Book: Преданное прошлое



Преданное прошлое

Джейн Джонсон

Преданное прошлое

Посвящается Абделю

ГЛАВА 1

Достопочтенным лордам,

членам высокочтимого

Тайного совета Его Величества

Срочно, весьма срочно

Плимут, 18 апреля в восемь часов пополудни, Томас Сили, мэр города


С позволения ваших милостей почтительнейше доношу, что сего дня получил я сообщение о некоих турках, маврах и голландцах из Сале в Берберии, каковые плавают у наших берегов, грабя рыбаков, какие только попадут им в руки, как следует из расследования, проведенного неким Уильямом Найтом, чьему рапорту я склонен полностью доверять, поскольку два рыбацких судна, упомянутые в его депеше, были недавно обнаружены плавающими в море, не имея на борту ни людей, ни груза, ни снастей…

Помимо вышеуказанного, я получил достоверные сведения о тридцати кораблях из Сале, каковые ныне готовятся к нападению на берега Англии в начале лета, и ежели не будут приняты спешные меры для предотвращения сего, они принесут нам множество бедствий.

Исходя из вышеизложенного я счел своим долгом предуведомить о сем ваши милости.

При сем остаюсь покорнейшим слугой

ваших милостей,

Сили, мэр Плимута

Плимут, в 18-й день апреля 1625 г.



На свете существует всего лишь две-три действительно трогательные человеческие истории, они повторяются бесконечно, и всякий раз с такой страстностью и остротой, словно никогда раньше ничего подобного не случалось. А на самом деле это все те же пять нот, которые жаворонки поют на протяжении тысячелетий».

Я нацарапала это в своей записной книжке после прочтения одного романа, который одолела за предыдущую ночь, перед тем как должна была встретиться с Майклом, и уже предвкушала, как вставлю эту сентенцию в нашу беседу за ужином, хотя заранее знала, как он отреагирует (наверняка негативно, даже резко отрицательно — он всегда скептически относился ко всему, что хотя бы приблизительно можно было бы счесть «романтическим»).

Он преподавал в университете европейскую литературу, и в свои лекции привносил незыблемые и непреклонные постструктуралистские установки, словно книги — как бы мясо, предназначенное для разделки на колоде мясника, всего лишь мышцы и жилы, кости и хрящи, которые требуется ободрать, разделать и рассортировать.

Майкл же со своей стороны находил мое отношение к литературе как к предмету слишком эмоциональным и лишенным научной строгости. Это означало, что в самом начале отношений у нас произошел чрезвычайно яростный спор, который настолько задел меня лично, что почти довел до слез, но теперь, семь лет спустя, мы научились кусать друг друга вполне добродушно. Как бы то ни было, это внесло в наши отношения некоторое разнообразие и отвлекло от обсуждений (или уклонения от обсуждений) проблем с его женой Анной или нашего будущего.

Для начала следует заметить, что мне было довольно тяжело жить, видясь лишь урывками и в состоянии полной неопределенности насчет будущего, но понемногу я привыкла к такому положению, так что ныне моя жизнь приобрела некоторую определенность и упорядоченность. Конечно, она стала несколько ограниченной, лишенной того, что многие считают неотъемлемой ее частью, но меня это вполне устраивало. Во всяком случае, именно так я твердила сама себе.

К ужину я оделась, продумав все до мелочей: блузка из жатого шелка, шитая на заказ черная юбка до колен, чулки (Майкл, как и следует ожидать от подобного человека, истинный мужчина в своих предпочтениях), замшевые туфли со шнуровкой по щиколотку, в которых мне с большим трудом удастся пройти полмили до ресторана и столько же обратно. И моя любимая вышитая шаль: яркие анютины глазки по тончайшему синему кашемиру.

Я всегда утверждала, что для того, чтобы стать хорошей вышивальщицей, нужно быть оптимисткой. Большая вещь (например, шаль) может потребовать от шести месяцев до года вдохновенного и целенаправленного труда. И упорства тоже. Даже упрямства, как у альпиниста: один осторожный и тщательно выверенный шаг за другим. Главное, не паниковать при мысли о том, насколько огромна стоящая перед тобой задача и насколько опасны скрытые провалы и снежные лавины. Вы, конечно, можете подумать, что я преувеличиваю трудности этой работы — подумаешь, кусок ткани, иголка и нитка — ну что тут особенного? Но когда истратишь целое состояние на хороший отрез кашемира и еще столько же на шелк, или если бедная девушка уже на грани нервного срыва, потому что день свадьбы приближается, а вещь не готова, или если работу нужно представить на выставку, а она не закончена и предстоит еще не только продумать дизайн и спланировать работу, но и сделать тысячи стежков — тут, могу вам точно сказать, напряжение становится весьма ощутимым.

Встретиться мы должны были в «Инотека тури», популярном ресторане тосканской кухни, расположенном у южного конца моста Патни, — туда мы обычно отправляемся, когда желаем что-нибудь отпраздновать. Но сейчас никаких дней рождения не предвиделось, как и повышений по службе или публикаций; во всяком случае, мне ни о чем подобном известно не было. Повышения по службе лично мне ожидать трудно, поскольку у меня собственный бизнес; правда, само слово «бизнес» в известной мере является натяжкой по отношению к предприятию, осуществляемому одной-единственной женщиной в крошечном магазинчике товаров ручной работы в торговом комплексе «Севен дайалз». Для меня этот магазинчик был в большей мере потворством собственным увлечениям, чем средством зарабатывания денег. Пять лет назад умерла одна из моих тетушек, оставив мне вполне приличное состояние. Пару лет спустя за нею последовала и мама, а я была единственным ребенком. В результате оплата аренды магазина свалилась на меня; договор на его аренду истекал менее чем через год, а я так еще и не решила, что делать, когда истечет этот срок. Я получала больше денег за счет комиссионных от продаж чужих работ, чем от этого так называемого бизнеса, и даже при всем при этом связанные с шитьем заботы были в значительной степени просто способом убить время, делая стежок за стежком в ожидании следующего свидания с Майклом.

Я оказалась на месте слишком рано. Говорят, в отношениях между двумя людьми всю инициативу обычно берет на себя один; в нашем случае на мою долю приходится процентов семьдесят. Отчасти это результат сложившихся обстоятельств, отчасти темперамента, как моего, так и Майкла. Он по большей части держится отстраненно от остального мира; я же всегда щедро выплескиваю эмоции.

Я села спиной к стене, разглядывая посетителей ресторана, словно зевака, забредший в зоопарк. В основном здесь были парочки лет тридцати и старше, такие же, как мы сами: хорошо зарабатывающие, хорошо одетые, говорящие на хорошем, правильном языке, пусть и слишком громко. До меня долетали обрывки разговоров:

— Как ты думаешьб что такое, fagioli occhiata di Colfiorito?1

— Как это грустно насчет Джастина и Элис… такая прелестная пара… и что они будут делать с домом?

— А как тебе идея поехать в следующем месяце в Марракеш? Или снова хочешь во Флоренцию?

Милые, нормальные, всем довольные люди, имеющие хорошую работу, достаточно денег и счастливые в браке; живущие размеренной, удобной, хорошо организованной жизнью. Не то что я. Я разглядывала их, плавающих в золотистом свете, и гадала, что могут подумать обо мне, сидящей рядом — в самом лучшем белье, новых чулках и в туфлях на высоких каблуках — и дожидающейся, когда явится муж моей когда-то лучшей подруги.

«Вероятно, решат, что я жутко всем им завидую», — подсказал гадкий голосок у меня в голове.

Надеюсь, что нет.

Но где же наконец Майкл?! Уже двадцать минут девятого, а ему к одиннадцати надо быть дома, как он всегда подчеркивает. Быстрый ужин, поспешный перепихон: это самое большее, на что я могу надеяться; а может, и на это не стоит рассчитывать. Чувствуя, как убегают драгоценные секунды, я начала беспокоиться. Я не позволяла себе раньше подумать о причинах, подвигнувших его назначить встречу в «Инотеке». Ресторан был дорогой, в такие места не отправляются из одного только каприза; во всяком случае, не с жалованьем преподавателя на полставки, которое дополняет нерегулярная, от случая к случаю, перепродажа антикварных книг. Это не для такого человека, как Майкл, всегда очень сдержанного в расходах.

Я отвлеклась от этой загадки, заказав сомелье бутылку «Рокка рубина», после чего уселась поудобнее, обхватив ладонями бокал — гигантский, как кубок, прямо настоящая чаша святого Грааля, — и принялась дожидаться прибытия моего весьма посредственного и полного изъянов сэра Ланселота. В свете свечей содержимое бокала отсвечивало красным, прямо как свежая кровь.

И вот он наконец ворвался сквозь вращающуюся дверь — волосы взъерошены, щеки горят, словно бежал всю дорогу от станции метро «Патни». Майкл нетерпеливо задергал плечами, высвобождаясь из своего пальто, перекладывая атташе-кейс и черный пластиковый пакет из одной руки в другую в попытке побыстрее вытащить руки из рукавов, и наконец подбежал к столику. Оскалившись в какой-то безумной улыбке, но избегая смотреть мне прямо в глаза, быстренько чмокнул меня в щеку и сел на стул, который услужливо пододвинул официант.

— Извини, я опоздал. Давай побыстрее все закажем, ладно? А то мне надо быть дома…

— …к одиннадцати, помню. — Я подавила вздох. — Трудный день выдался?

Было бы совсем неплохо выяснить, зачем мы здесь оказались, так сказать, сразу перейти к сути дела, но Майкл с головой ушел в изучение меню, тщательно исследуя список блюд и стараясь определить, какое из них обещает максимальную отдачу за назначенную за него цену.

— Да нет, не особенно, — наконец ответил он. — Обычные идиоты-студенты, сидят как безмозглые овцы и ждут, когда я набью им головы знаниями. Исключая одного не в меру терпеливого всезнайку… старался выпендриться перед девицами, затеяв спор с преподавателем. Ну я его быстро поставил на место.

Я вполне могла себе представить, как Майкл «ставит на место» какого-нибудь наглого юнца, пронзая его сверлящим взглядом и безжалостно срезая в такой манере, которая гарантирует взрыв смеха со стороны студенток.

Женщины просто обожают Майкла. И с этим ничего не поделаешь. То ли все дело в мрачном выражении его лица (и в такой же манере поведения), вечных louche2 шуточках, то ли в блеске сверкающих черных глаз, в жестокой складке вокруг рта или в непрерывно порхающих руках, даже не знаю. Я давно утратила способность разбираться в подобных вещах.

Официант принял наш заказ, и мы остались без каких-либо предлогов для того, чтобы и дальше обмениваться дежурными репликами. Майкл протянул руку через стол и положил свою ладонь на мою, пригвоздив ее к белой скатерти. Мою руку пронзил знакомый электрический разряд сексуального подъема, по всему телу волной прошло возбуждение. Он смотрел на меня очень строго, даже торжественно — настолько торжественно, что мне захотелось рассмеяться. Он сейчас выглядел словно нашкодивший Пак3, решивший покаяться в своих гнусных прегрешениях.

— Мне кажется, — осторожно начал он, уперев взгляд в какую-то точку в паре дюймов слева от меня, — что нам следует прекратить встречаться. По крайней мере на некоторое время.

Ну вот, дождалась! Смех, который давно уже копился у меня внутри, вырвался наконец наружу, совершенно не к месту. Я заметила, что все оборачиваются в нашу сторону.

— Что ты сказал?

— Ты еще молода, — продолжал он. — Если мы расстанемся теперь, вполне сможешь найти себе кого-то другого. Устроиться. Завести семью.

Майкл терпеть не мог даже говорить о детях. И тот факт, что он навязывал их мне, лишний раз подтвердил, что он решил порвать со мной.

— Мы оба уже не слишком молоды, — резко возразила я. — Тебя это касается в первую очередь. — Тут его рука неосознанным жестом потянулась ко лбу. Он уже начал терять волосы, и у него хватало тщеславия и суетности, чтобы беспокоиться на этот счет. Я все последние годы твердила ему, что это не так уж заметно; некоторое время спустя, когда это утверждение стало звучать все более фальшиво, я стала говорить, что так он выглядит гораздо более утонченно и сексуально.

Официант принес заказанные блюда. Ели мы в полном молчании. Вернее, ел в основном Майкл; я же главным образом просто передвигала вилкой по тарелке кусочки краба и linguine4 и все время пила вино.

Наконец тарелки опустели, после чего мы остались сидеть практически в пустоте. Майкл уставился на скатерть, словно само окружающее нас пространство таило какую-то угрозу, потом вдруг странно оживился:

— Вообще-то я кое-что тебе принес, — сообщил он. Взял свой пакет и заглянул внутрь. Я успела заметить, что там лежат два предмета, завернутые в коричневую упаковочную бумагу, почти одинакового размера, словно он купил не один, а целых два прощальных подарка для двух разных женщин. Может, именно так оно и было.

— Боюсь, ее не слишком хорошо завернули. Времени не было, такой уж выдался день. — Он подтолкнул один из этих предметов через стол ко мне. — Но главное — это сам подарок. Нечто вроде memento morí, типа извинения, — добавил он со своей кривой и чувственной улыбочкой, которая так на меня подействовала еще при первой нашей встрече. — Мне очень жаль, понимаешь… Ты уж прости меня… за все.

Ему и впрямь было за что просить прощения, но я не чувствовала сейчас в себе сил, чтобы это ему сказать. Memento morí, помни о смерти. Эта фраза рикошетом отразилась от стенок моего черепа. Я осторожно развернула бумагу, чувствуя, как крабье мясо под соусом чили переворачивается в желудке.

Внутри оказалась книга.

Старинная книга в переплете из коричневой телячьей кожи с простыми украшениями в виде прямых линий на обложке и с четырьмя приподнятыми и закругленными ребрами на корешке, на равных расстояниях друг от друга. Мои пальцы с удовольствием скользнули по переплету, словно это была кожа живого существа. Выкинув из головы все ужасные слова, только что услышанные от Майкла, я занялась книгой: осторожно приподняла обложку, стараясь, чтобы не треснул хрупкий корешок. Открывшаяся титульная страница оказалась выцветшей и покрытой бурыми пятнами.

«Гордость рукодельницы» было напечатано на ней крупными буквами, а ниже более мелко, курсивом:


Здесь приведены некоторые изящные узоры и образцы для надлежащего и аккуратного вышивания золотой или серебряной нитью, а также шелком или шерстяной пряжей, как вам будет угодно и удобно.

Образцы собрал и опубликовал впервые Генри Уорд из Эксетера, Кафедрал-сквер, в 1624году.


А под этим округлым и неустойчивым почерком было добавлено:


Маей кузине Кэт, 27майя 1625 года.


— Ох! — воскликнула я, сраженная древностью и великолепием книги. Оборот титульного листа был украшен изящными виньетками. Я повернула его к свету в тщетной попытке разглядеть узор более подробно.

Майкл, кажется, сказал что-то еще, но что бы это ни было, оно пролетело мимо моих ушей.

— Ох! — снова воскликнула я. — Как необычно!

Пауза. Я ощутила, что над столиком повисло тяжелое молчание, какое требовало хоть какой-то реакции.

— Ты хоть что-то слышала из того, что я тебе говорил?

Я молча уставилась на него, не желая отвечать.

Его черные глаза вдруг стали почти карими. Из них так и сочилась жалость.

— Мне очень жаль, Джулия, — повторил он. — Мы с Анной достигли некоей критической точки в отношениях и на днях имели откровенный разговор. Решили попробовать наладить наш брак, начать все сначала. Я не могу больше с тобой встречаться. Между нами все кончено.

Я лежала в постели, одна, свернувшись клубочком и зажав в руках эту книгу, последнюю в моей жизни вещь, которая еще долго будет напоминать о связи с Майклом. Лежала и всхлипывала. Усталость наконец сморила меня, но сон оказался еще хуже, чем бодрствование: мне снились кошмары. Я просыпалась в полтретьего, в три, потом в четыре, и в голове крутились обрывки сновидений — кровь и раздробленные кости, некто, вопящий от боли, выкрики на языке, которого я не понимала… И самым живым впечатлением была цепочка видений: меня, голую, провели перед толпой незнакомых мужчин, те смеялись, указывая на недостатки моей фигуры, которых было немало. Одним из зевак был Майкл. На нем был длинный плащ с капюшоном, но я узнала голос, когда он заговорил:

— А у этой нет грудей! Зачем вы привели мне женщину, у которой нет грудей?

Я проснулась вся в холодном поту, сгорая от стыда, — жалкое создание, но совершенно не заслуживающее такой судьбы.

При всем при том, униженная и растоптанная, я ощущала какую-то странную отстраненность от виденного, словно это не я подвергалась поруганию и осмеянию, а какая-то совсем другая Джулия Лавэт, далекая и почти незнакомая.

Потом я снова задремала и, если мне снилось что-то еще, ничего не помню. А когда я проснулась окончательно, то обнаружила, что лежу прямо на книге. «Гордость рукодельницы» оставила у меня на спине все четыре отметины от тиснения, как шрамы.




ГЛАВА 2

В дверь позвонили. Майкл пересек комнату, подошел к окну и выглянул. На улице перед входом стоял мужчина, неуклюже переминаясь, словно ему приспичило в туалет. Одет он был слишком тепло для сегодняшней погоды: старое шерстяное пальто и вельветовые брюки. С выгодной для обозрения точки на высоте птичьего полета Майкл впервые заметил, что макушка Стивена почти облысела, если не считать прикрывавшего ее зачеса типа «внутренний заем», — прядь выглядела так, словно ее приклеили. В этой части Сохо Стивен выглядел просто комически. Здесь молодые люди обычно разгуливают по улицам в облегающих рубашках, демонстрируя мускулатуру, в драной джинсе или в коже, светясь понимающими улыбочками, а туристы в поисках сильных ощущений, которые им не дано испытать самим, с опаской заглядывают сюда максимум на часок.

В те времена, когда Майкл только перебрался в эту квартиру, Олд-Комптон-стрит была совсем не такой оживленной и опасной. Теперь же, глядя на молодую жизнь, кипящую внизу, он чувствовал себя так, как будто подглядывает в щелку за вечеринкой, на которую его ни за что не пригласят: он для этого слишком стар и слишком трезв. Особенно теперь, когда он вернулся на прежнюю узкую дорожку и снова стал играть роль верного мужа.

— Стивен! — крикнул он из окна, и когда тот поднял голову, прикрывая глаза от солнца, бросил ему связку ключей: — Держи! Верхний этаж.

Это не просто ключи, а ключи Джулии, подумал Майкл уныло, когда бросал их вниз. Надо было бы вернуть их ей, раз уж все кончено. Но их последнее свидание было таким… словно поставило финальную точку в их отношениях.

Прибытие Стивена Байуотера прервало его размышления.

— А ты мог бы и забежать в магазин, — с упреком заявил Стивен, вытирая пот со лба. — Можно подумать, что до Блумсбери5 отсюда далеко топать. — Он с трудом выбрался из своего тяжелого пальто, словно демонстрируя, как тяжко ему пришлось.

— Не хотелось, чтобы нам кто-то помешал, — быстро ответил Майкл. — Сейчас сам все поймешь. Присядь…

Он сдвинул кипу газет и учебников с сиденья вытертого дивана, очищая место для гостя. Стивен Байуотер с большим сомнением осмотрел вытертую до основы и покрытую пятнами обивку, словно опасался прикасаться к ней своей задницей, потом, с трудом сохраняя равновесие, примостился на краешке, выставив костистые руки и ноги и напоминая при этом богомола.

— Ты не пожалеешь, что пришел, — возбужденно продолжал Майкл. — Взглянешь и сразу все сам поймешь. Это совершенно необыкновенная вещь, настоящее сокровище, уникальная штука! Да что я разглагольствую! Посмотри!

Он достал из черного пластикового пакета небольшой предмет, завернутый в коричневую бумагу, и положил на кофейный столик. Гость осторожно развернул его и вынул немного выцветшую книгу в переплете из телячьей кожи с золотыми блестками, оставшимися от золотого тиснения на корешке. Пробормотав что-то восхищенное, перевернул, осмотрел заднюю обложку, потрепанный обрез, блок и переплет.

— Прекрасная вещь. Шестнадцатый — семнадцатый век. — Он с особой осторожностью поднял обложку, перевернул титульный лист.

— Тысяча шестьсот двадцать четвертый год. Замечательно! «Гордость рукодельницы». Я о ней, конечно, слыхал, но в руки мне она никогда не попадала. Великолепная книга! Немного запачкана, есть следы использования, но в целом просто в отличном состоянии. — Он улыбнулся Майклу, показав зубы, желтые, как у крысы. — Можно заработать несколько гиней, загнав ее какому-нибудь коллекционеру. Где, говоришь, ты ее добыл?

Майкл ничего такого вовсе не говорил.

— Да у приятеля одного. Он распродает имущество своего родственника. — Это была не вся правда. — Загляни внутрь, — нетерпеливо сказал он. — Книга гораздо более интересная и необычная, чем можно подумать…

Он с жадным интересом наблюдал, как букинист дует на страницы, аккуратно отделяя одну от другой и корча при этом разнообразные гримасы.

— Ну что ж, всё на месте, и все образцы узоров, и закладки, всё.

Майкл был поражен:

— И это все, что ты можешь сказать?! Посмотри как следует, это ж уникальная вещь… палимпсест6!

Разве сам не видишь записи от руки, на полях и между рисунками? Их, конечно, трудно разглядеть, это правда, но уж ты-то мог бы и заметить!

Байуотер нахмурился и снова принялся рассматривать книгу. В конце концов он закрыл ее и удивленно уставился на приятеля:

— Да нет, старина, никакой это не палимпсест. Это же бумага, а не пергамент. И нет на ней никаких следов соскребывания и никакого scriptio inferior7, ничего подобного. Маргиналии8 — да, есть, но это ж совсем другое дело! Сам должен знать!

Да-да, маргиналии, написанные собственной рукой автора, — это, несомненно, повысит ее цену, возможно, даже удвоит ее…

— Да не рукой автора, идиот! Там записи, оставленные какой-то девушкой! Это ж уникальный исторический документ, вероятно, бесценный! Очки надень…

Майкл грубо выхватил книгу у букиниста, открыл наугад, судорожно перелистал несколько страниц, словно надеясь, что записи, обнаруженные им вчера, каким-то магическим образом могут возникнуть вновь.

Минуту спустя он положил книгу на столик. Лицо напоминало грозовую тучу.

И бросился к телефону.


ГЛАВА 3

Анну, жену Майкла, я знала еще с университетских времен. Мы тогда именовались «трое amigos9» — я, Анна и моя кузина Элисон — и при этом так сильно отличались друг от друга, насколько такое вообще можно себе представить. Если Анна была маленькой, похожей на куколку, то мы с Элисон являли собой мощных представительниц корнуольского племени, взращенных на молочных продуктах и мясных пирогах. Когда я распускала свои белокурые волосы, то вполне могла сидеть на них. Анна носила короткую черную модельную стрижку; волосы Элисон были длиной до плеч, и они поочередно бывали темно-каштановыми, потом цвета красного дерева, потом ярко-оранжевыми, а потом снова каштановыми — это зависело от того, чем она в данный момент увлекалась: английской литературой или драматическим искусством. Все вместе мы являли собой превосходное символическое подразделение, готовое пробиться сквозь все преграды и препоны учебы в университете и трудности на первых наших рабочих местах по его окончании.

Анна начала работать в книжном магазине, Элисон занялась преподаванием, а я пыталась найти свое место в жизни, меняя бары и кафе.

Мы с Элисон все эти годы веселились на всю катушку — баловались наркотиками, частенько напивались, напропалую трахались, а вот Анна тщательно выстраивала свою жизнь, аккуратно претворяла планы. Она сумела собрать воедино все нити своего прежнего опыта и соткать из них нечто весьма целенаправленное. Она трудилась изо всех сил, и это скоро начало давать плоды. Теперь она успешный редактор журнала мод, ее зарплата составляет целое состояние, хотя по иронии судьбы она была единственной из всех нас, кто в общем-то никогда особо не нуждался в деньгах. Ее семья была достаточно богатой, если судить по тому, что мне удалось узнать, хотя сама Анна всегда оставалась скрытной. Она не распространялась насчет своего происхождения и вообще держалась скромно на фоне всех наших с Элисон финансовых катастроф, случавшихся очень часто и всегда чрезвычайно шумных.

После колледжа мы, конечно же, разбежались в разные стороны, что, я полагаю, было неизбежно. Элисон познакомилась с Эндрю и вышла за него — это для начала. Должна признаться, Эндрю никогда мне не нравился. Он был из породы этаких вечно румяных любителей регби, добродушный и чрезвычайно самоуверенный тип, способный в любой момент цапнуть тебя за коленку или за что-нибудь еще прямо посреди разговора. Зависело это только от того, насколько он на данный момент бухой. И еще у него было совершенно похабное чувство юмора и он не был способен смущаться. Элисон была с ним очень счастлива, по крайней мере некоторое время, и я сделала все от меня зависящее, чтобы с ним подружиться. Они всегда готовы были принять и утешить меня, после того как у меня в очередной раз было разбито сердце очередным неподходящим кандидатом в мужья.

Меня отпаивали спиртным, Элисон всякий раз с негодованием поглядывала на Эндрю, когда тот пытался неуклюже заигрывать со мной, а я и смеялась, и рыдала, и давилась вином. Когда же Эндрю завел роман на стороне и подруга примчалась ко мне вся в слезах, жалуясь, что ее жизнь разбита и никогда уже не наладится, я имела с ним очень серьезный, даже злобный разговор, а потом мы целых два года почти не разговаривали.

И опять-таки по иронии судьбы вскоре после этого я познакомилась с Майклом.

Я отлично все помню. Анна была какая-то запыхавшаяся, то и дело краснела от смущения.

— Джулия, проходи, выпей с нами. Я тебя кое с кем познакомлю. Вообще-то он мой жених.

Да, она умудрилась проделать это втихую от нас. Меня тогда здорово удивила и обидела такая скрытность. И внезапность. В колледже у нее ни единого бойфренда не было. Когда большинство пользовалось вновь обретенной свободой на всю железку, Анна писала бесконечные сочинения и эссе, что-то исследовала, изучала. Пока я с удовольствием проводила сексуальные эксперименты, Анна оставалась сосредоточенной на учении и соблюдала целибат. Она относилась к жизни намного серьезнее, чем мы. После окончания колледжа направила всю свою энергию на строительство собственной карьеры: у нее, как она заявила, был четкий план, и он, несомненно, работал. «Замуж я выйду после тридцати, — говорила она, — когда встану на ноги, займу должное положение в журнале и смогу уйти в отпуск, чтобы рожать детей». А я тогда только высмеивала ее и напоминала ей слова Джона Леннона о том, что жизнь — это то, что происходило тогда, когда ты занимался составлением планов. Ну и вот теперь, когда ей стукнул тридцать один годик, она объявила, что помолвлена — это очередная, следующая ступенька в ее жизненной карьере.

— Ты что, залетела? — насмешливо осведомилась я.

Анна с негодованием отвергла подобное предположение, но сильно покраснела,

— Конечно, нет! — заявила она.

А я подумала, что они, наверное, еще даже и не спали вместе.

Где-то во всем этом должна была проявиться хоть какая-нибудь трещина, какой-нибудь изъян; идеального совершенства не бывает ни в чем, в том числе и в жизни. Совершенство искушает судьбу. Я припоминаю, что читала где-то про старых японских мастеров-керамистов — они всегда допускали наличие какого-нибудь дефекта, изъяна в своих вазах, опасаясь, что в противном случае вызовут гнев богов. Анна, несомненно, ввела в искушение какого-то проказливого духа из всего этого многочисленного пантеона, и это привело к тому, что она была наказана за свое высокомерное отношение к Майклу. И за то, что считала меня подругой.

К несчастью для всех нас, мы с Майклом туг же почувствовали взаимное влечение. Едва встретившись взглядами, мы оба испытали электрический разряд, а в какой-то момент в ходе этого первого вечера в переполненном маленьком баре возле театра «Ковент-Гарден» он вполне преднамеренно погладил меня по попке, что привело позднее к катастрофическим последствиям. Три недели спустя, после долгих и многозначительных переглядываний и прикосновений, мы с ним переспали.

— Я не могу сказать об этом Анне, — заявил он в тот же вечер непререкаемым тоном. А я, упустив эту первую же и самую подходящую возможность развязать начавший затягиваться узел, лежала рядом с ним, совершенно потрясенная случившимся соитием и чувством вины, и легко с этим согласилась. После чего признаться в нашем совместном грехе и измене становилось все более затруднительно, просто невозможно.

На их свадьбе я была подружкой невесты.

И всякий раз, когда мы валялись вместе в постели в квартире Майкла в Сохо — по выкраденным средам, когда у него не было лекций, — когда лучи летнего солнца, проникавшие сквозь опущенные жалюзи, ложились на наши голые тела полосами света и тени, он откровенничал:

— В физическом плане Анна ничего особенного собой не представляет. Мне даже кажется, что я ее принуждаю к сексу.

В такие минуты я чувствовала себя триумфатором, но моя уверенность в себе, как оказалось, была не к месту. Холодная отдаленность, отстраненность Анны интриговала Майкла, бросала ему вызов. Она оставалась для него чем-то вроде незавоеванного приза, недостижимой страной, которую он увидел только мельком, но так и не сумел завоевать. Тогда как меня он выследил, заарканил, исследовал и привязал к себе — по большей части в совершенно буквальном смысле. Бывало, когда мы занимались любовью, Майкл накручивал на пальцы мои длинные светлые волосы и использовал их как поводья. Однажды в гостиничном номере он привязал меня за волосы к изголовью кровати, и потом пришлось пустить в ход мои маленькие рабочие ножницы, которые я обычно таскаю в сумке вместе с вышивкой, чтобы меня освободить, потому что он понаделал кучу жутких узлов.

Теперь, четыре года спустя, я особо вспоминаю этот случай: сегодня он представляется мне весьма подходящей метафорой, даже дурным предзнаменованием, если судить по итогу. Майкл завязал всю мою жизнь в чудовищный узел, а потом взял и отрезал меня от себя. Выпустил на свободу. Я злилась на него, даже бесилась, прежде чем была вынуждена признать, что сама по крайней мере не меньше виновата в случившемся, чем он. В конце концов, мы с Анной дружили. Мне было стыдно перед ней за этот роман, за то, что я предала нашу дружбу. Но стыд — весьма неприятное ощущение, никто не любит с ним возиться. Занятость Анны на работе давала нам относительную свободу, тем проще оказалось ее обманывать.

В итоге я стала крупным специалистом по различным отговоркам и предлогам, чтобы избегать ненавистных tete-a-tet и ужинов втроем. Снедаемая угрызениями совести за свое предательство — день за днем, час за часом, — я обнаружила, что просто не в состоянии находиться в ее обществе. Она же была очень счастлива, и только я одна знала правду, которая способна все это счастье обратить в руины.

Но теперь, когда у нас с Майклом все было кончено, я не была уверена, что мне захочется снова ее видеть. На следующий день после нашего разрыва, истерзанная ночными рыданиями, я уехала из Лондона на южное побережье, чтобы недельку полазить по тамошним скалам, ощущая желание броситься с одной из них вниз головой, но так и не находя в себе достаточного мужества, чтобы это проделать. Свой мобильник я оставила в Патни, чтобы не позвонить ему, если вдруг ослабею духом. Вместо этого, бездумно бродя по тропинкам, прямо как механическая кукла, и не обращая особого внимания на потрясающие виды, я полностью погрузилась в обдумывание новой вышивки, которую собиралась начать уже несколько недель.

Это был настенный коврик, и поэтому в качестве основы нужно было взять прочный льняной твил, а вышивать цветной шерстяной пряжей, а не шелком. Подобная работа еще со времен королевы Елизаветы и короля Якова I называется «круил» — это от старо-валлийского слова, означающего «шерсть». Очень подходящее название. Мне предстояло провести много горьких дней и горестных часов над вышивкой, все время прокручивая в голове этот неудачный каламбур10.

Жестокий мир, жестокая судьба, как это жестоко — быть добрым, жестоко и безжалостно… нет, лучше не продолжать. Я уже наметила на ткани контуры переплетающегося узора простым карандашом — стилизованные листья аканта с цветными мелкими яркими цветками.

Очень традиционный стиль, заимствованный с образцов фламандских гобеленов из Вердура, которые я видела в музее Виктории и Альберта. Изящно вышитые листья, фон, заполненный мелкими стежками, навеянными тончайшей работой, встречающейся в венецианских кружевах, вязанных на спицах. Коврик должен был быть довольно большой, чтобы полностью закрыть место на стене моей спальни, где раньше висела превосходная фотография Майкла в рамочке. Ее я торжественно сожгла в садике на заднем дворе, прежде чем уехать на юг, но на стене осталось раздражающее меня пятно, которое служило напоминанием об отсутствии и этого мужчины, и этой фотографии.

Вышивание — малоподходящее занятие для такого рассеянного человека, как я. Но меня привлекает точность выполнения работы, иллюзия полного контроля над своими действиями, которую оно дает. Занимаясь вышивкой нового рисунка, я уже не могу думать ни о чем другом. Вина, печаль, горесть — все чувства летят прочь, оставляя лишь прекрасный маленький мирок, этакий микрокосм. Посверкивание блестящей иголки, радужные тона ниток, успокаивающая точность движений, строгая дисциплина. Именно этот настенный коврик и спас мой рассудок в дни, последовавшие за нашим разрывом.

Через неделю я вернулась в Лондон, несколько успокоившаяся, восстановившая силы. И обнаружила, что автоответчик моего телефона подает яростные сигналы. «У вас двадцать три новых сообщения», — проинформировал механический голос. Сердце подпрыгнуло. Может быть, Майкл изменил свое решение насчет разрыва, может, он снова хочет меня видеть? Но я тут же отвергла подобное предположение. Он настоящий сукин сын, и все кончено. Чтобы сжечь мосты, я стерла все эти сообщения. Если даже там было что-то важное, позвонят еще раз, так я решила. Понимала — если я всего лишь услышу снова голос Майкла, моя решимость тут же рассыплется в прах.



Я прошла в спальню, где все по-прежнему валялось в беспорядке: постель не застелена, одежда разбросана по всей комнате. Я убрала вещи, забила бельем стиральную машину и занялась уборкой постели.

Книга, что мне подарил Майкл, лежала среди простыней. Ее очень приятно было взять в руки — мягкая телячья кожа казалась теплой на ощупь, словно живое существо. Я открыла ее наугад, осторожно листая старинную бумагу, и тут же наткнулась на образчик вышивки для наволочки: изящный повторяющийся мотив переплетающихся лозы и виноградных листьев, предназначенный для вышивки «двухсторонней цветной гладью», которая, как полагал автор, «будет лучше всего выглядеть на чепце или сорочке или на кромке носового платка». Продолжение инструкции было скрыто под неуклюжими надписями, сделанными карандашом. Рассердившись, я поднесла книгу поближе к прикроватной лампе и стала изучать текст под ярким желтым светом.

Кто-то сделал записи по всей странице мелким старинным почерком. С удлиненными s, больше похожими на f, завитушками и прочими штучками в таком же роде. Читать этот текст было трудно, к тому же он в некоторых местах был заляпан кляксами или выцвел, но из того, что я сумела разобрать, выходило, что к вышивке эти записи не имеют никакого отношения. А даже если и имеют, то их автор грешил незнанием орфографии, а также явной склонностью к сюжетам и узорам, связанным с кровью и смертью. Я достала из бюро увеличительное стекло, принесла блокнот и собственный карандаш, перевернула титульный лист и начала делать нечто вроде перевода того, что обнаружила.


Нынишний день 27 майя года Божьей милостью 1625-го отмечен начальным событием — смертью нашиго короля Якова, а также дивятнадцатым днем рождения его верной служанки Кэтрин-Энн Триджинна.

Мине нужно вознести за это хвалу Господу и ищо за полученную в подарок от моего кузена Роберта книгу и грифильный стержинь для письма, каторым, он говорит, я магу записывать сваи узоры и образцы. Так я и буду делать, а ищо, как мая хозяйка леди Харрис, владелица Кенджи-Мэнора, буду висти здесь записи своих размышлений, патаму что ана всегда говорит, что это доброе дело и хорошая задача для ума, если так упражняться в письме…


ГЛАВА 4

Кэтрин


Июнь 1625 года


Мэтти разбудила ее сразу после восхода.

— Спускайся в зал, — сказала она. — Джек Келлинч к нам пришел вместе с Томом Сэмюэлсом и твоим кузеном Робом.

— С Робертом? — Кэт поморгала, еще полусонная, и резко поднялась. Бледный свет пробивался сквозь занавески, которые она сшила из старой нижней юбки, чтобы прикрыть щелястое окошко мансарды. — Чего это Роб связался с этими мошенниками?

Мэтти скорчила гримаску:

— Не говори так, они хорошие парни.

Братья Келлинч владели суденышком для ловли сардин, оно стояло в Маркет-Джу. Иногда они выходили в море вместе с другими рыбаками и возвращались с сетями, полными рыбы, но чаще всего просто исчезали на многие недели неизвестно куда, возвращались гораздо более богатыми, с хитрющими улыбками на лицах и сразу начинали заигрывать с нашими девчонками, похваляясь заморским золотом.

Мэтти сохла по Джеку; Кэт считала его подонком и дураком, хотя и красавчиком. Том Сэмюэлс не имел даже таких достоинств; он мог похвастаться разве что единственной бровью, черной и вечно нахмуренной, — она пересекала весь лоб. Кэт засмеялась:

— Контрабандисты и мошенники, вот кто они такие.

Но Мэтти уже вышла. Кэт слышала ее шаги, тяжело стучавшие по половицам коридора, потом с грохотом считавшие ступени лестницы. Сэр Артур и леди Харрис жили в тихом западном крыле дома; а слуги — здесь, в восточном, куда доносился шум с молочной фермы. Если бы Мэтти не разбудила ее, то подняли бы с постели собаки и петух. Кэт вылезла из постели. Грубое темно-зеленое рабочее платье и корсет были развешены на спинке единственного стула, холщовые чулки лежали поверх, словно пара ног без плоти. Времени на шнуровки и затягивания не было. Кэт лишь одернула рубашку и схватила шаль — суетность, конечно, но это была ее лучшая шаль ручной работы — перекрещивающиеся ветви цветущего шиповника, вышитые тончайшей шерстяной нитью.

Зачем заявился Роберт, да еще в такую рань? Она знала, что леди Маргарет Харрис тепло относилась к ее кузену и поощряла его визиты, гораздо более частые, чем того требовали его обязанности на ферме. Вечно со спутанной копной волос цвета спелой пшеницы и с яркими синими глазами, Роберт смотрелся очень неплохо, возвышаясь над хозяйкой поместья на добрые пятнадцать дюймов. Он был выше большинства парней; леди Харрис подшучивала, утверждая, что он происходит от гигантов из Карн-Брейа, которые в давние времена утаскивали пленников высоко в горы и приносили в жертву на огромных плоских камнях, а золото и драгоценности несчастных потом прятали в глубоких пещерах под землей. Но Кэт никогда не могла себе представить, чтобы ее добрый и ласковый кузен мог взять кого-то в плен, не говоря уж о том, чтобы вышибить несчастному мозги на этих валунах.

Так что его появление в компании Келлинча и Сэмюэлса выглядело весьма странным, да еще в такой час, когда хозяйка еще в постели.

Замирая от любопытства, девушка сунула ноги в холодные туфли и устремилась к лестнице. Внизу она обнаружила, что Мэтти и Большая Грейс, коровница с молочной фермы, стоя у двери в зал, подсматривают в щелку. Оттуда в коридор доносились мужские голоса, а еще острый запах пива и дыма от кухонного очага. Один из парней тихо сказал что-то, Кэт не разобрала. Девушки напряженно прислушивались. Грейс сжала руку Мэтти, потом они обменялись испуганными взглядами. Кэт улыбнулась и осторожно, на цыпочках ступая по каменным плитам пола, подошла к ним и положила руку на плечо Мэтти, чтоб удержать равновесие и тоже заглянуть в зал. Мэтти издала тонкий визг, словно кролик, попавшийся в пасть лисице.

Джек Келлинч резким рывком распахнул дверь. Он был узок в кости и темноволос, у него была смуглая кожа и яркие глаза испанца. Его мать в свое время сняли с торгового корабля, что разбился возле Манаклса, вместе с партией крепленого вина, сундуком золотой и серебряной посуды и рулонами восточных шелков, предназначавшихся для старой королевы Елизаветы. Шелк и большая часть посуды отправилась дальше к ее величеству, а вино самым таинственным образом исчезло вместе с дочерью испанского купца.

— Так-так, Мэтти, — сурово сказал Джек. — Тебе-то должно быть хорошо известно, что подслушивание никогда нс доводит до добра.

Мэтти покраснела как маков цвет и уставилась в пол, не в силах вымолвить ни слова. А Большая Грейс только и могла, что держать Мэтти за руку, округлив от ужаса глаза. Ей было всего тринадцать, она была несколько туповата и мелковата, несмотря на свою кличку.

Кэт выступила вперед:

— Что это ты тут делаешь, Джек Келлинч? Мэтти и Грейс как раз на своем месте, они честно служат в этом доме. А вот ты, насколько мне известно, не состоишь ни на какой честной службе и тебе нечего делать в нашем доме в столь ранний час!

Келлинч оглядел ее с головы до ног с весьма саркастическим выражением лица.

— У меня тут важное дело, и оно совершенно не касается какой-то там датской11 девицы.

Кэт отбросила за спину гриву рыжих волос, из-за которых и получила это незаслуженное и оскорбительное прозвище, и прошла в зал, готовая как следует отчитать кузена Роберта за вторжение в дом этих негодников. Но в затянутом дымом и освещенном огнем камина зале оказалось три человека: не только Роберт Болито и Томас Сэмюэлс, как она ожидала, которые сидели у стола, но и третий, что стоял в темном углу, прислонившись к стене. На нем были пропыленный дорожный плащ и перемазанные грязью сапоги. И лишь когда мужчина сделал шаг вперед и на него упал свет лампы, Кэт поняла, что это сам сэр Артур Харрис, хозяин поместья. Его лицо было мрачным.

— Эти люди здесь по моему приглашению, Кэтрин. Они мне нужные сведения принесли.

Кэт растерянно присела в реверансе. У нее вдруг закружилась голова.

— Прошу прощения, сэр, я думала, что вы в Маунте…

— И это дает тебе право появляться перед посторонними людьми полуодетой?

На это нечего было возразить, поэтому она промолчала, отведя взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, как Роберт теребит свою шляпу, пытаясь прикрыть какой-то предмет, отсвечивающий серебром на темном фоне дубовой столешницы.

Когда же она подняла на кузена растерянный взгляд и посмотрела ему в лицо, Роберт ответил ей яростным многозначительным взглядом. Уходи отсюда, велели ей его синие глаза. Девушка потопталась на месте, пробормотала: «Извините меня, сэр», — и выбежала из зала.

Она ощущала спиной взгляд Джека Келлинча; что еще хуже, этот взгляд провожал ее весь путь по лестнице наверх.

— Так, Кэтрин, — Маргарет Харрис говорила самым резким тоном, на который была способна, — муж сообщил мне, что ты неприлично себя вела нынче утром. Появилась перед его гостями чуть ли не в одной рубашке! Он просил меня поговорить с тобой. Нам в Кенджи ни к чему скандалы, а я обещала твоей матери, что буду присматривать за тобой как родная.

Кэт при упоминании о своей матери подняла голову. Ее отец, Джон, под командой сэра Артура служил в гарнизоне в Сент-Майклз-Маунте. Он умер от чумы, которая два года назад свирепствовала в здешних краях, оставив Джейн Триджинна и ее дочь без гроша. Ходили слухи, что мистрис Триджинна была поражена бесплодием, потому что после рождения Кэтрин у нее больше не было детей. Сама же Кэт считала, что просто ее родители разлюбили друг друга. Леди Маргарет Харрис предложила им обеим места в своем доме, но Джейн Триджинна, видимо, считала себя слишком высокородной, чтобы прислуживать. Вместо этого она перебралась к своему брату Эдуарду, у которого был хорошо обустроенный дом в Пензансе, оставив Кэтрин на попечение хозяйки Кенджи-Мэнора. Девочке предложили не только щедрое жалованье горничной, но и возможность пополнить свое образование, а также поддержку, невиданную для девицы столь скромного происхождения. Кэт знала, что мать питает в отношении ее самые невероятные надежды и амбиции; она, кажется, положила глаз на одного из мальчишек Харрисов. И если сейчас она потеряет свое место в Кенджи-Мэноре, ей до конца жизни придется терпеть острый язычок Джейн Триджинна.

— Простите, мадам. Я не хотела никого оскорбить. Мэтти… я просто услыхала шум внизу и решила, что у нас какие-то незваные гости…

— Спускаться вниз в полуголом виде, чтобы выяснить, в чем дело, отнюдь не кажется мне самым умным решением. Если бы там, внизу, оказались какие-нибудь негодяи или разбойники, ты подвергла бы себя большой опасности, а я как твоя опекунша оказалась бы в крайне затруднительном положении. Понимаешь?

Кэт медленно кивнула.

— Но, миледи, я вовсе не была в «полуголом виде». Я накинула поверх рубашки шаль, чтобы соблюсти благопристойность. Клянусь вам!

Хозяйка Кенджи улыбнулась:

— И это, несомненно, была твоя самая лучшая шаль. Да, Кэтрин, та самая, с вышитыми цветами?

Кэт покраснела.

— Да, мадам.

Маргарет Харрис молча оглядела девушку с головы до ног. Кэт уже исполнилось девятнадцать, и она была весьма привлекательна, несмотря на волосы такого неудачного золотисто-рыжего оттенка. Ее мать, Джейн Триджинна, была маленькой и темноволосой, к тому же здорово иссохла от жизненных передряг; умерший отец был вечно всем недовольный, раздражительный мужчина с каштановыми волосами и мелкими чертами лица, типичными для сел округа Лизард (где, как всем отлично известно, жители ходили на четвереньках, пока рядом на берегу не разбился заморский корабль и его экипаж не поселился в тех же краях, начав улучшать тамошнюю породу, их физическое развитие и внешний вид). Неудачный это был брак, возникло даже подозрение, что молодых сосватали в большой спешке, под давлением определенных обстоятельств; Джейн происходила из Кудов, хорошей старинной корнуольской семьи — уважаемой, с глубокими корнями и превосходной репутацией.

А все Триджинна были фермерами из Вериана и Тригира; Джон был третьим сыном и не имел ни земли, ни собственного дохода, чтобы существовать самостоятельно. Именно поэтому он и пошел служить в милиционную армию. Не самая лучшая партия для хорошенькой девушки из солидной семьи, и, конечно же, ничто в родителях никак не объясняло наличие у Кэтрин рыжих, как лисья шерсть, волос, длинных рук и стройных ног. Девятнадцать — опасный возраст. Девушку пора было выдавать замуж, и поскорее. Леди Харрис уже обратила внимание на то, как ее собственные сыновья, Уильям и Томас, поглядывают на Кэтрин, когда она проходит мимо.

— Ты виделась нынче со своим кузеном?

Кэт нахмурилась:

— Да, мадам.

Маргарет Харрис разгладила юбку.

— Он хороший работник, твой кузен Роберт. Сэр Артур не раз это говорил. Так что меня вовсе не удивит, если муж предложит ему место управляющего имением, когда старый Джон Парсонс уйдет на покой. — Она внимательно следила за лицом девушки, ожидая ее реакции. — Конечно, он гораздо быстрее добьется успеха, если полностью устроится здесь и обзаведется семьей. — Последние слова она произнесла с особым нажимом.

— У Роберта здесь много родственников, из его же семьи, — рассеянно отозвалась Кэт. — Болито и Джонсов можно найти чуть ли не в любом селении и не на любой ферме от Галвала и Бэджер-Кросса до Олвертона и Пола. Он никогда не уедет отсюда, не так уж он честолюбив.

— Я не совсем то имела в виду, — спокойно пояснила леди Харрис. — Он добрый и способный молодой человек и может составить превосходную партию любой деревенской девице. — Она уперлась в Кэтрин твердым взглядом своих блестящих серых глаз.

— Ох! — Кэт уставилась на разноцветный ковер, лежавший между ними, — турецкий ковер, как называла его хозяйка. Он был выткан из шерсти ярких оттенков, великолепное сочетание узоров кремового, ярко-красного и темно-коричневого цветов, и восхитительно, прямо как живое существо, выделялся на серо-буром фоне всего остального, что имелось в этой комнате: стен, отделанных деревянными панелями, пола из гранитных плит, тяжелой темной мебели. Кэт отдала бы собственный зуб за такую шерсть, чтобы что-нибудь ею вышить. Какие же они, должно быть, прелестные, эти ковры и вышивки с Востока! Как ей хотелось на них поглядеть! Но вряд ли когда-нибудь такое удастся: по всей видимости, она никогда не сможет даже приблизиться к ним, как сейчас ступить на ковер. Девушка подняла голову и посмотрела хозяйке прямо в глаза.

— Мой кузен — хороший человек, и я люблю его так, словно он мне родной брат, — твердо сказала она.

Леди Маргарет решила, что момент не самый подходящий, чтобы продолжать этот разговор, но про себя определила: еще до исхода лета Кэтрин Триджинна станет Кэтрин Болито.

Роберт зашел к ней в тот же день, попозже.

— Ты не прогуляешься со мной. Кэт? — спросил он.

Было четыре пополудни. Леди Харрис вместе с дочерьми, Маргарет и Эллис, отправилась в Тривейлор с визитом к преподобному Вилу и миссис Вил. Уезжая, она улыбнулась и дала своей горничной понять, что до их возвращения и ужина у нее нет никаких особых дел и поручений.

Кэт прикрыла глаза рукой, глядя через сад и двор на открытый ландшафт, расстилавшийся дальше. От волн далекой гавани отражались, поблескивая, лучи солнца, превращая вершину Маунта в сказочный замок. Высоко в небе над холмами, в той стороне, где располагался Лескаджак, в потоках теплого воздуха лениво парила пустельга, в надежде выследить кролика или мышь-полевку.

По небу тянулись перистые облака; погода обещала и завтра быть отличной, и легкий бриз чуть шелестел листвой сикомор и дубов, что одевали пышной зеленью всю долину Роузморран. Кэт не находила причин отказать Роберту, да и не хотела их искать. По правде сказать, нынешним жарким летом хозяйский дом казался ей чересчур душным, а Роберт — вполне приличный кавалер для прогулки. Она не испытывала желания выходить за него замуж, но если ее увидят на прогулке в обществе кузена, это определенно не нанесет ущерба ее чести. Кроме того, Кэт очень хотела выяснить, что именно мужчины обсуждали нынче утром в зале столь таинственным образом.

Она перевела взгляд на кузена. Роберт смотрел на нее совершенно таким же взглядом, каким пустельга исследовала окрестности в поисках кролика: голодным. Синие глаза внимательно изучали ее лицо, замечая все отражавшиеся на нем эмоции.

— Спасибо за приглашение, Роберт, — ответила она наконец, растягивая слова. — Это будет просто чудесно. Пожалуйста, подожди, пока я переоденусь.

На полпути вверх по главной лестнице Кэт задержалась возле небольшого окошка и выглянула наружу, но увидела только, что кузен мнет в руках свою шляпу так, словно сворачивает шею цыпленку. Потом он напялил ее себе на голову, снова снял, сунул в карман и вытер вспотевший лоб огромным цветастым платком.

У себя в комнате девушка не спеша сняла рабочее платье и надела очень миленькую белую нижнюю юбку из хлопка, отделанную фламандскими кружевами. Кэт купила ее на ярмарке в Пензансе, потратив те небольшие деньги, что остались после того, как большую часть своих заработков она отослала матери. Поверх синего верхнего платья со шнуровкой спереди и с широким белым льняным воротником она накинула шаль, расшитую узорами из переплетающихся цветов и листьев, выполненными тонкой шерстью «круил».

Было, конечно, жалко портить весь эффект от этих нежных пастельных тонов, сочетая их с тяжелыми кожаными башмаками, но даже тщеславие не заставило бы Кэт изгадить свои единственные атласные туфельки, отправившись в них гулять по полям. Вздохнув, она туго зашнуровала башмаки и аккуратно мазнула розовой водой по шее и груди, откуда ароматам под жарким солнцем нетрудно будет добраться от ее кожи до носа бедняги Роберта.

Когда она наконец появилась, молодой человек нетерпеливо расхаживал по каменным плитам, но у него вполне хватило ума не бранить ее за задержку. Гораздо более уместным оказалось его восхищенное признание:

— Ты очень хорошо выглядишь, Кэт.

За это Роберт получил улыбку, но и уточнение:

— Не Кэт, а Кэтрин.

У него вытянулось лицо. Она почти физически ощущала, как изменилось его выражение, словно спиной чувствовала взгляд, упершийся ей между лопаток. Кэт направилась в сторону аллеи, что вела мимо домиков вокруг фермы.

— Пойдем к Касл-ан-Дайнас, — бросила она ему, обернувшись. — Мне бы надо немного проветриться.

— А ты дойдешь? Это ведь далеко…

— У меня есть пара ног, если ты не заметил, — резко ответила она. И ускорила шаг, размахивая руками.

Он, конечно, давно это заметил. И мысль о ее ногах заставила его поежиться. Роберт уже почти бежал за ней.

— Мне нужно вернуться к заходу солнца, чтобы помочь Биллу управиться с коровами.

— Тогда не будем тратить время на пустую болтовню, — заявила Кэт. И пошла дальше, свободно размахивая своими юбками.

Они вышли на тропинку, что тянулась через луга в сторону Гарисса и Хеллангроува. В зарослях травы вокруг там и тут виднелись цветы бальзамина, скабиозы и поповника, как упавшие звездочки. Кэт представила себе, как стала бы вышивать их: маленькими крестиками желтого, синего и белого цвета на изумрудно-зеленом фоне.

Слева поле понемногу поднималось вверх, уходя через заросли ежевики далее к заросшим лесом холмам, звенящим от птичьих голосов. Кремовые головки бутеня и камнеломки украшали живые изгороди, и тепло длинного летнего дня наполняло воздух горячим перечно-острым ароматом разнотравья с привкусом дикого чеснока. Впереди поднималась громада Галвал-Даунс, вся золотистая от покрывавших ее зарослей утесника. Вверху, невидимые, изливали свои песни в лазурное небо жаворонки. Кэт оглянулась на своего кавалера, который был явно не в настроении и сбивал головки самых высоких цветов ивовым прутом.

— Вперед, увалень! У тебя что, сапоги свинцом налиты?

И девушка припустилась бегом, как настоящий сорванец, как непременно обозвала бы ее мать, если бы могла сейчас увидеть.

Минут сорок спустя они взобрались на вершину холма и угодили в объятия южного ветра, дующего с моря, пригибающего к земле траву и волнующего заросли утесника и боярышника. Ветер поднял и спутал волосы Кэт, отбрасывая их то вперед, то назад, и она присела на пирамиду из гранитных валунов, сложенную посреди устроенного здесь земляного укрепления. Построенное столетия назад, оно давно развалилось и поросло травой, но все же контуры древней земляной крепости и теперь окружали Кэт со всех сторон, как бы защищая и прикрывая, и она сидела посреди них, словно на ладони былых времен. При взгляде на нее у Роберта заныло сердце.

— Ты сейчас прямо как королева воинов на своем троне. Сиди так, не шевелись…

Кэт обернулась к нему, а он уже бежал куда-то прочь, пока не скрылся из виду. Девушка недовольно нахмурилась, но потом перевела взгляд на сверкающую полосу моря, простирающуюся вдаль, до самого края земли, как сейчас казалось.

Что там, подумалось ей, — там, за горизонтом? Несомненно, какие-нибудь чудеса, бесценные сокровища, но и чудища, которых и представить себе невозможно, экзотические земли и страны, где живут совсем иные люди и жизнь совсем другая, где женщин с умом и честолюбием не принуждают заниматься одной только уборкой да штопкой да еще кормежкой цыплят…

Вернулся Роберт, прервав ее раздумья. В руках он осторожно нес нечто очень милое и симпатичное: венок из цветов утесника и шиповника и маленьких побегов папоротника, искусно сплетенный таким образом, что золотистые цветы выглядывали из острых листиков, словно драгоценные камни.

— Корона для королевы, — объявил он, упав на колено и протягивая ей венок. Солнце плеснуло лучом прямо ему в синие глаза, и взгляд засиял лазурью неба.

— Ну что же, тогда уж коронуй меня, — сказала девушка повелительным тоном, хотя его порыв ей явно польстил.

Он поднялся с колен и осторожно возложил венок ей на голову, а ветер в этот миг поднял прядь ее волос и заставил развеваться прямо как яркий вымпел. Он поймал локон и накрутил на пальцы, наслаждаясь шелковистостью волос и их огненным блеском.

— Эту крепость построили во времена короля Артура для защиты от датчан. Мне кажется, ты сейчас выглядишь как боевая добыча, выкраденная с корабля этих королей открытого моря, — сказал он, улыбаясь. — Ты ведь совсем не такая, как все мы, настоящие корнуольцы.

Раздраженная его намеком, Кэт вырвала у него свою прядь волос.

— А зачем мне быть такой же, как вы, настоящие корнуольцы? Корнуолл — маленькое бедное графство, полное разбойников и идиотов да еще глупых суеверных старух!

Роберт явно обиделся:

— И кто же тогда я? Разбойник или идиот?

Кэт недовольно пожала плечами, не желая отвечать на его вопрос.

— Что это вы там обсуждали с хозяином нынче утром? Роберт отвел взгляд:

— Да так, ничего особенного. Джек и Том принесли ему кое-какие сведения, вот и все.

— Сведения о чем?

— Ну, про море и корабли. В таком роде.

— Море и корабли? С какой это стати сэру Артуру вдруг понадобились сведения о море и кораблях? Кроме того, ты забыл кое-что: я сама видела, как ты что-то прятал!

Но он не поддался.

— А отсюда и Карн-Галва видно, — задумчиво произнес он, глядя на угрожающе вздымавшиеся в небо зазубренные гребни. — Кресло Великана. Я и не знал, что его отсюда можно разглядеть. — Роберт обернулся к ней. Ветер развевал светлые волосы, и они вились вокруг широкого, открытого лица. — И Тринкром видно, и Тригонинг, и Годолфин-Хилл. Ничего удивительного, что вождь, который построил здесь эту крепость, выбрал именно это место. — Он ладонью прикрыл глаза от солнца. — Сейчас даже острова Силли разглядеть можно! Да, тутошний народ трудненько было захватить врасплох, откуда бы ни пришли враги, с суши или с моря! Говорят, тогда тут жгли сигнальные костры по всему побережью, от Маунта досюда и до Тринкрома и Карн-Брейа, а потом и дальше, до Сент-Эгнис-Бикона, до Грейт-Стоуна на Сент-Беллармин-Тор, а оттуда до Кэдбэрроу, Раф-Тора и Браунуилли, всю дорогу до самого Тинтэджела. Это было предупреждение для короля, что сюда явились рейдеры. Король Артур и еще девять королей бросились к Лэндз-Энду и добрались туда ускоренным маршем за два дня. И дали им бой возле Виллан-Дракар. Много народу погибло. Говорят, тамошнюю мельницу крутил поток крови, а не воды. И ни один датчанин не ушел.

— Жаль, что его не было тут, когда испанцы напали на Маусхоул и Ньюлин, — заметила Кэт.

Ее дядя был среди тех, кто под командованием сэра Фрэнсиса Годолфина вышел против испанцев в тот памятный день в июле 1595 года, когда те разграбили селение Маусхоул и сожгли церковь в Поле. Корнуольцев было мало, они были плохо вооружены, так что были вынуждены отступить под обстрелом пушек с испанских галеонов и ждать подкреплений, а высадившиеся испанцы тем временем сожгли большую часть домов в Ньюлине и Пензансе. Люди того поколения, к которому принадлежали родители Кэт, все еще говорили об этом нападении приглушенными голосами: для них это до сих пор было оскорблением, невиданной мерзостью, что какие-то чужеземные солдаты посмели ступить на землю Корнуолла уже после славного разгрома Непобедимой Армады, после поражения, нанесенного испанцам главным образом парнями из западных графств Англии.

— Однако, — заметила девушка, бросив на Роберта острый взгляд, — ты так и не ответил на мой вопрос!

Молодой человек уставился в море, сжав челюсти.

— Ты пользуешься книгой, которую я тебе подарил? — Он сменил тему.

— Да. Очень мило с твоей стороны, что ты вспомнил, как мне понравилась такая же книга у леди Харрис. Очень здорово и приятно — иметь такую же у себя, — несколько скованно сказала Кэт. — Некоторые образцы очень милы, а я уже придумала несколько новых вариаций узоров на их основе, и хозяйка говорит, что они все чрезвычайно хороши.

— Вот и отлично. Очень рад слышать, что ты совершенствуешься в своем искусстве.

— Я намерена стать мастером и вступить в гильдию! Роберт невольно улыбнулся:

— И как же ты собираешься это проделать, торча тут, в мрачных закоулках Корнуолла? А, Кэтрин? Боюсь, география против тебя.

И еще: Бродерерз-Гилд — это гильдия для мастеров вышивки, а не для мастериц, не для маленьких девочек, как бы искусно они ни умели работать иглой.

— Стало быть, ты мне эту книжку подарил только для того, чтоб меня унизить?

Роб взял ее руку и сжал пальцы между ладонями.

— Да что ты, Кэт! Можешь мне поверить! Я более чем горжусь, что ты получила заказ на вышивку от самой графини Солсбери!

Она отдернула руку, словно обожглась.

— Откуда ты узнал? Мне велели никому об этом не говорить.

— Леди Харрис как-то обмолвилась. Просто не могла сдержать своей радости. Вышивать напрестольную пелену для собственной церкви семейства Хауардов — это величайшая честь! И то, что она могла повлиять на решение графини доверить столь престижный заказ корнуольской девушке, принесло нашей леди немалое удовольствие!

Кэт покраснела и прикусила губу.

— Это огромная ответственность! Я никогда не вышивала такую большую вещь и не выполняла таких важных заказов. И я еще даже и не знаю, как за нее приняться.

У Роберта брови взлетели на лоб:

— Ты сама хочешь придумать узор?

— Конечно! — Кэт в упор уставилась на кузена, словно бросая вызов, словно предлагая поставить под сомнение ее право на подобное решение.

Это было неслыханно — чтобы женщина взяла на себя труднейшую задачу самой придумать собственный дизайн столь огромного изделия; при обычном ходе вещей это была работа для мужчины, мастера. Роберт поэтому и приобрел для нее данную книгу: чтобы помочь Кэт в работе, облегчить труд, дав ей возможность скопировать узоры, разработанные настоящими мастерами. Всем известно, что женщины не обладают способностями к абстрактному мышлению; в этой сфере, как и во многих других, мужчины диктуют, а женщины исполняют.

Роберт предполагал — и совершенно правильно, — что когда леди Харрис рекомендовала графине свою протеже для вышивки напрестольной пелены для алтаря церкви Хауардов, была также достигнута договоренность, что Кэт выступит в роли подмастерья, будет вышивать узоры, разработанные настоящим мастером-вышивальщиком из тех, что зарабатывают себе на жизнь, переезжая с место на место, нанимаясь на службу в дома знати и продавая им свои изделия. К сожалению, Кэт об этом сообщить забыли. И в один прекрасный день, подумал он, бедняга перейдет все границы, и тогда ее ждет неминуемый крах. Он надеялся, что вовремя окажется рядом, чтобы помочь.

— Ну, если ты так в себе уверена… — спокойно сказал он.

— Совершенно уверена. Но пока не буду знать, как мне выполнить эту работу, не стану ни с кем ее обсуждать. Давай-ка лучше вместо этого поговорим о клинке, который нынче утром лежал на столе у нас в зале, об этом здоровенном кривом серебристом кинжале, который ты пытался прикрыть своей шляпой.

Роберт поперхнулся, пораженный.

— Хозяин велел, чтобы мы не говорили об этом ни единому человеку!

Кэт рассмеялась.

— Если ты этого еще не заметил, Роберт Болито, я не просто человек, я еще и женщина.

Она наблюдала за его реакцией, не мигая и не отводя глаз, как настоящая кошка.

Роб тяжко вздохнул.

— Только, Бога ради, ни слова Мэтти, а то еще до завтрашнего рассвета об этом будет знать все графство, — предупредил он.

Кэт перекрестилась, враз став серьезной:

— Клянусь прахом отца!

— Ты знаешь это судно из Ньюлина — «Констанс»? Оно не вернулось с моря неделю назад.

Кэт кивнула:

— Команда из восьми человек, включая Илайиса, кузена Нэн Саймон? Так оно вернулось? Все живы? Нэн с ума сходила от беспокойства…

Роберт покачал головой:

— Нет, новости плохие. Судно сегодня утром обнаружили дрейфующим в тумане возле Маусхоул. Джек и Том были там… по своим делам. Они и поймали судно, которое билось о камни возле острова Сент-Климентс. На борту не было ни души, паруса обвисли, сети не размотаны.

Кэт нахмурилась.

— Но на прошлой неделе стояла отличная погода! Никаких волн, чтобы перевернуть даже лодку!

— И уж конечно, не такое добротное судно, как «Констанс». Том говорит, что у него все борта побиты, но это, наверное, потому, что оно билось о скалы. А вот Джек клянется, что планшир расколот чем-то вроде абордажного крюка или кошки.

У Кэт расширились глаза.

— А кинжал?

— Застрял между досками скулы…

— Я такого клинка никогда в жизни не видала.

— Я тоже, и мне это совсем не нравится.

— А что говорит сэр Артур?

— Говорит, в последнее время участились нападения частных каперов на наши корабли — возле южного побережья; но до сего времени атакам подвергались только одиночные купеческие суда — их грабили, забирали все грузы. Ничего необычного в этом нет, Господь ведает, что и наши ребята повинны в таких же нападениях на французские и испанские торговые корабли в британских территориальных водах.

Только я совершенно не могу понять, какой смысл нападать на рыбачью посудину, какой навар с этого можно поиметь.

Кэт содрогнулась.

— Может, просто несчастный случай?

Роберт скорчил гримасу.

— Только непонятно, откуда на борту турецкий кинжал.

— Турецкий?!

— Честно, Кэт, я больше ничего тебе не могу сказать, не вызвав гнева нашего хозяина. Я и так уже слишком разболтался. Слухи в наших краях расходятся как пожар в лесу, а сэр Артур не хочет, чтобы поднялась всеобщая паника по поводу того, что вполне может оказаться лишь отдельным случаем.

Девушка ухватила его за руку.

— Роб, значит, в наших водах появились турецкие пираты? — Глаза у нее сияли. — Какая… экзотика! Как бы мне хотелось увидеть хоть одного!

Роберт уставился на нее в полном недоумении:

— Ты это назло мне говоришь, а, Кэтрин? А я молю Господа, чтобы мне никогда в жизни не попался на пути ни один такой негодяй, потому что они только что не звери. Слыхал я разные истории… — Молодой человек помотал головой, по-прежнему видя любопытство и возбуждение на лице Кэт.

— Нам вообще-то уже пора возвращаться. День клонится к закату, и я должен отвести тебя домой. Мне еще предстоит большое удовольствие пообщаться с коровами, а у тебя, без сомнения, найдутся какие-нибудь дела по возвращении мистрис Харрис; и вообще хватит болтать о пиратах.

Кэт сняла с головы венок. Когда вновь налетел ветер, девушка швырнула его в сторону моря, и оба смотрели, как он развалился и осыпал цветами прибрежный песок.


ГЛАВА 5

13 июня. Нынишний день отмечен жинитьбой нашего новава короля Чарлза на Генриетте, принцессе Франции и Наварры; и еще рыбацкое судно «Констанс» было обнаружено у скал перед Маусхоул, команды на борту нету, снасти обрублены. Никто не знает судьбу этих моряков, но на носу между досок нашли застрявшую там турецкую саблю, и Роб заставил миня поклясться, что я никаму ни скажу пра пиратов или турков, а то ище пойдут слухи. Вот я и пишу здесь пра этот сикрет, в этой книге, и я адна пра ниго знаю. Я слышала, что турки — это черные люди с бритыми головами и очинь жестокие. Роб говорит, что они только что не звери, только сама я очинь хотела бы увидать хоть аднаво такова…


Пораженная, я отложила книгу в сторону. Не знаю, что я ожидала в ней найти помимо образцов узоров и пояснений к ним, размышлений о сочетании оттенков ниток и видов стежков, которые следует использовать для того или другого дизайна, но внезапно распахнувшееся окно в прошлое было словно взгляд на спрятанное сокровище.

Я поймала себя на том, что гадаю, читал ли Майкл хоть одну из этих малограмотных выцветших записей, сделанных Кэтрин. Или же он просто глянул на них мельком и решил, что это просто потертости на бумаге; может, даже сбил цену на книгу, указав букинисту на эти недостатки, испортившие данный экземпляр? Я легко могла себе представить, как он делает именно это, указывая на дефекты, пусть небольшие, пусть воображаемые, всегда рассчитывая получить скидку; это было одним из его способов экономить деньги. Вряд ли мне удастся припомнить все случаи, когда я просто отворачивалась в раздражении, пока он нудно торговался с каким-нибудь жалким торговцем-лоточником или букинистом-оптовиком. Одна мысль о том, как он обшаривает свои любимые лавки букинистов на Сесил-корт, выискивая мне прощальный подарок, вызывала у меня тошноту.

Сколько же времени он готовился к нашему разрыву? И как долго они с Анной снова пребывают «в добрых отношениях» — вообще что означает эта уклончивая фраза? Я представила себе эту пару: темноволосые, смуглые, очень схожего телосложения и элегантно слившиеся друг с другом. А если их новое сближение совпадало по времени с нашими свиданиями и продолжалось многие дни, может, недели или даже месяцы? Я бросилась в ванную, меня стошнило так, что глаза и нос начало буквально жечь от прилива желчи.

Когда я вернулась в кровать, чувствуя себя опустошенной, книга по-прежнему ждала меня. Рядом валялся мой блокнот, заполненный переписанным мной дневником Кэт Триджинна. Я почти три часа рассматривала и изучала странное написание букв и еще более странное правописание, незнакомое строение фраз, пришедшее из другого века. Заполнила шесть страниц своего блокнота, хотя мой почерк ни в коей мере не такой четкий, какой был у этой юной вышивальщицы; в моих записях полно зачеркиваний, подчеркиваний, вопросительных знаков в тех местах, где я не смогла разобрать то или иное слово. Мои записи вряд ли будут представлять собой ценный артефакт сотни четыре лет спустя. Тем не менее, несмотря на всю временную разницу, я уже ощущала прочную связь с этой Кэтрин-Энн Триджинна, и не только по причине нашей общей любви к вышиванию. Я тоже выросла в Корнуолле и тоже, как она, мечтала оттуда сбежать.

Открыв новую страницу, я написала вверху ее имя, а потом изобразила извивающуюся виноградную лозу, обведя ею заглавные буквы: примитивный узор для вышивки «крестиком» для начинающих, такой, с которого любая юная вышивальщица могла бы начать обучение работе с иглой. Интересно, может быть, Кэтрин начинала именно с такой работы: вышила собственное имя на образчике одноцветной нитью, а потом украсила его листьями и цветами. Мои познания в области искусства вышивки во времена короля Якова подсказали мне, что маловероятно, чтобы девушка могла работать со сложными узорами, предпринимая лишь первые попытки в этом ремесле.

Если Кэт происходила из бедной семьи, даже такой, которая стремилась занять более высокое социальное положение, она, по всей вероятности, была ограничена в своей работе использованием самых дешевых материалов: дерюги, мешковины или грубой шерсти домашнего прядения, которую скорее всего ей самой приходилось красить с использованием растительных пигментов из собственного огорода либо соседней живой изгороди. Синий из вайды, красный из марены, желтый из луковой кожуры или ракитника… И конечно же, она не имела никакого доступа к прелестным и столь привлекательным моткам шелка, таким, какие я еще ребенком одержимо складывала в особую коробку, разложив по цветам. Эти нити так легко проскальзывали сквозь дырочки в канве, квадратные кусочки которой мы использовали на уроках рукоделия в школе.

