Book: Это я, Дюк



Это я, Дюк

Тина Юбель


Это я, Дюк

Родителям, всем, упомянутым в книге, и тем, кто помогал мне в работе

Once I thought I found love, but then I realized I was just out of cigarettes.

Jeffrey McDaniel[1]

1

Я Дюк, говорит Дюк. Я Дюк, а здесь полный отстой. Он подходит ко мне и закуривает. Не понимаю, Дюк, зачем ты мне это говоришь, откликаюсь я. Я и сам не понимаю, говорит он. Может быть, чтобы сделать вид, что мы с тобой общаемся, иначе совсем уж скучно. Дай пива. Я достаю ему из холодильника пиво. Зажигалкой он срывает крышку и швыряет ее в помидоры с сыром. На плите стоят три огромные миски с помидорами, фаршированными моцареллой. Если страшные бабы устраивают тусовки, то они все время подают помидоры, фаршированные моцареллой, говорит Дюк. А вот у страшных мужиков постоянно дают квашеную капусту. Такой вот вторичный половой признак. Я так и не понял, почему Дюк говорит это мне, — в конце концов, мы с ним незнакомы, а вокруг толчется достаточно другого народа. Помидоры с моцареллой лучше, чем цацики с лавашем, как было раньше, говорю я, чтобы сказать хоть что-нибудь. Это точно, откликается Дюк, цивилизация сделала шаг вперед. Лавашем с цацики кормили и у баб, и у мужиков. Дай мне сигарету. Но ты ведь уже куришь, говорю я; ну и что — это уже он. Как тебе Зоя, правда, уродина, спрашиваю я, чтобы что- то спросить. Не знаю, мы незнакомы, говорит Дюк. Кто это? Хозяйка квартиры, отвечаю я. Я просто делаю вид, что я здесь, говорит Дюк. Но уж если я делаю вид, что пришел, давай хотя бы поиграем, как будто мы молодые люди, которые развлекаются. Он чокается со мной своим пивом. Музыка слишком громкая, почему-то молодые люди все время слушают чересчур громкую музыку. Давай посмотрим, как молодежь танцует. Он выбирается из кухни, проталкиваясь мимо парней и девушек с бумажными тарелками в руках. Стоящие в коридоре курильщики предпочитают пластиковые стаканы с пивом. Я бреду следом, чтобы заняться хоть чем-нибудь. Может быть, он и прав, может, мне тоже скучно. Люди в коридоре кажутся мне знакомыми, даже те, кого я не знаю. Из большой комнаты убрана мебель, чтобы можно было танцевать. Дюк подходит к стене. Здесь музыка еще громче, сплошной драм-энд-бейс. Подхожу к Дюку. Если на квартиру напали крашеные стены, то остается их только разрушить, орет он мне прямо в ухо. Это хуже, чем плесень. Стена, к которой прислонились мы, выкрашена в темно-желтый цвет. Скажи, что ты видишь, спрашивает Дюк. Ну, вон люди, они танцуют. Отстой, говорит Дюк. Это точнее. Смотрю на знакомую девицу, она не пропускает ни одного сборища и косит под хиппи, ей кажется, что это круто. Одевается в какую-то смесь этнического и техно; она меньше ростом, чем все остальные, но ее нельзя не заметить: танцует с закрытыми глазами и раскинутыми на манер морской звезды руками, которыми шарит вокруг себя. Есть и другие экстремальные признаки. Таким образом она дает понять, что воспринимает жизнь и музыку гораздо интенсивнее, чем все остальные. Чаще всего у нее разноцветные полосы, но не всегда. Иногда волос вообще нет. Но это ведь штамп, говорю я. Я совсем не против штампов, говорит Дюк, некоторые из самых лучших моих друзей — штампы. Кроме того, ты прав. И еще она курит много марихуаны, эта вечно разноцветная деваха, говорю я. Нарки всегда танцуют очень выразительно. Смотрится неприятно. Раньше нарки к тому же постоянно слушали «Пинк Флойд». Сегодня они торчат от транемьюзик и «Дельфинов», но это одно и то же. Для наркоманов вообще характерно отсутствие критичности, говорю я Дюку, но тот меня не слушает. Я вижу девиц, говорит он, выделив звук «е». А девицы сейчас ходят, оголив живот и демонстрируя свой пупок. Он показывает на стайку голопупых девчонок. Как на ксероксе, говорит Дюк. Стандартная модель, размноженная в огромных количествах. Да еще и плохого качества. Вместо секса у них пирсинг. Эти девочки — человеческий эквивалент сыра моцарелла. А дружки их отличаются отсутствием растительности и плохо сидящей одеждой. Перед нами — очередной этап эволюции. А кто же тогда мы, спрашиваю я, только чтобы задать вопрос. Я то же самое, только без пива, а ты что-то другое, говорит Дюк и исчезает. Принеси мне пива, говорю я, полагая, что он отправился за пивом, но он так и не возвращается. Курю сигарету и смотрю па танцующих. А потом и сам танцую. Две голопупые, танцуя, трутся друг о друга. Следующий танец я пропускаю, иду на кухню выпить пива. Моцареллы не осталось, но пиво еще есть. Какие-то люди о чем-то говорят. Неразноцветиая баба с закрытым пузом подходит ко мне и заговаривает о «Стар-трек». Она торчит от Гула Дуката. А я и есть Гул Дукат, инкогнито, говорю я, но она не верит и не хочет лететь со мной в моем «шаттле» в Кардассию. Ну, нет так нет, говорю я и отхожу. К этому моменту пиво тоже закончилось, осталось только мерзкое вино, которое принесли гости, вылакавшие всё пиво. Я не доверяю принесенному гостями вину, но все равно пью. После трех пластиковых стаканчиков считаю себя достаточно пьяным, чтобы идти домой, и иду домой.

2

Скучно, говорит Дюк, давай поиграем. Как будто сейчас ночь, а мы едем на машине к морю и слушаем хорошую музыку. Он сидит рядом со мной на переднем сиденье и курит. Представим себе, как будто мы очень волнуемся, говорит он. Я обгоняю микроавтобус и остаюсь на крайней полосе. С одной стороны линия сплошная, с другой — прерывистая. Как Шоссе в никуда, говорю я Дюку и показываю на дорогу. А на самом деле А7, говорит Дюк и протягивает мне банку. В банке пиво, я пью. Давай на обратном пути послушаем «Пропеллер Хедз», тогда и поедем быстрее. А у моря послушаем какие-нибудь блюзы и впадем в меланхолию. Дюк швыряет окурок в приоткрытое окно. Дорога впереди пуста, включаю дальний свет, но Дюк ворчит, что он разрушает эффект Шоссе в никуда, поэтому я снова выключаю фары. Обочины темные и плоские. Мне нравятся плоские ландшафты, говорю я Дюку, они не такие навязчивые. Навязчивые ландшафты тоже хороши, но не всегда, отвечает Дюк рассеянно. Он изучает карту, не знаю зачем — заблудиться здесь невозможно. Спрашиваю, что он там нашел. Я знаю толк в хороших книгах, говорит Дюк, мне попадалось кое-что и получше. Притормози у ближайшей заправки. У ближайшей бензоколонки останавливаюсь. Давай что-нибудь купим, говорит Дюк и первым заходит в магазин. Крадет шоколадный рогалик, покупает сигареты, пиво и идиотскую шапку. Не понимаю, зачем это, но сам покупаю пиво, просто чтоб хоть что-нибудь купить. На кассе сидит усталый мужик. С противной бородой. Из стоящей у кассы коробки с идиотскими зажигалками вытаскиваю идиотскую зажигалку. Дюк уже у двери. Напялил свою идиотскую шапку и разглядывает заправку. Встаю рядом. Мне нравится хлам, который продают на колонках, говорю я. Дурацкие наклейки, дурацкие зажигалки, дурацкие игрушки и всякое дурацкое барахло. Мелкие сувениры, говорит Дюк, все это барахло я бы назвал мелкими сувенирами. По-другому не назовешь. Мягкие игрушки и все такое. Надо было купить что-нибудь пушистое тебе на зеркало. А мне нравятся открытки, которые продаются только у скоростных шоссе, говорю я, на них изображены те места, мимо которых едешь. Да. соглашается Дюк, они хороши, если похожи на открытки семидесятых годов, особенно если вдобавок ко всему еще и разделены на четыре отдельные картинки с названием местности посередине. Кстати, мне нравятся бензоколонки «Aral». Голубенькие, так красиво. Он делает непонятный жест рукой, в которой зажата сигарета. Если бы я был планетотехником, я бы одну какую-нибудь планету целиком покрыл бензоколонками «Aral». Чтобы посмотреть, что получится. Но на этой планете всегда должна быть ночь, иначе никакого эффекта. Кстати, когда я посмотрел «Чужие-II», я сразу же захотел стать планетотехником, но пока еще из этого ничего не вышло. Кем ты будешь, когда вырастешь? Стариком, отвечаю я. Неоригинально, говорит Дюк. Но здесь все такое красивое, все голубенькое. Давай играть, как будто мы едем к морю, я поведу, говорит он и идет к машине. Садится за руль и едет так быстро, как я никогда не езжу. Предлагает мне свой шоколадный рогалик, я отказываюсь, он опускает окно и швыряет в него рогалик. Мы могли бы бороздить космические просторы, говорит Дюк. Как у Джеймса Дина. Кстати, фильм — дерьмо. Да и сама идея — тоже дерьмо, говорю я. Раньше испытывали свое мужество, а теперь тестируют воздушные подушки. В мире все меньше и меньше романтики, как и в автомобилях. Они все стали похожи на медицинские свечи. Все становится похожим на медицинские свечи, даже кассетницы теперь округлые. Мне без разницы, говорит Дюк. Давай послушаем другую музыку, что-нибудь потоскливее, и представим себе, что лежим на пляже. Он лежит рядом со мной на песке, курит и молчит. Мы слушаем музыку, говорю я, лишь бы что-нибудь сказать. Нет, говорит Дюк, мы слушаем море. Слышишь? Шлеп, говорит море. Шлеп-шлеп. Я слышу. Оно темное, море. И небо тоже. Закрываю глаза — ведь все равно в темноте ничего не видно. Я представляю себе, что я море, говорю я Дюку, но не очень большое, так, средненькое. Шумлю и заливаю пару берегов. Правда, пока еще я не знаю, здорово ли это или тоже скучно. Дюк ничего не говорит. Я слушаю море. Оно шумит. Шлеп-шлеп, говорит море. Я бы с удовольствием послушал крик чаек, но чайки то ли где-то в другом месте, то ли спят. Хорошо хоть, само море пока еще здесь и шумит в соответствии со своими обязанностями. Я слушаю. Песок холодный, из-за него на спине образуются какие-то неровности, но это ерунда. Наконец снова открываю глаза. Дюка нет. Встаю, снимаю ботинки и иду к морю. Останавливаюсь там, где оно с шумом бьется о берег. Где заканчивается море и начинается небо — не видно, потому что слишком темно. Иду вдоль берега. Море обдает мои ноги холодной водой. Надеюсь, что медузы там же, где и чайки, — ненавижу медуз, наступить на медузу очень противно. Иду навстречу ветру и слушаю, как он воет у меня в ушах. Еще один вариант шума. Ветер треплет меня со всех сторон. Море шумит. Вдалеке стоят пустые шезлонги, они похожи на одну из промерзших пингвиньих колоний, которые иногда показывают по телевизору. Говорю Дюку, что мне нравятся фильмы про животных, в них есть что-то, что навсегда утрачено, почему-то чаще всего показывают фильмы про гепардов, — но Дюка нет. У меня кружится голова, я спотыкаюсь, а потом опускаюсь на колени прямо в прибой. Штаны мокрые, а во всем остальном очень даже приятно. Вокруг меня невозмутимо шумит море. Ты решил помолиться или что, говорит Дюк. Неожиданно он оказывается в темноте совсем рядом, его лица не видно, только огонек сигареты. Не-а, просто опустился в воду и сейчас вымокну окончательно. Хорошо. Тебе тоже стоит попробовать. Дюк садится. Холодно, говорит он. Пойдем поплаваем. Я протягиваю ему руку, он помогает мне подняться. Дюк плывет рядом со мной. Из-за проклятой темноты я его почти не вижу. И волн почти не видно, замечаешь только, когда они тебя захлестывают. Они соленые. Я думаю, что стал трезвее, а может быть, и нет. Похоже на «Белую акулу», ору я Дюку, первая часть, сцена номер один. Давай играть в «Белую акулу». Ставшая классикой музыка из «Белой акулы» заглушает шум моря. Плыву к бую. Он качается на волнах. Из глубины появляется огромная акула и откусывает от меня целый кусок, но я на нее не обижаюсь, для акул это дело обычное. А потом акула вцепляется в меня и тащит под воду. Я вскрикиваю и слегка отбрыкиваюсь, ведь мне так положено. Дюк вытаскивает меня наверх. Я протестую, потому что он мешает мне тонуть, но он возражает: раз он Дэвид Хассельхофф, то ему тоже так положено. Тут уж ничего не поделаешь. Нет здесь акул, говорит Дюк, все акулы куда-то пропали. Водоросли, а может быть, и не они, задевают мое тело — забавное ощущение. Главное — нет медуз. «Водный мир» не фильм, а дерьмо, говорю я, у Кевина Костнера в «Водном мире» видны мурашки. Я теряю бдительность, в рот попадает вода, начинается кашель. Кевин Костнер нагоняет на меня тоску, кричит Дюк, — сейчас мне его не видно, наверное, уже за следующей волной. В его голосе ощущается соль. Давай играть, как будто мы плывем всё вперед и вперед, а потом выбиваемся из сил и тонем, говорит откуда-то Дюк. Это штамп, причем дурацкий, говорю я. Или я это только подумал? Не поймешь. Вокруг меня сплошной шум. Шлеп-шлеп — вот так. Это один из штампов, что-то вроде тех открыток, которые можно купить на остановках у шоссе, говорит один из нас. Поворачиваюсь и смотрю на пляж и на темные дюны: пляж светлее, чем море, его вид внушает спокойствие; только что чуть было не испугался, но страх прошел — passe, сказал бы Дюк. Теперь я его не слышу, да и не вижу, — вокруг одно сплошное море. От моря щиплет глаза. Соль, думаю я. Мысль, лишенная всякой мысли. При таком шуме легко потерять ориентировку. Поднимаю голову и смотрю на черное небо. Через меня перекатывается волна. Шлеп, говорит она. Странно все это, думаю я, и еще думаю, что слово «странно» какое-то странное. При случае нужно будет сказать об этом Дюку. Плыву к берегу. Вижу в темноте монолит из шезлонгов и пытаюсь представить, что я потерпел крушение и меня выбросило на остров Пасхи, но ничего не выходит: шезлонгам не хватает величавости, издалека они похожи разве что на кладбище животных. Выбираю волну, которая выбросит меня на берег. Волна выбрасывает меня на берег. И я лежу. Подружки моей волны перекатываются через меня. Изображаю выброшенные на берег предметы. Больше всего мне нравится быть сплавным лесом. Я выгорел на солнце, да при этом, как выясняется, еще и страшно замерз. Сзади холодный ветер, впереди — холодные волны. Кое-как встаю и спрашиваю себя, где может быть Дюк. Меня слегка покачивает. Бреду вверх по пляжу все дальше от воды и натыкаюсь на нечто — это могло бы быть моей одеждой. Одеваюсь. Потом выпиваю полбанки выдохшегося пива, которое стоит рядом. Открываю новую банку и опять пью. Сижу, обдуваемый ветром, пью и слушаю шум моря. Шлеп-шлеп, говорит море. Шумит. Дюк садится возле меня, я не слышал, как он подошел. Он мокрый и соленый. Дай мне сигарету, говорит Дюк. Где ты был, спрашиваю я. Я плыл все вперед и вперед, пока меня не оставили силы, говорит Дюк. А потом, спрашиваю я, лишь бы что-нибудь сказать. А потом я утонул, говорит Дюк и курит. Даю ему пиво и рубашку и спрашиваю, как это было. Мокро, отвечает Дюк, и солено. А ты как думал? Я не отвечаю, а смотрю на прибой. Прибой шумит. Дюк сидит рядом и курит.

3

Скучно, и идет дождь, говорит Дюк. Он сидит напротив меня за столом у себя на кухне, курит и смотрит в окно. Идет дождь. Смотрю на Дюка и жду, когда он заговорит, но он молчит и смотрит в окно. Он смотрит на дождь в тот момент, когда идет дождь. Наконец, чтобы сказать что-нибудь, я говорю: Дюк, давай поиграем. Мне в лом, говорит Дюк. Он курит. Дождь идет. Ничего не происходит. Это же скучно, Дюк, говорю я. Поиграй в приготовление кофе, говорит Дюк. Я встаю и варю ему кофе. Небо мрачное, оно бросает в кухню Дюка мрачный свет, если, конечно, существуют такие вещи, как мрачный свет. Мне такой свет действует на нервы. Включаю лампу, но Дюк поднимается и снова щелкает выключателем. Потом возвращается к столу и закуривает новую сигарету. Наливаю ему кофе. Сидим друг напротив друга и смотрим через стекло на дождь. Дюк курит и ждет, пока кофе остынет. Смотрю то на него, то снова на дождь. А потом говорю, мол, пойду, домой, Дюк, — и иду домой. Дюк кивает и говорит, что еще посидит. С улицы в темном окне кухни мне виден огонек его сигареты. Иду под дождем и мокну.

4

Давай играть, как будто мы пошли гулять с девушками, говорит Дюк. Представим себе двух симпатичных девушек и будем делать вид, что умеем жить красиво. Хоть повеселимся на славу! Дюк и правда какой-то буйный. Идет рядом со мной, в руке девушка, а во рту сигарета. Девушка похожа на Зою или на девушку, похожую на Зою. У меня тоже такая же девушка, но пока еще не в руках. У девушки Дюка волосы рыжее, чем у моей, но это ничего не значит. Девушки-это чудо, кричит Дюк и кружит свою в вальсе, вполне профессионально. Девушка визжит. На самом деле Зою зовут не Зоя, говорит мне моя девушка. Знаю, отвечаю я, нет людей, которых на самом деле зовут Зоя. Ведь всех девушек зовут Сабинами, говорю я ей и принимаю решение называть свою девушку Сабиной. Похоже, она не против, дает мне отпить пива из своей банки. Беру пиво и считаю, что девушка очень симпатичная. Как хорошо иметь двух симпатичных девушек, по одной на каждого, слышишь, Дюк, говорю Дюку. но Дюк разговаривает с Зоей. Мы куда-то идем по какой-то улице. Темно, наверное, ночь. Куда мы идем, Дюк, спрашиваю я. Двинем в какой-нибудь клуб, говорит Дюк. Девушкам нравится ходить по клубам. Он спрашивает Зою, какой клуб она предпочитает сегодня. Мы сидим в каком-то клубе на чем-то вроде дивана и пьем бутылочное пиво. А потом танцуем в другом клубе под какую-то музыку с нашими девушками. Потом Дюк сидит рядом со мной на еще чем-то диванообразном и курит. Мы смотрим, как девушки танцуют. Они милые, говорю я Дюку. За это время я уже привык к Сабине. Дюк не отвечает. Он стал мрачнее, чем раньше, но, может быть, это просто потому, что здесь мрачно. Скажи что-нибудь, Дюк, говорю я Дюку. Что ты видишь? Я вижу ужасно одетых людей, говорит Дюк. Чем отвратительнее одет человек, тем хипповее. Здесь одежда полный отстой, это хорошо, девушкам нравятся хипповые клубы. Ужасно одетые люди говорят о музыке, потому что ужасно одетые люди всегда так делают; говорить, не умея разговаривать, — это для них особый шик: рассказывают друг другу о том, что прочитали в музыкальных журналах, которые читают, чтобы скрыть, что читать не умеют. А редакторы музыкальных журналов одеты хуже всех. У тебя гнусное настроение, Дюк, говорю я. К тому же ты не знаешь ни одного редактора музыкального журнала. Верно, говорит Дюк. Дай мне сигарету. Я даю ему сигарету. Расслабься, Дюк, говорю я. Только когда мне исполнится тридцать, говорит Дюк и курит. Перед ним стоит Зоя, она спрашивает, пойдет ли он танцевать. Я не танцую, говорит Дюк. Но раньше ведь ты танцевал, говорит Зоя. Она права. Я только делал вид, что танцую, говорит Дюк. Зоя пожимает плечами и снова идет танцевать. Приношу нам пиво, одну бутылку отношу Сабине на танцпол. Мы танцуем и пьем пиво. От танцев лицо у Сабины становится красным, но ей идет. Я рад, что она не из тех, с голым пузом, потому что она мне нравится. Мне нравится на нее смотреть, поэтому я на нее смотрю. Пойдем позавтракаем, говорю я ей чуть позже. Где Дюк, спрашиваю я Зою. Зоя пожимает плечами. Дюка здесь уже нет, говорит она. Мы идем в какое-то кафе и о чем-то говорим — нам все равно, о чем говорить.



5

Мне скучно, говорит Дюк. Давай поиграем. Как будто мы спасаем мир. Или что-нибудь в этом роде. Как будто мы члены команды спасателей, у которых всего пятнадцать минут времени, чтобы обезвредить атомную бомбу, иначе взорвется весь Манхэттен. Он опускается на колени рядом со мной и осторожно отворачивает тяжелую черную металлическую крышку от тяжелого черного металлического ящика. У него чемоданчик, который ему идет; может быть, поэтому он его и носит. Он поворачивается ко мне и сует мне в руки пассатижи. Сейчас ты должен перекусить проволоку. Синюю или красную. Сам знаешь. Синюю или красную. Что ты делаешь? Он издевательски ухмыляется и вытаскивает из нагрудного кармана комбинезона сигарету. Здесь жарко. По потолку проходят трубы отопления. Дюк ухмыляется. Он швыряет свою недокуренную сигарету на пол и забирает у меня пассатижи. Наше время истекает, бэби, говорит он мне глупым и явно не своим голосом. Он прав. Красные цифры на дисплее двигаются к нулю. Дюк перекусывает пассатижами красную проволоку. Ничего не происходит.

6

Что ты делаешь, Дюк, спрашиваю я Дюка. Я играю в ничегонеделание. Он сидит рядом со мной на полу перед моим музыкальным центром и курит с закрытыми глазами. А что, по-твоему, я должен делать? Я не знаю, говорю я. Ведь все что-то делают. Так принято — что-то делать. Да, но для меня это лишнее. А что ты сам делаешь? Я не знаю, все что угодно, говорю я. Как дела у Зои? Делает все что угодно, говорит Дюк. Он открывает зажигалкой пиво, хватает журнал и лениво перелистывает страницы. Я встаю и иду на кухню, чтобы тоже взять пива. Замечаю, что цветок на подоконнике совсем завял. Заставляю себя угостить его водой. Не похоже, чтобы он очень обрадовался. Открываю пиво и возвращаюсь в комнату. Дюк читает и курит. Что ты читаешь, спрашиваю я его — надо же что-то спросить. От издателя, говорит Дюк. Читатели «Принца» молоды, преуспевают, хорошо одеты и полны оптимизма. Судя по результатам опроса. Этого-то я и боялся. Он небрежно бросает журнал в стену; шлеп — шлепается тот. Я спрашиваю себя, что же это были за вопросы. Выбери один из вариантов? Вы одеты хорошо: — да — нет — возможно? Или, скорее: как вы одеты? Хорошо — плохо — безобразно — не знаю? Не бери в голову, Дюк. Ты целевая группа, говорю я. Так что мне теперь — стреляться, что ли, говорит Дюк. Он роется в моих дисках, ставит «Mellow Gold» и подпевает. Поет он не очень хорошо, но это неважно.

7

Давай поиграем, что мы влюблены, говорит Дюк. Ты тоже должен участвовать. Он сидит в машине на заднем сиденье и тискает Зою. Кажется, ей это нравится, ему тоже. Сабина сидит рядом со мной, откинулась назад, босые ноги лежат на приборной доске. Ноги у нее красивые. Приходится следить, чтобы своими ногами она не отвлекала меня от дороги. Почему-то мы слушаем «Stop making sense», причем довольно громко, — понятия не имею, чья это кассета. Волосы Сабины развеваются от ветра, который влетает в открытое окно, ей идет, и она это знает. Ветер теплый. Давай играть, что мы едем с женщинами, которых любим, куда-нибудь на озеро, кричу я Дюку на заднее сиденье, но он меня не слышит. Он слишком занят тисканьем. Он лежит рядом со мной в траве, а Зоя лежит у него в руках. Сабина не лежит у меня в руках, она плавает где-то в озере. Я встаю и иду к берегу. Солнце опустилось совсем низко, оно уже красное и вот-вот скроется за деревьями. Комары тучами летают над камышами. Камыш шумит, как шумит камыш на ветру. А вообще-то тихо, большинство людей уехало. Хотя так и так большинство людей лежало на траве на противоположном берегу, — наш берег обычно более пустой, из-за деревьев он не такой солнечный. Но это неважно. Лето, думаю я. Я думаю о том, как раньше ловил головастиков. Но сейчас не сезон, думаю я. Бреду через камыши в воду. Камыш шумит, как шумит камыш на ветру. А так всё тихо, и вода прохладная. Покой, думаю я. Сабину не видно. Ничего страшного, где-нибудь ведь она есть. Прохладная вода касается моего теплого живота. Фу, говорю я воде. Потом окунаюсь с головой и делаю пару гребков.

Прохладная вода мягко поглаживает мое тело, я проталкиваюсь между молекулами поды, они приветливо уступают мне дорогу. Приветливая вода, думаю я, выныриваю на поверхность и плыву на середину озера. Озеро очень ровное, мне жаль нарушать гладь воды. Я ломаю натяжение поверхности, создавая маленькие концентрические круги вокруг себя, но тут уж ничего не поделаешь. В середине озера я ложусь на спину, качаюсь на волнах и смотрю на солнце. Оно уже совсем низко и отражается в озере, которое почти целиком сделано из серебра. Я слышу свое дыхание. Лежу на спине. Солнце заходит. Заход солнца, думаю я. Тут ко мне подплывает Сабина. Красивый закат, говорит она; да, говорю я. Мы плывем обратно к берегу. В камышах мы трахаемся, удовольствие так себе, потому что, если под ногами почва, падаешь, а если почвы под ногами нет — тонешь, но все равно это весело, и мы смеемся. Приятно обнимать мокрую Сабину. Ты как выдра, говорю я ей. Откуда ты знаешь, какая на ощупь выдра, спрашивает она. Один ноль в ее пользу. Я видел выдру в зоопарке, говорю я. Похожа на милого учителя немецкого с небольшой бородкой. Сабина говорит, что она своего учителя по немецкому терпеть не могла и никакой бородки у него не было. Я не знаю, что ответить. И целую ее. Мы выбираемся из воды. Я держу Сабину за руку, чтобы она не отбилась от рук. Дюк и Зоя сидят рядом на одеяле. Вы трахались в камышах, радостно говорит Дюк. Точно, говорит Сабина. Она с силой трет тело полотенцем. Я смотрю на нее, исходя слюной. Потом Сабина обтирает меня — на это я тайно надеялся. Пойду искать дрова, говорит Дюк, целует Зою и встает; ведь я охотник и собиратель. Ты просто трепло, говорит Зоя и ухмыляется. Она роется в сумках и вытаскивает бутылку шампанского, которую тут же открывает. Пьет прямо из бутылки. Потом мы с Сабиной пьем прямо из бутылки. Достаю сигарету, курю и смотрю на озеро — теперь оно темное. Край неба все еще розовый. Потом я немного смотрю на Сабину, а потом снова на озеро. Кстати, вокруг озера стоят деревья. Сейчас они совсем черные. Дюк возвращается с дровами, кладет их на землю, хватает Зою за руку и уходит с ней, скользя меж черных деревьев: то ли за дровами, то ли трахаться, а может, то и другое, размышляю я. Сабина разбирает дрова и складывает из них костер. Я помогаю ей и пью. Мы кладем в дрова газету и зажигаем; как и следовало ожидать, она горит. Дюк приходит с Зоей и с дровами. Мы подкладываем дрова в огонь. Костер благодарно трещит. Если не смотреть на огонь, то вокруг сплошная темнота, но мы смотрим на огонь, делаем из чего-то гриль и о чем-то говорим. Шампанское закончилось, пиво еще есть. Костер трещит, взметаются язычки пламени. Давайте поиграем, говорит Дюк. Давайте поиграем, как будто мы кроманьонцы. Мы племя. Мы развели огонь для наших женщин, чтобы прогнать диких животных. Наши женщины целый день ждали нас в пещере, пока мы были на охоте, охотились на сосиски и антрекоты. За это время они шили нам шикарную одежду из шкур антрекотов и плели корзины или что-то в этом роде. С наступлением темноты мы вернулись с добычей, чтобы защитить своих женщин от опасности. которая притаилась в этой темноте. Мачо-кроманьонсц, говорит Зоя. Я бы с удовольствием тебя защищал, говорит Дюк пылко. Сейчас я пойду искать саблезубого тигра, от которого вас можно защищать. Сами увидите. Дюк хватает сук, вскакивает и, издав воинственный клич, исчезает в лесу. Дюк треплется, бормочет Сабина. Точно, говорю я. Я награждаю ее поцелуем, чтобы заняться хоть чем-нибудь, но делаю это с большим удовольствием. Мы пьем, разговариваем и смотрим на языки пламени. Потом возвращается Дюк, он садится рядом с Зоей. Он немного запыхался, видимо бежал. Ну и как охота, спрашивает Зоя. Саблезубые тигры все вышли, говорит Дюк. Вместо этого я защитил вас от пары чудовищ. Без меня вы бы пропали. Спасибо, Дюк, говорю я. My pleasure, говорит Дюк. Дай мне сигарету и пиво, я заслужил. Я даю ему сигарету и пиво. Зоя рассказывает Сабине о какой-то группе, но Дюк перебивает и говорит, что разговоры о музыке-это тривиально и она может пойти в лес и говорить о музыке там, если уж ей неймется; Зоя замолкает. Дюк говорит, что мы могли бы спеть, и мы поем; сначала я кажусь себе идиотом, но потом становится весело. В основном мы поем «What shall we do with the drunken sailor», потому что знаем не очень много песен. У Зои красивый голос, раньше она даже пела в хоре. Потом она одна исполняет пару песен, которых мы не знаем. А потом мы все замолкаем. Огонь пляшет. Давай рассказывать ужастики, говорит Дюк немного погодя. Я не знаю ни одного ужастика, говорю я. Сабина и Зоя тоже не знают. Вы дерьмо, говорит Дюк и подкладывает в огонь дрова. Ну, так ты расскажи, Дюк, говорю я ему. Не-а, говорит Дюк. Я знаю один ужастик, но вам не расскажу. Ну, нет так нет, говорит Зоя. Она накидывает на плечи спальный мешок и прижимается к Дюку. Дюк пьет пиво, курит и смотрит на огонь. Огонь пляшет.

8

Это я, Дюк, говорит Дюк в трубку. Мне скучно. Давай пойдем куда-нибудь, поиграем. Я слышу щелчок его зажигалки. Я не могу, Дюк, говорю я. Я иду с Сабиной. Может быть, в кино. Или еще куда-нибудь. Сам понимаешь. О, говорит Дюк, в кино, слово «кино» он произносит так, будто речь идет о чем-нибудь вроде каракатицы. Может, еще и приготовите себе что-нибудь вкусненькое, а? У тебя поганое настроение, Дюк, говорю я. Перестань. Я играю, как будто у меня поганое настроение, говорит Дюк немного мягче. И все равно кино устарело. Еда тоже. Еда — это, в крайнем случае, ретро, но давай поиграем завтра, говорю я ему. Нет, говорит Дюк, завтра я буду играть, что занят чем-то еще; он желает нам хорошего фильма и приятного аппетита и кладет трубку.

9

Давай поиграем, Дюк, говорю я Дюку. Мы можем поиграть, что идем обедать, говорит Дюк, — ты же у нас любишь обедать. Как будто мы идем обедать в шикарное место. Я приглашаю тебя па шикарный обед. Ты же без ума от таких фишек, говорит Дюк. Он сидит напротив меня за столом, который покрыт несколькими вариантами крахмальных скатертей, откидывается на мягком стуле, курит и ухмыляется. Ты городишь ерунду, Дюк, говорю я и наблюдаю за острым копчиком розовой крахмальной салфетки на верхней из тарелок, стоящих передо мной штабелями. Это дорого. И больше того, это очень дорого, говорит Дюк, хватает салфетку за уголок и надевает себе на голову, — я был уверен, что так и произойдет. Салфетка на голове — это штамп, говорю я ему, и правда — никто не удостоил его даже поворотом головы. Точно, говорит Дюк, снимает с головы салфетку и расстилает ее на коленях. Тогда давай представим, что мы одеты по всем правилам. И еще, что мы старые — по всем правилам. Не обязательно, Дюк, говорю я, ведь все остальные не чересчур старые и одеты очень даже обыкновенно. Возраст и одежда здесь скорее солидные. Тогда давай играть в солидность, говорит Дюк, какая разница. Он солидно смотрит из окна на реку и курит. Солидный официант приносит большие, солидные меню. Цены в них, скорее, экзальтированные; блюда колеблются между странными, необыкновенными и такими, о которых я никогда не слышал. Дюк открывает свое меню и держит его перед собой на вытянутых руках. Как будто я Моисей, а это скрижали с десятью заповедями, которые я в данный момент читаю с горы Синай, чтобы ты наконец вышвырнул в мусорный бачок своего золотого тельца, говорит Дюк. Из тебя, Дюк, получается какой-то идиотский Моисей, говорю я. У тебя даже бороды нет. А у тебя нет почтения, говорит Моисей. А потом подзывает официанта и заказывает целую прорву еды. Для меня он пытается заказать золотого тельца, что заставляет официанта выдавить из себя вымученную улыбку и расхвалить блюдо из зобной железы теленка, но я говорю Дюку, что я его убью, если он попытается всучить мне зобную железу теленка, ведь я абсолютно уверен, что зобная железа — это красивый синоним слова «мозги», а такое я уж точно не ем. Ты привереда, говорит Дюк и заказывает для меня что-то из рыбы. Я спрашиваю, не хочет ли он спросить меня, чего я сам хочу. Нет, говорит Дюк и заказывает много вина. Я спрашиваю Дюка, не играет ли он теперь в салонного льва, и Дюк говорит: хоп. Он смотрит из окна на реку и курит. Река серая. Небо тоже. Темнеет, и везде зажигаются огни. Потом появляется вино, солидный официант разливает его по бокалам. Дюк наклоняется, через стол чокается со мной, кричит Ваше здоровья! и гундосит припев из «Moskau» группы «Dschingis Khan». Дюк, если сейчас ты начнешь швырять в стену стаканы, я тебя убью, говорю я строго. Ты тоже не желаешь мне добра, говорит Дюк. И прежде всего ты сам себе не желаешь добра, в этом твоя проблема, говорит он. Иногда я не знаю, ты прав или у тебя крыша поехала, Дюк, говорю я и еще раз с ним чокаюсь. Он довольно ухмыляегся, ему явно все нравится, он одним глотком осушает бокал. Вино хорошее. Дюк ни к селу ни к городу начинает рассказывать мне что-то про астрофизику-не знаю, то ли где-то прочитал, то ли выдумал прямо сейчас, чтобы меня смутить. Но я смущаюсь довольно умеренно. Потом появляется прорва еды. Мы едим прорву еды и запиваем ее вином из множества бутылок. Чем темнее снаружи за окнами, тем ярче горят свечи здесь, внутри. Я расслабляюсь все больше. Дюк нет, но это не страшно, это нормально. Дюк явно становится чванливее. Десерт состоит из целой плеяды кулинарных изысков, гармонирующих друг с другом по цвету и форме. На краю тарелки маленькие дюны из сахарной пудры; вокруг центрального изыска кто-то нарисовал шоколадным соусом нечто вроде иероглифов. Я с почтением разглядываю тарелку и рассказываю Дюку, что он неправ, когда говорит, что во мне нет почтения, потому что сейчас я буквально пропитан почтением. Ну и правильно, говорит Дюк и, прежде чем съесть три лежащих на его тарелке рогалика с муссом и белым шоколадом, дает им женские имена. А потом заказывает два коньяка и велит мне дать ему сигарету. Мы курим и пьем коньяк — он, наверное, очень хорош, но я не разбираюсь в коньяках — и умиротворенно смотрим по сторонам. Не будет ли невежливым спросить, в какую лотерею ты выиграл или какой банк ограбил или чем я заслужил подобную милость, спрашиваю я лениво, чтобы что-нибудь спросить. Или теперь ты вдруг стал богатым, красивым и успешным? Дюк ухмыляется, курит и говорит, что у него в кармане восемь марок, он сейчас сходит и купит на них сигарет; встает и идет покупать сигареты. Я превращаюсь в жену Лота и соответственно в соляной столп, потому что сегодня вечером у нас превалирует библейская тема. Дюк куда-то исчез. Я сижу за столом. Один. Дюка нет. Проклятие, думаю я. Он же это не серьезно, думаю я. Это же он серьезно, думаю я. Он не может так поступить, думаю я. Он именно так и поступил, думаю я. Проклятие. О, проклятие. Я таращусь в сторону туалетов, где исчез Дюк. Исчез. Или он уже на пути к дому. Вероятно, он на пути к дому. Я таращусь на официантов. Они похожи на удавов, а я чувствую себя кроликом. Господи, они весь вечер смотрят на нас и строят планы, что бы им с нами сделать, если мы не сможем заплатить. Один уже выписывает счет размером с лексикон Майера. Что они со мной сделают? Навряд ли в реальной жизни мне придется мыть тарелки, а даже если это и так, то, чтобы оплатить наш счет, я буду мыть тарелки вплоть до двадцать второго века. Скорее всего за мной придут копы. Навряд ли у меня в кошельке больше тех пятидесяти-шестидесяти марок, которые были там с самого начала. Полагаю, что, вероятнее всего, я слишком пьян, чтобы уладить вопрос хоть сколько-нибудь достойно, смогу разве что покрыться потом и удариться в панику; в голову мне не приходит ничего подходящего. Полдюжины вечностей уходят в песок, многократно сменяются десятилетия. Навряд ли меня прямо сейчас похитят инопланетяне, и еще менее вероятно, что Дюк вернется. Но вероятнее всего, я его убью, если он все-таки вернется. Твоя величавость съехала набок, говорит Дюк и садится напротив. Я чувствую колоссальное облегчение и все равно пытаюсь убить его взглядом, но он невозмутимо возит по столу свою пачку сигарет. Я замираю. Дюк возит пачку. Скажи мне, что ты это не серьезно, Дюк, говорю я наконец. Он рассматривает меня с невозмутимым неодобрением. Я не спеша мог выйти из этого отеля через главный вход, никто бы на меня даже не посмотрел, говорит он и театральным жестом прикладывает руку к сердцу. Но я никогда не оставил бы тебя в беде. Иначе для чего же друзья! У меня это в голове не укладывается, Дюк, шепчу я, но как только уложится, я тебя убью. На этот раз я действительно тебя убью. Я думаю, мы могли бы легко и просто вылезти через окно в туалете, говорит Дюк обыденным тоном. Кстати, оставь, пожалуйста, этот тон, он напоминает итальянские боевики. В кино они все время убегают через окно в туалете, чаще всего за ними к тому же гонятся офицеры полиции, а не официанты, поэтому тебе не стоит так себя вести. Кстати, в местном туалете на окнах решетки, я только что видел. Народ смотрит то ли слишком мало фильмов, то ли слишком много. Я пытаюсь молчанием вывести Дюка из себя, хотя, собственно говоря, это его территория. О чем ты думаешь, спрашивает он снова и снова. Об особо жестоких способах умерщвления, говорю я. Дюк улыбается мне как младенцу и дает мне почувствовать, что я нечто амебообразное, рассматриваемое под микроскопом. Как бы я хотел им стать! Лучше направь свою энергию на планы нашего побега, говорит Дюк. Мы можем просто улепетнуть, надеясь на эффект неожиданности. К тому же мы моложе официантов. У нас неплохой шанс, хотя, конечно, мы не совсем трезвые; но, учитывая выброс адреналина в сложившихся условиях, можно посоревноваться. Признаюсь, этот выход не самый элегантный. Зато самый спортивный. Мы можем также поставить на беспечную походку и на то, что никто не предполагает здесь подобной наглости. Или попробуем выломать решетки в туалете. Он ухмыляется и с большим отрывом побеждает в соревновании по мотанию нервов. Что ты предпочтешь? Я предпочту тебя убить, я же говорил, говорю я. Он театрально вздыхает и говорит, ты должен учиться нести ответственность. Я не могу быть всегда рядом, чтобы принимать за тебя решения. Он кивком подзывает официанта и заказывает еще бутылку вина. Отвлекающий маневр, говорит он, после того как официант уходит, чтобы они думали, что мы еще посидим. Мы пойдем медленно, ни в коем случае не бежать; побольше стиля. Он отодвигает стул, встает и бредет к выходу. Но далеко уйти не успевает: я подскакиваю и хватаю его за руку. Может, не очень стильно, зато крепко. Ой, говорит Дюк. Надеюсь, говорю я, ты никуда не денешься. Сядешь на свой стул и не сдвинешься с места, иначе я тебя свяжу. Я сажаю его на стул. Он ворчит, но с места не двигается. Я подхожу к официантам, спрашиваю, где телефон, и держу Дюка в поле зрения. Он все еще сидит. Все еще. Он пьет вино. В вестибюле гостиницы звонить можно только по карте. Проклятие. Бросаю взгляд в ресторан. Дюк сидит, пьет и курит и посматривает недовольно. Администраторша продает мне карточку. Я караулю ресторан. Дюк все еще здесь: сидит и пьет и курит. Я звоню Сабине. Телефон гудит раз пятьсот, потом включается автоответчик и рассказывает мне что-то, до чего мне нет никакого дела. Проклятие. Я звоню Зое. В эту минуту я позвонил бы даже матери. Телефон гудит раз пятьсот, потом подходит Зоя и говорит, что это Зоя. Зоя, это я, говорю я. Я говорю, сейчас ничего не говори, потому что мне всегда хочется так сказать и потому что я боюсь, что сейчас начнутся дебаты, которые растянутся настолько, что Дюк от одной только скуки сделает что-нибудь, о чем я позже буду сожалеть. Зоя, говорю я, седлай лошадь — хочешь, белую, хочешь, вороную — и пулей лети нас спасать. Мы в ресторане гостиницы в порту, в Гайзельхафте, сейчас нас сожрут драконы, если ты нас не спасешь. Только не спрашивай меня почему, об этом спросишь у своего Дюка. И нам нужны деньги, много денег, у тебя есть хоть сколько-то? Это не мой Дюк, это твой Дюк, говорит Зоя. А денег ни у кого нет. Расслабься, Зоя, говорю я, пожалуйста. Я тебе потом отдам, но сейчас мне не выйти. Пожалуйста, Зоя, я сижу голой задницей на раскаленной сковородке. Превысь свой счет или напади на бензозаправку, но спаси нас, говорю я. Нам нужно не меньше четырехсот марок, лучше пятьсот, или ты нас никогда больше не увидишь. Звучит заманчиво, говорит Зоя. Я не шучу, говорю я, это серьезно. О'кей, о'кей, говорит Зоя. Обещаешь, спрашиваю я, обещаю, говорит она. буду через час, если не задержусь на бензоколонке, но сначала мне нужно зарядить свой дробовик. Мне не до шуток, говорю я; о'кей, через полчаса, говорит Зоя и кладет трубку. Я несусь обратно в ресторан. Дюк все еще здесь. Он пьет и курит и приветственно приподнимает бокал мне навстречу. Теперь он смотрит не мрачно, а хладнокровно. Я сажусь напротив, одним глотком выпиваю свой бокал и наливаю еще. Я молчу. Дюк рассказывает вещи, которые сейчас мне абсолютно до фонаря. Я молчу. Дюк рассказывает. Я принимаю решение напиться — тогда у меня появится реальный шанс не видеть никого и ничего, если вдруг Зоя не придет, — и напиваюсь. Дюк рассказывает. Я смотрю на проплывающие мимо контейнеровозы и пью. Контейнеровозы большие, а вино хорошее. Ты дерьмо, Дюк, говорю я наконец, но мне кажется, что он меня не слушает. Год спустя: Зоя стоит у стола и смотрит на нас сверху вниз, наверное, неодобрительно, но в тот момент мне абсолютно наплевать, я слишком занят тем, чтобы быть пьяным и чувствовать облегчение. Dea ex machlna, кричит Дюк на дюжину децибелов громче чем надо, но и на это мне в тот момент абсолютно наплевать. Он приподнимает бокал, приветствуя Зою, потом тянет ее к себе на колени и целует. Может мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит, спрашивает меня Зоя. Нет, говорю я. Я не могу. Понятия не имею. Спроси Дюка. Главное, ты меня отсюда вытащишь. Дюк спрашивает Зою, не хочет ли она чего-нибудь выпить. Зоя не обращает на него внимания и улыбается официанту. Официант с выражением лица, свойственным набитым чучелам, приносит нам счет. Зоя платит, не моргнув глазом, и даже заученно дает чаевые. Я люблю тебя, Зоя, говорю я Зое. Забудь Дюка и выходи за меня замуж. Ты чудесная женщина, я хочу иметь с тобой общих детей и общую машину на двоих. Подумаю об этом на досуге, говорит Зоя и пытается приподнять Дюка. Дюк пьян не меньше, чем я, думаю я, но вынужден сконцентрироваться на том, чтобы с максимальным достоинством дотащить до выхода свое собственное тело. Перед дверью я падаю на колени и целую пол. Портье смешно таращится, но ведь так и должно быть. Ты слишком мелодраматичен, говорит Дюк. Ты дерьмо, Дюк, говорю я. Зоя запихивает нас в какую-то машину и куда- то везет: меня она везет домой, замечаю я, когда она привозит меня домой; вот молодец, думаю я. Дюка она забирает с собой, значит, мне придется убить его в следующий раз, что меня вполне устраивает, думаю я. Может быть, сначала я посплю. Это я здорово придумал, думаю я и засыпаю.



