Book: Записки промышленного шпиона (сборник)



Записки промышленного шпиона (сборник)

Геннадий Прашкевич

Записки промышленного шпиона

Список законных (пункты с первого по восьмой) и незаконных (пункты с девятого по двадцатый) способов получения информации о конкурентах:

1. Публикации конкурентов и отчеты о процессах, полученные обычными путями.

2. Сведения, данные публично бывшими служащими конкурента.

3. Обзоры рынков и доклады инженеров-консультантов.

4. Финансовые отчеты.

5. Устраиваемые конкурентами ярмарки и выставки и издаваемые ими брошюры.

6. Анализ изделий конкурентов.

7. Отчеты коммивояжеров и закупочных отделов.

8. Попытки пригласить на работу специалистов, работающих у конкурента, и заполненные ими с этой целью вопросники.

9. Вопросы, осторожно задаваемые специалистам конкурента на специальных конгрессах.

10. Непосредственное тайное наблюдение.

11. Притворное предложение работы служащим конкурента без намерения брать их на работу с целью выведать у них информацию.

12. Притворные переговоры с конкурентом якобы для приобретения лицензии на один из патентов.

13. Использование профессиональных шпионов для получения информации.

14. Сманивание с работы служащих конкурента для получения информации.

15. Посягательство на собственность конкурента.

16. Подкуп сотрудников закупочного отдела конкурента.

17. Засылка агентов к служащим или специалистам конкурента.

18. Подслушивание разговоров у конкурента.

19. Похищение документов, чертежей, технических образцов.

20. Шантаж и различные способы давления.

...

«Кемикл инжиниринг», 23 мая 1965 г.

Фальшивый подвиг

1

Разумеется, я знал, что стены, потолки, подоконники квартиры – все нашпиговано скрытыми микрофонами. Шел ли я в ванную, ложился ли в постель, изрыгал ли, споткнувшись о край ковра, яростные проклятия, каждое мое слово становилось известно шефу. Понятно, такой контроль входит в условия договора (как необходимая мера безопасности), но перед каждым серьезным делом ощущение открытости раздражало. Хотя, признаюсь, поддерживало форму.

Закинув ноги на журнальный столик, я перелистывал рекламные проспекты, посвященные новым видам компьютеров. Собственно, в этом и следовало искать источник моего раздражения. Я, химик и промышленный шпион, «инженер», занимающий третью по значимости графу в ведомости Консультации, человек, столь эффектно потопивший год назад одну из самых преуспевающих фармацевтических фирм страны, должен был рыться в каких-то бумагах!

Еще больше раздражало то, что бумаги мне подкинул Лендел – наш недавний сотрудник, бывший программист фирмы «Счет». В свое время он понравился шефу и, как следствие, поменял хозяев. Принцип шефа: «Отбросов нет, есть кадры». Но работать с кадрами приходится нам, «инженерам», – тогда и видишь, что кадров нет, есть отбросы. Для внедрения Лендел не годился (вздорный характер, неустойчивая нервная система, некоторая известность в научных кругах), но в роли чтеца, признаю, приносил пользу. И достаточно ощутимую. Это Прометею пришлось воровать огонь, поскольку древние боги не вели документацию. То же и с доисторическими племенами. Способ раскалывания одним ударом кремневой пластины на четыре куска, годные для наконечников копий, интересовал многих, но документация, как я уже говорил, не велась, приходилось воровать или готовые копья, или… самого мастера. Мы же, благодаря таким специалистам, как Лендел, восемьдесят пять процентов информации получаем из открытых научных журналов, трудов, инструкций, патентов, рекламных проспектов. Правда, всегда остаются десять процентов, до которых добраться трудно или невозможно. Но мы и до них добираемся. Пять процентов – ладно, это промысел Бога, их не возьмешь, но десять процентов…

Ничто не может нас остановить.

Нас не интересуют моральные устои Вселенной.

Куда пропал знаменитый Дизель? Вы слышали? Он слишком щедро продавал лицензии, не обращая внимания на просьбы конкурентов. И был настолько наивен, что отправился на переговоры в Англию, прихватив портфель, набитый секретными документами. После роскошного ужина, данного в его честь, Дизель вышел на палубу лайнера…

Больше его никто не видел.

Никаких бумаг, только устные отчеты – этому учил нас шеф.

Бросив бумаги, я подошел к окну. Улица действует на меня гипнотически. Толпы, толпы, толпы… Странно сознавать, что наша работа, незаметная и скрытная, имеет прямое отношение к любому человеку из толпы, чем бы он ни занимался. «Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными» – так написано на портале главного здания ЦРУ. И это так. Одних мы обогащаем, освобождая от мыслей о бренности, других низвергаем в пучину бедности. И то и другое – свобода. Надо только понять это. Незаметные, оставаясь в тени, мы лишь скептически улыбаемся по поводу таких общераспространенных мифов, как безопасность телефонов-автоматов, бронированных сейфов или сверхнадежной сигнализации.

Я тоже был человеком из толпы. Когда-то.

Было время, я ходил по улицам, не подозревая, что являюсь объектом слежки. Я считал себя свободным гражданином свободной страны. Но кто-то думал иначе. «Вы познаете истину…»

Ладно, решил я. Можно сделать перерыв, сварить кофе.

И услышал звонок.

2

Звонила женщина.

В глазок, врезанный в дверь так, что снаружи заметить его было невозможно, я увидел ее всю целиком.

Ожидая ответа на звонок, она переступила с ноги на ногу, и это тоже было красиво. Правда, в серых глазах таилась напряженность. Такие люди, автоматически отметил я, редко смеются громко, как правило, они умеют противиться рефлекторному толчку. Тем не менее незнакомка нервничала. Элегантный брючный костюм, короткие сапоги, тонкая куртка на пуговицах – она явно придавала большое значение своему внешнему виду. Но руки держала в карманах.

Убедившись, что она одна, я открыл дверь.

– Я Джой, – сказала она с южным акцентом. – Сестра Джека Берримена.

Лучшей рекомендации быть не могло. Именно Джек Берримен научил меня стрелять в темноте, на голос, с руки, по-македонски, работать с современной аппаратурой. Впервые я увидел Джека однажды на экране телевизора. Сидя спиной к камере, он говорил что-то успокоительное о случайном отравлении Потомака промышленными отходами. Я так и не увидел его лица, но голос запомнил, и, когда Джек позже появился в Консультации, я его узнал.

Не без удивления.

Ведь до появления в Консультации Джек имел диплом промышленного контрразведчика, полученный в Калифорниа-Стейт-колледж, и представлял «Норман Джэспен ассошиэйтед» – организацию промышленной контрразведки. В удостоверении Джека было сказано: «Владелец этого документа наделен полномочиями по расследованию нарушений законов США, сбору сведений по делам, в которых США заинтересованы или могут быть заинтересованы, а также по выполнению других поручений».

Других поручений…

Удобная формулировка…

Шефу стоило немалых денег уговорить Джека перейти в нашу скромную Консультацию, но выбор оказался удачным. Именно Джек в самое короткое время принес нашим заказчикам (а значит, нам) колоссальные прибыли.

О сестре Берримена я тоже слышал. Одно время она подвизалась в Консультации в роли агента-цифровика, но я никогда ее не встречал. И никогда ею не интересовался. Мир для нас и без того был слишком прозрачным. Столь внезапное появление Джой не вязалось с правилами игры.

– Входите.

– Нет, – нервно оглянулась она. – Я не хочу входить. Если вы не против, поговорим в машине.

На ее месте я поступил бы так же. Но чего она хотела? Кто сообщил ей адрес?

– Спускайтесь вниз. Я переоденусь.

– Жду…

Не закончив фразу, она, не оборачиваясь, сбежала по лестнице.

Проводив ее взглядом, я закрыл дверь. По инструкции я должен был предупредить шефа об отлучке. Но разве зря ремонтники несколько суток возились в моей квартире? Шеф должен был все знать.

И я не стал звонить.

3

Джой мне понравилась.

Подходя к машине, я замедлил шаги.

Лицо Джой было выразительным. Взгляд располагал. С такими глазами ничего не стоит убедить малознакомого лавочника дать тебе в кредит любые товары. Впрочем, как только ее руки легли на руль, она преобразилась. За рулем теперь сидел классный, все замечающий, все фиксирующий водитель.

Я ждал.

– В кармане, – коротко произнесла Джой, не снимая рук с руля.

Я сунул пальцы в карман ее куртки и извлек небольшой обрывок бумаги.

«Мы нашли тебя. Внимательно гляди в лицо каждому прохожему. Внимательно следи за каждой машиной. Когда ты нас узнаешь, мы хотим увидеть твое лицо. Мы хотим увидеть, как твои глаза расширятся от ужаса».

Написано было от руки, крупно и разборчиво.

– Вы получили это по почте?

– Нашла в кармане, выйдя из магазина Матье.

– Угроза направлена против вас?

Она перехватила мой взгляд в зеркале:

– Сперва я сама сомневалась.

– Что произошло потом?

– Взгляните на правое крыло.

Опустив стекло, я выглянул из машины. Правое крыло было помято.

– Как это произошло?

– Перед мостом Венезано на меня навалился грузовик. Все произошло так быстро, что я не запомнила водителя.

– Жаль, – помолчав, сказал я. – Но я в такие дела не впутываюсь. Вы позвонили в полицию?

– Я позвонила брату.

– Это он вывел вас на меня?

– Да, Эл. Могу я вас так называть?

– Пожалуйста. По какому номеру вы звонили Джеку?

Скосив глаза, я внимательно следил за лицом Джой, но на нем не дрогнул ни один мускул. Она, конечно, могла знать о тайных квартирах Джека. В конце концов, она могла быть даже связной между ним и Консультацией. Но появление Джой нравилось мне все меньше. Не будь она сестрой Джека…

Будто почувствовав мои колебания, Джой умоляюще подняла глаза. Ресницы ее дрогнули. У нее это здорово получалось. Я видел ее такой, какой она хотела казаться. И оттого, что она выглядела беспомощной, мне стало не по себе.

– Со мной хотят свести счеты… – почти с испугом сказала она. – Счеты, Эл…

Когда банальную фразу так акцентируют… Чего Джой боялась? Так неуверенно можно вести себя в коробке, набитой аппаратурой, но разве она не проверяет свою машину?.. Раскурив сигарету, я поднял голову, собираясь успокоить ее принятыми в таких случаях словами, но нужда в них отпала. За пару секунд, ушедших у меня на раскуривание, Джой успела расстегнуть куртку, и с локтя ее правой руки, все так же лежащей на руле, на меня смотрел никелированный ствол револьвера. У него был невероятно вызывающий, даже игрушечный вид, но я сразу понял – оружие настоящее. Я отчетливо видел отверстия по обе стороны барабана, и каждое из них было начинено пулями, способными проделать во мне весьма убедительные дыры.

– Ладно, хватит, – резко сказала Джой и объяснила: – У ваших ног лежит коробка со скотчем… Да, да… Я бы не хотела больше встречать ваш взгляд… И не дергайтесь… Мне будет жаль убивать вас, Эл, но, если понадобится, я это сделаю.

Я уступил.

Не Джой, а ее вызывающему револьверу.

И безропотно позволил (она остановила машину на каком-то пустынном участке) связать себе руки прочным нейлоновым шнуром. Хватка у нее была крепкая, я это почувствовал.

– Теперь в багажник, Эл.

– А если я крикну?

– Ерунда, – сказала она. – Мы в достаточно безлюдном месте.

– Послушайте, – спросил я, с трудом втискиваясь в багажник, – вы действительно сестра Берримена?

Она фыркнула:

– Вы этого не почувствовали?

И с такой силой хлопнула крышкой багажника, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.



4

Примерно через час машина свернула на подъездную дорогу и въехала в крытый гараж. Я понял это по облаку газов, заполнивших багажник. Сильные руки извлекли меня на свет божий и поставили на ноги.

– Осторожнее. Здесь ступени.

– Может, снимете с глаз ленту?

– Он это заслужил, девочка? – услышал я хриплый насмешливый голос.

– Пожалуй.

– Тогда иди.

Когда шаги Джой стихли, опекун сорвал с моих глаз ленту и отступил на шаг.

Он мог этого не делать. Я был связан, а он превосходил меня в весе, к тому же был вооружен – я видел, как оттопыривались накладные карманы его спортивного песочного пиджака. Здоровенный спортивный тип с не очень умным плоским лицом и внимательными, узко поставленными голубыми глазами.

– Будешь дергаться – пожалеешь.

Он толкнул меня в кресло, а сам, несколько настороженно, опустился в другое, уставившись на экран работающего телевизора. Рост цен… Ливийская проблема… Ограбление ювелирного магазина на Манхэттене… Он ничего не пропускал, а когда новости перешли в рекламу, хрустнул суставами рук и удовлетворенно прохрипел:

– О нашем деле ни слова.

– Может, не успели? – усмехнулся я.

– Заткнись!

Ладно. Я не собирался с ним спорить. Да и он не был настроен воинственно, прикрикивал больше для формы, даже сунул мне в губы сигарету:

– Я – Рэд. Для тебя я теперь – старина Рэд. – И прикрикнул: – Вставай! – пояснив: – Маленькая загородная поездка.

5

Маленькой я бы ее не назвал.

Я почти задохнулся, когда старина Рэд извлек меня из багажника.

Трещала голова, болели суставы. «Жив? – прохрипел он. – Большая любезность с твоей стороны, парень».

Под ногами шуршала галька, потом песок.

Меня вели по тропинке, я ощущал прохладу. Значит, мы находились где-то в пригороде. Где – я не знал. Зато сразу узнал человека, которому меня представили. Джон Лесли – так его звали. И я бы предпочел не встречаться с ним. Год назад судьба свела нас в деле фармацевтов Бэрдокка. Правда, я представлял Консультацию, а он – Ассоциацию бывших агентов ФБР (Нью-Йорк, Мэдисон-авеню, 274). Я похищал секреты, Лесли пытался не допустить этого. Я искал людей, готовых оказать мне услуги, Лесли всячески этому препятствовал. Но бэрдоккское дело выиграл я. Государство часто проигрывает. Сейчас, не поднимаясь из-за стола (он стеснялся своего небольшого роста, маленькое плечистое чудовище в твидовом костюме), Лесли усмехнулся:

– Садись, садись, Миллер. Считай, я на тебя не сержусь. – Наверное, он тоже вспомнил про фармацевтов. – Честно говоря, я предпочел бы видеть перед собой твоего шефа, но его не засунешь в багажник. Слишком толст. Пришлось ограничиться правой рукой. Ты ведь его правая рука, да?

Я усмехнулся.

– Ладно. – Лесли сбавил тон до будничного. – Я боялся, что девочка обознается, но она сработала хорошо. Ты ей поверил? – Он крикнул: – Кофе!

Суетливая бесцветная женщина с дрожащими от напряжения губами принесла поднос с чашками.

– Не могу развязать тебе руки. – Лесли ухмыльнулся, он был сама любезность. – Ты драчлив. Я знаю. Если хочешь поддержать силы, открой пасть, я за тобой поухаживаю. Не в моих интересах изматывать тебя. Нам предстоят долгие разговоры. Серьезные разговоры, – подчеркнул он.

Я не противился. Лесли не Рэд, он – профессионал, а я ведь и от Рэда принимал услуги.

– Ты, наверное, пытаешься понять случившееся? – спросил Лесли. – Я тебе помогу. Задам три вопроса. От ответов зависит многое.

– Я слушаю.

– Первый вопрос: каким образом Консультация захватила главного эксперта фирмы «Счет»? Второй: где вы сейчас держите эксперта? Третий: что вы собираетесь с ним делать? Обдумай, Миллер. Я играю в открытую. Я даже дам тебе немного времени. Немного, но дам.

Я промолчал.

Но когда старина Рэд, стушевавшийся в присутствии Лесли, снова завязал мне глаза, я сделал ответный ход. Я рассчитывал на напряженную женщину, подававшую кофе. Если она была лицом случайным (ее испуг косвенно подтверждал это), то могла, сама того не понимая, подыграть мне.

– Лесли, – спросил я громко, – вы дадите мне плащ или снова сунете под шерстяное одеяло?

Вопрос дурацкий. Такие крепко западают в память самых недалеких людей.

Но Лесли все понял:

– Сейчас не зима. Обойдешься глотком кофе.

6

Я полулежал на заднем сиденье.

Как ни странно, на меня действительно накинули одеяло.

Оно было шерстяное и резко пахло потом. Пальцами связанных рук я сумел все же вытянуть пару нитей и засунуть за пояс брюк – единственное место, до которого мог дотянуться. Одеяло меня раздражало, но рядом сопел Рэд, а впереди, иногда оборачиваясь ко мне, помалкивал Лесли.

Воюющие стороны – я нисколько не преувеличивал.

Консультация (шеф, Джек Берримен, доктор Хэссоп, я, Кронер-младший) вела самую настоящую, пусть и не объявленную тайную войну против фирм, конкурирующих с нашими друзьями. Нас интересовали легкие аккумуляторы для электромобилей, литиевые батареи, специальные моторы для гоночных машин, радиолокационные тормоза, новые виды лекарственных препаратов, поршневые двигатели, транзисторы из пластических материалов, гнущееся стекло, настоящее нержавеющее железо, новейшие красители. Вся добытая информация сосредоточивалась в руках шефа. У него был нюх на то, что сегодня необходимо рынку. А мы получали свои проценты. Обратиться к нам могла любая фирма, любая корпорация. «Там-то ведутся такие-то работы. Нас они интересуют. Мы могли бы использовать их более эффективно, это принесет пользу стране. Времени у нас нет, а вот деньги…» Шеф просчитывал операцию и заключал договор.

Полулежа на заднем сиденье автомобиля (не такая уж удобная поза), прислушиваясь к сопению Рэда, я пытался вспомнить все, что знал об эксперте, которым не без оснований гордилась фирма «Счет»…

7

…В тот день шеф вызвал меня в разборный кабинет.

Я не оговорился, кабинет шефа действительно был разборным.

Стены, пол, потолок – все в нем было собрано из множества отдельных плотно пригнанных друг к другу деталей. Как и мебель. За считаные минуты можно было разобрать любой угол, любую стену, любой участок пола или потолка, проверяя, не поставлена ли чужая аппаратура. Ламп в кабинете не было, ведь именно электрическая сеть питает подслушивающую аппаратуру. Освещался кабинет керосинкой, гордостью шефа, купленной им на аукционе. Посетители шефа не только сами заполняли листки пропусков, но и сами их отрывали – на специальной бумаге оставались отпечатки пальцев. Ни один документ не выбрасывался, все бумаги поступали в электрокамин, а пепел развеивался специальными вентиляторами. Такая тщательность себя оправдывала – утечки информации у нас не случалось.

Из кабинета мы прошли в демонстрационный зал.

На широком экране я увидел очень самоуверенного человека с высоким лбом, темными, не очень густыми, но аккуратно зачесанными на левую сторону волосами. Губы двигались, но голоса я не слышал.

– А звук?

– Обойдемся, – ухмыльнулся шеф. – С меня достаточно. – В голосе его мелькнуло неподдельное изумление. – Я годами, Эл, тренировал способность выслушивать разглагольствования всяких кретинов и болтунов, но это феноменальный случай, этот человек заткнет за пояс кого угодно! Одно меня утешает: он гений.

– Как это понять?

– Он – главный эксперт фирмы «Счет». Крупнейший специалист по компьютерам. Человек, способный решать задачи, не зная метода их решения, ставить вовсе не очевидные проблемы и давать заключения, опуская второстепенные детали. Он – человек, способный предсказывать будущие состояния исследуемого объекта. Наконец, он из тех, кто умеет противостоять массовым предубеждениям.

Жирное, тяжелое, подчеркнутое тремя подбородками лицо шефа расцвело. Он уважал сильных противников.

– Голова эксперта, Эл, оценена в несколько миллионов. Уверен, она будет принадлежать нам.

Даже прожженные циники восхищались шефом.

Имя шефа никогда не упоминалось в отчетах (у нас их, правда, фактически не было), сам он не провел ни одной акции, не похитил никакого, даже самого мелкого чертежа. Но разве мысль, что по заказу можно похитить все (а именно этим мы и занимались), не важнее самого хищения? Древняя пословица гласит: поймавший рыбу сыт весь день, научившийся ловить рыбу сыт всегда. Так вот, шеф умел ловить рыбу.

– Эл, я знаю немного, поэтому слушай меня внимательно. Несколько лет назад фирма «Счет» переманила из Европы эксперта. Обычная перекачка мозгов, но эксперт уже тогда котировался как крупная величина. Как сокрушитель основ, как крупный изобретатель. Другими словами, как бич бизнеса. Сам знаешь, что появление нового вещества или нового технологического процесса всегда ведет к неприятным последствиям для уже налаженного производства. Не каждый промышленник готов рискнуть. А фирма «Счет» рискнула. С появлением эксперта, пойдя на крупные, я бы уточнил, и рискованные потери, фирма «Счет» резко перестроила производство. Зато уже через год она пожинала богатые плоды. Конкуренты только диву даются, следя за тем, как фирма «Счет» обрабатывает чужие, казалось бы, надежно упрятанные в бронированных сейфах секреты. Это поразительно. Им достаточно намека на что-то принципиально новое. Для них не существует секретов. Они грабят всех, кого захотят. При этом фирма «Счет» не имеет надежной промышленной агентуры и не замечена в силовых акциях. Но любая идея, спрятанная как угодно надежно, становится при желании их идеей. Я немало поломал голову, пытаясь понять, в чем тут дело. И кажется, понял… – Шеф сделал эффектную паузу. – Дело в новейшем компьютере, построенном для фирмы «Счет» нашим дорогим гостем – экспертом. Случайная оговорка, неловкая фраза в проспекте, достаточно откровенный рисунок – эксперт с помощью своей сверхумной машины не только объясняет исследуемый объект, но и дает его технологическое описание. Это ли не переворот в промышленности?

– Такое возможно?

– Спроси об этом наших друзей. – Шеф несколько лицемерно вздохнул. – Фирма «Счет» бесчестно их обирает, а значит, обирает и нас, Эл. Если дело пойдет так и дальше, мы прогорим.

– Но ведь эксперт, если я правильно вас понял, находится в наших руках?

– Эксперт – да. Он в наших руках, мы его надежно укрыли. Но его машина работает. Очень дорогая, очень сложная машина. Уверен, Эл, ее трудно, а может, и невозможно восстановить.

– Она сломалась?

– Отнюдь!

– Ее сломает Джек? – догадался я.

– Он занят.

– Тогда Лендел? Кажется, он работал в этой области?

– Лендел не способен на акции, он чтец. Не ломай голову, Эл. Это сделаешь ты.

– А что будет с экспертом?

– Это зависит от того, чью сторону он примет.

8

Путешествие закончилось.

С меня сорвали повязку и втолкнули в лифт.

Яркий свет в пустом длинном коридоре меня ослепил. Рэд поддержал меня.

– Держись, парень, – сказал он без всякого выражения. – Пройдешь обработку, выспишься.

Видимо, мое будущее не внушало ему опасений, иначе он не развязал бы мне руки. А он развязал, и даже растер их, и все по тому же омерзительно пустому и ярко освещенному коридору провел меня в помещение бассейна.

Голубой купол, украшенный световым фонарем, поднимался высоко вверх, он явно должен был эффектно смотреться снаружи над зданием, но ничего подобного в знакомых мне кварталах я припомнить не мог.

Рэд заставил меня раздеться.

Белье (вместе с драгоценными нитями, с таким трудом добытыми из вонючего одеяла) уплыло по транспортеру. Струи воды мощно хлестали со всех сторон, обдирая меня, как наждак. Пальцы Рэда прощупали каждый дюйм моей кожи, ища вшитую аппаратуру. Волосы, кстати, не самое худшее место для миниатюрной кинокамеры – Рэд постриг меня. Под ногтями тоже многое можно спрятать – здоровяк Рэд ничего не пропустил. Он исследовал меня вдумчиво и внимательно. И, лишь облачив в заранее приготовленные мятые джинсы и короткую джинсовую куртку, облегченно вздохнул:

– Кури, – и выдал пачку сигарет.

В коридоре было все так же светло и омерзительно пусто.

Правда, теперь я был внимательнее и рассмотрел на одной из бетонных плит пола фирменный знак строительной компании. Впрочем, что это могло дать? Не больше, чем валявшаяся обертка с шоколадки «Херши»…

«Херши чоколат корпорейшн»…

– Ну, Миллер, – удовлетворенно кивнул Лесли, когда Рэд удалился из кабинета, – я обещал тебе отдых – ты его получишь. Только сперва взгляни на экран. Надеюсь, это позволит тебе здраво оценить ситуацию.

Я обернулся к экрану встроенного в стену телевизора и увидел бассейн, в котором только что побывал. Но сейчас на сбегающих к воде ступенях, зажатый двумя здоровяками, похожими на Рэда, стоял… чтец Лендел! Он был облачен в ярко-зеленый кричащий костюм (Ленделу всегда не хватало вкуса) и затравленно озирался. Похоже, ему не нравились хмурые опекуны.

А мне не понравились глаза Лендела.

Чтец боялся. Он безумно боялся. Он по-настоящему боялся.

Он еще пытался прятать, маскировать страх, еще стыдился его, но система контроля отказала, полетела к черту. Пара ударов, и из чтеца можно будет выжать все, что угодно! «Крепко же они взялись за Консультацию, – невольно подумал я. – За какие-то сутки взяли меня и Лендела и, похоже, перекупили сестру Берримена».

Лесли внимательно следил за мной.

– Все ясно?

Я кивнул.

– Хочешь жить вместе с Ленделом?

– Нет! – быстро ответил я.

– Почему?

Я не ответил.

Впрочем, Лесли не надо было этого объяснять. Он знал: между мной и Ленделом есть разница, и весьма существенная. Лендел – чтец, он всего лишь случайное звено в промышленном шпионаже, а я – профессионал.

9

Комната, в которую меня «вселили», ничем не отличалась от номеров второсортного отеля, даже телефон стоял на столе. Конечно, я тут же набрал первый пришедший в голову номер и, как и думал, услышал голос Рэд. Какой бы номер ты ни набирал, отвечал Рэд. Поэтому я сказал:

– Хочу жрать.

– Тебе полезнее выспаться.

Пришлось лечь.

Не я диктовал условия. К тому же багажник машины нельзя назвать уютным местечком. Я устал. Я лег на кровать, голова у меня кружилась. Зато когда проснулся, в двух шагах от меня, в стандартном невысоком кресле, сидел Лендел – несчастный, униженный чтец Консультации. Стриженая голова с оттопыренными ушами нелепо торчала из высокого воротника какой-то очень уж казенной серой куртки, на которую заменили его кричащий костюм. В таком безобразном одеянии он чувствовал себя вдвойне несчастным.

– Нам не выбраться, Эл, – безнадежно сказал он, увидев, что я открыл глаза. – Они схватили меня прямо на улице. – Лендел, кажется, был по-настоящему потрясен. – Нам не уйти отсюда. Здесь только две комнатки – твоя и моя напротив. И это девятый этаж, и никаких пожарных лестниц!

Хотел бы я увидеть чтеца Лендела на пожарной лестнице! Он бы ее обгадил сверху донизу, все девять этажей. А лицо его было поцарапано, левый глаз заплыл.

– Тебя били?

Он с ужасом кивнул:

– Что с нами будет?

Я еле его расслышал.

– Наверное, ничего хорошего.

– Но я не участвовал ни в каких акциях Консультации!

– Зато ты отнимал деньги у конкурентов. И обманул фирму «Счет». Не удивлюсь, если нами занимаются именно они. Согласись, у них есть право на тебя обижаться.

– Но я только чтец! Неужели они убьют меня?

– Не хочу тебя разочаровывать.

– Но я чист, чист! – зачастил он. Его трясло. – Я не хочу умирать. Подтверди, что я чист! Если выйду отсюда, я помогу тебе!

– Подай сигареты.

– Но я чист!

– Тогда чего ты боишься?

– Они мне не верят!

Я рассмеялся. Они ему не верят!

А я верю шефу или Берримену? Я откровенен с ними ровно настолько, сколько требует общее дело. Но никогда – больше. Мы связаны не доверием, даже не откровенностью, а всего лишь чувством опасности. Мы не можем верить друг другу. Верить кому-то – это как посадить себя на поводок. Я вот поверил Джой, она выглядела такой беспомощной, и результат налицо. «Лендел – дурак, – сказал я себе. – Опасный дурак. От таких следует держаться подальше. Он не понимает, что все только начинается. Его смерть никому не нужна, это было бы слишком просто. Он еще не понимает: агенту Лесли нужны не наши жизни. Он обозлен. Ему нужно что-то более важное».

10

Конечно, Лендел был жалок, но я не собирался сбрасывать его со счетов.

В какой-то момент Ленделом можно пожертвовать, как пожертвовала мной сестра Берримена. Убедившись, что охраны у дверей нет (длинный коридор с двух сторон перекрыт закрытыми лифтами, уйти было некуда), я начал прокручивать в голове варианты возможной игры, но зацепок не было. К тому же Лендел мне мешал. Он не хотел уходить в свою комнату (единственная дверь напротив).

– Тебя не бьют? – спросил он быстро. – Почему? – И побледнел от волнения.

Он никак не мог понять, что главная вина его заключалась в том, что он просто без разрешения поменял хозяина. Но такое не прощается. Он с полным основанием мог беспокоиться за свою судьбу. Эксперт, похищенный Консультацией, – вот где, наверное, следовало искать корень наших бед. Остальное – дело второе. Кто-то жертвовал Ленделом, кто-то мной. Кто-то подставил под удар эксперта, кто-то меня.



– Эта фирма, я имею в виду «Счет». Что ты о ней знаешь?

Лендел испуганно уставился на меня.

– Да успокойся. Я не о твоем прошлом. Я не могу пока помочь тебе, но топить тоже не собираюсь. Расскажи мне о том, что ты принес шефу.

Может, он и рассказал бы, но дверь распахнулась.

– Ты правильно мыслишь, Миллер. Мы тоже начинаем с откровенных рассказов. – Лесли насмешливо прислонился к косяку. – Но со мной беседовать интереснее. Как ты считаешь?

Я кивнул.

– Тогда иди за мной.

В крошечном кабинете (этажом выше) Лесли даже в росте прибавил.

– Не будем терять время, правда? Начнем прямо с твоей работы, Миллер. Она устраивает тебя?

Я пожал плечами:

– Она меня кормит.

– Ну да. Что тебе еще ответить? А то, что твоя работа противозаконна? И не дает удовлетворения? И держит тебя в вечном страхе? И, наконец, не окупается? Преступление ведь никогда не окупается, Миллер.

– Промышленный шпионаж – это часть большого бизнеса, и я его делаю лучше других. Если смотреть на наш труд здраво, мы приносим пользу обществу, – улыбнулся я. – Мы перераспределяем информацию. Отнимаем ее у кучки глупых, тормозящих общее дело предпринимателей и делаем достоянием многих.

– Приятная мысль, – холодно заметил Лесли, – но в корне неверная. Ты заметил, что я, например, не спрашиваю, часто ли ты пускаешь в ход оружие? Я сейчас о другом. Мне просто жаль твою голову. Я с удовольствием бы закрыл глаза на твое прошлое, согласись ты со мной. – Он испытующе поглядел на меня. – Есть масса более достойных занятий. Достойных твоего ума, Миллер. Твоя деятельность могла бы стать строго законной, а? Тебе не пришлось бы укрываться под чужими фамилиями и постоянно думать о надежном укрытии. – Помолчав, он подвел итог: – В другом случае – исчезновение . Полное и бесследное.

– А как же с законностью?

– Не тороплю тебя с ответом, Миллер. – Мои насмешки его нисколько не задевали. И правильно, он ведь выигрывал. – Даю тебе несколько дней. Пока мы будем вести переговоры с твоим шефом, можешь думать. Королевский срок, правда? – Он явно о чем-то хотел спросить. – Отсыпайся, у нас ты в полной безопасности. – И наконец спросил: – С каких это пор ты переквалифицировался в цифровика?

«Они были в моей квартире, – понял я. – Видели бумаги и книги, связанные с компьютерами». Теперь я не сомневался: Лесли работал на фирму «Счет». Кому, как не ей, бояться цифровиков, этой элиты промышленного шпионажа? Я, например, восхищался проделками нашего цифровика Кронера-младшего. Однажды он раскрыл секретный зуммерный код «Пасифик телефон энд телеграф компани». Пользуясь печатающей приставкой к своему телефону, он произвел крупный заказ на поставку телефонных и телетайпных аппаратов и выгодно сбыл их, оставшись вне досягаемости как закона, так и собственной службы безопасности компании «Пасифик». Но конечно, настоящие цифровики гоняются вовсе не за прибылью, хотя в конечном счете добиваются огромных прибылей. Настоящих цифровиков интересует информация, причем та, которая хранится не в механических сейфах, а в запоминающих устройствах компьютеров. Но я не цифровик. Я химик. Так я и сказал Лесли.

Он улыбнулся и выставил на стол крошечный магнитофон.

Не зная, не обратишь внимание, такой крошечный.

« …А фирма «Счет» рискнула. С появлением эксперта, пойдя на крупные, я бы уточнил, и рискованные потери, фирма «Счет» резко перестроила производство. Зато уже через год она пожинала богатые плоды. Конкуренты только диву даются, следя за тем, как фирма «Счет» обра батывает чужие, казалось бы, надежно упрятанные в бронированных сейфах секреты. Это поразительно. Им достаточно намека на что-то принципиально новое. Для них не существует секретов. Они грабят всех, кого захотят. При этом фирма «Счет» не имеет надежной промышленной агентуры и не замечена в силовых акциях. Но любая идея, спрятанная как угодно надежно, становится при желании их идеей. Я немало поломал голову, пытаясь понять, в чем тут дело. И кажется, понял… – Шеф сделал эффектную паузу. – Дело в новейшем компьютере, построенном для фирмы «Счет» нашим дорогим гостем – экспертом. Случайная оговорка, неловкая фраза в проспекте, достаточно откровенный рисунок – эксперт с помощью своей сверхумной машины не только объясняет исследуемый объект, но и дает его технологическое описание. Это ли не переворот в промышленности? »

Как они подслушали нас?

Поистине мы живем в голом мире!

Лесли выключил магнитофон и не без торжества уставился на меня:

– Ты представить не можешь, Миллер, каких трудов нам стоило создать инструмент для эксперта. Я имею в виду его компьютер. И как трудно нам его защищать. Но мы его защитили. Мы выстояли даже против вас. Вот почему готов тебе повторить: ты талантливый парень, но против нас не тянешь. Поэтому тебе лучше быть с нами. Думал об этом?

Я молчал.

Пусть выговорится.

– Догадываешься, зачем тебя сунули в багажник?

Я, кажется, догадывался. Если эксперт находится в руках шефа, почему не выменять его на сотрудников Консультации?

11

Итак, Лесли сказал слово, и упало оно на благодатную почву.

Нельзя не задумываться над своим будущим. Вытребовав у старины Рэда очередную чашку кофе, я продумывал варианты. Их, конечно, было немного, но они были. Скажем, я мог принять предложение Лесли… Впрочем, вряд ли они поверили бы мне до конца… Я мог помочь им окончательно уничтожить Консультацию… Но предателей никто не терпит, они считали бы меня ненадежным звеном… Наконец, я мог сыграть с Лесли в одну игру…

Нет, для последнего варианта мне катастрофически не хватало информации…

А еще – Лендел. Он действительно занимался чтением открытых публикаций. В некотором смысле он действительно чист. Просто прежние хозяева не желали о нем забывать. Кому, как не им, знать, что тот, кто продает секрет, зарабатывая на этом деньги, всегда может совершить и более гнусное преступление – создать на основе украденного собственное производство.

Кто предупредил Лесли о нашей игре?

Как вошла в игру сестра Джека Берримена?

Я курил бесконечные сигареты (кстати, дерьмовые), пытаясь как можно точнее восстановить в памяти одну из бесед с Ленделом, состоявшуюся после встречи с шефом в демонстрационном зале.

«…Компьютер эксперта? – сказал тогда Лендел. – Мои предположения могут показаться несостоятельными, однако в любой информации содержится лишь часть истины. – Лендел любил говорить красиво. – Только человек, Эл, может успешно решать самые разные задачи по классификации и распознаванию объектов, явлений и ситуаций. Это главная причина того, почему серьезные промышленные фирмы так старательно ищут все более и более эффективные способы использования именно человека в качестве элементов сложных автоматических систем. Заменить человека специальным распознающим аппаратом пока никто не смог. – Лендел как бы снисходил ко мне. – Только человек обладает центральной нервной системой, умеющей осуществлять интуитивный отбор и переработку информации. Он умеет предвидеть, предугадать, то есть чисто интуитивно найти правильный путь к решению внезапно возникающих проблем. У машин, Эл, даже у самых умных, таких способностей нет. Пока… Скажем так… Кроме того, число принимаемых человеком решений всегда конечно, как бы ни были бесконечны состояния внешних сред. Скажем, машинистка. Какие бы варианты одного и того же звука ей ни предлагали, она всегда будет ударять пальцем по строго определенной клавише. А вот машина единственно верную клавишу выбрать сразу, интуитивно, не может. Точнее, не могла, Эл, потому что с появлением компьютера, созданного экспертом, положение изменилось. Машина эксперта способна находить ограниченное, максимально приближенное к правильному число решений при любом множестве изменений характеристик внешних сред. – Эту фразу Лендела я запомнил буквально. – То есть мы получили наконец истинную систему человек-машина . Единую, цельную, в которой значение имеют оба элемента».

Было над чем подумать.

12

Когда утром я толкнулся в комнату Лендела, его не оказалось на месте.

Я подозревал, что нас должны куда-то выводить, по крайней мере на допросы, но работать они должны со мной.

– Где Лендел? – позвонил я Рэду.

Он засмеялся:

– Наверное, ты хочешь кофе?

Я повесил трубку.

Так прошло три дня.

Это были долгие дни. Полные ожидания и неопределенности. Иногда я спрашивал Рэда:

– Где Лендел?

Рэд охотно подхватывал игру:

– Наверное, хочешь кофе?

Я не мог составить никакого плана действий, потому что мне не хватало информации. Я знал: меня не тронут, пока я нужен Лесли, а он тянул и не появлялся, и это мучило меня больше всего.

А появился он внезапно.

Держался прямо, но в серых глубоких глазах угадывалась растерянность. Я сразу понял – что-то произошло. Что-то такое, что сбило его с толку, хотя настроен он был решительно.

– Ну?

Я отрицательно покачал головой.

– Тебе не хватило времени?

Я опять отрицательно покачал головой.

– Боишься шефа?

–  Знаю , так верней.

– Забудь о шефе! Мы наконец прикрываем ваше заведение. Оно намозолило нам глаза. Консультация!  – фыркнул Лесли злобно. – На этот раз твой шеф перебрал, ему не следовало ввязываться в историю с экспертом. Ну, Миллер! – подбодрил он меня. – Мы всегда найдем для тебя дело. – Он прищурился. – Собственно говоря, ты можешь заняться делом прямо сейчас.

– Где Лендел?

– О нем я и говорю, – изумленно кивнул Лесли. Кажется, он не верил собственным словам. – Мы с ним работали, но он ненормальный. Он не похож на человека, склонного к крайностям, но несколько часов назад он убил своего опекуна. Больше того, он захватил оружие, имевшееся в техническом отделе, и взял заложников. Угрожает убить их, если мы не предоставим ему возможность уйти.

– Он вспомнил обо мне? – ухмыльнулся я.

– Огорчу тебя, Миллер. О тебе он не вспомнил.

– Все равно, он умудрился взять заложников!

– Не стоит преувеличивать, Миллер, – мрачно усмехнулся Лесли. – Ни заложники, ни сам Лендел не имеют для нас цены. Как ты понимаешь, наверное, сколько бы ни оказалось трупов, все они теперь будут списаны на Лендела. Но сам он мне нужен живым. Понимаешь, живым! Не надолго, но живым, потому что ты и он – это и есть цена эксперта. Видишь, я с тобой откровенен.

– Вы что-то уже предпринимали?

Он мрачно уставился на меня:

– Собирались пустить усыпляющий газ, но Лендел связал руки заложникам и расставил вдоль стены, накинув на каждого петлю. Если мы пустим газ, они погибнут, и тогда нам будет труднее объяснять происшедшее, скажем так, общественности… – Он пристально посмотрел мне в глаза: – Понимаешь, что тебе предстоит?

Я понимал.

13

Коридор по-прежнему был пуст и ярко освещен.

Вполне возможно, что мы действительно находились в одном из отделений фирмы «Счет».

Метрах в пяти от технического отдела (там заперся Лендел) мы остановились. Несколько молодых людей (фирма «Счет» не желала иметь дело с полицией) в аккуратных кевларовых костюмах молча наблюдали за нами. Лесли кивнул мне:

– Действуй!

– Лендел, – крикнул я, – не стреляй! Это я – Миллер!

Похоже, Лендел здорово сдал. Я сразу почувствовал его неуверенность.

Услышав мой голос, он нервно и суетливо завопил:

– Входи! Но один!

– Я иду, Лендел!

Молодые люди в кевларовых костюмах переглянулись, но Лесли жестом успокоил их.

– Не стреляй! – снова крикнул я. И осторожно втиснулся в дверь, приоткрыв ее левой рукой.

Комната оказалась почти пустой. Многочисленные столы и кресла, в том числе разбитая аппаратура, – все это было оттащено в дальний конец, превращено в баррикаду высотой в человеческий рост. Только голова Лендела торчала над баррикадой, и высовывался ствол армейского автомата. Заложники – трое – стояли вдоль стены. Их запястья стягивал нейлоновый шнур. Такие же шнуры обвивали шею каждого и тянулись к вентиляционным трубам. Если бы не страх, заполнявший комнату…

Странный путь привел меня сюда.

Не знаю почему, но я именно так подумал – странный путь.

На этом пути были заметные вехи. Например, так называемая «домашняя пекарня» – девятиэтажная башня штаб-квартиры Агентства национальной безопасности (АНБ), официально известная под названием форт Джордж-Мид – нашпигованная компьютерами, украшенная дисковыми антеннами. Именно АНБ поставляет стране около восьмидесяти процентов всей собираемой различными разведслужбами информации. Когда быстродействующие компьютеры наталкиваются на заранее определенные ключевые слова, на такие, скажем, как ракета, ядерный потенциал, субмарина, торий , мгновенно выдается письменная копия перехваченного сообщения. Антенны АНБ настроены на подслушивание любых междугородных и международных разговоров, независимо от того, телекс это, телеграф или телефон. АНБ настолько засекречено и чувствительно к любым попыткам проникнуть в его недра, что очень немногие специалисты могут гордиться тем, что имели к нему отношение.

Я – имел.

Я прошел через кабинеты АНБ, поскольку в колледже поверил в то, что вступить в армию – значит посмотреть мир. Как раз в полку ВВС меня заметили сотрудники агентства. Пройдя серию сложных тестов и собеседований (в том числе с доктором Хэссопом, тогда еще не думавшем о Консультации), я был признан перспективным и в специальной школе в совершенстве изучил методы анализа, терминологию и методику разведывательной службы, ее структуру, наконец, основные приемы дешифровки кодов любого типа, а также перехвата радиосообщений.

Школу я закончил первым учеником, что давало определенные преимущества.

Например, я сам выбрал место службы – Стамбул. Он казался мне сказочно далеким и загадочным, и в какой-то мере мои ожидания оправдались. В Стамбуле я контролировал более двадцати радистов. Они вылавливали в эфире интересующую нас информацию, особенно идущую с Востока, а я анализировал ее и сопоставлял с данными других служб перехвата. Материалы, с которыми я работал, относились к разряду очень серьезных, но, черт побери, мне приходилось видеть даже сводки погоды, на которых стоял гриф «Конфиденциально»!

Потом я контролировал «летающие платформы» во Вьетнаме.

ЕС-47 до отказа были набиты электроникой. Это помогало делать открытия там, где другими методами никаких открытий нельзя было сделать. Кстати, именно с помощью «летающих платформ», снабженных инфракрасными датчиками, нам удалось в свое время обнаружить в лесах Боливии команданте Че…

И уже тогда доктор Хэссоп и мой будущий шеф внимательно следили за моим служебным ростом.

14

Меня могли прихлопнуть в Стамбуле, в Бриндизи, во Вьетнаме, но так случилось, что, пройдя все это, я стоял теперь перед стволом армейского автомата, нервно прыгающего в руках растерянного и явно перевозбужденного чтеца нашей собственной Консультации.

– Ну что, Миллер? – торжествующе выкрикнул Лендел, увидев меня. Его прямо трясло от торжества, тонкие губы кривились. – Я говорил тебе, что выйду отсюда! И еще тебя выручу!

Я понимал его состояние.

– Скоро мы выйдем отсюда, Эл! Они не посмеют нас задержать! Видишь, кого я схватил? – Он безумно скосил глаза, указывая на застывших под вентиляционной трубой заложников.

– Думаешь, Лесли постесняется записать их на твой счет?

– Он не посмеет!

– Боюсь, ты ошибаешься, Лендел.

– Он не посмеет!

– Но почему?

– А разве ты не видишь? – странно хихикнул он. Кажется, ему правда было смешно. – Я захватил эксперта!

Он столь явно торжествовал, что я засомневался: да видел ли он когда-нибудь этого мифического эксперта?

– Фирма «Счет» не захочет терять такого уникального специалиста, – возбужденно, обрывая слова, не договаривая их, зачастил Лендел. Его торжество выглядело смешным. – И знаешь почему?

– Почему? – спросил я терпеливо.

– Помнишь, я рассказывал тебе об эксперте?

– Ну да, – вспомнил я. – Конечно, помню. Система человек-машина . Ты об этом?

– Вот именно! – обрадовался Лендел. Если Диоген лез в бочку не из нищеты, а из тщеславия, то Лендел лез в бутылку вообще просто из-за неверно воспринятой информации. При этом не в бутылку, а действительно в западню. – Я говорил тебе: в системе человек-машина одинаково важны как первый, так и второй элемент. – Лендел хищно пробежал взглядом по заложникам, и его длинный нос дрогнул. – Но любую систему ведет человек , Эл. – Лендел нервно хихикнул. – Мы это недооценивали. Представь редкостный, великолепный, божественный инструмент. Ну хотя бы скрипку, Эл. Любой дурак сможет извлечь из нее звуки, сотня или даже тысяча сыграет сносно, десяток – отменно, но только один-единственный сыграет божественно! Понимаешь? Я говорю об эксперте, о гении программных импровизаций, о человеке, который как никто владеет своим уникальным компьютером. Теперь до тебя дошло? – Лендел наслаждался эффектом, хотя не забывал следить за прикрытой дверью. – У меня хорошая голова, Эл. Вы все недооценили мою голову. Вы пошли на поводу у легенды, забыв об эксперте. Вы решили убить его машину, а убивать надо создателя. Так вернее. Дело не в машине, а в человеке. – Он оборвал свой горячечный монолог: – Выясни, Эл, кто из них эксперт!

Значит, Лендел действительно никогда не видел эксперта. Я покачал головой, но подошел к заложникам. Все они были в обыкновенных комбинезонах, которые обычно носит технический персонал. У одного из нагрудного кармана торчала логарифмическая линейка. Он был веснушчат, маловыразителен, испуган, но не потерял соображения, потому что не спускал с меня глаз.

– Эл! – суетливо командовал Лендел из-за баррикады. – Погляди на их ладони. Я знаю, что эксперт дважды обжигал правую руку кислотой, у него должен быть на ладони след.

– Руки! – приказал я.

Все трое молча, как манекены, вытянули перед собой связанные в запястьях руки. Вены вздулись, лица потемнели от напряжения. «Через час они начнут падать, – подумал я. – Они не дождутся спасения». Значит, надо играть свою игру. Я повернулся, чтобы сообщить Ленделу, что эксперта среди заложников нет, но веснушчатый заложник опередил меня:

– Я – эксперт!

Его нелепое признание, несомненно, было продиктовано страхом, но Лендел по-детски обрадовался:

– Эл, ты слышишь? Тащи эксперта сюда. Будем выбираться отсюда вместе. А если умрем, он умрет с нами. Поддай ему, Эл!

Силу применять не пришлось.

Как только я скинул петлю с веснушчатого, он сам кинулся к баррикаде, с отчаянием повторяя:

– Не стреляйте. Только не стреляйте! Я – эксперт.

– А почему на тебе комбинезон техника?

– Я работал в лаборатории.

– Ты слышишь, Эл?

Лендел сиял. Он готов был довольствоваться любой информацией, но я с ним не согласился:

– Почему ты веришь этому человеку?

Реакция Лендела меня испугала.

– Ты эксперт? – заорал он.

Веснушчатый тоже впал в отчаяние:

– Да! Да! Да!

Они оба – сумасшедшие.

Будь у меня оружие, я не колебался бы.

– Руки! – заорал Лендел. – Покажи руки! Быстрее! Торопись! Видишь, Эл, у него на ладони след ожога!

Я промолчал. Никаких ожогов на ладонях техника не было. Лендел видел только то, что хотел видеть.

– В угол! Лечь на пол! – приказал Лендел заложнику и, когда тот уткнулся в пол, повернулся ко мне: – Эл, я могу тебе верить?

– Как себе.

Я был искренен.

– Тогда займи место в петле эксперта. – Ленделом давно уже двигало сумасшествие. В любую секунду его палец мог нажать на спусковой крючок.

– Хорошо, – сказал я, боясь испугать его. – Хорошо, Лендел, я займу место этого техника. Но дай мне слово, что ты не начнешь стрелять, пока у нас есть шансы договориться с теми, кто стоит за дверью.

Он удивился, но, подумав, не без торжественности объявил:

– Обещаю, Эл. Мы выкарабкаемся.

Поворачиваясь, я споткнулся об опрокинутый стул.

Это случилось так неожиданно, что Лендел вздрогнул и непроизвольно нажал на спуск. Автоматная очередь взрыла плитки паркета, и я воспользовался секундным замешательством. Еще летела щепа, еще грохот автомата рвал тишину, а я вцепился в горячее, ускользающее из-под пальцев горло Лендела. Только борясь с ним, я понял, что он действительно не в себе. Только сумасшедшие обладают такой невероятной силой. Но я и сам был к тому моменту сумасшедшим. И к моему сумасшествию примешивалось неистовое нежелание потерять все, до чего я получил шанс дотянуться. Несколько раз я бил Лендела ребром ладони по горлу, и каждый раз неудачно. Наконец удар получился. Лендел охнул и выпустил из рук автомат. Странно всхлипывая, он упал на колени и обеими руками схватился за горло. Его вырвало.

Тяжелая рука Лесли опустилась мне на плечо.

– Оставь, Миллер. Хватит.

Я выпрямился.

Поразительно, как много мы успели поломать мебели.

Я даже ухмыльнулся. Лесли напрасно радовался. Несомненно, он считал, что выиграл у меня, но в бэрдоккском деле его тоже обуревали сходные чувства. Именно сейчас я увидел путь, который уверенно вел к победе меня. А не ошибался ли Лендел, говоря о некоей равнозначности машины и человека? Мне вдруг пришло в голову, что выигрыш заключается в верном ответе на этот вопрос.

Чего хотел шеф? Уничтожить компьютер эксперта.

Чего хотел Лесли? Защитить компьютер и заполучить эксперта обратно.

Чего хотел бедняга Лендел? Держать эксперта при себе.

Значит, понял я, ключ к игре находился сейчас у шефа. Этим ключом, несомненно, являлся эксперт. Но я боялся, что шеф может не понимать этого. Я боялся, что он начнет торопиться. Все зависело теперь от того, сумею ли я помешать гениальному импровизатору вернуться к своему инструменту.

Я не забывал, что одним из объектов обмена должен быть я, но мой мозг сам собой рисовал мрачные картины такого удачного обмена. Я видел потрясающие картины вполне возможного будущего. С мрачной отчетливостью я видел, как год за годом совершенствуется машина эксперта. Одна за другой сходят со сцены промышленные фирмы страны, разоренные фирмой «Счет», и как вся информация постепенно скапливается в запоминающих блоках машины эксперта. В итоге фирма «Счет» растет, как ледяной айсберг, подминая под себя все и вся… Одна-единственная фирма, решающая судьбы всех граждан огромной страны, огромного государства, в конце концов, мира… Почему нет?.. Разве не этим выражена гениальность эксперта?..

15

Не могу сказать, что провел ночь хорошо, но я провел ее с пользой.

По крайней мере, утром появление Лесли меня не смутило. Я даже ухмыльнулся его грубоватым шуткам, хотя интересовало меня оружие. Я сразу отметил оттопыренный карман его куртки. Такая же игрушка пряталась у него под мышкой – под пиджаком, но больше всего меня интересовала игрушка в кармане. Лишь бы он не переложил ее в другое место.

– Тебе не спалось, – ободрил меня Лесли. – Понимаю.

Он всячески подчеркивал свой успех, а также доверие, вроде как оказываемое им мне. Вопрос доверия вообще был его коньком. Его ничуть не смущала собственная субъективность. Впрочем, невольно подумал я, мы сами провоцируем подобное поведение. Разве не мы сами превратили доверие в чистую условность? Разве не мы сделали невозможным бескорыстное распространение технических новинок? Когда НАСА, эта могущественная организация, занимающаяся космосом, объявила, что все побочно сделанные ее сотрудниками изобретения могут быть свободно приобретены любой фирмой, мало кто решился отправить в НАСА открытку за двадцать пять центов… Нелепо, но это так…

16

Мы выехали под вечер.

Мощный «лендровер» с ревом разрывал тяжелый вечерний воздух.

Погруженный в размышления, я не замечал улыбающегося Лесли, сопящего старину Рэда, бессмысленно уставившегося в ветровое стекло связанного Лендела. Он страдал, он выглядел подавленным. Все равно никто острее меня не ощущал нестабильность сегодняшней жизни и ужасную неопределенность завтрашней. Компьютер эксперта – торжество фирмы «Счет» – высился над моим сознанием, как чудовищная гора, в бездонные пещеры памяти которой, как ручьи и реки, стекалась вся мировая информация. Пройдут годы, кстати не столь уж долгие, и в голом, начиненном подслушивающей и подсматривающей аппаратурой мире людям останется право лишь на такие тривиальные истины, как, скажем, ночь пришла или солнце встало . Ничего больше. И мы, жалкие, задыхающиеся в океане банальностей, как вспышку молнии, как неожиданную новость, как свежий хлеб, будем вымаливать у фирмы «Счет» хоть какую-то информацию…

Свернув за Степ-Ривер, крошечной заброшенной фермой, Лесли остановил машину. Выбравшись из кабины, поманил меня за собой:

– Минут через десять появится твой шеф. Надеюсь, ты понимаешь?

Я понимал.

– Как ты думаешь, Лендел действительно слетел с катушек?

– Не надо было его пугать.

– Но эту шумиху устроил он.

– Все равно развяжите его. Похоже, вы надолго отбили у него желание жить активно.

– Ты парень что надо. – Лесли вовсе не льстил мне. – Но теперь мы раздавили вашу лавочку. Считай, я полностью расплатился с тобой за бэрдоккских фармацевтов.

Я кивнул.

Я не был в этом уверен.

Лирика меня не интересовала. Меня интересовал оттопыренный карман куртки. Стрелять придется прямо из кармана, решил я. Все будут решать секунды. Боясь вызвать подозрения, я вытащил сигарету.

– У тебя теперь один путь – к нам. – Лесли усмехнулся.

Ну да… Организация бывших агентов ФБР…

Я покачал головой. Что мне делать среди бывших агентов?

Я ни на секунду не отвлекался от своей цели. Лесли рано торжествовал победу. Он не понимал, он не догадывался, что дело эксперта решит не сам эксперт, будь он хоть трижды гениален. Дело эксперта решат те несколько секунд, что будут (или не будут) отпущены мне судьбой. Эта секунда еще не наступила, но она приближалась. Она приближалась вместе с далеким подвыванием мощного автомобильного мотора.

17

Земля отсырела, с листьев капало. Недавно прошел дождь.

Услышав подвывание мотора, Лесли оторвался от дерева и встал слева, чуть впереди меня. Старина Рэд и Лендел оставались в машине.

Минута…

Еще минута…

Мотор смолк…

Потом из-за деревьев показались два человека.

Первым шел шеф, непомерно толстый, громоздкий – в серой шляпе, в тяжелом кевларовом плаще. За шефом, отставая на шаг, следовал эксперт. Я сразу узнал его по подпрыгивающей походке. Кстати, на экране телевизора он показался мне выше. Возможно, его подавляла тяжелая фигура шефа, но самоуверенности эксперт не потерял. Он что-то насвистывал. А увидев нас, приветственно поднял руку.

Лесли выпрямился, отвечая на приветствие, и мне хватило секунды, чтобы сунуть руку в оттопыренный карман его куртки и, не выхватывая пистолета, несколько раз нажать на спуск. Прежде чем Лесли, рванувшись, сбил меня с ног, я увидел падающего на землю эксперта. Мне показалось, что падал он очень медленно. А рука Лесли запуталась в тлеющем кармане, и только это меня спасло. Джек Берримен, Кронер-младший и шеф мгновенно разоружили Рэда и Лесли. Все это происходило в полной тишине, только Лендел болезненно и нервно хихикал. Возможно, он хотел засмеяться, но у него это никак не получалось.

– Уведите Лендела, – приказал шеф и повернулся к взбешенному Лесли: – Искренне сожалею. Кажется, произошло недоразумение. Гибель эксперта не входила в наши планы. Хочу думать, что этот выстрел…

– Великолепен! – восхищенно воскликнул Джек. – После Миллера никакой правки не нужно.

– Осмотрите эксперта.

Привалившись к дереву, я смотрел, как Джек Берримен поискал пульс на шее эксперта и удовлетворенно выпрямился. Он был прав: после моих выстрелов никакой правки не нужно.

Шеф поднял на меня глаза.

Он был разочарован моими действиями.

Рухнул план, столь тщательно им разработанный.

Я даже пожалел, что не мог нацепить на его костюм какую-нибудь миниатюрную игрушку, чтобы потом на досуге, порывшись в конфиденциальных беседах шефа с Джеком и Кронером-младшим, разобраться: что он вкладывал в эту акцию? Каковы были его истинные намерения? Чего он хотел? Чья ставка, моя или Лесли, казалась ему более высокой?

– Джек, – попросил я, – зажги сигарету.

Берримен щелкнул зажигалкой. В его глазах светилось восхищение человека, умеющего и любящего нажимать на спуск.

– Ты уверен, что поступил правильно?

Я кивнул.

Да, я поступил правильно.

Мне не хотелось ничего объяснять, да и не здесь это следует делать.

Странные чувства боролись во мне. Одинаково странные, как по отношению к шефу, так и по отношению к Лесли. Правда, утешало: я переиграл всех. Я действительно был уверен в своей правоте. Что с того, что компьютер эксперта продолжает работать, все более массированно обворовывая дружественные нам фирмы, – без эксперта, без мощного мозгового аппарата, разрушенного тремя выстрелами почти в упор, компьютер в самое ближайшее время был обречен на посредственность.

До появления нового гения.

Я не знал, в чем заключается истинная неповторимость эксперта, да, собственно говоря, и не стремился это знать. Мой выстрел принес победу, разве этого не достаточно? Консультация обрадует заказчиков – ни эксперт, ни фирма «Счет» больше не полезут в их карманы. Ну, может, еще месяц, ну, два, ну, полгода, а там активность фирмы «Счет» резко пойдет на убыль.

Я улыбнулся Лесли.

– Не распускай хвост, – злобно процедил он.

– Не будем терять время, – покачал головой шеф. – У нас есть о чем поговорить, правда, Лесли? Самоубийство такого большого человека, – он кивнул в сторону лежащего на земле эксперта, – всегда вызывает сожаление. Я настаиваю, именно самоубийство , ничем другим такого не объяснишь. Вы ведь со мной согласны?

Лесли хмуро кивнул.

18

– Иди, Эл. За кустами стоит наша машина.

Бесшумно ступая по сырой земле, прислушиваясь к шелесту листьев, я двинулся в указанную сторону.

Меня догнал Джек Берримен. Он был восхищен:

– Ты молодец, Эл! Признаюсь, в этом деле меня с самого начала смущало, что нам не в кого было стрелять. Не в компьютер же, правда? А ты нашел цель!

– Джек, а твоя сестра?..

Джек хитро и весело подмигнул:

– Ты ей понравился. Она сыграла отменно.

19

За рулем джипа сидела Джой.

Я не мог подавить раздражения:

– Пусти меня за руль.

Она улыбнулась и послушно перебралась на соседнее сиденье. Она казалась очень послушной. Думаю, свои красивые обнаженные колени она демонстрировала намеренно. Я передразнил ее:

– «Счеты!.. Со мной хотят свести счеты, Эл!..»

– Если бы ты знал, – рассмеялась она, – как долго я искала нужную фразу. Я ведь не могла раскрыться, ты бы мне не поверил. А счеты — это ключ. Согласись, я поступила правильно?

– А других вариантов не было? Обязательно было загонять меня в багажник?

– О каких вариантах ты говоришь? – недоверчиво протянула Джой.

Действительно… Предположим, я позвонил бы шефу… Но шеф сам разрабатывал эту акцию, значит, мне все равно предстояло попасть в багажник… Или, предположим, Джой пошла на сотрудничество с Лесли… Тогда багажник я никак не мог обойти… Черт побери. Я раздраженно покачал головой. Действительно, не все ли равно, какой вариант выбирать. Главное, мы выиграли. Вообще лучше не думать об этом.

Выводя джип на шоссе, я перехватил в зеркале красивую улыбку Джой.

Что она мне напомнила?

Я вспоминал. Я мучительно вспоминал.

И вспомнил! Вспомнил! Совсем недавно в плохо освещенном пустом коридоре моей странной тюрьмы я видел обертку… Ну да… «Херши»…

Отпечаток губ шоколадного цвета…

У Джой были такие.

Итака – закрытый город

Часть первая. Восемь процентов

1

– У тебя, парень, такая морда, что можно подумать, что ты отсиживался не в тюрьме, а в роскошном пансионате, – сказал секретарь бюро по найму рабочей силы, небрежно просмотрев мои документы. – К нам всякие приходят, только мы не всяких берем. До решетки где работал?

– Там написано.

– Мало ли что там написано. Я встречал людей, у которых бумаги были чище, чем у президента. Кроме того, у нас принято отвечать на вопросы.

– Водил тяжелые грузовики.

– Неприятности заработал на шоссе?

– Нет. В баре.

– Это меняет дело. Наша фирма, – он кивнул в сторону крупно прорисованных на стене букв «СГ», – не любит непрофессионалов. Ты ведь не станешь утверждать, что это неправильно? Сядь вон туда. Тебя вызовут.

Я послушно отошел от стойки.

Брошенные на ленту рабочего транспортера, мои бумаги уплыли в узкую щель в стене, занавешенную для порядка чем-то вроде фольги. Нельзя сказать, чтобы приемная ломилась от желающих отправиться на заработки в Итаку. Кроме меня к стойке подошел еще один человек – невысокий, плотный, с туго выпирающим из-под ремня животом. Все в нем было добродушно-насмеш ливым, все в меру, даже живот, и все же что-то мешало воспринимать его цельным сразу…

Лысина! Этот человек был абсолютно лыс, будто таким и родился. Щеточка рыжих прокуренных усов только подчеркивала безбрежность простирающейся по его голове пустыни. Негромко, но уверенно он пробасил:

– Я в третий раз.

– А рекомендации?

– Их вполне заменят мои работы. Там приложен список.

– Простите, не обратил внимания.

– Непрофессионально, – подмигнув мне, мягко укорил лысый.

– Это легко поправить, – выкрутился секретарь. – Пройдите в ту дверь. Вас встретит санитарный инспектор Сейдж.

– Джейк? Старина Джейк? – удивился обладатель списка неизвестных мне работ и ткнул пальцем в свои бумаги: – Видите это название? «Спектры сырцов»? Да, да, именно это. Д.С.П. Сейдж – мой соавтор.

– Пройдите в ту дверь, – отчаялся секретарь и сердито глянул на меня, невольного свидетеля их разговора.

Лысый толстяк загадочно подмигнул мне и, поправив обеими руками галстук, исчез за дверью.

– Не каждому даются такие разговоры. Я бы, например, так не смог, – решил я подольститься к секретарю, но он не ответил, уткнувшись в бумаги.

Не в мои.

Мои лежали по ту сторону стены.

Может, как раз перед пресловутым санитарным инспектором Д.С.П. Сейджем. Бумаги неудачливого человека, только что покинувшего тюрьму.

Я навалился грудью на стойку:

– Мне долго ждать?

– Ты торопишься? – нехорошо удивился секретарь. – У тебя болен друг? Ждет семья?

– Никого у меня нет. Но «СГ» не единственная фирма в стране, а я неплохой водитель.

– Чего же ты? – отрезал секретарь. – Обратись в бюро Прайда. Или к Дайверам. Или просто на биржу труда. Подходит?

– Ладно, я подожду, – смирился я. – Похоже, это моя судьба – из тюрьмы в Итаку.

– Бывал там?

– В больших городах уютнее.

– Легче затеряться?

– И это верно, – ухмыльнулся я.

– Не чувствую уважения и доверия… – начал было секретарь, но я его оборвал:

– Доверять можно только себе.

– А ты прав, – неожиданно согласился секретарь и, привстав, сдвинул в сторону затрепетавшую фольгу: – Джейк!

В темной щели показались большие бесцветные глаза и не без любопытства уставились на меня. Потом тяжелые веки дрогнули, опустились и их обладатель хрипло выдавил:

– Зайди.

С молчаливого согласия секретаря я обогнул стойку и прошел в приоткрывшуюся дверь. В достаточно просторном кабинете всего было по два: два стола, два кресла, два демонстрационных щита, два сейфа, но человек был один. Того, лысого с усами, не было. Ушел. А тощий длинный мужчина, неестественно прямо возвышающийся над столом, и был, наверное, Д.С.П. Сейдж – санитарный инспектор. С неподдельным интересом он спросил:

– Как тебе удалось побить сразу троих полицейских?

– Случайно, шеф, – ответил я виновато.

– Верю. Любишь поработать кулаками?

– Да как сказать… В пределах нормы…

– Верю. И каковы они у тебя, эти пределы?

Я пожал плечами.

– Я к тому веду, – подмигнул Сейдж, – что мне нужен крепкий и уверенный парень. Чтобы умел следить за механикой, всегда был на месте, умел постоять за хозяина и, само собой, не совал нос куда не положено.

– Но ведь за особую доплату?

– Это само собой, – без тени усмешки ответил Сейдж. – Но вычеты у нас тоже строгие. Любой каприз влетает в копейку. – И потребовал: – Покажи руки!

Я показал.

Сейдж хмыкнул и как ни в чем не бывало закурил.

Но я его понял. На его месте я тоже не преминул бы взглянуть на руки человека, выдающего себя за профессионального водителя. Одного Сейдж не мог знать: в Консультации сидят не дураки. Доктор Хэссоп всего за неделю так обработал мои ладони, что я мог не бояться осмотров. Тугая, грубая кожа, хоть на барабан пускай, и мозоли самые настоящие. Соответственно и ногти, хотя в меру – ведь по документам я почти год не садился за руль автомашины.

Быстрым движением Сейдж потянул шнур портьеры, и она отъехала в сторону, приоткрыв стену, отделяющую нас от приемной. Стена оказалась прозрачной. Сквозь дымчатое стекло я увидел секретаря и нескольких парней, ломающих перед ним шляпы.

– Знаешь кого-нибудь?

Я покачал головой.

– Тебя смущает стекло? – догадался Сейдж. – Не волнуйся, они нас не видят. У этого стекла такое свойство, оно прозрачно лишь в одну сторону.

– Разве такое бывает?

– А ты из приемной видел меня или эту портьеру?

– Не видел, – согласился я. – Но я не знаю этих людей.

– Верю. В медицине что-нибудь смыслишь?

– Могу перевязать рану.

– Рану? – прицепился он, чрезвычайно оживившись. – Ты служил в армии? Почему это не отмечено в твоих бумагах?

– Я не служил в армии. Для меня любой порез – рана.

– А если перелом? Внутренний перелом, скажем.

– Парни на моих глазах ломали руки и ноги, но я к этому никаким боком.

– Верю, – кивнул Сейдж. – И забираю твои бумаги. Завтра утром явишься в аэропорт, пройдешь в нижний бар в северном секторе, там будешь ждать. Через транслятор объявят имена тех, что летят в Итаку. Если твое имя не назовут, вернешься сюда за бумагами. И помни! – неожиданно резко закончил он. – Из Итаки ты уедешь только через тринадцать месяцев. Только через тринадцать! Это обязательное условие. Ни о каких других сроках речи и быть не может. А вот продлить контракт… Если ты нас устроишь, продлить контракт можно.

2

Какое-то время я убил на покупку мелочей – зубные щетки, белье, зубочистки. Я не хотел рисковать, мало ли что захочет подсунуть мне тот же санитарный инспектор Сейдж в тюбике зубной пасты! К тому же я знал, что за мной будут следить, ведь я летел в Итаку, в закрытый город, и знал, что это не пустой звук.

– Герб, – сказал я себе, выруливая на стоянку отеля «Даннинг», – работа началась, будь внимателен.

Не торопясь вошел в холл, обменялся с портье двумя-тремя репликами (где интереснее: в верхнем или в нижнем ресторане?), набрал несуществующий телефонный номер («Привет, крошка, я уезжаю, не поминай лихом, вернусь – встретимся!»), выкурил сигарету, не спуская подчеркнуто жадного взгляда с долговязой девицы, делавшей вид, что она увлечена каким-то рекламным проспектом, потом поднялся на второй этаж.

Коридор пуст, мягкий ковер заглушает шаги.

Буквально за два шага до снятого мной номера я скользнул на лестницу черного хода. Машина стояла на месте. Джек Берримен, не глянув на меня, дал газ, и мы вылетели на ярко освещенную улицу. Шторки на стеклах Джек опустил, ему явно нравилась таинственность происходящего. Но хохотнул он только на хайвее, ведущем в Ньюарк:

– Ты опоздал на две минуты.

– Фиксировал присутствие.

– Передержка, Эл. Ты мог встретить двойника. Впрочем, все обошлось. Сейчас ты, то есть твой двойник, бросил покупки на стол, вышел из отеля, сел в потрепанную «дакоту» и отправился в ближайший бар – он дешевле. Там ты будешь пить часов до двенадцати, потом снимешь девку и поволочешь в свой номер. Как? – Он ткнул меня локтем в бок. – Считай, ты получишь удовольствие. Ну а к утру, несколько помятый, но в настроении, ты отправишься в аэропорт. Ясно?

Я кивнул.

– Этот ты, таскающийся со шлюхами по барам, – наш агент Шмидт. Немножко грима, а вообще он похож на тебя, как родной брат. У него даже голос похож на твой. Если бы ты увидел его в ресторане, ты задумался бы… – Джек довольно хохотнул. – Что касается документов, Эл, за них можешь быть спокоен. Они настоящие, мы купили их у одного парня, решившего срочно улететь на Аляску под другим именем. Надеюсь, ему повезет. И тебе тоже.

– А если он опомнится и попробует разыскать тебя или шефа?

– Это исключено. Теперь ты можешь хвастаться в любом баре: «Я – Гаррис! Я Герб Гаррис! Я личный водитель санитарного инспектора Сейджа!»

– Ну-ну, – хмыкнул я.

3

Шеф ждал нас в разборном кабинете, предназначенном для самых важных бесед.

Выложив шефу историю с наймом, я получил тонкую папку. Под коричневой обложкой были собраны служебные записки, посвященные деловой карьере санитарного инспектора Д.С.П. Сейджа, и его фотографии разных лет. Ни одной женщины! Вот это да! Это меня поразило. Если верить запискам, неутомимый Д.С.П. Сейдж все свое время отдавал комбинату «СГ». Семьи нет, приятельниц не имеет, друзья отсутствуют.

– Не густо.

Шеф усмехнулся:

– Это ничего, что нет друзей. Главное – враги. Ищи врагов. В отличие от друзей враги есть у каждого человека. Разыщи их, они расскажут больше. Мы не перегружаем тебя аппаратурой. Камеры вшиты в одежду, их мощности хватает для ночных съемок. Снимай в Итаке все – драки, демонстрации, грязь, аварии, частные кварталы, рабочие цеха, сцены в столовых. Мы пока не знаем, что нам пригодится. Снимай курьеров, боссов, полицейских, стариков, алкоголиков. Любая информация будет нам интересна. Особенно вызывающая активные протесты общественности. Правда, Джек?

Берримен коротко хохотнул, это у него здорово получалось.

Впрочем, я предпочел бы услышать его сестру, на что, разумеется, не надеялся. Не мог даже позвонить ей – я в командировке, исчез. Это раздражало. Я уже знал, что Джой не из тех, кто может ждать…

– Ты хорошо помнишь Итаку? – спросил шеф.

– Мне было десять лет, когда отец перебрался в Атланту. Но я помню город. И помню берег…

– И рыбу, наверное? Вы ведь на ней росли?

– Это точно. Рыбный ужин я повторю непременно!

– Не советую. Счастливое детство кончилось, Эл. Крабы, устрицы, рыба – забудь об этом на все время пребывания в Итаке. Снимай океан, снимай берега, рощи, рыбаков, если они там еще сохранились. Но к рыбе не притрагивайся.

Он не стал объяснять почему, но я ему верил. К тому же Джек кивком подтвердил слова.

– Прослушай пару записей, Эл. Не важно, где и кем они сделаны, об этом можешь не спрашивать, но в содержание вдумайся.

– …Говорите все, Сейдж. – Неизвестный голос звучал ровно, уверенно. – Говорите все, что вас беспокоит. Нашу беседу подслушать невозможно.

– Я знаю. Но обрадовать вас не могу. Мы теряем рабочих.

