Book: Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870)



Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870)

Пётр Черкасов

Александр II и Наполеон III. Несостоявшийся союз (1856–1870)

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

Центр французских исторических исследований


ACADEMIE DES SCIENCES DE RUSSIE

INSTITUT D’HISTOIRE UNIVERSELLE

Centre d’eґtudes historiques françaises


Piotr Tcherkassov

Alexandre II et Napoléon III


Une alliance inachevee

(1856–1870)


Рецензенты

доктор исторических наук О.В. Серова

кандидат исторических наук К.П. Зуева

От автора

В истории дипломатических отношений между Россией и Францией со времени их установления в начале XVIII века постоянно проявлялись две противоположные тенденции – к взаимодействию и отчужденности. Наиболее ярко столкновение этих двух тенденций проявилось в середине XIX века, когда на завершающем этапе Крымской войны 1853–1856 гг. Европа стала свидетелем неожиданного сближения двух противников – России и Франции. В Лондоне, Берлине, Вене и Константинополе всерьез начали опасаться, что это сближение может привести к политическому союзу между молодым царем Александром II и императором французов Наполеоном III.

Что лежало в основе сближения двух недавних противников? Кто и по каким причинам – Александр или Наполеон – инициировал этот процесс? Как развивались отношения между Россией и Францией после окончания Крымской войны? В чем сходились и в чем расходились позиции Петербурга и Парижа, как в рамках двусторонних отношений, так и применительно к европейским проблемам той эпохи? Были ли реальные шансы на заключение союза двух стран? Наконец, почему такой союз не состоялся?

Эти и другие вопросы, составлявшие повестку дня российско-французских отношений в период между окончанием Крымской войны и началом Франко-прусской войны 1870–1871 гг., приведшей к падению Второй империи во Франции, рассматриваются в предлагаемой вниманию читателя книге. Она написана на материалах дипломатических архивов Москвы и Парижа. Внимательному изучению подверглись около 200 томов дипломатической переписки и других документов. В подавляющей массе содержащиеся в них материалы впервые вводятся в научный оборот.

В данной работе автор не ограничился исследованием собственно российско-французских отношений того времени Он попытался рассмотреть эти отношения в широком контексте европейской политики второй половины XIX столетия, проанализировать подходы России и Франции к ряду важнейших международных проблем изучаемой эпохи – таких как Восточный и Польский вопросы, процесс объединения Италии и Германии и др.

Совершенно осознанно автор в своем исследовании акцентирует внимание на роли личностей в российско-французских отношениях изучаемого 15-летнего периода, пытаясь показать конкретный вклад монархов и их ближайшего окружения в развитие политического диалога между Петербургом и Парижем, раскрыть специфический «почерк» российских и французских дипломатов, работавших на этом направлении. Отсюда и пристальный интерес к повседневной работе дипломатов разных уровней – послов, полномочных министров, поверенных в делах, советников и секретарей посольств.

Автор предлагает вниманию читателя галерею портретных зарисовок главных действующих лиц, вовлеченных в российско-французскую дипломатию 1850-1860-х гг. Это – Александр II и Наполеон III, императрицы Мария Александровна и Евгения, великий князь Константин Николаевич и принц Наполеон-Жером, князь Александр Михайлович Горчаков и граф Шарль Огюст де Мории, граф Александр Валевский и граф Алексей Федорович Орлов, граф Павел Дмитриевич Киселев и герцог Луи Наполеон де Монтебелло, бароны Филипп Иванович Бруннов, Андрей Федорович Будберг и Шарль Анжелик де Талейран-Пери-гор, граф Эрнест Густавович Стакельберг и генерал Эмиль Феликс Флери…

В завершение хотел бы выразить искреннюю признательность тем, кто, так или иначе, оказывал мне содействие в работе над этой книгой. Прежде всего, это относится к начальнику Архива внешней политики Российской империи Ирине Владимировне Поповой и заведующей читальным залом АВПРИ Алле Викторовне Абраменковой, к дирекции и сотрудникам Архива Министерства иностранных дел Франции. Особая моя благодарность – Администрации Дома наук о человеке (Париж) и Посольству Франции в России за неоднократно предоставленную возможность работать во французских архивах и библиотеках. Я благодарен доктору исторических наук Наталии Петровне Таныпиной за возможность ознакомиться с публикацией переписки княгини Д. X. Дивен и графа де Мории. Дружескую помощь при подготовке книги к изданию оказал мне Николя де Буйан де Лакост, Первый советник Посольства Франции в Москве. Всем им адресую мою сердечную благодарность.

Глава 1

Самодержавный либерал и император-социалист

Александр II

В полдень 17 апреля 1818 г. 201 пушечный выстрел известил жителей Москвы о важном государственном событии – рождении первенца-сына в семье великого князя Николая Павловича, брата императора Александра I. Поскольку и сам император, и его официальный наследник, великий князь Константин Павлович были бездетны, люди сведущие уже тогда могли предположить, что на свет появился будущий император. Правда, столь далеко весной 1818 г. заглядывали немногие. Радость по поводу прибавления в Императорской фамилии была тем большей, что рождение младенца пришлось на середину Пасхальной недели, когда весь православный люд в первопрестольной праздновал Воскресение Христово. Впоследствии биографы Александра II будут подчеркивать тот факт, что Царь-Освободитель, единственный после Петра Великого русский самодержец, родился именно в Москве, в архиерейском доме при древнем Чудовом монастыре в Кремле, а не в Санкт-Петербурге или в окрестных императорских резиденциях – Царском Селе, Павловске или Гатчине, как большинство его предшественников[1]. Это, конечно же, случайное совпадение будет трактоваться придворными историками как знак особой связи Александра II с тысячелетней российской монархией, к юбилею которой в 1866 г. он воздвигнет замечательный памятник в Великом Новгороде.

Спустя три недели после рождения, 5 мая 1818 г., в присутствии императриц Елизаветы Алексеевны и Марии Федоровны (тетки и бабушки новорожденного) в Чудовом монастыре состоялось крещение младенца. Он был внесен в храм статс-дамой графиней Дарьей Христофоровной Дивен, супруг которой впоследствии станет одним из воспитателей Александра. Со стороны отца восприемником при крещении младенца был его дядя, император Александр Павлович, а со стороны матери – родной дед, король Пруссии Фридрих-Вильгельм III[2]. Совсем недавно, в июне 1817 г. король выдал свою дочь, Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину замуж за внука Екатерины II, великого князя Николая Павловича. Перейдя в православие, прусская принцесса стала именоваться Александрой Федоровной. Ко времени рождения у нее первенца-сына дочь прусского короля, еще не вполне освоилась в России, и по этой причине общалась с Александром на своем родном языке, ставшим для него первым, наряду с русским, на котором с ним говорил отец. Это уже потом юный великий князь освоит французский, английский и польский.

Близкое родство с Гогенцолернами станет первым камнем, заложенным в формирование основ политического мировоззрения будущего самодержца. Это родство, старательно поддерживаемое матерью с полного одобрения отца, последовательного приверженца союза с Пруссией, будет глубоко воспринято и усвоено Александром II, что найдет воплощение в его внешней политике. Даже в выборе государственного флага Российской империи он отдаст предпочтение цветам Гогенцоллернов – черно-желто-белому, отказавшись от красно-бело-бирюзового, введенного Петром Великим. Он оставит «голландский» триколор лишь для торговых судов российского флота. Но все это будет еще не скоро. А пока предстоял долгий процесс воспитания и обучения.

Вскоре после крещения двор возвратился в Петербург, с которым связаны первые жизненные впечатления Александра. Безусловно, самым запоминающимся для него стал день 14 декабря 1825 г., когда семилетнего мальчика, занятого в Аничковом дворце раскрашиванием литографической картинки, флигель-адъютант Кавелин по приказу вступившего на престол Николая Павловича срочно доставил в Зимний дворец, откуда его вынесли к выстроившемуся во дворе лейб-гвардии Саперному батальону, поддержавшему Николая I в день восстания части гвардейских полков. Император передал сына на руки георгиевским кавалерам, попросив их любить наследника-цесаревича, как сам он любит их, защитников престола и отечества. Воодушевленные доверием государя саперы с криками радости и восторга подходили к явно испуганному мальчику, чтобы прильнуть к его рукам и ногам. Александр навсегда запомнил этот день, когда решалась судьба не только его отца и всей династии, но и самой России.

А годом ранее юного великого князя передали из под надзора женского персонала, приставленного к нему матерью с момента рождения, на попечение капитана Карла Карловича Мердера, ветерана кампаний 1805 и 1807 гг., дежурного офицера 1-го кадетского корпуса. Он был выбран самим Николаем Павловичем, хорошо его знавшим и ценившим. Израненный в боях, суровый на вид капитан Мердер, оказался на редкость добрым человеком, приверженным гуманных и вместе с тем разумных методов воспитания. Шестилетний Саша быстро это оценил, и между ними установились доверительные отношения. Система занятий Мердера с его воспитанником приносила заметные результаты, о чем можно судить по дневниковым записям, которые аккуратно вел первый наставник будущего императора[3]. Великий князь был доволен успехами сына, который по достижении семи лет был произведен в корнеты с зачислением в л. – гв. Гусарский полк. Мундиру гвардейских гусар Александр сохранит верность до конца дней.

Когда мальчику исполнилось восемь лет, его отец, к тому времени уже император, решил приступить к более серьезному образованию наследника престола. К этому ответственному делу он привлек близкого ко двору поэта Василия Андреевича Жуковского, который разработал для цесаревича специальный учебный план («План учения»), над составлением которого он трудился более полугода. В основу образовательной системы Жуковский положил соединение собственно образования с воспитанием, подчинив учебу задаче усвоения учеником нравственных идеалов христианина и высокой миссии будущего государя. Сам Жуковский определил свою цель следующим образом – «образование для добродетели». Одновременно он вооружал своего воспитанника самыми современными к тому времени сведениями из разных областей знаний. Много усилий Василий Андреевич прилагал к тому, чтобы ослабить неблагоприятное по его убеждению влияние на наследника престола придворной и военной среды. Здесь ему нередко приходилось встречать непонимание императора, видевшего в сыне прежде всего военного человека, а потом уже гражданского администратора. Сам Николай Павлович буквально обожал военную среду и очень рано привил Александру любовь к плац-парадам. Однажды, находясь в гостях у своего деда в Потсдаме, одиннадцатилетний мальчик произвел настоящий фурор, когда лихо командовал на плацу, обнаружив детальное знание прусской шагистики. Василий Андреевич опасался чрезмерного увлечения своего царственного воспитанника военной муштрой.

Эти свои опасения в завуалированной форме он неоднократно высказывал императору, а более откровенно – императрице. В одном из писем он прямо поделился с ней опасением, что наследник престола может привыкнуть «видеть в народе только полк, в отечестве – казарму». Тем не менее, Жуковский вынужден был считаться с непреклонной волей императора и тягой самого цесаревича к военным экзерцициям, но при этом он умело закладывал в голову и душу своего воспитанника более важные, как он полагал, знания и убеждения.

Рано проявившиеся у Александра гуманные устремления, позднее оформившиеся в умеренно либеральное мировоззрение, позволявшее говорить о нем как о просвещенном самодержце-либерале, – в значительной степени результат воспитательной деятельности Жуковского.

К девятнадцати годам образование наследника-цесаревича в основном было завершено. Он получил необходимые знания по математике, физике, естественной и политической истории, географии, правоведению, статистике, основам политической экономии и православному катехизису. Военное дело Александр изучил как теоретически, так и практически, регулярно бывая на летних лагерных сборах. Он свободно говорил на четырех иностранных языках – немецком, французском, английском и польском. Последний был ему необходим как будущему польскому государю. И, разумеется, Жуковский дал своему ученику необходимые знания в области мировой и новейшей русской литературы. Природа наделила Александра художественным вкусом, развитым с помощью опытных учителей. Он хорошо разбирался в истории искусства и архитектуры.

Непосредственное знакомство со страной, которой ему предстояло управлять, наследник-цесаревич получил в ходе многомесячного путешествия по европейским и частично сибирским губерниям Российской империи, предпринятого в 1837 г. в обществе В.А. Жуковского и К.И. Арсеньева, своего учителя статистики и русской истории. Во время посещения Тобольска Александр встретился со ссыльными декабристами. По возвращении он ходатайствовал перед императором об облегчении их участи.

Год спустя, в 1838 г., наследник престола в сопровождении своего наставника, светлейшего князя Христофора Андреевича Ливена[4] и генерал-адъютанта графа Алексея Федоровича Орлова отправился в длительное заграничное путешествие по Западной Европе, побывав в Швеции, Дании, Германии, Швейцарии, Италии, Англии и Австрии. Повсюду Александр посещал достопамятные места – музеи, библиотеки, поля сражений. Большой интерес у будущего самодержца вызвало знакомство с деятельностью парламентов, существовавших уже во многих европейских государствах.

Александр очень хотел побывать во Франции, но император Николай исключил ее из маршрута путешествия, сославшись на недружественный характер его отношений с «фальшивой» монархией «короля-гражданина» Луи-Филиппа. Свою мечту увидеть тогдашнюю столицу мира – Париж – Александр осуществит лишь через тридцать лет, в 1867 г.

Во время заграничного путешествия произойдет важное событие в личной жизни цесаревича. В Германии он встретит и страстно влюбится в 15-летнюю принцессу Максимилиану Вильгельмину Августу Софию Марию, младшую дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского. Отец поначалу не одобрил выбор сына, посчитав его мезальянсом. При европейских дворах ходили упорные слухи, будто настоящим отцом принцессы Марии, как и ее старшего брата, Александра, был вовсе не великий герцог, а камергер двора великой герцогини Гессенской барон фон Сенарклен де Граней. Будучи вынужден официально признать этих двоих детей, герцог Людвиг II предпочитал проживать вдали от них и своей неверной супруги. Тем не менее, он считал своим долгом обеспечить будущее Марии, хотя даже и не мечтал о такой партии для нее, как наследник русского престола.

Указанное обстоятельство, скорее всего, и смущало Николая I, но, поразмыслив, он согласился на этот брак. По всей видимости, император решил, что женитьба поможет сыну освободиться от «пагубной», по его мнению, привязанности Александра к юной фрейлине Ольге Калиновской, на которой он даже намеревался жениться. Отправляя сына в европейское путешествие, Николай, среди прочего, хотел разлучить двух возлюбленных, устойчивая связь которых начала всерьез его беспокоить.

Расчет царя на то, что продолжительная разлука может быть лучшим лекарством от любви, в данном случае оправдался. Потосковав первое время по Ольге, Александр постепенно стал ее забывать, тем более что в путешествии, продолжавшемся целый год, ему встретилось множество красавиц, проявлявших откровенный интерес к самому завидному в Европе жениху. Русским наследным принцем всерьез увлеклась даже юная королева Виктория, незадолго до его приезда занявшая английский престол. Александр с первой же встречи произвел на нее столь сильное впечатление, что при дворе Ее Величества пошли разговоры о русском браке. Этому способствовали частые уединенные встречи молодых людей, не скрывавших взаимной симпатии, а, может быть, даже и чего-то большего…

Когда об очередном увлечении цесаревича узнал Николай Павлович, он приказал ему немедленно выехать из Англии. Перспектива видеть сына принцем-консортом британской короны никак не могла устраивать российского самодержца. Он напомнил Александру о гессен-дармштадтской принцессе, настоятельно порекомендовав ему нанести повторный визит великому герцогу Одним словом, государь пересмотрел свой прежний взгляд на казавшуюся ему мезальянсом женитьбу Александра на Марии.



Послушный сын последовал указанию строгого родителя и поспешил в Гессен-Дармштадт, где уже проявляли беспокойство в связи с затянувшимся отсутствием жениха. Вскоре состоялась помолвка, а через два года, в апреле 1841 г., молодые люди обвенчались. Дочь великого герцога, как этого требовали законы Российской империи, предварительно перешла в православие и стала именоваться государыней великой княгиней Марией Александровной. Наделенная от природы хрупким здоровьем, супруга наследника-цесаревича, тем не менее, родит ему шестерых сыновей (Николая, Александра, Владимира, Алексея, Сергея, Павла) и двух дочерей (Александру и Марию).

Привязанность к жене не помешает Александру, никогда не отличавшемуся постоянством, время от времени заводить короткие романы, пока в марте 1865 г. он, уже десять лет как император, не встретит 17-летнюю выпускницу Смольного института княжну Екатерину Долгорукову, которая станет женщиной его судьбы…

После завершения обучения и женитьбы сына император начал активно привлекать его к участию в делах управления государством. Он ввел его в Государственный совет и в Комитет министров, поручил присутствовать на заседаниях Финансового комитета. Когда в 1842 г. государь на месяц уехал из Петербурга, он впервые доверил наследнику управление текущими государственными делами, а вернувшись, с удовлетворением обнаружил, что Александр успешно справился с ответственным поручением. В последующем император при отъездах из столицы оставлял государство на попечение цесаревича. С середины 40-х гг. он неоднократно назначал его председателем особых комитетов, занимавшихся различными вопросами государственной жизни, в частности, крестьянским вопросом (в 1846 и 1848 гг.). Как известно, Николай Павлович всерьез размышлял об отмене крепостного права, но потенциальная угроза разорения поместного дворянства остановила его в осуществлении этого благого намерения.

В 1850 г. цесаревич побывал с инспекционной миссией на Кавказе, откуда неожиданно для самого себя вернулся георгиевским кавалером.

В ходе поездки он посетил Тифлис. Кутаиси, Ахалцых, Эривань, Эчмиадзин; затем переправился в Баку, а оттуда, следуя вдоль каспийского побережья, через Дербент, добрался до незамиренного еще Дагестана, где продолжались боевые действия с отрядами неуловимого Шамиля. Здесь наследник, которого сопровождал в поездке наместник и главнокомандующий войсками на Кавказе генерал-адъютант граф Михаил Семенович Воронцов, оказался участником боевой схватки, в которой с риском для жизни проявил личное мужество, взяв на себя командование. Этот инцидент, имевший место 26 октября 1850 г., получил широкую огласку Вот что писал об этом французский посланник в Петербурге генерал де Кастельбажак в своем донесении в Париж: «Наследный великий князь вернулся из инспекционной поездки в Кавказскую армию, в ходе которой он посетил провинции этой части Империи. Во время одного из объездов вдоль линии границы русских владений его эскорт подвергся неожиданной атаке со стороны находившихся в засаде горцев, попытавшегося его захватить. Мгновенно сориентировавшись в обстановке, великий князь устремился во главе кавалерийского отряда на противника и сумел рассеять его, обнаружив великолепную храбрость. Князь Воронцов, свидетель этого боевого столкновения, попросил для Его Императорского Высочества георгиевский крест, который Император ему только что пожаловал»[5].

В действительности никакой засады не было. Наследник во главе отряда пехоты и нескольких сотен казаков следовал из Воздвиженской крепости в Ачхой, когда заметил впереди неприятельский конный разъезд. Оставив позади свои главные силы, а также графа Воронцова, из-за недомогания следовавшего в коляске, Александр с двумя десятками казаков, устремился на противника, встретившего их беспорядочной стрельбой. Осознав явное превосходство русских, горцы, отстреливаясь, бросились бежать, а вошедший в азарт Александр продолжал их преследовать, далеко оторвавшись от отряда. Пришедший в себя главнокомандующий, немедленно пересев из коляски на коня, поспешил направить линейных казаков наперерез отступавшим чеченцам, которых удалось рассеять. Сам же поскакал догонять наследника.

Воронцов был всерьез напуган неожиданным порывом цесаревича, который в буквальном смысле рисковал жизнью, но отдал должное быстроте его реакции и храбрости. О происшедшем он сообщил в донесении императору, попросив для Александра крест св. Георгия 4-й степени. Николай удовлетворил ходатайство наместника, одновременно назначив новоиспеченного георгиевского кавалера шефом Эриванского карабинерного полка. Полученный крест позволил цесаревичу по возвращении в Петербург принять на равных участие в орденском празднике св. Георгия, ежегодно отмечавшемся 26 ноября.

Инцидент на Кавказе, помимо прочего, выявил одну черту в характере наследника престола, которую отмечали в нем внимательные наблюдатели – чрезмерную азартность, проявлявшуюся, в частности, в увлечении карточной игрой. «Единственный недостаток, который можно было бы приписать цесаревичу, – это его азартность, излишняя страсть к игре, но после того, как ему постарались внушить, что тем самым он может подать дурной пример двору, наследник старается сдерживать себя», – свидетельствовал граф де Рейзе, французский поверенный в делах при дворе Николая I.[6]

Среди других слабостей цесаревича некоторые осведомленные современники указывали на его непостоянство и недостаток энергии. Впрочем, другие – не менее осведомленные – отвергали это мнение, напоминая о той настойчивой последовательности, с которой Александр Николаевич, несмотря на противодействие недовольных, проводил глубокое реформирование Российской империи.

В целом же личные качества будущего императора вызывали скорее положительную, нежели критическую оценку тех, кто его знал. Здесь можно привести достаточно беспристрастное мнение двух французских дипломатов, лично соприкасавшихся с ним в начале 1850-х гг.

Первое принадлежит графу де Райневалю, советнику французского посольства в Петербурге. Оно относится к сентябрю 1852 г. В донесении, адресованном министру иностранных дел Друэн де Люису, дипломат писал об Александре: «…Он наделен на редкость красивым телосложением и столь же красивым и одновременно умным лицом. Наследник проявляет такие высокие способности к учебе и такое усердие к наукам, что его наставник, желая не перегружать его чрезмерно, порекомендовал великому князю сделать перерыв в занятиях. Его отец, говоря о нем, сказал, что он уже хорошо разбирается в вопросах чести и умеет отличить правду от лжи.

<…> Цесаревич старателен и очень хорошо образован. Он прекрасно говорит на всех основных европейских языках. В настоящее время он входит в состав высшего военного руководства и кроме того он командует императорской гвардией и гренадерским корпусом. Открытый человек, надежный и верный друг, он способен выслушивать и давать разумные советы; он не способен обмануть доверившегося ему человека и может выдержать любое испытание. <…>

Природная мягкость великого князя и его безграничная доброжелательность могут создавать впечатление, что ему не достает твердости, но те, кто знает его близко, уверяют в противоположном: как раз твердости у него в избытке, и что если сегодня он ведет себя гибко и уступчиво, то это объясняется исключительно тем уважением, которое он испытывает к своему отцу, не желая огорчать его каким бы то ни было неповиновением»[7].

Судя по свидетельству другого француза, упоминавшегося выше графа де Рейзе, Николай I был полностью удовлетворен плодами воспитания и образования наследника. Однажды, в частном разговоре, в ответ на комплименты по поводу высоких качеств великого князя, он признался французскому дипломату: «Вы совершенно правы! Александр – славный мальчик, вам еще предстоит его оценить. Должен сказать, я веду себя по отношению к нему совсем иначе, чем обращались со мной в его возрасте. Я ничего не понимал в делах управления, и вынужден был все познавать самостоятельно.

Мой сын, напротив, хорошо подготовлен, и как только Господу будет угодно призвать меня к себе, я уверен, что Россия после меня будет хорошо управляться».

«Замечательные качества ума и сердца, которыми наделен наследный великий князь, уже обеспечили ему любовь всех классов общества», – заметил граф де Рейзе. При этом, правда, он посчитал нужным добавить: «Единственное исключение может составлять маленькая партия славянофилов, настроенных к нему оппозиционно, но это не более чем ничтожная группа, в которую не входит ни один сколь ни будь серьезный человек»[8].

Взгляды Александра на дела государственного управления, по крайней мере внешне, в эти годы отличались осторожным консерватизмом. Трудно сказать, в какой мере это отражало его действительные настроения или делалось в угоду отцу, убежденному консерватору, слывшему даже ретроградом. Во всяком случае, при жизни Николая Павловича наследник никогда не высказывал мнений, которые расходились бы с точкой зрения императора. Только после смерти Николая I, вступив на престол, Александр II в доверительных беседах признавался, что не всегда был согласен с отцом, но не смел ему перечить. Так было, например, в канун злополучной Крымской войны, когда Россия оказалась в фактической международной изоляции, которой, по мнению наследника можно было избежать, не доводя до критической точки противоречия с Францией и Англией.

По мнению большинства биографов Александра, глубокое влияние на его взгляды, в частности, по крестьянскому вопросу оказал генерал от инфантерии Я.И. Ростовцев. Когда-то, в далеком 1825 г., подпоручик лейб-гвардии Егерского полка Яков Ростовцев, посвященный в заговор декабристов, раскрыл их намерения великому князю Николаю Павловичу, что обеспечило ему в дальнейшем блестящую карьеру Трудно сказать, тяжелые ли воспоминания о преданных им товарищах, отправленных на эшафот и в сибирскую каторгу, или что другое, но всю дальнейшую жизнь генерал Ростовцев пытался содействовать воплощению тех самых идеалов, которые исповедовали друзья его молодости. При этом, правда, он, казалось, мысленно спорил с ними, доказывая преимущества пути реформ перед бунтом. Генерал-адъютант Ростовцев стал активным поборником дела освобождения крестьян, одним из редких либералов в окружении императора Николая, что само по себе уже было удивительно.

Близкое знакомство с Ростовцевым началось у Александра в 1849 г., когда наследник, после смерти великого князя Михаила Павловича, своего дяди, заменил его в должностях командующего Гвардейским и Гренадерским корпусами и Главного начальника всех военно-учебных заведений империи.

Генерал Ростовцев стал ближайшим помощником цесаревича в управлении военно-учебными заведениями. Очень скоро между ними установились доверительные отношения, позволившие либерально мыслящему генералу откровенно разговаривать с юным Александром на самые серьезные политические темы. Свои несбывшиеся надежды на обновление основ государственного и общественного строя Российской империи генерал Ростовцев связал с наследником престола, в котором он одним из первых разглядел задатки будущего реформатора. В определенной мере можно говорить о том, что Ростовцев продолжил дело его воспитания, начатое В.А. Жуковским, придав ему политическую направленность.

Все биографы Александра II сходятся в том, что поворотным моментом в окончательном формировании убеждений будущего императора стала злосчастная Крымская война, изменившая многие из внушенных ему представлений о путях дальнейшего развития России. То, что казалось ему незыблемым и единственно верным, не выдержало испытаний в соприкосновении с реальностью. Серия поражений русской армии, считавшейся лучшей в Европе, обнажила застарелые проблемы, решение которых под разными предлогами откладывалось со времен Екатерины Великой. Первая европейская держава оказалась, употребляя позднейшее определение, «колоссом на глиняных ногах», бессильным перед лицом более развитых европейских государств – Англии и Франции. Архаичность экономической и политической систем России требовала неотложного ее обновления. Кто знает, быть может, к этому горькому выводу после столь же унизительных, сколь и неожиданных поражений русской армии в Крыму, пришел и Николай I, но не в его силах было признать крах той самой системы, которую он последовательно строил с момента восшествия на престол. Он предпочел умереть, оставив сыну завет – «держать всё». «Воспитанный в духе идеалов отца, – отмечает современный французский историк Элен Каррер д’Анкосс, – верный сын, Александр II внимательно отнесся к этому последнему наказу; но он стал императором, а Россия, которой он должен был править, уже была не той, которую хотел сохранить отец»[9]. Именно в поражении России в Крымской войне все исследователи видят истоки будущих Великих реформ Царя-Освободителя, о чем речь впереди.

Что же касается представлений Александра Николаевича в области внешней политики России, то они, вплоть до окончания войны, доставшейся ему в наследство, определялись внушенным отцом убеждением в незыблемости союза легитимных монархий против попыток пересмотреть итоги войн с Наполеоном. Правда, и здесь предательство давней союзницы, Австрии, фактически переметнувшейся на сторону англо-франко-турецкой коалиции, побудит императора Александра серьезно скорректировать свою позицию в этом вопросе. Ему хватит здравого смысла отрешиться от внушенных предубеждений и недавних обид, связанных с Крымской войной, и пойти навстречу Наполеону III, который протянет молодому царю руку дружбы.

Как себе представлял будущий император отношения с Францией? Свидетельства об этом можно встретить в депешах, направлявшихся в Париж из французского посольства в Петербурге. В качестве примера можно привести одно из таких высказываний, относящихся к началу 1850-х гг.

«Из всей Императорской семьи, – сообщал в Париж временный поверенный французского посольства граф де Райневаль, – наследный великий князь более других расположен к Франции. Его друг детства, с которым я часто разговаривал о нем, сказал мне, что он весьма интересуется всем, что делает Принц-Президент[10], что он проявляет самый живой интерес ко всему, что имеет отношение к Его Высочеству (т. е. к Луи-Наполеону. – П.Ч.), и что он внимательно читает все депеши, поступающие из Парижа. В последний раз он попросил его достать ему военную медаль, которую Принц учредил для нашей армии. Он мне сказал также, что в излияниях своих дружеских чувств великий князь часто повторял, что, когда он станет Императором, то установит самые лучшие отношения с Францией, так как осознает ту большую пользу, которую имел бы для двух стран искренний союз»[11].

Таков в самых общих чертах портрет будущего императора Александра II ко времени, когда ему доведется вступить в политический диалог с Наполеоном III.

Оставим для последующих глав рассмотрение тех реформ, которые предстояло осуществить Царю-Освободителю. Обратимся теперь к его французскому «кузену», чей портрет и государственная деятельность будут даны в более завершенном виде, учитывая то обстоятельство, что император французов утратил престол в то время (сентябрь 1870 г.), когда Александру II оставалось царствовать еще более десяти лет.

Наполеон III

Когда в ночь с 20 на 21 апреля 1808 г. в роскошном парижском особняке на улице Серрюти (ныне рю Лаффит) на свет появился Шарль-Луи-Наполеон (с самого начала в семье его станут называть просто Луи или Луи-Наполеон), никто, включая родителей новорожденного, не мог предположить, что именно ему суждено стать преемником великого императора[12].

Отцом основателя Второй империи был Людовик, младший брат Наполеона, сопровождавший великого полководца в Итальянском и Египетском походах, но совершенно равнодушный к воинской славе, как и к политике. В январе 1802 г. Наполеон женил брата, не посчитавшись с его желанием, а точнее – с нежеланием, на своей падчерице, Гортензии Богарне, дочери Жозефины от первого брака. Таким образом, новорожденный Луи-Наполеон доводился племянником Наполеону и внуком – императрице Жозефине. Правда, уже через год после рождения малыша его бабушка, оставленная мужем ради его второго брака с австрийской эрцгерцогиней Марией-Луизой, перестанет быть царствующей императрицей. Тем не менее, Наполеон изъявил желание быть крестным отцом своего племянника. Крестины состоялись в воскресный день 4 ноября 1810 г. во дворце Фонтенбло, причем в отсутствие отца ребенка, что стало поводом для новой волны слухов об интимных отношениях Наполеона со своей падчерицей, к чьим детям он относился с подчеркнутым вниманием. По слухам, впрочем, совершенно необоснованным, именно император был отцом всех трех сыновей Гортензии. Особо он отличал старшего из своих племянников – Наполеона-Шарля, родившегося в 1802 г. Не имея от Жозефины детей, Наполеон намеревался даже сделать его своим наследником и пожелал усыновить малыша, но натолкнулся на сопротивление законного отца мальчика, уязвленного слухами об отношениях старшего брата и Гортензии. Отказ Людовика уступить желанию Наполеона раздосадовал последнего, осложнив и без того непростые отношения между двумя братьями. Между тем в 1807 г., не достигнув и пяти лет, Наполеон-Шарль умирает, и потенциальным наследником все еще бездетного Наполеона становится второй сын Людовика и Гортензии, Наполеон-Людовик, родившийся в 1804 г., одновременно с учреждением Империи. Их третий сын, годовалый Луи-Наполеон, – следующий претендент на престол Бонапартов.



Исключительному положению детей Гортензии при дворе императора французов пришел конец в марте 1811 г., когда Мария-Луиза, вторая жена Наполеона, подарила мужу долгожданного наследника. Именно король Римский считался отныне преемником Наполеона. Гортензии пришлось удовольствоваться тем, что она стала крестной матерью царственного младенца.

Между тем брак Людовика Бонапарта и Гортензии Богарне, не задавшийся с самого начала, фактически распался. Бывший голландский король предпочел удалиться в германские земли, подальше от подавлявшего его влияния старшего брата. Гортензия, покинув Голландию, обосновалась в Париже, где вскоре обрела женское счастье в обществе светского повесы, 25-летнего кавалерийского офицера графа Шарля де Флао де Ла Биллардери, приемного сына Талейрана. От этой связи 20 октября 1811 г. у нее родится мальчик, которому дадут имя Шарль-Огюст-Луи-Жозеф. В скором времени он будет усыновлен бездетным графом де Морни. Впоследствии младший Морни, как сводный брат Наполеона III, станет одним из создателей и столпов Второй империи, министром, герцогом и председателем Законодательного корпуса.

Надо признать, что увлеченная красавцем Флао Гортензия никогда не забывала о двух своих «законных» сыновьях. Она была образцовая мать и не жалела сил для того, чтобы дать им надлежащее воспитание. Страстная поклонница Наполеона, Гортензия и детям внушала чувства романтического преклонения перед их великим дядей. Наиболее сильное впечатление материнские наставления производили на младшего, Луи-Наполеона, буквально боготворившего императора.

Первые детские годы Луи-Наполеона были поистине безоблачными. Мальчик проводил время между императорской резиденцией Тюильри, где он жил с матерью и старшим братом, загородным поместьем Маль-мезон, куда его часто возили к бабушке, опальной императрице Жозефине, и курортом Экс-ле-Бен, где Гортензия любила отдыхать и проходить лечение на водах. Именно там она встретила графа де Флао.

Безмятежная жизнь закончилась 31 марта 1814 г. В этот день шестилетний Луи-Наполеон из окна Тюильри видит, как войска антифранцузской коалиции входят в Париж. Позднее он узнает, что русский император Александр I имел благородное намерение обеспечить интересы императрицы Жозефины, ее дочери и внуков. 16 апреля 1814 г. он навестил ее в Мальмезоне. Они довольно долго беседовали о чем-то наедине. Но 29 мая того же года Жозефина, простудившись, внезапно умерла, и намерения русского царя (если они у него действительно были?) остались нереализованными.

С возвращением в столицу Бурбонов и установлением режима Реставрации положение многочисленных представителей клана Бонапартов, окруженных откровенной враждебностью новых властей, становилось угрожающим. Гортензия вознамерилась любой ценой обеспечить безопасность и материальную будущность своих детей. Она ясно видела, что из всех вождей антинаполеоновской коалиции может рассчитывать лишь на благоволившего к ее матери Александра I. Ее надежды на царя оправдались. При его активном содействии Гортензия Богарне-Бонапарт получает от Людовика XVIII титул герцогини де Сен-Лё, пенсию и апанаж (удел) в размере 400 тыс. франков, предназначенный ее сыновьям.

Неожиданное возвращение Наполеона с о-ва Эльба и последовавшие за этим Сто дней, завершившиеся его разгромом при Ватерлоо и окончательным отречением, в корне изменили ситуацию. Во Франции развернулся Белый террор в отношении бонапартистов и активных участников революции. 1 января 1816 г. был принят закон об изгнании всех членов семейства Бонапарт из Франции. Гортензия покинула Париж еще в июле 1815 г., успев заблаговременно распродать свое имущество. Одним из покупателей ее коллекции старинной живописи на очень выгодных для Гортензии условиях стал все тот же русский царь.

В это время ее настиг второй удар. Людовик Бонапарт, давно добивавшийся передачи ему на воспитание обоих сыновей, сумел «отсудить» у жены старшего, Наполеона-Людовика, которого в октябре 1815 г. Гортензия вынуждена была отправить к отцу, в Богемию. Младший, Луи-Наполеон, остался с матерью, которая в 1817 г. на вырученные от распродажи имущества средства и доставшееся после смерти матери наследство приобрела небольшой, но красивый замок Арененберг на севере Швейцарии, на границе с Баварией. Свой замок Гортензия превратила в своеобразный музей, воссоздав в нем обстановку эпохи Империи. Здесь изгнанников посещали родственники, друзья и заезжие знаменитости, среди которых – Александр Дюма-отец, Жорж Саид, Шатобриан и др. В замке Арененберг Луи-Наполеону доведется провести долгие семнадцать лет.

В июне 1819 г. Гортензия подберет ему воспитателя – некоего Филиппа Леба, сына бывшего члена Конвента, близкого друга Робеспьера. Сам Леба в молодости был моряком, затем офицером наполеоновской армии, отличившимся в ряде кампаний. С падением империи он стал школьным учителем. Ему было что рассказать своему воспитаннику о революции и ее героях, о войнах времен Республики и Империи. В сознании впечатлительного подростка рассказы Леба соединялись с тем, что он постоянно слышал от матери и ее гостей об исторических деяниях его великого дяди. В результате в нем сформировалось твердое убеждение в существовании некой сакральной связи между народом Франции, Революцией и вышедшим из нее Наполеоном Бонапартом. Убежденность в народном характере режима, установленного Наполеоном, племянник императора французов пронесет через всю свою жизнь.

Формирование умственного кругозора Луи-Наполеона, конечно же, не ограничивалось теми уроками, которые он получал в замке Арененберг. Гортензия отдала своего сына в Аугсбургский коллеж, где он получил хорошее общее образование и свободное знание трех языков – немецкого, итальянского и английского. В 1827 г. девятнадцатилетний Луи-Наполеон, под влиянием другого своего наставника, бывшего майора императорской гвардии Паркена, записывается в Военную инженерно-артиллерийскую школу, находившуюся в городке Тури, недалеко от Берна. Когда год спустя, начнется война между Россией и Турцией, Луи-Наполеон изъявит желание отправиться на помощь туркам, но это намерение не будет тогда реализовано. По окончании учебы он поступает на службу в швейцарскую армию, где в 1834 г. получит чин капитана артиллерии.

Падение режима Реставрации в результате Июльской революции 1830 г. возродило у Луи-Наполеона надежду на возможность возвращения во Францию, но закон, принятый новыми властями 2 сентября того же года, подтвердил прежний запрет для Бонапартов появляться на французской территории. Не имея возможности вернуться на родину, жаждавший деятельности двадцатидвухлетний Луи-Наполеон принял участие в заговоре моденского революционера Чиро Менотти, поставившего целью освободить Рим от светской власти папы. К этому заговору Луи-Наполеон сумел приобщить и своего старшего брата, Наполеона-Людовика, проживавшего с отцом во Флоренции. Вступив в ряды карбонариев, сражавшихся против австрийских войск, оба юных Бонапарта были одержимы фантастической идеей – выкрасть из Вены своего кузена, герцога Рейхштадтского и провозгласить его королем Италии (при рождении сына Наполеон, как известно, даровал ему титул короля Римского). До достижения им совершеннолетия регентство должен был осуществлять Наполеон-Людовик.

Однако всем этим планам не суждено было осуществиться. Затеянный Менотти в начале зимы 1830 г. поход на Рим, в котором приняли участие оба племянника Наполеона, к концу февраля 1831 г. потерпел неудачу, а сам Менотти был схвачен и расстрелян. Вскоре после этого, 17 марта от кори, которой он заразился в походе, умирает Наполеон-Людовик. Его младший брат, бежавший с английским паспортом во Францию, в начале мая 1831 г. был выслан оттуда и вынужден уехать в Англию. В августе того же года он вернулся в Швейцарию и возобновил необременительную службу в швейцарской армии. Все свободное время принц проводил в материнском замке Арененберг. Здесь Луи-Наполеон впервые приобщается к литературному творчеству, написав «Учебник артиллерии», а вслед за этим – «Политические и военные размышления о Швейцарии». Здесь же он получает известие о поразившей всех смерти в Шенбрунне 27 июля 1832 г. юного герцога Рейхштадтского, которого бонапартисты называли Наполеоном II. Быстро прогрессировавший туберкулез унес его в могилу в возрасте двадцати одного года.

Луи-Наполеон в полной мере сознает свое новое положение вождя бонапартистов и в том же 1832 году публикует программную брошюру под названием «Политические мечтания». Высказанные в ней идеи и притязания спустя семь лет найдут развитие в другом его сочинении – «Наполеоновские идеи». В этих двух работах Луи-Наполеон доказывает, что лучшая форма государственного устройства – это народная монархия, основанная на республиканских принципах, включающих не только разделение властей, но и всеобщее избирательное право. «Народ правомочен избирать и принимать решения, законодательный корпус – обсуждать законы, а император – осуществлять исполнительную власть», – заявляет Луи-Наполеон[13]. Автор убежден, что наполеоновская империя в полной мере соответствовала этому идеалу, который был утрачен после 1815 г. и который Франция обязана обрести вновь. Достижению этой заветной цели он и посвятит свою жизнь, рассчитывая, прежде всего, на помощь своих многочисленных сторонников.

Бонапартисты, принимавшие активное участие в Июльской революции, свергнувшей режим Реставрации, чувствовали себя обойденными при дележе пирога власти, узурпированной, как они считали, Луи-Филиппом и его партией (орлеанистами). Свои надежды на захват власти они связывали отныне исключительно с Луи-Наполеоном, который понимал, что обязан оправдать эти надежды. Поскольку в реалиях середины 30-х гг. бонапартисты не могли рассчитывать на законный, т. е. через парламентские выборы, приход к власти, они, по примеру итальянских карбонариев, взяли курс на подготовку восстания. У Луи-Наполеона уже имелся некоторый, правда, неудачный, опыт участия в подобного рода заговорах.

По совету своих сторонников, он тайно прибывает в столицу Эльзаса г. Страсбург, где полковник Бодрей, командир размещенного там артиллерийского полка, изъявил готовность поддержать восстание. 30 октября 1836 г. Луи-Наполеон во главе небольшого отряда пытается захватить казармы артиллерийского полка, но еще на подступах к ним наталкивается на энергичный отпор пехотных подразделений, которым за два часа удалось рассеять повстанцев. В большинстве своем они были захвачены в плен, включая самого предводителя.

Доставленный под усиленной охраной в Париж, Луи-Наполеон ожидал сурового приговора, но Луи-Филипп, наделенный не только осмотрительным умом, но и добросердечием, не отдал под суд племянника национального героя Франции, а ограничился его высылкой в Северную Америку. Что касается сообщников принца Бонапарта, то всех их, по письменной просьбе Луи-Наполеона, амнистировали и выпустили на свободу.

Пребывание молодого Бонапарта в США, где он подрабатывал преподаванием французского языка, было не долгим. В середине лета 1837 г. он возвращается в Швейцарию и успевает застать в живых свою, тяжелобольную мать. 5 октября 1837 г. Гортензия умирает, а ее сын вскоре уезжает в Англию, где вместе со своими ближайшими сподвижниками вынашивает планы нового заговора против Луи-Филиппа. Когда принц узнает, что в Париж с о-ва ев. Елены должны быть возвращены для перезахоронения в Доме Инвалидов останки Наполеона I, он решает, что настает самый благоприятный момент для осуществления его замыслов. В опубликованной им в июне 1840 г. в Лондоне очередной брошюре под названием «Наполеоновские идеи», он высказывает мысль о том, что во Францию должны возвратиться не только останки Наполеона, но и его идеи о соединении порядка и свободы. И эти идеи принесет во Францию он, Луи-Наполеон Бонапарт.

Ранним утром 6 августа 1840 г. отряд из 60 человек высаживается с английского парохода в районе городка Булонь-сюр-Мер (департамент Па-де-Кале), откуда, как предполагалось, при поддержке местного гарнизона, должен был начаться победный марш на Париж. Но в Булони отряд не только не получает обещанной помощи, но, напротив, встречает вооруженный отпор. Итог короткой стычки – двое убитых и около пятидесяти пленных, среди которых и Луи-Наполеон.

На этот раз Луи-Филипп уже не был столь великодушен. По приговору суда принц Бонапарт был осужден на пожизненное заключение в крепости Ам. Король, правда, распорядился, чтобы именитому узнику обеспечили сносные условия заключения. Так, ему было позволено выписывать себе в тюрьму любые, интересующие его книги. Это дало возможность Луи-Наполеону с пользой провести время, занимаясь литературным трудом. Среди написанных им в тюрьме книг – «Угасание пауперизма», где чувствуется сильное влияние идей Луи Блана. Публикация этой книги привлечет к автору симпатии социалистов. Находясь в заключении, Луи-Наполеон пользовался определенной свободой передвижения по территории крепости, что помогло ему в мае 1846 г. организовать удачный побег и через Бельгию благополучно перебраться в Англию. К подготовке бегства его подтолкнули известия о резком ухудшении здоровья его отца, с которым он хотел попрощаться. Луи-Наполеон успел застать его в живых, побывав у него в Тоскане. Бывший король Голландии умер 25 сентября 1846 г., оставив сыну немалое наследство – крупную недвижимость в Италии и 1 млн. 200 тыс. золотых франков.

В Англии, где Бонапарт пытался восстановить подорванное в тюрьме здоровье, он познакомится с некой мисс Харриет Ховард, молодой, очаровательной и что не менее важно – весьма состоятельной женщиной, которая украсит его двухлетнее одиночество на берегах Темзы. Их роман продлится несколько лет и окончится лишь с женитьбой Луи-Наполеона в 1853 г. Поговаривали, правда, что и после этого, по крайней мере, до 1855 г., он поддерживал связь с Харриет Ховард. В благодарность за ее самоотверженную преданность, император французов дарует бывшей возлюбленной графский титул и замок, принадлежавший ранее маркизе де Помпадур, фаворитке Людовика XV.

В Лондоне он дождался революции во Франции, свергнувшей в феврале 1848 г. Июльский режим. Революция освободила из тюрем политических заключенных, в т. ч. и сторонников Бонапарта, которые сразу же развернули широкую кампанию в пользу своего вождя, обеспечив ему на майских выборах 1848 г. избрание в Учредительное собрание сразу от четырех департаментов. Уже через два месяца его кандидатура была выдвинута на пост президента республики, и на выборах 10 декабря 1848 г. он получил более 74 % голосов, оставив далеко позади всех других претендентов.

Как объяснить успех человека, которого вообще мало кто знал во Франции, чья жизнь прошла за ее пределами?

Безусловно, на него работала наполеоновская легенда, всегда жившая в сердцах многих французов, и особенно – среди крестьян. Бонапартисты умело использовали эти ностальгические настроения в предвыборной кампании своего вождя. Ко времени проведения выборов сильно скомпрометированным в глазах многих избирателей оказался главный конкурент принца Бонапарта в борьбе за пост президента, генерал Луи-Эжен Кавеньяк, утопивший в крови восстание парижских рабочих (23–26 июня 1848 г.) протестовавших против антисоциальной политики республиканского правительства. Тогда в Париже от рук карателей погибло 5600 человек. Более 11 тыс. были арестованы и 4 тыс. депортированы в отдаленные заморские владения Франции.

Июньский кризис нанес сильнейший удар по молодой, еще не успевшей окрепнуть, Второй республике – удар, от которого она так и не смогла оправиться. Зато принц Бонапарт в полной мере сумел извлечь пользу из этого кризиса, расположив к себе избирателей большинства политических партий, включая республиканцев. В своей предвыборной кампании он обещал покровительство религии и одновременно гарантировал свободу вероисповедания и светского образования, говорил о защите семьи, собственности и выставлял себя защитником интересов рабочего класса. Как кандидат на пост президента, Луи-Наполеон клятвенно обещал гарантировать стране порядок и свободы, а по истечении своего мандата передать власть вновь избранному преемнику. По закону президент мог избираться только на один срок. В действительности принц-президент, как его отныне стали называть, не намеревался выпускать из рук доставшуюся ему власть, стремясь продлить и расширить свои полномочия.

Когда в июле 1851 г. Луи-Наполеону не удалось получить согласие парламента на пересмотр положений конституции 1848 г. о сроках президентского мандата и возможности его продления, он решился на государственный переворот, к которому его давно подталкивало ближайшее окружение. В подготовке переворота, приуроченного к годовщине победоносной для Наполеона Аустерлицкой битвы, руководящее участие принял Огюст де Мории, сводный брат президента, назначенный им на пост министра внутренних дел. Надежные люди были поставлены во главе префектуры парижской полиции и столичного гарнизона. Конечно же, заговорщикам потребовались немалые финансовые средства для подготовки переворота. Денег, доставшихся Луи-Наполеону после смерти отца, явно не хватало. В этот критический момент в Париже появляется мисс Ховард, поддерживавшая с возлюбленным постоянную переписку, из которой она и узнала о его материальных затруднениях. Она привезла с собой значительную сумму, вырученную от продажи своего имущества в Англии и даже драгоценностей, пожертвовав всем ради любимого человека. Деньги мисс Ховард позволили Луи-Наполеону завершить подготовку заговора.

В ночь на 2 декабря 1851 г. были проведены аресты лидеров оппозиции, а утром парижане узнали три новости – о роспуске парламента и Государственного совета, введении всеобщего избирательного права и установлении временного режима военного положения. Попытки организовать сопротивление нарушившему присягу президенту были жестоко подавлены. Общее число арестованных по всей стране достигло 27 тысяч человек, возродив в памяти французов воспоминания о Белом терроре времен Реставрации.

Луи-Наполеон поспешил закрепить успех, прибегнув к народному плебисциту, который отныне станет излюбленным инструментом бонапартистского режима, претендовавшего на выражение общенациональных интересов и чаяний. В обстановке полицейских преследований, лишавших оппозицию возможности выступать легально, плебисцит, состоявшийся 21–22 декабря 1851 г., принес Бонапарту одобрение осуществленного им переворота 76 % избирателей, значительная часть которых прежде голосовала за левые партии. Таким образом, он получил общенациональный мандат.

А уже 14 января 1852 г. была обнародована новая, в сущности монархическая, конституция, наделявшая президента, избираемого на десятилетний срок, едва ли не безграничными полномочиями. Вслед за этим был принят ряд декретов, регламентировавших деятельность различных ветвей власти, печати, а также отношения между предпринимателями и наемными рабочими. Последние лишились своих прежних, профессиональных объединений, вместо которых повсеместно были созданы т. н. общества взаимопомощи под совместным патронажем мэров и священнослужителей.

Принц-президент не думал останавливаться на достигнутом. Он взял курс на восстановление наследственной монархии Бонапартов. С целью выяснить настроения масс осенью 1852 г. он отправился в пропагандистское турне по департаментам, где стараниями его приверженцев устраивались многочисленные демонстрации в пользу восстановления империи. Выступая 9 октября в г. Бордо, Луи-Наполеон произнес слова, явно адресованные европейским державам, опасавшимся возрождения наполеоновской империи. «Некоторые говорят, что Империя породит войну. Нет, Империя – это мир!», – с пафосом воскликнул он[14].

Убедившись, что самая многочисленная часть избирателей – крестьяне – с восторгом относятся к идее восстановления бонапартистской монархии, Луи-Наполеон по возвращении в Париж дал команду безотлагательно принять необходимые юридические меры для превращения президентской республики в империю.

21 ноября 1852 г. французские избиратели были в очередной раз приглашены высказаться – на этот раз по вопросу о государственном устройстве Франции. И опять Луи-Наполеон одержал убедительную победу – 76 % проголосовавших одобрили восстановление Империи.

2 декабря 1852 г. принц-президент Луи-Наполеон был провозглашен императором французов под именем Наполеона III. Вторая республика прекратила свое существование, превратившись во Вторую империю[15].

Первейшая забота новоиспеченного императора состояла в том, чтобы обеспечить признание провозглашенной им наследственной монархии Бонапартов европейскими дворами. Наиболее подходящим средством для этого Наполеон считал династический брак с какой-либо принцессой из владетельного дома. В свои сорок четыре года он все еще оставался холостяком. Между тем с провозглашением империи вставал вопрос о продолжении династии, т. е. о наследнике. Официальное признание Европы Наполеону удалось получить без особого труда. Последним из европейских государей неохотно сдался Николай I, не желавший поначалу обращаться к «императору французов» в официальной переписке как к другим «природным» государям: «Сир, Брат мой».

Но все попытки французских дипломатов отыскать Наполеону принцессу из правящего дома окончились неудачей. Легитимные монархи не желали выдавать своих дочерей за французского «выскочку». В конечном счете император вынужден был остановить свой выбор на 26-летней испанской аристократке Евгении Монтихо, графине Теба, с которой познакомился четырьмя годами ранее.

Многие тогда посчитали этот выбор Наполеона вынужденным. Только хорошо знавший императора Александр Дюма-сын думал иначе. Он увидел в этом союзе «торжество любви над предубеждениями, красоты – над традицией, чувства – над политикой»[16]. Венчание императорской четы состоялось 30 января 1853 г. в соборе Парижской Богоматери. А накануне, в Тюильри, прошла гражданская церемония бракосочетания.

Воспитанная в строгих правилах христианской морали, истая католичка, императрица Евгения очень скоро разочаровала мужа, оказавшись если и не совсем фригидной женщиной, то достаточно равнодушной к интимной стороне жизни. Она искренне считала своим единственным долгом рождение наследника престола. Этого же она ожидала и от супруга, который, правда, придерживался иного мнения. Он и в браке намеревался оставаться свободным.

Столь разные взгляды на семейную жизнь едва ли не с самого начала осложнили отношения между супругами. Когда Наполеон попытался сохранить связь с мисс Ховард, продолжавшей воспитывать его внебрачных детей, Евгения самым решительным образом воспротивилась этому. Любовникам пришлось расстаться. Однако даже строгий надзор императрицы не мог изменить давно усвоенных привычек Луи-Наполеона, его непреодолимой слабости к прекрасному полу. Наполеон находил любовниц в разных слоях общества, предпочитая хорошеньких и модных актрис. Не пренебрегал он и дамами из высшего общества, включая наиболее привлекательных жен и даже дочерей своих ближайших сподвижников. Среди его любовниц были графиня Марианна Валевская, супруга министра иностранных дел, а впоследствии – председателя Законодательного корпуса, баронесса Валентина Османн, дочь знаменитого префекта департамента Сена, графиня Луиза де Мерси-Аржанто, графиня де Кастильоне, племянница графа Кавура, премьер-министра Пьемонта… Некоторые из них имели даже от императора детей.

Со временем императрица смирится со своей судьбой. Она научится не замечать частых увлечений мужа и не слышать того, о чем говорил «весь Париж». Не добившись верности, которую Евгения считала основой брака, она сумела добиться большего – подчеркнутого уважения со стороны императора, который все более внимательно прислушивался к ее мнению при решении государственных дел. Ее влияние всегда и во всем имело сугубо консервативную направленность, что вызывало беспокойство у тех сподвижников императора, которые придерживались левых взглядов.

Не жаловали императрицу и родственники Луи-Наполеона, справедливо упрекавшие ее в чрезмерном вмешательстве в государственные дела и откровенной расположенности к католицизму и Испании, что далеко не всегда отвечало как интересам Франции, так и правящей династии. Принцесса Матильда, кузина императора, в разговоре с русским послом графом П.Д. Киселевым однажды раскрыла тайну удивлявшей всех уступчивости Наполеона перед настойчивостью императрицы. На вопрос Киселева о том, почему император, «при своем превосходстве ума, позволяет таким образом господствовать над собой», Матильда ответила: «По лености. Он ленив во всем, что относится до домашней жизни; я несколько раз выговаривала ему это, но у него всегда один ответ: лучше отступить, чем продолжать спор о пустяках; притом, поясняет он, – таков уж мой характер; я не могу переиначить его, потому я даю ей говорить, сколько хочет, а сам молчу»[17].

К этому можно добавить, что нередко Наполеон уступал своей супруге не только в семейных делах, но и в политике. Последнее свидетельствовало не о его человеческой слабости, а о вынужденном постоянном лавировании между двумя тенденциями, характерными для бонапартистского режима.

Свой священный долг перед Францией императрица Евгения исполнила 16 марта 1856 г., когда на свет появился долгожданный «Императорский принц» (Prince Imperial). Ему дали имя – Эжен Луи Наполеон. В семье и при дворе он получит ласково-уменьшительное прозвище «принц Лулу».

По случаю этого радостного события император освободил из тюрем 1200 заключенных, в большинстве своем политических. К 1859 г., когда будет объявлена всеобщая амнистия, в тюрьмах и в изгнании останется менее 400 человек, среди них – Виктор Гюго, непримиримый противник Наполеона III и его режима, который он считал незаконным и диктаторским. Знаменитый писатель-демократ отклонит амнистию и предпочтет дальнейшее добровольное изгнание на острове Джерси. Гюго вернется на родину лишь после падения Второй империи в сентябре 1870 г.

Так что же представлял собой бонапартизм у власти, воплощенный во Второй империи?

Это был авторитарный режим, отвергавший парламентскую демократию и утверждавший сильную исполнительную власть, которая опиралась (через плебисциты) на свободное народное волеизъявление. Впервые бонапартистский режим был установлен в 1799 г. Наполеоном Бонапартом. Спустя полвека племянник попытался продолжить эксперимент, начатый его великим предшественником. Бонапартизм у власти представлял собой некий «третий путь» между рухнувшим старым порядком и революционным хаосом. Как в 1799 г., при Наполеоне Бонапарте, так и в 1852 г., при Наполеоне III, бонапартизм подвел символическую черту под революционными потрясениями 1789–1799 и 1848 гг., символизируя собой окончание революции, возвращение к законности и порядку, восстановление национального единства. Это была попытка соединить определенные элементы старого строя и революционных завоеваний (права новых собственников, политическое равенство, всеобщее избирательное право, индивидуальные свободы, социальная ответственность государства и т. д.) Авторитарный режим Второй империи создавал видимость всенародного государства, стоящего над интересами классов и партий. В действительности он опирался на крестьянство, чиновную бюрократию, армию, полицию и католическое духовенство.

Идеология бонапартизма эклектична, в ней причудливо сочетались постулаты национализма, консерватизма, либерализма и даже социализма (сен-симонизма). В годы Второй империи появился каламбур, ярко выразивший идеологическую мозаичность бонапартистского режима. Авторство этого каламбура молва приписывала самому Наполеону III: «Императрица у нас – легитимистка; принц Наполеон – республиканец; Мории – орлеанист; сам я – социалист; одного лишь Персиньи (один из давних и верных сподвижников Луи-Наполеона. – П.Ч.) можно назвать бонапартистом, но ведь он сумасшедший»[18].

Характернейшая черта бонапартизма – балансирование между интересами различных классов и социальных групп, что до поры обеспечивало режиму определенную устойчивость[19]. Провозглашение империи совпало с экономическим подъемом в стране и улучшением положения крестьянства и рабочих, что также способствовало укреплению позиций режима.

Во внутренней политике Вторая империя сочетала экономический либерализм, популизм и жесткие меры административно-полицейского характера. Так или иначе, но оживленная политическая жизнь во Франции, характеризовавшаяся прежде открытым соперничеством партий, с установлением Второй империи впала в летаргическое состояние. Луи-Наполеон еще в молодые годы пришел к твердому убеждению, что партии выражают не чаяния народа, а корыстные интересы отдельных фракций элиты, навязывающей обществу нужные им решения. К тому же, узкий круг избирателей, допущенных к участию в выборах, по его мнению, ни в коей мере не мог отражать настроения всего общества. Именно поэтому Наполеон III и сделал ставку на плебисцит, восстановив всеобщее избирательное право и консультируясь с нацией по основополагающим вопросам политической жизни.

Оппозиция, потерявшая почву под ногами, т. е. возможность действовать открыто, ушла в подполье. В создавшихся условиях часть оппозиционеров сделала выбор в пользу террора, как средства политической борьбы с режимом. Полиция раскрыла множество заговоров с целью убийства императора, но все же не смогла предотвратить трех попыток покушения на его жизнь – 28 апреля 1855 г., 8 сентября 1855 г. и 14 января 1858 г.[20]

Последнее сопровождалось многочисленными жертвами. 8 человек погибли и 156 получили ранения в результате взрыва трех бомб, брошенных в сторону императорской кареты, направлявшейся в Оперу. Наполеон и Евгения не пострадали. В обстановке возникшей паники, сохраняя абсолютное спокойствие, они проследовали в театр, где публика устроила им овацию. Последствием этого покушения стало принятие в феврале 1858 г. закона об общественной безопасности, ужесточившего преследование тех, кто вызывал подозрение у полиции.

Первый период в истории Второй империи, рожденной в результате государственного переворота, был отмечен подавлением оппозиции и репрессиями в отношении противников режима. Преобладающим влиянием на императора в этот период пользовались консервативно-реакционные круги из его окружения во главе с императрицей Евгенией. Почувствовав себя более уверенно, Наполеон III, начиная с 1859 г. берет курс на постепенную либерализацию режима. Авторитарную империю он намерен превратить в либеральную. В нем опять заговорил узник крепости Ам, интересовавшийся социалистическими теориями. Тогда, в середине 40-х гг., он писал, что «наполеоновская идея – это не война, а социальная, промышленная, торговая и гуманитарная идея»[21].

Наполеон III стал первым из европейских правителей, кто пытался проводить социальную политику, считая ее важным условием национального согласия и процветания государства. Его деятельность в этом направлении не ограничивалась лишь благими намерениями и словами сочувствия неимущим. Она проявилась в принятии совершенно конкретных решений, имеющих целью улучшение положения трудящихся и наиболее обездоленных слоёв населения.

Еще будучи президентом республики, Луи-Наполеон декабре 1851 г. запретил трудовую деятельность в выходные и праздничные (по церковному календарю) дни. Этот закон действовал до 1880 г., когда республиканские власти объявили его «клерикальным», и на этом основании отменили. Однако под давлением протестного рабочего движения Третья республика в 1906 г. вынуждена была вернуться к закону, инициированному Наполеоном. Разумеется, об авторе этого социального закона республиканское правительство предпочло не вспоминать. В феврале 1853 г. Наполеон III подписал декрет об учреждении «Общества материнского милосердия» для попечения об одиноких и неимущих матерях. По всей Франции были организованы 76 отделений этого общества, взявших под свою опеку 16 тыс. матерей. Верховное попечительство над всеми этими обществами возложила на себя императрица Евгения.

Рождение в марте 1856 г. долгожданного наследника император Наполеон отметил не только амнистией, о чем уже говорилось, но и актом крупной благотворительности. 14 июня 1856 г., в день крещения «принца Лулу», он издал распоряжение о создании в Париже приюта для детей-сирот. При этом императорская чета взяла на себя все расходы, как на строительство приюта, так и на содержание трехсот его воспитанников.

8 июня 1853 г. был принят закон о пенсиях для государственных служащих всех уровней, имеющих стаж 30 и более лет. Размер пенсии составлял % от ежемесячного жалования чиновника. В результате 154 тыс. госслужащих получили материальные гарантии на относительно обеспеченную старость. Действенность этого пенсионного закона была доказана длительностью его применения. Он был пересмотрен лишь в 1924 г.

В том же 1853 г. правительственным декретом были учреждены примирительные советы для урегулирования производственных конфликтов, а годом ранее в каждом департаменте были созданы трудовые инспекции. Спустя пятнадцать лет, в августе 1868 г., император инициировал принятие закона о равенстве свидетельских показаний работодателей и наемных работников при рассмотрении трудовых конфликтов в судах. Для тогдашней Европы это было смелым шагом вперед.

Еще в молодости Наполеон всерьез интересовался возможностями для смягчения антагонизма между трудом и капиталом. Придя к власти, он неоднократно доказывал, что интересы трудящихся классов были дня него не менее значимы, чем интересы имущих слоев. В 1854 г. была учреждена система т. н. «кантональной медицины», призванной оказывать бесплатную медицинскую помощь на дому жителям деревень. В 1860 г. услугами «кантональной медицины» воспользовались более 300 тыс. крестьян.

