Book: Последний звонок. Том 2



Последний звонок. Том 2

Последний звонок

Том 2

Глава 74

Маленький Принц

Сон, серый и безрадостный, отступил. Я открыл глаза, увидел асфальт сквозь запотевшее стекло. Я так и уснул сидя, не успел даже откинуть спинку кресла. Силы вернулись, несмотря на боль и ломоту в теле. Холодно, душно. Захотелось сломать скорлупу, вдохнуть свежего воздуха.

Я коснулся ключа, который так и оставил в замке зажигания. Коснулся и замер. Что-то новенькое, раньше я такого не чувствовал. Как будто автомобиль — живое существо, со своим сознанием, примитивным и несовершенным, но все же — сознанием.

— Открой окно, — сказал я.

Слева от меня, мягко загудев, опустилось стекло. Прохладный утренний ветерок наполнил салон, заставил поежиться. Рука потянулась к сигарете.

— Итак, во сне я эволюционировал. — Я чиркнул зажигалкой. — Как это может мне помочь?..

Борис все еще «спал», не мог восстановиться после телепортации. Я со всеми удобствами расположился в его мозгах, открыл архивы и проанализировал. Ничего нового и интересного, было бы что так защищать. От ярких картинок их с Катей романтических отношений мне сделалось дурно. Что-то подобное, должно быть, чувствует человек, наткнувшись на распухший кошачий труп, кишащий червями.

— Животные, — сказал я, глядя, как в проясняющееся небо летит дым от сигареты.

Вместе с дымом улетала частичка боли, победить которую я пока не мог. Старался не думать о той, что еще спит в доме рядом. Запретил себе касаться ее сознания. Дима прав. Не хочется признаваться себе в этом, но он прав. Я не захочу, никогда не захочу изменить ее сознание полностью. А если и решусь — буду ненавидеть сам себя. Почему у этих бессильных ничтожеств все так замечательно складывается, а я, обладая невероятной мощью, вынужден терпеть муки?

Я затушил окурок о собственную руку. Держал до тех пор, пока жжение не прекратилось. Боль. Теперь, плюсом к спиннеру и сигаретам, у меня есть боль, чтобы отвлечься самому, или же отвлечь Бориса, когда он проснется. Я вспомнил изрезанные руки Харона и выбросил окурок. Он упал в лужу, поплыл. Остановился, зацепившись за мятую бумагу.

Глядя на мокрый листок, вырванный из ученической тетради в клетку, я заставлял себя думать о деле. Юля. Что у меня есть на ее счет? Фактически ничего. Клочок бумаги с образцом почерка. Голос. Фото и видео. Тщательно продуманная фальсификация. Она хотела уйти в неизвестном направлении, хотела отомстить на прощание тем, кто причинял ей боль, и хотела попробовать спасти неизвестную ей девчонку, попавшую в сети Харона…

Мысленно я добавил еще одну характеристику в психологический портрет дочери. Она жалеет этот мир, жалеет глупых людей, что уничтожают себя сами. Но при этом, в отличие от Димы, не желает расшибаться, пытаясь их спасти. Юля надеется, что мир однажды очнется и спасет себя сам. Что ж… Думаю, мы с ней сможем подружиться на этой почве. Осталось только встретиться.

Вся задуманная ею афера слишком глобальна для того, чтобы просто пожить пару дней у подруги. В Назарово ее нет. В Красноярске, раз уж она привела нас сюда, скорее всего, тоже нет. Она должна была знать, что мать обратится в полицию. Несовершеннолетний ребенок пропал! Это — вопрос времени. Значит, точно знала, что ее не найдут.

Стоп!

Я улыбнулся. Эмоции утихли, уступив место разуму. Записка! Юля оставила записку, значит, в Красноярск она все же приехала. Была на автовокзале. Ну конечно! Я ведь нашел следы ее образа в голове того таксиста. Ее — и какого-то мужчины. Тогда я подумал, что это был Харон, но теперь можно сказать точно — нет, и близко нет. Совершенно другой типаж.

Она приехала на вокзал. Оставила записку. Встретилась с этим мужчиной. И они уехали на такси. Куда?

Я моргнул. Мятый листок бумаги в луже оказался не просто листком. Это бумажный самолетик, которым, должно быть, играли дети вчера, пока не начался дождь.

Я вытащил ноутбук из-под сиденья, открыл, и экран выплюнул окно браузера. Я убрал руки от клавиатуры. Сосредоточился на электронных «мозгах» компьютера.

— Аэропорт. Нужны их базы. Данные о регистрации.

Сопротивление. Белый экран. Я зажмурился, пытаясь понять природу стены. Внезапно оказалось, что никакой стены нет, есть сеть туннелей, по которым можно пройти, перешагивая через невысокие барьеры. Закрытое соединение, используется только одной программой. Что ж, всегда есть какой-то идиот… Да, есть, вот он. Зашел в социальную сеть с рабочего компьютера. Я пролетел мимо него, скользнул в недра программы и проложил новый туннель.

Открыл глаза. Немыслимо, но на экране ноутбука появился интерфейс программы.

— Поиск. Шибаева Юлия Игоревна.

Мне хотелось смеяться и плакать. Выскочить из машины, взлететь на седьмой этаж, разбудить всех и поделиться этим восторгом. Передо мной было — все. Абсолютно все! Два билета — Юля и сопровождающий, некий Новиков Александр Иванович. Доверенность, подписанная Машей. Подпись поддельная.

Я выхватил из пачки еще одну сигарету. Руки подрагивали.

— Спокойно, — прошептал я, глядя на экран. — Спокойно… Так, они вылетели накануне Последнего звонка. Когда мы смотрели обращение, они уже были в Москве… Москва…

Я пролетел по базам московских аэропортов. Нет, ничего. Ни Юлии Шибаевой, ни Александра Ивановича. Они все еще там. Возникает лишь один вопрос — какого черта я еще здесь?

Окна замелькали на экране, страницы загружались мгновенно. Банк онлайн, оплата, подтверждение… Стоп.

Я перевел взгляд на дом, рядом с которым находился. Дима. Если я его не позову, он расстроится. А если позову? Их с Жанной союз, на который еще вчера утром я не поставил бы и копейки, стал прочнее не придумаешь. Со своим извечным бараньим упорством они опять послали все, вцепились друг в друга, как дети. Так зачем забивать между ними клинья?

— Однажды ты меня поймешь и простишь, — шепотом сказал я.

Эля… Велик соблазн забрать ее с собой, особенно теперь, когда я так силен. Легко представить, что она начнет мною восхищаться…

Я вновь притушил окурок о собственную кожу. На этот раз от боли брызнули слезы.

— Прекрати, — прошептал я. — Перестань…

Маша. Я коснулся ее сознания, проник вглубь и задал вопрос: «Ты хочешь вернуть дочь?»

Сон исчез, и передо мной оказалось ясное, прозрачное, как стекло, сознание. Ответ пришел мгновенно: «Ты ее нашел?!»

«Очень тихо спускайся. Мы уезжаем».

Я разорвал связь и вернулся к ноутбуку. Два билета. Брик Борис Вадимович и Шибаева Мария Вениаминовна. До вылета осталось шесть часов, примерно столько же займет перелет. Полно времени, чтобы составить план. Целую бездну планов.

Телефон в кармане загудел — пришел отчет об оплате. Я мысленно просмотрел информацию и удалил. И тут прилетел вызов. Катя. Ее имя и фотография на весь экран… Я закрыл глаза.

— Да, Катя. — Я поднес трубку к уху. — Он не может с тобой поговорить.

Ее голос — растерянный, несчастный, но мне не хочется жалеть, мне хочется, чтобы этот разговор скорее прекратился.

— Вчера я весь день не могла до него дозвониться, — сообщила Катя. — До тебя… До вас. Что происходит?

— Я делаю то, зачем вернулся. Пытаюсь найти дочь.

Пауза. Потом — абсолютно безжизненный голос:

— У тебя есть дочь?

— Прости, что не сказал раньше. Видимо, это из-за того, что мне на самом деле на тебя плевать. Борис тебя любит, жди его. Рано или поздно он вернется, ну или хотя бы позвонит.

Она молчала так долго, что я уже хотел бросить трубку. Открылась дверь подъезда, оттуда выскочила, на ходу надевая пиджак, Маша.

— Не понимаю… Я сделала тебе что-то плохое? За что ты со мной так?..

— А за что со мной — так?! — крикнул я, силой мысли оборвав связь. Растерзал телефон, вынул сим-карту и бросил ее в окно, на лету испепелив.

— Что случилось? — спросила Маша, запрыгнув на сиденье. Она тяжело дышала, глядя на меня.

— Юля в Москве. Как, почему — не знаю. Билеты куплены, вылет в два. Ты со мной?

Она пристегнула ремень.

Глава 75

Юля. Тремя днями ранее

— Здравствуй.

— Здравствуйте.

Я его совсем не таким представляла.

Более… возвышенным, что ли. Утонченно-бледным, черноволосым. Странно одетым. Никак не загорелым, дорого-небрежно подстриженным и улыбающимся по-голливудски обаятельно. Рубашка с закатанными рукавами, темные очки стоимостью с мамину зарплату. На предплечье, с тыльной стороны, татуировка — слова арабской вязью. Жаль, не знаю арабского.

Актеры с такими лицами в блокбастерах играют отцов семейств, в начале фильма скромно вкалывающих на заводе или в автомастерской. Жены их пилят — денег мало, дети в упор не видят. А потом, как водится, наступает Мегазвездец, и тихий отец семейства преображается за три кадра. Всем Чужим, Восставшим и прочим Террористам так даёт прокашляться, что забывают, зачем пришли.

Вот, у него такое лицо оказалось. И фигура спецназовца, притворяющегося страховым агентом.

— Как добралась?

— Мне не с чем сравнивать. Наверное, хорошо.

Засмеялся:

— Я тебя вот именно такой представлял! До рейса еще есть время. Предлагаю пока присесть где-нибудь, кофе выпить.

— Не хочу кофе. — Я повернулась, посмотрела на недостроенное здание через дорогу. — Я отойду, у меня кое-какие планы.

Посмотрел на часы.

— Надолго? Планы?

— Около часа, думаю.

— Не вопрос, успеешь. Идем?

— А вы со мной собрались?

Пожал плечами:

— Если позволишь. Расставаться, едва познакомившись, как-то не хочется. Да и насиделся я тут, честно говоря. Хоть ноги размять.

Последняя фраза решила все.

— Пойдёмте.

— Давай, с рюкзаком помогу. — Взял рюкзак за лямку.

— Зачем? Я и сама донесу.

Опять улыбнулся:

— Мужчины помогают дамам не потому, что считают последних несамостоятельными. Нам просто приятно это делать.

Ну, бери, раз приятно. Я отдала рюкзак. Посмотрим, что ты дальше запоешь — когда надо будет по лестнице пешком карабкаться. А заодно и твоей реакцией на фриканутую дуру, лазящую по недостроенным зданиям, полюбуюсь. Такой ли ты равнодушный к странностям, каким в сети представлялся.

Оказалось, именно такой. Сообщение, что нужно проникнуть в заброшенное здание, принял, как должное. Тому, что надо лезть на крышу, не удивился. А на лестничных пролетах еще и меня поджидал — я-то уже на третьем этаже еле дышала, а ему хоть бы хны.

— Если хочешь, можешь передоверить свои планы мне, — это на пятом этаже предложил. — Тренированное тело — удобная опция.

— Вы своему, смотрю, много внимания уделяете. — Нужный тон у меня не получился — запыхалась.

— Не больше, чем требуется. Но и не меньше. Так что там с планами?

Разумеется, записку я ему не отдала. Так и карабкалась дальше. А он больше вопросов не задавал. Молча ждал, пока я разберусь со шкатулкой, молча спустился со мной вниз.

Выйдя из здания, уточнил:

— Это все? Или предполагается еще остановка коней на скаку и вход в горящие избы?

— Все.

— Отлично. Значит, дальше действуем по моему плану.

* * *

На стоянке такси к нам подбежали сразу три выходца из очень средней Азии. Он прицельным взглядом выбрал одного — не самого горластого.

— Веди к машине.

Остальные таксисты выбор явно не одобрили, но спорить не пытались. Он вообще, кажется, не из тех, с кем захочешь спорить.

Возле машины таксист распахнул пассажирскую дверь. Он ее захлопнул, открыл заднюю. Кивнул мне:

— Садись. — Сам уселся рядом. — Аэропорт знаешь? — Это таксисту.

— Знаю аэропорт, — обрадовался тот.

— Поехали.

Таксист назвал сумму. Я мысленно пересчитала на поездки в автобусе. Месяц кататься можно. Он спокойно повторил:

— Поехали.

Таксист, похоже, офигел не меньше меня. На радостях так дал по газам, что с парковки мы вылетели торпедой. Я схватилась за подголовник впереди — мама, когда училась водить, тоже сильно газовала. А он таксиста по плечу постучал:

— Слышь, друг! Не у себя в ауле.

Тот покивал, но, похоже, не понял. Русский в таксопарках преподают так себе.

— Скорость — сбавь, — веско, раздельно приказал он. — Еще раз газанешь — я сам за руль сяду. А ты в кювете отдохнешь, башку остудишь. Понял?

Теперь таксист понял. По крайней мере, тон. Сбросил скорость, перебрался в правый ряд и дальше покатился, как примерный ученик на экзамене по вождению.

— Ну вот, — одобрил он. — Молодец! Так, теперь — к нашим баранам.

Расстегнул застежку рюкзака, извлек файлик с бумагами.

— Пора познакомиться поближе. Для справки: в нашей стране авиаперелеты несовершеннолетних разрешены только в сопровождении взрослых. Поэтому давай-ка я стану твоим дядей. Мог бы отцом, но это сложнее. А так, требуется всего два документа: мой паспорт и доверенность от твоей мамы. Вот она. — Протянул мне гербовую бумагу желтого цвета.

«Я, нижеподписавшаяся, доверяю сопровождение своей несовершеннолетней дочери…»

Число — позавчера.

Шибаева Мария Вениаминовна — от руки, маминым почерком.

Мамина подпись.

— Мама согласилась подписать эту доверенность?

Усмехнулся:

— Как говорят на Востоке, скорее Луна скатилась бы на землю… Нет, конечно. Это подделка, но для регистрации на рейс прокатит. Паспорт не забыла?

— Нет.

Я покосилась на таксиста. Тот вцепился в руль, глядя на дорогу. А он проследил за моим взглядом.

— Как думаешь, почему я выбрал его?

В ответ на пожимание плечами объяснил:

— Стоял позади других. Следовательно, в России недавно. Русского толком не знает.

Хлопнул таксиста по плечу, показал большой палец:

— Obrigado, amigo! Você é um ótimo motorista.

Тот радостно залыбился:

— Аэропорт — скоро!

— Круто, — оценила я.

Покачал головой:

— Нет. «Круто» — твое решение встретиться со мной. А это — так. Жизненный опыт, не больше.

Я снова заглянула в доверенность.

— Вас зовут Александр Иванович?

— На сегодняшний день — да. Можно просто Саша. И можно на «ты». Надо тебе как-то меня называть, не по нику же обращаться.

— А потом тоже будет «Саша» и на «ты»?

— Потом все будет по-другому. — Заглянул в глаза, доброжелательно-пристально — Волнуешься?

— Вовсе нет. С чего вы… ты взял?

Покивал.

— Что ж, на «нет» и суда нет. Старую симку выбросила?

— Конечно.

— А для чего мы на крышу лазили, расскажешь?

Я, подумав, рассказала — почему бы и нет. О том, как нашла в ВК Харона и Юлю — до сих пор не верится, что бывают на свете такие идиоты. Полиции, когда вычислят этого урода, будет чем заняться.

— Лихо закрутила, — одобрил Саша. — А мать-то не жалко? Вдруг поверит в «синих китов»? Слезы, корвалол, «скорая» — не?

— Вряд ли. Мама меня знает. То есть, испугается, конечно, но до конца все равно не поверит. Я же не такая дура, как эта «Юленька»! А пока они за ней будут бегать, я как раз успею затеряться.

Саша убрал доверенность в портфель. Откинулся назад и закрыл глаза:

— Все, больше не пристаю.

Понятливый. Не то, что Дмитрий Владимирович.

Я тоже откинулась назад. Волнуюсь? Ну… себе-то можно признаться. Волнуюсь, да. Еще как.

Я хорошо запомнила день, когда поняла, что я — другая. И что ничего с этим не сделаешь. Это — диагноз, жестокий и окончательный. Это было, когда папа ушел от мамы. То есть, правильнее так: мама разошлась с мужчиной, которого я называла папой. Все пять лет с тех пор, как научилась говорить.

Говорить я начала в три с половиной года. До того пыталась общаться с мамой и папой мысленно, но они почему-то не понимали. Оказывается, для общения людям надо открывать рот, напрягать горло и ворочать языком. Мне это казалось страшно неудобным, и я так не делала. Когда стала постарше, поняла, что мама меня не понимает и очень из-за этого расстраивается.

Мы вернулись от врача, с диагнозом «задержка в развитии». Мама тогда в первый раз напилась. Потом она долго разговаривала с человеком, которого я считала папой. Не помню сейчас, о чем я подумала, заглядывая на кухню, но поняла, что эту великую глупость — речь — нужно срочно осваивать.

Я проговорила про себя фразы. Подошла к маме и сказала:

— Не плачь. Я буду разговаривать лучше всех в садике. — Слова произносились плохо, сейчас я понимаю: из-за того, что лицевые мышцы еще не «умели» говорить.

Но мама разобрала. Страшно побледнела, и тогда я впервые увидела у нее этот взгляд. И четко услышала в мыслях слово «принц», произнесенное с ужасом. Позже я узнала, что вообще-то у женщин принято думать о принцах иначе. Позже я много чего узнала.

… — Ты уходишь не из-за меня, — сказала мама.

— Я ухожу от жены-алкоголички. Ты опять сорвалась.

— Я держалась полгода!

— И в итоге сорвалась. Я устал от твоего пьянства. Не могу видеть твои стеклянные глаза. Больше не могу, прости.

— Ты уходишь не из-за меня, — повторила мама. — Ты уходишь из-за нее.

— Из-за Иры? Боже мой, сколько можно повторять, что ничего не было! Мы — коллеги, не более.

— Я не про эту лахудру, плевать на нее. Я про Юлю.

— При чем тут Юля?

— При том, что, когда восьмилетний ребенок озвучивает твои мысли, — это страшно. И попробуй сейчас сказать, что я не угадала.



«Папа» ничего не ответил. Собрал вещи и ушел.

А мама допила то, что было в бутылке, и пошла в магазин за второй. Ей было очень плохо. То, что было вокруг нее, чернело и чернело, наливалось грозовой тучей. Которая не прольется никогда.

Я это видела, а мама чувствовала. Потому и пила. Я поняла, что в этой черноте виновата я.

Я тоже, как «папа», собрала вещи. Сложила в рюкзак самое нужное: плюшевого тюленя, электронную книжку и куртку — вдруг будет холодно, и я заболею. Я уже знала, что, когда холодно, надо ходить в теплой одежде, иначе потом тело будет вести себя странно. И ушла. Я подумала, что без меня маме будет лучше. «Папа» вернется. Может быть, у них новый ребенок появится — у одной девочки в нашем классе недавно родился брат. А я проживу как-нибудь.

Переберусь в другой город и стану бродячей артисткой. Буду карточные фокусы показывать. Когда к нам приезжал дедушка, они с мамой и «папой» играли в карты. А я долго не могла понять, для чего они это делают — перебрасываются картинками. Мне было странно, что карты с ними не разговаривают. Я-то всегда понимала, какие картинки на руках, а какие остались в колоде. Когда я об этом рассказала, дедушка перестал к нам приезжать. Только деньги слал.

В тот раз меня поймали еще на автобусной остановке. Впрочем, в последующие разы дальше Красноярска я тоже не уехала. Человек по имени дядя Миша проявлял чудеса дедукции, я его всей душой ненавидела.

В этот раз никакой дядя Миша мне не помешает. И может быть, даже мамин «принц» — Дмитрий Владимирович — к ней вернется. Без меня им будет проще договориться. Когда-то очень хотелось верить, что хотя бы мой настоящий папа поймет меня и не будет бояться… Дмитрий Владимирович ничего не понял. Ну, и хватит. Надоели.

Я посмотрела на загорелый профиль с закрытыми глазами. Наконец-то встретила того, кто меня не боится.

— Я в четырнадцать убежал, — не открывая глаз, проговорил вдруг Саша. Как будто почувствовал, что я смотрю. — С материным хахалем подрался, долго потом отлеживался. Решил, что в следующий раз он меня вовсе в блин размажет. И свалил.

— Вас… тебя быстро поймали?

— До сих пор ищут. — Открыл глаза, подмигнул. Глаза у него зеленые. — Двадцать лет, без малого… Никто меня не искал. Я там был лишним.

— Я тоже — лишняя. Но мама делает вид, что это не так. Соседей стесняется.

— Моя уже ничего не стеснялась.

— И как ты жил? После побега?

— А как может жить четырнадцатилетний пацан без угла и денег? Хреново. Пока не научился бабло добывать. Хочешь, озвучу один спорный афоризм? Сам придумал.

— Давай.

— Деньги — это свобода.

Я подумала.

— Нет. Неправда. Счастье за деньги не купишь.

— А я что-то сказал о счастье? Я сказал: «свобода». Свобода перемещаться, свобода жить, как хочешь, и делать, что хочешь.

Я опять задумалась. Саша засмеялся:

— Ладно, не грузись. Меня прет иногда мыслями делиться. А что волнуешься — нормально. Девица ты хоть и крепкая, а все-таки не каждый день в Москву летаешь… Иди-ка сюда. — Придвинулся ко мне, обнял за плечи. — Так спокойнее?

Незнакомый, по сути, мужик. В машине. С дебилом за рулем, который, случись чего, бровью не шевельнет — разве что закопать меня поможет. Нормальная девчонка сейчас заорала бы во всю глотку, начала отбиваться и ручку замка дергать. По фигу, что летим под сотню, девичья честь дороже.

Об этом я думала лениво, уже после того, как прислонилась щекой к Сашиному плечу и почувствовала, какое оно теплое.

Я — не нормальная девчонка. А Саша об этом знает, но ему плевать. Ему, похоже, на многое в жизни плевать. Такие, как он, соседей не стесняются. И мне от этой мысли почему-то хорошо.

Глава 76

Дима

— «Крузака» нет, — доложила Элеонора, посмотрев в окно. Одновременно с этим телефон выплюнул мне в ухо сообщение, что абонент временно недоступен. — Может, оно и слава богу?


Эля открыла окно, достала сигареты. Жанна заняла ванную, я стоял у стола, вертя в руке телефон.

— Что значит, «слава богу»? — Я посмотрел на рыжий затылок. — О чем ты говоришь?..

— Давай раскидаем, — пожала плечами Эля. — Недомерок взял в охапку свою бывшую и свалил в спешке. Я вижу два варианта — либо обратно шишка задымилась, либо сообразил, куда бежать. И хотя я этого козла безрогого ненавижу так, что даже кушать не могу, учиться он вроде как способен, выводы делает. И уж о том, что ты его за Маню на британский флаг порвешь, — должен бы сообразить. Значит, взял след. И ушел. По-английски. Вопрос, что теперь ты делать собираешься?

Я крутил туда-сюда список контактов, не находя единственного нужного. Шум воды в ванной утих, сейчас выйдет Жанна.

— Позвони ей, — попросил я. — У меня номера нет.

— Дим, ты думаешь? Нет, правда, ты — думаешь? Если бы он узнал, что Юля в соседней подворотне с бичами самогонку хлещет, разве бы тебе не сказал? Наверное, все чуток сложнее, не кажется?

— Я могу хотя бы узнать? Просто позвони ей, спроси, что происходит.

Вместо ответа Эля швырнула в меня телефоном.

— Видишь, как я тебе доверяю? — сказала она, когда я его поймал. — Только попробуй, обмани мое доверие, узнаешь, какова Эля во гневе.

Я набирал номер, и с каждой цифрой уверенность таяла. Смогу ли я просто взять и отвернуться? Узнав, куда они поехали, смогу ли я предоставить их самим себе? Может, Эля права, и не стоит гневить судьбу, великодушно вернувшую мне все то, что я чуть было не потерял?

Я сделал так, как поступал в минуты колебаний всю жизнь. Принял решение и приготовился разбираться с последствиями. В тот момент, как я поднес к уху телефон, дверь открылась и в комнату вышла Жанна с мокрыми волосами, одетая в мою футболку. Ту самую футболку, которую позавчера надевала Маша.

Они с Элеонорой немедленно вступили в перепалку по поводу открытого окна (холодно!) и сигареты (воняет!), а я услышал длинный гудок. Еще один, и еще.

— Да, Дима, — ответил голос Маши.

— Где ты? С тобой все нормально?

Жанна повернулась ко мне. Стояла и молча смотрела, без всякого выражения. Я сумел выдержать ее взгляд.

— Все хорошо, — ответила Маша. — Езжай домой, мы… Сами справимся.

На заднем плане я услышал голос Брика, что-то недовольно выговаривающий.

— Я сейчас выброшу сим-карту, — сказала мне Маша. — В твоих же интересах, если ты не будешь знать, куда мы летим.

Летим. Так… Уже кое-что.

— Спасибо тебе за все. Ты мне очень помог. Если бы не ты, я… В общем, прости, что так получается. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

— Ты вернешься домой?

— Не знаю. Правда, не знаю. Как все это решится… Тут столько всего намешано, я уже ничего не понимаю.

— Не теряй мой номер. Если что — звони. Поняла?

— Спасибо, — сказала Маша еще раз и отключилась. Я опустил телефон.

— Что теперь? — спросила Жанна.

Я пожал плечами. Заставил себя улыбнуться:

— Домой.

* * *

Для начала мы на такси заехали к Васе — отдать ключи. Соседям он не доверял.

— Нормально все? — спросил Вася с такой трогательной надеждой в голосе, что я чуть не рассмеялся.

Нормально. Всего-то вызывали духа жены маньяка-убийцы.

— Все отлично, — кивнул я. — Спасибо. Если что понадобится — обращайся.

Вася не выглядел довольным. Вася смотрел на меня с подозрением.

— Девку-то нашли?

— Нет, — поморщился я. — Этот… Пускай сам ищет, я — домой.

— Дима! — Встревоженный голос Жанны звучал здесь совершенно инородно. Я обернулся. Увидел свою принцессу в окружении грязных автомобильных внутренностей и верстаков с инструментами. Она шла, не замечая ничего вокруг, и протягивала мне телефон.

— Твоя, что ли? — успел тихо спросить Вася.

— Законная, — ещё тише отозвался я, не сумев сдержать глупой гордости.

— Ни фига себе…

Моя личная жизнь ни разу не пересеклась с рабочей, Жанну я не пригласил ни на один «корпоратив», больше напоминающий банальную пьянку после работы. И, разумеется, знал, что все заочно считают, будто я женат на «серой мышке».

— Дима, он тебя просит! — Жанна впихнула телефон мне в руку. — Поговори, а потом скажи мне, что все нормально, пожалуйста.

— Кто просит? — недоумевал я, пока Вася с глупой улыбкой тянул: «Здра-а-асьте».

— Костик, — сказала Жанна, после чего, посмотрев на Васю, рассеянно кивнула.

Я отошёл в сторонку, не мешая им знакомиться, и прижал телефон к уху.

— Здравствуй, папа, — послышался из трубки родной голос, полнящийся чужими интонациями. — У меня тут развился Эдипов комплекс. Можешь прислать ко мне маму, а сам свалить куда-нибудь подальше?

Звучало так, будто он читает текст, написанный на бумажке. Язык спотыкался о непривычные слова и конструкции. Но интонации я не мог не узнать. Точно так же, словно бы сдерживая смех, говорил со мной «Петя».

— Ты? — вырвалось у меня.

— Я, — подтвердил голос сына. — Если волнуешься за родителей — напрасно, они меня не интересуют, как и тебя. А вот за разум твоего сына имеет смысл беспокоиться.

Я стоял перед верстаком, тупо уставившись на разводной ключ. Тот самый, кажется, который позавчера демонстративно ронял Брик. Я ощущал себя подвисшим в открытом космосе, одиноким, беспомощным. Не за что было ухватиться. Разве что за этот ключ… Взять бы его и разбить вдребезги голову… Кому? Сыну? Пете Антонову?

— Чего ты хочешь, мразь? — Я говорил тихо, но телефон в руке начал похрустывать.

— Он, кстати, все слышит, — сказал Исследователь. — И принимает на свой счёт. Сейчас малыш мысленно скукожился и плачет — папа никогда не говорил с ним так страшно. Объясни этот нюанс Жанне, прежде чем послать ее сюда. Сам отправляйся за Юлей и как найдешь — позвони…

Тут он осекся и начал хихикать:

— «Папа совсем меня не любит. Папа любит Юлю, а она плохая», — кривляясь, произнесло существо. — В общем, ты меня понял. Как только Жанна окажется здесь, связь через нее, каждые три часа.

— Я не знаю, где искать Юлю, — проговорил я, старательно глотая ругательства. — Брик уехал без меня, он недоступен, и…

— Ну так начни с того, чтобы отыскать его, — перебил «Костик». — Прояви смекалку, папаша, иначе разум твоего сына… Да он попросту не перенесет того, что я сделаю с твоей женой.

Пальцы полезли в карман куртки, за сигаретами, но наткнулись на пустоту. Я опустил руку.

— Жанна останется со мной.

— Не вопрос, тогда умрут твои родители, отец Жанны, Катя, Софья Николаевна. После чего мы вернёмся к этому разговору. Я перезвоню через три часа, должен успеть…

— Стой! — закричал я.

— Как раз встал, да.

— Я все понял. Сейчас… Господи, да, сейчас мы все устроим.

— Я знал, что ты меня любишь, папа. — Мне показалось, что это сказал сам Костик, настоящий. Но тут же эстафету перехватил Исследователь: — Перезвоню через пятнадцать минут. Если Жанна ещё не будет в дороге, начнут умирать невинные люди. Как только она доберется досюда, позвонит тебе. С этого момента связь — каждые три часа. Пока, папа. Люблю тебя.

В динамике пикнуло — завершился разговор. Я медленно повернулся, встретил перепуганный взгляд Жанны.

— Ну? — всхлипнула она.

Вася, почуяв неладное, отошёл к давешней «Мазде», снова трогал кардан и хмурился. Может, эта машина вовсе и не в ремонте, а просто — нечто вроде четок или… Или спиннера.

Ярко представив себе Брика, я мысленно закричал. От моего вопля должна была содрогнуться Вселенная, но я, кажется, остался один во Вселенной. Ответа не пришло.

— Дима, что с ним? — тормошила меня Жанна. — Все нормально?

Знала, что не нормально, но просила от меня чуда. А я ненавидел себя за то, что не мог чуда совершить.

— Ты едешь домой без меня, — сказал я, глядя в сторону выхода. — Как приедешь — звони каждые три часа. Я отправляюсь искать… Не знаю… Брика, Юлю. Когда найду, все закончится.

Я ждал, что она заплачет, ахнет, хоть как-то выразит тот ужас, что, будто расплавленный свинец заполнял меня, каждый уголок души, включая те, о существовании которых я до сего дня не подозревал. Вместо этого Жанна схватила меня за подбородок, заставила смотреть себе в глаза, горящие не хуже, чем у Исследователя.

— Что мне там делать? — спросила она. — Что-то я могу сделать? Ты этих тварей знаешь лучше, скажи, что…

— Ничего.

— Значит, мне просто сидеть дома и смотреть на это… Существо?

— Это твой сын, — сказал я. — Наш сын. И он ничего не понимает, но все видит и слышит. Попробуй успокоить его. Скажи, что я делаю всё, что возможно.

Я за руку потащил ее к выходу.

— Димон! — крикнул вслед Вася. — Чего там у тебя, нормально все?

— Сын заболел. Спасибо тебе ещё раз.

С Элеонорой мы едва не столкнулись на пороге.

— Ну что там? — Она крутила головой, глядя то на меня, то на Жанну. — Трубку взяла, побелела, убежала… Что случилось-то?

Я объяснил, пока мы шли к ее зелёному «Пежо». Сам себе объяснил, в какую меня поставили ситуацию. Предать либо Юлю, либо Костю с Жанной… Нет, вопрос теперь должен стоять иначе: предать свою семью, или чужую девчонку, которая, к тому же, изрядно мне подгадила.

— И что ты собираешься делать? — спросила Эля.

— Найду Брика…

— Поклонишься в ноженьки, попросишь заступиться?

— Нет.

Эля за рулём вздрогнула. Я сидел на заднем сиденье, рядом с Жанной. Мы держались за руки, стараясь не смотреть друг на друга. Элеонора смотрела на нас.

— За дорогой следи, — не выдержал я.

— Хрена за ней следить, она асфальтовая, никуда не денется, — медленно произнесла Эля. — Ты что, даже не попытаешься подумать?

Жанна стиснула мне руку до боли.

— Нет, — ответил я.

— Позволь напомнить. Вчера ты ради Юли чуть с крыши не спрыгнул. Ты ей год жизни подарил безвозмездно. А теперь просто скормишь ее этим…

— Эля, — перебил я ее, — закрой, пожалуйста, рот. Если я сказал, что не собираюсь думать, значит, не собираюсь. По указателю поверни в аэропорт.

— Куда? — Широко раскрытые глаза в зеркале заднего вида.

В твоих же интересах, если ты не будешь знать, куда мы летим.

— Ты слышала. — Я отвернулся, стал смотреть на улицу через тонированное стекло. Только не видел улицы, вообще ничего не видел. Вспоминал, как когда-то давно, не желая делать подлость, попытался направить автомобиль, в котором меня везли, под грузовик. Жаль, что сейчас в этом не будет смысла.

Выехали из города, но Эля жалась к правому краю — будто боялась набирать скорость.

— А что с тобой потом будет? — спросила она, непривычно серьезная и тихая.

— Ничего.

Машина остановилась. Эля повернулась к нам.

— Барби, до тебя доходит, что Кен домой не вернётся?

— Вернётся. — Жанна ещё сильнее стиснула мою руку.

— А дальше — как?

Мы с Жанной посмотрели друг другу в глаза и одновременно сказали:

— Не знаю.

А потом я улыбнулся. Положил руку на плечо Жанне. Попросил:

— Не грусти. Что-нибудь придумаю. Посоветуюсь с Бриком. Не такой он и эгоист, каким может показаться.

На прослушивании в театральное училище я бы волновался меньше, чем во время этого экзамена. Жанна смотрела недоверчиво, потом расслабила руки. Кажется, пронесло…

Эля хотела возразить. Отличать ложь — одна из ее невероятных способностей. Но, поймав мой взгляд, замолчала. «Пежо» тронулся с места. И почти сразу запел мобильник Жанны.

— Возьми трубку, это он, — сказал я.

— Что говорить? — Рука Жанны исчезла с моей, оставив по себе ледяную пустоту.

— Правду. Не вздумай врать ему. Никогда. И скажи, что я хочу с ним поговорить.

Жанна поднесла телефон к уху.

— Да, малыш. — Я вздрогнул, услышав ее спокойный и теплый голос. — Конечно. Не переживай, мама уже в пути. Скоро мы увидимся, и все будет хорошо. Не говори такие слова! Ты же знаешь, это нехорошо. Все, жди. Пока-пока. С тобой папа сейчас поговорит.

Когда я взял телефон, теплый ещё от соприкосновения с кожей Жанны, то почувствовал растерянность существа на той стороне прежде, чем оно заговорило:

— Дмитрий Владимирович, — начал мой сын таким голосом, каким обычно играл во взрослых, — мне не нравится…

— Это с каких пор ты папу по имени-отчеству называешь? — «удивился» я.

— Что вы задумали? — взвизгнул он.

— Стараемся не напугать сына больше, чем он уже напуган. Все нормально, Костя, мама скоро приедет домой. А я — чуть позже. Только мне нужно точно знать, что ты будешь хорошо себя вести.

— Я буду, — отозвался мой сын. — А ты… — Что-то словно переключилось, голос стал сдавленным: — Дурацкая идея. Он точно не сможет меня одолеть, как ни старайтесь.

— Разумеется. — Я продолжал говорить спокойно, вкрадчиво, как с Бриком после инъекции. — Просто мне тоже необходимы гарантии. Каждые три часа я должен слышать своего сына, знать, что с ним все в порядке. Если мне хотя бы покажется, что ты меня обманываешь — Юля достанется Принцу. Скажи, сынок, ты помнишь сказку, где прекрасный принц спасает прекрасную принцессу?

Спустя долгие секунды тишины Костик ответил:

— Помню. И жили они долго и счастливо…

— У сказки есть продолжение. Принц и принцесса нашли всех врагов и победили их, стали править страной, в которой не осталось ни одного плохого человека.



— А как они победили? — спросил шепотом Костя.

— О, это длинная история. Скоро я тебе перезвоню и расскажу. Ты будешь ждать?

— Да! — Голос стал живее. — А там будет страшно?

— Немножко. Но ты справишься! Ты ведь смелый парень, правда?

Костя не успел ответить, его разум вновь перехватил Исследователь:

— Что это за дурацкие угрозы? Не забывай, что помимо сына, у меня будет твоя жена, я смогу добраться до всех твоих друзей и знакомых, твои родители…

— Жил да был один глупый-глупый злодей, — вклинился я. — И больше всего на свете он боялся Принца. Потому что любил Принцессу и хотел первым ее найти. Но он был такой глупый, что послал вместо себя другого человека… Рыцаря.

— Как в «Шреке»? — радостно воскликнул Костя.

— Почти. Только чуть сложнее. У рыцаря была жена, и был сын, которых глупый злодей похитил. Он думал, что сможет управлять рыцарем, думал, что он всемогущий, что забрал у рыцаря все. Но он ошибался. Кое-что у рыцаря все же осталось. Угадаешь, что?

— Меч? — Костик не раздумывал ни секунды.

— Именно. Если у рыцаря есть меч и силы его держать, победить его невозможно. А если отобрать меч, то не будет и рыцаря, и некому будет разыскать принцессу. И вот, узнав об этом, злодей испугался. Испугался рыцаря и его острого меча, который не смог отобрать. Через три часа, если будешь вести себя хорошо, я расскажу продолжение.

Я нажал «сброс» и вернул телефон Жанне. Она молча спрятала его, опять взяла меня за руку.

— Туда, что ли? — буркнула Эля, увидев дорожный щит со словом «Аэропорт».

Я кивнул. Эля повернула руль.

— Рыцарь хе́ров, — добавила она спустя минуту. — Смотри, чтоб меч до самых гланд достал! А уж куда засовывать — сам сообразишь, мальчик взрослый.

Глава 77

Дима

Обняв Жанну на парковке, я пошел к зданию аэропорта, не оглядываясь. Чем скорее оставишь позади прежнюю жизнь, тем лучше. Если вообще имеет смысл ещё говорить о каком-то «лучше».


Здание издалека производило недружелюбное впечатление. Стекло, бетон и пластик. Аэропорт будто вобрал в себя все, пережитое за последние дни: бесконечную серость над головой и под ногами, синие вспышки в глазах Принца и Исследователя… Я представил синее свечение глаз моего сына и поспешил отогнать эту фантазию.

Внутри оказалось людно и шумно. Я покрутил готовой, наивно надеясь сразу увидеть Брика, но быстро понял, что ничего не выйдет. Людской поток поднес меня к арке металлоискателя. Она заверещала, и хмурый охранник приказал мне вытаскивать все из карманов. На стол лег телефон, пригоршня мелочи, ключи от машины, ещё одни ключи…

Рука дрогнула, выкладывая последний ключ со стершимся брелоком с эмблемой «Крайслера».

— У вас две машины, Дмитрий Владимирович? — Охранник говорил беспечно, а вот я ответить тем же не смог. Промычал что невнятное.

Охранник задумчиво ковырял пальцем мелочь. Вдруг, будто на что-то решившись, махнул портативным металлодетектором:

— Пройдёмте. Забирайте вещи, Дмитрий Владимирович. — Охранник схватил меня за руку и поволок туда, куда кроме нас никто не стремился. Очень скоро я стал различать звук шагов по мраморному полу. И замер, осененный мыслью:

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Охранник лишь улыбнулся. Его хватка сделалась твёрже, и мне пришлось подчиниться.

— Видите ли, Дмитрий Владимирович, у вас есть шанс сделаться очень знаменитым человеком. Скоро знать вас буду не только я, но и все, кто смотрит новости. Нынче ночью в квартире дома на улице Лазо обнаружили два трупа. И, хотя опознать тела было крайне тяжело, косвенные улики указывают на то, что это — гражданин и гражданка Харитоновы, мать и сын, проживавшие в квартире. Их, несомненно, убили, причем, весьма жестоко. А у вас в кармане ключ от автомобиля, принадлежавшего гражданину Харитонову. На рулевом колесе автомобиля наверняка обнаружатся ваши отпечатки пальцев, а в квартире найдутся отпечатки пальцев вашей супруги. Вам интересно?

Когда он посмотрел на меня, я ожидал вспышки синего цвета. Но вместо этого глаза охранника на краткий миг сделались совершенно пустыми, даже не черными. Я заглянул в бездну.

— Не переживайте, Дмитрий Владимирович, — сказал охранник, отпустив меня, чтобы отпереть неприметную дверь без таблички. — Я не стану пугать вас пауками и отрезанными пальцами. Все мы тогда были молоды, говорили и делали глупости.

Он толкнул дверь. За ней оказалась комната без окон, освещённая пока лишь неоновым светом снаружи. Охранник качнул головой. Я не пошевелился.

— Издеваетесь? Вы только что раскрыли свою природу и ожидаете, что я добровольно вам подчинюсь?

Охранник продемонстрировал грустную, понимающую улыбку. Какой-то он был неправильный Разрушитель. Впрочем, на фоне неправильных принцев, принцесс, рыцарей и Исследователей он, можно сказать, даже поддерживал некоторую гармонию.

— Вы ведь здесь, чтобы найти Бориса Вадимовича, я прав? Он и его спутница сейчас в зале ожидания. Без билета вас туда не пустят. Это не финал романтической комедии, Дмитрий Владимирович. Что вы собираетесь делать?

Я озадачился ещё больше:

— Вы что, предлагаете мне помощь?

— Вполне возможно. Если мы сможем поговорить наедине, в спокойной обстановке.

И он вновь кивнул на открытую дверь. Тут же, спохватившись, протянул руку и щёлкнул выключателем. Загорелась обычная лампа накаливания, каким-то чудом сохранившаяся в этом застенке.

Я, мысленно выдохнув, шагнул внутрь. Дверь за мной закрылась так быстро, что я подумал было, что меня попросту заперли одного и быстро обернулся. Разрушитель стоял здесь же, подпирая спиной дверь.

— Вылет Брика через четыре часа, — сказал он. — Мы с вами точно успеем все решить.

Глава 78

Юля. Тремя днями ранее

В самолёте оказалось интересно, но странно пусто. Из восьми кресел — два ряда по четыре, по два с каждой стороны прохода — заняты только мое и Сашино. Остальные люди почему-то проходили дальше.


— А сюда никто больше не сядет?

— Если и сядут, то немногие. Бизнес-класс редко битком летит.

Я увязала в голове слова «бизнес-класс» и «дорого», и больше дурацких вопросов не задавала.

— Вам принести что-нибудь из напитков? — Над нами предупредительно склонилась девушка в красивой форме.

— Сначала даме. — Саша улыбался так, что и девушкина профессиональная улыбка потеплела. — Что будешь пить, племяшка? Минералку, соки, кока-колу?

— Я ничего не хочу. Спасибо.

— А мне коньячку принесите, пожалуйста. Для храбрости, летать боюсь… Не нарежусь, не пугайся. — Это — мне, когда стюардесса отошла. — В лоскуты редко напиваюсь.

— Мама — раз в неделю, — вырвалось у меня. — Это «редко», или как?

— Это паршиво, — серьезно отозвался Саша. — Прости. Больше так шутить не буду. Ты точно ничего не хочешь?

— Точно.

Я ведь никогда ничего не хочу.

Необходимость питаться для меня — как для других таблетки глотать. Неохота, но надо. Маму это всегда ужасно раздражало.

«… Я для чего весь вечер у плиты торчала? Чтобы ты опять забыла и пообедать, и поужинать? Стараюсь-стараюсь, а ты нос воротишь! Господи, да что ж за ребенок такой…»

Я отвернулась, посмотрела в окно.

Самолет уже взлетел и поднимался над облаками. Наверху — голубое небо, снизу — разбросанные по темному покрывалу пушистые комки.

Когда я ходила в садик, нас учили рисовать тополиным пухом на бархате. Я выкладывала из пуха такие же комки, а воспитательница ругалась. Потому что нарисовать надо было то ли кота, то ли зайца. А мне хотелось — вот это. То, что видела сейчас.

Я почему-то совсем не удивлялась — хотя в самолете оказалась впервые в жизни. Я будто бы все это уже видела. Уже поднималась над землей…

Нет. Не так. Я не поднималась. Падала на землю, откуда-то из черноты. Приближалась сюда из космического холода. Из бесконечности.

Я убегала. Спасалась. Я проиграла в какой-то жестокой битве, и тому, что осталось от меня, в человеческом языке даже названия не было.

Меня преследовали. Стремились уничтожить то малое, что сохранилось. Они и сейчас тут.

Нет! Нет!!! Не смейте, отвяжитесь от меня! Я вижу землю, вижу облака внизу, я вырвалась из этой черноты! Я не сдамся! Сейчас, в шаге от спасения, не сдамся!

Не-е-ет!!!

… — Очнись!

Кто тут? Что тебе нужно, зачем трясешь за плечи?! Я тебя не знаю! Ма-ма-а…

Это слово я все-таки не выговорила. Кажется. И вопросом «Кто вы?!» поперхнулась.

Самолет трясло — в голове мелькнула дурацкая мысль, что наказ «пристегните ремни» не дураки придумали. Вспыхивали и гасли таблички с изображениями этих самых ремней и зачеркнутых сигарет у нас над головой, табло с надписью «EXIT» над проходом. В салоне стало душно.

— Просим вас пристегнуть ремни, поднять откидные столики и сохранять спокойствие, — вещал голос из динамиков. — Следуйте указаниям бортпроводников. Просим вас пристегнуть ремни, поднять откидные столики и сохранять спокойствие…

Резко пахло спиртным — бокал с Сашиным коньяком опрокинулся и катался по полу. Столиков перед нами уже не было, их убрали в передние кресла. Раздался щелчок, и мне на голову что-то упало. Я шарахнулась.

— Не бойся. Это кислородная маска.

Саша отвел маску в сторону. Надавил — уже не в первый раз, наверное, — кнопку на панели перед креслом. Резко спросил у прибежавшей стюардессы:

— Барышня, что происходит? Разгерметизация?

— Нет-нет, что вы! Все в порядке! — На «все в порядке» стюардесса не выглядела. Хотя изо всех старалась «сохранять спокойствие». — Небольшой сбой салонной электроники. Мы принимаем меры, не волнуйтесь.

— Салонной? — Саша посмотрел так, что я бы сейчас созналась даже в том, чего не совершала. — А с управляющей электроникой все в порядке? Или нам надеть спасжилеты и начинать молиться?

— Сохраняйте спокойствие, — повторила стюардесса и убежала.

А у меня в голове при слове «электроника» что-то щелкнуло. И это «что-то», судя по всему, отразилось на лице.

— Та-ак, — наблюдая за мной, медленно проговорил Саша. — Вон оно что.

Взял за руки.

— А ну-ка, дыши — как я! Глубокий — на три счета — вдох, глубокий — на три счета — выдох… Давай, вдохнула! Раз, два, три… — Это он принялся сжимать в такт мои пальцы. — Выдох — раз, два, три… Смотри на любой предмет. Вот, хоть на стакан. — Поднял с пола пластиковый бокал из-под коньяка. — Думай о том, какой он прозрачный. Круглый. Небольшой. Как в нем лампочки отражаются… Раз, два, три. Раз, два, три…

Я заставила себя думать о стакане. Вместе с тем думая о том, какая это глупость — думать о стакане. Размеренно, на счет, завздыхала.

— Молодец, — похвалил Саша, — умница. Раз, два, три… Раз, два, три… — Голос негромкий, убаюкивающий.

Не заснуть бы так снова, блин! Я ведь спала, получается? Пока это все вокруг происходило? То есть — сейчас я поняла — оно происходило, потому что я спала, и во сне мне было страшно.

Дома из-за моих снов глючил комп, мобильники принимались проигрывать все мелодии подряд. Включался-выключался телевизор, орали дурниной микроволновка и мультиварка — не только у нас, у соседей тоже. Тетя Таня электриков вызывала…

— Технический сбой ликвидирован, — после очередного вдоха-выдоха сообщил голос из динамиков. — Приносим извинения за доставленные неудобства. Для вашей безопасности, рекомендуем сохранять ремни пристегнутыми до конца полета.

Прискакавшая стюардесса вытерла, откинув, столики от пролитого коньяка, ловко запихнула кислородные маски туда, откуда они выпали, и любезно поинтересовалась, чем еще может нам помочь.

— Не обижайте больше салонную электронику, — без тени улыбки попросил Саша.

Подождал, пока стюардесса отойдет.

— И часто тебя кошмары мучают?

— Не очень.

— Это хорошо, что не очень. А плохо то, что я не всегда буду рядом… Как дышать, запомнила?

— Да.

— А как о стакане думать?

— Нет. Потренироваться надо. Отдашь? — Я протянула руку.

Саша на полном серьезе вложил в нее стакан:

— Держи. Смотри, не потеряй, другого такого нет!

— Это — магический артефакт?

— Ишь ты, догадалась. — Саша помолчал. — Если хочешь, можешь рассказать про свои сны.

— Не хочу.

— Ну, мое дело — предложить. Так… — Саша поднял подлокотник, разделяющий наши кресла. С полки над головой достал небольшую подушку, что-то в нее прошептал. Уверенно пообещал: — Все, сегодня кошмаров не будет. Спи спокойно.

Подушку я взяла. Но заснуть так и не решилась.

Глава 79

Маленький Принц

«Что я пропустил?»


Этот будничный тон ошеломил меня на пару микросекунд. От пробуждения Бориса я ждал чего угодно — истерики, бойкота, апатии. Но никак не ледяного спокойствия с легкой примесью иронии.

«Практически ничего. — Мне было трудно не произносить слова вслух, но я держался, памятуя о том, где нахожусь. В оживленном зале ожидания аэропорта. — Постарайся съёжиться и не мешать, я работаю».

Я смотрел в экран ноутбука, но волшебная связь исчезла. Две секунды назад я подбирался по только открывшимся коридорам и тоннелям к записям с камер наблюдения в московском аэропорту, как вдруг все «схлопнулось». Перед глазами пустой черный экран. Вот он мигнул и сделался синим, со строками технической информации.

Сложно скрыть свой страх от самого себя, но я постарался. Закрыл ноутбук и, изобразив тяжкий вздох, спросил: «Чего тебе нужно? Хочешь позвонить Кате? Или сказку тебе рассказать?»

Я прогнозировал пять вариантов ответа, но Борис удивил меня снова:

«Нет, ничего. Но спасибо, что спросил, это очень вежливо с твоей стороны».

Все эти идиомы про «мороз по коже» и «кровь в жилах леденеет» внезапно оказались понятны. Мне стало холодно.

— Я ведь попросил тебя не мешать. Неужели так сложно посидеть несколько секунд спокойно?

«А на тебя таращатся, — хихикнул Борис. — Продолжай в том же духе, мне нравится».

Женщина в сером пальто, сидевшая через одно место от меня, засуетилась, подозвала бегавшую неподалёку дочку и с ней ушла. Я только зубами скрипнул — опять не уследил, начал говорить вслух. В ответ на моё раздражение Борис рассмеялся.

«Жалкий ты, — оборвал он сам себя. — А пытаешься казаться сильным. Что ж, не буду мешать».

Мне показалось, будто он «уходит», и я рванулся следом, хватаясь за последнюю ниточку. «Стой!»

Он остановился. Равнодушный и безжалостный.

«Как ты это сделал? Я ведь держал тебя под контролем!»

«Меня отбросило в подсознание, наверное, — лениво отозвался он. — Там было неприятно. Пришлось столкнуться лицом к лицу с собой настоящим. Тебе бы тоже не помешало, это отлично помогает обрести покой».

Покой… Весь твой покой я могу разнести в пыль за секунду, идиот. Если придётся.

«Так. Ясно. Ты захватил все зоны мозга, которые прежде служили мне. Чего ты хочешь?»

На этот раз я даже не успел спрогнозировать ответ. Он прозвучал мгновенно: «Ничего, Принц. Я ведь говорил. Меня полностью устраивает вариант, при котором ты бьёшься в истерике, а я сижу в удобном кресле с сигарой и стаканом виски, смотрю на тебя и смеюсь».

Эту картину я увидел ярко. Так ярко, как он ее себе представлял, вплоть до вкуса виски, которого он никогда не пробовал, а потому воображал похожим на крепкий холодный чай.

«Я по-прежнему не знаю, чего ты пытаешься добиться, — снизошел он до объяснений, — вижу лишь, что ты остался один, тебя бросил даже Дима. И ничего хорошего ты никому не принёс. Поэтому, Принц, переговоры закончены. Управляй телом, пока у тебя есть такая возможность. А все твои игрушки я забираю. Получишь обратно, когда… никогда».

— Ошибаешься, — тихо сказал я, повернув голову. — Я не один.

Со стороны туалетов ко мне проталкивалась Маша. Я позволил Боре взглянуть.

«Тем лучше для неё, — сказал он, — если у тебя не будет никаких сил. Ты достаточно испортил ей жизнь».

— Ей нужна моя помощь! — зарычал я.

Машу перехватили двое сотрудников службы безопасности, стали показывать что-то вроде фотографии. Ищут кого-то. Если бы не Боря, я бы уже точно знал, кого и зачем.

«Помощь в чем?»

— Не могу сказать…

«Счастливо, Принц».

Одновременно с его прощанием Маша подняла голову и посмотрела на меня. С недоумением, которое легко читалось без телепатии. Вслед за ней оба сотрудника в неприметной черной форме уставились в мою сторону.

Я перебрал все возможности. Харон? Не причастен. Антонов? Тоже. Разве что, падая с крыши, он успел вырезать у себя на груди моё имя и портрет. Так почему эти двое идут сейчас ко мне, а за ними, такая растерянная, семенит Маша? Что они ей сказали? Все бы отдал за секунду телепатии!

«А что у тебя есть? — фыркнул Борис. — Кроме моего тела. Сиди, играйся».

Я почувствовал, как в правой руке что-то появилось, ощутил вибрацию. Не веря себе, поднял к глазам вертящийся спиннер, застыл, очарованный его серебристыми бликами.

— Брик, Борис Вадимович? — спросил один из подошедших. Голос уж очень ласковый. Второй пока молчал, глядя с брезгливой жалостью.

Усилием воли я заставил себя спрятать спиннер в карман. Посмотрел в глаза говорившему:

— Да, а в чем дело? Я вроде бы прошёл обязательный досмотр.

— Пройдемте, пожалуйста, с нами, — улыбнулся сотрудник, протягивая руку. — Ваш опекун вас обыскался.

— Мой… кто?!

— Опекун, — ласково повторил сотрудник, придерживая меня за плечо. — Вы же и его билет по рассеянности прихватили? Ну ничего, сейчас все образуется.

— Подождите. — Маша попыталась втиснуться между мной и ними. — Какой опекун, о ком вы говорите? Можете хотя бы имя назвать?

— Семенов, Дмитрий Владимирович, — подал голос доселе молчавший страж порядка. — Знаете такого? А вы — с ним? — Он кивнул на меня. — Не в курсе, что у парня крыша поехавшая? Так-то, за связь, по статье можно пойти.

— Коль, — укоризненно поморщился первый.

— А чего? — не унимался второй. — У меня друг по студенчеству ещё спутался с одной, в клубе познакомились. Ну и чуть не сел. Оказалось, сдвинутая, со справкой. А там кто их разберёт? Как нажрутся — все одинаковые.

Я подавил предательское желание расплакаться. От обиды, от унижения. Вдох-выдох, спокойно. Это — гормоны Бориса, не более. Моё сознание чистое и холодное, я ищу варианты, решения, выходы.

Поднялся, обрывая спор двух придурков. Маша смотрела с недоумением. Гребаные гормоны сыграли злую шутку — на ее месте я представил Элеонору, и слёзы обиды всё-таки выступили. Я резко отвернулся, чтобы их скрыть, с прорвавшейся злостью бросил:

— Не надо было болтать лишнего по телефону.

— Но я же ничего…

— «Ничего» хватило. Теперь все так изумительно совпало, что я даже не знаю, что делать.

— Для начала пройдемте с нами, — подсказал первый сотрудник, тот, что пекся о моей хрупкой психике. Зря я так на него злюсь. Он же действительно заботлив, наверное. И если я сейчас кинусь на него с кулаками, все закончится очередным позором. Надо остыть.

— Наручники будут? — Я вытянул руки. — Или не тот случай?

— Что вы! — улыбнулся первый. — Это ведь просто ерунда, право слово…

Глава 80

Дима

— Идёт. — Разрушитель, человеческого имени которого я до сих пор не спросил, отошёл от двери.


Мы находились все в той же комнате. Сразу после нашего рукопожатия и короткой беседы Разрушитель снял с пояса рацию и вышел, что-то в неё бормоча. Вернулся спустя минут пять, повелел ждать, подпер дверь спиной и закрыл глаза. Я его не тревожил, у меня хватало поводов для размышлений. Например, я думал о том, как Жанна приедет домой и будет общаться с Исследователем. Смотреть на своего сына, видеть его, разговаривать с ним, а в ответ слышать саркастические разглагольствования циничного ублюдка. Ублюдка, который легко может оборвать его или ее жизнь… На долгие размышления меня не хватило.

— Вы что, не один такой тут? — поинтересовался я у Разрушителя. Мы оба стояли, уставившись на дверь — будто ожидая оттуда нападения.

— Имя мне — легион. — Разрушитель оскалился. — Сколько потенциальных личностей в аккумуляторе автомобиля марки «Крайслер», Дмитрий Владимирович? Наверное, примерно столько, сколько автомобилей марки «Форд» получится от него «прикурить».

Я так и не успел понять, что это было — шутка, метафора? Разрушитель махнул рукой, обрывая невысказанные слова.

— Тише, Дмитрий Владимирович. Помните, о чем мы договорились.

Дверь распахнулась, как от пинка, и в комнату вошёл Брик, бледный от злости, с моим ноутбуком под мышкой. Удостоив Разрушителя беглым взглядом, он сконцентрировался на мне:

— По-твоему, это было смешно? Думаешь…

Его слова утонули, растворились в словах остановившегося в дверях охранника:

— Вот ваш пациент, принимайте! Он с компанией.

В комнату вошла Маша и посмотрела на меня с оглушительной ненавистью. В школе от такого взгляда я бы довёл до конца одну из семнадцати своих мыслей о самоубийстве. Сейчас послал в ответ спокойный, равнодушный взгляд.

— Спасибо, парни, — кивнул Разрушитель. — Быстро сработали. Свободны.

Парни исчезли, прикрыв за собой дверь.

— Что это за балаган? — Брик шагнул ко мне. — Не слишком ли ты о себе возомнил? Так обращаться…

— С тобой? — закончил я за него. — Не нравится, когда кто-то вынуждает тебя делать то, чего ты не хочешь?

Он молчал. А я вдруг понял, что это не злость переполняет его, а обида. Смертельная и наивная детская обида. Должно быть, он думал, что я извинюсь, или хотя бы обрадуюсь, увидев его, после всего, что мы вчера пережили.

Принц взял себя в руки, взгляд его сделался твердым и холодным, но я не мог задавить внутри себя чувство вины — которое подогрела Маша.

— Это называется «предательство», — сказала она, сложив руки на груди. — Чего ты добиваешься?

Я повернулся к Разрушителю:

— Вы не могли бы нас оставить ненадолго?

Разрушитель развел руками, как бы говоря: «А почему бы, собственно, и нет?» И вышел, тихонько прикрыв за собой дверь. Я посмотрел на Брика, на Машу.

— Куда вы направляетесь?

Брик отозвался первым:

— А тебе не кажется, что сначала неплохо бы ответить на наши вопросы?

— Хорошо. — Я присел на край скамьи. — Я пока подумаю над ответами. Вы располагайтесь. Кстати, во сколько вылетает самолёт, на который вы могли бы успеть?

Они изумлены. Недоумевают, что со мной. Почему я вдруг превратился во врага. Я вновь заставил себя придушить совесть и чувство вины. Иногда приходится делать трудный выбор, определять, какое из двух зол — меньшее. Это «меньшее» я представлял себе в виде идиллической картинки: Маша и Юля, обнявшись, стоят посреди цветочного поля и плачут. И улыбаются. Понятия не имею, откуда взялось цветочное поле, да и не важно. Я вцепился в эту картинку, как в обломок доски посреди штормящего моря. А внешне остался хладнокровным ублюдком, готовым из чистой прихоти обрушить все надежды и чаяния.

— Что же ты не прочитаешь ответ у меня в голове? — посмотрел я на Брика. — Пытаешься, но видишь тьму? Какая жалость. Я успел кое-чему научиться у Харона. Теперь можем играть на равных.

«Браво, браво, Дмитрий Владимирович, — подбодрил меня мысленный голос Разрушителя. — Теперь вы загнали его в угол».

Брик загнанным в угол почему-то не выглядел. Он несколько раз моргнул, нахмурился и уставился на меня.

— Э-э… — протянул он. — Правда? Извини, не заметил. Для меня, видишь ли, не пустой звук все наши разговоры. Я не пытаюсь читать твои мысли.

Тут он поморщился и дернул плечом, как бы отгоняя кого-то назойливого.

— Благородно. — Я не показал удивления. — Тогда отвечай на мой вопрос: куда и зачем вы летите?

Брик хмуро смотрел на меня, будто решая сложную задачу, и молчал. Ответила Маша. Не то Брик мысленно разрешил ей, не то поняла, что ситуация безвыходная, и сдалась:

— Мы летим в Москву. Юля там. Улетела ещё во вторник…

Она тяжело, прерывисто вздохнула, как будто после долгих рыданий, и посмотрела на меня с мольбой:

— Дима… Моя дочь в чужом городе, за тридевять земель, непонятно с кем. Зачем ты мешаешь? Что тебе нужно?

Москва. Что ж, неплохо. По крайней мере, загранпаспорт не потребуется. И это уже хоть какая-то информация. Правда?

«Разумеется, — немедленно откликнулся Разрушитель. — Это уже не мало. Я подтяну свои тела в этом городе, однако вы должны продолжать».

«Подтяну свои тела», господи… С кем, нет, — с чем я связался!

Должно быть, эмоции отразились у меня на лице, потому что Маша, растеряв весь пыл, опустила голову. Зато воспрянул Брик.

— Ты здесь один, — заявил он. — В чем дело? Где Жанна?

— Я лечу с вами. — Я кивнул на ноутбук. — Давай, маэстро. Купи мне билет. Денег на счёте должно хватить.

Брик не шелохнулся, пристально глядя на меня.

— У меня три варианта. Либо вы с Жанной расстались, либо ты просто ведёшь себя как дурак, либо что-то случилось. Автокатастрофа? Она погибла, или что? Я должен знать, кого повезу с собой, так что говори!

Я выдержал паузу, якобы собираясь с мыслями. Потом опустил взгляд. Секунды тянулись.

— Нет, — выдохнула Маша. — Господи, что?! Что…

Она шагнула ко мне, и я машинально дернулся прочь. Уперся в стену, но Маша заметила движение и замерла. Я видел только ее ноги в светло-коричневых брюках, которые, после всех наших приключений, не мешало бы постирать, а то и вовсе выбросить.

— Как? — изменившимся до неузнаваемости голосом спросил Брик. — Как?!

Ах, это не Принц, это Боря. Прости, Боря, но тебе придётся есть то же, что остальным.

Неуловимо изменилась атмосфера в комнате — Принц вернул себе власть.

— А… Она? — спросил он прерывающимся шепотом.

Я продолжал упорно молчать, и воображение сделало своё дело.

— Это он? — проскрежетал Брик. — Этот выродок вернулся?

Теперь я поднял голову и посмотрел ему в глаза:

— Надо же, как ты быстро угадал. Такой умный задним числом. Единственный раз за все это время ты мне понадобился, и…

Я отвернулся. Эта злость была непритворной. Окажись он рядом в момент звонка Кости-Исследователя, мы бы наверняка что-нибудь придумали вместе. А теперь я уже ввязался в другую игру.

Стук. Я покосился на Брика и увидел, что он сел на скамью, разложив ноутбук.

— Он мне за это ответит. — Пальцы с сумасшедшей скоростью забегали по клавишам, треск слышался пулеметный, а в глазах Брика вспыхнул хорошо знакомый синий огонек. — В этом я тебе клянусь, Дима. Выродок… Я заставлю его… Он будет…

Брика будто дернули вниз за воротник, он резко наклонил голову, закрыл лицо трясущимися руками, что-то неразборчиво всхлипнул. Меньше секунды длился этот приступ. Миг — и руки вновь на клавиатуре. Лицо — каменное.

— Место будет не рядом, но это не важно. Если захочешь, я сяду отдельно, или…

Он бормотал и бормотал, сам для себя. А я медленно встал и посмотрел на Машу. Бледная, растерянная, она застыла с прижатыми ко рту ладонями.

«Вот видите, Дмитрий Владимирович, — наставительным тоном сказал Разрушитель. — Ни слова лжи — а все прекрасно сложилось. Главное, держитесь, используйте настоящие эмоции».

— Теперь у меня нет другой семьи, — сказал я.

Треск клавиш на миг прервался. Маша подалась мне навстречу, но я опять отстранился.

— Не надо. — Голос мне изменил. — Пожалуйста, не сейчас.

Глава 81

Жанна

— Держись там, — сказала Элеонора, высадив меня у подъезда свекрови. — Вечером заеду.

Я не успела возразить — только покрышки взвизгнули, и Эля унеслась. Зачем ей приезжать? Мало, что ли, натерпелась? Повиси я так, на высоте черте какого этажа над землей, точно бы сбежала, не оглядываясь. А еще эти недомолвки и многозначительные молчания, как-то связанные с Бриком… Я не расспрашивала — не мое это дело — но вывод напрашивался однозначный. Мужчина и женщина, у которых по определению нет ничего общего, будут так странно себя вести, только если «общее» все же появится. Причем, не к великой радости одной из сторон.

Об Элеоноре и Брике я думала, взбегая по лестнице. Поймала себя на том, что думаю о них для того, чтобы не думать о том, кто ждет меня за дверью.

Это мой сын. Это наш Костик, и мы его любим. Точка.

Позвонила в дверь, прислушалась. Тихо, только, кажется, телевизор бормочет. Ну а чего ждала-то? Можно подумать, «настоящий» Костик бросился бы к двери встречать маму с восторженными воплями. Целый год я думала, что город отобрал у меня семью. Теперь поняла, что до сегодняшнего дня — ошибалась.

Шаркающие шаги, что-то мелькнуло в глазке. Приглушенный щелчок замка, скрип петель.

— Наконец-то, — проворчала тетя Рая. — А Димка где?

— В Красноярске. — Я пыталась светски улыбаться — то есть, вести себя как обычно, раздражая стоящую передо мной женщину одним своим существованием. Пусть думает, что я терпеть ее не могу, что деру нос и так далее. Лишь бы не засматривалась на тщательно замытые, но все-таки заметные пятна крови на джинсах и не задалась вопросом, почему на мне болтается, как на вешалке, Димина футболка.

— Где-е-е? — Свекровь нахмурилась, глядя поверх очков.

Я улыбнулась еще вежливее:

— В Красноярске, дела у него там. Со старой работы позвонили, из автосервиса. Попросили помочь — в школе как раз учебный год закончился, а деньги неплохие обещают. Вы не волнуйтесь. Я — за Костиком. Надоел он вам, наверное…

Тетя Рая резко вдохнула. Она всегда так делала, если не могла определить, чему возмущаться в первую очередь. Я, пользуясь замешательством, скользнула в прихожую, скинула туфли. Телевизор в комнате бухтел, но показывал отнюдь не мультики. До меня долетели слова, произнесенные «псевдоозабоченным» голосом репортера:

— …возле недостроенного здания рядом с автовокзалом. Не удалось обнаружить ни предсмертной записки, ни каких-либо других улик, указывающих на причину самоубийства. Однако на этом загадки не заканчиваются…

Тихий смех Костика заглушил для меня все звуки мира. А потом телевизор замолчал.

— Что-то с ним сегодня не то, — принялась делиться наболевшим свекровь. — Три раза описался, раз обкакался. Я уж его подгузниками припугнула…

Дальше я не слушала. Сделала еще один шаг в сторону комнаты. Позвала:

— Костик!

— Ты знаешь, что я здесь, — отозвался голос моего сына. — Заходи, не бойся.

— Я вот тебе дам — «не бойся», — прикрикнула свекровь. — Ты как разговарива… Ох. Жанночка. Да что же мы стоим? Я сейчас чаю заварю. А то, может, кушать хочешь?

Я резко повернулась. Свекровь улыбалась, но как-то кривенько, будто кожу на лице растягивали изнутри.

— Ты иди, с сыночком поздоровайся — а я пока бутербродов сделаю. — Таким елейным голосом она не разговаривала ни с кем и никогда. — Или супчику поешь?

— Бутерброды, — машинально попросила я. — Пожалуйста…

Тетя Рая развернулась и устремилась в кухню. А я, помедлив, вошла-таки в комнату.

* * *

Не меньше минуты мы молча смотрели друг на друга. Я — стоя у старинного шифоньера, засунув большие пальцы в карманы джинсов. Он — развалившись на диване, с наглой улыбкой. Маленький человечек, такой родной и такой чужой одновременно. Одну руку он положил на спинку дивана, другую держал в кармане шорт.

Шорты меня доконали. Не знаю, почему, но у Димы, помимо спасения мира, есть еще один загон: шорты на мужчинах любого возраста не переваривает категорически. Соответственно, в гардеробе Костика места этому предмету одежды тоже не нашлось. Я купила их сыну лишь однажды и, столкнувшись с Диминой реакцией, сначала подумала, что это шутка. Но вечером того же дня шорты пришлось продать на Avito.

Мы заговорили одновременно, хотя мой голос оказался все-таки сильнее голоса шестилетнего мальчишки:

— Приятно снова тебя видеть, Жанна, — сказал «Костик», видимо, где-то в глубине души все еще ассоциируя себя с Антоновым.

— Что, штаны все поуделал? — грозно произнесла я.

Он будто поперхнулся, озадаченно глядя на меня.

— Ты зачем бабушку так расстраиваешь? — мотнула я головой в сторону кухни, откуда уже доносилось паровозное шипение чайника. — Мы с тобой сколько раз говорили? Будешь себя плохо вести — никогда больше к бабушке не пойдешь. Позорище. В школу через три месяца, а он в штаны дует!

Лицо Костика перекосилось.

— Что ты несё… — промямлил Исследователь, и вдруг… Не знаю, как я это поняла, но на меня посмотрел мой сын.

— Мама! — закричал он. — Это не я, это все он! Я говорил ему, чтобы в туалет ходил, а он только закрывал меня!

Закрывал. Вот, значит, как. Я старалась, чтобы облегчение и радость от встречи с сыном не слишком явственно отражались на лице.

— Точно? — все еще строго переспросила я. — Ты себя хорошо вел?

— Я клянусь! — Он ударил себя кулачком в грудь. Да, точно Костик. Знать бы, где он этот жест углядел. Может, дед так обещает больше пиво не пить?..

— Молодец. — Я улыбнулась, села на диван. Не рядом, но близко. — Ты этого хулигана уж постарайся научить, хорошо? А то он уйдет от тебя, поселится в другом, взрослом дяденьке, и в штаны написает. Представляешь?

Костик хихикнул, потом с серьезным видом кивнул:

— Постараюсь! Мам. А папа…

Снова исказились черты лица, дернулась голова, и на меня уставилось нечто, раздосадованное и пристыженное.

— Так, теперь я его запер надежно. — Чужой, холодный тон. — Минут пять ничего не услышит. Давай начнем. Позвони своему супругу, и…

— Пожалуйста, — перебила я, стараясь, чтобы у меня в голосе льда было не меньше.

— Что?

— Когда о чем-то просишь, надо говорить: «пожалуйста».

Секунд пять он молча хватал ртом воздух, вне себя от возмущения. Потом зашипел:

— Ты не слишком ли много о себе возомнила, бесполезная самка тупиковой ветви эволюции?

Меня внутренне передернуло. Но после школы приходилось вращаться в кругах, где порой обзывались гораздо хуже. Ни Инне Валерьевне, ни Пете Антонову, ни, тем более, Костику не допрыгнуть.

Я встала:

— Если будешь так разговаривать, я уйду.

Он хохотнул, но как-то неуверенно. И голос прозвучал так же, будто разрешения спрашивал:

— Ты, возможно, забыла, но я могу уничтожить твоего сына в любой момент.

Я отвернулась, чтобы не дать ему увидеть своего лица.

— Пусть у меня лучше не будет сына, чем будет сын, за которого мне стыдно.

С этими словами я вышла из комнаты. Оказалась в полутемной прихожей, споткнулась и чуть не упала — от напряжения не смотрела под ноги. Что если я ошиблась? Господи, господи, господи…

— Мама! — Истерический вопль Исследователя вырвался откуда-то из самых темных глубин генетической памяти. Страх ребенка, когда его оставляет мать, пусть даже такая непутевая, как я.

Из комнаты послышался скрип пружин дивана, потом по полу затопотали маленькие ножки. Я изо всех сил старалась не разрыдаться в этот миг. Сдержалась, но пообещала себе, что как только все закончится, вцеплюсь в Костика мертвой хваткой и не отпущу, пока он школу не закончит. Превращусь в одну из тех «яжематерей», над которыми все смеются. Пускай все потешаются, если посчастливилось ни разу не оказаться на моем месте.

Я повернулась, сложив руки на груди. Вот он, стоит, глаза на мокром месте. Чужой. Но — ребенок. Злой, капризный, избалованный ребенок.

— «Пожалуйста», если тебе так нужно! — выплюнул он мне в лицо.

Смотрит с яростью, а подбородок трясется. Я благосклонно кивнула, но руки оставила скрещенными на груди.

— Уже хорошо. Но теперь надо извиниться за отвратительное поведение.

Он не верил ушам. Покраснел, потом побледнел. Я испугалась, подумав, что — все, доигралась. Но передо мной вновь появился Костик.

— Прости, пожалуйста, — пробормотал он в своей обычной манере.

— За что это? — удивилась я. — Ты ничего плохого не сделал. Скажи своему другу, что за свое поведение надо отвечать самому.