Я закончила свой набросок и отставила от себя на вытянутой руке. И только сейчас заметила то, что было под самым носом: Кэтрин-Энн Триджинна; все начальные буквы — заглавные и образуют аббревиатуру КЭТ. Кэт. Я громко рассмеялась. Я уже думала, почему она звалась именно Кэт, а не Кейт или еще как-то; Кэт все-таки звучит гораздо более современно, это имя мало подходит для девушки семнадцатого века. И у меня внезапно возникло очень теплое чувство по отношению к этой давно умершей женщине, которая так легко и свободно вбросила в мир это живое и милое прозвище, к тому же говорящее12.

Интересно, удалось ли ей достичь совершенства тотемного животного, имя которого она себе присвоила? Была ли она такой же чистенькой, всегда ухоженной и хитрой, всегда настороже? Может, она и ходила, так же мягко ступая по всему дому, в котором служила, и тихонько улыбалась сама себе, потешаясь над глупостью окружающих?

Я вполне могла себе представить, как она, грациозно устроившись в огромном деревянном кресле, на подушках, которые сама сделала, в потоке света, просачивающегося из узкого окна, аккуратно накладывает стежок за стежком, вышивая хвостовые перья какой-нибудь райской птицы, — а может, это бордюр на скатерти, или кайма покрывала на кровать, или даже напрестольная пелена, о которой она мимоходом упоминала. Этот данный ей заказ здорово меня заинтересовал. Какое было бы удовольствие — отследить это сокровище, выяснить его судьбу и при этом узнать хоть немного о его происхождении, может быть, даже проследить весь процесс его создания, если он изложен на страницах этой книги.

Я любовно погладила покрывшийся за столетия бурыми пятнами титульный лист книги. Тысяча шестьсот двадцать пятый год: почти четыре сотни лет назад. Вот мне уже тридцать шесть, и я не замужем: в семнадцатом веке мое положение вызывало бы лишь жалость да насмешки. Старая дева. Убогая неудачница. Никому не нужная, без достойного места в обществе. Практически то же самое, что и сегодня, и это, естественно, не вызывает у меня никакого восторга. Вот только что мне на самом деле известно о нравах начала семнадцатого века? В моем представлении эта эпоха являла собой довольно туманный период в промежутке между славными Тюдорами и Гражданской войной с последующей Реставрацией13. И я решила, что перед тем, как продолжить расшифровку записок Кэтрин, следует сделать над собой усилие и побольше узнать об этом времени.

Я направилась к своему книжному шкафу поискать что-нибудь, что могло бы меня просветить на этот счет. Со времен колледжа завалялись кое-какие поэтические сборники и несколько пьес Шекспира с комментариями; справочники издательства «Пингвин» по литературе; несколько изданий по философии — ничего особо полезного.

На пыльной нижней полке другого шкафа, стоявшего в соседней комнате, я обнаружила подборку детских энциклопедических изданий, сохранившуюся, видимо, со школьных дней моей бабушки. Вытащила их и разложила на полу. Пахнуло плесенью и старой пудрой, теми самыми ароматами, которые ассоциировались в моем сознании со днями, проведенными в детстве в доме бабушки, где она проживала со своей ворчливой старшей сестрой. Интересно, это настоящий запах или я его себе вообразила? Может, это просто память так со мной играла, накладывая старые воспоминания на реальные предметы? Мне тогда страшно нравились эти энциклопедии, я часами могла разглядывать выдвижные раскладывающиеся картинки — разрезанное на части яблоко, лягушка, бабочка, паровоз, средневековый замок.

Я полистала один из томов, обнаружив кучу длинных, подробных иллюстрированных статей по истории искусств, греческой мифологии, анатомии человека, о Троянской войне и об английской феодальной системе. Еще через два тома (после открытия пенициллина, животного мира саванны, Чосера и Галилея) нашла то, что искала.

Я поставила пять томов обратно, взяла шестой с собой в гостиную, уселась на обитую кожей софу и принялась читать.

Сорок минут спустя я уже была переполнена информацией. Книга, предназначенная для просвещения детей, оказалась чрезвычайно интересным и занимательным чтивом, полным удивительных подробностей. Я, конечно, знала, что король Яков I был сыном казненной Марии Стюарт, королевы Шотландской; однако чего я не знала, так это того, что жена у него была датчанка, а сам он прославился целой чередой фаворитов мужского пола; их было такое количество, что когда он взошел на английский трон, все в открытую утверждали, что «Елизавета была королем, а Яков — королевой».

Не знала я и того, что Яков явился в Англию бедным и непопулярным, но с привычкой к экстравагантности и расточительности, что привело страну к огромным долгам. В конце своего правления он направо и налево продавал титулы и земли и перестал платить жалованье флоту; и еще, утверждая свое полученное от Бога право поступать так, как ему вздумается, распустил парламент, чтобы не слушать критических высказываний в свой адрес. Своего старшего выжившего сына Чарлза он попытался женить на испанской инфанте с богатым приданым, но Англия к тому времени была ревностно протестантской страной; католики-испанцы высокомерно отвергли предложение, и униженный Чарлз в конце концов женился на французской принцессе Генриетте-Марии. Это произошло за несколько месяцев до смерти его отца. В марте 1625 года в возрасте двадцати пяти лет он взошел на английский трон, будучи всего на шесть лет старше Кэтрин Триджинны.

Еще более интересным оказался тот факт, что главным советником короля Якова был Роберт Сесил, граф Солсбери. А ведь именно графиня Солсбери упоминалась в записях в связи с данным Кэт заказом! Вне себя от возбуждения, я снова обратилась к «Гордости рукодельницы».


10-й день иуля. Нынчи самый тривожный день маей жизни, который может внисти в душу полное смятение. Гнев Господень пал на миня, как будто в наказание за маю смелость и безрассудство, за то, что я возжилала для сибя жизни получше. Я так разозлилась, что ни о чем больши ни магу думать. А ищо Нелл, жина Уилла Шигуайна, завет миня искусительницей и Вавилонской блудницей, а мистрис Харрис принила ее сторону, а типерь ищо мой кузен заставил миня…


ГЛАВА 6

Кэтрин


Июнь 1625 года


Кэт провела ладонью по обложке «Гордости рукодельницы». Свет зари сочился сквозь окно, высвечивая напряженное выражение ее лица и превращая красно-рыжие волосы в сияющий ореол. Она проснулась со странным ощущением: в голове вертелся готовый узор, словно извивающийся побег плюща, хрупкий и мощный одновременно. Ей казалось, стоит только моргнуть, и он исчезнет, растворится в воздухе, а она уже твердо решила, что так не будет. Потому что, едва очнувшись ото сна, девушка поняла, что это за узор и чем он должен стать: готовый рисунок для напрестольной пелены, и он явился ей во сне как божественное откровение.

Мысли о важном заказе и о свалившейся на нее ответственности терзали Кэт уже многие недели; девушку беспокоил не столько один лишь художественный, эстетический аспект предстоящей работы, сколько понимание того, что это реальный шанс вырваться из оков. Кэт втайне ото всех давно уже лелеяла одну мысль: если ей удастся хорошо исполнить напрестольную пелену и графиня Солсбери останется довольна, то высокородная дама может решить, что Кэтрин Триджинна должна стать необходимым украшением ее жизни и дома, и забрать Кэт отсюда в свой роскошный лондонский дворец. Если представится подобная возможность, Кэтрин была готова бросить все: забыть о своем положении в Кенджи-Мэноре, покинуть Корнуолл и всех и все, что с ним связано, и уехать не оглядываясь. Она с радостью променяет южные ветры и сверкающее море, поросшие утесником холмы и изъеденные лишайником гранитные скалы своей родины на жизнь в аристократическом дворце.

Ей до смерти надоели сплетни и подначки, обычные в Кенджи-Мэноре; надоело и прислуживать леди Харрис — не важно, что хозяйка была мила и приветлива с ней. Кэт здесь было скучно. Плюс вероятность того, что кузен Роберт мог оказаться лучшим из всех тутошних кандидатов в мужья, на какого она могла рассчитывать; эта мысль заставляла ее плакать от бессилия и отчаяния. Нет, она рождена для лучшей доли. Мать всегда ей это говорила, и она всем сердцем верила в лучшее.

Засыпая, Кэтрин думала о напрестольной пелене, основном мотиве рисунка, о материалах, которые нужно будет пустить в дело, и в течение ночи в ее мозгу, видимо, проходил сложный алхимический процесс, сведя страстное желание и вдохновение в готовый визуальный образ. Этот образ сверкал и светился перед глазами, но успеет ли она полностью его запомнить и зарисовать до того, как он исчезнет? Ведь будущее зависело сейчас от ее способности это сделать, и от этой мысли руки начали дрожать.

Кэт глубоко вздохнула, набираясь решительности, и прошлась грифельным стержнем по листу бумаги, легким движением наметив изгибающуюся линию, тянущуюся сверху вниз. Первая линия на девственно-чистом листе разбила колдовские чары: она внезапно ощутила себя совершенно свободной. И быстро наметила контуры древесного ствола — рука двигалась быстро и решительно, намечая ветвь здесь, ветвь там, а здесь они, извиваясь, пересекаются и переплетаются, образуя изящный контрапункт, словно споря друг с другом; пышные грозди листьев, россыпь ягод, бутоны, цветы. Набросок расстилался, раскрывался перед ней, как побег молодого папоротника — изящный, весь из переплетающихся линий, совершенно канонический; его симметрия производила мощное впечатление, она успокаивала и подбадривала. У основания, из сплетения корней, выглядывали мелкие твари: заяц, лягушка, улитка. Само же Древо познания устремлялось ввысь, к небесам, к раю. По одну сторону от него стоял Адам, по другую — Ева; над ними висело яблоко.

В ветвях над Евой притаился Змей — извивающийся, с улыбкой соблазнителя.

— Кэт, Кэт! — раздался голос за дверью. — Ты почему не спускаешься? Заболела?

Вздохнув, она закрыла книгу и засунула с глаз долой, под простыни. Другие девушки считали, что ее идеи непозволительны для ее положения; и это вовсе не облегчало ее повседневных трудов и забот — все время слышать их насмешки по поводу ее необычных устремлений.

— Иду! — откликнулась Кэт. — Сейчас спущусь!

— Кухарка тебя не пустит, если не явишься прямо сейчас. Ей уже надо готовить обед для гостей хозяина. И тебе нечем будет позавтракать, а нас предупредили, что днем никакой еды не будет и чтоб мы прямо сейчас взяли себе хлеба и сыру, чтоб продержаться до ужина. — Мэтти, кажется, ужасала сама мысль об этом: будучи девицей упитанной, она считала каждую пропущенную трапезу самой страшной катастрофой, какую только можно себе представить.

— А что это за гости? — заинтересовалась Кэтрин.

За дверью воцарилось удивленное молчание, потом Мэтти все же ответила:

— Да я толком и не знаю. Просто какие-то люди придут с визитом. Поторопись, а то там ничего не останется.

Кэт закатила глаза. Эта Мэтти совершенно безнадежна, даже узнать ничего толком не может.

— По правде сказать, я не голодна, — призналась она, натягивая чистую рубашку. Но после этого застыла в раздумье. Если у сэра Артура будут гости, то, наверное, следует одеться получше. Она отбросила в сторону простецкое рабочее платье и достала из дубового комода другое, из ярко-красной шерсти, когда-то принадлежавшее ее матери. — Поди-ка сюда, помоги мне с корсетом, — позвала она Мэтти. Две пары рук не помешают, чтобы затянуть шнуровку на ее и без того узкой талии.

Мэтти осторожно приоткрыла дверь.

— Ты не заболела? — спросила она еще раз, оглядывая старшую подругу, словно в поисках признаков оспы или чумы.

Кэт прервала этот слишком явный осмотр:

— Да нет же, глупая ты гусыня! Давай быстрее, а то я опоздаю, мне же надо хозяйку одевать! Сама знаешь, как она всегда сердится!

Леди Харрис и впрямь была в то утро в раздраженном состоянии, но это никак не было связано с опозданием ее горничной.

— Чего мне действительно хотелось бы, так это чтобы мой милый муженек заранее предупреждал меня, прежде чем пригласить в Кенджи-Мэнор важных гостей, — заявила она, когда Кэт взялась за гофрировальную палочку и занялась нелегким и сложным делом — платировкой плоеного воротника хозяйки. — Я уже распланировала весь сегодняшний день, а теперь нужно проследить за кухаркой и привести в порядок столовую, а все скатерти и салфетки рассованы по сундукам и, без сомнения, уже стали настоящим питомником для моли, а Полли ужасно простудилась и не может работать, а мне все-таки следует быть хорошо одетой, чтобы соответствовать высокому посту мужа. Да, кстати, надо и клумбу привести в порядок! Сад у нас вообще в полном небрежении после того, как мы потеряли бедного Дейви, и что о нас подумает сэр Ричард, когда приедет в наш несчастный дом из своего Лэндидрока?

Кэт удивленно подняла брови, невидимая для хозяйки. Сэр Ричард Робартис жил почти в целом дне езды на восток от Кенджи-Мэнора, поблизости от главного города графства, Бодмина. Интересно, ради чего он приедет к ним в такую даль? Кэт всегда очень интересовала жизнь дворянства, и она постоянно старалась узнать об этом побольше. Девушке было отлично известно, что этот джентльмен несколько лет назад приобрел захудалое имение Лэндидрок и сразу же принялся все там переиначивать и переделывать, призвав на помощь целую армию садовников и тратя на это столько денег, что во всем графстве только и судачили о его чудачествах, многозначительно покачивая при этом головами.

Кэт слышала, что говорила по этому поводу мать, скривив лицо в привычной гримасе, которая появлялась всегда, когда она говорила о человеке, чье поведение не одобряет. «Тоже мне, хваленый пуританин! Транжирит свое состояние, чтоб украсить то, что Господь создал во всей простоте и скромности! Лицемеры они все и ханжи со всем своим фарисейством и убогим тщеславием! Любой честный бродяга лучше, чем такой вот сладкоречивый пустобрех!»

Кэт умелым движением соединила концы воротника, завязала шнурки и заправила внутрь, под роскошное итальянское кружево.

— Я, право же, не думаю, что сэр Ричард предпринял столь долгое путешествие от Бодмина сюда только для того, чтобы проинспектировать состояние нашего сада и огорода, миледи, — мягко вставила она. — Или чтобы специально изучать наши скатерти, есть на них моль или нету.

Маргарет Харрис одарила ее быстрой и нервной улыбкой:

— Конечно, ты права, Кэтрин. Но как бы то ни было, нам не следует срамиться. Мой дом, возможно, и не самый богатый в округе, но это очень влиятельные люди и много повидавшие. И даже если они не обратят особого внимания на упущения и погрешности, можешь быть уверена, что о нас сложится определенное мнение, а я совершенно уверена, что они более внимательно выслушают претензии сэра Артура и окажут ему поддержку, если увидят, что имеют дело с солидным хозяином хорошо устроенного поместья. — Она приподняла руки и отступила, дабы обозреть результаты всех трудов в высоком венецианском зеркале. — Я достаточно хорошо выгляжу, а, Кэтрин?

Кэт молча осмотрела хозяйку. Нельзя было отрицать, что леди Харрис выглядит весьма и весьма достойно, однако покрой ее платья наводил уныние и ужасно отстал от современности, на взгляд любого, кто придает большое значение последним капризам моды.

Ткань была достаточно дорогая, а корсаж расшит и изукрашен мелким жемчугом, но ворот слишком высокий, а юбка слишком широкая. Никто теперь уже не носил платья столь жесткого, церемониального стиля и кроя, не говоря уж об огромных, похожих на тележное колесо воротниках, чистить и крахмалить которые — сущая мука; это занятие Кэт просто ненавидела. Но такие мысли она держала при себе, лишь одобрительно кивнула:

— Все прекрасно, миледи. Сэр Артур может вами гордиться.

И дело было именно в этом: несмотря на свои обязанности коменданта крепости Сент-Майклз-Маунт, отнимавшие много времени и заставлявшие сэра Артура подолгу не бывать дома, он всегда был предан семье и в присутствии жены смотрел на нее своими полуприкрытыми веками голубыми глазами с гораздо большей теплотой, чем того могла ожидать эта степенная, уравновешенная и тихая как мышь особа. Должно быть, это все-таки правда, решила Кэт, то, что Полли говорила об их браке: что этот союз просуществовал столько времени и произвел на свет восьмерых здоровых детей плюс еще шестерых мертворожденных бедняжек вовсе не по причине одного лишь чувства долга.

Маргарет Харрис подошла к окну и выглянула. Сквозь деревья перед ней открывался вид на Сент-Майклз-Маунт, вздымающийся как легендарный Авалон14 из тихого моря. Близкие воды залива отсвечивали бирюзой, когда лучи солнца пробивались сквозь низко повисший белесый туман.

— Как бы мне хотелось никогда в жизни не видеть этих мест! — вздохнула она с неожиданной ненавистью в голосе.

Кэт уставилась на хозяйку, на минуту лишившись дара речи. Она помнила, что это было решение самой Маргарет Харрис — обосноваться здесь, в Кенджи-Мэноре, а не в замке на Маунте, решение, которое Кэт никак не могла понять.

Сам по себе Кенджи был неплох — квадратный дом серого гранита, построенный высоко на холмах Галвала под сенью огромных деревьев; но если бы Кэт была женой столь важного человека, она бы тут же потребовала, чтобы они покинули эту резиденцию в фамильном поместье и переселились в замок, держали бы там свой двор, жили в просторных залах, где стены были бы увешаны роскошными гобеленами, обедали за огромным столом, уставленным серебром и хрусталем, на крахмальной льняной скатерти… Переправа на корабле через залив Маунтс-Бэй, чтобы добраться до замка, величественно возвышающегося на вершине острова, производит должное впечатление на любого визитера, каким бы искушенным всезнайкой тот ни был.

Однажды Кэт даже позволила себе такую глупость — сказала об этом своей хозяйке и тут же получила строжайший выговор. «Милая, по моему мнению, любой замок почти невозможно превратить в уютный дом, а Маунт в особенности — там сплошные скалы, до него трудно добираться и там ужасные ветры. Более того, Маунт виден на мили хоть с земли, хоть с моря, что превращает его в естественную цель для любого заморского врага, а там, как без конца жалуется мой муж, недостаточно сильный гарнизон и слабое вооружение. — При этих словах хозяйка поежилась. — Поверь, Кэтрин, я ни за что не променяю скромный комфорт здесь на все великолепие подобного замка».

Леди Харрис отвернулась от окна. Губы ее сжались в жесткую прямую линию.

— Это место понемногу подтачивает здоровье моего супруга, — заявила она. — Воистину тяжкое бремя, оно доставляет массу треволнений, а ему на склоне лет необходим покой. Он уже тридцать лет преданно и верно служит Короне, а та ничем хорошим ему за это не отплатила. Из спасибо шубу не сошьешь, красивыми словами сыт не будешь. Король может вывешивать сколь угодно много флагов, но это вовсе не спасет его королевство.

Король Яков недавно прислал сэру Артуру свой королевский стяг, «Юнион Джек», в качестве награды «за долгую беспорочную службу», велев коменданту крепости всегда держать его на самой высокой точке Маунта как знак милости суверена. Кэт с удивлением смотрела на хозяйку, не только из-за неожиданного горького признания, но и из-за его содержания. Прибытие королевского стяга, несомненно, было знаком высокой чести и милости; а подобные слова очень напоминали измену. Хорошо еще, что их никто не слышал.

— Я могу прислуживать за столом вместо Полли, — предложила девушка, нарушив неуклюжее молчание. — Пусть ваша милость не беспокоится. Я, конечно, не такая опытная, как она, но не подведу.

Леди Маргарет покачала головой:

— Нет, я не стану тебя заставлять этим заниматься, Кэтрин. Это долгая и нудная работа, ты можешь испортить свое милое платье. — Тут глаза хозяйки блеснули. При всей своей тихости, леди Харрис была вовсе не глупа, она сразу же отметила это на первый взгляд странное совпадение: лучшее платье своей горничной и предстоящее прибытие богатых гостей. — Но ты можешь помочь привести в порядок столовую.

Вот таким образом Кэт на следующие два часа оказалась завернутой в самый неуклюжий и некрасивый холщовый фартук и носилась туда и сюда по первому слову хозяйки. Подметала каменные полы, выбивала ковры, вытряхивала неизбежную моль из скатертей и салфеток — ее там оказалось великое множество, несмотря на дурно пахнущие травы, которыми было переложено полотно, — а потом села в самом освещенном месте, какое смогла найти, с иголкой и тонкой шелковой ниткой и принялась зашивать и штопать мириады дырочек, которые проклятая моль оставила в лучшем голландском полотне.

Мэтти носилась с тряпками и метлами, а потом с утюгом, полным раскаленных углей. Маргарет Харрис заняла позицию в зале, чтобы наблюдать за работой кухарки и Нелл Шигуайн, которые жарили овцу, заколотую нынче утром, варили рыбный суп и пекли хлеб, а потом мыли фрукты и резали сыры. А в приготовлении пудинга, украшенного засахаренными ягодами, она приняла личное участие. «Сбегай-ка на ферму и попроси у Грейс свежих сливок», — велела она Нелл, которая тут же обтерла о фартук свои перепачканные мукой руки и бросилась самым коротким путем через столовую во двор, по ту сторону которого располагались строения фермы.

Заметив, что Кэт, стоя на четвереньках, наводит окончательный блеск на каминную решетку, Нелл остановилась на пороге и захихикала. Особой любви между ними не было никогда.

Кэт оторвалась от своего занятия и распрямилась. Глянула прямо в лицо Нелл:

— Тебе что, нечем заняться, кроме как шпионить за мной? — резко спросила она, поднимаясь на ноги и снимая наконец грязный фартук.

Нелл скривила губы в насмешливой улыбке:

— Видела я разные дела, какие делаются под солнцем, Кэтрин Триджинна. Господь указал мне суетность дел мирских, и вот: все — суета сует и томление духа, прах, мыльный пузырь, и нет от них пользы под солнцем. Екклезиаст, 1:14.

Кэт расхохоталась.

— Не стоит цитировать Священное писание, Нелл. Слова с меня стекают как с гуся вода. Да и не понимаю я там ничего. Говори лучше прямо, чего тебе надо, или оставь меня в покое.

— Ищи спасения в Господе, пока еще не поздно; ты всего лишь тварь языческая. — Нелл стояла у двери, уперев руки в бока, упорная в своем праведном гневе. — Видела я тебя в прошлое воскресенье в церкви, как ты пялилась бараньими глазами на молодого человека и писала что-то в своей книжонке, вместо того чтобы молить у Господа прощения за все свои фривольные мысли и нечестивые делишки.

А всего лишь вчера я видела в саду, как ты тянулась сорвать цветок с яблони для своего бедного невинного кузена, а все только для того, чтоб показать ему свои щиколотки, прямо как праматерь Ева!

Кэт пожала плечами и двинулась в сторону кухни.

— Ничего такого я не делала, и моя совесть совершенно чиста, — резко бросила она.

Нелл отпрянула, будто даже прикосновение к красному платью Кэт могло запятнать ее.

— Ты — блудница, искусительница, ты — Иезавель15, и Господь покарает тебя за твою суетность и тщеславие!

Кэт прошествовала мимо нее, как корабль под всеми парусами.

— По крайней мере я не старая ханжа!

Нелл смотрела ей вслед, все так же полная подозрительности, но притихшая.

Потрудившись над приведением в порядок столовой, Кэт надеялась, что ей удалось добиться благосклонности леди Харрис. Но вместо этого ее отправили в спальню шить для хозяйки новую рубашку. И было в этом поручении и в том, в какое именно время оно было ей дано, нечто такое, отчего девушка словно ощетинилась, как всегда ощетинивался старый гончий пес Блайнд Джек, когда кот с фермы тайком прокрадывался мимо него, чтобы пожрать из его миски. Но она ничего не могла поделать, кроме как присесть в реверансе в знак повиновения и поскорее убраться с глаз, не выдавая своего разочарования. Кэт взлетела вверх по лестнице, развернула рулон материи и открыла свою корзинку с принадлежностями для шитья, потом устроилась поудобнее в кресле с высокой спинкой, все еще кипя от злости.

Отрезала кусок ткани, используя в качестве выкройки одну из старых рубашек, и некоторое время прилагала все силы, чтоб полностью занять себя работой, сшивая отдельные детали и подрубая подол со всем прилежанием и искусством, на какое была способна. Но несмотря на это, ощущение допущенной по отношению к ней несправедливости продолжало грызть девушку, как голодная собака, вцепившаяся в кость. Было от чего прийти в ярость: безмозглая Мэтти и вечно угрюмая Нелл остались внизу, отмытые и принаряженные, готовые прислуживать за столом вместо нее. Потом будет бессмысленно расспрашивать Мэтти о том, что обсуждали за столом гости — у нее память, как у комара, — а мысль о том, чтобы по собственной доброй воле обсуждать этот вопрос с Нелл Шигуайн, была совершенно неприемлема. В раздражении Кэт прикусила губу, да так, что выступила капелька крови, но она не заметила этого, пока та не упала на белое полотно, где тут же расплылась красным пятном.

— Господи помилуй! — взвилась Кэт. Швырнула испорченную ткань на пол. Ей оставалось всего лишь окончательно подрубить подол рубашки, новая вещь была почти готова. А теперь придется приниматься за работу заново и надеяться при этом, что леди Харрис с ее извечной привычкой тщательно подсчитывать все расходы не станет замерять длину оставшейся в рулоне материи и не обнаружит недостачи; или, может быть, лучше самой признаться в своей небрежности и выплатить три пенса — стоимость испорченной ткани. Кэт тяжко вздохнула, подняла брошенную рубашку и подошла с ней к окну.

Сквозь грубые, искажающие вид квадраты стекла она увидела пятерых всадников, подъезжающих к дому, пробираясь сквозь высокую траву, словно через морские волны. Первым ехал, конечно, сэр Артур; она тут же узнала его серoгo коня по кличке Керриер, он был из их собственной конюшни.

За ним следовал и две гнедые охотничьи лошади, на которых сидели всадники, закутанные в черные плащи, потом пожилой джентльмен верхом на величественной каурой кобыле — она опознала их соседа, сэра Фрэнсиса Годолфина, который регулярно бывал в Кенджи, а за ним — еще один мужчина, весь в черном и с элегантным плюмажем на шляпе. Сэр Артур въехал во двор и неуклюже спешился, бросив поводья Джиму, подручному конюха. Кэт открыла окно, чтобы лучше видеть происходящее, и при этом последний всадник, должно быть, привлеченный щелчком запора, посмотрел вверх и встретился с ней взглядом. И с любопытством продолжал разглядывать девушку, пока проезжал через двор, на лице его играла странная полуулыбка. Потом он спрыгнул с седла, причем так эффектно, что с головы слетела шляпа, открыв гриву темно-рыжих волос и остроконечную рыжеватую бородку. Он выглядел очень странно, был мало похож на тех людей, каких, по мнению Кэт, сэр Артур мог пригласить посоветоваться о важных делах.

Несколько минут спустя гости исчезли в доме, оставив Кэт в состоянии возбуждения и разгоревшегося любопытства. Ей потребовалось весьма значительное усилие воли, чтобы вернуться к работе над рубашкой.

В конечном счете, распоров несколько швов, отрезав кусок с пятном и зашив все снова (и не потеряв при этом слишком много материи), она отложила готовую рубашку в сторону, возблагодарив при этом Господа за то, что он создал Маргарет Харрис достаточно тощей женщиной, которая вряд ли заметит разницу между этой рубашкой и другими, также сшитыми Кэт. Положила иголку с ниткой, встала и потянулась, да так, что все суставы захрустели. И тут заметила во дворе кузена Роберта — тот как раз направлялся к дому. Кэт постучала по стеклу, потом тихонько сбежала вниз по лестнице, но вместо того, чтобы свернуть в коридор, ведущий к уборной — что могло бы в случае необходимости объяснить ее отсутствие на рабочем месте, — она прокралась мимо кухни к двери в столовую, за которой собрались гости.

Гул голосов доносился и сюда, но дверь была плотно прикрыта. Пропустив несколько ударов сердца, девушка прислушалась, но не разобрала ничего особо интересного: перемежая свои речи вежливыми выражениями благодарности за прием, мужчины обсуждали различные типы артиллерийских орудий. А когда в беседе вдруг возникла пауза, Кэт, опасаясь, что ее засекут, убежала. Роберту, вероятно, известно больше, чем она могла почерпнуть за несколько секунд под дверью; у кузена имелась такая привычка — всегда быть в курсе всего, что творится вокруг. Люди доверяли Робу — доверяли информацию, трудные задания, свое имущество. Он был из подходящего сорта людей: надежный, целеустремленный и способный. И мог бы — в этом Кэт была абсолютно уверена — составить отличную партию какой-нибудь другой девушке.

— Роберт! — Она проскользнула во двор и поманила его за собой подальше от господского дома, чтобы никто не мог их услышать.

Он пошел за ней, но на его лице было написано откровенное изумление.

— Что случилось, Кэт… э-э-э… Кэтрин?

— Кто эти люди, ну, четверо, что приехали верхом вместе с сэром Артуром? Которые сейчас с ним обедают?

Роб бросил на нее косой взгляд:

— А почему ты спрашиваешь?

— А мне что, не разрешается полюбопытствовать, что это за такие важные гости, что весь дом с утра стоит на ушах, а ее милость совсем загоняла нас, надавав кучу всяких поручений?

Он улыбнулся:

— Загоняла, да? И при этом ты надела свое самое лучшее красное платье?

— Совсем не лучшее, — соврала Кэт. — А кроме того, что ты понимаешь в подобных вещах, Роберт Болито?

— Немного, — признал он, чуть краснея.

— Ну, так кто это такие и почему к нам заявились? — продолжала нажимать она. — Ну, сэр Ричард Робартис приехал из своего Лэндидрока, — быстро добавила она, чтоб показать, что ей тоже кое-что известно. — И конечно же, я узнала сэра Фрэнсиса. Но остальных двоих я не знаю.

— Остальные двое — это придворный и известный политик сэр Джон Элиот, он приехал издалека, из самого Порт-Элиота. — Это имя он произнес с большим уважением. — Он пользуется большой известностью. К его мнению прислушивается сам король, и он имеет большой вес в Лондоне.

Кэт кивнула, упрятав полученные сведения поглубже в память. Человек из Лондона в Кенджи! Просто здорово! А то, что сэр Джон проехал верхом все графство, чтобы повидаться с ее хозяином, означало, что их беседа имеет, видимо, очень большое значение.

— А другой? — спросила она. — Тот джентльмен с рыжими волосами и в такой красивой шляпе?

— Это сэр Джон Килигру из Арвенака, — ответил Роберт и ничего к этому не добавил.

— Пират?! — возбужденно воскликнула Кэт.

— Комендант замка Пенденнис, — поправил ее Роберт, хотя всякому было отлично известно, что все Килигру — пираты, воры и негодяи, которые только потому так высоко взобрались по социальной лестнице, что сразу вспрыгнули на ее середину с огромной кучи добытого нечестными путями золота. Это, конечно, превратило их в героев в глазах многих корнуольцев, особенно тех, кто до сих пор скорбел по поводу кончины королевы Бесс16 и ностальгировал по годам, когда Корона закрывала глаза на их небольшие морские шалости.

Мать Кэт три года служила в Арвенаке; он находился недалеко, на Хелфорд-Ривер, и она всегда говорила только об этом времени, словно остальные двадцать лет, прошедшие с той поры, были из жизни какой-то другой женщины. Отнюдь не стыдясь того, что служила людям, которые всегда любили держать слишком круто к ветру, Джейн Триджинна прямо-таки наслаждалась дикими историями, которыми было окружено имя Килигру. Особенно ей нравилось рассказывать дочери историю Джейн Килигру, причем она пересказывала ее снова и снова, всякий раз дополняя все более интригующими подробностями. Эта Джейн была женой первого сэра Джона, который кончил свои дни в лондонской долговой тюрьме, оставив свою вдову по уши в долгах и без каких-либо средств. Но смелая женщина решила взять свою судьбу в собственные руки. Поэтому когда два голландских галеона, груженные испанским золотом, принесло, полуразбитые после шторма, к английским берегам и они были вынуждены искать убежища в Пенденнисе, Джейн Килигру повела своих слуг, вооруженных пиками и мечами, на абордаж и захватила корабли, подавив сопротивление команд и убив при этом двоих испанских дворян. Она вернулась на берег с несколькими хогсхедами17 золота. Убийство двоих испанских грандов вполне могло кончиться для многих участников этого дела виселицей в Лонстоне, но, как утверждали слухи, за леди Джейн заступилась сама королева Елизавета; как всем было известно, она прислала королевскую грамоту о помиловании, и Джейн Килигру избежала петли. Нынешний сэр Джон был ее сыном.

— Это тот, что построил маяк на Лизард-Пойнт? — спросила Кэт, прекрасно зная ответ.

— Он самый. — Роб едва разжимал губы.

Ему явно не нравился сэр Джон Килигру, так что Кэт не упустила случая подразнить кузена:

— Это, без сомнения, весьма благородно и по-христиански — построить маяк, чтобы предупреждать моряков об опасных скалах у побережья, — блестя глазами, заявила она.

Роберт хмыкнул:

— Да-да, очень благородно. Если не говорить о том, что он берет пошлину с каждого судна, проходящего мимо этого мыса. — «Или велит гасить огонь, когда дует сильный юго-западный ветер, а вблизи появляется какой-нибудь богатый на вид корабль, который можно захватить в качестве приза», — подумал он.

— Человек выдающихся талантов и проницательности, — продолжала Кэт, наслаждаясь этой игрой. — Может быть, сэр Артур решил построить собственный маяк на Маунте и теперь хочет с ним посоветоваться?

— Едва ли. Не верю я, что наш хозяин может заняться разрешенным грабежом собственных соседей и соотечественников, — ядовито ответил Роб. — Наоборот, он стремится защищать всех нас. И собрал этих людей, чтоб они помогли ему подготовить запрос в Тайный совет короля на выделение средств, чтобы поставить на Маунте больше пушек; сэр Джон Килигру каким-то образом сумел добиться благосклонности короля и получил пушки для Пенденниса, хотя и утверждает, что в недостаточном количестве.

— Разве испанцы снова собираются напасть на нас? — спросила Кэт. — Или это от французов он хочет нас защитить?

— Или от турок, или от каперов, или от голландских разбойников… У нас множество врагов, которых может привлечь вид незащищенных берегов.

— Но у нас же нечего красть! Что они могут тут взять, разве что наших сардинок? — Она рассмеялась. — Или, может быть, Нелл Шигуайн и ее мать? Вот было бы здорово, если бы обеих утащили в хозяйство какого-нибудь католика! Можешь себе представить их ужас при виде всех этих папистских финтифлюшек и мессы на латыни?

— Не следует смеяться над людьми по поводу их религиозных убеждений, Кэт, — суровым тоном заявил Роб, хотя на его губах мелькнула улыбка. — Это не по-христиански.

— Говоря по правде, я частенько чувствую себя прямо как какая-нибудь гнусная язычница, как она меня именует, — парировала Кэт.

Роберт в ужасе зажал ей ладонью рот.

— Отпустите даму, сэр! — раздался чей-то голос.

Кузен и кузина с виноватым видом отскочили друг от друга. Рядом с ними стоял рыжеволосый гость, держа в одной руке длинную глиняную трубку, а в другой — кожаный кисет. Он высыпал немного содержимого кисета в чубук трубки и внимательно осмотрел его. Молодые люди молча наблюдали за ним. Потом Роб поклонился:

— Прошу прощения, сэр. Это моя кузина Кэтрин.

— В самом деле? — Сэр Джон Кил игру неспешно обозрел Кэт с головы до ног, откровенно изучая и оценивая. — Разве это дает вам право оскорблять ее?

— Нет, сэр, конечно, нет. Однако…

— Никаких оправданий, мой мальчик! — вдруг рявкнул Килигру. — Убирайся отсюда и оставь бедную девушку в покое! Я непременно сообщу об этом сэру Артуру. Пошел прочь!

Роб оглянулся на Кэтрин, словно надеясь, что она заступится за него, но девушка внимательно изучала мыски своих туфель, на сей раз совершенно молча, что отнюдь не было на нее похоже. Тогда Роб, злобно топоча, зашагал прочь.

— Все в порядке? — спросил сэр Джон. — Он вам ничего не сломал, этот ваш… кузен?

Кэт улыбнулась ему:

— Благодарю, сэр. Нет, он ничего мне не сломал. Роб просто пытался привить мне более приличные манеры.

— Как мне кажется, у вас и без того прекрасные манеры для юной девушки, Кэтрин. Кэтрин, а дальше? Я должен знать полное имя дамы, которую спас. — Он сделал шаг к ней, одарив улыбкой, очень похожей на лисью.

Вокруг ярких синих глаз собрались глубокие морщинки — этот человек был гораздо старше, чем ей сперва показалось.

— Триджинна, сэр.

— Кэтрин Триджинна. Прелестное имя для прелестной девушки.

Кэт прикусила губу, чтобы не рассмеяться, — смех так и рвался наружу.

— Благодарю вас, сэр.

Сэр Джон убрал трубку, так и не закурив, и взял ее за руку. Она ощутила твердые мозоли на его пальцах и вспомнила — говорили, что, занимаясь контрабандными операциями, он сам нередко брался за весла и греб наравне с остальными. Не подумав, она произнесла это вслух.

Килигру зашелся хохотом:

— Вам, стало быть, по душе контрабандисты, мистрис Кэтрин? Может, вы и сами мечтаете об отчаянных приключениях, ворочаясь в своей узкой девичьей постельке?

Кэт попыталась высвободить руку.

— Нет, сэр, — ответила она, но порозовевшее лицо выдавало ее истинные чувства.

Мужчина крепче сжал ее ладонь.

— Полагаю, наши обсуждения, по всей видимости, продлятся дольше, чем ожидалось, и мне придется остаться ночевать в Кенджи, — тихо сказал он. — Надеюсь, мне выпадет шанс поближе познакомиться с вами, Кэтрин Триджинна. А это вам в качестве небольшого залога. — Прежде чем она успела запротестовать, он привлек ее к себе и прижался своими полными яркими губами к ее губам. Девушка почувствовала запах выпитого им вина, особенно когда его язык попытался пробраться меж ее зубов. Кэт задергалась, стараясь вырваться, но все было бесполезно. Килигру обхватил ее правой рукой и лишил возможности сопротивляться, выкрутив руки назад; а его левая ладонь сжала ее грудь, очень сильно. Кэт никогда прежде никто так грубо не лапал; на секунду ей даже показалось, что она сейчас упадет в обморок. Кэтрин пыталась отбиться, но на нем были тяжелые сапоги из толстой кожи, так что ее удары по его коленям не имели никакого эффекта, разве что мужчина еще крепче прижал ее к себе.

Она грудью ощущала, как он смеется, как вибрирует от хохота все его тело; казалось, ее сопротивление только добавляло ему удовольствия.

Спасение пришло самым неожиданным образом.

Злобный визг вмиг разрушил волшебные чары:

— «И повел меня в духе в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами»!

На пороге двери, выходящей во двор, стояла Нелл Шигуайн, держа под рукой кувшин, а другую руку вытянув вперед и обвиняющим жестом указывая пальцем на грешную парочку.

Изумленный этим странным и неожиданным вмешательством, сэр Джон Килигру отпустил свою жертву.

— Поди прочь, уродина с кислой мордой! Ступай к своим свиньям и курам, с ними и делись идиотскими цитатами!

И пошел прочь, даже не оглянувшись на Кэтрин, а та упала на колени, не обращая внимания на грязь и пыль.

Но внимание Нелл было приковано вовсе не к благородному джентльмену. Ее негодование было полностью обращено на Кэт. Она поставила кувшин на землю, сделала шаг вперед и встала над Кэтрин, уперев руки в бока и выкрикивая свои обвинения в полный голос, прямо как проповедник из тех, что в последнее время регулярно объезжали их края.

— «И жена облачена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным»18.

Позор тебе, Кэтрин-Энн Триджинна, ты в своем багряном платье и блудодействуешь, как блудница Вавилонская!

— Что здесь происходит?!

Хозяйка Кенджи стояла в дверях, крепко сжав руки в кулаки, так что пальцы побелели. Она с одного взгляда ухватила всю сцену — Джон Килигру с трубкой в руке, уходящий быстрым шагом в сторону заднего двора и конюшен, Кэтрин, на коленях в пыли с растрепанными волосами и лицом, таким же красным, как ее платье, Нелл Шигуайн в позе, олицетворяющей праведное возмездие.

— Какой ужасный гвалт вы тут устроили! — обрушилась она на обеих. — Нечестивицы! И это тогда, когда сэр Артур ведет с гостями приличествующую их положению беседу?

— Нечестивица слуга ваша! — фыркнула Нелл. — Платье, что надела эта искусительница, может соблазнить самого дьявола!

— Гости моего мужа отнюдь не ангелы, это правда, — спокойно заметила Маргарет Харрис. — Но мне кажется, ни один из них не такой уж скверный, как ты утверждаешь. Ты бы лучше выражалась попроще, Элинор, и объяснила мне, почему так кричала.

Глазки Нелл Шигуайн превратились в маленькие черные бусинки, прямо как ягоды терновника.

— Я вышла, чтоб принести кувшин воды, и увидела, что Кэтрин блудодействует с мужчиной, совершенно бесстыдно, можете себе представить, на виду у всех и каждого!

Кэт вскочила на ноги:

— Ничего подобного!

— Клянусь всеми святыми! — чопорно парировала Нелл, положив руку на сердце. — Уж я-то знаю, что видела! Всем давно известно: она готова на что угодно, лишь бы заполучить богатенького мужа! — Она хитро улыбнулась. — Даже такого, который вогнал себя в страшные долги, чтоб добиться нечестного развода!

— Займись-ка своими делами, Элинор! — резко бросила леди Харрис. — И никому про это не рассказывай! Если до моих ушей дойдет сплетня о том, что здесь случилось, я сразу пойму, от кого она исходит!

Нелл бросила на Кэт злобный взгляд, подхватила свой кувшин и пошла к колодцу, где наполнила его с надменной медлительностью, после чего убралась обратно в дом. В течение двух долгих минут никто не проронил ни слова.

Когда дверь за нею наконец плотно закрылась, Маргарет Харрис обернулась к Кэт, бледная, с перекошенным лицом.

— Я не спрашиваю тебя, что здесь в действительности произошло, Кэтрин. Все, что могу тебе сказать, — у этого мужчины очень скверная репутация. — Ее глаза следили за удаляющимся Джоном Килигру — рыжие волосы его все еще виднелись сквозь облака дыма, заполнявшие задний двор. — И тебе лучше всего — по очень многим причинам! — держаться от него подальше.

— Но я вовсе не старалась привлечь к себе его внимание, миледи, что бы ни говорила Нелл Шигуайн, — тихо сказала Кэт.

— Ты еще молода, Кэтрин, и не так уж опытна, как тебе кажется. Не всякий, кто называется джентльменом, является таковым по своей сути. Килигру — не джентльмен. Могу лишь надеяться, что он не знает твоего имени…

— Я сказала ему, что меня зовут Кэтрин Триджинна…

Глаза Маргарет Харрис недовольно блеснули.

— Если бы ты сказала ему, что ты из семейства Куд, он бы тут же развернулся и оставил тебя в покое — и слава Богу! Ладно, ступай наверх и перемени платье. Алому цвету не место в гардеробе порядочной женщины.

— Это платье моей матери, — мрачно возразила Кэт.

— Боюсь, это для меня не сюрприз. Возможно, это не совсем справедливо, когда дитя отвечает за грехи родителей, но в случае с твоей матерью ее личные грехи добавились к греху первородному, и вместе они тяжким бременем легли на твои плечи, Кэтрин, пусть ты и не подозреваешь об этом.

И для твоей же пользы говорю тебе теперь: на свете есть мужчины, не имеющие ни титулов, ни земель, ни богатства, но они стоят сотни таких, как Джон Килигру. Один из них — твой кузен Роберт, и тебе следует держаться его, пока твоя репутация не испорчена безвозвратно.

Кэт так и не пришлось как следует поразмыслить над этой странной речью хозяйки: сразу после ужина за ней явилась Полли, прислуживавшая гостям за столом. Глаза у нее были размером с блюдце, из покрасневшего носа текло, как из ручья.

— Мадам велела тебе немедленно явиться в гостиную, — выпалила она. — Сэр Артур уже там, он покинул своих гостей.

Но когда Кэт явилась в маленькую комнату с низким потолком, которую хозяйка поместья использовала в качестве собственной гостиной, то обнаружила там не только леди Харрис и ее мужа, но еще и Роберта, наряженного в свой лучший дублет и с тщательно прилизанными волосами. Она вопросительно уставилась на кузена, который отводил глаза.

Десять минут спустя Кэт вышла оттуда в длинный темный коридор, дрожа от ярости и негодования. В ушах звенели последние слова сэра Артура: «В следующее воскресенье будет объявлено о вашем предстоящем бракосочетании. Вы с Робертом будете жить в домике за коровником. Завтра Мэтти начнет помогать тебе приводить его в порядок».

Стало быть, такая вот уготована судьба: она навек застрянет здесь, в Кенджи, замужем за своим кузеном, и будет ютиться в лачуге позади коровника. В ту ночь Кэт возносила Господу молитву за молитвой, прося его забрать ее к себе во сне. Просыпаться ей совсем не хотелось.

Прокрутившись в постели несколько часов, девушка запалила свечку, достала свою книгу с набросками узора для напрестольной пелены, заострила грифельный стержень маленьким ножиком, который держала для этой цели, и в неярком свете пририсовала притаившемуся в ветвях Змею лицо Нелл Шигуайн, карикатурно-гнусное.


ГЛАВА 7

Вот такая, значит, и будит у миня жизнь. Я навсигда застряну в Кенджи в супругах маево тупого кузена Роберта и буду жить в лачуге за коровником, вся раздавшаяся, каждый год биременная новым рибенком. И буду патом растить эту банду атродьев и памру в бизвеснасти. Дажи думать ни магу об этом! Нада бы мне отсюда сбежать. Графиня Солсбери в августе собиралась навистить леди Харрис. Если я к тому времини успею закончить напрестольную пелену и сумею убедить ее забрать миня с собой, может, тогда у миня будит шанс отсюда убежать…


Резкий звонок телефона вырвал меня из семнадцатого века.

Я прошла на кухню и с опаской уставилась на аппарат, словно из него в любой момент мог выпрыгнуть Майкл. Но голос, раздавшийся из трубки, не был мужским.

— Джулия?

Это была моя кузина.

— Элисон, я ужасно рада тебя слышать! Как ты? Я все собиралась тебе звякнуть… Только у меня сейчас неприятности…

— Джулия, Бога ради заткнись и послушай!

Я отставила трубку и в изумлении уставилась на телефон. Это было совершенно не в стиле Элисон — обычно она разговаривает вежливо. Я снова приложила трубку к уху, но услышала только тяжелое дыхание, словно она пробежала целую милю.

— Тут такое случилось… с Эндрю… — Рыдания.

Я молчала, не зная, что сказать. Он что, опять ее бросил? У Эндрю Хоскина всегда была склонность ходить налево и блудливые глазки; супруги и в Корнуолл-то перебрались отчасти из-за какого-то его очередного романа на работе, но это было довольно давно. Или теперь Элисон от него ушла?

Кузина ведь много лет угрожала это сделать, но я и представить себе не могла, что у нее когда-нибудь хватит на это пороху…

— Он… он умер!

— Господи, Элисон, не может быть! Я так тебе сочувствую! С тобой все в порядке? Извини, конечно, ты сейчас в расстройстве… Господи, но что с ним случилось?!

Долгая пауза. Наконец Элисон собралась с духом.

— Он… повесился. На чердаке. Я… — Речь прервалась животным ревом, как от непереносимой боли. Меня всю передернуло.

— О Боже, Элисон!.. Пожалуйста, перестань. Я уверена, ты тут совершенно ни при чем!

И с какой стати я это ляпнула? Понятия не имею. Конечно, она была тут очень даже при чем. Все-таки Эндрю был ее мужем. На другом конце линии воцарилось угрожающее молчание.

— Элисон? Я сама не понимаю, зачем я так сказала. Элисон?

Но она уже положила трубку. Я попробовала сама ей позвонить и повторяла эти попытки весь день, через небольшие интервалы, но всякий раз нарывалась на автоответчик. В конце концов оставила на автоответчике сообщение с глубочайшими извинениями и прекратила свои попытки.

В тот вечер я не стала читать записи Кэтрин Триджинна, а вместо этого принялась размышлять не об этой девушке, жившей четыреста лет назад, и не о своей собственной несчастливой судьбе (в который раз!), а о своей бедной кузине. Что можно чувствовать в подобной ситуации, когда делишь жизнь с человеком, который внезапно, ни с того ни с сего, без каких-либо объяснений и предупреждений вдруг уходит от тебя, разрывая не только ваши с ним отношения, но и свои отношения со всем этим миром, разрывает невосстановимо и навсегда?

Каким бы несчастливым ни был их брак, что могло заставить обычно жизнерадостного и толстокожего Эндрю покончить с собой, причем столь жестоким образом, да к тому же прямо в доме, который супруги вдвоем восстановили из развалин, из груды пыли, плесени и гнилых досок?

Но когда я наконец выключила свет и заснула, мне приснилась вовсе не Элисон и не Эндрю, висящий в привязанной к балке петле, а Кэт Триджинна. С ней что-то происходило, что-то ужасное… Но мне так и не удалось до конца понять суть грозящей ей беды, разглядеть нависшую опасность. В голове эхом отдавался вопль «Боже, спаси нас!» — а когда я проснулась, то обнаружила, что и сама в тревоге. Обычно я просыпаюсь медленно, словно ныряльщик, всплывающий с большой глубины, но в то утро все было иначе. Кожа зудела, а я была напряжена, словно кто-то наблюдал за мной, пока я спала. Внезапно зациклившись на этой мысли, я сорвала с себя одеяло и отшвырнула в сторону, спрыгнула с постели, оглядываясь по сторонам, словно ожидая увидеть притаившегося грабителя. И конечно, никого не обнаружила. Проклиная себя за бессмысленное и идиотское поведение, я приготовила кофе и снова позвонила Элисон.

На этот раз бедняжка сама взяла трубку.

— Алло? — Голос звучал слабо, едва слышно, словно очень издалека и при скверном качестве связи.

— Элисон, это я, Джулия. Слушай, мне очень жаль, что я вчера такую глупость сморозила… — Я замолкла, не в силах придумать ничего более подходящего.

— Ладно, ничего. Я просто не могла с тобой разговаривать… ни с кем вообще… сил не было. Мне надо было уйти, уехать… от всего этого, от него, вообще из дома…

— Но теперь ты вернулась, — заметила я. Брякнула очередную глупость.

— Да. — Ее голос звучал очень неуверенно.

— Послушай, — быстро сказала я, не слишком колеблясь. — Может, мне приехать к тебе и помочь? Чтоб тебе хоть немного передохнуть? А еще у тебя будет жилетка, чтобы выплакаться, — да все, что угодно.

Мне это нетрудно, здесь никаких особых дел.

Долгая пауза. Потом Элисон спросила:

— И впрямь можешь приехать? Я тут уже не могу одна… Так приедешь? Сегодня?

— Ну конечно! — ответила я. Через несколько минут, обговорив все, что нужно, повесила трубку. Сердце у меня упало. И зачем я это предложила? Мне вовсе не хотелось тащиться в такую даль, это же край земли! Там, в Корнуолле, меня к тому же уже ожидали призраки, и Эндрю вовсе не из их числа.

Тем не менее через два часа я уже была на Паддингтонском вокзале и покупала билет до Пензанса с открытой обратной датой.

Прошло уже почти три года, как я в последний раз была в родном графстве. Тогда я то и дело курсировала взад-вперед, навещая мать. Самый мрачный период в моей жизни. Мама, до самого последнего года своей жизни пребывавшая в добром здравии, женщина крепкая и энергичная — в шестьдесят она еще бегала на марафонские дистанции, а в семьдесят продолжала плавать, — перенесла инсульт и в один момент потеряла не только контроль над половиной собственного тела, но и самостоятельность, независимость и вообще перестала быть личностью… и кончила тем, что оказалась в пропахшем мочой и антисептиками доме для престарелых.

Комплекс вины заставил меня часто ее навещать. Вины и страха. Мне с трудом удавалось подавлять этот ужас, который возникал от понимания того, что это именно то, к чему все мы в конце концов придем. У мамы по крайней мере были некоторые маленькие утешительные моменты — друзья и родственники, навещавшие ее. А вот я — женщина одинокая и бездетная, так что перспектива старости, физического и духовного угасания уже в тридцать три года страшно меня пугала.

В результате я руками и ногами цеплялась за Майкла- от жуткой безысходности, которая вынудила его скрываться от моих звонков поздно ночью и уезжать из города чаще, чем это было реально необходимо; подозреваю, что он был готов на все, лишь бы не слышать мои жалобы и не чувствовать мою боль. Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы понять, что мое поведение и его частые отлучки — и в географическом, и в эмоциональном смысле — имеют прямую связь; но даже после этого у меня не хватило мозгов увидеть наши взаимоотношения в реальном свете.

Когда поезд миновал Лискард с его симпатичной местной линией, что уходила в сторону, следуя всем изгибам речной долины, и вела через заросшие лесом холмы к морю и городку Лу, я припомнила, как Майкл сдался на мои приставания и приехал сюда вместе со мной на уик-энд. Его семья уже давно переехала из Сент-Остелла. С Корнуоллом его теперь ничто не связывало, если не считать скверных воспоминаний о школе и турпоходах на болота, как он сам мне заявил в самых что ни на есть решительных выражениях. Припоминаю, как Майкл — после того как я вся в слезах вернулась одна после посещения матери в ее богадельне — вдруг отправился на длительную прогулку, бросив меня в одиночестве в садике при отеле, и я не знала, вернется он или нет. Конечно, твердила я себе потом, мне было бы лучше одной, чем с таким слабым и эгоистичным человеком. Мысли еще долго оставались столь же унылыми и безысходными, как расстилающиеся вокруг болотистые пустоши, и я никак не могла сосредоточиться на обдумывании узора моего будущего настенного коврика, чтобы хоть как-то убить время.

Но когда поезд подходил к Камборну и на фоне неба появились терриконы отработанной шахтной породы, сердце у меня забилось так, что я пришла в полное замешательство. Заросли папоротника и утесника на продуваемых всеми ветрами холмах, одинокие болотистые пустоши, отмеченные поставленными вертикально камнями и могильными курганами, постепенно сменили чуть холмистые фермерские поля, позади которых ощущалось огромное и совершенно пустое пространство.

Падавший на все это свет — яркий и таинственный — предполагал неминуемое наличие океана где-то совсем поблизости. Прямо за горизонтом находилась граница мира, в сущности, край земли.

Именно из этих мест и происходила наша семья — неистовый корнуольский клан, — из Уэст-Пенуита, с самой западной оконечности Англии. Мама всегда называла эти места «истинным Корнуоллом», словно юго-восточные края предназначались только для всяких пришельцев и предателей своей страны, для людей, чьи истоки были больше и теснее связаны с (избави Бог!) Девонширом и современным миром, нежели с древним прошлым Корнуолла как независимой страны с собственными языком, королем и законами. Наши предки добывали олово еще до того, как эта отрасль промышленности окончательно развалилась. Вместе с ней исчезли и семейные состояния, после чего многие из здешних уроженцев рассеялись по всему миру — уехали в Аргентину и Австралию, в Канаду и Чили, — туда, где шахтерская профессия все еще оставалась хорошим товаром на рынке труда.

Я не поддерживала особых отношений с теми немногими родственниками, что проживали на этом краю земли. Некоторые из них — всякие троюродные и четвероюродные кузены и кузины — были на похоронах мамы, но нам практически не о чем было разговаривать, разве что обмениваться обычными соболезнованиями. Элисон знала их лучше, чем я. У всех у них были истинно корнуольские фамилии — Пенджл и Болито, Рауз и Такер — и образ жизни, как мне показалось, лет на пятьдесят и на целый континент удаленные от моего. Я так и не смогла понять, почему Элисон и Эндрю забрались так далеко от Лондона, если не считать незначительного скандала, вызванного романом Эндрю. Однако когда поезд приблизился к месту назначения, я, кажется, начала догадываться.

Элисон были нужны уют и комфорт, которые могло дать только ощущение собственной семьи, ближайших родственников, а еще она говорила, когда перебралась в эту часть Корнуолла, что это волшебный край, переполненный могучей энергией. Я подозревала, что кузина просто ищет успокоения в новом для себя окружении, приписывая здешней природе так ей самой необходимую таинственность и загадочность. И вот сейчас на противоположной стороне залива передо мной возник Сент-Майклз-Маунт, словно поднялся прямо из моря, как замок из древних легенд, окутанный низкими облаками и в пелене мелкого дождя, и по спине побежали мурашки.

Маунт. Он то и дело упоминался в записях Кэтрин Триджинна. Я смотрела на замок, чувствуя неразрывную связь с прошлым. Даже задрожала. Господи помилуй! Мы уже подъезжали к вокзалу Пензанса, а я была перепугана чуть не до смерти — не самое лучшее состояние для того, чтобы встретиться с несчастной, убитой горем кузиной.

Но реальность быстро вернула меня обратно на землю. Огромный и уродливый викторианский вокзал, серый и угрожающий, да еще и пронизывающий насквозь настоящий корнуольский ветер с изморосью, которая тут же добралась до самых корней волос — и всего-то за те несколько секунд, что потребовались мне, чтобы пересечь платформу и укрыться под навесом. Элисон ждала меня возле вокзального буфета, тоже дрожа. Обнимая кузину, я с грустью думала о том, что смелая, яркая и отчаянная девушка, с которой мы почти одновременно справляли двадцатилетие — та, которая могла, набравшись «дури», промчаться голышом по местному парку; которая в два часа ночи, утратив всякую способность ходить после трех явно лишних порций текилы, забиралась на кладбище при церкви Сент-Николас в Дептфорде, твердо вознамерившись показать мне мемориалы Киту Марло и великому корабелу семнадцатого века Джону Эдди; та, которая могла плясать до упаду, веселиться до рассвета и клясться при этом, что никогда не будет старухой, — превратилась теперь в жалкую и не уверенную в себе особу с сильной проседью в волосах и испещренным морщинами лицом.

Пока они с Эндрю жили в Корнуолле, мы с Элисон поддерживали дружескую связь, подолгу трепались по телефону, она периодически навещала меня в Лондоне, когда ей хотелось забыть про свой замужний статус и притворяться, что мы флиртуем с молодыми людьми в пабах у Темзы.

Она никогда не приглашала меня в этот дом; сейчас я должна была увидеть его в первый раз, если не считать тысяч фотографий до и после ремонта.

Дом находился в нескольких минутах езды от вокзала. Это было расползшееся во все стороны фермерское строение в холмах к северо-востоку от Пензанса. Он понравился ей с первого взгляда, несмотря на то что был запущен и заброшен; здесь много лет никто не жил. Элисон буквально силком заставила Эндрю купить строение, сразу оценив потенциальные преимущества, и Эндрю, которому и так еще очень многое предстояло сделать, в конце концов сдался и предоставил жене возможность поступать так, как вздумается, в том числе и с его деньгами. Они затратили на восстановление этого дома гигантские усилия, до предела напрягая воображение, и кучу времени, и это было видно с первого взгляда, едва мы свернули на подъездную дорожку. Перед домом был разбит настоящий регулярный английский парк — концентрические круги клумб вокруг лавровых деревьев, шпалеры лаванды и выложенные вручную галечные дорожки. В центре освещаемого солнцем патио красовался фонтан, украшенный гладкими белыми голышами по темному фону, но вода в нем была стоялая и тихая, лишь чуть покрытая едва заметной рябью.

Внутри дом был весь в свежей и яркой краске — стены желтовато-белые, ковры мягких светло-зеленых оттенков; коврики ремесленной работы тоже мягких тонов, современные картины, сплошь морские виды и натюрморты с рыбой, смотревшиеся как оригиналы, солидная мебель, тяжелая, темного дерева, и все это в совершеннейшем порядке.

Здесь царило ощущение свободного пространства, простоты и спокойствия. Только совершенно не чувствовалось присутствия Эндрю, ни в чем. Все вокруг создавало ощущение четкого порядка и равновесия. И было трудно поверить, что под этой самой крышей человек так недавно и так жестоко свел счеты с жизнью.

— Я тебя поселила в нашу комнату. Надеюсь, ты не против. Там своя ванная, и открывается отличный вид, — извиняющимся тоном добавила Элисон.

— Ну и ладно, — соврала я, хотя при мысли о супружеской спальне у меня побежали по спине мурашки.

Поднимаясь наверх, я обратила внимание, что ее взгляд неизбежно устремляется к лестнице на чердак, но сразу же резко уходит в сторону — при воспоминании о том, что там произошло.

Элисон приготовила чай, и мы пошли его пить в садик на заднем дворе. Там, посреди грядок, от которых исходили ароматы мяты и тимьяна, она рассказала мне, как они вдвоем перестраивали и ремонтировали этот фермерский дом, комнату за комнатой, по мере поступления денег, пока не добрались до чердака, который перестроили только в этом году. Вдвоем перекопали весь двор, вытащили все старые каменные и бетонные плиты и вместо них устроили цветочные клумбы, посадили деревья и разные растения. На некоторое время этого оказалось вполне достаточно: тяжелый физический труд вымотал обоих, поглотил все время, снова бросив их в объятия друг друга, соединив в совместном проекте, которым они оба так гордились и в котором похоронили свое не слишком счастливое прошлое. Но оказалось, что перестройка чердака стала своего рода последней каплей. После того как они с этим покончили, Эндрю ушел в себя, становясь все более и более неразговорчивым и раздражительным, — полная противоположность тому живому, общительному и неугомонному Эндрю, которого я знала.

Начал сильно пить, пренебрегать сперва только семьей, а потом и работой. Он занимался торговлей через Интернет, и не потребовалось много времени, чтобы его бизнес пришел в упадок, а долги выросли до небес.

— Я никак не предвидела такого, — в конце концов призналась Элисон. — Понимала, конечно, что муж в депрессии, много раз пыталась уговорить его сходить к врачу, но он и слышать об этом не желал. Вообще не разговаривал со мной, и со своей сестрой тоже, и с друзьями — ни с кем. Повторял одно и то же: все бессмысленно, что случилось, то случилось и никто не в силах что-либо изменить… Я понятия не имела, о чем он, да и сейчас не понимаю. Но самоубийство… и как я могла быть такой слепой?!

Я обняла ее, Элисон долго плакала у меня на груди.

— Я не могу без него! — причитала она. — Мне не хватает его запаха в этом доме! Я даже по его ледяным ногам в постели и то соскучилась!

В конечном итоге она все же отстранилась от меня, чтобы высморкаться. Нос у нее был весь красный.

— Эл, милая, я совершенно уверена, что ты ничего с этим не могла поделать, никак не могла его остановить, — сказала я. — Да и как ты могла предвидеть подобный исход? Я и сама никогда не поверила бы, что такой человек, как Эндрю, может так серьезно относиться к жизни.

Кузина бросила на меня быстрый взгляд.

— Я тоже! Даже когда он сделал мне предложение, я сперва подумала, что он шутит. — Она слабо улыбнулась. — Вообще-то, думаю, так оно и было. Мы оба были пьяны, и вдруг оба заговорили об этом, а потом все пошло и покатилось. А потом я забеременела и… ну, ты сама знаешь…

Она была на четвертом месяце, когда шла к алтарю, об этом не знал никто, кроме меня, Эндрю, ее матери и ее лучшей подруги, Сьюзи. Подвенечное платье сшили в стиле ампир, с высокой талией, букет она держала в нужном месте, так что никто не возникал с глупыми шуточками.

Что было весьма кстати, потому что пару недель спустя случился выкидыш и Элисон чуть не умерла, а потом так и не смогла снова забеременеть естественным образом.

— Дело в том, что… — начала она, глядя в сторону, словно говорила через силу. — В ту ночь… когда он… умер… я пыталась убедить его, что нам следует пойти на экстракорпоральное оплодотворение. В жизни не видела его таким разъяренным! Честно, я даже думала, что он меня изобьет! «Не пытайся заманить меня в эту ловушку! — орал он. — Мало того что ты затащила меня в эту Богом забытую дыру на краю света, в этот проклятый дом, так тебе еще непременно надо передать все эти траханые несчастья вместе с нашими генами по наследству?!» Потом выскочил из комнаты и убрался в свою берлогу. Это было последнее, что он мне сказал. И когда Эндрю не спустился к ужину, я не удивилась, честно сказать, решила, что так даже лучше. У меня сил не было, чтобы продолжать с ним спорить. Я поклевала немного салатику и рано легла спать. И уснула. Проснулась в три часа ночи, внезапно, как иногда бывает. Сердце так сильно стучало, что я вздохнуть не могла. И вдруг я все поняла. — Элисон повернулась ко мне. — Просто поняла. Но так и не смогла себя заставить туда пойти. Пока не стало светло. — Она шумно сглотнула, стараясь держать себя в руках. — Полицейский врач сказал, что смерть наступила еще до полуночи, так что я в любом случае ничего не смогла бы сделать. Только чувствую себя просто ужасно, потому что не сумела его успокоить, не налила его обычный стакан бренди. Ничего не сделала, не предприняла… — Она замолкла.

Я смотрела на нее, не зная, что сказать. Элисон сунула руку в карман и вытащила измятый лист бумаги.

— Это ксерокопия, — пояснила она. — Оригинал забрала полиция, правда, сказали, что потом отдадут. Не то чтоб он был мне очень уж нужен — я и так все наизусть помню.

— Ты уверена? — Мне отнюдь не хотелось это читать, я твердо это знала, когда брала у нее этот листок.

Мой желудок, словно по подсказке суфлера, издал громкое ворчание, враз развеяв наше мрачное настроение. — Боже мой, прости, пожалуйста!

Она взглянула на часы:

— Ты нынче что-нибудь ела? Я вот не подумала…

— Вагон-ресторан лишился всех своих запасов еще до Плимута. — Я обрадовалась возможности сменить тему. — В итоге я докатилась до необходимости заказать гамбургер из микроволновки, но когда его извлекла из упаковки, он оказался такой мокрый и весь сплющенный, что я не смогла к нему притронуться.

Элисон состроила гримаску.

— Звучит ужасно. — Она с минуту раздумывала над этой проблемой, потом добавила с совершенно неподвижным лицом: — Напоминает мне парочку знакомых мужиков. Хорошо еще, что он не оказался таким же волосатым, как они.

Я уставилась на подругу, а в следующий момент мы уже катались от хохота, и так добрые десять минут, а мы все никак не могли остановиться. Смех помог дать выход напряжению и снова сделал окружающий мир более приемлемым.

Тем не менее, когда в тот вечер настало время ложиться спать, я чувствовала себя не в своей тарелке. Меня терзали какие-то недобрые предчувствия Предсмертное послание — тонкий, легкий листок бумаги! — оттягивало мой карман, будто кусок свинца. Я включила все лампы в хозяйской спальне и валялась в постели, глядя в потолок. Может, та потолочная балка, к которой Эндрю привязал свою веревку, находится прямо надо мной? Очень интересная мысль. Пришлось изо всех сил выталкивать ее из своей башки.

Я встала, набрала воду в ванну и уселась в нее с книжкой, которую прикупила по дороге на Паддингтонском вокзале, но через три страницы была уже не в силах читать дальше.

Вылезла из ванны, завернулась в полотенце и уселась на кровати. Письмо Эндрю лежало рядом, сложенное вчетверо, — немой укор.

Я неохотно развернула его и разгладила складки. Почерк у Эндрю был мелкий и аккуратный, несколько даже старомодный на вид; совсем не такой, какой я ожидала увидеть.



Дорогая Элисон!

Я знаю, что моя смерть станет для тебя ужасным шоком, даже несмотря на то что ты отчасти и сама несешь ответственность за то, что довела меня до этой точки невозврата. Дальше я жить не могу. Этот дом отнял у меня все. Вытянул всю волю к жизни. И когда ты снова завела разговор о детях, я понял, что больше этого выносить не могу. Зачем пытаться притворяться, что есть какое-то будущее — у меня и уж тем более у моего ребенка? История повторяется снова и снова: мы ничего не можем сделать, чтобы изменить собственную судьбу, и это … безумие — думать, что мы в силах придать нашей жизни новый импульс. Мне очень жаль, что наш брак оказался сплошным притворством. Прости меня за ту боль, которую я причинил тебе.

Но больше всего мне жаль, что я вовремя не увидел, в каком на-, правлении должна развиваться моя жизнь, что я должен прожить ее один, а не тащить тебя за собой в ее пучину. Но теперь по крайней мере у тебя есть шанс открыть для себя другое будущее. Продай этот дом и уезжай подальше. Здесь удушающая атмосфера, полная отчаяния и чреватая неудачами. Уезжай, пока ты в состоянии это сделать, спаси себя. Возвращайся в Лондон, найди себе кого-нибудь другого и не связывай себя свинцовой тяжестью воспоминаний о моей жизни и о моей смерти.

Уезжай, если не с памятью о моей любви, то хотя бы о моей заботе о тебе.

Эндрю.

Прочитав это, я еще минут двадцать сидела, держа ксерокопию в дрожащей руке. Потом все же встала, прошла к окну, выглянула наружу. Лужайка, а позади — океан.

Этот милый, весь наполненный светом дом, что они с Элисон создали, с его красивым садом и открывающимися великолепными видами, внушал мне такое ощущение, что я оказалась в тюрьме, в клетке. Мне было затруднительно представить себе голос Эндрю, произносящий все эти фразы и выражающий эти чувства, но я ведь никогда не видела его в состоянии тревоги или аффекта, разве что во власти алкоголя или сексуального вожделения, до краев наполненного добродушием и тестостероном. Но даже при этом некоторые его слова казались мне хотя бы отчасти справедливыми.

В небе светился узкий серп луны, словно щель в ночи, открывающаяся в иной мир. В ветвях дальних деревьев ухала сова. Моя мать всегда утверждала, что совы вещают голосами умерших. Она была суеверной, предрассудки унаследовала от длинной череды корнуольских предков, вечно хваталась за дерево (но без ножек — опасалась, что удача может уйти от нее), и если просыпала соль, тут же бросала щепотку через левое плечо, дабы отогнать дьявола, хотя и утверждала, что не верит в него. Еще мама верила, что между жизнью и смертью существует некое промежуточное состояние и что духи не тревожат живых, пока они спокойны, однако полагала, что некоторые духи в спокойствии не пребывают никогда.

Тут я обнаружила, что вся дрожу, хотя ночь была теплая. Несмотря на это, мне вдруг страшно захотелось распахнуть окно, будто бы для того, чтобы проветрить комнату, чтобы более свободно дышать.

Или чтобы выпустить отсюда дух Эндрю.


ГЛАВА 8

Через несколько дней я решила пересказать Элисон наиболее интересные подробности того, что произошло у нас с Майклом. Цель заключалась в том, чтобы вывести беднягу из того депрессивного состояния, в которое она все больше и больше погружалась после того, как иссяк всплеск адреналина от первоначального шока и было покончено со всеми практическими заботами и хлопотами, связанными с похоронами.

Мой роман с Майклом отчасти вбил клин в наши с Элисон отношения, особенно после того, как она прошла через унижение от измены Эндрю. Майкл ей никогда особо не нравился, даже в качестве мужа Анны. «Есть в нем что-то, абсолютно не вызывающее доверия», — это она утверждала еще в самом начале их знакомства. И я больше года не осмеливалась говорить ей о нас двоих, а когда сказала, Эл надула губы и надолго замолчала. А потом заявила: «Я должна прямо сейчас сообщить об этом Анне. Просто взять трубку и сказать, что ее лучшая подруга трахается с ее мужем и что ей следует немедленно послать обоих подальше».