В числе других мер социального характера, принятых по инициативе императора французов, – создание в 1855 г. оздоровительных центров (т. н. «национальные приюты») для рабочих, которые получили производственные травмы или профессиональное заболевание. А в 1862 г. развернулось строительство 172 приютов и лечебниц для инвалидов.

25 мая 1864 г. Наполеон утвердил закон, предоставивший французским рабочим – первым в Европе – право на забастовку. Это право было ограничено только двумя условиями – избегать насильственных действий и уважать право на труд тех, кто не желал бастовать. Три года спустя, в 1867 г., рабочим было предоставлено право создавать профсоюзы по месту работы и объединяться в профсоюзные федерации.

Наполеоном предпринимались попытки организовать систему социального страхования и обеспечить максимально возможную занятость трудоспособного населения, в частности на общественных работах, как средства сокращения безработицы. В результате всех этих усилий в апреле 1870 г. Франция стала единственной европейской страной, обеспечившей полную занятость своему работоспособному населению. За время правления Наполеона III заработная плата наёмных работников возросла на 47 % в номинальном и на 20 % – в реальном исчислениях. Средний доход француза увеличился с 442 фр. в 1850 г. до 602 фр. в 1869 г.[22] Важно отметить, что инфляция за эти годы была чисто символической.

Последовательно, хотя и несколько хаотично проводимая социальная политика, стала важным залогом политической стабильности бонапартистского режима, который почти до самого своего крушения не знал серьезных потрясений, свойственных Июльской монархии (Лионские восстания) и Второй республике (Июньское восстание 1848 г. в Париже)[23]. Не исключено, что именно эта стабильность и вызывала негодование у противников и недоброжелателей Луи-Наполеона, как внутри страны, так и за рубежом. Пытаясь наладить диалог власти с неимущими слоями общества, желая понять их интересы и, по мере возможности, сгладить наиболее вопиющие проявления неравенства, Наполеон III, можно сказать, вторгался в зону традиционного влияния левых – буржуазных республиканцев и социалистов, посягая на их массовую опору. Социальные эксперименты императора французов отвлекали пролетариат от классовой борьбы, и именно это вызывало негодование у тех, кто считал себя вождями рабочего движения. Отсюда и постоянные нападки на Наполеона III со стороны публицистов-социалистов, в том числе и К. Маркса.

Между тем система принятых при Наполеоне мер обеспечила Франции устойчивое экономическое развитие, превратив ее в ведущую финансово-промышленную державу на континенте. Мощными двигателями экономического развития стали два крупнейших банка, созданные в годы Второй империи – «Креди фонсье» и «Креди мобилье». Первый кредитовал сельское хозяйство; второй – промышленность и дорожное строительство. В 1863 г. был основан впоследствии всемирно известный депозитный банк «Креди Лионне» («Лионский кредит»). Широкая банковская поддержка и внедрение системы кредитования обеспечили подлинный бум для таких отраслей промышленности, как металлургическая, текстильная и горнодобывающая.

Считая крестьянство одной из важнейших опор своего режима, Наполеон уделял самое пристальное внимание нуждам аграрного сектора и старался через систему финансового стимулирования и внедрение механизации создать наиболее благоприятные условия для его ускоренного развития. Его усилия себя оправдали. Среднегодовые урожаи по стране за период между 1848 и 1869 г. возросли на 50 %.

Франсуа Гизо, одному из столпов Июльской монархии, приписывают фразу, обращенную к французам: «Обогащайтесь! Обогащайтесь своим трудом и бережливостью»[24]. Труд и экономия были объявлены залогом благополучия, как отдельного человека, так и нации в целом. Наполеон III отчасти разделял эту мысль, но в новых реалиях считал ее недостаточной для достижения настоящего успеха, тем более в общенациональном масштабе. Он предложил французам другую формулу: «Работайте и вкладывайте свои накопления!»[25]. Инвестиции, инвестиции и инвестиции – вот что сделает Францию действительно процветающим государством. Таково было искреннее убеждение императора, считавшего, что государство должно действовать в одном направлении с гражданами.

При нем во Франции широкое развитие приобрели кредитные операции, была создана наиболее современная по тем временам банковская система. Парижская биржа, объем операций на которой возрос с 11 млрд. фр. в 1851 г. до 35 млрд, в 1870 г., становится крупнейшим финансовым центром на континенте. По инициативе императора началось введение в обращение нового платежного средства – чеков, получивших вскоре мировое признание.

За годы правления Наполеона III в стране была построена разветвленная сеть железных дорог, общая протяженность которых возросла с 3,8 тыс. км в 1852 г. до 20 тыс. к 1870 г. [26]

В целом по уровню экономического развития Франция к концу правления Наполеона III превратилась во вторую (после Англии) мировую державу. За период с 1848 до 1870 г. объем промышленного производства во Франции увеличился в четыре раза по сравнению с предыдущими тремя десятилетиями. Даже столь непримиримый критик НаполеонаШ как К. Маркс не мог не признать, что при нем «буржуазное общество достигло такой высокой степени развития, о которой оно не могло и мечтать. Промышленность и торговля разрослись в необъятных размерах»[27]. Признанием экономических и научно-технических достижений Франции в годы Второй империи стали Всемирные выставки в Париже 1855 и 1867 гг.

Большое внимание правительство Наполеона III уделяло развитию образования. К 1869 г. системой начального и среднего образования в стране было охвачено до 70 % детей (около 6 млн.). Для сравнения – в 1848 г. школы во Франции посещали 3,8 млн. детей. Значительно выросли зарплаты учителей – с 493 фр. 1846 г. до 1 тыс. фр. в 1870 г. За годы существования Второй империи было открыто 78 новых факультетов на 10 тыс. студентов. Тогда же появились знаменитые впоследствии книжные издательства – Гарнье, Файяр, Ашетт, Ларусс, Плои и др.

Париж, перестроенный бароном Османном по инициативе императора Наполеона, именно в годы Второй империи приобрел заслуженную репутацию «столицы мира». Франция стала родиной первых крупных универсальных магазинов – Бон Марше, Базар де л’Отель де Билль, Прэнтан, Самаритэн и др. Все они возникли при непосредственном участии Наполеона III, утверждавшего все градостроительные проекты в Париже. При нем началось строительство Гранд Опера (ныне – Опера Гарнье), помпезное здание которой остается посмертным символом Второй империи.

Главные цели внешней политики Наполеона III состояли в том, чтобы сначала добиться ликвидации ограничений, наложенных на Францию Парижским миром 1815 г., а затем утвердить ведущее положение Франции на европейском континенте. Амбиции императора распространялись еще дальше – на Ближний Восток, в Юго-Восточную Азию и даже в Новый Свет.

Племянник великого завоевателя не мог смириться с границами 1792 г., навязанными Франции победителями в 1814-15 гг. Более того, он хотел, как говорили в XVIII в., «округлить», т. е. расширить французскую территорию – на юге, в итальянском направлении, и к востоку от Рейна. В этом смысле его заявление о том, что «Империя – это мир», сделанное в 1852 г., было не более чем пропагандистской уловкой, призванной успокоить Европу. Намерение Луи-Наполеона изменить соотношение сил в пользу Франции предполагало не только дипломатические, но и военные средства достижения его внешнеполитических целей. Поэтому с момента своего рождения Вторая империя была обречена на войны, которые в конечном итоге приведут ее к гибели, как это случилось с ее предшественницей – Первой империей.

Следуя во всем заветам Наполеона I, продолжатель его дела не одобрял лишь одного – противоборства с Англией. Именно это противоборство, а вовсе не злополучный поход в Россию, по его убеждению, было главной причиной последующей национальной катастрофы. Русская кампания, как считал Наполеон III, была производной от затяжного конфликта с Великобританией, пытавшейся втянуть Россию в орбиту своей антифранцузской политики.

Продолжительное проживание в Англии, где за годы вынужденного изгнания у него появилось множество друзей, близкое знакомство с британской политической культурой сформировало у Луи-Наполеона уважительное отношение к «владычице морей» и «мастерской мира». Он пришел к твердому убеждению, что осуществление его далеко идущих внешнеполитических планов возможно только в тесном союзе с Великобританией, у которой, как он полагал, не было непосредственных территориальных интересов на континенте. Другие европейские державы могли быть более или менее полезны для французских интересов – каждая по-своему и, что не менее важно – в свое время.

Какое место в планах Наполеона III отводилось России?

Ответ на этот вопрос, собственно, и составляет одну из главных тем настоящего исследования. Но об этом речь впереди. Пока же можно напомнить об одном эпизоде, имевшем место в период, когда Луи-Наполеон проживал в Англии после побега из форта Ам.

Обосновавшись в Лондоне, Луи-Наполеон развернул активную работу по подготовке очередного заговора с целью свержения Июльской монархии. Направляя действия своих сторонников внутри Франции, он стремился заручиться поддержкой за рубежом. Учитывая «сердечное согласие», установившееся между Лондоном и Парижем после 1830 г., никаких надежд на содействие своим планам со стороны британского кабинета Бонапарта питать не мог. И он сделал ставку на Россию, зная

0 враждебном отношении императора Николая I к Луи-Филиппу. Об этом, в частности, свидетельствуют документы, недавно выявленные автором в Государственном архиве Российской федерации (ГА РФ). Речь идет о конфиденциальной переписке Луи-Наполеона с шефом российской тайной полиции (Третьим отделением) графом Алексеем Федоровичем Орловым, ближайшим сподвижником Николая I[28]. Эта переписка свидетельствует о высокой степени заинтересованности будущего французского императора в установлении личных контактов с Николаем I с далеко идущими политическими целями.

Все началось с того, что в последних числах апреля 1847 г. Луи-Наполеон посетил российского посланника в Лондоне барона Филиппа Ивановича Бруннова и передал ему письмо, адресованное генерал-адъютанту А.Ф. Орлову. В письме он просит Орлова исхлопотать для него у императора разрешение на приезд в Петербург с частным визитом. Эта просьба мотивировалась Луи-Наполеоном его давним желанием познакомиться с Россией и одновременно засвидетельствовать императору Николаю свою признательность за «великодушное» отношение к его матери, проявленное в 1814 г. Александром I.

Намерение Бонапарта не на шутку встревожило сановный Петербург. Государственный канцлер и одновременно глава русской дипломатии граф К.В. Нессельроде, которому Орлов передал полученное из Лондона письмо, настоятельно советовал императору отклонить представлявшуюся ему бестактной просьбу. Формально Луи-Наполеон считался бежавшим из тюрьмы заключенным. По этой причине, как полагал Нессельроде, русский император не мог себе позволить дать аудиенцию государственному преступнику, пусть даже приговор ему вынесен судом «фальшивой монархии». К тому же, с 1846 г. наметилась некоторая тенденция к нормализации российско-французских отношений, что не могло не быть известно Бонапарту. Уже одно это обстоятельство делало, по меньшей мере, нежелательным для императора Николая приезд в Петербург Луи-Наполеона. Царь согласился с доводами Нессельроде.

Вежливый, но недвусмысленный отказ не обескуражил Луи-Наполеона. Он верил в свою звезду и явно рассчитывал на дальновидность русского императора и его министров. Последующее развитие событий со всей очевидностью обнаружит, что лондонский сиделец переоценил способности Николая I и его окружения смотреть хотя бы на два-три года вперед. Даже после Февральской революции 1848 г., похоронившей Июльскую монархию, в Петербурге не склонны были всерьез принимать этого изгоя. Между тем, и депеши российского посланника во Франции Н.Д. Киселева, и донесения парижского резидента Третьего отделения Я.Н. Толстого свидетельствовали о подъеме бонапартистского движения и росте популярности Луи-Наполеона.

Через месяц после Февральской революции, напугавшей Петербург не меньше, чем Июльская революция 1830 г., Бонапарт, остававшийся пока в Лондоне, но уже готовившийся к возвращению в Париж, предпринимает вторую попытку найти взаимопонимание с Николаем I. При этом он проявляет наивысшую степень доверия к царю, поставив на карту свое политическое будущее.

В конфиденциальном письме на имя графа Орлова от 28 марта 1848 г. Луи-Наполеон говорит, что понимает всю степень угрозы, исходящей от революции во Франции для «спокойствия Европы». Он заверяет Орлова, а через него Николая I, в своих миролюбивых намерениях и в готовности навести во Франции порядок, в котором жизненно заинтересованы все европейские государства. При этом он ссылается на свою растущую популярность во Франции. Но для восстановления порядка ему требуется не только доверие, но и деньги. «Имея в своем распоряжении один миллион франков в год до достижения поставленной цели, автор этих строк берется быстро достичь желаемых результатов в интересах как можно более скорого установления спокойствия в Европе, – пишет Луи-Наполеон. – По серьезности моего демарша пусть судят о серьезности интересов! По моему глубокому доверию к Вам пусть судят об искренности моих чувств!», – добавляет он.

И, действительно, такое безграничное доверие Луи-Наполеона к сохранявшим ледяную сдержанность русским адресатам не может не поражать. Если бы это письмо каким-то образом получило огласку, то репутация и политическое будущее его автора были бы безвозвратно погублены. Он никогда не стал бы ни президентом, ни императором. Более того, ему бы даже не позволили вернуться во Францию. Скорее всего, он провел бы остаток жизни в изгнании, презираемый всеми.

Как объяснить такую степень откровенности Луи Наполеона с Николаем I?

Здесь можно предположить две причины. Во-первых, как видимо, полагал Луи-Наполеон, никто в Европе не опасался возможных последствий Февральской революции больше, чем русский царь, который должен быть заинтересован в локализации и последующей ликвидации революционного взрыва. Во-вторых, готовя свое возвращение во Францию, Луи-Наполеон лихорадочно искал деньги для реализации своих далеко идущих замыслов, не имевших ничего общего с планами «февральских» революционеров-республиканцев. Он искренне надеялся, что осознание нежелательных международных последствий революции во Франции должно подтолкнуть царя на оказание финансовой помощи единственному человеку, способному укротить революционную стихию, как это сделал Наполеон Бонапарт 18 брюмера 1799 г.

Но в Петербурге словно не замечали протянутую руку дружбы. Там, как свидетельствует обнаруженная переписка, по-прежнему не желали всерьез воспринимать Луи-Наполеона как перспективную политическую фигуру, видя в нем лишь сбежавшего из тюрьмы преступника. Недалекое будущее покажет, что не только в либеральном Лондоне, но даже в полуабсолютистских Вене и Берлине найдутся более трезвомыслящие политики, свободные от легитимистских предрассудков.

Так или иначе, но Николай I отказал Луи-Наполеону в финансовой поддержке. Не слишком вежливый отказ последовал и на другую просьбу Бонапарта – принять в Петербурге его доверенное лицо, банкира Аристида Феррера, уполномоченного провести переговоры о возможной покупке для Эрмитажа коллекции картин и предметов антиквариата, оставшихся у Луи-Наполеона после смерти матери общей стоимостью 21 400 английских фунтов стерлингов. В паспорте на въезд в Россию Ферреру было решительно отказано, а в личной беседе с Луи-Наполеоном барон Бруннов заявил, что «музей Эрмитаж весьма богат картинами и… не нуждается в новых приобретениях». Все это происходило в конце августа 1848 г., всего лишь за месяц до триумфального возвращения Луи-Наполеона во Францию.

Интересно, как бы повел себя Николай I, если бы знал, что через три месяца, в декабре 1848 г., Луи-Наполеон станет президентом Французской республики, а затем и императором Франции?.. Впрочем, это вопрос риторический.

Так или иначе, но первоначальные надежды Бонапарта на Россию потерпели неудачу. Но не менее очевиден и политический просчет Николая I в отношении Луи-Наполеона. Этот просчет, допущенный в 1847–1848 гг., был усугублен в последующие годы, предшествовавшие Крымской войне, когда Россия и Франция впервые после 1814 г. скрестили оружие[29].

Новую попытку наладить отношения с Россией Наполеон III предпринял с воцарением Александра II. О том, какие цели он при этом преследовал, пойдет речь в следующей главе.

* * *

Краткое обозрение жизненных путей двух императоров к тому времени, когда, на исходе Крымской войны, государственные интересы поставили в повестку дня вопрос о том, какой характер оба государя желали придать двусторонним отношениям между Россией и Францией, обнаруживает как определенное сходство, так и существенные отличия в их воспитании, характере, привычках и вкусах, в жизненном опыте, наконец, в политических воззрениях и идеалах.

По рождению оба они принадлежали к царствующим династиям, правда, Луи-Наполеону совсем недолго пришлось пользоваться преимуществами своего привилегированного положения. В неполные шесть лет, с падением Первой империи, у него началась другая жизнь, закалившая характер и сформировавшая личность, которая твердо знала, к чему она стремится. Восстановление империи и возвращение Франции значения ведущей европейской державы стало тем «Великим замыслом» (“le Grand dessein”), осуществлению которого будет подчинена вся жизнь Луи-Наполеона.

Суровая жизненная школа, усвоенный им опыт Французской революции, наконец, знакомство с политическими идеями, провозглашавшими социальную справедливость, привели Луи-Наполеона к убеждению в необходимости построения такого общества, в котором извечно существующие классовые и социальные антагонизмы, если и не могут быть окончательно преодолены, то должны быть смягчены. Именно этой цели будет подчинена социальная политика императора французов. В этом отношении он, безусловно, был крупным реформатором, инициировавшим социально-экономическую модернизацию Франции.

Александр II, как известно, тоже был реформатором, но несколько иной направленности. Наследник тысячелетней монархии, он был убежденным поборником самодержавных устоев, считая своим священным долгом их сохранение и укрепление. Перед ним был пример служения России, которому он всегда стремился подражать – его отец, император Николай I.

Школа воспитания, которую он прошел под руководством В.А. Жуковского, сформировала у Александра гуманные, можно сказать, возвышенные представления о выпавшей на его долю миссии, но, в отличие от Луи-Наполеона, к моменту восшествия на престол он не имел никакой программы действий, кроме завещанного умирающим отцом напутствия – «Держи все…». Трудно сказать, стал бы он вообще великим реформатором, каким остался в истории России, если бы не Крымская катастрофа, вскрывшая гнойник накопившихся за десятилетия проблем и поставившая молодого императора перед неотложной необходимостью модернизировать страну.

Вот здесь-то и оказались востребованными плоды просвещения, полученные Александром от Жуковского и подобранных им либерально мыслящих учителей и наставников. Александр оказался подготовленным для того, чтобы принять вызов времени и ответить не него глубоко продуманными реформами, существенно изменившими весь облик России. Правда, в отличие от императора французов российский самодержец не размышлял над социальными вопросами. Все его мысли были направлены на то, чтобы преодолеть опасную отсталость России от ведущих европейских держав, дать толчок ее ускоренному экономическому развитию, модернизировать политическую систему, но при этом сохранить самодержавие, дав ему второе дыхание.

Принципиально отличной была природа власти Александра I и Наполеона III. В первом случае – «Божьей милостью Самодержец всея Руси», унаследовавший престол от августейших предков, во втором – «Император французов», достигший верховной власти в результате государственного переворота и последовавшего всенародного волеизъявления на референдуме. К этому можно добавить, что Вторая империя, как и Первая, вышли из революций: одна – из 1848 года, другая – из 1789-го.

Революционные истоки бонапартистского режима, а в еще большей степени его имперские притязания, в частности, плохо скрываемое намерение исправить «несправедливые» границы, навязанные Франции в 1815 г., не могли не настораживать Александра II, одного из гарантов порядка, установленного Священным союзом в Европе.

Казалось бы, все это исключало саму возможность конструктивного диалога между Александром и Наполеоном, тем более на фоне войны, которая продолжалась и после смерти императора Николая, хотя с падением Севастополя в августе 1855 г. военные действия в Крыму практически прекратились. Тем не менее, именно Крымская война станет поворотным моментом в отношениях между Россией и Францией.

Глава 2

Парижская прелюдия: за кулисами конгресса 1856 года

Зондаж Наполеона III

Известие о том, что 2 марта 1855 г., вскоре после полудня, в Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце скончался император Николай I, пришло в Париж по телеграфу вечером того же дня. Новость эта прозвучала в Тюильри, словно удар грома при ясном небе. Никто в окружении Наполеона III не знал, что 58-летний царь, всегда отличавшийся богатырскими здоровьем, последние две недели провел в постели, страдая от жестокой простуды, которая и свела его в могилу.

А в это время 70 тысяч французов, англичан и турок, на помощь которым ожидалось прибытие 15-тысячного корпуса пьемонтцев, осаждали в Крыму Севастополь. За спиной союзников уже была победа при Альме, впереди – взятие Балаклавы, Инкермана и Евпатории, но под Севастополем на исходе сентября 1854 г. они натолкнулись на ожесточенное сопротивление русских. Попытка штурма города-крепости потерпела неудачу, а начавшаяся осада затянулась на неопределенный срок, что крайне нервировало императора французов, желавшего поскорее, – но, конечно же, не раньше, чем город будет взят, – покончить с разорительной для казны и затратной по потерям войной[30].

Племянник великого Наполеона мечтал лишь об одном – о реванше за национальное унижение 1812–1815 годов. В его планы не входило ни отторжение от России Кавказа, как того желал глава британского кабинета лорд Пальмерстон, ни ликвидация приобретений Екатерины II в Северном Причерноморье, к чему стремилась Порта, ни чрезмерное ослабление Российской империи, что было опасно для нарушения европейского равновесия. Достаточно было склонить Россию к миру сразу же после падения Севастополя. Одно время Наполеон III намеревался даже отправиться в Крым, чтобы лично возглавить командование войсками, но по ряду причин, в частности, из опасений республиканского переворота в Париже во время его отсутствия, вынужден был отказаться от этой идеи[31].

«…Общественное мнение во Франции восставало против отдаленной и разорительной войны, в которой английские интересы были замешаны непосредственнее, нежели французские, – писал один из первых историков Крымской войны, видный русский дипломат барон А.Г. Жомини, современник событий. – Партии волновались, и это обстоятельство было одной из причин, почему поездка императора Наполеона была отложена. Ему доказывали, что его отсутствие послужит сигналом к революционному движению против его династии»[32].

Опасения не были лишены оснований. 28 апреля 1855 г. на императора было совершено покушение, когда он верхом направлялся на прогулку в Булонский лес. Некий Джованни Пианори, бывший гарибальдиец, эмигрировавший во Францию, дважды выстрелил в Наполеона, но промахнулся. Приговоренный к смерти, итальянский карбонарий принял ее со словами: “Vive la Republique!”, что было воспринято обществом как прямой вызов бонапартистской империи. Так или иначе, но поездка императора в Крым не состоялась.

Новость о смерти царя вызвала бурную реакцию на парижской Бирже, с началом войны пребывавшей в затянувшейся апатии. Котировки акций и облигаций, в особенности русских, резко подскочили в цене. Поползли слухи о скором прекращении войны. Оптимизм финансистов быстро передался журналистам и политикам, включая оппозиционных. Многие из них утверждали, что молодой русский император, будучи наследником престола, якобы противился войне, не одобряя политику своего отца. Парижские журналисты, по-видимому, идя от обратного, безоговорочно наделяли Александра Николаевича качествами, противоположными тем, которые были свойственны Николаю I – мягкость, человечность, уступчивость и нерешительность, граничащие со слабохарактерностью, наконец, природное миролюбие, что в сложившихся обстоятельствах представлялось самым важным.

Пока политический бомонд Второй империи строил всевозможные, зачастую фантастические, предположения на счет Александра II, император французов уже 3 марта предпринял тайный зондаж настроений и намерений нового царя – склонен ли он продолжать или прекратить Восточную войну. Наполеон пригласил в Тюильри для конфиденциальной беседы саксонского посланника Л. фон Зеебаха, по неслучайному совпадению доводившегося зятем российскому канцлеру графу Карлу Васильевичу Нессельроде. Наполеон попросил Зеебаха срочно изыскать способ передать его тестю, а через него – императору Александру свои искренние соболезнования в связи с кончиной императора Николая, к которому он, Наполеон, всегда испытывал самые искренние симпатии и о разрыве с которым в 1854 г. искренне сожалеет.

Сигнал, посланный из Тюильри, вскоре достиг Зимнего дворца, где его восприняли должным образом, как на то и надеялся император французов. Александр II поручил Нессельроде через Зеебаха довести до сведения Наполеона III, что весьма тронут его вниманием к горю, постигшему Россию и императорскую фамилию, и что, со своей стороны, сожалеет о разрыве отношений между двумя странами и дворами. Впрочем, просил передать Александр, это дело поправимое, так как «мир будет заключен в тот же день, как того пожелает император Наполеон»[33].

Луи-Наполеон с удовлетворением воспринял реакцию Александра на свою инициативу, но занял выжидательную позицию. Прежде над бастионами поверженного Севастополя должен подняться французский триколор, и только после этого морального удовлетворения император французов мог предложить мирные переговоры, пусть даже вопреки желанию британского союзника, жаждавшего продолжения войны. Порта, хотя и была крайне ослаблена, тем не менее, надеялась в ходе летней кампании 1855 г. на Кавказе разблокировать осажденный русскими Карс и затем вытеснить их из Грузии. В этом намерении турок энергично поощрял Пальмерстон, склонявший Наполеона к отправке на Кавказ значительных подкреплений в помощь армии Омер-паши. «Наполеон III, – справедливо заметил по это поводу академик Е.В. Тарле, – совсем не хотел тратить своих дивизий в кавказских горах без малейшей пользы для Франции, только затем, чтобы укрепить против России подступы к Герату и к английской Индии»[34].

Его взор был прикован исключительно к Севастополю, осада которого тем временем вступала в завершающую стадию. 16 августа 1855 г. союзники нанесли поражение русским войскам под командованием генерала М.Д. Горчакова у р. Черная, к юго-востоку от Севастополя. Вслед за этим французы, потеряв в сражении 7500 убитыми и ранеными, сумели овладеть господствовавшим над городом Малаховым курганом, что вынудило русский гарнизон 8 сентября оставить Севастополь, затопив последние корабли и взорвав остававшиеся укрепления. С падением Севастополя военные действия в Крыму фактически прекратились.

Некоторое время они еще продолжались на Кавказе, где на исходе ноября 1855 г. турки сдали генералу Н.Н. Муравьеву осажденный Карс со всем вооружением. В русском плену оказался 16-тысячный турецкий гарнизон, в составе которого находилось немалое число «иностранных выходцев» – венгров, поляков и др. Взятие Карса фактически завершило войну на Кавказе. Окончательно обессилевшая Турция была уже не в состоянии ее продолжать. Воинственные настроения обнаруживал лишь лорд Пальмерстон, глава кабинета королевы Виктории.

Тем временем в европейских дипломатических кругах с ноября 1855 г. начали циркулировать слухи о каких-то секретных контактах, завязавшихся между Наполеоном III и Александром II. Особое беспокойство обнаруживали в Лондоне, где всё еще надеялись удержать французского союзника в орбите войны.

Эти слухи имели под собой веские основания. Инициатором конфиденциальных контактов выступил император французов, посчитавший, что с взятием Севастополя он мог считать себя полностью удовлетворенным. 13 сентября в соборе Парижской Богоматери в присутствии императора был отслужен благодарственный молебен. Служивший мессу монсеньор Сибур, архиепископ Парижский, обращаясь к прихожанам, объявил о предстоящем в самом скором времени заключении почетного и прочного мира. Наполеон явно не желал продолжать войну, в которой Франция уже потеряла 95 тыс. человек[35], – во многом ради осуществления амбициозных геополитических планов лорда Пальмерстона. «…Наполеон чувствовал, что он достиг до кульминационного пункта своей политики, – писал по этому поводу барон А. Жомини; – ему предстоял выбор между путем приключений, ведущим посредством затягивания войны к потрясению Европы, и переделке ее карты с помощью Англии и революции, или путем консервативной политики, основанной на мире и сближении с Россией. По-видимому, он склонялся к последнему. Кроме внутренних и финансовых затруднений…, он казался утомленным от сообщничества с Англией. Он не отказывался от союза с могущественным соседом, но политический инстинкт подсказывал ему, что Англия никогда не поддержит искренно ни одного национального французского интереса. До сих пор в Восточной войне он действовал скорее в пользу Англии, нежели Франции»[36]. Теперь император решил действовать исключительно в своих интересах.

Вскоре после взятия войсками генерала Муравьева турецкой крепости Карс русский посол в Вене князь А.М. Горчаков был проинформирован австрийским финансистом Сину, что его парижский деловой партнер Эрланже (Эрлангер) просил его передать мнение графа де Мории, сводного брата Наполеона III о желательности начала мирных переговоров с Россией. Горчаков немедленно известил Петербург о демарше Мории и, не дожидаясь ответа, по тому же каналу – через Сину и Эрланже – сообщил графу де Мории, что разделяет его мнение о желательности прямого диалога с Францией.

«Я убежден, – писал Горчаков, что император Луи-Наполеон, просвещенный опытом и ведомый духом здравого смысла и умеренности, не захочет встать на путь бесконечных завоеваний, как это делал его великий дядя. Позволю себе напомнить, – продолжал русский посол, – что вершиной могущества Наполеона I было время его тесного единения с Россией. Не задаваясь мыслью о возврате к этим героическим временам, я верю, что мы с господином де Мории, по мере наших сил, могли бы способствовать величию наших двух стран путем их устойчивого сближения. Необходимо только, чтобы основы этого сближения соответствовали обоюдному достоинству двух народов»[37]. Горчаков имел в виду, что Россия вправе надеяться на содействие Франции в выработке более приемлемых для нее условий мирного договора.

В ответном письме Мории в принципе соглашался с Горчаковым, но просил его учесть, что Франция не свободна в определении условий мира, как того хотелось бы. Она связана союзническими обязательствами с Англией, не говоря уже о Турции, Сардинии, а также Австрии, подписавшей в декабре 1854 г. договор с Парижем и Лондоном о защите Молдавии и Валахии от русских притязаний. К тому же, после взятия Севастополя император французов не может согласиться на условия более мягкие, чем те, которые были выставлены в самом начале войны[38]. Единственно, чего можно было бы достигнуть в сложившейся ситуации, по мнению Мории, – заменить ограничения русских военно-морских сил в Черноморском бассейне «нейтрализацией» Черного моря. Подобная альтернатива, как полагал Мории, представляется менее оскорбительной для национального самолюбия России[39].

Предвидя возможные возражения, Мории уточнил свою мысль: «Что же представляет собой эта мера? Обратимся к истории. Когда после военных поражений от той или иной державы требуют крупных денежных жертв (т. е. контрибуций. – П.Ч.), то этим причиняют ей значительный финансовый ущерб. Когда ей навязывают территориальные уступки, то этим уменьшают ее значение, быть может, даже навсегда. Но когда ей предписывают, в сущности, только такие иллюзорные условия, как ограничение сил, то, коль скоро она нуждается в мире, ей не следует их отвергать. Не впервые подобные условия включаются в мирный договор, – успокоительно утверждал Мории. – Как долго они соблюдаются? Пройдет всего лишь несколько лет, и все изменится: интересы поменяются, ненависть исчезнет, восстановятся добрые отношения, благодеяния мира излечат раны войны, и подобные договоры отомрут сами собой, не имея применения. Часто бывало даже так, – обнадеживающе завершал свою мысль граф де Мории, – что та же самая страна, которая настаивала на ограничении сил, первой предлагала их отменить»[40].

Все шло к тому, что Горчаков должен был в конфиденциальном порядке встретиться с бароном де Буркене, французским представителем на конференции послов, созванной в Вене еще осенью 1854 г. для обсуждения перспектив мирного окончания войны[41]. Не исключалась и возможность личной встречи Горчакова и Морни в Дрездене. В это время, в середине декабря 1855 г., из Петербурга в российское посольство в Вене пришло неожиданное распоряжение канцлера Нессельроде о прекращении контактов с Морни. Канцлер проинформировал посла, что отныне сам будет вести конфиденциальные переговоры, но не с Морни, а с министром иностранных дел Франции графом Александром Валевским. Он намеревался это делать при посредничестве своего зятя, упоминавшегося уже саксонского дипломата фон Зеебаха.

Вмешательство Нессельроде можно было бы объяснить его давним нерасположением к Горчакову. Долгое время он препятствовал карьере талантливого дипломата, держал его на второстепенных постах. В июне 1855 г. Нессельроде возражал против назначения Горчакова послом в Вене, но Александр II настоял на своем. Теперь, когда князь Александр Михайлович стал нащупывать возможности достойного для России выхода из войны, граф Карл Васильевич, видимо, посчитал несправедливым, что лавры миротворца достанутся не ему, заслуженному ветерану европейской политики, а Горчакову.

Есть и другое объяснение действий Нессельроде, связанное с его неискоренимой приверженностью к давно обветшавшему союзу с Австрией. Между тем, с конца 1854 г. Вена стала фактическим союзником Парижа и Лондона, чем обнаружила вероломство и неблагодарность к России, спасшей Габсбургов в 1849 г. «По-видимому, – отмечается в отечественной «Истории дипломатии», – Нессельроде упрямо тешил себя иллюзией, что солидарность держав Священного союза продолжает существовать, и считал, что нехорошо сговариваться за спиной «дружественной» Австрии»[42].

Так или иначе, но искушенный во всех тонкостях дипломатической игры граф Нессельроде, допустил «утечку» информации о негласных контактах с Францией. Первыми об этом узнали австрийский император Франц-Иосиф и глава его кабинета граф К.Ф. фон Буоль, крайне озабоченные, чтобы Австрия не была забыта при мирном окончании войны. Они срочно занялись изготовлением дипломатической «бомбы», взрыв которой должен был поменять неблагоприятно складывавшуюся для Австрии обстановку.

Тем временем Нессельроде отправил в Париж своего саксонского зятя с тремя предложениями: Босфор и Дарданеллы должны остаться закрытыми; военный флот «посторонних» держав не может быть допущен в Черное море, за исключением судов, которые прибрежные государства сочтут возможным туда допустить; число этих судов определят Россия и Турция на двусторонней основе, без постороннего посредничества.

Пока Зеебах добирался до Парижа, в Тюильри испытали нечто вроде шока от того, что Россия не сохранила в тайне начавшиеся франко-российские консультации об условиях прекращения войны. Графа Валевского посетил австрийский посол барон фон Хюбнер, обнаруживший осведомленность о негласных контактах Мории с Горчаковым, и поразивший главу французской дипломатии сообщением о полной готовности Австрии окончательно присоединиться к антирусской военной коалиции и даже предъявить России нечто вроде ультиматума.

Наполеон III оказался в весьма щекотливой ситуации и имел все основания негодовать на труднообъяснимое поведение русских. Он дал указание Валевскому не вступать в переговоры с Зеебахом, дав понять петербургскому эмиссару о своем недовольстве.

Австрийская заготовка «взорвалась» за несколько дней до наступления нового, 1856 г., когда к канцлеру Нессельроде явился на прием австрийский посланник граф В.Л. фон Эстергази, только что прибывший из Вены, и вручил ультимативные требования («коммюнике») императора Франца-Иосифа об условиях прекращения войны, неприятие которых повлечет за собой разрыв дипломатических отношений с Россией. Повторяя известные «четыре пункта» Наполеона III 1854 г., австрийский ультиматум дополнил их требованием полной нейтрализации Черного моря и запретом содержать на побережье морские крепости и другие военные арсеналы. В документе оговаривалось также право участников антирусской коалиции предъявлять России новые требования «на общую пользу Европы»[43]. Россия должна принять предъявленные ей условия мира до 18 января (и.с.). В противном случае антирусская коалиция расширится за счет вступления в нее Австрии.

Вскоре после демарша, предпринятого Эстергази в Петербурге, граф Буоль в Вене пригласил к себе князя Горчакова и объявил послу, что во избежание возможных недоразумений и неправильных его толкований ультиматум должен быть принят целиком, без всяких исключений[44]. Таким образом, российской стороне не оставлялось даже минимальной возможности для дипломатического маневра. Тот факт, что ультиматум был предъявлен недавним, причем ближайшим, союзником, глубоко ранил самолюбие Александра II и явился полной неожиданностью для канцлера Нессельроде, убежденного поборника австрийского союза.

В результате двух совещаний, состоявшихся 1 и 15 января 1856 г. у Александра II с участием его ближайших сподвижников – великого князя Константина Николаевича, графа К.В. Нессельроде, военного министра князя В.А. Долгорукова, министра государственных имуществ графа П.Д. Киселева, генерал-адъютантов князя М.С. Воронцова и графа А.Ф. Орлова, а также статс-секретаря графа Д.Н. Блудова и барона П.К. Мейендорфа, бывшего посланника в Вене, – было принято решение согласиться с предъявленными условиями формального прекращения войны[45]. Не имея возможности ее продолжать в связи с истощением материальных ресурсов, Россия могла попытаться, как сказал на совещании Нессельроде, «рассеять коалицию, составленную из разнородных и антипатичных элементов и связываемую лишь требованиями общей борьбы»[46].

Скорее всего уже тогда главную ставку в достижении этой цели русская дипломатия предполагала сделать на Францию – единственную из держав коалиции, обнаруживавшую миролюбивые намерения.

16 января государственный канцлер объявил австрийскому посланнику о принятии предварительных условий мира, выдвинутых венским двором[47]. В тот же день Эстергази по телеграфу проинформировал свое правительство о согласии России, а 20 января на конференции послов в Вене был подписан протокол, по которому воюющие державы обязались в трехнедельный срок направить на мирный конгресс в Париж своих уполномоченных для заключения перемирия и подписания мирного договора.

Главным уполномоченным от России Александр II назначил своего генерал-адъютанта графа А.Ф. Орлова, начальника Третьего отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии. В помощь ему был придан опытный дипломат барон Ф.И. Бруннов, получивший статус второго уполномоченного.

Граф Орлов и барон Бруннов

Алексей Федорович Орлов (1786–1861)[48] принадлежал к дворянскому семейству, выдвинувшемуся в начале царствования императрицы Екатерины II, восхождению которой на престол в 1762 г. братья Орловы (Григорий, Алексей, Владимир, Иван и Федор) активно содействовали. Алексей Федорович, как и его брат, Михаил, были внебрачными сыновьями генерал-поручика Федора Григорьевича Орлова, который добился от Екатерины признания для своих «воспитанников» всех прав дворянства, фамилии и герба Орловых.

Получив образование в аристократическом пансионе аббата Д.Ш. Николя, Алексей Орлов в 1801 г. поступил на службу в Коллегию иностранных дел, а через три года был зачислен в лейб-гвардии Гусарский полк, в составе которого принимал участие в кампаниях 18051807 гг.

За отличие под Аустерлицем Орлов был пожалован золотой саблей с надписью «За храбрость». В 1809 г. он перешел в лейб-гвардии Конный полк, в списках которого числился до конца жизни.

В Отечественную войну Орлов участвовал во многих сражениях, а под Бородином получил семь ранений. С января 1813 г. он был адъютантом великого князя Константина Павловича и храбро сражался под Лютценом, Баутценом, Кульмом и Дрезденом, за что был произведен в полковники, а затем принял участие в походе во Францию. В 1814 г. Орлов вышел в отставку, но через год вернулся на службу. В 1817 г. он получил генеральский чин. В отличие от своего старшего брата Михаила, участвовавшего в тайных декабристских обществах, Алексей был твердым противником всякого либерализма, не терпел неподчинения властям, хотя, повинуясь тогдашней моде, не избежал краткого пребывания в масонской ложе, куда попал под влиянием тестя, генерала А.А. Жеребцова.

В 1819 г. он был назначен командиром лейб-гвардии Конного полка, в 1820-м стал генерал-адъютантом, а через год получил под командование 1-ю бригаду гвардейской Кирасирской дивизии с оставлением за ним начальства над Конным полком. В 1820 г. он участвовал в подавлении восстания в Семеновском полку, а 14 декабря 1825 г. первым из полковых командиров пришел на помощь Николаю Павловичу и лично водил конногвардейцев в атаки на каре мятежников. Поведение Орлова в тот критический для молодого императора день было отмечено Николаем I. 25 декабря 1825 г. он возвел Алексея Федоровича в графское достоинство и, снисходя на его мольбы, освободил от судебного преследования Михаила Орлова, замешанного в декабрьском «злоумышлении». Это был единственный случай, когда Николай простил непосредственного, к тому же еще и видного, участника заговора.

В последующие годы генерал-лейтенант (с 1833 года – генерал от кавалерии), а с 1836 г. член Государственного Совета, Алексей Федорович Орлов становится одним из самых приближенных сановников императора Николая, доверявшего ему ответственные миссии военного и дипломатического характера. По поручению государя, Орлов неоднократно замещал Бенкендорфа на время его болезни во главе Третьего отделения, а в 1844 г., со смертью графа Александра Христофоровича, был назначен на его должность, присовокупив к ней пост командующего Императорской Главной Квартирой.

Французский поверенный в делах в Петербурге граф де Райневаль, обычно хорошо осведомленный в том, что касалось новостей и интриг придворной жизни, информируя министра иностранных дел Ф. Гизо о смерти Бенкендорфа и возможном назначении графа Орлова на этот «самый важный пост в империи», сослался на слухи о том, что последний колеблется – принимать или отклонить сделанное ему императором предложение[49].

Эти слухи, на которые ссылался французский дипломат, оказались несостоятельными. Орлов при всем желании не мог противиться воле императора, тем более что после смерти Бенкендорфа он был единственным человеком из окружения Николая I, посвященным в дела тайной политической полиции. Разумеется, он без колебаний дал согласие на назначение в Третье отделение.

Пользовавшийся безграничным доверием императора, граф Орлов в качестве Главного начальника Третьего отделения и шефа жандармов ужесточил борьбу с проникновением в Россию из Европы либерально-революционных веяний и усилил давление на литературу в искреннем убеждении, что русским писателям не пристало «выносить сор из избы». Это означало, что в печати не должно появляться ничего, что прямо или косвенно могло скомпрометировать власть и царящие в империи порядки. С именем Орлова связано и раскрытие в апреле 1849 г. т. н. «дела Петрашевского», по которому, среди прочих, проходил начинающий литератор Федор Михайлович Достоевский. Одним словом, в либеральных кругах шеф жандармов граф Орлов, убежденный консерватор, имел совершенно определенную репутацию.

Такую его репутацию разделяли и отдельные члены иностранного дипломатического корпуса. Так, временный поверенный в делах Франции в Петербурге Шарль Боден в секретной записке в Париж называл Орлова «необразованным человеком», наделенным «посредственным умом», «неисправимо ленивым», к тому же, «испытывающим глубокое презрение и даже откровенную ненависть к идеям гуманизма». «Как государственный деятель, он – полный нуль», – категорично утверждал французский дипломат, и добавлял, что Орлов будто бы «находится под безграничным влиянием своей жены»[50].

Трудно объяснить столь откровенную предубежденность, и, добавим, очевидную несправедливость месье Бодена к сановнику, которого уважали во всех европейских столицах, и в частности в Париже, о чем еще будет сказано.

Пример графа Орлова показывает, что иной человек бывает глубже и содержательнее своей репутации в определенных общественных кругах. В действительности «необразованный» и «ограниченный» Алексей Федорович был страстным почитателем творчества Ивана Андреевича Крылова. 13 ноября 1844 г. грозный начальник Третьего отделения был в числе тех, кто на руках выносил из церкви гроб с телом знаменитого баснописца. Посещая Москву, шеф жандармов всегда заезжал домой к другу своего опального брата Михаила, Петру Яковлевичу Чаадаеву, официально объявленному сумасшедшим, и подолгу доверительно беседовал с ним на самые разные темы. По свидетельству современников, он уважал и даже любил Чаадаева за независимый характер и оригинальность суждений.

Орлов принял близкое участие в смягчении судьбы декабриста Г.С. Батенькова, отсидевшего 20 лет в одиночной камере и находившегося на грани помешательства. Он добился от императора его перевода на поселение и снабдил «государственного преступника» значительной суммой (500 рублей серебром) для обустройства в Томске. Впоследствии Батеньков с благодарностью вспоминал гуманное отношение к себе Орлова. «Бумаги мои никто не читал до вступления Орлова, – писал Батеньков. – Он и разобрал их. Поэтому с 1844 года и переменилось совершенно мое положение. Граф назначил от себя деньги на мое содержание; выписал мне газеты и журналы и, объявив, что он будет посещать меня, как родственник, тем самым и дал уже значительность»[51].

К этому можно добавить, что когда в 1856 г. молодой император Александр II назначит графа Орлова главой российской делегации на Парижском мирном конгрессе, то шеф жандармов, к удивлению своего окружения, станет приглашать к себе известного диссидента-невозвращенца Николая Ивановича Тургенева, нашедшего убежище во Франции. В редкие свободные вечера он любил беседовать с ним столь же откровенно и доверительно, как, в свое время, с Чаадаевым. «Подобные разговоры, – замечает по этому поводу современный исследователь истории Третьего отделения, – достаточно положительно характеризуют А.Ф. Орлова, как человека просвещенного, честного и порядочного, служившего Николаю I не за страх, а за совесть. Именно за эту беспредельную преданность ценил его царь»[52].

В то же время верного царского слугу всегда притягивали люди свободного ума, имеющие собственные суждения об окружающей их действительности, и он не отказывал себе в удовольствии общаться с ними.

Вопреки утверждениям Шарля Бодена, граф Алексей Федорович проявил себя не только как храбрый кавалерист, военачальник, а затем и борец с «тлетворным» влиянием Запада, но и как искусный дипломат. Впервые его дипломатический талант обнаружился в 1829 г., когда по поручению Николая I Орлов провел успешные переговоры с Турцией, завершившиеся подписанием Адрианопольского мирного договора, после чего император назначил его своим послом в Константинополь с миссией добиться от султана неукоснительного выполнения условий договора. С высочайшим поручением граф Орлов справился менее чем за год своего пребывания в посольской должности.

Вторая, сугубо конфиденциальная, дипломатическая миссия была доверена Алексею Федоровичу в августе 1830 г., когда Николай I отправил его в Вену для обсуждения с австрийским императором возможных совместных действий против Луи-Филиппа, «узурпировавшего», как полагал царь, престол Бурбонов во Франции. На этот раз граф Орлов не успел проявить своих способностей, так как еще до его приезда венский двор вслед за Англией и Пруссией официально признал короля французов.

Зато громкий успех выпал на долю графа Орлова в 1833 г., когда он с большим искусством провел в Константинополе переговоры, увенчавшиеся заключением Ункяр-Искелесийского оборонительного союза с Турцией, причем послы европейских держав в Оттоманской Порте узнали об этих переговорах уже после подписания договора.

В том же, 1833 г. Алексей Федорович сопровождал Николая I на встречу с австрийским императором Францем I в Мюнхенгрец, где вместе с графом К.В. Нессельроде и Д.Н. Татищевым от имени России он подписал Мюнхенгрецкую конвенцию о совместных действиях в пользу сохранения в Турции правящей династии. По существу, конвенция была направлена против восточной политики Франции, поддерживавшей египетского правителя Мухаммеда Али. Когда в начале 1835 г. умер император Франц, Николай I отправил Орлова на похороны в Вену в качестве своего личного представителя. Два года спустя тот же Орлов был направлен в Англию, как личный посланник царя, на коронацию королевы Виктории. В дальнейшем он постоянно сопровождал государя в его поездках по России и за границу, а в 1839 г. сопровождал в заграничном путешествии наследника-цесаревича Александра Николаевича, чьим наставником он был назначен после смерти князя Х.А. Ливена. Граф Алексей Федорович оказался первым, с кем цесаревич в ходе этого путешествия поделился, что влюблен в принцессу Гессен-Дармштадтскую и намерен связать с ней свою судьбу, если, конечно, августейшие родители одобрят его выбор. Как уже говорилось, в 1841 г. желание юного Александра осуществилось. Его избранница, приняв православие, превратилась в великую княгиню Марию Александровну, будущую императрицу и мать другого русского самодержца – Александра III.

В 1852 г. Орлов принимал участие в секретных переговорах Николая I с австрийским императором и прусским королем в Ольмюце и Берлине.

Прощаясь на смертном одре с наследником престола, Николай Павлович «завещал» сыну своего верного друга как незаменимого помощника во всех государственных делах. Именно графа Алексея Федоровича, несмотря на его 70-летний возраст, Александр II направит на

Парижский мирный конгресс, призванный подвести черту под злополучной для России Крымской войной. Молодой император ни минуты не сомневался в том, что его бывший наставник сделает все возможное и даже невозможное для защиты российских интересов. И он, как мы увидим, не ошибся в своем выборе.

Вторым уполномоченным на Парижский конгресс Александр II утвердил барона Филиппа Ивановича Бруннова (1797–1875), выученика графа Нессельроде. Молодым дипломатом он принимал участие в Лайбахском (1821 г.) и Веронском (1822 г.) конгрессах Священного союза, был секретарем российской делегации на переговорах с Портой, завершившихся в 1829 г. подписанием Адрианопольского мирного договора, затем служил старшим советником МИД, а в 1840 г. получил назначение посланником в Лондон. На этом посту Бруннов участвовал в подготовке Лондонской конвенции о Египте 1840 г. и о Черноморских проливах в 1841 г., а также принимал деятельное участие в работе Лондонской конференции 1843 г. по делам Греции. В плане двусторонних отношений он подготовил и от имени России подписал в 1849 г. торговый договор с Англией. В период обострения Восточного кризиса, предшествовавшего Крымской войне, Бруннов фактически дезориентировал Николая I, внушая государю убеждение в ненадежности союза Англии и Франции. В его оправдание можно заметить, что он не был исключением. В таком же направлении действовал и его коллега в Париже Н.Д. Киселев. Тем не менее, после разрыва дипломатических отношений между Англией и Россией в феврале 1854 г., повлекших за собой объявление войны, Филипп Иванович продолжил успешную карьеру, заняв пост посланника при Германском союзе. Нессельроде вспомнил о своем протеже, когда встал вопрос о втором уполномоченном России на Парижском мирном конгрессе. Барон Бруннов был искушен во всех тонкостях дипломатической игры и слыл незаменимым составителем нот, депеш и отчетов. Помимо прочего, он имел устойчивую репутацию остроумного и интересного собеседника, что было немаловажно, особенно на сложных многосторонних переговорах.

В выборе уполномоченных на Парижский конгресс император Александр II и государственный канцлер граф Нессельроде, по всей видимости, учитывали и немаловажный для обеспечения успеха их миссии факт личного (для Бруннова) и заочного (для Орлова) знакомства с Наполеоном III. Это знакомство произошло еще в 1847 г., когда барон Филипп Иванович был посланником в Англии, а будущий император укрывался там от французского правосудия. Как уже говорилось, в 1846 г. Луи-Наполеон Бонапарт сумел бежать из тюрьмы, где отбывал пожизненный срок за попытку государственного переворота. Он надеялся тогда получить политическую и финансовую поддержку от Николая I в реализации своих планов во Франции. Луи-Наполеон пытался через Бруннова, с которым неоднократно встречался, установить канал связи с ближайшим сподвижником царя, графом А.Ф. Орловым, с которым некоторое время состоял в конфиденциальной переписке[53].

Его попытки найти понимание в Петербурге не увенчались успехом. Император Николай Павлович отказался иметь дело с государственным преступником, каковым в то время считался сбежавший из тюрьмы Бонапарт.

Кто знал, что спустя всего лишь четыре года Луи-Наполеон сделается императором французов? И кто мог предвидеть, что в 1856 г. от его благорасположения во многом будет зависеть сохранение достоинства побежденной в Крымской войне России?

11 февраля (30 января ст. ст.) 1856 г. граф Орлов получил от канцлера инструктивные указания относительно целей, которых русские уполномоченные должны добиваться на мирном конгрессе[54]. Важнейшей из этих целей объявлялось достижение мира на условиях пяти пунктов, сформулированных Венской конференцией послов, на которые согласился император Александр. Ни о чем другом, и тем более об исправлении политической карты Европы, не может быть и речи. Инструкция предписывала русским уполномоченным исходить из «различия интересов и страстей наших врагов».

В дополнительной инструкции от 29 (17) февраля Нессельроде уточнил: «…не будучи в состоянии разделить наших врагов, мы должны войти в особое соглашение с теми из них, от решения которых будет зависеть восстановление мира»[55].

Главным «врагом» России в Петербурге продолжали считать Англию, договориться с которой на приемлемых для России условиях было бы крайне сложно[56]. Однако такая возможность в принципе не исключалась. Можно было бы даже пойти на определенные уступки британским интересам ради одного – изолировать Австрию, вероломное поведение которой привело к образованию общеевропейской коалиции против России. Австрия в любом случае должна быть наказана. Таково было убеждение Александра II, с которым вынужден был согласиться и канцлер Нессельроде. «Образ действий, которого придерживается с самого начала настоящего кризиса австрийский кабинет, вызвал в России крайнее раздражение, – констатировал Нессельроде в «доверительной» записке от 11 февраля, адресованной графу Орлову. – Не так-то легко простить измену неблагодарного друга. Не в интересах Австрии, чтобы это чувство усиливалось, чтобы враждебные настроения длились. Она может поплатиться за это при тех неожиданностях, которые всегда возможны в настоящем еще не устоявшемся положении Европы»[57].

Наиболее перспективными представлялись поиски взаимопонимания с Францией, несмотря на связывающие ее с Англией тесные союзнические отношения. Недвусмысленные демарши Наполеона III в отношении России, последовавшие за смертью Николая I, давали определенные надежды на успех подобных поисков. Интересы Наполеона в войне, как полагали в Петербурге, полностью удовлетворены. «Получив от союза с Англией все выгоды, какие только он мог извлечь, – гласила основная инструкция, данная Орлову, – властитель Франции не может следовать за ней в ее воинственных замыслах, где его ждет лишь неизвестность. А это не может входить в цели столь холодного и расчетливого человека, как Луи-Наполеон. Он не захочет, конечно, окончить теперешнюю войну, порвав свой союз с Англией. Тем более он не захочет враждовать с ней. Но, с другой стороны, естественно, что он будет стараться избавиться от той зависимости, в которой он до некоторой степени находится по отношению к ней. <…>

Недостаточная заинтересованность Франции в содействии целям Англии, преследуемым ею в Азии, а также открывающаяся для французского императора перспектива – стать благодаря союзам твердой ногой на континенте, – подчеркивалось в инструкции, – окажутся в руках наших уполномоченных в ходе конференции средством вызвать в политике Франции поворот, необходимый для того, чтобы Англия отказалась от своих воинственных замыслов»[58].

Таковы были общие цели русской дипломатии в отношении Франции на открывшемся 25 февраля 1856 г. в Париже мирном конгрессе[59].

Следует отметить, что выбор места проведения конгресса во многом зависел от России, как от побежденной стороны. Поддержав Наполеона в его настойчивом желании провести конгресс в столице Франции, Александр II поступил предусмотрительно, обеспечив, как вскоре выяснится, наиболее благоприятные для русских уполномоченных условия работы. Полную поддержку со стороны России получило и недвусмысленно выраженное пожелание императора французов видеть в роли председателя конгресса Александра Валевского, министра иностранных дел Франции.

Данный выбор окажется столь же удачным для русской дипломатии, сколь и досадным для английской и австрийской сторон, не без оснований считавших Валевского. пристрастным арбитром.

«Русский пособник» граф Валевский

Александр Флориан Жозеф, граф Колонна Валевский родился в 1810 г. в имении своей матери в герцогстве Варшавском[60]. Он был побочным сыном императора Наполеона I и польской графини Марии Валевской[61], т. е. приходился двоюродным братом Наполеону III. В 1812 г. Валевский получил титул графа Империи с правами наследования по прямой линии. В январе 1814 г. вместе с матерью он побывал у отца на о-ве Эльба, а впоследствии проживал с ней в Женеве. В декабре 1817 г. графиня Валевская умерла, и семилетний Александр перешел на воспитание к своему дяде по материнской линии, который в 1824 г. увозит его в русскую Польшу (Царство Польское).

Сын Наполеона обращает на себя внимание великого князя Константина Павловича, который предлагает юноше вступить в русскую армию. Воспитанный в духе польского патриотизма, Валевский отклоняет это предложение. Он не скрывает своей приверженности идее независимости Польши, и вскоре становится объектом пристального внимания со стороны русской тайной полиции. Тем не менее, ему удается нелегально выехать из Польши и перебраться в Англию, а оттуда – в Париж, где он устанавливает контакты с польской эмиграцией. Российское посольство во Франции получает указание добиваться выдачи Валевского, но, несмотря на доверительные отношения с Петербургом, кабинет Карла X отказывает в этой просьбе, хотя сын Наполеона и в Париже демонстрирует оппозиционные настроения, сблизившись с противниками режима Реставрации – либералами.

С победой Июльской революции 1830 г. Валевский по поручению министра иностранных дел генерала О. Себастиани направляется с секретной миссией в восставшую Польшу, где вступает в ряды повстанцев и принимает участие в сражении при Грохове. За проявленную доблесть он получает орден Virtuti militari. Затем национальное правительство Польши направляет графа Валевского в Лондон, чтобы заручиться поддержкой Англии против России. Здесь он встречает очаровательную мисс Каролину, дочь лорда Джона Монтегю, и женится на ней.

После взятия русскими войсками Варшавы и подавления восстания Валевский с супругой покидают Лондон и уезжают в Париж, где Александр принимает французское подданство и получает назначение на должность офицера для поручений при маршале Э.М. Жераре. В апреле 1834 г. в возрасте двадцати пяти лет неожиданно умирает его жена. Почти одновременно, один за другим, умирают их малолетние дети – дочь и сын. Безутешный Валевский записывается в только что созданный Иностранный легион и в чине капитана отправляется в Алжир, где с 1830 г. продолжались военные операции по «умиротворению» этой непокорной территории, которую король Луи-Филипп объявил французским генерал-губернаторством.

По возвращении из Алжира Валевский некоторое время продолжал военную службу в составе 4-го гусарского полка, а в 1837 г. вышел в отставку, решив посвятить себя литературным занятиям. Он публикует две брошюры – “Un mot sur la question d’Alger” (1837) и “L’alliance anglaise” (1838). В первой он развивает свой взгляд на алжирскую проблему, а во второй – на франко-английский союз. Валевский пробует перо и как драматург. В январе 1840 г. в одном из парижских театров была поставлена комедия по пьесе Валевского, но успеха она не имела, после чего граф стал подумывать об очередной смене занятий.

В это время он знакомится с 20-летней актрисой, мадемуазель Рашель (Элизабет Рашель Феликс), уже гремевшей на парижской сцене в ролях трагических героинь. Их роман увенчался рождением сына, названного Александром, в честь отца. Валевский признает его, а в 1860 г. с согласия императора Наполеона официально усыновит, дав свое имя и титул. Расставшись с Рашель, Александр в 1846 г. женится на дочери графа Риччи, которая родит ему четверых детей; правда, их первенец-девочка умрет в младенчестве. Но все это будет потом, а тогда, в начале 1840 г., незадачливый драматург оказался на распутье – чему себя посвятить?

Вскоре представился удачный случай. Летом 1840 г. тогдашний глава кабинета Луи-Филиппа и одновременно министр иностранных дел Адольф Тьер, близко знавший Валевского, доверил ему деликатную дипломатическую миссию в Египет, к тамошнему правителю Мухаммеду Али. Вопреки прежним обнадеживаниям со стороны Франции, египетского пашу надо было теперь склонить к принятию ультиматума великих держав о возвращении султану завоеванных пашой территорий (т. н. Лондонская конвенция 1840 г.).

Вторую дипломатическую миссию на исходе 1847 г. доверил Валевскому уже Франсуа Гизо, последний глава правительства Июльской монархии. Он отправил его в Аргентину. Там, в Буэнос-Айресе, Валевский получил известие о Февральской революции в Париже. Посчитав себя свободным от выполнения поручения свергнутого режима, он поспешил вернуться во Францию, где примкнул к Луи-Наполеону, вождю бонапартистов.

С избранием последнего президентом республики начинается стремительная дипломатическая карьера Валевского. В 1849 г. он назначается посланником во Флоренцию, в 1850 г. – послом в Неаполь, год спустя – в Мадрид, а затем в Лондон. С провозглашением во Франции Второй империи 2 декабря 1852 г. графу Валевскому было поручено добиться скорейшего признания Наполеона III иностранными дворами, с чем он успешно справился.

В конце апреля 1855 г. Наполеон отзывает Валевского из Лондона и назначает его сенатором, а несколько дней спустя – министром иностранных дел. Ему же император доверил представлять Францию на Парижском мирном конгрессе, призванном положить конец Крымской войне. Этот выбор был наполнен глубоким смыслом. Именно он, сын Наполеона I, был избран председателем на триумфальном для Второй империи мирном конгрессе, который, помимо прочего, должен был символизировать конец Венской системы 1814–1815 г., построенной на унижении Франции. Таков был замысел Наполеона III, настоявшего на проведении конгресса именно в Париже, с чем вынуждены были согласиться все участники конгресса. Россия с наибольшей готовностью приняла предложение императора французов перенести обсуждение вопроса прекращения войны из Вены, где с марта 1855 г. проходила конференция послов, в Париж. В столице Франции можно было бы избежать гнетущей австрийской опеки, так досаждавшей русским дипломатам в Вене.

В первой половине февраля 1856 г. в Париж начали съезжаться уполномоченные держав-участниц предстоящего конгресса. Австрию представляли два делегата – граф Карл-Фердинанд Буоль-Шауенштейн, глава кабинета министров, министр иностранных дел, и барон Иосиф Александр фон Хюбнер (Гюбнер), посланник в Париже. Англию – граф Джордж Уильям Фридерик Кларендон, статс-секретарь (министр) по иностранным делам, и барон Генри-Ричард-Чарлз Каули, посол Ее Величества во Франции. Сардинское королевство – граф Камилло Бенсо Кавур, глава кабинета министров, министр финансов, и маркиз Салватор де Вилла-Марина, посланник при французском императорском дворе. Оттоманскую Порту – Мохаммед Эмин-Али-паша, верховный визирь, и Мехмет-Джемиль-бей, посол при императоре французов и при короле Сардинском. Франция, как уже говорилось, была представлена графом Александром Колонна Валевским, сенатором, министром иностранных дел, и бароном Франсуа Адольфом Буркене, посланником при дворе императора Франца-Иосифа I.

С некоторым опозданием (с 8-го заседания) на конгресс была допущена делегация Пруссии, представленная министром-президентом бароном Отто-Теодором фон Мантейфелем, и прусским посланником в Париже графом Максимилианом фон Гарцфельдтом[62].

Первым из русских уполномоченных в Париж прибыл барон Бруннов, который, сразу же по приезде, дважды – 14 и 16 февраля – был принят графом Валевским. Свои первые впечатления об этих встречах, а также об ожидаемой на конгрессе позиции Англии и Австрии[63], Филипп Иванович подробно изложил 19 февраля в депеше канцлеру Нессельроде[64].

Из депеши Бруннова:


[…] Император Наполеон определенно желает в возможно краткий срок придти к заключению мира. Он высоко ценит чувство, побудившее нашего августейшего государя перенести переговоры в Париж. Он придает громадное значение их успеху. Следовательно, он употребит все усилия, чтобы устранить трудности, могущие либо замедлить их ход, либо сделать их безрезультатными. Затруднения, которые следует предвидеть, будут исходить не от Франции, а от Англии, с одной стороны, и от Австрии – с другой.