10

Тебе не помешает, Дюк, если я тебя убью, например, прямо сейчас, говорю я. Нисколько, говорит Дюк, давай представим, что ты меня убиваешь. Он прислонился к освещенной солнцем белой каменной стене напротив меня и курит. Последняя сигарета, говорит он, усмехаясь. Я направляю взгляд вдоль ствола своей винтовки и смотрю, как он курит. Почему-то на нем сомбреро. Солнце слепит, мне приходится закрыть таза. Винтовка тяжелая, металл горячий, наверное от солнца. Пахнет маслом и металлом. Стрекочут кузнечики. Дюк курит. Мне жарко. Человек в выцветшей форме подходит к Дюку. Дюк бросает сигарету на землю и тщательно тушит окурок. Потом снимает свое сомбреро и протягивает его человеку в форме, — так протягивают свое пальто официанту в ресторанах, ходить в которые не по карману. Человек в форме сует сомбреро себе за пазуху. Под мышками у него пятна. У меня, наверное, тоже. Очень жарко, это я уже говорил? Человек в форме связывает Дюку руки за спиной. Потом он хочет завязать ему глаза выцветшей тряпкой, но Дюк отказывается. Повязка на глазах — это только для слабаков, говорит Дюк в мою сторону и подмигивает. Подмигивать старомодно, говорю или думаю я. Кузнечики стрекочут. Дюк смотрит на меня. Пот заливает мне глаза и все лицо, — соленый, думаю я. Солнце стоит почти вертикально, тень Дюка — маленькое темное пятнышко прямо под ним. Дюк стоит в центре своей тени, как в маленькой луже. Его тень бросает на него тень. Дюк смотрит на меня. Я не знаю, какого цвета у него таза, приходит мне в голову, я из тех людей, кто никогда не обращает внимания на мелочи. За это меня регулярно ненавидят женщины. Какого цвета у тебя глаза, Дюк, кричу я ему. Дурацкий вопрос, и как раз вовремя, говорит Дюк. Точно, думаю я. Винтовка тяжелая, от нее устают руки. Ствол матово блестит на солнце. Хрупкое ощущение курка у моих пальцев. Я не верю, что она мне идет, эта винтовка. А вот Дюку идет белая стена. Дюк в черном. Стоит небрежно. Волосы падают ему на лицо. Кажется, он даже не вспотел. А ведь ветра нет, легкий ветерок не помешал бы, думаю я. Кузнечики стрекочут. Что ты делаешь, говорит Дюк. Я не говорю ничего. Я ничего не делаю. Дюк ждет. Потом он снова прислоняется к стене и начинает петь «Komm, wir lassen uns erschießen» группы «Идеал». Кажется, с этой винтовкой у меня вид полного идиота, думаю я. Дюк, кажется, с этой винтовкой у меня вид полного идиота, говорю я. Да, говорит Дюк, пожалуй. Дай мне сигарету. Я осторожно кладу винтовку на песок, подхожу к Дюку и даю ему сигарету. Дюк закуривает. Виват, Мексико, говорит он, — вместо «х» он произнес «кс». Он курит. Кузнечики стрекочут. Жарко.

11

Мне скучно, говорит Дюк. И это в субботу вечером, полный отстой. Давай поиграем: мы молодые, преуспевающие, хорошо одетые оптимисты, которые оттягиваются, ширяясь, как это обычно делают молодые, преуспевающие, хорошо одетые оптимисты субботними вечерами. Дюк валяется рядом со мной на своем диване, курит и со скучающим видом пьет пиво. Я тоже пью пиво с умеренно скучающим видом. Что ты предлагаешь, Дюк, спрашиваю я его. Химию, говорит Дюк, а ты что думал — гашиш и марихуану? И чуть больше энтузиазма с твоей стороны. Наркотики возбуждают, об этом можешь сам почитать. Я в умеренном энтузиазме. Экстази, переспрашиваю я; нет, говорит Дюк. Экстази для голопупых несовершеннолетних девочек из деревни и для тех, кто говорит о музыке. У них нет истории. Я думаю о диэтиламиде лизериновой кислоты. Сто тысяч хиппи не могли ошибаться. Сто тысяч хиппи ошиблись, говорю я и скептически разглядываю маленькие кусочки промокашки, которые Дюк где-то надыбал. А что, если я начну думать, что я птичка, и захочу улететь с балкона; люди под кайфом все время так делают, можешь сам почитать. Тогда я достану видеокамеру, говорит Дюк и глотает промокашку. О'кей. Главное, мне не нужно слушать самолеты Джефферсона, говорю я и тоже глотаю промокашку. Наркотики — это для тинейджеров, Дюк, говорю я. Я отпиваю еще пива. Внутри я остался молодым, говорит Дюк; ничего не остался, говорю я и жду, что что-нибудь произойдет. Мы ждем, что что-нибудь произойдет. Дюк сидит рядом со мной и курит. Я тоже курю. Мы ждем. Волнение умеренное, говорю я Дюку. Как будто смотришь на высыхающие краски. Оттуда это? Понятия не имею, говорит Дюк. «Miamy Vici», говорю я, сейчас крутят по ночам. Так, говорит Дюк. Мы ждем. Может, перемотаем пленку вперед до галлюцинаций, Дюк, спрашиваю я. Или сначала сходить за пивом. Сходи за пивом, говорит Дюк, и захвати чипсы; с пивом и чипсами мы сможем устроить приятный вечер и посмотрим галлюцинации; итак, я иду за пивом. На ночную бензоколонку. Как раз напротив Дюкова дома. «Aral». Наверное, поэтому он так ценит бензоколонки «Aral». На бензоколонке «Aral» я останавливаюсь. Голубой цвет. Я смотрю. Голубой цвет. Класс! Голубой цвет, думаю я. Бензоколонка голубая. Очень голубая. Везде. Вокруг меня. Голубой цвет. Очень красиво. Огни тоже хороши. Голубые. Как красиво. Голубой цвет, думаю я через какое-то время. Красиво. ЛСД, думаю я, когда кассир из своего ночного окошечка рычит что-то относительно моего здесь присутствия. Голубой цвет, приветливо кричу я ему и показываю на голубой цвет. Я разглядываю колонку: не делает ли она еще что-нибудь интересное, но она слишком занята своим голубым цветом, ей некогда заниматься чем-нибудь еще. Но красивый голубой цвет — это изысканно. Но целая планета колонок — это, конечно, слишком. Потом я вернусь к Дюку, думаю я. Это я хорошо придумал. Он будет беспокоиться, чем я занимался все эти годы. Я закуриваю сигарету, у которой диаметр сантиметров тридцать и при этом нормальный вкус, но вид чуть более канцерогенный, чем обычно. Я внимательно смотрю налево и направо, прежде чем перейти улицу, потому что те немногие нарки, которые не улетают с балкона, предоставляют машинам шанс переехать их, потому что им это нравится — факт общеизвестный. Вон с тем я сыграю шутку и не дам себя переехать. Сегодня вечером замочная скважина слишком пуглива, я уговариваю ее до тех пор, пока она не становится ручной. Дюк, я видел такие интересные вещи, говорю я Дюку, который все еще сидит на диване и курит; я встретил голубой цвет, с которым я непременно при случае тебя познакомлю. Пиво ты, похоже, не встретил, говорит Дюк; у тебя проблемы, говорю я и сажусь на диван. Я жду, говорит Дюк. Дай мне сигарету. Сегодня вечером у них большой размах крыльев, рассказываю я Дюку и даю ему сигарету. Он смотрит на меня так, что от его взгляда можно превратиться в параноика, поэтому лучше я буду смотреть на шкаф. Меня меньше интересует, что про меня думает шкаф, чем то, что про меня думает Дюк, хотя сам я думаю, что, возможно, эта парочка за моей спиной перемыла мне все косточки, но сейчас это действительно смахивает на паранойю, лучше мне подумать о чем-нибудь другом, думаю я; я думаю, что это я хорошо придумал, и таращусь на шкаф. Кстати, шкаф дышит. Раньше я никогда этого не замечал. Белые ламинированные двери делают вдох. Медленный. А потом выдох. А потом вдох. Дюк, твой шкаф дышит, говорю я Дюку. Я дышу и смотрю, как дышит шкаф. Выдох. Вдох. Я делаю вдох, когда шкаф делает вдох. Я делаю выдох. Шкаф тоже. Я синхронизирую свое дыхание с дыханием шкафа. Шкаф дышит, говорю я Дюку, но не знаю, слышит ли он меня; кроме того, мне кажется, что я уже это говорил. Музыка громкая. Если я про это думаю, она слишком громкая, поэтому лучше не буду думать про это, а буду дышать. Вдох. Выдох. Я дышу синхронно со шкафом, говорю я Дюку, это дзен. Это дерьмо, говорит Дюк, — значит, он меня все-таки слышит. Я говорю, это дзен или настоящее искусство — дышать вместе со шкафом. Ты не должен принимать запрещенные наркотики, говорит Дюк, ты их не переносишь. Ты просто завидуешь, Дюк, говорю я. Несколько трудновато говорить и дышать одновременно, может быть поэтому шкаф такой молчаливый. Хиппи с помощью запрещенных наркотиков приходили к гармонии с космосом или что-то в этом роде, говорю я. А ты что, в гармонии с космосом, спрашивает Дюк. Я размышляю. Вопрос на засыпку. Не-а, говорю я. И я тоже нет, говорит Дюк. Он прав. Я не в гармонии с космосом, и мой шкаф начинает нагонять на меня скуку. Я спрашиваю Дюка о его галлюцинациях, чтобы продемонстрировать вежливый интерес. Средненькие, говорит Дюк. Экранизацию можно было бы отдать разве что в видеопрокат. Давай куда-нибудь сходим, где жизнь волнительнее, галлюцинации ярче, а проклятая музыка не такая громкая, говорит Дюк. Он шествует рядом со мной; кажется, что мы шествуем по гальке, во всяком случае, это еще пестрее. И люди кажутся более смешными, но это не обязательно из-за ЛСД. Мысленно я отклоняюсь назад и смотрю на предметы. Предметы — это тоже люди, говорю я Дюку. Лучше не продолжай, говорит он, но я только что прошел мимо группы японцев, у каждого рост не больше пятидесяти сантиметров. Это нормально, говорю я, японцы все такие. Мне их жаль, говорит Дюк, что за проклятие, японцы совершают героические поступки с харакири, и самураи, и джиу-джитсу, карате и караоке и камикадзе, и при этом они такие хрупкие. Как несправедливо. Должно быть, это ужасно. Я замечаю, что к нам обращается женщина с велосипедом. Интересно. Она говорит довольно много, больше всего про чернику, что кажется мне странным, но я думаю, что все дело в ней, а не в нас, хотя до конца уверенным нельзя быть никогда. Дюк проводит небольшую светскую беседу о чернике с женщиной и велосипедом. Я чувствую, что до таких бесед пока еще не дорос. Я разглядываю высотный дом. Дом не делает ничего, кроме как выглядит сильно наштукатуренным. Мне хочется его потискать, но с высотными домами это трудно. Дама как раз говорит про чернику, говорит Дюк и показывает мне женщину, хотя она стоит прямо перед нами. Я в курсе, говорю я Дюку; похоже, что его это успокоило. Мне кажется, что женщина одета во что-то лиловое, но, может быть, это потому, что в последнее время я слишком много думаю о чернике. Уходи, говорит Дюк женщине. Женщина уходит. Мы идем в бар, чтобы посмотреть, как он выглядит внутри. Мы смотрим, как бар выглядит внутри, потом примерно час смеемся над ним и пьем то ли воду, то ли джин-тоник, по крайней мере что-то со льдом. Потом снова выходим, чтобы посмотреть, как там, на улице. Собственно говоря, тоже довольно весело. Потом возвращаемся обратно в бар, который уже другой бар, ведь он и выглядит по-другому, с этим мы разобрались совершенно четко. Мы задаем себе вопрос, достаточно ли нам волнительно, потом приходим к выводу, что это все равно, пока нам весело, и пьем еще что-то, но теперь уже без особого результата. Потом встаем на углу улицы и начинаем смотреть. Здесь очень хороший наблюдательный пункт, только нужно быть внимательным, чтобы ничего не пропустить. Черничная женщина с велосипедом проходит мимо и рассказывает нам что-то запутанное. Не могу поверить, что это опять черничная женщина, говорит мне Дюк, это происходит не на самом деле, говорю я Дюку, ты тоже происходишь не на самом деле, говорит Дюк черничной женщине, черничная женщина говорит Дюку что-то запутанное, я говорю «уходи» черничной женщине. Ужасный разговор, говорит Дюк мне. Я чувствую, что совсем запутался. Мы идем в бар, похожий на бар из первой части «Звездных войн», сначала Дюк — Хан Соло, а я Чьюбакка, потом Дюк — Чьюбакка, а я Хан Соло. Мы расстреливаем забавного чувака, сидящего напротив. Потом Дюк — Оби-Ван Кеноби, а я хозяин гостиницы. Потом я R2-D2, а Дюк утверждает, что он лучевой меч, я, правда, считаю это некоторым преувеличением. Потом мы у стойки пьем пенящееся пиво. Дюк разговаривает с гномом-соседом о чернике и заказывает ему пиво, чтобы он подрос. Мы играем в «Стратегию» с земляными орехами, которые стоят на стойке. Потом мы играем в «Оплату счета», что несколько не к месту, но тем не менее довольно забавно. Мы чуть не померли со смеху, но в следующей реинкарнации проявляем чудеса героизма, эвакуируясь на улицу. Какой-то тип в кожаной куртке без сознания лежит на тротуаре. Его подрулага стоит на коленях рядом и строит из его лица рожицы. Большим и указательным пальцем одной руки приподнимает ему уголки рта, большим и указательным пальцем другой — брови. Пиджачнокожаный человек выглядит приветливо-удивленным. Мы тоже становимся приветливо-удивленными. Одну половину его лица подружка поднимает вверх, другую опускает вниз. Это ему не идет. Подружке тоже так кажется, она опускает ему свирепые уголки рта вниз и не дает закрывать глаза. Кожаный смотрит с отсутствующим видом, что, впрочем, вполне соответствует создавшейся ситуации. Подружка сгоняет все кожные складки, которые сумела обнаружить на его лице, к центру — и вот он уже вполне может выступать в «Маппет-шоу». Мы с Дюком начинаем петь песню из «Маппет-шоу». Подружка поет вместе с нами и заставляет кожаного скалить зубы, растягивая ему губы. Появляется черничная женщина и встает рядом с нами. У нее явно хорошее настроение, но мы с Дюком ей не верим. Черничная женщина говорит, что человек без сознания — это не игрушка, но мы и подружка считаем ее мещанкой. Подружка сооружает кожаному острый рот и двигает его, чтобы кожаный мог вместе с нами петь песню из «Маппет-шоу». Потом она оттягивает его щеки в стороны и слегка назад, что придает ему обтекаемую форму, но нам с Дюком начинает это надоедать, поэтому мы оставляем подружку играть в одиночестве и уходим. Черничная женщина хочет пойти с нами, но мы не разрешаем; тогда она встает на колени и начинает вместе с подружкой моделировать кожаному лицо. Начало замечательной дружбы, говорит Дюк и закуривает. Давай остановимся вот здесь, перед закусочной, и через окно будем смотреть, как люди едят, говорю я. Мы останавливаемся перед окном, за которым едят люди. Мы смотрим, как люди едят. Люди сидят к нам лицом за стойкой вдоль окна. Они едят. Мы смотрим. Не хотел бы я питаться таким вот дерьмом, говорю я Дюку и показываю на тарелку человека, который ест напротив нас. Это нельзя есть, говорит Дюк, но я бы ни в коем случае не хотел бы отведать из тарелки вон того — он показывает на мужчину, сидящего наискосок от меня. К тому же его колбаса только что шевелилась. Человек с подвижной колбасой выходит из закусочной с явным намерением дать нам в рожу, но мы не так просты, чтобы доставить ему это удовольствие, и убегаем. У наблюдателей за процессом поглощения пищи жизнь полна опасностей, говорю я Дюку, когда мы затихарились в каком-то темном углу. Здесь, за нашим углом, все кишит трансвеститами, но у них всегда такой вид, как будто они под кайфом, поэтому мы нисколько не обеспокоены. Я скучаю по своему шкафу, говорю я и начинаю петь «Mein Freund der Schrank ist tot». Давай поедем на природу, говорит Дюк. Я сяду за руль. Ты не можешь больше садиться за руль, Дюк, говорю я Дюку; могу, говорит Дюк мне; верно, говорю я Дюку, потому что он сидит за рулем рядом со мной и ведет машину, — значит, он прав. Но он едет быстрее, чем едет моя машина. Пожалуйста, Дюк, не мог бы ты снизить скорость, Дюк, я еще слишком молод, у меня еще вся жизнь впереди, говорю я Дюку и закрываю глаза, чтобы не видеть, что происходит. Да у нас же скорость всего-навсего тридцать километров, говорит Дюк и заставляет меня открыть глаза и посмотреть на спидометр, стрелка которого показывает на цифру тридцать, — значит, он прав, я имею в виду Дюка, а не спидометр, или их обоих, в данный момент мне без разницы; я снова закрываю глаза и боюсь. Дюк, я устал, говорю я, не могли бы мы поиграть, как будто лежим где-нибудь в поле, а вокруг нас, в виде исключения, мало что происходит. Конечно, говорит Дюк и заставляет меня открыть глаза и посмотреть на поле, колышущееся вокруг нас. Вокруг нас колышется поле зерна. Колосья, думаю я. Небо темно-серое. Колосья колышутся. Как спокойно, думаю я и пытаюсь не подхватить морскую болезнь. Для этого стараюсь дышать правильно. Получается очень даже неплохо. Морской болезни у меня нет. Колышущиеся колосья колышутся как колосья на ветру. Небо светлеет. Я успокаиваюсь. Хорошо здесь, говорю я Дюку. Дюк лежит рядом со мной в колышущихся колосьях и курит. Я смотрю на дым. Где-то поют разные птички. Дюк показывает на колосья и говорит, что это креветки, которые из-за наводнения забрались на столбы. Я разглядываю колосья. Точно, говорю я. При этом никакого наводнения нет. Креветки совсем с ума сошли, говорит Дюк. Потом мы больше ничего не говорим. Небо светлеет. Креветки шумят как колышущиеся на ветру колосья. Прохладно. Птички поют, а небо становится оранжевым. Оранжевый цвет, думаю я. Как красиво.

12

Это я, Дюк, говорит Дюк в трубку. Мне скучно. Мне до смерти скучно. Пойдем поиграем где-нибудь. Я слышу, как он панически пускает в трубку дым. Я не могу, Дюк, говорю я. Ничего не получится. Нужно работать. Извини. От работы бывает рак, говорит Дюк. А ты-то откуда знаешь, говорю я. Навряд ли из собственного опыта. Я начитан, говорит Дюк; этого-то я и боялся, говорю я, зажигаю сигарету и курю. Дюк тоже курит и ничего не говорит. Потом он говорит, что ему до смерти скучно. Пойдем поиграем, говорит он. Я спрашиваю его, не слышал ли он когда-нибудь о реальной жизни. Дюк говорит, что слухи о реальной жизни сильно преувеличены. Этого-то я и боялся, говорю я. Я курю. Дюк ничего не говорит. Мне до смерти скучно, говорит он потом. Я загляну, говорю я и заглядываю. Дюк сидит на диване и курит. Я сажусь рядом. Дай мне пива, говорю я Дюку. Дюк дает мне пива. Он ничего не говорит. Давай поиграем, Дюк, говорю я. Я не знаю во что, говорит Дюк. Предложи что-нибудь, говорит он. Я пью пиво и размышляю. Мне ничего не приходит в голову, говорю я потом. Мне тоже, говорит Дюк. Потом он ничего не говорит. Ну и что будем делать, говорю я потом. Напьемся, говорит Дюк. Мы напиваемся. Больше ничего не происходит.

13

Где Дюк, говорю я Зое, которая сидит около Сабины, которая, в свою очередь, сидит рядом со мной. Мы сидим в ряд и разглядываем экран, на котором как раз мелькают ролики ненужных продуктов и анонсы ненужных фильмов. Я пью пиво. Сабина смеется над роликами, продуктами, анонсами и фильмами. Я держу ее за руку, потому что считаю, что сидеть в кино, взявшись за руки, очень уютно. Понятия не имею, говорит Зоя. Наверное, больше не придет. Откуда мне знать. Я спрашиваю Зою, не было ли у Дюка каких-нибудь других планов. У Дюка никогда нет планов, говорит мне Зоя. Если я вхожу в целевую группу, то они промахнулись, говорит Сабина про какой-то западный ролик. Я говорю Сабине, что люблю ее за то, что она ненавидит Хью Гранта. Сабина говорит, что она меня тоже любит и бросила бы меня разве что только ради Джорджа Клуни. Но только ради Клуни-From-Dusktill-Dawn, но никак не ради Клуни-Emergency-Room, говорит она. Я говорю, что всё в порядке, я это понимаю и готов пережить. Это я могу понять. Сабина спрашивает, ради кого я мог бы ее оставить. Ради Дженнифер Лопес в «Out of Sight», говорю я, но только если она поклянется, что не будет петь. Сабина говорит мне «хорошо» и «дерьмо» — анонсу какого-то фильма. Она сует мне в рот мороженое. Я спрашиваю Зою, ради кого ее бросил бы Дюк. Ради денег, говорит Зоя. Или ради настоящего человека. Зоя, ты куксишься, потому что Дюк дал тебе отставку, говорю я. Зоя говорит, что она хочет мороженого. Сабина говорит, что «Шёллер» лучше, чем «Лангнезе», потому что «Шёллер» целиком ванильный, а в «Лангнезе» половина орехов. Я говорю, что зато ролик «Шёллера» дерьмо. Сабина соглашается. Зоя говорит, что она любит орехи и могла бы бросить Дюка ради орехового мороженого. Сабина заявляет, что она ни за что не бросила бы меня ради орехового мороженого, разве что ради ванильного. Я тоже люблю тебя, Сабина, говорю я. Начинается ролик «Шёллера» и оказывается полным дерьмом. Потом начинается фильм. Зоя спрашивает, переименуют ли теперь кинокомпанию «20th Century Fox» в «21th Century Fox». Ее сосед спрашивает, не могли бы мы заткнуться. Мы затыкаемся. Я все еще держу Сабину за руку. Мы смотрим фильм. Он какой-то запутанный. Джеймс Вудс растерянно бегает, а какие-то люди суют ему в щель на животе дышащие видеокассеты. Я считаю, что это притянуто за уши. Откуда-то выныривают растерянные женщины и снова исчезают. Джеймс Вудс сидит перед дышащим телевизором и револьвером чешет себя внутри живота, потом забывает там револьвер и не может его вытащить, потому что щель снова закрылась. И это я тоже считаю чересчур притянутым за уши. Разворачивается какой-то запутанный заговор, с женщинами и без них. Кто-то лезет в живот к Джеймсу Вудсу и вытаскивает оттуда ручную гранату, с которой и взрывается. Клево, говорит Сабина. Джеймс Вудс вытаскивает из живота револьвер и убивает пару людей; тут снова появляется одна из женщин и говорит, что он должен застрелить пару других людей, после чего он убивает пару других людей. А потом стреляет в себя; с одной стороны, мне его жалко, а с другой, я рад, потому что мне срочно нужно в туалет. Мы идем в туалет, а потом в пивную. Запутано, говорю я Сабине и Зое; «Кроненберг», говорит Сабина; клево, говорит Зоя. Дюку бы тоже понравилось. «Муха» — хороший фильм, говорит Сабина, а «Сканнеры» — дерьмо. Мы заказываем пиво у пожилой женщины, а Сабина и Зоя идут бросить деньги в музыкальный ящик с плохой музыкой, чтобы послушать плохую музыку А потом мы пьем пиво и разговариваем о «Splattep›. Они говорят, что я должен посмотреть «Braindead». Потом мы говорим о «Road Movies». Вы должны посмотреть «Zabriskie Point», говорю я; «Хиппи», говорит Зоя. Потом мы говорим о других фильмах. Мы считаем, что «Чужие» I и II хорошие, а III и IV — плохие. Потом мы говорим о книгах. Потом мы заказываем пиво. Потом мы говорим на другие темы. Потом мы идем спать. Сабина идет домой, потому что ей рано вставать, говорит она. Я иду домой и тоже встаю рано, потому что в этом нет ничего плохого.

14

Это я, говорю я Дюку. Мне скучно. Эй, давай пойдем поиграем. Давай играть во что-нибудь, и будто бы то, во что мы играем, волнительное. Я сижу у телефона и с энтузиазмом слушаю, как я слушаю. Не хочу, говорит Дюк в трубку. Нет времени. Не верю, говорю я Дюку. Тогда не бери в голову, говорит Дюк напряженным голосом. Потом он ничего не говорит. Я тоже ничего не говорю. Потом я спрашиваю, что ты делаешь, Дюк. Он говорит, делаю вид, что ничего не делаю; а это уже кое-что. Да все это дерьмо, говорю я. Да, говорит Дюк, точно, и кладет трубку. Тогда я займусь чем-нибудь другим, говорю я сам себе и занимаюсь чем-нибудь другим.

15

Мне скучно, Дюк, говорю я Дюку. Да, мне тоже, говорит Дюк. Давай как будто мы космонавты в космосе на станции «Мир». Ведь в космосе особенно скучно. Он парит рядом со мной и курит. Разве в космосе можно курить, спрашиваю я его. Он не знает, что может этому помешать, а пока он не знает, что может этому помешать, он будет продолжать курить; это мне понятно. Я немножко полетал по станции, она очень тесная и противно пахнет: скорее всего, проблемы с космической канализацией. Я натыкаюсь на какие-то смешные металлические детали, делаю парочку кувырков и ударяюсь головой о пару других смешных металлических деталей. Дюк парит мимо и ухмыляется. Ой. говорю я. А что теперь? Дюк пожимает плечами и спускается чуть ниже, при этом низ я определяю по привинченным там разнообразным указателям и табличкам. Кстати, таблички написаны кириллицей. Свет ужасно неуютный. Так и должно быть. Космические станции всегда неуютные. В отличие от домиков для лыжников, говорит Дюк. Здесь нет точки опоры, Дюк, говорю я. Вот и я говорю, говорит Дюк. Я спрашиваю, не могут ли хотя бы борги напасть на нас и ассимилировать; но Дюк говорит, что он бы тоже не против, но на «Мире» нет боргов. Где-то прогорает пара кабелей. Раздается шипение и проскакивает несколько небольших искр. Пахнет паленым. Тогда давай хотя бы упадем на голову Пако Рабанну, говорю я. Дерьмовое предложение, говорит Дюк. Такого удовольствия я ему не доставлю. Хвастовство по типу «а я ведь говорил» наш мир не переносит. Но я король ужаса, говорю я. Нет, говорит Дюк, ты всего-навсего неряха. Король ужаса — это я. От обрывка кабеля он прикуривает новую сигарету. Нет, говорю я, ты Дюк. Точно, говорит Дюк. Мы парим молча. Обстановка убогая. Кабели дымятся и при этом тихонько шипят. Одна из ламп мигает-мигает и наконец гаснет. Становится темнее, но не уютнее. Дай мне тоже сигарету, говорю я Дюку. Кончились, говорит Дюк, достань сам. Он показывает на убогий сигаретный автомат из металла, который стоит в углу, рядом с пучком кабелей и несколькими трубопроводами. Надписи на сигаретном автомате сделаны кириллицей, но на картонной табличке, которая на нем висит, шариковой ручкой написано «Out of order». Не работает, говорю я Дюку. В любом случае он принимает только рубли, говорит Дюк. Ногой он отталкивается от смешной металлической штуки и подплывает ко мне. Он протягивает мне свою сигарету. Я делаю пару затяжек и возвращаю сигарету. Еще одна лампа мигнула и погасла. Теперь паленым пахнет уже всерьез. Дюк скрещивает руки за головой и парит лежа на спине. Что мы будем делать, спрашиваю я его. Бросать курить, говорит он. А что еще, спрашиваю я. Ждать, говорит Дюк. Мы ждем.

16

Давай поиграем, как будто мы влюблены и веселимся, говорит Дюк. Он говорит это Зое, поднимает ее с потрепанного кресла и тащит на танцпол. Как будто мы счастливые молодые люди с бездной вкуса. И все такое. Дюк обнимает Зою и танцует рядом со мной. Сабина тоже танцует рядом со мной.

Дюк танцует с Зоей. Ты в меня влюблен, говорит Зоя Дюку. Нет, говорит Дюк. Я просто так играю. Зоя говорит что-то, чего мне не слышно. Музыка такая громкая, что кроме музыки навряд ли можно услышать хоть что-нибудь. Наверное, именно для этого она и существует. Зоя спрашивает Дюка, насколько он играет, что он ее любит; она спрашивает это очень громко, чтобы Дюк мог услышать, поэтому я тоже могу услышать. Дюк размышляет и говорит, что не так, как в блокбастерах. Как в телесериалах, говорит он, в двадцать часов пятнадцать минут, но не как в серьезном кино. Потом он говорит что-то, что мне не слышно. Блеск, говорит Зоя ему или самой себе и идет за пивом. Дюк знает, как вести себя с женщинами, говорит мне Сабина, которая, наверное, тоже слышала. Да, говорю я, или он так играет. Мы танцуем дальше. Дюк тоже танцует дальше. Зоя, я вижу, где-то сидит, что-то пьет и с кем-то разговаривает. Ты не очень мил, говорю я Дюку; нет, говорит Дюк, идет за пивом и не возвращается. Зоя тоже не возвращается. Мы дотанцовываем до конца и, когда приходит время, уходим домой.

17

Давай во что-нибудь поиграем, Дюк, говорю я Дюку. Да, говорит Дюк, но во что? Он сидит напротив меня за столиком в кафе и пьет много кофе. Я вижу свое отражение в его темных очках. Я тоже пью кофе и тоже в очках, как я вижу. Не знаю, говорю я. Дюк помешивает свой кофе, хотя сахар в кофе он не кладет. Прохладно, но на удивление солнечно. И все равно никто, кроме нас, на улице не сидит. Я тоже не знаю, говорит Дюк, может быть, в Тима и Струппи? Я Тим, а ты Струппи. Очень забавно, Дюк, говорю я Дюку и пью кофе. Кофе уже остыл. Листья лениво падают с деревьев. Почему бы и нет, говорит Дюк. «Храм Солнца», например, хорош. Мы могли бы пробираться сквозь джунгли с носильщиками-аборигенами и с мачете, потому что нижние ветки очень густые плюс все эти лианы и все такое. Нам было бы очень жарко и трудно, а потом пришлось бы перелезать через вершины Анд, тогда нам было бы холодно и трудно. Но когда-нибудь мы пришли бы к этим таинственным руинам храма и должны были бы разгадывать таинственные тайны и загадочные загадки, чтобы найти секретный вход. Это было бы волнительно. И, конечно же, опасно. Иначе это не было бы волнительно. Нам бы пришлось перенести опасные опасности. Например, инки, которых бы мы обнаружили, захотели бы принести нас в жертву, но в последний момент я бы что-нибудь придумал и мы бы спаслись. А потом мы обнаружили бы спрятанные сокровища. Ты можешь быть и капитаном Хэддоком, я не против. Я не хочу быть капитаном Хэддоком, говорю я. И меня нисколько не тянет играть в Тима и Струппи. Дерьмовая идея. Сто тысяч рычащих адских псов, говорит Дюк. К тому же у Тима отвратительная прическа, говорю я. Точно, говорит Дюк. А я ненавижу собак. Но ничего лучшего мне в голову не приходит. Мне тоже, говорю я. Давай пересядем в зал, мне холодно. Дерьмовая идея, говорит Дюк, но все равно берет свой кофе, и мы садимся в зал. На улице за окном листья продолжают заниматься паданием с деревьев. Мы смотрим, как они это делают. Мы заказываем еще кофе. Через какое-то время я говорю, пойдем гулять, Дюк. Дюк говорит, ходить гулять — это старомодно, а я говорю, нет, ходить гулять — это вне времени. Дюк думает и потом говорит, только если мы будем собирать каштаны. Я говорю о'кей. Мы расплачиваемся и идем. Мы идем гулять. По листьям, которые упали с деревьев. Листья шуршат, как сухие ветки. Мы скачем по кучам веток, если таковые находим. Если мы находим каштаны, мы их собираем в карманы наших курток и брюк, и когда они полностью заполнены, Дюк приносит из киоска с шавермой белый шуршащий полиэтиленовый пакет, и мы собираем каштаны в полиэтиленовый пакет, пока ручки не обрываются и каштаны не падают на землю, раскатываясь в разные стороны. Всем оставаться на местах, говорит Дюк каштанам, но они не остаются на местах, а Дюк не тратит сил на то, чтобы подогнать их в нашу сторону. Прохладно, но солнечно. Мы идем вдоль реки. Ветер дует в лицо, он пахнет морем. Солено. Немного. По реке плывут баржи. Солнечно, и ветрено, и прохладно.