Костик «исчез», но я успела заметить облегчение в его взгляде. А вернувшийся Исследователь заскрипел молочными зубами.

Шаги. Я бросила через плечо раздраженный взгляд. Свекровь пришлепала, с фирменным «сюсюкающим» выражением на лице.

— Это кто тут моего Костеньку обижает? — Она перекинула через плечо кухонное полотенце и, чуть присев, вытянула руки. — Ну иди ко мне, ма-а-аленький…

Я не стала разбираться, действует сейчас она сама, или этот безумный ублюдок. Быстро встала между ними. Вытянув руку, как раз успела остановить Костика. Он с размаху влепился лбом в мою ладонь, отшатнулся и посмотрел с изумлением.

Надо же, что-то посмело и сумело одолеть бабушкины чары! Да, раньше я позволяла бабушке любое баловство. Чувствовала себя виноватой, что мало времени уделяю ребенку.

— Я жду извинений.

Свекровь попыталась меня отодвинуть, но я уперлась не на шутку.

— Ну чего ты на него налетела? — возмутилась из-за моей спины тетя Рая. — Ребенок тебя ждал, ждал, а ты…

— А я — плохая мать. Такая плохая, что на меня можно обзываться как угодно и потом прощения не просить. Вот возьму сейчас и уйду, раз я такая дрянь.

Свекровь что-то квохтала, «Костик» рычал, а я молча принялась обуваться.

— Извини.

Как будто мышонка раздавили, вот на что это было похоже. Я подняла голову. Он стоял, роняя слезы на серый линолеум, трясясь от обиды и унижения. А руки сложены у груди, сцеплены в замок. Да, это точно не Костик. Тот легко извинялся, и так же легко через пять минут снова пакостил. А этот, судя по виду, ради слова «извини» переломился в десяти местах, не меньше.

Тетя Рая подозрительно молчала — видимо, Исследователь отпустил поводья. Я улыбнулась:

— Ну, вот видишь? Ничего сложного. А если сразу вести себя хорошо, то и извиняться не придется. Иди сюда.

Я чувствовала себя не матерью, а дрессировщицей, обнимая этот заплаканный комок ненависти и страха. Наклонилась, поцеловала в макушку, взъерошила волосы.

— Ну все, помирились. Сейчас мы с бабушкой чаю попьем, а потом пойдем домой, и оттуда уже папе позвоним. Хорошо?

Не сразу, но Костик выдавил «угу», косясь на меня исподлобья. По-хорошему, за такие взгляды тоже бы полагалось отчитать, но ладно, не все сразу.

Когда почти час спустя я позвонила Диме и услышала его обеспокоенный голос на фоне шума зала ожидания, то сказала, не задумываясь:

— Дим, я, по-моему, охренительная мама. Прямо, мать тысячелетия.

Помолчав, он сказал:

— Что значит, «по-моему»? Лично я в тебе никогда не сомневался.

Глава 82

Юля. Тремя днями ранее

В аэропорту нас встречали — невысокий пронырливый деятель в кожаной куртке и с золотыми зубами. На меня он вытаращился, будто дрессированную обезьяну увидел.

— Знакомьтесь, — предложил Саша. — Это Виктор. Он наш шофер, домоправитель и человек, выполняющий массу других полезных функций. А это — наша ученица, пока еще потенциальная. Ее зовут Хомура.

— Угу, — обалдело выдавил Виктор.

Предсказуемая реакция, пожалуй. Если б мне самой сказали про кого-то «ее зовут Хомура», обалдела бы не меньше. Тем более что на любителя аниме Виктор мало походил. Он и на Сашиного знакомого, честно говоря, не походил — совсем другой породы дядька. Я, подумав, решила, что не мое это дело — кто тут на кого похож — и постаралась мило улыбнуться.

В машинах я разбираюсь чуть меньше, чем никак, но мерседесовский кружок с тремя расходящимися лучами опознала. Впрочем, после поездки на такси и бизнес-класса чего-то в этом духе и ждала. Саша сказал, что ехать мы будем долго: аэропорт находится в одном пригороде Москвы, а школа — в другом. Добираться, по пробкам, часа два, а то и больше.

— То есть, школа не в самой Москве?

— Нет. Я, кстати, этому рад. С некоторых пор начали раздражать большие города. Народ, суета, трафик тяжелый… В пригородах уютнее. Впрочем, сама увидишь.

По дороге я пыталась смотреть в окно, но ничего интересного не увидела. Шоссе да машины — сплошным потоком.

Зато на месте… Мне раньше такие дома — хотя, кажется, это называется «коттедж» — только в кино показывали. Белоснежный дом с черепичной крышей, по стенам — вьющиеся зеленые растения. От ворот протянулась мощеная дорожка, вокруг — идеально ровный газон, разбавленный подстриженными в форме шаров и конусов деревцами.

— Это — школа?! — обалдела я.

— Пока нет. Это — общежитие для поступающих.

— И… сколько тут ещё поступающих?

— В этом коттедже — ни одного, не волнуйся. Другие ученики в других домах живут. — Саша показал рукой: по соседству виднелись похожие домики. — По правилам, до поступления мы вас друг с другом не знакомим. У каждого — свои способности, и испытания для каждого свои.

— Испытания начнутся завтра?

— Если успеешь отдохнуть с дороги, то завтра. Если нет, можем подождать денёк.

— Я не устала.

— Это ты сейчас так думаешь. — Саша распахнул массивную деревянную дверь. — Добро пожаловать.

Мы прошли через прихожую в просторный холл, поднялись по лестнице на второй этаж.

— Вот твоя спальня.

Кованая кровать, накрытая пушистым пледом, на полу — ковёр в тон. По кровати — россыпь ярких подушек. У окна компьютерный стол с крутящимся креслом, напротив кровати встроенный шкаф. А на стенах… Я и не думала, что бывают такие постеры. Хомура Акэми собственной персоной, во всех возможных видах.

— Я не знал, какая тебе больше глянется, — объяснил Саша. — Заказал все, что нашел.

— Спасибо, — выдавила я. Не бросаться же ему на шею с воплем: «ты сотворил комнату моей мечты!»

— Может, перекусить хочешь? Кухня и столовая — на террасе, по коридору до конца. Виктор, как машину поставит, расскажет, что к чему. Или будешь отдыхать? Дорога тяжёлая, я, честно говоря, с ног валюсь.

— Да-да, я тоже валюсь! Прилягу, пожалуй.

Иначе мне снова, как в самолете, придется делать вид, что хочу есть. Саше я рассказала о себе многое, но далеко не все. А кое в чем вообще не собиралась сознаваться.

* * *

Закрытая группа «Эффект куколки». Информация.

Здравствуй, незнакомец. Тебя считают странным, правда?

Родители стесняются водить тебя в гости. Учителя достают глупыми вопросами. У тебя совсем нет друзей, и никто в мире тебя не понимает…

Добро пожаловать в наш мир. Эффект куколки ждёт тебя.

Я лежала в кровати с ноутом на коленях. Листала переписку с Сашей — тогда я еще не знала, как его зовут. Долго изучала их группу, «Эффект куколки», пыталась лазить по ссылкам — но почти везде натыкалась на отсутствие информации. А если информацию не могу добыть я, следовательно, ее не существует. В конце концов, я решилась и написала тому, кто добавился ко мне в друзья. Человеку со странным ником: «Anatomist».

Он долго не отвечал — Саша потом объяснил, что мне подбирали куратора. «Anatomist» — это общий ник группы. А после того, как о потенциальном ученике соберут информацию — они еще и информацию обо мне собирали! — каждому определяют отдельного куратора.

А я-то всего этого не знала! Ждала, надеялась. Каждый час свою страницу проверяла. В школу ходила, уроки делала. В сети ползала по всяким тухлым форумам, пыталась хоть что-то еще об этой группе отыскать. Они ведь четко написали: «Эффект куколки ждёт тебя»! И я загадала, что если выдержу до весны, в школе ни с кем не сцеплюсь и с мамой ругаться не буду, то они обязательно ответят.

Это иногда я так себе внушала. А иногда говорила, что не очень-то мне это все и нужно! Подумаешь, группа — мало их, что ли? В сети кого только не встретишь. Я и на педофилов нарывалась, и на всяких сатанистов-чернокнижников, даже с самоубийцами общалась — кто бы мог сказать, что потом безумное сообщество «синих китов» так пригодится.

Я себя обманывала. «Эффект куколки» — не просто группа. Это было то, что изменило мою судьбу.

Anatomist:

«Здравствуй, Homura»

— вот оно, начало нашего знакомства. 2-е февраля, почти три месяца назад.

Я написала Анатомисту в сентябре, он отозвался только в феврале. Зима для меня — самое мерзкое время года. Зимой мне чаще, чем обычно, хочется сдохнуть. Но тот февраль стал совсем другим.

Anatomist:

Твоё имя — Homura. Хомура Акэми, я ведь прав?

Homura:

Как вы догадались?

Anatomist:

Это несложно. Мы, странные, чувствуем друг друга. И понимаем так, как никто другой.

Homura:

Вас много?

Anatomist:

Нас ничтожно мало. И тем ценнее каждый из нас.

Homura:

Пока звучит, как социальная реклама.

Фу, какой же я была дурой! Пыталась не показать, насколько важно для меня то, что они ответили. Крутую и независимую корчила.

Расскажите о себе.

Anatomist:

Вот так, напрямую? Это скучно. Я хочу, чтобы ты догадалась сама. Тебе о чем-нибудь говорит название нашего сообщества?

Homura:

Разумеется.

Бессовестно врала.

Anatomist:

Любопытно. Ни в одном поисковике определения нет.

Homura:

Поисковики созданы дураками для дураков. Истинная информация — избалованное существо. Она не даётся в руки кому попало. Ждёт того, кто умеет ее ценить.

Anatomist:

Кажется, я знаю, о ком ты говоришь)) Но вернёмся к определению. Что ты думаешь о нашем сообществе? Для чего оно?

Homura:

Вы помогаете таким, как я, развить свои способности? Превратиться из куколки в бабочку?

Anatomist:

Ты права.

Homura:

А зачем? В этом мире никто и ничего не делает бескорыстно.

Anatomist:

В этом мире — никто. Но нам чужд этот жадный убогий мир.

И все. Тут меня как будто с тормоза сняли. Я взяла и вывалила Саше позавчерашнюю историю о том, как ходила к маме на работу.

Она перевод от дедушки получила, а в супермаркете на площади какая-то акция была. Мама позвонила, сказала, что накупила разного, со скидкой. Столько набрала, что сама не дотащит… Знаю я ее «разное»! Сразу решила, что бутылки расшибу по дороге — скажу, что случайно. Впрочем, пакет с бутылками она мне не отдала.

Маму тогда еще не уволили, она на почте работала, оператором. Оформляла посылки: отправку и получение. То, как этот гнусный дед-получатель орал, еще на улице было слышно:

— Что значит — нет?! Мне дочь сказала, что все есть, она по компьютеру смотрела!

— Я смотрю там же. — Это мамин голос, устало-безразличный. — Система зависла, подождите, пожалуйста. Не кричите.

— То есть, зря я сюда через сугробы тащился? Система у них зависла! А я — инвалид второй группы! Ветеран труда. Позовите начальника! Ищите посылку, как хотите.

Начальницы маминой, Альбины Викторовны, не было, на обед вышла. А то бы очень доходчиво деду рассказала, где ему свою посылку искать и куда ее засунуть, когда найдет. Мама так не умеет. И компьютеры у них на почте стоят до того убогие, что отвернуться хочется, чтобы не видеть — я так на калек смотреть не могу. Плохо мне от этого — когда человек страдает, а ты ничем помочь не можешь. Почему-то сволочью себя чувствуешь.

Впрочем, это я человеку помочь не могу. А вот зависшей системе…

Homura:

В общем, систему я подняла. Посылка нашлась, она оказывается еще месяц назад приехала. Вы думаете, дед после этого заткнулся?

Anatomist:

Сомневаюсь. Такие, мне кажется, специально по публичным местам ходят, чтобы эмоциями поделиться.

Homura:

Потому что дома никто не слушает!

Anatomist:

Точно)) Постой… Ты сказала, что подняла систему?

Homura:

Ну да. Невозможно было деда этого слушать! А мама расстроилась. Она всегда расстраивается, когда я… ну, так делаю.

Anatomist:

Ее можно понять. С нами, странными, обычным людям нелегко.

Глава 83

Витёк. Тремя днями ранее

Во дворе его прозвали Каем.

Сейчас уже хрен упомнишь, кто первый так назвал, но прилепилось накрепко. Похож он был на пацана из мультика — про ледяную бабу, она там еще на санках каталась. Мы в одном дворе тогда жили. И я, как слово «Кай» услышал, — во, думаю, зарядил бы, если б меня так обозвали! А Кай — ничего, не орал и драться не полез. Он вообще драться редко лез, хотя насовать мог, если надо. Я говорю — ты так и будешь терпеть, что ли? А он — ты хоть раз видел, чтоб если прозвище влепили, от него кто-то отделаться сумел? Раз уж прицепилось, теперь только носить с гордым видом. И всю дорогу он вот так, с самого детства: сперва думал, потом делал — а не наоборот, как все нормальные люди.

С тех пор пошло во дворе — Кай, да Кай. Он даже расписываться насобачился, с лихим таким росчерком — Кай. На всех тетрадках и учебниках писал, училки на него орали.

Как-то, помню, в третьем подъезде у одного собака появилась — Кай. Он того пацана позвал и говорит: придумывай другую кличку. Вот, прямо сейчас. При мне. Пацан давай бормотать, что собака породистая, что «Кай» у ней в паспорте написано, а ему — по фигу мороз. Пока, говорит, другое имя не придумаешь, не уйдешь отсюда. В этом дворе будет жить только один Кай! И он тут уже живет, ясно? Не вынуждай меня принимать меры. Так прям и влепил — слов-то умных много знал — «не вынуждай принимать меры». Пацан собаку Рексом назвал. А что уж родителям наплел, не знаю.

Я за Каем бегал, как на веревочке привязанный. То, что мозгов мне природа небогато отсыпала, догадывался, а у Кая с этим делом дефицита не наблюдалось. Так, чтобы и рыбку съесть, и хер сторонкой обойти — это он всегда здорово умел. И я, когда в первую ходку загремел — по чистой дури, никто кроме меня виноват не был, что спалился, — все время, пока следствие шло, Кая вспоминал. Что, будь он рядом, — в жизни б в такое дерьмо не вляпался!

Мы к тому времени уже лет шесть или семь не видались, переехало ихнее семейство. Меня, пока под Каем ходил, на районе-то не трогали, а как он свалил — быстро к рукам прибрали. Теми пацанами хоть и постарше парень заправлял, но по мозгам до Кая — как до Луны на тракторе. Потому недолго я под новым паханом пробегал, быстро засыпался. Первый срок мне условно впаяли, по малолетке, зато уж второй — на всю катушку зарядили.

Кай прорезался, когда я с полгода зону топтал. Вызвали ни с того ни с сего на свиданку. Я напрягся — хрен знает, кого принесло, на воле сто лет был никому не нужен — в допросную захожу, а там Кай.

На стуле ободранном развалился, ровно наследный принц на троне. Загорелый, сволочь, и сразу видать, что не у тещи в огороде картошку окучивал. Плечи раскачал — в два раза шире моих. На рожу и в детстве не жаловался, с шестого класса ему девки записочки писали, а сейчас вовсе хоть в кино снимай. И шмотки — вроде ничего особенного, но видать, что дорогущие.

Я, чуть войти успел, сразу брякнул:

— Да!

Кай ухмыльнулся:

— Это вместо: «Здорово, братан, где ж тебя носило»? Че — «да»?

— Все — да. Вот, что б ты сейчас ни сказал, я на все согласный.

Он опять ухмыляется:

— А с чего ты взял, что я что-то предлагать собираюсь? Может, просто проведать решил?

— Кай, — говорю, — не свисти! Я тебя, падлу, знаю получше, чем мамка ро́дная. Хрен бы ты в такую даль поперся, кабы я тебе не нужен был. Вот и сказал сразу, что согласный. Только имей в виду — мне еще полтора года у хозяина откисать.

На самом деле, откинулся я уже через три месяца — Кай подсуетился. И с тех пор, как в детстве, опять при нем. Куда Кай, туда и я. В основном по хозяйству шустрю, ну и баранку кручу, когда надо. В Каевы дела не лезу, меньше знаю — дольше проживу. Если вдруг что, Кай сам все подробно рассказывает.

То, что девку эту он давно обрабатывал, я знал. Еще зимой ее зацепил, матерился тогда страшно, что не осенью. Она в октябре клюнула, оказывается, а он про тот «проект» — Кай это так называет — забыл. Другие дела были. А, говорит, сообразил бы в октябре крючки проверить, так мы б сейчас не здесь торчали.

Ну, это ему виднее, конечно, где бы мы торчали, а как по мне — и тут неплохо. Люди по-русски говорят — уже хорошо. Дом чистый, аккуратный. В Италии такие белые дома любят… Или в Швейцарии?.. Хрен знает, это Кай разбирается. А у меня за двенадцать лет все страны в единый комок слепились, как с пельменями бывает, если их не в морозилке держать. Мне главное, чтоб лететь не очень долго — а то иной раз чуть не сутки летишь, удавиться впору — и чтоб жилье было поближе к магазину со жратвой.

Вот магазины со жратвой я люблю, за границей они ух какие! Вроде и у нас сейчас насобачились изображать, а все одно не то. За прилавками — чурки, ни хрена по-русски не понимают, и на кассах такие же сидят. А там — с уважением все. Если продавец мяса кусок вытащит, так со всех сторон тебе покажет, а не только с той, где жил нету. Над сырами-колбасами — подскочит и давай лопотать по-своему, хоть не отдупляешь ни фига, а приятно… В общем, люблю я это дело. Катаюсь с тележкой по рядам, в мясо пальцем тыкаю, в сыры. Каю вина-коньяки выбираю, он в этом деле туго шарит. Зелень беру, фрукты. Скажи мне кто по молодости, что кашеварить полюблю, по роже бы съездил! А вот, поди ж ты. Когда Кай очередной дом для жилья присматривает, я все повыспрошу: а кофе-машина есть?.. А духовка есть?.. В Америке они духовки не любят почему-то. А соковыжималка?.. Серьезно, в общем, к делу подхожу. Кай ржет, но вопросы переводит.

Так вот, говорю, дом тут хороший попался. Кухня отличная. Даже всякая ерунда вроде миксеров-овощерезок есть, и посуды полный набор — хоть на свадьбу готовь, хоть на поминки. Столовая на первом этаже, к кухне примыкает, а при кухне — кладовка, и черный ход устроен на улицу. Это чтоб с продуктами через весь дом не бегать. А на втором этаже — терраса, чай-кофе пить. Плетеная мебель с подушками, между кресел — стеклянный столик. Стены — крашеные, светлые с разводами, на полу такая же плитка, а по стенам — черно-белые фотки в рамках. Дворцы-фонтаны, бабы каменные. Видал я этот город — тот, что на фотках, — точно видал! Только, как называется, не скажу. Я из всех мест, где бывал, один Париж выучил, и тот из-за башни.

На террасе Кай велел выпивку приготовить, когда девка угомонится. Шифроваться от нее велел с этим делом — не дай бог, сказал, запах учует от бухла или от курева.

Ну, я в монитор глянул — тихо у ней в комнате. Лежит на койке, в компьютер вцепилась. Теперь уж, ясное дело, не отцепится. Молодняк сейчас весь такой — главное ящик дай, в который воткнуться, а там их можно хоть по башке барабаном стучать.

Я лимон порезал, коньяк достал. Нашел в комоде пепельницу — здоровая дура из цветного стекла, — перед Каем на столик поставил. Коньяк налил в бокал, себе пива открыл.

— Дверь на террасу запер? — Кай сидел в точности, как девка — уткнувшись в ноут.

— Запер, ага. И датчик в коридоре включил. Если девка из комнаты выползет, услышим. — Я взялся за пиво.

— Молодец. — Кай поднял бокал. — Давай, Витек. За успех мероприятия… О, майн готт. Ты можешь свое пойло в стакан наливать?

— Не могу. Невкусно из стакана.

Сто раз он мне так говорил, а я сто раз отвечал. И что дальше скажет, знаю: «Гопник ты, Витек — не по жизни, так по убеждениям».

— Гопник ты, Витек — не по жизни, так по убеждениям.

Кай, отхлебнув коньяка, закурил. А я бросил два года назад — воспаление легких угораздило подхватить. И какой-то такой пурги доктор тогда нагнал, что меня потом неделю в разные приборы разглядывали. Это мы в Мексике жили, кажется… А может, в Аргентине. Обошлось, в итоге, но стрему я такого словил, что курить — ни-ни. Косячок могу свернуть под настроение, хоть Кай это дело не одобряет, а никотинить — ну его к аллаху. Легкие новые не вырастут.

— Ты еще наряднее, — ворчу. — Шифруешься, как школьник от мамки.

— Так надо.

— А ты вообще уверен, что это она? Мутная девка какая-то. На чучело похожа.

На самом деле, я просто не ожидал, что малолеткой окажется. Думал, девка как девка, лет двадцать или около того. А за малолеток, известно — статья другая, и срок другой, даже если ей до восемнадцати пяти минут не хватает, и на вид — кобыла здоровше меня. То есть, не то чтобы я думал, будто Кай на этакую швабру позариться может, а просто стремное дело, малолетки. Хлопот с ними не оберешься.

— Не на чучело, а на Хомуру Акэми, — Кай говорит. — И если у тебя хватит мозгов запомнить это имя, буду счастлив. С хозяевами дома решил вопрос?

— Решил, цену скинули маленько. Хотя крякали — мол, договорились на месяц, а теперь «три недели»…

— При хорошем раскладе, может, и быстрее управимся.

— Хорошо бы, — говорю. — Ценник за дом выкатили — мама не горюй!

— Ничего. С ней мы эти расходы вдесятеро покроем.

— Что хоть за девка-то такая золотая? — спрашиваю.

В натуре, интересно стало. Зря, что ли, я плакаты с какой-то стремной пацанкой в интернете заказывал, а потом заказ принимал, прости-господи? Курьером, как на грех, девка молодая оказалась, ничего так с фасаду. Чего б другое привезла — по-любому зазвал бы чаю попить, а тут она, кажись, только об одном думала — как бы варежку себе заклеить, чтобы в голос не ржать. «Аниме, — говорит, — увлекаетесь?» И глядит, как на носорога дрессированного. Тьфу.

— Золотая, — Кай говорит. — Я сам долго сомневался. А она вон что учудила — не почесалась… На, глянь. — И ноут ко мне развернул. — «Анатомист» — это я. А она — «Хомура».

Я в экран впялился.

— Но… ту… га?

Кай аж коньяком поперхнулся.

— Сам ты «нотуга»! «Хомура» это слово читается. Хотя я тоже — пока допер, что за ник, чуть мозги не вывихнул. Слава богу, угадал, а то бы неизвестно еще, как сложилось. Девчонка пуганая, просто так в руки не пошла бы.

Ну, хрен с ней, Хмура так Хмура. Я в экран уставился.

Homura:

Я пробовала лазить по вашим тэгам. Замануха хорошая, но основной текст вы прячете. А если его не могу добыть я, следовательно, его пока вовсе не существует. Мне кажется, я догадываюсь, что происходит.

Anatomist:

Ты права. Назваться странным может каждый. Прости, но это вынужденная мера.

Homura:

Я поняла, не извиняйтесь. Кого попало вы к себе не принимаете. Что я должна сделать?

Anatomist:

Что ж, давай начнем с приятного. У тебя и твоих одноклассников есть электронные дневники?

Homura:

Они у всех есть.

Anatomist:

Отлично. Ты можешь ставить любые оценки. Развернись от души!

Homura:

Смешно… А давайте, я переведу оценки в двоичный код? Интересно, хоть один из этих уродов сообразит, что вообще означают эти нули с единичками?

Anatomist:

Смешно! Да будет так. Я приготовился к шоу.

Прочитал я — раз, другой. Ни хрена не догнал, в чем прикол.

— Ну и че? — спрашиваю. — Шоу-то где?

— Шоу дальше понеслось, — Кай говорит. — Вот, новости посмотри, я специально ссылку сохранил.

Смотрю. Ни фига никаких шоу не показывают, просто объява в две строчки:

В этот раз хакерская атака затронула Красноярский край. В средней школе г. Назарово оценки учеников сменились рядами непонятных символов.

— Кай, — говорю, — тебе оно, может, и по приколу, а у меня от твоих заморочек того гляди чайник выкипит. Ты можешь по-человечески объяснить?

Кай смотрит ласково, как на дауна, и говорит:

— В школе у детей сейчас электронные дневники. Не «бананы» рисуют красной ручкой, как тебе когда-то, а в специальную базу оценки заносят. Пароль от дневника — у родителей. Открыл в компьютере страницу и сразу видишь, что твое чадо за день наполучало, а заодно — что ему на дом задали. Никакие «контрольная была» или «училка заболела» не прокатывают.

— Во жесть-то! — говорю. Аж взгрустнулось. Школьные годы сразу во всей красе вспомнились.

То есть, у меня-то два дневника было, это Кай придумал. Один я на уроках давал, чтоб оценки ставили, а второй дома показывал, если мамка разорется. В нем мне Кай троебаны самолично изображал и расписывался, за каждого учителя другим почерком. Любо-дорого посмотреть было! А сейчас, выходит, хрен бы я так проехал. Хотя Кай — ушлый, он бы и с электронным дневником придумал, что начудить, уж в этом я не сомневаюсь.

— Это точно, — Кай говорит. — В наше время все было куда проще. Система образования смотрела на мир широко распахнутыми глазами, грех было в них не наплевать… Хотя и сейчас, видишь, встречаются уникумы.

— Что?

— Вундеркинды. Самородки. Талантливые дети, блин — понятно?

— Понятно, — говорю, — чего орешь? Так бы и сказал, что талантливые.

Кай вздохнул, коньяка отхлебнул. Успокоился.

— Так вот. Наша Хомура — из таких. Она взломала школьную компьютерную систему. Легко, посвистывая, будто дверной шпингалет отодвинула. Заменила оценки учеников двоичным кодом… блин. Вместо троек-пятерок ряды из нулей и единичек нарисовала!

— Каждому нарисовала? Это ж сколько парилась?

— Трех минут не прошло, я засекал. Красиво получилось.

Я задумался. И так прикинул, и этак. Я-то насчет чего напечатать — не шибко быстрый, в телефоне сообщение набрать, и то употею весь. А тут — каждую отметку заново… Охренеть, конечно, скорость, ничего не скажешь. Только Каю-то она на кой ляд сдалась, такая шустрая? Он и сам по части печатать — не дурак, как за клавиши возьмется, так только и слышно «тррррр» сплошной.

— И че? — говорю. — Ты ее, что ли, в секретарши к кому пристроить собрался? Так не возьмут — буферами не вышла. И даже после, как подрастет, не выйдет — точно тебе говорю. У меня на это дело глаз наметанный.

Кай ржет.

— Весело, — говорит, — с тобой, Витек. Никакого цирка не надо. Ты самое главное вообще не услышал, что ли? Повторяю еще раз: она — взломала — компьютерную — систему. Вскрыла пароли, будто семечки пощелкала, и наворотила в школьной базе что хотела. Ясно?

Тут до меня дошло.

— Ух, блин…

— Вот тебе и «блин». Если она справилась с этой системой, значит, и с другой может справиться. Я это проверил, кстати. Вот, читай. — И снова ноут ко мне развернул.

Homura:

Вам понравилось?

Anatomist:

Еще как! Спасибо за потеху. «Непонятные символы», Карл! Каково?

Homura:

Не стоит благодарности. Это было несложно.

Anatomist:

По поводу «стоит». Понимаю, что сейчас удивлю, но в этом несправедливом мире многое решают деньги. Мне кажется, некая сумма и тебе пригодилась бы. Давай считать это платой за веселье, которое ты для меня устроила.

Homura:

Ну… Думаю, вы можете перевести деньги маме на карточку. Я знаю ПИН-код, мама меня с ней в магазин иногда отправляет.

Anatomist:

Это зарплатная карта?

Homura:

Нет, другая, на нее дедушка деньги переводит. Мы на них, в общем-то, и живем.

Anatomist:

И ты можешь сделать так, чтобы на эту карточку поступили деньги из другого источника? Не от дедушки?

Homura:

Да запросто. И я бы тогда ноутбук купила. Не люблю в мамин компьютер лазить, а с телефона неудобно. Честно говоря, с вами я из интернет-кафе общаюсь.

Anatomist:

Боже мой. Ты бы еще по модему звонила… А мама не начнет задавать ненужные вопросы, если у тебя появится ноутбук?

Homura:

Я совсем дура, по-вашему?

… Ой. Извините. Я хотела сказать, что спрячу его в шкафу, мама туда не лазит. И буду пользоваться, когда ее дома нет, или по ночам.

Anatomist:

Что ж, это действительно удобнее, чем сидеть в интернет-кафе… Говори номер карточки.

Homura:

Я его не знаю.

Anatomist:

А как же я отправлю деньги?

Homura:

У вас есть яндекс-кошелек? Или тоже карточка, например?

Anatomist:

Конечно.

Homura:

Скажите мне номер, и я заберу один рубль. Вам придет оповещение, и вы увидите, куда ушли деньги!

Anatomist:

Пожалуйста, вот номер карты. Забирай.

Я от натуги аж сморщился весь.

— Кай, — говорю, — пожалей ты меня! Хватит уже загадки загадывать, не девку кадришь! На хрена ты ей номер карты сказал? Что бы он ей дал, если она твою карту в глаза не видала?

Кай аж расплылся:

— Вот именно! В корень зришь. Кому угодно номер скажи, а саму карту не давай — что он с этим номером делать будет?

— Ничего не будет. То есть, кабы на бумажке написали, то в сортир сходить можно. А так-то…

— Вот! А мне через минуту пришло оповещение, что с карты сняли один рубль. Карту я потом пробил, куда деньги ушли — все верно, на мамашу нашей красавицы зарегистрирована. Дошло теперь, кто у нас в руках?

— Охереть, — говорю. — И ты ей вот так запросто номер дал?! А кабы она все бабло свистнула?

Кай ухмыльнулся, за бокал взялся:

— По себе, Витек, людей не судят. Хотя я подстраховался, конечно, на карте сто рублей оставил. Из которых она только рубль забрала.

— Точно чокнутая.

— Именно. В этом я и хотел убедиться… Давай, Витек. — Кай бокалом салютнул. — За мегаудачу нашей жизни. За Хомуру Акэми!

Глава 84

Юля. Двумя днями ранее

— А что это за памятник?

— Угадай.

Мы ехали по широченному проспекту. Два потока машин — навстречу друг другу. Откуда-то ведь все они берутся и куда-то потом деваются… Я не ожидала, что Москва такая большая.

А памятник красивый, жалко, что уже проехали. Мне бы хотелось получше его рассмотреть.

— Человек устремлен ввысь, — продолжил Саша. — У подножия — шарик с изображениями земных континентов. Кому могли поставить такой памятник?

Я подумала.

— Циолковскому?

Саша зааплодировал:

— Браво! Ассоциация хорошая. И Циолковский — фигура достойная. Но памятник не ему. Гагарину.

— Ну и глупо. Гагарин ведь ничего такого не сделал! Сел в ракету, которую спроектировали другие люди, и полетел маршрутом, который они задали. Это все равно, что не повара хвалить за то, как блюдо приготовил, а того, кто съел — за то, что не обляпался.

Саша улыбнулся:

— Интересная мысль. И правильная… Утешить могу лишь тем, что памятник Циолковскому тоже есть — не такой красивый, правда. В Калуге стоит, на родине Константина Эдуардовича.

— А сам ты откуда?

— Местный… Был когда-то.

Витек за рулем хмыкнул. Он часто хмыкает непонятно чему.

— А сейчас?

— Сейчас — гражданин мира. Сам решаю, в какой стране жить и каким богам молиться.

— Ты верующий?

Витек заржал уже в голос:

— Недоверяющий! И рад бы в рай, да грехи не пускают.

Я не очень знаю, как должны шоферы разговаривать с теми, кого они возят, но, по-моему, совсем не так. Саша, впрочем, не обиделся. У них с Витьком вообще своеобразные отношения.

— Он прав, — кивнул Саша. — Вот куда ни за какие коврижки не подамся, так это в рай.

— Почему?

— Компания нудновата. Одни праведники кругом, что мне там делать? Только по второму разу помереть — со скуки. И сады я не очень жалую, желудок слаб на экзотические фрукты… Я горы люблю. Витек, ты на дорогу смотришь? Нам направо!

— Батю своего поучи детишек делать, — огрызнулся Витек. — Направо сейчас пробища будет — не протолкнуться. Я переулками проползу.

Я смотрела в окно на «переулки». Думая о том, что они тут — не хуже центральных улиц, а то и получше. Интереснее. Дома все разные — и по два-три этажа встречаются, солидные такие, видно, что на века строили, и современные высотки. Деревьев полно, на газонах тюльпаны. Красиво… Только поворотов много, трех домов не проедешь — улица поворачивает.

— Старая Москва — извилистая, — обронил Саша. И как угадывает, о чем я думаю? — Сейчас-то причесали столицу-матушку, а раньше сплошь было — забор-овраг-тупик-канава.

— Раньше лучше было, — проворчал Витек. — Никаких тебе пробок! И вообще… — Он не договорил.

Резко ударил по тормозам, мы с Сашей улетели в передние сиденья. То есть, я попыталась улететь — Саша одной рукой схватился за подголовник, другой поймал за шиворот меня.

— Не ушиблась?

— Да… — начал Витек. Осекся, замолчал — красный от натуги — и закончил: — Да чтоб тебя!

Через улицу неспешно, вразвалку шествовала компания из двух девчонок и парня. Парень — в центре, девчонки по бокам. Откуда они вывалились нам под колеса, я не поняла. На девчонках — платья, из тех, что по полгода выбираются, а потом еще полгода обсуждаются с подругами: какие туфли под них надеть и какую прическу сделать. На парне — рубашка, которая вчера была сиреневой. Вчера к ней, возможно, даже галстук прилагался. И девчоночьи головы вчера наверняка по-другому выглядели. И туфли на высоченных каблуках та, что справа, вряд ли вчера в руке несла.

— Охерели, молодняк?! — открыв окно, бешено заорал Витек. — Справка от мамки есть, что под колеса кидаться разрешила?!

В соседних машинах тоже открыли окна, начали высказываться и сигналить.

Парень и девчонки демонстративно никого не замечали. Торжественно ползли через улицу. Та, что справа, еще и пританцовывала, размахивая туфлями. Я подумала, что у нас уже давным-давно водитель из машины бы выскочил, и вряд ли эта троица только подзатыльниками отделалась.

— Поехали, Макаренко. — Саша постучал Витька по плечу. — Не видишь, праздник у девчат?

— Последний звонок, — дошло вдруг до меня.

Я вспомнила таинственные перешептывания одноклассников: где купить бухло и как незаметно пронести его в школу. Эта троица со вчера веселится, видимо.

Девчонка с туфлями, уже на другой стороне улицы, остановилась. Отбросив туфли, обняла фонарный столб. Наклонилась. Я отвернулась, когда ее вырвало. Двое других бестолково топтались рядом.

— Зашибись погуляли, — прокомментировал Витек. Проорал в окно: — Дай бог здоровья, красавица! Спасибо, что не на капот.

— Поехали, — повторил Саша.

Мы тронулись. Как же хорошо, что я сбежала.

* * *

— Что скажешь?

Витек привез нас на подземную парковку. Если бы я об этом не знала, подумала бы, что на выставку дорогих машин. Они сверкали металлом и лаком. Некоторые — даже на вид мощные, на таких, наверное, летать можно, если разогнаться как следует.

Вот эта на хищную птицу похожа. Крылья прижала, голову наклонила — сейчас спикирует. А эта — на пантеру. Передние лапы вытянула, спину выгнула — любуйтесь! А вот эта сюда будто из ювелирного магазина попала. Нежно-розовая, отливает перламутром. Ее бы в бархатную коробочку, да под стекло… А этот монстр аж два парковочных места занял. В салон, наверное, весь наш класс запихнуть можно. Как он в этих извилистых переулках поворачивать-то ухитряется?

Так, не отвлекаться. Меня сюда привезли не для того, чтобы на машины таращиться. Следящие камеры — вот зачем я здесь. Эх, дотронуться бы — хоть до одной! Тогда бы точно все получилось. Но не выйдет, слишком высоко.

— А откуда управляют камерами?

— Пойдем, покажу, — отозвался Саша. — Только головой не верти.

Я опустила голову. Если сумею договориться с камерами, записи с них уберу без проблем, но перестраховаться не мешает. Тем более что все упирается в «если сумею»…

— Парковка находится в элитном районе, — еще «дома», в коттедже, объяснил суть испытания Саша. — Машины дорогие, система слежения — новейшая, только-только на рынок поступила. Реклама утверждает, что она защищена от любого взлома. Почему, собственно, мы и выбрали именно эту парковку. Испытание не из легких, но легких у нас и не бывает. Я в тебя верю. Ты справишься.

Я в себя тоже верю. Но, чтобы все получилось, мне необходимо добраться до пульта, с которого управляют камерами. Прикоснуться, хоть ненадолго. Услышать эту систему, понять ее — и тогда можно просить о чем угодно.

— Вон там охранник.

У дальней стены я увидела стеклянную будочку. Внутри маячил смутно различимый силуэт. Если сказать Саше, что мне непременно нужно оказаться внутри этой будочки, он наверняка сумеет что-то придумать… И не засчитает испытание. Это ведь он придумает, а не я.

Я оглянулась по сторонам. Ничего конкретного не искала, так — скользила взглядом по машинам. И за задним стеклом ближайшей увидела оранжевого кота. Надо же, совсем как настоящий. Вот ведь насобачились игрушки делать… Так. Кота? Кота… Ага. Кажется, то, что надо.

— Тебе лучше отойти, — прошептала я Саше. — Не мешай, окей?

И пошла к будочке. Внутри все сжалось, но ступала я уверенно. От камер отворачивалась — изо всех надеясь, что получается естественно.

— Пуфик! Пу-у-уфик! — По дороге я наклонялась, заглядывая под машины. — Ну где ты, мой хороший? Я же видела, ты сюда побежал! Пу-уфик… О!!! — Бросилась к будочке. То, что дверь распахнута настежь, увидела еще издали. Отметив про себя, что это наверняка против правил. — Пуфик!!! — Я нырнула в будочку головой вперед, прямо под пульт.

— С ума сошла? — Обалдевший охранник схватил меня за куртку, но я накрепко вцепилась в столешницу. Пальцы самыми кончиками коснулись пульта.

Ух, какие мы строгие! Ничего, и не с такими справлялась. Так, а это что?..

— Вылезай, але!

— Пу-уфик… — Я попыталась заползти глубже.

— Тебе психиатричку вызвать, что ли?

Охранник все-таки выдернул меня из-под стола. Но за столешницу я продолжала держаться, касаясь пальцами пульта. Чуть-чуть осталось. Еще секундочку. Еще две…

— Неужели вы не видели Пуфика? Персидский, абрикосового цвета! Я точно видела, что сюда побежал…

Я будто разделилась на две части — до сих пор и не думала, что так умею. Одна я бормотала какую-то хрень про котика и жалела, что не умеет реветь, а вторая взломала систему защиты и наскоро обживалась там, куда успела дотянуться.

— Обдолбаются с утра пораньше, — донесся до меня далекий, будто сквозь вату, голос охранника. — Я тут не для красоты сижу! Увидел бы твоего кошака, если б он был.

— А что, не-ету? — Я-внешняя кривила губы, надеясь, что получается достоверно.

— А сама не видишь? Нету! И не было… Ох, только не реви. — Я давно заметила, что мужики почему-то до смерти боятся слез. — Телефон оставь, позвоню, если забежит. На улице он, небось, по деревьям лазит! Что ему тут делать, под машинами? — Говоря, охранник пытался вытеснить меня за дверь. — Иди-иди, наверху поищи.

— Я уже иска-ала… — Нет. Не сейчас. Мне нужно еще немного времени.

— Еще поищи! Как следует.

Вежливо он со мной, другой послал бы давно. Хотя — район дорогой, абы кто тут не шастает. Чтобы во двор заехать, специальный пропуск нужен… Фиг меня знает, чья я дочка. Наорет, а потом с работы вылетит.

— Телефон запишите, вы обещали! Если найдете Пуфика, папа вам заплатит.

— Пишу. Диктуй…

Пока я-внешняя диктовала первые пришедшие на ум цифры, я-внутренняя закончила начатое. Все. Пульт больше не нужен. Я убрала руку, заметив, что пальцы дрожат. Сжала ладонь в кулак и спрятала в кармане куртки. Из будки еле выползла — ноги, оказывается, тоже дрожали.

Глава 85

Витёк. Двумя днями ранее

Не верил я в эту бодягу ни на грамм — вот, честно. Да только кто ж меня спрашивал. Кай велел их с девкой на парковку везти — я отвез. Там они из машины вылезли. Постояли чутка, потом пошли куда-то. За машинами скрылись, мне не видать. Да не больно-то и надо. Сидел себе спокойно, не рыпался — как Кай велел. А минут через десять они появились. Оба.

— Поехали.

— Домой?

Кай ухмыльнулся:

— Хотел бы я сказать, что в кабак — победу праздновать. Но пока рано, к сожалению. Испытание еще не закончилось.

А ведь психовал он, Кай-то. Девке не понять, а я под ним уж сколько лет… Ну, мое дело маленькое — машину завел да поехал. На девку в зеркало поглядел — сбледнула она с фасада. Не сказать, чтоб до того шибко румянилась, а сейчас вовсе — краше в гроб кладут.

— Как ты? — Кай спросил. — Воды хочешь?

— Не надо. Спасибо. — Еле пролепетала.

Ясный день, «не надо», ей бы покрепче чего хлебнуть.

— К вечеру точно будешь в норме? Если плохо себя чувствуешь, можем перенести.

— Нет. Не надо переносить. — Зенки свои чудные распахнула, на Кая уставилась до того доверчиво, что по башке его треснуть захотелось. — Мне важно не потерять связь. Я справлюсь, обещаю.

Возле дома я их высадил, сам развернулся.

— Ты далеко?

— На рынок смотаюсь.

На рынке я за неделю-то обжился. Обвешивать они тут мастера, ну да и я не пальцем деланный. Торгаши меня уже запомнили, одного раза хватает — рявкнуть, дальше они дурку включать не решаются. Курицу я купил, зелени свежей взял. Потом конфет развесных набрал, да печенюшек всяких.

Домой приехал — Кай в столовке с ноутом сидит, а девку не видать.

— Чего такой смурной? — спрашиваю. — Не вышло, что ли, ни фига?

— Да выйти-то вышло… Кино показать?

— Давай.

Кай ноут ко мне развернул.

На экране — парковка сегодняшняя. Девку увидел. Сперва не понял, куда идет, потом сообразил — к чмыревой будке. Шла она небыстро, озираясь. Под машины заглядывала, вроде даже орала что-то. А потом как рванет! В будку вбежала, чмырь за пультом аж подпрыгнул. Изображение приблизилось. Я увидел, как девка под пульт залезла, а чмырь ей в куртку вцепился — выдернуть попытался.

— Ну, и на че тут смотреть? — спрашиваю. — Ну, офигел мужик — понятно. Не навешал, и то хлеб. Повезло дуре…

— Да не на охранника смотри! На нее. Видишь, руку на пульт положила?

— Ну.

Положить не положила, допустим, за такие дела чмырь ей разом клешню бы отдавил. Пальцами коснулась — случайно, типа.

— А теперь вот сюда смотри. — Кай мышью щелкнул, и картинка поменялась.

Теперь следаковую камеру стало видно, вблизи. Огонек на ней — показывающий, что запись идет.

— Ну? Камера как камера, хрен ли смотреть?

— Сейчас… Вот. — Кай снова щелкнул, остановил запись. — Видишь?

— Да ни фига я… Блин. Огонек погас?!

— Вот именно. Она сумела камеры отключить. Ненадолго — четыре с половиной секунды — но сумела.

— Как?

— А как она с моей карты деньги сняла? Примерно так же, видимо. — Кай полез было за сигаретами, чертыхнулся, пачку назад убрал.

— Так и че ты паришься? Радоваться надо.

— Рано, Витек. — Кай по столу пальцами забарабанил. — Радоваться будем, когда бабло потечет. А пока — рано. Девчонку я еще не приручил, сорваться может. Эх, была б постарше — никаких бы проблем! А так, и возраст дурной, и сама по себе девка непростая. В какую сторону клина поймает, хрен ее поймет. Тут ювелирно действовать надо.

— Пожрать ей надо, а не действовать, — я проворчал. — С утра не жрамши! Да и в завтрак — разве это еда была? Набодяжила какой-то дристни, и ту не доела.

Но Кай уже не слушал. В экран воткнулся, картинками защелкал. Мозговал что-то.

Ну, ладно. У него своя свадьба, у меня своя. Я курицу помыл, бульон варить поставил. Суп-то в эту дурочку не запихнешь, поди — так хоть бульон.

— Ты, это… — Зашел к ней в комнату. Лежит на койке, даже без ящика. Под одеялом свернулась. Шторы задернула, мне тут со свету темно, как в гробу. — Пообедать бы надо.

Заворочалась, села. И как сверкнет глазищами! В натуре, так и вспыхнули фиолетовым. Меня аж кондратий приобнял.

— Вы чего?

Нормально — «чего»?!

— Ты себя в зеркале видала? — говорю. — Ты что с глазами сотворила, дурында? Не вытекут?

— А что с ними? — Нахмурилась. Как есть, Хмура, правильно ее Кай обозвал. И, кажись, в натуре не догнала.

— Зеркало возьми, вот чего.

— У меня нет. — Встала, в ванную прошла. — Не понимаю, чему вы удивляетесь.

И правда, чему тут удивляться? Подумаешь, глаза светятся. Подумаешь — баба, и зеркала нету… Пошел за ней. Впялился в зеркальный шкафчик над умывальником. И правда — глаза, как глаза. Ну, цвет фиолетовый…

— Ой! — Хмура по лбу себя как хлопнет. — Там было написано — флюоресцентные, а я забыла!

— Чего?

— Это линзы, — говорит. — Они и должны в темноте светиться! Но я-то себя только на свету вижу — вот и не наблюдала этот эффект ни разу. Извините, что напугала.

— Шла бы ты, — ворчу, — со своими эффектами! — Досадно стало на себя. Каков герой — игрушки напугался. — Глаза испортишь, что делать будешь?

— Не испорчу.

— Ох, — говорю, — драли тебя мало! Ладно. Жрать пошли.

— Я не хочу. — Тут же опять набычилась.

— А вот это никто тебя не спрашивает! Кай поесть велел — стало быть, иди и ешь.

— Кто велел?

— Александр. — Ничего он не велел, на самом деле. Два часа назад к себе уполз и с тех пор не появлялся. — Сказал, чтоб испытание пройти, надо в форме быть. — Во, вроде правильные слова придумал.

Вздохнула, как будто я ее посуду мыть гоню.

— Ну ладно, пойдемте.

К бульону я гренки подсушил, зелень порезал мелко.

— Ешь, — говорю. Хоть какие, а витамины.

Взялась за ложку.

— Гренки бери, похрусти! Вкуснее будет, с гренками-то.

Берет. Бульона хлебнула. Еще…

— Правда, очень вкусно. Спасибо вам.

Вот, кто бы мне сказал, что так буду радоваться оттого, что незнакомой соплюхе угодил.

— На здоровье. — К плите отвернулся.

— А вы давно знаете Сашу?

— С детства. В одном дворе жили.

— Правда?

— «Правда», — говорю, — это газета такая. Была, да вся вышла. С чего мне врать-то?

— Не знаю. Ни с чего, наверное. Просто вы с Сашей… немного разные.

Да уж, есть маленько.

— А у вас во дворе все одинаковые, что ли?

— Иногда мне кажется, что да. — Ложку опустила, задумалась. Ох, зря я про двор спросил. Предупреждал ведь Кай — ни слова о ее доме. — А где Саша?

— К себе пошел. Отчет для начальства пишет.

— Уже не пишет. — Это Кай сказал. Зашел на кухню, ощерился.

Ходит он неслышно, с самого детства так. Я-то привычный, а Хмура вздрогнула. Улыбался он, с виду ласково, а глаза — леденеющие. Стало быть, про двор услыхал. Ох, и ввалит мне, когда Хмуры рядом не будет.

— Уже обо всем доложил в подробностях.

Хмура вскинулась:

— И что они сказали?

— Пока ничего. Ждут окончания испытания. — Кай за стол уселся. — Меня-то накормишь?

— Тебя попробуй не накорми.

Жалко мне почему-то эту Хмуру. Как есть, дурында, хоть и умная.

* * *

… — Вставай. Пора.

Хмура не спала — а я-то думал, тормошить придется.

— Еще две минуты. Я будильник завела.

Ишь ты, «будильник»! Я их, бывало, по три штуки заводил — дальше что? Но по Хмуре видать, что будильник у ней не для мебели. Зазвонит — встанет. И никаких тебе «училка болеет, нам ко второму уроку».

— Я там кофе варю, — говорю. — Тебе капучино сделать, или просто с молоком? И, может, перекусить чего сварганить?

— Спасибо. Не надо. — Села на кровати. Задумалась. — Хотя кофе, наверное, нужно выпить.

— Ясное дело, нужно… Ох, чтоб тебя! Ты б хоть на ночь эту дрянь из глаз вынимала.

На парковку мы по пропуску заехали, как и утром. Встали поближе к чмыревой будке, это Хмура попросила. Кай с понтом дела из тачки вышел и к лифту двинулся — типа, домой заскочить решил перед тем как дальше ехать. А Хмура на заднем сиденье съежилась, в ящик свой вцепилась.

Что там мелькало, в ящике, я не разглядел. Видел только, как у Хмуры зенки сверкали и губы шевелились — шептала что-то. До того на нервяке была, что, кажись, тронь сейчас — на куски разлетится. Аж смотреть невозможно… И не смотреть — невозможно. Кай потом с кого спросит?

Ох, скорей бы ты сдулась уже! Я б тебя самолично домой отвез, да бате сказал, чтоб ремня ввалил как следует и за дитем получше приглядывал. А Кай — хрен с ним, пусть матерится. Случались и у него обломы, переживет. Другую поищет, постарше да покрепче…

— Есть! — Хмура аж подпрыгнула. Волосы с лица смахнула, зенки горят. — Получилось!

Я, хоть Кай и велел не дергаться, не удержался. Башку вывернул, на камеры смотрю. В натуре, погасли огоньки! Ни одна падла не работает. А чмырь в будке сидит, как так и надо. Не заметил, видать. По крайней мере, пока.

— Действительно, получилось. — Это Кая голос, он у меня и Хмуры в наушниках зашелестел. — Поздравляю! Отличный результат.

— Я старалась.

Да еще бы! Я сам чуть ежа не родил.

— Устала?

— Немного. Но я готова. Это ведь не все, правда?

— Если хочешь, можем закончить. Я догадываюсь, что тебе нелегко пришлось. — Прям сама заботливость, итить его мать! И ведь знает, гад, на что давить. По Хмуре видать, что не привыкла на полпути оглобли поворачивать.

— Я в порядке. Что еще нужно сделать? Если отключить сигнализацию на какой-нибудь машине, то это просто. С GPS-навигаторами я хорошо знакома.

— Откуда?

— Маме помогала осваивать. Выбирайте.

— Может быть, сама выберешь? Какую-нибудь красную? Или вон ту, розовую? В качестве бонуса, так сказать?

— Я не люблю красные машины. И не могу сейчас распыляться. Я камеры держу.

— Прости, не подумал… Окей, пусть будет вон та. На выделенной парковке — если оглянешься назад, ты ее увидишь.

— Там всего три машины. Которая?

— Так, красную не берем, говоришь… Белую, наверное, тоже? Что ж, давай ту, что в центре.

Подвисла снова над ящиком. Задышала тяжело.

— Все. Готово.

— Витек, твой выход!

Ну, а то чей.

Я из нашей тачки выбрался, подошел к той, на которую охотились. «Случайно» Кай ее выбрал, как же! Губа-то у заказчика не дура. «Астон Мартин», по виду совсем нулячий. Едва ли тысяч пятьдесят прошел.

Дверь я дернул, а у самого очко сжалось так, что лом бы перекусило. Ох, заорет сейчас! Нет. Распахнулась без вопросов, будто баба покладистая.

За руль сел. И где мои шешнадцать лет… Тогда-то я тачки только что не шилом ковырял, необученный был. На том и засыпался. А сейчас любую — с полпинка, делов-то. Главное, чтоб сигналку отключили. Ну, повозился маленько, не без того… Оп! Схватился движок. Ну что, красавец, покатаемся?

— Куда ехать, помнишь? — Кай опять в ухе зашелестел.

— Не помню, — ворчу. — Поминалка кончилась. — И как рвану вперед — только меня и видели.

Глава 86

Юля. Двумя днями ранее

— Ты живая там?

Мы выехали с парковки на улицу. За рулем сидел Саша, Витек уехал на угнанной машине.

— Да. Все хорошо.

— А по виду не скажешь. — Саша посмотрел в зеркало заднего вида — не на дорогу, на меня. — Потерпи немножко. Уже недалеко.

Я не спросила, как долго будет продолжаться «немножко» и где находится «недалеко». Меня и так переполняла информация — как будто я объелась, и еда пыталась перевариться. Такое и раньше бывало, но настолько жестко — впервые. И, если от обжорства хотя бы лекарства существуют, то от моего состояния их пока не придумали. В общем, мне было не до разговоров. Размазалась по заднему сиденью, даже в окно не смотрела. Ждала, пока отпустит.

Впрочем, ехали мы и правда недолго, едва ли минут десять. Остановились. Саша вышел, открыл мою дверь. Подал руку.

— Ты идти-то можешь? Или не стоит выходить, домой поедем?

— Могу. — Ходьбе моя набитая до звона голова не мешала. И ноги, вроде, перестали дрожать.

Я уцепилась за Сашину руку — до чего ж неудобно каждый раз это делать, как будто сама не вылезу! Нашел, тоже, принцессу… Но посылать как-то нехорошо. Да и приятно, если честно, за его руку браться. Ладонь — широкая, твердая. У человека, которого я до восьми лет называла папой, такая же была.

Я вышла. И тут же забыла про свою набитую соломой голову.

— Ух ты…

Мы стояли на набережной. Где-то внизу плескалась вода. А на противоположном берегу… Не знаю. Не Кремль — точно, Кремль — из красного кирпича, со звездами, его часто по телеку показывают, но тоже что-то очень красивое.

Величественное здание — высокое, увенчанное шпилем, оно как будто выросло из берега вместе со всеми своими башенками и огнями. Слева, вдали, я заметила похожее здание. И справа тоже увидела шпиль. Огни отражались в темной воде. По воде бежала рябь, и от этого казалось, что огни живые. Специально зажглись — для того, чтобы эта красота еще красивее стала. От воды тянуло свежестью, а пахло вокруг почему-то сиренью. А еще говорят, что в Москве дышать нечем, что загазованная вся.

— Что это? — Я показала на здание со шпилем.

— Одна из так называемых сталинских высоток, — отозвался Саша. — Гостиница «Украина» — если не переименовали еще. Нравится?

— Ага.

Улыбнулся. Прямо видно было — рад, что мне нравится. Пусть он хоть тридцать раз отсюда уехал и живет неизвестно где, местным от этого быть не перестал.

— Давай поближе подойдем.

Саша отвел меня к парапету набережной. Уселся боком на перила — широкие, каменные. Я подумала, что окажутся холодными, но нет. Наверное, солнце нагрело за день, не остыли еще. Я присела рядом. Подумала, что мама никогда бы так не сделала. Во-первых, она высоты боится до смерти, а во-вторых: «что скажут». Взрослая женщина — и на перилах сидит. А Саше пофиг. Сейчас-то набережная пустая, но мне кажется, что он бы плюхнулся, даже если б в три ряда зрители стояли. Хоть на руках по этим перилам прошелся бы, и плевать хотел на любую публику.

Саша, словно отвечая моим мыслям, устроился на парапете поудобнее. Показал:

— Смотри. По генплану реконструкции Москвы — тысяча девятьсот сорок седьмого года создания — от каждой такой высотки можно было увидеть следующую. Видишь шпили, справа и слева? Собирались девять высоток построить, вокруг Дворца Советов.

— А где же сам Дворец?

Усмехнулся:

— Нету. Человек, как известно, предполагает, а располагает… кхм. В общем, Дворец так и остался в планах. Строить собирались на месте Храма Христа Спасителя, его еще при Ленине снесли. Заложили фундамент — просел. Укрепили, сваями подперли — опять просел. Тридцать лет маялись, потом плюнули и бассейн на этом месте выкопали. Хороший бассейн, я туда в детстве ходил. Прикольно так — плаваешь, а кругом деревья стоят, все в снегу. Люди ходят, в пальто и шапках… Открытый бассейн был, сейчас в Москве таких и не осталось, по-моему.

— Его закрыли?

— Разломали и обратно храм вперли. Видишь, купола торчат? — Саша показал на золотые луковицы вдали. — Это уже в девяностые, когда советская власть закончилась. Что характерно — у храма фундамент не просел и даже не пытался.

— Почему?

— А почему тебя камеры слушаются? — Саша подмигнул. — Кто ж его знает, почему… Есть такая вещь, называется «сопротивление среды». Если что-то не желает происходить, оно не произойдет, как ни пыжься.

— Это научное понятие?

Засмеялся.

— Не, это я сам придумал. Люблю объяснять необъяснимое… А высоток, в итоге, вместо девяти построили семь — после смерти Сталина ни у кого духу не хватило продолжать. Давай, может, пройдемся вдоль набережной? — Саша спрыгнул с перил. — Или прокатимся? Дорога сейчас пустая.

* * *

Мы летели… не знаю, с какой скоростью, я высунулась в окно и спидометр не видела. Волосы подхватил ветер, в ушах свистело так, что сама себя не слышала. Хотя орала. Во всю глотку.

— Кла-а-асс!!!

Подсвеченная огнями набережная проносилась мимо. Пропадала, когда мы ныряли под мосты. Выныривать из-под них оказалось особенно здорово — картинка менялась, становилась другой. Пахло то скошенной травой — мелькнул справа человек в оранжевом жилете, — то речной водой и опять сиренью. Да вот же она, цветет! Мимо пронеслись буйно цветущие кусты — и пропали из виду. Мы снова нырнули под мост. Вынырнули.

— Кла-а-асс!!!

Саша, смеясь, подергал меня за рукав. Что-то сказал.

— Что? — Я нырнула обратно в машину.

— Хватит орать, говорю! Глотку сорвешь.

— Мне не жалко.

Мне и правда было не жалко. Сашу послушалась потому, что, пожалуй, уже наоралась. И почувствовала, что глазам нехорошо — наверное, пыль набилась под линзы.

Я закрыла окно. Саша покосился из-за руля:

— Сама-то водить умеешь?

— Нет.

— А хочешь?.. Пристегнись.

Я пристегнулась, и машина резко ускорилась.

Саша заложил лихой вираж, мы выскочили на другую дорогу — широкую, с несущимися машинами. Интересно, куда можно так нестись в четыре утра? В этом городе движение, наверное, никогда не останавливается. Саша принялся лавировать между машинами — обгоняя всех, кто мешал. Ему даже не сигналили — офигели от такой наглости, наверное. Я подумала, что мама так ездить никогда бы не смогла, даже если бы всю жизнь тренировалась.

— Хочу!

Засмеялся:

— Окей, научишься. Только не сегодня, ладно? Не знаю, как ты, а я голодный до смерти. И Витька нет, придется самим что-то соображать.

* * *

«Соображать» не пришлось — мы нашли в холодильнике бутерброды. Любовно разложенные на тарелке, укутанные пищевой пленкой. Приготовление еды для Витька — священный ритуал, всю душу в этот процесс вкладывает. Саша с аппетитом ел, я с трудом запихнула в себя половину бутерброда.

Кураж сегодняшнего дня постепенно сходил на нет. Я выполнила задание. Я — молодец. Должна была бы радоваться, но почему-то не хотелось. А хотелось плакать…

— Эй! — Саша заглянул мне в глаза. — Ты чего скисла?

— Все в порядке. Просто устала.

— Не-ет. — Покачал головой. — Дело не в этом… Так, я отойду на пять минут, а ты посиди пока. — Отставил чашку с недопитым кофе, встал. — Телевизор включить?

Я равнодушно кивнула.

Канал «Дискавери». Здоровенный крокодил раззявил пасть во весь экран.

… — Популяция серых аллигаторов в Мозамбике сокращается с катастрофической скоростью! Есть все основания предполагать, что эта проблема…

— Ты правда думаешь, что меня беспокоят проблемы серых аллигаторов?

— Не нравится — переключи. Пять минут, окей? — Саша снял с запястья часы, протянул мне. — Вот. Время пошло, засекай.

Я взяла часы. Красивые — как все Сашины вещи. Массивный, светлого металла, корпус. Темно-синий циферблат, тонкие стрелки. В циферблате прорезано окошко, и сквозь него виден механизм — крошечные изящные шестеренки. Наблюдать за секундной стрелкой неожиданно оказалось интересно. Стрелка бежала по кругу, незримо тянула за собой минутную. Раз! — и минутная перескочила на следующее деление. Я поднесла часы к уху. Послушала, как они тикают — мягко и уютно.

Так и сидела, как дурочка, то глядя на стрелки, то слушая тиканье. С экрана продолжали вещать о том, как тяжело живется в Мозамбике серым аллигаторам. А я думала, что сейчас мало кто носит на руке часы. Чтобы время узнать, телефон есть — часы-то зачем? Так, игрушка красивая… И наверняка дорогая. Как сегодняшняя машина. Как машина…

Надо спросить об этом. Я обязана спросить! Но спрашивать не хотелось.

Я боялась услышать правду. И, наверное, от этого мне было так плохо.

— Ну, все. — Походка у Саши неслышная. Он рассказывал, что в детстве под ними, этажом ниже, жили нервные соседи — из-за любого шороха вой поднимали. Сашу мать приучила ступать беззвучно. — Уложился в пять минут?

— Я не засекала.

Пожал плечами.

— А зря. Когда сдают козыри, ими надо пользоваться… Пойдем.

— Куда?

— Увидишь.

Саша подвел меня к двери в ванную.

Ванных в коттедже две. Одна — обычная, с умывальником и душевой кабиной, а во второй я, когда осматривалась, увидела предмет, знакомый только по фильмам — угловую ванну-джакузи. Пожала тогда плечами — кому-то, значит, этот бессмысленный выпендреж нужен — закрыла дверь и про джакузи тут же забыла. Сейчас ванна оказалась наполненной водой и украшенной шапкой мыльной пены — едва ли не в потолок упирающейся. Неведомо откуда негромко играла музыка — гитарные переборы.

— Переборщил, — глядя на шапку, с досадой заметил Саша. — Но это легко исправить. Когда залезешь, сообразишь как. — Подмигнул.

— Это… для меня?

— Нет. Для Витька! Но он не скоро придет, так что лезь пока ты. Я чай заварил, тонизирующий. Принесу, как настоится.

— Зачем?

— Затем, что у тебя стресс, — жестко глядя, объяснил Саша. — Затем, что это первое твое испытание.

— Это не испытание. — Я сказала — как в ледяную воду нырнула. Жуть как захотелось зажмуриться, но я себя пересилила: — Это угон. Кража. — И стала ждать неизбежного.

А Саша даже не смутился. Спокойно покивал:

— Ну да, она самая. Статья сто пятьдесят восьмая, тайное хищение чужого имущества. Пункты четыре «а», «б» — совершена организованной группой в особо крупном размере. Ну и что? Чем тебе не испытание?

Я растерянно промолчала.

— Слушай, ну я сейчас много воды налить мог бы. — Саша прислонился к дверному косяку, сложил на груди руки. — Меня учили, поверь. Но я с тобой откровенен. Подтверждаю — да, это кража. Уголовно наказуемое деяние. И по фигу, что все три тачки на выделенке принадлежат мочалке чуть старше тебя — богатый папик дарит, развлекает любимую зверушку. И плевать, что таких вундеркиндов, как ты, надо на что-то содержать, а родное государство выделять деньги почему-то не торопится. И неважно, откуда взялись деньги у этого самого папика. Важно, примешь ли это ты.

— Испытание… оно и в этом тоже?

— Нет. «Тоже» — все остальное. А это — самое главное.

— То есть… у меня есть возможность отказаться?

— Конечно. — Саша пожал плечами. — Никто тебя не неволит. Скажешь «нет» — прямо сейчас пойду и возьму на завтра билет до Красноярска. Вернешься домой и все забудешь, как страшный сон.

Я молчала. Я совсем потерялась.

Саша вздохнул. Пожаловался:

— Ох, до чего ж тяжело с вами — мелкотой! Была б ты взрослой — выпили бы сейчас, побеседовали о прекрасном, а там, глядишь, сексом занялись. Думы — как рукой сняло бы, а утро вечера мудренее. Проснулась бы ты, влепила мне пощечину, и гордо так: вези меня к маме, негодяй!

Я представила эту сцену, невольно улыбнулась.

— Но ты не взрослая, — продолжил Саша. — Алкоголя боишься, любовью наслаждаться не умеешь. Так что — вот. — Кивнул на ванну. — Чем могу, девочки, чем могу… Анекдот знаешь?

Я помотала головой.

— Старый падишах гарем целует перед сном — по очереди, в щечку. И приговаривает: «Чем могу, девочки, чем могу!»

Я рассмеялась. Саша тоже улыбнулся.

— Все, ухожу! Серьезно говорю: утро вечера мудренее. Постарайся расслабиться. Зови, как спрячешься, чаю принесу. — И исчез за дверью.

А до меня не сразу дошло, что «прятаться» предстоит в пене. Будучи раздетой, очевидно. Н-да…

Я протянула руку, зачерпнула из ванной пены. Она оказалась приятной, почти невесомой. А выглядело это так, будто у меня в ладони лежит снежок.

Повинуясь порыву, я кинула «снежок» в стену. Пена сползла по бирюзовой, разрисованной морскими звездами плитке… Красиво. Никогда не видела вживую морской прибой, но подумала, что от волн на берегу должны оставаться такие же следы. Я зачерпнула пену всей пригоршней, кинула. Еще раз. И еще… В какой-то момент поймала себя на том, что пытаюсь приладиться к гитарным переборам, но запаздываю — «снежки» долетают позже, чем вспыхивают в мелодии аккорды.

— Шустрее надо, — раздалось из-за спины, — слишком долго ждешь. — Новый «снежок» прилетел в бирюзовую поверхность точно на пике мелодии. Откатилась назад музыка — и в такт ей скатилась по стене «волна прибоя». — Пена легкая, — объяснил Саша, — аэродинамика паршивая. Пораньше кидай, с запасом. — По бирюзовой плитке, в такт музыке, сбежала еще одна «волна».

Я попробовала повторить. Мы расписывали стену «волнами» до тех пор, пока руки не начали, вместо пены, зачерпывать из ванны воду.

— Еще набодяжить? — Саша раскраснелся, на одежде — подтеки, такие же, как у меня. И волосы, как у меня, влажные — отбрасывал их мокрой рукой.

Вот мы красавцы оба… Я покачала головой:

— Не… Хватит. Устала.

Саша уселся на пол — полы в ванной комнате теплые, с подогревом. Вытер руки о футболку. Взял с умывального столика чашку, протянул мне. Я села напротив. Отхлебнула.

— Ну как?

— Вкусно, — привычно соврала.

Задумалась о том, что сказала бы мама, увидев, как я кидаюсь в стены мыльной пеной. Впрочем, что она сказала бы, узнав, что делаю я это на пару со взрослым мужиком — с которым вторые сутки живу под одной крышей, а три часа назад совершила уголовно наказуемое деяние — думать не хотелось вообще.

— Спасибо, — вырвалось у меня.

Саша поднял брови:

— За что?

— Что все понимаешь.

— Пока не все, — серьезно отозвался он. — Но я стараюсь… Понравился сегодняшний день?

Я задумалась. Вспомнила беспокойное утро, тухлую полудрему за закрытыми шторами и бессонную ночь. Подъем в темноте, путешествие в центр города. То, как звенело у меня в ушах от напряжения и боязни накосячить. Как мы неслись по набережной, а навстречу неслась ночная Москва…

— Понравился.

— Стоило рисковать ради такого?

— Риска практически не было.

— Это ты сейчас понимаешь, что его не было. Три часа назад не знала.

Я еще подумала.

— Стоило. Наверное.

Саша усмехнулся.

— Знаешь, а я вот никогда не сомневаюсь — стоит рисковать или нет.

— Расскажи о себе.

Он не удивился.

— Что именно? Про детство золотое? Как дошел до жизни такой — что статьи УК наизусть шпарю?

— Да нет. — Когда я вырасту, вообще постараюсь забыть, что у меня было детство. — Ты ведь один, так?

— Ну… в общепринятом смысле — один. Жены нет, детей нет, Витек не считается. — Про родителей Саша ничего не сказал, а я не стала спрашивать. — Но забавно то, что я себе одиноким не кажусь.

— Почему?

— Потому что мне не одиноко. У меня есть дело, которое я люблю. Люди, с которыми интересно. Я могу себе позволить не тратить время на тех, кто мне не нужен — а это, поверь, дорогого стоит.

— А что твоя татуировка означает?

Посмотрел на руку, ухмыльнулся.

— Означает, что трудно быть идиотом. Это — арабский перевод имени одной девушки. Мне было девятнадцать лет, я был влюблен и изучал арабский язык.

— И что тут написано?

— «Та единственная, что дарит свет».

— Ее так звали? — обалдела я.

Заржал.

— Светой ее звали. Это я подлиннее загнул, для красоты.

— И где сейчас твоя Света?

— Надеюсь, там, где ей хорошо.

Я насторожилась.

— Она… с ней все в порядке?

— Надеюсь, — повторил Саша. Лицо посерьезнело.

Я почему-то ждала рассказа о том, как Света вышла замуж за другого, а Саша не стал мешать ее счастью, хотя любит до сих пор. В маминых сериалах только так и происходит: все друг друга любят, но страшно мучаются. Сашин ответ оказался неожиданностью:

— Я ее бросил. Ну, как бросил… Просто в один прекрасный день понял, что она тянет меня назад. Я хочу идти дальше, а ей и тут отлично. Понял, что она не изменится, и я тоже не изменюсь. Объяснил ей это и ушел.

— А она?

— А она вбила себе в голову, что у меня другая девушка. Люди, в большинстве своем, боятся понимания, что человек может уйти в никуда. Им проще думать, что он уходит к кому-то.

— Я много раз уходила в никуда. Это больно.

— Знаю. Мне тогда тоже было больно. Но у меня была цель, и я в нее верил.

— У меня нет цели.

— Как это — нет? А Хомура Акэми?

— Хомура преобразилась, чтобы спасти мир от вселенского зла.

— И ты преобразишься и спасешь, — серьезно пообещал Саша.

— Ну да. Начнем с угона — а потом как преобразимся!

Помотал головой:

— Угон — мое решение. Ты не ведала, что творишь, с тебя взятки гладки. И, если абстрагироваться от того, что это угон, — ты просто сумасшедшую вещь сотворила. На моей памяти, так договариваться с электроникой никто не умел. А память у меня хорошая. Ты — круче всех. Честно.

Я почувствовала, что краснею. Опустила голову.

— Были бы средства, — закончил Саша, — цель появится. Кивнул на чашку в моих руках, почти полную. — Пей давай. Зря я, что ли, старался?

Глава 87

Юля

Когда я проснулась, телефон показывал 13:20. Ни разу, по-моему, так поздно не просыпалась. В будни — понятно, школа. Хочешь не хочешь, вставать надо. А в субботу я просто так подрывалась, в те же семь утра. Вскакивала каждый раз в дурацкой надежде, что мама вчера не напилась — хотя видела накануне, как она сидит, уставившись потухшим взглядом в телек или в комп. Бутылку мама прятала за диванной подушкой. Разбавляла апельсиновым соком — типа, сок пьет. Хотя я даже маленькая знала, что в стакане не сок. И она знала, что я знаю. Что пятница — святое дело, и лучше маму не трогать. Но все равно зачем-то прятала.

Мама даже бутылки приносила домой только в пятницу. Специально сумку большую купила, чтобы бутылка помещалась. Чтобы, если купит раньше, я ее не разбила и не выкинула — когда маленькой была, случалось такое. Тогда я еще пыталась с мамой бороться. Потом поняла, что только хуже делаю — хотя, казалось бы, куда еще-то хуже. То есть, мама меня никогда не била, не ругалась — ничего такого из передачи «Проблемы подросткового возраста» не было. Она кричала-то на меня только трезвая, пьяная — никогда. Но лучше бы, — я иногда думала, — била и ругалась.

Одна дурочка в классе рассказывала, я случайно подслушала: «Посрались вчера с матерью — пипец! Она мне — по заднице, я — от нее! А как отец за ремень схватился, так сама же первая заступилась. Посидели на кухне, поревели, да и нормально…»

Вот, честное слово, я бы полжизни отдала за такое «нормально»! За «посидели, поревели».

Наверное, беда в том, что я не умею реветь. Никогда у меня это не получалось, даже в детстве. А может, беда в том, что у меня нет отца. То есть, мамин принц — Дмитрий Владимирович — существует, конечно, но тут, как в соцсетях пишут, «все сложно». Потому что у него существуют еще жена — яркая тетка-блонди, из тех, кому ни выпендриваться, ни прихорашиваться не надо, мужики сами к ногам падают — и сын, тот противный пацан. А мама умеет плакать. Так что лучше бы она меня била.

В общем, по субботам я почему-то всегда в семь утра вскакивала. Шла к маминой комнате — уже зная, что увижу, но все равно на что-то надеясь. Что мама заорет: «Я тебя люблю!» и на шею бросится?.. Нет. Что она окажется посреди комнаты в свадебном платье, а рядом — принц? Который мой папа? Тоже нет. Не знаю, на что я надеялась.

Что мамы в комнате не окажется, наверное. Что она на кухне и завтрак готовит. Как обычно, как в будни. Насыпала мне в тарелку хлопьев и молоко в микроволновке греет. «Юль, ну ты скоро? В школу опоздаешь!»

Только по субботам нет школы. По субботам — сбившееся в уголке дивана мамино тело и недопитый стакан с «соком» на полу.

Мама съеживалась так, будто хотела навсегда из мира исчезнуть. Я знала, что она не встанет до обеда. Если позвонит дедушка, надо сказать, что мама в ванной… Я все это знала, но все равно подрывалась с глупой надеждой. Каждую субботу — в семь утра.