Первая с самого начала не проявляла большого желания содействовать заключению мира. Она предпочла бы испробовать счастья в третьей кампании, чтобы восстановить военную репутацию Великобритании, которой был нанесен ущерб первыми двумя кампаниями. К тому же соображения парламентского характера, от которых зависит судьба правительства, находящегося у власти, внушают лорду Пальмерстону сильные опасения в прочности его власти после заключения мира, который не будет пользоваться популярностью в глазах англичан, если он не оправдает надежд, которые правительство Великобритании имело неосторожность возбудить у сторонников войны.

Французский кабинет не без труда преодолел колебания и явное нежелание Англии. И это ему удалось только благодаря его настойчивости. Лично лорд Кларен-дон расположен благоприятно. Но он всецело во власти общественного мнения, находясь под влиянием газет, боится оказаться не на высоте той доминирующей роли, которую он считает себя призванным играть в глазах Европы. Он чрезвычайно чувствителен ко всему тому, что касается англо-французского союза; он усматривает угрозу для его дальнейшего существования в тех отношениях, которые могут установиться между уполномоченными России и Франции. Отсюда крайняя необходимость для французского кабинета избегать всего, что могло бы вызвать подозрение и недоверие у английского кабинета. Давая ему повод к недоверию, подвергают риску успех переговоров. Граф Валевский с особенным ударением подчеркнул это затруднение.

«Император Наполеон, – сказал он мне, – определенно желает сохранить узы, которые связывают его с Англией. По необходимости ему приходится в сношениях с ней быть крайне осторожным. Он будет вам крайне обязан, если во время переговоров вы будете иметь это в виду. Если возникнут трудности, то для их преодоления он остановится на таких способах, которые, по его мнению, окажутся наиболее для этой цели пригодными, действуя притом с чрезвычайной осторожностью и никого не задевая. Поставив себе задачу добиться примирения, он ее выполнит без всякого сомнения с большим тактом и искусством. Вы можете быть в этом уверены». […]


Из сообщения Бруннова следовало, что французская дипломатия на конгрессе будет всеми средствами добиваться скорейшего прекращения войны, что отвечало интересам России, но в то же время – шло вразрез с целями Англии, желавшей предельного ослабления поверженного противника. Одновременно миротворец Наполеон не желает ставить под сомнение устойчивость франко-британского союза. Император французов надеется на соответствующее понимание со стороны России, которая может рассчитывать на его содействие достойному выходу ее из войны.

На исходе четверга, 21 февраля в Париж в сопровождении внушительной свиты прибыл первый российский уполномоченный генерал-адъютант А.Ф. Орлов[65].

Уже на следующий день он был приглашен к графу Валевскому, который сообщил ему о назначенной на 23 февраля аудиенции у императора Наполеона, пожелавшего по ее окончании побеседовать с Орловым с глазу на глаз. Об этой первой встрече с Наполеоном Алексей Федорович подробно сообщил графу Нессельроде в депеше от 2 марта[66].

Из депеши Орлова:


[…] В субботу, в два часа, я отправился в Тюильри. Высшие придворные чины, принимая меня, выказали большую предупредительность. Они меня тотчас провели к императору.

Его Величество чрезвычайно милостиво принял меня. В кратких словах я изложил ему мнение нашего августейшего государя относительно достижения умиротворения, чего так страстно жаждет вся Европа. Я ему сказал, что император искренне разделяет выраженное ему желание объединенными усилиями содействовать установлению добрых отношений между обоими кабинетами и укреплению симпатий, существующих между двумя великими нациями, судьбы которых провидение вручило попечению их монархов. В заключение я сказал, что наш августейший государь надеется, что надежный и почетный мир, заключенный между обеими империями, будет содействовать установлению дружественных отношений между обоими государями.

Император Наполеон сказал, что он разделяет эту надежду и желает ее осуществления, затем отпустил свою свиту и пригласил меня последовать за ним в его кабинет.

Его Величество, милостиво предложив мне сесть, сел сам и тотчас же приступил к политической беседе.

Уверенный в том, что откровенность и прямота моих речей будет наилучшим способом произвести на него должное впечатление, я начал с заявления, что изложу ему сейчас без всяких умолчаний, уклонений и тонкостей истинное положение вещей и вслед за этим тут же немедля доведу до его сведения, на что я, строго выполняя ясно выраженную волю нашего августейшего государя, уполномочен ответить согласием и на что обязан ответить отказом[67]. […]

Такое доверие поразило его. Сказав мне по этому поводу несколько лестных слов, он перевел наш разговор на совершенно новую тему.

Он выразил мне те чувства преклонения и уважения, которые он питает к памяти покойного государя, говоря, что несмотря на возникшие между ними разногласия в вопросах политики, он продолжает глубоко и искренне скорбеть о смерти такого великого государя.

Продолжая беседу в тоне все большего доверия и благожелательности, он после минуты раздумья сказал:

«Мне хотелось бы знать ваше мнение о Венском трактате [1815 г.]. Обстоятельства внесли в него много изменений. На случай, если бы возник вопрос об его пересмотре, мне хотелось бы знать ваши взгляды на этот предмет».

Я ответил, что вопрос такой важности затрагивает интересы всей европейской политики. К тому же он лежит вне моих полномочий и инструкций, и поэтому я не считаю себя вправе высказывать свой личный взгляд на дело, которое по характеру своему входит в прямую компетенцию кабинетов.

Император возразил: «Но это просто разговор». Затем он сказал следующее: «Эта бедная Италия! Ведь, в самом деле, не может же она оставаться в своем настоящем бедственном положении. Неужели нельзя ничего для нее сделать? Я говорил об этом графу Буолю. Он мне на это ничего не ответил. По-видимому, это ему нежелательно.

Затем, эта бедная Польша, религия которой подвергается преследованию. Разве государь в своем милосердии не мог бы положить конец тем притеснениям, от которых страдает католическая церковь, не мог бы смягчить судьбу многих несчастных, которые на беду свою позволили вовлечь себя в политические ошибки?»

Я ответил:

«Польша пострадала исключительно по своей вине. Ей были предоставлены все возможности для ее полного благополучия. Она ничем не сумела воспользоваться. Поляки потеряли свои политические права, потому что они нарушили свою клятву и не выполнили своих обещаний.

Что же касается свободы вероисповедания, то уже приняты все меры для успокоения их совести в религиозном вопросе. Конкордат, заключенный с св. престолом, подвергается тщательному рассмотрению, так как имеется в виду ввести его в жизнь. С самого своего вступления на трон император Александр шел навстречу надеждам, вызываемым его милосердием. Не смея высказывать мнение о его намерениях, о которых не мне судить, я полагаю, что государь имеет в виду во время своего коронования еще более облегчить наказание, постигшее виновных».

В ответ на эти мои размышления Его Величество повторил мне еще раз свое уверение в том, что моя откровенная речь по поводу происходящих переговоров побудила и его дать со своей стороны доказательства доверия, высказывая мне, как он это только что сделал, свои соображения по некоторым вопросам…

Представляя императорскому кабинету этот краткий отчет, я думаю, что не очень погрешу против истины, утверждая, что мысль о будущем конгрессе, который имел бы своей целью пересмотр статей Венского трактата, серьезно занимает императора, являясь в данное время главным предметом его помышлений.

От этой первой беседы у меня осталось впечатление, что император Наполеон умеет под маской искренности скрывать глубокий и в то же время гибкий и острый ум. Он выражает свои мысли ясно, точно, с оттенком скромности, которая подчеркивает то высокое положение, на которое он вознесен событиями».


Орлов верно оценил главное, что интересовало Наполеона III на исходе Восточной войны, а именно – отмена унизительных для Франции условий Венского мира 1815 г., признание их утратившими силу. Из разговора с императором французов граф Алексей Федорович вынес и убеждение относительно намерений Наполеона в Италии, что обещало конфликт с Австрией, традиционно считавшей этот район сферой своего влияния. Наконец, упоминание о «бедной Польше» свидетельствовало о сохранявшемся интересе Франции к крайне болезненному для России польскому вопросу, что было чревато неизбежными осложнениями в русско-французских отношениях. Но самым важным в тот момент для российской дипломатии было недвусмысленно выраженное намерение Наполеона помочь императору Александру с достоинством выйти из затруднительного положения, в котором Россия оказалась в результате злополучной Крымской войны.

Благожелательная по отношению к России позиция Наполеона III обнаружилась с первого же дня работы конгресса, открывшегося 25 февраля под председательством графа Валевского, умело проводившего примирительную линию, предписываемую его положением арбитра, а также указаниями императора. Сам Наполеон, пренебрегая плохо скрываемым недовольством союзников, демонстрировал расположение к Орлову, часто приглашая его в Тюильри для конфиденциальных бесед, о содержании которых остальные участники конгресса могли только догадываться.

«До сегодняшнего дня все поведение и речи императора Наполеона подтверждали его стремление к завершению мирных переговоров, – писал Орлов 11 марта графу Нессельроде. – Если бы он этого не хотел, он не старался бы умерить требования Англии… Наш отказ ответить согласием на несправедливые претензии британского правительства положил бы конец переговорам, причем ответственность за их разрыв не упала бы на императора Наполеона. Одним словом, если бы он хотел не мира, а войны, то ему достаточно было бы хранить молчание. Он не захотел этого.

Он активно, умело, настойчиво вмешивался, стремясь умерить как исключительные притязания Англии, так и корыстные расчеты Австрии. Свое посредничество он употребил не только для того, чтобы по мере сил содействовать восстановлению мира, но и для того, чтобы дать справедливое удовлетворение нашим справедливым интересам.

Граф Валевский эту мысль его понял и осуществил ее с большим тактом и умением. На конференции я неоднократно замечал его стремление не вызывать неудовольствия английских уполномоченных, что объяснялось ясно выраженным желанием Франции не порывать резко своих связей с Англией. Вне конференции, в наших доверительных беседах, он всегда выказывал настроение неизменно миролюбивое, я бы сказал, даже дружественное. К нам он всегда относился не как враг, а как пособник. Он сам употребил этот термин и соответственно держал себя в течение всех переговоров»[68].

Когда лорд Кларендон попытался поднять на конгрессе вопрос о независимости северокавказских племен от России[69], Валевский, действуя по прямому указанию Наполеона, воспротивился обсуждению этой темы, сославшись на то, что она выходит за рамки утвержденной повестки дня. Не получили поддержки со стороны Франции и требования австрийского уполномоченного графа Буоля о том, чтобы Россия согласилась на уступку Турции всей Бессарабии[70]. Буоль имел все основания выражать недовольство линией, проводимой в этом вопросе Валевским, справедливо усматривая в ней признаки начавшегося франко-русского сближения[71].

Активное содействие графа Валевского помогло преодолеть острые разногласия по вопросу демилитаризации Аландских островов и при выработке декларации Парижского конгресса по морскому международному праву, подтвердившей, как на том настаивали Орлов и Бруннов, основные принципы, сформулированные еще в 1780 г. Екатериной II[72]. Валевскому удалось убедить лорда Кларендона в обоснованности требований, отстаиваемых Орловым[73].

В Петербурге, где по традиции, унаследованной от предыдущего царствования, живым воплощением которого продолжал оставаться канцлер Нессельроде, не склонны были излишне доверять благорасположению Франции. Однако подчеркнуто лояльное по отношению к России поведение императора Наполеона и его представителя на мирном конгрессе побудили даже графа Карла Васильевича скорректировать устоявшийся взгляд на Францию. «…Мы должны вывести заключение, – писал Нессельроде 15 марта графу Орлову, – что одной из причин, побудивших его [Наполеона] твердо взять в свои руки дело восстановления мира, была надежда на установление более близких отношений с Россией. Итак, думается нам, что чем больше мы будем поддерживать в нем веру в успех этого, тем сильнее будет его желание предотвратить неудачу переговоров из-за тех непредвиденных затруднений, которые, быть может, поднимет Англия».

Более того, Орлову было разрешено дать понять Наполеону III, что Россия не будет препятствовать его сокровенному желанию добиться признания утратившими силу положений Венского трактата 1814 г., касающихся династии Бонапартов, лишенных всех прав на верховную власть во Франции. «…Вам представляется самому решить, – писал по этому поводу Нессельроде, – насколько может способствовать успеху переговоров намек с вашей стороны, что мы благожелательно относимся к этому вопросу»[74].

В это время представился удобный случай засвидетельствовать императору французов благодарность за благожелательную позицию Франции на мирном конгрессе. Причем сделано это было весьма нетривиальным способом. 16 марта 1856 г. у императора Наполеона и императрицы Евгении родился долгожданный наследник. Французские войска, пока остававшиеся в Крыму, отметили это событие праздничным салютом. Русская армия, расположенная фронтом перед боевыми порядками французов, последовала их примеру, отсалютовав рождению императорского принца (Prince Imperial), а вечером на прилегающих горах устроила иллюминацию, которой вместе с русскими могли любоваться и их противники – французы.

Эта акция, осуществленная еще до подписания мирного договора, произвела самое благоприятное впечатление во Франции. Император поспешил выразить графу Орлову искреннюю признательность и объявил, что немедленно направляет в Петербург своего генерал-адъютанта графа Эдгара Нея, внука прославленного маршала, расстрелянного Бурбонами в 1815 г., с выражением благодарности за «это спонтанное выражение симпатии, так тронувшее его сердце»[75].

Расположенность Наполеона и его уполномоченного на конгрессе Валевского к России, конечно же, была далека от альтруизма. Активно содействуя мирному урегулированию, французская сторона вместе с тем твердо отстаивала свои интересы, ради которых в 1854 г. она вовлекла себя в конфликт между Турцией и Россией. Эта твердость обнаружилась при обсуждении проблемы нейтрализации Черного моря, в частности в вопросе о ликвидации крепостных и других военных сооружений на побережье. Французские уполномоченные настаивали на возвращении Турции взятого русской армией Карса, а также отклонили давние претензии России на единоличную защиту прав православных подданных султана, выступая за совместные гарантии великими державами прав всех христиан Оттоманской Порты[76]. По этим вопросам Валевский на конгрессе выступал солидарно с Кларендоном. В целом же позиция Франция – единственной из участниц конгресса – была наиболее благоприятной по отношению к России.

Умелое посредничество Валевского, которого в наиболее трудных ситуациях эффективно поддерживал Наполеон, позволило сторонам в скором времени придти к согласию и 30 марта подписать Парижский мирный договор[77], который, по всеобщему признанию, оказался менее жестким и унизительным для проигравшей войну России, как этого можно было ожидать. В сущности, в нем были зафиксированы только те положения, с которыми Россия предварительно согласилась при созыве конгресса.

Наибольшее удовлетворение итогами войны, зафиксированными в Парижском мирном договоре, испытывал Наполеон III. «Весна 1856 года была временем подлинного цветения для императора и для Франции, – отмечается в современной «Истории французской дипломатии». – За ее пределами французская армия, вынесшая на себе основную тяжесть коллективных операций, проявив способность действовать на протяжении нескольких месяцев в условиях крайней удаленности, доказала, что она – лучшая на тот момент армия в мире. Париж заменил Вену и даже Лондон в качестве стержня европейского концерта… Хотя победа и [мирный] конгресс не принесли Франции прямых существенных выгод, они придали ей очевидный ореол. Если Наполеон имел целью разорвать то, что все еще называли Северным альянсом, то он полностью реализовал свой замысел. Отныне Австрия и Россия никогда уже не смогут выступить вместе, особенно против Франции»[78].

Действительно, не получив никаких территориальных и материальных преимуществ, Наполеон III добился большего – как для Франции, так и для династии Бонапартов. Был взят моральный реванш за унижение 1814-15 гг. На смену господствовавшему прежде на континенте Священному союзу пришел «европейский концерт», в котором Франция получила ведущую роль, а император французов превратился в подлинного арбитра Европы.[79]

Чувствуя недовольство своих союзников обозначившимися на конгрессе признаками его интереса к России, и не желая компрометировать франко-британский альянс, Наполеон III вынужден был пойти навстречу настойчивым пожеланиям сент-джеймского и венского дворов о дополнительных гарантиях территориальной неприкосновенности Турции. 15 апреля 1856 г., спустя две недели после закрытия мирного конгресса, граф Валевский, лорд Кларендон и граф Буоль подписали трехстороннюю конвенцию о гарантиях Оттоманской империи.

Когда Валевский сообщил об этом Орлову, начавшему сборы к возвращению в Петербург, граф Алексей Федорович выразил французскому министру свое крайнее удивление этим актом, антироссийская направленность которого, как он не преминул заметить, не вызывает у него сомнения. В депеше на имя государственного канцлера Орлов следующим образом прокомментировал поведение Франции в этом деле: «…Австрия и Англия, вероятно, выдвинули эту комбинацию нарочно с целью скомпрометировать перед нами Францию и тем самым испортить наши отношения, проявление сердечности которых уже начинало беспокоить венский и лондонский дворы»[80].

Александр II согласился с такой трактовкой Орлова, но одновременно укрепился в мысли, что Наполеону не следует вполне доверять. На депеше Орлова государь сделал помету: «Это поведение Франции по отношению к нам не очень лояльно и должно служить нам мерилом степени доверия, которое может нам внушать Л. – Н[аполеон]» [81].

По всей видимости, и сам император французов испытывал некоторую неловкость от содеянного. Он пригласил к себе Орлова и выразил ему глубокое сожаление по поводу подписанной конвенции. Это решение, объяснял он, было вынужденным, так как прямо вытекало из заключенного еще на Венской конференции соглашения союзников о гарантиях Турции. К тому же, на него оказывалось сильнейшее давление со стороны Англии и Австрии.

Орлов, с присущей ему откровенностью, которая как будто бы всегда импонировала Наполеону, ответил, что он, конечно же, отлично понимает мотивы действий Англии и Австрии, но не может понять, почему Франция поддалась их давлению в принятии решения, имеющего очевидную антироссийскую направленность. Тем более странно для наметившихся дружественных отношений между Россией и Францией, добавил Орлов, что от него пытались скрывать сам факт переговоров по этому вопросу.

Отвечая на откровенный упрек Орлова, император попытался переложить ответственность на своего министра иностранных дел. «Когда я узнал через Валевского, что договор вам еще не сообщен, – заявил Наполеон, – то я выразил ему свое недовольство этим, так как это похоже на хитрость, на которую я не способен. Я прошу вас уверить в этом вашего августейшего государя. Я, впрочем, приказал, чтобы вам сообщили все документы, о коих идет речь»[82].

Действительно, через несколько дней Валевский предъявил Орлову копии Венского меморандума (14 ноября 1855 г.) и апрельской конвенции 1856 г., после чего Алексей Федорович не удержался, заявив, что всегда считал графа Валевского честным человеком и поэтому не понимает, зачем нужно было так себя вести в отношении России[83].

Вплоть до отъезда Орлова из Парижа Наполеон III использовал каждую возможность, чтобы сгладить неблагоприятное впечатление от участия Франции в конвенции 15 апреля. Однажды он прибегнул даже к помощи императрицы Евгении. По окончании одного из официальных обедов в Тюильри, где присутствовал Орлов, императрица отвела его в сторону и сказала, что император, ее супруг, чрезвычайно огорчен тем, что может быть заподозрен в неискренности в связи с подписанием апрельской конвенции. Присоединившийся к императрице и Орлову граф Валевский поспешил доверительно сообщить Алексею Федоровичу, что на секретных переговорах Кларендон и Буоль настаивали на четком определении всех casus belli в защите Турции. Однако Наполеон уполномочил его, Валевского, решительно отклонить эти требования, согласившись лишь на общее обязательство трех держав, предоставив каждой самостоятельно и на свой риск определять, имеется ли casus belli, или нет[84]. Вежливо выслушав императрицу и графа Валевского, Орлов оставил их признания без комментариев.

12 мая император Наполеон дал прощальную аудиенцию графу Орлову. Выслушав слова благодарности за то постоянное дружеское содействие, которое Орлов ощущал со стороны императора и его министра-председателя конгресса, в отстаивании законных интересов России, Наполеон выразил надежду на успешное развитие взаимопонимания и сотрудничества Франции и России, обозначившееся в ходе работы мирного конгресса. Он добавил, что надеется на полное согласие с императором Александром. «Таково чувство моего сердца», – сказал по завершении аудиенции Наполеон.

Передавая в депеше содержание своей прощальной встречи с императором французов, граф Орлов отметил, что Наполеон показался ему вполне искренним в желании развивать отношения с Россией. «Все это было бы очень хорошо, если бы было искренне», – написал на полях депеши Александр II, продолжавший, видимо, испытывать сомнения на этот счет[85].

Эти сомнения подогревались одной, крайне болезненной для русского самодержца темой – Польшей. Его настораживала та настойчивость, пусть даже вежливая и осторожная, с которой Наполеон III время от времени поднимал польскую проблему. С этого он начал свое личное знакомство с графом Орловым, о чем уже говорилось. Когда мирный конгресс подходил к концу, Наполеон, в очередной раз принимая у себя Орлова, в беседе за чашкой кофе высказал ему пожелание обсудить на одном из последних заседаний вопрос о Польше, оговорив, что речь может идти исключительно о гуманитарном (о «милосердии и великодушии»), а не о политическом аспекте этой проблемы.

Орлов недвусмысленно дал понять императору, что подобное обсуждение совершено неприемлемо для достоинства его государя[86]. В результате польский вопрос не был даже упомянут в документах конгресса. «Я вполне доволен тем, – писал Орлов, – что мне не пришлось слышать имя Польши произнесенным на заседаниях в присутствии представителей великих держав Европы»[87].

Наполеон вновь вернулся к польской теме на прощальной аудиенции, данной Орлову, но на этот раз император был предельно корректен. «Он говорил со мной о Польше, – сообщал Орлов в секретной депеше об этой встрече, – но в смысле, совершенно согласном с намерениями нашего августейшего государя»[88].

Алексей Федорович Орлов покинул Париж и отправился в Петербург, где его встретят как героя, спасшего Россию от унижения. Он будет осыпан монаршими милостями, возведен в княжеское достоинство и назначен председателем Государственного Совета. Второй российский уполномоченный, барон Филипп Иванович Бруннов на некоторое время останется в Париже в роли чрезвычайного посланника. Он будет дожидаться там назначения нового посла.

Князь Горчаков и его «французский проект»

К моменту возвращения Орлова в Петербург в руководстве российской дипломатии произошли важные перемены, отражавшие смену внешнеполитических приоритетов нового царствования. 27(15) апреля 1856 г. 76-летний Нессельроде получил отставку с поста министра иностранных дел, сохранив за собой звание государственного канцлера. В тот же день последовал высочайший указ о назначении новым министром князя А.М. Горчакова, занимавшего в то время должность российского посла в Вене.

Парижский конгресс стал последней страницей в продолжительной карьере графа Карла Васильевича, одного из творцов Священного союза, «приказавшего долго жить» в результате Крымской войны. Уходя из российской и европейской политики, граф Нессельроде оставил нечто вроде завещания, в котором кратко изложил свои мысли и взгляды на новое международное положение России. Этот документ («Записка») составлен Нессельроде накануне открытия Парижского конгресса. Он датирован 11 февраля (ст. ст.) 1856 г., а впервые опубликован в лишь 1872 г.[89]

В этой краткой четырехстраничной записке без труда можно почувствовать влияние идей, внушенных императором Александром, с которым канцлер находился в постоянном общении. Нессельроде всегда был послушным исполнителем монарших устремлений – и при Александре I, и при Николае I, и при Александре II, который намеревался, и Карл Васильевич это почувствовал раньше других, повернуть руль государственного корабля в направлении глубоких реформ. Парижский конгресс еще не открылся, а Нессельроде уже написал: «…России предстоит усвоить себе систему внешней политики иную против той, которою она доселе руководствовалась. Крайние обстоятельства ставят ей это в закон»[90].

Под «крайними обстоятельствами» государственный канцлер имел в виду последнее военное поражение России. «…Война, – писал он, – вызвала для России неотлагаемую необходимость заняться своими внутренними делами и развитием своих нравственных и материальных сил. Эта внутренняя работа является первою нуждою страны, и всякая внешняя деятельность, которая могла бы тому препятствовать, должна быть тщательно устранена»[91]. И в этом тезисе также чувствуется направление мыслей императора Александра, впоследствии столь успешно воплощавшихся преемником Нессельроде на посту министра иностранных дел Российской империи.

Разумеется, верный последователь Меттерниха, каковым был Нессельроде, понимал, что произошел окончательный крах той самой системы, которую они совместно создавали в течение нескольких десятилетий. Но, надо отдать ему должное: Карл Васильевич сумел признать неизбежность разрыва «с политической системой, которой держались сорок лет», хотя и сделал это с определенными оговорками[92]. Эти оговорки сводились к двум его утверждениям: «В разумных интересах России политика наша не должна переставать быть монархической и антипольской»[93].

Подобные оговорки свидетельствовали о том, что в сознании одного из творцов Священного союза разрыв с прошлым не был окончательным. «…Было бы крайне неосторожно подрывать наши добрые отношения с Пруссией или растравлять те, какие мы имеем с Австрией и на сохранение которых, ради необходимости, мы поплатились ценою стольких жертв», – утверждал Нессельроде[94].

Этот постулат он доказывал сохраняющейся общностью интересов бывших участников Священного союза в отношении Польши. «…С раздела Польши между Россией, Австрией и Пруссией, – писал канцлер, – установилось взаимооохранение интересов, соблюдение коего, из этих трех держав, наинеобходимее именно для нас. Польское восстание [1831 г.] послужило тому достаточным доказательством. Да и в последнее время, – продолжал свою мысль граф Нессельроде, – коалиция, вызванная под предлогом восточной войны, не угрожала ли сплотиться еще сильнее приобщением к нему и вопроса Польского»?[95]

Наибольшее беспокойство у Нессельроде вызывала тенденция к сближению с Францией, обозначившаяся после смерти императора Николая Павловича. «Войти с нею [Францией] немедленно в положительный и тесный союз, – утверждал автор записки, – значило бы изменить преждевременно нашей новой системе. Уверенный в нашей поддержке, Наполеон III видел бы в ней поощрение пуститься в новые предприятия, в которых могло бы оказаться для нас невыгодным ему сопутствовать в той мере, в какой бы он того желал»[96].

Помимо внешнеполитических угроз, вытекающих для России от союза с Францией, Нессельроде указал и на «идеологическую» несовместимость существующих в двух странах режимов. «…Не представляется ли неосторожным и несвоевременным, – предостерегал старый канцлер, – основывать политическую систему на тесном союзе со страной, которая с 1815 года, и помимо всех Европейских гарантий, была поприщем трех революций, одна другой неистовее и демократичнее, среди которых обрушились в 24 часа две династии, тверже, по-видимому, установленные, чем Наполеоновская»[97].

Трудно с уверенностью сказать, в полной ли мере взгляды Нессельроде на Вторую империю отражали в тот момент мнение Александра II, но, так или иначе, император, видимо, склонен был разделять недоверие старого канцлера к Наполеону III. Это недоверие начало сглаживаться с приходом к руководству Министерством иностранных дел князя А.М. Горчакова, свободного от многих предрассудков своего предшественника.

Александр Михайлович Горчаков[98] принадлежал к древнему аристократическому роду, исходящему от Рюрика и ев. князя Михаила Черниговского. Он родился 4 (15) июня 1798 г. в городке Гапсаль (Хаапсалу) Эстляндской губернии в семье генерал-майора князя Михаила Алексеевича Горчакова. Мать будущего министра, Елена Васильевна, была дочерью подполковника русской службы барона Ферзена. Александр был единственным мальчиком из пятерых детей супругов Горчаковых. Родители возлагали на наследника большие надежды и постарались дать ему хорошее начальное домашнее образование, которое он продолжил в престижной петербургской гимназии. Летом 1811 г. Александр успешно выдержал вступительные испытания и был принят в только что учрежденный Царскосельский лицей, призванный готовить из отпрысков знатных фамилий будущую правящую элиту России. Юный Горчаков оказался в составе первого набора лицеистов, наряду с Александром Пушкиным, с которым он подружится, Иваном Пущиным, Антоном Дельвигом и другими известными впоследствии, но не всегда лишь на государственном поприще, личностями.

В лицее Горчаков обнаружил счастливое соединение ярких природных способностей и редкого трудолюбия, что обещало успешную карьеру. «Благоразумен, благороден в поступках: любит крайне учение, опрятен, вежлив, усерден, чувствителен, кроток; отличительные свойства его: самолюбие, ревность к пользе и чести своей, великодушие», – так характеризовал юного Горчакова в 1814 г. один из его лицейских наставников[99].

Блестящее будущее предсказывал своему другу Пушкин, посвятивший Горчакову несколько посланий. В первом из них он писал о 16-летнем Горчакове[100]:

Что должен я, скажи, в сей час

Желать от чиста сердца другу?

Глубоку ль старость, милый князь,

Детей, любезную супругу,

Или богатства, громких дней,

Крестов, алмазных звезд, честей?..

Тогда, в 1814 г., Пушкин еще сомневался – изберет ли Горчаков государственную или военную службу, но при этом был уверен, что всюду его ожидает успех. Уверен он был и в том, что у них будут разные, совсем непохожие судьбы. В послании, относящемся к 1817 г., он писал[101]:

С надеждами во цвете юных лет,

Мой милый друг, мы входим в новый свет;

Но там удел назначен нам не равный,

И розно наш оставим в жизни след.

Тебе рукой Фортуны своенравной

Указан путь и счастливый и славный, —

Моя стезя печальна и темна;

И нежная краса тебе дана,

И нравиться блестящий дар природы,

И быстрый ум, и верный, милый нрав;

Ты сотворен для сладостной свободы,

Для радости, для славы, для забав.

Еще в начале обучения в Лицее Горчаков сделал выбор – он посвятит свою жизнь дипломатии, что побуждало его, по собственному выражению, «запасаться языками». Наряду с французским, будущий министр изучил английский, немецкий и итальянский. Как и все лицеисты «пушкинского» набора, он жадно и много читал, получив достаточно полное представление о мировой литературе.

Летом 1817 г. 19-летний Александр Горчаков был выпущен из Лицея с похвальным листом, и в чине титулярного советника поступил на службу в канцелярию Министерства иностранных дел, где вскоре стал ближайшим помощником второго статс-секретаря, графа И. Каподистрия. Под руководством Каподистрия начинающий дипломат прошел хорошую выучку. Он был включен в свиту Александра I во время проведения конгрессов Священного союза в Лайбахе, Троппау и Вероне, что позволило Горчакову изучить все закулисные пружины европейской политики.

По всей видимости, именно близость к сановному греку была первопричиной устойчивой неприязни к Горчакову со стороны другого статс-секретаря по иностранным делам, графа Карла Васильевича Нессельроде, соперника и недоброжелателя Каподистрия. Несколько лет они вдвоем управляли Министерством иностранных дел – Каподистрия ведал в нем восточными делами, включая Балканы, а Нессельроде, как первый статс-секретарь, отвечал за европейское направление. В мае 1822 г. Каподистрия был отправлен в отставку, и Нессельроде стал единоличным руководителем министерства.

Его неприязнь к Горчакову впервые проявилась еще в 1819 г., когда Нессельроде попытался помешать производству молодого князя в камер-юнкеры. Тогда Александр Михайлович все же получил первый придворный чин, что лишь усилило недоброжелательность к нему Нессельроде[102].

Пушкин откликнулся на первый успех своего лицейского друга очередным посвящением [103]:

Питомец мод, большого света друг,

Обычаев блестящий наблюдатель,

Ты мне велишь оставить мирный круг,

Где, красоты беспечный обожатель,

Я провожу незнаемый досуг;

Как ты, мой друг, в неопытные лета,

Опасною прельщенный суетой,

Терял я жизнь и чувства и покой;

Но угорел в чаду большого света

[…]

Не слышу я, бывало, острых слов,

Политики смешного лепетанья,

Не слышу я изношенных глупцов,

Святых надежд, почетных подлецов

И мистики придворного кривлянья.

И ты на миг оставь своих вельмож

И тесный круг друзей моих умножь,

О ты, харит любовник своевольный,

Приятный льстец, язвительный болтун,

По-прежнему остряк небогомольный,

По-прежнему философ и шалун.

Безукоризненная секретарская работа Горчакова на конгрессе Священного союза в Лайбахе (май 1821 г.) была отмечена орденом ев. Владимира 4-й степени, а в декабре 1822 г. коллежский асессор князь Горчаков был определен на должность секретаря посольства в Лондоне, где прослужил до 1827 г. под начальством графа Х.А. Ливена.

Горчаков был весьма невысокого мнения о безынициативном после, называя его тупицей и даже «трупом». Нелестные отзывы обычно осторожного Горчакова вскоре дошли до ушей Христофора Андреевича, постаравшегося избавиться от нелояльного сотрудника, переведенного без повышения в менее престижное посольство в Рим.

В начале 1825 г., находясь в отпуске, Горчаков встретился с Пушкиным, отбывавшим ссылку в Михайловском. По просьбе заболевшего Горчакова, гостившего у своего дяди, предводителя дворянства Псковской губернии, Пушкин навестил его в имении Лямоновское и провел с лицейским другом целый день, читая ему отрывки из «Бориса Годунова». Позднее, в своем стихотворении «19 октября» Пушкин напишет об Александре Михайловиче[104]:

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,

Хвала тебе – фортуны блеск холодный

Не изменил души твоей свободной:

Все тот же ты для чести и друзей.

Нам разный путь судьбой назначен строгой;

Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:

Но невзначай проселочной дорогой

Мы встретились и братски обнялись.

В Риме Горчаков прослужил совсем недолго, и в 1828 г. получил назначение советником посольства в Берлин, где так же пробыл лишь короткое время. В декабре 1828 г. его направляют поверенным в делах во Флоренцию, где ему доведется прослужить без малого пять лет. Это назначение сопровождалось пожалованием ему придворного звания камергера. Тем не менее, Александр Михайлович впоследствии писал: «Я не пользовался благоволением императора Николая Павловича именно вследствие неприязни ко мне графа Нессельроде»[105].

Как бы ни относился к Горчакову граф Нессельроде, но направляемые им в Петербург депеши, с которыми часто знакомился и император Николай, были столь содержательны, что оба высокие адресата не могли не отдавать должного достоинствам дипломата. В ноябре 1831 г. князь Горчаков производится в коллежские советники, а в следующем году получает орден ев. Владимира 3-й степени и знак отличия за 15-летнюю беспорочную службу.

Новый этап в карьере Горчакова начался с назначением его в ноябре 1833 г. советником посольства в Вену, где он воочию столкнулся с двуличной меттерниховской дипломатией. С одной стороны, князь Клемент Меттерних демонстрировал дружественное отношение к союзнице, в которой нуждался из-за постоянного страха перед революционно-освободительным движением в пределах и на границах Габсбургской империи, а с другой – постоянно интриговал против России, добиваясь ослабления ее влияния. Эта двойственность и неискренность в политике Меттерниха очень скоро стала понятной Горчакову, который считал своим долгом информировать Петербург о подлинных мотивах и целях австрийской дипломатии. Среди прочего, он неоднократно предупреждал о намерении Меттерниха найти взаимопонимание с Англией для ослабления позиций России на Востоке.

По-видимому, не без влияния информации, получаемой от Горчакова, которого в целом поддерживал посол в Вене Д.П. Татищев, у Николая I возникли серьезные сомнения в искренности заверений Меттерниха в вечной дружбе с Россией. Зато вице-канцлер Нессельроде, друг и последователь Меттерниха, не верил предостережениям Горчакова, настаивая на прочности русско-австрийского союза. Настойчивые сигналы, подаваемые Горчаковым из Вены, вызывали растущее раздражение у Нессельроде, но он вынужден был считаться с настроением императора. Так или иначе, но в сентябре 1834 г. князь Горчаков был произведен в статские советники, а во время отъездов посла ему неоднократно поручалось исполнять обязанности поверенного в делах.

Летом 1838 г. в жизни 40-летнего Горчакова, имевшего репутацию убежденного холостяка, хотя и ценителя женской красоты[106], произошло важное событие. Он впервые по-настоящему, глубоко и страстно влюбился[107]. Предметом его увлечения стала графиня Мария Александровна

Мусина-Пушкина (урожденная княжна Урусова), молодая вдова гофмейстера двора Е.И.В. Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина. Он сделал ей предложение, она его приняла, и 17 июля 1838 г. состоялось их бракосочетание. Женитьба окажется удачной и для карьеры дипломата. Его тесть, князь Александр Иванович Урусов, глава Московской дворцовой конторы, станет влиятельным защитником и ходатаем за зятя от происков Нессельроде, который создал для Горчакова совершенно невыносимые условия работы в посольстве, окружив соглядатаями, и преследуя его постоянными придирками.

Когда выведенный из равновесия Горчаков летом 1838 г. демонстративно подал прошение об отставке, надеясь привлечь внимание государя к невозможным условиям, созданным для него стараниями Нессельроде, многоопытный в интригах канцлер сумел добиться у императора удовлетворения этого прошения. В борьбе против строптивого дипломата Нессельроде прибегал к помощи его влиятельных недоброжелателей. Одним из них был князь Меттерних, откровенно не любивший и опасавшийся Горчакова и желавший его отзыва из Вены. Другим, как полагал Александр Михайлович, оказался шеф III Отделения граф А.Х. Бенкендорф.

Вот что вспоминал об этом сам Горчаков: «Как-то однажды в небольшой свите императора Николая Павловича приехал в Вену граф Александр Христофорович Бенкендорф. За отсутствием посланника, я, исполнявший его должность в качестве старшего советника посольства, поспешил явиться, между прочим, и к графу Бенкендорфу. После нескольких холодных фраз, он, не приглашая меня сесть, сказал: Потрудитесь заказать хозяину отеля на сегодняшний день мне обед».

Я совершенно спокойно подошел к колокольчику и вызвал maitre d’hotel’я гостиницы.

«Что это значит?» – сердито спросил граф Бенкендорф.

«Ничего более, граф, как то, что с заказом об обеде вы можете сами обратиться к maitre d’hotel’io гостиницы».

Этот ответ составил для меня в глазах всесильного тогда графа Бенкендорфа репутацию либерала»[108].

Отъезд Горчакова из Вены стал подлинным облегчением для Меттерниха, освободившегося, наконец, от бдительного контроля со стороны русского дипломата.

Более года Александр Михайлович находился не у дел, пока хлопотами тестя и других влиятельных заступников не был возвращен в Министерство иностранных дел. Видимо, император посчитал несправедливым удаление талантливого и энергичного дипломата. Он даже компенсировал Горчакову вынужденный, явно затянувшийся «отпуск», генеральским чином действительного статского советника. Правда, граф Нессельроде подозрительно долго не мог подыскать Горчакову соответствующую новому чину посольскую должность, ссылаясь на отсутствие вакансии. Поиски затянулись на два года.

Наконец, в декабре 1841 г. такая вакансия открылась. Князь Горчаков получил назначение посланником в королевство Вюртемберг. Его первым важным делом в Штутгарте стало устройство брака великой княжны Ольги Николаевны, дочери Николая I, с наследным принцем Вюртембергским Карлом-Фридрихом-Александром. Горчаков успешно справился с ответственным поручением, заслужив благодарность государя. На своем посту в Вюртемберге Горчаков прослужил двенадцать лет, получив многочисленные награды, в том числе высоко ценившийся орден ев. Анны 1-й степени.

Его глубокое знакомство с германскими делами доставило ему в 1850 г. пост чрезвычайного посланника и полномочного министра при Германском союзе с местопребыванием во Франкфурте-на-Майне. Одновременно за ним был сохранен и пост упосланника в Вюртемберге. Во Франкфурте Горчаков быстро выявил экспансионистские тенденции в политике Пруссии, намеревавшейся подчинить себе мелкие германские княжества. В своих донесениях в Петербург он постоянно отстаивал необходимость сохранения Германского союза с участием в нем Австрии, которую прусский представитель в сейме князь Отто фон Бисмарк настойчиво пытался оттуда выдавить.

В 1852 г. Горчаков на несколько месяцев был откомандирован во Францию, где в это время происходил процесс перерождения Второй республики – малокровного детища Февральской революции 1848 г. – во Вторую империю. Александр Михайлович при содействии Н.Д. Киселева, русского посланника при принце-президенте Луи-Наполеоне, изучал в Париже политическую обстановку и устанавливал полезные связи. По всей видимости, именно тогда произошло его знакомство с графом де Морни, сводным братом будущего императора французов. Когда в 1853 г. разгорелся Восточный кризис, Горчаков, вернувшийся в Германию, считал целесообразным для России более сдержанное поведение в отношениях с Турцией, чтобы не провоцировать Англию и

Францию на выступление в защиту последней. Однако занимаемое им в то время скромное положение, конечно же, не могло оказать необходимого умиротворяющего влияния на Николая I.

В разгар Восточного кризиса в Баден-Бадене умирает жена Горчакова. Смерть Марии Александровны глубоко потрясла князя, впавшего в отчаяние. Он искал и находил утешение лишь в молитвах, отстранившись от дел и сторонясь общества.

Из затянувшегося на несколько месяцев затворничества его вывело сообщение о начале русско-турецкой войны. После разгрома русской эскадрой турецкого флота при Синопе в ноябре 1853 г. международная обстановка резко обострилась. Пытаясь предотвратить окончательное крушение Турции, Англия и Франция ввели свои флоты в Черное море, а в конце марта 1854 г. объявили России войну. Находясь в Германии, Горчаков прилагал энергичные усилия, чтобы предотвратить переход Пруссии в антирусскую коалицию.

В это время со всей очевидностью вскрылась предательская по отношению к России политика Австрии, о чем Горчаков предупреждал еще в 1830-е гг. Габсбургская империя, буквально спасенная в 1849 г. Николаем I от распада, подумывала об аннексии Молдавии и Валахии, куда были введены русские войска. Хотя Меттерниха, «унесенного ветром» революции 1848 г., давно уже не было у руля австрийской внешней политики, его преемник, граф Буоль подталкивал молодого императора Франца-Иосифа к выступлению против России.

В связи с этим принципиально важное значение приобретал пост главы российской дипломатической миссии в Вене. Ее прежний руководитель, барон П.К. Мейендорф, связанный близким родством с графом Буолем, был отозван «в отпуск», и ему требовалась подходящая замена. Николай I вспомнил о давних предостережениях Горчакова и настоял на его назначении в Вену, вопреки возражениям Нессельроде. Государственному канцлеру удалось лишь одно – князь Горчаков направлялся в Вену в качестве временно управляющего посольством, что, конечно же, задело самолюбие Александра Михайловича.

По прибытии к новому месту службы Горчаков развернул энергичную работу с целью предотвратить вступление Австрии в войну. Ему удалось нейтрализовать воинственные устремления Буоля и убедить Франца-Иосифа воздержаться от участия в войне, что получило высокую оценку императора Николая I.

Когда в Вене начала работу конференция послов по поиску путей выхода из войны, Горчаков, несмотря на крайне трудное положение, в котором он находился, будучи обложен со всех сторон «заботами» графа Буоля, достойно защищал интересы России, что снискало ему расположение вступившего на престол в марте 1855 г. Александра II.

Проигнорировав возражения Нессельроде, молодой император утвердил князя Горчакова в качестве чрезвычайного и полномочного посланника при венском дворе. Ему же он поручил ведение конфиденциальных переговоров с графом де Морни о возможности прекращения войны.

Подбирая новую команду соратников и исполнителей своих реформаторских замыслов, Александр II именно князя Горчакова видел будущим министром иностранных дел. И как только в Париже был подписан мирный договор, император предложил Александру Михайловичу занять этот ответственный пост.

Горчаков принял высочайшее предложение, предварительно ознакомив императора со своим видением внешнеполитических задач, вставших перед Россией после окончания войны. Александр II нашел, что взгляды Горчакова в полной мере отвечают его собственным представлениям о том, какова должна быть новая внешняя политика России. В именном рескрипте о назначении Горчакова говорилось: «Дипломатические способности, познания по сей части, приобретенные Вами многолетним пребыванием при разных дворах Европы в качестве чрезвычайного посланника и полномочного министра нашего, в особенности же действия Ваши в продолжении Венских конференций 1855 года, решили Наш выбор назначением Вас министром иностранных дел. Вы вступили в управление оным в то важное время, когда исполнение условий только что заключенного Парижского мира требовало неусыпной бдительности и предусмотрительности. Возникшие вскоре в сем отношении недоразумения могли снова омрачить едва прояснившийся политический горизонт Европы; но Вы, руководимые опытностью и постигая чистосердечные желания Наши упрочить общее спокойствие, умели благоразумно отвратить последствия тех недоразумений и утвердить дружественные отношения России со всеми державами»[109].

Контуры внешнеполитической программы Горчакова будут обозначены им в циркулярах от 24/12 августа и 2 сентября/21 августа ст. ст. 1856 г., адресованных русским дипломатическим представителям за рубежом[110]. Шумный отзвук в Европе получила ключевая фраза из циркуляра: “La Russie ne boude pas, elle se recueille” (Россия не сердится, она со сред оточивается).

Из программы Горчакова вытекало, что после окончания войны Россия намерена воздерживаться от активного вмешательства в европейские дела. С другой стороны, она считает себя свободной в выборе своих будущих друзей и не станет более жертвовать своими интересами ради принципов Священного союза. Здесь содержался недвусмысленный намек на неблагодарность и предательство Австрии. Заявляя о мирных намерениях России, Горчаков не исключал в недалеком будущем ее возвращение к активной европейской политике. Не раскрывая стратегических, как бы сейчас сказали, замыслов, князь Горчаков изначально исходил из главной задачи – добиваться отмены ограничений, наложенных на Россию Парижским мирным договором.

Заявленный в программе Горчакова принцип свободного выбора союзников вызвал повышенный интерес в Париже, где со времени проведения конгресса укреплялись в мысли о необходимости сближения с Россией.

А что же думал сам Горчаков об отношениях с Францией? Ведь он хорошо знал об устойчивой привязанности императора Александра к особым отношениям с Пруссией.

В этом вопросе весьма ценным представляется свидетельство временного поверенного в делах Франции в России Шарля Бодена[111], направленного в Петербург в конце июня 1856 г., после восстановления дипломатических отношений между двумя странами.

По случайному совпадению французский дипломат оказался на том же пароходе, следовавшем из Штеттина в Петербург, что и князь Горчаков, возвращавшийся через Берлин и Дрезден из Вены после вручения императору Францу-Иосифу отзывных грамот. Это соседство оказалось весьма полезным для Бодена, получившего счастливую возможность в течение трехдневного путешествия ближе познакомиться с Горчаковым[112] и его внешнеполитическими взглядами.

Если верить донесению Бодена на имя Валевского, то Горчаков признался ему, что с самого начала был против войны и «всеми доступными ему средствами пытался ее предотвратить»; война, по его мнению, не была неизбежной, она стала результатом «недоразумения, случившегося между Наполеоном III и Николаем I в 1853 году»; заключение Парижского мира Горчаков «считает отправной точкой новой политики для России, принятой той партией, к которой принадлежит и он, князь Горчаков, и что в этом отношении его назначение в Министерство иностранных дел весьма знаменательно».

Министр заверил французского дипломата, что всегда «с симпатией относился к Франции и считает крайне желательным заключение союза между двумя странами»[113].

«Пока еще не очень ясно, какой будет эта новая политика, – резюмировал Боден в депеше Валевскому свои беседы с Горчаковым. – Я надеюсь разобраться в этом, но уже сейчас понятно, что Россия будет склонна к менее активному вмешательству во внешние дела»[114].

Судя по последующему развитию событий, информация, сообщенная Боденом, соответствовала действительным настроениям и намерениям нового министра иностранных дел России. Горчаков был вполне искренним с французским дипломатом. Кстати, с момента возвращения в Петербург 10 июля министр начал делами подтверждать свое расположение к Франции.

Уже на следующий день Боден, как временный поверенный, был аккредитован при министре иностранных дел. Его статус не предполагал официальной высочайшей аудиенции, но Александр II, по совету князя Горчакова, пренебрег протоколом и принял Бодена в Зимнем дворце, чем засвидетельствовал особое отношение к представителю императора французов, пусть даже этот представитель был и в скромном секретарском чине.

С этого момента временный поверенный в делах Франции официально приступил к исполнению своих обязанностей при петербургском дворе. Его первоочередной задачей станет подготовка к прибытию в Россию посла Франции. Но за всеми этими, по большей части техническими, заботами Боден находил время и для глубокого изучения предреформенной России, пытаясь понять направление действий императора Александра и его новой правительственной команды. Его депеши и памятные записки, направлявшиеся в Париж, в целом отличались достаточно объективным взглядом на события, разворачивавшиеся в России в преддверии Великих реформ[115].

Заверения Горчакова о расположенности к тесному сближению с Францией были совершенно искренними. Они находят подтверждение как в его последующей политике, о чем еще будет сказано, так и в закрытых докладах, адресованных императору. Горчаков был убежден, что в сложившейся после войны международной обстановке для России наиболее предпочтителен союз именно с Францией. «Расположенные на двух концах Европейского континента, две страны нигде не соприкасались, их интересы нигде не сталкивались. Объединившись, они обрели бы возможность оказывать влияние на Центральную и Южную Европу Очевидным свидетельством действенности подобного союза служил бы постоянный страх, который он внушал бы другим правительствам, полагал Горчаков и ссылался на тот факт, что в течение почти века именно опасение сближения России с Францией оказывало сдерживающее влияние на всю европейскую политику», – отмечает современный исследователь горчаковской дипломатии О.В. Серова[116].

Этот вывод подтверждается многими документами, вышедшими из-под пера самого Горчакова. Важнейшими документами такого рода могут считаться ежегодные отчеты МИД, составлявшиеся Горчаковым для императора. Первым из них стал отчет за 1856 г. В нем новый министр совершенно определенно утверждает, что «согласие с Францией предоставило бы нам такие гарантии, которых мы не имели в тех старых союзах, к которым наша политика была привязана до сих пор». «Обе империи, – продолжал Горчаков, – органически и географически находятся в отношениях, которые не содержат в себе ни соперничества, ни противоборства». Как на самом континенте, так и на морях, утверждал министр, между Россией и Францией не существует никаких разногласий, что служит надежной основой упрочения их дальнейшего сближения. «Только их согласие может восстановить нарушенное Англией равновесие на морях и гарантировать континент от всех неожиданностей, которыми чревата угроза английского доминирования»[117].

Обозначая линию новой русской дипломатии в отношении Франции, князь Горчаков подчеркивал: «Постепенно сокращать дистанцию, которая в течение последних 25 лет отделяла нас от французской нации; поощрять в ней тенденции симпатии [к нам], зародившиеся в ходе войны; привлекать ее к себе повсюду, где наши интересы совпадают; предоставить ей возможность опереться на нас, для того чтобы освободиться от зависимости от Англии; наконец, заложить основы стабильного согласия, которое служило бы залогом безопасности для [всей] Европы и величия для двух [наших] стран»[118].

Определенно высказываясь за сближение с Францией, Горчаков прекрасно видел препятствия, которые могут появиться на этом пути. Одно из них определялось происхождением и природой власти Наполеона III, не имеющей четких принципов, устойчивость которой в решающей степени зависит от внешних успехов. «Успех – его [Наполеона III] единственная цель», – полагал Горчаков[119]. Это могло бы увлечь императора французов в рискованные предприятия, в которых Россия не может быть ему помощницей.

Другая потенциальная опасность, по убеждению Горчакова, заключалась в сохраняющейся привязанности Наполеона III к союзу с Англией, которую желательно бы ослабить. Наполеон, как полагал Горчаков, понимает, что «если Англия может много чего сделать во вред Франции, то Россия может многое – в ее пользу». Отсюда и желание императора французов уравновесить союз с Англией союзом с Россией. Но подобный «треугольник» не отвечает интересам России, которой предпочтителен двусторонний союз, без британского участия. Следует попытаться оторвать Францию от Англии, хотя это и представляется делом трудно осуществимым, учитывая степень влияния Лондона на Париж[120].

Какова же, по мысли Горчакова, должна быть в этих условиях политика России в отношении Франции?

Его ответ сводился к следующему: «Отвечая на открытость императора Луи-Наполеона, мы могли бы поощрять его расположение к нам, и следовать по пути согласия, отвечающего нашим интересам… Но в то же время мы должны были бы обезопасить себя от [его] амбициозных увлечений, пределы которых нам неизвестны, как и от непостоянства, свойственного французской нации в определении своей судьбы. Одним словом, – резюмировал князь Горчаков, – мы не должны делать: ни слишком много, ни слишком мало. Первое было бы чревато подчинением наших собственных интересов попыткам, из которых мы не могли бы извлечь для себя никаких преимуществ; второе могло бы отпугнуть от нас государя, имеющего большое влияние и наделенного твердой волей, подтолкнув его к поискам поддержки у других. Итак, мы принимаем его авансы, сделанные с искренними намерениями, но не берем на себя никаких обязательств»[121].

Таковы были намерения нового министра иностранных дел в отношении Франции. Их разделял и государь. Правда, император Александр, по примеру Наполеона, упорно державшегося за союз с Англией, желал примирить сближение с Францией со своим прочно усвоенным пруссофильством.

Взаимные зондажи и контакты, осуществлявшиеся в порядке строгой конфиденциальности между российскими и французскими дипломатами на завершающей стадии Крымской войны, отражали обоюдное желание Александра II и Наполеона III не только к примирению, но и к сближению двух стран, получившему развитие в последующие годы.

Глава 3

Чрезвычайное посольство

графа де Морни (1856–1857)

Сводный брат императора

29 апреля 1856 г., вскоре после полудня, к дому, где проживал в Париже генерал-адъютант граф Алексей Федорович Орлов, первый уполномоченный Российской империи на мирном конгрессе, завершившим Восточную (или Крымскую, как ее вскоре назовут) войну, подъехали две дворцовые кареты, украшенные гербами и вензелями императора французов Наполеона III. Через несколько минут в дверях появился граф Орлов в сопровождении трех флигель-адъютантов Е.И.В. – полковника Альбединского, полковника князя Витгенштейна и капитана князя Левашова. Орлов занял место в первой карете, а его спутники проследовали во вторую. Менее чем через полчаса оба экипажа были уже у парадного входа в Тюильри, где Орлова и его спутников встречал герцог де Камбасерес, главный церемониймейстер двора, вводивший иностранных послов на высочайшую аудиенцию в Тронный зал.

Ровно в 14 часов в зал вышел император Наполеон. С приветливой улыбкой, как старого друга, он приветствовал Орлова, который представил императору сопровождавших его офицеров, а потом вручил Наполеону два конверта с письмами от своего государя. Первое представляло собой формальную нотификацию, т. е. «уведомительное письмо» о восшествии Александра II на престол[122]. Во втором содержалось поздравление царя в связи с рождением 16 марта 1856 г. у Наполеона III и императрицы Евгении сына. Александр писал Наполеону, что «рождение наследника престола, несомненно, упрочит дело, которое Ваше Величество свершает во Франции», и что «по совпадению, ниспосланному Провидением, оно призвано гарантировать утверждение мира, а через него – упрочить отношения дружбы между двумя великими народами, судьбы которых нам доверены»[123].

Наполеон был в хорошем настроении, в котором он пребывал со времени рождения наследника. Это важнейшее для династии Бонапартов событие соединилось в душе императора французов с другим – заключением 30 марта Парижского мирного договора, положившего конец Восточной войне и превратившего Наполеона III в арбитра Европы. Вернув себе статус полноценной великой державы, Франция сумела сохранить привилегированные отношения с Англией, но не пошла на поводу британских интересов. Она поставила на место Австрию, ограничив ее притязания на Балканах, а в перспективе – ив Италии. Наконец, еще в ходе работы Парижского конгресса она зарезервировала для себя возможность с подписанием мира наладить добрые отношения с Россией. Не сумев найти общий язык с Николаем I, Наполеон III надеялся, что ему это лучше удастся с Александром II, которому он со времени воцарения последнего неоднократно посылал недвусмысленные сигналы. Именно благожелательное содействие императора французов (как открытое, так и закулисное) во многом облегчило графу А.Ф. Орлову и барону Ф.И. Бруннову возможность добиться на Парижском конгрессе от держав-победительниц менее суровых условий мира, чем можно было ожидать. В Петербурге это понимали, но пока еще не могли в полной мере оценить, что в действительности стоит за неожиданной благожелательностью вчерашнего противника, насколько искренни и серьезны его намерения в отношении России.

Когда официальная часть аудиенции завершилась, Наполеон попрощался с сопровождавшими графа Орлова офицерами, а самого Алексея Федоровича, взяв под руку, пригласил пройти для доверительной беседы в свой кабинет, расположенный за Тронным залом.

Уютно расположившись друг перед другом в креслах, император и граф завели разговор о недавно завершившемся конгрессе. Орлов в самых теплых выражениях поблагодарил своего августейшего собеседника за то, поистине дружеское содействие, которое он оказал императору Александру и его представителям в Париже в достойном окончании войны. Алексей Федорович не преминул отметить и ту важную роль, которую сыграл на конгрессе его председатель, граф Александр Валевский, министр иностранных дел Франции. Со своей стороны, Наполеон заверил Орлова в своем искреннем расположении к императору Александру, с которым он надеется установить прочные и доверительные отношения. К глубокому сожалению, заметил Наполеон, у него в свое время не сложились отношения с покойным императором Николаем, что, как известно, имело печальные последствия для всей Европы. Нужно извлечь уроки из прошлого и сделать все, чтобы исключить саму возможность военного конфликта между нашими двумя странами, завершил свою мысль Наполеон. Затем он воздал должное дипломатическим талантам графа Орлова, в высшей степени достойно представлявшем на конгрессе императора Александра, который не мог бы найти для этой сложной миссии лучшего дипломата. Теперь, после формального завершения войны, должны восстановиться дипломатические отношения между Францией и Россией. Будем надеяться, сказал Наполеон, завершая беседу, что император Александр направит в Париж столь же достойного посла, каким на конгрессе был граф Орлов, чтобы «упрочить отношения доброго согласия, восстановленного ныне между Россией и Францией»[124].

А пока Наполеону самому предстояло выбрать подходящую кандидатуру чрезвычайного и полномочного посла, который представлял бы его персону на коронации Александра II, намеченной на начало сентября 1856 г.

На аудиенции 29 апреля император по каким-то причинам не назвал Орлову имя этого человека, но он уже тогда знал, кто станет первым послом Франции в России после возобновления дипломатических отношений, прерванных в феврале 1854 г.

Возможно, граф Алексей Федорович и сам догадывался, что в Россию отправится граф Огюст де Морни, сводный брат императора, бывший министр внутренних дел, а в тот период – председатель Законодательного корпуса. Так или иначе, но имя Морни император назвал Орлову только перед самым его возвращением в Санкт-Петербург, на прощальной аудиенции 12 мая 1856 г. На следующий день в правительственной газете “Moniteur universel” появилось официальное сообщение о назначении графа де Морни чрезвычайным и полномочным послом в России[125].

Что же это был за человек, которому Наполеон III доверил представлять его на коронации Александра II, а в более широком плане, что гораздо более важно, – открыть новую главу в отношениях между Францией и Россией.

* * *

Шарль Огюст Луи Жозеф, граф де Мории[126] родился 17 сентября 1811 г. в местечке Сен-Морис-ан-Вале в Швейцарии, однако в метрическом свидетельстве значилось, что младенец появился на свет 21 октября в Париже, причем, в свидетельстве были приведены вымышленные данные о родителях. Последнее обстоятельство не было случайным.

Дело в том, что матерью малыша была Гортензия Богарне, падчерица императора Наполеона, выданная им в 1802 г. замуж за его младшего брата, Людовика, которого в 1806 г. он сделал королем Голландии. Царствование Людовика и Гортензии было недолгим. В 1810 г. Наполеон, недовольный образом правления Людовика, не принимавшего должных мер для защиты побережья от возможной высадки английских войск, ликвидировал независимость Голландии и включил ее в состав своей империи. Людовик Бонапарт, тяготившийся короной, и в еще большей степени – гнетущей опекой старшего брата, с облегчением покинул Голландию и уехал в Германию. Гортензия не последовала за мужем. К тому времени их брак, заключенный по воле Наполеона, фактически распался. От него остались три сына, младшему из которых суждено со временем стать императором Наполеоном III.

Гортензия с детьми вернулась в Париж и однажды, как мы уже знаем, находясь на курорте, где проходила водолечение, встретила молодого человека по имени Шарль де Флао де Ла Билл ард ери. Блестящий офицер-кавалерист считался сыном к тому времени уже покойного генерала графа де Флао, но его настоящим отцом был Талейран, находившийся в многолетней связи с мадам Аделаидой де Флао[127].

Графиня де Флао на тридцать семь лет была моложе своего супруга и, видимо, по этой причине не считала, что должна отказывать себе в доступных женских радостях.

Бурный роман Гортензии и Шарля де Флао увенчался рождением сына. Узнав о беременности, предусмотрительная Гортензия укрылась от любопытствующих взглядов в Швейцарии, где и родила мальчика.

В скором времени ей удалось решить проблему отцовства для своего четвертого сына. Эту роль самоотверженно согласился взять на себя бездетный месье Деморни, получивший за это от императора Наполеона графский титул, предназначавшийся, разумеется, прежде всего, его «сыну». Гортензия отстранилась от воспитания своего последыша, сосредоточив всё внимание на законных детях и на любовнике, которому выхлопотала у императора генеральский чин и звание шталмейстера ее двора. Их роман закончится с падением Империи. В 1817 г. граф де Флао сочетается законным браком с мисс Мерси Эльфинстон, дочерью лорда Кейта, британского адмирала. От этого брака у них родятся пять дочерей.

Все заботы о малолетнем Огюсте де Морни взяла на себя его пятидесятилетняя бабушка по отцовской линии, Аделаида де Флао. Рано овдовев, графиня в 1802 г. повторно вышла замуж за Жозе Мария де Суза, посла Португалии в Париже. В их семье и прошли детские годы Огюста. Со временем он узнает о своем происхождении, и в зрелые годы будет шутить: «В моем роду три поколения бастардов по женской линии. Сам я – правнук короля, внук епископа, сын королевы и брат императора». Под последним он имел в виду Наполеона III, которому приходился сводным братом.

Бабушка постаралась дать внуку надлежащее его высокому происхождению воспитание и необходимый набор полезных знаний. Королева Гортензия, проживавшая после 1815 г. в изгнании в Швейцарии, узнавала об успехах младшего сына из редких писем от мадам де Флао-Суза.

В 1831 г. Огюст де Морни поступает на учебу в военную школу при Главном штабе. По окончании обучения в феврале 1833 г. он получает чин младшего лейтенанта и назначение в 1-й уланский полк, размещенный в Фонтенбло. Во Франции в это время правит король Луи-Филипп Орлеанский, продолживший подчинение Алжира, начатое его предшественником, Карлом X Бурбоном, потерявшим корону в результате Июльской революции 1830 г.

Осенью 1835 г. Морни добивается назначения в Алжир, где поступает в распоряжение герцога Фердинанда Филиппа Орлеанского, старшего из пяти сыновей короля, прикомандированного к штабу генерал-губернатора, маршала Бертрана Клозеля. Морни и Орлеан – почти ровесники, им по двадцать лет. Молодые люди проявляют храбрость в нескольких сражениях с отрядами эмира Абд-эль-Кадера.