– А новый набор?

– Я вынужден ограничивать новые наборы. Мы берем только одиноких людей, но информация все равно утекает. Каждый новый человек – несомненная потенциальная опасность.

– А что говорит доктор Фул?

– Ничего утешительного. К тому же он много пьет. Его состояние внушает нам тревогу. Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты. Похоже, круг замыкается, и я еще не решил, где его рвать.

– Вы сказали «рвать», Сейдж?

– Вот именно. Как только слухи о моргачах перестанут быть просто слухами, разразится грандиозный скандал. Кто, как не я, санитарный инспектор Сейдж, первым предстанет перед судом? Кто, как не я, будет отвечать за случившееся в Итаке?

– Ну, Сейдж, не надо отчаиваться. Все в руце Божьей. Вы же знаете: новый заказ даст нам такие проценты, что мы сможем заткнуть глотку даже самим моргачам. Продолжайте следить за происходящим, пугайте тех, кто этого заслуживает, подкармливайте тех, кто может быть вам полезен, и все образуется.

– Если бы… Мне приходится следить буквально за каждым… Что думает мой секретарь? Куда таскается мой водитель? Зачем понадобился новый магнитофон любовнице главного химика? Отчего служащие мехмастерских стали много пить? И почему они пьют всегда только в баре «Креветка»?.. У меня столько ушей и глаз, что я начинаю испытывать апатию. Я не справляюсь с потоком информации. Похоже, одной моей головы уже мало…

– Мы ценим вашу голову, Сейдж. И подтверждаем чрезвычайные полномочия.

– Ну да, это позволит вам крепче держать меня за глотку.

– А как вы хотели, Сейдж?

Шеф выключил магнитофон.

– Это люди из Итаки, Эл. Они встревожены. Но настроены решительно. А вот сейчас ты услышишь наших друзей.

– …Теперь, когда военный заказ передан комбинату «СГ», мы остались на мели. Это опасно.

– Разве заказ уже подтвержден?

– Пока нет, но контрольный срок истекает через семнадцать суток. Консультация – наш последний шанс.

– Диверсия?

– Ни в коем случае! Этим мы, конечно, помешаем «СГ», но ненадолго. К тому же любая агрессивная акция сразу обращает на себя внимание промышленной контрразведки.

– Что же делать?

– Вы сами упомянули о Консультации.

– Я бы уточнил… Это была наша общая мысль…

– Так попробуем развить ее.

– Дискредитация «СГ»?..

– Конечно… И начать можно с этих слухов… Ну, эти моргачи… За ними стоит что-то реальное?..

– Конечно. Но выйти напрямую… Итака – закрытый город…

– Неужели и в Консультации думают так же?

– К счастью, нет. Но они хотят восемь процентов от будущих прибылей.

– Восемь процентов? Колоссальная сумма!.. Но мы пойдем навстречу, если они вырвут заказ из рук «СГ»…

Шеф щелкнул выключателем и поднял на меня выцветшие глаза.

– Моргачи? – спросил я. – О чем, собственно, речь? Администрация «СГ» боится скандала?

– В самую точку, Эл, – удовлетворенно заметил шеф. – Ты умеешь ставить вопросы. В запасе у нас шестнадцать дней, а у тебя, Эл, только десять. На одиннадцатый ты должен сидеть в этом же кресле и отвечать на вопросы, поставленные нами сейчас. Тебе необходимо попасть в Итаку и снять на пленку все, что ты сможешь снять. Хотелось бы увидеть и то, что снять невозможно. Неприглядные истории, искалеченные люди, сомнительные действия, несчастные случаи. Чем страшнее и трагичнее будет выглядеть Итака, тем лучше. Я хочу, чтобы ты обнаружил в Итаке ад. Нам необходима такая информация, от которой бы «СГ» вывернуло наизнанку. И помни, помни, помни, Эл, у тебя всего десять дней. И ты не имеешь права заболеть, или попасть под пулю, или вернуться без нужных материалов. Восемь процентов! Разве такое не вдохновляет?

– Чем занимается санитарная инспекция?

– Итака – закрытый город. Целиком, со всеми потрохами, Итака принадлежит комбинату «СГ». Там нет полиции, но есть санитарная инспекция. И они умеют стрелять, идти по следу, вести энергичный допрос. Шарффернемунг.

Я кивнул.

Я любовался шефом.

Чисто выбритые щеки круглились, их покрывал нежный румянец, мутноватые глаза помаргивали за стеклами очков – шеф был уверен в достаточности предоставленной мне информации. И он знал, что десяти дней мне хватит.

4

В аэропорт я прибыл на полчаса раньше.

Уверенно прошел в свой сектор, разыскал бар и немедленно в нем устроился.

Пока бармен готовил коктейль, дивясь указанным мной ингредиентам, я лениво листал брошюру, рекламирующую стиральный порошок «Ата».

– Ну да. Дают порошку французское название и рекламируют с помощью таких же француженок, как мы с вами, – прогудел за плечом басовитый и благодушный голос. – И все только для того, чтобы покупатель почувствовал себя человеком, имеющим свободу выбора! Вы не против моего соседства?

– Ничуть, – хмыкнул я, узнавая лысого химика, соавтором которого в свое время был сам Д.С.П. Сейдж.

– Зови меня Брэд, – заявил он. – Я Брэд Ф. К. Хоукс. Так я подписываю свои работы. Но ты зови меня просто Брэд. Ведь мы летим в распроклятое место…

– Герб, – подсказал я.

– Мы с тобой летим в самое распроклятое место. – Похоже, Брэд Хоукс не терпел никакой официальности. – Ему радуешься, только покидая его.

– Еще не поздно отказаться, – заметил я, разглядывая помятую физиономию Брэда Ф. К. Хоукса. Видимо, он гулял всю ночь: лицо отекло, лысина побагровела, левая щека казалась странно синеватой. Возможно, его били, но утверждать этого не мог.

– Я видел тебя ночью. – Брэд Хоукс раскатисто расхохотался. – В ресторане Пайгроуза. Ты был обвешан шлюхами и так пьян, что не узнал меня. Куда ты дел рыжую красавицу, которая пыталась валить тебя прямо на столик?

– Черт их всех знает, – пробормотал я.

– И это верно! – Брэд Хоукс одобрительно засмеялся. – Чем быстрее шлюх забываешь, тем лучше. От них никакой пользы. Они как пейзаж за окном поезда. – Он осторожно провел ладонью по синюшной щеке. – Что тебя-то гонит в эту чертову дыру? Я имею в виду Итаку.

Его вполне могли подсадить, но на подсадного он походил меньше всего. Багровая перекошенная физиономия… Скорее вечный пьяница… Я в его глазах, наверное, выглядел так же… Он ведь видел меня ночью в ресторане Пайгроуза…

Меня…

Я усмехнулся.

Конечно, он видел не меня, а нашего агента Шмидта. Человек, документами которого я пользовался, должен был уже находиться на Аляске. А я отсыпался ночью и хлебнул только под утро. Но Хоукс мне в общем нравился. Что-то в нем беспрестанно волновалось, постоянно находилось в движении. Почти одновременно он вспоминал, хвастался, удивлялся и предупреждал. И больше, чем чему-то другому, дивился моему желанию лететь в Итаку.

– Деньги, – пояснил я коротко. – Вернее, их отсутствие.

– Ну да, – хохотнул он. – Конечно, деньги. Глядя на тебя, не скажешь, что тебе сильно хочется влиться в производственную семью. Слышал такое? Все мы – члены одной производственной семьи, ну а это самое производство, естественно, наш дом! – Он благодушно, но не без издевательской нотки хохотнул: – Наш дом! В Итаке тоже так говорят. Там всякое говорят. Можно услышать и такое: мы – братья! А? Как тебе? Мы – братья! Ты еще сам это услышишь, готов держать пари. Только не забывай, что братья есть старшие и есть младшие. Даже там, где я работал, а это, Герб, было не худшим и вовсе не антидемократическим предприятием, на стене столовой красовался щит: «Здесь отпускают обеды только инженерам и химикам!»

– С точки зрения инженера и химика, не так уж и плохо.

Хоукс изумленно воззрился на меня:

– А как же коллективизм, парень?

– Не знаю, – ответил я.

– Чем займешься в Итаке?

– Это мне подскажет санитарный инспектор Сейдж.

– А, Джейк! Конечно. Он распорядится. У него есть очень веселые места. Например, цеха, в которых ладони через час белеют от кислот, а легкие меняют цвет, как лакмусовая бумажка. Постарайся не попасть в такой цех.

Я не успел ответить. К столику подошел бармен:

– Простите, вы Брэд Хоукс и Герб Гаррис, следующие в Итаку? Вас просят на посадку. Вест-Гейт, 16.

– Видишь, как к нам внимательны, – хохотнул Брэд. – Теперь ты постоянно будешь чувствовать такое внимание. В любом случае, Герб, дай мне знать, если Сейдж решит заткнуть тебя в химический цех. Уж я-то знаю, в каком из них штаны развалятся прямо на тебе, а в каком можешь экономить на цирюльнике…

5

Если Хоукс и шпионил за мной, я его не опасался. Он слишком много говорил. Он не давал мне рта раскрыть – так подсадные не поступают. Только в самолете впал во внезапное забытье, но тут же очнулся:

– Еще не океан?

– Облака. Ничего не видно.

– Все, кто летит в Итаку, первым делом восхищаются океаном. Слушай, Эл, неужели это правда, что вид такой гигантской лужи улучшает пищеварение?

– А почему нет?

Он пожал плечами и снова впал в полузабытье.

Смутные воспоминания всплывали в моей памяти.

Они наплывали друг на друга, смазывались, но тут же возникали вновь.

Я видел светлый и плоский, будто выровненный мастерком океан, видел набегающий на пески накат, тенистые рощи, в которых прятались белые коттеджи, «Марию» – шхуну старого Флая, видел старую площадь, над которой вонзался в облачное небо железный крест костела. Зеленой, теплой, туманной и солнечной помнилась мне Итака. Связь со страной она поддерживала единственной железнодорожной веткой. Но теперь в городке был свой аэропорт, и на летном поле, пустынном и голом, нас встретил санитарный инспектор Д.С.П. Сейдж. По одному ему понятным соображениям он сразу разделил прибывших на несколько небольших групп. Меня он оставил при себе, а Хоукс отправился в первый же автобус, бросив на прощание:

– Найдешь меня в «Креветке», Герб.

– Подружились? – вкрадчиво спросил Сейдж, проводив взглядом бывшего соавтора. – Это правильно. Коммуникабельность – не худшая черта.

– Мне тоже в автобус?

– Нет, мой мальчик. Теперь ты работаешь на санитарную инспекцию. Видишь на краю поля машину с двумя антеннами? Иди к ней. За рулем сидит человек вот с такими волосами. – Он провел рукой по затылку. – Скажи ему, что ты послан на замену. Хочу сразу увидеть, на что ты способен.

Человек за рулем действительно оказался длинноволосым. Крупные локоны обрамляли худое лицо и падали на плечи, широкие и сильные. Но глаза мне не понравились – выпуклые, злые.

– Сейдж послал?

– Да.

– Давно водишь машину?

– С детства.

– Не хами, – предупредил он. – В твоем детстве не было таких машин.

– Это точно. Тогда не было такого количества приборов, но я справлюсь. Зачем тут столько всего понатыкано? – удивился я.

– Тебе скажут, – сухо заметил длинноволосый. – Зови меня Габер.

– Мы не будем ждать инспектора?

– Обойдется без нас.

Я выжал сцепление.

– Дуй прямо по шоссе. Не позволяй, чтобы тебя обгоняли.

Я кивнул. Машина оказалась легкой на ходу. Такую нелегко обогнать, да и обгонять нас было некому. Туман бледными струйками несло через пустую дорогу, пролегавшую по таким же пустым, страшно изрытым оврагами полям.

– Здесь везде так?

– Не узнаешь? – настороженно спросил Габер и тряхнул локонами. – Давно не был в Итаке?

– Я тут вообще не был.

Но я действительно не узнавал город.

Двухэтажные коттеджи кое-где сохранились, но давно потеряли благородный белый цвет, выглядели посеревшими, униженными, а главное – исчезли деревья. Пейзаж определялся теперь не рощами, а серыми бесконечными пирамидами заводских цехов, тянущихся на протяжении всех пятнадцати миль, что отделяли центр Итаки от аэропорта. Правда, на въезде сохранилась арка, построенная из китовых ребер. Над ней светилась хитроумно сплетенная из неоновых трубок надпись: «Ты вернулся в Итаку!» Шлагбаум перед аркой был опущен. Дежурный в желтой униформе с эмблемой «СГ» на рукаве и с пистолетом на поясе кивнул Габеру:

– Кто с вами?

– Новый водитель Сейджа. Герб Гаррис. За нами идут автобусы, будьте внимательны.

В городе я сбавил скорость.

Деловой квартал мне всегда не нравился. Узкая улочка, зажатая каменными многоэтажками. Раньше здесь было просторнее, но мне и раньше не нравилось это место.

– Проглядывает здесь солнце?

Габер усмехнулся:

– Ты приехал не на курорт. Тормозни!

Его тяжелая рука опустилась мне на плечо, но я успел.

Нелепо пританцовывая, странно тряся маленькой седой головой, часто и недоуменно моргая выкаченными, как у глубоководной рыбы, глазами, прямо перед машиной вдруг вынырнула оборванная старуха. Впрочем, старуха ли? Как определить возраст?.. Тем более что за горбатой ее спиной, в грязном мешке с вырезанными в нем отверстиями для рук и ног, находился уродливый большеголовый младенец. Он был отвратителен. Он поражал воображение. Не может быть у младенца такой большой некрасивой головы, таких странных, низко расположенных ушей, крошечных, утонувших в темных подпухших глазницах, бессмысленных и пустых глаз…

Я еще не успел раскрыть рта, а Габер уже орал в трубку радиотелефона.

Почти сразу из-за поворота с воем вылетел желтый, крытый брезентом грузовик. Два здоровенных санитара в желтой униформе «СГ» подхватили старуху и бесцеремонно забросили в крытый брезентом кузов.

– Что это за чучело? – оторопев, спросил я.

– Моргачка, – с чувством сплюнул Габер.

– Моргачка? Что это значит?

– А ты не знаешь? – с отвращением спросил он. – Просто моргачка. Мой тебе совет: не болтай нигде о том, что видел. В Итаке этого не любят. Моргачи – разносчики заразы, заруби это на своем носу, парень. Прямой долг любого служащего «СГ» – следить за этими уродами. Им предоставлен не худший кусок Итаки, так что незачем бродить по городу. – Он вытащил пачку сигарет и жадно закурил. – Пойдешь в отель. Вон то здание. «Морское казино», так его назвали. На тебя там снят номер. К восьми часам утра явишься в офис, это сразу за «Кареттой», тебе подскажут. Получишь машину и инструкции. Все. Выкатывайся!

Я с удовольствием выкатился.

Габер исчез, оставив запах выхлопа, а я остался на невеселой пустынной улице.

Раньше таких улиц в Итаке не было. И я мог поклясться на Библии, что никогда тут не знали такого слова – моргач.

6

Машина, которую я получил утром, поразила меня.

Мощный джип на новенькой резине, напичканный электроникой. Была там масса разных приборов, я узнал, например, барометр. Видимо, санитарная инспекция «СГ» имела какое-то отношение и к погоде. Здесь же, под рукой, располагались трубки двух радиотелефонов.

– Ты входишь в систему санитарных патрулей, – объяснил мне довольно угрюмый тип – старший механик. – Отзываться будешь на «тройку». Это твой номер.

Весь день под руководством того же механика я изучал машину. Я думал, мы продолжим это и вечером, но в шесть часов он прогнал меня:

– Твое время кончилось.

– А могу я воспользоваться машиной?

– А парковать за чей счет?

– Разумеется, за мой.

Он удивленно поднял глаза:

– Ты откуда такой?

Я назвал южный городок, фигурировавший в моих документах.

– Там все такие?

Но взять машину механик мне разрешил.

Вернувшись в отель, я умылся и заказал обед. Его доставили быстро. Тележку толкал хмурый парнишка с узкими, косящими в разные стороны глазами. Он был невероятно серьезен, даже уныл. Я спросил:

– Ты умеешь смеяться?

Он ответил:

– Зачем?

Я пожал плечами:

– Ну хотя бы из приличия. Улыбку можешь изобразить?

Он тупо ответил:

– Зачем?

Я опять пожал плечами:

– Вижу, ты серьезный парень. Ладно, не хочешь – можешь не улыбаться. Только скажи, как тут у вас с белыми передничками… Ну, ты понимаешь… – Я задумчиво покрутил пальцами.

– Долго вам придется искать.

– Вы что, утопили всех девочек в океане?

– Кто мог, тот сам утопился. Или смылся подальше отсюда, – глядя мимо меня, загадочно ответил парнишка.

– А ты почему не смылся?

– Я не боюсь пьяной рыбы.

– А что это такое?

Парнишка спохватился. На бледные щеки вдруг лег налет нездорового румянца, глаза совсем разъехались.

– Сами узнаете.

– Ну ладно. Свободен. Бар «Креветка» – это далеко от отеля?

– Совсем нет.

– Надеюсь, веселенькое местечко?

– Кому как. – Мальчишка оказался неисправимым.

Когда-то бар «Креветка» принадлежал старому Флаю. Сюда приходили выпить, пошуметь, попробовать морскую рыбу, от души поесть устриц, погонять бильярдные шары. Мальчишкой мне не раз случалось заглядывать в «Креветку», хотя старый Флай мальчишек недолюбливал. Но меня посылал отец, я не мог отказаться от похода в опасный бар, и это всегда было как самое настоящее, сулившее неизвестно что приключение. Ведь, отпуская устриц, старый Флай мог крепко держать тебя за ухо.

Жив ли старик? Я не боялся, что он меня опознает (слишком много с тех пор прошло лет), но могли сохраниться гонявшие по пляжу ровесники…

7

Бар я разыскал сразу, хотя все старые постройки здесь давно снесли.

Свободных мест в заведении оказалось больше, чем того требовала хорошая репутация, но я этому не удивился. А вот ребята, обслуживающие бар, меня удивили – все были мрачными, как смерть, и, кажется, под градусом.

Веселенькое местечко, подумал я, усаживаясь за стойкой. Человек пять-шесть еще сидели за столиками, двое расположились рядом. Длинный, тощий старик, даже на вид запущенный, загаженный, сидел за стойкой на бочке. Время от времени он надсадно откашливался. Что-то знакомое послышалось мне в кашле. Я наклонился к застывшему над только что опорожненным стаканом соседу:

– Кто это?

Парень безо всякого интереса ответил:

– Старый Флай. Хозяин заведения.

Но я уже узнал Флая. Время здорово обработало его – голая голова, обесцвеченная борода, погасшие глаза. Время простегало морщинами щеки, лоб, шею.

– У него еще мозги не в порядке, – добавил сосед.

– Что так?

– Все, кто мог, побросали свои заведения и смылись куда подальше. А старик держится за «Креветку». Его уже раза три поджигали, он нанял охрану и тратит на свое заведение больше, чем с него имеет.

Старый Флай, откашлявшись, повернул голову.

Вряд ли он нас слышал, но ощущать взгляд его бесцветных бессмысленных глаз было неприятно.

– Он уже давно никому не верит, – неодобрительно хмыкнул мой сосед. Видно было, что над Флаем здесь привыкли посмеиваться. – Старик, поговори с нами.

Флай медленно покачал головой. В его пустых глазах зажглись огоньки понимания.

– Неужели что-нибудь вспомнил? – удивился мой сосед.

Старый Флай шевельнул губами.

Я больше угадал, чем услышал:

– Океан…

Ничего к этому не добавив, он зашелся в новом приступе кашля.

– Послушайте, – сказал я Флаю. – Жрать хочется. Что можно заказать?

– Придурки, – заявил он неожиданно громко. – Если вы приперлись пожрать, то это не ко мне, а к Коннеру. Ко мне приходят закусывать.

Старый сукин сын! – восхитился я. Меня он, конечно, узнать не может, но энергию растерял не всю.

– А вон доктор Фул, – толкнул меня локтем сосед. – Знаешь его? Он каждый день здесь накачивается.

Я оглянулся. Невысокий человек в легком сером костюме поднялся из-за столика и, покачнувшись, двинулся к двери. Когда он поднял голову, я успел увидеть огромные, пронзительные, как у святого, глаза. Это меня рассмешило: святой в Итаке! Но глаза у него были пронзительные…

Доктор Фул. Я сразу вспомнил прокрученную шефом запись.

«…Ничего утешительного. К тому же он много пьет. Его состояние внушает нам тревогу. Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты».

Все анализы – эти слова я запомнил…

Дверь бара с грохотом распахнулась.

Брэд Хоукс отмечал прибытие в Итаку.

Не знаю, где он собрал такую странную компанию: люди примерно его возраста, в приличных на вид костюмах, но встрепанные, с болтающимися галстуками, с багровыми лицами; их голоса до потолка заполнили бар.

Я не хотел веселиться с Хоуксом. Пользуясь тем, что он сразу шумно повалился на стул, требуя бармена, я отступил за стойку, к узким дверям, которые когда-то служили черным ходом в бильярдную. И не ошибся: там и стояли столы под зеленым пыльным сукном, валялись раскрошенные мелки. И услышал:

– Дай ему еще раз!

Человек, которого били, не отличался крепким сложением, сознание, по крайней мере, он уже потерял. Один из экзекуторов держал его за руки, заломленные за спину, а другой, небольшого роста, узкий в бедрах, но широкоплечий, спортивный, не торопясь, с чувством бил жертву в живот тупым носком тяжелого кожаного ботинка. Они занимались этим столь сосредоточенно, что не заметили меня. Но третий сразу меня увидел – Габер. И, тряхнув крупными локонами, сказал:

– Прекрати, Дон. У нас гости.

– Гости? Хочешь сказать, гость… – уточнил низкорослый, поворачиваясь ко мне, и ухмыльнулся: – Сам выйдешь или помочь?

– Сам выйду, – ответил я миролюбиво. – Кажется, ваш приятель свое уже получил, могу добросить до дому.

Ни в какой другой ситуации я не полез бы в чужую ссору, но люди Габера калечили доктора Фула. «Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты…» Ради доктора Фула стоило рискнуть.

Низкорослый спортивный экзекутор думал, впрочем, иначе. Он не торопясь подошел ко мне и сгреб за рубашку. Наверное, он был упрямым, я знаю такие ухмылки, поэтому, не желая испытывать судьбу, я сразу рубанул его ребром ладони по горлу. Он, хрипя, упал на пол.

– Ваш приятель свое уже получил, – повторил я. – Почему бы вам не оставить его в покое?

Прозвучало двусмысленно, поскольку могло относиться и к низкорослому, и к доктору Фулу.

Это развеселило Габера.

– Ты прав, он свое получил. Забирай и катись из «Креветки».

Прислонясь спиной к стене, он с удовольствием наблюдал, как я волоку избитого доктора к выходу.

В машине доктор Фул очнулся.

– Где вы живете? – спросил я.

– Святая площадь… – с трудом выдавил он. – Клиника…

– Гаррис, – окликнул меня с порога Габер. – Когда это чучело придет в себя, – понятно, он имел в виду доктора Фула, – напомните ему, что он сам полез в драку. С ним такое бывает.

Глаза Габера смеялись. Я кивнул.

– Всё слышали?.. – спросил я доктора Фула, когда мы отъехали по меньшей мере на квартал. – Вы, оказывается, неспокойный человек.

Он застонал.

8

Утром в местной газете (ее подсовывали мне под дверь, видимо, ее доставка входила в оплату номера) я прочел о драке, случившейся вчера вечером в бильярдной бара «Креветка». Автор заметки негодовал: такое происходит не в первый раз, бар старого Флая – бесчестное место. Это не я придумал, так было сказано – бесчестное место. Автор заметки настаивал: Итака – не из тех городов, где можно мириться с подобными очагами насилия, давно пора заняться указанным заведением Флая. Сегодня там избили уважаемого доктора Фула, а завтра изобьют главного санитарного инспектора! Колонисты – известно! Они способны и не на такое!

Насчет колонистов я ничего не понял, но это меня насторожило.

История могла обойтись мне дорого, ведь доктора Фула били люди Габера, то есть те же самые сотрудники санитарной инспекции. Вот почему утром я постарался улыбнуться и широко, и виновато. К счастью, Габер понял меня.

– Забудь, – тряхнул он длинными локонами. – Ты вел себя по-мужски.

– Нет, я вел себя неправильно, – настаивал я. – Правда, я еще не знаю местных правил.

– Да ладно, – ухмыльнулся Габер. – Драку ведь начал доктор. Ты сам это видел.

– Нет, не видел, – замотал я головой. Я вовсе не стремился во всем поддакивать Габеру. И выступать свидетелем с его стороны мне не улыбалось.

В тот же день меня вызвали к санитарному инспектору Сейджу.

– Герб, – строго заметил он, – твоя машина всегда должна быть на ходу. – Он произнес это тоном, не оставлявшим сомнений: он все знает о моем вчерашнем приключении. – Ты всегда должен быть в форме, Герб. Наши поездки, как правило, будут связаны с санитарным контролем города. Чтобы ты не задавал лишних вопросов, объясню кратко и ясно: мы отслеживаем все передвижения и действия моргачей. Запомни: моргач – это жаргонное словечко, в обществе пользоваться им не рекомендуется. В Итаке не любят напоминаний о несчастье, постигшем город. Есть другой, более удобный термин: колонисты. Это те, кто в свое время не уберегся от болезни Фула. Да, да, от болезни Фула! Она названа так в честь нашего доктора, первым выделившего ее возбудителей. Санитарная инспекция выделила колонистам особый район, но ты же понимаешь, больные люди не всегда могут отвечать за свои поступки. Бывает, что они бегут с выделенной им территории. Наше дело – водворять их на место, чтобы не повторилась трагедия прошлых лет, когда Итака потеряла чуть не треть горожан. Комбинат «СГ» вкладывает колоссальные средства в борьбу с болезнью Фула. Следить за передвижениями колонистов – совсем не последнее дело. Болезнь Фула разносят именно они.

Я кивнул.

– Тебе все понятно?

Я кивнул.

– Район, выделенный для колонистов, – это Старые дачи. Весь этот квартал охраняется. Имей это в виду, чтобы не нарваться на пулю.

Я кивнул.

Старые дачи.

Я прекрасно помнил этот район.

Песчаный берег, за ним мелкая бухта.

В тихой рощице стоял бревенчатый дом старого Флая.

Много позже на отмель, запирающую бухту, выбросило ночным штормом шхуну «Мария». В отлив по известным нам, мальчишкам, бродам мы пересекали почти всю бухту из конца в конец. Туристы диву давались, видя торжественно шествующих через бухту мальчишек…

– Получается, что я не просто водитель?

Санитарный инспектор удивленно вскинул брови. Кажется, его забавляла моя тупость. Он начинал доверять мне:

– Если дела пойдут на лад, получишь желтую форму.

Я с трудом удержался от улыбки. Больше того, я сумел проявить искреннюю признательность. Желтую форму! Черт побери! Настоящую желтую форму! Санитарный инспектор остался доволен моим восторгом, а я, обрадованный перспективой, тормознул перед костелом на Святой площади.

Отсюда, с холма, была видна почти вся Итака.

Низкая, каменная, на удивление серая, она уныло расползлась по плоскому песчаному берегу. Цветные дымы лениво стояли над многими трубами, отчетливо несло химией. Даже океан, плоский, усмиренный, запертый в мелкой бухте кривыми узкими косами, казался здесь химически обесцвеченным.

Я снял унылую панораму вшитой в отворот рубашки камерой. Этого никто не мог увидеть, мне просто надо было поворачиваться куда надо. Таким образом в мой обзор попала массивная глыба розоватого гранита.

Памятник? Ничего такого здесь раньше не было.

Я притормозил. По граниту было выбито:


НАШЕМУ БЭДУ!

9

За два дня в санитарную инспекцию поступило двенадцать вызовов.

Семь из них оказались ложными, и забавно, что почти все они пришлись на мое дежурство, будто кто-то проверял мою реакцию. А вот Габеру и Фрайдхальману, здоровенному шведу, не интересующемуся ничем, кроме пива и гоночных машин, пришлось поработать. Покуривая в гараже, я, кстати, раскрутил историю «нашего Бэда», в чем мне немало помог хмурый старший механик.

В любое время дня и ночи полицейского Бэда Стоуна могли оторвать от обеда и поднять с постели, если у кого-то возникало подозрение, что в полученном им пакете заключена пластиковая бомба, а автомобиль, оставленный на улице, начинен взрывчаткой. Рискуя жизнью, Бэд Стоун проверял содержимое подозрительных пакетов и разбирался, чем начинены подозрительные машины.

Рано или поздно Бэд Стоун должен был попасть в госпиталь.

Он туда и попал. Правда, причиной оказалась не пластиковая бомба.

Бэд Стоун был гурманом и все свободное время проводил в «Креветке». Он обожал морскую кухню. В процессе очередной трапезы он почувствовал себя плохо. Прибывший врач определил все признаки активно развивающейся болезни Фула. Естественно, Бэда отправили в изолированный бокс. Два дня мужественный полицейский обдумывал случившееся, а на третий, видимо осознав, какую грозную опасность он представляет для города (и не желая, видимо, превращаться в моргача), умудрился открыть окно и выбросился с седьмого этажа.

«Нашему Бэду» – начертали на гранитной глыбе патриоты Итаки.

На фотографиях (старший механик показал мне старую газету) Бэд Стоун выглядел как профессиональный боксер – простоватое лицо, рослый, крепкий, прекрасно сложенный. Не знаю почему, но Бэд заинтересовал меня. Улучив момент, я попросил санитарного инспектора Сейджа оставить за мной машину на воскресный день.

– Чем думаешь заняться?

– Рыбалкой.

– Вот как?

– Люблю подкормиться рыбкой. А океан под боком.

Он внимательно взглянул на меня:

– Собираешься рыбачить один?

– Да нет. Разыщу химика Хоукса. Знаете его? Такой шумный толстяк из последнего набора.

– Еще бы не знать, он здесь не в первый раз, – хмыкнул Сейдж. – Но как-то я не замечал у него интереса к рыбалке.

– Попробую его увлечь.

– Действительно, почему не попробовать? – загадочно согласился Сейдж. – Правда, Хоукс – большой болтун. Забавно, – покосился он на меня, – о чем болтают такие люди, как Хоукс? Знать его знаю, но понять могу не всегда.

Я поддержал игру:

– Послушать не сложно.

– Ну что ж, – похоже, я впрямь нравился Сейджу, – ты, кажется, тянешь на прибавку, Герб.

– Спасибо.

– Получи пропуск у Габера. Пропуск на побережье, просто так туда не проедешь. А на самом побережье не отключай радиотелефон. Мало ли когда ты мне понадобишься.

Я понятливо кивнул и подумал, что ему плевать на то, понадоблюсь я ему или нет. Просто ему хотелось знать, о чем болтают на досуге его бывший соавтор и нынешний личный водитель.

С помощью портье я узнал телефон Хоукса.

– Герб! – ликующе прохрипел он в трубку. – Я прекрасно устроился!

– Я тоже не жалуюсь.

– В каком баре?

– Я предпочитаю уединение, Брэд. Волны, живая рыбка. И чтобы никто не дышал в затылок. Говорят, Итака славится рыбой.

– Возможно, так было здесь когда-то, – насмешливо фыркнул Хоукс. – Но вот пикничок на песке – это идея! – Он загорелся: – Нужна какая-то снасть!

– Старик Флай сохранил, наверное, не только воспоминания.

– Вот что, Герб, – прохрипел Брэд Хоукс. – Дуй в «Креветку». Там и договоримся. А еще… – Он довольно хохотнул. – У меня есть для тебя сюрприз.

– Сколько стоит твой сюрприз?

– Не разоришься. Но деньги понадобятся.

– Девочки?

Он довольно захрипел.

Когда я появился в «Креветке», Брэд Хоукс действительно обнимал сразу двух девиц, и они этому ничуть не противились. Одну, рослую, своевольную, он, увидев меня, демонстративно посадил на колени, давая знать, кто тут кому принадлежит.

– Италия! Слышал такое? Так зовут мою девочку! – Брэд был в восторге. – Ну, где ты слышал такое? У ее родителей хватило мозгов назвать девчонку Италией! Наверное, всю жизнь тосковали по родине.

Италия обиженно поджала губы.

– А это Нойс, Герб.

Я улыбнулся. Нойс было под тридцать. Не знаю, почему я так решил. Выглядела она замечательно. Круглое лицо, длинные волосы, тонкая, застегнутая чуть ли не до подбородка блузка, оранжевые шорты. В лучшем случае она доставала мне до плеча, но ноги у нее были длинные. И она не пользовалась никакой химией. У нее все было от природы – и губы, и груди. Ну, все, что надо. Настоящее ископаемое по нашим временам.

Я засмеялся:

– Знакомство закрепим на берегу.

Брэд под столом пнул меня, но я его не понял:

– Поваляемся на песочке… Поджарим рыбку…

Италия с испугом оглянулась на Нойс:

– Мы не любим рыбу…

– Ну и черт с ней! – весело хохотнул Брэд. – Я ведь не о рыбе. – И пояснил: – На берегу можно раздеться.

10

Я снимал Итаку.

Скрытая камера. Я снимал Итаку.

В Итаке давно исчезли сады, вымерли сосны. Камень и бетон затопили землю. Запах химии подчеркивал унылый пейзаж. Проезжая мимо клиники, я решительно притормозил. Привратник поднял голову, но эмблема «СГ» на капоте машины его успокоила.

– Как здоровье патрона? – осведомился я.

– Доктора Фула? – не понял он.

– Разумеется.

– Доктор Фул в форме.

– Сколько лет вашему патрону?

– Зачем вам это?

– Мне думается, что в его возрасте побои переносят уже не так легко…

– Чего вы хотите?

Привратник потянулся рукой к звонку, но я нажал на педаль газа, и клиника осталась позади. Я знал, что привратник обязательно передаст нашу беседу доктору Фулу. Меня это устраивало.

11

Едой и напитками мы запаслись у старого Флая.

Этим занималась Нойс. Мы не ошиблись, поручив дело именно ей. Похоже, старик питал к Нойс слабость. Он даже не торговался с ней. Мы получили все, что хотели, старик даже присовокупил кое-что от себя. У него же мы взяли кое-какую снасть.

Туман рассеялся, легкий ветерок с океана гнал по шоссе обрывки газет.

– Неужели тут не осталось ни одной рощицы?

Ответила Нойс. Голос у нее был ровный и мягкий:

– Последнюю вырубили лет пять назад. Это у Старых дач. Теперь там нет ничего. Только рыбьи скелеты.

– Лесу трудно устоять перед песками, – кивнул я в сторону грязных дюн.

– Пески тут ни при чем. Рощи вырубили.

– Вырубили? Зачем? – наивно удивился я.

– А зачем бьют стекла в заброшенных домах?

Я хмыкнул, и в этот момент за поворотом открылся океан. Низкие, зеленые от протухших водорослей косы делали его необыкновенно плоским. Но свою гигантскую ширь он сохранил.

Я мучительно соображал, чего же тут не хватает?

Ну да! Чайки! Я не видел ни одной чайки!

Много лет назад я жил в этом городе. Он был невелик, его окружали зеленые рощи, с океана надвигались на берег стеклянные, отсвечивающие зеленью валы. Прыгая с лодки в воду, ты сразу попадал в призрачный таинственный мир. Теплая вода туго давила на уши, выталкивая вверх – к солнцу, к визгливым чайкам, к свежему ветру. А сейчас… Даже песок погиб, превратившись в бесцветную грязноватую пыль, перемешанную с серой неопределенной дрянью…

Плевать, сказал я себе.

Конечно, там, в детстве, было солнечно, но там я всегда хотел жрать, там я все время искал, чем мне набить желудок. Сейчас вода прокисла и воздух провонял химией, зато я твердо стою на ногах. С мертвым океаном пусть разбираются те, кто идет за нами. Никто не приходит на готовенькое, пусть потрудятся и они.

Через бревна, брошенные поперек достаточно глубокого рва, я вывел машину на широкий пляж. Почти сразу мы увидели ржавый бетонный желоб, по которому медленно струился жирный мертвый ручеек.

Нойс не выдержала:

– Герб, почему мы не поехали в южный сектор?

– Думаешь, там лучше?

Она беспомощно пожала плечами.

– Плюнь! – Неунывающий Брэд Хоукс обнял Нойс за плечи. – Не все ли равно, где веселиться?

Бивак мы разбили под серой песчаной дюной, укрывшей нас от противного ветерка. На песок бросили чистый тент. Италия сразу повеселела, но ее подруга молча сидела на самом краешке.

– Ну? – спросил я Нойс.

– Здесь недавно проезжала машина…

– Ну и что?

– Они собирали пьяную рыбу…

– О чем ты?

Она непонимающе подняла на меня глаза.

– Когда ты была здесь в последний раз?

– Лет семь назад… Видишь, вон там, прямо в океан, спускаются трубы… А на них торчат эти домики-скворечни… Там дежурят сотрудники санитарной инспекции… Говорят, химики «СГ» в чем-то просчитались, и океан умер…

– Ну, убить океан не так-то просто.

Будто подтверждая мою правоту, глянцевито блеснув, в воздух взметнулась и шумно обрушилась обратно в воду, подняв столб брызг, крупная рыбина. Италия и Брэд засмеялись. Они уже успели обняться.

Нойс удивленно взглянула на меня:

– Ты правда собираешься ловить рыбу?

– Зачем же я брал снасть?

– Оставь это.

– Почему?

– А ты войди в воду…

Глаза Нойс выражали столь явную неприязнь, что я, не оглядываясь, по колени вошел в воду. Ноги сдавило маслянистым неприятным теплом, кусочки битума и нефтяные пятна слабо вращались в поднятых мной водоворотах. А у самого дна, в мутной колеблющейся жути, проявилось нечто длинное, неопределенное, движущееся… Только усилием воли я заставил себя стоять на месте не двигаясь… А длинная тень, странно подергиваясь, подходила все ближе и, наконец, холодно ткнулась мне в ногу.

Я похолодел. Это была рыба.

Она была большая. Она неуверенно двигала плавниками.

Она неестественно горбила спину, невидяще поводила телескопическими глазами и не обратила никакого внимания на то, что я осторожно провел по ее горбатой спине ладонью. «Пожалуй, тут и впрямь не сильно-то порыбачишь, – прикинул я. – Какой смысл охотиться за тем, что само идет в руки?»

Издали донесся смех Брэда.

Еще одна рыба медленно ткнулась в мою ногу.

Не выдержав, я побрел на берег.

– Ты знала об этом? – спросил я Нойс.

– Конечно. Как все.

– И не предупредила?

– Ты же из санитарной инспекции. Ты должен знать, что в Итаке не едят рыбу.

– Что ж, – сказал я. – Придется пить. – И притянул Нойс к себе.

12

Когда мы возвращались, дымка над городом сгустилась, едко бил в ноздри запах все той же химии. Дым из труб уже не поднимался вверх, он, как подушкой, плотно придавил Итаку. Веселенькая прогулка, думал я, незаметно снимая окрестности. Потом мы отправили женщин переодеваться и ввалились в «Креветку».

– Глотка пересохла, – пожаловался Хоукс.

Старый Флай сердито засмеялся. Его смех походил на лай. Продолжая лаять, он ткнул пальцем в висящий за стойкой плакат: «Не бросайте окурки в унитаз! Смывая их, вы теряете от пяти до восьми галлонов чистой воды!»

– От пяти до восьми, точно, я сам подсчитал! – Старый Флай трясущимися руками набил трубку. – Прикройте дверь, тянет химией. – И, добавляя содовую в виски, сварливо пожаловался: – Проклятая погода. Раньше у нас лили дожди, а теперь этот кисель… Плохие, плохие времена…

13

К появлению Нойс и Италии ужин, заказанный старому Флаю, был готов. Кальмары, устрицы, дарджентский краб. Хозяин заведения презрительно хмыкнул: это все можно есть, это из банок.

Брэд прохрипел:

– Не хочу из банок. Хочу в постель.

Италия хотела того же. И они исчезли.

Унылый мальчишка в грязной форменной курточке поменял пепельницу и, встав у стойки, от нечего делать глазел на нас. Как правило, нечто вроде согласия между мужчиной и женщиной возникает сразу. Или не возникает. Нойс сбивала меня с толку. Я все еще не понимал, чего она хочет и почему дуется. Не то чтобы она возбуждала меня, мне нужно было прикрытие. Поэтому я и спросил:

– Пойдешь со мной?

Она беспомощно улыбнулась.

14

Я вел машину сквозь сплошную стену дождя.

Нет, не сквозь стену. Старый Флай был прав, сквозь кислый кисель.

И вообще, подумал я, в такую погоду за руль садятся исключительно идиоты.

– Поднимись в сорок третий номер.

Припарковав машину, я поднялся к себе. Нойс сидела в кресле и внимательно разглядывала комнату. «Они здесь все запуганные», – с неудовольствием отметил я. И посоветовал:

– Прими душ.

Она неуверенно кивнула.

Я дождался, когда из ванной послышался шум воды, заказал кофе и выключил свет. Открыть окно оказалось делом секунды. Я выставил наружу загодя приготовленную пробирку. Если бы кто-то и увидел меня с улицы, мало ли чудаков в такой дождь могут открыть окно? Капли шумно разбивались о подоконник, противно сползали по голой руке. Я попробовал на язык – сильно кислило. Когда пробирка наполнилась, я плотно заклеил ее специальным пластырем и сунул в карман куртки. Таким же образом я поступил со второй. Потом набрал целый стакан дождевой воды, включил свет и удивился – дождевая вода отливала мутью.

Скрип двери заставил меня обернуться.

На пороге ванной, придерживая рукой полы халата, стояла Нойс.

– Что ты делаешь? – Она явно была испугана.

– А ты? – рассердился я.

– Зачем тебе дождевая вода?

Я демонстративно выплеснул воду.

– Чего ты боишься, Нойс?

– Бэд Стоун вот так же собирал дождевую воду… И водопроводную…

– Ты знала «нашего Бэда»?

– Он был моим мужем.

– Прости…

Сообщение Нойс застало меня врасплох. Почему-то мне в голову не приходило, что в Итаке до сих пор живут люди, близко знавшие Бэда. Но зачем нужна была эта вода полицейскому?

– Существует специальное распоряжение санитарной инспекции, Герб… Вода, почва, воздух Итаки не могут быть объектом частных исследований…

– Я не исследователь.

– Бэд говорил так же…

Я злился. Нас могли слушать.

Скорее всего, нас уже давно слушали.

Я схватил Нойс за руку:

– Мы что, пришли сюда болтать?

Одновременно я прижал к губам палец.

Я уже понял, что не надо было тащить Нойс в номер.

Но кто мог знать, что она бывшая жена «нашего Бэда»?

Все еще прижимая палец к губам, я толкнул Нойс в постель. И услышал стук в дверь.

15

Нойс вздрогнула. Я втолкнул ее в ванную:

– Сиди здесь, пока не позову, – и подошел к двери: – Кто там?

– Откройте, Гаррис. Санитарная инспекция.

– Какого черта вам нужно?

– Откройте, – повторил Габер.

Я открыл. Первым вошел он, за ним еще два крепких парня в униформе «СГ».

– Нашим приказам следует подчиняться сразу, – хмуро заявил Габер. Его длинные локоны были мокрыми. – Ты ездил к океану, говорят, входил в воду. К сожалению, с двух часов дня, уже после твоего отъезда, эта зона перешла в разряд опасных – там недалеко в воде обнаружили труп моргача. Тебе не обязательно знать подробности, но меры следует принять. – Он вынул из кармана плоский флакон. – Десять капель на ночь, Герб. Утром повторишь.

Затрещал телефон. Я вопросительно глянул на Габера.

– Возьми, возьми, – усмехнулся он.

– Герб! – Хриплый голос Хоукса был слышен за десять шагов. – Эти подонки из санитарной инспекции притащили мне флакон какой-то дряни. Наверное, они притащат ее и тебе. Не вздумай глотать ее. Будущие твои женщины не обрадуются этому. И Нойс тебя не поймет.

– И что ты со всем этим сделал? – покосился я на Габера.

– Слил в раковину! Уж я-то знаю, чего стоит эта водичка! Не мы им нужны, Герб, они охотятся за нашими девчонками. – Он явно был разъярен. – Эти подонки уже увели Италию.

– Ладно, Брэд.

Я повесил трубку и замер.

На пороге ванной стояла Нойс.

Она успела одеться. На ней снова была длинная юбка и тонкий пуловер.

– Разве я звал тебя?

– Я должна уйти.

– Она права, – мрачно подтвердил Габер. – Она должна уйти. – Похоже, слова Брэда Хоукса окончательно испортили ему настроение. – Ты еще не знаешь, Герб, это наша вина, мы не успели тебя предупредить: многие местные жители состоят на специальном учете. Сами они, конечно, помалкивают об этом. – Он мрачно уставился на Нойс. – Это понятно. Зачем им рекламировать пониженную сопротивляемость болезни Фула.

Пониженную сопротивляемость болезни Фула… Габер так сказал, и я сразу вспомнил мерзкую старуху с уродливым младенцем в мешке на въезде в город… Нойс – потенциальная моргачка?.. Нойс – потенциальная колонистка?.. И она молчала?.. Чем теперь мне грозят ее поцелуи?

Я был взбешен. И Габер понял меня:

– Десять капель на ночь, Герб. И повтори утром. Вот тебе склянка. Обязательно пей из нее. И не слушай никаких болтунов. Со всеми вопросами обращайся к нам. Болезнь Фула не лечится, но иногда ее можно предупредить.

Я поднял глаза на Нойс.

Она улыбнулась.

– Идем, – кивнул Габер, и Нойс послушно пошла впереди него.

Хлопнула дверь. Я облегченно вздохнул. «Они, несомненно, что-то подозревают… Удалось ли мне обмануть Габера? Поверил ли он в мой испуг? Если и поверил, – прикинул я, – в моем распоряжении только эта ночь… Ночь, которую, по мнению Габера, я проведу без сна…»

Я с отвращением бросил принесенный Габером флакон на пол.

«Всего лишь ночь… Я сделал глупость, притащив сюда Нойс… Если я не уйду, это будет еще одна глупость…»

Не выключая свет (он будет гореть всю ночь), я закурил и подошел к окну.

Дождь почти прекратился, но редкие капли иногда шлепались о подоконник, звуки эти неприятно били по нервам. Я должен успеть… Я бросил сигарету и рассовал по карманам самое необходимое – фонарь… зажигалка… резиновые перчатки… Где-то за окном надсадно взвыла сирена… Над невидимым зданием сквозь сырой ночной воздух прорезались неоновые буквы:


ШАМПУНЬ…

ШАМПУНЬ…

ШАМПУНЬ…

Часть вторая. Счастливчики из Итаки

1

Портье в холле спал.

Бесшумно скользнув за дверь, я вывел машину за ограждение.

Бензобак был почти пуст, но я и не собирался покидать Итаку на машине. Старые дачи – вот мой путь! Я наметил его чуть ли не в первый день, и теперь пора пришла. Пересекая Святую площадь, я притормозил возле клиники. Привратник посветил фонарем на мое удостоверение:

– Вы не внесены в список лиц, имеющих допуск в клинику.

– А разрешение Габера вас устроит?

– Габера? Ну конечно.

Я включил радиотелефон. Габер откликнулся сразу:

– Что там у тебя, Герб?

– Я хочу увидеть доктора Фула, – ответил я, стараясь вложить в голос как можно больше испуга и растерянности.

– Зачем? Я же оставил лекарство.

– Я буду спокойнее, если сам поговорю с ним.

– Тебя так разобрало? – со вполне понятным удовлетворением усмехнулся Габер. И разрешил: – Ладно. Только в следующий раз не умничай. И помни, что утром тебе на дежурство.

2

Фонари освещали песчаную дорожку, но холл не был освещен.

Привратник успел предупредить службы: меня встретила высокая тощая сестра в белом халате. Я не нашел сочувствия в ее укрывшихся за очками глазах, но задерживать она меня не стала, сразу провела в кабинет. Типичная лекарская дыра – стеллажи, загруженные книгами, справочники, химическая посуда. На стене висело несколько увеличенных фотографий. Я удивился: среди них висела фотография «нашего Бэда».

– Подождите здесь. – Сестра сурово глянула на меня. – Я еще не знаю, примет ли вас доктор Фул. – И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Стеллажи… Рабочий стол… Два кресла… В углу сейф с цифровым замком. Вскрыть такой – плевое дело, но я не торопился. Перевернул страницу раскрытой книги и увидел карандашные отметки на полях. «…Людям давно пора научиться беречь то, что не идет прямо на производство свиных кож или, скажем, швейных машин. Необходимо оставить на земле хоть какой-то уголок, где люди находили бы покой от забот и волнений. Только тогда можно будет говорить о цивилизации…»

Я взглянул на титул. Роже Гароди. «Корни неба».

– Собачья чушь, – сказал я вслух.

– Вы находите?

Я вздрогнул и обернулся.

Доктор Фул был откровенно пьян, синяки его тоже не украшали.

– Чушь? – повторил он нетвердо. – А то, что мы в массовом порядке травим рыбу и птиц, напрочь сводим леса, тоже чушь?

– Я видел Потомак и Огайо, – возразил я. – Эти реки считались мертвыми, но мы взялись за них, и теперь воду из них можно пить…

– Вам налить? – Доктор Фул уже держал в руке бутылку и два стакана. – Я где-то видел ваше лицо…

– Я вытащил вас из «Креветки». Помните?

– О да. Зачем вы это сделали? – равнодушно спросил он.

– Ну, не знаю… Взаимовыручка… Лучше ответьте на мой вопрос.

– Вы о поголубевших Потомаке и Огайо? – Доктор Фул в упор взглянул на меня. Его глаза, обведенные синими кругами, были огромными и пронзительными, как у спрута. В какой-то момент он перестал казаться пьяным. – Вам приходилось бывать в Аламосе?

– Нет.

– Сточные воды там сбрасывают прямо в океан, на волю течений. Удобно, конечно, но течения там замкнутые, все дерьмо выносит на берег. Жители Аламоса первыми узнали, что такое красный прилив. Это когда вода мертва, а устрицы пахнут бензопиреном.

– Разве устрицы какого-то Аламоса важнее благосостояния всей страны?

– А, вы о пользе… – протянул доктор Фул.

– А Парфенон приносит пользу? – вдруг быстро спросил он, и его глаза агрессивно сверкнули. – Если Парфенон срыть, освободится место для огромной автостоянки. А собор Парижской Богоматери? Снесите его башни, какой простор откроется для автомобилистов и пешеходов! А преториумы римских форумов? А Версаль? А Тадж-Махал? А Красный форт? Чего мы трясемся над ними, какая от них польза? Какие-то зачумленные гробницы, правда?

Все же он был пьян.

Я намеренно громко подчеркнул:

– Ну, нам-то с вами ничего не грозит. Итаку охраняет санитарная инспекция.

Он нехорошо рассмеялся:

– Санитарная инспекция!.. Ну да… Но после смерти Бэда Стоуна какой толк говорить о ней?

– Да, конечно, – наигранно вздохнул я. – Болезнь Фула… Она же не лечится… Вам не удалось спасти нашего Бэда…

– Спасти?

– Ну да.

– Вы видели человека, которого спасли после того, как выбросили с седьмого этажа?

– Выбросили?

– А с чего бы он сам полез в окно?

– Ну как? Говорят, отчаяние. Он заразился.

– Не городите вздор! Болезнь Фула не заразна.

– То есть как? – изобразил я смятение. – Я как раз приехал к вам посоветоваться… – Я знал, что нас слушают. – Я был у океана и касался пьяной рыбы… Значит, я не заразился?

Доктор Фул плеснул в стакан из бутылки.

– Когда появились первые больные, я тоже ничего не понимал. Я искал возбудителя эпидемии и не находил его. Это Бэд подсказал мне, что искать нужно снаружи. Такая у него была манера высказываться. Тогда я взялся за воду Итаки и провел серию опытов на собаках и мышах. Я поил их дождевой водой, артезианской и опресненной из океана. Результаты оказались поразительными. Через неделю погибла первая собака, потом мыши. Все животные перед смертью были дико возбуждены, они лаяли и пищали, не могли усидеть на месте. Я исследовал их мозг. Полная атрофия.

– Ну да… Пьяная рыба… – вспомнил я. – Это как-то связано с тем, о чем вы рассказываете?

– В Итаке всегда любили рыбу, – усмехнулся он. – Вы, наверное, тоже из любителей. Нас долгое время кормил океан. Кто мог подумать, что скоро мы начнем его бояться? В тканях рыбы и устриц я обнаружил массу ртутных агентов. Понимаете? Там оказался вообще колоссальный набор. Некоторые ингредиенты даже не поддавались идентификации. Все, что можно о них сказать, – так это только то, что они существуют и что они крайне вредны. А ведь той же дрянью сейчас насыщены земля и воздух Итаки. Когда сами по себе, без всяких видимых причин, начали погибать деревья, поступил приказ – вырубить все рощи. Зачем тревожить людей, правда?

Доктор Фул не видел меня. Ему хотелось выговориться.

Но смелости ему было не занимать. Пошатнувшись, он дотянулся до висевшего на стене белого больничного халата:

– Накиньте это на себя.

3

Палата, в которую мы вошли, была освещена тусклым ночником.

Головы лежащих на койках людей казались очень большими. Ни один из них не шевельнулся, не проявил к нам интереса. Но они не спали. Я убедился в этом, наклонившись над ближайшей койкой. Больной почувствовал, что свет ослаб (его лицо накрыло тенью), и неестественно часто заморгал. В уголках глаз скапливались мутные слезы, полосуя отчетливыми следами бледную отечность щек.

– Этот человек с детства был глухонемым, – почти трезвым голосом заметил доктор Фул. – Болезнь Фула сделала его еще и неподвижным. То же случилось с его женой и ребенком – они всегда кормились рыбой с рынка. Теперь они трупы. – Он сжал кулаки. – Они хуже чем трупы, потому что могут функционировать в таком виде годами. Не пугайтесь, – предупредил он меня на пороге следующей палаты.

Единственный ее обитатель сидел на тяжелой, привинченной к полу металлической койке. В каком-то неясном угнетающем ритме он безостановочно бил перед собой огромным опухшим кулаком. Скошенные выцветшие глаза непрерывно и судорожно моргали.

– И так уже три года. Типичный моргач, по классификации санитарного инспектора Сейджа. Кто поедет в город, забитый такими уродами? Потому болезнь Фула и объявили заразной. Это как бы дает право администрации «СГ» изолировать моргачей в особой зоне.

В следующей палате в металлическом кресле, пристегнутая к нему ремнями, сидела женщина лет тридцати. Возможно, она была когда-то красивой, но морщины и язвы, избороздившие ее лицо, не оставили от красоты никаких воспоминаний. Скорее она вызывала отвра щение.

Фул нежно погладил женщину по сухим ломающимся волосам.

Дергаясь, часто моргая, хватая ртом воздух, женщина силилась что-то сказать, но у нее ничего не получалось.

– Когда ей исполнилось двадцать лет, – злобно глянул на меня доктор Фул, – у нее заболели ноги. Боль в суставах была такой сильной, что она потеряла возможность передвигаться. Потом она стала слепнуть – самый первый и верный признак болезни Фула. Нарушения речи, язвы. Болезнь сказалась на интеллекте, она разучилась читать. Вся ее семья питалась рыбой, вылавливаемой в нашей бухте.

– В нашей бухте?

– Ну да.

– Но рыба из бухты может уходить в другие места!

– Она и уходит. Все разговоры о строительстве специальной дамбы остаются только разговорами.

– Но…

– Оставьте! – отмахнулся доктор и открыл дверь очередной палаты.

Ее обитатель, мальчик лет пятнадцати, был неимоверно толст. Весом, наверное, он превосходил Хоукса. Он увидел нас, и кровь прилила к его быстро и неприятно моргающим глазам. Яростно зарычав, он сжался, как для прыжка, но не смог даже оторваться от кресла.

– Я долго надеялся, что он хотя бы научится писать, – невесело признался доктор Фул. – Пиши, Томми!

Мальчик тяжело засопел, но кровь отхлынула от лица.

Часто моргая, толстыми, как сосиски, пальцами он ухватил сломанный карандаш и, дергаясь, постанывая, вывел на мятом листке бумаги:


tummi

flibrg


– Его так зовут… Томми Флаберг… – пояснил доктор. – Скажем так, год назад он выглядел крепче…

И все это время, переходя из палаты в палату, я вел скрытую съемку.

Я снимал лица и истерику моргачей, снимал доктора Фула. Никто не мог видеть работу скрытых камер, но когда доктор Фул вдруг выдохнул: «Хватит!» – я невольно замер.

Но он имел в виду другое.

– Почему вы не спрашиваете, почему я не кричу о происходящем на всю страну?

– Мне не надо этого объяснять. Я видел, что они делали с вами в «Креветке».

– Вы бы видели, что они сделали с Бэдом…

Мы вышли в коридор. Доктор Фул вдруг заторопился, наверное, ему хотелось быстрее вернуться к бутылке. В кабинете он сразу налил почти полный стакан. Я снял и это. Сам по себе доктор Фул не внушал мне симпатии. «Если его придется ударить, – подумал я, – то лучше ногой».

Но потом я передумал.

Я ударил его ребром ладони чуть ниже желтого оттопыренного уха.

Странно ахнув, доктор упал грудью на стол. В карманах не оказалось никаких ключей, но спецкурс по открыванию сейфов в АНБ читали виднейшие специалисты. Кое-кто из преподавателей в свое время имел дело с самим Батистом Траваем, который был больше известен под кличкой Король алиби. Видимо, это он вскрыл в 1911 году сейф швейцарской компании «Мессажери маритм», но никто этого так и не доказал. За пять минут я вскрыл сейф и выгреб из него медицинские карты, пачку крупных купюр, сводку химанализов, а также пистолет с двумя запасными обоймами.

Пистолет я сунул за пояс, потом перетащил доктора на диван. За этим занятием меня застигла сухопарая сестра.

– Что с доктором Фулом? – подозрительно спросила она.

– Алкогольное отравление. – Я подошел к дверям и запер их на торчавший из скважины ключ. – Кто сегодня дежурит в клинике?

– Апсайд и Герта. Вызвать их?

– Да нет. Пусть дежурят.

– Что вы собираетесь делать?

– Всего лишь привязать вас к креслу. И заткнуть вам рот.

Страх сестры вызвал у меня отвращение. К счастью, у нее хватило благоразумия не сопротивляться.

4

Переснимая документы, я не забыл о ней.

Сестра дрожала от страха и все же косилась на диван – как там доктор Фул? Кажется, она жалела этого спившегося человечка. Я усмехнулся. Если меня бросят на такой диван… Найдется человек, который посмотрит на меня с жалостью?.. Может, Джек Берримен?.. Не думаю… Он не простил бы мне поражения… Джой?.. С чего бы это?.. Шеф?.. Уж он постарался бы, чтобы я не встал с дивана… И был бы прав… Доктор Хэссоп?..

Я покачал головой.

На секунду всплыла в памяти Нойс, но я только усмехнулся такому нелепому видению…

И вдруг вспомнил – Лесли! Ну конечно, Лесли! Человек, против воли которого я разорил фармацевтов Бэрдокка и застрелил эксперта. Он может меня пожалеть, если говорил правду. Это ведь он однажды сказал: «Твои подвиги фальшивые. Преступление никогда не окупается, Миллер».

Ладно. Не будем об этом.

Я не собирался делать Лесли символом добродетели.

Закончив съемку нужных мне документов, я взглянул на сестру.

Не знаю, что она там прочла в моих глазах, но она ощерилась. Она совсем, оказывается, не боялась меня, ее беспокоил вид валяющегося на диване доктора. Она хотела ему помочь. Ничего, решил я, подождет час-другой… Мне этого хватит… Закрыв кабинет на ключ, я бесшумно спустился в холл. Мне хотелось поскорее покинуть проклятое место.

Привратнику я сказал:

– Если меня спросят, я в «Креветке».

Он ничего не знал о моих переживаниях, но кивнул:

– Конечно, доложу. А вас непременно будут спрашивать? Кто?

– Скорее всего, Габер. Но может, и сам Сейдж. Но это все равно. Вы ведь знаете, где я буду…

5

На полпути к Старым дачам радиотелефон включился.

«Джип Гарриса брошен возле клиники Фула…»

«Доктор Фул не берет трубку…»

«В клинике Гарриса нет…»

«Гаррис напал на старшую медсестру…»

«Изнасилование?.. – Санитарный инспектор Сейдж был весел. – Перекройте все выходы из города…»

Я усмехнулся и взглянул на часы.

Скоро начнет светать. Мое время истекало.

6

Машину я бросил под глухой стеной, отгоражива ющей Старые дачи от внешнего мира. Смолк мотор, навалилась гнетущая тишина. Под ногами слабо светились гнилушки, невидимо хлюпал слабый накат. Только чуть правее во тьме вспыхивали над водой звездочки сигарет – покуривала выдвинутая в бухту охрана.

Затянув пояс надежной, как спасательный круг, непромокаемой легкой куртки, я медленно вошел в маслянистую тяжелую воду. Погрузился по пояс, по плечи, потом оттолкнулся ногой от скользкого дна и поплыл, с трудом преодолевая бьющий в нос гнусный запах. Пару раз я отдыхал под осклизлыми каменными быками, на которых лежали выдвинутые в бухту сливные трубы. Теперь сигареты вспыхивали уже прямо надо мной, метрах в трех, не больше. Но я двигался совершенно бесшумно, радуясь тому, что мертвая вода не светится. Я заплыл уже далеко, в зону медленных мертвых водоворотов, над которыми стояли смутные шапки нерастворяющейся пены. Заполнив водой несколько пробирок, я надежно спрятал их в специальном кармане.

Если бы куртка не вздулась одним большим пузырем, я пошел бы ко дну. Но куртка держала меня надежно. Все равно я выбился из сил, пока выполз наконец на отмель, простирающуюся все под той же глухой бетонной стеной, отделяющей Старые дачи от внешнего мира. Слепящий луч прожектора пробежал по берегу и, чуть не задев меня, ушел вправо. Нащупав какой-то вход, я оказался в вонючем переулке (а может, это от меня так несло) – в темной резервации моргачей, такой безмолвной, что казалось, тут нет ни души.

И вдруг я увидел тень.

В тусклом свете слабого фонаря прямо передо мной сидел на песке сгорбленный лысый старик. С каким-то невероятным, поистине идиотическим упорством он пересчитывал пальцы левой руки.

– Это три… – шептал он, отгибая палец. – Это три… Наверняка три… Я же помню…

– Эй! – негромко окликнул я старика. – Где начинается брод на ту сторону? Тут должен быть брод, я знаю. Покажи – где. Я заплачу.

Оставив пальцы, старик бессмысленно заморгал:

– Ты заплачешь?

– Да нет, – сказал я нетерпеливо. – Я заплачу. Понимаешь? Дам денег.

– Ты не будешь плакать… – Это, кажется, успокоило старика. Он опять растопырил пальцы левой руки: – Наверное, четыре… Да, четыре… Непременно четыре… Так должно быть…

Я встряхнул его:

– Старик, тут должен быть брод! Как мне перейти на ту сторону бухты?

Кажется, он что-то понял. По крайней мере, поманил меня за собой. Но дом, в который мы попали, больше походил на сарай. Похоже, он служил и людям, и голубям. Птицы сидели на шесте и на балке, стайками возились на загаженном полу, и тут же, на брезенте, заляпанном всякой дрянью, под окном, забранным металлической решеткой, лежал на животе толстый полуголый дебил, держа за ногу рвущегося в беспамятстве голубя. Оскаленные желтые зубы, пена на губах, вытаращенные моргающие глаза. Нельзя было понять: смеется моргач или собирается убить птицу?

Старик ласково погладил дебила по плечу.

– Где брод? – напомнил я.

Опять калитки, грязные переходы, вонь… Мне казалось, мы идем наугад… Где-то далеко за нашими спинами грохнул выстрел. Потом второй. Наверное, люди Габера обнаружили брошенную машину. Сейчас они блокируют резервацию, подумал я. И как раз очередной переулочек уперся в грязную воду. Тут даже стены не было. Грязный вонючий переулочек уперся в бухту. Слабый накат шевелил грязную пену прямо под ногами. А прожекторы шарили теперь уже по всему берегу.

Я ткнул моргача пистолетом:

– Где брод?

Старик трясущейся рукой указал на воду.

– Хочешь меня утопить?

Старик не ответил. И я тоже умолк, потому что в смутном отсвете фонаря увидел деревянный домишко, каких в Итаке когда-то было много. Домишко покосился, каменный фундамент оброс липкой зеленью, а невдалеке торчали из песка черные как уголь останки разбитой шхуны.

Это, несомненно, была «Мария» старого Флая.

Но уже не так далеко выли сирены санитарных машин. Некогда было взирать на обломки далекого прошлого. Оттолкнув старика, я ступил в маслянистую грязную воду. Только бы не угодить в илистую яму! Я брел во тьме, иногда по шею в вонючей воде. Я хрипел, но не останавливался. Я пытался не дышать, а потом всем ртом хватал мерзкий прокисший воздух. Я не хотел попасть в руки Габера или старшего санитарного инспектора, и это здорово меня поддерживало.

Когда, измученный, выдохшийся, я выполз наконец на песок на другой стороне бухты, в колонии моргачей вовсю мелькали многочисленные огни. А выше, гораздо выше, скорее всего над Святой площадью, проступали сквозь влажный воздух знакомые очертания неоновых букв:


ШАМПУНЬ…

ШАМПУНЬ…

ШАМПУНЬ…


Я представил себе растерянную физиономию Габера, его промокшие от пота локоны, и блаженно растянулся на теплом песке. Дождь, вдруг полившийся с темного невидимого неба, оказался кислым, противным на вкус, но он не мог испортить мне настроение. Я знал, что вертолет Консультации кружится где-то вблизи, в черном, сожженном кислотами небе. И Джек Берримен не может не заметить меня. Он обязательно меня заметит. Ведь он ищет не просто Эла Миллера. Он ищет свою удачу, он знает, что за ней стоит:

ВОСЕМЬ ПРОЦЕНТОВ!

...


Р. S.


Шеф, доктор Хэссоп, Джек Берримен, Кронер-младший и я расположились в демонстрационном зале.

– Эл, – попросил шеф, – внимательно посмотри фильм. Собственно, это еще не фильм, это только нуждающиеся в монтаже эпизоды. Но уверен, ты что-нибудь нам подскажешь.

Он подал знак, и сноп лучей выбросился на экран.

Прямо на нас глянуло жуткое, с выпученными глазами, лицо моргача, ухватившегося за ноги рвущегося голубя.

Мертвые дюны, ядовитая слизь, сочащаяся по бетонным желобам, ржавые трубы на каменных быках, низвергающие в бухту мертвую блевотину комбината «СГ»…

– Неплохо бы добавить нежной океанской голубизны… – подсказал я. – И белоснежные паруса шхуны «Мария».

Шеф согласно кивнул.

Плоский берег… Горбатая тень пьяной рыбы…

Тусклые лица завсегдатаев бара «Креветка», разбитое лицо доктора Фула, таблицы химических анализов, мерзкие домишки резервации моргачей, цветные дымы над трубами. А потом на фоне этих мертвых пейзажей, на фоне серых песчаных кос, забросанных омерзительной зеленой слизью, возникло энергичное живое лицо еще не старого, уверенного в себе человека. Улыбаясь, он бросал в озеро крошки раздавленной в ладони галеты…

– Президент «СГ», – пояснил Джек Берримен.

По уверенному лицу президента пополз черный титр:


ГОМО ФАБЕР…


Он обрывался многоточием.

...

…ПРОТИВ ГОМО САПИЕНС…


И мы увидели… Нойс!

Она стояла над пузырящейся кромкой ленивого гнилого наката.

На ней был красный купальник, ослепительный даже на ее загорелом теле.

Океан пузырился, он цвел, он выдыхал гнилостные миазмы. Он был мертв. Казалось, Нойс тонет в его тяжелых испарениях. Она задыхалась. Ей нечего было противопоставить смерти.

– Кто эта красавица?

– Моргачка, – ответил я.

Повинуясь замыслу шефа (он хотел найти в Итаке ад), энергичное лицо президента «СГ», нежное лицо Нойс и мерзкая маска рыдающего моргача начали медленно совмещаться, образуя какое-то новое уродливое, отталкивающее лицо, крест-накрест перечеркнутое титром:


БЛАГОДАРИТЕ «СГ»…

ЧЕЛОВЕК БУДУЩЕГО…


«И не бросайте окурки в унитаз… – вспомнил я. – Смывая их, вы теряете от пяти до восьми галлонов чистой, всем необходимой воды…»

Вспыхнул свет.

– Эл, – шеф доверительно улыбался, – для комбината «СГ» и для военного министерства мы смонтируем ленты по-разному. Ты добыл значительный материал. Чрезвычайно значительный. Ты здорово поработал. – И так же доверительно протянул руку: – Восемь процентов наши.

Ловля ветра

1

Молчание, Эл, молчание. Нарушая молчание, ты подвергаешь опасности не просто самого себя, ты подвергаешь опасности общее дело.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Чем дальше на запад, тем гласные мягче и продолжительнее.

Пе-е-ендлтон… Ло-о-онгвью… Бо-о-отхул… Тяни от всей души, никто не посмотрит на тебя как на идиота, потому что бобровый штат всегда осенен мягким величием Каскадных гор.

Но железнодорожная станция Спрингз-6 пришлась мне не по душе.

Полупустой вокзальчик, поезда, стремительно пролетающие мимо, старомодный салун…

Разумеется, я не ждал толчеи, царящей на перронах Пенсильвания-стейшн или на бурной линии Бруклин – Манхэттен, но все же Спрингз-6 могла бы выглядеть живее. Я выспался в крошечном пансионате (конечно, на Бикон-стрит, по-другому аборигены назвать главную улицу не могли), прошелся по лавкам и магазинам (по всем параметрам они уступают филиалам «Мейси», «Стерна» или «Гимбелса», но попробуйте сказать это биверам – бобрам, как называют жителей штата). Я даже посетил единственный музей городка, посвященный огнестрельному оружию. Там были неплохие экземпляры кольтов и винчестеров, но все в безнадежном состоянии – зрелище тоскливое, невыносимое.

Короче, скучища.

И главное, никто ко мне не подошел.

Ни на узкой улочке перед музеем, ни перед витриной «Стерна», ни в пансионате. А если я вдруг ловил на себе чей-то взгляд, это оказывался ленивый зевака.

Вечером я отправился на вокзал.

На этом, собственно, моя работа кончалась. Войду в вагон, проследую три перегона и выйду на Спрингз-5, где на стоянке автовокзала найду машину, оставленную Джеком Беррименом. Вот и все, потому что человек, который должен был подойти ко мне в городке Спрингз-6, так и не подошел.

Несколько фермеров (из тех, что тянут гласные особенно долго) с плетеными корзинами да компания малайцев (так я почему-то решил) – вот все пассажиры. Малайцы были смуглые, с плоскими лицами оливкового оттенка, с очень темными, поблескивающими, как бы влажными глазами, с выпяченными толстыми губами – кем им еще быть, как не малайцами? И волосы – прямые, чуть не до плеч. Они быстро, по-птичьи, болтали, я разобрал несколько слов – кабут или кабус , а еще – урат ; голоса звучали низко, чуть в нос, но по-птичьи высоко взлетали. Китайцев и японцев я бы сразу узнал, это, наверное, были малайцы. Что их занесло на бедную станцию? Туристы? Но гида с ними не было… Студенты? Что им тут делать?..

Впрочем, мне было все равно, как они сюда попали. Малайзия далеко. Острова, вулканы, фикусы… Какое мне до них дело?

Со стороны гор потянуло пронизывающим ветерком.

Я подошел к кассе и постучал по толстому стеклу. Кассир, не старый, но уже прилично изжеванный жизнью (явно из неудачников), опустил на нос очки и вопросительно улыбнулся. До меня никак не могло дойти, почему он сидит в этой дыре, почему не покинет застекленную конуру? Взял бы пару кольтов в музее огнестрельного оружия и устроил приличную бойню на фоне подожженной бензоколонки. Наверное, решил я, он из коренных биверов. И лицо бобровое, в усиках. Уверен, что, будь у него хвост, он тоже оказался бы плоский.

– Откуда тут коричневые братцы? – спросил я у кассира, заказав билет. – Все одинаковые, как бобы, не отличишь одного от другого. Тут же не Малайский архипелаг.

– А они что, живут на островах?

– А где им еще жить? – пожал я плечами. – Дома у них тесно, вот и болтаются.

Теперь кассир пожал плечами:

– Зато посмотрят мир.

– У вас всегда так пусто?

– Иногда бывает, – протянул кассир (он был настоящий бивер). – Но на самом деле Спрингз-6 не такое уж глухое место.

– Все равно наплыв пассажиров вам не грозит.

– Для нас лишний десяток – уже наплыв.

Я молча сунул в окошечко десятидолларовую банкноту. Кассир принял ее как бы нехотя, но посмотрел на меня внимательно.

– Если кого-то ждете… Прогуливался тут один… Я все замечаю… Правда, зрение сдает, совсем ни к черту… Никаких подробностей… Ну, ходит и ходит человек…

– Зрение надо беречь, – понимающе заметил я и сунул в окошечко еще одну банкноту.

– Если вы про внешность, то кое-что я все-таки рассмотрел. – Кассир с уважением кивнул мне. Тертый бобер, хотя и неудачливый. – Ну, шляпа… Довольно потрепанная… Длиннополое пальто… Оно показалось старомодным… Последний раз я видел такое пальто лет десять назад на Сильвере Лаксте. Он не был моим приятелем, – почему-то объяснил кассир, – но иногда мы встречались. У него была слабость к старым вещам. А может, экономил. А этот человек еще и сутулился… Я даже подумал, что это святой отец, снявший сутану, но он закурил… Не знаю, может, святые отцы нынче курят, но для меня – это перебор.