18

Скучно, говорю я Дюку. Скучный субботний вечер — вещь действительно серьезная. Я знаю, говорит Дюк, так дальше не пойдет. Давай ширяться, говорю я Дюку; да, говорит Дюк, давай ширяться опасными наркотиками. Это волнительно. Он сидит рядом со мной в сомнительной подворотне в сомнительном районе и крутит в руках маленький бумажный конвертик, который мы купили у сомнительного мужика. Я скептически разглядываю коричневое содержимое. А что, если потом нам придется торговать своим телом среди малолетних проституток, Дюк, говорю я. Нарки так делают. Постоянно. Почитай про это. Я слишком стар для детской проституции, говорит Дюк. В крайнем случае, придется читать «Burroughs» и слушать «Velvet Underground». Для начала давай поиграем, что мы пылесосы. Я «Сименс», и ты «Миле». Через шланг он втягивает мелко нарубленный коричневый героин прямо в нос. Потом я втягиваю мелко нарубленный коричневый героин в свой нос. Сомнительное занятие, думаю я и жду Великого Кайфа. Но нет вообще никакого кайфа. Вместо этого мои ноги кто-то резко, но осторожно заменяет на теплую бесформенную вату (а может, это теплый ватный свинец или что то в этом роде) — в общем, на что-то теплое; что теплое — это уж точно. И ватное. И прекрасное. Прекрасно-теплое, скажем так. Мой мозг лениво переливается в мягком, ему хорошо. Мне тоже хорошо. Я так думаю. Мой мозг слишком занят переливанием и думает весьма умеренно. Да ему это и не нужно. Он хороший мозг, можно же ему разок порезвиться. Мой мозг резвится на теплом ватном пляже. Как здорово. Так здорово. Мое тело тоже резвится и стекается в кучу, я даже не понимаю, каким образом. Как здорово. Я закрываю глаза и пускаюсь в пляс со своим мозгом. Мое тело все равно делает что хочет, я ему не особенно нужен. Я отдаю себя в руки теплым, ватным, медленным свинцовым волнам, и они омывают меня на теплом, медленном свинцовом пляже, это мне очень нравится. Спокойно. Одна волна медленно тычется в меня. Как у тебя дела, спрашивает она. Ее голос похож на голос Дюка. Как здорово. Скажи что-нибудь, говорит Дюк. Я медленно приподнимаю веки, слегка, они неприятно-тяжелые. Хорошо, говорю я; я говорю, я чувствую себя хорошо, отвратительно, но хорошо. Мой язык тоже неприятно-тяжелый. И медленный. Мне нравится, говорю я. Да, говорит Дюк. Так мягко. Но увесисто. Немножко похоже на наезд тяжелой машины, если наезд тяжелой машины может быть приятным. Дюк улыбается мягко, и медленно, и спокойно; это он делает впервые, насколько я знаю. Время от времени у него закрываются глаза. У меня тоже. Как здорово. Хорошо здесь, говорю я и медленно осматриваюсь в нашем подъезде, чтобы дать своим глазам работу. Это же так здорово, Дюк, кайфовать и ширяться в загаженном мочой подъезде. Да, говорит Дюк, мне тоже нравится; волнительно, не правда ли, все как положено. Но мы ведь можем попробовать покайфовать где-нибудь еще. Он поднимается по стене, к которой прислонился. Достойно восхищения. Общение между мной, моим мозгом и моим телом не настолько отлажено. Дерьмо, а ведь здесь было так уютно. Мне пришлось пустить в ход весь свой дипломатический талант, чтобы уговорить свое тело стоять. Мысль о том, чтобы идти, показалась мне слишком дерзкой. Я не знаю, как пойдет дело с ходьбой, говорю я Дюку, — он тоже явно не пышет здоровьем. Я сейчас тоже как никогда далек оттого, чтобы быть пышущим здоровьем. Хорошо, да, но не слишком полезно для здоровья. Я говорю, по-моему, я совсем не могу идти, Дюк. Я тоже не могу, говорит Дюк и качается. Тогда давай просто играть, как будто мы можем. И мы идем. Медленно. Кое-как дело идет, не очень хорошо, но идет. И все равно дела у меня идут хорошо. Я покачиваюсь, как будто в полете. О, как прекрасна Панама, говорю я и медленно падаю, наткнувшись на проволочную сетку. Кстати, куда мы идем, Дюк. В Панаму, говорит Дюк. Но по дороге нам придется где-то остановиться, меня выворачивает наизнанку. Как здорово, говорю я и считаю, что было бы неплохо, если бы меня тоже вывернуло еще разок. Пойдем, пусть нас вывернет. Не здесь, говорит Дюк, с пешеходного моста. Я всегда хотел, чтобы меня вырвало с моста. Как здорово, говорю я и понимаю, что тоже хотел бы, чтобы меня вырвало с моста. Дюк стоит рядом со мной, его выворачивает с моста прямо на четырехполосную дорогу. Как прекрасно, говорю я, и меня тоже выворачивает. Медленно. Но это очень даже здорово. Более непринужденно, чем обычно. Моему телу сейчас не до своих обязанностей. Мне тоже. Жаль только, что под нами не проезжает ни одной машины. Но ведь в мире нет совершенства. Давай играть во что-нибудь другое, говорю я Дюку, когда из моего тела вышло достаточно рвоты. Я считаю, что если выворачивает наизнанку, то пусть уж лучше с моста, говорит Дюк, он бодр. Да, давай поделаем что-нибудь другое. Что-нибудь замечательное, говорю я. Все путем, говорит Дюк, давай идти. Мы идем. Медленно. Это непросто. Но здорово. И здорово тепло, хотя на самом деле холодно. Но мне не холодно. Как здорово. Мы идем. Или качаемся. Все равно. Я сижу в кабине своего тела и управляю как могу. Я рассказываю Дюку о кабине своего тела и спрашиваю, как ему удается так здорово ориентироваться. Дюк поет «In meinem Korper bin ich Kapitan» — вот, значит, как он ориентируется. Как-то увесисто, это я говорю Дюку. Да, говорит Дюк, вот наш пункт назначения. Давай отдохнем. Он хватает меня за какую-то часть меня и медленно направляет направо через улицу. Мы падаем через дверь пивной прямо в пивную. Тусовочная пивная, думаю я, потому что в этот момент мы, качаясь, бредем через тусовочный квартал. Пивная носителей кожаных курток и выпивателей бутылочного пива, думаю я, потому что в пивной сидят носители кожаных курток и выпиватели бутылочного пива. Специфическая пивная. Народ враждебно уставился на нас. Так мне кажется. Но мне все равно. Здесь так замечательно тепло и мягко. Дюк медленно садится на табуретку у бара. Я тоже сажусь на табуретку. Дюк заказывает две минеральные воды. Я падаю со своей табуретки. Кожаная куртка смешно таращится. Но мне все равно. Здесь так здорово мягко падается. Я медленно второй раз сажусь на табуретку. На этот раз мы едины-табуретка и я. Как здорово. Очень умиротворяюще. И тепло. Дай мне сигарсгу, говорит Дюк медленно. Я медленно даю сигарету ему и себе. Мы закуриваем. Мы курим сигареты. Как здорово. Как здорово курить сигареты, говорю я Дюку и делаю медленный глоток воды. Ее сенсорный потенциал несколько утомляет меня, а физический потенциал несколько утомляет мой желудок. Но с этим я разберусь. Дюк тушит свою сигарету и при этом опрокидывает стакан с водой. Хрясь — это делает стакан на полу. Прекрасный звук. Извините, говорит Дюк кожаной куртке за стойкой. Кожаная куртка за стойкой нас не любит, думаю я медленно, но проницательно. По-моему, здесь мы себе друзей не найдем, говорю я Дюку. Кожаные куртки всегда полный отстой, это нормально, говорит мне Дюк. К тому же мы не пьем бутылочного пива, а здесь так не принято. Пойдем к автомату. Только совсем медленно, говорю я. Мы отрываемся от своих табуреток и направляемся в заднюю комнату, стараясь сохранить как можно больше достоинства. Там я прислоняюсь к приветливой стене. Дюк бросает монеты в автомат. Это старый флиппер, «Терминатор-2», где шарик запускают дурацким пистолетным турком. Я играю погано, говорю я Дюку. Как будто сейчас это имеет значение, говорит Дюк. Ты начинаешь. Пока подержи мою стену, говорю я Дюку. Дюк поддерживает мою стену, чтобы она по мне не очень скучала. Дурацкий крючок совсем разболтан, но мне так даже лучше, шарик полетит не очень быстро. Я медленно стреляю. Флиппер стучит, и грохочет, и бренчит, и мигает, клево. Здорово у него получается. Как здорово на него смотреть. Я медленно смотрю на него. Я чувствую себя жидким. Очень здорово. Стук. Грохот. Бренчание. Мигание. Здорово. Мягко. Жидко. Мигание. Грохот. Шарика нет. Ты прав, говорит Дюк. Ты мерзко стреляешь. Да; здорово, правда, говорю я. Я прислоняюсь к стене и чувствую себя жидким. Стена относится ко мне мягко и тепло. Дюк стреляет. Стук. Грохот. Бренчание. Мигание. Я закуриваю медленную сигарету. Дюк и флиппер играют. Им нравится, как здорово. Как спокойно. Он стреляет лучше, чем я. Он стреляет. Потом я стреляю. Потом стреляет Дюк. Потом стреляю я. Мы стреляем медленно и жидко. Мы стреляем. Тепло. Хорошо. Мы стреляем. Потом у нас кончаются монеты. Тоже хорошо. Давай пойдем, говорит один из нас. Мы уходим и забываем заплатить, но стоечный кожан простирает к нам руку и приветливо напоминает. Ничего страшного. Это не больно. Мы платим, тоже здорово. Мы платим. Здорово. Мы идем. Тоже хорошо. Мы идем. Что ты будешь делать, когда состаришься, спрашиваю я Дюка. Я сижу на своей веранде, она такая же. как в американских фильмах, сижу в своей качалке и качаюсь, говорит Дюк. И приглашаю тебя на чай; тогда ты получаешь мою гостевую качалку, и мы вместе качаемся на веранде и рассказываем друг другу бесконечные истории о том времени, когда мы были молодыми и дикими, когда у нас были секс, наркотики и рок-н-ролл. При этом мы качаемся, смотрим с веранды и пьем чай. А может быть, еще и беззубо перетираем во рту мягкие кексы. Дюк лежит рядом со мной и курит. Мы лежим на большой вертушке на маленькой детской площадке где-то на заднем дворе. Мы вращаемся. Медленно, очень медленно. Мы смотрим наверх. Мы видим черное небо и черные верхушки деревьев. Задний двор прекрасен. Старые изношенные дома, и старые изношенные деревья, и старое изношенное небо. Мы медленно вращаемся. Ночь теплая, хотя и холодно. У тебя есть внуки, спрашиваю я Дюка; не знаю, говорит Дюк, не думаю. А у тебя? Может быть, говорю я, если и есть, то много. И я постоянно действую им на нервы своим и сексо-наркотиково-рок-н-ролльными историями про войну. А что ты будешь делать, пока не состаришься? Понятия не имею. Что-нибудь волнительное, говорит Дюк. Может быть, буду перевозить наркотики на маленьком желтом гидросамолете в Южной Америке. Что-нибудь этакое. У тебя же нет лицензии на вождение гидросамолетов, Дюк, говорю я Дюку. Он говорит, что лицензию он себе выправит. Мы вращаемся. Медленно. Мы курим. Мы смотрим наверх. Черное небо и черные верхушки вращаются в противоположном направлении. Мы вращаемся. Когда я вырасту, я сделаю что-нибудь настоящее. В настоящем месте. Не таком, как это. Скорее, как в фильмах, говорит Дюк. Ты вырос, Дюк, говорю я; нет, я только так играю, говорит Дюк. Мы вращаемся. Мы курим. Небо черное. Не холодно. Мы вращаемся. Медленно. Пойдем к тебе, будем слушать музыку и примем вкусный героин, говорит Дюк. Он сидит рядом со мной на полу в моей комнате. Мы слушаем музыку, приняв вкусный героин. Дюк закрыл глаза и покачивается от ветра. Или от музыки. Музыка замечательная. «Спейсмен-3» играют в два аккорда. Снова и снова. Два замечательных аккорда. Больше аккордов мне не нужно, больше аккордов для меня уже перебор. Замечательные аккорды, медленные аккорды. Два из них. Я ложусь на спину. Пол теплый и мягкий. Моя сигарета падает мне на грудь, сначала я не замечаю, замечаю только после того, как она прожгла мне дыру в коже. Но это ничего. Это не больно. Тепло. Я лежу на полу и растекаюсь. Я тяжелый, теплый и жидкий. Теплая, жидкая музыка течет сквозь мою голову, через мой жидкий мозг в мое жидкое тело. Медленно. Очень медленно. Прекрасная музыка. Теплая музыка. Тяжелая музыка. «Well, here it comes. Here comes the sound. The sound of confusion». Поет музыка. Медленно. Моя жидкая голова. Мое тело и мое все остальное. Мы все здесь. Здесь здорово. Дюк тоже здесь. Он лежит рядом. Мы вращаемся.

19

Давай поиграем, говорит Дюк, давай поиграем во что-нибудь волнительное! Давай мы будем рок-звезды, очень дикие. И все такое. Говорит Дюк. Он стоит рядом со мной на сцене, прилепив сигарету на струны своей бас-гитары. Он ухмыляется. Широкой ухмылкой. Может быть, он и сам широкий, рок-звезды всегда широкие. Это глупо, говорю я ему; да, говорит Дюк, еще как. Я говорю, дерьмо. Я стою на краю сцены и вижу прожекторы, много прожекторов, прожекторы яркие. Глубоко внизу я могу распознать людей, я могу распознать людей вплоть до горизонта. Они ждут тебя, говорит Дюк и ухмыляется и играет на своей бас-гитаре. Что ты делаешь? Я вижу перед собой микрофон. Я не могу петь, говорю я Дюку. Почему не поёшь ты? Потому что поёшь ты, говорит Дюк. Он нрав. Я стою перед микрофоном и пою. Я играю на гитаре, которая висит у меня на шее. Это очень легко. Нужно только дать музыке играть. Музыка играет и протекает через меня в человеческий ковер. лежащий в темноте за прожекторами. Большая волна экстаза, экстазный цунами отскакивает от человеческого ковра прямо в меня, это совсем даже неплохо. Волна большая и сильная. На ней так хорошо качаться. Я плыву на серфере по музыке и чужому экстазу. Я бог, говорю я в микрофон Дюку. Я просто бог бас-гитары, говорит Дюк и ухмыляется. Но это тоже о'кей. Он сидит рядом со мной в лимузине и курит и, конечно, уже обзавелся девушкой. У меня такая тоже есть, поэтому мне не нужно завидовать, даже если у него более рыжая, чем моя, это ведь не страшно. Это штамп, Дюк, говорю я Дюку и показываю на черно-красную кожаную обивку салона. Напротив Дюка светящийся бар, полный шампанского. Это очень даже замечательный штамп. говорит Дюк и ухмыляется и обцеловывает свою рыжую девушку. Он прав. Это замечательный штамп. Я смотрю через темные стекла на улицу, по которой лимузин едет сквозь густую толпу; там кричат и плачут, потому что видят темные стекла нашего лимузина, за которыми сидим мы, потому что мы боги. Я пью шампанское, и нюхаю кокаин, и целую мою менее рыжую девушку. Никогда бы не подумал, что такое может мне понравиться, говорю я Дюку. Но тебе же нравится, говорит Дюк, и он прав. Мы едем сквозь напыщенный город, сквозь улицы, сквозь небоскребы. Я бог, говорю я Дюку. Я хотел бы быть Фрэнком Синатрой, говорит Дюк. Небрежной походкой он спускается вниз по качающейся красной лестнице и поет «I did it my way». Все в восторге. Я тоже в восторге. Дюк поет как Фрэнк Синатра. На нем смокинг. Смокинг ему идет. Он поет. Потом он, покачиваясь, кланяется. Бурные аплодисменты бурлят. Дюк кланяется. Аплодисменты бушуют. Я что-то кричу Дюку, но он не обращает на меня внимания. Он кланяется и ухмыляется. Аплодисменты бушуют.

20

Я ненавижу зиму, говорит Дюк. Зима холодная и темная и удручающая и скучная. Я ненавижу зиму. Что-нибудь с ней сделаю. Он стоит рядом со мной на платформе и курит. Я тоже курю. Мы ждем электричку. Мы курим, мерзнем и ждем. Мне холодно, говорит Дюк. Одевайся теплее, говорю я. Я прав, Дюк одет недостаточно тепло. Я слишком большое значение придаю своему внешнему виду, говорит Дюк. Я так и предполагал, говорю я. Здесь холодно. И скучно. И дуст. Где же электричка, говорит Дюк. Давай поиграем, это поможет убить время, говорю я. Слишком холодно, говорит Дюк и поднимает воротник. Одевайся теплее, говорю я. Мне всегда страшно стоять на платформе, где очень много незнакомых людей, говорит Дюк. Я боюсь, что кто-нибудь толкнет меня под подъезжающий поезд. Ты тоже боишься? Нет, вроде нет, говорю я. Я никогда не стою у края платформы, говорит Дюк. А еще я никогда не обхожу людей со стороны рельсов. Я не верю людям. Ты параноик. Дюк, и, кроме того, ты недостаточно тепло одет, говорю я. Я и то и другое, говорит он и встает у края платформы. А я думал, что ты никогда не стоишь у края платформы. Нет, говорит Дюк, я просто так играю. Да и людей здесь нет. Он прав. Сейчас слишком холодно, и слишком поздно, и слишком темно для людей. К тому же и электричек совсем мало. Дюк смотрит на рельсы. Это как высота, говорит он, а я боюсь высоты. Ты ведь, наверное, прыгал с тарзанки, спрашиваю я его. Да, говорит он, именно поэтому. Он смотрит на рельсы. Рельсы поют. Do you hear this, Mr Anderson. This is the sound of inevitability, говорю я и встаю рядом с Дюком. Откуда это? «Матрица», агент Смит, говорит Дюк. Давай играть, как будто мы прыгаем перед поездом. Я думаю, для игры сейчас слишком холодно, говорю я. Да, говорит Дюк, но мы просто представим, что мы играем в то, как прыгаем перед поездом. К тому же мы агенты. С нами ничего не может случиться. Он хватает меня за руку, и мы прыгаем. На рельсы. Мы стоим на рельсах. Между рельсами валяется несколько банок и куча окурков. Дюк достает новую сигарету; последняя сигарета, говорит он и ухмыляется. Рельсы поют. Мы смотрим в туннель. Из туннеля вырывается ветер. Он проносится мимо нас. Потом появляются два маленьких огонька. Два маленьких огонька приближаются и становятся больше. Пение становится громче. Потом появляется поезд. Поезд приближается. Поезд становится очень громким. Поезд появляется и разбирает нас на детали. Это странно и очень громко. Я разлетаюсь на куски и разбрызгиваюсь на все стороны света. Дюк, наверное, тоже, но я не уверен, здесь слишком шумно. Потом я снова соединяюсь, тщательно. Проехали, говорит Дюк. Он сидит рядом со мной на синем пластмассовом сиденье в вагоне метро и курит. Какой-то человек встает с сиденья в конце вагона и говорит, что Дюк должен потушить сигарету, потому что в метро курить нельзя. Точно, говорит Дюк и расточительно давит свою сигарету в металлическом ящике для мусора. Я смотрю в окно, в котором ничего не видно, потому что в туннеле темно, и вижу отражение мое и Дюка. А я знаю, почему я никогда не встаю у края платформы, говорит Дюк. Я тоже, говорю я. Объявляют следующую остановку, но почти ничего непонятно, да и все равно эта остановка нам не нужна. Don't try it at home, говорит Дюк и закуривает новую сигарету. Я спрашиваю, не собирается ли он разозлить того человека, и он говорит, что ему хочется так поиграть. Потом он говорит, что ненавидит зиму и не могу ли я ему чем-нибудь помочь. Если только подарить тебе на Рождество шарф, говорю я, чтобы хоть что-нибудь сказать. Я слишком большое значение придаю своему внешнему виду, говорит он. Я знаю, говорю я. Дюк не носит шарфов. И его отражение в стекле тоже не носит. Я смотрю, как курит отражение Дюка в стекле. Дюк тоже смотрит, как курит его отражение в стекле. За стеклом темно. Потом поезд выезжает из туннеля, а за стеклом ночь и много огней. Поезд въезжает на станцию и останавливается. Давай выйдем, говорит Дюк и встает; это же не наша остановка, говорю я и остаюсь сидеть. Давай все равно выйдем, просто так, говорит Дюк. Мы выходим, просто так.

21

Переключи. Или выруби совсем. Или давай поиграем во что-нибудь стоящее, говорю я Дюку. Но телевизор — это дерьмо. Да, говорит Дюк. Он валяется рядом со мной на своей кровати, курит и не переключает и не вырубает совсем. Вместо этого он смотрит телевизор. Этим он занимается с тех пор, как я пришел, и я не уверен, не делает ли он это только для того, чтобы я разнервничался. Я разнервничался. Не из-за телевизора, а из-за Дюка. Дюк смотрит в телевизор. Я смотрю в телевизор и на то, как Дюк смотрит в телевизор. Он слегка подергивается. По телевизору показывают дерьмо. Дюк смотрит по телевизору дерьмо, и я, похоже, тоже. По телевизору показывают что-то о пьянстве и траханье на Майорке, а потом что-то о траханье и стриптизе в Лейпциге и Дрездене. Это дерьмо, Дюк, говорю я Дюку и открываю пиво: ш-ш-ш-ш — это шипит пиво. Это порно-TV, говорит Дюк, в это время идет по всем каналам. Он недовольно переключает. По другому каналу сообщается о парном и групповом траханье в бывшей ГДР, потом рассказывают о пьянстве и траханье на Ибице. На следующем канале что-то немецкое про медсестер, записанное на плохой видеопленке. Или ты сейчас нароешь что-нибудь про лейпцигских медсестер, трахающихся на Ибице, или же мы наконец пойдем и займемся чем-нибудь другим, Дюк, говорю я. Так не пойдет, говорит Дюк и пьет пиво и прикуривает новую сигарету от старой. Тогда давай поиграем, что так пойдет, говорю я. Я разнервничался. Дюк заставляет меня нервничать. Еще больше, чем медсестры. Появляется реклама и что-то немецкое на плохой видеопленке с медсестрами, сидящими в тюрьме. Потом появляется Слоненок 00. Тоже не годится, говорит Дюк. Я пялюсь на Слоненка 00 и случайно роняю пепел на кровать Дюка. Не годится играть, что так пойдет, это тоже не пойдет, говорит Дюк. Слоненок 00 пропадает. Слава богу. Я боюсь Слоненков 00. Снова начинаются медсестры. Дюк открывает пиво и переключает, и мы снова смотрим на старух-стриптизерш, видимо, восточных, если я правильно разбираюсь в актуальной журналистской тематике. Ты собираешься смотреть телевизор до тех пор, пока не объявятся медсестры, говорю я Дюку, который не делает ни малейших поползновений что-нибудь сказать; да, говорит Дюк, пока не свихнусь и пока за мной не придут из отдела борьбы с наркотиками. Я отбираю у Дюка пиво и пульт. К моему удивлению, он не выступает. Он только поет «Вот придут из наркоотдела, дела, тела…». Я дергаюсь. Я нахожу сериал, где какие-то американские люди, которые выглядят абсолютно неестественно и вообще не как люди, а уж тем более не американские, делают невероятные вещи. Главный герой противный, с противным чувственным взглядом, который появляется у него всякий раз, когда он совершает свои невероятные подвиги, но тут, по крайней мере, нет стриптиза. Я упиваюсь этим, пока не начинается «Стар-трек», от чего я вовсе не балдею, но это все же лучше, чем всякое порно- и героическое TV. К тому же я становлюсь все пьянее. Дюк тоже смотрит и пьет и мало говорит. В какой-то момент он встает и приносит виски. Это он хорошо придумал, думаю я, даже если я думаю, что завтра утром буду думать, что это он плохо придумал, — но мне все равно, а виски шотландское. У Дюка бывает только хорошее виски, я это знаю; и я знаю, насколько сейчас мне безразлично, что после виски завтра мне будет плохо. Мы пьем виски, потому что Дюку тоже безразлично. В это время один космический корабль с людьми с космомасками на лицах нападает на другой космический корабль с людьми с другими космомасками на лицах. Дюк наливает виски. Я отхлебываю. Виски хорошее. У Дюка всегда хорошее виски. Потом тебе придется отнести меня домой, говорю я ему; потом ты можешь здесь спать, говорит он. Ты хочешь меня напоить только для того, чтобы потом бесстыдно обесчестить, говорю я; точно, говорит Дюк. Откуда это? Понятия не имею, говорю я и отхлебываю еще больше виски; «Чужие-I», говорит Дюк и наливает себе еще больше виски. Кстати, в этот момент какие-то дети оказываются в какой-то опасности. В «Стар-треке» слишком много детей, говорю я и оказываюсь пьяным еще больше, чем был до этого. Дюк признается, что я прав, и зажигает сигарету. Мы пьем и смотрим «Стар-трек». Потом мы пьем еще больше и еще больше смотрим телевизор. Потом я засыпаю. Дюк не выключает телевизор. Но мне все равно, я так и так сплю. Дюк еще больше смотрит телевизор. Спокойной ночи. Джон Бой, говорит он; спокойной ночи, Дюк, говорю я, и Дюк смотрит телевизор, а я засыпаю.

22

Давай представим, что мы празднуем Рождество, говорит Дюк; никто не празднует Рождество, говорю я и не принимаю его всерьез. Ты не принимаешь меня всерьез, говорит Дюк; точно, говорю я. Откуда это? Дюк утверждает, что он говорит серьезно. Я говорю, что никто не празднует Рождество; а мы празднуем, говорит Дюк. Он прав. И у него есть елка. Дюк стоит около елки и зажигает на елке елочную гирлянду. Я не верю. Я не верю, Дюк, говорю я Дюку. Тогда просто играй, говорит он. В ассортименте у елки есть все, что есть в ассортименте у елки: гирлянды, и иголки, и пара разноцветных шариков на ветках. Она выглядит как новогодняя елка. Это новогодняя елка. Тебе никто не поверит, говорю я. К тому же сейчас не Рождество. Ты мелочишься, говорит Дюк. Дай мне пряник. Я даю ему пряник, потому что у Дюка есть не только новогодняя елка, но и пряники, а у меня есть такое чувство, что Дюк сажает меня в огромную лужу. У тебя мещанские взгляды, говорит Дюк, ты думаешь, что новогодняя елка ни к чему, потому что все думают, что новогодняя елка ни к чему. Так появляется фашизм. Так появляется дерьмо, говорю я, и, кроме того, новогодняя елка действительно ни к чему. Рождество ни к чему еще больше, чем экзема. Рождество ни к чему, а земля круглая. Дюк бросает на меня возмущенный взгляд, такой взгляд ему идет, и, наверное, он это знает. Елка пахнет елкой, причем очень сильно. А когда у тебя была последняя елка, спрашивает он и промахивается. Я размышляю. Ребенком, говорю я. И это было ни к чему, говорит Дюк и промахивается сильно. Нет, для ребенка это было к чему, говорю я; отстой, говорит Дюк. Я ставлю его логику под сомнение. Я так и так ставлю под сомнение всего Дюка, а его елку особенно. Тогда считай, что это ни к чему, и только представляй себе, как будто мы празднуем Рождество, говорит Дюк. Раздается звонок. Это звонят женщины, говорит Дюк, пойду открою. Я скептически смотрю на Дюка. Get used to it, говорит Дюк и идет открывать. Я скептически смотрю на елку. Я спрашиваю себя, что нашло на Дюка. Я спрашиваю себя, поделится ли он со мной. Я спрашиваю себя, не сошел ли он окончательно с ума. Я спрашиваю Зою, не сошел ли Дюк окончательно с ума. Похоже, говорит Зоя и пялится на елку. Елка сильно пахнет смолой. Я так не думаю, говорит Сабина и встает рядом с Зоей, чтобы пялиться па елку. Не беспокойтесь, она ничего не сделает, она ручная, говорит Дюк Сабине и Зое и покровительственно сует им в руки пряники. Он выключает верхний свет и включает Генделя, а я спрашиваю себя, откуда у него Гендель и не съехала ли у него крыша. Вероятно. Дюк садится на пол, дает нам красное вино и разные кексы и садится к нам. Зоя спрашивает, не собирается ли он посадить нас в лужу. Я спрашиваю себя о том же. Расслабьтесь, говорит Дюк и закуривает. Затем он поднимает бокал, чокается с нами и желает счастливого Рождества. Мы тоже желаем ему счастливого Рождества-тост, основанный на учении Павлова. Но ведь еще не Рождество, говорит Сабина. Дежавю, говорит Дюк, откуда это? «Матрица», говорю я, как собака Павлова, и беру кекс и смотрю на кекс. Кексу ничего не остается, кроме как быть съеденным мной. Я сижу перед новогодней елкой и ем кексы. О'кей. А ведь красиво, когда так много свечей, говорит Дюк. О'кей. Красивые свечи. О'кей, свечи красивые. Многочисленные красивые свечи освещают квартиру Дюка теплым красивым светом, и новогодняя елка пахнет елкой. О'кей. Я из любопытства съедаю еще один кекс, допиваю свое вино и все равно жду, что Дюк сделает нам какую-нибудь гадость. Дюк не делает никакой гадости. Дюк пьет вино и говорит, что он бы приготовил гуся или что-нибудь в этом роде, но он не знает, как готовят гуся или что-нибудь в этом роде, поэтому нам придется заказать пиццу, если мы голодны. Сорри. Зоя спрашивает Дюка, что на него нашло. Дюк говорит, что он хотел попробовать, как это — снова праздновать Рождество, и я не верю, что Зоя ему верит. Никто ему не верит. Сабина говорит, что ребенком она считала, что Рождество — это здорово. Все дети считают, что Рождество — это здорово, говорю я. Зоя боится, что на следующей неделе придется ехать к родителям праздновать Рождество. Я говорю, что мои родители на Рождество уезжают, Дюк говорит, что он не поедет к своим родителям на Рождество, а Сабина говорит, что ее тоже не тянет ехать на Рождество к родителям. Зоя говорит, что раньше перед Рождеством она все время смотрела по телевизору «Эмиля из Лённеберги», чтобы время до подарков проходило побыстрее, а однажды ей подарили магазин, о котором она долго мечтала, но потом поиграла в него один-два раза. «Лего» был хорош, говорю я. Рыбалка была лучше, говорит Дюк. Мне кажется, мои первые настоящие пластинки я получил как раз на Рождество, «Extrabreit» и «Depeche Mode», говорю я. Зоя спрашивает, какие из пластинок мы купили себе сами; она, например, сама купила себе «Queen». А я «Dschingis Khan», говорит Дюк; «Schliimpfe», говорит Сабина. Я не могу вспомнить. Сабина говорит, что у нее на елке всегда были электрические лампочки, и это очень противно. Мы согласились, что это противно. Настоящие свечи лучше. Свечи освещают квартиру Дюка теплым светом и слегка пританцовывают, потому что из окна у Дюка дует. Под Генделя обычно поют «Аллилуйя». Зоя говорит, что календари с шоколадками она всегда считала дерьмом и завидовала своей подруге, у которой всегда были самодельные календари с настоящими подарками. У календарного шоколада и вкус противный, говорю я. Со мной соглашаются. Дюк наливает вино. Мы пьем вино и едим кексы и разговариваем о детском саде. Гендель закончился, и Дюк ставит что-то другое, а что — я не знаю. Но тоже красиво. Свет от свечек тоже красив. Дюк пьет красное вино и ухмыляется. Свечи быстро догорают; Дюк встает и вставляет новые свечи, а мы ему помогаем. Потом он приносит еще бутылку, открывает. Раскрошил пробку, но это ерунда. Мы чокаемся новым вином и желаем друг другу счастливого Рождества. Давайте поиграем, говорит Дюк; давайте играть в рождественское песнопение. Странно. Мы сидим перед новогодней елкой и поем рождественские песни. По крайней мере, пару штук. Мы мало песен знаем наизусть, и то не больше одного куплета. Голос Зои красив, действительно красив, удивительно прекрасно слушать, как она поет. Зоя поет две песни соло, а потом мы все вместе пару раз исполняем «What shall we do with the drunken sailor». Свечи горят, и в квартире пахнет хвоей. Дюк идет за телефоном, мы заказываем пиццу. Хохочем над всем подряд, пока не появляется пицца, и мы едим пиццу. Под пиццу мы еще раз слушаем Генделя. Зоя рассказывает про работу, на которую она бы с удовольствием устроилась, а Сабина о работе, от которой она бы с удовольствием отказалась. От работы бывает рак, говорит Дюк и ухмыляется и кладет руку на плечо Зое. Мы рассказываем друг другу о самых плохих работах, которые у нас были. Потом мы рассказываем о лучших книгах, которые читали, а потом о поступках, которые совершали, и о странах, в которых хотели бы побывать. А потом мы зажигаем на елке новые свечи и пьем вино. Сабина говорит, что каждый раз, когда она выбита из колеи, ей хочется проткнуть в ухе дырку, потому что это помогает ей почувствовать, что она на самом деле переродилась, а это, в свою очередь, означает, что в ее жизни действительно может что-нибудь происходить. В левом ухе у нее пять дырок, а в правом — две, я не знаю, хорошо это или плохо. Я говорю, что считаю пирсинг бровей безобразием. Сабина говорит, что она тоже считает пирсинг бровей безобразием. Дюк наливает нам вина. Свечи продолжают давать красивый свет. Сабина говорит, не могли бы мы съездить куда-нибудь на Рождество, чтобы ей не пришлось ехать на Рождество к родителям. Я говорю Сабине, что у меня нет денег и что здесь ей ничего не обломится. Зоя говорит Сабине, что Новый год действует ей на нервы даже больше, чем Рождество. Выходи за меня замуж, говорит Дюк Зое. Что, спрашивает Зоя Дюка. Выходи за меня замуж, говорит Дюк Зое. Прямо сейчас, говорит Зоя. Я спрашиваю тебя, выйдешь ли ты за меня замуж, говорит Дюк, я делаю тебе предложение, я прошу твоей руки. Выходи за меня замуж. Опять несешь чушь, говорит Зоя. Ты просто кобель, говорит Зоя и пьет вино. Нет, говорит Дюк. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Никто не выходит замуж, говорит Зоя. Она права. Какая женитьба. Тем более Зои и Дюка или Дюка и Зои. И все равно я хочу на тебе жениться, говорит Дюк Зое. Мы с Сабиной почти не разговариваем, мы элементарно подслушиваем. Почему замуж? Это спрашивает Зоя. А почему нет, говорит Дюк, просто посмотрим, что получится. Я еще ни разу не женился. И никогда не женишься, по крайней мере на мне, говорит Зоя. И дальше: идиотская шутка, Дюк. Все равно, говорит Дюк, тогда давай представим, что мы женимся. Он опускается перед Зоей на колени и просит ее выйти за него замуж. Он делает это вполне серьезно. Зоя нервничает. Я могу ее понять. Я тоже нервничаю, хотя меня это мало касается. Я не знаю, что это значит, говорит Зоя нервно. Дюк, я ведь тебя раздражаю. Она права. Она раздражает Дюка. Мне так кажется, я в этом почти уверен. И все равно я на тебе женюсь, говорит Дюк. Прекрати, говорю я. Хорошо, говорит Дюк, не буду; он зажигает сигарету и пьет вино. Мы тоже пьем вино и говорим обо всем понемножку. Свечи догорают. В комнате Дюка становится все темнее. Мы вставляем в подсвечники новые свечи и зажигаем их. Дюк рассказывает что-то веселое, мы не очень ему верим, но это не страшно. Потом я рассказываю Дюку о фильме, который он должен посмотреть. Сабина что-то рассказывает Зое об их общем знакомом. Мы пьем вино и пьянеем. Сабина спрашивает, какие у нас планы на Новый год. Я говорю, что ненавижу Новый год. И свой день рождения я тоже ненавижу. Сабина говорит, что она не имеет ничего против дней рождения, Зоя тоже. Дюк говорит, что ему наплевать и на то, и на другое. Свечи догорают и дают меньше света. У меня больше нет свечей, говорит Дюк. Я хочу домой, говорит Зоя. Дюк спрашивает, почему она хочет домой; он думал, что она останется здесь. Нет, говорит Зоя, а то ты женишься на мне, пока я сплю. Дюк обещает не жениться на ней, пока она спит, и уговаривает ее остаться. Свечи гаснут, и, пока я не включаю свет, в комнате совсем темно. Зоя позволяет Дюку уговорить ее остаться и остается. Мы с Сабиной идем домой к кому-то из нас. Мы идем пешком. Дюк все время треплется, говорит Сабина. Да, говорю я, а земля крутая. Сабина говорит, что ей понравились Рождество и елка; мне тоже, говорю я. И все равно я ненавижу Рождество, говорит Сабина; я тоже, говорю я. Холодно. Я целую Сабину, стоя на тротуаре. Снег не идет.

23

Что ты делаешь, Дюк, говорю я Дюку. Я спрашиваю Дюка, не хотим ли мы поиграть. Давай поиграем, говорю я, мне скучно. Нет, говорит Дюк в трубку, и его голос звучит так, как будто он ничего не делает, даже не курит. Тогда давай представим, как будто мы играем, говорю я, мне до смерти скучно. А что ты вообще делаешь? Вообще я лежу в постели, говорит Дюк, и больше ничего не делаю. Я говорю Дюку, что это скучно; скучно, соглашается Дюк. Тогда давай поиграем, говорю я; нет, говорит Дюк. И больше он уже ничего не говорит. Скажи что-нибудь, Дюк, говорю я Дюку; нет, говорит Дюк и кладет трубку. Мразь, говорю я трубке; трубка ничего не говорит.

24

С Новым годом, Дюк, говорю я Дюку; да, говорит Дюк, ура. Он стоит около меня на тротуаре и курит. С Новым годом, говорит Зоя Дюку и целует его; с Новым годом, говорю я Зое и целую ее, а потом я поздравляю с Новым годом Сабину и целую ее тоже, только дольше. Дюк говорит ура. Потом он поднимает вверх бутылку шампанского, говорит ура, пьет и передает бутылку мне. Я обнимаю Сабину, мне кажется, что так положено. В небе много ракет. Пестрых и ярких. Зеленый каскад, потом красный и зеленый, потом белый. Белый нравится мне больше всего. Мне не нравится зеленый цвет, говорю я Сабине, а ты мне нравишься. Я не люблю Новый год, говорит Дюк, а вечеринки — это идиотизм. Я снова захожу в дом. Дюк тоже заходит в дом, на вечеринку. Она действительно идиотская. Но белые сверкающие каскады — тут всё о'кей. Я пью шампанское из бутылки, и Сабина пьет шампанское из бутылки, и Зоя тоже. Мы смотрим на фейерверк и пьем шампанское, так все делают на Новый год, а ничего лучше нам в голову не приходит. Маленькие турчата и еще какие-то дети носятся по улице и бросают большие «корсары» в прохожих, чтобы им было больно. Бум. Громко. С балконов другие люди бросают другие большие «корсары» в прохожих. Тоже громко. Везде пахнет порохом. Красно-белый каскад в небе, одновременно со свистящими желтыми шарами. Сабина говорит, у меня будет корсарный шок. Дерьмовые «корсары». Дерьмовые дети. Пусть оторвут себе; пальцы. Густой пороховой туман на улице. Как в Бейруте, говорю я, это обязательный атрибут Нового года. Я пойду внутрь, говорит Зоя, пока меня не взорвали. Два красных каскада и много свистящих шаров. На другой стороне улицы папаша поджигает «вулкан». Очень красиво. Мы с Сабиной смотрим на папашу, который до безобразия горд своим красивым «вулканом». Его детки кидают несколько «корсаров» вслед группе женщин. Холодно, но снега нет. Зеленый каскад, не очень хороший. Сабина дает мне бутылку с шампанским. Темно-зеленый каскад, один из тех, где блестящие звездочки после взрыва летят вниз. Мне нравится. Какой-то ребенок бросает «корсар» в Сабину, и Сабина дергается. Она говорит, что «корсары» она терпеть не могла даже в детстве. Ребенком я считал «корсары» клевой штукой, говорю я. Мы возвращаемся на дурацкую вечеринку. Целая толпа идиотов и полуидиотов стоят и сидят и, не мудрствуя лукаво, накачивают себя алкоголем. Дюк с Зоей на кухне, где уже съедена вся моцарелла, а чиабатта еще осталась. Шампанское тоже, но шампанское мы принесли с собой и хорошенько спрятали, шампанское на этом идиотском празднике наверняка дерьмовое. Дюк и Сабина пьют хорошее шампанское, мы тоже. Ну и как фейерверк, спрашивает Дюк нас с Сабиной. Фейерверк как фейерверк, говорю я. Всегда одно и то же. Я считаю массовым помешательством, что все уверены, как будто нужно смотреть фейерверк и восхищаться им. То же самое, как и ошибочно предположение, будто клоуны веселые, а горы величавые. Но это не так уж и плохо. Я имею в виду клоунов. И все равно мне понравилось, я тоже жертва коллективного помешательства. Теперь я имею в виду фейерверк. Особенно когда белый цвет, зеленый так себе, говорю я. Ты напился, говорит Сабина, и несешь вздор. И к тому же горы величавые. Да, говорю я и точно не знаю, что я имею в виду. Но фейерверк-то и действительно не величавый. Кроме того, я не понимаю, почему в эпоху стремительного прогресса фейерверк остается таким же, как был в моем детстве. Тогда было всего три телевизионные программы, а теперь есть компьютер, и генная инженерия, и тысячи каналов, и дерьмовые машины, и Интернет. И все что угодно. И только фейерверк остался фейерверком. Всё как раньше. Не понимаю. Это же скучно. И «вулканы», и огненные колеса, и бенгальские огни, и чудо-свечи. Всё как всегда. Скучно. Да, говорит Дюк, скучно. Давай вместо них обольем бензином парочку курдов или тибетских монахов и подожжем. Им такие штучки нравятся. Он отбирает у меня бутылку с шампанским и выпивает все до капли. Жаль, мы только что подружились — бутылка и я. Дай мне сигарету, говорит он; я даю ему сигарету и спрашиваю Зою, не осталось ли у нас еще где-нибудь личного шампанского. Нет, говорит Зоя, но в холодильнике еще есть гостевое. Я отгоняю от холодильника тусклую женщину и выискиваю наименее подозрительную бутылку. Потом открываю бутылку и до краев наполняю картонный стаканчик себе и Сабине тоже, потому что мне, наконец, хочется быть милым. Я даю Сабине картонный стаканчик, и она считает, что я милый. Праздник, конечно, дурацкий, но мне все равно хорошо. Так только музыка станет чуть менее идиотской, я пойду танцевать с Сабиной, думаю я. Я пью средненькое шампанское из своего картонного стаканчика и курю. Зоя говорит, что в Новый год все время думает, что должна сделать нечто особенное и все должно быть особенным, а потом все как всегда, и тогда это особенно противно, и намного противнее, чем обычно, когда все как всегда. Она меня путает. Но это ничего. Я говорю, это так же, как с фейерверком и горами: нас каким-то образом убедили, что это должно быть нечто особенное. Зоя говорит, что с днями рождения все так же, только еще хуже. Ну, спрашивает Дюк, как у нас с планами на предстоящий год. Планы на предстоящий год действительно дерьмовые, говорит Сабина, да и нет никаких планов. Я собиралась бросить курить, но так до сих пор и не бросила, говорит Зоя. В новом году я брошу курить, говорю я. И пить. И валяться без дела. Тогда я буду новым человеком и сделаю что-то замечательно-настоящее, важное и стану богатым и знаменитым. А может, перестану еще и трахаться и стану тибетским монахом, тогда на следующий Новый год ты сможешь меня поджечь, Дюк. Сначала перестань молоть чепуху, говорит мне Сабина и все равно меня целует. А ты, спрашивает она Дюка, что ты бросишь в новом году. Зою, говорит Дюк, я брошу Зою. Прекрасно, говорит Зоя и дарит ему подчеркнуто легкий поцелуй. Дюк вытирает губы и говорит, я брошу Зою, тогда новый год будет лучше. Ведь сейчас еще только начало. Он бросает сигарету на пол, и делает это специально. Какие-то идиоты все время на нас смотрят. Зоя, кстати, тоже. Прекрати, говорю я Дюку, я сейчас ничего не понимаю. Это правда, сейчас я совсем ничего не понимаю. Я мог бы сейчас только немножко потанцевать и немножко выпить и помолоть еще немножко чепухи. Это бы мне понравилось. Я терпеть не могу Зою, говорит Дюк мне, а Зое он говорит, что он ее просто не выносит. Ты у меня в печенках сидишь, говорит он, так почему бы тебе для разнообразия не посидеть где-нибудь еще, например у черта на рогах. Ну, спасибо, говорит Зоя, ты мразь, Дюк, и уходит; я не знаю, куда она уходит, — может быть, не к черту на рога, но куда-то ведь она идет, во всяком случае от нас подальше. Она права, ты мразь, Дюк, говорю я, а сам не знаю, что это такое. Я не знаю, что это такое, говорю я Дюку. Ты видел, я только что бросил Зою. С Новым годом. Он отбирает у меня стаканчик с шампанским, выпивает все до капли и возвращает мне. Я смотрю на него. Дюк усмехается, глядя на меня. Я смотрю на Сабину, но Сабины рядом уже нет. Ушла. Возможно, туда же, куда и Зоя. Может быть, для того, чтобы вместе детально обсудить, какая Дюк мразь. Главное, она вернется. Я имею в виду Сабину. Я не понимаю тебя, говорю я Дюку и не понимаю его. Дерьмо, я ведь хотел потанцевать и выпить. И все такое. Once I thought I found love, but then I realized I was just out of cigarettes, говорит Дюк. Откуда это? Наплевать мне откуда, говорю я, и мне действительно наплевать. Дай мне сигарету, говорит Дюк; если надо, купи себе сам, говорю я.