Пока Морни воевал в Алжире, его сводный брат, Луи-Наполеон Бонапарт в октябре 1836 г. как известно, предпринял в Страсбурге попытку поднять мятеж против Луи-Филиппа, но потерпел неудачу и был арестован. Огюст де Морни и Луи-Наполеон никогда не встречались, хотя, разумеется, знали о существовании друг друга. Их личное знакомство состоится спустя много лет – лишь в январе 1849 г.

Тем временем в декабре 1836 г. герцог Орлеанский и граф де Морни, покрытые ореолом воинской славы, возвращаются в Париж. Огюст произведен в лейтенанты и получает орден Почетного легиона. Его принимают в члены аристократического Жокей-клуба, доступного лишь избранным. Он совсем еще молод, знатен и богат и не спешит расстаться с холостяцкой жизнью, предпочитая свободные отношения с женщинами. В это время он заводит роман с юной графиней Фанни Ле Хон, дочерью бельгийского банкира и промышленника, ставшей супругой посла Бельгии в Париже. От этого романа в 1838 г. родилась девочка, которую графу Ле Хону пришлось признать своей дочерью. Спустя восемнадцать лет Морни примет близкое участие в устройстве судьбы Луизы Ле Хон. Ее удачно выдадут замуж за князя Станисласа Огюста Фредерика Понятовского, потомка короля Польши и внука наполеоновского маршала. А связь Морни с мадам Ле Хон продлится долгие двадцать лет, вплоть до его неожиданной и поразившей всех, включая Наполеона III, женитьбы, о чем еще будет сказано. Но вернемся в год 1837-й.

Всё, включая дружбу с наследником престола, обещало графу де Морни стремительную военную карьеру, но он неожиданно выходит в отставку, выразив желание заняться предпринимательством. В 1837 г. Морни задумывает развернуть в районе Клермон-Феррана (Овернь) собственное производство сахарной свеклы и вкладывает в это дело значительные средства, однако терпит неудачу. Провалом закончились и другие экономические замыслы Морни, а неудачные финансовые спекуляции очень скоро поставили его на грань разорения. Тем не менее, незадачливый предприниматель, каковым оказался Морни, сумел извлечь из своей деятельности если не материальную, то явную политическую пользу. Широкие связи, налаженные в Оверни, позволили ему в июле 1842 г. добиться избрания в Палату депутатов от департамента Пюи-де-Дом. В парламенте Морни примкнул к сторонникам Ф. Гизо, но в отличие от многих депутатов ничем себя там не проявил, больше занимаясь решением своих финансовых проблем. Он участвует в создании «Компании железных дорог Большого Центрального массива», а незадолго до падения Июльской монархии становится акционером популярной газеты «Конститюсьоннель».

Пока Морни пытался обеспечить свое скромное политическое и финансовое благополучие, его беспокойный сводный брат, Луи-Наполеон, вынашивал куда более честолюбивые замыслы – возродить бонапартистскую империю. Племянник великого Наполеона успел в 1840 г. предпринять вторую попытку свержения Июльской монархии, но, как и в первый раз, потерпел неудачу, был схвачен и осужден на пожизненное заключение в крепости, откуда в мае 1846 г. сумел бежать и укрыться в Англии.

Февральская революция 1848 г., свергнувшая Луи-Филиппа и его режим, открыла возможности для реализации замыслов Луи-Наполеона. Стараниями его многочисленных сторонников во Франции, к которым поспешил примкнуть и Морни, вспомнивший, что он тоже принадлежит к знаменитому семейству. Морни принимает активное участие в избирательной кампании Луи-Наполеона, выдвинувшего свою кандидатуру на пост президента республики. В последних числах сентября 1848 г. Луи-Наполеон возвращается во Францию и в декабре одерживает убедительную победу на президентских выборах.

Вскоре после этого, в январе 1849 г. происходит, наконец, личное знакомство двух братьев. С этого времени Морни становится одним из ближайших соратников и советников главы государства. В числе самых доверенных лиц Луи-Наполеона он принимает участие в подготовке государственного переворота, осуществленного 2 декабря 1851 г.

Сразу же после этого Морни получает ключевой в тех обстоятельствах пост министра внутренних дел, который, правда, занимает недолго – до 22 января 1852 г. В дальнейшем Морни избирается в новый представительный орган – Законодательный корпус и участвует в подготовке конституционной реформы, призванной ликвидировать республиканский строй и восстановить империю.

Как известно, провозглашение империи 2 декабря 1852 г. было воспринято в европейских столицах, как покушение на Парижский мирный договор 1815 г., навязанный Франции после поражения Наполеона державами-победительницами. Наибольшее беспокойство в связи с этим обнаружили бывшие участники антифранцузской коалиции – Англия, Австрия, Пруссия и Россия. Правда, и королева Виктория, и Франц-Иосиф I, и Фридрих-Вильгельм IV не стали драматизировать ситуацию и, проявив разумный прагматизм и понимание реальностей, вскоре официально признали новый режим в Париже. Иначе повел себя Николай I, упорно не желавший признавать новоявленного императора французов[128]. Дело тогда едва не дошло до разрыва дипломатических отношений, и если этого не случилось, то – исключительно благодаря графу де Морни.

С провозглашением во Франции империи все иностранные послы должны были представить новые верительные грамоты, адресованные Наполеону III. По тогдашним правилам, грамоты, составленные от имени коронованных особ, должны были содержать обязательное обращение – «Сир и Брат мой». Именно так и поступили королева Виктория, Франц-Иосиф, Фридрих-Вильгельм и другие европейские монархи. Все, за исключением одного – Николая I. Верительная грамота, которую получил из Петербурга российский посланник в Париже Николай Дмитриевич Киселев, начиналась со слов: «Сир и добрый Друг» (“Sire et bon Ami”). Это означало, что царь не признавал Наполеона III равноправным членом европейской монархической семьи.

Именно так и расценили в Тюильри «неподобающее» обращение Николая I к императору французов. Предварительно ознакомившись с копией грамоты, министр иностранных дел Франции Э. Друэн де Люис, заявил Киселеву, что грамота составлена не по форме, и потому принята быть не может[129]. Эту позицию разделяли все ближайшие советники Наполеона III, кроме Мории. «Мой добрый император, – сказал он Наполеону при встрече, состоявшейся 4 января 1853 г., – Вы совершите непоправимую ошибку, если, едва придя к власти, повернетесь спиной к самому могущественному монарху Европы». На это Наполеон возразил: «Царь демонстрировал по отношению ко мне столько пренебрежения, что согласиться на очередное оскорбление, не поставив его на место, означало бы проявить слабость».

Но Мории продолжал настойчиво убеждать брата: главное, что царь признал его императором Франции, все остальное – не так существенно; более того, император получает удобный случай показать общественному мнению, что национальные интересы для него превыше личных амбиций.

В конце концов, Наполеон, вопреки советам руководителя своей дипломатии Друэн де Люиса и министра внутренних дел Персиньи, счел доводы Морни основательными, и согласился принять у российского посланника составленные «не по форме обращения» верительные грамоты. На аудиенции он сказал Киселеву: «Прошу передать Вашему государю мою особенную благодарность за его обращение ко мне, не как к “брату”, а как к “доброму другу”. Нельзя выбрать брата, но можно выбирать друзей»[130]. Так, благодаря Морни, был предотвращен казавшийся неминуемым дипломатический скандал, чреватый прекращением дипломатических отношений между Францией и Россией.

В Петербурге в полной мере оценили важную услугу графа Морни. Канцлер Нессельроде поручил Киселеву передать Морни самую искреннюю благодарность императора Николая I, а в знак исключительной доверенности к графу Карл Васильевич разрешил посланнику ознакомить Морни с содержанием своего письма по этому поводу. Киселев с удовольствием поспешил исполнить данное ему поручение. С давних пор – еще со времен Июльской монархии – Николая Дмитриевича связывали дружеские отношения с графом Морни. 2 февраля 1852 г.

Киселев отправил к Мории курьера с двумя письмами. «Мой дорогой друг! – говорилось в первом письме. – Не будучи уверен в том, что застану Вас дома, спешу переслать Вам прилагаемое ниже конфиденциальное письмо, только что полученное мною от графа Нессельроде. Оно касается Вас и свидетельствует о том, что нам не чужды чувства благодарности. Прошу Вас по прочтении вернуть его мне, а Вас прошу сохранить ко мне Вашу дружбу в обмен на ту, что уже так давно я ношу в моем сердце»[131].

Во втором конверте находилось личное письмо канцлера Нессельроде, адресованное Киселеву. В нем в частности говорилось: «В Вашем сугубо конфиденциальном письме Вы сообщаете о содействии, которое встретили в доброжелательности и мудрости господина графа де Мории. Я хотел бы, чтобы он знал, насколько Император ценит услуги, которые он оказал в этих деликатных обстоятельствах…». Далее Нессельроде подчеркнул, что Морни оказал важную услугу не только императору Николаю I, но и «своему государю, воспрепятствовав тем самым его вовлечению на ложный путь, куда его направляли неосмотрительные советники»[132]. Под последними канцлер явно имел в виду Друэн де Люиса и Персиньи.

Когда летом 1853 г. резко обострился русско-турецкий конфликт, обозначив перспективу вмешательства в него Франции и Англии на стороне Порты, Морни пытался оказывать сдерживающее влияние на Наполеона.

23 июня 1853 г., вскоре после того как Россия ввела свои войска на территорию Дунайских княжеств (Молдавии и Валахии), находившихся под протекторатом султана, Морни пишет записку, в которой предостерегает императора от участия в русско-турецком конфликте. «Самым опасным для будущего Турции была бы война из-за нее между Россией, с одной стороны, и Францией и Англией, – с другой. Россия, – полагал Морни, – имеет на Востоке больше ресурсов, чем любая другая держава, к тому же, время работает на нее». Турция, по мнению Морни, может все потерять, и, наоборот, – выиграть от умеренности и сохранения мира. Роковой ошибкой было бы направление на помощь Порте французского и английского флотов. Путь дипломатических согласований, по мнению Морни, во всех отношениях был бы предпочтительнее войны[133]. По его убеждению, на войну с Россией Францию настойчиво подталкивала ее давняя союзница, Англия.

Морни доверительно сообщал об этом в письмах к своей русской приятельнице, княгине Дарье Христофоровне Дивен, проживавшей в

Париже, где в ее доме, превращенном в светский салон, собирался цвет французского политического бомонда[134]. Одновременно он писал княгине Дивен, что император Наполеон «в глубине души никогда не хотел войны и никогда в нее не верил»[135], но что на него оказывалось мощное давление, изменившее его первоначальные намерения. «Увы, – сокрушенно писал Морни 12 марта 1854 г. Дарье Христофоровне, – я уже не верю, что можно еще что-то сделать, чтобы помешать войне»[136].

Действительно, миролюбивые призывы Морни на этот раз не были услышаны Наполеоном. Разгром русской эскадрой в Синопском морском сражении 30 ноября 1854 г. основных сил турецкого флота поставил Порту на грань поражения, чего не могли допустить ни Англия, ни Франция. В начале января 1854 г. в Черное море вошел объединенный франко-британский флот, что стало прелюдией к разрыву отношений Петербурга с Парижем и Лондоном (27 февраля). А месяц спустя, 28 марта 1854 г., Франция вслед за Великобританией объявила России войну. С того момента, как заговорили пушки, Морни, как истинный патриот своего отечества, тактично замолчал в ожидании лучших времен.

Со времени отставки с поста министра внутренних дел 22 января 1852 г. он много времени уделял решению личных материальных проблем, в полной мере используя свое привилегированное положение при дворе. Когда барон Османн, префект департамента Сена, приступит к перестройке Парижа, Морни, пользуясь своим влиянием, начнет заранее скупать предназначенные для сноса дома и даже целые кварталы, чтобы затем перепродать землю с огромной прибылью. Он приобретет и приведет в порядок старинный замок с прилегающей территорией в районе Лализолль в Оверни, где станет принимать своих друзей – музыкантов и литераторов. Чаще других у него гостит Жак Оффенбах. Личным секретарем у Морни одно время будет работать начинающий писатель Альфонс Доде. Впоследствии он выведет своего патрона в образе герцога де Мора в романе «Набоб», а Эмиль Золя возьмет Морни как прототип графа де Марен в романе «Его превосходительство Эжен Ругон».

Отсюда, из овернской глуши, Морни продолжает дружескую переписку с княгиней Ливен, находившейся с началом войны в Брюсселе и мечтавшей вернуться в Париж[137]. «Я стал настоящим деревенским жителем, – писал он ей 30 сентября 1854 г. – На мне огромные башмаки, одежда из холстины, соломенная шляпа. Я думаю теперь лишь о том, что меня окружает – о яйцах, о баранах… Живу я среди лесов и занимаюсь строительством фермы: составил план замка, с террасами, садами и т. д. Я не думаю больше о политике, газеты читаю с безразличием и скукой. Не забываю я только о Вас, моя дорогая княгиня. Два Ваших письма, которые я здесь получил, доставили мне несравненное удовольствие. Ибо ничто так не согревает мое сердце, как желание быть Вам хоть чем-то полезным. Надеюсь, что по моем возвращении [в Париж] я сделаю для Вас что-то большее»[138].

Видимо, Мории уже знал о намерении императора вернуть его к активному участию в государственных делах. Действительно, 12 ноября 1854 г. граф де Мории, которого Наполеон III, то ли в шутку, то ли всерьез, называл неисправимым орлеанистом, был назначен председателем Законодательного корпуса, т. е. нижней палаты парламента Второй империи.

С этого момента Мории вновь становится непременным участником принятия важнейших государственных решений. Наполеон консультируется с ним по всем вопросам внутренней и внешней политики, хотя и не всегда разделяет его точку зрения. Как уже говорилось, в марте 1854 г. император не внял доводам Морни, предостерегавшего императора от войны с Россией ради защиты интересов Оттоманской Порты. После взятия Севастополя в сентябре 1855 г. Наполеон III стал склоняться к прекращению Восточной, как ее называли во Франции, войны в Крыму, оказавшейся слишком затратной по части человеческих и финансовых потерь. Именно Морни с его непонятным для тюильрийско-го двора русофильством, Наполеон поручит поиски путей примирения с Россией, где с февраля 1855 г. царствовал молодой император Александр II.

Кстати, о русофильстве Морни. В какой степени о нем можно (и можно ли) говорить всерьез?

Трудно дать однозначный ответ на этот вопрос. Скорее всего, истоки проросийских настроений у сводного брата императора французов следует искать в неприятии им курса на безоговорочное следование в фарватере британской внешней политики, характерное для Франции со времен Июльской монархии. Будучи тогда сторонником Франсуа Гизо (недаром Наполеон III, как бы в шутку, называл своего брата орлеанистом), Морни тем не менее, не одобрял проводимой министром иностранных дел Луи-Филиппа линии на достижение «сердечного согласия» с Великобританией. Морни полагал, что такое «согласие» в большей степени выгодно Лондону, нежели Парижу, чьи интересы нередко приносятся в жертву британским.

Вторая империя в значительной степени унаследовала традицию тесного взаимодействия с сент-джеймским кабинетом, что наиболее ярко проявилось в период обострения Восточного кризиса в 1853 г. Активными приверженцами этого курса в ближайшем окружении Наполеона III были императрица Евгения, министр иностранных дел Э. Друэн де Люис и министр внутренних дел В. де Персиньи. Именно они подталкивали императора французов к войне с Россией, вопреки предостережениям «пацифиста» Морни, который считал, что на Востоке Франция будет воевать не за свои, а за британские интересы.

Женевьева Жилль, публикатор переписки Морни с княгиней Ливен, называет его «убежденным англофобом»[139]. Если даже это определение и слишком категорично, то оно все же не лишено оснований. Опасаясь чрезмерного усиления Англии, Морни видел в России реальный противовес британскому влиянию, становившемуся опасным для интересов Франции. При этом, надо сказать, Морни накануне Крымской войны явно находился во власти преувеличенных представлений о военной мощи России, равно как и под обаянием внушительной фигуры Николая I, которого он считал единственным арбитром в Европе. Поэтому беспрепятственная высадка франко-британского экспедиционного корпуса в Крыму и последовавшая серия неудач русской армии явились для него полной неожиданностью и даже потрясением. В письме княгине Ливен от 30 сентября 1854 г. он признается, что все это для него «необъяснимо» и «невероятно»[140]. Но даже после падения Севастополя, уже не сомневаясь в поражении России, Морни тем не менее не изменил свой взгляд на нее, как на желательного партнера Франции.

Трудно сказать, были ли у него накануне и в период Крымской войны какие-то иные, кроме сугубо политических, мотивы доброжелательного отношения к России, – ничто, казалось бы, об этом не свидетельствует, – но все его дальнейшие действия подтверждают, что недаром в окружении Наполеона III он слыл последовательным русофилом.

Когда в Париже открылся мирный конгресс, Мории, оставаясь за кулисами переговоров, оказывал, как мог, поддержку графу Орлову и барону Бруннову. Поэтому никто в Париже не удивился, когда император Наполеон принял решение направить послом в Россию именно графа де Мории. «Ореол вокруг его происхождения, непринужденность и очаровательность манер, тонкий вкус, глубокое знание человеческой природы, умение нравиться и с блеском подать себя; Мории обладал редким сочетанием всех качеств, необходимых для исполнения той блестящей и трудной роли, которую ему предстояло сыграть», – отмечал французский историк Франсуа Шарль-Ру[141].

Разумеется, столь высокий уровень посла был в полной мере оценен в Петербурге – как самим императором Александром, так и новым главой его дипломатии князем А.М. Горчаковым. Последний, как уже говорилось, заочно был знаком с Мории. Будучи посланником при венском дворе, Горчаков поддерживал с ним конфиденциальную переписку в целях скорейшего прекращения войны. Теперь им предстояло открыть новую главу в отношениях России и Франции. Одним словом, в Петербурге с очевидным интересом ожидали приезда Мории.

Завершив все необходимые приготовления, 4 июля Мории отправился в дальний путь, который ему предстояло преодолеть по железной дороге, а на заключительном этапе – в карете. В состав чрезвычайного посольства были включены десять дипломатов и восемь военных[142]. Среди первых – близкий к Мории депутат Законодательного корпуса граф Иоахим-Жозеф-Андре Мюрат, внучатый племянник, знаменитого наполеоновского маршала, графы де Л’Эспин и Велль де Ла Валетт, герцог де Граммон-Кадерусс, виконт де Симеон и др. В числе военных – бригадные генералы Лебёф, Фроссар и Дюмон, полковник Рель, капитан де Бофремон, лейтенант маркиз де Галифе – все участники Крымской кампании, что должно было подчеркнуть уважение французской армии к недавнему противнику на полях сражений. Одни члены посольства отправились вместе с Мории, другие присоединятся к нему в Берлине, где он сделает очередную остановку.

Выбирая маршрут следования, Мории решил на несколько дней остановиться в Висбадене, столице герцогства Нассау, где в это время проходила лечение водами вдовствующая императрица Александра Федоровна, супруга Николая I и мать царствующего императора Александра II. До замужества и перехода в православие ее звали Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина Прусская. Она была дочерью короля Фридриха-Вильгельма III и приходилась сестрой правящему королю

Фридриху-Вильгельму IV и кронпринцу Вильгельму, будущему германскому императору Александра Федоровна никогда не забывала о своих корнях и старалась воспитывать старшего сына, которому предстояло унаследовать престол, в германофильском духе. В Висбадене императрицу-мать, помимо свиты, сопровождал ее младший сын, великий князь Михаил Николаевич. В это время велись переговоры о его женитьбе на принцессе Цецилии Баденской.

Мории было интересно познакомиться с императрицей, ее сыном и их окружением, в лице которых он мог столкнуться в Петербурге с влиятельными противниками сближения с Францией. Под предлогом водолечения он остановился в Висбадене и поспешил засвидетельствовать почтение вдовствующей императрице. Та приняла его весьма любезно, но за подчеркнутой вежливостью, которую не разделяли приближенные императрицы, Мории смог усмотреть нерасположение «старого двора» к Наполеону III и его представителю. «Я был тронут любезным приемом, который мне был здесь оказан, но не смог избавиться от ощущения какого-то недоверия по отношению к нам…», – писал он министру иностранных дел Валевскому. «Императрица-мать, как пруссачка и как русская, – продолжал Мории, – никогда не должна была любить Францию, и я уверен, что последние обстоятельства, ранившие ее сердце, не могли изменить ее нерасположение к нам»[143]. По этому поводу Мории остроумно заметил, «если русский человек вообще недолюбливает французов, то русский, привитый к немцу, глубоко нас ненавидит»[144].

Во время путешествия Мории встречался с русскими дипломатами, аккредитованными при различных германских дворах. И везде он чувствовал в них закалку предыдущего царствования, своего рода «школу Нессельроде», с ее приверженностью к Германии и неприязнью к Франции.

От этих первоначальных впечатлений, ввергнувших было графа де Мории в пессимизм, не осталось и следа, стоило ему только оказаться в Петербурге, где его встретили с непривычным для дипломатических условностей радушием, как долгожданного и дорогого гостя.

В Петербург Мории прибыл в ночь с 5 на 6 августа. Последний участок пути от Кенигсберга, где заканчивалась железнодорожная ветка, идущая из Берлина, до столицы Российской империи – ему и его спутникам пришлось проделать в каретах, на что ушло трое суток.

К приезду посла французский временный поверенный Ш. Боден успел снять для него элегантный особняк графа Воронцова-Дашкова, расположенный на левом берегу Невы, неподалеку от Зимнего дворца.

Там и разместилась посольская резиденция. На следующий день, прежде чем приступить к делам, Мории занялся развешиванием доставленных из Франции картин и гобеленов. Он лично руководил этими работами. И только убедившись, что все в доме приведено в надлежащий порядок, во второй половине дня 6 августа посол отправился с визитом к князю Горчакову, с которым обговорил детали предстоящего вручения верительных грамот императору Александру. Мории не мог не обратить внимания на то, как молниеносно был решен для него вопрос о высочайшей аудиенции. Князь В.Л. фон Эстергази, посол Франца-Иосифа I, прибывший в Петербург раньше Мории, все еще обсуждал с Горчаковым возможность и дату такой аудиенции. Это, конечно же, не было случайностью. Официальный Петербург даже не считал нужным скрывать свое недовольство предательским поведением Вены в завершившейся Крымской войне.

Утром 7 августа Мории в сопровождении всего состава посольства выехал в Петергоф, где в это время находился император. В Петергофе французскую делегацию разместили во дворце, расположенном в Английском парке, где Мории и Горчаков обсудили последние детали аудиенции. По завершении переговоров, в установленный час, к особняку подкатили дворцовые кареты, на которых Мории и его сотрудники были доставлены к Большому дворцу. Там, в Тронном зале, в присутствии высших сановников империи граф де Мории вручил императору свои верительные грамоты, после чего, поочередно представил членов посольства. Александр II приветствовал их на безупречном французском языке. Слегка грассируя, он сказал несколько подобающих случаю фраз. Граф Иоахим де Мюрат, который оставит подробное описание поездки в Россию и коронации Александра II, запишет свое первое впечатление о царе: «Внешне, быть может, менее импозантный по сравнению с императором Николаем, Его Величество обладает не менее благородной и полной непринужденности осанкой. У него высокая стройная фигура, его лицо несет на себе отпечаток открытой души, прямого и надежного сердца. Природная доброта, отражающаяся на его лице, не исключает наличие в нем энергии и твердости характера»[145].

По завершении официальной части аудиенции Александр и Мории удалились для беседы тет-а-тет. Вот что написал об этом Мории в депеше графу Валевскому, составленной на следующий день: «Вчера я получил высочайшую аудиенцию в Петергофе. Император с ласковой приветливостью протянул мне руку… и сказал: «Я очень рад видеть вас здесь. Ваше присутствие знаменует счастливое окончание ситуации, которая не должна более повториться. Я очень признателен императору Наполеону и никогда не забуду того доброжелательного влияния, которое он оказывал в нашу пользу на ход мирных переговоров. Граф Орлов докладывал мне также, насколько он был тронут внимательным расположением графа Валевского. Я прошу вас передать ему за это мою благодарность». Потом он добавил, что император Наполеон приобрел в лице графа Орлова горячего друга. Орлов вернулся из Парижа полностью им очарованным. Кроме того, сказал император, я тронут до глубины души тем обхождением и той добротой, с которой император и императрица французов отнеслись ко всем офицерам, которых я отправлял в Париж. […]

«Я не устану повторять, – продолжал император, – насколько я счастлив видеть все эти признаки сближения, и если у войны и была какая-то хорошая сторона, то она состоит в том, что она показала нам, как велики симпатии обоих народов друг к другу и взаимное уважение обеих армий, в какой мере обе нации симпатизируют одна другой, и насколько две наши армии прониклись взаимным уважением».

Я ответил на это, писал Мории министру иностранных дел, что император Наполеон имеет аналогичное мнение, и что он совершенно осознанно включил в состав чрезвычайного посольства тех военных, кто был в Крыму и кто имел случай оценить упорство и мужество русской армии. […]

«В том, что император Наполеон прислал сюда именно вас, господин граф, – продолжал Александр, – я вижу новое свидетельство его расположения ко мне. Я знаю, что занимаемое вами во Франции положение не предполагает выполнение миссии за границей, и потому я особенно признателен за то, что сюда направили именно вас».

Вернувшись к началу нашего разговора, продолжал в своем донесении Морни, император заверил меня в его искреннем желании достигнуть доброго согласия с Францией и императором Наполеоном. Он сказал мне: «В сущности, такое желание было и у моего отца. Я искренне сожалел о недоразумении, случившемся между ним и вами. Что же касается меня, то вы можете положиться, даю вам в том слово чести, на прямоту и искренность моих намерений, и если когда-нибудь, господин граф, у вас возникнут хотя бы малейшие сомнения, обращайтесь прямо ко мне, вы всегда встретите у меня полнейшую готовность выслушать вас и откровенно объясниться с вами»[146].

Морни невольно сопоставлял свои новые впечатления с теми, которые он вынес из встречи с императрицей-матерью в Висбадене. «В конце концов, – писал он Валевскому, – в Висбадене я видел старый двор, оставшийся под впечатлением прежних скорбных воспоминаний; здесь же, в Петербурге, доброе расположение, выказываемое к Франции, представляется мне более искренним, и, думаю, не ошибусь, если скажу, что слова, сказанные мне императором, выражают чувства, разделяемые большинством русского общества. Прием, который был оказан здесь г-ну Бодену и членам посольства, прибывшим сюда месяцем ранее, полностью подтверждает это, свидетельствуя об особой симпатии в отношении Франции и императора французов»[147].

«Я нашел здесь совсем другую обстановку, – писал Морни, – новые люди, новая политика. Князь Горчаков откровенно излагает свои принципы, не скрывая своих симпатий и антипатий. Он заявляет, что всегда был приверженцем добрых отношений между Францией и Россией, и он публично признается в том, что испытывает глубокое восхищение и личную расположенность к императору французов. Он сохраняет признательность за то доброжелательство, которое королева Гортензия некогда проявляла по отношению к нему[148]. Он демонстрирует новую манеру ведения дел – очень четкую и самостоятельную, подчеркивая, что согласился взять на себя руководство иностранными делами исключительно по той причине, что взгляды императора Александра полностью совпадают с его собственными убеждениями»[149].

Морни предполагал пробыть в Петергофе день или два, но император удержал его при себе на трое суток. Посол был приглашен участвовать в праздновании дня рождения царствующей императрицы, хотя это не предусматривалось правилами этикета. Утром 8 августа все члены французского посольства отстояли утомительную для католиков службу в дворцовой церкви по случаю 32-летия императрицы, а по ее окончании были представлены членам многочисленной императорской фамилии, которые выказывали французам свое расположение и самые дружеские чувства к Франции, императору Наполеону и императрице Евгении.

Вечером, в Большом дворце был устроен бал, перед началом которого Мария Александровна представила графу своих фрейлин. Среди них – совсем еще юную княжну Софью Трубецкую. Никто, включая самого посла Франции, и предположить не мог, что эта, в сущности, случайная встреча будет иметь самые серьезные последствия для 44-летнего Морни и 18-летней Софи Трубецкой.

Бал завершился поздним ужином, за которым император обратился к каждому из присутствующих членов французского посольства с приветственным тостом, найдя для каждого теплые слова.

Обратный путь в Петербург Мории и его спутники проделали на борту прогулочного парохода, совершив приятное путешествие по Финскому заливу Последующие дни у французских дипломатов и военных ушли на знакомство со столицей империи и ее наиболее именитыми обитателями, оказавшимися на удивление просвещенными людьми, свободно говорившими на иностранных языках и много путешествовавшими по Европе. С воцарением императора Александра II все, кто хотел, получил возможность выезжать за границу, что было немыслимо в предыдущее царствование.

Первым шагом Мории в качестве посла Наполеона III была организация приема для членов дипломатического корпуса и чинов первых четырех классов российской правящей элиты, т. е. не ниже действительного статского советника (генерал-майора). Дело в том, что Мории прибыл в Петербург, когда там не было еще послов великих держав (в лучшем случае наличествовали лишь поверенные в делах), и по этой причине он автоматически становился дуайеном дипломатического корпуса[150], что налагало на него дополнительные обязанности. В своей резиденции на набережной Невы он давал прием и как посол императора французов, и как дуайен. Мории подошел к этому делу со всей возможной тщательностью, вникая во все детали украшения интерьеров, сервировки стола и тонкости кухни. Желая произвести впечатление на своих гостей, Мории привлек для консультаций лучших знатоков здешнего протокола из дворцового ведомства. В связи с тем, что число приглашенных превысило первоначальные расчеты, Мории организовал два приема с интервалом в несколько дней, распределив гостей по двум категориям.

Первый прием, разумеется, был приурочен к 15 августа, дню рождения Наполеона I, вновь ставшему национальным праздником Франции. День начался с торжественной мессы в католическом храме св. Екатерины, где, помимо посольских и петербургских французов, присутствовали товарищ министра иностранных дел граф И.М. Толстой[151], личный представитель императора Александра, и только что назначенный посол России при тюильрийском дворе генерал-адъютант граф П.Д. Киселев[152].

А вечером во дворце Воронцова-Дашкова состоялся прием, своей утонченной пышностью поразивший всех, кто на нем присутствовал. Через несколько дней был организован второй, не менее торжественный прием. А накануне 15 августа граф де Морни был приглашен в Петергоф, где обедал наедине с императорской четой. Пользуясь случаем, посол передал Александру II только что доставленную для него из Парижа Большую орденскую ленту Почетного легиона, знак особого внимания со стороны Наполеона III.

На 22 августа был назначен отъезд двора на коронацию в Москву. В остававшиеся дни Морни и его сотрудники продолжали знакомство с достопримечательностями Петербурга – с богатейшей коллекцией Эрмитажа и внушительным собранием Императорской библиотеки, где им показали десятки писем Генриха IV и ценнейшие документы из архивов Бастилии, с еще недостроенным Исаакиевским, а также с Казанским и Петропавловскими соборами, с Адмиралтейством… В числе достопримечательностей оказалась и популярная цыганская труппа, на выступление которой дипломатов зазвал кто-то из их русских коллег. Пораженные французы впервые в жизни слушали завораживающее цыганское пение, сопровождавшееся неистовыми плясками. Для них это стало подлинным открытием. Ведь до написания оперы Жоржа Бизе «Кармен», где впервые в европейской музыкальной культуре зазвучала цыганская тема, было еще далеко – целая четверть века. В России же цыганские музыкальные труппы уже в начале XIX столетия были желанными гостями не только в столичных трактирах и ресторанах, но также в дворянских домах и усадьбах.

А один из дипломатов, случайно заглянув на местный «блошиный рынок», принес оттуда купленный за 15 копеек (50 сантимов) диковинный трехструнный инструмент под интригующим названием «balalaika». Чтобы оживить этот инструмент, пришлось отыскать умельца, одетого в холщовую рубаху, в лаптях вместо сапог. Виртуозная игра самодеятельного музыканта, извлекавшего из трех струн широкую гамму звуков, передававших все оттенки настроений – от празднично-разгульного до рвущего душу отчаяния – вызвала восторг у соотечественников и современников Адана, Гуно, Берлиоза и Оффенбаха.

Тем временем в Петербург стали съезжаться прибывшие на коронацию послы европейских держав, среди которых лорд Гренвил, посол Ее Величества королевы Виктории. К моменту отъезда двора в Москву лорд Гренвил успеет получить аккредитацию, как и уязвленный демонстративной обструкцией князь Эстергази.

В шесть часов утра 22 августа с Николаевского вокзала Санкт-Петербурга с небольшим интервалом отошли два специальных состава с членами иностранного дипломатического корпуса. В одном из них следовала французская миссия. В те годы поезд из Петербурга в Москву обычно находился в пути ровно сутки. Но в данном случае руководство Николаевской железной дороги сделало все возможное и невозможное, чтобы сократить время движения состава до шестнадцати часов. Примерно в 22 часа того же дня оба состава прибыли на Николаевский вокзал первопрестольной столицы России.

Французская дипломатическая миссия была устроена в двух просторных городских усадьбах. Граф де Мории разместился во дворце Рахманова, находившегося между улицами Петровка и Неглинная, а его сотрудники – в расположенной неподалеку усадьбе Корсакова.

На следующий день французские дипломаты с нескрываемым волнением и интересом приступили к знакомству с городом, в котором сорок четыре года назад квартировала Великая армия Наполеона и с оставлением которого началось крушение Первой империи. Со времени ее разорения осенью 1812 г. Москва разительно изменилась и похорошела. Повсюду выросли новые красивые здания, мирно соседствующие с архаичными деревянными постройками. Полуразрушенный по приказу маршала Э. Мортье Кремль был давно восстановлен и теперь представал взорам во всей своей неповторимой красоте вместе с Большим Кремлевским дворцом, перестроенном при императоре Николае. Но прежде всего, москвичи восстановили сгоревшие и пострадавшие храмы, бесчисленные купола которых сверкали золотом на уже не знойном в конце августа солнце. Граф Мюрат философски усмотрел в этой живописной картине «соединение великолепия с традицией» и даже «протест прошлого против нестабильности будущего»[153].

При знакомстве французов с городом произошел курьезный инцидент. Два молодых дипломата, покуривая сигары, не спеша прогуливались по Тверскому бульвару, когда были задержаны и доставлены в полицейскую часть. Оказалось, что они нарушили запрет на курение на улицах, за что полагался солидный штраф. Конечно, дипломатов вскоре отпустили и даже, в порядке исключения, не оштрафовали, а эта история стала предметом шуток среди членов дипломатического корпуса. Вообще, Москва с присущей ей причудливой смесью Европы и Азии, роскоши и убожества, столь непохожая на европеизированный Санкт-Петербург, произвела неизгладимое впечатление на французов.

29 августа в первопрестольную прибыла царская чета, а 7 сентября состоялась коронация. Перед ее началом французская делегация привлекла к себе всеобщее внимание. Все иностранные представители подъезжали к Успенскому собору Кремля в каретах, которые останавливались у самого входа в храм. И только французы во главе с графом де Мории оставили свои кареты у ворот Кремля и, выйдя из них, с непокрытыми головами пешком прошли весь путь до Успенского собора, что вызвало одобрительный гул в толпе. «Император Александр был коронован этим утром в Успенском соборе Кремля, – писал Мории графу Валевскому в коротком перерыве между коронационными торжествами. – Мне не хватает времени, чтобы описать все детали этой величественной церемонии, которая совершилась в обстановке чрезвычайной торжественности, характер которой во всех отношениях отмечен величием, оставив неизгладимое впечатление в памяти всех, кто при этом присутствовал. В ближайшие дни я представлю вам подробный отчет об этой церемонии…»[154].

А накануне, 6 сентября, в резиденцию Мории из дворцового ведомства был доставлен объемистый пакет, в котором находились ордена для всех членов французского посольства и наградные патенты. Сам посол был удостоен высшего знака отличия Российской империи – ордена св. Андрея Первозванного. Генералы Лебёф, Фроссар и Дюмон получили ордена св. Станислава 1-й степени, граф Мюрат и полковник Рель – ордена св. Анны 2-й степени с бриллиантами. Остальные французские дипломаты и военные были отмечены орденами Станислава и Анны 3-й степени. Вскоре стало известно, что наград удостоились и другие члены иностранного дипломатического корпуса, присутствовавшие на коронационных торжествах, но лишь одному иностранному послу была оказана честь получить орден Андрея Первозванного. Этим послом оказался граф Огюст де Морни [155].

Коронационные торжества в Москве продолжались до середины октября. Все это время Морни часто встречался с императором и князем Горчаковым, которые подчеркивали особенное расположение к послу Франции, выделяя его из всех остальных. Своими впечатлениями о России, ее императоре и князе Горчакове Морни поделился с Наполеоном III в личном письме от 15 сентября 1856 г.[156]

«Мой добрый император, – писал Морни из Москвы. – Я хотел бы написать вам в спокойном состоянии, но именно его-то мне и не достает в вихре празднований, церемоний, балов, смотров, визитов и т. д. Надо сказать, русские умеют веселиться».

Морни отметил, что «все члены императорской фамилии при встречах неизменно интересуются новостями, относящимися к Вашему Величеству и императрице», а к послу императора французов относятся со всей возможной «обходительностью и изысканной учтивостью», явно следуя поведению императора Александра. «Император обходится со мной с таким вниманием, какого никогда не удостаивался ни один из послов», – подчеркнул Мории.

Далее он высказал свое мнение об императоре Александре и его замыслах. «По всей стране ощущается недовольство режимом, существовавшим при императоре Николае, – заметил Мории. – В этом еще не признаются на самом верху, но действуют в соответствии с существующими настроениями недовольства. Император Александр добр и мягок, он преисполнен желания дать больше свободы; не вмешиваться, как это было прежде, в частную жизнь; предоставить возможность путешествовать за границу всем, кто этого желает. […] Он много размышляет о реформах, проводит серьезные амнистии, даже в отношении поляков. Он намерен строить железные дороги. В широком плане можно сказать, что он стоит у начала либерального пути, который, возможно, и плохо согласуется с характером этого народа, но на котором, я убежден, мы обязаны его поддержать». Это тем более важно, что император Александр искренне расположен к Франции.

Затем Морни высказал свое мнение о князе Горчакове, ближайшем сподвижнике императора. «Это умный, живой человек, который демонстрирует независимость и свободно высказывает свои мысли, – писал Морни. – Он не скрывает, что отныне торжествует его система и уверяет, что император принял его программу действий. Суть этой программы в следующем:

Россия впредь никогда не должна ссориться с Францией, которая, по многим причинам, является ее подлинным союзником. Франция – это великая и хорошо управляемая нация. Император Наполеон пользуется безоговорочной поддержкой своего народа.

Горчаков помнит, как приветливо обходилась с ним королева Гортензия; он хранит талисман, который она ему подарила во время его пребывания в Италии. Император Александр, в бытность его наследником престола, не одобрял политики императора Николая. Он понимает интересы императора Наполеона – в том, куда и каким образом вести французский народ, и он не имеет намерений ни препятствовать ему, ни каким-то образом ограничивать его устремления, и он был бы счастлив однажды прийти к тому, чтобы между двумя императорами установились прочные и долгосрочные отношения, не задевающие Англию. Наконец, он [Горчаков] остался бы полностью удовлетворен, если бы ему удалось сохранить нынешнюю ситуацию: очень хорошие отношения с Францией, хорошие – с Англией, и очень плохие – с Австрией. Он намерен ускорить восстановление России после случившегося с ней падения, и эти его намерения можно понять».

«Вот почему я вам советую, – подчеркнул Морни, адресуясь к Наполеону: подумайте, нельзя ли пойти на какие-то непринципиальные уступки в отношении императора России ради достижения согласия с ним. Поверьте, я не нахожусь под его обаянием, я все принимаю здесь со спокойной учтивостью. Я ни о чем [их] не прошу и ничего не обещаю. Но я не могу не считаться с мнением французов, проживающих в этой стране на протяжении тридцати лет. Они никогда не видели ничего подобного, они преисполнены гордости за то, как нас здесь принимают, как с нами обходятся, и в каком привилегированном положении находится здесь Франция.

Мое глубокое убеждение состоит в том, – констатировал Мории, – что нам предпочтительней и легче договориться с Россией, нежели с Германией, которая в душе нас ненавидит. Я убежден, что было бы полезно рассмотреть какие-то проекты на будущее. Скоро в Париж возвращаются наши генералы, спросите об их впечатлениях и сравните с моими наблюдениями, которые я вам искренне изложил. Что бы вы ни решили, я думаю, вы не будете сожалеть, что направили меня в Россию, где я не произвел плохого впечатления».

Мории поделился с императором и другими своими наблюдениями о стране пребывания. «Наилучшее впечатление оставляет о себе армия, в особенности кавалерия, она великолепна, – писал он. – Армия находится в центре внимания императора и великих князей, которые занимаются ею с полным знанием дела. Со своей стороны, армия, здоровая в своей основе, фанатично предана [императору]. Однако ее командным кадрам явно не достает индивидуальной инициативности. Офицеры великолепно воспитаны, вежливы, говорят по-французски и по-немецки, прекрасно держатся в седле. Их усердие поощряется многочисленными и разнообразными наградами».

Не обошел Мории вниманием и самый насущный для России середины XIX века вопрос – крепостное право. «Аристократы уже не напоминают бывших бояр. Крепостное право для них теперь не больше чем слово, чего не скажешь о мелких провинциальных помещиках. Совершенно искренне пытаются найти решение этого [злополучного] вопроса, тормозящего развитие сельского хозяйства. Однако решение представляется очень трудным, так как крестьянин совершенно убежден в том, что если сам он и принадлежит своему господину, то уж земля-то принадлежит ему, крестьянину. Можно легко предположить, что когда однажды ему скажут: «Ты свободен», он немедленно потребует землю. Надо сказать, что государственные крестьяне здесь уже не рабы. Вообще же, слово «раб» предпочитают не использовать, заменяя его понятием «собственность».

По мнению Морни, с которым решительно не согласился бы его соотечественник, небезызвестный маркиз де Кюстин, побывавший в России в 1839 г., «злоупотребления здесь редки, они сурово пресекаются императором и осуждаются общественным мнением».

«Народ на улицах – это в большинстве своем вчерашние крестьяне, ставшие горожанами; он добр и послушен, – продолжал делиться своими наблюдениями Мории. – Здесь почти не видно присутствия полиции во время различных празднеств. Народ повсюду имеет свободный доступ, его можно встретить даже в дворцовых прихожих. Император может свободно и без всякого сопровождения, утром или вечером, выйти из дворца и отправиться на прогулку – пешком, верхом или в коляске, посреди уличной толпы. Видя такое, невольно начнешь размышлять о том, какими могут быть отношения между правителями и народами», – мечтательно заключил Мории, имея в виду, что такое положение вещей совершенно немыслимо на его родине, где со времен убийства Генриха IV французские монархи никогда не чувствовали себя в безопасности в окружении своих подданных.

В череде нескончаемых приемов и балов Мории не забывал о главном – о цели своей миссии. Инструкции, полученные им еще в Париже, а также письма графа Валевского, поступавшие в Петербург и Москву[157], ориентировали Мории на достижение трех основных целей: добиться от России выполнения условий Парижского мира, и прежде всего территориального разграничения в Дунайских княжествах и на Кавказе; склонить Александра II и его министра иностранных дел князя Горчакова к заключению тройственного союза между Францией, Россией и Англией; прояснить уровень напряженности между Петербургом и Веной, имея в виду планы Наполеона III в Северной Италии, традиционно считавшейся сферой австрийского влияния. Между тем император французов давно присматривался к Савойе и Ницце. Кроме этого, инструкции предусматривали желательность подписания с Россией торгового трактата, хотя сам Мории мечтал о большем – о союзном договоре.

Самым простым делом для Мории оказалось выяснение отношения Александра II к императору Австрии Францу-Иосифу I. Собственно говоря, оно не было секретом для тюильрийского двора еще со времени Парижского мирного конгресса, где граф Орлов едва скрывал неприязнь к австрийскому представителю графу Карлу-Фердинанду Буолю-Шауэнштейну. Но в том, насколько эта неприязнь распространяется на Габсбургскую империю и ее монарха, Мории убедился при личных контактах с Александром II.

Беседуя как-то в Москве с полюбившимся ему французским послом, царь разоткровенничался: «Верьте мне, отец мой питал величайшее удивление и глубокое сочувствие к императору Наполеону, и никто более его не рукоплескал государственному перевороту и его последствиям. Позвольте мне рассказать подробность, вам, быть может, неизвестную, которая даст вам возможность оценить по достоинству поведение каждого. Когда учреждалась империя во Франции и никто уже не сомневался в том в Европе, австрийский кабинет в предвидении этого события выразил надежду, что Россия не признает императора Наполеона в форме, установленной для законных европейских государей. Не мне обвинять моего отца. Он считал себя, может быть, слишком носителем преемственных преданий, но, конечно, он меньше бы придерживался их, если бы не последовало помянутое приглашение. Не могу спокойно говорить о таком поведении Австрии здесь, в этом самом кабинете в Кремле, в Москве, вспоминая, что тут я был свидетелем получения моим отцом просьбы о помощи императора австрийского и отдачи им немедленных приказаний, сохранивших Францу-Иосифу его корону[158]. О! Эта Австрия! Какая коварная политика! Теперь она ищет оправдать себя, приписывает вам, Франции, почин в требовании территориальной уступки в Бессарабии»[159].

Мории стал убеждать Александра, что интересы Франции не имеют ничего общего с тем, что пытается внушить Австрия. «Достаточно посмотреть на карту, – сказал посол, – чтобы стало понятно, где и чей присутствует интерес и от кого могут исходить соответствующие инициативы»[160]. Лучший способ избежать подобных недоразумений, добавил Мории, – обсуждать все текущие политические вопросы непосредственно с императором французов.

Более сложным оказался для Мории вопрос об исполнении Россией решений Парижского мира о демилитаризации районов недавних военных действий и демаркации границ. Сложность во многом проистекала от давления, которому подвергалась здесь Россия со стороны Англии, Австрии и, разумеется, Турции, требовавших немедленного вывода русских войск из Карса и территориальных уступок в Дунайских княжествах. По условиям мира 1856 г. (ст. 30), Россия уступала Турции дельту Дуная, которая была присоединена к Добрудже, непосредственному владению Порты, и юго-западную часть Бессарабии (район Измаила), которая вошла в состав княжества Молдавия. Но как только началось уточнение новой русско-турецкой границы в районе населенного болгарами городка Болград на р. Ялпух, при впадении ее в одноименное озеро, выяснилось, что Россия и ее партнеры по переговорам по-разному смотрят на карту делимитации этих границ. Многое стало зависеть от позиции Франции, взявшей на себя роль арбитра между спорящими сторонами. По ее инициативе, стороны согласились на созыв в Париже международной конференции для рассмотрения спорных вопросов[161].

Еще до начала ее работы Мории и Горчаков начали обсуждение темы делимитации границы. Их переговоры, начавшиеся в Москве, продолжились после возвращения двора в Петербург в середине октября 1856 г. Александр и его министр иностранных дел дали понять послу Наполеона III, что рассчитывают в разрешении возникших противоречий на содействие императора французов.

9 ноября 1856 г. Мории сообщил Валевскому о своей встрече с Горчаковым, который передал ему слова Александра II: «Император, мой государь, поручил мне сказать вам, что он передает в руки императора Наполеона разрешение всех существующих разногласий. Он уполномочивает его передать Турции в полное владение Змеиный о-в и дельту Дуная, уступить Болград и Молдавию в обмен на то, что [император французов] сочтет справедливым. Принимая столь трудное решение, император Александр рассчитывает на лояльность и твердость императора Наполеона в том, чтобы побудить каждую из договаривающихся держав к строгому выполнению всех условий Парижского договора»[162].

«Я спешу немедленно сообщить вам, мой дорогой граф, эту радостную новость, венчающую ту трудную работу, которая была проделана во имя восстановления спокойствия в Европе, – писал Мории по этому поводу министру иностранных дел Валевскому. – Мне остается лишь выразить глубокое удовлетворение тем, что с самого первого дня приезда в Санкт-Петербург я встретил здесь полное доверие со стороны императора Александра и князя Горчакова»[163].

Вскоре из Парижа был получен ответ, с которым Мории ознакомил Горчакова. «Его Величество, – писал Валевский, – глубоко тронут доверием императора Александра, передавшего ему заботу о разрешении противоречий, которые разделяют державы, подписавшие Парижский договор. Отказываясь от требований на владение Болград ом и соглашаясь на передачу Турции Змеиного острова и дельты Дуная, Россия приобретает очевидную признательность Европы, и император счастлив видеть в этой двойной уступке новое проявление возвышенных и миролюбивых устремлений, которые постоянно демонстрирует император Александр…»[164]. После этой благородной уступки со стороны России, по мнению министра иностранных дел Франции, более не остается препятствий для полного исполнения ст. 30-й мирного договора. Решение проблемы Дунайских княжеств, нейтрализация Черного моря и закрытие проливов, подчеркивал Валевский, – это «три главных условия поддержания европейского равновесия»[165].

Морни настоятельно советовал министру иностранных дел с вниманием отнестись к тому доверию, которое Россия оказывает Франции в вопросе урегулирования ее противоречий с Англией, Австрией и Россией, подчеркнув, что в Петербурге убеждены в том, что именно Англия и Австрия нарушают Парижский мирный договор[166]. «Франция, – писал Морни, – могла бы здесь сыграть примиряющую роль», так как на императора Наполеона в Петербурге смотрят как на «арбитра Европы»[167].

Хорошо зная о приверженности Наполеона III союзу с Англией, Морни, тем не менее, в письме к Валевскому рискнул высказаться достаточно определенно. «Я, конечно, не считаю, что необходимо пожертвовать английским союзом; я не полагаю также, что [надо] менять старых друзей на новых; это было бы и недостойно, и нечестно, – писал он; – но нужно, чтобы верность была взаимной, нужно, чтобы жертвы в этом союзе были равными с той и с другой стороны, и особенно важно, чтобы свидетельства дружбы… проявлялись в равной степени. Без этого, поверьте, как в Европе, так и во Франции, скажут, что мы занимаемся обманом, что мы боимся Англии, что мы находимся в зависимости от нее. Кстати, об этом уже говорят довольно часто. И потом – с англичанами нужно обходиться твердо и без всяких уверток»[168]. «Русское правительство ведет себя очень лояльно и деликатно по отношению к нам», – не преминул добавить посол[169].

В другом письме он еще более определенно высказался о франко-английском союзе. «Это уже не союз, это – зависимость», – писал Морни Валевскому. А вот Александр II и князь Горчаков, по его убеждению, преисполнены «самого искреннего желания быть в тесном союзе с императором Наполеоном, с Францией»[170]. «Уверяю вас, что Россия – единственная держава, которая полностью одобрит усиление Франции. […] А что англичане! Посмотрите, как они вели себя в Константинополе, в Вене, в Турине, в [Дунайских] княжествах? Разве не они повсюду оспаривали политику императора? […] Англичан я боюсь как огня, – подчеркнул Морни. – Что касается императора России, – а я его очень хороню изучил, – то я убежден, что на него можно положиться. Это человек чести»[171]. Таким образом, Морни не скрывал, что предпочел бы союз с Россией «зависимости» от Англии, но в этом вопросе его мнение не разделял Наполеон, стремившийся к тройственному союзу, о чем еще будет сказано.

Предостережения Морни относительно выполнения условий мирного договора были вполне обоснованными. После достижения принципиальных договоренностей по делимитации границы в Дунайских княжествах давление Англии и Австрии на Россию не только не ослабло, но даже усилилось. Выдвигались все новые и новые претензии на несоблюдение ею условий мирного договора, что вызывало болезненную реакцию в Петербурге. Однажды Александр откровенно высказался по этому поводу в беседе с Морни. «Я считаю, что поведение англичан и австрийцев со всей очевидностью идет вразрез со статьями [Парижского] договора, – заявил царь. – Я намеревался протестовать, но вы мне в этом помешали, вместо того чтобы помочь. Более того, император [Наполеон] постоянно щадит английское правительство. Когда Бруннов[172] говорил с ним в Компьене о нарушении договора, император не проронил ни единого слова. Откровенно говоря, я боюсь, как бы отношения с Англией не доминировали в его сознании над всем остальным, даже над европейским правом, и я не скрываю перед вами моего беспокойства. Я сделал все, о чем вы меня просили, в моей политике я следовал за вами, и я готов продолжать действовать таким же образом. Но я должен быть уверенным, что моя обеспокоенность не имеет оснований»[173].

Морни, крайне обеспокоенный этим первым у Александра II проявлением недовольства поведением Франции, поспешил рассеять его подозрения. «Сир, верьте императору Наполеону…, он знает, что делает, – убеждал Морни царя. – Кто вам сказал, что он не проявляет должной твердости в отношении английского кабинета? Он делает это не демонстративно, без публичных угроз, не вредя делу. Я очень хорошо знаю императора. Он любит и уважает Англию. Это великая и благородная страна. Но я даю вам мою голову под заклад, что если бы Англия или какая-то другая держава пошла на очевидное нарушение договора, император [Наполеон] был бы первым, кто воспротивился этому»[174].

Одновременно Морни прилагал все усилия к тому, чтобы убедить тюильрийский кабинет в необходимости дать Александру II более прочные доказательства приверженности к сближению и сотрудничеству с Россией. Немалое значение в этом, по его убеждению, будет иметь уверенность России в том, что император Наполеон употребит свое влияние на то, чтобы все участники Парижского мирного договора, а не только Россия, строго следовали его постановлениям. Это очень важно, «если мы намерены сохранить здесь влияние и отношения уважительного доверия», считал посол[175].

Самым трудным для графа де Морни поручением в его дипломатической миссии оказался вопрос о возможности заключения тройственного союза между Францией, Англией и Россией. Еще до того, как он возложил на себя императорскую корону, Наполеон III пришел к убеждению в жизненной важности для Франции (и для династии Бонапартов) поддержания «сердечного согласия» с Англией. В этом вопросе император французов, как уже отмечалось, в корне расходился со своим великим дядей, считая, что противоборство Наполеона I с Англией было его трагической ошибкой, обусловившей падение Первой империи. В отношении к Англии Наполеон III стал продолжателем линии Луи-Филиппа на «сердечное согласие» с владычицей морей, но в отличие от «короля-гражданина» он намерен был проводить более активную европейскую политику с явным желанием «округлить» границы Франции, прежде всего на юге. После окончания Крымской войны Наполеон желал закрепить за собой роль неформального арбитра Европы, а для этого необходимо было уравновесить возросшее влияние Англии союзом с Россией, отодвинув на второй план Австрию и Пруссию. В практической плоскости речь шла о преобразовании «оси Париж – Лондон» в «треугольник Париж – Лондон – Петербург».

Но именно на этом направлении Наполеон III натолкнулся на серьезное препятствие, оказавшееся непреодолимым. Он явно не учел того высокого уровня напряженности, который был характерен для русско-английских отношений, и той неприязни к Англии, которая была свойственна российской правящей элите (к слову сказать, неприязнь была взаимной). Именно Англию в Петербурге считали истинной виновницей Крымской войны, и не намерены были спокойно взирать на продолжавшиеся по ее окончании британские происки в районе Средиземноморья (Греция, Неаполь) и на ближних подступах к России – в Турции, на Кавказе и в Персии.

С первых дней своего пребывания в Петербурге граф де Мории в полной мере осознал то состояние напряженности, которое было характерно для русско-английских отношений. О своем недовольстве британской политикой ему откровенно говорили и император Александр, и князь Горчаков. Но поскольку тройственный союз стал для Наполеона III подлинной “idee fixe”, Морни, выполняя волю императора, постоянно возвращался к этой теме в разговорах с царем и его министром. В одном из конфиденциальных писем к Горчакову он отмечал: «…Я глубоко убежден, что для спокойствия в мире необходимо, чтобы три великие державы [Франция, Англия и Россия] пришли к полному согласию между собой, чтобы между ними утвердились отношения взаимного доверия и уважения. Мы вполне могли бы этого достигнуть…», – завершал свою мысль Мории[176], впрочем, не совсем уверенно, так как и сам не верил в то, что говорил. «Мир подписан, Россия возобновила отношения с тремя великими державами, но ее отношение к каждой из них никогда не было одинаковым, – писал Морни графу Валевскому 25 октября 1856 г. – Россия пришла к заключению, что Австрия проявила очевидную неблагодарность, а Англия относится к ней более недоброжелательно, чем Франция»[177].

Морни констатировал отсутствие всякого интереса к идее тройственного союза у своих собеседников в Петербурге. И император, и его министр иностранных дел вежливо выслушивали посла, но ничем не обнадеживали, хотя давали понять – России предпочтителен двусторонний союз с Францией, без участия Англии, а к этому Наполеон не был готов.

Морни конечно не мог знать содержания конфиденциального отчета Министерства иностранных дел, представленного князем Горчаковым на высочайшее имя, но он вполне мог бы подписаться под многим из того, о чем там говорилось. Это прежде всего касалось Англии, которую Горчаков характеризовал как «самое враждебное России государство», не имеющее ни малейших намерений «полностью отказаться от традиционных принципов своей политики»[178]. Как и Морни, Горчаков не верил в безоблачность франко-британских отношений. «У Англии и Франции – слишком различные глубинные интересы, чтобы их близость могла быть продолжительной, – убежденно писал министр иностранных дел России. – Рано или поздно, в реальной политике они неизбежно разойдутся…»[179]. Одним словом, констатировал русский министр, у России нет никаких оснований поддерживать идею Наполеона III. «…Но мы сохраняем молчание в вопросе тройственного союза, – добавлял Горчаков, – оставляя возможность тюильрийскому кабинету сформулировать его планы более определенно, прежде чем мы выскажем наше мнение о его практической ценности»[180].

Окончательно убедившись в тщетности своих стараний на этом направлении, Морни переключился на другое важное дело. Если не представляется возможным решить вопрос о тройственном политическом союзе, то нельзя ли подписать с Россией двусторонний коммерческий трактат? На это он имел из Парижа соответствующие полномочия.

Трактат о торговле и мореплавании 14 июня 1857 г.

Вплоть до второй половины XIX в. Франция занимала более чем скромное место в торговых связях России, традиционно отдававшей предпочтение своим давним партнерам – Англии, Голландии и ганзейским городам, по существу, контролировавшим торговые пути через Северное и Балтийское моря. Так, из 457 иностранных торговых кораблей, побывавших в 1766 г. в порту Санкт-Петербурга (единственном тогда в России, наряду с портом Архангельска), 165 были английскими, 68 – голландскими, 40 – датскими. 51 корабль прибыл из Любека, 34 – из Ростока, 25 принадлежали шведским негоциантам, 5 прибыли из Гамбурга, 5 – из Пруссии, 1 – из Франции. Такое положение в целом сохранялось и в дальнейшем. В 1773 г. в Петербургском порту побывали 326 английских торговых судов, 106 голландских и только 11 – французских[181].

С выходом России в Черное море после присоединения Крыма в середине 80-х гг. XVIII в. и начавшегося освоения Новороссии, где стали строиться морские порты, открылась возможность прямой средиземноморско-черноморской торговли между Россией и Францией. Ее налаживанию должен был способствовать договор о дружбе, торговле и навигации, подписанный в Петербурге 11 января 1787 г. (31 декабря 1786 г. ст. ст.)[182].

Однако такая возможность не была реализована из-за начавшейся во Франции в 1789 г. революции и последующих наполеоновских войн. В дальнейшем развитие торговых связей России и Франции блокировалось идеологической неприязнью Николая I к Июльской монархии. И лишь в 1846 г., руководствуясь желанием разрушить «сердечное согласие» между Парижем и Лондоном, Николай I санкционировал заключение торгового соглашения с Францией [183].

Более того, пойдя навстречу пожеланиям французской стороны, переживавшей серьезные финансово-экономические трудности, Россия согласилась выкупить у Французского банка по выгодному для него курсу ценные бумаги на сумму 50 млн. франков, о чем 16 марта 1847 г. в Париже была подписана соответствующая конвенция[184]. Комментируя впечатление, произведенное на французское общество этим важным событием, резидент Третьего отделения в Париже Я.Н. Толстой, работавший там под журналистским прикрытием, сообщал в Петербург: «Предложение нашего правительства о приобретении французской ренты на сумму в 50 миллионов рублей вызвало в Париже невыразимую сенсацию; все разговоры ведутся теперь вокруг этого предмета […]

Из разговоров с самыми разнообразными людьми… я вывел заключение, что эта сделка считается чрезвычайно выгодной для Франции и рассматривается как один из элементов к заключению в недалеком будущем союза между двумя странами. Некоторые же считают ее ловким шагом со стороны нашего правительства. Их рассуждения основаны на том, что неурожай, постигший Францию, заставит ее сделать в России огромные закупки хлеба, а звонкая монета, предоставленная Франции, не уйдет из России.

Любопытно узнать, – завершал свое донесение в Третье отделение Я.Н. Толстой, – какое впечатление произведет эта новость в Лондоне. Я предвижу, что впечатление будет огромное, и все будут поражены»[185].

Наметившаяся тенденция к оживлению русско-французских торговых связей была прервана Февральской революцией 1848 г. и последующими событиями во Франции – провозглашением Республики, а затем Империи. Обострение злополучного Восточного вопроса и вызванная этим Крымская война (1853–1856 гг.) окончательно похоронили торговый договор 1846 г.

По завершении войны Наполеон III решил воспользоваться сохранявшейся напряженностью в отношениях между Петербургом и Лондоном для широкого продвижения французских товаров и капиталов на обширный и перспективный российский рынок. Наполеон явно надеялся потеснить здесь Англию, сделав Францию одним из основных экономических партнеров России.

Отправляя в Петербург графа де Морни, Наполеон III поручил ему закрепить наметившееся франко-русское политическое сближение подписанием торгового договора, призванного заменить утративший силу трактат 1846 г. В полученных Морни полномочиях говорилось: «Наполеон, милостью Божией и волей нации, император французов…, желая согласия с Его Величеством Императором Всероссийским, в намерении приумножить и укрепить отношения доброй дружбы между Францией и Россией, расширить торговые связи двух наших стран, считает самым эффективным средством способствовать этому путем заключения нового Трактата о торговле и навигации. В этих целях, полностью доверяя способностям, благоразумию и преданности интересам Нашей службы графа де Морни, кавалера Большого креста Нашего Императорского ордена Почетного легиона и др. орденов, Нашего Чрезвычайного посла в России, возлагаем на него полномочия вести переговоры и подписать с уполномоченными на то в равной степени лицами, назначенными Его Величеством Императором Всероссийским те акты, которые будут отвечать интересам двух стран»[186].

Задача, возложенная на Морни, была весьма сложной. Во-первых, в отличие от Англии, Голландии, Дании, Пруссии и других северогерманских государств – давних торговых партнеров России – у Франции никогда не было сколь ни будь заметных позиций на русском рынке, если не считать незначительных партий вин, парфюмерии, галантереи и предметов роскоши, востребованных немногочисленной по своему составу верхушкой общества. Во-вторых, русское правительство традиционно придерживалось протекционистской торговой политики, ужесточившейся в царствование Александра I и Николая I. Высокие ввозные пошлины призваны были защитить отечественных производителей от иностранной конкуренции и одновременно – служили важным источником пополнения казны. Еще в 1822 г. по инициативе министра финансов генерала Е.Ф. Канкрина[187] был принят таможенный тариф, узаконивший высокие пошлины. За период с 1824 до 1842 г. доходы государства от ввозных пошлин увеличились с 11 до 26 млн. рублей. В отдельных случаях правительство шло на полный запрет ввоза дешевых иностранных товаров, например, английского текстиля.