Я и сама почти что хотела, чтобы Элисон это сделала, хотя и знала, что Анна придет в ярость и просто возненавидит меня. Но при этом отлично понимала, что, даже невзирая на все грехи Майкла, Анна не отпустит мужа, да он и не уйдет, во всяком случае, ради меня. Отчасти из-за ее денег, но вообще-то причины крылись гораздо глубже, и мне совсем не хотелось анализировать…

В конце концов Элисон сообщила мне все, что считала нужным, а после паузы добавила:

— Если ты залезешь в постель к Эндрю, я тебя убью.

При этом у нее в течение целых тридцати секунд было совершенно непроницаемое выражение лица, но я-то знала, что это сказано почти всерьез.

После этого выяснения отношений мы делали все, что в наших силах, чтобы залатать прорехи в нашей дружбе, но призрак неверности продолжал нас преследовать. Меня глубоко тронуло, что Элисон в своем глубоком горе обратилась именно ко мне, и я — в попытке хоть как-то отплатить ей за такое доверие — вывалила на кузину все забавные истории, какие только смогла вспомнить.

Как во время одного из наших первых свиданий Майкл повел меня в модный китайский ресторан; я отчаянно старалась произвести на него хорошее впечатление, но когда ела свой суп с лапшой, умудрилась сделать такой резкий вздох, что горячая лапша как хлыстом врезала мне по щеке, оставив красный след ожога. Он тут же вздулся пузырем — зрелище было кошмарное… Или как мы однажды занимались любовью на заросшем колокольчиками поле, и Майкл потом носился по окрестностям голый, пробежал добрых полмили, пытаясь избавиться от уховертки, забравшейся ему в шевелюру. Или как Анна однажды внезапно появилась в моей квартире, и Майкл целых четыре часа сидел под навесом в саду, чуть не отморозил себе яйца…

Я полностью погрузилась в пьянящие туманные воспоминания о том, что в течение длительного времени было моим самым волнующим переживанием, но кончилось ничем. И испытала огромное облегчение, рассказав обо всем, кстати, мои истории хоть немного развлекли Элисон. Потом я принялась извлекать из памяти еще более мучительные воспоминания, зачастую посмеиваясь, даже издеваясь над собой, и Элисон начала хихикать.

В конце концов я обнаружила, что сижу, уставившись в столешницу, на потеки и пятна, украшающие ее древнюю поверхность. В самом начале это, должно быть, была гладкая сосновая панель цвета меда, чистая и целая, на ней были видны только естественные сучки и завитки древесины. Нет совершенства в этом мире, да и ни в ком из нас, а жизнь уж и подавно к этому не располагает. На глаза тут же навернулись слезы жалости к самой себе.

— Ну ладно, — тихо сказала подруга, видя, что я исчерпала все свои истории. — Майкл всегда был сущим дерьмом.

На этом мы и поладили. И я рассказала ей о нашем разрыве.

— Он подарил мне книжку на прощание. Сейчас покажу. — Я полезла в сумку и вытащила «Гордость рукодельницы».

— Бог ты мой! — сказала она через некоторое время, вертя книгу в руках. — Я почти уверена, это из той кучи, что Эндрю раскопал на чердаке пару недель назад и переслал Майклу, чтобы он их продал. Ну точно, именно оттуда, потому что таких книжек было две, и мне это показалось странным. Удивительно, что одна из них оказалась у тебя!

Сообщение поразило меня, как удар обухом по башке. Стало быть, он даже не купил эту книжку и, кроме всего прочего, подарив ее мне, обманул Эндрю и Элисон, надул их на ту сумму, какую они могли бы выручить, продав это издание. Ощущение было омерзительное.

— Господи ты, Боже мой! Может, заберешь ее обратно? Или я тебе что-нибудь подарю взамен…

— Не будь идиоткой. Это твоя книга. И вообще она здорово истрепана. Он бы ее в таком виде все равно не продал. — Некоторое время Элисон разглядывала мелкий почерк Кэтрин, потом шумно вздохнула. — Погоди-ка… Это ты написала?

— Да нет же! — Я была в шоке — как подруга могла подумать, что это я испортила такую милую старинную вещь?

— Понимаешь… у тебя очень похожий почерк.

Я нахмурилась:

— Думаешь?

— Ну, если не считать эти странные длинные s и прочие завитушки, то да. Напоминает курсив… Вот тут, видишь — точки над i смещены немного вправо, точно так, как у тебя. — Она поднесла книгу к окну и прищурилась. — И вот тут: а написано почти курсивом. Из всех, кого я знаю, только ты так пишешь.

Я всегда пишу букву а так, как ее печатают в книгах, а не как о с хвостиком. Я нахмурилась еще больше.

— Странно. А сама я ничего такого не заметила… Но даже если так, не уверена, что ты права…

Элисон вместе с креслом отодвинулась от стола, встала и вышла из столовой. А когда вернулась, то принесла блокнот и карандаш.

Взяв из стойки на кухне нож, заточила грифель до остроты иголки.

— Вот, сейчас сама увидишь, — сказала она, пододвигая блокнот и карандаш поближе ко мне. — Давай. Напиши что-нибудь — так же мелко, как в книге.

— Что написать?

— Что хочешь. Нет, погоди. — Открыв книгу где-то посредине, она повернула страницу к свету и внимательно изучила. — Пиши вот что:

«К нам в дверь судомойни нынче постучалась старуха-египтянка». Слово «египтянка» пиши через дифтонг.

— Через что?!

Элисон закатила глаза. Несмотря на свои выходки и вольную жизнь в университете, она окончила его с хорошими результатами, получила степень и всегда смотрела на меня как на любимую, но интеллектуально недоразвитую недотепу.

— Дифтонг, дурочка. А и Е, совмещенные в одну букву. Слово «Египет» в старину писалось через совмещенное АЕ. Итак,

«К нам заявилась старуха-египтянка. Ана приехала на…» — дальше не могу разобрать.

Я забрала у нее книгу.

— Думаю, здесь написано «на муле». — И вернула книгу назад.

— …«и ана была очинь странно адета, вся в калакольчиках и шарфах. А руки и лицо у ние были пачти савсем черные». Слово «черные» пиши через «е»…

Я послушно все это написала. И пришлось признать, когда мы сравнили мою запись и Кэтрин, что почерки похожи гораздо больше, чем я могла ожидать. Но я все же упрямо заметила:

— У меня наклон больше, вертикальные черточки длиннее.

— У тебя больше места для письма, чем у нее. А ей приходилось писать только там, где оставалось место. Обрати внимание, даже удивительно, что она вообще умела писать- она ведь не из аристократов, верно?

Я помотала головой:

— Нет, но, думаю, у ее матери было какое-то образование, а из того, что она пишет в самом начале, вроде как следует, что хозяйка принимала в ней определенное участие, старалась как-то просветить девушку, поощряла ее образование. — Я замолчала, глядя на то, что успела написать. — Египет все же весьма далеко от Корнуолла, — с сомнением сказала я. — Ты уверена, что там именно так написано?

— Египтянами тогда называли цыган — считали, что они пришли из Египта… — Элисон помолчала. — Ты сказала Корнуолл?

А я и забыла объяснить…

— Да-да. Ее звали Кэтрин-Энн Триджинна, а сокращенно, по инициалам, — Кэт. Она жила в семнадцатом веке и была служанкой в поместье где-то в этих краях. Кажется, Кен… что-то в этом роде.

— Кенджи?

Я удивленно подняла глаза.

— Точно, именно так. А что, ты знаешь это место?

У Элисон расширились глаза.

— Это название поместья времен королевы Елизаветы, Кенджи-Мэнора, и мы сейчас находимся как раз на его прежней территории! По правде говоря, у нас тут было полно всякого барахла из Кенджи-Мэнора, масса рухляди на чердаке. Господи помилуй, да эта книжка, видимо, валялась здесь все эти четыре сотни лет! Вероятно, Кэт жила именно здесь, в этом поместье!

У меня зашевелились волосы на затылке.

— Разве помещичий дом еще цел?

Элисон заколебалась, потом ответила:

— По всей вероятности, он теперь совсем не такой, как можно было бы ожидать.

Я смотрела на нее, ожидая продолжения.

— Он… понимаешь, дом елизаветинских времен еще цел, но был весь перестроен и переделан, практически полностью. Его сейчас пытаются превратить в кондоминиум, целиком состоящий из эксклюзивных апартаментов. — Кузина недовольно засопела. — Как будто в Пензансе полно преуспевающих менеджеров высшего звена, непременно стремящихся жить в таком доме. А остальная часть поместья теперь превратилась в нечто вроде селения напоказ для туристов.

— Во что?!

Она лишь развела руками:

— Людей не стоит винить за это. Корнуолл — самое бедное графство в Англии. Все, что здесь осталось, — туризм и рыболовство, причем весьма убогое рыболовство, принимая во внимание ограничения, наложенные Европейским союзом, и постоянное присутствие иностранных плавучих рыбозаводов. Вот народ и старается заработать, на чем только можно.

— Да уж. — Картина, которую нарисовала Элисон, очень отличалась от того, что я вообразила.

— Можем попозже прогуляться туда, вот сама все и увидишь.

— Мм… — задумчиво промычала я. Маленькие острые осколки реальности начали безжалостно дырявить иллюзию, которую я столь восторженно себе нафантазировала. Аккуратные тайные записи Кэт уже стали для меня своего рода спасением от малоприятных реалий этого мира. И теперь совать нос во все углы, где когда-то обитала Кэт, означало делить ее с Элисон, а я уже поняла, что совсем не желаю ее ни с кем делить.

— Как ее, говоришь, звали? — снова спросила она, листая страницы. Тут ее глаза вспыхнули: — Ага! Кэтрин-Энн Триджинна! Знаешь, мне кажется, в нашей семье тоже был кто-то из рода Триджинна. Да нет, я даже уверена в этом! Или их звали Триганна? Или Тридженса? В Пензансе есть бакалейщик по фамилии Тридженса. Еще есть замок Триджинна возле Сент-Айвз.

Интересно, какая между ними всеми связь? У нас тут где-то валялась семенная Библия… — Эл резко помрачнела.

— В чем дело?

— Она на чердаке, — отозвалась она без всякого выражения.

— Ох! — Мне вовсе не хотелось добровольно лезть туда.

— Надо полагать, все равно рано или поздно нужно будет туда забраться… — Она оставила фразу незаконченной, словно предлагая это сделать мне.

Я ничего не сказала, но чувствовала на себе ее тяжелый взгляд.

— Ладно, слазаю туда, — с трудом выговорила я наконец. — Только скажи, где искать.

Я забралась наверх, а Элисон осталась у основания лестницы, сжимая пальцами, как клешнями, балясину перил.

Пространство чердака оказалось таким же светлым и ярким, как остальные помещения дома, только тут все вещи валялись в полном беспорядке. Огромное треугольное слуховое окно, встроенное в северный скат крыши, пропускало внутрь мощный поток дневного света, за что я была ему глубоко признательна. В одном конце чердака стоял рабочий стол Эндрю, весь заваленный бумагами. Там же обнаружился компьютер с погасшим экраном; вид у него был чрезвычайно обиженный. Его уже недели две никто не включал. Предсмертная записка, как сказала мне Элисон, была заткнута за монитор. Над серединой помещения проходила толстенная деревянная балка. На ней так и болтался обрывок веревки с перерезанным острым ножом концом — полиция перерезала, как я поняла, поскольку Элисон заявила, что так и не смогла заставить себя прикоснуться к мертвому телу. Я старалась не смотреть туда, но глаза не слушались. Веревка была ярко-синего цвета, что-то синтетическое, нейлон или полипропилен, и на вид довольно грубая, на такой, наверное, трудно завязать хороший узел. Интересно, подумала я, где же Эндрю научился вязать узлы? А руки у него дрожали, когда он затягивал петлю?

Я представила себе, как грубые волокна врезаются в нежную кожу его шеи, и заставила себя выбросить из головы эту чушь.

— Коробки видишь? — спросила снизу Элисон. Голос ее звучал фальшиво-возбужденно. — Они должны стоять рядом с большой чертежной доской.

Ну, это сооружение трудно было не заметить: огромная старая чертежная доска архитектора возвышалась в конце чердака прямо у щипца, а рядом, поставленные друг на друга, торчали три картонные коробки. Верхняя была покрыта толстенным слоем пыли; видно было, что до них долгое время не дотрагивались.

Я стащила верхнюю коробку вниз и открыла. Оттуда на меня уставилось лицо Эндрю, живое и улыбающееся, и его присутствие вдруг заполонило весь чердак. Я выронила коробку, рассыпав множество фотографий. Элисон и Эндрю, Эндрю и Элисон — ЭЭ, или «экономные эгоисты», как шутливо называли парочку друзья, — сотня, две сотни фото, снятых вместе и по отдельности; вместе с другими людьми на свадьбах, в лодках; история, запечатленная на цветной пленке «Фудзи» и упакованная в пропыленную старую коробку.

— Прошу прощения, — крикнула я вниз. — Я тут кое-что рассыпала.

Собрала фотографии и затолкала обратно в коробку, отводя взгляд от того, что на них изображено, от того гораздо более симпатичного мира. Во второй коробке были сложены старые записные книжки и дневники, выгоревшая книга записи посетителей, но ничего похожего на семейную Библию. Оставалась последняя коробка. Я с трудом раскрыла ее. Под связкой пожелтевших газет обнаружился некий здоровенный прямоугольный предмет, воняющий затхлостью. Я вытащила фолиант наружу. Кожаный переплет на ощупь был влажным и отдавал плесенью, хотя и сама коробка, и весь чердак были сухими, а крыша — водонепроницаемой; такое впечатление, что огромный том сохранял свой собственный климат.

— Нашла! — крикнула я вниз. Когда я подняла Библию, из-под задней обложки вылетело несколько листов испятнанной бумаги с почерневшими краями. На секунду мне показалось, что книга сейчас развалится на части, но потом я поняла, что это просто отдельные листки: судя по виду, старые письма. Я аккуратно собрала их и заложила обратно под обложку. Потом в последний раз оглядела чердак, где Эндрю Хоскин свел последние счеты с жизнью. Несмотря на яркий свет, проникающий в окно, атмосфера здесь была тяжелая, словно на меня давили не только балки и крыша, но и небо, звезды и все царство небесное, что над ними. Внезапно я ощутила приступ страшного отчаяния. Что я такое? Микроскопическая и бесполезная крупица жизни в огромной вселенной. И что я вообще здесь делаю? Впустую трачу свое время, расходую собственную жизнь. Ничего здесь нет; вероятно, и нигде вообще ничего для меня нет. Ни работы, ни семьи, ни мужа, ни детей, ни перспектив; и, несомненно, ничего подобного я не найду здесь, в Корнуолле. Хуже того, я женщина, и к тому же вероломная, не заслуживающая доверия. Эта мысль свалилась на меня, четкая и ясная, как зов боевой трубы, — мне следовало немедленно отсюда уехать, просто убраться подальше, куда угодно.

Схватив Библию, я сбежала вниз по лестнице, на ходу прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы собрать вещи, вызвать такси и добраться до вокзала в Пензансе.

— Что с тобой такое? — встревоженно спросила Элисон. Взгляд ее окруженных тенями глаз был совершенно пустым. Она выглядела как чужак, случайно попавший в этот дом. А мне хотелось только одного: просочиться мимо нее и убраться отсюда.

И я уже протянула руку, чтобы отодвинуть кузину с дороги.

— Я… — И тут безумие внезапно кончилось. Я заморгала и встала, замерла в полной прострации.

Элисон забрала у меня Библию; видимо, я выглядела слишком ненадежно.

— Пошли вниз, — твердым тоном сказала она, засовывая огромный том под мышку. Другой рукой обхватила меня. — У тебя такой странный вид… Думаю, тебе не повредит чашечка чаю.

Вот так мы и поменялись ролями: она переключилась с роли жертвы на роль заботливой сиделки, а я превратилась в больную, требующую ухода и заботы. Может быть, думала я, следуя за ней на кухню, именно это ей и было нужно — поменяться со мной ролями.

На титульном листе Библии не значилось никаких Триджинна. Было полно Пенджли и Мартинов, Джонсов и Болито, несколько Лэньонсов и Стивенсов, даже один Родда — эта фамилия была мне знакома по этикетке на банке сгущенных сливок, стоявшей у Элисон в холодильнике. Но ни единого Триджинна. И я не знала, то ли радоваться этому, то ли огорчаться.


ГЛАВА 9

Кэтрин


Июль 1625 года


К нам в дверь судомойни нынче настучалась старуха-египтянка. Ана приехала на муле, и ана была очинь странно адета, вся в колокольчиках и шарфах. А руки и лицо у нее были пачти совсем черные…


Когда в дверь судомойни постучали, Кэтрин была в кухне, составляя под диктовку леди Харрис список необходимой провизии. Воздух здесь был наполнен ароматом сладкой пшеничной каши, которую Кейт Роуз, кухарка, готовила с самого утра. От одного только запаха у Кэт уже бурчало в животе.

Кейт добавила в кашу разные специи, масло и рому; Кэт теперь сильно сомневалась, что сумеет дождаться обеда.

— Пойди, глянь, кто там, Кэтрин, — велела Маргарет Харрис, ни на дюйм не отходя от продуктовой кладовой. Потом повернулась спиной к кухарке. — И как это мы умудрились израсходовать за месяц столько муки, представить себе не могу! — Леди, как и ее муж, была скуповата.

В Кенджи довольно часто являлись разные люди и по самым разным поводам: нищие, чтоб попросить милостыню, хотя их тут не особо привечали, поскольку хозяин щедро жертвовал местному приходу и рассчитывал, что делами благотворительности будет заниматься пастор; охотники, приносившие подстреленных зайцев или связку голубей; рыбаки из Маркет-Джу со своим уловом, уложенным в плетенные из ивы корзины, которые носили за спиной; эти обычно просили по гроту19 за макрель, по пенни за сайду и по три пенса за большого угря из тех, что водились под прибрежными скалами.

Перед дверью судомойни стояло странное существо, более всего похожее на старуху, но если даже и так, то это была самая странная старуха, какую Кэт когда-либо встречала. Она как раз пыталась привязать своего тощего как скелет мула к одному из лавровых деревьев, украшавших подъезд. Это странное низкорослое существо носило на голове яркий шарф, завязанный на затылке, в ушах болтались огромные золотые кольца, корсет был сшит из лоскутов разных тканей, а широченные штаны завязаны у щиколоток шелковыми платками и шнурками, увешанными звенящими серебряными колокольчиками. Но даже не эти необычные, совершенно не подходящие женщине шаровары поразили Кэт, а цвет кожи старухи — коричневый, темный, как конский каштан.

Пару лет назад в Пензансе появились какие-то бродяги, утверждавшие, что они египтяне, они приехали с бродячим цирком; но оказалось, что они чернили себе кожу с помощью сока чернильного орешка — мошенничество раскрылось, когда местный констебль заковал их в колодки и опрокинул им на головы бочонок воды. Через два дня их выгнали из города, предварительно выпоров плетьми, и больше их здесь никто не видел. Кэт считала, что это очень плохо: настоящие они цыгане или нет, но эти люди привезли экзотические развлечения, возможность хоть краем глаза взглянуть на иной, более прекрасный мир.

Она чуть приоткрыла дверь и спросила шепотом:

— Что тебе тут нужно? Лучше убирайся отсюда потихоньку, потому что народ у нас не очень любит таких, как ты.

Старуха глядела на нее одним глазом, ярким и блестящим, как у дрозда.

— Девица с огненной головой и с добротой в сердце — вот вам отличный знак, что тут скоро начнется хороший бедлам, настоящий шабаш.

Кэтрин недоуменно уставилась на незнакомку:

— О чем это ты?

Цыганка оперлась о дверной косяк и заглянула в судомойню:

— Вон та скамья неплохо смотрится, чтоб приютить мешок старых костей, что тряслись по дорогам с самой утренней зари.

— Да не могу я тебя впустить, — нервно озираясь, сказала Кэт. — Хотя и хотела бы. Мне за такое здорово влетит. Вон в саду есть скамейка. Можешь там пока посидеть, а я, может, смогу принести попить, прежде чем ты поедешь дальше.

Старуха продолжала не мигая смотреть на нее. Потом сообщила:

— Беда ждет тебя на пути, пустишь ты меня внутрь или нет.

Кэт отступила на шаг назад.

— Какая беда?

— А за это, моя милая, ты меня покормишь, — сказала цыганка, нюхая воздух, словно щенок мопса, и ставя ногу на порог.

— О нет, лучше идем-ка со мной, — быстро сказала Кэт, не желая допустить, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Девушка выскользнула из судомойни, защелкнув за собой дверь, и повела старуху прочь, в сад, чтобы ее не было видно из окон кухни. Цыганка уселась на скамейку под яблоней и со вздохом облегчения сбросила с ног кожаные туфли с длинными носами.

— Гнусная обувка, такая же гнусная, как змей с дерева в Эдеме, — пожаловалась она, яростно растирая пальцы ног своими похожими на огромные клешни ладонями. — Я за них в Эксетере хорошую цену заплатила, серебром, а к Плимуту вся измучилась. — Она помолчала, потом распрямилась. — Наверное, придется купить в Пензансе новые.

Кэт ничего на это не сказала, и старуха закатила глаза.

— Будь доброй девицей, подай мне какую-нибудь серебрушку, а я тебе судьбу предскажу.

У Кэт перехватило дыхание.

— Так ты ворожея? Умеешь читать судьбу по линиям руки?

— Духи одарили меня таким умением, — скромно сообщила старуха. — Но оно лучше действует, когда ему помогают серебром.

— У меня нет серебра, но я могу принести тебе что-нибудь поесть, если ты голодна. Только что хлеб испекли…

Старуха недовольно засопела.

— Не могу же я надеть ломти хлеба на свои старые разбитые ноги, не так ли? — резко бросила она.

Кэт отчаянно захотелось услышать предсказание своего будущего. Но последнюю свою монету она позавчера отдала матери, и до следующего понедельника ей денег не получить.

— У нас отличный хлеб, — настаивала она. — И еще пшеничная каша варится.

При упоминании о каше старуха уселась еще более прямо. Потом широко, хоть и криво, улыбнулась Кэт, продемонстрировав весьма странный набор зубов.

— Ах, каша! Ну, сейчас это для меня сущее сокровище! Только помни, девица, если хочешь, чтоб твое будущее направляли добрые духи, надо, чтобы и в каше было полно добрых духов! Понятно?

Кэт бросилась обратно в судомойню, отчаянно соображая, как бы тайком вынести целую тарелку каши.

— Кто это был? — резким тоном спросила Маргарет Харрис, когда Кэт вошла в кухню.

— Бедная голодная старуха, — ответила Кэт, стараясь не встречаться взглядом с хозяйкой.

— Очередная побродяжка, высматривает, чего бы тут стянуть из провизии, — захихикала кухарка.

Кэт набралась духу.

— Просто бедная старая женщина, согнутая чуть не вдвое, а ее мул — самый тощий из всех, что я когда-либо видела. Я ее усадила в тени в саду.

Маргарет Харрис подошла к окну и уставилась на несчастное животное.

— Боже правый, проклятая скотина ест мою лаванду! Кейт, сейчас же ступай во двор и скажи малышу Уилли, чтоб он увел его к себе и дал ему ячменя. — Она повернулась обратно к Кэт. — А ты можешь вынести этой старухе каравай хлеба вчерашней выпечки. И набери ей воды из колодца. Попрошайкам не стоит привередничать.

Кэт потянулась за кувшином, но леди Харрис перехватила ее руку:

— Ты бы сперва как следует подумала, девочка. Эти бродяги всегда приносят с собой из городов самые разные болезни. А нам здесь не нужна ни оспа, ни чума. У нее наверняка найдется какой-нибудь свой сосуд для питья.

После чего леди Харрис быстро вышла из кухни, словно ее горничная уже могла подцепить от бродяжки какую-нибудь заразу.

Кэт схватила один из двенадцати свежих румяных круглых хлебов, которые остывали на подставке, — их недавно положили туда кухарка и Нелл. Затем совершенно дерзко схватила старую оловянную миску и быстро опустила в котел с булькающей кашей. На полу стоял глиняный кувшин с ромом; подхватив его, Кэт плеснула в миску добрую порцию, в довершение всего пролив часть себе на туфли.

— Господи помилуй! — Теперь придется отмывать их у колодца или ходить весь день, попахивая спиртным, что вовсе не поможет восстановить ее и так уже запятнанную репутацию. Прижимая хлеб и миску к груди, девушка бросилась обратно в сад.

Пальцы цыганки вцепились в миску, как когти сокола в мышь. Секунду обе женщины стояли друг против друга, обе держась за миску, и Кэт вдруг ощутила странную слабость в ногах. Потом египтянка резко оборвала эту связь. Подняв миску ко рту, она втянула в себя ее содержимое, едва успев перевести дыхание, одним совершенно волчьим глотком.

— Рому маловато, — заключила она, вытирая губы и возвращая Кэт пустую миску. Хлеб старуха засунула в ужасно глубокий карман своих штанов.

Кэт надула губы. Она ожидала если не благодарности, то хотя бы признательности за беспокойство. Девушка вытянула вперед ладонь, надеясь, что духи по крайней мере будут теперь к ней более благосклонны, но старуха оттолкнула ее руку. И у Кэт возникло инстинктивное ощущение, что бродяжка не желает, чтобы она к ней прикасалась.

— Ты ведь обещала погадать мне! — резко бросила она. — Именно поэтому я и принесла тебе каши и хлеба, рискуя получить взбучку от хозяйки!

— Не гнева хозяйки тебе нужно беречься, девица, — заявила в ответ старуха. И жутко сморщила лицо. -

Ладно, раскину для тебя камни, посмотрим, что они предскажут; но не вини, если тебе не понравится то, что услышишь. — Говоря это, она сунула руку в другой объемистый карман своих штанов и извлекла кожаный кисет, в котором при движении что-то побрякивало. — Прикоснись к камням, девица, и думай о том, что тебя больше всего тревожит, — велела она, и Кэт сделала так, как она сказала, подумав в Робе, о своем страхе перед грядущим замужеством, о напрестольной пелене и мечтах о бегстве. Камешки были холодные на ощупь и гладкие, как голыши из ручья, но с одной стороны шершавые.

— Теперь вытащи четыре камня, по одному, и положи вон там на землю.

Кэт гладила камни пальцами, словно стараясь умиротворить их, смягчить то, что они готовы были ей предсказать. Потом выбрала один и положила его на землю. На оборотной его стороне обнаружились три линии, врезанные в поверхность, напоминающие кривую букву С.

— Это твое прошлое, — сказала старуха. Она уставилась на камень, как курица на червяка. — Тут какая-то тайна, — промолвила она. — Дикая смесь крови у тебя, моя милая, и кровь эта скоро проявит себя. Бери следующий.

Кэт нахмурилась. На втором камешке оказался рисунок, напоминающий два разорванных звена цепи.

— Это означает время перемен, но результаты этих перемен будут зависеть от твоей настойчивости и упорства.

Кэт сжала челюсти. Если для того, чтобы убраться отсюда, ей нужны настойчивость и упорство, их у нее найдется в достатке. Но если хозяева собираются выдать ее до конца лета замуж за Роберта, настойчивость вряд ли ей поможет.

— И когда мне нужно проявить настойчивость? И как долго мне ее проявлять? — выпалила она. — Боюсь, что есть некоторые вещи, которые могут оказаться непереносимыми и необратимыми, что бы я ни делала.

Старуха клацнула зубами.

— Терпение, моя птичка, терпение. Бери третий:

Она проследила, как Кэт вытаскивает очередной камешек и кладет его рядом с двумя первыми. На камне был выбит зигзаг.

— Ох, молния! — Цыганка скорчила гримасу. — Знак отказа от суетности, знак гнева Господня.

Кэт нахмурилась. Пророчество звучало прямо как слова Нелл Шигуайн.

— Ты уверена? А другого значения этот знак не имеет?

— Не подвергай сомнению мудрость камней, милочка. Если не хочешь услышать худшего.

— Не думаю, что твоим камням стоит верить!

— Что ж, тогда я не стану гадать и отправлюсь дальше. Кэт вздохнула:

— Пожалуйста, продолжай. Я должна все выслушать до конца, если ты не против.

Она быстро вытащила из кисета четвертый камешек и положила на землю. Символ на нем напоминал угловатую, грубо вырезанную букву R.

Цыганка разразилась хохотом.

— Ага, ага, вот оно! — прокаркала она. — Так я и знала, знала! Да-да, иногда духи громко вещают старой Мэгги! Вот оно, все ясно как день: Raido, дальняя дорога! Тебе предстоит дальняя дорога, моя птичка, очень долгое путешествие, и в конце этой дороги тебя ждет единение Земли и Небес, и все твои мечты сбудутся.

Кэт подозрительно уставилась на нее. Обещание долгого путешествия было именно то, что она больше всего хотела услышать: до самого Лондона, если повезет. Но слова о единении Земли и Небес насторожили ее. Может, они означают, что путешествие — это весь ее жизненный путь, который окончится смертью и вознесением души? Конечно, неплохо, однако подобное пророчество, несомненно, относится ко всем и к каждому из детей Божиих. Она начала подозревать, что у гадалки имеется в запасе немало подобных шарлатанских штучек, которые та всегда готова преподнести любому встречному в надежде, что тот останется вполне доволен туманными обещаниями.

— Кэтрин-Энн Триджинна, что это ты, по-твоему, делаешь, общаясь с подобным созданием?! — По дорожке к ним стремительно приближалась леди Маргарет Харрис.

У Кэт вспыхнуло лицо. Оловянная миска лежала на виду, и хозяйка не могла не опознать свою собственность.

— И ты тоже! — Теперь гнев хозяйки Кенджи-Мэнора был обращен на старуху цыганку. — Сейчас же убирайся отсюда со всей своей дьявольщиной, иначе будет худо! За ворожбу и общение с духами тебя на костре сожгут как ведьму! Тебе еще здорово повезло, что я истинная христианка и держусь того мнения, что душу не следует освобождать от грешного тела именно таким жестоким образом. Однако если я еще раз увижу тебя на своих землях, обольщающую моих слуг, можешь быть уверена — наш констебль вывезет тебя подальше в море и ты встретишься со многими из своих соплеменников, чьи кости лежат на дне! Давай забирай свое шелудивое животное и убирайся прочь. И не задерживайся в Пензансе, я все равно об этом узнаю!

Леди Маргарет ухватила Кэт за руку, но сразу же отпрянула:

— Клянусь ранами Господними, Кэт, от тебя спиртным пахнет! Ты, стало быть, еще одно преступление добавила к общему счету! И почему такой порядочный человек, как Роберт Болито, желает взять в жены подобную грешницу? Никак не могу этого понять! Тебе нужно срочно исправляться, иначе жених от тебя откажется, и ты останешься старой девой или станешь чем-нибудь еще хуже.

Старуха собрала свои камешки и убрала их в кисет. Потом выпрямилась и посмотрела леди Харрис прямо в глаза:

— Большая беда падет на этот дом, и ничто не остановит ее, что бы я ни сказала, что бы ни сделала. Долгой будет твоя жизнь, леди, хозяйка Маунта, — тут она отвернулась в сторону, — но муж твой очень скоро будет лежать в могиле. -

Это она буквально прохрипела. А потом прошипела, повернувшись к Кэт: — А тебе, моя птичка, не стоит бояться замужества.

Кэт недоуменно уставилась на нее:

— Почему это?

— А потому, что пока ты зовешься Кэтрин, замуж в этом мире ты не выйдешь, — ответила цыганка и, жалостно хромая, пошла прочь.

В ту ночь, вертясь в своей узкой постели, Кэт размышляла над словами старухи. Она весь день думала над этими предсказаниями; они скрутились у нее в голове в настоящую головоломку. Иногда девушке казалось, что она нашла объяснение, вытащила кончик нити, ведущий к истине, и та уже засияла ярким светом прямо у нее в руках — например, ей не следовало бояться замужества, потому что она никогда не выйдет замуж. Но эта мысль тут же оказывалась подпорченной осознанием того, что, если она никогда не выйдет замуж, это просто ужасно. Быть прикованной к одним и тем же работам во все свои дни, повиноваться капризам хозяйки любого дома, в каком она может оказаться, зависеть от благорасположения и благотворительности посторонних людей — разве это не более страшная доля, чем замужество? Пусть Роберт туповат и скучноват, пусть совсем небогат, но все же по крайней мере он добрый и порядочный человек, трудяга, который сможет обеспечить ей любые удобства и уют, какие только сможет себе позволить. Потом Кэт стала размышлять отой большой беде, о которой говорила цыганка. Неужели в этот уголок Корнуолла опять пожалует чума? Она уже унесла ее отца, крепкого и здорового мужчину. Если уж болезнь его смогла скрутить и одолеть, то, несомненно, сметет все на своем пути. Или на этих мирных берегах разразится война, как было в конце прошлого века? Правда, цыганка сообщила, что настойчивость и упорство спасут Кэт, значит, ни война, ни чума ей не страшны… А как насчет дальней дороги, долгого путешествия, что было ей обещано, дороги, которая закончится единением Земли и Небес?

Этот вопрос тревожил Кэт более всего остального.

Может быть, в конце концов она все же отправится в Лондон, чтобы жить там в большом дворце и вращаться в высшем обществе, и тогда кто знает, каким будет ее будущее? Хотя воспоминание о том, как ее лапал сэр Джон Кили гру, заставляло девушку вспыхивать от стыда и отвращения, оно доказывало, что благородные господа находят ее достаточно красивой, чтобы целовать. А может, эта цыганка все-таки ошиблась, заявив, что Кэт никогда не выйдет замуж? В конце концов, она еще сказала, «пока ты зовешься Кэтрин», не выйдешь замуж «в этом мире». Может быть, этот «иной мир» как раз и ожидает ее в другом месте, если графиня Солсбери заберет ее с собой и увезет отсюда, чтобы она стала ее личной вышивальщицей и горничной… Может, эта высокородная леди придумает для нее новое, более утонченное прозвище.

Это соображение направило ее мысли на предстоящую вышивку напрестольной пелены. Ведь, несомненно, эта работа потребует настойчивости и упорства. Взволновавшись при этой мысли, Кэт достала из-под кровати свои наброски узоров и осторожно развернула.

Древо познания Добра и Зла раскинулось перед ней в свете свечки, стилизованное и очень изящное. В ветвях распевали птицы, цветы всех видов и форм расцветали во всей красоте, мелкие животные резвились возле корней. По обе стороны от ствола стояли, опираясь на него, мужчина и женщина, стыдливо прижав животы к дереву. Рука Евы уже коснулась яблока, которое обещало ей познание и проклятие.

Кэт долго и пристально изучала свой набросок, и чем больше она на него смотрела, тем больше убеждалась, что именно здесь находится ключ к застрявшей у нее в мозгу головоломке. Она водила пальцем по изящным контурам, гладя подушечками грубый холст, словно ожидая, что он заговорит.

— Дальняя дорога, — прошептала она. — Единение Земли и Небес.

И вдруг головоломка раскрылась, и перед ней возник ответ: Древо Жизни, с его корнями, уходящими глубоко в Землю, и ветвями, устремленными в Небеса, соединяло мир приземленный и нечестивый с миром Божиим, царствием небесным, в единый изящный символ. Для Кэт этого было вполне достаточно. Она увидела свой знак: теперь она ясно глядела в будущее.

Завтра, после церкви, она посвятит всю свободную вторую половину дня работе над напрестольной пеленой, которая спасет ее, поведет дальнею дорогою и откроет новую, прекрасную жизнь, вдали от Кенджи, вдали от Роберта, вдали от Корнуолла, — жизнь, о которой она всегда мечтала.


ГЛАВА 10 

Прошло несколько дней. Мы с Элисон сидели в саду, когда заверещал мой мобильник. Мы только что вернулись из Труро от адвоката, который занимался завещанием Эндрю. На шоссе АЗО произошло ДТП, образовалась огромная пробка, припарковать машину в Труро оказалось весьма затруднительно, сотрудник адвокатской конторы потерял какую-то нужную бумагу, да еще ему требовалась подпись Элисон, так что мы устали и вымотались. Усевшись поудобнее в шезлонгах, мы рассматривали новый образец вышивки — простой шарф с павлиньими перьями по углам, вышитыми гладью и стебельчатым стежком. В вышине над головой распевали жаворонки, в руке у каждой был бокал с охлажденным белым вином — все это здорово восстанавливало силы.

Так что когда прозвучал резкий полифонический сигнал телефона, он оказался на редкость несвоевременным и неприятным. Но я даже представить себе не могла насколько.

— Алло?

Я не удосужилась посмотреть на номер звонящего, прежде чем ответить. Так что голос Майкла явился для меня малоприятным сюрпризом.

— А-а, ты, значит, еще жива? — Голос его звучал слегка разочарованно. — Я тебе несколько сообщений оставил, но ты так и не перезвонила, — обвиняющим тоном добавил он.

Я промолчала.

— Ты куда пропала? — продолжал он.

— Я в Корнуолле, у моей кузины Элисон, хотя это совершенно не твое дело.

На том конце линии возникла пауза, потом послышался вздох. Майкл не привык слышать от меня подобные резкие высказывания, и ему явно не понравилась моя уверенность в себе, не говоря уж об откровенной грубости. Потом он рассмеялся. Смех, решила я, звучал несколько нервно.

— Как интересно! Я тоже. В Корнуолле, я хочу сказать.

Элисон протянула через стол руку и взяла у меня мобильник:

— Привет, Майкл. Да, она тут со мной. Триварт-Фарм, это сразу за Галвалом, в холмах к северу от Пензанса. — Кузина с минуту слушала ответ, потом кивнула: — Если у тебя есть атлас «Лэндрейнджер», ты эту ферму сразу найдешь, она там четко обозначена. Спроси у кого-нибудь по дороге, если заблудишься, или перезвони Джулии, когда окажешься поближе, мы тебе подскажем, куда ехать. Ждем тебя минут через сорок. К чаю у нас салат с крабами — надеюсь, ты не страдаешь аллергией на морепродукты. — Она нажала красную кнопку, прерывая связь, и отдала мне мобильник.

Я непонимающе уставилась на нее:

— За каким чертом ты его пригласила?

— Вам двоим следует спокойно и цивилизованно покончить со своим романом. Ради Анны. Пожмите друг другу руки и вообще ведите себя нормально по отношению друг к другу.

В конце концов, вам же не удастся всю дальнейшую жизнь избегать друг друга, так что вполне можете помириться, пока я присутствую здесь в качестве рефери.

— Тебе легко говорить! Но я вовсе не хочу снова его видеть. Ладно, пойду приму душ, — мрачно заключила я, вытаскивая себя из шезлонга.

— Надень свое красное платье! — крикнула она мне вслед. — Ты в нем просто замечательно выглядишь!

Когда я вернулась в сад через сорок минут, чистенькая и опрятная после душа, с волосами, завязанными на затылке, со свежим макияжем и в красном платье — по той простой причине, что это была у меня единственная вещь, не требовавшая ни стирки, ни глажки, — то обнаружила, что Майкл каким-то образом уже умудрился приехать. Он сидел спиной ко мне в старом деревянном кресле, попивая вино из бокала и смеясь над чем-то, что ему только что сказала Элисон. Судя по виду, он тут чувствовал себя как дома, и это меня сразу взбесило.

— А где же твоя машина? — резко спросила я. — Я что-то не заметила ее на дорожке.

Он обернулся на мой голос.

— Я тоже очень рад тебя видеть, — сообщил он мне в ответ, пытаясь выбраться из глубокого кресла. Я мысленно взмолилась, чтобы оно немедленно развалилось под ним, превратившись в груду переломанного дерева и его костей, но он как-то сумел высвободиться без особых негативных последствий. Б кремовой льняной рубашке и серых мокасинах он выглядел, как всегда, элегантно. Его глаза обежали меня всю. — Я приехал на такси. Это показалось мне самым разумным — дать местным кое-какую работенку. К тому же шофер отлично знал, как сюда добраться.

Ну нет, черт бы меня побрал, ему меня так просто не очаровать! И никаких невинных поцелуев! Я стояла, уперев руки

в бока и вне себя от ярости от того, что он по-прежнему так на меня действовал.

— И что ты тут делаешь? В Корнуолле, я имею в виду.

Он удивленно приподнял бровь, потом повернулся обратно к Элисон:

— Теперь я понимаю, что ты имела в виду.

Я оттащила кресло на некоторое расстояние от стола и села, по-прежнему раздраженно пялясь на него.

— Я… у меня тут было небольшое дело. Кое-какая собственность, которую Анна хочет продать. Кстати, она тебе привет передавала.

Упоминание имени его жены заставило меня похолодеть. У Анны имеются какие-то связи с Корнуоллом? Руки покрылись гусиной кожей, словно меня продуло холодным ветром. Я бросила на него ледяной взгляд, полуприкрыв глаза веками, — так, по моему мнению, смотрят кошки на тех, кого презирают.

— A-а, понятно. Понадобились деньжата для проведения второго медового месяца, не так ли? — ядовито спросила я, и у него хватило совести отвести взгляд. — И где она, эта собственность?

— В деревне Маусхоул. Коттедж, правда, развалившийся. У Анны был арендатор, годами там жил, но теперь он помер. Дом перешел к ней, когда ей исполнился двадцать один год, но сказала она мне про него только сейчас. Любит иногда что-то держать в тайне.

— А где ты остановился? — спросила Элисон, подняв брови.

— Забронировал себе там номер, в маленькой сельской гостинице. Дороговато немного, но, полагаю, не стоит лишать бедных братьев-корнуольцев лишнего честно заработанного пенни. Да, впрочем, и нечестно заработанного.

Я смотрела через сад на долину и гладь моря. Сквозь ажурное переплетение листвы можно было разглядеть колокольню церкви, возвышавшуюся над набережной Пензанса, и узкую сверкающую полосу залива за ней.

Деревня Маусхоул располагалась в нескольких милях оттуда, позади мыса, который прикрывал залив Маунтс-Бэй с запада. Я вспомнила записки Кэт — она упоминала, что именно там было обнаружено рыбачье судно «Констанс», без команды и выброшенное на берег с «турецким клинком», застрявшим в обшивке борта.

— Я бы хотела на него взглянуть, — вдруг заявила Элисон. — На этот коттедж. Некоторые такие старые домики обладают особым очарованием, особенно если простояли некоторое время заброшенными. Могу также кое-что посоветовать насчет того, как его подремонтировать и взять хорошую цену.

Я уставилась на подругу, страстно желая, чтобы та наконец умолкла. Конечно, сейчас ей нужно было именно такое занятие, чтобы отвлечься от печальных размышлений по поводу смерти Эндрю, но я в своем эгоизме могла думать только о том, что каждый пенни, вырученный от продажи коттеджа, станет очередным взносом в обустройство новой жизни Майкла с Анной. И если уж я о них вообще думала (чего я изо всех сил старалась избежать), то желала им быть бедными и несчастными, а вовсе не богатыми и довольными.

Майкл олицетворял собой восторженное оживление. Он склонился над столом, похлопал Элисон по руке, одарил сияющей улыбкой, которая осветила все его лицо, — такой, которая, как я раньше полагала, предназначалась только мне.

— Отлично! Приезжай туда завтра. Не могу сказать, что горю желанием что-то там делать, хотелось бы просто более или менее привести дом в порядок и побыстрее выставить на продажу. Но мне, разумеется, хотелось бы услышать, что ты думаешь по его поводу. Джулия может подтвердить, у меня нет особых талантов в области дизайна интерьера — моя квартира в Сохо благополучно зарастает грязью, там ее уже по уши, так что не думаю, что она бы тебе понравилась.

Тут я не выдержала. Резко отодвинув кресло назад, так что ножки возмущенно заскрипели по гранитным плитам, я рванула под защиту дома, чувствуя на ходу, как две пары глаз сверлят мне спину.

Взбежала наверх и упала на кровать лицом в подушку. Все мое самообладание лопнуло, эмоции вырвались наружу. Слезы, которые я сдерживала десять дней, полились потоком, как наводнение. Я рыдала так, что не услышала шагов по лестнице и скрипа открываемой двери, поэтому, когда матрас просел под чей-то тяжестью, я подпрыгнула и сердце испуганно заколотилось.

Это был Майкл. Он сидел рядом с потрясенным и пристыженным видом. Потом достал из кармана большой измятый носовой платок и вытер мне лицо, размазав потеки соплей по щекам. Я в ярости отпихнула его руку и бросилась в ванную, захлопнув за собой дверь. Ополоснула лицо холодной водой и уставилась на себя в зеркало. Дневной свет всегда обнажает жестокую правду; никогда не могла понять, зачем люди так устраивают свои дома, чтобы в них было больше этого самого света. Если ты уже не можешь похвастаться упругой и нежной кожей, как в двадцать лет, дневной свет с большой радостью тут же подчеркнет все твои морщины, синяки и мешки. И тебе останется только ощущать себя древней, изможденной старухой, даже если ты умудрилась отшелушить все атомы отмершей кожи до последнего, вся обмазалась увлажняющим кремом, унция которого обходится дороже, чем гран настоящих благовоний, и аккуратнейшим образом и с большим знанием дела разукрасила себя самым дорогим макияжем. Все это я проделала менее часа назад. А сейчас смотрелась как жертва землетрясения.

Я злобно протерла лицо фланелью, стерев все, что там было, и вышла обратно к своему бывшему — бросившему меня любовнику, — не озаботившись нацепить на себя защитную маску. Пусть видит последствия того, что натворил, думала я; пусть.

Но Майкл сидел сгорбившись, спиной ко мне. И выглядел очень расстроенным: я его достаточно хорошо знала, чтобы по позе определять настроение. А он был весьма озабочен и возбужден.

— Зачем ты сюда приехал? — спокойно спросила я, радуясь тому, что голос не дрожит.

Он виновато посмотрел на меня и встал, повернувшись ко мне. В руках он держал книгу, свой прощальный подарок мне.

Я прошла через комнату и забрала у него книгу, бережно прижав ее к груди.

— Элисон рассказала мне про эту книгу. — Он снова присел. — Звучит весьма захватывающе.

— Так оно и есть, — ответила я, еще крепче прижимая к себе томик.

— Мне бы хотелось получше изучить ее, — сообщил он и протянул руку. На секунду какой-то предательский инстинкт заставил меня вообразить, будто он тянет руку ко мне самой.

— Не сомневаюсь, что тебе этого хотелось бы.

Майкл удивленно поднял брови.

— Джулия, не сердись.

— Мне кажется, имею полное право сердиться на тебя, не так ли?

— Но я вовсе не хотел тебе зла, правда-правда.

— Тогда зачем ты сюда заявился и теперь пудришь мне — мозги? Вешаешь лапшу на уши насчет этого траханого коттеджа… Неужто не понятно, что это гнусно — являться вот так, откуда ни возьмись, ни с того ни с сего?! Я проехала три сотни миль, чтоб оказаться подальше от тебя, а ты и сюда приперся, стоишь тут передо мной и читаешь эту проклятую книжку, которую подарил мне на прощание, как подачку бросил. Дескать, прощай и хоть поди и утопись.

Я уже орала на него, все сдерживающие центры отказали. Майкл побледнел. Он никогда не умел справляться с подобными взрывами эмоций.

— Успокойся, пожалуйста, — произнес он наконец. — Я просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке. Позвонил пару дней назад на твой мобильник, но ответила мне Элисон. И сказала, что очень за тебя волнуется, так что я предложил приехать сюда, чтобы разобраться с этим коттеджем, а также увидеться с тобой.

Я смотрела на него, соображая, что к чему. Мы с Элисон пару дней назад ездили купаться в открытый бассейн неподалеку. Это было очень милое строение в стиле ар деко, на берегу моря, где можно было без конца плескаться в огромном пространстве морской воды, любуясь лазурным небом и церковью Сент-Мэриз, и даже делать вид, что ты на Ривьере. Я вспомнила, что один раз видела, как Элисон разговаривает с кем-то по телефону, пока я лениво плаваю вокруг самого глубокого места бассейна, но тогда не поняла, что это была моя трубка.

— Что ж, очень мило с твоей стороны.

— Да ладно тебе. — Он пожал плечами. — По правде сказать… э-э-э… много причин, по которым нам сейчас нужны деньги…

Мне пришлось подавить возникшую было на лице мерзкую ухмылку. Да уж, райского сада у них, видать, не получается. Что ж, утешение, пусть и слабое.

— Вообще-то это очень странная вещь. — Он кивнул на книгу. — Я ее заполучил после распродажи имущества из одного здешнего дома. Наверное, она тут и валялась с самого — какого там? — 1634 года?

— Нет, с 1625-го. — Я прищурилась. Лжец, видимо, не подозревал, что я знаю: эта книга происходит из дома, в котором мы сейчас находимся. Можно было, конечно, пропустить вранье мимо ушей, но мне почему-то не хотелось. — Элисон сказала, что они с Эндрю переслали ее тебе вместе с кучей других книг. Чтоб ты их продал.

Майкл покраснел.

— Да-да… Но я решил, что она тебе понравится, поскольку это книга про вышивки и все такое. Вот задержал ее некоторое время у себя и даже забыл про нее, пока… ну, ты сама знаешь. На самом деле я ее тебе подарил по ошибке. Честно говоря, тебе бы следовало вернуть ее мне, когда ты закончишь ее читать, чтобы я мог ее продать, как хотела Элисон. Похороны нынче обходятся дорого, а Эндрю, насколько мне известно, пребывал в весьма стесненных обстоятельствах.

Какой подлец, однако! Как только книжка попадет к нему в руки, он тут же ее продаст, немедленно; однако могу поставить что угодно, что денежки, которые он за нее выручит, никогда не попадут в карман Элисон.

— Когда закончу ее читать, может, и верну, — соврала я. Он тут же размяк от явного облегчения.

— Ну, иди ко мне, старушка, — позвал он, раскрывая объятия.

И я с ужасом обнаружила, что двигаюсь к нему, как безмозглый автомат, а потом моя голова оказалась у него на плече, и я ощутила запах утюга от его рубашки и привычный аромат одеколона, исходящий от его горячего тела. Он взял в ладони мое лицо, приблизил его к своему, и я почувствовала, как убыстряется его пульс. Книга самым неудобным образом воткнулась мне в грудь, когда он крепко прижал меня к себе, и тут, разом осознав всю свою слабость и тупость, я отскочила назад. Лицо пылало.

— Уходи, — сказала я. — Ничего у тебя не выйдет.

Он потер лицо, а я вспомнила, как бессчетное число раз стояла над ним на четвереньках, разглаживая подушечками пальцев морщинки напряжения на его лбу.

— Тебя не так-то легко забыть, Джулия, что бы ты обо мне ни думала, — сообщил он. — Мне в последние несколько недель очень тяжело было…

— Вот и отлично. А теперь — уходи.


* * *

В ту ночь я осталась в своей комнате и полностью погрузилась в записки Кэтрин. Миновала полночь, взошла луна, на небе засверкали звезды, но я ничего этого не видела. В листве деревьев заухала сова, а я все читала, хотя было уже два часа ночи, потому что заметки на полях книги вдруг оказались не просто ежедневными записями какой-то рукодельницы, а потрясающим историческим документом, полным тайн и загадок.


ГЛАВА 11

Кэтрин


20 июля 1625 года


Я пишу это, сама ни знаю где, в тимноте и страхе за сваю жизнь, нет, даже за самую сваю душу. Уже пять дней, как ани на нас напали, пять дней и ничей сплашнова ужаса. Я видила такое, какое ни должна видить ни одна женщина, я пиринисла такие унижения, какие ни можит вынисти ни адин христианин, и чем все это кончится, ни магу придставить, разви только мучением и смертью. Вокруг миня одна боль и страдания! И ужасная вонь и жис-токость. Можит, мы все уже мертвые и напали в чистилище. Только я уверена, что сам Ад ни можит быть хуже, чем эта страшная судьба, какая на нас обрушилась. Да смилостивится над нами Господь, надо мной и моими товарищами па нищастью, да спасет Он нас ат такой нечилавеческой учисти, только я баюсь, что Он атвирнул лицо свае от нас и ни слышит наши мольбы…


— Кэт!.. Кэтрин!

Она быстро обернулась и увидела Роберта — он стоял в дверях, одетый в свой воскресный костюм и с выражением висельника на лице. Синие глаза смотрели умоляюще. За последние две недели, с тех пор как хозяин объявил Кэт ее судьбу, она едва обмолвилась словом с женихом.

— Что тебе нужно?

— Я зашел за тобой, чтоб отвезти в город. Мэгги сказала, вы собираетесь в церковь в Пензансе послушать нового проповедника, вот я и решил, что, может, мне отправиться вместе с вами. Кроме того, на море неспокойно, над заливом висит туман и изморось… я подумал, тебе не захочется промокнуть…

Кэтрин резко дернула подбородком.

— Спасибо, мы и сами можем туда добраться. Всего-то две мили. — Девушка с сожалением посмотрела на свои лучшие чулки со стрелками на щиколотках. Она сама их вышивала, и они смотрелись просто отлично; мысль о том, что чулки намокнут или, того хуже, испачкаются, привела ее в ярость. Но она ни за что не поедет с Робертом, если этого можно избежать.

Тут появилась и Мэтти. Когда она увидела Роберта Болито, личико расплылось в широкой счастливой улыбке.

— Я видела у дверей твою двуколку. Ты отвезешь нас в город, да? Нынче очень сыро и дождик моросит. Даже Маунт не видать сквозь пелену, так что совсем неохота тащиться пешком, хотя Нелл и Уильям уже отправились, я сама видела.

Кэт вздохнула. Отступать было некуда.

— Нелл Шигуайн пошла в церковь Богородицы? А почему бы ей не отправиться в Галвал, как обычно, со всей остальной прислугой? Это ж была единственная причина, по которой я решила сходить в Пензанс и побыть с матерью и дядей Недом, чего обычно терпеть не могу, — то, что мне по крайней мере не придется терпеть шпионского подглядывания Нелл во время проповеди. Она ж всегда дожидается, когда проповедник упомянет про грех Евы, чтоб сразу начать глупо мне ухмыляться.

Мэтти снова улыбнулась:

— Нынче все будет по-другому, Кэт! Это ж совсем другой проповедник! Вот если б это была очередная длинная- предлинная проповедь нашего преподобного Вила, я б, наверное, померла со скуки.

Я ж нынче всю ночь глаз не сомкнула из-за этих чаек, они все время орали на крыше прямо надо мной. Преподобный говорит, Господь создал всех тварей земных с определенной целью и по своему плану, только я вот не могу понять, зачем вообще они нужны, эти чайки. Я себе вчера все руки до дыр стерла, отчищая двор от их дерьма. Проклятые твари!

Кэт наклонилась к ней и тихо сказала:

— Говорят, что они кричат голосами мертвых, которые еще не попали в рай.

Мэтти отшатнулась.

— Но ведь орут прямо у меня над головой! — жалобно простонала она. — Я ж слышу, как они там ходят. — Глаза ее наполнились слезами.

Роб метнул на Кэт яростный взгляд, потом обнял расстроенную служанку.

— Пошли, я посажу тебя в двуколку, Мэтти. А когда вернемся, я погляжу, что там можно сделать, чтоб убрать с крыши над твоей комнатой их гнезда. Хорошо?

Мэтти уставилась на него с полным обожанием:

— Ты добрый человек, Роб. Кэт просто не понимает, как ей повезло.

Когда они выехали с подъездной дорожки на главную дорогу, туман еще не рассеялся. Дорога круто спускалась к морю. Все вокруг окутывала непроницаемая пелена, удерживая тепло над землей, так что воздух был полон влаги, трудно было дышать. Наползающие с моря туманы не были редкостью в здешних местах, особенно в летнюю пору, и эта пелена скоро рассеется, когда солнце поднимется повыше. Вот только Кэтрин в этом ограниченном туманом пространстве чувствовала себя отвратительно, страдая от клаустрофобии.

У нее было ощущение, что тянущиеся вдоль дороги живые изгороди давят на нее, метелки щавеля угрожают ей своим ржаво-красным цветом, похожим на запекшуюся кровь, торчащие высоко вверх стебли наперстянки, сейчас лишенные цветов, вызывают подозрение, что их обезглавила чья-то безжалостная и злобная рука. Она украдкой глянула на Роберта, на его мощный, грубый профиль и непослушные пряди соломенно-желтых волос, выбивающиеся из-под шляпы. Способна ли она видеть это лицо на соседней подушке, просыпаясь каждое утро, день за днем, год за годом, а рядом, в соседнем сарае, будут мычать коровы, а на крыше над головой — орать чайки, и ее мир будет по-прежнему ограничен узкими рамками и близкими горизонтами? Все ее существо восставало против такой перспективы. Пока хозяин не объявил о том, что они с Робом помолвлены, она неплохо относилась к своему кузену; теперь же едва выносила его присутствие и с трудом могла представить себе, как поедет с ним в карете в церковь, а люди будут смотреть на них, уже как на супружескую пару. Пророчество цыганки, сперва давшее ей надежду, обернулось ложью: через месяц они с Робом станут мужем и женой, потому что извещения об их предстоящей свадьбе уже разосланы и развешаны, а леди Харрис купила у лучшего в городе торговца тканями несколько ярдов испанской парчи, ярко-синей, как море, когда его не застилает, как сегодня, туман. Торговец, кстати, оказался дядюшкой Кэт, Эдуардом Кудом, так что, надо полагать, это была весьма выгодная сделка. Шить себе подвенечный наряд в таком состоянии, когда при каждом взгляде на ткань желаешь, чтоб это был твой саван, вряд ли сделает платье символом удачи и счастья, которые так нужны, чтобы провести тебя через всю замужнюю жизнь. И что хуже всего, единственный возможный путь к спасению — в виде графини Солсбери, собиравшейся с визитом к ее хозяйке, — был перекрыт. Кэт уже две недели трудилась, вышивая напрестольную пелену; и вот в прошлый четверг курьер привез письмо от Кэтрин Хауард, в котором графиня сообщала, что лето хочет провести в своих семейных поместьях в Марлборо и надеется теперь приехать к ним вместе с мужем, который намерен осенью проинспектировать Маунт и оценить необходимость его укрепления и перевооружения.

В ту же ночь Кэт сложила едва начатую работу и упрятала под кровать. И с тех пор больше не прикасалась к ней.

Когда двуколка подъехала к дороге, тянувшейся вдоль берега, девушка рассеянно посмотрела на залив и нависшие над ним облака. Присутствие Сент-Майклз-Маунта ощущалось лишь в виде расплывающейся массивной тени. Прилив стоял высоко, но в море ничто не двигалось: суда и лодки отдыхали, пришвартованные на день к берегу, даже морские птицы сидели неподвижно, упрятав головы под крылья. Кэт лениво поигрывала нитью, выбившейся из подшивки рукава. При обычных условиях она немедленно занялась бы починкой, заштопав распустившуюся ткань такими мелкими и аккуратными стежками, что никто бы ничего не заметил, но, говоря по правде, сейчас у нее не было на это ни сил, ни желания. После того как ее судьба была окончательно определена и уже не оставалось никаких шансов увернуться, она чувствовала себя неясной тенью, прямо как этот замок на острове: пустой и безжизненной вещью, навеки окруженной беспокойным морем.

Дорога огибала гавань, проходя по набережной, мимо лабазов и пакгаузов, мимо рыбных складов и родника Сент-Энтониз-Уэлл, потом резко поднималась вверх, к Куэй-стрит и к церкви Богородицы на вершине холма. Они миновали поток паломников, взбиравшихся на холм, — люди, без сомнения, пришли послушать нового проповедника. Как узнала Кэт, он был пуританин и приехал издалека, из самого Лискарда, и от этого у нее совсем упало сердце: ее собственный дядюшка недавно перешел в эту секту и как глава семьи вознамерился заставить всех остальных последовать его примеру. Многие из устремившихся к церкви были одеты в простую одежду, но далеко не все, как подозревала Кэт, по причине бедности. Она узнала в толпе жирного старого олдермена Полглейза и его не менее толстую жену Элизабет — супруги, пыхтя и потея, пробирались вверх, обряженные в нечто очень простое и черное, разбавленное лишь белыми кружевами воротника и манжет.

Ирония ситуации заключалась в том, что всего несколько лет назад они выглядели бы в точности как испанские католики, которых так презирали, за исключением, может быть, плоеных воротников. Потом двуколка обогнала констебля, Джима Керью, и старого Томаса Эллиса с женой Элис, потом корабела Эндрю с сыном Ифриимом; потом Томаса Сэмюэлса и его сестру Анну; потом семейство Хоскинсов из Маркет-Джу, старого Генри Джонса, у которого был большой дом в Лескаджаке. Создавалось впечатление, что к проповеднику заявится целая толпа народу. Потом их кто-то окликнул, и Кэт увидела Джека Келлинча, который улыбался ей совершенно акульим оскалом с противоположной стороны улицы.

— Эй, там, на двуколке! Ты на вид прямо джентльмен, Роб Болито, едешь себе так важно, да еще и с юной леди рядом, своей будущей женой! А бедная Мэтти сидит себе сзади, одна-одинешенька! — С этими словами он перебежал через улицу, обеими руками ухватился за борт двуколки, рывком перебросил тело через колесо и упал прямо на заднее сиденье рядом с зардевшейся служанкой.

Кэт обернулась и смерила его суровым взглядом. Внутренне она кипела от негодования.

— Достойно удивления, мистер Келлинч, видеть тебя на пути к проповеднику Трурану. С твоим воспитанием и греховными делами тебе гораздо больше подошла бы исповедальня, чем прослушивание речей какого-то старого витии.

Джек рассмеялся.

— Смотри, чтобы тебя не услышал мой старикан, а то разложит тебя у себя на колене и всыплет как следует, чтоб вбить в тебя страх Господень, мистрис Кэтрин. Даже моя мамаша не в силах отвратить его от этой страсти — слушать всякие проповеди. Ай, глядите-ка, а вот и они сами! Помаши им, Мэтти, как машет своим подданным настоящая королева!

На Куэй-стрит показался Айзек Келлинч в сопровождении своей маленькой черноволосой жены Марии, второго сына, Джорди, и дочери Генриетты, которую все называли Цыпа. Мэтти, красная как свекла, слабо им махнула. Старый Айзек на секунду остановился, глядя на проезжающую повозку', потом его яркие глаза выкатились из орбит.

— А ну вылезай из этой паскудной повозки и шагай ногами, которые тебе дал Господь!

Но Джек лишь откинулся назад и расхохотался.

На вершине холма Роберт остановил лошадей, спрыгнул на землю и помог Кэт сойти с двуколки. Потом подождал, придерживая ее за локоть, пока Джек и Мэтти не скроются в толпе. Кэт со злостью вырвала у него руку.

— Ну вот, Мэтти пошла одна, без меня, и теперь все будут ее дразнить из-за Джека, — быстро сказала она. — А ты сам знаешь, бедняжка к нему неравнодушна, а вот он всего лишь заигрывает с ней. Она для него ничего не значит, а в результате у нее сердце будет разбито.

Роберт удивленно взглянул на Кэт:

— Ты ведь почти ничего не знаешь о Джеке…

— Я знаю, что он проходимец и пират и у него в каждом порту по девице. — «И вообще он слишком красив и обаятелен для такой тупой курицы, как Мэгги», — подумала она.

— Ты ошибаешься, — сказал Роб, качая головой. — Ты всегда так решительна в своих высказываниях, Кэтрин, так упорствуешь в своем ожесточении, а сама не видишь, что у тебя прямо перед носом.

— Так! Мало того что я притащилась сюда слушать скучные проповеди этого старикашки, так теперь еще и твои выговоры!

— Если хочешь, я могу уйти. Но Джек женится на Мэтти еще до конца года — запомни мои слова! — Роберт сунул руку в карман и достал оттуда маленький сверток, туго замотанный в кусок синего шелка.

— Вот, держи. Я тебе это дарю. Развернуть можешь потом, в присутствии твоих родственников. Или нет, как тебе больше нравится.

Девушка сжала пальцами сверток. Внутри, под шелком, ощущалось что-то небольшое, твердое и довольно тяжелое.

— Что это?

— Это тебе в знак нашей помолвки. Оно раньше принадлежало моей матери, — ответил он. — Ты бы ей понравилась, несмотря на то что ты меня нисколько не любишь. — Парень крепко сжал челюсти. Ему это было нелегко — высказать вслух то, что в глубине души он знал точно. Но воскресенье — именно такой день, когда можно высказать все, что у тебя на сердце, а кроме того, Роберт не представлял, когда еще сможет это сделать. Они так редко оставались вдвоем, особенно теперь, когда она стала избегать его общества.

Кэт посмотрела на него в некотором смятении:

— Дело не только в тебе, Роберт, не в тебе одном. Мне все тут не нравится — Кенджи, Корнуолл, вся эта жизнь… совсем не то, чего я хочу. Не то, о чем мечтала.

А ее пальцы между тем продолжали исследовать сверток и обнаружили, что в середине у него пусто. Ага, это кольцо! Обручальное кольцо. Она протянула сверток обратно Роберту и насильно вложила его в ладонь:

— Не надо дарить мне его сейчас. Подожди до более подходящих времен, когда между нами не будет ссор.

Он посмотрел на нее таким пронзительным взглядом, что Кэтрин даже испугалась, что он проникнет в самую ее сущность. Потом кивнул. И после паузы, явно заполненной тяжелой внутренней борьбой, сказал:

— Может, мне удастся найти работу где-нибудь еще, в другом месте. И тогда тебе не придется расставаться со своими мечтами, Кэтрин.

После чего повернулся и пошел прочь, оставив ее в полной растерянности.

— Кэтрин!

Она обернулась и увидела своего дядю, который направлялся прямо к ней. Эдуард Куд был высокий мужчина, лысый как коленка и источавший примерно столько же доброты и тепла. Шедшая рядом его супружница, Мэри, являла собой образчик цветущей здоровой женщины с пышным бюстом, едва удерживаемым косточками корсета. Двое их маленьких сыновей бегали вдоль церковного забора и колотили друг друга палками, пока старуха Энни Бэдкок, известная всем ведьма, не обратила на них свой злобный взгляд, и дети, перепугавшись, спрятались в складках юбки своей матери.

— Садись нынче вместе с нами, на нашей скамье, Кэтрин, — сурово сказал дядя Эдуард, сразу положив конец ее надеждам сесть в самом углу церкви вместе с Мэтти, где Кэт могла бы без помех сделать очередную запись в своей книге и избежать шпионских взглядов Нелл Шигуайн. Она взяла с собой и книгу, и грифельный стержень, и маленький ножик, чтоб его затачивать, — все это лежало в кошельке, висевшем на поясе. Записи стали теперь настолько личными, что она вовсе не желала, чтобы кто-то их увидел. И хотя она знала, что ни Полли, ни Нелл не умеют читать, она все же подозревала, что если кто-то из них обнаружит у нее эту книгу, то непременно отнесет ее леди Харрис — первая из самых благородных побуждений, посчитав, что книгу просто не туда положили, а вторая — по злобе. При мысли о том, что ее записи прочтет хозяйка или кто угодно еще, у Кэт от ужаса душа уходила в пятки.

— Здравствуй, доченька!

Джейн Триджинна не снизошла до примитивных пуританских манер своего брата. На ней было темно-синее платье, расшитое серебряной нитью по корсажу и манжетам, и тонкий кружевной воротник.

— Бога ради сними с себя этот ужасный чепец! — И прежде чем Кэт успела развязать ленты чепца, мать сдернула его у нее с головы. — Твои волосы — это твоя гордость и красота!

Так и не прячь ее! И зачем ты напялила это выношенное платье?! — выпалила она, не обращая внимания на неодобрительные взгляды брата. Потом резким жестом подхватила Кэт под руку и повлекла к церкви. — Мне не слишком нравится эта задумка насчет мастера Болито, Кэтрин, но Нед меня вроде как переубедил. Леди Харрис твердит, что Роберт будет хорошо устроен в Кенджи и займет место Парсонса в качестве управляющего, а это, надо полагать, совсем не плохое место. — Джейн поджала губы, так что маленькие складочки неудовольствия возле ее рта превратились в глубокие морщины. — Однако должна тебе признаться, я несколько разочарована. Я надеялась, тебе удастся подцепить одного из сыновей леди Харрис.

— Ты так говоришь, словно это рыбы, мама. Словно их можно поймать.

— Как говорится, ловкий рыбак и кита вытащит, если твердо вознамерится.

— Ну, даже если бы я вознамерилась, то Маргарет Харрис — никогда. Она за мной прямо как ястреб следит и держит своих мальчиков подальше от меня, а сама все время подставляет мне Роба. Но что сделано, то сделано; и мне бы не хотелось больше обсуждать этот вопрос.

Мать надула губы.

— Не сомневаюсь, что твой дядя еще выскажется по этому поводу за обедом. Он очень рад, что ты наконец будешь устроена.

В этот момент солнце пробилось сквозь туман, и шпиль церкви заблестел в золотистом свете.

— Господь улыбнулся нам.

Это произнес высокий, потрепанный на вид мужчина, только что вступивший на церковный двор. Вместо носа у него на лице торчал настоящий орлиный клюв, макушка была лысая, а на подбородке белой пеной серебрилась седая борода. Он продолжил:

— Господь смотрит с Небес на Землю, и все народы должны восславлять Его имя, а все цари земные — Его величие.

Он обратил свой пронзительный взгляд на толпу, оглядел каждого, одного за другим, и все проследовали в церковь. В конце концов его взгляд остановился на Энни Бэдкок, стоявшей по другую сторону церковной ограды. На лице старухи, сморщенном, как печеное яблоко, было очень интересное выражение, которое ее разные глаза превращали в совсем уж гротескное: слепой глаз, казалось, смотрел прямо на них, тогда как видящий был обращен в сторону окутанного туманом залива.

— Входи и ты, добрая жена, и открой свое сердце Господу.

Энни подняла голову и улыбнулась своей беззубой улыбкой, от которой маленьких детей потом мучили кошмары.

— Нет уж, спасибо, преподобный, благослови тебя Господь. Я никогда не была ничьей женой, да и доброй не была. Лучше уж тут постою снаружи, как старая грешница, а спасением своей души уж сама займусь.

— Никто, кроме Господа, не может спасти твою душу, старуха.

— Может и так, но я уж лучше вернусь в свою хижину. — Тут она обратила взгляд своего видящего глаза на Кэтрин: — Если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, которым тебя одарил Господь, залезай обратно в свою повозку вместе со своим молодым человеком и возвращайся назад. И усни в его объятиях. Попомни мои слова: пожалеешь, если не уедешь!

Кто-то из слышавших это рассмеялся, заметив недоумение и замешательство Кэт, а ее дядя пришел в ярость:

— Убирайся отсюда, ты, гнусная безумица! И прекрати нести чушь! Прочь! Пошла прочь!

Старуха в течение долгой секунды держала взгляд Кэт, потом набросила на голову шаль и удалилась.

Джейн Триджинна прищелкнула языком.

— В Пензансе уже давно пора завести сумасшедший дом, как в Бодмине, и упрятать туда всех убогих!

— Не очень по-христиански с твоей стороны, мама, — резко заметила Кэт. А все же интересно, что она хотела сказать, эта старая карга? Откуда она узнала про Роба? Может, это он ее и подбил на такое выступление? Размышляя, Кэт последовала за дядей в церковь и заняла крайнее от прохода место на их семейной скамье.

— Я представлю вам восемь характерных черт человека без Христа в сердце! — вдруг громовым голосом провозгласил проповедник, и прихожане умолкли, внимая его словам.

Именно за этим они сюда и пришли. Именно этого они и желали, услышать настоящего толкователя Библии, все его слова про адское пламя, проклятия по адресу еретиков и безбожников.

— Первое. Любой человек без Христа в сердце — это человек низкий и подлый. Пусть ты рожден от благородных людей, будь ты хоть потомком князей земных, все же, если в жилах твоих не струится благородная кровь Иисуса Христа, ты низок и подл!

И он пригвоздил всех к месту яростным взглядом своих синих глаз, как бабочек к доске.