По субботним вечерам мама не пила, приходила в себя. В понедельник — на работу. Поэтому в воскресенье позже десяти я обычно не вставала. А мама почему-то злилась.

«Вставай! Сколько можно дрыхнуть? Всю ночь в сети торчишь, потом подняться не можешь. Я тебе не прислуга, по десять раз завтрак греть». И я вставала.

А сегодня никто меня не разбудил. 13:20 — и как так и надо. Никто не нервничает, про «завтрак греть» не орет… А они вообще живые там все?! Ночью такое снилось, что…

Я распахнула дверь и помчалась по коридору в столовую. Почудилось вдруг, что сейчас вообще не увижу в доме живых людей — только каких-нибудь зомби со светящимися глазами. «Здравствуй, девочка, как хорошо, что ты пришла…»

— Охренела, что ли — так носишься? — Витек обернулся от плиты.

Выглядит он лет на десять старше Саши — хотя рассказывал, что они ровесники и «с одного двора». Саша — красавец без возраста, будто с рекламного плаката сошел, и одет всегда так, словно для следующего плаката позировать собрался. А у Витька́ волосы наполовину седые, в щетине на подбородке седина, в уголках глаз — морщины. Одет он обычно в зачуханную майку, треники и тапки на босу ногу. А когда у плиты стоит, еще и фартук напяливает. Но фартук, правда, новенький — наверное, местный — обшитый кокетливыми рюшками и с бантиком на кармашке. Смешно, но успокоил меня почему-то именно фартук.

— Чего орешь?

— Ничего. — Я попыталась вспомнить, что именно орала, пока неслась по коридору. — Сон плохой приснился. — С мамой это обычно прокатывало.

— Потому что жрать надо как следует, — объявил Витек, отворачиваясь к плите. Он всегда так ворчливо разговаривает. — Поела бы по-человечески, так и дрыхла бы нормально! А не поесть на ночь — цыган приснится.

— И что?

— Что — «что»?

— Ну, цыган приснится — и что? — Я правда не поняла, как должен выглядеть цыган, который приснится. Для того чтобы своим явлением напугать.

— Да я почем знаю, что, — почему-то обиделся Витек. — Мне так бабка говорила. Омлет будешь? Или опять дристню свою разведешь? — Это он хлопья «дристней» называет.

— Я ничего не хочу, спасибо.

— Ох, сказал бы я тебе, куда свое «спасибо» засунуть. — Отвернулся, сердитый. — Ты умылась хоть? Или так прискакала?

Не умылась. Когда бы я успела? На пороге кухни в спину прилетел окрик:

— Ты, это… Если омлет не хочешь, так я там йогурт купил. Кашу могу сварить… Ты скажи, что любишь-то, ага?

Я чистила зубы и думала, что до сих пор никто и никогда не интересовался моими предпочтениями относительно завтрака. Пусть даже в такой странной форме.

Глава 88

Юля

Я думала, что мы опять поедем в центр города. Но Саша объяснил, что заведение, которое собрались посетить, — подпольное. Официально у нас в стране казино запрещены. Поэтому устраивать их стараются за городом — так, чтобы не на виду, маскируют под ночные клубы.

Ехали долго, когда добрались до места, часы половину первого ночи показывали.

— Как думаешь, что приносит казино самый большой доход?

— Рулетка?

Я, собственно, о других играх и не слышала. Чувствовала себя лесной зверушкой, заблудившейся в супермаркете. Все вокруг сияло, переливалось огнями и орало на разные голоса. А я среди этого всего только рулетку опознала… Хотя, нет. Заметила в углу игровые автоматы. Я такие видела в Красноярске, в торговом центре — но сейчас их поубирали отовсюду. Раз азартные игры запретили… Типа. Судя по количеству народа вокруг, запретили их в какой-то другой стране.

Саша улыбнулся, потрепал меня по плечу.

— Ох, дитя блокбастеров! Нет. Рулетка — хоть и является лицом любого казино — доход приносит небольшой. Ставки там высокие, играть мало кто решается. Настоящий доход — от автоматов. Видишь, сколько желающих?

Да еще бы не видела. Свободных машин в зале нет, народ еще и в очереди стоит.

— Автоматы — это приблизительно семьдесят процентов выручки, — объяснил Саша. — Рулетка — меньше десяти. Нужно ведь, чтобы не просто нашелся желающий играть, а чтобы у него еще и деньги были.

— А в автоматах деньги не нужны?

— В автоматах ставки ниже. Скажем так — десяток жетонов может себе позволить почти любой желающий. Игру в рулетку — нет.

— И все равно играют…

Вокруг стола с рулеткой целая толпа собралась. Яркие платья и рубашки, высокие прически, галстуки-бабочки, сияющие ботинки и туфли на шпильке. В жизни б не подумала, что в обычной жизни — не в кино — можно куда-то так нарядиться. А потом до меня — очень медленно — дошло, для чего самой пришлось напялить такую странную одежду.

Строгая белая блузка, складчатая юбка-шотландка, на шее — что-то вроде галстучка из черной тесемки. На ногах белые гольфы и лакированные туфли с тупыми носами. Прямо школьница-аниме, — глядя на себя в зеркало, подумала я. Прикольно!

«Мечта педофила, — пробурчал Витек, когда я вышла из комнаты. — Тьфу, срамотища». А Саша тогда засмеялся: «В корень зришь!»

— Ты кого из меня сделал?! — Мне кажется, даже настоящие змеи не умеют так яростно шипеть. — Я кого тут сейчас изображаю?!

— Сказал же Витек. Мечту педофила. — Саша не смутился.

— А сам ты, значит, педофил?

— А что, не похож?

Ответить оказалось неожиданно нечего. Я понятия не имела, как выглядят педофилы.

— Расслабься. — Саша снова потрепал меня по плечу. — Вон, налево посмотри — еще нимфетнее тебя нимфетка скачет.

За игровым автоматом слева сидело живое воплощение киношной девчонки-хулиганки. Два рыжих хвоста с прямой челкой, конопушки, джинсовые шорты поверх драных колготок. Дергая за ручку автомата, девчонка азартно притопывала золотыми кедами. На вид — моя ровесница. Мужик в дорогом костюме прислонился к автомату сбоку и смотрел, позевывая, как «хулиганка» играет. На ее отца он мало похож. Да и вряд ли нормальный отец привел бы сюда дочку.

— Или вон, смотри. — Я проследила за Сашиным взглядом, увидела красавицу в облегающем платье. Красавица как раз повернулась спиной, и оказалось, что спина у нее голая до самой попы. Саша ухмыльнулся: — Хочешь сказать, ты скорей бы такое платье надела?

— Может, и надела бы, — это я из вредности проворчала.

— Окей, куплю такое. Только на каблуках ходить научись.

Я снова огрызнулась, но на самом деле злиться уже перестала. Тот факт, что Саша не стесняется выглядеть педофилом, странным образом успокоил. Хотя в сознании зудела мысль, что Саша и вообще мало чего в жизни стесняется.

— А играют там сейчас всего двое, — кивая на рулеточный стол, как ни в чем не бывало, продолжил Саша. — Остальные — так, группа поддержки.

— Его знакомые?

— Скорее, завистники — если выиграет. И осуждальщики — если проиграет. Те, кто скажет «Да что ж так везет гаду?» или «Да и поделом ему, барану упрямому!»

Прыскаю:

— Дружелюбная атмосфера. Прям как у нас в классе.

— А с чего ей быть другой? Конкуренция есть конкуренция, чем бы ни прикрывалась.

— И часто тут выигрывают?

— Случается. Но вообще, известный факт — в глобальном смысле выиграть у казино нельзя. Оно в любом случае останется в плюсе.

— А зачем же играют? Уже даже запретили — и все равно…

Саша хмыкнул, обвел зал рукой:

— Кому запретили? Им? И то сказать, что ни день в новостях: «трагедия», «горе в семье» — и во всем, как водится, азартные игры виноваты. Оно понятно, надо ж как-то запрет оправдать. А по мне, так если человек — лох и неудачник, если он хочет деньги потерять, жизнь свою и близких по ветру пустить, то он по-любому это сделает — не в казино, так в другом месте. Сторчится, бухать начнет. Если у человека проблемы, и он с ними справиться не может, то, как ни крути, дорога одна — на кладбище. И дай бог, чтоб никого другого за собой не потянул… Но тут таких придурков почти нет. В основном люди сюда ходят, чтобы пар выпустить. Как видишь, не студенты собрались — все больше солидные люди.

Я оглядела зал. Саша прав, похоже.

— Бизнес — дело стремное, — продолжил он. — Нервы, риск, принятие решений. Если ты — хозяин, то еще и ответственность за других. В себе такое держать для здоровья малополезно — вот и оттягиваются, кто как может. Кто в зал ходит, по груше долбить, кто с парашютом сигает, кто любовниц меняет — в зависимости от средств и широты фантазии. А кому-то здесь хорошо… По факту, все эти нелепые запреты игорный бизнес не столько заглушили, сколько подняли. Отфильтровали, так сказать, клиентуру. Нищебродам теперь в казино дороги нет — сюда только по знакомству попадают. А хозяева и рады: один богатый клиент лучше сотни голодранцев. Да и шансов, что на мента подсадного нарвешься, меньше на порядок… Короче, все у этих людей пучком — и у игроков, и у посетителей.

Саша взял высокий стакан с соком, отпил глоток. Подмигнул мне.

— Может, сыграем?

Я взяла свой стакан. Отпивала. Подмигнула.

— А может, сразу к делу перейдем? Для чего мы сюда приехали?

Глава 89

Витёк

В этот раз Кай меня на парковке не оставил, с собой в казино потащил. Сказал, мои глаза с ушами лишними не будут. Велел ползать вдоль стен, прикидываться дохлым, а самому поглядывать — не просек ли кто, что к тому бардаку, который в казино начал твориться, они с Хмурой руку приложили. Чуть что засечешь, сказал, или тебе покажется, что засек, или тебе покажется, что кажется, что засек — тут же ори: «Шухер!» Ясно?

Ясно, чего ж тут неясного. А то впервой на шухере стоять. По стенам шифроваться так, чтобы в камерах не мелькать, я обученный. Перемещался бледной тенью и охрану казиношную пас.

Охрана как охрана — в меру борзые, в меру разожравшиеся. Вряд ли из тех, кто горячие точки прошел — сейчас таких редко встретишь, не девяностые, поди. Обычные качки-долбоебы, дай бог, чтобы хоть срочную отслужили. Да и чего им тут пасти, так-то? Крыша у хозяина надежная — ежели кому в башку вступит буром попереть — а мелкую гопоту сюда не пускают. Для мебели, в общем-то, эти шкафы тут торчат — дебош прекратить, если у кого вдруг башню сорвет, ну или пьяных разогнать. А так херней страдают. Ни фига мышей не ловят, на девок пялиться — и то, поди, надоело. В телефоны залипать им запрещено, а то бы вовсе бошки не поднимали. Так что неинтересно мне было на них любоваться. Я на Хмуру глядел. Вот как она эти свои номера исполняет, а?! Ну и спокойней, ежели под присмотром девка.

Нарядил ее Кай — госсподи, прости душу грешную! Как есть шалава малолетняя, для тех извращенцев у кого на нормальных баб не стоит. Каю-то похер, знай себе ржет, а мне до того противно, что хоть сам отсюда Хмуру за руку утаскивай. То есть, Кай ее в обиду не даст, конечно, а все одно — не дело это. Скорей бы уж все обтяпать, да валить подобру-поздорову. Хотя по Хмуре вроде не скажешь, что напрягается. Подойдет к автомату, глядит через плечо того, кто играет — типа, интересно ей. Сама присядет, сыграет раз-другой, отойдет. К другому подсядет. Вроде как в первый раз тут и решила весь зал обойти. А Кай ей подыгрывает — вот уж кому на сцене выступать! Поглядывает этак, по-скотски: мол, не жалко ему бабла на капризы новой девочки. Наиграется — вышвырнет, на панель или на свалку, а пока его, типа, все устраивает. Пусть резвится малявка, ночью свое отработает. Как ухитряется это одними только взглядами да жестами изображать — ума не приложу. Ну да пёс с ним.

Мне велено приглядывать — я приглядывал. И заметил, что сидящий за автоматами народ потихоньку злиться начал. Ни у кого игра не шла, только и сигали к кассе — за новыми жетонами. Бабло туда волокли — а нам, Кай объяснил, того и надо. Как набьется касса, хозяин инкассаторов вызовет. Серьезные бабки они тут стараются не держать, чтобы, если вдруг шухер, на срок не налететь. До какой-то суммы — административка вроде, а после уголовка. Хозяину «особо крупное» пришить могут, вот и старается кассу опорожнять почаще.

Так вот — эти, за автоматами, бесились, конечно, но вроде про Хмуру — что это она машинками рулит — никто пока не просек. Да и как просечешь-то? С самой лютой травы так не накроет. Таскали хомячки баблишко в кассу, как миленькие…

— Витек! — Кай в наушнике зашелестел. — Чмырь к выходу пошел, с телефоном — сечешь?

Я обернулся. Точно, вон он.

— Дуй за ним. Слушай, что говорить будет.

Ну, я ноги в руки — за чмырем двинул. Только последние слова расслышать успел, но нам и того хватит:

— … выезжай, короче. Через сколько ждать?.. Окей, час. Время пошло.

— Час, — передал в наушник.

— Нормально. За час мы тут ой как развернемся… Так, стоп!

— Что — стоп?

— Ничего. Это не тебе… Отбой, Витек. Паси дальше. — Кай отключился.

А сам, вижу, к рулеточному столу двинул, возле него как раз какой-то мажор образовался. Уже, по ходу, бухой, а за столом дальше догонялся — виски дул.

— Все на черное! — это я ближе подошел, услышал, как он орет. С двух сторон на нем две чиксы полуголые висели, у каждой — по пачке баксов в руках. Швыряли это дело мужику в белой рубашке, а тот пачки на столе пристраивал.

Хмура с Каем, смотрю, тоже ближе подошли. Кай девчонку приобнял, на ухо шепчет что-то — кто не знает, решит, что похабщину, до того у него морда мерзкая, — а я увидел, как Хмура ладошку на рулеточный стол положила — случайно, типа.

Рулетка завертелась, мне в плазме на стене хорошо было видать, как шарик прыгает.

Остановился. Черное!

Не вышло, стало быть, у Хмуры. Вот и ладненько. Мне с самого начала хотелось, чтоб ничего у нее не выходило! Чтобы взял ее Кай за шиворот, да к матери отволок.

— Что, облом? — спросил в наушник.

— С чего ты взял? — Голос у Кая довольный до соплей. — Все по плану. Сейчас мужик еще поставит, я эту породу знаю.

И дальше уже просто как в кино понеслось.

… «Черное!»

… «Черное!!»

… «Черное!!!!»

Я и не заметил, как час-то пролетел. И Хмура разошлась — за стол уже не держалась. Стояла поодаль, лыбилась, а смотрела туда же, куда и я — на экран. И шарик рулеточный будто бы от ее фиолетового взгляда прыгал. Где Хмура велит, там и останавливался. Меня аж жуть взяла.

Бабок на столе выросло — будто горка в детской песочнице.

— Черное! — мажор орал. А сам уже на ногах едва держался, от бухла да от удачи.

— Витек, на выход. — Кай прошелестел в наушнике. Спокойный, как удав, любое колдовство ему нипочем. — Жди в машине, мы скоро. Чует мое сердце, эту игру он проиграет! Блин, даже жалко мужика.

Снова рулетка завертелась. Я досматривать не стал, и так знал, чем закончится. Вышел на улицу.

Воздуха хлебнул полной грудью, а у самого перед глазами все еще шарик прыгал. Но успел заметить, как через заднюю дверь в казино двое мужиков вошли. Рубашки на груди и спине топорщатся — в бронниках — стало быть, наши клиенты.

— Прибыли гости, — Каю передал.

А в ответ изнутри как заорут, аж на улице слышно:

— Красное!!!

Глава 90

Юля

С рулеткой мы в итоге подружились. Хотя она оказалась ого-го с каким характером, не то что автоматы. Те — тупые, бездушные, даже не сопротивлялись почти. А рулетку я долго уговаривала. Но оно того стоило! Так мы с ней разыгрались — ух. Я никогда не училась музыке, но сейчас показалось — знаю, что творится на душе у музыканта, когда к любимому инструменту подходит, трогает клавиши или струны. Ты еще даже подумать не успел — а инструмент уже отзывается. Здорово!

Мы выкидывали и выкидывали черное, раз за разом. Нам обеим это нравилось — и мне, и рулетке. А на того дядьку, который думал, будто это он играет, сначала смешно было смотреть, а под конец — противно. Разошелся не на шутку, правда поверил, что сам выигрывает.

— Да здравствует удача! — орал. — За удачу, девочки! Рулетка любит меня! Пьем, угощаю!

Официанты с ног сбились — бутылки подтаскивать ему и «девочкам». Хотя вокруг стола, по-моему, все подряд уже пили, и кто с ним пришел, и кто не с ним — даже Саша бокал взял, чтобы не выделяться. Те, кто за автоматами сидел — и то играть бросили, к столу подтянулись.

— Все, — прошептал Саша. Подошел ко мне, наклонился к самому уху. — Сворачиваем шапито. Пора выкидывать красное.

— Уже? — Я даже расстроилась.

— Сказать тебе, сколько мы здесь находимся?

Я огляделась. Часов нигде не увидела.

— Не ищи, их тут нет. — Саша поднес к моему лицу запястье с циферблатом: почти три ночи. Повторил: — Красное, окей? И сразу, пока все на стол смотреть будут, к выходу.

Ну, делать нечего. Красное, так красное.

У выхода я не удержалась — обернулась. Полюбоваться на офигевшую рожу самонадеянного козла, который почему-то решил, что его любит рулетка.

* * *

Мы сели в машину, Витек сразу тронулся. Выехали с парковки. Саша достал телефон — самый, по-моему, дешевый из всех возможных, с большими кнопками — старикам и мелким детишкам такие покупают. Набрал номер.

— Все купил. Встречайте. — И положил трубку.

— Кому ты звонил?

— Деду Морозу, — проворчал Витек.

Саша обернулся и спокойно разъяснил:

— Тем, кто сейчас отберет у инкассаторов деньги.

— А… как они это сделают?

— Элементарно. Одной машиной — грузовиком — перекроют дорогу, две других подгонят сзади и сбоку. Инкассаторы — нанятые, не пионеры-герои. Связываться не будут, просто сдадут выручку… Витек, через пять километров — съезд направо, на проселок. Не прозевай.

— Слушаюсь, ваше благородие.

— Но, если это так просто, — удивилась я, — почему никто другой так не делает?

— Потому что за свою работу эти люди берут деньги. Немалые. Стандартная выручка казино — не та сумма, из-за которой стоит их привлекать.

— А сегодняшняя — та?

— По моим прикидкам, вполне.

Витек свернул на упомянутый проселок.

— Полкилометра вперед, потом остановись, — велел Саша.

Полкилометра мы пролетели быстро. Остановились.

Уныло-то как. Лесополоса, за ней поле, поперек поля — огромная, из космоса заметная, надпись: «Промземля. Продается». На покупателей-пришельцев рассчитано, не иначе.

— Кто ж ее тут купит? — глядя на надпись, продолжил ворчать Витек. — Паршивая земля — ни тебе воды, ни электричества, трасса рядом… — Полез в бардачок. Извлек оттуда неожиданное: бумажный пакет и небольшой термос. Сунул мне в руки то и другое. — На вот, чаю попей. И печенек погрызи.

— Я не…

— Не спорь, — улыбаясь, посоветовал Саша.

Я послушно нырнула рукой в пакет. «Печеньки» оказались маленькими, будто игрушечными. А на вкус — воздушными и сладкими.

— И чай, — напомнил Витек.

Я открыла термос, налила в крышечку чаю. Но выпить не успела — у Саши зазвонил телефон. Тот, дешевенький.

— Да. На проселок. Да, вижу тебя.

Я тоже посмотрела в окно. С шоссе свернула машина — здоровенный джип. Светящиеся фары быстро приближались к нам. Мне почему-то стало не по себе.

— Я нужен? — спросил Витек.

Саша качнул головой:

— Нет. Если вдруг что — сам все знаешь.

Он вышел из машины. Направился к остановившемуся джипу — спокойно, будто старых приятелей встречать, даже куртку не надел. С пассажирского сиденья джипа тоже кто-то вышел. Пожали руки, обменялись какими-то фразами, потом скрылись за машиной — в багажник полезли, наверное.

Витек замер за рулем, ногу держал на педали — в любой момент готовый сорваться.

— Саша… они ничего ему не сделают? — вырвалось у меня.

— Он сам кому хочешь сделает, — процедил Витек. — Нашла, за кого переживать. — Но все равно было заметно, что нервничает. Когда Саша появился из-за джипа, шумно выдохнул.

В руках Саша держал мешок из ткани — и впрямь, как у Деда Мороза. Джип проворно развернулся и уехал. Саша открыл заднюю дверь, мешок бросил на сиденье рядом со мной.

Сам, как ни в чем не бывало, уселся рядом с Витьком. Задорно подмигнул:

— Ну что? Едем дальше?

* * *

Это казино оказалось круче предыдущего. Еще больше автоматов, еще расфуфыреннее публика. И в рулетку тут с десяток человек играло, толпились возле стола. Договориться с рулеткой мне удалось не сразу, устала, наверное. Но в конце концов мы поладили.

— Черное, — диктовал Саша. — Теперь красное… Черное.

На что ориентировался — не знаю, но мне было и не до этого. Я радовалась, что сумела подружиться с рулеткой. Тому, как послушно крутилось колесо и прыгал шарик.

— Красное!

— Черное!

— Черное!

— Все, — это слово прозвучало неожиданно. — Сворачиваемся.

— Почему? — Мне хотелось еще поиграть. Мы с рулеткой так чудесно поладили!

— Потому что пора, — твердо объявил Саша. — Я своему чутью привык доверять. Уходим.

Я посмотрела ему в глаза и поняла, что придется послушаться. Ноги, когда попробовала направиться к выходу, почему-то подломились. Хорошо, что Саша подхватил под руку.

— Что с тобой?

— Не знаю.

Мы вышли — я почти висела на Саше, — сели в машину. Поехали.

Саше снова позвонили, и мы снова свернули на проселок.

Витек опять начал совать мне в руки «печеньки» и чай. Я не взяла. Мне было обидно, что Саша оторвал от рулетки. Мне хотелось еще поиграть. Казалось, что рулетка до сих пор зовет…

Подъехал знакомый джип. Саша распахнул заднюю дверь, плюхнул рядом со мной мешок. Джип развернулся и уехал.

А я открыла дверь и вышла. Ноги уже не подламывались, только дрожали немного. Небо над полем посветлело. Скоро утро, наверное.

— Ты чего дуешься? — Саша вышел вслед за мной. — Что за капризы?

— Хочу и капризничаю! Давай вернемся в казино.

— Нет.

— Почему?

— Потому что хватит. И так на ногах еле стоишь. — Тон, прямо как у мамы.

Я развернулась и пошла по проселку. Не знаю, куда и зачем. Я и злилась-то — непонятно на что. И опять дико хотелось плакать.

— Ты чего это удумала?! — Двух минут не прошло, как меня догнали торопливые шаги.

Тресь! Кажется, это называется «шлепок по заднице». Витек схватил меня за руку и решительно потащил к машине.

— А ну спать — шагом марш! Нормальные девки десятый сон досматривают.

— Нормальные девки казино не грабят.

— Вот и тебе нечего! — Офигительная все-таки логика у человека. — Лезь в машину, пока еще не добавил.

«Еще» мне как-то не захотелось. Залезла.

А Саша, гад такой, рассмеялся:

— Молодец, Витек! Умеешь девушек уговаривать.

Глава 91

Витёк

Хмура по дороге вырубилась наглухо, в комнату ее Кай на руках оттаранил. Мне велел приглядывать, а сам бабло сдавать повез. Наличные он при себе никогда не держит, сразу на карты закидывает.

Через полчаса телефон пиликнул — мне моя доля прилетела. Глянул — аж зенки протер. Еще раз глянул. Однако…

Сколько сам Кай хапает, я считать никогда не пытался, не мое это дело. Он меня за то при себе и держит, что не суюсь, куда не просят. А только, по всему выходит, что он и за год столько не срубал, сколько сегодня вечером за раз.

Я посмотрел в монитор — Хмура не шевелится. Давно не шевелится, часа уж три как. И что-то сердце кольнуло — не откинулась там? В комнату к ней рванул, одеяло отбросил, схватил за плечо.

Уфф, теплая. Дышит. Зашевелилась, зенки фиолетовые распахнула:

— Вы чего?

И то правда — влетел, под одеяло лезу.

— Да не бойся, — говорю, — не трону. — Снова ее накрыл, отодвинулся. — Спи. Может, попить принести?

Помычала — не надо, мол. И опять вырубилась.

На улице — день уже, Хмуру хорошо видать. Мордаха у нее во сне совсем девчачья, шестнадцати не дашь.

Посчитал я зачем-то, сколько б сейчас моему дитю было, кабы Ленку тогда на разминирование не отправил… Тринадцать, выходит. Или около того. Оно понятно, что по-другому нельзя было. А все ж таки…

Когда Кай приехал, я второй стакан коньяка приканчивал.

— Это еще что? — Кай брови свел. — С горя, или на радостях? Тебе завтра за руль — помнишь?

— Кай, — говорю. — Может, ну его к аллаху — завтра-то? И так уж бабла нагреб немеряно.

— Ишь ты. — Кай за стол уселся. — А ты знаешь, сколько мне бабла нужно?

— Не знаю и знать не хочу. Одно вижу — не больно ты его тратишь, бабло-то. Тебе лишнюю шмотку купить — скука смертная, изматеришься весь. Тачки берешь напрокат, живешь в гостиницах, барахла один чемодан, и тот, потеряешь — не расстроишься. Только и знаешь, что кузнечиком скакать: из страны в страну, из самолета в самолет — так на поскакушки, поди, давно заработал. Предки у тебя пристроены, бабы нет — на хрена деньги-то? В могилу с собой потащишь?

Кай стакан взял, коньяка плеснул. Напротив уселся.

— Вот, вроде, и дурак ты дураком, Витек. А иной раз — как скажешь… Девка спит?

— Как дохлая. Умаялась шибко.

— А мне, веришь — ни в одном глазу. — И выпил залпом все, что налил.

Я от неожиданности аж варежку раззявил. Обычно Кай так не хлещет, потихоньку цедит. Весь вечер может просидеть — ста граммов не выпьет, а тут — на тебе.

— Я сейчас такой подъем чувствую, какого с юности не было! С тех пор, как стихи писать пытался. — Он взял бутылку, снова налил. — Прет со страшной силой. Мы с этой девчонкой горы свернем, понимаешь? То, что было сегодня, только начало! Малая толика того, что она на самом деле может.

— Да понимаю, — говорю. — Вижу, как ты сияешь — будто параша майская. Да только на хрена это все? Вот чего тебе не хватает? Ладно — я. Ты меня с нар вытащил, я тебе по гроб жизни благодарен, друзья детства и все такое. Даже если ты мне платить перестанешь — никуда не денусь, так и буду перед тобой на задних лапках скакать. А самому-то тебе что не так? На четырех языках чешешь, катись куда хочешь, живи хоть в Австралии. Любую бабу помани — прибежит. Все, вроде, у тебя есть?

— На философию пробило? — Кай прищурился. — Не мудрено — столько выжрать… Но окей, отвечу. Счастья мне не хватает, Витек! Так же, как девяноста девяти процентам человечества. Но только для кого-то счастье — зарплата повыше, спрос пожиже, а у меня, ты понимаешь, — авантюрный склад характера. Во всех ориентировках так написано. И не дает мне этот склад покоя — с детства не дает. Интересно, докуда моей наглости добраться позволят, прежде чем башку свернут. Если ты со мной, милости просим. Нет — так дверь вон там. Не держу.

— Да разве ж я за себя, — говорю. — Я — что? Я без тебя с зоны не вылезал бы, а при тебе — на свободе, да еще и живу королем. И не жалко, опять же, мою башку никому — если вместе с твоей свернут, так рыдать никто не будет. А девку отпустить бы надо. Домой, к родителям.

— Вон оно что. — Кай хмыкнул. — На старости лет совесть взыграла?

— А хоть бы и совесть. Ты ее видал, какая сегодня из казино выползла? А ежели завтра вовсе не сдюжит?

Кай головой помотал.

— Сдюжит. Наша Хомура крепче, чем кажется — это во-первых. А во-вторых — ты ее-то спросил? Надо ей домой?

Я глаза отвел. Потому как ни о чем таком Хмуру не спрашивал.

— Мать у нее бухает. В семнадцать лет родила — это в маленьком-то поселке, где все друг друга знают. До сих пор, небось, пальцем показывают — есть от чего спиться. Отец — когда-то такой же пацан был семнадцатилетний, дело сделал, да свинтил подальше. Потом в Красноярск сбежал, там женился, сын у него. А после вернулся и в девчонкину школу работать устроился. Являть собой пример для подрастающего поколения… Каково ей каждый день на этого урода любоваться, как думаешь?

— Да было б тут, — говорю, — об чем думать. Кастрировать таких мудаков — чтобы дальше не плодились.

Кай кивнул:

— Вот именно. — И, жестко так: — Некуда ей возвращаться, Витек. Такая же неприкаянная, как мы с тобой. А ты говоришь — отпусти… Да на что хочешь спорим: палкой буду гнать, и то не пойдет.

Вот, вроде и знаю я Кая сто лет. И сколько народу он при мне такими речами разводил — не счесть. А все одно пробрали его слова. И возразить нечего. «Неприкаянная» — это он про Хмуру правильно сказал.

Кай окно открыл, уселся на подоконник. Закурил.

— И вот еще что вспомни. Ее ведь из казино сегодня — не выгнать было, так пёрло! Еле увел. И сам ты ей по заднице влепил, чтоб не дурковала — забыл уже?

— Помню, — ворчу. — Еще бы не распирало, когда ты ей так мозги задурил! «Школа», «испытания»… Она-то думает — правда учиться будет!

Кай ухмыльнулся:

— Вот уж сомневаюсь. Она давно поняла, что дело нечисто. Захочет соскочить — держать не буду, обещаю. Только она не соскочит. Знаешь, почему?

— У?

— Да потому, что ей интересно! Не меньше, чем мне. Где граница ее способностей? Что еще наворочать может? Ее умения в кои-то веки востребованы. Она, наконец, нужна не только матери — постольку-поскольку — а тому, кто действительно может ее оценить! И вот это нашу «Хмуру» крепче любого поводка удержит. Либо так, либо баб я не знаю от слова «совсем». — Кай затянулся в последний раз, спрыгнул с подоконника, окурок в пепельнице затушил. Мой стакан забрал, в мойку поставил. — Все, Витек. Базар окончен. Иди спать, тут я сам приберу.

Ну, и что вот ему скажешь? Вздохнул я, да в койку потопал.

Глава 92

Дима

Всю жизнь думал, что, оказавшись в самолете, буду бояться. На деле же я, только испытав легкое головокружение, как в лифте, вспомнил, что сижу не в автобусе-переростке. А когда дошло, что мы летим, стало как-то скучно и пусто на душе. Почти шесть часов — ничего не сделать. Только ждать, ждать, и еще раз ждать…

Брик, наверное, испытывал схожие чувства, только в тысячу раз сильнее. Я слышал, как стюардесса дважды просила его перед взлетом отключить ноутбук.

Они с Машей сидели далеко позади, через проход от меня. А я оказался в среднем ряду. Смотрел на экран на стене, на котором схематическое изображение самолетика двигалось по дуге от точки с надписью «Красноярск» к точке с надписью «Москва». Слева от меня ухоженный мужчина в синем костюме и круглых очках надел наушники и погрузился в просмотр фильма на экране, вмонтированом в спинку переднего сиденья.

Я несколько минут полюбовался сражающимися в фильме гигантскими роботами и отвернулся. Самолетик мне нравился больше, он хоть что-то обозначал.

«Странно…»

Я вздрогнул — до такой степени неожиданно прозвучал в голове этот задумчивый голос.

— Что странно? — едва шевеля губами, спросил я.

«То, как он себя ведет. Я считал воспоминания парней, которые его брали. Я внимательно следил за вами. Он ни разу не проявил ни одной из своих способностей. Не пытался читать мысли, манипулировать. Это как минимум необычно».

Я пожал плечами и тут же одернул себя. Закрыл глаза, представил себя в огромном пустом зале, наподобие того, что Брик демонстрировал мне перед отъездом из поселка. Зал, не зал… Чернота и, вроде бы, пол под ногами. Так мне показалось легче вести мысленный диалог.

— Может, Боря его блокирует. Поначалу он не давал ему читать мысли близких людей.

— Да? — озадачилась чернота. — Интересно. Мне еще ни один носитель не смог оказать сопротивление такого рода.

— Принц пытается быть осторожным, не хочет навредить Боре, — неохотно сказал я. Говорить хорошее о человеке, которого предаешь, было тяжело.

Темнота помолчала, проникаясь этой непонятной логикой. Я ждал. Было странное чувство, что меня «не отпускают». Но вдруг нахлынуло невероятное тепло. Я не мог толком объяснить это ощущение самому себе, понял лишь, что к Разрушителю оно не имеет никакого отношения.

— Мне надо подумать, — вздохнула чернота. — Оставлю вас ненадолго. Не наговорите лишнего.

Я открыл глаза и сразу увидел причину такого странного напутствия и загадочной теплоты.

— Как ты? — спросила Маша. Она стояла, опираясь о спинку кресла впереди, и загораживала экран с самолетиком.

Ответ я не успел даже обдумать. Маша быстро и тихо заговорила сама:

— Я знаю, тебе не хочется разговаривать сейчас, но это я просто места себе не нахожу, можешь хотя бы ради меня…

Она мялась, краснела.

— Что ради тебя? — спросил я.

— Сядь со мной. Пожалуйста.

Я вздохнул. Конечно, наедине с собой гораздо проще создавать впечатление убитого горем вдовца. Но, с другой стороны, просто гипнотизируя взглядом самолетик, за шесть часов можно и с ума сойти.

— Ты можешь сесть у окна, — привела последний довод Маша. Как будто ребенка уговаривала. Я едва не рассмеялся и, чтобы спрятать улыбку, опустил голову, начал возиться с ремнем. Все соседи отстегнулись сразу после взлета, но мне ремень не мешал.

В проходе, на середине пути, попался Брик с ноутбуком подмышкой. Задержался, хотел что-то сказать, но я молча прошел мимо. Сел у окна, посмотрел вниз. Мы летели над бескрайним полем белых облаков. Как будто вата.

— Как будто снег, — эхом отозвалась Маша. Мы переглянулись и не сдержали улыбок. А секунду спустя она сжала мою ладонь. — Я рада, что ты со мной… случился.

Было похоже, что она сама не ожидала от себя такого признания. И, наверное, последнее слово добавила, уже паникуя. Я не знал бы, как себя вести после этих слов даже в обычной ситуации, а сейчас мне еще приходилось все пропускать через фильтр «тяжелой утраты». Поэтому я просто молча смотрел в ответ, предоставив Маше самой выпутываться.

— Можешь меня послать или ударить, если хочешь, — говорила она тихо, отведя взгляд, — но я правда так чувствую. Ты старался мне помочь, я про Элю, и все такое… Я тоже тебя не оставлю. Как хочешь сейчас про меня думай, просто знай: я всегда буду рядом.

Повторишь ли ты свои слова, когда все узнаешь?..

Больше всего на свете я хотел ей признаться, но и без одергиваний Разрушителя понимал, к чему это приведет. Ма́шины мысли прочитает Принц и задумается об истинных мотивах моих поступков. Даже если и не сообразит сразу — насторожится. А мне его настороженность ни к чему.

— Спасибо. — Я сжал ее ладошку и тут же расслабил пальцы.

«Дмитрий Владимирович, — позвала тьма внутри меня. — Есть новости, хорошие и плохие».

Я отвернулся, сделал вид, что смотрю в окно, на самом деле зажмурился, чтобы снова оказаться в черном зале.

— Что-то получилось узнать?

— Многое, — откликнулась тьма. — Проанализировали записи с камер наблюдения, на них есть Юля. Немного поработала над внешностью, но несерьезно, с косметичкой явно не дружит, опознается на раз. Кроме того, в кадр попал ее компаньон.

— Александр… — Я забыл названные Бриком еще в зале ожидания фамилию и отчество.

— Этот парень перебрал за свою карьеру все имена в алфавитном порядке и сейчас зашел на второй круг. Урожденный тезка вашего сына, Константин Завадский, у нас и за рубежом более известный как Кай.

— У нас и за рубежом? — Кажется, это я пробормотал-таки себе под нос. — Прошу, скажите, что это какой-то популярный певец…

— Это популярный певец.

— Серьезно? — Теперь я точно сказал вслух, одновременно открыв глаза.

В толстом стекле увидел свое отражение и, на заднем плане, обеспокоенное лицо Маши.

«Нет, конечно. Я просто решил исполнить вашу просьбу, ведь она может стать последней».

— Дима! — Маша коснулась моего плеча. — Что с тобой?

Самолет тряхнуло. Народ заволновался, послышались возмущенные голоса.

— Все хорошо, — поморщился я. — Задремал.

Маша заговорила о том, как переживала смерть матери, но Разрушитель чем-то щелкнул у меня в голове, и звук пропал.

«Отрубил фон, — пояснил он. — Там ничего интересного, и вряд ли вам это пригодится. Кай — преступник. Вор, аферист, отчасти — хакер. Из той редкой породы, что сохранилась исключительно в кино: чертовски умен, ни в чем не нуждается, а делает то, что делает, исключительно из спортивного интереса. Ни мотивов, ни границ. Однако не настолько умен, как полагает. Достать его не составит труда».

«Почему же до сих пор не достали? Если он такой опасный преступник…»

Самолет тряхнуло снова, и на этот раз я чуть не прикусил язык. Будто колесом угодили в яму.

«Я не сказал „опасный“. Видите ли, Дмитрий Владимирович, критерии добра и зла в некоторых сферах размыты. Такие люди, как Кай, оцениваются иначе, с точки зрения пользы, которую они могут гипотетически принести. Кай может быть очень полезен, поэтому он все время находится в поле зрения серьезных людей. Примерное время, за которое на него получится выйти, — двадцать четыре часа. С поправкой на тех людей, с которыми мне придется войти в симбиоз — немного дольше».

Я посмотрел на Машу, все еще ничего не слыша. А она, кажется, начала беспокоиться. Судя по выражению лица, снова и снова что-то спрашивала, с каждым разом повышая голос.

«Верни мне слух», — потребовал я.

«Сначала сообщу вам плохую новость. Юлю я найду и сделаю все, как обещал. С вашим сыном вопрос тоже решится положительно, за это не волнуйтесь. А вот вам я, боюсь, помочь не сумею. Очень жаль, с вами было интересно. Если это хоть немного вас утешит, — я тоже в конечном итоге умру».

С очередным толчком, от которого перед глазами все поплыло, в уши ворвалась целая какофония. Пищал какой-то сигнал, что-то пытался сказать искаженный голос из динамиков, голосили люди, плакали дети, кто-то, кажется, молился.

— Что случилось? — крикнул я, обращаясь к Маше.

Только тут заметил, с какой силой она вцепилась мне в руку — казалось, кости сейчас захрустят. Самолет накренился вперед, вызвав новую волну криков. Голос Маши ворвался мне даже не в уши, а прямиком в голову и заполнил ее, вытеснив все до единой мысли:

— Мы падаем!

Глава 93

Маленький Принц

Я открыл ноутбук, пять минут смотрел на черный экран, потом, так и не включив, закрыл. Какой смысл, если я даже в сеть зайти не смогу?

«Послушай, ты, — обратился я к Борису, — сделай одолжение, объясни, чего ты пытаешься добиться? Ты же видел, твой обожаемый Дима здесь, он на меня рассчитывает. Может, постоишь пока в сторонке?»

«Ты виноват в смерти его жены. В смерти Элеоноры. Достаточно».

«Не смей! Не надо выставлять меня виноватым только за то, что я не оказался рядом».

«Во-первых, Принц, я тебя не обвиняю, ты с этим справляешься сам. А во-вторых, беда как раз в том, что ты оказался рядом. Мой тебе совет: уйди, пока не принес этим людям еще больше боли. Есть еще в-третьих: ты так и не сказал мне, чего вы все пытаетесь добиться. А я имею право знать».

Как об стену долбиться. Я тряхнул головой, одновременно с этим инстинктивным жестом освобождая в сознании участок, защищенный от проникновения Бориса. Вот до какого жалкого пятачка сжалось мое царство. Едва получается контролировать движения тела.

Мужчина рядом пошевелился, зевнул и выключил фильм. Сняв наушники, уставился на меня.

— Впервые летите?

Я смерил его, как мне казалось, презрительным взглядом.

— Поболтать захотелось?

Сам понимал, что без поддержки внушением мои потуги выглядят убого. Но не думал, что до такой степени. Мужчина улыбнулся и постучал себя костяшками пальцев по пиджаку. Пиджак отозвался стеклянным звуком.

— А то вид у вас бледный, — пояснил мужчина. — Я и подумал, вдруг нужна экстренная помощь?

На том крохотном пятаке, что остался в моем распоряжении, мыслям было тесно, и сменяли они друг друга с черепашьей скоростью. Алкоголь. Он предлагает мне алкоголь, чтобы справиться со страхом полета. Но я не боюсь. Почему не боюсь? Ведь если что-то случится, и этот идиот не сможет вернуть мне контроль над экстрапсихическими навыками, я буду абсолютно беззащитен. Хм… Пожалуй, что боюсь. Но алкоголь не изменит объективную действительность, он лишь подкорректирует мое восприятие реальности. Исказит его, помешает мыслительной деятельности. Я до сих пор помнил тот ужасающий опыт распития водки в школьном возрасте. Тогда запертый на крохотном пятачке Боря смог ненадолго вылезти… Стоп!

— Да, — сказал я, подняв взгляд от пиджака мужчины на его лицо. — Да, спасибо, это было бы весьма кстати.

— Я уж думал, вы уснули с открытыми глазами, — засмеялся он и протянул мне руку. — Олег.

— Борис, — ответил я на рукопожатие. — Но когда я напьюсь, можете звать меня Принцем.

Я с трудом сдержал смех, глядя на его вытянувшееся лицо. Даже мысли об Элеоноре куда-то задевались, видимо, не уместившись на том участке, которым я еще мог управлять.

— Шучу, — улыбнулся я. — Это просто школьное прозвище.

Лицо мужчины расслабилось, на нем даже появилась осторожная улыбка. Оглянувшись, он запустил руку под пиджак и вынул плоскую стеклянную бутылку. Из всего, что было на этикетке, я разобрал лишь «коньяк» и «40 %». Большего мне и не требовалось.

«Ты что задумал?» — всполошился Боря.

«Угадай. Как давно ты в последний раз пил спиртное? Лет семнадцать назад?»

«Мне нельзя! Ты… Ты с ума сошел, мне же нельзя…»

«Иначе что? Убьешь свою мать еще раз?»

Он замолчал, насколько я мог судить, — от шока. А сосед тем временем отвинтил крышку и протянул мне бутылку. Я поднес ее к носу, вдохнул. Аромат не лишен приятности.

«Ты слишком много о себе возомнил, приятель, — сказал я мысленно. — Из-за того, что вдруг у тебя появилась возможность спрятать ключ от кладовки с оружием, ты решил, будто стал очень сильным. Только вот силен не тот, кому улыбается удача, а тот, кто на пути к цели может зайти дальше. Твое здоровье, ключник».

Коньяк напоминал водку совсем чуть-чуть. Вкус гораздо мягче, и я, глотая, подумал, что им запросто можно наслаждаться — при желании. Борис моего мнения не разделял. Я буквально видел, как он носится кругами, схватившись за голову, и кричит, кричит без слов.

— Э, э! — Бутылку у меня отобрали. — Ты чего как пианист? Это ж деликатный напиток.

— Почему… — Я откашлялся в рукав, вытер набежавшие слезы. — Почему — «пианист»?

— А хрен бы знал. — Олег сам приложился к бутылке. — Друг один так говорит. Я спросил, он отмахнулся — все равно, говорит, не поймешь, если не знаешь.

Я свободно откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Мир приятно покачивался, мысли успокаивались, но, что самое главное, ширилась зона моей автономии.

— Как-то раз, в школе, — заговорил я, — мой друг пытался мне объяснить, зачем люди пьют. Мол, это помогает им забыть о проблемах и тому подобное. Но теперь я понимаю, что это не единственная причина, по крайней мере, не единственный подвид общей причины. Взять, например, вас, Олег. Вы пьете потому, что это помогает вам ощутить целостность своего образа, приблизить себя к некоему условному идеалу. Небрежно отпить крепкого алкоголя — символ мужественности и силы. Но сколь велика ваша сила на самом деле? Какой удар вы способны выдержать?

— Э, да ты уже нарезался, — засмеялся Олег. — Что, пьешь тоже в первый раз?

— Во второй. — Я открыл глаза и улыбнулся ему. — Страшновато терять контроль над сознанием, которым учился управлять половину жизни. Страшновато, разумеется, не мне.

Вот теперь ему тоже сделалось страшновато. «Псих, что ли?» — читалось на лице.

— Ну, э-э… ладно. — Олег спрятал бутылку в карман, и я вновь затрясся от смеха.

Кажется, я близок к истерике. Впрочем, нет, не я. Надо отстраниться. Встать в сторонке и ждать, пока Боря в панике сам не разнесет все двери и стены, что нагромоздил вокруг меня.

«Я не позволю тебе провести меня так!» — завопил он.

Остановился. Я представлял себе его в коридоре, узком и темном, замкнутом в кольцо. Шагнул навстречу.

«Позволишь иначе? Отступись, дурачок, у тебя уже мозги в кашу, ты не вынесешь того, что начнется по приземлении. Иди сюда. — Я толкнул ближайшую дверь, и она открылась. Тот самый оазис, где несколько последних часов томился я. — Сиди смирно, и я верну твою жизнь в целости и сохранности».

Алкоголь подействовал и на меня, я ощутил возможность, о которой раньше всерьез не думал. И Борис, кажется, вознамерился довести меня до ее применения. Скрючился в три погибели и бормотал, как молитву: «Это пройдет, это просто алкогольное опьянение, это пройдет, это…»

Я сделал шаг, и он попятился, схватился за ручку следующей двери, как будто его тащила назад неведомая сила. «Чтение поверхностных мыслей», — гласила табличка.

«Зачем ты их сторожишь? Ты ведь никогда не наберешься смелости воспользоваться хоть чем-то».

«И тебе не дам!» — Визжит. Противно, как девчонка.

Со следующим моим шагом его оторвало от ручки, понесло дальше. Я толкнул дверь — закрыто.

«Если бы не стеснялся пользоваться игрушками, которые я тебе оставил, знал бы, что Катя хочет ребенка».

В этот момент что-то случилось. Как будто хлопнула одна из дверей, из нее вырвался сквозняк, и… Самолет тряхнуло. Вот теперь он по-настоящему испугался.

«У меня не должно быть детей. Никогда. Я больной!»

Какая уверенность, какое благородство, надо же. Куда мне заплакать? Как назло, ни тряпки, ни платочка. Пнул дверь с «Поверхностным чтением» — скрипнула, но не сдалась.

«Я не хочу разрушать твой разум, Боря. Но могу это сделать легко. Ты же чувствуешь. Отступись».

Он молчал, но отступать не собирался. Все еще не верит? Или хочет узнать, надолго ли его хватит?

— Скажите, Олег, у вас есть дети? — обратился я к своему собутыльнику.

Тот, оказывается, успел достать ежедневник и с умным видом в него уставился. Услышав мой вопрос, просиял. Потомство, имущество и статус — вот три кита, на которых покоится самолюбие человека. Главное знать, где гладить.

— Да, парню семнадцать уже, а дочке десять. Сейчас фотку покажу.

Он полез во внутренний карман — не в тот, где была бутылка, в другой, — и достал бумажник. Открыл его. Я увидел семейное фото где-то на природе. Зеленая трава, лесной массив на заднем плане, счастливая улыбающаяся семья.

«Вот чего ты лишил Катю. А что взамен? До старости нянчиться с пускающим слюни дебилом? Большая удача, что ты худо-бедно функционален, как мужчина. Когда лекарства окончательно похерят и это, она останется ни с чем. Ни мужчины, ни детей, ни возраста, в котором еще можно что-то менять».

Самолет тряхнуло сильнее.

— Да что ж такое там, — пробормотал Олег и наклонился поднять бумажник. Я использовал заминку, чтобы вновь оказаться в коридоре.

«Давненько тебя так не расшатывали, а? Это еще не конец. Сейчас от твоей уверенности камня на камне не останется. Прошу последний раз: спрячься от жизни, как делал всегда, и я оставлю твои драгоценные иллюзии. Наслаждайся своей великой миссией, храни порченое семя, которому не место в мире, до стандартов которого тебе не дотянуться».

«Катя счастлива со мной!»

«Показать тебе, как она была счастлива со мной? А ведь я могу осуществить все ее мечты, даже больше, чем она осмелится когда-нибудь сформулировать».

«Не смей!»

«Отступись».

«Уйди из моей головы!»

Я открыл глаза и достал телефон Юли из кармана, включил.

— А вот моя дочь, — показал я снимок Олегу.

— Симпатичная, — отметил тот.

— Ну, слава богу, от меня ей только ум достался, всякие сверхъестественные способности. Внешностью больше в мать пошла. Да вы же ее видели. — Я мотнул головой назад, туда, где сидели Дима и Маша.

Олег сообразил, о ком идет речь, одновременно с Борисом. Но если Олег сперва озадачился, а потом нахмурился, то Брик захлебнулся мысленным воплем. Отчаяние, ужас, неверие…

— Так сложилось, что я отлучился надолго и не видел дочку ни разу. Она даже не знает о моем существовании. Как раз когда я вернулся, она сбежала из дома, оставив ложный след. Мы с моим другом и ее матерью весь Красноярск вверх дном перевернули, а в результате спасли от суицида совершенно постороннюю девочку. Три дня потеряны впустую. Но теперь я точно знаю, что Юля в Москве. Ах, я не сказал? Ее зовут Юля. Это наша дочь — моя и Марии. Мы зачали ее, когда учились в одиннадцатом классе.

Олег меня не волновал. Я закрыл глаза, чтобы поскорее вернуться в коридор, но лишь успел заметить, как распахиваются все двери, как из них выплескивается поток, который не сдержать, не перенаправить, потому что его несет чужая воля, последний всплеск этой воли. А может, даже и первый.

Успел заметить, как в ослепительно-белой вспышке исчезает разум Брика. И успел закричать этой белизне: «Я не хотел! Почему ты не слушался меня, придурок?!»

А потом белое сменилось черным.

Глава 94

Дима

Сигнал оборвался. Погас экран с надписями «Красноярск» и «Москва». Стало тихо. Если бы не вопли перепуганных пассажиров, было бы невыносимо тихо, так мне казалось.

«Это потому, — тоном ведущего детской познавательной передачи заговорил Разрушитель, — что отказали одновременно все двигатели, и на корпус не передается вибрация».

— Я думал, ты свалил! — Почему-то я испытал облегчение.

«Нет. Разговор с вами не мешает делать настоящие дела. Правда, как уже говорил, помочь я ничем не смогу. Как только Исследователь узнает о вашей гибели, он поймет, что угрожать вашей семье бессмысленно. Элементарная логика и, в какой-то мере, выход для вас».

Кричали все, и в этом аду я не различал даже голоса Маши. Отчетливо слышались только бесстрастные слова Разрушителя. А еще вдруг я расслышал где-то глубоко внутри свой зарождающийся крик. Вопль той моей части, которая поняла, что умрет. В первую секунду я почувствовал раздражение. Непостижимым образом сознание раздвоилось, и, пока одна его часть готовилась впасть в истерику, вторая закатывала глаза: «Ну вот, начинается!»

Я знал, что скоро страх заполонит сознание, вытеснит остальные эмоции, и потому поторопился найти что-то, за что можно будет «держаться» мысленно, к чему стремиться.

Брик. Где он? Почему до сих пор никак себя не проявил?

Я схватился за ремень безопасности, Маша вцепилась мне в руки. Ее трясло, глаза широко раскрылись. «Ты куда?» — прочитал я по движениям губ.

— Брик! — крикнул я.

В салоне стало тише. Отстегнув ремень, я привстал и обнаружил причину: появилась стюардесса:

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — произнесла она до невероятности спокойным, даже скучным голосом. — Достаньте спасательные жилеты.

«Мы что, садимся на воду?» — спросил я своего дьявола-хранителя.

«Вряд ли. Скорее она просто хочет чем-то занять пассажиров, чтобы исключить панику».

Я протиснулся мимо Маши, выдернул руку из ее ладони. Выйдя в проход, я покачнулся — самолет падал носом вперед. Схватился за спинку кресла, подождал, не обращая внимания на дрожь в коленях. Стоять можно, а значит, и идти. Задача номер один — добраться до своего изначального места, до Брика.

— Мужчина, пожалуйста, вернитесь на место и наденьте спасательный жилет, — заступила мне путь улыбающаяся стюардесса. Улыбка странным образом зачаровывала, создавала иллюзию, будто все происходящее — часть какого-то плана, и моя судьба в надежных руках. Может, я даже поверил бы этой улыбке, если бы не видел десятки раз, в чьих руках на самом деле находятся судьбы людей.

— Тут человеку плохо! — Над сиденьями сверкнула лысина моего давешнего соседа. Он успел облачиться в ярко-красный спасательный жилет.

Стюардесса бросила на него быстрый взгляд.

— Сохраняйте спокойствие, я сейчас к вам подойду. — И тут же мне: — Вернитесь, пожалуйста, на место и наденьте спасательный жилет.

Сзади в меня вцепилась Маша и, видимо, стюардесса посчитала инцидент исчерпанным — удалилась к лысому соседу Брика.

Пассажиры торопливо облачались в жилеты, кто-то всхлипывал, кто-то матерился.

— Что мы будем делать? — спросила Маша. — Я могу чем-то помочь? Это из-за него, да?

— Почему ты так решила? — удивился я.

— Когда Юля была маленькой, такое тоже случалось.

— Что, самолеты падали?

Женщина в кресле, рядом с которым я стоял, услышав эти слова, что-то гневно зашипела. А Маша улыбнулась:

— Электроника… — Она повела рукой, и до меня дошло.

Погасший экран, прервавшийся сигнал. Двое подростков в соседнем ряду яростно трясут телефонами, видимо, не желающими включаться. Да и разве капитан не должен сейчас вещать в микрофон что-то вроде «ситуация под контролем»?

По салону разнесся голос стюардессы, все такой же спокойный и доброжелательный:

— Среди пассажиров есть врач? Человеку нужна помощь.

Я поспешил туда.

«Эй, внутренний голос, ты еще здесь? Откуда узнал заранее, что нам крышка?»

«Я с вами до конца, Дмитрий Владимирович. Узнал, потому что чувствовал, как сознание вашего друга начинает генерировать излучение очень нехорошего спектра. Впрочем, я не ученый, потому не могу отвечать за точность формулировки. Скажем так: я почувствовал, как крепко запахло жареным».

«И что, ты хочешь сказать, что такая сильная хренотень, как ты, не может посадить самолет? Брик грузовик двигал!»

Стюардесса встретила меня выставленными вперед руками:

— Молодой человек, я же просила…

— Я — врач. — Я отодвинул ее осторожным жестом.

— Девушка, вы…

— Медсестра, — перебила Маша, которая, разумеется, не осталась на месте. Возле Брика мы оказались одновременно.

Он лежал на боку, занимая сразу три места. Лысый сосед стоял тут же, хлопая глазами за круглыми стеклами очков.

— Ничего не понимаю, — пожаловался он мне. — Мы выпили, потом поговорили, он понес какой-то бред, и вдруг упал, глаза закатились…

Он говорил, глядя на меня, но вот взгляд переметнулся на Машу, и мужчина замолчал. Я протиснулся к голове Брика, приподнял веко — глаза действительно закатились. Пощупал пульс — что-то телепается. Ты мне только попробуй тут сдохнуть, ублюдок.

— Живой? — придвинулась ко мне Маша.

— Пока да, — сказал я с серьезным видом, ломая комедию для стюардессы и любопытных носов, лезущих со всех сторон.

Пол под ногами качнулся, я взмахнул рукой и, кажется, заехал по лицу женщине, которая, забравшись с ногами на сиденье, наблюдала за «исцелением». Разрушитель воспользовался заминкой, чтобы ответить на вопрос:

«Во-первых, моих носителей нет на борту. Если хотите, я могу попробовать вселиться в одного из пассажиров и задействовать его мозг на всю катушку. Пассажир гарантированно умрет, а толку от затеи не выйдет. Но если вам угодно развлекаться — выберите жертву или дайте согласие на использование вас в качестве жертвы».

— Помоги мне, — сказал я в пространство и схватил Брика за отвороты куртки. — Вытащим его в проход.

Мне бросились помогать Маша и лысый сосед. Бесчувственное тело Брика распростерли на полу. Количество любопытных носов утроилось, однако последняя встряска снова посеяла панику. Кто-то заорал на стюардессу, чтобы она бросила уже возиться с этим покойником и отправлялась чинить самолет. Девушка ответила, что ситуация под контролем, и нет никаких оснований для паники. А я влепил Брику первую пощечину.

Голова безвольно мотнулась в сторону, рот приоткрылся.

— Может, дать ему нашатырь? — предположила Маша.

— Угу, давай. Найдешь еще и шприц — я ему нашатырь по вене пущу.

Наконец-то я снова мог позволить себе злиться на него, и каким же приятным было это чувство, отменяющее даже страх! Я закатил Брику еще три пощечины, схватил за грудки и начал трясти. Голова колотилась об пол.

— Что вы делаете? — возмутилась над правым ухом стюардесса.

— Непрямой массаж мозга, — огрызнулся я.

— Вы же его убьете! Вы точно врач?

— Стоматолог. Девушка, не мешайте мне делать мою работу, лучше сосредоточьтесь на своей. Раздайте пассажирам свистки.

— Ка… какие еще свистки?

— Акул отпугивать!

Она отошла. Краем глаза я заметил, что к ней подбежала другая стюардесса, с последними вестями из кабины. Девушки зашептались. Я, похоже, получил «зеленый свет», даже Маша куда-то подевалась. Интересно, в какой момент остальным пассажирам разрешат молиться, плакать, убивать друг друга и вступать в беспорядочные половые связи?

«Последняя мысль не моя!» — возмутился я, продолжая мордовать Брика.

«Каюсь, грешен, — отозвался Разрушитель. — Пытаюсь поднять вам настроение, уж как умею».

«Сколько нам падать?»

«Секунду…» — Введя меня в ступор этим словом, он исчез, словно бы отошел куда-то, но вскоре вернулся: «Простите за фигуру речи. При самом благоприятном раскладе — минуту».

Следующую мысль я не успел даже сформулировать, зашвырнул в него комком информации и получил в ответ согласие.

— Вот! — Маша рухнула на колени рядом со мной, протягивая пузырек с нашатырным спиртом. Где она умудрилась его выкопать?.. Я схватил это последнее средство, отвинтил крышку.

— Если он не очнется через двадцать секунд, я умру, — сказал я быстро. — Но, возможно, получится хоть немного замедлить падение. Постарайся выжить.

Я поднес пузырек к носу Брика, но тут самолет опять затрясло. Нашатырь выплеснулся ему на лицо, пузырек вылетел из руки, покатился.

«Пора, Дмитрий Владимирович. Что передать вашей супруге?»

«Спасибо, что терпела меня все эти годы».

Барабанные перепонки едва не лопались — то ли от стремительного перепада давлений, то ли от бешеного визга со всех сторон разом.

Сознание налилось чернотой. Я ощутил силу и власть, желание убивать и разрушать. А следом — легкое недовольство тем, что все могущество придется использовать для спасения жизней. Впрочем, это были не мои чувства. Меня все меньше оставалось в собственном сознании. Я мог смотреть. Да, пока еще я мог смотреть — и посмотрел на Брика.

Его глаза были открыты, горели синим огнем.

— Ты? — выдохнул я, с трудом обретая власть над голосом.

Тьма отступила, будто набежавшая на берег волна откатилась обратно.

— Я, — отозвался Принц. — Отныне и навсегда — только я.

Я полетел кувырком назад — самолет задрал нос.

Глава 95

Дима

Пассажиры орали. Они вопили так, что я почти не чувствовал боли от ударов, пока, врезаясь в кресла, кубарем катился куда-то не то назад, не то вниз. Боль растворилась в океане криков. Очередным рывком меня поставило на ноги, я вцепился в подлокотник ближайшего кресла. Мужчина, сидевший в нем, меня не заметил — он орал. Как будто его наняли в массовку на съемки фильма-катастрофы, он дисциплинированно отрабатывал зарплату: орал до скончания воздуха, потом глубоко вдыхал и продолжал орать.

Машу бросило на меня. Я обхватил ее за талию одной рукой.

— Жива? — крикнул на ухо, но не смог разобрать ответа. Я чувствовал ее дыхание, частое и неровное, пытаясь удержаться на месте.

Самолет вновь дернул носом вверх, и это был не просто жест. Мы набирали высоту. Стюардесса на внеплановый взлет отреагировала, должно быть, исключительно машинально — села на свободное место. Я видел ее форменную пилотку над спинкой кресла, в котором должен был сидеть сам. Рядом то и дело мелькала лысина моего соседа. Он не то пытался стоять, не то отчаянно хотел убежать. И было отчего.

«Дьявол! Инопланетяне!» — доносилось со всех сторон. Мужчина, за кресло которого я держался, привстал и, посмотрев на замершего в проходе человека, заорал опять.

Брик стоял, незыблемый и непоколебимый, будто ось, пронзившая самолет. Как цветная вклейка в черно-белую фотографию — таким он казался инородным. От тряски всё расплывалось, все предметы прыгали — кроме него. В сгустившихся сумерках — словно вдобавок к электроприборам он выключил солнце, — ярко-синим полыхали глаза на бесстрастном лице.

— Удивительное состояние — свобода, — заговорил мужчина в кресле, прекратив орать. — Ощущаешь себя хозяином тела, каждый процесс, каждая реакция подчинена разуму, и возможности — безграничны.

Почему я его слышу? До меня не сразу дошло, что все пассажиры замолчали, замерли. Самолет уже практически не трясло, он уверенно набирал высоту, но успокоило пассажиров явно не это.

— Ты серьезно разочаровал меня, Дима. — Слова эти одновременно произнесли все. Несколько десятков голосов сплелись в один. Только Маша, вскрикнув, прижалась ко мне плотнее. — Вся твоя дружба оказалась до первого серьезного испытания. Почему ты не объяснил мне? Вместе мы бы нашли решение. Но ты предпочел действовать по собственному усмотрению, спелся с моими врагами, подписал мне смертный приговор. Лгал и манипулировал, наплевав на свои принципы, как только дело коснулось личного. Если это и есть ваша человеческая дружба, то сталкиваться с любовью мне бы не хотелось.

Я смотрел через разделившие нас метры пространства в ярко-синие глаза и не находил возражений. Все мои мысли для него как на ладони.

— О чем он? — спросила Маша. — Что за «приговор»?

— Его супруга жива, — отозвался хор. — Элеонора жива. Ему просто нужен был повод отправиться с нами, нужно было мое доверие, безграничное доверие, которое помогло бы ему нанести удар в спину. Предатель!

Последнее слово прогрохотало особенно громко, так, что зазвенело в ушах. Я поднялся в воздух, Машу от меня отбросило, или же она сама отшатнулась.

— Но ты принес и хорошие вести. — Принц теперь говорил сам, без поддержки хора, и его голос эхом отдавался у меня в голове. — Исследователи проглотили наживку.

Меня сейчас вырвет, — вот о чем я думал, болтаясь без опоры в салоне самолета, поднимаемого волей Принца. Эта мысль казалась спасительной, как если бы я выпил лишнего. Жанна, Костик, Исследователь, Разрушитель, Принц, Маша, Юля… Все слепилось в огромный мысленный ком, приводящий меня в ужас. Слишком много всего. Я не справлюсь, я даже не могу всего этого осмыслить! Не говоря о том, что сейчас вовсе не могу ничего предпринять.

— Пошел ты на хер, Принц! — заорал я. — Со всей своей гребаной дружбой и любовью — вприпрыжку. Давай, убей меня!

Голова взорвалась болью. Холодные пальцы, надавили на мозг. Еще чуть-чуть, и что-то там лопнет, свет навсегда померкнет…

— Отпусти его!

Боль ослабла. Я обнаружил, что уже валяюсь на полу. Мельтешение разноцветных кругов перед глазами прекратилось. Маша, бросившаяся на Брика, взлетела, завертелась в воздухе и с криком упала.

— Сколько раз он должен причинить тебе боль? Солгать? Предать? Сколько, чтобы ты так же кинулась на него, с такой же яростью и жаждой убийства? — крикнул Принц. В его голосе зазвучало нечто, похожее на человеческую обиду. Или, может, это всего лишь догорали остнки Бори?

— Не смей его трогать! — Маша говорила хрипло и, судя по всему, не могла встать. Сидела на полу, в трех шагах от меня, одной рукой держась за ребра.

— Как будто я спросил твоего мнения, — отозвался Брик.

Меня вновь потянуло в воздух, ледяные пальцы коснулись мозга, но вдруг… Я словно бы выскользнул, опять распластавшись на полу.

«Вот это было по-настоящему сильно! — произнес Разрушитель. — Он меня буквально вышиб, снес все барьеры!»

— Круто, — просипел я, чувствуя привкус крови. — Что теперь делать?

«Подождем секунды три».

— Что? — удивился я.

Самолет дрогнул. Я вовремя поднял голову, чтобы увидеть, как свечение покидает глаза Брика. Он тяжело дышал, лихорадочно растирая виски.

«Это был мощный спонтанный выплеск силы, — говорил Разрушитель. — Сейчас Принц поймет, что его возможности отнюдь не безграничны, и, если хоть чего-то соображает, то предпочтет посадить самолет. В остальном — без изменений. Я работаю по Юле, как только она окажется у меня, я буду диктовать условия. И Принц, и тот недоумок, что вселился в вашего сына, будут плясать под мою дудку. Впрочем, вы можете повторить приглашение и с моей помощью одолеть Принца. Тогда самолет разобьется, как мы и хотели».

Глава 96

Дима

Я вставал целую вечность. От каждого движения в голове рвались снаряды. На пол упало несколько алых капель из носа. В следующий раз самолет тряхнуло, когда я уже стоял на ногах, держась за спинку кресла. Мужчина, сидевший в нем, смотрел на меня, хлопая глазами.

— Что это было? — прошептал он.

— Точно хотите знать? — усмехнулся я.

Должно быть, выглядел я страшно — мужчина шарахнулся и медленно покачал головой.

Пол прыгал под ногами, качался во всех проекциях, но я двигался вперед. Добравшись до Маши, помог ей встать.

— Дышать тяжело, — сказала она, обнимая себя. — Ребро, наверное…

Я повернул голову. Мы стояли рядом со своими местами. Туда я и подтолкнул Машу. Она пыталась остановить меня, цепляясь за рукав, но я, вырвавшись, шагнул дальше, к Брику. Он все еще тер виски, глядя себе под ноги. Выражение лица его было растерянным, как у маленького мальчика, внезапно обнаружившего себя за рулем несущегося на околозвуковой скорости гоночного автомобиля.

— Сажай самолет, — сказал я. — На земле разберемся.

Он поднял на меня взгляд и, кажется, испугался, что я так близко. Шарахнулся, чуть не сбив с ног стюардессу, выскочившую в проход. Самообладанию девушки я мог только позавидовать.

— Извините, — сказала она, обращаясь к Брику, — я не совсем понимаю, что происходит, но если вы каким-то образом сейчас управляете самолетом, то вам лучше пройти в кабину и согласовать свои действия с пилотами. Послушайте своего друга.

Глаза Брика на мгновение вспыхнули ярко-синим.

— Он мне не друг. — Я ощутил легкий толчок в грудь. Одновременно самолет «клюнул» носом, и мне пришлось отступить на несколько шагов. — Дайте координаты Москвы.

Девушка кивнула. Глядя на нее, я подумал, что стюардессы запросто могут, оставив небо, работать в психиатрии. Такой невозмутимости и искреннего желания помочь я до сих пор ни у кого не видел.

— У меня нет такой информации, — сказала она. — Лучшим вариантом будет обратиться к пилотам. Я провожу вас в кабину.

Она взяла Брика под руку, и он позволил вести себя. Стюардесса возвышалась над ним почти на голову. Я пошел следом.

— Молодой человек, вам лучше остаться на месте, — бросила через плечо стюардесса.

— И чем это будет лучше? — спросил я. — Вы хотя бы понимаете, кого тащите в кабину?

— Того, кто контролирует ситуацию лучше всех, находящихся на борту.

— А кто будет контролировать его?

Брик остановился, повернулся ко мне. По лицу то и дело пробегали судороги, будто от невероятных физических усилий.

— Контролировать меня? — переспросил он. — Как ты собрался это делать?

— Запросто, — сказал я, повторяя слова, которые нашептывал мне Разрушитель. — Как только мне что-то не понравится, я поверну твою гениальную башку на сто восемьдесят градусов. — И добавил, обращаясь к стюардессе: — Видите ли, я — единственный человек на борту, который сможет это сделать.

Вернулось то чувство, как будто первозданная тьма поднимается из глубины души. Мгновение — и все прекратилось, только лицо стюардессы побледнело. Не хотел бы я знать, что она увидела в моих глазах.

— Тварь. — В голосе Брика не осталось полутонов. — Даже из проигрышной позиции ты умудряешься вставлять мне палки в колеса. За каким чертом ты вообще существуешь? Это твоя единственная цель — мешать мне достигнуть желаемого? Ничего удивительного, что с тобой в итоге связался Разрушитель, ты с потрохами принадлежишь им с самого детства, и мне жаль времени, что я на тебя потратил.

Разрушитель у меня в голове смеялся. Только благодаря этому смеху я выдержал взгляд Брика.

— Он обещает спасти Юлю, — сказал я. — Его не волнует ее сила, он хочет спасти ее и знает, как это сделать. А чего хочешь ты, взбесившаяся ошибка мироздания?

— Привести мироздание к разумному началу.

Он развернулся и двинулся дальше. Стюардесса торопилась следом. Мы перешли, как я понял, в бизнес-класс. Здесь на нас с недоумением таращились, видимо, бизнесмены, облаченные в спасательные жилеты.

— Спроси этих людей, — сказал Брик, не оборачиваясь. — Спроси их, чего они хотят больше. Чтобы их жизнями управлял слепой случай, какой-то непонятный баланс, или же чтобы в основе всего лежал разум? Что-то, что можно понять. Что-то, с чем можно договориться. Эй, леди и джентльмены! Кто хочет жить, скажите мне: «да!»

— Да! — грянул хор, и Брик рассмеялся хриплым, безумным смехом.

— Вы в надежных руках, — провозгласил он, прежде чем стюардесса открыла перед ним следующую дверь. — Сегодня я всех вас спасу, а вы не забудьте за меня проголосовать на выборах Господа Бога.

Он шагнул в небольшое помещение, отделяющее салон от кабины, стюардесса проскользнула следом. Я задержался. Повернулся к леди и джентльменам:

— Прежде чем голосовать, учтите: падать мы начали из-за него же.

* * *

Стюардесса открыла дверь в кабину, и передо мной развернулось во всей своей красе огромное небо. Темно-синее, бескрайнее.

«Не увлекайтесь, Дмитрий Владимирович, — одернул меня Разрушитель. — Мы здесь, чтобы контролировать, помните?»

Я заставил себя сконцентрироваться на людях, находящихся в кабине.

— Алена, я не знаю, что тебе сказать, — простонал один из пилотов, тот, что сидел справа. — Можешь сообщить пассажирам, что нас подхватили ангелы, и мы не знаем, когда им надоест нас тащить.

Пилот был совершенно седым, и мне почему-то казалось, что поседел он за последние десять минут. Во всяком случае, когда он повернулся, лицо его выглядело молодым.

— Что здесь делают посторонние? — рявкнул пилот мощным командным голосом.

— Вот этот человек, — показала стюардесса на Брика, — каким-то образом управляет самолетом.

Второй пилот молчал, внимательно оглядывая всех нас. Первый, несколько секунд посмотрев на благосклонно молчащего Брика, опять поразил меня профессионализмом:

— Чудесно. Самолет захвачен? Это теракт?

— Самолет вышел из строя, — сказал Брик. — Но я поднял его в воздух, и я же не даю ему упасть. Я хочу попасть туда, куда должен прибыть самолет, согласно информации, указанной в билете. Это теракт? Самолет захвачен? Попробуйте сделать выводы самостоятельно.

Первый пилот задумался. Второй, черноволосый, широкий в плечах, смерил тщедушную фигуру Брика скептическим взглядом.

— Какие-то претензии? — повернулся к нему Брик. — Высказывайте вслух, а то ваши мысли очень сумбурны. Я только вижу, что не нравлюсь вам, и что вы мне не верите. Наверное, нужны какие-то доказательства?

Кабину тряхнуло. Пилоты повернулись к штурвалам, я отлетел к двери и упал на корточки, Алена устояла на ногах, элегантно расставив руки.

— Саня! — рявкнул первый пилот.

— Чего? — огрызнулся второй. — Мало ли, что я подумал! Мне теперь за каждую мысль отчитываться?

— Пока рейс этот не закончится — да. Что мы должны сделать? — Пилот посмотрел на Брика.

— Дайте мне координаты Москвы. Максимально точные, потому что когда выйдем из прыжка, я вряд ли осилю длительное маневрирование.

— Но самолет посадить сможешь? — скептически уточнил второй.

— Мне нужно в Москву, и немедленно, — объяснил Брик. — А вы все — либо со мной, либо падаете.

Я встал, держась за стену, переживая очередной приступ боли.

«Да он полностью слетел с катушек, — заметил Разрушитель. — Задумал телепортировать самолет».

Глава 97

Жанна

— Ну и где оно? — спросила Эля, сбросив туфли в прихожей.

Она переоделась и чувствовала себя бодрее. Поспала, наверное. Я вот даже моргать боялась. На часах едва половина восьмого, а мне казалось, что не меньше двенадцати.

— Ты как будто клопов травить пришла, — проворчала я, запирая дверь.

— А как будто нет, — отозвалась она. — Или у тебя какое-то иное видение ситуации?

«Видение ситуации», офигеть не встать! Я чудом умудрилась сдержать рвущийся наружу саркастический вопрос: «Тебя что, Брик покусал?» Вместо этого нахмурилась:

— Это мой сын, вообще-то. — И показала на закрытую дверь детской комнаты: — Там он.