– На какой поезд он взял билет?

– У меня он билет не брал.

– Он местный?

– Не думаю.

– Куда же он делся?

– Наверное, взял билет в кассовом автомате. – Бивер откровенно дивился моему невежеству. – Если так, то найдете его в поезде. Других поездов до утра не будет.

Я кивнул.

В стороне от кассы я вытащил сигарету и щелкнул зажигалкой.

Это все доктор Хэссоп. На пустой станции я торчал из-за него. Шеф, отправляя меня в дорогу, заметил: «Считай, Эл, это задание прогулкой. На западе тепло. Более легких заданий не бывает. Погуляешь по романтичному городку, потом к тебе подойдут. Вот и все. Никаких хлопот».

Это точно. Хлопот не было никаких.

Человек, который должен был ко мне подойти, возможно, заболел, попал под машину, неожиданно запил или просто не захотел тратить время на ненужную встречу. В конце концов, он мог незаметно наблюдать за мной, и я ему не понравился. Это доктору Хэссопу повезло: в Атланте прямо на улице к нему подошел человек – тощий, испитой, в глубоко натянутом на лоб берете. Он точно не благоденствовал, но и нищим его нельзя было назвать. Глянув по сторонам, он шепнул: «Хотите купить чудо?» Доктор Хэссоп всю жизнь гонялся за чудесами. Он неторопливо вынул из кармашка сигару, похлопал себя по карманам в поисках зажигалки и с достоинством заметил: «Если чудо настоящее». На что незнакомец, опять глянув по сторонам (явно чего-то опасался), ответил: «Чудо не может быть ненастоящим» – и поддернул длинный рукав потрепанного сырого плаща. Пальцы у него оказались длинными, нервными, а безымянный украшен перстнем, по виду медным (не из платины же). В гнезде для камня (сам камень отсутствовал) светилась яркая крохотная точка. Доктор Хэссоп утверждал: чрезвычайно яркая. «Прикуривайте». Доктор Хэссоп неторопливо прижал кончик сигары к перстню, раскурил сигару и с удовольствием выдохнул дым. После этого он спросил, сколько может стоить столь необычная зажигалка. Оглянувшись, незнакомец шепнул цену, которая в тот момент показалась доктору несколько завышенной. «Надо бы сбавить», – хладнокровно заметил он и услышал в ответ: «Милорд, я никогда не торгуюсь». Незнакомец нервничал – в нескольких шагах от них прогуливался полицейский. Вероятно, присутствие копа и спугнуло торговца чудом. Он нырнул в толпу, и доктор Хэссоп потерял его из виду.

«Но сигару я раскурил! Это невероятно, но сигару я раскурил!»

Мы сидели в разборном кабинете шефа, и доктор Хэссоп смотрел на меня и шефа с большим удовлетворением.

Ну, раскурил. Почему нет? Меня всегда удивляла энергия, с какой шеф и доктор Хэссоп гонялись за неведомыми изобретениями и искали встреч с людьми, занимающимися делами, казавшимися мне бредовыми. Впрочем, в данном случае имелось в виду нечто конкретное – странная зажигалка, упрятанная в гнезде медного (не платинового же) перстня. Не бог весть что, но заманчиво.

Я не знал, связана ли моя поездка в Спрингз-6 с человеком, предлагавшим доктору Хэссопу купить «чудо», но именно здесь, в штате красных лесов, в краю шалфея и солнечного заката, в краю истинных биверов, ко мне должен был кто-то подойти. Ни шеф, ни доктор Хэссоп не знали, кто это будет. «Ты просто должен быть терпеливым, Эл. Мы добивались этой встречи почти восемь лет». Вот и все детали. Подразумевалось, что я не буду ни о чем спрашивать.

Я взглянул на часы.

Минут через десять прибудет поезд.

Из широко растворившихся дверей вокзала вывалила на холодный перрон вся компания малайцев. Их оказалось больше, чем я думал, – десять, а может, двенадцать человек. Они были похожи, как родные братья, и тащили какие-то тяжелые саквояжи. Они прямо сгибались под этими саквояжами. Что в них? Может, сырые шкуры бобров? – ухмыльнулся я. Что им не сиделось в Диксоне или в Малакке? Они обтекали меня с двух сторон – низкорослые, крепкие, живые, смуглые, говорливые. Я отступил, чтобы не мешать им, и тяжелый саквояж с силой ударил меня по колену.

– Полегче, братец!

Судя по звуку, в саквояже находилось железо.

Хозяин тяжелого саквояжа, ростом мне по плечо, что-то быстро произнес. Голос его прозвучал сердито, чуть ли не угрожающе. Но больше всего мне не понравились его глаза – глубокие, черные, яростно посверкивающие. Правда, его тут же окликнули: «Пауль!» – и он двинулся дальше.

Издали, из-за деревьев, уже прорывался, отсвечивая на рельсах, луч прожектора.

Черт побери, ко мне никто не подошел. Это раздражало меня больше, чем какой-то недоносок малаец. Я помог подняться в вагон фермеру с огромной плетеной корзиной и какому-то старику. Перрон моментально опустел. С подножки я видел, как медленно уплывает перронный фонарь.

Да, в Спрингз-6 ничего не случилось.

2

И выбирай место работы, Эл. Выбирай место работы тщательно. Выбирай его так, чтобы оно никому не бросалось в глаза и было для тебя удобным.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Я вошел в третий от головы поезда вагон.

Всего их, кажется, было семь. Я еще удивился: для кого, собственно, пускают ночью семь вагонов? Малайцы вряд ли пользуются этой линией часто, а фермеры с корзинами могли бы ехать и утром. Впрочем, ночные поезда дешевле. А скорость и громыхание колес на стыках скрашивают одиночество.

Удивил меня подвыпивший франт в распахнутом плаще, из-под которого проглядывал темный костюм прекрасной тонкой шерсти. В руках у него была зажата тяжелая трость. Франт сложил на ней руки и высокомерно, даже презрительно поглядывал на бобров с корзинами, потом голова его опустилась, он подался к стене и уснул.

Я вышел в тамбур.

Сигарета гасла. Я злился.

Мне не повезло, дело не выгорело. Послать в Спрингз-6 могли и Шмидта. Он человек терпеливый и получил бы удовольствие от прогулки по городку. Я испытывал раздражение даже от вида красноватых деревьев, вдруг вырываемых из тьмы лучом прожектора. Наверное, под ними растет шалфей. Но никто не подошел ко мне в Спрингз-6, а шефа не соблазнишь пустыми прожектами. Если он отнесся к истории с «чудом» серьезно, значит, за ней стояло что-то серьезное. Это ж какую температуру нужно развить в гнезде перстня, чтобы разжечь сигару? И какое странное по нашим временам обращение – милорд. Оно звучало бы иронически, не будь обращено к доктору Хэссопу. Может, впрямь на него вышли алхимики.

«Тебе открою тайну, но от прочих я утаю ее, ибо наше благородное искусство может стать источником и предметом зависти. Глупцы глядят заискивающе, вместе с тем надменно на Великое деяние, потому что оно недоступно им. Поэтому Великое деяние они полагают отвратительным, не верят, что оно возможно. Никому не открывай секретов нашей работы. Остерегайся посторонних. Трижды и еще трижды советую тебе: будь осмотрительным!»

Алхимики?

В наше время?

Ни один коллега доктора Хэссопа не взялся бы рассуждать на эту тему, да, собственно, и сам доктор Хэссоп, говоря об алхимии, имел в виду не всю ту чрезвычайно широкую область, включающую в себя религию, философию, магию, науку и искусство, а неких тайных мастеров, до сих пор объединенных в великий союз, одну скрытую от чужих глаз великую мастерскую. В конце концов, алхимия была дана людям для того, чтобы вернуть утерянное состояние. Ангел у ворот Эдема посвятил Адама в мистерии каббалы и алхимии, пообещав, что, когда человечество овладеет тайной мудростью, проклятие запретного плода будет снято и перед людьми снова откроется Сад Господень. Что такое жизнь? Что такое разум? Что такое сила? Это главные вопросы алхимии, которая является столь же наукой, как и искусством. Изощренным, тонким искусством. Одной и той же кистью можно создать и примитивный рисунок, и Джоконду, но разница между ними улавливается.

Алхимик – это художник.

Он изготовляет единичную, уникальную вещь.

Глупо утверждать, говорил доктор Хэссоп, что алхимики вымерли, как динозавры или кондотьеры. Искусство бессмертно. Тайные мастера хранят тайную технологию и владеют магией слов. Бессмысленные для непосвященных, эти слова открывают мастеру вход туда, куда никогда не попадет случайный человек. Глупцы, домогавшиеся великих тайн алхимии, уходили ни с чем, ибо не понимали, что магия слов – искусство. При этом они не просто уходили ни с чем, а еще теряли то, что имели. Глупец становился истинным безумцем, богач – бедняком, философ – пустым болтуном, приличный человек терял всякое приличие.

Тайна…

Великое деяние…

Философский камень…

Я листал досье, которое доктор Хэссоп вел чуть ли не с начала тридцатых годов.

Кое о чем я, конечно, знал раньше. «Жизнь коротка, а искусство темно, и вы можете не достигнуть желанной цели». Раймонд Луллий, алхимик, заточенный королем в лондонскую башню, откупался от истязателей монетами, отчеканенными из золота самых высших проб. Арнольд из Виллановы получал еще более чистое золото. Фламель пользовался искусственным серебром. Джордж Рипли снабжал рыцарей ордена иоаннитов, расположившихся на острове Родос, не менее загадочным металлом, а знаменитый Ван Гельмонт на глазах потрясенных свидетелей получал чистейшее золото прямо из ртути.

«Ничто не получается из ничего».

В том же досье хранились документы, связанные с алхимическим золотом, всплывающим на современных рынках, и с судьбой неких изобретений, могущих изменить человеческую историю, и с судьбой известных исследователей, погибших при каких-то необъяснимых взрывах. Есть что-то влекущее в желании вступить в состязание с природой, творить наравне с ней.

Уроборос…

Великий магистерий…

Знаменитый философский камень…

Две змеи, красная и зеленая, пожирающие друг друга…

Вещество, способное плавить стекло, укрупнять жемчуг, ртуть превращать в золото, исправлять испорченные кислые вина, разглаживать морщины, обесцвечивать веснушки. Только последнее могло бы дать Консультации миллионы. Вещество, снимающее опьянение, возвращающее или отнимающее память, охраняющее от огорчений и тоски, способное возвращать к жизни умирающих. «Если бы только умирающий мог взглянуть на камень, то, ослепленный красотой его и потрясенный его достоинствами, он воспрянул бы, отринув увечья, в полном здравии».

И только ли это?

«У того, кто употребляет философский камень, в один прекрасный день может открыться внутреннее зрение, снимающее покровы с божественных тайн и открывающее новое – высокое и небесное – боговдохновенное знание. Камень так очищает и иллюминирует тело и душу, что тот, кто обладает камнем, видит, как в зеркале, движение светил. Для этого ему не надобно глядеть на небо – окна комнаты могут быть закрыты».

Доктор Хэссоп обожал архаичную терминологию, но я относился к ней проще. Почему философский камень? Почему не катализатор? Универсальный, способный трансмутировать ртуть в золото? Раймонд Луллий считал это вполне возможным делом. «Чтобы приготовить эликсир мудрецов, или философский камень, возьми, сын мой, философской ртути и накаливай, пока она не превратится в красного льва. Нагревай этого красного льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом, выпари жидкость, и ртуть превратится в камедеобразное вещество, которое можно резать ножом. Положи его в обмазанную глиной реторту и не спеша дистиллируй. Собери отдельно жидкости различной природы, которые появятся при этом. Ты получишь безвкусную флегму, спирт и красные капли. Киммерийские тени покроют реторту своим темным покрывалом, и ты найдешь внутри ее истинного дракона, потому что он пожирает свой хвост».

И так далее.

Я усмехнулся.

Ну ладно, золото.

Ну, даже более чистое, чем природное.

Ну, даже философский камень, великий магистерий.

Ну, платиновый перстень, в гнезде которого пылает адский огонь.

Но где человек, который не подошел ко мне на улицах бобрового городка? Какая тайна стоит за ним? Может, он правда умеет создавать порошки для получения наследства, те тончайшие яды, следы которых в организме человека не может обнаружить самый дотошный анализ? Или секрет герметической закупорки, которым владели древние алхимики? В их сосуды при нагревании не могла проникнуть даже окись углерода, а она ведь проникает даже сквозь керамику. Или греческий огонь? Ни один даже самый либеральный режим, не говоря о режимах жестких, не отказался бы от вещества, действие которого во много раз превосходит действие напалма.

Ладно, сплюнул я, выбрасывая сигарету. Шеф прав. И доктор Хэссоп прав. Гоночные моторы, электроника, радарные тормоза, парфюмерия – все это вещи ясные и конкретные, никто не спорит, но зачем отказываться от порошков Нострадамуса, от «напитка забвения», от секретов таинственного холодного свечения? Известно, что обыкновенный светлячок светится благодаря органическому катализатору – люциферазе, известен даже его состав, но кто может воспроизвести названное явление в промышленных масштабах? А ведь, судя по сведениям, почерпнутым из старых рукописей, алхимики работали при самодельных лампах холодного свечения, которые, не нагреваясь, светили десятилетиями. Тьму грязных закоулков средневековых трущоб, подземелий готических замков, тайных лабораторий, укрывшихся от чужих глаз в трущобах Каира или старого Лондона, веками освещали такие лампы и вспарывали палевые отсветы раскаленных горнов. Свинцовая пыль, воспаленные глаза, ртутные пары. Возможно, алхимикам иногда везло: перед их изумленными взорами вдруг возникала щепоть таинственного светящегося вещества. Их отлучали от церкви, подвешивали за ребра на крюках, сжигали на городских площадях. Но, если верить доктору Хэссопу, они и сейчас ведут свои исследования. Значит, надо выйти на них. Если эксперимент описан, его можно повторить. Так говорил нам доктор Хэссоп, когда шеф, Берримен и я побывали в его кабинете. Доктор Хэссоп даже повел головой в сторону гравюры, висевшей на стене. Создание монаха-бенедиктинца Василия Валентина – одна из двенадцати гравюр-ключей, иллюстрировавших трактат, посвященный Великому деянию.

– Что ты видишь на гравюре, Эл?

Король в мантии и в шляпе, с жезлом в руке… Королева, любующаяся цветком… За спиной короля – каменный замок, роща неизвестных мне деревьев… В левом углу гравюры рыжая лиса прыгает через огонь, в правом – старик занимается каким-то непонятным делом…

– Написано натурально.

– «Натурально»! – Доктор Хэссоп укоризненно поморщился. Он уловил мою иронию, но не желал ее принимать. – Это ключи, Эл. Это главные ключи к тайне Великого деяния. Солнце – золото… Луна – серебро… Венера – медь…

Он мог и не объяснять этого, я был знаком с символикой старых гравюр. Я мог продолжить: волк с открытой пастью – сурьма, старик, он же Юпитер, – олово… Лиса ест петуха, огонь гонит лису… Разумеется, не каждый поймет, что речь идет о процессах растворения и кристаллизации, но я знал…

– Что толку в ключах, – хмыкнул я, – если утеряна сама тайна?

– Ее можно найти.

– Шептать магические слова? Перемешивать в тигле пепел сожженного еретика с золой, взятой с места сожжения?

– Эл, – покачал головой доктор Хэссоп, – все вещи состоят из атомов, а каждый атом занимает определенное место. Поменяй атомы местами – изменится вся вещь. Разве не так? Не обязательно читать заклинания над тиглем. Мы должны поступить проще.

– Это как?

– Найти алхимиков.

– Но где?

– Я не знаю. Но мы должны искать.

Он повернул голову, и шеф, обрюзгший, усталый, утонувший в огромном глубоком кресле, утвердительно кивнул. Он поддерживал доктора Хэссопа.

Впрочем, и я отдавал должное доктору. Ртуть, влажная и холодная, находится во чреве Земли. Она горячая и сухая, она – материя металлов. Природа ртути холодна и влажна. Все металлы сотворены из нее. Она смешивается с железом, и ни один металл не может быть озолочен без помощи ртути. Небольшая трансформация – и ртуть превращается в золото, более чистое, чем природное. Совсем небольшая трансформация, надо лишь выбить из ядра ртути один протон. Этого вполне достаточно, чтобы ртуть превратилась в золото, а частично – в платину, в таллий, в другие стабильные изотопы ртути.

– …Осталось лишь доказать, что древним алхимикам была известна тайна ядерных реакций.

Доктора Хэссопа мои слова не смутили.

– Такую реакцию, Эл, легко можно осуществить, имея под рукой некое вещество, способное активно испускать антипротоны. Ты ведь не возьмешься утверждать, что философский камень, великий магистерий, не был таким веществом? Сам подумай, что бы произошло, опусти мы гран подобного вещества в лужу ртути? Антипротоны незамедлительно вошли бы в реакцию с протонами ядер ртути. Иными словами, прямо на наших глазах лужа превратилась бы в лепешку золота. Больше того, Эл, такое вещество довольно легко представить. Оно должно иметь кристаллическую структуру и не проводить электричество. Тогда его кристаллическая решетка будет усеяна некими «дырами» – своеобразными капканами для электронов. Попадая в подобную «дыру», я, естественно, упрощаю картину, электрон задерживается в ней лишь на какое-то время, а вот антипротон, Эл, останется там практически навсегда, пока по какой-то причине не распадется сама кристаллическая решетка. В принципе, Эл, так и должен выглядеть философский камень! – Доктор Хэссоп откровенно торжествовал. – Земля велика, Эл. На ней еще много неузнанного, необъясненного. Скажем, загадочный камень Чинтамани, хранящийся в одном из монастырей Тибета. Когда крылатый конь Лунг-та, способный пересекать Вселенную, принес из созвездия Орион шкатулку с четырьмя священными предметами, среди них был указанный камень. Его внутренний жар оказывает на человека сильнейшее психологическое воздействие. Так, может, речь идет о радиации? Большая часть камня Чинтамани со дня появления на Земле хранится в башне Шамбалы, но отдельные кусочки его появляются время от времени в разных частях света. Не от такого ли кусочка, Эл, я разжег свою сигару? «…И те первые люди преуспевали в знании всего, что есть на свете. Когда они смотрели вокруг, сразу же видели и созерцали от верха до низа свод небес и внутренности земли. Они видели вещи, скрытые в глубокой темноте. Не делая попыток двигаться, они видели весь мир с того места, где находились». Я цитирую древний текст Пополь Вух – название этого свода тебе известно. Я убежден, что существуют скрытые знания, хранящиеся в руках немногих людей, по тем или иным причинам пекущихся о судьбе человечества. Алхимики… Величественный противник, не так ли? Разве ты не хотел бы схватиться с ними? В конце концов, таинственный камень Чинтамани, он же – философский камень, мог попасть на Землю и естественным путем – в виде метеорита. И если уж он где-то хранится, то почему не у нас?

– Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными, – пробормотал я.

Доктор Хэссоп кивнул. Он был очень серьезен.

Мы с шефом переглянулись.

– Золото, более чистое, чем природное, – перечислил доктор Хэссоп. – Антивещество, способное сохраняться в земных условиях. Порошки для получения наследства. Напиток забвения, греческий огонь, холодные лампы – все это еще не самое главное. Прежде всего нас должны интересовать люди, стоящие за этим.

Я понял доктора Хэссопа.

Действительно, если существует камень Чинтамани, если существуют вечные тайны, значит, должна существовать некая каста, несущая сквозь время столь важные знания. Возможно, эта каста считает, что все перечисленное и еще многое, что нам пока неизвестно, не должно попадать в руки обитателей Земли, как это случилось с ядерным оружием. Есть много вещей, весьма привлекательных для человечества, но одновременно опасных для него. Почему не взять на себя миссию хранителей, раз уж человечество так обожает играть в войны? К слову, великий Ньютон нисколько не сомневался в существовании скрытых от нас знаний и, естественно, неких тайных обществ, охраняющих эти знания.

– «Существуют и другие великие тайны, помимо преобразования металлов, о которых не хвастают посвященные. Если правда то, о чем пишет Гермес, эти тайны нельзя постичь без того, чтобы мир не оказался в огромной опасности…»

Доктор Хэссоп внимательно взглянул на меня:

– Нам известно множество древних рукописей, Эл. Многие алхимики спешили изложить на пергаменте, а затем на бумаге сведения, которые казались им чрезвычайно важными и которые не должны были исчезнуть вместе с ними. Было время, рукописи свободно ходили по свету. И вдруг начали исчезать, как будто попадали под какой-то контроль. Чей? Мы не знаем. Хотя варианты есть. В третьем веке до нашей эры индийский император Ашока, потрясенный видом поля боя, усыпанного истерзанными, окровавленными трупами, навсегда отказался от войн, от насилия и посвятил свою жизнь наукам, основав, возможно, одно из самых первых тайных обществ хранителей и оберегателей опасных знаний. Возможно, именно оно вошло в историю под названием Девяти Неизвестных.

– Думаете, такие общества могут существовать и сегодня?

– А почему нет?

– Вы думаете, они хранят от нас тайны неизвестного оружия?

– Почему же только оружия?

– Есть еще что-то?

– Философский камень, – перечислил доктор Хэссоп. – Гомункулус, о котором известно столько восхитительных историй. Универсальный растворитель для любой субстанции. Восстановление растений из пепла, а значит, возможность воскрешения мертвых…

– Доказательства? Где доказательства?

Доктор Хэссоп неторопливо откинулся на спинку кресла:

– Ты же листал досье, Эл. И видел у меня статуэтку из нефрита. Ее берешь в руку, и тебя пронизывает электрическим током. Уверен, эта игрушка из того же ряда, что и перстень с огнем. Конечно, мы рискуем, но чем?

– Кое-кто рискует жизнью, – напомнил я.

– Риск – твоя работа.

– И вы знаете, где искать?

– Не могу утверждать точно, но ниточку мы нащупали. Очень, правда, тонкая. Но ты умеешь работать с такими. Отправишься на станцию Спрингз-6. Все, что от тебя понадобится, – терпение. Будешь гулять по улицам, заходить в аптеки, лавки, бродить по перрону, думать о вечности. Потом к тебе подойдет человек.

– Думать о вечности обязательно?

– Можешь думать о девках, Эл.

– А потом ко мне подойдет человек… Как я его узнаю?

– Он сам узнает тебя. Признаюсь, мне не нравится такой подход, но других условий у нас не приняли.

– И что мне он передаст? Золото, более чистое, чем природное? Порошки Нострадамуса? Философский камень?

– Всего лишь адрес, – улыбнулся доктор Хэссоп. – Может, это будет бедное предместье Каира или заброшенные катакомбы Александрии. А может, мадрасский храм или афинское подземелье. Не знаю.

– А если этот человек раздумает? Если он не захочет называть адрес?

– Поэтому мы и посылаем тебя, Эл. Чтобы он не передумал . – Шеф посмотрел на меня холодно, с полным пониманием ситуации. – Главное, чтобы этот человек подошел к тебе. Если он подойдет, ты сумеешь вырвать у него адрес. Правда? Как — это твое дело. Мы примем любой вариант.

Доктор Хэссоп тоже кивнул. Наверное, он немало думал об этом. Сунув руку в карман, извлек небольшую, но четкую фотографию:

– Помнишь этого человека, Эл?

Я засмеялся:

– Надеюсь, ко мне подойдет не он?

– Конечно нет. Но он нас тоже интересует.

Бобровый штат не случайно называют штатом тертых людей. Они пришли сюда с востока и прочно осели в красных лесах. Скрипучие фургоны и длинноствольные ружья вселяли ужас в индейцев. Но человек с фотографии попал в бобровый штат не на фургоне. Он попал туда с воздуха, хотя стрелять…

Я услышал выстрел. Потом еще один.

Где-то в голове поезда резко ударила автоматная очередь. Поезд дернулся и начал сбавлять ход. Хлопнула дверь тамбура. Предчувствия меня не обманули: это были малайцы. Их было двое, и один сразу ткнул меня в бок стволом автомата.

3

Не спеши, никогда не надо спешить, Эл. Но и не медли. Медлят только проигрывающие. Начни свое дело в срок и так же вовремя закончи.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Оказалось, малайцы знают не только свой носовой язык.

Обыскав меня, они вполне внятно объяснили, куда я должен пройти и где сесть.

Я не возражал. Малайцы теперь не казались шумливыми, как полчаса назад на перроне, правда, я никак не мог подсчитать – сколько их? Они входили, выходили и все были похожи друг на друга. То я убеждал себя, что их не более девяти, то мне начинало казаться, что их не менее дюжины. Впрочем, благодаря натренированной памяти троих из них, и прежде всего Пауля, я выделил сразу. Пауль тоже не забыл о нашем столкновении и остро, нехорошо косился в мою сторону. Второй, похожий на обезьяну, обряженную в спортивный костюм, в тонком берете, некто Йооп, так запомнилось мне его имя, сразу присел в углу вагона и, зажав автомат между ног, тихо сидел там. Третьего из тех, кого я выделил, звали Роджер. Похоже, малайцы его слушались. По крайней мере, к нему они бежали со всеми вопросами. А запомнить его было легко – левую щеку пересекал короткий, грубо залеченный шрам. Как ни странно, Роджера это не портило. Он и со шрамом выглядел привлекательнее своих приятелей.

Пассажиров согнали в наш вагон со всего поезда, их оказалось меньше, чем я думал. Человек тридцать – тридцать пять, кресла не все были заняты. Франт в отличном темном костюме недовольно проснулся. Он все еще был пьян, так мне показалось. И наверное, он был с юга, потому что магнолиями от него так и несло.

Зато рядом с ним примостился мамалыжник из Теннеси (так он сам представился). Он ехал в гости к сестре и экономил на ночном поезде. Он был напуган, но кивнули ему лишь фермеры, заткнувшие под сиденья свои плетеные корзины. Потомки мормонов и сами мормоны – они были плотными, белобрысыми, нравственными, трудолюбивыми. Не знаю, почему я так подумал, скорее всего, по ассоциации с «Книгой Мормона».

Остальные все были местные – пожилые смирные люди. Никто из них не перечил малайцам, да и коричневые братцы вели себя вежливо. Бросив на пол пару пластиковых мешков, они подняли на ноги только меня и пару мормонов:

– Заклеить окна!

В мешках оказались старые газеты и клейкая лента.

Поезд к этому времени остановился прямо посреди лесной поляны, но, может, я просто не видел в темноте деревьев. Малайцы сосредоточились у входов, среди них был Пауль. Я старался не оборачиваться в его сторону, и он на время забыл про меня, завороженный мормонами. Они действительно умели трудиться – аккуратно, легко. Они трудились как пчелы.

Я воспользовался моментом.

– Там стреляли, – кивнул я в ту сторону, где должен был находиться локомотив. – Надеюсь, никто не пострадал?

– Машинист корчил из себя героя, – усмехнулся Роджер. – Он мертв. – И пояснил: – Нам нужны заложники, а не герои.

– Где мы остановились?

Роджер счел меня слишком назойливым.

– Сядь и заткнись.

Он был вдвое ниже меня, но оружие давало ему абсолютное преимущество.

Я пожал плечами:

– Может, машинисту нужна помощь?

– Помощь? – удивился Роджер. – Какую помощь можно оказать мертвецу?

Двери раздвинулись, вошли еще два малайца с автоматами. Они удовлетворенно оглядели заклеенные окна, а потом рассадили всех пассажиров парами, заодно связав створки раздвижной двери тяжелой железной цепью, извлеченной из саквояжа. На цепь, работая осторожно и вдумчиво, они подвесили на растяжках три рубчатых медных цилиндра, видимо начиненные взрывчаткой. Я поежился – заряд был немалым. Подтверждая мои подозрения, Роджер беззлобно объяснил: «Если сунетесь к двери, если попытаетесь их открыть, весь вагон разнесет в щепы».

Сказанное не дошло только до усатого франта.

– Куда мы едем?

– Мы стоим, – ухмыльнулся Роджер.

– Это Спрингз-9?

– Нет, – смиренно ответил один из мормонов, поскольку Роджер отошел в сторону.

– Спрингз-8?

– Эй, ты! – не выдержал кто-то из малайцев. – Заткнись!

– Но почему мы стоим? Где мы?

Один из мормонов смиренно пожал плечами, остальные промолчали.

– Мы стоим, я же вижу. – Франт здорово поддал накануне. Никого не слушая, он поднялся, опираясь на трость. – Я, пожалуй, прогуляюсь.

– Сядьте, – негромко подсказал я франту. – Вы ведете себя неправильно.

– Эй, ты! – Малайцы уже не шутили. – Сядь и заткнись! Вы – заложники. Если наши требования будут приняты, мы вас отпустим. Если этого не случится, всех расстреляем.

– Расстреляете?

– Не задумываясь, – твердо пообещал Роджер. Ни один мускул не дрогнул на его коричневом лице. – Мы просто вынуждены будем это сделать.

– Кто вы? – спросил я.

Роджер взглянул на меня без улыбки:

– Южные Молукки. Приходилось слышать?

Я наморщил лоб. Фикусы, мимозы, дурацкие древовидные папоротники. Кажется, обезьяны, похожие на собак, жемчуг и пряности. Ну, вулканы и землетрясения. Вслух я этого не сказал, но удивился:

– Южные Молукки? Но это же Индонезия!

– Вот именно – Индонезия, – с отвращением произнес Роджер. – А Южные Молукки должны быть Южными Молукками. Республика Южных Молукк – независимая и свободная, вот за что мы боремся. Мы требуем только своего, мы не покушаемся на чужое. Индонезия – это Индонезия, а Южные Молукки – это Южные Молукки!

– Но почему вы боретесь за свободу Южных Молукк так далеко от архипелага?

– Мы ищем ее не только здесь. Мы ищем ее в Индонезии, в Голландии. В конце концов, – нехорошо усмехнулся Роджер, – все началось с Голландии. Пришла пора дать свободу Южным Молуккам. Сейчас, в это время, – он глянул на наручные часы, – наши люди в Амстердаме штурмуют представительство Индонезии. Мы хотим, чтобы весь мир узнал о наших проблемах.

– Поэтому вы застрелили машиниста? Он, наверное, никогда не слыхал о Молукках.

– Мы ни перед чем не остановимся.

– Я вижу.

– Заткнись!

Это крикнул Пауль.

Он смотрел на меня, его маленькие кривые зубы были крепко стиснуты. Я невольно вспомнил слова шефа: «Все, что от тебя потребуется, – это терпение». И еще: «Ты будешь гулять по улицам, заходить в аптеки и лавки, бродить по перрону, думать о вечности». Вот и пришла пора думать о вечности.

– Послушайте, – спросил я Роджера, – вы христианин?

– Да, – ответил он, – я католик.

Мормоны неодобрительно переглянулись.

– И аккуратно посещаете воскресные обедни?

– Конечно.

– И искренне верите в рай и ад?

Роджер выглядел озадаченным.

– Я верю всему, чему учит святая церковь.

– И любите ближних своих, как нам завещал Иисус?

Вытянув шеи, пассажиры и малайцы внимательно прислушивались к нашей беседе.

– Ну да, – озадаченно подтвердил Роджер.

– Почему же вы преступаете все христианские заповеди?

– Нас вынудили, – возразил малаец. – Нашу страну угнетают.

– Разве это делаем мы?

Малаец промолчал.

Зато где-то послышался рев автомобильного мотора, потом истошно взвыла сирена.

– Это солдаты, – сказал я. – Они окружают поезд.

Теперь все смотрели на малайцев. И надо отдать им должное, услышав про солдат, они сразу повеселели.

– Прекрасно, – сказал Роджер, и впервые неровный шрам на его щеке дрогнул. – Этого мы и хотели.

Он добавил еще какое-то словцо, прозвучавшее как тодью, но я его не разобрал.

– Иди сюда. – Роджер поманил меня к двери.

Я приблизился.

Пауль незамедлительно привязал меня капроновым шнуром к цепи, на которой, как на растяжках, висели цилиндры со взрывчаткой. Попробуй я вскочить, от нас ничего бы не осталось. Хорошо еще, что я мог сидеть. Не самое лучшее быть привязанным к взрывному устройству, но я мог сидеть, это утешало.

– Ослабьте узлы, у меня затекут руки.

Пауль засмеялся, но Роджер кивнул, и узлы были ослаблены.

– Пауль! Йооп! – приказал Роджер. – Вы останетесь в вагоне. Если кто-то захочет уйти или сорвать газету с окна, стреляйте без предупреждения. – И увел своих людей в тамбур.

Только сейчас я увидел еще одного человека.

Раньше его скрывала высокая спинка кресла. Но теперь он сидел напротив меня. Он был тощ и нескладен. Плащ, а скорее, пальто он, свернув, держал на коленях. Больше при нем ничего не было – ни сумки, ни чемодана. На бивера он не походил. Невыразительный, весь какой-то серый, но не бивер, не бивер. И он ни на что не обращал внимания.

За окнами ударило несколько выстрелов. Стреляли поверх вагона, ни одна пуля не влетела в салон, но кто-то из малайцев крикнул из тамбура:

– Приведите того, что с усиками!

Пауль сдернул с сиденья усатого франта.

Тот чуть не упал, но все же удержался на ногах. Вид у него был униженный и больной – наверное, он расплачивался за недавнее пьянство. Опасливо прислушиваясь к длинной пулеметной очереди, он прошел к выходу и исчез вместе с Паулем за сомкнувшимися дверями. Йооп из угла настороженно следил за пассажирами, но никто не шелохнулся. В соседнем вагоне резко ударили три выстрела.

«Это первый…» – мрачно подумал я.

Кисти рук были связаны, но пальцами я шевелить мог.

Вот ими я и шевелил – чем еще заняться? На сиденье рядом со мной валялась дешевая авторучка – из тех, что заправляется баллончиками. Наверное, ее оставил кто-то из малайцев. Я дотянулся до нее. Надо было чем-то заняться. Жизнь вообще занятие не из самых приятных, а нам, судя по всему, предстояло долгое ожидание.

Я посмотрел на своего соседа – опора малая, ненадежная. Столь же ненадежными выглядели и остальные. Я машинально вертел в пальцах ручку. Все, что мог, – дотянуться ею до светлой кожи кресла. Ну да, оставлю имя… Джек Берримен поймет… «Прогулка!» – фыркнул я не без презрения, будто шеф был в чем-то виноват. И машинально вывел на светлой коже правильный круг, снабдив его мелкими лучиками.

Солнце – золото.

Тело пурпурное, муж зрелый, свет горний.

В центре круга можно было поставить жирную точку, и я поставил ее.

Солнце… Золото… Утешил бы меня сейчас блеск алхимического золота, дотянись я до него?

Я усмехнулся.

Я не мог дотянуться до золота.

Возможно, запасы его велики у алхимиков, но у меня не было ничего, кроме авторучки. Я вдруг вспомнил: совсем недавно Консультация выгодно сбыла запас устаревшего оружия, совсем за малые деньги добытого шефом с одного из военных складов. Кому оно было продано? Не знаю, но не исключено, что патриотам Южных Молукк…

Ладно.

Я настраивался на долгое ожидание.

Светлая кожа кресла отвечала каждому движению.

Кольцо… Я прорисовал его отчетливо… И снабдил полумесяцем – рогами вверх… А снизу – прямой ручкой, отчего кольцо сразу стало похожим на ручное зеркальце… Впрочем, ручку я тут же превратил в крест, пририсовав короткую прямую перекладину… Алхимический символ ртути…

Я ухмыльнулся. Искать алхимиков, а попасть к малайцам!

«Прогулка»! Я с отвращением бросил авторучку. Она медленно покатилась в щель между спинкой и сиденьем кресла. Мормоны – флегматичные, внешне спокойные, но, конечно, трясущиеся за свои плетеные корзины… Мамалыжник из Теннесси… Недоношенный медлительный сукин кот напротив… Перепуганные биверы… Угораздило меня попасть в эту компанию! Все они боялись поднять глаза. Только сосед напротив мирно дремал. Казалось, его ничто не трогает. Голова откинута на спинку кресла, глаза закрыты. В этой позе, расслабленный, постаревший, он вдруг показался мне странно знакомым.

Шеббс!

Ну да, это о нем спросил доктор Хэссоп, показав фотографию: «Ты помнишь его?»

Конечно, я помнил. С Джеком Беррименом мы подробно изучили его биографию.

Чтобы окончательно убедиться, что это Шеббс, следовало бы взглянуть на его ноги. От ступней до коленей они должны выглядеть фиолетовыми – от вздувшихся, когда-то поврежденных кровеносных сосудов. Похоже, усмехнулся я про себя, не выйдя на алхимиков, никого не встретив в Спрингз-6, но попав в руки малайцев, я по чистой случайности наткнулся на Шеббса.

4

Усердие, Эл, усердие! Начинай с усердия, веди дело с усердием, не давай себе лениться. Желание отдохнуть – признак возможного поражения.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Герберт Шеббс. Так звучало его настоящее имя, хотя псевдонимов у него было хоть отбавляй – Сэм Поффит, Олл Смит, Роджер Флаерти. Профессиональный взломщик и вор. Он прошел хорошую школу в различных исправительных заведениях, и прежде всего в мрачных стенах Ливенуорта.

Привязанный к взрывному устройству, я старался занять себя, вспоминая все связанное с Шеббсом.

Вовсе не бессмысленное занятие, как можно подумать.

Любой всплывшей в мозгах информацией можно воспользоваться. Если вам привычно и буднично говорят «С добрым утром!» – и если вы умный человек, вы непременно используете даже столь ничтожную информацию с пользой для себя. А если кто-то намекнет на то, что знает участок дунайского дна, где захоронен Аттила, или догадывается о точном местоположении того участка бескрайней степи, где бесчисленная конница монголов затоптала могилу Чингисхана, тоже не отмахивайтесь – информация подозрительная, вряд ли верная, но все же есть шанс, пусть и ничтожный, что этот человек не врет.

Несколько лет назад, накануне Дня благодарения, Герберт Шеббс приобрел за наличные билет на самолет компании «Нортуэст эрлайнз».

Портленд – Сиэтл. Обычный рейс из города роз и коричневых песчаников почти к границе с Канадой. Шеббс поднялся в самолет последним и устроился в хвосте в пустом ряду под иллюминатором. На пустующее кресло рядом он положил довольно тяжелый кожаный чемоданчик. Разумеется, он успел пересчитать пассажиров – сорок три человека, и он знал, что экипаж «Боинга-727» состоит из шести человек.

Сразу после взлета Шеббс подозвал стюардессу.

Ее звали Флоранс – белокурая, длинноногая, память у нее оказалась отменная. Позже она подробно описала аккуратный костюм Шеббса, высокие шнурованные ботинки, какую-то его незамысловатость. Она сперва так и подумала: недотепа и неудачник, но он уверенно поманил Флоранс к себе и, невыразительно улыбнувшись, сунул в руку тонкий конверт.

Флоранс улыбнулась. Она привыкла к поклонникам. Она знала, как много желающих пофлиртовать на большой высоте. Но Шеббс покачал головой. Он читал ее мысли. «Мисс, – сказал он негромко. – Прочтите мою записку и передайте ее пилотам».

Флоранс раскрыла конверт.

«У меня в чемоданчике бомба. Есть условия».

«Вы шутите», – улыбнулась Флоранс, но Шеббс приоткрыл кожаный чемоданчик, и стюардесса увидела сложное устройство из проводов, массивных цилиндров и батарей. Почти все было выполнено из пластмассы.

Флоранс медленно пошла по длинному проходу салона.

Она была так растеряна, что уронила конверт. Его подняла вторая стюардесса – Тина. Именно она доставила записку Шеббса командиру экипажа капитану Скотту. Через Тину капитан Скотт выяснил, что Шеббс требует за жизнь пассажиров и за самолет выкуп в 200 000 долларов, а также четыре парашюта – два нагрудных и два заплечных. Доналд Найроп, президент «Нортуэст эрлайнз», с которым связался капитан Скотт, следуя рекомендациям мгновенно подключившихся к операции сотрудников ФБР, приказал выполнить условия, поставленные Шеббсом.

В Сиэтле на борт доставили деньги и парашюты.

Шеббс отпустил заложников и приказал пилотам лететь в Мексику.

Дотянуть до Мексики без дозаправки «Боинг-727», конечно, не мог. Капитан Скотт на свой выбор предложил Шеббсу несколько пунктов. Из них террорист, поколебавшись, указал почему-то на Рино. Тогда кое у кого это вызвало улыбку. Городок Рино известен тем, что там можно быстро и дешево оформить развод. Но Герберт Шеббс не собирался шутить. Его инструкции были очень точны: самолет должен следовать на высоте 10 000 футов с закрылками, опущенными на 15 градусов, что, по его расчетам, должно было снизить полетную скорость до 200 миль в час. При расследовании такая точность поставила сотрудников ФБР в тупик: где мог узнать подобное человек, никогда не имевший отношения к авиации?

Сразу после взлета в Сиэтле Шеббс открыл люк под фюзеляжем и выпустил кормовой трап. Ледяной воздух хлынул в салон. Шеббс разрешил стюардессам укрыться в кабине пилотов, поэтому никто не видел последующих его действий. Когда «Боинг-727» приземлился в Рино, Шеббса на борту не было.

Разбирая с Джеком Беррименом детали этого дела, мы отдали Шеббсу должное.

Шеббс оказался человеком слова: отпустил пассажиров, не дал замерзнуть стюардессам, оставляя самолет, отключил часовой механизм бомбы. Конечно, он отнял у государства 200 000 долларов, точнее, 199 960 (кассир, волнуясь, просчитался на 40 долларов), но так получилось, что он ими все равно не воспользовался.

Двести солдат в течение месяца прочесывали вероятное место приземления Шеббса, но деньги и Шеббс бесследно пропали. Что же касается его знаний, мы с Беррименом наткнулись на важную деталь: отсиживая свое в Ливенуорте, Герберт Шеббс сдружился с бывшим пилотом, получившим двести тридцать лет за убийство с отягчающими обстоятельствами. Видимо, он и просветил Шеббса насчет скорости, закрылков и кормового трапа, который у «Боинга-727» можно выпустить в воздухе.

Это я и вспомнил, разглядывая человека, сидевшего напротив меня.

5

Следы, Эл. Что бы ни происходило, не оставляй следов. Результаты приносят только чистые операции. Не ленись контролировать каждое свое движение, потому что поражение обессмысливает самую продуманную идею.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Наконец меня отвязали.

– Встань! – приказал Пауль мамалыжнику из Теннесси.

– Если вы хотите проделать со мной то же, что с ним, – криво ухмыльнулся мамалыжник, кивнув на меня, – это не пройдет.

– Вот как? – Пауль оторопел. – Йооп, этот тип отказывается идти.

– Ну так помоги ему!

Все три находившихся в вагоне малайца подошли поближе и с интересом уставились на взбунтовавшегося мамалыжника. Фермеры, сидевшие рядом с ним, не отодвинулись, вообще они смотрели на несчастного с сочувствием – мне это понравилось.

Пауль спросил:

– Почему ты отказываешься?

– Я эпилептик, – ответил мамалыжник. Левая бровь его быстро дергалась.

– Вот как? – Пауль был полон темных подозрений. – Тогда иди ты. – Он ткнул пальцем в одного из мормонов, и тот, побледнев, поднялся.

– Чего вы от нас хотите? – спросил я Йоопа.

Ответил опять Пауль:

– Читай газеты.

– Где я их возьму?

– Нам принесут все, что нам потребуется! – Он явно заводил себя.

– Пауль! – крикнул кто-то из малайцев из тамбура. – Солдаты нам не верят. Роджер приказывает привести еще одного заложника.

– Кого? – Пауль откровенно уставился на меня, но Йооп холодно приказал:

– Эпилептика.

– Иди!

Мамалыжник заплакал.

И я сказал себе: «Вот второй».

Человек, который называл себя мамалыжником, ничуть меня не трогал. У него, конечно, хорошая ферма, хорошие поля. Его земли всегда окупают затраченный на них труд. Даже на малайцев мамалыжник смотрел как на потенциальных потребителей его кукурузы.

– Триммер, – беспомощно попросил он, оглянувшись, – помолитесь за меня.

Триммер – коротышка из местных, тощий, длиннолицый, но с мощно выдающейся вперед нижней острой челюстью – глянул на мамалыжника маленькими старческими глазками и кивнул. Он сидел за фермерами, но я хорошо его видел. И он снова кивнул, когда мамалыжник беспомощно произнес:

– Ну, я пошел.

Все молчали.

– Если солдаты начнут стрельбу, – хмуро предупредил нас Йооп, не желая слушать наше молчание, – падайте на пол.

А Пауль, раскуривая сигарету, сплюнул:

– Не успеете упасть – ваши проблемы.

Вновь в вагоне воцарилась тишина, но вдруг приоткрыл глаза бесцветный сосед, которого я принимал за Шеббса.

– Отвернувшиеся от духа, – произнес он негромко, – должны испытать всяческие несчастья, иначе как же им вернуться?

– Вы знаете, где находятся эти Молукки? – спросил я.

– Конечно.

– Тогда расскажите нам.

Кое-что я уже сам вспомнил. Но мне хотелось услышать его голос. Острова, разбросанные в океане между Калимантаном и Новой Гвинеей. Хальмахера, Моротай, Миссол. Когда-то впечатанные в память, они забылись, но сейчас одно за другим всплывали из забвения.

– Зачем вам это? – медленно спросил сосед.

– Как – зачем? – удивился я. – Чтобы знать, откуда явились коричневые братцы.

– Зачем вам делаться их соучастником?

– Разве знание делает соучастником?

– Почти всегда.

Я пожал плечами. Если это действительно был Шеббс, он изменился. Он стал философом. Нечастое перерождение, особенно для хронических постояльцев таких мест, как тюрьма Ливенуорт.

В свое время мы с Беррименом хорошо поработали с неким Джекки, приятелем Шеббса по Ливенуорту, давно завязавшим и осевшим подальше от старых друзей в Каскадных горах. Ну, озеро Мервин, вулкан Худ, река Колумбия, красные леса – не худшее место в мире.

Это к Джекки постучался однажды Шеббс.

Они сразу узнали друг друга, хотя встреча была в общем случайной.

Джекки еще в тюрьме подозревал Шеббса в частых преувеличениях, но в историю с угоном самолета поверил сразу. Тем более об этом тогда писали все газеты. «А деньги? Где твои 200 000? – жадно заинтересовался Джеки. – Ах, ты их обронил во время прыжка с парашютом, их вырвало воздушным потоком из твоих рук? Звучит убедительно. Тебе нужна помощь? Ты хочешь отыскать пластиковый мешок с деньгами?» Конечно, он, Джекки, поможет. Он не настолько богат, чтобы отказаться от предлагаемой доли.

Джекки с большим пониманием отнесся к старому приятелю: как не растеряться на трапе на такой высоте? В лицо – ледяной ветер, под ногами далеко внизу, очень, очень далеко – земля. Он, Джекки, наверное, тоже бы машинально поднял руки к лицу. Неудивительно, что сумку сорвало с ременной петли. Мешок с деньгами, конечно, никуда не денется. Лежит себе в лесу, если, конечно, не влетел в печную трубу какого-нибудь лесника.

Джекки с удовольствием примкнул к поискам.

Позднее он утверждал, что время от времени меланхоличного Шеббса охватывало чрезвычайное волнение. Что они будут делать с деньгами, когда найдут мешок? Шеббс начинал нервно подмигивать Джекки: «Мы ведь не братья Флойд, помнишь таких по Ливенуорту? Их посадили на электрический стул».

А временами Шеббса совсем заносило. Он будто забывал, что в Ливенуорте сидел не один. Вдруг становился невероятно серьезным, загадочно намекал: ему, Шеббсу, есть о чем рассказать.

«Помнишь, Джекки, залив Кочинос?»

Джекки помнил.

«Помнишь этот залив Свиней, самый свинский залив в мире?»

Это, конечно, далеко от тюрьмы Ливенуорт, аж на Кубе, но Джекки помнил.

Ну, шестьдесят первый, загадочно намекал Шеббс. Шестьдесят первый вонючий год. Он тогда здорово поработал, только не очень расскажешь об этом. Тогда он впервые прыгал с парашютом.

Явное вранье расстраивало Джекки. Оно бросало неверный свет на сами поиски денег. Как так? – беспокоясь, напоминал он. В заливе Кочинос высадка шла с моря, а не с неба.

Попавшись, Шеббс не искал лазеек.

Он ухмылялся. Уж он-то знает, что говорит.

Ну да, главная высадка шла с моря. Но кому-то надо было прыгнуть, а потом докладывать по радио о складывающейся обстановке. Вот всегда так. О тех, кто работал, стараются не говорить. Но на высадке с неба Шеббс уже не настаивал.

«А Мемфис? Помнишь ту историю в Мемфисе?» – загадочно намекал он, когда они бродили по старым руслам и боялись поднимать голову, так ослепительно, так грозно сияла над ними грандиозная ледяная пирамида вулкана Худ. В Мемфисе тоже было не просто. Ты, Джекки, и подумать не можешь, но он-то, Шеббс, знает, что говорит. В Мемфисе вместе с Джеймсом Эрлом Рэем действовал еще один стрелок. Рэй стрелял в доктора Кинга из ванной комнаты, снятой в третьеразрядном отеле, а его напарник, оставшийся неизвестным, находился в мотеле «Лоррейн», в крыле, выходящем прямо на окна номера доктора Лютера Кинга. Шеббс прямо не утверждал, что вторым стрелком был именно он. Ну, скажем так, он координировал действия стрелков. О таких вещах тоже не говорят. А потом он гнал один из тех белых «кадиллаков», которые сбивали со следа полицию.

Джекки посмеивался, но вранье Шеббса его огорчало.

Впрочем, в потерянные деньги он верил. И считал, что они должны принадлежать им.

Шеббс ли это?

Я внимательно присматривался к соседу.

В вагоне заметно похолодало. Кое-кто уже натянул всю имеющуюся при себе одежду. Человек, похожий на Шеббса, опять решил подремать. Он подложил под голову темную шляпу. Она немедленно смялась, но это его не смутило. Вытянувшись на двух креслах (подлокотник между ними он опустил), он не пожалел и пальто, укрывшись им. «Прогуливался тут один, – вспомнил я слова кассира со станции Спрингз-6. – Ну, шляпа. Довольно потрепанная. Длиннополое пальто». Оно даже тертому бобру из кассы показалось старомодным.

Я не спускал глаз с Шеббса.

– Как быть с едо-о-ой? – сильно растягивая гласные, спросил один из пожилых биверов. – У меня ничего с собой нет. Я должен был успеть в ночной ресторан в Спрингз-9. Если я не буду нормально питаться, я испорчу желудок.

– Закажите обед в «Павильоне», – откликнулся кто-то недоброжелательно. – Или вам больше по душе итальянская кухня? Тогда звоните в «Мама Лесне».

Кто-то нервно рассмеялся, а у пожилого бивера дрогнули губы.

Но меня теперь занимал мой сосед.

Шеббс это? Или человек, который должен был подойти ко мне в Спрингз-6?

В течение дня он ведь мог незаметно следить за мной, я мог ему не понравиться, насторожить его, он отказался от встречи, но в поезд сел. Может, именно такие, как он, мешковатые, незаметные люди выполняют роль шестых или седьмых связистов у касты тайных жрецов, скрывающих от человечества опасные открытия?

Но существуют ли хранители?

Это доктор Хэссоп отвечает на такие вопросы утвердительно.

Мир, например, давно обошла история племени догонов. Эти африканцы чуть не с XIII века прячутся в труднодоступных районах пустынного горного плато Бандиагара, живут уединенно, не любят общаться с соседями и знакомы со странноватыми вещами. Например, они уверены, что жизнь их племени во многом зависит от состояния системы звезды Сириус. Непонятно, где, когда, от кого и каким образом получили они столь точные (свидетельство астрономов) сведения об этой звезде. Может, впрямь общались с пришельцами?

Доктор Хэссоп не раз ссылался и на некоторые древние святилища Англии и Шотландии. Они построены из огромных камней, особым образом расставленных. О Стонхендже я читал даже сам – это в Солсбери, юго-запад Британии. По словам доктора Хэссопа, стонхенджские сооружения – доисторическая обсерватория, и люди, ставившие ее, хорошо знали, что только узкий пояс именно в этой местности годится по своим астрогеографическим параметрам для подобных сооружений, а любой самый ничтожный сдвиг по широте может дать значительные искажения при наблюдениях…

Доктор Хэссоп не раз напоминал: Пифагор (есть такие сведения) учился у друидов, а они были высшей кастой кельтских жрецов. Юлий Цезарь, завоевав Галлию, в отличие от Пифагора, не испытывал никакого уважения к друидам – он сжег их огромную библиотеку и вырезал самих жрецов. Но всех ли? Откуда столько невозможных, столько удивительных открытий рассыпано по страницам неистового Джонатана Свифта?

А йоги? Они пьют дымящуюся серную кислоту, ложатся на битое стекло, пропуская по себе тяжелый грузовой автомобиль, умеют останавливать собственное сердце. Они взглядом могут двигать предметы. Кинокамера подтверждает это, а ведь она не подвержена гипнозу. Я спорил с доктором Хэссопом: тайны йогов – особая статья. Что, кроме тайн собственного организма, они могут хранить и передавать? Доктор Хэссоп возражал: а почему деревни, рядом с которыми селится йог-отшельник, считают себя счастливыми? Какими знаниями обладает йог, если эти знания сразу оказывают некое положительное воздействие на целую округу? И вообще. Доктор Хэссоп задумчиво качал головой. В Древней Индии, в Тибете, в Перу люди издавна имели ясное представление о множественности населенных миров, а в Древнем Шумере знали, что звездный свод совершает свой полный оборот за 25 920 лет. Откуда, черт побери, такая точность? Кто это вычислял, какими способами? Почти 26 000 лет – это не тот период, который могут вычислить три-четыре поколения.

А в Читамбираме, городе танцующего Шивы, указывал доктор Хэссоп, до сих пор функционирует храм Неба. Он принадлежит общине, члены которой живут крайне замкнуто. Почему бы им не оказаться как раз отделением некоей тайной мировой касты, скрывающей от легкомысленного и агрессивного человечества такие игрушки, как греческий огонь, оружие Замамы, или тайну ядерных трансмутаций?

Я смотрел на спящего человека, укрывшегося долгополым старомодным пальто. А если ко мне должен был подойти он? Я чувствовал себя ослом, поставленным между двумя охапками сена. Обе манили, я не знал, какую хватать. К тому же все это сейчас зависело не от меня, а от суетливых коричневых братцев.

6

Знай свое дело, Эл. Истинное дело требует совершенства, незнание, как правило, приманивает смерть. И тем сильнее, чем глубже незнание.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Ночь прошла как в дурмане.

Ранним утром раздраженный носовой голос вырвал меня из нервного сна.

Пауль выкрикнул нечто враждебное, но вполне понятное. Я хмыкнул: опять моя очередь? В душном вагоне светили лампы, видимо, работал генератор поезда. Я представил, сколько стволов и внимательных взглядов направлено сейчас на наш вагон из-за деревьев, и невольно поежился. Мне не хотелось сидеть привязанным к взрывному устройству, но по-своему малайцы были правы: не следовало держать там кого-то одного, человек мог заснуть, ему могло стать плохо…

Но почему опять я?

Йооп, не сильно усердствуя, привязал меня к цепи.

Я невольно усмехнулся, вспомнив вчерашние размышления.

Алхимики, философский камень, тайная каста… Все это сказки старого Хэссопа… Убедительные вечером, утром они теряют силу. К тому же я хорошо видел лицо спящего напротив соседа. Я больше не сомневался: это был Шеббс. Наверное, ночью он сидел на цепи возле дверей и тоже смотрел на меня – спящего. Для него я был случайный попутчик.

Я смотрел на спящего Шеббса с раздражением.

Дай бог, если он не нашел свои деньги, а если нашел, то не растратил. Я хотел, чтобы он вернул деньги Консультации. Не государству, не компании «Нортуэст эрлайнз», а Консультации. Не окажись мы среди коричневых братцев, я вывел бы Шеббса в тамбур и каблуком наступил на ногу. Прекрасный способ разговорить любого. Раздавил пальцы, и он твой! А если, рыча, бросится в драку, тогда ты просто собьешь его с ног и покажешь, кто истинный хозяин положения.

Но я ничего не мог.

Ожидание – вот все, что оставили коричневые братцы.

Я был отрезан от Консультации, от Джека Берримена, у меня не было оружия, в любой момент меня могли пристрелить.

«Но я этого не допущу», – хмуро подумал я.

Откинув голову, я долго смотрел на скучный потолок вагона. Или на кровлю? Я запутался, не знал, как сказать правильно. Впрочем, не все ли равно – кровля или потолок? Я увидел, что вагон совсем новый, его, может, впервые выпустили на линию. Он не был еще ни закопчен, ни запачкан. Все было чистенькое и блестело. Машинально я опустил взгляд и увидел светлую кожу сиденья.

Светлую, да… Но этот рисунок… Вчера я вел себя как дикарь…

Я почувствовал странный толчок в сердце и уставился на рисунок.

Ну да, алхимический символ ртути. Я сам нарисовал этот правильный круг с прямой ручкой-крестом, а сверху полумесяц – рогами вверх. И круг – аккуратный, украшенный лучиками и жирной точкой в центре – тоже рисовал я. Золото… Тело пурпурное, муж зрелый, свет горний… Я даже вспомнил, как легко скользила авторучка по упругой коже, оставляя на ней отчетливый, ясно различимый след.

Но теперь все выглядело несколько иначе. Теперь, как бы продолжая предполагаемый ряд, завершая некую магическую формулу, между символами ртути и золота было аккуратно пририсовано нечто, что я сперва принял за еще один неряшливо начертанный круг.

Но на самом деле…

На самом деле это были две пожирающих друг друга змеи…

Если быть совсем точным, одна из них должна была оказаться красной, другая – зеленой, но рисовавший пользовался всего лишь одноцветной авторучкой, она и сейчас валялась в щели между сиденьем и спинкой кресла.

Уроборос…

Великий магистерий…

Знаменитый философский камень…

Как ни странно, но именно этого знака не хватало в намеченной мной последовательности.

Но я же не рисовал ничего такого! Золото – да. Ртуть – да. Но не философский камень! Я не рисовал этого. Я был убежден, что не мог сделать этого, даже впав в забытье. Я умел себя контролировать. А если так…

Я осторожно поднял глаза и прошелся взглядом по безмолвным лицам заполняющих душный вагон пассажиров. Не похоже, чтобы трудолюбивые и нравственные фермеры-мормоны были причастны к столь небогоугодному делу. Не думаю, чтобы кто-то из них мог увлечься алхимией. К тому же врожденная хозяйственность никогда не позволила бы им испортить новое кресло.

Может, тот пьяный франт, от которого несло магнолиями?

Нет, его давно увели. И мамалыжник из Теннесси тоже не успел посидеть на моем месте.

Тогда кто?

Уж конечно, не маленький Триммер, решил я, с его бульдожьей челюстью и выцветшими глазками. И не старики, понуро опустившие голову. Я весь был полон сомнений. Кто-то из находившихся в вагоне, непременно, разбирался в алхимических символах. Это мог оказаться учитель химии… Его могли заинтересовать начертанные мной знаки, и он продолжил ряд… Но почему в последовательности?..

Я не успел обдумать пришедшее в голову. Мрачный Пауль встал рядом:

– Что, пришло время помолиться?

Я вопросительно поднял брови, и Пауль выругался.

Он держался грубо, я видел, что он нервничает. Что-то его мучило, он мне не нравился. Ко всему прочему он, похоже, твердо решил спровадить меня на тот свет. Не скрою, меня это не устраивало. К счастью, раздвинулась дальняя дверь и в вагон вошли еще два малайца. Если они за мной, сразу подумал я, им придется вести меня по узкому проходу. Наверное, руки мне они развяжут. Первым надо ударить того, кто идет сзади, – локтем – и забрать у него автомат. Стрельбы будет много, стрелять придется в упор, кто-то из пассажиров непременно пострадает, но других вариантов нет. Я не собирался приносить себя на алтарь свободы Южных Молукк.

Малайцы остановились и поманили Пауля.

Краем глаза я отметил, что Шеббс проснулся.

Правда, я уже не верил, что это был Шеббс. Слишком велика была вероятность, что символ философского камня нарисовал он. А детский приют и тюрьма не дают таких знаний.

– Кажется, я на очереди.

Шеббс медлительно, но так просто и определенно кивнул мне, что у меня сжалось сердце. Этот человек в старомодном долгополом пальто явно знал что-то важное, что-то недоступное для меня. И это позволяло ему не нервничать и не торопиться.

– Пауль! К Роджеру!

Я облегченно вздохнул.

Мне не нравился Пауль. Он мог застрелить меня прямо в вагоне. Но я хотел жить. И теперь я еще хотел вытащить отсюда человека в долгополом пальто, кем бы он ни оказался. А если получится иначе… Я искал ключ… Надо оставить какую-то отметку для Берримена… Он поймет… Если, скажем, вот такой нелепый человек, как мой сосед, явится к Берримену, Джек догадается…

Я искал.

Алхимики, описывая Великое деяние, затемняли слова, этим самым густо наполняя их особым скрытым смыслом. Золото – король… Серебро – королева… Сурьма – волк… Зная об этом, иначе смотришь на картинки Василия Валентина. Петуха ест лисица, лисицу пожирает огонь…

Ключ!

Кажется, я нашел.

Выбора у меня все равно не было. Малайцы негромко переговаривались в нескольких шагах от меня. Я слышал: кагат, кабур… Я чувствовал, что времени у меня совсем мало. И хотел успеть.

– Грэсси-Бэй… – шепнул я, наклонясь к соседу. – Знаете этот залив?.. Район не очень известный, но найти его нетрудно, даже в таком городе, как Нью-Йорк… Вилла «Туун»… Легко запомнить, правда?

Мой сосед флегматично кивнул.

– Если меня застрелят… – шепнул я. – Разыщите на берегу Грэсси-Бэй виллу «Туун»… Там будет некто Джек, он встретит вас как друга… Так и называйте его – Джек… Скажите, что видели меня в поезде… Передайте ему, что я нашел… Это очень важно…

– Нашли? – непонимающе повторил мой сосед. – Джек – это ваш брат?

Я кивнул. Никогда ложь не приносила мне такого удовлетворения.

– «Туун»… Вилла… Вас примут как своего…

– Вас пугает этот маленький малаец?

– Да, – опять кивнул я.

– Не думайте о нем. Он скоро умрет.

Я ошарашенно воззрился на Шеббса (если это был он).

И не успел ответить ему, потому что коричневые братцы ловко поставили меня на ноги. Мы шли по проходу мимо заложников, и я не имел возможности обернуться. Незаметно разминал руки, собирал силы. В конце концов, лучше умереть в драке, чем в томительном и бессмысленном ожидании.

Меня ввели в вагон, приспособленный под штаб.

Окна здесь тоже были заклеены газетами. Несколько малайцев, среди них Роджер, сидели на корточках вокруг поставленного на пол полевого телефона, наверное переданного в поезд солдатами.

– Сейчас заложник подойдет к окну и сдернет газету, – сказал Роджер в телефонную трубку.

– Подойди к окну! – крикнул мне Пауль.

– Ну да, я подойду, а снайпер всадит в меня пулю.

– Они предупреждены и не будут стрелять, – нервно вмешался Роджер. – Только делай все не торопясь.

Не веря ни им, ни снайперам снаружи, я медленно подошел к окну и сорвал газетный лист. Утренний свет оказался неярким, я увидел красные осенние деревья, далекую линию гор – голубую, размытую влажной дымкой, и серые фигурки солдат, перебегающие за деревьями.

– Опусти стекло.

Я опустил. И раму не заело, не пришлось ее дергать.

Я знал: снаружи и изнутри вагона на меня направлено множество стволов. Я предпочел бы лежать сейчас в траве за самым толстым деревом.

– Крикни им, что мы настроены серьезно, – приказал Роджер. – И заложников у нас много. Если нам не предоставят того, что мы требуем, через каждый час мы будем расстреливать по заложнику.

Я крикнул.

Меня услышали.

Резкий мужской голос, усиленный мегафоном, подтвердил: меня слышат.

– Я – заложник! – крикнул я. – Нас больше тридцати. Нас начнут расстреливать, если вы не выполните требований. Троих малайцы уже расстреляли. Они угрожают расстреливать нас по одному каждый час.

– Да, да, – из-за моей спины подтвердил Роджер.

– Они настроены очень серьезно! – крикнул я и обернулся к Роджеру: – Это бессмысленно. Если смерть трех человек не заставила власти пойти вам навстречу, почему им не пожертвовать остальными?

Малайцы быстро заговорили.

Я не понимал их птичьего языка.

Я стоял у открытого окна, вдыхал влажный утренний воздух и не без удовлетворения думал, что, если меня все-таки шлепнут, странный человек в долгополом пальто разыщет Джека Берримена. Почему-то я был уверен в этом. Это такой тип людей, которые не терпят невыполненных обещаний. Виллу «Туун» мы держали как раз для таких экстренных случаев. Для приветов от мертвецов. Если Шеббс, или как там его, придет к Джеку и скажет, что он от меня, Джек выбьет из него все, что он знает.

– Убедите малайцев не торопиться, – снова услышал я голос, усиленный мегафоном. – Перевал завалило, его расчищают. Мы уверены, что автобус и все прочее окажутся здесь часа через три.

Я повторил услышанное малайцам.

Они недоверчиво покачали головой. А Роджер приказал:

– Крикни им, чтобы поторопились. Мы не хотим ждать. Нам плевать на перевал. Пусть пришлют вертолет. Крикни им, что через три часа мы расстреляем очередного заложника. Мы устроим тут такую бойню, что ваших солдат и через много лет будут презирать.

Он неудачно привстал, и пуля разнесла поручень над его головой.

– Автобус скоро придет, – сказал я Роджеру. – Все условия будут выполнены. Надо только подождать немного.

7

Будь внимателен к заказчикам, Эл. Если заказчик сомневается в успехе, он будет мешать тебе. Если он не сомневается в успехе, это размагнитит тебя.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

…Белые зубы, свежее дыхание – весьма уместная реклама для общества, четвертые сутки находящегося в запертом заминированном вагоне. Малаец Йооп, похожий на обезьяну в берете, сидел в углу и негромко молился. Щебетал негромко, никто ему не мешал. Зато Пауль нервно и злобно скалился, не вступая, впрочем, в пререкания, – люди были слишком измучены. Фермеры, вытащив из-под сиденья плетеную корзину, экономно раздавали заложникам последние сохранившиеся у них яблоки.

Триммер, коротышка с бульдожьей челюстью, сжал виски ладонями:

– Что пользы человеку от всех трудов его?..

Мне послышалось?

– Всему свой час, и время всякому делу…

Нет, мне не послышалось.

– Время родиться, и время умирать…

На какое-то время я отключился, провалившись в тяжелый сон.

К сожалению, и во сне, объятый тревогой, я бродил по каким-то полянам. Там был ручей, перегороженный плотиной, но в бревенчатых хатках, торчащих над водой, жили, кажется, не бобры, а коричневые братцы.

А разбудили меня выстрелы.

Мой медлительный сосед смиренно сидел под взрывным устройством, крепко к нему привязанный. Долгополым пальто он укрывал мерзнущие колени. Осмотревшись, я отметил отсутствие старика, пару часов назад развлекавшего заложников бесконечными рассказами о бобровом штате. Старик, радуясь, все твердил про какую-то реку Брейн (не знаю, где такая течет), о бобровых плотинах. Растягивая гласные, он утверждал, что форель ловится там большая, и показывал при этом руками ее размер.

– Его увели?

– Да, – кивнул мой сосед. – Вы спали.

– Зачем они это делают?

– Вероятно, их требования не удовлетворяются.

Он мог мне не объяснять. Но он объяснил, и я счел это хорошим знаком. Он постоянно сбивал меня с толку. То он действительно был Шеббсом, фотографии которого я прекрасно помнил, то в нем что-то менялось. И в том и в другом случае мне казалось, что он видит меня насквозь. Я лгал ему, и он чувствовал, что я лгу. Он здорово походил на Шеббса, который приличную часть жизни провел в Ливенуорте, и в то же время он не был Шебб сом. Я спокойно мог залезть в его карманы, когда он спал, но что толку в еще одном липовом удостоверении личности? Я не понимал его.

– Что вы думаете обо всем этом?

– То же, что и вы.

– Вам жаль этих людей?

Шеббс медленно поднял на меня глаза и промолчал.

– Почему вы сказали, что Пауль скоро умрет?

Я не мог, я чувствовал – нельзя выводить его на разговор о пожирающих друг друга змеях – красной и зеленой. Они все еще красовались на светлой коже испорченного кресла. Я не мог даже спросить: вы ли это сделали? Интуитивно я чувствовал, что это опасно. И нисколько не удивился ответу:

– Потому, что Пауль действительно скоро умрет.

– Вы ясновидец?

– Нисколько.

– Почему же вы так говорите?

– Разве это не общий удел?

– Мы умрем все?

Я затаил дыхание. «Прогулка…» – кажется, так сказал шеф.

– Нас убьют малайцы?

Шеббс надолго задумался. Потом сказал:

– Малайцы ищут не там.

И замолчал. А я снова подумал, что это не Шеббс.

Этот человек здорово сбивал меня с толку. Преступники не перерождаются. Преступление, как правило, отупляет преступника.

– Вы вошли в поезд в Спрингз-6?

Он кивнул.

– Я не видел вас на перроне.

– А я видел вас… – Он сидел опустив глаза и не смотрел на меня, старательно отталкиваясь от моей лжи. – Было темно, но я вас видел… Вы стояли на перроне и курили, а потом разговаривали с кассиром… У меня сложилось впечатление, что вы кого-то ждали…

Я чуть не ответил: вас!

– Почему у вас сложилось такое впечатление?

– У вас было такое лицо… – Он смотрел прямо на меня.

Я ждал, что он еще скажет. Я не видел дна в его глазах.

Джекки, старый его приятель, хорошо обрисовал его. Когда вдвоем они бродили по осенним лесам бобрового штата, разыскивая потерянные деньги, Шеббс много чего болтал. А потом в Джоплине, где они снимали комнату, Джекки видел приятеля под душем. Ноги Шеббса оказались фиолетовыми до самых колен, каждая вена вздута – сплошное пурпурно-голубое месиво. Он спросил: что это у него? И Шеббс объяснил. Оказывается, когда он падал на землю, его ударило о сухое дерево, а потом долго тащило по скальному грунту, усеянному обломками камней. У него ботинки были полны крови. Джекки не знал, насколько можно верить Шеббсу, очень уж тот иногда завирался. Впрочем, за будущее Джекки был спокоен, свое он в любом случае должен был получить. Он не зря вытягивал из Шеббса всякие подробности. Если они найдут пластиковый мешок с деньгами – отлично, а если не найдут – тоже ничего страшного. Он напишет книгу о приключениях своего приятеля. Он твердо решил написать такую книгу. И самое забавное: он действительно потом написал такую книгу, но она оказалась никуда не годной. По рукописи мы с Беррименом и вышли на Джекки.

С Шеббсом не было скучно.

Повинуясь тайным течениям своего воображения, он вдруг начинал все отрицать.

Он и не прыгал с парашютом, он и не умеет этого, и он никогда не видел больших денег. Он, дескать, всего лишь один из сообщников, даже не самый главный, а самолет на самом деле угнал один из пилотов. Да и как он мог угнать самолет? Шеббс наивно разводил руками. Ну, угнать, может, и угнал бы, но откуда ему было знать, как выйти из «Боинга-727» прямо в воздухе? (Кстати, позже все машины этого типа были переоборудованы; на них поставили специальный блок, который сделал невозможным выпуск кормового трапа в полете.)

В красных осенних лесах Шеббс выдал приятелю немало интригующих деталей.

Скажем, он признался, что никогда не был близок с женщинами, и Джекки это утверждение не оспаривал. Еще Шеббс признался, что скуп, что хочет найти потерянные деньги, что будет тратить деньги расчетливо. Но по сообщениям газет было известно, что Шеббс не показался стюардессам скупым. Той же Флоранс он оставил восемнадцать долларов тридцать центов – всю сдачу с двадцатидолларовой купюры. Флоранс приносила ему выпить. А однажды Шеббс пожаловался Джекки на свою катастрофическую неспособность чувствовать юмор, хотя все газеты облетел лаконичный ответ Шеббса на вопрос стюардессы: «Зачем вам альтиметр?» Этот прибор был закреплен на руке Шеббса рядом с часами. Он ответил: «Каждый человек имеет право знать свою высоту».

Судя по всему, Шеббс выбросился из «боинга» не в районе озера Мервин, как о том сообщила пресса, а где-то юго-восточнее, там, где холодно высится над красными лесами ледяной треугольник пирамиды давно погасшего вулкана Худ. Это в общем недалеко от Спрингз-6. Поезд, остановленный малайцами, находился сейчас где-то в районе предполагаемого места приземления. Это, несомненно, должно было волновать Шеббса, но ничего такого я не заметил.

В полете Шеббс ориентировался по навигационным маякам.

Главный из них располагается на вершине все того же вулкана Худ, а три второстепенных – в окрестностях. С помощью небольшого приемника Шеббс ловил также и прерывистые сигналы передатчика, установленного на спрятанном в лесу джипе. Машину он хорошо замаскировал: она стояла неподалеку от поляны, на которой Шеббс рассчитывал приземлиться. Как можно быстрее покинуть район приземления, как можно быстрее добраться до автострады! – только это могло привести к успеху. Джип, кстати, был заминирован. На нем стояло мощное взрывное устройство, снабженное дистанционным управлением. Покинув опасный район, Шеббс загнал джип в озеро и подорвал машину прежде, чем она затонула.