— Второе. Человек без Христа в сердце — это раб. Как сказано в Евангелии от Иоанна, глава 8, стих 36, «если Сын освободит вас, то истинно свободны будете, ибо если нет в вас желания, дабы Христос освободил вас от рабства греха и сатаны, то вовек пребудете рабами: рабами греха, рабами дьявола, рабами закона!»

Женщина, сидевшая в среднем ряду, начала раскачиваться и стонать. Ну конечно, Нелл Шигуайн! Кэт тяжело вздохнула. Преподобный Вил никогда не подвергал своих прихожан столь яростным нападкам. Он призывал их относиться друг к другу с христианским состраданием и всепрощением, мягко и терпеливо разъяснял им трудно понимаемые места из Притчей Соломоновых и Псалтири. Кэт очень хотела бы оказаться сейчас вместе с остальными слугами Кенджи-Мэнора на своем обычном месте в церкви Галвала, где спокойно могла бы заниматься своими записками…

Тут кулак проповедника с грохотом обрушился на кафедру, и Кэт, вздрогнув, пришла в себя.

— Пятое. Это человек извращенный. Человек без Христа в сердце подобен телу, исполненному ран и пороков. Он подобен темному дому без огня, телу без головы, и такой человек есть человек безобразный.

Проповедник чуть понизил голос и горестно уставился на паству, словно все здесь были лишены каких-либо надежд на спасение.

— Шестое. Это самый что ни на есть несчастный и безутешный человек. Если нет в душе стремления к Христу, все утешения ваши — не более чем страдания, все жалости и милосердия ваши — не более чем несчастья.

Седьмое. Это мертвый человек! Лишите человека веры Христовой, и вы лишите его жизни, а лишив человека жизни, вы превратите его в мертвый кусок плоти, в труп!

Слова эхом отражались от потолочных балок, какой-то ребенок в переднем ряду шумно заплакал, и мать принялась его успокаивать. И тут в вызванную этим плачем паузу ворвался грохот и стук. Тяжелая деревянная дверь в конце нефа с треском распахнулась, створки ударились о стену.

Труран в негодовании уставился на запоздавшего. Грудь раздулась, словно он приготовился обрушить на пришельца гневную отповедь. Но тут глаза проповедника выкатились из орбит, словно он не мог поверить в то, что видит, челюсть отвалилась.

Собравшиеся один за другим стали оборачиваться, чтобы посмотреть, кто посмел так ворваться, кто довел их пламенного пастыря до такого странного состояния. Кэт тоже обернулась, и в этот момент в церковь, завывая, как злобные привидения, ворвалась целая банда мужчин. Все они были в длинных черных плащах, с бритыми наголо головами, и все размахивали кривыми, устрашающими на вид саблями.

Сабли были вроде той, что она уже однажды мельком видела в кухне Кенджи, — точно такую обнаружили на брошенном рыбачьем судне «Констанс». Кожа у этих людей была темная, такая же, как у той цыганки, сверкали только белки глаз. Примерно дюжина этих людей стремительно двигалась по проходу, выкрикивая «Аллах акбар!».

«Пираты! — догадалась Кэт. Сердце билось о ребра, как попавшая в силок птичка. — Турецкие пираты!»

Олдермен Полглейз вскочил на ноги.

— Кто вы такие? — заорал он, обращаясь к тому турку, что шел впереди. Мужчина рассмеялся, показав роскошные белые зубы. Борода и длинное, вытянутое лицо делали его похожим на волка. Олдермен привык, чтобы его слушали и слушались. К тому же он был несколько близорук. — Как бы посмели прервать богослужение? Если пришли за милостыней, подождите снаружи, пока закончится служба. А сейчас — вон отсюда! — Он поднял руку, словно призывая всех к порядку. Разбойник небрежным движением ударил его, сильно и жестоко. Вскрикнула какая-то женщина. Мистрис Полглейз опустилась на колени рядом с упавшим мужем, прикрывая его от сверкающей стали. Но пират просто развернул клинок и ударил ее рукоятью по голове, и женщина упала на тело олдермена. Оба замерли на полу, как огромная куча тканей и плоти, не шевелясь. Их дети начали визжать, а за ними и все остальные дети. В переднем ряду зашелся истерическим криком грудной ребенок, сразу весь покраснев.

Один из налетчиков угрожающе сунул свой клинок чуть ли не в лицо младенцу и, обнажив зубы, как рычащая собака, рявкнул: «Сакут!20».

Вопль ребенка тут же стих, сменившись испуганным хныканьем.

А в церковь все входили и входили иноземцы, выкрикивая что-то на непонятном языке и размахивая саблями. Констебль Джим Керью, видимо, памятуя о служебном долге, ухватил одного из пиратов за руку и попытался вырвать оружие.

Но тот выхватил из-за пояса кривой нож и всадил Джиму в шею. Кровь брызнула фонтаном и забрызгала всех в радиусе четырех футов.

Тут же началась паника, словно собравшиеся пребывали в сомнениях по поводу сути происходящего до того момента, когда погиб констебль и начался ад.

— Боже, спаси нас! Господи помилуй! Помогите! — кричали все.

В дальнем конце церкви Джек Келлинч перескочил через скамью, волоча за собой Мэтти, и рванул к двери в ризницу, но дорогу ему преградила группа людей в черных плащах. «Назад, неверный пес!» — прорычал один из них. Джек остановился, оглядывая противников, словно взвешивая свои шансы, но Мэтти повисла на нем и потянула за руку. «Джек, не надо! — кричала она. — Делай, как он сказал!» А когда тот вроде как собрался все же прорваться, один из пиратов, бросив что-то нечленораздельное своим сотоварищам, ударил его в грудь, да так, что тот отлетел назад, сбив с ног Мэтти, которая, в свою очередь, повалила на пол еще троих, стоявших позади.

А пиратов становилось все больше — двадцать, сорок, пятьдесят, — пока их стало невозможно пересчитать. Маленькая церковь вдруг оказалась битком набитой людьми. Стало невыносимо жарко и душно, кругом кричали. Все вокруг было буквально пропитано страхом. Потом в центре хаоса возникла фигура высокого мужчины, который прошел по нефу, как крыльями размахивая полами своего темно-синего плаща. Пираты отхлынули, освобождая ему дорогу. Его кожа напоминала цветом полированное ореховое дерево, голова была повязана темно-красным платком, концы которого мягкими складками падали на плечи. На нем также были серебряный пояс и тяжелые серебряные браслеты на темных запястьях, клинок кривой сабли украшен богатой золотой насечкой. Главарь обозрел тела на полу, завывающих детей, перепуганных женщин, мужчин с побледневшими лицами.

У него был длинный прямой нос и пронзительный взгляд черных глаз, и это делало его похожим на хищную птицу, безжалостную, умелую и способную на все. Эта мысль пронзила Кэт, по спине пробежал холодок ужаса. Пират в красном тюрбане крикнул что-то на своем языке, и остальные тут же бросились исполнять его приказание, рассыпавшись по церкви и окружив всех прихожан. Главарь же подошел к проповеднику Трурану и встал перед ним. Так они и стояли некоторое время, пожирая друг друга взглядами, потом пират усмехнулся и одним изящным, как у танцора, прыжком оказался позади проповедника, а тот вдруг обнаружил, что к его горлу прижато острие дамасской сабли.

— Сядьте все на свой места и заткнитесь, иначе я убью ваш имам! — крикнул он. По-английски он говорил с сильным акцентом.

Воцарилась полная ужаса тишина. Все расселись по скамьям, подавленные, словно дети, которых строгий воспитатель застиг за недозволенной игрой. Главарь пиратов оглядел их с нескрываемым удовлетворением.

— Вы идете с нами, — заявил он. — Без бой, без сопротивлений. Вы идете с нами на наш корабли, и мы не причинять вам зло. Кто пробует бежать, мы убить. Понятно? Так очень просто.

Кто-то начал молиться, тихой скороговоркой: «Помилуй нас, Господи, спаси от бури и молнии, от чумы и холеры, от голода, от войн и убийств, от внезапной смерти. Спаси нас!»

— Господи помилуй!

— О Боже, о Боже, о Боже!

— Иисусе, спаси и сохрани нас!

— Это хорошо, что вы молиться Богу, — задумчиво произнес пират. — Ибо душа — хрупкий вещь, ее только молитва укрепит. Но только не этому человеку, Иисусу Христу, потому что он просто пророк, из плоть и кровь, как вы и я, и не может спасать душу.

А теперь — встать и не спорить. Пошли все, тихо и мирно.

Один из пиратов поднял с пола олдермена Полглейза и взвалил себе на плечо, словно мешок с репой. Другой помог подняться на ноги шатающейся мистрис Полглейз и подтолкнул ее к выходу.

Никто не пытался сопротивляться. И вот они выбрались на опустевшие улицы Пензанса, на яркий солнечный свет, и тут же увидели три корабля, стоящие на якоре в гавани: великолепную каравеллу со свернутыми парусами, резко выделяющуюся на бирюзовом фоне моря, и два более легких судна со странными треугольными парусами. Кэт заморгала и присмотрелась. Все детали вставшей перед ней картины четко отпечатались в мозгу, нереальные, неправильные: чайка, как-то боком планирующая в синем небе над головой, словно в мире ничего особенного и не случилось. Красные туфли Нэн Типпет с их высокими каблуками, выстукивающими по мостовой, как копыта ослика. Генриетта Келлинч, сосущая большой палец и уставившаяся на пирата, который подталкивал ее брата Джорди острием сабли. У Кэт даже возникло ощущение, что все это — лишь наваждение и сейчас из боковой улочки выскочат шуты и фигляры, сопровождаемые дудочниками и волынщиками, и все запляшут и начнут смеяться… Кошка, напоминающая своим пестрым окрасом черепаший панцирь, сидела на ограде и без всякого любопытства смотрела на них, продолжая тереть лапкой мордочку, ее загадочные глаза отсвечивали золотом. Старый Том Эллис все тер и тер себе рот унизанной кольцами рукой, а его жена висела у него на руке и все спрашивала, что тут происходит и куда это их всех гонят.

И в самом деле, куда? — подумала Кэт. Кто-то сильно толкнул ее в спину, а когда она обернулась, оказалось, что один из этих иноземных негодяев. Он уставился на нее, а потом сказал что-то на своем грубом и непонятном языке. Девушка помотала головой в полном смятении, а он снова толкнул ее, засмеялся над ее непонятливостью, показав огромную черную дыру во рту, где не хватало нескольких зубов.

Это почему-то ужаснуло Кэт больше, чем все остальное.

Когда они подошли к берегу, мэр Мэддерн вдруг обратился к главарю пиратов:

— У меня есть деньги, милостивый сэр. Поглядите, у меня здесь целых пять ангелов и добрая дюжина крон21, все — чистое золото! — Он вытащил из-за пояса кошель и потряс его. — Возьмите их и отпустите нас.

Кто-то присвистнул. Это была целая куча денег, столько с собой обычно никто не носит. Кто-то буркнул что-то насчет присвоения денежных средств графства, а позади мэра крикнули:

— Это за всех нас, Джон Мэддерн, или только за тебя и твою жену?

Мэр покраснел — и от стыда, и от ярости — и резко обернулся назад, чтоб осадить крикуна. Главарь пиратов разразился хохотом. Он вырвал кошель из руки мэра Мэддерна и вывалил содержимое себе на ладонь. Потом повернулся к своим людям и громко сказал что-то, и все тоже захохотали.

Пират в тюрбане издевательски поклонился мэру:

— Спасибо за пожертвование, толстый. Я его принимал как первый взнос.

— Первый взнос?

— В счет платы за твой освобождение, конечно.

— Платы?!

— Ну да, — улыбнулся пират. — У султана во дворце есть такой птички, они тоже все за всеми повторяют. Говорят, у них есть ум, но я думаю, они просто повторяют звуки, которые слышат, но не понимать смысл. — Главарь помолчал, явно наслаждаясь замешательством мэра. — Плата за твой освобождение. Выкуп. И за твой жена. — Он оглядел толстуху, судорожно цеплявшуюся за руку мужа; глаза у нее были величиной с чайные блюдца.

— Она вроде как женщина добрый телосложений; такой многим мужчинам нравится. Думаю, за нее можно брать хороший деньги. Думаю, четыре сотня фунтов за вас обои.

Что самое любопытное, Мэддерна взбесила именно сумма, а не сама мысль о выкупе.

— Четыре сотни фунтов?! — возопил он, не в силах сдержаться. — Ты с ума, что ли, сошел! Это ж целое состояние!

— Минус первый взнос, сумма… — пират пересчитал монеты у себя на ладони, — два фунт и шестнадцать шиллинг. Остается еще триста девяносто семь фунт и четыре шиллинг в деньги твой страна. Хотя я буду рад принять и испанский реалы и дублоны. — Он помолчал, жестоко ухмыляясь. — Начинай думать, кто за тебя платит и как, или скоро увидишь, как сало слезет с твой туша на рабской скамье галерного гребца!

Мистрис Мэддерн начала всхлипывать, и казалось, что мэр очень скоро последует примеру жены.

Пленные уже стояли у самой воды, и до сих пор в поле видимости не появился никто из жителей города. Если они заметили пиратов, то наверняка позахлопывали ставни и теперь сидели тихо-тихо, как мышки. Или, может быть, молились в церкви Святого Рафаила или Всех святых в Маркет-Джу, не имея понятия о несчастье, постигшем соседей. В Галвале, наверное, уже поют последний псалом, подумала Кэт. Сэр Артур, его семья, Роб и остальные слуги поют, не зная, что у берегов стоят три пиратских корабля, которые проникли в самую гавань под прикрытием тумана и собираются отчалить, прихватив не менее шестидесяти их соотечественников.

Внизу у причала весело болталась целая флотилия маленьких лодок, поднимаясь и опускаясь на волнах довольно спокойного моря; выкрашенные синей краской деревянные гребные лодчонки не слишком отличались от тех, которыми пользовались местные рыбаки. А пираты уже ходили среди пленных, грубыми голосами отдавая команды, разбивая захваченных на группы, способные каждая уместиться в одну лодку.

Пожалуй, только сейчас весь ужас происходящего дошел наконец до пленников, все поняли, что вот-вот навеки расстанутся с родной корнуольской землей. В толпе поднялся жуткий шум, началась сумятица, из нее выскочили, размахивая кулаками, Джек Келлинч и еще пара парней. Один из пиратов с сильным всплеском упал в воду, кривая сабля отлетела в сторону, описав в воздухе полукруг. Клинок так сверкал на солнце, что на него трудно было смотреть — было больно глазам. Пираты безжалостно набросились на беглецов, и очень скоро маленький бунт был подавлен. На земле остался лежать Том Сэмюэлс, он стонал, из раны текла кровь, алым ручейком пробегая между камнями мостовой. Пальцы его отсеченной правой руки еще медленно разжимались, и этот кулак был похож на страшный цветок, распускающийся на солнце.

Пленных погрузили в лодки, которые немедленно отвалили от причальной стенки. Все были настолько подавлены этим взрывом насилия, что больше не оказывали никакого сопротивления.

Кэт позволила забросить себя в лодку, как мешок с грубым товаром, в который она теперь превратилась. Девушка скрючилась на носу, прижавшись к двум плачущим женщинам, которых не знала. В лодке не оказалось никого из ее семьи, и Кэт поняла, что не может заставить себя даже взглянуть на двоих мужчин, что сидели на веслах, выгребая на середину гавани. Вместо этого она уставилась мимо них на берег, на места, которые так давно и так страстно мечтала покинуть навсегда. Кэт еще никогда не видела Пензанс с моря. Она ни разу не бывала на корабле, хотя и родилась в Корнуолле, окруженном сверкающим спокойным океаном. Он и сейчас ворочался под лодкой подобно живому существу, лишая ее способности ориентироваться в пространстве.

Девушка, прикрыв глаза от солнца, смотрела и смотрела на удаляющийся берег. Неужели никто так и не придет им на помощь? Ведь кто-то же должен был увидеть эти огромные корабли и задаться вопросом, что они тут делают. Они ведь прошли мимо Сент-Майклз-Маунта, прямо под артиллерийской батареей, на глазах у часовых, и никто даже тревогу не поднял! Конечно, пираты проникли сюда в тумане, но теперь-то, в дневном солнечном свете, они хорошо видны со всех сторон — огромные, массивные, нахально-вызывающие, с развевающимися флажками и матросами, снующими по палубам. Неужели весь гарнизон тоже на молитве? Или, может быть, поскольку комендант отбыл на уик-энд, все стражи спят беспробудным сном, залив мозги крепим элем? Если все наблюдатели и канониры дрыхнут без задних ног, не имеет никакого значения, сколько новых орудий сэр Артур запросил у Короны, вдруг подумала Кэт, вспомнив тот день — всего месяц назад! — когда высокородные чины Корнуолла собрались в Кенджи.

Потом на нее упала тень самого большого корабля. Подняв глаза, девушка увидела два больших флага, что развевались на его мачтах. Первый был красивый узкий стяг с тремя полумесяцами. Второй оказался огромным зеленым знаменем, на котором была изображена рука, замахивающаяся длинной изогнутой саблей, а рядом с ней — череп, устроившийся на парочке скрещенных костей: он насмешливо улыбался ей, глядя сверху вниз.


ГЛАВА 12

Менее чем за час пленников погрузили на корабль и загнали в трюм. Руки им сковали холодным железом, пристегнули группами по восемь человек к длинным железным прутьям, закрепленным поперек трюма.

Места было мало, едва можно было разместиться сидя, не говоря о том, чтобы лечь, а уж воняло там просто ужасно.

Прихожане пензансской церкви Святой Марии оказались не первыми пленниками бандитов: в трюме уже сидело пятьдесят или более несчастных — они печально наблюдали, как новичков спускали вниз, чтобы разделить с уже сидящими там их жалкую участь. В основном это были мужчины с осунувшимися мрачными лицами, чьи глаза лихорадочно блестели в полумраке. Они молча смотрели, как вновь прибывших расталкивали по местам и приковывали, как на их головы сыпались удары и проклятия, поскольку сами они уже поняли, что гораздо умнее не встревать и не злить своих похитителей.

Когда люк трюма над их головами захлопнулся и все вокруг погрузилось во тьму, только тогда прозвучали первые вопросы.

— С какого корабля вас взяли? — Акцент был сильный, говоривший был явно не из Пенуита. — Видать, большой был — корабль — столько женщин и детишек…

— С корабля? Нет, нас не на корабле захватили, а на берегу, в Пензансе, — ответил мужской голос. Кэт показалось, что это Джек Келлинч.

— На берегу?

— Ага. Они ворвались в церковь и напали, когда мы молились.

Сообщение встретили гробовым молчанием. Потом кто-то заметил:

— В жизни про такое не слыхал. Ни разу за всю жизнь!

— Это было нетрудно проделать в воскресное утро.

Снасти заскрипели — корабль снялся с якоря и тронулся в путь, и, судя по бортовой и килевой качке, нетрудно было догадаться, что они вышли в открытое море. Многие заплакали. Начал сказываться шок от осознания безнадежности положения, который только усиливался от понимания того, что пленники не одиноки, что многие разделили с ними злую судьбу — сильные, здоровые мужчины со всех концов Западных графств.

И они были не в состоянии и не в силах предпринять хоть что-то, чтобы убежать от своих похитителей, и никто не пытался прийти на помощь…

Немного погодя в трюм спустилась группа пиратов. Это были люди небольшого роста, жилистые, с блестящими черными глазами и выбритыми головами, на которых были оставлены лишь маленькие пряди, на самой макушке. Они быстро переговаривались на своем гортанном варварском наречии. Подолы своих широких рубах они пропускали сзади между ног и затыкали спереди за пояс, двигались они с ловкостью кошек, лавируя между пленниками и раздавая им миски с водой, темные сухари и по горсти мелких черных фруктов. Никто с пленниками не разговаривал. Да и те молча приняли воду и еду, дожидаясь, пока пираты уйдут.

— Ешьте и пейте то, что вам дали, — раздался чей-то голос. — Иначе не выдержите морской переход.

Кэт отпила воды. Вода оказалась солоноватой и отдавала чем-то кислым.

— Макайте сухари в воду, а то зубы сломаете, — посоветовал всем из темноты мужской голос. — Не обращайте особого внимания на вкус — это просто уксус. Так они нам сами сказали.

Кэт положила в рот один из маленьких темных фруктов, и тут же чуть не выплюнула — он оказался горько-соленым на вкус, да к тому же с чем-то твердым внутри, вроде камешка. В жизни она не пробовала ничего ужаснее.

— Возьми это себе, — предложила она сидевшей рядом женщине. — Забери, не стану я это есть.

Она смотрела, как женщина вонзила зубы в черный плод и стала его жевать, не меняя выражения лица.

— Ничего, — заметила соседка, — едала я кое-что и похуже. Соленую рыбу, селедку, тухлый сыр, даже тюленьи ласты. И чем бы они ни были, эти маленькие штучки, они не так уж плохи.

Если не будешь их есть, малышка, отдавай мне, а то все равно пропадут, а жратвы у нас будет не так уж много.

— Да кто ж они, эти чудовища, и что они с нами будут делать?! — воскликнула какая-то женщина. Кэт узнала голос матери. Она обернулась и уставилась во тьму, но там было не разглядеть ничьих лиц. Судя по голосу, матери не так уж и досталось, и это могло служить хоть небольшим, но утешением.

В ответ раздался мужской смех:

— Это пираты из Сале, и они везут нас в гости прямо к дьяволу в пасть.

Поднялся шум и гвалт. Потом кто-то спросил:

— Сале — это где?

— А вот Дик вам щас расскажет — он там уже бывал. Он у нас настоящий Иона, что плыл на корабле в Фарсис, точно- точно. Не повезло ему. Давай, рассказывай, Дик Элуит!

В кормовой части трюма раздался мужской кашель. Потом из темноты донесся рокочущий голос:

— Я когда еще ребенком был, отец говорил мне, что те, кто отправится по морям на кораблях, увидят чудеса Господни, и вот когда стал взрослым, то решил, что стану моряком и завербуюсь матросом на купеческий корабль из Лондона. Да-да, так оно и было. Но сказать по правде, я погнался за выгодой, заработать хотел, и, наверное, за это Господь меня и наказал, потому что мной двигало не одно только любопытство увидать творения Господни и желание восславить Его труды и само имя Его. Я думал о том, чтоб поправить свою судьбу, возвыситься путем смелых свершений, но это мне было не суждено.

Это было в 1618-м, когда меня захватили в первый раз. Наш корабль шел на Мадейру с грузом соли и говядины, но однажды рано утром милях в ста от Лиссабонской скалы мы заметили парус с наветренного борта, и корабль пошел за нами в погоню. Мы поставили все паруса, что у нас были, но это не помогло: они мало-помалу догоняли нас, хотя мы и меняли курс и очень старались уйти.

В конце концов, когда взошла луна, они подошли достаточно близко, чтобы нас окликнуть и запросить, откуда мы. «Из Лондона», — ответили мы, а когда осведомились, откуда они сами, то они ответили: «Из Сале». И засмеялись, и тут-то мы и поняли, что это турецкие пираты, и дали бортовой залп, но они успели отвернуть в сторону. Мы еще пытались маневрировать, меняли галсы, но обнаружили, что никак не удается их обхитрить, что бы мы ни делали. Они держались у нас за кормой весь день и всю ночь, а утром подняли турецкий флаг, а мы в ответ — свой, английский, но у нас больше не было пороха в запасе, вот мы и вынуждены были сдаться. И тогда они забросали нас абордажными крюками, притянули к своему борту, и к нам на палубу высадилось с сотню этих пиратов, и они принялись рубить снасти, пока корабль не замер на месте. Они забрали нас к себе, наш бедный корабль потопили, а нас повезли в Сале, это порт на севере Африки, там мавры живут…

— Африки?! — завопил женский голос. — Так там же одни дикари! И это так далеко, через полмира от нас! О Господи, не видать мне больше родного дома!

Многие заплакали, услыхав это ужасное сообщение. Кэт сидела пораженная, ум отказывался повиноваться и понимать происходящее.

— Дайте человеку досказать! Он уже все это пережил и, как видите, выжил, даже при том, что впоследствии его еще раз поразила та же беда и захватили те же самые пираты. — Кэт подумала, что это сказал проповедник, Уолтер Труран, потому что голос был звучный и громкий, он заполнял все внутренности корабля точно так же, как прежде заполнял все пространство деревянной церкви. И вскоре ее догадка подтвердилась, потому что он продолжил: — Господь ничего не делает понапрасну, Он не насылает горе и несчастья на детей Своих просто так, но мы сами делами Своими заставляем Его взять в руку бич и наказать нас болью, потому что грехи и мерзости, что зреют в душах наших, иным путем оттуда не выбить.

Именно так Он проучил Израиль, отдав его в Вавилонский плен, чтобы народ Его ценил радости земли Ханаанской!

— Аминь! — прокричал мужской голос, и другие присоединились к нему.

— Но я не заслужил бичевания Его, — жалобно вымолвил кто-то. — Не заслужил я, чтоб меня забрали эти варвары и безбожники…

— Молчите вы все, сборище жалких душ! Продолжай, Дик Элуит, расскажи, какая судьба ждет нас у этих мавров.

— Нас всех пригнали на невольничий рынок, раздели догола, чтоб все видели, а у меня были кой-какие познания насчет моря и кораблей, так что меня продали хозяину пиратского корабля, а поскольку я отказался стать турком, то посадили на весла. И я три года работал веслом, прикованный к скамье, как дикий зверь. Молился все время, чтоб Господь послал мне смерть, но у Него были другие планы на мой счет. И однажды пираты схватились с голландским кораблем, двадцатипушечным, и там был решительный шкипер и смелая команда. Они захватили это судно, увели его к себе как боевой приз, и уже оттуда я вернулся домой, не став ни на йоту богаче, но став гораздо умнее. И поклялся никогда больше не выходить в море.

— А что же произошло, если ты снова очутился в таком же бедственном положении?

Дик Элуит тяжело вздохнул.

— Сам во всем виноват. Жадность одолела, вот что произошло. Да-да, именно она, проклятая. Не иметь денег и никаких видов на будущее и просто так болтаться на берегу — тяжкая доля. А я хотел жениться и взять себе такую, которой не пришлось бы потом закрывать морду мешком, вот и решил подзаработать, чтобы это себе позволить. И на сей раз нанялся на корабль, который ходил только в местных водах, по собственной глупости считал, что это безопасно.

Мы совершали рейсы между Плимутом и Францией, и никогда дальше, и думали, что нам ничто не грозит. И вот две недели назад на пути домой заметили три корабля под голландскими флагами, не придали этому никакого значения, потому что их купеческие корабли часто заходят в наши воды и никаких бед от этого не бывает. Так что мы позволили им подойти гораздо ближе к нам, чем следовало, и вскоре уже разглядели, кто там у них на борту, что за рожи, и я крикнул капитану — его имя мистер Гудридж, он сейчас сидит тут, позади меня: «Ставьте все паруса, надо уходить, я знаю этих людей, это не голландцы, а корсары из Сале, они нас всех заберут в рабство!» Мистер Гудридж завопил от ужаса и велел ставить все паруса, но мы не успели добраться до порта — они нас настигли и взяли на абордаж. А потом перегнали к себе на борт и тогда подняли свои настоящие флаги — три полумесяца на зеленом поле — и знамя Сале: на нем изображена сабля в поднятой руке над черепом и скрещенными костями.

Кэт закрыла глаза, вспомнив, какое впечатление на нее произвел вид этих флагов.

Потом в разговор вклинился еще один голос, надо полагать, упомянутого капитана Гудриджа:

— Это все проделки дьявола, весь этот обман. Откуда нам было знать, что это турки?

— Не принесло бы нам это никакой пользы, даже если б мы это поняли и устремились со всей скоростью прочь, ибо они быстрые и безжалостные моряки, никогда не упускают добычу, — запричитал Дик Элуит.

После чего истории посыпались одна за другой. В трюме нашлись пленники, захваченные с доброй дюжины разных кораблей, говорившие на дюжине разных языков. Тут были испанцы и фламандцы и парни из Девона; двое ирландцев и даже китобой с Ньюфаундленда, который решил навестить семью в Хартленде.

Пираты грабили и рыбачьи суда, и купеческие, но их нападение на Пензанс было первым рейдом, когда разбойники захватили пленников в городе, и прихожане во главе с преподобным Трураном оказались единственной группой, в которой были женщины и дети.

— Вы уж извините, что тут такая грязь и вонь, — мрачно сказал какой-то мужчина, — но они держат нас как стадо свиней. Мы тут и едим, и гадим, и спим там, где сидим.

Несколько женщин вскрикнули от ужаса, только Дик Элуит хрипло рассмеялся:

— Нет, не как свиней, парень, потому что магометане свиней не выносят и не имеют с ними никакого дела — не разводят и не едят. А нам бы лучше оказаться свиньями, потому что тогда бы они нас не тронули.

— «Не ешьте свиньи, потому что копыта у нее раздвоены и на копытах разрез глубокий, но она не жует жвачки; нечиста она для вас», — процитировал проповедник из Библии. — Книга Левит, глава одиннадцатая. «Не оскверняйте душ ваших каким-либо животным пресмыкающимся и не делайте себя через них нечистыми».

Корабль накренился и лег на правый борт; все, кто был знаком с морским делом, издали дружный стон, по изменившейся качке поняв, что они вышли в открытое море.

— Все, теперь мы на дорогах морских, — печально сказал кто-то из пленников. — Повернули к югу и теперь не остановимся, пока не уткнемся в их берег. Нам предстоит долгий путь в Марокко.

— И сколько времени это займет? — спросил кто-то.

— Месяц, если ветер будет попутный и приличная погода.

— А если начнется шторм?

Дик Элуит рассмеялся, но в смехе не было и намека на веселье.

— Если корабль даст течь, мы все потонем, — сказал он и зазвенел цепями, словно подчеркивая свои слова. В ответ раздались новые вопли и причитания.

Проповедник Труран призвал всех к молчанию.

— Уймите свой страх. Не нужно, чтобы наши похитители поняли, что им удалось устрашить нас и подавить наш дух. Наша сила в нашей вере в Господа, и Он даст нам утешение и защитит нас от дьяволов, что нас захватили. Внимайте же словам псалма и препоясайте чресла свои мужеством!

Услышь, Господи, правду мою, внемли воплю моему, прими мольбу из уст моих нелживых. От Твоего лица суд мне да изыдет; да воззрят очи Твои на правоту. Ты испытал сердце мое, посетил меня ночью, искусил меня и ничего не нашел; от мыслей моих не отступают уста мои. В делах человеческих, по слову уст Твоих, я охранял себя от путей притеснителя…

Грубый и громкий смех прервал молитву, но Труран лишь возвысил голос и продолжал:

— Утверди шаги мои на путях Твоих, да не колеблются стопы мои. К Тебе взываю я, ибо Ты услышишь меня, Боже; приклони ухо Твое ко мне, услышь слова мои. Яви дивную милость Твою, Спаситель уповающих на Тебя, от противящихся деснице Твоей…

Снова раздался шум, прервав его речь, и на сей раз на него уже невозможно было не обратить внимания. В трюм внезапно ворвался поток света и шума, люк над головами узников распахнулся, и четверо пиратов с лампами и саблями наголо ринулись вниз, что-то крича на своем ужасном, гортанном наречии и отвешивая направо и налево удары кнутами с длинными узловатыми концами. Первый из них накинулся на Уолтера Трурана:

— Заткнись, неверный пес! — заорал он на грубом подобии английского, и ударил преподобного смолеными концами кнута по лицу.

Но проповедника было не сбить; он распрямил плечи и продолжал вещать:

— Храни меня, как зеницу ока; в тени крыл Твоих укрой меня от лица нечистых, нападающих на меня, — от врагов души моей, окружающих меня22

Но тут у самого его горла оказалось сверкающее лезвие. Сглотнув, он наконец умолк.

Один из пиратов достал ключ и отомкнул замок, запиравший поперечный железный прут, к которому был пристегнут преподобный Труран. Потом высвободил прут из гнезда и жестом приказал четверым мужчинам, что были к нему прикованы, встать. Другой пират отомкнул прут, к которому были пристегнуты Кэт и еще три женщины.

— Встать! Живее!

Они, пошатываясь, поднялись на ноги, — корабль качало, а в полумраке было трудно сохранять равновесие. Одна из женщин — Кэт видела ее во вторник на рынке, но имени не знала — пытаясь удержаться на ногах, ухватилась за ее рукав, чуть не оторвав его. Кэт покачнулась и почувствовала, как наступила на что-то мягкое и липкое. В нос ударила ужасная вонь, наполнившая уже и без того гнусную атмосферу трюма. Но все, о чем она могла сейчас думать — глупо и совершенно не к месту, — было то, что лучшие чулки теперь безвозвратно испорчены, и эти бестолковые мысли все еще продолжали занимать ее, уводя в какие-то идиотские дебри, когда Кэт наконец выбралась на палубу, где резкий и мощный порыв ледяного, пропитанного солью воздуха самым восхитительным образом прочистил ей мозги.

В средней части палубы в резном деревянном кресле сидел главарь пиратов, положив ноги на разукрашенный сундучок. Слева от него, скрестив ноги, сидел человек в белом одеянии и тюрбане. У него на коленях была дощечка из светлого гладкого дерева, в руках он держал принадлежности для письма. По другую сторону от предводителя на палубе стоял пузатый стеклянный кувшин, наполовину заполненный какой-то прозрачной жидкостью.

Сосуд сужался кверху изящным конусом, его основание и крышка были отделаны чеканным серебром. От него тянулась змеей длинная трубка, изукрашенная пурпурным шелком и бахромой; она отходила примерно от середины этого экзотического сосуда и оканчивалась искусно сделанным серебряным наконечником, который пират держал возле рта. Когда пленников подогнали поближе, корсар сунул наконечник в рот и сделал длинную затяжку, отчего жидкость в сосуде забурлила и пошла пузырями. Прикрыв от удовольствия глаза, он глубоко затянулся, а потом выпустил огромный душистый клуб дыма. Вот он, решила Кэт, сам дьявол: сидит в завитках дыма, лицо у него жестокое, а кожа такая странная, темная, а сам он такой важный в своем кресле, словно на троне в аду, тешится властью над грешниками.

Главарь махнул рукой, и подручные, которые вытащили их из трюма, приблизились к нему, подгоняя перед собой пленников. Один из них больно ткнул Кэт в спину, но когда она обернулась, чтобы возмутиться, то увидела, что у этого пирата голубые глаза, волосы цвета моркови, а кожа если и темнее нормальной, то только потому, что покрыта огромным количеством веснушек. Он был совершенно не похож на других, явных иноземцев, необычных на вид, что составляли большинство команды корабля. Видя ее удивление, мужчина ухмыльнулся, а потом подмигнул, лениво и оскорбительно.

— Не ожидала встретить англичанина среди этого сброда, а, птичка?

Кэт на мгновение замерла с открытым ртом.

— И не просто англичанина, но, судя по твоему акценту, парня из Западных графств, — наконец в ужасе пробормотала она. — Ради Бога, может быть, ты вступишься за нас, спасешь от этих ужасных дикарей?

В ответ он лишь рассмеялся и сплюнул.

— Я верю в вашего Бога не больше, чем наш великолепный раис23, что сидит перед тобой; два года назад я стал магометанином. И пропало втуне данное мне при рождении имя Уилл Мартин; теперь меня зовут Ашаб Ибрахим, то есть Рыжий Авраам — что мне гораздо больше нравится. В Плимуте я был беден, и все меня презирали, мыкался в учениках у бондаря, пока нищета не вынудила меня податься в то, что еще осталось от военно-морского флота его величества, чтоб ему гореть в аду. Но тут явились мои спасители, потопили наш славный корабль и взяли меня и моих товарищей в плен. Вот я и стал вероотступником и теперь хожу в море с этими отличными ребятами-пиратами. И теперь у меня есть собственный дом в Сале, две жены получше всех баб в Девонпорте, взятых вместе, и больше золота, чем я бы здесь заработал за три жизни. Аллах акбар! Велик Аллах! И знаешь, как я заполучил такое богатство?

Кэт помотала головой, хотя уже подозревала, какой услышит ответ.

Он нагнулся ближе к ней и сообщил заговорщическим тоном:

— За каждого раба, которого мы берем и потом продаем, я имею одну сотую часть его цены — за свое участие в захвате. Если мы довезем вас всех до Сале живыми и здоровыми, в приличном состоянии для продажи, я получу неплохие денежки, это уж точно! — Он снова ей подмигнул. — А может, я сам тебя куплю, красавица. Твои роскошные волосы уж точно не дадут ночью спать ни одному мужику!

Кэт в ужасе уставилась на него. Если уж христианин мог обратиться во врага своих соплеменников, в мире нет никакой справедливости.

— Ибрахим! — позвал пирата их главарь.

Уилл из Плимута, теперь известный как Ашаб Ибрахим, тут же встал по стойке «смирно».

— Да, аль-Андалуси?

— Помолчи! Теперь я буду говорить.

Вероотступник замолчал и повесил голову.

— Вот ты, человек в черный одежда, — аль-Андалуси ткнул в проповедника наконечником странного устройства, из которого затягивался дымом, — как тебя зовут?

Уолтер Труран распрямился и посмотрел главарю пиратов прямо в глаза.

— Мое имя известно лишь мне самому и моему Господу. Раис вздохнул.

— Как же мы требовать выкуп у твоя семья, если ты не сообщишь нам свой имя?

Проповедник, кажется, еще больше разозлился:

— Выкуп?! Сэр, моя душа принадлежит мне одному. И я не потерплю, чтобы мою семью шантажировали с целью выкупить ее из какого-то Богом забытого уголка света, куда вы нас везете!

— Сэр, — вмешался олдермен. — Раис, меня зовут Джон Полглейз, я член муниципального совета города Пензанса. Если вы вернете меня и мою жену в лоно нашей семьи, обещаю, что вы получите щедрое вознаграждение.

Аль-Андалуси раздраженно поднял бровь — он был явно недоволен тем, что его перебили.

— Амин, запиши это. Полезный информация. — Он повернулся к олдермену: — Ты человек не бедный, видно по твой брюхо. Выверни карман и покажи мне свой руки.

Джон Полглейз нахмурился, не понимая, чего от него хотят.

— Ибрахим!

Вероотступник схватил Полглейза и опытной рукой обыскал всю его одежду, вытащив несколько монет и пару красивых перстней. Потом взял олдермена за руку, повернул ее ладонью вверх и показал капитану. Раис усмехнулся:

— Экий у тебя белый и мягкий рука! На галеру ты не годиться, в поле от тебя тоже мало прок, ты неделя протянешь, не больше. Ну и сколько за тебя платят?

Олдермен был явно сбит с толку.

— Я… я… э-э-э… не знаю, сэр… раис.

— Четыре сотни фунтов?

— Невозможно! Никогда!

Аль-Андалуси махнул рукой:

— Скажем, четыре сотни фунтов, Амин. Сто пятьдесят за Джон Полл Глез и двести пятьдесят за его жена. Она мила на вид? Как ее звать?

— Элизабет, сэр, однако…

— Ага, прямо как ваш прежний королева. Отлично. Она была хороший друг Марокко, мы с ней имели хороший торговля, она нам хороший дерево поставляла, корабли делать, и много пушки. Она быть враг этих ублюдки испанцы. Амин, пиши две сотни и двадцать английских фунтов за женщина Элизабет Полл Глез — ее имя стоит дать скидка. Три сотни и семьдесят фунтов за пара. — Потом он повторил то же на своем языке, чтобы писец получше понял, а затем махнул Полглейзу, чтобы тот отошел в сторону. — Следующий!

Следующим был рыбак лет тридцати, небольшого роста, тощий. Лицо у него было почти таким же коричневым, как у пирата, исключая глаза, из уголков которых разбегались белые морщинки, но мышцы у пленника были прямо как веревки. В его карманах нашлись только перочинный нож, драный носовой платок и два грота. Ножик раис взвесил на ладони, а потом швырнул обратно Ибрахиму.

— Я Генри Саймонс из Ньюлина. Моя семья бедная. От них ты за меня ничего не получишь.

Раис засмеялся:

— А грести умеешь?

— Конечно! — Саймонс явно удивился. — И парусами управлять.

Пират сказал что-то на своем языке, и писец записал, улыбаясь.

Следующий мужчина был старше, его морские походы были давно позади. Кэт узнала его — это был Томас Эллис. От артрита все его суставы отекли, а возраст согнул его почти вдвое.

В кармане у него нашелся серебряный трехпенсовик, который тут же вытащили и забрали, да пожелтевшая костяная расческа. Раис осмотрел его ладони, они были все в грубых мозолях, и это подтверждало, что человек трудился на тяжелой работе и не был сынком богатого папаши. Раис повернулся к писцу, и они некоторое время что-то оживленно обсуждали; потом пират позвал одного из своих людей, сделал резкий жест рукой и ткнул пальцем в старого рыбака. Не говоря ни слова, матрос отволок Тома Эллиса к борту и бесцеремонно швырнул в воду. Раздался всплеск, потом стало тихо.

— Ты, варвар! — начал было проповедник. Он смотрел в открытое море, совершенно пустое. Они уже были далеко от земли. Даже молодой и сильный мужчина не имел шансов доплыть отсюда до берега. — Господи, Иисусе Христе, спаси его душу!

Раис пожал плечами:

— У нас мало провизия. Не могу кормить бесполезный человек, за который не будет выкуп и на рынок не выставить. Если твой Иисус заботится о его душа, пусть сделает чудо. — Он бесстрастно выдерживал яростный взгляд проповедника. — Это римляне первые назвали мой народ «варвари», «некультурный», только они сам были невежды, и такие же все, кто повторять за ними этот слово. Мои люди называть себя «имазиген»24, это значит — свободный человек. Мы — берберы, мы гордый народ. У себя дома, в горах, я говорю на язык моего народа, с мой компаньон в касба25 я говорю на испанский язык, с корсар — по-арабски, в разных портах — на лингва франка26; еще я немного знаю английский и мало-мало голландский. Я прочел весь Коран и еще — из любопытства — немного читал ваша Библия. В мое собрание книг есть «Путешествия» Ибн Баттуты, стихи моулана Руми, «Мукаддима» Ибн Хальдуна и сочинения Белазури. Я прочитал их все. А теперь скажи, кто варвар?

— Захватывать в плен невинных людей — детей и женщин, — увозить их из дому и продавать в рабство на невольничьих рынках есть акт варварства!

Корсар чуть приподнял бровь:

— Тогда все великий народы мира тоже варвар — испанцы, французы, португальцы, сицилийцы, венецианцы. Я целый год греб веслом на венецианский галера, на мой спина много шрам. Англичане тоже — ваш большой герой Фрэнсис Дрейк и Джон Хокинс тоже варвар, они хуже, чем корсары из Сла, как неграмотный зовет Сале, потому что он брал пленный только для личный выгода, а их грузы просто презирал и топил.

— А ты нет?

— Я — аль-гозат27, воин Пророка. Мои люди и я ведем джихад — священная война — на море и на суша, против наши враги, берем плен много неверных и продаем на наши рынки. Деньги от эта торговля мы тратить на благополучие наш народ и во славу Аллах. Всевышний радоваться, когда богатства неверных возвращается к Аллах.

— Ты не только варвар, ты еще и еретик! — У проповедника яростно сверкали глаза. Борода развевалась на ветру. Он прямо как пророк из Ветхого Завета, подумала Кэт, как Моисей, призывающий мор и глад на землю Египетскую.

Аль-Андалуси вскочил на ноги, опрокинув свой курительный прибор, так что вода потекла по палубе.

— Не смей говорить мне это слово! Испанцы назвали мой отец еретик. Инквизиция переломал ему все кости на свой проклятый дыба, но не сломал его дух! — Он обернулся к своим матросам и крикнул им что-то. Те бросились исполнять его приказ. И почти тотчас вернулись. Один нес железный прут со сплющенным концом, двое других — небольшую жаровню.

Ее поставили на палубу рядом с раисом, первый матрос сунул конец прута в раскаленные угли и держал его там, пока он не раскалился докрасна, а потом и добела. Уолтер Труран наблюдал за всем этим как зачарованный, не в силах оторвать взгляд от жаровни. Потом начал молиться.

Аль-Андалуси выкрикнул новый приказ, и его люди сорвали башмаки с ног проповедника.

— У тебя такой крепкий вера в твой распятый пророк, так теперь ты будешь навек с гордость носить его отметка!

С этими словами он махнул рукой пиратам. Один из них опрокинул проповедника на палубу и прижал к ней, тогда как другой приложил раскаленное железо к белесым сморщенным ступням Трурана. Кэт закрыла глаза, но никак не могла стереть из памяти звук, с которым тавро прожгло кожу и зашипело в хлынувшей крови, и вонь паленого мяса.

Проповедник лежал на палубе и стонал. Ашаб Ибрахим обшарил его карманы, вытащив из них ножик для фруктов с ручкой из слоновой кости, пригоршню мелких монет и Псалтырь в кожаном переплете. Книжку раис с любопытством пролистал, потом бросил обратно проповеднику.

— Если не скажешь твой имя, запишем тебя как имам.

— Не надо мне никаких языческих названий! Меня зовут Уолтер Труран, а рядом можешь написать: «Божий человек». Но предупреждаю, у меня нет никого, у кого ты мог бы вымогать выкуп.

Раис пожал плечами:

— У тебя крепкий дух и крепкий спина. Может, тебя возьмут на галера. Или, может, султан Маулай Зидан заинтересуется твоей пустословие. Ноги тебе не перевяжут, пока все тут не увидят, что будет с тем, кто думал не повиноваться мне. А ты теперь всегда будешь знать, что при каждый шаг на землю ты ступишь на символ своей ублюдочный религия, и так и должно быть!

Потом перед капитаном пиратского корабля поставили Кэт. Девушка была так напугана истязанием преподобного Трурана, что едва смогла поднять глаза на его мучителя.

Она опустила глаза, молясь про себя, чтобы все поскорее закончилось. Даже вонь, неудобства и темнота трюма были лучше, чем это. Колени у нее дрожали.

— Как тебя зовут?

— Кэтрин, — отозвалась она. Голос прозвучал как мышиный писк. Набрав воздуху, она попробовала еще раз: — Кэтрин-Энн Триджинна.

— Ты носишь зеленый платье, Кет-рин-Энн Триджинна. Почему?

Вопрос был настолько неожиданный, что она резко подняла голову и уставилась раису прямо в глаза. Его взгляд прожег ее насквозь, словно огнем.

— Я… это… это старое платье, сэр.

— Зеленый — цвет Пророка. Только его потомки могут его носить. Ты — потомок Пророка?

Кэтрин в ужасе качнула головой, язык словно прилип к небу.

— Снимай! Это оскорбление Пророка, что ты носить его цвет, когда не имеешь право!

У Кэт расширились глаза:

— Я… не могу… оно зашнуровано сзади…

Аль-Андалуси наклонился вперед:

— Женщина не может сам одеться, тогда ее должен одевать раб. Ты богатый женщина, Кет-рин-Энн Триджинна?

Что она могла ответить? Кэт судорожно искала нужные слова, надеясь на прилив вдохновения. И решила, что лучше всего будет представить дело так, что ее выгоднее держать в целости и сохранности в расчете на выкуп; ей вовсе не хотелось быть выброшенной за борт или, что еще хуже, быть отданной на потеху этой звериной команде как последняя шлюха. Она расправила плечи.

— Я — Кэтрин-Энн Триджинна из Кенджи-Мэнора, и у меня есть кое-какие средства.

Раис перевел ее слова для своего писца, и Амин быстро все записал.

— Повернись, — приказал ей корсар, вытаскивая из-за пояса изукрашенный кривой кинжал.

Опасаясь худшего, Кэтрин выполнила приказание и уже с ужасом ждала прикосновения ледяной стали к горлу. Но вместо этого раздался хруст разрезаемой ткани, и она почувствовала облегчение, а в следующий момент зеленое платье уже лежало у щиколоток девушки, оставив ее дрожать в одной бумажной нижней рубашке. Она инстинктивно скрестила руки на груди, всем существом ощущая взгляды команды на своей белой коже, словно прикосновения каких-то отвратительных насекомых.

Аль-Андалуси наклонился и встряхнул платье. Из складок выпал маленький кошель, который он тут же схватил.

— Что это? Библия или молитва твоему богу? — Он помахал в воздухе ее книжкой.

Кэт тотчас овладело чувство оскорбленного собственника. Никто не смел прикасаться к ее книге! Ведь там записаны ею самые сокровенные мысли! Не подумав, она резко протянула руку и схватилась за нее. Их взгляды на мгновение встретились; потом пират выпустил книгу.

— Это книга по искусству вышивки, — тихо сказала Кэт. — Вот, видите. — Она раскрыла книжку на странице, где не было ее записей, показав капитану рисунок стилизованных цветов, который можно вышить на манжете или на чулках. — Тут собраны образцы для подражания и копирования. Вроде вот этого. — Осмелев, она чуть приподняла подол рубашки и показала ему узор на своих чулках.

Он наклонился и внимательно его изучил.

— И ты сама это сделал?

— Да.

Раис что-то сказал писцу, который тут же добавил несколько слов в свои записи. Потом он бросил Кэт ее кошель.

— Женщины из дворца султана хорошо платят за такой работа. Может, ты учить их новый образцы вышивка. — Он сузил глаза. — А может, султан Маулай Зидан заплатит мне за такой прибавка в его гарем, особо за такой белый кожа и волос, как солнце на закате. За такой ценный редкий приз мы ставим цену в восемь сотен фунтов.

Восемьсот фунтов! Чудовищная сумма! Кэт прижала кошель к груди. Сердце бешено колотилось. «Глупая, глупая девчонка, — укорял ее собственный разум. — Думала перехитрить разбойника! И теперь он установил такую цену за твою голову, что никто и никогда не сможет тебя вызволить, и ты кончишь свои дни в какой-нибудь чужой земле, изнывая от тоски по звуку английского языка и по каплям корнуольского дождика, по Робу, по всем самым обычным, добрым и привычным вещам, окружавшим тебя в мире, который ты с таким презрением отвергала, и все из-за своей суетности, из-за тщеславия». Один из пиратов напялил на нее длинную хламиду из толстой шерсти и отвел обратно в трюм. Кэт, шатаясь, шагала впереди него, словно в кошмарном сне, от которого ей, вероятно, никогда уже не очнуться.


ГЛАВА 13

Те, каво тожи взяли в плен, зовут этих пиратов, которые нас захватили, Разбойниками из Сале и говорят, что ани из Мароко, это на Берберском берегу Африки, но когда старая цыганка нагадала мне судьбу, ана сказала, что у миня будет очинь длинное путешествие и что в конце пути я найду единение Неба и Земли. Тагда я ни думала ни о чем таком страшном, как это. Как ужасно, что я молила Бога о такой судьбе. Если Он видит миня сейчас, Он, конечно, смиется над маей суетностью…


Мне было трудно заснуть после того, как я прочла эти последние записи в книжке Кэтрин. Я ведь только-только начала осваиваться с ее описаниями повседневной жизни в Кенджи-Мэноре, мелких склок и ссор, неизбежных в подобном маленьком, замкнутом мирке, более или менее привыкла к ее малограмотному написанию, не обращая внимания на слова, значения которых не понимала, и вот тут она поразила меня совершенно.

Мне страшно нравились едкие комментарии девушки по поводу ее товарок, ярость и отчаяние в связи с тем, что ее заставляли выйти за кузена, который показался мне вполне приличным человеком; я даже с некоторым нетерпением ждала дальнейших откровений: свадьба семнадцатого века обещала мне множество интересных подробностей — бытовых, описания одежд, оформления и украшения стола и, конечно же, реакции Кэт на то, что она стала замужней женщиной. Я вдруг обнаружила, что меня просто очаровала эта давно умершая девушка, я чувствовала себя в некоторой мере причастной к той давно забытой жизни, к ее надеждам и страхам. И конечно же, мне очень хотелось побольше узнать об этой напрестольной пелене, которую она начала вышивать, выяснить, появилась ли вновь в жизни Кэтрин графиня Солсбери; я надеялась узнать о том, как эта придворная дама и хозяйка Кэт были поражены смелостью ее проекта и искусством, когда она наконец представила им свое Древо познания Добра и Зла. И еще я — время признаться в этом откровенно — очень рассчитывала проследить судьбу этого дивного артефакта и посвятить ему статью в хорошем журнале, должным образом иллюстрированную и написанную самым изящным и элегантным образом, на какой я только способна. У меня даже — прости, Господи! — появилась мысль попросить Анну познакомить меня с парочкой нужных людей, чтобы опубликовать эту статью…

Рассказ о пиратском налете совершенно меня поразил. Я прожила в Корнуолле первые восемнадцать лет своей жизни, и никто за все это время ни разу не упомянул при мне таких слов, как «Берберия» и «пираты» в одной фразе. Я не знала, что и думать: то ли вся история нашего региона, которую мне когда-либо преподавали, основана на неточных сведениях, то ли Кэт — фантазерка, придумавшая, как скрасить свою скуку и недовольство дикими выдумками.

Если верно первое, необходимо было разыскать все, что можно. И я решила, что сразу после того, как съезжу с Элисон и Майклом в этот коттедж в Маусхоуле, придумаю какой-нибудь предлог смотаться в Пензанс, в тамошнюю библиотеку, пошарю в Интернете и посмотрю всю краеведческую литературу — все, что удастся найти о Корнуолле начала 1620-х годов.

Правда, некий червь сомнения продолжал в глубине сознания точить меня: насколько это вообще возможно, чтобы Кэт, похищенная работорговцами, сумела прихватить с собой книжку по вышивке и принадлежности для письма и продолжать записи в чудовищных условиях в трюме корабля? И если она и впрямь как-то умудрилась это сделать, каким образом «Гордость рукодельницы» вновь оказалась в нашей стране, а точнее, в доме Элисон, так близко от того места, откуда Кэт насильно увезли? Однако если Кэтрин Триджинна, движимая вставшими на ее пути трудностями, действительно решила найти убежище в собственных фантазиях, то, несомненно, она создала текст, который делает ее первым в истории английской литературы автором художественного произведения, опередившим Даниэля Дефо почти на столетие. Любое из этих толкований превращало маленькую книжку в весьма ценный объект, что еще больше укрепило меня в решении не возвращать подарок Майклу.

Мы припарковали машину на окраине деревни и пошли пешком по извивающейся главной улице. И все разом ахнули от удовольствия, когда после очередного поворота перед нами вдруг открылась широкая, залитая солнцем гавань.

— Как здорово! — У Майкла даже засверкали глаза, когда он рассмотрел небольшое сборище маленьких, ярко окрашенных суденышек, болтающихся на мелких волнах под защитой охватывающих залив мысов, и кучу беспорядочно разбросанных коттеджей, усыпавших крутые склоны холмов над бухтой.

Если убрать автомобили и яхты, уличные фонари и туристов, пейзаж может вполне оказаться тем же, каким был пару сотен лет назад, тоскливо подумала я. В мире осталось немного мест, подобных этому, да и те по большей части утратили свою душу, свою суть. А вот Маусхоул сохранил нечто вроде редко встречающейся деревенской веселости, праздничности, дух такой деревни, где местное население благополучно проживает всю свою жизнь, наблюдая за туристами, что приезжают и уезжают, словно приливы и отливы. Напротив лавки бакалейщика стоял черный щит, укрепленный на двух столбах и обращенный к гавани, а на нем кто-то написал мелом большими неровными буквами: «Поздравляем Алана с днем рождения! Ему сегодня исполнилось 73!» Несколько пожилых женщин, которые явно пользовались услугами одного и того же парикмахера, предпочитавшего один-единственный стиль прически — перманент в форме седого шлема, — собрались на автобусной остановке и с жизнерадостным видом обменивались местными сплетнями. Когда мы проходили мимо, до ушей донеслось: «…И мы встали утром и отправились на лодке в море, так и не заметив, что она уже умерла», что по какой-то причине заставило всех слушательниц хихикать, словно подобная оплошность в тутошних местах была обычным делом.

— Нам туда, выше, — сказал Майкл, сверившись со сделанным от руки планом местности. Даже с того места, где я стояла, было видно, что план рисовала Анна. Она самый подходящий человек, чтоб чертить планы и карты — аккуратные, точные, тщательные и подробные. Если бы она, к примеру, чертила карты океанов во времена Магеллана, на них не было бы никаких жутких чудовищ, выплывающих из глубин, никаких «здеся водятся драконы», никаких сирен и русалок и всяких там никому не нужных узоров и завитушек, одна лишь простая надпись «открытые воды».

Видимо, именно это отсутствие воображения у жены и дало Майклу возможность продолжать незаконную связь со мной.

Улица, которую он нам указал, была слишком узка для любого транспорта. Вместо этого жители украсили ее огромными ящиками и кадками с цветами и странными, словно доисторическими растениями вроде гигантских, толстых дальбергий, а перед одним особенно эксцентрично смотревшимся домиком стояла половина шлюпки, сплошь заставленная глиняными горшками с геранью. Коттедж Анны оказался беленным известью, с выцветшими синими ставнями. Окна были загажены пометом чаек, крыша поросла мокрицей, но домик все равно выглядел очень изящно.

Внутри же, однако, первое впечатление — как от коробки шоколадных конфет — рассеялось. Темные, пропыленные и загаженные комнаты исторгали запах плесени и тухлой влаги, он ударил в нос, едва Майкл распахнул входную дверь. Низкий потолок весь пожелтел, не столько от старости, сколько от табачного дыма; тот старик, что снимал коттедж, должно быть, курил трубку. Кресла были все в пятнах, подлокотники вытерты до основы, а обивка на спинке одного была вся порвана, так что наружу лезла набивка — тут явно точила свои коготки кошка.

— Бедняжка, — мягко сказала Элисон. — С тобой потребуется немало забот и хлопот, не так ли?

Я сперва подумала, что подруга углядела это самое несчастное домашнее животное, одичавшее после смерти хозяина; потом поняла, что она имела в виду сам дом.

Майкл криво усмехнулся:

— Именно это сказал и агент по продаже недвижимости, а я-то думал, что тут понадобится только помазать сверху краской и положить новые коврики.

— Ох уж эти мне агенты по продаже недвижимости! — заметила Элисон, закатывая глаза. — Да что они вообще понимают?

У стены были составлены в пирамиды коробки, помеченные «Книги» и «Посуда». Майкл тут же направился к одной из этих пирамид, снял верхнюю коробку и начал высыпать ее содержимое на пол, тщательно изучая все, что оттуда вываливалось. Может, он надеялся тут найти еще какие-нибудь антикварные вещи? Такие же, как «Гордость рукодельницы»? Я присела рядом и тоже стала смотреть, что он достает из коробки. Верхний слой содержимого составляли книжки в бумажных переплетах, потемневших от времени, в основном литература, давно вышедшая из моды: романы о Второй мировой войне и ярко оформленные американские детективы. Ничего интересного.

— А сколько лет этот дом принадлежал семье Анны? — небрежно поинтересовалась я.

Майкл нахмурился. Взял из коробки какую-то книжку в простом твердом переплете, явно заныканную из библиотеки, пролистал, исследовал титульный лист, потряс, словно внутри могло быть что-то спрятано, и бросил назад, к остальным.

— Не знаю. Годы и годы.

— Такое впечатление, что он застрял в петле времени, — продолжала я. — Анна сама здесь когда-нибудь бывала?

Он посмотрел на меня совершенно несчастным взглядом:

— Насколько я знаю, нет. Да и зачем?

— Ну, лично мне непременно захотелось бы хоть одним глазком взглянуть на доставшееся мне наследство. А вообще это довольно несправедливо — брать за такой дом понедельную арендную плату и позволять ему разваливаться и гнить. Мне очень жаль того бедного старикашку, который жил здесь.

— Ну, ко мне все это не имеет никакого отношения. Я приехал лишь для того, чтобы осмотреть оставшееся здесь барахло и убедиться, что перевозчики ничего важного тут не оставят.

— Вроде той книжки, что ты мне подарил?

Книжка Кэтрин лежала в сумке, висевшей у меня на плече. Мне казалось, она испускает такие мощные сигналы, что я почти удивилась, что Майкл их не почувствовал.

— Перестаньте пререкаться, вы оба! — резко сказала Элисон. — Идем, Джулия, давай все осмотрим. — Она взяла меня за руку и практически вытащила из комнаты. В дверном проеме нам пришлось пригнуть головы, после чего мы оказались в маленькой темной кухне.

— Вы что, не можете общаться друг с другом в нормальном тоне?

Я скорчила гримасу. Я уже жалела, что приехала сюда. Гораздо легче было бы нянчить свое уязвленное самолюбие где-нибудь подальше от Майкла. Кроме того, меня буквально преследовала история Кэт. Мне вдруг неудержимо захотелось выскочить наружу, на солнце, под открытое небо, и убраться отсюда вместе с ее книжкой.

— Пойду-ка лучше пройдусь, — сказала я Элисон. — Голова что-то разболелась.

Она, кажется, удивилась.

— Ну иди. Не возражаешь, если я тут немного задержусь?

— Да делай что хочешь. — Это было грубо, но мне просто не хотелось себя сдерживать. Я по-прежнему злилась на то, что она пригласила Майкла.

Когда я вернулась в гостиную, Майкл уже добрался до третьей коробки.

— Нашел что-нибудь интересное?

Он покачал головой. Вид у него был мрачный.

— Сплошь старое барахло.

— То, чего ты и заслуживаешь, — тихонько пробормотала я и вышла наружу.

Мне хотелось найти подходящее местечко, тихое и солнечное, чтобы присесть и почитать, но не успела я сделать несколько шагов, как впереди показалась маленькая старушка, которая поманила меня к себе. Когда я приблизилась, то поняла, что она страдает косоглазием, левый глаз смотрит совсем не туда, куда правый. Несколько смущенная, словно по ошибке решила, что ее призыв обращен ко мне, тогда как она звала кого-то совсем другого, я обернулась, но на улице не оказалось ни души.

— Хелло, — неуверенно сказала я.

Она направилась ко мне вниз по склону, говоря:

— Вы, кажется, кого-то разыскиваете, милая?

— Нет, просто брожу, любуюсь видами.

Ее улыбающееся лицо было все испещрено мягкими морщинками, как кожаная обивка старого дивана «честерфилд»; один глаз смотрел куда-то вдаль, другой уставился мне в подбородок. Это несколько нервировало. Я никак не могла понять, на который мне следует смотреть. Она наклонилась ближе:

— Я же вижу, что вы что-то ищете. — Похлопала меня по руке. — Все будет хорошо, вот увидите.

Старая дама явно была несколько не в себе.

— Спасибо, — сказала я, — рада это слышать. У вас тут очень мило, и мне хотелось бы хорошенько осмотреть окрестности деревни. — Я отступила в сторону, но она еще крепче вцепилась мне в руку.

— Чтоб найти то, что вы ищете, вам придется предпринять путешествие, — сообщила она. — И то, что вы найдете, окажется вовсе не тем, что вы рассчитывали найти. Это будет, — тут старушка одарила меня сияющей улыбкой, словно благословляя, — нечто гораздо более чудесное и удивительное, чем все, что вы могли бы себе вообразить. Но если вы останетесь здесь, судьба сама вас разыщет. Энни Бэдкок никогда не лжет. — Тут солнце исчезло за облаком, и цепкая ручка внезапно отпустила меня.

— Они были тут, это точно. — Старушка подмигнула. — Пришли из-за моря, забрали их всех и увезли с собой. Люди забыли про это. Они всегда забывают самое важное. Но прошлое сильнее, чем они думают. Это могучий темный прилив, который в конце концов поглотит нас всех.

И с этими словами она повернулась и пошла прочь, прихрамывая, вниз по склону холма, не попрощавшись и даже не оглянувшись назад. Я стояла на месте, в полном замешательстве глядя ей вслед. Она что, мысли мои прочитала? Или это просто какая-то сумасшедшая? Но при всем при этом, шептал мне в глубине сознания противный голосок сомнения, может, ей и впрямь что-то известно? Энни Бэдкок… Имя показалось мне странно знакомым, но я никак не могла припомнить, где оно встречалось.

— Если убрать внутреннюю стену между старой судомойней и столовой, то в кухне станет значительно светлее.

Глаза Элисон сверкали. Кузина выглядела так, словно вот-вот разразится истерическим смехом или зарыдает. Может, вся эта возня в старом коттедже слишком напомнила ей о том, как они с Эндрю занимались обновлением своего дома. Но при этом челюсти ее были сжаты весьма решительно: Эл явно был необходим новый проект, новая цель в жизни. И для заработка, и для того, чтобы отвлечься от былого. Мы сидели на террасе отеля «Олд коустгард» и приканчивали бутылку розового вина после того, как отведали какой-то местной рыбы и корнуольского сыра. Когда официант убрал со стола, Элисон тут же завалила Майкла своими набросками и заметками.

Он был настроен так же, то и дело кивал и задавал вопросы.

— И как тебе кажется, во что все это может обойтись?

— Шестнадцать-семнадцать тысяч. Я знаю нескольких хороших местных мастеров, а меня можешь использовать как руководителя проекта. С удовольствием займусь этим делом.

— Поговорю с Анной, посмотрим, что она скажет. Вообще-то это имеет прямой смысл. Все равно в таком виде коттедж никто не купит.

— Да уж, с таким количеством старого хлама… — вставила я.

Майкл вытянул губы, приняв чрезвычайно пристойный, даже жалко-добродетельный вид: я уже видела, каким он станет в старости, если даст волю отрицательным качествам. Когда он снова обернулся к Элисон, то приподнял левое плечо, словно перекрывая мне доступ к разговору. Меня пронзила мгновенная боль, но я все же сказала самым беспечным тоном, каким сумела:

— Мне надо в Пензанс. — Я обращалась к Элисон. — Поеду автобусом. Увидимся позже. Обратно, наверное, возьму такси.

— Ага, ладно. — Элисон нахмурилась, словно ожидая дальнейших объяснений.

— Мне кое-что купить нужно, — заметила я, не желая, чтобы подруга заметила мое состояние — я все же чувствовала себя расстроенной и вообще не в своей тарелке.

— А со мной не хочешь попрощаться? — спросил Майкл. Он явно был выбит из колеи.

— У меня сложилось впечатление, что мы с тобой уже некоторое время назад простились, — холодно ответила я. Выходя, я ощущала его взгляд у себя на спине.

Полчаса спустя я сидела на втором этаже местной библиотеки перед древним компьютером с каким-то очень хитрым подсоединением к Интернету. Вошла в «Гугл», напечатала в графе «Найти» «берберские пираты, корнуолл» и стала ждать. Через пару секунд навела курсор на «Поиск» и кликнула мышкой. И получила более двенадцати тысяч ссылок, в которых содержалось это маловероятное сочетание слов. Выбрала несколько наугад и через очень короткое время уже чувствовала себя так, словно попала в какую-то другую вселенную, где под покровом вполне знакомого мне мира творилась совсем другая, скрытая история.

Из самых разных источников — академических, любительских, официальных, случайных отчетов землеустроителей — следовало, что пираты из Северной Африки в период с начала шестнадцатого и по конец восемнадцатого века умудрились захватить и увезти к себе более миллиона жителей европейских стран. Это составляло жалкую долю от тех двенадцати миллионов африканцев, которых, по разным оценкам, европейцы вывезли в обе Америки и продали там в рабство, но все же довольно значительное количество. Между 1610 и 1630 годами Корнуолл и Девон в результате нападений корсаров потеряли пятую часть своего флота, а в 1625 году более тысячи моряков и рыбаков из Плимута и корнуольских и девонских городов и деревень были захвачены и проданы в рабство. Мэр Бристоля сообщал, что берберские пираты захватили остров Ланди и подняли над ним мусульманское знамя и что этот островок в Бристольском заливе стал укрепленной базой, с которой пираты предпринимали рейды на ничем не защищенные селения северного Корнуолла и Девоншира. Пиратов тогда называли «разбойниками из Сале», поскольку все они базировались в этой мусульманской прибрежной крепости, расположенной через реку от Рабата, столицы Марокко. Среди них были разнообразные подонки и отбросы общества, каперы из разных европейских стран, вышвырнутые из своих родных мест и укрывшиеся в тамошних краях вместе с пестрым по составу местным населением, состоявшим из берберов, арабов, евреев и морисков — насильно обращенных в христианство мусульман, изгнанных из католической Испании, где их семьи жили на протяжении многих столетий. В этих варварских землях европейцы, лишенные родины, легко находили людей, готовых мстить всему христианскому миру, который их преследовал, людей умных и готовых на все. Они вели войну, санкционированную и поощряемую марокканскими властями и направляемую не только жаждой наживы, но и религиозным рвением.

Одним из наиболее успешно действовавших пиратов был, кажется, некий англичанин по имени Джон Уорд, ставший вероотступником вскоре после того, как король Яков I заключил мир с Испанией, лишив таким образом Уорда возможности вполне легально нападать на испанские суда, везущие сокровища из Нового Света в Европу. Уорд стал адмиралом целого флота, базировавшегося в Сале, поклявшись «быть врагом всех христиан, нарушать их торговое судоходство и грабить их богатства», перебрался в Северную Африку, перешел в ислам, взяв себе имя Юсуф-раис, и начал готовить местных моряков к морским баталиям, обучая их искусству навигации и строительству быстроходных парусных судов. Один особенно отважный и неустрашимый предводитель корсаров, Ян Янсен — голландец, более известный под взятым им мусульманским именем Мурад-раис, — по всей видимости, добрался от Сале до самой Исландии и вывез четыреста пленников прямо из Рейкьявика, чтобы затем выгодно продать всех на невольничьих рынках Берберии, где люди шли по более высоким ценам за свою белую кожу и очень светлые волосы.

Еще я нашла упоминание о письме мэра Плимута, датированном апрелем 1625 года, в котором он сообщал Тайному совету короля о том, что имел беседу со свидетелем, собственными глазами видевшим целый флот из «тридцати кораблей», готовый отплыть из Сале в Марокко к нашим берегам с целью захвата пленных; было понятно, что тогдашние власти не предприняли никаких мер, проистекающих из этого предупреждения.

В последней статье обнаружилось такое, от чего у меня по спине побежали мурашки и волосы встали дыбом. Ссылаясь на официальные документы того времени, ливанский специалист по этому периоду описал налет корсаров летом 1625 года на церковь в Маунтс-Бэй и захват «порядка 60 мужчин, женщин и детей, которых потом увезли в плен».

Несколько мгновений я дрожала, не в силах прийти в себя. Читала и перечитывала эти строки, стараясь убедиться, что все поняла правильно. Потом достала книжку, которую подарил мне Майкл, положила на стол и уставилась на нее, чувствуя, как последовательность странных исторических событий опутывает меня всю, словно призрачной паутиной. Вот я сижу в библиотеке, в Пензансе, на берегу Маунтс-Бэй, положив левую руку на мягкую телячью кожу обложки этих совершенно фантастических мемуаров семнадцатого века, а моя правая покоится на твердом и гладком пластике компьютерной мыши; древность и современность соединены этаким мостиком из тела живого человека, простершимся через четыре столетия истории. Теперь и мой разум понял то, что уже давно приняло сердце: Кэтрин-Энн Триджинна действительно была похищена с воскресной службы в церкви безжалостными пиратами, чтобы потом быть проданной на невольничьем рынке в пятнадцати сотнях миль отсюда, в чужих землях, на другом континенте.

Именно в этот момент заверещал мой мобильник — словно возник электрический контакт, перекрыв некий эмоциональный разрыв в сознании. Это был Майкл.

Надо было просто отключить аппарат, но осуждающее выражение лиц окружающих ввергло меня в панику, и я выбежала из зала, чтобы ответить на звонок.

— Да?

— Почему ты так внезапно сбежала? И что имела в виду, бросив мне эту гнусную фразу: «У меня сложилось впечатление, что мы с тобой уже некоторое время назад простились»? Прямо как выстрел в лицо! Это больно слышать!

Я едва не рассмеялась.

— Тебе больно?! А как насчет меня?! Это ведь ты меня бросил, а вовсе не наоборот. Так что нечего жаловаться.

— Да знаю я, все знаю. Я был не прав. Мне не следовало так поступать.

— Как именно?