Возле двери пыл Элеоноры поутих, и я воспользовалась этим, чтобы утащить ее в кухню.

— Чай? Кофе?

— Водки, грамм сто пятьдесят для разогрева. И будем составлять зловещий план по экзорсизму.

— Тонику плеснуть, или с огурцом?

— Плесни, чего овощи переводить.

Я поставила перед Элей чашку с чайным пакетиком, подвинула сахарницу, достала из шкафа печенье.

— Стерва ты, Барби, — вздохнула Эля. — Ну давай хоть кофе, что ли. Чую, спать сегодня не будем.

Действительно, какое там «спать». Хотя с тех пор как мы пришли домой, Исследователь не выкинул ни единого фортеля. Он, собственно, вообще ничего не делал. Сразу прошел в свою комнату, уселся рядом с древним письменным столом и выгреб оттуда все, что там лежало. А именно — старые Димкины учебники, подшивки доисторических журналов и прочий хлам. Это поглотило его с головой, отвлекся он только однажды, чтобы поговорить с отцом по телефону.

— Димка-то чего? — спросила Эля, отхлебнув кофе. Поморщилась. Ну да, кофе паршивенький, растворимый.

— В Москву летят, — сказала я, гоняя по экрану телефона ленту новостей. — Сказал, отзвонится, как долетят. Как уж там — без понятия. Надеюсь, у Брика хватит мозгов…

— Куда? — спросила Эля. Она подавилась кофе и закашлялась.

— В Москву, — посмотрела я на нее с удивлением. — А чего ты так всполошилась? Ну да, не ближний свет, но, с другой стороны, и не Эдинбург какой-нибудь…

— Так! — Эля вырвала телефон у меня из рук. — Хватит меня игнорить, читая всякую хрень. К тебе лучшая подруга в гости приехала, а ты от смарта глаз не отрываешь. А я обидчивая — страх!

— Ладно, страх обидчивый, — засмеялась я. — Излагай, чего навыдумывала.

Но Эля словно в прострацию впала. Взгляд пустой, смотрит куда-то… Никуда. У меня руки затряслись — вспомнила, как она директрису «подвезти домой» согласилась. Неужели опять? Брик, подонок, не подумал ее защитить?

— Эль, — прошептала я, — ты чего?

Хлопнула дверь, и мы обе подскочили на месте. Я повернула голову, но не успела увидеть сына. Щелкнул выключатель, загорелся свет в ванной.

— Ф-ф-фу, — выдохнула Элеонора, обмахиваясь ладонью. — Нет, надо нервы как-то подлечить. Слушай, у тебя там вино вроде было — наливай, а то уйду.

Я тоже выдохнула с облегчением — слава богу, обошлось.

— Вот ты нервная стала. А мне-то всегда казалось, что тебя встревожить только из пулемета можно.

Тем не менее, я встала, открыла холодильник. Ноги тряслись — того гляди упаду. Да, выпить нам обеим не помешает…

Когда я закрыла дверцу и поставила бутылку на стол, обнаружила, что Эля с головой залезла в свой смартфон.

— Ну и кто кого игнорирует? Але, гостья дорогая!

Ноль вниманья, фунт презренья.

— Элька! — рявкнула я, и она опять едва не свалилась с табуретки.

— Ты чего орешь?!

— А ты чего как мешком ушибленная? Что у тебя там? Дома что-то? — Я попыталась заглянуть в экран, но Эля моментально все заблокировала и спрятала. Мне достался только пионерски честный и прямой взгляд:

— Дома все зашибись! Так, Дашка сопли зацепила в садике — а мой на говно изводится, как обычно. Его б воля — он бы «скорую» каждый час вызывал, чисто для профилактики.

Я смотрела на нее и понимала: врет. Не знаю, насчет чего именно, но то, что врет — однозначно. Поди их разбери, таких, как Элеонора. Может, у нее дома… Я вдруг представила залитые кровью комнаты, уж не знаю, почему. На стул буквально упала.

— Эль. Скажи правду: что случилось?

Эля молча встала, подошла к раковине. Сама взяла с сушилки кружки, вернулась, разлила вино, будто бы напряженно о чем-то размышляя.

— «Что случилось!» — с неожиданной злобой передразнила она. — А то, можно подумать, ничего не случилось. Да тут за последние дни столько всего наслучалось, что моей тонкой душевной организации кирдык приснился. У тебя в сортире, если что, сейчас неведомая хренотень плещется. А ты вопросы дебильные задаешь.

Она прятала взгляд. Она кусала губы. Я молча, не отрываясь, смотрела на ее лицо, а Эля старалась вести себя «как обычно». Мне же казалось, будто она на похоронах комедию ломает.

Дверь в ванную открылась, свет погас. В коридорчике, соединяющем кухню и прихожую, появился Костик.

— Я сходил в туалет, вымыл руки и тщательно вытер их при помощи полотенца, — сообщил он.

— Охренеть, умник, — «похвалила» его Элеонора. — Еще чуть-чуть — и кандидатскую защитишь.

Костик бросил на Элю равнодушный взгляд.

— Я могу доказать теорему Пифагора, — сказал он. — А ты можешь ее хотя бы сформулировать?

Элеонора возмущенно кашлянула, а я поняла, что от меня на полном серьезе ждут похвалы.

— Ты молодец, — улыбнулась я. — Если захочешь, то со всем справишься. Может, поспишь? Тебе бы не мешало отдохнуть.

Показалось ли, что его губы дрогнули в ответной улыбке?

— Спасибо, — сказал он. — Нет, спать я не буду.

Костик двинулся обратно в комнату, но я повысила голос:

— Ночью надо спать. Давай так: до десяти часов почитай, а потом я тебя укладываю. Завтра тоже будет время.

Несколько секунд он обдумывал предложение.

— Я лягу спать, когда позвонит папа.

Эля сорвалась с места.

— Слушай, ты! — заорала она. — Хренота космическая! Нет у тебя никакого «папы», понял меня? Свали в свою конуру и сиди там, пока я тебя по стенке не размазала!

— Эля!!! — Я тоже подскочила. — А ну, замолчи!

От моего крика она вздрогнула, поникла, села обратно на табуретку и обхватила руками кружку с вином.

— Не волнуйся, мама, — спокойно отозвался Костик. — Мои желания отчасти совпадают с ее требованиями, я действительно собираюсь пойти в комнату. Этот мозг слишком слабо развит для меня, и я пытаюсь максимально его адаптировать, для этого нужны новые знания. Ты обдумала мое предложение?

— Обдумала, — вздохнула я. — Согласна. Вроде папа как раз часов в десять-одиннадцать должен прилететь. Иди, читай.

Костик ушел, хлопнул дверью. Я перевела взгляд на Элеонору.

— Может, объяснишь, что на тебя нашло? — К страху примешалось раздражение. Так мне было легче.

Эля одним махом осушила кружку, перевела дыхание, покосилась на меня.

— Извини, — сказала она тихо. — Больше не повторится.

* * *

Наверное, Эля думала, что помогает мне пережить этот вечер. По факту, без нее было бы легче. Дима не звонил, Костик, кажется, добрался до учебников химии, а мы с Элеонорой сходили с ума в соседней комнате.

Она включила телевизор, перещелкнула несколько каналов и тут же выключила. Попыталась вытащить меня на балкон курить. Я сдалась, и мы вышли. Стояли на балконе, глядя на погружающийся в сумрак двор.

— А ты разве не курила? — спросила Элеонора.

— Ну… Давно.

— И что, не тянет совсем?

— Да нет. Ну, так, иногда, под настроение. Редко.

Из таких вот разговоров ни о чем состоял вечер. Напряжение чувствовалось такое, что, казалось, вот-вот что-то разобьется, от одного случайного прикосновения.

Мой телефон лежал в комнате на столе, я то и дело проверяла его — нет, ни звонка, ни сообщения. Однако когда Элеонора ушла в туалет, я обнаружила, что телефон пропал вместе с ней. Это уже было слишком.

Я решительно подошла к двери туалета и уже занесла кулак, чтобы грозно постучать, как вдруг изнутри послышалось что-то, подозрительно похожее на всхлип. Рука опустилась.

— Эля, ты чего? — шепотом произнесла я.

Несколько секунд было тихо. Потом дверь открылась. Эля стояла передо мной, открывала рот и не могла произнести ни слова.

— Ты зачем мой телефон схватила? — спросила я, не придумав ничего умнее.

— Самолет разбился.

Сначала мне показалось, что меня обливают расплавленным свинцом. Потом — очень медленно — начал доходить смысл слов. Я повторяла и повторяла их про себя. Два слова, которые никак не желали означать что-либо иное.

— Самолет. Разбился, — повторила я.

Элеонора прерывисто вдохнула:

— Я, пока ехала сюда, по радио услышала. Про московский рейс — что потеряли связь, что падает… Ты как сказала, что в Москву полетели, я… Все надеялась, что там вырулят как-то. Не хотела, чтоб ты волновалась. Прости.

Сквозь туман, окутавший меня, я сообразила, что Эля мне что-то пихает. Телефон. Свой. Какие-то буквы, расплывающиеся, пляшущие перед глазами.

— Может, он…

— Жанн, там список погибших.

Я и сама уже видела, усилием воли поймала упрямые строки. А в следующий миг телефон у меня отобрали.

— Брик Борис Вадимович, Шибаева Мария Вениаминовна, Семенов Дмитрий Владимирович, — произнес бесстрастный голос моего сына. — Досадно… Что ж, по крайней мере, я сузил круг поиска. Москва. Не задерживаюсь. Соболезную. Надеюсь, ребенок-вундеркинд немного скрасит вам горечь потери.

Телефон выпал из руки Костика. Он покачнулся, содрогнулся и замер. Потом — завизжал, схватившись за голову. За первым, безмолвным криком последовал второй.

— Папа! — кричал Костя. — Папа, папочка!

Упав на колени, он стукнул кулаком телефон, принесший весть, и тот отлетел куда-то в сторону. Я присела рядом, прижала к себе сына. Секунду спустя около нас опустилась Элеонора. Она прикрыла за собой дверь, и мы оказались в темноте. Я смотрела в сторону кухни. Телефон залетел под холодильник, экран все еще светился. Я видела краешек этого свечения, и мне оно почему-то казалось очень важным.

Когда экран погас, во тьму погрузился весь мир.

Глава 98

Дима

Просыпаться не хотелось. Хотелось завернуться в одеяло, нырнуть глубже в сон и оставаться там, пока тело не подготовится к принятию души. Все было как в далеком детстве, когда я часто болел, с неизменными температурами и кашлем до одышки. Под утро мне снились яркие, волшебные сны. Но как только я разлеплял веки, мне будто приходилось забираться в старый, грязный, тесный скафандр. Сначала я ощущал, что нос не дышит, потом — что глаза уже устали, хотя я только проснулся, и голова раскалывается. «Все еще болею», — с грустью думал я, ведь, ложась спать, надеялся, что проснусь здоровым. А потом я вспоминал, что после выздоровления меня ждет школа, и не хотел выздоравливать. Хотел вернуться в ускользающий сон и оставаться там как можно дольше.

Одеяла не было. Не было и подушки. Я лежал в одежде на чем-то жестком и дрожал от холода. Во сне было определенно лучше: никаких ощущений. Ни холода, ни боли в груди и всем теле. Боль изматывающая, убивающая. И жажда, испепеляющая жажда довершала букет.

— Наконец-то, — буркнул кто-то невидимый, и в губы мне ткнулось горлышко пластиковой бутылки. — Месье знает толк в эскапизме.

Я лежал на левом боку, и левая рука, на которую положил голову, онемела. Бутылку перехватил правой и стиснул, выдавливая в рот воду. Холодная, как и воздух вокруг. Заныли зубы, кожа покрылась мурашками, но я не выпускал бутылку, пока последние капли не упали в горло. Теперь я смог открыть глаза.

Лицо, нависшее надо мной, было незнакомым. Суровое лицо немолодого человека, со спокойно-злыми глазами, с массивной челюстью и умиротворяющими морщинками. Мне приходилось сталкиваться с такими людьми. На то, чтобы из машины смерти превратиться в добродушного дедушку, заботливого отца, любящего мужа у них уходили считанные мгновения. Чем они и вызывали уважение и безотчетное доверие даже у самой отмороженной шпаны.

— Николай Васильевич, — представился он. — Не то чтобы мы торопились, но все же — как насчет встать?

Он протянул руку. Выронив бутылку, я вцепился в широкую ладонь с сильными пальцами и будто взлетел. Благо, недалеко: мне лишь помогли сесть на больничной каталке. Голова закружилась, я опустил взгляд и на бетонном полу увидел смятую простыню.

— Вы уж простите, — сказал Николай Васильевич, — что отобрал у вашего трупа последнее. Но вы так пригрелись в объятиях Харона, что я заскучал и попробовал привести вас в чувства холодом.

Харон! Слово потянуло за собой цепочку воспоминаний. Я вскинул голову, уставился в темные, непонятного цвета глаза Николая Васильевича. Тот улыбнулся уголком рта, как бы говоря: «Сам-то я бы в жизни не улыбался, это только ради вас».

— Знаете, Дмитрий Владимирович, я склонен разделять человечество на две неравные части. Одни, замерзнув во сне, до утра кутаются и обнимают себя. Другие встают и идут закрывать форточку. Первые — это обыватели, потребители, считающие, что мир им обязан уже по факту рождения. Вторые… Это те, с кем мне нравится иметь дело. К какой категории отнесете себя?

Николай Васильевич ждал ответа. Я осмотрелся. Мы сидели — я на каталке, он на стуле — в мрачном сером коридоре у закрытых дверей. Свет давала болтающаяся под потолком на проводе лампа накаливания. Почему-то именно от нее протянулась ниточка памяти к другой такой же, висящей в «комнате пыток» в аэропорту Красноярска. Я понял, кто передо мной.

— Так… — Я откашлялся и чуть не потерял сознание от боли в груди. Медленно вдохнул, наполняя легкие битым стеклом пополам с гвоздями. — Так мы… не разбились?

— Не знаю, как это классифицировать, — развел руками Разрушитель. — Брик телепортировал самолет успешно, после чего потерял сознание. Пилотам пришлось экстренно садиться. Самолет триумфально проехался по Ленинскому проспекту и протаранил здание МВД, не вписавшись в поворот. Иди речь об автомобиле, я бы однозначно сказал, что разбились. Когда же говорят о самолетах, под «разбились» обычно понимают немного иную картину.

Я, стиснув зубы, вдыхал и выдыхал, с каждым разом все глубже, разрабатывая легкие. С каждым вдохом в голове откладывался новый вопрос, и я долго не мог решить, какой из них важнее.

— Где…

— В морге, — пояснил Николай Васильевич. И, должно быть, прочитав что-то на моем лице, спохватился:

— Или вы хотели поинтересоваться Марией? Она наверху, в ПИТ, у нее разрыв легкого, но жизни в настоящий момент ничего не угрожает.

Вдох, выдох, вдох…

— Я хотел спросить, где эта гребаная форточка?

Николай Васильевич улыбнулся по-настоящему, показав желтые от никотина зубы.

— С вами приятно иметь дело, Дмитрий Владимирович. Так и думал, что вы еще пригодитесь — потому и жду вашего пробуждения. Мое альтер-эго очень хорошо о вас отзывается, но я — старой закалки. Верю, что пока не увидишь, как человек просыпается после авиакатастрофы, ничего о нем не узнаешь. А форточки, увы, нет, это была фигура речи. Мы, повторюсь, в морге, тут всегда холодно.

— Альтер-эго, — усмехнулся я. — Дурдом. Как… нет, правда, как это у вас произошло? Как вы так спокойно ко всему этому относитесь? Внутри вас чужое сознание…

— Не такое уж и чужое. — Николай Васильевич встал, оправил темно-коричневый пиджак. — Мы неплохо сроднились. Как произошло? Мне было шесть лет, я играл в песочнице во дворе, как вдруг в голове зазвучал мальчишечий голос. Он назвал меня по имени и предложил дружить.

Я в этот момент пытался слезть с каталки и вроде был твердо уверен в своих ногах, но, услышав последние слова, чуть не упал. Схватился за каталку и еще раз пристально посмотрел на Николая Васильевича. Если ему не хорошо за пятьдесят, то в авиакатастрофе у меня серьезно пострадал мозг.

— Что-то тут не так, — заметил я. — Разрушитель появился на Земле только семнадцать лет назад.

— Да? — Озадаченным Николай Васильевич не выглядел. — Ну, значит, с катушек я слетел гораздо раньше.

Глава 99

Дима

Наверху, в больнице все дышало усталостью. Врачи и медсестры ходили, держась за стенку. Ни одного свободного стула, даже на подоконниках сидели люди. И еще — толпы полицейских, которые как-то подозрительно раболепно вытягивались при виде моего спутника и норовили исчезнуть.

— Самолет долго катился по Ленинскому проспекту — это одна из центральных московских улиц, — говорил Николай Васильевич, не обращая на них внимания. — Повезло, что проспект как раз перекрыли ради президентского кортежа. Президент не пострадал, вы с ним разминулись минут на десять, но такое удивительное совпадение без внимания не осталось. Поэтому столько полиции и не только. — Поймав мой взгляд, он наклонил голову: — Ах, я же не представился: подполковник ФСБ Смирнов. Но наедине можете называть меня Николаем Васильевичем.

Проходя мимо окна, я бросил взгляд наружу. Темно. Ночь? Раннее утро? Я в Москве, а значит, часовые пояса… Господи, я — в Москве, на десять минут разминулся с президентом! Потребуется время, чтобы сжиться со всем этим.

— Ну и то, что самолет врезался в полицейское управление, тоже повлияло, — продолжал Николай Васильевич. — Пострадавших полно, погибших четверо, но официально — семеро. Вы мертвы, Дмитрий Владимирович. Не благодарите, ведь это в какой-то мере моя работа.

Мы остановились у поста медсестер. Николай Васильевич свистнул, привлекая внимание суетящейся девушки:

— В какой палате лежит Анастасия Липнягова?

Медсестра метнула на него яростный взгляд:

— Вы что, не видите, что творится? Подождите…

— Девочка, — перебил Николай Васильевич, — посмотри на меня внимательно. Мне пятьдесят восемь лет, и у меня в голове опухоль, размерами превосходящая твой мозг. Сколько ты хочешь заставлять меня ждать? Я в любую секунду могу упасть и задергаться, тем самым прибавив тебе работы. Так что если хочешь, чтобы старый больной пес сдох подальше отсюда, будь добра, назови номер палаты.

Медсестра недовольно зашелестела бумагами. Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, боль в груди сделалась терпимой. Да и головная потихоньку отпускала. Мысли забе́гали быстрее. Маша. Брик.

— Идемте. — Николай Васильевич взял меня за локоть и повел по коридору.

— Стоп, — вырвался я. — Давайте немного отмотаем назад. Там, в подвале, я еще не совсем пришел в себя. Вы сказали, что Маша жива…

— Ради этого не обязательно останавливаться. — Николай Васильевич двинулся дальше, и мне пришлось бежать за ним. — Мы идем в палату к Липняговой Анастасии, это стюардесса разбитого самолета. У нее сломано ребро, и осколок пропорол легкое. В настоящий момент состояние стабильно.

— Очень жаль девушку, — сказал я, заскакивая вслед за Разрушителем в лифт. — Но с какого боку…

Лишь только двери закрылись, оставив нас наедине, Николай Васильевич перебил меня:

— Дмитрий Владимирович, примите как должное: вы мертвы. Поэтому очнулись в морге, а вовсе не из-за моего чувства юмора. Брик Борис — там же, Шибаева Мария — там же. Осталась только Липнягова Анастасия.

Прозвучал сигнал, и двери раскрылись. Николай Васильевич вышел и тут же развернулся, точно зная, что я не двинулся с места.

— Вынуждаете с вами нянчиться, — вздохнул он. — Давайте, еще несколько шагов, и вам многое станет понятным. Анастасия — женщина, двадцать девять лет, невысокая, волосы темно-русые, семьи нет, родственников нет.

Что-то смутно начало до меня доходить, и я вышел в коридор. Здесь людей было меньше, а врачи и медсестры бегали бодрее. Мы повернули за угол, и Николай Васильевич толкнул первую же дверь.

Погруженная в полумрак палата, шесть коек, три напротив трех. Капельницы, попискивающие приборы.

Николай Васильевич подошел к койке у окна, склонился над ней и, выпрямившись, поманил меня рукой. Я приблизился, стараясь ступать осторожно — чувствовал себя грязным в этом царстве стерильности.

В койке лежала Маша. Я узнал ее, несмотря на кислородную маску, закрывающую половину лица, несмотря на мертвенную бледность и круги под глазами.

Хотелось плакать. Я вспомнил, как она кричала на нас с Бриком, как бросилась в погоню на своем «Крузере», как превратилась в «Анечку», сумасшедшую жену Харона, как утешала на крыше чужую девчонку. И все ради того, чтобы оказаться в больнице, в чужом городе, с разорванным легким…

— Она выкарабкается, — негромко сказал Николай Васильевич. — Деньги у вас есть, можете пожить тут неподалеку, пока она не придет в себя окончательно. Потом забирайте ее с дочерью и возвращайтесь домой.

— А как же…

— Не волнуйтесь насчет семьи, — перебил Николай Васильевич. — Я не из прихоти одной объявил вас погибшими. Когда это дойдет до вашего сына, Исследователь поймет, что дольше занимать его тело нецелесообразно. Очень скоро одно из моих тел навестит вашу семью, принесет официальное извещение, оценит ситуацию и поставит Константину надежный блок. Но это не самое веселье!

От сердца отлегло. Больше того, ощущение было такое, как будто мне развязали руки и выпустили из тюрьмы.

— Спросите меня, что самое веселое! — настаивал Николай Васильевич.

— Ну и? — спросил я.

— Борис Брик также мертв! А это значит, что если он попытается расплатиться за что-то со своего счета, мы тут же его зафиксируем!

Я, бросив последний взгляд на Машу, тихонько вышел из палаты. За мной, лопаясь от восторга, двинулся Николай Васильевич.

— Простите, что порчу вам праздник, — сказал я, когда мы оказались в коридоре, — но все, что очевидно из ваших слов, это то, что Принц сбежал, и где его искать, вы понятия не имеете. Для чего ему счет, если он может влезть в голову любому человеку, подчинить себе любое электронное устройство?

Николай Васильевич сник. А в голове у меня зазвучал укоризненный голос Разрушителя: «Дмитрий Владимирович, вы серьезно расстроили моего носителя. Проявите снисходительность, он ведь не так давно, как вы, варится во всем этом».

Извиниться перед Николаем Васильевичем я не успел — его карман издал пронзительную трель.

— Ну наконец-то! — воскликнул Николай Васильевич, стремительно вернувший самообладание. — Слушаю, — поднес он к уху простенький кнопочный телефон. — Да. Жди там, сейчас приду. Можешь пока взять мне пару кофе в автомате, не обижусь.

Бросив телефон в карман, он посмотрел на меня так же спокойно и бесстрастно, как раньше.

— Идемте, Дмитрий Владимирович. Подвезли горячие новости про Кая и Юлю. Надо торопиться, пока не остыли.

Глава 100

Дима

Я даже не пытался запомнить череду хитросплетений коридоров, приведшую нас к выходу. Николай Васильевич шагал уверенно, как будто знал тут каждый закуток.

— Сколько времени? — задал я давно интересовавший меня вопрос. Телефона в карманах не оказалось.

— Без четверти четыре, — отозвался Николай Васильевич. — Вы провалялись без сознания почти полсуток, пока я решал текущие проблемы. На самом деле, одной из проблем были вы, и я вас немного «выключил». Перестарался. Зато в морге вы не умерли, что, безусловно, мне в плюс. А теперь сделайте одолжение — стойте молча и излучайте загадочность. Умеете смотреть на людей, как на говно?

Вырулив к выходу, Николай Васильевич остановился и, расстегнув пиджак, упер руки в бока. Я мог только предположить, что поднявшемуся со стула невысокому грузному мужчине явно нерусской национальности демонстрируется кобура. А может, наоборот, ее отсутствие.

Мужчина оказался не один. Двое широкоплечих парней поднялись, защищая своего предводителя. Один, как Николай Васильевич, раздвинули полы пиджака, другой, помоложе, с бегающим взглядом, держал в руках по картонному стаканчику с кофе.

— Ну здравствуй, Сеня. Порадуешь чем, или только кофе притащил? — Николай Васильевич щелкнул пальцами, подзывая парня со стаканами. Тот покосился на начальство. Полный мужчина, поморщившись, махнул рукой.

— Не разоряю тебя? — Николай Васильевич принял стакан из рук «шестерки» и кивнул в мою сторону. — А то давай включим в счет, я ж понимаю, времена тяжелые.

Я забрал стакан, не глядя. Смотреть старался только на «Сеню», соблюдая рекомендации Николая Васильевича.

— Много говоришь сегодня, начальник, — покачал головой «Сеня». — Много и грубо, как вчера на свет родился. А это кто с тобой? — Он окинул меня холодным взглядом.

— Отец, сын и святой дух в одном флаконе, а мать Мария сверху привет передает. Дохера вопросов, Арсен, как будто вечно жить планируешь. Что по делу?

Охрана Арсена переглянулась. Видно, Николай Васильевич вел себя раньше как-то по-другому. Я тоже нервничал. Зачем ему понадобилось злить явного бандита? Пусть даже и в битком набитом полицией общественном месте. Это в кино любят показывать рассудительных гангстеров с кодексом чести, в реальности часто бывает иначе.

Арсен решил не заметить оскорблений.

— Этот твой… — Тут он выругался на непонятном языке. — Сегодня был на моей точке. Той, что я у Грека принял. А потом инкассацию кто-то… — Опять не по-русски, но суть дошла даже до меня, не говоря о Николае Васильевиче.

— Круто, это мы ему сразу как помощь следствию запишем, — усмехнулся он и, глотнув кофе, посерьезнел: — Девка с ним?

— Какая-то сучка мелкая терлась. — Арсен вынул из кармана телефон. Лопату, что едва помещалась на ладони. Потыкал пальцем, показал экран Николаю Васильевичу. Я увидел снятую сверху девицу, наряженную под японскую школьницу. Блузка, галстучек, юбка длиной «что есть, что нет». Николай Васильевич кивнул, и телефон вернулся в карман Арсена.

— Пацаны срисовали, что она рулеткой крутит. Там один уважаемый человек выиграть должен был…

— Уважаемый? — перебил Николай Васильевич. — Не тот ли пидор, которому ты девок малолетних для порнухи подтаскиваешь? Знаешь, что с такими уважаемыми на зоне делают?

Арсен занервничал, глаза начали бегать.

— Какие девки, начальник, ты о чем…

— Детей выгони, пусть покурят.

Взмахом руки Арсен отпустил охрану. Когда за ними закрылась дверь, Николай Васильевич быстрым движением переместился к Арсену и, схватив его за шею, тихо заговорил:

— Слушай меня сюда, Сеня, и кивай, как будто умный. Первое: ты наш разговор помнишь. Рулетку крутить — крути, а в говно всякое не лезь. Я про тебя всю подноготную знаю — а ты знаешь, что я ее знаю. Потому, первое: «уважаемого человека» ты мне в понедельник на стол положишь — и не дай Аллах, если мне не понравится ленточка, которой этот подарок перевяжешь. Второе: Кай и девка мне нужны завтра ночью. Кая можешь попинать, или пацанам дай поразвлечься, но если девку кто хоть чутка заденет, все твои «уважаемые» узнают, что ты — стукачок, и это для начала. Comprende?

Судя по выражению лица Арсена, ему было больше, чем comprende. Но уступать он не собирался:

— Не знаю, начальник. А вдруг они больше ко мне не зайдут? Возьмут, да исчезнут. Кай любит исчезать…

— Ну так разлюбит. Ты на что намекаешь? Подсластить, что ли? Не вопрос. Получу Кая и девку, це́лую и невредимую, получишь год спокойной и безбедной жизни.

Арсен пожал плечами:

— Без того на год договаривались…

— Я сказал: «безбедной», Сеня. От налогов тебя освобождаю.

Арсен расплылся в улыбке, продемонстрировав безупречно белые зубы.

— Да ты что? Ох, и золотая девка…

— Это не девка золотая, Сеня. Это я золотой. Беспокоюсь за тебя, ночей, видишь, не сплю. Чего ты весь потек-то, а? Так деньги любишь?

— Всем сердцем! — Арсен приложил руку к пухлой груди.

— Срань у тебя сердце, — тут же припечатал его Николай Васильевич. — Свалил бы давно на юга, дожил бы как человек — годы-то немалые. А то так и сдохнешь тут, в дерьме по ноздри.

Николай Васильевич убрал руку с шеи Арсена, и тот отступил.

— Дела меня держат, начальник. Сам понимать должен. Тоже ведь не мальчик, да и не бедствуешь — с меня одного уж сколько поднял…

Николай Васильевич переменился в лице, я заметил, как глаза его превратились на миг в два провала в ничто. Арсен схватился за сердце, на этот раз — без всякого лицедейства.

— Ты со мной не равняйся, шваль, — прорычал Николай Васильевич. — Я — мент, я людей защищаю. А ты — шкура, под которой ничего, кроме дерьма. Инструктаж запомнил? Тогда вали отсюда. Жду звонка.

Арсен, хватая ртом воздух, кивнул, попятился. У самых дверей отвернулся и глубоко вдохнул. Кажется, ему полегчало. Во всяком случае, вышел он твердо.

— Это Сеня, — с улыбкой сказал мне Николай Васильевич. — Местный бизнесмен в больших кавычках. Покатаемся?

— Куда? — удивился я.

— Ну, может, вам интересно Кремль посмотреть, Храм, или еще какие достопримечательности. Вы ведь впервые в Москве, а я — радушный абориген. У нас почти сутки свободного времени, при всем желании я не смогу вас занять чем-то конструктивным. Ну так чего бы вам хотелось?

Я допил остывший кофе, в задумчивости окинул себя взглядом.

— В душ. И переодеться. И поесть.

Николай Васильевич кивнул, застегивая пиджак:

— Отличная программа, не могу не одобрить.

Глава 101

Жанна

Костик уснул только под утро. До того сидел, забившись в угол дивана — ложиться у себя в комнате отказался наотрез — и смотрел в пустоту. Молча. Страшно.

Все было неправильно. Дети в таком возрасте не должны понимать смерть. Я, когда была маленькой, не понимала смерть — вот такой, какая она и есть. Когда умерла бабушка, я для начала поняла только то, что почему-то больше не поеду к ней в гости. Но Исследователь, развив мозг моего сына, исчез, оставив его один на один с разверзшейся бездной, с пустотой, которую не сможет заменить никто — даже я.

Элеонора осталась на ночь. Ходила за мной хвостом, не давая даже закрыть дверь туалета — до тех пор, пока я, повысив голос, не сказала, что не собираюсь там вешаться.

Когда Костик, наконец, заснул сидя, я осторожно уложила его, прикрыла одеялом и долго стояла, рассматривая в слабом свете ночника лицо. Зачем-то выискивала в нем черты лица Димы, как будто пыталась его воскресить. Потом ушла на кухню, села напротив Элеоноры.

— Это все может быть херня, — заявила она.

— Может.

Я закрыла глаза и прокляла все. Поселок, в котором нет ни одного круглосуточного магазина; город, который изгадил последний год нашей жизни; страну, в которой людям, потерявшим все, запрещается покупать единственное подходящее лекарство до восьми утра; вселенную, которая хрен когда подыграет, если тебе это нужно, зато охотно подкрадется и выбьет табуретку из-под ног, когда кажется, что хуже не бывает.

— Давай свои сигареты.

Элеонора подвинула мне пачку. Я закрыла дверь и открыла окно. Села на подоконник. Струйка дыма потянулась в теплую предрассветную мглу. Я провожала ее взглядом и думала, думала. Что, не разыщи меня тогда Дима, я, может, была бы уже мертва. Сдохла бы в какой-нибудь клоаке, не приходя в сознание, и не было бы у меня ни семьи, ни сына — ничего.

В оконном стекле отражалась ваза с цветами. Увядшими за три дня белыми розами.

Зачем?! — подумала я. Ты ведь никогда не дарил мне цветов «просто так». Зачем были эти цветы? Чтобы… чтобы осталась память?! Нет. Я вышвырнула окурок за окно, схватила вазу и бросила следом. Замерла, упершись руками в подоконник.

Звон разбитого стекла раздался будто взрыв. А потом — тишина. Чудовищная, не совместимая с жизнью, тишина. В Красноярске, открыв окно среди ночи, всегда что-нибудь слышишь — едет машина, кто-то идет и бормочет в телефон пьяные оправдания, парочки выясняют отношения. А здесь — все как будто вымерло.

— А ты чего молчишь? — спросила я, не оборачиваясь. — Ты ведь всегда говоришь. Скажи что-нибудь.

Элеонора пошевелилась, скрипнула табуретка, зашуршала клеенка на столе.

— Что?

— Что угодно.

— Тогда погоди с ума сходить. — Эля очень постаралась выговорить это твердо. — Может, там перепутали что-то — бывает ведь. Вазу швырнула — молодец. А теперь сядь и успокойся.

— Если перепутали, — медленно проговорила я, — то я буду радоваться. О, как я буду радоваться! Танцевать буду! Как в школе, на Осеннем балу! — Последнюю фразу я выкрикнула.

— Тише ты! Костика разбудишь.

Элька вскочила, плотнее закрыла дверь. Села рядом со мной на подоконник и закурила.

— Знаешь, а я ведь с вас с Димкой целый год офигевала. Сама, вроде, замужем, и мужа люблю — ну, как умею. Только он всю жизнь — отдельно, я — отдельно, и дочь, как подросла — сама по себе. Мне, если что в голову стукнет — беру и делаю, на фиг ничьи советы не нужны. А когда вы вдвоем сюда приехали, я разглядела, что у вас как, и с нами сравнила — поначалу даже не по себе стало.

Это была вовсе не та шумовая завеса, о которой я просила: «скажи что-нибудь». Но я слушала. Не только мне сейчас было плохо.

— У вас — все вместе, на двоих, всегда! Димка скажет — ты прислушаешься. Ты возразишь — он задумается. Вы ведь даже не ссорились толком ни разу! Мы с моим, если дольше минуты разговариваем — значит, орем. А вы — не знаю… У вас и правда любовь. Как в книжках, как в фильмах. Как будто слетелись с разных планет, нашли друг друга и до сих пор поверить не можете, что нашли. И я всегда смотрела и думала: что ж я за уродство-то такое, если у меня даже близко не так? И почему меня это устраивает?

Эля вздохнула.

— Я не ревновала, нет. Просто смотрела на вас и думала: «Вот они живут так, как я никогда не сумею». И когда Димка над Маней чахнуть надумал, когда Юля эта чокнутая нарисовалась — я взбесилась просто. Не потому, что на Маню злилась — а потому что Димка тебе ничего не рассказал. Книжку эту свою дурацкую, где душа наизнанку — и как его в школе прессовали, и как со мной целовался, и как по Мане страдал — показывал, а тут молчок. Мне за себя так обидно в жизни не было, как за вас, понимаешь? И когда Димка попросил, чтоб я с Маней подружилась, я сказала, что только за тысячу в месяц. Хотела сказать — за пять, но не стала. Потому что, если бы он согласился — это был бы уже вообще крах, какие там у учителей зарплаты. А он бы согласился. Потому что хотел, чтобы все, кто вокруг него, не были одинокими.

Я поняла, что темное дерево за окном плывет перед глазами. Голова у меня не кружилась с тех пор, как в детстве перекаталась на карусели. Или это не голова? Или я просто пла́чу?

— Зачем ты мне сейчас все это…

— Просто. Чтобы ты знала. — Элька положила руку мне на плечо. — Реви, не стесняйся. Чем громче, тем лучше.

И я заревела. Изо всех сил, и так громко, как никогда в жизни. А Элька соскочила с подоконника, обняла меня и продолжала, будто внутренний голос, рассказывать, как мы с Димой были счастливы, и как она восхищалась нами.

В старых книгах, если кто-то болел, к нему приходил врач и «отворял кровь». Мне всегда это казалось каким-то средневековым безумием — больному человеку разрезать вену, когда он и так ослаблен! Но сейчас Элеонора делала со мной что-то подобное. «Кровь» хлестала из меня — черная, страшная, — и я знала, уже точно знала, что рано или поздно у меня получится выработать новую. Алую и живую.

С первыми лучами рассвета как будто подвели черту. Я сидела молча, обессилевшая, прислонившись спиной к плите. Эля снова устроилась на подоконнике, курила, смотрела вниз, наверное, на осколки разбитой вазы. Молчала. Голос у нее начал уже сипнуть.

— Спасибо, — шепнула я.

Эля дернула плечами.

— Дашку привезу, у тебя пока поживем. И Костику веселее.

— Не надо, спасибо.

— Можно подумать, я у тебя разрешения спросила.

Я шмыгнула носом.

— Кофе будешь?

— Твоим кофе только крыс травить… Сахара три ложки.

Когда я взяла чашки с сушилки, обнаружила, что руки дрожат. Замерла, глядя, как трясутся чашки, соприкасаясь краями, издавая мелкое дребезжание. Не знаю, сколько так стояла. Показалось, не меньше суток.

Стук в дверь прогремел, как гром, расколовший вселенную на две неравные части. До и после. До — закончилось, а жизнь продолжалась. Кто-то чего-то хотел. Кто-то стучал в мою дверь ранним утром.

Чашки упали и разбились. Секунду я смотрела на осколки, потом пошла открывать. Эля рванулась следом:

— Подожди, не…

— Те, кого надо бояться, в двери не стучат.

Я включила свет в прихожей, откинула задвижку, не взглянув в глазок. Толкнула дверь и отступила. Где-то далеко проскользнула мысль: «На кого я сейчас похожа? После бессонной ночи и стольких рыданий». Возможно, она даже переросла бы во что-то большее — что заставило бы меня умыться и причесаться, чтобы хоть сына не пугать. Но мысль выдуло из головы моментально.

— Полиция. — Человек в форме, широкоплечий до необъятности, шагнул в прихожую, держа перед собой наполненный продуктами пакет. Когда он, не разуваясь, продвинулся в кухню, чуть не размазав по стене Элеонору, оказалось, что в другой руке тащит второй пакет, такой же. — Закройте дверь, гражданка Семенова. Время неспокойное.

Я закрыла. Трудно было не подчиниться этому басу, от которого дрожали стены и пол. Задвижка лязгнула, а из кухни послышался звук открываемого холодильника.

— Слышь, полиция! — В голосе Элеоноры слышалось больше недоумения, чем бравады, которую она пыталась изобразить. — Ты чего…

— Продукты.

Я вбежала в кухню. Поставив один пакет на пол, из другого полицейский принялся перекладывать в холодильник банки с консервами, хлеб, пакеты макарон, фрукты, овощи, крупу, окорочка. Как будто ограбил магазин, второпях хватая все, что попадет под руку.

— Охренеть. — Эля, стоявшая рядом со мной, взяла себя в руки. — А пожарники теперь чем занимаются, маникюр делают? Что мы проспали?

— Вы не спали, согласно моим данным. — Место в холодильнике закончилось, и полицейский опустился на корточки, открыв морозилку. С тем же невозмутимым выражением лица принялся запихивать туда морковь, картошку и колбасу. — Этих продуктов вам хватит на несколько дней, согласно моим данным. Согласно моим данным, их употребление в течение нескольких дней не нанесет вам ущерба. Извините за фразу «согласно моим данным», носитель слышал ее в каком-то фильме, и она ему очень понравилась. — Полицейский захлопнул дверцу, встал и, подумав, добавил: — Согласно моим данным.

Слово «носитель» я узнала. Замерла, не зная, что и думать. А полицейский скользнул по мне пустым взглядом и вдруг спохватился. Сунул руку в карман, достал пистолет. В его огромной лапе он казался игрушкой.

— Это вам. — Он впихнул мне в ладонь неожиданно увесистый пистолет. — «Рюгер». Калибр девять миллиметров, семь патронов. Здесь предохранитель. — Он показал рычажок с левой стороны. — Нет времени на инструктаж и пристрелку. Согласно моим данным, необходимую информацию можно обнаружить в интернете. Дверь не открывать никому, кроме меня, или тому, кто назовет пароль: «Ты можешь идти один». Окна — единственное уязвимое место, следите за ними, если увидите кого-то — сразу стреляйте. А это — вам, гражданка Королёва. Согласно моим данным, вам должно понравиться. — Откуда-то из-за пазухи он вытащил нечто, напоминающее гаубицу. — «Дизерт игл», калибр пятьдесят, или двенадцать и семь, по отечественным стандартам. Также семь патронов. Держать двумя руками, желательно использовать с шумогасящими наушниками, очень сильная отдача, очень большой разлет мозгов.

— Ни хера себе! — воскликнула Эля — пистолет ощутимо оттянул ей руку.

— Согласно моим данным! — улыбнулся полицейский. Улыбка у него была жуткой. — Вы не покинете квартиру до особого распоряжения. Гражданка Семенова под вашей защитой, как и ее сын. Покажите мне его. Согласно моим данным, здесь должен быть ребенок…

Он опять сунул руку за пазуху.

— Стоп! — Я положила пистолет на край стола. — Вы что, собираетесь дать ему оружие? Вы с ума сошли? Кто… От кого мы должны защищаться?

Полицейский вытащил из-под мундира плюшевого пингвина.

— Игрушка должна расположить ребенка, согласно моим данным. Защищаться нужно от всех, кто попытается проникнуть в квартиру. Убивайте их, не задумываясь. Не волнуйтесь об ответственности. Пока все не закончится, власть в поселке в руках Разрушителей, вы надежно защищены. Но, тем не менее, оставайтесь настороже. А теперь, прошу, позвольте мне поставить вам блок. То, что делал Принц, уже не работает. Согласно моим данным, он перестал играть на стороне людей и подлежит уничтожению.

— Принц? — Эля непроизвольно подняла пистолет. — Так он что, выжил?

— Согласно моим данным, вам нельзя обладать моими данными, пока не поставлена блокировка. Прошу, это несложно. Надо просто мысленно разрешить мне войти в ваше сознание и защитить его.

Я не думала, что можно испытать такой подъем после всего пережитого. От этого здоровенного и явно не самого умного человека веяло, несмотря ни на что, самой настоящей надеждой.

— Мама, — раздался тихий голос из коридора. — Разреши ему. Он правда хороший.

Полицейский развернулся на каблуках, присел и протянул пингвина Костику. Тот подошел и с серьезным видом взял игрушку. Так же серьезно ответил на дурацкую улыбку полицейского.

— Меня зовут дядя Артур, — пробасил тот. — Я — друг.

— Костя.

— Друзья. — Полицейский протянул руку. Я содрогнулась, когда в его лапе исчезла крохотная ручонка сына. Вскрикнула, когда Костик покачнулся.

— Все нормально, — поднялся «дядя Артур». — Я поставил ему блокировку. Теперь ваша очередь.

Я кивнула, убедившись, что Костик твердо стоит на ногах. В голове ветер прошелестел: «Вход воспрещен». И сразу вслед за этим я почувствовала себя защищенной. Вокруг словно выросли каменные стены. И полицейский уже не казался страшным. Он казался надежным.

— Теперь вам можно доверить мои данные, — сообщил он, глядя поочередно на меня, Элеонору и Костю. — Дмитрий, Мария и Принц пережили крушение. Дезинформация была запущена с целью освобождения Константина и введения в заблуждение автономного Исследователя. Дмитрий выйдет на связь с вами в ближайшее время. Ваши свекровь и свекор, — тут он посмотрел на меня, — под надежной охраной. Сюда их не привели, потому что, согласно моим данным, вы плохо совместимы психологически, а внутренние конфликты — одна из наиболее частых причин провала блестящих планов. Вот связь.

Он бросил на стол рядом с «Рюгером» дешевый телефончик.

— Там один номер. Мой. В случае чего — набирайте немедленно. Отдайте мне ключи, я запру дверь, запритесь изнутри. Помните инструктаж.

Ключи отдавала Элеонора. Я уже не могла шевелиться. Упала на стул и прижимала к себе Костика.

— Слышь, «согласно моим данным», — позвала Эля, когда полицейский повернулся к выходу, — а мои-то как?

Он повернулся, изобразил улыбку, как у Терминатора:

— Положитесь на меня, гражданка Королёва.

Грохнула дверь, закрылся на четыре оборота замок. Эля щелкнула задвижкой. Вернулась в кухню, держа в правой руке блестящее чудовище под названием «Дизерт игл».

— У меня очень много что сказать накопилось, но все с матами, — объявила она, глядя мне в глаза.

Я улыбнулась. Зажала Костику уши ладонями и кивнула:

— Давай!

Глава 102

Дима

В «Ауди» Николая Васильевича пахло кофейным ароматизатором и свежим пластиком. Эта смесь казалась на удивление уютной, и я прикрыл глаза, вверив себя мягким покачиваниям салона. Иногда я поглядывал в окно, видел, как поднимается солнце, ощупывая грязноватыми лучами серые дороги, здания, людей…

Чужой город просыпался, улицы наводнялись автомобилями, по тротуарам стремились крепнущие потоки пешеходов. Некоторые, должно быть, обсуждают вчерашнее крушение, другие даже не слышали о нем. А главное, что жизнь продолжается, жизнь кипит. Чужая жизнь.

Мы с Жанной столько говорили о том, чтобы уехать подальше от Назарово, куда-то, где будет лучше. И вот я — дальше не придумаешь. А на душе — все та же глыба льда. Куда бы мы ни уехали, вокруг будут все те же люди, дома, дороги и машины. Куда бы мы ни уехали, я останусь собой.

— Я могу попросить об одолжении?

Николай Васильевич метнул на меня вопросительный взгляд.

— Вы ведь тоже умеете манипулировать сознаниями. Я хочу избавиться от… этого.

Слов я не нашел. От чего избавиться? От тревоги за Юлю? От жалости к Маше? От веры в Брика? Наверное, от всего разом, но не так прямо. Должно быть какое-то слово, описывающее все мои терзания, но я не мог его подобрать.

— Самоотречение, — поморщился Николай Васильевич и открыл форточку. — Или, чуть благороднее: «самоотверженность».

Он прикурил сигарету, протянул пачку мне. Я покачал головой, и Николай Васильевич внезапно разозлился. Ударил по тормозам, машина резко встала, загудели сзади. Я не успел вскрикнуть от боли — ремень безопасности сдавил грудную клетку — как мне в лоб уперся холодный ствол.

— Думайте, кого, о чем и когда просите, Дмитрий Владимирович, — прошипел Разрушитель. — Единственная причина, по которой я вожусь с вами, — ваша самоотверженность. Посмотрите на себя со стороны. Средний умишко, физическое развитие оставляет желать лучшего даже по сравнению с моим, общественный статус, связи, деньги — все по нулям. У вас есть только одна монета, которой вы можете платить мирозданию за право существовать. И вы хотите избавиться от нее, потому что слишком тяжело таскать кошелек? Отвечая на вопрос: нет, я не могу манипулировать сознаниями так, как это делал ваш друг. Но подрезать кошелек — это запросто. Приоткройте дверь и отклонитесь, я не хочу испачкать салон дерьмом, которое плещется в вашей голове.

Я постарался успокоить дыхание, попытался уверить себя, что он не спустит курок. Но сам же понимал: спустит. Николай Васильевич не шутил.

— Зачем я вам?

Пистолет исчез. Николай Васильевич бросил взгляд в зеркало и рванул с места.

— С этого надо было начинать. Почву лучше щупать, тыкая палкой перед собой, а не прыгая жопой в трясину. Юля — то единственное, что меня интересует. Если она захочет, то сможет отдать Исследователям то, что им нужно. Но чтобы захотеть, ей нужен кто-то, кому она может доверять. Человек, ради нее пересекший полстраны, переживший авиакатастрофу, поставивший на кон свою семью, свою любовь и свою жизнь. Вот зачем вы нужны, Дмитрий Владимирович. Вот ради чего вы родились и дожили до этого дня. Если вы все еще не поняли очевидного, вы — Разрушитель, способный уничтожить себя и весь мир ради глупой веры, мимолетной грезы, нелепой фантазии. И ваша жена с вами только поэтому. Если есть какие-то сомнения… — Он резко вывернул руль, и мы влетели в лабиринт дворов, — поговорите с ней. Она теперь в безопасности.

«Ауди» замерла у подъезда пятиэтажного кирпичного дома. Металлическая дверь с кодовым замком покрыта зеленой краской, частично ободранной. Неужели в таких местах живут подполковники ФСБ?

— У подполковников ФСБ есть берлоги на все случаи жизни, — ответил моим мыслям Николай Васильевич. — В том числе, чтобы привести в гости биомусор вроде вас. Прошу. — Набрав номер, он протянул трубку мне.

Первый гудок не успел отзвучать, как через тысячи километров до меня долетел голос Жанны:

— Дима? — быстро спросила она. — Это ведь ты?

Только теперь я понял, что все время, пока я лежал без сознания, пил кофе и спорил с Николаем Васильевичем, она считала меня мертвым. Она пережила эту ночь, как — не знаю. Я бы, наверное, не сумел. А она сумела — для того, чтобы утром узнать, что я жив.

— Я. Все в порядке.

Звук, который раздался в трубке после этого, я не сумел расшифровать. То ли всхлип, то смех.

— Жанна, — окликнул я, — как ты?

— Хо… рошо, — выдавила она. — Теперь — хорошо.

— Так было надо. Пойми. — Я отдал бы сейчас полжизни за то, чтобы оказаться рядом с Жанной. Прижать к себе, успокоить. А вместо этого выдавливал в трубку чужие, казенные слова.

— Да, — помедлив, сказала Жанна. — Да, я понимаю. Ты не ранен?

— Нет. Маша в больнице, легкое пробито. Но она должна поправиться.

— А ты будешь ее дожидаться, так?

Я помолчал.

— Прости. Кроме меня, у нее здесь никого нет.

— Не извиняйся. Я бы поступила так же.

Снова тишина. Постепенно я успокаивался. Сознавал, что пути назад нет. Мы с Жанной вскарабкались на какую-то странную, продуваемую всеми ветрами ступеньку, и вся лестница осыпалась за нами. Зато мы взобрались на эту ступеньку вместе.

— На этот номер можно звонить?

— Лучше не надо. — Я покосился на Николая Васильевича. — Я перезвоню сам, чуть позже, с другого. Как…

Меня перебил крик:

— Элька! Я тебе башку оторву!

Послышалась какая-то возня, вопли — я узнал голос Костика.

— Нет, ты представляешь? — вернулась возмущенная Жанна. — Эта бестолочь дала Костику пистолет. «Поиграть»!

— Димка, не ссы! — заорала на заднем плане Элеонора. — Он без патронов! И вообще, с тебя бутылка. Помереть и то нормально не можешь, все у тебя не как у людей.

Судя по голосу, Эля была рада едва ли не до истерики. И я наконец-то смог улыбнуться.

— Сделай все, что нужно, и возвращайся, — сказала Жанна. — Только звони обязательно, я жду. И тут еще Костик хочет поговорить. Передаю.

Голоса сына я ждал с замиранием сердца.

— Здравствуй, папа, — сказал он непривычно взрослым тоном, но все же — своим. — Я думал, ты погиб.

— Так было нужно.

— Я понимаю. Я теперь много чего понимаю. Он меня научил.

Мысленно я проклял Исследователя, и только потом задумался. Может, так он, согласно своей идиотской логике, попытался компенсировать ущерб? Сделав из ребенка маленького взрослого. Как теперь вести себя с сыном? Я не знал, он — тоже. И мы молчали.

— Расскажи ту сказку дальше, — попросил Костик с неуверенностью в голосе, будто сомневался, что просьба уместна, что ему нужна эта сказка.

— Слушай. Рыцарь с Принцем отправились в дальнее путешествие на поиски Принцессы. Но в дороге Принц сошел с ума. Напал на Рыцаря и убил бы его, если бы не Дракон, пришедший на помощь. Дракон прогнал Принца и помог Рыцарю вновь поднять меч. Вместе они отправились спасать Принцессу. — Я посмотрел на Николая Васильевича, задумчиво посасывающего сигарету, и добавил: — А еще Дракон обманул Злодея, и тот отпустил жену и сына Рыцаря. И побежал искать Принцессу сам, потому что думал, что Рыцарь погиб.

— Но Рыцарь выжил, — заговорил Костя. Он не спрашивал. Он, как полноправный сказочник, продолжал и заканчивал историю. — Потому что знал, что, кроме него, Принцессе рассчитывать не на кого — даже Королева-Мать больше не могла ничего сделать. Она лежала в постели, сраженная тяжкой болезнью… Папа! — Снова заговорил как ребенок. — А что все это время делала Принцесса?

Я улыбнулся, почему-то не сомневаясь, что сын почувствует невеселую улыбку.

— Плохие вещи. Принцесса делала плохие вещи, за которые потом ей будет стыдно. Но она была маленькая и глупая, и думала, что Принцессам позволено больше, чем другим. Странная у нас получается сказочка, да?

— Точно. Совсем не детская. Спаси Принцессу, пап. Я хочу с ней подружиться.

Закончив разговор, я вернул телефон Николаю Васильевичу. Тот молча смотрел мне в глаза. Я вытащил сигарету у него из пачки.

— Мне нужен телефон, — сказал после первой затяжки.

Николай Васильевич кивнул:

— Это очевидно. Особые пожелания будут?

И тут меня прорвало. Что ж, если на свою жалкую «монету» я не могу купить даже собственного счастья и покоя, посмотрим, на что она может сгодиться:

— «iPhone» последней модели. Денег на счет — тысяч пятьдесят для начала. Костюм — как у вас, но черный. И мои любимые сигареты, а не это дерьмо. — Я щелчком выбросил едва раскуренную сигарету в окно.

Николай Васильевич улыбнулся:

— Ну вот, уже похоже на серьезный разговор. Все-таки там, в морге, я насчет вас не ошибся. Главное, не пытайтесь больше стать «обычным человеком». Не развеивайте в моей памяти образ мальчишки, направившего «УАЗ» под встречный грузовик. Идемте, покажу ваше временное пристанище.

Глава 103

Дима

Квартира, в которую привел меня Николай Васильевич, напоминала гостинку, где мы вызывали дух «Анечки». В кухне — скрипучий шатающийся стол и пара табуреток. В комнате — матрас на полу. Единственным намеком на уют были тяжелые шторы. Правда, они тут висели не для уюта: Николай Васильевич сразу их задвинул, матерясь под нос про какую-то «дуру, которая человеческого языка не понимает».

— К окну не подходить, — предупредил он. — За ним все равно ничего интересного.

Я кивнул. Конечно, трудно представить, чтобы кто-то задумал стрелять в меня из снайперской винтовки, но… Сутки назад я и вообразить не мог, что окажусь в Москве, да еще таким необычным способом.

В углу комнаты на полу обнаружились три книги: Библия, «Искусство войны» Сунь Цзы и Коран.

— Развлекайтесь, — указав на книги, посоветовал Николай Васильевич перед уходом. — Я вернусь к вечеру.

Захлопнулась дверь, дважды провернулся ключ в замочной скважине. Так начался мой первый день в столице — взаперти.

Я заглянул в холодильник, нашел консервы и вакуумные упаковки с колбасой и сыром, «тетрапаки» с соком и молоком. Холодильник был забит основательно, и все это, видимо, периодически обновлялось. В кухне обнаружился электрический чайник, банка с кофе и пачка чая — все новое, неоткрытое. В ванной я нашел упакованные в полиэтилен полотенца и халат, стиральную машину, аптечку размером с хороший ящик для инструментов, мыло, шампунь и дезодорант. Пожалуй, мне здесь даже нравилось.

Забросив одежду в машинку, я придирчиво осмотрел себя в зеркале. На груди расплылся красновато-фиолетовый кровоподтек, но кости, вроде бы, не пострадали. На руках мелкие ссадины, синяки — ничего серьезного. По животу протянулась царапина — видимо, еще с тех пор, как я, перегнувшись через борт крыши, пытался удержать девчонку.

Больше всего меня смутили красные запавшие глаза на бледном лице. Ну и волосы — грязные, перепутанные, — тоже не добавляли баллов. Выспаться нужно было определенно. И, наверное, поесть. Когда я в последний раз ел?

В памяти всплыл кусок хлеба, мимоходом съеденный в ресторане за беседой с Хароном в одной из прошлых жизней. Потом… Потом был спиритический сеанс, Жанна, весь этот кошмар на крыше, затем — сон. Утром, обнаружив пропажу Брика и Маши, до еды мы тоже не добрались. И вот, оказывается, я не ел двое суток, даже больше. Если не считать кофе, любезно предоставленного Арсеном.

— Дура, — буркнул я, думая о Юле. — Вот найду тебя, привяжу к креслу и заставлю твое идиотское видеообращение пересматривать, пока кровь из глаз не польется. Не любят ее, не ценят…

Однако злости не было, только досада. Вся эта история, с самого начала, — плод идиотизма. Идиотский поступок Брика шестнадцать лет назад, потом — мой выход, потом — Маша, потом — Юля. Каждый думал что-то свое и действовал, исходя из этого. А разгребать оставалось другим. Что ж, пора положить этому конец.

Я залез в душ. Вода пахла хлоркой, но делала свое дело — очищала и бодрила. Я вытерся, накинул халат и вышел в кухню. Попытался глотнуть воды из-под крана и тут же выплюнул. Сурово. Видимо, есть какой-то другой путь для утоления жажды. Так и оказалось: в холодильнике припрятали три огромных бутылки «БонАквы».

Я долго думал, чем порадовать начинающий атрофироваться желудок, но, видно, человек, отвечающий за снабжение, решал тут совсем другие задачи. Вся пища была калорийной. Поэтому, плюнув на последствия, я наделал бутербродов с копченой колбасой и открыл пачку молока. Разрушитель я или нет, в конце-то концов?

Жевал бутерброды и листал «Искусство войны». Первая же страница заставила задумчиво хмыкнуть:

«Сунь-цзы сказал: война — это великое дело для государства, это почва жизни и смерти, это путь существования и гибели. Это нужно понять. Поэтому в ее основу кладут пять явлений.

Первое — Путь, второе — Небо, третье — Земля, четвертое — Полководец, пятое — Закон.

Путь — это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений».

Интересно, Принц в своих штудиях достижений человеческой мысли натыкался на этот трактат? Если и натыкался, то явно пренебрег написанным, а зря. Единственного человека, который был готов с ним умереть, он едва не убил, предпочтя действовать в одиночку.

Что вообще происходит у него в голове сейчас, когда он полностью подчинил себе Борю? Что им движет? Сам он, кажется, мнит себя отважным революционером, стремящимся перестроить мир по собственному разумению. Но психиатр Тихонов был прав, утверждая, что за всем этим таится ужас человека, загнанного в угол. Кто пойдет за ним? Кто добровольно доверит свою судьбу психопату, который боится собственных чувств? Юля? Да она первая пошлет его на все четыре стороны.

Дожевывая второй бутерброд, я думал, что чувствую себя сильнее Принца. За мной на верную смерть легко пойдут и Жанна, и Маша, и Эля, а теперь еще и Костик. Да и Юля, я уверен, в конечном итоге пополнит их ряды. Принц же остался в одиночестве, даже без Бори.

Допив молоко, я почувствовал в желудке страшную тяжесть и закончил трапезу. Перебрался на матрас. Глядя в потолок, думал о Юле, и мысли становились тревожнее.

Если разобраться, то Принцу ведь не нужна она сама, нужна лишь ее сила. То есть, достаточно запугать Юлю, убедить как-то отказаться от силы… Или убить?

Эту, последнюю мысль я постарался загнать подальше в подсознание. Слишком мало я знаю о расстановке сил, о правилах этой игры. Принц врал, играл смыслами, подавал крохи правды под тем гарниром, под которым было удобно в конкретный момент. Мне позарез нужно альтернативное мнение, и получить я его могу лишь от одного человека.

Когда этот человек вернулся — скрежет ключа в замке заставил меня проснуться и подскочить — я чувствовал себя так, будто проспал несколько лет.

— Облачайтесь, Дмитрий Владимирович. — Николай Васильевич швырнул мне бумажный пакет. — А я пока внесу немного света в вашу жизнь.

Вспыхнула люстра. Я, щурясь и шипя от боли в расслабленных мышцах, соскреб себя с матраса. Николай Васильевич тем временем проинспектировал квартиру, отворил в кухне окно, не раздвигая штор, и закурил. В качестве пепельницы он использовал кружку, из которой я пил молоко.

— Не задерживайтесь, нам нужно ехать.

— Нашли Юлю? — спросил я, заглядывая в пакет.

Там действительно оказался костюм, черный, как сама тьма. Пиджак, брюки и рубашка, контрастно белая, лежали запакованными в целлофан. Под ними я нашел пару черных туфель, коробку с «iPhone» и пачку «Winston». А еще — бензиновую зажигалку с щелкающей крышкой.

— Пока нет, только условно определили район. Но контролируем все камеры в аэропортах и на вокзалах. Ждем, сейчас выход Арсена.

— Куда тогда торопиться? — проворчал я.

Брюки и рубашку как будто на меня шили. Я с непривычки запутался в мелких пуговках.

— Мария Вениаминовна пришла в себя и хочет вас видеть.

Я на секунду замер, потом начал стремительно одеваться. Телефон и сигареты рассовал по карманам пиджака, туда же запихал черный галстук — времени учиться его завязывать не было, как не было под рукой и Жанны, обладавшей этим тайным умением. Задержался еще на пару секунд, чтобы бросить взгляд в зеркало. И расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке.

Когда-то по радио в машине я услышал интервью с женщиной из модельного бизнеса. «Все разговоры о том, идет ли человеку костюм, — чушь, — заявила она. — Как человеку может идти или не идти его лицо?»

Как и многие другие слова, случайно услышанные в течение жизни, эти надолго застряли у меня в памяти, но только теперь обрели смысл. Я смотрел на свое отражение, и мне нравилось то, что я видел, едва ли не впервые в жизни.

— Секрет довольно прост, он — в количестве нулей на ценнике, — сообщил Николай Васильевич, открыв дверь. — Вы закончили прихорашиваться? Или мне подождать, пока вы накраситесь?

— Я похож на гробовщика, которому плевать, жив клиент или мертв.

— Так и должно быть, — согласился Николай Васильевич. — Добро пожаловать в клуб.

Глава 104

Дима

Мы ехали тем же маршрутом, что и утром. Тогда солнце только-только нарождалось над городом, теперь оно умирало, вспыхивая алым пламенем на окнах домов и лобовых стеклах автомобилей. Я опустил солнцезащитный козырек и повернулся к Николаю Васильевичу.

— Хочу уточнить детали. Насчет Юли. Сейчас ее ищем мы, Брик и, вероятно, этот чертов Исследователь. Живой она нужна только нам. Я правильно понимаю?

— Нет. — Николай Васильевич закурил. — Живой она нужна только вам, Дмитрий Владимирович. Меня сам факт ее существования не заботит ни в малейшей степени.

Я моргнул от растерянности.

— Но там, в Красноярске, вы сказали…

— Первое. — Он открыл окно и пыхнул туда клубом дыма. — Там, в аэропорту Красноярска, вы говорили с одним из тел, в которых периодически бывает Разрушитель, то есть, — я. У мужика дочь такого возраста, и вообще, он очень сентиментален из-за своей болезни. Второе. Я действительно сказал, что хочу спасти Юлю, но не потому, что она мне чем-то дорога, а потому, что это был единственный способ заставить вас поступать правильно. Если вас интересуют тонкости предстоящей операции — разочарую: поскольку Силы ранее не занимались воплощениями, то и таких сбоев системы, как Юля, не появлялось. Предположительно, можно убедить ее расстаться с силой в пользу того, кого она выберет. Это должно быть похоже на самоопределение души после смерти. Но если она выберет не того, то все затрещит по швам. Именно поэтому, Дмитрий Владимирович, наши с вами цели совпали. И не надо морщиться. То, что я не испытываю каких-либо ценных для вас эмоций сам по себе, не значит, что я не могу их имитировать.

Сделав над собой усилие, я это проглотил. В конце-то концов, если человек делает то, что нужно, какая разница, что он при этом чувствует? Главное, чтобы результат радовал лично меня.

— Хорошо, усвоил, — кивнул я. — Исследователь хочет убить Юлю?

— Третье, — стряхнул в форточку пепел Николай Васильевич. — Называть Исследователя — Исследователем уже не актуально. Небеса захлопнулись в тот миг, когда он убоялся развоплощения и повел свою игру. Попытка убить Юлю на крыше — это было его последнее действие в интересах Исследователей. После этого он, по сути, превратился в то же самое, что являет собой Принц, но с куда меньшим грузом сентиментальности. Иными словами, Дмитрий Владимирович, у нас тут не штампованный голливудский боевик с добром и злом. Это — фильм Гая Риччи, или Квентина Тарантино, где целый ряд подонков цинично преследует свои цели. При этом лишь один подонок знает, как поступить правильно — для того, чтобы жизнь на Земле и во Вселенной продолжалась. — Николай Васильевич показал большим пальцем на себя. — А Юля — это разница в балансе между Исследователями и Разрушителями. Ранее было достаточно отдать ее силу первым. Теперь все несколько сложнее, из-за этого придурка, который пытался вас шантажировать. Поскольку ни он, ни Принц более не рассматриваются как кандидатуры на возвращение, должны погибнуть они оба, плюс я — тогда баланс будет полностью восстановлен и, хочется верить, Силы больше Землю не потревожат.

Николай Васильевич резко вильнул рулем и долбанул по клаксону. Замешкавшемуся при повороте водителю досталась длинная матерная тирада.

— Давайте все предельно упростим, — вздохнул я. — Кто будет пытаться убить Юлю?

Он рассмеялся, покачал головой:

— Если бы я мог это знать. Кто такая Юля? Что она из себя представляет? Я не знаю, вы не знаете, даже ее мать не знает. Пожалуй, лучше всех ее сейчас знает Кай — но он, смею заверить, последний человек, который будет делиться своими знаниями. А без этого знания невозможно спрогнозировать, куда рванет сила девочки после ее смерти. Именно поэтому нам с вами, Дмитрий Владимирович, жизненно необходимо разыскать Юлю первыми. Понять ее и убедить сделать правильный выбор. Если ее сила достанется Принцу или Придурку, — результат будет неутешительным. Предупреждаю сразу: борьба станет бессмысленной. Поэтому я моментально передам Силам разрешение вмешаться, и планета Земля перестанет существовать. Плюс-минус галактика Млечного пути — но это вас, в данном контексте, вряд ли может серьезно беспокоить.

Миновали раскрытые настежь больничные ворота — я удивился, ведь часы посещений уже явно закончились, да и вообще, почему любой транспорт может проникнуть на территорию больницы беспрепятственно? — и остановились возле одного из корпусов.

Выбравшись из машины, Николай Васильевич двинулся ко входу, и я послушно пошел за ним. На крылечке сидел санитар, судя по возрасту — студент. Он курил под запрещающим курение знаком.

— Как служба? — проходя мимо, Николай Васильевич хлопнул санитара по плечу и открыл дверь.

Парень запоздало вздрогнул и поднял на меня растерянный, недоумевающий взгляд:

— Как я здесь оказался?

Я дернул на себя прозрачную дверь, вошел в вестибюль и замер.

Николай Васильевич стоял, уперев руки в бока, и смотрел на происходящее, будто генерал — на поле проигранной битвы. Двое полицейских застыли друг напротив друга с бессмысленными взглядами. Неподалеку, рядом с пустующим стулом, сидела на полу медсестра и медленно, сосредоточенно растирала виски. Несколько человек пытались не то ползти, не то встать. В дверях лифта застыл доктор. Он глядел на бумаги, которые держал в руках, и не обращал внимания на двери, то и дело сдавливающие его с двух сторон. Каждое сдавливание сопровождалось мягким звуковым сигналом.

— Дайте угадаю, — сказал я. — В больнице вы своих «тел» не оставили, потому что «бла-бла-бла», какая-то заумная хрень, мне, дебилу, непонятная.

Когда Николай Васильевич посмотрел на меня в ответ, охота демонстрировать сарказм пропала. Он щелкнул пальцами, и двое полицейских, прекратив друг друга гипнотизировать, подбежали к нам. Замерли, будто по команде «смирно».

— Доложить обстановку, — процедил сквозь зубы Николай Васильевич.

— За время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось, — доложил старший лейтенант, стремительно приходя в себя. — Около получаса назад я почувствовал легкое головокружение. А потом вы приказали доложить обстановку.

— Не ты! — рявкнул Николай Васильевич.

Глаза полицейского на мгновение заволокло черной пеленой, взгляд стал холодным и отрешенным. Изменился и голос, сделавшись ниже. Из него пропали все эмоции до единой:

— Что-то заперло меня, отключив каналы восприятия. Не было возможности сопротивляться. Это было похоже на внезапный сон.

Николай Васильевич перевел взгляд на второго полицейского, сержанта.

— Нечего добавить, — отозвался тот. — Кажется, весь корпус одновременно испытал одно и то же.

Николай Васильевич, толкнув в разные стороны полицейских, бросился к лифту. Я поспешил за ним, а за мной, чуть помешкав, — оба полицейских. Доктор вылетел из дверей лифта, даже не успев сообразить, что происходит. Все вчетвером мы вошли в кабину.

— Принц или Придурок? — бормотал Николай Васильевич, пока лифт медленно, будто издеваясь, полз вверх. — Придурок не сумел бы так оперативно… И так нагло…

Он говорил не со мной, и я благоразумно молчал, считая секунды. Наконец, двери открылись, и мы с Николаем Васильевичем чуть не застряли, пытаясь выскочить одновременно. В схватке победил он. Развевающаяся пола пиджака уже скрылась за поворотом, когда я замер. На полу, напротив лифта, в кучке осколков поблескивало нечто, знакомое до тошноты. Серебристый спиннер.

Я поднял взгляд и увидел останки камеры наблюдения под потолком. Что-то пробило дыру в стеклянном колпаке, и эта дыра теперь скалилась на меня, будто рот, полный острых зубов.

В палате все было по-прежнему, за одним исключением. Так же пищали приборы, так же лежали пять человек, быть может, лишь глубже, чем раньше, погруженные в сон. Шестая койка пустовала, и над ней замерли Николай Васильевич с двумя подручными. Стояли и смотрели, словно в надежде, что морок спадет, и Маша появится на прежнем месте.

— Это был Брик, — сказал я.

Николай Васильевич поднял голову, посмотрел на меня, и я ощутил, как под его взглядом в голове будто зашуршали бумажки с заметками. Смысла сопротивляться я не видел и помог, «вытолкнув» на поверхность спиннер, потянувший за собой цепочку воспоминаний.

Николай Васильевич кивнул, сорвался с места. Проходя мимо, толкнул меня плечом, увлекая за собой.

Что-то происходило на расстоянии вытянутой руки от меня. Что-то, чего я не видел, но мог чувствовать, слышать отголоски, шорохи бесплотных теней. Десятки, сотни «призраков» собирались в Москве, мельтешили среди избранных тел, рыскали в поисках Принца.

Полицейские бегом пронеслись к лифту, мы с Николаем Васильевичем воспользовались лестницей. Не хотелось признаваться, но утром он был прав: его физическая форма настолько лучше моей, насколько гоночный болид быстрее тюнингованной «девятки». Когда было нужно, Николай Васильевич двигался стремительно и плавно, будто хищник в джунглях. Я пробежал только половину пролета, а где-то внизу уже хлопнула дверь.

«Второй этаж. Прямо и налево. Дверь с надписью „Видеонаблюдение“», — проинструктировал меня голос в голове.

Персонал на втором этаже только «просыпался» после атаки Принца. Врачи, медсестры, санитары ходили на трясущихся ногах, придерживаясь стен, выползали из кабинетов, тараща изумленные глаза. «Что произошло?» — витал в воздухе вопрос, безмолвный и направленный ко мне, единственному, твердо державшемуся на ногах.

— Молодой человек! Молодой человек, постойте! — Вслед за мной, будто зомби из фильма ужасов, ковылял пожилой мужчина в зеленой форме хирурга, в окровавленных перчатках. На ходу он стянул маску с лица.

Я ускорил шаг. Меня подгоняла страшная мысль о том, что этот человек только что, вполне вероятно, убил другого человека — внезапно отрубившись. Еще одна смерть на счету Принца. Еще один повод скорее отыскать эту взбесившуюся шавку и пристрелить.

— Молодой человек, мне нужно вам ска… Дима! Постой, Дима!

Я остановился, развернулся на каблуках новеньких туфель. Врач ковылял все быстрее. На ходу стянул перчатки. Звякнул, упав на пол, скальпель, брызги крови разлетелись вокруг него. Скомканные перчатки метко угодили в мусорное ведро возле сиденья, на котором, мыча, сидела с бессмысленным выражением лица тучная женщина.

— Это лишь малая часть. — Врач говорил так, будто удивлялся каждому слову. Голос сдавленный, но интонации знакомы до дрожи. — Я бы мог убить их всех одним помыслом. И если ты не отступишь, люди начнут умирать в совсем других масштабах. У тебя два часа на то, чтобы добраться до аэропорта и пройти регистрацию на рейс до Красноярска. Билет куплен. Если этого не произойдет, Маша умрет первой. Потом вымрут два-три московских района по моему усмотрению. А если этого покажется мало, я уничтожу твою семью. Не думай, что безмозглые Разрушители их надежно защитили. Я ликвидирую весь поселок, если потребуется. Убирайся из города.

Полная женщина тихо заплакала, врач, как будто из него вытащили все кости, упал на колени и перетек на спину. Я поднял голову.

Все они стояли и смотрели на меня. Человек десять, не меньше. Медленно, постепенно решаясь, думая и передумывая, колеблясь, но понимая неизбежность своего выбора, я поднял руку и показал им средний палец. Как будто перерезал нить, скрепляющую систему. Первой упала молодая медсестричка с темными волосами. Рядом с ней ничком повалился санитар, два врача рухнули, как подстреленные.

— Не надо было так с ним, — всхлипнула полная женщина, поднимая на меня исполненный страдания взгляд. — Он ведь го…

Только сейчас до меня дошло, что люди не падали в обморок. В тот миг, когда в круглых глазах этой женщины словно погас незаметный, но такой важный огонек. Взгляд остекленел, она завалилась на бок. Я бросился придержать ее, не позволил трупу скатиться со скамьи.

— Господи, — шепнул я одними губами. А руки сжались в кулаки, и они не дрожали. — Нет… Это уже перебор.

Я выпрямился. Повернулся спиной к заваленному мертвецами коридору и шагнул вперед. Дверь с табличкой «Видеонаблюдение» оказалась в конце коридора. Больше никто меня не остановил.