Второй передатчик хранился в чемоданчике с бомбой.

Перед тем как покинуть самолет, Шеббс переложил его в мешок с деньгами.

Сам пластиковый мешок он накрепко перевязал лямками, срезанными с запасного парашюта. Продев руку в специальную петлю, Шеббс пристроил его на груди и, собравшись с духом, ступил на выпущенный в полете кормовой трап. Сквозь ледяной ясный воздух, как сквозь голубоватую огромную линзу, он увидел далеко внизу яркие огни, обозначающие перекрывшую реку Колумбия плотину Боннвилл. Поручень трапа оказался широким, держаться за него было неудобно. Все же Шеббс спустился почти до последней ступеньки. Изо всех сил цепляясь за поручень, он всматривался в лежащую под ногами смутную морозную бездну и так же внимательно прислушивался к звучавшим в наушниках сигналам. Прыгать следовало в тот момент, когда сигналы начнут звучать пронзительно и в полную силу. Однако мощный поток воздуха сорвал Шеббса со ступенек трапа чуть раньше. А когда парашют раскрылся, толчок оказался настолько сильным, что пластиковый мешок с деньгами, к полному отчаянию Шеббса, сорвался с его груди.

Я раскручивал эту историю с Джеком Беррименом.

Немало нам помог Джекки, но пластиковый мешок с деньгами так и не был найден. Это и было причиной того, что шеф не убирал фотографию Шеббса из ящика письменного стола. В конце концов, двести тысяч долларов, даже с вычетом сорока (не тысяч, конечно), ничуть не помешали бы Консультации.

Шеббс ли это?

Мой сосед меня раздражал.

Можно было добраться до его документов – скажем, ночью, когда он спал, но мне не хотелось этого. Вряд ли водительское удостоверение выписано у него на имя Герберта Шеббса. Какой-нибудь Янг, Мозес, Роджерс или Бернабо. Какая разница, под каким именем живет человек? У меня самого удостоверение было выписано на имя геодезиста Джи Джи Джеффриса. Главное – не потерять Шеббса.

Выстрелы вернули меня к действительности.

Солдаты получили приказ взять поезд штурмом?

Не похоже. Перестрелка длилась недолго. Заклеенные окна не давали возможности что-либо увидеть. Одиночная пуля, пробив стену вагона, громко ударила в деревянную стойку над дверью. Йооп на корточках сидел прямо под стойкой, но уходить не стал. Тем более что перестрелка прекратилась так же неожиданно, как и началась.

– Триммер, – попросил кто-то измученно, – почитайте нам вслух. У вас хорошая память.

Я усмехнулся, но Триммер, коротышка с бульдожьей челюстью, отнесся к просьбе серьезно. Его голос дрожал, но постепенно он совладал с ним.

– Если наполняются тучи, то на землю дождь они проливают, и если упало дерево, на юг ли, на север, то дерево – там, куда оно упало… Следящий за ветром не будет сеять, и глядящий на тучи не будет жать…

Чистое безумие!

Заклеенные газетами окна, бледные, одутловатые, усталые, отчаявшиеся лица, пустые глаза, душная тишина, и этот негромкий голос:

– И приблизятся годы, о которых ты скажешь: «Я их не хочу»…

Маленький Йооп, глубоко натянув на лоб берет, сидел на корточках в углу и напряженно прислушивался. Малаец тоже выглядел измотанным, но над его головой не торчали взлохмаченные седые волосы, и он не старался сказать своим голосом больше того, что мог сказать. Второй малаец сидел рядом с ним. Его имени я не знал. Он нервно ухмылялся, и его неровные мелкие зубы сильно выдавались вперед. Не слишком привлекательное зрелище, но, в отличие от Пауля и того же Йоопа, он иногда наделял нас скудной информацией. Это от него мы узнали, что поезд окружен пехотной армейской частью (там были и сотрудники секретных служб), а в Голландии события еще не закончились – приятели коричневых братцев крепко удерживали в руках захваченное ими представительство Индонезии.

– Малого холмика станешь бояться, и препоны будут на дороге, и цветы миндаля опадут, и наестся саранча…

И наестся саранча… Я покачал головой.

Несколько раз над поездом с ревом проносился армейский вертолет.

Если солдаты начнут прыгать на крыши вагонов, Йооп и его напарник все равно успеют нас перестрелять – еще до того, как кто-то из солдат, не догадываясь ни о чем таком, рванет, разводя, ручки заминированной малайцами двери.

– Йооп, – позвал кто-то из фермеров, – Йооп, принеси льда.

Малайцы оторопели. Но фермер, щеки которого давно потеряли всякий румянец, приподнявшись, повторил:

– Принеси мне льда, Йооп. У меня внутри горит.

– Хочешь, чтобы тебя сунули в холодильник? – Йооп рассердился.

Фермер-мормон затряс головой, его белесые брови задергались. Он сразу пришел в себя. Неимоверно растягивая гласные, он переспросил: «Ле-е-ед? Какой ле-е-ед?» И потряс головой: он устал, он ничего не понимает, у него все болит. «У меня ноги распухли, – сказал он, – вот, посмотрите». И действительно показал голые ноги. Не так уж и распухшие, но вид у них был не блестящий.

– Послушайте, – шепнул мне из-за спины Шеббса похожий на богомола сухой нелепый старик. – Надо кончать все это.

Я удивленно воззрился на него:

– Как это?

– Когда меня привяжут к бомбе, – он кивнул в сторону медных цилиндров, – я крикну вам, чтобы вы ложились, а сам взорву снаряд. Вот будет суеты! – по-старчески довольно хихикнул он. – И вы все разбежитесь.

Я хмыкнул:

– Как вас зовут?

– Дэшил, – с удовольствием ответил старик. – Просто Дэшил. Запомните мое имя.

– Ничего я не стану запоминать, Дэшил, – строго сказал я. – А к бомбе вы не подойдете. Придумайте, что хотите, я вижу, вы человек с воображением, но к бомбе вы больше не должны подходить, это я вас предупреждаю. – Я намеренно понизил голос. – А если вы ничего не придумаете, Дэшил, и вас поведут к бомбе, я найду способ переломать вам все кости. В вашем возрасте они плохо срастаются. Нас не устраивает память о вас, Дэшил. Если вы спросите – почему? – я отвечу: мы должны заплатить за память о вас своей жизнью, а нас это не устраивает. Я переломаю вам все кости, Дэшил. Вы меня поняли?

– Да, – смертельно обиженный, испуганно пискнул он.

– Ложись!

Это крикнул Йооп.

На этот раз за стенами вагона стучал пулемет, пули рвали обшивку вагонов.

Но никто в нашем вагоне не лег на пол, никто, кроме старого Дэшила. Было ясно, что солдаты не станут стрелять по заложникам.

– Нас пытаются освободить, – шепнул я Шеббсу.

– Нет, – медлительно возразил он, – это они застрелили Пауля.

– Солдаты? – не понял я.

– Малайцы.

– Йооп, – крикнул я, – что там произошло?

С первыми выстрелами маленький Йооп исчез в тамбуре, но вернулся. Наверное, он тоже стрелял по солдатам. Он мог не отвечать мне, но почему-то ответил:

– Это Пауль. Он не выдержал напряжения.

– Сбежал?

Йооп внимательно посмотрел на меня. Его глаза были воспалены. Он не угрожал и не запугивал.

– Отступников мы убиваем.

– И вы убили его?

– Разумеется.

– А мы? Долго вы будете держать нас взаперти?

– Пока не получим гарантий.

8

Не начинай Великого деяния, не запасшись средствами и уверенностью. Без средств и уверенности ты только приблизишь неизбежную смерть. А это и есть главное поражение.

Альберт Великий

(«Таинство Великого деяния») в устном пересказе доктора Хэссопа

Я никак не мог выбросить из головы мысли о Шеббсе.

Я отчетливо представлял себе красный осенний лес и Шеббса в его вечном долгополом пальто; как он идет рядом с Джекки и старается поднять настроение приятеля. Они переходят вброд ручьи, поднимаются на холм Марианн-Пойнт, ведь Шеббс приземлился где-то на его краю. Приземлившись, он почти пятнадцать часов разыскивал спрятанный в лесу джип. В высоких шнурованных ботинках хлюпала кровь, болели ноги, мерзко щемило сердце. Шеббс действовал как летчик, сбитый над вражеской территорией, он знал, что солдаты вот-вот блокируют район. Он торопился и старался не оставлять следов. Сжег парашюты, опрыскав их магниевым аэрозолем. Обгоревшие металлические пряжки закопал в землю. На крутой скале, надежно укрытой снизу деревьями, оставил несколько только ему понятных знаков, чтобы позже легче было вести поиски. Позывные джипа били по барабанным перепонкам, торопили, зато сигналы, исходящие от передатчика, спрятанного в мешке с деньгами, становились слабее.

Спустившись по склону пологого холма, Шеббс вошел в реку.

Ледяная вода усмирила боль в ногах, и часа через три Шеббс вышел на развилку дорог, обозначенную на карте как Дэдмонз-Галч. Здесь сигналы радиостанции, оставленной в джипе, усилились. Думаю, нелегко было Шеббсу отказаться от немедленных поисков, но он проявил волю и здравый смысл. Оторвавшись от солдат и взорвав джип, он еще пару суток пробирался на Средний Запад, где наконец разыскал знакомого врача.

Только осенью Шеббс двинулся на поиски денег.

С ним был Джекки. Он видел, что Шеббс полон веры в успех, но, к сожалению, батареи передатчика, вложенного в пластиковый мешок с деньгами, давно сдохли. Впрочем, Джекки не чувствовал себя проигравшим, ведь он собирался окупить даже безрезультатные поиски доходами от будущей книги.

Шеббса это раздражало.

Однажды, проснувшись, Джекки не нашел приятеля в палатке.

Не оказалось его и в лесу. Ушел он, обозлившись на приятеля, оставил поиски, разочаровавшись, или, напротив, решил продолжить их в одиночестве – этого Джекки никогда не узнал.

Но и Шеббсу повезло.

Двадцатидолларовые купюры, номера которых, естественно, были переписаны банком, на рынке так и не всплыли. А где-то через год, играя на берегу реки Колумбия, довольно далеко от того места, где предположительно выпрыгнул из самолета Шеббс, некий восьмилетний Брайан Ингрэм случайно наткнулся на пачку долларов. Уголки купюр были сглажены водой; недалеко, ниже по течению, были найдены еще две пачки таких же двадцатидолларовых купюр, перетянутых сопревшей резинкой. Однако (это установил Джек Берримен) найденные купюры не являлись частью тех, что были выданы Шеббсу…

– Видел я все дела, что делаются под солнцем, и вот – все это тщета и ловля ветра…

Ловля ветра…

Я перевел дыхание.

Пять суток, проведенные в душном вагоне, давали о себе знать.

Даже Йооп уже не улыбался, а два резвых пенсионера из Спрингз-6 давно забросили самодельные карты. Кто-то садился под взрывное устройство, кто-то дремал, кто-то мрачно молчал, невидящими глазами уставившись в пространство. Одна только деталь действовала успокаивающе – от расстрелов малайцы отказались. Видимо, переговоры все-таки продвигались. Однажды нам выдали хлеб и копченую колбасу, явно полученную из армейских запасов.

– Как в Амстердаме? – спросил я Йоопа.

Я спрашивал не столько ради самих новостей, сколько ради Шеббса, которого опять привязали к взрывному устройству. Я боялся нелепых случайностей. Мне не хотелось, чтобы случайности вмешивались в дело. Я усмехался, слушая Йоопа. О да, в Амстердаме хорошо. Патриоты Южных Молукк близки к успеху. Главное сделано – мир узнал, наконец, о молуккских патриотах и с волнением следит за их действиями. Близко время, когда Южными Молукками будут управлять не чиновники, присланные из Индонезии, а сами молуккцы.

Свобода!

Я усмехнулся.

Во всей этой истории больше всего меня забавлял один достаточно неловкий, на мой взгляд, момент. Чтобы добиться своей свободы, коричневым братцам пришлось почему-то расстреливать жителей далекого бобрового штата, никогда не интересовавшихся их островами. Ну да, думал я, мыло для нечистой совести еще не изобретено. Не все ли равно, на чьей крови и костях строится свобода? Лишь бы она казалась крепкой. Разве, убивая Цезаря, Брут и Кассий не думали о свободе? А сам Юлий Цезарь, умертвив вождя готов Верцингеторига, разве пекся о чем-то другом?

– И вот – все это тщета и ловля ветра…

Я прислушался.

– Что было, то и будет, и что творилось, то творится, и нет ничего нового под солнцем…

Я смотрел на человека в долгополом пальто, привязанного к взрывному устройству.

Походил он на Шеббса? Несомненно. Был он Шеббсом? Не знаю. Вот уж поистине «узнать одного в другом вовсе не значит сделать из двоих одного». А человек в долгополом пальто, перехватив мой взгляд, медлительно улыбнулся.

– Учитесь терпеть, – сказал он негромко. – Нет на свете ничего такого, что бы со временем не заканчивалось.

Мог такое сказать Шеббс?

– Обратите внимание на малайцев, – все так же медленно продолжил сосед. – Кажется, там что-то произошло.

– Вы понимаете их язык?

– Нет, но я чувствую.

Чувствую… Он произнес это странно…

Ни улыбки, ни усмешки не отразилось на его длинном невыразительном лице.

И я с пронзительной ясностью представил его не в душном тесном вагоне, а под закопченными сводами тайной алхимической лаборатории. Дымящиеся колбы, клокочущие реторты, кубки, стеклянные сосуды, закопченный вытяжной шкаф, пугающий своим черным зевом. Вытянув длинные руки над колеблющимся огнем, мой сосед медленно бормотал слова магических заклинаний. «Глупец становится безумцем, богач – бедняком, философ – болтуном, приличный человек напрочь теряет всякое приличие». Мой сосед великолепно вписался в тайную лабораторию. Я отчетливо видел в его вытянутых руках венец вещей, вырванный у небес.

Может, никогда в жизни я не находился так близко к великой тайне.

«В моем досье, – рассказал однажды доктор Хэссоп, – есть данные о странных взрывах, сносивших с лица земли целые кварталы. Вспышка света – и все! Ни взрывной волны, ни грохота. И никаких пороховых погребов, никаких складов оружия. Ослепительная вспышка – и все! А еще я знал человека, которому посчастливилось держать в руках очень странное вещество. Оно походило на кусок прозрачного красноватого стекла, имело раковинистый излом и бледно светилось. Человек, владевший этим веществом, должен был прийти ко мне поздним вечером осенью пятьдесят седьмого года, но не пришел. Его труп нашли через несколько дней в местной реке. Я знал другого человека, который своими глазами видел «олово с зеленым свечением». Может, это был таллий? Но таллий испускает зеленоватое свечение, лишь будучи сильно нагретым, а тот человек держал свое таинственное «олово» голыми руками. Он тоже исчез. Не нашли даже трупа».

Я задумчиво разглядывал своего медлительного соседа.

«Кто бы он ни был, – сказал я себе, – я вытащу его из этого вагона».

– Будьте осторожны и внимательны, – негромко предупредил я. – Что бы ни задумали коричневые братцы, я постараюсь вам помочь. Если начнется свалка, держитесь рядом со мной.

Он странно взглянул на меня:

– «Туун»… Вы сказали «Туун»…

– Да, да.

– Нет, я не смогу побывать на этой вилле…

– Но почему?

Он медленно улыбнулся, и я понял, что спрашивать ничего не надо.

В вагон вновь вернулся Йооп. И он, и его незаметный напарник, не глядя на нас, молча разрядили автоматы. Патроны падали на пол и катились нам под ноги. Фермеры с надеждой повернули голову. Кто-то приподнялся.

– Всем сидеть на местах! – крикнул Йооп. И объяснил, снизив тон: – Мы выйдем первыми.

– Йооп, – попросил я. – Снимите взрывное устройство.

Йооп быстро сказал что-то напарнику, и они обидно расхохотались.

– Там нет взрывчатки, – объяснил Йооп. – Чистый камуфляж. Мы пошли на это, чтобы поддержать дисциплину.

– Всему свой час, и время всякому делу под небесами: время родиться и время умирать… Время убивать и время исцелять… Время разбрасывать камни и время складывать камни… И приблизятся годы, о которых ты скажешь: «Я их не хочу»…

Кем бы ни был мой медлительный сосед, для него эти годы, несомненно, приблизились. Он мог подойти ко мне в Спрингз-6, а мог и не подойти, теперь это не имело значения. Он мог быть Шеббсом, а мог не быть, это тоже не имело значения. Теперь он был мой. Я жаждал его разговорить. И каким-то непонятным образом он, кажется, понял это, потому что сидел молча, нахохлившись, как птица.

Кто-то сорвал газету с окна.

Мы увидели сырую поляну и солдат, выстроившихся перед вагонами.

Из-за деревьев торчал орудийный ствол, тут же стояли автобусы. Малайцы – я узнал Йоопа, Роджера (все же их было только одиннадцать человек) – выходили из вагона один за другим, прикрывали глаза ладонью, будто их слепил дневной свет, и бросали автоматы под ноги. Малайцев обыскивали и вталкивали в автобус.

Потом пошли заложники.

Храбреца Дэшила вели под руки.

Фермеры несли пустые корзины. По-моему, они прикидывали, кому следует подать счет за съеденные яблоки. В вагоне остались только я, привязанный к взрывному устройству Шеббс и остановившийся в тамбуре коротышка Триммер.

– Я отвяжу вас.

– Я не тороплюсь. – Шеббс не потерял ни медлительности, ни достоинства. – Помогите спуститься Триммеру. Мы успеем поговорить.

Это прозвучало как обещание.

Я знал, Джек Берримен где-то рядом.

С первым сообщением о захвате поезда он должен был искать меня.

Он должен был продумать все варианты. Даже такой, в каком я нахожусь в поезде вместе с человеком, который должен был подойти ко мне в Спрингз-6. Мне очень хотелось, чтобы он поскорее забрал меня и Шеббса из поезда. Поэтому я прошел через весь вагон, чувствуя на спине тяжелый, все понимающий взгляд Шеббса, и помог спуститься со ступенек Триммеру. Тот задохнулся, глотнув свежего воздуха, и что-то шепнул.

– Ну, ну, – сказал я. – Вы хорошо держались, Триммер.

– Есть еще кто в вагоне? – настороженно спросил подтянутый армейский капитан. Он держался так, будто только что выиграл историческое сражение.

– Да, – сказал я, загораживая проход и мешая капитану подняться в тамбур. – Там находится мой друг. Он привязан к взрывному устройству. Здесь нужен специалист.

Я верил малайцам, там вряд ли находилась настоящая бомба, но я высматривал Джека Берримена и хотел, чтобы первым в вагон вошел он. И так это, наверное, и случилось бы, но меня вдруг сбросило со ступенек. Меня снесло с них. Ослепительная вспышка растопила, расплавила, растворила солнечный свет. При этом никакого звука я не услышал. Острым камнем мне рассекло бровь. Я ослеп от хлынувшей на глаза крови. Стоя на коленях на мягкой сырой земле, я пытался понять, что произошло. Я стирал кровь с глаз ладонью, она текла вновь. «Не может быть так много крови…»


P. S.


– Мы поторопились.

Доктор Хэссоп был мрачен.

Я невольно притронулся к пластырю, налепленному на лоб, на рассеченную левую бровь. Мы поторопились? Как это?

– Эл не мог не торопиться. – Шеф тоже не понял доктора Хэссопа. – А Джек не мог замедлить события. Что, собственно, вы имеете в виду?

– Начинать надо было с человека с перстнем, – все так же мрачно пояснил доктор Хэссоп. – С того, который предлагал мне купить чудо. Следовало найти его.

– Но мы его нашли, – возразил шеф.

– Ну да, труп с отрубленными пальцами.

– Где его нашли? – быстро спросил я.

– В подземной Атланте. – Доктор Хэссоп хмуро пыхнул сигарой. – С ним здорово поработали.

Я покачал головой.

Подземная Атланта. Не лучшее место для одинокого человека, особенно ночью. Бесконечный лабиринт магазинов, клубов, ресторанов. Где, как не под землей, отнимать вечный огонь, спрятанный в гнезде таинственного перстня?

– Ладно, – кивнул Хэссоп, выпуская целое облако дыма. – Мы не знаем, как связаны человек, торговавший чудом, и человек, убитый в Атланте, и, наконец, тот, которого Эл пас в вагоне… Черт! Этот взрыв…

– Малайцы утверждают, что взрывное устройство было чистым блефом.

– Наверное, они правы. – Доктор Хэссоп выпустил еще один клуб дыма. – Больше того, именно в этом следует искать утешение.

– Что вы имеете в виду?

Доктор Хэссоп усмехнулся. Он был раздражен, но он явно видел какую-то зацепку.

– Боюсь, Эл, – он обращался ко мне, – мы еще не готовы к тому, чтобы выиграть у алхимиков. Малайцы не лгут. Их взрывное устройство не могло сработать. Хотя бы потому, что никакой взрывчатки в медных цилиндрах действительно не было. Но взрыв-то был! Сперва эта вспышка – невероятная, затемняющая солнце. Потом полная тьма, на мгновение все ослепли. И все. Ни грохота, ни осколков. Ослепительный шар испарил почти весь вагон, но крайнее кресло уцелело, и уцелел забытый на нем шарф. Это же невероятно. Шарф даже не опалило. Черт возьми, Эл! Почему ты не вывел этого человека из вагона, почему не обшарил его карманы? Теперь я стопроцентно убежден, что при нем что-то было.

– Ну да, – хмыкнул я. – Антивещество.

Доктор Хэссоп не ответил. Он был выше моих дерзостей. Он положил передо мной плоский диктофон.

– Вспомни все, – сказал он. – Каждую деталь. Мы не будем тебе мешать. Будь внимателен, вспомни все. Как выглядел этот человек, как смотрел, как смеялся, как отвечал на вопросы. Нам все пригодится, Эл.

– Может, мне сначала выспаться?

– Нет. – Доктор Хэссоп был непреклонен. – Ляжешь, когда закончишь. Некоторое время будешь жить здесь, в разборном кабинете. Джек останется при тебе. Не вздумай выходить даже в коридор. Ты теперь единственная ниточка, которая хоть как-то связывает нас с алхимиками. Мы не хотим, чтобы с тобой что-нибудь случилось. А выспавшись, напишешь отчет заново. Мы сверим твои записи с показаниями других свидетелей. – Он невидяще уставился на нас: – Огненный бесшумный шар… Ослепительный огненный шар без дыма, без копоти… Ни звука, ни осколков… Даже если речь идет всего лишь о новом типе взрывчатки, она должна попасть в наши руки… Разве не так?

Шеф, Джек Берримен и я дружно кивнули.

Счастье по колонду

Еще Ньютон сформулировал систему математических уравнений, описывающих эволюцию механических систем во времени. В принципе, если иметь достаточную информацию о состоянии физической системы в некоторый данный момент времени, можно рассчитать всю ее прошлую и будущую историю со сколь угодно высокой точностью.

П.С.У. Дэвис. Системные лекции

1

«…Не хочу никаких исторических экскурсов. Не хочу напоминать о Больцмане, цитировать Клода Шеннона, говорить о Хартли и Силарде, взывать к духам Винера или Шредингера. Загляните, если хочется, в энциклопедию – там все есть. Я же предпочитаю чашку обандо. Очень неплохой напиток, это многие признают…»

– Джек, – я выключил магнитофон, – это голос Кея Санчеса?

– Конечно.

– Он всегда такой зануда?

– Ну что ты, Эл, в жизни он гораздо занудливей. Я сходил с ума, так мне иногда хотелось его ударить.

– Ты не ударил?

Джек неопределенно пожал плечами:

– Зачем? Он достаточно разговорчив.

2

«…Альтамиру закрыли в первые часы военного переворота. Престарелый президент Бельцер бежал на единственном военном вертолете, его министры и семья были схвачены островной полицией и, естественно, оказались в тесных камерах башен Келлета. Закрыть Альтамиру, кстати, оказалось делом не сложным: спортивный самолет, принадлежащий старшему инспектору альтамирской полиции (он пытался последовать за вертолетом Бельцера), врезался при взлете в лакированный пароконный экипаж, в котором некто гражданин Арройо Моралес (имя я хорошо запомнил) как раз в это время вывез на прогулку свою невесту. Следовали они прямо по взлетной полосе, и данное происшествие надолго вывело ее из строя…»

3

«…Это был третий военный переворот за год. Радиостанция, конечно, не работала. По традиции перед каждым новым переворотом патриоты взрывали центральный пульт, поэтому телецентр давал на экраны только картинку «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие», но выключать телевизор запрещалось, потому что время от времени неизвестные люди, чаще всего в военной форме, появлялись на экране, чтобы доброжелательно объяснить, что университет закрыт как источник нравственной заразы (я, кстати, потерял работу как злостный ее разносчик), а национальный напиток обандо упразднен, поскольку крайне вреден не только для самого пьющего, но и для его семьи, и для его окружающих, и, наконец, для самой страны.

О перевороте я узнал случайно. Президент Бельцер, генерал Хосе Фоблес или снежный человек, привезенный с Гималаев, – мне было все равно, кто возглавляет правительство. Но тишина, вдруг охватившая Альтамиру, смутила меня. Как обычно, я сидел на берегу ручья, готовясь принять первую чашку обандо. И, как обычно, заранее возмущался появлением над головой единственного нашего военного вертолета.

Но вертолет не появился. Со стороны города слышалась стрельба, потом и она стихла, до меня донеслись шорохи и шелест – летали стрекозы.

Впрочем, грохот выстрелов и мертвая тишина одинаково опасны. Святая Мария знает, прав ли я. Предыдущую ночь я провел у Маргет, а у моих ног стояла пузатая бутыль с прозрачным обандо. Президент Бельцер пытался уничтожить частные заводики по производству обандо, а генерал Ферш ввел за его выгонку смертную казнь. Я сам в свое время видел длинные списки повешенных – «за злоупотребление обандо». По закону они должны были быть расстреляны, но с патронами в Альтамире всегда были проблемы. Повешение более экономично…»

– Народ всегда на чем-нибудь экономит, – усмехнулся я. – Чаще всего на веревке. Может, это и правильно.

4

«…В то утро, когда стихли выстрелы и раздалось стрекотание стрекоз, я сидел на берегу холодного ручья в очень удобном укромном месте рядом со старой мельницей, принадлежавшей Фернандо Кассаде. Не торопясь, предчувствуя, предвкушая, даже смакуя близкое удовольствие, я сбросил сандалии. Так же неторопливо почти по колено опустил в холодную воду обнаженные ноги. Только после этого, все так же не торопясь, отлично понимая всю важность процедуры, я наполнил прозрачным обандо объемистую оловянную кружку, какую следует осушать сразу, залпом, одним махом, иначе велик риск схлопотать нечто вроде теплового удара – таково действие нашего национального напитка.

Впрочем, я все делал по инструкции.

Я не новичок в этом деле. Уже через пять минут мощное тепло текло по моим жилам, зажигало, наполняло жизнью. Я даже напел негромко древний гимн Альтамиры: «Восхищение! Восхищение! Альтамира – звезда планеты!..» Впрочем, пение не было самым сильным моим увлечением. Через несколько минут я просто лежал в траве и смотрел в облака.

Мне нравится обандо.

Говорю об этом с полной ответственностью.

Нравится его вкус, действие. Семь президентов, стремительно сменявших друг друга в течение трех последних лет, правда, не разделяли моего мнения. «Обандо – это яд, обандо – это вред, обандо – это путь к беспорядочным связям». Не знаю, не знаю. Приведенное изречение выбито каким-то тюремным мастером прямо на стене одной из башен Келлета, но меня это не убеждает. Кто осмелится строить политическую платформу на пропаганде обандо? Никто. А вот на отрицании обандо все президенты всегда получали женские голоса. А женщины – это абсолютное большинство населения Альтамиры. Замечу при этом, и тоже с полной ответственностью, что, несмотря на закрытие то того, то иного заводика, количество обандо в Альтамире никогда не уменьшалось. Были годы, когда оно, пожалуй, увеличивалось, но чтобы уменьшалось, такого я не помню.

Я лежал в нежной траве, смотрел в небо, видел причудливые нежные облака.

Я помнил, что когда-то учился в Лондоне.

Тяжелый город, теперь он далеко.

Я встречался в Лондоне с интересными людьми, немало вечеров проводил со своим приятелем Кристофером Колондом, мои студенческие работы ценил сэр Чарльз Сноу, но все равно Лондон – город тяжелый. Дышится в нем трудно, и напитки его не хороши. Они ничем не напоминают обандо. Часто они приводят к тому, что человек хватается за нож. А обандо примиряет…»

– Не слишком ли много он говорит об этом? – О нет. Обандо – это перспективный напиток, Эл.

5

«…Было время, я преподавал в университете, в лицее, но университет был закрыт, а из лицея меня уволили. Преподаватель – это опасно. Всегда найдется человек, который самые наивные твои слова истолкует по-своему. Небольшие сбережения я давно перевел на имя Маргет, что же касается обандо, к которому я привык, за небольшие деньги я всегда получал свою порцию на старой мельнице Фернандо Кассаде, или в отделении скобяной лавки Уайта, или у старшей воспитательницы государственного детского пансионата Эльи Сасаро…»

– На что вам сдался этот придурок, Джек? – не выдержал я. – Извини, Эл. Это приказ шефа. Он просил прокрутить для тебя эту пленку. Он хотел бы знать, доходит ли случившееся до случайного человека?

6

«…С некоторых пор я стал замечать за собой слежку.

Какой-то тип в плоском беретике и в темных очках возникал ниоткуда и мог ходить за мной часами. Мне, в общем, было наплевать на это, он меня не раздражал, но все же весть о новом перевороте дошла до меня прежде всего через исчезновение этого незаметного чина. Вероятно, новый режим лишил его работы и уничтожил. Зато, возвращаясь вечером с мельницы старого Фернандо Кассаде, я попал в лапы военного патруля. Видимо, они вышли на улицу совсем недавно (их серые носки еще не запылились) и чувствовали себя хозяевами положения, ведь по ним никто не стрелял. Мордастые, в серых рубашках и шортах, с автоматами на груди, в сандалиях на тяжелой подошве, чуть ли не с подковами, в шлемах, низко надвинутых на столь же низкие лбы, они выглядели значительно. Чувствовалось, что им приятно ступать по пыльной мостовой, поводить сильными плечами, держать руки на оружии. Заметив меня, офицер, начальник патруля, очень посерьезнел.

– Ты кто? – спросил он.

Растерянный, я пожал плечами. Разумеется, это была ошибка. Меня мгновенно повалили на пыльную мостовую.

– Ты кто? – переспросил офицер.

Из-за столиков открытого кафе на нас смотрели лояльные граждане Альтамиры.

Они улыбались, наверное, новая власть показалась им в этот момент твердой. Наверное, им понравились патрульные, так легко разделавшиеся с опустившимся интеллигентом. Они ждали продолжения.

– Кей Санчес, – наконец выдавил я.

Пыль попала мне в глотку, в нос, я чихнул.

Наверное, это было смешно, за столиками засмеялись.

Многие находились под первым волшебным действием обандо, над террасой высветились первые звезды, воздух был чист и прозрачен, новый режим, несомненно, опирался на крепких парней – почему бы и не засмеяться? Улыбнулся даже офицер.

– Я знал одного Санчеса, – сказал он. – Он играл в футбол, и играл плохо…»

7

«…Пыльный, помятый, я попал домой.

Патрульные отпустили меня, узнав, что я обитаю в квартале Уно.

Не такой богатый квартал, как, скажем, Икер, где всю жизнь прожил мой приятель Кристофер Колонд, но все же. Я толкнулся в дверь, открыла Маргет. Маленькая, темная, всегда загорелая, живая, с живыми блестящими глазами – она невероятно зажигала меня. Как утреннее солнце. Даже шепот ее действовал на меня, как чаша обандо.

– Где ты так извозился?

Я покачал головой. Мне не хотелось хаять патрульных. Они ведь не избили меня, а только выяснили мое имя. Им это полагалось по службе. В конце концов, я сам виноват. Незачем было тянуть время, раздумывать.

– Устал?

Маргет повернулась к зеркалу, проводя какую-то абсолютно неясную для меня косметическую операцию.

– Странно, Кей, да? Ты ничего не делаешь, а устаешь. А новый президент никогда не устает. У него много помощников, но все главные дела он решает сам. Окна его кабинета светятся даже ночами. Это проверено. Я даже сама ходила смотреть на его окна. – Полураздетая Маргет молитвенно сложила руки на красивой груди. Я бы предпочел, чтобы она их опустила. – Как думаешь, Кей, новый президент пользуется стимулирующими препаратами?

Я пожал плечами:

– Зачем?

– Ну как? – удивилась Маргет. – Чтобы снимать усталость.

– Чашка обандо. Этого достаточно.

– Ладно, – засмеялась Маргет. – Твоя вечерняя чашка на столе. Но жизнь, Кей, начинается новая. Совсем новая. Об этом все говорят. Новый президент обещает всем дать работу.

– Даже физикам? – усмехнулся я.

– Даже физикам.

– А предыдущий президент обещал покончить с обандо, – напомнил я. – Любопытно будет взглянуть на нового.

– Он обещал работу всем, Кей. Напрасно ты злишься.

Я кивнул.

Знаю, что не подарок.

Много лет назад в Лондоне я тоже не был подарком.

Но там жили только два альтамирца – я и Кристофер Колонд. И мы легко находили общий язык, несмотря на то что Кристофер провел детство в самом богатом квартале Альтамиры. Собственно, весь квартал Икер, где жил Кристофер, принадлежал только одной семье – Ферш-Колонд. Эта семья дала Альтамире пять президентов, это, соответственно, позволяло Кристоферу не ломать голову над будущим, не помнить о финансовых сложностях, о которых никогда не мог забыть я. Он часто меня выручал, но по-своему . Мог, например, играя с тобой в карты, бросить их, когда ты был в выигрыше. А если я просто приходил занять денег, мог сказать: «У меня, Кей, сейчас ничего нет, но ты можешь пойти к Тгхаме». Тгхама был негр, то ли из Камеруна, то ли из Чада, и чаще всего сам занимал деньги. «Вот увидишь, Тгхама тебя выручит». Я шел к Тгхаме, и, как это ни странно, он выручал. Когда я приходил к нему, оказывалось, что он только что получил очередное наследство. В его стране все время убивали каких-то принцев и принцесс, и все они были его родственниками.

Кристофер никак не объяснял свой тихий дар предвидения.

Да никто этим и не интересовался. Это ведь только самому Кристоферу его странный дар приносил неприятности. Еще в детстве. Вдруг приходила недолгая, но резкая головная боль, с головокружением, с тошнотой, затем все вроде бы входило в норму, но Кристофер начинал ясно видеть прошлую жизнь каждого попадающегося ему на глаза человека – что случилось и что он натворил. И столь же ясно перед ним открывалось будущее этих людей – что случится и что они еще натворят. «Ма, – говорил Кристофер за обедом. – Ты принесешь мне такое же маленькое миндальное пирожное?» – «Какое миндальное пирожное?» – бледнела госпожа Ферш-Колонд, а отец добродушно улыбался: «Кристофер, мы позвоним, и нам доставят любые пирожные. Зачем утруждать маму?» – «Нет, – настаивал Кристофер, – я хочу такое же пирожное, какими господин Ахо Альпи угощает в спальне». – «Что такое? В спальне? Какая спальня? – бледнел отец, и усы его вздергивались, как живые. – Ты был в спальне у господина Ахо Альпи?» – «Ну что ты, папа. Кто меня туда пустит? Но мама там собирается быть».

Видимо, Кристофер не понимал тогда, что время делится на будущее и прошедшее. Одновременно он жил там и там и не совсем точно представлял время, в котором его мама пробовала сладкие пирожные в спальне господина Ахо Альпи, и то время, в котором она еще только обдумывала такую возможность. Вообще, Кристофер тогда считал, что все люди чувствуют время точно так же, как он. Лишь к студенчеству, к дням нашего пребывания в Лондоне, он понял, к чему ведут подобные предвосхищения, и научился определять текущий момент. То есть научился жить в определенном моменте постоянно текущего времени, хотя и оставлял для себя небольшой зазор. Этот зазор давал ему возможность в любой компании чувствовать себя свободно. Впрочем, должен заметить, подобный эффект дает и чашка обандо. При этом можно было обойтись без головной боли и головокружения, при употреблении обандо это приходит позже. Думаю, что Кристоферу, как и мне (хотя и по разным причинам), будущее казалось столь же скучным, как прошедшее. Сегодня президент Ферш, завтра президент Фоблес, послезавтра Бельцер, но ведь там, впереди, если смотреть внимательно, опять Ферш, опять Фоблес, опять Бельцер.

И все похожи друг на друга.

Я помню, например, президента Къюби.

Он был отчаянно усат и предельно решителен. И был не худшим президентом, по крайней мере, именно при нем Кристофер Колонд и я уехали учиться в Лондон, и нам оплатили дорогу и проживание. Потом Къюби расстреляли как предателя революции, а его место занял Сесарио Пинто. Он не имел никакого веса среди военных, поэтому быстро попал в башни Келлета. Потом был Ферш, за ним Ферш-старший, которого на параде застрелил племянник Къюби – Санчес Карреро. Но он тоже не долго управлял Альтамирой. Новый президент, который произвел такое впечатление на Маргет, подумал я, тоже, наверное, какой-нибудь Ферш. И видимо, я сказал это вслух, потому что Маргет кивнула:

– Истинно так. А зовут президента Кристофер.

– А фамилия? У него есть фамилия?

– Почему ты так говоришь? – испугалась Маргет.

– Потому что за именем обычно следует фамилия, – улыбнулся я. – Всегда хочется, чтобы имя и фамилия стоили друг друга. Ты говоришь – Кристофер. Но какой Кристофер? Если, например, из Фершей, то, видимо, Колонд.

– Ты знаешь, – разочарованно протянула Маргет.

Я пожал плечами. О том, что у нас новый президент, я, конечно, знал, но его имя меня нисколько не интересовало. И то, что новый президент оказался однофамильцем моего старого приятеля, тоже меня ничуть не взволновало. Уютно устроившись в кресле, я принял чашку обандо и похотливо косился на Маргет, заканчивающую вечерний туалет.

– Вчера я до полуночи простояла под окном президента, – радовалась Маргет. – Нас было много. Мы стояли затаив дыхание. Было совсем темно, но свет в кабинете президента так и не погас.

– Наверное, президент придумывал занятия для патрулей, – усмехнулся я.

– Каких патрулей, Кей? О чем ты говоришь?

– Военных, Маргет.

– О чем ты? Я весь день провела в городе и не встретила ни одного патруля. Ни военного, ни гражданского.

– Выгляни в окно, – посоветовал я.

– Ну, выглянула.

– Что ты видишь?

– Улицу… Сад Кампеса…

– Зачем смотреть так далеко? Смотри под деревья.

– Ой! – испугалась Маргет. – Там офицер. И сидят солдаты. Зачем они там, Кей?

– Не знаю. Но, кажется, это мой офицер, Маргет, и мои солдаты. – Я произнес это с заслуженной гордостью. – Наверное, им приказано следить за мной. Раньше за мной следил какой-то мелкий шпик, а теперь настоящий военный патруль. Значит, положение в стране стабилизируется…»

– Что вы там устроили в этой Альтамире, Джек? – Слушай внимательней. Было бы хорошо, если б ты ничего не понял.

8

«…Ночь тянулась долго. Мешала яркая звезда в открытом окне. Она колола глаза и только к утру исчезла.

Все равно я встал невыспавшимся. Почему-то меня взволновало неожиданное совпадение имен нового президента Альтамиры и моего приятеля по Лондону. Нервничая, я решил наведаться к старой мельнице Фернандо Кассаде. Патруль, конечно, не спал, но я сумел выйти из дома незамеченным и также незаметно часа через три вернулся. Этот маленький подвиг наполнил меня неожиданной уверенностью. Я не знал, зачем патруль приставлен ко мне, но понял, что любой патруль можно обвести вокруг пальца. Разумеется, эту уверенность мне внушили две или три чашки обандо. Но все равно это была уверенность.

Маргет, вернувшаяся с работы, оценила мое состояние:

– Хорошо, что ты дома. Тебе не надо ходить на мельницу. Мне не нравятся твои патрульные. Я специально пригляделась к ним, у них нехорошие лица, Кей. А ты скоро получишь работу. – Она загадочно улыбнулась: – Угадай, что я принесла?

– Бутыль крепкого обандо, – предположил я. – Большую бутыль того крепкого обандо, который производили когда-то на заводике Николае. Помнишь этого эмигранта?

– Обандо! – фыркнула Маргет, но сердиться не стала. – Я принесла тебе портрет нового президента.

– Ты его купила? – Я был изумлен.

– Ну что ты, Кей, – засмеялась Маргет. – В Альтамире снова выходит газета. Под старым названием – «Газетт». Портрет нового президента занимает всю первую страницу. Хочешь посмотреть? – И похвасталась: – Теперь мы каждый день и совершенно бесплатно будем получать «Газетт». Это дар президента народу.

Такую новость следовало переварить. Газета – это не телевизор, постоянно показывающий одну картинку.

– А как же с патрулями, Маргет? Их много в городе?

– Кей, я говорю правду. Я не видела ни одного.

– Но мой патруль – вон он!

– Может, он охраняет тебя?

– От кого?

– Не знаю.

В этом ответе была вся Маргет.

Усмехнувшись, я развернул «Газетт».

Она имела скромный подзаголовок – «Для вас» и печаталась на шестнадцати полосах в один цвет. Все выглядело аккуратно. Видимо, аккуратности придавалось какое-то значение. А первую полосу действительно занимал портрет президента Кристофера Колонда. Несмотря на густые усы (раньше он их не носил), я сразу узнал своего приятеля по годам, проведенным в Лондоне. Внимательные черные глаза, всевидящие и сравнивающие. Губы – чуть узковатые, но сильные. Может, не слишком правильный нос, но президенту Альтамиры совсем не обязательно быть красавчиком.

Вторую полосу занимали сообщения о вчерашней погоде.

Они, несомненно, были точны, они, конечно, не вызывали сомнений, но все равно меня потянуло проверить каждую строку. Я невольно припомнил час за часом весь вчерашний день, проведенный мной дома и на мельнице Фернандо Кассаде. К своему изумлению, я не нашел никаких несоответствий между газетным текстом и тем, что было в действительности. Как бы подчеркивая неопровержимость изученной мной информации, тут же приводились точные цифры восхода и захода солнца и луны, а также данные, придраться к которым опять же мог только идиот. Например, я узнал, что 11 августа 1999 года в 11 часов 08 минут по Гринвичу в далекой от нас Западной Европе произойдет полное солнечное затмение, а 16 октября 2126 года ровно в 11 часов по Гринвичу такое же зрелище порадует азиатов. Нам, альтамирцам, «Газетт» ничего такого не обещала, но сам факт говорил о многом.

Третья полоса была набрана петитом, но читалась как приключенческий роман. Я не мог от нее оторваться. В долгих, совершенно одинаковых на первый взгляд колонках мелким, но четко различимым шрифтом дотошно расписывалось, кто и когда вышел в неурочное время на улицу, кто и когда вступил в конфликты с властями или прохожими, кто и когда распивал запрещенный напиток обандо, игнорируя указания, отпущенные Дворцом правосудия, наконец, что случилось со многими из этих людей. Информация подавалась легко и так же легко усваивалась. Было видно, что газету делают серьезные люди.

Я взглянул на выходные данные.

Газету выпускал президент Кристофер Колонд.

«…издается еженедельно с постепенным переходом в ежедневную, первые семь номеров распространяются бесплатно, с восьмого номера подписка (для граждан Альтамиры) обязательна».

Я поднял голову.

– Правда, интересно?

Интересно?

Не знаю. Это было не то слово.

Я бы сказал – захватывающе! Я уже хотел увидеть завтрашнюю газету. Чего, скажем, стоило сообщение, касающееся некоего Эберта Хукера.

Я знал Эберта Хукера. А в «Газетт» было сказано, что в ближайшее время старый пропойца убьется до смерти на рифе Морж, ибо нарушит инструкцию по употреблению обандо.

Я невольно потер виски.

Может, несчастный Эберт уже разбился, просто сообщение сформулировано неверно? Эберт действительно любил посидеть на рифе с чашкой обандо. Он называл это рыбной ловлей. Но почему убьется ? Почему завтра ?

Я запутался.

Впрочем, остальные полосы «Газетт» оказались рабочими.

Там конкретно указывалось, кто и с какого дня прикреплен к таким-то предприятиям, каков рабочий график, какими часами можно пользоваться для отдыха. Правда, я не обнаружил в списке себя, но имя Маргет нашел. И порадовался за нее. Маргет – животное общественное, ей трудно усидеть дома. Вот только приписка: «…в самое ближайшее время Маргет Санчес, торопясь по узкой тропе, ведущей к мельнице старого Фернандо Кассаде, вывихнет ногу».

Я удивился: какого черта ее понесет к мельнице?

И вообще, к чему все эти мелкие пророчества? Неужели Кристофера Колонда мучает его странный дар? Я уважал Кристофера именно за сдержанность – даже в Лондоне, где так легко удивлять людей, он не злоупотреблял своими способностями.

Я спросил, когда выйдет следующий номер, и Маргет радостно рассмеялась:

– Через несколько дней. В дни, когда выходит газета, Кей, рабочий день будет начинаться на три часа раньше, чтобы граждане Альтамиры успевали знакомиться с новостями. Правда, удобно?

– Наверное. Но мне не кажется, что газета понравится, скажем, Эберту Хукеру.

– Старый пропойца! – Маргет выругала Эберта Хукера с непонятным мне чувством. – Рано или поздно он все равно разобьется. Так почему не завтра? Что он совершил полезного? Чем он помог нам, самоорганизующимся системам?

– Как ты сказала?

– Самоорганизующимся системам, – с гордостью повторила Маргет.

– А ты знаешь, что это такое?

– Это ты. Это я. Это наши добрые соседи, наш президент. Даже Эберт Хукер, хотя он плохая самоорганизующаяся система. Он скорее саморазрушающаяся система. И чем раньше уйдут такие, как этот Хукер, тем проще будет построить будущее.

– Какое будущее? Для кого?

– Для нас, для самоорганизующихся систем.

– Маргет, где ты наслушалась такого вздора?

– Ты грубишь, Кей. Этого не надо. Я слышала все это на приеме.

– Ты была в президентском дворце?

– Да, Кей. Теперь нас по очереди приглашают прямо с работы. А принимает сам президент. Он мне понравился. Там в патио поставлены кресла, рядом бьют фонтаны, всегда прохладно. Когда президент говорит, чувствуешь себя свободным. Как будто он все про тебя знает и тебе ничего не надо скрывать.

– Он гипнотизер? – спросил я осторожно.

– Конечно нет. Он просто понимает нас, Кей.

А я подумал: с Кристофером что-то случилось.

Раньше он никогда не рвался к власти, хотя, конечно, как всякий Ферш-Колонд, не исключал такую возможность. И теперь такая возможность, видимо, представилась. И он ее использовал. Я вспомнил, как в Лондоне в свободные вечера мы обсуждали с ним возможность создания некоего особенного поведенческого общества. Споров было много, но мы сходились на том, что создать такое общество можно лишь в крошечной стране, хотя управлять такой страной смогут только гиганты. Нам даже казалось, что мы могли бы стать такими гигантами, но время решило иначе. По крайней мере, я отбросил пустые мечтания…»

– Поведенческое общество? – Я нахмурился. – Джек, такое уже встречалось в истории и, кажется, оставило довольно непривлекательные следы. – Ты слушай, Эл. Слушай.

9

«…Теперь я приветствовал Маргет так:

– Салют самоорганизующейся системе! – И предупреждал: – Сегодня будь особенно осторожна. Я не хочу, чтобы «Газетт» оказалась права. Я не хочу, чтобы ты вывихнула свою красивую ногу.

Маргет понимала мое волнение по-своему:

– Не огорчайся, Кей. О тебе тоже напишут.

Я проводил ее на работу.

Из тайничка, неизвестного даже Маргет, извлек пузатую бутыль обандо. Принял первую чашку, потом вторую. Почувствовав, что готов, развернул свежую «Газетт». Как я и думал, Эберт Хукер, находясь на рифе Морж, нарушил инструкцию по приему обандо и разбился, свалившись со скалы в прибойные завихрения.

Там же я нашел еще семь имен, судьба которых напоминала судьбу Эберта Хукера.

Особенно странной показалась мне возможная близкая гибель некоего Альписаро Посседы, о котором я раньше никогда не слышал. Судя по всему, он был весьма динамичной самоорганизующейся системой: в три часа дня в среду он должен был, отравившись обандо («Обандо – это яд, обандо – это вред, обандо – это путь к беспорядочным связям»), нагишом выйти к башням Келлета и закричать, что ему не нравятся все эти древние исторические строения. Они, видите ли, напоминают ему Бастилию, а ее снесли с лица земли. Произнеся такую речь, Альписаро Посседа, разгневанный и обнаженный, побежит домой за мотыгой, чтобы снести с лица земли и башни Келлета. И падет в борьбе с вызванными полицейскими патрулями…»

10

«…Сообщение о близком и не очень приятном конце гражданина Альписаро Посседы по-настоящему поразило меня. Я решил навестить этого человека, хотя никогда прежде им не интересовался. В общем, я без труда разыскал небольшой каменный домик недалеко от башен Келлета. Это был удобный, хотя тесноватый домик. В обширном саду зеленели и цвели фруктовые деревья. Сам Альписаро Посседа, энергичный, веселый малый, полный здоровья и сил, то и дело взволнованно запускал пальцы в мощную рыжую бороду. Перед ним стояла бронзовая ступа с уже размельченным кофе.

– Эти лентяи притащились с вами?

Патруль (я о нем забыл) удобно расположился в десяти шагах от домика на округлых каменных валунах, загромождающих обочину площади. Солдаты лениво чистили оружие, офицер курил. Наверное, они не отказались бы от кофе, но мне они не нравились. Я так и сказал Альписаро Посседе: «Они мне не нравятся». Он хмыкнул и заметил, что я ему тоже не нравлюсь. Но чашку кофе сварил. Здоровый, полноценный человек, мыслил он здраво и энергично. Я никак не мог поверить тому, что он способен выбежать на улицу нагишом.

– Я не спрашиваю, кто вы, – заметил Альписаро Посседа, разливая по чашкам ароматный кофе. – Я не хочу знать этого. – Он поднял на меня умные темные глаза. – Но что пишут в «Газетт» о вашей судьбе?

– Ничего, – ответил я правдиво.

– Совсем ничего?

– Совсем.

– Значит, такие люди еще есть?

– Что значит – такие? И что значит – еще?

Он пожал мощными плечами. Его темные глаза были очень выразительны.

– Вас, наверное, удивила «Газетт». Вы пришли поглазеть на сумасшедшего, который скоро сам полезет под пули?

Я кивнул.

– Ну и как? Похож я на сумасшедшего?

– Не очень. Но иногда такое случается внезапно. Хотя мне кажется, что вы не поддадитесь искушению.

– Искушению? – Он задумался. – Пожалуй, это точное слово. – И взглянул на меня чуть ли не смущенно: – Послушайте. Раз уж вы пришли. Я не все понял в этой заметке. Ну, башни Келлета, ну, мотыга, полицейские. Это ладно, это все понятно. Но что такое Бастилия?

– Это тюрьма, – объяснил я. – Очень знаменитая тюрьма. О ней упоминалось в школьных учебниках при Ферше-старшем, но потом это название вычеркнули из учебников. А тюрьму снесли сами французы во время своей самой знаменитой революции.

– Тюрьма… – разочарованно протянул Альписаро Посседа. – Всего-то… Хватит с меня и башен Келлета…

Я кивнул.

Визит меня не разочаровал.

Теперь я знал, что жители Альтамиры, к счастью, состоят не только из таких, как Маргет…»

11

«…Несколько дней я не видел «Газетт», так как беспробудно сидел и лежал на старой мельнице Фернандо Кассаде. Маргет искала меня, но вечерами непременно ходила смотреть на негаснущее окно президентского кабинета. Там собирались восторженные толпы. Маргет радовалась вместе с ними, но, вернувшись домой, плакала, потому что не находила в списках «Газетт» моей фамилии. На пятый день, совсем расстроенная, Маргет решила пойти на мельницу, но на узкой тропе споткнулась и вывихнула ногу. Случайные прохожие привели ее домой.

Кое-как успокоив Маргет, я взялся за «Газетт» и сразу обнаружил значительные изменения.

Сперва я даже подумал о невнимательности корректоров, потом о спешке и о необходимости собирать весьма объемную информацию в короткий срок. Впрочем, первая полоса, постоянно и обильно выдававшая портреты нового президента и подробно рассказывающая о вчерашней погоде, о солнечных и лунных фазах, изменилась лишь в частностях. Меньше всего это коснулось цифр. Им, в общем, и полагается быть цифрами, но слова, особенно те, которые читатель, как правило, отмечает автоматически, – эти слова выглядели нелепо. Они, конечно, угадывались, но на себя нисколько не походили. Скажем, время восхода печаталось теперь как вьырх спранди. А иногда как хрьдо шлавцами. А иногда даже как пъзър олдржшс .

–  Хрьдо шлавцами…  – задумчиво произнес я вслух.

– При чтении ты все равно пропускаешь эти слова, – объяснила Маргет. – Ну, я имею в виду время восхода . Ты не читаешь эти слова, ты смотришь на цифры. А цифры, они есть цифры. Их менять нельзя.

Похоже, новая жизнь вполне удовлетворяла Маргет.

Ее слезы могли касаться вывихнутой ноги, моего пристрастия к обандо, каким-то мелким обидам, но никак не новой жизни. Она считала, что впервые за много лет, а может быть, впервые за всю историю Альтамиры в стране воцарились спокойствие и уверенность. Каждый (почему-то она забывала про меня) знает, чем будет занят его завтрашний день, и каждый уверен, что этот день не будет хуже вчерашнего. А если кому-то уготована судьба похуже…

Что ж, не злоупотребляй обандо. Разве нас не предупреждают?

Я сам слышал, как кто-то на улице спросил:

–  Хохд сшвыб?

И ему ответили:

– Пять семнадцать.

В общем, жизнь в Альтамире налаживалась.

Единственное, что меня напрягало: почему-то в «Газетт», помянувшей уже всех жителей Альтамиры, ни разу не появилось мое имя. Мне одному ничего не пророчили, ничего не обещали.

Правда, никто и не мешал мне жить так, как я привык.

Как бы забытый всеми, каждый день я уходил на мельницу старого Фернандо Кассаде. Я не пытался прятаться от патруля, ведь солдаты и офицер никогда и ни в чем мне не препятствовали. Наверное, в их постоянном присутствии был какой-то темный смысл, но (святая Мария!) я не мог его уловить. Однажды я даже сказал офицеру, устроившемуся выше меня по ручью в густой тени:

– Я прихожу сюда пить обандо.

– Нехорошее дело, – ответил тот убежденно.

– Наверное. Но я прихожу сюда пить обандо. Когда-нибудь пробовал?

– Конечно, – ответил офицер.

– А сейчас пьешь обандо?

– Нехорошее дело, – ответил он неуверенно.

– Наверное, тебя интересует спорт?

– Да. Это хорошее дело.

– Может быть. Но спорт возбуждает и лишает покоя. Ведь всегда интересно знать, какая лошадь придет в гонке первой.

– Вы, наверное, не видели сегодняшней «Газетт»? – с достоинством заметил офицер. – Сегодня первой придет Гроза. Она принадлежит Хесусу Эли.

– А какая лошадь придет второй?

Офицер перечислил всех лошадей по порядку достижения ими финиша.

Я расстроился:

– А как же с прелестью неожиданного?

– О чем это вы? Не понимаю.

– Вот и хорошо, – вовремя спохватился я. – Зачем вы ходите за мной? В «Газетт» об этом ничего не написано.

– Это временная мера, – поцокал языком офицер.

Временная или нет, но они ходили за мной всюду.

Я привык к патрулю, как постепенно привык к хрьдо шлавцами, к вырхз спранди, к хрьдо шлавцми , как постепенно привык к «Газетт», к телевизору, на экране которого не было ничего, кроме картинки «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». Я действительно научился соблюдать спокойствие и мог часами сидеть перед этой мелко подрагивающей картинкой. Я даже начал понимать, что свобода – это вовсе не выбор. Настоящая свобода – это когда у тебя нет выбора.

Ожидание, впрочем, оказалось долгим. Я, наверное, перегорел, потому что не почувствовал ничего необычного, когда однажды утром Маргет воскликнула:

– Кей, ты с нами!

Я взял «Газетт» из ее рук.

Бурхх молд…

Шромп фулхзы…

Шрохох жуулды…

Ну да, высота солнца… время восхода… сообщения синоптиков…

Мне уже ничего не надо было объяснять. Я понимал новую речь без каких-либо комментариев. Это действительно был новый язык, но одновременно как бы уже вечный. Я ничуть не удивился, найдя короткое сообщение о гражданине Альписаро Посседе. В три часа дня, выпив плохого обандо и скинув с себя одежду, гражданин Альписаро Посседа появился перед башнями Келлета, громко крича, что ему не нравятся эти древние исторические строения. Он, видите ли, помнит, как французы сносили с лица земли такие же башни, только они их называли Бастилией. После этого Альписаро Посседа принес мотыгу и попытался разрушить башни Келлета. Это у него не получилось, и он пал в неравной борьбе с вызванными случайным прохожим полицейскими.

– Ты не там смотришь, – мягко объяснила Маргет. – Загляни в самый конец.

Я заглянул.

Но думал я об Альписаро Посседе.

Интересно, что бы он кричал, не расскажи я ему, что такое Бастилия?

– Ниже. Смотри ниже.

«Завтра, в три часа дня, – прочел я напечатанное мелким шрифтом сообщение, – гражданин Кей Санчес, физик без работы, встретится с президентом Альтамиры Кристофером Колондом».

Тут же красовался небольшой, но четкий портрет президента.

– Почему он думает, что встреча состоится?

Маргет взглянула на меня с испугом:

– Кей!

– Это эмоциональное насилие… – пробормотал я нерешительно.

– Наоборот, ты – счастливчик! Тебе повезло! – возразила Маргет. – Ты увидишь президента Кристофера Колонда. Мы часами глядим на окно его кабинета, мы думаем о нем, но никогда не видели. А ты увидишь его вблизи!

– Ну уж нет! – Не знаю почему, но все это меня взъярило. – Завтрашний день я проведу на мельнице старого Фернандо Кассаде. И не вздумай туда прийти. На этот раз я сам вывихну тебе ногу.

Маргет заплакала.

Я не стал ее утешать.

Мне нравилась живая Маргет, а не эта самоорганизующаяся система. Как самоорганизующаяся система она не вызывала во мне никакого особенного отклика. Я вдруг понял, что все эти годы жил рядом с ней ожиданием какого-то чуда. Ну, знаете… Нищий старик приходит на берег моря и находит горшок с золотом… А мне все время пытались подсунуть горшок с дерьмом… Я, конечно, человек мирный, но все во мне протестовало. Я не хотел сидеть на ипподроме, зная, что первой непременно придет Гроза. Наверное, Гроза – превосходная лошадь, но я не хотел на нее ставить. Мир не хочет меняться? Пожалуйста. Но при чем здесь я?

Короче, я не хотел встречаться с Колондом.

Прямо с утра я ушел на старую мельницу. Мне что-то мешало. Я никак не мог сообразить что, но потом до меня дошло: исчезли патрульные! Видимо, они были не нужны. Они испарились. Это меня обрадовало. Я решил весь день лежать в мягкой теплой траве и смотреть на плывущие облака, тем более что «Газетт» обещала превосходную погоду.

К старой мельнице я шел кружным путем, не хотел, чтобы меня перехватили где-нибудь по дороге. Проходя мимо башен Келлета по улицам, знакомым с детства, я покачал головой. Не было автомобилей, по заросшим обочинам бродили черные козы. Они щипали листья с живых изгородей, и никто их не гнал. Кое-где на скамеечках покуривали мужчины. Их лица были спокойны. Это были лица людей, твердо уверенных в завтрашнем дне. Они покуривали, а воздух на улицах был чист. Они знали, что солнце утром взойдет в назначенное время, а очередной пропойца разобьется на рифе или упав в подвал, это уже не имело значения. Кто хотел, тот кивал мне, кто не хотел, этого не делал. Я мог подойти к любому и с любым заговорить. Скажем, о вчерашней погоде.

Я шел по городу и рассматривал витрины.

Президент Альтамиры ждет меня во дворце, но я не пойду к нему.

Поброжу по улицам, потом двинусь на мельницу. Сразу после трех, чтобы не попасть под влияние каких-нибудь случайностей. Я шел, заглядывая во дворики темных брошенных домов – таких много на окраине Альтамиры. Иногда заглядывал в продуктовые и в товарные лавки.

– У вас есть обандо?

Мне вежливо отвечали:

– Нет.

Но тут же на прилавке появлялась чистая чашка.

– Можно купить обандо в соседней лавочке?

Мне вежливо отвечали:

– Нет.

Но тут же добавляли:

– Попробовать можно и у нас.

Короче, национального напитка в стране просто не существовало, но попробовать его можно было везде. Похоже, обандо – он что-то вроде электрона, усмехнулся я про себя. Он как бы есть, но его как бы и нет. По уравнению Шредингера, электрон ведь как бы размазан, размыт по пространству. Нельзя сказать определенно, где он находится в данный момент и где окажется в следующий. Кристофер Колонд тоже учился физике. Он не мог не знать уравнений Шредингера. Меня подмывало позвонить по телефону и спросить: «Кристофер, что ты думаешь об отсутствии обандо в стране?»

Боясь, что Маргет все-таки выдаст мое любимое местечко и меня разыщут, я забрел в какой-то заброшенный дворик на старой восточной окраине Альтамиры. Здесь я и отлежусь до трех часов.

Я усмехнулся: шхрзыл змум.

И взглянул на часы.

Без четверти три.

Я страшно радовался.

Я единственный в этой стране, кто не подпал под власть президента.

Разыскав калитку в глухой каменной стене, я потянул за медное позеленевшее кольцо.

Калитка открылась. Я увидел полуразрушенный бассейн (в нем, впрочем, оставалась прозрачная, прекрасно отстоявшаяся вода), грустный невысокий навес и криво наклонившуюся к забору лохматую, как овца, пальму.

Под навесом, в тени, что-то звякнуло.

Я сделал шаг и рассмеялся. Под навесом, удобно опустив босые ноги в зацветший тихий бассейн, сидел полуголый человек. Он был в тени, я плохо видел его лицо, но он, несомненно, принял уже чашку обандо. А увидев меня, засмеялся и налил вторую и протянул мне.

Я взглянул на часы и тоже рассмеялся.

Хрдин зръх! Три часа. Президент вынужден отменить встречу.

Я так торжествовал, что, даже не скинув сандалии, сунул ноги в прозрачную воду. Укороченные преломлением, они еще и искривились. Я заглотил сразу все содержимое чашки, и меня изнутри обжег жар. Блаженно улыбнувшись, я поднял глаза на приветливого незнакомца. И застыл, увидев знакомые насмешливые глаза.

Передо мной сидел президент Альтамиры…»

– Джек, – спросил я, – чем вы их там так пугнули?

Берримен приложил палец к губам:

– Дослушай до конца, Эл.

12

«…Я был страшно разочарован.

– Кристофер…

Он отобрал у меня чашку и издал странный смешок.

Этот смешок показался мне омерзительным. Я опять взглянул на часы.

– Ты точен, Кей, очень точен. – Кристофер Колонд был доволен. – Наша встреча состоялась, и состоялась вовремя.

– Я готов разбить часы.

– Время этим не остановишь.

– Наверное. – Я был угнетен, но не собирался сдаваться. – Как тебе удалось превратить в идиотов население целой страны?

– Не всех, – покачал он головой. – Еще не всех.

– Исключения не имеют значения, – покачал я головой. – Ну, один упал в колодец, другой разбился на рифе Морж, третьего убили под башнями Келлета. Кажется, ты все-таки победил. Но как? Одна микроскопическая половая клетка содержит в себе такое количество наследственной информации, что его не вместить в сотню объемистых томов. А твои сограждане, Кристофер, они не просто половые клетки. У них есть даже начатки разума. Неужели им правда достаточно знания вчерашней погоды?

– Вполне, Кей. Человека ведь мучает не отсутствие информации, а неопределенность. Теперь мои сограждане вполне счастливы. Я первый человек, не обманувший их чаяний. В самом деле, – сказал он без всякой усмешки, – зачем дворнику знать, бессмертны ли бактерии?

– Слова…

– Возможно. Но моя система принесла людям уверенность. И ты тоже не строй иллюзий, Кей. Я прекрасно знаю, что ты хочешь сказать. Конечно, навыки пчел, охраняющих и опекающих матку, теряют смысл, когда матка удалена из улья. Но разве пчелы из-за этого перестают искать пищу и охранять улей?

– Человек не пчела, Кристофер. Ты отнял у людей выбор.

– Человек – та же пчела, Кей. Я подарил людям счастье.

Я мрачно покачал головой.

– Хорошо, Кей, подойдем к этому по-другому, – улыбнулся Колонд. – Ты только что пересек город. Ты видел хмурые лица, или драки, или очереди у магазинов, или смятение в глазах?

Я был вынужден признать, что не видел.

– Все, что случается в мире, Кей, все, что в нем происходит – от взрыва сверхновых до случки крыс, – все связано жесткой цепью достаточно определенных причин. Я поставил это на службу людям.

– Возможно, Кристофер. Но говорить об этом скучно.

– Скучно? – удивился он.

– Да.

– Но почему?

– Я люблю смотреть на облака, Кристофер. К счастью, ты еще не научился управлять их бегом. И мне нравится жить в ожидании чуда, ты еще не отменил этого ожидания. И я никогда не убивал – ни по заказу, ни по желанию. А еще Маргет…

– Не убивал… Маргет… – Колонд презрительно усмехнулся. – Ты невнимательно просматривал последнюю «Газетт», Кей.

– Что я там пропустил?

Он процитировал без усмешки:

– Это набрано петитом. Самым мелким, в самом конце. « В два часа десять минут, торопясь разыскать Кея Санчеса, с берегового обрыва сорвется Маргет Санчес… » Кто, по-твоему, убил Маргет?

Меня затопило ледяное равнодушие.

– Это ведь ты, Кей, рассказал Альписаро Посседе, что такое Бастилия, правда? Кто, по-твоему, убил его?

– Святая Мария!

– И разве список этим исчерпан, Кей? Например, в день переворота тебя активно искали. При этих поисках были арестованы два твоих приятеля по университету. Почему-то они отказались сообщить о тебе нужную информацию и были повешены в башнях Келлета… Еще один человек, ты его не знаешь, случайно наткнулся на закопанную тобой на берегу бутыль обандо и был застрелен патрульным… Кто его убил, Кей?.. Еще некто Авила Салас, твой собутыльник, шел к тебе ночью – предупредить, чтобы ты ушел из города. Его застрелили на улице… Ну и так далее…

Я поднял глаза.

Кристофер Колонд улыбался.

Он смотрел на меня, как на свое собственное произведение. Он, кажется, гордился созданием своих рук и своего ума. У него были мокрые усы и внимательные глаза. Никто не назвал бы его красивым, но он привлекал внимание. Как кривое дерево на закате, когда на него смотрит не лесоруб, а художник…»

– Сумасшедшие, – сказал я. – Гении, – выдохнул Берримен.

13

«…Я убил Кристофера Колонда пустой бутылью из-под обандо в пустом заброшенном дворике на дальней окраине Альтамиры. Он был президентом всего тринадцать месяцев, но все это время Альтамира являла собой образец спокойствия.

Убив президента, я отправился прямо во дворец.

Начальник личной охраны президента старший лейтенант Эль Систо отдал мне честь.

Я спросил старшего лейтенанта: нужен ли Альтамире порядок?

Он ответил:

– Да, господин президент!

Я собрал служащих в приемной и спросил их: в чем больше всего нуждается народ Альтамиры?

Мне ответили:

– В стабильности, господин президент.

Я спросил: верят ли они в меня?

От имени всех ответил старший лейтенант Эль Систо:

– Верим, господин президент.

Всю ночь я просидел в кабинете Колонда.

Болела голова, меня тошнило, время перестало делиться на прошлое и будущее.

Я вычленил из него тот момент, который можно принять за будущее, и увидел…»

– Что он увидел, Джек? – Нет, нет, – сказал Берримен. – Это место мы обязаны пропустить. Тебе не следует видеть того, что увидел новый президент Альтамиры.

14

«…пить обандо, стареть среди близких, не обижать, не плакать, не воровать, знать, что солнце всходит именно в такое время, а ты поскользнешься на узкой тропинке тогда-то. Если это и есть счастье по Колонду, как его опровергнуть?

Я рылся в библиотеке, исследовал документы. Там и здесь я натыкался на пометки, сделанные Кристофером. В книге Пьера Симона Лапласа «Опыт философии теории вероятностей» он, например, подчеркнул: «Ум, которому были бы известны для какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с движениями легчайших атомов: то есть не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно; и будущее, так же как и прошедшее, целиком предстало бы перед его мысленным взором».

Всего одна формула.

И – весь мир!..»

15

– Еще один переворот, Джек? – удивился я. – Кей Санчес стал президентом Альтамиры?

– Ну да, все именно так считают.

– Погоди, погоди… – Я заново пытался осознать услышанное. – Это предупреждение на экране: «Пожалуйста, соблюдайте спокойствие». Эта бессмысленная на первый взгляд картинка и бессмысленный язык «Газетт»… Как там сказал этот Санчес? Ну да, интуитивный язык, поведенческое общество… Хрзъб дваркзъм, да? Кто, как не Санчес, мог это продолжить? Черт побери, хотелось бы мне знать, что он там увидел в будущем? Что он там такое увидел, что старший лейтенант Эль Систо вытянулся перед ним и рявкнул в полную мощь: «Да, господин президент!»

– Было бы лучше, Эл, если бы ты этого не понял.

– Не повторяйся, Джек. Идеологическая модель, поведенческое общество. Это мы уже видели, и не только в Альтамире. Бессмысленная «Газетт», одна и та же телевизионная картинка, восторженные толпы под негаснущим окном кабинета. И обандо… Обандо – это яд, обандо – это вред, обандо – это путь к беспорядочным связям… Как ты там сказал? Не просто напиток, а перспективный напиток!.. Что вы там испытали такое в этой Альтамире, Джек? Что-то психотропное?

Джек ухмыльнулся:

– Какая разница… Все хотят счастья… – и подмигнул мне: – Это и оплачивалось неплохо.

Человек из морга

Глава 1

1

Приемник я не выключал.

Зачем слушать то, что всем известно давно?

Мне много чего наговорили о побережье, почти все, конечно, оказалось враньем, но с музыкой веселее. Люди отсюда вроде бы ушли, ни птиц, ни зверья, даже цикад не слышно. Ну, не знаю, как там с цикадами, но я видел чаек над проливом, видел зеленую листву, а время от времени натыкался на полицейские кордоны. Вполне мордастые, в меру грубоватые парни. Обид на них у меня не было.

Оруэй…

Хартвуд…

Линдсли…

Крошечные прибрежные городки, когда-то пышные и торжественные, как праздничный торт, сейчас тихие и пустые, заваленные опавшей листвой, но вовсе не мертвые, как о том болтали. Эпидемия сюда не дошла. «В Бастли? По делам?» Полицейские настороженно улыбались. В жизни не видал таких озабоченных копов. Хорошие места, пальмы кругом, настороженно улыбались полицейские, и вокруг пусто, а все равно через Бастли лучше следовать транзитом, карантин на острове Лэн пока не отменен. А остров, Лэн – вот он. Переплюнуть можно через пролив.

– Спасибо, сержант.

Я слушал музыку, рассматривал пустынные пляжи, поднимал глаза к темному зною небес и дивился злым языкам.

Да, конечно, пляжи замусорены, их никто с того злополучного шторма не чистил, но они оставались пляжами. Скажем, с Итакой их никак не сравнить. Я хорошо помнил пляжи Итаки – желтую мертвую пену, накатывающуюся на берег, пьяную рыбу, перемешанный с грязью песок, тухлые водоросли, зеленую слизь на камнях. Впрочем, пляжи Итаки погибли от промышленных отходов комбината «СГ», а остров Лэн наказала сама природа, выбросив на берег зловонный труп некоей доисторической твари, в существование которой никто не верил. Вот почему, куда ни глянь, белые пески были забросаны ломкими водорослями, выбеленным плавником, закатанными в обрывки сетей стеклянными поплавками.

Все равно, черт побери, это были живые пляжи.

Они не отсвечивали зеркалами сырой нефти, не пахли выгребной ямой, не отпугивали птиц или крыс. И если на все действительно воля Господня, дивился я, чем так прогневили небо жители острова Лэн?

Музыка. Пустое шоссе.

Время от времени сквозь музыку пробивалось странное журчание – тревожное, тонкое, будто в эфире пролился электрический ручеек, будто стакан электронов пролили. Нелепая мысль. Но чем мысль нелепее, тем труднее от нее отделаться.

Полдень. Сонные полуденные городки.

Злобный зной, хотя по всем календарям давно подступило время осенних шквалов.

Остров Лэн… Я прислушался к диктору, прервавшему музыкальную программу… Эпидемия на острове Лэн, кажется, пошла на убыль. За последние три дня адентит убил всего семь человек. Всего семь, неприятно удивился я. Это что, совсем немного?

Очередной кордон.

Очередные потные копы.

Очередной ряд привычных вопросов.