С другой стороны, делалось все возможное для расширения русского экспорта сельскохозяйственных продуктов на европейский рынок. Его среднегодовой объем за полвека (1800–1850 гг.) возрос почти в четыре раза: с 60 до 230 млн. руб. За границу вывозились лен, конопля, шкуры, меха, лес. С середины 1840-х годов основной статьей русского экспорта становится хлеб. Составляя в начале XIX в. 18 % по отношению ко всему экспорту, зерновые продукты к концу 50-х гг. достигли 35 % всей вывозимой продукции, а в совокупности с продукцией животноводства это составило уже 57,4 % русского экспорта.

Несмотря на административные ограничения, приток иностранных товаров с 1825 по 1850 г. удвоился, а по некоторым статьям даже утроился[188]. Под давлением объективных потребностей развития рынка таможенный тариф 1822 г. шесть раз пересматривался, последний раз – в 1841 г.

В октябре 1850 г., уже при новом министре Ф.П. Вронченко, был принят более либеральный таможенный тариф. Но почти все торговые договора, заключенные Россией с иностранными государствами в 1820-1840-е гг. заключались в рамках жестких протекционистских правил, выработанных в свое время Канкриным. Торговый трактат 1846 г. с Францией не составлял здесь исключения. Незадолго до его подписания возникло дополнительное препятствие для развития торговли Франции с Россией, осуществлявшейся исключительно морским путем. В 1845 г. Николай I утвердил распоряжение министра финансов России, по которому ластовый сбор[189] с судов тех государств, которые не предоставляли русской торговле прав наибольшего благоприятствования и равноправия с собственным флагом, был повышен на 50 %[190].

Русско-французский договор, подписанный в сентябре 1846 г., подпадал под это правило, чувствительно ущемившее интересы французских импортеров. Готовясь к переговорам о заключении нового торгового договора с Россией, кабинет Наполеона III рассчитывал добиться от правительства Александра II уступок в этом, а также в других вопросах, относящихся к русской таможенной политике. Расчет делался, прежде всего, на очевидные экономические потребности России, заинтересованной в восстановлении подорванной в результате Крымской войны экономики. «Финансовые средства государства были истощены, народное хозяйство находилось в угнетенном состоянии, во всем чувствовались смятение и растерянность», – так характеризовал тогдашнее состояние России авторитетный экономист конца XIX – начала XX вв. В. Витчевский[191].

В Париже считали, что послевоенная Россия неизбежно пойдет на смягчение таможенного протекционизма, и французские экспортеры должны стать первыми на русском рынке. Многое здесь зависело от степени политического доверия России к Франции.

Обсуждение вопроса о заключении двустороннего торгового договора с Россией началось лишь в начале 1857 г., когда Морни и Горчакову удалось прояснить политические вопросы русско-французского взаимодействия. К тому же почти два месяца в России продолжались коронационные торжества по случаю восшествия на престол императора Александра II. Иностранный дипломатический корпус в полном составе выезжал в Москву, праздничная обстановка в которой не располагала к обсуждению таких скучных материй как коммерция, таможенные сборы и морская навигация.

Инициируя переговоры о новом торговом договоре с Россией, Морни намеревался воспользоваться теми преимуществами, которые русское правительство на временной основе предоставило французской морской торговле. Дело в том, что с началом навигации 1856 г. по распоряжению Александра II французские торговые суда, приходившие в русские порты из портов третьих стран, «под условием взаимства» были освобождены «от платежа возвышенных корабельных сборов и надбавочной пошлины», хотя это не предусматривалось условиями торгового договора 1846 г. между Россией и Францией. «Таковая льгота, – разъяснялось в отчете МИД за 1857 год, – была допущена вследствие особого исключительного положения торговых сношений по окончании последней войны»[192]. Скорее всего таможенные преимущества были предоставлены французским торговым судам в знак признательности со стороны России за благожелательное к ней отношение императора Наполеона III на Парижском конгрессе. Во Франции это прекрасно понимали и желали закрепить, расширить и формализовать временные льготы в новом договоре.

На исходе зимы, перед началом навигации 1857 г. граф де Мории обратился к министру иностранных дел князю А.М. Горчакову с ходатайством о продлении таможенной льготы вплоть до заключения нового торгового договора, обещав в самом скором времени представить проект такого договора.

15(3) февраля 1857 г. посол передал Горчакову проект, снабдив его соответствующими комментариями[193]. В сопроводительном письме Мории выделил несколько основных принципов и положений, которые, по мнению французской стороны, должны были лечь в основу нового договора: определение взаимного положения французских и российских подданных на территориях двух стран; условия морского сообщения между двумя странами; привилегии и преимущества консулов и консульских агентов на основе взаимного признания принципа наиболее благоприятствуемой нации; необходимость заключения специальной консульской конвенции о взаимной защите прав литературной и художественной собственности в двух странах[194].

Характеризуя представленный проект, Мории писал Горчакову: «Правительство императора французов постаралось сформулировать в нем основополагающие принципы обоюдного интереса, которые, по его представлениям, отвечают совместным пожеланиям и действительным потребностям торговли и мореплавания, как России, так и Франции. Оно надеется, что их принятие имело бы результатом умножение и упрощение торговых сделок между двумя странами, что, в свою очередь, отвечало бы сердечности и доверию, установившемуся в политических отношениях двух монархов и их правительств»[195].

Князь Горчаков передал копию французского проекта для изучения министру финансов Петру Федоровичу Броку, который привлек к этому директора Экономического департамента этого ведомства Людвига Валерьяновича Тегоборского, авторитетного экономиста-статистика, подготовившего русский контрпроект договора. Обсуждение и согласование двух проектов началось в марте месяце.

Французская сторона просила зафиксировать в договоре значительно более низкие таможенные пошлины практически на все статьи своего импорта в Россию, и прежде всего на вина. Горчаков и Брок, отдавая должное высокому качеству продуктов французского виноделия, отстаивали тезис о необходимости поощрения собственного виноделия на территориях Молдавии, Новороссии и Крыма, нуждающегося в определенной защите в виде ввозных таможенных ограничений. Одновременно было обращено внимание Морни на многочисленные случаи подделок французских вин, выявляемые таможней. Последний по времени скандал, сообщили русские министры послу Франции, произошел на Рижской морской таможне, где 60 ящиков доставленного шампанского «Вдова Клико» оказалось изготовлено в Пруссии, а не во Франции, как значилось в бумагах и на бутылочных этикетках[196]. Все это требует не ослабления, а ужесточения таможенного контроля со стороны России. Морни на это заметил, что чрезмерные таможенные обложения и ограничения, напротив, поощряют контрабандную торговлю, с которой обе страны должны вести непримиримую борьбу.

Со своей стороны, Морни проявил себя надежным защитником интересов французских крестьян, когда речь зашла о растущем ввозе русского зерна во Францию. Импорт зерновых из России, говорил он, не должен причинять ущерба французскому сельскому хозяйству. Поэтому Франция вынуждена сохранять ощутимые таможенные обложения на ввоз этого товара. В меньшей степени это относилось к закупкам русской водки и зернового спирта. Россия традиционно занимала тогда ведущее положение на французском рынке крепких спиртных напитков.

Французский проект не предполагал существенного снижения пошлин и на ввоз таких традиционных товаров русского экспорта, как лен и пенька. Морни также объяснял это заботой своего правительства об интересах французских производителей данной продукции.

Зато обложения на ввоз французской шерсти в Россию (от 9 до 10 франков за 100 кг) представлялись Морни чрезмерно завышенными, и он предложил снизить их наполовину. Столь же завышенными представлялись Мории русские пошлины на ввоз продуктов французской парфюмерии и косметики, парусного полотна и такелажа, железного проката, изделий из меди, рыбьего жира, стеариновой кислоты и др. Посол предложил в среднем наполовину снизить на них ввозные пошлины.

Все эти пожелания Мории обосновывал стремлением правительства Франции установить более свободный характер взаимной торговли с Россией, чем это было прежде. Зная об инициированной Министерством финансов подготовке нового таможенного тарифа, он всячески стремился поощрить Горчакова и Брока к более глубокой реформе в этой области, доказывая им преимущества либеральной тарифной политики.

Еще до открытия пленарных заседаний («конференций») главных участников переговоров Мории на встречах и в переписке с Горчаковым, с которым у него установились дружеские отношения, удалось добиться очень важных уступок для французской торговли. 1 апреля (и. ст.) 1857 г. Мории получил с нарочным короткую записку от Горчакова следующего содержания: «Вот, мой дорогой граф, короткое конфиденциальное мнение, которое я Вам сообщаю для Вашего удовлетворения и личного использования. Вы увидите, до какой степени мы расположены принять решения благоприятные Франции». К записке было приложено письмо директора Экономического департамента Министерства финансов Л.В. Тегоборского. «Князь, – говорилось в письме, – Вы можете сообщить г-ну де Мории новость, которая, несомненно, доставит ему удовольствие. По моему предложению и с согласия министра финансов, Экономический департамент принял единую пошлину в размере 2 руб. 10 коп. за пуд для всех без исключения вин, доставляемых в бочках. Этот вопрос более не будет камнем преткновения на пленарном заседании, и его можно считать окончательно решенным. Этим снимается одна из самых давних претензий Франции в отношении нашего таможенного тарифа. Для Франции это более важно, чем весь торговый договор, который нам предлагают заключить»[197].

В самом деле, с учетом того, что вина составляли главный товар французского экспорта в Россию, уступка представлялась принципиально важной. Во-первых, она вдвое снижала таможенный сбор, а, во-вторых, распространялась на все французские вина в бочках, кроме шампанского, доставлявшегося в бутылках.

Большинство спорных вопросов удалось решить в ходе предварительных консультаций. «Я приближаюсь к окончанию переговоров о заключении торгового трактата, который гармонизирует общие материальные интересы Франции и России в соответствии с отношениями взаимного доверия и близости, характерных для наших двух правительств», – сообщал Мории министру иностранных дел Валевскому 9 мая 1857 г.[198]

Остававшиеся разногласия и согласование окончательного текста договора было решено вынести на пленарные заседания, состоявшиеся 24 апреля и 12 мая (ст. ст.) 1857 г.[199] Судя по его депешам в Париж, Мории не был достаточно уверен относительно того, до какого предела ему надлежит проявлять настойчивость, требуя новых уступок от Горчакова и Брока. Он опасался, как бы чрезмерная требовательность в вопросах таможенных преференций не навредила интересам наметившегося политического сближения с Россией, что представлялось послу гораздо более важным. «Неуверенность, которую я ощущаю относительно подлинных намерений правительства императора [Наполеона]…, растущие требования и сомнения русских полномочных представителей, до сих пор не позволили достигнуть с ними согласия относительно окончательного текста [договора]», – писал Морни Валевскому 29 мая, – но я не теряю надежды на благополучный исход дела, которое мне доверено…»[200].

Свои надежды Морни связывал не только с личным расположением к нему императора Александра и князя Горчакова, но, прежде всего, с новым, более либеральным таможенным тарифом, подготовленным российским Министерством финансов. После обсуждения на Государственном Совете этот важный документ ожидал высочайшего утверждения. Морни считал, что сразу же по его принятии, все разногласия на переговорах будут устранены сами собой, и наконец, удастся «обеспечить нашей торговле максимально возможные преимущества, вытекающие из нового таможенного тарифа»[201].

Ожидания посла Франции оправдались в полной мере. Российская сторона, исходя преимущественно из политических соображений, пошла на уступки практически по всем вопросам, поставленным Морни. Помимо снижения ввозных пошлин на французские товары, Горчаков и Брок согласились даже на то, что русским торговым судам не было предоставлено в портах Франции равных прав с французскими, на что первоначально надеялись в Петербурге[202].

Успешное завершение переговоров, как и ожидал Морни, было ускорено принятием 6 июня (25 мая ст. ст.) 1857 г. нового таможенного тарифа. Он отменил сохранявшиеся запрещения ввоза (для 7 видов товаров из 19), уменьшил по 380 статьям тарифные ставки и упростил классификацию предметов импорта. «Общее направление нового тарифа, – отмечал В. Витчевский, – дано было основными принципами 1850 г., правильность которых подтвердилась на опыте. Индустрия, которая прежде всецело опиралась на систематическое устранение иностранной конкуренции, оказалась в 1851 г. в своих собственных интересах вынужденной принять меры к удешевлению производства путем более экономного ведения дела и технических улучшений, чтобы устоять в борьбе с иностранным импортом. И это ей поразительно хорошо удалось, ибо – как указывают мотивы министерства к проекту нового тарифа – ни одна отрасль промышленности не потерпела ущерба, а некоторые даже развились, в частности, хлопчатобумажная индустрия, за которую всего более опасались. Новая система не принесла ущерба и фиску, так как смягчение режима запрещений отнюдь не уменьшило таможенного дохода. Немаловажное преимущество усматривали, наконец, в том, что в отношении многих продуктов контрабанда оказывалась уже теперь недостаточно высокой»[203].

Мнение авторитетного экономиста дает основание полагать, что уступки, на которые Горчаков и Брок пошли на переговорах с Морни, не только не причинили ущерба торговым интересам России, но, наоборот, сыграли стимулирующую роль в ее экономическом развитии.

Сам Горчаков был убежден, что торговый договор, выработанный на основе отредактированного французского проекта, был «составлен в духе благоприятствующем развитию дружественных и коммерческих сношений обеих держав»[204]. Что касается графа де Морни, то он, по мнению публикатора его переписки, «обнаружил на этих переговорах выдающиеся качества делового человека и сумел добиться для Франции самых выгодных условий»[205].

14 июня (2-го по ст. ст.) 1857 г. Горчаков и Брок, от имени России, и Морни, от имени Франции, подписали согласованный текст трактата о торговле и мореплавании сроком на 6 лет, с возможностью его продления.

21 июня того же года, после его ратификации Александром II и Наполеоном III, договор вступил в законную силу.

В отчете МИД за 1857 г., представленном на высочайшее рассмотрение, князь Горчаков следующим образом определил основные положения заключенного договора:

«1. Отменены ограничения, существовавшие в трактате 4/16 сентября 1846 года, на основании коих суда и грузы одного из договаривающихся государств, приходившие в другие государства из отечественных портов Средиземного, Черного и Азовского морей, должны были платить возвышенные сборы.

Означенные ограничения оказывались весьма стеснительными для нашей Черноморской отпускной торговли, и отмена оных составляет весьма важную уступку, которая будет иметь благодетельное влияние на развитие сей торговли, тесно связанной с благосостоянием земледелия и скотоводства в южной полосе России.

2. Французские суда и товары уравнены у нас с туземными по платежу всяких сборов и пошлин, как при прямом, так и непрямом плавании, а российским судам и грузам дарованы во Франции все те преимущества, какие допускаются или будут впредь допущены в этом отношении ее законодательством и условиями с другими государствами.

3. В вознаграждение за большие выгоды, предоставленные Франции касательно непрямого плавания, Россия приобрела особые права по торговле во французских колониях и алжирских портах, а равно в пользу судов Русского Общества Пароходства и Торговли.

4. Обоюдным подданным разрешено во Франции и России нанимать в городах дома, лавки и земли, а равно владеть таковыми наравне с туземными.

5. Приняты меры к преследованию в обоих государствах подделки фабричных знаков, прилагаемых к некоторым товарам для доказательства их происхождения.

6. Обе договаривающиеся стороны представили себе определить особой конвенцией способы для взаимного обеспечения литературной и художественной собственности»[206].

Русско-французский договор о торговле и мореплавании состоял из 24 основных статей и 3 дополнительных («отдельных»)[207].

Первая статья провозгласила «полную и совершенную свободу торговли и мореплавания» для судов и подданных двух стран во всех портах, открытых для иностранных судов. Русским подданным по Франции и французским – в России взаимно предоставлялась «совершенная свобода въезда, странствования или пребывания в какой бы то ни было части обоюдных владений для отправления своих дел». При этом они получали личную и имущественную защиту на равных правах с «туземными подданными». Русским во Франции и французам в России было предоставлено право «нанимать в городах и портах: дома, магазины, лавки и земли, в которых встретится надобность, или владеть таковыми, не подвергаясь за это никаким иным общим или местным сборам, налогам или повинностям, кроме тех, которым подвергаются или впредь подвергаемы будут туземные подданные». Одновременно в 1-й статье делалась оговорка, что предоставленные свободы и льготы «не изменяют ни в чем особенных законов, предписаний и правил относительно торговли, промышленности и полиции, действующих в обоих государствах и применимых ко всем вообще иностранцам». Эта оговорка, включенная в текст договора по инициативе русской стороны, призвана была избежать противоречий с внутренним законодательством – более строгим в России, нежели во Франции.

Вторая статья взаимно освобождала подданных России и Франции от несения военной или гражданской службы в стране пребывания.

Третья статья договора определяла, что французские и русские торговые суда при входе и выходе из портов обоих государств, а также за время пребывания там, не должны платить никаких дополнительных сборов, кроме тех, которыми облагаются «туземные суда, приходящие из тех же мест или имеющие то же назначение».

Статьи 4-9-я регламентировали порядок пребывания торговых судов двух стран в портах и гаванях России и Франции, а статья 10-я гласила, что предыдущие постановления «не должны распространяться на прибрежное или каботажное судоходство каждого из обоих государств, каковое судоходство исключительно предоставляется национальному флагу».

Последующие статьи (11-я, 12-я и 13-я) определяли равенство торговых прав и привилегий, предоставляемых двумя сторонами на обоюдной основе. «Во всем, что касается таможенных и мореплавательных пошлин, – гласила статья 14-я, – обе высокие договаривающиеся стороны взаимно обещаются не предоставлять никакому другому государству никакой привилегии и никаких льгот или преимуществ, которые не были бы немедленно распространены и на обоюдных подданных их, в случае безвозмездной уступки – безвозмездно, а при условной – с заменою».

Статьи 15-20-я договора устанавливали правила работы генеральных консулов, консулов, вице-консулов и консульских агентов в городах и портах двух стран. Этим представителям, на которых возлагалась ответственность за обеспечение правовых условий двусторонней торговли, давались все прерогативы, характерные для режима «наиболее благоприятствуемых наций». Власти на местах обязывались оказывать консульским работникам всю необходимую правовую поддержку.

Статья 21-я распространяла действие договора на все суда, плавающие под российским флагом, включая те, которые принадлежат Великому Княжеству Финляндскому, «составляющему нераздельную часть

Российской Империи». Данная статья была включена в текст договора по настоянию Горчакова и Брока, что не вызвало возражений со стороны Морни.

Статья 22-я была посвящена целям совместной борьбы с контрафактной продукцией. «Высокие договаривающиеся стороны, желая упрочить в своих владениях полное и действительное покровительство мануфактурной промышленности обоюдных своих подданных, – говорилось в этой статье, – согласились, чтобы всякая подделка в одном из обоих государств фабричных знаков, прилагаемых в другом государстве к некоторым товарам, для доказательства их происхождения и качества, будет строго воспрещена и преследуема, и что по поводу оной лица, понесшие убыток, будут иметь право отыскивать вознаграждения в судебных местах той страны, где подделка будет доказана.

Фабричные знаки, коих принадлежность подданные одного из обоих государств пожелают удержать за собою в другом государстве, должны быть исключительно представляемы – именно: знаки российского происхождения в Париже, в Канцелярию Сенского Суда, а знаки французского происхождения в С.-Петербурге, в Департамент Мануфактур и Внутренней Торговли».

В статье 23-й договора Россия и Франция брали на себя обязательство «определить особой конвенцией способы для взаимного обеспечения литературной и художественной собственности в их обоюдных государствах».[208]

Заключительная, 24-я статья определяла порядок ратификации договора, действие которого предусматривалось сроком на шесть лет с возможностью его ежегодного продления до тех пор, пока одна из договаривающихся сторон «не объявит другой, но за год вперед, о намерении своем прекратить действие трактата».

В договор были включены три отдельные статьи. Одна оговаривала особые торговые отношения, существующие у России со Швецией и Норвегией, а у Франции – с Бельгией, Нидерландами и Сардинией. Другая статья определяла традиционные льготы и привилегии Российско-Американской Компании, «береговых жителей» Архангельской губернии, живущих и торгующих продуктами рыболовства, звероводства и земледелия, а также английским и нидерландским компаниям в России, «известным под названием Яхт-Клубов». Со своей стороны, Россия признавала аналогичные льготы и привилегии французской прибрежной морской рыбной ловли, а также льготы, предоставленные испанским рыбакам законом от 12 декабря 1790 г. Наконец, третья дополнительная статья подтверждала полную юрисдикцию всех трех «отдельных» статей, подлежащих одновременной ратификации, наравне с основными.

Заключение договора будет иметь следствием оживление русско-французской торговли, осуществлявшейся преимущественно морским путем – из Петербурга или Архангельска, через Балтийское, Белое и Северное моря, а также – через Черное и Средиземное моря. Конечными пунктами следования торговых судов из России во Францию были порты Бордо, Гавра, Руана, Марселя и Тулона. Французские суда с товарами для России направлялись в основном в Петербург, Ригу и Одессу.

В год подписания договора (1857) за период навигации в порт Бордо прибыло 9 русских торговых судов, преимущественно с зерном и лесом из Финляндии. Обратно они загружались в основном знаменитыми бордоскими винами[209]. В последующие годы русско-французская торговля на атлантическом направлении заметно оживилась. Так, 1859 г. порт Гавра посетили 22 русских торговых судна. Общая стоимость доставленных ими товаров оценивалась в 6 084 600 фр. Стоимость товаров, вывезенных в том же году из Гавра в Россию, оценивалась в 15 753 000 фр. [210] Очевидная несбалансированность экспорта и импорта в пользу Франции была характерна для русско-французской торговли в целом.

Наиболее посещаемым русскими торговыми судами французским портом был Марсель. В навигацию 1858 г. туда прибыли 48 судов из России с грузом, оцениваемым в 9 258 ластов, а в 1859 г. – уже 54 судна грузоподъемностью в 11 410 ластов. В том же, 1859 г., порт Тулона принял 7 судов из России[211].

Первой статьей русского импорта во Францию и после подписания торгового договора оставалось зерно. На втором месте – строительный лес. Возрос вывоз шерсти. Столь же традиционной была и структура французского экспорта в Россию – вина, парфюмерия и косметика, галантерея.

Подписание русско-французского торгового договора вызвало обеспокоенность у Англии. По указанию из Лондона, британский посланник в Петербурге направил князю А.М. Горчакову ноту, в которой ходатайствовал о предоставлении подданным английской короны всех тех льгот и преимуществ, которые были признаны за французскими негоциантами в России[212].

Правительство Александра II, несмотря на весьма прохладные политические отношения с сент-джеймским кабинетом, не желая терять давнего, проверенного столетиями торгового партнера, согласилось удовлетворить это пожелание. В скором времени был заключен аналогичный французскому торговый трактат с Великобританией, которая сумела в короткий срок вернуть себе статус первого торгового партнера России.

Что касается русско-французской торговли, то, несмотря на определенное ее оживление после 1857 г., она не получила ожидаемого развития. Одна из главных причин этого заключалась в политике внешнеторгового протекционизма, проводившейся кабинетом Наполеона III. Особенно жестко это проявлялось в защите национального сельского хозяйства. Наполеон всегда помнил, что именно крестьянство было опорой бонапартистского режима, и он внимательно следил за тем, чтобы интересы французских аграриев не ущемлялись, прежде всего, иностранной конкуренцией. Россия же могла предложить Франции главным образом сельскохозяйственную продукцию. В этом состояло главное препятствие более успешному развитию русско-французской торговли.

Возникали и другие сложности, иной раз, самые неожиданные, связанные с особенностями государственного строя и политической культуры Российской империи. В качестве иллюстрации можно привести один пример.

Вскоре после ратификации русско-французского торгового договора в июле 1857 г. в местные и центральные правительственные органы стали поступать ходатайства отдельных французских подданных, желавших открыть свое дело в России. Казалось бы, для удовлетворения такого рода ходатайств 1-я статья торгового трактата предоставляла полную свободу. Но когда выяснилось, что ходатаи – французские евреи-негоцианты, русская бюрократия встала в тупик. 24 апреля 1858 г. в МИД от Санкт-Петербургского военного губернатора поступил запрос следующего содержания: «На основании 1-й статьи трактата, заключенного 2/14 июня 1857 г. между Россией и Францией о торговле и мореплавании, русским во Франции и французским в России подданным предоставлена совершенная свобода въезда, путешествия или пребывания в какой бы то ни было части обоюдных владений, для отправления своих дел, и для того они пользуются как лично сами, так и относительно своих имуществ, тем же покровительством и тою же безопасностью, как и туземные подданные.

Покорнейше прошу… почтить меня уведомлением, следует ли действие означенной статьи распространить на французских подданных, исповедующих еврейскую веру, так как вообще иностранные евреи, при дозволении им пребывать в России, подлежат особым ограничениям»[213].

Губернаторский запрос, по-видимому, застал князя Горчакова врасплох, поскольку он попросил разъяснить ситуацию с правовым статусом иностранных евреев в России министра внутренних дел графа С.С. Ланского, а 20 мая того же года этот вопрос был вынесен на обсуждение Совета министров.

31 мая 1858 г. последовало разъяснение. В письме на имя Санкт-Петербургского военного генерал-губернатора товарищ министра иностранных дел И.М. Толстой писал: «Имею честь уведомить Ваше превосходительство, что хотя сказанною статьею трактата означенная льгота действительна, и представлена у нас вообще французским подданным, наравне с туземными, но… в той же статье положительно оговорено, что изложенные в оной постановления не изменяют ни в чем особенных законов, предписаний и правил относительно торговли, промышленности и полиции, действующих в государстве, то евреи – французские подданные не должны быть изъяты от общих правил, применяемых у нас ко всем их единоверцам, и даже к состоящим в русском подданстве[214]. В прочем, как в случае прибытия в Россию какого-либо лица из французских евреев, известного по своему общественному положению, зависит от усмотрения высшего начальства допустить в его пользу, в виде изъятия из общего правила возможные облегчения…»[215].

Разумеется, подобные искусственные ограничения не способствовали процветанию в России французской торговли, где с давних пор было занято немало евреев. К тому же, они подпитывали негативные представления о самодержавной России во французском обществе.

Однако не все было так сумрачно в деле налаживания торговых связей между Россией и Францией. Французские негоцианты – единственные из всех иностранцев – получили право записываться в южных и портовых городах России во 2-ю и 3-ю гильдии без обязательного в таких случаях перехода в русское подданство[216]. Хотя такое разрешение предоставлялось лишь на определенный срок, оно давало французам существенные финансовые и правовые преимущества перед остальными иностранными торговцами.

Подобное исключение для французских негоциантов было сделано по особому представлению посла во Франции графа П.Д. Киселева. В депеше на имя князя Горчакова посол сообщал, что «французский министр иностранных дел, вследствие просьбы французских купцов, торгующих в наших южных городах, убедительно ходатайствовал о продолжении им данного разрешения состоять во 2-й и 3-й гильдиях без принятия российского подданства»[217].

«При этом, – писал Горчаков по этому поводу императору Александру II, – генерал-адъютант граф Киселев объяснил, что желательно было бы удовлетворить такому домогательству, в видах упрочения дружественных отношений наших к Франции и для доставления графу Валевскому (главе МИД Франции. – П.Ч.)9 как он сам откровенно сознался, возможности защищать с успехом выгоды российской торговли и мореплавания пред прочими членами тюильрийского кабинета»[218]. Из последнего разъяснения Горчакова следовало, что не все министры Наполеона III поддерживали как политическое сближение с Россией, так и развитие франко-русских торговых связей.

«По доведении о содержании сей депеши до Высочайшего сведения, – продолжал князь Горчаков, – я, по повелению Вашего Императорского Величества, вошел по предмету оной в соглашение с министром финансов, который, приняв во внимание политические соображения, сообщенные ему мною, признал возможным испросить Всемилостивейшее соизволение на представление французским подданным права торговли в Новороссийском крае по свидетельствам 2-й и 3-й гильдии в течение 1859 года»[219]. Запрошенное «соизволение» было получено. Из сказанного можно сделать однозначный вывод: указанная льгота для французских торговцев в Новороссии была предоставлена главным образом из политических соображений. Но подобные ограниченные меры, конечно же, не могли серьезно стимулировать развитие торговых связей между Россией и Францией.

Тем не менее, с подписанием торгового трактата двусторонняя торговля получила ощутимый импульс. Если за период с 1838 по 1852 г. среднегодовая стоимость французского экспорта в Россию оценивалась в 20 млн. фр., то за двадцать лет, последовавших за окончанием Крымской войны, она возросла до 45 млн. фр., т. е. более чем удвоилась. Что касается русского вывоза во Францию, то за период между 1856 и 1872 г. он вырос в шесть раз в сравнении с показателями начала 1820-х гг. (с 30 млн. до 180 млн. фр.)[220].

При этом общий товарооборот между Россией и Францией и после 1857 г. значительно (в два-три раза) уступал соответствующим показателям русско-британской, русско-германской и даже русско-американской торговли.

На фоне достаточно скромных объемов русско-французской торговли, начиная с 1860-х гг., все более явственно обозначается тенденция к постепенно растущему вывозу французского капитала в Россию. Это было связано с особенностями экономического развития Франции в годы Второй империи, когда, наряду с промышленным подъемом, еще более энергично происходило накопление ссудного капитала, который всё более смело выходил за национальные границы в виде инвестиций и внешних займов. С приходом Луи-Наполеона к власти, в 1850 г. был основан банк «Креди мобилье», осуществлявший как краткосрочное, так и долгосрочное кредитование. В 1852 г. в результате слияния нескольких банков был создан Французский поземельный банк, ставший центром ипотечного кредита. В 1855 г. около 70 мелких и средних банков с преобладающим капиталом государства и муниципалитетов объединились в крупнейший банк – «Национальная учетная контора», который кредитовал в основном внутреннюю и внешнюю торговлю. Его акции были проданы в частные руки. В 1865 г. был создан знаменитый в дальнейшем банк «Лионский кредит» («Креди Лионнэ»), занявшийся размещением во Франции иностранных займов. По вывозу капитала в виде займов Франция уже к началу 1870-х гг. уверенно займет второе место в мире после Великобритании. В заключение остается сказать, что французский капитал сыграет поистине выдающуюся роль в первичной индустриализации России, начавшейся в царствование Александра II, после отмены крепостного права.

* * *

Подписанием торгового трактата граф де Морни достойно завершил свою миссию в России. Еще в конце ноября 1856 г. он был извещен о желании Наполеона видеть его в Париже, где ему предстояло возобновить деятельность во главе Законодательного корпуса. Император был доволен результатами доверенного Морни важного поручения по восстановлению дипломатических отношений с Россией. Граф сумел произвести самое благоприятное впечатление на Александра II, князя Горчакова, на весь петербургский бомонд. Его дипломатическим талантом, тактом, личным обаянием и во многом благодаря его искреннему расположению к России Морни сумел залечить совсем еще свежие раны в душе русского общества, нанесенные Крымской войной. Отношения с Россией были не только восстановлены, но и обретали привилегированный, можно сказать доверительный, характер. Если бы не устойчивая привязанность Наполеона III к Англии, то уже тогда, в 1857 г., Морни мог бы подписать не только торговый, но и союзный договор с Россией.

Морни покидал Россию, оставляя здесь множество друзей, среди которых первыми значились император Александр и князь Горчаков. «Должен Вам сказать, – писал Морни Наполеону III, – что трудно быть более любезным и приятным в обхождении, чем этот государь. Все что я узнаю о нем, о его семейных отношениях, дружеских связях и, должен прибавить, о его действиях по внутреннему управлению, носит характер прямодушия, справедливости и даже рыцарского духа. Он не злопамятен, исполнен уважения к старым служителям своего отца и своей семьи, даже к тем из них, кто не очень-то этого и заслуживает. Он никого не обижает, верен слову, чрезвычайно добр. Невозможно не полюбить его. Его обожает народ, а Россия с его воцарением, можно сказать, задышала, чего не было на всем протяжении царствования его покойного отца.

Он, быть может, не столь театрален, как император Николай, но у меня нет и малейшего сомнения, что уже в ближайшие годы он во всех отношениях принесет больше блага своей стране, чем его отец за все время своего правления»[221].

Столь же тепло отзывался Морни и о Горчакове. «Мои отношения с князем Горчаковым, – писал он Наполеону в том же письме, – это не отношения между послом и министром, а отношения двух друзей, одинаково верящих во взаимную добрую волю и верность своих государей… Его прежняя политика согласуется с его новым положением; он рад установившемуся между нами согласию и делает все что может, дабы сохранить его»[222].

Александр узнал о предстоящем отъезде Морни в первых числах декабря 1856 г. «Правда ли, что в скором времени я должен буду расстаться с вами? – спросил он его при личной встрече. – Поверьте, это будет для меня очень печальным событием. Вся моя семья, все здесь будут сожалеть о вашем отъезде».

«Сир, – ответил Морни, – государственные интересы требуют моего возвращения во Францию. Но тем доверием, которым Ваше Величество почтили меня, я непременно поделюсь с моим государем. И если однажды я счел бы, что могу принести больше пользы, служа здесь, а не во Франции, я, не колеблясь, пожертвовал бы своими частными интересами» [223].

Покидая Россию, граф де Морни увозил с собой не только приятные воспоминания. Вместе с ним 18 июня 1857 г. из Петербурга в Париж уезжала его юная супруга, графиня де Морни, урожденная княжна Трубецкая.

Как уже говорилось, Огюст впервые увидел Софи на приеме у императрицы Марии Александровны еще 8 августа 1856 г. Тогда, при первой встрече, он не успел выделить ее среди фрейлин, но уже очень скоро княжна полностью овладела воображением 44-летнего Морни. Посол императора французов использовал любую возможность, чтобы повидаться с юной фрейлиной – благо, череда приемов и балов в связи с продолжительными коронационными торжествами давала для этого множество удобных поводов.

Девушка принадлежала к одной из самых известных в России фамилий, но об ее отце в свете ходили самые разные слухи. Князь Трубецкой, считавшийся отцом Софьи, в царствование Николая I потерял все состояние и был лишен своих владений в результате многочисленных скандальных историй. Потом князь умер, а его вдова по каким-то причинам отправила малолетнюю дочь в Париж, где она воспитывалась в доме российского посланника Николая Дмитриевича Киселева, что породило слухи о его отцовстве. Кстати, там, еще задолго до приезда в Россию, девочку должен был встречать граф де Морни, близкий друг Киселева, но об этом он никогда и нигде не упоминал.

По другой версии, настоящим отцом Софи был сам император Николай, доверивший ее первичное воспитание Н.Д. Киселеву, подальше от Петербурга. В возрасте восьми лет княжну Трубецкую возвращают из Парижа и при содействии императрицы Александры Федоровны, супруги Николая I, помещают в Екатерининский институт, где, среди прочих, воспитывались и девушки из разорившихся дворянских семей.

В пятнадцать лет Софи Трубецкая выходит из института и поступает на службу к великой княгине Марии Александровне, супруге тогда еще наследника престола, став ее фрейлиной. Ко времени знакомства с графом де Морни княжне исполнилось восемнадцать лет. Это была красивая, стройная блондинка, обладавшая королевской осанкой, утонченностью манер и… твердым характером. Попытки искушенного покорителя женских сердец, каковым считался Морни, обольстить юную фрейлину натолкнулись на вежливый, но решительный отпор с ее стороны. Софья Трубецкая явно не относилась к числу женщин, расположенных к свободным отношениям, с которыми прежде приходилось иметь дело графу де Морни.

Русская княжна произвела столь глубокое впечатление на графа, что очень скоро убежденный холостяк стал обнаруживать самые серьезные намерения в отношении мадемуазель Трубецкой, которая с той поры стала отвечать ему взаимностью. Когда о намерении Морни узнал Наполеон, он попытался заставить брата отказаться от брака, по-видимому, считая его мезальянсом для представителя правящей династии Бонапартов. Он даже угрожал лишить Морни поста председателя Законодательного корпуса и не дать обещанного ему ранее титула герцога[224]. Но граф был непреклонен, и император, в конечном счете, вынужден был уступить.

Обручение Огюста и Софи произошло в октябре 1856 г. в Москве, за несколько дней до возвращения двора в Петербург. Там же, в Москве, в храме ев. Екатерины 19 января 1857 г. состоялось их венчание [225].

А спустя полгода граф и графиня де Морни навсегда покинули Россию. Встреча с Софьей Трубецкой и женитьба на ней стала символическим завершением дипломатической миссии Морни и одновременно – личным воплощением его мечты о союзе с Россией.

Глава 4

Время надежд

Граф Киселев

С восстановлением дипломатических отношений и приездом в Петербург графа де Мории в качестве чрезвычайного и полномочного посла Наполеона III вставал вопрос о кандидатуре официального представителя Александра II при тюильрийском дворе. Выбор императора пал на ближайшего сподвижника его покойного отца, графа Павла Дмитриевича Киселева, занимавшего в то время пост министра государственных имуществ. О своем решении Александр уведомил графа де Мории на первой же аудиенции, данной французскому послу 7 августа 1856 г. При этом, говоря о Киселеве, царь особо подчеркнул: «Он был одним из самых близких друзей моего отца, и уже давно является и моим другом»[226]. Эти слова означали, что в Париж Александр направляет не обычного дипломата, а человека, пользующегося его особой доверенностью.

Граф Киселев был одной из самых внушительных фигур Николаевского и начала Александровского царствований. Ему же выпала ответственная миссия по налаживанию отношений между Россией и Францией после окончания Крымской войны. Уже поэтому он заслуживает более подробного представления.

Павел Дмитриевич Киселев (1788–1872)[227] принадлежал к старинному дворянскому роду, ведущему начало с середины XVI в. Его отец, друживший с Н.М. Карамзиным, Ф.В. Ростопчиным и И.И. Дмитриевым, служил в Москве помощником управляющего Оружейной палатой. Двум своим сыновьям он дал достаточно скромное домашнее образование. В отличие от младшего брата, Николая, окончившего в 1823 г. курс в Дерптском университете со степенью кандидата, Павел Дмитриевич всю жизнь восполнял недостаток знаний самообразованием; он много читал, а по роду многообразной деятельности постоянно общался с весьма сведущими в разных областях людьми. Так или иначе, но Петербургская академия наук в 1855 г. сочтет его достойным избрания в свои почетные члены.

С юных лет он был близок с П.А. Вяземским и А.И. Тургеневым, познакомившими Киселева с образом мыслей и идеалами лучших представителей тогдашней столичной молодежи. В сознании Павла Дмитриевича до конца дней причудливо соединялись консервативные убеждения, внушенные строгим семейным воспитанием, и либеральные мечтания, вынесенные из общения с друзьями, будущими декабристами.

Начало его службы в 1805 г. было связано с Коллегией иностранных дел, но год спустя, Павел Дмитриевич перевелся корнетом в л. – гв. Кавалергардский полк, где встретился и подружился с будущими видными деятелями Александровского и Николаевского царствований – А.А Закревским, А.С. Меншиковым и А.Ф. Орловым. Дружба с ними во многом облегчит его стремительную карьеру.

В Отечественную войну 1812 года кавалергард Киселев отличился в Бородинском сражении, после чего был назначен адъютантом к генералу графу М.А. Милорадовичу, при котором состоял до взятия Парижа в марте 1814 г. Всего за время войны с Наполеоном ротмистр Киселев участвовал в 25 сражениях, был отмечен четырьмя орденами и золотой шпагой с надписью «За храбрость». Но главное – он обратил на себя внимание императора Александра I, сделавшего его в апреле 1814 г. своим флигель-адъютантом и доверявшего ему важные поручения. Киселев был в императорской свите на Венском конгрессе и сопровождал государя в его поездках по европейским странам и по России.

Осенью 1815 г. в Берлине произошло близкое знакомство Павла Дмитриевича с великим князем Николаем Павловичем. Киселев, к тому времени уже полковник, был свидетелем помолвки младшего брата царя с принцессой Шарлоттой, чем обеспечил себе неизменное расположение будущей императорской четы.

Судя по всему, Киселев уже тогда не остался равнодушен к веяниям времени, порожденным недавно завершившейся войной против Наполеона. На волне патриотизма в обществе начались разговоры о необходимости ликвидировать постыдное крепостное право. В 1816 г. флигель-адъютант полковник Киселев представил императору Александру I записку «О постепенном уничтожении рабства в России», где утверждал, что гражданская свобода есть основание народного благосостояния и что нельзя более мириться с униженным положением миллионов земледельцев в Российской империи. Это был один из первых документов, где обосновывалась необходимость отмены крепостного рабства. Обращение Киселева к крестьянскому вопросу не было только данью модным веяниям времени. Этот вопрос интересовал Павла Дмитриевича глубоко, по-настоящему, что покажет его дальнейшая государственная деятельность.

Записка Киселева была прочитана высочайшим адресатом, но, как и другие аналогичные предложения на эту тему, оставлена без последствий. Сам же Киселев в 1817 г. был произведен в генерал-майоры, а в начале 1819 г. назначен начальником штаба 2-й армии, штаб которой находился в местечке Тульчин, Подольской губернии. Прибыв на место, Киселев энергично взялся за наведение порядка в армии, где провел целый ряд нововведений к неудовольствию графа А.А. Аракчеева, пытавшегося добиться его отставки. Однако Александр I не дал в обиду своего любимца, а после высочайшего смотра 2-й армии в 1823 г. пожаловал Киселева в генерал-адъютанты.

В Тульчине Киселева застало выступление декабристов, многие из которых – П.И. Пестель, А.П. Юшневский, В.П. Ивашев, А.П. Барятинский, М.А. Фонвизин и др. – служили под его началом и близко с ним общались. В «злоумышлении» оказались замешаны и три адъютанта генерала Киселева – И.Г. Бурцев, Н.В. Басаргин и П.В. Абрамов. Известно, что перед арестом полковника Бурцева генерал Киселев позволил ему уничтожить компрометирующие бумаги, что, надо сказать, смягчило его участь. Проведя полгода в Петропавловской и Бобруйской крепостях, Бурцев был допущен к продолжению службы, а в период русско-турецкой войны 1828–1829 гг., получил орден св. Георгия 4-й степени и чин генерал-майора.

Киселев был дружен с М.Ф. Орловым, С.П. Трубецким и С.Г. Волконским. После поражения восстания пошли разговоры о его причастности к заговору, и Киселеву пришлось даже писать объяснительное письмо новому императору. Николай I благосклонно принял объяснения Киселева и оставил его в прежней должности. Свидетельством высочайшего расположения стало приглашение генерала Киселева на коронационные торжества в Москву и награждение его орденом св. Владимира 2-й степени.

С началом в 1828 г. войны с Турцией Киселев принимает непосредственное участие в боевых действиях и получает чин генерал-лейтенанта. По окончании войны он назначается временным правителем оккупированных Дунайских княжеств (Молдавии и Валахии), где за четыре с половиной года провел целый ряд прогрессивных реформ, заложивших основы будущей румынской государственности.

Административная деятельность Киселева в Дунайских княжествах получила полное одобрение Николая I, который в 1834 г. вызвал его в Петербург, произвел в генералы от инфантерии и назначил членом Государственного Совета, а через год ввел в Секретный комитет по рассмотрению вопроса о крестьянской реформе. Последнему назначению предшествовал продолжительный разговор Киселева с государем, которому он доказывал необходимость освобождения крестьян. «…Мы займемся этим когда-нибудь, – сказал Николай Киселеву в ходе разговора. – Я знаю, что могу рассчитывать на тебя, ибо мы оба имеем те же идеи, питаем те же чувства в этом важном вопросе, которого мои министры не понимают и который их пугает. Видишь ли, – продолжал император, указывая рукой на картоны, стоявшие на полках кабинета; – здесь я со вступления моего на престол собрал все бумаги, относящиеся до процесса, который я хочу вести против рабства, когда наступит время, чтобы освободить крестьян во всей империи»[228].

Поскольку столь смелый шаг для многих в окружении императора, да и для самого Николая Павловича, представлялся чреватым непредсказуемыми последствиями, было решено начать с создания особой системы управления для т. н. казенных (государственных) крестьян, составлявших 34 % российского крестьянства. Организовать это важное дело император поручил Киселеву, назначенному в 1838 г. министром государственных имуществ. В 1839 г. Николай I возвел своего ближайшего сподвижника в графское достоинство.

На посту министра, который он занимал без малого двадцать лет, Киселев в 1837–1841 гг. провел реформу, получившую его имя. Сам Павел Дмитриевич считал это первым шагом в решении наболевшего крестьянского вопроса. Правда, в конце 1840-х гг., когда под влиянием революционной волны, прокатившейся по Европе, Николай I охладел к делу освобождения крестьян, Киселев, также всерьез опасавшийся крестьянских бунтов, поддержал мнение императора, посчитав преждевременной отмену крепостного права. Тем не менее, вся его предшествующая деятельность на этом направлении снискала ему в обществе устойчивую репутацию «эмансипатора».

С воцарением в 1855 г. Александра II, обнаружившего твердое намерение покончить с крепостным правом, все ожидали, что дело это будет поручено графу Киселеву Каково же было всеобщее удивление, когда молодой император, по существу, отказался востребовать богатый административный опыт Киселева, отправив его послом во Францию, что сам Павел Дмитриевич воспринял едва ли не как опалу По всей видимости, Александр II хорошо знал, что к концу предыдущего царствования «эмансипатор», под влиянием своего августейшего благодетеля, разуверился в возможности положительного и тем более скорого решения крестьянского вопроса. Вместе с верой в нем иссякла и былая энергия, а Александр в то время нуждался именно в убежденных и энергичных помощниках в деле решения крестьянского вопроса.

Удаление Киселева из Петербурга в момент, когда там готовились приступить к тем самым реформам, о которых Павел Дмитриевич мечтал с молодых лет, император обставил со всей возможной деликатностью. Он настойчиво убеждал семидесятилетнего Киселева в огромной важности возобновления прерванных в 1854 г. отношений с Францией и в необходимости сближения с ней, наметившегося в ходе Парижского мирного конгресса. И, действительно, в тот период посольство в Париже было первым по значению для российской дипломатии. Александр просил Киселева принять новое назначение как личную услугу, оказываемую государю. В Париже ему нужен доверенный и одновременно такой авторитетный человек, как граф Киселев.

Отставку Киселева с министерского поста Александр I сопроводил выпуском памятной медали в его честь. Он предложил Павлу Дмитриевичу самому назвать своего преемника на посту министра государственных имуществ и утвердил его предложение. Делалось все, чтобы не задеть самолюбия почтенного сановника.

В связи с этим представляет интерес характеристика Киселева, данная в 1858 г. временным руководителем французской дипломатической миссии в Петербурге Шарлем Боденом. Высоко оценивая его способности, дипломат вместе с тем считал графа Киселева типичным представителем минувшей николаевской эпохи, и по этой причине мало способным для решения новых задач, стоявших перед Россией. «Умнейший человек, который с молодых лет обнаруживал задатки выдающегося государственного деятеля, и он, несомненно, стал таковым, – писал Боден о Киселеве, – несмотря на весь тот гнет, которому на протяжении тридцатилетнего царствования императора Николая подвергались мыслящие люди в России. Те, кто желал сохранить независимость сознания, были отстранены от участия в государственных делах; те же, кто хотел сделать карьеру, были вынуждены подчинить свой разум, образ мыслей и понимание происходящего, гнету этого человека [Николая], который на протяжении тридцати лет действовал вопреки подлинным интересам России. <…> Граф Киселев, – резюмировал французский дипломат, – являет собой один из самых ярких примеров такого рода. Результатом тридцатилетнего опьянения [властью] стали для него полнейший скептицизм в политике, закоснелый эгоизм и абсолютное равнодушие ко всему, что касается добра и зла – три чувства, характерные для всех деятелей, прошедших школу императора Николая»[229].

Несмотря на обнадеживания императора, Киселев отправлялся в Париж в невеселом настроении, отчетливо понимая, что пик его карьеры безвозвратно пройден. В одном из писем к брату, служившему тогда посланником при римском и тосканском дворах, он писал перед отъездом в Париж: «Без грусти не могу думать об этом крупном повороте в моей жизни. Достанет ли меня? Буду ли я настолько счастлив, чтобы выполнить мое назначение? Или я должен пасть и кончить мою 50-летнюю карьеру – par un fiasco?». «…Мое положение – в тумане, который я не могу рассеять, – писал он Николаю Дмитриевичу в другом письме. – Затем, меня страшит эта деятельная жизнь, которая не по моим летам» [230].

Видимо, он смутно догадывался о тех трудностях, которые возникнут у него при исполнении возложенной на него миссии. Причем, надо сказать, немалую часть этих трудностей он будет создавать себе сам. Обласканный двумя предыдущими государями – Александром I и Николаем I, – привыкший за восемнадцать лет пребывания в кресле министра напрямую решать вопросы с императором, граф Павел Дмитриевич с трудом будет мириться с необходимостью подчинять свою посольскую деятельность инструкциям министра иностранных дел князя А.М. Горчакова. Может быть, он рассматривал последнего как лишнего посредника между собой и государем. Кто знает?.. Так или иначе, но отношения между Киселевым и Горчаковым с самого начала приобрели несколько натянутый характер.

По всей видимости, Киселев слишком прямолинейно трактовал свой официальный статус личного представителя российского императора при Наполеоне III, и полагал, что он-то и есть единственный посредник между двумя монархами. Между тем в Париже в это время находился еще один представитель России – барон Ф.И. Бруннов. Он оставался там после окончания работы Парижского конгресса и отъезда графа А.Ф. Орлова, ожидая назначения нового посла. И хотя миссия Бруннова носила временный характер – он представлял Россию на Парижской конференции по разграничению в Дунайских княжествах, – Киселев не скрывал своего недовольства таким двойным представительством.

1 июля 1856 г. князь Горчаков отправил в Париж шифрованную телеграмму, уведомив барона Бруннова о назначении Киселева. Одновременно министр иностранных дел поручил выяснить, как отнесется к этому назначению император французов[231].

В своей первой депеше из Петербурга (10 июля 1856 г.) прибывший туда французский поверенный в делах Шарль Боден назвал графа Киселева наиболее вероятным кандидатом на пост русского посла в Париже. При этом он счел нужным отметить, что Киселев, будучи главой временной администрации Дунайских княжеств (Молдавии и Валахии) оставил там о себе самую добрую память. Введенная им в княжествах система управления, подчеркнул Боден, «обеспечила этой несчастной стране период спокойствия и относительного процветания, которых прежде она никогда не знала» [232].

15 июля при личной встрече Горчаков уведомил Бодена о назначении Киселева, но попросил держать эту новость в секрете до публикации высочайшего указа. Министр отметил выдающиеся способности Киселева как крупного государственного и военного деятеля. Он особо подчеркнул его близость к императору Александру, который просил нового посла повременить с отъездом в Париж, чтобы принять участие в предстоящей в Москве коронации[233].

А 16 июля из парижского посольства пришла шифрованная телеграмма от Бруннова. В ней говорилось: «Император [Наполеон] благосклонно встретил это назначение и выразил надежду, что брат бывшего посланника [Н.Д. Киселева] продолжит ту новую политику, основы которой так удачно заложил граф Орлов и которая продолжается до сих пор»[234]. На следующий день в парижской правительственной газете «Монитёр» появилась информация о назначении графа Киселева чрезвычайным и полномочным послом во Франции.

2 октября 1856 г. Павел Дмитриевич отправился к новому месту службы. А несколькими днями ранее, опережая приезд посла, в Париж был направлен курьер с личным письмом императора Александра к Наполеону III. «Сир, брат мой, – писал Александр, – я не хочу направлять посла Вашему Императорскому Величеству, не удостоверившись, что это именно тот человек, который сможет полностью завоевать Ваше расположение. Граф Киселев будет надежным и верным выразителем моих чувств и мыслей, рассказывая Вам о том, как я верю в преданность Вашей дружбы и как я надеюсь на то, что отношения между нашими империями будут укрепляться и дальше»[235].

26 октября 1856 г., «немного уставшим», как сообщал Бруннов, граф Киселев прибыл в Париж, и уже на следующий день приступил к своим обязанностям. Вскоре он получит личное письмо от князя Горчакова, в котором среди прочего говорилось: «Мы имеем на самом важном для нашей дипломатии посту такого представителя Императора, о котором можно было только мечтать» [236].

Перед отъездом Киселев получил от Горчакова две инструкции, которыми он должен был руководствоваться в своей дипломатической деятельности. Первая инструкции носила общий характер. В ней определялись основные принципы и цели внешней политики Александра II, как в целом, так и в отношении Франции[237]. И в том, и в другом случаях эти принципы и цели существенно отличались от политики предыдущего царствования.

Основополагающим принципом внешней политики России объявлялось следование решениям Венского конгресса 1815 г. В особенности подчеркивалась необходимость противодействия любым «подрывным попыткам» нарушить сложившийся в Европе порядок, долгое время обеспечивавшийся стараниями государств Священного союза.

В то же время из полученной Киселевым инструкции следовало, что Россия должна руководствоваться новыми реалиями, отбросив былые предубеждения. Прежде всего, это касалось Франции, где, вопреки запрету Венского конгресса, к власти вернулась династия Бонапартов. Такова реальность, говорилось в инструкции, и насущные интересы России требуют установления «прочного союза с Францией, который предоставил бы России такие гарантии, коих мы не получили от союзов, определявших до сих пор нашу политику». Здесь содержался явный намек на предательскую позицию Австрии и двусмысленное поведение Пруссии в ходе Крымской войны.

В отношении Франции следует отбросить династические предубеждения, говорилось в инструкции, и иметь дело с тем правительством, которое сейчас находится там у власти. «Нам важно установить с Францией добрые отношения на постоянной основе, добиваться самого тесного согласия с ней». Именно из этого должен исходить в своей деятельности новый посол, подчеркнул князь Горчаков, составитель инструкции. «Таков приказ императора, которому вы должны следовать, и такова цель вашей миссии. А средства, которыми вы будете руководствоваться в достижении этой цели, будут зависеть от конкретных обстоятельств и от ваших талантов. Император очень на вас рассчитывает», – завершал свою мысль Горчаков.

Вместе с тем инструкция предписывала Киселеву осторожную линию поведения. «Император считает, что по отношению к Луи-Наполеону мы не должны делать не слишком много, но и не слишком мало. Слишком много означает возможность нашего невольного вовлечения в такие действия, из которых мы не извлечем никакой пользы, но которые могут ущемлять наши интересы. Слишком мало означало бы разочаровать столь влиятельного государя, побудив его искать другую опору, которую он не нашел у нас».

Киселеву поручалось внимательно и всесторонне изучать характер и образ мыслей Наполеона III. Судя по первоначальным наблюдениям, писал Горчаков, император французов полагает, что сближение с Россией может дать Франции большие преимущества в европейской политике. Необходимо поддерживать и укреплять его в этом убеждении, но при этом не связывать Россию никакими формальными обязательствами перед ним, поскольку нельзя исключать того, что Наполеон способен встать на путь «авантюристичной политики, предполагающей территориальные завоевания». Последние два слова в тексте инструкции были подчеркнуты Горчаковым.

Наполеону следует внушить, что император Александр весьма ценит его лично, как и отношения с Францией, но при этом желает сохранить полную свободу действий.

В качестве первоочередных задач, стоящих перед новым послом, инструкция выделяла необходимость самого активного участия Киселева в переговорах по исполнению условий Парижского договора 1856 г., в особенности в том, что касалось делимитации границы в Бессарабии и в определении будущего политического устройства Дунайских княжеств. Киселев должен постараться заручиться здесь благожелательным содействием Франции, чтобы ослабить или даже нейтрализовать антироссийскую политику Англии и Австрии.

Таковы были основные положения первой инструкции, полученной Киселевым перед отъездом в Париж. «Нельзя не видеть в приведенной инструкции решительный отказ от всех политических принципов, которыми руководствовалась русская внешняя политика в продолжение долгого царствования императора Николая I, – писал по этому поводу профессор Ф.Ф. Мартенс, публикатор документов по истории русско-французских отношений. – Все традиции Священного союза окончательно брошены за борт и вся систематическая враждебность к правительствам революционного происхождения оставлена, как излишняя обуза и опасное орудие. На таких новых основаниях действительно могли возникнуть новые политические комбинации, и при таких разумных условиях государственный ум мог проявлять себя свободно и разумно. Вот почему союз с Францией явился сам собою основой будущих политических комбинаций…»[238]

Наряду с основной инструкцией, Киселев получил и дополнительную, датированную тем же числом, 26 июля 1856 г. [239] В ней уточнялись и дополнялись некоторые положения, сформулированные в предыдущем документе. Горчаков еще раз подчеркнул важность налаживания доверительных отношений с императором французов, не преминув отметить, что «на протяжении долгих лет Россия осознанно держалась в отношении Франции политики холодной сдержанности». К сожалению, констатировал министр иностранных дел, падение в 1848 г. правившей с 1830 г. Орлеанской династии, не привело к сближению двух стран, хотя с давних пор между их народами существовали естественные симпатии. Лишь с окончанием Крымской войны эти взаимные симпатии получили возможность воплотиться в реальной политике.

Главная забота Наполеона III, по мнению Горчакова, состоит в том, чтобы «укрепить свою династию», обеспечив величие Франции, что в равной мере способно принести удовлетворение как его собственному самолюбию, так и чувству национального достоинства французского народа. Он желает превратить Францию в самое мощное государство на европейском континенте. Наполеон унаследовал от Луи-Филиппа курс на согласие с Англией, но никто не может поручиться, что однажды это согласие не даст трещину под действием глубинных противоречий между двумя союзниками. Не случайно, развивал свою мысль Горчаков, Наполеон желает установить такое же согласие с Россией. Оно необходимо ему как для придания большей устойчивости его внешней политики, так и укрепления его положения внутри собственной страны. Все это должен учитывать граф Киселев в переговорах с императором Наполеоном и его министрами.

Весьма желательно было бы добиваться ослабления франко-английского союза, а также изоляции Австрии. В отношении последней Киселеву предписывалось дать понять императору французов, что если однажды он вознамерится приступить к осуществлению своих давних планов в Северной Италии, то может рассчитывать на понимание России. Даже если Франции придется по этому поводу вступить в войну с Австрией, Россия мешать ей не станет. Во всяком случае, Вена не сможет, как в былые времена, рассчитывать на какую бы то ни было поддержку Петербурга.

Другое дело – франко-германские границы. Попытка Франции восстановить старую границу по Рейну неизбежно натолкнется на противодействие Пруссии. «Мы не оставим Пруссию, если ее территория окажется под угрозой», – предупреждал Горчаков. В случае нежелательного возникновения конфликтной ситуации по этому вопросу Россия будет готова предложить свои посреднические услуги, но дальше этого не пойдет. В Париже должны осознавать опасность притязаний на рейнскую границу.

Резюмируя новые внешнеполитические устремления России, князь Горчаков констатировал: «Твердое намерение нашего августейшего государя заключается в том, чтобы употреблять силы России в пользу русских интересов». Таковы были установки, которыми должен был руководствоваться в своей деятельности в Париже граф Киселев.

Устроившись на новом месте, посол 30 октября нанес визит министру иностранных дел графу Валевскому, о благожелательном отношении которого к России ему неоднократно говорили и Горчаков, и Орлов, тесно общавшийся с Валевским на Парижском конгрессе. Его продолжительная беседа с французским министром подтвердила приверженность Валевского к сближению с Россией. Содержание этой беседы Киселев подробно изложил в депеше от 2 ноября[240].

Разговор начался с взаимного обмена любезностями и заверений в искренней расположенности двух императоров к сотрудничеству. Валевский не преминул напомнить о неоценимом вкладе графа Орлова и барона Бруннова в благополучное завершение мирного конгресса и выразил надежду, что и с графом Киселевым у него сложатся такие же доверительные отношения, как с его предшественниками.

Со своей стороны, Киселев заявил, что намерен в полной мере исполнить поручение своего императора о развитии самого тесного сотрудничества с Францией. Союз двух наших стран, подчеркнул он, станет гарантией прочного мира в Европе, что отвечает всеобщим интересам.

Затем французский министр и русский посол перешли к рассмотрению текущих проблем европейской политики, вставших на повестку дня после завершения Парижского конгресса. Первоочередным вопросом было разграничение в Дунайских княжествах, в особенности, в так называемом «деле Болграда». Валевский и Киселев наметили возможности двустороннего взаимодействия по скорейшему решению этого спорного вопроса. Киселев откровенно сказал, что в Петербурге очень рассчитывают на благожелательное посредничество Франции в преодолении сопротивления Австрии и Англии, не желающих идти здесь на уступки России[241]. Валевский пообещал, что, со своей стороны, сделает все возможное, чтобы помочь развязать этот узел противоречий.

Следующим вопросом обсуждения стало так называемое «дело Невшателя» [242]. Когда Валевский поинтересовался, какова позиция России в отношении воинственного поведения Пруссии, Киселев откровенно ответил: «Его Величество не обсуждал со мной этот вопрос»[243]. Валевский ограничился замечанием о том, что «Франция, как соседняя [с Швейцарией] держава, желала бы положить конец имеющим место разногласиям»[244].

Другой темой обсуждения стала проблема Неаполя и Греции. В первом случае речь шла об угрозе англо-французской военной операции против Неаполя, где правил Фердинанд II, представитель династии Бурбонов, возвращенных к власти по решению Венского конгресса. Его деспотическое правление, провоцировавшее неоднократные восстания, которые подавлялись с неизменной жестокостью, давно беспокоило Лондон и Париж. Однако все их попытки образумить короля терпели неудачу, что побудило Англию и Францию отозвать своих дипломатических представителей из Неаполя. Англия пошла еще дальше. В район Неаполитанского залива была направлена британская эскадра. Ожидался подход и французских кораблей из Тулона.

Все это беспокоило Петербург, усматривавший в действиях Англии и Франции посягательство на решения Венского конгресса, создавшего на юге Италии Королевство Обеих Сицилий. Во всяком случае, Александр II и его министр иностранных дел желали бы предостеречь Францию от участия в свержении Фердинанда II. Именно эту мысль графу Киселеву поручено было донести до сведения Наполеона III. В ответ Валевский подтвердил, что «безрассудное поведение» неаполитанского короля вызывает в Тюильри самую серьезную обеспокоенность, но при этом император французов не планирует никаких военных операций против Неаполя. «Но разве флот, базирующийся в Тулоне, не собирается выйти оттуда, как сообщают газеты?» – спросил у министра Киселев, на что Валевский ответил: «Вовсе нет! Наша средиземноморская эскадра останется в Тулоне». Затем французский министр выразил удивление чрезмерной озабоченностью России проблемой Неаполя, находящегося так далеко от сферы ее непосредственных интересов. И вообще, этот вопрос не стоит того, чтобы омрачать добрые отношения, складывающиеся между нашими странами, добавил Валевский[245].

Киселев поставил вопрос и о продолжающейся австрийской оккупации Дунайских княжеств, что противоречит условиям Парижского мирного договора. При этом, заметил посол, Австрия ведет себя так при полной поддержке Англии. Валевский ответил, что ему трудно понять мотивы их действий, но «в любом случае мы твердо дали понять Англии, что если она намерена возобновить войну, то эту партию они сыграют без нас» [246].