25

Давай поиграем, говорит Дюк, давай поиграем во что-нибудь интересное. Поиграем в Моби Дика. Ты кем будешь, Ахавом, Измаилом, Квикегом или китом? Я Цетология, глава об анатомических особенностях китов, говорю я. Так не бывает, говорит Дюк. Конечно, он прав. Он стоит рядом со мной у руля. Свинцово-серое тяжелое море. Птичьи силуэты фрегатов на свинцово-сером небе. Корабль сильно качает, он наклоняется влево, то есть, если я правильно помню, получает крен на левый борт. Корабль борется с морем, Дюк борется с рулем. Тяжелый руль из гладкого темного дерева. У воздуха мокрый соленый привкус. На бак налетает огромная волна, потом еще одна. В воздухе соленая белая пена. Шквал заваливает корабль на борт, но он тут же выправляется. Нос тяжело разрубает море. Дюк держит руль. Я крепко держусь за что-то, чтобы не упасть. Итак, ты Ахав, насколько я понимаю, говорю я Дюку, потому что я вижу: ему кажется, что Ахав подходит ему больше всех. Где твоя деревянная нога, спрашиваю я. Нет, говорит Дюк, я Дюк. Ты Ахав, а я просто твой личный матрос или что-то в этом роде. Эй, сир. Он ухмыляется. Возможно, он прав. Теперь Док смотрит серьезно и передает руль мне. Я кладу руки на гладкое темное дерево. На дереве соль, края покрыты белой коркой. На моей деревянной ноге, наверное, тоже покрытые белой коркой края, при случае надо будет посмотреть, но сейчас я не могу, я должен держать руль. Такое ощущение, что руль живой. Но это только море, которое напоминает о себе через руль. Я ощущаю также корабль, и корабль в море, и ветер в парусах корабля в море. Такая сила, такая мощь. Я чувствую ветер в парусах, он терзает корабль, но корабль накренился и проскальзывает между ветром и морем. Ванты стонут от одной только мысли об этом. И переборки стонут, всё в движении, всё гнется и покоряется. Я тоже покоряюсь. Во рту и на коже соленый воздух. Дюк стоит где-то рядом со мной. Я держу руль. Руль живой, корабль тоже. Волна налетает на нос и обдает нос белой пеной. Другая волна высоко приподнимает корабль и бросает его обратно. Громкий ветер в ушах, он треплет мои волосы и все, что от меня осталось. Вокруг нас сплошное серое море. И серый ветер. И корабль. Море и ветер встречаются на нашем корабле и сливаются в моем руле. Я держу руль. Море и ветер и я. Море и ветер сливаются во мне и пролетают сквозь меня, а я покорно скольжу вместе с нашим кораблем между ними. Соленые переборки и соленые снасти скрипят и стонут. В «вороньем гнезде» никого нет, говорит Дюк. Дюк стоит возле меня. Он за что-то держится, чтобы не упасть. Мне все равно, говорю я, как раз сейчас у меня другие проблемы, например четыре элемента бытия. Но ведь кто-то должен смотреть, говорит Дюк. Из-за кита. Ты же сам знаешь. Он прав. В этом он прав. Кит. Я знаю. Порыв ветра наклоняет корабль, и он ложится на волны, как будто решил поспать, но я держу руль, и корабль со стоном выпрямляется. Кит, говорит Дюк; знаю, говорю я, ладно, я иду. Иду я, говорит Дюк, кто, в конце концов, здесь матрос. Главное, чтобы мы снова не охотились на клопов, говорит он. Откуда это? «Чужие-II», говорю я. Огромная волна захлестывает корму, и мне в лицо летит белая пена. Соленая, думаю я. Теперь уже Дюк не стоит рядом. Он хватается за гладкий деревянный релинг с наветренной стороны. С подветренной стороны пенится серое морс. Мой гарпун, думаю я. Дюк возле мачты. Полез по вантам. Ванты стонут, но это не из-за Дюка, думаю я. Вантам на Дюка просто наплевать. Ветру и морю на Дюка тоже наплевать. И все равно Дюк лезет на ванты. Ветер треплет море, и паруса, и меня, и Дюка. Особенно Дюка. Не надо, Дюк, кричу я, но ветер уносит мои слова далеко-далеко и выпускает их где-то в другом мире. Я хочу добраться до Дюка, но моя деревянная нога скользит по мокрой палубе. И, кроме того, у меня же руль. Корабль падает вниз, в большое серое море, и отряхивается, как мокрый пес. Большой серый мокрый соленый пес. Мы стонем — корабль и я. Воздух мокрый, и серый, и соленый. Дюк где-то наверху среди стонущих вант. Из-за кита. Так и должно быть. Кит. Мне понадобится мой гарпун. Мой гарпун, думаю я. Кит белый. Небо серое.

26

Давай представим себе, что мы заблудились в трущобах, говорит Дюк, это ведь так интересно. А в следующий раз придумаем что-нибудь еще. Я не совсем понял, что ты предлагаешь, говорю я Дюку и не знаю, что я должен себе представить. Пригородные трущобы, говорит Дюк. Я предлагаю наблюдение за пролетариатом и походы в огромные дискотеки. Это можно превратить в экстремальный вид спорта, завести хипповую одежду для походов в огромные дискотеки и разбогатеть на продаже одежды для походов в огромные дискотеки. Но это работа, говорю я, а ты против работы, Дюк. О'кей, говорит Дюк, и все равно давай играть, как будто мы пошли в огромную дискотеку в пригороде. Ты извращенец, говорю я. Да, творит Дюк. Он стоит рядом со мной у зеркала и красится. Я тоже крашусь, наверное, я тоже извращенец, или, по крайней мере, болезненно любопытен. Дюк еще больше высветляет себе лицо и явно пытается стать вампиром, что я проницательно замечаю по его пластиковым клыкам. Дракула давно вышел из моды, Дюк, говорю я. Да, правда, говорит Дюк и шипит на свое отражение. Я похож на Гэри Олдмэна? Ты вылитая сестра Кристофера Ли, говорю я. Завидуешь, завидуешь, говорит Дюк и что-то весело напевает. Он зажигает сигарету, фильтр которой приклеивается к его черной помаде на губах. С тобой никогда не знаешь, что нужно, говорит он. А что, собственно, нужно: квантовая теория, или молочные продукты, или старая рухлядь, или что-то еще? Я не уверен, говорю я Дюку, пока еще я даже не уверен, смогу ли я вообще принять участие в этом пригородно-дискотечном карнавале. Кстати, на мне «Лонг Джон», как говорят профессионалы, это такой нижний комбинезон из ткани в рубчик, с длинными штанинами, длинными рукавами и с застежкой на заднице. Красного цвета. Такое якобы носят ковбои. Но мне трудно представить в таком наряде Клинта Иствуда. К комбинезону я надел еще и ковбойские сапоги. А откуда у тебя эти шмотки, говорит Дюк, ты ведь еще больше извращенец, чем я. Одна женщина подарила, говорю я, которая считала, что этот наряд мне чертовски идет. Женщины еще большие извращенки, чем все мы вместе взятые, говорит Дюк. Сотри белую краску и накрасься красной, тогда мы сможем сказать, что ты Гемоглобин. Карнавальщики из огромных пригородных дискотек считают, что «Гемоглобин» — это такая группа, говорю я, кроме того, красное мне не идет. Какая разница, говорит Дюк и пририсовывает красную кровь на черные губы. Как я выгляжу, спрашивает он. Как человек, который хочет пойти на огромную карнавальную дискотеку в пригороде, отвечаю я. Я мастер маскировки, заявляет Дюк. А ты всего-навсего кровяной шарик в ковбойских сапогах. А ты задница в черной одежде, говорю я. Кстати, о заднице. Сабина говорит, Зоя говорит, ты разбил ей сердце, говорю я. Я же просто так играл, говорит Дюк; ты бессердечный, говорю я; да, говорит Дюк, но тут я не могу ничего поделать; придурь, говорю я. Видишь, говорит Дюк, Зоя меня не заслужила. Пусть найдет себе какого-нибудь милашку и делает с ним детей. Дюк скалит пластиковые зубы. Зоя не хочет детей, говорю я. Тогда пусть их и не делает, говорит Дюк. Ты по Зое скучаешь, спрашиваю я. Иногда я пытаюсь притворится, что скучаю, но у меня не получается. Я говорю Дюку, что он задница, а он говорит, нет, он Дракула, и рисует вокруг глаз черные полосы. Выглядит интересно, поэтому я тоже рисую и скептически разглядываю свое отражение. Мое отражение одето в красный «Лонг Джон» с мешковатым задом, я похож на енота-параноика. Ну у меня и вид, Дюк, говорю я Дюку. Да, говорит Дюк, но не бери в голову, здесь все пьяные, они ничего не видят. Дюк стоит рядом со мной, у него в руке пиво в большом прозрачном пластиковом стаканчике; он курит, и он прав. Здесь все пьяны. Одним енотом больше, одним меньше — какая разница. Вокруг ужасные люди танцуют и пьют под ужасную музыку. Кстати, и то, что они пьют в больших количествах, тоже ужасно, они пьют напитки, которые человек, если ему больше шестнадцати и у него есть хоть капля достоинства, давно уже не пьет. Я не верю, что в реальной жизни остались люди, которые пьют колу-бакарди, говорю я и смотрю, как один плейбойчик пьет колу-бакарди. К тому же я не верю, что в реальной жизни существуют женщины, которые переодеваются в плейбойчиков. Нет, говорит Дюк, в это никто не поверит. Я пью пиво из прозрачного пластикового стаканчика. Пластиковые пивные стаканчики для праздника стрелков, думаю я, хотя сам еще ни разу не был на празднике стрелков. Кроме того, подобные стаканчики бывают на всех народных гуляньях. Две отвратительные женщины пьяно ковыляют мимо нас и визжат без причины. Менее страшная все время падает, более страшная следит, чтобы менее страшная не свалилась окончательно. Кстати, все женщины здесь одеты в костюмы из разряда «трахни меня». Мужчины пьяны настолько, что им безразлично, во что они одеты, главное, что вид поганый. Ужасные мужчины ведут с ужасными женщинами в костюмах из разряда «трахни меня» старомодные предварительные беседы. Ужасная музыка настолько громкая, что, слава богу, слушать ее не нужно. А как они собираются трахаться, если не могут даже стоять на ногах, спрашиваю я Дюка и рассматриваю полосатого матроса, который упал на пол и даже не делает попыток подняться. Я должен был одеться как Венерическая Болезнь, говорит Дюк и разглядывает грязного мужика, который буквально облизывает шлюшку в леопардовом белье. Стая полуголых грудей двигает мимо нас, две из них натыкаются на мою ногу. Я расплескиваю значительную часть своего пива. Принадлежащий грудям помидорный рот извиняется и как-то грязно называет меня сладеньким. Иди отсюда, шалава, говорю я. Шалава рыгает и называет меня задницей. Лицо шалавы выложено толстым слоем красной дряни. Две спевшиеся груди впиваются ей в руку и уводят ее, слава богу. «It's raining man», миллионами децибелов взрывается миллион усилителей. Пол вибрирует, лежащий на нем мертвый матрос тоже. Сейчас заиграет «I will survive», говорит Дюк. Он не прав, сначала раздается «Sweet Transvestite», и только потом «I will survive». Музыка для тех, кто не любит музыку, говорю я, об этом писал Макс Гольдт. Дюк покупает для нас еще пива. Может быть, нужно было взять с собой колеса, говорю я ему. Дюк говорит, что я брежу, это было бы уже Апокалипсисом, кроме того, запрещенные наркотики вредны для здоровья. Давай найдем себе пару пригородных шлюшек, говорит он. Для меня это слишком апокалипсично, говорю я, но Дюк хватает за меховой хвост какую-то малолетнюю пригородную шлюшку с кошачьими ушами и говорит ей что-то лестное, после чего я на ее месте тут же дал бы ему по яйцам. А кошачьеухая шлюшка восторженно верещит и позволяет Дюку угостить ее липким коктейлем. Дюк покупает кошачьеухой шлюшке липкий коктейль и обволакивает ее липким шармом, или тем, что малолетние пригородные шлюшки считают шармом. У нее колготки в сеточку, у пригородной шлюшки, и черное боди, из которого отчаянно пытаются выбраться груди. Она опрокидывает коктейль в свой ярко накрашенный рот и попискивает. Дюк обдает ее шармом. Усилители обдают нас чем-то из «АББА». На лице кошачьеухая шлюшка намалевала грязные полосы, которые, видимо, должны придавать ей сходство с кошкой, а придают сходство с деревянным забором. Наяда из серии «трахни меня» спотыкается о мертвого матроса и отламывает себе каблук. Купи пива, говорит мне Дюк, и я покупаю пиво. Кошачьеухая шлюшка подзывает малолетнюю подругу, которая одета в халат и шапочку медсестры и хочет со мной поговорить. Со времени моей сердечно-легочной операции у меня развилась медсестринская фобия, говорю я, катись отсюда. Но медсестра не катится, стоит, пританцовывая в такт танцевальной музыке, напоминающей о Майорке; может быть, она не в состоянии говорить. Я вынужден купить ей коктейль и надеюсь, что она быстро умрет от алкогольного отравления. Кошачьеухая шлюшка что-то верещит мне прямо в ухо. Я ей говорю, что кошки не носят черных боди. Это веселит кошачьеухую шлюшку, и она верещит еще более радостно. Она ласкает Дюка своим меховым хвостом. Дюк говорит, что хвосты бывают с разных сторон, это ее веселит, и она верещит еще более радостно. Наверное, ей безразлично, что говорят. Я провожу эксперимент и говорю ей на ухо, что она ошибка в эволюционном ряду. Она радуется и верещит, дура. Моя медсестра бубнит что-то о своем ПТУ и спрашивает нас, чем занимаемся мы. Мы санитары в морге, говорю я, потому что в школе я действительно был знаком с типом, который работал санитаром в морге. Я вампир, говорит Дюк; хи-хи, говорит кошачьеухая шлюшка. Дюк кусает ее за шею. Смотреть неприятно. Дюк, говорю я, давай свалим отсюда и закидаем всю округу ядерными бомбами, другого выхода я не вижу. Откуда это? «Чужие-II», говорит Дюк и роняет свои пластмассовые зубы, которые застревают в разноцветных завитых волосах кошачьеухой. Тогда он говорит, что вечер еще только начался, раскидывает руки и плащ на манер крыльев, заворачивает в него кошачьеухую шлюшку и идет с ней танцевать. Уитни Хьюстон отдыхает. Медсестра хочет танцевать со мной, но я не хочу. Я иду в туалет, говорю я, сейчас вернусь, не трогайся с места, я жить без тебя не могу. Медсестра остается и не двигается с места, я иду в туалет. Перед туалетом в рвотных массах лежит нечто вроде монаха. В одной из кабинок кого-то рвет, в другой трахаются, значит, есть еще люди, способные трахаться, не держась на ногах. Я писаю. Из кабинки раздаются хрюканье и визг, в другой кого-то чистит. Уютное местечко. Выходя, я нечаянно наступаю на монаха. Правда, на него это не производит никакого впечатления. Я закуриваю сигарету и разгуливаю по танцполам и питейным отсекам на разных этажах. В одном месте играют пригородное техно. В другом медленную романтическую трахательную музыку. За автоматом некий Майкл Джексон трахает вампиршу в кожаном корсете, значит, все идет своим чередом. У следующей стойки я покупаю себе пиво, и толстый полуголый мужик по неизвестной мне причине хочет со мной драться. Я говорю, что не бью тех, кто толще меня, и оставляю его неизбитым, но он все равно не может идти за мной, потому что без стойки, за которую держится, он тут же упадет. Высматриваю Дюка и его малолетнюю киску, но их не видно. Я надеюсь, прежде чем ее погладить, он выведет ей блох. На танцполе с испанской музыкой дерутся черт и полуголый мужик в кожзаменителе. Я немножко понаблюдал за их поединком. Кожзаменитель побеждает и чистит черту морду. Хор парикмахерш удовлетворенно и (или) неодобрительно шипит. Шипит под пение Мамбо, Бамбо и Леро, которые наяривают на гитарах. Испания годится только для людей с плохим слухом. Одетые в черную форму охранников преступники вылезают на танцпол и чистят кожзаменителю морду, а черту — то, что от нее еще осталось. Хор парикмахерш шипит удовлетворенно и (или) неодобрительно. Это я уже видел и иду дальше. Нечаянно подхожу к пивному отсеку медсестры, медсестра берет меня в оборот и спрашивает, где я был так долго; я говорю, что никогда ее не видел и думаю, что мы незнакомы. Она говорит, что мы только что чудесно веселились. Я говорю, что потерял память, и спрашиваю, где я, но она мне не верит и хочет, чтобы я купил ей выпить. Сама покупай, говорю я. Она покупает сама. Я спрашиваю, не видела ли она Дюка; кого, спрашивает она; вампира, говорю я; нет, говорит она. В плане разговорчивости она любому даст сто очков вперед. Искусственные ресницы у нес перекосились, это делает ее еще более отвратительной, чем она есть. Я ухожу, но медсестра буквально наступает мне на пятки. Я начинаю насвистывать «Auf der Flucht» Рихарда Кимбла. Медсестра шатается и повисает на мне. Какая-то инопланетная шелудивая сумчатая крыса, проходя мимо, щиплет ее за задницу. Медсестра визжит и явно чувствует себя польщенной. Я кричу вслед сумчатой крысе, не хочет ли она получить медсестру насовсем, но сумчатая крыса уходит. Она умнее меня. Медсестра хочет танцевать, я пытаюсь навязать медсестру пастуху, но и он тоже не хочет заполучить такое сокровище. Медсестра что-то лопочет и тащит меня туда, где грохочет противная матросская музыка. Тамона скачет под противный морской грохот. Приходится смотреть. Она слишком пьяна, чтобы танцевать, смотрится недостойно. Одна совсем уж разухабистая матросская песенка заставляет дрожать и трястись всю уже немолодую сельскую молодежь вокруг меня. Медсестра скачет еще более рьяно и задевает вышитую подсолнухами тетку в бикини, и та дает ей по шее. Медсестра падает на пол, скорее от неожиданности и алкоголя, чем из-за оплеухи, цветочек-бикини как ни в чем не бывало дрожит и трясется дальше. Холодный мир. Я смотрю на медсестру, лежащую на полу. У нее проблемы с сортировкой конечностей. Прелесть и грация, говорит Дюк. Он стоит рядом и смотрит, как медсестра лежит на полу. Если бы я собирался нажраться до поросячьего визга, я бы из чисто практических соображений не стал бы надевать туфли на каблуках, говорю я. Кстати, не намерены ли мы в один прекрасный день покинуть этот эскиз к картине Иеронима Босха, Дюк, или ты хочешь поселиться здесь навсегда. О'кей, говорит Дюк, но обеих красоток мы возьмем с собой. Он засунул под мышку кошачьеухую шлюшку, наверное, стоять самостоятельно она уже не может. Он курит. Я смотрю на торчащую у него из-под мышки кошачьеухую шлюшку. Ее лицевые полосы превратились в серо-зеленую грязь. Потом я смотрю на медсестру, которая, как червяк, крутится на полу, причем ее явно недостаточная юбчонка задирается на бедрах и открывает тряпки, которые малолетние пригородные шлюшки, наверное, считают сексуальным бельем; лиловая тайга невыгодно подчеркивает половинки ее задницы. Господи, да что ты собираешься с ними делать, Дюк, спрашиваю я Дюка. Никогда не знаешь, что может пригодиться, говорит Дюк, швыряет сигарету в толпу танцующих мышей и протягивает медсестре правую руку, по которой она карабкается наверх. Спасибо, говорит разжалованная медсестра. Мне плохо, говорит кошачьеухая шлюшка, я думаю, меня вытошнит. И ее тошнит. Дюк тянет ее за собой с танцпола, при этом он внимательно следит, чтобы она его не задела. Кошачьеухую тошнит прямо на ходу. У меня на шее снова висит вечная медсестра, но, по крайней мере, у нее хоть более прочный желудок. Дюк заталкивает кошачьеухую шлюшку в женский туалет и посылает вслед медсестру, чтобы та помогала проводить уборочные работы. Шикарный праздник, говорю я Дюку и закуриваю; да, говорит Дюк, гигант среди дискотек большого размера, дай мне тоже. Я даю ему сигарету, и мы курим, пока не объявляются наши красотки. Кошачьеухая слегка отреставрирована, но подручных средств тут явно недостаточно. По крайней мере, на ней не слишком много тряпок, которые завтра ей придется нести в чистку. Кстати, и пахнет она явно не розами. На стоянке я предлагаю транспортировать их в багажнике; Дюк говорит, это ты хорошо придумал, и открывает багажник. Алле-гоп, говорит он медсестре. Хи-хи-хи, хихикает медсестра. Они не хотят, говорит Дюк. Нам придется применить силу. Хи-хи-хи, хихикает медсестра. Тогда кинь ее на заднее сиденье, главное, мы снова можем вернуться в цивилизацию. Мне плохо, говорит слабожелудочная, и ее тошнит прямо на соседнюю «ауди». Когда, наконец, она оттошнилась, мы засунули ее вместе с медсестрой на заднее сиденье. Если она изгадит мою машину, я убью и ее, и тебя, говорю я Дюку. Дюк говорит кошачьеухой шлюшке, если ее вырвет в машине, то она умрет, поэтому пусть она будет добра и сообщит о приближении очистительных мероприятий заранее. Кошачьеухая шлюшка кивает, похоже, она стала слегка трезвее, но ни в коем случае не симпатичнее и не ароматнее. Я сяду за руль, говорит Дюк и садится за руль. Он едет по какой-то сельской улице в направлении, о котором я имею самое смутное представление. Все равно. Пока эта дорога уводит от большепространственного инферно, меня все устраивает. Дюк опрашивает заднее сиденье, не известно ли там, что наиболее распространенной причиной смерти пригородных девочек являются транспортные аварии при возвращении с дискотек. Заднее сиденье хихикает в два голоса. Я зажигаю две сигареты и даю одну из них Дюку. Дюк едет по сельской дороге, вокруг темно. А вторая наиболее распространенная причина смерти пригородных девочек — это, кстати сказать, убийство на сексуальной почве при возвращении с дискотек в автомобилях незнакомых мужчин, говорит Дюк. Заднее сиденье хихикает в два голоса. На высокой скорости Дюк сворачивает налево, на ухабистую дорогу. Заднее сиденье пищит и ударяется, насколько можно судить по звуку, головой или чем-то в этом роде. Машина трясется по ухабистой дороге в полной темноте. Заднее сиденье задает вопросы, которые и я сам себе задаю, например, что Дюк делает. Дюк выключает двигатель и фары. Темнота становится значительно темнее. В машине тоже темно, и только приборная доска немного освещает лицо Дюка зеленым светом. Светится огонек сигареты. Его вампирская раскраска сильно расплылась. Магнитофон тихонько постукивает. Дюк убирает звук. С заднего сиденья бормочут и проскуливают вопрос по типу «Что мы здесь делаем». Дюк разворачивается, хватает ближайшее девичье запястье и говорит, что мы делаем убийство на сексуальной почве. В хихиканье проскальзывает явно нервозный оттенок, сзади говорят, что это такая игра. Нет, говорит Дюк серьезно, я говорю серьезно. Хотя это, конечно же, игра. Мой друг с удовольствием сохранит на память пальчик или язык. Лично я не придаю большого значения вещам материальным, вместо этого у меня останутся воспоминания. Заднее сиденье ошарашенно таращит глаза. Очень смешно, Дюк, говорю я, не мог бы я тебя где-нибудь высадить. Дюк говорит, он специально оделся вампиром, потому что ему нравится кровь. Он сует сигарету в рот и роется свободной рукой в своем рюкзаке, не выпуская девушку. Я спрашиваю, что он там ищет; нож, говорит он и на самом деле достает складной ножик, который он с трудом открывает одной рукой. Ты не без ржавчины, зато чертовски острый, говорит он ножику с деревянной ручкой. На самом деле ножик не производит особенно сильного впечатления, для этого он, как мне кажется, недостаточно большой; но, видимо, это дело вкуса, потому что девушки кричат от сильного впечатления и от настоящего смертельного ужаса. Девушка № 2 хватается за ручку двери, неумело пытается ее открыть, каким-то образом ей это удается, и, громко крича, она бросается в темноту. Вперед, это твоя добыча, говорит мне Дюк. Подари мне поцелуй, говорит он девушке, покажи свою шейку. Дюк щекочет шею девушки ножом. Девушка визжит. Больная задница, говорю я Дюку и отнимаю у него нож. Оооооох, говорит Дюк. Отпусти девушку, или я вмажу тебе по морде, говорю я. Дюк отпускает девушку. Девушка плачет. Всё в порядке, говорю я девушке, просто у этой задницы извращенный юмор. Дюку я говорю, чтобы он не смел даже пальцем пошевелить. Дюк тушит одну сигарету, зажигает новую и курит. Я открываю дверь и иду искать удравшую девушку. Воздух ледяной. Я замечаю, что окончательно протрезвел. Темно, хоть глаз выколи. Я спотыкаюсь, падаю мордой вниз и снова поднимаюсь. Включи фары, ору я. Дюк послушно включает фары. Фары горят ярко, но вокруг сразу же становится еще темнее. К счастью, я натыкаюсь на поле и молю Бога, чтобы Дюку не пришла в голову еще какая-нибудь шутка, и молю Бога, чтобы я нашел проклятую девицу до того, как она замерзнет или, в свою очередь, найдет полицейского. Эй, девушка, ору я. Проклятие, если бы я знал, как ее зовут. Я ору что-то в том смысле, что всё в порядке, что это была шутка. Думаю, поверить мне могла бы только полная дура. Я несусь и ору. Темень, хоть таз выколи. И все равно я ее нахожу. Она ушла недалеко, лежит, свернувшись калачиком на кочке, и тихонько скулит. Это медсестра. Ее вырвало, замечаю я, когда наступаю на рвоту. Но сейчас дело не в этом. Я поднимаю девушку на ноги и пытаюсь ее успокоить, но, скорее всего, успокаиваю ее с видом человека, который пытается выманить из-под шкафа морскую свинку. Девушка что-то бормочет, хрипит и дрожит, но безвольно позволяет отвести ее к машине. Я обнимаю ее за плечи, и мы, спотыкаясь, бредем по чертову полю на свет фар. Я что-то говорю, стараясь вбить ей в голову, что это была всего-навсего шутка, которую она не поняла, потому что сильно пьяна и не может понимать шутки, и молю Бога, чтобы она оказалась достаточно пьяной, чтобы проглотить всю эту чушь, и не слишком пьяной, чтобы завтра не помнить моих слов, и чтобы она, если утром не сможет вспомнить мои дружелюбные разъяснения, напрочь забыла Дюка, меня, наши лица и номер нашей машины. Девушка кивает и что-то бормочет. Главное, что я не обязательно буду делить камеру именно с Дюком. Какая ужасная темнота в этом ужасном месте. Девушка спотыкается о какую-то долбаную борозду и теряет туфли. Я устанавливаю их на место и тащу ее дальше. Отпускаю пару шуток, о которых даже своим внукам смогу рассказывать как о самых неудачных шутках двадцатого столетия. Кстати, я вот-вот отморожу себе задницу. Представляю себе, как я буду костерить Дюка, но чувствую, что мне не хватит слов. Мы перелезаем через канаву и оказываемся на дороге. Девушка скользит и едва не возвращается обратно в канаву. Скачи-скачи, всадник, думаю я явно не к месту. Мы с девушкой находимся на финишной прямой и, спотыкаясь, тащимся к фарам. Я открываю переднюю дверцу, сажаю девушку рядом с водителем и снова закрываю дверь. Хлоп, произносит дверь. Я обхожу машину, открываю водительскую дверь и вытаскиваю оттуда Чарлза Мэнсона. Он слегка протестует, я говорю, заткнись и мерзни, закрываю дверь, хлоп, и опускаю кнопки со всех сторон. Потом закуриваю сигарету. Очень хорошая сигарета. Я курю. Очень хорошая сигарета. Спрашиваю заднюю девушку, всё ли в порядке, и пару раз повторяю свое заклинание по типу «это была всего-навсего шутка». Она кивает, не приходя в себя. Большего подручными средствами, имеющимися на борту, сделать нельзя. Я завожу мотор и настраиваю радио на легкую развлекательную музыку. Я отвезу вас домой, говорю я своему грузу и тщательно объезжаю неровности полевой дороги. Я был бы не против при этом случайно переехать Дюка. Дюк стоит сбоку, поэтому, трясясь на ухабах, я выезжаю, так и не переехав Дюка. Очень жаль. Сворачиваю на проселочную дорогу и ускоряюсь до восьмидесяти километров. А твой друг, спрашивает через полкилометра задняя кошечка; пусть замерзает, говорю я. Еще через полкилометра я въезжаю в поле, чуть не попав при этом в канаву, разворачиваюсь и еду обратно. Я проезжаю мимо дороги через поле и только тогда замечаю, что я проехал. Проклятие. Еще один мучительный поворот. Если сейчас на высокой скорости подъедет какая-нибудь машина, наши проблемы закончатся навсегда. Но машины нет. Я еду обратно. Медленно. Сворачиваю на дорогу через поле. Я еду медленно по этой дороге. В свете фар появляется Дюк. Он сидит прямо посередине дороги. К собственному неудовольствию, я торможу, не нанеся ему вреда. Передняя девушка, не говоря ни слова, отстегивает ремень безопасности, не говоря ни слова, выходит из машины и, не говоря ни слова, садится назад, ко второй девушке. Дюк не двигается с места. Я давлю на клаксон, который яростно клаксонит; он прав, я ведь имел в виду не его, а Дюка. Дюк встает, идет ко мне и садится рядом. Дай мне сигарету, говорит он; отстань, говорю я и разворачиваю машину. Я должен был купить себе машину с автоматической коробкой передач. Проселочная дорога. Восемьдесят. Я жду неизбежного контроля на наличие алкоголя, который удачно завершит сегодняшний вечер, но, кажется, это нас минует. Я спрашиваю девушек, как мне ехать, и еду, как мне говорят девушки. Дюк не говорит ничего, это правильно. Я доставляю девушек в убогий поселок и прощаюсь с ними под убогим уличным фонарем, одаривая их как поцелуями в размазанную краску с привкусом жира, так и развязной бодростью, от которой меня самого тошнит. Дюк тоже прощается, вежливо приносит свои извинения и даже дарит кошачьей девушке поцелуй, который она даже принимает. Придет время, и все мы вымрем. Я подталкиваю Дюка прочь от девушек в сторону машины, пока я окончательно не вышел из себя. Я разворачиваюсь в двухсотый раз. Еду по убогой улице. Потом по небольшому городку. Потом я еду по дороге, ведущей к автобану. Мы должны были взять у них телефон, говорит Дюк. Я должен был бросить тебя замерзать, говорю я. Дюк вытаскивает из пачки сигарету и закуривает. Я еду по автобану. Потом я с него съезжаю. Еду по улице и снова сказываюсь в цивилизации; цивилизация, думаю я. Дюк вставляет кассету, я выключаю. Я высаживаю Дюка где-то, куда, я надеюсь, Макар телят не гонял. Дюк выходит и говорит, я тебе позвоню. Позвони кому-нибудь другому, говорю я и уезжаю. Домой. Домой, думаю я.

27

Мне скучно, говорит Дюк в трубку, мне так скучно. Давай поиграем. Сам играй, говорю я и кладу трубку.

28

Мне скучно, говорит Дюк в трубку, мне так скучно. Давай поиграем. Нет, говорю я; да, говорит Дюк. Не хочу, говорю я. Тогда давай хотя бы выпьем, говорит Дюк. Я угощаю, пропустим по стакану. Или по много стаканов. Нет, говорю я, сегодня вечером у нас с Сабиной культурная программа. Что за культурная программа, спрашивает Дюк. Я говорю, не знаю, какая-то авангардная музыка и авангардное чтение авангардными певицами из авангардных групп. Из других тоже. Или что-то в этом роде. То ли из Берлина, то ли из Нью-Йорка. Или что-то в этом роде. Спроси Сабину. Или нет, не спрашивай Сабину. И ты туда идешь, говорит Дюк. И я туда иду, говорю я. Дюк не говорит ничего. Потом он говорит, возьми меня с собой. Я не говорю ничего. Пожалуйста, говорит Дюк, или это мне послышалось. Я не говорю ничего. Потом я говорю, что это открытое мероприятие, поэтому мне трудно его туда не пустить. Я тоже тебя люблю, говорит Дюк. Кстати, я люблю и авангардных чтицо-музыкантш. Дюк стоит рядом со мной и пьет бутылочное пиво. Я тоже пью бутылочное пиво, и огромное количество одетых преимущественно в черное людей тоже пьет бутылочное пиво и стоит рядом. Это усталый штамп насчет одетых в черное, говорит Дюк тихо и зажигает сигарету. Я знаю, говорю я, но ты тоже устало надеваешь черное, поэтому не стоит тебе первым бросать камень. Я знаю. Нужно было надеть костюм Венерической Болезни, говорит Дюк тихо. Если бы я имел право бросить первый камень, я бы, кстати говоря, бросил его в авангардную чтицо-музыкантшу, лучше, если камень будет большой. Авангардная чтицо-музыкантша сидит на сцене за пультом, из которого время от времени извлекает некрасивые звуки, чтобы точнее обозначить контуры своего некрасивого чтения. Выйдя на сцену, а это, кстати сказать, было уже очень давно, она превратилась из, возможно, милой молодой дамы в мать сыру землю и с тех пор дрожащим серьезным голосом рьяно что-то декламирует. В основном речь идет о желании, душе, дожде, воде, ранах, ранимости и о человеке вообще. Много поглаживаний и покрикиваний. Кроме того, молодая дама обращается преимущественно к одинокому визави, который, вероятно, уже давно сделал ноги, что я не могу поставить ему в упрек. Я в это просто не верю, тихо говорит Сабина, которая, кстати, тоже стоит рядом со мной, это же неправда, это же из какого-то пропагандистского фильма, направленного против женщин. Такого в настоящей жизни уже не бывает, я имею в виду, у нее есть клевая популярная группа, она ведь не может делать все это всерьез. Все это не всерьез, тихо говорю я Сабине, чтобы ее утешить. Выдрючивайся дома перед своим любовником, ты, проститутка, тихо говорит Сабина авангардистке. Я иду за пивом. Сабина идет за пивом. Мать-землю ничего не смущает, она распространяется о пользе родов и рассказывает своему воображаемому собеседнику во всех деталях такие вещи, подробности которых меня не интересуют. При этом она издает звуки, которые, несмотря на всю свою авангардность, неприятно напоминают свирель Пана. Дюк скалит зубы. Перед нами одна из тех женщин, которые охотнее всего регулярно с пятнадцатиминутным интервалом стали бы разрешаться от бремени, подобно волнам морского прибоя, чтобы доказать превосходство женского начала, тихо говорю я Дюку. Да, тихо говорит Дюк и скалит зубы, я бы пожелал им нечаянно наступить на плаценту и поскользнуться. Мать сыра земля как раз разбирает проблему родов и в стихотворной форме сползает в следующий штамп; она начинает трахать Космос с желанием, болью, криками, ласками, если я ничего не путаю. Услышав такое, теряешь всякую охоту заниматься сексом, по крайней мере с женщиной. Я бы очень удивился, если бы Сабина изменила мне с Космосом, тихо говорю я Дюку. Дюк тихо говорит, что он воспринимает это скорее как отвязный секс втроем, с Космосом и ее мужчиной, к которому она все еще обращается во втором лице единственного числа. Тогда пусть бы она рассказала об этом своему мужчине тет-а-тет, говорю я тихо. Сабина подходит с пивом. Мать сыра земля подходит к оргазму. Если бы ты обманула меня с Космосом, я бы тебя никогда не простил, говорю я Сабине. Сабина обещает мне никогда этого не делать, а если уж так получится, то никогда об этом не писать. Мать-земля добирается до оргазма, забирает пульт и фруктовую воду и покидает сцену. Теперь снова можно дышать, говорю я громко, но дышать нельзя. Непричесанный американец оккупирует сцену и грубо предлагает стоящим вокруг сохранять спокойствие и желательно понимать по-американски. Раболепный лакей тащит на сцену большой гонг. Гонг выглядит китайским, а лакей несчастным. Это не сулит ничего хорошего, говорю я Сабине и Дюку, причем явно слишком громко; нечесаный американец бросает на меня взгляд, который способен сжечь правительственное здание в Ираке. Я подхалимски замолкаю. Дюк скалит зубы. Пристроившийся у микрофона оккупант начинает читать нечто, похожее на то, что мог бы написать Керуак, если бы он был безнадежно бесталанным. Нечесаный читает о тибетских монахах, которые идут но шуршащему гравию и при этом улыбаются. Много шуршащего гравия и щедрая раздача улыбок. Он заводит тибетскообразное тра-ла-ла на гонге и поет под него тибетскообразное аааааааааааууу. Я бы не смог выразиться лучше, тихо говорит мне Дюк. Я тихо говорю Сабине, что это доказательство того, что мужчины точно так же трахнуты на голову, как и женщины. Кажется, Сабина слегка утешилась. Хочется уволиться из членства в человеческой расе, тихо говорю я Дюку, я всегда считал, что коллективный стыд есть признак биологического рода. Тра-ла-ла, делает вспомогательный тибетец. Вспомогательный Керуак зачитывает доказательства того, что наркотики могут нанести человеческому мозгу непоправимый вред. Ты стремился к культуре, говорит Дюк тихо. Ты стремилась к культуре, тихо говорю я Сабине. Тра-ла-ла, ааааааааааууу. Американец встречает очередных улыбающихся монахов и по этому поводу заводит очередную канитель. Гравий шуршит. Тра-ла-ла, тра-ла-ла, ууу. Самые изнеженные натуры начинают покидать зал. Это они хорошо придумали. Давайте свалим, тихо говорю я Сабине и Дюку; я думал, ты никогда не предложишь, говорит Дюк вполголоса и записывает себе на счет наполненный ненавистью американский взгляд. Мы убегаем с Тибета и заказываем в баре пиво, чтобы сгладить полученное впечатление. Мы пьем пиво. Сгладить полученное впечатление трудно, тра-ла-ла доносится даже до бара. Лет через семь с Тибетом покончено и авангардистская группа начинает играть авангардистскую музыку, лихо и небезынтересно, но мы слишком отупели, чтобы переварить что-нибудь кроме пива, поэтому мы перевариваем пиво еще и еще авангардистские музыканты справятся и без нас. Нечесаный американец объявляется в баре, заказывает пиво и идет смешивать с пылью слушателя, который, по его мнению, слушал недостаточно внимательно. Дзен и искусство смешивать с пылью слушателей, говорю я, но не настолько громко, чтобы пиит мог услышать, он выше меня. Ставлю на пиита, говорит Дюк, слушатель ослаблен слушанием. Слово сильнее кулака. Друзья пиита оттаскивают пиита от его жертвы. На самом деле жаль, драться пиит может гораздо лучше, чем пиитствовать. Это был бы шикарный смертельный бой для MTV, создатели культуры против ее потребителей, говорю я. Дюк говорит, что ринг был бы заполнен до отказа, потому что все, кто не способен создать ничего путного, создают культуру. Но создатели культуры думают, что созидание культуры — дело более путное, чем все остальное, говорю я. Дюк говорит, что он лучше бы создавал деньги, а не культуру; я говорю, что для меня это новость. Дюк говорит, что он просто так говорит. Сабина говорит, что она тоже охотнее создавала бы культуру, чем что-то еще; Дюк говорит, что это нормально, что у нее тоже есть свои амбиции. Потом он говорит, что он бы лучше создал что — нибудь путно-путное. Сабина хочет знать, что это — что-нибудь путно-путное. Я тоже хочу знать. Дюк говорит, что он не знает, но надеется, что он сразу заметит, как только до этого дойдет. Я покупаю еще пиво, Сабина говорит, что она больше не хочет. Итак, я покупаю пиво только для себя и для Дюка. Кто-то рядом с нами разговаривает об американских индейских сигаретах, купить которые можно только в магазинах хипповых шмоток. Мы с Дюком пьем пиво. Сабина идет послушать небезынтересную лихую авангардистскую музыку. Давай поиграем, говорит Дюк. Давай поиграем в Виннету и Верную Руку Друга Индейцев. Мы идем охотиться на буйволов. Мы Виннету и Верная Рука, а остальные — буйволы. Где моя (ох, как же ее звали?) Серебряная Шкатулка, Убийца Мирных Жителей, Ловчиха Медведей или как ее там? Где мой верный вороной конь? Или он был белым? Так ничего не выйдет, Дюк, говорю я Дюку, кроме того, мне всегда больше нравился Кара Бен Немей, и тогда ты должен быть Хаджи Халиф Омар. Для этого я слишком большое значение придаю своему внешнему виду, говорит Дюк и начинает насвистывать «Хаджи Халиф Омар» группы «Dschingis Khan». Я же говорю, так ничего не получится, говорю я и замечаю, что Хаджи Халиф Омар тут же превращается в наушник. И прекрати петь, пожалуйста. Дюк прекращает петь и пытается вспомнить имя лошади Виннету, но у него не получается. Я говорю, мне все равно больше нравятся «Робинзон Крузо» и «Остров сокровищ» и все такое. Дюк спрашивает стоящую рядом с ним у бара женщину, как звали лошадь Виннету, но женщина тоже не помнит. Потом Сабина возвращается с авангардистской музыки. Хай, скво, говорит ей Дюк. Я устала, говорит мне Сабина, игнорируя Дюка, пойдем домой. Не надо домой, говорит Дюк. Я спрашиваю его почему и не обнаружилась ли у него внезапная страсть к авангардистской музыке. Дюк говорит, что я должен остаться, иначе ему будет скучно. Я говорю, мне бы на его месте уже сейчас было бы скучно. Дюк говорит, что я прав, но ему будет еще скучнее, если мы уйдем. Я говорю, тогда иди спать, Дюк. Дюк говорит, что он бы спал, если бы ему было лет тридцать. Так долго я тут точно торчать не буду, говорю я и желаю Дюку спокойно ночи. Дюк желает спокойной ночи нам. Мы уходим. Дюк остается у бара и просит сигарету у женщины, которая тоже не знает, как зовут лошадь Виннету, но женщина не курит.