В Бастли? По делам? Откройте багажник, что в нем? Полицейские, конечно, знали ответы по радиосообщениям предыдущих кордонов, но, в общем, я их понимал. Пустое шоссе, зной. Но почему не перестраховаться? Представляю, как они цеплялись к тем, кто возвращался из Бастли.

Адентит. Вполне невинное название. Никогда не подумаешь, что болезнь с таким невинным названием может убить за два месяца почти девять тысяч человек. Люди в общем-то достаточно быстро привыкают к собственному паскудству. Даже гнилые пляжи, даже пузырящийся мертвый накат быстро становятся для них привычным зрелищем, но, черт побери, если в Итаке мы имели дело с промышленными отходами, то на острове Лэн все началось с дохлой твари, выброшенной на берег штормом.

Девять тысяч трупов.

Оказывается, пустое шоссе здорово действует на нервы.

Туристов, понятно, сюда не заманишь, но грузовое-то движение не должно полностью прерываться. Или где-то проложен объезд? Объясняя задание, шеф так и сказал: «Сегодня остров Лэн – опасное место. Там все будет против тебя, Эл, – власти, микробы, зной, дураки и, конечно, адентит. Правда, тебя там встретит Джек Берримен, но, сам понимаешь, в такой ситуации даже Джек не гарантия успеха. Кстати, ты будешь его называть Джеком. По легенде он – Джек Паннер, инженер. А твоя фамилия – Хуттон, хотя с именем тебе повезло. Напарника Берримена на острове зовут Эл. Ты его сменишь, значит, его имя достанется тебе. Внешне он на тебя похож, машину оставишь в Бастли. Бросишь ее под желтой стеной казармы, а сам выйдешь на берег и воспользуешься аквалангом Хуттона. – Шеф ухмыльнулся. – Похоже, ты первый человек, Эл, который хочет поскорее попасть на остров, а не бежит с него».

В общем, будничное задание. Если бы не адентит.

Неизвестная прежде болезнь получила название по первому признаку – убивающему жару, вдруг охватывающему жертву. Ты не корчишься от боли, тебя не разъедают язвы и фурункулы, у тебя пока ничего не болит, но тебя бросает в жар, а пламя. Оно действует странно, оно влечет. Ты не хочешь его погасить. Ты пылаешь, как бензиновый факел, несешь счастливую чушь, а потом…

А потом тебя начинает клонить в сон…

Ты можешь уснуть в ледяной ванне, в теплом море, на сухом пляже, в баре за стойкой, в объятиях любовницы. Ты пылаешь, сон кажется единственным спасением от этого жара. Ты счастлив. Ты знаешь, что наконец-то ты выспишься. Адентит – идеальное средство от бессонницы. Можно сказать и так.

Первыми забили тревогу сотрудники лаборатории Гарднера (отделение биостанции, финансируемой военно-морским флотом). В их руки попали останки какой-то неведомой твари. И первыми жертвами адентита пали именно два научных сотрудника этой лаборатории. К счастью, остров полностью закрыли. Ни пляжей, ни купаний, ни теннисных кортов. В проливе курсировали вооруженные катера, продовольствие и медикаменты сбрасывались с вертолетов. Не знаю, почему шеф решил, что адентит может принести доходы Консультации, но Джек Берримен вытребовал меня. Я ехал в порт Бастли, чтобы сменить его напарника.

Зной… Сизый подрагивающий воздух…

С вершины высокого мыса я увидел скучные от пыли домики Бастли. У пустого портового причала серебрился широкий конус поставленного на прикол парома. Нигде не видно яхт или лодок. Все, что может плавать, было отобрано у жителей побережья властями. И далеко белела искаженная знойным маревом тонкая полоска известняковых скал.

Остров Лэн.

2

Не знаю, чего я ждал.

Конечно, не хоров древнегреческой трагедии, но все же увиденное в Бастли меня разочаровало. Колючие пальмы, пустующие корпуса и ангары, пыльные пустые улицы. Правда, под желтой стеной временной казармы располагалась брошенная автостоянка.

Там я и оставил машину.

На переднем сиденье валялись документы для Хуттона.

Хуттон не был полноценным двойником, он, собственно говоря, не был даже полноценным сотрудником Консультации. За несколько дней до эпидемии, отрезавшей остров Лэн от остального мира, он схватил жестокую пневмонию. Соседи по пансионату умирали от адентита, а Хуттон хрипел, кашлял и задыхался от удушья, но пережил всех, даже молоденькую медсестру. Ему не привелось поработать в похоронных отрядах, все два месяца он отлежал в постели. И вот теперь, пусть тайно, Джек Берримен отправлял его на материк.

Мне это не нравилось.

Оставив машину, я неторопливо поднялся в кафе, сиротливо нависшее над маленькой площадью. Хмурый бородатый бармен в темных очках настороженно глянул на меня.

– Раньше этот городок выглядел веселее.

Бармен не принял моего тона.

– Тебя проверяли? – Наверное, он имел в виду полицейские кордоны.

Я хмыкнул:

– Раз пять.

Только после этого он позволил себе ответить, впрочем все так же хмуро:

– Когда это раньше?

– Ну, вы понимаете, что я хотел сказать.

– Не понимаю. Да и не хочу понимать!

– Как хотите. – Я пожал плечами.

Чашка кофе, бисквит. Я не хотел набивать желудок перед погружением. Хмурый бармен действовал мне на нервы, я перебрался под пустой тент на террасе, прихватив со стойки листовку.

Индивидуальная гигиена… Влажная уборка помещений… Душ со специальными добавками… Никаких рукопожатий… Никаких тесных личных контактов, особенно половых… Да, хмыкнул я, на острове Лэн не разгуляешься.

В той же листовке (их разбрасывали по всему побережью) приводилось краткое описание твари, превратившей цветущий остров в пустыню. Зловонные бесформенные обрывки разлагающейся органики… Округлые отростки неправильной формы, может быть, щупальца… Выщелоченный волокнистый материал… Сказано было не очень внятно, но впечатляло. А художник, работавший над листовкой, явно жалел людей, обделенных воображением. Он лихо изобразил жирный черный шар, украшенный спиралевидными щупальцами. Из описания, приводимого в листовке, ничего такого не следовало, но художнику было виднее – консультировали его сотрудники лаборатории Гарднера.

Черное солнце с извивающимися протуберанцами.

Морскую тварь выкинуло на берег штормом. Зловонные останки глоубстера убили почти девять тысяч человек. Разлагающаяся тварь наполнила воздух миазмами, райский уголок превратила в тюрьму для смертников.

Я хорошо знал тропу, ведущую из пустынного порта под обрывистый, испещренный многочисленными известняковыми пещерами берег. В одной из пещер я найду акваланг, пластиковый мешок, тяжелый пояс с ножом. Я задыхался от зноя, но меня обдало ознобом. Напарник Джека вполне мог надышаться на острове всякой дряни, а мне держать во рту загубник…

Скучная площадь.

Желтая стена казармы.

В просвете между колючими пальмами – ртутная полоса пролива.

В отличие от немногих жителей побережья, в отличие от полицейских и хмурого бармена я чувствовал себя чуть ли не ясновидящим. Я отчетливо различал подводную мглу, тени, смутную фигуру аквалангиста… Скоро я повторю его путь, только в обратном направлении – к острову… Мир далеко не всегда таков, каким мы его представляем. И он полон неожиданностей… Кто-то с восторгом вскрывает древнее захоронение и… впускает в мир «болезнь фараонов». Кто-то натыкается в джунглях на древний город и… привозит в привычный мир неизвестный науке возбудитель лихорадки. Кто-то возвращается с болот Ликуала-Озэрби, торжествующе заявляя, что открыл новый вид амфибий, а оказывается, он открыл новую страшную бациллу, от которой в ближайшие месяцы гибнут все его друзья и родственники…

Глоубстер вполне мог продолжить указанный ряд.

Почти девять тысяч трупов…

Джек был скуп на сообщения, но я знал, что уже после месяца потерь на острове Лэн стали бросаться в глаза китайцы. Не потому, что они расплодились, нет, по какой-то причине адентит действовал на них выборочно. Никто еще не объяснил почему, но такая устойчивость казалась Берримену важной.

А вот для местных жителей глоубстер не стал большой неожиданностью.

О странном морском звере знали давно. В общем-то любой уважающий себя островок рано или поздно обзаводится подобной легендой. Загадочная тварь достаточно часто появлялась перед рыбаками и потрясенными гостями острова. Эти появления, как водится, обрастали тысячами подробностей. Местный шериф, удрученный разгулом суеверий (он сам так выразился), обещал пристрелить при случае мрачную тварь, но случая не представлялось, да, боюсь, шериф лукавил. Лучшей рекламы, чем глоубстер, острову Лэн было не найти. Даже угроза шерифа ложилась в контекст мифа. Другое дело, что никто не догадывался, никому в голову не приходило, что миф может оказаться столь страшным. Ведь уже на второй день после шторма на острове погибло девять человек, а на седьмой день умершие насчитывались сотнями.

3

Не мое это дело судить о нравственности чужих поступков.

Если напарник Джека (и мой двойник) тайком пересек пролив, если он миновал все защитные и охранные службы, если он переодевался сейчас в тесной прибрежной пещере, значит, Джек (соответственно и шеф) счел это необходимым. А я тоже не фаталист. Если мне сообщат, что через месяц я попаду под колеса тяжелого грузовика, я не стану суетиться, не стану вообще избегать автомобилей. За месяц всякое может случиться. И все же… Этот Хуттон… Он не занесет болезнь на материк?

Скулы свело.

Я зевнул и выругался.

В последней своей стадии адентит клонит в волшебный сон, он обдает жаром и вгоняет в эйфорию. Глоубстер, даже дохлый, породил массу невероятных гипотез. Одни считали, что странная тварь занесена в наши широты долгоживущим арктическим айсбергом, другие утверждали, что глоубстер вообще из доистории, что его корни теряются чуть ли не в меловом или даже юрском периоде; а третьи относили его к неизвестным науке глубоководным видам, культивирующим некие свирепые болезнетворные микробы.

Океан щедр на неожиданности.

Совсем недавно, с подачи канадской «Уикли уорлд ньюс», газеты всего мира кричали об урне, найденной у берегов Багамских островов. Хрупкий папирус, извлеченный из древней урны, якобы был покрыт неизвестными письменами, но их удалось расшифровать. Неизвестный мудрец за тысячелетия до нашей истории знал, оказывается, многие тонкости. Он обошел самого Нострадамуса. За тысячи лет до того, как это произошло, он предвидел явление Христа, гений Леонардо, Крестовые походы, взрыв вулкана Кракатау и лиссабонское землетрясение; с величайшей точностью указал дату открытия Америки и дату высадки первого человека на Луне; среди пока еще не случившихся событий многие обозреватели с тревогой отмечали указанную древним провидцем грядущую гибель некоей «смешанной» расы от болезни, выброшенной в мир из глубин океана…

Я поднял голову и замер.

Под желтой стеной казармы появился человек.

Я видел его несколько секунд. Самый обыкновенный человек в мятых шортах, в свободной рубашке. Чем-то он, правда, напоминал меня. Он нырнул в машину и выжал сцепление. Он бежал от смерти. Он ни на час не хотел задерживаться в скучном и пыльном Бастли. Подальше от зачумленных берегов!

Это мне предстояло плыть к острову.

Глава 2

1

Над проливом висела знойная дымка.

Она почти скрывала вечерние огни далекого острова.

Немногие, они печально просвечивали сквозь дымку. Хрустели под ногами панцири крабов, хрупкие, как яичная скорлупа. Прячась в тени обрыва, я разыскал полузатопленную пещерку. Затянул пояс с грузом. Проверил компас, фонарь, нож с пробковой рукоятью. Сунул в пластиковый мешок шорты и футболку, затянул на плечах ремни акваланга.

Вода мягко сомкнулась надо мной.

Обычно чайки мечутся из стороны в сторону, повторяя зигзаги волн, но здесь чайки летели прямо. Зачумленный остров их не пугал. А из-за мыса, прикрывающего порт, выскочил остроносый сторожевой катер. Он походил на гончую, взявшую след. Не думаю, что там обратили внимание на всплеск, с которым я ушел в воду, просто патрульные катера бегали в проливе уже несколько месяцев. Тем не менее я нырнул.

Под водой царили сумерки.

Какая-то тварь выглянула из донной расщелины – круглые глаза блеснули, как серебряные монеты. Глоубстер, нервно подумал я. В конце концов, странная тварь обитала где-то в этих местах, у нее могли быть детеныши. Кто-то же выгоняет время от времени косяки глупых рыб на фильтры насосных станций. А сотрудники лаборатории Гарднера не раз жаловались на плохую работу выставляемых ими на дне пролива приборов…

2

Дно исчезло, но вода оставалась прозрачной.

Вода тревожно мерцала, когда по ее поверхности пробегал луч прожектора. Теперь наверху этих прожекторов было так много, что я невольно вспомнил о тральщиках, совсем недавно работавших в северной части пролива. Не знаю, что они там искали, но у военных моряков всегда есть дело.

Взяв чуть восточнее, я пошел на погружение.

Бурые камни, морские звезды… Бурый ил, дымящийся при прикосновении…

Все на дне оказалось бурым, колеблющимся, неопределенным, только усыпавшие грунт водоросли отдавали чернью. По иным будто огонь прошел.

В темной расщелине под собой я вдруг увидел светлый пластиковый шар, качнувшийся от давления воды. Груз на тонком тросике уравновешивал силы отталкивания, но именно тросик застрял между камнями, превратив неведомый мне прибор в пленника глубин. Возможно, прибор потеряла лаборатория Гарднера, меня он нисколько не заинтересовал. Взглянув на компас, я взял восточнее. Мне хотелось как можно точнее выйти к скалистому мысу, отделяющему лабораторию Гарднера от городка Лэн.

Заложило уши.

Метров двадцать, не меньше.

Но эта глубина не была предельной.

Я смутно различил гигантский каменный козырек, нависший над уже настоящей глубоководной бездной. Луч фонаря не встречал никаких препятствий, в нем играла медлительная светлая муть. Неэкономично работать на такой глубине, слишком быстро расходуется воздух. Я совсем было собрался всплыть, когда рядом обозначился серый наклонный силуэт. Металлическая, обросшая ракушками мачта, казалось, росла прямо из мглы, печальная – как все, что отнято морем у человека. Само судно, переломленное по центру, тяжело заполняло козырек – ржавая посудина, растасканная штормами и течениями. Еще один шторм, подумал я, и старое корыто рухнет в бездну, к ужасу донных обитателей. И туда же смоет черную лужу, подтопившую ржавые развалины.

Мазут? Не похоже.

Сырая нефть? Она бы всплыла.

На том же каменном козырьке, метрах в пятнадцати от ржавого остова, тяжело лежал, погрузившись в бурый ил, широкий бронетанкер, один из тех, что используются при специальных перевозках. Выглядел он как новенький – никаких пробоин, никаких вмятин, царапин, даже стекла высокой рубки уцелели. А на борту красовался номер – V-30. Ну да, серия «Волонтер».

Толчок…

Еще толчок…

Я медленно приближался к острову…

3

С высокого мыса падал на воду луч прожектора, раскаленный добела, но пляж терялся в черной смуте. Спрятав акваланг в полузатопленной приливом пещере, я натянул сухие майку и шорты. Потом, держась в тени, выбрался на ночную набережную.

Сразу за ней начинался парк.

Нырнув в кусты, я бесшумно зарылся во влажную листву.

Орали сумасшедшие цикады. Майка мгновенно промокла от пота. Я знал, что пансионат «Дейнти» рядом, но ничего не видел – на острове экономили электроэнергию. Хороший, надежный пансионат – это я тоже знал; мне хотелось поскорее оказаться в его стенах. У мадам Дегри выжили только два гостя – Джек Паннер (Джек Берримен) и Эл Хуттон (я). Хуттон был болтлив, он со многими познакомился в городе – благодаря телефону. С некоторыми даже перешел на «ты». Условности зыбки. Если жизнь поставлена с ног на голову, если ты заперт в крошечном городке, где любая встреча попросту опасна, условности быстро теряют силу. Встречаться страшно, но можно набрать любой номер, на тебя не обидятся, с тобой поговорят. Ведь ты не дышишь на собеседника, ты не притрагиваешься к нему. А встречался Хуттон только с Джеком и с его помощником Кирком Отисом. Наверное, это было неинтересно. По отчетам Джека я знал, что Отис спивается.

Я лежал на теплой влажной листве, дивясь, как ее много, и внимательно прислушивался (поскольку ничего не видел) к темной узкой улочке, которую мне предстояло пересечь.

Цикады.

Душная мгла.

Когда-то остров Лэн сиял морем рекламных огней, но сейчас тьму взрывали лишь береговые прожекторы. Мне предстояло всего лишь перебежать улицу, но я никак не мог на это решиться. Не мог, и все. Что-то меня останавливало.

Влажная листва.

Откуда ее столько?

Она лежала буквально пластами.

Ни шагов, ни дальнего голоса, ни проблеска света. Я смутно видел каменную стену, углом выходящую из-за темных пальм. Каких-то десять шагов, но я не решался их сделать.

Пора, сказал я себе. Но опять не встал.

Лежал, зарывшись в теплую сырую листву.

Хотелось курить. Хотелось есть. Хотелось принять душ. Берримен был совсем рядом. Он мог накормить и угостить сигаретой. Он мог вернуться на материк, а мог поджечь город. Но я не перебежал бы улицу даже по его приказу.

Интуиция меня не обманула. Метрах в пятнадцати, под чугунной решеткой парка, щелкнула зажигалка. Потянуло сладковатым сигаретным дымком. Я услышал шепот: «Ну? Что дальше?» Шепот звучал хрипло, раздраженно: «С меня хватит. Мы уже неделю следим за этим пансионатом. Там остались только эти придурки». – «А Отис?» – «Он алкаш. Его можно встретить где угодно». – «Может, ты и прав. Хуттон только-только начал вставать с постели. Он распух, наверное, как животное. Два месяца отлежать в постели! Уверен, не пневмония у него, а разгулявшаяся трусость».

Я замер. Неизвестные, несомненно, говорили обо мне и о Джеке. А еще они помянули Отиса, который (я это знал) часто приходил к Джеку. «Все? – сказал хриплый. – Мы торчим здесь десятые сути. Снимаемся. Лишних тут в принципе не может быть. Теперь мы это знаем точно».

Я услышал осторожные шаги.

Два смутных силуэта пропали на невидимой набережной.

Калитка.

Я толкнул ее.

Глухо. Цикады. Тьма предрассветная.

Я разыскал черный ход. Как было обещано, дверь там была незаперта.

Осторожно, на ощупь, я начал подниматься по лестнице. Шестнадцать ступенек, это я хорошо помнил. Дальше длинный коридор и третья дверь направо – комната Джека. Следующая – моя. На седьмой ступеньке я наступил на что-то мягкое, перегородившее мне дорогу.

Чтобы понять, что перед тобой труп, света не надо.

Наклонившись, я нащупал холодную руку, распущенные длинные волосы, сбившийся шелковый халат. Я ни на секунду не усомнился в том, что на лестнице лежит мадам Дегри, и меня обожгло мерзким холодком. Я коснулся ее руки, ее волос, ее халата! Я даже попятился, но пересилил себя. Переступил через труп, поднялся в коридор, нашел третью дверь и толкнул ее.

В комнате горел ночник.

Одну стену наполовину закрывал шкаф. Два высоких окна затянуты шторами, несмотря на духоту. Глубокие кресла, столик с неубранными бутылками. А в глубине комнаты что-то вроде алькова.

– Джек.

Никто не откликнулся.

– Джек!

Молчание.

Я медленно подошел к алькову, намотал на кулак тонкую ткань и резко рванул вниз.

Джек Берримен лежал ничком. Рубашку он сумел снять, но на брюки сил не хватило. Было видно, что упал он внезапно, рука подвернута под бок, мощные мышцы расслаблены. Я даже пульс не стал искать. Достаточно того, что я уже прикасался к старухе. Черт побери, не прошло и пяти минут, а я уже видел двух человек, скошенных адентитом. Миссия на глазах теряла смысл. Я прибыл на остров помочь Джеку Берримену, а помогать было некому.

Минуты две я тупо смотрел на картину, которая украшала комнату Джека. Чудовищный смерч расшвырял по бушующему морю крошечные кораблики. Непонятно, куда они шли таким большим караваном? Перевозили золото инков? Не отрывая глаз от дурацкой картины, я хлебнул из ближайшей бутылки, потом плеснул виски в ладонь и растер лицо. Глупо так умирать. Я произнес вслух смиренно:

– Глупость – она тоже от Бога.

– Глупость – она от рождения, Эл. Бог не занимается такими мелочами.

Напугав меня, Джек Берримен зашевелился и сел, опустив на пол босые ноги. Он здорово похудел на острове, глаза лихорадочно блестели.

– Тут нелегко достать виски, Эл. Зачем ты умываешься моим виски?

До меня явственно докатилась тяжелая волна перегара.

Наклонив голову, я злобно уставился на Джека:

– Ты еще спрашиваешь?

Тогда он наконец ухмыльнулся:

– Я человек любопытный, Эл. Что там с погодой?

– Как в могиле, – выругался я. – Душно.

– Думаешь, в могиле душно?

Джек лениво встал. Было видно, что ему плохо.

– Ладно, не злись, Эл. И не делай вид, что не рад мне. И не суйся с рукопожатиями, на острове Лэн давно отказались от рукопожатий. И не смотри так… – Он все же насторожился: – Что-нибудь не так, Эл?

– Там, на лестнице, труп… Наверное, это мадам Дегри…

– Я всегда говорил ей, что она не выдержит этих добровольных дежурств в клинике.

Я с изумлением смотрел на него. Он рассмеялся:

– Ты счастливчик, Эл. Тебе везет. Мадам Дегри – единственный человек, способный заподозрить, что ты – это не ты. Видишь, как все устраивается.

– Ты не пойдешь посмотреть, что с ней?

– Наверное, инфаркт. – Он лениво потянулся: – Я вызову врача и приму душ. А ты плесни себе в стакан. Не жалей. На самом деле виски нам хватит. И выдави лимон. Чего-чего, а лимонов у нас точно хватит. Кислота, Эл, это хорошо.

Глава 3

1

…Зеленоватый оттенок сумеречному теплому воздуху придавали деревья, плотно закрывающие дом от душной, прогретой солнцем улицы, и мерцающая между ветвями полоска пролива.

– Это лучшее, что ты нашел в шкафу? – Джек критически меня осмотрел. – Смени хотя бы рубашку. На острове Лэн давно не следят за модой, но Эл Хуттон всегда слыл аккуратистом.

– Мы что, в театр собираемся?

– Всего лишь в бар, Эл.

– Здесь с утра работают бары? – удивился я.

– Всего один. В основном для китайцев, – объяснил Джек. – С некоторых пор власти смотрят на это сквозь пальцы. Люди совсем одичали, Эл. Человек – общественное животное, его нельзя держать взаперти. Говорят, есть еще один, но я в нем не бывал. Люди все равно боятся. Да и подают там в основном порто, отчаянное дерьмо, конечно, но мы с тобой отыщем что-нибудь по-вкусней. – Он рассеянно огляделся. – Санитары приедут и заберут бедную мадам Дегри. И конечно, загадят весь коридор. Они считают, что их химия может чему-то помочь. Часов до пяти придется болтаться по городу. – Он хмыкнул. – Но в пять часов мы обязательно должны быть дома. Я жду Отиса. Он должен принести любопытную бумажку. От нее, Эл, кое-что зависит. Постарайся встретить Отиса соответственно, он не сильно-то любит твою болтовню. Честно говоря, ты ему не нравишься.

– Он меня узнает ?

– А ты веди себя нагло. Он всегда пьян. Главное, побольше болтай. Держись как настоящий Хуттон. Тут все – братья по беде, все связаны телефонными знакомствами, никто тебя толком не видел.

– Даже Отис?

– Он видел. Но всегда пьяный. Я следил за этим. И не вздумай кому-нибудь протянуть руку. Здесь это почти непристойный жест.

– Послушай, Джек…

– Ну? – поторопил он меня.

– Тобой кто-нибудь интересуется?

Он хмыкнул:

– Что ты имеешь в виду?

– Ночью под твоими окнами паслись два типа. Они шептались. О тебе. О твоих гостях, которых они никак не могут дождаться.

– Ну, вот видишь, – ухмыльнулся Джек. – Они убедились в том, что я чист.

– Кто эти ребята?

Джек пожал плечами:

– Наверное, мальчики Мелани? Больше некому.

Он чего-то недоговаривал.

– Мелани?

– Да, Мелани Кертрайт. На обложках научных монографий ее имя пишется как Мелани Ф. Кертрайт. Она биолог, ведет лабораторию Гарднера. Эпидемия сделала Мелани весьма известным человеком на острове, ведь это она сформировала санитарные службы и настояла на жестком карантине. Властям ничего не оставалось, как следовать ее указаниям. Наш общий приятель Кирк Отис будет поливать Мелани грязью, не верь ему. Мелани много сделала для острова, больше, чем кто-либо другой. Правда, она не в меру любопытна. Ее идеал – знать все. Она хотела бы слышать все слова, произнесенные на кухнях этого города. Грандиозная мечта, но, как ты понимаешь, малоосуществимая. Представления не имею, с чего это вдруг я попал в сферу ее интересов. Может быть, Отис? Его болтовня? Ненадежный человек, но у меня не было выбора, Эл. Адентит убил всех моих помощников.

– Ты жил здесь и раньше?

– Я три года подряд снимал этот номер. Мадам Дегри считала меня своим постоянным гостем.

– Кстати, о мадам, Джек… Там, на лестнице… Я прикасался к ней…

– Однако ты прыток, мадам давно не в том возрасте.

– Оставь. Ты знаешь, о чем я.

– О чем?

– Эта болезнь… Я мог ею заразиться?

– Вскрытие покажет.

– Мне не нравятся твои шутки, Джек.

– Привыкай. Здесь так шутят. И поставь кофейник на плитку. Я хочу кофе. Потом пойдем. Уже утро. Не ленись. Здесь все надо делать самому. Что значит – где вода? В кране.

– Она не опасна?

Джек подмигнул:

– Не более, чем мадам Дегри.

– Как это понимать?

– Как нечто ободряющее. Мадам Дегри умерла от сердечного приступа, адентит тут ни при чем. Слишком жаркое лето. И вообще, Эл, чем меньше ты будешь ломать голову над происходящим, тем лучше. Советую выбросить из головы мадам Дегри. Ее больше нет.

– А Отис? Если он ненадежен, зачем ты связался с ним?

– Он ненадежен, зато удобен. Ты потом поймешь почему. К тому же он не дурак. Полистай «Зоологическое обозрение».

– Почему «Зоологическое»?

– Чаще всего он публикуется в «Зоологическом обозрении». Он криптозоолог.

– Что это такое?

– Он специалист по необычным видам. Животных, конечно. Но может быть, и растений. Этого не знаю.

– Что значит – необычные виды?

– Снежный человек, или Несси, или доисторические чудовища в отдаленных болотах и озерах, или тот же глоубстер. Вроде бы многие видели их следы, но никто не держал их в клетках.

– Разве глоубстер не стал реальностью?

– Лучше бы он оставался мифом! – выругался Джек. – Отису с ним сильно не повезло.

– Отису? Я считал, что тем, кто попал на кладбище?

– Те, кто попал на кладбище, в игре больше не участвуют. А Отис жив. Последние годы Мелани Кертрайт систематически издевалась над Отисом. Никто, кроме нашего криптозоолога, не верил в существование глоубстера, а попала эта тварь в руки Мелани. На месте Кирка ее возненавидел бы даже ты.

2

Пока Джек натягивал свежую рубашку, пока мы допивали кофе, я услышал много интересного об Отисе.

Стоило местному шерифу погрозить кулаком в сторону моря (он не любил непонятного), как Отис появлялся на телевизионном экране. Он обличал невежество. «Эта штука, сынок, – говорил он, передразнивая шерифа и имея в виду глоубстера, – эта штука, сынок, старше тебя на десятки миллионов лет. Не думаю, что такие цифры дойдут до тебя, сынок, но представь, что даже твои волосатые предки говорили о глоубстере с уважением». Стоило Мелани Кертрайт или ее сотрудникам в очередной раз посмеяться над суевериями островитян, как Отис появлялся на телевизионном экране. «Военно-морской флот, – говорил он, обращаясь к жителям острова Лэн, – довольно небеден. Благодаря налогоплательщикам, конечно. И если Мелани Кертрайт и ее недоумки не верят фактам, значит, наш военно-морской флот вкладывает деньги налогоплательщиков не туда, куда следует. Зачем так щедро оплачивать глупость военных, пусть даже некоторые из них получили ученые степени».

Телевидение любило Отиса.

Выступления Отиса всегда отдавали скандалом.

Он никогда не церемонился. И всегда прямо говорил то, что считал правдой. Это благодаря его стараниям глоубстер стал предметом гордости для островитян. Ведь у жителей других островов ничего такого не было.

Начинал Отис как зоолог. И начинал интересно.

Правда, возня с вонючими препаратами быстро ему наскучила. Он жаждал доблести и славы. Он увлекся аквильским чудовищем. Даже когда было доказано, что аквильское чудовище – блеф, он не потерял вкуса к тайнам. В течение трех лет издал три поразившие читателей книги: «Тайны больших глубин», «Еще о тайнах больших глубин» и, наконец, томик, от корки до корки напичканный сложными формулами. Изучив данные святых книг, Отис доказал, что Иисус был распят не в какой-то другой день, а именно 22 марта. Он предложил помечать этот день в мировых календарях особыми цифрами. У одних оппонентов такое предложение вызвало гнев, у других чувство неловкости. Но Отис плевал и на тех и на других. Он впрямую занялся тем, что называл научной журналистикой. Он много путешествовал. В Уганде на него напал живой птеродактиль. Так Отис утверждал, показывая искалеченные пальцы на левой руке, других доказательств у него не было. Академические круги перестали принимать слова Отиса на веру. Из журналистики он тоже ушел, закончив моргом – так называют в редакциях газетный архив. А последние семь лет безвыездно провел на острове Лэн. Кое-кто считал, что это он и выдумал глоубстера. Но затем таинственная тварь попала в руки Мелани Кертрайт.

3

Мы шли по пустой улице, стараясь держаться в тени.

От каменных стен несло жаром, падали с ветвей скрюченные листья равеналий – дерева путешественников, и я опять поразился, как много листьев на земле. Они лежали слоями. Похоже, они не успевали сгнить, как падали новые, а службы уборки на острове, видимо, не работали. Встопорщенные пальмы, огромный эвкалипт, по колени погрузившийся в сброшенную с себя кору, ломкий персимон, пожелтевшая невыкошенная трава, и везде – листья, листья, листья. Всех форм, всех расцветок. Колючие, угловатые, овальные, почти круглые, сердцевидные. Никто не следил за чистотой улиц, листья шуршали под ногами. Они лежали на крышах, на земле, на стенах. Они облепляли желтыми пятнами обрывки лиан, какие-то тяжелые висячие стебли, вайи папоротников. Природа, не контролируемая человеком, взбесилась. Правда, и люди от нее не отставали. Женская туфля прямо под ногами. Злобно поблескивающие под солнцем обрывки магнитофонной пленки. Обрывки газет, пластиковые лоскутья, тряпье.

– Тут что, мусор не вывозят?

– Мусор? – удивился Джек. – Бывали деньки, когда мы трупы не успевали вывозить.

– Что это? – остановился я перед рекламным щитом. Он потемнел от пыли, но кое-какие надписи проглядывали, а в правом нижнем углу щита явственно просматривалось крошечное черное солнце с лучами-проту беранцами.

– Глоубстер, – подтвердил Джек. – Пока острову не грозил адентит, символическое изображение этой твари красовалось на всех рекламных щитах. Его лепили на джинсы, на рубашки, он украшал фасады отелей, о нем распевали куплеты. Это сейчас он ничего, кроме страха, не вызывает.

– А что известно о самой болезни?

– Ничего определенного.

– Но на острове много специалистов, в той же лаборатории Гарднера. Что они говорят?

– «Сохраняйте спокойствие!» – вот что они говорят, – раздраженно отмахнулся Джек, увлекая меня к запущенному трехэтажному дому. – Они сами ничего не знают. Они пока даже возбудителя болезни не выявили.

4

В баре «Цо-Цо» работали кондиционеры.

Мы нырнули в полумрак, как в прохладное озеро.

Столик у входа занимала компания китайцев. Они дружно, с каким-то даже неестественным усердием закивали, будто узнав нас. Остальные столики пустовали, только в углу просматривал газету одинокий человек в голубой расстегнутой до самого пояса рубашке.

Бармен долго искал что-то под стойкой, потом выпрямился, и я увидел тучного, тяжелого человека. Рубашка на груди и на плечах промокла от пота. И он был совершенно лыс. Я впервые такое видел: кожа на его лысой голове была изрезана частыми складками, как морщинами.

– Привет, Нестор.

– Привет, Джек. Ты уже слышал?

– О чем?

– Ну, весь город гудит. Я об этих подонках.

– Кого ты называешь подонками?

– Осквернителей могил.

– Вот как? Опять?

– Второй случай за неделю. – Голос Нестора звучал надорванно. – На этот раз пострадала могила Купера. Помнишь старого Купера? Он работал в банке, такой ушастый. Вот и до него добрались – прямо в могиле отхватили ухо.

– А там было что отхватывать? Он помер месяц назад.

– Вот-вот. – Бармен моргнул и пальцем поманил нас к себе.

Мы перегнулись через стойку, чуть не стукнувшись головами.

– Я говорил с шерифом, он врать не станет. Этот Купер, каким его положили, такой он и лежит. Понимаете? Ничего с ним не сделалось, будто он не умирал. В такую-то жару, а? Ни печатки, ни кольца с него не сняли, просто ножом отхватили ухо. Это сумасшедший, Джек. Может, он хочет разнести заразу по городу? Или подбросить ухо врагу?

– Мало ли что болтают, Нестор.

– Я с шерифом говорил. Это не болтовня.

Китайцы с любопытством лопотали что-то, посматривая на нас, только человечек в голубой рубашке ни на что не обращал внимания. Он сидел над газетой, как примерный гражданин, лицо его в полумраке казалось скорбным.

– Значит, ты Эл? – Бармен наконец обратил на меня внимание. – Джек давно обещал вытащить тебя на прогулку. Как ты? Уже встал с постели?

Я улыбнулся.

– А Кирк? Он придет?

Джек пожал плечами:

– Я не видел его два дня.

– Вчера он заходил ко мне, – сказал бармен. – Я выбросил его на улицу.

– Были проблемы?

– Разве это проблемы, – вздохнул бармен. – Налить порто?

– Пусть его китайцы пьют. Налей нам фирменного.

Нестор ухмыльнулся и полез под стойку. Потом выставил на цинк пару стаканов, наполовину заполненных мутноватой жидкостью, и выжал в них лимон.

– Пару месяцев назад, Эл, – хрипло сказал он мне, – я угостил бы вас устрицами. Пару месяцев назад я поставил бы перед вами розеточки с икрой морского монаха. Немного водорослей, немного ракушек. Море бодрит. Но эта морская тварь все тут испакостила.

– Не навсегда, Нестор, – улыбнулся Джек. – Налей и себе.

Бармен кивнул и снова полез под стойку. А выпив, коротко ткнул рукой в сторону китайцев:

– Никогда не думал, что желтая опасность столь реальна, Джек. Китайцев даже адентит не берет. Как тебе? Боюсь, что скоро в нашей стране останутся одни китайцы.

– Не преувеличивай, – хмыкнул Джек, но шутка бармена ему не понравилась. Он повернулся к китайцам, и они, перехватив его взгляд, дружно закивали.

– Видишь, – сказал бармен.

– Денег у них мало. Хотят тебе понравиться.

– Как здоровье, Эл? – сразу потеплел бармен. – Тебе, можно сказать, повезло, так ведь?

– Нормально, Нестор. Раньше в груди хрипело, как в мехах, я отплевываться не успевал, а сейчас нормально. Конечно, я многого не увидел, лежать в постели не сладко. Я однажды в Чикаго жил. Там была такая дыра, что я уснуть не мог. Грузовики и прочая дрянь. Все тряслось, стены ходуном ходили, а уши я затыкал ватой. А тут из-за тишины ночами не сплю, ковыряю в ушах, хочу вытащить из них вату. Глухо, как в отстойнике. Что ты обо всем этом думаешь, Нестор?

Бармен растерялся:

– Ты погоди, не торопись, Эл. Я слышал, что ты любишь поговорить. Но этак ты сразу все выложишь.

– Что мне, слов жалко?

Джек довольно хохотнул. По его виду я понял, что веду себя правильно. Но излишне рисковать он не хотел.

– Идем за столик, Эл. А ты, Нестор, смешай нам что-нибудь. И подай жратвы. Мы еще ничего не ели.

За столиком я сделал первый глоток. Зелье Нестора отдавало жутью.

– Наверное, эта штука очищает получше клизмы, да, Джек?

– Это точно.

– А осквернители могил, о которых говорит Нестор, они что, впрямь сумасшедшие? Почему они не взяли золотую печатку, но отхватили ухо? Они совсем не боятся этой болезни?

Ответить Джек не успел.

Дверь широко распахнулась, и китайцы дружно закивали вошедшему.

– Эй, Джек! Я заглянул к тебе, а там санитары.

Джек ухмыльнулся, а одинокого человечка в голубой рубашке почему-то передернуло.

– Я испугался, что ты умер. Не поверишь, Джек, я мать так не жалел, как тебя.

Надув щеки, Кирк Отис, криптозоолог, тяжело опустился на стул рядом с Джеком.

Никем другим этот человек не мог быть. Только человеком из морга. Рыхлый, тяжелый. Круглая, коротко постриженная голова. Ростом он уступал даже китайцам, но наглости и самоуверенности в нем было побольше, чем у нас всех нас, включая Нестора. Плохо выбритые щеки, мутные глаза. Эти вот мутные наглые глаза мне не понравились больше всего. Похоже, он никого тут и в грош не ставил.

– Слышал прогноз, Джек?

Джек кивнул и сделал знак Нестору. Тот мигом, хотя и без всякой охоты, полез под стойку – наполнить стакан для Отиса. А Отис выпятил фиолетовые губы и с подозрением уставился на меня:

– Вечно с тобой, Эл, что-то неладно. То нос вытянется, то глаза ввалятся.

– Пить надо меньше, – строго заметил Джек.

– Точно, – подтвердил я. – Ты скоро сам себя перестанешь узнавать. На тебя, Кирк, правда нападал птеродактиль?

Кажется, я попал в точку. Даже Нестор ухмыльнулся, а человечек в голубой рубашке оторвался от газеты.

– Ты чего, Эл? У тебя дерьмовое настроение? – Первый же глоток опьянил Отиса, он, наверное, был пропитан спиртом. Тем не менее сунул мне под нос кривые искалеченные пальцы. – Вот. Я же показывал тебе руку.

– Подумаешь…

Зелье Нестора и на меня подействовало.

Мне самому стало интересно, что я еще выкину, руководствуясь проснувшейся интуицией.

– Факты важны, Кирк. Поверю чему угодно, если это будет подтверждено фактами, понимаешь? Я знал женщину, Кирк, родившую за два года троих детей, одного за другим. Этому трудно поверить, но я видел ее, и детей, и акушеров. Это был факт, Кирк! Понимаешь?

Отис оторопело уставился на меня:

– А где они все сейчас?

Я моргнул умиротворенно:

– Какая разница? У меня был приятель, он всегда ходил с палкой. Он хромал на левую ногу, а на правой у него не было полступни. Но он никогда, Кирк, не утверждал, что ее отъел птеродактиль.

Отис побагровел:

– Что у тебя с голосом?

– А что у меня с голосом? – удивился я.

– У тебя голос сильно изменился, Эл.

– Пьете много, – зло вмешался Джек.

Духота…

Осквернители могил…

Бармен с голой головой, похожей на гигантский грецкий орех…

Нелепый человечек в расстегнутой голубой рубашке… Лопочущие китайцы… Отис, подтверждающий полную чепуху искалеченными пальцами… Черт побери! Черное зловещее жирное солнце глоубстера слишком широко распростерло над островом извилистые тонкие щупальца….

– Вот что, Кирк, – пьяно сказал я. – Факты – это факты. Со мной не спорь. – Я запутался в несложной фразе, но даже китайцы и человечек в голубой рубашке смотрели издали на меня, и я выпутался: – Могу дать совет. По-моему, Кирк, ты нуждаешься в добром со вете.

Меня понесло.

Фирменный напиток Нестора и наглые мутные глаза криптозоолога вдохновили меня.

– Заниматься тварями, которых нельзя посадить в клетку, – это все равно что поденке изучать вечность, – заявил я побагровевшему Отису. – Не трогай вечности, Кирк, – заявил я. – Особенно в пьяном виде. Мы все поденки. А твой глоубстер – дерьмо. Просто большая куча дерьма, ничего больше. И вообще, Кирк, несерьезное это занятие – совать пальцы в пасть птеродактилю. Совсем плохое занятие. И этот остров – куча дерьма. А вот моя пневмония, скажем, она от Бога. Я ее схлопотал, чтобы не болтаться среди дураков. Понял? И вообще, – пьяно прищурился я, – завтра нос у меня будет совсем другой. И волосы начнут виться. Видишь, Кирк, у меня прямые волосы, а завтра они начнут виться. И это будет настоящий факт, Кирк, не то что падаль, выброшенная океаном. Дохлая медуза, видал я таких. Если медуза тянет сразу на пару тонн, все равно она – медуза. Ни костей у нее, ничего другого. Зачем заразе кости? Бывают волосатые медузы, Кирк?

– Только в бреду, – огрызнулся Отис.

Человечек в голубой рубашке внимательно прислушивался к нам. Прислушивались к нам и китайцы, и Нестор. Я чувствовал себя как в аквариуме. Они все смотрели на нас сквозь сумеречный прохладный воздух, как сквозь толстое стекло.

– Что бы ты там ни сочинял в своих «Памятках», Кирк, даже волосатая медуза все равно – медуза. – Я взглянул прямо в выпученные от бешенства глаза Отиса. – Может, это даже не медуза, а, скажем… Ну да… Может, это гигантская амеба?

– У тебя воображение как у амебы, – взорвался наконец Отис. Кажется, он начал узнавать меня . – Джек, зачем ты его притащил? Пусть бы лежал в постели. За два месяца он отлежал остатки ума. Внешне он выглядит умнее Нестора, а несет полную чепуху. Амеба… – повторил он с отвращением. Нелепость моего предположения была для него столь явной, что он даже успокоился малость. – О глоубстере, Эл, я знаю больше, чем кто бы то…

– Это ты так думаешь!

Но Отис перебил меня. Он теперь обращался к Джеку:

– До Сократа, Джек, люди были чем-то вроде полукозлов, но Сократ их раскрепостил, они стали полными козлами. Но ты взгляни на этого парня. Кто там говорил, что процесс эволюции прогрессивен?

Редкостное развлечение. Все ждали, что я отвечу.

Я вытянул из кармана помятую бумажку, прихваченную в Бастли.

– «Памятка», – пробормотал я вполголоса, но так, чтобы меня слышали даже китайцы. – Ты только послушай, Джек. У меня было время подумать над текстом. «Выступающая из песка часть выброшенного штормом тела…» Какого именно тела? Почему не тела амебы, Кирк? – Я боялся, что он ударит меня бутылкой. – «Выступающая из песка часть выброшенного штормом тела имела в длину более трех метров и два в ширину, а над песком возвышалась на тридцать пять сантиметров…» Какой стиль, Кирк! Прост, как дерьмо! «Возвышалась на тридцать пять сантиметров…» Я могу нагрести кучу побольше! «По периметру, на расстоянии семи сантиметров от выброшенного штормом тела, в песке были проделаны тестовые отверстия. Твердых органических частиц в песке не было обнаружено. Под само тело сделан был подкоп, снизу пропущены веревки, таким образом его извлекли из песка…»

Умные ребята! – нагло одобрил я. – «Извлеченное из песка тело подверглось тщательному осмотру…» – Я гнусно хохотнул. – Ты бывал в борделях, Кирк? – Сам не знаю, зачем я спросил об этом. – «Ткани оказались однородными, упругими, волокнистыми, густо покрытыми жировой или масляной субстанцией. Она издавала резкий прогорклый запах, напоминающий запах жирных кислот…» – Последнее почему-то меня возмутило. – Я могу нагрести такую кучу субстанции, запах которой даже тебя отпугнет, Кирк!

Человечек в голубой рубашке восторженно пискнул.

Нестор тоже одобрительно кивнул. Похоже, Отиса тут недолюбливали.

Сам не знаю, что на меня нашло. Ну да, они нуждаются в поддержке, пьяно подумал я. А разве мне не нужна поддержка? Я ведь ночью коснулся тела мадам Дегри. Неизвестно, от чего она умерла. Джек может утверждать что угодно, но прикосновение к мадам Дегри до сих пор жгло мне руку.

– «Костных и хрящевых образований не обнаружено. Волокнистое вещество на наружных покровах оказалось не шерстью, как поначалу предположил доктор Острич. Скорее всего, мнимая «шерстистость» явилась результатом разложения и выщелачивания волокнистого материала. После взятия всех необходимых проб тело, выброшенное штормом, было сожжено…» Вот так? – заявил я вне всякой логики. – Не просто амеба, а волосатая! А насчет величины… Ты, наверное, знаешь, Кирк, – показал я свои знания, – существовал когда-то в древности такой аммонит – пахидискус. Если развернуть его раковину, можно влезть, как по лестнице, на четвертый этаж…

– Заткнись! – прохрипел Отис. – «Памятку» составляли Острич и Хара. Можешь навестить их на кладбище.

Он зря это сказал. Одинокий человечек в голубой рубашке поднялся и важно приблизился к нашему столику. Он был полон важности, она сквозила в каждом его жесте, его распирало от важности. А в маленькой изящной руке он держал туго свернутую газету.

– Джек, – спросил он важно, – я могу доверять твоему приятелю?

– Какому именно? – обеспокоенно спросил Джек.

– Вот этому. – Человечек важно кивнул в мою сторону.

– Как себе.

– Вот и отлично.

Человечек важно перевел взгляд на задыхающегося от гнева Отиса:

– В каком году, по гороскопу, вы появились на свет, господин Кирк?

– В год Крысы, – затравленно прохрипел Отис.

– Оно и видно! – важно хохотнул человечек в голубой расстегнутой до пояса рубашке и со страшной силой опустил туго свернутую газету на голову криптозоолога. Отис попытался вскочить, но тяжелые руки подоспевшего Нестора опустились на его плечи.

– Ты всем надоел, – хрипло объявил Нестор. – Я тебя предупреждал. Сейчас я тебя выброшу.

Он перевел взгляд на Джека, потом на человечка в голубой рубашке, потом на меня и на кивающих издали китайцев. В глазах бармена сквозила грусть. Может, по икре морского монаха или по морской прохладе, а может, по красивой, куда-то канувшей жизни, которой уже никогда не будет.

– Я буду прав, ребята?

Я кивнул:

– Прав!

Глава 4

1

…Отставив чашку, Джек подошел к распахнутому окну и включил приемник, поставленный на подоконник.

– Кирк не должен был приходить в «Цо-Цо», – сказал он озабоченно. – У него мозги плавятся от жары. И сегодня… Я ждал его к пяти, но уже семь. Он все путает, черт его побери.

– Ты мог переиграть встречу, увидев его в «Цо-Цо».

– Не мог. Нужные мне бумажки он получит только сегодня.

Он прислушался.

Диктор давал сводку погоды.

Ничего нового. Струилось в душном воздухе эфирное электричество. Я его уже слышал по дороге в Бастли. Еще подумал: будто стакан электронов пролили.

– Почему человек в голубой рубашке напал на Кирка? – спросил я, глотая таблетку пурина. Лучшее очищающее для мозгов. После зелья, которым нас угощал Нестор, я в нем просто нуждался.

– А почему на Кирка напал ты?

– Он мне не понравился.

– Вот и ответ. – Джек отключил приемник. – Иногда Отис делает обзоры для местной газеты. Его стиль раздражает.

– А раньше я нападал на Отиса?

– Постоянно. – Джек рассмеялся, его озабоченность на мгновение растаяла. – Ты верно вошел в роль. Я сам готов поверить, что ты Хуттон. – Он поднял трубку телефона: – Да, Грэм, я… Конечно, слышал… Не думаю, что маньяк… В любом случае пусть этим занимается шериф… Город кипит, – объяснил он, повесив трубку. – Осквернители могил. Это, знаешь, никогда не приветствовалось.

Что-то в его голосе меня насторожило.

– Это как-то связано с нашим делом?

Он усмехнулся:

– Ты любопытен, как Мелани, – и сухо посмотрел на меня: – Разве тебе не интересно, что происходит с органикой, убитой адентитом? А какое время возбудитель остается активным в неблагоприятных для него условиях? А почему, черт побери, трупы людей, погибших от адентита, так долго не разлагаются? Десятки вопросов, на которые пока нет ответа. И Кирк ненадежен… Совсем ненадежен… – Берримен закурил. – И отказаться от его услуг не могу. К Кирку в городе привыкли. Его не любят, но он примелькался. Он может совершать глупости, какие другому человеку не простят. И может получать информацию там, где даже мы ее не получим.

– Надеюсь, он не принесет сюда уши старого Купера?

Джек рассмеялся, но достаточно озабоченно:

– Он должен принести бумажку с данными химических анализов.

– Именно сюда?

– А куда же еще?

– Но мы выбросили его из бара. Почему он придет к нам? Со стороны это должно выглядеть странно.

– Ему некуда больше идти, это все знают. А случившееся в баре нам только на руку. Мелани лишний раз убедится, что с Кирком нас связывает только выпивка.

– А если Отис принесет упомянутые бумажки не тебе, а этой Мелани?

– Она ему оставшиеся пальцы искалечит.

– Отис как-то связывает с тобой планы на будущее?

Джек неопределенно пожал плечами.

– Рано или поздно, Джек, любая игра кончается. – Я не сводил с него глаз. – А Кирк неудобный человек.

– Всему свое время, – все так же неопределенно ответил Джек. И снова потянулся к телефонной трубке.

На этот раз его связали, видимо, со службой долговременных прогнозов. Я слышал – температура, давление, влажность. Оказывается, его интересовало все – ветер, сила ветра, направление, высота прилива, высота волны, текущая динамика температур воды и воздуха. А сообщение о зарождающемся над океаном циклоне здорово его обеспокоило. Он даже оглянулся на меня. Он дважды повторил название, присвоенное синоптиками циклону, – Мелани . Случайность, конечно, но лучшего имени не найти. Я понимал Джека. «Циклон зацепит остров? Когда это случится?» Спрашивая, Джек смотрел на картину, висевшую на стене. Бездарная работа. Суетливые кораблики удирали во все стороны, но было видно – смерч не отпустит их, засосет, как в трубу пылесоса.

– Нас тоже может засосать, – ответил на незаданный вопрос Джек. – Через сутки циклон подойдет к острову.

Я потянулся к бутылке, но Джек остановил меня:

– Хватит.

Я кивнул.

Но меня многое интересовало.

– Джек, – спросил я, – почему ты выбрал Отиса? Разве не проще было завязать контакты с сотрудниками лаборатории Гарднера? Их, конечно, не пошлешь разрывать в ночи могилу, зато в лаборатории хранятся пробы, взятые в тот день, когда на берег выбросило труп глоубстера. Разве не проще было купить готовые химанализы? Или выкрасть?

– Может быть, и проще, Эл, но я никому не верю. Сотрудники лаборатории Гарднера привыкли к умолчаниям, они слишком долгое время работали в секретном режиме, секретность в их крови. В силу многих обстоятельств я не могу им верить, эта лаборатория работает на военный флот. Там тройная степень секретности. Мне пришлось бы перепроверять каждый анализ и иметь дело не только с ребятами Мелани, а с профессионалами из морской контрразведки. – Он поднялся: – Пока нет Кирка, покажу тебе смотровую площадку. Идем. Это была моя идея. Я высказал ее мадам Дегри пару лет назад. Несмотря на возраст, мадам прекрасно понимала силу рекламы. Во всех проспектах «Дейнти» упоминается эта роскошная смотровая площадка.

Из коридора дохнуло резким и острым – сгущенный вариант ацетона и нашатырного спирта.

– Санитары наследили, – хмыкнул Джек. – Толкни ту дверь, за ней винтовая лестница.

Казалось бы, всего-то подзорная труба, но туристы любят такие вещи. За небольшую плату можно следить за ночным проливом. Говорят, некоторым везло, они видели распластанные на воде щупальца глоубстера.

Со слов Джека я уже знал, что Мелани Кертрайт отличалась волевым характером. Зловещие останки глоубстера, выброшенные штормом на берег, сразу насторожили ее. Она не верила в живого глоубстера, но дохлый он заставил ее действовать. И следует отдать должное, Мелани не допустила ошибок – по ее настоянию остров Лэн был закрыт. Конечно, количество жертв все равно оказалось огромным – почти девять тысяч, зато эпидемия не перекинулась на материк. Девять трупов в конце первого дня и восемь десятков в конце недели – такая динамика кого хочешь напугает.

Первыми возле останков глоубстера, узнал я, оказались сотрудники Мелани – доктор Острич и доктор Хара. С ними был доктор Онер. Они прогуливались по берегу, обезображенному штормом. Шла невысокая волна, берег забросало водорослями и пеной. Под набережной, замыкающей с севера центральный пляж, сотрудники Мелани увидели зевак. Они стояли вокруг бурой желеобразной, но вовсе не водянистой массы. Невыносимое зловоние никого не отпугнуло. Длинный парень подобрал палку и тыкал ею в странные останки – не медуза же, в самом деле! Доктор Онер оказался умнее всех – он убежал звонить в полицию, в санитарную инспекцию, а также Мелани. А вот Острич и Хара занялись находкой вплотную. Это стоило им жизни.

С площадки я увидел почти весь остров.

Южная оконечность была подернута дымкой. Высокие пальмы проглядывали сквозь нее, и совсем вдалеке угадывалась смутная громада горы. Ее подошву взрезала круглая бухта, отделенная от пляжей высоким скалистым мысом. Вода пролива выпирала меж берегов высоко, твердо; я увидел след катера, южнее тянулся еще один. Поведя мощной подзорной трубой, я зацепил и мыс, в одной из пещер которого лежал акваланг. Черные обрывы, и сразу под ними – белые одноэтажные коттеджи.

Это и была лаборатория Гарднера.

Я отчетливо рассмотрел пирс, переходные мостки, краны над контейнерными площадками. В коттеджах располагаются рабочие и жилые помещения, объяснил Джек, а большие постройки на сваях – склады. Один стоит чуть в стороне. Видишь вон тот… Ближе к выходу из бухты?..

Я кивнул. Меня заинтересовала парочка на берегу.

– Они купаются?

– А почему нет?

Я с тоской и непониманием глянул на ртутное зеркало пролива.

Безумный мир! Одни умирают от адентита, бегут от него, запираются в квартирах, боятся даже выглядывать на улицу, а эти лезут в ту самую воду, откуда всего лишь два месяца назад было извергнуто чудовище, убившее почти девять тысяч человек!

– Но никто не купается на городских пляжах…

– Это всего лишь страх, Эл. Массовое сознание. Лабораторию Гарднера эпидемия практически не затронула, они там спокойненько отсиделись, а в городе каждый кого-нибудь потерял. В городе трупы валялись на солнцепеке. Такое не забудешь. Но в принципе купаться можно и на городских пляжах. Ты же сам проделал путь через залив, – усмехнулся Джек.

Лучше бы он не напоминал.

Пучины, извергнувшие глоубстера… Акваланг, которым пользовался мой предшественник… Ночное прикосновение к трупу мадам Дегри…

– Не думай об этом, – посоветовал Джек. – Лучше внимательнее приглядись к расположению свайных складов. Видишь, вход в бухту неширок, но там большие глубины, лишь ближе к берегу бухта мелеет. Все равно крупные катера подходят прямо к пирсу и к складам. Раньше там всегда болтались две-три посудины. Но сейчас пусто, пролив перекрыт. Тем не менее попасть в лабораторию можно только морем. С суши она окружена колючкой, густой сетью КП и самой настоящей контрольно-следовой полосой. Не забывай, лаборатория – собственность военно-морского флота. Не знаю, чем они там занимаются, лично меня интересует адентит. Я хочу заглянуть в один из складов… Вон в тот… – указал он, – который у выхода из бухты… Собственно, это морозильник. Там хранятся препараты. В том числе пробы воды, воздуха и всего прочего за все последние месяцы. В том числе пробы тканей…

– Глоубстера?

– Да.

– Сколько таких проб было взято?

– Официально – семь.

– Что значит – официально?

– Думаю, существует еще несколько. В виде кусков зараженной плоти глоубстера. Кто-то занес неизвестную болезнь в город на обуви, потоптавшись часок на зараженном пляже, кто-то бросил во дворе палку, которой тыкал в дохлую тварь… Но куски этой твари все равно упрятаны в морозильник лаборатории.

– А почему ты не веришь результатам, полученным в лаборатории Мелани?

– Потому что эти результаты выдаются специально для внешнего мира.

– Двойная бухгалтерия?

– Вот именно.

– Но кого они хотят обмануть?

Джек покачал головой:

– Хотел бы я знать это, – и прислушался: – Кажется, Отис. Идем, посмотришь на него.

2

Отис не принимал таблеток пурина.

Он просто добавил к выпитому у Нестора еще чего-то и выглядел, скажем так, устало. Впрочем, глаза не потеряли наглого блеска, только чаще жмурились и помаргивали, а на плохо выбритой щеке алела свежая ссадина. Оба рукава когда-то белой рубашки были оторваны, что он и продемонстрировал, воздев над собой кривые голые руки:

– Взгляните, что они со мной сделали!

– Подумаешь, рукава, – затянул я привычную песню. – Я, Кирк, видел человека, сумевшего подняться из метро после получасовой подземной паники. Не помню, что на нем, собственно, оставалось, опознать это не смог бы и портной, специально такого наряда не придумаешь. Но ты, Кирк, прямо аккуратист!

– Джек, останови его!

– Эл прав, – прищурился Джек. – Выглядишь ты вполне благопристойно. Неужели это Нестор так постарался?

– При чем тут Нестор? – возмутился Отис. – Я шел к тебе. Я пальцем никого не трогаю, сам знаешь. Это шериф. У него с головой плохо. Он стал совсем припадочный, вроде тебя, Эл. Он будто с цепи сорвался. Грозился навсегда упечь меня в похоронный отряд. С него станется! – Коротко остриженная голова Отиса дернулась. – Джек, ты обещал вытащить меня из этой дыры. Я должен закончить книгу. Здесь я не могу работать, сам видишь.

– Ладно, Кирк. Где бумажка?

Отис судорожно схватился за грудь.

– Не суетись, Кирк, – ухмыльнулся я. – Я же говорю, ты прямо настоящий аккуратист. Тебе всего-то и оторвали, что рукава да нагрудный кармашек.

– Но бумажка лежала как раз в кармашке. Это все шериф, Джек!

– Если твоя бумажка попадет к Мелани, – негромко произнес Джек, – я ничем не смогу тебе помочь, Кирк. Мелани тебе мозги выбьет.

– Она может! – Отис растерянно шарил рукой по груди. – Джек, ты обещал вытащить меня отсюда.

– В обмен на эти бумажки, – негромко ответил Джек. – А где они? – Он ткнул указательным пальцем в испуганно вздрогнувшего Отиса: – Я тебе много раз говорил: не называй шерифа сынком, он этого не любит.

– Ты обещал, Джек!

Берримен отвернулся.

Отис уставился на меня.

В его нагловатых глазах тлел испуг, настоящий испуг. Он хлебнул из стакана – испуг был настоящий, отчаянный. Нехороший. Он даже не пытался его скрыть. Зато Джек как бы успокоился:

– Сколько воздуха осталось в акваланге, Эл? – Отиса он демонстративно не замечал.

– Часа на четыре.

– Часа на четыре? Этого хватит, чтобы побывать в гостях у Мелани.

– Впервые слышу о женщине, в гости к которой нужно являться в акваланге.

– Я бы вообще предпочел появляться у нее в бронежилете, – ухмыльнулся Джек. – Ты запомнил склад, который находится у выхода из бухты?

– Конечно.

– В него можно подняться из воды. На мостках дежурит охрана, но, если всплыть прямо под складом, никто тебя не заметит.

– А потом?

– Там есть металлическая лесенка и есть люк для сбросов. Люк не запирается, им давно не пользовались. Через него ты войдешь в тамбур. Вот он заперт, но на обычный замок. А что тебе обычный замок?

– А потом?

– А потом ты проникнешь в холодильную камеру. Меня интересует вторая камера по правую сторону коридора. На ее полу должны лежать куски смерзшейся бурой массы, наверное покрытой инеем. Натянешь резиновые перчатки и ножом наколешь льдинок вместе с плотью глоубстера. Я дам тебе специальный термос. Перчатки и нож, закончив работу, оставишь на полке, увидишь ее справа, она на уровне твоего плеча. – Джек прекрасно знал детали. – Работа достаточно простая. Главное – не попасть на глаза охране. Это китайцы, Эл. Они не станут отрывать рукава у твоей рубашки. Они просто оторвут голову.

– А что это за смерзшаяся масса, Джек?

В душной комнате стало тихо. Она и до того не казалась шумной, несмотря на сопение Отиса, но сейчас в ней стало совсем тихо. Отис с подлым торжеством откинулся на спинку кресла, а Джек на секунду замялся. Но врать он не хотел.

– Я же сказал – останки глоубстера…

– Разве его не сожгли?

– Они испугались! – торжествующе захихикал Отис. – В крошечных мозгах Мелани – тьма египетская, но она труслива. Она поняла, что, если бы сожгла моего глоубстера, ее бы четвертовали.

– Речь действительно идет об этой твари, Джек?

– Ну да. Что тут неясного?

– Но какого черта! Она же убила несколько тысяч человек!

– Тебя она не убьет, Эл.

– Я китаец, по-твоему?

– Джек, да он не доберется до склада, – мерзко хихикнул Отис. – Он же недавно переболел пневмонией. Его кашель задушит.

– Заткнись, Кирк, а то я отправлю туда тебя! Возбудитель адентита, Эл, погибает при низкой температуре. Если бы эту тварь выкинуло на берег ранней весной, никто бы и не узнал о странной болезни.

– Это, наверное, только предположения?

Джек не ответил, зато выложил на стол крупномасштабную карту пролива.

На ней было отмечено все – банки, глубины, отмели, направление течений, даже затонувшие суда.

– Ты обойдешь мыс под водой, Эл. Старайся не уходить в пролив, держись берега. – Палец Джека уткнулся в затонувшее судно. В отметку на карте. – На дне много чего валяется, но нас интересует склад.

– Там валяется даже больше, чем мы думаем, – пробормотал я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел под водой развалюху, в которую ты упираешься пальцем. Последний шторм тоже кое-что добавил. Рядом с этой развалюхой залегла совсем новенькая посудина. Бронекатер для спецперевозок. «Волонтер». V-30.

– V-30? – Джек Берримен оторопел.

– Я сам видел номер.

– Какого черта, Кирк? Ты утверждал, что V-30 отстаивается на базе.

– Конечно он там! – перепугался Отис. – Эл ошибается! Я сам видел рабочие журналы. V-30 еще до шторма ушел на север. Он не может лежать на дне.

– Но он лежит там, – хмуро повторил я.

– Ладно, Эл, – энергично кивнул Берримен. – Мы немного изменим маршрут. Я дам тебе хорошую камеру, и ты снимешь катер. Со всеми подробностями. Так, чтобы и идиот был уверен, что это именно V-30.

– Джек… – Отис странно съежился. – А если циклон зацепит нас? Или… Эл не вернется?

Меня передернуло.

– Где ты нарвался на шерифа, Кирк?

– Возле аптеки Мерда, – неохотно ответил Отис.

– Выбери в шкафу рубашку. Там есть чистые.

– Зачем?

– Прогуляешься до аптеки Мерда.

– По такой жаре?

– Хочешь дождаться прохлады?

– Но, Джек…

– Разве не ты потерял бумажку? – Берримен ухмыльнулся. – Слышишь в коридоре шаги, Кирк? Тяжелые мужские шаги… Ты знаешь, кто так ходит? Ты догадываешься, за кем пришли?

– Не впускай его, Джек!

Но Берримен уже крикнул:

– Входите!

Глава 5

1

Едва ли Джека обрадовало появление шерифа, но Отис здорово его разозлил.

А шериф, войдя, сразу ткнул в Отиса толстым пальцем:

– Ага, сынок. Я тебя предупреждал, но ты не внимал мне. Наш городок невелик, а теперь может стать еще меньше, сынок. Неужели тебе не хочется очиститься? Многие считают, что сейчас самое время.

Странно, когда крупный мужчина в форме, с лицом решительным, даже суровым, выражается столь манерно. Отис, не поворачиваясь, неохотно спросил:

– К чему вы все это?

Чувствовалось, что он с трудом удерживается от соблазна ответить шерифу тем же «сынком».

– Твои рукава, сынок.

К нашему изумлению, шериф извлек из поясной сумки рукава от рубашки Отиса. Выглядели они жалко, сразу было видно, что добыты в бою, возможно в неравном. Никто, впрочем, не улыбнулся.

– Нет, не мои.

Мы удивленно переглянулись.

– И все-таки их оторвали от твоей рубашки, сынок.

– Из ваших рук я ничего принимать не буду, – огрызнулся Отис.

– Тебе ведь уже случалось работать в похоронных отрядах, сынок?

– Даже дважды, – злобно повел плечом Отис. – И оба раза по вашей милости.

– Можешь быть уверен, сынок, я проявлю милость и в третий раз. Спокойнее на душе, когда такие люди, как ты, приставлены к настоящему делу.

– У меня есть более важные, – нагло возразил Отис.

– То, которое я предлагаю, важнее.

– Почему, черт побери?

– Да потому, сынок, что ты не умеешь правильно распределять силы. Ты защищаешь Божьи твари, это хорошо, но ты не любишь людей, это плохо. Человек – Божье создание, сынок, к тому же он наделен бессмертной душой.

– Бессмертной? – с сомнением буркнул Отис.

– Не нам об этом судить. – Шериф, бесспорно, родился философом.

– Ну да! – взъярился Отис. – Когда пьяные матросы устраивали драки на набережной, вы не торопились вмешиваться, а когда безобидная морская тварь напугала двух-трех идиотов, вы сразу взялись за крупнокалиберную винтовку. Где справедливость? Почему меня не допустили к останкам глоубстера?

– Они представляли большую опасность, тебе ли не знать этого, сынок?

– А Мелани? Для нее это не опасно? Разве не она первой начала хоронить своих идиотов?

– Мелани умеет правильно распределять силы, сынок.

Но Отис не собирался сдаваться.

– На горе, шериф, над лабораторией, находятся заросли мэтонии, – заявил он. – Это самый нежный из всех известных нам видов папоротника. У него перышки как у птички. Если завтра Мелани выкосит эту рощицу, это тоже будет означать правильное распределение сил, шериф?

– Она не сделает этого, сынок.

– Но что она сделала с глоубстером?

– Оставь, сынок, – смягчился шериф. – Я знаю, у тебя сердце не злое, но люди не любят, когда ты выступаешь в пользу бацилл.

– Каких бацилл? – опешил Отис. – Глоубстер не бацилла, шериф, учитесь смотреть на жизнь глубже. Глоубстер – реликтовая форма жизни, шериф. Подарок веков, прихотливая игра природы, эхо вечности, перед которым следует благоговеть. А что вы сделали с этим? – Отис хватил полстакана виски, его глаза сразу затуманились.

– Вы правы, шериф, – вступил в разговор Берримен. – Кирк не умеет правильно распределять силы. А сердце у него не злое, в этом вы тоже правы. Кирк приносит вам свои извинения, шериф.

Я с удивлением следил за происходящим.

Они явно произносили какие-то внешние слова. Смысл, какой-то истинный смысл сознательно выносился ими за скобки. Несомненно, они знали гораздо больше, чем я, и понимали друг друга. К тому же (я это понял) шериф заглянул к Джеку не ради рубашки Отиса. Он успел обшарить взглядом комнату. Он явно учел количество бутылок и состояние каждого из нас. Он сделал какие-то свои выводы. И какие-то свои выводы сделали Берримен и Отис. Потом шериф перевел взгляд на меня:

– Я вижу, болезнь сильно сказалась на тебе, сынок. Я видел тебя два месяца назад, ты кашлял, но выглядел крепче. Мадам Дегри беспокоилась за тебя. И голос у тебя сел, сынок.

– Ничего, – кивнул Джек. – Все идет как надо. Эл уже выходил в город.

Предупреждая возможные вопросы, я сам спросил:

– Эпидемия ведь пошла на спад? Да, шериф?

– По крайней мере, Мелани так считает.

2

– Зачем он приходил? – спросил я.

– Такой же чокнутый, как Кирк! – Берримен выразительно глянул на меня, он явно не хотел говорить при Отисе. – Тут многие чокнулись за два месяца, сам убедишься. А до тебя, Кирк, шериф точно доберется, – пригрозил Джек. – Я сразу понял, что стычку затеял ты. Странно, что тебе удалось сбежать от ребят шерифа.

– Он набрал полных придурков, – презрительно выдохнул Отис, поудобнее устраиваясь в кресле. Он опять протрезвел, как после таблетки пурина. – Никаких проблем. Я знаю, как надо обращаться с придурками.

Джек поднял телефонную трубку.

– Кирк, можно ли предсказать высоту штормовой волны?

Отис проскрипел высокомерно:

– Дай мне достаточную информацию о ветре, о длительности его действия, о его направлении, скорости и разгоне, и я тебе с большой точностью предскажу возможную высоту волн еще за сутки до шторма. – Он вдруг обернулся ко мне: – Ты, Эл, конечно, далек от науки. Сужу по некоторым твоим замечаниям. Так вот, запомни, – он, собственно, говорил это для Джека, – волну создает ветер, только ветер. Максимальная высота волны всегда зависит от скорости ветра, от длительности его воздействия и от разгона, то есть от расстояния, на котором ветер продолжает действовать на поднятую им волну. Ты понял? – подозрительно спросил он. – Чем больше разгон, тем выше волна. Это просто.

– Кирк, – Джек все еще держал трубку в руке, – до какой глубины может доходить волнение?

– А это еще проще, Джек. Глубина, до которой распространяется действие волн, определяется их длиной. На глубине равной половине длины волны волнение практически отсутствует. Что там с погодой?

– Все то же, – сухо ответил Джек, выслушав сводку по телефону. – Пока тихо, но циклон развивается. Какой-то умник дал ему хорошее имя. Этот циклон может здорово встряхнуть нас. Его волчок уже раскрутился, Кирк. Так что поднимайся.

– Зачем?

– Ты забыл? Мы идем к аптеке Мерда. А ты ложись, – заявил он мне, не слушая причитаний Отиса. – Прими душ и ложись. Ночь предстоит нелегкая.

3

Совет был правильный.

Оставалось только уснуть, но как раз это не получалось.

Шторы я задернул, комнату заволокли зеленоватые сумерки, тускло отраженные в зеркале. В них глох звон цикад, доносившийся снаружи, в них глохли неясные шорохи, непонятно чем рожденные. Город – оглохший, немой, придавленный зноем – лежал за узкими окнами. Полный молчания, темных страхов, затаенных надежд, внимательно следящий за мрачными цифрами в ежедневной газете, печально провожающий взглядами из приотворенных окон угрюмые санитарные фуры; город, сохранивший на старых рекламных щитах черное солнце с тонкими лучами-протуберанцами.

Я невольно повел плечом.

Визгливые чайки над проливом, голые эвкалипты, листва, устлавшая улицы, крыши, набережные; обмороки в душных домах, осквернители могил, сыщики-дилетанты, научные сотрудники; тревога, шорохи, страх. Что я здесь делаю? Почему именно мне предстоит лезть в морозильник, в который упрятана замороженная смерть? Все проходит, конечно. Но это не утешение для тех, кто попал на кладбище. Можно рассматривать остров со специально оборудованной смотровой площадки, можно купаться в запрещенной зоне, можно не выходить из дому, можно валяться в канаве – делай что хочешь, пока румянец, выступивший на щеках, не обдал тебя жаром. Говорят, на короткое время несчастный, заболевший адентитом, впадает в эйфорию. Он счастлив. Он любит всех и вся. Но приходит сон…

Болезни, подобные адентиту, покачал я головой, приходят из ничего и так же уходят.

Солнечный мир, счастливые люди. Океан накатывает долгие волны на берег. Океан приносит прохладу и свежесть, он бездонен, как вечность, в его пучинах дрейфуют кашалоты и субмарины, он утешает, он дарит надежды, он поддерживает, но однажды из смутных темных глубин, окутанных дымкой доисторических тайн, всплывает черное солнце глоубстера…

Я никак не мог уснуть.

Видимо, человечество миновало свой золотой век. Миновало, как-то не обратив на это внимания. Великие географические открытия, расширение границ… Тогда можно было, наверное, мечтать о том, что скоро хлеба будет больше, и земель будет больше, и энергии будет больше. Но, как всякая мечта, эта тоже разбилась о реальность. Такую, как, скажем, прирост населения… Все новые и новые жадные, требующие еды рты. Нескончаемая драка за оставшееся…

Ладно, хватит об этом. Почему Джек считает, что замороженные останки глоубстера не опасны? И почему боится циклона, названного именем Мелани?

Коротко звякнул телефон.

Я схватил трубку чуть ли не с облегчением.

– Эл, это Билл, – забормотал низкий голос. – Это твой старина Билл.

– Привет, старина Билл, – ответил я как можно радушнее. – Ты в порядке?

Понятия не имел, кто такой этот Билл, но старина Билл мне, похоже, обрадовался.