— Не следовало с тобой расставаться. Я не могу так жить, не могу без тебя, Джулия. Мне тебя очень не хватает.

Всякая брошенная женщина мечтает услышать подобные слова от бросившего ее мужчины. Всякая брошенная женщина репетирует про себя убийственные ответы, чтобы раздавить проклятое насекомое, что забралось ей под воротник. Но к сожалению, в этот момент ни один из аргументов не приходил мне в голову. Вместо этого у меня вырвалось:

— Правда? — причем вырвалось с каким-то ужасным, жалостным подвыванием.

— Давай встретимся вечером. Приезжай ко мне в гостиницу, поужинаем вместе. Если захочешь, останешься у меня. — За этим последовали разнообразные предложения сексуального характера, от которых у меня внизу живота начались настоящие колики от возникшего желания.

— Ну, не думаю, что это такая уж блестящая идея, — вяло ответила я.

— Она же всегда у нас отлично срабатывала. Давай, приезжай, ты ж сама этого хочешь. А потом почитаешь мне на ночь выдержки из этой книжки про вышивку…

Последняя фраза подействовала на меня как ведро холодной воды, опрокинутое на голову.

— Нет, не могу, — твердо отказалась я. — Слишком рано, у меня еще душа болит от обиды. Мне надо понять, чего я на самом деле хочу, что мне необходимо и что для меня хорошо. Не думаю, что это будет хорошо для меня — провести нынешнюю ночь с тобой. Иди погуляй, а потом прими холодный душ. Завтра увидимся.

И, вся дрожа, отключила связь. А потом вообще выключила телефон. Когда я вернулась на свое место в читальном зале, то увидела, что связь с Интернетом накрылась.


ГЛАВА 14

Кэтрин


1625 год


Мы пробыли в море уже почти две недели, но если мы доберемся до Сале живыми, это точно будит настоящие чудо, потому что тут мы попали между диким морем, голодом, балезнями и жистокастью наших похитителей. Мы ужу патиряли троих из прежнего числа, то исть трех дитей и двоих мущин из тех, что были взяты в плен раньше нас возле Плимута. В нынишнее утро скончалась старая миссис Эллис, ана умирла ат слабости и ат горя, потому что патиряна своего бедного мужа, но тела ее никто ни забрал, она так и лижит сриди отбросов и тожи дурно пахнит. Мама тожи болеит, а я ни чиго ни магу для ние сделать. Нам ни хватаит света и чистава воздуху, нам досаждают мухи и черви, а ищо я слышала, как по трюму бегают крысы. Хорошо ищо, что они ни нападают на нас, а то грязи и вони было бы ищо больши. Кто бы сийчас нас ни увидал, ни за что ни понил бы, что мы совсем ни такие, какими выглидим, а выглидим мы как оборванный и грязный бродяги, согнанный как свиньи в хлев.


Случались такие дни, когда Кэтрин хотелось просто лечь и умереть, дни, когда было уже совсем невмоготу выносить вонь и тесноту, боли в животе и ужасные, удушающие миазмы, заполнявшие трюм, и ощущение общей безнадежности, охватившее все это скопище несчастных невольников. Вначале, возмущенные жутким обращением, пленники заговорили было о восстании, о том, чтобы поймать пиратов, которые спускались в трюм с едой для них, схватить их и утопить в дерьме и моче, которые уже образовали в трюме настоящее внутреннее море, отобрать у них ключи от оков, вооружиться чем попало и захватить весь корабль.

Планы придумывались самые изощренные и фантастические, полные подробных деталей: как они схватят самого раиса и выжгут ему глаза тем самым прутом, которым жгли ноги проповеднику; как разденут разбойника догола и выбросят за борт на корм акулам, а сами будут смеяться, наблюдая, как его рвут на части; как повесят на рее вероотступника-англичанина, ныне выступающего под именем Ашаба Ибрахима, но перед этим лишат его мужского достоинства, которое он, несомненно, предоставил этим язычникам для обрезания, когда обратился в турецкую веру; как захватят в плен остальную команду и затолкают в эту смердящую дыру, в которой сейчас сидят сами, прежде чем развернуть корабль к родным берегам, а потом передадут их властям в качестве заложников, чтобы впоследствии обменять на тех несчастных англичан, которых еще держат в Сале…

Капитан Гудридж рассказал, что слышал историю об удачном восстании пленников на одном алжирском корабле: там узники сумели каким-то образом подкупить одного европейца из экипажа, и тот освободил их и снабдил оружием, и они убили капитана работорговцев и увели корабль обратно в Плимут, куда с честью прибыли, а потом зажарили на набережной свинью и гордо пронесли перед этими магометанскими пиратами, угрожая принудить их ее съесть, покате не начали вопить от ужаса и отвращения.

Кэт про себя решила, что капитан, по всей вероятности, сочинил эту историю, чтобы поднять их дух, да и свой собственный тоже. В конечном счете его идея не сработала: при первом упоминании о свинине пленники начали стенать, рты у всех наполнились слюной, лишний раз напомнив о голоде, а некоторых даже вырвало, что лишь добавило вони и жидкости, и без того плескавшейся под их ногами.

Но толки о восстании очень скоро сошли на нет: еще несколько дней в тесноте и грязи, небольшой шторм, после которого все остались в синяках и кровоподтеках, потом внезапная смерть первого из детей, маленького мальчика, так и не оправившегося от лихорадки и поноса, и дух пленников был сломлен окончательно.

Мать малыша выла над мертвым тельцем, пока пираты не забрали его. После чего несчастная начала истерически вопить, что они его съедят, и никто не мог ее утешить или убедить, что пираты ничего подобного делать не станут, потому что никто в этом не был до конца уверен. Вопли и стенания молодой женщины продолжали преследовать пленников все время, и наяву, и во сне.

После этого все начали болеть, один за другим. Двое детишек свалились в лихорадке — девочка трех лет и восьмилетний мальчик. Мальчика Кэт знала — он приходил в Кенджи-Мэнор с матерью по праздникам, и она играла с ним в саду в кегли. Он болел несколько дней, а когда умер, Кэт обнаружила, что не может уже ни плакать, ни молиться. И решила, что неспособность плакать проистекает оттого, что у нее не осталось никаких чувств или, может быть, она просто не в силах выдавить из себя ни единой слезинки — из-за недостатка воды. Что до неспособности молиться, то она уже поняла — вера ее подвела. Было трудно поверить, что существует Бог, в должной мере заботящийся о своей пастве, который допускает, чтобы дети его гибли столь ужасным образом.

Через неделю от поноса и иных болезней маялись уже девятнадцать человек — молодые парни, сильные мужчины и женщины, живые и подвижные дети. Среди них был и Том Сэмюэлс, чья рана загнила и вся рука почернела. За ним последовали капитан Гудридж, корабль которого был захвачен в Английском канале28, уж Нелл, Уильям Шигуайн, маленький Джорди Келлинч, который уже несколько дней кашлял, когда его захватили в церкви, Энни Хоскинс из Маркет-Джу, старый Генри Джонс из Лескаджака и ее собственный племянник маленький Джек Куд.

Ожоги Уолтера Трурана зажили на удивление быстро, несмотря на жуткие условия. Нашлись такие, кто счел, что проповедника исцелили сами символы, выжженные у него на ступнях; другие шептались, что произошло настоящее чудо.

Но женщины, потерявшие детей, бросали на него косые взгляды, в которых ясно читались их собственные чувства и мысли: они, несомненно, желали, чтобы Господь сохранил их детей, пусть даже за счет проповедника.

В конце концов в трюме появился корабельный врач, судя по всему, крайне неохотно. Видимо, капитану не понравилась перспектива потерять весь свой невольничий груз. Высокий и тощий мужчина с длинной седой бородой и полуприкрытыми веками глазками, едва освещаемыми лампой, что он нес с собой, спустился к пленным в сопровождении двух пиратов, одним из которых оказался Ашаб Ибрахим. Нос и рот врач плотно прикрывал платком.

— Кто здесь болен? — громко выкрикнул Ибрахим.

Ответом на его вопрос был взрыв воплей и стонов. Врач явно растерялся. Он что-то быстро сказал вероотступнику по-арабски, но тот лишь покачал головой:

— Делай что можешь.

Врач осторожно двинулся между скамей, осматривая пленных, заставляя показать язык или изучая белки глаз. К некоторым он даже не стал прикасаться — тех уже было явно не спасти. Когда он добрался до женщины, сидевшей через два ряда от Кэт, то просто отшатнулся. Женщина повернула голову, и Кэт с ужасом опознала Нелл Шигуайн. Нижняя челюсть у нее отвисла, почти доставая измазанного воротника платья, из углов рта тянулись полоски засохшей рвоты, лоб был весь покрыт капельками пота. Резкими и неглубокими вдохами Нелл хватала воздух. Доктор покачал головой и быстро отступил назад, резко махнув рукой. Обернувшись к вероотступнику, он начал что-то говорить ему с такой горячностью, что, казалось, впал в ярость. Ткнув пальцем в больную, он указал на покрытый грязью палубный настил. Потом воздел руки и начал кричать. Ибрахим наконец пожал плечами и, нагнувшись, отомкнул замок на пруте, на который были надеты оковы Нелл.

— Вставай! — велел он и пнул ногой мужчину, сидевшего крайним в этом ряду пленников. Тот не отреагировал, и Ибрахим повторил: — Встать!

Мужчина с трудом поднялся на ноги с искаженным от боли лицом: ноги от долгого сидения отказывались повиноваться. Встав, он зашатался, повторяя качку корабля. Рыбак, поняла Кэт, глядя, как он автоматически реагирует на заваливание корпуса судна. Нелл тоже попыталась подняться, но тут же упала.

— Вставай! — прошипел ей рыбак. — От этого зависит твоя жизнь!

Он подхватил ее под мышки и подтянул вверх, а она прильнула к нему, вцепившись в него как клешнями. Казалось, она вот-вот снова свалится, но какая-то внутренняя сила все же помогла ей выпрямиться. Она была сейчас больше похожа на труп, чем на живую женщину.

Вероотступник выстроил первую группу пленных в шеренгу, потом обернулся и обратился ко всем:

— Мы будем вас выводить на палубу, группами, подышать воздухом. Так доктор приказал. Если кто не сможет забраться по трапу на своих двоих, выбросим за борт. Один человек из каждого ряда останется здесь и уберет все ваше дерьмо, прежде чем выйдет на палубу. Потом принесете с собой воды и все тут вымоете.

Он взял у второго пирата железную бадейку и сунул ее женщине из первой группы поднявшихся пленников. Кэт отвернулась, когда та начала собирать нечистоты с трюмного настила, и про себя эгоистично взмолилась, чтобы эта гнусная работа не досталась ей.

Она равнодушно смотрела, как три группы оборванных невольников, следуя полученным приказаниям, вылезли из трюма и спустя некоторое время вернулись назад, как чистили и мыли трюм, как они вновь занимали свои места на скамьях. У нее даже закололо ступни, так хотелось выбраться наружу, она как будто начала ощущать соленый привкус морского воздуха, который встретит их наверху.

Наконец, после страшно долго тянувшегося промежутка времени, Ашаб Ибрахим добрался до их ряда и отомкнул замок.

— Вставайте, и все наверх! — скомандовал он.

Они с трудом встали, шатаясь на нетвердых ногах, стараясь не свалиться. К собственному ужасу, Кэт обнаружила, что после двух недель пребывания в скрюченном состоянии ноги отказываются ее держать, даже при том, что она сильно исхудала. Она повалилась на мужчину, сидевшего в ряду перед ней, тот выругался от неожиданности.

Предатель-англичанин ухватил ее за руку и поднял на ноги.

— Жаль будет выбросить тебя за борт, моя птичка. Такой дорогой груз! — И засмеялся.

Пунцовая от негодования, Кэт кое-как заставила мышцы повиноваться и, пошатываясь, побрела за остальными в своей тяжелой шерстяной рубахе. Оковы больно давили на ноги и били по щиколоткам. Грязная работа по уборке досталась кому-то другому из их ряда.

На верхней ступеньке трапа порыв свежего воздуха ударил ей в лицо, как сжатый кулак. На секунду закружилась голова, и Кэт потеряла ориентацию. От яркого света пришлось крепко зажмуриться и ухватиться за боковину люка. Кто-то подтолкнул ее сзади:

— Не задерживай!

Оказавшись на палубе, девушка, пораженная, уставилась на окружающую их синеву — необъятное лазоревое небо с перистыми облаками в вышине, похожими на конские хвосты; бескрайний океан внизу, весь в белых барашках пенящихся волн. От сверкания солнечных лучей, отражавшихся от воды, и от белизны наполненных ветром парусов заболели глаза, так что пришлось опустить взгляд на темное дерево палубы под ногами. Две недели прошло, подумала она (счет дням вели, ориентируясь по смене оттенков тьмы, царившей в трюме), две недели они не видели окружающего мира и не имели ни глотка свежего воздуха.

Она и не подозревала, какое это счастье — просто существовать в Кенджи. А желать большего, чем вот эти простые удовольствия, было, несомненно, ужасной суетностью.

Пленники, пошатываясь, пошли по палубе, спотыкаясь о свои цепи, выбросили за борт собранную в трюме грязь и дерьмо («С подветренной стороны, пожалуйста!» — насмешливо проинструктировал их вероотступник), потом таскали из-за борта ведро за ведром морскую воду и оттирали от грязи измазанные тела и одежду. Соль разъедала все поры, даже сильные мужчины стонали от боли.

Команда наблюдала за ними, и в черных глазах пиратов сверкала такая же неприязнь, почти враждебность, и такая же оценивающая настороженность, как у кошек на молочной ферме в Кенджи. При этом они явно обменивались шуточками. Интересно, что разбойники о них думают, задалась вопросом Кэт. Смеются над слабостью этих бледных и несчастных созданий? Или подсчитывают денежки, что смогут выручить, прикидывают цены, по которым выставят их на рынке? Или их мысли следуют более темными путями? Девушка съежилась под своей хламидой, используя ее и в качестве мочалки, и полотенца. Как же они, должно быть, нас презирают, думала она, грязных, как животные, покрытых вшами, жалких и больных! Они сами довели нас до такого состояния, что мы уже перестали быть людьми, и именно такими нас сейчас и видят: невольничий груз, который следует сохранить живым, чтобы хоть что-то заработать, как зарабатывают, к примеру, на овцах. Кэт продолжала скрести себя, но так и не сумела оттереть грязь до конца.

Продолжая пребывать в каком-то заторможенном, похожем на транс состоянии, Кэт вдруг с удивлением услыхала чей-то крик с носа корабля. Стоявший там мужчина начал что-то громко распевать речитативом, странно звенящим голосом.

— Аллах акбар! Аллах акбар! Бисмиллах ар-рахим, ар-рахман! Ла иллах иль аллах, Мохаммед расуль аллах! Хайя рала салах! Хай рала фалах! Кад каматисса. Аллах акбар! Ла иллах иль аллах29

Все члены команды тут же перестали заниматься своими делами и быстро направились к ведрам с песком, расставленным по всей палубе. Каждый сунул руки в ведро и стал тереть песок между ладонями, как мыло. Потом они все провели ладонями по лицу, три раза подряд, словно умываясь. Потом, взяв по горсти песка, «обмыли» каждый свою правую руку, потом левую, до самого локтя и тоже по три раза. Кэт перестала тереть себя и уставилась на них, пораженная. Оглянувшись вокруг, она обнаружила, что и остальные пленники тоже смотрят только на пиратов. Впечатление такое, словно они наблюдают за какой-то странной мистерией, подумала она, вдруг вспомнив, как, когда она была еще ребенком, отец взял ее однажды на представление, что давали бродячие актеры, заехавшие в Труро, — нечто такое, чего совершенно не можешь понять, но от чего не в силах оторвать глаз. Эти фигляры здорово ее тогда испугали, особенно их странные костюмы и дикие напевы — дьявол с кожей, до черноты натертой золой, с жутко взъерошенными рыжими волосами и бараньими рогами, приделанными к голове; ангелы в белых простынях, раскачивающиеся и расхаживающие взад и вперед, взад и вперед, — завораживающее, но нервирующее зрелище. Но бродячие актеры по крайней мере находились на значительном расстоянии от них, да к тому же девочка твердо знала, что после представления они вернутся домой.

А потом вся команда повернулась к левому борту и встала лицом к пожилому человеку в белых одеждах с капюшоном, надвинутым на голову. Несколько мгновений все стояли молча, словно в глубокой задумчивости, даже самые дикие на вид; потом дружно упали на колени и с минуту или даже больше стояли так, не произнося ни слова.

В конце концов все упали грудью на палубу, прикоснувшись лбами к доскам — раз, другой, третий. И только тут Кэт внезапно поняла, что они молятся и что их капитан находится среди молящихся и сейчас между ним и остальными пиратами нет никаких различий.

Они поднялись на ноги и снова исполнили тот же ритуал. Пленники тревожно зашевелились. Никто не знал, что делать. На корабле негде было спрятаться, некуда скрыться, разве что прыгнуть в огромное пустое море. Один за другим пленники отворачивались от молящихся. И тут Джон Саймонс заметил в море какое-то судно.

— Корабль! — хриплым шепотом произнес он и показал пальцем.

Кэт и остальные повернулись в ту сторону, прикрывая глаза от сверкающей поверхности океана. Да, у самого горизонта, на севере, у них за кормой показался корабль — огромный, с прямыми парусами, но все же слишком далеко, чтобы различить цвет вымпела, развевающегося на грот-мачте.

— Испанский, — заявил один из моряков с купеческого судна, захваченного пиратами в Английском канале.

— То, что это каравелла, вовсе еще не доказывает, что испанский, — буркнул Дик Элуит. — У этих пиратов из Сале имеются корабли самых разных типов — пинки, шебеки, бригантины, когги, каравеллы… Где построен корабль, не имеет значения, важно, кто на нем плавает. И не стоит стараться разглядеть флаг, уж я-то — к собственному несчастью! — отлично знаю, что разбойники для своего удобства могут поднять флаг любой страны и только потом заменить его на свою проклятую тряпку! — Но тем не менее сам прищурился и во все глаза уставился на приближающееся судно.

А какая разница, даже если это испанский корабль? Кэт припомнила истории о том, как испанские корабли обстреливали Маусхоул, Ньюлин и Пензанс, даже церковь в Поле. «От наших старых врагов вряд ли дождешься более приличного отношения, чем от этих разбойников». А если испанцы атакуют пиратский корабль, что тогда? Теперь девушка уже могла различить пушечные порты в борту огромного корабля. «Если они наведут на нас свои пушки, какие у нас будут шансы выжить? Что лучше: быть разорванными на кусочки или проданными в рабство?» Внезапно Кэтрин почувствовала такую тошноту, что пришлось срочно метнуться к планширу — ее вырвало за борт.

По всей вероятности, именно это ее внезапное перемещение и попало в поле зрения рамса, потому что именно в этот момент тот отвлекся от молитвы. Глаза главаря расширились, и вот он уже вскочил на ноги, выкрикивая приказания. Палуба тут же превратилась в зону безумной активности — команда забыла про молитву, все повскакали и бросились по своим местам, к парусам и к пушкам. Двое полезли по вантам на грот-мачту, чтобы лучше разглядеть приближающийся корабль; кто-то начал спускать пиратский флаг.

Пленники замерли как стадо баранов, угодившее под ливень с ураганом: неподвижные среди суеты и хаоса. Раис заметил это и крикнул Ашабу Ибрахиму и его помощнику:

— Спустить всех вниз!

Дик Элуит бросил быстрый взгляд на приближающегося к ним вероотступника, потом на каравеллу, словно что-то прикидывая. Кэт заметила, как он чуть улыбнулся, а потом подмигнул ей.

— Не хочу я снова через все это проходить… — тихо буркнул он. — Лучше уж рискну, может, повезет у испанцев. Или уж пойду в рундук Дейви Джонса30, чем мыкаться с веслом на галере под кнутом надсмотрщика. — С этими словами он влез на планшир и бросился в воду как камень.

Ибрахим подскочил к борту, но уже ничего не мог сделать.

— Чертов идиот! — заорал он, глядя на всплеск в том месте, куда нырнул Дик Элуит. — Из него вышел бы отличный пират, если б он не был таким упрямцем! Все, что от вас требуется, чтоб стать турком, так это произнести несколько слов и расстаться с бесполезным кусочком кожи. И не стоит жалеть этой ерунды, поменяв ее на более приличную жизнь. А так все, что ему достанется за все эти глупые усилия, так это то, что он пойдет на корм рыбам.

— Он сумеет доплыть до того корабля! — яростно возразила Кэт.

— С кандалами на ногах?! Да ни в жисть! — Ибрахим схватил ее за руку. — Давай быстро вниз, пока мы тут делом занимаемся.

Оказавшись снова в трюме, пленники расселись по скамьям и стали прислушиваться и ждать дальнейших событий. Но только после первого орудийного выстрела поняли, что корабли вступили в бой. Женщина, что сидела слева от Кэт и до сего времени едва обмолвилась словом, погруженная в собственное несчастье, вдруг схватила ее за руку:

— Меня зовут Харриет Шорт, — сказала она. — Если я погибну, а ты выживешь, прошу тебя сообщить моему мужу, что со мной произошло. Его зовут Никлас Шорт, его все зовут Малыш Ник. У нас дом на Маркет-стрит в Пензансе, нас там все знают. Мы с ним поругались вечером в субботу, перед тем как нас захватили. Он сказал, что он не какой-то там пуританин и не желает, чтоб его сыновья выросли пуританами, и поэтому забрал их с собой в церковь Сент-Гэбриэл. — Наверху раздался грохот выстрела, и все судно вздрогнуло от носа до кормы, словно Господь ударил его кулаком. — У Харриет по лицу текли слезы, Кэт даже во тьме видела, как они поблескивают. — Нет чтоб мне его послушаться! Если бы не моя строптивость, я б тут не оказалась. Мне бы с моими пойти, не надо было идти одной, да еще и возмущаться…

— Она с трудом сглотнула. — Я сказала ему… Сказала… чтобы шел к черту, а потом грохнула дверью и ушла. Это Божья кара мне, я знаю, точно знаю… — И она зарыдала.

Кэт погладила ее по руке:

— Обещаю тебе, если с тобой что-то случится, я все ему расскажу. Только ты не бойся, все будет хорошо. — Конечно, это была ложь. Если в их корабль снова попадет пушечное ядро и пробьет дыру в трюме, как они смогут выжить, когда внутрь хлынет океанская вода?! Прикованные к железным прутам, они просто потонут, все как один.

Тут раздался громкий скрежет по всему правому борту корабля, за ним последовали мушкетные выстрелы и приглушенные крики наверху. Потом некоторое время там стоял непрекращающийся грохот боя, он был словно гром; потом корабль накренился и рывком ушел вбок, и под днищем снова заплескалась вода. Кажется, они снова куда-то плыли.

Наверху раздалось еще несколько приглушенных орудийных выстрелов, и корабль закачался от мошной отдачи своих пушек, ведущих огонь по судну противника. Потом все наконец успокоилось, теперь было слышно лишь поскрипывание шпангоутов да рокот моря снаружи.

— Они пытаются уйти, — сказал чей-то голос мрачным тоном. — Пушками не отбились и теперь должны удирать.

— И что это означает для нас? — выкрикнула Джейн Триджинна. — Если догонят, они нас потопят?

— Наверное, попробуют взять на абордаж. Это довольно старый корабль, но в хорошем состоянии, вполне приличный приз для любого капитана. А кроме того, за голову каждого пирата тоже заплатят. Им положена награда за всех взятых в плен, к тому же они могут использовать этих ублюдков для обмена на своих, захваченных пиратами. Из того, что рассказывали другие парни, понятно, что в берберийских тюрьмах гниет немало испанцев, да и на галерах их полно, сидят на веслах, а надсмотрщики обдирают им шкуру кнутами…

— Испанцы не очень-то любят англичан, — пробормотал Уолтер Труран.

— Тебя уж точно любить не станут, — горько усмехнулся кто-то еще. Он говорил с ирландским акцентом. — Но я им не скажу, что ты не католик, только смотри сам не проболтайся.

Корабль шел все дальше, а потом упала ночь, и никто не спустился к невольникам в обычное время и не принес им еды.

— Что-то там не так, — высказал мудрую мысль Айзек Сэмюэлс.

Но не успел он это произнести, как распахнулся люк и в нем появился Ашаб Ибрахим и с ним еще двое. У одного голова была замотана окровавленным платком, а у другого завязана рука. Пленники переглянулись, но не промолвили ни слова. Еды пираты не принесли.

— Неужели у вас даже глотка свежей воды для нас не найдется? — сварливо осведомилась Джейн Триджинна.

— Мы тут не для вашего удовольствия, — отрезал Ибрахим. — Надо приказ раиса выполнять.

Поднялся шум, и многие пленники начали кричать и ругаться.

— Заткните свои пасти, или я их сам вам заткну! — заорал Ибрахим. Он протопал по трюму, пока не добрался до того ряда, в котором сидела Кэт, выбрал ключ из связки, что висела у него на поясе на цепочке, и отомкнул замок на железном пруте. Мужчина, сидевший с краю, начал было вставать, но предатель грубо толкнул его назад ногой. — Да не ты, собака! Мне девка нужна!

Пальцы Кэт инстинктивно сжались на пруте. Она опасалась самого худшего, а он, заметив выражение ее лица, лишь рассмеялся:

— Глупая курица! Это вовсе не то, что ты думаешь! Раис хочет тебя видеть.

Это испугало девушку еще больше.

— Но зачем? — тихо спросила она. Раис наводил на нее ужас, и не только своей небрежной жестокостью по отношению к проповеднику, но всем своим поведением: было что-то страшное в его манерах, даже в блеске его глаз. Вероотступник ударил Кэт по коленям концом веревки.

— Вылезай и делай, что тебе сказано, — буркнул он. — Этот джинн не сообщает мне о своих пожеланиях.

— Джинн? Что это такое?

— Так некоторые его зовут. Джиннов создал Аллах из стихии огня, того огня, который не выдает себя дымом. Да, это отличное имя для нашего раиса, потому что джинны — это злые духи, могучие и недоброжелательные к человеку. Только никогда не называй его так в глаза, он тебе за это спасибо не скажет.

Кэт неуверенно поднялась на ноги, охваченная страхом, словно ее вели к самому дьяволу.

Палуба была залита лунным светом, освещавшим расщепленное дерево планшира правого борта, рухнувшую мачту с перепутанным такелажем и проплешины там, где был пожар. Часть команды занималась тем, что высвобождала парус из-под упавшей мачты, обрезая концы, но стараясь при этом сохранить как можно больше целых шкотов.

Они прошли по палубе, взобрались по трапу на кормовую надстройку, и повсюду, где они проходили, их провожали взгляды черных глаз.

Оказавшись на капитанском мостике, Кэт огляделась вокруг, обозрела весь океан, но испанского корабля не обнаружила. Видимо, пиратам все же удалось от него уйти, что, несомненно, было для них какой-никакой, но победой, однако все были какие-то мрачные, подавленные. Некоторые были ранены, несколько человек лежали у бортов, стеная от боли.

Остальные сидели сгорбившись и молились, перебирая четки.

Затем ее по искусно изукрашенному резьбой трапу провели в длинный коридор. Здесь горели лампы, бросая отсветы желтоватого света на отделанные деревянными панелями переборки, на которых были вырезаны листья и желуди, словно в память о тех огромных дубах, что отдали свои стволы для строительства этого корабля. Несмотря на страх, Кэт не могла не восхититься искусной резьбой. Панели напомнили ей гобелены, которые она видела в большом зале замка в Маунте, гобелены фламандской работы; и теперь ей было странно видеть те же мотивы на языческом пиратском корабле.

Добравшись до конца коридора, Ибрахим остановился перед низкой дверью и постучал. После недолгого ожидания дверца открылась, и он обменялся несколькими словами на арабском с человеком, возникшим по ту сторону комингса. Потом дверь распахнулась пошире, Ашаб Ибрахим втолкнул Кэт в помещение и захлопнул за ней створку.

Было такое впечатление, что одним шагом девушка попала в совершенно другой, сказочный мир. Повсюду, куда ни падал взгляд, он встречал нечто необыкновенное. С потолка свисали чеканные бронзовые лампы, бросая сквозь отверстия пляшущие лучики света на яркие ковры, все в алых, синих и золотых узорах, на вычурные резные круглые столики с позолоченными столешницами, на высокий серебряный кувшин, на целую коллекцию изумительно украшенных стеклянных сосудов, шкатулки из слоновой кости, серебряные курильницы для благовоний, шелковые занавеси и огромный курительный прибор с водой, который Кэт уже видела на палубе. На крюке раскачивалась небольшая клетка с какими-то птицами, правда, сейчас они не пели.

— Иди сюда, — раздался голос из затемненного угла, и у Кэт сильно стукнуло сердце.

Она медленно направилась на зов и, споткнувшись, упала вперед, во тьму. Вскрикнула, вытянув вперед руки и ожидая удара о дерево палубы. Но падение смягчила груда мягких подушек, все в ярких наволочках из шерсти и шелка. Несмотря на это, от падения перехватило дыхание. Придя в себя, девушка осторожно приподнялась.

— Это хорошо, что ты пал ниц передо мной, — произнес тот же голос. — Потому что именно я хозяин этот корабль и, стало быть, и твой хозяин.

Мужчина взял ее под мышки и поставил на ноги.

— Дайте сюда свет, — велел раис, — чтоб она видел, что ей делать.

Кэт попыталась вырваться, потому что уже с ужасом поняла, чего от нее ждут: раис, аль-Андалуси, лежал полуголый на постели, едва прикрытый простыней.

— Нет! — выкрикнула она. — Оставьте меня! Это бесчестно, так поступать с бедной девушкой против ее воли!

Возникла небольшая пауза, потом последовал короткий смешок, сменившийся стоном и болезненным кашлем.

— А-а, ты решил, что я буду тебя насиловать. — Раис медленно повернулся, и на его лицо упал свет. Сейчас на нем не было тюрбана, и она увидела, что голова была выбрита, но сейчас поросла щетиной. От этого мужчина выглядел как-то меньше ростом, жалким и уязвимым, и это его состояние подчеркивалось нездоровой бледностью и капельками пота на лбу. — Увы, — сказал он, сделав рукой изящный жест, — я бы, конечно, не прочь осуществить такой желание, однако, маа элассаф, к сожалений, не могу. А еще от тебя воняет, как от душной козел, а это вовсе не возбуждает, даже если бы я пылал страстью. Что, я надеюсь, скоро ко мне вернется, инш аллах31.

Нет, тебя привели, потому что я ранен, а наш табиб32 убит.

Кэт замерла, не в силах шевельнуться.

— Не понимаю, — наконец произнесла она. — Я же не хирург.

Раис прикрыл глаза.

— Я знаю. У тебя другой… навыки.

Он что-то сказал слуге, и тот повел ее за руку, теперь уже более вежливо и осторожно, в другой угол каюты, отделенный свисавшим с потолка занавесом из нанизанных на шнурки крупных бусин, и чуть подтолкнул внутрь, раздвинув висюльки. Здесь стояла жаровня, в металлическом тазу грелась вода, и лежала стопка чистых тряпок.

— Мойся, — велел ей раис из своего угла. — Хорошо мойся и смени свой одежда. У меня нет привычка отдавать себя в руки неверных, но теперь этого хочет Аллах, потому что он забрал у нас ибн-Хасана, и у меня нет выбор. Отдай Абдулле своя одежда.

Кэт неохотно стащила с себя джеллабу33 и сунула сквозь занавес, оставшись в одной исподней рубашке и чулках.

Аль-Андалуси словно понял, что она не может решиться.

— Снимай все остальной и отдай Абдулле. Он постирает и отдаст потом. Там есть чистый одежда, надень, когда вымоешься. И пожалуйста, мойся… как это слово? Точна?

— Тщательно, — поправила она его не задумываясь. И тут же зажала себе рот ладонями. Что это ей взбрело в голову — поправлять варварскую речь главаря разбойников?!

В другом углу помолчали, потом раис медленно повторил, словно закладывая это слово себе в память для будущего использования:

— Тща…тельно. Да-да, тщательно.

Кэт разделась догола, отдала рубашку и чулки, а осталась стоять голая, прижимая к груди свое сокровище — маленький кошель с книжкой «Гордость рукодельницы» и грифельным стержнем для письма, — последнюю нить, связывающую ее с прежней жизнью.

Осторожно положив кошель рядом, девушка разобрала кучу одежды и обнаружила широкие хлопчатобумажные штаны, тунику без рукавов, а под ними — балахон из белой шерсти, такой тонкой и мягкой, что она не могла удержаться, чтобы не погладить ткань рукой, очень нежно, словно это была одна из любимых домашних кошек леди Харрис. Потом взяла мочалку, лежавшую рядом с тазом, окунула ее в горячую воду и начала мыть и скрести себя. Это было гораздо лучше, чем вчерашнее мытье холодной забортной водой, от которого вся кожа осталась покрытой соленым налетом; девушка наслаждалась ощущением горячей воды, почти забыв, что всего в шести футах позади по ту сторону жалкого занавеса лежит обнаженный мужчина, более того, пират и язычник, а значит, чудовище. В конце концов, чисто вымытая, впервые за две с лишним недели, и одетая в удобное и чистое платье, закрутив влажные волосы в кусок полотна, она вышла из угла.

Раис с любопытством оглядел ее.

— Гораздо лучше, Кет-рин-Энн. Теперь ты выглядеть почти как берберка.

— Кэтрин, — поправила она.

Он лишь отмахнулся:

— Слишком сложно. Хватит и Кет-рин. Ты здесь потому, что можешь работать иголкой.

Кэт в недоумении уставилась на него:

— Меня сюда привели, чтобы что-то вышить?

— Вышить? — переспросил он.

Кэт указала на одну из вышитых подушек:

— Вот это — вышивка.

Вместо ответа раис откинул простыню.

На боку у него зияла рана, от груди до пояса, шириной с ладонь. Вспоротая кожа разошлась в стороны, обнажив мышцы и желтый слой подкожного жира. Темная кровь текла тонкой струйкой, пульсируя при каждом его движении.

— Это не все. Стяни простыню с нога.

Кэт опустилась на колени и стянула простыню. И обнаружила под толстой повязкой рваную рану, изуродовавшую ему бедро.

— Один рана — мушкетный пуля. Другой — от сабля. Обе от испанца. — Он сплюнул. — Доктор убит, а из вся команда никто не может работать иголка. Ты зашей мне раны.

— Я… я не умею.

— Ничего. — В его голосе звякнул металл. — Если не шьешь, твоя мать умирать.

— Моя мать?

— Джейн Триджинна, разве нет? Ты на нее не похож, но она говорил, что твоя мать. Если не шьешь, она летит за борт. — Он дал Кэт время, чтобы ее как следует проняло. — А если я умру, вас обе выкинут в море.

Ей принесли иглу парусного мастера, толстую и грубую, а также нить, тоже толстую и тоже для ремонта парусов. Кэт велела слугам наточить иглу на бруске и, пока они занимались этим, распустила и отмотала некоторое количество шелковой нити от занавеси и ошпарила ее горячей водой.

— Принеси тот горшок, — велел раис, указывая на плоский стеклянный сосуд, закрытый тяжелой крышкой. — И открой его.

Она сняла сосуд с маленького столика, открыла его и нахмурилась:

— Мед?

Он кивнул:

— Положи в рана.

Несмотря ни на что, Кэт улыбнулась.

— Моя бабушка тоже так делала, когда мы в детстве получали ссадины и раны. Она говорила, что мед останавливает распад плоти.

Он чуть поднял бровь:

— Правда? Моя джедда, бабка, меня это научила. Мой джадди… дедушка, он имел это, как вы их зовете… з-з-з? -

Раненый помахал рукой в воздухе, изображая полет насекомого.

— Пчел. Мой дед и теперь их держит. — Кэт охватила ностальгия, едва она вспомнила домик в Вериане, маленький и уютный, где у дедушки был огромный очаг, на котором бабушка коптила ветчину и варила варенье на зиму. Она не видела их со времени смерти отца, потому что мать не желала иметь ничего общего с семьей мужа, считая крестьян низшим классом. Тут Кэт впервые поняла, что в этом, как и во многом другом, мать здорово заблуждалась.

Мед был густой, темно-коричневый, очень тягучий, совсем не похожий на тот бледно-золотистый нектар, которым она впервые написала собственное имя, сливая его тоненькой струйкой с ложки на ломоть свежеиспеченного бабушкой хлеба. Она понюхала его и отпрянула — аромат был необычайно крепким, мощным, пьянящим.

— Эти… пчелы, который его делают, питаться только с диких горных растений, — пояснил раис, видя выражение ее лица. — Это сильный магия.

— Магия? — переспросила Кэт и фыркнула, не в силах сдержаться. — Никакой магии нет на свете.

— Ты очень уверена в это.

— Да, уверена.

— А чудеса? А судьба?

Кэт стиснула зубы.

— Моя мать всегда говорит, что наша судьба в наших собственных руках и мы должны следовать своим путем, потому что никто за нас этого не сделает. А мне нагадала судьбу одна старая египтянка, она сказала, что я доживу до момента, когда увижу единение Неба с Землей, и тогда мои мечты сбудутся. Но вот я оказалась здесь, пленницей на пиратском корабле, плывущем в какие-то страшные места, где меня скорее всего ожидают мучения и смерть. Так что нет, не верю я ни в чудеса, ни в судьбу.

— Только Аллах владеет ключами от кадар34.

Только Он все знать, только Он все замышлять. Наши души не может решать, где нам родиться и когда умирать, — только Аллах делает такой решение. У Него есть план для все мы, а мы должен только принимать то, что Он нам посылает.

Кэт уставилась на капитана, держа ложку над «магическим» составом.

— Значит, не имеет никакого значения, положу я тебе мед в рану или нет, зашью я ее аккуратно или небрежно. Если ты умрешь, это будет по воле Божьей. Вот мне и непонятно, зачем ты заварил всю эту кашу, зачем меня сюда приволокли и зачем ты угрожаешь смертью мне и матери, лишь бы заставить меня выполнить твою волю? — дерзко спросила она.

Аль-Андалуси недовольно заворочался, зажмурив глаза от боли.

— Это нехорошо, когда женщина пытаться спорить, как мужчина, а еще хуже, когда этот женщина — неверный. Ты не можешь понять воля Бога, глупо и пытаться. Ты меня сейчас злить. Может, лучше сразу бросить тебя за борт, чтоб не слышать шум от твой язык. И все-таки, мне кажется, что это Аллах мне тебя послал, так что, наверно, у Него был на то причина. А теперь давай, клади мед в рана и зашивай как следовает. А со временем сама увидишь, какой план у Него был для тебя и для меня.

Кэт надула губы, набрала ложку меду и залила рану на ноге. У него задрожали мышцы, когда она нажала на край раны, и девушка почувствовала, как его плоть дернулась, словно дикое животное, когда пытаешься его погладить. Она бросила на Аль-Андалуси быстрый взгляд, но тот смотрел на пламя лампы над головой, и в его глазах невозможно было прочесть ничего. Потом Кэт занялась раной на боку. Здесь у него кожа была более светлая, чем на лице и на руках, и гладкая, как у женщины; несомненно, гораздо более гладкая, чем у Мэтти. Ощущение под пальцами было такое, словно она гладит шелк, хотя сама рана выглядела просто жутко и к ней было страшно притронуться, так что, заливая ее медом, девушка отвернулась, чтоб ее не вырвало.

— А теперь зашивать маленький стежком, — хрипло произнес раис. — Мой тело — Божий тело, и оно должен быть готов выполнять Его воля.

Кэт вдела в иглу ошпаренную кипятком шелковую нить и, выбросив из головы все мысли, принялась за эту вызывающую отвращение работу.


ГЛАВА 15

И вот типерь я лежу тут, в каюте пиратскава капитана, где и должна оставаться, чтоб ухаживать за ним, и пишу эта при свете лампы со свечкой, и мне тут гораздо лучше, чем бедной маме, тете и дяде и другим, кто в трюме внизу. Что ани могут пра миня подумать, что я сижу тут уже все эти дни, одна, с турецким раисом, хотя он такой слабый и может умереть? Ничего хорошего ни думают, я уверена. Многие патом скажут, что я ни должна была личить его раны, чтоб он выжил, а найти на риск и убить его сразу за все жистокасти, которые он обрушил на добрых христиан. Но если капитан умрет, мы астанимся ва власти людей вроде Ашаба Ибрахима, и мне эта кажится более страшной судьбой, так что я буду делать все, что надо, чтоб сохранить ему жизнь, и надеиться, что добрый Господь пажалеит нас.


Аль-Андалуси был сильным человеком, и у него было много ран, полученных ранее, как у всякого воина, но эта, нанесенная добрым толедским клинком, привела его бок в такое состояние, что угрожала здорово сократить ему жизнь. Плоть распухла и загноилась, несмотря на тминный мед и все старания Кэт, когда она сшивала распоротую кожу.

В течение трех дней раненый боролся с донимавшей его лихорадкой, сильно потел и кричал во сне, не принимал ничего, кроме воды с выжатым в нее лимонным соком. Но после этого лихорадка прошла, и он сумел съесть тарелку густой каши из нута с чесноком. Каждое утро раису приносили и сухари, размоченные в оливковом масле, но он всякий раз отдавал половину Кэт и смотрел, как та поедает все до последней крошки.

— Я берегу свой будущий доход, — сказал он ей. — Султан заплатит мне большой богатство за такой приз, а тощий женщина он не любит.

Воздух в каюте весь пропах потом, а от запаха чеснока стал вонять тухлятиной; потом рана раиса начала гноиться, и запах стал в тысячу раз хуже. Когда капитан приходил в себя, то о чем-то быстро говорил со своими людьми по-арабски, отдавал приказы, требовал сообщать ему о погоде и местонахождении корабля. Его глаза неестественно блестели на сильно исхудавшем лице. Кэт молча сидела в углу каюты, как ей и было велено, и наблюдала. Те, кто заходил в каюту, по большей части не обращали на невольницу внимания, но некоторые смотрели в ее сторону, не скрывая враждебности, и при этом хватались за амулеты, висевшие у них на шее. Некоторые по-прежнему раздевали ее взглядами, и Кэт снова начала опасаться того неизбежного, что произойдет, когда раис проиграет свою битву за жизнь.

Когда аль-Андалуси окончательно потерял сознание и начал метаться и бредить, его первый помощник, суровый бородатый пират по имени Рашид, прислал вероотступника Ибрахима, чтобы тот сидел в каюте и охранял капитана.

— Он тебе не верит, девочка, — сказал Ибрахим с ухмылкой. — Думает, ты отравила раиса.

Кэт уставилась на него яростным взглядом:

— И как, по-твоему, я умудрилась это сделать?

— Да просто своим присутствием, неверная. Рашид считает, твое присутствие здесь оскорбляет Аллаха.

— Тогда пусть отошлет меня обратно в трюм, к остальным пленникам.

Предатель рассмеялся:

— Ох, не думаю, что ходжа35 имел в виду только то, что ты, как поганая христианка, отравляешь своим присутствием воздух в каюте нашего капитана, хотя можешь быть уверена, он считает именно так. Нет, наш ходжа утверждает, что оскорблением является уже то, что христиане дышат тем же самым воздухом, что и остальной мир! Если бы он настоял на своем, твоя голова торчала бы на пике, украшая гавань в Пензансе вместе с головами остальных неверных, которых он смог бы казнить.

А кроме того, какого приема ты можешь ожидать внизу, от этих несчастных, голодных уродов, когда они увидят тебя — всю такую чистенькую и пухленькую, а, моя птичка? — Кэт только успела открыть рот, чтобы ответить, как вероотступник остановил ее взмахом руки. — Я тебе точно скажу, что они подумают, прелесть моя. Они решат, что ты стала шлюхой нашего джинна. Решат, что он тут все это время тебя драл во все дырки, глупая. И в итоге только потому отослал тебя обратно вниз, в эту гнусную дыру, что пресытился тобой и твоей маленькой беленькой попкой.

У Кэт щипало глаза от подступавших слез, и не только от правдоподобности подобного предсказания, но и от вони, исходившей от мерзавца, который сейчас прижался к ней всем телом. Помимо застарелого запаха пота и мочи, от Ибрахима несло дымом и какими-то странными травами, от чего у нее кружилась голова.

— Когда он умрет, — предатель мотнул головой в сторону неподвижно распластавшегося на койке раиса, — я возьму тебя себе, и вот тогда и буду делать с тобой все те страшные вещи, о которых думают эти людишки внизу, полагая, что это уже случилось. За исключением того, что когда ты мне надоешь, я тебя обратно в трюм не отправлю. О нет! Я отдам тебя остальным, пускай и они получат удовольствие, а?

Кэт резко выпрямилась и ударила его головой в подбородок, да так сильно, что негодяй прикусил себе язык. На губах появилась кровь; Ашаб Ибрахим выругался. И замахнулся кулаком:

— Ты, сучка!

И тут что-то мелькнуло в воздухе — что-то крутящееся, серебристое, — и Ашаб Ибрахим рухнул головой вперед, взвыв от боли. Из его правого плеча торчал клинок маленького кривого кинжала, и его искусно сплетенный красный темляк бешено болтался вокруг рукояти.

— Не хами, паскуда! Неверная скотина, предатель, сын свиньи! Трус, променявший свою веру на ислам, только лишь бы спасти собственный тухлый шкура! Не сметь так обращаться с женщин, ни на моем корабле, ни на каком другом из весь флот Сале! — Раис тяжело и хрипло дышал, продолжая сыпать гневными проклятиями уже на своем языке. Ибрахим, кое-как поднявшись на ноги, бросился вон, оставляя за собой следы крови.

Аль-Андалуси упал на подушки, хватая ртом воздух.

— Кет-рин, скорее, позови сюда Абдулхак! Скорей!

Кэт вскочила на ноги и бросилась к двери. Взбегая по трапу, она выкрикнула это странное, незнакомое имя, но никто не откликнулся. Девушка позвала снова, громче, так что задрожало пламя свечей в лампах, и звук ее голоса эхом отразился от деревянных переборок. И наконец услышала шум голосов и топот бегущих ног. Она еще раз выкрикнула имя Абдулхака, потом бросилась обратно в каюту.

Но когда она вернулась, раис был уже мертв.

Несколько секунд спустя человек по имени Абдулхак появился в дверях. Одним взглядом быстрых черных глаз, что резко контрастировали с седой бородой и потрепанным временем лицом, он окинул всю каюту.

Стоя на коленях возле неподвижного тела капитана, в перепачканной кровью вероотступника белой шерстяной джеллабе, Кэт являла собой вид совершенно убитой горем и собственной виной. Да и чувствовала она себя именно так. Девушка отскочила в сторону, но Абдулхак лишь бросил на нее взгляд и махнул рукой, веля уйти. Потом потряс раиса за плечо, прикоснулся к его лбу, потом к шее. Что-то рявкнул Кэт.

— Что? Я не понимаю.

Бородатый что-то гневно пробурчал, потом выпрямился и прошествовал мимо нее в глубь каюты. Остановился в углу, возле изукрашенной клетки, где спали певчие птицы. Открыл дверцу, сунул внутрь руку и что-то оттуда достал.

— Огонь! — резко сказал он. — Где?

Пораженная, что на пиратском корабле оказался еще один человек, говорящий по-английски, Кэт молча заморгала.

— Сейчас принесу, — очнулась она. Вынесла из-за занавеса жаровню и поставила перед Абдулхаком. Он подул на угли, и те заалели, вспыхнув. Он взял щипцы, положил на бортик жаровни, вложил то, что было у него в ладонях, в их захват и сунул это в угли.

Кэт вскрикнула от неожиданности. То, что она принимала за певчую птичку, оказалось какой-то жуткой и странной рептилией — шкурка у нее была вся в чешуйках, как у ящерицы или змеи, но она никогда таких ящериц или змей не видела. Попав на угли, рептилия завертелась, а из странного, похожего на клюв рта высунулся язык — свернутый спиралью, длинный, ярко-красный. Прикрытые чешуйками глаза дико вращались, шкура горела и шипела. Минуту спустя в жаровне произошло нечто вроде небольшого взрыва.

Абдулхак удовлетворенно кивнул.

— Мезиан, мезиан36, - пробормотал он.

Потом поднял чудище за когтистую лапку, отнес к постели капитана и два-три раза пронес его под носом мертвого аль-Андалуси. Кэт показалось, что это какая-то древняя, тайная магия. Вонь паленого мяса — острая, тошнотворная — наполнила всю каюту, у девушки заслезились глаза. Она не могла себе представить, чем может мертвая паленая ящерица помочь страдающему и болящему, не говоря уж о том, что аль-Андалуси умер… но раис вдруг оглушительно чихнул, резко поднялся и сел.

У Кэт подкосились ноги, и она очнулась уже сидя на палубе. Она, конечно, слыхала байки о том, что мертвецы иногда вдруг восстают и начинают делать странные движения, даже иной раз произносят последнее слово — да и в самом деле, всем ведь хорошо известно, что Мария Стюарт, королева Шотландская, добрые четверть часа после того, как ее обезглавили, все еще шевелила губами. Но никто никогда не слыхав, чтобы труп вдруг начал чихать.

— Лабас аалик?37

Раис опустился обратно на подушки. И обеими руками схватил бородатого за руку:

— Лабас, альхамдолилла. Шукран, шукран, Абдул. Бара-каллафик38.

Они продолжали тихо разговаривать, потом старик обернулся к Кэт:

— Английский предатель сглазила наш раис, у него дурной глаз. Эта аль-буа, эта хамелеон, сейчас помогла нам, но за это неверный пес должна умереть. — Он похлопал ладонью по кривому кинжалу, висевшему у него на поясе. — Эта будет мне большой радость.

Кэт смотрела, как он уходит, чувствуя себя странно, словно попала в совершенно иной мир, — такой, где смерть может приходить лишь на мгновение, нападать как ястреб и тут же уноситься прочь, где мертвые могут садиться и разговаривать, где обычные правила и законы искажаются, как искажаются лучи света, проходя сквозь воду, где магия вполне действенна и даже ощутима, да к тому же более могуча, чем может подсказать обычная логика, привычный ход вещей и просто здравый смысл.

А теперь Ашаба Ибрахима, который в прошлой жизни был обычным моряком из Западных графств, казнят. Он-то считал себя в полной безопасности, и всего лишь потому, что теперь носил одежду чужеземцев, принял другое имя, обратился в другую религию. Но это оказалось просто двуличием, а вовсе не реальным, честным перевоплощением в иного человека, и это его не спасло. Кэт не ощущала никакой жалости к этому бедолаге, которого когда-то звали Уилл Мартин, никаких чувств по поводу того, что его убьют по капризу раиса. Гораздо сильнее ее тревожило подозрение, что гнев раиса и смерть предателя — результат его угроз ей самой.

Но если так, почему аль-Андалуси соврал старику? Чтобы спасти ее от позора, из какого-то странного чувства уважения? Хотя… если бы Ибрахим не проклял, не сглазил раиса, тогда каким образом магия обгорелой ящерицы вновь вернула его к жизни? Все это было выше ее понимания. Кэт безуспешно ломала себе голову, а по лицу катились слезы.

— Ты почему плачешь?

Девушка обернулась, удивленная, что раис следит за ней, и ее мысли, видимо, отразились у нее на лице. Она тут же в замешательстве отвернулась, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Ты плачешь об этот предатель?

Пораженная, она снова уставилась на аль-Андалуси:

— Нет, конечно, нет.

— Тогда зачем?

Она мотнула головой, начиная злиться.

— Не знаю!

— Потому что ты решил, что я умер? — Его глаза насмешливо блеснули.

— Нет!

— Много женщины будут плакать, если я умру. — Он помолчал, наблюдая за ее реакцией. — У меня большой семья.

— Сколько у вас детей?

Выражение его лица сразу посуровело.

— У меня нет жена и нет дети. Но много тетушки и кузины и их дети, и мне надо о них заботиться. Они живут и в Сла, и в горных селениях, очень много их, и все зависеть от меня. И я тружусь для них. Каждый весна я отплываю из Сла со всем наш флот, делаю набеги, беру в плен назареев, а если они сопротивляться, я их убиваю. В конце лета или осенью я вернусь домой с пленный, продаю их группы, делю деньги между моя команда, поставщики, марабуты39, семья, община. Каждый имеет маленький прибыль, и духовный, и материальный, от священной войны, который ведут гази… — Тут начался жуткий приступ кашля, и он замолчал.

Кэт смотрела на него покрасневшими от слез глазами.

— Вы еще очень слабы, вам лучше поспать, — предложила она.

— Когда умру, тогда и посплю, а я еще не умер, хотя тот испанский ублюдок очень старался. — Раис сплюнул, потом приказал:

— Принеси мне трубка!

Кэт оглянулась на резной курительный прибор, стоявший на столике:

— Не думаю, что это самая удачная мысль.

В ответ он щелкнул пальцами:

— Давай сюда!

Его повелительный тон возмутил ее. Девушка вскочила на ноги, схватила кальян и сунула ему:

— Да возьми ты эту чертову штуку и трави себя и свои раны этим гнусным дымом! Ты — чудовище и фанатик-изувер! И мне плевать, даже если ты прямо сейчас тут помрешь!

Пальцы мужчины сомкнулись на горлышке сосуда, носил у него не было. И курительный прибор с грохотом упал на палубу и разбился на множество осколков, залив все вокруг водой с душистыми травами.

Аль-Андалуси яростно выругался. Это был настоящий нутряной рык; после этого он упал на подушки, весь покрытый обильным потом.

— Я думал взять тебя себе в дом, но теперь вижу, что ты… камбо, неуклюжий и глупый и можешь разбить все ценный и красивый.

— Вот и отлично! Мне вовсе неохота быть рабыней в каком-то языческом свинюшнике!

У раиса сузились глаза.

— Ты меня оскорбить?

Кэт решила, что, наверное, не стоит пытаться объяснить ему точный смысл ее слов. Вместо этого нагнулась и стала собирать осколки, избегая его яростного взгляда. Но раиса не так-то легко было отвлечь.

— Что есть «свинюшник»?

Его взгляд буквально буравил ей затылок.

— Дом для свиней, — ответила она тихо, сожалея о своей вспышке.

— Значит, ты меня презирать, да, мой маленькая неверная? Ты думать, что я невежда и «язычник», который живет, как нечистый свинья, в грязи, да? Может, ты даже думать, что мы все там такой, в моя страна, никак не лучше, чем животный или зверь?

Аль-Андалуси буквально выплевывал каждое слово, так что они эхом отдавались у нее в голове, громкие, режущие слух.

Кэт с трудом сглотнула и едва слышно произнесла:

— Нет.

И тут сверху, с палубы, донесся жуткий вопль. Он заполнил всю каюту и вдруг оборвался, так же резко, как и возник. Кэт закрыла глаза. Значит, кончилась жизнь Уилла Мартина из Плимута. И если она, Кэтрин из Кенджи-Мэнора, не будет вести себя умнее, то очень скоро последует за ним.

Слабость пиратского капитана в тот раз спасла ее, потому что сразу после этой сцены раис уснул и проспал весь остаток дня и всю ночь. А на следующее утро лихорадка прошла, и он пришел в себя без помощи обгорелого хамелеона, к некоторому облегчению для Кэт. Она дала ему поесть — пищу принес кто-то из команды на рассвете и оставил у двери, — а потом смотрела, как он ест. После длительных размышлений наконец решилась:

— Вы вчера спросили меня, почему я плачу. Сейчас скажу. Я плакала, потому что не понимаю, как вы живете. Мне непонятно, за что ты велел убить Ашаба Ибрахима. Непонятно, что такое «дурной глаз» и как паленая ящерица может снова оживить умершего. Мне непонятно, почему вы насильно увезли всех нас из нашей страны и при этом считаете, что поступили правильно. Мне непонятно, почему вы так ненавидите добрых христиан. Я не могу понять ничего из всего этого, и больше всего мне непонятно, почему выдержите меня здесь, в своей каюте. Я плакала, потому что привыкла понимать мир, в котором жила, а сейчас я не понимаю ничего. — Все это она выпалила на одном дыхании.

Раис прикрыл глаза, словно ему было больно все это слышать.

— Ох уж эти женщины… Почему они всегда задают так много вопрос? Мы тут вовсе не для того, чтоб понять эта мир. Мы тут для того, чтоб быть в эта мир и благодарить Бог за это. И я к тому же только что проснулся. — Он глубоко вздохнул. — Скажу, почему эта вероотступник умер: он делал так, как будто мой власть на корабле уже нету, как будто я уже мертвый. Никто не может без мой приказ плохо поступать с мой пленник!

Кэт молча выслушала. Потом, помолчав, заметила:

— Абдулхак сказал, что он вас «сглазил» и именно поэтому вы должны были умереть.

Раис сделал небрежный жест рукой, в которой держал кусок хлеба:

— Абдулхак очень мудрый. И когда он говорить команде, что я велел, чтоб предатель умер, они не спорил с мой приказ. Они… как это у вас говорят? Боятся проклятия, дурной глаз и все такое. Они надел ему на голова мешок и бросил в море, чтоб он не мог и их тоже сглазить.

— Но что это такое, сглазить? Как можно взглядом повредить человеку?

— Есть такой старый берберский поговорка: дурной глаз

может привести человек в могила, а верблюда в котел.

— А что такое верблюд?

Аль-Андалуси рассмеялся:

— Неужто все у вас такой невежда? Не могу тебе объяснять, что есть верблюд. Верблюд — это верблюд, и всякий человек знать, сколько он стоит, а вот дурной глаз — он как свет. Его можно видеть, чувствовать или нести вред другим, если посмотреть на них. Он может принести увечье или смерть, но его нельзя взять в руки; что можно делать, это только отвести его — когда тебе удача или воля Аллаха.

— А чем была эта ящерица? Удачей или волей Аллаха?

Аль-Андалуси закатил глаза:

— Спорить с женщина вредно для здоровье. Я уже чувствую, как убывает мой сила. Я уже понимать, что звезды на небесная твердь должны иметь женский род, и каждая месяц бедный-несчастный луна умирать от их бесконечный болтовня. Хамелеон — это очень сильный магия, только действует он против дурной глаз или не действует, это воля Аллаха.

И больше тебе, неверная, я объяснить не могу.

— Почему вы так нас ненавидите, почему зовете «неверными» и «назареями»?

— Ты совсем не знаешь мир, да? Христиане уже тысячу лет ведут война против мой народ. Они преследуют нас, убивают, а религия для них только оправдание. Мой семья погиб от назарей, я остался один, чтоб мстить за них.

— Ох! — вырвалось у нее. Потом, очень тихо, девушка спросила: — Как это случилось?

Мужчина отвернулся.

— Зачем тебе это знать?

— Я хочу понять… — тут она беспомощно развела руками, — понять, почему вы нападаете на нас, почему я тут оказалась…

Раис теперь смотрел на нее сурово и неотрывно.

— Мне не надо оправдывать свой действия. Кроме того, мой история не для уши ребенка, тем боле назарейского ребенка.

— Я уже не ребенок. И даже не знаю, что я и впрямь то, что вы именуете «назареем».

— Ты христианка, да? Веришь в пророк Иисус из Назарета?

Кэт прикусила губу. Нелл и мистрис Харрис нередко подначивали ее, намекая на недостаток христианского благочестия. Она и сама уже не знала, во что она верит. Ее крестили в купели, в церкви Вериана, она всегда возносила молитвы младенцу Иисусу, Отцу, Сыну и Святому Духу, особенно когда ей было тяжело. Но это было до пиратского нападения. Теперь же девушка никак не могла взять в толк, как же Бог, который заботится обо всех людях, позволил, чтобы всю их конгрегацию захватили и увели в плен пираты-язычники, да еще и прямо во время молитвы, а потом затолкали в трюм, где гибнут и умирают в жутких условиях мужчины, женщины и невинные дети.

Такое способно поколебать веру даже самого сильного и упорного верующего, а она к таким никогда и не принадлежала. Но магометанкой она тоже не была. В конце концов Кэт пожала плечами:

— Ну да, думаю, что да.

— Значит, ты моя враг, и я скажу почему. Отец деда мой матери был из Рабат, но уехал оттуда, потому что там нет работа. И он поехал в Испания и пристал к колония мавров в горах Эстремадура. Дед моя мать родился там, и ее отец тоже, а потом и мой мать. Четыре поколений моя семья — понимаешь? — четыре поколений, они жить там, работать там, торговать там, они сделали свой община богатый и цветущий. Мой отец делал торговля — он ездил по весь Марокко, привозить соль и золото и слоновый кость с юга, из Тафраута, на северный берег, потом в Испания, а в Испания брал их отличный толедский сталь, меч и ружья и вез назад, в Африка. Один раз он ночевал в дом семьи моя мать, и он с ней познакомиться и просил ее себе в жены. В следующий приезд они женились, потом он увез ее в свой дом, в Марокко, в горы Атлас, где потом родился я. Но она очень скучал по свой дом, по Испания, по свой семья, она не говорил по-берберски, только по-испански. И вот когда я был пять лет, мы поехал в Эстремадура, побыть с ее семья. Потом испанский король Филипп решил, что все мавр должен уехать из Испания, пусть даже очень долго там жил и почти сам стал испанец. Несколько из нашей семья, они давно увидел, что начинается гонение, и уехал — мой дядя, некоторый кузен и кузина. Они взял все, что могли, и вернулись в Марокко, но мой отец стал злой. Он уже перевез в Испания все, что имел, у него дело там хорошо шли. Зачем нам уехать, говорил он. Потому, что мы мусульман? И отказался ехать. Они его сделали католик, силой. Это был большой дозор для него, но мой мать молил его не противиться. И они там остались, но становилось все хуже, к нему стали относиться как к собака, не уважал, обманывал в делах.

А потом пришел инквизиция. Они забрал отца ночью; а на утро мать посадил меня на мул и отправил вниз, в долина, по торговый дорога, чтоб я вместе с кузен ехать в Марокко. Все сестры плакал, потому что я ехал. Они еще был маленький. «Мы тебя потом догоним», — говорил мне мать, но я знал, что больше их не увижу. Я тоже плакал, вся дорога с гор. Последний раз в моя жизнь я плакал.

Глаза у Кэт были уже совершенно круглые.

— И ты так их больше никогда не видел?

Он сглотнул.

— Целая год я ничего не знал о судьба моей семьи. Я уехал с кузен в Ста и жил там с моими два дяди и их дети. Я ждал мать и отца и сестры, но они не приехал. Один раз ночью мой дядя сказал: «Идем со мной. Тут есть один парень, испанский пленный». Мы отправились в порт Сла, а там причалила один наш корабль с пленный. Эта парень был кузнец из морисков, но когда все мавр оттуда уехал, у него больше не стало работа. И он стал солдат. Он рассказал, что инквизиция пытал мой отец до смерти. Они ему руки вырвал из сустав и бросил гнить в тюрьма, в камера. — Аль-Андалуси закрыл глаза. На его щеке подрагивала жилка.

Глянув вниз, Кэт обнаружила, что так сжала руки в кулаки, тиская в пальцах свою рубаху, что все косточки побелели. Она уже не смела задавать дальнейшие вопросы, потому что страшно боялась услышать ответ.

— Солдаты пришли за остальной члены моя семья через два дня, как забрали отца. Они насиловали мой мать и убил мои сестры. Мать умер от позор и горе. Я был тогда десять лет. Мои сестры были два, четыре и семь лет. Мне надо было остаться там и защищать их… Этот кузнец, он все видел. Он сказал, что хотел их остановить, но я знаю, он врал. Мой дядя дал мне нож, и я убил его. Он был первый назарей, который я убил, мне только стало одиннадцать лет.

А потом я потерял им счет. Я поклялся мстить, и кузены послали меня учеником к один наш большой корсар, Юсуф-раис; он раньше был англичанин по имени Джон Уорд. Англичаны плохо с ним обошелся — звали его герой, когда он захватывал призы для Корона, и негодяй, когда он захватывать их без каперское свидетельство. И тогда он отверг христиан и перешел в ислам и заявил война всем назареи. Один раз он говорил мне: «Если я встречу в море собственного отца, я его ограблю, а потом продам». Он был хороший учитель. Я с ним пять лет плавал. Когда он уехать в Тунис, то оставил мне эта корабль. Он умер три год назад. Я молюсь за него. А теперь я действовать по usanza del таге, по корсарские правила. Я привозить домой много деньги, много пленный, убивать много испанцы, много назарей, дамара’хум Аллах, да поразит их Аллах! Это и мой месть, и священный война. Я не могу свалить инквизиция или король Испании, но могу вести война против их религия и нести им ущерб и вред, где только могу.

У него засверкали глаза, и Кэт вспомнила, что точно такое же выражение видела на лице собственного деда, когда тот рассказывал жуткие истории из времен Марии Кровавой40, сводной сестры великой Елизаветы, которая сотнями сжигала на кострах протестантов и грозила привести на английские берега испанскую инквизицию и всю страну сделать католической. В Корнуолле ненавидели всех испанцев. Дед сам потерял ногу в бою с испанским капером. И еще она вспомнила, как всего пару лет назад, когда король Яков послал в Испанию делегацию во главе со своим фаворитом Джорджем Вильерсом, герцогом Бэкингемским, чтобы попытаться заполучить испанскую инфанту в жены принцу Уэльскому, в Пензансе и Маразионе было много злобных пересудов и даже призывы к мятежу; Том Сэмюэлс грозил, что вся Англия возьмется за оружие, если им навяжут королеву-испанку, а Джек Келлинч ударил его, потому что его собственная мать была испанка.

Это было довольно странно — обнаружить, что ее собственный народ имеет много общих чувств с этим отчаянным и яростным пиратом. И чрезвычайно стыдно признаться, как ее потрясла рассказанная им история. Кэт даже стало казаться, что аль-Андалуси не чудовище, а просто человек, у которого имеются веские основания действовать так, как он действует.

И еще она обнаружила, что все это время неотрывно смотрела на него; и когда мужчина внезапно поднял глаза и встретился с ней взглядом, Кэт стало страшно неудобно, и она отвернулась.

— Но я все же так и не поняла, почему вы против англичан, — в конце концов заметила сна. — Особенно если помнить, что вы плавали с англичанином и он отдал вам свой корабль. Ведь не англичане убили вашу семью, это были испанцы, а Англия воюет с Испанией, как это было и во времена старой королевы, значит, они и наши враги, так же как и ваши. — Девушка помолчала, собираясь с мыслями. — А Корнуолл вообще-то совсем особое графство, вроде как отдельная страна, сама по себе, он так и не стал частью Англии.

Аль-Андалуси коротко рассмеялся:

— Я делал набег на испанский берега, такой набег, что там не остался целый ни один селение. Они теперь строят везде укрепление, очень много пушки. Вот я и захватывать назареев везде, где попало. Твои люди плохо готовы: нет пушки, нет оборона, очень легко взять. — Видя, как она опечалилась и нахмурилась, он добавил более мягко: — Кет-рин, бери хлеб, ешь. Если ты ухаживать за мной, пока я буду здоров, тебе надо быть сильная. — И он протянул ей кусок небольшого, очень твердого сухаря. — Макни в масло, он станет мягкий, а то зуб можно ломать.

Сломанный зуб — меньше твой цена на рынок. И возьми еще вот это — хорошо для желудок.

На столе рядом с ним стояло ярко раскрашенное глиняное блюдо с горкой соленых черных фруктов, которые ей так и не пришлись по вкусу, и несколькими округлыми, сплющенными, вроде как раздавленными плодами, больше всего напоминавшими маленькие кучки навоза.

Кэт наморщила нос:

— Нет, спасибо.

— Возьми, — повторил раис. — Это хорошо, вкусно. — Он взял один из этих плодов и протянул ей. Кэт пребывала в явной нерешительности, и он чуть ли не насильно сунул ей этот фрукт, — У мой народ гостеприимство важно. Отказ — это оскорбление.

Она откусила немного. И рот вдруг заполнила сладость, так что девушка даже охнула от неожиданности. Ничего подобного она не ожидала — фрукт напоминал вкусом варенье из мушмулы, которое кухарка варила каждую осень, собрав урожай в саду Кенджи-Мэнора.

— О… — только и сумела она произнести и сунула в рот весь фрукт. Изо рта у нее от избытка чувств текла слюна.

Аль-Андалуси смотрел на нее, иронически изогнув бровь.

— Это фиг, — пояснил он. — Есть легенда, что эта самая фрукт Ева дала Адаму, когда сорвал его с Древа познания Добра и Зла.

— В Библии сказано, что это было яблоко!

— По наша традиция, согласно Коран, это тоже был яблоко. А когда Адам проглотил кусочек, он застрял у него в горло и там сделался бугор, какой есть у все мужчины.

— Адамово яблоко! — воскликнула пораженная Кэт. — Мы тоже его так называем!

— Вот-вот. Значит, мы не такой уж чужак друг для друг, как ты думал.


ГЛАВА 16 

Раис гаварит, что через два дня мы придем в порт Сале в Мароко. А патом я ни знаю, что са мной будит. Раис уже встал на ноги, и я его мала вижу. Миня не наслали обратно в трюм, держат тут, в его каюте. Я надеилась, что он позволит маме тоже быть тут, но он проста отвернулся от миня, и я ни осмелилась его больши просить. Я баюсь, что будит дальше, патаму что я ему соврала, и он думает, что мы богатые и за нас заплатят большой выкуп. Но он ище грозит, что продаст миня султану, который, как я думаю, тут у них в стране вроде короля. Патаму что, он гаварит, что за миня много заплатят на рынке в Сале из-за моих рыжих волос и светлой кожи. Как мне жалка, что я ни послушалась добрава совета Энни Бэдкок и ни уехала дамой, в Кенджи, вмести с Робом…



— Ты почему удрала, как перепуганный заяц, Джулия? Очень странно это выглядело, надо тебе сказать.

Я посмотрела на кузину в упор:

— Да потому, что перестала выносить его присутствие.

Элисон скорчила сочувственную гримаску:

— Извини. Я, наверное, все испортила, да? Слушай, если тебе это не по нраву, может, мне отказаться от этой идеи с перестройкой коттеджа? Правда-правда. Наверное, не стоит с этим связываться. Много денег он все равно не принесет.

— После Эндрю много долгов осталось? — Мне было не совсем удобно об этом спрашивать. — А то я могла бы тебе помочь, сама знаешь.

Элисон улыбнулась, но глаза были полны слез.

— Наверное, все не так уж скверно, как я думаю. Я еще не занималась всеми этими бумагами, как-то духу не хватало… Но я ведь и сама могу пойти работать, хотя бы для того, чтоб было чем голову занять…

— Да нет, конечно, тебе надо взять этот коттедж в работу. Если, конечно, сама хочешь. Меня в расчет принимать не стоит.

— Да понимаешь, какая штука… — Вид у нее был несколько смущенный. — Боюсь, я слишком увлеклась, когда объясняла Майклу, во что хочу превратить этот коттедж. И он очень вдохновился моими идеями. Даже позвонил Анне, так что она сама сюда завтра приедет, чтобы обсудить, что тут можно сделать.

— Приедет?! — Я пришла в ужас. Интересно, Майкл предложил позвать Анну до того, как позвонил мне, или после? Если до того, то он, видимо, решил, что это его последний шанс увидеться со мной до приезда жены. А вот если после… Мне стало нехорошо. Это что, он такое наказание изобрел за то, что я его послала? Я понимала, что тут замешан еще и чисто практический интерес о коттедже, но что-то в глубине души подсказывало мне, что за всем этим кроются и другие, более глубокие и более гнусные мотивы. — Анна знает, что я тоже здесь?

— Э-э, да, — ответила кузина. — Прости меня. Когда Майкл положил трубку, то сказал, что она шлет тебе привет и с нетерпением ждет встречи.

В сердце словно вонзилось ледяное лезвие.

— Нет, я тут не останусь. Не могу!

Элисон потерла лоб.

— Господи, ну и каша! Может, лучше забыть обо всем этом? И попробовать вернуться к нормальным отношениям?

Я помотала головой:

— Слишком мало времени прошло. Я просто не могу ее видеть. Не чувствую в себе достаточно сил для этого. — У меня вдруг скривились губы, я почувствовала, что вот-вот разревусь.