— Там, кажется, кто-то умер? — спросил Николай Васильевич, как только за мной закрылась дверь.

Я оказался в тесной комнатушке. Стул — всего один, на нем сидел охранник в серой форме. Я видел лишь его стриженный под машинку затылок. Николай Васильевич тоже не обернулся. Он внимательно смотрел на один из мониторов, которых тут нагромоздили штук шесть. Широкие экраны, разделенные на несколько окон — кроме одного, который показывал квадратную «картинку»: двери лифта.

— Как минимум, все, кто был в коридоре и в вестибюле.

— Плохо, — кивнул Николай Васильевич. — Не предполагал, что он обладает такой силой. Придется концентрироваться, от распыления не будет никакого толку.

— Идут. — Охранник прищелкнул языком.

Я увидел двух санитаров с носилками. Они не шли даже — плыли, как призраки. С такого ракурса на черно-белом изображении разглядеть лица пациента не получилось, но… Если бы могли быть какие-то сомнения.

Кнопку вызова лифта никто не нажимал. Двери просто открылись, и санитары, не сбавляя скорости, вплыли внутрь. Они так же беспрекословно шагнули бы и в шахту, не окажись там кабины.

А вот в кадре показался Брик. Царственная осанка, небрежно отставленная в сторону левая рука. Я даже не присматривался — знал, что в ней крутится спиннер.

— Он оставил мне послание. Сказал, что купил билет до Красноярска, и мне нужно через два часа зарегистрироваться на рейс. Иначе он убьет Машу, а потом устроит холокост.

Брик повернулся к камере, улыбнулся и помахал рукой. Он тоже переоделся и — хотелось верить, что это совпадение, — тоже отдал предпочтение официальному стилю. Но, в отличие от меня, сумел повязать галстук. Или же кто-то помог? Перед свадьбой галстук ему завязала Катя. Вспомнил он про нее хоть раз с тех пор как уничтожил Борю?..

— Холокост так холокост, — милостиво разрешил Николай Васильевич. — Главное, чтобы делу не помешал. Если мы облажаемся, жертв будет однозначно больше.

— А что насчет Маши? — Позиция Разрушителя в отношении людей меня уже не коробила.

Брик на экране махнул рукой, что-то — видимо, пресловутый спиннер, — мелькнуло в воздухе, и экран потемнел.

— Позер, — фыркнул Николай Васильевич. — Что там на других камерах? Промотай быстро.

— Увеличить? — вяло спросил охранник, щелкая клавишами.

— Не надо.

Изображения зарябили от перемотки. Люди на экранах не шевелились, за исключением Брика и двух санитаров, поэтому, если не считать цифровых артефактов, картинки были статичными.

— Так что с Машей? — повысил я голос.

— Она у меня как раз номер два в списке приоритетов, после Юли, — поморщился Николай Васильевич. — Ищем. Уже известно, что Принц угнал «скорую», известен госномер. Проблема в том, что на спецмашины камеры не реагируют, поэтому пришлось дополнительно привлечь людей. Маршрут мы выстраиваем, работы ведутся. Арсен пока сидит, все ровно. Собственно, и казино-то еще не открылись. Вы, надеюсь, не планируете послушаться Принца?

— Я подписался жертвовать собой, а не Машей. И не тысячами людей, которые вообще не при делах.

Николай Васильевич не отрывал взгляда от экранов.

— Решитесь сбежать — я вас убью.

— Прекрасно, — кивнул я. — И у Брика пропадет рычаг давления. Возможно, он даже отпустит Машу. Кста…

Николай Васильевич, стремительный, как змея, рванулся ко мне. Левой рукой толкнул в грудь — она тут же снова вспыхнула болью, — припечатал к стене. Пальцы правой сдавили горло.

— Знаешь, как долго я могу убивать? — холодно спросил он. — И мне не обязательно начинать с тебя. Хочешь, на твой новенький телефончик придет фото Жанны и Элеоноры, которым отрезали руки и ноги, а потом пришили обратно, поменяв местами?

Через его плечо я бросил взгляд на монитор.

— Ой, смотрите!

Николай Васильевич обернулся, и я обрушил удар на его правую руку. Пальцы разжались. Следующий удар ногой в пах, потом — коленом в лицо. Услышав, почувствовав хруст, я с трудом подавил смешок.

— Новые правила, — сказал я, поправляя пиджак и рубашку. — Ко мне нельзя прикасаться без разрешения. И пистолетом тыкать тоже нельзя. А теперь хватит гладить себя между ног — для этого у тебя будет время — и смотри сюда. Эй! Отмотай.

Охранник, на которого наша стычка не произвела никакого впечатления, врубил перемотку.

Николай Васильевич медленно выпрямился, ощупывая свернутый набок нос. С тошнотворным хрустом выправил его и, промокнув платком кровь, — ее оказалось на удивление мало — посмотрел на экран:

— Что там?

Голос его звучал ровно, спокойно, разве что чуть гнусаво. Я ткнул пальцем в квадрат, на котором санитары и вышагивающий следом Брик пересекали вестибюль на первом этаже.

— Увеличь.

Два щелчка, и изображение растянулось на весь экран.

— Ничего интересного не замечаете?

Охраннику было плевать. А вот Николай Васильевич хмыкнул. Потому что среди застывших фигур зародилось движение. Пожилой человек — его так и хотелось назвать господином — с тростью, прислоненной тут же к стене, сидел и читал газету. Вот перелистнул страницу, потом — еще одну. Посмотрел оборот, сложил газету вчетверо и сунул под мышку. Он поднял голову, и мне показалось, что я различаю мечтательную улыбку.

— Это еще кто? — проворчал Николай Васильевич.

Господин в светлом костюме встал, подхватил трость и направился к выходу, с непостижимой элегантностью лавируя между «восковыми фигурами».

— Да есть догадка…

— Увеличить и опознать, — приказал Николай Васильевич. — Отыскать, локализовать, в контакт не вступать, доклад непосредственно мне. Поздравляю, коллега. — Он хлопнул меня по плечу. — Вам удалось найти Придурка — чем Принц похвастаться не может. Одно очко в нашу пользу, однако это нас не слишком-то радует. Идемте, попробуем спасти вашу Марию.

Глава 105

Дима

Солнце уже зашло, когда мы выехали с больничного двора. Николай Васильевич вел машину молча. То и дело он закрывал глаза и будто «умирал», но тут же включался, не успевал я проявить беспокойство. После третьей такой отключки Николай Васильевич перехватил мой взгляд и пояснил:

— Курирую.

Я кивнул. Собственно, и так все было очевидно. Я представлял себе огромную нейросеть, обменивающуюся импульсами, и Николай Васильевич, словно паук, сидел у сигнальной нити, ждал.

Он остановил машину на перекрестке, хотя светофор горел зеленым. В ответ на раздавшийся сзади сигнал открыл окно, поставил на крышу проблесковый маячок и закурил. Я бросил взгляд в зеркало. Ярко-красный автомобиль перестроился и покатил дальше.

— Старика идентифицировали. Положенцев Александр Эммануилович, академик. Прикладная математика. Семьдесят шесть лет.

— Дурдом, — откликнулся я.

— Почему же? Все более чем логично. Придурок метнулся в Москву, попытался найти кого-то, занимающегося интеллектуальной деятельностью. Положенцев, видимо, попал под руку и, как похотливая сучка, с радостью принял в себя космический бонус. Если вы не обратили внимания, то первая инкарнация Придурка тоже была работницей умственного труда. Может, не самая умная, но обладающая властью.

— А каким боком сюда можно приплести Антонова? — Я тоже достал сигарету и скептически посмотрел на Николая Васильевича. Тот ответил мне беспощадным взглядом:

— А кто вам сказал, что Антонов был глуп? Ум — это не «влезть на крышу и собрать с неба все звезды», как бы вам того ни хотелось. Петр Антонов был достаточно умен и достаточно любопытен, чтобы захотеть познать нечто для себя новое. А когда это желание направилось на интересующий Исследователя объект, цепь замкнулась. Ваш сын — ребенок, ребенку свойственна жажда познать мир. Вот и все. Хреново то, что Положенцев, при прочих равных, интеллектуально порвет Брика, как щенка, не говоря уже о нас с вами. А это означает огромную ментальную силу Придурка.

Я молчал, и Николай Васильевич, поняв, что я слишком туп, вздохнул и перевел:

— Если Брик может выкосить всю Москву за пару-тройку часов, то Положенцеву на это хватит пяти минут. Разумеется, нас с вами это не касается, мы «в домике», на Разрушителей нет прямого воздействия. Но и устраивать вселенскую бойню нам не с руки. Надо действовать очень осторожно, я сейчас подтягиваю снайперов. Положенцева необходимо грохнуть тихо и наверняка, причем так, чтобы я был рядом. И… Черт! — Он врезал по рулю. — Если это просечет Принц, то сумеет воспользоваться моментом… В общем, поздравляю вас, Дмитрий Владимирович, мы в полной заднице. Единственная надежда на то, что Юля решит сыграть за нас, а потому готовьтесь включить все свое обаяние.

«Обаяние!» В который уже раз я подумал о Юле и не нашел в душе ничего, кроме раздражения. Соображает ли эта бестолочь, что сейчас вокруг нее вертится? Нет, конечно. Ей весело, она с новыми друзьями играет в Робина Гуда. Впрочем, в прозорливости ей не откажешь: хотела досадить маме и учителю — преуспела так, что в глазах темно.

— Стоим-то чего? — спросил я.

— Жду инфы с той камеры, — показал куда-то вперед и вверх Николай Васильевич. — Долгая песня. А, вот. Едем.

Мы ехали еще минут двадцать, периодически останавливаясь, и, наконец, свернув, уперлись в ворота, за которыми виднелось погруженное во тьму здание.

— Больница Академии Наук, — сообщил Николай Васильевич, отстегнув ремень. — Заброшена с черт знает какого года. Идемте, посмотрим.

Теплый ветерок мягко коснулся лица. Я поднял голову, поморщился: опять тучи, звезд не видно. Хорошо, хоть дождя пока нет.

Николай Васильевич подошел к воротам, и те, будто убоявшись его решительного взгляда, со скрипом отворились.

— Замка нет, — прокомментировал Разрушитель. — Электрику всю, как я понимаю, тоже отрубил. Ублюдок. Так-то тут тоже камеры… И фонари на улице должны гореть.

Я достал телефон. Повозившись, включил фонарик. Не бог весть что, но составить впечатление о больнице получилось.

— Мы всю ночь будем по ней бегать, — сказал я. — А еще подвалы…

— Это да, под землей тут развитая сеть туннелей, — неизвестно чему рассмеялся Николай Васильевич. — Но двери вроде бы закрыты. Думаю, он оставил Марию в машине. Идите направо, я — налево.

Мы разошлись. Я, подсвечивая фонариком, обогнул здание. С каждым шагом сердце колотилось все громче. Изо всех сил старался представить себе, что вот, сейчас, где-то здесь, на этой раздолбанной асфальтовой дорожке обнаружится «скорая», а внутри, живая и здоровая, — Маша. Я так четко представлял ее себе, лежащую на зафиксированной каталке, с закрывающей лицо маской, что перестал сам себе верить. Никогда, никогда не сбывается то, что воображаешь столь ярко. Лишь однажды видение такой силы сделалось явью. Давным-давно, после Осеннего бала, когда Жанна подарила мне мой «идеальный поцелуй» и исчезла, оставив меня умирать и рождаться заново. За такие подарки надо платить страшную цену. Но даже если ты готов платить, не факт, что судьба захочет продать.

«Возвращайтесь, Дмитрий Владимирович», — произнес в голове голос Разрушителя.

Я стиснул зубы. Восторг не переполнял его голос, скорее наоборот.

Спотыкаясь о пробоины в асфальте, я побежал назад. Луч фонарика бешено прыгал передо мной, не столько помогая, сколько сбивая с толку. Чертыхнувшись, я выключил его и бросил в карман. Глаза, привыкшие к темноте, видели достаточно, чтобы не полететь носом в землю.

Поворот, парадное крыльцо, крыло… За следующим поворотом я увидел Николая Васильевича. Он сидел на подножке «скорой». Свет в салоне горел, и я видел за сгорбившейся фигурой пустую каталку.

— Маши там не было? — выдохнул я, остановившись.

— Была, но я переложил — специально, чтобы вас попугать, — проворчал Николай Васильевич. — Положенцев опередил нас — неужели не ясно? Я дал команду отследить его автомобиль. Но…

Он встал, выпрямился. В темноте, усугубленной слабым светом сзади, его глаза казались чернее черного.

— Мы не поедем за ними, Дмитрий Владимирович.

— Хрена с два не поедем. — Я сжал кулак. — Что этот психопат с ней…

Удар я проморгал. Сообразил, что происходит, лишь когда очнулся, лежа навзничь на земле с гудящей головой.

— То, что я позволил вам однажды меня ударить, не значит, что можно будет делать это постоянно, — произнес Николай Васильевич. Носок его туфли ударил мне в ребра.

Я вскрикнул, попытался встать и напоролся на новый удар. Откатился к машине.

— Не вставайте до тех пор, пока не осознаете, что я вам скажу. — Теперь я видел Николая Васильевича отлично — свет падал прямо на него. Он упер руки в бока, и пальцы правой лежали в опасной близости от расстегнутой кобуры. — Положенцев забрал Марию не для того, чтобы позлить вас. Вы для него мертвы, как буквально, так и фигурально. Она нужна ему, чтобы воздействовать на Юлю. А это значит, что он не позволит Марии умереть до тех пор, пока не покажет девчонке.

— Да, конечно! Профессор математики — это именно тот человек, которому можно доверить пациентку с лопнувшим легким.

Я попытался встать, ухватившись за кузов, но Николай Васильевич пнул меня по руке.

— В ее состоянии, с установленным дренажем, наилучшее лечение — это покой. У академика хватит ума не заставлять Марию бегать кроссы. Но вот если на горизонте нарисуемся мы, охваченные праведным гневом, все может закончиться очень и очень плохо.

— Нужно хотя бы попытаться. — Больше я не делал попыток подняться. Понял, что бесполезно. Только смотрел снизу вверх, не скрывая ненависти к этому хладнокровному монстру.

— Положенцев ищет Юлю. Мы ищем Юлю. Давайте найдем ее раньше, и тогда сможем хоть о чем-то с ним говорить.

— Знаете, что? В гробу я видел вашу Юлю! Если нужно выбирать, то… — Я перевел дух, сплюнул в сторону и снова посмотрел на внимательно слушающего Николая Васильевича. — То я бы сказал, что такой матери, как Маша, она не заслуживает.

Он расхохотался, задрав голову. Я впервые услышал, как смеется этот человек. Жуткие звуки, глухие, гортанные, разносились по безжизненному пространству, окружившему нас. Воспользовавшись тем, что ледяной взгляд Николая Васильевича больше не удерживает меня, я медленно встал, придерживаясь за дверь машины.

— То есть, все, что я говорил о гибели галактики, — по боку, да? — Николай Васильевич опустил голову. — Вас вполне устроит, если до апокалипсиса вы успеете кинуть пару палок?

Я не успел даже подумать, тело дернулось само в попытке убить, или хотя бы ударить эту мразь. Николай Васильевич оказался быстрее. Меня снова как будто выключило на мгновение. Затрещали сухожилия в вывернутой руке, грудью и лицом я ударился в борт «скорой помощи».

— На хер, — просипел я.

— Раскройте мысль, я весь внимание, — произнес над правым ухом Николай Васильевич.

— На хер спасать галактику такой ценой. Предавать все, во что веришь. Да, мы выживем, и что потом? Смотреть друг на друга, думая: «Что же мы натворили?» Я предпочту сдохнуть, зная, что сделал все, во что верил.

Он рассмеялся вновь, а я застонал — плечо пронзила новая вспышка боли.

— Вам нужно было, чтобы я жертвовал — я жертвую. Собой, всем миром, — ради того, во что верю, ради…

— Довольно, — оборвал меня Николай Васильевич. — Арсен только что тронулся с места, и времени у меня очень мало. С вами или без вас я доведу дело до конца. А пока у меня есть пара минут, заткнитесь и слушайте. Потому что я расскажу, во что вы «верите», Дмитрий Владимирович. Я расскажу о вашей «вере».

Он отпустил меня, сделал подсечку. Я упал на колени, но не успел дернуться — он развернул меня, бросил спиной на колесо, а сам навис, будто летучая мышь, готовая вцепиться в жертву.

— Меня поражает, сколько романтического дерьма может накрутить незрелый ум вокруг банального стояка. Вот в чем ваша «вера», нравится вам это или нет. Вы предпочитаете хотя бы попытаться спасти Марию только потому, что гипотетически ее можно будет иногда потрахивать. Я утрирую самую малость. Называйте это нежной дружбой, если вам угодно.

— Ты рехнулся? — Теперь уже засмеялся я. — Ты не психолог, ты — Разрушитель. Хватит нести чушь.

Он, казалось, не слышал, продолжая ронять слова, которые приколачивали меня к земле, мешали двигаться, заставляли давиться своим смехом, своими возражениями:

— Не приплетайте благородства туда, где его близко нет. Вы готовы смириться с гибелью Юли, потому что не рассматриваете ее как сексуальный объект. Потому что знаете, что Мария рано или поздно сможет пережить утрату. Потому что легко представляете, как будете ее утешать, когда все это закончится, особенно теперь, получив карт-бланш на блядки от законной жены. Что же вы замолчали, Дмитрий Владимирович? Миг назад жизнь казалась налаженной?

Я молчал. Миг назад жизнь казалась налаженной, несмотря на хаос и кошмар, творящиеся вокруг. Теперь хаос проникал внутрь, сжимал сердце ледяными щупальцами.

— Вы как это здание. — Разрушитель показал на больницу, к которой я сидел спиной. — Оно тоже когда-то служило людям и спасало жизни, но вот теперь — стоит пустое, никому не нужное, занимает место в мире. Место, на котором мог быть жилой дом, завод, торговый центр, парк. Но для этого нужно разрушить то, чем это здание было раньше, сломать его и построить заново. Вам кажется, что вы уже достаточно прозрели с тех пор, как началась эта история. Что вы уже достаточно изменились, достаточно вынесли. Нет, Дмитрий Владимирович, не достаточно. Мы здесь не блокбастер снимаем, который заставит зрителя жрать попкорн без остановки, глядя, как красивый хлыщ в модном костюме спасает красотку. И не пишем сказочку для подростков-задротов о том, что, наполучав по роже, можно достать с неба звезду. Если где-то там, в глубине ваших гниющих мозгов, еще может случиться проблеск, то сейчас самое время. Осознайте, что все то, чем вы старались быть всю свою жизнь, — дерьмо. Все, что вы в себе пестовали, — гроша ломанного не стоит. Человек, жертвующий миром во имя эрекции, — не герой, и вообще не человек, а животное. Вы подписываете приговор запутавшемуся ребенку только потому, что этого ребенка нельзя поиметь!

Последние слова он прокричал, и эхо донесло до меня отголосок. Потом, в тишине, я различал лишь тяжелое дыхание Николая Васильевича.

— Я не буду вас убивать, Дмитрий Владимирович, — проговорил он вполголоса. — Если хотите — забирайте «скорую» и летите искать свою драгоценную Марию. Но если вы хоть что-то сейчас поняли, то смиритесь: Мария — кусок мяса, живущий лишь для того, чтобы заставить Юлю уничтожить мир. Мне жаль, что так вышло. Я понимаю вашу ненависть к девчонке, от которой вы не видели ничего хорошего. Но вот такая уж дерьмовая история нам досталась.

Николай Васильевич развернулся и ушел. Просто исчез — быстро, бесшумно, не прощаясь.

Я встал. Колени тряслись, руки — тоже. Что-то внутри колотилось в истерике, вопило, жаждало возражать, спорить. Но слов не находилось.

Я любил Юлю. Я хотел ей помочь. Ровно до тех пор, пока она не стала проблемой. Пока не потребовалось сделать выбор. Ведь первый раз я предал ее еще тогда, на пути в аэропорт, когда согласился сдать ее Исследователю, чтобы спасти семью.

— Но как же можно иначе? — шептал я, глядя под ноги. Ноги сами собой куда-то шли. Будто они знали, «как».

Николая Васильевича я нагнал у ворот.

— Все люди так живут! И это нормально — мыслить так!

Он повернулся ко мне. Лица я снова не видел — весь мир погрузился во тьму.

— А я не говорил, что весь мир — лучше вас. Он еще хуже. Однако существенная его часть поклоняется мужику, который позволит приколотить себя к кресту во имя человечества, вместо того чтобы сбежать и трахать Марию за сараем. Вы прибежали, чтобы рассказать, что я не прав?

— Нет. — Я подошел к левой двери, толкнув его плечом. — Я пришел, чтобы сказать: «Мне нужны ключи».

— Ключи? — В спокойном голосе прорезалось удивление.

— Хочу погонять с мигалкой. Мы ведь торопимся? На скорости я легче перевариваю перемены.

Пару секунд спустя в воздухе что-то мелькнуло. Я поднял руку, поймал ключ с брелоком.

— Наслаждайтесь, Дмитрий Владимирович. Рад, что вы все еще с нами.

Глава 106

Витек

Не надо нам было в это казино переться. Вот, я как сердцем чуял — не надо! Да только кто меня слушал. Кай решил — стало быть, едем.

— Витек, — говорит, — уймись. Это тебя с похмела колбасит. Все нормально будет.

И оно, в самом деле, поначалу-то нормально шло.

В этот раз мы в другое казино поехали. В смысле, к другому хозяину. Не к тому, чьи вчерашние два. Игорный бизнес в Москве, если крупняк брать, между двумя хозяевами распилен. Одного — Грека — мы как раз вчера навестили, он из недавно поднявшихся. А второй — Арсен — тот мужик серьезный, еще при советской власти валютой барыжил. Пока они с Греком бизнес делили, народу, по слухам, полегло немало. Мы-то тогда далеко отсюда терлись, я об их разборках и знать не знал — это Каю до всего дело есть. Кто, куда, под кем ходит, и какую с этого выгоду поиметь можно. То есть, Кай-то одиночка, всю дорогу сам себе хозяин, но нос всегда по ветру держит — оттого, мыслю, мы с ним и живы до сих пор.

Ну да ладно. В общем, в этот раз, Кай сказал, надо Арсена навестить. Вряд ли тот в курсе Грековых дел — в таком позорище хрен кто признается.

— Одно, — говорит, — казино, Витек. Одно! Первый визит, он же последний — и валим отсюда с попутным ветром.

Я-то, конечно, хоть сейчас бы свалил. Но Кай сказал, что грех нашу Хмуру с нарезки сбивать, когда только-только вкус почуяла.

— Пусть, — говорит, — поиграется девчонка. — И посмотрел так, что сразу стало ясно: кипишить без толку.

Я и не стал. А Хмура, вроде, даже обрадовалась. Нарядилась в то же чучело, что вчера, да мы поехали.

И оно, говорю, поначалу и правда нормально шло. Автоматы, потом рулетка. Народу в Арсеновом заведении не меньше оказалось, чем в Грековом. Играли себе, да повизгивали. А Хмура машинками крутила, уже и не прикасаясь ни к чему — так, ползала рядышком. Кай ей на ухо команды давал, я по сторонам поглядывал. И на часы — скорей бы свалить отсюда. Три часа еле вытоптал.

А как свалили, на тот же проселок зарулили, что и вчера. В машине сидели, ждали, пока Каю позвонят.

Хмура повеселела — не то, что вчера. Печеньками хрустела, чаем запивала. И только я собрался сказать — что-то не звонят, мол, долго — как отзвонились. Кай ответил. Дальше стали ждать. Десять минут, пятнадцать.

Кай с Хмурой за жизнь тер, это он красиво умеет. Поначалу, по голосу — как так и надо, а потом я почуял, что потихоньку его нервяк давить начал. И чем дальше, тем крепче.

— Что-то запаздывают наши друзья. — Кай на часы посмотрел. И до того косился, а сейчас уже в открытую пальцами по панели забарабанил. — Вот что, Витек. Давай-ка правда валить.

Хмура аж рот раззявила:

— Как — валить?

— Быстро, — Кай сказал. Голос — спокойный, веселый даже. — Иногда приходится делать это быстро. Витек, ты меня слышал?

Я, руки в ноги — давай разворачиваться.

Только успел поперек дороги встать — фары на проселке показались.

— Витек, — Кай гаркнул, — бегом!

Только где там — бегом? Раньше надо было. А теперь уж мы хрен куда денемся. Проселок узкий, две полосы, и те — одно название. По бокам — поле, сто лет непаханое, в бурьяне да буераках. Была бы тачка нормальная — еще можно попробовать. А мерин низко сидит, в первой канаве застрянет. Надо ж было место так неудачно выбрать! То есть, в плане бабло передать по-тихому проселок хорошо подходит, из посторонних тут хрен кто окажется. А вот в плане мотать отсюда… Ох, и влипли мы.

— Твое сиденье поднимается, — это Кай Хмуре сказал. — Забирайся вовнутрь. Не задохнешься, не бойся.

Та не поняла, видать, глазищами захлопала:

— Зачем?

— Затем, что здесь сейчас будут происходить очень нехорошие вещи.

— Почему? Кто это?

— Это — те люди, чьи деньги мы забрали. И если не хочешь узнать, как они говорят «спасибо», лезь под сиденье. Быстро.

— А вы?

— Девочка моя. — Фары приближались. — Ценю твою заботу, но лучшее, что ты сейчас можешь для нас сделать — спрятаться. А ну, бегом! — как рявкнул.

Хмура аж подпрыгнула. И сзади заелозила, подняла сиденье. В последний момент занырнуть успела — те как раз двумя джипарями дорогу перегородили. Фары не выключили, так и пуляли дальним светом.

Сперва из одной машины чмыри вылезли, потом из другой колобок на ножках выкатился. Я до того-то Арсена не видал, но сразу сообразил, что это он — самолично нас раскатывать приперся. Хотя на вид, вроде, мужичонка как мужичонка, ничего серьезного: чмырям своим едва до плеча достает, пузатый, посреди башки плешь. Рубашка в клеточку, поверх жилетка с карманами. Джинсы какие-то замызганные, работяги в таких ходят. Зато будильник на руке — с мою голову. Пальцы перстнями унизаны, и голды на шее — в палец толщиной.

Я вздохнул:

— Бить будут.

Кай хмыкнул.

— Да уж вряд ли пряниками кормить… Ничего, насмерть не забьют. Арсен — не дурак. Вскрыть попытается, я попробую отбрехаться. Повезет — поверит, с собой потащит, чтобы я на месте фокус показал. А уж там разберемся, главное сейчас — отсюда вырваться. В общем, ты не лезь. Пока убивать не начнут — не рыпайся. Ясно?

Я кивнул. Что делать, ежели убивать начнут, не спрашивал. Про такой случай у нас с Каем давно все договорено.

Он из машины вылез. Я стекло опустил маленько, чтобы слышать. Не рыпаться — это одно, а про не слушать базара не было.

— Каким ветром в наши края? — Арсен спросил. Выговор у него неспешный оказался, почти без акцента. — Пацаны шелестели — тебя закопали давно?

Кай залыбился, как лучшему другу:

— А ты, никак, уже и поминки справил? Лестно. Но преждевременно.

— Ишь ты, — Арсен головой покачал. — А я уж решил, что жить не на что. Прижало Кая на чужбине, родина-мать позвала. Чужие поляны топтать.

— Прости, брат. — Кай руки поднял. — В натуре, берега попутал. Ей-богу — сперва только Грека причесать хотел, к тебе соваться и не думал. А потом, понимаешь, в раж вошел.

— Ну да, ну да. Лоха в зеркале ищи… Где девка?

У меня аж сердце екнуло. А Кай — ничего.

— Это которая из? — спрашивает. — Для тебя ни одну не жалко, забирай — хоть по одиночке, хоть всех сразу оптом.

— Всех не надо, со своими бы управиться. Малолетка где?

— Свят-свят-свят. — Кай руку к сердцу прижал. — Вот, чем хочешь поклянусь — не мой профиль. Я к девкам сперва в паспорт заглядываю, а уж потом под юбку. Попутал ты что…

Хрясь! Влупил ему Арсенов чмырь под ребра. Кай худо-бедно прикрыться успел, но только все одно пополам согнулся.

— Не хочешь по-хорошему, — Арсен обронил, — будет по-плохому. Тачку обыскать! Девка с ним была, это все в казино видели. Не мог он ее по дороге скинуть.

— Дочка это моя, — Кай прохрипел. — Нагулял по молодости, а сейчас совесть заела. Вывез из мухосрани Москву показать…

Хрясь! С другого бока ему влепили.

— А в Гринпис не вступил заодно? Хотя, мне какая разница. Хоть козу за собой таскай — если от этого рулетка куда надо крутится… Тачку обыскать!

Арсенов чмырь дверь даже дергать не стал. Звезданул ногой по стеклу — только осколки посыпались, я едва уклониться успел. Руку в салон сунул, дверь распахнул, меня за шкирку выбросил. Заднюю дверь распахнул — подвис.

— Пусто, шеф. — В багажник заглянул. — И тут пусто.

— Куда девку дел? — Тут уж за Кая всерьез взялись. Меня чмырь оседлал, к земле придавил — ни вдохнуть, ни выдохнуть. А его повалили и давай ногами месить. — Где она?!

— Я здесь!

Все-таки выскочила, дурында. Так и знал, что не выдержит. Растрепанная, галстук набок съехал, глазищи фиолетовые сверкают. К Каю бросилась.

— Отпустите его!

Глава 107

Юля

Если кому интересно, «дебил» и «идиот» — это не одно и то же, хотя вполне себе контекстуальные синонимы. Мне ли, «дебилке» с самого детсада, не знать. Хотя во всем нашем поселке вряд ли кто-то еще об этом знает. Разве что мой драгоценный папочка термин «контекстуальные синонимы» на своем филфаке слышал… Ну, неважно, как назвать. Мой поступок был откровенно идиотским, что уж тут. Нужно было заткнуть уши, зажмурить глаза и лежать, притаившись внутри сиденья, словно улитка в раковине. И не-дебилка именно так и поступила бы. Хотя не-дебилка в такую ситуацию вряд ли бы попала.

А меня — как толкнуло что-то. Когда услышала крик: «Где она?!» и звуки, которые теперь уже ни с чем не спутаю. Звуки ударов.

О том, что такое «изнасилование», мне рассказал участковый дядя Миша. Когда поймал после очередного побега и в отделение вез, мне тогда лет десять было. Он же поведал, откуда берутся дети — заодно уж, наверное. Я офигела. С мамой мы такие темы не обсуждали. А дяде Мише сначала не поверила — бредятиной показалось, хотя звучало убедительно. На всякий случай перепроверила в поисковиках, но все оказалось правдой.

В выражениях дядя Миша не стеснялся — злой был на меня ужасно. А суть упреков сводилась к тому, что это пока мне, дуре, везет, потому что интереса для противоположного пола не представляю. А чем старше становлюсь, тем больше будет появляться желающих познакомиться со мной поближе. Сбегаю из дома — следовательно, сама нарываюсь. Умом я понимала, что он, скорее всего, прав. Но реальной опасности не ощущала. Как будто чувствовала, что смогу себя защитить от кого угодно.

Потому что, вот — смотришь ты на человека. Не глазами, по-другому. Видишь внутри него какие-то струнки. Трогаешь быстро одну, другую, — прислушиваешься. Страх — он всегда особенно звучит, отлично от других эмоций. И, когда зазвучит — достаточно одно предложение или даже слово из этой «песни страха» выхватить и произнести, глядя человеку в глаза. Это не сложно, иногда даже смешно. До сих пор помню, как я над одним горе-домогателем хихикала — он студентом оказался. И словом, которое его до печенок пробрало, оказалось: «Отчислят».

В общем, я была почти уверена в собственной неуязвимости. Не просто же так согласилась встретиться с Сашей и в Москву с ним полететь — была уверена, что ни он, ни Витек ничего мне не сделают. Я под сиденье-то полезла только потому, что почувствовала — с Сашей сейчас лучше не спорить.

А когда выскочила, быстро поняла, насколько себя переоценивала. И насколько недооценивала других. Потому что те, кто собрались здесь, оказались вовсе не убогими полудурками вроде того студента.

Эти люди почти ничего не боялись — потому что почти ничего не чувствовали. Я не понимала, чем их можно пронять. И их было много. Слишком много. Один прижал к земле Витька: это я разглядела с трудом, вокруг было темно. И в свете фар оказались только Саша и те двое, что его били. Когда я выскочила, они замерли. Еще один стоял рядом с толстяком Арсеном. А толстяк… Я, конечно, к нему потянулась первому, к его мыслям и чувствам. И отпрянула. Потому что этот человек перешагнул свои страхи давным-давно. Он всем сознанием будто заявлял: «Я столько терял, что не боюсь потерь. Столько пережил, что не боюсь переживаний». Он, кажется, даже смерти не боялся. Но ведь не может быть такого, чтобы совсем ничего? Что-то, лежащее не на поверхности — как у того идиота «отчислят» — глубокое, сокровенное, должно было остаться?

По ощущениям — я будто с крыши небоскреба прыгнула. Чтобы дотянуться до этого «чего-то», превратить затоптанный силой воли страх в иррациональный ужас.

Я рванулась туда, куда не заходила еще ни разу. Почувствовала, как от напряжения подогнулись коленки. И как меня схватили за руку.

— Вот она, красавица. — Голос Арсена долетал, будто сквозь вату. — Дочка, говоришь? Это ж у кого в родне такие зенки?

— Она не в мою родню. В мать пошла. — Сашу я тоже еле слышала. Он лежал на земле, придавленный чьей-то ногой, а смотрел на меня зло. Видимо, не ожидал, что выскочу. — Отпусти ее, не бери грех на душу. Не при делах девчонка.

Арсен покачал головой.

— Кай. Сердце мое холодное! Я седьмой десяток разменял, и знал бы ты, сколько басен переслушал…Ну тебя, мы лучше с ней побеседуем. — И улыбнулся мне. До того ласково, что по спине побежали мурашки.

Если бы меня сейчас не держали, я бы упала. Ноги стали ватными, руки еле шевелились. Зато в голове наконец прояснилось — от осознания того, что отступать некуда. И я нырнула еще глубже. В какие-то совсем уж невероятные дебри. Я слышала их все лучше и лучше — тех, кто стоял вокруг. Не слова, произносимые вслух, а то, какие они внутри.

Я услышала Сашу — до сих пор не могла к нему пробиться. Витька… ну, этот-то всю дорогу как на ладони. Сейчас я могла прочитать любые их мысли и чувства, но мне были нужны не они. Толстяк… Главное — толстяк. Я смотрела в его глаза, пытаясь заглянуть в душу. Лицо толстяка скрывалось в тени, но я откуда-то знала, что глаза у него — запавшие, в темных кругах. Потому что он болен! — осенило вдруг. Серьезно болен. Я попыталась уцепиться за эту мысль.

И услышала, как в одном из джипов сработала сигналка. Следом — в другом. Наш «Мерседес» присоединился последним. Потом взревели и одновременно загудели двигатели. А потом дружно начали орать на разные голоса мобильники.

— Что за на хер? — донеслось из-за спины. Подождите-подождите, сейчас узнаете — что! Хватка ослабла, я выдернула руки и бросилась к Саше. Однако добежать не успела.

«Юля? — у меня в голове раздался голос. Да, я в курсе, что это первый признак „кто последний к психиатру“. — Это ты — Юля Шибаева?»

Глава 108

Дима

Следить за дорогой я даже не пытался. Восхитительное чувство: на крыше мигала отключалка правил дорожного движения, а рядом сидел подполковник ФСБ, показывающий дорогу. Мне оставалось только жать на педаль.

Мысли исчезли, но я знал, что где-то в подсознании они продолжают вяло ползать, встречаться, ощупывать друг друга усиками, спариваться, рожать детей. Когда автомобиль остановится, я посмотрю, что у них получилось, и буду с этим жить. Сто раз так делал, но теперь тараканов в голове ощутимо прибавилось.

— Что там в эфире? — спросил я, поскольку скорость уже не отвлекала.

Николай Васильевич покосился на меня:

— Если не ошибаюсь, Сеня сейчас проводит собеседование с малолетними дебилами, которые решили поработать на Кая. Как только они расскажут ему, где забита стрелка, Сеня встанет перед выбором: либо отзвониться мне, либо посчитать себя самым умным и сработать в одиночку. Это ничего особо не изменит: на его тачке следящее устройство, сигнал с которого смотрит один из моих носителей.

— А Юля? Ее-то видели?

— Да. Схема простая: Юля и Кай заходят в казино, Юля подстраивает крупный проигрыш клиентам. Инкассатор спешно вывозит барыш, Каевы наемники останавливают инкассатора, забирают деньги и едут рассчитываться с Каем. Однако сегодня все пошло по другой схеме. Едва увидев на камерах нашу Юлю, Сеня позвонил своим парням, и в машине инкассатора оказалось четыре лишних мордоворота со стволами, плюс — сам Сеня со спецотрядом поехал тем же маршрутом.

— Волшебно, — проворчал я, сбрасывая скорость перед поворотом. — Мне все больше нравится ваша идея доверить Юлю толпе отморозков.

— Это — ребята, которые знают, как правильно держать пушки. И они заинтересованы в том, чтобы Юля досталась нам живой и здоровой. Как по мне — это куда лучший расклад, чем послать за ней десяток детских психологов. Сеня, скорее всего, будет разговаривать с Каем у девочки на глазах. Сеню вы видели, в какой тональности пойдет «разговор», полагаю, представляете. А девочка наверняка успела привязаться к Каю, этот хлыщ славится умением охмурять женщин.

— И что сделает Юля? — Череда открытий и интересных подробностей, казалось, не оборвется никогда.

— Помните, как Брика накрыло в самолете? Произойдет примерно то же самое. Если Каю будет угрожать опасность, Юля «раскроется». Позволит силе бесконтрольно вырваться. Прикурить третьему от одной спички — знаете прикол?

— По-русски можно? — рявкнул я.

Николай Васильевич рассмеялся, но до пояснений снизошел:

— Такое бывает при взаимодействии с носителем — из-за шока, паники. Сила выходит наружу, и отголосок ее можно почувствовать. Как огонек в ночи. Значит, Брик и Положенцев смогут вычислить местоположение Юли, даже вступить в мысленный контакт. Но мы-то с вами не на огонек летим. Мы едем за Сеней — а значит, у нас фора. Жмите, Дмитрий Владимирович. На кольце — прямо.

Я вдавил педаль, позволяя огонькам, летящим слева и справа от нас, превратиться в размазанные полосы.

Когда позвонил Арсен, Николай Васильевич включил громкую связь:

— Что за дела, Сеня? Я начинаю немного тревожиться.

— Нехорошие дела, начальник, — поцокал языком Арсен.

Мы переглянулись. Даже я сообразил, что голос Арсена звучит как-то не так. Как-то «деревянно».

— Все мы с тобой обсудили, обо всем уговорились — а ты мне «жучков» понасажал. Хорошо, парень мой новый нюхом их чует. Отцепили, и «казачка» твоего на обочине оставили — а все равно на душе неприятно.

— Новый парень, да? — Голос Николая Васильевича тоже изменился. Сделался негромким и опасно ласковым. — Это, случайно, не тот ли, которого ты сегодня взял?

Арсен замолчал. Судя по всему, переваривал новые вводные.

— Ты на громкой? — окликнул Николай Васильевич.

— Только что выключил.

— Зря. Включи обратно. Быстро, ну?.. Здоро́во, Принц. Как оно в целом?

Я затаил дыхание.

Секунду спустя из динамика зазвучал голос Брика:

— Отлично. На пару шагов впереди вас, идиотов. Дима? Ты в курсе, что у тебя осталось меньше получаса, чтобы добраться до аэропорта?

— А ты в курсе, что больше не заказываешь музыку? — спросил Николай Васильевич, жестом велев мне молчать. — Марию забрал твой коллега Придурок.

— Хорошая попытка, — усмехнулся Брик.

— Заброшенная больница, пустая «скорая» — ничего не напоминает?

Трубка помолчала, только на заднем плане зазвучали обрывки голосов — Арсен и его люди о чем-то переговаривались, видимо, «не слыша» нашей беседы. Возможно, они и Брика-то перестали видеть.

— Он сильнее тебя, Принц. И умнее. Если ты опередил нас, то он опередил тебя.

— Ошибка. Я гораздо дольше существую в человеческом теле, и у меня более глубокие познания…

— Ладно, твое дело, — перебил Николай Васильевич. — Толкни-ка водилу, чтоб через двести метров поворачивал. И спасибо за беседу.

Он сбросил вызов и посмотрел на меня:

— Вот теперь педаль в пол, Дмитрий Владимирович.

Глава 109

Юля

Я остановилась, словно налетев на стену. Настоящие звуки — гудки, звонки, рев двигателей — исчезли. Остались только лица, в свете фар. Я будто наяву вернулась в ночные кошмары — руки и ноги налились свинцом.

«Кто ты?» — Я сумела это выговорить. Не вслух — вслух не смогла бы. Даже мысленно это оказалось непросто. И сразу, как будто первого голоса было недостаточно, зазвучал еще один — до того резкий, что полоснуло по ушам:

«Не разговаривай с ним. Отгородись!»

Тут же пришло понимание того, как надо отгораживаться. Вокруг, подчиняясь моей воле, выросли бетонные стены. За ними стих крик того, первого. А второй остался. И оказалось, что сходить с ума — это не только голоса в голове.

Я его увидела: картинку из детской сказки. Маленький Принц в развевающемся шарфе стоял на крохотной планетке и смотрел на меня. Я будто парила в невесомости — не чувствовала ни земли, ни воздуха. Хотя тут, вроде бы, и дышать-то было не нужно.

«Папа» мне про Маленького Принца читал, давным-давно. А мама, когда книжку увидела, расплакалась. Отобрала ее и выбросила.

— Наконец-то, — сказал голос. Он показался мне запыхавшимся.

— Кто ты? — спросила я. В глубине сознания мелькнула мысль, что звук в вакууме не распространяется, а запыхаться в нем вообще невозможно. Но Принц меня услышал и ответил:

— Я — тот, кто хочет помочь. Мои силы не безграничны, так что отвечай быстро: люди, которые тебя похитили, тебе важны? Извини, что давлю, но ситуация прескверная. И если у тебя стокгольмский синдром — постарайся его преодолеть.

Похитили?.. Меня?.. Синдром?.. Ох, ладно, потом разберемся.

— Важны. Что ты можешь сделать?

— Важны — как кто? — Принц явно торопился. — Дружба? — ответа он не ждал. — Нет. Любовь? Тоже нет. Родительская ролевая модель?.. О-о, только этого не хватало. Но ладно, будем работать с тем, что есть.

И все исчезло. Я снова увидела реальную картинку: вместо Маленького Принца передо мной лежал избитый Саша.

«На случай, если умрешь, — деловито включился голос в голове, — запомни мантру: „Я — цельная и неделимая. Что со мной — то мое. Принадлежу себе“ — и снова то же самое, по кругу. Я, конечно, найду тебя и мертвую, но лучше этого избежать».

— Арсен, отпусти девчонку! — это снова донеслось из «реала». Фигуры вокруг задвигались в нормальном режиме. А кричал Саша — пытаясь переорать прочие звуки. — Ты видишь, электроника с ума сходит? Если не хочешь, чтобы у тебя кардиостимулятор сдох, отвали от девки!

«Ну, в принципе, „стокгольмский папа“ и сам все понял, — усмехнулся у меня в голове Принц. — Умный человек, с таким приятно иметь дело. Подыграй ему».

— Шеф? — выкрикнул мужик, который раньше держал меня — теперь он подскочил к Арсену. — Шеф, что делать-то?

В руке у него я увидела пистолет. Сначала показалось, что и Арсен полез за оружием — но он схватился за сердце. Я почувствовала электронный отклик у него из груди. И поняла, что натворила.

Завизжала.

Арсен, охнув, попятился, но не упал — подхватили. Я слышала, как колотилось его сердце — посаженное умельцами-врачами на электронный поводок. Все быстрее и быстрее…

— Везите его в больницу! — Я и не думала, что умею так вопить. — Пожалуйста!

— Шеф?! — Идиот-телохранитель приставил к моей голове пистолет.

Три сигналки, три двигателя на максимальных оборотах, люди и мобильники, колотье в висках… И через все это пробился выстрел.

Глава 110

Дима

«Ауди» Николая Васильевича создавалась явно не для езды по таким рельефам. Скорость пришлось сбросить до минимума, я с трудом ловил колею, пересекающую пустырь. Наконец, свет фар выхватил застывшие впереди автомобили. Джип поперек колеи, один седан лежит колесами вверх. И — никого.

— Говорите, у нас фора?

Николай Васильевич промолчал. Подъехав к джипу, я остановился, дернул ручник. Мы выбрались наружу.

— Твою мать! — Николай Васильевич быстрым шагом двинулся куда-то. Я проследил взглядом направление, увидел в темноте смутные очертания. Труп.

Я вздрогнул. И как будто прозрел: увидел еще одно тело, лежащее на земле, неподалеку — третье. Эти двое были мужчинами. А туда, куда побежал Николай Васильевич, я старался не смотреть. Не потому, что боялся увидеть там Юлю. А потому что боялся увидеть там Юлю и не почувствовать ничего, кроме облегчения. Слова Николая Васильевича оставались словами. Они сломали меня. А вот построить что-то новое я пока не сумел.

Подошел к перевернутому седану — кажется, «Мерседесу», — и, прислонившись к колесу, закурил. Показалось, что под ногой что-то хлюпнуло. Я наклонился, чиркнул зажигалкой еще раз. Увидел белую руку, торчащую из-под крыши, лужу крови. Отскочил в сторону и присел на корточки, пытаясь сообразить, что же тут произошло.

А зажигалка все горела. И в свете пляшущего бензинового огонька я увидел на земле что-то вроде ленточки черного цвета. Поднял к глазам, морщась от летящего в лицо сигаретного дыма. И вдруг узнал.

На фотке, что показывал Арсен, Юля была в блузке с такой вот ленточкой в роли галстука. Я поднес ленту к носу, ощутил тошнотворно-сладкий запах духов — последний штрих к образу развращенной малолетки. Рука, держащая ленточку, задрожала.

— Уроды, — прошептал я.

Вспомнил Юлю. С ее вечно серьезным выражением лица, одетую, как мальчишка. Что же заставило ее превратиться в чучело, которое я видел на фотографии? Какая тварь осмелилась сотворить с ней такое?

— Надо было все тебе объяснить, — прошептал я ленточке. — С самого начала. Ты бы отпсиховала месяц, а потом — все было бы гораздо лучше. Я сумел бы тебе помочь… Но знаешь, что? Если не поздно, то я еще попытаюсь.

Я опустил ленточку в карман пиджака, и пальцы наткнулись на галстук, который сунул туда еще перед выходом. Две полоски ткани, широкая и узкая, переплелись, и у меня в сердце что-то с чем-то соединилось, вспыхнуло и начало гореть ровным, спокойным светом.

— Ты, главное, живи, — прошептал я, вставая. — А я тебя больше одну не оставлю.

Теперь я был готов увидеть, над чьим трупом горестно стонет Николай Васильевич. Теперь я знал, что, увидев Юлю, почувствую не просто боль — настоящий ад.

Глава 111

Юля

«Я — цельная и неделимая. Что со мной — то мое. Принадлежу себе», — прокрутилось в мозгу непроизвольно. Прежде чем я поняла, что продолжаю стоять — живая и невредимая — а металла у виска уже нет. А рядом тяжело упало тело.

— Витек! Охерел?! — Саша.

«На землю!» — раздался голос в голове.

Я упала лицом вниз. Наверное, вовремя — выстрелы вокруг начали грохотать одновременно.

«Ползи к машине!»

Думая о том, как ненавижу боевики, я поползла к мерседесу.

«Лезь под днище!»

Я забралась. Взгляд упал на пистолет, лежащий в метре от машины.

«Хорошая мысль, — одобрил голос. — Позови его. Ты сможешь».

Я, не раздумывая, «позвала».

Пистолет шевельнулся, будто дернули за ниточку. Короткими рыками заскользил ко мне. На неровностях почвы он подпрыгивал, иногда проворачивался вокруг оси — я впервые двигала предмет силой мысли.

«Аккуратнее, — предупредил голос. — Мне отсюда сложно понять, на предохранителе он или нет».

Я вздрогнула, и пистолет отскочил метра на три. Блин! Криворукой-то себя не назовешь. Кривоумная — интересно, есть такое слово? Я снова сосредоточилась на пистолете, «позвала». Теперь он пополз уже строго рукояткой вперед. Я старалась не думать, зачем его зову. Просто появилась какая-то цель, возможность занять себя.

— Бардак.

От этого презрительно оброненного слова стихло все. «Мерс» надо мной перестал гудеть, умолкли сигнализации и мобильники, прекратилась стрельба.

— Шеф? — удивленный голос телохранителя.

— Был шеф, да весь вышел. — У Арсена разительно изменился голос. Пропали куда-то акцент и гортанная напевность. — Юля! Где ты?

Лучше бы он кричал. Я узнала этот голос. Это он спрашивал у меня в голове, не я ли Юля Шибаева. Я не звала пистолет, он сам пополз к моей руке. Я боялась дышать. Смотрела то на него, то на свои дрожащие пальцы, тянущиеся навстречу.

«В голову, — посоветовал Принц. Я вздрогнула, но на этот раз пистолет не отскочил. Только чуть подпрыгнул на месте. — Не стесняйся, носитель уже умер. А ту сущность, что управляет его телом, иначе не изгонишь».

«Уже умер?! Это… это…» — договорить я не смогла.

«Я не патологоанатом, прости. Для простоты можешь считать, что меня тут вообще нет. Сосредоточься на выживании. Я постараюсь прикрыть твоих похитителей, но надолго меня не хватит. Если он вселится в кого-то из них — стреляй, не задумываясь».

«Он? Да кто этот „он“?»

— Юля, — равнодушно, и от этого еще более жутко, позвал голос. — Я жду.

— Шеф, да что с тобой? — жалобный оклик кого-то из охранников.

— Арсен? — это Саша.

А пистолет уже близко. Еще чуть-чуть, и я коснусь пальцами рукоятки… Волосы вдруг поднял странный вихрь — как будто сверху образовался водоворот. Я перевернулась на спину, сжимая пистолет и ахнула, увидев улетающий в небо «Мерседес».

Он перевернулся в воздухе, сместился и рухнул на землю, придавив одного из охранников. Меня подбросило. Машина превратилась в блин, но хотя бы — вопреки всем законам боевиков — не взорвалась.

— Не стрелять! — гаркнул Арсен.

Но кто-то все равно выстрелил. Я не успела ничего увидеть — на меня налетели, отталкивая в сторону. Пистолета в руке уже не было. Над ухом прогрохотали два выстрела, один за другим, и сквозь наступившую глухоту прорвался рев Витька:

— … заднее сиденье!

Он поднял меня рывком, подтолкнул в сторону машины. Я, пригибаясь, пробежала вперед, рванула на себя дверцу джипа и растянулась на заднем сиденье.

— Юля! — теперь голос Арсена звучал совсем страшно. Так, будто речевой аппарат разорвало пулями. — Прятаться бесполезно. Чем раньше ты это поймешь, тем…

Снова выстрелы. А после очередного — тишина. Я ждала, затаив дыхание.

— Готов? — Саша.

— Не шевелится. — Это Витек. — Хотя я б эту тварь для верности колесами переехал. Сколько мы раз в него попали — десять?

— А я бы тебя самого переехал. Для верности. С чего ты вообще палить начал?

— Дак, если б тот урод Хмуру вальнул?

— Ни хрена бы он без команды не сделал! А тебе теперь тяжелая статья корячится.

— Дак, ты же и сам потом палил?

— А вот это прокурору расскажешь. Кто в кого палил, и от чьего выстрела этот урод подох… Так, ну охранник-то вроде дышит. И этот тоже. Просто без сознания — ты, кстати, заметил, что они все одновременно попа́дали?

— Заметил. Сперва думал — показалось, а теперь думаю — сколько ж выжрать надо, чтоб и дальше думать, что показалось? Кай. Это что вообще было-то?

— Зомби-апокалипсис.

— Чего?!

— Бегом за руль, вот чего. — Водительская дверь открылась, и Витек послушно плюхнулся на сиденье. Открылась пассажирская дверь, Саша тоже сел в машину. — И дуем отсюда, как ошпаренные… Как ты? — Он обернулся ко мне. На лице — ссадина, в салоне резко запахло порохом и кровью.

Витек послушно завел машину.

— Все нормально? — разглядывая меня, повторил Саша. — Не задело тебя?

Я неуверенно пожала плечами. Саша улыбнулся — будто ничего не случилось. Будто не его сейчас избивали, и не они с Витьком стреляли.

— Ладно, после разберемся. Одно могу сказать — вступительный экзамен ты сдала.

Дима

— Эх, Сеня, Сеня. — Николай Васильевич огорченно разглядывал труп. — На кого ж ты нас покинул? Кто теперь на твое место встанет?

Я мог только гадать, какие отношения связывали подполковника ФСБ и воротилу преступного бизнеса, но, кажется, не только деловые. Николай Васильевич выглядел по-настоящему расстроенным.

Долго смотреть на труп Арсена я не смог. Его буквально изрешетили пулями. Грудь, живот — сплошное кровавое месиво, горло порвано, челюсть снесена, в голове — дырка.

— Может, хватит? — сказал я. — Что теперь делать? Юля…

— Ищут… — вздохнул Николай Васильевич и встал на ноги. — Вернее, пасут. Она с Каем. А Брика взяли.

— Что?!

— Сам в шоке. Взяли, дали по башке и вкололи препарат, чтоб не очухался. Мы с вами, оказывается, пролетели мимо него на трассе. Давайте-ка попробуем узнать кое-какие подробности.

Он на глазах преобразился, стряхнув с себя остатки сентиментальности. Перешагнул через Арсена, склонился над трупом одного из Арсеновых охранников. «Труп» застонал. Открыл глаза. Узнав Николая Васильевича, вздрогнул.

— Тс-тс, — успокоил тот. — Папочка поможет.

Парень взвыл, выгнулся дугой, скребя пальцами землю — свет фар «Ауди» падал как раз на него. Широко раскрытые глаза смотрели на Николая Васильевича.

— Лежать.

Парень, всхлипнув, распластался по земле и замер. До меня доносилось его свистящее дыхание. А Николай Васильевич медленно говорил, будто вытягивал сведения из головы бандита клещами:

— Брик пришел к Арсену сегодня днем. Внушил всем, что его взяли в команду. Сдал нашего агента. Спокойно ждал сигнала. Хорошо показал себя во время допроса наемников. Снял «маячки» с машин… Так. До сих пор все понятно, дальше — мои догадки. Вскоре после нашего разговора у Брика начался припадок, и он, открыв дверь, вывалился из машины. Видимо, поработал наш Придурок. Потом он нащупал Юлю, вселился в Арсена, пытался всех построить — но тут нашла коса на камень. Брик, судя по всему, очухался и каким-то образом вмешался. Началась бойня, после которой Исследователь вернулся в тело академика. Следующий ход — наш. Поехали, Дмитрий Владимирович.

Пока я лез в карман за ключами, раздалось два выстрела.

— Что? — Николай Васильевич спрятал пистолет в кобуру. — Вам их жалко?

Я посмотрел на один труп, на другой — теперь уже точно мертвые — и покачал головой.

— Отлично. Едем.

Глава 112

Юля

Мы ехали. Очень быстро. Саша и Витек перебрасывались негромкими фразами.

Если вы играли в компьютерные игры, то знаете, что чувствуешь, перейдя на новый уровень. Я чувствовала примерно то же. Только чувствовала — я! А не нарисованный персонаж, за которого играла.

Меня как будто в миксере взбили. Мама раньше, когда «папа» жил с нами, иногда пекла пирожные. Мне нравилось смотреть, как она разбивает яйца о край миски и выливает внутрь прозрачный белок. Подносит венчики — и то, что в миске, перестает быть прозрачным. Крутится. Густеет. Поднимается и превращается в упруго-белоснежную массу. То, что получилось, из миски уже не выльешь. Оно совсем другое. Перешло на новый уровень.

Голос в голове сотворил со мной примерно то же самое. Перевел на новый уровень… Хотя, скорее, заставил перейти. Взял за шкирку и перебросил. Если мне вообще все это не почудилось. Я обвела глазами салон джипа. На подлокотнике, между передними сиденьями увидела зажигалку. Наверное, Арсен оставил. Хотя нет, Арсен не курил, врачи запретили — пришло вдруг откуда-то понимание. Кто-то из охранников, значит.

Я посмотрела на зажигалку. Позвала. Она послушно поднялась над подлокотником. Не ползла, как пистолет — поднялась, повисела в воздухе и устремилась ко мне. Покорно, как дрессированный зверек, ткнулась в ладонь.

Витек был занят, смотрел на дорогу. А Саша обернулся. Как раз в тот момент, когда я поймала подлетевшую зажигалку.

— А сигарету прямо из воздуха сотворишь? — Поначалу его манера оставаться спокойным, когда другой давно бы орал, как ошпаренный, меня восхищала. А в последнее время все больше бесит. Кажется, что он знает что-то такое, чего не знаю я — а я не привыкла чего-то не знать. — Или из бардачка вытащишь?

Не придумав ничего другого, я швырнула в него зажигалкой. Прямо в насмешливое лицо. Саша поймал зажигалку на лету.

— Витек, останови машину.

— Кай…

— Останови, сказал.

Витек затормозил. Саша перебрался ко мне. Приказал:

— Езжай дальше… Крепко накрыло? — Взял меня за плечи, сочувственно заглянул в глаза.

И я ничего не смогла ответить, просто разревелась. Он — понимал. Он почему-то все понимал. Ему, наверное, можно было рассказать даже про Маленького Принца — он бы поверил и не стал смеяться.

Но я почему-то вспомнила маму. То, что слово «принц» впервые услышала в ее мыслях. И то, как мама выбросила книжку — с мальчиком в развевающемся шарфе на обложке — а потом долго плакала. И поняла, что это слишком мое — для того, чтобы рассказывать. Неважно, кому. Даже тому, кто сумеет понять. И почему-то еще сильнее разревелась. Жалобно объяснила Саше:

— Я не знаю, что со мной.

— Бывает. — Он серьезно кивнул. — Знаешь, что? Давай-ка ты поспишь. — Стащил с себя куртку, аккуратно свернул. — Ложись. — Обнял меня, уложил к себе на колени — головой на куртку. — Утро вечера мудренее — помнишь?

Я догадывалась, что я сильнее Саши. Маленький Принц принес это знание, или оно всегда было со мной — без разницы. При желании я могла бы скрутить Сашу в бараний рог. Прочитать его мысли, парализовать волю.

Но я не хотела быть сильнее. Иногда это, оказывается, совсем не нужно. А очень нужен тот, кто примет решение за тебя. Скажет: «Спи», и уложит к себе на колени.

Свернутая куртка пахла Сашей. Он придвинул меня поближе, одернул дурацкую юбку и блузку. Его рука легла поверх моего локтя. Она оказалось тяжелой, и это почему-то было приятно.

— Вырубилась, — услышала я, засыпая. — Не тормози так резко. Разбудишь.

Витек

— Дверь придержи. — Кай поднялся по лестнице, Хмуру на руках тащил.

Я метнулся вперед, распахнул дверь. Он аккуратно сгрузил девчонку на кровать. Прикрыл одеялкой. А сам, смотрю, рядом уселся.

— Ты чего это?

— Тут побуду, — говорит. — Так спокойнее. Хрен знает, когда у нее опять бомбанет.

Рубашку снял, оглядел себя. Я тоже глянул — ничего вроде. Грамотно месили, следов почти не оставили. И рожу не расквасили, это хорошо. С битой рожей в аэропорту кордоны проходить — то еще развлечение.

— Ноут мне притащи, — Кай сказал, — надо билеты взять. И рубашку свежую. И такси закажи, через час отваливаем.

Куда он собрался билеты брать, я не спросил. Никогда про это не спрашиваю, мало ли что.

Ноут Каю принес, свои шмотки в чемодан покидал. Из его шкафа все вытряхнул. Голому собраться, известное дело — только подпоясаться. Хмура свой рюкзачок, как притащила в первый день, так, по-моему, и не притрагивалась, только компьютер вынула. Все мы трое, в общем, хороши — перекати-поле. «Неприкаянные», правильно Кай сказал.

Эх, а жратвы-то я полный холодильник накупил. Пропадет теперь… Хоть бутербродов с собой настрогать. А то ж неизвестно, куда нас несет, и чем там кормят. Если в Европу или в Канаду какую-нибудь — еще ладно. А если в Китай, прости-господи? Или в Индонезию? Вот уж где ноги собьешь, пока пожрешь по-человечески…

Это я себе под нос ворчал, пока бутерброды готовил. Пиво открыл, врубил телек — специально, чтобы башку забить. Потому как в нее после сегодняшнего замеса такое лезло, что лучше бы новая башка выросла. Точнее, старая. Та, которая неделю назад была — когда я ни о какой Хмуре знать не знал.

— Новиков Александр Иванович. — Я аж подпрыгнул. В телек уставился. Там футбол показывали, комментатор лопотал что-то. Точно не про Новикова. — Александр Ива-анович, — голос повторил. — Это ты?

И когда торкнуло, что голос этот раздается у меня в башке, я только и успел заорать:

— Кай!!!

Юля

«Юля-а! Ю-у-уленька-а!» — я проснулась от голоса, зазвучавшего в голове.

— Спокойно. — Я, оказывается, лежала в кровати. Одетая. А Саша сидел рядом. Одной рукой он придерживал ноут на коленях, другой схватил меня за плечо. — Что бы ни было — держи себя в руках. А то не хватало, чтобы на Витька микроволновка бросилась… О чем думать, помнишь?

Я смотрела обалдело. Кажется, еще не проснулась. А в голове все настойчивее звучало:

«Ю-у-уля-а!»

Я не помнила, о чем надо думать. Я не хотела думать! Ни о чем вообще. Я хотела спать. И избавиться от голоса.

Саша отложил ноут, взял с тумбочки пластиковый бокал. Тот, из самолета — я притащила его сюда. Вложил бокал мне в руку.

— Теперь вспомнила?

Я, подумав, кивнула. Уставилась на стакан и старательно принялась думать, какой он круглый и прозрачный. Помогло — голос заткнулся.

А я заметила, что дрожу. Но взгляд, наверное, стал более осмысленным.

— Вот так-то лучше. — Саша отпустил меня. — Рассказать ничего не хочешь?

Я не успела ответить. Потому что из глубины коттеджа не своим голосом заорал Витек:

— Кай!!!

* * *

— Ю-у-уля. Пришла, малышка… Не отгораживайся. Это нелепо — изгонять из разума того, кто является его частью.

Витек — точнее, тот, кем он стал, — попробовал изобразить улыбку. Получилось глупо и оттого еще более пугающе — особенно в сочетании с льющимся из глаз голубым сиянием. Мы с Сашей влетели в кухню и замерли на пороге. Тот, кто стоял перед нами, настоящего Витька напоминал не больше, чем сегодняшний «Арсен» — Арсена.

— До чего же, все-таки, нелепые тела. — Витек поднял руку, посмотрел на нее. Поднял ногу, согнул в колене. Неловко, как не свою, поставил на пол. Задрал футболку, рассматривая живот — рыхло-белый, с убегающей вниз от пупка волосатой дорожкой. — Отвратительные тела, с нелепейшим метаболизмом. — И посмотрел на меня, явно ожидая сочувствия.

А я откуда-то знала, что тело Витька для той сущности, которая в него вселилась, — как новый костюм, к которому не привык. Я себя так чувствовала, когда меня мама на детсадовские и школьные праздники обряжала в платья, почему-то считавшиеся красивыми.

Вот откуда я знала, что он чувствует? Зачем я это знала? И почему мне казалось, что мы с этой сущностью… не знакомы даже, а чуть ли не родня?!

Тот, кто вселился в тело Витька, опустил руки.

— Неприятно, — пожаловался он. — Я бы предпочел другую особь, но носитель сопротивлялся. — И посмотрел на Сашу. Сказал это так, как будто точно знал, что я его пойму. — Другая особь обладает более сильным разумом. Я пошел по пути наименьшего сопротивления. Надеюсь, надолго задержаться в этом теле не придется.

— Вот и я надеюсь, — медленно проговорил Саша. Не похоже было, что он напуган. Как будто знал, чего ждать. — «Другая особь», ишь ты! Ну, что сказать… Тело жалко, конечно. Но попробовать стоит. Прости, братан — это не тебе. — И резко, сильно ударил бывшего Витька кулаком в челюсть.

Тот повалился на пол. Саша ударом ноги перевернул его на живот, уселся сверху. Заломил назад руки, едва ли не вывихивая.

— Отпусти, — прохрипел тот, кто вселился. — Мне неприятно.

— Да ты что? А будет еще неприятнее, обещаю. — Саша снова потянул его руки вверх. — Пошел вон, паскуда! Верни Витька!

Я знала — я теперь откуда-то многое знала, — что нормальный человек должен был завопить от боли. О том, где обучился Саша умению причинять эту боль, старалась не думать. Тот, кто вселился в Витька, вывернул голову в мою сторону. Буднично попросил:

— Убей его. Он мешает.

— Мешаешь ты! — крикнула я. — Проваливай, кто бы ты ни был! Это тело Витька! Не твое!

— Бедная девочка, — вздохнул тот, кто вселился. — Ты совсем потерялась.

Саша кивнул мне на плиту:

— Сковородку видишь?

Я с недоумением оглянулась.

— Вижу.

— Дай-ка сюда… Не горюй, Витек, от сотрясов не помирают! Главное — пакость эту из тебя вышибить… — Саша вдруг замолчал.

Замер. Разжал стиснутые на запястьях «Витька» пальцы. Деревянно, как неживой, встал, прошагал к столу и неудобно, боком, сел на табурет. Лицо у него подергивалось — будто силился что-то сказать, но не мог.

— Убей его, — повторил Витек. — Он мешает.

— Мешаешь ты. Убирайся.

Слова давались нелегко. Я произносила их, понимая, что обязана говорить именно так. Что мне стоит немалых сил не тянуться к этому… к этой сущности. Той, что вселилась сначала в Арсена, а теперь в Витька — для того, чтобы приблизиться ко мне.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я уходил. — Витек посмотрел на меня. Взглядом, который настоящий Витек за все сокровища мира не смог бы изобразить. — Мой разум ближе к твоему, чем разум этих особей, и ты это чувствуешь. Они недостойны общения с тобой…

— Замолчи и убирайся!

— Они тебя обманывают. — Светящиеся глаза заглянули как будто прямо мне в мозг. — Тебя используют для достижения собственных мелочных целей. Им нужно то, что здесь принято называть деньгами…

— Неправда!

— Неправду говорил он. С самого начала, не сказал тебе ни слова правды. — Витек поднял руку. Палец указал на Сашу. — Что ты знаешь об этой особи?

Выглядел он нелепо — с пола ведь так и не встал. Но на голосе нелепость никак не отражалась, он звучал жестко и убедительно.

— Этот человек, которого ты считаешь другом, поменял столько имен и биографий, что давно забыл подлинные. Его разыскивает полиция одиннадцати стран на четырех континентах. С самого детства у него было все. Сила, талант, родительские деньги. Ему дали блестящее образование, здесь эта специальность называется «криминальная психология». Его готовили к тому, чтобы служить добру и созиданию. Но он выбрал разрушение и зло.

Тот, кто вселился в Витька, неторопливо встал. Посгибал, разминая, руки и ноги. Склонил голову набок и ткнул указательным пальцем в Сашу.

— Говори, человеческая особь. Я временно отпустил твой разум. Подтверди, что я сказал правду.

— В нашем мире принято сначала представляться, — разлепив губы, выговорил Саша. — Кто ты?

— Тот, кто пришел избавить это невинное создание от твоего общества.

Саша холодно усмехнулся:

— Всего-то? А я думал, рай на земле устанавливать.

— Не пытайся меня оскорбить, это глупо. Я отпустил твой разум лишь для того, чтобы ты подтвердил мои слова. Я сказал правду?

Саша успел произнести несколько слов — начало матерной тирады — и вдруг громко, страшно закричал. Схватился за голову.

— Я сказал правду?

Саша снова закричал. Так, что я не выдержала.

— Не мучай его! Прекрати! Мне неважно, правду ты сказал или нет!

— Неважно? — Тот, кто вселился в Витька, повернулся ко мне. — Тебя не беспокоит, что эта особь — убийца? По его вине сегодня, на твоих глазах, лишилась жизни другая особь.

— Арсена убила я. Это я сожгла ему кардиостимулятор.

— Ты защищалась. То, что сделала ты — оборона. А он хотел причинить тебе вред. Все они тянут тебя на свою сторону! Убитая особь пришла со стороны Разрушения. Так же, как и он. — Указующий перст снова уткнулся в Сашу. — Нет никаких испытаний. Нет никакой школы! Все, что он тебе рассказывал — ложь. Если хочешь, можем выйти на улицу. Зайти в соседний дом. Кто там живет, по-твоему?

— Такие же ученики, как я. — Я отвернулась.

— Обман! И не говори, что этого не поняла. Там живут обычные люди. Никаких учеников не существует. Проходя «испытания», ты всего лишь помогала ему добывать деньги. Сказать, сколько он выручил за угнанную машину? Сказать, сколько вы вынесли из казино?

— Саша…

— Он не Саша. Наберись мужества, особь. Расскажи, кто ты такой.

— Окей. — Саша тяжело дышал — должно быть, после того, как речевой аппарат «отпустили», говорить нелегко. Он продолжал сидеть в странной позе — выпрямившись и аккуратно, словно в детском саду на утреннике, сложив руки на коленях. Телу его, судя по всему, свободу не дали, только разговаривать позволили. — Я — не Саша. И все, что эта тварь про меня рассказала — правда. С единственной поправкой: разыскивают меня в десяти странах, в Италии посадили шесть лет назад. Греет нары один добрый малый… Деньги — это отчеканенная свобода, помнишь?

— Помню. И ты… — я сглотнула. — На самом деле, из дома не убегал?

— Нет. — Саша оставался безмятежным. — С чего мне было бегать? Папа — профессор, мама — домохозяйка, всю жизнь единственному сыну посвятили. Лучшая школа, лучший вуз, зимой — горы, летом — море. Витьку-то меньше повезло, его матушка у моих родителей домработницей была. Квартиру убирать приходила.

— А для чего ты мне врал?

— Очевидно, по-моему. — Показалось, что, если бы Саша мог, он пожал бы плечами. — Чтобы к себе расположить.

— Его учили нравиться людям, — вмешался тот, кто вселился. — Учили подбирать ключи к каждому. Манипулировать. Понимать, какая тактика сработает… Вся его философия — в надписи на руке. Ты знаешь, что там написано?

— Имя любимой девушки… — Договаривая, я поняла, что и это — вранье.

— Его любимую девушку зовут: «Если мучит жажда, какое тебе дело до формы кувшина»?

Саша зло засмеялся:

— Ишь ты, образованный. — Скосив глаза, посмотрел на руку. — Забить бы надо, от греха.

— Ты… ты…

— Сволочь, — кивнул он. — Согласен. Но, сама подумай — как еще я мог тебя убедить?

— Убей его, — повторил Витек.

— Угу. И подари себе на шестнадцатилетие расстрельную статью… Вот что, друг любезный. Я понятия не имею, что ты за дрянь, и как все это вытворяешь. Но даже такой, как ты, уже должен был понять, что тебе здесь не рады. Отпусти Витька и проваливай! Ай, с-с…!!! — Саша опять закричал.

Я, наверное, должна была его ненавидеть. А у меня даже злости не нашлось. Если мучит жажда, какое тебе дело до формы кувшина. Саша — или Кай? К прозвищу он, кажется, больше привык — меня просто обыграл. Оказался хитрее.

Он ведь не заставлял меня угонять машины. Не заставлял обворовывать казино. Я делала это сама, получая кайф от того, что делаю. Мне жаль Арсена, жаль его погибших охранников — но ведь люди сами выбирают свою судьбу. Они сознательно шли на риск, иначе не полезли бы в криминал. А сегодня им тупо не повезло.

— У этой особи был единственный друг, — продолжил вселившийся, — тот, чье тело еще живет. Разум выгорел, потому что он сопротивлялся! До последнего сопротивлялся, не желая пускать в свою голову. Он был предан этой особи. Для того чтобы подчинить тело, мне пришлось уничтожить его разум.

Мне показалось, что он пытается добавить в голос сожаления.

— Немедленно… — сглотнув, через силу выговорила я. — Сейчас же… отпусти… Сашу. Отпусти и убирайся!

— Ты не ведаешь, что творишь, — взвизгнула тварь. — Ты…

— Еще как ведает. — Саша проговорил это с трудом, голос у него сел. То ли оттого, что новое «отпускание» прошло тяжелее предыдущего, то ли от сдерживаемой ярости. — Уж кто-кто, а она ведает. Научилась, слава богу, своей головой думать… Будь добра, подай мне сигареты. Вон там, в нижнем ящике. — Он кивнул на комод.

— Ты же не ку… — Я замолчала.

Подошла к комоду, выдвинула нижний ящик.

— Под полотенцами.

Я приподняла полотенца. Сигарет под ними не оказалось.

— Видишь, иногда и я говорю правду. — И, тем же ровным голосом: — Сверху рычажок — предохранитель. Оттяни на себя, до щелчка. Потом стреляй. В башку, так надежнее.

Этот урод, кто бы он ни был, увидев в моей руке пистолет, не испугался.

— Странная форма для сигареты.

— Тебе — сойдет, — бросил Саша. — Давай, малышка. Выйдем отсюда — либо я, либо он. Выбирай.

Теперь до того, кто вселился, дошло.

Саша даже не вскрикнул — захрипел и начал валиться на пол. И я вдруг очень ясно поняла, что с пола он не встанет. Отправится туда же, куда стараниями этой твари отправился Витек.

Между мной и вселившимся осталось от силы два шага. В руку пистолет лег удобно. И я оттянула рычажок до щелчка.

Глава 113

Юля

Я не люблю смотреть боевики, это скучно. Все бегают-бегают, дерутся-дерутся, а через пять минут опять живы и заново отношения выясняют. Что за интерес смотреть? Впрочем, мамины сериалы еще скучнее.

В одном боевики не врали: крови из трупа вытекает много. Пока я всхлипывала над Сашей, пытаясь понять, живой он или нет, кровавая лужа подобралась к туфлям.

Саша, открыв глаза, повертел головой. Пошевелил руками. Увидел застреленного Витька — я палила в него трижды. Первый раз — зажмурившись, второй — нечаянно, а в третий подошла ближе и выстрелила в упор. Потому что после первых двух выстрелов эта тварь еще трепыхалась.