29

Давай позавтракаем, говорит Дюк, давай весело встретим новый день и будем совершенствовать этот мир: помогать детенышам появляться на свет, переводить пожилых дам через дорогу и все такое. Все, чем люди занимаются целый день, после того как позавтракают. Ты же не завтракаешь, Дюк, говорю я в трубку. Я не хочу портить тебе настроение, но ты ни разу еще не ел на завтрак ничего, кроме пачки сигарет с кофе. Ты ведь не веришь в завтраки, да и насчет пожилых дам у меня тоже есть сомнения. Сигареты и кофе уже были, говорит Дюк, а сейчас я хочу позавтракать с тобой, заходи. Я спрашиваю его, стоит ли. Ты, тюфяк, говорит Дюк, я уже сделал завтрак, не порти игру. Сейчас мы будем играть в завтрак. И кладет трубку. Я не порчу игру и отправляюсь на завтрак. Дюк открывает дверь, держа в одной руке кофе, а в другой сигарету, и ведет меня на кухню. Фанфары, говорит он и показывает мне накрытый к завтраку стол, довольно убогое обличье которого скрасил белой скатертью. А белую скатерть он скрыл целой горой продуктов питания высшего класса. Открой шампанское, а я буду делать омлет, говорит Дюк и сует мне в руки шампанское высшего класса. Ты ведь ни разу в жизни не делал омлет, говорю я Дюку. Я сажусь. Дюк наливает мне кофе и говорит, что тогда он будет играть, как будто он делает омлет. Я открываю шампанское. Дюк закуривает новую сигарету и, слегка пританцовывая, помешивает в сковородке. Я пью кофе. Дюк во все горло распевает «Pussy Walk», кромсает в сковородку пару каких-то овощей и спрашивает меня, как я себя чувствую и не хочу ли я апельсинового сока. Я говорю, как я себя чувствую, отказываюсь от апельсинового сока и спрашиваю его, что мы празднуем и почему он хочет меня подкупить. Я начинаю новую жизнь и становлюсь завтракальщиком, говорит Дюк, добавляет в свой омлет крабов и фальшиво поет. Я пью кофе. Дюк вешает себе на руку грязное полотенце, выкладывает омлет на тосты и зажигает на столе две свечки. Я наливаю шампанское. Дюк садится, снова вскакивает и ставит на стол две тарелочки с половинками грейпфрута, берет свой бокал и чокается со мной. За нас, говорит он, бокалы звенят. За нас, говорю я и закуриваю под шампанское. Дюк забирает у меня сигарету, тщательно тушит ее в пепельнице. Сначала займемся омлетом, а то остынет. говорит он. Плотом вскакивает еще раз и убирает со стола пепельницу. Я ем омлет. Пока он не остыл. Вкусно, на удивление по-омлетски. Я делаю Дюку омлетовый комплимент. Дюк вежливо благодарит. Мы едим омлет и пьем кофе. Чертовски хороший кофе, говорю я; интересно, откуда это. Наверное, «Твин Пикс», говорит Дюк. Бинго, говорю я, а это откуда? «Матрица», естественно, говорит Дюк, а потом спрашивает меня, кто мне нравится больше всего в «Твин Пикс». Я заглатываю омлет и размышляю. Последний раз я смотрел его очень давно, говорю я. Агент Купер неподражаем, это ясно, говорит Дюк, и Одри, конечно. Если бы я был агент Купер, я ни за что не толкнул бы Одри под едущую кровать. Да, говорю я. Остальные женщины не так хороши. Подруга Лауры, как там ее зовут, действует мне на нервы. Дюк говорит, он тоже не помнит, как ее зовут. Потом он встает, уносит тарелки, снова варит кофе и ставит новый диск, который я не знаю. Я спрашиваю его, что это; он говорит, это «Giant Sand», вне времени. Он снова садится и пьет со мной шампанское. Я пью шампанское с Дюком. Потом я ем свою половинку грейпфрута, давно не ел грейпфрутов. Дюк рассказывает что-то, о чем он где-то читал, потом приносит свежий кофе и открывает свежее шампанское. Я больше не хочу кофе, говорю я, так что Дюк пьет кофе в одиночку. Он пьет кофе и шампанское и курит и что-то рассказывает. Потом я что-то рассказываю. Потом Дюк говорит, давай что-нибудь делать. Или поиграем. Во что-нибудь. Во что-нибудь радостное. Мне лень, говорю я, омлет и шампанское вызывают лень, к тому же у меня нет никакого желания помогать пожилым дамам переходить улицу. Это необязательно, говорит Дюк, а потом говорит еще что-то. Пойдем гулять. Или что-нибудь в этом роде. Может быть, покатаемся на лодке. Сейчас зима, Дюк, говорю я. Точно, говорит Дюк. Он закуривает сигарету и разливает по бокалам остатки шампанского. Тогда, может быть, музей с чучелами эскимосов, доисторическим барахлом и дохлыми животными. Или живые животные, зоопарк; зоопарк-это хорошо, говорит Дюк. Не знаю, наверное, я не был в зоопарке лет с десяти, говорю я. Я отношусь к зоопарку скептически. Давай просто никуда не пойдем, Дюк, говорю я. Не-а, давай что-нибудь делать, говорит Дюк, давай пойдем в зоопарк. Посмотрим на животных. Обезьян и жирафов. И зебр. Покормим слонов. Земляными орехами. А потом поиграем в «Дактари». Или в этого, льва, как там его зовут. Кимба, говорю я; не, говорит Дюк, другой, настоящий лев, не этот вшиво-мультяшный. Ну ладно, «Дактари» тоже годится. Я не помню про «Дактари», Дюк, говорю я, вернее, помню, но плохо. Да все равно, говорит Дюк, зоопарк-то все равно хорошо. Я не знаю, говорю я; я уговорю тебя, говорит Дюк и уговаривает меня. О'кей, о'кей, говорю я; где мой тропический шлем, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной у кассы, курит и ждет, пока расплатится блондинка. Ты бы лучше купил шапку, говорю я, потому что идет снег, большие липкие снежинки, которые становятся грязными, еще не успев достичь земли и растаять. Шапка испортит мне прическу, говорит Дюк мне, а кассирше он говорит, один билет. У тебя нет прически, говорю я Дюку; двадцать пять марок, говорит кассирша. Вы шутите, говорит Дюк, а кассирша говорит, что она вовсе даже не шутит. Дерьмо, говорит Дюк, у вас что, в цену включена зебра или как. Кассирша говорит Дюку, что он должен платить или катиться отсюда. Я говорю Дюку, что для меня это дороговато. Да, говорит Дюк. Дерьмо. Но я хочу в зоопарк. Забудь, говорю я Дюку, может быть, зимой они показывают не больше половины животных, давай уйдем. Да, говорит Дюк и враждебно смотрит на кассиршу. Кассирше на это наплевать. Я говорю, давай уйдем, Дюк, все равно очень холодно. О'кей, говорит Дюк. Мы уходим. Обратно на станцию. Все равно очень холодно. Небо серое, а на дороге серые лужи. А теперь куда, спрашиваю я Дюка; не знаю, говорит Дюк; давай пойдем куда-нибудь в другое место, говорю я; о'кей, говорит Дюк. Мы идем куда-нибудь в другое место. Большие липкие снежинки падают с неба и становятся грязными; они достигают земли и тают.

30

Возьми трубку, говорю я в автоответчик Дюка, я же знаю, что ты дома. Мужская интуиция. Ты дома, телефон стоит прямо перед тобой, ты слушаешь мой голос на автоответчике и не берешь трубку только потому, что как раз в этот момент лежишь в постели с Кэрри-Энн Мосс и играешь с ней. Но это не по-товарищески, поэтому подойди к телефону. Мне очень скучно. Поэтому сделай что-нибудь, Дюк. Например, возьми трубку. Дюк не берет трубку. Автоответчик делает «пин» и не дает мне договорить. Ну, нет так нет, говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь, тогда займусь чем-нибудь другим. Кладу трубку и занимаюсь чем-нибудь другим.

31

Давай поиграем, Дюк, говорю я Дюку, давай во что-нибудь поиграем, мне надоела скука. И давай поиграем во что-нибудь теплое, мне надоел этот вечный собачий холод. Да, говорит Дюк, давай поиграем во что-нибудь, от чего становится жарко. Во что-нибудь настоящее. Как насчет автородео, автородео по пыльной пустыне Южного Запада. Страна Мальборо, только на прохладном автомобиле вместо дурацкой лошади. И перекати-поле, нам обязательно нужны перекати-поле, поставь меня в известность, когда хотя бы одно из них покатится мимо, чтобы мы могли его поймать. Дюк сидит рядом со мной за рулем прохладного автомобиля и курит, что, конечно же, само собой разумеется, потому что в автородео обязательно нужно курить. Мы едем по проселочной дороге, которая ровной полосой уходит к горизонту, где у горизонта блестит асфальт, это известно по все другим автородео. Жарко, конечно же. Я опускаю стекло. Дюк, почему у нас не кабриолет, спрашиваю я. Только Барби ездит на кабриолете, да, по-моему, еще Тельма и Луиза. Кабриолеты не для мужчин, говорит Дюк. Встречный ветер, залетающий в открытые окна, почти не чувствуется. Воздух слишком горячий. Мы едем прямо. Иногда на обочине видна табличка, которая утверждает, что на этом участке скорость контролируется вертолетами, но я не видел еще ни одного вертолета. В синем безоблачном небе я вижу только силуэт большой птицы. Дюк едет быстро. Дорога пылит, но немного. Мы едем прямо. А почему же мы не слышим музыки, говорю я Дюку; я не знаю, говорит Дюк и включает радио. Кантри. Блюз был бы лучше, но и кантри тоже неплохо. Мы едем прямо. Давай остановимся, Дюк, говорю я через некоторое время. Дюк спрашивает, почему; я говорю, не знаю, только чтобы посмотреть. Дюк останавливает машину у обочины и выключает двигатель. Я открываю дверь и выхожу и смотрю. Я смотрю против солнца, из-за этого больно глазам. В нескольких милях к югу от нас начинаются красно- коричневые скалы. На обочине растет жалкий пыльный куст. Очень тихо и очень жарко, так жарко, что, кажется, жару можно услышать. Я слышу жару. Потом я слышу выходящего из машины Дюка; хлоп, делает дверца машины. В этой местности у меня такое чувство, будто я случайный центр, от которого концентрическими кругами расходится все остальное: небо, и жара, и пустыня. У меня такое чувство, что в этой местности ты получишь солнечный удар, говорит Дюк. Он закуривает сигарету. Щелк, делает зажигалка; из соображений стиля чаще всего он пользуется «Зиппо». Потом снова тихо. Дует легкий ветер, но шума от ветра нет. Давай прогуляемся, говорю я Дюку. Куда, говорит Дюк, здесь ничего нет. Тогда какая разница, куда идти, говорю я, пойдем вон туда. Дюк пожимает плечами, и мы идем вон туда. Каменистая почва настолько горяча, что жара заползает за подметки. Я опускаюсь на колени и трогаю почву: она такая горячая, что можно обжечь пальцы. Мы идем в направлении красно-коричневых скал. Солнце слепит. Мы не разговариваем. Скалы слишком далеко, до них не дойти, поэтому мы поворачиваем обратно и идем назад и едем дальше. Теперь веду я. Я тоже еду быстро. Прямо. Я еду прямо. А теперь куда, спрашиваю я Дюка: не знаю, говорит Дюк. Я говорю, я думаю, что-то должно произойти, я думаю, не должна ли за нами гнаться полиция или что-то в этом роде. Да, говорит Дюк, я тоже так думаю. Наверное, мы должны были напасть на склад ликера. С помповыми ружьями. И клевой музыкой. И темными тачками, конечно же. Чтобы слегка оживить сцену. Звучит хорошо, говорю я, хороший план. Завтра, говорит Дюк, пусть мы сначала переночуем в засаленном мотеле и поваляемся на засаленной кровати и поедим засаленный фаст-фуд из пакетов. Дюк лежит рядом со мной на засаленном красном покрывале в засаленном мотеле, пьет «Будвайзер» из банки, курит и смотрит на телевизор, из которого слышится тихая музыка. Я тоже открываю «Будвайзер». Ш-ш-ш, делает «Будвайзер» и выплескивается мне на футболку и оказывается теплым. Через открытое окно слышно тихое стрекотание кузнечиков. Мы не задвинули оборванные коричневые занавески, в комнату падает неоновый свет. Нам нужны помповые ружья, темные очки, клевая музыка и заложники, говорю я и пью тепловатое пиво. В багажнике, говорит Дюк; настоящие, спрашиваю я; думаю, да, говорит Дюк, какие же еще. Тут он прав, наверное. В багажнике. Конечно. Я бросаю свою пустую банку из-под пива в ведро, но слегка промахиваюсь. Все еще холодно, мы выключили кондиционер, потому что он слишком громкий. Так лучше слышны музыка и кузнечики. Телевизор привинчен к маленькой полке на стене, напротив кровати. Он что-то болтает и мелькает. Я выуживаю из пластиковой шестибаночной упаковки еще одно пиво. Дай мне тоже, говорит Дюк. Я даю ему тоже. За нас, говорит Дюк, и чокается со мной. За завтрашний день, говорю я. Дзинь, говорят пивные банки и заливают пеной засаленно-грязное покрывало. Стрек-стрек, говорят кузнечики. Телевизор мерцает.

32

Happy Birthday to me, happy Birthday to me, поет Дюк прямо в телефонную трубку. Он фальшивит. Дай отгадаю, говорю я, когда Дюк отпел, у тебя день рождения. Так точно, говорит Дюк, поэтому ухаживай за мной. Я зайду за тобой и моими подарками, а потом мы пойдем делать что-нибудь еще. Собственно говоря, у меня другие планы, говорю я; отмени, говорит Дюк. Поиграй со мной в день рождения. Я за тобой зайду. Не забудь про подарки. Он кладет трубку. Я нажимаю на рычажки, звоню Сабине и отменяю встречу. Сабина говорит, это невежливо отменять встречу; я говорю, у Дюка день рождения и он хочет праздновать. Сабина говорит, почему он не устраивает вечеринку; я говорю, ему некого приглашать. Поздравь его от меня, говорит Сабина. Мы встретимся завтра, о'кей, говорю я: о'кей, говорит Сабина. Я кладу трубку. Размышляю, что подарить Дюку. Размышления абсолютно бесплодны, в голову ничего не приходит. Да и магазины все закрыты. Дерьмо. Ну кто мог подумать. К тому же я замечаю, что у меня немного побаливает голова. Я беру стакан, наливаю в него воды и бросаю туда растворимый аспирин. Аспирин растворяется. Я смотрю. Аспирин торопится раствориться и булькает. Потом булькают только маленькие частички по краям. Потом я выпиваю раствор, который, к слову, имеет отвратительный вкус. И, кроме того, я все еще не знаю, что подарить Дюку, но зато знаю, что он обязательно захочет получить подарок. Я беру телефон и звоню парню, который иногда продает наркотики, но у наркоторговца в данный момент нет наркотиков, которые он мог бы продать, говорит он, и говорит так, как будто он не имеет продажных наркотиков по той простой причине, что уже успел использовать их по назначению самостоятельно. Сервисная пустыня под названием Германия. Я отбрыкиваюсь от потенциального наркоторговца, который пытается заняться рекламной деятельностью, быстро кладу трубку. Тогда никаких наркоподарков. Так даже дешевле. Тогда что-то другое. Может быть, рулетик «Yes», он, по крайней мере, приводит людей из рекламных роликов в неописуемый восторг. А может быть, и нет. Мысленно я просматриваю находящийся в моем распоряжении лишний хлам, пытаясь обнаружить что-нибудь подходящее, но не нахожу ничего стоящего. Потом иду на бензоколонку и ищу что-нибудь стоящее и в конце концов покупаю самое дорогое из плохого шампанского, киндерсюрприз и ароматическую автомобильную елочку, которая совсем не кажется мне стоящей. Кассирша не хочет все это красиво упаковывать. Ну, тогда не надо. Я иду обратно домой, и начинается дождь. Перед дверью стоит Дюк и мокнет. Хай, Дюк, говорю я. Поздравляю. Я насвистываю «For he's a jolly good fellow» и обнимаю Дюка. Спасибо-спасибо, говорит он, а где подарки. Я сую ему в руки ароматическую елку и яйцо; для тебя, от всего сердца, говорю я. Это совсем не обязательно, говорит Дюк и тоже обнимает меня. Кстати, идет дождь, не мог бы ты открыть дверь. Я открываю дверь. На самом деле я хотел связать тебе шапочку, говорю я, но потом выяснилось, что я не умею вязать. Главное — это добрые намерения, говорит Дюк. Он садится рядом со мной на диван и просит подарить ему на день рождения сигарету Я зажигаю ему сигарету. Ты должен ее задуть и загадать желание, говорю я, но только никому не рассказывай. Дюк говорит, что он с удовольствием задует ее и загадает желание и никому не расскажет. Я иду за бокалами под шампанское, которое хоть и на самом деле нехорошее, но, по крайней мере, холодное. Дюк вытаскивает из рюкзака диск, вставляет и нажимает кнопку, раздается Девятая симфония Бетховена. Дюк ничего не упустит. Радость прекрасных божественных искр, говорит он, когда я возвращаюсь с шампанским и бокалами. Я сажусь и чокаюсь с ним. Дзинь, говорят бокалы. За тебя, говорю я. За меня, говорит Дюк. С днем рождения, говорю я. Обнять готов я миллионы, говорит Дюк. И тебя, конечно, тоже. Но только в том случае, если получу разрешение забыть здесь ароматическую елочку. Безусловно, оно уже у тебя в кармане, говорю я, ведь, в конце концов, это ты сегодня именинник. Мы пьем шампанское, за Дюка. Готов обнять я миллионы, поет Бетховен. Ну, говорю я Дюку, как же лучше всего отметить это историческое событие, принимая во внимание, что я не смог во время заказать ни наркотиков, ни телевизионного балета, ни порочных нимф. Сначала мы выпьем твое шампанское, говорит Дюк, а потом выпьем мое шампанское. Поставь его тоже на холод. Он вытаскивает бутылку шампанского из рюкзака, который, похоже, стоит больше, чем позволяют его финансовые возможности. А потом посмотрим. Я ставлю шампанское на холод. Я бы действительно с удовольствием сделал Дюку подарок. Я бы действительно с удовольствием сделал тебе подарок, говорю я ему. Плевать три раза, говорит он, дело ведь не в подарках, а в отношении. Откуда это? Я понятия не имею. «Трехгрошовая опера», невежда, говорит Дюк. Этим Брехтом нас еще в школе довели до полного идиотизма, говорю я и тем не менее чувствую, как в моем образовании разверзлась маленькая пропасть. Да в основном у него все отстой, говорит Дюк, а вот «Трехгрошовая опера» хороша. Мы бы поиграли в «Трехгрошовую оперу». Если бы ты ее знал, тогда я бы мог быть Мекки Мессером, потому что я именинник. А ты мог бы быть тем чуваком, имя которого не помню, он, по-моему, отец женщины, имя которой я тоже не помню, кажется, Полли. Проклятие, мне кажется, я постепенно пропиваю и память, и гуманитарное образование, говорит Дюк, так что дай мне еще шампанского. Я даю Дюку шампанского, и Дюк говорит, что я мог бы сыграть роль конного посыльного: он бы появился в конце и всё исправил, тогда бы его не повесили, а это особенно приятно. Я наливаю шампанского себе тоже. Потом мы еще раз чокаемся с Дюком, это не повредит, думаю я. За конного посыльного, говорю я. Хоп, говорит Дюк; хоп-хоп, едет посыльный, поет Дюк. Конечно же, он фальшивит. Кстати, ты фальшивишь, говорю я Дюку. Дюк говорит, это из-за того, что Вейль пишет фальшивую музыку; я говорю, это из-за того, что Дюк не умеет петь. Тоже может быть, говорит Дюк. Он чокается со мной. Мы слушаем Бетховена и пьем шампанское. Это шампанское значительно лучше. Даже головная боль проходит, что удивительно. Наверное, завтра рано утром она вернется, но это нестрашно. Кстати, что мы сейчас будем делать, говорю я Дюку, мы должны сделать что-нибудь совершенно особенное. Да, говорит Дюк, точно. Я бы действительно купил наркоты, говорю я, если бы мой наркоторговец не оказался столь ненадежным партнером. Наркоторговцы к этому склонны, говорит Дюк, но это ничего, у меня все равно не то настроение. Подари мне еще одну сигарету. Я дарю ему еще одну сигарету и пью еще шампанское и размышляю над планами на вечер. Давай пойдем понищенствуем, говорит Дюк. Только не это, говорю я. Нет, не так, говорит Дюк, я имею в виду, будем нищенствовать где-нибудь поблизости. Нокечно, говорю я, откуда это? Понятия не имею, говорит Дюк; «Астерикс», говорю я и иду рыться в журналах «Астерикс». Мне не вспомнить, в котором «Астериксе» было слово нокечно, поэтому я беру наобум один журнал, мне помнится, он был хорош. Вот, подарок на день рождения, говорю я Дюку и даю ему «Астерикс», он обязательно входит в комплект гуманитарного образования. Остальные дам тебе потом, этот просто на пробу Дюк благодарит и спрашивает, являюсь я поклонником Дональда-Дака или Микки-Мауса; Дональда, конечно, говорю я. Слава богу, говорит Дюк, пойдем нищенствовать. Что ты предлагаешь, говорю я Дюку, неужели что-нибудь, о чем мне потом придется пожалеть? Не-е, говорит Дюк, никакого стресса, только чуть-чуть пошлых пивнушек, в которых стареющие женщины с тоннами косметики под пошлые шлягеры из автомата танцуют с толстыми пьяными водителями кранов, — здорово расслабляет. Это же весело. О'кей, говорю я весело. В походах по злачным местам нет ничего нового. Это весьма приятные заведения, говорит Дюк, мне кажется, они романтичны. Конечно, говорю я, просто я думал, может быть, ты по случаю дня рождения хочешь побить все рекорды. Да я уже, говорит он, побил рекорды, я думаю, сегодня я во всех смыслах становился старше. А теперь, после такой работы, я просто хочу злачно отдохнуть в пошлой пивной. Дело в том, что мужчины моего возраста всегда злачно отдыхают в пошлых пивных. Подари мне сигарету, говорит Дюк. Сигареты кончились. Подожди-ка, говорю я и иду к киоску. Дюк ждет-ка, а я покупаю три пачки сигарет и спрашиваю киоскового турка, нет ли у него ленточки для подарков. У турка есть настоящая лента для подарков, которую он и продает мне за две марки, а потом он еще расхваливает пару пыльных поздравительных открыток: на одной из них пыльный желтый аист поздравляет с радостным событием, за три марки покупаю и аиста. Обвязываю подарочной лентой сигаретные пачки, делаю бант и иду дарить их Дюку. Дюк стоит перед киоском и смотрит, как специальная машина оттаскивает чей-то автомобиль. Смотреть, как специальная машина оттаскивает чей-то автомобиль, — это одно из немногих занятий, которые заставляют почувствовать настоящее удовлетворение. Я рад, говорит он. Кстати, всё это машины провинциалов. Поздравляю с радостным событием, говорю я и даю ему открытку и сигареты. Я тронут, говорит он, и он тронут. А еще я угощу тебя стаканчиком пива, чтобы тебе было стыдно, говорю я; мне стыдно, говорит Дюк. Угости меня стаканчиком пива вон там. Мы идем вон туда — стандартная трущобная пивная, очень мило, классический стиль. Тихо, спокойно. Для субботнего вечера пустота прямо потусторонняя, два старика за стойкой, третий старик за столом. Может быть, еще слишком рано. Мы садимся. Подходит особо старая особа. Мы заказываем у особо старой особы два пива. На столе стоит роза. Если быть точным, на каждом столе стоит роза. Тихо. Музыки нет. Старики за стойкой молчат. Старик за столом что-то говорит своему бокалу с шампанским и подхихикивает. Особа приносит пиво. Мы с Дюком чокаемся, Чок — очень громко, музыки нет. За меня, говорит Дюк; за тебя, говорю я. За тебя тоже, говорит Дюк. За нас, говорю я. Пойду включу музыку, говорит Дюк. Он идет через пустой танцпол к автомату, кидает в него монеты, и автомат играет слащавые песенки. Старик за столом спит. Его бокал с шампанским смотрит, как он спит. Особо старая особа стоит за стойкой и устало смотрит перед собой. Мы пьем пиво и больше ничего особенного не делаем. Здесь прямо необузданное веселье, говорю я; правда, говорит Дюк. Он встает и подходит к старой особе за стойкой. Угощаю всех пивом, говорит он, у меня сегодня день рождения. Поздравляю, говорит женщина усталым голосом и ставит два пива перед Дюком и два перед стариками. Потом наливает и себе. Один из стариков по-приятельски хлопает Дюка по плечу. Дюк приносит мне мое пиво, а старая особа приносит пиво спящему старику и ставит его рядом с шампанским, чтобы тому не было так одиноко. Дюк ставит передо мной пиво, хватает старую женщину, пока она не успела снова скрыться за своей стойкой, и почти профессионально танцует с ней вальс под слащавый почти вальс. Но старухе это нравится, и Дюку, видимо, тоже. Старики у стойки смотрят на них. Шикарный поклонник, Ирена, кричит один из них Ирене. Ирена хихикает и позволяет Дюку вести ее в танце. Я разглядываю металлический ящик с массой маленьких отверстий на стенке. «Экономклуб», написано на нем. Я не знаю, как функционирует «Экономклуб», и шло второе пиво. Автомат играет вторую песенку, а Дюк галантно транспортирует Ирену обратно за стойку. Пора ревновать, говорит один из стариков и целует Ирену. Ирена получает удовольствие и наливает нам с Дюком пива. За Ирену, говорит Дюк и чокается со мной — чок; за Ирену, говорю я. Ирена получает удовольствие. Мы выпиваем пиво за Ирену. У нее такой вид, как будто и ей нужно выпить. Дюк закуривает сигарету и дает мне то тоже; да, говорит он, пожалуй, веселье здесь слишком разнузданное. Пойдем куда-нибудь в другое место. Да, говорю я, только допью пиво, и допиваю пиво. На прощание Дюк дарит Ирене поцелуй, а потом Ирена дарит Дюку нечто, напоминающее скорее чмок, чем поцелуй. Третий старик все еще спит. Может быть, он умер. Не самый плохой способ откинуть копыта. Мы с Дюком уходим. Ирена кричит вслед Дюку что-то слишком двусмысленное для ее возраста. Старая кляча, говорю я Дюку; а что прикажешь мне делать, говорит он, если женщины ко мне так и липнут. Я говорю. а что у тебя есть такого, чего нету меня; день рождения, говорит Дюк. Тут он прав. Сначала мы идем но одной улице, потом сворачиваем на другую. На тротуаре перед полухипповым магазином стоят полухипповые парни лет двадцати пяти с пивом и неинтересными разговорами и мешают нам пройти. Отойдите, терпеть вас не могу, говорит им Дюк и проталкивается сквозь них, потому что они, конечно же, не отходят. Я, от греха подальше, иду по мощеной проезжей части. Мне нравится шорох машин, едущих по мощеной дороге. Лучше всего по мокрой. Машины, которые едут по мокрой дороге, шуршат более приятно, чем машины, едущие по сухой дороге. Но в данный момент дорога довольно сухая, моросящий дождь давно закончился. И все равно холодно. В этом году вообще никогда не наступит весна, — говорят, иногда так бывает. Мне надоел этот собачий холод, заявляю я. Я думаю, я рад, что становлюсь старше, говорит Дюк и снова идет рядом со мной; дело в том, что я не выношу молодых людей. Хотя на самом деле я и старых людей не выношу. Я говорю, ты ненормальный, Дюк; точно, говорит Дюк и пинает маленького крысообразного пса, который его облаивает. Гав, говорит пес. Я не выношу старых людей, говорит Док старой владелице крысообразного пса, который в это время его облаивает, и мы идем дальше. Нельзя пинать маленьких собак, которые меньше, чем ты сам, говорю я Дюку. Чушь, говорит Дюк, можно пинать только собак, которые меньше, чем ты сам, все остальное опасно, поэтому рассчитано только на слабоумных. Попробуй пни питбуля, если не веришь. Он, наверное, прав, с этой точки зрения. И тут я замечаю, что постепенно пьянею и неожиданно спотыкаюсь о какую-то ерунду. Вот это называется «Богема», говорит Дюк и показывает на унылую пивнушку, давай зайдем, мы же в каком-то смысле богема, так что это место именно для нас. Наверное, он прав. Если он так думает. Кроме того, он переходит улицу и целенаправленно движется в сторону «Богемы». Я иду следом. Я иду за Дюком в «Богему». Здесь мило. Много дерева. И темно; красиво, когда не слишком светло. Дюк заказывает у хозяина два пива. Хозяин высокий и комкообразный и похож на Чингисхана, настоящего, не на группу, потому что у него чингисхановая борода; кроме того, он весь покрыт четкими татуировками. Симпатично. Пестренько. Он сразу же отводит нам место в своем сердце и осыпает нас градом пива и дружелюбия. Здесь мило, действительно мило. Некий беспризорный Удо подбегает к нам и тоже отводит нам место в своем сердце. Удо говорит, что завтра ему вставать в половине пятого. Чингисхан говорит, тогда ему пора ложиться спать. Удо говорит, что он хочет сначала купить всем нам пива, и покупает всем нам пива. Мы пьем пиво за Удо и стоим около стойки. Удо доверчив, хозяин невозмутим, Дюк полуразговорчив, а я пьян. Между нами завязывается беседа. Как мило. Уютно, как в гнездышке. Удо покупает еще пива и рассказывает, что завтра он должен встать в половине пятого. Постепенно мы становимся частью интерьера, со всем этим пивом, выпить которое не хватит никакого времени. Чингисхан несет розовое вино усталым женщинам, играющим в скат. Кстати, кроме них, здесь никого нет, не считая нас и Удо. Я выпиваю одно пиво из тех, что стоят передо мной. Удо рассказывает, что работает в порту, завтра, например, с половины пятого. Автомат играет ужасные шлягеры, эстетически соответствующие играющим в скат усталым женщинам. Мне нравится, когда в помещении учтены мелочи. Мне нравится «Богема». Пиво мне, кстати, тоже нравится, поэтому я выпиваю еще стакан. Приятное пиво. Удо покупает еще пива и рассказывает грустную историю. Печальна она, эта история, но приятен он, этот Удо. Покупает хорошее пиво. От него развязывается язык, замечаю я, когда у меня развязывается язык, но это не страшно, ведь Дюк становится неразговорчивым, что восстанавливает баланс. Я рассказываю что-то длинное и слегка качаюсь на табуретке. Одна из скатовых женщин заводит новый ужасный шлягер из автомата. Другая женщина, зареванная, возникает рядом с нами и рассказывает грустную историю. Чингисхан дает ей пива, но женщина все равно грустит. Как грустно. Но тут уж ничего не поделаешь. Разве что выпить за нее пива. Это я хорошо придумал, так и сделаю. Чингисхан рассказывает анекдоты. Веселые они, анекдоты Чингисхана. Но грустная женщина все равно грустит и рассказывает еще и еще другие грустные истории. Удо говорит, что ему завтра вставать в половине пятого. Я думаю, что я совсем даже не уверен, что еще нет половины пятого, я смотрю на свои часы, но сейчас еще только половина второго, вот как можно ошибиться. Над стойкой висит большая темная деревянная сова. У-у-у, говорю я сове. Сова смотрит неодобрительно. Давай свалим отсюда, говорит Дюк мне. Он тоже смотрит неодобрительно. Почему, говорю я Дюку, здесь все так по-домашнему и грустно. От избытка сентиментальности бывает рак, говорит Дюк и пытается оплатить наше пиво, но Удо не разрешает. Давай пойдем, говорит мне Дюк, и я иду. Я со слезами на глазах прощаюсь с Удо и Чингисханом и со всеми моими друзьями. Мне будет так их не хватать. Мне будет их не хватать, говорю я Дюку, который стоит рядом со мной на улице и закуривает. Милые люди. Милое пиво. Милое заведение. Ты видел сову? Одна сова весенней погоды не сделает, говорит Дюк. Мне здесь все понравилось, упрямо говорю я. Да, но не надолго, говорит Дюк, мне бы хотелось чуть побольше пестроты. Здесь для меня слишком созерцательно. Да ради бога, говорю я, в конце концов, это ведь ты у нас именинник, так что высказывай желания. Я не знаю, говорит Дюк. Что-нибудь попестрее. Может быть, наркотики. Bay, говорю я и начинаю дружить с этой мыслью. Давай заглянем на негритянскую наркоулицу, говорит Дюк и идет к негритянской наркоулице, где обычно нарконегры продают наркоту. Только сегодня там никого нет. Смешно. Может быть, на зиму они улетели в теплые края и еще не успели вернуться. Я ведь давно здесь не был. Мы дважды проходим в одну сторону улицы и дважды в другую, но практической пользы это не приносит. Ну, нет так нет, говорит Дюк. Тоже хорошо, говорю я, я все равно уже слишком пьян. Я прав, я уже слишком пьян, я боюсь, что мое прямохождение оставляет желать лучшего. Дюк, кстати, тоже уже довольно пьян, но, несмотря на это, все еще настроен на продолжение банкета. Сначала мы немножко стоим. Женщина и мужчина спрашивают нас о чем-то, что нас не интересует. Женщина несет невыгодную сумку под мышкой, мужчина — невыгодное выражение на лице. Мы их посылаем куда-то далеко, где они никому не помешают. Потом мы еще немного стоим. Давай продолжим таскаться по злачным местам, говорю я, это же был хороший план. Давай продолжим в «Веселой стойке». В «Веселой стойке» наверняка весело. Кроме того, «Веселая стойка» напротив, тут недалеко, это ведь тоже весело, а мне холодно. О'кей, говорит Дюк, пойдем в «Веселую стойку». «Веселая стойка» — это пошловатая пивная, в которой, помимо всего прочего есть танцующий медведь. Стареющие женщины с тоннами косметики под пошлые шлягеры из автомата танцуют с толстыми пьяными водителями кранов и все такое. Дюку должно понравиться. Покрытая толстым слоем косметики толстая дама с двойным подбородком как раз сейчас танцует под популярный шлягер со своим мужиком. При этом места для танцев практически нет, но, кажется, она этого просто не замечает. У нее узкий красный вязаный свитер и грудь, которая явно велика для вязаного свитера. Зато груди и подбородки трясутся очень красиво: синхронно и в такт музыке. Когда мы протискиваемся к стойке, я спрашиваю мужика, не крановщик ли он случайно, но он не отвечает, значит, видимо, не крановщик, а жаль. Или, может быть, он меня не понял, потому что очень шумно, ведь здесь очень шумно. Я протискиваюсь к стойке между футбольным фанатом и пожилым человеком с золотой цепочкой, похожим на вице-парикмахера из Майами, и с трудом заказываю у пахнущей серой женщины пиво для себя и Дюка, потому что я думаю, что теперь снова моя очередь угощать, ведь у Дюка день рождения, к этому времени я уже почти про это забыл. Жабообразная старуха с ужасными роговыми очками подмигивает мне и немного меня пугает, но, может быть, я излишне чувствителен, иногда я бываю и таким. Иногда я бываю параноиком, потому что замечаю, что Жаба подмигивает вице-парикмахеру из Майами, а не мне. Вице-парикмахер из Майами тоже это замечает и покупает Жабе розовое вино. Я плачу чахлой тетке за своих два пива и пробираюсь к Дюку. Дюк как раз разговаривает с человеком с закрученной бородой, тот тоже разговаривает с Дюком. Это предприниматель, он занимается сносом зданий, говорит мне Дюк и представляет меня сносовому предпринимателю. Привет, сносовый предприниматель, говорю я сносовому предпринимателю, а Дюку — вот пиво. Дюк берет пиво. Привет, пиво, говорит он пиву. Сносовый предприниматель рассказывает мне что-то насчет сноса домов. Он любит сносить дома, по крайней мере, судя по его словам. Человек быстро кружит толстую даму и чуть не попадает ею в Дюка. Дюк подает крученый мяч и возвращает даму на место. Сносовый предприниматель рассказывает мне о своем предприятии и о том, что он идет покупать для нас еще пива. Он идет покупать пиво, а вице-парикмахер из Майами идет танцевать с Жабой. Я рассказываю Дюку, что в Австралии есть жабы размером с футбольный мяч. Дюк говорит, что он не интересуется футболом. Я тоже не особенно им интересуюсь. Что это вдруг на меня нашло? Кто-то толкает меня на кого-то, и я почти падаю на столик, за которым бледная дама из французского андеграундового фильма разговаривает сама с собой. У нее черная косметика, и мне ни за что не хочется завязывать с ней спонтанное знакомство. Какой-то леший рассказывает Дюку, что он пьян, леший, а не Дюк, хотя Дюк тоже пьян. Леший прав, леший пьян. Он крепко, с искренней сердечностью обхватывает Дюка, что, кажется, ни в коем случае не доставляет Дюку удовольствия. Он пытается скинуть с себя лешего, но тот упорен и не отлипает. Дюк волей-неволей вынужден оставить его в покое. Автомат сам по себе выдает шлягеры. И здесь тоже на самом деле довольно мило. Если, конечно, любишь подобные вещи. Сносовый предприниматель приносит пиво и находит нас симпатичными. Я говорю спасибо и тоже нахожу его симпатичным. Беру пиво, которое, наверное, мне не следует пить; с другой стороны, это уже ничего не меняет. Много пива в разных местах за сегодняшний вечер. И много людей. Подходит человек и втягивает сносового предпринимателя в многословную беседу, что меня вполне устраивает, я от него избавился. Появляется еще один, он протискивается мимо нас и считает, что мы проклятые гомики. При этом леший уходит. Дюк вежливо говорит, что мы проклятые гетеросексуалы. Тип невежливо интересуется у Дюка, не хочет ли тот в рыло, если что, он поможет. Нет, спасибо, вежливо говорит Дюк. Тип разочарован и снова начинает протискиваться в направлении стойки. Я чувствую облегчение, потому что тип в два раза выше Дюка и к тому же весьма массивен. Следующий шлягер все, кроме нас, поют хором. Дюк курит и пьет свое пиво от сносового предпринимателя. Если такие вещи считать милыми, то здесь мило, говорю я ему. Я не знаю, говорит Дюк, я не знаю, что нам здесь нужно. Я говорю, здесь никто не знает, что ему здесь нужно; Дюк говорит, что это совсем не одно и то же. Он не особенно резв, его нерезвость бросается в глаза, особенно в этом резвом обществе. Ну, говорю я. Дюк ничего не говорит и курит. Это ты хорошо придумал, говорю я и тоже закуриваю. Тогда давай пойдем домой, говорю я. Не~е, говорит Дюк, слишком скучно. Давай лучше во что-нибудь поиграем. Для этого мы слишком пьяны, говорю я. Дюк считает, что он не слишком пьян; я говорю, ничего подобного. Я прав. Это из-за большого количества пива. Кстати, мое уже опять закончилось. Где же наш сносовый предприниматель, сейчас он был бы как нельзя кстати. Тогда давать играть, как будто мы во что-то играем, говорит Дюк. Давай играть, что мы ищем ссоры вон с тем жирным чистильщиком обуви. Дюк ставит свою бутылку пива на стол бледной женщины и протискивается к знакомому невежливому типу. Идиотская идея, Дюк, говорю я и держу его за пальто, но Дюк выскальзывает из пальто, и я держу в руках одно пальто. Я держу пальто. Пальто вяло висит на моей руке и без находящегося в нем Дюка выглядит неприкаянно. Я держу пальто и теряю необходимые для реакции важные секунды, которых всегда не хватает пьяным водителям в опасных ситуациях. За это время Дюк успевает подойти к жирному чистильщику обуви и говорит что-то, чего я не слышу из-за шума, но в чем я с большой долей вероятности предполагаю нечто неумное, потому что чистильщик обуви толкает Дюка на другую стойку. Я, наконец, бросаю идиотское пальто и спешу Дюку на помощь, но сталкиваюсь с толстой дамой и несколько отклоняюсь от траектории. Когда я снова выправляю маршрут, я вижу, что Дюк на самом деле пытается драться с чистильщиком обуви. Но Дюк не умеет драться по-настоящему. А жирный чистильщик обуви умеет очень даже хорошо и навешивает Дюку. Дюк слегка сгибается. Стоящим вокруг искателям удовольствий удается освободить место, хотя на самом деле места просто нет. Женщина за стойкой зовет какого-то Вернера. Я зову Дюка. Кто-то еще зовет полицейского. Дюк наскакивает на жирного чистильщика обуви — тот в последнее время потрясающе покорен — с таким вдохновением, какого я от него не ожидал. Но это ему не помогает, жирный чистильщик обуви с потрясающей покорностью и почерпнутым из телевизора профессионализмом пинает его в живот и швыряет на пол. Я по какой-то бессмысленной причине вспоминаю дурацкий телевизионный сериал с длинноволосым спортсменом-мотогонщиком и пытаюсь прорваться к чистильщику. Чистильщик бьет Дюка. Отвратительный звук. Дюк сгибается. Какие-то люди что-то кричат. Я пытаюсь напасть на чистильщика, но не имею никакого представления, как это делается. Чистильщик стряхивает меня, я ему несколько мешаю. Я запутываюсь в табуретке и падаю, в падении успеваю подумать, что нужно быть спортсменом-мотогонщиком, и все происходящее воспринимается как дурацкий телевизионный сериал. Проклятие. Высокочастотная кинокамера. И много воплей. Какой-то тип проходит через бар, наверное, это Вернер, думаю я; он и еще один мужик из публики пытаются схватить впавший в амок шкаф, который все еще пытается выяснить отношения с Дюком, несмотря на то что Дюк теперь уже вносит не слишком большой вклад в разбор полетов. Проклятие. Это не может быть на самом деле. И все же это на самом деле. Проклятие. Опять стою на ногах. Но не очень твердо. Тот и другой перехватили шкаф на полпути и проталкивают его сквозь посетителей в направлении двери. И все равно я не могу поверить, что так получилось. Наверное, получилось. Ведь Дюк лежит на полу и корчится, наверное, этому есть причина. Я пытаюсь собрать его в кучу. Он слегка шевелится. Смотрите, ваша страна выигрывает, вы, задницы, говорит женщина за стойкой кому-то, возможно мне. Кстати, я бы с удовольствием выиграл страну. А сейчас я не знаю, что делать: вызывать скорую или что-то в этом роде или упаковывать Дюка и забирать с собой. Но как и почему это должно было случиться именно сейчас, и почему это вообще должно было случиться? Проклятие. Я хватаю Дюка там, где ранений кажется поменьше, и спрашиваю его, достаточно ли он жив, чтобы постараться выйти отсюда вон. Обстановка кажется мне довольно враждебной, может быть, я параноик, но в данный момент у меня, по крайней мере, для этого есть все причины. Дюк бормочет что-то, что я принимаю за согласие, поэтому пытаюсь поставить его на ноги. Какая-то женщина пытается мне помочь. Мы ставим Дюка на ноги. Он выглядит ужасно. Мы кладем Дюка мне на плечи. По непонятной причине я вспоминаю палантины из фильмов шестидесятых годов, или их называют паланкины и еще пытаюсь вспомнить, что я здесь, собственно говоря, делаю. Надо вытащить Дюка и выиграть страну, думаю я. А что, если этот зверь ждет нас за дверью, думаю я, — хотя бы одна мысль по теме. Но выбора нет, вероятно, это Вернер эскортирует нас к двери и дает понять, что мы должны идти именно туда. Дюк позволяет тащить себя как мешок и не являет собой ходячий пример чувства коллективизма. Я пытаюсь сосредоточиться на двери. Дверь, думаю я. Дверь — и за дверь. Холодный воздух. Чувство интересное. Что я, собственно говоря, здесь делаю. И самое главное, что здесь делает Дюк. Стонет и пускает носом кровь. Вот черт! Но никакой зверь нас не ждет, это уже кое-что. А сейчас куда-нибудь доставить Дюка. Хороший план. Я сбрасываю Дюка в ближайшем подъезде. Хоть что-то функционирует. Сначала отдышусь. Это я хорошо придумал. Потом рассмотрю Дюка поближе. Вблизи он тоже выглядит ужасно. Сейчас я не спрашиваю, всё ли в порядке, потому что у него явно нет ничего, что было бы в порядке. Ты выглядишь ужасно, Дюк, говорю я. Я чувствую себя ужасно, говорит Дюк более или менее разборчиво, это уже хорошо. Я чувствую облегчение. И злость. Злость я, кстати, чувствую тоже, только сейчас заметил. Проклятие. Что я сейчас с ним сделаю! Да ничего; желание дать ему по физиономии устарело и вышло из употребления. Вместо этого я даю ему шарф для заливания этого шарфа кровью. По-моему, он тебе нужен, Дюк, говорю я, он тебе обязательно нужен. Мне нужно мое пальто, с трудом говорит Дюк, собачий холод. Тебе нужен врач, говорю я. У тебя сломан нос, и с головой не все в порядке. Больница. Больница и «скорая помощь». Или еще лучше такси. Хороший план. Мое пальто, творит Дюк, где мое пальто. Я понятия не имею, где его пальто. Да и какое вообще сейчас может быть пальто. Потом мне приходит в голову, что когда-то, несколько дней назад, я стоял где-то и как дурак держал в руках пальто Дюка. Наверное, в «Веселой стойке», это моя любимая пивная. Забудь, говорю я, я туда не пойду. Тогда пойду я, устало говорит Дюк в моем шарфе. Никуда ты не пойдешь, говорю я. Кроме того, ты совсем не можешь идти, мне ли не знать, я только что тебя оттуда вытаскивал. Дюк пытается встать, но поза у него никакая, лучше он еще немного полежит скрючившись. Мне все еще его жалко, и это меня особенно злит. О'кей, тогда, значит, пальто. Сначала пальто, потом больница. Оставайся здесь и согнись, говорю я. Дюк кивает. Я иду в «Веселую стойку». Это недалеко. Я перед ней. Мне не хочется заходить. Проклятое пальто. Проклятый холод, это он во всем виноват. Из «Веселой стойки» выходит пьяная женщина и кажется неопасной, поэтому я беру ее в оборот. Скажи, говорю я, не могла бы ты посмотреть, не валяется ли где-нибудь на полу черное пальто. Женщина тупо уставилась на меня, но я на нее не обижаюсь. Пальто моего друга, того, который только что схлопотал по морде, и я думаю, мы там сейчас очень популярны. Не могла бы ты посмотреть, пожалуйста, говорю я. Дай мне три марки на пиво, говорит женщина. Я даю ей три марки на пиво. Она идет на поиски пальто. Что обходится мне в три марки, какое легкомыслие. Я жду. Женщина возвращается с пальто. Чудесно. Люблю, когда планы срабатывают. Откуда это? Понятия не имею. Дай мне сигарету, говорит чудесная женщина: я даю ей сигарету и подходящее огниво, а женщина дает мне пальто, и все счастливы. Кстати, сигареты. Это я хорошо придумал. Я тоже хочу сигарету. Я закуриваю. Афера с пальто позади, теперь в больницу. Дюк все еще послушно сидит в своем подъезде и корчится. Я укрываю его пальто. Как насчет того, чтобы встать, говорю я, и мне надоедает возиться с Дюком. Стоит попробовать, говорит Дюк. Мы сообща ставим его на ноги. Удовольствия это ему не доставляет, но как-то удается. Как-то мы выбираемся на улицу, туда, где есть такси. Дюк тяжелее, чем кажется. Я подзываю такси. Такси останавливается, но тут же уезжает, едва успев разглядеть нас вблизи. Наверное, боится за свои сиденья. В общем-то, я могу его понять. Подзываю второе такси. Такси останавливается. Я знаками через окно объясняю водителю нашу просьбу. Водитель позволяет себя уговорить, Дюк позволяет погрузить себя на заднее сиденье. Водитель едет в ближайшую больницу скорой помощи, это не очень далеко. Хоть что-то. Я замечаю, что очень устал. Слишком много всего случилось за сегодняшнюю ночь. Происходит какое-то дерьмо, а если его нет, то Дюк обязательно обеспечит. Как бы между прочим. Я выгружаю Дюка перед больницей, и мы плетемся, как два моряка из комикса, через всякие широкие стеклянные двери в больницу, где я сгружаю Дюка на пластмассовый стул и рассказываю сотой женщине, сидящей в стеклянном ящике, кто такой Дюк, как его зовут и что она должна найти врача, который его вылечит. Женщина не особенно впечатлилась, хотя Дюк все еще выглядит ужасно, но она, наверное, здесь кое к чему привыкла. Я сажусь рядом с Дюком на пластмассовый стул. Я устал. Мы ждем. Я закуриваю, хотя здесь, наверное, курить запрещено. Все равно. Дай мне тоже сигарету, говорит Дюк. Я даю ему свою, а сам закуриваю новую. Дюк курит с трудом. Но это хоть какой-то признак жизни. Хоть что-то. Я устал. Мы ждем и курим. Потом приходит человек в белом и забирает Дюка куда-то, за какие-то стеклянные двери. Я надеюсь, они его вылечат. Я все еще чувствую усталость. Я жду. Дюка. Я устал.