И слезы тут же хлынули из глаз, а секунду спустя Элисон составила мне компанию. И бросилась мне на шею.

— Ох, я так перед тобой виновата! Прости! Господи, мы с тобой сейчас прямо как два фонтана…

Я ответила ей жалкой улыбкой, но постаралась взять себя в руки.

— Извини, что-то я слишком разволновалась. Это был ужасно глупый роман, его и заводить-то не стоило. Сама во всем виновата, но ты…

Элисон замахала на меня руками:

— Лучше не продолжай. — Она сглотнула. — Слушай, а может, это дает тебе реальную возможность со всем этим покончить? Раз и навсегда?

— Нет, я к этому еще не готова.

— Честно говоря, мне кажется, Майкл тоже не готов. Он только о тебе и говорит, пока тебя нет рядом.

Мое бедное сердечко предательски подпрыгнуло.

— Да, а еще он спрашивал про эту книжку о вышивках, прочитала ты ее уже или еще нет. Он, кажется, думает, что она может оказаться ценной.

— Если так, Эл, ты получишь ее назад.

Она замотала головой:

— Он ведь тебе ее подарил! И она теперь твоя, Джулия, честно-честно. И ни за что не давай ее ему без расписки, ладно?

Я широко улыбнулась.

— Это потому, что нам хорошо известно, какой он порядочный, да? Знаешь, Эл, мне и на самом деле нужно ненадолго смотаться в Лондон, просто посмотреть, все ли в порядке с магазином, и попытаться хоть немного прийти в себя.

Элисон пожала плечами:

— Делай то, что считаешь нужным. — Она положила руку мне на плечо. — Здорово, что ты ко мне сюда приехала. Мне это очень помогло, правда помогло.

— Рада, что сумела к тебе вырваться, — ответила я. Так оно и было на самом деле.

— Все в конце концов наладится, точно наладится. Я что хочу сказать, на все всегда есть свои причины, так ведь? Бывают такие дни, когда я и впрямь думаю, что там, наверху, имеется какой-то общий план, что-то вроде огромного ковра, этакого гобелена, и наши судьбы все в него вплетены — такой громадный, сложный узор жизни и смерти, весь из повторяющихся узоров, цветов и оттенков, и каждый из нас — как тоненькая ниточка во всем этом переплетении. А бывают и другие дни, когда я точно знаю, что мы полностью предоставлены самим себе и что вся эта каша, жуткое месиво, — результат наших собственных дел. И полностью наша вина. — Элисон тяжко вздохнула. — Но тут у нас имеются некоторые очень интересные совпадения. Я что имею в виду… Странно и даже сверхъестественно, что Эндрю должен был отослать эти книги Майклу и что одна из них оказалась про вышивки, как раз о том, чем ты так интересуешься, и в ней оказался этот старинный дневник, и Майкл обнаружил книгу и сразу подумал о тебе… Не говоря уж о том, что Кэтрин была родом не просто из Корнуолла, но прямо отсюда, из Кенджи, А на чердаке обнаружилась куча древнего барахла из того же Кенджи, самого разного — книги, ломаная мебель… Наверное, все это туда засунули, когда ремонтировали Кенджи-Мэнор, который за эти столетия здорово подгнил.

— Э-э-э… — пробормотала я. Мне было как-то не по себе. — Совпадение, видимо.

— Ты дальше уже успела почитать? Как она там, все еще трудится над напрестольной пеленой по заказу графини Солсбери? Как думаешь, она ее закончила?

— Этого, видимо, мы так никогда и не узнаем.

— Ну а почему бы нам не пройтись до этого поместья и не поглядеть, где она там жила? Прежде чем ты уедешь в Лондон.

И я согласилась, правда, не очень охотно.


* * *

К концу дня я уже очень жалела, что не отказалась. Посещение Кенджи-Мэнора произвело на меня самое гнетущее впечатление. Элисон говорила, что поместье превратили в туристический комплекс, но я не вполне представляла себе, что это должно означать, поэтому вид десятков маленьких уродливых бунгало и шале, втиснутых в небольшое пространство, где, видимо, некогда располагался драгоценный сад и огород леди Харрис, произвел на меня самое отвратительное впечатление, усиленное кричащими цветами детской игровой площадки, целым акром земли, отведенным под парковку, современной пристройкой, где размещался плавательный бассейн, и бесчисленными кипами информационных брошюр и листовок, приглашающих посетить всевозможные развлекательные заведения — величавые здания с коллекциями тропических бабочек и выставками мягкой игрушки, убогие частные зоопарки и миниатюрные железные дороги… Казалось, все древнее наследие Корнуолла было выставлено на продажу, безвкусно расфуфыренное, прямо как шлюха на панели. К пристройке примыкал старый главный дом поместья. Высокие тюдоровские каминные трубы были единственным честным напоминанием о его происхождении. Гранитная каменная кладка была закрыта штукатуркой, швы расшиты заново, а там, где был огород, произрастали разные лекарственные растения и прочая зелень, теперь располагался мощенный бетонными плитами двор. Огромный щит на подъезде к бывшему Кенджи-Мэнору пестрел хвалебными объявлениями рекламного агентства о том, что это старинное поместье является историческим памятником, а теперь перестраивается в элитный жилой дом. Ниже приводился номер телефона для клиентов.

— Можно позвонить и сказать, что мы потенциальные покупатели, — предложила Элисон.

Я устало покачала головой:

— Нет уж, спасибо.

Я и так уже была подавлена. У кого хватило ума проделать такое с настоящим старинным поместьем? И куда смотрели местные власти, отдел планирования, если позволили нанести подобное оскорбление настоящему сокровищу архитектуры? Именно это я и высказала Элисон.

— Дом, наверное, за все эти столетия здорово перестроен и пришел в упадок; там, может, ничего исторического и не осталось, чтоб его оберегать, — ответила кузина, пожав плечами. И сунула голову в открытую фасадную дверь. До нас доносился перестук молотков где-то дальше по коридору. Потом раздался топот тяжелых ботинок, и перед нами возник мужчина в строительной каске и желтом комбинезоне. В руке он держал пневматический молоток.

— Привет, — сказал он. — Вы на осмотр? А где же представитель агентства по продаже недвижимости?

— Мы договорились встретиться позже, — с ходу соврала Элисон. — А сами решили приехать пораньше и немного тут пошататься, поглядеть. Вы ж понимаете, какие они, эти агенты. Вечно спешат и стараются быстренько протащить вас мимо того, о чем непременно начнете задавать неудобные вопросы.

Оба засмеялись, прямо как заговорщики.

— Ну, тогда можете зайти, — сказал рабочий. — Походите, поглядите. Не то чтоб тут можно было что-то стащить. Ну разве что вы охотитесь за аккумуляторными дрелями. — И с хихиканьем махнул нам рукой, приглашая внутрь, а сам поспешил на рабочее место, продолжать процесс разрушения.

Если у меня и до этого было поганое настроение, то теперь я чувствовала себя совершенно разбитой и лишенной последних иллюзий. Какие следы Кэт и вообще жизни семнадцатого века могли сохраниться посреди всех этих новых панелей из гипсокартона и сотен метров проводов, галлонов сверкающей белизной краски и бесчисленных телефонных розеток?! Никаких следов прежних обитателей здесь, конечно, не было.

Даже мое сверхактивное воображение не могло воскресить тени сэра Артура и леди Харрис посреди этих двойных рам и современного полового покрытия; даже тени Роберта Болито и Джека Келлинча на этих стерильно-гладких бетонных плитах дорожек; или тени Мэтти и Нелл Шигуайн на фоне воняющей формальдегидом пластиковой отделки и нержавеющей стали пятнадцати совершенно одинаковых кухонь. Теперь уже никакая старуха цыганка не стучалась в двери этого дома, прося немного каши и хлеба, или что там теперь может служить их эквивалентом.

Я с несчастным видом брела вслед за Элисон из одной-комнаты в другую, и все яснее чувствовала: где бы теперь ни пребывала душа Кэтрин-Энн Триджинны, это не здесь.

В ту ночь мне приснился сон. Это было неизбежно после такого безумного дня. Ни одно из явлений, посетивших меня в тусклом предрассветном свете зари, ничуть не помогло бы в решении хоть одной проблемы, что стояли сейчас передо мной, скорее они лишь подчеркивали их сложность и неразрешимость. Анна в плаще с капюшоном, с огромным кривым ножом в руке, с которого капает кровь. Толпа людей, кричащих на меня что-то на языке, которого я не понимаю. Запах гари. Майкл, умоляющий меня сохранить ему жизнь. Я вновь и вновь погружалась в кошмар, потом выныривала и снова ныряла. И в итоге проснулась и пришла окончательно в себя, ощущая бремя ужаса, сдавившее мне душу и сердце.

В дверь постучала Элисон:

— У тебя все в порядке? Уже поздно, десятый час.

— Черт побери!

Я ведь хотела успеть на первый поезд, уходящий из Пензанса! А в итоге мы добрались до вокзала только к ленчу. Стоя на платформе и глядя на пассажиров только что прибывшего поезда из Лондона, Элисон вдруг спросила:

— Смотри, это не Анна?

У меня упало сердце, как камень, брошенный в колодец. Из вагона первого класса вышла ухоженная темноволосая женщина в курточке от дорогого портного и джинсах трубами, которые без каких-либо складок уходили в блестящие коричневые сапожки на высоком каблуке. Несмотря на ужас положения, чреватого хорошим скандалом, уже готовым на меня обрушиться, я обнаружила, что не могу не восхититься ее безупречным видом и стилем.

А потом повернулась и бросилась прочь.

Элисон ухватила меня за руку:

— Послушай, надо вести себя наглее. Что хуже — всего лишь поздороваться на вокзальной платформе и задержаться на пару минут, когда твой паровоз вот-вот учухает тебя далеко-далеко, или всю оставшуюся жизнь скрываться, пытаясь от нее спрятаться?

Кузина была права, хотя я и не понимала, почему бы нам просто не нырнуть в привокзальное кафе и укрыться там, пока Анна не уберется прочь. Так я и сказала. Элисон надула губы:

— Не будь дурой. Она наверняка тебя уже заметила, а потом, сразу будет понятно, что ты стараешься ее избегать. Кстати, если она решит, что я тоже принимаю участие в этих играх, она ж ни за что не доверит мне перестройку их коттеджа, так ведь?

Ну вот, так я и влипла. Осталось стоять и ждать. Как приготовленный к жертвоприношению агнец, отлично зная, что смерть неотвратимо приближается, глядя на жену своего экс-любовника, которая направлялась к нам, волоча за собой роскошный серебристый чемодан на колесиках, на ее лицо с превосходным макияжем, на котором не было ни признака того, что она заметила наше присутствие, я замерла на месте.

В последние семь лет мы встречались с Анной лишь изредка; этого было достаточно, чтобы отметить, как меняется ее положение, манера поведения, и некоторым образом даже завидовать ей.

Но когда она подошла ближе, не отрывая взгляда от асфальта, словно там скрывалась противопехотная мина, я вдруг поняла, как сильно состарилась бывшая подруга. Краска для волос и умелое использование косметики, конечно, многое могут скрыть, но чего они никогда не скроют, так это разрушений, причиненных катастрофическими жизненными передрягами. Ее рот, превосходно накрашенный, но с резко опущенными углами, по обеим сторонам украшали глубокие складки. Вот такая она теперь стала, Анна. Она прошла мимо нас и вышла из-под навеса на солнечный свет, так нас и не заметив; и мне пришло в голову, что я вижу перед собой глубоко несчастную женщину.

Об этом я некоторое время думала, пока ехала в Лондон.

В глубине души я, конечно, сознавала, что горе, глубоко запечатлевшееся на ее лице, было горем женщины, уже давно знающей, что муж ей изменяет, женщины, которая молча сносит эту его неверность и снимает с себя маску только наедине с самой собой или же в случайный момент, застигнутая врасплох, как это было, когда мы ее увидели. Так я и размышляла, пока поезд шел мимо Эксетера, мимо Тонтона, потом полз по Солсберийской равнине, и вспоминала наш с Майклом роман. Я вновь видела перед собой его тело, каждый его дюйм, одетое и раздетое, расслабленное и напряженное. И плакала, тихо и безнадежно, прижавшись лицом к окну, чтоб никто не видел. Поезд промчался сквозь Хангерфорд; когда мы сделали остановку в Ридинге, я уже сумела собрать все мысли о Майкле, закрыть в сундук и задвинуть его в самый темный чердачный угол сознания.

С чувством некоторого облегчения я наконец закрыла за собой дверь собственной квартиры — впервые после нескольких недель пребывания в чужом доме — и почувствовала, как меня обнимают и принимают в себя знакомые формы и очертания.

Чемодан я бросила в спальне, а сама пошла на кухню приготовить чаю. Побродила из комнаты в комнату, заново знакомясь с собственным домом. Может, я устала, или была переполнена впечатлениями, или, тоже может быть, мозг просто играл со мной в какие-то игры, но мне все время попадались на глаза некие странности. Неужели я и впрямь бросила воскресные газеты кучей под стол, так их и не убрав? Неужели книги на полках по обе стороны от камина всегда стояли в таком беспорядке? Я не помнила, чтобы поставила картонную коробку, полную разных папок, там, где она сейчас стоит. И вроде бы не оставляла открытой крышку бюро… Я нахмурилась.

В спальне я обнаружила, что ящик прикроватной тумбочки задвинут не до конца. Замочек был с секретом, и известен он был только мне одной. Так. Здесь кто-то был. Кто-то залезал ко мне в квартиру.

Охваченная внезапным приступом паники, я кинулась обратно в гостиную, но музыкальный центр стоял на месте, нетронутый, серебристые блоки в стиле хай-тек по-прежнему были подсоединены куда надо. Мои картины по-прежнему висели на стенах; старенький ноутбук, как и прежде, стоял на столе, и никто не позарился на жалкие ювелирные украшения, что мне когда-то подарила мама.

Я нахмурилась. Не слишком успешная кража, надо полагать.

А когда до меня окончательно дошло, что тут, по всей вероятности, произошло, у меня подкосились ноги. И я вдруг обнаружила, что сижу на полу, на своем афганском ковре.

Майкл был здесь. Он пришел сюда, воспользовавшись ключом, который я дала ему шесть лет назад. Он совершил это совершенно непростительное вторжение, не нашел то, что искал, и у него хватило нахальства последовать за мной в Корнуолл. Полный и законченный ублюдок!

Мне стало нехорошо. Неужели книжка Кэтрин действительно такая ценная? Если так, то почему он вообще мне ее подарил?

И что будет делать теперь, когда узнает, что я вернулась в Лондон? Мне грозит опасность? Он может как-то заставить меня вернуть ему эту книжку, силой заставить? Только тут я осознала, что на самом деле не знаю человека, с которым спала целых семь лет.

Я позвонила Элисон.

— Не волнуйся, — сказала подруга. — Я их тут задержу. Они в любом случае планируют пробыть у нас недели две. Так что у тебя есть время передохнуть и осмотреться. Если Майкл соберется в Лондон, я тебе позвоню.

Следующие две недели я потратила на то, чтобы тщательнейшим образом вымыть и убрать свою квартиру — в первый раз за все время с тех пор, как я ее купила. Я выкинула пятнадцать черных пластиковых мешков мусора и вдруг ощутила себя странно очистившейся, словно пережила катарсис. Покончив с этим, я выставила квартиру на продажу и отдала ключи агенту по продаже недвижимости. Здесь я больше жить не желала.

Потом переехала в съемную квартирку в Чизуике, продала право на аренду магазина девице, только что окончившей колледж Сент-Мартин и желавшей заполучить место для продажи целой линии блистательно-идиотских одежек. Собственный наличный запас товаров я продала женщине, с которой случайно познакомилась в прошлом году на ярмарке народных промыслов.

После чего, чувствуя себя абсолютно свободной, лишенной каких бы то ни было корней, и в самом легкомысленном настроении отправилась в магазин Стэнфорда в центре города и скупила там все имевшиеся у них в наличии справочники и путеводители по Марокко.

Вечером перед отлетом меня начали одолевать сомнения и опасения. И я позвонила Элисон.

— Слушай, я завтра улетаю в Марокко. Вот и подумала — надо кому-то об этом сообщить, просто на случай, если со мной что-то случится.

На том конце линии воцарилось молчание — Элисон явно была шокирована.

— Ты летишь одна? — наконец спросила она тоном, полным недоверия.

— Э-э-э, да. Буду там жить в замечательном месте, в риале — это старый купеческий дом в столице, в Рабате. — И я дала ей адрес и объяснила, как со мной можно будет связаться. Перед этим я имела длительную беседу с женщиной, которая управляла этим заведением; она блестяще говорила по-французски, что заставило меня мобилизовать все свои школьные познания в этом языке и даже выйти за их пределы. Но мадам Рашиди была чрезвычайно любезна и готова оказать любую помощь и содействие. Мне предоставят гида, который покажет город, заявила она, это ее кузен, его зовут Идрис, он хорошо образован и отлично знает историю страны и прекрасно владеет английским. Это означало, что меня будут сопровождать, охранять и оберегать от «ненужного внимания», как она это назвала. Я так до конца и не поняла, что именно она имела в виду.

— Но, Джулия, это же мусульманская страна! Туда нельзя ездить в одиночку!

— Почему это?

— Опасно! Тамошние мужики, ну, если увидят европейку, которая ходит сама по себе, сразу решат, что это чудная добыча, что она сама напрашивается… У них же там всякий секс подавляется, такая уж это культура, женщины ходят закутанные с головы по пят, секс до брака запрещен. Женщина с Запада, наверное, представляется им чем-то вроде проститутки, выставляющей себя напоказ. А ты еще и блондинка…

— Ох, да перестань ты! — резко бросила я. — Прямо цитируешь «Дейли мейл»! В моих путеводителях говорится, что надо лишь несколько больше прикрываться, чем принято у нас, и вести себя разумно.

Мадам Рашиди уверяет, что все будет в полном порядке.

— Ну, так оно и должно быть, не правда ли? Она просто хочет заполучить твои замечательные английские денежки.

— В любом случае со мной будет ее кузен Идрис.

— Джулия, ты совсем с ума сошла! Ты его даже не знаешь… Он и сам может стать для тебя настоящей проблемой!

— Слушай, вообще-то я позвонила только для того, чтоб поставить тебя в известность, — резко заметила я. — И дать тебе мой новый номер мобильного. Я тебе сразу позвоню, как только устроюсь в этом риаде. О’кей?

Тяжкий вздох.

— Ну ладно, я вижу, мне тебя не отговорить.

— Я вылетаю завтра в десять и буду там к середине дня.

— Инш’аллах.

— Ох, как смешно!


ГЛАВА 17 

Кэтрин


Август 1625 года


Когда аль-Андалуси достаточно окреп и снова стал исполнять свои обязанности капитана, дни Кэт стали длинными и пустыми. Каждое утро раис вставал с зарей, с первым призывом к молитве, с особой, ритуальной тщательностью умывался холодной водой из тазика, упрятанного за занавесом из бус, и, опираясь на палку, вырезанную для него матросами, прихрамывая, выбирался на палубу. И Кэт не видела его до самого захода солнца.

Сперва ей было трудно чем-то заполнить все это время. Она лежала в полумраке каюты, ожидая стука в дверь, что означало прибытие еды, всегда одинаковой — немного сухарей, чуть-чуть масла, ложка меда, чуть менее темного и острого на вкус, чем тот, которым она пользовала раны раиса, а также, время от времени, странный горячий напиток, сдобренный какими-то травами и с огромным количеством сахара, который девушка тут же жадно поглощала. Призыв к молитве снова раздавался в середине утра и еще раз, когда солнце добиралось до зенита. А он все не возвращался. Через несколько дней пленница поняла, что ей не хватает общества раиса, и это ее озадачило и озаботило. Она ведь, несомненно, должна была бы ненавидеть своего захватчика, желать ему смерти. Кэтрин подумала о своей семье и соотечественниках, сидящих в вонючем трюме. Как бы они поразились, увидев ее среди всей этой роскоши. Ее охватило чувство глубокой вины… Несколько дней назад она все-таки набралась мужества и попросила раиса позволить матери разделить с ней место в каюте, но тот лишь отвернул от нее свой хищный профиль, не ответив, так что она даже не знала, понял он ее просьбу или нет. Что-то стояло между ними, какая-то невысказанная вслух неловкость, напряженность, которую девушка никак не могла определить. Временами ей казалось, что все оттого, что она видела аль-Андалуси в жалком и слабом состоянии, совершенно беззащитного, и он этого стыдится; в иные моменты создавалось впечатление, что он почему-то зол на нее, — тогда мужчина сидел, мрачно нахохлившись и упорно глядя на огонь свечи, или читал какую-то переплетенную в кожу небольшую книгу, шевеля губами, словно ее вообще не было рядом.

Кэт болталась по его каюте, заинтересованно рассматривая и изучая разные экзотические предметы, оглаживала пальцами тонкую резьбу маленьких столиков, полированные столешницы которых были украшены инкрустированными узорами из бронзы, перламутра и слоновой кости, лампы, декорированные сквозной резьбой в виде звезд, роскошные цветные настенные ковры.

Обнаружила она там и пару тяжелых серебряных браслетов, изукрашенных драгоценными камнями; металл был покрыт чеканными извивающимися узорами; украшения легко раскрывались на петле и запирались длинной шпилькой на цепочке. Браслеты были такие большие, что она могла просто надевать их на руки, не вынимая шпильку, и натягивать высоко, на самый бицепс, где они как раз умещались, хотя сам раис носил их на запястьях. Обследовала девушка и странную кристаллическую массу в маленькой бронзовой чаше, которую он часто ставил на уголья после вечерней молитвы; от нее исходил мощный аромат, остававшийся в каюте до самого утра. Он пропитал всю ее одежду; она ощущала его даже в собственных волосах, даже после мытья; девушка мыла их регулярно, просто чтобы убить время, заполнить долгие часы одиночества. Также она делала записи в свою книжку, пользуясь всяким случаем, хотя писать, как и читать, умела с трудом. Валялась на подушках и удивлялась странностям людей, обшивавших жемчугом и другими драгоценными камнями предметы, предназначенные для удобного лежания. Закусывала копченым мясом и сухофруктами, оставленными ей на обед. У нее даже появился вкус к оливкам.

Сегодня, когда в дверь постучали, девушка открыла ее и увидела, что принесли не только еду, но еще и несколько кусков чистого белого полотна — все это лежало на палубе у входа в каюту. А сверху был аккуратно положен моток тонкой черной шерсти и игла парусного мастера.

Удивленная, она выглянула в коридор, но тот, кто принес ей эти сокровища, уже поспешно убрался прочь. Пленница внесла все это в каюту и вторую половину дня развлекалась, вышивая разные узоры собственного изобретения — декоративный воротник, расшитый крестом в виде зигзагов и кругов; потом набросала грифелем на полотне узор из перевивающихся листьев, к которому добавила двух птичек.

Она еще накладывала последние стежки на полотно, когда в каюту вернулся раис, но так увлеклась работой, что не услышала его шагов. Подняв глаза, она увидела, что аль-Андалуси стоит в дверях. Свет ламп превращал его лицо в рельефное изображение, подчеркивая высокие скулы и полные губы. Понять выражение было невозможно, глаза были в тени, и их белки виднелись лишь как узкие полоски под зрачками. Сколько времени он так стоял, упершись ладонями в дверной косяк, девушка не знала. Вспыхнув, она отложила полотно в сторону, прикрыв им «Гордость рукодельницы».

— Можно смотреть?

— Я еще не закончила.

Он протянул руку. Она неохотно отдала ему кусок полотна, а потом глядела, как он рассматривает узор, переворачивает кусок на изнанку. Наконец он вернул ей вышивку.

— Мы считаем это неправильно, когда живые существо изображают так реально.

— Что, даже растения и птиц?

— Даже растения и птиц. — Он заметил, как вытянулось ее лицо, и продолжал более мягким тоном: — Есть такая история, хади41.

По свидетельство Айша, которая был любимый жена пророка, Мохаммед один раз пришел домой и нашел в угол комната коврик, который она украсил орнамент из человеческий фигур. Он тут же сорвал его и сказал: «В День Страшный суд самый худший наказание будет для тех, кто хочет копировать существа, созданный Аллахом». И Айша устыдился, снял все эти ковры и порезал их на куски, отрезав те, где был человеческий фигура, а из остальной сделал подушки.

Кэт стало жалко эту Айшу, муж которой оказался столь жутко благочестивым. Она нахмурилась:

— Но я ведь не стремлюсь воссоздать все эти вещи, хочу только показать их изображение, как я их себе представляю.


— Вот этот и есть слишком большой самонадеянность. Девушка на минуту задумалась.

— Но разве это не способ выразить восхищение творениями Господа? Самому их обдумать и представить?

Раис прикрыл глаза, размышляя. И через некоторое время медленно произнес:

— На юге моя страна, в горах, откуда пришел племя моего отца, женщины плетут ковры с изображения верблюд и овец. Но это только неграмотный крестьянки, они другой ничего не умеют.

Кэт вспыхнула:

— Я вовсе не неграмотная крестьянка! Там, откуда я родом, это считается большим даром — уметь воспроизводить красивые вещи нашего мира!

Аль-Андалуси свысока посмотрел на нее:

— Бог есть красота, и Он любит красота. Верблюд — это красивый вещь, это правда. И женщина в гневе тоже. Я не знай, что мне нравится больше. — После чего он улыбнулся и выдерживал ее яростный взгляд, пока Кэт сама не отвернулась, чувствуя себя неловко.

Руки у нее дрожали, она сама не могла понять отчего. Собрав полотно, моток шерсти и свою книжку и прижав все это к груди, девушка спросила:

— Когда мы доберемся до Сла? — Она уже научилась произносить название берберийского порта на арабский манер, как его выговаривал раис, хотя для ее уха оно звучало неважно.

— Мы вчера миновали Кабо де Сан-Висенте. Если ветер продержится, придем в порт к вечер.

Это было раньше, чем она рассчитывала, гораздо раньше. Кэт почувствовала, как в висках застучала кровь.

— И что будет со мной потом? — выпалила она.

В каюте воцарилось молчание, натянутое как струна. Что она хотела услышать в ответ? Что раис готов держать ее у себя, пока не получит за нее выкуп, чтоб она могла вернуться домой?

Но ведь мать и дядя находятся здесь же, на этом же корабле, кому же она могла написать письмо? Не говоря уж о том, каким образом такое письмо могло бы попасть обратно в Корнуолл, который казался ей теперь совершенно иным миром и из совсем другого времени. Да, там оставался кузен Роб, только Роб, который мог озаботиться ее освобождением, но сможет ли он добиться расположения леди Харрис, чтобы та поговорила с мужем по поводу выкупа Кэт? Девушка не могла себе представить, что даже если жених поговорит с леди, та озаботится ее судьбой, считая Кэт в лучшем случае служанкой, а в худшем — кокеткой и распутницей. Не могла она себе представить и чтобы сэр Артур отдал огромную сумму в руки какого-то заморского корсара, не будучи уверенным в успехе обмена. Да и зачем это он станет пополнять казну тех самых врагов, от которых должен защищать побережье? Другие вероятные варианты — что раис передаст ее в руки человека, которого он называет султаном, или продаст на невольничьем рынке, о нем говорил Дик Элуит, продаст тому, кто предложит наибольшую цену, — были слишком ужасными, чтобы даже думать о них. Последний вариант — что он оставит ее при себе, в своем хозяйстве, как однажды проговорился, до того как обозвал ее глупой и неуклюжей, — тоже страшил Кэт, но гораздо меньше. Она понимала, что вряд ли стоит надеяться на подобный исход. Понимала и то, что быть взятой в дом берберийского пирата, чья единственная цель в жизни — грабить и убивать таких же христиан, как она сама, опять-таки печальная перспектива, какую любой цивилизованный человек счел бы позором и унижением. Но если ее служба ограничится такими простыми вещами, как обучение женщин из его семьи искусству работать иголкой, то, несомненно, стать служанкой в этой заморской стране предпочтительнее, нежели быть проданной совершенно чужому человеку, который станет использовать ее бог знает каким гнусным образом. Кэт дрожала, полностью лишившись мужества.

— Не знаю, — ответил он. — Еще не решил.

Девушка удивленно подняла глаза. Пират неотрывно смотрел на нее.

— Пойдем-ка со мной, Кет-рин, — вдруг сказал он, протягивая к ней руку. — Я покажу тебе, как звезды сиять вниз на Африка и как луна подниматься над город, где мой дом.

Аль-Андалуси обернул ей голову и лицо длинным полотняным шарфом, оставив только узкую щель для глаз, а она очень удивилась, потому что раньше он ее никогда так не кутал. Но на сей раз матросы, когда девушка проходила мимо, уже не смотрели на нее с любопытством или с враждебностью, а склоняли головы и ни с чем не приставали. Они поднялись по трапу на шканцы и прошли по всему кораблю. Над ними поскрипывали паруса — огромные прямоугольники белого на грот-мачте, изящный треугольник на бизани, — а на совершенно черном небе висела огромная желтая луна с красными проблесками, вся будто в капельках крови. Охотничья луна, так это называлось у нее дома, вспомнила Кэт и задумалась, какое будущее она ей предсказывает. По всему небесному своду были разбросаны звезды, тысячи и тысячи, очень яркие, особенно одна. Кэт обнаружила, что не сводит глаз именно с нее, потому что она сверкала в вышине, как серебристый маяк.

— Сияющая, — тихо сказал аль-Андалуси. — Аль-Ши’ра. Египтяне звал ее Звезда Нила, она предвещать подъем вода и наводнения. Римляне звал ее Собачья звезда или Сириус. В старый религии она охранять дорога в рай — видишь эта мост из звезд, что под ней? — Девушка подняла глаза и разглядела сияющее облако молочно-белого цвета, мост между Землей и Небом. — А вон там, — он развернул ее назад и указал в небо, — на север, сверкает аль-Кибла. По ее положение мы можем определить направление на Мекка, святой город наш пророк.

— Полярная звезда! — воскликнула Кэт, пораженная. Роб много раз показывал ей эту звезду, так что теперь она сама легко могла ее узнать.

— Мы зовем ее Рыбачья звезда, ею пользуются для навигации.

Аль-Андалуси улыбнулся:

— Моряки тоже ей пользуются. Я плавал много мест по всему миру, пользовался ей как указатель пути. В Валетта и Сардиния, в Константинополь, на Кабо-Верде, даже далеко, к Ньюфаундленд.

Для Кэт это были пустые названия, но очень экзотические, И вот теперь она, которая никогда не ездила дальше чем в Труро, на ярмарку на праздник святого Варфоломея, но страстно желала увидеть более широкие горизонты, смотрела на дикие берега Африки.

Повернувшись кормой к Полярной звезде, корабль шел сейчас, подгоняемый хорошим ветром, к неясной темной тени, поднимавшейся вдали из покрытого пенными барашками моря. Они стояли молча, следа за тем, как приближается земля.

— Это Марокко, Джезират аль-Магриб, Остров, где садится солнце. Мой дом. — Было что-то в вибрирующем голосе, что заставило ее повернуться и посмотреть ему в лицо. У мужчины сияли глаза, отражая свет луны, но они сияли и изнутри, делая его похожим на охваченного страстью демона, Девушка задрожала и отвернулась.

Постепенно неясная тень впереди становилась все более и более определенной, возник скалистый гребень, потом волнорез, весь в пене прибоя, высокая стройная башня, крыша которой в лунном свете отсвечивала серебристо-зеленым, широкое устье реки, по обе стороны от которого возвышались мощные укрепления.

Чего бы Кэт ни ждала при первом взгляде на этот загадочный континент, но она не готовилась увидеть ничего, столь резко, до шока, контрастирующего с окружающим миром, чем эта воздушная, словно сотканная из эфира высокая башня.

— Сла эль-Бали, Старый Сале, — пояснил раис, указывая на городские строения на левом берегу. — А Сла эль-Джедид, Новый Сале, на другой стороне. У меня есть семья на оба берег — среди мориски Нового Сале и между последователи Сиди аль-Айячи в старом городе, и это даст мне редкий возможность, необычный преимущества в мой дела.

— Он крикнул что-то своим матросам, и один из них подал сигнал лампой, открыв ее один раз, два и три. На верхней части укреплений засверкали вспышки ответного сигнала. Аль-Андалуси усмехнулся: — Они уже знают, что мы — один из них. Там хорошо помнить этот прекрасный корабль, а никакой другой не осмелится входить в реку ночью. Здесь предательский русло, опасный даже при самом ярком солнце, хотя и носить спокойный имя Бу-Регрег. — Б его произношении это название прозвучало прямо как карканье вороны: бу-рак-рак!

— И что это означает? — спросила Кэтрин, с ужасом разглядывая стены крепости с мириадами фигурок в белых балахонах за их зубцами и множеством пушек на огневых позициях.

Он с минуту раздумывал, нахмурив брови.

— Юсуф-раис говорил, что на твой язык это называется «Отец отражений», потому что в спокойный день, когда река спокойный и лежит, как лист олово, можно видеть, что в ней отражается небеса. Но моряк должен смотреть внимательно, когда ведет своя корабль, потому что под сверкающей шкура лежит укрытый песчаный банка, на котором сломали хребет тысячи корабль, а еще тысячи пошел ко дну в его извивистый протоки. — Он помолчал, потом улыбнулся: — Хорошо вернуться домой, с триумф, с большой успех. — Он закрыл глаза, провел ладонями по лицу, поцеловал правую руку и прикоснулся ею к сердцу. — Шукран лилах!42

Триумф. Успех. И груз рабов-христиан, большинство из которых попадут, как говорили невольники в трюме, на галеры и невольничьи рынки, где с ними будут дурно обращаться и бить, пытать и насильно заставлять отказаться от своей веры, и в конце концов несчастные умрут на чужбине. У девушки сжалось сердце от противоречивых чувств, которые бушевали в груди.

И слова сами собой сорвались с губ, прежде чем она успела их остановить:

— Вот вы рассказываете про ужасные вещи, которые творили испанцы с вашей семьей, и утверждаете, что ведете священную войну против христиан, что это месть от имени всех, кто исповедует магометанскую веру. Но если по вашей религии это совершенно правильно — обращаться с невинными людьми, мужчинами, женщинами и детьми, так, как обращаетесь с ними вы, засадив их в трюм корабля, где они валяются в грязи и умирают от болезней и дурного обращения, тогда я должна вам сказать, что это жестокая религия и что ваш бог — это не мой бог!

В глазах раиса полыхнула ярость, она заметила, как его рука сжалась в кулак и задрожала от усилия, которое мужчина сделал над собой, чтоб удержаться и не ударить ее. Казалось, время остановилось. Кэтрин пристально смотрела на него, пока не почувствовала, что колени вот-вот подогнутся, все еще не понимая, то ли она сказала что-то ужасное и ей осталось лишь несколько мгновений жизни, чтобы успеть пожалеть об этом, то ли коснулась какой-то очень болезненной точки и это привело его в замешательство. Но когда она уже решила, что случилось именно последнее, он выкрикнул какой-то приказ, и несколько секунд спустя ее схватили двое пиратов, примчавшиеся на зов капитана.

— Нет время спорить с тобой. Надо вести корабль через Бу-Регрег, а потом к причал. У меня вообще нет привычка спорить с женщины. Тебя отправят обратно, к твоим люди. И твой судьба будет такой же, как их судьба. Никто не смеет оскорблять мой религия и мой бог. Никто не смеет оскорблять память о моя семья. Я думал, ты стоишь больше, и не только деньги. Но ты такая же, как все остальной, невежественный и неверный. Ты могла бы жить как королева, в самый красивый дом в касба43, но теперь будешь сидеть со все остальные.

Он махнул матросам рукой и отвернулся.


ГЛАВА 18

Аэропорт Касабланки произвел на меня потрясающее впечатление. Не успела я войти в главный вестибюль, как со всех сторон была окружена толпами людей — путешественники в дорогой одежде от лучших европейских дизайнеров, мужчины в строгих костюмах и в солнечных очках и в развевающихся пышных джеллабах, женщины из стран Западной Африки в ярких набивных тканях и причудливо накрученных тюрбанах, огромные семьи со множеством детей, мусорные тележки, прогибающиеся под тяжестью набитых отбросами мешков, кучи чемоданов и картонных коробок, упакованных в пластик. Я миновала молельную комнату, где множество мужчин стояло на коленях на молитвенных ковриках, какую-то футбольную команду в форменных спортивных костюмах, бесчисленных охранников с огромными пистолетами… Все вокруг вертелось и крутилось, все вещало на самых разных языках — просто Вавилонское столпотворение. Мой школьный французский совсем не годился ни для понимания придушенных сообщений, звучавших из динамиков внутренней трансляции, ни указателей. Я целый час выстояла в очереди к пункту паспортного контроля; запинаясь, ответила на вопросы офицера из иммиграционной службы. Потом выяснила, где выдают багаж, забрала свои сумку и чемодан и наконец, спотыкаясь, выбралась наружу, где было жарко как в печке. На стоянке такси оказалась всего одна машина. «Мерседес», и не обычный, но древний длинный лимузин. Я уставилась на него, не веря собственным глазам. Наверное, ждет какую-нибудь местную знаменитость, подумала я, но едва остановила на нем взгляд, водитель буквально вылетел со своего сиденья и схватил мои сумки. Я сопротивлялась не менее решительно.

— Combien a la Gare de Casa Port?44

— Для вас, мадам, триста дирхемов, — ответил он на отличном английском.

— Я дам вам двести.

— Двести пятьдесят.

— Двести.

Он уставился на меня с обидой. Я уже решила, что сейчас начнет читать мне лекцию о голодающих детях, но таксист лишь махнул в сторону «мерса»:

— Такая прекрасная машина, как же мне ее содержать при таких ценах за проезд?

Ответа на подобный вопрос у меня не было, так что я просто пожала плечами и улыбнулась.

Он тяжко вздохнул.

— Какие у вас красивые глаза! Ладно, ради ваших глаз и за двести отвезу.

— Мой поезд на Рабат отходит в пять. Мы успеем?

— Инш’аллах. Все в руках Божьих.

Немного нервничая, я смотрела, как мои сумки исчезают в багажнике, потом забралась на заднее сиденье. Когда к машине по зову водителя подошел еще один мужчина, а потом еще один, я вытащила свой мобильник и приготовилась звонить мадам Рашиди в надежде, что та даст мне какой-нибудь полезный совет или по крайней мере поставит в известность местную полицию. Водитель занял свое место за рулем, а его приятели скрылись из виду позади машины. Я завертела головой по сторонам, словно параноик. И обнаружила, что мужчины толкают машину, чтоб она завелась «с толчка». С третьей попытки мотор с ревом заработал.

Ну блеск, подумала я. Я одна в этой чужой — совершенно чужой! — стране, в машине с мужчиной, который уже сделал комплимент моим глазам, а теперь еще двое сидят рядом с ним впереди, и мы направляемся в город, где я никогда не бывала, причем в автомобиле, который может сломаться в любой момент. Наверное, Элисон все же была права. Я и сама уже начала сомневаться в разумности своей авантюры.


Сомнения грозили перерасти в панику, когда мы въехали на окраину города и водитель самым жутким образом рванул поперек улицы, через три ряда транспорта, чтобы резко свернуть вбок, в пригород. Безликая улица, по которой мы теперь неслись с пугающей скоростью, не давала никакого представления о стране, в которую я приехала. И тут, совершенно внезапно, мы оказались посреди трущоб.

Водитель, наверное, увидел в зеркале заднего вида мое выражение лица, потому что сразу обернулся, одной рукой по-прежнему небрежно придерживая рулевое колесо на скорости, наверное, миль шестьдесят в час, и весело пояснил:

— Там у них камера и полиция. Всегда меня останавливают, очень дорого обходится.

Я попыталась представить себе худшее, что может произойти с женщиной, оказавшейся одной в трущобах Касабланки, и направила все внимание на незнакомый пейзаж, проносившийся за окном летящей и виляющей машины. Полуразвалившееся домики из необожженного кирпича, сараи, обитые листами оцинкованного железа, между которыми вились переулки с утоптанной красноватой землей, а на ней — обычное для стран третьего мира мельтешение: мелкие черные козы, тощие куры, облезлые кошки и дети в лохмотьях; а еще ржавеющие под палящим солнцем остовы машин, сорняки, пробивающиеся сквозь разваливающиеся скелеты сломанных и брошенных мотоциклов и велосипедов, веревки с сохнущим бельем, болтающимся под пыльным бризом, яркие ковры, вывешенные на стенах террас, крыши из гофрированного железа, на которых торчат целые леса антенн спутниковых тарелок. Возле столба линии электропередачи сидели на корточках двое мужчин — играли в какую-то игру, похожую на шашки, но пользуясь цветными крышками от бутылок и камешками; другие сидели возле дверей, курили и бессмысленно пялились в пространство.

Женщина, с головы до пят закутанная в белое, что-то неспешно стирала в маленьком цинковом тазике; она подняла голову и без всякого любопытства посмотрела, как мы проезжаем мимо, а потом вернулась к своему занятию, ничем не выразив удивления. По всей видимости, длинный «мерседес» был нередким гостем этого нездорового квартала.

Затем, почти так же внезапно, машина снова оказалась на основной магистрали, и трущобы исчезли в клубах пыли. И через несколько минут мы уже ехали по вполне современному городу, среди кремово-белых невысоких многоквартирных домов, витрин магазинов, рекламных щитов и светофоров, на которые тут, кажется, никто не обращал никакого внимания. Вой автомобильных сигналов стоял просто оглушительный. Каждый, видимо, полагал, что любая пробка, любой затор, любой неудачный маневр — чья угодно вина, но только не его самого. Транспорт, двигавшийся в десять рядов, на каждом значительном перекрестке сливался в смертельно опасное месиво. Если у кого-то не работал клаксон — да если и работал, — водитель высовывал голову в окно и выдавал для сведения других участников движения настоящие перлы красноречия и основ правил дорожного движения. Трехколесные велосипеды, над передними колесами которых торчали громоздкие коробки с грузом — рыбой, овощами, металлоломом, — выписывали опасно извилистые траектории между машинами и автобусами. Нередко какие-то самоубийственно настроенные прохожие тоже влезали в эту дикую толчею, но мы слишком быстро проносились мимо, чтобы я успела заметить, остались бедняги в живых или нет. Мы проезжали мимо сверкающих отелей, роскошных бутиков, салонов, гордо выставивших на обозрение лучшие машины, авторские кухни от дизайнера, телевизоры с плоскими экранами… Все трое мужчин, сидевших спереди, были заняты обычными для такой пиковой дорожной ситуации делами: выкрикивали проклятия, размахивали кулаками, тыкали пальцами и хватались за обереги и амулеты, подвешенные к зеркалу заднего вида и дико качавшиеся от тряски.

Воля Аллаха оказалась такова, что я прибыла на вокзал Каса-Порт в целости и сохранности и как раз вовремя, чтобы поспеть на поезд в Рабат. Мой водитель — его звали Хасан — оказался сущим сокровищем. Он продрался сквозь жуткую очередь к кассе, чтобы выкупить мой billet simple45, уговорил охранника пропустить его за оградительный барьер на перрон, дотащил мои чемодан и сумку до самого вагона, нашел мое место и засунул багаж на полку над моей головой. И долго тряс мне руку.

— Бес’салама46, - сказал он мне на прощание. — Аллах ихф’дек. Dieu vouz protège. Храни вас Господь.

Наотрез отказался от чаевых и оставил меня в полном недоумении. Я тупо смотрела ему вслед, удивленная и благодарная.

Пассажиры моего вагона были в основном деловыми людьми, если судить по количеству портфелей, атташе-кейсов и ноутбуков, выставленных на всеобщее обозрение. Среди них было на удивление много женщин, причем некоторые были одеты в европейское платье, а другие в длинные, до пят, хламиды пастельных тонов и в хиджабы47, хотя некоторые были с непокрытыми головами. Макияж каждой из них был чрезвычайно мощным — тональный крем на все лицо, пудра, губная помада и карандаш, толстый слой туши на ресницах, тени, румяна, подведенные брови, — и все это было весьма умело наложено. И все были в изящных туфельках на высоких каблуках. Они исподтишка изучали меня. Бедная женщина, едет одна. Ни детей, ни следа обручального кольца, да и одета совсем не элегантно — неужели она совсем лишена чувства гордости, если носит такие старые джинсы и уродливые спортивные туфли, неужели совсем не пользуется косметикой? И как бы скоренько они ни отворачивались, я мгновенно распознавала и прочитывала все эти их мысли.

Мужчины улыбались мне вполне доброжелательно; вероятно, в их глазах я тоже выглядела достойной сожаления. Один молодой человек, решив похвастаться, как хорошо владеет английским, спросил, в первый ли раз я приехала в его страну, что я о ней думаю, есть ли у меня где остановиться в Рабате, потому что его семья будет счастлива приютить меня в своем доме. Я сообщила ему, что это мой первый визит сюда, то немногое, что я успела здесь увидеть, показалось мне очень интересным, и что я рассчитываю увидеть гораздо больше, и что да, спасибо, мне есть где жить в Рабате. И увидела, что он огорчился.

— Но если вам понадобится гид…

— Это тоже уже организовано.

Он уставился на меня честным и открытым взглядом:

— С гидами здесь, в Марокко, нужно быть осторожной. Они иногда оказываются совсем не такими, какими кажутся с первого взгляда. Я хочу сказать, не всем следует доверять, вам могут сообщить много лживых сведений. А это очень опасно для леди, которая путешествует одна, сама по себе.

Женщина, сидевшая напротив, перехватила мой взгляд, и мы несколько мгновений смотрели друг другу прямо в глаза. Потом она отвернулась.

— Спасибо за ваши добрые советы, — сказала я, улыбаясь. И чтобы показать, что разговор окончен, достала из сумки путеводитель и погрузилась в его изучение, хотя нервы были натянуты до предела. Я чувствовала на себе его взгляд — это было словно физическое касание, так что у меня мурашки по коже побежали. «Он всего лишь хочет проявить дружелюбие, — яростно твердила я себе, — просто заботится о моем благополучии».

Я вышла в коридор и набрала номер Элисон:

— Привет. Я уже тут.

— Где это «тут»?

— В поезде, идущем в Рабат. Прибуду туда минут через двадцать.

— У тебя все в порядке?

Слышать голос кузины было очень приятно, это меня несколько взбодрило. Долю секунды я думала над ее вопросом, чувствуя себя полной дурой из-за собственной паранойи. Потом улыбнулась:

— Да, отлично. Люди тут очень милые и доброжелательные. А у тебя как дела?

— Прекрасно. Я как раз собиралась тебе звонить. Тут произошло нечто совершенно необыкновенное. Мы кое-что обнаружили — ты не поверишь, это связано с записями в книжке Кэтрин.

Я ждала, в затылок уже кололи тысячи иголок и булавок. Элисон сказала что-то, но я не расслышала.

— Что? Повтори, я не слышу!

— Извини, это Майкл. Передаю ему трубку.

Пауза.

Потом голос Майкла, с другого континента:

— Джулия?

Я закрыла глаза, вспомнив наш последний разговор.

— Пошел бы ты… — тихо сказала я.

— Что? Джулия, я тебя не слышу. Слушай, тебе срочно нужно вернуться — бери билет на завтрашний утренний рейс, мы с Анной возместим тебе расходы. Нам очень нужна эта книжка, ты не поверишь, что мы тут нашли…

— Пошел бы ты!.. — звучно сказала я и отключила телефон. Сердце бешено колотилось.

Солидный мужчина среднего возраста в форменной куртке носильщика и широких штанах дожидался меня в главном зале вокзала Рабата; в руке он держал картонку с надписью «Мадам ЛАВЭТ». Я прошла было мимо, но меня осенило. Едва сумела справиться с приступом хихиканья, тут же мною овладевшим. Подавив смешок, я вернулась назад.

— Здравствуйте. Я Джулия Лавэт.

Он расплылся в широчайшей улыбке, продемонстрировав редкие зубы.

— Enchante, madame48.

Bienvenue, добро пожаловать в Марокко!

Он приблизился, экспансивно потряс мне руку и тут же освободил меня от сумки и чемодана.

— Вы Идрис аль-Харкури? — спросила я. Мужчина оказался совсем не таким, как я ожидала. Из изящных пояснений мадам Рашиди я вообразила себе элегантного кузена, интеллигентного и образованного на вид, но способного быстренько провести меня по всему городу, забив мне башку всякими старинными преданиями. Но сейчас у меня было впечатление, что этот Идрис вообще не имел привычки к пешим походам куда бы то ни было, да и ленивая улыбка вряд ли могла скрывать острый интеллект профессионального гида. Но я не могла еще судить, что может оказаться за фасадом этой незнакомой культуры. Может, не стоит делать поспешных заключений.

Он смотрел на меня удивленно, поэтому я повторила свой вопрос, добавив:

— Idriss, le cousin de Madame Rachidi, mon guide?49

Тут он отчаянно замотал головой:

— Ah, non, non, non, desole, madame. Idriss ne pouvait pas m’accompagner. Il est occupe ce soir. Moi, je suis Said al-Omari, aussi le cousin de Madame Rachidi50.

Так. Еще один кузен мадам Рашиди. Я медленно перевела все это на английский, следуя за ним. А он тащился впереди с моим багажом, не пустив в ход — а может, просто решив пренебречь — ни выдвижные ручки, ни колесики.

Распахнув багажник маленького ржавого синего «пежо» с опознавательными знаками официально зарегистрированного такси, он положил туда мои вещи, помог мне забраться на заднее сиденье, совершил разворот в нарушение всех правил дорожного движения и быстро помчался по главной улице города, который выглядел таким же безликим и европейским, как Касабланка.

Монументальные правительственные здания, огромный почтамт, ряды современных магазинов, муниципальные парки и садики, сверкающие обилием цветов, офисные здания, парковочные площадки. Пока эти стандартные красоты современного города мелькали мимо, я позволила себе несколько расслабиться и улететь мысленно прочь и зависнуть — подобно насекомому над венериной мухоловкой — над последним разговором с Элисон и Майклом.

Что это они там обнаружили настолько важное, что это заставило Майкла вернуться в Корнуолл, не говоря уж о его предложении оплатить мне дорогу назад? И что — тут у меня все сжалось внутри, — что он наговорил Анне по поводу всего этого? Перед тем как уехать из Лондона, я, хорошо себе представляя, какие опасности могут подстерегать одинокого путешественника, отнесла книжку Кэтрин в книжный магазин в Патни, где имелся ксерокс, и аккуратно сняла копию с каждой страницы, осторожно разворачивая и укладывая ее как можно более плоско, стараясь не повредить корешок и пользуясь самым сложным режимом графического воспроизведения, какой только мог предложить этот аппарат, чтобы получить максимально четкое изображение записей, сделанных мягким грифелем. Пришлось несколько раз начинать все заново, действовать крайне аккуратно и тщательно. Я затратила на копирование больше часа, и обошлось оно мне почти в десять фунтов, но дело того стоило — я обрела некоторое спокойствие, перестала дергаться. Более осторожный человек, видимо, оставил бы оригинал дома, а с собой взял копию, но я была не в силах расстаться с этой книжкой, потому оставила копию у своего адвоката.

Сейчас моя ладонь была засунута внутрь сумки, лежавшей на колене, и нежно гладила обложку «Гордости рукодельницы». Я нередко задумывалась над тем, ради чего владельцы домашних животных гладят своих питомцев: для собственного или для их удовольствия? И вот сейчас ощущение мягкой телячьей кожи под пальцами успокаивало меня, придавало уверенности своим весомым присутствием, как я подозревала, в силу именно этой причины. Когда мы проехали сквозь арку в рассыпающейся глинобитной стене и выбрались из современного города в средневековую медину51, я прижала книжку к груди и завертела головой направо-налево; Англия сразу же была забыта. Здесь действительно была совершенно чужая земля. Люди толпились на улицах — настоящая каша, мешанина и толкучка; старики в хламидах с капюшонами, женщины с закрытыми покрывалами лицами, мальчишки-тинейджеры в смешных одежках, от средневековых до свободно болтающихся мешковатых джинсов и фенечек в стиле хип-хоп. Вокруг орала музыка, всепроникающая и непрерывная, — традиционные североафриканские мелодии и голоса смешивались со взрывами ударных и бас-гитар. Такси виляло и тащилось со скоростью улитки, пробираясь сквозь поток людей на велосипедах, мопедах и в тележках, запряженных ослами, открывая передо мной потрясающий вид рыночных прилавков и ларьков, заваленных разнообразной снедью, узких переулков, с обеих сторон ограниченных высокими стенами домов без окон, но с изукрашенными резными дверьми из древнего, окованного железом дерева, изящных высоких башен, крытых сверкающей зеленой плиткой, и ворот из кованого железа, сквозь которые я успевала разглядеть замечательные внутренние дворики с апельсиновыми деревьями и цветущими зарослями бугенвиллеи. Потом мы свернули за угол, и тут темнеющий в опускающихся сумерках воздух потряс мощный призыв муэдзина.

У меня мороз пробежал по спине — это был как бы контрапункт. Я закрыла глаза и прислушалась. Аллах акбар. Аллах акбар. Ла иллах иль Аллах, Мохаммед расуль Аллах. Мохаммед расуль Аллах. Хайя рала салах. Хайя рала салах… Я уже чувствовала себя в самом сердце ислама.

Через несколько минут волшебные чары рассеялись. Саид повернул машину и заехал на раздолбанный тротуар, мотор немного потрясся и замолк. Было уже совсем темно, особенно в этом месте, и единственным светящимся пятном поблизости были синеватые отсветы электросварки — какой-то мужчина латал свою машину через дорогу от нас, и аппарат бросал вокруг тревожно мятущиеся тени, которые плясали и подскакивали, как дервиши52.

Потом рядом, возле моих ног, что-то дернулось и двинулось в сторону — я уловила это боковым зрением. Я резко повернулась и замерла на месте: это был черный кот, тощий как щепка. Его глаза светились, в них отражалось пламя сварки. Он взмахнул хвостом и исчез в ночи.

— Allez, madame, идемте со мной. Дар эль-Бельди вон там, par ici.

Я последовала за ним по переулку, такому узкому, что могла коснуться стен по обе его стороны, не раскидывая рук. Стены домов были сложены из грубой адобы, кирпича-сырца, и прорезаны огромными дверьми. На пороге одной из них сидела сгорбленная старуха. Когда мы приблизились, она улыбнулась Саиду, и я увидела, что глаза у нее сплошь белые из-за сплошных катаракт и сияют мне, как глаза только что встреченного кота. Она протянула мне сухую коричневую ладошку, больше похожую на птичью лапку:

— Садака аль-аллах53.

Саид, хоть и нагруженный моим багажом, остановился, сунул руку в карман, косо пришитый к его куртке, достал две монетки и положил ей в руку.

— Шукран, шукран, сиди. Баракаллафик54.

Мы прошли дальше и в темноте постучались в огромную, утыканную железными гвоздями дверь. В ней оказалась маленькая калитка, которая отворилась, и в переулок хлынул поток золотистого света. Последовал быстрый обмен словами на арабском между Саидом и человеком внутри, он звучал словно стаккато, потом тот махнул нам рукой, и я прошла вперед. Обошла старуху нищенку, нервно улыбаясь, и двинулась на гостеприимный свет риада.


ГЛАВА 19

Сэру Артуру Харрису, эсквайру,

коменданту Сент-Майклз-Маунта,

Кенджи-Мэнор, Галвал-Хиллз, Корнуолл

В 24-й день августа 1625 года

Порт Сале в Берберии


Оставаясь преданной служанкой Вашей милости, жилаю Вам здоровья и милости Господней. Молю Вас оказать добрый прием чилавеку, который доставит Вам это письмо от нас, несчастных пленников, которых держат в Сале жистокие тираны и ат имини которых я пишу Вам это, опасаясь за собственную жизнь.

Мы все, в том числе и я, и все, каго я пиричисляю ниже, были захвачены ва время нападения пиратов на Пен Занс и выжили до сиго дня. Это все, кто ни погиб от тягот нашиго плаванья и иных напастий и болезней и каго не увизли Бог знаит куда. Сэр, я должна просить Вашей помощи, потому что у нас нету болыии никого, к каму мы могли бы обратиться с просьбой нас вызволить, и я знаю, что Вы добрый христианин, который ни оставит просто так своих соотечественников без помощи, выкупит их из плена, а иначи их силой заставят отступить ат сваей веры.

Каждый день ани угрожают нам и уговаривают стать турками, пирийти в магомитанство, и я баюсь, что некоторые согласятся, чтоб ни попасть на галеры или быть битыми палкой па пяткам, эта у них называится бастонада. Я пиричисляю здесь тех людей, судьба каторых мне известна, но нас была захвачино в плен гораздо больше, и я ни знаю, что с ними сталась и что станит с нами за те нидели, пока это письмо доберется до Вас. Вот список людей из Вашиго дома:

Кэтрин-Энн Триджинна, горничная Вашей супруги — 800 фунтов

Элинор Шигуайн, икономка (слуга Ваший милости Уильям Шигуайн пагиб ва время плаванья) — 120 фунтов

Матильда Пенджли, служанка — 250 фунтов


Другие, каго взяли в церкви в Пен Зансе:

Джейн Триджинна, мая мать, вдава — 156 фунтов Эдуард Куд, эскв., торговец мануфактурой (100 фунтов) и его жина Мэри (эта май дядя и тетя) — 140 фунтов. Я баюсь, что два моих плимянника потерялись

Джон Келлинч, рыбак из Маркет-Джу (96 фунтов), его систра Генриетта (125 фунтов) и его мать Мария Келлинч (140 фунтов)

Уолтер Труран, проповедник — 96 фунтов

Джек Феллоуз, батрак из Олвертона (96 фунтов), его жина Энн (180 фунтов) и дети Питер и Мэри, двинадцати и дисяти лет (280 фунтов за пару)

Элис Джонс (250 фунтов) и ее сын Джеймс, пяти лет (104

фунта)

Ифриим Пенджли, рыбак из Пен Занса — 96 фунтов Анна Сэмюэлс, низамужняя из Пен Занса — 80 фунтов Нэн Типпит, вдава из Пен Занса — 85 фунтов.


Я ни знаю, пачиму за миня назначили такую высокую цену. Я понимаю, что ни стою таких огромных дениг, сэр.

Я ни пишу здесь про мэра и Энн Мэддерн и про олдермена Полглейза и Элизабет, его жину, я ни знаю, как они живут, но мне сказали, что за них выкуп заплатят отдельно.

Здесь с нами ище много других, каво захватили в разных мистах, марряки с кораблей и из портов Западных графств, но они пишут письма сами, посему я ни стану вас тривожить этим.

Соблаговолите подсчитать, сэр Артур, что магомитане, которые держат нас в плену, требуют выкуп в три тысячи четыреста девяносто пять фунтов (или семь тысяч испанских дублонов) за возврат тех, каво я указала. Эта ужасно огромная сумма дениг, и я ни знаю, где их можно достать, но я молю Вас постараться найти способы и средства нас выручить из этой биды и чтобы наши мальбы достигли Ваших ушей и вызвали жалость и сачуствие. Ни оставьте нас своими молитвами, если ни сможите сделать что — то ищо, и, пожалуете, пиридайте ат миня привет леди Харрис, которую я каждый день вспоминаю с благодарностью за ее дабрату и что научила миня грамате, и ищо малю пиридать приветы маиму куззену Роберту. Как говорит проповедник Труран, мы никада так ни понимали смысл псалма, который нисчастные Евреи сочинили в Вавилонском плану, как нанимаем сийчас: «На реках Вавилонских, там сидели мы и плакали, когда вспоминали Сион!» О!Корнуолл! Как нам тибя ни хватает, твоих зеленых холмов и долин, чистава воздуху и свободной и размеренной жизни, каторой мы када-то жили и радовались. А типерь мы заключены во тьму и мерзость и апасаимся за сваи жизни и здоровье.

Мне гаварили, что в Лондоне есть торговые суда, которые шцо ведут торговлю с этими странами. Если у Вас будит возможность, прошу Вас, можит, вы пашлети нам весточку в течение месяца или шести нидель, или же мы точно пропадем в этом ужасном краю.

Прашу простить за биспакойства и просьбы.

Астаюсь ваша самая покорная и преданная служанка,

Кэтрин-Энн Триджинна


ГЛАВА 20 

Кэтрин


Август 1625 года


Кэт отложила перо и вздохнула. Говоря по правде, она не питала надежд, что ее бывший хозяин хотя бы получит письмо, которое она только что закончила писать, не говоря уж о том, что озаботится исполнением ее настойчивых просьб. Три тысячи четыреста девяносто пять фунтов, из которых, как ей было хорошо известно, восемьсот приходились на ее долю в качестве выкупа, — это ведь целое состояние. В Кенджи ей платили всего восемь фунтов в год, из которых вычитали за стол и жилье; Мэтти едва зарабатывала четыре. Корнуолл — бедное графство; там всегда и всем не хватает денег. Средства для уплаты налогов и сборов приходится собирать буквально по крохам. Плата врачу — настоящая роскошь; много детишек болело и умирало, потому что родителям было не под силу найти лишний шиллинг. Стоимость достойных похорон заставляла многие семьи просить о помощи весь приход, чтобы оплатить заупокойную службу. Кэт сама была свидетельницей того, как в качестве савана использовали мешковину; а однажды покойника, отпетого каким-то монахом из нищенствующего ордена за миску каши, местные рыбаки ночью вывезли в море и опустили за борт, отправив в рундук Дэйви Джонса.

— Закончила? — Огромная женщина с грубым лицом и грубыми руками, под чью опеку была отдана Кэт, стояла перед ней, уперев руки в мощные бедра, и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.

Кэт неохотно кивнула:

— Закончила.

— Дай.

Кэт отдала ей лист бумаги, матрона забрала и уставилась на него подозрительно, переворачивая то одной стороной, то другой своими мозолистыми пальцами. Кэт было ясно, что прочитать она не может ни слова из написанного, но та все же издала некое удовлетворенное бурчание и свернула бумагу в свиток.

— Я отнесу Джинну.

Кэт насупилась:

— Аль-Андалуси?

В ответ женщина шикнула на нее и ушла в темный угол. Кэт упала на подушки и подставила лицо солнцу, лучи которого пробивались сквозь густые заросли жасмина, заполняя застывший воздух сладковатым кондитерским ароматом. Она сидела у стола во дворике, вымощенном керамической плиткой. Над головой, в переплетении виноградных лоз, которые тянулись, изящно изгибаясь и перевиваясь, к балкону, который опоясывал весь квадратный внутренний двор двухэтажного дома, пели маленькие птички с коричнево-красным оперением. В углу росло апельсиновое дерево, раскинувшее ветви во все стороны; в противоположном углу был расстелен небольшой пестрый ковер, а в центре фонтан ронял прозрачные струи в приподнятый над землей мраморный бассейн, где плавали бледно-розовые лепестки роз. Тишина и покой, яркий свет и потрясающие ароматы, изысканная красота дома так резко контрастировали с гнусной мазморрой, тюремным бараком, куда загнали пленных по прибытии, где было темно, как в шахте, и воняло мочой и дерьмом, что все, чего хотелось Кэт, — это чтоб ее оставили в покое, позволив сидеть здесь, пусть даже для этого потребовалось бы переписывать проклятое письмо хоть тысячу раз.

В мазморре она провела всего три дня (отсчитывая время по призывам муэдзина на молитву, поскольку внутрь не попадал ни единый луч солнца), но тюрьма эта успела стать для нее воплощением ада, вытеснив все другие его предполагаемые изображения, которые она придумывала прежде.

Их согнали и затолкали туда вместе — мужчин, женщин и детей, — и там было так тесно и грязно, что сразу становилось понятно, что их хозяевам наплевать: останутся невольники в живых или все перемрут. Нынче рано утром пришли двое мужчин, вызвали ее по имени, произнося это имя с таким жутким акцентом, что потребовалось несколько минут общего замешательства и недоумения, прежде чем стало понятно, что вызывают именно Кэт. Ее облачили в черный балахон с чадрой, связали ей руки и потащили, спотыкающуюся и моргающую от яркого света, по узким улочкам в этот дом. Втолкнули в темную прохладную комнату и с грохотом затворили дверь. Контраст между слепящим солнечным светом на улицах и темнотой этой комнаты был таким резким, что девушка потеряла ориентацию в пространстве. И когда знакомый голос нарушил молчание, она чуть из кожи вон не выскочила.

— Итак, Кет-рин-Энн Триджинна… Как тебе нравится новая помещение? — Мужчина засмеялся, жестоко, издевательски, отчего у нее защипало глаза от навернувшихся слез. Он щелкнул пальцами, и темнокожий мальчик, который до этого момента молча сидел на корточках в темном углу, вскочил и открыл ставни. В комнату хлынул солнечный свет, позолотив стены и бросив янтарный отсвет на прекрасную мебель и ковры, а также на человека, разлегшегося на мягком диване.

Аль-Андалуси был облачен в длинную рубаху небесно-голубого цвета, изукрашенную золотой вышивкой. На голове его красовался белый тюрбан. Раис выглядел сейчас как настоящее воплощение солнечного лета, и от этого Кэт еще сильнее почувствовала себя грязной, настоящей дикаркой. Не такое уж длительное время понадобилось для того, чтобы она опустилась до самого плачевного состояния.

— Ты напишешь письмо про выкуп от имени всех, кто из твой город, — сказал он. И объяснил, в какой форме должно быть письмо и какие суммы следует потребовать, не обратив никакого внимания на ее полный ужаса вопль.

— Скажешь, какие у вас тут жуткий условия, что мы вас все время бьем и угрожаем, что заставим перейти в наша религия…

Кэт, пораженная, уставилась на него:

— Но нас никто не бил с тех пор, как мы сошли с твоего корабля, — храбро возразила она. — И никто не делал попыток заставить нас принять твою религию.

У аль-Андалуси блеснули глаза.

— Б-а-с-т-о-н-а-д-а, — произнес он по буквам и заставил ее повторить это слово. — Знаешь, что это такой?

Кэт помотала головой.

— Человек кладут на земля, а ноги ему задирают к небу, а потом бьют по ступни и пятки, пока станут черные. Говорят, это очень мучительно. Никто долго не выдержит такой боль. Все скоро начинают орать и отрекаться от свой фальшивый Бог-Сын и приникать к истинный вера в Аллах. Про это тоже напиши в письме.

— Не понимаю, зачем ты заставляешь меня писать про подобные жуткие вещи.

Раис рассмеялся.

— Как же иначе твой люди заплатят, если нет смертельный угроза вашей жизни и душе?

— Они не заплатят, — заявила Кэт, гордо задрав подбородок. Она была в ярости — из-за этого вранья, жестокости и оттого, что он явственно наслаждался ее унижением.

Раис равнодушно смотрел, как она пылает от гнева. Потом пожал плечами:

— Тогда ты останешься в Марокко и здесь умрешь.

В письмо, к сожалению, пришлось включить все его требования. Пришли двое мужчин, что приволокли ее из мазморры, и увели назад; она пошла с ними без сопротивления. Чего-то она, нынешняя Кэтрин-Энн Триджинна, уже лишилась, что-то уже утратила. Короткое посещение рая, которого она удостоилась, но потом была грубо возвращена в ад, подобно хитрой уловке, оставило ее в еще более подавленном настроении, чем было прежде. У дверей мазморры с нее сняли черную хламиду, хотя она более всего соответствовала сейчас ее состоянию, и впихнули обратно.

— Он уже пресытился тобой, да? — прокричал кто-то из мужчин. В темноте она не видела, кто именно.

— У него большой выбор шлюх, у этого турка.

— Кэт никакая не шлюха, Джек Феллоуз! Чтоб тебе в аду гореть за такие слова!

На секунду Кэт показалось, что это мать встала на ее защиту, но мама ведь никогда не называла ей сокращенным именем. Это был кто-то другой. Возмущение, звучавшее в этом голосе, зацепило какую-то струнку в душе Кэт: Мэтти! Милая, верная, глупая Мэтти, все еще живая, упрямая и достаточно крепкая, чтобы беспокоиться о том, что говорят про ее подругу.

Кэт заплакала — впервые с тех пор, как их захватили в плен, и тут же вокруг зазвучало множество голосов, быстрых и громких; одни старались успокоить и утешить, другие издевались. Девушка сидела, сгорбившись и прижав колени к подбородку, зажав уши ладонями, раскачиваясь взад-вперед, стараясь не слышать весь этот шум. Собрав в кулак все остатки воли, она пыталась вспомнить все подробности, все детали благоухающего дворика и тихую прохладу дома. Розовые лепестки в воде, мозаика из плиток в виде расходящихся узоров синего, белого и золотого цвета, ярко-оранжевые плоды на апельсиновом дереве, резные колонны и решетки, по которым ползут вверх сладко пахнущие растения с цветами и прыгают маленькие птички; резной потолок кедрового дерева в комнате раиса, пушистые ковры и резная деревянная мебель; роскошно украшенная одежда маленького черного мальчика и его закрученная в тугие волнистые локоны прическа; богатая ткань одежд раиса, блеск его глаз во тьме… И тут какой-то голос в глубине души спросил ее: а почему ты для утешения не пытаешься вспомнить свою прежнюю жизнь в Корнуолле?

И она, тоже про себя, ответила, что уже не помнит эту прежнюю жизнь достаточно хорошо и подробно, чтобы это послужило ей утешением, но, отвечая так, понимала, что это ложь…

На следующий день те же двое стражей пришли в барак вместе со знакомой ей матроной. Пленников впервые рассортировали, отделили мужчин от женщин, оставив детей с матерями или близкими родственниками. Женщин и детей увели первыми. И они, шатаясь и оскальзываясь, выбрались на улицу, жмурясь от безжалостного яркого света. Стражи умело и быстро сковали всех, построив в цепочку, стараясь при этом не прикасаться к коже неверных, разве что надевая им на ноги холодные железные кандалы и демонстрируя почти полное равнодушие к жалкому состоянию своих подопечных, словно сгоняли в стадо стреноженных овец.

Кэт оказалась в шеренге позади коротышки Нэн Типпет. Вдова и в лучшие-то свои времена была низкого роста, а теперь еще и пригнула голову, словно кланяясь; и Кэт ничто не мешало разглядывать город, известный как Старый Сале. Было трудно поверить, что она только вчера проходила по этим же улицам, потому что сейчас ничего не узнавала; но, в сущности, тогда ей мешала непривычная чадра и она испытывала такое отчаяние, что почти ничего вокруг и не видела. А теперь было такое впечатление, что город буквально навалился на нее, требуя внимания, он словно стряхнул с себя всю свою прежнюю чуждость, будто по мановению волшебного бубна цыганки. Улицы, по которым они проходили, кишели людьми — мужчины гнали куда-то костлявых ослов, чьи спины гнулись под тяжестью огромных тюков, детишки в рванье бежали за животными, подгоняя их палками и что-то яростно крича; водоносы в ярких шапках с мехами на плечах, мужчины с длинными бородами и пронзительными глазами, слепые нищие, калеки, едва передвигающиеся на изуродованных конечностях; женщины, закутанные с головы до пят, с трудом удерживающие на головах огромные корзины и с любопытством рассматривающие сквозь щели чадры бледнокожих светловолосых дикарей в лохмотьях заморских одежд.

— Имши! Двигайся!

Один из стражей ткнул Кэт своей палкой. Она остановилась, пораженная тем, что увидела. На углу сидел мужчина и играл на флейте, а перед ним извивалась змея, вылезая из горшка; его напарник держал в руках другую змею, демонстрируя небольшой толпе зевак, что она не кусается, но никто не решался взять у него гадину.

Раскаленный воздух был полон мух, пыли, запахов специй; вокруг стоял жуткий шум. Крики и музыка, рев ослов, кудахтанье кур, запах навоза… Она увидела стадо коз, убегающих по переулку между глухими стенами высоких домов, — их преследовала банда темнокожих ребятишек. Девушка продолжала брести вперед, то и дело спотыкаясь. Органы чувств на каждом шагу подвергались все новым и новым испытаниям.