— Лихую ты мясорубку устроила. — Саша закашлялся. Взял у меня бутылку с остатками минералки — я лила воду ему на голову. Отхлебнул. — Туфли сними.

— Что?

— Разуйся, говорю. И наступай аккуратнее, кровищу по всему полу растащила.

Я оглянулась, охнула.

— Это… нужно поскорее убрать?

— Нужно самим отсюда убраться. — Саша, с моей помощью, сел. — Поскорее. Чует мое сердце, твой дружок ненадолго успокоился.

— Он не мой дружок! Я понятия не имею, кто это.

Саша поморщился.

— Не ори, башка трещит… Твой не твой, какая разница? Кто бы ни был, ты ему нужна. И, если чувак умеет такие вещи вытворять — я не пионер-герой, чтобы с ним связываться.

У меня упало сердце.

— Ты… отдашь меня ему?

— А у меня что, варианты есть? Ладно, не реви. — Я не ревела. Пока. — Сколько сможем — побрыкаемся, я так быстро сдаваться не приучен. Иди, переобувайся. И переодевайся. Из вещей только самое необходимое возьми, остальное купим. Если уцелеем.

— Мы уезжаем?

— Нет, полицию вызываем — если до сих пор соседи не вызвали! Глянь, кстати, в окно — как там?

Я выглянула. Шевеления в соседских домах не заметила.

— Как обычно.

— Значит, повезло, не слышали. Я специально этот дом выбрал, на самом отшибе. — Саша ухватился за столешницу, принялся подниматься. — Давай, шурши. Пять минут тебе на все.

* * *

В машине он приказал открыть его рюкзак. Именно приказал, тон кардинально изменился. С тех пор, как велел мне стрелять в фальшивого Витька, игры в куратора и ученицу закончились. Лоск с «Александра Ивановича» слетел.

Рядом со мной сидел человек по прозвищу Кай — мошенник, вор, а возможно, убийца. Есть ведь у него для чего-то пистолет. И крови на полу коттеджа он совсем не ужаснулся.

Кровь. На полу коттеджа… Из-за меня. И неважно, что убивала я не Витька, а того, кто в него вселился. Витька-то не вернешь! Он мертв, окончательно. И никто, кроме меня, в этом не виноват.

Меня начало трясти. Я не слышала, что говорил Саша. Пришла в себя от пощечины.

— Прекращай истерику! — Очнувшись, я заметила, что Саша остановил машину.

Мы встали на обочине, включив аварийку, а мимо несся поток… Хотя, нет. Не несся. Машины тормозили, то и дело раздавались сигналы: впереди что-то происходило.

Бум! Я увидела, как едущая в соседнем ряду «Ауди» воткнулась в джип — он внезапно поехал назад. Капот у «Ауди» сложился в гармошку.

— Четыре, — холодно обронил Саша. — Четвертая авария за две минуты. Ты тачкам мозги поломала. То парковочный режим включают, то движок блокируют. — Он крепко взял меня за плечи. — Успокойся, ну!

— Я убила его…

— И правильно сделала. Иначе он убил бы меня, а с этим жить ты не сможешь. Молодая еще, предавать не научилась.

— Я не буду никого предавать! Никогда!

— Я раньше тоже так думал.

— Ты… убивал?

— Сам — нет, принципиально руки не пачкал. Сегодняшняя тварь — не в счет.

— Опять врешь… — Хотя я откуда-то знала, что не врет.

— Не хочешь — не верь. Все? — Саша отстранился, заглянул мне в глаза. — Очухалась? Хлебнуть бы тебе чего покрепче — так не согласишься ведь.

— Соглашусь. — Мне вдруг стало все равно. — Давай.

Саша полез во внутренний карман куртки. Пошарил и усмехнулся, демонстрируя мне пустую ладонь:

— Не-а, не судьба. Фляжка в коттедже осталась. Я ее вынул, обновить хотел, да не успел. Ладно, до аэропорта доберемся — в баре выпьем.

— В баре мне не нальют. Я несовершеннолетняя.

— Пристегнись, несовершеннолетняя. — Саша пристегнулся сам и тронулся. — До бара еще добраться надо.

— Почему ты не удивляешься? — выговорила самое главное я.

Он не спросил: «чему?» Вздохнул:

— Девочка моя. Я, чтоб ты знала, на психфак поступил не по родительскому наказу, а по велению души. Интересно было, что у людей в головах происходит и как этим управлять. С моей дипломной работы четыре докторских диссертации потом слизали… Знаешь, как работа называлась? — Ответа он не дождался. Усмехнулся. — Сейчас уже стыдно вспомнить… Молодой был, пафосный. «Психология бессознательного — to be continued».

Увидел у меня в глазах непонимание и пояснил:

— «Толкование сновидений», оно же психология бессознательного — это Зигмунд Фрейд. Любые человеческие стремления старик объяснял сексуальными аспектами. Во многом ошибался, ну да бог с этим. Я опирался на его психотипы, как на уже сложившиеся. Мне было интересно — что же дальше?.. Вот ты, такой умный, все это классифицировал — и что? Как этим пользоваться, твоими психотипами? Мне было интересно, и я продолжил его работу. Изучал людей. Очень разных людей. — Помолчал. — Такие, как ты, до сих не попадались, но чувствовать вас — странных — я научился. А в процессе позабыл, с чего начал. Перспективы открылись — дух захватило! Вот, буквально — бабло у людей под ногами валяется, а они в упор не видят, как свои способности применять. Люди ведь разные бывают — я каких только ни встречал. Умеющих угадывать прошлое. Предсказывать будущее. Рассказывать о местах и событиях, которых не видели и видеть не могли…

— Это тождество модулей, — вырвалось у меня. Не мое слово. Я не знаю, откуда его узнала. — Здесь такое встречается.

— Ишь ты. — Саша ко мне не повернулся, смотрел на дорогу. — «Здесь»… Знаешь, мне ведь по большому счету пофиг, кто ты такая. Как ты это делаешь. Я странненьких перевидал — ты столько куличиков не слепила. И хорошо научился отличать психов — людей, действительно больных, над которыми только поплакать — от тех, кто реально офигеть что может.

— То есть… Я не одна такая?

— Именно такая — одна. Есть другие, которые сильны в другом. Есть люди, дружащие со временем — точно знающие, что, где и когда произойдет. Есть дружащие с событиями — умеющие создавать цепочку вероятностей и выдергивать из нее одно-два звена. Есть те, кто умеет лечить болезни — не разбираясь в медицине от слова совсем. Есть чувствующие других на расстоянии. Одна красавица, помню, своего погибшего мужа чувствовала. Как он в трещину в леднике сорвался, альпинистом был. И так точно все рассказывала — прямо его спец-словами шпарила.

Как шерпы провесили через трещину мост и перила, как он пополз — погода чудесная, ни снежинки. Ветер стих, красота вокруг. Трещина — плевая, сто раз там лазил, со страховкой возиться не стал. Про́пасти под собой сроду не боялся, бывают придурки, которым по фигу. Полз и про себя стишок бормотал, для жены сочинил. «Наташка — ромашка» или «Настя — счастье», дурацкая какая-то рифма. А трещина под ним вдруг расходиться начала. Я потом вычитал, что у высокогорных ледников бывает такое — ни с того ни с сего начинает опускаться снежный пласт, и трещина ползет. Расширяется. Иногда движение может занять годы, иногда — секунды, непредсказуемо. Причем, те придурки, что через трещины ползают, прекрасно об этом знают, не хуже меня начитаны. И все равно ползут.

Так вот, под этим психом веревки вдруг начали натягиваться. Он сперва и не сообразил, что происходит, думал, ух, как удобно стало, надо же! — а потом веревки натянулись уже до звона. И он понял, что ползет уже не по прямой, а вниз. Снежный пласт — тот, что с другой стороны трещины, — опустился.

Одна веревка лопнула. Чувак повис на второй. Не паниковал, нет — висел и думал, что в кино из такой передряги выкарабкаться — плевое дело. А он болтается соплей над пропастью и ничего сделать не может! Вообще ничего.

Дальше перчатки заскользили, и мужик сорвался. Летел недолго. Бам! Бам! Бам!!! Это его о скалы швыряло, внутри трещины. И последним, о чем успел подумать, было не «любимая, в моем сердце ты будешь жить вечно», а «во мудак!» О ком — непонятно. Возможно, о себе. Лихо?

Я молчала. Просто не могла ничего ответить. А Саша по-прежнему смотрел на дорогу.

— А теперь, представь — все это мне рассказывала жена того придурка. Которая сроду в горах не была! На которой он и женился-то потому, что она там сроду не была и в страшном сне не собиралась. Есть мужики, которые боевым подругам предпочитают подруг на берегу. Чтоб сидела в окошке с вышиванием и ждала. Тот чувак обрел свое счастье… И вот, рассказывает мне эта барышня: «шерпы», «перила провесить», «рельеф ушел». И я понимаю, что она говорит его словами! Его чувствами. Потом она замуж вышла, — внезапно, очень буднично, закончил Саша, — за другого такого же психа. Флаг в руки, как говорится, барабан на шею. Если тетке нравится сидеть в окошке и ждать похоронку, с этим ничего не сделаешь.

Я переваривала то, что услышала. Долго.

Мы ехали. За окном вырастали и скрывались здания, дорожные развязки, спешила куда-то по своим делам равнодушная Москва.

— Для чего ты мне это рассказал?

— Для сравнения. — Саша, как будто, удивился. — Та барышня была сильным фруктом, но бесполезным. Все, что умела — чувствовать своего мужчину. И кто ей виноват, что выбирала идиотов.

Меня вдруг осенило.

— У тебя с ней секс не сложился, что ли?

— Свят-свят-свят! — Саша аж вздрогнул. Сплюнул и постучал по пластиковому рулю. — Вот только чокнутых мне не хватало. И вообще, чтоб ты знала — секс с пациентами противоречит врачебной этике… Залезь в рюкзак, передний карман.

Из переднего кармана рюкзака я вытащила прозрачный файлик. Внутри лежал новенький паспорт. Из паспорта выпала банковская карта.

— ПИН-код — четыре шестерки. Надеюсь, запомнишь. Чем могу, девочки. Чем могу.

С паспортной фотографии на меня смотрела… я. Новая я, брюнетка с фиолетовыми глазами. Шибаева Юлия Игоревна. Место рождения — город Назарово. Год рождения… Я быстро посчитала. Мне, оказывается, девятнадцать лет. На днях исполнилось.

— Совершеннолетней жить проще, — пояснил Саша. — Никаких вопросов из разряда «кем тебе приходится этот дяденька». А выглядит молодняк сейчас так, что хрен поймешь, пятнадцать или тридцать.

Я вспомнила, как Витек фотографировал меня «на документы». Посмотрела на свое лицо — то, из прошлой жизни. Глупой и маленькой меня. Ни фига еще не понимающей. Волновавшейся, выйду ли я на фотке похожей на Хомуру Акэми…

— Я ведь тебя сейчас ненавидеть должна! — Это произнеслось так жалобно, что самой противно стало.

Саша кивнул. Он уверенно продирался сквозь пробку.

— Должна, конечно. Воров и мошенников надо презирать. А тех, кто тебя обманул — ненавидеть. Устоявшийся шаблон, его с детства вкладывают в головы. А знаешь, почему ты меня не ненавидишь?

Я молчала, и он ответил сам:

— Потому что я — гад и подонок — по большому счету, единственный, кто тебя понял. Показал мир, в котором можно жить по своим правилам — а не по тем, которые родители с учителями придумали. Ты попробовала жить так и тебе понравилось.

— Замолчи!

— Замолчал. — Он усмехнулся. — Как будто от того, что замолчу, это перестанет быть правдой… И еще. Есть одна фишка, против которой не попрешь. — Повернулся ко мне, подмигнул зеленым глазом. — Хорошим девочкам нравятся плохие парни. Необъяснимый психологический феномен, сколько раз он мне на руку играл. Будь у нас побольше времени, ты б в меня влюбилась. И по фиг на семнадцатилетнюю разницу.

— Козел!

Саша захохотал.

Я отвернулась, уставилась в окно. Из пригорода мы давно выбрались, летели по широкой улице с отбойником посредине. Тем, кто сидел в проносящихся машинах, было совершенно не интересно, что происходит в нашей.

Мы въехали в какой-то туннель.

— А это что за хрен с бугра? — Саша насторожился. Напряженно смотрел в зеркало заднего вида. — Хвост за нами, что ли? Видишь, придурок сквозь ряды ломится?

Я, обернувшись, присмотрелась. И увидела, что какая-то машина, отчаянно сигналя, мечется из ряда в ряд.

— Дружок твой?

— Нет! Еще раз скажешь «дружок» — убью. — Я откуда-то знала, что, будь это он, обязательно бы почувствовала.

— Твою мать. Менты. — Саша прибавил газу — хотя мне казалось, что дальше газовать уже некуда — и принялся лавировать среди машин.

— Почему менты? У него нет мигалки…

— Зато номера есть. Синие. И мигалка, кстати, есть — он ее просто не включил. Шифруется, урод… ….!!! — Саша едва ушел от столкновения. Столкнулись машины, едущие сзади, сколько — не разберешь.

Мы выскочили из туннеля на мост. Справа сиял остров ярко освещенных небоскребов — красивый, как на рекламном плакате. Сейчас явно не стоило спрашивать «что это?»

Дорога проходила на уровне седьмого этажа. Примерно. Вот уж где я точно не хотела бы жить, так это в таком небоскребе.

— Вроде оторвались, — бросил Саша.

И в этот момент из крайнего левого ряда поперек потока бросилась машина. Выскочила перед нами, водитель ударил по тормозам. Саша тоже затормозил, но поздно — мы слишком разогнались. Со скрежетом влетели в остановившуюся машину. Из окон посыпались стекла, ремень безопасности врезался в плечо, по лицу ударило что-то, воняющее пластиком.

— Спокойно. Это подушка, — услышала я Сашин голос. Уверенный, деловитый — как всегда. Как будто мы каждый день так влетаем. — Ныряй под нее. Выбирайся и сваливай, меня не…

— Набегалась? — Мою дверь распахнули.

Первым, что я увидела, были мужские туфли. Изящные, явно дорогие, они выглядывали из-под черных наглаженных брюк.

Голос, приказавший мне вылезать, никак не мог принадлежать владельцу таких туфель и таких брюк. То есть, в прошлой жизни — не мог. А в этой уже слишком много всего напроисходило.

Я выбралась из машины, испытывая странное облегчение от того, что знала, кого сейчас увижу.

— Здравствуйте, Дмитрий Владимирович.

Глава 114

Дима

Если бы не та фотография, что показывал Арсен, я бы ни за что не распознал в этом взъерошенном пугале Юлю. Даже точно зная, что это она — открыв дверь, я растерялся. То ли папаша везет домой загулявшую дочь, то ли сутенер — проститутку от клиента. А вдруг опять ошибка? Но она назвала меня по имени. И взгляд… Да, этот взгляд ни с чем не спутать — хоть глаза и стали почему-то ярко-фиолетовыми. Гонора в этом взгляде, правда, поубавилось. Ну, или я научился его выдерживать.

— Обосраться и не встать, — выдал я.

На таких тонах и в таких выражениях мы еще ни разу не разговаривали. Фиолетовые глаза широко распахнулись, губы задрожали. Может, Юля вспомнила, как отчим на нее орал, а может — просто от неожиданности. Не часто учитель русского и литературы говорит «обосраться».

— Пошли. — Я схватил ее за руку. — Ты вообще в курсе, что твоя мать…

Она вырвалась. Глаза сверкнули ненавистью. Здравствуй, старая добрая Юля Шибаева.

— А что «мать»? — С водительского сиденья выбрался мужик моего возраста. Холеный, крепкий, глаза нехорошо прищурены. Так вот ты какой, международный аферист Константин Завадский. Он через капот посмотрел на нас. — С ума сходит? Так поздновато уже. Раньше надо было. Это он? — спросил у Юли. — Эрзац-папаша?

Она кивнула, и на роже этого подонка появилась ухмылка:

— Ишь ты. Резвый кабанчик, быстро метнулся. Недели не прошло.

«Не вздумайте на него сорваться, — предупредил Разрушитель. — Просто ведите девчонку в машину, быстро. Брика везут сюда, и как только появится академик…»

— Костик, — сказал я максимально доброжелательно. — Сядь в машинку, покатайся. Да кондиционер вруби посильнее, тут сейчас жарко будет. Арсен тебе детской сказкой покажется.

Юля посмотрела на меня, на Кая, снова на меня. Она как будто пыталась понять, кого ей выбрать.

— Ого, какая осведомленность. — А его, похоже, так просто из себя не вывести. «Глаза спокойные, всегда только спокойные», — вспомнил я слова Брика. — Раз ты такой умный, может, объяснишь, что вокруг творится?

— Обойдешься. — Я повернулся к Юле: — Пошли со мной.

— Никуда я не пойду! — Она отступила к ограждению, взялась рукой за перила. — Зачем вы вообще сюда приехали? Я тут и без вас…

— Я знаю, что тебе не нужен! — Опять пришлось повысить голос. — Тебе никто не нужен. Но вот мне ты нужна. Фактически, ты сейчас для меня — самая большая в мире ценность. Что вздрагиваешь? Неожиданно? Привыкай! Тварям вроде него, — кивнул я в сторону Кая, — твои способности всегда будут нужны, их тут еще двое таких скоро подтянутся. А вот мне нужна ты. Со способностями, без способностей, парализованная в инвалидной коляске — без разницы. Больше я от тебя не отвернусь, обещаю.

Не поверила, но — захотела поверить, я это почувствовал. Впервые ощутил тонкую, едва ощутимую связь с этой замкнутой и непонятной девчонкой. И, ухватившись за эту ниточку, мысленно добавил: «У тебя есть дом, Юля. Тебе есть куда вернуться».

Она приоткрыла рот — услышала! Это была победа. Но насмешливый голос из-за спины внезапно переломил все:

— Я-то, может, и тварь. Но хоть чехлиться не ленюсь, когда трахаюсь. Что, папаша, вспомнил о родительском долге? Пожалел свою бывшую, на выручку примчался? Окей, нашел ее — дальше что? В уши девчонке насвистишь, увезешь обратно в свой мухосранск — и погнали второй сезон? До пока она опять на стенку не полезет?

Там, на пустыре, я на мгновение задумался о том, чтобы подобрать один из валявшихся на земле пистолетов, но не стал. Теперь пожалел. Больше всего на свете хотелось прицелиться в эту самодовольную рожу и спустить курок.

— Слушай, ты. — Я повернулся, шагнул к Каю. Нас разделял только капот джипа. — Ты ж вроде умным быть должен. Неужели не соображаешь, что кусок не по зубам оторвал?

Я закрыл глаза, глубоко вдохнул и, посмотрев на его скептическую рожу, добавил:

— Я не хочу, чтобы ты умирал. Не сейчас. Не при ней. — Кивнул на Юлю.

— Разумно, — похвалил Кай. — Но я пока вроде неплохо себя чувствую, спасибо.

«Ненадолго», — прорычал у меня в голове Разрушитель.

По мосту мимо нас ехали автомобили, но хлопок двери я расслышал. Повернув голову, в предрассветных сумерках увидел Николая Васильевича. Он шагал быстро и твердо. На ходу отбросил полу пиджака, выхватил из кобуры пистолет и снял с предохранителя.

— Завадский Константин Робертович, вы арестованы по подозрению в убийстве Арсена Оганесяна. Руки на капот! — Голос его грохотал не только наяву, но и у меня в голове. И, я уверен, у Юли с Каем тоже.

— Ух ты, ух ты. — Интересно, Кай вообще умеет удивляться? — Константин Робертович, — словно пробуя слова на вкус, протянул он. — А красивое у меня имя, правда? Старались предки. Жаль, давненько я его не слышал. — Кай, склонив голову набок, разглядывал Николая Васильевича. — И Смирнова, допустим, только в сети видел — лично сталкиваться не доводилось. Но ты на него похож, аки свиня на коня — извини за бедность речи. В тело влез, повадки не выучил. Как был придурком, так и остался… Быстро, однако, очухался. Мало тебе Арсена с Витьком? Посерьезней решил подняться? А что так мелко плаваешь? Почему не сразу в президенты?

Мост под ногами дрогнул. В первый раз чуть заметно, второй — ощутимо, колени подогнулись.

— Это не он! — крикнула Юля.

— Не президент? — уточнил Кай. — Верно подмечено. Куда б мы без твоей наблюдательности.

— Это не он! Не тот, кто вселялся в Арсена и Витька.

Теперь Юля смотрела на меня с ужасом. На меня, на Николая Васильевича. Сообразила, что мы — вместе. Теперь, выходит, все, что я говорил — насмарку. Ну вот зачем он вылез?!

— Будь хорошей девочкой! — рявкнул на Юлю Николай Васильевич, почти вплотную подобравшись к Каю. — Возьми папу за ручку и иди в машину, иначе увидишь на асфальте мозги своего подельника. Я знаю, что тебе этого не хочется, но слишком у нас мало времени, чтобы сопли размазывать.

Я подался вперед, протянул руку, но Юля отскочила.

— Не подходите! Кто это такой? Кто такой Маленький Принц? Что вам всем от меня надо?!

— Юля, я все тебе объясню, но это — не на один час задача. Пожалуйста…

Я не договорил — мост опять подпрыгнул под ногами так, что меня швырнуло на колени. Откуда-то сзади донесся грохот, удары, рев клаксонов — как будто на мосту началось сражение.

— Считаю до трех! — громыхнул Николай Васильевич. — Потом стреляю. Задумайся, девочка — сможешь ли ты с этим жить?

— Я?! — Юля разразилась истерическим смехом. — Я уже убила двоих людей! Двоих! А Витек меня спрашивал, что я на завтрак люблю! А я ему — три пули в голову!

Смех моментально перешел в рыдания. Она то ли подпрыгнула, то ли взлетела — я бы уже ничему не удивился — и оказалась на перилах моста. Покачнулась, взмахнув руками, но когда я дернулся к ней, тут же обрела равновесие.

— Стой! Все стойте! А еще лучше — валите куда подальше!

— Юля! — Я медленно выпрямился, показывая ей руки. — Ты сейчас не только своей жизнью распоряжаешься. Я сказал, что тебя не оставлю.

— Замолчите! — Она зажмурилась, закрыла уши руками.

Не так все должно было быть. Вместо нормального разговора началось состязание, кто громче крикнет, стало не до логических доводов. Николай Васильевич, судя по всему, рассуждал так же:

— Раз!

— Да отстань ты от девки! — крикнул Кай, обходя джип. — Мост трясется — чувствуешь?! Не летал давно?! А ты? — повернулся он к Юле. — Чего истеришь? Опять стакан гипнотизировать будем? Прекращай.

— Да пошел ты! — Юля сорвалась на визг. — Надоели все! Останьте!

— Да кто тебя трогает. — Кай демонстративно спрятал за спину руки. — На мне и так статей висит — зачитывать устанешь, еще доведения до самоубийства не хватало… А ну, слезай! Башку свою бестолковую включи и подумай — ты спрыгнешь, а мы останемся. Матушку твою, дай ей бог здоровья, к делу не пришить, с этого гаврика, — он кивнул на меня, — взятки гладки. Тот гусь, — показал на Николая Васильевича, — может, вообще уже помер. И кто, спрашивается, крайним останется? Опять я?

— Да тебе какая разница, статьей больше, статьей меньше — все равно выкрутишься! Константин Робертович. — Юля будто плюнула именем ему в лицо.

— В честь дедушки, между прочим, — ничуть не обидевшись, похвастался Кай. — А дедушка, на минуточку, академиком был.

— Два! — Николай Васильевич, будто не слыша их перепалки, запрыгнул на капот джипа.

Наша с ним мысленная связь оборвалась. На счет «три» он, не раздумывая, пристрелит Кая… Или нет? Какой в этом будет смысл? Чем он после такого «подкупит» Юлю? Наоборот, толкнет ее в объятия Положенцева, или Брика.

— Юля, — сказал я вполголоса, потому что на мосту вдруг сделалось ненормально тихо. — А если он убьет меня — ты спустишься?

Она замерла. Недоумение чувствовалось даже без телепатической ниточки.

— Что?

— Этот человек блефует, пытается на тебя давить. Ты не веришь никому из нас, и я тебя в этом не виню. Я не знаю, как доказать, что хочу защитить тебя, а не убить и не использовать. И в качестве доказательства готов умереть сейчас — здесь, по доброй воле. Обещаю, что не будет никакого обмана. Этот человек действительно меня убьет — и, быть может, это придаст хоть сколько-то веса моим словам. В конце концов, я здесь только поэтому. У тебя вон сколько суперспособностей, а у меня одна — жертвовать собой ради тех, кому я на пушечный выстрел не нужен.

Юля смотрела на меня, не моргая. Глаза светились фиолетовым. Может, линзы, а может, в ней пробуждалась сила, подобная силе Исследователей. И осталась пара минут до того, как эта хрупкая девочка уничтожит Землю, плюс-минус галактика Млечного Пути…

«Браво, Дмитрий Владимирович, — подбодрил Разрушитель. — Чего я от вас и ожидал. Но время…»

— Времени нет. — Я улыбнулся Юле. — Решай.

— Что вы несете. — Юля всхлипнула. — И, если уж на то пошло, откуда мне вообще знать, что вы — это вы?!

— Ты знаешь. Не вини себя, это мой выбор. Николай Васильевич, вы помните, что передать жене?

— Слово в слово. — Холодный ствол пистолета уперся мне в затылок. — Три!

Глава 115

Маленький Принц

Сквозь красно-серый туман беспамятства долетали отголоски. Отзвуки воспоминаний и, кажется, реальные голоса. Вслушавшись, я различил:

— … главный приказал.

— Хрена се! Дэн, как так? Он тебе мысленно приказы отдает? Этот «сокрушитель»?

— Разрушитель, Саня. Давай поднажми, они на мосту Москва-Сити. Сейчас девку брать будут.

— Слышь, а меня в тусовку? Я парень способный!

— Это не тусовка, Сань. Все, отставить базар. Ты этому нормально закатал?

— Да я ему столько закатал, что слон бы уже кони двинул.

Смех. Я уплыл обратно. Только два слова извне остались и горели ярко-желтыми огнями на красно-сером фоне. «Разрушитель». «Юля». От них тянулись ниточки в реальность. Ниточки, сотканные из смыслов. По ним пробегала дрожь, и я чувствовал приближение… Нет! Не может этого быть!

— Ну и как тебе мой сюрприз?

Он встал передо мной, смотрел, усмехался. Чувствовал себя уверенным. Ничтожество.

— Как видишь. Пытаюсь вывести то, что мне вкололи.

— Не получается, да? — Он склонил голову, изображая сочувствие. — Тычешь кнопочки — а не работает?

— Это что сейчас было? Леденящий душу сарказм?

Борис ухмыльнулся:

— Похоже на то. Похоже, я справился со своими проблемами, и мне больше не нужен такой механизм компенсации, как Принц. Хотя за это, разумеется, стоит поблагодарить тебя.

Я молчал. Я был связан по рукам и ногам. Только мысли остались моими, Борис не мог их прочитать. Я задавал себе вопросы, ни на один из которых не мог найти ответа — закованный в эту тюрьму. Как Борис умудрился выжить? Как он одолел меня? Почему я ничего не заподозрил? Что вообще произошло?

На последний вопрос ответ нашелся. Я восстановил цепь событий, приведшую меня сюда, на заднее сиденье полицейского автомобиля. Это было просто.

Подслушать мысли Арсена, явившегося в больницу. Выкрасть из палаты Машу. Прийти в особняк Арсена, внушив, что я — «новый человек». Помочь добыть информацию из наемников, избавиться от стукача, снять «жучки» с машин, втереться в доверие по-настоящему. Мне нужны были эти бандиты, я мог бы на них рассчитывать…

Но что-то вдруг резко пошло не так. В голове помутилось. Я увидел, как моя рука дергает дверь автомобиля, почувствовал, что выпрыгиваю на полном ходу… Удар, боль, темнота в глазах. Я почти не мог шевелиться, мог лишь тянуться мыслью туда, к Юле. Тогда я не сомневался, что на меня напал Исследователь, ему такой финт вполне по силам. А сейчас увидел истинного виновника. И им оказался жалкий психопат.

— Справился с проблемами? — проговорил я. — Теперь не будешь плакать по ночам, вспоминая мамочку?

Я намеренно ударил в больное место, но реакции не дождался.

— В том числе, — отозвался Борис. — Но главным образом — я принял себя. И свою семью.

Свою семью? Что это может значить, Господи? Речь про Катю?

— Я бы не пришел к тебе. Предоставил бы тебе сдохнуть. Но эти два слова меня насторожили. Они не должны употребляться рядом. — Борис поднял руку, указывая на горящие желтым буквы: «Юля», «Разрушитель». — Моя дочь в опасности. И мы должны ее спасти.

— Мы?! — Я попытался засмеяться, но не смог. Здесь не получалось притворяться. — Это в смысле, ты и я? Да на кой черт ты мне сдался? Как ты вообще выжил?!

Борис, в отличие от меня, сумел засмеяться. Он покачал головой, сел, скрестив ноги, на это — красно-серое. Мне вдруг представилось, что оно — наш мозг. И я вижу извилины…

— Не настолько хорошо ты ориентируешься в нашем мозгу, как хочешь думать, — бросил Борис. — Я не умирал. Очнулся в одном закоулке, о котором ранее не подозревал. Пытался выбраться, но заблудился. Зато нашел кое-что интересное. Спроси меня, что я нашел?

Я промолчал. Подыгрывать ему? Нет уж, спасибо.

— Ладно, Принц, я нашел карту. И по ней смог найти все, что мне было нужно. Вот почему ты сейчас беспомощен. Ты находишься здесь. — Он показал сжатый кулак. — И только от меня зависит, сможешь ли ты получить ту или иную способность. Одна беда: ты лежишь поперек прохода, и перешагнуть через тебя я пока не могу. До этих двух слов, — кивнул он на красно-желтые буквы, — меня все устраивало, смерть не так страшна, если хоть раз ее пережил. Но теперь у меня появилась цель: моя дочь должна уцелеть. Ты знаешь, как этого добиться. Предлагаю сделку: я возвращаю тебе тело, но только тело. Никаких сверхспособностей. Слух и зрение — пополам. Транквилизатор я выведу.

Плохая сделка. Очень плохая! Я покачал головой. Борис в ответ пожал плечами:

— Как хочешь.

Лег на спину и начал насвистывать. А ведь он не умел свистеть…

— Сам пришел просить меня спасти Юлю, а теперь притворяешься, будто тебе все равно? Неубедительно.

— С тобой надо кончать, Принц. Это — куда важнее. Ведь ты же хотел сам убить девочку. Не надо отпираться. Я видел карту. Я знаю о тебе то, чего даже ты сам о себе не знаешь. Так что выбирай. Хочешь ли ты сделать перед смертью хоть что-то хорошее?

Вот так наивно и глупо. Борис — в своем репертуаре. Но ведь здесь я не сумею соврать, вот в чем проблема! Значит, придется говорить правду.

— Видишь ли, в чем загвоздка. Юле придется умереть, вне зависимости от того, что все мы об этом думаем.

Он приподнял голову, прислушался.

— Как отделить ее саму от ее тела? Это — операция на духе, если так можно сказать. Исследователь и Разрушитель наивно полагают, будто Юля сама отдаст им силу. Смешно. Как можно отдать руку? Или ногу? Она ведь не самурай. Это мы все — гости извне, заселившиеся в тела. А она — цельная.

— То есть, Юля обречена?

Теперь у меня получилось усмехнуться:

— Тебе ли не знать, что смерть можно пережить? Разумеется, если понимаешь, что происходит, и знаешь, что делать. Разница между мной и всеми остальными в том, что я знаю, как это сделать, и могу объяснить ей. Могу отвести от нее всех. Забрать ее силу. И уйти! А ты теперь достаточно сведущ, чтобы защититься от моего возвращения.

— Отлично. — Борис сел. — Так ты согласен?

— Мне нужно все. Чтобы победить сейчас, мне нужен полный контроль…

— Нет. Мне осточертело то, что ты делаешь с моими друзьями, с остальными людьми. Ты управляешь телом, я — всем остальным. Так, или никак. Решай. Я готов умереть. А ты?

Прежде чем я успел собраться с мыслями, губы шепнули ответ:

— Нет…

Я открыл глаза. Почувствовал, как тяжело и больно ворочается сердце. И этот туман… Левое плечо болезненно тянуло. Целая вечность понадобилась, чтобы сообразить: мне сковали руки за спиной, я лежу на левом боку на заднем сиденье автомобиля. Очень неудобно.

«Верное решение, Принц. А теперь, внимание, я вывожу транквилизатор».

Отлично. Только как Борис собирается это сделать? Через по́ры такую дозу не вывести. Тошнота? Очень долгий процесс концентрации транквилизатора в желудке.

— Нет, — шепнул я.

«Ничего страшного. Знаешь, сколько раз, твоей милостью, подобное происходило со мной?»

Я скрипел зубами, ожидая, когда прекратится этот горячий поток, льющийся мне на ноги, наполняющий салон зловонием. Но мочевой пузырь как будто бесконечен. Вдруг до меня дошло: я могу скрипеть зубами!

Осторожно послал сигнал пальцам — они шевельнулись, чуть слышно звякнула цепь наручников. Поморгал, разгоняя остатки тумана. Приподнял голову, посмотрел вперед. Лица водителя я не видел, но, кажется, это тот самый «Саня», который просился в «тусовку». Отлично. Значит, Разрушитель — второй. Дэн. Его профиль я видел. Вот он поморщился:

— Ты обоссался, что ли?

— Офигел? — возмутился Саня. — Блин, да это пассажир наш! Вот сука!

— Он, похоже, очнулся.

— Да быть не может…

Взгляд Разрушителя давил. У него очень темные, почти черные глаза, я едва не потерялся в них.

— Останови, — приказал Дэн.

— Да мы почти на месте, ты…

— Я сказал, останови!

«Приготовься!»

Из самого сердца рванулось наружу что-то громадное. Я попытался это перехватить, взять под контроль — тщетно. Силами управлял Борис. И голова Дэна бестолково мотнулась, повисла.

— Дэн, ты чего? — всполошился Саня. — Дэн, Дэн?! Ай, бля, развилку прое…

Водительская дверь открылась, и Саня, выкрикнув на прощание грубое слово, выпрыгнул.

«Нужно спешить. В мыслях Разрушителя я увидел, что происходит на мосту. Садись за руль».

Наручники осыпались, превратившись в металлическую пыль. Неужели я мог и такое? Или этот недоумок отыскал источник сил, мне неведомых? Но что значит, «неведомых»? Ведь я и есть — сила, так почему же…

«Время, Принц!»

Я рывком поднялся и сел, мокрые брюки отвратительно хлюпнули. Оставшаяся без водителя машина теряла скорость и уходила направо. От сигналов клаксонов вокруг звенел воздух.

— Я не в том состоянии, чтобы вести! Дай мне телекинез, это решит…

«Нет, так мы не договаривались».

Я перелез на водительское место, взялся за руль.

— Я даже не знаю, куда ехать!

Выровнять курс получилось. Стрелка спидометра телепалась в районе цифры «50».

«Езжай прямо».

Проклиная тупоголового Борю, я вцепился в руль, изо всех сил стараясь не выезжать за белые полосы. А они, как назло, побледнели и исчезли. Это что, такая остроумная человеческая шутка?!

«Не отвлекайся».

Я не успел спросить, о чем он. Вокруг заскрежетало, захрустело, машина подпрыгнула, крыша сорвалась и улетела назад. Я проводил ее взглядом в зеркале заднего вида, увидел, как уворачиваются автомобили от скачущего по дороге куска металла. Ветер загудел со всех сторон, гул двигателей ворвался в уши.

— Ты что творишь?! — заорал я, вихляя рулем.

«Спокойно. Сосредоточься на дороге».

Тело Разрушителя подскочило, перепрыгнуло через спинку сиденья и шлепнулось в лужу на заднем сиденье.

«Перестройся под нее. Не смотри по сторонам, машины я растолкаю, если придется».

— Под кого?

Борис заставил меня поднять голову, и я увидел Юлю. Отсюда, конечно, нельзя было разобрать, что за фигура застыла, стоя на перилах моста, проходящего над дорогой, но Боря отчего-то знал точно.

«Голубь, — сообщил он. — Я смотрю туда глазами голубя».

Глазами голубя? Он что, серьезно?! Жаль, я не в том положении, чтобы задавать вопросы… Я повел рулем вправо, и машина покорно переместилась. Мост приближался. Мы должны были проехать прямо под Юлей.

Глава 116

Дима

Я ждал выстрела, стараясь думать лишь об одном: успею ли его услышать, или сразу наступит темнота и тишина. А может, не наступит? Может, я еще останусь тут ненадолго, успею досмотреть, чем все закончится. А кстати, чем «видят» призраки? Зрение ведь — чисто физиологический процесс, как сказал бы Брик. Как и развитие, как и…

Поток сумбурных мыслей подхватил меня, понес, закружил, и даже страха не было, только где-то на задворках сознания трепетала уверенность в том, что сейчас все закончится.

— Господа, дама? Вы позволите мне поучаствовать в диспуте?

Этот голос я слышал впервые, и он мне сразу не понравился. Тем, что был слишком приятным, слишком располагающим, слишком спокойным и глубоким, как у профессионального диктора, или… Или преподавателя с многолетним стажем?

— Мама? — Это ахнула Юля.

Я открыл глаза, развернулся — благо, затылком больше не чувствовал смертоносный холод оружия — и увидел Машу. В измазанной кровью больничной пижаме, тяжело дыша, она стояла на коленях, упираясь дрожащими руками в асфальт.

— Да, Юлия Игоревна, вы совершенно правы. — Он стоял в шаге от задыхающейся Маши. Крепкий, среднего роста старичок в светлом костюме, с аккуратно подстриженной белой бородкой и усами. — Это — ваша мать. И она, смею заверить, еще может остаться в живых, если оказать надлежащую медицинскую помощь.

В левой руке старичка покачивалась коричневая трость. Академик Положенцев вступил в игру, и я не видел в нем никаких признаков постороннего сознания. Пожилой, уверенный в себе мужчина.

— Это потому, молодой человек, — сказал он, повернувшись ко мне, — что мой разум достаточно созрел для того, чтобы принять масштабы, предложенные Исследователем — в отличие от прочих носителей. А вы, как я посмотрю, связались с моим уважаемым оппонентом? Что ж, закономерно. Вашему инфантильному поколению свойственно избирать пути наименьшего сопротивления. Вот, живой пример. — Положенцев посмотрел на Кая. — Имея такие задатки, ступить на скользкую дорожку… Впрочем, у него хотя бы задатки есть. В отличие от предыдущего носителя, который не обладал ничем — кроме визгливой собачьей преданности.

Глаза академика вспыхнули синим и тут же погасли. Угас и интерес Положенцева к нам. Он посмотрел на Юлю, улыбнулся — дедушка приветствует любимую внучку — и поманил ее пальцем.

— Спускайся оттуда, дорогая. Пора бы уже отправить нашу дорогую матушку в больницу, не так ли? Я не причиню зла ни ей, ни тебе, поверь.

— Что вам нужно? — Юля во все глаза смотрела на Машу. — Отпустите маму!

— Отпущу, непременно отпущу. А взамен попрошу о сущем пустяке. Мне нужна всего лишь твоя… Стойте!

Мы с Николаем Васильевичем двинулись в сторону Положенцева, но окрик заставил нас замереть. Трость академика, с ревом распоров воздух, взметнулась над опущенной головой Маши.

— Ей хватит и удара, Дмитрий Владимирович, — сообщил академик. — Который даже не обязательно наносить. Крохотное усилие — и мозг нашей прелестной барышни зальет кровью.

— Ай-яй, профессор. — Кай, доселе молчавший, покачал головой. — Где же ваш хваленый гуманизм? Испарился, прельстившись «масштабами»? Я не стану спрашивать, чем вы, при таком раскладе, отличаетесь от меня, грешного. Я задам другой вопрос: неужели вы и впрямь собираетесь выкинуть единственный козырь? А чем будете шантажировать девчонку дальше?

Трость пришла в движение — Положенцев завертел ее между пальцев. Поднявшийся ветер всколыхнул спутанные волосы Маши, и сама она встрепенулась. Приподняла голову. Блуждающий взгляд нашел меня, скользнул по Каю и Николаю Васильевичу, остановился на Юле, которая так и стояла на перилах моста за нашими спинами.

— Я угрожаю не ей, а влюбленному молодому человеку, — ответил Положенцев. — К сожалению, он слишком «чужой», чтобы я мог устранить его, вот и приходится прибегать к угрозам. А тебе, девочка моя, угрожает лишь время. — Он ласково, будто рассказывая сказку, улыбнулся Юле. — Пока молодость озаряет нас своим сиянием, мы не воспринимаем время всерьез. Но с возрастом все острее понимаешь ценность каждой секунды жизни — особенно если эта жизнь вытекает сквозь пальцы…

Беззвучно выдохнув, Маша схватилась за левый бок. Свежая кровь пропитала рубашку. Маша медленно опустилась на асфальт, цепляясь взглядом за наконец-то найденную дочь. Губы шевельнулись — она что-то пыталась сказать, позвать, но воздуха с трудом хватало на дыхание.

Юля выкрикнула что-то нечленораздельное, попыталась спуститься, но ее остановил командный рык Разрушителя:

— Ни с места!

Удар локтем в челюсть. Боли я сначала не почувствовал — только мир перед глазами задрожал и перевернулся набок. Я упал, повалив и Кая. Тут же вскочил, заморгал, пытаясь сориентироваться.

Юля кричала. Шипел сквозь зубы Кай. Положенцев что-то говорил, и в голос его, наконец, просочилось волнение. Николай Васильевич перекрыл все звуки в мире, его низкий и хриплый голос сотрясал вселенную:

— Я избавлю тебя от необходимости выбирать из двух куч дерьма.

Он вновь поднял пистолет, но прицелился не в Положенцева. Николай Васильевич собирался застрелить Машу.

Я бежал целую вечность, бесконечно медленно, чтобы надеяться хоть на что-то. И все это время, все эти мучительные доли секунд в голове звучал голос: «Все будет идеально, Дмитрий Владимирович. Я убью ее, и Юля одинаково возненавидит Исследователей и Разрушителей. Вам останется только объяснить ей все, убедить расстаться с силой, и все закончится. Немного печальнее, чем могло бы, но, в конце концов, одна смерть меньше, чем несколько миллиардов. С этим не поспорит даже профессор математики».

Наверное, он был прав, и профессор математики Положенцев действительно не стал бы оспаривать столь очевидного заявления. Он просто был слишком умным, да еще впустил в себя Исследователя. Но в памяти моей вдруг всплыло лицо другого учителя математики. Харон снял очки, протер стекла и, сквозь время, расстояние и саму смерть, усмехнулся мне: «Миг жизни одного человека, или вечность для миллиардов? Пока это зависит от нас с вами, Дмитрий Владимирович, уравнение всегда будет иметь лишь одно решение».

Я прыгнул, и тут же громыхнул выстрел. Тот самый, которого я ждал. Выстрел такой громкий, что заглушил все: звуки, чувства, солнечный свет. Сквозь тьму небытия далеким отголоском донеслось до меня падение на асфальт. Будто не мое, а чье-то чужое тело рухнуло и проехало вперед по инерции, до мяса обдирая локти, ладони, колени.

«Вот и все!» — Эта мысль наполнила меня осторожной радостью. Закончится этот кошмар, не придется больше ничего решать, никуда бежать, ничего стыдиться… Не такая уж плохая смерть, кстати. Учитель из Назарово застрелен в Москве подполковником ФСБ. В костюме ценой в три своих зарплаты и с «айфоном» в кармане. Следствию предстоит от души почесать головы над моим трупом.

Но смерть отчего-то не торопилась. С рефлекторным вдохом в мир вернулись краски, звуки и запахи, зажглось солнце над головой.

— Умелая… девочка… — прокашлял, плюясь кровью, Николай Васильевич.

Правой руки его не существовало по локоть. Пистолет превратился в ком искореженного металла на асфальте. Левой рукой Николай Васильевич держался за грудь. Алое пятно расплывалось на белой рубашке.

Я повернул голову и увидел Юлю, застывшую на перилах с вытянутой рукой — словно пыталась отгородиться от чего-то. Мгновение, не больше, я ее видел. Потом с той стороны как будто дернули за веревочку. Запрокинув голову, взмахнув руками, Юля полетела вниз.

Глава 117

Юля

Физкультуру я ненавижу даже больше, чем русский с литературой. Я бы это издевательство над человеком вообще запретила. Вот, скажите — для чего нужно в начале урока строить всех по росту? Я с первого класса до шестого, пока в классе не появилась еще более мелкая Колесникова, стояла последней. Ну и, в принципе — зачем она нужна? Лично я в спортсменки не собираюсь. Что бы там Саша ни заливал о том, какая «удобная опция» — тренированное тело, жалко убивать время на тренировки. У нас дома даже в телеке спортивного канала нет.

А больше всего меня бесила разминка перед уроком. Все эти «ноги на ширине плеч — руки на пояс — начали». Форменное издевательство — усадить человека на пол и заставить к мыскам тянуться, до хруста в позвоночнике! А лютый ад зимой под названием «лыжи»? Пыхтишь, по́том обливаешься, лыжи то и дело отстегиваются, а возвращаешься в школу — ни тебе душ принять, ни отдохнуть. В старших-то классах попроще стало, начиная с восьмого физкультуру только ленивый не прогуливал. Но от слов «пять кругов по залу» меня до сих пор в холодный пот кидает.

Кидало. Раньше. Когда я еще ученицей одиннадцатого класс была, а не неизвестно чем. Физкультура отвечала взаимностью. Во втором классе мне в лоб прилетел мяч — так, что на всю жизнь запомнила: «искры из глаз» — ни фига не идиома. В четвертом я наступила на развязавшийся шнурок: двойной перелом предплечья, мама меня в Красноярск в больницу возила. А в пятом гробанулась со шведской стенки. Спиной на маты. До того думала, что они мягкие.

Сейчас ощущение было схожим. То, что меня подхватило, дружелюбием напомнило тощие школьные маты. Тем более что упала я снова на спину.

* * *

Я лежала. На спине. Над головой, на фоне светлеющего неба, мелькали мачты освещения. Ненадолго закрыв небосвод, пронеслась какая-то конструкция — мост, наверное. Интересно, это по-настоящему? Или я все-таки умерла?

— Умираешь не так, — услышала я скрежещущий голос.

Держащая меня подстилка из матов как будто начала истаивать. Растворяться. Я медленно опускалась вниз.

— Подожми ноги, — посоветовал голос. — И руки, иначе не пролезешь.

Я машинально послушалась — и тут же снова упала, ударившись спиной. Ну, то есть не упала даже, скорее плюхнулась. Падать было невысоко. И сразу же вокруг будто выключили немоту — все это время, оказывается, меня окружала тишина. А сейчас пространство наполнилось звуками.

Я услышала шуршание колес по асфальту, шум двигателя, как проносятся мимо другие машины.

Я лежала на заднем сиденье автомобиля, головой на чем-то мягком. И смотрела в светлеющее небо. Потому что вместо крыши наблюдала над собой гигантских размеров дыру. Крышу будто сорвали, выдрали изнутри вместе с обшивкой салона — клочки покрытия трепыхались на ветру, колотясь о края рваного металла.

— Действовать пришлось быстро, — будто извиняясь, проскрежетал голос.

Я перевернулась на бок. Села. И завизжала, как резаная.

Рядом со мной на сиденье, привалившись к дверце и запрокинув голову, лежал труп в полицейской форме — это на его колени я так удачно примостила голову.

— Если неприятно, можешь перебраться на переднее сиденье, — любезно предложил водитель. Лица его я не видела, только затылок.

— Остановите машину!

— Не сейчас.

— Остановите немедленно!

Я задергала дверь. Безрезультатно, разумеется.

— Кто вы?!

— Я надеялся, что ты узнаешь. — Водитель обернулся.

Очень худое, как будто выжатое, лицо. Тонкие губы, провалившиеся щеки. Обведенные темными кругами глаза — как у маньяка при исполнении. Труп, и тот приятнее выглядел.

— Смотрите на дорогу! И выпустите меня.

— Дорога почти пуста. А тебе хотелось увидеть мое лицо.

— Насмотрелась. Спасибо.

Он рассмеялся. Так же неприятно-скрежещуще, как говорил. Но отвернулся. А я подумала и полезла на переднее сиденье.

Не сказать, чтобы соседство маньяка меня устраивало больше, чем соседство трупа. Но я решила, что, перебравшись вперед, опущу стекло. Потом дерну ручник, открою дверь снаружи — и выскочу.

— Неплохой план, — одобрил водитель, когда я перебралась вперед. — Есть вероятность, что сработал бы — если бы я не был тем, кто есть.

— Блин, да как же вы достали. — Тому, что он сумел прочитать мои мысли, я почему-то не удивилась. Убрала руку с клавиши, опускающей стекло. — Что вам всем от меня нужно?!

— Маленький Принц.

— Что?

— Ты спрашивала, кто я. Отвечаю: Маленький Принц.

Кажется, я была близка к тому, чтобы истерически заржать. На мальчика в развевающемся шарфе «маньяк» походил не больше, чем я — на Лиса из той же книжки.

— А я — фея Динь-Динь. Очень приятно.

— Понимаю твой сарказм. Но, тем не менее: я — тот, кого тут прозвали Маленьким Принцем. А еще — твой отец.

Я обмерла. Ненадолго. А потом все-таки начала ржать.

— Защитная реакция, — проскрипел «принц». — Ничего. Смейся. У тебя пока есть время.

Я ржала, а одновременно размазывала по лицу слезы. Потом смех как-то сам собой закончился.

— Ты зря подозревала, что твой отец — Дима. — «Принц» терпеливо переждал, пока я умолкну. — То есть, Дмитрий Владимирович. Он всего лишь жил с Машей… с твоей мамой, когда я… после того, как мне пришлось уйти. Дмитрий Владимирович об этом книгу написал. Книга исключительно глупая, но все написанное — правда. Можешь почитать, если интересно.

— И как называется? — Я сумела это выдавить. Закашлялась, правда.

— «Ты можешь идти один».

— Хорошее название. Запоминающееся. — Я готова была беседовать о чем угодно.

Я даже почитать не отказалась бы, хоть «Мастера и Маргариту»! Даже мамин сериал посмотреть. Лишь бы не думать. Лишь бы не верить ему.

— Такое же дурацкое, как содержание. Как все у людей.

— А ты — не человек. — Я не спрашивала — утверждала. В тайной надежде, что принц расхохочется — гы-ы, разыграл!

— Хотел бы сказать, что ты удивительно догадлива, но это будет ложью. — Мои надежды не оправдались. — А я решил, что не стоит начинать общение с обмана, в прошлый раз это плохо закончилось… Да. Я — не человек.

Он явно ждал от меня вопроса «а кто?». Не учел, что в крайние пять дней моим воспитанием занимался мошенник международного класса. Изрядно преуспевший в изучении людской психологии.

«Задавать ожидаемые вопросы означает идти на поводу у собеседника, — зазвучал в голове знакомый, умело располагающий к себе голос. — Если хочешь сбить его с толку и повернуть разговор туда, куда нужно тебе, не отвечай. Спрашивай сама — о том, что интересует тебя. Рискуешь прослыть не самым вежливым человеком, но в некоторых ситуациях вежливость — не главное».

Вот уже сутки, как меньше всего я думаю о том, насколько вежливой выгляжу. А вот что меня интересует…

«Не спеши — если тебе дают возможность не спешить. Соберись, подумай и спроси о главном. Запомни: в растерянности люди склонны говорить правду. Потом одумываются, начинают петь, что совсем не то имели в виду — но ты-то уже услышала, что хотела».

А чего я хочу?

— Что с моей мамой?

Вопрос вырвался сам, я не собиралась его задавать. Не хотела, чтобы этот неведомый урод понял, как я беспокоюсь о маме. Но не удержалась.

— С мамой? — удивился он. — Ах, да. С мамой. А… ты что, ей звонила?

Нет. Не звонила. Я даже думать о маме старалась в духе «ну слава богу, избавилась от меня, наконец-то счастлива». Пока не увидела ее только что на мосту. Окровавленную, едва живую. На коленях — под тростью этого урода… Мама ведь даже сказать ничего не могла, сил не было — только смотрела на меня. Так, как будто счастлива хотя бы тем, что может увидеть… «перед смертью» — эту мысль я оборвала. Мама не умрет! Я не позволю.

Никто и никогда не будет смотреть на меня так, как она. Никто и никогда не будет так меня любить — это озарение пришло, оказывается, еще на мосту. А понимание того, какой я была феерической дурой, только сейчас.

Водитель вглядывался в мое лицо, будто пытаясь прочитать, о чем я думаю. Хотя, черт его знает, может и правда читал.

— Звонила, — прикинулась дурочкой я, — трубку не берет. Что с ней?

— Понятия не имею. — Слишком быстро он это сказал. Но расспрашивать дальше я не стала, вдруг хуже сделаю. То, что этот человек — явно не тот, с кем стоит откровенничать, успела понять. А большего мне и не требуется. Теперь нужно просто выбраться отсюда. — Еще вопросы?

— Это все.

— И тебе даже неинтересно, кто я такой? — Растерялся до обиды, прямо вот-вот расплачется.

Машина вильнула, чуть не врезалась в соседнюю.

— Вы что! — Я схватилась за ручку над дверцей. — Остановитесь, раз так нервничаете.

— Я в полном порядке. — Вцепился в руль, уставился на дорогу.

— Мне абсолютно не интересно, кто вы такой. — До чего же сладко, оказывается, мстить за свой страх тому, кто его причинил. — Остановите машину.

— Может быть, ты хотя бы выслушаешь, почему я ушел?

— Ну… у вас наверняка обнаружились срочные дела размером с галактику. Для того чтобы подлость превратилась в подвиг, под нее нужно подвести героическую историю — так? В вашем случае — аж целую книгу. Дмитрий Владимирович там наверняка подробно разжевал, какая вы несчастная жертва обстоятельств… Так вот — мне плевать, что это были за обстоятельства! Я знаю только то, что вы не вспоминали обо мне и маме черт знает сколько лет.

— Я понятия не имел о твоем существовании! Можешь ты выслушать? Когда я и Маша… когда это произошло, я вообще не знал, что в результате можешь появиться ты! Я — не человек, повторяю.

— А потом узнали?

— Что?

— Ну, что могу появиться я. В результате.

Стух. Видимо, узнал. И вряд ли вчера или сегодня.

— Зачем я вам? — У меня даже голос не дрогнул. Как-то успела за прошедшие сутки свыкнуться с мыслью, что всем от меня что-то нужно.

Саше-Каю я нужна, чтобы добывать деньги разными затейливыми способами. Ну и вообще, прикольно ему со мной, забавная я зверушка.

Дмитрию Владимировичу — чтобы вернуть маме. Потому что не может он, когда женщине плохо, природная порядочность спать не дает. Он с мамой и жил-то, наверное, исключительно из-за этой самой порядочности. Свалился откуда-то на голову не-человек, сделал девочке Маше ребенка, потом исчез. А Дмитрий Владимирович — тогда еще мальчик Дима — тут как тут, пожалел подружку. А потом ту блонди, наверное, пожалел — еще больше, чем маму.

А маме… Мама меня просто любит. Все. Точка. И нужно выбраться отсюда как можно скорее.

— Так, зачем я вам? — Если скажет — может, побыстрее дело пойдет.

— О, я могу предложить тебе гораздо больше, чем другие. — То, как он надулся от важности, выглядело бы забавно — если б не было так противно. — Как ты смотришь на то, чтобы захватить мир?

Угу. Вот, к сожалению, лекцию на тему «как общаться с психами» Саша мне прочитать забыл.

— И когда вы планируете его захватить?

Посмотрел на часы на приборной панели — будто в кино собрался. Я машинально глянула туда же. Пять утра.

— По моим расчетам, осталось два часа.

— Вот как? Очень жаль, но у меня не получится. Другие планы. Если это все, то…

— Не надо притворяться. — Проскрежетал, будто ножом по тарелке. И взглядом полоснул, повернувшись ко мне — будто тем же ножом.

Я отпрянула. Тема лекции должна называться «как общаться с опасными психами».

— Не надо отгораживаться от очевидного! Ты только что упала с пятидесятиметровой высоты, но вместо того, чтобы разбиться в лепешку, сидишь здесь, живая и здоровая. Нормально? Ничего не смущает?

— Смущает. — Я разозлилась. — Многое смущает. Труп на заднем сиденье, например. Остановите машину!

— Неужели тебе не интересно, кто ты такая? Что происходит вокруг?

— Нет! Неинтересно. — Я ляпнула это ему назло — а потом вдруг поняла, что сказала правду.

Я не хочу знать, кто я такая — хоть звездная принцесса, наплевать уже. Я что угодно сейчас отдала бы за возможность вернуться в мир «до Последнего звонка» — в котором мы с мамой не были нужны никому, кроме друг друга. Где за мной не охотились и не пытались навязаться в отцы неведомые существа.

Я бы исправила все, что натворила. Честно! Я послала бы Сашу-Кая в даль с первого же сообщения. Пережила бы этот долбаный Звонок, не развалилась бы. Тихо-спокойно отсидела бы официальную часть, так же тихо слилась с неофициальной, и потопала домой. За попытку сделать прощальный ролик про «все козлы» руки себе оторвала бы. Дмитрия Владимировича назвала бы учителем года, с его мерзкой Барби расцеловалась, а сынку-задохлику коробку чупа-чупсов купила бы — лишь бы вернуть все обратно. Лишь бы сидеть сейчас в Назарово и к ЕГЭ по русскому готовиться.

Экзамены я без проблем сдала бы, это все учителя говорили. Поступила бы в универ в Красноярске, а то и здесь, в Москве, нашла бы работу, и вытащила маму из назаровской помойки. Она, может, и пить бы бросила, если бы я так сделала. А если б я с самого начала была поумнее — может, и вовсе бы не начинала…

— Ты напрасно тешишь себя иллюзиями. Если бы не ты, Маша нашла бы другой повод сломаться. Она слишком сла…

— Заткнись! — Я ударила его, кулаком по плечу. — Не смей лезть ко мне в голову! И не смей трогать маму. Отпусти меня! — Я снова замахнулась. Но рука повисла в воздухе — будто увязла.

— Тебя не учили, что драться нехорошо?

— Меня учили, что моя голова — это моя голова. И то, что в ней, принадлежит мне.

Саша не говорил этого вслух, но за пять дней, оказывается, успел сотворить из каши, что ворочалась в моих мозгах, более-менее твердую структуру.

От проблем не надо бежать. И не стоит ждать, что кто-то прибежит решать твои проблемы. С ними надо бороться самой — здесь и сейчас.

У меня ведь получилось — на мосту. Когда я оторвала руку этому психу — я хотела ее оторвать. А сейчас я хочу остановить машину!

Высвободить увязший в киселе кулак — да проще простого. Оказалось, что всего-то нужно дернуть посильнее. А для того, чтобы остановить машину — треснуть по капоту. Этим самым кулаком. Со всей дури.

Бам!!! Пиииуууу!!!

Мгновение — и машина остановилась. То, чем я врезала по капоту, смяло его, будто шоколадную фольгу. Машина встала на дыбы, а я вылетела с переднего кресла, как из катапульты. Через отсутствующую крышу…Вот дура, надо было пристегнуться.

А может, и нет. Так тоже неплохо получилось. Я сумела притормозить в воздухе, подложить под себя ту самую «подстилку из матов» — и приземлиться мягко, на четвереньки.

Поднялась. Оглянулась. Присевшая на капот, орущая сигнализацией машина торчала посреди дорожной полосы творением сумасшедшего скульптора. Долой автомобили! Да здравствует возвращение к живой природе.

Визг тормозов — бум! Авария в левой полосе. Хорошо, хоть машин немного. Надо уходить — пока прижатый сложившейся стойкой урод за рулем не очухался.

Я быстро перебежала дорогу, выбралась на тротуар. Огляделась.

Восьмиполосное шоссе с отбойниками, поднятое над землей. Пешеходных переходов не видно, эта дорога не для людей — для машин.

Машины у меня нет. Но почему-то не сомневаюсь, что, если захочу — остановлю любую. Приехали мы вот оттуда — значит, в ту сторону мне и надо. Держись, мама! Я скоро. Я уже бегу.

Глава 118

Дима

К перилам первым бросился Кай. За ним, пошатываясь, — Николай Васильевич. Положенцев двинулся к противоположному краю.

Наконец-то я увидел, почему за все время мимо не проехала ни одна машина, почему было так чудовищно, невообразимо тихо. Сначала заметил птицу, которая… э-э-э… сидела над мостом. Голубь светло-коричневой расцветки не парил — именно сидел в воздухе, в трех-четырех метрах над дорожным полотном и, поворачивая голову, то одним, то другим глазом глядел вниз. Будто заметив, что я на него смотрю, он снялся с места и улетел.

Как эта тупая птица, что постоянно бьется в окна, умудрилась сообразить, что в воздухе раскинулась невидимая преграда? А может, птицы-то как раз видят ее?

Люди точно не видели. С той стороны, откуда выехали мы с Николаем Васильевичем, воцарился безмолвный хаос. Первые автомобили столкнулись, когда начал ходить ходуном мост. Этим повезло больше всех — они остановились, включив аварийные сигнализации. А вот те, что, матерясь сквозь зубы на досадную помеху, обруливали столкнувшихся и давали по газам, поплатились за спешку. Сколько полос движения было на мосту, столько автомобилей расплющило о невидимую стену. Первые легковушки уже нельзя было опознать — их еще и «догнали» сзади. Те, кто успел заметить неладное и сбросить скорость, отделывались мятыми капотами.

Среди куч металла суетились люди с аптечками. В нашу сторону никто не смотрел.

— Юля… — вывел меня из секундного транса едва слышный шепот. — Она… Это сон?

Я перевернулся на правый бок, стиснув зубы от боли, и оказался лицом к лицу с Машей.

— Сон? — повторила она. Слово сожрало остатки сил, ее глаза начали закрываться. Но веки дрожали — Маша все еще боролась, ждала ответа.

— Конечно, сон, — шепотом отозвался я. — Юля жива.

Возможно, призрак улыбки на ее губах мне просто почудился. Больше веки не дрожали.

— Что ж, господа, досадно, что так вышло. — Положенцев говорил от противоположного края моста. — Даму можете оставить себе.

Что-то вспыхнуло. В глазах у меня потемнело, потом заплясали разноцветные круги. Положенцев исчез.

Прохладный утренний ветер лизнул кожу, принес запах гари и обрывки разговоров людей, думающих, что события сериала «Под куполом» сбылись в России.

Я осторожно перевернул Машу на спину. Кровь продолжала течь сквозь рубашку. Разорвать ее не хватило сил — руки тряслись, ладони горели и тоже кровоточили. Далеко-далеко заходились в истерике сирены — с каждой секундой все ближе. Господи, пусть хоть одна из них окажется «скорой»!.. А впрочем, где тот Господь, к которому я взываю? Если уж до сих пор он не появился, значит, либо подавился попкорном, наблюдая, либо его и не было никогда.

Зато дьявол оказался рядом.

— Принц забрал Юлю. — Кашель, плевок кровью. — Положенцев явно что-то… задумал. Надо ехать… Пока мои не потеряли… след.

Николай Васильевич стоял рядом, опасно покачиваясь, но лицо его по-прежнему было спокойным и суровым. Кровь из руки не текла. Обожженная культя казалась подсохшей, словно пистолет взорвался сутки назад, а не минуту. Пятно на пробитой груди тоже перестало расплываться.

— Она… Без… Сознания?

Я кивнул. Николай Васильевич покачал головой:

— Плохо. — Левой рукой из правого кармана пиджака вытащил сигарету и зажигалку. Когда затянулся, из дыры в груди пошел дым. — Какая у вас группа крови?

— Вторая.

— И у меня… Ладно, пойду искать первую.

Сжав губами сигарету, Николай Васильевич вытащил из какой-то невидимой доселе кобуры небольшой пистолет. Развернулся на каблуках и едва не упал. Его придержал за плечо Кай — он, похоже, оказался среди нас единственным непострадавшим.

— Прямо в таком вот виде и пойдете? — Кай указал взглядом на дыру в груди Николая Васильевича. — Интересуясь у всех подряд, не поделятся ли они первой группой крови?

Николай Васильевич неопределенно махнул пистолетом в сторону Маши.

— Это… связано, — пояснил он и двинулся навстречу завывающим сиренам. — Мое тело не умрет, пока…

Кай его остановил:

— Ну, допустим, у меня первая группа. Допустим, я даже согласен поделиться кровью. А что я с этого буду иметь, кроме значка почетного донора?

— Значок, увы, не гарантирую. — Голос Николая Васильевича становился все более сиплым, но вместе с тем твердел, постепенно набираясь сил. — Значок — долгая канитель, а я скоро умру. — Он выплюнул на асфальт сигарету и продолжил более внятно: — Могу предложить пышные похороны — с рыдающими сотрудниками МВД и Интерпола у гроба, с венками «От ФСБ», «От FBI», и «От Дорогомиловской районной прокуратуры». Подойдет?

— От Дорогомиловской? — Кай приподнял бровь. — О, Юрию Никитичу — мой пламенный привет.

— Юрия Никитича полгода как похоронили, — отрезал Николай Васильевич. — На том свете передашь.

— Жаль, хороший был мужик. Теперь и венок от дорогомиловцев как-то не очень греет… — Кай демонстративно вздохнул, закатывая рукав рубашки. — Эх, опять за идею работать. Ладно. Только, я извиняюсь — аппарат для переливания мы из воздуха сотворим? И специалиста-переливателя — оттуда же?

— Переливателя я тебе найду, — взмахнув пистолетом, пообещал Николай Васильевич. Перевел мутный взгляд с Кая на меня. — Познакомьтесь пока, мальчики.

И ушел. На ногах держался уже крепче. Сирены как раз умолкли, захлопали двери подъехавших машин. Кай повернулся ко мне.

Я отвел взгляд, посмотрел на Машу. Никогда бы не подумал, что у живого человека может быть такое бледное лицо. Но сердце под моей ладонью все еще билось.

— Подстрелили? — Кай присел рядом. — Или ножом?

— Ребром, — сквозь зубы ответил я. — Легкое пробито.

Кай присвистнул:

— Н-да. Врач из меня, конечно, едва ли лучше, чем из однорукого мента, но есть ощущение, что переливанием не обойтись. Она дышит?

— Дышит. — Я нащупал под окровавленной рубашкой пластиковую трубку и тут же рефлекторно отдернул руку. — Он ее из больницы забрал, дренаж стоит…

— Кто — «он»? — перебил Кай. — Что это за тварь, знаешь?

Я поднял голову. Посмотрел на Николая Васильевича, пререкающегося с фельдшером возле ближайшей «Скорой». Люди, увидев пистолет у окровавленного однорукого человека, разбежались в разные стороны. Я перевел взгляд на Кая.

— Сначала ответь, почему ты решил помочь? Только не говори, что привязался к Юле. Я встречал таких, как ты. Вам плевать на всех, кроме себя.

И тут же пожалел о своих словах — вспомнил, с каким отчаянием Кай бросился к перилам, когда Юля полетела вниз. Он, впрочем, ничем не показал, что задет. Кивнув на Машу, предложил:

— Давай считать, что я влюбился с первого взгляда? Или просто хочу, чтобы ты злился на меня за то, что я, в отличие от тебя, могу помочь?

Ответить я не успел. Рядом с нами грохнулся медицинский ящик, следом на него упал врач «скорой». Мужчина лет сорока, с жидкими белыми волосами.

— Это Геннадий, — представил Николай Васильевич. — Геннадий сейчас совершит должностное преступление.

— Вы не понимаете, — забормотал, поднимаясь, Геннадий. — Пострадавшую нужно доставить в отделение. Переливание от живого донора…

— Мы бы непременно доставили, — перебил Николай Васильевич. — К сожалению — имеем желание, но не имеем возможности… Так, Гена! Хватит блеять. Трубочка, две иголки, сообщающиеся сосуды. Дошкольник справится. А если тебя парит, что донор живой, так это тоже легко исправить.

— Я все слышу, — напомнил Кай.

Николай Васильевич дружески стукнул его стволом пистолета по плечу:

— А ты тоже не бзди, Завадский. Обещал похороны — будут тебе похороны! Полковник Смирнов слово держит. Спроси у Дмитрия Владимировича — он, чтоб ты знал, уже сутки как мертв. И Мария тоже. Гена, твою мать! Шевелиться собираешься, или пулькой подбодрить?

Врач засуетился, бормоча себе под нос, что отказывается отвечать за последствия. Тем не менее, вскрыл и размотал капельницу, разорвал упаковку спиртовых салфеток, протер Каю предплечье и велел «работать кулачком». Взяв следующую салфетку, протер руку Маше.

Я на секунду отвлекся от действа, заметив, что третью маленькую салфеточку взял двумя пальцами Николай Васильевич. Он положил ее под язык. На лице появилось выражение блаженства.

Когда трубка окрасилась красным, я позволил себе расслабиться. Теперь оставалось только ждать и надеяться.

Подвигав челюстями, Николай Васильевич выплюнул в сторону изжеванную салфетку и посмотрел на меня.

— От остальных моих тел толку будет меньше. Поэтому сейчас произойдет кое-что такое, что вам не понравится. С этим нужно будет оперативно смириться и продолжать выполнять мои указания… Гена, ты чего там удумал?

— Повязку накладываю, — буркнул врач. Он разрезал рубашку Маши и возился с раной. — Может, я и…

— В задницу повязку. Дренаж убери.

— Да вы совсем рехнулись?! — взвился Геннадий. — Она же умрет!

— Гена, — поморщился Кай. — Не заставляй инвалида нервничать.

Мне показалось, что врач плакал, доставая пластиковую трубку с лопнувшим кровосборником из тела Маши.

— Молодцом, Геннадий, — похвалил Николай Васильевич. — А теперь угости-ка даму кубиком адреналина в сердце.

Длинная игла пробила Маше грудь. В момент удара руки врача не тряслись, зато сразу после начали дрожать, как у алкоголика. Маша дернулась, застонала, не разжимая губ. Затрепетали веки.

— Свободен. — Николай Васильевич хлопнул Геннадия по плечу. — Сундук забери и забудь все, что видел.

Гена бормотал что-то о необходимости госпитализации, но одновременно с этим стремительно собирал манатки. Подхватив ящик, убежал, не оглядываясь.

Николай Васильевич опустился на одно колено возле Маши, наклонился над ней.

— Мария! — произнес он медленно и отчетливо. Я почувствовал, как протягивается тонкая нить между ним и Машей. — Я знаю, что вы меня слышите. Найдите силы открыть глаза, это важно.

Веки задрожали сильнее и приоткрылись. Сначала — чуть-чуть, потом — полностью. Блуждающий взгляд остановился на лице Разрушителя.

— Вы умираете. И сейчас у нас есть два пути. Путь первый: все остается как есть. Дмитрий Владимирович держит вас за руку и плачет, а я отправляюсь искать вашу дочь. Там меня, скорее всего, уничтожат, а вскоре вслед за этим чудная планета Земля прекратит существовать. Путь второй: вы пускаете меня в свое сознание, и мы вступаем в симбиоз. Вы сможете встать, ходить и даже бегать — в пределах часа. За этот час мы должны будем отыскать вашу дочь, убедить ее расстаться с силой, убить Брика и Положенцева и распрощаться. На этом пути уцелеет куда больше людей, и у вас будут хорошие шансы войти в их число. Моргните один раз, если хотите умереть на руках возлюбленного, и дважды, если хотите еще побороться. Я вынужден заставлять вас слушать и давать внятные ответы, потому что не могу обратиться мысленно: технически вы до сих пор под защитой Принца. Войти внутрь я могу только с вашего согласия.

Маша смотрела на него, не мигая. Кай пододвинулся ко мне и вполголоса спросил:

— О чем базар?

— Разрушитель предлагает Маше вступить в симбиоз, — так же тихо отозвался я.

— Разрушитель. Угу. А тот, второй — кто? Бодрый дедушка с красивой палочкой?

— Исследователь.

— Ясно. А насчет Вселенной — это для пущего драматизма, или…

— Заткнись, а? — попросил я.

Услышав слово Разрушитель, Маша закрыла глаза. Открыла и закрыла снова. Потом — еще и еще. Наконец, вдохнув, хриплым шепотом сказала:

— Хочу побороться.

— В таком случае, приготовьтесь ко второму рождению, — усмехнулся Николай Васильевич.

Он сбросил пиджак, положил его рядом с Машей. Оставшись в окровавленной рубахе, кивнул мне, будто на прощание, и отвернулся.

— Леди и джентльмены! — загремел с неожиданной силой его голос. — Попрошу вас ненадолго отвлечься от своих царапин и стать свидетелями самоубийства!

Николай Васильевич легко запрыгнул на капот джипа, оттуда перешел на крышу. Замер на мгновение. Рука с пистолетом поднялась, ствол коснулся виска, и в ту же секунду раздался выстрел. Из другого виска плеснула красная кашица. Тело Николая Васильевича изогнулось и упало на асфальт. Я отвел взгляд.

Завизжала девушка, мужской голос обалдело выругался, послышался топот бегущих ног.

— Я давно не перечитывал словарь, но, кажется, слово «пиздец» обозначает примерно это, — задумчиво сказал Кай.

— Надо же, ты читать умеешь? — Я вздрогнул, повернулся. Маша, слегка морщась, приподнялась. — А статью 126 не читал? Часть вторая, пункт «д». Похищение несовершеннолетних. От пяти до двенадцати.

— Пункт «з» пропустила — в корыстных целях, — отозвался Кай. На Машу он смотрел без особого удивления. — Или «в корыстных» — это когда выкуп требуют? А, полковник Смирнов?

— Смешно, — мрачно сказала Маша. — Спасибо за кровь, очень мило с твоей стороны.

Она выдернула из вены иглу и бросила на асфальт. Потом, кусая губы, поднялась на ноги. Я потянулся было помочь, но получил в ответ такой яростный взгляд, что поспешил убрать руки.

Это была она — и не она одновременно. Что-то в ней было от Николая Васильевича, что-то — от Разрушителя. Но главное — она была жива. Стояла на ногах и дышала.

Пиджак Николая Васильевича Маша накинула поверх залитой кровью искромсанной больничной рубахи, застегнула на три пуговицы. Кай тем временем вытащил иглу из своей руки и с сомнением смотрел на кровоточащий прокол.

— Держи. — Я бросил ему свой галстук. — Я в него почти не сморкался.