Последняя тема, обсужденная на встрече Киселева с Валевским, касалась Греции, которая и по окончании Крымской войны продолжала находиться под англо-французской оккупацией. Киселев напомнил, что на Парижском конгрессе Валевский и английский представитель лорд Кларендон обещали вывести свои войска и флот из Греции, как только там нормализуется внутреннее положение, осложненное острым экономическим кризисом и последствиями землетрясения 1853 г. Пока же, заметил Валевский, условия для этого не созрели, но Франция твердо намерена выполнить данные обещания. Что касается Англии, то, как напомнил французский министр, у нее есть специфические интересы в Греции[247]. Со своей стороны, и Киселев не преминул напомнить о том постоянном внимании, с которым в Петербурге всегда относились к греческим делам.

Резюмируя состоявшуюся беседу с Валевским, посол писал Горчакову: «По всем пунктам, как вы можете видеть, намерения французского кабинета вполне отвечают нашим пожеланиям. Будут ли его действия таковыми же? Быть может, моя предстоящая встреча с императором [Наполеоном] позволит мне пролить дополнительный свет на этот пока еще неясный вопрос»[248].

Первую, неофициальную аудиенцию Наполеон III дал графу Киселеву 4 ноября. Она состоялась в Компьене, одной из загородных императорских резиденций, куда П.Д. Киселев прибыл в сопровождении Ф.И. Бруннова. Разговор, происходивший в рабочем кабинете императора, начался с обычного в таких случаях обмена любезностями[249]. Наполеон был подчеркнуто радушен и предупредителен к своим гостям, подробно расспрашивал о новостях из Петербурга, об императоре Александре и императрице Марии. Потом незаметно перешли к политическим делам. Предупреждая возможный вопрос Киселева, Наполеон сам заговорил о своей озабоченности ситуацией в Дунайских княжествах и спорах вокруг Болграда. Не вступая в дискуссию, император поспешил заверить русских дипломатов в намерении добиться скорейшего решения этой проблемы в удовлетворительном для России смысле. При этом Киселев отметил в отчете Горчакову, что Наполеон в данном случае «адресовался скорее к Бруннову, нежели ко мне»[250].

Явно желая уйти от этой темы, император поинтересовался мнением Киселева о Париже, где тот давно не бывал. Посол ответил, что восхищен теми изменениями, которые претерпел город. Выслушав его, Наполеон вспомнил, что приближается время завтрака, в котором примет участие и императрица Евгения. За столом посла посадили между императрицей и ее компаньонкой, маркизой де Вилламарина, «маленькой, живой и красивой женщиной», не оставлявшей его, как писал Киселев, своим вниманием. Здесь же находилась и принцесса Матильда, двоюродная сестра императора, в прошлом – супруга известного богача и крупного мецената графа Анатолия Демидова, получившая после развода с ним приличный пансион. После окончания завтрака Киселев и Матильда о чем-то оживленно беседовали, пока император не предложил послу продолжить прерванный завтраком разговор, пригласив его вернуться в свой кабинет.

«Вы видите, – начал Наполеон, – несмотря на мою добрую волю и желание покончить с этим делом [Болград] к удовольствию императора [Александра], я нахожусь в затруднительном положении. Будучи соседом Англии, я должен как старый союзник считаться с ней. Не могли бы мы втроем договориться? Мы бы господствовали в Европе!»[251].

«И в мире, сир!», – добавил Киселев, и продолжил – «Это могло бы быть хорошо для мира, если б только было осуществимо. Но я возьму на себя смелость усомниться в такой возможности».

«О, – живо отреагировал Наполеон, – я говорю об этом только для того, чтобы показать вам, как неустанно я ищу выход. Подождите, может быть…, после чего император выразил надежду на скорую встречу в Париже, а потом и в Фонтенбло, куда он желает пригласить графа Киселева провести несколько дней в своем обществе.

Распрощавшись с графом, Наполеон поспешил к ожидавшей его императрице, с которой они должны были отправиться на охоту.

Состоявшийся разговор убедил Киселева в настойчивом желании императора французов совместить сближение с Россией с сохранением союза с Англией, о чем он и написал в своем отчете в Петербург. Внимательно изучив его, Александр II сделал на полях карандашную запись: «Тройственный союз с Англией – такой, как она есть – невозможен» [252].

В то время идея тройственного союза безраздельно овладела сознанием Наполеона. Его посол в Петербурге граф де Мории получал многократные указания обсуждать эту тему с Горчаковым, а при всяком удобном случае – и с императором Александром.

Сам он, несмотря на очевидный скептицизм Петербурга в этом вопросе, о чем ему неоднократно сообщал Мории, настойчиво продолжал поднимать эту тему в последующих разговорах с Киселевым, который сделал из этого один совершенно определенный вывод: Наполеон никогда не пожертвует английским союзом ради России, как бы ни был он искренен в желании тесно взаимодействовать с ней.

Через несколько дней после неофициальной аудиенции император вновь пригласил Киселева в Компьен, где возобновил разговор о тройственном союзе. Поймите, убеждал он русского посла, в Европе есть только три по-настоящему великие державы. Россия и Франция доминируют на континенте, а Англия безраздельно господствует в морях. Совершенно очевидна необходимость их соединения для решения всех вопросов, интересующих Старый свет. Нет смысла отрицать, продолжал он, что политика напоминает торговую сделку. Рано или поздно, карту Европы придется перекраивать. Так лучше это делать в согласии трех ведущих держав. Правда, Наполеон воздержался от разъяснения того, как конкретно ему представляется карта будущей Европы.

Киселев все это внимательно выслушал, но возражать не стал, лишь задал несколько уточняющих вопросов, а по возвращении составил подробный отчет в Петербург (депеша от 12 ноября 1856 г.), приложив к нему записку с изложением собственного взгляда на наполеоновский проект тройственного союза[253].

Главный вывод Киселева – тройственный союз представил бы собой «острое оружие, рукоять которого не будет в руках России». Другой вывод – никто достоверно не знает, как именно Наполеон намерен перекроить карту Европы. Можно догадываться лишь о некоторых деталях этого плана, в частности, относительно Северной Италии. Скорее всего, Наполеон попытался бы компенсировать итальянские потери Австрии уступкой ей Дунайских княжеств. Принципиально важным для России является подход Наполеона к судьбе Польши. Что он задумал в этом отношении? Бог его знает.

Еще один вопрос, представляющий жизненный интерес для России – какова роль Турции в наполеоновских планах европейского переустройства? По мнению Киселева, не в интересах России, как в настоящее время, так и на ближайшее будущее участвовать в разрушении Оттоманской Порты. На этом месте записки Киселева сохранились две лаконичные пометы, сделанные его адресатами. «Очень верно», – написал Александр II. «Именно это я всегда говорил», – добавил Горчаков.

Как полагал Киселев, Наполеон попытается начать с Италии или с Турции, а затем приступит к решению «польского вопроса». «Это не невозможно», – написал на полях император. Франция может попытаться предложить России за Польшу какую-то компенсацию, которая, впрочем, ни в каком случае не может быть эквивалентной. «Я в этом сомневаюсь», – отреагировал Горчаков на полях записки.

При таком раскладе, констатировал Киселев, Россия, ослабленная последней войной, вынуждена будет «играть роль или сообщника [Наполеона], или оставаться в дураках». Горчаков подчеркнул последние два слова и записал: «Мы все сделаем, чтобы этого не случилось».

Таким образом, делал вывод граф Киселев, в предлагаемом Наполеоном тройственном союзе Россия не получит ни первой, ни даже второй роли, а обречена быть лишь младшим пособником Парижа и Лондона.

Это очевидная ловушка, в которую Россия ни в коем случае не должна попасть. Именно поэтому она не может брать на себя никаких обязательств по отношению к планам Наполеона, хотя и не станет ему мешать. Единственно, где она решительно заявит о своих интересах – это Восток, и с этим Франции придется считаться. «Да», – отметил на полях император.

Посол считал необходимым продолжать внушать Наполеону полную расположенность России к тесному двустороннему союзу с Францией. В том, что касается Англии, то сближение с ней невозможно по причине ее застарелой и последовательно антироссийской политики. Именно эту мысль следует внушить императору французов, и он должен будет оценить нашу искренность, полагал Киселев. Горчаков отреагировал на этот пассаж несколько ироничной пометой на полях: «На этот счет гр. Киселев – лучший судья».

Свою общую оценку записки Киселева Александр II сформулировал следующим образом: «Записка заслуживает всего нашего внимания. Ответы из Парижа, которые мы ждем, нам покажут, насколько мы можем идти в смысле последней комбинации Киселева».

Что касается Горчакова, то он не был столь непримирим в отношении тройственного союза, как Киселев, и не разделял мнения последнего о том, что речь идет лишь об уловке со стороны Наполеона. Горчаков в принципе даже и не возражал бы против присоединения России к франко-британскому союзу, но для этого Англия предварительно должна положить конец своей антироссийской политике. Свою позицию по поводу Англии министр иностранных дел сформулировал в письме Киселеву от 15 ноября 1856 г. Подтвердив, что императорский кабинет проявляет самую строгую бдительность в отношении британской политики, Горчаков вместе с тем отметил: «Государь полагает, что сохраняя вполне свою проницательность и хорошую память об уроках прошлого, мы можем показать вид вступления в этот союз и, в случае надобности, даже его заключить». Министр добавил, что каждый раз, как Мории спрашивает его о тройственном союзе, он ему постоянно отвечает: «Почему нет? Мы очень рады будем, но на каких основаниях[254].

Поскольку сент-джеймский кабинет не намеревался менять привычный внешнеполитический курс, да и навязчивая мысль Наполеона III о тройственном союзе представлялась ему сомнительной и даже опасной, идея этого союза вскоре была оставлена самим ее инициатором.

Вечером 11 ноября граф Киселев был уведомлен о том, что официальная аудиенция с вручением верительных грамот состоится, как и было решено, на следующий день, 12 ноября, но не в Сен-Клу, как первоначально планировалось, а в Париже, во дворце Тюильри. В полдень, 12 ноября, к зданию русского посольства подкатили три дворцовые кареты. В одной из них находились вводитель послов Фёйе де Конш и помощник главного церемониймейстера тюильрийского двора. Здесь их уже ожидали. Согласно протоколу, в первой карете разместились советник русского посольства В.П. Балабин и помощник церемониймейстера. Во вторую карету сели граф Киселев и Фёйе де Конш. В третьей, а также в четвертой, принадлежащей послу, устроились секретари и атташе посольства.

Во дворе Тюильри кортеж был встречен батальоном 2-го полка вольтижеров императорской гвардии, выстроившихся по обе стороны центральной аллеи, по которой следовали кареты. У входа во дворец графа Киселева встречал герцог де Камбасерес, главный церемониймейстер императорского двора. Он сопроводил посла и его свиту в Тронный зал, куда в скором времени вышел император Наполеон, мундир которого украшала голубая лента ордена св. Андрея Первозванного. Император, как того требовал протокол, занял свое место перед троном. По обе стороны от него встали обер-камергер двора герцог де Бальзано и граф Валевский[255].

Киселев, как полагалось, сделал три реверанса в сторону императора и, подойдя к нему, произнес короткую речь, опубликованную в тот же вечер в правительственной газете «Монитёр»[256].

«Сир, – сказал граф Киселев, – назначая меня своим послом при особе Вашего Императорского Величества, мой августейший государь, обязал меня приложить все возможные усилия для развития дружеских отношений, объединяющих две наши империи. Я буду бесконечно счастлив, если к окончанию моей миссии я смогу способствовать укреплению союза между Францией и Россией, который дает миру одну из самых долговременных гарантий. От имени моего августейшего государя я имею честь представить Вашему Императорскому Величеству имеющиеся у меня верительные грамоты, и я осмеливаюсь надеется, что Вы, Сир, благосклонно соизволите их принять вместе с моим глубочайшим уважением».

Приняв от посла верительные грамоты, Наполеон произнес короткую ответную речь. «Господин посол, с тех пор как был подписан мирный договор, я постоянно старался, не ослабляя мои старые союзы, смягчить разными средствами все существовавшие предубеждения.

Я с удовольствием узнал, что мой посол в Санкт-Петербурге, вдохновляемый этими же устремлениями, сумел приобрести расположение императора Александра. Такой же прием ожидает здесь и вас. Вы можете в этом не сомневаться, так как, помимо ваших личных заслуг, вы представляете государя, который умеет с таким достоинством и тактом заставить забыть те грустные воспоминания, которые часто оставляет война, и думать только о преимуществах мира, закрепленного отношениями дружбы».

Затем граф Киселев представил императору сотрудников своего посольства – Балабина, Грота, Толстого и Паскевича, а также военного агента полковника Альбединского и его помощника князя Трубецкого. Отдельно императору был представлен вице-адмирал граф Евфимий Васильевич Путятин, находившийся в это время в Париже и причисленный к посольству в качестве военно-морского агента[257]. Адмирал был уже известной в Европе личностью, благодаря своим морским путешествиям к берегам Китая, Кореи и Японии.

По окончании аудиенции посол и сопровождавшие его сотрудники откланялись и удалились, сопровождаемые герцогом де Камбасересом. На тех же экипажах все они вернулись в посольскую резиденцию, сопровождаемые почетным эскортом.

Вручение верительных грамот русским послом не прошло мимо внимания французской прессы. Помимо «Монитёр», ограничившейся информационным сообщением на эту тему и воспроизведением выступлений графа Киселева и императора Наполеона, на аудиенцию в Тюильри отреагировали и другие парижские газеты. Среди этих откликов обращал на себя внимание откровенно недружественный по отношению к России комментарий газеты «Сьекль», опубликовавшей и прокомментировавшей лишь речь Наполеона. «Мы не знаем, – отмечалось в редакционном комментарии, – как будут интерпретированы слова императора, сказанные им в ответ на обращение г-на Киселева. Возможно, что сторонников русского союза вполне устроит вежливая форма этой речи. Со своей стороны, мы, приверженцы английского альянса, смотрим глубже, и то, что мы видим, вызывает у нас чувство удовлетворения. Мы понимаем желание императора смягчить различными средствами и благожелательными словами чувство унижения, испытываемое побежденными на Мал аховом кургане, под Инкерманом и при Альма. Нет ничего более естественного в этом великодушном устремлении, свойственном французскому национальному характеру, тем более что эти устремления и вежливые слова не ослабляют старых союзов Франции, и прежде всего, союза двух самых либеральных и самых отважных народов в мире. Особенно важно, когда эти устремления и заверения не мешают неукоснительному исполнению условий Парижского договора теми, кто потерпел поражение. Мы можем только приветствовать, – завершала свой комментарий редакция «Сьекль», – что глава государства использовал первый же, представившийся ему торжественный случай, чтобы подтвердить гарантии английского союза»[258].

Разумеется, эта публикация не осталась незамеченной в русском посольстве. Вырезка из газеты была приложена к очередной депеше, отправленной в Петербург [259].

После аудиенции у Наполеона граф Киселев, как полагалось, нанес визиты некоторым членам императорской фамилии. Первой его приняла в загородной резиденции Сен-Клу императрица Евгения. От барона Бруннова Павел Дмитриевич уже знал о ее большом влиянии на супруга, как и о ее нерасположенности к России и к русским. Поэтому он был предельно бдителен. Однако их вторая встреча (первая состоялась еще 4 ноября в Компьене, куда Киселев неофициально был приглашен Наполеоном) рассеяла эти опасения.

Императрица с самого начала прониклась симпатией к именитому русскому сановнику, выгодно отличавшемуся, в ее глазах, от некоторых сомнительных по происхождению и взглядам лиц из окружения императора. Ей импонировали сдержанные манеры, солидность, основательность и здравый смысл графа Киселева. Очень скоро она станет отдавать ему предпочтение перед другими иностранными послами, наряду, конечно, с папским нунцием и послом Испании.

А тогда, 14 ноября 1856 г., они оживленно проговорили более часа, обсудив, помимо политических дел, за которыми императрица, как выяснил Киселев, следила с постоянным вниманием, историю загородных резиденций, построенных королями Франции. Евгения расспрашивала посла об аналогичных резиденциях русских императоров, а также об особенностях этикета петербургского двора. К концу беседы к ним присоединился император, поинтересовавшийся деталями устройства Киселева в Париже.

Подытоживая свои первые впечатления о супруге императора французов, Киселев в депеше, отправленной Горчакову, отметил: «В императрице, как мне показалось, живут два начала. С одной стороны, она уже успела усвоить уроки французского воспитания, что проявляется в ее оживленной манере общения. С другой – ее испанская природа обнаруживается в некоторой тяжеловесности мысли»[260].

В дальнейшем отношения между императрицей Евгением и графом Киселевым приобретут, можно сказать, доверительный характер. «Она нередко вступала с ним в беседы, старясь или выведать взгляд русского правительства на какую-нибудь из дипломатических затей, свою или своего супруга, или же внушить ему косвенно доверие к разного рода торжественным заявлениям о миролюбии французского императора…», – отмечал один из биографов П.Д. Киселева[261].

На следующий день после частной аудиенции у императрицы граф Киселев нанес визит принцу Наполеону, двоюродному брату императора. До рождения в императорской семье наследного принца, которого родители ласково называли «Лулу», он считался официальным наследником престола. Принц имел репутацию левого, чуть ли не республиканца, и уже по этой причине числился среди главных врагов императрицы Евгении.

Принимая Киселева, принц начал с комплиментов в адрес русской армии, доблестно сражавшейся в Крымской кампании. Именно на полях сражений в Крыму, по убеждению принца Наполеона, возникли чувства взаимного уважения между «храбрыми солдатами обеих армий» [262].

Затем разговор перешел на вопросы текущей политики. Выразив свое удовлетворение установившимся миром, принц подтвердил твердое намерение императора следовать по пути сближения с Россией. При этом он заметил, что император французов «связан обязательствами по отношению к Англии, которая, иной раз, проявляет чрезмерную требовательность». Тем не менее, есть все основания надеяться на прочное послевоенное устройство.

Киселев не преминул отметить, что Россию не может не беспокоить очевидное намерение британской дипломатии выступать в роли единственного интерпретатора Парижского договора, который она трактует исключительно в свою пользу. В Петербурге вызывает озабоченность и нежелание Австрии строго следовать условиям мирного договора в части, относящейся к демилитаризации Дунайских княжеств. Россия и Франция, подчеркнул посол, могли бы действовать сообща в плане контроля за соблюдением Парижского договора.

Принц согласился с мнением Киселева, отметив искреннюю расположенность императора к сотрудничеству с Россией, но одновременно признался, что сам он не обладает достаточным ресурсом влияния на Наполеона III в решении больших политических проблем. «Меня держат здесь за горячую голову, – разоткровенничался принц Наполеон, – так как я всегда говорю то, что я думаю, в особенности императору. Справедливости ради скажу, что он меня выслушивает, но зачастую только для того, чтобы после ничего не сделать. Но, в конце концов, именно ему надлежит принимать решения. Все это, однако, меня не обескураживает».

В завершение разговора принц Наполеон заверил Киселева в своей приверженности курсу на сближение с Россией. В отчете об этой встрече посол среди прочего отметил, что принц настроен враждебно в отношении Австрии, что «заслуживает нашего внимания», хотя его реальное влияние на императора, по его же собственному признанию, весьма незначительно.

С самого начала своей посольской миссии в Париже граф Киселев много внимания уделял состоянию франко-английских отношений. Его первые впечатления не были оптимистичными для интересов российской политики. Он констатировал твердую приверженность Луи-Наполеона английскому союзу. Говоря о самой злободневной на тот момент проблеме разграничения в Дунайских княжествах и позиции Франции, он писал Горчакову: «Наполеон не станет ссориться с Англией по этому вопросу. Он дал мне это понять при первой встрече в Компьене. Он не ослабит старые союзы, о чем открыто сказал при получении моих верительных грамот. Остается надеяться на будущее, и работать в этом направлении, в чем я вижу мой долг. Пока же не следует питать на этот счет иллюзий»[263].

Как успел заметить Киселев, по вопросу франко-английского союза в ближайшем окружении Наполеона противоборствуют два мнения, отражающие политические расхождения и взаимную неприязнь двух видных сановников – министра иностранных дел графа Александра Валевского и графа Виктора де Персиньи, тогдашнего посла в Лондоне. В отличие от Валевского, выступавшего за более сбалансированный внешнеполитический курс Франции, предполагавший сближение с Россией, Персиньи отвергал такое сближение, настаивая на строгом следовании политике полного согласия с Англией. Персиньи активно интриговал и против другого приверженца союза с Россией, графа де Мории.

Влияние Персиньи, возглавлявшего правое течение в бонапартистской партии, оспаривалось не только его противниками слева, такими, как принц Наполеон, но и императрицей Евгенией, которую император называл «легитимисткой». Правда, ее неприязнь к Персиньи была не политической, а личной, чисто женской. Императрица никогда не простила Персиньи за то, что он в свое время пытался препятствовать ее браку с Наполеоном III.

Киселев, со своей стороны, констатировал, что перед самим императором французов не стоит выбор между английским и русским союзом. Наполеон очень хотел бы их совместить, но поскольку это представляется невозможным, он делает очевидный выбор в пользу Англии. «В настоящий момент, – подчеркивал посол, – согласие с нами для него стоит на втором плане»[264]. По этой причине, полагал Киселев, «нам необходимо проявлять большую сдержанность и не рассчитывать особо на поддержку Франции, по крайней мере, до лучших времен». «Исключительно проанглийская направленность» политики Наполеона, как полагал посол, объясняется не только политическими, но и экономическими соображениями. Продолжающийся во Франции финансовый кризис вынуждает ее правительство ориентироваться на своего главного экономического партнера – Англию. Так или иначе, резюмировал Киселев, России ничего не остается, как всеми средствами, включая сотрудничество с Францией, добиваться скорейшего достижения договоренностей по исполнению решений Парижского мира. Если пока нельзя рассчитывать на ослабление франко-английского союза, то можно все же надеяться на содействие Франции против Австрии, которая представляет реальную силу, только располагая поддержкой со стороны Англии [265].

С декабря 1856 г. в донесениях Киселева появляются первые указания на то, что франко-английский союз не так уж и прочен, как кажется. Посол обращает внимание на участившиеся нападки английской печати на некоторых лиц из окружения Наполеона, и прежде всего на графа Валевского, сомневающегося якобы в ценности для Франции союза с Англией, и навязывающего императору сближение с Россией. Эти нападки не остаются незамеченными в Париже.

В свою очередь, делает вывод Киселев, и император Наполеон вовсе не намерен играть роль младшего партнера королевы Виктории. Он в одинаковой мере не заинтересован ни в дальнейшем усилении Англии, ни в возрастании влияния России. Отсюда и его навязчивая идея о тройственном союзе. «По моим представлениям, – писал Киселев Горчакову 4 декабря 1856 г., – цель Луи-Наполеона состоит в том, чтобы Россия и Англия нейтрализовали одна другую, что позволило бы ему взять на себя роль арбитра… Как мне кажется, – продолжал посол, – Франция намерена воспрепятствовать любой возможности установления близких отношений между нами и Англией». Для этого Наполеону и необходим тройственный союз, в котором он играл бы главенствующую роль.

«Если Луи-Наполеон намерен использовать нас в интересах собственной политики, – резюмировал Киселев, – то и мы, со своей стороны, могли бы извлечь равное преимущество из его расположенности к нам – неважно, кажущейся или реальной – в своей политике; только нужно будет подвергнуть эту расположенность строгому испытанию…». Последнюю фразу из донесения Киселева государь прокомментировал на полях двумя словами: “tres juste” (очень справедливо)[266].

В ответном письме, направленном Киселеву 12 января 1857 г., Горчаков уточнил позицию императорского правительства в отношении Франции. Россия намерена и впредь быть полностью лояльной к Франции, писал министр иностранных дел. «Мы тесно связаны с Луи-Наполеоном и намерены во всех случаях уважать договоренности, достигнутые между двумя императорами, – продолжал Горчаков. – Одновременно мы продолжаем исходить из убеждения, что искреннее согласие между Россией и Францией служит залогом спокойствия для всей Европы. Мы изначально отвергаем систему завоеваний, и хотим, чтоб всем стало окончательно ясно…, что в любом случае мы намерены сохранить за собой полную свободу действий. Вполне возможно и даже вероятно, что Луи-Наполеон не остановится на том, что имеет, и пойдет дальше – в направлении, куда его увлекут честолюбивые намерения. Мы предоставим ему действовать на свой страх и риск, при этом никак и ни в чем его не поощряя…

Мы самым положительным образом расцениваем дружбу и содействие Луи-Наполеона. Мы и впредь будем стараться поощрять его в этом, предоставляя ему свидетельства нашей искренности. Но мы и на будущее сохраним за собой свободу рук, и император будет действовать, исходя только из интересов России», – завершил свою мысль князь Горчаков[267].

В посольские функции графа Киселева входили его еженедельные консультации с министром иностранных дел Валевским и периодические встречи с императором Наполеоном, на которых он обсуждал весь круг вопросов, интересующих обе стороны. Одновременно Киселев представлял Россию на международной конференции, созванной в Париже для обсуждения будущего статуса Дунайских княжеств, как это вытекало из решений Парижского договора 1856 г.[268] Не оставался он в стороне и от участия в переговорах по послевоенному разграничению в Бессарабии. Официальным представителем России на этой конференции с самого начала был барон Ф.И. Бруннов. С приездом в Париж Киселева возникла деликатная ситуация, связанная с двойным представительством России на конференции, что тяготило обоих дипломатов. Каждый из них чувствовал себя уязвленным.

Первым не выдержал Бруннов, который устал быть «блестящим вторым» – сначала при Орлове (на Парижском мирном конгрессе), а теперь и при Киселеве. Может быть, он надеялся на то, что после отъезда Орлова именно его назначат чрезвычайным и полномочным послом в Париже. А может, хотел вернуться в близкую его сердцу Англию, где он так успешно представлял императора Николая I, или в Пруссию, что ему было обещано.

Когда в июле 1856 г. Бруннов узнал о назначении Киселева, он стал настойчиво просить отпустить его из Парижа. Его настойчивость только усилилась с приездом нового посла. Увещевания Горчакова на него не действовали. Тогда министр переслал Бруннову мнение императора, недвусмысленно выраженное в карандашной записи на полях очередной его просьбы о переводе в Берлин. «Я думаю, – написал Александр II, – что Бруннов должен остаться в Париже, пока вопрос о конференциях не будет решен, тем более что это дело было ему специально доверено как второму уполномоченному [на Парижском конгрессе]…». «Вы видите, дорогой барон, – прокомментировал Горчаков высочайшую резолюцию, – что мнение императора высказано более чем определенно». Далее министр заверил Бруннова, что с Берлином, с которым «у нас самые близкие отношения», мы договоримся сами – нс королем, и с его первым министром Мантейфелем. Они подождут, пока барон не освободится в Париже[269].

Едва только министру удалось успокоить Бруннова, как возникла проблема с Киселевым. В середине декабря он получил от графа личное письмо, в котором уязвленный Киселев просил Горчакова положить конец его двусмысленному положению в Париже, где императора представляют одновременно два посла.

Судя по содержанию этого письма[270], Киселев еще до отъезда в Париж, т. е. в июле – августе, обсуждал эту тему с Горчаковым, но не получил удовлетворительного ответа. «Прискорбное недоразумение, случившееся между нами, и сегодня мешает нам слышать друг друга, – писал Киселев из Парижа 2 декабря. – Мне бы хотелось поскорее его рассеять, как в наших обоюдных интересах, так и в интересах службы нашему государю».

Далее посол воздал должное вкладу барона Бруннова в успешное завершение Парижского конгресса. Никто, лучше чем он, Бруннов, по убеждению Киселева, не подходил для того, чтобы представлять Россию на конференциях по уточнению условий выполнения мирного договора, в частности, в Дунайских княжествах. Именно поэтому, как признался

Киселев, он всячески оттягивал свой отъезд из Петербурга в надежде на скорое окончание миссии Бруннова, не желая ставить его в затруднительное положение. Но прошло уже полгода, и пока не видно, когда эта миссия завершится. В результате мы оба, как с нескрываемым сожалением отмечал Киселев, несем одинаковую ответственность за представительство России на конференциях. На одной из них мы заседаем вместе, на другой – один Бруннов. Такое положение, тем более, если оно продлится еще неопределенное время, не может устраивать нас обоих, подчеркнул Павел Дмитриевич, отметив предельно тактичное поведение Бруннова, чье достоинство необходимо пощадить.

Одним из средств разрешения затянувшейся двусмысленной ситуации граф Киселев считал свою возможную отставку, к которой он вполне готов. «Я был бы крайне огорчен, – уточнил Киселев, – если бы вы, князь, составили себе ложное представление о мотивах, побудивших меня писать эти строки. Они продиктованы исключительно чувством долга, которым я всегда руководствовался, и тем доверием, которым меня удостоит наш августейший государь…, чья воля для меня священна…

Надеюсь, что моя откровенность, продиктованная исключительно чувством долга, будет правильно понята вами», – писал в заключение граф Киселев.

17 декабря Горчаков отправил Киселеву ответ, уведомив, что ознакомил императора с полученным им от посла письмом[271]. Заверив Павла Дмитриевича в давнем и неизменном уважении, министр напомнил, что каждый, кто находится на службе Его Величества, обязан выполнять возложенные на него функции. В данном случае барон Бруннов был уполномочен государем довести до окончательного завершения договоренности, вытекающие из Парижского мирного договора, относящиеся к Дунайским княжествам. Миссия же, доверенная графу Киселеву, состоит в упрочении сближения и сотрудничества с Францией, что имеет первостепенное значение для России в сложившейся после окончания Крымской войны в Европе обстановке. Не может быть и речи о смешении функций двух послов, находящихся в Париже.

Министр взял под защиту барона Бруннова, напомнив о его богатейшем опыте и высоком авторитете в европейских дипломатических кругах. Участник Парижского конгресса, энергично отстаивавший на нем интересы России, Бруннов внес значительный вклад в разработку решений конгресса. Кому как не ему завершить дело, начатое на Парижском конгрессе. Относительно возможной отставки Киселева министр выразился еще более категорично: «Я вам отвечу решительно – нет».

После столь строгой отповеди, подкрепленной ссылкой на волю императора, графу Киселеву не оставалось ничего другого, как смириться с реальностью. Он сосредоточился на исполнении своих посольских функций при тюильрийском дворе, продолжая одновременно участвовать в заседаниях Парижской конференции по разграничению в Бессарабии. К началу лета 1857 г. участвующие в ней стороны согласовали все спорные вопросы, и 17 июня был подписан соответствующий договор[272]. Вскоре барон Бруннов с легким сердцем покинул Париж и отправился к месту нового назначения – в Лондон, где возглавит российское посольство.

Весной 1857 г. к многочисленным заботам Киселева добавится еще одна, причем, весьма ответственная. Она была связана с подготовкой визита во Францию великого князя Константина Николаевича, младшего брата императора Александра II.

Великий князь Константин Николаевич во Франции (апрель-май 1857)

Великий князь Константин[273] был вторым из четырех сыновей императора Николая I. Он родился 9 сентября (ст. ст.) 1827 г., и был на восемь с половиной лет младше Александра, наследника престола.

Братья получили одинаковое воспитание под руководством одних и тех же учителей, но Константин изначально был предназначен отцом для командования военным флотом России, и потому усердно изучал морское дело под руководством Федора Петровича Литке, будущего адмирала, знаменитого путешественника и крупного ученого в области географии, гидрографии и физики. В течение 16 лет Литке занимался воспитанием и образованием великого князя, получившего звание генерал-адмирала и шефа Гвардейского экипажа в неполные четыре года. Его гуманитарным образованием, как и у Александра, руководили В.А. Жуковский и профессор И.П. Шульгин, заложившие в мировоззрение юного генерал-адмирала либеральные начала.

В возрасте семнадцати лет Константин вместе с капитанским чином получил под командование свой первый корабль – бриг «Улисс». С конца 1840-х гг. император начинает приобщать своего второго сына к участию в управлении делами государства. В 1850 г. он вводит его в состав Государственного Совета. С вступлением в 1855 г. на престол старшего брата, с которым его связывали отношения доверительной дружбы, Константин занял пост управляющего флотом и морским ведомством с правами министра.

Он был в курсе намерений Александра глубоко реформировать систему управления империей и решить наболевший крестьянский вопрос. В этих начинаниях Константин горячо и искренне поддержал брата, причем его позиции были даже более радикальными. С началом реформ и вплоть до середины 60-х гг. Константин Николаевич, вокруг которого образуется круг либерально мыслящих политиков, администраторов и литераторов, будет главным советником императора в деле внутренних преобразований.

Н.Г. Чернышевский, обычно весьма строгий в оценках представителей российской правящей элиты, выделял Константина Николаевича, который, по его определению, был одарен «твердым характером и сильным желанием добра»[274].

Как член Государственного Совета и главный морской начальник, великий князь принимал участие и в обсуждении внешнеполитических вопросов. Император неоднократно давал младшему брату ответственные поручения дипломатического характера. Так было и в начале 1857 г., когда Константин Николаевич отправился в Ниццу, где проводила зиму его мать, вдовствующая императрица Александра Федоровна.

Узнав о его предстоящей частной поездке во Францию, Наполеон III попросил графа Киселева передать Александру II, что он очень хотел бы принять великого князя в Париже и установить тем самым личные контакты между двумя императорскими домами. «Наполеон желал бы видеть здесь великого князя Константина, приезд которого произвел бы самое благоприятное впечатление на французское общество», – сообщал Киселев по телеграфу из Парижа, посоветовав принять приглашение императора французов[275].

Александр и князь Горчаков посчитали полезной личную встречу Константина с Наполеоном. Перед отъездом великий князь получил соответствующие рекомендации политического характера, общий смысл которых сводился к необходимости закрепить сближение двух стран, начавшееся на Парижском конгрессе.

В середине февраля 1857 г. Константин Николаевич отбыл из Петербурга. Весь Великий пост он провел вместе с матерью в Ницце, а в первый день Пасхи, 20 апреля, на борту парохода «Олаф» прибыл в Тулон, где был встречен как генерал-адмирал со всеми подобающими почестями[276].

В Тулоне, главной базе французского военного флота в Средиземноморье, русский генерал-адмирал пробыл неделю, после чего отправился в Марсель, где провел два дня [277].

В четверг, 30 апреля, он был уже в Париже, и в тот же вечер обедал у императора и императрицы. Перед его приездом граф де Мории сообщил Валевскому по телеграфу о вкусах и привычках великого князя, отметив его страстное увлечение музыкой. «Он любит, чтобы в его апартаментах всегда стояло пианино. Скажите об этом императору», – писал Мории[278]. Разумеется, все рекомендации посла были учтены. Великому князю отвели покои в павильоне Марсан Тюильрийского дворца, императорской резиденции.

В Париже Константин Николаевич провел семнадцать дней, заполненных посещением достопримечательных мест – Нотр-Дам, Сент-Шапель, Пантеон, Клюнийское аббатство. Обсерватория, Политехническая школа, Опера, Севрская мануфактура и т. д. 2 мая он совершил прогулку по бульварам, реконструируемым бароном Османном, префектом департамента Сена. Уже в самом ближайшем времени Большим бульварам суждено было стать еще одной достопримечательностью Парижа. И, конечно же, программа пребывания предусматривала ежедневные приемы, встречи, переговоры, торжественные и камерные (в кругу императорской семьи) обеды и ужины. 4 мая император Наполеон возложил на великого князя знаки ордена Почетного легиона высшей степени, после чего отправился с ним в Оперу.

Разумеется, пребывание Константина Николаевича в Париже было посвящено не только знакомству с городом. Все эти дни, когда они встречались, великий князь и император обсуждали насущные политические вопросы[279].

Наполеон заверял брата русского императора в том, что с прошлыми недоразумениями, породившими Крымскую войну, покончено навсегда, что теперь вчерашние противники – Франция, Англия и Россия – могли бы объединить свои усилия в создании новой Европы, что нужно быть готовыми к возможным волнениям в Италии, которая стремится к объединению, что не исключены восстания христиан в Турции. При этом император высказал свое мнение в пользу образования как на Апеннинском полуострове, так и на Балканах федераций из небольших государств.

По мнению Наполеона, не следует препятствовать стремлению Пруссии округлить ее владения. В то же время он достаточно пренебрежительно высказался об Австрии, дав понять, что сферу ее влияния желательно сузить, как на севере Италии, так и в Галиции. Последняя, как он полагал, могла бы отойти к России. Со своей стороны, Константин Николаевич уклонился от обсуждения темы Галиции, но с готовностью обсуждал все другие вопросы, поставленные Наполеоном. В нескольких беседах принимал участие и граф Киселев.

В ходе своего пребывания во Франции великий князь получал множество писем и других обращений от французов, принадлежавших к самым разным слоям общества. Собранные воедино, они составили солидную папку, хранящуюся в АВПРИ[280]. Ее содержание довольно интересно. Чего здесь только нет!..

Просьбы об аудиенции и приеме на русскую военную службу, о заступничестве перед императором Наполеоном в освобождении из тюрем и амнистии «невинно осужденных». Инвалиды и неимущие вдовы Крымской кампании, забытые, как они утверждали, собственным правительством, просят о вспомоществовании. К их мольбе присоединяются вдовы и дети ветеранов Русской кампании 1812 года. Денег просят многочисленные общества помощи бедным и обездоленным. Поляки-эмигранты – о возвращении на родину. Потерявший работу учитель Ф. Бонне (F. Bonnet), умоляет великого князя помочь ему в трудоустройстве, похлопотав за него перед «нашим, горячо любимом императором в получении должности, которая позволит мне содержать троих детей (двух девочек и мальчика)», уточняет проситель. Отчаявшийся месье Бонне готов работать директором или учителем начальной школы, экспедитором, библиотекарем или его помощником, почтовым служащим…

Встречаются среди обращений и жалобы французских негоциантов и представителей других профессий на бездействие и волокиту русских чиновников, затягивающих решение различных вопросов.

Писатели, художники и композиторы направляют великому князю предложения о приобретении их произведений, а некоторые присылают их в дар, свидетельствуя о своем бескорыстии и почтении к августейшему адресату К ним присоединяются многочисленные изобретатели и рационализаторы, предлагающие свои проекты. Один из них, месье Проспер Меллер, прислал Константину Николаевичу проект «Воздушной навигации» путем перевозки пассажиров на воздушных шарах, оценив его в 800 тыс. фр. Другой изобретатель-урбанист, начав свое обращение к великому князю со слов – «зная о Вашей любви к прогрессу», – предложил проект расширения улиц в обеих столицах и в других городах России.

Трудно теперь сказать, что делал со всеми этими обращениями великий князь. Не исключено, что в отдельных случаях он пытался помочь просителям, но никаких следов его вмешательства, во всяком случае, в дипломатической переписке, не прослеживается.

Перед отъездом из Парижа Константин Николаевич устроил прием для членов правительства и маршалов Франции, а 17 мая он отбыл из политической столицы в направлении столицы французского виноделия – г. Бордо. В день отъезда великого князя граф Киселев написал в Петербург: «Впечатление, произведенное этим визитом, как на монарха, так и на общество, превзошло все наши ожидания»[281].

В Бордо Константин Николаевич провел два с половиной дня, побывав на судоверфи и в театре. Перед отъездом он передал префекту департамента Жиронда 10 тыс. франков на благотворительные цели. На борту парохода «Королева Гортензия» великий князь побывал в портах Рошфора, Гавра и Кале, где сошел на берег и далее поездом в Анвер, а оттуда его путь лежал уже в Россию.

В письме Киселеву князь Горчаков высоко оценил результаты миссии великого князя во Францию, отметив то значение, которое имело произведенное им впечатление на общество, мнение которого всегда так важно для любого французского правительства. Министр отметил и ожидаемые от визита политические последствия – сближение позиций Франции и России по вопросу о Дунайских княжествах, а также о Черногории, испытывавшей в то время сильнейшее давление Турции. Горчаков подчеркнул, что сближение с Францией для России носит не тактический или временный характер, а является совершенно осознанным выбором, продиктованным долговременными интересами двух стран, в равной степени, как писал министр, и «внушениями географии». Сейчас бы сказали – геостратегическими интересами. «Таким образом, – резюмировал Горчаков, – в наших отношениях с императором Наполеоном мы будем придерживаться самых любезных форм обхождения, с соблюдением всех нюансов вежливости. Когда же он вознамерится решать с нами какие-то дела, то найдет нас столь же бдительными в защите наших интересов, сколь и он бдителен в отношении собственных интересов»[282].

Свою оценку завершившемуся визиту великого князя во Францию дал министр иностранных дел Франции граф Валевский. В письме послу Наполеона III в Петербурге графу де Морни министр сообщал, что молодой великий князь произвел самое благоприятное впечатление в Париже и во всех местах, где он побывал. «Личные отношения, которые Его Высочество установил между двумя правящими домами, безусловно, укрепят чувства дружбы, существующей между нами, и нас очень радует, что это отвечает интересам двух стран», – писал Валевский [283].

Горчаков при встрече с Морни высказал послу аналогичный взгляд на завершившийся визит, который в Петербурге считают весьма успешным.

От себя же Морни сообщил Валевскому, что друзья великого князя, с которыми тот поддерживал переписку во время пребывания во Франции, рассказывали графу о тех ярких впечатлениях, которые получил Константин Николаевич в Париже и в других французских городах, и

0 том предупредительном внимании, с которым к нему относились везде, где он успел побывать. Особенное впечатление на великого князя, по словам его петербургских друзей, произвел «наш флот и арсенал в Тулоне», сообщал Морни, который добавил, что «со всех сторон я слышу самые благоприятные отзывы в русском обществе о том приеме, который был оказан великому князю в нашей стране[284].

Завершающим аккордом к этому визиту стал обмен личными посланиями между двумя «добрыми братьями» – Наполеоном III и Александром II[285]. Один благодарил за теплый прием великого князя, другой – выразил удовлетворение тем, что появилась возможность «открыто обмениваться нашими идеями», т. е. без посредничества дипломатов.

Посещение Франции великим князем Константином Николаевичем положило начало серии личных контактов между представителями двух правящих династий. Эти контакты сопровождались оживлением переписки членов двух императорских фамилий. Пример здесь подавали оба императора, вступившие в переписку друг с другом по окончании Крымской войны[286]. От случая к случаю Александр II обменивался письмами и с другими представителями французской императорской семьи, в частности, с принцессой Матильдой, проявлявшей самый живой интерес к haute politique.

В переписке состояли и императрицы – вдовствующая императрица Александра Федоровна, мать Александра II, его супруга Мария Александровна и императрица Евгения. В мае 1857 г. Александра Федоровна через графа Киселева передала императрице Евгении орден св. Екатерины, учрежденный Петром Великим в 1713 г. Право награждения этим орденом, формально считавшимся вторым по значению в Капитуле российских императорских и царских орденов, принадлежало царствующей императрице, а в данном случае – Александре Федоровне, матери императора. Орденом св. Екатерины отмечались великие княгини, дамы высшего света и представительницы царствующих европейских домов. «Мадам, сестра моя, – писала в благодарственном письме императрица Евгения, – удостоив меня знаков ордена св. Екатерины, Ваше Императорское Величество дали мне тем самым исключительное свидетельство своей дружбы, чем меня глубоко тронули… Как и Ваше Императорское Величество, я с радостью наблюдаю упрочение гармоничных отношений, которые объединяют Францию и Россию. Я хотела бы пожелать процветания Империи, управляемой мудростью Вашего Августейшего сына, и прошу Ваше Величество принять заверения в моем высочайшем уважении.

Ваша добрая сестра Евгения» [287].

Герцог де Монтебелло

С отъездом графа де Мории из Петербурга в июне 1857 г. встал вопрос о назначении нового посла Франции. Вопрос оказался не из легких. Наполеон желал сохранить тот дух доверия между ним и императором Александром, который в значительной степени возник благодаря стараниям его сводного брата, искренне убежденного в преимуществах для Франции союза с Россией. А это требовало тщательного подбора кандидатуры в преемники Мории. Новый посол должен был отвечать, по крайней мере, двум основным требованиям – понимать всю важность сближения с Россией для осуществления широких замыслов императора французов и занимать видное положение в сановной иерархии Второй империи.

Пока шли поиски такой кандидатуры, интересы Франции в Петербурге представлял временный поверенный в делах Шарль Боден. Как уже говорилось, он был там тепло встречен, и до приезда Мории не возникало никаких проблем в его взаимоотношениях с министром иностранных дел Горчаковым. Однако впоследствии, когда Мории покинул Россию, а заданный им уровень доверительных отношений с петербургским двором стал достаточно высоким, Боден перестал устраивать Горчакова. К тому же, у министра возникли сомнения относительно приверженности французского дипломата идее франко-русского союза. «Господин Боден не внушает нам доверия, – писал Горчаков в Париж графу Киселеву. – …Его присутствие здесь во главе дипломатической миссии не соответствует характеру наших близких отношений с Францией», – подчеркивал министр.

Развивая свою мысль, он продолжал: «Я признаю за господином Боденом его заслуги, желаю ему всех возможных благ, и менее всего хотел бы повредить его карьере, но я давно заметил, что наши нынешние отношения с Францией ему явно не по вкусу. Уже по этой причине я не могу не испытывать беспокойства относительно того, что именно ему на протяжении столь долгого времени доверено вести с нами дела в С.-Петербурге»[288]. Горчаков поручил Киселеву дать понять министру иностранных дел графу Валевскому: в Петербурге обеспокоены, что вопрос с назначением посла Франции затягивается[289].

Результатом демарша, предпринятого Киселевым по указанию министра, явилась замена французского поверенного в делах в Петербурге. Вместо Бодена, переведенного с повышением в Гессен, в Россию в декабре 1857 г. прибыл маркиз де Шаторенар. Его миссия также носила временный характер. Он должен был представлять интересы Франции до приезда нового посла, с назначением которого по-прежнему не все было ясно.

Еще в августе 1857 г. Горчаков был уведомлен В.П. Балабиным, временным поверенным в Париже, что Наполеон III намерен отправить в Петербург графа де Райневаля, занимавшего пост посла Франции при Святом престоле. В царствование императора Николая I Райневаль уже служил во французском посольстве в Петербурге в ранге советника. Балабин сообщал, что вернувшийся из России граф де Морни в беседе с ним дал самую высокую оценку качествам графа де Райневаля, считая его лучшим из возможных своих преемников в Петербурге[290].

Валевский сделал запрос Горчакову относительно приемлемости кандидатуры Райневаля и получил по телеграфу утвердительный ответ. В телеграмме говорилось: «Император с большим удовлетворением примет графа де Райневаля в качестве посла»[291].

16 августа в «Монитёр» появилось извещение о назначении графа чрезвычайным и полномочным послом в Россию. Казалось бы, вопрос решен. Но в последний момент, по каким-то причинам, Райневаль раздумал ехать в Петербург. Обычно в таких случаях дипломаты ссылались на нездоровье – свое или супруги. Возникла неловкость, потом недоумение.

Начались поиски другой кандидатуры, продолжавшиеся более трех месяцев. Все это время в Петербурге проявляли растущее беспокойство по поводу этой, явно затянувшейся истории. Назначенный в Париж послом граф Киселев не спешил отправляться к месту службы, выжидая решения императора Наполеона. В конечном счете, по настоятельному совету Горчакова в самом начале октября он выехал туда, так и не дождавшись назначения своего коллеги (homologue).

Киселев уже несколько месяцев исполнял свои посольские обязанности, а в Тюильри все еще занимались поисками подходящей кандидатуры. Маршал Канробер, Бараге д’Иллер, Бидо, Друэн де Люис, маркиз де Мустье – таков был неполный список сановников империи, рассмотренный Наполеоном III. Но никто из них, по разным причинам, не устраивал императора в том, чтобы занять «самый важный для французской дипломатии пост», как сообщал в Петербург граф Киселев [292].

Наконец, мучительные поиски закончились. Наполеон остановил свой выбор на кандидатуре герцога де Монтебелло, ветерана французской дипломатической службы, отмеченного всеми пятью степенями ордена Почетного легиона, включая Большой крест[293].

«Человек, имеющий за спиной продолжительную карьеру, принадлежащий к высшему свету, придерживающийся умеренных взглядов, герцог де Монтебелло, – писал о нем Киселев, – как я надеюсь, в полной мере оправдает доверие своего августейшего государя, как и тот благожелательный прием, который ему будет оказан у нас. Надеюсь также, что и его личные качества произведут самое благоприятное впечатление на Вас», – добавлял Киселев[294]. При личном знакомстве герцог проинформировал русского посла, что сможет отправиться в Россию не ранее апреля, пока не устроит свои домашние дела.

Так кого же император французов, в конечном счете, решил назначить своим послом при Александре II?

Луи Наполеон Огюст Лани, герцог де Монтебелло родился 30 июля 1801 г. в Париже. Он был старшим сыном знаменитого маршала Ланна, получившего смертельное ранение в сражении с австрийской армией под Эслингом (22 мая 1809 г.). Сам Наполеон, уже на о-ве св. Елены, признавал, что ставил Ланна выше всех своих маршалов. За разгром австрийцев при Монтебелло в 1800 г., когда Лани командовал авангардом Итальянской армии Наполеона, этот сын конюха с провозглашением империи в 1804 г. получил не только маршальский жезл, но и титул, став первым герцогом де Монтебелло.

Формирование политических взглядов его старшего сына, будущего министра и посла в России, пришлось на время Реставрации. Благосклонное отношение Бурбонов к семейству Монтебелло выразившееся в даровании в 1817 г. наследнику маршала звания пэра Франции, сделало из Наполеона Монтебелло примерного легитимиста. Он никогда не выказывал оппозиционных настроений.

Юный герцог получил образование в престижной Политехнической школе, но на военную службу не пошел. Он много путешествовал по Европе, совершил продолжительную поездку в Североамериканские Соединенные Штаты, а по возвращении изъявил намерение стать дипломатом. Первый его дипломатический пост – атташе посольства Франции в Риме, где он служит под началом виконта де Шатобриана. В начале июля 1830 г. он вступает в брак с двадцатилетней Элеонорой Дженкинсон, дочерью сэра Чарлза Дженкинсона, бывшего депутата Палаты общин. Брак не принес небогатому Монтебелло необходимого достатка, зато оказался на редкость прочным. Элеонора родит мужу девять детей.

Когда в Париже произошла Июльская революция, герцог де Монтебелло на время оставляет дипломатию и начинает принимать участие в заседаниях Палаты пэров. Происходившие в Люксембургском дворце дискуссии по актуальным политическим вопросам делают из вчерашнего легитимиста столь же убежденного либерала-орлеаниста. Он становится горячим сторонником Франсуа Гизо, вождя т. н. партии «доктринеров», правоцентристской фракции орлеанистов.

По всей видимости, материальные соображения побудили пэра Франции, сохранившего за собой место в палате, вернуться на дипломатическую службу В конце 1832 г. он получает назначение на пост посланника в Дании, где проведет полтора года. В июле 1834 г. – новое назначение, на этот раз послом в Швецию. Здесь он пробыл чуть более года. Затем – посольства в Берне и Неаполе. С 1 апреля до 11 мая 1839 г. Монтебелло исполняет обязанности министра иностранных дел после отставки с этого поста графа Луи-Матьё Моле, а затем передает полномочия новому министру, маршалу Н. Сульту. Недолгое время он заседает в Палате пэров, а затем возвращается в Неаполь, где среди прочих обязанностей ведет переговоры о заключении брака герцога Омальского, сына короля Луи-Филиппа, с принцессой Марией-Каролиной, дочерью короля Обеих Сицилий. На этот раз пребывание Монтебелло в Неаполе затянулось на семь лет.

В мае 1847 г., вернувшийся на пост главы правительства Ф. Гизо, вызывает его в Париж и предлагает занять место министра по делам флота и колоний. Монтебелло принимает приглашение и руководит министерством до Февральской революции 1848 г., свергнувшей Июльскую монархию. За свое недолгое пребывание на министерском посту Монтебелло запомнился не только сопротивлением принятию законопроекта об отмене рабства во французских колониях, но и рядом мер по усовершенствованию судебной и медицинской систем в колониях.

Его либерально-монархические убеждения не давали ему шансов на продолжение министерской карьеры при Второй республике, но не помешали избранию в Законодательное собрание от департамента Марна, где Монтебелло успел обзавестись виноградниками. В парламенте он следует за линией умеренного большинства, состоя в комиссии, руководимой А. Тьером. Одновременно Монтебелло, как крупный акционер, активно участвует в различных деловых проектах.

Он не только не принял участие в бонапартистском перевороте 2 декабря 1851 г., но поначалу, как либерал, даже осудил его. Правда, в дальнейшем герцог старался держаться в тени. Это ему удавалось вплоть до провозглашения Второй империи в декабре 1852 г.

Человек, носящий столь громкое имя, связанное с блестящими победами Первой империи, не мог оставаться невостребованным Наполеоном III. Первое время дело ограничивалось присутствием Монтебелло на различных празднествах и других торжественных мероприятиях, устраиваемых тюильрийским двором. Его часто видели в салоне графа и графини Валевских, куда любил наведываться император Наполеон. Гости неоднократно наблюдали, как император о чем-то беседовал с Монтебелло.

Более активному участию герцога в политической жизни Второй империи, по-видимому, мешали его старые связи с орлеанистской оппозицией. Он считался с мнением своих друзей, неодобрительно наблюдавших за тем, как император обхаживает их коллегу. Сам Монтебелло оправдывался необходимостью поправить свои материальные дела участием в экономических проектах, поддерживаемых правительством. Он даже готов был занять кресло сенатора, если бы оно было ему предложено.

Однако вместо Люксембургского дворца, где находился Сенат, Наполеон предложил Монтебелло другое место службы – внушительный особняк на набережной Орсэ, где накануне открытия Парижского конгресса обосновалось Министерство иностранных дел. Речь шла о возвращении на дипломатическую службу. Император предполагал направить герцога послом в Россию, но Монтебелло поначалу отклонил это предложение.

Через некоторое время Наполеон возобновил разговоры на эту тему, предложив Монтебелло на выбор два посольства – в Риме и опять же в Петербурге. Герцог согласился поехать в Рим, а в Петербург решено было направить графа де Райневаля.

Неожиданный отказ графа побудил Наполеона настоятельно попросить Монтебелло возглавить посольство в России, отметив чрезвычайную важность этого поста. Герцог посчитал неучтивым в третий раз отказывать императору, и вынужден был принять предложение[295].

Характеризуя нового посла Франции, граф Киселев называл его «порядочным человеком, исполненным чести и лояльности». Вместе с тем русский посол отмечал такие его качества как «скромность и нерешительность». «Однако, – подчеркивал Киселев, – когда он уже определился с целью, то следует к ней твердо, и встречаемые на пути препятствия не обескураживают его. За это его и ценят; этим он и привлекает к себе»[296].

Согласие Монтебелло возглавить посольство в Петербурге было неодобрительно встречено его друзьями-орлеанистами, о чем ему прямо сказали Франсуа Гизо и герцог Виктор де Брольи: первый в деликатной форме, второй – более откровенно.

В обществе же, как сообщал из Парижа граф Киселев, назначение Монтебелло было воспринято «очень благожелательно». В целом, резюмировал Киселев, «правительство не могло сделать лучшего выбора» среди кандидатов на пост посла в России[297].

18 мая 1858 г. посол Франции герцог де Монтебелло прибыл в Кронштадт на борту почтового судна «Прусский орел». У причала его встречали комендант города-крепости и адъютант генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича, предоставившего в распоряжение посла два паровых катера – один лично для герцога де Монтебелло и его супруги, другой – для свиты и багажа. Катера под французским триколором направились в сторону Петербурга, приветствуемые встречными кораблями русского военного флота.

По прибытии в посольскую резиденцию Монтебелло немедленно отправил к князю Горчакову советника посольства маркиза де Шаторенара с письменным извещением о своем приезде. По возвращении Шаторенар вручил герцогу письмо от Горчакова, в котором говорилось, что министр приглашает господина посла прибыть к нему для первого знакомства уже на следующий день, в три часа пополудни.

На состоявшейся встрече они обсудили детали предстоящей аудиенции у императора. Монтебелло обговорил также вопрос об аудиенции для своей жены у обеих императриц. В итоге было согласовано, что высочайшая аудиенция послу будет дана в понедельник, 25 мая в Царском Селе. В тот же день герцогиня де Монтебелло будет представлена вдовствующей императрице Александре Федоровне и царствующей императрице Марии Александровне. Обо всех этих договоренностях Монтебелло сообщил графу Валевскому в депеше, отправленной с курьером британского посольства[298].

В назначенный день герцог и герцогиня де Монтебелло прибыли в Царское Село на поезде из Санкт-Петербурга. В их распоряжение был предоставлен специальный вагон. С вокзала посла и его супругу на дворцовых каретах доставили во дворец, где для них были подготовлены покои. Осматривая салон, Монтебелло обратил внимание на две, украшавшие его картины. На одной был изображен обстрел французской армией Вены, на другой – торжественный въезд императора Наполеона I в Мюнхен. В депеше, отправленной в Париж, посол заметил по этому поводу, что, «судя по всему, в царском дворце сохраняют благожелательные воспоминания о наших победах»[299].

Через час после приезда посол был приглашен к императору, которому вручил свои верительные грамоты. По окончании официальной церемонии Александр пригласил Монтебелло в свой кабинет для неформальной беседы, начавшейся с воспоминаний царя о встрече в Штутгарте с императором французов[300]. Он считает ее очень полезной и политически важной. «Я проникся доверием к императору», – сказал Александр, завершая эту тему

Затем они перешли к обсуждению текущих политических вопросов. Александр говорил о важности взаимодействия России и Франции для нормализации обстановки в Черногории, подвергающейся угрозе со стороны Турции. Он с удовлетворением констатировал согласованные действия русских и французских военных кораблей у берегов Черногории. Само присутствие флагов двух держав в Адриатике, по мнению императора Александра, должно послужить гарантией поддержания мира в этом районе.

Подобная солидарность была бы полезной и в других вопросах европейской политики, завершил свою мысль император. Завершая разговор, Александр выразил надежду на то, что у него теперь будет много возможностей для общения с послом Франции и взаимного обмена мнениями по актуальным политическим вопросам, затрагивающим интересы двух стран.

По возвращении в свою резиденцию Монтебелло составил отчет о первой встрече с императором и прокомментировал ее. Главный вывод, к которому он пришел, сводился к тому, что импульс к двустороннему сотрудничеству, данный в Штутгарте, не угас, как того можно было опасаться, что в Петербурге стремятся к развитию политического диалога с Францией. Весь вопрос в том, отмечал Монтебелло, в какой степени Франция может рассчитывать на реальное содействие России, ослабленной последней войной и погруженной в решение своих внутренних проблем. На этот вопрос, заметил посол, можно будет получить более четкий ответ, выяснив подлинные намерения императора Александра. «Именно это и станет здесь целью моих постоянных забот», – подчеркнул Монтебелло[301].

Судя по всему, одной из главных забот нового французского посла было выяснение реального состояния отношений между Россией и Австрией, что было важно для реализации планов Наполеона III в Северной Италии. Об этом Монтебелло размышляет в депеше Валевскому. Его первое впечатление, вынесенное из общения с императором Александром и князем Горчаковым, было благоприятным для интересов Франции. «На сегодняшний день я могу констатировать, – докладывал Монтебелло, – что у нас нет пока оснований опасаться сближения между Австрией и Россией; слишком очевидно расхождение их интересов…, в частности, в отношении Монтенегро (Черногории. – П.Ч.)» [302].

Монтебелло ссылался также на сетования австрийского поверенного в делах в Петербурге в том, как обходится с ним князь Горчаков, «откровенно настроенный против Австрии». «Я и сам успел заметить [у Горчакова] проявления неприязни к этой державе. Он сам жаловался мне, среди прочего, на твердое нежелание Австрии идти на уступки в вопросе навигации по Дунаю…», – писал Монтебелло графу Валевскому[303]. Тем не менее, состояние русско-австрийских отношений постоянно будет в центре его внимания, отметил посол.

В этой же депеше он описал тот предупредительный прием, которого удостоилась герцогиня де Монтебелло у обеих императриц.

Посол описал и свою встречу с великим князем Константином Николаевичем, принимавшим его у себя, в Мраморном дворце. Брат императора поделился впечатлениями о пребывании во Франции и дал высокую оценку постановке там морского дела. Одновременно он выразил сожаление, что французские корабли – достаточно редкие гости в русских портах, где гораздо чаще можно видеть британские флаги. Было бы полезным для обеих стран, отметил генерал-адмирал, оживить контакты в этой области [304].

Министр иностранных дел Валевский посчитал необходимым сообщить графу Киселеву о том благоприятном впечатлении, которое вынес герцог де Монтебелло из своих первых встреч в Петербурге и о том радушном приеме, которого он удостоился у императора Александра. Одновременно, от имени императора Наполеона, министр просил русского посла передать Александру II искреннюю благодарность за теплый прием, оказанный герцогу де Монтебелло в Петербурге[305].

Так начиналась дипломатическая миссия Монтебелло в России. Прежде всего она предполагала регулярные политические консультации с князем Горчаковым по вопросам, представляющим интерес для двух стран. В центре обсуждения на этих консультациях продолжала оставаться ситуация в Черногории и проходившая в Париже конференция по Дунайским княжествам, работа которой близилась к концу[306]. В конце июля 1858 г. Монтебелло получил из Парижа заключительные протоколы конференции, которые он обсудил с Горчаковым в перспективе предстоящей их ратификации[307].

В обязанности посла Франции входило и участие в дворцовых и иных мероприятиях. Так, в самом начале июля 1858 г. он присутствовал на освящении Исааакиевского собора в Петербурге. Церемония произвела на французского посла большое впечатление «блеском и помпой, предписываемыми обрядами Греческой Церкви»[308].

А в начале августа герцог и герцогиня Монтебелло, единственные из иностранного дипломатического корпуса, были приглашены в Петергоф на именины императрицы Марии Александровны, отмечавшиеся в узком семейном кругу. В их распоряжение были предоставлены апартаменты в самом дворце, а не в Английском доме, где обычно останавливались приглашенные в Петергоф именитые гости. «Я не могу вам описать, до какой степени предупредительности доходило обхождение с послом императора», – сообщал Монтебелло в депеше Валевскому.

При проезде посольской кареты собранные вдоль дороги толпы народа радостно приветствовали Монтебелло криками: «Это посол Франции!». На праздничном обеде Монтебелло посадили между императрицей и великой княгиней Марией, а герцогиню – рядом с императором. За последующим разговором Александр II выразил свое полное удовлетворение тесными отношениями с императором французов, но, упомянув о недавней встрече Наполеона III с королевой Викторией в Шербурге, сказал с улыбкой: «Я надеюсь, что визит королевы Англии их не ослабит» [309].

В начале октября 1858 г. Монтебелло по семейным обстоятельствам взял отпуск и уехал во Францию, оставив вместо себя маркиза де Шаторенара в качестве поверенного в делах. Герцог предполагал провести на родине не менее года, откуда вернулся 6 апреля 1859 г.[310]

В течение первого года, что он провел в Петербурге на своем посту, Монтебелло, прежде знакомый с Россией лишь по известной книге маркиза де Кюстина, превратился в убежденного сторонника франко-русского сближения.

Похожую эволюцию проделал и посол России в Париже граф Павел Дмитриевич Киселев, отстаивавший идею французского союза даже тогда, когда в Петербурге появились сомнения на этот счет. На каком-то этапе взгляды «русофила» Монтебелло (как и «франкофила» Киселева) разойдутся с позицией их правительств, что закономерно приведет к замене послов.