– Я продумал нашу беседу. – Голос незримого собеседника был полон какого-то отталкивающего смирения. – Я думаю, Эл, что наш остров уже не Лэн. Он должен носить другое имя. Гинн – так вернее, правда? Гинн – это отражает самую суть проблемы. Не остров, а овраг смерти. Не Лэн, а Гинн. Да, да, Эл, тот самый овраг, который рассекает южную сторону Иерусалима. Мы с тобой не такие уж крепкие христиане, но все же христиане. Страшный овраг пугает нас. Ахаз, царь иудейский, прокоптил наши души смрадом, искалечил воплями сжигаемых заживо детей. Ахаз знает толк в музыке. Она всегда звучит над Гинном, Эл, как она всегда звучит над нашим островом. Мы должны с тобой убить эту кощунственную музыку, выбросить ее навсегда из чело веческой памяти. И я, кажется, понял, с чего следует начинать. С музыкантов! Я, как царь Иосия, выйду на улицу с оружием. Я буду сам истреблять музыкантов и их нечестивые инструменты. Это очень богоугодное дело. «Или, или! Лама савахвани…» – печально пробормотал на том конце провода смиренный старина Билл. – Музыка преступна сама по себе, Эл, в наших душах смрад Гинна. Эволюции не существует, это вздорная выдумка, Эл. Есть лишь бесчисленные повторения. Нам предстоит умереть.

– Да, Билл, – оптимистично подтвердил я.

– Мы обязательно умрем, Эл.

– Несомненно, Билл, – ответил я, не испытывая к нему даже ненависти. – Не думаю, что найдутся исключения.

– Это меня зажигает, Эл. – Смирение в низком голосе моего собеседника перешло в негромкое торжество. – Мы выйдем на площади, мы заглянем в каждый подвал, мы искореним музыку как явление, мы проветрим души от скопившегося в них смрада. Мы правда превратим остров Лэн в геенну огненную.

– Правильно, Билл. – Я повесил трубку.

За окном палил зной. Тяжело обвисали изнуренные ветви. Прелыми толстыми слоями лежала на земле листва. От мысли, что в этой горячей земле месяцами лежат неразлагающиеся трупы, становилось не по себе.

Вновь зазвонил телефон.

Мягкий женский голос:

– Я не рано, Эл?

– Почему ты так спрашиваешь? – так же мягко спросил я.

– Ты сердишься, когда я звоню рано. – Голос был легкий, мягкий, но в нем слышалась явственная сумасшедшинка.

– Нет, я не сержусь. Зачем мне на тебя сердиться?

– Не знаю, Эл. Тебе нравится сердиться, когда я звоню. Ты и сейчас сердишься.

– С чего ты взяла?

– Но ты же ни разу не назвал меня по имени. Когда ты сердишься, ты не узнаешь меня, я знаю. А когда ты не сердишься, ты говоришь: «Здравствуй, Эбби».

– Здравствуй, Эбби.

Далекий голос окреп:

– Здравствуй, Эл. Я знаю, ты много страдал. Но теперь тебе будет легче. Смерть очищает, значит, надо возлюбить ее. Я много об этом думала. Знаешь, моя жизнь не всегда была безупречной, к тому же я скрытная женщина. Я совершала недостойные поступки, это так. Но теперь я очищаюсь, Эл. Каждая смерть, о которой я слышу, приносит мне все большее успокоение. Глоубстер, Эл, – знамение для нас…

Я положил трубку на колени. Пусть Эбби выговорится, решил я. Если слова способствуют ее очищению, пусть выговорится. Не без тайного изумления я подумал: неизвестный мне напарник Джека был необычным парнем. По крайней мере, он умел вести беседы, к нему тянулись умные люди… А Лэн правда как Гинн, как геенна огненная… Я бы не додумался… Если пройтись по острову Лэн с трещащими смоляными факелами, здесь найдется чему гореть. Здесь все хорошо просохло. Здесь все так споро займется, что пламя будет видно даже с материка. Хорошая идея, решил я. Надо будет поделиться ею со стариной Биллом.

В дверь постучали.

– Да, – буркнул я не без раздражения. И, увидев Джека, спросил: – Нашли бумажку?

Берримен кивнул.

– Тогда тем более, Джек, избавься от Кирка, – раздраженно посоветовал я. – Потом будет поздно. Он опасен, потому что глуп. Из ненависти к Мелани он кого угодно заложит. К тому же время от времени он не узнает меня. Ему только кажется, что он узнал, но в нем нет уверенности.

– Это не главное, – хмыкнул Джек. – Нам просто следует поторопиться.

– Еще бы! – откинулся я на влажную подушку. – Ночью под окнами покуривают наблюдатели, днем приходит шериф. Веселое местечко пансионат «Дейнти».

– Нормальное, – отрезал Джек и протянул мне мятый листок. – Вот бумажка, ради которой мы прогулялись с Кирком к аптеке Мерда. Что видишь?

– Ничего не вижу, – недовольно, но честно признался я, переворачивая бумажку. – Ни слова, ни буквы. Ну, сырое пятно в углу. Подобрал с земли?

– Конечно.

– Зачем?

– Да затем, черт возьми, что это действительно та самая бумажка, которую должен был передать мне Отис. Химик, выполнявший анализы, расписал данные достаточно подробно, но своими собственными, специальными, исчезающими через пару часов чернилами. Если бы Отис явился вовремя, я успел бы скопировать текст, но Отис опоздал. Он ввязался в драку, упустил время, и все знаки исчезли. – Джек растерянно рассмеялся.

Опять зазвонил телефон.

– Эл, – голос был летящий, мягкий, но ощущение сумасшедшинки только усилилось, – ты думаешь, нам не надо встречаться? Ты думаешь, мы встретимся там?

Меня передернуло.

– Где он отключается?

Я бросил трубку и в бешенстве дернул шнур.

– На острове остались одни сумасшедшие. Джек, ты тоже сумасшедший, раз держишь при себе Отиса.

– А если бы это ты провел здесь два месяца?

– Ладно… Извини…

– У тебя есть идеи относительно Отиса?

Я промолчал. Идей у меня не было.

Глава 6

1

Шел прилив.

Накатывало волну.

В узкую щель, раскалывающую скалистый мыс, волна била как пневматический молот. Колеблющаяся водная пустыня озарялась скользящими лучами прожекторов, вода вспыхивала, я видел клочья пронзительно-белой пены, потом прожектор гас, и мир стремительно погружался в лунную душную тень, в ее гипнотическое серебрение.

Я зябко повел плечом.

Озноб – это не жар. И эйфории я не испытывал.

Тщательно проверив маску, свинцовый груз, нож, компас, часы, пластиковую сумку с перчатками и с герметически запирающимся плоским термосом, я ушел под воду.

Спасительная глубина. Подводная сумеречность. Успокаивающая, но держащая в напряжении. Тускло мерцающая, вспыхивающая мириадами хрустальных иголок. Вот только черные, будто обугленные, водоросли опять удивили меня. Их было много. Их было очень много. Их черные обрывки устилали дно, как листва – улицы города.

Нырнув, я подхватил черный стебель.

Он неожиданно легко сломался в руке, развалился на множество плоских пластинок. Я мог размять любой, самый крепкий на вид – никакого сопротивления. Несколько обрывков я сунул в пластиковый мешок. Пусть Берримен поломает голову. Или Кирк Отис.

Ориентировался я по компасу, но больше мне помогали прожекторы. Иногда я шел в пучке света, как в подводном коридоре. Вода в проливе была прозрачной, но, когда гасли прожекторы, лунный свет едва пронизывал плоские фосфоресцирующие слои. Пару раз я даже включал фонарь и все равно чуть не ударился о внезапно явившуюся из подводной сумеречности мачту. Пятно света от фонаря нервно пробежало по ржавому борту, покрытому мертвым кружевом водорослей. Печальные руины, подтопленные снизу чужой черной горючкой.

Потом под лучом света блеснул борт бронекатера.

Возможно, горючка, или что там это такое было, вылилась именно из его танков, хотя я не видел ни пробоин, ни трещин. Возможно, бронекатер получил повреждения при ударе днищем о донные камни. Жирная вязкая масса (теперь я видел, не горючка, конечно) заполнила все расселины. Найдись на углубленном каменном козырьке какая-нибудь канавка, вся эта дрянь давно бы стекла вниз, в бездну.

Я нырнул.

Заложило уши.

Неэкономично работать на большой глубине, я торопился.

Общий вид… Борт бронекатера с номером… Мертвые водоросли, каменный козырек… Ржавые металлические руины… Жирная вязкая масса, подтопившая разваливающееся судно… По тому, как меня выталкивало наверх, я понял, что воздушные баллоны наполовину пусты…

Ладно. Мне не придется больше нырять.

А Джеку нет смысла посылать меня на верную смерть.

Джеку нужны пробы и пленка, ему нужен я – живой. Но раз он послал меня в этот холодильник, ухмыльнулся я, вернувшись, я непременно пожму ему руку. Пожму прежде, чем он погонит меня в душ, прежде, чем я смою с себя грязь и усталость.

И Отису пожму, подумал я злорадно. Я не верил помощнику Джека, он вызывал во мне инстинктивное недоверие. Хотя, конечно, люди, подобные Отису, более полезны, чем, скажем, Нестор или человек в голубой рубашке. Ненависть в общем такой же мощный двигатель, как другие чувства, но Отис не умеет себя контролировать. Он ненавидит Мелани за то, что глоубстер оказался в ее руках. Он ненавидит шерифа за то, что тот на телевизионном экране угрожал глоубстеру. Он ненавидит Джека за то, что тот не торопится отправить его на материк.

Слева проявились серые вертикальные тени.

Сваи, понял я. Осклизлые, уходящие вверх, обросшие ракушками.

Лунный свет смутно, но пронизывал воду. Он и мешал, и помогал. Также мешали, но и помогали горевшие на переходных мостках фонари. Все же я быстро нашел нужный склад и нырнул под него, чуть не царапая животом дно, густо и страшно усеянное битыми бутылками, обрывками тросов, рваным бурым железом.

Оказавшись под складом, я взглянул на часы.

Полночь.

2

Охрану лаборатории Гарднера несли китайцы.

Не думаю, что причиной служила более высокая сопротивляемость адентиту; скорее всего, в принципах Мелани не последнюю роль играл этот – нанимать только надежных людей. Китайцы без размышлений пустили бы в ход оружие, появись я над водой хоть на мгновение.

Под складом я выплюнул загубник.

Несло гнилью и ржавчиной. Металлическая лесенка прогибалась под ногами, но легко выдержала мой вес. Я уперся плечом в люк, и он поддался. В тесном темном тамбуре я скинул акваланг и отстегнул груз, оставив на поясе нож и пластиковый мешок с термосом. Резиновые перчатки оказались тонкими, я боялся, что порву их, возясь с замком, но прочность перчаток превзошла мои ожидания. Толкнув дверь, негромко скрипнувшую, я увидел длинный, плохо освещенный коридор, заканчивающийся широкой дверью, несомненно запертой снаружи. В коридоре было прохладно, по металлическим дверям стекали мутные капли конденсата. Нажав тяжелый рычаг, я открыл массивную дверь.

В камере сразу вспыхнул свет.

Иней на белых стенах, на боковых полках, на потолке.

Морозный воздух кольнул ноздри, термометр показывал минус четырнадцать.

В камеру свободно могли войти несколько человек, сюда быка можно было ввести. На металлическом заиндевелом полу, в плоском пластмассовом ящике, похожем на огромный поднос (два на два метра), возвышался бесформенный серый горб, густо покрытый поблескивающими кристалликами инея. Я медленно протянул к нему руку и тут же ее отдернул, потому что сверху метнулась тень.

Я выругался. Меня испугала тень собственной руки.

Отвернув голову в сторону, стараясь не дышать, уклоняясь от летящей из-под ножа ледяной крошки, я несколько раз ударил по смерзшейся, как бетон, массе. Нож соскальзывал. Зато потянуло мерзким запахом, к счастью укрощенным низкой температурой. Что-то такое я уже испытывал… Ну да… В Бэрдокке, где мы охотились за секретами непокладистых фармацевтов…

Попробуем с краю.

Это была верная мысль.

Через несколько минут я до отказа набил термос зелеными и бурыми кристалликами льда и этой мерзко пахнущей дряни. Таким количеством инфицированного вещества, подумал я, можно убить крупный город. Зачем это Джеку? Зачем шефу? Продать, как всякий другой товар?

Помня наставления Джека, я оставил резиновые перчатки и нож на полке.

Закрывая камеру, усмехнулся. Представил лицо сотрудника лаборатории, вдруг наткнувшегося на чужие резиновые перчатки и нож. Впрочем, у меня тоже вытянулось лицо, когда я увидел на покрытой эмалью двери холодильника черное крохотное солнце. Как нехороший намек. Тонкие лучи извивались клубком могильных червей. В рисунке было что-то непристойное. Казалось, человек, рисовавший глоубстера, беспрестанно оглядывался.

Я вернулся в тамбур, запер замок, натянул на плечи акваланг и осторожно скользнул в мутную воду.

3

Я плыл метрах в двух от поверхности, меня это устраивало.

Подводное безмолвие, печальные лунные отсветы. Я знал, что пролив должен быть наполнен жизнью, что рядом, внизу, и там впереди, и там за мной – везде что-то должно двигаться, мерцать, охотиться. Но ничего такого не видел. Я даже завис на мгновение над невидимым дном, медленно поводя руками, чтобы сохранять глубину. Странное мерцание, отмеченное в глубине, явно не было вызвано отсветом луны или игрой прожекторов. Призрачные световые кольца вспыхивали, росли, ширились, захватывали все вокруг, сливались в гигантское светящееся колесо, которое, раскручиваясь, уходило в безмерность, в зыбкую смуту вод. Я не думал, что на фоне этого свечения меня могли заметить с патрульного катера, но все же торопливо нырнул глубже, прямо в центр этого пульсирующего, раскручивающегося колеса.

Не знаю, что это было.

Я начал различать каждый камень, наносы ила, ракушки на приблизившемся дне. Этого не могло быть, я не знаю источников света, способных озарять такие глубины, тем не менее я отчетливо видел каждый заиленный камень, плоские ракушки, морскую звезду, обрывки черных, будто побывавших в огне водорослей. Все это было так необычно, что я ничуть не удивился, увидев впереди… силуэт человека?..

Нет, я облегченно вздохнул.

Осьминог. Всего лишь осьминог.

Человек не может прогуливаться по дну пролива, а осьминог прогуливался.

Он медлительно брел, опираясь на длинные боковые руки. Неуклюжее тело провисло между ними. Осьминог действительно напоминал плечистого человека. Уродливого, но все же человека. Правда, шел он странно. Его раскачивало, мотало из стороны в сторону. Я не чувствовал течения, течения здесь не было, но осьминога действительно мотало из стороны в сторону.

А потом он упал.

Зависнув над осьминогом, я включил фонарь.

Луч света прошелся по бурым заиленным камням и высветил белесоватое тело.

Он уснул?

Опустившись на самое дно, я дотронулся рукой до скользкого щупальца.

Осьминог – живучая тварь, его непросто убить, но этот явно сдох. Причем сдох сразу, внезапно. Не думаю, что от испуга, я не мог его испугать. Тем не менее он сдох. Он никак не реагировал на мои прикосновения.

Найдя плоский камень, я перерубил щупальце и сунул безжизненный обрубок в пластиковый мешок. Пусть Джек поломает голову и над этим. Я выложу перед ним свой улов, а потом, черт побери, торжественно пожму руку. Нечего ему заноситься. Мы делаем общее дело. Я не позволю Джеку уклониться от рукопожатия.

Я рванулся наверх.

Мне не хотелось больше оставаться в подводном мире, освещаемом лишь гигантским пульсирующим световым колесом.

Глава 7

1

Я проснулся за полдень.

Телефон был отключен. Наверное, это сделал Джек.

Зеркало на стене отразило осунувшееся темное лицо. Море отбирает массу энергии, Отис опять меня не узнает, подумал я. Зверски хотелось есть. Подойдя к окну, я увидел низкое, грозное, затемненное зноем небо. Но я был жив… Вялая листва покрывала крыши и землю. Но меня не бросало в жар… Зной источал бессмысленный, иссушающий жар. Но я не чувствовал никакой эйфории… А ведь адентит развивается очень быстро. Возбудитель попадает на кожу, и часа через три щеки начинают пылать. Ты много говоришь. Ты начинаешь нести восторженную чепуху. Ты всех любишь. Ты знаешь, что мир создан для любви и дружбы, мир вечен, а все другое не имеет значения. А потом ты быстро засыпаешь. За столиком ресторана, в ванне, в спальне, в кино, на улице. Не имеет значения – где. Выбор от тебя не зависит.

Я вернулся в пансионат в пятом часу утра, сейчас часы показывали четверть первого. Значит, я спал почти семь часов, но все еще не чувствовал в себе никаких изменений. Означает ли это, что я избежал опасности заражения?

Тьма пролива.

Пульсирующие световые кольца.

Гигантское раскрученное колесо. Нелепо прогуливающийся осьминог. Водоросли, траченные подводным пожаром. Теперь я понимал Отиса. На его месте я тоже торопил бы Джека с отъездом. Остров Лэн доверху оброс дерьмом, даже дно пролива устлано дерьмом, и воздух над островом напитан дерьмом и страхом. Как тот мерзкий овраг при дворе царя Ахаза. Конечно, Отис рассуждает не совсем так, как я, все равно на его месте я бы рвался отсюда.

Без стука вошел Берримен:

– Ты встал?

– Ты так смотришь, будто я опять не похож на себя.

Джек, прикрывая дверь, успокаивающе махнул рукой:

– Все нормально. Но подводные прогулки изматывают, по себе знаю. Хочешь, угадаю, о чем ты сейчас думал?

– Ну?

– Тебе хотелось убраться отсюда.

– На этом острове все, наверное, так думают.

– Это так, – кивнул Берримен. – Но это зависит не только от меня.

– От кого еще?

– В большой степени от обидчицы Отиса.

– От Мелани Кертрайт?

– Вот именно.

– Бедная Мелани. Ну, Кирк ее ненавидит, понятно. Она отняла у него эту мерзкую тварь. И жители острова, тоже понятно. Она отняла у них свободу. Но ты-то?

– Не знаю. Но что-то она отняла и у меня.

– Ладно. Оставим Мелани в покое. Есть умершие за ночь?

– Ни одного. – Джек задумчиво подошел к окну. – Впервые – ни одного! Заболевшие есть, но умерших нет. Представить не можешь, как отрадно это звучит.

– А кладбище? Его сегодня не оскверняли?

– Не было нужды, – ухмыльнулся Джек. – Все нужные мне анализы повторены. Ухо старого Купера принесло людям больше пользы, чем вся его жизнь.

– Людям? – переспросил я.

Джек насторожился:

– Ты в порядке, Эл?

– Знаешь, Джек, – я остановился перед ним, – я страшно не люблю, когда мне говорят о пользе людей. Это звучит как-то слишком общо. Еще я страшно не люб лю героев, Джек. Эта ваша Мелани Кертрайт, конечно, спасла многих, закрыв остров Лэн, но, черт побери, она могла прислушаться к Отису еще до того, как эту тварь выбросило на берег…

– Ладно, ладно, – поднял руку Джек. – Не горячись.

– Знаешь, о чем я думал всю обратную дорогу там, под водой?

– Догадываюсь…

– Нет, не догадываешься, – оборвал я Джека. – Я плыл и думал об одном – как доберусь до пансионата, как ввалюсь в твою комнату и крепко обниму тебя.

– Обнимешь? Ты в порядке, Эл?

– Я в порядке. Я хотел войти и протянуть тебе руку. Я знаю, что на острове Лэн так не принято. Но энергичное рукопожатие, а потом обнять…

До него дошло.

– Мало ли о чем мы думаем в такие минуты, Эл. Я тоже бывал в подобных ситуациях. К тому же, – он засмеялся, – я бы, наверное, нашел удобный способ уклониться от рукопожатия.

– Знаю, – хмыкнул я. – Покорми меня.

Он повел меня в свою комнату, рассказывая о приближающемся циклоне:

– Никогда не видел, как циклон выглядит сверху, Эл? Я имею в виду спутниковые фотографии. Похоже на плоскую спираль, развернутую на добрый десяток километров. Когда он приблизится, я имею в виду циклон, давление резко упадет, ударит ветер, настоящий ураганный ветер. У нас тут все небо покроет взметенными в воздух листьями. А потом над островом Лэн снова сверкнет голубое небо. Правда, ненадолго. Совсем ненадолго. Может, ровно настолько, чтобы вспомнить про Бога.

Я выглянул в открытое окно.

В злобном небе, прокаленном, как латунный колпак, кое-что все-таки изменилось. Поразительно высоко плыли тонкие перистые облака. Ужасная пустота злобного прокаленного неба, и в нем – тонкие перистые облака.

– Скоро их станет больше, Эл, – задумчиво кивнул Берримен. – Циклон приближается. А за ними двинутся кучевые. Они будут громоздиться. Они будут темнеть. А потом…

– Когда циклон доберется до острова?

– Через сутки как минимум. А может, раньше. Хорошо бы убраться с острова до циклона.

– Да, пересекать пролив в шторм опасно…

– Я не о шторме. Я о том, что отсюда надо убраться до шторма.

– Нам кто-то может помочь?

– Конечно.

– Кто?

– Мелани Кертрайт.

– Опять Мелани? – удивился я. – Циклон или женщина?

– И то и другое, Эл. В нашем случае это накрепко связано. И очень надеюсь, что сделанные тобой фотографии нам помогут.

– Бронекатер принадлежал лаборатории Гарднера?

– В самую точку.

– Тогда объясни мне…

– Лаборатория Гарднера – рассадник лжи, – усмехнулся Берримен. – По их документам бронетанкер V-30 отстаивается на базе. На самом деле он лежит на дне. Наверное, его накрыло внезапной волной, на фотографии не видно никаких повреждений. Но может, они есть на днище. После шторма Мелани Кертрайт заявила, что V-30 ушел на базу и отстаивается там. Но вот что странно, Эл, именно тогда в северное горло пролива вошли военные тральщики. Помнишь, ты видел на дне пролива зацепившийся за камни алый шар? Это так называемый поплавок Сваллоу. Его вес подбирают так, чтобы поплавок зависал на определенной, заранее заданной глубине. Ты встретил один из многих поплавков Сваллоу, опущенных с тех тральщиков. Все поплавки снабжены передатчиками. Такой, знаешь ли, электрический ручеек в эфире. С помощью поплавков Сваллоу обычно прослеживают подводные течения, но их можно использовать и в целях наблюдений… Даже поиска…

Вот и разгадка электрических ручейков, подумал я.

– Все же непонятно, почему затонул V-30, – пожал плечами Джек. – Он даже сигнала бедствия не подал.

Выставив на стол все, что нашлось в холодильнике (банка мясных консервов, лимоны, бисквиты, минеральная вода, несколько крупных груш), Берримен устало потер ладонью вспотевший лоб:

– Я изучил фотографии, Эл. Эта черная лужа под старой ржавой посудиной… Что это? Асфальт? Сырая нефть?

– Не знаю, – откровенно ответил я. – Но похоже, все это вытекло из танков катера.

– Ты так думаешь? – быстро спросил Джек.

– Тут и думать нечего. Там наклон, V-30 лежит выше старой посудины. Если бы не каменный барьер, я ничего бы не увидел, все бы ушло в океан.

– Как близко ты подплывал к катеру?

– Метров пятнадцать, Джек. Мне интересно, отправляя меня на склад, ты не стеснялся Отиса. Он в курсе наших дел?

– Далеко не всех. Но он о чем-то догадывается. У него цепкий ум.

– Конечно, – скептически протянул я. – Он же аналитик. Он, наверное, точно знает, в какой день был создан Адам.

– Конечно, знает, – развеселился Берримен. – Это была пятница, Эл. Он сам мне говорил. Семнадцатое сентября. А год четыре тысячи четвертый. Разумеется, до Рождества Христова.

– Он чокнулся?

– Можно подумать, что у тебя есть более убедительные цифры.

– Нет, – признался я.

– Тогда не цепляйся к Кирку.

Пока мы переругивались, я съел все, что Джек выставил на стол.

Только тогда Джек разложил на столе еще не просохшие фотографии.

В свете фонаря борт бронетанкера глянцево отсвечивал. Ни одна ракушка, ни одна водоросль не пристала к нему. Странно это все же. Бронекатер лежал под водой два месяца, а выглядел так, будто только что сошел со стапелей. И мертвенно, странно, как-то даже неестественно поблескивала черная вязкая масса, плотно заполнившая все неровности дна.

– Видишь, – провел я пальцем по фотографии. – Если бы не каменный барьер, все это стекло бы вниз, на большие глубины.

Джек кивнул.

– Я хотел спуститься ниже, но надо было экономить воздух. Да и не все ли равно, что там разлито? Может, смола какая. В рабочих журналах, наверное, указано, что именно перевозил V-30. Для этого даже не надо лезть под воду.

– Ладно, плюнь. Хочешь выпить?

– Плесни.

Джек подал холодный, сразу запотевший стакан и обмахнулся салфеткой:

– Перчатки и нож ты оставил в морозильнике?

– Конечно.

– На какой полке?

– Справа. На уровне плеча. Очень удобно. Но думаю, что все это уже заросло инеем. Чтобы увидеть нож и перчатки, следует обмахнуть полку щеткой.

– Тебя никто не заметил?

– Нет.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– А здесь? У пансионата?

– Я чуть не час валялся в листве. Никого тут не было.

– А свет в проливе… Это странное световое колесо, похожее на подводную карусель… Что это могло быть?

– Не знаю. Спроси у Отиса. О чем-то таком я читал, но давно. И там речь шла об открытом море, а тут пролив. Нет, не знаю.

Джек вытянул руку и включил приемник.

Все тот же тонкий ручеек пролитого электричества.

Уравновешенные поплавки Сваллоу продолжали дрейф в глубинах пролива.

– Почему ты заторопился, Джек? Боишься, что на остров выбросит еще какую-нибудь тварь?

– А ты можешь дать гарантии, что такое исключено?

Я хмыкнул:

– Спроси Отиса.

– Напрасно иронизируешь. Именно Кирк помог мне выстроить общую картину. Он здорово нам помог. Ты даже представить себе не можешь, как здорово он нам помог.

– Что это за картина?

Не сговариваясь, мы повернули голову к стене.

Смерч продолжал всасывать в себя испуганные кораблики. Мы рассмеялись.

– Кирк не один год копался в газетных архивах, – отсмеявшись, объяснил Джек. – Он узнал, что такая же изнурительная долгая жара стояла в этих местах почти семьдесят лет назад. Забавная тварь этот глоубстер. Ведь уже тогда он мог считать воды пролива своими.

2

Ни дуновения.

В небе, одно за другим, как на проявляемой фотопластинке, проступали все новые и новые призраки тонких перистых облаков. Высота, на которой они плыли, была ужасной. Я это чувствовал.

– Плесни еще. – Я внимательно прислушивался к своим ощущениям. – Мне ведь не нырять сегодня под воду?

– Выпей, – разрешил Джек. – Но самую малость. Сегодня нам понадобятся трезвые головы.

– Для чего?

– Мне – для беседы, тебе – для наблюдений.

– Для наблюдений? За чем я должен наблюдать?

– За кем, – поправил меня Джек и взглянул на часы. – Сегодня мы с Отисом встречаемся с Мелани Кертрайт. Встреча произойдет в твоей комнате. Кажется, я зацепил Мелани, иначе она не откликнулась бы на предложение. Конечно, она появится с охраной, но оставит китайцев внизу. Не в ее правилах разговаривать на важные темы при свидетелях.

– А Отис?

– Кирк не свидетель. Он действующее лицо.

– А почему в моей комнате?

– Потому что мне нужно, чтобы ты видел и слышал все. Сейчас мы отодвинем шкаф. Видишь, здесь была когда-то дверь, она соединяла наши комнаты. С твоей стороны поставлено зеркало. Видишь, у него замечательное свойство. С этой стороны это просто прозрачное стекло. Ты будешь видеть нас, а мы будем видеть только собственные отражения. Я хорошо платил мадам Дегри, она позволила мне переоборудовать эти двери. В твоей комнате я назначал деловые встречи. Хорошим местом был островок Лэн, – вздохнул он. – Само собой, Эл, вся беседа будет записываться на пленку. Записывающее устройство вмонтировано в ручку двери. Когда все закончится, ты заберешь пленку.

– Мне обязательно слушать вас?

– Обязательно, – кивнул Джек. – Люди разные, и реакции разные. Всякое может случиться. Твое дело – спокойно наблюдать за всем, что происходит. Слушать и наблюдать, всего лишь. Можешь варить кофе, курить. Но даже если в меня и в Кирка начнут палить сразу из пяти пистолетов, твое дело – только наблюдать. Что бы ни происходило, Эл, тебе категорически запрещено вмешиваться. Даже если нас на куски будут рвать. Зато потом ты заберешь пленку и доставишь ее шефу.

– Но баллоны акваланга почти пусты.

– Наша беседа может закончиться и иначе…

– А если нет? Если в вас действительно начнут стрелять?

– Тогда ты заберешь пленку и пересечешь пролив.

– Но, Джек, у меня тоже есть сомнения. Я рубил эту мерзлую тварь ножом, я дышал воздухом, в котором висела ледяная пыль. Два месяца назад для того, чтобы отправить на тот свет девять тысяч человек, хватило палки, которой кто-то ткнул в выброшенную на берег тварь. Почему ты думаешь, что сейчас со мной ничего не случится? Почему ты думаешь, что я не поражен адентитом?

– Да потому, что сижу с тобой за одним столом, – раздраженно отрезал Берримен. – Делай свое дело и не думай об этом. Незачем тебе думать об этом. Хватит тебе воздуха, чтобы пересечь пролив?

– Сомневаюсь.

– Опять сомневаешься?

– Аквалангом пользовался твой напарник, аквалангом пользовался я. В баллонах воздуху на час, ну, в лучшем случае на час с минутами.

– За это время можно добраться до середины про лива.

– А дальше? Всплыть и попроситься в патрульный катер?

– Нет, – сухо сказал Джек, – утопить акваланг и добираться до берега вплавь.

– Риск слишком велик.

– Мы обсуждаем варианты, Эл. Некоторые, наверное, маловероятны. Но я хочу, чтобы ты был готов к ним. Я верю в здравомыслие Мелани.

– Хорошо, Джек. А как тебе такой вариант? С пленкой добираюсь до материка и падаю замертво. Прямо на берегу. Труп найдут и отправят в морг. Не боишься, что это приведет уже к сотням тысяч трупов?

– Не боюсь, – сухо ответил Джек. – Тот, кто наткнется на твое тело, сразу позвонит в санитарную инспекцию. К тебе никто не будет прикасаться. Тебя сожгут. Огнеметами. Там же, где найдут. Эл Хуттон превратится в горстку безобидного пепла.

– Как они догадаются?

– Это не составит труда. На тебе будет майка: « Внимание, опасность! Я сбежал с острова Лэн! »

– Этого достаточно?

– Да.

– Ты сейчас это придумал?

– Нет. Гораздо раньше.

– На твоем напарнике, пересекшем пролив, тоже была такая майка?

– Конечно.

Я промолчал.

– Ну? – спросил Джек. – Есть вопросы?

Я опять промолчал. Был у меня еще один вопрос, но я не стал его задавать. Что мне Отис? Я и в своей судьбе не был уверен.

Глава 8

1

Я устроился удобно – в полутора метрах от зеркала, позволяющего видеть все, что делается в моей комнате. Входную дверь надежно запер, телефон отключил – ничто не могло отвлечь меня от наблюдений.

Отис много чего говорил о Мелани Кертрайт. Стерва и шлюха, готовая стащить с твоего стола последний кусок хлеба, только отвернись! – но в комнату вошла женщина, ничем не подтверждающая такую репутацию. Лет пятьдесят, но об этом как-то забывалось. Длинноногая, тонкая, с замечательно загорелой кожей, позволяющей носить короткую юбку и открытую блузку, – наверное, так и должна была выглядеть спасительница острова Лэн. Высокий лоб – ученая дама. Узкие скулы, быстрый, внимательный взгляд. Кирка Отиса, устроившегося в кресле, в непосредственной близости к столику с напитками, Мелани Кертрайт демонстративно не заметила. Не знаю, кем она его считала. Может, просто посетителем бара «Цо-Цо», хроническим потребителем плохого порто. Зато Джеку улыбнулась:

– Приятно обсудить серьезную проблему с привлекательным мужчиной.

Прозвучало очень по-женски, и Берримен улыбнулся:

– Уверен, вам будет интересно.

Мелани посмотрела на Джека с искренним интересом. Как, скажем, на мышь, случайно выбежавшую из-под ног. В душе она явно наслаждалась ситуацией, ей, наверное, казалось, что она полностью ею владеет.

– Было время, вы не верили в существование глоубстера. – Джек тоже понял состояние Мелани. – С тех пор что-то изменилось?

– Что вы имеете в виду?

– Скажем, людей, тайком прогуливающихся под моими окнами.

– Ах это, – протянула Мелани. – Это всего лишь не обходимая мера осторожности. Настроение горожан должно контролироваться.

– Таким способом?

– А чем он хуже других?

– Действительно.

Они явно понимали друг друга, но Отис чего-то не понимал. Он злобно ощерился. Ему хотелось выпить, но он пока держался. Я хорошо видел все, что происходило в моей комнате. Беседа писалась на пленку, но я тоже старался не упустить ни одного жеста, ни одного слова.

Начал Джек.

Он напомнил о шторме двухмесячной давности.

И о выброшенном на берег глоубстере – загадочной твари, оказавшейся роковой для многих тысяч ничего не ведавших о беде жителей и гостей острова Лэн.

И о панике, овладевшей людьми, когда адентит начал свое угрюмое шествие.

– Не употребляйте неточных терминов, – улыбнулась Мелани.

– Что вы имеете в виду?

– А вот это ваше – адентит . Одним из признаков болезни действительно является жар, это в общем отражено в указанном словечке, но не это главный признак новой болезни. Человек пылает, человек впадает в болтливость и эйфорию, но это не главное. Главное – сон. Скорее уж сонная болезнь , чем пылкая. Название адентит не является официальным.

– Как и наша беседа, – напомнил Джек.

– Это верно. – Мелани улыбнулась.

И тогда в беседу вступил недовольный Отис. Он хотел знать подробности о находке. Он хотел знать все о глоубстере. Презрительно усмехнувшись, Мелани ответила. Но не криптозоологу, а Джеку. Первыми, ответила она, возле выброшенной на берег твари оказались два молодых бизнесмена, отдыхавшие в отеле «Клариди». Они гуляли по пляжу, загаженному штормом. Пролив бурлил, волны, шипя, катали по песку стеклянные поплавки, бутылки, мотки влажных водорослей. Зловоние от глоубстера эти двое почуяли за полмили. Она, Мелани, не утверждает, что бизнесменов привлекло именно зловоние, но такой тип людей… В общем, им не пришло в голову, что некоторые подарки океана могут оказаться опасными. Ну, конечно, многие читали и слышали о минах времен войны, все еще иногда выбрасываемых на берег. Мины, правда, не воняют. Глоубстер ничем не напоминал мину, но вонял и был опаснее. Гораздо опаснее, что, к сожалению, подтвердилось. Очень скоро подтвердилось.

Я видел сквозь зеркало бледное лицо Отиса. Он, несомненно, страдал.

Говоря о мине, мы недалеко уходим от истины, улыбнулась Мелани. На глоубстера можно смотреть как на естественную биологическую мину, выброшенную на берег самой природой. Это удача, что у зловонных останков вскоре появились ее сотрудники – доктор Онер, а с ним доктора Острич и Хара. Она, Мелани, с одинаковым уважением относится ко всем троим, но должна заметить, что доктор Онер повел себя наиболее профессионально – он сразу сообщил о находке в санитарную инспекцию и позвонил в лабораторию. Доктор Онер ни на секунду не задержался на пляже. И это он потребовал незамедлительного уничтожения останков глоубстера. Она поддержала это правильное (она и сейчас так считает) требование. Быстрые действия, кстати, спасли доктору Онеру жизнь. Острич и Хара, как известно, задержались на берегу и набросились на вонючую находку, как на именинный пирог. На следующий день оба погибли.

– Ваши сотрудники постоянно прогуливаются по пляжу?

– Речь идет о случайной находке, – уклончиво ответила Мелани.

– Но доктор Онер развил такую бурную деятельность, – улыбнулся Джек. – Он будто знал что-то… Наверное, он догадывался о какой-то опасности? Почему его насторожили останки глоубстера? Мало ли что выбрасывает океан на берег, совсем не обязательно звонить в санитарную инспекцию и ставить в известность вас.

– Его насторожила сама находка.

– А Острич и Хара? Когда доктор Онер присоединился к ним, они пытались развернуть на песке останки глоубстера?

– К сожалению.

– Почему же доктор Онер не предупредил их об опасности? Почему он сразу бросился к телефону?

Мелани улыбнулась:

– Люди не похожи друг на друга. Доктор Онер подумал, что его коллеги просто посмеются над его осторожность. Острич и Хара отличались обостренным скептицизмом. Не хочу никого упрекать, тем более что задним умом мы все крепки, но повторяю – доктор Онер поступил в высшей степени профессионально.

Это правда, подумал я. Увидев гниющие зловонные останки, следует как можно быстрее бежать от них, а не копаться в гнилье палкой. Такие твари, как глоубстер, привлекательны как миф, но как конкретный вид отвращают. Правда, Кирк Отис думал иначе, а Джека Берримена интересовали тонкости, не совсем понятные мне. Скажем, китайцы. Точнее, выборочное действие болезни. Она что, опасна не для всех людей? Какая-то расовая направленность?.. Ах, всего лишь игра статистики!.. Джек усмехнулся. Значит, перед адентитом, извините за непрофессиональное словечко, не устоят ни негр, ни китаец?..

Я снова насторожился.

Джек и Мелани явно понимали друг друга.

За произносимыми ими словами явно прятался какой-то другой, неясный мне смысл. Они знали больше, чем я, они знали гораздо больше. Судя по злобной ухмылке, кое-что понимал даже Отис.

– Я поддержала требование доктора Онера, потому что уже на следующий день были зафиксированы первые смерти. А мы тогда не знали способов борьбы с неизвестной болезнью. Собственно, и сейчас мы знаем немного. Правда, эпидемия резко пошла на спад, а источник заразы мы сразу уничтожили.

Отис с ненавистью глядел на Мелани. Она, не дрогнув, уничтожила тварь, за которой он охотился всю жизнь. К тому же Мелани лгала. Она лгала откровенно и без стеснения. И Отис с Джеком знали это. Она не уничтожила глоубстера, он был свален в морозильник. Как странные замороженные тряпки. Я сам долбил ножом эти замороженные останки. Я никак не мог понять, зачем Мелани лжет.

– Итак, источников заразы больше не существует?

Мелани кивнула. Она выглядела победительницей.

– Но восемь тысяч семьсот семьдесят два человека, – протянул Джек. – Многовато.

– Восемь тысяч семьсот семьдесят три, – поправила Мелани. – Эта цифра точнее. Можете мне верить.

– Я верю, – кивнул Джек. – Вы обязаны знать точные цифры. Ведь вам придется готовить официальный отчет. Я думаю, вы сорвете аплодисменты. Вас любят, вы много сделали для острова. Можно сказать, что вы много сделали для страны, ведь болезнь не вышла на материк. Правда, – улыбнулся он, – придется объяснять некоторые детали. Неужели вы действительно ни к чему не пришли? Я говорю о лечении неизвестной болезни… У вас классные специалисты… Где гарантия того, что эпидемия адентита не вспыхнет в каком-то другом районе?

Мелани улыбнулась:

– Не думала, что мы заговорим на такие общие темы.

– На общие? – удивился Джек.

Мелани кивнула. Она была очень хороша, и в ней чувствовалась сила.

– Хорошо, вернемся к вещам предельно конкретным, – согласился Джек. – Сколько человек работает в вашей лаборатории?

– Сто семьдесят.

– Сколько сотрудников погибло во время эпидемии?

– Всего трое.

– Всего трое! – восхитился Джек. – Вы нашли какое-то противоядие?

– Нет, мы просто соблюдали осторожность. Дисциплину и осторожность. Мы утроили, удесятерили контроль.

– Дисциплина и осторожность. – Джек покачал головой.

– Я могу подтвердить сказанное, – охотно пообещала Мелани.

– Я верю. – Казалось, Берримен окончательно покорен. – Вы уничтожили останки глоубстера, устранили единственный источник заразы, но почему-то в середине июля последовала новая вспышка болезни…

– Ну, кто-то из ранее побывавших на пляже мог занести заразу в свой дом, скажем, на обуви… Объяснений может быть много… – Мелани все еще не выказывала беспокойства. – Некоторое время грязная обувь стояла в углу, потом ею все-таки воспользовались… Убедительно?

Джек кивнул:

– У вас есть акт об уничтожении глоубстера?

– Разумеется. Это же официальный документ.

Отис застонал от ненависти, но Мелани даже не посмотрела на него.

– Почему вы сожгли останки глоубстера прямо на пляже?

– Было рискованно их перевозить.

– Вы здорово обидели тех, кто видел в глоубстере не только источник заразы, но и редкостную форму жизни.

Мелани вздохнула:

– Вы считаете, что я поступила неверно?

Берримен улыбнулся:

– У меня нет оснований думать о вас дурно. Вы поступили как настоящий серьезный исследователь. Вашими действиями можно гордиться. Тем не менее… Сами знаете, есть люди, которым ваши действия не понравились.

– Так не бывает, чтобы все нравилось всем.

– Но вы предусмотрительнее, чем думают ваши научные противники…

– Это вы о чем? – насторожилась Мелани.

– Ну как… – Джек был сама любезность. – В лаборатории есть мощные морозильные камеры, правда? А теперь известно, что возбудитель известной болезни не переносит низких температур… Я ведь не ошибаюсь?.. Пройдет время, и люди забудут об этом ужасе… Вот тогда можно будет спокойно приступить к изучению той самой твари, что так напугала остров Лэн.

Ни один мускул не дрогнул на красивом лице Мелани.

– Вы замечательно держитесь, – одобрительно улыбнулся Джек. – Я восхищен вами. Больше того, я хочу помочь вам.

– Помочь?

– Вот телефонный аппарат, – указал Джек. – Наберите номер своей лаборатории, вам лучше знать, каким именно номером воспользоваться. Пусть доктор Онер, как ваше доверенное лицо, как человек, которому вы безусловно доверяете, заглянет во вторую камеру морозильных блоков. Пусть он смахнет иней с полки, которая расположена на уровне плеча справа. Там лежит нож с пробковой рукоятью и резиновые перчатки. Если доктор Онер сможет убедительно объяснить вам, как туда попали эти предметы, я тут же принесу вам извинения за эту встречу и мы сочтем инцидент исчерпанным.

Мелани Кертрайт молча кивнула.

Не знаю, какой номер она набрала, но ответили ей сразу.

Потом она долго ждала, не отнимая трубку от уха и не глядя на Берримена. Кажется, ответ помог ей найти какое-то решение, по крайней мере, она улыбнулась.

– Кажется, я недооценила вас, Джек, да? Я могу называть вас Джеком?

– Да, Мелани.

– Нам есть о чем поговорить.

– Да, нам есть о чем поговорить, – с видимым облегчением ответил Джек. – Эта тварь многим потрепала нервы. И не только нервы. Новое кладбище на острове здорово выросло. Если бы, скажем, Кирк Отис выступил сейчас по телевидению, а такая возможность у нас есть… Если бы Кирк Отис, как известный специалист, заявил на всю страну, что лаборатория Гарднера продолжает хранить останки глоубстера, при всем уважении наших граждан к науке и к вам лично, Мелани, такое сообщение вызвало бы шок, правда?

Джек восхищался Мелани, а я восхищался Джеком.

Как ни крути, он действительно защищал сейчас не только интересы Консультации. Он защищал интересы лысого бармена Нестора и человека в голубой рубашке, он защищал интересы обиженного Кирка Отиса и старины Билла, готового пройтись с огнеметом или смоляными факелами по выжженному зноем острову Лэн. Он защищал интересы Эбби, надеющейся встретиться со мной там , и покойника Купера, потерявшего в могиле ухо, и мадам Дегри, при всех своих болезнях и немощности находившей время для долгих дежурств в клиниках, и всех других жителей острова, запуганных, раскиданных по опустевшим квартирам, лишенных нормальной жизни, нормального существования. Но конечно, прежде всего Джек защищал интересы Консультации.

– Из морозильника, даже самого надежного, всегда может что-то пропасть, – намекнул Джек. – Скажем, какая-то часть глоубстера. Не так много, чтобы это представляло серьезную опасность, но и не так мало, чтобы махнуть на пропажу рукой. Возможно, возбудитель болезни действительно не выдерживает низких температур, скорее всего, дело так и обстоит, но ведь сами ткани глоубстера можно подвергнуть тотальному химическому анализу. Разве не интересно узнать, что, собственно, погубило глоубстера, почему, много столетий обитая у этих берегов, он вдруг стал источником страшной заразы? Да полно! Он ли? Вы знаете, Мелани, что всегда найдутся люди, которые не испугаются разрыть могилу, вскрыть чужой сейф, добраться до закрытой морозильной камеры. Ваша «Памятка» составлялась совсем не для них. Ваша «Памятка» отпугивала обывателя. На профессионалов она не действует. Настоящие профессионалы, Мелани, понимают, что дело вовсе не в глоубстере. Скорее всего, он такая же бедная жертва адентита, простите за неточный термин, как те обитатели острова Лэн, что сильно расширили за два месяца новое кладбище.

Мелани поднялась. Вид у нее был отрешенный.

– Вы хотите уйти? – удивился Джек.

– У вас занудный стиль. Вы слишком многословны.

– Стиль для меня не главное. – Джек тоже встал. – Постараюсь объяснить проще.

Мелани холодно кивнула. Возможно, у нее еще были козыри, но Джек не позволил ей воспользоваться ими.

– Психология толпы – странная штука, – сказал он. – Если подпустить в газеты побольше всяких гнетущих слухов, напомнить о все еще растущем кладбище, а при этом сыграть на малой смертности среди сотрудников лаборатории Гарднера и легонько, совсем легонько, Мелани, намекнуть на некие опыты с источником заразы, это вызовет большой шум. Вы знаете толпу, она почувствует себя обманутой.

Мелани сухо кивнула:

– Такой шум поднять не так уж просто.

– У меня есть друзья, – так же сухо ответил Джек. – Весьма влиятельные. К тому же вспомните, Мелани… Девять тысяч трупов…

– Глоубстер не вызывает у людей симпатий.

– Это точно… – Джек развернул на столике карту пролива. – Смотрите… – Он ткнул пальцем в цветные пятна глубин. – Эта тварь явилась отсюда. Здесь большие глубины. Здесь действительно могут водиться разные твари, почему бы нет, правда? Никто в это не верит, но ведь и в глоубстера никто не верил. Таких тварей наверняка мало, а океан велик. Он очень велик… Его много… Как листьев…

– Как листьев? – удивилась Мелани. – Почему листьев?

– А разве вы не заметили, как много листьев на улицах? Их скоро будет по колено. Они опадают, их никто не вывозит. И вот странно, они почему-то не гниют. Как упали, так и лежат… Как трупы на новом кладбище, – жестко усмехнулся он. – А почему? Что происходит? Может, в трупах и в листьях много соединений алюминия? Сдвинут солевой баланс? Впитано что-то такое, что не позволяет им нормально окисляться?.. – Он улыбнулся. – Примерно год назад, Мелани, в вашей лаборатории погиб сотрудник. Его смерть осталась незамеченной, как часто бывает в закрытых лабораториях. Благочестивым поведением этот сотрудник, насколько я знаю, не отличался, но вот чудо – его труп в могиле сохранил, ну, пусть не цветущий, не будем преувеличивать, но вполне достойный вид… Никаких признаков разложения… Это что же? Он будет выглядеть так до Судного дня?

Мелани усмехнулась. Правда, чуть торопливее, чем следовало.

– Никогда не думала, что мне будут читать популярную лекцию по экологии. Наверное, сейчас, Джек, вы заявите о зараженности вод и воздуха, да? Напомните о кислотных дождях, об озоновых дырах, да? Упрекнете, что мы там, в лаборатории Гарднера, черт знает чем занимаемся. Ну так вот, Джек, напомню вам об одной простой вещи, о которой вы, кажется, забыли. Болезнь, которая всех так пугает, этот ваш адентит, эта болезнь занесена на остров глоубстером! Это перевешивает все доводы.

Джек покачал головой:

– Вы, кажется, любите точность, Мелани. Давайте подойдем к проблеме с этой стороны. Попробуем продемонстрировать точность. К примеру, бронетанкер V-30, серия «Волонтер». Где он сейчас отстаивается?

Удар был что надо. Я видел, как Мелани вздрогнула. Но ответила она более или менее спокойно:

– Скорее всего, на базе.

– Мне нравится доверительность нашей беседы, – заметил Берримен, на этот раз без улыбки. – Но лучше не уходить от прямых ответов. Мы зашли слишком далеко, чтобы расстаться откровенными врагами, правда? Взгляните. – Он бросил на карту несколько фотографий. – Подделывать это нет смысла. Кому это нужно? Но бьет, бьет по нервам, да? Это V-30. Он лежит на дне пролива. Надежная на вид посудина, но ей не повезло. Вы активно искали V-30 в северном горле пролива, Мелани, пригнали туда несколько тральщиков, опускали в воду приборы, но бронекатер лежит в другом месте. Вокруг него, черт побери, все водоросли обуглились и в предсмертных снах бродят пьяные осьминоги. У нас много таких деталей… Набор, может быть, дурацкий, но убеждающий… Ухо мертвого Купера, обугленные водоросли со дна пролива, щупальце дохлого осьминога, негниющие листья… Как вы, наверное, догадались, Мелани, мы подвергли тотальному химическому анализу все , что вызывало подозрения. В том числе и ткани самого глоубстера. И везде наткнулись на следы некоего искусственного соединения. Мы даже название ему дали. Но не буду произносить название, чтобы не резануть ваш тонкий профессиональный слух. Упомянутое соединение придает органике необыкновенную стойкость, убивая при этом все живое. Единственное утешение – человек умирает без мучений. Час-другой эйфории, правда, потом все равно смерть. Мы уже знаем многие свойства упомянутого вещества, Мелани. И знаем, как оно выглядит. Видите, на фотографии? Густая вязкая масса черного цвета. В соленой морской воде она может храниться долго. Но однажды шторм выбросит ее на берег и одновременно установится знойная погода… Не стоит продолжать, правда? Особенно в материковом варианте… Крысы, птицы, любопытные… Даже доктор Онер, при его редчайшей сообразительности и быстрых ногах, вряд ли успеет куда-то сбежать. Масштаб иной, ведь речь идет не об останках невинного глоубстера, а об огромной зараженной береговой черте… Я бы не хотел, – сказал Джек намеренно громко, – оставаться на острове еще сутки…

Помолчав, Мелани кивнула:

– Простите, Джек, я посчитала вас просто приятелем Отиса. – Она действительно железно владела собой. – Я решила, что вы пошли на поводу его буйных фантазий. Но теперь вижу, что ошиблась. Вы действительно знаете место, где лежит V-30?

– Абсолютно точно, – кивнул Джек. – Вязкое вещество, подтопившее ржавую посудину, вылилось из его танков. У нас слишком мало времени. Вы ведь слышали о циклоне, названном вашим именем? Он приближается.

– На какой глубине лежит V-30?

– А вы сумеете за сутки собрать разлившееся по дну вещество?

– Суток на это мало.

– Вот видите.

– Но мы можем сделать проще, – улыбнулась Мелани. – Смотрите сюда. Мы подорвем каменный козырек и спустим всю эту дрянь вниз, на большую глубину. Мы утопим там пару буев, отпугивающих все живое, и таким образом выиграем время. Через год-другой мы сумеем нейтрализовать соединение. Если не сделать того, что я говорю, Джек, побережье обречено. Мы действительно потеряем контроль над всей территорией, от нас ничего уже не будет зависеть.

– Вы готовы обсудить детали?

– Разумеется.

– Кирк, – приказал Джек, – оставь нас наедине, пожалуйста.

2

Они остались одни.

Отис раздраженно протопал по коридору, направляясь на балкон.

– Вам известна формула соединения? – спросил Джек.

– Да, но она является собственностью военно-морского флота.

– Все на свете является чьей-то собственностью, – философски заметил Джек. – Даже глоубстер. Сколько человек знает указанную формулу?

– Три человека.

– Всего три? Это хорошо. Я надеялся на это. Вот телефон. Я назову номер, и вы его наберете. Как видите, номер не здешний, но там ждут вашего звонка. Вы скажете: «Я от Паннера». Вас поймут. Ваше дело быстро и точно договориться о передаче формулы. И о гарантиях, разумеется. Вы понимаете, о чем я?

Мелани кивнула.

Джек назвал номер. Один из резервных номеров шефа.

Я ухмыльнулся. С военно-морского флота много чего можно содрать. Даже авианосец. За такую находку, как катер V-30 с этой черной лужей на дне, они и авианосца не пожалеют. Одно дело, когда люди считают виновником гибели тысяч людей какую-то нелепую доисторическую тварь, и другое дело, когда оказывается, что сама эта тварь, а с ней многие тысячи людей отравлены красивой длинноногой женщиной – волевой, сильной, привлекательной. Если о таком раструбить на весь свет, военные моряки не только авианосец отдадут.

Дался мне этот авианосец!

Мелани наконец повесила трубку:

– У вас деловые друзья, Джек.

Берримен усмехнулся:

– Надеюсь, у вас тоже.

– Мне нужны точные координаты. Через полчаса я вызову в пролив тральщики и аквалангистов.

– Сколько времени уйдет на всю операцию?

– Семь – девять часов. Надеюсь, этого хватит.

Мелани задумалась.

– Бедная тварь…

Джек озадаченно уставился на нее:

– Вы о глоубстере?

Мелани медленно покачала головой и ткнула пальцем в кресло, в котором совсем недавно сидел Отис.

– Вы, наверное, хотите убраться с острова?

– Конечно, – с некоторым недоумением ответил Джек. Мелани все-таки поставила его в тупик. – Период штормов я хочу провести как можно дальше отсюда. Но не один, – спохватился он. – У меня есть друг. Я хочу, чтобы мой друг покинул остров вместе со мной.

– Вы имеете в виду Отиса?

– Нет, Мелани. Я говорю о Хуттоне.

– Тогда считайте этот вопрос решенным. Условие одно: вы не берете с собой ничего, даже часов. Ваша одежда будет заменена, но мы и ее заберем, когда вы окажетесь на материке. А вы окажетесь там уже сегодня вечером. – Мелани холодно улыбнулась Джеку. У нее вновь был вид победительницы. – А этот Отис, Джек… У него расстроенное здоровье, он нуждается в лечении. Талантливый, в сущности, человек, но разные пагубные пристрастия… Понимаете меня? Даете слово никогда о нем не вспоминать?

Джек кивнул.

Я тоже кивнул.

В общем, я знал, конечно, что Джек профессионально справится с проблемой Отиса, правда, не думал, что он справится с ней столь изящно.

Подумаешь, какой-то там Отис.

Кто он такой! Так, алкаш, человек из морга.

Иногда судьбу людей действительно определяют их прозвища.

Спор с дьяволом

Был я все время как птица одинокая на кровле.

Из Псалмов

He дар и не мастерство, а край, местность. Не просто искусство, а неизбежность, то единственное, от чего не уйти.

Уильям Сароян

1

Надломленная, пожелтевшая ветка вяза, широко раскинувшего крону над скучной почти трехметровой бетонной стеной… Едва заметная царапина на стене… Не слишком много, но для опытного глаза достаточно…

Дня два-три назад неизвестный, торопясь, спрыгнул с вяза на гребень стены, украшенный битым стеклом. Сползая со стены, оставил на бетоне царапину (подковка на башмаке). Оказавшись на земле, среди розовых кустов, немного помедлил (отпечаток каблука), затем скользнул в поросшую травой канаву. Одно ответвление канавы уводило в дубовую рощицу, другое – к дому. Впрочем, открытую веранду, на которой любил отдыхать хозяин виллы, увидеть отсюда было невозможно – ее закрывали хозяйственные пристройки; зато со стены можно было любоваться всеми тремя окнами кабинета-библиотеки.

Под стеной валялась металлическая лесенка.

Именно здесь две недели назад нашли труп садовника Бауэра.

«Герб города Сол». Название виллы меня раздражало – слишком претенциозно, к тому же я никогда не слышал о таком городе. Может, где-нибудь в озаркском краю или на севере, не знаю. Отгородившись бетонной стеной от мира, старик Беллингер последние десять лет ни разу не покидал территорию своей виллы, он не поддерживал никаких отношений даже с единственным своим соседом – художником Раннером. Впрочем, в отличие от старика художник Раннер на вилле не засиживался. Его садовник, некто Иктос, бывший грек, приятельствовал с покойным Бауэром, но это не означало того, что он мог бывать в «Гербе города Сол».

Я продолжил обход стены. Меня не отпускала тревога.

Так выходило, что время от времени рядом со стариком Беллингером, которого я охраняю, появляются какие-то люди. Пришаркивая, чуть волоча левую ногу, потягивая дерьмовую сигару, я неторопливо обходил вверенное мне хозяйство. Если за мной наблюдают, пусть видят – никакой опасности я не представляю. Обыкновенный наемный работник, умеющий разжечь огонь в камине, приготовить обед, присмотреть за домом и садом. Хромой, медлительный. В рекомендации, написанной доктором Хэссопом (когда-то он знал Беллингера), особо подчеркивалось мое трудолюбие, моя сдержанность, умение поддерживать непритязательный разговор. Впрочем, последнее не понравилось Беллингеру.

– Ты знаешь, что такое электричество? – недоброжелательно спросил он.

– Представления не имею, сэр.

Это его успокоило.

– Я боялся, что ты знаешь, – сказал он. – Я встречал столько людей, утверждавших, что они все знают об электричестве, что не выдержал бы еще одного.

Беллингер не походил на знаменитого писателя.

Короткие седые волосы, худые плечи, не слишком выразительный рост – в фигуре Беллингера угадывалось что-то уклончивое. Он как бы хотел слиться с окружающим, стать такой же его незаметной частью, как низкое кресло, в котором он любил сидеть, как звон цикад в траве, как протоптанные в саду дорожки. И только глаза выдавали неистовое ожидание. Когда он впервые взглянул на меня, я даже испугался – не узнал ли он меня? Этого никак не могло быть, мы с ним никогда и нигде не пересекались, но неистовое ожидание в его глазах пугало.

– Айрон Пайпс?

Я кивнул, неловко переступив с ноги на ногу.

– Приехал на своей машине?

– К сожалению, нет. Я добирался на поезде, потом пешком.

– Это хорошо. Я бы не позволил тебе держать машину. Ты вообще не должен держать ничего лишнего. Я не люблю чужих вещей.

Я кивнул.

Я хотел, чтобы Беллингер уверовал в мое умение «поддерживать непритязательную беседу».

– Твое дело – следить за порядком в саду и в доме, – объяснил он. – Ты никого не должен пускать на территорию виллы. Это частная территория. И сам не должен болтаться у меня под ногами. Терпеть не могу людей, нарушающих гармонию.

Не знаю, что он называл гармонией. Может, заросший запущенный сад. Или дубовую рощицу. Или мрачную бетонную стену. Или глухие металлические ворота и требующие ремонта хозяйственные пристройки. Бывший (теперь покойный) садовник Беллингера, похоже, слишком буквально воспринимал слова о гармонии – узкие аллеи занесло жухлой листвой, стволы дубов тронуло пятнами лишайников, канавы заросли зеленой дрянью, а что касается роз, то они не просто одичали, они впали в полную дикость, оплетая все вокруг колючими ветками.

И в центре этого одичавшего мира, как паук в паутине, сидел Беллингер.

Нет, не паук. Скорее как одуванчик. Обдутый всеми ветрами времени, но все еще крепкий. «Генерал» и «Поздний выбор» – эти его романы претендовали в свое время на Нобелевскую премию. Но старик премию не получил. Журналисты и критики, как когда-то Герберта Уэллса, упрекали Беллингера в «социальном легкомыслии», намекали на некие пятна в его биографии, как-то связанные с годами войны, проведенными писателем в Европе. В результате Беллингер разразился серией статей – крайне оскорбительных для читателей, для журналистов, для Нобелевского комитета.

Зато от него наконец отстали.

А потом он исчез.

Разумеется, он не был первым человеком, выбравшим тишину и уединение, зато он оставался очень известным человеком, и время от времени журналисты пытались добраться до виллы «Герб города Сол».

Мне не понравилось отношение Беллингера к оружию.

Иногда, сказал он, объясняя основные правила своего существования, хитрюги журналисты пытаются вести съемку с вертолетов. Так вот, у него в кладовых стоят охотничьи ружья, среди них есть очень приличный калибр. Не стесняйся, Айрон Пайпс, сказал Беллингер, твое прямое дело – отгонять от виллы все живое – от ворон до вертолетов. Ответственность он берет на себя.

Я молча кивнул.

– Я вижу, ты не болтун, Айрон Пайпс, – заметил Беллингер хмуро. – Шрам на щеке, это откуда? – Он так и впился в меня выцветшими, белесыми глазками. – Любишь подраться?

Я туповато спросил:

– Зачем?

– Ну как! – Беллингер неожиданно рассердился. – Иногда приятно помахать кулаками. А уж начал махать, останавливаться нет смысла. Вот, скажем, навалилась на тебя толпа, что ты будешь делать?

– Объявлю сбор пожертвований, – туповато ответил я. – На благотворительные цели.

– Вот как? – Я сильно разочаровал Беллингера. – Чем реже ты будешь попадаться мне на глаза, – сказал он, – тем лучше.

2

«Герб города Сол».

Название виллы ассоциировалось с утопиями.

Маленькая уединенная утопия Беллингера… Что-то из Платона или Кампанеллы… Но больше из Платона… Кто пустил утку о его высокой гуманности? Ну да, государство будущего, глубокая философия, торжество свободных умов… Но искусство регламентировано жесточайшей цензурой. Но музыка ограничена струнными инструментами. Но армия слепа и беспощадна. Но женщины – конечно, предмет распределения. Вот и все счастливое будущее.

Ладно.

Меня интересовал не Платон.

Две недели назад садовник Беллингера, мой предшественник, некто Бауэр, был найден в канаве мертвым. Первым его увидел Беллингер, но это его не обеспокоило. Почему бы садовнику не полежать в густой траве? Он даже окликать его не стал, тем более что Бауэр от рождения был глухонемым. Только муравьи, деловито разгуливающие по раскинутым голым рукам садовника, заставили все-таки старика заинтересоваться садовником. Правда, в полицию он не позвонил, а связался с доктором Хэссопом, и это, считаю, было верным решением.

Сердечный приступ?

В разборном кабинете шефа, где можно было не бояться чужих ушей, доктор Хэссоп высказался более определенно. На лице Бауэра обнаружены микроскопические царапины, возможно, оставлены тряпкой или мягкой рукавицей. Известно, существуют яды, которые выветриваются из организма за полчаса. Ну и так далее. Джек Берримен и я, мы невольно переглянулись. Если шеф принимает нас в своем кабинете, значит, операция разработана. Вот почему я с разочарованием услышал о цели акции – охрана какого-то там несостоявшегося нобелевского лауреата.

– Это даст нам деньги? – удивился я.

Доктор Хэссоп успокаивающе кивнул.

Заработать можно и на таком простом происшествии, как смерть садовника, сказал он. Мы не можем доказать в суде, что садовник Бауэр умер не от сердечного приступа, но нам этого и не надо. Он уверен, что старику Беллингеру грозит серьезная опасность. Уверен в этом и сам Беллингер. Поэтому рядом со стариком должен находиться надежный человек. Правда, у старика вздорный характер. Но, Эл, ты ведь поладишь с ним.

Я насторожился.

Покачивая узкой головой (он напоминал старого грифа), доктор Хэссоп продолжил:

– Досконально изучи территорию виллы. Каждую тропинку, каждую канавку. У Беллингера бывает изредка его литературный агент, некто мистер Ламби, проверь его. Говорят, за десять лет добровольного уединения Беллингер не принимал на вилле никого, кроме указанного мистера Ламби, проверь это. Не думаю, Эл, что тебе будет скучно. Фиксируй мельчайшие изменения в окружающем, чего бы они ни касались. Мы начинили датчиками стену, окружающую виллу. Стресс-анализаторы подключены к каждому телефону. Микрофон вшит в мочку твоего уха, ты всегда услышишь зверя или человека, пытающегося проникнуть на территорию виллы. Скрытые посты, поставленные нами в отдалении, в лесу, будут вести постоянное наблюдение. Если на вилле произойдет нечто непредвиденное, люди Джека незамедлительно придут на помощь.

Помолчав, доктор Хэссоп добавил:

– Обрати внимание на некоего Иктоса. Он садовник соседней виллы и, кажется, приятельствовал с Бауэром. По крайней мере, они частенько болтали.

– Болтали? Но ведь Бауэр – глухонемой!

– Разве это помеха? – Доктор Хэссоп вытянул длинную шею, изрезанную морщинами, как годовыми кольцами. – Иктос садился на обочине, дорога проходит чуть ли не под стеной виллы «Герб города Сол», и открывал бутылку. Бауэр сидел на стене, поднявшись на нее из сада по лесенке. Иногда и он пропускал стаканчик. Что касается болтовни, то говорил, естественно, Иктос. Не думаю, что опасность, грозящая Беллингеру, как-то связана с бывшим греком, но проверь все.

Он опять сделал паузу.

– Десять лет полного уединения. А ведь Беллингер любил пожить, он большой грешник. И литература была для него всегда чем-то более значительным, более важным, чем ремесло. Я никогда не понимал причин его отшельничества. Не понимаю и сейчас. – Доктор Хэссоп раздраженно моргнул. – Не мог же старик целых десять лет любоваться розами! Проверь его сейф, Эл. Письма, документы… Может быть, рукопись… Не знаю… Что-то беспокоит неизвестных нам оппонентов Беллингера! Я думаю, Эл, – доктор Хэссоп поднял на меня блеклые старческие глаза, – я так думаю, Эл, что в течение ближайшей недели, ну двух от силы, некий человек, а возможно, целая группа попытается попасть в «Герб города Сол». Я не знаю, чего они хотят, но, чего бы они ни хотели, мы обязаны им помешать. При первом твоем сигнале люди Джека блокируют виллу. Тебе с Джеком надо помнить при этом, что человек, который захочет навестить виллу «Герб города Сол» без разрешения хозяина, нужен нам живым! Если нападет группа, выбор за вами, но одного человека вы при любых обстоятельствах обязаны доставить в Консультацию живым. Это приказ. И само собой, Эл, если ты обнаружишь в сейфе никому не известную рукопись, непременно пересними ее. Есть вопросы?

– У меня, собственно, не вопрос, – сказал я. – Скажем так, уточнение. Есть ли детали, могущие хоть как-то прояснить предстоящую акцию?

– Вообще-то, Эл, мы ценим тебя с Джеком как раз за то, что вы не задаете вопросов… Но если речь об уточнениях… Сейчас я назову несколько имен, достаточно известных имен. Попробуйте вспомнить, кто это такие и что их связывает. Хочу проверить, насколько внимательно вы следите за прессой. – Полузакрыв блеклые глаза, он медленно перечислил: – Мат Курлен… Энрике Месснер… Сол Бертье… Памела Фитц… Голо Хан… Скирли Дайсон… Сауд Сауд… – и открыл глаза, глянув на нас остро, резко.

Первым откликнулся Берримен:

– Голо Хан – физик. Родился в Пакистане, работал в нашей стране. Весьма перспективный специалист, причастный к некоторым важным секретным разработкам. Его исчезновение вызвало шум. Представители спецслужб опасаются появления физика в тех странах, которые традиционно противопоставляют себя мировому сообществу. Памела Фитц – журналистка. Убита в отеле «Харе» два года тому назад. Именно она копала дело Голо Хана. Правда, кое-кто склонен говорить о самоубийстве.

Доктор Хэссоп удовлетворенно кивнул.

– Мат Курлен, – вспомнил я, – о нем много писали. Лингвист, занимался жаргонами. Какая-то бредовая идея построения всемирного языка, понятного даже для идиотов. Если я не ошибаюсь, покончил с собой. А о Соле Бертье, – ухмыльнулся я, – слышал каждый. «Самый оригинальный и самый мрачный философ двадцатого века», – процитировал я. – С его работами связана волна студенческих самоубийств, прокатившаяся по югу страны. Сол Бертье любил жестокие эксперименты. Он часто находился не в ладах с общепризнанной моралью. «Я работаю на многие весьма почтенные фирмы, – опять процитировал я. – Если их не смущает моральная сторона моей работы, то почему она должна смущать меня?» Погиб, упав за борт собственной яхты в море. Архив Сола Бертье опечатан.

– Сауд Сауд – социолог, внештатный сотрудник ООН, – вспомнил Джек Берримен. – Не думаю, что это его настоящее имя. Был замешан в крупном политическом скандале, разразившемся после провала некоей миротворческой акции в Африке. Исчез прямо из своего кабинета. С ним исчезли некоторые весьма щекотливые документы. Не удивлюсь, если он процветает где-нибудь на Ближнем Востоке.

– Убит, – хмыкнул шеф. Похоже, ему надоел импровизированный экзамен. – Хватит с них, Хэссоп. Скирли Дайсона они все равно не знают.

– Тоже физик? – спросил я.

– Сапожник, – ухмыльнулся шеф. – В прошлом, конечно. В юности. А в зрелые годы – основатель религиозной секты, обосновавшейся в горном Перу. Обладал невероятным даром внушения. Не исключено, что в своих экспериментах опирался на философские работы Сола Бертье.

– Убит?

– Точно.

– А Месснер? Вы называли его имя. Кто это?

– Пока не важно. – Доктор Хэссоп недовольно воззрился на Джека. – Что, по-вашему, объединяет столь разных людей?

– Смерть, – быстро сказал я.

– В самую точку, Эл.

– И, наверное, судьба работ.

– Опять в самую точку, – удовлетворенно кивнул доктор Хэссоп. – Наброски будущих книг, специальные статьи, физические расчеты, дневники, письма, рукописи – чаще всего они пропадали вместе с авторами. Я тщательно проанализировал судьбу упомянутых людей. Некто или нечто, я не берусь пока это определять, в один прекрасный момент выходит на наших героев. Как правило, каждый из них способен своими работами оказать явственное влияние на формирование тех или иных вариантов будущего нашей цивилизации. Звучит слишком торжественно, но соответствует истине.

– Судьбы наших героев как-то распределены во времени? Они не связаны, скажем, только с последними тремя годами?

– Нет, Эл. Цепочка растянута во времени и уходит в будущее.

– Вы хотите сказать, – быстро сказал я, – что цепочка жертв не обрывается на наших героях?

– Боюсь, ты прав, – удрученно заметил доктор Хэссоп. – Боюсь, старый Беллингер может продолжить цепочку. У меня есть серьезные основания так думать.

3

Беллингер ничем не походил на знаменитого человека.

Утонув в низком кресле, он часами смотрел на плывущие в небе облака, часами созерцал запущенный сад. Свисты, шорохи, звон цикад – он был тихим центром этого кипящего мира. За день он выпивал семь-восемь чашек кофе – колоссальное количество для его возраста. Я мог протирать пыль, греметь чашками – он не замечал меня. Но так же неожиданно он мог разразиться бурным монологом, ни к кому, собственно, не обращенным. Он мог вспомнить Джона Стейнбека и обругать его за его слишком выраженные социалистические взгляды. Очень обидчиво вспоминал Говарда Фаста, зато любил Уильяма Сарояна и Клауса Манна. Никогда нельзя было угадать, о ком он заговорит, еще труднее было понять – зачем ему нужны эти монологи? Может, он проверял меня? Или ждал какого-то отклика? Ни в кабинете, ни в спальнях, ни в гостиной виллы я не нашел телевизора или приемника. Мой личный транзистор Беллингер разбил в первый день. «Айрон Пайпс, – сказал он мне раздраженно, – я не потерплю в доме ничего чужого. – И добавил, впадая в первый по счету монолог: – Уильям Сароян обожал радиоболтовню, только вряд ли это пошло ему на пользу…»

Два просторных этажа – что он годами делал в большом запущенном доме?

Он ведь даже в сад не спускался, предпочитал кресло, поставленное на веранде.

Раз в неделю грузовичок фирмы «Мейси» останавливался за воротами. Я выгружал продукты, прежде этим занимался Бауэр, и самолично вносил их в кладовые. О крупнокалиберных ружьях Беллингер больше не вспоминал, но уверен, без колебаний пустил бы их в ход, посмей водитель въехать на территорию виллы. И еще я никогда не видел в руках Беллингера книг, хотя библиотека у него была немалая. Он предпочитал просто сидеть в кресле, обхватив руками острые колени и безмолвно вслушиваясь в происходящее.

Тень птицы.

Облачко в небе.

Воздух, настоянный на запахах одичавших роз, листьев, коры.

Японцы подобные состояния называют одним словом – сатори . Они считают, что только подобные состояния и способны вызывать озарения. Но испытывал ли нечто такое старик, замкнувшийся в странном мирке? Собственно, чего он ждал на этой своей веранде?

С трех сторон вилла «Герб города Сол» была окружена лесом, только с юга под бетонной стеной проходила местная дорога – узкая, запущенная, как все в этом богом забытом краю. Кроме грузовичка фирмы «Мейси», тут, кажется, давно никто не проезжал. Людей Джека Берримена это устраивало: укрывшись в лесу, они круглосуточно прослушивали окрестности. Благодаря скрытым микрофонам до них доносилось каждое слово, произнесенное стариком или мной, а я слышал все, что происходило по периметру бетонной стены.