— Понимаю, в рукав удобнее, — кивнул Кай.

Вытащил из кармана упаковку бумажных платков, один примотал к руке галстуком. Резко встал — его повело в сторону, ухватился за крышу «Ауди».

А Маша подошла к Николаю Васильевичу и, наклонившись, подняла пистолет. Уверенным движением вытащила обойму, вставила обратно. Попыталась спрятать оружие под пиджак, но замерла, сообразив, что нет ни кобуры, ни ремня. Опустила пистолет в карман.

Когда она повернулась ко мне, выражение лица стало прежним: робким, слегка растерянным.

— Я сейчас большую глупость сделала, да?

— Не бо́льшую, чем я.

Маша улыбнулась. Вытащила из кармана руку — в ней оказался ключ от «Ауди».

— О’кей! — Она бросила ключ мне. — Тогда садись за руль. Ты, — ткнула пальцем в Кая, — на заднее сиденье. И поехали вытаскивать мою дочь.

— Потрясающая самоуверенность, — не трогаясь с места, заметил Кай. — Ну, влюбленный рыцарь — ладно. Женатики, они все смелые — пока жена не видит. А я-то с какого перепугу поеду?

Маша, похоже, растерялась. Ненадолго. Потом она достала пистолет и направила на Кая.

— Вот с какого. Едешь?

Глава 119

Юля

Остановить машину оказалось не сложно. Я выбрала в потоке, в ближайшей к тротуару полосе, что-то небольшое, но резвое. Слепила перед машиной невидимую подушку — вроде той, на которую минуту назад приземлилась. Заставила машину воткнуться в нее носом — и плавно, волоча перед собой подушку, затормозить.

Сзади возмущенно засигналили, обогнали. Водитель высунул голову в окно и проорал что-то вслед обогнавшему. То есть, водительница. Это я увидела, подойдя ближе.

За рулем темно-коричневого «БМВ» сидела девушка, на вид едва ли старше меня. Без косметики, в косухе на яркой майке, с собранными в хвост волосами.

— … сам дебил, — закончила мысль она, втягиваясь обратно в салон.

Машина взревела — газуя, но не трогаясь.

— Ну, ты чего? — жалобно спросила девушка. Обращалась она, похоже, к «БМВ». Из подставки для навигатора выдернула телефон. — Мало того, что вскочить пришлось в такую рань — еще и ты козлишь?

— Подвезите меня, пожалуйста.

Я подошла к машине почти вплотную. Остановить ее оказалось проще, чем открыть замок — наверное, потому, что я не понимала, на какую деталь нужно воздействовать. Придется вырвать, это у меня хорошо получается. Возможно, вместе с дверью… А то и вместе с водительницей.

Задавая вопрос, я никак не рассчитывала, что в ответ приветливо прозвучит:

— Садись.

Девушка на меня едва взглянула. Коснулась кнопки, разблокировав двери.

— Куда тебе? Я — на Ленинградку, ближайшее метро «Динамо» проезжать буду. Если эта дрянь вообще поедет! — Она сердито стукнула по рулю. — Хз, что случилось, третий год езжу — ни разу не дурил. А тут на тебе… Алло! — это она крикнула в телефон. — Слушай, с машиной фигня какая-то. Давлю газ, а он… Ой!

Это я, усевшись на пассажирское кресло, убрала «подушку». «БМВ» рванул вперед.

— Все, сорян, перезвоню. — Девушка сориентировалась быстро, подхватила руль. — Все-все, спи! Целую. — Она воткнула телефон обратно в подставку. — А ты удачу принесла. — Улыбнулась, поворачиваясь ко мне. — Ох! Чего ты такая учуханная? — Открыла подлокотник, вытащила пачку влажных салфеток. — Лицо протри, а то в метро не пустят. Еще ментов вызовут — сейчас столько бдительных развелось, что куда деваться.

Девушка опустила солнцезащитный козырек передо мной, показала на зеркальце:

— Глянь, на кого похожа! Перебрала, что ли? Водички хочешь?

— Если можно. — Я вдруг поняла, что вода и впрямь не помешает.

— На заднем сиденье бутылка. Дотянешься?

— Ага. Спасибо.

Я отхлебнула из бутылки. Глядя в зеркальце, протерла салфетками лицо. Поправила дурацкую блузку, попробовала причесаться.

— На. — Из того же подлокотника девушка извлекла расческу. — Ну вот, — одобрила, проследив за моими манипуляциями, — теперь хоть на человека похожа. Предки, если и убьют, то не сразу… Так, куда едем-то?

— Мне нужно на мост.

— Какой?

— Э-э-э… — Моста впереди видно не было. — Такой… с небоскребами.

— Возле Москва-Сити, что ли?

— Наверное. Не знаю, я приезжая. Но, как увижу, скажу.

— Окей. Москву-Сити мне по-любому проезжать. — Девушка подмигнула. Все из того же бездонного подлокотника вытащила пачку сигарет. — Переживешь, если закурю?

— Конечно. Вы так запросто подвезти согласились, — все-таки вырвалось у меня. — Даже про деньги не спросили.

Водительница засмеялась.

— А я что, на извозчицу похожа? Брось. — Она чем-то напоминала Сашу. Наверное, все люди, которые могут себе позволить не думать о деньгах, похожи.

Дорогая машина, дорогие — это сразу чувствуется — вещи, причудливой формы кулон на шее — небось, от Картье какого-нибудь. А других украшений нет, только кольцо — тоненькая золотая полоска на безымянном пальце.

Ни к чему этой девушке побрякушками обвешиваться, она и так уверена, что красавица. И, кажется, я хочу быть похожей на нее. Так же запросто и уверенно посадить в машину незнакомку. Подвезти, куда попросит — и ехать дальше по своим делам. В пять утра, ага.

— Спасибо.

— На здоровье… Мне в командировку улетать, — объяснила водительница. — Вылет ранний — ну да фиг с ним, в самолете посплю. Зато за день все успею, и вечером — обратно… А ты чего такая смурная? С парнем поругалась?

— Да. — Я почти не соврала. Я со всем миром поругалась.

— Ну и забей, помиришься. — Девушка затянулась сигаретой. — А не помиришься, значит, просто не твой парень. Другого найдешь. Главное, не кисни… Блин, да что там еще?

Машины впереди начали притормаживать.

— Авария, что ли? — Девушка вырулила в правый ряд. Мы подъезжали к тоннелю.

А из туннеля, небрежно покачивая тростью, выходил мой кошмар — старик в светлом костюме.

— Каких только психов с утра не встретишь, — прокомментировала его появление девушка. — Ох, ты чего?

Это я вжалась в кресло.

— Ничего. Я… я уже приехала. Спасибо вам. Остановите, пожалуйста.

— Сиди! Мост за туннелем, а в туннеле тротуара нет. Куда ты пойдешь?

Кошмар в светлом костюме улыбался. Я не видела, но точно знала, что он улыбается. Потому что нашел то, что искал — меня.

— Вы очень милая. Простите. — Я заставила машину остановиться. Точнее, заставила себя остановить машину.

— Да что за черт! — Девушка ударила по рулю. — А ты сиди, слышишь?

Но я ее уже не слушала. Вышла и захлопнула дверь.

Ты и правда очень милая. И тебе не стоит впутываться в то, что тут будет происходить.

— Юленька! — Рта старик не раскрывал — да я на таком расстоянии, в шуме машин, его и не услышала бы. Голос звучал у меня в голове. — Ну, наконец-то! Как я рад.

— Взаимно.

Я ударила. Сложила перед собой ту самую «подушку» — и швырнула в деда, изо всей силы.

Он должен был улететь! Впечататься в стену тоннеля, я ведь машину на ходу остановила этой «подушкой»…

— Наивная девочка. — Дед даже с шага не сбился. — Случайно глотнувшая немного силы, и думающая, что наелась досыта… Ох, глупышка.

Это я снова попробовала ударить.

— Не расходуй себя понапрасну. Право, не сто́ит.

Он приближался. Светлый костюм будто светился в рассветном полумраке. Мои удары растворялись в воздухе, не долетая до него.

— Иди ко мне.

Что-то толкнуло меня в спину, я по инерции пробежала вперед, едва не упав.

— Иди скорее.

Новый толчок.

— Нет! Не трогай меня! — Я села на асфальт. — Проваливай! — Снова попробовала ударить.

Старик расхохотался.

— Ах, какая наивная. — Он был уже совсем рядом со мной. — Встань, а то простудишься.

— Пошел ты!

— Фи, как грубо.

Он вытянул руку вперед, поманил ладонью. Меня оторвало от земли. Вытянуло в струнку, распрямляя тело.

Я пыталась прикрыться «подушкой». Так отчаянно, что в ушах зазвенело. По подбородку что-то потекло — я прокусила губу.

— Хорошая девочка, — одобрил дед, — сильная. Мы в тебе не ошиблись.

В следующее мгновение меня прижало к нему.

— Извращенная любовь к детям называется педофилией, — сообщил дед, — извращенная любовь к старикам — геронтофилией. Надо придумать новое определение — извращенной любви стариков к детям! Ну, или детей к старикам. Посмотрим. — И захохотал. Мне в лицо смотрели выцветшие глаза, светящиеся безумием. — Поедем, красотка, кататься! Давно я тебя поджидал.

Что-то обрушилось — прямо мне в мозг. И наступила чернота.

Глава 120

Маленький Принц

Мне снилось, что я лечу. Так же как раньше, свободный и бестелесный. Стоит захотеть, и могу оказаться в любом краешке Вселенной, это даже телепортацией не назвать. Память осталась далеко, да и ни к чему она мне. Только что меня сковывало нечто отвратительное, а теперь вокруг нет ничего, кроме свободы. Я воспарял все выше, помня еще, как называется эта планета — Земля. Скоро я покину ее и забуду даже то печальное чувство, что уже заменило воспоминание.

Удар оказался неожиданностью. Границы? Для меня?! Но как, кто?

Я рванулся вверх, призвав на помощь все свои силы, но врезался в пустоту и полетел обратно. Холодные небеса отвергли меня, отобрали мою свободу. Почему? За что?!

Сначала пришла боль — как будто от удара о купол неба. Потом — вонь и звуки. Нехорошие звуки — что-то горело.

Я приоткрыл глаза. Оказывается, все еще сидел на водительском месте. Машина впереди превратилась в лепешку, из раскуроченного капота поднимался дым, вырывались языки огня. Я отшвырнул сдувающуюся подушку безопасности.

— Ну что, теперь ты дашь мне управлять моими силами?

«Ни за что! — отозвался Борис. — Где она?»

— Я только очнулся, умник. Здесь ее нет. Полагаю, умчалась спасать мать.

Он молчал, пока я выбирался из машины. Ноги зажало, дверь перекорежило. Я, будто змея, выполз на прохладный асфальт.

— Вы в порядке?

На меня упала тень. Я поднял голову и увидел лысеющего мужчину лет сорока, в круглых очках. Чем-то он напомнил моего соседа по самолету. Тоже сейчас бутылку из кармана достанет?

— Не обращайте внимания, — улыбнулся я. — Просто занимаюсь гимнастикой.

Он подхватил меня под локоть, помог подняться. Очень кстати, сам я на ногах стоял с трудом.

— А ваш пассажир?

Я посмотрел на заднее сиденье. Труп полицейского скатился и лежал носом в пол.

— Сейчас проверю.

Я перегнулся через борт, затормошил тело, пытаясь нащупать кобуру. Ага, вот она.

— Ну как он? Живой? — спрашивал мужчина, приплясывая рядом.

«Прямо по дороге — затор, — отчитался Борис. — Юлю подвезла девушка, потом ее схватил старик с тростью, и они исчезли… Что ты делаешь?»

— Живой? — сердобольный мужчина подпрыгнул в последний раз и замер, уставившись на пистолет.

— Подох, — сообщил я. — Сними, пожалуйста, штаны. Я робот из будущего.

«Принц! — заорал Боря. — Что ты опять творишь? Нам надо искать Юлю».

— Нам? — переспросил я. — Раскрою тайну: мы ни разу не команда. Поскольку с силой ты обращаться не умеешь, мне нужно как-то себя защищать. — Я махнул пистолетом. — А поскольку из-за тебя я испортил брюки, мне нужны новые. Ты уснул?!

Последнее относилось к милосердному мужчине. Он и вправду немного расслабился, слушая, как вооруженный человек спорит сам с собой. Но после окрика встрепенулся. Дрожащие руки вцепились в ремень брюк.

— То-то же.

«Не благодари, — проворчал Боря. — Просто мы торопимся».

* * *

— Я не могу уйти. Они закрыли Землю куполом. — Я в новых сухих брюках шагал по дороге к тоннелю, перед которым все еще собиралась пробка. — А теперь меня локализовали еще точнее.

«Я думал, тебе у нас понравилось», — фыркнул Боря.

Я нахмурился:

— Хочешь что-то сказать — говори.

«Только то, что ты никогда не сможешь отсюда уйти. Что делать? Где Юля?»

Его тон мне не понравился, но пока я просто запомнил тревожный сигнал. Разберусь позже. Если это ничтожество может мне что-то рассказать, надо быть в курсе.

— Юля у Исследователя, ему нужна ее сила, переданная добровольно. Он пытается ее убедить. Тихое и спокойное место. Место, где в любой момент можно будет погрузить ее в медикаментозную кому и забрать желаемое. Я тут неподалеку как раз такое оборудовал.

Шаг сбился — до такой степени сильно рванулся вперед Боря:

«Так чего мы ждем?!»

— Тебя. Телепортируй нас. Или… — Я улыбнулся, ощутив его страх и замешательство. — Или позволь мне.

Читать его мысли я не мог, но хорошо знал этого рохлю и мог представить, о чем он думает. Вспоминает ту стремительную телепортацию, что я провернул в Красноярске. Почувствовать себя распыленным на частицы, даже на волны — это очень страшно для того, кто половину жизни в клинике собирал себя по частям. Так страшно, что можно «впасть в кому», не выдержав. Особенно если самому взяться за этот процесс.

«Мы можем добраться на машине…»

Отлично, он склоняет меня к угону.

— Как раз успеем поздравить Положенцева с победой.

Занятная борьба между выдуманным долгом и настоящим страхом. Век бы наблюдал, да времени нет.

— Мы будем на месте через мгновение. Просто дай мне то, чем один черт не пользуешь…

«Пристегни ремни!»

Я взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие. Но рук не было. Как и меня. Как и равновесия. И уж подавно я не мог ничего «удержать» — через бесконечность кротовых нор меня влекла чужая воля. Воля, которой я даже не успел ничего объяснить.

Где мы вынырнем, да и вынырнем ли вообще? Я утрачиваю бесценные связи между частицами себя, и если так пойдет дальше, меня просто ассимилирует вселенная. Да почему же я не могу повлиять на это?!

— Боже! — Я выплюнул это слово в ладонь — вовремя спохватился и заткнул себе рот.

«Добро пожаловать в мой мир, Принц. Располагайся».

Он смеялся, а у меня текли слезы. Рука, зажимающая рот, дрожала. Я стоял на коленях, с бешено пульсирующим сердцем. В глазах темно, тошнит, не могу ни слова вымолвить. Руки холодеют. Где я?

«Должен быть на месте. Приведи тело в порядок, это ведь твоя забота. Вытри слезы и оглядись».

Тело умирало. Как и тогда, на крыше, оно отказывалось повиноваться. Все клетки рассинхронизировались, во внутренних органах творилось черт знает что.

— Так не пойдет, — шепнул я. — Мы должны объединиться.

Снисходительный вздох Бориса облегчил муки. Наши сознания соприкоснулись, слились воедино. Я потянулся туда, где ярко горело сердце моего былого могущества. Так близко, вот-вот схвачу!

«Ай-яй-яй, Принц! — Борис отстранился. — Нехорошо злоупотреблять доверием. Поднимайся!»

Мгновенное слияние помогло настроиться. Я чувствовал себя нормально. Смотрел и видел красную каплю на сером фоне. В капле отражались солнечные лучи и что-то еще. Я прищурился, всматриваясь. Ворота! Мы на месте.

Ноги выдержали вес тела. Я поднялся, коснулся кармана пиджака — пистолет здесь. Хорошо, скоро он пригодится.

— Слушай меня. — Язык с трудом ворочался во рту, и мысли шевелились так же трудно. — Человек, с которым мы там столкнемся, — больше, чем опасен. Он постарается меня убить, и такая возможность у него есть. Если я погибну — Юля обречена. Поэтому мне нужен полный контроль…

«Принц! Не будет полного контроля. Забудь. Хочешь победить — доверься мне».

— Ты способен бить на поражение?

Под тихий смех в памяти мелькнуло лицо мертвого Разрушителя в машине. Холодок прополз по спине. Как будто я боюсь Бориса. Я? Боюсь?!

«Первый шаг на пути к исцелению — признать болезнь. Я — убийца. Как минимум — собственной матери».

— Твою мать убил я.

«Как будто я с этим спорю. Вперед!»

Что ж, в бой так в бой. Я достал из кармана пистолет, отщелкнул предохранитель и шагнул в ворота.

По ушам полоснул визг. Должно быть, Положенцев поставил простенькую защиту, отводящую звуковые волны — за ворота не прорывалось ни звука.

— Уйди от меня! — Юля вопила так, будто вот-вот вывернется наизнанку от крика. Она замерла на больничном крыльце, тяжело дыша, и сверлила ненавидящим взглядом дедушку в светлом костюме. Он стоял, беззаботно вертя трость, спиной ко мне, и смотрел на Юлю. Я не мог видеть выражение его лица, подавно не мог прочитать его мысли, но готов был поставить всю Вселенную на то, что он улыбается.

«Не будем пока усложнять. Твой ход».

Я поднял пистолет, одновременно смещаясь вправо, чтобы Юля не попала под огонь. Она заметила движение, ее взгляд переместился на меня, зрачки расширились. Зря, дочка. Теперь у меня нет времени прицелиться.

«Стреляй!»

Трость замерла. Я нажал на спусковой крючок. Пистолет дернулся в руке, сухой и резкий звук выстрела вспорол звенящую тишину.

— Принц? — Положенцев развернулся, порадовав меня добродушной улыбкой. — Вот и новая встреча. Ты, надо полагать, объяснил девочке, что имеешь к ней некое генетическое отношение. Иначе что заставило ее броситься бежать, как ошпаренную? И чего ты хочешь теперь?

Куда подевалась пуля — я не знал. Положенцев мог отвести ее, или вовсе уничтожить. Передо мной стоял самый опасный противник, какого можно найти на Земле: полноценный симбиоз Исследователя и человека. Даже я, взращенный в человеческом теле, не мог выжать из него столько. Положенцев-человек развивал мозг всю жизнь, не ведая других задач и наслаждений. Исследователь установился на него, как пакет расширений на и без того мощную программу.

— Ты тоже не сказать, чтоб далеко продвинулся.

Положенцев вновь сверкнул белыми зубами. Вряд ли настоящими — в его-то годы.

— У меня есть авторитетный источник, на который я могу сослаться, — сказал он. — Вот погляди. — Положенцев обернулся к Юле. — Мир существует за счет взаимодействия двух сил: созидания и разрушения. Доминирование первых приведет к росту энтропии и смерти Вселенной, доминирование вторых — к распаду и, опять же, смерти Вселенной. И только баланс может помочь вашему миру, во всей его красоте и неповторимости, существовать вечно. Я представляю собой силы Созидания. Тебе оказана величайшая честь послужить балансу. Вот что я предлагаю: великое дело, более достойное и благородное, чем любое другое, которое ты сможешь найти…Или хочешь послушать, что предлагает он? Твой так называемый отец. Винтик, выпавший из механизма мироздания, и задумавший объявить ему войну?

«Он правда настолько тупой?..»

— Нет, он — гений, — усмехнулся я. — Просто не разбирается в психологии подростка.

Я встретил недоуменный взгляд дочери:

— Я не Исследователь и не Разрушитель. И я, в отличие от господина профессора, не собираюсь тебя убивать.

— Вранье! — Положенцев ударил по асфальту тростью. — Ложная надежда. Смерть девочки и ассимиляция — неизбежны, иначе не получится отъять силу…

— Не смей рассказывать, что у меня получится, а что нет. И не смей угрожать смертью моей дочери. Сопляк.

Старческие глаза вспыхнули. Я выстрелил и бросился в сторону. Вскрикнула Юля. Упав на спину, я успел заметить вырванную из проема громоздкую дверь. Она должна была размазать меня по асфальту, но пролетела мимо, в сторону ворот.

— Как она? — шепнул я, поднимая пистолет.

«Сейчас ближе к тебе, чем к любому из… них».

Пауза от меня не укрылась. Боря поздно понял, что за информацию мне дает. Ствол замер. На мушке оказалась Юля. Она согнулась на крылечке, закрыв голову руками. Одно движение, и я победил. Мышиная возня закончится, начнется моя великая война.

Мозг отдал приказ, мышцы дернулись, и пистолет сместился. Загремели выстрелы. Положенцев поднял трость, похожий на боевого мага, останавливающего пули.

«Элемент неожиданности!» — Со стороны ворот что-то мелькнуло. Положенцев вскрикнул, взмахнул руками и оказался на летящей двери. Она тут же перевернулась, попытавшись размазать свою ношу по асфальту. Я откатился в сторону, прицелился, выстрелил.

Положенцев боролся с дверью, лежа на спине, и проморгал выстрел. Пуля ударила в плечо, раздался крик. Дверь рухнула, похоронив под собой академика. Будь ты хоть семи пядей во лбу — псих с раздвоением личности сомнет тебя числом.

Я встал, отбросил пистолет — пустой, бесполезный. Краем глаза отметил, что Юля все там же, на крыльце.

— Отвернись, — посоветовал я. И, шагнув к двери, обратился к Боре: — Давай.

Я слабо ощущал, как он пользуется силой. Видел лишь, что дверь дрожит, слышал поскрипывание. Я ждал, когда из-под нее потечет кровь, ждал звука лопнувшего плода…

«Не мо-гу!..» — проскрипел Боря.

Дверь взвилась в воздух, крутнулась и полетела на меня. Я отпрыгнул, упал на спину — тщетно. Дверь грохнулась мне на грудь. Боря пытался толкать ее вверх, но его сил не хватало. Чудовищный вес, от которого темнело в глазах, стал еще больше, когда Положенцев наступил на дверь.

Белый костюм стал серым, аккуратная бородка растрепалась, из рассеченного лба по грязной щеке текла струйка крови.

— Я больше не намерен терпеть…

Молнией взлетела трость. Взвыл рассеченный воздух. Трость ударила в затылок Положенцева, с треском переломилась. Глаза, уже начавшие светиться синим, погасли, закатились. Исчезла сверхъестественная тяжесть, давящая на грудь — теперь это была просто дверь со стоящим на ней человеком.

Положенцев качнулся и, как подрубленный, упал. Обломок трости повис над глядящим в небо лицом.

— Не надо, — прохрипел я, выбираясь из-под двери. — Не убивай. Пока он жив, он в ловушке тела.

Обломок упал, покатился по асфальту.

— А если он очнется? — Голос Юли дрожал.

— Мы позаботимся, чтобы этого не случилось. Сможешь его поднять?

Юля спустилась с крыльца, остановилась в трех шагах от меня. Глядя на тело Положенцева, покачала головой. Ее силы оставались спонтанными, больше зависели от эмоций, чем от разума.

— Боря?

Он легко поднял тело в воздух. Положенцев не шелохнулся, будто продолжал лежать.

— Идем. — Я мотнул головой вслед плывущему в воздухе телу. — Если ты, конечно, не планируешь снова бежать.

Я шел, и Юля шагала следом.

— Да если бы я понимала, куда бежать! — со злостью произнесла она. — Ты знаешь, где мама?

— Должно быть, ищет тебя.

— Какой там ищет! Она чуть живая была… — Голос дрогнул.

— Юля, я бы рад тебя утешить, но не хочу врать. Возможно, мама уже мертва. Скорее всего, если ты ее увидишь, это будет уже не она, а Разрушитель. Но если ты думаешь, что это — все, ты ошибаешься. Они найдут, что еще отнять. Одним важно, чтобы ты преисполнилась ненависти ко всему сущему, другие, — я кивнул на Положенцева, — будут соблазнять безграничным познанием…

— А ты? — перебила она.

— Я даю тебе выбор. Ты можешь умереть прямо сейчас, и я последую за тобой. Вместе мы одолеем их всех, завладеем их силами и перестроим Вселенную на разумных началах. Вообрази мир без идиотов. Мир, в котором вознаграждаются ум, работа, развитие. Убийства, грабежи — невозможны. Государства строятся по разумному принципу, у власти — лучшие из лучших, и у них нет другой цели, кроме совершенствования государства. Ни войн, ни агрессии. Мы будем богами, которых так не хватало миру. Никто не поднимет руки к небу, не закричит: «За что?!» — потому что несправедливости больше не будет. Все мольбы услышаны, каждый получит то, что ему необходимо.

Мы обогнули здание и приближались к машине «Скорой помощи». Боря положил тело академика у правого колеса.

— А другой вариант? Ты обещал выбор.

Я ткнул пальцем в красный ящик в глубине машины, и Боря подвинул его. Внутри, помимо прочего, лежали пять одинаковых шприцев. Я был готов к любому исходу.

— Вот второй вариант. — Я опустился на корточки, взял сухую старческую ладонь и, сдвинув рукав, ввел иглу. — Тиопентал натрия. Удиви меня, скажи, что понимаешь, о чем речь.

Выдавив поршень до середины, я выдернул иглу. Пожалуй, хватит с него.

— Это разве не тот препарат, который используют для смертной казни?

Я улыбнулся, встал:

— Вот это — моя дочка. Да, верно. Еще им усыпляют животных. И вводят пациентов в искусственную кому. У нас есть аппарат ИВЛ, так что смерть от кислородного голодания исключена. Твоя смерть. Я-то умру точно. А ты передашь мне силы и очнешься самой обычной девочкой, правда, с интеллектом выше среднего — этого не отнять. Но больше никаких чтений мыслей, управлений электроникой и телекинеза. Вот твой выбор: умереть совсем и стать всесильной богиней, или умереть чуть-чуть и стать просто Юлей Шибаевой, самовлюбленной эгоцентричной девчонкой с комплексом неполноценности, каких миллионы кругом. Итак?

Она уже сделала выбор, я мог и не спрашивать. И можно ли ее винить, когда другого пути боялся я сам? Жаль, у меня не было возможности выбирать.

— Кому я буду нужна — обычная? — Юля опустила взгляд. — Если мама умрет…

— В мире останутся другие люди. Научись улыбаться, девочка. Ты — красивая, умная. У тебя будут друзья и подруги, будет любовь. Умение подчинять ток электронов — не самое главное в жизни, это всего лишь приятный бонус. Поверь.

— А по-другому точно никак?

— Никак. Они тебя не оставят. — Я пнул по ноге Положенцева.

Юля засмеялась:

— А может, ты все-таки врешь? Может, ты — тот самый Харитонов, пришел мстить за записку с номером машины? Я должна добровольно согласиться умереть! Бред.

Я не улыбнулся в ответ, и ее смех угас.

— Харитонов мертв. И, если тебе интересно, — ту, другую Юлю, мы спасли.

У нее вырвался прерывистый выдох. Задумалась. Взгляд скользнул по лежащему неподвижно академику, коснулся меня, нырнул в недра машины.

— Богиня… — Юля покачала головой. — Я со своей-то жизнью черте что сделала. Спасибо, хватит.

Я жестом указал на каталку. Юля взобралась на нее, села. Поколебавшись, — легла.

— Все, что от тебя потребуется, — немного доверия, — сказал я. — Увидишь меня по ту сторону — представь силу в виде какого-нибудь предмета и просто отдай. Понимаю, я не лучший в мире отец. Пропустил столько дней рождения и все такое. Но сегодня я подарю тебе жизнь. Надеюсь, это хоть как-то компенсирует мои недостатки.

Она содрогнулась, когда игла вошла под кожу. Я понимал ее ощущения.

— Дочка, — позвал я и поймал ее тускнеющий взгляд. — Это просто наркоз. Я сделаю операцию, и ты проснешься здоровой.

Кажется, за миг до отключки она мне поверила. Я интубировал ее, подключил ИВЛ, закрепил на груди и запястьях датчики, приготовил три шприца с адреналином. Я по-прежнему видел варианты. Хорошо бы без них, но… Надо быть готовым.

Усевшись рядом с каталкой, ввел себе в вену иглу. Тиопентал натрия убьет меня — не сразу, но точно. И все закончится.

Я огляделся. Мир виднелся через раскрытые двери. Такой маленький и такой огромный. Захотелось потрогать трещины на асфальте, подышать полной грудью, обоняя ароматы цветущих деревьев. Постоять под солнцем, закрыв глаза, позволяя лучам ласкать лицо. Захотелось просто жить! Но у меня не было ничего своего — ни души, ни тела. И «просто жить» мне не позволят.

— Готов?

«Не тяни, Принц».

— Не расскажешь перед смертью великую тайну, которую отрыл в подсознании?

«Теперь это ничего не изменит. Открою: тебя нет. Ты — мое второе Я, вот и все. Механизм компенсации. Тайные страсти и фантазии. Ты появился, когда я еще ходил в детский сад, а потом научился управлять силой, которая свалилась на тебя случайно. И убедил себя, будто ты и есть Исследователь».

Рука, сжимающая шприц, задрожала.

— Меня нет, — прошептал я. — Меня — нет…

«И не было никогда. Давай. Пора заканчивать этот фарс».

Я в последний раз посмотрел на приборы — Юля жива, сердце бьется — и положил большой палец на поршень. Закрыл глаза. Выдохнул.

Пора.

Глава 121

Дима

— Сверни здесь и слушай внимательно, чтобы потом без тупых вопросов, — велела Маша, крутя в руках пистолет.

Я повел рулем, и «Ауди» плавно переместилась на съезд с моста. Дорога свободна — все возможные «конкуренты» остались позади, оформлять ДТП с участием воздуха. Не позавидуешь страховым компаниям и автоюристам.

Кай сидел посреди заднего сиденья, полуприкрыв глаза. Кровопотеря сказывалась, он побледнел и все больше молчал. Да и до переливания они с Юлей пережили немало.

— Времени осталось — час, — говорила Маша. — Потом процесс умирания уже не перенаправить. Начнется некроз тканей, сепсис и прочее веселье. В том числе — вмешательство Сил. Надо уложиться за этот час. Даже меньше. Мои ребятишки начнут штурм через полчаса.

— Штурм чего? — спросил я.

— Больницу помнишь? Принц не просто так бросил там «скорую», он повез Юлю туда.

В зеркале заднего вида глаза Кая приоткрылись. Он смотрел на профиль Маши без всякого выражения, но мне этот взгляд отчего-то не нравился.

— Ты уверена, что имеет смысл рисковать? — спросил я.

Маша оттянула затвор до щелчка и повернула ко мне голову.

— Прости, что ты сказал?

Взгляд Кая в зеркале переместился на меня. Мне как раз пришлось отвлечься, чтобы выехать на дорогу, и осталось неприятное ощущение, будто я стыдливо отвел взгляд.

— Тебе незачем рисковать жизнью. Давай вызовем «скорую» и…

Тихо засмеялся Кай. Маща усмехнулась.

— Ты мне Муську напомнил, — сказал Кай, — кошку, на даче к нам прибилась. Беременная. Родились у нее котята, мы их в коробке держали. А они как окрепли — давай выбираться. До сих пор помню, как эта дурында носилась вокруг, орала и котят обратно запихивала. Смирись, друг: детки вырастают. И у них появляются коготочки.

— Правда, Дим, хватит. Спасибо за все, но теперь я сама. Хорошо?

— Что «сама»? — Я сбросил скорость, потому что больница уже виднелась впереди. — Сама умрешь?

— В том числе. — Из Машиного голоса разом пропали все теплые нотки. — Мне нужны два бойца, которым не плевать на Юлю, а не телохранители без страха и упрека. Чувствуешь, что не тянешь, — сиди в машине и не дергайся. Моя жизнь — мне и решать, как с ней быть. И не смотри на меня таким щенячьим взглядом! Сделаем дело — потом все нежности, если желание останется.

Я отстегнул ремень, поставил машину у раскрытых ворот — лучше тихо и незаметно подобраться к Брику пешком.

— Ко-го-точ-ки! — повторил Кай и сделал рукой движение, будто царапал в воздухе. — Вот я о чем. Какие планы на вечер, мадам? Рейс у меня все равно накрылся.

— И что предлагаешь? Экскурсию по городу? — фыркнула Маша, пряча пистолет в карман.

Кай откашлялся:

— Пожалуйста, хоть сейчас… Прямо перед собой вы можете видеть один из корпусов Центральной клинической больницы Российской академии наук. В архитектурном плане здание ценности не представляет, но знаменито тем, что десятого декабря тысяча девятьсот шестьдесят второго года тяжело больной академик Лев Ландау получал здесь Нобелевскую премию. Там, у входа, мемориальная доска должна висеть — если не оторвали еще. Этот корпус лет двадцать как закрыли, я сюда с дедом в поликлинику ходил. Думал, снесли его давно… Еще что-нибудь рассказать?

Маша, проигнорировав мой осуждающий взгляд, взялась за ручку двери.

— Прости, Казанова, сегодня мне не до экскурсий. Я буду либо в морге, либо в реанимации, либо перемешаюсь со звездной пылью, чтобы парить в открытом космосе. А теперь — кто со мной, тот герой.

* * *

Шуршание шин по асфальту нагнало нас у самых ворот. Я обернулся и увидел кавалькаду полицейских автомобилей, крадущихся по дорожке. Легковые и микроавтобусы без специальных цветовых схем — они выдавали себя лишь цветом номеров. Синие, черные…

— Пора начинать нервничать, — обронил Кай.

Фраза не вязалась с его спокойным насмешливым видом и больше походила на шутку.

— Самое время, — сказала Маша, без всякого выражения наблюдавшая, как из микроавтобусов выскакивают вооруженные люди и разбегаются в разные стороны, оцепляя периметр.

— Они все — Разрушители? — поинтересовался я.

— Нет. Всего пяток командующих, плюс — несколько десятков готовых предоставить тело. Подготовленные носители. Остальные думают, что работают с террористами.

«А что они про нас думают?» — хотел я спросить, но не успел. Один из командиров, рослый и плечистый солдат в камуфляже — кажется, подключился уже спецназ — увидев нас, поднял правую руку, сжатую в кулак. Маша в ответ махнула ему пистолетом. Командир отвернулся, тут же утратив к нам интерес.

— Круто, — сказал Кай, вслед за Машей проходя в раскрытые ворота. — Все пытаюсь понять: это городское фэнтези, мистический триллер, или научная фантастика?

— Семейная драма, — бросила, не оборачиваясь, Маша.

— Я, вообще-то, серьезно. Представь, что говоришь с человеком, который вообще не в курсе, как ко всему этому относиться. Исследователи, Разрушители, телепатия, прыжки из тела в тело…

— Я умираю, Завадский, — перебила его Маша. — Каждое слово — лишнее усилие, отнимающее секунду жизни. Потерпи. Скоро все закончится, и Дима тебе расскажет, что это было.

Кай метнул на меня взгляд, в котором было мало дружелюбия, и я отвернулся. Не хватало еще сейчас начать детские разборки в духе «а ты кто такой?»

С ночи здесь кое-что изменилось. Исчезла дверь, открыв провал в пустующую больницу. Залетающий внутрь ветерок шевелил разбросанные по полу обертки, фантики, пачки из-под сигарет. Внутри было мрачно. Я увидел решетки с висящими на них замками — кажется, закрыли лифты.

Очередное пустующее здание, и, в отличие от того, что осталось в Красноярске, это имело полное право на призраков. Льва Ландау, например. Надеюсь, заходить туда нам не придется. Господи, если ты есть, пусть все это просто закончится, ну хоть как-нибудь! Я не могу уже врать себе, мне нет дела до Юли, до баланса сил, до этого гребаного армагеддона. Если б дали последнее желание, то я бы попросил успеть перед смертью обнять жену и сына, и…

Я зацепил носком туфли палку, хотел отбросить, но та, как назло, неудачно проскользнула, и я, запнувшись, полетел носом в землю.

— Что это?

Кай остановился и даже руку протянул. Я сел, взял палку, из-за которой грохнулся. Очень хотелось врезать ей Каю, но положение было неудачным, палка — короткой, и вероятность отдачи — крайне высока.

— Пенис мамонта, — буркнул я, сунув обломок трости в ладонь Кая. — Мамонт, должно быть, неподалеку бродит.

Поднялся. Кай быстро оглядел обломок, махнул пару раз, примеряясь, и скривился — видимо, пришел к такому же выводу, что и я: на оружие не тянет. Маша, пройдя чуть дальше, подняла с земли пистолет. Что-то сказала и отбросила, кивком приказала нам следовать за ней.

— Думаешь, Юля ему пенис отломала? — спросил Кай.

Мы шли рядом, глядя вперед, на ссутуленную спину Маши.

— Думаю, тебе виднее, на что она способна. Тебе она доверяла, не мне.

— Ревнуешь? — усмехнулся Кай.

В людях, которые ведут себя так нарочито покровительственно, раздражает их неуязвимость. Промолчишь ли ты в ответ, психанешь или приведешь веские аргументы, — все равно будешь выглядеть, как ребенок, разговаривающий со взрослым. А если так, то зачем тратить слова?

Я приоткрыл рот, чтобы сообщить Каю адрес, куда бы ему стоило сейчас пойти, как вдруг заметил выжидающую улыбку и понял: он специально меня доводит.

— Хочешь посмотреть, что получится?

— А ты хочешь что-то показать?

Нашу перепалку оборвал выстрел. Стреляла Маша, только завернув за угол больницы. Мы с Каем бросились к ней. Маша застыла, держа пистолет двумя руками.

— Вылезай! — крикнула она. — Медленно!

Мы вылетели из-за поворота, я встал по левое плечо Маши, Кай — по правое, держа обломок трости наизготовку.

— А это что за хер с горы? — поинтересовался он.

— Ты удивишься, — ответил я, — но это — отец Юли.

Глава 122

Дима

В правой, безжизненно повисшей руке Брик держал шприц. Левой он захлопнул заднюю дверь «скорой» — одну из двух створок. Этого было недостаточно, чтобы скрыть от наших глаз лежащую внутри Юлю. Черные волосы свисали с каталки, голова повернута, веки опущены, бледное лицо наполовину прикрыто кислородной маской.

— Стойте, где стоите, — крикнул он скрипучим голосом. — Мне секунды не потребуется, чтобы сплющить машину в лепешку с девчонкой вместе.

Брик вытянул назад левую руку с растопыренными пальцами. Что-то с ним было не так, что-то крепко разладилось. Судорожные движения не вязались со словами.

У заднего колеса машины распласталось чье-то тело. Приглядевшись, я узнал Положенцева. Белоснежный костюм стал грязно-серым, борода спуталась, испачкалась.

— Девчонка уже на моей стороне. Я просто хотел сохранить ей жизнь. Но если вы, трое, будете мешать, я нарушу обещание. Спросите Диму, я так часто делаю.

Едва договорив, Принц быстро зашевелил губами, и лицо его исказилось от ярости. Читать по губам я никогда не умел, но последнее слово угадал: «Идиот».

— Убьешь ее — сдохнешь тут же, — заговорила Маша. — А следом я прикончу твой дух. Ты ведь не мог не заметить «купол». Знаешь, что тебе не уйти.

— Все же мистика, — прокомментировал Кай, бросив взгляд на меня. — Правильно? Если «дух» — значит, не фантастика.

Брик засмеялся:

— Зря списали СБ-шника, у него были хоть какие-то понятия о переговорах с террористами. Нельзя ничего выторговать у того, кто загнан в угол. Пообещай мне вертолет и эскорт в Мексику, тогда еще можно будет о чем-то говорить.

— Без проблем, — отозвалась Маша. — Вертолет, Мексика, миллион долларов. Что-нибудь еще?

Брик замялся:

— Я думал, ты поняла метафору… Слушай, просто уйдите. Я сделаю все, как полагается, и Юля, живая и здоровая, вернется домой. Остальное вас никак не коснется.

— Да ну? — Я сделал шаг по направлению к Брику. — Так-таки и не коснется? Вся эта твоя революция, перестройка Вселенной?

— Не приближайся! — взвизгнул Брик. Левая рука затрепетала.

— Иначе что? — Я сделал еще один шаг.

— Я же сказал — убью ее!

Я засмеялся, покачал головой, не переставая идти.

— Дима! — прикрикнула Маша. — Соображаешь, что делаешь?

Я не ответил.

Брик пятился, пока не уперся спиной в закрытую дверцу. Выронил шприц, проводил его бешеным взглядом.

— Здравствуй, Боря, — сказал я. — Рад видеть тебя в добром здравии. Помогаешь теперь ему?

Я остановился в полушаге от него, и тут в голове зазвучал голос, тихий и робкий: «Дима, я сделал все, что мог. Я спас Юлю, но если кто-то не заберет у нее силу…»

— Боишься меня?

Принц не боялся. Он смотрел на меня со злостью. А вот Боря… Боря молчал.

— Правильно боишься.

Я выбросил руку вперед. Кулак врезался в скулу, затылком Брик стукнулся о дверь. Я схватил его за пиджак, швырнул на землю и двинул ногой по ребрам. Брик застонал, пытаясь откатиться, уползти.

— Мы с тобой никогда об этом напрямую не говорили, но я почему-то думал, это очевидно. Так вот, проясним: прежде чем убить шестнадцатилетнюю девчонку, ты должен посоветоваться со мной. Со мной! Понял? — Я пнул его снова.

«Она жива! Она просто в коме, я бы никогда…»

— Что ты сказал? — Я опустился на колени рядом с ним, схватил за горло. Черная ярость, чистое Разрушение окутало меня.

Краем глаза заметил, что Маша запрыгнула внутрь «скорой», Кай заглянул туда же.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите! — взвизгнул Брик. — Я его не слышу, он не чувствует боли! За что ты меня бьешь?!

Я не сдержал истерического смешка:

— А ты не знаешь, за что? Ты, больной на всю голову урод, не можешь подходящую причину найти? Да за одно то, что ты устроил в клинике, тебя убить мало!

Я ограничился пощечиной. Но все равно из разбитых губ потекла кровь, глаза Принца на мгновение закатились.

— Что ты сделал с моей дочерью? — На Брика налетела Маша. — Что ты ей вколол, мразь? — Ствол пистолета ткнулся ему в лоб. — Сейчас же приведи ее в чувство, или я…

— А что потом? — взвизгнул Брик. — Как ты видишь дальнейшее? Тупая самка, спарившаяся с Разрушителем!

Маша размахнулась, и рукоять пистолета с отчетливым стуком врезалась Брику в лоб.

— Уродец! — Маша встала.

Двигаясь резко, прошлась из стороны в сторону. Обмякший Брик лежал на боку с полуприкрытыми глазами и мелко дышал. Кай присел рядом со мной, потыкал Брика обломком трости.

— Глаза у девочки папины, — вынес он вердикт, — а так — не очень похожа. Что делать-то с ней? Может, все-таки в больницу отвезти? Ну, в смысле, если мы победили. А то я пока путаюсь.

— Ни хрена мы не победили! — Маша остановилась рядом с Каем. — Этот высерок прав.

— Юля не сумеет просто так передать силу? — уточнил я.

— Нет. И этот, — Маша пнула Брика по ноге, — нашел простой и незамысловатый способ добиться своего. Погрузив Юлю в околосмертное состояние. Он сам бы последовал за ней, да тут не вовремя подоспели мы.

Брик шевельнулся:

— Вы…

— Заткнись! — рыкнула на него Маша. — Он что-то ей наплел, чтобы она доверилась ему. Теперь между ними связь, она ждет его! Откачать ее и, все переобъяснив, «усыпить» снова — первый вариант, но она этого не переживет. Довериться ему — вариант второй, и это неприемлемо. Если бы придумать какой-то поводок…

— Вы… — снова прохрипел Брик.

Маша резко наклонилась к нему, вставила ствол в рот.

— Если ты, скотина, вякнешь еще хоть…

— Маша! — перебил я ее. — У тебя кровь.

Она выпрямилась, подняла руку. Пиджак промок, кровь текла по ноге из-под больничной рубашки. Я только сейчас сообразил, что Маша даже без обуви.

Она закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов. Когда веки поднялись, в ее взгляде я не увидел ничего родного. Пустой взгляд Разрушителя.

— Еще чуть-чуть можно, — прошептала она. — Юля…

— Вы идиоты! — высказался Брик, пытаясь встать. — Юля пропала!

Глава 123

Дима

Я вскочил на ноги, Кай поднялся медленнее. У «скорой» Маша опередила нас обоих. Выронила пистолет, схватилась за голову и застонала. Я заглянул внутрь. На опустевшей каталке одиноко лежала кислородная маска.

— Мамонт тоже пропал, — отчитался Кай. — А на вид был — мертвее мертвого! Дожили. Уже и покойникам доверять нельзя.

Вытирая разбитые губы, подошел Брик.

— Положенцев попытается вломиться к девчонке в мозг. У него это получится, рано или поздно. Но я могу его опередить. Не обязательно находиться рядом, чтобы…

— Даже если бы я тебе доверяла, — перебила Маша, — ты собираешься вырвать кусок мяса из-под носа у голодного пса. Хочешь убедить меня, что он не прикончит Юлю просто от злости? И какого черта ты не убил Положенцева? — Она всхлипнула.

— Иначе мы не получим вообще ничего, — гнул свое Брик. — Положенцев не подпустит нас на пушечный выстрел. В голове Юли от кислородного голодания сейчас начнет твориться черте что, и кому достанется ее сила в итоге — невозможно спрогнозировать. Решай! Кем бы ты там ни была, рассудочная деятельность тебе явно в новинку. Контакт с Юлей есть только у меня, так что если хочешь половинку шанса — дай мне ввести препарат!

Маша стояла, согнувшись, и опиралась руками о борт «скорой». Думала. Я стоял рядом и видел, как она кусает губы.

— Не только, — сказал я.

Маша встрепенулась, посмотрела на меня. Брик одарил взглядом вытаращенных глаз.

— У меня был телепатический контакт с Юлей, на мосту. Мне она доверяла. Я могу пойти за ней. Что? Разве меня не для этого готовили?

Лицо Маши изменилось, по-другому напряглись мышцы.

— Начинаю вами гордиться, Дмитрий Владимирович! — произнесла она низким голосом. И тут же переменилась вновь, заговорила тихо и почти что нежно: — Дима, ты…

Я ждал, что она начнет отговаривать меня, и она, кажется, собиралась, но не нашла в себе сил. Отвела взгляд.

— Спасибо тебе.

— Бред! Безумие! — Брик схватился за голову. — Помимо того, что это для тебя — ничем не обоснованное самоубийство… Как ты видишь успех операции? Юля отдает силу — кому? Тебе?! Да ты уже на стороне Разрушителей, это…

— Приемлемо, — вмешалась Маша, и голос ее опять погрубел. — Если он и погибнет, мне достаточно будет прикончить тебя и самоуничтожиться. Баланс будет в пределах допустимой погрешности.

Я запрыгнул внутрь машины, сел на каталку и посмотрел Брику в глаза.

— Боря, слушай меня. Как только я отключусь, ты пойдешь искать Положенцева, и уж там крутись как хочешь, но Юля должна выжить.

«Я очень постараюсь, Дима», — заверил меня его голос, и в нем мне почудилось облегчение.

— Я пойду с ним, позабочусь о том же, — сказала Маша.

— А я, наконец, могу быть свободен? — поинтересовался Кай.

Я поморщился.

— Не валяй дурака. Никуда ты не пойдешь, и сам об этом прекрасно знаешь. Собственное любопытство не пустит, у таких, как ты, оно сильнее страха. Сиди здесь и следи, чтобы я не слишком сильно сдох. Мой друг сейчас объяснит, что, как и когда колоть.

Брик говорил безостановочно, быстро и недовольно. Он еще продолжал загружать мне в подсознание информацию, когда в вену вонзилась игла.

— Счастливой смерти. Главное — не забудь сказать Юле, чтобы вывела препарат, на это — минут десять, потом может быть поздно. Чтобы вывести…

Голос Брика отдалился и пропал. Руки и ноги онемели. Сердце сжала невидимая рука, удары становились все реже и болезненней. Меня окутала тьма, глухая и страшная. Мысленно я кричал в нее, просил, чтобы это прекратилось, но знал — не прекратится. Под редкие громовые раскаты своего сердца я летел в бездну, и скоро погасли все мысли, кроме одной: «Это совсем не похоже на сон!»

Юля

Я снова сидела на парапете набережной — той, куда привел меня Саша после первого «испытания». Сидеть было удобно, будто парапет превратился в уютное кресло. Вокруг — никого, как и тогда, и кажется, что светящийся дворец на противоположном берегу принадлежит мне. Где-то там, в его покоях, спит мама. Она здорова, просто очень устала. Когда настанет утро, она проснется, и мы пойдем завтракать. Я наконец-то ей скажу, что мне совершенно по фигу, чем питаться. Мне просто хочется, чтобы она не суетилась и не раздражалась. Чтобы посидела рядом и сказала что-нибудь хорошее. И я тогда тоже что-нибудь хорошее скажу…

— Достойное желание.

Он материализовался над водой. Стоял, будто на твердой невидимой поверхности, скрестив на груди руки и прислонившись плечом к невидимой стене. На белоснежном костюме — ни пятнышка, целехонькую трость держал под мышкой.

— Какое вам дело до моих желаний?

Я не удивилась. Будто это закон нового мира — того, что в последние дни окружил меня — в нем появляются совсем не те люди, которых я хочу видеть.

— Не поверишь, но я здесь именно для того, чтобы исполнять твои желания. Золотой Шар, если хочешь.

— Я хочу, чтобы вы исчезли из моей жизни. Исполняйте.

Засмеялся.

— О нет, девочка. Ты не поняла — возможно, просто не уловила аналогию. Золотой Шар — не добрый волшебник. Он исполняет не озвученные желания, а истинные. Не то, что ты произносишь вслух — руководствуясь глупой, навязанной обществом моралью, а то, чего действительно хочешь. То, в чем боишься признаться даже себе — потому что, по канонам все той же морали, хорошие девочки не должны этого хотеть. Хорошие девочки должны хотеть спасти умирающую маму, а не управлять миром.

— Вам я точно ничего не должна.

— А я и не претендую. Всего лишь прошу тебя задуматься. И поверить, что сейчас перед тобой лежит выбор: возможность управлять Вселенной, вечное познание и великая мудрость — или скучное, унылое существование простой человеческой самки, все мысли которой, так или иначе, крутятся вокруг самца и сотворенных с ним детенышей.

— Заткнись!

— Это ты помолчи. — Белый костюм повысил голос. — Обрывая меня, не позволяя высказаться, ты ведешь себя как страус, прячущий голову в песок. Ты не хочешь меня слушать, потому что тебе страшно. Ты боишься — потому что в глубине души понимаешь, что я прав… Поведение, недостойное полноценной, мыслящей личности. Оглянись по сторонам. Вспомни свою мать. Вспомни других, знакомых тебе, человеческих самок и самцов. Они все боятся и прячут голову в песок — даже если опасность надуманная, предпочитают спрятаться.

— Саша не прячется.

— Завадский? Да, этот не прячется. Но вспомни, кто он — с точки зрения людской морали. Преступник, изгой. Человек, которого общество отринет от себя с облегчением и уверенностью в своей правоте. Скажи, ты хотела бы изменить это общество? Научить людей думать? Заставить мыслить — а не плыть по течению, бездумным стадом следуя за вожаками — чуть более сильными и наглыми, чем девяносто шесть процентов оставшихся? Ты знаешь, что только четыре процента человеческих особей способны мыслить по-своему, а не повторять чужие слова?

— Знаю. Саша говорил.

— Похвально — с его стороны. И, опять же, показательный факт — тебе сообщил об этом преступник. Человек, к которому правильно воспитанная девочка на пушечный выстрел не должна приближаться, оказался единственным, кто не побоялся быть с тобой откровенным… Скажи, такая логика не кажется тебе извращенной? Логика этого мира, его законы и правила? Может, ты все же хотела бы жить в другом мире? В том, которым будут управлять разумные люди?

— Вроде Саши?

«Дедушка» поморщился.

— Завадский — неудачный пример. Он из тех счастливчиков, которым мироздание отсыпало слишком много. Яркую внешность, талант, родительские деньги и связи. Всеобщий баловень — неудивительно, что, когда этот человек встал перед выбором, он выбрал не плюс, а минус. Собственные сиюминутные прихоти оказались для него более значимыми, чем возможность расти и употреблять свои знания для развития общества. Этот экземпляр, каким бы привлекательным ни казался — живое воплощение эгоизма. И попробуй сейчас сказать, что ты об этом не догадывалась.

— А, если и догадывалась — что?

— То, что ты — многократно превосходя Завадского по части таланта — совершенно другая. Если ты соберешься менять этот мир, ты будешь делать это ради мира, а не ради себя. Не зря ведь — именно Хомура, так?

«Дедушка» взмахнул рукой. Над поверхностью воды развернулся экран, на котором замелькали кадры из мультфильма. Финальная битва Хомуры с чем-то непонятным, невероятным и непобедимым. Один на один, без надежды на чью-либо помощь.

У мультяшной Хомуры было мое лицо.

— Подумай, какой жизни ты хочешь? Этой? — «Дедушка» махнул рукой в сторону экрана. — Или этой?

Кадры с Хомурой сменились другими. На том же экране появилась девчонка в нарядном платье — из компании, что возвращалась с Последнего звонка — обнявшая фонарный столб, и брезгливое лицо стоящего рядом парня.

Мама, свернувшаяся на диване в нашей назаровской квартире.

Гордо вышагивающая по улице жена Дмитрия Владимировича — и толпа гопоты, похабно ржущая ей вслед.

Оплетенные венами, выпирающие даже из разношенных тапочек, ноги тети Тани, соседки, тяжелые сумки у нее в руках…

— Подумай, — требовал «дедушка». — Ты ведь уже поняла, что происходящее — не дурной сон и не чей-то глупый розыгрыш.

— Поняла. Но почему? Почему — я? Я этого не хотела!

— Ой ли? — «Дедушка» лукаво улыбнулся — будто внучке, стащившей конфету. — Вспомни, как ты ехала в автобусе — уверенная, что уезжаешь навсегда. Вспомни ролик, который оставила на прощанье — всем, кто тебя обижал. Кто не мог и не хотел тебя понять… Ты ведь мечтала тогда изменить мир. Мечтала сделать его справедливым! Чтобы родители понимали своих детей. Чтобы одноклассники перестали быть тупоголовым быдлом. Чтобы преподаватели хотели учить, дарить детям новое — а не отбарабанивать параграфы из учебника, которые им самим стоят поперек горла… Все в твоих руках, девочка. Ты пытаешься сопротивляться этому знанию, но в душе понимаешь, что я прав.

— Я… не смогу. Я ведь уже говорила — тому, Принцу… Я не знаю, как правильно, понимаете?! Как сделать так, чтобы никому не было плохо? Когда я убежала, сделала плохо маме. Когда согласилась помогать Саше, его избил Арсен. А Витька вообще… Нельзя сделать так, чтобы всем было хорошо! Если Дмитрий Владимирович вернется к маме — будут страдать его жена и сын. Если Сашу посадят в тюрьму — страдать будет Саша. Если…

— А от чего все это происходит, ты не думала? Почему люди несчастны?

— Потому что это — жизнь. И по-другому в ней не бывает.

— Еще один идиотский постулат! — «дедушка» ударил тростью о невидимую поверхность, обдав ноги в светлых ботинках фейерверком искр. — «Не мы такие, жизнь такая» придумали слабаки для слабаков, чтобы было, чем утешаться. А всему виной — незрелый разум. Вместо трезвых, взрослых рассуждений — детские обиды и комплексы. Подумай сама: если бы Дмитрий Владимирович умел размышлять здраво — неужели он бросил бы тебя и твою маму? Стал бы несчастным сам и заставил страдать вас? А если бы у твоей мамы было больше уверенности в себе, неужели она кинулась бы в объятия того, кто всего лишь ей сочувствовал? Если бы твои одноклассники тянулись к знаниям — осталось бы у них время на идиотские поступки, и желание их совершать? А сколько пользы мог бы принести людям Завадский — с его-то умом и целеустремленностью? Подумай! Скажи!

— Я… я не знаю.

— Ты знаешь, девочка моя. — «Дедушка» протягивал мне руку. — Ты уже поняла, что я прав. Тяга к знаниям, стремление совершенствовать мир заложены в тебе самой природой. Не надо сопротивляться своей сущности. Хватит насиловать себя. Хватит загонять себя в рамки чужих оценок! Я не прошу тебя поверить мне. Поверь — себе! И будь собой.

Протянутая рука излучала тепло. Умные глаза, открытая улыбка…

Трость под мышкой. Та самая, что он занес над головой мамы. Та, которую я сломала.

— Почему вы угрожали маме?

— Потому что иначе я не смог бы пробиться к тебе. — Голос успокаивал, обволакивал. — Вокруг тебя скопилось слишком много… ненастоящего. Тебя преследуют — и вовсе не для того, чтобы поддержать. Единственный твой истинный помощник — я.

— А мама? С ней все будет в порядке?

— Конечно. Иначе и быть не может. В мире, который сотворишь, ты установишь свои порядки.

— Тот… который Принц… он тоже так говорил.

— Не сомневаюсь. А еще обещал, что сам решит за тебя все проблемы — так?

Я не ответила.

— Так, — глядя мне в глаза, кивнул дедушка. — И где он теперь — Принц? Здесь нет никого, кроме меня.

— Есть.

Меня сдернули с парапета. Не прикоснувшись, какой-то неведомой силой сдернули. И поставили на ноги.

— Рано ты сбросил нас со счетов, ублюдок.

Глава 124

Дима

Впереди горела звезда, и я шел к ней сквозь темноту. Казалось, шел уже много лет — бездумно, неустанно. Все это время росло чувство тревоги. Как будто я забыл что-то важное. Но что? Ведь не было ничего, кроме звезды в черном небе.

Остановившись, я поднял руки, но не увидел их. Попытался коснуться лица — и не смог. Закричал, но не услышал ни звука. А существовал ли я?..

Все, что я мог, это продолжать идти за звездой. Движение я чувствовал. Я и сам был движением. Бестелесным, бессмысленным движением к вечно далёкой звезде. Осознав себя таким образом, я успокоился.

Но вот звезда превратилась в фонарь. Я шел по разбитому асфальту, но уже не к звезде, а к чему-то, что освещал фонарь.

Грохотала вода. Шум этот, знакомый до глубины души, стал громче обычного. Он заглушал даже мысли. Он, казалось, мешал видеть, сговорившись с темнотой. Я шагал, щурясь на освещаемый фонарем круг пространства. С каждым шагом получалось разглядеть все больше.

Это был тот самый мост через Чулым, под которым переваливалась через плотину вода, порождая грохот, шипение, журчание. Я видел отбойник, тянувшийся вдоль дороги. Видел узкую полоску тротуара, перила. Кто-то сидел на перилах, свесив ноги туда, вниз, где бушевала беспощадная вода.

Очередной шаг, и картинка прояснилась. Я увидел длинные волосы, взметнувшиеся от порыва ветра, и побежал. К звезде, упавшей на Землю.

— Стой. — Одно тихое слово, и замерло все. Я, ветер, вода — грохот стих, наступила тишина, в которой я слышал только редкие удары своего сердца.

Жанна повернула голову, посмотрела на меня. Ее лица, сокрытого тенями, я не видел. Только мерещился знакомый блеск глаз.

— Зачем ты ко мне бежишь? — спросила она. — Ведь я — не она.

Волосы, только что бывшие светлыми, потемнели. Теперь, я уверен, на парапете сидела Маша. Лица по-прежнему не разглядеть, но… Это была она.

— Ведь я — не она. — Голос Маши, никаких сомнений.

— Ты — это ты, — ответил я. Что означают эти слова? Что за игра тут ведётся?

Она засмеялась, тряхнула головой, будто указывая куда-то. Я повернулся. На противоположной стороне моста загорелся ещё один фонарь. На перилах сидела спиной ко мне Жанна. Я услышал ее голос:

— Я — не она. Я на другой стороне.

Тишина. От меня чего-то ждали, я должен был что-то понять, но не понимал. И начал злиться.

— Чего вы от меня хотите? — Одинокий голос в кромешной тишине звучал изломанно, криво. — Я делаю всё, что могу!

— Может быть, слишком много? — предположила Маша.

— Может быть, слишком мало? — одновременно с ней произнесла Жанна.

Обе засмеялись.

— А может быть, вообще не то?

Третий голос, более тонкий и опустошенный, заставил меня вздрогнуть. Дальше, в темноте, без фонаря, съежилась на перилах ещё одна фигурка. Тонкая, маленькая, одинокая.

Юля.

Я мотнул головой, разгоняя наваждение, но морок не отступал. Реальность менялась. У моста теперь было три стороны, он будто превратился в смотровую площадку. Жанна, Маша и Юля.

— Вспомнил! — воскликнул я и шагнул к Юле. — Я здесь из-за тебя. Мне нужно отобрать у тебя силу, чтобы спасти…

— Но у меня нет никакой силы, — перебила Юля. — Ведь я — не она.

— Что это значит? — закричал я. — Почему вы говорите одно и то же?

Теперь они смеялись все трое, хором, даже голоса сделались похожими. Я двинулся к Юле.

— Стой! — Два голоса одновременно вонзились мне в уши.

Я остановился, завертел головой. Жанна и Маша стояли на перилах, расставив руки, готовые прыгнуть.

— Нет, — прошептал я.

— «Ты считаешь, что боролся за меня? Но за тебя боролась я!» — продекламировала, будто стихи, Жанна. Эти слова, записанные по памяти, всплыли, написанные на листе бумаги. Вспыхнули и исчезли строчки. — Никогда я такого не говорила.

Снова все изменилось. Я перенёсся в прошлое, в ночь после Осеннего бала. Смотрел на Жанну, застывшую на столике во дворе, видел блеск слезинок в лунном свете.

— Ничего этого не было, — прошептала она. — И никаких стихов не было. «Что ты обо мне знаешь? Кто я? Да я сама себя не знаю!» Я тоже не она!

Было похоже на тошноту. Память, доселе мирно дремавшая, всколыхнулась и рванула наружу мутным потоком. Шестнадцатилетняя Жанна оказалась рядом. Взгляд исподлобья, губы поджаты. Голос звучит грубовато:

— Ну и чего ты от меня хочешь?

Я молчал. Она ждала. Минуты шли. Жанна вздохнула, не пытаясь скрыть разочарования.

— Ладно. Закрой глаза и считай до ста. Досчитаешь — можешь открыть.

Я зажмурился и начал считать про себя. Один, два, три… На счёт «десять» что-то бегло коснулось моих губ. Помнится, я удивился. И все? Об этом написано столько стихов и песен? А потом продолжил считать. Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Я знал, что будет дальше. Хотел перестать считать, открыть глаза, но запрещал себе. Вспоминал Орфея, поддавшегося сомнению и потерявшего все — и продолжал считать. Тридцать один, тридцать два…

Но ведь Орфею хотя бы что-то обещали, мне же не было обещано ничего. Я сам придумал правила игры, жаль только никто не собирался их соблюдать.

Дойдя до пятидесяти, я оборвал счёт. Пусть будет так: пятьдесят на пятьдесят. Она хотела сбежать от назойливого неудачника, я хотел поверить в сказку. Мы оба получим желаемое.

Когда я открыл глаза, моя реальность была другой. Когда я открыл глаза, передо мной стоял Боря Брик, невысокий и пухлый, шестнадцатилетний пацан.

— Как ты здесь оказался? — спросил я.

— Мой дом у тебя за спиной, вообще-то, — проскрипел он. — А твои мысли очень громкие. Уверен?

Я кивнул. Боря поморщился:

— Ладно. Но после этого я уйду. Не думаю, что ты захочешь меня искать. И мне тоже не хочется продолжать знакомство с человеком, предпочитающим иллюзию — истине. Давай, воображай свой бред.

Я закрыл глаза, и мои фантазии стали реальностью. Брик изменил мое сознание, мою память, мою жизнь.

— «Возможно, я сойду с ума, — заговорила выдуманная Жанна. — Но я сойду с ума — сама! Никто уйти не запретит. И телефон не зазвонит! Гори огнем и жизнь, и смерть! Не стану больше я терпеть. Лишь тот, кто примет всю меня, услышит: „Я люблю тебя!“»


Я открыл глаза. Темнота, два фонаря, три фигуры на перилах моста.

— Ты сам меня выдумал, — сказала Жанна. — И поверил. А потом — меня заставил поверить.

Я двинулся к ней, и вновь меня остановил крик. Кричали Маша и Юля. Юля тоже вскочила, готовая спрыгнуть вниз, в зловеще молчащую воду.

— Выбирай, — сказала Жанна. — Но помни: я — не она.

Жанна улыбалась. В отличие от двух остальных, она повернулась лицом ко мне и улыбалась, будто подбадривала, будто знала, что я вот-вот приму верное решение.

— Ты — не она, — сказал я. — Настоящая Жанна меня не оставит ни в жизни, ни в смерти. Настоящая Жанна сумеет позаботиться о себе, да ещё и мне поможет. Она сильнее всех, кого я когда-либо знал. И она меня ждёт.

Жанна спрыгнула на асфальт, сделала смешной реверанс и исчезла. Я улыбнулся. На душе полегчало, растаяла одна иллюзия.

— А ты? — Я повернулся к Маше. — Сколько я должен расплачиваться за уроки танцев? Настоящая Маша достаточно сильна, чтобы принимать верные решения и исправлять глупые. Я ничем больше не смогу тебе помочь.

Теперь и она стояла ко мне лицом. Тоже улыбалась. Спрыгнула с перил и сказала:

— Ты расплатился давно. Мне нечего от тебя требовать.

Поклонившись, она исчезла тоже. В этот раз лёгкость была такой, что мне показалось, будто я взлетаю.

Два фонаря погасли, но вспыхнул третий. Юля, все ещё спиной ко мне, стояла на парапете. Я пошел к ней.

— Ты — не она. Ты — это я в прошлом, нелюдимый подросток, нуждающийся в дружбе и любви. Но тот я — мертв.

Вновь что-то изменилось. За́пах, пространство. Я шел через дорогу и видел за ограждением блеск воды. Ограждение тоже изменилось, из металлического стало бетонным.

— Ты — это твоя мать, которой я причинил боль, и хочу все исправить. Но та Маша мертва.

Вместо невнятного, тонущего во тьме пейзажа, впереди появился самый настоящий дворец. Как в сказке, ярко освещенный.

— Ты — Жанна, которой я готов бесконечно прощать любые выходки, потому что она — таинственная и непостижимая Звёздочка. Но той Жанны никогда не существовало. Она была самовлюбленной красоткой, полагающей, что может творить что угодно со своей жизнью, не зацепив близких. Но и та Жанна мертва. Ты — монстр, которого я сшил из кусков трупов, оживленный Силой, которая тебе не принадлежит. Кто же ты на самом деле? Я хочу это понять.

Ещё один шаг, и за парапетом появилось белое пятно. Когда оно оформилось в человека с тростью в руках, я усмехнулся.

Последний шаг. Я схватил Юлю за талию, сдернул вниз, прижал к себе и не почувствовал сопротивления — она лишь вскрикнула от неожиданности.

— Рановато сбросил нас со счетов, ублюдок, — сказал я академику, стоящему на воде.

Глава 125

Дима

Никогда бы не подумал, что Исследователя можно удивить. Тем более — Исследователя в теле академика Положенцева, который всем своим видом излучал глубокое знание жизни. Но вот теперь он стоял, глядя на меня, и не мог найти слов.

— Что вы здесь делаете? — Юля, будто очнувшись, вырвалась у меня из рук. — Как вы здесь оказались?

Я не сразу сообразил, что в ее голосе звучит не раздражение, а страх.

— Вы погибли? Почему… А мама?!

Слово «мама» она произнесла так, будто была маленькой девочкой, заблудившейся в чужом городе.

— Мама жива, — сказал я. — Но времени у неё всё меньше.

— Верно. — Движение, звук заставили меня рывком повернуть голову. Положенцев, покручивая трость, стоял на парапете, и глаза его светились синим. — Если хочешь, девочка, чтобы твоя бесполезная мать дожила до старости, просто возьми меня за руку. Все закончится. И никто не предложит тебе варианта приятнее.

— А я что, просто так, постоять пришел? — сказал я.

Положенцев рассмеялся. Картинным жестом поднес к глазам согнутый палец, сделал вид, будто вытирает слезы.

— И что же вы собираетесь предложить девочке? Позвольте угадать: отдать силу вам?

Я промолчал. Где-то в реальном мире Брик и Маша, быть может, приближались к телам Положенцева и Юли. Хотя почему в реальном? Чем не реальность этот мир, в котором решается сейчас судьба вселенной?

Юля смотрела на меня, на Положенцева. Испуганная, взъерошенная. Сейчас я понимал ее, как никогда: ей до дрожи, до безумия хотелось, чтобы все закончилось.

— Сила — это и есть ты, неотъемлемая твоя часть, — продолжал академик, подбрасывая трость. — Допустим, ее можно забрать. Но что за нейрохирург проведет операцию? Бездарный школьный учитель, которого проинструктировал изгой, превыше всего желающий сохранить свою жизнь? Здесь даже о риске говорить нет смысла, это все равно что надеяться, будто гильотина исцелит рак мозга.

— А что предлагаешь ты? — Я сделал шаг в сторону, встал ближе к Юле. — Смерть быструю и безболезненную, с гарантией от производителя?

Положенцев посмотрел на меня удивлённо.

— Ну да. — Он спрыгнул с парапета, и наконечник трости стукнул по брусчатке. — Билет в рай, если можно так выразиться. Осознание служения и сопричастности высшим силам. Тогда как в результате вашей деятельности девочка со стопроцентной гарантией либо растворится в небытии, либо останется умственным инвалидом до конца жизни. А после смерти, опять же, растворится в небытии.

— Существует третий вариант. У нас все получится, и Юля будет жить.

— Серой тенью среди серых теней, — фыркнул Положенцев. — Не слушай его, милая. Он предлагает бред.

Юля отстранилась от меня. Лицо скрыл сумрак, и я не мог различить ее взгляда. Лишь казалось, что иногда вспыхивают фиолетовым линзы.

— Юля, — заговорил я негромко, обращаясь только к ней, — тут сейчас все очень запуталось. Я даже не буду пытаться объяснить тебе то, чего сам до конца не понимаю. Я прошу об одном: выбери жизнь. Твой отец… — Она вздрогнула от этих слов, и я запнулся. Перевел дыхание и услышал биение своего сердца. Редкое, слабое. — Твой отец пошел бы на любой риск, чтобы получить возможность такого выбора, но…

Я запнулся вновь, так не вовремя осененный догадкой. И смех Положенцева ее подтвердил:

— Девочка моя! — воскликнул он. — Твой отец — трус, лжец и алчный маньяк. У него есть возможность выбора. Мало того, она была всегда! И он выбрал бессмысленную войну — в которую, чтобы одержать победу, решил втравить тебя.

Юля повернулась ко мне.

— Это правда?

Я не смог ответить. Юля шагнула к Положенцеву.

— Нет. — Я преградил ей путь.

— Пустите, — устало произнесла она. — Позаботьтесь о маме.

— Это как? Пристрелить ее, чтобы не мучилась?

Остолбенела. Блеснули фиолетовые линзы.

— Вы что? Как вам не стыдно! Она же вас…

— Она тебя любит, дурочка! — Я повысил голос. — Она свою жизнь и душу на кон поставила, чтобы тебя спасти. И ты хочешь, чтобы я, вернувшись, улыбнулся ей и сказал: «Юля соизволила сдохнуть, а я помахал ей ручкой?» Да сейчас, разбежался. Хочешь смерти — идём вместе, а мама догонит. Очень быстро, поверь.

Юля подняла голову. Жалобно проговорила:

— Я устала. Устала, понимаете? У меня каша вместо мозгов, я уже ничего не соображаю. Я всю жизнь никому не была нужна! А сейчас — вон вас сколько, и каждый к себе тянет. Я чувствую, что вот-вот от этого лопну. Я устала думать и выбирать. Устала от вашего вранья!

— Я тебе когда-нибудь врал?

— Нет. Но и правду не говорили.

— Я пытался. Ты не захотела услышать.

Юля опустила голову.

— А то, что ты сейчас чувствуешь, — продолжал я, — и есть взросление. Когда вдруг понимаешь, что от тебя зависит не только твоя жизнь. Если ты откажешься от борьбы, убьешь всех нас.

— Но он сказал, что мама все равно умрет!

— Возможно, — перебил я. — Возможно, умрет. А ты — научишься с этим жить. Будешь плакать и проклинать себя, но однажды найдешь в себе силы идти дальше.

— Идти? — вмешался издевательский голос Положенцева. — Правильнее сказать: катиться. В инвалидной коляске. Вообрази Стивена Хокинга, только без намека на его интеллект. Такой ты и останешься, никому в целом мире не нужной.

— Неправда, — перебил я. — Нам ты будешь нужна всегда, что бы с тобой ни случилось. Тем из нас, кто… сумеет пережить все это. Мне, твоей маме… Каю.

Последнее слово далось с трудом. Я все ещё не понимал этого человека, не хотел впускать его в свою жизнь и жизни других. Запоздало подумал, что Юля может и не знать этой клички. Но она поняла — это я ощутил так же явственно, как почувствовал бы дуновение ветра или течение реки. Наверное, слова здесь лишь казались словами. На деле же мы обменивались чем-то бо́льшим.

— Почему — вам? — долетел до меня шепот Юли. — Разве я вам сделала что-то хорошее?

— А это не так работает, — улыбнулся я. — Мы судим о близких не по словам и не по поступкам. Потому что знаем, как легко срываются с языка слова и как легко совершаются ошибки. Только одно имеет вес: желание все исправить. В тебе оно есть, а значит, ты не одна.

Откуда-то взявшийся свет озарил ее заплаканное лицо. Юля приоткрыла рот, но не успела ничего сказать.

— Абсурд! — прорычал сквозь зубы Положенцев.

Жёсткий наконечник трости врезался мне в висок. Я упал. Боль вспыхивала и исчезала неясными отголосками. Скорее, это воображение, объединившись с памятью, играло в реальность. Не могло здесь быть боли.

— Не трогай его, ты! — Яростный вопль Юли показался мне прекрасной музыкой.

— Я разочарован. — Положенцев тщетно пытался скрыть гнев и раздражение под привычной вальяжной манерой говорить. — Ты прислушиваешься не к тому человеку.

— А я и не собиралась тебя очаровывать! Убирайся вон.