Из переписки Монтебелло с Министерством иностранных дел Франции, видно, что посол интересовался не только вопросами внешней политики Александра II, но и другими насущными проблемами российской действительности. Объектом его пристального внимания была кавказская политика России.

На его глазах завершилась почти полувековая война России на Северном Кавказе, считавшемся воротами из Азии в Европу. Монтебелло стал очевидцем последнего этапа утверждения России в этом районе.

Переломным моментом в Кавказской войне стало пленение вождя горцев имама Шамиля в дагестанском ауле Гуниб 25 августа 1859 г. Слава покорителя Северного Кавказа досталась генерал-адъютанту князю Александру Ивановичу Барятинскому, главнокомандующему Кавказской армией, другу детства императора Александра II.

Свои наблюдения и впечатления об этих важных событиях, получивших широкий европейский отзвук, посол Франции излагал в обстоятельных депешах, направлявшихся им в Париж[311].

Еще до того, как Шамиль был взят в плен, Монтебелло пришел к выводу, что установление контроля России над Северным Кавказом – дело предрешенное. В донесении министру иностранных дел Франции графу Валевскому от 18 августа 1859 г. посол сообщал: «По сведениям, поступившим сегодня с Кавказа, русскими войсками достигнут крупный успех. Окруженные с трех сторон армейскими корпусами под командованием графа Евдокимова, генерала Врангеля и самого князя Барятинского, племена, признающие власть Шамиля, сложили оружие. Самому Шамилю в сопровождении примерно двадцати сподвижников, с оружием удалось бежать, укрывшись в одной из его многочисленных резиденций. Таким образом, часть Кавказа, расположенная между Военно-Грузинской дорогой и Каспийским морем, полностью взята под контроль, по крайней мере, к настоящему моменту. В Санкт-Петербурге распространено убеждение в том, что непокоренные еще племена, населяющие территорию, прилегающую к черноморскому побережью, не будут сопротивляться столь же долго как те, которые образуют Конфедерацию, возглавляемую Шамилем.

Хотя географические условия местности в этой части [Северного Кавказа] более сложные, чем в другой [восточной], отсутствие единства между вождями и их неприязненное отношение к Шамилю, которого они не выдадут, если он попросит у них убежища, но которому они отказались бы повиноваться, – все это дает основание предвидеть в довольно скорой перспективе утверждение русского господства по всей линии кавказских гор» [312].

По-видимому, известие о захвате Шамиля, по каким-то причинам, пришло в Петербург с задержкой. Во всяком случае, герцог Монтебелло проинформировал об этом важном событии Валевского лишь 14 октября 1859 г. Свидетельство посла представляет несомненный интерес и потому заслуживает более подробного изложения. Вот как он описывает обстоятельства этого дела[313]:

«Князь Барятинский, захватив Шамиля, только что блестяще завершил нынешнюю кампанию, начавшуюся взятием Ведено. Окруженный войсками императорского наместника[314], наступавшего в восточном направлении по течению реки Андийское Койсу, и войсками барона Врангеля, продвигавшегося на запад из Темир-Хан-Шуры[315], вытесняемый из горной местности, Шамиль вынужден был отступить за реку Аварское Койсу[316] и укрыться в ауле Гуниб вместе с 400 мюридами[317], оставшимися верными его пошатнувшейся судьбе. Этот аул, расположенный на возвышенном плато протяженностью в двадцать километров, на плодородной земле, орошаемой водами небольшой реки и недоступного со всех сторон за исключением крутого склона, по которому идет тропинка, отделенная рвом и зубчатыми заграждениями.

Имам не рассчитывает более на поддержку населения, уставшего от его кровавого деспотизма и от дальнейшего продолжения очевидно неравной борьбы, решившего сдаться на милость главнокомандующего (Барятинского. – П.Ч.) и даже присоединить свои силы к его войскам. По этой причине он вынужден был собрать все свои средства и силы в один кулак. По единодушному признанию очевидцев из числа офицеров, теперь уже невозможно было не положить конец его сопротивлению. Когда русская армия вплотную подошла к подножию плато, Шамиль начал переговоры, которые продолжались несколько дней. Вскоре стало понятно, что он преследует лишь одну цель – выиграть время до начала зимы, которая, наступает в этих местах очень рано и которая вынудит армию, заброшенную в необитаемую страну без средств сообщения и без снабжения, поспешить вернуться на свои оперативные базы. Желая положить конец этим бесполезным переговорам, князь Барятинский потребовал сдачи Шамиля, гарантировав ему жизнь и обещав возможность отправиться в Мекку с пенсией в двенадцать тысяч рублей. Получив отказ, князь Барятинский рассчитывал теперь только на силу Он приказал одному из своих офицеров с несколькими ротами изучить все подступы к плато.

Заметив передвижения в лагере противника, которые он принял за подготовку к предстоящей ночной атаке, Шамиль сосредоточил свои силы в одном месте, которое он считал наиболее уязвимым. Он отозвал к себе дозорных, которые группами из трех человек были расставлены по всей окружности горы. В это время она была взята в кольцо русским отрядом, посланным на рекогносцировку, в ходе которой четверо солдат обнаружили едва заметный лаз, ведущий наверх. Они поднялись с помощью веревок и крюков, и, никого не обнаружив на всем пути, дали знать об этом своим товарищам, которые вслед за ними вскарабкались туда тем же способом. Когда среди горцев поднялась тревога, и завязался бой, наверху уже прочно закрепились три роты. Князь Барятинский немедленно использовал эффект неожиданности. Он атаковал противника своими основными силами, введя их в обнаруженный проход. Схватка велась с применением только холодного оружия. 360 мюридов дорого продали свои жизни. Русские офицеры засвидетельствовали, что они потеряли шестьсот человек в этом бою, больше напоминавшем резню. Река сделалась красной от крови и вода была настолько отравлена, что даже на следующий день лошади отказывались ее пить.

Князь постарался остановить бойню, опасаясь, что Шамиль может стать ее жертвой, а не почетным пленником. Он понимал, что героическая гибель сделала бы вакантным занимаемое им место вождя горцев. Оставшись в живых и находясь в плену, Шамиль навсегда сохранит это место за собой, но это уже не будет представлять угрозы [для России]. Нужно было любой ценой избежать того, что произошло, когда Казн Мулах, первый имам Дагестана, который был убит при взятии Гимры в 1831 году[318] и немедленно замещен еще более грозным преемником[319].

Когда бой затих, князю сообщили, что Шамиль забаррикадировался в одном из дворов вместе с 40 оставшимися в живых мюридами. Ему было предложено сдаться, и предоставлено двенадцать часов на размышление. К концу дня имам, в сопровождении вооруженных мюридов, выехал из своего убежища верхом на коне, с ружьем в руке. Генерал Врангель приблизился к нему и, заверив его, что ему нечего опасаться, пригласил к наместнику императора, но только одного – без многочисленного эскорта. Шамиль согласился, но окружавшие его мюриды заявили, что намерены сопровождать своего вождя до конца и умереть вместе с ним. С большим трудом Шамилю удалось убедить их не следовать за ним.

Шамиля провели к князю Барятинскому в полном военном облачении, при оружии. Князь поинтересовался, почему он не сдался раньше, на куда более почетных условиях, нежели те, которые продиктованы ему сейчас. Я обязан был, ответил он, во имя моей цели и ради моих приверженцев, сдаться только в крайнем случае, лишь тогда, когда у меня не останется ни малейшей надежды на успех. Теперь я свободен в моем решении. Точно так же как мед со временем приобретает горький привкус, так и война может становиться бессмысленной.

Он повторил свою просьбу о том, чтобы его отпустили в Мекку, но князь сказал, что теперь слишком поздно, что его судьба отныне целиком в руках императора, к которому он его и доставит. При этом князь Барятинский добавил, что Шамилю оставят его семью, оружие и найденную в ауле казну, оцениваемую в триста тысяч рублей.

Так завершилось господство этого человека, который в течение тридцати лет успешно противостоял на Восточном Кавказе русской мощи. Было бы ошибкой полагать, как считают многие, будто Шамиль господствовал над всем этим горным хребтом. В действительности власть Шамиля никогда не распространялась по ту сторону Военной дороги, ведущей из Владикавказа в Тифлис; его власть и его влияние не выходили за пределы Дагестана, Лезгистана и Чечни. Чтобы поддерживать священную для него борьбу, он сочетал религиозные, политические и террористические методы и добился создания достаточно однородной Конфедерации племен, населяющих узкие долины Восточного Кавказа, – прежде глубоко разобщенных.

Он превзошел своих предшественников талантами и ловкостью, увенчанных столь продолжительным успехом. Видя, что религиозный дух не был достаточным, чтобы поднять экзальтацию населения столь высоко, как этого требовала поставленная им цель, Шамиль, введя суфизм[320], укрепил его фанатизмом секты. Суфизм – это не доктрина, которая что-то добавляет или отменяет в мусульманских догмах; это своего рода религиозный орден, построенный на монашеской дисциплине, вождем которого был Шамиль под именем Муршид (Mourschide); его ближайшие последователи стали называться мюридами. По истечении двухлетнего испытательного срока они принимались в охрану верховного вождя и приносили ему клятву в безграничном повиновении и преданности. Если вообще позволительно сравнивать общий смысл тех или иных идей и идейных направлений, то можно сказать, что в суфизме есть нечто похожее на правило иезуитов в том, что касается самоотречения отдельной личности и ее полного подчинения внушенным свыше приказам.

Но население, уставшее от суровой доктрины, которая больше навязывала, чем убеждала, чутко реагировало на удары, наносимые Россией, равно как и на внушения ее агентов. Оно заметно охладело к гнету имама, единственным средством управления у которого была смертная казнь за малейшее правонарушение. Нередко целые деревни отдавались на разграбление и сжигались за проступок хотя бы одного из жителей.

Русские войска по нескольку раз занимали долины, свергая там власть Шамиля, но с их уходом прекращалась и их власть. Весьма вероятно, что теперь эти районы больше уже не вырвутся из-под власти России. Император Александр предоставил в распоряжение князя Барятинского такие средства и такую свободу рук, которых не имел ни один из его предшественников, и, надо отметить, что этот генерал использовал их с талантом, о чем свидетельствуют достигнутые им результаты. Итак, военные средства, кажется, исчерпали себя в том, что касается восточной части Кавказа. Теперь, без всякого сомнения, Россия направит свои устремления в направлении горного хребта, возвышающегося над Черным морем.

Хотя рельеф местности в этом районе создает намного большие трудности по сравнению с теми, которые имели место в только что завоеванной части Кавказа, в С.-Петербурге, однако, надеются подчинить мелкие феодальные княжества, расположенные в этих областях, с меньшими затратами, чем это имело место при покорении союза племен, соседствующих с Каспийскими морем».

Французский посол продолжал внимательно следить за судьбой Шамиля. Ему даже довелось встретиться с имамом, доставленным в Петербург, и подробно поговорить с ним. Обстоятельствам этой встречи посвящено подробное донесение Монтебелло графу Валевскому.

Из донесения герцога де Монтебелло от 20 октября 1859 г.:

«Плененного Шамиля быстро удалили из мест, хранящих память о его длительном сопротивлении, и переправили в крепость Грозную, чтобы затем доставить на встречу с Императором, отправившимся из С.-Петербурга в поездку по Южной России. В начале своего [вынужденного] путешествия Шамиль проявлял опасения, что может быть отправлен в Сибирь. Это устрашающее слово хорошо было известно и в его горах, о чем мистическим образом напоминал компас, который Шамиль всегда имел при себе. Он очень обрадовался, обнаружив [по компасу], что их путь не лежит на северо-восток.

В городе Чугуеве Харьковского губернаторства произошла его встреча с Императором. Шамиля допустили к Его Величеству при оружии, проявив уважение к понятиям горцев о чести, согласно которым обезоруженный воин считается обесчещенным. Это обстоятельство ободрило имама, который считал, что после аудиенции его должны казнить. Доброжелательный прием со стороны Его Величества окончательно рассеял его опасения. На вопросы императора относительно ресурсов, которыми он в последнее время располагал на контролируемой им территории, Шамиль ответил то же, что он сказал князю Барятинскому: что власть его клонилась к закату, что постоянно возраставшие трудности мешали продолжению борьбы и что он сам прекратил бы эту борьбу гораздо раньше, если хотя бы примерно представлял могущество страны, часть которой ему довелось увидеть своими глазами.

Его Величество объявил, что он даст ему возможность увидеть Москву и С.-Петербург, где он встретится с Императрицей, и что затем его доставят в Калугу, где ему будет предоставлена резиденция и пенсия в размере двенадцати тысяч рублей. Его сын сможет вернуться на Кавказ с тем, чтобы отыскать и доставить членов семьи Шамиля, с которыми он не должен быть разлучен. <…> Его Величество пригласил Шамиля сопровождать его в Харьков и принять участие в празднике, который в его честь устраивает дворянство этого города.

Именно на бале в Харькове Шамиль впервые увидел одно из наших европейских собраний. Войдя в зал, он остановился, прочел молитву и тут же захотел удалиться. Ему заметили, что у нас не принято уходить прежде, чем это сделает Император, и Шамиль любезно согласился остаться. Окружившим его дамам он с философской грустью сказал: «Я счастлив видеть вас теперь, так как боюсь, что мы не встретимся в раю, поскольку вы находите здесь все то, что Пророк обещает нам только после смерти». Харьковский епископ был бы безмерно счастлив, услышь он эти слова»[321].

Далее Монтебелло описывает свою встречу и беседу с имамом.

«Через несколько дней после его прибытия в С.-Петербург я имел случай увидеть Шамиля и побеседовать с ним. Это человек высокого роста, исполненный спокойствия и достоинства. Выражение его лица свидетельствует об интеллекте, энергии и в особенности о непоколебимой твердости. Манеры его поведения и высказываемые суждения выдают человека, понимающего, что его судьба свершилась. Без чувства ложного фатализма он спокойно относится к исполненному им долгу, как и к своему почетному поражению. Он говорит на арабском языке… и на языке общем для племен Дагестана, Лезгистана и Чечни[322]… Будучи далек от того, чтобы проявлять характерное для восточных людей безразличие ко всему, что касается достижений цивилизации, Шамиль не упускает случая увидеть и узнать, слушает и задает вопросы, свидетельствующие о разумности суждений, поражающих его собеседников. На военных маневрах, на Тульском оружейном заводе, на железной дороге в Москве, в арсеналах Кронштадта, во всех общественных учреждениях С.-Петербурга – всюду, где он побывал, он обнаруживал ту же умную любознательно сть.

Я убежден, что Шамиль обладает очень точными знаниями относительно соотношения сил между различными державами Европы; он хорошо понимает неразделимо сть двух имен – Франция и Наполеон[323].

Я спросил у него, знает ли он, что Франция и Россия, сегодня прочно соединенные друг с другом, еще совсем недавно были в состоянии войны, и почему тогда он не использовал это обстоятельство в своих целях.

Он мне ответил, что хорошо знал, что Севастополь был осажден. Ему было известно, что противники русских направляли в то время эмиссаров на Кавказ, но что ни один из них не добрался ни до него, ни до одного из его соратников. Эти эмиссары оставались в районах Черноморского побережья и поддерживали контакты с вождями тамошних горцев, на которых он, Шамиль, никогда не оказывал никакого влияния. Конечно же, наши эмиссары никогда не видели его, – заметил по этому поводу Монтебелло, обращаясь к графу Валевскому, и добавил: – Уж не из осторожности ли по отношению к своим победителям Шамиль отговорился незнанием? <…>

Имам задавал мне различные вопросы относительно Абд-эль-Кадера[324] и о силах, которыми тот располагал. Что касается его самого, он мне сказал, что одно время имел под ружьем до пятидесяти тысяч человек. Хотя эта цифра за последнее время значительно уменьшилась, содержание 250-тысячной Кавказской армии, для которой в настоящее время поставляется триста тысяч суточных порций продовольствия и фуража, все еще обходится России в сорок миллионов рублей (160 миллионов франков). Эти тяготы Россия будет нести еще в течение нескольких лет, так как, по всей вероятности, князь Барятинский подчинением горцев на западе будет стараться завершить умиротворение Кавказа, с которым отныне связано его имя. Император чрезвычайно высоко ценит его таланты, так же как и их дружбу, завязавшуюся еще в детские годы.

Как бы то ни было, Шамиль – это последний действительно грозный противник России в этих краях. Отныне и навсегда Россия держит в своих руках двери в Малую Азию. Она может бросить свою армию к границе между Турцией и Персией и свободно действовать на театре [военных действий] – там, где европейские армии не смогут до нее добраться»1. <…>

И в дальнейшем герцог Монтебелло продолжал внимательно наблюдать за развитием заключительной фазы Кавказской войны, театр которой после покорения Восточного Кавказа и пленения Шамиля переместился в западные районы, прилегающие к Черному морю.

Французский посол не сомневался, что в самом недалеком времени Западный Кавказ разделит участь Восточного, т. е. перейдет под власть России. В своих донесениях в Париж он говорит о новой тактике, применяемой русским военным командованием на Западном Кавказе, – о сочетании военных и мирных средств убеждения населяющих этот район племен признать над собой власть «белого царя». Инициатором этой тактики Монтебелло считал князя Барятинского, действия которого посол всецело одобрял.

Из депеши герцога де Монтебело министру иностранных дел графу Валевскому от 29 декабря 1859 г.:

«Некоторые высказывают убеждение, что князь Барятинский всего лишь согласился предоставить этим народам уступки, упорно и неразумно отвергавшиеся императором Николаем, чтобы они покорились. Утверждают также, что престиж русского оружия не был одинаковым на Западном Кавказе и на Кавказе Восточном. Даже если это правда, тем не менее, князь Барятинский, неважно, – войной или переговорами – достиг немалых результатов, которых Россия тщетно добивалась на протяжении тридцати лет, и надо быть ему благодарным за то, что он, в отличие от других генералов, не воевал тогда, когда надо было вести переговоры.

Между народами, которые только что покорились, и Черным морем все еще остается независимая территория, крайне труднодоступная, населяемая воинственными племенами. Я склонен думать, что в отношении этих народов будут действовать более политическими, нежели силовыми средствами»[325].

Действительно, в своей политике на Северном Кавказе князь Барятинский все более активно прибегал, там, где это было возможно, к политическим методам. Сорок два года почти непрерывных военных действий – с 1817-го до 1859-го – понадобилось России для того, чтобы завоевать Восточный Кавказ и только пять лет (1859–1864) – для покорения Западного. Символической датой окончания Кавказской войны стало взятие русскими войсками 21 мая 1864 г. черкесского аула в урочище Кбаада, в верховьях р. Мзымта над Адлером (ныне Красная Поляна).

Тогда же, в 1864 г., завершилась и посольская миссия Монтебелло в Петербурге. Но об этом речь еще впереди.

Глава 5

Время испытаний (1858–1860)

Итальянский проект Луи-Наполеона

Пристальный интерес к Италии Наполеону III достался, можно сказать, по наследству от Французской революции и его великого дяди, который дважды – в 1796–1797 гг. и 1800 г. – «посещал» Апеннинский полуостров во главе армии и принес туда освободительные идеи, оформившиеся впоследствии в национальную программу Рисорджименто[326].

В начале XVIII в. испанское владычество в Италии сменилось преобладающим австрийским влиянием. Габсбурги и родственные им дома управляли мелкими княжествами Центральной Италии (Парма, Тоскана, Модена). На севере (Пьемонт) утвердилась Савойская династия, получившая во владение также о-в Сардинию (отсюда и новое название Пьемонта – Сардинское королевство). Рим был столицей Папского государства, расширившего свои границы и добившегося выхода к Адриатическому морю. На юге полуострова бывшие владения испанских Габсбургов перешли под власть испанской ветви Бурбонов (Неаполитанское королевство). В целом к концу XVIII в. Италия представляла собой конгломерат государств, находившихся в большей или меньшей зависимости от Австрии.

Относительное спокойствие, утвердившееся на Апеннинском полуострове в 1720-е гг., было нарушено революционными событиями в соседней Франции. Войны республиканской Франции, а затем и наполеоновской империи с антифранцузскими коалициями более чем на два десятилетия вывели Италию из неподвижного состояния, в котором она находилась, расшатали до основания весь прежний порядок и способствовали формированию в итальянских государствах патриотических движений, взявших курс на национальное освобождение и объединение страны.

В 1792 г. французская революционная армия, не встретив сопротивления, вошла на территорию Сардинского королевства и оккупировала Савойское герцогство и графство Ниццу, которые были включены в состав Франции. Спустя шесть лет, в результате Итальянского похода генерала Бонапарта, на большей части Апеннинского полуострова пали монархические режимы, на месте которых возникли республики – Цизальпинская, Лигурийская, Римская, Партенопейская и Этрусская. В этих республиках были демонтированы архаичные административные и социально-экономические структуры, отменена личная зависимость крестьян от землевладельцев, конфискованы и распроданы церковные земли и т. д.

В 1799 г. при прямой военной поддержке Австрии, России и Англии, вынудивших французскую армию покинуть Апеннинский полуостров, в Италии были восстановлены прежние порядки. Но через год, в 1800 г., Наполеон Бонапарт во главе армии вернулся в Италию и в короткий срок занял почти всю ее территорию, за исключением двух островов – Сардинии и Сицилии. Бонапарт принес с собой революционную по тем временам идею национального суверенитета (principe des nationalites). Эта же идея позднее будет определять политику Наполеона I в Германии (ликвидация Священной Римской империи германской нации) и в Польше (создание герцогства Варшавского).

Прогрессивные реформы, проведенные в итальянских государствах под защитой французских штыков, сохранили свою силу и после провозглашения Франции империей в 1804 г. Повсеместно там был введен наполеоновский Гражданский кодекс. По примеру «старшей сестры» отдельные итальянские республики сменили политический режим, превратившись в монархии – Итальянское, Неаполитанское и ряд более мелких королевств, где на трон были посажены родственники императора французов. Сам Наполеон стал еще и итальянским королем[327]. Другие республики – Пьемонт и Венеция – были включены в состав Франции в качестве ее департаментов.

В своей итальянской политике Наполеон преследовал и в значительной мере успешно решил двойную задачу – изгнал из Италии Габсбургов и испанских Бурбонов, обеспечив себе надежных (послушных) союзников на южных рубежах своей империи. Италия стала для императора французов важным источником необходимых экономических и человеческих ресурсов в непрерывных войнах, которые он вел на протяжении десяти лет. «Моя мечта состояла в том, чтобы сделать из Италии дружественную Франции нацию, – говорил впоследствии Наполеон, находясь в изгнании на о-ве св. Елены. – Я закладывал основы ее единства, передав Ломбардию и Венецию принцу Евгению Богарне, неаполитанскую корону – моему брату Жозефу, а позднее – Мюрату. Договора 1815 года все это разрушили… Но однажды настанет день, когда составляющие ее (Италию. – П.Ч.) малые государства сплотятся между собой, как это сделали провинции британского королевства, провинции Франции и провинции Испании…»[328].

Закономерным следствием «францизации» итальянских государств стало появление там антифранцузских настроений. Правда, эти настроения не успели перерасти в организованное движение, как в Испании, по причине крушения Первой империи в 1815 г.

Последующий период итальянской истории характеризовался возвращением Австрии в Италию в соответствии с решениями Венского конгресса 1815 г. Габсбурги вернули под свой контроль Ломбардию и Венецианскую область, объединив их в рамках Ломбардо-Венецианского королевства, где попытались реставрировать прежние порядки. Здесь была размещена 100-тысячная армия, призванная служить гарантом австрийского господства. На севере Италии было восстановлено Сардинское королевство с правящей Савойской династией, вернувшей себе Савойю и Ниццу. На юге полуострова, на неаполитанский престол вернулись испанские Бурбоны (Королевство Обеих Сицилий). Существенно возросло значение в итальянских делах Святого престола, пытавшегося распространить свое влияние на всю территорию Италии.

Реставраторские усилия реакции натолкнулись на сопротивление патриотической части итальянского общества, в котором обозначились два основных течения – умеренно-либеральное и революционное (карбонарии). Будучи согласны относительно конечной цели – освобождения от иностранного гнета и объединения Италии, – они расходились в выборе средств: поэтапное движение или революция.

Широкий протест против насаждавшихся реставраторских порядков нашел свое выражение в волнах революционных выступлений в Италии. В 1820/21 гг. революции потрясли Неаполитанское и Сардинское королевства. В 1831 г. – Парму, Модену и даже Папскую область. Все они были подавлены, но стали предостережением для правящих режимов против их чрезмерной авторитарности.

В одной из этих революций довелось принять участие и будущему императору Наполеону III, который с детских лет помнил завет своего воспитателя Филиппа Ле Ба, сына члена Конвента, дружившего с Робеспьером: «Монсеньор, если однажды Вы придете к власти, используйте эту власть, я Вас об этом прошу, чтобы помочь делу единства и свободы Италии»[329].

Осенью 1830 г., как уже говорилось, 22-летний Луи-Наполеон Бонапарт присоединился к лидеру моденских карбонариев Чиро Менотти, который формировал отряд для похода на Рим с целью освободить Вечный город от светской власти папы.

Казалось, момент был удачным. Только что умер Пий VIII. В начале 1831 г. предстояли выборы нового папы. Менотти решил, что медлить с выступлением нельзя, отвергнув предостережения относительно неподготовленности похода.

Планам итальянских патриотов не суждено было осуществиться. Затеянный в январе 1830 г. поход на Рим к концу февраля 1831 г. потерпел неудачу. Австрийцы без особого труда справились с отрядом Менотти, который был схвачен и расстрелян. Принимавшему участие в походе Луи-Наполеону удалось тогда скрыться.

Таково было первое непосредственное знакомство будущего императора французов с итальянской проблемой. В дальнейшем, будучи узником и изгоем, Луи-Наполеон продолжал сочувствовать делу освобождения и объединения Италии. Правда, придя к власти, он стал проявлять понятную в его новом положении осторожность в этом вопросе.

Безусловно, Бонапарт сохранил верность «принципу национальностей» (“principe des nationalites”), во многом определявшему внешнюю политику Наполеона I. Луи-Наполеон, как и его великий дядя, тоже мечтал увидеть Северную Италию свободной от австрийского господства. Поэтому он намеревался способствовать созданию на Апеннинском полуострове некой Итальянской конфедерации – союзницы Франции. Одновременно, считаясь с мнением церковных кругов и миллионов французских католиков, Луи-Наполеон, придя к власти, взял на себя роль защитника прав Святого престола[330], отводя ему особое положение в составе планируемой конфедерации. При этом объединение Италии после учреждения во Франции Второй империи мыслилось им только «сверху», а не путем национальной революции, как того хотели его прежние друзья – карбонарии.

«Итальянский проект» Наполеона III включал в себя и соображения, весьма далекие от альтруизма. Главное из них – твердое намерение вернуть в состав Франции франкоговорящие Савойю и Ниццу, утраченные после крушения Первой империи. Здесь он выступал, не только как наследник Французской революции, но и как твердый последователь кардинала Ришелье, еще в XVII веке обосновавшего необходимость для Франции обретения т. н. «естественных границ» – по морским (на юге и северо-западе), речным (на востоке) и горным (на юго-востоке) рубежам. В отношении Савойи и Ниццы, граничивших с Альпами, необходимо было сначала договориться с Сардинией, а затем получить на то согласие держав, подписавших Венский договор 1815 г.

Все эти соображения определили кажущиеся непоследовательность, колебания и противоречия в политике Наполеона III в Италии. «Итальянская политика Франции на протяжении целого десятилетия будет пытаться лавировать между всеми этими рифами…, – отмечают авторы современной «Истории французской дипломатии». – Именно этим можно объяснить внезапные повороты, которые характеризуют ее эволюцию. Наполеон III, вовлеченный в очень сложные конфигурации, часто вынуждавшие его действовать в условиях секретности, продвигается к намеченной цели, потом немного отступает, затем выжидает, и всегда стремится придать своим инициативам международное одобрение»[331].

Отвергнув идею объединения Италии «снизу», Луи-Наполеон нашел союзника в лице молодого пьемонтского короля Виктора-Эммануила II, унаследовавшего престол в 1849 г. на исходе неудачной для Сардинии войны с Австрией, когда прежний король Карл-Альберт вынужден был отречься в пользу старшего сына.

До восхождения на трон Виктор-Эммануил II (1820–1878)[332] носил титул герцога Савойского. Он получил военное и религиозное образование. В возрасте двадцати двух лет отец устроил его брак с Марией Аделаидой Габсбург-Лотарингской в надежде укрепить связи с Австрией, чего однако не произошло. В 1848 г. Карл-Альберт предпринял попытку освободить соседнюю с Пьемонтом Ломбардию от австрийского господства. В этой первой войне за независимость Италии принц Савойский командовал дивизией и проявил личное мужество. В одном из сражений он был ранен.

Первая попытка вытеснить австрийцев из Северной Италии окончилась неудачей. В двух решающих сражениях (при Кустоцце, июль 1848 г. и при Новаре, март 1849 г.) пьемонтская армия и ее союзники, ломбардские волонтеры, были разбиты фельдмаршалом И. Радецким фон Радецом, следствием чего стало отречение Карла-Альберта. Одним из условий заключения мира Австрия потребовала отмены либеральной конституции Пьемонта (Альбертинский статут 1848 г), превращавший Сардинское королевство в конституционную монархию. Молодой король отверг этот ультиматум, но вынужден был принять другие требования победителя – выплатить внушительную контрибуцию, сократить численность сардинской армии, согласиться на присутствие австрийского военного контингента в стратегически важных районах Пьемонта, наконец, отказаться от планов присоединения к Сардинскому королевству областей Северной и Центральной Италии.

Пойдя на уступки Австрии, Виктор-Эммануил не отказался от завещанной отцом идеи освобождения и объединения Италии. Он будет продолжать последовательно и настойчиво действовать в этом направлении, опираясь на единомышленников в самой Италии и ища союзников за ее пределами. Верность либеральной конституции и идеям Рисорджименто снискала Виктору-Эммануилу II широкую популярность и общественную поддержку. В народе его называли «король-джентльмен» (Re Galantuomo).

Ближайшим сподвижником сардинского короля в деле объединения Италии стал граф Камилло Бенсо ди Кавур (1810–1861)[333], без малого десять лет возглавлявший кабинет Виктора-Эммануила II. Выходец из старинного аристократического рода Савойи, граф Кавур получил образование в военной школе Турина, а затем в течение пяти лет (1826–1831) служил в сардинской армии. Выйдя в отставку, он много путешествовал по Европе, пробовал себя в журналистике, публикуя статьи в итальянских и французских газетах.

Большое влияние на формирование политических взглядов будущего министра оказала Июльская революция 1830 г. во Франции. С тех пор он стал убежденным либералом умеренного толка и горячим сторонником объединения Италии на федеративной основе. В 1847 г. Кавур стал одним из основателей газеты “II Risorgimento”, в которой отстаивал свои идеи, зачастую вступая в полемику с приверженцами революционного пути объединения Италии.

В 1848 г. граф Кавур был избран в парламент, а два года спустя получил свой первый министерский пост в кабинете маркиза Э. д’Адзелио. Занимаясь в правительстве вопросами сельского хозяйства и финансами, Кавур проявил себя не только талантливым администратором, но и серьезным политиком. В 1852 г. король предложил ему возглавить кабинет министров.

Получив широкие полномочия, Кавур осуществил целый ряд прогрессивных реформ, позволивших в короткий срок модернизировать Сардинское королевство. Реформы способствовали оживлению внутренней и внешней торговли, развитию сети железных дорог, укреплению армии. Министр реформировал уголовный кодекс и под лозунгом «Свободная церковь в свободном государстве» проводил энергичную антиклерикальную политику, отстаивая идею светского характера государства и общества.

И все же самым любимым занятием Кавура была внешняя политика, стратегической целью которой стало для него объединение Италии. В этом вопросе, как и в других, он встречал полное понимание и поддержку короля, с которым они были единомышленниками.

Как умеренный либерал, граф Кавур не разделял призывов Дж. Мадзини, Дж. Гарибальди и др. лидеров республиканско-демократического течения в освободительном движении к революционному решению итальянского вопроса – общенациональному восстанию. Кавур, как и Виктор-Эммануил II, опасались неконтролируемого пробуждения «низов». Они избрали другой путь – объединение Италии «сверху», путем постепенного выдавливания Австрии и присоединения к Пьемонту соседних государств и областей, начиная с Ломбардии. Но решить эту задачу в одиночку было невозможно. Для этого нужен был надежный и сильный союзник. На политической карте Европы Кавур видел лишь одного такого потенциального союзника – Францию.

Впервые он задумался над этим сразу же после Июльской революции 1830 г., под влиянием которой возникло новое государство – Бельгия. Тогда же ветер Июльской революции воспламенил тлеющие угли революционных настроений в Парме, Модене и Папской области в самой Италии. Однако король французов Луи-Филипп, пришедший к власти во Франции на волне Июльской революции, не сделал ничего для поддержки итальянских карбонариев. Его первейшей заботой стало укрепление его неустойчивого «республиканского трона»; уже по этой причине он не желал осложнять отношений с державами Священного союза, в который входила Австрия. Более того, «король-гражданин», озабоченный судьбой основанной им Орлеанской династии, настойчиво стремился стать своим в кругу европейской монархической «семьи».

Кавур тяжело пережил крушение своих первоначальных надежд на либеральную Июльскую монархию. В одном из писем, относящихся к январю 1832 г., он признавался: «Положение Италии, Европы и моей страны[334] было для меня источником самой острой боли. Сколько обманутых надежд, сколько утраченных иллюзий, сколько несчастий обрушилось на нашу прекрасную Родину! Я никого не обвиняю, возможно, что так решил рок, но факт, что июльская революция, после того как она породила самые прекрасные надежды, вновь погрузила нас в худшее, чем прежде, состояние. Ах, если бы Франция сумела воспользоваться своим положением, если бы она обнажила шпагу, по возможности, этой весной. Не думайте, что мои душевные муки сколько-нибудь отвратили меня от прежних идей. Эти идеи – часть меня самого. Я их буду исповедовать, буду их придерживаться до последнего дыхания» [335].

Второй раз надежда на Францию появилась у Кавура с приходом к власти там в конце 1848 г. Луи-Наполеона, а точнее – после осуществленного Бонапартом в декабре 1851 г. государственного переворота и последовавшего за этим учреждения Второй империи. Эту надежду подкрепил сам Луи-Наполеон. Встречаясь в 1852 г. с прибывшим в Париж министром иностранных дел Сардинского королевства графом Кавуром, будущий император французов сказал ему: «Я хотел бы что-то сделать для Италии. Сообщите об этом вашему правительству»[336].

Эти слова, повторенные в декабре 1855 г., во время визита Виктора-Эммануила в Париж[337], стали прелюдией к будущему тесному союзу Пьемонта с Францией. Разумеется, такой союз не мог быть союзом равных. Пьемонт изначально был обречен на роль младшего партнера Франции. Виктор-Эммануил и Кавур полностью отдавали себе в этом отчет, но в тогдашнем положении Сардинского королевства, над которым «дамокловым мечом» нависала 100-тысячная австрийская армия, выбора не было. Именно с Наполеоном III «отцы-основатели» будущей единой Италии связали свои мечты на независимость и национальное объединение. Их, видимо, не смущало, что в 1849 г. Луи-Наполеон способствовал восстановлению власти папы в Риме.

В этом король Пьемонта и его первый министр решительно расходились с республиканцами и демократами, выбравшими радикальный путь решения итальянского национального вопроса.

Взяв курс на тесное сближение с Францией, Виктор-Эммануил II и граф Кавур умело использовали в интересах Пьемонта сочувствовавших «итальянскому делу» влиятельных лиц в окружении Наполеона III – кузена императора, принца Наполеона-Жерома, известного своими левыми взглядами, Венсана Бенедетти, директора Политического департамента МИД Франции, доктора Анри Конно, давнего друга семейства Бонапарт и личного врача императора, принца Мюрата, внука бывшего неаполитанского короля, префекта парижской полиции Жозефа-Мари Пьетри и др.

Активно действовали в Париже и прямые агенты Пьемонта – министр-резидент сардинского короля, маркиз Эмманюель де Вилламарина, супруга которого сумела стать одной из компаньонок императрицы Евгении, граф Константен Нигра, военный атташе, граф Оттавио Вимеркати и, конечно же, прекрасная Виржиния де Кастильоне, родственница графа Кавура[338].

Уроженка Флоренции, дочь дипломата и страстная патриотка итальянского дела, Виржиния, в семнадцать лет выданная замуж, одно время была любовницей Виктора-Эммануила II – до тех пор, пока граф Кавур не нашел другого применения ее неотразимым достоинствам, более нужным для отечества. Впоследствии он сделает деликатное признание: «Прекрасная графиня была вовлечена в итальянскую дипломатию. Я предложил ей пококетничать с императором»[339]. По замыслу Кавура, графиня Кастильоне должна была сделать для Пьемонта и Италии примерно то же, что графиня Мария Валевская при Наполеоне I сделала для Польши.

В конце 1855 г. он отправил двадцатилетнюю графиню Кастильоне в Париж под предлогом визита к ее кузине, графине Валевской (тоже флорентийке, урожденной Марии-Анны Риччи), супруге министра иностранных дел Франции[340]. Именно в доме мадам Валевской она и познакомилась с Наполеоном. Император в полной мере оценил достоинства Виржинии. Правда, фавор ее оказался недолгим – чуть более года, – но все это время она употребила на то, чтобы склонить императора французов в пользу «итальянского дела». Впрочем, большинство французских биографов Луи-Наполеона не склонны преувеличивать степень политического влияния графини Кастильоне на императора французов, который, конечно же, догадывался о возложенной на нее Кавуром миссии.

В апреле 1857 г. Наполеон расстался с графиней Кастильоне. У него к тому времени появились два новых увлечения – графиня де Ла Бедойер, жена камергера его двора, и графиня Валевская, супруга министра иностранных дел, кузина отставленной Виржинии.

Куда более серьезным, чем влияние женщин, было давление на императора со стороны графа Кавура, человека волевого и настойчивого, «способного умело манипулировать» Наполеоном III

Стремление упрочить связи с Францией побудило Пьемонт в 1855 г. примкнуть к антирусской коалиции и принять участие в Восточной войне на завершающей ее стадии.

Это позволило Сардинскому королевству, с подачи Наполеона III, стать в 1856 г. участником Парижского мирного конгресса, наряду с великими европейскими державами. Более того, Кавур, представлявший в Париже Виктора-Эммануила II, впервые после 1815 г. попытался поднять на конгрессе итальянский вопрос, в частности, положение в Ломбардо-Венецианском королевстве, где австрийцы установили фактически диктаторский режим. Хотя великие державы и отказались тогда обсуждать итальянские дела, для Пьемонта и лично для его представителя на конгрессе это был несомненный моральный успех. Именно на Парижском конгрессе граф Кавур приобрел европейскую известность как «сардинский Талейран».

В Венской системе 1815 г., законсервировавшей послевоенный статус кво, появилась очередная трещина. Национальный вопрос или принцип национальных суверенитетов (principe des nationalites), поставленный в Европе Французской революцией и наполеоновскими войнами, настойчиво заявил о себе, вступив в конфликт с охраняемым Священным союзом принципом легитимности (principe de legitimite).

Наполеон III чувствовал себя весьма некомфортно, испытывая внутренние противоречия между обещанием способствовать освобождению Италии, своими обязательствами перед Святым престолом, подпираемым с 1849 г. французскими штыками, и давлением революционного движения, в котором сам когда-то принимал участие.

Толчком, позволившим ему преодолеть в себе эти внутренние противоречия, стало, как ни странно это покажется, покушение на его жизнь, предпринятое 14 января 1858 г. итальянским революционером Феличе Орсини, отец которого («Карбонаро») в далеком 1831 г. принимал у юного Луи-Наполеона клятву верности делу освобождения Италии. Жертвами взрыва трех бомб, брошенных Орсини перед входом в Парижскую оперу, стали 156 человек, но сам Наполеон и сопровождавшие его на спектакль императрица Евгения и кузина, принцесса Матильда, не пострадали.

Террорист был схвачен на месте и отправлен в тюрьму, откуда в ожидании суда обратился к Наполеону с призывом помочь 25 миллионам итальянцев обрести свободу. Это обращение произвело неожиданное впечатление на императора, бывшего карбонария. Он распорядился опубликовать письмо Орсини в официозной газете «Монитёр», но одновременно утвердил вынесенный террористу и его сообщнику Джузеппе Пьери смертный приговор. Публикация имела широкий общественный резонанс и множество противоречивых толкований.

Одним из немногих, кто правильно оценил ее скрытый смысл, был граф Кавур, поспешивший возобновить тайный диалог с Наполеоном. В середине июля 1858 г. он получает приглашение императора на конфиденциальную встречу в Лотарингии, в местечке Пломбьер, где Наполеон намеревался пройти курс лечения целебными водами.

Пьемонтский министр под именем Джузеппе Бенсо, приняв облик мелкого буржуа, окольными путями добирается до Пломбьера и 21 июля в течение семи часов с глазу на глаз ведет напряженные переговоры с Наполеоном об условиях совместного выступления Франции и Сардинского королевства против Австрии.

Император настаивает на том, что для войны необходим серьезный повод, который стал бы убедительным для европейских держав. Сардиния, как и Франция, ни в коем случае не должны выглядеть инициаторами войны. Другое его требование – исключение возможности революционного выступления в Италии. Третье – гарантии безопасности для владений папы, а также для Королевства Обеих Сицилий. При этом Наполеон подчеркнул, что за неаполитанского короля Фердинанда II Бурбона настойчиво хлопочет император Александр II, позиция которого может оказаться решающей для успеха затеваемого дела.

В случае победоносного окончания войны в Северной Италии, – а в этом он не сомневается, – Наполеон предложил образовать на Апеннинском полуострове четыре государства. Пьемонт расширит свою территорию за счет Ломбардии, Венеции и герцогства Пармского. Тоскана и Умбрия сформируют Центрально-итальянское королевство под управлением монарха из пармского герцогского дома. За папским государством, чья территория несколько сокращается, останется Рим. В порядке компенсации папа должен стать президентом Итальянской конфедерации. И, наконец, Фердинанд II сохранит за собой Королевство Обеих Сицилий.

Кавур напряженно ожидал, какую же компенсацию за участие в войне против Австрии потребует себе Наполеон. В глубине души он, конечно, подозревал, что может услышать. И все же категорическое требование императора повергло Кавура в шоковое состояние.

Когда прозвучало слово Савойя, министр не мог скрыть своего возмущения.

– Но ведь Савойя – это колыбель моего государя! – воскликнул он.

А Наполеон, словно не слыша собеседника, невозмутимо продолжал: «Я обязан также потребовать Ниццу».

– Это же итальянская земля; если ее уступить, то, что тогда останется от национального принципа! – возмутился Кавур.

– Все это второстепенные вопросы, и мы займемся этим позднее, – поспешил завершить больную тему Наполеон и пригласил Кавура совершить прогулку в фаэтоне по живописным окрестностям Пломбьера.

Во время прогулки император озадачил пьемонтского министра еще одним предложением. Он высказал пожелание об устройстве брака своего кузена, принца Наполеона-Жерома и принцессы Клотильды, дочери Виктора-Эммануила II. Этот брак, по его мнению, упрочил бы союз Франции и Пьемонта. На замечание Кавура о совсем юном возрасте принцессы, которой нет еще и шестнадцати лет, император ответил, что не видит в этом непреодолимого препятствия.

На прощание, пожав Кавуру руку, Наполеон многозначительно произнес: «Верьте в меня, как я верю в вас»[341].

Вернувшись в Турин, Кавур доложил королю о результатах переговоров и предложениях Наполеона. Виктор-Эммануил был шокирован не меньше своего министра. Ведь речь шла о перспективе утраты его наследственного владения – Савойи, чье имя носит династия, и о судьбе любимой дочери, которую предлагали выдать замуж за человека сомнительной нравственности и не менее сомнительной политической репутации.

«Плонплон», как фамильярно называли принца Наполеона (1822–1891) [342] в семейном кругу, был «красным» и имел репутацию “enfant terrible” (несносное дитя); он водил дружбу с республиканцами и даже с революционерами, чем, конечно же, компрометировал династию Бонапартов в глазах монархической Европы. «Красный принц» вел, как тогда говорили, «рассеянный образ жизни», предаваясь всевозможным удовольствиям и не пропуская хорошеньких женщин. Впрочем, в этом отношении он мало отличался от своего кузена-императора, имевшего многочисленных любовниц.

Перспектива заполучить такого зятя совсем не грела душу сардинского короля, но соображения рассудка, всегда подчиненного у него государственным интересам, в итоге взяли верх. Династический союз с «арбитром Европы», каковым после 1856 г. все считали императора Франции, открывал перед Пьемонтом заманчивые перспективы. Именно поэтому Виктор-Эммануил смирился не только с предложенной ему партией для дочери, но и с перспективой утраты Савойи и Ниццы, за которые ему твердо была обещана внушительная территориальная компенсация, способная превратить Сардинское королевство в самую влиятельную силу на Апеннинском полуострове.

Король сообщил Наполеону о готовности заключить двусторонний военный союз. 24 января 1859 г. Виктор-Эммануил в Турине, а 26 января император Наполеон в Париже подписали секретный оборонительный договор против Австрии, оформивший достигнутые ранее договоренности.

Любопытно, что все это было сделано в обход официальной дипломатии Второй империи, по каналам личной секретной дипломатии императора французов, как во времена Людовика XV с его «секретом короля». Министр иностранных граф Валевский был полностью отстранен от участия в этом деле, а когда узнал о случившемся, то иронично назвал заключенный союз продуктом «термальной дипломатии»[343]. Валевский считал недопустимым для Франции следовать интересам Пьемонта, что было чревато непредсказуемыми последствиями. Именно с этого времени Наполеон стал подумывать о замене министра иностранных дел, и только завязавшийся у него роман с графиней Валевской несколько отсрочил принятие такого решения[344].

30 января 1859 г. состоялось бракосочетание 36-летнего «Плонпло-на» и 15-летней принцессы Клотильды. Франко-сардинский союз получил не только политическое, но и династическое оформление. Дело шло к войне в Северной Италии.

«Итальянский проект» Наполеона III был запущен в значительной степени благодаря поддержке со стороны России. Император Александр II оказался единственным из европейских монархов, кто, по собственным политическим соображениям, благожелательно отнесся к планам императора французов. «…Далеко не случайно, – справедливо отмечает авторитетный исследователь итальянского вопроса О.В. Серова, – переговоры с Кавуром о союзе Наполеон III начал лишь тогда, когда значительно продвинулся в достижении союза с Россией»[345].

Согласование позиций двух стран по итальянскому вопросу велось, начиная с 1857 г., причем на самом высоком уровне.

Встреча двух императоров. Штутгарт, сентябрь 1857 г.

К середине 1857 г. отношения между Россией и Францией являли собой, можно сказать, безоблачную картину Благожелательным содействием Наполеона III было достигнуто желанное всеми и приемлемое для России разграничение в Бессарабии. Начавшееся на конференции в Париже обсуждение будущего статуса Дунайских княжеств обещало успех и в этом деле. Взаимное доверие двух сторон существенно укрепилось в ходе визита во Францию великого князя Константина Николаевича в апреле-мае 1857 г. Этот визит открыл возможность для личного знакомства двух императоров. Сама идея этой встречи витала в воздухе, но реализовалась во многом неожиданно для всех.

Летом 1857 г. Александр II и Мария Александровна гостили в Германии, где императрица одновременно проходила курс водолечения. Там же, на одном из курортов, была в это время и вдовствующая императрица. Император и сопровождавший его в поездке князь Горчаков встречались с рядом владетельных германских князей, обсуждали положение в Европе. В Бадене Александра приветствовал оказавшийся там случайно генерал-адъютант императора французов Ревбель, который выразил сожаление, что о приезде русского императора в соседнюю с Францией страну не было заранее известно Наполеону III, который непременно приехал бы сюда, чтобы лично засвидетельствовать царю свою дружбу.

К приезду императорской семьи в Киссинген там собрались все русские послы при европейских дворах, в том числе и граф Киселев. Он старался убедить государя в необходимости каких-то новых шагов к сближению с Францией. Лучше всего, как ему представлялось, было бы устроить личное знакомство двух императоров на нейтральной территории – где-нибудь в Германии. Александр не стал возражать, заметив, что инициатива в этом знакомстве должна исходить от Наполеона. Киселев поспешил известить графа Валевского о принципиальной возможности встречи двух монархов.

Посредническую миссию в организации такой встречи взяли на себя братья Марии Александровны – принцы Александр и Людвиг Гессен-Дармштадтские, а также король Вюртемберга, пригласивший Наполеона III в Штутгарт, на свой день рождения, который он будет отмечать 15 сентября. Как бы между прочим, семидесятипятилетний король сообщал, что ждет на празднование и императора Александра. Наполеон принял приглашение, после чего началась подготовка к предстоящей встрече двух императоров.

Известие об этом немедленно разнеслось по всей Европе. Наибольшее беспокойство оно вызвало в Лондоне, где усмотрели в намеченной встрече интриги «политических аферистов» из окружения Наполеона III – графа де Морни и графа Валевского, а также близкого к Тюильри банкира Перейра, начавшего развивать деловую активность в России. По совету лорда Пальмерстона и внушению французского посла графа де Персиньи, поборника английского союза и недруга Морни и Валевского, королева Виктория пригласила Наполеона и императрицу Евгению провести несколько дней в своем любимом месте, в Осборне, на острове Уайт.

Встреча состоялась в последние дни июля, но возлагавшихся на нее Пальмерстоном и Персиньи надежд она не оправдала. Наполеон, пребывавший в мрачном настроении, признался принцу Альберту, супругу королевы, что ему надоели поучения и упреки Пальмерстона, который, к тому же, сознательно тормозит достижение договоренностей по Дунайским княжествам. Относительно предстоящей встречи в Штутгарте император признался, что рассчитывает заручиться поддержкой Александра II в пересмотре дискриминационных по отношению к Франции статей Венского договора 1815 г. Одновременно он заверил королеву, что остается верен франко-британскому союзу.

Из бесед с Викторией и принцем Альбертом Наполеон вынес убеждение, что ему трудно будет рассчитывать на поддержку сент-джеймского кабинета в осуществлении его планов в Северной Италии. Это лишь укрепило желание императора французов откровенно объясниться по этому, как и по другим вопросам, с Александром II – объясниться напрямую, без посредничества дипломатов и без всяких обычных условностей. Он еще не знал, что в этом отношении его ждет разочарование.

В Петербурге были далеки от мысли участвовать в перекраивании карты Европы. Там дорожили обретенным в 1856 г. миром, так необходимым для осуществления внутренних преобразований, задуманных Александром II. Со своей стороны, русский император и его министр иностранных дел хотели бы заручиться содействием Франции в отмене дискриминационных для России условий Парижского мира. Ради этого они были согласны пойти навстречу притязаниям Наполеона, но лишь в той мере, в какой эти притязания могли ущемить интересы Австрии.

О том, что Наполеон намерен на предстоящей встрече с царем поставить вопрос об Италии, предупреждал Горчакова граф Киселев. За неделю до встречи в Штутгарте он писал министру иностранных дел о крайней заинтересованности императора французов в обсуждении итальянских дел, тем более что он не нашел понимания у королевы Виктории. Обозначившиеся противоречия между Парижем и Лондоном, подчеркивал посол, могут сделать «возможным союз между Францией и Россией, если мы проявим готовность уступить в итальянском вопросе».

Киселев высказался в поддержку императора французов в Италии, но без принятия Россией четких обязательств перед Францией[346]. «…Как мне представляется, – резюмировал посол, – в наших интересах не следует заходить в итальянских делах дальше заключения определенного соглашения, которое оставило бы за нами полную свободу для прямого и активного вмешательства, сообразно обстоятельствам и нашим интересам»[347].

При подготовке встречи в Штутгарте не обошлось без интриг. В придворном окружении Александра II были и противники сближения с Наполеоном III. Они, конечно, не могли сорвать саму встречу, но сумели заблаговременно внести в нее элемент горечи.

Дело в том, что оба императора должны были прибыть в Штутгарт в сопровождении своих супруг. Однако незадолго до намеченного отъезда в Германию тюильрийский двор был уведомлен, что императрица Мария Александровна «по нездоровью» не сможет сопровождать своего августейшего супруга. Между тем она находилась в это время совсем неподалеку – на своей родине, в Дармштадте.

Каким-то непостижимым образом русским недоброжелателям семейства Бонапарт удалось довести до сведения императрицы Евгении письмо Марии Александровны к одной из ее компаньонок, где говорилось о нежелании знакомиться с супругой Наполеона. Надо ли говорить, как это признание уязвило самолюбие Евгении. Позднее она признавалась графу Киселеву: «Письмо это показалось мне, по меньшей мере, жестоким (cruelle). Я решилась не ехать в Штутгарт, несмотря на выраженное императором желание, и умоляла его не настаивать, говоря, что не могу преодолеть себя, и что гораздо осторожнее отклонить неприятную встречу, которая может иметь только прискорбные последствия»[348].

Кто знает – может быть эту «ложку дегтя» в предстоявшее в Штутгарте свидание двух императоров добавили не без участия агентов Лондона или Вены? Во всяком случае, вряд ли к случайному совпадению можно отнести настойчивые хлопоты саксен-веймарского двора, родственного петербургскому, об организации свидания Александра II с австрийским императором Францем-Иосифом сразу же по окончании встречи в Штутгарте. И ведь эти хлопоты увенчались успехом. Весьма неохотно, но Александр все же согласился повидаться с Францем-Иосифом в Веймаре, на обратном пути в Россию.

Известие об этом, полученное Наполеоном накануне приезда в Штутгарт, неприятно его поразило, став второй «ложкой дегтя» на предстоявшем праздновании дня рождения вюртембергского короля. Одновременно до сведения графа Валевского, сопровождавшего в Штутгарт императора, «доброжелатели» сумели донести информацию о том, будто, «недомогавшая» в Дармштадте Мария Александровна намерена принять у себя австрийского императора. Обеспокоенный Валевский поинтересовался у находившегося в Бадене прусского дипломата Отто фон Бисмарка, правдив ли этот слух.

25(13) сентября оба императора, сопровождаемые своими министрами иностранных дед и министрами двора – графом В.Ф. Адлербергом и генералом Э.Ф. Флёри – съехались в Штутгарте. Их первая встреча, носившая характер знакомства, продолжалась не более получаса. В это время князь Горчаков в соседнем зале беседовал с графом Валевским. Беседы были прерваны обедом, по окончании которого Наполеон имел продолжительный разговор с Горчаковым, пока император Александр разговаривал со своей сестрой Ольгой Николаевной, супругой наследного принца вюртембергского. Вечер оба императора провели в гостях у Ольги Николаевны, на ее вилле, куда на следующий день прибыла из Дармштадта внезапно выздоровевшая императрица Мария Александровна. Наполеон нанес ей визит вежливости. Супруга Александра выразила императору французов свое глубокое сожаление в связи с отсутствием императрицы Евгении.

27 сентября все собрались на дне рождения короля Вюртемберга. Накануне празднования и на последующее утро Александр и Наполеон в течение нескольких часов беседовали тет-а-тет. 28 сентября русская императорская чета отбыла в Дармштадт. Наполеон проводил их на железнодорожный вокзал и в тот же день сам покинул Штутгарт.

Каково было содержание переговоров двух императоров в Штутгарте?

Никаких протоколов и записей там не велось. Об этом можно судить только по последующей за встречей дипломатической переписке и отдельным свидетельствам ее участников, в частности Александра II. Значительную часть времени у собеседников заняло обсуждение вопросов европейской политики и выяснение точек соприкосновения в позициях двух стран по интересующим их проблемам. Как Александр, так и Наполеон, согласились в том, что всякие революционные потрясения опасны для мира и спокойствия в Европе.

Наполеон жаловался Александру на вызывающее поведение Австрии в Северной Италии, где она явно вышла за рамки договоров 1815 года. Он поинтересовался мнением царя о том, не настало ли время положить конец присутствию Австрии на Апеннинском полуострове? Александр ограничился многозначительным заявлением, что не допустит повторения ошибки 1849 г. когда во время восстания в Венгрии Россия спасла Габсбургскую империю. Когда Наполеон поинтересовался целью предстоящей встречи Александра с Францем-Иосифом в Веймаре, русский император заверил своего собеседника, что ни в каком случае эта встреча не повлияет на его политический курс и на доверительные отношения с Францией. Это не более чем вежливая формальность. Так оно и будет в действительности. Свиданию с Францем-Иосифом в Веймаре Александр придаст чисто формальный характер, не оправдав возлагавшихся на него венским двором надежд.

Одновременно с монархами переговоры в Штутгарте вели и министры иностранных дел – Горчаков и Валевский. Они обсуждали возможность заключения союзного договора между Россией и Францией, причем инициатива в этом вопросе исходила от французской стороны. В результате обмена мнениями министрам удалось согласовать позиции по трем основополагающим пунктам предполагаемого договора: оба императора предварительно должны достигнуть договоренности по тем вопросам, которые имеют общеевропейское значение, что исключит всякую возможность участия России и Франции в любой коалиции, направленной против одной из стран; Россия и Франция возьмут на себя обязательство действовать согласованно на Востоке и достичь договоренности в случае распада Оттоманской империи; дипломатическим и консульским представителям двух стран на Востоке, начиная с настоящего момента, будет предписано согласовывать свои действия[349].

Валевский попытался убедить Горчакова в необходимости включить в предполагаемый договор статью об Италии, подчеркнув, что Франция может пойти на войну в этом районе только «если ее к этому вынудят». Русский министр ответил довольно уклончиво: «…Там будет видно, – сказал он. – Бесполезно заранее принимать решения по поводу отдаленных возможностей, а Франция, по достижении интимного согласия с нами, будет располагать шансом и для договоренности с нами в случае необходимости» [350].

Тем самым французской стороне был подан недвусмысленный сигнал: хотя Россия считает преждевременным включение «итальянской статьи» в текст предполагаемого договора, тем не менее, она понимает и поддерживает устремления Франции в Северной Италии. Наполеон правильно понял смысл поданного ему сигнала.

На встрече в Штутгарте все шло очень хорошо, пока Наполеон не завел разговор о Польше, что ему настоятельно не советовал делать граф Валевский, как никто другой, знавший о крайне болезненном отношении Петербурга к этой теме.

По возвращении в Париж Наполеон сам передал свой разговор об этом графу Киселеву «Что касается отношений России и Франции, то я вижу только один вопрос, который может стать щекотливым, – сказал он Александру – Это вопрос польский, если он должен подняться снова и занять собой европейскую дипломатию, я имею обязательства, от которых не могу отречься, и должен щадить общественное мнение, которое во Франции очень благоприятно Польше. Об этом обязательстве я должен откровенно предупредить ваше величество, чтобы не пришлось прервать наши добрые отношения, которыми я так дорожу»[351].

Подобную «откровенность» Александр не мог воспринять иначе как недвусмысленный ультиматум. Он едва сумел скрыть свое негодование. Подчеркнуто холодным тоном царь ответил, что никто более его самого не желает Польше спокойствия и преуспевания, но что любое внешнее вмешательство в польские дела может только им повредить, возбудив у поляков несбыточные надежды. Едва Наполеон распрощался с Александром, как последний, обратясь к кому-то из свиты, возмущенно произнес: «Мне осмелились говорить о Польше» [352].

Наполеон совершил очередную, вторую по счету, ошибку. Еще на Парижском конгрессе он пытался говорить на эту тему с графом Орловым, который не только отказался ее обсуждать, но и дал понять, что ради сохранения добрых отношений с Россией никогда не следует поднимать этот вопрос. Император французов проигнорировал этот дружеский совет. В результате подготовленные и согласованные в Штутгарте Горчаковым и Валевским документы по вопросу о судоходстве через Дарданеллы и о государственном устройстве Дунайских княжеств так и остались неподписанными. Как образно сказал биограф Александра II, «роковое слово «Польша» внесло семя раздора в зарождавшуюся дружбу России и Франции»[353].

Тем не менее, обе стороны демонстрировали полное удовлетворение состоявшимся знакомством двух императоров и результатами их переговоров.

Киселев сообщал из Парижа, что французское общественное мнение приветствовало новый шаг в сближении двух стран, хотя оппозиционные органы печати и попытались преуменьшить значение встречи в Штутгарте, противопоставляя ей предшествующую встречу Наполеона с королевой Викторией в Осборне. В ответ, как писал Киселев, правительственные газеты выступили с серией публикаций, превозносящих франко-русскую дружбу[354].

Наполеон заверял в этом Киселева, не преминув заметить, что рассчитывает на поддержку России в деле «обретения Францией ее естественных границ по Рейну и Альпам». «Европа, – продолжал он, – совершила по отношению к Франции очевидную несправедливость (имелись в виду Венские договора 1815 г. – П.Ч.). Эта несправедливость должна быть исправлена. От этого будет зависеть сохранение мира»[355]. А в другом разговоре император французов сказал Киселеву, что «рассматривает итальянский вопрос как постоянную угрозу миру в Европе»[356].

В этом, как полагал русский посол, Наполеон не может рассчитывать на Англию, которая скорее поддержит Австрию, что послужит для императора французов дополнительным стимулом к дальнейшему сближению с Россией. Не может быть случайным, отметил Киселев, что в беседах с ним Наполеон часто связывает итальянский вопрос с проблемой Галиции, которая, по его мнению, должна отойти к России. «В числе заветных желаний, вынашиваемых этим государем, – писал Киселев, – на первом месте стоит вопрос о естественных границах [для Франции], но пока он не видит, когда сможет реализовать эту мечту»[357].

Со своей стороны, временный поверенный в делах Франции в Петербурге Шарль Боден сообщал в Париж, что в русском обществе встреча в Штутгарте трактуется как свидетельство намерения императора Наполеона отказаться от английского союза в пользу русского. Эти настроения настолько усилились, что французскому дипломату пришлось даже в частных разговорах опровергать это мнение, подчеркивая, что встреча в Штутгарте носила более личный, нежели политический характер и что не в привычках императора французов изменять старым друзьям, что, конечно, не мешает ему заводить новых[358].

Князь же Горчаков по возвращении из Штутгарта передал французскому поверенному в делах, что император Александр полностью удовлетворен состоявшимся личным знакомством с императором Наполеоном[359]. Сами императоры воспользовались новогодними праздниками, чтобы во взаимных посланиях отметить важную роль встречи в Штутгарте для налаживания и углубления сотрудничества России и Франции [360].

Взвешенная оценка Штутгартской встречи была дана позднее, в отчете МИД за 1857 год. Как правило, отчеты за истекший год князь Горчаков представлял императору в марте следующего года. В данном случае речь идет о марте 1858 г.

Встреча в Штутгарте, состоявшаяся по инициативе Наполеона III, как отмечал Горчаков, стала результатом желания Франции заручиться поддержкой России для укрепления своего влияния в Европе. После окончания Восточной войны, писал министр иностранных дел, французское правительство «отчетливо осознало, что, несмотря на значительные жертвы и блестящую роль ее армии, влияние Франции оказалось парализовано влиянием Англии и Австрии. Сила обстоятельств толкала ее к тому, чтобы опереться на Россию…» [361].