33

Это Зоя, говорит мне Зоя но телефону; Зоя, это я, говорю я. Ах, говорит Зоя. Я говорю, скажи, Зоя, у тебя случайно не осталось ключа от квартиры Дюка. Зоя говорит, да, осталось, почему ты об этом спрашиваешь, Дюк хочет получить его обратно и слишком труслив, чтобы спросить самому, или что, говорит она. Не-е, говорю я, просто он не подходит к телефону, в субботу ему дали по физиономии, и теперь я только хочу посмотреть, не свалился ли он потом замертво при мысли о том, какой он идиот. Ах, говорит Зоя. Потом она ничего не говорит. В телефоне что-то шипит, у Зои телефон без шнура. В нем иногда что-то шипит. Ну, говорю я. Зоя говорит, не сыт ли я по горло необходимостью быть Дюку мамой; почему же, говорю я. Зоя ничего не говорит, потом она спрашивает, он что, сильно поранен; не очень, говорю я. Синяк под глазом; нос, как ни странно, остался цел, здорово-повезло, хотя его противник очень рьяно занимался своим делом. Я его понимаю, говорит Зоя, можешь заезжать за ключом, если хочешь, я хоть от него избавлюсь. Спасибо, Зоя, я зайду, говорю я, и я передам Дюку от тебя привет. Не смей, говорит Зоя и отключается, и я захожу.

34

Давай поиграем, говорит Дюк; давай поиграем, говорит он с трудом, а потом не говорит ничего. Да, говорю я, давай поиграем, давай. Во что будем играть, Дюк, скажи, во что мы будем играть. Дюк не говорит ничего. Он лежит рядом со мной, в левой руке моя левая рука, или наоборот, я сижу рядом с ним, я сижу рядом с ним и говорю, давай, Дюк, посмотри на меня и скажи мне, во что мы будем играть. Дюк очень медленно открывает глаза. Окаменелый цивилист за рулем слишком быстро поворачивает направо. Может быть, ему так нравится. Давай, говорит Дюк, давай играть в таблетки и все такое, говорит он, и в спасательную машину, говорит он, и потом он не говорит ничего. Дурацкая игра, Дюк, говорю я, дурацкая игра, давай играть во что-нибудь другое. Дюк не говорит ничего; я говорю, поиграй со мной, Дюк, давай, и хотя бы смотри на меня, когда со мной разговариваешь. Но ведь Дюк совсем не разговаривает со мной. Я говорю, тогда давай хотя бы играть, что мы делаем что-нибудь другое, Дюк, послушай меня и делай что-нибудь, эй, мерзавец, будь добр, послушай меня. Дюк не говорит ничего, может быть, он меня не слушает, он редко бывает особенно хорошим слушателем, он закрыл глаза и действует мне на нервы и позволяет другому окаменелому цивилисту в белом запускать ему в другую руку через прозрачный шланг прозрачное вещество — бесплатно, это должно бы ему понравиться, но он ничего не говорит; скажи что-нибудь, задница, говорю я ему, но он мне ничего не говорит. Как скучно, это скучно, Дюк, говорю я, это скучная дурацкая игра, давай делать что-нибудь другое. Я только что заметил, что у меня по лицу течет вода; соленая, думаю я; дежавю, думаю я; дежавю, говорю я Дюку, дежавю, откуда это, Дюк, скажи, откуда это. Дюк слегка приоткрывает глаза и слегка ухмыляется и говорит, сигарету. И снова закрывает глаза. Проклятие, говорю я. Лa-лю, говорит сирена. Это я уже говорил?

35

Давай во что-нибудь поиграем, говорю я Дюку; мне ничего не приходит в голову, говорит Дюк. Зато мне приходит, говорю я, хотя мне в голову тоже ничего не приходит. Дай мне сигарету, говорит он. Я даю Дюку сигарету, хотя здесь, наверное, курить запрещено. Все равно. Я даю Дюку зажигалку. Дюк курит. У него вокруг рта черный гнусный след, это выглядит смешно, немного напоминает раскраску Дракулы, которая у него когда-то была. Ты выглядишь как Дракула в неудачный день, говорю я. Слишком много солнца, говорит Дюк, или это шлюха, которую избивали вампиры по каналу Pro 7. Входит медсестра и говорит, что мы не должны курить; Дюк говорит медсестре что-то двусмысленное про карболовых мышек. Я не очень точно знаю, кто такие карболовые мышки, медсестра, видимо, тоже-так, наверное, лучше. И все равно мы ее запугали. Давай играть в полевой лазарет, говорит Дюк, или в Хемингуэя на Килиманджаро. Этого я не знаю, говорю я, извините. Тогда не знаю, во что, говорит Дюк. Зато я знаю, говорю я, хотя мне ничего не приходит в голову, а потом мне приходит в голову Лоуренс Аравийский. Лоуренс Аравийский, говорю я Дюку, давай играть, что мы — Лоуренс Аравийский. По мне, так Питер О'Тул слишком уж похож на гомика, говорит Дюк; я говорю, тогда ты Оуда. Дюк говорит, что не знает, пойдет ли ему борода. Конечно пойдет, говорю я. Я прав. Борода ему идет. Наверное, он снова напрашивается на комплимент. Черный плащ ему тоже идет, черный цвет ему всегда шел. Черный плащ развевается. Песок поблескивает на солнце. Легкий ветер гонит волны песка вниз по дюнам, струящийся песок создаст и шум струящегося песка. А вообще-то тихо. Я еду рядом с Дюком. Мы едем прямо, вверх по дюне, с трудом. Песок уходит из-под копыт. Или как там это называется у верблюдов. Дюк едет вперед и останавливается на гребне дюны. Его плащ развевается. Он показывает на горизонт. Акабар, говорит он. Из-за слепящего солнца и слепящего песка приходится щурить глаза. Дюк прав, Акабар. Акабар, говорю я; я же говорил, говорит Дюк.

36

Это Зоя, говорит мне Зоя по телефону; Зоя, это я, говорю я. Ах, говорит Зоя. Я говорю, скажи, Зоя, ты не сходишь навестить Дюка. Зачем, говорит Зоя; я не знаю, говорю я, это я придумал. Тебе нужна няня, говорит Зоя, неужели они его все еще не отпустили. Не-е, говорю я, наблюдают; Зоя говорит, бедные свиньи, что за проклятая работа. Я говорю, не хочешь ли ты все равно сходить его навестить. Нет, говорит она. Я говорю ей, что она дрянь; наверное, это не очень дипломатично с моей стороны. Проспись, говорит мне Зоя, я была там два дня назад и получила от ворот поворот: мне было велено катиться на все четыре стороны, я и покатилась на все четыре стороны. Так кто же здесь дрянь? Хороший вопрос, думаю я и говорю Зое извини. Забудь, говорит Зоя, мне все равно жаль. Да, мне тоже, думаю я, и говорю это, и точно не знаю, что я имею в виду. Забудь, говорит Зоя еще раз, и пока, говорит она и кладет трубку. Дзинь-дзинь, говорит трубка.

37

Давай что-нибудь поделаем, Дюк, говорю я Дюку, давай что-нибудь поделаем, что-нибудь настоящее. Что-нибудь сделаем, куда-нибудь сходим. Или во что-нибудь поиграем. Но валяться просто так — это отстой. Да, говорит Дюк. Он валяется рядом со мной на своей кровати, курит и пьет пиво, которое я принес. Без звука мелькает телевизор. Я тоже пью пиво, прямо из банки. Пойдем же, говорю я; не хочу, говорит Дюк. Не задавайся, говорю я; расслабься, говорит он. Я расслаблюсь, когда мне будет тридцать, говорю я, а до этого давай что-нибудь поделаем. Удовольствия, приключения и по-настоящему клевые вещи, ты же знаешь. Откуда это, говорит Дюк. Он ищет сигарету в куче пустых пачек, которые валяются под кроватью. Я даю ему свою, хотя он и не просил. Welcome to the desert of the real, говорит Дюк и ухмыляется, откуда это. «Матрица», Морфеус, говорю я. Точно, говорит он и закуривает мою сигарету. Я говорю, тогда давай играть, что мы что-то делаем и идем в кино. Я думаю, я лучше пойду спать, говорит Дюк. Оставь мне еще одно пиво. Я оставляю Дюку еще одно пиво. Дюк идет спать. Я иду домой. Пешком, мой велосипед уже несколько дней сломан. Идет дождь, но небольшой и теплый. Я не устал. Мелькает желание ударить собаку, но подходящей собаки мне не попадается. Я думаю, не позвонить ли Сабине, и все-таки не звоню. Меня не тянет звонить Сабине. Дождь теплый, это хоть что-то.

38

Мне скучно, говорю я Дюку; да, мне тоже, говорит Дюк, скучно — скучно и есть. Но ты же сам сюда хотел. Дюк прав. Он сидит рядом со мной на помоечном диване в помоечном клубе. Вокруг нас раскрепощенные люди веселятся и относятся к этому совершенно серьезно. Отвязный диджей, который относится к себе особенно серьезно, ставит музыку, для которой больше всего подходит определение «громкая». Мы с Дюком смотрим, как люди веселятся. Дюк прав, скучно — это скучно и есть, и я сам сюда хотел. Понятия не имею почему, наверное, ради веселья. Хотя на самом деле я настроен против веселящихся раскрепощенных людей. Я говорю, давай пойдем куда-нибудь в другое место. Или давай злить веселящихся раскрепощенных людей. Это им не понравится, говорит Дюк, а у меня будет стресс. Я же говорю, давай делать что-нибудь другое, говорю я. Что-нибудь пестрое. Я не знаю, говорит Дюк; а я знаю, говорю я, только пока еще не знаю что. Дюк говорит, что он идет за пивом, и идет за пивом и возвращается и садится. Рядом со мной. Он не говорит ничего. Ну и что, спрашиваю я. Я же говорю, говорит он, я не знаю. И ты тоже. Он прав. И все равно я говорю, что он неправ. Потом я говорю, а как насчет наркотиков. Секс плюс наркотики плюс рок-н-ролл и все такое — это прекрасно и не подвластно времени. Я не знаю, говорит Дюк, я думаю, это, видимо, в прошлом. Про наркоту я говорю слишком много дерьма, прежде всего ты говоришь слишком много дерьма. Он ухмыляется. Героин хорош со мной, но не думаю, что это хорошо для меня, а после психоделиков в последнее время мне все время кажется, что я смотрю ночное повторение своих галлюцинаций, которые уже показывали в 15.00. И наркотики — это для плохо одетых пестрых девочек, которые на самом деле уже слишком стары, чтобы быть девочками. И для цивилистов и джаз-музыкантов, конечно, говорит он. Наверное, он прав, думаю я. Мне приходит в голову, что я думаю, что меня от всего этого тошнит, но я не знаю, от чего. Что-то действует мне на нервы, но я не знаю, то ли Дюк, то ли местные весельчаки, то ли я сам, то ли кто-то еще. Вот проклятие, говорю я. Да, говорит Дюк. Потом он спрашивает, что делает Сабина. Трудно сказать, все что угодно, говорю я. А что делаешь ты сам? Не знаю. Может, пойти домой, говорит Дюк. Останься, говорю я. Будет еще скучнее. Скучнее некуда, говорит Дюк. Он прав. Диджей шумит и хочет, чтобы все считали его клевым. Давай играть, как будто мы убиваем диджеев, Дюк, говорю я. Не поможет, новые отрастут, говорит он, я иду домой и спать. Не надо, говорю я, но Дюк идет домой и спать. Я иду покупать пиво. Меня все еще тошнит, но я все еще не знаю, от чего, поэтому тоже ухожу. Пойду домой, думаю я, а завтра будет новый день. Откуда это? «Унесенные ветром». Мне скучно, думаю я, и иду не домой, а вдоль негритянской наркоулицы, что, возможно, тоже скучно, но сейчас мне все равно. Удовольствия, приключения и все такое, думаю я. Может быть. Я покупаю у нарконегра бумажный конвертик, содержимое которого вдыхаю на заднем дворе; напоминает корицу, думаю я и чихаю, наверное, оттого, что это корица. Корица. Ура. Корица. Вспоминаю пироги с яблоками. Пироги с яблоками и корицей. Бабушка пекла раньше, очень давно. Когда я был маленький. Наверное, тогда это было забавно, быть маленьким. Моя бабушка уже тогда была старой. Наверное, это забавно, быть старым. Я не могу себе представить, что к этому можно привыкнуть. Давай играть, что мы старые; что ты делаешь, говорю я Дюку, но ведь Дюка здесь нет, Дюк где-то не здесь. Задний двор теплый, и дома старые, и в подворотнях пахнет мочой. Ну, нет так нет, говорю я корице и выбрасываю ее. Тогда обойдемся и без рок-н-ролла, все равно это в прошлом, говорю я заднему двору и ухожу. Домой, наверное, куда же еще.

39

Возьми трубку, говорю я в автоответчик Дюка, я же знаю, что ты дома. Ты дома, рядом с телефоном, ты слушаешь мой голос на автоответчике и не берешь трубку, потому что ты тупой мерзавец. Но мне скучно, и тебе тоже скучно. Поэтому давай что-нибудь поделаем. Например, для начала подойди к телефону. Черт, возьми трубку сейчас же, Дюк. Давай. Дюк не берет трубку. Автоответчик делает «пин» и не дает мне договорить. Проклятие, говорю я трубке. Телефонная трубка делает «ту-ту-ту». Я кладу трубку. Больше ничего не происходит.

40

Скучно, говорит Дюк, давай что-нибудь поделаем. Давай поедем к морю, море — это лучшее дело, если не знаешь, что делать. Море — это лучшее дело для меня. Для тебя, кстати, тоже, Дюк. Ну, не знаю, говорит Дюк; я говорю, что ничегонеделание вызывает рак, и даю Дюку сигарету. Он сидит рядом со мной на переднем сиденье; я за рулем, скорость огромная. Солнце слепит, несмотря на темные очки; я опускаю козырек и обгоняю безобразный вонмобиль, за рулем которого сидит безобразный папик. Мы слушаем блюзовые саундтреки Тарантино. Давай представим, что мы в Калифорнии, говорю я Дюку. Берем Калифорнию, говорит Дюк рассеянно. Откуда это? Он разглядывает через полуоткрытое окно плоский пейзаж. Пейзаж плоский, а деревья искривлены, все в одну сторону. Это из ниоткуда, говорю я, это из «Propeller Heads», обгоняю трак с чем-то горючим и слишком близко подъезжаю к безобразной малолитражке, которая занимает мою колею. Может быть, говорит Дюк и разглядывает еще большее количество плоского пейзажа. Я включаю музыку погромче, она мне нравится. Дорога ведет наверх и превращается в мост, с него можно разглядывать пейзаж. Чрезвычайно высок он, этот мост, под ним по каналу плывут корабли. Видно очень далеко. Давай остановимся на мосту, говорит Дюк. Зачем, спрашиваю я; просто так, говорит Дюк. Чтобы посмотреть. Сверху на мосту бухточка-стоянка, специально чтобы смотреть. Я мигаю, заезжаю в бухточку, останавливаюсь и выключаю мотор. Мы выходим. Ветрено. У ветра соленый вкус, вкус моря. Мы разглядываем с моста плоский пейзаж под нами, видно очень далеко. Плоский пейзаж и искривленные деревья и маленькие дома, тут и там. Мне нравится этот мост, говорит Дюк, у меня все время чуть-чуть кружится голова на мосту, даже в машине. Да, говорю я и замечаю, что со мной происходит то же самое, хотя я не слишком подвержен головокружениям. Дело, возможно, не только в высоте, но и в пейзаже, говорю я. Хотя довольно тепло, ветер все равно прохладный, он треплет нас. Так ведет себя морской ветер. Дюк прикуривает сигарету себе и мне тоже, моя зажигалка гаснет на ветру. Мы курим и смотрим. Шаланда идет по каналу, и несколько чаек летят под нами, редко приходится смотреть на чаек сверху, а не снизу. Мы курим и смотрим вниз на чаек и далеко вперед. Больше ничего не происходит. Мне нравится, говорит Дюк и швыряет сигарету с моста. Но жить здесь я бы, наверное, не смог. Не-е, говорю я, если долго жить со всем этим пейзажем, то можно сойти с ума, мы бы и знать не знали, что с этим делать. Да, скорее всего, говорит Дюк. Все равно трудно сказать, что со всем этим можно делать. А вдруг здесь всё вверх ногами. Я не знаю, говорю я. Где-то в другом месте всё не по-другому, а если и по-другому, то совсем немного. Не надолго. Да, вероятно, говорит Дюк. Сложно. И все равно здесь здорово. Давай поедем дальше. Он прав, потому что как раз в это время безобразный семейный мобиль с безобразной семьей останавливается за нами и нарушает покой; поэтому мы едем дальше. Я веду. Слишком быстро. С моста снова попадаешь в плоский пейзаж; как будто с подиума на сцену. Я еду по автобану. Мы слушаем музыку. Потом я еду по проселочной дороге, останавливаюсь на бензоколонке и покупаю пластиковый пакет пива и сигарет. Дюк остается в машине. Милая сельская колонка, говорю я ему. Знаю, говорит Дюк, дай мне пива. Я даю ему пива, которое он пьет. Я пью синхронно с ним. Потом давай будем лежать на пляже, загорать и зарабатывать себе рак кожи, говорю я. Это я тоже уже знаю, это уже дубль два, говорит Дюк; ну и что, говорю я, все равно очень мило. Дюк молчит. Он лежит рядом со мной на песке, курит и пьет пиво. Я закрываю глаза и слушаю шум моря, слушаю, как люди играют в пляжный мяч деревянными клюшками, Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Звук лета, говорю я, чтобы что-нибудь сказать. Дюк молчит. Я слышу, как кричат дети и чайки. Тоже звуки лета. Хлоп-хлоп. И море, конечно же, тоже шумит. Пиво и солнце сливаются в моей голове в приятное летнее опьянение и слегка успокаивают. Кажется, Дюк тоже спокоен, по крайней мере он ничего не говорит. Скажи что-нибудь, Дюк, говорю я, чтобы что-нибудь сказать. Я что, массовик-затейник, говорит Дюк. Я не знаю, говорю я; давай во что-нибудь поиграем, тогда будет хоть не так скучно. Если ты хочешь, говорит Дюк. Мне приходит в голову, что я не знаю, хочу я или нет. Я только думаю, что мы должны играть. Открываю глаза. И открываю еще одно пиво. Дюк сидит рядом со мной на песке и курит. Отец и сын играют в пляжный мяч деревянными клюшками, пых-пых. Люди купаются. Группа сморщенных стариков и старух играет в боулинг. Наверное, самая тоскливая игра с момента изобретения мяча. Что романтичного — играть в боулинг, если ты стар, говорю я Дюку. Все дело в том, насколько тебе нравятся береты и французы и камамбер. Я думаю, мне они скорее не нравятся. А что ты будешь делать, когда состаришься, спрашиваю я. Заведу себе идиотскую собаку, может быть. Или настоящую жизнь. Женщина стоит по щиколотку в воде и бросает идиотской собаке в воду палку. Идиотская собака скачет за качающейся на волнах палкой и приносит ее женщине. Женщина снова бросает, собака опять приносит. Может быть, женщина надеется, что шавка в конце концов утонет. Палка выглядит не как обыкновенная палка, а скорее как специально изготовленная — палка для бросания в воду для собак; по крайней мере, с такого расстояния она именно так и выглядит, но мне не хочется думать, что в наше время производят и продают палки для бросания в воду для собак. Хотя, пожалуй, так оно и есть. Прежде всего, по той простой причине, что раньше я уже видел такую у другой женщины. Собаки не для мужчин, говорю я, собаки для старых одиноких женщин, у которых мужья умерли от инфаркта. Дюк говорит, тогда он, наверное, тоже умрет от инфаркта, и берет еще одно пиво, может быть для того, чтобы ускорить инфаркт. Пых-пых — делают отец и сын. Этим они действуют мне на нервы. Наверное, мы должны идти купаться, думаю я. Я говорю, давай пойдем купаться, Дюк. Слишком холодно, говорит он. Но это хоть какое-то занятие, говорю я, ничего лучше просто не приходит мне в голову. Я уговорю тебя, Дюк. Я уговариваю его, и мы идем купаться. Холодно, но не слишком. Мы проплываем немного навстречу волнам, правда, сегодня они маленькие, но у них, как всегда, соленый привкус океана. Возможно, нам следует пересечь океан, говорю я Дюку. Да, возможно, говорит Дюк. Он плывет рядом. Я говорю, давай поплывем через океан и откроем Америку. Уже открыли, говорит Дюк. Возможно, он прав. Я ныряю с закрытыми глазами. Прохладное соленое море делает мою голову пустой и холодной, но я все равно не знаю, что с ней делать. Мы плывем. А потом мы опять плывем — обратно. Потом мы опять лежим на пляже. Песок согревает. Я опять заполняю прохладную соленую пустоту в голове слегка теплым пивом, потому что все равно не знаю, что с ней делать. Дюк лежит рядом и тоже пьет пиво. У воды вопящие дети строят крепость. Старики все еще играют в боулинг, а отец с сыном все еще играют в мяч. Я хочу, чтобы они прекратили, это действует мне на нервы. Может быть, пойдем еще поплаваем, говорю я, чтобы хоть что-то сказать. Не-е, одного раза достаточно, говорит Дюк. Возможно, он прав. Так что мы не идем еще раз поплавать. Вместо этого мы лежим на пляже. Солнце путешествует над нами по часовой стрелке. И море шумит, естественно. В нем плавают ужасные люди. Мы с Дюком лежим на пляже. Потом мы едем домой. Больше ничего не происходит.

41

Что ты делаешь, спрашиваю я Дюка; давай что-нибудь поделаем. Обязательно. Мы должны снова что-нибудь поделать. Или во что-нибудь поиграть, все равно. Не хочу, говорит мне Дюк по телефону, всё в каком-то смысле уже позади. Или всё в лом. Я слышу, что он курит. Это действует мне на нервы. И все равно давай что-нибудь поделаем, говорю я и сам себе действую на нервы. Не появилась ли у тебя в последнее время потребность заботиться о ком-то, говорит Дюк, а если да, то заведи себе собаку. Я говорю, у меня не потребность заботиться, а скука. Все равно заведи себе собаку, говорит Дюк; а не пошел бы ты, говорю я и кладу трубку. Проклятие, говорю я телефону. Поделаю что-нибудь другое, говорю я, но не делаю ничего другого, по крайней мере, ничего такого, что можно было бы назвать игрой.

42

Давай во что-нибудь поиграем, Дюк, говорю я Дюку. Я не знаю, говорит Дюк, нет вдохновения. И зачем? Чтобы провести время, говорю я. Тогда хоть не так скучно. Мне ничего не приходит в голову, говорит Дюк. Мне даже не приходит в голову, что мы тут забыли. Дюк сидит напротив меня в кафе и пьет кофе. Я смотрю на свое отражение в его темных очках и вижу, что на мне тоже темные очки и я тоже пью кофе. Солнечный день. Поэтому очки. Вокруг нас много молодых людей, и все они безобразны. Дюк прав, я тоже не знаю, что мы здесь забыли. У молодых людей солнечное настроение и солнечные разговоры и мало одежды, почти все загорелые. Такое впечатление, что все они скоро умрут от рака кожи, говорю я Дюку; Дюк говорит, да, но потом снова отрастут новые молодые люди. Наверное, он прав. Чем дольше смотришь, тем больше кажется, что попал не туда. О'кей, давай сначала свалим отсюда, Дюк, говорю я, сначала свалим, а потом посмотрим. Как хочешь, говорит Дюк, но я не знаю, что от этого изменится. Все равно, говорю я: у тебя невроз от хорошей погоды, говорит Дюк. У меня просто невроз от людей, у которых хорошая погода, говорю я, и я прав. Потом я говорю надменной официантке, чтобы она принесла счет. Официантка воспринимает это как нахальство, потому что считает себя более хипповой, чем мы. Я оставляю ей право так думать и не оставляю чаевых. Куда, говорю я; Дюк говорит, какая разница, может быть, погулять. Мы идем гулять к реке, но река тоже подверглась набегу любителей хорошей погоды, они усыпали пляж подобно нефтяным пятнам. Они веселые и загорелые и пьют колу. Река выглядит заплесневелой, ветра нет. Здесь полный отстой, говорю я, пойдем еще куда-нибудь. Куда тебе надо, говорит Дюк; все равно, говорю я. Не знаю, говорю я. Давай просто пройдемся. Мы просто проходимся. Улицы на такой жаре пахнут плесенью. Мы идем по улицам и курим, просто так. Что делает Сабина, говорит Дюк, наверное, чтобы что-нибудь сказать. Что-то важное, говорю я, по крайней мере, она так говорит. Ах, говорит Дюк. Да, говорю я. Это хорошо, говорит он. Да, говорю я. И что, говорит Дюк; и ничего, говорю я. Но иногда она действует мне на нервы. Или я действую ей на нервы, что более вероятно. Ах, говорит Дюк. Мы идет по более шикарным улицам, где меньше пахнет. И собачьего дерьма на тротуарах тоже меньше. Но зато больше людей, более шикарных. Люди непрерывно покупают вещи, которые потом носят в разноцветных пакетах. Что бы ты сейчас купил, если бы стал богатым, спрашиваю я Дюка. Дюк курит и размышляет. Забавно, но точно не знаю, говорит он. Может быть, клевый пиджак. Или черный «додж». Может быть, уехал бы. Не знаю куда, но в любом случае далеко. По крайней мере за океан. И конечно же первым классом, с выпиванием шампусика и смущанием стюардесс. Звучит неплохо, говорю я. Я говорю, может быть, нам следовало бы разбогатеть. Нам бы нужно завести гараж, основать компанию по производству программного обеспечения и выйти на биржу. Или, может быть, мы станем суперхакерами и переведем деньги из банка на счет на Каймановых островах и потом полетим первым классом на Каймановы острова, если, конечно, выясним, где это. Не хочу портить тебе настроение. но мы же дуб дубом в программном обеспечении, говорит Дюк. Откуда это? Мы могли бы научиться, а насчет настроения — это из «Чужих-II». Мы уже слишком стары. Поезд ушел. К тому же у нас нет даже приличного компьютера. Дюк стоит рядом со мной у витрины магазина электроники и разглядывает выставленные за стеклом компьютеры и компьютерные причиндалы. Рядом с компьютерами стоят стиральные машины. Забавное сочетание. Я тебя уже спрашивал, тебя зовут Дюком в честь Дюка Нукема, говорю я Дюку; нет, говорит Дюк, я Дюк и стал им первый. Это Дюка Нукема назвали в честь меня. Я бы должен получать за это свою долю прибыли. На подставке разместились невероятно дорогие ноутбуки с невероятно высокой разрешающей способностью и видом настоящих снобов. В стекле отражаются делающие покупки люди с пакетами. Они торопятся сделать покупки. Скучно, говорит Дюк. Я хочу домой, давай пойдем домой. Давай украдем компьютер, говорю я. Что, спрашивает Дюк, что конкретно ты собираешься украсть; компьютер, говорю я. Ты же сам говоришь, что вряд ли мы сможем стать суперхакерами, если у нас не будет приличной машины, так что давай ее украдем. Точно, говорит Дюк, это ты колоссально придумал, такой компьютер ведь совсем крошечный. Может быть, для начала ты украдешь хотя бы диск. Я украду компьютер, говорю я. Безусловно, говорит Дюк. Это я обязательно хочу увидеть. Увидишь, говорю я, ты пойдешь со мной: помирать так вместе или что-то в этом роде. Очень даже возможно. Ну ладно. Иди сразу за мной, Тейлор, говорю я Дюку; Дюк молчит, а потом говорит: Yes, Sir, и идет за мной. Мы заходим и идем мимо дисков, и стиральных машин, и людей к компьютерам. Выбирай, говорю я Дюку. Дюк говорит что-то насчет ушей от мертвого осла, похоже, он в меня не верит. Он прав. Я и сам в себя не верю. Что я тут, собственно говоря, делаю, приходит мне в голову. С другой стороны, мне нравится слегка идиотское выражение заинтересованной растерянности, которое несет на своем лице Дюк; это новое выражение лица ему явно к лицу. Мне кажется, у меня точно такой же вид растерянного идиота. Я ухмыляюсь. Дюк ухмыляется тоже. Я тебе не верю, говорит он. Что я тут, собственно говоря, делаю? До сих пор понятия не имею. Предположим, выбрасываю адреналин, потому что целая стая сердец стучит у меня в груди и ушах. Сила двух сердец, думаю я невпопад, но это не страшно-вору всё в пору. Невероятно. По всему телу начинают расти и подниматься дыбом волосы. Банзай, думаю я. Возьми монитор, говорю я. Я возьму процессор. И не оглядываться. All right, Sir, говорит Дюк. Он берет монитор. Я беру процессор, осторожно, двумя руками. Он тяжелый. Пластиковый корпус имеет температуру тела. Перед глазами мелькают кадры, а я никак не могу выбрать между Клинтом Иствудом в «Алькатрасе» и Ганибалом Лектером, но сейчас это не имеет значения, я подумаю об этом позже. Адреналин, кстати сказать, следует хватать и удерживать, как электрическую изгородь. Идите сразу за мной, Тейлор, говорю я Дюку. Сэр, живыми нам отсюда не выбраться, говорит Дюк. Я говорю, положитесь на меня, и думаю, он был бы полным идиотом, если бы положился на меня, но, похоже, он полный идиот. Из отдела дисков слышны музыка и люди, которые шаркают ногами и бормочут что-то невнятное. Двигаюсь в проход мимо принтеров, налево, в другой проход — в сторону кассы, под потолком мне видна табличка «Касса». В потолок вмонтированы галогеновые лампы, должно быть достаточно новые; галогеновые лампы отрасли в универмагах не так давно. Раньше всегда были эти пакостные подвесные потолки с небольшими дырками и, наверное, с килограммами асбеста. Что вызывает универмаговый рак. Я думаю, что я думаю о гадостной ерунде. Проход со сканерами. Здесь все неестественное. Касса всего в паре метров от нас. Естественно, перед самым выходом, чтобы никто не прихватил ничего лишнего. У кассы делающие покупки люди с покупательными пакетами. Если я не ошибаюсь, мы с Дюком тащим как раз компьютер вместе с монитором. Интересный набор. Что ты делаешь? Что я делаю, собственно говоря? Я кричу. Я кричу кассирше, что мы ненадолго заберем его с собой, кричу и удивляюсь, что мне удалось не только отыскать в собственной глотке голос, но и получить настоящее удовольствие от того, насколько профессионально скучно он прозвучал. Все как было задумано. Хотя я, конечно, не уверен, что меня слышно, — все эти сердца стучат так громко. Но меня слышно. Кассирша кивает в щель между двумя покупателями. Я награждаю ее сухой, очень деловой улыбкой настоящего профи. Выход ждет нас с камерой в руках. Хорошая камера. Дюк рядом со мной. Он поворачивается и желает кассирше приятного аппетита. Кассирша не поднимает голову, у нее проблемы с покупателями. Слышен шум кондиционера. Подходя ближе, я смотрю на сигнализацию справа и слева от выхода и задаю себе вопрос, есть ли на компьютерах штрих-код, как на шмотках, и не устроим ли мы тут переполох; с другой стороны, я еще ни разу не видел, чтобы на сигнализацию в универмагах хоть кто-нибудь отреагировал. Рядом с выходом выставлены пожарные сигналы. Стоят всего пятьдесят девять марок. Совсем недорого, думаю я. С ними мы, кстати, ни за что бы не прорвались, говорю я Дюку. Я знаю, говорит Дюк и ухмыляется. Я тоже ухмыляюсь. Мы ухмыляемся сами себе через стеклянную дверь и, как ни удивительно, стоим на улице среди увешанных покупками и пакетами людей, которые торопливо бегут мимо нас или плетутся нога за ногу. Только вперед, говорит Дюк, пока не убедимся, что прорвались; да, говорю я, быстро, но не слишком быстро; это, кстати, очень похоже на «Твин Пикс». Мы идем быстро, но не слишком быстро, вперед; вперед, между спешащих и бредущих не спеша, и еще дальше за угол, а потом мы вьемся вокруг людей и одновременно продвигаемся вперед, быстро и даже очень быстро. Мы бежим до тех пор, пока не останавливаемся, чтобы набрать в легкие воздух и отсмеяться. Я не верю, смеется Дюк; я тоже не верю, смеюсь я. Давай возьмем такси, говорю я потом, ни один человек не может одновременно нестись, тащить компьютер и смеяться. Да, говорит Дюк, возможно, за нами по следу уже идут секьюрити, может быть, как раз сейчас они перекрывают улицы. Он подзывает одно из такси, которые с голодным азартом крутятся вокруг носильщиков пакетов. Такси останавливается. Мы с воодушевлением и добычей кидаемся на заднее сиденье. Поезжайте за этой машиной, не успев отдышаться, говорит Дюк водителю, побыстрее, пожалуйста. Водитель смотрит на нас тупо и скорее даже медленно, — ну да, он же не виноват, может быть, перед нами студент-философ; куда, спрашивает он. Вывези нас отсюда, шеф, говорю я, пока весь магазин не взлетел на воздух. Мы с Дюком смеемся до колик. Студент-философ беспомощно таращится; нужно меньше баловаться наркотиками, а впрочем, какая разница. Я говорю бедному парню, куда нас везти, и привожу его в восторг. Сигарету, говорит Дюк; еще бы, говорю я. Мы курим. Замечательные сигареты. У меня в ушах все еще звенит, но уже тише и тише. Соответствующая предписанию формация V, говорит Дюк; это из «Чужих-II», говорю я, для меня истинная радость работать вместе с вами, говорю я. Мы смеемся и курим. Сигарета хороша до безобразия. Надо делать это почаще, говорю я Дюку. Да, говорит Дюк, интересно. А сейчас давай попросим нашего рулевого остановиться у бензоколонки, купим пива и пойдем учиться быть хакерами. Конечно, говорю я. А потом мы сотрем все данные в стране и переведем себе безумно много долларов. На Каймановы острова, говорит Дюк. Точно, говорю я, хороший план. Только нельзя попадаться. Не будем, говорит Дюк. Для этого мы слишком крутые. Да, говорю я, я знаю.

43

Давай во что-нибудь поиграем, говорит Дюк; конечно, говорю я, давай во что-нибудь поиграем. Во что будем играть? Н-да, говорит Дюк, Бонни и Клайд явно не подходят. Но как насчет Буч Кэссиди и Сандэнс Кид? Конечно, говорю я. Кто есть кто? Дело не в этом, говорит Дюк. Он стоит на солнце рядом со мной перед входом в банк; он бросает сигарету в пыль и ухмыляется и держит ружье, — я уверен, что это винчестер. На Дюке очень пыльный пыльник. Я откидываю свой собственный пыльный пыльник и, как и следовало ожидать, нахожу справа и слева на бедрах по револьверу. Я беру их в руки. Они намного тяжелее, чем я мог бы предположить, и выглядят совсем по-другому. Ствол очень длинный. На металле чеканный узор, под стволом железная палка, о функциях которой я имею весьма слабое представление. Кажется, и барабан не отскакивает в сторону, как я думал, а заряжается спереди через маленький клапан. Интересно. И очень тяжело. Я спрашиваю себя, неужели раньше ковбои всегда имели теннисную, вернее револьверную, руку. Дурацкий вопрос, совсем не к месту, говорит Дюк. Он прав. Какая разница, револьверы всегда приятны, хотя (или именно потому что) они тяжелые. Let's go in, говорю я Дюку. Откуда это? Ниоткуда, говорит Дюк, это «House of the Dead-1»и к делу не относится. О'кей, говорю я, и все равно давай зайдем. Да, говорит Дюк и бьет по двери, которая распахивается внутрь и при этом скрипит. Мы заходим. Дюк идет рядом со мной. Manos arriba, кричит он. Здесь полутьма, мои глаза все еще помнят солнце. Пахнет деревом. Я делаю небольшой разбег, половицы пружинят, я запрыгиваю на прилавок перед окошечком кассы, который тоже пружинит, и сверху целюсь правым револьвером в темного человека с усами, сидящего за не очень высоким стеклом. Стекло матовое. Мужчина испуган. Manos arriba, говорю я ему и в качестве эксперимента стреляю из левого револьвера в потолок. Выстрел чуть не вырвал револьвер у меня из руки — она ведь такая слабая, я правша, — и я пугаюсь. Усатый человек пугается еще больше. Я смотрю на Дюка. Дюк держит под прицелом двух дам и одного парня, все трое подняли руки. Я держу револьвер у головы усатого человека. Человек боится. Деньги, говорю я, потому что не знаю, как по-испански называются деньги. Наверное, он все равно меня поймет — что еще я могу от него хотеть. Человек меня понимает. Торопись, говорит мне Дюк и ухмыляется ухмылкой бродяги прямо в лицо даме. Дама смотрит робко. Я слегка подталкиваю своего усатого дулом револьвера, чтобы придать ему ускорение. Он получает ускорение и упаковывает бумажки, очень большие пестрые бумажки, в холщовые мешки. При этом он покрывается потом. Потому что жарко. И тихо, слышно только жужжание мух и шуршание денег. Bay, говорю я, хватаю мешки и прыгаю на пол. Bay. Давай сваливать, Дюк. Да, говорит Дюк, и мы идем к двери спиной вперед, плечом к плечу и смотрим вдоль стволов на людей, которые, подняв руки над головой, смотрят, как мы сваливаем. Уходим, говорит Дюк и взлетает в седло; я прыгаю в свое седло, мешки передо мной, один револьвер все еще в руке, другая держит поводья. Дай резинку, кричу я. Откуда это? «Дикое сердце», кричит Дюк. Мы скачем галопом по пыльной дороге, сначала мимо пыльных деревянных домов, а потом по пыльным равнинам. Чувство замечательное. Ветер пыльный и горячий, так и должно быть. Дюк скачет рядом со мной. Он ухмыляется. Bay, говорит он.