Птицы. Душно. Цикады.

Иногда мне казалось: мы погружены в глухой омут.

Бэрдоккское дело, моргачи из Итаки, энергичные ребята из фирмы «Счет», коричневые братцы лесного штата, Лесли, пытающийся подставить мне ногу, – это все осталось где-то далеко позади. Но я, конечно, хорошо знал, какие диковинные злаки могут произрастать в тишине. Мой опыт опирался не только на перечисленные дела, но и на службу в Стамбуле и Бриндизи, и на «домашнюю пекарню», в которой АНБ выпекает вовсе не булочки. Пришаркивая, легонько волоча ногу, дымя дешевой сигарой, я как заведенный часами бродил по саду – не столько утомительное, сколько раздражающее занятие.

Легкий зовущий свист заставил меня насторожиться.

Не отзываясь, я бесшумно приставил к стене валявшуюся в траве лесенку и поднялся над гребнем, украшенным битым стеклом.

На дороге стоял человек. Он приветливо ухмыльнулся.

Он красноречиво похлопал короткой толстой рукой по накладному карману куртки, из которого торчала плоская фляжка. Маленькие глазки, слишком близко поставленные к переносице, хитро помаргивали. Они уже с утра были затуманены алкоголем. Затасканные шорты, сандалии на босу ногу, желтая спортивная майка – тоже мне бывший грек! Таких бывших греков сколько угодно в любом уголке Файв-Пойнтс или Хеллз-Китчен.

– Новый садовник мистера Беллингера? – Для верности он навел на меня толстый указательный палец. – У тебя, наверное, есть язык, или твой старик берет на службу только глухонемых? Спускайся на травку. – Он похлопал себя по оттопыренному карману. – Бедняга Бауэр, мы любили с ним поболтать.

– С глухонемым-то? – не поверил я.

– Ты бы посмотрел! – возмутился Иктос. – Он все понимал, как на исповеди.

– Со мной такое не пройдет.

– Что не пройдет? – Иктос удивленно уставился на меня. Смотреть снизу не очень удобно, его толстая шея и рыхлое лицо побагровели. – Откуда ты такой?

– Не твое дело.

– Грубишь. Ты не похож на беднягу Бауэра.

– Это точно. Со мной не больно повеселишься.

– Давно таких не видал, – признался Иктос. – А по роже ты – человек.

– Здесь частное владение, – отрезал я. – Не следует тебе тут разгуливать.

– Частные владения – это там, за стеной, – ухмыльнулся Иктос. – Там, где ты находишься. А дорога принадлежит муниципалитету. Я аккуратно плачу налоги и знаю свои права. Спускайся. Глоток придется тебе в самый раз.

Но я не собирался поощрять бывшего грека.

– Это не пройдет. И плевать мне, кому принадлежит дорога. Будешь шуметь, пальну из ружья.

– Из ружья? – Иктос оторопел.

Я подтвердил сказанное кивком. Иктос совсем расстроился:

– Странный ты. Тут в округе ни души, ты тут со скуки сбесишься. – Он растерянно присел на обочину. – Не хочешь выпить со мной, так и скажи. А то сразу – из ружья! Видал я таких! У нас на железнодорожной станции есть бар. До нее тут ходу три мили, прогуляться – одно удовольствие. Мы по субботам там собираемся. Приходи. – Мое молчание сбивало его с толку. – Ты что, онемел? С Бауэром было веселее. Что случилось с беднягой?

– Болезнь, наверное.

Иктос принял мои слова за шутку:

– Это ты хорошо сказал. Нашего Дика как-то саданули бутылкой. Вот болезнь, да? Раскроили весь череп.

Я кивнул и неторопливо сполз по лестнице в сад.

Я не собирался болтать с Иктосом, он мне не понравился. Сам по себе он не казался мне опасным, но вокруг таких типов всегда много непредсказуемого. На такие вещи у меня нюх. Пусть пьет один.

4

Иктос действительно приятельствовал с покойным Бауэром, но его появление меня все равно насторожило.

Бар по субботам.

Я хмыкнул. Я не собирался оставлять старика Беллингера наедине с судьбой даже на минуту. Он вроде в моей компании как бы и не нуждался, но я не хотел его оставлять. Он постоянно смотрел в небо и что-то обдумывал, или дремал, или варил кофе. И никогда не подходил к телефону. Тоже странно. Обычно трубку брал я. А кто это делал при глухонемом Бауэре? Ведь могут позвонить друзья, заметил я как-то.

– Друзья? Что ты имеешь в виду?

– Ну, как. У всех есть друзья. Или, скажем, по делу, – попытался я выкрутиться. – Три дня назад вам звонил журналист. Помните, из большой газеты? И обещал большие деньги за какой-то десяток слов.

– Гони всех! – Беллингер с наслаждением вытянулся в кресле.

– Не надо так говорить.

– Заткнись. – Беллингер никогда не повышал голоса, но командовать умел.

Я кивнул.

Не мое это дело – спорить с тем, кого охраняешь.

Мое дело – не упускать из виду стену и сад, следить за хозяйством и не пропускать монологов Беллингера. «Говард Фаст! – вдруг сердился он. – Эта его страсть к партиям и к индейцам! Говард думал, что можно войти в коммунистическую партию, а потом так же спокойно выйти!..» Старику в голову не приходило, что где-то далеко от виллы «Герб города Сол» доктор Хэссоп анализирует каждое его слово.

5

– Это мистер Ламби, – сообщил я Беллингеру, сняв телефонную трубку. – Вы будете говорить с ним?

– В субботу, – ответил Беллингер.

– В субботу будете говорить? – не понял я.

– Вот именно. Он знает. Передайте ему – как обычно.

– Как обычно, – сказал я в трубку.

Мистер Ламби переспрашивать не стал.

Похоже, он хорошо изучил своего работодателя.

Занимаясь делами, я незаметно присматривался к Беллингеру.

Откинувшись на спинку кресла, обхватив колени тонкими веснушчатыми руками, он часами всматривался в резную листву дубов. Что он там видел? О чем думал? Чем он занимался десять лет, проведенных на вилле? Он, конечно, не один оставлял остальной мир. Скажем, Грета Гарбо провела в уединении чуть ли не треть века. «Хочу, чтобы меня оставили в покое», – сказала она однажды и сделала все, чтобы получить столь желанный для нее покой. Журналисты месяцами ловили ее у дверей собственного дома, но она умела ускользать от них. Или Сэлинджер, укрывшийся в Вермонте под Виндзором. Чем он там занимается? Дзен-буддизмом? Поэзией? Человек ведь не может просто цвести, как дерево. Пусть неявно, пусть не отдавая в том отчета, он будет стараться изменить течение событий, как-то разнообразить их. Платон справедливо заметил: человек любит не жизнь, человек любит хорошую жизнь. Невозможно десять лет подряд смотреть на облака, слушать цикад, любоваться розами. Что примиряет Беллингера с уходящей жизнью? Звон пчел? Небо, распахнутое над головой?

Не знаю. Меня интересовал стальной сейф, установленный в кабинете.

Выглядел он неприступно, но я знал, что справлюсь с ним. В свое время мы с Джеком прошли хорошее обучение.

Старик ложился поздно, иногда в третьем часу. Он не всегда гасил свет, но это не означало, что он не спит. Просто он мог спать и при свете, привычка одиноких людей. Я убедился в этом, оставляя стул перед его дверью. Примитивная уловка, но я убедился – старик спит. И однажды момент показался мне подходящим.

Старик спал.

В саду царило безмолвие, нарушаемое лишь цикадами.

Обойдя сад, я неслышно поднялся в кабинет. Включать свет не стал – все три окна кабинета просматривались с южной стены. Я не думал, что за мной наблюдают, но рисковать не хотел. Микродатчики, разнесенные по стене, доносили до меня обычные неясные шорохи. Ничто не настораживало. Я справился с шифром сейфа за полчаса. Больше всего при этом я опасался звуковых ловушек, но, похоже, это не пришло Беллингеру в голову.

Включив потайной фонарь, я осмотрел обе полки сейфа.

На верхней лежали наличные, старые договоры, документы, мало меня интересовавшие. Здесь же находился обшарпанный немецкий вальтер. Вид у пистолета был вызывающий, но на месте Беллингера я бы завел оружие более современное.

На нижней полке лежала одинокая картонная папка. Наверное, личные воспоминания, почему-то подумал я. Запоздалые старческие упреки в адрес Говарда Фаста и Джона Стейнбека, похвалы Уилберу и Сарояну. С помощью фонаря я тщательно изучил положение папки. При первой же тревоге я должен был положить ее точно на то место, где она лежала. Это должно было занять считаные секунды. Ничто не должно было вызвать подозрений у старика.

Я осторожно положил папку на журнальный столик.

Микрокамера, вмонтированная в фальшивое обручальное кольцо, была готова к работе. Я не испытывал никакого волнения от мысли, что в принципе я, возможно, первый читатель новой вещи весьма и весьма известного писателя. Я просто был удовлетворен тем, что моя догадка подтвердилась: десять уединенных лет старик вовсе не сидел без дела.

«Человек, который хотел украсть погоду».

Недурное название.

Но раньше Беллингер предпочитал более краткие.

«Генерал».

«Поздний выбор».

Впрочем, я не относил себя к рьяным поклонникам Беллингера.

6

Работая с камерой, я успевал просматривать текст.

Роман. Не воспоминания, как я думал. И роман, кажется, с авантюрной окраской.

Полярное белесое небо Гренландии, лай собачьей упряжки, морозный скрип снега. Два датчанина пересекали ледник.

Я усмехнулся.

В своих ежедневных монологах Беллингер уже упоминал Гренландию.

Не в буквальном смысле, скорее как символ. История, не раз говорил он, – это не рассказ о событиях. История – это скорее описание человеческих поступков. Если ты родился в Гренландии, ты будешь писать только о ней. Ты можешь жить в Париже, в Чикаго или на Луне, но, если ты родился в Гренландии, ты всегда будешь писать только о ней.

Введение Беллингера мне понравилось.

Тренированным глазом я схватывал страницу за страницей, пытаясь понять, в чем состоял замысел. В конце концов, может, из-за этого романа старик обрек себя на столь долгое одиночество.

Промышленник Мат Шерфиг («промышленник» в значении «охотник»), понял я, спасал вывезенного из Дании знаменитого поэта Рика Финна.

Сорок второй год.

Война охватила всю Европу.

Собачьи упряжки споро неслись по снежному берегу замерзшего пролива, но Мат Шерфиг нервничал: известный поэт оказался человеком капризным, он никак не мог осознать, что Гренландия – это не Париж и даже не Копенганен. Датские рыбаки с риском для жизни вывезли с материка опального поэта, он был нужен страдающей родине. Теперь Мат Шерфиг вез поэта на край света – в поселок Ангмагсалик. На перевалочной базе, на полпути к поселку, в тесной снежной иглу Мата Шерфига и его капризного спутника ожидали эскимосы Авела и Этуктиш. Честно говоря, Шерфиг был рад, что не взял их в путешествие на побережье. Эскимосы не любят неба, выцветающего перед пургой. Они знают, что небо выцветает от ледяного дыхания Торнарсука – злобного духа, главного пакостника Гренландии. Беллингер, кстати, писал о Торнарсуке со знанием дела. Он уделил ему внимания не меньше, чем главным героям. Ледяной воздух, выдыхаемый злым духом Торнарсуком, – это воздух страха и насилия. Даже капризный поэт Рик Финн почувствовал это.

Беллингер знал, что описывал.

Человек, никогда не носивший кулету, вряд ли сможет так точно описать шубу, не имеющую застежек. Попробуй справиться с застежками на пятидесятиградусном морозе! Но дело даже не в деталях. Дело в той атмосфере, от которой даже по моей спине вдруг пробежал холодок.

Представления не имею, что могло загнать в Гренландию Беллингера, но описываемых им датчан в Гренландию загнала война. Поэт Рик Финн этому не радовался. Он предпочел бы остаться в Копенгагене. Даже рискуя попасть под арест (а Риком Финном активно интересовалось гестапо), он предпочел бы оказаться не под полярным белесым небом, а в любимом Копенгагене. Очутись он там, он отправился бы в любимую кофейню – в ту, что расположена против городской ратуши, под башней, на которой раньше полоскался желтый флаг, так яростно и талантливо воспетый в его стихах. Он бы попросил чашку крепкого кофе и молча смотрел на башню. Там наверху из глубокой ниши выезжает на велосипеде бронзовая девушка, если с погодой все хорошо; а если погода портится – появляется дородная дама с зонтиком. Окажись Рик Финн в Копенгагене, он обошел бы все любимые с детства места: маленькие кафе на цветочном базаре, уютный ресторан «Оскар Давидсон», расположенный на углу Аабульвара и Грифенфельдсгаде, наконец, посидел бы, покуривая, под бронзовой фигурой епископа Абсалона, застывшего, как все основатели больших городов, на вздыбленном навсегда коне.

А здесь?

Рик Финн с омерзением передергивал плечом.

Бесконечный лед, бесконечный снег. Лай усталых собак.

Беллингер не был романтиком. Уже в «Генерале» он называл вещи своими именами. А в «Человеке, который хотел украсть погоду» он нарисовал известного поэта капризным и растерявшимся. И мысли у поэта были соответствующие. Нацисты – дерьмо, правительство Стаунинга – дерьмо, потомки епископа Абсалона, отдавшие Данию немцам, – дерьмо, бывшие союзники – дерьмо, гений Гамсуна – дерьмо. Морозный воздух густел, снег злобно взвизгивал под полозьями нарт, собаки дико оглядывались. Это все тоже дерьмо, считал известный поэт. Иссеченные ветрами плоскости черных скал пугали его. Если Мат Шерфиг думал: «Вот место, куда не придут враги», то Рик Финн думал: «Вот место, похожее на дерьмо. Оно напоминает ледяную могилу».

Рик Финн обладал интуицией.

7

На мой взгляд, роман Беллингера грешил некоторым многословием.

Там, где злобных духов можно было просто упомянуть, он пускался в долгие рассуждения. Позже доктор Хэссоп пытался вытянуть из меня то, что не попало на пленку, но я мало чем смог помочь ему. Попробуйте, прослушав лекцию по элементарной физике, растолковать хотя бы самому себе, какие силы удерживают электрон на орбите или что такое гравитационное поле. Для меня все эти злобные полярные духи вместе с Торнарсуком были на одно лицо. Если воспользоваться любимым определением Рика Финна – дерьмо.

Я так и не понял, кто является главным героем романа.

Ну да, человек, который хотел украсть погоду. Но кто именно? Поэт Рик Финн, растерявшаяся гордость Дании, убитый уже в первой части? Лейтенант Риттер, поставивший на острове Сабин тайную германскую метеорологическую станцию и обшаривавший с горными стрелками близлежащее побережье? Или промышленник Мат Шерфиг? Я не успел просмотреть роман до конца, а писатель Беллингер никогда не был сторонником ясных положений.

8

Смерть не бывает красивой.

Я знаю это. Я видел много смертей.

Беллингер описывал смерть без красивостей и преувеличений.

Датчане наткнулись на горных стрелков у своей перевалочной базы. Рик Финн был сразу убит, Мата Шерфига обезоружили. Он увидел трупы эскимосов Авелы и Этуктиша, валявшиеся рядом с иглу.

Лейтенант Риттер спросил:

– Ваш род занятий?

По-датски он говорил слишком правильно, оттого и вопрос прозвучал излишне буквально.

– Мужской, – ответил промышленник. – Стреляю зверей.

Лейтенант Риттер улыбнулся. Высокие, до колен, сапоги, толстые штаны, толстый свитер (такие вяжут на Фарерах), анорак с капюшоном – одевала лейтенанта явно не организация по туризму. И вел он себя соответственно. Трупы приказал закопать в снег, снаряжение забрать, иглу разрушить. И внимательно прочесать местность. Если кто-то встретится – убить. «А этого человека я заберу с собой, – указал лейтенант на Мата Шерфига. – Мы отправимся с ним на остров Сабин».

9

Переснимая рукопись, я не забывал прислушиваться.

Впрочем, ничего подозрительного. Цикады, пронзительный писк летучих мышей, ночные шорохи. Лейтенанта Риттера и промышленника Мата Шерфига, пробирающихся к острову Сабин, окружал совсем другой мир. Там воздух был прокален морозом. В ледяном обжигающем дыхании трудно было почувствовать дыхание приближающейся весны. Пройдет немного времени, снег сядет, запищат крошечные кайры, вскрывшиеся воды пролива приобретут сине-стальной цвет и пронзительно отразят в себе низкое белесое гренландское небо, но пока все это никак не чувствовалась. Снег и льды – неподходящий материал для таких размышлений. Сидя на нартах, Мат Шерфиг ни разу не посмотрел на бегущего рядом немца. Он знал, что рано или поздно они сделают привал, ведь невозможно добраться до острова Сабин, не сделав ни одной передышки. Он надеялся, что сможет воспользоваться передышкой. Потому и копил силы.

Собаки дико оглядывались.

Невидимый ветер ворвался с моря в узкий пролив.

Взметнулась снежная пыль, густо осыпала черные скалы, собак, людей и сразу понеслась вверх – все выше, выше, выше. Стремительными реками, вьющимися, широкими, презрев все законы физики, снег несло все вверх и вверх по отвесным скалам. И все вокруг приобрело бледно-серый линялый оттенок.

10

Лейтенанта Риттера погубила самоуверенность.

Его нисколько не трогала смерть эскимосов и Рика Финна. В конце концов, нервный датский поэт первым схватился за оружие, а лейтенант Риттер заботился о своих горных стрелках, он давал присягу Третьему рейху. Упусти он датчан или эскимосов, они могли добраться до Ангмагсалика и вызвать британскую авиацию. Лейтенант Риттер не мог этого позволить: германская армия, разбросанная по всему континенту, нуждалась в погоде, а погоду с севера давала метеостанция, поставленная на острове Сабин.

Мат Шерфиг тоже не вызывал у лейтенанта особого любопытства.

Ну да, вечерние допросы-беседы. Это, конечно, разнообразит жизнь, но датчанин оказался неразговорчивым. Лейтенант даже вражды к нему не испытывал. Как, собственно, и к Дании. Ясно и дураку: такая маленькая страна не может существовать самостоятельно. В истории ей просто везло. Не потерпи Карл XII сокрушительного поражения, Дания и сейчас оставалась бы провинцией Швеции. Не вмешайся в XIX веке в дело Россия, вся Ютландия оставалась бы под пруссаками. Лейтенант Риттер твердо знал: весь этот северный край должен принадлежать Германии.

Это было точное знание. Оно не требовало доказательств.

Упоенный легкой победой, лейтенант Риттер устроил привал.

Воспользовавшись удобным моментом, Мат Шерфиг отнял у него оружие.

Сперва он хотел расстрелять лейтенанта Риттера, чего тот, безусловно, заслуживал. Это развязало бы руки Шерфигу, и тайна германской метеостанции перестала бы быть тайной. Но датчанин вовремя перехватил взгляд лейтенанта – самоуверенный, даже наглый, и этот взгляд его отрезвил. Он, Мат Шерфиг, не уберег своих эскимосов, не уберег гордость Дании поэта Рика Финна, было бы непростительно отправить лейтенанта Риттера на тот свет просто так. Он решил доставить германского офицера в Ангмагсалик, там лейтенант, несомненно, потеряет чувство внутренней правоты.

11

Они пересекали круглое береговое озеро, промерзшее до самого дна.

На отшлифованный ветром лед, тусклый и гладкий, как на потертое зеркало, медленно падали вычурные крупные снежинки. Нежные кристаллические лучи сцеплялись, как шестеренки, лед на глазах покрывался хрупкими фантастическими фигурами, их сметал злобный ветер, прорывающийся с промерзлого плато. Далеко на западе равнодушно стыли мертвые ледяные склоны внутренней Гренландии – обители мрачных духов, возглавляемых Торнарсуком. Туда стекаются души умерших людей. Там сейчас стенали души эскимосов и хмурилась душа знаменитого поэта. Ледяные склоны кое-где отливали голубизной утиного яйца. А над заснеженным проливом стояли высокие белые айсберги, терпеливо ожидая часа, когда вода откроется и они двинутся в привычный путь к мысу Фарвел.

Я не знал, видел ли старик заполярные пейзажи.

Я не знал, умел ли он обращаться с оружием. Конечно, в его сейфе лежал старый вальтер, но это ни о чем не говорило.

12

Страх… Страх…

Перелистывая страницы рукописи, я вслушивался в ночь.

Беллингер спал. Совсем недалеко от меня. В его спальне горел свет, но он спал. Ночь была тиха. Луну закрывали облачка. Роман Беллингера был густо пропитан страхом. Страх витал в белесом морозном воздухе. Страх свирепо дышал в затылок лейтенанту Риттеру. Тот же страх заставлял Мата Шерфига торопить усталых собак. Промышленник знал – приближается ночь, значит, страхи еще сгустятся. Он не мог делить спальный мешок с врагом. Гуманнее было пристрелить лейтенанта. И все же он решил доставить немца в Ангмагсалик.

Ветер, дувший с полюса, сделал свое дело: снег плотно сбило, все гребни срезало, неровности занесло. Усталые собаки дико оглядывались на людей. На фоне неожиданных бледно-розовых облаков вдруг возникла, высветилась золотистая вершина, оконтуренная невидимым солнцем. Снизу, на побережье, подошву горы обнимал белый туман, нанесенный с моря – там чернели промоины. Совсем как возле Ангмагсалика, невольно отметил Шерфиг: туман, а сверху невидимое солнце. Сколько раз он, Мат Шерфиг, подъезжал к Ангмагсалику, столько раз там висел туман, сквозь который смутно проступали тени каменных построек. Иногда в тумане плакала и выла эскимоска. Может, у нее утонул на рыбалке муж, и она боялась, что смертельную полынью скоро затянет льдом. Тогда душа утонувшего не сможет отправиться на запад. Своим горестным воем эскимоска отгоняла от полыньи злобного Торнарсука.

Страх…

13

Впоследствии доктор Хэссоп не раз возвращался к этим страницам.

Наверное, он считал, что где-то здесь в душе промышленника Мата Шерфига начался перелом, заставивший его изменить планы.

Не знаю. Я не одобрял действия промышленника.

Проблему безопасности, правда, он решил изящно. Когда немец указал вдаль: «Нунаксоа! Медведь!» – он сразу понял, что медведь послан ему судьбой. Сбросив лейтенанта с нарт, он устремился в погоню. И я понял Шерфига, как, впрочем, ощутил и чувства лейтенанта Риттера. Он один на леднике. Упряжка удаляется. Что случилось? Он брошен? Датчанин бросил его замерзать? Лейтенант Риттер был свободен, но эта свобода не обрадовала его. Нет оружия, нет еды, нет собак. Он не может добраться ни до Ангмагсалика, ни до острова Сабин. А горные стрелки хватятся его не раньше чем через сутки.

Страх.

Беллингер не скупился на убеждающие детали.

Он и меня заставил задохнуться от отвращения. Ведь, вернувшись, датчанин почти насильно накормил лейтенанта горячей печенью убитого медведя. Кровь текла по небритому подбородку Риттера, но он глотал омерзительные куски. Он не хотел, чтобы пули собственного автомата расколотили его череп на части.

14

По дну затененной долины растекался белесоватый мороз. Тысячи иголочек, как шампанское, кололи ноздри.

– Я ничего не вижу, – прохрипел лейтенант Риттер.

– А тебе и не надо ничего видеть, – прохрипел в ответ датчанин. – Я твой поводырь. Положись на меня. Скоро с твоих ладоней клочьями слезет кожа – наверное, знаешь, что печень белого медведя перенасыщена витаминами. Ты убил Рика Финна и убил моих эскимосов – это навсегда. А твоя слепота – лишь на время.

Ледяные кристаллики медленно падали с низкого неба, скапливались на плечах, в каждом сгибе одежды. Призрачный стеклянный блеск утомлял глаза, воздух сиял, как радуга. Не меньше, чем этот блеск, Мата Шерфига мучила ненависть. Она усилилась, когда он прочел отобранное у Риттера письмо. Это было личное письмо. Лейтенант Риттер адресовал его жене в Берлин – в серый город, в котором Мат Шерфиг никогда не был, но в котором очень неплохие годы провел в свое время поэт Рик Финн.

«Герхильд, – писал Риттер жене. – Север мне по душе. Это мой край. А мои друзья – бывалые люди. Некоторые из них тренировались на скалах и льдах Шпицбергена еще до войны. Так что, когда ты получишь письмо, знай: я не один в этом суровом краю, меня окружают крепкие верные люди. Мы питаемся кашей и бобами, черным хлебом и пеммиканом – у нас достаточно сил. Ты знаешь, я всегда хотел быть сильным, прямым, и чтобы кулаки у меня были тяжелые, и чтобы я мог объясняться на двух-трех языках. Так вот, Герхильд, я теперь силен и прям, и кулаки у меня тяжелые, и я свободно изъясняюсь с любой миссис Хансен. Почему-то в Дании, – писал лейтенант, – большинство миссис – Хансен. И все они любят свечи, здесь много свечей. Есть круглые, есть витые, есть плоские, как блюдца, есть здоровенные, как поленья, – какие угодно, Герхильд! Как только закончится война…»

Лейтенант Риттер не знал, что для него война уже закончилась.

Этого, правда, не знал и Мат Шерфиг, прислушивающийся к немцу, который стонал от мучающего его жара. От него несло потом и слабостью. Надо было застрелить его, думал Мат Шерфиг. Яркая звезда – Тиги-су, Большой Гвоздь, Полярная, пылала над ледником. Мат Шерфиг понимал условность сравнений, но звезда Тиги-су действительно, как гвоздь, намертво пришпилила к белому леднику и собак, и лейтенанта Риттера, и его самого.

15

Я насторожился.

Легкий шорох и скрип… Так скользит подошва по бетону…

Тяжелая папка аккуратно легла в сейф на положенное ей место, массивная дверца бесшумно захлопнулась. Выключив потайной фонарь, я осторожно глянул в окно.

Смутная тьма дубов… И снова подозрительный шорох…

Скользнув в открытое окно, я мягко приземлился в цветочной клумбе и нырнул в тень дубов. «Магнум», как всегда, находился под мышкой. Подозрительные шорохи то усиливались, то гасли. Удобная ночь для любой противозаконной акции.

Я усмехнулся: и для законной.

Час, может, полтора я исследовал сад.

Ни души. Металлическая лесенка Бауэра лежала там, где я оставил ее. Душно несло запахом роз. Как это ни странно, даже исследуя сад, я думал о рукописи. Перед тем как сунуть ее в сейф, я глянул на последние страницы. Несомненно, Беллингер был мастером сюжета. Лейтенант Риттер не отобрал автомат у Шерфига, но почему-то они изменили курс и двигались теперь к острову Сабин. Неужели датчанин пошел с немцем добровольно? Что случилось на полдороге к Ангмагсалику? Ледяная тоска гренландских пространств покалывала мне нервы. Слишком большой заряд злобы и ненависти был впрессован в рукопись, чтобы сразу отойти от нее.

Снова шорох. Удаляющийся, невнятный.

Просидев в траве полчаса, я поднялся наверх. Следовало часок поспать, силы могли мне понадобиться. Следы, если они есть, я отыщу утром, а рукопись…

Ну, рукопись никуда не денется. В этом я был убежден.

16

Я проспал не более часа, но полностью восстановил силы.

Зато Беллингер и не думал подниматься. Так и не дождавшись его, я отправился в обход стены. Розовые утренние облака высокими башнями стояли в небе, тянул легкий ветерок – природа тонула в умиротворенности. Я внимательно присматривался к каждому кусту, исследовал все подозрительные участки, но никаких следов не нашел. Зато, обескураженный, услышал знакомый свист. Поднявшись по лесенке, я недовольно глянул на дорогу.

– Сколько бутылок побили, – укорил меня Иктос. Наверное, он имел в виду стеклянные осколки, вмороженные в бетон. Хитрые глаза его бегали. – Твой хозяин не дурак выпить, да?

– Он к выпивке не притрагивается.

– А откуда столько бутылок? – резонно возразил бывший грек. – Никогда не встречал людей, не притрагивающихся к выпивке.

– Тебе не везло.

– Не злись. – Иктос похлопал по оттопыренному карману. – Спускайся на травку. – Он явно помнил мою угрозу. – Утро только-только началось, а ты злишься. Плохой у тебя характер.

Наверное, он мог говорить долго, но его прервали.

Из-за поворота, мягко урча, выкатился открытый «форд».

За рулем сидел удивительный человек: белый костюм, белые перчатки, белая шляпа, такое же белое, да нет, конечно, просто бледное лицо – это в самый-то разгар лета! Зато узенькие его усики казались черными до неприличия.

– Кажется, я заблудился. – Человек в белом с любопытством взглянул на Иктоса, потом на меня. – Там дальше есть дорога?

– Только для вездехода.

У Иктоса от удивления отвалилась челюсть.

Этим он сразу снял мои сомнения. А человек в белом сунул руку в перчатке под приборный щиток и извлек на свет божий дорожную карту, отпечатанную на пластике.

– Вилла «Куб». Вы знаете, где это?

Я недовольно кивнул в сторону пораженного Иктоса:

– Спросите у него.

Теперь я видел, что они точно не знают друг друга.

– Вилла «Куб»? – Бывший грек наконец совладал с собой. – Это рядом. Вы проскочили мимо.

– Похоже, места тут не густо заселены.

– Да уж…

– А дальше? Совсем, наверное, пустоши?

– Там лес. И болота. – Иктос теперь сгорал от любопытства. – Там дальше даже вездеход не везде пройдет.

Человек в белом ухмыльнулся:

– Хочешь заработать бумажку?

Он смотрел на меня, и я хмуро откликнулся:

– Смотря какую…

– Разумеется, не самую мелкую.

Иктос завистливо кашлянул, показывая, что он тоже не прочь заработать не самую мелкую бумажку, но человек в белом и бровью не повел:

– По запаху слышно, что у тебя неплохой цветник. Розы?

Он внимательно смотрел на меня. Он был такой чистенький, такой беленький, что лучше бы ему не закатывать глаза – вылитый покойник.

– Что есть, то есть, – проворчал я.

– Нарежешь бутонов? Хочу удивить Раннера.

– Разве он приехал? – спросил я.

– Разве он уезжал? – удивился человек в белом.

– Разве он собирался приехать? – подвел итог Иктос. Ему явно не хотелось, чтобы на неожиданном госте заработал только я. – Мистер Раннер всегда сообщает о приезде заранее. И о гостях… – Он подозрительно почесал голову. – О гостях я ничего не слышал…

– Ты с виллы «Куб»? – Человек в белом цепко осмотрел Иктоса. – Судьба справедлива.

– Почему это?

– Ты же говоришь, что хозяина нет. Значит, розы мне не нужны. Могу сэкономить на бумажке.

– А чего экономить? – возразил грек, победоносно поглядывая на меня. – Едем в «Куб». Я нарежу бутонов за полцены. Вы же к мистеру Раннеру ехали.

– Тогда прыгай в машину, – приказал человек в белом. И добавил, подмигнув: – Сосед у тебя какой-то необщительный.

Не знаю, что ответил Иктос. С веранды донесся голос Беллингера:

– Айрон!

– Иду, – откликнулся я.

Появление человека в белом мне не понравилось.

– Айрон!

Я уложил лесенку под стеной и не торопясь поднялся на веранду.

– Не больно ты тороплив. – Старик сердился. – И что это за имя такое – Айрон? Где такое нашли? – Он не удержался и процитировал: – «Зовите меня Израил». Кто тебя окрестил Айроном?

– Родители.

Старик удрученно уставился в кофейную чашку.

Что он видел на ее дне, в мутных, расплывшихся разводах? Тень незнакомого мне человека? Или очертания неизвестных домов?

Не знаю.

Я не мог выбросить из головы рукопись.

Что заставило промышленника Мата Шерфига изменить путь? Ведь немец убил его эскимосов и гордость Дании, поэта Рика Финна. Что ожидало промышленника на тайной метеостанции? Я даже покачал головой, и старик заметил это.

– Айрон, – сказал он, – сегодня нам понадобится обед. Не надо никаких ухищрений. Что-нибудь такое, ну, не совсем примитивное. Ты ведь справишься?

Я кивнул:

– Во сколько мы ждем мистера Ламби?

Беллингер насторожился:

– Зачем тебе это знать?

– Чтобы все приготовить вовремя.

– Займись обедом прямо сейчас, и ты успеешь.

– Но мистеру Ламби надо будет открыть ворота.

– Он просигналит, и ты услышишь. – Старик темнил, и я не мог понять почему. – Запомни, – заметил он не без торжественности. – Я не люблю, когда нарушают гармонию.

Я кивнул.

Долгое одиночество не прошло для старика бес следно.

– Айрон Пайпс, – выпрямился он в кресле, – когда-то я писал книги. Тебе это, наверное, не совсем понятно, но написание книги – это всегда тайна. Не важно, чему посвящена книга, если она настоящая, она всегда связана с тайной. И еще с будущим. Если ты даже написал о короле Артуре, ты все равно коснулся будущего. Когда я начинал очередную книгу, Айрон, я думал о совершенно невозможных вещах. Иногда я хотел возродить прошлое, но всегда получалось так, что я пишу о будущем. Это мне и Сароян говорил. А ведь, когда я писал свои книги, Айрон, я просто вспоминал о том, что уже произошло… Я же не мог знать про то, что случится в будущем… Когда-нибудь… Например, сейчас…

– И про меня не могли знать?

Моя тупость его поразила.

– Ты считаешь себя некоторой величиной?

Я пожал плечами.

Он задумчиво оглядел меня:

– Когда я писал «Генерала», Айрон, я ничего не знал о том, что произойдет в следующей главе. Мне кто-то нашептывал слова, а я записывал. Я даже не сильно задумывался. Просто ставил перед собой пишущую машинку и отстукивал столько страниц в день, сколько мне было нашептано. Кем? Откуда я знаю? Нет, нет, не Сароян, – замахал он руками, ужасаясь моей нелепой догадке. – Молчи! Ты, наверное, знал каких-то Сароянов, но мой был не из них. Просто я умел подслушивать вечность. Это не у всех получается. – Он закончил с тоской: – Вот у тебя, Айрон, получается?

Я пожал плечами. Я никогда еще не видел его столь говорливым. Может, так на него действует ожидание встречи с мистером Ламби?

И вздрогнул.

За глухими воротами виллы «Герб города Сол» раздался чей-то уверенный голос.

– Я не слышал машину, – сказал я, глядя на Беллингера. – Это мистер Ламби?

– Наверняка он. – Старик прищурился. – Он никогда не приезжает на машине. Он всегда поступает, как поступил ты. Приезжает поездом, а потом идет пешком. Приятно подышать чистым воздухом.

Литературный агент, разъезжающий на поездах, – это меня удивило.

А еще больше удивил сам агент. Он оказался относительно молодым человеком, но голову покрывала седая шевелюра. Не было при нем ни сумки, ни портфеля. Зеленоватые глаза, уверенная улыбка, плечи спортсмена. Такие люди внушают доверие, хотя я предпочел бы, чтобы литературный агент Беллингера приезжал на автомобиле, а не появлялся столь неожиданно.

– Спасибо, Айрон, – произнес он, когда я открыл ворота.

– Вы меня знаете?

– Плохим бы я был агентом, не знай таких пустяков. – Он доверительно улыбнулся: – Знать все о жизни мистера Беллингера – моя работа. Я привык делать свою работу хорошо. Кроме того, старик заслуживает внимания, правда?

– Айрон, – сухо сказал Беллингер, когда мы поднялись на веранду, – займись обедом.

Наверное, это означало: убирайся к чертям.

Я и убрался – на кухню.

Мне незачем было присутствовать при беседе, я и так слышал каждое слово. Об этом позаботились люди Берримена, нашпиговавшие датчиками всю виллу.

«Эта книга будет как взрыв. – Голос мистера Ламби был полон уверенности и довольства. – Ее ждали долго. Обстановка в мире изменилась коренным образом. Надеюсь, вы сами убедились, что уже пора?»

«А если еще подождать?»

«Чего?»

Они, несомненно, говорили о романе.

«Вы слишком строги к себе. Это строгость мастера, я понимаю, но время пришло. Надеюсь, комментарий тоже готов?»

Беллингер игнорировал вопрос. Он сам спросил:

«А переезд?»

«О, с этим все в порядке, – уверенно ответил агент. – Вам понравится местечко. Уютное, тихое, вы о таком мечтали. Есть горы, есть озеро. И ни одного соседа на сотню миль вокруг. – Мистер Ламби понизил голос: – Кто этот человек?»

Он, несомненно, спрашивал обо мне, потому что Беллингер ответил:

«Садовник».

«Кто его рекомендовал?»

«Доктор Хэссоп».

«Надежная рекомендация, – подтвердил агент. – И все же садовника должен был нанять я».

«Думаю, это уже не имеет значения».

«Пожалуй что так», – согласился литературный агент.

Они замолчали. Потом Беллингер сказал:

«Ламби, поднимись наверх. Рукопись в сейфе. Шифр вы знаете. Но комментарий я предоставлю позже».

Оказывается, существовал еще и комментарий к роману.

– Айрон!

Сполоснув руки, я вышел на веранду.

– Айрон, у нас есть лед?

Я кивнул.

– Наколи. И побольше. И принеси сюда.

Я отправился на кухню и открыл морозильник.

И в этот момент наверху, в кабинете, страшно ухнуло, дом задрожал.

На мгновение я забыл о том, что я придурковатый, не очень ловкий, сильно прихрамывающий садовник, и бросился вверх по лестнице. Расщепленная дверь валялась на полу, в кабинете сладко пахло взрывчаткой. Кисло нес ло дымом. Везде валялись книги и ворохи бумаг. Стальную дверцу сейфа отбросило под окно. Там же ничком лежал мистер Ламби. Не человек, а кровавое месиво.

Взрывчатку в сейф могли заложить только под утро, понял я. Только в те часы, когда я рыскал по саду. Меня провели – я искал неизвестных в саду, а они находились в доме. Может, даже воспользовались распахнутым мной окном. Вошли, забрали рукопись и начинили сейф взрывчаткой.

Порывшись в бумагах, застилавших пол кабинета, я убедился, что страниц из знакомой рукописи тут не было. Я перерыл буквально все бумаги, разбросанные по кабинету, – к рукописи Беллингера они не имели никакого отношения. Были тут черновики к «Генералу», документы, старые письма. Нашлись клочья опаленных купюр, но никаких следов толстой папки. Правда, нашелся вальтер. Убедившись, что он не поврежден, я сунул его в карман.

Это не было провалом, но меня провели. Ведь смерть мистера Ламби надо будет как-то объяснить, покачал я головой. Значит, вокруг старика возникнет шумиха. «Джек, – произнес я совсем негромко (каждое мое слово фиксировалось лесными постами), – нужна помощь. Мистер Ламби убит, сейф взорван, рукопись пропала. Не стоит вовлекать в это дело полицию».

Я знал, что минут через десять люди Берримена появятся в «Гербе города Сол», и медленно, стараясь прихрамывать, спустился на веранду.

Невероятно, но старик даже не поднялся, он так и сидел, развалясь, в кресле. Казалось, прогремевший в его кабинете взрыв не имеет к нему никакого отношения. Все же он спросил:

– Что это было?

– Взрывчатка.

– А мистер Ламби?

– Боюсь, мистер Ламби мертв.

– Не надо бояться, все мы смертны. – Старик посмотрел на меня с любопытством. – Он действительно мертв?

– Мертвее не бывает, – подтвердил я. – Вы подниметесь в кабинет?

– Зачем?

– Ну, – неуверенно пожал я плечами, – может, там что-нибудь пропало. – (Беллингер посмотрел на меня как на дурака.) – А полицию я уже вызвал.

– Полицию?

– Но мистер Ламби… – напомнил я.

– Ах да, мистер Ламби…

Беллингер устало откинулся в кресле, но я мог поклясться, что он не сильно расстроен.

17

Игру с «полицией» затягивать никто не хотел.

Труп мистера Ламби, упакованный в пластиковый мешок, перенесли в машину. Люди Берримена, переодетые в форму, обшарили кабинет, густо прошлись по саду.

– Рукописи в сейфе не было, – шепнул Джек, когда мы спускались по лестнице. – Наверное, ее забрали до взрыва. Наверное, думали, что сейф откроет старик. Зачем им ты или мистер Ламби?

– Мистер Беллингер, – сухо сказал он, когда мы оказались на веранде. – Я задам вам несколько вопросов.

– Задавайте. – Голос старика был полон враждебности. – Но я бы не хотел, чтобы вы тут задерживались.

– Что вы хранили в сейфе?

Беллингер выпятил сухие губы:

– Кое-какие бумаги, наличность, договора. Все, что просто так не бросишь на стол.

– А взрывчатку?

– Я похож на сумасшедшего?

– Это не ответ.

– У меня не было взрывчатки. Она мне ни к чему. – Беллингер облизнул сухие губы. – Но в сейфе лежал пистолет. Немецкий вальтер. Могу показать разрешение, если оно уцелело.

– Мы проверим. – Джек держался очень вежливо. – Это все?

– А что еще можно держать в сейфе?

– Это не ответ.

– Да. Это все.

Мы с Джеком незаметно переглянулись.

А рукопись?

Почему старик не вспомнил о рукописи?

Почему смерть мистера Ламби, его литературного агента, человека, которому он, несомненно, доверял, так мало его тронула?

– В вашем кабинете прогремел взрыв, мистер Беллингер.

– Я слышал.

– Как вы это объясняете?

– Никак. А вы? – Он явно заинтересовался точкой зрения Берримена.

Джек хмыкнул:

– У вас есть враги? Я имею в виду серьезных врагов. Не выдуманных, а таких, что способны на крайности?

– Я прожил долгую жизнь…

Ответ прозвучал философски. Но нам с Джеком он не понравился.

– Большинство людей, мистер Беллингер, умудряются прожить жизнь без того, чтобы у них взрывались сейфы.

– У них, наверное, и сейфов-то нет, а я отношусь к меньшинству, – ухмыльнулся старик. – И всегда относился к меньшинству. И здесь я для того, чтобы журналисты и полицейские не попадались мне на глаза. Терпеть не могу гостей.

– А мистер Ламби?

– Он не гость. Он на меня работает.

– Работал, – напомнил Джек.

– Значит, работал.

– Вы хорошо его знали, мистер Беллингер?

Беллингер задумался.

В его глазах явно промелькнула тень озабоченности, но вслух он сказал:

– Мистеру Ламби просто не повезло.

– Что вы имеете в виду?

Беллингер неопределенно пожал плечами. Он, наверное, пришел к какому-то своему выводу, и этот вывод его успокоил. Ну да, у него украли рукопись, разрушили кабинет, убили литературного агента, а выглядел он успокоенным. Я взглянул на Джека, и он понял меня.

– Оставить вам охрану, мистер Беллингер?

– Зачем? Чтобы неизвестные мне люди слонялись по саду и нарушали гармонию?

– Гармонию? – не понял Берримен. – Опасно оставаться одному в таком глухом местечке.

– У меня есть садовник. – Беллингер внимательно взглянул на меня. – Не в меру прыткий, но он мне нравится. Думаю, ничего особенного нам не грозит.

– Ничего особенного?

– Вот именно.

Прихрамывая, волоча левую ногу, я спустился с веранды и проводил «полицейских».

У ворот, когда я возился с запорами, Берримен шепнул:

– Будь настороже, Эл, они точно вернутся. Рукопись они получили, но им обязательно надо проверить, уничтожили они старика или нет. Они захотят убедиться, что Беллингер мертв. Скорее всего, они нагрянут в самое ближайшее время. Если рукопись существует в одном экземпляре, им приятно будет убедиться, что старик исчез. Они ведь считали, что сейф будет открывать именно он. Возможно, они пропустили появление литературного агента. Если они увидят, что старик жив, тебе придется туго, Эл. Чтобы прийти на твой сигнал о помощи, нам понадобится примерно десять минут. Поэтому будь осторожен. Что бы ни происходило, ты обязан продержаться десять минут. Даже если против тебя бросят армейские вертолеты, ты обязан продержаться.

Берримен ухмыльнулся. Его инструкции касались не только таких общих тем.

– Шеф просил напомнить, что ему нужен живой свидетель. Живой , понимаешь? Если даже на тебя бросят целый батальон алхимиков – или кто там у нас они? – одного ты обязан взять живым.

18

– Вы умеете стрелять?

Старик неопределенно хмыкнул.

– Ваш вальтер уцелел. Я не отдал его полицейским. – Я выложил на стол обшарпанный пистолет. – Я нашел его на полу в кабинете. Не думаю, что вам придется стрелять, но лучше пусть он будет у вас под рукой. Завтра сюда понаедут следователи, но впереди ночь. Если придется стрелять, палите куда угодно, только не в меня.

– Ты, выходит, умеешь стрелять, Айрон?

– Я служил в армии.

Беллингер хмыкнул.

Поведение старика ставило меня в тупик.

Он не поднялся в изуродованный взрывом кабинет, не проводил к машине тело своего литературного агента, продолжал, как всегда, полулежать в низком кресле и рассеянно следить за порханием пестрых бабочек, откуда-то вдруг налетевших в сад. Они летали везде, трепеща нежными крылышками, садились на белые цветы нежных лун, раскачивались на тонких веточках леди Эверли. Солнце лениво играло в колеблющейся листве, и на лице Беллингера то появлялась, то исчезала странная, как бы его самого удивляющая улыбка.

В воздухе, на мой взгляд, попахивало Гренландией, а старику было наплевать.

– Никак не думал, мистер Беллингер, что служба у вас окажется столь хлопотной.

– Для садовника ты выражаешься слишком красиво, Айрон.

Беллингер вдруг подмигнул мне.

Я не ошибся.

Он действительно подмигнул.

Так, как будто нас связывало что-то, известное только нам двоим.

19

В тысячный раз обходя бетонную стену, я задумался: а как, собственно, попадают на виллу мои невидимые противники? Как перебираются через стену, оснащенную микродатчиками? У них есть подавляющая аппаратура? Они следят за моими передвижениями?

Я остановился.

И прислушался.

Кто-то шел по центральной аллее.

Укрывшись за дубом, я изумленно сплюнул. По центральной аллее с важным, даже напыщенным видом шест вовал Иктос. Правая рука бывшего грека покоилась в накладном кармане курточки. Может, он сменил фляжку на пистолет? Выждав несколько секунд и убедившись, что за бывшим греком никто не следует, я крикнул:

– Эй!

Он нисколько не испугался.

– У вас тут все в порядке?

Его наглость меня взорвала.

– Как ты сюда попал?

– Ну, ну, не кипятись, – сказал он, с любопытством осматриваясь. – Я видел машины. К вам приезжала полиция. Что-нибудь случилось?

– Как ты сюда попал?

– Да ладно, не нервничай. – Он отхлебнул из фляжки. Все-таки в его кармане оказалась фляжка. – Мы же соседи.

Я повторил вопрос, и он наконец понял, что я спрашиваю всерьез.

– Характер у тебя плохой, вот что тебе скажу. Вы там натыкали стекла на стене, я из-за вас хороший мешок испортил. Хороший брезентовый мешок. Ты же сам оставил у стены лесенку.

– Я ее оставил с внутренней стороны, – возразил я. – Как ты взобрался на стену?

– Вот большое дело! – Иктос занервничал. – Да ухожу я, ухожу, сам видишь! Я хороший мешок испортил. Там битое стекло, просто так не переберешься. Ухожу, ухожу, чего ты разгорячился?

– Проваливай, – процедил я.

– Видишь, я уже ухожу. И кричать нечего.

Я вышел из-за дуба и остановился на краю канавы.

Иктос действительно знал дорогу. Моя лесенка была прислонена к стене, а с другой стороны он, наверное, подставил свою. Я молча следил, как бывший грек, пыхтя, взбирается на стену. Наконец он сел там и свесил вниз ноги.

– Видишь, – сказал он чуть ли не с укором. – Я к тебе по-человечески, а ты кричишь.

– Еще раз повторишь этот фокус, пеняй на себя.

– Это и есть новый садовник мистера Беллингера?

Я не сделал ни одного движения.

Обычно в того, кто в подобной ситуации проявляет прыть, стреляют сразу.

Я не хотел, чтобы в меня стреляли. Я даже не шелохнулся, только скосил глаза в сторону говорящего. Тем более что он был не один. Крепкие спортивные ребята в коротких кожаных куртках с удобными накладными карманами. Случись неожиданное, стрелять можно не вынимая оружия. Конечно, куртки будут испорчены, но это второе дело.

– Теперь-то я могу хлебнуть? – смело спросил со стены Иктос.

Один из крепышей кивнул.

Иктос ухмыльнулся и сделал большой глоток.

– Зря ты все время грозишься, – укоризненно сказал он мне. – Я таких, как ты, знаю. Грозятся, грозятся, а дела не делают. А вот я, если что, – похвастался он, – бью сразу.

– Он тебе грозил? – удивился ближайший ко мне крепыш. – Почему?

– У него привычка такая, – ухмыльнулся Иктос. – Они тут с хозяином как сычи. Сколько раз предлагал: хлебни из фляжки.

Так же осторожно я скосил глаза в другую сторону.

Человек, выступивший из-за дуба, несомненно, был главным в явившейся на виллу троице. На нем была такая же, как на близнецах-крепышах, кожаная куртка, но рук в карманах он не держал. Значит, был уверен, что его подстрахуют.

– Ты действительно садовник?

– А ты кто? – тупо спросил я.

– Не груби, – предупредил он. – Я ведь обращаюсь к тебе вежливо. Вот скажи, например, – ткнул он пальцем в ближайший куст, – что это за розы?

– Галлики, – ответил я. – Диковатые, но все еще галлики.

– Верно. А те, белые?

– Луны.

– Опять верно. – Он с удовлетворением кивнул. – А те, что там у канавы?

– Чайные. Самые обыкновенные чайные. Почти шиповник.

– Почему ты так запустил сад?

– Просто не успел еще навести порядок.

– Ну, ну, – сказал он. – По-моему, ты тут больше гуляешь, чем трудишься. Ты знал глухонемого?

– Нет.

– Жаль. – Особой жалости в его голосе я не уловил, но он и не старался. – Неглупый был малый и умел помогать. Друзьям, самому себе, даже бывшему хозяину.

Бывшему… Значит, они считали старика мертвым…

Ну да, они видели машины. Они могли видеть и то, как в машину грузили труп. А вот появление мистера Ламби вполне могли пропустить. Он приехал на поезде и шел пешком через лес. Значит, они явились убедиться в том, что Беллингер мертв. Почему-то для них это важно. В общем, я был готов действовать.

Иктоса я в расчет не брал. Он сидел на стене и болтал ногами. И близнецов-крепышей я не особенно опасался. Но вот человек в берете… Наверное, его-то и надо брать живым, подумал я. И тут же понял, что этот вариант нереален. Человек в берете был опасен. Именно его следовало вывести из игры.

– Ты можешь проваливать, – заявил Иктосу человек в берете.

– А премия?

– Как договорились.

– Ладно. – Иктос неожиданно ловко скользнул за стену.

Я напряг мышцы. Я знал, что действовать мне придется одному и в полную силу. И знал, что еще рано подавать сигнал людям Берримена.

– Тебе повезло, – вполне доброжелательно произнес человек в берете. – Можешь лезть на стену за этим придурком и затаиться в лесу. От тебя нам ничего не надо. Часа через полтора можешь вернуться на виллу, тут уже никого не будет. Но часа через полтора, не раньше, – подчеркнул он. – А хочешь, уезжай совсем. Правда, что тебе делать в этих глухих местах?

– А вы?

Вопрос не понравился человеку в берете.

– Не бери на себя слишком много, – оглядел он меня.

Я кивнул и неловко (пусть видят мою неловкость) полез по лесенке.

Ситуация была настолько ясной, что близнецы-крепыши расслабились; человек в берете тоже не проявлял настороженности. Звон шмелей, сонный стеклянный воздух, душные запахи – прекрасный летний вечер. «Тревога, – шепнул я. – Джек, тревога». Никто не слышал моего шепота, кроме, надеюсь, Берримена. Уложится ли он в десять минут? Приподнявшись над стеной, на которой все еще валялся брезентовый мешок Иктоса, я увидел на дороге открытый армейский джип. Мордастый водитель равнодушно сидел за рулем, еще один крепыш, поразительно похожий на тех, что стояли на краю канавы, курил, навалясь на переднее крыло.

– Они пропустят меня? – трусливо спросил я человека в берете.

Он кивнул:

– Конечно.

Он стоял почти подо мной, это меня устраивало. Близнецы обязательно упустят несколько секунд, я это чувствовал. А уж я воспользуюсь этими секундами. Мне должно хватить их.

– Я что-то должен сказать тем, на дороге?

– Будет лучше, если ты помолчишь, – усмехнулся один из крепышей-близнецов, но человек в берете отогнул лацкан курточки и что-то негромко буркнул. Я оценил связь: куривший у джипа моментально выпрямился и без особой приветливости, но помахал мне рукой.

– Проваливай.

Я совсем было собрался перенести ногу через гребень стены, когда со стороны невидимой веранды (ее прикрывали хозяйственные пристройки) донесся звон бьющегося стекла. Что-то там упало. Может, стакан.

– Там кто-то есть?

Похоже, до этого момента они впрямь верили в то, что полиция увезла труп Беллингера.

– Где? – тупо переспросил я.

– Ладно, проваливай, – быстро сказал человек в берете и полез в карман.

Но я не позволил ему вытащить пистолет. Оттолкнувшись от лестницы, всем своим весом я обрушился на него. Я знал, в этой игре он больше не участвует. Ему не повезло. Он даже не охнул, только шея странно хрустнула. Сильным толчком меня отбросило в заросшую травой канаву. Краем глаза я успел увидеть, как полетели в воздух клочья кожи – близнецы открыли стрельбу, не вытаскивая оружия из карманов.

Но они опоздали.

Я уже достиг хозяйственных пристроек и нырнул за них.

Пуля с неприятным шлепком ударила в кирпичную стену над моей головой. Посыпалась оранжевая пыль, я крикнул:

– Мистер Беллингер, не стреляйте!

– Потрясен твоей прытью, Айрон Пайпс. Раньше ты вроде прихрамывал?

Я не ответил.

Нападающие вряд ли сунутся сюда, пока не поймут, сколько нас и чем мы вооружены. Но, боюсь, речь шла о двух, ну, пусть о трех минутах. «Джек», – шепнул я и не услышал знакомого отзыва. Машинально коснулся пальцами правого уха – его жгло. На пальцах осталась кровь. Пуля сорвала кожу с мочки, а вместе с ней вживленный датчик. Люди Джека теперь не слышали меня, не могли слышать. К счастью, сигнал тревоги я им уже послал.

– Когда в человека стреляют почти в упор, – сказал я Беллингеру, – его физические недостатки становятся как-то менее заметными.

Старик усмехнулся:

– Там твои гости? Это они стреляют?

– Почему мои? – удивился я. – Уверен, что они пришли к вам. Мне они, кстати, предлагали уйти. Так и сказали: уходи, мол, что тебе делать в таком глухом углу.

Теперь удивился он:

– Ты отказался?

С вальтером в сухой, украшенной старческими веснушками руке он выглядел еще более загадочно. В глазах мерцало любопытство.

– Конечно, отказался.

– Но почему? – еще больше удивился он. – Чего хотят эти люди?

– Возможно, это ваши читатели, – ухмыльнулся я.

– Вот как ты заговорил, Айрон Пайпс. Стоит ли поднимать шум вокруг старика писателя? – Он тоже ухмыльнулся. Что-то там сошлось в его тайных размышлениях. Но что-то и не сходилось. По крайней мере, никаких резких решений он не принимал – седой крепкий одуванчик, еще не обдутый жестокими ветрами времени.

Решение принял я:

– Вставайте. Здесь оставаться нельзя.

Я ожидал споров, но старик не протестовал. Правда, он захотел, чтобы я потащил наверх и его любимое кресло, но я убедил его выразительным взглядом. Наверху, в кабинете, все еще попахивало взрывчаткой. Сдвинув два книжных шкафа, я закрыл проем вырванной взрывом двери. Часть книг упала на пол, но Беллингер не обратил на это внимания. Кабинет его ничем не удивил. Старик ни разу не согнулся, чтобы поднять какую-нибудь бумажку.

Я указал ему в угол. Туда же, перевернув письменный стол, я сдвинул кресла. Отсюда через распахнутое окно мы могли видеть самую опасную часть сада.

– Я хочу кофе, – сварливо заметил Беллингер.

Я изумленно оглянулся:

– Кофе? Сейчас? Боюсь, вам придется ждать.

– Долго?

Я невольно рассмеялся:

– Говорят, у кошки девять жизней. Чтобы ее убить, надо применить все девять способов умерщвления. Но вы-то куда торопитесь?

Беллингер нахмурился:

– Как долго все это протянется?

– Думаю, недолго.

– Это хорошо, – усмехнулся он. – Я не хочу долго ждать.

– Главное, не вставайте с кресла, – заметил я рассудительно. – Если один из ваших читателей устроится вон на том дубу, здесь не останется непростреливаемого пространства.

Кофе! Старик не уставал меня изумлять.

Иногда мне казалось, что я ему просто мешаю, что я вторгся в сценарий, в котором все давно расписано и в котором для меня нет роли, а иногда…

– Может, они ушли?

Я промолчал. Отвечать не было смысла.

К тому же, в отличие от него, я не хотел, чтобы нападавшие ушли.

Напротив, я ждал активных действий, потому что одного из нападавших нужно было взять живым.

20

Прошло семь минут.

Напряженная тишина установилась в саду, даже цикады смолкли. Возможно, их напугали выстрелы.

– Ну? – сердито спросил Беллингер. – Теперь они точно ушли. Почему бы нам не спуститься вниз?

– Не стоит торопиться.

– Здесь скверно пахнет. Это дым. Мне здесь не нравится. Я не хочу дышать таким воздухом.

– Уж лучше таким, чем вообще не дышать.

Кажется, до него что-то дошло, но молчать он и не думал.

– Айрон Пайпс, почему у тебя такое дурацкое имя?

– Не знаю.

– Ты слишком прыток для человека, который носит такое имя. Ты непонятен мне. Я бы сказал, что ты темен, Айрон Пайпс.

– Не все ли равно, каков я?

Он помолчал. Потом спросил:

– Кто эти люди?

– Не знаю. Но доверять им нельзя. Иначе можно угодить в тот пресловутый ряд. – Я спохватился.

Я как бы спохватился, но старик проглотил наживку:

– Ряд? – Он, кажется, что-то понял. – Какой ряд? О чем ты, Айрон Пайпс?

– Ну как, вы ведь из знаменитостей. Говорят, вы входите в десятку самых знаменитых людей мира.

– Да ну! – саркастически хмыкнул Беллингер. – Ну и что?

– Я как-то читал в газетах…

– Что ты там мямлишь? – нетерпеливо потребовал Беллингер.

– Ну, я как-то читал в газетах про этих про всех… Ну, про знаменитых… Про какого-то Хана, физик такой… И про Курлена. И про Сола Бертье. И еще там писали про журналистку, которую убили. Я еще удивился, что как знаменитость, так рядом обязательно стрельба. Вот и у вас такое.

– Где ты такое читал? В какой газете?

– Не помню.

– Действительно интересный ряд. – Беллингер смотрел на меня непонимающе. Но я его наконец заинтересовал. – Для простого садовника ты недурно начитан, Айрон Пайпс.

– Я не совсем обычный садовник.

– Теперь я это вижу. – Он помолчал. Потом заявил, впадая в привычные воспоминания: – Сола Бертье я знал. Даже слишком хорошо. Некоторые пишут о нашей дружбе. Это преувеличение, дружбы не было. Дружить с Солом мог только ядовитый паук. Зато Сол много пил. Настоящая скотина, говоря между нами. Его мировоззрение всегда было густо окроплено алкоголем. Не удивился бы, узнав, что с борта яхты его сбросил очередной сожитель.

– Сожитель?

– Можно найти и другие определения, – покосился на меня Беллингер. – У Сола Бертье было много слабостей.

– Для одного человека что-то уж правда много.

– Но у него и талантов было не меньше. Но порядочная скотина! – Он будто мысленно сравнил с кем-то этого Сола Бертье. – Правда, о Бертье пишут много неверного. Я-то его хорошо знал. И Памелу я тоже хорошо знал. Зря она ввязалась во все это. Незачем было ввязываться. Там за милю пахло паленым.

– Вы из той же породы?

Старик усмехнулся и поднял на меня усталые глаза:

– Поэтому ты и включил меня в названный ряд.

Не отрываясь от окон, я кивнул:

– Надеюсь, мои слова вас не обидели?

– Нисколько, Айрон Пайпс. Как ни крути, люди, упомянутые тобой, если уж не достойные, то, во всяком случае, интересные.

– А знаете, как они кончили?

Он коротко ответил:

– Знаю.

– Тогда не вставайте с кресла. – Внимательно вглядываясь в темную листву дубов, окружающих дом, я спросил: – Чем вы так насолили нашим гостям?

– Представления не имею.

Я даже оглянулся. Старик сидел в своей обычной позе: обхватив руками острое колено. В его взгляде читались удовлетворение и самодовольство.

Но спросить о чем-либо я не успел: у ворот виллы ударила автоматная очередь.

21

– Точно у ворот… – сказал я, прислушавшись. – А вот это под южной стеной… А вот это они гранатой сорвали ворота… Вам здорово придется потратиться на ремонт… – И крикнул: – Сидеть!

Винтовочная пуля раскрошила стену прямо над головой приподнявшегося Беллингера. Пыль светлым облачком, как размазанный нимб, повисла над седыми волосами. Я не потерял ни секунды. Это был мой первый выстрел. Я стрелял на звук, на неясное движение в листве, но мы сразу услышали вскрик, а затем треск и глухой удар упавшего на землю тела.

– Ублюдки, – проворчал Беллингер.

– Кого вы имеете в виду?

– Тебя тоже, Айрон Пайпс.

Снизу крикнули:

– Эл!

Я прислушался.

Беллингер мог быть доволен: он наконец узнал мое настоящее имя. Он прямо расцвел от этого. Он получил точное подтверждение того, что я в самом деле ублюдок. А снизу орал разъяренный Берримен:

– Эл, прекрати стрелять!

– Нам можно спуститься? – крикнул я.

– Спускайся! И отдай старика Лотимеру.

Беллингер со странной усмешкой взглянул на меня:

– Этот Лотимер, он тоже садовник?

– Нет, – буркнул я. – Это полицейские вернулись.

Беллингер молча выложил на стол вальтер, и мы сошли на веранду. Я прикрывал старика, положив руку на «магнум», но нужды в том не было. Тощий Лотимер, привычно откозыряв (он пришел в Консультацию из армии), увел старика в машину.

– Поезжай! – крикнул ему Джек и раздраженно обернулся: – Эл, в саду одни трупы.

– Половина из них – твои, – хмыкнул я. – А под дубом?

– Там тоже труп.

Я усмехнулся. Стрелять на звук меня учил Джек.

Все же мы подошли к убитому.

– Влей ему в пасть, Джек.

Берримен поболтал в руке фляжку и возмутился:

– Это же греческий коньяк, Эл! Он много стоит.

– Достало меня все греческое.

Джек выругался и стволом пистолета без церемоний разжал зубы сбитого с дуба крепыша. В карманы мы не стали заглядывать. Идя на задание, такие, как он, документов не берут.

– Он открыл глаза!

Мы наклонились над близнецом.

Он действительно приоткрыл глаза, но они были залиты смертной пеленой, смутным туманом, который уже ничем не разгонишь. Он что-то попытался прошептать. Я приблизил облепленное пластырем ухо к его губам.

– Беллингер…

– Кто тебя послал? Имя?

– Беллингер…

Я выругался.

– Да оставь ты его, Эл. Лучше сам глотни. Не представляю, что мы скажем шефу. Тут одни трупы. – И рассмеялся.

Я удивленно посмотрел на него.

– Шеф страшно злится на меня, – объяснил Берримен. – Неделю назад он спросил, почему я отнес на счет Консультации стоимость сексуального белья для певички из группы «Лайф». И почему, спросил шеф, я оплатил ей поездку в Атлантик-Сити. Я сказал шефу правду. Я сказал, что певичка очаровательна.

Я рассмеялся и подмигнул ему.


P. S.


Я был рад, не увидев шефа.

Доктор Хэссоп бывает холоден, как глыба льда, но контактов с тобой он никогда не теряет. Наверное, это потому, что он жаден до необычного. Есть такие игрушки: сверху тонкие перья или нежный мех, а возьмешь игрушку в руку – под ладонью холодная тяжелая глина. Обожженная, понятно. Не знаю, как к таким игрушкам относятся дети, но мне они не по душе. Наклонив голову, доктор Хэссоп без всякого удовольствия изучал нас с Джеком.

– А шеф? – спросил я.

– Он изучает ваши отчеты. – Годовые кольца морщин на худой шее доктора Хэссопа пришли в движение. – У нас нет рукописи, Эл. У нас нет ни одного живого свидетеля. У нас нет ничего, что помогло бы правильно разобраться в событиях на вилле «Герб города Сол».

– А Беллингер?

– Он знает только то, что знает. – Доктор Хэссоп раздосадованно моргнул. – И я не могу на него давить. Он даже содержание своего романа не помнит. По крайней мере, так утверждает. Черт возьми, мы опять потеряли нить.

– Опять? – удивился Берримен. – Что значит – опять? Мы уже сталкивались с чем-то подобным?

– Конечно. Вспомните Герберта Шеббса. – Доктор Хэссоп досадливо покачал головой. – Вы ведь и Шеббсу позволили умереть.

– А-а-а… – протянул Джек. – Алхимики…

– Ты так произносишь, Джек, будто мы гоняемся за средневековыми сумасшедшими. Разве я не объяснял, что, в сущности, любой человек, активно ищущий смысла в своем существовании, может считать себя алхимиком?

Мы дружно кивнули, но Джек не удержался:

– Не слишком ли просто?

– Не серди меня, Джек. Я недоволен вами. Нам нужен был живой человек, которому можно задавать вопросы. Но такого человека нет. И рукописи нет. И Беллингер потерял память.

– Те, в кого мы стреляли, не походили на людей, охотно делящихся секретами.

Доктор Хэссоп сухо взглянул на меня:

– Ладно. Не будем об этом. Вернемся к тому, что можно обсуждать. Что интересовало нападающих? Как ты думаешь?

– Наверное, они хотели убедиться, что Беллингер мертв. Ведь рукопись они получили.

– Значит, ключ в рукописи?

– Наверное, – неохотно признал я. – Мне помешали переснять весь текст. Но я успел заглянуть в конец рукописи. Этот датский промышленник Мат Шерфиг сделал все, чтобы привести немца в Ангмагсалик и сдать в руки властей, и все же… На полпути он повернул… И не куда-то, а на метеостанцию, поставленную лейтенантом Риттером на острове Сабин…

– Может, лейтенант обезоружил датчанина?

– Не уверен.

– А злые духи?

Я усмехнулся.

– Хорошо, – нахмурился доктор Хэссоп. – Беллингер как-то отреагировал на нападение? Он ждал чего-то такого?

Я пожал плечами:

– Не знаю, что и сказать. Иногда я почти уверен, что он ждал чего-то такого, но потом начинаю сомневаться. Он ведь собирался отдать рукопись своему агенту. А мистер Ламби нашел ему подходящее место обитания – в горах, при озере. Думаю, ключ все-таки в рукописи. Может, как раз в решении Мата Шерфига пойти с немцем… Видимо, существует еще какой-то комментарий, так что вам все равно придется надавить на старика. – Я взглянул на доктора Хэссопа. – Не хочу усложнять, но Беллингер действительно укладывается в вычисленную вами цепочку. Сол Бертье, Памела Фитц, Голо Хан, Мат Курлен… Кто там еще?

– Беллингер жив, – возразил Берримен.

– Только благодаря нам… Но само это уединение… Он никого не принимал и никогда сам не подходил к телефону…

– Можешь не продолжать, Эл, – сухо прервал меня доктор Хэссоп. – Иногда до тебя что-то доходит, но задним числом. Рядом с нами действительно живут люди, проявляющие повышенный интерес ко всему, что выходит за рамки, скажем так, сегодняшнего дня. Они много знают. Очень много! Похоже, они ведут сознательный отбор того, на что мы, в силу своей врожденной или благоприобретенной ограниченности, не обращаем внимания. Мы могли иметь рукопись Беллингера, но взялись за дело недостаточно ловко. Я не виню тебя, Эл, ты все делал правильно, но иногда следует прыгать выше головы. Там что-то есть непонятное в этой рукописи! Это несомненно. Он ведь не из оптимистов, наш Беллингер. Не поленитесь, перелистайте на досуге «Поздний выбор». Старик всегда сомневался, верной ли дорогой идет человечество или, уточним, наша цивилизация. Может, в новом романе он нашел какой-то особый ответ, какой-то убеждающий, может, даже устрашающий ответ? В «Позднем выборе» он утверждал, что мы, сами того не понимая, спустили с тормозов ряд смертельных конфликтов. Он утверждает, что наша цивилизация обречена, что мы катастрофически теряем приспособляемость. Может, он сам захотел, чтобы его рукопись досталась тайному союзу, о существовании которого он догадывался. Кто поручится, что такого союза не существует? Кто поручится, что не существует тайного архива, в котором консервируются работы, признанные кем-то, поднявшимся над нами, совершенно несвоевременными? Роман Беллингера тоже мог показаться кому-то несвоевременным. Я действительно начинаю думать, что некий тайный союз играет в жизни нашей цивилизации гораздо большую роль, чем нам может казаться…

Доктор Хэссоп замолчал, и на меня явственно дохнуло холодком, пронизывающим до костей. Я будто увидел взметнувшуюся снежную пыль. Она скрыла очертания кабинета, гравюры на стенах, книжные шкафы, густо припорошила скалы, бегущих собак. Она текла и текла куда-то вверх, в бесконечность – стремительными извилистыми реками, извивающимися ручьями, нежная смутная пелена, пропитанная ядом и проклятиями Торнарсука.

«И все вокруг сразу приобрело бледно-серый линялый оттенок…»

Я покачал головой. Нет, доктор Хэссоп не безумец, он действительно нащупал какую-то тропу. Он видит дальше, чем я или Джек.

– Думаю, ты прав, Эл. Старик ждал визита. Он ждал гостей, которые освободили бы его от собственных, видимо, не слишком веселых прозрений. Я сужу по отношению Беллингера к миру. Я более или менее наслышан об этом от самого старика. Мораль – изобретение чисто человеческое, она условна. Создавая машину, мы только думаем, что создаем машину. На самом деле мы выступаем против природы, создавшей нас. В конце концов, должна существовать некая идея, объясняющая все, правда? Может, кто-то уже подходил к ней. Может, это грозило опасностью для человечества. Тогда исчезновение Курлена или Сауда Сауда, исчезновение Бертье или Беллингера – только на руку будущему. Но я хочу знать, кто входит в тайный союз! Что это за люди? А если не люди, то тем более!

Белая пелена снова скрыла от меня очертания кабинета.

Ледяной ветер, угрюмый снегопад, промерзшее до дна озеро.

Я хорошо помнил, что Беллингер прямо указывал – озеро промерзло до дна.

На отшлифованный ветром лед медлительно падали вычурные снежинки. Сцепляясь нежными кристаллическими лучиками, они образовывали странные фигуры – тайнопись злого духа Торнарсука. Мог ли прочесть эту тайнопись датчанин, только что накормивший ядовитой медвежьей печенью плененного немца? Мог ли прочесть такую тайнопись лейтенант Риттер, считавший, что в Дании все миссис – Хансен?

Я не знал, как увязать все это с идеей, объясняющей все .

– Вы становитесь слишком профессионалами, – раздраженно моргнул доктор Хэссоп. – Профессионализм тоже небезопасен, потому что он сужает кругозор. Нельзя ограничивать себя только поставленной задачей, в конце концов это приводит к провалу. Мне будет искренне жаль, если однажды вас пристрелят. Мы действительно столкнулись с чем-то превосходящим наши силы. Но если алхимики существуют, мы обязаны выйти на них. Если они знают что-то такое, что нам неведомо, мы должны узнать это. В конце концов, вся наша жизнь – это всего лишь спор с дьяволом. Нам хочется спокойной беседы с Богом, но жизнь упирается в давний спор с дьяволом. Я убежден: тайный союз существует.

– Но его цель? – спросил я.

– Она проста, Эл, – неожиданно улыбнулся доктор Хэссоп. – Охранять нас.

– От кого?

– Да от нас самих. От нашего вечного стремления следовать прежде всего дурным склонностям. Я не первый, кто задумывается об этом. Когда-то я цитировал вам Ньютона: «Существуют другие великие тайны, помимо преобразования металлов, о которых не хвастают великие посвященные. Если правда то, о чем пишет Гермес, их нельзя постичь без того, чтобы мир не оказался в огромной опасности». Разве то, с чем мы постоянно сталкиваемся, не подтверждает тревоги Ньютона? Может, все тайники Вселенной открываются одним-единственным ключом, одной великой идеей? У меня предчувствие, – он перевел взгляд на Берримена, – у меня такое предчувствие, Джек, что в ближайшие годы мы непременно столкнемся с алхимиками. Держите это в своих мозгах. Я не знаю, как это случится и когда, но держите это в своих мозгах. И дай Бог, – он снова покачал головой, – чтобы те, за кем мы гоняемся, в самом деле оказались людьми.

– Но я не понимаю… – Я действительно не понимал. – Если некий тайный союз оберегает нас от больших неприятностей, то какого черта мы становимся на его пути?

Доктор Хэссоп усмехнулся. Не торопясь он дотянулся до ящика с сигарами. Медленно размял сигару, обрезал ее, раскурил. Его выцветшие глаза смеялись.