Наконец пленные свернули в одну из узких боковых улочек, и матрона подвела их к огромным дверям, усеянным бронзовыми заклепками. Дверь отворила тоненькая женщина, одетая в рубаху полуночно-синего цвета, все кромки которой были расшиты яркими геометрическими узорами. Очень простой дизайн — семилетний ребенок мог бы такое вышить. Если бы у нее была такая прекрасная ткань и большой выбор шелковых ниток, она бы сделала эту рубаху еще более изящной, несмотря на ее необъятную ширину и совершенно бесполый характер.

Матрона обнялась с этой женщиной, поцеловала ее четыре раза в обе щеки и принялась о чем-то болтать. Трое стражей вели сюда пленников быстрым шагом, подгоняя ударами палок, если те замедляли темп или останавливались, а теперь вдруг оказалось, что спешить совершенно некуда. Когда с приветствиями было наконец покончено, всех завели в комнату с высоким потолком, где в углу сидела женщина в хламиде с капюшоном и с гусиным пером в руке.

Перед ней на столе стояла чернильница. Пером она в нетерпении постукивала по столу и вторила этому перестукиванию ногами, обутыми в алые туфли.

Англичанам освободили ноги от кандалов, и они по одному стали подходить к столу и через матрону сообщать свои имена, возраст и семейное положение. Женщина-писарь заносила все это на бумагу, в меру своих возможностей изображая чуждо звучащие слова на своем языке. Потом их поделили на две группы. По одну сторону комнаты выстроились Джейн Триджинна, ее невестка Мэри Куд, Мария Келлинч, Энн Феллоуз, Элис Джоне, Нелл Шигуайн и Нэн Типпит. По другую — Кэт, Мэтти, Анна Сэмюэлс и двое детей — Джеймс Джонс, пяти лет, и маленькая Генриетта, известная как Цыпа. Оторванная от матери, она цеплялась за Мэтти и ни за что не желала от нее отходить.

Матрона и тоненькая женщина прошли между ними, потом последняя ткнула Элис Джонс своей палкой.

— Сними одежда, — рявкнула ей матрона. Показала пальцем в грязное платье Элис и сделала резкий жест.

Элл разинула рот.

— Снимай! Раздевай! — Матрона ухватилась за подол платья и задрала его. Элис прижала юбку с ногам и заверещала. Стройная женщина умело стеганула ее по спине длинным гибким прутом, отчего несчастная завопила еще громче. Прут снова взлетел в воздух и со свистом опустился.

Пленники обменялись испуганными взглядами.

— Снимай!

Под градом ударов, подгоняемая рявканьем, Элис капитулировала. И стояла, не сопротивляясь, как ребенок, которого наказывают, пока с нее сдирали через голову платье, оставив в одной перепачканной нижней рубашке.

В свои двадцать пять и всего с одним ребенком Элис Джонс выглядела вполне красивой молодой женщиной, несмотря на все перенесенные тяготы и грязь, приставшую к телу. Матрона и амина55 щупали ее, тыкали пальцами в ребра, переговариваясь на своем языке, щупали ее мышцы, изучали ладони, ноги, зубы. Время от времени ведущая записи женщина заглядывала в огромную книгу, справляясь о чем-то, и задавала очередной вопрос, который матрона очень приблизительно и с жутким акцентом переводила. Когда Элис перестала понимать, о чем ее спрашивают, ее снова ударили, на этот раз по ахиллесовым сухожилиям.

А потом стали стягивать с нее рубашку. Элис заплакала.

— Нет! Не надо! — умоляла она.

Но сопротивляться было бесполезно. И рубашка слетела, оставив молодую женщину совершенно голой и бледной от позора. Она отчаянно прикрывалась обеими руками, словно пыталась сжаться в комок. Пленники уставились в пол, ощущая стыд, который испытывала Элис, так остро, как если бы сами подверглись такому обращению, и понимая, что скоро их ждет такое же унижение. Кэт нащупала кошель, в котором лежали книжка и грифель, и прижала к телу под рубахой. Если ее тоже разденут, вещи наверняка отнимут.

— Муртафа-ат56, — объявила стройная женщина, отдирая ладони Элис от ее грудей, и матрона одобрительно закивала. Женщина за столом что-то записала.

Элис наконец отпустили. Матрона взялась теперь за Марию Келлинч. Увидев, что маму вывели вперед, Цыпа бросилась к ней, разом преодолев разделявшее их пространство, и вцепилась ей в ногу как пиявка.

— Прочь! — заорала матрона и попыталась оторвать Цыпу, но малышка только выла в ответ и еще крепче цеплялась за мать. Тогда в дело вступила амина. С неожиданной мягкостью для человека, который только что хлестал розгами, она погладила девочку по волосам и что-то успокаивающе сказала ей на ухо. Генриетта была этим настолько поражена, что перестала плакать и уставилась на марокканку широко раскрытыми глазами.

— Эх-даа, а бентти. Ш-ш-ш!

С лица амины отлетела в сторону вуаль, и Кэт с удивлением увидела, что женщина необыкновенно хороша собой: огромные темные глаза и красиво изогнутые брови, прямой нос и кожа оливкового оттенка. Но чадру тут же привычным движением возвратили на место, словно женщина ощутила на себе тяжесть чужого взгляда.

Марию подвергли той же процедуре, что и бедную Элис. Матрона и амина щупали и тыкали ее, щипали за отвисшую кожу на животе, хлопали по опавшим грудям. Потом матрона помотала головой и что-то сказала женщине-писарю, та добавила несколько слов в колонку на другой стороне страницы.

Настала очередь Нелл Шигуайн. Высоко подняв голову, она уставилась матроне прямо в глаза:

— Я сама разденусь и не устыжусь того тела, которым благословил меня добрый Господь. Я сниму свои одежды и брошу их себе под ноги и истопчу их, как поступил Иисус, и тогда вы увидите, что истинный христианин не боится вас, язычники, и ваших издевательств.

Она сбросила с себя перепачканное платье, потом рубашку и панталоны, швырнула на пол и встала на эту кучу — неуклюжая фигура, вся из торчащих костей, суставов и кустиков светлых волос.

Кто-то прыснул смехом. Матрона разразилась потоком яростных воплей, она орала и махала на Нелл руками. А потом нагнулась, злобно схватила одежду и швырнула пленнице.

— Я не сказать тебе раздеться! — рявкнула она. — Ты не муртафаат, ты тощий как палка женщин!

Энн Феллоуз, Нэн Типпит и тетка Кэт, Мэри Куд, тоже подверглись такому же осмотру и изучению, и наконец вызвали Кэт. Женщина в темно-синем с интересом осмотрела джеллабу, в которую была одета девушка, пощупав рукав и пропустив ткань между пальцами.

Потом повернулась к матроне и оживленно заговорила. Матрона окинула Кэт оценивающим взглядом, кивнула и ответила длинной фразой. У Кэт замерло сердце. Книга, думала она, ни за что не отдам им свою книгу. Почему-то это вдруг стало для нее жизненно важным моментом, словно под обложкой из телячьей кожи хранилось то немногое, что еще осталось от ее личности.

— Снимай! — велела матрона, уставившись на Кэт. — Раздевай!

Как же спрятать книгу от внимательных глаз? Кэт глядела на тюремщиц, пытаясь выиграть время, чтобы что-то придумать. Потом пожала плечами и аккуратно спустила с себя рубаху, так чтобы кошель оставался у нее в руке, а когда выступила из складок упавшей на пол одежды, тихонько уронила кошель позади себя.

Стройная женщина схватила рубаху и потрясла ею перед лицом матроны, словно подтверждая свои слова.

— Где ты взял джеллабу? — требовательно осведомилась та у Кэт.

— Мне ее дали, — ответила Кэт, старательно прикрываясь руками и распущенными рыжими волосами. Она чувствовала себя как Ева в райском саду, когда та впервые узнала, что это такое — стыдиться собственной наготы. — Раис аль-Андалуси подарил. — Женщины обменялись оскорбленными взглядами, потом стройная отшвырнула рубаху и накинулась на Кэт, осыпая ее розгами. Рубцы от ударов жгли как огнем. Остальные женщины смотрели на истязание с открытыми ртами, но никто не осмелился прийти Кэт на помощь. Ослабленная длительным заключением, Кэт отреагировала не сразу, но она была выше ростом и более жилистая, чем марокканка, и к тому же полная злости. Девушка бросилась на обидчицу, сорвала чадру с ее лица и закрутила вокруг руки, державшей прут, но минуту спустя матрона и женщина-писарь пригвоздили девушку к полу, добавляя новые синяки к уже имевшимся на ее белой коже кроваво-красным рубцам.

Стройная оправила свою одежду, а потом плюнула Кэт на спину, сопроводив оскорбление потоком ругательств.

То, что произошло после этого, останется в памяти Кэт до самого последнего дня ее жизни как момент глубочайшего унижения, потому что тюремщица силой раздвинула ей ноги и тщательно осмотрела стыдное место. Потом у них возник вроде как жаркий спор; матрона перевернула Кэт на спину.

— Ты девственна или нет? — требовательно осведомилась она.

Кэт, вытаращив глаза, кивнула, что вызвало новый поток жарких споров. Пока они ругались, она осторожно поднялась на ноги. Ее кошель лежал на каменном полу. Другие женщины уже пялились на него, словно ожидая, что оттуда выскочит нечто жуткое. Очень жаль, они ведь сразу же сообщат об этом амине. Кэт осторожно вытянула руку и схватила кошель, а потом присоединилась к своим товаркам по несчастью.

На секунду ей показалось, что все получилось, но у амины были острые глаза. Кэт услышала свист розги, за ним последовал удар. Если бы она не обернулась, он пришелся бы по спине, а так ей досталось со всей силой прямо по лицу, и от боли она выронила кошель. Амина тут же схватила его и вытащила книжку.

— Что такой? — рявкнула она Кэт.

По лицу Кэт текли слезы, вызванные сильной болью от удара и стыдом. Она лишь мотнула головой, не в силах произнести ни слова. Амина открыла книжку и заглянула внутрь. Матрона и писавшая женщина тоже сунули туда свои носы и принялись изучать текст, явно недоумевая, что это за странные рисунки и записи грифелем.

— Это мой молитвенник, — наконец смогла выговорить Кэт, движимая внезапным приливом вдохновения.

Матрона нахмурилась:

— Молитва?

Кэт сложила ладони перед грудью:

— Молитва.

Женщины посовещались.

— Для твоя религия? — осведомилась матрона.

Кэт кивнула. Нелл Шигуайн издала кашляющий звук, словно подавилась, проглотив яростный протест. Амина пролистала книжку, ткнула пальцем в один из узоров и недовольно заговорила с женщиной-писарем, которая кивнула в ответ.

— Хадиджа говорит, это святотатство, — заявила матрона. — Она не любит твой религия, твой религия тоже святотатство! Рубаха, который ты украл, и книга пойдет в огонь, как и твой душа!

После чего события помчались галопом, правда, потом стало казаться, что все это тянулось до бесконечности. После того как бедняжку Мэтти Пенджли (странно, что не старую деву Энн Сэмюэлс) подвергли такому же унизительному и постыдному осмотру, пленниц вывели из комнаты, и матрона погнала их через путаницу темных и прохладных переходов, пока они не добрались до двери, из которой вырывались огромные клубы пара.

Джейн Триджинна встала как вкопанная.

— Они что, намерены сварить нас живьем?! — вскрикнула она.

— Имши! Идти! Заходить!

По сравнению с другими женщинами матрона была просто необъятных размеров. Кэт поразилась, насколько изможденной и исхудалой выглядела ее мать. До этого момента она старалась об этом не думать, но сейчас одного взгляда на Джейн было достаточно, чтобы заметить торчащие наружу ключицы, выступающие ребра, провалившийся живот, костлявые руки и ноги. У матери всегда была отличная фигура, которую только подчеркивали пышные юбки и туго затянутый корсаж, а сейчас она выглядела старой и побитой жизнью, одной ногой стоящей в могиле.

Кэт подозревала, что из всех лишь она одна не была сломлена тяжелым плаванием, потому что ела вдоволь, пока остальные голодали, спала на чистом белье, когда они буквально плавали в собственном дерьме, да и тело ее ничуть не исхудало, оставаясь по-прежнему достаточно полным и крепким. Ничего удивительного, что все они — и ее сотоварищи, и эти марокканки — решили, что она стала шлюхой пиратского предводителя.

Никто не стал сопротивляться матроне — это не имело смысла, да и бежать было некуда. Они по очереди вошли в заполненное паром темное помещение, где их принял квартет молодых женщин, одетых в тесно облегающие белые рубашки и шапочки. Они принялись мыть и скрести пленниц, пока у них не стала гореть вся кожа. Если бы была такая возможность, Кэт скребла бы себя еще сильнее, прямо до крови, да и этого ей показалось бы мало.

— Я ни за что не стану надевать ваши поганые турецкие одежки! — Нелл Шигуайн с висящими, как крысиные хвостики, седеющими волосами и с кожей, покрытой красными пятнами, гордо скрестила руки на груди и надменно уставилась на матрону. — Дайте мне приличное христианское платье! Или вообще ничего не надо!

Остальные уставились на бунтарку, одни с осторожным восхищением, другие со страхом, словно она могла навлечь на всех новые беды и наказания.

Матрона, видно, не раз уже слыхала такое, на доброй дюжине разных языков. Через ее руки прошло немало пленных — из Испании, с Канар, с Мальты и из Франции, из Португалии. И она справлялась со всеми точно так же, как справлялась с теми несчастными, кто попадал сюда в результате местных войн или торговых обменов, — со взятыми в плен берберами из пустыни или с гор, с чернокожими женщинами, доставленными сюда с верблюжьими караванами из жарких стран, расположенных к югу отсюда. Племя и община, к которым она принадлежала, жили за счет денег, вырученных от продажи пленников в рабство.

Эта торговля давала средства не только на священную войну, которую вели корсары, такие же, как ее хозяин — кого одни звали Джинном, а другие Андалусийцем, — но и на строительство и ремонт касбы, их домов и местных суков57, на обучение детей в лучших медресе58 и на поддержание в порядке их святынь. От нее поступала милостыня бедным, увечным и вдовам. Она давала им возможность жить, полагаясь на волю Аллаха. Это была священная работа, и матрона выполняла ее с рвением.

Все это легко читалось в тоне ее голоса, а не только в словах, когда она набросилась на Нелл Шигуайн, но и Нелл кипела праведным гневом, сотрясавшим все ее старые кости, и сумела отпихнуть матрону так, что та ударилась спиной о дверной косяк. Но матрона хорошо ела, и не только сегодня, когда она позавтракала свежим хлебом с тмином и медом, яйцами и помидорами с луком, но и всю свою жизнь. Она хорошо кушала и каждый день стирала белье, носила тяжелые корзины и горшки, поднимала детей, так что руки у нее были мускулистые, как у мужчины. Когда надсмотрщица в ответ толкнула Нелл, у той на влажных плитках подкосились старые ноги, женщина рухнула навзничь, взмахнув руками и пытаясь удержать равновесие. Рухнула, ударившись головой о плитки стены и добавив еще один, пятый цвет к звездной мозаике, совершенно лишний алый к белому и разным оттенкам синего. И осталась лежать совершенно неподвижно.

В тот же день, после полудня, Кэт уже стояла на высоком помосте невольничьего рынка и смотрела на толпу, что собралась на Сук аль-Гезель. Площадь была забита потенциальными покупателями и любопытными, желающими поглазеть на новых рабов, которых Джинн привез из своей последней вылазки во вражеские моря.

По большей части мужчины были одеты в длинные рубахи или хламиды, многие были бородаты и носили тюрбаны, но в толпе мелькали и другие, вид которых напомнил ей того вероотступника и предателя из Плимута, который продался туркам и стал Ашабом Ибрахимом; это были более белокожие люди в европейском платье, они бродили гордо, словно важные господа на празднестве, расталкивая всех и прокладывая себе путь так нахально, словно имели на это полное право. Предатели, подумала она горько, воюющие против своих. И все из-за денег. В душе уже закипал гнев. Да как они посмели явиться сюда, издеваться и смеяться над тем, как гнусно здесь обращаются с добрыми христианами? Или, что еще хуже, они явились, чтобы купить женщин, которых в своей стране никогда не добились бы и не заполучили честным путем?

Женщины из Пензанса оказались не единственным движимым имуществом, выставленным в этот день на аукцион. С другой стороны площади к помосту вели цепочкой скованных мужчин, выставляя напоказ как племенных жеребцов-производителей на весенней ярмарке. На пленниках не было одежды, только белые набедренные повязки, а цена была проставлена углем у каждого на груди. Кэт не узнала никого, эти бедняги были явно из других мест, не из их партии. По всей видимости, недавно сюда вернулись и другие пиратские корабли, совершавшие набеги на христианские суда и берега.

Невольники все шли и шли, и распорядитель аукциона, диллахин, выкрикивал их имена и расхваливал их качества, побуждая собравшихся покупателей торговаться, повышать ставки на тех, кто больше всего годился на галеры, в частные армии или для тяжелых полевых работ. Некоторых расхваливали как хороших кораблестроителей, парусных мастеров или пушкарей; за этих заплатят больше всего. Но по большей части пленники были рыбаками, выносливыми и закаленными морем людьми с иссеченными ветрами лицами и жилистыми руками. Торгующиеся ощупывали их мышцы, тыкали им в грудь и в живот, осматривали зубы, чтоб удостовериться, что возраст данного раба соответствует тому, что сообщил аукционер.

Потом привели группу женщин с такой же темной кожей, как и их темные свободные рубахи; у этих цена была написана мелом на спинах. Кэт в ужасе глядела, как мужчина сорвал рубашку с одной из них и начал ощупывать руки и ноги. Она никогда не видела такой черной кожи, прямо как эбонит, но будущий покупатель, кажется, давно привык к подобной экзотике и щупал ее, только чтоб удостовериться, что женщина здорова. Может, она беременна? Он ткнул ее в живот и продолжил бы свои исследования еще ниже, если бы диллахин не оттолкнул его в сторону, не злобно, просто для порядка.

— Мы как животные, — с отвращением заметила Джейн Триджинна. — Они будут отбирать нас для разведения или для работ до самой смерти.

— Может, письмо, которое писала Кэт, спасет нас и сэр Артур пришлет деньги, чтоб нас выкупить, — начала было Мэтти, но Джейн тут же на нее ополчилась:

— У тебя мозги как у полевой мыши, Матильда Пенджли! Ты что, и впрямь думаешь, что у владельца Кенджи есть лишние деньги, чтоб потратить их на таких, как мы? Да если ему даже удастся собрать такую сумму, эти дикари не возьмут ее, а сами оставят нас у себя и только посмеются над ним! А если нас всех продадут в разные места? Что, они озаботятся всех снова отыскать и вернуть домой? И все это при том условии, что письмо когда-нибудь доберется до Корнуолла, в чем я сильно сомневаюсь…

На это никто ничего не возразил, потому что возразить было нечего. Потрясенные смертью Нелл Шигуайн, женщины чувствовали, как на всех опускается настоящий мрак. Перед ними открывалось темное, неизведанное будущее — каждую могли продать любому мужчине, который даст больше, чтобы потом использовать по своему усмотрению или продать кому-нибудь другому в бог знает какие дальние места этого чужого и странного мира, где она будет жить в отрыве от своих соотечественников, среди язычников, которые не знают ни слова по-английски и которым наплевать на рабыню, лишь бы она оправдала заплаченные за нее деньги.

Вот настала и их очередь. Женщины сошли с помоста вниз, и аукционер, занимавшийся их партией, устроил перекличку, сверяясь со списком, составленным нынешним утром женщиной-писарем, а затем начал выкрикивать что-то на своем варварском языке высоким, пронзительным голосом. Мария Келлинч и Цыпа были проданы первыми, вместе, за ними быстро последовала Энн Феллоуз и ее маленькая дочка Мэри. На Энн Сэмюэлс и Нэн Типпит не польстился никто. Мэтти, Элис Джонс и ее сына Джеймса купил огромный мужчина в богатых одеждах, с длинной бородой, умащенной маслом и закрученной в колечки; его уши и руки до локтей были сплошь унизаны золотыми украшениями. В руке у него также был резной посох, и ему прислуживали двое мальчиков в ливреях, точно такие, как ливрейные лакеи любого богатого европейца.

Дойдя до Кэт, диллахин задержался. Потом, возвысив голос до немыслимых высот, сорвал с нее чадру, чтобы все в толпе разглядели огненные волосы. Толпа тут же забурлила, все начали орать, перекрикивая друг друга, называя все новые ставки. Кэт стиснула зубы, хотя колени затряслись. Сейчас, когда торговали ею, девушка поняла, что испытывает дикий ужас. Даже вонь мазморры теперь казалась ей предпочтительнее, чем это испытание. Кто ее купит? Вон тот толстый купец с алчным сальным лицом? Или вон тот, тощий, жестокий на вид, с носом крючком, в простой хламиде из ничем не украшенного белого полотна, который не издал пока ни звука, но незаметно поднял руку, когда цена взлетела еще выше? Или двое молодых людей в первом ряду толпы, пожиравших ее порочными взглядами своих черных глаз? Или тот предатель-европеец с грубой физиономией, раскачивающийся под воздействием выпитого спиртного и опирающийся на своего такого же набравшегося приятеля?

Кэт подумала, что он, наверное, англичанин, но когда тот заорал, она не поняла, на каком языке, все надежды, что она попадет к человеку, которого, может быть, сумеет убедить не трогать ее и дождаться прибытия выкупа или по крайней мере в расчете на то, что это все же произойдет, исчезли… Она смотрела то на одного, то на другого, к горлу подбиралась тошнота. И тут один из молодых людей выскочил вперед, и в его руке что-то блеснуло.

Маленький кривой кинжал устремился прямо ей в грудь. Кэт взвизгнула и попыталась бежать, но ножные кандалы не дали ей ступить и шагу, она пошатнулась и во весь рост растянулась на земле, увлекая за собой Нэн Типпит и Мэтти. Начался настоящий хаос: вокруг все кричали и толкались, какая-то женщина завизжала. Кэт рывком поднялась на колени, как раз вовремя, чтобы увидеть, как диллахин бросился на молодого человека, который пытался на нее напасть. Кинжал отлетел в сторону, блеснув на солнце, а когда Кэт наконец сумела встать на ноги, мерзавец и его приятель уже исчезли.

После этого, словно ничего необычного не случилось, аукционер объявил продолжение торгов, и толпа вновь прихлынула к помосту, а диллахин уже указывал своей тростью то на одного, то на другого, отмечая ставки. Потом наступило временное затишье: кажется, ее продали. Высокий человек в темно-синем тюрбане, стоявший в задних рядах толпы, поднял руку. Он сделал какой-то сложный жест пальцами, и диллахин наклонил голову, вроде как принимая предложение. Раздался общий вздох удивления, толпа развернулась, чтобы посмотреть, кто заключил сделку, но высокий человек уже уходил прочь. Раздался недовольный ропот, толпа отхлынула, недовольная, разочарованная, ворчливая, по большей части уже не интересующаяся оставшимися лотами.

— Он пытался тебя убить, — прошептала Мэтти, когда их уводили с площади, а аукционер занялся получением денег и векселей. — Почему?

Кэт не имела понятия.

— Они нас ненавидят, — сказала Джейн Триджинна. Лицо ее было совершенно белым. — Ненавидят и хотят всех убить. — Она прикоснулась пальцами к лицу дочери — жест нежности, какого Кэт не ожидала от матери, поскольку не могла припомнить, чтобы такое случалось хоть раз в ее жизни. — Мы, наверное, уже никогда не увидимся, Кэтрин. Помни, что ты благородного происхождения, в твоих жилах течет голубая кровь, хоть ты об этом и не знаешь. Гордись этим и храни свою честь и доброе имя перед Господом в этой языческой земле.


ГЛАВА 21

— Вы, должно быть, мадам Лавэт, да? — спросила меня маленькая женщина в элегантной темной рубахе и светлом шелковом хиджабе.

— Да, Джулия. А вы мадам Рашиди?

— Зовите меня просто Наима. Идемте, я покажу вам вашу комнату. Оставьте багаж здесь. Азиз принесет. Вы хорошо доехали, вам было удобно?

Я последовала за ней по длинным, слабо освещенным коридорам в открытый внутренний дворик. Вокруг расположенного в его центре фонтана стояли столики и стулья из кованого железа, а в воду кто-то добавил несколько пригоршней розовых лепестков. Чеканные фигурные лампы бросали отсветы во все углы двора; по его периметру тянулась аркада, поддерживаемая колоннами, а над ней шла галерея из кедрового дерева, вся заросшая жасмином и бугенвиллеями. И, словно добавляя последний мастерский мазок к и без того великолепной картине, в пустом черном пространстве над головой висел полумесяц.

Я восторженно ахнула:

— Как здесь чудесно, Наима!

— Баракаллафик, мадам Лавэт. — Она отвернулась, скрывая улыбку, прошла в сторону, отперла замок на двойных дверях и распахнула их. За ними располагались покои, достойные сказок «Тысячи и одной ночи». Огромная кровать под балдахином, застеленная белоснежным бельем и заваленная горами шелковых подушек; роскошные ковры на полированном каменном полу, столики с бронзовыми столешницами, поднос с цветными стаканами и кувшином с водой; лампы, свечи, два низких резных кресла. У стены стояла банкетка, обитая шелком. Сквозь узорные ставни в комнату просачивался аромат роз и благовоний. За аркой в дальней стороне апартамента располагалась прекрасная ванная комната со сверкающими свежей штукатуркой стенами, великолепной мозаичной плиткой, с двумя коваными тазиками цвета темного золота, с глубокой ванной, судя по виду, из роскошного светлого мрамора с темными прожилками и с отдельной душевой кабиной — и все это освещалось мерцающим светом свечей. У меня просто не было слов. Я всегда мечтала о такой ванной; если бы я ее заполучила, только в ней и жила бы. И моя кожа вечно была бы сморщенная, как чернослив.

— Милуда приготовила вам таджина59, на случай если вы устали и захотите поужинать здесь, — сообщила Наима Рашиди, стоя в дверях.

Я обернулась, застигнутая врасплох в своем мечтательном состоянии.

— Это очень любезно с вашей стороны.

— Я вам накрою стол во дворе. Все будет готово через полчаса, вас так устроит? А пока у вас есть время распаковать вещи и принять перед ужином ванну.

— Спасибо, большое спасибо.

— Танмирт60.

— Она чуть поклонилась. — Мархабан. Добро пожаловать.

Я улыбнулась ей:

— У вас отличный английский. Боюсь, у меня с арабским совсем плохо.

Она сделала гримаску:

— Я учила английский здесь, в колледже, но семья наша — берберская, мы предпочитаем говорить на своем языке. Думаю, Идрис научит вас некоторым выражениям, если захотите.

Идрис. Я почти забыла о нем. Интересно, вписывается ли он в ту идиллически-романтическую обстановку, которую его кузина здесь создала? Задача довольно трудная. Я распаковалась, приняла душ, вышла во двор и уселась за один из столиков, на который Наима поставила таджику, оставив меня восхищаться и недоумевать по поводу сложных ароматов специй и незнакомых ингредиентов. Баранина буквально таяла во рту, а когда я проглотила кусочек, он оставил горящий след в моем пищеводе, а во рту — вкус цитрусовых, чили, чеснока и еще десятка других оттенков. Когда Милуда — суетливая пожилая женщина в белых леггинсах, развевающейся тунике до колен и повязанном на голове шарфом — пришла забрать грязные тарелки, которые я с жадностью опустошила, я спросила, чем меня угощали. Она сообщила то, что я уже знала, потом постучала пальцем по носу — универсальный жест заговорщика, призывающего к полной секретности.

— C’est magie61, - сказала она и отказалась сообщить дальнейшие подробности.

Спала я в ту ночь отлично. Мне снились странные сны, которые на рассвете завернул в золотые покрывала голос муэдзина. Я лежала наполовину еще во сне, наполовину проснувшаяся, чуть дрожа от ощущения восторга — я одна здесь, на этом совершенно чуждом континенте, но все равно чувствую себя в полной безопасности и в заботливых руках.

И когда снова заснула, то получила еще четыре часа блаженного отдыха без всяких снов и проснулась наконец от пения маленьких птичек во дворе и тихого плеска струй в фонтане.

Покончив с завтраком, я уселась с чашкой крепкого кофе и своим путеводителем, прислушиваясь к болтовне двух туристов-французов за соседним столиком. Тут на меня упала чья-то тень.

— Доброе утро. — Английский был с легким акцентом, который я не смогла определить сразу, но произношение напоминало американское. Я подняла глаза. Солнце высвечивало силуэт, лицо его мне было не разглядеть; а когда он отступил в сторону, лучи ударили мне прямо в глаза, и пришлось отвернуться.

— Что вы читаете?

Я положила развернутый путеводитель на стол.

— «Исход мавров, изгнанных из Испании, в Африку продолжался непрерывно весь шестнадцатый век до конца 1609 года, когда Филипп III решил окончательно изгнать всех мавров с испанской земли. Его последний эдикт, датированный январем 1610 года, носил всеобщий и обязательный характер и требовал, чтобы все мусульмане, перешли они в католицизм или нет и вне зависимости от того, когда это произошло, немедленно покинули страну. Это было решение, повлекшее за собой самые тяжелые последствия. Первые волны изгнанников, покинувших Испанию в предыдущее столетие, уже вызвали стремительное развитие пиратства в Средиземном море. Новые, еще более радикальные меры должны были резко увеличить опасность плавания в этих водах, поскольку привели к переселению в Сале огромного количества мавров, которые на протяжении почти двух последующих столетий являлись наиболее активной частью берберийских пиратов».

Пока я зачитывала этот абзац, он уселся на пустой стул рядом со мной, скрестив длинные ноги в полотняных брюках. Я чувствовала, что он внимательно слушает, и когда остановилась и подняла взгляд, он кивнул.

— Вполне разумное объяснение, хотя не хватает подробностей. Да и не совсем точное и полное.

Лицо у него было довольно суровое, все из сплошных острых углов и жестких морщин. Лет ему могло быть сколько угодно — между тридцатью и пятьюдесятью, точно определить было невозможно, потому что голова была обрита наголо, а взгляд выдавал весьма опытного и знающего человека. Длинный прямой нос и высокие скулы цвета темной меди создавали довольно зловещее впечатление, словно перед вами хищный зверь — поменьше льва, но более опасный, чем волк. Но тут мужчина улыбнулся, и первое впечатление тут же изменилось.

— Вы живете здесь? — спросила я.

— Можно и так сказать. Я прихожу сюда так часто, что это почти мой второй дом.

— Судя по вашим словам, вы хорошо знаете историю Марокко.

Он чуть наклонил голову:

— И так тоже можно сказать.

Острый взгляд его черных глаз подсказывал, что собеседник иронизирует. И я внезапно поняла причину.

— Ох, Господи! Извините меня! Вы, должно быть, Идрис. А я было приняла вас за туриста, занимающего комнату по соседству. Ну, понимаете, вы так небрежно заявились сюда, сели за столик, хорошо говорите по-английски… — Я почувствовала, как краска заливает мне лицо и шею, — худшее, что могло случиться. Я приняла своего гида за туриста, потому что он хорошо говорил по-английски и, стало быть, не мог оказаться марокканцем, — сущее святотатство и оскорбление по отношению к истинному мусульманину.

Он поклонился.

— Это мне следует извиниться, что я так грубо прервал ваш petit dejeuner62 и не представился. Так позвольте это исправить. — Он протянул мне через стол руку. Я взяла ее, и он мягко пожал мне ладонь. — Меня зовут Идрис аль-Харкури. Мархабан. — И положил ладонь на сердце, чуть расставив пальцы. — Добро пожаловать в Марокко.

Мы еще немного поболтали, потом он пересек двор и ушел в дом, а через некоторое время вернулся, неся кофейник со свежесваренным кофе и пепельницу.

— Вы не возражаете? Гнусная привычка, но у марокканцев она почти всеобщая. Мы все в итоге перемрем от рака легких, но обычно у нас это диабет, он первым собирает свой мрачный урожай.

— Продолжайте, — попросила я, отказавшись от предложенной сигареты. — Почему именно диабет?

— Вы когда-нибудь пробовали наше виски?

— Я думала, ислам запрещает алкогольные напитки, -

наивно заметила я.

Он улыбнулся:

— Мятный чай мы называем марокканским виски. Он помогает нам легче переносить это лишение.

— Милуда приготовила мне чай вчера вечером. И он был… — тут я немного одумалась, — довольно сладкий.

Он громко рассмеялся:

— Погодите, вот увидите, сколько сахара кладут в заварочный чайник. В другой раз вы к нему и не притронетесь. У француженок иногда случается приступ меланхолии, когда бедняжки вдруг осознают, что именно они столь радостно поглощали весь свой отпуск. Но для нас сахар не просто сладость; это символ гостеприимства, удачи и счастья. Новобрачной паре обычно дарят сахарную голову — это всегда входит в число свадебных подарков. Такая традиция. Наша экономика начиналась с сахара и соли — сахар везли с юга соль из Тагазы, это в Сахаре, на главном караванном пути из Тимбукту в Марокко. И все это вывозили через северные порты страны — Эссауиру, Сафи и Анфу, а также отсюда, из Рабата-Сале, — во все страны Европы; ваша английская королева Елизавета, которая разгромила испанцев, вела обширную торговлю с Марокко. И закупала здесь не только сахар, но и селитру для изготовления пороха, слоновую кость, серебро, золото, амбру, мед и воск. А взамен англичане везли нам пушки, чтоб воевать с испанцами.

Я подумала — как повезло, что моим гидом здесь будет Идрис. Несмотря на свой мрачный вид, он был настоящим кладезем всевозможной информации.

— Ну и что потом случилось? Почему все это разладилось? Почему пираты стали нападать на английские берега, если у нас был общий враг — Испания?

— Враг моего врага — мой друг. Вы это хотели сказать?

Я кивнула.

— Старинная арабская поговорка… — Он помолчал. — Вы интересуетесь корсарами из Сале, да? А почему, можно спросить? Даже в нашей стране об этом мало говорят.

— Так, семейная легенда… — уклончиво ответила я. — Один из моих предков был увезен берберийскими пиратами и продан на невольничьем рынке. Так мне, во всяком случае, говорили.

— Это были корсары, — поправил Идрис. — Не пираты.

— А разве есть разница?

— Пираты — это свободные разбойники, они нападали на суда сами по себе, для собственной выгоды. А корсары привозили свою добычу домой и делили полученные доходы между членами команды, владельцами корабля и общиной. Это было очень хорошо организованное дело, понимаете. Корсары из Сале действовали, имея каперское свидетельство от имени государства, и их называли аль-гузат, это титул, которым когда-то именовали воинов, сражавшихся рядом с пророком Мохаммедом. Их восхваляли как воинов за веру, ведущих священную войну на море против неверных.

Я нахмурилась:

— Но они ведь торговали с этими «неверными»? Тут, мне кажется, налицо явное лицемерие.

Он пожал плечами:

— Оглянитесь вокруг. Старайтесь читать между строк то, что написано в ваших газетах, попробуйте понять подноготную того, что вам вещают с экрана телевизора. Разве сегодня что-то изменилось? Европа и Америка десятилетиями продавали оружие — и официально, и на черном рынке — тем самым людям, на которых нынче налепили ярлык «террористов». Война и бизнес всегда шагали рука об руку — это называется реальная политика. Ничего на этом свете не меняется, такова уж человеческая природа.

— Значит, история повторяется, вновь и вновь описывая ту же самую мерзкую петлю вокруг жадности, коррупции и преданных идеалов?

— Идемте, — вдруг предложил он, вставая из-за стола. — Позвольте мне показать вам то, ради чего вы сюда приехали. А политику давайте оставим пока в покое, обсудим все за ужином.

За ужином? Это прозвучало несколько бесцеремонно. Я бросила на гида недовольный взгляд, но он уже собирал со стола кофейник и чашки, делая это легко и непринужденно, что предполагало наличие большого опыта в ведении домашнего хозяйства. А ведь у него на руке не было обручального кольца; впрочем, возможно, у мусульманских мужчин нет такой традиции, хотя он, несомненно, должен быть женат и иметь целый выводок детишек. И жена у него наверняка не одна. Интересно, полигамия у них узаконена? Тут я осознала, как мало знаю о мужчинах-мусульманах.

Мы выбрались на улицу, и солнце ударило меня, как молотом по голове. Я тут же укрылась под широкополой соломенной шляпой и за солнечными очками.

— Сейчас мы в старой медине, — сообщил Идрис, когда мы пошли по переулку. — Это самая старая часть города. Поселение здесь существовало еще во времена Карфагена и Древнего Рима. И ничего тут не менялось в течение сотен лет — мы народ консервативный и любим традиции.

В конце улицы виднелось множество женщин в одеяниях, закрывавших их с головы до пят, в тюрбанах и шарфах на голове, они несли с рынка полные провизии корзины, обменивались сплетнями, хлопали в ладоши и звонко смеялись. Их взгляды скользили по мне и Идрису, когда мы проходили мимо, но треск длинных тирад не прерывался ни на миг. Мы свернули за угол, прошли еще по одному переулку бесконечного лабиринта и внезапно оказались на площади, по которой в шесть рядов летел транспорт, ревя, гудя и рявкая клаксонами. Напротив возвышались высокие зубчатые стены из красного кирпича, изъеденные вековой эрозией и через равные интервалы прорезанные бойницами, амбразурами и арочными проходами.

— Ух ты! Такое ощущение, что тут был сильный бой!

— Это Касба Уайя, ее начал строить еще султан Абдаль-Мумин из династии Альмохадов63, в двенадцатом веке, для защиты от нападений с моря. Его сын, Якуб аль-Мансур, продолжил строительство, возвел мощные укрепления вокруг существовавшего здесь монастыря — отсюда и название города, Рабат, что означает «укрепленный монастырь». Именно отсюда в раннем Средневековье дервиши-воины отправились на священную войну в Испанию, а позднее, в семнадцатом веке, город превратился в базу своего рода корсарской республики, которая вела священную войну против христиан.

— Вы рассказываете, как мой школьный учитель истории. Мы все его уроки только тем и занимались, что составляли бесконечные списки разных исторических дат, и никто из нас так ничему и не научился.

— Я приложу все силы, чтобы приправить эти сухие факты цветистыми подробностями. — В голосе Идриса некоторое высокомерное пренебрежение слилось с обидой.

Я не знала, как извиниться, так что позволила ему взять меня под локоть и перевести через смертельно опасный поток машин в тень огромных стен.

Когда мы прошли сквозь арочные ворота внутрь, ко мне тут же бросился какой-то юноша:

— Vous voulez une guide, madame? Moins cher64

Идрис рявкнул на него, выпустив целую очередь гневных выражений, и юноша тут же исчез.

— Мне кажется, он ничего плохого не хотел, — заметила я, пораженная его яростью.

— Неквалифицированные и нелицензированные гиды только портят впечатление от Марокко, — ответил Идрис. — Надоедают туристам, а некоторые пристают к одиноким женщинам.

— Все, что мне было нужно, — это гид, а вовсе не сторожевой пес, — улыбнулась я.

Он смерил меня ледяным взглядом:

— Собаки — грязные животные, Коран их не одобряет. Я бы предпочел, чтобы вы меня так не называли.

Я открыла было рот, чтобы объяснить, что вовсе не собиралась его оскорблять, но тут же осознала, что скорее всего лишь еще больше углублю разделяющую нас культурную пропасть, и промолчала. После этого мы некоторое время шагали в тишине, пока не свернули за угол. Прошли между высокими стенами из грубо отесанного камня и вышли в центральный сад, великолепный и тщательно ухоженный. Отдельные участки, ограниченные пересекающимися тенистыми аллеями, предназначались одни для лекарственных растений, другие для олеандров, для цветов и банановых деревьев, и все они росли и цвели здесь во множестве. Некоторые площадки были огорожены деревянными решетками, по которым карабкались вверх ползучие растения, сквозь листья которых едва пробивались лучи палящего солнца.

В зеленой листве яркими пятнами выделялись апельсины, немного в стороне тянулись каменные аркады, в тенистых альковах которых сидели люди — читали или глазели по сторонам, вбирая в себя окружающую красоту.

— Великолепно! — выдохнула я. — Прямо Альгамбра65 в миниатюре.

— Это называется Андалусийский сад, вообще-то его разбили французы в колониальную эпоху и действительно в подражание Альгамбре.

— Ах вот как…

— Но дворец позади него, в котором теперь музей, был построен в семнадцатом веке султаном Маулай Исмаилом. Вполне возможно, этот ваш предок видел его — у султана было много рабов-европейцев. Когда его захватили в плен?

— Это случилось летом 1625 года. — Интуиция подсказала мне, что лучше не упоминать о книге по рукоделию.

Идрис чуть приподнял бровь:

— Раньше, чем я мог бы подумать. Корсарскую республику создали не раньше 1626 года, а ее расцвет приходится на вторую половину столетия.

— Что ж… — Меня снова одолели сомнения. — Может быть, эта легенда — просто легенда. Или кто-то даты перепутал.

— У меня есть друг в университете, можно спросить у него, если вы серьезно этим интересуетесь.

Я нервно рассмеялась:

— Просто любопытство, не более.

Он бросил на меня недоверчивый взгляд:

— Вы приехали в такую даль, совершенно одна — неужели только из любопытства?

Мы свернули с главной дорожки на узкую аллею, которая вилась, поднимаясь по склону между высокими домами и огороженными стенами садами, потом круто свернули вбок и наткнулись на группу детишек, столпившихся вокруг чего-то, что в солнечных лучах отсвечивало ярко-желтым, как золото. Я наклонилась, чтобы разглядеть, что так их заворожило. Дети расступились, давая мне дорогу, и все широко мне заулыбались. В центре их круга кишел целый выводок недельных цыплят, птички неуклюже топтались, напоминая рассыпанный поп-корн, и клевали зернышки, что им бросали дети.

Идрис присел рядом со мной. Что-то сказал одному из мальчиков, который тут же зашелся смехом, распахнув щербатый рот, и что-то затараторил в ответ. Потом без всяких церемоний ухватил меня за руку, перевернул ее ладонью вверх и вложил одного из цыплят. Птенчик неуверенно стоял на моей ладони, перебирая тоненькими лапками, он почти ничего не весил, а желтый пух прямо-таки светился на солнце, как одуванчик. Я чувствовала, как быстро бьется его сердечко — как контрапункт моему собственному. Потом Идрис положил мне руку на плечо, и ощущение было такое, словно кто-то прикоснулся ко мне обнаженным электрическим проводом под током.

— Абдуллатиф говорит, что вы можете взять его себе. — Ребенок смотрел на меня совершенно серьезно.

Я приоткрыла рот от изумления. Идрис улыбнулся, видя мое замешательство. Потом согнал цыпленка с моей ладони, шикнув на него, и тот спрыгнул обратно на мостовую и смешался с остальными. А Идрис сунул руку в карман, достал пару монет и дал их мальчику, погладив его по коротко остриженной голове:

— Танмирт, Абдуллатиф. Бес’салама.

Это маленькое происшествие изменило все настроение утра, словно дальнейшие события брали свое начало именно в том, как это было мило и вроде бы даже волшебно.

Я перестала о чем-либо беспокоиться, волноваться насчет книжки Кэтрин, насчет ее аутентичности, забыла про Майкла и отдалась во власть Марокко — растворилась в его жарком тепле, щедрости, экзотике и его острой на вкус, рассыпанной повсюду истории.

В любом случае было бы весьма сложно не радоваться, не наслаждаться этим днем, потому что касба открывала перед нами одно чудо за другим: лабиринты узеньких извивающихся улочек с домами, грубо обляпанными штукатуркой и выкрашенными в синий цвет или беленными известью, с окнами, украшенными изящными коваными решетками, с их дверями, створки которых выбелены временем до серебристого оттенка. Целые каскады бугенвиллей и жасмина, роскошные кусты цветущих роз.

Наконец мы подошли к очень красивой мечети с высоким минаретом, и здесь Идрис остановился.

— Это Джума аль-Атик, построена в двенадцатом веке султаном Абд-аль-Мумином. Мне бы не хотелось надоедать вам датами и сухими фактами, но стоит упомянуть, что это самая старая мечеть в Рабате.

Он поднял взгляд вверх, жесткие черты лица немного смягчились на солнечном свете, а черные глаза стали бархатисто-каштановыми.

— Мы можем войти внутрь? — Очарованная изяществом внешнего вида мечети, я горела любопытством увидеть интерьер.

Идрис уставился на меня сверху вниз:

— Конечно же, нет.

— Почему? — поддразнила его я. — Потому что я женщина?

— Потому что вы не мусульманка.

— О! — Я усмехнулась, но смешно мне не было. — Неверная!

— Совершенно верно.

— Очаровательно!

— Ладно, идемте. — Он взял меня за руку. — Я сейчас покажу вам место, куда мои предки сгоняли ваших неверных предков.

— Вообще-то, — заметила я, следуя за ним по лабиринту узких улочек, — думаю, вам следует знать, что христиане тоже называли мусульман неверными.

У него хватило ума улыбнуться.

Наверху, в самой высокой точке касбы, возвышалась огромная платформа, гигантская орудийная огневая позиция, откуда открывался поражающий воображение вид на океан и сверкающий белым город на противоположной стороне широкого водного пространства.

— Эту реку зовут Бу-Регрег — Отец Отражений, — сообщил Идрис, присаживаясь на стену. — Красивое название, не правда ли? Не знаю, кто ее так назвал, но люди здесь живут с незапамятных времен. Сперва тут возникли три города-государства. Вон там, за рекой, — Сла эль-Бали, Старый Сале, порт, который снабжал всем необходимым богатое королевство Фес. В семнадцатом веке он превратился в центр работорговли всего региона и стал также прибежищем радикального ислама. А вон там, — и он показал в противоположную сторону, позади нас, — лежит Рабат, где в конечном итоге поселились самые богатые еврейские и мавританские купцы. Там, где мы стоим, располагается Сла эль-Джадид, Новый Сале. Когда Филипп Испанский в начале семнадцатого века изгнал мавров из Андалусии, многие вернулись сюда и занялись восстановлением старого города, который раньше был покинут. Их приняли с распростертыми объятиями — они привезли с собой много денег и роскошных вещей; а кроме богатства, неутолимую ненависть к христианам, которые их так жестоко преследовали. Правитель здешних мест, султан Маулай Зидан, выделил им средства для восстановления укреплений и поставил гарнизон, чтобы сторожить крепость, которую потом назвали Касба Андалус.

Для начала они отблагодарили его тем, что начали выплачивать в казну солидные сборы со всех товаров и грузов, что проходили через их руки, но очень скоро вообще перестали платить султану какие-либо налоги. Им уже не нужна была его помощь и защита. Сале расположен весьма стратегически выгодно: Гибралтарский пролив рядом. Через него проходят все грузы, как сквозь бутылочное горлышко. И корсарам оставалось только нападать на проходящие корабли, едва те выходили из пролива; а затем, поскольку их корабли были быстрее, а берега они знали гораздо лучше, чем любые преследователи, пираты стремительно, на полной скорости уходили в свой родной порт. Видите, как вон там бурлит вода?

Я посмотрела в направлении, которое он указывал пальцем, и увидела, как в устье реки поднимается волна прибоя. Кивнула:

— Да, вижу.

— Там под водой скрывается песчаная коса. Над ней может пройти только небольшое судно с неглубокой осадкой, а если корабль не остановила эта преграда, то он застрянет в узких протоках выше по течению. Только хороший лоцман может провести по ним судно. Морское дно там буквально завалено обломками иностранных кораблей.

— А почему они начали заниматься похищением людей?

— Да потому, что вскоре поняли, что могут отлично заработать, захватывая в плен команды кораблей и продавая их потом на невольничьих рынках. Кроме того, тем, кто водил по Средиземному морю галеры, постоянно требовались невольники-гребцы, чтобы гоняться за богатыми купеческими кораблями.

— А женщин-то зачем?

— А как вы сами думаете? Да для того же самого, для чего женщин всегда крали и захватывали…

Я покраснела. Бедная Кэтрин!

— Знаете, а я уже проголодалась. — Я поспешила сменить тему разговора и поднялась со стены. — Где мы можем перекусить?

Идрис на мгновение задумался, его лоб между бровями пересекла глубокая вертикальная морщина.

— Вы рыбу любите?

— Конечно.

— Тогда у меня есть отличная идея.

Мы проследовали вниз по правому берегу реки, к самой воде, где было пришвартовано множество ярко-синих судов с высокими носами, а некоторые вытащены на песок. На небольшом, грубо сколоченном пирсе выстраивались в очередь люди, готовясь погрузиться на одно из таких суденышек. Идрис дал паромщику пару монет, помог мне перешагнуть через фальшборт и присоединился ко мне. Паромщик — темнокожий, с ухоженной бородой, глазевший на меня с едва скрываемой ненавистью, — вывел свою посудину на речной фарватер и погнал к Старому Сале. И тут мне открылся совершенно другой мир.

Мужчины в джеллабах, с закрытыми капюшонами лицами; женщины в чадрах и в полном мусульманском облачении с непременным покрывалом — никаб, — закрывающим все, кроме глаз; и ни единого европейца поблизости. Поняв ситуацию сразу же, едва мы ступили на левый берег, я закрутила волосы в узел и упрятала их под шляпу. Мы шли мимо сплошных прилавков, с которых продавался сегодняшний улов. За прилавками сидели на табуретах мужчины, разделывая и потроша рыбу, беспрестанно атакуемые сворами орущих чаек, их рубахи были измазаны кровью и облеплены чешуей. Я осторожно ступала между лужами и смердящими кучками рыбьих внутренностей, с ужасом думая о предстоящем ленче, но Идрис уверенно вел меня под руку. И в конце концов вывел к открытому кафе прямо на берегу. Там мы и поели — прямо как настоящие морские короли — свежайшей рыбы, какой я в жизни не пробовала, политой лимонным соком, да еще с только что испеченным хлебом с маслом.

В конце трапезы, облизывая перепачканные пальцы, я сосчитала рыбьи костяки, оставшиеся на листе бумаги передо мной. Пятнадцать. Я отказывалась верить собственным глазам. Я съела пятнадцать рыбин, и не таких уж маленьких! У Идриса, однако, куча костей была значительно больше, чем у меня, и он все еще продолжал поглощать рыбку за рыбкой, сосредоточенно, полностью погрузившись в этот процесс и с явным намерением не упустить ни кусочка. Он ел так, словно перед этим неделю голодал, как человек, который не знает, когда окажется за столом в следующий раз.

— Ну, — я постаралась произнести это небрежно, — а теперь расскажите мне о своей семье.

— И что бы вы хотели узнать?

— У вас есть братья, сестры, кто ваши родители… родственники по жене…

— Родственники по жене?

Бог ты мой, какие условности!

— Вы женаты?

— Нет. — Идрис помотай головой.

— И никогда не были?

— Никогда.

Он не слишком охотно отвечал на мои вопросы.

— А почему? — продолжала наседать я. Он отложил в сторону очередную рыбку.

— Ну, потому что… случая не представилось. — Возникла пауза, пока я думала, что еще спросить, потом мой гид сам прервал молчание:

— А вы?

— О нет. По той же причине. — Я почувствовала, как у меня сжались губы, словно удерживая внутри малоприятную правду, надежно запрятанную за решеткой из зубов.

У него взлетели вверх брови:

— Удивительно. — Его темные глаза смотрели на меня так же безжалостно-пристально, как он глядел на разделываемую рыбку.

— У нас есть поговорка: женщина без мужа подобна птице без гнезда.

В этот момент рядом появилась официантка. Я сделала ей отчаянный знак, но заговорила она с Идрисом. Тот стал рыться в кармане, но я уже выложила на стол банкноту в двести дирхемов:

— Я заплачу.

Я видела, как взгляд официантки перемещается с меня на него и обратно, и вполне могла себе представить, что именно думает девушка, но в данный момент мечтала только об одном — выбраться на воздух и переменить тему беседы, вернув ее в безопасное русло давней истории.

Совершенно средневековая толчея на берегу внезапно уступила место современным зданиям, широким улицам с виллами во французском колониальном стиле, как только позади остались охряного цвета стены старого города.

В медину мы прошли через ворота Баб Бу-Хаджа, а потом вышли на широкую площадь с великолепными садами. Идрис провел меня через нее, и мы свернули на боковую улицу, где дома почти касались друг друга. В углублениях стен размещались крошечные лавки и магазинчики, в них продавались разные скобяные изделия, ювелирные, бакалейные товары, мобильные телефоны, детали компьютеров; это создавало совершенно дикое впечатление — видеть детали современного мира в абсолютно средневековом антураже. Воздух уже начали наполнять разнообразные ароматы рыбы, специй, жарящейся пищи и других запахов, природу которых было не определить. Мы свернули в переулок и оказались в густой тени. Подняв глаза, я обнаружила, что переулок весь закрыт сверху грубой камышовой крышей. А за следующим поворотом мы оказались в самом сердце сука, обычного местного рынка. Он очень походил на муравейник: движущаяся людская масса, шум, музыка, крики, смех, шипящее на сковородах масло — и все это заключенное в тесный лабиринт проходов-туннелей.

Я не знала, на что смотреть в первую очередь: все органы чувств словно отказали от мгновенной перегрузки. Впечатления и виды наваливались на меня, пока мы прокладывали извилистый путь сквозь толпу покупателей посреди потрясающего разнообразия товаров — изящных кожаных изделий, туфель и шлепанцев, сияющих цветами драгоценных камней, одежды, изделий из меди и бронзы, огромных куч фруктов, оливок и свечей, гирлянд сушеных фиг и абрикосов… Специи были выложены рядами в виде правильных конусов, потрясая взгляд своим разноцветьем, острыми и соблазнительными запахами, — ярко-красный толченый острый перец чили и паприка, темно-коричневые корица и мускатный орех, более светлые тмин и имбирь, желто-охряная куркума, звездочки анисового семени, зернышки гвоздики. Потом запахи стали зловонными… Мы уже шли между прилавками, заваленными мясом, где продавали такое, что я глазам своим не могла поверить: коровьи ноги, уши, рыла; козлиные головы, бараньи головы, пронизанные венами белесые яйца, горы требухи.

— Фу! — Я зажала себе нос.

Идрис рассмеялся:

— Я и забыл про ваше тонкое западное обоняние. Вот что, идемте-ка вон туда.

Мы наблюдали еще множество экзотических сценок; прошли мимо женщины, окруженной гусями, утками и кроликами, — вокруг нее собралось множество людей, выбиравших себе блюдо на ужин. Я обратила внимание на связки высушенных змеиных кож, свисавших со стропил, клетку с обезьянами и какими-то странными рептилиями с распухшими глазницами и меленькими когтистыми лапками, похожими на ладони. Мы прошли мимо них очень быстро и уже успели отойти на некоторое расстояние, прежде чем я сообразила, что это могло быть.

— Это ведь были хамелеоны в тех клетках на углу?

— Да, надо думать, они. Некоторые используют их против дурного глаза.

— Что значит «используют»? Как именно «используют»?

— Если у вас возникла какая-то конкретная проблема, вы можете бросить хамелеона в огонь. Если ящерица взорвется, ваша проблема исчезнет. Но если он просто развалится, вроде как расплавится, — тут Идрис пожал плечами, — тогда ваша проблема останется при вас.

— Вы шутите!

— Мы, марокканцы, народ очень суеверный.

— Англичане тоже, но не думаю, чтобы мы стали швырять живое существо в огонь только лишь из одного суеверия.

— Не стали бы? А как насчет ведьм, которых вы жгли на кострах? Насколько я знаю, ваша королева Елизавета жгла даже кошек на церемонии своей коронации.

— Ничего подобного! — Мысль о том, что эта разумная, рационалистичная и довольно меланхоличная королева занималась подобными варварскими штучками, заставила меня расхохотаться.

— Первая королева Елизавета. Она сжигала их, чтоб доказать, что колдовство изгнано из ее королевства!

Я удивленно подняла брови:

— Да вы просто кладезь удивительной информации!

Мы снова свернули за угол и вышли на рыночную площадь. В центре ее какой-то старик взвешивал связки овечьей шерсти на гигантских бронзовых весах коромыслом.

— Здесь шерстяной рынок, — пояснил Идрис. — Сук аль-Гезель. В семнадцатом веке это было одно из мест, где проходили аукционы невольников и продавали рабов-христиан.

Я стояла и смотрела на старика с бронзовыми весами. Со своей развевающейся белой бородой, в длинной джеллабе кремового цвета, этот продавец шерсти выглядел так, что вполне мог бы слиться с той самой толпой, смотревшей, как корсары распродают своих пленников с аукциона.

Страшно вообразить себе, что могли эти люди из Корнуолла, с полуострова Пенуит, которые никогда не выезжали дальше реки Фал, не говоря уж о реке Тамар, подумать об этой ужасно чуждой им земле. Увиденное продолжало поражать меня, даже шокировать, но я-то успела побывать в добром десятке зарубежных стран, а по телевизору видела сотни других. Мои соотечественники в XVII веке и так уже были страшно травмированы тем, что их захватили в плен, похитили, увезли из родных мест, а потом еще измучены тяготами морского перехода, так что по этим чужим улицам, видимо, шагали в состоянии транса, как в психоделическом сне.

Прикосновение руки Идриса к плечу вернуло меня в настоящее.

— Давайте я вам кое-что еще покажу, — предложил гид. — Думаю, это вам понравится.

Он повел меня вдоль городской стены, пока мы не достигли монументальных ворот, возвышающихся футов на двадцать или даже больше. Несмотря на гигантские размеры и массивную каменную кладку, я была поражена красотой этого сооружения, потому что арка этих ворот, казалось, устремлялась в небесную высь и парила в воздухе, словно поддерживаемая невидимой внутренней силой, создающей ей опору между двумя башнями по обеим ее сторонам и изящными ажурными узорами и надписями совершенно мистического, переплетающегося рисунка.

— Баб Мирза, — сказал Идрис, когда мы остановились и начали рассматривать ворота. — Здесь Малая гавань. В семнадцатом веке, когда река еще не заилилась и не изменила русло, корсары обычно заплывали прямо в укрепленное сердце города через эти ворота. Именно через Баб Мирза сюда привезли и вашего Робинзона Крузо. «Наш корабль, плывший от Канарских островов к побережью Африки, был внезапно атакован турецкими пиратами из Сале», — вдруг процитировал он.

Я в изумлении уставилась на Идриса.

— Я два года учился в аспирантуре на отделении английской литературы. Один из наших профессоров, англичанин, был большим поклонником Дефо. И я прочел все его произведения — «Молл Флендерс», «Роксана», «Летопись чумного года»…

Интересно, какого черта этот человек, принадлежащий к мусульманской культуре, взялся за Дефо и что он вообще мог подумать о такой буйной, неугомонной и развратной сорвиголове, как Молл Флендерс? Этого я не могла себе представить.

— А вы больше начитаны, чем я, — призналась я, смеясь, но в некотором смущении, потому что начала подозревать, что дело обстоит именно так. — Скажите-ка, откуда у вас американский акцент?

Он невольно прикрыл рот рукой:

— Правда? — Ответ он обдумывал чересчур долго. — Мой преподаватель был американец.

— Он, видимо, оказал на вас значительное влияние.

— Это была она. — Гид отвернулся и зашагал по улице в город так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы его нагнать.

— Так, Идрис, а чем вы вообще занимаетесь, когда не сопровождаете туристов по городу и не показываете им местные достопримечательности? Вы теперь сами преподаете в университете?

— Я вожу такси.

— О! — Я не знала, что на это сказать. Дом его кузины выглядел весьма богато, сам он явно был хорошо образован, и хотя я не сомневалась в том, что работа в такси — нормальное и уважаемое занятие, это было вовсе не то, чего я ожидала.

— А вы?

Я рассмеялась:

— Хороший вопрос. Я в настоящее время вообще нигде не работаю и ничем не занимаюсь.

— Стало быть, вы не замужем, безработная и у вас нет детей, так?

— Да, детей нет.

— Значит, Джулия Лавэт, если вы исчезнете где-то на задворках задрипанного марокканского города, никто вас и не хватится? — Идрис обернулся и внимательно на меня посмотрел, а поскольку солнце светило ему в спину, я могла видеть лишь, как блестят его глаза.

Он наступил мне на любимую мозоль. А ведь действительно, кто меня мог бы хватиться? Несколько друзей, наверное. Майкл, но только потому, что хочет заполучить обратно книжку. Элисон, несомненно…

Я уставилась на него, внезапно испугавшись:

— Я хочу к себе в номер. Что-то я совсем устала…

Он немного удивился.

— Конечно-конечно. Идемте.

Был ранний вечер, когда мы добрались до риада, и я и в самом деле сильно вымоталась. Ноги болели, спина болела, голова была забита видами и впечатлениями. Весь путь обратно из Старого Сале в медину Рабата я лелеяла мысль о предстоящем долгом отмокании в душистой ванне.

Но когда мы переступили через порог, нас перехватила Наима Рашиди. Она что-то очень быстро сказала своему кузену на их языке, и это явно потрясло Идриса; потом она повернулась ко мне:

— Вас разыскивает муж. Он заходил сюда.

— Мой… муж?!

— Да. Я ему сказала, что вы отправились с гидом на экскурсию по городу и не вернетесь до вечера, а он сказал, что пока погуляет и зайдет попозже.

Я почувствовала, что глаза у меня стали круглыми как плошки.

— Ага… спасибо. А как… как он выглядел?

Она нахмурилась:

— Как? Он был усталый и несколько раздраженный, но очень вежливый.

— Да нет, я хочу сказать… вы уверены, что это был мой… муж? Вы можете его описать? Может, это какая-то ошибка?

— Ну, лет пятидесяти, среднего возраста. Выше вас ростом, но не такой высокий, как Идрис, темные волосы и — как это называется? — лысый, вот здесь. — И она коснулась лба. — Темные глаза, не очень крупный, немного растолстевший вот тут. — И она указала на свой живот.

Наима Рашиди была женщиной весьма наблюдательной, хотя я сомневаюсь, что Майклу понравилось бы ее описание его внешности, особенно оценка его возраста и зоркое выявление начального этапа превращения его головы в выработавшее свой срок запасное колесо. У меня опять началось легкое головокружение, появились и признаки тошноты. Я глубоко вдохнула.

— Он не сказал, когда вернется? — Я отлично чувствовала у себя на спине недовольный взгляд Идриса, а также возникшее в воздухе напряжение.

Наима покачала головой:

— Нет, но он сказал, что оставил записку — в вашей комнате.

— В моей!..

— Извините, разве не следовало его туда пускать?

— Нет-нет, все в порядке. — Я провела ладонью по лицу. — Спасибо. — Я повернулась, уже опасаясь реакции Идриса, но лицо моего гида хранило непроницаемое выражение. — И вам спасибо, Идрис. Мы так славно провели день! — После чего опрометью бросилась прочь.

Моя комната выглядела так, словно в нее угодила бомба. Майкл постарался убрать следы своего пребывания в моей лондонской квартире, но здесь даже пальцем не пошевелил, чтобы скрыть следы обыска. Постельное белье валялось, свернутое комом, на полу, мой чемодан стоял открытый посреди комнаты. Дверцы шкафа были распахнуты, мои вещи раскиданы. Даже туалетные принадлежности в ванной разбросаны в полном беспорядке, а полотенца свалены кучей на бортике ванны.

Я прижала сумку к груди. А ведь я собиралась оставить «Гордость рукодельницы» в риаде, когда уходила нынче утром, но почему-то не смогла заставить себя с ней расстаться. Может быть, сработало какое-то шестое чувство; может, сама Кэтрин как бы направляла мои действия.

Поверх безобразия, оставленного на постели, лежал конверт. Весьма символично, подумала я с отчаянно бьющимся сердцем.

Знакомым корявым почерком Майкла было нацарапано мое имя — значит, я не ошиблась. Он последовал за мной в Марокко, выследил меня, выяснил, где я остановилась. Вся дрожа, я вскрыла конверт. Внутри оказалось несколько листков бумаги, все были завернуты в один. На верхнем было написано:


Мне необходимо с тобой поговорить.

Вернусь в 6.

М.

Второй листок был фотокопией очень старого на вид письма. Я начала его разглядывать и вот что прочла:


Сэру Артуру Харрису от его слуги Роберта Болито, написано в 15 день октября 1625 года.

Сэр, я пишу эта письмо в канторе гг. Хардвика и Бакла, владельцыв «Туркиш компани», Чипсайд, Лондон…


Мне вдруг стало душно. Сердце стучало быстрым стаккато. Я сложила письмо и записку вместе и засунула между последних страниц книжки Кэтрин, которую, в свою очередь, запихнула в сумочку. После чего в приступе жуткой паники рассовала свои вещи в чемодан и сумку и вытащила их во двор. Несмотря на усталость, несмотря на красоту и все прелести риада, больше здесь оставаться я не могла.

— Убегаете? — Идрис сидел за столом, в руке сигарета, дым от которой спиралью поднимался вверх, в заросли роз над его головой. Темные глаза смотрели на меня с любопытством. — Я вот подумал, что вам может потребоваться помощь…

— Помощь?

— Ну, вы говорили, что никогда не были замужем, а тут вдруг является какой — то «муж», и вы сразу становитесь бледнее луны. Вот я и подумал, что могу предложить вам свои услуги. — Он осмотрел мой багаж. — Хотя бы в роли носильщика.

— Мне нужно куда-нибудь уйти… Одну ночь как-то перебиться, — торопливо сказала я, и лишь только успела это выговорить, как поняла, что именно это и нужно: укрыться где-нибудь, спрятаться от Майкла. — Вы можете порекомендовать приличный отель? Мне страшно неудобно так подводить Наиму, и я, конечно, заплачу ей все, что должна, но здесь я оставаться не могу.

Идрис притушил наполовину выкуренную сигарету.

— Вот что, давайте-ка ваш чемодан и сумку. Я поговорю с Наимой, не беспокойтесь.

Через несколько минут я обнаружила, что сижу на заднем сиденье маленького синего «пежо» со знаком такси на крыше. С зеркала заднего вида свисали амулеты и какие-то оккультные знаки, болтаясь на ходу под аккомпанемент древней, разболтанной подвески, жалобно скрипевшей под тяжестью моего багажа.

— Куда мы едем? — Я была одна-одинешенька, и я была в Африке. И теперь, когда я уехала из риада, никто уже не знает, где меня искать; никто не хватится, даже если исчезну. Можно ли доверять Идрису? Я припомнила, в какой нервный шок он меня вверг совсем недавно, и ощутила, как сомнения разъедают душу и желудок, надоедливые и настырные, как больная крыса.

— Я везу вас к себе домой, — сообщил Идрис, не оборачиваясь.

От этого я вовсе не почувствовала себя лучше.


ГЛАВА 22

Роберт


Сэру Артуру Харрису от его слуги Роберта Болито, написано в 15 день октября 1625 года.

Сэр, я пишу эта письмо в канторе гг. Хардвика и Бакла, владельцыв «Туркши компани», Чипсайд, Лондон, чтоб сообщить о моих передвижениях. Я позволил себе самому принять сирьезное ришение, такое, которое Вы вряд ли одобрите и благаславите…


Слухи о судьбе тех, кто пропал в то ужасное июльское утро из церкви в Пензансе, разнеслись по западным районам Корнуолла, словно летучие мыши, изгнанные с колокольни. Одни обвиняли во всем дьявола, другие видели в этом промысел Божий, повторяя тирады безумной Энн Бэдкок. Эндрю Томас робко признался, что видел корабли каких-то мародеров или грабителей, входившие в гавань Пензанса, в то время, когда должен был сидеть в церкви, но не пошел туда, а остался дома с больной головой после вчерашней попойки в «Дельфине», где рн точно перебрал эля. В тот момент он решил, что это именно эль продолжает туманить ему башку, но когда поднялся шум и крик, то понял, что и впрямь видит банду налетчиков, темнокожих, в тюрбанах, размахивающих саблями.

Они налетели на город и вскоре убрались прочь, уводя с собой большое количество его сограждан, взятых в плен, включая мэра и олдермена. И это вовсе не алкогольный бред, а истинная правда. Три корабля, сообщил он городскому совету, плача, дрожа и заламывая руки. Одна великолепная каравелла и два иностранных на вид корабля с латинскими парусами и беспалубные. Он опознал в них шебеки, хотя прошло уже немало времени с тех пор, как сам бороздил воды Средиземного моря, где в последний раз видел подобные суда. Но именно последняя подробность, а также его описание экипажей дали возможность предположить, кто такие были эти разбойники. Скорее всего пираты из Берберии, известные своей смелостью и жестокостью, с какой они обращались со своими пленниками, которых, наиболее вероятно, повезли теперь в Алжир или Тунис, а может, и еще дальше, ко двору их владыки, Великого Турка, — в Константинополь.

Когда Робу сообщили о прибытии письма от Кэт, он стоял во дворе фермы в Кенджи и разглядывал упряжь, которую вертел в руках, гадая при этом, зачем он вообще вытащил ее из конюшни и для чего она ему понадобилась. Джордж Парсонс нашел его там в необычно задумчивом состоянии (необычном, потому что все знали Роберта Болито как человека практичного и деятельного, который к любой работе подходит со вниманием и прилежанием и всегда действует быстро и с готовностью). Джорджу пришлось три раза его окликнуть по имени, прежде чем Роберт отозвался. С самого дня набега Роб, к собственному удивлению, пребывал именно в таком состоянии: погруженный в задумчивость. Думать он мог только о Кэт, о том, жива ли она. Он существовал в каком-то заторможенном состоянии, не замечая течения дней и надеясь на одно: выяснить, куда ее могли увезти, и тогда уже решить, какие следует предпринять действия. Роберт был не из тех, кто склонен к самоанализу, так что сообщение о похищении Кэт само по себе стало для него страшным шоком.

Он обнаружил, что теперь приходит в возбуждение от любой, самой обычной работы, требующей лишь привычного автоматизма движений, что его мысли все время улетают куда-то вдаль, что он то и дело застревает на середине фразы, будучи не в состоянии договорить до конца; он просыпался посреди ночи, не в силах сразу понять, кто он такой и где находится. Молодого человека донимали ночные кошмары, одно время он даже решил, что его преследует какой-то злобный дух. Но потом осознал, что его грызет чувство собственной вины. Начали появляться совсем дикие мысли: что эти разбойники должны были захватить его, а не Кэт. Ему следовало тогда остаться с ней в церкви, защитить ее от этих варваров, а не уезжать в Гал вал из-за какой-то несчастной размолвки. Неужели он и впрямь такой нерешительный? Не сумел даже убедить ее принять от него кольцо в подарок, а теперь очень сильно об этом сожалел, словно оно могло бы как-то защитить Кэтрин, выделить среди других, как уже принадлежащую ему, и даже — чудесным образом — вернуть ее назад.

— Роб! Роб! Роберт Болито! Тебя хозяин зовет! Он в гостиной!

Парень медленно поднял голову, словно выныривая из глубин задумчивости.

— Извини, Джордж, что ты сказал?

— Там письмо пришло от Кэтрин!

Письмо? Как такое может быть? Письма — цивилизованный способ связи, осуществляемый образованными людьми и деловым народом, они вовсе не приходят от этих убогих иноземных пиратов, плавающих на своих кораблях бог знает в каких дальних водах!

Но даже снедаемый подобными мыслями, Роберт обнаружил, что ноги сами приняли за него решение.

Артур Харрис сидел за столом в гостином зале, держа в руках оборванный листок бумаги. Именно качество бумаги этого послания поразило Роберта прежде всего, потому что оно сразу показалось ему настоящим и преодолевшим очень долгий путь. Бумага была толще привычной и более желтая, чем та, которой обычно пользовались в Кенджи.

— Это письмо пришло какими-то очень странными, извилистыми путями. Оно от Кэтрин. Во всяком случае, так кажется на первый взгляд. Это ее почерк?

Он показал письмо Робу, который впился в него таким взглядом, словно в нем содержались все тайны вселенной, что, в сущности, в данный момент и было недалеко от истины.

— Да, сэр, ее.

У молодого человека затряслись колени, он наклонился вперед, чтоб опереться на стол.