44

Это я, Дюк, говорю я Дюку. Я скучаю. Давай куда-нибудь сходим поиграть. Дюк на другом конце провода. Кажется, я не смогу, говорит он. Мне кажется, я заболеваю, наверное, простудился, общая слабость. Успеешь заболеть, когда тебе будет лет тридцать, говорю я Дюку. Дюк говорит, что мне делать нечего. Я говорю, точно. Откуда это? «Чужие», говорит Дюк. Точно, говорю я. Пойди что-нибудь поделай, говорит он; например, выучи что-нибудь, должен же ты чему-нибудь учиться. Я выучусь, когда мне будет лет тридцать, говорю я. А до этого я хочу сделать что-нибудь настоящее. Зайти за тобой, например. Я зайду, а потом мы куда-нибудь пойдем и что-нибудь поделаем. Разве у меня есть выбор, говорит Дюк; не-а, говорю я. Я говорю, что я зайду, и кладу трубку и захожу. Дюк сидит на диване и курит и ждет меня. Я сажусь рядом и вытаскиваю из его пачки зажигалку. Ну и, говорит Дюк мне, какой у нас план? Куда-нибудь пойти, говорю я, куда-нибудь пойти, а так посмотрим. Где-нибудь что-нибудь съедим, выпьем. Как насчет потанцевать? Целую вечность не танцевал. Иди танцуй с Сабиной, говорит Дюк, женщины все равно танцуют лучше. Может быть, говорю я, но танцы с Сабиной подошли к концу. Сабина — это уже из области истории. Ах, говорит Дюк, ты хочешь мне поведать эту самую историю. Не-а, говорю я, навряд ли. Так получилось. Ах, говорит Дюк, наверное, ты по ней скучаешь. Не знаю, говорю я. Может быть, я только играю, как будто по ней скучаю, ради большего эффекта. А может быть, и нет. Но сейчас уже всё по-другому. И тем не менее. Ничто не вечно под луной, говорит Дюк и спрашивает, должен ли он меня подбадривать. Не-а, говорю я, не пугай меня. Давай лучше пойдем куда-нибудь и что-нибудь поделаем. Да, говорит Дюк, пойдем что-нибудь поделаем. Это не помешает. Мы идем что-нибудь поделать. Мы идем по гравию. Потому что он такой красиво-пестрый. И потому что это не помешает, или потому что мы всегда так делаем. Дюк идет рядом со мной. Безобразные люди болтаются у нас под ногами, пялятся на пестроту и мешают идти. Здесь плохо идти, если торопишься. Слалом безобразных людей, как он действует мне на нервы. У стен в засаде стоят попрошайки, готовые в любой момент прыгнуть на жертву. Слалом попрошаек усложняет ситуацию. На стене с монитором пип-шоу идет видеоклип «Спайс гёрлз». Не понимаю, как можно, посмотрев хотя бы на одну из «Спайс гёрлз», не оставить мысль о сексе навсегда. Мы идем и, чтобы продвинуться вперед, расталкиваем болтающихся под ногами и зевак. Куда мы идем, говорит один из нас. Может быть, что-нибудь выпить. Для начала, а потом посмотрим. Давай выпьем что-нибудь дорогое, говорит Дюк, при приглушенном свете. Например, caipirinhas, рекомендуется для поднятия настроения. Ведь ты разбил себе сердце, это требует выпивки при приглушенном свете. Попробовать стоит, говорю я, все равно мне в голову не приходит ничего лучше, так что пойдем в бар, где при приглушенном свете стремящиеся к шику представители пригородного мира пьют дорогие напитки. Мы должны отодвинуть в сторону пригородных, чтобы подойти к бару. Пригородные что-то бормочут, в основном это или парочки, или парочки в квадрате. Бутылки над баром освещены сзади. Дюк заказывает у бармена в переднике два дорогих caipirinhas, нам приходится ждать целую четверть часа, потому что бармен не успевает выполнять заказы пригородных. Но зато они хороши, caipirinhas. Дюк чокается со мной. За любовь, ведь она же существует, говорит он. За нас, говорю я. Дзынь-делают бокалы, хрум — делает лед. Устроившийся прямо над нами вентилятор крутит по залу пригородные разговоры. Давай играть в «Касабланку», поможем бару, он так старается соответствовать тропическому стилю. В другой раз, говорит Дюк, давай сначала выпьем caipirinhas. Да, говорю я, он поднимает настроение. Мы заказываем новые caipirinhas, хотя еще не допили старые, здесь следует принимать в расчет длительное ожидание. Бармен украшает разноцветные напитки невероятно роскошной флорой, весь вопрос в том, как через такие тернии добраться до самого напитка. Марафет отнимает много времени, чего уж тут удивляться, что мужик возится так долго. Может быть, нам действительно нужно было поиграть в «Касабланку», хотя бы ради того, чтобы убить время, говорю я Дюку. Но Дюк меня не слушает, а смотрит куда-то, где, по-моему, смотреть не на что. Кроме средненького тропического декора. Бармен закончил драпировку напитков и ставит перед нами два caipirinhas. Не спи, пей, говорю я Дюку и тактично указываю на его caipirinhas. Да, говорит Дюк. Мы поднимаем бокалы. За что-нибудь. Мы пьем. Рядом с нами некий человек в костюме вешает лапшу на уши женщине в костюмчике, которая с пустым выражением лица потрошит декор своего напитка. На внимательную слушательницу она мало похожа. Выражение «красивая пара» явно не для них. Лучше мертвый, чем безобразный, говорю я Дюку, потому что хочу что-нибудь сказать и потому что Дюк ничего не говорит. Да, говорит Дюк. И больше ничего не говорит. Костюмированный мужик и костюмчиковая дамочка действуют мне на нервы. Давай поиграем в «Касабланку», говорю я, давай, Дюк, давай поиграем в «Касабланку». «Касабланка» черно-белый, говорит Дюк, но мне на это плевать. Он сидит рядом со мной у стойки «Кафе Рика» и крутит свой напиток, и он не прав, потому что он не черно-белый. Только шляпа у него белая с черной лентой. Он крутит свой напиток, наверное, это виски. Над нами крутится вентилятор. Где-то играют на фортепьяно. Жарко, от вентилятора мало проку. Дюк крутит напиток. Женщина в костюме и с темными волосами, завитыми по моде сороковых годов, просит у меня зажигалку. Дюк опережает меня и дает ей прикурить. Потом он снова смотрит на свой напиток. Женщина отворачивается и уходит. Больше ничего не происходит. Ну и что теперь, говорю я через какое-то время. Я не знаю, говорит Дюк. Он делает глоток. Фортепьяно бренчит. Я жду. Чего-то. При каждом повороте вентилятор скрежещет. Отстой, говорю я, отстой, Дюк, давай свалим отсюда. Почему, говорит Дюк; потому что я так говорю, говорю я и кладу на стол слишком много денег за четыре слишком дорогих напитка и протискиваюсь мимо пригородных в направлении выхода и при этом специально натыкаюсь на женщину в костюмчике, так что она выплескивает немного своего разноцветного пойла, и тащу за собой Дюка, которого вывел из себя я, а меня вывели из себя пригородные парочки, и бармен в переднике, и безобразный тропический декор, и большое скопление людей вокруг. У двери лучше. Даже воздух лучше. Прохладный. Две вшивые пальмы в кадках почти шелестят на ветру, но «почти» не считается. А воздух хорош, от него легче дышится. Я дышу. Дюк спрашивает меня, что это значит. У меня фобия на пригородных, говорю я. Ты меня достал, говорит Дюк; ну и, говорю я. Хорошо, спрашивает Дюк, что ты хочешь? Я не знаю, чего я хочу. Чего ты хочешь, спрашиваю я; совсем ничего, говорит Дюк. Слишком темно, думаю я, дни слишком быстро снова становятся слишком короткими. Я закрываю глаза, чтобы не видеть темноты, и размышляю, и слушаю шелест пальм. Я размышляю, но ничего не приходит в голову. Тогда я говорю, пойдем танцевать, давно я не танцевал. Посмотрим, как и что. Я уже в курсе, знаю, как и что, говорит Дюк. Я знаю, ты все равно пойдешь со мной; в конце концов, я твой друг с разбитым сердцем, а ты взял надо мной шефство, это твой крест. И если я хочу танцевать, то ты пойдешь со мной. Ты меня достал, говорит Дюк. О'кей, пойдем танцевать. Посмотрим, как и что. Дай мне сигарету, говорю я, и Дюк дает мне сигарету и зажигалку. Я вдыхаю дым, вкус средненький. Слишком прохладно, думаю я, слишком быстро становится слишком прохладно. Осень. Куда мы идем, спрашивает Дюк; посмотрим, говорю я. Дюк идет рядом со мной. Мы идем по прохладным улицам с маленькими пивными, из которых доносится шум. Все-таки свет в пивных делает ночь менее темной. Мы идем к хипповому танцклубу; безобразный хипповый вышибала, стоящий рядом, не пускает нас внутрь, потому что терпеть нас не может. Сегодня только для гостей, говорит безобразный хиппи. Я говорю ему, что он может заткнуться. Не бери в голову, говорит Дюк. Он прав. И все равно. Задница. Пойдем куда-нибудь в другое место. В другом месте люди танцуют под не очень плохую музыку, и там так мрачно, что их почти невозможно разглядеть. Мы с Дюком встаем у бара и пьем пиво. Потом идем на танцпол и танцуем в толпе. Полувозбуждающие световые эффекты создают полувозбужденное настроение. Я танцую. Я закрываю глаза и жду, когда музыка возьмет надо мной полный контроль, но она не торопится. Я пытаюсь играть, как будто все получилось, но и этого толком не получается. Если быть откровенным, то я прекрасно чувствую, что мое тело двигают не музыкальные звуки, а мышцы. Может быть, все дело в том, что музыка слишком отстойная. Я снова открываю глаза и озираюсь в поисках Дюка, но Дюк уже не танцует. Я вижу его у бара. Он курит и больше ничего не делает. Танцующая курочка подтанцовывает ко мне и ухмыляется. У нее голодный вид. Клубы так и не научились быть достаточно темными. Я отталкиваю ее и проталкиваюсь в сторону бара. Ну и, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной у бара. Что и как? Теперь я знаю, говорю я. Может быть, нам нужно было купить дозу. Я уже об этом подумал, говорит Дюк. Может быть, под музыку было бы лучше, говорю я. Да, может быть, говорит Дюк и с отсутствующим видом смотрит куда-то во мрак, слишком мрачный для того, чтобы в нем можно было бы хоть что-то разглядеть. Я осмотрюсь, говорю я Дюку. О'кей, говорит он. Я осматриваюсь и нахожу около туалетов какого-то грязнулю, который продает мне пакетик порошка. Остается надеяться, что это не гипс. Музыка становится еще хуже. Сувенир, говорю я Дюку и проводу две дорожки по унитазному бачку. Дюк стоит рядом со мной в кабинке и курит. В соседней кабинке другие люди пробуют другие наркотики — тетка и мужик, насколько можно разобрать. Бачок испещрен следами от затушенных сигарет. Ура, говорит Дюк. You go first, говорю я и даю ему свернутую десятку. Это, наверное, из «Матрицы», говорит Дюк, берет десятку и втягивает свою дорожку. Ну и, говорю я; голод берет свое, говорит он. Я втягиваю свою порцию. Слизистая идентифицирует купленное мной вещество как промышленные отходы, разъедающие нос. Но все равно. Женщина в соседней кабинке восторженно хрюкает, они явно раздобыли порошок более высокого качества. Аж зависть берет. Дюк швыряет свою сигарету в унитаз. Шип — делает сигарета; а что теперь, спрашивает он. Теперь мы пойдем танцевать и посмотрим, сможем ли мы воспарить над обыденностью; может быть, мы попались на удочку какому-нибудь охотнику за скальпами. Если да, то я позвоню в полицию и скажу, что здесь идет наркоторговля. Вот они удивятся, говорит Дюк и открывает дверь, чтобы освободить место для следующих любителей наркотиков, которые от нетерпения пританцовывают около раковин. Мы протискиваемся мимо. Перед женским туалетом стоит девичья очередь. Доза как доза, думаю я и чувствую, что уже почти парю. Зато нос совсем расклеился и сердце стучит как бешеное. Я направляю Дюка сквозь толпу к танцполу. Полувозбуждающие световые эффекты кажутся мне чуть более возбуждающими. Я овладеваю кусочком пола между танцующими и танцую и опрашиваю свою голову на предмет ее самочувствия и наличия изменений. Жду нарковоспарения, но настоящее нарковоспарение так и не наступает. Дерьмо, несмотря на страшную дороговизну. Жду, пока музыка устроится поудобнее в моей голове и моем теле. Но музыка остается в усилителях. И остается отстойной. Мое сердце мечется под невероятные басы. И все равно я танцую. Или играю в то, что я танцую. Голова и тело затеяли смуту, но я не ощущаю легкости. А ощущаю смуту. И музыка отстойная, это я уже говорил. С трудом заставляю тело танцевать. Проклятие, думаю я, никакой связи. Теперь басы перемещаются ко мне голову и ведут себя там как непрошеные гости. Тело испытывает жуткий страх, а я сам не принимаю в этом никакого участия. Вероятно, это из-за бешеного сердцебиения. Я хочу хорошей музыки. Зачем я здесь, думаю я. Чтобы танцевать. Но я совсем не хочу танцевать. Понял это только сейчас. Я открываю глаза и смотрю на людей, которые все еще безобразны или стали даже еще безобразнее, чем раньше. Дюк стоит среди танцующих в паре метров от меня. Он стоит просто так. Дюк, говорю я ему, но он меня не слышит, музыка слишком громкая, очень громкая. Я протискиваюсь к нему, отталкиваю танцующего тинейджера, который стоит на моем пути. Дюк, говорю я. Да, говорит Дюк и смотрит на меня. Почему ты здесь стоишь, говорю я; не знаю, говорит Дюк. Я говорю, во мне какая-то смута. Давай свалим. О'кей, говорит Дюк. И продолжает стоять. Я хватаю его, и мы протискиваемся к выходу. Перед выходом стоят группки людей. Я замечаю, что где-то оставил свою куртку, оставляю Дюка и снова протискиваюсь в толпу и ищу проклятую куртку; ее никто не украл, она валяется где-то на полу у бара. Здесь слишком шумно и слишком много людей, думаю я. Кажется, это вызывает у меня панику, вероятно, из-за бешеного сердцебиения, хотя постепенно ситуация улучшается. Я нахожу проклятую куртку и снова протискиваюсь сквозь басы и людей вон, на волю. Здесь лучше. Легче дышать. Я дышу. Медленно. Здесь спокойнее. Гораздо. И тем не менее в моем теле начинается сумбурный драйв. Да еще и нос болит. Я надеваю проклятую куртку, потому что прохладно. На другой стороне улицы Дюк прислонился к оранжевой машине и курит. Я протискиваюсь сквозь группки людей, мне надоедает постоянно сквозь кого-то протискиваться. Слишком их много. Портят настроение. Я прислоняюсь к оранжевой машине рядом с Дюком. Мне бы выпить, во рту наждак. Я смотрю наверх. Ничего не видно, небо затянуто тучами. На темном дереве шуршат листья. Дюк курит и ничего не говорит. Значит, придется говорить мне. Я говорю, а что теперь? Я не знаю, говорит Дюк. Я тоже не знаю. Полный отстой. Что, спрашиваю я; да всё это, говорит Дюк, всё. Ты сводишь меня с ума, Дюк, говорю я. И оставляешь меня на бобах. Проклятие, говорит Дюк, как это я оставляю тебя на бобах, я торчу здесь с мерзкими отстойными наркотиками в башке перед мерзким клубом, в который хотел пойти ты. Чего тебе от меня надо? Хороший вопрос, думаю я. Чего мне, собственно говоря, надо. От него. И вообще. Мимо нас медленно проезжает такси. Группки людей на улице медленно расходятся. Я смотрю, как они это делают. Дюк говорит, что он уходит. Ты не уйдешь, говорю я. Кто ты такой, говорит Дюк, мой опекун, что ли. Я не обязан. Мне не нужно. Понятия не имею, чего ты хочешь, но оставь меня в покое. Я хочу, говорю я, я хочу удержать мир. Хочу, чтобы у нас все было хорошо. Удовольствия, приключения и такие вещи, чтобы по-настоящему клочья летели. И все такое. Я не хочу идти на твои похороны, и я хочу, чтобы у меня перестал болеть нос. И не хочу, чтобы ты уходил. И не хочу, чтобы наступала осень. Давай пойдем куда-нибудь, где не холодно и не осень, Дюк. Откажись от наркотиков, говорит Дюк, ты их не переносишь, и будь добр, прекрати меня опекать, я сам с собой разберусь; не разберешься, говорю я; иди сам знаешь куда, говорит он. Может быть, он прав, может быть, он сам с собой разберется. Может быть, я тоже сам с собой разберусь. Кстати, я бы с удовольствием что-нибудь выпил, минералки или что-нибудь в этом роде. Я ухожу, говорит Дюк; ты на меня плюешь, говорю я. Be my guest, говорит он. Откуда это? «Чужие-II», говорю я, я пойду с тобой. О'кей, говорит Дюк. Давай купим по дороге минералки, говорю я. О'кей, соглашается Дюк.

45

Давай во что-нибудь поиграем, Дюк, говорю я Дюку, потому что мне скучно; мне скучно, говорю я. Во что мы будем играть? Может быть, в нашу старость. Старики, я не знаю, например, рыбаки. Ловить рыбу лучше, чем играть в боулинг, говорит Дюк. Да, говорю я, но давай мы будем стариками где-нибудь не здесь. Там, где тепло. И бирюзовая вода. Да, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной босиком на теплом дне лодке и втягивает в лодку веревку. Левой ногой он опирается на релинги. Подвесной мотор работает на холостом ходу. Я его выключаю. Лодка деревянная и не очень длинная, метра три, наверное. Она смущенно танцует на маленьких бирюзовых волнах. Солнце отражается в воде. Я одной рукой держусь за релинги, чтобы не потерять равновесие, и иду к Дюку, чтобы помочь ему с веревкой. Рука об руку мы втягиваем веревку, она падает на дно мокрыми петлями. Я смотрю, как наши руки тянут веревку. Они старые, коричневые и задубевшие. Веревка скользкая от покрывающих ее водорослей. Я вижу, как внизу из воды поднимается нечто, висящее на веревке. Я почти ничего не вижу, потом вижу, что это ловушка из дерева и проволоки. Она тяжелая. Вода сопротивляется. Я наклоняюсь за борт и сражаюсь с равновесием, потому что лодка качается. Мы с Дюком хватаемся старыми задубевшими руками за ловушку, которую, возможно, сами же и построили, и втягиваем ее на борт. В ней рыбины, три большие очень пестрые, две неброские серые и один маленький лангуст. Рыбы бьются, создавая шум, какой создают бьющиеся рыбы. Шум дождя. Они беззвучно открывают и закрывают рты. Мы смотрим на них. Рыбы шумят, как дождь. А что теперь, говорю я наконец. Я не знаю, говорит Дюк. Я не знаю, может быть, мы просто не настоящие рыбаки. Может быть, говорю я. Нужно пойти куда-нибудь в другое место. Я слишком устал, говорит Дюк, давай просто сходим за пивом. О'кей, говорю я. Кто пойдет? Твоя очередь. О'кей, говорит Дюк и идет за пивом, потому что его очередь. Я зажигаю сигарету зажигалкой Дюка, которую он оставил на столе, и жду Дюка и пиво и курю.

46

Проклятие, говорю я телефонной трубке. Ту-ту-ту, говорит мне трубка и действует мне на нервы. Оставь, говорю я. Трубка оставляет и стоически продолжает набирать и набирать номер, причем со вчерашнего вечера. У нее явно хорошая дыхалка. Положи эту долбаную трубку, Дюк, говорю я Дюку; я вне себя, но Дюк меня не слышит, наверняка специально. Ту-ту-ту, говорит трубка. О'кей, забудь, говорю я Дюку и (или) его телефону и кладу трубку и звоню еще раз позже и еще позже.

47

Я постоянно ненавижу всех этих людей, говорю я Дюку, я ненавижу, когда меня то и дело задевают какие-то мелкие людишки. До чего их развелось. Сделай что-нибудь. Они сами отрегулируются, говорит Дюк, мы вымираем, по крайней мере мы, люди первого мира. Но ведь это происходит недостаточно быстро, говорю я, во всем остальном эти людишки очень торопятся, только с вымиранием не спешат. Терпение есть добродетель, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной на платформе и курит. Я тоже курю. Мы ждем электричку. Мы курим и ждем. Вокруг толпятся какие-то люди, которые чем-то заняты и совсем не похожи на активных борцов за вымирание. Электрички все еще нет. Мы ждем и курим. Терпение не относится к моим основным добродетелям, замечаю я. Неприметные работяги, и женщины с продовольственными сумками, и тинейджеры с плеерами, и асоциальные элементы семенят вокруг и (или) таращатся на рельсы и действуют мне на нервы. Наш общественный транспорт не для чувствительных натур, говорю я Дюку. Да, говорит Дюк, у меня есть свои причины, почему я не встаю на край платформы. Я не верю людям. Все они потенциальные психопаты. Есть даже книга, где психопат пихает незнакомых людей на рельсы в метро, причем прямо перед электричками. Да, говорю я. Кстати, где электричка? Может быть, где-то кого-то переехала и поэтому задержалась. говорит Дюк и швыряет окурок на рельсы. Тогда давай поиграем, хоть время быстрее пройдет, говорю я. Давай играть в пихание незнакомых людей на рельсы, например прямо перед электричкой. Но электрички нет, говорит Дюк; тогда давай играть, как будто есть, говорю я. Кого ты выбираешь? Дюк говорит, не знаю; подумай, говорю я и разглядываю людей. Может быть, вон того безобразного лысого с плеером и замашками курьера. Предлагаю кандидата Дюку. Я не знаю, говорит Дюк и думает, а потом говорит, что кандидат слишком уж бросается в глаза. Возможно, он прав. Я рассматриваю кандидатуру обвешанной пакетами из парфюмерного магазина жены какого-нибудь врача. И ее приходится отбросить: тоже слишком бросается в глаза. Ну, уж если так, тогда какой-нибудь альтернативный экспонат попошлее, говорит Дюк. Альтернативная мамаша с альтернативным малышом. Экзальтированная альтернативная мамаша буквально вылизывает своего малыша и тщательно заботится о том, чтобы все заметили ее материнские чувства. Да, говорю я, тем более в двух экземплярах. А как насчет одного из достойных настоящей любви грустных пьяных бомжей? Да, говорит Дюк, это еще пошлее, в этом уже есть что-то от фашистской эстетики. Что имеет глубокие корни. Откуда это? Иоахим Витт, кстати, не самый плохой саундтрек для пихания людей под поезд, говорю я. Давай пихать кого-нибудь под поезд и при этом слушать Иоахима Витта. Может быть, «Золотого всадника». Это непопулярно, говорит Дюк; я говорю, тогда давай играть, как будто это популярно. Дюк снова закуривает и ухмыляется альтернативной мамаше, которая не обращает на него внимания, потому что он, как мужчина, не в состоянии по достоинству оценить чудо рождения. Тянет меня к ней, ой, тянет, говорит он. Из «Артфойе», говорю я. Но она стоит не очень близко к краю платформы. Ты прав, говорит Дюк. Мы незаметно подбираемся к толпе работяг. Рельсы гудят. Из туннеля дует ветер, он дует мимо нас, потом появляются два маленьких огонька. Группка работяг коллективно делает шаг назад. Трусы. Поезд приближается, становится громче, подъезжает и очень громко останавливается. Двери распахиваются, и одни занятые люди выбираются наружу, а другие занятые люди залезают внутрь. Поезд всегда подходит как раз в ту минуту, когда закуриваешь сигарету, говорит Дюк и бросает сигарету между платформой и поездом. Или как раз в тот момент, когда собираешься сталкивать людей вниз, говорю я; да, это тоже, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной среди людей, и мы раскачиваемся синхронно с людьми и поездом. Я напрасно стараюсь отодвинуться от плохо пахнущей толстухи с толстыми детьми, меня качает от нее к Дюку и обратно. Я ненавижу людей, говорю я ему; да, говорит Дюк, нужно было столкнуть парочку, тогда, может быть, нам бы досталось хотя бы одно сидячее место, — ведь такие вещи следует рассматривать и с прагматичной точки зрения тоже. Правильно, говорю я; в следующий раз, говорит Дюк.

48

Давай во что-нибудь поиграем, говорит Дюк, пожалуйста, давай немедленно поиграем во что-нибудь абсолютно волнительное. Да, говорю я, немедленно. Сейчас, когда ты это говоришь, я тоже хочу. Что ты предлагаешь? Я не знаю, давай что-нибудь придумаем, говорит Дюк. Да, говорю я, я что-нибудь придумаю, и пытаюсь что-нибудь придумать, лучше что-то абсолютно волнительное. Я закрываю глаза и думаю, и слушаю приглушенные голоса, ведущие приглушенные разговоры под приглушенную музыку. Казино, думаю я, давай играть в казино, Дюк, в рулетку и баккара при приглушенном свете, с неудовлетворенными хорошо одетыми женщинами и голодными мужчинами, одетыми в костюмы и, может быть, слегка напоминающими Джеймса Бонда. В настоящей жизни казино не имеют ничего общего с Джеймсом Бондом, говорит Дюк. Он прав. Он стоит, не имея ничего общего с Джеймсом Бондом, рядом со мной и одет в костюм с галстуком, который он взял напрокат на входе, потому что галстуки здесь обязательны, и курит и разглядывает катящийся шарик. Я смотрю на то, как Дюк смотрит на шарик. Я думаю, что я еще никогда не видел его в галстуке. Я, кстати, тоже надел взятый напрокат галстук, на галстучное насилие мы оба не рассчитывали. Как это предусмотрительно — завести для людей вроде нас галстучный прокат. Шарик останавливается на восемнадцати, что нам абсолютно все равно, потому что пока еще мы стараемся разобраться в правилах игры и ставок не делаем. Пока. Скромный крупье скромно забирает целую кучу жетонов, значительная часть которых раньше принадлежала дорогой женщине с пустым взглядом, которая сидит во главе стола. Кажется, она этого не заметила, а мне даже смотреть и то больно. Маленький японец, толстый денежный мешок, немного выигрывает. Крупье просит нас делать свою игру и поворачивает колесо. Множество голодных мужчин и несколько неудовлетворенных женщин выкладывают жетоны на стол с паникой, возрастающей по мере замедления шарика. Шарик скачет. Плонк — делает шарик, а потом падает на двадцать три, красное. На электронном табло высвечивается красная цифра 23. Красное четвертый раз подряд. Крупье забирает жетоны и раздает другие. Я закуриваю и ощупываю жетоны в правом кармане. Они теплые и пластмассовые. Десять штук по пять марок, наш лимит составляет пятьдесят марок. Я бы, кстати, не хотел потерять даже пятьдесят марок. Я ощупываю жетоны и боюсь с ними расстаться. Панический тип панически протискивается ко мне и ставит пригоршню жетонов на кварт, что означает, как я уже понял, четыре цифры одновременно. Крупье просит нас делать нашу игру. Давай делать нашу игру, говорю я Дюку и надеюсь, что он начнет первым. Я говорю, будет черное, красное было четыре раза подряд. Будет красное, говорит Дюк и ставит пятимарочный жетон на красное. Нет, говорю я и ставлю один из своих жетонов на черное, хотя действую чисто импульсивно и сам себе кажусь смешным. Я, кстати, сам себе кажусь смешным, говорю я приглушенно, потому что при этом сам себе кажусь еще более смешным. Это из-за разницы между носителями взятых напрокат галстуков и натуральными урожденными галстуковладельцами, говорит Дюк. Дай мне сигарету. Я даю ему сигарету. На деревянном краю стола стоят большие пепельницы, курят почти все. Ставок больше нет, говорит крупье, и пустая дорогая женщина все равно ставит еще три больших жетона на тридцать один. Она тоже курит. Рулеточный шарик катится и издает звук катящегося рулеточного шарика. А потом падает. Девять, красное. Крупье двигает жетоны, отбирает мой и кладет Дюку второй на его первый. Дюк ухмыляется. Я же говорил, говорит он. Пожалуйста, делайте вашу игру, скромно говорит крупье. Черное, говорю я и ставлю новый жетон на черное. Красное, говорит Дюк и оставляет свои жетоны на месте. Никогда, говорю я и кладу на свой жетон еще один. Другие люди кладут другие жетоны на другие поля. Шарик катится. Ставок больше нет. Четырнадцать, красное. Так не бывает, говорю я и расстраиваюсь, видя, как мои жетоны исчезают в пальцах крупье. Бывает, говорит Дюк и передвигает свой столбик жетонов на черное. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Голодный человек в костюме наклоняется над столом и ставит восемь жетонов на восемь разных цифр. Дюк ухмыляется и курит. Я таращусь на раскинувшееся передо мной зеленое поле. Я жду, что оно мне улыбнется, но оно не улыбается. Ставок больше нет, говорит крупье. Нет так нет, думаю я. Дюк ухмыляется, и шарик падает на двадцать два, черное. Восьмижетонный ничего не выиграл. Дорогая женщина выигрывает жетоновый столбик средней высоты. Кажется, она этого даже не заметила. Столбик Дюка вырастает до восьми жетонов. Он получает от этого удовольствие и снова перебирается на красное. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Я ставлю три жетона на первую дюжину. Ах, говорит Дюк; вау, говорю я. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Шестнадцать, красное. Передвижение жетонов. Одну половину своих жетонов Дюк забирает, а другую оставляет на месте. Я ставлю оставшиеся в кармане четыре жетона на первую дюжину. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Тридцать пять, черное. Дюк теряет восемь жетонов и ставит восемь штук на красное. Я иду за новыми, говорю я ему; я тебе дам, говорит он; нет, говорю я. Я иду менять пятьдесят марок и возвращаюсь. Когда я возвращаюсь, Дюк уже выиграл на красном и ставит восемь жетонов на черное. Остальные он держит в левой руке. Правой он курит. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Я ставлю восемь новехоньких жетонов на первую дюжину. Оп-ля, говорит Дюк; я ничего не говорю. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Девять, красное. Дюк проигрывает. Я выигрываю. Много жетонов, сразу и не скажешь, сколько это в деньгах. Крупье скромно придвигает мне, в ответ на робкое движение моей руки, жетоны по десять марок. По пять я возвращаю домой, в карман, и оставляю четыре по десять на первой дюжине. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Дюк смотрит на меня и ставит восемь жетонов на четверку 26/27/29/30. Я смотрю на Дюка. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Одиннадцать, черное. Дюк проигрывает. Я выигрываю. Жетоны. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Дюк ставит восемь жетонов на четверку 26/27/29/30. Я ставлю четыре по десять марок на четверку 4/5/7/8. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Тридцать три, черное. Дюк проигрывает. Я тоже проигрываю. Кто-то еще выигрывает и проигрывает. Я ставлю четыре по десять марок на четверку 4/5/7/8. И два жетона на девятнадцать. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Дюк ставит один жетон на красное. Твой последний, говорю я; да, говорит Дюк и наблюдает за своим жетоном. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Восемь, черное. Я выигрываю, Дюк проигрывает, жетоны. Дюк встает; я говорю, я тебе одолжу, нет, говорит Дюк, я принесу новые. Дюк идет за новыми. Я играю. Я проигрываю жетоны на четверке. Дюк возвращается, встает рядом со мной и ставит жетон за пятьдесят марок на двадцать семь. Дай мне сигарету, говорит он. Пожалуйста, делайте вашу игру. Я ставлю десять по десять на девятнадцать и даю Дюку сигарету. Дюк закуривает. Я тоже. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Шесть, черное. Я проигрываю. Дюк проигрывает. Я курю. Дюк ставит один пятидесятник на двадцать шесть и один на четверку 17/18/20/21. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Я ставлю десять десяток на девятнадцать и еще десять на четыре. Ставок больше нет, говорит крупье. Дюк быстро ставит пятидесятник на красное. Шарик скачет. Дюк смотрит на меня и ухмыляется и курит. Пятнадцать, черное. Он проигрывает. Я тоже проигрываю. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Я ставлю свои карманные жетоны, все на девятнадцать. Дюк ухмыляется и курит и не ставит. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Тридцать четыре, красное. Я проигрываю. Дюк ухмыляется и говорит, мне нужно к банкомату. Да, говорю я, мне тоже. В коридоре есть. Да, я видел, говорит Дюк. Мы идем в коридор к банкомату и берем деньги. Я понимаю, что мы ведем себя глупо, но сейчас мне все равно. Я беру деньги. Дюк берет деньги. Мы идем играть. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Мы играем. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Двадцать семь, красное. Мы играем. Пожалуйста, делайте вашу игру, говорит крупье. Мы делаем игру. Ставок больше нет, говорит крупье. Шарик скачет. Мы играем.

49

Проклятие, говорю я телефону, fuck you, Дюк, говорю я Дюку, и мне плевать, что он меня не слышит. Я кладу трубку и больше не звоню. Кстати сказать, телефон говорит ту-ту-ту, но это я уже говорил.

50

Скучно и дождливо, говорю я. Проклятая осень. Да, говорит Дюк и больше ничего не говорит. Он сидит напротив меня на своей кухне и больше ничего не говорит и курит. Я смотрю, как он курит. Он смотрит в окно, за которым идет дождь. Давай поиграем, Дюк, говорю я. Или свари еще кофе. Сам вари кофе, говорит Дюк и аккуратно действует мне на нервы. Я говорю, это твоя работа, ты у себя дома. Ах да, говорит Дюк окну, тогда верни мне ключ, который все еще у тебя. Как так, говорю я; я говорю, нет. Дело в том, что кто-то побывал в моей квартире и украл моего ската, говорит Дюк в окно, и дело в том, что я тебе не доверяю. Он прав, думаю я, я побывал в его квартире и украл его ската, который, кстати, лежал у него во встроенном шкафу; мне казалось, что это похоже на трогательный задвиган какой-нибудь домохозяйки. И я тебе не доверяю, говорю я и смотрю в окно, чтобы посмотреть, что там интересного. Там идет дождь, ничего интересного, зато надолго. Проклятая осень. Ты меня достал, говорит Дюк и с трудом убивает сигарету в пепельнице, но тут же зажигает следующую. Ты меня тоже. Дай мне хоть сколько-нибудь удовлетворительное объяснение, зачем он тебе, и ты получишь его обратно; по имеющейся в моем распоряжении информации ты не наркоман и не страдаешь от нарушений сна. Убирайся вон, навсегда, говорит Дюк; пошел ты, говорю я; верни мне мой ключ, говорит он; нет, говорю я, и мне жутко хочется запустить в него своей чашкой, чего я, впрочем, не делаю, — театральные жесты мне не идут. Убирайся говорит Дюк; нет, говорю я. На улице идет дождь и постепенно темнеет.

51

Давай поиграем, Дюк, говорю я, как будто я в тебя стреляю, как тебе? Это уже было, говорит Дюк; плевать, говорю я. Мы могли бы устроить дуэль, говорит Дюк, давай поиграем в дуэль. Ну хорошо, говорю я, обсудим условия. Я не знаю, пыльная деревенская улица, палящее солнце и зажмуренные глаза, говорит Дюк. Двенадцать часов дня, наверное. Я пробую зажмурить глаза и размышляю. Нет, говорю я, как насчет лесной просеки в предрассветных сумерках. Да, говорит Дюк, тоже хорошо. Кто бросает перчатку, а кто выбирает оружие. Я выбираю оружие, говорю я; шпаги или пистолеты, говорит он. Пистолеты, думаю я; пистолеты, ведь шпагой трудно кого-нибудь застрелить. Точно, говорит Дюк. А кто наши секунданты? Без разницы, говорю я. Дюк стоит сзади. Прижавшись спиной к моей спине. Через рубашки я чувствую, как он дышит. Последняя сигарета, спрашиваю я его; еще не поступила в продажу, говорит он. Точно, говорю я. По краям нашей просеки стоят темные сросшиеся деревья без листьев. Трудно сказать какие, я плохо разбираюсь в деревьях. В мокрой траве лежат мокрые ветки. Наверное, самое время для грибов, думаю я. Хотя на самом деле я еще ни разу не ходил за грибами, вернее, ходил, только за галлюциногенами, но это не совсем то. Ты знаешь, что грибы — это не растения и не животные, говорю я Дюку. Да, говорит Дюк. Я чувствую, как он дышит. Воздух сырой и прохладный. Я еще ни разу по-настоящему не ходил за грибами, говорю я Дюку. Я тоже, говорит Дюк, понятия не имею, какие из них съедобные, а какие нет. Я тоже, говорю я. Я спрашиваю, до скольки будем считать. До десяти, говорит Дюк. Я говорю, о'кей. Пистолет у меня в руке тяжелый и смотрится по-дурацки, но те, которые заряжаются с дула, всегда смешные, тут и думать нечего, дело привычки. Раз, говорит Дюк; два, говорим мы вместе. Наших шагов почти не слышно в высокой траве. Прозрачный воздух ударяет мне в голову, мне нужно бы почаще вставать так рано, думаю я, мне нравятся предрассветные сумерки. Небо еще затянуто, трудно поверить, что позже оно будет светлым. Жаль, что не видно солнца. Пять, шесть, говорим мы. Я делаю шаги, похоже, как будто я измеряю комнату метровыми шагами, правда, сейчас они чуть покороче, наверное, сантиметров восемьдесят. Я делаю шаг номер восемь и шаг номер девять и думаю, как удивительно, что грибы-это не растения и не животные. Мы говорим «Десять», поворачиваемся и смотрим друг на друга. Дюк стоит напротив меня на расстоянии в двадцать шагов; это меньше, чем двадцать метров, думаю я. Легкий туман, который потом растает. Мы целимся друг в друга и стреляем друг в друга. Один из нас выигрывает.

52

Вы говорите с автоответчиком, говорит мне Сабинин автоответчик; привет, Сабина, говорю я автоответчику, это я. Я даже не знаю, что мне от тебя нужно, но это срочно, может быть, я тебя раздражаю. Извини, говорю я и на самом деле понятия не имею, чего я хочу от Сабины. Я говорю, если это тебя не раздражает, перезвони, я бы хотел с тобой поговорить. Я бы хотел поговорить с Сабиной, думаю я. Как можно скорее, даже если я не знаю, о чем. Может быть, это ее действительно раздражает. Может быть, мы могли бы встретиться; пип, говорит автоответчик и отключается. Я тоже отключаюсь. Может быть, мы могли бы встретиться, думаю я, но, может быть, это ее раздражает. Я размышляю, о чем же я хочу с ней поговорить или хочу ли я с ней поговорить, но почему бы и нет, и с кем же еще… Поскольку я все еще держу в руке трубку, я-не пропадать же добру-набираю номер Дюка, но там никто не подходит, похоже, даже автоответчика нет дома. Хотя я все еще держу в руке проклятую телефонную трубку — не пропадать же добру, — я не знаю, кому позвонить и зачем, поэтому бросаю это дело и иду куда-нибудь, где есть другие люди и где пьют, и я тоже пью. Я думаю, не поговорить ли с другими людьми, но не могу придумать тему для беседы, поэтому бросаю это дело и еду домой.

53

Мне скучно, Дюк, говорю я, давай поиграем, но Дюка нет; давай играть в пихание людей под поезд, говорю я, это всегда в тему. Это уже было, говорит Дюк или сказал бы Дюк, если бы он был здесь, но его же нет. Какая разница, думаю я. Я стою на платформе, курю и жду электричку. Электрички нет. Вокруг меня толпятся люди и ждут и все такое. Ждут электричку, как и я. Я ведь тоже один из ожидателей электрички, не будем притворяться, говорит один из нас. Я курю, и электрички нет. Давай поиграем, говорю я, давай пихнем кого-нибудь. Неужели ты собираешься кого-то пихнуть? Вон того, говорю я и показываю на мужика, который надежно спрятался среди других людей, но стоит слишком близко у края платформы. Наверняка. Я хочу это видеть. Увидишь, говорю я. Швыряю сигарету на рельсы. Рельсы гудят. Я смотрю в туннель, из которого появляется ветер, чтобы дуть мимо меня, а потом два огонька, которые приближаются и становятся больше. Гудение становится громче. Электричка идет, электричка подходит ближе. Я играю в пихание под электричку человека, которого электричка переедет и разбросает отдельные детали во все стороны. Это смешно и очень громко. А я смотрю. На меня, кстати, никто не смотрит, я ведь всего-навсего один из ожидателей электрички. Не будем притворяться. Давай поиграем во что-нибудь другое, говорю я Дюку, но Дюк не здесь, он где-то в другом месте. Давай пойдем куда-нибудь в другое место, говорю я и иду куда-нибудь в другое место, потому что в этот момент мне не приходит в голову ничего лучше.

54

Нет так нет, говорю я телефону, который пытается вывести меня из себя, снова и снова говоря мне ту-ту-ту, но это мы уже проходили, дубль. Давай посмотрим, у кого из нас дыхалка лучше, говорю я телефону, но имею в виду Дюка. Ту-ту-ту, говорит телефон. Я говорю, что зайду. Я иду пешком. Нужно бы починить машину, думаю я. Или завести новый велосипед. Может быть. Или это слишком дорого. Я мерзну и курю. Холодно, но снега нет, кажется, зимой теперь никогда не будет снега, наверное, по этому поводу я что-то где-то читал. Снег. Откуда это? Хороший вопрос, наверное, рождественская сказка. В детстве я ненавидел рождественские сказки, в те времена молодые женщины с квакающими голосами все время играли, как будто они Кот в сапогах или Маленький Мук или как будто маленьких детей можно обмануть вот так, за здорово живешь. Может быть, и можно, понятия не имею, я не очень в этом разбираюсь. Холодно. Дюк, тебе звонят в дверь, говорю я, что ты делаешь. Я звоню в дверь Дюка, но больше ничего не происходит. Наверное, его нет. Может быть. Окно кухни темное. Я открываю дверь в парадную, поднимаюсь по лестнице и открываю дверь в квартиру, но дверь в квартиру не открывается. По крайней мере у меня. Или у моего ключа — все равно, что в лоб, что по лбу. Нет так нет, говорю я замку, который явно новый и, не открываясь, пытается вывести меня из себя. Я стучу и прошу Дюка открыть. Но ничего не происходит. Наверное, его нет. Может быть. Все зависит от того, у кого дыхалка лучше. Я сажусь на ступеньку и закуриваю сигарету. Через какое-то время свет на лестнице гаснет, клак, делает он тихонько. Я курю и жду.