– А любопытство? А вечное любопытство, Эл?

Мы с Джеком переглянулись. Мы не сговаривались, нам некогда было сговариваться. Просто мы подумали об одном и том же.

Шпион в юрском периоде

Часть первая. Угнать машину парка

1

«Инженеру Д. К. Берримену предоставлен внеочередной отпуск…»

Преисполненный самых мрачных предчувствий, я прошел мимо окаменевшей от моего появления машинистки Джоан Стайлз (двадцать пять лет, стаж работы в Консультации – семь дней, нового места боится, вдова, отец ребенка Ричард Стайлз, автомеханик, погиб в автомобильной катастрофе, кажется как-то связанной с акцией, которую проводил агент Шмидт) и в дверях приемной столкнулся с секретаршей шефа Геленой Джукс (безупречная репутация, острый ум, умение ориентироваться в самой сложной ситуации; слабость – театр, впрочем, слабость простительная).

– Вас ждут.

Я кивнул Гелене, но прошел не в приемную, а в мастерскую рыжего радиста Штайберга. Трещала голова. Вчерашний перебор давал о себе знать, но как еще спасаться от скуки?

Штайберга не было.

На столе стояла бутылка минеральной воды, наполовину пустая.

Я опорожнил ее до дна. Видеть никого не хотелось. «Внеочередной отпуск…» Чертыхаясь, зажег сигарету. Джек Берримен такой же инженер, как я. Никто не станет писать в платежной ведомости: промышленный шпион. Предпочтительнее обычные термины.

Я зябко повел плечами. Неужели провал?

Последней в Консультации влипла в неприятную историю сестра Берримена – Джой, но ее удалось вытащить. Это так на нее подействовало, что, подписав все необходимые бумаги, она исчезла с наших горизонтов. Только я знал, в каком баре ее можно найти, хотя, похоже, мы уже теряли друг друга.

Джек Берримен…

И он и я, мы подпадали с ним под статью тринадцатую списка средств добычи информации у конкурентов. Не буду скрывать, все остальные статьи тоже имели к нам прямое отношение, вот почему приказ о предоставлении инженеру Д. К. Берримену внеочередного отпуска так ударил меня по нервам. Фирма «Трэвел» (в последнее время именно под нее копал Джек) не относилась к числу спокойных. Если Берримен попался в руки охраны «Трэвел» в неположенном месте и в неположенное время, завидовать ему не стоило.

Дело фармацевтов… дело эксперта… алхимики… комбинат «СГ»… беженцы из Альтамиры…

Я устал.

Провал сразу двух агентов – сперва Джой (дело «Ле Роя», которое мы все-таки довели до конца), а теперь Джека – не подействовал на меня успокаивающе. Меня томил постоянный страх. Страх лишнего слова, жеста, случайной встречи. Страх провала. В секретном сейфе (о нем не подозревал даже доктор Хэссоп) я хранил магнитные записи, которые могли сразу и навсегда уничтожить Консультацию, а шефа отправить на электрический стул.

Страх.

Низкий страх.

– Вас ждут, – приоткрыв дверь, напомнила Гелена.

Я мрачно кивнул.

– И не следует так много пить, – с профессиональной озабоченностью посоветовала она. – Пожалейте печень.

2

Из мастерской Штайберга я спустился в «примерочную», так мы называли тренировочный зал. Отправив в путь бегущую мишень – ныряющего в стороны человечка, расстрелял две обоймы «магнума». Я был мрачен, но все пули легли в цель. Даже Гелена, заглянув в «примерочную», одобрила:

– Совсем не плохо для пьющего человека, – и настойчиво повторила: – Вас ждут.

3

– Прости, Эл, – сказал шеф, вытирая руки бумажной салфеткой. – Я только что заправлял лампу.

Шеф постарел.

Кожа на лице обвисла, движения замедлились, но о конспирации он не забывал никогда.

– Новинка?

Я с трудом ухватил со столика крошечный, почти невидимый шарик.

– Чувствуешь? Он цепляется даже за пластик, – не без гордости пояснил шеф. – Подарок наших друзей. Можешь попробовать. Слышать эту малютку можно за милю. При этом через любой приемник, работающий в диапазоне от восьмидесяти до девяноста мегагерц!

Я разжег сигарету и подошел к окну.

Было рано, но в сизом ущелье улицы рычали, притираясь друг к другу, сотни автомобилей. Облака смога смазывали очертания, даже реклама казалась тусклой. И таким же тусклым показался мне голос шефа:

– Берримен не вернулся…

– Детали? – Я незаметно сжал кулак, включая вмонтированный в кольцо магнитофон.

– Фирма «Трэвел»…

– Крупный наземный комплекс, – кивнул я. – Не меньший – под землей. Кажется, Джек не хотел заниматься «Трэвел».

– Я подписал приказ о внеочередном отпуске.

– Провал?

Шеф кивнул.

– Электронный пост… – вспоминал я вслух. – Четыре ключевых… Само собой, телеаппаратура… Какой пост не удалось пройти Джеку?

– Этого мы не знаем.

Разумеется, слово «печально» не отражало суть ситуации, но слово «отпуск», черт побери, тоже не отличалось точностью.

– Еще детали?

– Кажется, Джек вышел на контакт. Допускаю, что он дошел до сейфа. Мы купили потерянную Джеком записную книжку. Может быть, специально потерянную… Бешеные деньги, но с этим пришлось смириться.

– Что в записной книжке?

– На первый взгляд ничего. Тебе придется с ней повозиться.

– Вы настаиваете на акции?

– Категорически. Мы вышли на необычный объект. Мы полагаем, – конечно, он имел в виду себя и доктора Хэссопа, – что машина, над которой работают конструкторы фирмы «Трэвел», разорит весь колесный транспорт. А ведь автомобильные и железнодорожные компании чаще других прибегают к нашим услугам.

– Зачем надо идти к сейфу? У фирмы «Трэвел» есть испытательный полигон.

– Полигон – блеф. Это выяснил Джек. Машины на полигоне для отвода глаз. Настоящая, действующая модель – в сейфе.

– Когда вы планируете начать акцию?

– Она уже началась. – Шеф усмехнулся. – Но если ты о прямых действиях, то это завтра. А пока изучи. – Он протянул мне крошечную записную книжку. – Просмотри каждую страницу, обработай каждый клочок, каждое слово. Изучи каждый знак, каждую помарку. Постарайся понять, с какой целью они допущены. Случайны они или за ними прячется смысл? Ты лучше всех знал… знаешь… Берримена… Возможно, ты заметишь то, что ускользнуло от наших экспертов. Жду утром.

Я двинулся к выходу, и шеф усмехнулся:

– Сотри запись… Я знаю о твоем кольце… Сотри запись прямо сейчас…

4

За последние три года я не проиграл ни одного дела.

Не могу похвастать результатами дела алхимиков, но их я и не мог переиграть. Это признал даже доктор Хэссоп. Бывший агент ФБР Лесли, правда, несколько раз ставил меня в тупик, но я его неизменно обыгрывал. Я привык к везению, тем сильнее «отпуск» Джека оглушил меня. Нужно было обдумать этот звонок судьбы.

Я направился в бар «Комета».

Нелепое название, но комета на рекламе действительно развевала зеленый неоновый хвост. Увидеть Джой – тоже утешение. Заняв столик у окна, я стал ждать. После того как в «Комету» зачастил инженер Нил Формен (сорок два года, разведен, двое детей в частном пансионате «Сеймур», бывшая жена в Европе, автор нескольких монографий, высоко котирующихся в среде специалистов), Джой вполне недвусмысленно указывала на неуместность моих визитов, но я отшучивался. Джек помогал мне сохранять остойчивость, но сейчас он исчез, и я сразу почувствовал, как пустынен мир.

Вынув записную книжку, я внимательно просмотрел ее.

Вполне бессмысленное занятие. Мне ничего не могли дать записи домашних расходов (Джек отличался бережливостью), маршруты автобусов (неужели он пользовался общественным транспортом?), пометки на каждый день. Лишь одна запись бросилась мне в глаза. Нелепые, торопливо наползающие друг на друга буквы: « Элвремясейфе ».

Что это могло означать?

Имя – понятно. Время – тоже читается. И сейф – читается. Но все вместе – бессмысленно. Нельзя спрятать время в сейф. Тем не менее в какой-то сложный момент (скорее всего, за минуту до того, как он выбросил записную книжку) Джек думал обо мне.

« Элвремясейфе ».

Несомненно, он обращался ко мне.

Он торопился. Он надеялся, что я пойму. Вот только как можно время заключить в сейф?

Я усмехнулся. Следовало подумать о ловушке. Подделать почерк (тем более такой сбивчивый) не трудно. К тому же книжка побывала в чужих руках…

– Эл?

Джой подошла, и, глядя на нее, я наклонил голову.

Зеленые глаза, длинные платиновые волосы. Душный запах духов. Я вспомнил о родинке на левой груди, но это было только мое воспоминание.

– Когда ты освободишься?

– Не стоит ждать, Эл.

Она ответила прямо, и я почувствовал кислый привкус металла – на нёбе, на языке. Мне легко было прицепить к ее белью какую-нибудь из наших игрушек, но меня всегда останавливало нежелание потерять Джой.

– Где Джек, Эл?

Она спросила, и я вновь почувствовал на языке мерзкий привкус металла.

Наклонившись к Джой (она присела на стул) так близко, что мог шептать, я выдохнул:

– Ты не знаешь?

Она испуганно отпрянула:

– Ты похож на стареющего хищника. На грифа, Эл, с ободранной шеей. Видел таких в зоопарке? Ты псих.

Я выпрямился.

Теперь, когда крошечная новинка шефа прилипла к чулку Джой, меня охватило разочарование. Стареющий хищник? Гриф с ободранной шеей? Псих? Всего-то? Похоже, она ничего не знала о Джеке. Странно, но это меня успокоило, будто чем меньше людей знало о провале Берримена, тем больше появлялось шансов на мой успех.

Покачивая бедрами, Джой независимо ушла к стойке.

Я не выдержал и включил вшитый в мочку уха микрофон.

Шеф был прав: новинка работала превосходно. Электронный «клоп», вцепившийся в чулок, фиксировал все, что происходило вокруг Джой. Я слышал ритмичный звон протираемой посуды, голоса облепивших стойку мужчин, холодное звяканье миксера. Уже сегодня, подумал я с растерянностью и злорадством, я узнаю, чем занимается вечерами моя бывшая подружка, кто делит с ней внешне такую одинокую жизнь? В этом и заключается наше главное преимущество перед миром – знать все, оставаясь незамеченными.

Рядом с Джой появился Нил Формен. Типичный интеллектуал, очкастый, рассеянный. Не знаю, что Джой нашла в нем. Но говорить умеет, это точно. У Джой всегда была страсть к краснобаям.

«У меня?..»

«Нет, Нил. Не сегодня. Если я зайду, ты меня уже не отпустишь. А завтра мне надо выглядеть хорошо».

«Мы сегодня не увидимся?..»

«Так сильно хочешь?..»

«Сильнее, чем ты думаешь…»

«Я разрешаю… Загляни ко мне… В десять…»

Издали я видел улыбку Джой. Нормальную улыбку вполне нормальной влюбленной женщины, управляющей своими чувствами.

«Ненадолго… После одиннадцати…»

Я запил глотком виски металлический привкус во рту и вышел из бара.

5

Выпил я немного, поэтому сразу определил: в моей квартире побывали «гости».

Например, я никогда не ставлю кресло перед окном, там высокий подоконник. А я люблю смотреть вниз, люблю видеть суету, вслушиваться в уличный шум. Это удобнее делать стоя. Во-вторых, потянув носом, я почувствовал чужой запах незнакомых сигарет. А в-третьих…

Я медленно прошелся по комнате.

Внимательно изучил книжную полку.

Заглянул под заднюю стенку телевизора.

Сдвинул цветные репродукции Виани, украшавшие стену.

Никаких следов… Ничего… Обычная проверка со стороны Консультации?..

6

Не помню, что меня разбудило.

Что-то темное клубилось в моих снах, подсознание бунтовало.

Ну да, я расслышал слабый щелчок. Аппаратура, настроенная на одиннадцать, включилась? Набросив халат, я раскурил сигарету и упал в кресло, перед которым на полу стоял радиоприемник. Он был уже настроен на нужную мне волну.

« Ох, еще… »

Этот птичий язык, эта сладкая тарабарщина.

Звук поцелуя. Стон. « У тебя добрые руки… Еще… »

Мне не раз приходилось вторгаться в тайное тайных, но никогда я не испытывал такого бешенства. Джой не оставила мне надежд.

Потом они долго молчали.

Плеснув в стакан виски, я ждал.

Наконец Формен заговорил. Я отчетливо слышал каждое слово.

Со смехом и с торжеством болвана инженер Нил Формен описывал пляску святого Витта, исполненную неким господином, пытавшимся попасть в один секретный цех. Видимо, Формен был связан с секретным производством. Я даже подумал, что Джой работает с ним, но эти слова: « У тебя добрые руки… » Черт возьми, вдруг пришло мне в голову – он говорит о Джеке! Секретное производство, некий сейф… А Джой смеялась. Ей и в голову не приходило, кем был «некий господин». « Где твои руки?.. Еще… Ох, ниже… Ты чувствуешь?.. »

Звук поцелуя… Ты смеялась бы по-другому, ухмыльнулся я, знай, что пляску святого Витта, возможно, исполнял твой родной брат. Видеть такие концерты, даже слышать их – не каждому по силам.

Я выключил приемник.

Меня ничто не связывало с этим миром.

Я проведу акцию, и она будет последней.

Почти с нежностью я вспомнил о магнитных записях, хорошо упрятанных в надежном месте. Вот гарантия того, что шеф не будет на меня сердиться. Кажется, я обеспечил себе тихое, незаметное будущее. Теперь я хотел сделать его настоящим. С меня хватит.

7

Зная, как забиты по утрам центральные улицы, я выбирал маршрут, прослушивая сводку по радио. Но все равно попал в пробку. Под желтой кирпичной стеной, окружающей наземный комплекс фирмы «Трэвел», на фоне сбившихся в стадо автомобилей полыхал гигантский костер – взорвался бензовоз, только что столкнувшийся с тяжелым грузовиком. Шумно суетились пожарные, лезли к огню зеваки. На их лицах читались восторг и плохо скрываемая тревога. Кто-то в шоке прыгнул через обочину, полуголый, оборванный. Лицо покрыто копотью. Рванув на себя дверцу оставленного хозяином автомобиля, сразу дал газ. Наши взгляды на мгновение встретились, и страх, смешанный с изумлением, перекосил тяжелое небритое лицо незнакомца, – несомненно, он узнал меня !

Кто-то из тех, кем интересовался доктор Хэссоп? Или промышленная контрразведка? Всю дорогу я мучительно размышлял. Гелена, увидев меня, неодобрительно хмыкнула. И шеф покачал головой:

– Плохо спишь, Эл?

– Не имеет значения.

Он, кажется, колебался, но я уже пришел в себя.

– Просмотри письма и документы.

Я сел за стол.

«Симон Ла Пар, – гласило удостоверение личности. – Южно-Африканская Республика, газета «Стар», собственный корреспондент». Личное письмо, адресованное Симону Ла Пару. Адресат – жена, Элизабет Тарр, Кейптаун. Еще одно письмо, адресованное самому журналисту. Адресат – инженер Н. Формен. Действительно фирма «Трэвел». Инженер Нил Формен приглашал южноафри кан ского журналиста посетить незаметную фирму «Трэвел»…

Я поднял голову.

– В восемь утра инженер Нил Формен уезжает в дочернее отделение фирмы «Трэвел» в Сиксби, – пояснил шеф. – В десять часов, пока настоящий Ла Пар будет еще отсыпаться, так с ним поработали ребята Шмидта (они выступали за конкретные связи с ЮАР), – одобрительно хмыкнул шеф, – ты, забрав документы Ла Пара, войдешь на территорию фирмы «Трэвел». С этого момента начинается риск. Но в нашем деле он неизбежен. Он несколько уменьшится, если не делать явных ошибок. Неявных тоже, – впервые улыбнулся шеф. – Я убежден, ты справишься. И еще… Тебе разрешается применять оружие…

Дублируя Джека, – продолжал он, помолчав, – ты изучил систему защиты фирмы «Трэвел». Пост первый и второй – специализированная охрана. Собственно, это полиция фирмы. Там интересуются документами. Это не должно вызывать у тебя тревоги, все документы настоящие. Третий пост куплен. Сумасшедшие деньги, – поджал он губы, – но успех все окупит. Обращайся к человеку с прямым пробором. Он будет в клетчатом костюме, этакий франт, он будет знать о твоем появлении. Следующий пост – электронный. Под мышкой у тебя «магнум», не жди, пока он попадет на экран. Только так можно попасть в кабинет инженера Нила Формена и к сейфу. В коридорах работают камеры, это еще больше ограничивает твое время. Спеши, поднимай любой шум, не дай остановить себя. Попав в сейф, катапультируйся. Машина так устроена, что тебе это удастся. Куда бы тебя ни выбросило, мы найдем тебя.

– Инженер Нил Формен, – кивнул я. – Почему не начать с инженера?

– Потому что он всего лишь наладчик. О машине Парка, так ее называют, он знает немногим больше нашего.

– А что знаем мы?

– Почти ничего.

– Что входит в это «почти»?

– То, что машина Парка движется по вертикали.

– Не понимаю.

– Я тоже. Но даже такая информация обошлась нам в большие деньги.

– А информация с внешних рынков?

– В Японии и ЮАР отмечен повышенный интерес к деятельности фирмы «Трэвел». Но попыток внедрения в фирму мы не знаем.

– Подкуп?

– Сотрудники фирмы, с которыми имел дело Кронер-младший, сотрудничать с Консультацией отказались.

– Кто способен украсть яйцо, тот способен украсть и курицу. Так ведь? Неужели никто не хочет обокрасть хозяина?

– У фирмы «Трэвел» нет конкретного хозяина.

– Означает ли это, что она напрямую связана с государством?

– Да.

– Но тогда…

– Эл, я же говорю – это непростое дело. Им занимался Джек Берримен. А теперь занимаешься ты.

– Но ведь сказанное вами увеличивает число наших потенциальных противников. Начав акцию, я получу в противники не только личную полицию фирмы, но и парней из «Бранс» и из «Уэкенхат». Не слишком ли? Один Миллер против всей промышленной контрразведки страны! Почему вы думаете, что они не обратят внимания на появление какого-то там Ла Пара?

– Как раз тут все в порядке, Эл. Ла Пар – лицо официальное. Он лично приглашен инженером Нилом Форменом. Фирма «Трэвел» ищет внешние рынки. Это только подтверждает важность акции. Мы стоим перед чем-то необычным. А необычное не может не вызывать интереса. Что бы ни случилось, Эл, какое бы сопротивление ты ни встретил, двигайся только к сейфу. Других путей у тебя нет. Если ты повернешь, в тебя будут стрелять даже купленные нами люди. Понимаешь? Они не промахнутся.

– Мою квартиру тоже навещали наши люди?

– Тебя берегут, Эл, – уклонился шеф от прямого ответа.

– А Джой Берримен? Она работает на кого-нибудь?

– Мы контролируем ее, Эл. Будь выше ее отношений с инженером Форменом.

Он хотел что-то добавить, но не успел. В разборный кабинет (неслыханное нарушение всех правил!) без стука ворвалась Гелена. На длинном лице был написан такой откровенный ужас, что шеф, не ожидая объяснений, сам вырвал у нее телефонную трубку.

– Ты?! – изумился он.

Чтобы не мешать, я отвернулся. По фасаду серого небоскреба в ускоренном темпе бежали неоновые буквы:


ХАРИ МЕЙЛ ВСЕГДА УТЕШАЕТ ВАС…

ХАРИ МЕЙЛ ТРЕБУЕТ УТЕШЕНИЯ…


Я не знал, каких, собственно, утешений требует Хари Мейл, и не хотел знать. Мне было это неинтересно. Я смотрел, как шеф медленно, как святыню, как чашу святого Грааля, возвращает телефонную трубку застывшей, как статуя, Гелене. Я давно не видел на тяжелом, обрюзгшем лице шефа такой жадной, такой откровенной радости. «Идите, Гелена. В списке премий вы окажетесь не последней». Гелена кивнула. Она походила на оглушенную рыбу.

– Эл, ты справишься! – Глаза шефа сияли. – Только помни, помни, помни: что бы ни случилось, двигайся к сейфу.

8

Минут через десять, заметно повеселевший, шеф вез меня по окружной магистрали, растолковывая, где в случае необходимости я должен разыскивать сотрудников Консультации, если машина Парка катапультирует меня за пределы территории фирмы «Трэвел».

– Здесь, – указывал шеф, – будут вестись санитарно-дорожные работы. Майор Даннинг. Ты его должен помнить. Там будет стоять будка. Газовый контроль. Кронер-младший. Южнее проходят учения вертолетчиков. Это Шмидт. Какие расходы, – покачал он головой, но тут же воспрянул: – Они окупятся! – и даже потрепал меня по плечу: – У тебя почти два свободных часа. Чем займешься?

– Высадите меня у «Кометы».

– В это время Джой там не бывает. – Шеф отвел глаза.

– Не важно. Я суеверен.

9

В баре не было никого.

Посуду за стойкой перетирала незнакомая девица.

Когда она наклонялась, длинные волосы сползали на голое плечо. Я кивнул ей и заказал кофе. Под мышкой я чувствовал кобуру «магнума». Какое странное ощущение. Мне вдруг показалось, что когда-то давным-давно, в какое-то совсем другое время я уже переживал это.

Краем глаза я отметил: в бар вошли двое.

Один, длинный, вертлявый, сразу полез к девице за стойкой, и она, выпрямившись, заметила мой взгляд и издали улыбнулась. Длинный что-то спросил, девица ответила. Второй (невысокий, румяный, в шляпе), ну прямо ковбой с рекламы, взял в левую руку стаканчик и, улыбаясь, двинулся прямо ко мне.

Я следил за ним, положив обе руки на стол.

Он подошел и, улыбаясь, не поставив стаканчик на стол (правая рука пряталась в кармане), негромко произнес:

– Парень, у тебя пистолет под мышкой, а у меня в кармане. Чувствуешь разницу? – Похоже, он не желал мне зла. – Встань и потихонечку, не смущая эту девку за стойкой, ступай вон в ту дверь. Видишь дверь в стене? Я не шучу. Бар временно закрыт, я позаботился об этом, а мой приятель стреляет отменно. – Он с удовольствием повторил: – Отменно.

Я пожал плечами и повиновался.

Так мы с ним и спустились (я впереди, он сзади) в довольно просторную подвальную комнату, о существовании которой я никогда не подозревал. Здесь они забрали «магнум» и документы.

– Положи документы и оружие на стол!

Резкий металлический голос заставил меня обернуться.

Никого. Общались со мной, конечно, через транслятор. Человек, которого я интересовал, мог находиться вообще в другом квартале.

– Перечисли посты, которые ты должен пройти.

Вот это было серьезно. Речь явно шла о фирме «Трэвел», и я без возражений перечислил посты. Отбарабанил, как воскресный урок.

– Умеешь работать с сейфами?

– Не хуже Травая.

Разумеется, я преувеличивал. Батист Травай, известный под кличкой Король алиби, дал бы мне сто очков вперед, но, скажем так, нас учили не худшие специалисты.

– Коридоры фирмы «Трэвел» оборудованы видеокамерами. На что надеешься?

– На реакцию.

Невидимка одобрительно фыркнул:

– Похоже, ты из тех, на кого можно ставить, – и спросил: – Ты не удивлен, что на тропе встретились два охотника? Нас тоже интересует машина Парка.

– Но что это? – спросил я вполне искренне.

Невидимка ответил:

– Машина, способная предоставить человеку абсолютное алиби.

– Не понимаю. Как это?

– Тебе не надо этого понимать.

– Хотите помочь мне?

– Правильно мыслишь. Чертежи и бумаги пусть отходят Консультации, нам нужна сама машина. – Подумав, он непонятно пояснил: – Мы – механики.

– А с кем вы разговариваете?

– Разумеется, не с Ла Паром, – фыркнул невидимка. – С ним бы мы не стали говорить. Ты – Миллер из Консультации. Этого достаточно?

– Вполне.

Фил Номмен – вот с кем я говорил. Именно это имя носил невидимка с металлическим голосом. За его спиной стояли сложные гангстерские ответвления. Не империя, а целая система империй. Действительно, почему не усилить свою власть таким необыкновенным изобретением, как абсолютное алиби?

– Сейчас ты уйдешь, – повелительно сказал невидимка. – Тебе вернут «магнум» и документы. Запомни: тебя не будут просвечивать на электронном посту, значит, тебе не надо будет начинать драку на половине дороги. Прими это как наш аванс. Все остальное позже.

– Что представляет собой машина Парка?

– Не знаю. Но человек, получивший ее, уже не зависит от окружающих.

– И от вас тоже?

– И от нас тоже, – ответил невидимка. – Однако не забывай: даже хищники тянутся к стаям. А человек – вполне общественное животное. Он боится настоящего одиночества. Ты ведь не согласишься закончить жизнь в полном одиночестве? Потому что, если ты выйдешь на контакт хотя бы с одним человеком, мы тебя найдем.

– Я действительно могу полагаться на электронный пост?

– Полностью.

Я кивнул. Я не сомневался в заинтересованности Номмена. Он нисколько не лгал: машина Парка стоила большой игры.

Дохнув табаком (я сразу вспомнил «гостей», посещавших мою квартиру), длинный (я старался запомнить его) протянул мне «магнум» и документы. «Им можно верить», – окончательно решил я. Но когда шел к выходу, повелительный голос Номмена остановил меня;

– Миллер!

Я оглянулся.

– Захочется поиграть в игры более занятные, чем те, которые поручают тебе сейчас, дай мне знать.

Я кивнул:

– Подумаю.

10

В баре ничего не изменилось. Длинный и его напарник выскользнули за дверь. Я подумал: «Вонючки». Да, в баре ничего не изменилось, но что-то изменилось во мне… Два поста из шести… Это приближало к успеху…

Я улыбнулся девушке за стойкой:

– Хочешь со мной встречаться?

Суеверное чувство останавливало: не спрашивай! Ее резкое «нет» будет плохой приметой. Но девушка улыбнулась:

– Только не сегодня.

– Сегодня вечер у меня тоже занят.

Не знаю, что отразилось на моем лице, но девушка вздрогнула.

«Неужели я пугаю людей?»

Но это было не так, потому что девушка улыбнулась:

– Возвращайся…

11

…Глухие металлические ворота фирмы «Трэвел» медленно отворились.

Теперь, ступив на чужую территорию, я должен был опасаться всего. Любой человек, будь то мойщик окон, санитар или просто водитель грузовика, мог работать на охрану фирмы. Не случайно «Трэвел» окружила себя стенами, пустырем, ушла под землю, закрыла окна непроницаемыми портьерами, срабатывающими при любом подозрительном шуме с воздуха.

– Документы!

Минут через пять меня впустили на контрольный пункт.

Сунув мускулистые руки в карманы короткого спортивного пиджака, прислонившийся плечом к стене багроволицый приземистый человек внимательно, как телевизионная камера, уставился на меня. Другой, повеселее, забрал документы и проводил под зарешеченную арку второго поста.

Узкий каменный коридор без окон, без дверей.

Мне выдали на руки желтый жетон. Сделал это человек с прямым пробором. Клетчатый костюм на нем был, кстати, желтым.

– Симон Ла Пар?

Они все тут знали.

Сосредоточенно перелистав документы, человек в желтом клетчатом костюме перевел глаза на меня:

– Вас ждут.

Следующий пост был электронный.

Если бы Номмен не заинтересовался машиной Парка, я уже тут должен был пустить в ход свой «магнум». Но я даже не потянулся к ремню. Я верил Номмену и знал, что скрытые камеры внимательно следят сейчас за мной. Человек в коричневой рубашке (рукава закатаны), загорелый, безбровый (его порядочно когда-то опалило), неторопливо поднялся с высокого табурета:

– Симон Ла Пар?

Я кивнул.

– Зачем вам оружие? – Он указал на оттопырившийся нагрудный карман.

– Это не оружие. Это вечное перо.

– Выложите на стол все имеющиеся при вас предметы.

Зажигалка…

Вечное перо…

Ключи от машины…

«Магнум» под мышкой жег кожу. Чем я мог вызвать подозрения?

Затрещал телефон. Не спуская с меня внимательных глаз, дежурный поднял трубку. Потом вскинул брови, подозрительно рассматривая меня:

– Почему вы без сопровождения?

– Я журналист. Привык обходиться без свиты. Меня курирует инженер Нил Формен.

– Личная инициатива, – выдохнул в трубку дежурный и, повесив трубку, улыбнулся: – Инженер Формен ждет вас.

Мне показалось, он подмигнул.

Но, конечно, только показалось. Ведь инженер Нил Формен не мог ждать меня. Инженер Нил Формен должен был находиться достаточно далеко от этого места. И дежурный не мог мне подмигнуть. Все же в проеме двойных дверей, ведущих в кабинет Нила Формена, я ослабил удерживающий кобуру ремень, затем толкнул дверь и представился:

– Симон Ла Пар…

Слова оказались лишними.

За столом, положив руку на автоматический пистолет (« У тебя добрые руки… »), презрительно щурился… инженер Нил Формен! Я не ошибся. Это был он. За его спиной тяжелая, окованная медными пластинами дверь была чуть приоткрыта. Наверное, она вела в сейф. Или в ловушку.

– Ну? – грубо спросил инженер Формен.

Он дал мне пятнадцать секунд. Ровно столько потребовалось ему на то, чтобы задать вопрос и усмехнуться. Но мне хватило этих секунд. Выхватив «магнум», я выстрелил в живые, еще недавно касавшиеся тела Джой губы Нила Формена.

Мгновенно взвыла сирена. А автоматика, как всегда, опережала людей. Когда я прыгнул в проем сейфа, дежурный, стоявший в углу, только еще начал поворачиваться. Я уложил его одним выстрелом и захлопнул тяжелую дверь.

Стальная комната.

Стальные стены и потолок.

Отсюда не то что машину, отсюда мышь нельзя было увести. И сомневаюсь, могли ли вообще двигаться те конструкции, что возвышались посреди просторного сейфа, – две странные металлические капсулы, несколько выше человеческого роста, лишенные колес и крыльев.

– Бросьте оружие и откройте сейф!

Другой голос, явно обращенный к сотрудникам, торопливо произнес:

– Немедленно снимите электронный пост! Врача к инженеру Формену.

Я ухмыльнулся. Я не завидовал человеку на электронном посту. Фил Номмен, наверное, заплатил ему немало, но энергичный допрос – всегда не удовольствие.

Я шагнул к капсулам.

– Машины под напряжением, – услышал я тот же голос.

«Под напряжением». Как будто у меня был выход. «Зеро» – рассмотрел я на ближайшей капсуле. Вторая была номерной, на ней красовалась жирная единица. Влезая в «зеро» (за стеной сейфа надсадно выли сирены), я ткнулся головой в тумблер. Вспыхнул свет. Никаких приборов. Только рукоять, чем-то похожая на штурвал самолета.

Мне нечего было терять. Я медленно повел рукоять на себя.

Раздалось низкое гудение. Лампа над головой потускнела, потом гудение усилилось. За чудовищно толстым кварцевым стеклом что-то мелькнуло. Потом заплясала перед глазами, отливая всеми цветами радуги, странная дымная полумгла. Потом под сердце ударила боль – короткая и жесткая. Я корчился от ужасной боли и все равно орал, торжествуя:

– Я сделал это!

Ведь даже Джек Берримен не верил в то, что машину Парка можно угнать.

А я сделал это!

Часть вторая. Мое самое короткое дело

1

Очнулся я с тем же ошеломительным чувством гордости.

Лампа еще светила. Я с трудом повернулся в тесной капсуле, почему-то лежащей теперь на боку. Стеклянно сверкнуло кварцевое стекло иллюминатора. За его таинственной льдистой толщиной зеленели раздавленные тяжестью машины листья. А может, трава.

Где я?

Кто первый наткнется на меня?

Охрана фирмы «Трэвел», долговязые ребята Фила Номмена или сотрудники Консультации?

Сунув «магнум» за пояс, я с трудом откинул тяжелую крышку люка.

Тяжелый влажный воздух дохнул в лицо. Он обжигал, как в бане. Из-под ботинка с чавканьем выдавилась густая грязь, кинулась врозь стайка суетливых паукообразных насекомых. Гигантский ствол дерева, бугристый, в седом налете, плотно покрытый уродливыми наростами и колониями ядовито-зеленых грибов, нависал над машиной, закрывая видимость. Машина Парка лежала почти посредине большой удлиненной поляны, густо поросшей травой и тучными древовидными папоротниками. Поляна была взгорблена и перерыта, будто ее вспахали, а потом обсадили травой. Она полого спускалась к крутому оврагу.

Я с изумлением огляделся.

Откуда эта тропическая пышность?

Откуда огромные, встающие выше моей головы папоротники?

Откуда странное, похожее на гигантскую, ощетинившуюся голубоватыми перьями репу дерево? Я так и подумал – «перьями», хотя между ними висели белые, почти молочного цвета грибы, а из-за плотной стены зарослей, обступивших поляну, вырывались время от времени нежные белые облака, будто там работала невидимая паровая машина. Я сразу вспомнил предупреждение шефа: «Катапультируйся прямо из машины. Куда бы тебя ни выбросило, мы найдем тебя».

Впрочем, Фил Номмен обещал то же.

Уже не скрываясь (от кого?), я вернулся к машине.

Зеленоватая бородавчатая тварь – нечто вроде некрупной жабы – успела побывать внутри, размазав по сиденью клочья омерзительной студенистой слизи. Я не хотел, чтобы машину загадили. Выругавшись, закрыл люк и только теперь обратил внимание на яму, из-за которой, собственно, попав на ее край, перевернулась капсула.

Яма выглядела свежей.

Она была как бы выдавлена во влажной почве и заполнена грунтовой водой.

Я вполне мог в ней выкупаться, так она была велика. И точно такие ямы – это меня и смутило – тянулись цепью в сторону туманной рощи, будто тут недавно окапывалось специальное воинское подразделение. Или прошел исполинский зверь. Я даже вздрогнул, расслышав вдали пронзительный вопль. Зверь кричал или человек? Я схватился за «магнум».

Оглядываясь, прошелся по краю поляны.

Да, ямы походили на следы, а деревья, оплетенные сетью лиан или воздушных корней и густо присыпанные плотными, как пластик, листьями, были мне совершенно незнакомы. Правда, северная сторона рощи просвечивала насквозь. Я рискнул пробраться между редкими уродливыми деревьями и сразу увидел берег плоской туманной лагуны.

Только легкий накат тревожил белые, как соль, пески.

Сквозь нежный туман, как бы фосфоресцирующий под горячим, но почти невидимым солнцем, проглядывали далекие скалистые островки. Пляж был вытоптан так, будто тут недавно резвилось целое стадо не самых мелких слонов. Да нет, понял я, какие к черту слоны? Следы сопровождались отчетливыми отпечатками громадных когтей, что-то вроде невероятно увеличенной и принадлежащей, несомненно, хищнику ужасной птичьей лапы. И этот хищник, совсем недавно преследовавший тут стадо каких-то крупных животных, был двуногим! А на одной из его ног не хватало когтистого пальца. Непонятно, кто мог так отделать столь невероятного зверя?

На плоский берег, скрывая скалистые острова, медленно наполз белесоватый, фосфорически поблескивающий туман. Из низких облаков пролился мгновенный тяжелый дождь, плоские пузыри зашипели на широких лужах. Не знаю почему, но мне вспомнилась подаренная Джой игрушка – зеленый доисторический ящер, двуногий, весь в пупырчатой колючей броне, клыкастый, пучеглазый. Я сильно надеялся, что не встречу ничего подобного, хотя хищник, след которого я изучал, опирался еще и на здоровенный хвост. Об этом свидетельствовала глубокая борозда в песке, будто тут протащили толстое бревно. Хорошо, что эта тварь куда-то исчезла. У меня не было никакого желания увидеть ее воочию.

Теперь я не сомневался в ценности машины Парка. Она, похоже, в один момент покрывала невероятные пространства. Ведь, судя по всему, я находился где-нибудь в болотах Флориды. А то, не дай бог, в Амазонии. Непонятно, как это случилось, но это было так.

И вдруг я вспомнил: « Элвремясейфе ».

Берримен писал прямо – время . Что, подумал я, если машина Парка преодолевает само время?

Это была достаточно дикая мысль, и она меня отрезвила.

Вглядываясь в прелый переплет ветвей, в полоску ленивой воды, набегающей на плоский берег, я вспомнил все, что слышал о машине, которую угнал.

Машина Парка движется по вертикали… Машина Парка ликвидирует весь колесный транспорт и не только… Машина Парка может давать абсолютное алиби…

Путешествие во времени? А почему нет?

В конце концов, все мы путешествуем из настоящего в будущее, каждый из нас бывал в достаточно отдаленном прошлом. Конечно, юнец 1975 года рождения никогда не попадет в Итаку времен Второй мировой войны, но я-то, например, бывал там! И я знал людей, которые проникали в прошлое гораздо глубже. Мой отец, например, или доктор Хэссоп – для них не историей была Первая мировая. Так что путешествия во времени – вещь гораздо более обычная, чем мы склонны об этом думать. Просто природа поставила некий ограничитель, и мы не можем попасть в прошлое, расположенное за днем нашего рождения. А вот машина Парка, возможно, каким-то образом снимала этот ограничитель.

Я снова различил скалистые островки.

Черные уступы казались живыми от изобилия каких-то копошащихся тварей.

Вдруг, срываясь со скал, эти твари с пронзительным писком начинали рвать крыльями воздух. Да крыльями ли? Скорее голые кожистые перепонки между длинными телами и коленчатыми, как бы вывихнутыми ручонками – уродливые подобия летучих мышей. А зубов у каждой было так много, и казались они такими частыми и мелкими, что казалось, на каждой челюсти их во много раз больше, чем положено.

Я был рад, что островки отделены от берега широкой полосой лагуны. Крылатые твари так судорожно дергались в полете, так странно меняли курс, что я, наверное, никогда не смог бы привыкнуть к их присутствию.

Подобрав с песка красивую свернутую раковину, я машинально сунул ее в карман.

Огромный закругленный валун преградил мне путь. Я хотел обойти его и вдруг понял, что это тоже раковина.

Но какая!

Дюймов тридцать в диаметре, не меньше!

И она была так безобразно завита, будто над ней издевался сам Геркулес.

Не порождение природы, а выплеск фантазии какого-нибудь беспредметника. Нечто подобное я встречал только на выставках современной скульптуры.

А это?..

Я изумился, обнаружив на сухом пне самых обыкновенных муравьев. Таких можно увидеть где угодно. И я опять сразу засомневался – действительно ли я попал в прошлое? Конечно же нет. Конечно. Просто разбушевалась неконтролируемая фантазия. Ну, Флорида… Ну, Уганда… Ну, Амазония, наконец… Уж не знаю, где я, но никак не в прошлом!

Подтверждая эту здравую мысль, на поляне, где я оставил машину Парка, раздался выстрел, затем еще два.

Стреляли из автомата.

Одиночными.

2

Люди!

Конечно, понял я, прошлое – это мои домыслы.

И услышал издалека:

– Ла Пар!

Это не могли быть друзья.

– Ла Пар!

– Не рви ты глотку, – расслышал я второй голос. – Этот сукин сын разделил судьбу Берримена.

Они говорили о Джеке!

Я замер.

Я не хотел упустить ни слова.

Я упал во влажную траву, перевернулся на спину и извлек из кармана крошечный микрофон. Отброшенный, он упал где-то там, рядом с капсулой. Вряд ли я потом сумею его отыскать, подумал я, но сейчас это было не важно.

И услышал:

«Ну да, Берримен. Мы бросили его где-то здесь. Он был жив, но двигаться не мог. Хорошо его отделали».

Второй рассмеялся:

«Голова кругом идет, как только подумаешь, куда мы попали! Юрский период, а? Ты подумай! Нам так и сказали – юрский период. Я правильно запомнил? Это сколько же миллионов лет еще до нашего появления?»

«Сотни полторы, не меньше, – хмыкнул второй. – Врагу такого не пожелаешь. Даже воздух тут тяжелый. Как в горячем цеху».

«Наплевать. Вот наша «зеро». Этот подонок Ла Пар, или как его там, бросил машину с перепугу. Он, наверное, не допер, куда умудрился въехать. Честно говоря, нам повезло, что он захватил именно «зеро», а не «единицу». Аккумуляторов «зеро» хватает лишь на пробег в одну сторону».

Черт, оказывается, я захватил не ту машину.

«Тут хорошая охота, как ты думаешь? – Кто-то из моих преследователей шумно возился в траве. – Беднягу Берримена не спросишь».

«Это точно».

Приподнявшись, я глянул в просвет ветвей и сразу узнал говорившего.

Джон Лесли! Судьба опять свела нас. Я переиграл его в Бэрдокке и переиграл в деле эксперта. Меня чуть не раздуло от идиотской профессиональной гордости: в деле, развернувшемся вокруг таинственной машины Парка, встретились настоящие асы! Что ж, решил я, будет вам охота. Вы о такой и не мечтали. Я внимательно разглядывал Лесли и его напарника. Пятнистые комбинезоны, автоматы, несомненно, есть и ножи. Я устрою вам хорошую охоту.

И снова напряг слух.

«Этот подонок разрядил машину. Придется возвращаться за аккумуляторами».

«Какая разница? – Лесли лениво сплюнул. – Надеюсь, в конторе уже разобрались, что это за Ла Пар. Да никакой это не Ла Пар! – выругался он. – Скорее Эл Миллер. Кто еще мог дублировать Берримена?»

«Ты угадал», – шепнул я себе.

– Смотри!

Я невольно втянул голову в плечи.

– Где?

Я медленно поднял голову и в просвете ветвей увидел Лесли.

Он шел прямо на меня, и я бесшумно извлек из кобуры «магнум».

Но Лесли остановился. Он не видел меня, зато нашел куртку, брошенную возле капсулы.

– Надеюсь, Ла Пар разделся не сам.

Не знаю, что он имел в виду. Может, хищников.

Над поляной снова поплыл душный туман. Он нежно клубился, опутывал каждую ветку, ложился на траву, глушил звуки. А когда рассеялся, на поляне никого не оказалось. Ни Лесли, ни напарника, ни «единицы». Только лежала на боку, нижним краем завалившись в яму, «зеро», разучившаяся покорять время.

«Они вернулись. – Я сжал зубы и на мгновение ткнулся лицом во влажную горячую землю. – Они вернулись в свой мир, где не надо бояться каждого куста, каждой тени. Жизнь у них тоже не из спокойных, но они могут прожить ее среди себе подобных. Они могут покуривать у камина, могут затеять цикл сенсационных телевизионных передач».

Я представил, как два пожилых агента, сидя спиной к камере, рассказывают о том, как счастливо и просто они сплавили двух своих самых отчаянных конкурентов не куда-нибудь там, а в чудовищно далекое прошлое, в непредставимо далекое – за миллионы лет до возникновения человечества, и скрипнул зубами.

Мне не хотелось увидеть такую передачу.

Прихрамывая (кажется, я потянул связку), я поднялся и медленно двинулся к «зеро». В тумане что-то мелькнуло, какая-то гигантская смутная тень. А из рощи долетел омерзительный вопль. «Если пресловутая мастерская по перечеканке живых существ находится именно здесь, – подумал я, – то она работает на полную мощность». Мне не нравилось, что я попал в такую мастерскую.

3

Не успел я укрыться в машине, как из рощи выскочило вопящее существо.

Оно походило на кенгуру и передвигалось нелепыми прыжками, помогая себе хвостом, служившим чем-то вроде балансира. В своем великом слепом ужасе это существо не видело перед собой ничего: с маху врезавшись в невысокое тыквоподобное растение, оно буквально разнесло его на куски. И сразу же, будто услышав звук удара, из тумана выступил мрачный гигант, тень которого я видел недавно. Высокомерно и тупо задирая в небо плоскую, украшенную кривым рогом морду, он шествовал через поляну с гордостью истинного хозяина этих мест.

Должен сказать, здешняя земля оказалась щедрой на сюрпризы.

В земных недрах, под травами и деревьями, тянущимися корнями в глубь земли, под базальтовой подстилкой материков прокатился, ширясь, низкий тревожный гул. Деревья содрогнулись. Прыгая по воде, зашуршали болотные пузыри. Из-под сползшей в яму машины выплеснулась струя жидкой грязи.

Толчок.

Еще один.

Машину подбросило, и она покатилась вниз, к оврагу.

Вскрикнув, я бросился за нею. Я не мог ее потерять, только она еще связывала меня с людьми. Догнав ее под каким-то рухнувшим деревом, вне себя от безумия, растворенного во мне и в природе, я забрался внутрь и рванул на себя рукоять.

Никакого эффекта.

В бешенстве я ударил кулаком по иллюминатору.

Ну да, Лесли увлекался охотой. Его интересовало, хорошая ли тут охота. Я доставлю ему удовольствие, решил я. Только бы они вернулись! Из этих душных болот должен вырваться только один человек…

4

Солнце к моей поляне так и не пробилось.

Стена душных испарений размывала, размазывала очертания и без того нечетких и таинственных, как бы увеличенных призмой растений. Выбравшись наружу, прижавшись спиной к теплой броне «зеро», я сидел, уставившись в низкую крону дерева гинкго, единственного, что я здесь узнал. Из похожих на сердечки листьев прямо на меня уставились огромные мерцающие глаза неизвестного животного. Оно было невелико, неторопливо, оно ничем не походило на гигантских обитателей этого мира и смотрело на меня с робостью, будто спрашивало: «Кто ты?»

Выхватив «магнум», двумя разрывными пулями я разнес зверька на куски.

А потом сгустились сумерки и пришла гроза. Я просто не представлял, что могут существовать такие кривые, такие чудовищные молнии. С невероятным грохотом и ревом они падали с низкого неба, как крючья, впивались в землю, отчаянно трепетали сразу многими тысячами ответвлений, заставляли замирать весь мир. А потом горячую тропическую мглу разрывали еще более бешеные удары. Атмосферное электричество вздыбило волосы на моей голове. Каждым нервом я ждал дождя, который смирил бы, наконец, чудовищный разгул электричества.

И дождь пришел.

Даже не дождь. Ливень.

Он склонил огромные деревья к земле, превратил овраг в русло ревущего, как водопад, потока. Задыхаясь, насквозь мокрый, я укрылся в машине Парка, одинаково боясь и ливня, и возвращения Лесли. Я чувствовал, как «зеро» тащит вздувшейся водой. Только часа через два я смог выбраться из машины. Я стащил с себя изодранную рубашку (куртку забрал Лесли), умылся над ворчащим быстрым ручьем и проверил «магнум». Хотелось есть, уши терзало непонятное поскрипывание. Я догадался: брошенный на поляне микрофон еще работал…

5

Всю поляну забросало сорванными с деревьев листьями.

Преодолевая сердцебиение, задыхаясь в тягучих душных испарениях, я брел чуть не по колено в сыром месиве. Увяжись за мной хищник, я бы не смог ни убежать, ни отбиться. Но именно беспомощность сделала меня агрессивным. Я не раздумывая выстрелил в показавшийся мне подозрительным куст и едва не поплатился за это. Нечто вроде страуса – голое, лишенное оперения – чуть не снесло меня с ног. В передних конечностях, рахитичных по сравнению с нижними, это мерзкое существо сжимало то ли продолговатое серое яйцо, то ли крупную шишку. Клыков я не увидел, морда заканчивалась клювом, как у попугая, и выглядел уродец столь вызывающе, что я отступил.

Должен признать, этот мир был заселен густо. Я то и дело наталкивался на ведущие в сторону лагуны следы.

Трудно было не оценить преимущество снабженных перепонками крепких птичьих лап, но не думаю, что следы эти были оставлены птицами. В просвете ветвей, вдали, под короткой пальмой, похожей на саговую, я увидел наконец обладателя этих страшных лап, как две капли воды похожего на подаренную мне Джой игрушку.

Игуанодон.

Я вспомнил даже название.

Кто-то из философов определил человека как двуногое существо, лишенное перьев.

Остроумная формулировка, но философ, несомненно, отказался бы от нее, явись перед ним игуанодон. Голый, как черная рубчатая дыня, поставленная на треножник птичьих лап и крокодильего хвоста, игуанодон медлительно и важно поедал листья саговника, пригибая ветки ко рту передними лапами. Почему-то я вспомнил короля зубной пасты мистера Гэмбла. Он был тучен и любил развлекаться с постоянно меняющимися секретаршами. Однажды он обратился в Консультацию с жалобами на утечку конфиденциальной информации. А секретарши мистера Гэмбла жаловались, что в кабинете их работодателя «крокодил смотрит на них странно». В великолепно выполненном чучеле, подаренном на юбилей мистера Гэмбла, Джек Берримен и обнаружил миниатюрные телекамеры.

…А вдали, в узком, вдающемся в лес заливчике, возилось в развалах сырого ила еще более причудливое, еще более крупное существо. Оно было поистине огромно, а шея так длинна, что, встав на задние лапы, запросто могло заглянуть в окно третьего этажа Консультации. Если бы такое случилось, подумал я, шеф сильно бы изумился. Обляпанный серым илом, зеленой слизью и водорослями, хозяин лагуны мрачно бултыхался на мелководье. Всем своим видом он утверждал: я огромен! Я огромен! Трогать меня нельзя!

Одно меня утешало: гиганты, угрожающие мне, вымрут задолго до моего рождения.

6

На Джека Берримена, точнее, на то, что от него осталось, я наткнулся случайно.

Полуобглоданный скелет уже пророс травой. Здесь же валялся заржавевший «магнум». Толкнув носком ботинка рассыпавшуюся фалангу, я заметил, что в траве что-то тускло сверкнуло.

Серебряное кольцо.

Сунув его в карман, я выпрямился.

Я хотел закопать останки в землю, но заработал микрофон, оставленный мной на поляне.

«Это Миллер, – услышал я голос Лесли. – Настоящего Ла Пара напоили. Чем-то не очень качественным. Он сам сообщил об этом в полицию. Миллер – настырный парень, я его знаю. Но на этот раз он влип. А жаль. Правда жаль. Я предлагал ему бросить грязный бизнес».

«Отказался?»

«У него уже тогда не было выбора».

«Черт с ним, – заметил напарник Лесли. – Взгляни, как поработала гроза. «Зеро» снесло в овраг. Дай мне ключи. – Послышался грохот, царапанье по металлу. – Ну вот, все в порядке. Я поставил аккумуляторы. Теперь «зеро» можно гонять, как электропоезд. Сейф фирмы «Трэвел» – юрский период и обратно. Не потеряешься».

Сейф – юрский период!

Значит, если я отобью машину, вернуться все равно можно будет только в сейф фирмы?

«Держу пари, что твой приятель уже загнулся. – Напарник Лесли подло хихикнул. – Он утонул в болоте. А может, попал под молнию или напоролся на какую-нибудь ядовитую тварь. Смотри, какой паук затаился на этой ветке. У него глаза как чашки. Дай мне автомат, я пройдусь по поляне».

«Пошли вместе. Ведь этого мира не видел еще ни один человек».

«Видели, – засмеялся напарник Лесли. – Двое».

Они засмеялись.

Что ж, решил я, охота началась.

Мерзкая тварь, похожая на голого страуса, вновь выглянула из-за куста.

Она наблюдала за мной, бессмысленно тараща прикрытые мутными пленками глаза. Я не стал ссориться с тварью, просто обошел ее. На самой опушке я залег, потому что увидел номерную машину. «Зеро» все еще валялась в овраге. Если я ее угоню, решил я, не исключен вариант торговли с фирмой «Трэвел».

Услышав выстрелы на берегу лагуны, я вновь, как вчера в баре, почувствовал на языке кислый привкус металла. Выругавшись, набросился на большую машину. Рвал провода. Рукоятью «магнума» дробил детали, крошил стекло.

Конструируйте! Изобретайте! Времени у вас теперь много – миллионы лет до появления человека. Жгите костры, выплавляйте медь, ставьте изоляцию из брони динозавров!

Только когда меня здорово долбануло током, я остановился. Большая машина больше ни на что не годилась. Убедившись в этом, я спустился к «зеро» и захлопнул за собой люк.

Рычаг легко пошел на меня.

И сразу пришла боль…

7

Реакция – вот что меня не раз выручало.

Когда машина Парка со страшным хлюпающим звуком вынырнула из времени, я выбросился наружу. К моему изумлению, это случилось вовсе не в сейфе, а почти посредине широкого, обходящего высокие кирпичные стены фирмы «Трэвел» шоссе. «Ну да, – мгновенно дошло до меня, – это как раз то расстояние, на которое откатило машину ливнем».

Из-за поворота с ревом вылетел бензовоз.

Скорость он набрал порядочную, и, поняв, что сейчас произойдет, я не раздумывая прыгнул через обочину. Взрывная волна, догнав, жестко толкнула меня в спину и опалила неимоверным жаром. За спиной, над шоссе, сразу встал черный, пронизанный белыми молниями столб. Резво захлопотало, треща, всепожирающее пламя, и в этот костер одна за другой влетели еще три грузовые машины.

Поднявшись с обочины, ободранный, закопченный, я, прихрамывая, побрел вдоль мгновенно возникшей пробки. Никто на меня не смотрел. Все смотрели на огонь – одни со страхом и тревогой, другие с жадным, болезненным любопытством. Проскользнув к оставленному водителем «кадиллаку», я сел за руль и выжал акселератор. Кто-то изумленно уставился на меня из-за стекла соседней «дакоты».

Я замер. Это был я!

Ну да, конечно! Это я!

Это я вернулся из прошлого прямо в то утро, когда акция против фирмы «Трэвел» только замышлялась. Я отчетливо вспомнил пробку, забившую шоссе, дымящий, как вулкан, бензовоз. Я это уже видел! В ревущем огне погибла «зеро», но мне повезло, я выскочил из машины. «Кретин! – хотел я крикнуть своему двойнику. – Зачем тебе связываться с фирмой «Трэвел»? Ничего, кроме трупов…»

Но я не крикнул.

Просто перестал спешить.

Если это впрямь то самое утро, значит, тот Миллер еще ничего не знает, и я ничем не могу ему помочь. Он заберет документы у шефа, он даст обещание людям Фила Номмена, попадет в кабинет инженера Формена, угонит машину Парка.

Нет, я не хотел вступать в контакт с самим собой – с тем, каким я был вчера утром. Но, остановившись у ближайшего автомата, позвонил.

– У Хэссопа.

Я произнес только два слова.

И опять до меня дошло: это тоже было.

Наверное, на этот звонок так странно отреагировала вчера Гелена. Наверное, вот этот самый звонок вдохновил шефа. Я жал на газ, встречные водители на мгновение цепенели. Их пугало мое лицо – исцарапанное, закопченное. Они пугались бы еще сильнее, знай, откуда я сумел убежать.

8

– Ax, Эл, грешен и я. Меня никогда не отпускало подспудное чувство, что наша профессия, как бы это сказать, не совсем настоящая. – Доктор Хэссоп, тощий, как мумия, помог мне содрать прилипшие к коже грязные лохмотья рубахи. – Хотя упорядочивать информацию все равно кому-то нужно. – Он поднял глаза на украшающую кабинет гравюру.

Король в мантии, с жезлом в руке… Высокая королева с цветком… Рыжая лисица, прыгающая через огонь… Старик, раздувающий пламя… Вдали замок с каменными башнями…

Вздохнув, он включил приемник.

Хриплый бас Гарри Шледера ударил в уши. Гарри Шледер выл, вопил, хрипел, вымаливал прощение.

«Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо, – выл он. – Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу. Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О-о-о! – вопил Гарри Шледер. – Почему мое имя так смрадно? Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога? Я чист, чист, чист! – вопил Гарри Шледер. – Я чист чистотой феникса!»

– Тебе не мешает?

Я махнул рукой и побрел в ванную.

Доктор Хэссоп тоже притащился туда и пристроился на краю ванны.

– Эл, ты никогда не задумывался над тем, почему человек мыслящий так резко разделен на нашей планете на несколько весьма отличных друг от друга видов?

– С точки зрения кролика или тигра, – злобно возразил я, намыливаясь, – это, наверное, не совсем так.

Доктор Хэссоп фыркнул:

– Даже в этой ванной сейчас находится два разных вида людей. Я представляю более древний, почти вымерший, а ты – новый, который, подозреваю, скоро окончательно завоюет планету. Мы ведь действительно разные люди, Эл. Мы не можем не быть разными. Такие, как я, годами валялись в сырых окопах, жили нелепой надеждой возвращения в чистый мир. Это не могло не изменить нас. И изменения коснулись как раз того странного и загадочного, что передается от одного человека к другому вместе с его кровью и плотью, но никогда при этом не является ни тем ни другим. Понимаешь? Как электричество. Все ведь знают, что оно зажигает лампу, вертит колеса поездов и турбины, но никто не может сказать, как оно выглядит. Разрушенные дома, Эл, можно восстановить, вместо потопленных кораблей построить новые, вот только человека нельзя ни вернуть, ни восстановить… – Доктор Хэссоп усмехнулся: – Соорудить человека в общем проще простого, и, уж конечно, проще, чем, скажем, срубить дом или вырезать деревянную табакерку, но некоторые вещи, делающие человека человеком, никак соорудить нельзя. Те, кто, как я, пережил Первую мировую войну, эпидемию испанки, Великий кризис и Большой бум, кто, как я, видел результаты Второй мировой и остался все-таки жив, все мы сейчас – ископаемые, нечто вроде шумерских городов или римского Колизея. Понимаешь? Я говорю это потому, что, гуляя по улицам, обращаю внимание не только на рекламу. Я обращаю внимание на людей. Вот мне и кажется, что они сейчас – другие…

– О чем это вы?

– Мой вид, – терпеливо пояснил доктор Хэссоп, – развивался более миллиона лет. Он питался личинками и жуками, зернами и кореньями, мясом и рыбой, он испытывал голод и жажду. Руки и мозг, способные изменять мир, сделали человека человеком, но те же руки и мозг отняли у нас природу. Наша жизнь нынче отдана на откуп машинам. А ведь люди моего вида, Эл, участвовали в создании так называемой культуры непосредственно. Каменотес, ремесленник, ученый. А вот ваш вид, Эл, утрачивает связь с вещами. Даже свою любимую машину вы замечаете лишь тогда, когда она останавливается. Цветение яблони и восход солнца над океаном оставляют вас равнодушными. Люди, подобные мне, знали истинный вкус хлеба и соли. Они умели любоваться цветком, восходом или прибоем. Они не знали точно, что именно связывает их с цветущим деревом, но они чувствовали, догадывались, что такая связь есть. А вы, Эл, едите химию, пьете химию, дышите химией. Ваши фрукты давно утратили естественный вкус, а ведь когда-то они были такими же шедеврами природы, как мозг Шекспира и Леонардо. Понимаешь? Вы – другие. Не умея воссоздать даже самого крошечного и глупого моллюска, вы научились разрушать целые миры…

– У нас были достойные учителя, – хмыкнул я. И добавил: – Вы что же, принимаете меня за идиота?

– Нет, Эл, ты не идиот. К твоему счастью, жизнь твоих родителей текла ровно, щитовидная железа у тебя в порядке, организм в меру напитан йодом, эндокринные железы функционируют нормально. Я военный врач, можешь мне верить. Ты получил совершенный организм, я не первый год слежу за его работой. Твоя кожа не пигментирована до черноты, и адисонова болезнь тебя минула. Ты совершенно нормален, Эл, и все же нормален не в нашем смысле…

– Замолчите! – ударил я кулаком по воде.

– Ладно, – сказал он и медленно вышел из ванной.

9

Не в пример доктору Хэссопу, шеф заявил:

– Это было твое самое короткое дело, Эл! Поздравляю. Такого эффекта я даже не ожидал.

Я не знал, о каком эффекте он говорит. И попросил:

– Включите усилитель звука…

Они переглянулись.

Но ведь я был победителем.

Они, естественно, готовы были выполнить любое условие.

Ничего не объясняя, я подключил к усилителю записывающее устройство, вмонтированное в серебряное кольцо Джека Берримена.

Шорох, поскрипывание.

Может, Джек полз?

Сдержанный стон.

Я снова чувствовал вкус металла во рту.

Наверное, Джек был ранен. Мы услышали грохот выстрела. Судя по звуку, стрелял сам Джек. Он задыхался. Еще один выстрел, и кабинет шефа взорвал вопль отчаявшегося, вконец загнанного человека. Он был ужасен, в нем не осталось ничего человеческого. «Господи! Господи! Господи! Господи! – вопил Джек Берримен, лучший профессионал Консультации. – Господи! Господи! Господи! Господи! – Он вопил как заведенный одни и те же слова. – Господи! Господи! Господи! Господи!» И пока пленка не кончилась, мы слышали только этот постепенно стихающий, переходящий в стон вопль: «Господи! Господи! Господи! Господи!»

Доктор Хэссоп потрясенно уставился на меня.

Шеф покачал головой и протянул вечное перо и бумагу.

Я усмехнулся. Шеф ждал отчета. Он даже не спросил, что случилось с Джеком.

Но этой усмешкой я и ограничился. Удобнее сел за стол и положил перед собой лист бумаги. О чем, собственно, писать? О страхе? О газетах, которые то с удовольствием, то с тревогой, но всегда без иронии рассказывают подписчикам об устройствах, превращающих любую энергетическую цепь в источник информации? Эти же газеты с удовольствием описывают разнообразные орудия тайной войны. Черт побери! За мизерную сумму действительно можно купить миниатюрное записывающее устройство, которое тут же самоуничтожится, если вдруг не ты, а кто-то чужой решит воспользоваться твоими записями.

Тайная, жестокая, нескончаемая война, объявленная самим себе.

Мы упорно движемся к обществу, полностью лишенному частной жизни.

Может, это и имел в виду доктор Хэссоп, говоря о разных видах людей? Ведь если люди перестают верить во всех и вся, разве это не конец?

– Я вступил в контакт с людьми Фила Номмена, – сообщил я шефу.

– Знаю, – кивнул он. – Я догадывался.

– Мне нельзя оставаться в городе.

– Тебе и не надо оставаться. Нужная документация уже у нас.

– Но я не добыл никакой документации.

– Этим занималась Джой. У каждого свое задание. Ты здорово прикрыл ее, Эл. Она будет рада это услышать.

Рада… Я усмехнулся.

Первым пал Берримен… Потом инженер Нил Формен… Затем охранник, стоявший перед сейфом… Еще двоих я оставил в юрских болотах… Сюда же следует приплюсовать дежурного с электронного поста фирмы «Трэвел» и погибших на шоссе водителей…

« У тебя добрые руки… »

Я коротко набросал на бумаге детали проведенной акции.

– Кто говорил с вами по телефону, когда я находился вчера в вашем разборном кабинете?

– Да ты же и говорил, Эл! – Шефа обуяла эйфория. – Ты замкнул петлю времени.

– Что вы собираетесь делать с добытой Джой документацией? Ее же нельзя кому-то продать. Фирма «Трэвел» не потерпит этого.

– Поэтому мы и продадим документацию именно фирме «Трэвел».

Он засмеялся и выложил передо мной паспорт, авиабилет и кучу кредитных карт.

– Ближайшим бортом, Эл, ты улетишь в Европу.

– Что мне там делать?

– Отдыхать! – Он произнес это как приказ. – Всего только отдыхать, Эл! Лежать на песке, смотреть в небо. Нам всем есть что вспомнить, правда?

10

Пройдя паспортный контроль, я заглянул в бар.

Отыскивая в кармане кредитную карту, наткнулся на что-то твердое.

Развернув мягкую папиросную бумагу, с изумлением увидел нежно-желтые листочки гинкго, похожие на крошечные сердечки, чуть-чуть уже тронутые увяданием, и розоватую, подобранную с песков юрского пляжа раковину. На бумажке доктор Хэссоп разборчиво написал: «Астарта субморфоза – пластинчатожаберное мелких юрских морей».

Когда он успел это определить?

Я выругался и бросил раковину в урну. Лист гинкго прилип к моей потной ладони. Я брезгливо сдул его, и, вращаясь, как крошечный бумеранг, он тоже полетел в урну.

Это странно подействовало на меня. Я бросился к выходу. И такая тоска раздирала мое сердце, что я не сразу заметил двух хмурых коренастых парней, медленно поднявшихся за мной на борт прогревающего турбины «боинга»…

Приговоренный

Зовите меня Израил.

Г. Мелвилл

Глава 1

1

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Голос Джека Берримена, великого профессионала, голос человека, сломленного судьбой, голос, полный ужаса, боли, отчаяния, взывал из бездны. И он взывал ко мне, а не к Господу. Ведь это я, а не Господь дышал тяжелым влажным воздухом юрского периода, прятался под беннетитами и ловил в ладонь листочки гинкго, похожие на сердце. И это я всплыл, а не Джек Берримен. Он утонул в океане времен, как утонули в том же океане Лесли и его напарник.

Вскрыв банку пива, я вытянул ноги в проходе между рядами кресел.

Я мог лететь сейчас над океаном, но в последний момент сменил рейс.

Я не хотел в Европу, меня туда не манило. Затеряться можно и в Питтсильвании, или в краю нижнего Пидмонта, или в Калифорнии, жаркой, как печь. Мне все равно, отличаются кучевые облака Европы от кучевых облаков, плывущих над краем каштанов, над дельтой Отца вод или над лесами мормонов. И там и там, тронутые грозовой чернью, они в любой момент могут пролиться дождем. Мне все казалось одинаково отвратительным. Я все и всех ненавидел.

«Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Я не мог смириться с тем, что Джек не вернется.

В свое время на Джека было заведено не одно судебное дело, много раз в него стреляли, он попадал в тяжелые аварии; несколько весьма мощных компаний не без оснований подозревали, что Джек тайно побывал в святая святых их самых секретных отделов; в двадцати странах Джек получил патенты на изобретения в области химии и электроники, при этом мало кто знал, что элегантный инженер Д. К. Берримен умеет разбираться не только в сложнейших электронных схемах, но и в сложнейших тайнах человеческой психологии; он водил все виды транспорта и умел пользоваться любым оружием.

Умел…

Я сжимал зубы.

Белые кучевые облака медленно текли под крыльями самолета.

Когда за тобой следят, ты чувствуешь себя необычно. Ты еще не знаешь, в чем дело, но интуиция уже подсказывает – что-то не так. Ты вдруг становишься не совсем таким, как обычно. Ни один человек в мире, за исключением доктора Хэссопа, не мог знать, где я сейчас нахожусь, а мой главный противник Лесли – тот вообще был отделен от меня десятками миллионов лет, но я чувствовал холодный неуют.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Кто-то из пассажиров, проходя мимо, споткнулся, на мгновение коснувшись моего плеча.

– Простите.

Я поднял голову.

Темные очки, темный костюм, строгий галстук. Загорелое лицо, открытая улыбка. В общем ничего особенного. Разве что глаза за темными очками. Цепкие, быстрые. Но когда я выставил большой палец, неизвестный расцвел.

Он страдал от своей неловкости.

Проводив его взглядом, я глянул на дорожку, уложенную между рядами кресел.

Идеальная работа – нигде ни морщинки. Дерьмо! Как можно споткнуться на столь ровном месте? Я был полон ненависти. Голос Джека Берримена, хриплый голос умирающего профессионала, рвал мне душу. Никакими силами я не мог выбросить его из памяти.

Я вновь увидел человека, насторожившего меня, – он возвращался из туалета.

На этот раз он прошел мимо, даже не повернув головы. Именно равнодушие наводило на мысль, что он помнил о только что случившемся и для него, скорее всего, это не было случайностью. Трудно ли обронить на сидящего человека микроскопического электронного «клопа»? «Мозлер рисерч» и «Кэл корпорейшн» выпускают надежную технику. Незаметный «клоп» может держаться даже на зеркальной поверхности, а сигнал, испускаемый им, улавливается на расстоянии до сорока миль. Где я ни буду, люди, интересующиеся мной, всегда будут знать, где я.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я не знал, на кого может работать человек со столь благожелательным голосом, но он не понравился мне. Так же как его сосед, почему-то не снявший плащ. Его квадратная физиономия будила во мне бешенство. Я не собирался терпеть опекунов, на кого бы они ни работали. Никто в мире не имел права знать, кто я и куда лечу. Никто, проходя мимо, не имел права меня касаться. Конечно, произошедшее могло быть случайностью, но я никогда не верил случайностям.

Ладно, решил я, займусь опекунами в порту дозаправки.

У меня будет около сорока минут. Это не мало.

2

Я правильно оценил поведение опекунов.

Нацепив «клопа», они потеряли всякий интерес к моей персоне. Я их больше не интересовал. До этого я занимал все их мысли, теперь они позволили себе расслабиться и в порту дозаправки фундаментально утвердились в баре. Конечно, ошибка не исключалась, повторил я себе, но лучше перестраховаться. Я мог сменить одежду в любом из магазинчиков, заполнявших аэропорт, но это бросилось бы в глаза, а я не хотел раскрываться. Я злился, прохаживаясь перед витринами с жареным миндалем, апельсинами, тряпками и оптикой, злился, обходя парикмахерские и бары – в шумной толпе не чувствуешь себя одиноким. Когда-то Беллингер – писатель, которого я сам опекал, – спросил: «Ты считаешь себя некоей величиной?» Официально я числился всего лишь его садовником. Но даже в шкуре садовника я чувствовал себя некоей величиной, я не мог позволить держать себя на привязи.

Еще раз заглянув в бар, я убедился, что мои опекуны никуда не торопятся.

По узкой лестнице я поднялся в служебный коридор аэропорта. Мне нечего было тут делать, но я чувствовал, что именно здесь можно решить некую проблему.

Лампы дневного света, плевательница в углу, двери без табличек.

Одна из дверей открылась. Темнокожий мужчина, флип наверное, в джинсах, в рабочей куртке, приподнял очки и близоруко всмотрелся в меня:

– Кого-то ищете?

– Дженкинса.

– А кто это?

Я пожал плечами. Меня интересовал не мифический Дженкинс, а одежда флипа. Кажется, она была примерно моего размера.

– Вы здесь один?

Он опустил очки на полагающееся им место и нахмурился:

– Вам не следует здесь оставаться.

– Конечно. Я знаю, – коротко ответил я и также коротко ударил ладонью по его беззащитному горлу.

Минут пять, а то и больше этот человек проведет в забытье. А когда очнется, многое покажется ему удивительным. Его тряпки, например, совершенно не стоили моего нового твидового костюма, который я на него натянул, предварительно очистив карманы. А вот когда, привлеченные сигналами «клопа», к нему явятся ребята из самолета, он еще раз здорово удивится.

3

Из первой телефонной будки я позвонил доктору Хэссопу.

– Меня ведут, – сказал я, не тратя времени на объяснения. – Я полностью меняю планы.

– Прямо сейчас?

Еще бы! Я знал, что его волнует. Меняя планы, я уходил из его поля зрения.

– К черту горы, – намекнул я. – Океан успокаивает не хуже.

Доктор Хэссоп все понял.

– Тебе будет полезен Пан.

Вот и все, что он сказал. Но я понял доктора Хэссопа.

Глава 2

1

Пять дней я мотался по океанскому побережью, выясняя, не тянется ли за мной хвост. Автобусы, попутные грузовики, даже катер – машин в прокате я не брал и ночевал в полупустых кемпингах. Осень подмела плоские холодные пляжи. Сезон закончился. Наверное, я напоминал вялую и злую осеннюю муху, не знающую, куда себя деть.

Пасмурным днем я добрался до безымянного мыса, ошеломившего меня крутизной обрывов и абсолютной пустотой нескольких деревянных домиков, принадлежавших некоему Пану. Океан накатывал на скалы, вымывая хитрые гроты. Неумолчный грохот, писк чаек, шипение пены.

– Найдется местечко для одинокого человека? – спросил я, выкладывая на стойку удостоверение на имя Л. У. Смита, инспектора перевозок.

– Почему нет? – Пан ухмыльнулся.

Не думаю, что его предупреждали о моем появлении. Так не делается. Он не знал, не мог знать меня. Просто сезон закончен, он честно предупредил: много не накупаетесь, но на берегу можно посидеть, солнечные дни еще будут.

– К тому же сэкономите, – объявил он, – я не стану обдирать вас. как обыкновенного летнего туриста.

– Конечно. Я турист осенний.

– Улавливаете разницу, – одобрил Пан. – Но если втайне думаете о развлечениях, считайте, вам не повезло. Эти края, они для философов. Милях в двадцати есть городишко, но он вам не понравится. Не городишко, а сплошное отделение полиции нравов. А чуть ближе по берегу разбили лагерь зеленые. Ну, эти ребята из Гринписа, не путать с ребятами другого цвета. С ними рюмочку не опрокинешь – собирают дохлую рыбу и митингуют. Предполагаю, какой-то особый вид эксгибиционизма.

– Мне это все равно.

– Но деньги вперед.

Похоже, Пан не удивился моему выбору.

У него были колючие голубые глаза – как звездочки в пасмурном небе. С отъездом последнего своего постояльца он бросил бриться. Но мизантропом я не мог его назвать. Обсудив условия, он сам предложил мне пузатый стаканчик вполне приличного джина.

2

Несколько дней я отсыпался в домике над крутым обрывом.

Тесно, иногда душновато, зато можно запирать дверь, и не сильно подберешься к домику, не нашумев. На узкий пляж вниз вела единственная узкая тропинка. Раскинувшись на плоской базальтовой плите, хорошо прогретой солнцем, я часами мог глядеть на тропинку. Когда-то, миллион лет назад, вот по таким тропинкам поднимались на сушу наши далекие предки. Понятно, я не считал так буквально, это всего лишь образ. Но все мы действительно вышли из океана. Не знаю, что повлия