— Сядь, Роберт. Курьер доставил его нынче утром из Саутгемптона.

У Роберта подпрыгнуло сердце.

— Она в Саутгемптоне?

Комендант Маунта предостерегающе поднял руку:

— Нет-нет, Роберт, дай мне закончить. Он доставил его из конторы одной тамошней морской торговой компании. Капитан корабля «Мерри Мэйд», доставивший в этот порт груз для своих хозяев, рассказал, что встретился в открытом море с торговым кораблем, плавающим под флагом Порты66, и оттуда ему передали это письмо, которое они получили от турецкого торговца из Берберии.

— Из Берберии? — эхом отозвался Роб. Сердце у него упало так же быстро, как перед этим подпрыгнуло. Кажется, оправдывались его худшие предположения. Видимо, эта мысль отразилась на его лице, потому что сэр Артур мрачно покивал.

— И не просто из Берберии, а из порта Сале, который, насколько мне известно, является настоящим гнездом этих морских дьяволов, прибежищем самых фанатичных пиратов и хищников. В наших морях захвачены и увезены в Берберию сотни рыбаков и моряков, и, как говорят, из Сале никогда не возвращался ни один христианин. Многих силой и пытками заставляют сменить веру и перейти в ислам из страха за собственную плоть и жизнь, если уж не за душу.

Роберт закрыл глаза. Он опасался не только за душу Кэтрин; мысль о том, что его невесту пытают и мучают, заставила его громко застонать. Содержание письма не улучшило его состояния. Восемьсот фунтов? Где же взять подобную сумму? Но он уже подсчитывал свои возможности — аванс в счет будущей платы, продажа всего, что у него имеется в этом мире, заем там и здесь, может, что-то за счет благотворительности. Он мог собрать… сколько? Фунтов пятьдесят, если здорово повезет. Какой-то частью сознания Роберт понимал, что не мешало бы озаботиться судьбой и других пленников, захваченных пиратами — матери Кэт, ее дяди и тети и маленьких племянников, судьбой Мэтти, и Джека, и Цыпы, — но все это оставалось где-то на заднем плане, как надоедливый шум, лишь мешающий думать о том, что действительно имело для него значение: Кэт жива, по крайней мере была жива на момент написания письма. Если бы он мог продать собственную душу, чтобы выручить ее, он не колебался бы.

В тот день он закончил свои труды в рекордно короткое время и со значительно возросшей продуктивностью. Потом (¡спросил аудиенции у леди Харрис, чье сердце, как он полагал, окажется мягче, чем у ее мужа. И испытал прилив дикой радости и оптимизма, когда она тотчас же пригласила его в свою гостиную. К сожалению, он обнаружил, что сэр Артур уже успел переговорить с женой, и когда он коснулся нужной темы, та лишь надула губы.

— Мне очень жаль, Роб. Знаю, ты очень хотел сделать ее своей женой. Но такая огромная сумма! Будь она даже самой

Повсюду были разосланы обращения с просьбами о добровольных пожертвованиях. Пензанс и Маркет-Джу, дальние общины Санкреда и Мэдрона, Ньюлина и Пола внесли, что смогли собрать, даже вдова Хокинг пожертвовала один пенни, а старый слепой Саймон Пенроуз внес два грота. Но даже когда число жертвователей составило 780 человек, общая сумма едва превысила сорок шесть фунтов, в том числе пять фунтов от сэра Артура и десять от семейства Годолфинов.

— Нужно подать петицию суверену, — со вздохом заявил сэр Артур. — Хотя я не думаю, что она поможет. Парламент распущен. Не имею понятия, когда они соберутся снова, король Карл им совершенно не доверяет. Единственный человек, которому он верит, — это Бэкингем, но у меня нет доступа к нему. Единственное, что мы можем сделать, — это повсюду объявить о тяжком положении наших сограждан, попавших в плен, и надеяться, что это даст хоть какие-то результаты. Но я не рассчитываю, что мы что-нибудь получим, — казна почти пуста, а война с Испанией будет стоить дорого. Я не раз за последние годы просил помощи Короны для перевооружения наших оборонных укреплений, но безуспешно. Может быть, наш покровитель граф Солсбери чем-то поможет, хотя он отнюдь не производит впечатления серьезного человека, несмотря на свою генеалогию и образование… Сэр Генри Мартен тоже может иметь доступ к королю, возможно, и способ его убедить; и вообще он считается самым влиятельным из всех местных дворян.

— А сэр Джон Килигру? — спросил Роб.

У сэра Артура брови взлетели на лоб.

— Зачем Килигру беспокоиться об этом деле? Пензанс ничего для него не значит. Можешь, конечно, попытаться привлечь его, однако я никогда не видел и не слышал, чтобы этот человек рискнул деньгами или предпринял какие-то меры ради чего-то, кроме как ради самого себя.

— Я съезжу нынче вечером в Арвенак.

Сэр Артур недовольно засопел.

— Владельца Пенденниса сейчас нет дома. Он в Лондоне, изучает возможности нового делового предприятия с какой-то «Туркиш компани» или чем-то в этом роде. Когда мы вделись на прошлой неделе, он пытался убедить меня вступить в дело вместе с ним. Будто у меня есть свободные деньги, чтобы пустить их на ветер в одном из его диких предприятий!

Когда навели дополнительные справки, выяснилось, что, хотя парламент и не собирается, сэр Генри Мартен находится в Лондоне, где в это лето разразилась серьезная эпидемия чумы, от которой умерли несколько родственников его жены, оставив свои состояния в некотором расстройстве. Решено было, что Роб безотлагательно отправится в Лондон с рекомендательными письмами и петициями, подписанными родными, соседями и друзьями пленников. Час спустя Роберт Болито отправился в путь с тремя сменными лошадьми и одну из них чуть не загнал, едва добравшись до Ганнислейка.

Лондон оказался на редкость нездоровым местом. Роб полагал, что Бодмин в ярмарочный день — достаточно гнусный город: кричащие во всю глотку торговцы, гремящие телеги и кареты, жуткая какофония из воплей, визга и писка, издаваемых как двуногими, так и четвероногими существами, — но Лондон оказался невообразимо более похабным. Роб был совершенно не готов попасть в столь огромное, необозримое скопление домов и людей. Бесконечная смена поражающих взгляд видов, жуткий дым и вонь. Если бы не важность порученного ему дела, молодой человек немедленно развернулся бы и бежал все три с лишним сотни миль до самого Корнуолла, бежал прямо на своих двоих, не оглядываясь. Владелец первой же таверны, где он попытался остановиться, едва взглянул на него и тут же отказал в постое: весь путь от Корнуолла Роб ночевал в сараях и под изгородями, экономя каждый пенни из тех денег, что сэр Артур выдал ему на дорожные расходы; да и лошади были не в лучшем состоянии.

Страх перед чумой витал повсюду, чужаков не пускали даже на порог. Следующая таверна оказалась заведением, в котором так страшно воняло, что он сделал всего шаг через порог и тут же повернул назад. В третьем месте, куда заглянул корнуоллец, хозяин признал его по акценту как «порядочного человека» и пустил переночевать в конюшне, а одна из служанок, сжалившись над ним по причине его больших синих глаз, как она сама ему сообщила, а он в ответ покраснел, забрала его штаны и рубаху в стирку. А когда она проскользнула к нему под одеяло, парень уже спал, но тут же вздрогнул, проснулся и заорал, а она зажала ему рот ладонью.

— Котов у нас нету, — сообщила она немного удивленно. — Так что кончай вопить, лучше поцелуй меня.

Когда утром Роберт стал узнавать, как ему добраться до нужной ему резиденции, большинство тех, кого он спрашивал, от души посмеялись над ним.

— Эти господа даже на порог не пустят такого грязного типа, как ты, — сказал ему один.

Но когда Роб показал ему рекомендательное письмо, что вез с собой, тот отнесся к провинциалу более уважительно и указал дорогу.

— Только лучше сходи к цирюльнику, прежде чем отправляться в гости к такому лорду, — подсказала его жена.

Роб пощупал подбородок. В спешке он не захватил с собой бритвенный прибор. За неделю, проведенную в дороге, щетина здорово отросла и вокруг рта, и на щеках; через пару дней, пожалуй, будут приличные бакенбарды. Эта мысль была ему отвратительна: Роб отлично помнил, как Кэт потешалась над Джорджем Парсонсом, у которого волосы на лице росли яркими кустиками имбирного цвета, хотя на голове были седыми и редкими. И он решился отдаться в руки брадобрея.

Два часа спустя с лицом, горящим огнем от близкого знакомства с не слишком острой бритвой, он оказался на Стрэнде, широкой и забитой народом улице. По обе стороны возвышались огромные каменные дома с аркадами внизу, где размещались элегантные дорогие магазины. Дом, который искал Роб, оказался самым величественным из всех — скорее дворец, чем просто дом, он был отделен от окружающего мира роскошными садами, в которых возились многочисленные садовники. Один из них сердито отмахнулся от Роба и его лошадей, когда тот попытался пройти в ворота:

— Тебе сюда хода нет. Хозяин терпеть не может нищих. Роб показал ему письмо от сэра Артура, на которое садовник близоруко сощурился.

— Ничего не знаю. — Он по-прежнему подозрительно глядел на Роба. Потом подозвал мальчика, сгребавшего траву граблями. — Сходи-ка за мастером Бертоном, и быстро.

Роб остался ждать, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. После долгого промежутка времени, показавшегося ему вечностью, на дорожке показался осторожно ступающий седовласый мужчина в богатом синем камзоле и бархатных панталонах. Его трость звонко стучала по камням.

— Кто ты такой и какое дело привело тебя в Солсбери-Хаус?

Роб вручил ему письмо. Мужчина бесцеремонно сломал печать и изучил содержание. Когда он вновь поднял глаза, выражение лица у него было совершенно другим. Он отдал письмо Робу.

— Следуй за мной, — резко бросил он и направился к дому, теперь вдвое быстрее. Его трость отбивала четкий ритм, который был как бы контрапунктом цоканью его каблуков.

Роба провели через дверь огромных размеров и оставили ждать в передней, которая была обширнее, чем весь Кенджи-Холл. Отделанные резными панелями стены были увешаны портретами мрачных на вид господ, глядевших на него сверху вниз неумолимыми лицами. Если бы он явился сюда по какому-нибудь мелкому, не столь неотложному делу, то наверняка даже не посмел бы войти, его еще на входе остановил бы взгляд немигающих темных глаз и надменное выражение лиц.

Роб извинился бы и тут же ушел; но сейчас решил, что портреты тут помещены преднамеренно, специально для людей, которых оставили здесь дожидаться аудиенции: чтобы гордое прошлое, доставшееся в наследство нынешнему хозяину от его могущественных предков, произвело на посетителей впечатление, лишний раз подчеркнув их ничтожность. Все эти великие люди королевства — Берли и Хауарды — смотрели на него гордо и надменно, им было совершенно наплевать и на художника, который запечатлел их образы, и на тех, кто увидит их потом. Роб стоял под огромным портретом покойного отца нынешнего графа, представительного господина в строгом пуританском наряде, несмотря на титул канцлера королевства, и изучал морщины на холодном, отстраненно-равнодушном лице с рыжей, как хвост лисицы, бородкой и усталым взглядом. При всем своем богатстве и могуществе, решил Роб, этот мужчина не производит впечатления человека, вполне довольного своей судьбой. Портретист выбрал для него подобающую позу, чтобы скрыть всем известный горб; однако он сумел запечатлеть напряженный взгляд хитрых глаз, глаз шпиона и погоняли шпионов, человека, который видел и знает слишком много, включая собственную судьбу, которая ждала его всего через несколько лет, — стремительное и шокирующее падение с высоты власти и благорасположения монарха, лишение всех богатств и в конечном счете самой жизни. Роб расправил плечи, заслышав шаги за дверью, и повернулся в ту сторону, дабы достойно приветствовать нынешнего носителя да иного титула: второго графа Солсбери, Уильяма Сесила.

Но в дверях, в обрамлении дубовой рамы, показалась женщина, — прелестное хрупкое создание с огромными глазами на бледном лице, которое выглядело еще более бледным в результате искусного использования дорогой косметики и как бы в рамке из длинных серег.

На незнакомке было роскошное пышное платье из розового шелка с вырезом каре, достаточно низким, чтобы демонстрировать молочно-белую ложбинку, чуть прикрытую пеной изящных фламандских кружев, на которую Роб изо всех сил старался не смотреть. Вместо этого он уставился на огромный алмаз, висевший у нее на шее на черной атласной ленте, и на искусно сделанный костяной веер, который прекрасная дама держала в правой руке. Возраст ее было невозможно определить.

Чуть помедлив, она прошла в холл и, убедившись в том, какой эффект произвела на посетителя, подошла и протянула тонкую белую руку с длинными пальцами, унизанными кольцами и перстнями:

— Я графиня Солсбери. А вы кто такой, милый молодой человек?

Роб, вспомнив о приличных манерах, поклонился столь поспешно и низко, что ткнулся лбом ей в руку и один особенно крупный рубин чуть не выколол ему глаз.

— Роберт Болито, миледи, из Кенджи-Мэнора в Корнуолле. Я привез письмо его светлости от моего хозяина, сэра Артура Харриса.

Кэтрин Хауард приветливо улыбнулась:

— Мой муж сейчас занят. Может быть, я взгляну на это письмо? Эндрю говорил, там что-то по поводу берберийских пиратов — это так интересно, так романтично!

— Это не очень романтическая история, мадам, да и не представляет она особого интереса для такой леди, как вы, — отозвался Роб, улыбнувшись в ответ. Очень жаль, что граф занят, но встреча с его женой была самой большой удачей в затеянном им личном предприятии. — Но я и в самом деле весьма желал бы участия вашей милости, поскольку дело касается известного вам лица. — И поспешно добавил: — Мне кажется, вам известны ее работы.

Графиня наклонилась ближе к нему:

— В самом деле? Ну что же, тогда идемте в мою гостиную, попросим принести нам кофе, и вы все мне расскажете.

— Шестьдесят человек за один набег?! — Леди Солсбери моргнула. — Очень дерзко и нагло с их стороны. — Она наклонилась вперед. — А скажите, вы-то сами хоть одним глазком успели взглянуть на этих храбрых пиратов? У них действительно страшный вид? И все одеты по-турецки? Представляю себе эти их сверкающие глаза и торчащие бороды, как у Саладина, и как они размахивают своими блестящими саблями и выкрикивают имя своего бога!

— Я не видел их, мадам. Я был в церкви в Галвале вместе с семейством Харрисов.

У нее опустились углы рта.

— Ох, quel dommage!67

А что они сделают с этими пленниками? Вы думаете, их отвезут к Великому Турку? Я слышала, это настоящий зверь, у него в гареме десять тысяч женщин, а дворец весь отделан золотом. Ах, Константинополь! Как бы я хотела побывать там, увидеть все эти купола и минареты, зайти в церковь Святой Софии, вдохнуть воздух древней Византии! Хотя, полагаю, женщинам туда вход воспрещен, да еще христианкам. Пришлось бы переодеться в мусульманского пилигрима! — Красавица сжала руки перед грудью. — Я бы натерла кожу ореховым маслом, приделала себе бороду и завернулась с головы до ног в длинную рубаху, а на пояс привесила бы кинжал, на ноги надела красивые цветные кожаные сандалии, точно такие, как у чауша68, что был у нас весной в качестве посланника своего султана к нашему королю. — Ока снова сложила руки перед грудью в восторге от этого приятного воспоминания. — Вы знаете, он привез львов и тигров для королевского зверинца! Очень мило с его стороны.

Но он вовсе не выглядел как пират. Вообще-то он был немного жирноват…

— Леди Солсбери, прошу прощения, что перебиваю вас…

Графиня явно не привыкла к подобному обращению. Она приоткрыла от изумления рот, потом принялась возбужденно обмахиваться веером.

Роб сунул руку под куртку и достал оттуда завернутый в. бумагу пакет, который с великой осторожностью развернул.

— Я хотел бы показать вам вот это, миледи.

— Боже правый! — Графиня расправила ладонями кусок ткани, который передал ей Роб. — Какая замечательная работа!

В самый последний момент перед отъездом из Кенджи, движимый вспышкой вдохновения, Роб сбегал в комнату Кэт. На пороге он остановился, словно опасаясь, что ее тень все еще бродит здесь и он может спугнуть ее или ее призрак. Войдя в комнату, бедняга всем своим существом ощутил, что вторгся в пространство, по-прежнему заполненное ее существом; он практически ощущал ее запах, слабый аромат мускуса и роз. Незаконченную напрестольную пелену было нетрудно найти под кроватью, он заглянул туда первым же делом. Роб свернул работу и засунул себе под рубашку и потом всю дорогу до Лондона прижимал к телу, пока до него не дошло, что на ней наверняка останутся пятна от пота. Это был для него священный предмет — и сам по себе, и потому, что над ним работала Кэтрин. И он вовсе не хотел его испачкать.

И сейчас он смотрел на работу, которую Кэт проделала втайне, при свечах, в своей мансарде, и вспомнил их вылазку в начале лета в Касл-ан-Дайнас и то, как она говорила о своем желании вступить в гильдию мастеров-вышивальщиков и как он пытался отговорить ее, убедить отказаться от чрезмерных амбиций.

— Рисунок просто великолепный, фантастический! — Кэтрин Хауард провела пальцем по телу Змея, обвившегося вокруг ствола дерева, прикоснулась к золотым волосам Евы, потом к ярко-красному яблоку.

— Кэтрин сама придумала этот рисунок.

Графиня подняла голову, пораженная:

— Сама? Мне казалось, мы с Маргарет договорились, что я пришлю к вам своего человека, чтобы он придумал дизайн, который будет вышивать эта молодая дама. Должна признать, я немного задержалась с этим делом, столько хлопот с детьми, с домом… — Она замолчала, словно зачарованная деталями искусной вышивки. — Но наш Кристофер никогда в жизни не мог даже мечтать придумать подобное! Такой живой рисунок! Прекрасный! — Леди помолчала, потом спросила: — Но почему вы привезли ее в незаконченном виде?

Роб с трудом сглотнул.

— Кэтрин похитили пираты. Ее заставили написать письмо с требованием выкупа. Она в Сале, в Берберии. Они требуют за нее восемьсот фунтов.

Смех Кэтрин Хауард резко оборвался.

— Восемьсот фунтов? За девушку-служанку? Даже за девушку, которая умеет так вышивать, это чрезмерная сумма. Вам известно, что всего за тысячу можно купить титул барона?

Молодой человек горестно повесил голову:

— Я поклялся выкупить ее.

Графиня милостиво улыбнулась:

— Милый мальчик! И сколько вы уже успели собрать?

— Почти ничего, мадам. Но я готов работать задаром до тех пор, пока не выплачу весь долг. Корнуолл — бедное графство, а Кэт захватили в плен вместе с ее ближайшими родственниками.

Она вздохнула.

— Такое верное сердце само стоит целого состояния. Если бы у меня оно было! Но все это, — она обвела рукой свое платье, ювелирные украшения, окружающую роскошь, — все это, милый мой, лишь показуха. Дом не принадлежит нам.

Это собственность епископа Дарема. Мы лишь занимаем одно крыло. Муж убил бы меня за такие слова, но у нас просто чудовищные долги. Отец Уильяма умер, оставив долгов больше чем на тридцать тысяч фунтов, а что до моей собственной семьи… — Она развела руками. — Это и впрямь было бы очень здорово, если бы вы перебрались к нам и стали бы у нас работать в каком-то качестве, чтобы заработать на выкуп Кэтрин, но поймите, как обстоят дела…

Роберт видел, как они обстоят. Сердце у него замерло.

— А напрестольную пелену оставьте у меня, — проворковала леди Солсбери. — Я найду кого-нибудь, чтобы ее закончить. Для нашей церкви во Фрамлингеме.

— Не могу, миледи, — тихо ответил Роб. — Это все, что у меня от нее осталось.

Она надула губки.

— Вот что, подождите-ка здесь.

Выскочила из комнаты и вернулась через несколько минут, неся кожаный мешочек.

— Вот, возьмите, — сказала она, сунув кошель Робу в руку. — Здесь не хватит на выкуп Кэтрин, но хоть как-то может вам помочь; к тому же, мне кажется, это хорошая плата за работу, которую она успела выполнить. Мой муж скорее всего не заметит пропажи денег — он все время пьян. А если заметит, я напомню ему, сколько он вчера проиграл в карты.

В мешочке оказалось почти пятьдесят фунтов — золотыми соверенами и ангелами. Усевшись под каштаном, который только что начал сбрасывать листву с ветвей, Роб с бьющимся сердцем пересчитал полученные деньги. Ему было грустно, потому что он лишился прямого контакта с Кэтрин, отдав графине ее вышивку, однако почувствовать прикосновение ее руки будет гораздо более приятно, чем касание вещи, над которой трудились ее руки, пусть даже вещи изысканной. Роб тщательно припрятал золото, вознося при этом благодарственную молитву и поминая неисповедимые пути Господни, после чего отправился выполнять следующее поручение: отыскать сэра Генри Мартена и передать ему второе письмо и петицию от жителей Пензанса.

«Тебе нужно будет найти его городской дом в Вестминстере, — велел сэр Артур, указывая адрес на конверте. — Он человек очень резкий и терпеть не может идиотов, так что держи ушки на макушке. Конечно, очень тяжело общаться с этим занудой, но нам нужна его помощь».

После роскоши Солсбери-Хауса Роб оказался совершенно не готов к грязи и запустению, которые царили вокруг резиденции высшей власти страны. Улицы Вестминстера были завалены мусором и воняли болотной дрянью, мочой и навозом. Фламандские купцы на ломаном языке с жутким акцентом выкрикивали названия своих товаров; повсюду маячили пьяные, стояли, прислонясь к стенам и сжимая в руках кружки с элем, сдобренным перцем, или блевали в сточные канавы, уже и так переполненные гнусной жижей. Разносчики торговали с лотков мясными пирогами, свиными ножками, дельфиньими языками и жареными коровьими ушами. Роб был рад, что выбрал себе самую простую пищу: небольшой ломоть свежего хлеба и кусок соленого желтого сыра, которые он съел на ходу, проходя по центру города.

Он миновал мощные стены часовни Сент-Стивен, где заседала палата общин, когда парламент собирался на свои сессии, королевский Вестминстерский дворец, где также размещался дом правосудия королевства, и обнаружил, что ощущает нечто вроде экстатического ужаса при виде его огромных темных и массивных строений, — что-то похожее он чувствовал, когда они с Джеком Келлинчем вели маленький ялик под нависающими громадами диоритовых скал у мыса Гурнардз-Хед и он живо представлял себе, как их вот-вот разобьет в щепки и выбросит на покрытые пеной камни. Они выглядели враждебно, чудовищные размеры слишком подавляли, чтобы принять его в свои пределы.

Выйдя из их тени, Роб некоторое время стоял в священном ужасе и восхищении под северным фасадом огромного аббатства, восхищаясь арочными контрфорсами и готическими шпицами, стеклами, сверкавшими, как драгоценные камни, и изящными витражами. Пораженный всей этой красотой, он вдруг почувствовал, как в голове у него что-то щелкнуло и раскрылось, словно бутон под внезапно хлынувшим потоком солнечного света. С минуту молодой человек раздумывал, не осмелиться ли ему зайти внутрь, но так и не решился. Эти красоты были слишком значительны для простого человека, такого ему просто не вынести. Кроме того, его уже давненько преследовал некий мужчина с рябой физиономией и бегающими глазками, приглашая в гости, в его дом, так что Роб в конце концов осознал, каким он, должно быть, выглядит деревенским простаком — с разинутым от удивления ртом и мокрыми от изумления глазами — жалкая и ничтожная личность, легкая добыча для любого уличного грабителя или карманного вора. И впрямь, множество весьма подозрительных личностей, ошивавшихся на узких улочках вокруг аббатства, бросали оценивающие взгляды на Роберта, когда тот проходил мимо, но вроде бы приходили к выводу, что у этого растяпы вряд ли имеется что-то ценное, достойное усилий, чтоб его обобрать. В другое время он от души посмеялся бы над ними, но сейчас здорово нервничал. Роб порадовался, что оставил своих лошадей на конюшне при таверне. Однако кошель с золотом здорово оттягивал ему боковой карман, и он лишний раз возблагодарил небо за то, что догадался потуже его затянуть, чтобы монеты не звенели при ходьбе.

Дом сэра Генри Мартена располагался совсем рядом с Вестминстерским аббатством, и, к счастью, хозяин был дома, хотя и пребывал не в самом лучшем настроении.

— И чего же он от меня хочет? — проревел он, прочитав письмо сэра Артура.

Роб, которого не пригласили сесть, сжал кулаки.

— Я полагаю, сэр, он желал бы, чтобы вы подняли этот вопрос перед высокопоставленными людьми, имея в виду интересы Корнуолла, с тем чтобы подать петицию в Тайный совет короля, дабы просить о выделении средств для выкупа наших пленников.

— Выкупа? У кого?

— У пиратов, сэр, разбойников из Сале, которые их захватили.

— Разбойники из Сале — это гнусная компания, а с пиратами мы не ведем никаких переговоров! Все они грабители и насильники, известные своей кровожадностью и фанатизмом, и правительство его величества никогда не станет мараться, разбираясь с их идиотскими требованиями!

— Моя невеста, Кэтрин Триджинна, была похищена и увезена в плен, — тихо сообщил Роб, но жилы у него на шее напряглись и выступили наружу, так он старался сдержать себя, чтоб не вцепиться в глотку собеседнику. — И я намерен ее спасти. Я уже собрал более пятидесяти фунтов на ее выкуп.

Сэр Генри Мартен неприязненно уставился на него:

— Значительное достижение, молодой человек, однако ты вполне можешь потратить эти денежки на гулянку или вообще пустить их на ветер. Платить деньги этим подонкам бессмысленно, это только подвигнет их на новые набеги и послужит оправданием их похабным подвигам. Кроме того, они ни за что не отпустят эту твою Кэтрин, если она красива; за женщин на невольничьих рынках платят огромные деньги. Они возьмут твои денежки и пошлют тебя на галеры, и никому от этого лучше не станет.

— Я понимаю ваши сомнения, сэр, однако, при всем уважении, намерен продолжать действовать в том же направлении.

Сэр Генри Мартен, член парламента от Корнуолла, тяжело вздохнул:

— Я не виню тебя за подобное стремление, желание спасти эту молодую леди из грязных рук язычников благородно. Но могу тебе точно сказать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Да и какие результаты может дать торговля с неверными, не говоря уж о том, что они считают, что ведут эту свою идиотскую священную войну против христианства? У них нет чести, они не верят ни во что святое, с ними невозможно договориться. Если уж вступать в переговоры с этими язычниками, то их по крайней мере нужно вести с человеком, имеющим власть и вес, с их султаном или с кем-то в этом роде.

— Не могли бы вы войти с таким предложением, сэр? Графиня Солсбери упоминала о посланнике из этих варварских стран, который встречался с королем. Может быть, удастся его убедить…

Сэр Генри Мартен закатил глаза:

— Все, чем занимался здесь этот проходимец, — пытался выдоить средства из торговой компании, которая оплачивала его расходы. И убрался отсюда на корабле, битком набитом «подарками». Парень, в этих варварских краях — в Алжире, Тунисе, да и в Сале, — в жутких условиях томится более двух тысяч пленников…

— Более двух тысяч?! — Роб был поражен. — Но если так много наших людей гниет в рабстве, почему не было принято никаких мер? Наши берега не защищены. Я знаю, люди у нас бедные и с ними в Лондоне мало считаются, но это ведь ужасно!

— Неужто ты полагаешь, что мы не пытались найти способ как-то их вызволить? Все вооруженные экспедиции самым замечательным образом провалились, так что теперь — вопреки всякому здравому смыслу — мы пытаемся решить вопрос дипломатическими путями. Устроили консульство в Алжире, но пока что все, чего мы добились в результате бесконечных и значительных усилий, — это освобождения сорока бедолаг, скорее умирающих, чем живых. А Сале независимый город, он не связан с другими государствами Берберии; по сути дела, это настоящее змеиное гнездо; даже самые опытные командиры с хорошо вооруженными эскадрами не добились ничего.

Давай сюда свою петицию, я приложу ее к остальным. Возвращайся домой и передай сэру Артуру, что глупая затея — пытаться вернуть всех этих людей. Ему бы лучше направить свою энергию на то, чтобы добиться поставки новых пушек для Маунта, — таким образом он хотя бы сможет защитить от налетов оставшихся.

Роб скрипнул зубами.

— Спасибо, что уделили мне время, сэр. Когда вы вернетесь в лоно своей семьи, неплохо было бы, чтоб вы помнили, что среди пленных восемнадцать женщин и двенадцать детей, двое трудных и еще три пожилые вдовы. Судя по письму Кэтрин, по меньшей мере двое детей умерли во время плавания. И сколько еще их погибнет в рабстве, пока мы тут сидим и не желаем наладить контакт с похитителями? Я очень надеюсь, что вы предпримете все возможные меры для спасения несчастных.

Он направился было к выходу, но остановился и обернулся. Сэр Генри сидел с красным от недовольства лицом.

— Хотел бы спросить вас, сэр, не знаете ли вы, как мне найти «Туркиш компани»? Мне вообще-то нужен сэр Джон Килигру, я хотел бы поговорить с ним.

Лицо сэра Генри стало почти багровым. Он смотрел на Роба мрачно и сурово.

— Если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, ты отправишься сейчас прямо обратно в Корнуолл. Лондон — не место для порядочных молодых людей, а эта «Туркиш компани» просто банда отъявленных мерзавцев.

Роб продолжал ждать, и сэр Генри тяжело вздохнул:

— Ну ладно. Я не знаю, где находится «Туркиш компани», даже если у них есть такая штука, как контора, где они ведут свои дела, но ты можешь навести справки у ювелиров в Чипсайде, они вроде бы как-то связаны с подобными хитрыми и сомнительными делами.

Но будь осторожен, Роберт Болито, потому что Килигру гораздо более мерзкий разбойник, чем все твои берберийские пираты.

Час спустя Роб оказался в Чипсайде, на широкой улице, кипящей жизнью и с обеих сторон уставленной домами, поднимающимися вверх на три, четыре и даже пять этажей, такими высокими и неустойчивыми на вид, что он даже подумал — такой дом в любой момент может рухнуть на голову. Вокруг кишели толпы народу. Шум стоял невообразимый. Роб свернул в лабиринт узких переулков по соседству, где находились главные квартиры гильдий ремесленников города — кузнецов и плотников, седельников и мелких торговцев шелком, галантерейщиков, поваров, кожевников. Пекари располагались на Брэд-стрит, молочники на Милк-стрит, рыботорговцы на Фрайди-стрит. Ювелиров он обнаружил за работой между Брэд-стрит и Фрайди-стрит, на улочке под названием Золотой Ряд, что было неудивительно.

Роб ходил от мастерской к мастерской, но никто там не слыхал имени Джона Килигру. Он уже подумывал бросить безрезультатные поиски и остановился, озадаченно взирая на вывеску «Мужское платье», на которой с одной стороны был изображен турок, едущий верхом на каком-то странном животном, напоминающем огромную корову с гротескно длинной шеей, а с другой — чернокожий человек, оседлавший гигантского льва, когда к нему подскочил юный прыщавый подмастерье, который следовал за Робом с самого начала улицы, и подергал его за рукав.

— Человек, которого ты разыскиваешь, сейчас сидит у наших знакомых купцов. — И уставился выжидающим взглядом. Роб недоуменно пялился на него.

— И где мне искать этих купцов? — наконец осведомился он.

Парнишка протянул руку ладонью вверх. Пальцы были обожжены и испятнаны капельками расплавленного металла — следы повседневных трудов и опасностей, связанных с его профессией.

Вздохнув, Роб сунул руку в карман и достал грот, но подмастерье презрительно фыркнул: его не устраивала такая мелочь. Удовлетворился он лишь тогда, когда Роб извлек два серебряных пенни. Один он сразу отдал парнишке, а второй придержал в руке.

— Отведешь меня на место, тогда получишь и другой.

Подмастерье побледнел; это выглядело весьма примечательно, принимая во внимание мучнисто-бледный цвет его лица.

— Моя шкура стоит дороже пары пенсов.

— Лично я в этом сильно сомневаюсь, — ответил Роб. — Но я не скажу ему, как удалось разузнать о его местонахождении.

Жадность боролась со страхом, но в итоге все-таки победила.

Когда они оказались на некой улочке без названия, Роб полностью потерял ориентировку, но один-единственный взгляд сквозь грязное, засаленное оконное стекло, за которым мелькнула рыжая голова, тут же заставил его забыть обо всем. Он швырнул парню второй пенни и постучался в дверь. Внутри в тот же миг воцарилось подозрительное молчание, потом кто-то осторожно выглянул в окно. Секунду спустя дверь отворилась, оттуда высунулась рука, втащившая Роба внутрь.

— Какого… да я тебя знаю! — Килигру хмуро рассматривал его, напрягая память.

Роба было трудно с кем-то спутать — здоровенный, соломенно-желтые волосы, да и внешность вовсе не городского жителя.

— Я Роберт Болито. Служу у сэра Артура в Кенджи. Он сказал, что вас можно найти в Лондоне.

Джон Килигру скорчил недовольную гримасу:

— Черт бы его побрал! Он что, шпионит за мной? Мои дела — это мои дела и никого не касаются!

— Я пришел по своей воле, у меня к вам личное дело. Нам нужно поговорить наедине, сэр. Дело касается Кэтрин Триджинны и ее матери, Джейн. Джейн Куд, как ее звали раньше.

Выражение лица сэра Джона несколько смягчилось. Он обернулся к двоим другим мужчинам, сидевшим в комнате, которые внимательно наблюдали за происходящим.

— Ладно, идем.

Килигру подтолкнул Роба к двери в заднюю комнату, где почти не было мебели, зато было полно пыли, вошел за ним, прикрыл за собой дверь и повернулся к парню лицом:

— Я теперь не имею с этой женщиной ничего общего. Все это было очень давно, когда она работала в Арвенаке.

— Почти двадцать лет, и, что примечательно, именно столько лет ее дочери, Кэтрин.

— И какое отношение это имеет ко мне?

— Сэр, я получил сведения из вполне достоверного источника, что она ваша дочь. Нет смысла это отрицать: девушка унаследовала точно такие же рыжие волосы, как хвост лисы. Вы, вероятно, помните, как… встречались с ней в Кенджи, во дворе.

В светлых глазах Килигру что-то мелькнуло — он вспомнил.

— У меня немало ублюдков по всей стране разбросано, так что меня вряд ли может шокировать тот факт, что с кем-то из них я знаком лично. К тому же у меня с этой девицей ничего и не было. Если она говорит, что было, лжет, чтобы прикрыть собственный грех.

— И мать, и дочь в данный момент пребывают в страхе за собственную жизнь и находятся в какой-нибудь гнусной тюрьме для рабов в Берберии.

— Ты имеешь в виду набег разбойников из Сале на Пензанс?

Да, именно так и называли этих негодяев. Роб кивнул.

— На прошлой неделе от них пришло письмо с требованием выкупа. Они требуют… очень большую сумму за освобождение пленников.

Джон Килигру осклабился:

— И ты явился ко мне в надежде заполучить эту «очень большую сумму»? Не по адресу! Если ищешь людей, склонных к благотворительности, то я не из этой породы, о чем ты, несомненно, должен знать, — такая уж у меня репутация. Я ее долго и упорно себе создавал. Или ты решил каким-то образом меня шантажировать? Бесполезное занятие, можешь мне поверить. Более того, мне совершенно безразлично, что будет с Джейн Куд или с ее отродьем, хотя, должен признать, девушка оказалась весьма милой. Ну, что ты на это скажешь? — И он воинственно уставился на Роба.

Роб прикусил губу. Ни одна из его сегодняшних встреч не принесла тех результатов, на которые он надеялся.

— Прошу прощения, сэр, что отнял у вас время. По-видимому, говорить тут больше не о чем, и мне следует искать другие способы спасти Кэтрин. — Он повернулся, собираясь уходить, но Килигру окликнул его:

— Погоди! Скажи-ка, а что ты готов сделать, чтобы ее спасти?

Роберт обернулся:

— Что угодно, сэр. Я сделаю все, чтобы вернуть Кэт домой.

— Ты на службе у сэра Артура Харриса?

— Да, сэр.

— Но можешь принимать и другие предложения?

— Это будет целиком и полностью зависеть от того, что это за предложения и какой они могут принести результат. Это дозволено законом?

Килигру помолчал, потом ответил вопросом на вопрос:

— А какая разница?

Роб сглотнул. Его воспитали в страхе Божьем, всегда учили любить свою страну и повиноваться ее законам, однако сейчас ни страна, ни ее законы как будто были не в состоянии предложить какие-либо способы или средства спасти Кэт.

Да и пути Господни неисповедимы, они отнюдь не всегда короткие и прямые, особенно во мраке.

— Никакой, сэр.

— Тогда, Роберт Болито, как мне представляется, ты мог бы мне помочь. И избавить меня от длительного, неудобного и, вероятно, опасного путешествия.

— Путешествия?

— В Берберии можно сделать себе состояние. У нас имеется кое-что такое, что маврам совершенно необходимо. А у них имеется много того, что мы хотели бы получить взамен. В Марокко много всяческих богатств. Мне кажется, это большая глупость, что мы не можем в открытую торговать с их… купцами. А теперь мы вроде бы имеем возможность добавить к нашему списку предлагаемых товаров еще один небольшой пункт — но я предупреждаю тебя, это торговое предприятие, а вовсе не миссия благотворительности! Если ты согласишься на эту поездку, то только на моих условиях. Завтра отсюда отплывает в Северную Африку корабль; они спешат успеть до зимних штормов. И если ты убедишь меня в том, что тебе можно доверять, то сможешь занять мое место на этом корабле. Если сумеешь помочь моему агенту удачно завершить сделку, которую я запланировал, тогда можешь внести свою Кэтрин в условия этой сделки. Но никого больше, слышишь?

— Но там еще и ее мать, и ее подруга, Мэтти… — начал было Роб, уже ощущая чувство огромной вины. — И другие бедняги, которым мы могли бы помочь… К тому же я не могу просто так исчезнуть, не сообщив сэру Артуру, куда я пропал. Хозяева всегда были добры ко мне. Начнут беспокоиться, если я не вернусь…

— Прекрати! Мы сейчас отправимся к Хардвику и Баклу, это купцы, которые финансируют экспедицию, и я поподробнее объясню тебе твою роль в этом предприятии. Можешь потом прямо от них послать своему хозяину прошение об отставке, но никогда и никому не смей упоминать о моем участии в этом деле и о сути самого предприятия.

Договорились?

Килигру протянул руку, и Роб пожал ее. Сердце у него бешено колотилось. Скрепляя достигнутую договоренность рукопожатием, он почти не сомневался, что пожимает руку самому дьяволу и рискует теперь не только жизнью, но и самой своей душой.


ГЛАВА 23

Дом, в который меня привез Идрис, стоял на узкой улице в южном конце медины. Какие-то детишки с любопытством глазели на нас, когда мы проходили мимо. Идрис нес мой багаж. Одна малышка с черными глазами, в которых отражался оранжевый свет ламп, подергала меня за рукав:

— Бакшиш69, мадам. Пожалуйста. Danke schön70.

Идрис что-то бросил на ходу по-берберски, и дети убежали, крича и смеясь.

— Я, похоже, не первый турист, которого они тут видят, — сухо заметила я.

— Мартышки несчастные, знают ведь, что им запрещено попрошайничать! Столько раз им твердил!

— Вы их, стало быть, знаете?

— Это мои племянницы и племянник. Дети моего брата Рашида и его жены Айши. — Он остановился перед деревянной дверью, от синей окраски которой остались одни воспоминания, вставил ключ в замок, отпер дверь и ввел меня внутрь. Этот дом был совсем не такой, как роскошный Дар эль-Бельди. Голые лампочки бросали резкий свет на стены узкого коридора, отделанные до половины высоты яркими керамическими плитками с геометрическим узором — продукция массового производства.

Я слышала голоса на иностранных языках, доносившиеся из комнат по обе стороны коридора, да орущий телевизор. Идрис что-то крикнул, перекрывая весь этот шум и гам, и в дверном проеме внезапно появились две женщины, которые тут же принялись что-то громко ему рассказывать. Потом обе подлетели ко мне, обдав волной парфюма и специй. Меня множество раз поцеловали в обе щеки; обе без конца жали мне руки.

— Мархабан, мархабан, — повторяла старшая из них. — Добро пожаловать.

Наконец они отступили от меня.

— Моя мать, Малика, — сообщил Идрис, указывая на старшую, женщину неопределенного возраста с испещренным морщинами лицом, напоминающим контурную карту жизни, наполненной взрывами эмоций. — И моя belle-soeur71, Айша, она замужем за Рашидом.

Вторая женщина улыбнулась мне. Она была очень юная, наверное, чуть больше двадцати, одета во что-то вроде туники и синие джинсы, а темные волосы обмотаны ярким шелковым шарфом.

— Добрый день, — сказала она. — Идрис говорил, вы англичанка. Я немного знаю по-английски. Идемте, идемте со мной. Я покажу ваша комната. — Взяла меня за руку и потащила за собой вверх по трем лестничным пролетам с выложенными плиткой ступеньками в комнату на верхнем этаже. — Это комната Идрис, — радостно проинформировала она меня. — Вам спать тут.

— А где же будет спать Идрис? — нервно осведомилась я

— В салон. Нет проблем. Я принесу чистый вещи.

Она деловито засновала по комнате, изящным, натренированным движением содрав с кровати одеяло и постельное белье, и тут же исчезла, оставив меня в одиночестве обозревать свое новое жилище. Одна кровать (односпальная), одна прикроватная тумбочка, лампа, кресло, платяной шкаф, книжный шкаф, старомодный подсвечнике наполовину сгоревшей свечой.

На обратной стороне двери — темно-синий шерстяной халат длиной до колена и с остроконечным капюшоном, как монашеская ряса, что еще больше укрепило мое первое впечатление, что я каким-то непонятным образом попала в монастырскую келью.

Айша вернулась с кипой белья в руках. Пока мы стелили постель, я спросила:

— А вы тоже здесь живете?

— Конечно. Это дом наша семьи. Это я и муж Рашид; наши дети — Мохаммед, Джамиля и Латифа; Идрис, его мама, Малика, его брат Хасан и наша бабушка, Лала Мариам, когда она не в горах. — При этом она загибала пальцы, один за другим. — Когда наш семья приезжать в Рабат, они тоже живут у нас. Пока вы у нас, вы тоже наш семья.

— Спасибо, вы очень ко мне добры.

Айша прижала ладонь к сердцу:

— Баракаллофик. Это нам честь. — Пока мы общими усилиями застилали постель полосатым одеялом, она добавила: — Ванная — в соседний дверь, так вы можете мыться перед едой. Спускайтесь вниз, когда готовы.

Если спальня Идриса показалась мне спартанской, то ванная оказалась в минималистско-деревенском стиле. Узкая каморка со стенами, выложенными плиткой от пола до потолка. Водопроводный кран, торчащий из стены слева, высоко вверху приделана пластиковая головка душа. Ведро с водой, деревянная табуретка, мыло, шампунь, кружка с тремя бритвами, треснувшее зеркало на задней стороне двери, маленькое белое полотенце и жуткое, угрожающее на вид отверстие в полу, довершающее картину. Я тут же вспомнила роскошную ванную комнату, которой лишилась вместе с номером в Дар эль-Бельди, и мне пришлось сделать над собой немалое усилие, чтоб избавиться от этого видения. Будь он проклят, этот Майкл!


* * *

В кухне я обнаружила Идриса, поливающего ароматным маслом целую гору исходящего паром кускуса, всего окруженного облаками пара, — словно джинн, вылетающий из своей заколдованной бутылки. Его мать черпала разливной ложкой какую-то потрясающе пахнущую алую жидкость и заливала в огромную керамическую посудину. Они смеялись и громко переговаривались по-берберски, а потом она вдруг протянула к нему обе руки ладонями вверх, и он шлепнул по ним своими, так что кусочки кускуса подпрыгнули в воздух подобно капелькам расплавленного золота, а потом они оба зашлись хохотом и снова затараторили что-то, прямо как школьные приятели, а вовсе не как мать и сын. Почувствовав себя лишней, я отступила.

— Нет-нет, идите, сюда. — Миндалевидные глаза Идриса сияли. Сейчас он выглядел совсем иначе, ничем не напоминая того малоразговорчивого гида, который сегодня сопровождал меня по Сале. — Вот, попробуйте — как на ваш вкус, не слишком сильно наперчено? — Он протянул мне ложку с алой жидкостью. — Европейцам не всегда нравится, когда много чили.

Я попробовала. Вкус был потрясающий, просто великолепный. И огненный.

— Просто отлично. Правда. Как будет по-берберски «восхитительно»?

— Имим, — ответил он.

Я коснулась руки его матери:

— Имим, — сказала я, указывая на соус. — Имим, шукран.

Лицо Малики сморщилось, на нем обозначились тысячи морщинок, она просто сияла от гордости; потом она что-то сказала Идрису, сверкнув подведенными сурьмой глазами в мою сторону, а потом в его. Идрис помотал головой, потом стукнул ее по пальцам ложкой, и их голоса поднялись в споре еще на несколько децибелов. В конце концов она шикнула на него и выгнала из кухни, и он утащил меня с собой и отвел в маленькую гостиную, уставленную банкетками вокруг низкого круглого столика.

— Что она сказала?

Он несколько смущенно пояснил:

— Как я ни пытался ей объяснить, она все равно считает, что вы моя «герлфренд».

Теперь смутилась я.

— Но мне казалось, у вас не принято иметь «герлфренд».

Идрис с любопытством взглянул на меня:

— Что вы имеете в виду?

Я лишь развела руками:

— Простите, я вообще не слишком хорошо разбираюсь в ваших культурных традициях. В путеводителе сказано, что в Марокко секс до брака считается незаконным. Особенно между марокканцами и иностранцами.

Мужчина напрягся и замер.

— Многие незаконные вещи все равно случаются, — сдержанно и холодно сообщил он. — Но существует некий социальный кодекс, и все стараются его соблюдать. В этом, вероятно, и заключается разница между нашими культурами. — Он помолчал, словно оценивая эффект от своих слов, потом добавил: — Моя мать сказала также, что вы очень красивы.

Я почувствовала, что заливаюсь краской.

— Кажется, до сих пор никто мне такого не говорил. — Я заметила это намеренно легкомысленным тоном — просто чтобы парировать столь неожиданное заявление, но, уже сказав, поняла, что действительно так и есть. Даже Майкл мне такого никогда не говорил, ни разу за все то время, что мы были вместе; да-да, в особенности Майкл, всегда не слишком щедрый, даже прижимистый и в своих комплиментах, и в эмоциях, и в деньгах.

— Стало быть, вас до сих пор окружали люди, которые не ценят истинную красоту или, возможно, просто не желают ее замечать. — И прежде чем я успела что-то ответить, он снова вышел.

А когда вернулся, то принес огромное блюдо кускуса — целую гору желтого риса, утыканную кусочками цукини, моркови, фруктами, зеленой фасолью, посыпанную укропом и щедро политую сверху блестящим, напичканным специями соусом. За ним, как крысы за дудочником из Гамельна, явилась целая толпа народу, причем все непрерывно что-то громко трещали: его мать, Айша, трое ее детей (включая ту малютку, что приставала ко мне у входа, требуя бакшиш); потом высокий и очень серьезный молодой человек в костюме, которого мне представили как мужа Айши, Рашида; потом еще один, который смотрелся как более молодая версия Идриса («мой брат Хасан, что по-арабски означает «красивый» — ему это очень подходит, не правда ли?»), — он весь светился сплошными улыбками и исходил любезностями; у него на голове торчали солнечные очки, задранные на лоб; потом вошла еще одна пара, более пожилая («мои дядя и тетя»): мужчина в поношенном халате и унылая женщина с седыми волосами, которая мне торжественно кивнула и вдруг подмигнула. Все расселись вокруг столика на низкие банкетки или кожаные пуфы и, прочитав молитву, принялись есть — быстро и аккуратно, пользуясь только пальцами правой руки, которыми умело сворачивали кускус и овощи в маленькие шарики. Пожилой мужчина слепил здоровенный шар из этой смеси и небрежным жестом забросил его себе в рот с расстояния вытянутой руки — к огромному удовольствию детей, которые тут же попытались ему подражать, но Айша быстро их утихомирила. (Mange, mange72, - повторяла мне все время мать Идриса, гордая своим знанием французского.)

Я в ответ слабо улыбнулась и перехватила взгляд Идриса. Он ожидающе смотрел на меня, словно ему не терпелось поглядеть, как я буду справляться с подобной необычной для меня ситуацией. Я сжала зубы. Нет уж, решила я, не стану выступать в роли жалкой европейки, не буду просить ни тарелку, ни вилку.

Сунула руку прямо в эту желтую гору и чуть не вскрикнула — еда была страшно горячая. Тут мне пришла в голову мысль воспользоваться в качестве ложки кусочком морковки, и таким образом я умудрилась набить себе рот, не рассыпав все это по столу.

Таджина, которой меня угостили вчера вечером в Дар эль-Бельди, была очень вкусной, но это блюдо оказалось для меня новым походом в мир специй. Более нежный вкус, чем у тайских приправ, более сложный, чем у индийских кушаний, более мощный и претенциозный, чем у блюд китайской кухни, — все давало новые, сильные и незабываемые впечатления.

— Вот, попробуйте. — Младший брат Идриса подтолкнул ко мне кусочек оранжевой тыквы. — Это самое вкусное, мы называем это «берберский сыр».

— Шукран.

Все закивали в знак одобрения моих успехов в их языке, и вскоре все уже вылавливали самые отборные кусочки из горы кускуса и подсовывали их мне, пока я уже была не в состоянии проглотить ни зернышка.

Позднее, гораздо позднее, как мне показалось — после того, как я отбилась от множества вопросов о моей семье, друзьях, моем семейном положении, о жизни в Лондоне, о том, зачем я приехала в Марокко, как познакомилась с Идрисом и почему оказалась в их доме, — я оказалась на плоской крыше с сигаретой, первой за двадцать лет. На вкус она была отвратительна, но я продолжала ее смолить. За сегодняшний день на мои нервы обрушилось столько испытаний, что я решила сделать хоть что-то, чтобы прервать эту цепь неприятностей.

Идрис прислонился к стене, и дым от его сигареты, закручиваясь спиралью, поднимался в тихое ночное небо.

— Ну а теперь рассказывайте, Джулия, почему вы прячетесь от этого мужчины, который именует себя вашим мужем.

Я вздохнула и сделала последнюю затяжку, чтобы отсрочить объяснение. Я ждала этого вопроса с того момента, когда мы уехали из Дар эль-Бельди, и сама еще не знала, как стану отвечать: можно ли довериться во всем этому совсем чужому для меня человеку или лучше пустить в ход какую-нибудь стратегическую ложь? Внизу под нами виднелось то, что осталось от небольшого местного рынка: полосатые навесы, кое-как натянутые на столбах, кучки мусора, гонимые ветром, растоптанные овощи. В центре всего этого сидел тощий кот, на ночь взявший данную территорию под свой контроль; он вылизывал вытянутую лапу. В конце концов я все же ответила:

— У меня есть то, что он хочет заполучить. Нечто ценное.

В темноте было трудно определить, отчего у него блеснули глаза: от любопытства или от алчности.

— Он, должно быть, очень хочет заполучить эту вещь, если отправился следом за вами в такую даль. — Идрис отбросил окурок и затоптал его. Огонек погас. — Или, возможно, он хочет заполучить вас.

— Не думаю.

— Вы это очень уверенно говорите и, смею заметить, с некоторой горечью.

Я пристально на него посмотрела, потом отвернулась.

— Он действительно ваш муж? Или, может быть, когда-то был вашим мужем?

— Нет. Не теперь и никогда прежде. А кстати, почему это вас так интересует? Мы с вами только что познакомились.

— Джулия, я никогда в жизни не видел настолько перепуганной женщины, какой вы были сегодня, в риаде. Этот человек вас чем-то сильно напугал, и мне это не нравится. Но я вам гарантирую, что здесь вы в полной безопасности, и пока вы здесь, вы член моей семьи. Клянусь честью, вам здесь никто не сможет угрожать.

У меня защипало в глазах. Я прислонилась лбом к балюстраде, она была шершавой и приятно холодила мне разгоряченное лицо.

— Вы говорили, что у вас есть знакомый в университете, специалист по корсарам?

Он кивнул:

— Да, это мой друг, Халид. Он историк, читает там лекции.

— Вы его давно знаете? Ему можно доверять?

— Он хороший человек, друг моего отца. Они знакомы с детства, вместе росли в горах. Для меня он как родной дядя. И если вы спрашиваете, можно ли ему доверять, — несомненно.

— А мы сможем с ним увидеться завтра, как вы думаете?

— С утра у него занятия, а после этого он пойдет в мечеть, но, вероятно, мы сможем встретиться вечером. Если хотите, я позвоню ему.

— Спасибо. — Я подняла глаза, ощущая некоторое облегчение.

Но он смотрел не на меня. Его глаза рассматривали что-то в небе за моей спиной.

— Поглядите!

Теплые руки взяли меня за плечи, и он развернул меня — очень вовремя, так что я успела заметить над морем падающую звезду, огонек, сверкнувший в черном небе.

— Ой! — В северо-западной части неба, там же, над морем, упала еще одна звезда, потом еще. — Звездопад… — Я не видела ничего подобного с самого детства. Только однажды, сидя на галечном пляже недалеко от дома вместе с отцом… Тогда мне было семь, и все вокруг было полно новизны и магии, а будущее обещало множество чудес.

— Красиво, правда? Моя джедда, то есть бабушка, всегда утверждала, что это огненная потеха дьявола. Но ведь это не звезды на нас падают, это всего лишь метеоритный дождь — в данное время года это Персеиды. Увидеть их — большая удача.

— Вероятно, в ближайшее время мне не придется бросать в огонь хамелеонов.

Я почувствовала, что Идрис смеется — по вибрации, которая через его ладони передалась моим плечам.

Его дыхание теплым ветерком щекотало мне сзади шею; на какой-то момент мне даже показалось, что я уже готова обернуться и поцеловать его. Я вздрогнула, на долю секунды представив себе его сильное темное лицо, зажатое у меня в ладонях, прикосновение его губ к моим, его тонкие пальцы, скользнувшие мне под рубашку… Сексуальное напряжение охватило меня всю, сжало словно тисками; но тут я отступила назад и высвободилась.

— Идемте-ка со мной, — предложила я. — Я вам кое-что покажу.

— Вот она, та вещь, которую хочет заполучить Майкл, да так сильно хочет, что последовал за мной в Марокко, чтоб добраться до нее. — Я достала «Гордость рукодельницы» из сумки и вручила Идрису. Потом села на постель, а он придвинул стул ближе к свечке и склонился над книгой, бережно прикасаясь к телячьей коже переплета и так осторожно раскрыв ее, словно страницы были лепестками хрупкой, давно увядшей розы, засушенной в книге. Он долгое время молча просматривал и изучал книгу, потом начал читать, время от времени останавливаясь и поправляя себя.

— «…Я баюсь за свае будущее, патаму что в ризультати маево глупаво вранья он все ищо щитает, что мы из багатой семьи, каторая заплатит за нас бальшой выкуп. Но он ищо угражаит мне, что прадаст миня султану, каторый, как я знаю, вроди короля в ихней стране, патаму что он гаварит, что за миня дадут харошую цену на рынке в Сале, за май рыжие воласы и белую кожу. Как мне типерь жалко, что я ни послушала савета старой Энни Бэдкок и ни паехала дамой, в Кенджи с Робом…»

— Извините, мой английский не совсем хорош — мне трудно читать. Но если я что-то понимаю, это, кажется, записи женщины, захваченной в плен корсарами, и написаны они ее собственной рукой. Так?

Я кивнула.

— Рукопись подлинная?

— Зависит от того, что вы понимаете под словом «подлинная». Я полагаю, что вещь аутентичная, настоящий артефакт, но тут нужно мнение эксперта.

У него уже сияли глаза.

— Чрезвычайно интересно! Если она настоящая, го вы держите в руках кусочек истории Марокко! Вот так, Джулия Лавэт! Это настоящее чудо, магическое окно в прошлое! L’historie perdue!73

Никогда не слыхал о подобных вещах, да еще таких давних. 1625 год! И чтобы автором была женщина… C’est absolument incroyable!74

Идрис поцеловал книгу. Потом, словно под влиянием мгновенного порыва, пересек комнату и поцеловал меня, четыре раза, в обе щеки. Я все еще ощущала его руки у себя на предплечьях, когда он отскочил назад.

— Извините, прошу вас, пожалуйста.

Я с некоторым усилием улыбнулась:

— Не за что. Но это и впрямь потрясающая штука, верно?

— Истинно! Но одного я никак не могу понять: что означают эти картинки? — И указал на один из рисунков образца для вышивки — парочка милых птичек, обвившихся шеями друг о друга и заключенных в венок из листьев и роз.

— Это образчики для вышивки, — пояснила я, забирая у него книгу. — Просто рисунки для девушек-рукодельниц, чтоб они могли их скопировать и тоже вышить. — Я показала на руках, как это делается. — Ими можно украсить платье, разные вещи для дома — занавески, покрывало на кровать, настенный коврик, скатерть. Английские женщины тратили очень много времени на такую работу, во все века. Некоторые и сегодня этим занимаются. — Я подняла с пола свою сумку, положила в нее книжку Кэтрин и вытащила ту вышивку, над которой сейчас трудилась, — шарфик, в трех из четырех углов которого уже красовались павлиньи перья, отливая изумрудами и аквамаринами.

Я уже подумывала о том, чтобы в четвертом углу изобразить что-нибудь другое, но вдохновение меня пока не посетило.

— Это вы сделали?

— Не нужно так удивляться.

Он улыбнулся:

— Это ведь просто… ну, я-то думал, что такие женщины, как вы, слишком современные, чтобы заниматься подобными вещами. Такую штуку могла бы вышить моя бабушка. Вам надо бы показать это ей, когда она вернется. Бабушке очень нравятся перья этих птиц. Паон, так мы их называем. У нее такие стоят в вазе в ее комнате.

— Павлиньи?

— Да, павлиньи. Джедда вернется завтра к вечеру иля, может быть, послезавтра. Рашид поедет за ней.

Я нахмурилась.

— Не уверена, что к тому времени еще буду здесь. Если удастся завтра повидаться с этим вашим специалистом и выслушать его мнение по поводу этой книжки, чтобы я знала, с чем имею дело, я, видимо, сразу же сяду на поезд и поеду обратно в Касабланку, а на следующий день полечу домой.

На лице Идриса появилось непередаваемое выражение.

— Подождите здесь, — вдруг сказал он.

Через пару минут он вернулся с чем-то висящим у него на руке.

— Я подумал, завтра вам, может быть, захочется надеть вот это — на случай если мы встретим на улице вашего… Майкла, да?

Это оказалась джеллаба темно-синего цвета, очень простого фасона, но из высококачественного хлопка, хотя вышивка по подолу и манжетам была машинная и ничем не выдающаяся по стилю и рисунку. К ней прилагался платок из белого полотна, чтобы использовать в качестве хиджаба.

Я рассмеялась:

— Если я это надену, то буду выглядеть сущей монашкой. Он нахмурился:

— Монашкой?

— Это то же самое, что монах, frere75, но женского рода… soeur76.

Теперь рассмеялся Идрис:

— Не думаю, что вы будете выглядеть как soeur, даже если попытаетесь. Не с такими глазами, как у вас.

Я не знала, что ответить на это, поэтому не сказала ничего. Идрис слегка поклонился:

— Мне теперь нужно уйти, хочу поговорить с братом, пока он не лег спать. Попрошу его, чтобы передал бабушке мою просьбу кое-что прихватить с собой, когда она будет возвращаться с гор. А теперь — тиминсивин оллах. Храни вас Аллах. Спокойной ночи. — Он прикрыл лицо руками, поцеловал свои ладони и прижал их к сердцу. — Спите спокойно. — И ушел.

Я распахнула ставни и уселась на маленький молитвенный коврик понаблюдать за луной, плывущей над крышами медины. Не знаю, сколько времени просидела так. Прокричал свой призыв муэдзин, звезды переменили положение, а я все размышляла о себе и Майкле, о том, какие странные штучки выделывает с нами судьба и как она заставила его преследовать меня в экзотические страны, чтоб забрать подарок, который символизировал разрыв наших отношений. Через некоторое время мне пришло в голову, что я не могу вспомнить его лицо. Я отчетливо видела его глаза, рот, форму черепа, но никак не могла свести все это вместе, не могла увидеть все лицо сразу, даже любое его выражение. Да кто он такой, что за человек, этот мужчина, с которым я так долго имела связь?

Чем больше я пыталась думать о Майкле, тем дальше ускользал его образ, и через некоторое время я начала думать, что это само по себе означает нечто важное, существенное, что все последние семь лет я провела, погрузившись в собственные фантазии, исполняя роль смиренной и послушной женщины, подыгрывая человеку, который приходил и уходил, когда это его устраивало.

И с этими мыслями, продолжавшими вертеться в голове, я отправилась спать. Это было странное ощущение — лежать в узкой односпальной кровати, в первый раз с тех пор, как я вышла из подросткового возраста, странное, но успокаивающее и убаюкивающее, пусть мне и было тесновато. Я вертелась и перекладывалась, сон то и дело перебивали видения, навеянные нашими прогулками в тот день по Рабату и Сале; мне снились улицы, полные фигур с закрытыми лицами, они преследовали меня по лабиринтам переулков, в которых я заблудилась, то и дело попадая в тупики и стучась в запертые двери, которые никто не собирался открывать.

В самый глухой час ночи я вдруг проснулась в полном убеждении, что кто-то сумел проследить меня до самого дома Идриса, что враги уже забрались в дом и вошли в комнату, где я сплю. Я резко села на постели. По груди стекал холодный пот, пульс дико частил. Да нет же, конечно, здесь никого нет. Я легла в постель с сильно бьющимся сердцем и попробовала заставить себя успокоиться и расслабиться, но, как я ни старалась, сон не возвращался.

В конце концов я встала, прошлепала через всю комнату и зажгла свечу. Небо, просвечивавшее сквозь щели ставней, было совершенно черным; до зари было еще далеко. Я решила немного почитать записки Кэтрин — может быть, это поможет снова уснуть. Поставила подсвечник на прикроватную тумбочку, так чтобы свет падал на книгу, подтащила к кровати сумку и сунула руку внутрь. Нащупала бумажник, паспорт, мобильный телефон, расческу, косметичку, салфетки, жевательную резинку. Во втором отделении я наткнулась на мою собственную вышивку, записную книжку и ручку.

«Гордости рукодельницы» не было.

Я похолодела с головы до ног. Первая мысль была о том, что мой сон вовсе не был сном. Но это было полное безумие. Я вылезла из постели и расправила одеяло — на тот случай, если память мне уже отказала и я просто забыла, что оставила книгу на постели перед тем, как заснула. Конечно, ее там не оказалось. И на полу ее не было, и на стуле, и на книжном шкафу. Принимая во внимание скудную обстановку, искать больше было просто негде. И мне оставалось только заключить, что некто — неужели Майкл? — и в самом деле забрался ко мне в комнату и выкрал книгу, пока я спала.

Я накинула джеллабу поверх майки и спортивных штанов, в которых спала, и пробралась вниз по темному и притихшему дому. Ярость провела меня вниз по двум лестничным пролетам, но, когда я дошла до третьего, она вдруг уступила место сомнениям. Когда я добралась до первого этажа, у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. В отделанном плиткой коридоре отблески света отбрасывали на стены тревожные тени и заставляли вспомнить — вне зависимости от желания и воли — о джиннах, про которых я читала в сказках «Тысяча и одна ночь», о духах, состоящих из светящегося пламени и нацеленных на беды и разрушения, сбивающих с пути истинного всех неосторожных и глупых. Я сделала глубокий вдох, отринула суеверные страхи и пошла на источник света.

Он просачивался из-за приоткрытой двери в гостиную, где горела одна-единственная свеча, отбрасывая золотистый отблеск на голову человека, склонившегося над книгой. Моей книгой, книгой Кэтрин.

Идрис резко обернулся, едва я переступила порог, — неестественно быстро, прямо как проснувшийся кот. Мы оба заговорили разом:

— Что вы тут…

— Извините…

Мы замолчали и уставились друг на друга, оба в состоянии полного смятения и словно заново вглядываясь друг в друга. Потом Идрис сказал:

— Идите-ка сюда. Садитесь и послушайте.

— «…Ани паставили миня на намоет и сняли с меня адежду, чтоб наказать всем маи рыжие воласы и белую кожу. Ани все время кричали и расхваливали маи синие глаза и гаварили, что я нивинная и чистая, и многие мущаны таргавались за миня, как будто я призавая карова, а патом миня продали и увили. Эта был последний раз, кагда я видила маму и тетку, эта была очинь жистоко, так расставаться, но хужи всиго было пращаться с маей добрей Мэтти, и мы оби ужасна плакали, когда миня увазили…»


ГЛАВА 24

Кэтрин


Ее одели в темную хламиду, завернули всю, с головы до ног, посадили на мула и повезли с рынка по улицам Старого Сале. Никто на нее не смотрел, все равно наружу торчали одни только ее глаза; девушку везли сквозь толпу народа — никому не известную невольницу на шатающемся с голодухи муле, которого вел на поводу молчаливый мужчина. У этого молчуна было тяжелое, злобное выражение лица и лысая или бритая голова, которая блестела от пота в неярких лучах послеполуденного солнца. Руки у него были почти черные от загара, концы длинной и грязной белой рубахи были протянуты между ног и обмотаны вокруг пояса. Когда она спросила, кто ее купил и куда ее везут, он даже головы не повернул. Если бы ей не натирали ноги и зад торчащие кости мула, Кэт вполне могла бы подумать, что уже превратилась в нечто несуществующее, в призрак.

Она смотрела вправо и влево — но какой был в этом смысл, искать пути бегства? Некуда ей было бежать, никто не собирался ее спасать. Мысль о том, что ее продали в руки какого-то чужака, приводила в ужас, но что было делать? Бежать через незнакомый город, чтобы ее тут же поймала жаждущая мести толпа, языка которой она не понимала и не могла сказать на нем ни слова? Или броситься с городской стены головой вниз, в море? Но она вовсе не желала умирать.

Наконец выбрались из медины и вышли на берег широкой реки, где их ждала лодка. Гребец стоял, опершись на шест, его силуэт четко выделялся на фоне спокойных вод Отца Отражений. Когда Кэт вошла в лодку, то вспомнила истории, что ей рассказывала леди Харрис, — про перевозчика Харона, который в древности доставлял души умерших в царство теней Гадес, пересекая темные воды, и этот переезд знаменовал собой полное отрешение от всей предшествующей жизни и начало нового существования в мрачном и безнадежном окружении. Чего ей сейчас не хватало, так это монетки во рту, да еще и неспособности забыть все произошедшее. Перевозчик толкал лодку, опираясь на свой шест, все дальше от берега Сла эль-Бали, Кэт смотрела в воду, что оставалась за кормой, и думала о своей прежней жизни в Кенджи со всеми ее необременительными обязанностями, посреди людей, которые ей, конечно, не всегда нравились, но которых она хорошо понимала. Она вспоминала зеленые и золотистые пейзажи Корнуолла, траву и деревья, легкие дождики и туманные рассветы. Думала она и о своей теперь потерянной семье — об умершем отце, об умерших племянниках, о матери, седой и раздетой догола… Потом, отбросив болезненные воспоминания, девушка вспомнила о кузене, чье сердце разбила, и вдруг задала себе вопрос: а смогла бы она когда-нибудь смириться с той тихой и незаметной жизнью, которую Роб ей обещал?

Этот вопрос, горько решила Кэт, никогда уже не следует себе задавать, потому что это все — в прошлой жизни, а впереди лежит совсем иная, так уж сложились обстоятельства. Лучше уподобиться мертвым и окончательно принять этот переезд в иной мир и не травить себя мыслями о будущем, которого никогда не будет. Кэт закусила губу, повернулась в другую сторону и стала рассматривать стены Сла эль-Джадид, возвышающиеся впереди.

На берегу их ждал человек, державший за повод грациозное животное, и эти двое резко отличались от той парочки, что осталась на берегу Старого Сале. Встречавший ее мужчина был высок и одет в длинную красную рубаху, отделанную по подолу золотым шитьем; его голову и большую часть лица закрывал алый тюрбан. На позолоченной перевязи через плечо болтался украшенный драгоценными камнями кинжал, на запястьях, когда он поднял руку, приветствуя перевозчика, зазвенели серебряные браслеты. Рядом стоял высокий конь с небольшой головой и длинными, изящными ногами; явно чистокровный, этот жеребец наверняка оставил бы далеко позади себя всех охотничьих лошадей из конюшен Кенджи. Его алый чепрак был отделан золотым шитьем, равно как и яркие кисти, украшавшие сбрую. Если этот человек и этот конь принадлежат новому хозяину, подумала Кэт, тот, вероятно, человек очень богатый, причем желает, чтобы об этом знали все.

Когда перевозчик с ходу загнал лодку на прибрежный песок, конь переступил копытами и мотнул головой, но мужчина в тюрбане положил ладонь ему на морду, и тот сразу успокоился. Мужчина сделал шаг вперед и положил монету в протянутую ладонь лодочника.

Ага, с мрачным юмором подумала Кэт, вот и плата за мою душу.

Потом мужчина повернулся к ней, взял на руки, словно девушка была не тяжелее ребенка, и посадил на спину коня.

Такой же безмолвный, как и человек на той стороне реки, он повел коня по улицам Нового Сале, миновал огромные арочные ворота, и они оказались в Касба Андалус.

Потом продолжили путь через путаницу узких улочек, что взбирались на высокий холм. Стук подков жеребца звонко отлетал от камней мостовой и эхом отражался от стен, возвышавшихся по обе стороны от них, пока Кэт не стало казаться, что марширует целая конная армия. Наконец они добрались до длинной глухой стены, в которой была всего одна высокая деревянная дверь. Здесь мужчина остановился и, не стучась и никаким другим образом не объявляя о своем приходе, толкнул дверь и ввел коня внутрь. И разом все сухое, пыльное и мертвое, что встречалось им снаружи, сменилось буйным цветением жизни: пальмы, фруктовые деревья, глиняные горшки, полные роскошных ярких цветов… К ним выбежал мальчик, черный как чернила; он поклонился человеку в красном и взял у него поводья, пока тот снимал Кэт с седла. Из боковой двери высокого дома показались две женщины, и они тоже поклонились мужчине. Потом эти трое обменялись несколькими словами, звучавшими грубо и гортанно для слуха Кэт, затем женщины забрали ее и повели — но не силком — в прохладную тень.

Следующие несколько часов прошли как во сне. Ее вымыли в комнате, наполненной паром, ополоснули в другом помещении, отделанном холодной белой плиткой, и натерли душистыми маслами. Волосы сбрызнули ароматным маслом и аккуратно помассировали ей голову опытными руками. Кто-то принес шелковую нижнюю рубашку, прикосновение которой к коже оказалось столь нежным и прохладным, что Кэт едва не заплакала. Поверх нее надели вышитую рубаху и шарф на голову, чтобы завернуть еще влажные волосы, и дали пару мягких бабу шей, туфель без задника из красной кожи. После чего отвели в комнату с высоким потолком и кроватью с балдахином и наконец, разведя руками и словно говоря «Это все в твоем распоряжении», оставили ее одну, тихонько затворив за собой дверь.

«Ну и что теперь?» — подумала Кэт. Ее так чисто вымыли и умастили благовониями, что она ощущала себя отлично приготовленным куском мяса, который вот-вот подадут на стол какого-нибудь богатея. Неужели именно это ее судьба — стать игрушкой богатого человека, созданной и пригодной лишь для спальни? Она содрогнулась.

Шло время, никто не приходил. Через некоторое время девушка подошла к высокому резно