Я приподнялся на локтях, но не увидел ничего. Тьма скрыла и Юлю, и Положенцева. Только электрические разряды пробегали по мраку, будто молнии по тучам. Кто-то решил, что мне ни к чему видеть эту битву.

Громыхнуло — словно отдаленный раскат грома. Крик боли — хвала Созиданию и Разрушению, мужской.

— Пошел прочь! — ещё громче завопила Юля.

— Я… — Голос Положенцева хрипел. — У меня твое тело. Я просто убью тебя, и…

— И я переметнусь на другую сторону, — пообещала Юля.

В ответ раздался звук, похожий на хрюканье — кажется, у Положенцева случился спазм несуществующей гортани.

— Уйди! — Она будто бы топнула ногой, и что-то исчезло. Кто-то. Вот нас было трое на набережной, и вот осталось двое.

Я сел, но с трудом удерживал равновесие. Мир плыл и искажался, сердце… Сердце останавливалось.

Ко мне медленно подошла Юля. Опустив голову, в пошлом дурацком наряде, она впрямь походила сейчас на анимешную девчонку из своего «прощального письма».

— В мультиках все куда как проще. Фиговая из меня получилась Хомура. Сила есть, а куда ее девать — не понятно. Все вокруг хорошие и хотят как лучше. Одна я…

Она не договорила. Опустилась на колени рядом со мной. Исподлобья бросила взгляд.

Я, затаив дыхание, смотрел, как поднялись ее ладони, прижались к груди. Задрожали, будто от усилия. А когда Юля протянула мне их, сложенные лодочкой, в них оказался свет. Яркое, слепящее сияние приковывало взгляд, сжигало и согревало.

— А ведь это же я, — прошептала Юля. — Я держу себя в руках…

В ее смехе послышались истерические нотки. Но она быстро успокоилась, подняла на меня взгляд.

— Не знаю, почему… Но возьмите! — Она толкнула свет ко мне.

Я не мог шевельнуться. Свет манил и пугал одновременно. Я мог представить ту силу и боль, которыми он наделит владельца. Меня! Лишь сейчас я в полной мере осознал, что собираюсь стать чем-то, подобным Брику.

— Нет? — Голос Юли задрожал, свет в ладонях начал меркнуть.

— Да. — Я накрыл ее ладони своими. — Если думаешь, что я хочу обладать твоей силой, ошибаешься. Это, — я сжал ее ладони, — не ты. Это всего лишь инструмент. А ты, настоящая — вот. — Я кивнул на нее. — Сбереги себя.

— А вы — маму, — шепнула она. — Пожалуйста.

Ответить я не успел. Свет хлынул внутрь меня. Каждую клетку тела будто пронзил электрический разряд, кровь вскипела, в голове загорелся белый огонь. Я кричал, корчился на мостовой, мечтая о смерти.

Но вот, наконец, полегчало. Весь свет собрался в левой стороне груди и затаился там, будто настороженный котенок. Он не стал частью меня, я хорошо ощущал границу.

— Получилось, — кашлянул я, глядя в беззвездное небо. — Юля… Юля?

Юли не было рядом.

Глава 126

Дима

Стоило лишь подумать о том, чтобы встать, как я оказался на ногах. Нечто, поселившееся в груди, давало больше, чем силу. Было ли такое слово в человеческом языке? Я не знал. Лишь чувствовал возможность создавать миры и разрушать вселенные. Но сразу вслед за этим чувством пришло нечто, большее, чем слабость. Бессилие. Отчаяние.

— Нет, — прошептал я, вспоминая напутствие Брика. — Как я мог… Юля!

Крик раскатился над водной гладью, но даже эхо мне не ответило. Промолчала и Юля. Безвольно повисшая, будто кто-то крюком подцепил ее за шиворот, она не то шла, не то летела над водой к сияющему дворцу на другом берегу.

Я бросился следом. Далеко-далеко стукнуло в последний раз и замолчало мое сердце. А я лишь вскользь подумал, что теперь, наверное, придут Исследователи, чтобы забрать у меня то, что должно принадлежать им. Что ж, подождут.

Я был готов плыть, но водная гладь спружинила под ногами и, как лента транспортера, потащила вперёд. Слишком медленно. Я побежал, стараясь не смотреть под ноги. Вдруг это хрупкое волшебство рассеется от неосторожного взгляда.

— Юля! — закричал я вновь.

Она должна была услышать меня, но не ответила, не обернулась. Дрогнули плечи, или мне показалось? В уши ворвался пронзительный писк. Он пронзал все мое существо, хотелось упасть, скорчиться, заткнув уши. Потемнело в глазах. Я мысленно коснулся сгустка света, пульсирующего в груди, и послал ему какую-то невнятную просьбу.

Свет меня услышал. Писк остался, но боль пропала, и, тряхнув головой, я избавился от темной пелены. Юля оказалась на расстоянии вытянутой руки. Я уже мог видеть ее профиль, безучастное выражение лица. Ещё один рывок, и я встал перед ней, схватил за плечи. Она остановилась.

— Слышишь меня?! — Я тряхнул ее. — Тебе… Тебе нужно вывести яд! Слышишь?!

Ни слова, ни эха в ответ. Я мысленно клял себя последними словами. Какой смысл кричать теперь, когда вся ее сила — у меня! Что она может? Шестнадцатилетняя девчонка, которой вкатили смертельную инъекцию. И я — я, которому она доверилась! — сам толкнул ее в бездну.

— Не смей умирать! — Я тряс ее сильнее, черные волосы, разметавшись, упали на лицо, голова тряслась.

Она вновь полетела вперёд, незаметно оттолкнув меня в сторону. Или же это была не она, а та сила, которая вечно увлекает за собой души отживших, решила поставить меня место, бросить на колени, припечатать к рябящей поверхности реки. На ощупь как губка, пропитанная водой.

— Стой, — прошептал я вслед Юле.

Свет в груди все горел, но больше не давал сил, и чудовищный писк становился сильнее.

— Иди к ней, — повелел я свету. — Спаси ее, позволь мне умереть, ведь я здесь для этого!

Я потянулся к груди рукой, чтобы, как Юля, достать светящееся нечто. Но тут кое-кто очень не вовремя решил, что я должен жить.

Боль, пронзившая грудь, а затем и все тело, вырвала у меня крик. Я дернулся вперёд, в единственном доступном мне направлении, и…

Я сел на каталке, хрипло дыша и глядя на качающийся в левой стороне груди шприц.

— Вот веришь, нет — на минутку вышел, отлить, а тут эта хрень как запищит, — услышал я сбоку голос Кая. — Пришлось бежать тебя реанимировать, даже руки не помывши. Цени.

Я повернул голову. Кай сидел на полу, прислонившись спиной к борту машины.

— Где был, чего видел? Шприц сам вынешь, или… Эй, ты далеко собрался?!

Я встал, одновременно вырвав из груди шприц. Бросил его наружу. Проследил взглядом полет и вздрогнул: шприц попал в бронежилет застывшего у раскрытых дверей «скорой» бойца.

— Дмитрий Владимирович, я уполномочен сопроводить вас в безопасное место. Таково последнее распоряжение Марии…

Сквозь маску, закрывающую лицо, слова звучали невнятно. Но автомат парень сжимал красноречиво.

— Отошёл, — просипел я, с трудом узнавая свой голос.

— Дмитрий Владимирович! — Кажется, он на меня прикрикнул? Все звуки глохли, будто в вате. — Не осложняйте мою работу!

Я вытянул руку вперёд. Закрыл глаза, но все равно продолжал видеть. С пальцев слетели лучи света. Гибкие, будто продолжения пальцев, они схватили бойца, приподняли его и вырвали из рук автомат.

Я открыл глаза. «Пальцы» исчезли. Боец барахтался в воздухе в полуметре от неподвижно висящего автомата.

— Офигеть, — сообщил Кай. — Я так понимаю, стыковка с псевдодочерью прошла успешно?

Автомат переместился в сторону машины, Кай поймал его на лету. Не глядя, снял с предохранителя и щёлкнул затвором.

Боец, которого я все ещё держал в воздухе, перестал дёргаться. Посмотрел на меня хорошо знакомым пустым взглядом.

— Впечатляет. Примите мои поздравления, Дмитрий Владимирович. Но это ничего не меняет. Штурм здания начнется через пять минут, все слишком далеко зашло.

— А Маша? Юля? — спросил я.

— Их физическая смерть приемлема.

Я моргнул, и бойца как порывом ветра снесло.

Вдох, выдох. Я прислушался к своему телу. Заставил сердце биться ровнее, убрал пелену с глаз. Дыхание выровнялось, дрожь ушла. Но за все это приходилось платить. Кажется, я отдал четыре года жизни, чтобы в ближайшие полчаса оставаться на ногах.

— Хорошеешь с каждой минутой, — прокомментировал Кай, глядя на меня.

Я не стал спрашивать, что он видит. Лишь предположил, что на щеки возвращается румянец, пропадают мешки под глазами.

— Юля умирает. — Я выпрыгнул из машины на землю. — Возьми-ка ещё один волшебный шприц, а потом тебе придется прижаться ко мне. Нежно.

Кай хмыкнул. Я услышал бряканье в медицинском саквояже.

— Место прижатия самому выбрать? Или у тебя есть предпочтения?

— Не поверишь, но есть. За руку берись.

Боец, которого я отбросил, обнаружился в паре десятков метров. Он двигался к нам, прихрамывая, и остановился, почувствовав мой взгляд.

— В этом ни малейшего смысла! — крикнул он. — Пять минут, и мы уничтожим здание. Во имя памяти Марии, Дмитрий Владимирович…

Я закрыл глаза и отдал приказ свету. Этот прыжок отобрал у меня ещё четыре года.

Глава 127

Маленький Принц

— Стой. Подожди!

Я замер, поставив ногу на следующую ступень. Обернулся. Маша тяжело дышала, прислонившись к стене, цветом почти от нее не отличаясь. Такая же серая, такая же мертвая. Пистолет дрожал в вытянутой руке, ствол смотрел на меня.

— Один я поднимусь гораздо быстрее. Посмотри на себя. Ты едва дышишь.

— Молчать.

Три вдоха-выдоха, и она, опустив пистолет, пошла дальше. Сделала три шага и со стоном опустилась на ступеньку. Но стоило мне шагнуть вниз, как навстречу снова поднялся пистолет.

— Это даже не смешно, — развел я руками. — Ты приняла Разрушителя, согласен, я не знаю, каково это, но ведь не могли так быстро отказать все когнитивные функции. Ты убьешь и себя, и ее!

В голове у Маши явно мутилось. Она даже не соображала, что я могу телепортироваться, и пуля просто не успеет меня догнать.

«Не можешь, — возразил Борис. — Возьми ее с собой».

— По-твоему, она согласится на такое? — вслух усомнился я.

Маша вздрогнула, уловив в этих словах что-то своё. Пистолет опустился. Она пыталась спрятать его в карман пиджака, но лишь без толку терла стволом о ткань.

— Так, хватит! — Я сел рядом с ней, забрал пистолет, преодолев слабое сопротивление, и положил его в злополучный карман. — Надо было ехать в больницу, а не играться в мать-героиню после стольких лет беспробудной пьянки.

Маша попыталась меня оттолкнуть.

— Пошел ты! — всхлипнула она. — Надо было… сдохнуть тогда ещё, а не вселяться…

— Ладно. Признаю, мы оба виноваты. Но если ты перед смертью хочешь хотя бы увидеть дочь, нам придется телепортироваться. Вы, Разрушители, на такие изыски не способны, значит, придется довериться мне. Давай, возьми меня за руку.

Когда она посмотрела на меня, ее глаза были сухими.

— И почему ты меня не бросишь? Можешь ведь.

Я мог бы вечно думать над этим вопросом, но вечности у меня не было. Я вспомнил то гнетущее чувство пустоты и одиночества, что навалилось, когда Боря открыл тайну моего происхождения. Вспомнил и сказал:

— Потому что устал бросать. Мне кажется, я уже выбросил больше, чем имел.

Она взяла меня за руку. Наши взгляды встретились, и даже без телепатии я мог поклясться, что Маша тоже вспомнила ту ночь — из прошлой жизни, положившую начало жизни новой.

— Пора. — Я отвёл взгляд и посмотрел вверх, куда вела пыльная лестница.

«Где он? Ты чувствуешь?»

— Давай на предпоследнюю площадку.

Боря приготовился. Я затаил дыхание, готовясь к новому путешествию через пустоту. Секунду спустя я окажусь частично парализованным, с полумертвой женщиной на руках перед противником, который гораздо сильнее, чем я в своей лучшей форме. Все, что мне нужно, это постараться умереть не сразу, чтобы у Димы было время забрать силу у Юли. Прекрасная перспектива, о большем и мечтать нельзя.

«Три, — сказал Боря. — Два. Один…»

Вспышка, и сразу за ней — тьма, пустота, безумие. Миг, растянутый в вечность. Падение, взлет, движение или неподвижность — все смешалось.

Все это время я пытался кричать и когда, наконец, услышал плоды своих усилий, оказалось, что из груди рвется тонкий писк, то и дело сбивающийся на хрип.

— Тихо! — Шершавая ладошка закрыла мне рот. — Он что, в отключке?

Я замотал головой, избавляясь от руки, разбрызгивая слезы. Маша сидела рядом со мной, собранная, напряжённая, с горящими нездоровым огнем глазами. И всё-таки — живая, в полном сознании. Как будто телепортация напитала ее силами. Может, так и было. Ведь ничто, пустота — апогей Разрушения. Она свершила паломничество к своей Мекке и вернулась обновленной.

— Его можно убить?

Я проследил за ее взглядом. Мы находились, как я и просил, на предпоследней лестничной площадке. На верхней же застыл, подобно восковой фигуре, академик Положенцев. Он стоял на коленях, как будто молился, но предмет его поклонения лежал перед ним на полу. Неподвижное тело Юли. Глаза ее были открыты, и Положенцев смотрел прямо в них.

— Стреляй, — шепнул я. — Быстро!

Теперь Маша двигалась четко и стремительно. Рука нырнула в карман, выскочила обратно, сжимая пистолет. Маша подняла оружие, прицелилась, для верности взявшись за рукоять двумя руками. Я смотрел, как ее палец давит на спусковую скобу. Миг, и…

— Проклятье! — Казалось, стены содрогнулись от этого рева. — Проклятая мелюзга!

Положенцев вскочил на ноги, будто кто-то дёрнул его за шиворот. Пистолет выскочил из рук Маши, переломился в воздухе пополам, обломки полетели вниз по лестнице.

Подняв голову — не то к потолку, не то к небу, — Положенцев зарычал.

— Уймись, — сказал я, поднимаясь. Колени тряслись, но я хотя бы взял под контроль голос. — Если Дима сможет забрать ее силу, то отдаст ее вам. Меня он ненавидит.

Медленно-медленно Положенцев опустил голову и посмотрел мне в глаза. В ярко-синем сиянии я разглядел то, о чем должен был догадаться раньше, гораздо раньше. Там полыхало страшное, негасимое желание жить.

— Так вот оно что, — прошептал я, силясь понять, как же быть с этой новой информацией. — «Болезнь разума»? Ты отвернулся от них, и они отвернулись от тебя. Значит, сейчас судьба галактики целиком и полностью в руках Разрушителей?

— Я не такой, как ты! — взревел Положенцев.

Маша рванулась вверх по лестнице, но ей навстречу с грохотом выскочила каменная ступенька. Послушная взгляду Положенцева, она понеслась на Машу. Я выбросил руку вперёд, в этом привычном жесте, помогающем сконцентрировать силу. Показалось, будто сила вновь ко мне вернулась, но это просто Боря отреагировал одновременно со мной: ступенька раскололась надвое, половина полетела вслед за обломками пистолета, вторая врезалась в стену, подняв тучу известковой и бетонной пыли.

Маша остановилась, прикрывая глаза. Я шагнул к ней, но между нами грохнулась ещё одна ступенька. Площадку пересекла трещина.

— Не смей равнять себя со мной! — гремел голос Положенцева из-за поднявшихся клубов пыли. — Я — учёный! Все, что я хочу, — это познавать! А ты творишь хаос!

Ступенька, на которой стояла Маша, подпрыгнула. «Боря!» — крикнул я мысленно. Он меня услышал. Колебание было крохотным, а потом я ощутил знакомую власть. Как же это приятно!

Мыслями я потянулся к Маше и, нащупав в ней что-то, не исковерканное Разрушителем, потянул на себя. Стащил ее со ступеньки, перенес ближе к себе. Теперь защита! Я сделал то же самое, что делал в Красноярске, на Караульной горе. Но теперь мой «кокон» защищал не от ветра, а от падающих со всех сторон кирпичей и бетонных блоков.

От грохота заложило уши, кричала, пыталась вырваться Маша. Я держал ее за плечи и, скрипя зубами, вливал новые и новые силы в защиту. Ни о каком сражении и речи не было.

Пол под ногами провалился. На левитацию меня уже не хватило. Мы, словно пара насекомых в шаре из невидимого янтаря, полетели вниз. Грохнулись на следующую площадку. Я оказался на спине, Маша на мне. Сверху шел бесконечный ливень обломков.

— Я докажу им! Они услышат меня! — Положенцев срывался на визг. — Они признают мою правоту!

Я почти терял сознание, когда наступила тишина. Последний кирпич скользнул по незримой защите и разбился о ступени. Я выдохнул, и защита исчезла. Вдох наполнил лёгкие бетонной пылью. Я закашлялся.

— Дебил! — Пощечина оказалась неожиданностью. — Зачем ты в меня вцепился?

— Не за что! — Я оттолкнул Машу, встал на ноги и попытался оценить обстановку.

Положенцев разнёс два лестничных пролета, наделал дыр в стенах и обрушил потолок. Я видел опорные балки крыши, видел и свежую, с клубящейся пылью, дыру в ней.

— Пока он отвлекся на меня, надо было телепортироваться и забрать Юлю у него из-за спины!

Надо было, ага, сейчас я это понимал. Но минуту назад все было иначе.

— Нам придется взлететь, — сказал я, не отрывая взгляда от дыры в крыше. — Телепортация не даст выигрыша по времени, я после нее слишком долго прихожу в себя, а от тебя безоружной толку меньше чем от дохлой кошки.

— Не смей меня игнорировать! — Маша схватила меня за плечи, повернула к себе. — Моя дочь должна остаться в живых, ясно? Она! Не я!

— Верно, — кивнул я. — Ты права. Я — нет.

Маша отстранилась, захлопала глазами — теперь почти как человек.

— Ну так и… Почему?

— Я творю хаос. — Я мыслью дёрнул ее к себе, обнял. — Это путь смерти. Но другого пути к жизни я не вижу. Для меня он идёт через смерть.

Я не дал Маше ответить. Мы полетели вверх, вокруг засвистел воздух, пробоина в крыше стремительно надвинулась на нас. В глаза ударил солнечный свет.

Глава 128

Дима

Я перестал чувствовать свое тело. Это было совсем не так, как в «предсмертии», здесь не было места даже иллюзии тела. Меня как будто разобрали на атомы, и разум, пораженный неописуемой болью, перестал ощущать что бы то ни было, кроме страха.

— Отдай, — вмешался тихий голос, пол которого я не смог определить. — Когда ты привыкнешь к силе, расстаться будет сложнее.

«Кто ты?» — Я пытался кричать, но кричать было нечем. Мысль, будто электрический разряд, зародилась посреди небытия, и заметалась, неприкаянная.

— Мы — Исследователи, Созидатели. Мы вот-вот уничтожим Землю…

— Ребятам не чужда ирония. — Голос Кая прозвучал так спокойно, будто мы все ещё сидели в «скорой». И этот голос каким-то образом помог мне собраться.

— Что произойдет, когда вы получите силу? — спросил я, теперь ощущая, как мысли концентрируются и превращаются в слова, летят туда, где мое воображение нарисовало фигуры Исследователей в серых плащах с капюшонами, закрывающими лица.

Сейчас я вновь переживал то, что показывал мне Маленький Принц в начале этой бесконечной недели. Только теперь не он, а я стоял перед выбором.

— Ликвидация всех носителей, — прозвучал ответ.

— А Юля? Маша?

— Мы должны знать, кто это?

Кажется, я немного выбесил основополагающую силу вселенной. Или раздраженный тон дорисовало мое воображение?

— Это люди, которые обязаны выжить.

Исследователи повысили голос:

— Физическая жизнь не важна. Важна энергия и ее баланс.

— В таком случае, у нас с вами разные приоритеты.

Тишина. Фигуры в плащах теснее сомкнулись вокруг меня… Нет, вокруг нас. Я ощущал присутствие рядом Кая.

— Мы можем сохранить твое тело живым. О носительнице позаботятся Разрушители.

Так, мы торгуемся. Уже неплохо.

— Я хочу, чтобы вы гарантировали мне жизнь Маши, Юли и Брика. Я смогу убедить его отказаться от силы в вашу пользу. Все можно решить миром, никто не проиграет, кроме Положенцева, с ним решайте сами.

Они думали. Времени здесь не существовало, но… Они ответили не сразу:

— Большой процент риска. Мы на него не пойдем. Отдай силу и довольствуйся тем, что выживешь сам. Возможно, спасутся и остальные. Если ты оставишь силу себе, мы нанесем удар немедленно.

Я тоже ответил не сразу. Представлял, как мы с Каем оказываемся на крыше, успеваем заметить Юлю в руках Положенцева, и вдруг все исчезает в ослепительно-белой вспышке…

— О чем тут думать? — вмешался Кай. — Что у тебя за детство было? Неужели никогда не мечтал поиграть с суперсилой?

Я уставился в пустоту под капюшоном одной из фигур:

— Не нанесёте.

Эту волну раздражения я почувствовал совершенно определенно. Исследователи «скрипели зубами».

— Все было бы так, останься Положенцев на вашей стороне, — заговорил я увереннее. — Но он вас послал, или вы его, и теперь вам нужно получить хоть что-то, ради драгоценного баланса, так? Нет, вы не взорвете улей, в котором так много меда. И даже не попытаетесь забраться туда голой рукой. Вы будете бегать кругами, схватившись за голову, и ждать, пока ваш вопрос решат люди, «заражённые болезнью разума», и Разрушитель, который, в отличие от вас, не побоялся исследовать человеческую природу.

Они молчали. Кажется, так они признали поражение.

— Теперь «фак» покажи, и гордо уходим, — прошептал Кай. — Ничего больше не говори, эффект испортишь.

— Глупый человек, — выдохнули все фигуры одновременно. — Разумеется, удар нанесем не мы. Удар нанесут настоящие Разрушители, и это будет решающий удар, после которого вселенная погибнет. Все, что мы можем, это оставить вам последние четыре минуты. По их истечении на Земле не должно остаться носителей. Желаем успеха, вероятность которого составляет менее одного процента.

Они развернулись и ушли, исчезли, оставив нас с Каем посреди пустоты.

— Вот, никак не решу, — проговорил Кай. — Я рад тому, что сопричастен апокалипсису, или мне наплевать, потому что похвастаться все равно будет некому?

Ответить я не успел — закончилось наше бесконечное путешествие длиной меньше секунды.

Свет резанул глаза, лёгкие наполнились воздухом. Я со стоном повалился на твердую поверхность. Рядом вскрикнул и упал Кай. В глазах то темнело, то прояснялось. Не в силах повернуть голову, я видел только серый шершавый бетон. Крыша, наверное. Очередная крыша.

— Вы?! — Проревел голос, который лишь отдаленно напоминал спокойную, текучую манеру Положенцева. — Вы здесь… Как?!

Кай очухался быстрее меня, или же его сарказм просто не реагировал на такие мелочи, как телепортация:

— Паркур, дедуля. С детства балуемся. — И вдруг резко посерьезнел. Стряхнул с плеча автомат.

Источник света в груди отозвался на смутную команду. Что-то перестроилось в организме, руки и ноги получили былую силу. Я встал и нашел взглядом Положенцева. Изрядно помятый старик стоял в паре десятков метров от нас, спиной к пролому, над которым ещё клубилась бетонная пыль. Юлю он держал на правом плече. Безжизненно висящее тело…

Четыре минуты, вспомнил я. А сколько секунд я уже тут валяюсь?!

— Отпусти девчонку и отойди на пять шагов! — Кай, стоя на одном колене, прицелился в Положенцева из автомата. — Шевелись! А то полетишь с друзьями разбираться.

Положенцев усмехнулся:

— Так веришь в пули? Напрасно. Вспомни Арсена. А в этом теле я…

— Она умирает! — крикнул я. — Если она дойдет до того дворца, — все. Хер тебе вместо силы.

Кай покосился на меня. Я мысленно умолял его молчать, не разрушать моего блефа, этой последней призрачной надежды обхитрить дьявола.

«Да слышу, не ори, — раздался голос Кая в голове. — Уже понял, что никакой силы у тебя нет».

Глаза Положенцева, только что бывшие обычными, сверкнули синим. Он быстро, но аккуратно положил Юлю на спину. Коснулся бледного лица. Пальцы переместились на шею, пытаясь нащупать пульс. Я шагнул к ним, Кай тоже подался вперёд.

— Ни с места! — Положенцев махнул рукой, и нас оттащило на пару метров назад.

Мысленно я осторожно «пощупал» Положенцева. Сгусток силы. Чуть тронь, и… Нет, не сейчас, не рядом с Юлей.

— Вы взяли лекарство? Не могли не взять! Дай!

Рука Положенцева, только что «оттолкнувшая» нас, развернулась ладонью вверх. Пальцы пошевелились в нетерпеливом жесте.

— Кай, — сказал я. — Отдай ему шприц.

— Уверен?

— Она умирает.

Я смотрел на Положенцева, но знал, что Кай достает из кармана лекарство. «Лекарство», Господи… Да переживет ли она вообще этот укол?

Шприц мелькнул в воздухе, Положенцев схватил его и повернулся к Юле.

— Я верну тебя к жизни, слышишь? — крикнул он, высоко занес руку со шприцом и обрушил вниз.

Свет внутри меня хлынул вперед, будто река, прорвавшая плотину. Я знал, что Положенцев сейчас спасает Юлю, но выглядело это как удар, как попытка убийства.

То, что бушевало внутри меня, не поддавалось осмыслению. Нечто, непрестанно тянущее щупальца в разные стороны. Оно могло и хотело читать мысли, двигать предметы, управлять энергиями.

Игла прошла сквозь ткань замызганной блузки, вонзилась в плоть. Сила рвалась из меня наружу, к своей настоящей хозяйке. Я пытался стоять на пути бешено ревущего потока, пытался сдержать его. Он немного слушался, но все равно по крыше поползла трещина. Она ширилась, змеилась. Не добежав до Юли с Положенцевым полуметра, она будто налетела на незримую преграду и ушла вправо, огибая их, описывая окружность.

— Давай, моя дорогая! — крикнул Положенцев, выдавив поршень. — Хватит притворяться! Я чувствую, как бушует твоя сила!

Веки Юли дрогнули, ресницы затрепетали. Мне показалось, что она не сама открыла глаза — это Положенцев в нетерпении поднял ее веки силой мысли.

Огонь, ревущий внутри меня, перестал согревать и начал жечь. Мне он не хотел принадлежать больше. Юля была его настоящей хозяйкой, она сумела подчинить, подавить его, заточить внутри себя на долгие годы ради того, чтобы спасти свою умирающую семью. И пусть ею руководил страх пополам с отчаянием, но для дикого зверя, по ошибке попавшего на Землю, Юля была госпожой. Я хватался за поводок Кербера, понимая, что как только он прекратит вырываться, — повернет ко мне три своих головы и сожрет в мгновение ока.

— Просыпайся, просыпайся! — Положенцев хлопал Юлю по щекам, будто она задремала, выпив лишний бокал на вечеринке. — Давай, дорогая, мы не закончили беседу. Очищай организм, и…

Он замолчал. Вздрогнул, глядя в глаза Юли. Теперь она была беззащитна, и для Положенцева все ее мысли, вся память оказались раскрыты.

— Нет! — воскликнул он и отпрянул от Юли. — Немыслимо! Ты…

Он нашел меня взглядом, приоткрыл рот.

Он теперь стоял в полушаге от Юли. Большего требовать от судьбы я не мог. Кай рассудил так же — слева от меня раздался звук автоматной очереди.

«Будешь слушаться меня, понял? — прорычал я мысленно, подтянув к себе Кербера за поводок. — Она тебя мне доверила, и ты, скотина, будешь слушаться! А теперь — фас!»

Кербер бросился в атаку.

Глава 129

Дима

Положенцев махнул рукой, и пули, беспомощно сверкнув на солнце, отлетели в сторону. Глаза старика расширились — слишком медленно работал человеческий мозг, отравленный внечеловеческой логикой. Безумие оказалось быстрее.

Сгусток силы ударил его в грудь. Старческое тело взвилось в воздух, судорожно дернулось, завертелось. Изо рта выплеснулась струйка крови. Положенцев испустил хриплый вопль и упал, покатился к пробоине, из которой, должно быть, и вылез.

Юля пошевелилась. Шприц все еще торчал у неё из груди. Она потянулась к нему, но рука, задрожав, упала. Юля повернулась на правый бок, скорчилась. Ее как будто бы рвало — пустотой, воздухом.

Кай сказал что-то и побежал к ней. Я шагнул в том же направлении, но взглядом искал Положенцева. Он поднимался на ноги, странно вихляясь, словно переломленный пополам. Когда наши взгляды встретились, его глаза вспыхнули синим цветом, который с каждым мигом становился ярче.

— Отдай! — рявкнул Положенцев.

Что-то мелькнуло, вылетело из пролома у него за спиной. Стремительное, оно описало в воздухе петлю и упало между Положенцевым и Юлей. В последний момент движение замедлилось, и я разглядел загадочный объект. Брик и Маша. Они крепко обнялись, чтобы не потерять друг друга в полете.

Почувствовав твердую опору под ногами, Маша оттолкнула Брика и повернулась к Положенцеву. Кажется, она что-то сказала, отчего лицо старика перекосилось. Сказала — и пошла на него. А Брик посмотрел на меня.

Раздался грохот. Кай, выругавшись, остановился. Трещина, окружившая Юлю, углубилась и расширилась.

— Еще один шаг, и я ее убью! — взвизгнул Положенцев.

Маша застыла на месте. Юля продолжала беззвучно кашлять и содрогаться. Брик перехватил мой взгляд и кивнул в ее сторону. Я скрипнул зубами: что я мог? Этот проклятый Кербер сходил с ума, чуя хозяйку. Отпусти я его так просто, он разорвет ее на кусочки и завоет от тоски. И все же я попытался — не поднять Юлю, но удержать кусок крыши, что грозил вот-вот провалиться с ней вместе.

Кусок бетона затрясся.

«Идиот! — будто вспышка, грянул в голове голос Брика. — Защита! Я не…»

Он бросился бежать к Юле, не закончив фразы. Что-то ревел Положенцев, Кай, Маша и я стояли, и лишь Брик несся быстрее пули. Он прыгнул, упал на кусок бетона рядом с дочерью, поднял обе руки вверх.

Я моргнул, и что-то сместилось в поле зрения. Быть может, мои глаза в этот миг засветились синим. Я увидел потоки света, текущие из пальцев Брика. Они растекались по воздуху, образовывали полупрозрачный купол. И стоило ему замкнуться, спрятав Брика и Юлю, как сверху ударили молнии.

Что-то со страшной силой долбилось в купол, летели искры от столкновений. Я слышал грохот, но исходил он не оттуда — это был звук приближающихся вертолетов.

«Дима! — Я так и не понял, кто из них обратился ко мне в последний раз. — Мне долго не выдержать. Убей эту мразь».

Я отпустил поводок.

— Ты еще можешь успеть! — Я слышал даже не сам голос Маши — в грохоте «вертушек» тонули все звуки — а колебания, которые он поднимал в некоем недоступном простым смертным пространстве. — Оставь носителя и ассимилируйся.

За миг до того, как преисподняя вырвалась из недр и охватила здание, Положенцев дал ответ. Он не спорил и не угрожал, не отмахивался от нелепого предложения. Исследователь, умирающий в теле пожилого ученого, визжал от ужаса, того самого ужаса, который сумел рассмотреть психиатр Тихонов у Маленького Принца:

— А какой в этом смысл?!

Потом он посмотрел на меня и завизжал еще громче:

— Отда-а-а-ай!

Здесь не было места доводам и убеждениям. Разум страшен тем, что его можно потерять, и когда это происходит, человек превращается в бешеное животное.

Вряд ли он успел оценить иронию, когда вся сила, которой он так жаждал, ударила в него. Лицо академика исчезло в кровавом водовороте, как будто перемолотое лопастями невидимого вентилятора. Взорвалась, обдав Машу фонтаном крови, грудная клетка. Мгновение — и Положенцев прекратил существовать. На его месте остался серебристый сгусток, подобный тому, что я видел в далеком детстве.

«Браво, Дмитрий Владимирович. Прощайте. И простите, что все закончится так».

Маша покачнулась и упала, будто тряпичная кукла, с которой перестали играть. Черно-серая дымка, оставшаяся там, где она стояла, сплелась с серебристой в столь невпечатляющей битве за баланс во Вселенной. Я отвернулся.

Справа от меня умирала Маша. Сзади приближались вертолеты, на которые я так и не обернулся. Слева кусок бетона, почти идеально круглый, накренился, и два человека полетели вниз. Кай, отбросив автомат, упал на колени, схватил за шиворот Брика, а тот держал за руку Юлю. Девочка висела, не подавая признаков жизни, да и Брик выглядел не лучше.

Кай что-то кричал, глядя на меня. Брик тоже поднял голову. Губы его шевельнулись, и до меня долетел отголосок мысли: «Дай…»

Крыша подскочила от страшной силы удара. Передо мной вздыбилась бетонная стена, ноги утратили опору. «Взрыв? — думал я. — Но почему…»

«Пять минут, и мы уничтожим здание», — вспомнил я.

Тот боец, что хотел препроводить меня в безопасное место, не преувеличивал. Вероятно, они, быстрые и сноровистые, как муравьи, заминировали больницу, пока я лежал в коме, а сейчас — сейчас пять минут прошли, и все, чего хотят Разрушители, это убить Брика любой ценой.

Я упал на спину, скользнул куда-то вниз, не соображая уже, где и что в этом грохочущем и ходящем ходуном мире. В поле зрения попало металлическое брюхо вертолета.

Вытянув руку, я мысленно схватился за полоз. Получилось: как будто привязанного, меня потянуло вперед и вверх. Я взмыл в воздух, разминулся с бетонной глыбой и лихорадочно завертел головой, ища, за что бы еще схватиться внизу, на что опереться.

Внизу лишь один участок остался не потревоженным. Возле круглого пролома лежал Кай, все так же держа за шиворот Брика. Брик держал Юлю. Под ее ногами бушевал настоящий ад, огненное торнадо.

Я с трудом понимал, что и как делаю. Тот свет внутри меня, что яростным монстром превратил в фарш Положенцева, для разнообразия стал послушным. «Отпустив» вертолет, я спрыгнул на крышу — стремительно и мягко. Подошвы туфель коснулись теплого бетона.

Вновь выбросил вперед руку. Невидимые пальцы потянулись к Брику, обхватили его. Кай привстал, почувствовав, что вес уменьшился. Брик завертел головой и, найдя меня взглядом, мысленно крикнул: «Отдай! Отдай это мне, и я уйду! Все зак…»

Автоматная очередь оборвала его на полуслове. Тело дернулось, на серой от пыли рубашке расцвели алые цветы. Брик посмотрел вверх, туда, откуда и пришел удар. Туда, где завис тупоносый вертолет.

Еще одна очередь, на этот раз пули попали в живот. Взгляд Брика потускнел.

Не успев ничего обдумать, я бросил в него весь тот свет, что отдала мне Юля. Он полетел — сияющий сгусток — и, коснувшись тела Брика, исчез. Мне показалось, что глаза его успели вспыхнуть синим, прежде чем пиджак, не выдержав, порвался. В руке Кая остался клочок ткани.

— Держи! — крикнул я.

Было поздно. Прыжком оказавшись на краю разлома, я успел лишь заметить, как две человеческие фигурки исчезают в огне. Вспышка — и все.

Я вытянул руки туда, в идиотской надежде, что невидимые «пальцы» вернутся.

Кто-то схватил меня за плечи, оттащил от огненной пропасти. Повернув голову, я увидел Кая. Он что-то кричал.

— Где?.. — разобрал я, потом прислушался: — Подруга твоя где?!

Я заставил себя переключиться. Маша. Она еще, возможно, жива.

Мы побежали. Крыша тряслась и проваливалась под ногами, то тут, то там вырывались языки огня. Огибая круглый разлом, я успел заметить выплывшее из него серо-серебристое облако. Оно повисло, будто в нерешительности, — огромное, неповоротливое. Когда его прошили десятки черных стрел, я перестал смотреть.

Маша лежала в той же позе, на том же месте, рядом с кровавыми останками Положенцева. Трещины ползли к ней, и я побежал еще быстрее, отгоняя пока прочь простую и бесспорную мысль: живыми нам отсюда не выбраться. Ни с Машей, ни без неё.

Ветер ударил в лицо, рванул одежду. Я остановился, прикрывая лицо рукой. Рядом со мной так же стоял Кай, а на проваливающуюся крышу опускался вертолет.

Он не коснулся крыши полозьями, завис в нескольких сантиметрах. Из его туши выскочили двое санитаров, развернули складные носилки. Я запоздало разглядел на борту вертолета красный крест. Действуя быстро и слаженно, санитары принялись укладывать на носилки Машу.

— Еще пострадавшие есть? Нет? Что стоим тогда? — рявкнул один. — На борт — бегом!

Переглянувшись, мы с Каем бросились к вертолету.

Минуту спустя, оставив Машу, над которой суетливо колдовали врач и оба санитара, я подошел к пилотам. Я должен был это видеть.

Здание больницы таяло в огне и дыму, оно складывалось внутрь себя, а я даже не слышал грохота, оглушенный стрекотом лопастей.

Над пожаром все еще можно было различить серебристую туманность, которую пытались поглотить, окутать струи черного дыма.

— Давай, Принц. Убей их всех. Разорви. Уничтожь! — закричал я, дав волю всему, что сгустилось внутри меня.

Я кричал и кричал, умоляя Принца избавить мир от Исследователей и Разрушителей. Но чем громче кричал, тем больнее сжималось сердце от осознания: я не хочу этого на самом деле. Просто сейчас, когда вокруг этот адский грохот, ни одна живая душа не услышит моего крика. Он рождается и умирает, не принадлежа никому, кроме меня. Поэтому я и вопил, выплескивая наружу все своё отчаяние, не замечая слез, бегущих по щекам.

Я замолчал, когда здание скрылось из виду. В ту же секунду на уши легло что-то мягкое и сделалось тише.

— От Смирнова привет, — сказал грубоватый голос в наушниках. — Не знаю уж, чем ты ему так глянулся.

Я повернул голову. Врач, неодобрительно качая головой, сидел рядом с Машей. Суета закончилась, один санитар качал грушу на вставленной в горло Маши трубке, второй держал пакет с кровью.

Кай, привалившись локтем к сиденью и прикрыв глаза, сидел на полу. Почувствовав мой взгляд, он поморщился и отвернулся.

Говорил со мной человек в камуфляже, без знаков различия. Возраста он был такого же, как Николай Васильевич, и единственный сидел на сиденье. Его прямой и жестокий взгляд я выдержал.

— Как она? — Я кивнул на Машу.

Рука военного поднялась к наушнику — не то поправил, не то переключил канал. Когда зашевелились губы, слов я не услышал, а вот врач в таких же наушниках вздрогнул и что-то сказал.

— Херово, — ровным голосом доложил военный. — Херовее не бывает.

Глава 130

Дима

Минул час. Мы вдвоем с Каем сидели в больничном коридоре, у дверей операционной. Он, запрокинув голову, как будто дремал. Я, наклонившись вперед, сжимал в руках чудом переживший все падения телефон и методично грыз его край.

Хотел позвонить Жанне, обрадовать, что гребаную вселенную в очередной раз спасли. Но каждый раз, когда я пытался представить разговор, у меня начинали дрожать руки, а на глаза наворачивались слёзы. Каю я завидовал. Сам не мог заставить себя зажмуриться. Стоило моргнуть, и я видел огненную бездну и двух людей, тонущих в ней. Двух людей, которым не нашлось места во всем нашем мире.

Я представлял, что скажу Маше, когда — и если — она очнется. Представлял, что будет со мной, если хирург, выйдя из операционной, скорбно покачает головой.

— Может, морду мне набьешь? — предложил Кай.

— Заткнись.

— Просто предлагаю, вдруг полегчает.

— Кому из нас? — вздохнул я.

Он не ответил. И для чего вообще тут сидел? Что его держало?

Телефон зазвонил сам. Я принял вызов.

— Да?

Должно быть, мой флегматичный тон объяснил Жанне все. Она долго молчала, прежде чем спросить:

— Ты как?

— Я? Знаешь… я сегодня просрал все, что только мог. А может, даже больше. Если бы не ты, наверное, я бы тоже остался на крыше.

Жанна помолчала.

— Хочешь рассказать?

— Не сейчас. Потом.

— Хорошо. Потом. Но сперва поклянись, что вернешься.

Я поклялся и, дождавшись «отбоя», опустил телефон в карман.

— Жена? — спросил Кай.

— Жена.

— Мудрая женщина. — Он закрыл глаза.

И вновь потянулись минуты ожидания.

* * *

Из Москвы в Красноярск я вылетел пять дней спустя. Все это время жил в гостинице, неподалеку от больницы. Сначала ждал, что Маша очнется, потом — что придёт в себя. Последнего, кажется, так и не дождался.

Помню, как впервые вошел в ее палату, встретил рассеянный взгляд и машинально ответил на улыбку, за что тут же проклял себя последними словами.

Маше, как сказал врач, сильно повезло. Несмотря на чудовищную кровопотерю и начавшееся разложение тканей, ее умудрились откачать. «Такое чувство, — говорил врач, — будто разложение что-то остановило, не позволило перекинуться дальше. Обошлось без сепсиса».

Лёгкое удалили. Теперь у неё осталось одно. А я и не знал, что такое возможно. Врач заверил, что после надлежащей реабилитации она не только сможет ходить, но даже инвалидность не получит. Чудо, не иначе.

Я не стал говорить врачу, что за чудо спасло жизнь Маше. Вряд ли он стал бы духовно богаче, узнав, как дьявол спас Землю от божьего гнева — или как еще интерпретировать произошедшее для человека со стороны?

— Привет, — прошептала Маша, приспустив кислородную маску. — Я думала, ты улетел.

Я, поморщившись, огляделся. VIP-палата, которую не пойми с каких щедрот оплачивал Кай. Единственная комфортабельная койка в просторном помещении с кондиционером и телевизором.

— Как ты? — Я сел на стул рядом, взял в руки ее ладонь — тонкую и хрупкую. Глупый вопрос, конечно. Как может быть человек, которого только что вытащили из преисподней?

— Жить буду, — отозвалась Маша. Беззвучно кашлянула и добавила: — Говорят.

— А сама что скажешь?

Я скорее догадался, чем увидел, что она пожала плечами.

— Жить буду.

От сердца отлегло, но ненадолго. Помолчали, глядя друг на друга, потом я сказал:

— Юля…

— Она вернется. Отдохнет — и вернется.

На этом силы ее закончились. Маша попыталась вернуть на место маску, но не смогла поднять руку. Маску вернул я. Маша успела сказать лишь:

— Лети домой. Все будет нормально.

То же самое сказал Кай, когда я вернулся в гостиничный номер:

— Валил бы ты уже. Жена извелась, небось.

Я остановился в дверях, глядя на него, развалившегося со стаканом в руке в кресле перед телевизором.

— Ты… Чего тут забыл?

— А ты думал, тебя в двухместном люксе за красивые глаза поселили? — вопросом на вопрос отозвался он.

Я понятия не имел, за что меня поселили в двухместном люксе. Я вообще до сих пор не задумывался о том, как оказался заселенным в гостиницу. Просто, выйдя из Машиной палаты, взял из рук Кая визитку с адресом и напутствием: «Это тут, недалеко. Ключ возьмешь на ресепшене, номер на твою фамилию, оплачен». Если бы меня заставили задуматься — решил бы, что заселением обязан покойному Смирнову, а Кай просто передал информацию. Но меня не заставляли, и я не задумывался. Судя по всему, именно на это Кай и рассчитывал.

— Я, видишь ли, внезапно сдох от цирроза печени, — салютнув мне стаканом, объяснил он. — Нижайший поклон товарищу полковнику, красиво отработал. Все грехи списаны, жизнь с чистого листа — полная перезагрузка. Одна фигня — счета замораживаются. Так что я с сегодняшнего дня бомжую, жду решения вопроса правильными людьми. И поэтому у тебя — двухместный люкс. Есть еще коньяк и пиво. Вон там. — Кай кивнул в сторону двери.

Девушка в телевизоре рассказывала о невероятно могущественной команде террористов, что угнала самолет, разбила его о здание управления МВД, а потом была героически ликвидирована спецслужбами вместе с заброшенным зданием больницы РАН. Возле двери стояла спортивная сумка, из которой призывно торчали горлышки бутылок. Светлое пиво, темное пиво, виски, коньяк…

— Ты отсюда до Нового года выбираться не планируешь? — поинтересовался я.

— До цирроза печени. Буду отрабатывать диагноз.

Я наклонился и взял бутылку со светлым пивом.

— Чего тебе от неё надо?

Кай не спросил, от кого. Предложил:

— Считай это профессиональным интересом. Я психолог, — добавил он, видимо, посчитав мое молчание слишком красноречивым.

— Психологи берут деньги за помощь. А не платят деньги, чтобы кому-то помочь.

Кай развел руками.

— Ну… Психологи же все маленько того, так? А я — давай считать, что конкретно ебанутый. Устроит такой ответ?

Поскольку предлагать другой он явно не собирался, я решил, что устроит.

Еще три дня я не сдавался и домой не уезжал. Потом Кай, судя по всему, решил свои дела и освободил жилплощадь. Так же, как и занял — без предупреждения.

Маша крепла. Взгляд ее становился все более живым, и врач говорил, что она быстро идет на поправку. Вполне возможно, что меньше, чем через полгода, сумеет вернуться к обычной жизни.

Мне хотелось перегрызть ему горло за эти слова. «Обычная жизнь» — что это, по его мнению, для одинокой женщины в возрасте за тридцать, с одним лёгким, в крохотном посёлке, с репутацией алкоголички? В этой гребаной палате у неё было больше возможностей.

Маша этого не понимала. Каждый раз, что я заговаривал о будущем, перебивала меня:

— Юля вернется, когда отдохнет, и все будет хорошо.

Тела Юли так и не нашли. В том аду, что поглотил здание больницы, чудом уцелели несколько костей, принадлежавших взрослым людям. Положенцев? Брик?.. Экспертиза грозила затянуться, если ее вообще собирался кто-то проводить.

Потом мне звонила Жанна. Мама. Отец. Эля. Последняя стоила первых троих вместе взятых:

— Дима, ты в корень задрал! Хватит Кремлями любоваться, дуй домой, а то я уже забыла, как муж выглядит. Блин, я вообще замужем?!

Все это время Эля безвылазно торчала у нас. Жанну она бы не бросила под страхом смерти.

Выглянув в тот вечер из окна гостиницы, я подумал, что где-то тут, недалеко, и правда есть Кремль, Красная площадь, Арбат, Собор кого-то там, и куча других мест, где надо бы побывать. В груди шевельнулся вялый интерес. А потом я вспомнил две фигуры, исчезающие в огне, и подумал: «Юля ничего этого больше не увидит. Ни Собора, ни часовни в Красноярске, ни Назаровской церквушки синего цвета».

Я перезвонил Жанне и попросил купить билет. Мы продолжали тормошить карточку, счёт которой щедро пополнил некогда Брик.

На следующий день я зашёл к Маше попрощаться. Снова пытался объяснить ей, как обстоят дела.

— Все будет хорошо, Дима, — перебила она. — Спасибо за все, но… ты можешь идти один.

Так меня напутствовали, так освобождали. Но вот пришел час, и этими же словами меня вежливо послали. И я ушел — поцеловав на прощание женщину, которую любил.

— Если ты ее бросишь… — сказал я Каю, который отвез меня в аэропорт.

— Ты меня найдешь и заставишь всю жизнь рассказывать стихотворение про «парус одинокий», — закончил он.

— Я, чтоб ты знал, бывший автослесарь. Башку карданом проломлю.

— Злые вы, пролетарии, — вздохнул Кай. — Чуть что — карданом.

Почему-то мы одновременно усмехнулись. Потом я пожал ему руку.

Глава 131

Маша

Больничный опыт у меня никакой: до сих пор только в родильном доме лежала с Юлькой. Там нас было шестеро в палате, туалет в конце коридора, а медсестру или врача — умрешь, пока дозовешься. Капельницы мы сами перекрывали, когда раствор заканчивался, судно выносили сами, ну и, как водится, никаких посещений — только рукой в окно помахать. В больницах, где лежала перед смертью мама, обстановка не сильно отличалась от роддомовской, разве что с поправкой на посещения.

Здесь я — одна в палате. Чисто, светло, на стене телевизор, на подоконнике — горшки с цветами. За дверью — душ и туалет. Персонал вежливо-предупредительный, материализуется одним нажатием на специальную кнопку. И даже посетитель у меня есть — единственный, зато постоянный, как рекламный ролик.

Сначала я удивлялась. Потом стало все равно. А потом он однажды не пришел, и я с удивлением поняла, что весь день прислушивалась к шагам за дверью.

— Привет. Готова? — Он поставил на стол пакет с морсом, выложил апельсины и яблоки. Каждый раз что-нибудь приносит. Я устала повторять, что мне ничего не нужно.

— Готова.

Подал мне руку, я встала. Сидела уже одетая для прогулки, он приходит всегда в одно и то же время. Неизменно бодрый, улыбающийся так, будто с плаката сошел. Медперсонал, глядя на него, тоже цветет улыбками. «Вот повезло бабе», — не раз читала я во взглядах, обращенных ко мне. Хотя, конечно, вслух никто ничего подобного не говорил, вышколены они тут — будь здоров.

— Накинь пальто, там прохладно. — Он набросил мне на плечи вязаное пальто.

Оно идеально подобрано в тон летним брюкам и просторной рубашке. Бежевый цвет и тускло-красный, вещи — красивые, удобные. Даже туфли — в той же гамме. Даже шейный платок. Сколько это все может стоить, думать не хочется, дорого оно даже на ощупь. Но, полагаю, всяко дешевле моего пребывания в реабилитационном центре — так правильно называется место, в котором я сейчас нахожусь, он перевез меня сюда из больницы. И в прошлой жизни я бы от подобных мыслей заснуть не смогла.

Посторонний мужик. Оплатил мое лечение и продолжает оплачивать реабилитацию. Одел с головы до ног — да, и нижнее белье тоже. Навещает дважды в неделю. В прошлой жизни я извелась бы: да что ему нужно? Что потребует взамен? А сейчас как-то неважно, что. Больше, чем уже забрала судьба, никто у меня забрать не сможет.

Мы спустились на первый этаж и вышли. Я привычно застыла на пороге — запах уличной свежести окутал с головы до ног. Когда я, впервые после операции, вышла на улицу, в больничном парке отцветала сирень. Юлька любит сирень, вспомнила тогда я. И разрыдалась.

Это было три месяца назад, в июне. Тогда я часто плакала, сейчас перестала. Сейчас — уже сентябрь. Раньше на вопрос, когда меня отпустят домой, врач отвечал: «ближе к осени». Сейчас стал говорить: «ну, подождите еще недельку».

Маршрут наших прогулок поначалу ограничивался десятком шагов до ближайшей лавочки. Потом — до следующей. Потом мы начали обходить по дорожке корпус, потом выбрались на центральную аллею парка, а сейчас я уже могу весь парк обойти. Не сразу, правда, дважды присаживаясь на лавочку. И под конец прогулки неизменно вынуждена цепляться за его руку.

Он начал командовать моей ходьбой с тех пор, как я встала на ноги. Сначала водил по больничным коридорам.

«Так. Врач кому велел расхаживаться? Русским языком объяснили — сама себе не поможешь, никто не поможет! А ну, вставай. Идем».

Поначалу я слушалась, потому что думала: буду сопротивляться — выгонят из больницы. И куда я пойду? В автобус-то сесть не смогу. Потом поняла, что никто меня не выгонит, но к тому моменту уже привыкла его слушаться. Вместе с ним считала вслух шаги по коридору. И на улицу послушно вышла без каталки — хотя идущая вслед за нами медсестра услужливо ее везла.

«Давай-давай, потихонечку. Сама, никаких каталок! Раз сядешь — потом не встанешь. Шагай».

И я шагала, послушно считая шаги — уже на улице.

«Сам бы попробовал — так, как я», — однажды, не сдержавшись, бросила ему.

И услышала в ответ спокойное:

«Я много чего пробовал. Потому и знаю, о чем говорю. Вперед».

И я шла. То, что спорить с ним бесполезно — как и спрашивать, для чего я ему понадобилась — поняла довольно быстро.

«Кай обещал за тобой приглядывать», — объяснил по телефону Дима.

«В этом нет необходимости».

«Знаешь, врачам все-таки виднее, есть необходимость в реабилитации или нет. Или, может, у тебя других знакомых в Москве полно?»

Я слышала, что Дима злится. Не на меня — на себя. На то, что вынужден был уехать и доверить меня человеку, которому меньше всего в этой жизни хотел бы доверять.

«Человек» это, кажется, тоже понимал. Но не злился — забавлялся. Чем больше я общаюсь с ним, тем больше кажется, что вся его жизнь — поиск развлечений. И наблюдение за людьми — одно из них.

— Ну что, пан учитель звонил? — Я устала, и мы сели на лавочку. Не на ту, что в прошлую прогулку — на ту, что стояла чуть дальше. Каждая новая прогулка — бо́льшее пройденное расстояние. И никак иначе. А «паном учителем» он называет Диму. — Как там?

— Звонил. Все по-прежнему. — Я с трудом перевела дыхание. Вопрос был откровенно дурацким. Но он неизменно его задавал, а я неизменно отвечала. — Когда меня выпишут? Ты говорил с врачом?

— Говорил. Через неделю, возможно.

— На прошлой неделе тоже было «через неделю».

— Ну вот, видишь! Ситуация стабилизировалась.

— Прекрати! — Иногда мне жутко хочется вцепиться в его лицо, чтобы содрать ухмылку. — Я хочу домой.

— Хочешь — значит, поедешь.

— Когда?

— Как только врач разрешит. — Откинулся на спинку лавки, запрокинул голову. — Куда тебе спешить? Погода хорошая, солнышко светит — а у вас там, того гляди, снег пойдет.

— Ну и пусть.

— Окей. — Зажмурился, подставив лицо солнцу. — Как только разрешат, лично в аэропорт отвезу. Обещаю.

— Я и сама могу доехать.

— Угу, и сознание потерять по дороге… Нет уж. Обещал пану учителю, что глаз не спущу — значит, не спущу. Пацанское слово твердое. Хотя… — Он нырнул рукой в карман куртки, достал телефон.

Поелозил пальцем по экрану, что-то нашел. Показал мне:

— Нравится?

Я взяла телефон.

Берег моря. Такого синего, что дух захватило, как в рекламных буклетах. Но здесь — не плакат, фотка настоящая. Вон следы на песке. А вон, вдалеке — фигуры, дряхлый старик ведет на поводке такую же дряхлую собаку. Вряд ли их стали бы снимать для рекламы.

Серый, двухэтажный, увитый зеленью дом с черепичной крышей. Перед домом — бассейн, пара шезлонгов под зонтиком. На один брошены полотенце и солнечные очки, у бортика шлепки — кто-то купается.

Сад. Аккуратно подстриженные кусты, выложенная камнем площадка. Посреди площадки — сооружение, похожее на печку из детских сказок: «отведай моего пирожка!» Кажется, это называется «барбекю». Недалеко, под навесом — тяжелый деревянный стол в окружении таких же стульев.

И цветы. Их фотографировали особенно тщательно — и издали, и вблизи. На некоторых фотографиях рядом с цветами — дама. Это именно дама, хотя одета она в футболку и шорты. У дамы короткая стрижка, волосы седые, но старухой не выглядит. На одной из фотографий улыбается — знакомо-ехидно. Цвет глаз на фотке не разглядеть, но я почему-то уверена, что глаза у нее зеленые.

— Мама твоя?

— Ага. Розы у нее зацвели. Чуть насмерть не уморила, каждый бутон сфоткать заставила… Нравится?

— Розы?

— Вообще.

Я пожала плечами.

— Красиво.

— Ты бы согласилась там жить? Вот в этом доме?

— А он что — твой?

Покачал головой:

— Нет. Родителям купил… Я там редко бываю, наездами. Так что докучать не буду.

— А родители в курсе, чем ты занимаешься?

Заржал.

— Я себя сейчас пятнадцатилетним почувствовал! Разумеется, в курсе. Я — практикующий психолог. Модный и успешный. У меня даже сайт есть. И отзывы от клиентов. Показать?

— А если я им правду расскажу?

— На фига?

— Да просто так.

Пожал плечами.

— Сомневаюсь, что расскажешь. На дуру ты не похожа.

Я замолчала. Надолго. Зачем-то снова пролистнула фотки. Море… Сад… Дом…

Вспомнила бывшую свекровь. С отросшими корнями крашенных в «лесной орех» волос, сварливо поджатыми губами и засаленным в районе необъятной, переходящей в живот груди, халатом. «Опять у тебя в квартире бардак! Неужели так сложно раз в неделю тряпкой помахать?». Хотя перед ее приездом я по полдня убиралась.

— Нет. Я не буду там жить.

— Почему? Врач сказал, тебе полезен морской воздух.

— Это он у нас в Назарово не был. Воздух такой, что хоть ложкой зачерпывай… Я домой поеду.

— Понял. — Кай убрал телефон. — Ну, на нет и суда нет. Но если что, имей в виду — предложение действует без ограничений.

— Для чего я тебе? — все-таки вырвалось у меня.

Он прищурился — точь-в-точь как дама на фотографии. Задумчиво поскреб подбородок.

— Ну, например — я влюбился с первого взгляда. Прокатит?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты это говоришь раз, наверное, в сотый.

Опять заржал.

— А дочка-то, смотрю, не только в папу-инопланетянина такая умная.

От слова «дочка» меня начало трясти.

Казалось — все уже, должна была коркой покрыться! Но нет. Разревелась. Он положил руку мне на колено, заглянул в глаза. Спокойно, убедительно проговорил:

— Я понимаю, для чего ты стремишься обратно в свою дыру. И не спорю, как видишь. Я тоже не верю, что она просто так сдалась. Не той породы девочка.

Я завыла. Он обнял меня, прижал к себе. В голове мелькнуло, что я, наверное, должна что-то почувствовать. Но не чувствовала ничего, кроме облегчения.

Я не одна такая чокнутая.

Кай… Или Саша… Или как там его, неважно… Он тоже верит.

Глава 132

Дима

Заканчивалось серое и пасмурное лето. Листья начали желтеть и опадать едва ли не в июле, видимо, решив, что нет смысла тянуть дальше.

Умирал август, и Катя стояла в пальто, съежившаяся от пронизывающего ветра. По небу бежали серые тучи, кладбище полнилось жуткими тенями. Мы стояли здесь одни и молчали уже почти час, прежде чем я решился заговорить:

— Он любил тебя. Видела бы ты, как он волновался перед свадьбой…

Катя повела плечами, сбрасывая оковы тишины.

— Не знаю, — вздохнула она. — Правда, не знаю. Что такое «любовь»? Откуда она берется? Куда девается? Ее можно внушить, можно отобрать. Где здесь заканчиваемся мы и начинается… Что-то другое. Другие люди. Бог. Он. — Катя кивнула на памятник из черного мрамора, с которого смотрел на нас Боря Брик. — Что в нас настоящего, а что придумал он, чтобы позабавиться?

Катя посмотрела на меня и, отведя взгляд, подняла воротник пальто.

— Я не любила его. Никогда. Вот что я поняла этой весной. Проснулась среди ночи с этим чувством и проревела до утра. А потом ты сказал, что в этот самый час он умер. Вот и все.

Она стащила с пальца золотое обручальное кольцо, бросила его и пошла прочь, не оглядываясь. Кольцо упало на землю. Я поднял его, положил на памятник. Часа не пройдет, и кольцо утащат, но я этого уже не увижу.

Пройдет осень, зима. Наступит весна, и никто не приедет прибраться на могиле. Поблекнет и исчезнет фотография в овале, просядет земля над пустым гробом, памятник разобьют, и ничего не останется от человека, который убил свою мать, предавал и использовал всех, кто пытался ему помочь. Который так боялся смерти, что поплатился за этот страх жизнью.

— Я не приду, Боря. Прости, но я устал тащить телегу дерьма. Если я и был тебе что-то должен — теперь мы квиты.

Я поставил на памятник зажигалку — серебристую, под цвет спиннера, — и пошел вслед за Катей к своему «Форду».

* * *

Из школы я так и не ушел. Оказалось, забыл подать заявление. Провёл консультации, потом — одно, другое, и мы остались, где были. С той лишь разницей, что я больше не разрывался на части. Я принадлежал своей семье и находил в этом тихую, спокойную радость. Просто быть рядом с теми людьми, которых страшно потерять.

Иногда я звонил Маше. Реже и реже. Она проходила реабилитацию, вокруг неё постоянно увивался Кай. Позвонив в очередной раз, я понял, что не нужен. Они там о чем-то болтали, а тут я со своим «как дела?»

И я перестал звонить. Странно, но не было никакой горечи — только облегчение. Поэтому я легко понял Катю. Если чувства для нас — обуза, то тех, на кого они направлены, они убивают. Прекратив врать себе, мы спасаем не только себя. Вот бы мне кто-то объяснил это раньше…

Начался учебный год, и мы с Костиком пошли в школу. Я с удивлением осознал, что скандал на Последнем звонке превратился в древнюю легенду, которую мало кто помнит.

Я учился не высматривать намеки в каждом обращенном ко мне слове. Костик учился не засыпать на уроках после того как всю ночь читал поэмы Гомера. Он отдавал предпочтение гуманитарным наукам, чему я не мог не радоваться. Слишком уж неприятные воспоминания остались у меня о математиках.

— Этот первый класс меня убьет, — ворчал Костик, когда мы шли из школы домой. — Учительница не знает слова «семантический», можешь представить?!

— Тебе что, так сложно с выражением прочитать «А у Нины кактусы»? Зачем обязательно что-то доказывать?

— Папа! — остановился Костик, осененный идеей. — А может быть, мне сразу пойти в выпускной класс? Ты можешь это устроить?

Я засмеялся:

— Костя, не выдумывай. Поверь на слово: пойти поперёк системы успеешь всегда. А про те годы, которые мог пройти в ногу с ровесниками, ты потом будешь с грустью вспоминать. Ты — это все равно ты, где бы ты ни был.

— Неверно. Среда формирует личность.

— И какая среда тебя сможет сформировать? Я преподаю в выпускном классе. Поверь, там тоже мало кто знает слово «семантический».

Костя вздохнул и показал пальцем на магазин:

— Хочу мороженого.

— Ну вот! Другое дело.

К гениальному сыну мы с Жанной привыкли. Благо, нас, родителей, он мысленно ставил превыше всех богов, и даже к бабушке больше не просился (я, правда, думал, это оттого, что у бабушки было меньше книг, и она не позволяла засиживаться с планшетом за полночь). А вот к тому, как типично детские закидоны совмещались у него со взрослым поведением, привыкнуть было тяжелее, но мы старались. Потому не очень-то удивились, когда у него появился воображаемый друг. Произошло это под Новый год и, право слово, нам было не до того. Потому что тридцатого числа я, зевая, вышел в кухню, предвкушая чашку вкусного кофе и долгое приятное не-надо-никуда-торопиться утро, включил свет и закричал. Вроде бы это было какое-то слово и вряд ли хорошее.

На крик прибежала Жанна, на ходу закутываясь в халат. Она ворвалась в кухню и тоже закричала — без слов, прижав ладонь ко рту. Я же вздохнул с облегчением — значит, она тоже видит.

На полу, свернувшись калачиком, лежала Юля. В той же самой дурацкой одежде, что и полгода назад — теперь она, казалось, выросла из неё. В ответ на наши крики она пошевелилась, пробормотала что-то насчёт школы и «сейчас встану», после чего уснула опять.

Мы положили ее на диван, укрыли пледом. Жанна хотела вызвать «скорую», но Юля выглядела здоровой, пульс отчётливо прослушивался. Она просто спала. Живая. Настоящая.

Вместо «скорой» я позвонил Маше.

Страшно представить, кого убил Кай, чтобы добыть два билета в Красноярск за день до Нового года.

Проснулась Юля ближе к вечеру и сперва долго не могла понять, где находится. Потом недоумевала, почему. Потом, приняв душ и переодевшись в старые вещи Жанны, села за стол.

— Ты помнишь, что с тобой было? — спросил я, без особой, впрочем, надежды.

Юля посмотрела на меня, как на идиота.

— Естественно, я помню. Я даже пару раз видела там звезды и помню их расположение. А значит, смогу найти это место. Там есть жизнь! — Она смотрела то на меня, то на Жанну, и такого сияющего взгляда у неё я не видел никогда прежде. — Разумная! — уточнила Юля. — И — гуманоидная.

Потом, поняв, что мы в растерянности, она рассказала свою историю. Если бы мне попалось нечто подобное в каком-нибудь фантастическом фильме, я бы плюнул и вышел из зала. Но из этого зала было не выйти, и главная героиня сидела передо мной.

— Я проснулась в хижине. Не понимала, где я, что вообще происходит. Кажется, около суток просто лежала. Стоит шевельнуться — сердце колотится, в глазах темно. Вот и лежала, смотрела на потолок. Стемнело, потом — рассвело.

На второй день я повернулась и увидела окно. А еще — деревянный стол, и на нем — тарелку с… С чем-то. Рядом с кроватью стоял деревянный ковш с водой зеленого цвета. Я пила ее, потом ела это «что-то», с тарелки. А небо было красным, и я побоялась выйти. Думала, что с ума сошла, или умерла.

Но потом — пришлось все-таки выходить, в общем… Хижина стояла на холме. Я смотрела с него вниз и видела только облака. Сначала показалось, снег. Но это именно были облака. Тогда до меня дошло, на какой я высоте нахожусь…

Холм был странным. Чем-то покрыт — я даже объяснить не могу. На ощупь, будто губка, но не совсем. А еще было тихо.

На следующий день я услышала голос Принца у себя в голове. Он сказал, что обманул всех — и засмеялся, как сумасшедший. Сказал, что меня надо было убрать с Земли, и он наугад прострелил мыслью вселенную. Повезло — нашел подходящую атмосферу и телепортировался. Так я там и оказалась. Внизу концентрировался какой-то опасный газ, которым дышали местные жители, а здесь, наверху, состав воздуха примерно соответствовал земному.

Я спросила, где он сам — он ответил: «на совещании». И отключился.

А на следующее утро кто-то шуршал под дверью. Я открыла, думала — он… Но там было что-то невероятное. Оно походило на человека, но в нем столько лишних суставов, а вместо лица… — Тут Юля покачала головой. — В общем, оно, увидев меня, убежало. Я заорала, захлопнула дверь. Потом открыла, смотрю — а под дверью тарелка с едой и вода.

«Не бойся, это я его попросил, — снова услышала я его голос. — Он почитает нас, как богов. Не разочаровывай его. Я скоро».

Это существо сидело на холме спиной ко мне. Как Принц мне потом объяснил, ему запрещено было смотреть мне в лицо. Оно сидело и задыхалось, ждало чего-то. Я… Я вынесла грязную посуду, поставила возле него. Оно, кажется, обрадовалось.

«Чем ты его напугал?» — спросила я мысленно. И Принц ответил: «Не напугал, а подкупил».

И существо подняло шестипалую руку. Между двух пальцев я увидела спиннер. Опять заорала, как сумасшедшая: ты что, мол, совсем рехнулся?!

Существо испугалось, побежало вниз, с тарелкой и ковшом. А Принц смеялся. Потом сказал, что спиннер подарил, чтобы успокоить инопланетянина. Сказал, что явился перед ним живым трупом, с горящими синим глазами, с кровоточащими ранами. Хотя вряд ли инопланетянин понял, что с ним что-то не так, он ведь не знал, как должны выглядеть люди.

Я видела это существо еще несколько раз. Оно радовалось, что я больше не кричу.

Дважды я видела звезды сквозь алую пленку неба.

Время на этой планете шло как-то неправильно, я никогда толком не могла сказать, сколько минуло от чего-то до чего-то. Принц как-то обмолвился, что планета находится в искаженном пространстве, но я толком не поняла. Я не хотела понимать. Я — отдыхала. Это оказалось так приятно — просто смотреть на странное небо, странные облака, странную землю и странное существо, приносящее мне странную еду. Просто наблюдать, не пытаясь разобраться, не пытаясь изменить…

Однажды передо мной появилась серебристо-серая дымка, и я опять услышала голос Принца. «Я все уладил. Мне позволили одно, последнее действие, и я хочу вернуться домой. А ты? Пойдешь со мной, или будешь богиней целой планеты?»

Я в последний раз огляделась, посмотрела на звезды, которые в этот миг снова пробились через алое нечто, окутавшее планету. И сказала: «С тобой».

* * *

Мы сидели молча, смотрели друг на друга. Я, Жанна и Юля. Начни мы задавать вопросы, просидели бы всю ночь.

И мы начали. И просидели.

Но первый вопрос, который я задал, не имел отношения к планете с гуманоидной жизнью. Он звучал так:

— Значит, Принц вернулся?

— Его сознание, — кивнула Юля. — То, что согласились от него оставить. Я так поняла.

— Хорошо, — кивнул я в ответ. — А куда он вернулся? Ведь труп Брика, как я понял, остался гнить за тысячи световых лет отсюда.

Юля хмыкнула — видимо, это вопрос ей в голову не приходил — и пожала плечами.

Эпилог

Три года спустя

— Домой, или сразу к нам? — спросил я, обменявшись приветствиями с Юлей, которую встретил в аэропорту.

Путешествовала она налегке, рюкзак таскала, по-моему, только для антуража. Во всяком случае, когда я его взял, веса не почувствовал.

— Давай к вам. Как он, ждет?

— Все уши прожужжал, — усмехнулся я.

— Ну, так полетели — С этими словами она уселась на пассажирское сиденье и захлопнула дверь.

Юля училась в Москве, получала стипендию и яростно отвергала любую финансовую помощь своего нового отчима. Как у них складывались отношения, я не знал, да, честно говоря, и знать не хотел. Полтора года назад чета Завадских — Мария и Константин — изволили переехать жить в какую-то заграницу, и наши контакты свелись к минимуму. Которого, однако, мне было достаточно, чтобы понять: Маша счастлива.

Юля изучала астрономию в <…> университете, однако в следующем году тоже собиралась переезжать — вроде как в Оксфорде нашлось местечко для юного дарования. Никаких сверхъестественных талантов у неё не осталось — только ум. Но ей, кажется, хватало. Юля тоже была счастлива.

Мы ехали два часа, и все это время говорили, рассказывали друг другу какие-то забавные случаи из жизни. Как отец и дочь, с ума сойти.

— Мне осталось только спросить тебя об оценках и когда замуж выйдешь, — усмехнулся я.

— Физра — «хорошо», остальное — «отлично», — поморщилась Юля. — А замуж пока неохота. Но если что — на свадьбу позову, обязательно.

Дома ждал ужин, однако Юля, едва скинув кроссовки и поздоровавшись с Жанной, прошла в комнату Костика.

— Юля! — вскрикнул он, сорвавшись со скрипящего стула. — Ого, какая ты стала!

Я стоял в дверях, наблюдая за их объятиями. Я ждал. И вот что-то изменилось.

Костик отстранился от Юли, взгляд его стал холодным. Царственным жестом он указал на кровать, где стояла шахматная доска.

— За год я хорошо обдумал позицию. — Голос его изменился, стал неприятно-скрипучим. — Все вероятности учтены, тебе нечем меня удивить.

— Да? — Юля почти не глядя двинула фигуру. — А об этом подумал?

Лицо моего сына исказилось от недоумения, потом — гнева и, наконец, стало задумчивым.

— Горе ты мое, — взъерошила ему волосы Юля. — Как вел-то себя? Не пакостил? Наполеон недоделанный.

Он вел себя хорошо. С того самого Нового года, когда вернулась Юля, старался вообще не привлекать к себе внимания. Но я слишком часто стал слышать, как мой сын спорит сам с собой. Слишком легко и быстро он объяснял это фразой: «воображаемый друг». Однажды я увидел, как он поднимает взглядом книгу и поставил вопрос ребром:

— Как зовут твоего «друга»?

Поняв, что попался, Костик искоса посмотрел на меня.

— Его зовут Маленький Принц. Он правда очень маленький и слабый, даже говорить толком не может. Ты не волнуйся, пап. Он передаёт, что просит за все прощения и больше так не будет. Что он просто хочет жить.

Что я мог сказать или сделать? Я мог только ждать, когда извне прилетит кто-то, чтобы вновь изломать наши судьбы, хотя Принц, научившись говорить, и заверял, что «все не так» и «телекинез Костик освоил бы и сам».

Я не хотел, не мог с ним разговаривать, как и Жанна. Принц общался лишь с Костей и Юлей, которая посвящала ему каждое лето.

— Ты будешь приезжать из Оксфорда? — спросил он, двигая пешку.

— Конечно, — ответила Юля, делая ответный ход. — Давай уже расти быстрее, вместе в космос полетим. Вот чем опять весь год занимался, а? Я ему такой конструктор подарила, нет чтоб космический корабль построить!

— Не смей говорить со мной, как с ребёнком!

— А то что, маме пожалуешься?

Они постоянно ругались, смеялись, подкалывали друг дружку. Отец и дочь? Мать и сын? Брат и сестра?.. Проще об этом не думать.

Я оставил странную пару наедине, прошёл в кухню. Жанна, за три года, кажется, лишь помолодевшая, поставила передо мной на стол тарелку, уселась рядом.

— Скажи честно, — попросил я, — тебя в нашей жизни ничего не напрягает?

Жанна странно посмотрела на меня, встала. У меня сердце ёкнуло. Вот она открыла шкафчик, потянулась… Сперва мне показалось, что к верхней полке — там лежал «Рюгер», подаренный «каким-то здоровенным ментом». Но Жанна взяла стеклянную банку с нижней полки.

— Хорошо, что спросил. — Она стукнула банкой по столу. — Кофе закончился. Купишь?

КОНЕЦ

¯\_(ツ)_/¯


home | my bookshelf | | Последний звонок. Том 2 |     цвет текста