Данная тенденция в политике Франции, продолжал Горчаков, отвечала интересам России, оказавшейся в одиночестве еще в период Крымской войны. Взаимная заинтересованность друг в друге и привела двух императоров в Штутгарт.

Непредсказуемый характер императора французов, склонного к неожиданным действиям и поступкам, побуждал императора Александра к бдительности и осмотрительности. Перед ним стояла задача, с одной стороны, избежать возможных недоразумений и взаимных претензий от несовпадения позиций двух стран по отдельным вопросам, а с другой – не дать связать себя какими-то формальными обязательствами, не отвечающими национальным интересам России[362].

Откровенность состоявшихся между двумя императорами бесед, подчеркивал Горчаков, выявила по большинству обсуждавшихся вопросов взаимопонимание, что дает все основания полагать, что «встреча в Штутгарте останется в истории памятным событием»[363].

Теперь, после того как окончательно определилась взаимная заинтересованность в двустороннем сотрудничестве, «важно, чтобы это желание было воплощено в конкретные дела, в совместные действия», резюмировал министр иностранных дел России[364].

Именно встреча в Штутгарте стала исходным моментом для дальнейшего сближения Франции и Пьемонта перед лицом общего противника – Австрии. Но перед тем как заключить военный союз с Виктором-Эммануилом, император французов должен был утвердиться в убеждении, что может рассчитывать на поддержку России.

Он настойчиво интересуется этим у русского посла в Париже графа Киселева, который передает содержание своих разговоров с Наполеоном князю Горчакову. Один из таких разговоров между ними состоялся в начале мая 1858 г. «Сообщения, которые я получаю из Италии относительно тамошних умонастроений – неутешительны, – сказал Наполеон; – повсюду брожение, и конфликт может возникнуть в момент, когда его меньше всего ожидаешь. Моя беседа в Штутгарте с императором Александром относительно Италии и уверения, которые он мне пожелал дать по этому случаю, позволяют мне надеяться на его действенную помощь. Не могли бы Вы что-то добавить к этому?», – заинтересованно спросил Наполеон[365]. Киселев ограничился личным заверением относительно того, что его император всегда согласует свои действия со своими словами.

Истинные намерения Александра II относительно итальянских планов Наполеона и его пьемонтского союзника были изложены в секретном личном письме Горчакова от 27 мая 1858 г., адресованном Киселеву с пометой – «лишь для Вас одного». «Мы, – писал Горчаков о возможной реакции России в случае войны в Северной Италии, – обязались бы сдерживать на нашей границе со стороны Австрии наблюдательный корпус достаточный, чтобы заставить эту державу значительно усилить свои войска с этой стороны, поставив ее перед невозможностью их использовать в Италии, а не давая объяснений, мы оставим венский кабинет в неизвестности в отношении наших окончательных намерений.

Но в обмен мы просили бы обязательства французского правительства содействовать средствами, имеющимися в его распоряжении, аннулированию статьи, которая ограничивает наши силы на Черном море, статьи, которая с его стороны рассматривалась бы как недействительная. У нас нет никакого намерения и заинтересованности увеличивать безмерно число наших кораблей на этом море, но мы не можем оставаться под бременем условий, несовместимых с положением государства первого порядка. Если вопрос разрешится таким образом, письменный договор будет неукоснительно соблюдаться. Мы не выдвигаем никаких возражений против того, чтобы он оставался секретным, лишь бы он был обязательным. Когда мы говорим, что в ходе войны Франции с Австрией мы соглашаемся предпринять мощный отвлекающий маневр путем концентрации войск, то при этом почти подразумевается, что мы не будем оспаривать у императора Наполеона материальные приобретения, которые будут вытекать из его успехов в Италии. Но подобное расположение не может быть зафиксировано в письменном документе, и при удобном случае вы должны это изложить лишь устно»[366].

Горчаков предупредил Киселева о недопустимости обсуждения хотя бы одного из затронутых в его письме вопросов с кем-либо, кроме самого императора Наполеона. Министр иностранных дел Валевский не должен быть посвящен в содержание этих конфиденциальных обсуждений – во всяком случае, до тех пор, пока оба императора не сочтут необходимым ввести его в курс дела.

Разъяснение российской позиции по итальянскому вопросу, данное Киселевым в конфиденциальном порядке Наполеону, побудило императора французов немедленно приступить к переговорам с Пьемонтом об условиях военного союза. Эти строго секретные переговоры, как уже говорилось, состоялись между Наполеоном и графом Кавуром 21 июля 1858 г. в водолечебнице лотарингского городка Пломбьер.

По достижении договоренностей, одобренных Виктором-Эммануилом, и перед тем, как подписать военное соглашение с Сардинским королевством, Наполеон решил получить от Александра II подтверждение высказанных царем в Штутгарте намерений относительно Северной Италии.

Для этого он решил направить на встречу с Александром II своего кузена, принца Наполеона. Было известно, что Александр намеревался в сентябре 1858 г. приехать в Польшу. Туда-то и отправил Наполеон своего эмиссара. Официальная цель его поездки – упрочение связей двух царствующих домов.

25 сентября император, отдыхавший в Биаррице, поручил Валевскому передать новому послу Франции в Петербурге герцогу де Монтебелло телеграмму следующего содержания: «Император, желая дать очередное свидетельство своего дружеского расположения к императору Александру, направляет в Варшаву принца Наполеона»[367].

Принц Наполеон в Варшаве (сентябрь 1858 г.)

Этому неожиданному для императора Александра визиту предшествовал еще один неофициальный контакт между Петербургом и Парижем, имевший место в самом начале 1858 г. Поводом к нему послужило упоминавшееся уже покушение Ф. Орсини на жизнь императора Наполеона. «Ужасное покушение, едва не прервало жизни Их Императорских Величеств, – сообщал 15 января телеграфной депешей в Петербург граф Киселев. – В момент, когда император и императрица подъезжали к Опере, три бомбы были брошены на пути их следования. Их Величества не пострадали. Публика встретила их появление в зале овациями, которые неоднократно возобновлялись до самого окончания представления…

Собравшаяся перед театром толпа с энтузиазмом приветствовала выход Их Величеств. Бульвары на пути их следования по этому случаю были освещены»[368].

Сообщение Киселева вызвало самую сочувственную реакцию в семье императора Александра. В тот же день из Петербурга на имя посла ушла телеграфная депеша, составленная Горчаковым. В ней говорилось: «Император приказывает вам от своего имени и от имени императрицы выразить их радость в связи с тем, что Божественным Провидением были спасены жизни императора и императрицы французов»[369].

На следующий день, 16 января, император принял временного поверенного в делах Франции маркиза де Шаторенара и передал ему письмо, адресованное Наполеону с выражением сочувствия по поводу «ужасного инцидента» и своей радости по случаю благополучного спасения[370].

По всей видимости, Александр II посчитал недостаточным официальный дипломатический канал. Он написал второе личное письмо императору французов и поручил доставить его в Париж не обычному курьеру или дипломату, а своему генерал-адъютанту, светлейшему князю Варшавскому, графу Эриванскому Ф.И. Паскевичу, сыну бывшего наместника Польши. Графу Киселеву было поручено известить тюильрийский двор о его предстоящем приезде[371].

«Я хочу снова повторить Вам, – писал Александр Наполеону, – с какой радостью мы узнали, что Провидение даровало Вам свою защиту, продлив Ваши и Императрицы дни. Мой генерал-адъютант князь Варшавский, на которого я возложил обязанность вручить это письмо лично Вам в руки, может засвидетельствовать Вашему Величеству те глубокие чувства, которые мы с императрицей испытали, узнав об ужасном заговоре против Вас. Он Вам расскажет, что только благодаря Господу мы сохранили рассудок после этого события, которое могло бы обернуться самым пагубным образом для благополучия Франции и спокойствия всей Европы. В том общем беспокойстве о Вашем Императорском Величестве Вы имели случай убедиться в ценности Вашей жизни. Вы можете быть уверены, что никто не осознает этого больше, чем я, и что это не просто чувство, вызванное переживаемым моментом. Это чувство отражает сердечность моего личного отношения к Вам. Я, как и Императрица, прошу Вас помнить об этом и принять наши искренние в том уверения, верить в то глубокое уважение и ту неизменную дружбу, которые я испытываю к Вам…»[372].

Помимо понятной человеческой солидарности с «добрым братом», чудом избежавшим смерти, в письме Александра совершенно определенно выражалось беспокойство о возможных последствиях трагического исхода покушения для общей политической ситуации в Европе, которая совсем недавно пережила волну революционных потрясений и Восточную войну. Никто не мог с уверенностью сказать, что произошло бы в самой Франции в случае гибели императора (и императрицы). Удержалась бы Вторая империя, имея во главе двухлетнего младенца «Лулу», или верх взяли бы противники режима? И какая расстановка сил сложилась бы в европейском концерте держав? В любом случае – и Александр это хорошо понимал – наметившееся сближение с Францией было бы поставлено под вопрос, и Россия рисковала вновь оказаться в одиночестве, как в 1853–1854 гг. И в этом смысле чувства царя, выраженные в письме к императору французов, были совершенно искренними.

Это засвидетельствовал и маркиз де Шаторенар. В донесении графу Валевскому он сообщал, что на недавнем бале во дворце к нему подошли члены императорской семьи во главе с государем с выражением глубоких переживаний в связи со случившимся у здания Оперы трагическом происшествии. «Эти чувства императорской семьи, – добавил

Шаторенар, – повсеместно разделяют в здешнем обществе. Все эти дни я получаю многочисленные свидетельства сочувствия…»[373].

Тем временем генерал Паскевич прибыл в Париж, и уже на следующий день, 27 января, сопровождаемый графом Киселевым, получил аудиенцию у Наполеона III во дворце Тюильри. Он передал императору письмо своего государя, а также письмо великого князя Константина Николаевича, составленное в самых теплых выражениях. Наполеон был очень приветлив с посланцем русского царя, поручив передать ему слова благодарности и заверения в неизменности своих чувств, как и намерение продолжать курс на сближение с Россией[374]. В завершение аудиенции он сказал, что к отъезду князя из Парижа подготовит ответное письмо императору Александру.

В десятидневное пребывание в столице Франции Паскевич был принят принцем Наполеоном и принцессой Матильдой, обедал в кругу императорской семьи. Император пригласил его принять участие в охоте в окрестностях Рамбуйе. Одним словом с посланцем царя обходились самым предупредительным образом, о чем Киселев не преминул доложить в Петербург[375]. На прощание Наполеон удостоил князя Варшавского ордена Почетного легиона. Вечером 6 февраля обласканный всеобщим вниманием генерал Паскевич с чувством выполненного долга и самыми приятными впечатлениями покинул Париж, увозя с собой личное послание императора французов императору всея Руси[376].

«Дело Орсини» самым неожиданным образом сказалось и на франко-британских отношениях. В ходе следствия выяснилось, что Орсини и его сообщники запасались оружием в Англии, где чувствовали себя достаточно свободно. Это вызвало волну антианглийских публикаций во французской проправительственной печати.

В Тюильри уже давно были недовольны поучительно-менторским тоном главы британского кабинета лорда Пальмерстона в отношении Франции. Император даже не скрывал своего раздражения, не раз высказывая его не только послу Ее Величества в Париже, но и самой королеве, а также принцу-консорту, когда встречался с ними. Политика кабинета Пальмерстона, не склонного считаться с интересами французского союзника, имела следствием охлаждение между Парижем и Лондоном. «Французский кабинет проявляет все большую свободу в своих действиях, – констатировал Горчаков в министерском отчете за 1858 год. – Отношения между двумя странами [Францией и Англией] представляют собой странный спектакль – согласие в словах, враждебность в делах»[377].

Падение Пальмерстона в феврале 1858 г. и приход к власти консервативного кабинета Дерби – Малмсбери не изменили эту тенденцию. Наполеон понял, что не может рассчитывать на безусловную британскую поддержку в осуществлении его замыслов в Италии. Здесь ему нужен был другой союзник, и он его обрел в Штутгарте.

Луи-Наполеон не мог пойти дальше в реализации своих планов, не будучи твердо уверен в том, что будет поддержан Александром II. Такая поддержка в принципе ему была обещана в Штутгарте. Теперь, прежде чем начать действовать, император французов хотел бы получить подтверждение.

Известие о предстоящем визите личного представителя французского императора застало врасплох и Александра II, и его министра иностранных дел. Тем не менее, незамедлительно были приняты все необходимые меры для организации достойного приема кузена императора. «Император Александр распорядился подготовить резиденцию для проживания принца Наполеона, – сообщал в Париж герцог де Монтебелло. – На границе [Царства Польского] его будет ожидать специальный поезд. Князь Горчаков пока не называет имя того, кто будет встречать Его Высочество, но мне известно, что этим представителем уже назначен князь Варшавский» [378].

28 сентября принц Наполеон со свитой был уже в Варшаве, куда он прибыл в сопровождении знакомого ему по недавним встречам в Париже генерала Паскевича, встречавшего его на прусско-польской границе.

О своем приезде он лично известил императора Наполеона телеграммой[379].

В первый же день состоялось его знакомство с Александром II, который пригласил принца присутствовать 29 сентября на учениях кавалерии и артиллерийских частей. Учения проходили под личным командованием императора. По их окончании, как сообщал принц в письме своему кузену, император любезно предложил принцу принять участие в предполагавшейся охоте. Другим приглашенным на охоту был правящий герцог Саксен-Веймарский.

После охоты был дан обед на сто кувертов. Вечер завершился спектаклем и ночным праздником в дворцовом парке, принадлежащем графу Августу Потоцкому

30 сентября состоялся высочайший смотр войскам и обед в обществе императора, который вручил принцу орден св. Андрея Первозванного. Награды переданы были и сопровождающим его французским офицерам[380]. А вечером того же дня Александр и принц Наполеон распрощались, внешне вполне довольные друг другом.

Разумеется, принц приезжал в Варшаву не только для участия в царской охоте и для присутствия на военных маневрах. У него было совершенно конкретное поручение – обсудить с императором Александром реальные перспективы разрешения узла противоречий в Северной Италии, где Наполеон предполагал добиться уступки Францем-Иосифом Ломбардии сардинскому королю Виктору-Эммануилу, а себе заполучить Савойю и Ниццу. Поскольку королева Виктория не обнаруживала никакого желания поощрять Наполеона в осуществлении этого замысла, император французов очень надеялся на поддержку Александра II. В общем плане они уже говорили об этом в Штутгарте. Теперь Наполеон хотел бы получить подтверждение обещанной поддержки со стороны России. Он решил не пускать это деликатное дело по обычным дипломатическим каналам, а прибегнуть к личной дипломатии.

Вот что он сам писал по этому поводу императору Александру: «…Я решил послать к Вашему Императорскому Величеству принца Наполеона, прежде всего для того, чтобы он предоставил Вам новое доказательство наших чувств, а также для обсуждения насущных дел. Идеи, которыми мы обменялись в Штутгарте, навсегда останутся запечатлены в моей памяти, а моим самым сильным желанием является увидеть, как они приведут к какому-нибудь определенному результату. Ваше Величество можете доверять моему кузену и быть уверены в том, что все, что Вы ему скажете, будет строго сохранено как им, так и мною.

Новости, которые я получил из Италии, заставляют меня опасаться осложнений с этой стороны. Я хотел бы в связи с этим, прежде чем принять участие в этом вопросе, условиться с Вашим Величеством, что должно быть предпринято, как это было оговорено в Штутгарте, и я связываю наш союз со свободным выполнением этих обязательств» [381].

Разумеется, беседы принца Наполеона с русским императором велись без протоколов и лишних свидетелей. Исключение составлял князь Горчаков, которого приглашали для получения дополнительных разъяснений. В ходе этих встреч предполагавшийся на случай австро-франкосардинской войны секретный договор между Россией и Францией приобрел более конкретные очертания.

Принц Наполеон возвращался в Париж, получив твердое обещание косвенно, но эффективно поддержать Францию в назревавшем конфликте с Австрией. Детали договорились обсудить на специальных, сугубо секретных переговорах. Покидая Варшаву, принц, со своей стороны, недвусмысленно дал понять Александру II, что император Наполеон готов будет предоставить России «поддержку Франции в перспективе пересмотра Парижского договора»[382]. Сколько таких обещаний царю и его министру иностранных дел придется еще услышать от доверенных лиц императора французов!..

Сам Александр в письме к Наполеону оценил встречу в Варшаве следующим образом: «Я благодарю Ваше Императорское Величество за то, что Вы отправили принца Наполеона, – писал он. – В этих Ваших действиях я увидел еще одно доказательство Вашей дружбы. Как Вы и хотели, принц Наполеон говорил о вопросах, которые являлись темой наших переговоров в Штутгарте. Я люблю возвращаться в мыслях к этому времени. Оно явилось началом наших личных взаимоотношений. И развитие этих отношений будет служить интересам наших стран, я в этом уверен. Принц Наполеон выполнил свое поручение с полной ответственностью и искренностью. Я ответил на это со всем доверием, что Вы вдохновляете меня, и что я прошу Вас позволить мне гордиться тем, что Вы отправили ко мне Вашего кузена. Он подтвердит Вам мою убежденность в отношении преданности идеям, которыми мы обменялись в Штутгарте, удовлетворение, которое я испытываю от создания новых связей, которые укрепили наши отношения…» [383].

По возвращении принца в Париж граф Киселев проинформировал Горчакова о реакции в обществе на Варшавскую встречу. Отметив, что она привлекла к себе всеобщее внимание, русский посол выделил три точки зрения на состоявшиеся переговоры. «Одни, – писал Киселев, – усмотрели в этом шаг к согласию между нами и Францией по политическим вопросам, стоящим сегодня в повестке дня. Другие связывают с этим возможность приезда в Париж нашего августейшего государя… А некоторые газеты распространяют слухи, будто, в Сен-Клу[384] остались недовольны тем приемом, который был оказан в Варшаве кузену императора Наполеона»[385].

Действительно, император Александр принимал принца Наполеона со всей подобающей вежливостью, но вместе с тем и достаточно сдержанно. О причинах этой сдержанности, не оставшейся незамеченной, можно только догадываться. Скорее всего, дело было в репутации «красного принца», который, к тому же, покровительствовал польской эмиграции во Франции. Принц неоднократно выступал с заявлениями в защиту «угнетенной Польши». К тому же, в Петербурге знали, что кузен императора не пользуется большим влиянием в Тюильри, и, видимо, гадали, почему именно ему была доверена столь деликатная миссия, нет ли здесь какого-то подвоха?

Разумеется, граф Валевский в ответ на соответствующий запрос Киселева, решительно опроверг эти «необоснованные слухи»[386].

Между тем посол Франции в Петербурге герцог де Монтебелло сообщал в Париж о большом впечатлении, которое произвела на русское общество встреча императора Александра и принца Наполеона в Варшаве. Иностранцы же, находящиеся здесь, отметил посол, обращают внимание на то, что впервые император Наполеон проявил подобный акт вежливости в отношении царя. «Один из них, – писал Монтебелло, – выразил эти настроения следующей фразой: «До сих пор император Наполеон ограничивался тем, что позволял себя любить». «В целом же, – резюмировал Монтебелло, – поездке принца Наполеона придают здесь важное политическое значение, не уточняя, правда, что под этим понимают» [387].

А вернувшийся из Варшавы князь Горчаков, словно дезавуируя слухи, распространявшиеся в Париже, заверял Монтебелло, что принц Наполеон произвел наилучшее впечатление на императора Александра. «Он показался ему умным, тактичным и взвешенным в суждениях. Манера его обхождения со всеми, с кем он общался, снискала ему всеобщее расположение», – цитировал Горчакова французский посол[388].

Оценка содержания и результатов переговоров Александра II с принцем Наполеоном в Варшаве была дана в личном секретном письме Горчакова графу Киселеву от 20 ноября 1858 г.[389] Отметив, что миссия принца Наполеона имела целью прояснение настроений императора Александра спустя год после встречи в Штутгарте с Наполеоном III, Горчаков писал: «Император Наполеон в скором времени предвидит возможность войны в Италии, которая поставит его перед необходимостью поддержать Сардинию».

Подчеркнув заинтересованность России в сохранении мира в Европе, Горчаков вместе с тем отметил, что в случае войны «мы дадим императору Наполеону доказательства желания сохранить наши отношения своим благожелательным нейтралитетом и сосредоточением армейского корпуса на австрийской границе, достаточного, чтобы парализовать этим действия 150 тыс. австрийцев».

Взамен посланец Наполеона III, как сообщил Киселеву вице-канцлер, доверительно подтвердил намерение своего кузена оказать «самую действенную помощь в вопросе об отмене статей Парижского договора, унизительных для России…».

Подобного рода намерения император французов неоднократно высказывал и непосредственно Киселеву.

Итоги переговоров в Варшаве в целом удовлетворили ожидания Наполеона III, который после возвращения кузена в Париж принял окончательное решение о войне с Австрией и ускорил подготовку союзного договора с Пьемонтом, заключенного в январе 1859 г.

Вместе с тем император по-прежнему желал избежать ответственности как зачинщик войны. Он надеялся спровоцировать Австрию выступить первой. Одновременно Наполеон продолжил секретные переговоры с Александром, торопясь заключить с ним формальное соглашение до начала военных действий.

Секретный договор 3 марта 1859 г.[390]

В развитие достигнутых в Варшаве договоренностей в ноябре 1858 г. в Петербург прибыл личный эмиссар императора французов капитан первого ранга (capitaine de vaisseau) барон Камил де Да Ронсьер Ле Нури уполномоченный для ведения строго конфиденциальных переговоров о заключении двустороннего соглашения относительно взаимодействия в Северной Италии.

Официально было объявлено, что Ла Ронсьер послан в Петербург принцем Наполеоном, которого император предполагал назначить главнокомандующим морскими силами Франции, для изучения структуры морского министерства России. При этом французское посольство в столице Российской империи не было проинформировано относительно истинной цели миссии Да Ронсьера. Посол герцог де Монтебелло находился в это время в отпуске во Франции, а временный поверенный в делах маркиз де Шаторенар пребывал в искреннем убеждении, что капитан де Да Ронсьер проводит время в Адмиралтействе в беседах с великим князем Константином Николаевичем и русскими адмиралами.

Перед отъездом в Петербург императорский эмиссар получил специальный шифр, чтобы в случае необходимости сообщаться с Парижем в обход посольства. У него было только два адресата – принц Наполеон и сам император. По этой причине в архиве Кэ д’Орсэ нет документов, относящихся к первой миссии барона де Да Ронсьера Де Нури[391].

Содержание конфиденциальных переговоров, которые эмиссар Наполеона III вел в Петербурге, подробно раскрыто в записке, составленной Горчаковым на имя Александра II весной 1859 г.[392]

Вице-канцлер отмечал, что барон де Да Ронсьер Де Нури привез с собой два проекта. Первый, сугубо секретный проект предусматривал, что Россия в случае войны займет позицию благожелательного по отношению к Франции нейтралитета и сосредоточит на русско-австрийской границе в Галиции силы, способные парализовать возможную переброску 150-тысячной австрийской армии на Итальянский фронт. Предполагалось также, что оба государя приложат усилия для того, чтобы дать понять своим союзникам (Франция – Англии), Россия – Пруссии и другим германским государствам, что «всякий агрессивный акт против одной из двух держав будет рассматриваться другой, как враждебный акт, направленный против нее самой».

Второй проект представлял собой личные обязательства обоих государей в процессе послевоенного урегулирования конфликта в Северной Италии. Наполеон обещал, что если Россия вступит в войну с Австрией на стороне Франции и Пьемонта, он окажет ей всю возможную поддержку при заключении мира в приобретении Галиции. Россия, со своей стороны, дает согласие на присоединение к Франции Савойи и Ниццы, а также поддержит намерение Пьемонта создать государство Верхней

Италии с населением в 10 миллионов человек. Кроме того, Наполеон выражал надежду на то, что Александр не станет возражать против образования независимого Венгерского государства.

За все это Франция готова будет оказать России поддержку в «изменении условий трактата 1856 г.», ограничивающих ее суверенитет в Черном море.

В последнем пункте второго проекта Наполеон обязывался предупредить царя о начале войны не позднее, чем за месяц до ее начала, а взамен пожелал, чтобы Россия разорвала дипломатические отношения с Австрией через несколько недель после начала военных действий.

«Такова была совокупность этих предложений, – резюмировал Горчаков содержание французского проекта в докладной записке Александру II. – Их исходная точка, – продолжал он, – необходимость тесной близости между Францией и Россией – отвечала принципам политики вашего величества. Но следовало тщательно взвесить условия, на которых обе стороны вступили бы в этот союз. В противовес к несомненным выгодам, которые извлекла бы из них Франция, получили ли бы мы не только компенсацию, но и гарантию столь же действенной поддержки, как та, которую у нас требовали? – задавался вопросом князь Горчаков, и тут же давал отрицательный ответ.

«Были основания полагать, что предложенный союз не отвечал бы такой справедливой программе, – констатировал он. – Помощь, которую от нас требовали, неизбежно ввергла бы нас в европейский пожар, который революция и общее пробуждение народностей сделали бы вдвойне опасным и который поглотил бы средства необходимые для проведения наших внутренних реформ, нанеся ущерб стране».

По целому ряду положений французский проект не мог быть принятым Александром II и вице-канцлером. Во-первых, они опасались разрастания конфликта в Северной Италии, его распространения на другие районы Европы. Во-вторых, они не желали воевать с Австрией, тем более что Россия не претендовала на австрийскую Галицию, о чем неоднократно предупреждали императора Наполеона. В третьих, будучи заинтересованы в ослаблении Австрии, царь и его министр иностранных дел не хотели доводить дело до распада Габсбургской империи, т. к. вслед за созданием независимой Венгрии неизбежно встал бы вопрос о независимости Польши. И, наконец, обещание Наполеона содействовать «изменению условий трактата 1856 г.» носило слишком неопределенный, ни к чему не обязывающий характер. К тому же, в Петербурге сочли излишним заключение двух отдельных соглашений, предложив ограничиться одним.

В то же время Горчаков считал необходимым продолжить поиски компромиссного варианта соглашения, исходя из заинтересованности

России в таком соглашении. «Отказаться от него, – подчеркивал министр в докладной записке, – означало бы снова толкнуть императора Наполеона в объятия Англии. Прошлое достаточно нам доказало, какие могут быть из этого последствия…

Оставалась альтернатива – продолжать дружественное согласие с Францией, которое уже послужило нашим восточным интересам, и укрепить его, оказывая Франции все зависящее от нас содействие в ее интересах на Западе».

Продолжение диалога, по убеждению Горчакова, должно было строиться на «полной равноценности» взаимных обязательств обеих сторон.

Принципиально важным для Горчакова было закрепить в договоре конкретное обещание Наполеона в содействии отмене дискриминационных статей Парижского договора 1856 г. Вице-канцлер предложил внести в текст будущего договора следующую формулировку: «Так как русский император рассматривает статью Парижского трактата, которая ограничивает его морские силы в Черном море, как посягательство на свои суверенные права, император Наполеон обещает при заключении мира поддерживать изменение трактата в смысле изъятия этой статьи и обязуется не придавать значения гарантии, которая лежит на нем, касательно сохранения этой статьи, если представится случай»[393].

Капитан де Да Ронсьер не имел полномочий принимать подобного рода формулировку и обещал довести ее до сведения своего императора.

Одновременно Горчаков попросил передать Наполеону III еще несколько пожеланий Александра II: царь не имеет намерений присоединять к себе Галицию; он не может также согласиться на разрыв дипломатических отношений с Австрией, как того хотел бы император французов; Венгрия не должна упоминаться в тексте договора, но если развитие событий само приведет к утверждению венгерской независимости, то Россия не стала бы этому противиться [394]; не следует прямо упоминать в договоре Савойю и Ниццу, достаточно фиксирования в нем согласия России на присоединение к Франции тех территорий, которые будут ей уступлены Италией.

В конце первой декады декабря капитан де Да Ронсьер Ле Нури незаметно покинул Петербург и отправился в Париж, где подробно доложил императору и принцу Наполеону о своих переговорах с Горчаковым.

По определению самого Горчакова, в Тюильри испытали «тягостное разочарование»[395] их предварительными результатами.

Это разочарование красной нитью проходит через письмо принца Наполеона, адресованное Горчакову Письмо было доставлено в Петербург вернувшимся туда в первых числах января 1859 г. де Да Ронсьером для продолжения переговоров.

«Император французов остался очень удовлетворен той полной откровенностью, с которой вы излагаете свои взгляды, – писал принц Наполеон князю Горчакову. – Но я не вправе скрывать от вас, что его величество был несколько разочарован вашим контрпроектом»[396]. Далее формулировались пункты, которые вызвали сомнения и даже возражения французской стороны: нежелание России идти на разрыв с Австрией в случае австро-франко-сардинской войны; сомнения в надежности обещания о концентрации русских войск на границе Галиции; несогласие с изъятием из будущего договора статьи о Венгрии и т. д. Все это, по мнению принца Наполеона, существенно снижает ценность той поддержки Франции, которую обещал ей император Александр.

Соответственно, император Наполеон, заботясь об интересах своей страны, «не может считать себя свободным от соблюдения Парижского трактата», как того хотели бы в Петербурге, подчеркнул принц. «Все, что он может обещать, – это использовать первый же благоприятный случай, чтобы попытаться уговорить великие державы по своей доброй воле отказаться от статей этого трактата, которые вы считаете посягающими на суверенные права российского императора в Черном море. Эти соображения, – резюмировал принц Наполеон, – заставили императора Наполеона дать мне распоряжение предложить вам договор о нейтралитете. При столь умеренных, столь откровенных и столь дружественных намерениях обоих императоров было бы очень прискорбно, если бы они не могли договориться о формулировке договора по итальянскому вопросу…».

К письму прилагался новый проект франко-русского секретного договора, включающего в себя пять статей[397].

В 1-й статье содержалось обязательство России «с момента объявления войны придерживаться позиции благожелательного нейтралитета в отношении Франции»; 2-я статья обязывала Россию сосредоточить на границе с Австрией войска способные воспрепятствовать переброске на запад австрийской армии численностью не менее 150 тыс. человек; в 3-й статье французского проекта говорилось о том, что оба императора «договорятся об изменениях в существующих договорах, которых они будут совместно добиваться в интересах обоих государств при заключении мира»; в 4-й – император Александр обещает, что «не будет противиться расширению Савойского дома в Италии при соблюдении прав монархов, которые не примут участия в войне; 5-я статья обязывала обоих императоров успокоить своих союзников, заверив их, что война в Италии не может нанести ущерба их интересам, как не может нарушить существующего в Европе равновесия.

Пессимистичный настрой принца Наполеона был несколько компенсирован прагматизмом самого императора французов, снабдившего капитана де Ла Ронсьера личным письмом, адресованным Александру II. В этом письме акцент делался не на выявившихся расхождениях в позициях двух стран, а на общности их интересов. «После того, как окончилась война между нами, – писал Наполеон Александру, – мы начали ценить друг друга, наши желания и то, что мы думаем друг о друге. Судьба поставила нас в одинаковые условия: Ваше Величество хотело бы изменить условия Парижского мира, а я хотел бы сделать то же самое с условиями мира 1815 г.»[398]

Далее он выражал надежду, что в самом скором времени возникнут новые обстоятельства, которые смогут позволить как Франции, так и России освободиться от ограничений, наложенных договорами 1815 и 1856 гг. «Чем более мы будем соединять наши силы, тем более мы будем сильны во время мира, чтобы диктовать другим государствам наши условия. Давайте же стремиться к этой цели», – призывал Александра император французов[399]. По его мнению, готовящееся двустороннее соглашение должно исходить из двух основополагающих принципов: в борьбе каждый действует сообразно своим желаниям и средствам; в мирное время каждый берет на себя обязательство способствовать триумфу интересов своего союзника[400].

Таким образом, император Наполеон, в конечном счете, вынужден был согласиться с тем, что Россия в предстоящей войне ограничится благожелательным по отношению к Франции нейтралитетом. Дальнейшие переговоры сосредоточились на том, в каких формах должен выражаться этот благожелательный нейтралитет. Речь шла главным образом о возможных действиях России на восточной границе Австрии для сковывания мобильности австрийской армии и об умиротворяющем воздействии русской дипломатии на Пруссию и другие германские государства, потенциальных союзников Австрии.

8 января 1859 г. барон де Ла Ронсьер был принят императором Александром, который передал ему личное письмо для Наполеона III[401]. Горчаков, со своей стороны, вручил французскому эмиссару два новых проекта договора [402]. В первом Россия ограничивала себя рамками благожелательного нейтралитета. Второй предполагал возможность развертывания на границе с Галицией значительных сил русской армии в обмен на твердое обещание Наполеона «употребить все усилия с целью аннулировать статьи Парижского трактата, которые ограничивают русские морские силы в Черном море и обусловливают уступку части Бессарабии Молдавии».

Накануне отъезда в Париж Ла Ронсьер обратился с письмом к Горчакову, в котором попытался добиться от вице-канцлера дополнительных гарантий в выполнении Россией ее обязательств в случае войны в Северной Италии[403].

Завершающая стадия переговоров о заключении русско-французского договора проходила уже в Париже в феврале 1859 г. Только теперь Наполеон посвятил в это дело своего министра иностранных дел графа А. Валевского, которого уполномочил завершить переговоры и подписать соглашение.

С российской стороны переговоры доверено было довести до конца графу П.Д. Киселеву, который был введен в курс дела лишь на исходе января 1859 г. До этого он даже не подозревал о готовящемся соглашении и проходивших в Петербурге секретных контактах барона де Ла Ронсьера. «…Вы пользуетесь полным доверием нашего августейшего монарха, – писал Горчаков 12 января 1859 г. Киселеву, – и что если ни вы, ни граф Валевский не были посвящены до сих пор в это важное дело, то это единственно, вследствие просьбы самого императора Наполеона, желавшего, чтобы переговоры велись непосредственно между обоими монархами, без чьего бы то ни было посредничества»[404].

Посол был предупрежден министром о строжайшей конфиденциальности порученной ему миссии. Киселеву был направлен весь комплект документов, относящихся к переговорам барона де Ла Ронсьера Ле Нури в Петербурге, чтобы он мог свободно ориентироваться в обсуждавшихся там вопросах.

Изучив документы, Киселев пришел к выводу о том, что в интересах России было бы заключить менее обязывающее ее соглашение с Францией. В противном случае Россия, вопреки ее желанию, могла бы быть вовлечена Наполеоном III в самые сомнительные предприятия. «Я знаю все значение, которое вы придаете пересмотру Парижского трактата, – писал Киселев Горчакову; – всем сердцем одобряю это; я полностью присоединяюсь к этому; я такой же русский, как и вы, князь, и я всей душой жажду окончательного результата, которого вы добиваетесь, но, наблюдая вблизи приемы личной политики императора Наполеона, я опасаюсь, что подобное обязательство увлечет нас дальше, чем мы желаем. Я говорю откровенно, – подчеркивал Киселев, – что предпочел бы, по примеру Франции, чтобы мы оставались под действием Парижского договора до наступления более благоприятных обстоятельств, которые может нам предложить всеобщая война сегодня»[405].

Между тем в Петербурге не разделяли осторожности графа Киселева. На полях его письма император Александр сделал следующую помету; «Безусловно, я не желаю войны, но если она вспыхнет, я не отступлю. Я верю императору Наполеону, что он выполнит то, что обещал, т. е. аннулирование Парижского договора, который является для меня постоянным кошмаром» [406]. Горчаков придерживался аналогичной точки зрения и недвусмысленно дал понять Киселеву, чтобы тот точно исполнял полученные предписания, не комментируя их.

Что касается Наполеона III, то он, поразмыслив, принял первый из предложенных ему двух русских проектов – о благожелательном нейтралитете, внеся в него некоторые поправки и дополнения, в частности, о придании договору секретного характера. Согласованный Киселевым и Валевским окончательный текст был отправлен в Петербург, откуда вечером 1 марта пришла телеграмма Горчакова с уведомлением о высочайшем одобрении полученного проекта договора. Одновременно Киселев извещался, что он уполномочен императором подписать подготовленный документ.

3 марта 1859 г. граф Валевский и граф Киселев скрепили своими подписями секретный договор между Францией и Россией. Договор, состоявший из пяти статей[407], зафиксировал обязательство России сохранять благожелательный к Франции нейтралитет «в случае объявления войны между Францией и Сардинией – с одной стороны, и Австрией – с другой». В довольно неопределенной форме стороны договорились о возможности изменения существующих договоров (1815 г. и 1856 г.) в интересах обоих государств при заключении мира. Здесь нашло свое отражение нежелание Наполеона III принимать на себя более конкретные обязательства в отношении пересмотра Парижского договора 1856 г. Император Александр давал обещание, что не будет противиться расширению Сардинского королевства «при соблюдении прав монархов, которые не примут участия в войне». Имелись в виду те итальянские государства, которые не станут поддерживать Австрию. Оба императора обязывались разъяснить своим союзникам, что война между Францией и Австрией «не может нанести ущерб интересам великих нейтральных держав, равновесие которых не будет нарушено».

За скобками договора осталось согласие России на послевоенное присоединение к Франции Савойи и Ниццы, а также ее обещание придвинуть к восточной границе Австрии обсервационный корпус. И то и другое император Александр II пообещал Наполеону III, но в устной форме.

В целом заключенный договор, хотя и не оправдал первоначальных надежд Наполеона на более эффективное взаимодействие с Россией в преддверии войны с Австрией, тем не менее, имел для императора французов принципиальное значение. Не обеспечив себе благожелательного нейтралитета со стороны России, Наполеон III вряд ли решился бы на войну с Австрией, по крайней мере, в 1859 г. Без опоры на Россию он рисковал настроить против себя всю Европу, и прежде всего Пруссию и ее германских союзников. «Этот договор позволил императору (Наполеону III. – П.Ч.) приступить к переформатированию европейской политической карты, что было его давним желанием», – так оценивает значение соглашения 3 марта 1859 г. современный французский историк[408]. В этом смысле устремления Наполеона III в определенной степени совпадали с целями Александра II. «Обе державы имели общие ревизионистские интересы, – заметил по этому поводу современный французский историк и дипломат Ж.-А. Седуй. – Россия желала бы пересмотреть статьи Парижского договора 1856 г. о нейтрализации Черного моря, а Франция стремилась отменить договора 1815 г.»[409]

Проверка на прочность

Незадолго до начала войны были предприняты две попытки предотвратить ее развязывание. С первой инициативой такого рода в феврале 1859 г. выступил министр иностранных дел Англии лорд Джеймс-Говард Малмсбери, предложивший британское посредничество в назревавшем конфликте между Парижем, Турином и Веной. Однако подобное посредничество никак не согласовывалось с планами Наполеона III, уклонившегося от принятия предложения Малмсбери. При этом он нашел поддержку у Александра II, который также отверг британское посредничество. Русский император справедливо посчитал, что Англия будет посредничать в пользу Австрии.

По согласованию с Наполеоном царь выдвинул встречную идею – созвать «конгресс держав» для обсуждения итальянского вопроса. На европейском форуме, по его убеждению, Англии было бы труднее защищать австрийские интересы. Расчет, видимо, делался и на то, что Австрия не согласится впутывать посторонних в свои «домашние» проблемы и возьмет на себя инициативу в развязывании войны. Так оно и вышло.

В ходе подготовительных работ по созыву конгресса австрийский император поддался на провокации французов и пьемонтцев. В ответ на демонстративное сосредоточение сардинских войск у границ Ломбардии Франц-Иосиф 23 апреля 1859 г. предъявил Виктору-Эммануилу ультиматум о немедленном разоружении его 50-тысячной армии. Получив вполне ожидаемый отказ, Австрия 27 апреля объявила Пьемонту войну, чем, как инициатор военных действий, лишала себя права на автоматическую поддержку со стороны Германского союза. Ее 160-тысячная армия под личным предводительством императора вторглась на территорию Пьемонта.

Наполеон III, действуя в рамках заключенного с Сардинией договора, поспешил на помощь своему союзнику и двинул 100-тысячную армию в направлении Милана. 14 мая император возложил на себя функции главнокомандующего действующей армии и отбыл в ее расположение. В середине мая, пользуясь трудно объяснимым бездействием австрийского командования, французы и пьемонтцы соединились в районе Алессандрия – Казале – Монферрато, к востоку от Турина.

Активные боевые действия начались лишь в начале июня. С самого начала они стали неудачными для австрийской армии, которая потерпела два сокрушительных поражения – при Мадженте (4 июня) и Соль-ферино (24 июня)[410].

Вместо того чтобы завершить окончательный разгром противника и вынудить его к безоговорочной капитуляции, Наполеон III к всеобщему удивлению предложил Францу-Иосифу перемирие. При этом он даже не поставил об этом в известность своего союзника, Виктора-Эммануила, потрясенного вероломством французского императора[411].

8 июля 1859 г., всего через две недели после впечатляющей победы при Сольферино, Наполеон и Франц-Иосиф в г. Виллафранка скрепили своими подписями соглашение о перемирии.

К этому решению французского императора подтолкнул ряд вполне прагматичных соображений, среди которых не последнее место занимали настойчивые предостережения Петербурга о нецелесообразности продолжения войны до победного конца, т. е. полного разгрома Австрии, чреватого распадом Габсбургской империи.

Надо сказать, Александр II много сделал для умиротворения воинственных настроений в Пруссии и в других государствах Германского союза, требовавших оказать помощь гибнувшей Австрии, несмотря на ее очевидную ответственность за развязывание войны.

27 мая 1859 г. представители России при германских дворах получили циркулярную ноту вице-канцлера Горчакова, содержавшую предостережение против военного выступления последних на стороне Австрии. По свидетельству графа Киселева, этот циркуляр произвел сильнейшее впечатление в Париже, где генералы приравняли его эффект к действиям 100-тысячной армии[412].

Наполеон всерьез воспринял совет царя, который откровенно давал ему понять, что не сможет бесконечно сдерживать Пруссию от вступления в войну, а перспектива открытия второго фронта на берегах Рейна в то время совсем не улыбалась императору французов[413].

Одновременно он вынужден был учитывать едва ли не враждебную действиям Франции позицию Великобритании, своего давнего союзника. Определенные опасения у Наполеона вызывало и развертывание освободительного движения в Средней Италии – в Тоскане, Парме, Модене, а также в Романье и в Папской области. Все эти провинции, самостоятельно освободившиеся от навязанных им Австрией правителей, обнаруживали желание объединиться с Сардинским королевством, а это не входило тогда в планы французского императора, который соглашался на присоединение к Пьемонту лишь Ломбардии и, возможно, Венеции.

К тому же, он считался с тем, что французская армия за два месяца успешных для нее военных действий понесла значительные потери, при этом немалую их часть составили массовые эпидемические заболевания – дизентерия и малярия[414]. Все эти соображения и побудили Наполеона III прекратить успешно начатую войну.

Скоротечная война 1859 г., помимо прочего, оставила у Наполеона неприятный осадок в связи с нарушением, как ему казалось, императором Александром достигнутых договоренностей. Эта тема отчетливо прослеживается как в личной переписке двух императоров, так и в переписке посла в Париже Киселева с министром иностранных дел Горчаковым.

Перед тем как отправиться в действующую армию, Наполеон 5 мая 1859 г. обратился с личным письмом к Александру II, напомнив ему о данном обещании предпринять «диверсию» на русско-австрийской границе в Галиции. «В настоящее время, – обращал французский император внимание царя, – Австрия, будучи совершенно спокойной за свою северную границу, целиком ее обнажила» [415].

В ответном письме от 18 мая Александр напомнил, что, подписывая договор с Францией, он оставлял за собой свободу действий в случае войны, с чем император Наполеон тогда согласился. «Я думаю, что не ошибаюсь, – продолжал Александр, утверждая, что благожелательный нейтралитет, который я вам обещал, и политические и военные меры, в которых он проявляется, приобрели сегодня двойную ценность. Если австрийское правительство сделало вид, что оно уверено в своей безопасности, это лишь видимость, которой не следует придавать значения. Но глубокой уверенности в этом нет, донесения моего посланника в Вене это подтверждают. Я убежден, что было бы невыгодно внести большую ясность в позицию, занимаемую мной. Неуверенность относительно моих намерений – это узда, необходимость которой уже доказали события»[416].

Тем не менее, выполняя данное Наполеону устное обещание создать напряженность на русско-австрийской границе, Александр II распорядился о приведении в боевую готовность пяти армейских корпусов, часть из которых получила приказ начать продвижение в направлении Галиции. Данный приказ был сообщен французскому послу в Петербурге герцогу де Монтебелло лично Александром II, который при этом добавил, что, учитывая особенности русских дорог, войскам понадобится не менее трех месяцев, чтобы подойти к австрийской границе[417].

Скорее всего, решение о направлении войск на границу Галиции не осталось тайной и для австрийского посланника в Петербурге.

Разъясняя позицию императора в условиях войны в Италии, Горчаков писал Киселеву 1 июля 1859 г.: «Русские интересы требуют, чтобы наш августейший монарх сохранил полную свободу действий и, чтобы честно выполняя взятые на себя обязательства в обусловленных пределах, он сам решал бы вопрос, принимать или не принимать активное участие в войне в зависимости от обстоятельств и от нужд собственной страны. Французское правительство хочет бесповоротно скомпрометировать нас», – подчеркнул министр[418].

При этом, продолжал он, император Наполеон слишком боится Англии, чтобы даже заикнуться перед ней о необходимости отменить те статьи Парижского мира, которые ущемляют интересы России в Черном море. Уже по этой причине Россия не может рисковать, дав вовлечь себя в военный конфликт между Францией и Австрией, не получив ничего взамен в жизненно важном для нее вопросе.

А Наполеон продолжал недвусмысленно упрекать Александра в бездействии. В письме от 13 июля 1859 г. он утверждал: «Мне пришлось сражаться (при Казальмаджоре, в Ломбардии. – П.Ч.) с корпусом, прибывшим по железной дороге из Галиции[419]. Я говорю вам это откровенно, чтобы ваше величество знали, что воздействие диверсии, которую вы мне обещали, очень долго не появляется»[420].

Комментируя упреки французского императора, князь Горчаков в письме Киселеву отмечал, что «Наполеон – единственный в Европе человек, который не признает практического значения той моральной поддержки, которую оказал ему наш августейший монарх…

Мы можем только сожалеть о подобном образе мыслей императора французов, надеюсь, преходящем». Горчаков обратил внимание посла на сдерживающую роль России в отношении германских государств. Если бы последние были уверены, что Россия безучастна к событиям, разворачивавшимся в Италии, то не преминули бы «выступить агрессивно против Франции». И только ясно выраженный благожелательный к Франции нейтралитет России остановил Пруссию и ее союзников от вмешательства в войну на стороне Австрии. Министр поручил Киселеву при случае постараться разъяснить все это императору Наполеону[421].

Перед самой отправкой письма в Париж Горчаков сделал к нему приписку, дополнительно разъясняющую действия России. «Император Наполеон не мог ожидать, что мы будем действовать в его пользу агрессивно, – писал министр. – Обещания, которые мы дали, не шли дальше благожелательного нейтралитета и наблюдательного корпуса. Это ясно и неоспоримо. Но я пойду дальше и скажу, что даже если бы мы объявили войну Австрии, подобное решение шло бы вразрез с интересами Франции, потому что, независимо от всей Германии, ей пришлось бы иметь дело еще и с Англией. Этого Наполеон больше всего опасается, последующие же заявления британского кабинета не позволяют больше в этом сомневаться…

У императора Наполеона ум ясный, практический и расчетливый. Гораздо лучше сказать ему с полной откровенностью то, что мы думаем, чем позволить ему предполагать, что мы не имеем мужества высказывать мнения, если они не совпадают с его, и что мы скрываем мысли, которые нас заботят. Он только станет больше нас уважать. Он должен был бы быть более уверен в союзе, в котором нет ни задних мыслей, ни уверток» [422].

Киселев, напрямую общавшийся с Наполеоном и Валевским, сообщал в Петербург об их нескрываемой досаде в связи с тем, что Россия не оказала Франции достаточно энергичную поддержку в период двухмесячной австро-итало-французской войны, как было обещано. «Император Наполеон не ожидал, что мы будем действовать в его пользу агрессивно. Наши обещания действительно не шли дальше благожелательного нейтралитета и наблюдательного корпуса, – писал Киселев 2 августа 1859 г. Горчакову. – Но он рассчитывал на этот последний, который, по его мысли, предназначался для того, чтобы парализовать действие 150 тысяч австрийских солдат…

Все это давало право императору Наполеону, не думая, что Россия перейдет к агрессии, надеяться на большее, чем он получил»[423]. Прямым следствием этого, предупреждал Киселев, может стать новое сближение Франции с Англией, куда Наполеон еще в мае 1859 г. отправил послом активного поборника франко-британского союза Персиньи, и даже с Австрией. Посол позволил себе сказать больше, чем допускал его статус. «Если бы наш наблюдательный корпус был своевременно придвинут к границе, – заметил он, – мы наше бездействие смогли бы прикрыть видимостью этой материальной помощи…

Моя цель, князь, отнюдь не начинать полемику относительно позиции, которую мы заняли во время итальянской войны, – оправдывая свою смелость, добавил Киселев. – Я хотел только сообщить вам мнение, сложившееся у Наполеона, как я его себе объясняю, и как оно вытекает из оценки положения здесь, на месте, и одновременно довести до вашего сведения мои мысли о будущем. Мне кажется, что мнение, сложившееся у Наполеона, не приведя еще сейчас к ухудшению наших отношений с Францией, вызывает, как я уже говорил, сближение с Англией, которая, со своей стороны, делает все для этого. Будущее уточнит значение и размеры этого сближения. Но почти невозможно, чтобы наши отношения с Францией не пострадали от этой новой ситуации»[424].

Горчаков, недовольный излишней смелостью посла, тем не менее, вынужден был согласиться с главным выводом Киселева, относившимся к перемене настроений Наполеона. «Сдержанность, которую он высказывает в отношении к вам, указывает изменение отношений, которые предшествовали итальянской войне», – констатировал министр [425].

Инструктируя посла относительно его дальнейших действий и манеры поведения с тюильрийским двором, Горчаков настаивал на сохранении Киселевым всей возможной безучастности в связи с изменением в настроении Наполеона. «Было бы ниже нашего достоинства и ни в коем случае не на уровне нашего могущества высказывать беспокойство по поводу преходящего недовольства, – подчеркнул Горчаков, – и если император Наполеон рассчитывал вызвать среди нас тревогу по этому поводу, надо чтобы он обманулся в своем расчете; ничто не будет так способствовать этому, как полное спокойствие с вашей стороны и продолжение прежних отношений.

Наш августейший монарх сознает, что он честно выполнил обещания, данные императору Наполеону, – продолжал министр. – Дипломатические действия кабинета, управляемые волей его императорского величества, пошли дальше того, на что император Наполеон мог надеяться, и это не только в смысле усилий, но и в смысле успеха. Мы не поколебались ослабить и почти, мог бы сказать, скомпрометировать, наши добрые отношения с Германией, которые сумели установить, благодаря нашим настойчивым усилиям, со времени Парижского мира, и это только для того, чтобы оказать с этой стороны императору Наполеону поддержку, действенность которой доказана фактами, хотя это не предписывалось нам каким-либо национальным интересом»[426].

Послу поручалось сделать все возможное для того чтобы «вернуть его (Наполеона. – П.Ч.) к более верной оценке взаимных позиций». «Императору Наполеону, – писал Горчаков, – придется покориться необходимости принимать вещи таковыми, каковы они есть: характер нашего августейшего монарха во всем его величии и твердости, Россию во всем ее могуществе. Мы желаем оставаться его союзниками – союзниками искренними, лояльными, не обещающими больше того, что мы желаем сдержать, добросовестно выполняющими то, что мы обещали, но мы никогда не снизойдем до роли соучастника. Наши национальные интересы указали нам на необходимость сердечного согласия с Францией, как на базу рациональной политики; мы останемся верными этому, так как мы никогда не упускали из виду служение этим интересам. Одним словом, – резюмировал министр, – император французов найдет нас всегда на своей стороне во всех вопросах, в которых это будет выгодно Франции и не будет в ущерб России, но не следует рассчитывать на нас, как на орудие в комбинациях личного честолюбия, из которых Россия не извлечет никаких выгод, а еще меньше – в таких, которые могли бы нанести ей вред»[427].

Спокойствие, предписанное послу, не распространялось на возможные «комбинации» французской дипломатии, прямо идущие вразрез с интересами России, в частности, в Восточном вопросе. Киселеву поручалось внимательно следить за развитием отношений Франции с Англией и Австрией. «Благоволите поэтому посвятить всю свою бдительность тому, чтобы подметить всякий признак, который может проявиться в этом отношении, и сообщите нам об этом, не заботясь о кажущейся незначительности какой-либо подробности», – предупреждал Горчаков.

Далее он продолжал: «Нашему августейшему монарху было бы прискорбно чувство доверия, которое он питает к императору Наполеону, заменить недоверием или даже сомнением… Но неожиданности в действиях императора Наполеона и резкие перемены не позволяют полагаться с уверенностью на равномерный ход его политики. Позволить личным чувствам руководить собой при подобных обстоятельствах, значило бы упускать из виду положительные интересы империи. Быть бдительным – такова теперь наша первая обязанность. Мы не пойдем в настоящий момент дальше, но если мы получим доказательство, что, несмотря на последовательную лояльность нашей политики, в Париже возникают комбинации, противоречащие интересам России, мы можем оказаться вынужденными со своей стороны на комбинации, которые отклонялись бы от общей политики, проводимой нами со времен Парижского трактата. Это было бы временно навязанной нам необходимостью, которой мы подчинились бы лишь с сожалением, потому что, повторяю, мы продолжаем считать, что Франция, проникнутая сознанием своих насущных интересов, была бы всегда лучшей союзницей России»[428].

Такова была скорректированная в результате войны 1859 г. позиция России в отношении Франции. В ней четко обозначилось желание Александра II продолжать курс на «сердечное согласие» с Наполеоном III при условии, что это согласие не будет наносить ущерба национальным интересам России. Именно в таком направлении действовала дипломатия Горчакова, не позволившая втянуть Россию в австро-франкоитальянский военный конфликт, как того желал Наполеон III. При этом Россия строго выполняла те обязательства, которые были зафиксированы в секретном соглашении 3 марта 1859 г.

Одно из них предусматривало обещание России «не противиться расширению Савойского дома в Италии при соблюдении прав монархов, которые не примут участия в войне» (ст. 3-я). За скобками соглашения оставалась устная договоренность о том, что Александр II в процессе мирного урегулирования поддержит притязания Наполеона III на Савойю и Ниццу, которые ему должен будет уступить Виктор-Эммануил II. Оба эти обязательства были выполнены Россией.

Вслед за франко-австрийским перемирием в Виллафранке (8 июля 1859 г.) и подписанием в Цюрихе (11 июля) прелиминарного мира начались переговоры с участием Сардинии о заключении мирного договора. 11 ноября 1859 г. они завершились подписанием трех документов: австро-французского, франко-сардинского и общего австро-франко-сардинского договоров.

По условиям Цюрихского мира, Австрия уступила Сардинии Ломбардию; восстанавливалась власть бывших правителей Модены, Пармы и Тосканы, вопреки желанию населения этих областей объединиться с Пьемонтом; предполагалось создание под почетным председательством папы Итальянской конфедерации, куда должна была войти и Венеция, оставшаяся за Австрией; Сардиния обязалась выплатить Франции 60 млн. флоринов в порядке компенсации за понесенный в войне ущерб.

Вопрос образования Итальянской конфедерации должен был быть рассмотрен на европейском конгрессе, намеченном на 1860 год.

После Цюрихского мира Наполеон поставил перед Виктором-Эммануилом вопрос о передаче Франции Савойи и Ниццы, как они об этом договорились перед началом войны. Россия поддержала в этом своего союзника. Граф Кавур, вернувшийся в январе 1860 г. на пост главы сардинского кабинета, убедил короля в необходимости исполнить обещание, данное Наполеону еще в 1858 г. в Пломбьере и зафиксированное 26 января 1859 г. в союзном договоре.

24 марта 1860 г. Франция и Сардиния заключили в Турине соглашение по поводу Савойи и Ниццы. На следующий день французские войска были введены в теперь уже бывшие владения Виктора-Эммануила. Активную роль в дипломатической подготовке французской аннексии Савойи и Ниццы сыграл сменивший в январе 1860 г. Александра Валевского во главе Министерства иностранных дел сенатор Эдуард Тувенель[429].

Для придания этой сделке большей законности обе стороны договорились о проведении в Савойе и Ницце референдумов. Первый референдум прошел 15 апреля 1860 г. в Ницце. 99 % избирателей (25 743 человека) высказались за вхождение в состав Франции и лишь 160 человек проголосовали против. Неделю спустя, 22 апреля, 130 533 избирателя в Савойе (99,8 %) также высказались за присоединение к Франции. Против – проголосовали только 235 человек. В скором времени они составят три новых департамента – Савойя, Верхняя Савойя и Приморские Альпы с общей численностью населения 669 тыс. человек [430]. Наполеон III реализовал давнюю мечту своих предшественников о «естественных границах» Франции на юго-восточном направлении. «1860 год может считаться апогеем [Второй] империи», – справедливо заметил один из биографов Наполеона III[431].

Из всех великих держав лишь Россия открыто одобрила это очевидное нарушение Францией условий Венского мира 1815 г. Все остальные, включая ближайшего союзника Франции – Англию[432] – отнеслись к этому весьма неодобрительно, и французской дипломатии пришлось приложить немалые усилия, чтобы успокоить возникшие в европейских столицах опасения относительно планов Наполеона III продолжить перекраивание политической карты Европы.

Сам Наполеон должным образом оценил благожелательную позицию Александра II. В личном письме он писал ему: «Считаю необходимым выразить Вашему Величеству чувства, которые внушает мне линия вашего правительства на последних переговорах относительно Савойи…

Мне доставляет удовольствие выразить Вашему Величеству чувства признательности за Вашу позицию по вопросу присоединения к Франции Савойи и графства Ницца. Это дало мне доказательства доброй воли и дружбы с Вашей стороны, что очень трогает меня»[433].

Император Александр, конечно же, ожидал от Наполеона не только словесной благодарности за морально-дипломатическую поддержку, но и реального содействия в осуществлении собственной «черноморской мечты» – отмене ограничений Парижского договора 1856 г.

Однако император французов, не желая обострять отношения с Англией, не спешил с выполнением данного им обещания, предпочитая отделываться расплывчатыми декларациями, что вызвало разочарование у петербургского двора.

Глава 6

Время сомнений (1861–1862)

Отставка графа Киселева

Несмотря на неоднократное уклонение Наполеона III от обещания оказать Александру II содействие в том, чтобы избавить царя от «кошмара» Парижского договора 1856 г., русская дипломатия продолжала оказывать благожелательную поддержку Франции в тех ее направлениях, которые не представляли, с точки зрения Горчакова, угрозы интересам России. Более того, в 1860 г. обе страны проявили неожиданную, если вспомнить недавнее прошлое, солидарность в деле защиты христиан Оттоманской империи.

В мае 1860 г. в Сирии, находившейся под властью турок, произошли кровавые столкновения между мусульманами, поощряемыми англиканскими и пресвитерианскими миссионерами, и христианами-маронитами, примыкавшими с XIII в. к католической церкви, «старшей дочерью» которой издавна считалась Франция. Несколько тысяч маронитов были убиты в Дамаске, Бейруте и в других районах при полном бездействии, а то и прямом содействии погромщикам, со стороны турецких властей.

Франция, вспомнив о своем «историческом долге», усмотрела в происшедшем происки «коварного Альбиона». Новый министр иностранных дел Наполеона III Эдуард Тувенель сделал решительное представление британскому послу в Париже лорду Каули. Французская дипломатия выступила с инициативой созыва в Париже международной комиссии по рассмотрению ситуации в Сирии, но натолкнулась на отказ Лондона. Император французов воспользовался британской неосмотрительностью и направил к берегам Сирии 7-тысячный десантный отряд под предлогом защиты христиан.

В Лондоне усмотрели в действиях французов намерение захватить Сирию и попытались воспрепятствовать этому, согласившись на предлагавшийся ранее Францией созыв международной комиссии по сирийскому вопросу.

На переговорах шести держав (Франции, Англии, Австрии, Турции, Пруссии и России) по урегулированию положения в Сирии, открывшихся в Париже, российский посол граф Киселев энергично поддержал французского представителя Э. Тувенеля. Совместными усилиями им удалось добиться принятия приемлемой для Франции конвенции (5 сентября 1860 г.) «относительно европейской оккупации Сирии»[434]. Французские войска в Сирии получили ограниченный временем статус международных («европейских») сил.

Между тем Наполеон III после восстановления порядка в Сирии не спешил с выводом оттуда войск, что вызывало беспокойство в Англии, возросшее с появлением информации о консультациях на эту тему между Тувенелем и Киселевым. Вернувшийся к власти либеральный кабинет Пальмерстона усилил давление на Тюильри. Министр иностранных дел лорд Дж. Рассел, выступая 21 февраля 1861 г. в палате общин, заявил, что кабинет Ее Величества не позволит повторения в Сирии такого положения, которое с 1849 г. существует в Риме, где в течение одиннадцати лет находятся французские войска.

Угрозы с берегов Темзы вынудили Наполеона III отказаться от первоначальных замыслов и согласиться на вывод войск. Эвакуация французского военного контингента была осуществлена в июне 1861 г. во исполнение Парижской конвенции от 19 марта 1861 г., подписанной уполномоченными шести держав – Франции, Англии, Австрии, Турции, Пруссии и России [435].

Поддержав Наполеона III сначала в Италии, а затем и в Сирии, Александр II продолжал надеяться на взаимность. В Петербурге все еще не охладели к «французскому проекту» и даже попытались придать русско-французскому «согласию» официальное оформление, выходящее за пределы секретного соглашения 3 марта 1859 г.

Граф Киселев получил указание выяснить отношение тюильрийского кабинета к возможному заключению союзного договора между Россией и Францией. Центральным пунктом этого союза, по мнению Горчакова, должно было стать тесное взаимодействие двух стран на Востоке, что, конечно же, напрямую затрагивало интересы Турции. Логика Горчакова состояла в попытке распространить наполеоновский “principe des nationalites”, которого Наполеон III придерживался в Италии, также и на Балканы, где христианские провинции давно мечтали освободиться от турецкого господства.

На конфиденциальных переговорах, которые в Париже Киселев вел по этому вопросу с императором Наполеоном, его сводным братом графом де Мории и министром иностранных дел Тувенелем, русский посол предложил следующую программу: «Обоюдное желание сохранения Оттоманской империи, доколе будет возможно, и согласие избегать всякого удара извне, который мог бы ускорить ее падение; в случае значительного кризиса, взаимное обязательство не преследовать никакой исключительной выгоды. Обещание действовать сообща с целью не дозволять, чтобы какая-либо великая держава воспользовалась кризисом, дабы извлечь из него для себя выгоды, противные европейскому равновесию и интересам России и Франции. Наконец, соглашение относительно окончательного разрешения в этом случае Восточного вопроса путем образования на Балканском полуострове небольших независимых государств, в пределах их естественных границ, соединенных федеративными узами и имеющих общую столицу в Константинополе, провозглашенном вольным городом»[436].

Если французская сторона в принципе согласится с этой программой совместных действий, то, как заявил Киселев, он уполномочен своим императором продолжить переговоры до подписания с Францией оборонительного догово