55

Вы разговариваете с автоответчиком, говорит мне Сабинин автоответчик; привет, Сабина, говорю я автоответчику, это я. Не хочу тебя раздражать, извини, говорю я, но я все равно решил позвонить, просто так. Извини, если я действую тебе на нервы. У меня ничего особенного, но, может быть, ты очень раздражена, тогда мне жаль, или ты уехала куда-нибудь. Может быть, она уехала, думаю я. Куда-нибудь. Я отключаюсь от автоответчика, положив трубку, пока он не отключился от меня. Я закуриваю и, коль скоро уж собрался кому-нибудь позвонить, звоню Зое, просто так. Дзинь, говорит телефон. Алло, говорит мне кто-то; Зоя, это я, говорю я; Зоя здесь больше не живет, говорят мне. Ах, говорю я. Меня спрашивают, не хочу ли я записать ее новый номер; нет, говорю я, спасибо, кладу трубку и звоню кому-то еще. Алло, говорит мама, вот так сюрприз. Она права. Для меня это тоже сюрприз, думаю я; и думаю, что этого не может быть, — зачем я звоню маме, это абсолютно невероятно. Почему ты звонишь, спрашивает мама; просто так, говорю я, чтобы услышать, как у тебя дела. Хорошо, говорит мама; прекрасно, говорю я. Она желает мне веселого Рождества и все такое. Я тоже желаю ей веселого Рождества и все такое. Заходи как-нибудь, говорит она; да, говорю я. Возможно, я вру. И все равно она радуется. Сейчас у меня еще кое-какие дела, говорю я, что тоже вранье; она говорит, передавай привет своей подружке; да, говорю я. Я еще раз желаю ей веселого Рождества, чтобы уж наверняка, и кладу трубку. Я, кстати, даже сам себя раздражаю, замечаю я. У меня сейчас еще кое-какие дела, говорю я сам себе; и сам себе не верю.

56

Давай поиграем, Дюк, говорю я, давай во что-нибудь поиграем. Может быть, сыграем в фильм семидесятых годов про катастрофы, говорю я потом, потому что мне нравятся краски в фильмах семидесятых годов про катастрофы. Может быть, в фильм про катастрофу самолета, думаю я, один из нас командир корабля, а другой-второй пилот, а стюардессы — стюардессы, но потом я думаю, что это ни к чему, потому что потом мы оба, скорее всего, отравимся рыбой. Нет так нет. Жаль. Мне бы так понравились краски, говорю я. Тогда давай поиграем во что-нибудь другое, говорю я, но я не знаю, слышит ли меня Дюк, — может быть, он где-то в другом месте. Ну, тогда я поиграю один, говорю я, и представляю себе, что я Фред Астер. Я танцую с Джинджер Роджерс в красивых декорациях. Джинджер улыбается. Но я совсем не умею танцевать, по крайней мере так, как нужно. Мне жаль, Джинджер, говорю я ей; она разочарована. Наверное, я должен был, по крайней мере, спускаться по качающейся красной лестнице из шоу и при этом петь, но я ведь совсем не умею петь. Жаль. Тогда давай поиграем во что-нибудь другое, говорю я.

57

Счастливого Рождества, говорит Дюк и дарит мне стакан виски. Подарок на Рождество, говорит он. Хорошее виски, у Дюка всегда хорошее виски. Спасибо, говорю я. Счастливого Рождества. Я кручу телевизор, но по всем каналам показывают одну и ту же рождественскую муру. Давай чокнемся, говорит Дюк; да, говорю я и чокаюсь, за нас. Да, говорит Дюк. Ты был у родителей, спрашивает он. Да. Ну и как? Рождество как Рождество, говорю я. Тоскливо, говорит Дюк. На Рождество самый высокий уровень самоубийств; кстати, я надеюсь, ты здесь не по этому поводу; нет, говорю я. Я и сам не знаю, почему я здесь. Наверное, потому что мне скучно. Возможно. Я говорю, что с высокого моста в порту все время кто-нибудь бросается вниз, но самое смешное то, что все прыгатели с моста останавливают машины практически на одном и том же месте и проходят пешком одно и то же количество метров, чтобы потом прыгнуть практически в одном и том же месте. Я читал. Видимо, связано с психологией. Или это излучение Земли, говорит Дюк. Там следовало бы устроить парковку. Да, говорю я, это было бы практично. Всё для клиента. Дай мне сигарету. Дюк дает мне сигарету и наливает еще виски. За нас, говорит он; да, говорю я. Мы пьем и курим. Телевизор орет. Давай поиграем, говорит Дюк. Я соглашаюсь.

58

Это я, Дюк, говорит Дюк мне в трубку, я могу зайти, мне скучно. А от скуки бывает рак, это же всем известно. Мы обязательно должны что-нибудь поделать, во что-нибудь поиграть, пожалуйста. Ты настойчив, говорю я; да, говорит он; я говорю, о'кей. Дюк говорит, что он зайдет, и заходит. Давай что-нибудь делать, говорит он. Он сидит рядом со мной на полу перед моим музыкальным центром и курит мою сигарету. Мы слушаем музыку, какую-то. Он говорит, скажи мне, что мне делать, потому что я должен что-то делать. Я знаю, говорю я. Да, говорит Дюк. Я тоже, говорю я, но мне ничего не приходит в голову. Сначала куда-нибудь сходим, говорю я, потому что как раз сейчас это пришло мне в голову. О'кей, говорит Дюк и встает, я на все согласен. Поведешь ты. О'кей, следуйте за мной, это я говорю Дюку, а своему переговорному устройству, на котором держу руку, я говорю, что мы пойдем пройдемся. Дюк следует за мной, и мы выходим пройтись. И потом мы сначала идем куда-нибудь. Прикрывайте меня, говорю я; да, сэр, говорит Дюк.

59

Сэр, говорит мне Дюк, сэр, я теряю контроль над кораблем, в наружной обшивке пробоина. Да, говорю я, знаю. Я закуриваю сигарету, вторую даю Дюку. Последняя сигарета, спрашивает он; нет, говорю я. Я беру командование на себя, говорю я, и беру командование на себя. Прямое попадание сдвигает картину, исполнение мерзкое, думаю я; свет погас. Выводите нас отсюда, сэр, говорит Дюк. Да, говорю я и вывожу нас отсюда.

60

Вы говорите с автоответчиком, говорит Сабинин автоответчик; я не говорю ничего и отключаю автоответчик, положив трубку, прежде чем он отключится сам. Собственно, никакого дела у меня и не было.

61

Тогда давай во что-нибудь поиграем, Дюк, говорю я Дюку, это всегда полезно, это помогает и все такое. Наверное, говорит Дюк, я не знаю. Я не могу. Ты наверняка можешь, говорю я. Давай. Ты всё знаешь. Он ничего не говорит. Он болтается по моей кухне и вносит беспокойство, а может, дело вовсе и не в нем. Тогда давай куда-нибудь сходим, но я не знаю куда. Сходим куда-нибудь, Дюк. Да. Мы идем куда-нибудь. На улицах мрачно, зима, холодно. Пойдем на ярмарку, Дюк, я там давно не был. Да. Там и посветлее, и поярче. Много ярких огней и все такое. И люди. Здесь много людей, Дюк, говорю я. Я прав. Много людей, которые много чего едят, стоя около множества палаток. Люди съедают горы сахарной ваты и кучи сладкой выпечки, булочки с рыбой и пиво и всякую всячину на вертеле. При этом они болтаются от ларька к ларьку. Они болтаются по ярмарке по часовой стрелке. Давай болтаться против часовой стрелки, говорю я; что за ребячество, говорит Дюк; я говорю, в душе я все еще юн. Не юн, говорит он. Нет так нет, говорю я и смотрю, как едят люди. Я рад, что мне не нужно все это есть, говорю я Дюку. Да, говорит он, этой едой можно было бы накормить полдюжины малых стран Африки, хотя это бы им не помогло, потому что они все равно умирают от СПИДа. От СПИДа бывает рак, говорю я и тащу за собой Дюка — болтаться против часовой стрелки. Все так запутано. Огромные толпы непривлекательных людей двигаются нам навстречу. Некоторым навязали огромные мягкие игрушки, в основном их тащат на плечах, получается что-то вроде позорного воротника. Мягкие игрушки особенно яркие и широко улыбаются, что ни о чем не говорит, — люди тоже так делают, по крайней мере большинство. Но все такое яркое. Сразу же становится намного теплее. Яркие лавки на колесах выплевывают новые порции людей, чтобы и они могли пронзительно вопить. Пронзительно вопящие люди пронзительно вопят над нашими головами, и буквально отовсюду несется музыка. Двигаться вперед тяжело. И холодно. Давай выпьем глинтвейна или чего-нибудь в этом роде, говорю я Дюку. Когда я говорю, изо рта идет пар. Мы протискиваемся между людьми к ларьку с едой, где покупаем глинтвейн. Две порции. Руки сразу согреваются, и появляется привкус рождественского базара. Мы чокаемся, Дюк и я, и пьем просто так, ни за что. Я верчу стаканчик в руках. Надо бы завести перчатки, говорю я. В них трудно курить, говорит Дюк. Кстати. Я вытаскиваю сигареты. Глинтвейн ударяет в голову, от него расходится приятная теплота. Но это быстро проходит. Видимо, все дело в том, что сегодня я мало ел, но если посмотреть, что творится вокруг, то можно потерять аппетит навсегда. Рядом с нами у стойки едят люди. Похоже, они совсем изголодались.

Парочка пролетарского вида гордо тащит мимо нас монструозного желтого зверя, которого мужик засунул себе под мышку с таким гордым видом, как будто сам его подстрелил. А за это она превозносит его до небес. Натюрморт с Ромео и Джульеттой и желтым зверем. Мой глинтвейн остывает и становится противным. Молодые родители тащат за собой впавших в панику малышей. Группа читательниц журнала «Браво» жрет и хихикает и встает напротив нас в очередь к карусели «Сюрприз», чтобы еще разок от души повизжать. Я уже не помню, любил ли ходить сюда ребенком, говорю я Дюку. Наверное, говорит Дюк, дети любят сюда ходить. Да, говорю я, наверное. Я просто этого уже не помню. Зато я помню девочку, которая мне жутко нравилась в начальной школе, говорит Дюк, но я ей так ничего и не сказал, тогда это было невозможно. Может быть, это и есть моя единственная женщина. А я помню, как с родителями смотрел «Империя отражает удар», говорю я. Кем бы ты хотел быть, Дюк, Ханом Соло или Люком Скайуокером? Дартом Фадером, говорит Дюк; я не верю, говорю я. Зря, говорит Дюк. Давай сваливать отсюда. Я говорю, сваливать не получится. Мы должны обойти всё. Ты же знаешь. Почему, говорит Дюк, которого я тащу за собой против часовой стрелки. Потому что я упрям или все еще юн. Это что, тест Кобаяши-Нару, где нельзя выиграть, как ни старайся? Не-а, говорю я, просто еще одна разновидность трущоб, к тому же ярких и шумных. Я тут больше не могу, говорит Дюк. У тебя должен быть вид человека, который никому не уступит дорогу, тогда дорогу будут уступать тебе, говорю я и смотрю на движущийся мне навстречу людской поток с таким видом, как будто я ни за что не уступлю дорогу. Может быть, идея идти против часовой стрелки была идиотской. Людские толпы прут нам навстречу и мимо нас, а потом появляется следующая волна — бац. Из палаток противно пахнет жареным. Я не могу, говорит Дюк, он немного похож на впавшего в панику малыша. Тогда давай поиграем, Дюк, говорю я. Я понимаю его и все равно хочу поиграть. Это люди. Их очень много. Они идут навстречу. Бац. Чуть похоже на «First-Person-Shoot'em-up», думаю я. Я говорю, на самом деле все это не на самом деле, ведь это «First-Person-Shoot'em-up», Дюк. Я прав. Сейчас, когда ты это сказал, я тоже вижу, говорит Дюк и вытаскивает свое помповое ружье; зови меня Нукемом, говорит он. Нам бы следовало надеть плащи. Так и сделаем, говорю я, вытаскиваю помповое ружье из своего черного плаща и избавляю впавшего в панику малыша от мучений. Пиф, делает помповое ружье, трик-трак, делаю я и заряжаю снова. Из живота у ребенка торчит неаппетитное дерьмо, которое пачкает его стеганую курточку. Мамочка с папочкой тащат его дальше и ничего, или почти ничего, не замечают. Ах вы, мои хорошие, как долго до вас доходит. Ты должен целиться в пряничные сердечки, говорит Дюк и расстреливает пряничное сердечко на груди светловолосой бабенки. Бабенка пронзительно визжит и падает и истекает кровью. Пряничное сердечко ей больше не понадобится. Над нами верещат люди из передвижного магазина с большим количеством лампочек. Я целюсь в голову человека, несущего на плечах зверя, — бац! — и попадаю в него и в кусок зверя. Пенистые хлопья разлетаются по воздуху. Все по погоде, зима. Вокруг летят еще и куски сероватого мозга, я ошарашен: неужели у него был мозг, не похоже. Трик-трак. Зверек ухмыляется, подружка пронзительно визжит. Дюк ухмыляется в ответ и расстреливает ее — бац! Я быстро убираю одного за другим трех темнокожих подростков с жиденькими бороденками, все равно все они были на одно лицо. В третьего я попал неточно, он воет, держится за живот, из которого пытаются убежать его собственные внутренности, как крысы с тонущего корабля; он ползет к автоскутеру, потому что подростков всегда тянет к автоскутерам. Пусть ползет. Навряд ли уползет далеко. Трик-трак. Толстый пьянчужка. Трик-трак-бац. Худой пьянчужка. Трик-трак. Дюк снимает пригородную семью, полный комплект. Кстати, остальной народ в это время проворно разбегается в стороны, это я уже говорил. Много визга, но ведь они и пришли сюда, чтобы визжать. С сооружения под названием «Шейкер» до нас доносится тинейджер-чарттехно — бац, может быть, немного не в тему, но в этом есть свой шарм. Бац. Корабль тонет, говорю я. Дюк ухмыляется и расстреливает молодого человека — пусть получит удовольствие от совместного путешествия с «Шейкером». Части молодого человека со стуком падают на гондолы, которые медленно разворачиваются. Я подчеркнуто невозмутимо закуриваю две сигареты. Спасибо, говорит Дюк, и мы идем вперед, потому что все больше людей старается отойти от нас подальше; мы идем к «Шейкеру». Дюк идет рядом со мной, сигарета приклеилась в уголке рта, что должно выглядеть небрежным, так, собственно говоря, и выглядит. На «Шейкере» видят, что мы подходим; мы не похожи на людей, готовых уступить дорогу; мы приветливо дергаем за стальные скобы, за которые они держатся, чтобы не вывалиться из своих гондол. Но стальные скобы не поддаются, пока гондолы еще крутятся, это опасно. Так и до несчастья недалеко. Я поскальзываюсь на остатках кого-то, но сразу же выпрямляюсь. Дюк дарит валяющемуся внизу человеку спасительный выстрел. Я поднимаюсь по стальным ступенькам на «Шейкер», картина динамичная, развевающийся плащ хорош, это видно по Дюку. Стальные ступени рифленые, кто-то мне рассказывал, что они называются ступенями слез. Ну ладно. Трик-трак, я расстреливаю содержимое гондолы, которое при этом громко пищит. Трик-трак, трик-трак, стучит мельница на журчащем ручье. Бац. Тинейджер, красивый, как на картинке, уставился на меня и говорит «пожалуйста, пожалуйста», но я говорю, ничего не поделаешь — бац. Эту гондолу можно было бы легко использовать в качестве места действия для мыльной оперы, она бы вполне вписалась. Но теперь она скорее похожа на поле деятельности для уборщиц. Некоторые тем временем снялись с якоря и пытаются испариться, но большинству от нас не уйти. Я вижу, что на Дюка прыгает тип в куртке из искусственной кожи, — ему явно хочется погибнуть смертью героя, не в моих правилах отказывать. Бац, трик-трак, баца нет. Наверное, кончились патроны. Заряжаю. Трик-трак, бац, дзынь. Я превращаю в порошок одновременно и стекло кассы, и бабушку-кассиршу за ним. Интересный звук. Кстати, я слышу сирены. Видимо, спецотряд, если, конечно, поблизости нет сиренщика, кто знает, здесь так много всего происходит, я имею в виду звуки. Хотя и не только их. Я расстреливаю гондолу, которая хнычет особенно громко, но при этом как парализованная стоит на месте, вместо того чтобы делать ноги, — не очень мудро. В моей гондоле я капитан. Трик-трак. Дюк, кричу я Дюку, который как раз тоже кого-то расстреливает, Дюк, может быть, на сегодня хватит? Женщина с дыркой в животе, лежащая у меня на пути, говорит мне, что у нее дети. По непонятной причине я ей говорю, что взрослые не должны переходить дорогу на красный свет, если их видят дети; понятия не имею, почему я это говорю. Наверное, у меня слегка поехала крыша. Не хочу мешать женщине истекать кровью и вежливо перешагиваю через нее. Дюк, кричу я, я думаю, сюда едет полиция. Как всегда, в самый неподходящий момент, говорит Дюк. Но все путем, это тоже часть сценария. Он швыряет в лужу сигарету, догоревшую чуть ли не до фильтра, — наверное, у нее был отвратительный вкус. Трик-трак-бац. Среднестатистический человек. Дай мне сигарету, говорит Дюк. Он стоит рядом со мной. Я даю ему сигарету и при этом нечаянно задеваю тыльной стороной руки дуло, оно чертовски горячее, ай. Дюк достает зажигалку. Клак, делает его зажигалка. Мы курим и слышим приближающийся вой сирен и хиты восьмидесятых годов из колонок «Шейкера». Могло получиться и так, что нас бы расстреляли полицейские, говорю я и разглядываю кончившегося типа, свесившегося с гондолы. Всё о'кей, говорит Дюк, быть расстрелянным полицейскими — это профессиональный риск психопатов. Тут он прав, думаю я. Да, говорю я, точно. Когда я говорю, изо рта идет пар. Но теперь уже мне не очень холодно: если замерз, то физические упражнения весьма полезны. Теперь мы могли бы сходить что-нибудь выпить, замечаю я, не обязательно глинтвейн, но пиво было бы в самый раз. Эй, Дюк, говорю я, если уж нас не расстреляли полицейские, давай пойдем выпьем. Да, говорит Дюк и пускает дым и пар. Хорошая идея, так и сделаем. Здесь все равно уже мало что происходит. Он прав, те, кто не умер, ушли домой. Сирены, кстати, уже почти заглушили зонги восьмидесятых; жаль, конечно, мне они очень даже нравятся. Пойдем сейчас или подождем, спрашиваю я Дюка. Дюк думает. Давай докурим, говорит он.

62

Давай поиграем, Дюк, давай играть дальше. Поиграем как тогда, помнишь? Да. Во что будем играть? Во что-нибудь, я не знаю, во что-нибудь. Я тоже не знаю. Может быть, как недавно, Дюк. Может быть, продолжим игру. Это уже было, дубль. Да. И все равно. Во что-нибудь. Сыграем, сыграем продолжение. Все равно, это ведь лучше чем ничего. Давай играть, как будто мы пришли на ток-шоу и рассказываем о своей лучшей бойне. Давай представим, что мы группа серийных убийц. Пронзительно визжащие девушки падают без чувств и бросают нам разорванных плюшевых медведей, а молодые люди носят футболки с нашими портретами. Потому что молодые люди носят в основном футболки. Точно. Дай мне сигарету. В студии не курят. Все равно, ведь это же мы, у нас неистребимая жажда крови и манеры псевдореволюционеров, это же мы. А вот и наши сегодняшние гости, говорит ведущий. Я Дюк, говорит Дюк. Я король ужаса. Пронзительно визжащие девушки пронзительно визжат. Дюк ведь любимец женщин, он это знает и ухмыляется и машет девушкам так благосклонно, что они падают без чувств. А вы, спрашивает ведущий. Я тот, кто сохраняет цельность мира, я добрый, злой и безобразный. Телевизионная кошечка ставит перед нами на маленький красный столик пиво, на пиве настояли мы, потому что это выгодно для нашего имиджа. Публике показывают триллер с подборкой наших самых кровавых подвигов, играет музыка из саундтрека, под который в наше время идут все телевизионные триллеры, но он сильно изрезан. Бинг-банг, сплит-сплат and up she rises. Это не дешевка, говорит ведущий, у американцев не бывает лучше; да, говорю я, но мы можем заниматься этим и под немецкий текст. Тут существует целый рынок, говорит Дюк и швыряет сигарету в сторону девушек, которые за это очень ему благодарны. Мы Новые Шалопаи в одном флаконе. Говорю я, или говорит он. Мы телегенично ухмыляемся. Гостья из музыкального шоу-бизнеса говорит что-то критичное. Гость из критически настроенного церковного бизнеса говорит что-то глубокомысленное, гость-политик говорит что-то, что меня не интересует. Дай мне еще сигарету. Говорит Дюк, естественно. Ведущий говорит что-то насчет рака и осознаем ли мы, что это прежде всего опасно для здоровья. Они молоды, говорит гостья. Заткнись, шалава, говорю я. Внутри я уже стар, говорит Дюк и ухмыляется гостье в лицо; та не знает, обижаться или еще можно подождать. Ведущий спрашивает Дюка, не боимся ли мы, что нас поймают. Не-а, говорю я, для этого мы слишком крутые. Да, говорит Дюк. Потом мы переключаемся на другой канал. Там все равно реклама.

63

Вы говорите с автоответчиком, говорит мне Сабинин автоответчик; не звоните нам, говорю я автоответчику, мы сами вам позвоним, и кладу трубку.

64

Давай поиграем, Дюк, пусть мир крутится вокруг нас. Да, говорит Дюк. Может быть, устроим ограбление, у меня есть револьвер. Не может быть, говорю я; может, говорит Дюк; я говорю, ни у кого нет револьверов. А у меня есть, говорит Дюк, для моего милого наркоторговца не существует ничего, чего нет. Он, кстати, только что сдал выпускные экзамены, сейчас все начнется, мимо нас потянутся нарки. Ты мелешь чепуху, Дюк, говорю я Дюку, я надеюсь, ты и сам это понимаешь. Да, говорит Дюк. Или играю в то, что понимаю. Поиграй, как будто ты идешь за пивом и как будто принесешь с собой револьвер, который будет настоящим или, по крайней мере, будет казаться, что он настоящий. Наверное, Дюку не во всем можно верить. Давай устроим ограбление, говорит он и дает мне пиво, которое я открываю и под которое курю, потому что это хорошо сочетается. Ограбим бензоколонку, говорю я; бензоколонка — это для неудачников, говорит Дюк, лучше сберкассу. Точно, говорю я. Ты мне не веришь, говорит Дюк; я говорю, тебе не во всем можно верить, Дюк. Дюк целится в меня из черного довольно маленького и довольно убедительного револьвера, я прыгаю на него, сбиваю столик и даю ему пощечину, как уже давно собирался, и изумляю его настолько, что завладеваю его довольно маленьким черным револьвером, прежде чем ему приходит в голову оказать сопротивление. Дерьмо, говорит Дюк. Надеюсь, это было больно, говорю я. Револьвер в моих руках тяжелый и слегка маслянистый и выглядит убедительно, но, может быть, нельзя верить всему, что видишь. Дерьмо, говорю я, дерьмо, говорю я Дюку. Что тебе от меня на самом деле нужно? Дюк не знает. Наверное, устроить ограбление. Тебе-то это зачем, Дюк; да, тебе это зачем-то нужно, и я тебе нужен в качестве публики или что-то в этом роде. Дай мне сигарету, говорит Дюк; пошел ты, говорю я и даю ему сигарету. Он курит. А теперь, Дюк, говорю я, ты хочешь застрелиться сам, или хочешь застрелить меня, или ты хочешь так поиграть, потому что тебе это зачем-то нужно. Мне нужно еще пива, замечаю я, и замечаю, что еще одно у меня есть. Я отпиваю пива. Убирайся и оставь меня в покое, говорит Дюк. Знаешь что, Дюк, стреляйся, говорю я, а я уже сыт всем этим по горло. Стреляйся, get it over with, а у меня еще дела. Дай мне револьвер, говорит Дюк; проклятие, говорю я, ты же этого не сделаешь, на тебя никогда нельзя было положиться. Отстой, пустозвон. Пошел ты, говорит Дюк. Знаешь что, говорю я, давай действовать по-другому. Откуда это? «Чужие-II». Это оттуда. Давай играть, как будто мы играем в русскую рулетку. Давай-ка посмотрим, что там внутри. Точно, говорит Дюк, я хочу это видеть. Точно, говорю я и кручу проклятую штуку; мне никак не открыть барабан, хотя я тысячу раз видел, как это делается. До чего унизительно, если как раз в этот момент собираешься стрелять. Дай мне, говорит Дюк; даже не думай, говорю я и открываю барабан, пальцы у меня немного измазаны. Внутри всего четыре патрона, но они тем не менее выглядят точно так, как я себе и представлял. У тебя все равно только четыре патрона, говорю я Дюку. Я знаю, говорит он, у моего приятеля-дилера больше не было. Сервисная пустыня под названием Германия, говорю я; я знаю, говорит Дюк. Последняя сигарета, говорю я и прикуриваю от зажигалки Дюка, которая недавно свалилась на пол вместе со столиком. Клак, делает зажигалка. Дубль. Кое-что не меняется никогда, или же все на свете не меняется никогда. Я вытряхиваю из барабана три патрона, оставляю один и кручу барабан, так всегда делают. Не помешал бы кусочек тайги за окном, я не поклонник Вьетнама. А вот тайга — это хорошо. Или, по крайней мере, стильный салон. Я водружаю столик на место. А сейчас, говорит Дюк, ты хочешь что-то доказать, доказывай. Я не знаю, что я хочу доказать. Я даже не знаю, на самом ли деле все это, я никогда не знаю, что настоящее; наверное, я вообще мало что знаю. Что у меня дыхалка лучше, говорю я. Что мир вращается, и что я его держу. Что ты дерьмо. Я вставляю дуло в рот и кажусь себе полным идиотом; я думаю о ночном телевизионном порно, где женщины облизывают бананы, — точно такой же идиотизм. Может быть, все дело в разнице между натуральными, урожденными владельцами оружия и мной. Я тот, кто забыл, как удержать мир. Кстати, вкус отвратительный, это уже я говорю. Масло. Металл. Потом наверняка у всех сигарет будет привкус масла. Ты болтаешь, говорит Дюк. Я ничего не говорю, я никогда не говорю с полным ртом, ведь я получил хорошее воспитание; я не верю, говорит Дюк; я тоже нет, думаю я, но я никогда точно не знаю, во что мне верить. Оставь, говорит Дюк с таким видом, как будто он все-таки верит, — может быть, иногда он бывает легковерным; я ничего не говорю; оставь, говорит Дюк — он повторяется; клак, делает револьвер, намного громче, чем зажигалка Дюка. Проклятие, говорит Дюк. Да, думаю я. Я кладу дурацкую штуку на стол и вместо нее беру сигарету. Клак, делает зажигалка, намного тише, чем револьвер, раньше я никогда не обращал внимания. У сигареты привкус масла. Я делаю глоток пива. Проклятие, говорит Дюк; стреляй с колена, говорю я. Где же тайга, сейчас она нужна.

65

Давай поиграем во что-нибудь другое, Дюк; давай играть, пусть у нас будет игра, напряжение и шоколад, или удовольствие, игра, йогурт, или что-то еще, что-то другое. Давай играть, что мы Фред Астер и Джинджер Роджерс. Это отстой. Я знаю. Ну и что. Мне нравятся краски. Кто из нас кто — неважно, мы оба Фред или наоборот. Это неважно. Но я не умею танцевать; и я тоже нет, по крайней мере не так. Да. Я знаю. Жаль. Мне бы так понравились краски, и кулисы, и шелест юбок Джинджер, когда она крутится.

66

Стреляй с колена, Дюк, говорю я, стреляй с колена и заткнись, я сыт по горло. Get it over with. Я подхватываю с пола пиво, которое открываю и у которого тоже маслянистый привкус, меня все еще тошнит, но сейчас мне на это наплевать. Ты много болтаешь, говорит Дюк. Да, говорю я. Ну, давай. Да, говорит Дюк, берет его со стола и вставляет в рот и выглядит так же по-дурацки, как шалавы, по обязанности сосущие бананы, я уже говорил. На самом деле абсолютно неромантично — наверное, из-за отсутствия тайги. Но тут уж ничего не поделаешь. Ну, вперед. Что ты делаешь? Он ухмыляется или пытается ухмыльнуться, получается не очень хорошо, но в виде исключения он в этом не виноват. Дюк вставляет дуло в рот и говорит, что я действую ему на нервы. Да, говорю я и курю. Я жду, говорю я.

67

Давай поиграем во что-нибудь другое, Дюк, давай поиграем, что мы играем во что-нибудь другое; давай играть, как будто мы идем гулять с девушками. мы наиграем себе двух красивых девушек, для каждого свою, и будем играть, что мы умеем жить и веселиться и что девушки — это чудо; давай, например, играть, что мы едем с любимыми женщинами, куда-нибудь, не знаю куда.

68

Я жду, говорю я, и имею в виду именно то, что говорю, и Дюк снова послушно вставляет дуло в отведенное ему место. Кто здесь кому действует на нервы, думаю я, я говорю, go for it, go for gold или за свинцом, или за чем там еще, Дюк выводит меня из себя. Вперед, на Калифорнию, говорю я, это я бы сейчас с удовольствием послушал, думаю я, а что мы сейчас слушаем, я не знаю, — может быть, спросить Дюка, или, может быть, сейчас не совсем подходящий момент, думаю я и не спрашиваю, а курю и жду Дюка.

69

Давай поиграем во что-нибудь другое, мне все равно, давай поиграем в ограбление, Дюк, я согласен. Давай что-нибудь ограбим, может, сберкассу, с заложниками; ты ведь знаешь «Killing Zoe», мы же спрашивали Зою, знает ли она его. А тебе известно, что Зоя переехала? Ты знаешь, что сила Кориолиса — это отклоняющая сила вращения Земли, говорю я. Как тебе инкассаторы, в этом есть что-то джентльменское, должно тебе понравиться, Дюк, давай ограбим инкассаторскую машину. Да, говорит Дюк. Или его вообще здесь нет, или он просто так играет. Потом мы грабим инкассаторскую машину, потому что мы крутые парни и у Дюка есть настоящий револьвер, — это уже кое-что, с ним можно грабить инкассаторскую машину, что мы и делаем. Нам следовало бы играть в «Три вопросительных знака», но нам не хотелось. Я ведь тебе уже как-то рассказывал, что раньше, когда был маленьким, я все время думал, что все, что делал тип по имени, кажется, Боб из «Исследований и архивов», называется исследованиями, в уменьшительном варианте «след»; я ведь тебе уже рассказывал, что, наверное, забавно быть маленьким; я ведь тебе уже рассказывал, что грибы — это не растения и не животные, но не рассказывал, как удержать мир.

70

Я жду, мразь, говорю я. Делай же что-нибудь.

71

Ванты ушли вниз еще на десять процентов, сэр. Да. Я знаю. Огни мерцают. А потом реклама.

72

Делай же что-нибудь. Синий или красный. Ты же знаешь. Наше время истекает, детка.

73

Красный или синий. И всего пятнадцать минут до взрыва Манхэттена. Или Буффало. Или меньше. На дисплее красные цифры движутся в сторону нуля.

74

Fuck you, Дюк, говорю я. Клак, говорит револьвер, так громко, как говорят только револьверы. Слышна музыка, про которую я не знаю, что это. Дай мне сигарету, говорит Дюк и сплевывает; у них масляный привкус, говорю я и даю. Дюк ухмыляется и выглядит устало. Я тоже устал. Было же время, говорю я, мне было скучно. Да, говорит он. Он вдыхает дым и протягивает мне револьвер. Нет, спасибо, говорю я, сдачу оставьте себе. Дальше играй один, Дюк, я пойду жить своей жизнью, и что-нибудь выпивать, и делать что-нибудь еще. Да, говорит Дюк. Оставь мне еще одну сигарету. Хорошо, говорю я, оставляю сигарету и ухожу — куда-нибудь, делать что-то другое, это я уже говорил.

75

Ты знаешь, что я не знаю, как действует сила тяжести и как движется время? А кто-нибудь здесь это знает?

76

Наверное, стоило бы кому-нибудь позвонить, думаю я, кому-нибудь, просто так, думаю я и слушаю музыку, какую-то, и курю, потому что делаю это всегда. Наверное, стоило бы позвонить Сабине, но Сабина не подходит к телефону, или ее нет, или она раздражена, а я не хочу ее раздражать, думаю я. Я думаю, наверное, стоило бы позвонить Дюку, и думаю, что не стоило бы, но, может быть, я все равно позвоню, сила привычки, ничего больше. И этого я не знаю, я ведь все равно мало что знаю. Просто так я звоню Дюку. В данное время абонент недоступен, говорят мне. Голос женский, но очень далекий. Спасибо, говорю я, но не думаю, что она меня слышит. В данное время я постоянно чувствую усталость, по крайней мере часто. Номер Дюка в данное время недоступен. Сабина в данное время не подходит к телефону И я даже не знаю, как оно действует, время. Но ведь невозможно знать всё, думаю я, слушаю музыку, курю и жду, что время пройдет.

77

Это Зоя, говорит мне Зоя по телефону; Зоя, это я, говорю я. Ах, говорит Зоя. Да, говорю я. Давай поиграем, говорит Дюк, давай поиграем, что я мертв. Мерзкая игра, Дюк, говорю я, для меня это чересчур мелодраматично, я сыт по горло, для меня наши игры как фильм категории Б. Но ведь иначе тебе скучно, говорит Дюк, ты знаешь это не хуже меня. Может быть, тебе скучно, Дюк, говорю я; я не знаю, скучно ли мне, я ведь не так много знаю, и я не знаю, как действует смерть или жизнь, я ведь даже не могу починить свой дурацкий автомобиль. И все равно давай поиграем, что я мертв, говорит Дюк; почему, говорю я; потому, говорит он, и, наверное, он прав. О'кей, говорю я Дюку; Дюк мертв, говорю я Зое. Я думал, может быть, ты придешь. Или что-то в этом роде. Зоя не говорит ничего. Да, говорит она потом. Почему? Потому, говорю я. Я не знаю, где Сабина, но если ты ее случайно увидишь, может быть, ты ей сообщишь. Да, говорит Зоя. Я думаю, что, наверное, уже забыл, как выглядит Сабина, но все-таки еще помню. Дурацкая игра, говорю я Дюку, но ведь Дюка здесь нет. Давай играть, что меня здесь нет, говорит Дюк. Давай играть, что ты бросаешь горсть земли на мой гроб. Я говорю, я не бросаюсь землей в мертвецов, и скептически разглядываю совочек, торчащий в куче песка, — песок совсем не подходит к разверзшейся свежей земле. Пахнет свежей землей и весной, я всегда думаю, что весну можно почувствовать по запаху, даже если она еще не наступила, но, может быть, это всего-навсего то, что когда-то говорила мама. Обычно мамы говорят какую-нибудь ерунду, а ты потом всю жизнь в это веришь. Все равно никто не отменял весенних погребений, слишком уж все было бы просто. Хотя еще не весна, не настоящая весна, почувствовать ее по запаху может разве что мама. Я скептически разглядываю кучу песка. Куча земли — сейчас я имею в виду настоящую землю — покрыта куском ярко-зеленого искусственного газона. Настоящие газоны пока еще серые. Нужно стоять в очереди, прежде чем сможешь бросить горсть земли, — не слишком долго, но тем не менее. Зоя бросает на Дюка цветок. Наверное, ему понравится, ему нравятся такие вещи. Музыка на твоих похоронах была мерзейшая, говорю я, чтобы испортить ему настроение. Я прав, музыка была мерзейшая. Да, говорит Дюк, я знаю. Сейчас моя очередь, говорю я, и сейчас моя очередь, и я смотрю в дыру, в которой мало что видно, кроме цветов. Я незаметно швыряю туда свою сигарету, просто ради красивого жеста, просто потому, что Дюку бы это понравилось. Дай мне сигарету. Я ведь уже говорил тебе, что не хочу присутствовать на твоих похоронах, я ведь тебе уже говорил, что музыка на твоих похоронах была мерзейшая. Да. Fuck you, Дюк, говорю я Дюку. Твоя очередь, говорю я Сабине, которая здесь, но не со мной, хотя она и рядом, — видимо, она пришла только в память о добрых старых временах. Добрые старые времена были мерзейшими, говорю я Дюку, но Дюк мне не верит. Нет так нет, говорю я, отхожу от дыры и встаю очередь, в которой ждут пожимания рук родителям и бормотания соответствующих слов соболезнования, но тем не менее очередь идет быстро. Я пожимаю и бормочу. Я размышляю. Прохладно и пахнет весной, как сказала бы моя мама. Значит, наверное, когда-нибудь наступит весна. Я размышляю. Пахнет работой в саду, думаю я. Давай куда-нибудь пойдем, говорю я потом Дюку или Сабине и Зое. Пойдем выпьем где-нибудь. Да, говорит Зоя, давай пойдем выпьем, я хочу выпить. За Дюка. Да, говорю я. Я знаю. Я не могу, говорит Сабина, извините, говорит она. У нее дела. Я говорю, я знаю. При этом я мало что знаю, это я уже говорил. Пойдем, говорит Зоя, пойдем выпьем. Да, говорю я, и мы идем выпить. За нас, за Дюка, за все что угодно.

78

Давай поиграем во что-нибудь другое, Дюк, говорю я. Давай играть, как будто появляется спасательный посланец. Да, говорит Дюк. Это ты хорошо придумал. Спасательный посланец. Хоп, хоп, едет спасательный посланец, поет он. Он поет фальшиво. Кстати, ты фальшивишь, Дюк, говорю я. Я знаю, говорит Дюк. Мы курим. Я пока еще даже не знаю про спасательного посланца, говорю я. Знаю, говорит Дюк. Мы курим и ждем. Спасательного посланца.

79

За все что угодно, говорю я; за тебя, говорит Зоя, и за меня. Да, говорю я, и за все что угодно. Мы чокаемся. Зоя сидит напротив меня, где-то, где мы выпиваем; мы пьем виски, не очень хорошее, «Бурбон» со льдом, давно я не пил. Это не «Джим Бим», говорю я; ха-ха, говорит Зоя; я знаю, говорю я. Мне приходит в голову какая-то фраза, но повторять, ее я сейчас не буду, даже если она чуть менее глупая, чем насчет «Джима Бима». Извини, говорю я; плевать тыщу раз, говорит Зоя. Я должен был идти куда-то не туда и жить как-то не так, говорю я, мне так кажется, но я не знаю, знаю ли я, как это. Я знаю, говорит Зоя, оставайся, и мы выпьем еще виски. Да, говорю я, а Зоя ничего не говорит и берет меня за руку, женщины иногда так делают. Я тоже беру ее за руку, потому что я тоже так делаю. Потому что это хорошо, приятное ощущение адекватности. Дюк — задница, говорю я; всегда ею был, говорит Зоя. Я тоже, говорю я; я знаю, говорит Зоя. Да, говорю я. Выпьем еще виски, говорит она, много виски. Да, говорю я. А потом пойдем куда-то жить как-то по-другому и выясним, как это. Да, говорит Зоя, позже, когда вырастем. Официант приносит нам «Джим Бим» со льдом или «Джек Дэниелс». За Джима, и Джека, и Зою, и за всех остальных, и за все что угодно. Я говорю, музыка была мерзейшая и искусственный газон тоже Искусственный газон дерьмо, говорит Зоя; искусственный газон уже в прошлом, говорю я. За нас, говорит Зоя. Да, говорю я. Дзынь, говорят стаканы. Дежавю, говорю я, и замечаю, что по моему лицу льется какая-то жидкость; соленая, думаю я. Дежавю. Откуда это? Я не знаю, говорит Зоя; я тоже, говорю я, наверное, это не отсюда. Давай останемся еще, Зоя, говорю я; да, говорит Зоя, давай останемся еще; и мы остаемся еще, недолго.

80

Мне скучно, Дюк, говорю я, мне так скучно. Давай поиграем, давай снова во что-нибудь поиграем. Да, говорит Дюк, давай во что-нибудь поиграем. Давай поиграем в Робинзона, может быть, говорит он, в Робинзона Крузо, или это уже было. Нет, говорю я, давай играть в Робинзона Крузо. Говорю я Дюку, но Дюка уже нет рядом со мной. Я стою на очень белом берегу. Очень светлое голубое море бьется о мой берег маленькими светло-голубыми волнами, которые сдержанно шумят. Пальмы шуршат на ветру, звук как у пальм на ветру, точно такой же. Да. Низкое солнце отбрасывает длинную пальмовую тень на белый берег. Над бухтой летит пара больших пеликанов, которые время от времени азартно бросаются в воду вниз головой. Наверное, это больно, думаю я. Но как здесь хорошо, надо бы чаще так играть. Мне приходит в голову, что я совершенно отчетливо ощущаю под ногами песок. Песчинки, много. И ветер. С другой стороны бухты кто-то медленно бредет вдоль берега, наверное, это Дюк или спасательный посланец, сегодня он без лошади. Маленькие волны тихо шумят, шлеп-шлеп, говорят они. Тихо. Они же еще маленькие. Кстати, здесь тепло, это я уже говорил. Низкое солнце немного слепит, низко летящие пеликаны летят и ныряют и снова выныривают и летят дальше. Плюх, ныряют они. Дюк подходит ко мне и ухмыляется, на нем некрасивые лохмотья, которые ему совсем не идут. А теперь, говорит он, сигарету? Да, говорю я. Мы стоим друг напротив друга. Кстати, меня зовут Пятница, говорю я. Я Дюк, говорит Дюк.

Примечания

1

Однажды я подумал, что нашел любовь, а потом выяснилось, что у меня просто кончились сигареты. (Джеффри Мак-Даниэль)


home | my bookshelf | | Это я, Дюк |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу