Book: Честное комсомольское!



Честное комсомольское!

Юрий Михайлович Поляков, Любовь Михайловна Моисеева, Александр Петрович Гамов

Честное комсомольское!

© А. П. Гамов, 2019

© Л. М. Моисеева, 2019

© Ю. М. Поляков, 2019

© Книжный мир, 2019

Наш неудобный давний автор

Предисловие главного редактора «Комсомольской правды»

Честное комсомольское!

Сначала Юру по всем кочкам несли в ЦК ВЛКСМ. Потом дали премию Ленинского комсомола… Поляков и сегодня не сидит за печкой… Писатель Юрий Поляков – давний друг и автор «Комсомольской правды». В этой книге собраны обширные интервью, которые Юрий Михайлович дал нашей газете, радио и телевидению «Комсомолки» (а конкретнее – журналистам Любови Моисеевой и Александру Гамову) в течение более 23-х лет – с 1996 года! Начиная с эпохи знаменитого поляковского «Козленка в молоке».

Я, честно говоря, и сам удивился, увидев эту пачку публикаций. Оказалось, их очень много! Но, с другой стороны, а почему нет? Мы Юру Полякова знаем уже, наверное, страшно сказать, лет 30, а то и больше, с той самой его первой скандальной повести «ЧП районного масштаба», опубликованной в 1985-м, которая в тех условиях была, конечно, рискованнейшим экспериментом.

И все потому, что с этим самым «ЧП» он, скорее всего, должен был бы пополнить ряды диссидентов, вечно гонимых, никуда не пускаемых. Уже при одном появлении в издательствах таких «изгоев» в глазах редакторов появлялся нескрываемый ужас. Подобный автор, даже при наличии несомненного выдающегося таланта, был обречен работать дворником или кочегаром в котельной и складывать свои произведения в стол. Одним словом, писателя-смельчака, реальнее всего, подстерегали проблемы и горести: ЦК ВЛКСМ – под неусыпным руководством ЦК КПСС – ну очень не любил подобные правдивые – острокритические произведения литературы.

Но случилось необычайное: повесть напечатали, и она несомненной яркостью и талантливостью автора вызвала необычайный общественный резонанс. Мы тогда были самой читающей страной мира, и автор в буквальном смысле проснулся утром знаменитым! А потом на основе поляковского «ЧП» появился фильм, в котором блестяще сыграл тогда очень молодой Игорь Бочкин. И эротические сцены там были – большая редкость по тем временам! И весьма правдиво написанные картинки пьянок нашей коммунистическо-комсомольской номенклатуры… Все это стало большой революцией в советской литературе, где прежде партийно-руководящая верхушка тактично описывалась – только и сугубо – исключительно в виде мудрой направляющей силы.

Повесть «100 дней до приказа» стала еще одним потрясением для тех, кому мало было первого. Уже эти произведения показывали, что родился не просто талантливый автор, но – литератор, смелый, мужественный, гражданственный.

Так создавалась репутация остросоциального, отчаянного писателя, которая с каждым последующим произведением только упрочивалась. «Работа над ошибками», «Апофегей», «Демгородок», «Небо падших», «Замыслил я побег…», «Грибной царь», «Гипсовый трубач» – вот неполный перечень произведений, в которых выковался редкий дар сатирического афористичного стиля.

Конечно, можно по-всякому относиться к Полякову… На самом деле у него много врагов – как-то вот он умеет этих врагов создавать своим творчеством. Одни до сих пор не могут простить присвоения ему премии Ленинского комсомола. Другие, а именно обиженные комсомольские работники, – точат на него зуб за то, что он прилюдно их «раздел» и показал все неприглядные тайны. Потом это были возмущенные военные…

В последние годы у Полякова появилась другая разновидность «оппонентов и противников», которая в своем неприятии доходит до полного абсурда, обвиняя его уже в том, что он… бездарен! Видимо, иных аргументов нет, ибо любому очевиден его безусловный талант, но он говорит вслух очень неудобные для многих вещи. Досталось ему и за то, что он выразил сомнение в величии писателя Александра Солженицына. Просто пух летел и перья ломались в дискуссии о том, «ху есть все-таки господин Солженицын»: гений и великий писатель земли русской, как Лев Толстой, или же талантливый художественный исследователь жизни, который тоже ошибался, порой был неправ в своих исторических изысканиях и которого, наверное, не стоит, учитывая некоторую спорность каких-то его утверждений, целиком тащить в школьную программу.

В последнее время масла в огонь стали подливать и публицистические статьи и выступления Юрия Полякова, в которых он остро критикует власть с точки зрения государственности и патриотизма. То есть, определенная часть творческой интеллигенции его в который раз заклевала страшно и навешали на него всех собак – за то, что он снова усомнился в очередных постулатах, как с ним случалось и 20, и 30, и 40 лет назад.

Но ведь опять – не испугался плыть против течения, собирая синяки и шишки на этом пути! Ну, и разумеется, этот наш комсомольский парень, обкатав себя в литературе и кино (он, кстати, соавтор сценария знаменитого говорухинского «Ворошиловского стрелка» с Михаилом Ульяновым в главной роли) шагнул на театральные подмостки. Сегодня спектакли по пьесам Полякова идут по всей России, в странах ближнего зарубежья и Европы… К чести наших журналистов и театральный репертуар Юрия не ускользнул от их внимания, а многие его премьеры стали информповодом для острых и увлекательных бесед, ну, и конечно, новых нападок.

Я, кстати, с удовольствием посмотрел в Театре Сатиры спектакль «Чемоданчик» в постановке Александра Ширвиндта, где одну из главных ролей сыграл блистательный Федор Добронравов.

А зачем самому Полякову «Комсомолка»? Во-первых, традиция – в стране нет другого такого крупного издания с «комсомольскими корнями и подходами» – к жизни и творчеству. Ну, а потом, такой Мастер, как Юра, всегда видел и находил в нас, и правильно делал, своих защитников и заступников. В своих статьях и интервью «Комсомолке» Юрий Поляков предстает в разных ипостасях: и как писатель, автор художественных произведений, и как общественный деятель, и как главный редактор «Литературной газеты» (теперь он в ЛГ председатель редакционного совета), и просто как живой человек – с личными переживаниями, радостями, драмами… Ну и, само собой, как писатель, имеющий на все свою собственную точку зрения.

В общем, годы идут, а Юрий Поляков остается по-прежнему конфликтным, ярким, востребованным и не боящимся говорить свою правду.

Нашу правду…

Владимир СУНГОРКИН,

лауреат премии Ленинского комсомола.

Правда заблуждений

1

Сейчас даже трудно представить себе, чем для моего поколения была пресса, подведомственная, скажем казенно, комсомолу – этой величайшей молодежной организации XX века. Каждый советский ребенок, взрослел и развивался, поднимаясь с уровня на уровень по ступеням молодежной периодики: «Веселые картинки», «Мурзилка», «Пионерская правда», «Костер», «Комсомольская правда», «Смена», «Студенческий меридиан», «Молодая гвардия»… Но «Комсомолка» занимала в сердцах юношей и девушек, обдумывающих житье, особое место. Она во многом формировала личность – мировоззрение, общественные взгляды, нравственные установки, эстетические вкусы, давая целокупный взгляд на жизнь. Удивительное дело, но это была газета, которую взахлеб читали и подростки, студенты, и зрелые люди, и поседевшие к тому времени строители «Магнитки». Как удавалось этого добиться тем, кто делал газету, – для меня тайна. Я сам подписался на «Комсомолку», сэкономив на школьных завтраках, еще до того, как вступил в ВЛКСМ, а вступил я в него в 1968 году.

Любимой моей полосой в КП был легендарный «Алый парус», куда я лет в пятнадцать послал свои стихи, уверенный в том, что по уровню мастерства вплотную приблизился к Пушкину. Отделы писем в периодических изданиях работали тогда с точностью атомных часов, и вскоре я получил вежливый отказ, совет настойчивей работать над стихами и, конечно, не унывать. Я последовал совету, и впервые мои стихи были напечатаны в «Комсомолке» в «Алом парусе» под рубрикой «Письмо без марки» в 1976 году во время моей службы в Группе советских войск в Германии:

Полночный гость в квартиру постучит,

Сухая половица где-то скрипнет,

А бабушка моя проснется, вскрикнет

И успокоится – дед взял на фронт ключи.

С тех пор мои стихи не раз появлялись на страницах любимой газеты. Мало кто знает, что и нашумевшую повесть «ЧП районного масштаба», написанную в 1981 году, сначала хотели с продолжениями печатать именно в «Комсомольской правде», в этом пытался убедить большое начальство тогдашний главный редактор Геннадий Селезнев. Но начальство колебалось. Во-первых, газета только что с продолжениями опубликовала пространную повесть о райкомовских буднях своего же сотрудника Виктора Липатова, творившего в жанре «конфитюрного реализма». Давать буквально следом совершенно иную, совсем не «кондитерскую» версию комсомольской повседневности было как-то неловко, да и небезопасно при гигантском многомиллионном тираже издания. Во-вторых, уперлась цензура.

Любопытно: когда повесть в 1985 году вышла в журнале «Юность», возглавляемом Андреем Дементьевым, Липатов тиснул в «Комсомолке» разгромную рецензию «Человек со стороны». Обидно, слушайте: я человек, прошедший все ступени комсомольской иерархии от комсорга 8 «Б» класса 348-й московской школы до кандидата в члены ЦК КПСС, – и вдруг человек со стороны! Впрочем, «Комсомолка» же первой поздравила меня с премией Ленинского комсомола, которую мне за «ЧП» вручили уже в следующем, 1986 году. Самокритичность всегда была отличительной чертой ВЛКСМ.

В апреле 1987 году я стал делегатом XX съезда ВЛКСМ, и «Комсомолка» напечатала мое скандальное выступление. Мне удалось впервые с такой высокой трибуны поднять вопрос о «дедовщине», язве, разъедавшей Советскую Армию, а также поведать о том, что моя повесть «Сто дней до приказа», бичующая это позорное явление, вот уже семь лет как запрещена и «ходит по мукам согласования». К тому времени я был уже опытным оратором и, читая выступление, заранее согласованное, сверял свои слова с реакцией зала, где добрую половину, а то и больше составляли мужчины, прошедшие срочную службу. В глазах делегатов было одобрение: «Ну, наконец-то! Сколько можно отмалчиваться!» Меня проводили бурными продолжительными аплодисментами.

В кулуарах, принимая крепкие мужские рукопожатия и слова солидарности, я краем глаза наблюдал нервическое оживление людей в военной форме, представлявших комсомольский подотдел ГЛАВПУРа. И вот после перерыва выступил Герой Советского Союза Игорь Чмуров, легендарный пулеметчик, чудо-богатырь Афгана. Он обвинил меня в клевете на Вооруженные Силы и заявил, что никаких неуставных отношений в армии нет и быть не может. Зал ахнул, но затем, повинуясь примеру скандирующей группы, встал как по команде, и устроил Чмурову овацию. Я поначалу оставался сидеть в кресле, но руководитель нашей московской делегации чуть не силой поднял меня: «Юра, на нас смотрят! Нельзя отрываться от масс!» Я встал и присоединился к овации.

Повесть «Сто дней до приказа» вышла через полгода в той же «Юности», когда Руст преспокойно приземлился на Красной площади, а Горбачев в приступе заготовленной ярости поменял сразу всю верхушку Вооруженных сил, где, очевидно, зрел заговор против его разрушительного прожектерства. Дементьев, узнав о громких отставках, срочно поставил повесть, давно набранную и сверстанную, в текущий номер. Но ему тут же позвонили из всемогущей военной цензуры и сказали: «Напрасно вы это сделали, Андрей Дмитриевич, мы все равно не пропустим Полякова!» «Вы бы лучше Руста на Красную площадь не пустили!» – ответил автор «Лебединой верности», и в ноябре 1987 года повесть увидела свет!

Конечно, для меня, как писателя, это было долгожданное и радостное событие. Литераторы часто пишут «в стол», но не по собственному желанию. Каждая рукопись – это сперматозоид стремящийся стать человеком. Впрочем, люди рождаются разные. Но если говорить объективно, с учетом исторического опыта, то должен сказать вещь, которая понравится не всем: политическая система, в которой главный редактор журнала может послать куда подальше военную цензуру, обречена. Так и случилось. Вскоре распался СССР, была свергнута Советская власть, упразднена Коммунистическая партия, а следом и – комсомол.

Но «Комсомольская правда» осталась. Почему? Наверное, потому, что у комсомола была своя правда.

2.

То, что случилось со страной в конце 1991 года, я категорически не принял и снова оказался в оппозиции, но теперь более ожесточенной и непримиримой, нежели прежде, когда я обличал недостатки советского строя. Трибуну для выражения моих тогдашних, более чем несвоевременных мыслей, мне предоставила «Комсомолка». Первая статья, опубликованная в декабре 1992 года, называлась «От империи лжи – к республике вранья». Название говорит, думаю, само за себя. В течение четырех лет протуберанцы своего гражданского негодования я выплескивал на страницы «КП», что не всегда проходило безнаказанно для газеты, о чем ниже. Знакомясь со статьями, собранными в этой книге, читатель сможет убедиться, насколько я был неосторожен. Должен сказать, именно в «лихие девяностые» я написал больше всего яростных публицистических статей. Слава богу, в России тогда борьба с инакомыслием писателей не дошла до того ожесточения, которое на Украине стоило жизни Олесю Бузине.

В детстве, как начинающего читателя, меня огорчало, что в собраниях сочинений классиков следом за любимыми произведениями идут зачем-то тома с публицистикой. «Не могу молчать!» Эх, Лев Николаевич, лучше бы ты помалкивал и сочинял продолжение «Войны и мира», ведь так и не рассказал, как Безухов стал декабристом, а Наташа поехала за ним в Сибирь. Или – Пушкин! Сколько наш гений потратил сил на газетные перепалки с Булгариным, а «Египетские ночи», отраду отроческого эротизма, так и не закончил. Жаль… Только с годами я понял, какое это увлекательное чтение – публицистика былых времен. Она доносит до нас бури и страсти минувшего, нравственные искания и политические сшибки, сотрясавшие людей, давно умерших, и страны, давно исчезнувшие с карт! Нет, это не прошлогодний снег, точнее сказать, это некогда раскаленная, а теперь застывшая лава. И ее прихотливые нагромождения странно напоминают ландшафт нынешней жизни. Впрочем, ничего удивительного: проклятые вопросы и бездонные проблемы мы получили в наследство вместе с нашей землей, историей, верой, вместе с супостатами – внутренними и внешними. Прочтешь какое-нибудь место из «Дневника писателя», глянешь в телевизор, послушаешь очередного вольнонаемного охмурялу и ахнешь: «Ну, Федор Михайлович, ну, пророчище!»

Взглянем на проблему с другого бока. А почему поэты, прозаики, драматурги пишут статьи? Неужели они не могут свести счеты со Временем при помощи, скажем, могучей эпопеи, разительной поэмы или комедии, которую современники тут же растащат на цитаты, как олигархи растащили общенародную собственность? Есть еще памфлеты, антиутопии, эпиграммы, позволяющие от души поквитаться с подлой действительностью.

Хоть простыл варягов след,

Но все те же трюки:

«Ах, у нас порядка нет!»

И пришли ворюги.

(1991)


Однако литераторы, в том числе автор этих строк, продолжают писать статьи. Почему? А потому, что процесс художественного творчества долог, сложен, противоречив и непредсказуем. Да и само влияние художественного текста на общество неочевидно и ненадежно, напоминает скорее поддерживающую терапию или даже гомеопатию. А как быть, если требуется молниеносное врачебное вмешательство – тот же прямой массаж сердца?

Ведь случаются события, от которых, как пелось в революционной песне, «кипит наш разум возмущенный», когда хочется отхлестать гнусную рожу действительности наотмашь, вывалить политикам, соотечественникам, самому себе все и сразу, пока не остыл, не забыл, не перекипел, ведь отходчив русский человек, непростительно отходчив…

Публицистика необходима писателю еще по одной причине. Статьи, точно предохранительные клапаны, позволяют литератору выпустить лишний пар – социальный гнев, ярость оскорбленной нравственности, мимолетную обиду на свинства эпохи, тоску бытовых неурядиц. Это важно, ибо настоящий художник не должен валить в свое произведение шелуху сиюминутности, он обязан отсеивать осмысленные зерна жизни. Ныне появились литераторы, которые с помощью сочинительства лечат себя от ночных кошмаров и социального уныния, но, увы, чтение их текстов мало чем отличается от визита к дантисту, подрабатывающему проктологом. Да, художник имеет право на пристрастие, но без гнева. Он должен попытаться понять всех, ведь у самого последнего негодяя есть своя правота перед Богом, а у самого нравственного человека – свои помрачения сердца. Но об этом – в моих романах, повестях, пьесах…

Должен заметить, реакция общества и власти на публицистические высказывания гораздо острее и болезненнее, нежели на художественно упакованные инвективы. Иные начальники государства даже испытывают пикантное возбуждение, узнавая себя в цветистых сарказмах романиста. Но не дай бог заикнуться о том же самом в газете: старуха Цензура тут же заточит свой синий карандаш. 6 октября 1993 года «Комсомольская правда» опубликовала мою статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!», осуждавшую расстрел Белого дома.



Все антиельцинские издания был и кто му времени запрещены, и моя статья оказалась единственным в открытой прессе протестом против утверждения демократии с помощью танковой пальбы по парламенту. Между прочим, стократ проклятые за жестокость большевики Учредительное собрание всего-навсего распустили. Почувствуйте разницу! В итоге «Комсомольскую правду» тоже закрыли. Правда, на один день. Потом одумались и открыли. А меня занесли в какой-то черный список, из которого вычеркнули только при Путине. Не могу сказать, что это сильно омрачило мне жизнь, хотя, скажем, из школьной программы разом вылетели мои повести, из энциклопедий исчезла всякая информация обо мне. А «Литературная газета», где я прежде был любимым автором, закрыла передо мной редакционные двери до скончания века, точнее, до 2001 года, когда меня призвали туда главным редактором. Нет, я не жалуюсь, а хочу обратить внимание на то, что любая власть борется с инакомыслием одинаково: начинает с замалчивания, а заканчивает замачиванием.

В декабре 93-го в той же «Комсомольской правде» вышло мое эссе «Россия накануне патриотического бума». Друзья и недруги решили, что я повредился в уме от политических треволнений. В самом деле, в то время слово «патриот» стало почти бранным, а теледикторы, если и произносили его, то с непременной брезгливой судорогой на лице. Не знаю, откуда взялась уверенность, что строить новую Россию нужно на фундаменте стойкой неприязни к Отечеству, но могу предположить: идея исходила от тех политических персонажей, которые видели в «новой России» лишь факторию для снабжения цивилизованного Запада дешевым туземным сырьем. С патриотизмом боролись так же истово и затейливо, как прежние воинствующие безбожники с религией. И так же безуспешно. Мой прогноз оказался верен: сегодня патриотизм опять в чести, государство финансирует дорогостоящие программы по воспитанию отчизнолюбия, на автомобилях развеваются георгиевские ленточки, кудрявые эстрадные попрыгунчики снова запели о русском раздолье, а те же самые теледикторы артикулируют трудное слово «патриотизм» с тяжким благоговеньем. Но почему, почему же у меня никак не исчезнет ощущение, что живу я все-таки в фактории, занимающей одну седьмую часть суши?

Если литератор выступает с публицистическими вещами регулярно, то он невольно пишет дневник эпохи. При одном обязательном условии – если он искренен. А искренность в писательской публицистике встречается не так уж и часто, хотя, казалось бы, именно откровенностью интересен читателям литератор. Лукавство – это, скорее, трудовой навык политика. Впрочем, по моим наблюдениям, число профессионально неискренних писателей неуклонно растет, это, наверное, является какой-то мутацией, вроде клопов с запахом «Шанели». И нынче редкий столп общества или вечнолояльный деятель культуры отваживается перепечатать свои статьи в том виде, в каком они увидели свет двадцать, десять или пять лет назад. Для этого надо верить в то, что твоя деятельность не была противоречива до идиотизма или изменчива до подлости.

3

В моем архиве собрано более сотни интервью, которые я давал разным изданиям на протяжении без малого 35 лет. Некоторое время назад я собрал их в два толстых тома «Государственная недостаточность» (1986–2005) и «Созидательный реванш» (2006–2015). В них речь идет о писательских делах, шире – о культурном процессе, и, конечно, о политике, общественной жизни, ибо последние десятилетия нашей истории буквально переполнены событиями и катаклизмами. Но чаще и больше всего, пожалуй, речь заходила о нравственном нездоровье общества. В 1990-е я называл это явление «десовестизацией», позже, в нулевые годы, – социально-моральным недугом, который обостряется во время общественных катаклизмов и последующей «разрухи в головах». «Вирус нравственного дефицита» поражает духовный иммунитет, обычно поддерживаемый теми этическими нормами и табу, которые человечество вырабатывало на протяжении тысячелетий. Люди всегда грешили и каялись, но если грех воспринимают всего лишь как постмодернистскую шалость или новый шаг к гуманизму без берегов, – жди всемирно-исторической беды.

Должен заметить, интервью – коварный жанр. Даже самый лукавый и уклончивый деятель в спонтанной беседе с умным журналистом невольно проговаривается и выдает то, что старательно прячет, скажем, в своем творчестве или публичных выступлениях. Иллюзия сиюминутности и необязательности заставляет человека в беседе быть искреннее, нежели он обыкновенно себе позволяет. Это делает интервью уникальным источником достоверных сведений о людях и происшествиях эпохи. Кстати, именно поэтому редкий политик или деятель культуры отваживается, собрав свои многочисленные газетно-журнальные беседы в отдельную книгу, отдать их на суд читателей в первозданном виде. Правят так, что от первоисточника почти ничего не остается.

Я же не боюсь предстать перед читателем в изменчивом развитии, ибо заблуждался не в поисках выгоды, а если и обольщался, то от бескорыстной веры в торжество справедливости и здравого смысла, который побеждает обычно в тот момент, когда башня, сложенная из нелепостей, падает на головы строителям. Готовя тексты интервью к печати, я лишь исправил ошибки, неточности, погрешности стиля, объяснимые торопливостью, но оставил в первозданном виде все прочее, хотя мне и неловко за иные тонкоголосые пророчества и наивные суждения. Зато некоторыми моими прогнозами и оценками я горжусь, как поэт гордится метафорой, такой яркой и внезапной, что соперникам по джигитовке на Пегасе остается лишь завистливо цокать языками.

Мои ошибки, заблуждения, обольщения, которых достаточно в собранных интервью, происходят не от желания приспособиться к эпохе, а от стремления разобраться в том, «куда влечет нас рок событий». В сущности, тот путь, который за минувшие десятилетия проделал молодой «прогрессивный» прозаик, автор нашумевшей повести «ЧП районного масштаба», проделала и вся думающая часть нашего общества. Мы все изменились. Правда, одни это сделали, ища истину, другие – выискивая выгоду. С годами у меня, кстати, возникло мнение, что заблуждение – иногда самый короткий путь к правде.

Всякая беседа – плод совместного творчества интервьюируемого и интервьюера. А эта книга и вообще уникальна. У каждого человека, чья профессиональная деятельность стала информационным поводом, есть близкие по духу журналисты, обращающиеся к нему чаще, чем другие. Я не исключение. Впрочем, встречаются и такие журналисты, которые заранее не любят тебя, всячески окарикатуривают твои мысли, слова, поступки. Мне даже пришлось в одном сборнике интервью поместить два параллельных текста. Один из них – тот, что журналист А. Никонов опубликовал под видом беседы со мной, конечно, не завизировав, в «Новой газете», с которой после того случая пришлось разорвать всяческие отношения. А ведь я был автором «пилотного» номера этого издания, поддерживал товарищеские отношения с главным редактором Д. Муратовым. А второй текст – это то, что я говорил на самом деле. Как-то знакомый преподаватель факультета журналистики сообщил мне, что на примере этих двух интервью учит студентов, как ни в коем случае нельзя брать и готовить к печати интервью.

Но вернемся к честным, объективным и профессиональным журналистам. Так вот, мое информационно-творческое содружество с журналистской четой Любовью Моисеевой и Александром Гамовым, думаю, не имеет аналогов. Мы сотрудничаем более двадцати лет, в результате в «Комсомольской правде» появилось более полутора десятков бесед. Я хорошо помню, как мы познакомились с Александром Гамовым, самым известным журналистом президентского пула. Он приехал ко мне в Переделкино в самом конце 1995-го – поговорить о недавно вышедшем романе «Козленок в молоке». В тот период мои отношения с «Комсомолкой» переживали период охлаждения, даже отчуждения в связи с позицией тогдашнего главреда Владислава Фронина. Позже он перешел в «Российскую газету», и на ее страницах разгорелась моя полемика с вдовой Солженицына. Увы, от читателей был скрыт тот факт, что, по результатам голосования на сайте «Российской газеты», большинство читателей поддержало мою позицию, а не точку зрения Солженицыной. Подробнее о той громкой полемике 2014 года можно прочитать в моей книге «Левиафан и Либерафан».

Но тогда, в 1995-м, «Комсомолку» ненадолго возглавил Валерий Симонов, именно он, будучи еще заместителем главного, настаивал на публикации моих неудобных статей. Думаю, именно по его наводке в моей комнатке в доме творчества «Переделкино» и появился Александр Гамов. Живой, ироничный, он мне понравился сразу, особенно его лукаво-провокационные вопросы, свергающие автора с вершин самолюбования на грешную землю к людям. Подозреваю, подобные вопросики Гамов задает и Путину при первой же возможности. Интервью про козленка и амораловку прочитали тогда все.

А вскоре «Комсомолку» возглавил Владимир Сунгоркин, превративший газету, переживавшую сложные времена, особенно после пожара на улице Правды, в мощный информационный центр – с множеством интересных приложений, с блестящим Интернет-сайтом, со своим радио и даже телевидением. При этом Сунгоркин, что большая редкость, продолжал, активно работать как журналист и глубокий социально-политический аналитик. Так вот, большинство интервью, собранных в этой книге, – рождались как свободные беседы в студии и транслировались по радио «КП», затем видеозаписи выкладывались на сайте «Комсомолки». Как правило, беседовали со мной Александр Гамов и его жена Любовь Моисеева, напоминая при этом двух следователей, правда, в отличие от классической схемы, оба они были добрыми дознавателями. Но Александр отличался въедливой иронией, а Любовь сердечной пытливостью. В паре они работали виртуозно. Однако мы, люди XX века, понимали: эфир и интернет – это хорошо, даже прекрасно, но интервью канет в океане информации, если не положить его на бумагу, поэтому мы всегда готовили газетную версию беседы, рихтуя случайную невнятицу, сокращая необязательные длинноты и повторы. Часть легшей на бумагу беседы появлялась в «толстушке». Но в этой книге собраны полные, без изъятья, версии моих бесед с Любовью Моисеевой и Александром Гамовым почти за четверть века нашего сотрудничества. Возможно, в них есть неверные прогнозы, излишняя самоуверенность автора, несправедливые обиды и чрезмерные упреки в адрес деятелей политики и культуры, но ручаюсь, что правдобоязни вы в этой книге не найдете.

Юрий Поляков, лауреат премий Московского и Ленинского комсомола

Переделкино, ноябрь 2018

Интервью

Русская элита, мы научим тебя родину любить!

Знаменитый писатель, председатель Общественного совета Министерства культуры России сделал в эфире Радио «Комсомольская правда» несколько сенсационных заявлений.

Вы националист что ли, Юрий?

… Этот писатель с пустыми руками никогда к нам в «Комсомолку» не приходит – обязательно с новой книгой. Вот сейчас в обществе обсуждается его публицистическое произведение с несколько странным для комсомольца-интернационалиста названием, даже несколько провокационным «Желание быть русским». И наше интервью с писателем мы начали с вопроса, как говорится, в лоб:

– Вы националист, что ли, Юрий?

– Ну, вы… сказали, будто клеймом припечатали! В 1920-1930-е за национализм, и не только русский, могли и расстрелять. Я вообще-то ожидал подобной реакции от определенной части российской интеллигенции, запутавшейся в своей этнической принадлежности, и, поднимая опасную тему, знал, что навлеку на себя негодование «граждан мира», предпочитающих зарабатывать на жизнь почему-то в России. Но от вас, Александр Гамов… Вы мне объясните, что плохого, если человек озаботился судьбой своего народа? Почему якуту или татарину можно, а русскому нельзя?

Не нужно стесняться говорить: «Я – русский!»

– Скажем прямо: нас тема национальности просто пугает. На этой почве проливается очень много крови. Нужно ли сейчас муссировать эту тему, да еще с таким посылом – о русских? Русские огромная нация, если этот медведь начнет ломать посудную лавку, мало не покажется никому.

– Во-первых, не такая уж и огромная, неуклонно убывающая, а если сравнивать с занимаемой территорией, так и просто маленькая. Во-вторых, чтобы медведь он не начал ломать лавку, надо хотя бы изредка интересоваться его здоровьем, самочувствием, спрашивать, как ему, косолапому, живется, какие у него вопросы к власти, к самому себе. И тема это взволновала меня не сегодня. Хочу, кстати, напомнить, что в конце 93-го года в «Комсомольской правде» вышла моя статья, которая называлась «Россия накануне патриотического бума». Тогда все тоже говорили: какой патриотизм, это слово практически под запретом, его не услышишь ни на радио, ни на телевидении. Тем не менее, я оказался, прав, власть очень озаботилась дефицитом патриотизма, без которого страна как организм без иммунитета. Жаль только, что патриотизм сегодня насаждают ровно те силы и персонажи, которые рушили его в 90-е. Впрочем, и это я в той статье предсказал.


– Юрий, а вы не преувеличиваете значение и потребность в этом чувстве? Мир сейчас настолько открыт и доступен, люди стремятся к единению, становятся людьми мира, границы государств если не стираются насовсем, то во многом становятся условными. Какой тут патриотизм?

– История показывает, что без развитого патриотизма, не переходящего, естественно, в шовинизм и ксенофобию, невозможно развитие страны. Именно на патриотизм, на духовный подъем, на пассионарную энергию (термин Льва Гумилева) опираются главные свершения и прорывы. Если бы не было подъема патриотизма, то мы бы никогда не победили в Великой Отечественной войне. Заметьте, со второй половины 30-х годов абсолютный интернационализм советской власти вдруг обрусел. Вспомнили наших героев – и Александра Невского, и Суворова, и Кутузова, даже над русскими богатырями издеваться перестали. Появились книги, фильмы на эту тему, песни, памятники т. д. Почему? Потому что вступать в большую войну, будучи в ссоре с самым многочисленным народом страны, нельзя. Вот и одумались… отчасти…


– Но сейчас же другая обстановка. Гитлера нет, слава Тебе, Господи.

– Кто Вам сказал? Разве мы не находимся опять в конфронтации с консолидированным Западом? Разве НАТО не упирается в наши границы, как печень в ребра после хорошей выпивки? Но если тогда Запад был консолидирован, отчасти насильно, фашисткой Германией, то теперь, сами знаете кем…


– Кем?

– Соединенными Штатами Америками. Знаете такую страну? Против нас объявлены санкции, перспектива военного конфликта за океаном обсуждается открыто. Этого Вам мало? Но моя книга не про это. Я попытался осмыслить судьбу русского народа, его место в нынешней системе государства, разобраться, чем был русский народ в советской цивилизации. Делать вид, будто проблемы русских в России сегодня нет, это оказывать плохую услугу государству российскому. Кстати, хорошо сказал как-то Рамазан Абдулатипов о том, что у нас часто беспокоятся о судьбе малых народов, и это правильно, но часто забывают поинтересоваться, а как живется самому большому народу? А ведь именно от его самочувствия, в конечном счете, зависит стабильность страны.


– Но это же не связано с чувством национальной ущемленности! По нашему разумению, бедствия народа в большей степени связаны с другими факторами: экономическими, политическими.

– Разумеется, экономические и политические проблемы влияют на этнические, и наоборот, но природа у них разная. Советская власть тоже считала: если идеология ставит интернациональную, классовую солидарность и экономические связи выше национальных интересов, то так оно и есть на самом деле. В результате, мы получили распад Советского Союза именно по национальному признаку, да еще с кровавыми столкновениями в «спорных регионах». Если вы сейчас проедетесь по бывшим республикам СССР, то увидите: там сейчас построены этнократические государства при полиэтническом населении. В некоторых лимитрофах к русским относятся деликатно, в других, в той же Прибалтике, по-хамски. Но суть от этого не меняется: интересы титульной нации там стоят на первом месте.


– Но мы же в России не хотим строить такое государство, как, скажем, в Прибалтике. Мы не хотим делить людей по национальному признаку, у нас страна многонациональная.

– А я и не предлагаю строить у нас мононациональное государство, тем более – по образцу прибалтийского апартеида! Во-первых это невозможно: Россия – многонациональное федеративное государство. И слава богу! Я говорю о том, что, скажем, у якутов, карелов, аварцев, калмыков помимо общефедеральных устремлений, всегда будут и свои этнические интересы. И осуществляются они через структуры и органы автономий, гарантированных конституцией. А у русских автономии нет и быть не может в силу историко-географических причин. Значит, должно быть что-то другое. «Русский приказ» при правительстве РФ, Русский совет при президенте… Но ничего такого нет. Почему? Мы тоже народ а не этнический эфир!



Хотят ли русские кого-нибудь обидеть?

– Но чувство своей национальной идентичности входит в нас с молоком матери, и оно проявляется. Вот, например, однажды в Париже среди ночи довелось услышать, как нестройный хор пел – вы не поверите: «Россия, священная наша держава». Вот здесь, дома, тех соотечественников, может, и не заставишь спеть гимн, а там – пожалуйста, без понуканий, да с азартом, с гордостью!

– Скажу более… За границей наши сограждане разных национальностей для простоты представляются русскими. А вот на нашем российском телевидении (да и на радио тоже) я что-то вообще не слышал, чтобы кто-то отрекомендовался русским. Аварец гордо говорит, что он аварец, татарин то же самое, еврей – так и всенепременно подчеркнет, что он еврей. А русский – промолчит. Неинтеллигентно, вроде как…


– Может быть, русские просто не хотят обидеть других?

– А почему, называя себя русским, я кого-то обижаю? Почему армянин или грузин, давно живущие в Москве и говорящие только по-русски, подчеркивая свою национальность, никого не обижают? Более того, они обидятся, если их назовут русскими. Но русским тут же начинают шить великодержавный шовинизм. А где вы его увидели? Разве кровавые конфликты на окраинах СССР допустили русские шовинисты? Нет, кремлевские интернационалисты во главе с Горбачевым и Шеварднадзе.


– То есть, каким это образом? КПСС же просто холила и лелеяла национальные чувства народов в республиках, отделившихся потом от СССР.

– Верно. Я и считаю, что национальные чувства, национальную культуру, язык надо охранять и поощрять. В том числе и русский. Распад СССР с межнациональными кровавыми столкновениями, с дискриминацией русского населения в некоторых республиках стал возможен как раз потому, что советская власть, оберегая национальные чувства народов, сквозь пальцы смотрела на оформление и политизацию национальных общин в той же Латвии, Эстонии или Литве, совершенно не заботясь о формировании русских общин. Более того, все попытки русских консолидироваться пресекались КГБ. Андропов терпеть не мог национально сориентированную русскую интеллигенцию, он их называл «русистами». При нем «русистов» репрессировали гораздо чаще, чем, допустим, либералов-западников.

А теперь поиграем в «альтернативную историю», представьте себе: в той же Прибалтике в 91-м году оказались нормальные, сплоченные, имеющие свои структуры, актив русские общины. Даже если бы Прибалтика отделилась (в чем я сомневаюсь) там бы сформировался другой правящий слой, другие парламенты с решающим голосом русского населения. И сегодня Прибалтика не была бы форпостом НАТО. Вот как бывает плохо, когда в Кремле недолюбливают «русистов». Та же история в Грузии. А начиналось все с жупела придуманного «великорусского шовинизма». Какой шовинизм, если братьям Аксаковым еще в середине XIX века полиция запрещала по Москве ходить в русских национальных одеждах!


– Считалось, что маленькие народы надо оберегать, чтобы они не ассимилировались с большим народом, не исчезала их культура, их язык, их надо было поддерживать. А русских так много, это такая сильная нация, государствообразующая, зачем их защищать?

– Ну, да, конечно, а как же! Русских надо бросать на все авралы, прорывы, затыкать ими военные ошибки, экономические провалы, перераспределять средства на окраины! Большой этнос, старший брат, ему положено терпеть. В итоге в середине 1970-х Нечерноземье, а на самом деле Центральную Россию, пришлось восстанавливать, как после войны. ЦК КПСС специальное постановление принял не без влияния «деревенской прозы»: Распутин, Абрамов, Белов… Ну, ладно, большой, так большой… Но теперь, когда мы стали самым большим разделенным народом, когда в лимитрофах русские оказались меньшинством, кто защитит их интересы? Москва? Что-то не слышно. Хорошо, что во главе иных новых стран оказались разумные люди… А там, где оказались неразумные?

Хороший русский свою страну не хает?

– В своей книге вы приводите эпизод, когда журналистка из Канады, послушав одного из выступающих из России, спросила: «А что, разве русские писатели к нам больше не ездят?» – «С чего вы взяли, что эти нерусские, которые ездят?» Она говорит: «Русские свою страну так не хают».

– Да, это правда.


– А почему мы не должны выявлять какие-то недостатки, проблемы, больные места? Ведь для того чтобы вылечить пациента, врач сначала ставит диагноз.

– Критика и охаивание не одно и то же. Нормальная позиция: да, моя страна не идеальна, в ней множество недостатков, которые я хочу изжить. Но в любом случае – это моя страна, которую я буду защищать, отстаивать – ее традиции, принципы, ее границы, включая наш Крым. Я буду радоваться ее достижениям, успехам, обличать пороки и провалы. Но совсем другое дело, если люди, которые представляют СМИ или литературу, считают нашу российскую цивилизацию тупиковой, о чем любят порассуждать, представляя нашу Державу за рубежами. Ни от французских, ни от американских журналистов я не слышал ничего подобного. От наших постоянно. Стоит ли удивляться, что у многих из них двойное гражданство.


– А кто-то даже и уехал.

– Да, но возвращаются, чтобы заработать в «немытой России». Но если тебе не нравится наша цивилизация, наша общность, раздражают русские, – лечись за рубежом. В Советском Союзе, когда было непросто эмигрировать, даже если ты еврей, я такие настроения понимал и даже сочувствовал: человека заставляют мыться в русской бане, а он любит финскую. Но теперь-то никто не держит: не нравится Бирюлево, живи на Брайтон Бич. Так нет же… Возвращаются, чтобы доругаться.


– И вот вы решили, что у людей назрело желание быть русским?

– Оно всегда было. Но если учесть, как активно обсуждалось мое эссе в соцсетях и на сайте «Литературной газеты», видимо, желание быть русским сегодня обострено. Хотя у некоторых мысль об этом вызывает иронию. Кстати, название мне подсказал Козьма Прутков: у него есть стихотворение «Желание быть испанцем». Оно пародийное: смешно, когда уроженец российских снегов хочет быть испанцем. Вероятно, сегодня кому-то и желание быть русскими кажется нелепым. Кстати, собственная этничность смешной им не кажется. Любой народа существует, пока есть люди, которые хотят быть чукчами, кумыками, евреями, хакасами… И русский народ будет существовать до тех пор, пока не переведутся люди, которые хотят быть русскими. И исчезновение народа начинается с нежелания и боязни принадлежать к тому или иному этносу. Смысл происходящего на Украине именно в том, чтобы отбить желание быть русскими, говорить на родном языке, отказаться от исторической связи с Россией. Увы, пока им это удается.

Русский – это не по крови…

– Мы поняли название книги немного по-другому – с акцентом на слово «быть». То есть «быть» – значит проявлять себя, гордиться своей национальностью, не бояться открыто признавать это. И не бояться быть при этом обвиненным в шовинизме и во всех грехах. Есть ощущение, что в вас говорит какая-то обида, что ли, что русский народ в этом плане как-то зажимается, ограничивается в этих своих проявлениях быть именно русским, а не каким-то другим.

– Да, это так. То, что у нас в России русским быть как-то неловко, и то, что во многих русских городах и весях запустение, это звенья одной цепи. Но говорить об этом не принято, даже опасно. Думаю, мне это тоже даром не пройдет.


– Разжалуют. Сошлют?

– Дальше письменного стола не сошлют.


– Из русских писателей вас не исключат?

– Из российских писателей могут, а из русских едва ли. Но вопрос настолько важен, что о себе думаешь в последнюю очередь. Смотрите, идет сильное изменение этнического состава населения. В Москве это уже бросается в глаза, но и в областных городах, районных центрах тоже заметно. Процесс это естественный, особенно если учесть имперскую природу нашей страны. Остановить его нельзя. К тому же, взаимодействие наций обогащает социум, но до тех пор, когда под удар не попадают цивилизационные основы. А носители нашего архетипа – русские люди.


– Да у нас в каждом столько крови намешано: потри любого русского – найдешь татарина. Или грузина. Или поляка. Или еще кого…

– Нет, это не так: русские одна из самых гомогенных, то есть, чистокровных наций. Не я это говорю, а генетика. Но правы вы в том, что в нашей цивилизации вопрос крови второстепенный. У нас русский тот, кто чувствует себя русским, хочет быть им.


– То есть, кто думает по-русски…

– Знаете, есть люди, которые по-русски думают, но говорят и пишут о русских гадости. Лучше сказать: они чувствую мир по-русски.


– Выпивает, в конце концов, по-русски.

– О, это уж обязательно! А если серьезно, надо хотеть быть русским и сознательно противостоять тем, кто разрушает наш уклад обычаи, язык, веру… Полиция тут не поможет. Нужно сплочение. Не зря же наши либералы так не любят слово «соборность».


– А литература?

– Настоящая литература всегда рождает общественное движение. Может, из-за этого русские писатели почти исчезли из телевизора?


– Средства массовой информации?

– Русская проблематика должна занимать в СМИ гораздо больше места, чем сейчас, помогать оформлению русским общин. Заметьте, в Москве есть очень влиятельные национальные общины – таджикская, узбекская, азербайджанская, армянская… А русская-то где?


– Но при этом они граждане России.

– Во-первых, не все. Во-вторых, мы говорим не о гражданстве, а об этнической принадлежности. Оттого, что графа «национальность» исчезла из паспорта, чеченец не перестал быть чеченцем еврей – евреем, а русский – русским. У нас есть и китайские, вьетнамские общины. Они тут работают, и слава богу, что работают. Речь-то о другом: если есть разные мироощущения и уклады, они всегда, так или иначе, будут притираться, не всегда мирно. А кто будет отстаивать русский уклад? Районная управа? Нет, русская община.

Мы – русский народ. Вымирающий…

– Государство должно проявить какую-то инициативу?

– Ну а как же! У нас есть национальные субъекты, там есть министерства, аппарат, занимающиеся проблемами данного этноса, как титульной нации. У русских этого нет в силу специфики расселения, в масштабах страны русской проблематикой никто системно не занимается. Ну, создайте, повторяю, в правительстве какой-нибудь русский Приказ, куда можно прийти и сказать…


– «Хочу, чтобы был „Русский дом“ в моей Астрахани».

– Кстати, Астрахань – многонациональный город, и там тоже мощная русская община не помешает. Она нигде, кстати, не помешает. В Кимрах и Талдоме тоже.


– Но, как мы понимаем, это должна быть какая-то самоорганизация населения.

– В России любой самоорганизацией всегда занимается Кремль. Тем более что русских веками отучали самоорганизовываться. И отучили-таки. В свое время формирование национальных культур в современном виде происходило централизованно, была специально объявлена политика «коренизации», когда народам бесписьменным создавался алфавит, народам письменным, но не очень развитым (их Сталин называл «запоздавшие народы») помогали сформировать свою техническую и творческую интеллигенцию. Нынче в смысле национальной самоорганизации «запоздавшим» оказался русский народ. Помочь ему структурироваться, считаю, необходимо, даже с точки зрения возможных угроз, которые связаны, допустим, с исламским экстремизмом. А кто будет противостоять? Православная церковь – это хорошо, но православная церковь – духовная скрепа, не уверен, что она сможет организовать отпор даже украинским раскольникам, захватывающим храмы. Или возьмем такой момент. Произошел конфликт на национальной почве, скажем, русских парней с какими-то «башибузуками». Поножовщина, жертвы, чаще среди русских, не приученных чуть что хвататься за ножи. Было? Было. Что дальше происходит? За интересы «башибузуков» поднимается местная национальная община…


– Давят на власть, на полицию.

– Правильно. А кто защищает русскую сторону? Власть? Почему? Государство в лице милиции, полиции, прокуратуры должны быть третейскими судьями, а не защитниками. Таких «защитников» покупают с порохами. Общину не купишь. Я много езжу по стране, и почти не вижу центров русской культуры, фольклора, быта…


– Может быть, поэтому сорвалась государственная программа по возвращению соотечественников из-за рубежа?

– Может быть… Смотрите: приезжает таджик в Москву и сразу попадает в орбиту таджикской общины. Возвращается на историческую родину русский человек, допустим, из старообрядцев, он куда попадает? В орбиту местных чиновников. А русской общины, которая могла бы помочь в обустройстве, оградить от неприятностей, защитить от произвола чиновников, – ее нет. Та же Москва – этот новый Вавилон, этнический котел, несплоченные этносы в нем просто растворятся. Так в истории было не раз. Где константинопольские греки? Их нет. К тому же, рождаемость среди русских серьезно отстает от приезжих. Учитывается ли этот факт при распределении средств, которые выделены на поддержание многодетных семей? Вряд ли… Печально, но пока мы народ, скорее, вымирающий.


– Но вспомните объединение «Память», Русские марши. Государство с трудом побороло эти уродливые проявления национализма. Так как же удержаться в рамках, не скатиться от здорового национального чувства к экстремистскому национализму? Сейчас Поляков это знамя поднимет, а вдруг мы не туда уйдем с вашей книгой, с вашими мыслями и с вашим манифестом?

– Сначала власть в нарочито уродливой форме создала «Память» и прочее, а потом показательно под телекамерами победила. Так точнее. В моей книге нет ничего, ведущего к конфликту, наоборот, я разбираю те проблемы русских, которые, оставаясь нерешенными, могут привести к конфликтам. Почему это задевает? Когда при мне говорят о проблемах армян, грузин, евреев, живущих в России, я с пониманием отношусь к этому. Но как только речь заходит о проблемах русских, живущих в России, сразу начинается истерика, не всегда тихая…


– Нам кажется, что русскому человеку надо поднять самооценку, самоуважение, чувство собственного достоинства. Мы же помним, как в 90-х годах нам просто вбивали в голову, что мы, русские, бестолковые, пьяницы, ни на что не способны. И сейчас слышишь: а что сделали, русские, что создали, что можете предложить другим народам? И у нас создалось впечатление, что мы вообще никчемная нация.

– Слушайте, мы и час не беседуем, а вы уже встали на мою сторону! Об этом я и пишу. Нам действительно навязывался такой комплекс неполноценности. И есть мастера такого внушения. Особенно на ТВ. Они очень не хотят, чтобы русские сплотились. Но другого пути нет. Никто не говорит, что «Россия для русских». Это невозможно. Мы изначально, еще со времен Древней Руси, – многонациональное государство. Россия – для всякого сущего в ней языка. Но в том числе и для русских тоже, о чем забываю. Власть, в том числе…

О крови и почве истории русской…

– Нам кажется, что еще меньше понимает это российская элита. И многие проблемы рождаются именно потому, что наша элита недостаточно осознаёт себя русской.

– Увы, у нашей элиты, в том числе у крупных чиновников (не говоря про олигархов), деньги – там, за пределами своей страны, семьи – там, дети – там, мысли – тоже там. Моя статья «Перелетная элита» три года назад наделала шума. В новой книге – продолжение этой темы. У нас нет русской элиты, ответственной перед своим народом и Отечеством. Когда приезжаешь в столицы национальных образований, то сразу замечаешь: они благополучнее, чем русские города. Видно, национальная элита этих народов чувствует свою ответственность. И меньше ворует. «Русская» же элита тащит из страны, как мародеры из взятого города.


– И что? В кандалы их и в Сибирь? Отнять и поделить?

– Если нажито нечестно, если украдено, то и отобрать. Конфискация – красивое слово! И с каждым годом красивее…


– А есть те, кто честно нажил?

– Если честно, другой разговор. Хотя я и не верю в миллиардные состояния, честно нажитые за десять лет. Скорее дали подержать то, что в Советском Союзе строили и разведывали несколько поколений. Как могут недра кому-то принадлежать? Давайте отдадим им дождь и ветер! К тому же, русские богатеи – удивительные жмоты. К благотворительности их может подвигнуть только суровый окрик из Кремля. Впрочем, эта «элита» изначально создавалась как компрадорская, специально для сдачи политического и экономического суверенитета. Приход Путина был для них неприятным сюрпризом. Как такую элиту, переориентировать? Иван Грозный своих бояр «перебирал». Но мы живем в эпоху гипертрофированного гуманизма, когда за кражу в несколько миллиардов дают условны срок, а за пачку гречки, взятую в универсаме, сажают…


– Может быть, нам Лондон и Вашингтон помогут своими санкциями против наших олигархов?

– Отчасти это уже происходит. Страна вынуждена развивать свою пищевую и обрабатывающую промышленность, которую компрадоры чморили и банкротили двадцать лет. На передний план начинают выходить люди дела, а не торговцы на вынос. Возможно, тут спасение.


– А общество может этому как-то помочь, скажем, выходя на такие термины, как рукопожатный, не рукопожатный?

– Я только что вернулся из Баку с премьеры моей пьесы «Одноклассница», переведенной на азербайджанский язык и поставленной в национальном театре… Мне, кстати, очень нравится, как развивается эта страна, сориентированная на интересы своего народа. Я разговаривали с одним из представителей азербайджанской национальной интеллигенции. Он спросил: «Юрий Михайлович, объясните, как у вас допускают, что миллиардер Тельман Исмаилов зарабатывал деньги в Москве, а строил миллиардный отель в Турции? У нас такое невозможно». Что я мог ему ответить? Ничего…


– Более того. Помнится, как Исмаилов открывал этот отель, и как наша интеллигенция выстроилась в очередь к нему, чтобы выразить ему свое почтение… Как создать в обществе атмосферу неприятия, нетерпимости к непатриотичному, скажем так, поведению элиты?

– Атмосферу формирует, с одной стороны, власть. Она обязана (и исполнительная, и законодательная) создать такую ситуацию, чтобы человеку, который зарабатывает миллиарды здесь, не пришло даже в голову вкладывать их там. Если он не понимает это в морально-этическом аспекте, значит, он должен осознать то же самое на уголовно-процессуальном уровне. А вот создание морально-нравственного климата – это уже задача общества, в том числе творческой интеллигенции, в том числе и национальной. Но как мы, русские, можем создавать этот климат, если мы не организованны, разобщены, если у нас нет общин и культурно-просветительских организаций, нет почти сориентированных на наши проблемы средств массовой информации? Если даже вы, коллеги, услышав слово «русский», напряглись, подобрев лишь к концу разговора! Не надо бояться человека, который хочет быть русским. Таких людей, наоборот, надо поощрять, помогать им. Бояться надо тех, чья национальность – это сумма прописью.

Есть такой очень интересный ученый, Валерий Соловей. У него есть книга «Кровь и почва русской истории», где он убедительно доказывает, что крушение и романовской империи, и СССР случилось именно тогда, когда власть перестала поддерживать русский народ. Это главная причина, остальное – следствия… Хотите верьте – хотите нет.


– Русское население почувствовало себя обиженным?

– Мало кто знает, налоги на русское население (имелось в виду русское, украинское и белорусское) при царе были почти в два раза больше, чем налоги на инородцев.


– Да это и в Советском Союзе было практически так же. Многие дотационные республики жили лучше своего донора – РСФСР.

– Соловей пишет о том же. Русское население просто устало от интернационального советского проекта. И мне бы очень не хотелось, чтобы русский народ так же устал бы от ноши демократической России.


– Да, СССР был какой-то неправильной империей: она не обирала попавшие в ее орбиту иные народы, как делали все империи – британская, французская, испанская и так далее, а развивала окраины. То есть, если мы хотим сохранить империю, то не должны забывать об основе – о русском народе?

– У нас не империя. У нас многоэтническое федеративное государство. Когда такое государство устроено правильно, не обижает ни один народ, оно чудеса способно совершать. Происходит синергия народов, что очень важно для прорыва на новые технологические, культурные, социальные уровни. Но то же многонациональное федеративное государство, если есть нелепые перекосы, несправедливости, может разорваться на части, как лимонка. Я считаю, наша страна в целом развивается правильно. Стоит ли в третий раз за столетие спотыкаться на русском вопросе? Об этом моя новая книга…

О Станиславе Говорухине

Позвонив нашему давнему Герою, которого с ушедшим связывали совместная работа и дружба, мы произнесли его фамилию так же, как произносил ее Станислав Сергеевич – с ударением на «я»:


– Это ПолЯков?

– Да, да.


– Юрий, мы прочитали вашу статью памяти Станислава Говорухина в «Литературной газете», она называется «Человек, который не опаздывал». Публикация нас растрогала. Здесь такой живой образ, и к тому же – какой-то «не причесанный». Так обычно пишут только о живых…

– Я вспомнил какие-то эпизоды из нашей совместной работы со Станиславом Сергеевичем. Например, историю создания пьесы «Смотрины» для Михаила Ульянова. (Великого российского актера и руководителя театра им. Вахтангова. – Авт.) Я даже, по-моему, ее как-то читателям и радиослушателям «Комсомольской правды» рассказывал.


– Да, было такое дело.

– Но есть и эпизоды, которые раньше не вспоминал. Например, как был доверенным лицом у Говорухина, когда он «тягался» с Путиным. (На выборах в 2000 году когда Владимир Путин впервые был избран Президентом России, Станислав Говорухин тоже был в числе кандидатов на этот пост. – Авт.)


– Скорее, Говорухин тогда с Зюгановым соперничал. Вы у Зюганова отобрали полпроцента, видимо…

– Не знаю, у кого мы отобрали полпроцента. Но формально, поскольку лидером гонки был Путин, то мы были его соперниками. Точнее, Станислав Сергеевич. Там был очень забавный эпизод. Говорухин, когда началась гонка, поскользнулся, по-моему, в бане это было, и сломал ребра. Попал в больницу. Не мог присутствовать на дебатах ни на радио, ни на телевидении. И выставил меня. Я ходил на все эти дебаты и выступал от имени кандидата в президенты Говорухина. Мы, правда, не говорили, с каким диагнозом он в больнице. Просто говорили, что заболел. И я постепенно так вошел во вкус, что начал уже сам себя ощущать кандидатом. (Смеется) А поскольку у нас политические взгляды со Станиславом Сергеевичем несколько разнились, то я не совсем точно его позицию отображал. Он все-таки ближе к либералам: сказывалась и его молодость в многонациональной Одессе, и его круг общения. Если к нему применить то, что Вяземский сказал о Пушкине, когда его спросили, какие были взгляды у Пушкина, а он сказал, что Пушкин был либеральный консерватор или консервативный либерал, как хотите, то как раз Говорухин был очень близок к этому определению.

С одной стороны, он был консерватор. Но круг общения у него в основном был либеральный. И он был человек в этом отношении далекий от русских имперских идей. А я как раз в то время уже ближе склонялся к русской консервативной идее. Я это все озвучивал на дебатах. Причем – они были в прямом эфире на первых каналах.


– Так вы ему помогли или навредили, Юрий, честно нам скажите?

– Я до сих пор не знаю. Но закончилось все тем, что после очередных дебатов по телевизору он мне позвонил из больницы и сказал: все, больше ты не ходишь на эти дебаты. Я не могу слушать ту ересь, которую ты несешь. Я завтра сам выхожу. И он досрочно выписался из больницы и в последние неделю-полторы уже сам всюду присутствовал. В результате – мы набрали грандиозные полпроцента. Слава богу, история подарила России шанс в виде президента Путина.


– Ваша публицистика в «Литературке» – с грустинкой, что вотушел человек, большой художник, который много чего недоделал, в том числе и с Поляковым вместе. Что у вас какие-то планы были…

– Вы знаете, мы довольно много общались. У нас были проекты, в которых Станислав Сергеевич предлагал мне участвовать. Он меня звал автором сценария, когда готовился делать ремейк знаменитого французского фильма «Лифт на эшафот». Я даже придумал несколько ходов, которыми он не воспользовался. Но и я отказался от этого проекта. Я считал, что зачем делать ремейки по французскому кинематографу? У нас масса хорошей своей литературы есть. Участвовал я в его проекте «Любовь в ритме jazz». Он иногда обращался ко мне за какими-то советами и предложениями с названиям. Вот это название – «Любовь в ритме jazz» – мы с ним вместе придумывали для этого фильма.

Когда он стал снимать Довлатова (фильм «Конец прекрасной эпохи». – Авт.), мы тоже с ним разговаривали. Я ему сказал: а что Довлатов? Он сказал: я понимаю, что это не очень большая литература, но никто так не показал, насколько чудовищно мы были несправедливы к советской власти. И во время нее страдали и мучились от того, на что сейчас даже не обращаем внимание. Это в фильме очень хорошо показано. Спросите зрителя: в чем конфликт? Ну, дескать, главного героя не печатают. Но не печатали тогда тысячи молодых писателей. У меня тоже не печатали «Сто дней до приказа» и «ЧП районного масштаба». Что же теперь, – ненавидеть за это страну, что ли? Там даже не ненависть, а какое-то ощущение себя посторонним, не в народе.


– В таких ситуациях эмигранты сетуют на отсутствие свободы…

– У нас сейчас одна из самых свободных в мире стран. И у нас и сейчас есть масса людей среди интеллигенции, которые себя чувствуют в стране посторонними и всячески этот пытаются выразить. Видимо, эта тема Говорухина привлекала. И он говорил: «Я понимаю, что ты завидуешь, но подожди. Может быть, я и твою вещь возьму – „Любовь в эпоху перемен“. Но жалко, что она тоже о журналистах. Два фильма подряд о журналистах нельзя».


– Когда вы в последний раз видели Станислава Сергеевича?

– Давно. Где-то прошлым летом.


– Один из авторов этого интервью нередко с ним созванивался.

– Я тоже созванивался. Писал для его журнала статьи. Но с тех пор, как в Барвихе он затворился, не виделся…


– Один из нас (авторов этого интервью) ходил в Галерею художников, на 9 дней с момента кончины Станислава Сергеевича. Вячеслав Володин приехал, были артисты, режиссеры. Такое было ощущение, как будто сидели и ждали его самого. Вот Говорухин, говорят, школу не оставил свою. Это несправедливо.

– Как раз деятели культуры такого масштаба, как он, и с таким демократическим талантом, как у Говорухина – а это был очень демократический талант, – они уже остались в отечественной культуре. Потому что до тех пор, пока будет существовать русская культура, люди будут смотреть и «Вертикаль», и «Место встречи изменить нельзя», будут смотреть его «Ворошиловского стрелка»…


– В котором вы были соавтором сценария.

– Да, это была первая наша совместная работа. Так что – с этим как раз все в порядке. Но я считаю, что есть какие-то вещи, которые надо обязательно делать. Например, Говорухин был замечательный писатель. Он написал немного, но то, что вышло из-под его пера, помимо сценариев: публицистика, мемуаристика какая-то, – это очень хорошо сделано.

Я думаю, что надо все это дело собрать и издать. И сценарии туда включить. Потому что, ведь из первого литературного сценария до фильма доходит ну, в лучшем случае, 50 процентов материала. И многие, прочитав эти первоначальные сценарии, той же «Вертикали», просто могут очень удивиться.


– А еще он картины как художник писал.

– Да, не все знают, что Станислав Сергеевич неожиданно во второй половине своей жизни стал работать как живописец. Я думаю, что многие бы купили альбом его живописных работ, который тоже можно издать, снабдив его какими-то комментариями, воспоминаниями тех художников, которые с ним работали. И, наконец, вот эта мысль, я о ней много раз писал: у нас нет какой-то продуманной системы, того, что большевики называли монументальной пропагандой. И совершенно необъяснимо, почему в Москве есть памятник Бродскому, но нет памятника Пастернаку или Заболоцкому.

Сейчас мало кто помнит, что была в свое время на Беговой так называемая Литературная деревня, где жили очень многие писатели, в том числе и Заболоцкий, Ахматова, Гроссман. Почему бы там не поставить памятники этим выдающимся мастерам художественного слова? Зачем обязательно памятник должен стоять рядом с Красной площадью?

Второй момент. Почему бы где-то в окрестностях «Мосфильма» не сделать такую аллею памятников нашим выдающимся режиссерам? Почему там не почтить память Пырьева, Ромма, Бондарчука, Герасимова, того же Говорухина?


– Нам такая идея нравится.

– А что, в кинематографе Говорухин фигура менее значительная, чем Ростропович, памятник которому установлен? Я считаю, что – более. Все-таки Ростропович, при всем к нему уважении, был исполнителем. А Говорухин – создатель. Почувствуйте разницу. Может быть, здесь Карену Шахназарову, человеку с государственным умом, отпраздновавшему недавно 60-летие мэру Москвы Сергею Собянину, которому я шлю запоздалые поздравления из-за рубежа, – действительно, подумать и сделать там, рядом с «Мосфильмом», который уже практически центр Москвы, такую аллею? И люди бы специально ездили, чтобы пройти и посмотреть на наших режиссеров.


– В том числе – на Говорухина.

– А Говорухин, извините, с его этой манерой такого английского аристократа из Одессы – сам был похож на памятник, который вышел на прогулку. Такую – неторопливую. Это не насмешка, не укор. Например, Ролан Быков, которому там тоже должен быть памятник, он – по тому, как себя вел, был антипамятник. А Говорухин – в нем что-то было от памятника.

Я просто первым приду и положу цветы к его подножью…

«Комсомольская правда», 22 июня 2018 г.

«Кубышку открывают, чтобы задобрить либеральных деятелей искусства, а патриоты и так никуда не денутся…»

Знаменитый писатель – о своей новой должности, о министре Мединском и о том, почему он так смело себя ведет в эфире Радио «Комсомольская правда»

«Я сам трижды просил денег на съемки фильма. Отказали…»

– … Юрий, совсем недавно вас избрали председателем Общественного Совета Министерства культуры. Насколько нам известно – единогласно.

– Один голос против. Из 37-ми. И кто-то еще воздержался. Я был в это время в отъезде, в командировке, Владимир Мединский (министр культуры. – А. Г) позвонил мне, поздравил и немного удивленно сказал: «Я не думал, что у вас такая большая поддержка». – «Ну, может, вы во мне скоро разочаруетесь…»


– Да ладно… Ну, вот и вы тоже во власть пошли.

– Ну, во-первых, это не должность. При советской власти это называлось общественная нагрузка. И, я думаю, она приносит больше хлопот, чем дает какие-либо преференции. Работа, конечно, трудоемкая, но это не чиновничество.

От чиновничества я отказался раз и навсегда, когда в 1987 году меня приглашали на работу в отдел культуры ЦК. Я провел бессонную ночь – и отказался. Там упали в обморок: «Юра, ты понимаешь, что от таких предложений не отказываются?» Но я понимал: это – развилка. Или ты идешь в чиновничество, или ты идешь дальше в литературу. Я шел в литературу.


– Совет под вашим руководством что будет делать? Распоряжаться деньгами? Руководить Фондом кино? Исполнять роль цензора?

– Деньгами Совет не распоряжается, Фондом кино (который как раз ими распоряжается. – А. Г) не руководит. Задача Общественного совета – обращать внимание министерства, как государственной структуры, на важные проблемы, болезненные, я бы сказал, нашей культурной, духовной жизни и помогать вырабатывать решение, исходя из интересов общества – потому он и называется Общественный.

А кубышка – она совсем в другом месте. И, к сожалению, открывается чаще всего для того, чтобы поощрить наших либеральных деятелей культуры. Они себе завоевали такое право. Власть почему-то считает, что их надо задабривать и покупать, тогда они будут лояльны, а патриоты – чего их задабривать, они и так никуда не денутся… Наоборот, тот же драматург Поляков теперь сто раз подумает, прежде чем чего-то попросить у министерства культуры.


– А вы что-то просили?

– Ну, в 2015 году министерство культуры выделило деньги на «Смотрины» – международный фестиваль спектаклей по моим пьесам. В начале этого года принято решение о проведении «Смотрин-2018». Но хочу вас разочаровать, речь идет о суммах раз в пятьдесят меньше, чем те, которые получали Райкин или Серебреников. Их опыт подсказывает, что лучший способ добыть у власти денег – это ее обругать, обвинив в наступлении на свободу творчества. Сперва тебя дубасят, а потом – начинают задабривать, звать к сотрудничеству. Я, кстати говоря, этот механизм давно заприметил. Когда в 1985 году в журнале «Юность» вышла моя повесть «ЧП районного масштаба», в которой я жестко критиковал комсомол, – ее сначала сильно обругали, а через год дали мне премию Ленинского комсомола и избрали в ЦК ВЛКСМ.


– Если вспомнить острую сатиру на власть в вашей пьесе «Чемоданчик», у вас большие шансы впасть в милость.

– Не совсем так. Власть не любит, когда ее критикуют с патриотических позиций. С либеральных – пожалуйста. Например, хорошая продюсерская группа захотела экранизировать этот мой «Чемоданчик» и мы подали заявку, как и все остальные, в Фонд кино, который для того и существует, чтобы за счет государства поддерживать кинематограф, опирающийся на серьезную литературу. И я вам хочу сказать, что, – несмотря на то, что я к тому времени был уже членом Общественного Совета, нам трижды отказали. Причем, ничего не объясняя. При этом легко выделили деньги на фильмы тех авторов, которые сейчас бурно негодуют, что власть взяла их за горло.

«Матильда» вышла из «Левиафана»

– Интересная ситуация получается. С 2014 года общественность сотрясают скандалы, связанные с фильмами. Начиная с «Левиафана» Андрея Звягинцева. Ну, трудно вообще вспомнить такую жесткую реакцию со стороны зрителей, какая была на этот фильм, потому что большинство аудитории посчитало его плевком в душу русскому человеку. Тем не менее, на Западе этот фильм завоевал много призов. А сейчас появилась вдруг «Матильда» Алексея Учителя, которая тоже почему-то вызвала бурную реакцию. Это закономерно?

– Почему вызвал у нашего зрителя раздражение «Левиафан»? Из-за критики российской действительности? Не думаю. Почитайте мой роман «Грибной царь». Там критики не меньше, а то и побольше. Дело в другом: в Звягинцеве людей раздражает его какая-то утробная неприязнь к России, к нашему народу, к русским… А этого не скроешь.


– Почему же государство выделяет деньги на фильмы, которые не приносят каких-то моральных дивидендов этому же самому государству? Государство обязано как-то заботиться о своем имидже… Эти фильмы не должны разрушать само государство, мы так понимаем…

– А вот ответьте мне на такой вопрос: те люди, которые к 2001 году, когда Путин стал президентом, довели нашу страну практически до развала, до полного морального и экономического краха, до положения американского лакея, – они где сейчас? На Марс улетели, в Сибирь отъехали или в хосписах свою вину искупают? Где они работают?


– В «Роснано», например.

– Они остались в государственных структурах на больших постах и перешли в «спящий» режим… Понимаете, в искусстве скрыть свое истинное отношение к стране, к народу, к людям невозможно. На экране все видно, как под увеличительным стеклом. Я в середине 1990-х вел передачу на телевидении… И вот я еду в метро на прямой эфир и вдруг с ужасом понимаю, что не выключил чайник дома! Вернуться уже не успеваю. Мобильного телефона тогда не было. Во всяком случае, у меня. Опоздать на прямой эфир я тоже не могу. Ну, думаю, гори все огнем… После эфира подходит ко мне режиссер передачи, очень опытная, телевизионщица с большим стажем, Роза Михайловна Мороз, и спрашивает: «Юрочка, что с тобой сегодня, о чем ты все время думал? У тебя в глазах, даже когда ты улыбался, тревога была».


– Но в фильме-то нет глаз режиссера!

– Есть! Вот в том-то и дело: искусство – это те же глаза на экране, да еще крупным планом. Ты можешь говорить все, что угодно, но, если ты не любишь «этот» народ, если ты «эту» цивилизацию считаешь «помоечной» – а Звягинцев именно так ее видит – зритель сразу чувствует и не прощает.


– Но «Матильда»-то тут каким боком?

– Да это вообще костюмированный альковный гламур… Вампука. То, что вокруг этого в общем-то дорогого, но художественно беспомощного фильма поднялись такие страсти, – виноваты наши импульсивные патриоты, которые сначала вопят, а потом думают. Вы заметили: как только посмотрели фильм, разговоры закончились. Потому что говорить не о чем… А что вы хотели от Учителя, если в самом трагическом и плодотворном периоде жизни Бунина его заинтересовала только история, когда молодая любовница ушла от Нобелевского лауреата к лесбиянке? Это ведь главное в фильме «Дневник его жены»… Так с какой стати в истории царя Николая Второго режиссера будет интересовать трагедия государства, империи, трагедия народа? Он по другой части тела…

«Возможна ли сейчас цензура? Смотря какая…»

– Юрий, вот многие читатели, зрители, обсуждая «вредные» для государства фильмы, требуют цензуры. Они хотят, чтобы были какие-то органы, которые заранее читали бы сценарии: вот это будем ставить, это – не будем… Какая ваша позиция? Может быть, для этого ваш Общественный Совет и призван?

– Цензура, тотальная, которая была в СССР, в нашем государстве сейчас просто невозможна.


– А речь-то идет как раз не о тотальной. Мы ж не собираемся цензурировать всех творческих людей. Речь – о государственных средствах.

– Это не цензура. Цензура – запрет. А речь идет о восстановлении нормального профессионального контроля над идейно-художественным уровнем и направлением произведения. Как была организована эта система при Советской власти? Существовали редактора, художественные советы. Вот я, скажем, сценарист, предлагаю литературный сценарий и у меня его студия покупает. (Сейчас это делает продюсер.) Дальше студия или Госкино (ныне – продюсер) искали режиссера. У режиссера же – свое видение моего литературного сценария, пишет свой сценарий – режиссерский. Все это обсуждается. Даются советы, рекомендации. Иногда, жесткие. Но такого, чтобы литературный сценарий – одно, а фильм – другое, не было. Подобные казусы начались в перестройку. Я сам был одной из первых жертв презрения к первоначальному замыслу. И фильм «Сто дней до приказа» в результате не имел никакого отношения к моей одноименной повести. Я хотел закрыть этот фильм, но меня упросили этого не делать, потому что иначе сняли бы с работы моего приятеля Володю Портнова, который был главным редактором студии имени Горького и секретарем партийной организации. А у него – дети, и обстановка в стране тяжелая…


– То есть – сейчас у нас цензуры вообще нет? – Унасонатеперь-корпоративно-политическая.

И выражает интересы не государства, не народа, а корпораций и политических кланов.


– И государство ничего не может противопоставить этому?

– С этим бороться очень трудно. Вот вам пример… В свое время по просьбе Администрации президента мы учредили общефедеральную литературную премию «За верность слову и Отечеству».


– Да, была такая.

– Прежняя Администрации Президента была озабочена тем, что основные федеральные литературные премии – «Большая книга», «Букер», «Нац-бестселлер» – они, как и «Золотая маска», – имеют, скажем мягко, либерально-экспериментальное направление. В этом ничего плохого нет, если одно направление не становится монопольным. И чтобы немного перекос устранить, была создана наша премия, нам выделили деньги, гранты, мы ее раскрутили за пять лет, превратили во влиятельную, писатели с патриотическим взглядом воспрянули: «Ого, оказывается, мы тоже нужны государству!..» И вдруг год назад – хлоп! – сделали вид что нашей премии нет, то есть, в финансовой поддержке она не нуждается. А премия без денег – это как женщина без взаимности. Понятно, что я сам не наберу деньги на это дорогостоящее мероприятие. И вышло так: для «Большой книги», «Букера» и так далее деньги нашлись, а для единственной общефедеральной литературной премии с государственно-патриотическим отчетливо уклоном – нет. В итоге: она тихо, без райкинских воплей исчезла. И что?


– А в результате появляются уренгойские мальчики.

– Да, да. Уренгойские мальчики – это следствие. В этом все дело…

«Культуру защищать надо. А глава Минкульта сам отобьется»

– Юрий, одни говорят – сейчас надо спасать культуру. Другие – министра Мединского. Третьи – Минкульт в целом… А вы как считаете?

– Хочу заметить, у нас впервые за много лет во главе этого ведомства человек с отчетливо патриотической точкой зрения на культуру.


– Отсюда следует, что вы будете рьяно защищать министра культуры Мединского.

– От облыжных нападок надо защищать любого человека, а тем более министра, на которого нападают именно за его государственную патриотическую позицию.


– А вы как собираетесь биться за министра, – боксерские перчатки наденете, что ли?

– Зачем перчатки? Достаточно аргументов. А их в избытке.


– Нам кажется, с Мединским вообще ситуация парадоксальная. Потому что его бьют и оттуда, и отсюда. И справа, и слева.

– Да. В этом-то и дела.


– Но, нам кажется, он никого не боится…

– А Мединский сам отобьется…


– Это же он вас призвал в Общественный Совет?

– Вообще-то, меня избрали. Но было бы хорошо, если бы где-то в управлении кадрами Администрации президента имелся такой аппарат с дырочкой: приходишь за новым назначением, суешь палец, и выскакивает надпись: «Патриот». Или: «Патриот условный». Ну, или: «Антипатриот».


– Вы шутите?

– Конечно, но, как говорится, в каждой шутки есть доля шутки. Во власти антипатриоты работать не должны. В бизнесе – ради Бога, только все в офшоры не утаскивайте… Я сталкивался с очень высокопоставленными людьми, слово «патриотизм» их губы еле-еле артикулируют! Если бы вы знали, как им тяжело это делать…


– Можете назвать их имена?

– Да, конечно – сейчас закончим разговор, я вам набросаю по алфавиту… Они во власти ради себя и ради своего клана, а не ради страны и народа. Это чувствуется. И вот у нас в кои-то веки появился министр не только с отчетливо патриотическим взглядом – такие были у нас и раньше – но еще и с хорошей деловой хваткой. Но вы же понимаете, что все в конечном счете делает среднее звено.


– То есть, скандалы, которые сейчас кипят в отношении культуры… Вот дело Серебренникова…

– Ну, к делу Серебренникова, насколько я понимаю, министерство культуры не имеет отношения.


– Как, не имеет?

– Ну, не они же ему советовали вот так обходиться с государственными деньгами?


– Как? А деньги кто выделил?

– Напомню, этот проект в свое время горячо поддерживался Администрацией президента, как образец современного культурного кластера.


– То есть, все то же самое, как бы сценарий – один, а на сцене – голые актеры?

– Ну, конечно, и то же самое там с Райкиным. Ну, как не выделить деньги на реконструкцию театра? Но никто ж не знал, что рядом вырастет торговый центр, понимаете? А театр будет стоять в лесах…


– А законы вообще в культуре существуют какие-то?

– Нет, особых законов в культуре при использовании государственных средств нет. Как для всех остальных.


– Что вы будете советовать на Общественном совете Мединскому?

– А что советовать? И так все ясно. Если деньги выделили на театр, значит, их надо тратить на театр. Если – на ремонт, значит, их надо расходовать конкретно на проекты, стройматериалы, рабочих… Если – на постановку современной драматургии, надо ставить именно ее, а не глумиться над классикой!


– А что, если и вам – ну, чтобы вот с вами рассчитаться – скажут, что у Поляков, ну, к примеру, образ женщины-Президента России списал … с Ксюши Собчак? Я вот смотрел «Чемоданчик» – ну, очень похоже… Хотя спектакль этот поставили в «Сатире» еще два года назад!

– Ну, если буду сильно активничать, могут и такую запустить утку. Эта «либеральная жандармерия» – публика серьезная.


– Вы уж поосторожнее там – в своем Общественном-то совете!

– Ну, «Комсомольская правда» за меня заступится в случае чего? Или не факт? (смеется)


– Смотря как далеко вы зайдете… (тоже смеемся)

* * *

– … И вот теперь у Юрия Полякова, нашего любимого писателя и драматурга, останется время, чтобы обогатить нашу культуру?

– Кто хочет убедиться в том, что я не только в «Комсомольской правде» смелый и острый, но и в драматургии, внимание: 14 декабря будет премьерный показ во МХАТе имени Горького моей комедии «Золота партии», которая в версии театра называется «Особняк на Рублевке».

… И о памятниках

– В последнее время в нашей стране все чаще и чаще открывают памятники… Александру Третьему в Крыму, до этого – Ивану Третьему в Калуге.

В Москве вот Стена скорби появилась и памятник конструктору Калашникову. А до этого Сергей Степашин открыл несколько памятников, как глава Императорского Православного палестинского общества…

– А вы знаете, что памятник Ростроповичу стоит на том месте (это Сверчков переулок), где должен был стоять, и он уже был утвержден соответствующей комиссией московской власти, – памятник Николаю Карамзину, великому историку. Но Карамзину к 200-летию не поставили – денег не собрали. А на Ростроповича деньги собрали. И я всегда спрашиваю – а почему вот Плисецкой памятник есть, а Улановой нет? Мне отвечают – потому что Плисецкой деньги собрали, а Улановой не собрали. И это неправильно, потому что памятник – не коммерческое предприятие. Свиридову, кстати, к 100-летию тоже не поставили памятника.


– Может быть, вам, как председателю Общественного совета Минкульта, и поднимать теперь эти вопросы?

– А почему бы и нет? Может, мы и поднимем этот вопрос.


– А вы уже конспект приготовили для своего выступления?

– Да, приготовил, но, когда к вам собирался, забыл на столе.


– Вы что-нибудь добавите из того, что мы вам вот предлагаем?

– Конечно. Как вернусь домой, сразу добавлю!

«У меня цензура дома есть, моя жена. Но я ее обманываю»

– Юрий, одна из главных претензий к «Матильде» была в том, что там есть постельная сцена… А почитайте Полякова, у него секс, эротика – через каждую страницу…

– Да, да, я смолоду интересуюсь этими вопросами… (смеется) Главное, что это замечаете не только вы, моя жена тоже замечает… Ее, кстати, больше, чем вас, это удивляет.


– А вы свои произведения супруге Наталье показываете еще в рукописи?

– Нет, когда уже напечатаны и ничего нельзя сократить. У меня цензура дома есть, но я ее обманываю, у меня свои способы. Почему Учителю можно за казенные деньги придумывать разные сексуальные фантазии про Николая Второго, а мне – нет? За свой счет…


– Да? И вы, как председатель Общественного совета, вот с этими сценами сексуальными пропустите ваши сценарии?

– Я вам скажу больше. Как председатель Общественного совета, я заканчиваю новый роман, где события происходят в 1983 году, и называется он «Веселое время», – и там столько секса, что, боюсь, выгонят из дома.


– Нет, у вас же – в смысле, в книгах, – и представители власти этим занимаются…

– Они с особым энтузиазмом этим занимаются… Если вернуться к «Матильде». Я человек православный, крещен в младенчестве бабушками. Но… Нельзя при оценке произведения путать реальную историческую фигуру и канонизированного мученика. Если мы почитаем про то, что делали некоторые святые до того, как стали святыми (тот же Владимир-креститель, та же Мария Магдалина) мы лишь подивимся чуду просветления и преображения. По сравнению с ними молодой горячий Николай Александрович, будущий император, – просто, знаете ли, монах. Ну, был у цесаревича роман с балериной! И что? Меня куда больше огорчает, что он допустил в стране разрушительную смуту, погубившую всю империю, миллионы людей и царственную семью. Вот о чем надо фильмы снимать…

03.12.17

«Хотите завоевать доверие молодежи? Разберитесь с коррупцией, а не имитируйте борьбу с ней»

Знаменитый писатель, который начинал с «ЧП районного масштаба» – в эфире Радио «Комсомольская правда» – о том, чего не хватает сегодняшним девушкам и парням…

«И мы были юны. Но самопогрома не хотели»

Знаменитый писатель и главный редактор «Литературной газеты» Юрий Поляков – один из любимых наших героев, никогда не приходит в «Комсомолку» с пустыми руками. Его новая книга называется «По ту сторону вдохновения».


– Юрий, мы так поняли, что это публицистика?

– Я назвал этот жанр «публицистические мемуары». Я рассказываю историю написания, публикаций, как правило, драматическую, моих книг, начиная со скандальных «100 дней до приказа», «ЧП районного масштаба», описываю, как мой «Демгородок» запрещали уже победившие демократы, рассказываю о моих сложных отношениях с нашим театральным миром, пораженным грибком «Золотой маски».


– Вы правильно начали, Юрий, потому что мы вас всегда воспринимали как литератора для молодежи и о молодежи. А сегодня есть у нас ощущение, особенно после молчаливых митингов конца марта, что произошел разрыв между поколениями.

– Когда я сам и мои сверстники были юны, и мой жизненный опыт тоже был юн, мои книги, действительно, адресовывались в основном молодежи и продвинутым представителям старшего поколения. Но по мере того, как я старел и, надеюсь, умнел, естественно, менялась и моя аудитория. Теперь меня читают в основном старшие поколения, а также продвинутая молодежь. Впрочем, постоянно переиздают и «Работу над ошибками», и «ЧП районного масштаба». «Работу…», например, недавно перевели в Чехии. Им оказались интересны отношения учителей, учеников, школьные проблемы, а они вечны… Хотя эта вещь написана, страшно сказать, в 1986 году.

Что касается разрыва… Понимаете, молодежь всегда склонна к максимализму. Она остро воспринимает несправедливость, обидные несовершенства общества: незаслуженное богатство и незаслуженную бедность, незаслуженную славу и незаслуженное забвение. Это нормально и понятно.

Так и должно быть. Но из-за этого максимализма, из-за того, что в жизни много несправедливого, что и мне не нравится, – совсем не обязательно сносить существующее устройство социума до основанья. На обломках жизнь станет еще несправедливее. И мы, пережившие 1990-е, это хорошо помним. Лучше все-таки менять что-то в рамках существующего миропорядка. Опыт той же Америки, счастливо избежавшей после гражданской войны социальных революций, показывает: стабильность и преемственность приводит к лучшим результатам. Вот я, например, был категорически против того, что произошло в 1991 году – против слома всех основ тогдашнего общественного строя.


– Сам готовил, готовил Поляков перестройку, а потом, когда она произошла, он говорит – ой…

– Правильно, писатели готовят перемены, а мятежники устраивают под видом обновления хаос. Мы все хотели перемен во благо, а не самопогрома. Не наша вина, что политический класс оказался безответственным, а наши протесты использовали и возглавили горлопаны, вроде Коротича (в годы перестройки главный редактор главного перестроечного журнала «Огонек» – Авт.), который потом уехал и прекрасно живет за границей. Даже Евтушенко, который обещал, «если будет Россия, значит, буду и я», как только увидел, что все посыпалось, тут же уехал в Америку. А разгребали и расхлебывали все то, что наворочали в 90-е годы, мы, – те, кто остался в своей стране.

Сегодня страна идет к повторению драмы 1990-х. А что вы хотите? Государство не только совершало ошибки в экономике и социальной сфере, оно из казны двадцать лет оплачивало моду на фронду всячески лелеяло в творческой и медийной среде именно тех, кто прямо или исподтишка настраивал общество, особенно молодежь, на новой самопогром. К сожалению, им давали премии в театре, в кино, в литературе. Им помогали снимать фильмы, ставить спектакли, издавать книги. Когда один из главных идеологов страны сказал мне, что исторические компиляции Акунина – это круче Карамзина, Соловьев и Ключевского, я понял: к нашим стенам уже подвезли катапульты. В результате воспитано поколение молодежи, готовой снова свергать, демонтировать, пускать под нож все, что, по ее мнению, мешает. А те, кто предупреждает: погодите, через год после переворота вы будете локти себе кусать, для этой молодежи – увы, не авторитет… Потому что таковых отсеяло, оттерло само государство. Мой голос не слышат те, кому сейчас 20–22 года, для них авторитетна Ксения Собчак с кофемолкой вместо мозгов…


– Да уже и не Ксения Собчак, а более молодые ребята, которые пишут залихватские блоги в соцсетях и имеют собственных менеджеров по рекламе…

– Для меня Собчак – это собирательный тип, вроде куклы Барби. Когда я налетаю на какой-нибудь блог, я поражаюсь тому, насколько невежественны эти молодые люди: ничего не читали и ничего не знают за исключением узкотусовочной информации. Кроме уверенности в себе, нет ничего, к сожалению. Но есть безоговорочно доверяющая блогеру такая же юная и малообразованная аудитория…

«Посадки тех, кто ссорится с УК, снимут 90 % напряжения»

– А что теперь делать? Как завоевать доверие молодежи? Какой-то новый комсомол создавать?…

– Конечно, сеть молодежных организаций, нацеленных на образование и социальную адаптацию, не помешала бы. Но куда эффективнее устранить из нашей жизни то, что всех злит. Коррупцию, прежде всего. Чтобы вернуть доверие к себе, власть должна провести очень жесткую ревизию своих кадров. Ты не можешь объяснить, откуда у тебя такие деньги, почему твои дети ездят по Москве на миллионных авто и сшибают зазевавшихся граждан, почему у тебя собственность и семья за границей, а здесь «вахтовая шарашка»? Не можешь. Тогда извини, освободи кресло и посиди в другом месте. Те, кто не ссорились с Уголовным кодексом, а просто использовал несовершенство, иногда нарочитое, нашего законодательства, должны просто уйти. Мы живем в правовом государстве, и, конечно, не можем посадить человека, если он нашел бреши в законе, но осудить его морально можем.

Если ты залез на склад, воспользовавшись дыркой в заборе, тебя не обвинят в краже со взломом. Но хвалиться тут нечем. И это снимет 90 % претензий оппозиции. Не мешало бы почаще напоминать с экрана не только о мужьях престарелой певицы, но и о том, что страна развивается, строится, восстанавливает промышленность и армию. Слава Богу, империалисты помогли сельское хозяйство реанимировать…


– А, санкциями?

– Санкциями, да. Вашингтон помог – спасибо ему – сделать то, чего не мог Кремль за 20 с лишним лет. Нерешительность, неспешность государства в борьбе с коррупцией нестерпима для молодежи. Это нам с вами, тертым волкам эфира, можно объяснять нюансы и обстоятельства. А молодые этого не понимают. Говорят: этот – вор. Почему не в тюрьме? Украл? Понастроил дворцов на неизвестно как к нему попавшей земле? Почему он еще во власти? Вот и все. Молодежь не станет копаться в оттенках серого. Им скажут: все чиновники – воры. Они верят – все воры. Ату их! Особенность психологии молодости дает возможность нечистоплотным «вождям», нечистым на руку, манипулировать сознанием, тасуя и подтасовывая факты.


– А лично вас удивило то, что произошло в начале весны, когда было холодно в Москве и вдруг молодежь поперла из метро, а полиция не знала, что делать: задерживать, не задерживать?

– Нет, меня не удивило. Я понимал, новая «болотная» волна неизбежна. Это, если хотите, лишь предгрозье. Ведь власть почти не сделала выводов из прежних событий. Не поняла или недооценила, что с помощью политтехнологий, манипуляций молодым сознанием, с помощью различных организаций, которые финансируются из-за рубежа, можно устроить бурю. Не заметил я особых изменений в информационной и молодежной политике. Взывающим не верят, за зовущими не идут. Власть может совершать самые непопулярные поступки, но она должна их объяснять. К сожалению, в последние годы она все реже раскрывает мотивы некоторых свои поступков, например – в сфере коррупции, в отношении компромата на персон высшего звена. И этим сразу воспользовались. Накрутить молодого человека легко. А вот привести в норму, в сознание – очень сложно. В ухо дать проще, чем долго втолковывать… Прежде, чем дать в ухо, Макаренко долго объяснял.


– В ухо – это вы про что?

– В годы моего детства и юности часто приводили пример знаменитого советского воспитателя Антона Макаренко, который руководил колонией малолетних преступников. Был у него один воспитанник, которого он никак не мог убедить вести себя, как положено, и Макаренко в какой-то момент просто дал ему в ухо. Помогло. Но дело в том, что Макаренко, перед тем, как дать в ухо, очень долго все объяснял… Оплеуха была крайней мерой. А у нас дали молодежи в ухо, практически ничего не объяснив.


– Вы имеете в виду те «педагогические воспитательные разборки», которые устроили в некоторых школах с учениками, вышедшими на протестные акции?

– Я имею в виду задержания юных участников протестной акции конца марта. Я не против удара в ухо, когда человек не понимает русского языка и ведет себя по-хамски. Но, прежде чем ударить, вы объясните, почему у нас проворовавшемуся чиновнику сперва дадут уехать в Лондон, а потом начинают возмущаться, что он миллиарды упер… Почему одни олигархи неприкасаемы, а другие прикасаемы. Хотя происхождение их богатства совершенно одинаково. Вот новоиспеченный президент США и известный бизнесмен Трамп – к нему по-разному можно относиться, но это человек, который заработал свои миллиарды, застроив пол-Америки. Причем, унаследовав миллионы своего отца. А у нас не один, не два, и не десять олигархов, у которых состояние больше, чем у Трампа, а мы даже не знаем, чем они занимаются, для страны они сделали, что построили, что создали?

У какого-то нашего олигарха бомжи заняли его огромный особняк в центре Лондона и не хотели уходить. И я в первый раз услышал фамилию этого нувориша. Спрашиваю – а откуда у него такие деньги? И никто не может объяснить. Если бы мне было 20 лет, я бы тоже сказал – ребята, а, может быть, пора на баррикады, если власть с такими олигархами не может сама разобраться?


– То есть, вы вообще не видите вупор Федеральное агентство по делам молодежи…

– Про комсомол знали все. А про то, что есть это агентство… Ну, случаются какие-то точечные дела. Фестивали на Селигере. Я вот был в Крыму в прошлом году, «Литературная газета» проводила семинар для молодых журналистов. Действительно, очень толковые ребята собрались из разных регионов, большинство из простых семей, реальные пассионарии, а не новорусские барчуки. Но это ж надо в систему превращать.


– В свое время в СССР были летние молодежные лагеря, в том числе для трудновоспитуемых подростков. А если, допустим, возрождать эту систему, кто ею должен сейчас заниматься?

– Если бы я знал ответы на эти вопросы, я бы работал в министерстве. Но как бывший учитель литературы и как многолетний руководитель газеты, полагаю: надо полностью жестче работать над ошибками. Пора избавиться от последствий того курса в образовании, когда учебники истории и литературы внушали молодежи неприязнь к своей стране. Мол, Отечественную войну-то мы на самом деле не выиграли, а Наполеона не надо было прогонять, Курбский лучше Грозного, да и Тухачевский лучше Сталина… Когда в программу всовывали этот кирпич под названием «Архипелаг ГУЛАГ», где обид Александра Исаевича Солженицына на советскую власть больше, чем правды. Нет, такие кирпичи не делают здание державы прочнее. Школьный учебник, конечно, должен давать объемную картину нашей истории и культуры, в том числе, освещать и негативные события. Но все же в истории нашей страны достаточно событий, знание которых позволяет молодому человеку выйти из школы с убеждением, что он живет в очень перспективной и гораздо более гуманной стране, чем та же Германия, Америка и так далее.

У нас борьба со своей страной превращена в доблесть, а равнодушие к ней – в хороший тон. Хватит убеждать молодежь, что если писатель не был антисоветчиком, значит, он плохой писатель. Вот Солженицын ссорился с Советской властью, значит, он хороший писатель. Бродский эмигрировал, он хороший писатель. А вот Шолохов не ссорился с Советской властью… Хотя на самом-то деле ссорился, но дверью не хлопал и на радио «Свобода» не проклинал… Значит, не мог он написать «Тихий Дон»…

«Мы все из будущего…»

– Ну, да, есть такой грех – у нас все заграничное считают лучше своего: вещи, фильмы, даже идеи. Такие вот долгосрочные последствия петровского окна в Европу.

– Почему Плисецкой, творчество которой я глубоко уважаю, поставили памятник практически сразу после смерти, а Галине Улановой до сих пор не поставили? А она была балерина не менее великая. И состоялась гораздо раньше. Да, Уланова умерла на родине. Это недостаток? К 100-летию великого композитора Георгия Свиридова поставили памятник Ростроповичу. Ведь народ это все видит и чувствует. И особенно молодежь. Она думает – а, надо побузить, продемонстрировать, что ты готов уехать… а потом тебя попросят вернуться и наградят, и уж похоронят по первому разряду… То же и с борьбой. Еще и улицу твоим именем назовут.


– Одному из авторов этого интервью вспоминается поездка вместе с Алексеем Дюминым, он тогда еще был исполняющим обязанности губернатора Тульской области, к ребятам, которые занимаются раскопками братских могил советских солдат времен Великой Отечественной войны.

– От главы региона очень многое зависит в воспитании молодежи. Если он сам патриотически настроен, делает реальное дело, а не устраивает «пермскую аномалию» – то и настроение населения будет соответствующим. А станут в городе, как это было в Перми, ставить на улицах за огромные деньги какие-то постмодернистские головоломки под названием городская скульптура, – народ насторожится: куда деньги вбухивают, когда ЖКХ сыплется…

Однако патриотом ныне быть не выгодно: ни на госслужбе, ни в искусстве. Помните фильм «Мы из будущего»? С точки зрения воспитания лихо этот фильм сделан, умно, сильно, тонко. Авторы предложили: вот ты, черный копатель, попробуй, встань на место тех ребят, черепа и кости которых ты теперь отбрасываешь в сторону, ища рыцарские кресты в земле. И вы думаете, этот фильм получил много профессиональных премий?


– Ну, Золотой орел за лучший монтаж, награда «MTV-Россия» за лучшие драки…

– Самим-то не смешно? То есть, в творческом сообществе укоренилось презрение к патриотическому искусству. Совсем фильм замолчать нельзя, так нате вам – за лучшие драки… Зато Сокурову которого до конца досмотреть можно только по приговору суда, дают «за выдающийся вклад в искусство». Посмотрите списки лауреатов Государственной премии, театральной «Золотой маски», киношной «Ники»… Вопросы есть? Вопросов нет. Причем, такое отношение сформировалось при Ельцине в 1990-е годы и продолжается до сих пор, когда у страны совсем другие вожди и цели. На ассенизационной машине в будущее не въедешь!


– Юрий, на акции «Бессмертный полк» – и в прошлом, и в позапрошлом году – было очень много молодых лиц – внуков, правнуков победителей. Как думаете, те ребята, которые вышли на молчаливую «навальновскую» манифестацию, пойдут в этом символическом полку 9 мая?

– Я думаю, значительная их часть, конечно, пойдет. Слава Богу, война и Победа для большинства из них – пока еще незыблемая ценность, хотя дискредитация идет полным ходом. Но и семей с искаженной исторической памятью уже немало. Вот, например, хочу напомнить, что Иван Денисович-то у Солженицына, страдания которого в лагере вызывают естественное сочувствие к герою и ненависть к репрессивной системе, сидел, между прочим, за дезертирство… Все думают, что он или колосок украл, или анекдот рассказал, а он сидел за то, за что сажают в любой воюющей стране. И не воюющей тоже.

В том-то все и дело, что на очередную бузу и самопогром поднимают людей, эксплуатируя их патриотическое сознание, подменяя борьбу с коррупцией борьбой с государством. А в наших специфических русских условиях снос режима – это снос страны. Мы это наблюдали и в 1917 году, и в 1991-м. Вот это надо объяснять молодежи. Но в таком случае не надо снимать подловатых сериалов на казенные деньги. Не надо создавать фильмы типа «Викинга», где наша древняя история изображается чуть ли не с гадливостью и передергиванием фактов…


– Юрий, с одной стороны, вы немножко нас успокоили насчет молодежи, с другой, наоборот, взволновали и встревожили.

– Вы со мной разговариваете, как с политическим деятелем. А я не рвусь в политику, я писатель. И со своего писательского места пытаюсь докричаться, чтобы услышали, в том числе и молодежь. Пытаюсь что-то предпринимать…


– Например, пишете пьесы на актуальную тематику, в том числе и политическую – идущий в Театре сатиры ваш «Чемоданчик» – очень зло и смешно препарирует политические игрища современности…

– Ну, и во МХАТе имени Горького сейчас репетируют мою новую комедию «Золото партии». И там один из персонажей – молодой революционер, у него подпольный ник «Чегеваров». Это, по-моему, новый типаж. Но не сбивайте меня, я не об этом хочу сказать. В свое время по просьбе власти «Литературная газета» в нелегких условиях создала общефедеральную премию «За верность слову и Отечеству» имени Дельвига. Как возникла эта идея? А так: из кремлевского окошка заметили, что вся литературная молодежь оказалась в орбите трех премий: «Большой книги», «Букера» и «Нацбестселлер», которые из всего потока выбирают именно протестную, причем, в дурном смысле, а также антисоветскую, антирусскую, брюзжащую литературу. Патриотический тренд там «не катит». Решено было ради равновесия создать премию для здоровых сил отечественной словесности. Мы пять лет этой премией занимались… Естественно, нам помогало государство, потому что откуда у нас такой премиальный фонд, чтобы можно было миллион давать за первое место. Премию раскрутили, она стала популярна, писатели, у которых есть патриотическая завитушка в мозгах, воспрянули духом, почувствовали себя вновь нужными стране. И что вы думаете? В этом году премию тихо прикрыли. Причем, для всех выше перечисленных премий деньги нашлись. У меня после этого, честно говоря, руки опустились. Если у российского двуглавого орла обе головы начинают мыслить либерально, эта птица скоро сдохнет. А ведь скоро выборы… Такое впечатление, что власть решило покончить с собой! Наша с вами задача – повиснуть у нее на руке и не дать спустить курок, нацеленный в висок.

«Комсомольская правда», 30.04.17

«Нет, в классики я не хочу. Мне бы еще помучиться…»

Знаменитый писатель сам стал Героем толстенной монографии из серии «ЖЗЛ».

«Это из-за меня „Комсомолку“ чуть не закрыли»

…Поводом для встречи со знаменитым писателем, главным редактором «Литературной газеты» Юрием Поляковым стал выход биографической книги о нем «Последний советский писатель» в серии «ЖЗЛ» – «Современные классики». Автор монографии – Ольга Ярикова. Том с портретом героя оказался довольно увесистым и приятно поскрипывал новеньким переплетом.

– Книга толстая, но вы не пугайтесь, – перехватил инициативу опытный редактор. – Она такой получилась не потому, что автор хотела донести, как говорится, до потомков каждый мой чих и вздох. Просто Ольга Ярикова, начав свой труд, сказала мне: «Понимаешь, Юра, вот мы начинаем писать про твою работу в комсомоле, а теперь уже многим надо объяснять, что такое был комсомол. Или твоя позиция, скажем, в начале 90-х. Если не объяснить, что произошло тогда на самом деле, то вроде чего смелого-то? Сейчас все говорят, что не надо было расстреливать „Белый дом“ (здание, где забаррикадировался взбунтовавшийся против бывшего тогда Президентом РФ Бориса Ельцина Верховный Совет России во главе со спикером Русланом Хасбулатовым. – Авт.). А тогда за то, что ты осудил этот расстрел на страницах „Комсомольской правды“, газету чуть не закрыли из-за той статьи». И Ольга придумала обширные отступления, где честно рассказывала о прошлой реальности. За счет тщательной реконструкции эпохи намеченный объем увеличился почти в два раза.


– Юрий, и как ощущаете себя живым классиком? – позволили себе нахальство интервьюеры. – Изменилось что-то? Нимб не жмет?

– А где нимб? Если вас смутило название серии – «Современные классики» – так оно условное. Кто классик, определяет со временем только читатель и в лице читателя – народ. Преждевременная канонизация погубила не одного хорошего писателя. Помните, как ответил таможенник Верещагина на вопрос: «Тебя сразу убить или хочешь еще помучиться?» Он ответил: «Еще бы помучиться…» И я еще помучусь просто в качестве известного литератора.


– Мы считаем, они вас уже определили. Книги-то расходятся огромными тиражами.

– Нет. Настоящий классик – это тот, кого продолжают читать после смены поколений и художественных кодов. Не скрою, у меня есть шансы стать классиком, потому что мои книги читает уже третье поколение. Но я помню многих советских классиков, которые, казалось, пришли на века, а вот смены политической системы не пережили, оставшись в той великой эпохе. Что тоже немало, кстати.


– Тут и политика тоже приложила свою руку. Потому что кого-то отодвинули за счет смены политических воззрений.

– Не без этого. «Литературная газета», кстати, старается возвращать незаслуженно забытые имена. Вот вышел номер, посвященный памяти Юлии Друниной. 25 лет назад, как раз в эти дни, она добровольно ушла из жизни, не вынеся того, что творили с ее страной, за которую она сражалась с фашистами. Кроме нас, никто не вспомнил о ней, а ведь она яркий классик советской поэзии…

«… А с Евтушенко у меня был конфликт»

– Хочется начать от печки – от Евтушенко, который вас благословил на поэзию…

– Нет, это совсем не так. Моим учителем, наставником, давшим путевку в поэзию, был Владимир Николаевич Соколов. Замечательный поэт. Они с Евтушенко одного поколения, но разного направления. Евтушенко возглавлял «громкую поэзию», Соколов был лидером «тихой поэзии». А с Евтушенко у меня как раз был любопытный конфликт.


– Даже так?

– В 1986 году, то есть 30 лет назад, в рамках фестиваля молодежи и студентов проводился на стадионе Лужники вечер поэзии. Мне, как молодому поэту и секретарю комсомольской организации, начальство поручило там выступить. Евтушенко ко мне подошел и зло говорит: «Вы не имеете права выступать!» «Почему?» «Потому что вообще стихов писать не умеете!» Я протянул ему свою книжку. Он, морщась, листал, листал: «Нет, умеете… Зачем же меня обманули?» И показывает: «Читайте вот это – „Христос ходил по водам, как по суше…“ Но я прочитал „Ответ фронтовику“ и единственный раз в жизни обрел овацию двадцатитысячного стадиона».


– Но вообще-то мы хотели оттолкнуться от его хрестоматийной строчки «Поэт в России – больше чем поэт». И плавно подвести вас – к жизни, к обществу, к политике. Вы как-то сказали, что писатель ставит диагноз обществу.

– В общем, да, конечно. Но мне больше нравится формула моего учителя Владимира Соколова «Нет школ никаких – только совесть, да кем-то завещанный дар…»


– Всему обществу мы диагноз ставить не будем. Пройдемся по каким-то точкам. Вот побегали по социальным сетям, и сейчас в них очень бурно обсуждают инцидент, который произошел на передаче «Право голоса». Вы в курсе?

– Там кого-то пинками вытолкали из студии?


– Да, да. Народ там, конечно, спорит – правильно, неправильно поступил ведущий…

– Я вел не одну передачу на телевидении, на разных каналах, в том числе и в прямом эфире, и считаю: так поступать нельзя, хотя иногда трудно удержаться. Например, в передачу «Контекст» на канале «Культура» ко мне приходили такие деятели передового искусства, которых хотелось убить софитом – такой они бред несли. Но я сдерживался.


– Даже если товарищ, как говорится, нарывается?

– Даже если… Многие из приглашаемых в наш эфир зарубежных журналистов, польских, украинских, американских, немецких просто издеваются на нами, бессовестно используя пропагандистские методики. Заметьте, они никогда не отвечают на поставленный вопрос, не спорят, а нагло вбрасывают в наше сознание заданные клише. «Крым оккупирован!» «Как? Кем? Почему?» «А потому, что Россия не выполняет Минские соглашения…» В огороде бузина, а в Киеве дядька. И такие люди действительно могут вызвать ярость. Я бы просто не приглашал на ТВ тех, кто приходит в эфир не дискутировать, а гадить. Разве мало приличных зарубежных журналистов? Нет, опять зовут тех же самых. Почему? Кто знает, о чем грезит Останкинская башня, пока Спасская башня борется за мир…

«У меня – личный сейсмограф общественных бурь»

– У нас такое впечатление, что в обществе какая-то нервозность появилась.

– Я давно это чувствую. Кстати, у меня есть личный сейсмограф общественных бурь.


– Вы его не принесли с собой? Всю писательскую лабораторию?

– Нет, не принес, великоват. Это мои спектакли, идущие по всей стране, от Владивостока до Владикавказа. Я езжу на премьеры и обращаю внимание, что острее всего волнует зал. А зрительский смех и аплодисменты – это четкий показатель общественного настроения. Если три-четыре года назад больше реагировали на шутки про семью, про любовь-морковь, то сейчас острее отзываются на социально-политические колкости пьесы. Сатира, которая раньше вызывала просто усмешки, теперь идет под злой хохот. Взять хотя бы мою комедию «Чемоданчик». Это свидетельствует: наше общество на нерве.


– А чем вы это объясняете?

– Необъяснимостью многих действий власти. Кризис. Санкции. Жить стало труднее. Это понятно. А кто объяснит, почему у главного российского почтмейстера жалованье 10 миллионов рублей в месяц, да еще премия вроде того же? Он что, лично в каждый дом письмо доставляет? В зубах! И как себя должен чувствовать обычный врач, учитель, инженер, получающий в 500 раз меньше? Негром, работающим за баланду? Неужели кремлевские прагматики не понимают, что такой градус социальной несправедливости, унаследованный от 1990-х, может испепелить страну? Я человек, в общем-то, не бедный, но даже меня такие перекосы просто бесят. От чего вообще зависит зарплата чиновника? От исполняемой работы или от того, насколько высоко кресло с его задом оторвалось от нашей грешной земли, населенной терпеливым народом… Как мог какой-то Дод руководитель среднего звена, получить 300 миллионов рублей премии, да еще притибрить 70 миллионов, за что его, собственно, и взяли. Это же в сто раз больше, чем компенсация семье погибшего в Сирии нашего летчика-героя! Такое тупое попрание всех человеческих и божеских законов безнаказанно для здоровья общества не проходит.


– Юрий Михайлович, с другой стороны, корреспонденты «КП» Владимир Ворсобин и Виктор Гусейнов, которые путешествуют по стране на электричках, провели такой эксперимент. Прочитав утром информацию, что арестован министр экономического развития Алексей Улюкаев, они в вагоне, в котором едет простой народ, тот самый, который обижен, громко объявили: «Граждане, вот арестован Улюкаев!» И никакой реакции.

– Знаете, 26 октября 1917 года люди, ехавшие в трамвае, тоже не знали, что произошла революция. Наши либералы долго твердили, что в стране станет совсем хорошо, если народ не будет знать, кто у нас президент и премьер-министр. Добились своего. Но когда страшно заглянуть в свой кошелек, люди начинают вглядываться в телевизор: «А кто это у нас там рулит экономическим блоком?!» Еще не вечер…


– Юрий, а как относиться к тем писателям, которые не просто пишут и своими произведениями что-то пытаются сделать, но идут в политику, в Думу, например.

– Нормально. Меня тоже звали, но я отказался: староват. А вот Сергей Шаргунов, молодой, активный писатель, пошел в Думу. Замечательно! У него много времени впереди, и он может потратить часть жизни на работу в парламенте. Писатель – это такая же профессия, как и другие. Если в депутаты идет ученый, спортсмен, актер, то почему не может пойти писатель?


– То, что писатели не просто сами идут, а их стали активно приглашать, означает ли, что популярность литераторов и их значение в обществе повышается? Было же какое-то ощущение, что литература ушла на задний план и в обществеуже не так важна.

– Тут ситуация более сложная. В 1990-е годы писателей убрали на задний план. Либеральную контрэлиту, тогда победившую, пугало влияние писателей, чьи выступления и книги (в том числе и мои) она использовала, свергая советскую власть. Хотя я писал повесть «Сто дней до приказа», чтобы помочь армии очиститься от дедовщины. Простите за параллель, но и Куприн сочинил «Поединок» не для разложения царской армии, а совсем наоборот. Но политика даже невинность может поставить на службу пороку. «Властителей дум» объявили маргиналами, вытеснили литературу из политики и из сфер, где формируется общественное мнение. Стали насаждать идею, что литература – это вроде домашнего рукоделия, которое иногда можно и продать…


– Поднималась всякая окололитература.

– .… И недолитература. Стали говорить, что Донцова и Маринина – вот это писатели! Были Лев Толстой, Булгаков, Фадеев, а теперь – Акунин. В Думу на место писателей пришли спортсмены… В лучшем случае. Были ведь и стриптизеры, и светские львицы, и бандиты, снявшие кожаные куртки. Но, удалив настоящих мыслящих писателей, власть потеряла интеллектуальную подпитку, ибо в нашей стране литература – испокон века мощный источник новых идей. В какой-то момент, видимо, власть это почувствовала. Я вижу, как год от года Путин все больше внимания уделяет тем соображениям, которые высказывает наш Совет по культуре. По нашим выступлениям принимаются конкретные решения, чего в 90-е годы не было и в помине. Вот только писатели продолжают числиться по ведомству Министерства связи. А ведь Президент давно обещал вернуть нас в Минкульт. Поговаривают, будто против премьер Медведев…


– Тенденция похвальная. Кстати, позвольте несколько слов в защиту Дарьи Донцовой. Пусть она и не Толстой, но у нее есть своя ниша. Речь идет о тенденциях серьезной литературы и литературы развлекательной, которая тоже потребна читателю, и дай Бог ей существовать.

– Сочинительницы коммерческой литературы, вроде Донцовой, были всегда. Та же Чарская. И я к Агриппине Аркадьевне и ее ироническим детективам отношусь с симпатией, тем более, что ее папа – Аркадий Васильев – являлся парторгом МГК в нашей Московской писательской организации, когда я был там комсоргом. Увы, имена Донцовой и Марининой стали нарицательными, когда их попытались противопоставить таким мастерам как Распутин, Астафьев, Искандер, Битов… Дамы в этом не виноваты и пишут, как умеют…

«Я не занимаюсь всякой хренью»

– Юрий, в одном отрывке из новой книги попалась знаковая фраза: «Я не занимаюсь всякой хренью». Вы занимаетесь серьезными проблемами. Одну из них вы охарактеризовали как «осеннее обострение вольнолюбия». Это было в вашей статье «Вольные бюджетники и немотствующий народ», и мы хотим использовать их как затравку для разговора о взаимоотношении власти, творчества и народа, потребителя этого творчества.

– Моя статья в ЛГ – это ответ на манифест режиссера Звягинцева, опубликованный в «Коммерсанте». Выражение «немотствующий народ» – это его. Я бы себя такого не позволил.


– Напомним: кинорежиссер Андрей Звягинцев, а до него худрук московского театра «Сатирикон» Константин Райкин очень эмоционально обвинили власть в жестокой цензуре, сравнив ее даже с 37-м годом. Дурной сон госзаказа? Вы очень резко раскритиковали их позиции.

– Есть за что. Какая цензура? Власть давно уже не вмешивается в творческий процесс. Говорю это вам как практикующий литератор. По моим сценариям, пьесам, романам снято 15 фильмов, мои комедии идут по всей стране, выходят стотысячными тиражами книги. И работаю, я, согласитесь, не в жанре детективной пасторали.


– Кстати, довольно злые у вас произведения, хоть и смешные.

– Правильнее сказать – сатирические.


– Один «Чемоданчик», пьеса, кстати, поставленная Александром Ширвиндтом в прославленном московском Театре Сатиры, чего стоит – в нем замахнулись вы даже на святая святых – Президента Российской Федерации…

– Да, комедия о том, как у президента России сперли ядерный чемоданчик. Следуя логике Райкина и тех, кто говорит о цензуре, я давно должен сидеть в тюрьме в кандалах, а спектакль исчезнуть из репертуара. Но автор сидит перед вами, а спектакль регулярно идет на аншлагах. Врать-то зачем?


– Да… Ну, и гонений каких-то особых на авторов манифеста вроде не было заметно. Тот же фильм Звягинцева «Левиафан», очень неоднозначно принятый зрителями, многие из которых прямо обвиняли автора в очернительстве России, шел в российском прокате…

– Фильм снят, кстати, на казенные деньги. Зато продюсерам, хотевшим экранизировать мои сочинения, Фонд кино без объяснений отказал. Я должен возмущаться, а не Звягинцев. Но наши либералы давно перепутали, где верх, а где низ, где перед а где зад. И Райкин, и Звягинцев, и Калягин, и Табаков – все они абсолютные баловни власти. У нас Хазанов, разваливший театр Эстрады, получил орден за заслуги перед Отечеством 1 степени раньше Патриарха Кирилла. Ну не бред? Им всем предоставили полную свободу творчества, их театры государство прилично финансировали, даже не спрашивая о результатах… Но вот впервые за 25 лет им очень мягко сказали: «Дорогие друзья, вы живете за счет государства, за счет налогоплательщиков. Не кажется ли Вам, что все-таки театр должен отражать не только Ваши личные вкусы, но и считаться с интересами общества?». Почему в половине московских театров, в том числе академических, таких как театр имени Вахтангова, нет ни одной современной русской пьесы? Господин Туминас, Вам не интересна наша Россия? Почему? Ах, вы из Евросоюза… И тут чуткие ноздри Райкина, поставившего единственную современную пьесу «Все оттенки голубого», уловили запах 1937 года!


– Может, такие пьесы просто не пишут?

– Нет, они пишутся, но все реже. Драматургия не может развиваться, если пьесы не ставятся. Это как писать картины на внутренней стороне чемоданных крышек. Никто их не увидит. Получается заколдованный круг: если современные русские пьесы не ставят, то их и писать перестают. Но вдруг государство озаботилось состоянием театральной культуры. И началась паника… Почему? Привыкли жить как рантье? Надо отвыкать. Театр – не родовое имение.


– С другой стороны, театр должен иметь право, так же как и любой художник, на эксперимент. На попытки искать новые средства выражения.

– Правильно. 25 лет искали. Но тут как раз: кризис, цены на нефть упали, санкции ввели, денег стало мало… Государство очнулось: давайте все-таки как-то поэкономнее будем, хотя начинать экономить, по-моему, надо с «золотых парашютов» чиновников. Тем не менее, правильно сказал В. Мединский примерно так, выступая на ТВ: «Почему у вас, господа худруки, на 10 премьер 9 провалов? Может быть, что-то у вас неправильно в театре?

Может быть, художественный руководитель просто не понимает, что интересно зрителям?» Лично я думаю, Станиславский просто застрелился бы из наследственного пистолета, если бы у него из десяти премьер девять проваливались. Да, эксперимент предполагает неудачу, и театр – своего рода лаборатория. Но лаборатория не может быть размером с Нижнетагильский металлургический комбинат. Куда горы неудавшегося железа девать будем? На металлолом? А в театре у нас именно так и происходит…

Фаллос на мосту: перформанс или хулиганство?

– Существует позиция, что не всегда «голосование ногами» может быть критерием художественности. А некоторые даже считают, что народ не имеет права судить, хорошо это или плохо. Потому что он ничего в творчестве и новаторстве не понимает. В пылу полемики была даже такая реплика: а кто такой вообще этот байкер Хирург, который осмеливается выносить какие-то свои рецензии, давать оценки произведениям искусства?

– Хирург – зритель. Если речь идет о вашем домашнем театре, тогда никаких претензий. Если бы в театре была одна только сцена, без зрительного зала, тоже вопросов нет. Обэкспериментируйтесь! Но театр – это зрелищное учреждение. И есть зрительный зал. Есть права худрука и труппы, но есть и права зрителей. Есть права общества, которое может спросить жесткими устами того же Хирурга: вот этот спектакль, он обогащает духовно или развращает? Для некоторых постановщиков, вроде Богомолова, я бы вернул телесные наказания. Причем, бить лучше папками с бухгалтерским отчетом.


– С другой стороны, реакция зрителя тоже может оказаться за гранью приемлемого. Хорошо, если он просто ушел, может не просто прийти, а устроить дебош около сцены.

– И устраивают…


– Или облить мочой фотографии, как это произошло в галерее с известной выставкой. И это очень не понравилось обществу.

– И обливают… Но об этом «обществу с ограниченной ответственностью» надо было думать раньше, когда революционеры от искусства в 1991 году, обвязав трос вокруг шеи, срывали памятники с пьедесталов, когда выставляли свинью в галерее с надписью «Россия», когда нахваливали кощуниц, устроивших в храме чертовы пляски. Те, кто теперь рыдают, виноваты сами. Нарисовать гигантский фаллос на разводном мосту – это же круто! И вдруг появились другие: они считают, что круто – повесить чучелко Солженицына на музее ГУЛАГа. Тоже, как ни крути, перфоманс. Не надо было мешок Пандоры развязывать. Конечно, с этим необходимо бороться. И надо сказать, что в отличие от перечисленных случаев, которые были в 90-е годы, по всем нынешним эпизодам заведены уголовные дела. И люди будут наказаны, как были наказаны плясавшие в храме. Но из них-то наши «передовые ценители искусств» сделали героинь. Вот вам двойной стандарт, типичный для либеральной интеллигенции.


– Возникла хулиганская мысль: а если бы эти ребята, которые пришли с пресловутой колбочкой с мочой в галерею, заявили, что их действие – перформанс, акт искусства, как сделали это Pussy Riot в храме Христа Спасителя. Какая была бы тогда реакция?

– Никакой. В том-то и дело. В книге «Последний советский писатель» есть такой эпизод. Когда я вел «Контекст», мы обсуждали как раз фаллос, нарисованный группой «Война» на питерском мосту. В студии была Ольга Свиблова и еще кто-то продвинутый. Я их спрашиваю: «Это, по-вашему, искусство?» Они в один голос: «Настоящее! Да еще напротив здания ФСБ. Вообще супер!» Тогдашний министр культуры Авдеев даже премию «Войне» отвалил, за что его, кажется, и упекли послом в Ватикан. Тогда я спрашиваю: «А если тот же самый прибор нарисовать на стене музея академика Сахарова, тоже искусство?» «Ну, что вы, – возмутились они, – это хулиганство?» «А почему?» И они поняли, что попались: «Прекратите съемку, это надо срочно перезаписать!» Я уперся: «Что сказано, то сказано!» Они побежали к начальству и добились своего…

«А чем Слава Малежик хуже Боба Дилана?»

– Сегодняшние возможности издания книг создают такой широкий спектр предложений в книжном магазине, что у читателей возникает необходимость искать какие-то ориентиры, чтобы не утонуть в этом море. Одним из таких важных ориентиров всегда была Нобелевская премия. И вдруг мы видим ваше высказывание: «Я к Нобелевской премии отношусь с юмором».

– А как еще? После Светланы Алексиевич, лауреата прошлого года, можно любому блогеру-русофобу «нобелевку» выдавать. Кстати, мы одновременно с ней получали премию Ленинского комсомола: я – за повесть «ЧП районного масштаба», а она за публицистику. Почему премию дали Бобу Дилану, а, скажем, не Славе Малежику? Малежик нисколько не хуже Боба Дилана… Где критерий? Бунин, Шолохов, Бродский – это я понимаю…


– Во всяком случае, Дилан проявил некую скромность, что ли, или трезвую самооценку, не сразу явился за этой премией – две недели просто молчал.

– Значит, он умный человек, и, наверное, очень удивился.


– Хотя в принципе он приличный поэт.

– Надеюсь… Хотя под гитару можно спеть даже инструкцию по разведению кроликов. Если бы Нобель узнал, кому дают сейчас его премию в области литературы и сколько там теперь политики, он бы собрал свой динамит, запалил и рванул, как шахид, вместе с Нобелевским комитетом.


– А на что же тогда ориентироваться?

– На «Литературную газету» и вкус умных друзей.


– … Так вам везет, у вас есть такие друзья. А у нас-то нет.

– Мне звоните! А если без шуток, то проблема, действительно, есть и серьезная. В советские времена критика носила, как ни странно, прежде всего, эстетическую направленность, и уже потом идеологическую. Оценивали: как написано – хорошо или плохо, интересно или неинтересно, отражает реальные процессы или нет, есть литературная новизна или одни перепевы… Нынче критика обслуживает премиальные фонды, издательские концерны и тусовку. Что тут могу посоветовать? Ну, читайте «Литературную газету». У нас в каждом номере около 20 рецензий на новинки. Есть даже рубрика «Литературный прозектор».

«Кто вы, писатель Поляков? На кого работаете?»

– Мы пытались ваш политический портрет составить. И как-то немножко растерялись. Вот вы жестко власть критикуете – а либералов, которые тоже против власти, – критикуете не меньше. Не с ними, то есть. Нестыковка какая-то.

– Видите ли, писатель по роду занятий обязан быть оппозиционером. Власть – это всегда, в общем-то, насилие. Хорошо еще, если разумное и необходимое. Кто вступится за малых мира сего? Писатель. Кто сформулирует то, чем именно недоволен, народ? Писатель. Однако оппозиция совсем не обязательно должна быть непримиримой. Вот к Ельцину я был в непримиримой оппозиции, потому что это была не власть, а напасть. С нынешней властью я состою скорее в критическом соратничестве.


– Что категорически не приемлют наши либералы, которым всё революции подавай…

– Конечно, они критикуют власть, чтобы самим стать властью: «Мы создаем Кремлю проблемы за то, что сами не в Кремле мы!» Я же просто хочу, чтобы наша страна жила лучше во всех отношениях. Например, недавно спросил у президента: «А почему, например, к столетию великого русского композитора Свиридова поставили памятник Ростроповичу?» Он очень удивился. Теперь собираюсь спросить, почему памятник Плисецкой в Москве поставили раньше, чем Улановой? Странно как-то выходит…


– Кстати, а почему так получилось?

– Сведущие люди говорят: «А вы найдите денег на памятник Свиридову, и мы ему тоже поставим!»

Значит, на памятники Ростроповичу и Плисецкой сбросились. Хорошо это? С одной стороны, неплохо: нашлись щедрые люди. Но с другой стороны, должна же быть какая-то внятная государственная политика по увековечиванию имен выдающихся сограждан. Если мы будем ставить памятники на коммерческой основе, то далеко зайдем. Как известно, криминал денег на мрамор для усопших братков никогда не жалел. А что у нас с юбилеями выдающихся людей? Вы слышали про надвигающиеся 150-летие Горького и 200-летие Тургенева? Нет? То-то и оно. А по поводу 100-летия Солженицына, которое грянет в 2018-м, всех еще в 2014-м на высокий старт поставили.


– У нас как-то… чем больше писатель презирает свою страну, тем почему-то его больше поднимают на щит. Вы не замечали?

– Не только замечал, но и постоянно об этом говорю. Но поймите правильно: это не значит, что писатель не может поссориться с властью, уехать из страны, ругать ее из-за границы. Может. А бывает – и должен. Но нельзя лишь это обстоятельство делать решающим при оценке места человека в отечественной культуре. Но именно так чаще и происходит…

«А на Украину меня не пускают за Раду Переяславскую…»

– Юрий Михайлович, вас на Украину не пускают?

– Не пускают, я в списке невъездных…


– Вы в список скопом попади или за какие-то конкретные прегрешения?

– Я думаю, что за позицию «Литературной газеты» прежде всего, хотя жена у меня, между прочим, украинка, и родилась в Борисполе. Мы в ЛГ о том, что происходит на Украине, стали писать гораздо раньше, чем другие наши СМИ. Еще в 2002–2003 году у нас была рубрика «Севастопольские рассказы», где мы писали о незалежных безобразиях в городе русской славы. А чтобы не подставлять наших инсайдеров, мы сфотошопили мордашку симпатичной девушки и придумали ей псевдоним – «Рада Переяславская». И вот мне звонит из посольства Украины какой-то советник: «Мы внимательно читаем колонку, Рада Переяславская, конечно, – талантливый журналист, но многое пишет неправильно. Мы хотели бы побеседовать с ней. Вы можете нам такую встречу организовать?» Я мнусь: «Это, знаете, будет примерно так же трудно, как организовать вам встречу с Козьмой Прутковым». На что он мне ответил: «Можно и с Козьмой Прутковым тоже встретиться». Мы потом опубликовали еще немало острых материалов на украинскую и крымскую темы, как говорится, по собственной инициативе, не дожидаясь, пока власть озаботится проблемой. Наверное, поэтому, когда в честь воссоединения с Крымом наградили большую группу российских журналистов, про «Литературную газету» даже не вспомнили…

Юрий Поляков – о прогнозах на 2017-й

– Юрий, вас с наступившими праздниками! Я давно заметил, что мы с вами каждый год в это время, день в день, общаемся. И потом – как вы скажете, как напишете, – так все и сбудется. Можете что-нибудь хорошее сейчас спрогнозировать? Чтобы сбылось.

– Мне кажется, что если говорить о хорошем, то все-таки у нас в этом году наметится разумный диалог с Западом. И вообще, у меня складывается ощущение, что на Западе сейчас будут приходить к власти представители национальных элит. Не наднациональных, которые связаны со всеми этими евросоюзами и так далее, а национальных. И с ними всегда договариваться проще. Потому что они представляют интересы своей страны. И тут точек соприкосновения можно будет найти больше. Я надеюсь, что и Трамп в своей политике сдержит те обещания, реализует ту симпатию, которые он высказывал и выражал по отношению и к президенту Путину, и к нашей стране.


– Он национальная элита? Правильно?

– Конечно. Он в большей степени национальная элита, чем все эти Олбрайт, Клинтоны и так далее. Он даже внешне похож на американца. Клинтон и Олбрайт, они были похожи, и этот самый, как его, Обама, – на кого угодно, но только не на…


– Олбрайт, слава Богу, не президент.

– Да. Не на типичного американца.


– Так. Что еще? Прогнозы по внутренней политике?

– Я думаю, что наша власть с учетом всех проблем…


– У нас же национальный лидер, да?

– У нас национальный лидер. И от него уже давно общество ждет решительной борьбы с коррупцией и с теми социальными перекосами, которые у нас возникли. Потому что – сколько можно за счет основного населения, за счет его уровня жизни оплачивать противоестественно высокий уровень жизни, оклады, «золотые парашюты», заграничную собственность, так сказать, вплоть до островов личных одного процента населения? Представители которого ничего такого для нашего Отечества, за что можно им было бы платить деньги, не сделали. Даже близко ничего не сделали!

Когда грянула история с премией нашего главного почтмейстера, я почему-то вспомнил, как приплыв на Соловки, отправился на почту, чтобы отправить что-то на большую землю. А почта оказалась закрыта. Когда я спросил, давно ли она закрыта, когда откроется? Мне сказали, что никто не знает, потому что единственный почтовый служащий, который там работал, уволился, сказав, что на семь с половиной тысяч рублей в месяц содержать семью он не в состоянии. Понимаете? И когда вот это в моих мозгах увязывается с многомиллионной премией нашего главного почтмейстера, я начинаю думать – зачем же в стране формировать революционную ситуацию?


– А на творческом поприще у России что? Какие-то «Война и мир», «Тихий Дон» и так далее ожидаются?

– С этим не очень хорошо, потому что, к сожалению, 25 лет наша власть финансировала писателей исключительно такой, я бы сказал, западно-либеральной ориентации. Она их пестовала, кормила, но в это же время всячески как-то держала в черном теле писателей государственно-патриотического направления. Кончилось это истерикой наших театральных руководителей по поводу якобы существующей цензуры. Я, кстати, когда в Питере была встреча с Владимиром Владимировичем Путиным, ему отправил записку – после выступления Евгения Миронова, который там стал рыдать, что закрыли рок-оперу «Иисус» в Омске. Там же, на заседании, выяснилось, что закрыли ее потому, что на представление купили всего сорок билетов. Видимо, слишком много стало этих рок-опер. Любителей не набирается. Я написал: Владимир Владимирович, вы все-таки приходите в Театр сатиры на мой спектакль «Чемоданчик», поставленный Александром Ширвиндтом. (Главный герой этой комедии Президент России, причем, женщина, у которой украли… «ядерный чемоданчик». – А. Г.) И вы убедитесь, что у нас в стране нет никакой цензуры!

Но некоторые тревожные симптомы есть: в результате всей этой кампании сняли с работы почему-то не тех, кто боится цензуры, а Светлану Врагову в театре «Модерн», которая осмелилась на страницах «Литературной газеты» покритиковать культурную политику московского правительства.


– Это не Путин… Скажите, а президент так и не пришел на ваш «Чемоданчик»?

– Нет вот… Ждем. Надеемся, что придет и убедится, что цензуры у нас в стране нет. Но это первое завоевание. А второе завоевание – озаботиться поддержкой вот этой патриотически настроенной части деятелей культуры, где есть очень талантливые люди. И тогда нам не придется хвататься за голову, смотря фильмы вроде «Викинга».


– Понял.

– Викинги у нас в стране назывались варяги. Понятно, что этот фильм снимается на экспорт. А на экспорт у нас идут только фильмы и спектакли, где Россия, неважно, современная или историческая, показана как сборище нечистоплотных уродов…


– Спасибо! С наступившими!

«Комсомольская правда», 8.01.2017

Эту схватку проиграть нельзя. На кону – Россия

Сегодня автору «ЧП» районного масштаба, «Грибного царя», «Гипсового трубача» и многих других любимых народом произведений исполняется 60 лет.

«Ну, погорячился…»

– … Юрий, а давайте интервью – не про ваш юбилей?

– Попробуем.


– Я не так давно ездил в Донбасс. Вернулся – и вот думаю: почему лишь каплями просачиваются в Новороссию мастера искусств, писатели? Там уже побывали Кобзон, Александр Ф. Скляр, Прилепин, Пореченков, Шурыгин. А почему другие не едут?

– Ну потому что фронтовые бригады должен кто-то организовывать. Они сами по себе не создаются. Это серьезная работа. Надо подобрать людей, которые этого хотят, которые это умеют. Надо организовать их переезд, надо это профинансировать. Вот как это было, когда в Афганистан ездили.


– Ну, тогда ЦК КПСС, ЦК комсомола этим занимались.

– Да, и творческие союзы очень активно работали. Пока мы были под американцами, вроде они и не нужны были, а теперь…


– Стойте! Как мы были под американцами?

– А так! У нас все 1990-е годы не было ни внешней политики своей, ни суверенитета. Скажите спасибо нашим либералам. До сих пор, когда вспоминаю Козырева и Гайдара, хочется найти свою старую рогатку. И президент Путин это признает, что мы сравнительно недавно реальный вернули суверенитет.


– Нет, он признает, что агенты ЦРУ сидели в Кремле где-то, но чтобы нас оккупировали американцы…

– Я говорю не об оккупации, а об отсутствии суверенитета. То есть, решения принимались не самостоятельно. А как только стали принимать самостоятельно, «эг-е» – сказал Барак Хусейнович – вот и начались эти санкции.


– Как-то вы слишком образно, Юрий, про это говорите.

– Это я еще сдерживаюсь. Кстати, в Америки снова разрешили называть негров неграми…


– Это к чему?

– Просто так.


– Ну, ясно… Знаете, даже обидно было… Вот мы едем, едем и я смотрю – там указатель – Краснодон. Я думаю: вот здесь молодогвардейцы боролись с фашистами, а после войны Александр Фадеев приезжал, собирал материал для своего романа.

– Я знаю, Сергей Шаргунов хочет что-то о Донбассе написать. Видимо, Захар Прилепин что-то напишет. Но желательно не сразу набело. А то нынешние писатели прозу с фейсбуком путают.

СССР подорвался на бомбах

– А вот ваше чутье писательское что подсказывает? Дальше – опять война?

– Думаю, до мира далеко. То, что произошло с Украиной четверть века назад Лев Николаевич Гумилев называл бы зигзагом истории. Это такие события, которые происходят вопреки объективным условиям, геополитическим законам и логике. Но так сложились субъективные обстоятельства. Рано или поздно этот зигзаг распрямится. Так вот, распад Советского Союза по административным границам, а не по историческим и культурно-этническим, привел к тому, что были заложены бомбы под тогдашнее разграничение, которые начали взрываться. Первым взорвалось Приднестровье. Следом Осетия, Абхазия. Вот теперь дошла очередь до Украины.


– А если позвать саперов, и эти бомбы обезвредить…

– Они не могли не взорваться, эти бомбы. Потому что в суверенных государствах, которые все без исключения стали развиваться как этнократические режимы, оказались довольно крупные русские общины. Там живут русские люди, у них менталитет примерно такой же, как у нас. Русский харьковчанин мало отличается от ставропольца, а русский эстонец от псковича. Поэтому сделать из них украинцев, как и из русских в Приднестровье сделать румын, – невозможно.

Напомню, наши либералы (где моя рогатка?) все 1990-е годы потакали всячески утверждению этих этнократических режимов… Мы же содержали за счет нефти националистов Украины, мы содержали за счет транзитов и различного рода транспортных услуг националистические режимы Прибалтики и так далее. Что в Москве тогда не знали об эсэсовской ностальгии во Львове или Риге? И это делалось специально.


– Да ладно… Не может быть!

– Люди, которые сидели в 1990-е годы в Кремле, считали, что «эту страну», эту «империю зла» они частично разрушили, а теперь ее нужно обложить по периметру враждебными режимами. Я называл этих деятелей «этастранцы». Если бы с самого начала сказали, допустим, Прибалтике – не дадите избирательные права русским – не получите цветного металла. А если бы Украине сказали: не прекратите морить людей своим «мовоязом», будете платить за газ, как Европа. И что? И что? Не было бы никаких энократических режимов. Рухнули бы. Я, кстати, писал об этом еще в 90-е, сейчас вышел двухтомник моих интервью, и вот если полистать первый том – там все написано. Когда-то нажим на русских должен был вызвать сопротивление. Вот и появились Приднестровье, Абхазия, теперь – Донбасс и Луганск. Кстати, я бы на месте прибалтов задумался: что лучше – кочевряжиться над «оккупантами» или жить в мире…


– И что – другого не было дано?

– Если бы Украина была федеративной, если бы русские в Одессе, в Харькове, в Донбассе, в Луганске могли спокойно говорить по-русски и праздновать 9 мая, любить Жукова, а не галицийского Бандеру, – эта страна могла бы просуществовать очень долго. Как, например, существует Бельгия, разноплеменная и разноязыкая. Как ни странно, наши «этастранцы», желая окоротить Россию, в конечном счете разбудили русское самосознание и в центре, и на местах, привели к консолидации русского мира, который существовал, но по разные стороны границ, но тихо… Началось сращивание разъятого русского мира. И он не остановим.

… И о риторике войны

– Некоторые писатели сетуют, что цензура поднимает голову в России… А вы как считаете? Вам кто-то запрещает писать, говорить, выступать?

– Мне нет. О наступлении цензуры говорят либералы, а они странные люди. Я наших либералов называю гормональными.


– Как?

– У них нет системы идей, совокупного взгляда на мир, а есть какое-то органическое неприятие «этой страны», непонимание ее интересов. Когда они были у власти в 90-е, цензура была, на НТВ Гусинского человеку с русским менталитетом вообще было не прорваться. Слово «патриот», если помните, было ругательным. В 1993 году после того, как я опубликовал единственную в центральной прессе статью против расстрела «Белого дома» – «Оппозиция умерла, да здравствует оппозиция!» – меня прикрыли везде, где можно и статьи обо мне повыбрасывали из всех учебников, энциклопедий и так далее.


– Так я не про тогда, а про сейчас!

– Чтобы понять, есть ли цензура, надо «тогда» сравнить с «сейчас». Я, как главный редактор «Литературной газеты», с цензурой не сталкиваюсь, никто мне не говорит, что это надо печатать, а это – нет. В последний раз Чубайс жаловался главному акционеру, что ЛГ его щиплет. Но это было давно. Как писатель я и вообще цензуры не чувствую. Наоборот, просят: поострей, Михалыч! Да, наша информационная риторика стала жестче. Но это специфика любой войны. А мы находимся в состоянии войны информационной.

Почти весь Запад принял в отношении нас абсолютно манихейскую, черно-белую модель – мол, вот эти хорошие, в Киеве, а вот эти сепаратисты, террористы… А мы, значит, будем на этом фоне розовую полифонию разводить. Мы тогда все проиграем. А на кону сейчас Россия. Если не удастся остановить вот этот коричневый вал, который идет с Украины, если у нас под боком образуется спонсируемое и вооружаемое Западом квазифашистское или фашистское государство, – это будет катастрофой. Луганск придет в Москву. Почему наши либералы не считают профашистский режим на Украине злом, я не понимаю. Чего они дожидаются? Хрустальных ночей в Киеве или Харькове? Если ради победы над поднимающим голову фашизмом на украинской земле нужно ужесточить риторику информационную, спрямить какие-то характеристики, говорить шершавым языком плаката, это нормально. Это никакого отношения не имеет к свертыванию свободы слова.


– О чем еще вам думается в ваши юбилейные дни…

– Мы же не хотели говорить о юбилее!


– Не удержался…

– Думаю, как рассадить всех друзей, которые придут меня поздравлять, чтобы всем хватило выпить и закусить.


– А еще?

– О том, что мы не имеем право потерять тот хрупкий социальный мир, который сейчас сохраняется в России. Посмотрел «Солнечный удар». Михалков, конечно, талантище и человечище, но из фильма непонятно, почему произошла революция, если в России было все так хорошо, почему мальчик Егорий стал душегубом, потопителем России и русских офицеров? Британец Дарвин и евреи Землячка с Белой Куном с толку сбили? Слишком просто. Сейчас мы, кажется, повторяем ту же ошибку. Возможно, с Рублевки социальный мир в Отечестве и кажется незыблемым, но это не так. Слишком велик разрыв между бедными и богатыми, слишком многие поступки власти необъяснимы, слишком обнаглел верхний класс…


– Что за верхний класс?

– Те, кто разбогател на приватизации, на взятках, раздулся на природном газе… Пусть оглядятся, возможно, мальчик Егорий из фильма Михалкова работает у них садовником…


– Юрий, в последние недели герои Полякова, извините, не слезают с экрана и со сцены. Это что, специально к вашему 60-летию? «Как боги» Татьяна Доронина поставила. Потом «Грибной царь» на канале «Доверие»…

– Ну, естественно, любой юбилей предполагает какой-то смотр достижений, скажем так. Хотя что-то просто совпало. Премьера моей новой пьесы «Как боги» во МХАТЕ им. Горького у Дорониной планировалась на конец прошлого сезона… Фильм «Грибной царь» Михаил Мамедов снял года 4 или 5 назад. Но там была какая-то чисто юридическая закавыка, вот только сейчас лента попала на экран. И я, конечно, благодарен каналу «Доверие», что они его показали. На канале «Культура» покажут еще раз фильм «Козленок в молоке», который Кирилл Мозгалевский поставил. Может быть, что-то еще покажут. По моим книгам ведь снято много фильмов, практически все мои вещи экранизированы. Сейчас вот веду переговоры об экранизации «Гипсового трубача». И спектаклей тоже много идет – только в Москве шесть.


– А по России?

– Думаю, где-то в 35–40 театрах. Это много. Я могу сказать без ложной скромности, что никого из современных драматургов так не ставят. Тем более, на большой сцене.


– Вы всегда любили в прежние годы по провинции ездить…

– А я и сейчас езжу. Вот мы с женой Натальей посмотрели «Как боги» в Туле, в Белгороде, во Владикавказе, в Ереване, в Пензе. Побывали в Венгрии, они поставили «Хомо эректус» – очень смеялись венгры. МХАТ свозил «Грибного царя» в Китай. И там был смешной разговор. Вообще в Китае я весь переведен, меня там любят.


– Почему?

– Им интересно то, что я пишу. Там много китайцев, которые по-русски говорят, которые учились у нас – они подходят и говорят: какие вы счастливые, у вас со сцены можно говорить о коррупции, о злоупотреблении властью, можно критиковать власть, можно иронизировать, смеяться даже. Я спрашиваю – а у вас нельзя? Нет, отвечают, нельзя. Зато у вас, говорю, коррупционеров расстреливают! – Улыбаются и кивают.


– Какие, Юрий, у вас смешные разговоры.

Чего еще ждать от этого писателя?

– А сами себе на юбилей вы что подарили?

– Скорее – читателям. 13 ноября издательство ACT представит первый том моего десятитомного собрания сочинений, которое будет выходить в течение трех лет. Выходит сборник моих пьес «Как боги» – семь пьес о любви. Заканчиваю новую пьесу для Театра сатиры. И еще – новый роман, который выйдет в будущем году в издательстве ACT и в сокращении в двух номерах журнала «Москва». Роман, я думаю, вы прочитаете с особым интересом.


– О чем он?

– Как всегда, о человеческих отношениях, о любви… Но действие происходит в журналистской среде. Меня интересует судьба журналиста, который в конце 1970-х – начале 1980-х пошел в поход за правдой, за честным словом – и где он оказался сейчас? Но события происходят в двух временных пластах. Это 1988-й – разгар перестройки и сегодняшний день. И вообще это роман о перестройке. Эта эпоха литературой не отражена по-настоящему. Говорить о перестройке во время самой перестройки было не просто. Мы написали с Евгением Габриловичем, классиком советского кино, сценарий о перестройке в 1987 году. И на Мосфильме его тогда закрыли. Потому что наш прогноз о том, что происходит в обществе и чем все закончится, был неутешительный, хотя абсолютно точный – все потом подтвердилось.


– Так вы все знали?

– Нет, это нас художественная логика к этому привела. Мы ничего не знали. Главную роль должна была играть Ирина Муравьева, а снимать – ее покойный муж Леонид Эйдлин. Но второе объединение Мосфильма просто испугалось, выше скандал, нас обвинили в подкопе под перестройку… Габрилович больше не написал ни одного сценария – так был потрясен. А я понял: когда люди бьются за свою свободу слова, они попирают чужую свободу слова. Как преодолеть это противоречие, не знаю… Может соображу, пока буду ждать следующего юбилея, о котором, я надеюсь, мы поговорим…

Любовь МОИСЕЕВА, Александр ГАМОВ,

26.11.16

«С Кремлем я свой „чемоданчик“ не согласовывал. Но президенту Путину приглашение пошлю»

С 1 по 17 ноября в Москве и многих других городах России пройдет довольно необычный театральный праздник – Международный фестиваль современной русской драмы, организованный при поддержке Министерства культуры РФ и Департамента культуры Правительства Москвы. Главная изюминка мероприятия в том, что на нем будут представлены постановки пьес всего одного автора – Юрия Полякова. Расспрашивали драматурга о предстоящем событии Любовь МОИСЕЕВА и Александр ГАМОВ.

Ну к чему такому писателю «Смотрины»?

– Юрий Михайлович, фестиваль назвали нетривиально – «Смотрины». Как правило, смотрины устраивают человеку тогда, когда не имеют о нем никакого представления… Казалось бы, тут явный нонсенс, ибо речь-то идет об известном и популярном писателе, книги которого издаются огромными тиражами, которого читают от Камчатки до Калининграда и далеко за пределами России, лауреате литературных премий, ярком публицисте, главном редакторе «Литературной газеты»…

– Вы так хорошо говорите, что даже не хочется перебивать… Но придется. Чтобы объяснить. Действительно, фестиваль называется «Смотрины». И мы назвали его так не случайно. Во-первых, так называется моя пьеса, которая во МХАТе, в постановке замечательного режиссера Станислава Говорухина идет под названием «Контрольный выстрел».

С другой стороны, пьеса, вынесенная на сцену, действительно, как смотрины невесты: вот ее наконец видят во всей красе. Потому что, в самом деле, у драматургии такая особенность – она предназначается в первую очередь для воплощения на подмостках, а потом – для чтения.


– То есть, это не Полякова смотрины, а…

– Минуточку, дойдем и до Полякова. И, в-третьих, фестиваль задумывался как демонстрация пьес, которые можно смотреть. Потому что вот эта новая драма, которую нам втюхивают уже 20 лет под видом последнего слова русской драматургии, ее же смотреть невозможно!


– Кстати, редкое явление, когда фестиваль посвящен одному автору.

– Когда стали разбираться и думать о том, есть ли у нас современный автор, которого ставят так много и в таких серьезных театрах, и появилась кандидатура вашего покорного слуги. Только в одной Москве идет шесть спектаклей по моим пьесам. А по стране вообще очень много. Более того – фестиваль получился международным. В столицу приезжают творческие коллективы из СНГ – Казахстан, Армения. И даже венгерский театр.


– А на каком языке они играют, интересно?

– На венгерском, конечно. Спектакль будет сопровождаться субтитрами.


– Вы и по-венгерски пишете?

– Пока нет, перевели. И очень хорошо перевели. Чему вы удивляетесь?


– Дау вас в пьесах что ни реплика – то афоризм. Это можно перевести? А субтитры не будут мешать восприятию?

– Мою пьесу и на китайском играли в Тинзине. А еще я был на спектакле в Китае, который играли на русском. И вот бегут на субтитрах иероглифы – и китайцы смеются! Потом ко мне подошел один местный житель, владеющий русским, и сказал – какой вы счастливый человек. Я говорю – а что такое? У вас в России, – объясняет, – можно со сцены обличать коррупцию – а показывали мою инсценировку «Грибного царя». Я говорю – минуточку, у вас же расстреливают за коррупцию. Он говорит – да, у нас расстреливают, но обличать со сцены – нельзя. Я говорю – а у нас нельзя расстреливать за коррупцию. А обличать публично – можно!


– Юрий Михайлович, на каких площадках столицы будут играть ваши пьесы в рамках фестиваля?

– Московские театры, естественно, будут играть каждый на своей сцене. Откроет показы 1 ноября МХАТ им. Горького под руководством Татьяны Дорониной, где у меня было поставлено четыре пьесы. Закроется парад спектаклем Театра Сатиры под руководством Александра Ширвиндта «Хомо эректус», где, кстати, на выпуске третья моя пьеса, называется «Чемоданчик». 6-го будут играть «Одноклассницу» в театре Российской Армии, а все приезжие театры…


– «Одноклассников»?

– Моя пьеса называется «Одноклассница», а спектакль называется «Одноклассники». А приезжие коллективы будут играть на сцене театра «Модерн» – это на Спартаковской площади. Все спрашивают – почему театр «Модерн»? Ну, во-первых, мы давно дружим со Светланой Враговой, руководящей театром, и, кстати, она тоже сейчас выпускает спектакль «Они», мистическую комедию по моей пьесе «Женщины без границ».

Но лично для меня очень важно и то, что в этом здании хлебной биржи когда-то при советской власти был Первомайский дом пионеров, куда я школьником ходил во все кружки, начиная от духового и заканчивая театральным. И именно там начался мой интерес к театру.


– Тут получается некий парадокс. Вы только что говорили, что этот ваш фестиваль, ваши пьесы как бы противовес модерну, а показываете их в театре «Модерн»?

– Не путайте, я говорил о новой драме, а не о модерне вообще. Это разные субстанции. Модерн, кстати говоря, дал блестящих драматургов и во всем мире, и в нашем Отечестве, чего нельзя сказать о новой драме. Но еще очень важную вещь я хочу сказать. Мы хотели показать вот этим идеологам театральной премии «Золотая маска», которые говорят, что сегодня вообще невозможна социально значимая пьеса, сейчас не получится собрать большой зал на современную русскую пьесу, в репертуарах их быть не может…


– Юрий Михайлович, получается какой-то вызову вас?

– Вызов «Золотой маске», которая все время пытается доказать, что в России нет по-настоящему актуальной национальной драматургии. А мы хотим сказать, что есть. Человеку, у которого слабый голос, всегда кажется, что в зале, где он поет, плохая акустика.


– А как вы представляете себе вашего зрителя? Кого ждете на этих спектаклях?

– Я своего зрителя неплохо знаю. Потому что я все-таки езжу по возможности на все премьеры. После премьер, как правило, бывают обсуждения… Мой зритель – это человек, который идет в театр не для того, чтобы просто развлечься, забыться, потом выйти и через пять минут, пока до метро дошел, забыть, о чем ему там говорили… Но и не тот, кто идет в театр, чтобы помучиться, пытаясь понять и осмыслить какой-то совершенно чудовищный эксперимент. Мой зритель традиционный, воспитанный на великом русском и советском театре, который хочет, чтобы, с одной стороны, ему было интересно, а с другой, чтобы то, что он видит и слышит, заставляло задуматься, проанализировать и понять происходящее вокруг и с ним самим. Вот в чем сила театра.

И вообще кризис нашего театра сегодня заключается в том, что главным в нем стал режиссер. А должен быть – автор. Потому что именно автор формулирует то послание, которое зрителям отправляет режиссер, актеры и т. д. Драматург – наконечник стрелы, а сценическое решение – ее оперение. Каким бы цветастым, необыкновенным ни было оперение – хоть ты из колибри его сделай, если нет наконечника – все бессмысленно. Вот наш сегодняшний театр во многих случаях – это стрела со страусиными перьями без наконечника.


– Отрицая «новую драму», как вы это назвали, и продолжая реалистические традиции в литературе, – не боитесь прослыть старомодным? Метод этот, как теперь говорят, «не в тренде», вроде бы?

– Да, один персонаж в нашем театральном бизнесе, фамилия ему Бояков, так напрямую и сказал мне: минуточку, но ведь сейчас так никто не пишет! Но скажите, а что такое в театре современность пьесы и что такое старомодность? Возьмите середину 20-х годов. Одновременно идут на сцене «Оптимистическая трагедия» Вишневского и «Дни Турбиных» Булгакова. Если вы почитаете тогдашнюю критику, то основной лейтмотив публикаций таков: «Оптимистическая трагедия» – завтрашний день советского театра, вот так теперь все будут писать и как будут играть. А «Дни Турбиных» – извините, это какая-то старорежимная фигня. Ну, и что сейчас играют?


– Сейчас играют «Турбиных».

– Вот об этом и речь. Для того чтобы быть современным, надо быть немного старомодным.


– Ваш афоризм?

– Конечно! Чужих не используем… Вы напишите хорошую пьесу, и у вас ее возьмут в репертуар. Мы хотели просто показать, что это возможно, потому что все пьесы, которые привезут, это все репертуарные спектакли. То есть, они кормят еще ко всему прочему театр. И, кстати, речь не только о драматурге Полякове. С будущего года, если наш фестиваль так же будет поддерживать и Министерство культуры, и правительство Москвы, планируется представить спектакли по пьесам разных современных писателей. Условие одно – это должен быть современный действующий живой драматург.

Все началось с «Левой груди Афродиты»

– Юрий Михайлович, а почему вообще на вашем творческом поле возник этот жанр – драматургия?

– Здесь есть два момента. Во-первых, это связано с особой психологией творчества. Есть какие-то темы, какие-то образы, какие-то внутренние движения, которые лучше отражаются в драматических вещах. Вот не случайно же, допустим, прозаик Антон Чехов писал пьесы. И Максим Горький, и Леонид Андреев, да и Пушкин Александр Сергеевич уважал этот жанр.

То есть, в какие-то моменты ты понимаешь, что вот этот сюжет лучше отдать пьесе. И наоборот. Вот у меня есть отличный материал, я хотел написать на эту тему пьесу. Не идет.

Но у меня был еще один стимул. Это мое отчаяние в 90-е годы, когда мы с женой Натальей, заядлые театралы, ходили в храмы искусства и видели такой кошмар, такой ужас, что… Вот незабываемое впечатление: стоят на сцене два мусорных бака, в одном сидит один бомж, в другом – другой и… размышляют о смысле жизни… И я подумал – я просто обязан написать такую пьесу, которую люди будут смотреть, и им будет интересно, они будут смеяться, но потом – задумаются. На этом дыхании и родилась первая пьеса, которая называлась «Левая грудь Афродиты». Кстати, она тоже будет представлена на фестивале. И потом пошло, пошло…

Может быть, я и остановился бы на первом опусе, но тут вмешался случай в виде руководителя театра им. Евгения Вахтангова Михаила Ульянова. Мы тогда закончили работу над фильмом «Ворошиловский стрелок», и Ульянов попросил режиссера Говорухина: Стасик, напишите с Поляковым мне пьесу для театра, но современную, такую приличную, чтобы без матюгов, без беспорядочных половых связей на сцене, ну, что-то такое хорошее, я, говорит, с таким удовольствием поставлю…

И мы с Говорухиным написали эту пьесу «Смотрины». Но когда Говорухин понес рукопись Ульянову, тот вдруг говорит – нет, слушайте, это очень остро, я не могу это поставить. Тогда ее предложили руководителю «Ленкома» Марку Захарову. Захаров посмотрел и говорит – да что вы, с ума сошли, у вас тут Корзун такой мерзавец, олигарх, а у меня эти люди на самых дорогих местах сидят, я не буду ставить. И взяла только Доронина. И вот это была первая постановка Говорухина в театре. А пьеса идет до сих пор, с 2000 года. И 15 лет очень хорошо собирает залы…


– На наш пристрастный взгляд, одно из основных достоинств предстоящего фестиваля в том, что те, кто мало знаком с этой стороной творчества писателя, получают весомый стимул, чтобы приобщиться к миру, который того стоит! А знатоки и поклонники творчества Юрия Полякова получают редкую возможность увидеть на подмостках пьесы, которые не идут в Москве. Потому что приезжают из провинции замечательные театры – например, иркутский, с пьесой с совершенно необычным названием: «Халам-бунда».

– 15 лет прошло, как я ее написал, и ее вновь поставили. И вдруг мне потом звонит директор и говорит – наш иркутский зритель как с ума сошел, вот на эту пьесу как повалил, давно у нас такого попадания не было. А театры, действительно, приезжают очень интересные – в нашей стране множество прекрасных творческих коллективов.

Но есть еще одна деталь. Всего в столицу приедут 15 театров и привезут нам постановки 11 пьес. Но при этом на своих площадках, в своих городах, и в нашей стране, и за рубежом, будут играть еще около 30 театров. И во Владикавказе, и в Белгороде, и в Калининграде. Я, например, не знал, в Костроме идет инсценировка «Козленка в молоке». Вот в рамках фестиваля это вдруг выяснилось, и мы его тоже включили в программу фестиваля.


– Нам, как уроженцам Оренбуржья, приятно отметить, что будет в этом хоре и голос Оренбургского театра драмы, по соседству с которым мы когда-то жили. Недавно встречались с Павлом Церемпиловым, директором этого театра, и узнали, что вы были в тех краях на премьере?

– Да, они поставили очень красивый спектакль по роману «Грибной царь». И в дни фестиваля его будут играть на своей сцене под нашим логотипом «Смотрины».

А 30-го октября полечу в Астрахань, там играют премьеру спектакля по моей пьесе «Как боги».

… А потом на сцену выйдет Президент России

– Юрий Михайлович, вы проговорились о том, что театр Сатиры репетирует вашу новую пьесу «Чемоданчик». Мы ее читали и весь вечер ухохатывались. Безумно смешная пьеса! Но самое главное, что в ней вы ведь замахнулись на очень святое для нас. Потому что у вас впервые в пьесе появляется такой необыкновенный герой – президент большой страны… Более того, это Президент Российской Федерации. Не побоялись? Санкция Кремля есть?

– Во-первых, когда я что-то пишу, я никогда не думаю, что мне за это будет потом. Это началось еще с моих первых повестей. Второе – это мой ответ тем злопыхателям, которые клевещут, что, якобы, у нас полицейское государство. Согласитесь, что пьеса – очень сердитая политическая сатира.


– И еще какая! Ужас, ужас…

– А что делать? Президент обязан появиться, поскольку интрига развивается вокруг ядерного чемоданчика, который, как известно, неотъемлемый атрибут российского главы государства. Президенту без чемоданчика – это как царю без скипетра и без державы…


– Вы самого главного не сказали. В пьесе указано время действия – 2018 год. Кто президент-то?

– А в этом вся интрига. Мы не будем раскрывать. Пусть это будет секретом. И пусть зрители, когда они придут на премьеру в театр Сатиры, а она намечена на начало декабря, тогда это и узнают.


– Либо заглянут на сайт «Комсомольской правды»…

– Я надеюсь, что «Комсомолка» не выдаст меня с потрохами. Кстати, я пошлю Владимиру Путину приглашение на спектакль.


– Вот и журналиста вы представили в очень смешном виде…

– Да, зовут этого персонажа Захар Правдоматкин.


– Нет, ну, Юрий Михайлович, вы ж сами в некотором роде журналист, как вы на святое подняли перо? Он совсем не похож на журналиста. И фамилия не похожа. Нет таких журналистов! Нет таких фамилий!

– Я был когда-то в некоем музее краеведческом, и там был топор, который в начале 1930-х годов подарили краевой партийной конференции. На нем с одной стороны было написано «бей по правому уклону», а с другой – «бей по левому уклону». Так вот, я хочу сказать, что я нанес сдвоенный удар отечественной журналистике. У меня же вышел роман «Любовь в эпоху перемен», где тоже действуют либеральные журналисты.


– Нет, ну мы это печатали, мы это стерпели, там была более-менее приличная фамилия у нашего коллеги и он был немножко похож на некоторых из нас…

– Неужели вам не понравилось и имя пресс-секретарши Президента – Мурена Шептальская?


– Вы же программки еще не печатали, давайте переименуем журналистов. А то напридумывают тут…

– Самое смешное, что я ничего не придумываю, я имена многих своих героев беру с кладбищенских плит. И ведь это фамилии некогда живых людей. И фамилию Суперштейн я нашел там… В пьесе «Чемоданчик» так зовут художественного руководителя подвального театра «Экскрим».


– Неожиданно! Мы думали, что вы скажете – смотрю по справочникам телефонным. А оказывается все гораздо интереснее… Надо сказать, что в вашей пьесе масса сюрпризов и немыслимых поворотов событий… Например, сообщение о том, что Эйфелеву башню повалили митингующие парижане… Или в ответ на жалобу, что нас, Россию, не принимают в Европу, Президент отвечает – тогда мы ее себе возьмем.

– Больше того – придется брать.


– Юрий Михайлович, вот ваши пьесы вообще все очень смешные и едкие. Но осталось впечатление, что в этот раз вы даже себя превзошли. Что, допекло до самых печенок?

– Честно говоря, есть некое ощущение, что все, что касается внешней политики нашего государства, продумано и выстроено, а во внутренней политике, если конь и валялся, то не очень настойчиво. И вот это социальное раздражение, видимо, и проявилось. Причем, какие-то вещи даже на подсознательном уровне.

«На самом деле это я начал горбачевскую перестройку»

Знаменитый писатель сел писать роман о любви, а получилось… об эпохе

…А вот мы автора «раскололи» сразу. «Любовь в эпоху перемен»… Он специально назвал так свое произведение. С одной стороны – как это у него всегда бывает – «первым делом, первым делом» – любовь. Ну и потом ему, видимо, очень хотелось, чтобы читатель не пропустил и еще одного, может быть, самого главного героя творения – эпохи. А речь идет о времени горбачевской перестройки образца апреля 1985 года.

Командировка по тревожному письму

– Честно говоря, я начал писать о любви, а потом обнаружил, что на самом деле это о перестройки, – сразу же заинтересовал нас Юрий еще до того, как мы с ним встретились. – Кстати, это роман о журналистах. У меня был давнишний сюжет про человека, который случайно находит у себя на рабочем столе фотографию девушки, пытается сообразить, откуда она могла взяться и начинает вспоминать свой давний роман времен, когда он был молодым репортером. Я хотел написать рассказ о странностях любви, а когда стал работать, то пришлось описывать время, в котором происходят события. Вот он приехал в городок Тихославль по тревожному письму. Помните такую популярную рубрику в советских газетах?


– Да, да, сами прежде всего искали в «Комсомолке» такие статьи.

– Вот и мой герой-журналист отправился в такую командировку. Я отсчитал двадцать пять лет, именно столько девушке на снимке, и попал в 1988-й. Вдруг понял, что, оказывается, описываю самый разгар горбачевской перестройки. Но я же реалист, я же не постмодернист, который все придумывает, я должен реконструировать эпоху. Люди говорили об определенных вещах, у них были мечты, они бредили, допустим, Явлинским…


– Кудрявым, красивым!

– Разве? Я стал восстанавливать приметы времени – и увлекся. И в результате сначала из рассказа получилась повесть, а потом и целый роман. И теперь я даже не знаю, что главное – любовная история или художественная реконструкция перестройки, а главное, нашего тогдашнего перестроечного сознания.


– Ну, мы сейчас о любви и не будем говорить, потому что любовную интригу читатели найдут сами в романе и прекрасно с ней справятся… Давайте акцентировать внимание как раз на эпохе перемен. Здесь надо, наверное, кое в каких нюансах разобраться. Юрий Михайлович, с того времени, как мы все хотели перемен – помните знаменитую песню Виктора Цоя? – претерпели ли изменения ваши взгляды на эти желания и перемены?

– Мои взгляды претерпели очень сильное изменение. Потому что я был не только наблюдателем происходящего. И даже не пассивным участником тех событий перестроечных, я был одним из глашатаев перестройки. Потому что мои вещи – «ЧП районного масштаба» и «100 дней до приказа» – они были в ряду первых перестроечных книг…


– Мы ими зачитывались, мы передавали их из рук в руки. Это ходило, знаете, как знамя…

– А ведь они были написаны до перестройки. «100 дней до приказа» – моя первая повесть об армии – была написана в 1980 году а вышла в 1987 году.


– Так это вы перестройку начали?

– Ну а кто ж еще? Конечно. Без меня не обошлось. «ЧП районного масштаба» я написал в 1981 году а вышло оно в 1985-м, в журнале «Юность», редактором которого был Андрей Дементьев, смелый человек. Надо сказать, что «ЧП» вышло до перестройки – даже в энциклопедиях неправильно пишут. Эта вещь вышла в январском номере «Юности» в 1985 году, еще доживал последние недели бедный Черненко, и никому еще в голову не могло прийти, что через полгода грянут перемены. Говорят, Черненко поел скверного копченого леща. Жаль, не угостил Горбачева. Но это я сейчас так думаю, а в романе старался восстановить…


– … ваше тогдашнее отношение к переменам?

– Да, да. Сейчас, задним числом, говорят, что надо было все делать по-иному, это бесполезно. Мы делаем выводы, уже обладая нынешним опытом, а тогда мы были простодушны, как монастырские девственницы.

А которая у нас сейчас эпоха?

– … Тогда нам все казалось прекрасным и радужным.

– Мы все были воспитаны в романтической парадигме линейного прогресса. Переведу на русский язык – нам казалось, что завтра не может быть хуже, чем сегодня, уже потому, что это – завтра. Выросло целое поколение, которое видело, как жизнь, может быть, не так быстро, как хотелось бы, но улучшается. Вот я, например, вырос в заводском общежитии маргаринового завода, в Балакиревском переулке, недалеко от Лефортово. И я очень хорошо помню, как в 60-е ходил в школу по этому переулку мимо одной-единственной личной машины «Победы». Я даже до сих пор помню фамилию владельца – Фомин… Еще где-то во дворе притулилась раскуроченная трофейная «Амфибия», которую привез кто-то из фронтовиков… Потом, когда я студентом туда приехал, в переулке уже было много машин. А когда я сам стал водить, там просто припарковаться стало негде. Но нам казалось: жизнь улучшается слишком медленно, а надо бы скачком, хлоп – и в изобилии. На этом нас и поймали…


– Вообще советские люди были заражены романтизацией революции, мы думали: повезло же тем, кто жил в эпоху перемен…

– Нам не объясняли, что любое серьезное изменение государственной структуры – это обязательно падение уровня жизни, рост преступности, межэтнические конфликты… Нам не рассказывали на уроках истории, что гражданская война была на 30 % социальным конфликтом, и на 70 % – межнациональной резней. Страна-то многонациональная. И много еще чего не рассказывали. Когда затевали перестройку, народу никто не объяснил, что с началом реформ вы станете жить гораздо хуже. Ведь если бы нам в 1988 году сказали бы: в 1991–1992 году пенсия будет 5 долларов, что будут закрываться заводы, многие останутся без работы, целые области станут депрессивными, шахтеры из самой высокооплачиваемой категории станут нищими… Перестройка закончилась бы на следующий день, а останки Горбачева так бы и не нашли…


– Может, и рассказывали, но мы же этого не воспринимали.

– Мы были убеждены, что надо обязательно все ломать. Плюс ко всему, мы настолько привыкли верить, что у нас в стране все делается по плану, что, когда появился Горбачев, никому в голову не пришло, что у него нет реального плана перемен. Андропов, очень неглупый человек, говорил, что мы не знаем страну, в которой живем. А надо бы знать! И когда уже начали преобразовывать строй, выяснилось, что он не совсем такой, каким его себе представляли.


– Юрий, вы все время перебрасываете параллели из одного времени в другое. А можем ли мы сказать, что сейчас тоже идет эпоха перемен? Что нас роднит с тем временем?

– Нас как раз с тем временем ничего не роднит. Тогда ломали так, что щепки летели. Нынче многие, в том числе и наша либеральная оппозиция, упрекают нынешнего президента и его команду в чрезмерной осторожности. У всех свои претензии. Одни возмущаются, почему, например, не отбирают незаконно приватизированные заводы, а другие требуют дополнительной приватизации того, что еще не перешло в частные руки. Все обвиняют власть в нерешительности. Но люди, которые сейчас находятся у власти, пережили ту самую перестройку и видели, как от поспешности просто рухнула страна. И я думаю, что нерешительность, которая уже идет во вред стране, связана именно с тем жесточайшим опытом конца 80-х – начала 90-х годов.


– А вы не считаете, что власть проявляет нерешительность?

– Почему? Я тоже так считаю. По многим позициям.


– В экономике, в политике, где?

– Везде, кроме Крыма. Когда было сказано, что нам нужно развивать реальную экономику, замещать импорт, уходить от зависимости продовольственной, медикаментозной, технологической и т. д.? Это было сказано еще 10 лет назад. И что, нельзя было построить всех?


– Построить всех или построить экономику?

– Построить всех, чтобы построили экономику. Нет, ждали санкций, когда за яблочко нас Запад взял, и тогда вдруг, наконец, это со скрипом заработало. Сколько было говорено о том, что не надо крупным чиновникам иметь счета и собственность за рубежом, не надо офшорами баловаться, надо вкладывать в Россию деньги, а не развивать американскую промышленность? Когда это было сказано? Тоже больше десяти лет назад. Спохватились, когда стало понятно, что через эти счета, через эту собственность нашу элиту взяли за мошонку, когда это стало прямой угрозой для безопасности и суверенитета страны.


– Но дадут ли они плоды, эти движения, как вы думаете?

– Дадут, если деньги, которые вынуты из наших недр, будут вкладывать в нашу страну, в нашу социалку, а не в семизвездные турецкие отели. Почему-то, когда их вкладывают в Америку, это дает плоды, а у нас, значит, не будет давать?


– Так рубль крепчает, а доллар, наоборот, и многие экономисты уверяют, что это для нашей экономики плохо.

– Я не экономист и не могу судить об экономических тонкостях, но совершенно очевидно даже гуманитарию: если миллиардами отсюда вывозят деньги, которые заработаны здесь, ничего хорошего в этом нет.

От разрушения нас спас Крым

– Юрий, вы сказали, что писали роман о любви, а оказалось, о перестройке…

– Нет, это и о любви, конечно, и о перестройке, и о нашем времени. Герой, наш современник, вспоминает юность. Перед читателем проходит вся эта эпоха – от конца 70-х до сегодняшнего дня. Я хотел показать, что все те противоречия, которые сейчас есть в нашем обществе, произрастают из тех лет.


– Теперь понятно: перестройку вы утопили в любви…

– Художник отражает жизнь неразделенную. Не понимаю, что такое политический писатель, что такое эротический писатель? В жизни все соединено. Конечно, роман надо прочитать, его бессмысленно пересказывать… Со стороны глядя на написанную вещь, вижу, что мне удалось показать самые разные слои тогдашнего общества. Герой у меня из простых, как тогда говорили. Героиня из семьи околохудожественной советской интеллигенции. Много разных типов журналистов…


– А интересно посмотреть, как видит наш цех представитель писательского цеха…

– Тут я похож на двуликого Януса: с одной стороны, я, конечно, писатель, прежде всего, но много лет я отдал и журналистике. У меня есть кое-какие наблюдения над журналистским сообществом.


– Не очень страшные?

– Не страшней, чем в Большом театре… К сожалению или к счастью, люди везде подвержены примерно одним и тем же и порокам, и добродетелям. Все дело в дозировке, в соотношении… К журналистике это относится в полной мере. Журналист сам не замечает, как из человека, отвечающего за правду, превращаешься в человека, который откровенно врет.


– Кажется, этот посыл особенно актуален сегодня.

– Конечно.


– Каким образом это стыкуется со свободой слова?

– Мой опыт главного редактора говорит: самые серьезные ограничения сегодня журналист терпит не от государственной власти, а от той политической тусовки, к которой принадлежит, от корпорации, которая ему платит. Кстати, у меня подробно в романе описаны цензурные отношения советских времен: даже есть эпизод, когда герой приходит к уполномоченному Главлита, помните таких? И видно, что сейчас корпоративный диктат и установки журналиста гораздо жестче ограничивают в самовыражении. Если газета принадлежит корпорации, которая занимается выкачиванием нефти из наших недр и перекачиванием денег за границу, журналист этого издания никогда спросит: а хорошо ли это? Либералу не придет в голову, например, хвалить книги патриота. А патриот вряд ли объективно оценит книгу писателя-либерала. И этот диктат гораздо сильнее государственного. В советские времена признаком профессионализма было умение обмануть цензуру, обойти главного редактора и сказать то, что они не хотят слышать. А главный редактор, которого ты обошел и которому за это шею не намылили, он потом тебе говорил: молодец! Потому что сам мечтал о том же. Это был заговор мечтателей, рыцарей свободы слова против реальности. Сейчас ситуация иная: такого понятия как правда вообще не стало. У либералов одна правда, у патриотов другая, у сырьевиков – третья, у оборонщиков – четвертая, у бюджетников – пятая… Раньше если журналист получал партийный выговор за крамолу, он становился тайным героем в своей профессии. Ему помогали. Жданов тайком передал продовольственные карточки Зощенко и Ахматовой, которых сам же и разнес. А сейчас, если ты нарушил корпоративную или тусовочную установку, тебя вышвыривают из профессии навек. Ты никому не нужен…


– По-вашему получается, что тогда было больше свободы у журналиста, чем сегодня?

– Внутренней, безусловно, больше… Тогда профессиональная задача была – сквозь препоны и рогатки донести до читателя свое представление о правде. А сейчас доносят просто информацию, соответствующую установкам корпорации, тусовки, оппозиции, вспоенной капитолийской волчицей.


– Больше как раз слышится обвинений в том, что у нас сейчас превалируют вседозволенность, эпатаж, какие-то выплески журналистские…

– Это разные вещи – эпатаж и стремление разобраться в тайных пружинах происходящего или произошедшего. Вот пример. Беседует Познер с митрополитом Илларионом. Зашла речь о жертвах 30-х. И начали они друг другу, как в пинг-понг, перебрасывать разные хулы в адрес Сталина. И тиран он, и кровопийца, и т. д. Они кроме Сталина никого не знают? Они не знают, кто тогда был начальником ОГПУ, НКВД? Кто принимал политические решения вместе со Сталиным? Кто был начальниками лагерей? Не знают, что система ГУЛАГа сложилась задолго до того, как Сталин пришел к власти? А в антирусском погроме 20-х кто виноват? Они таких фамилий, как Троцкий, Зиновьев, Ягода, не знают? Знают. Но если называть эти фамилии, все оказывается сложней, а ниточки тянутся не туда, куда хочется…


– Вы упрекаете в одномерной оценке событий?

– Конечно. Если называть другие имена, то вдруг выясняется, организаторами и активными участниками той кровавой вакханалии были иногда дедушки или бабушки наших нынешних либералов… И получается, именем Сталина они отводят вину от своего клана, а значит, от себя. Я однажды спросил Сванидзе: как вы относитесь к старому коммунисту по фамилии Сванидзе, который написал донос, запустивший кремлевское дело и большой террор? Он на меня посмотрел, как на человека, сквернословящего при дамах. Одно дело ругать Сталина, как персонифицированное зло, другое дело объяснить, почему твой родственник был мерзавцем.


– Согласно теории, революционная ситуация базируется на экономических причинах, следствие которых – недовольство властью. Вот сейчас возникли экономические причины – кризис, помноженный на санкции, привел к тому, что народные массы стали беднее. Но, вопреки той логике, рейтинг власти растет. Чем это объяснить?

– А почему я должен хуже относиться к власти, которая, например, вернула России ее исконные территории? Почему этого не сделали либералы, когда они были у руля? Мне всегда хочется спросить: ребята, вот вы такие умные, что ж не подняли вопрос про Крым, когда сидели в Беловежской пуще? Вот я служил в Германии, наша часть стояла прямо на краю Гамбургского транзитного шоссе, а над ним шел воздушный коридор, по которому беспрепятственно из ФРГ в Западный Берлин летели самолеты. Проигравшая Германия получила этот коридор по договору. А мы в Калининград коридор не оговорили. Почему? Что ж это за государственные мужи? Кто бы отказал в таком транзитном коридоре? Белоруссия? Литва? Никогда, они ждали, когда у них про Клайпеду спросят. Ни о чем не спросили. Теперь, когда наконец-то наша власть стала задумываться об утраченном, почему должно это раздражать? Потому что представителям креативного класса придется менять машину не каждый год а раз в два-три? Перебьются.


– То есть, вот это главный критерий, который…

– Это не главный критерий. Это один из критериев.


– Но один из решающих, да?

– В какой-то мере. Если бы Крым не стал, как и положено, российским, там бы сейчас уже была американская база. Нам пришлось бы бросать гигантские деньги, чтобы как-то защититься. Уровень жизни просто рухнул бы. Или мы сжались бы до размеров Московского княжества. Вы хотите этого? Разве после развала Союза стали жить лучше? Я не хочу.


– Ну, вы резки в оценках…

– Я же не атташе по культуре. Думаю, и роман мой вызовет скандал. Я пишу о том, что обычно замалчивается.

А Украина повторяет наш путь?

– Сейчас все чаще приходится слышать, что вот то, что переживает сейчас Украина, мы уже прошли в начале 90-х…

– Нет, это не так. В начале 90-х в России к власти пришли люди, настроенные абсолютно антинационально, антипатриотически. Вспомните Бурбулиса! Я-то хорошо помню. В декабре 1993 года «Комсомольская правда» напечатала мою статью «Россия накануне патриотического бума». Смелое решение. Ведь тогда слово «патриот» было практически запрещено после расстрела Белого дома. Мне звонили и говорили: ты что, с ума сошел, какой бум, все, с патриотизмом покончено, у власти транс-космополиты, которые сдают интересы государства как пустые бутылки, по гривеннику штука.


– Кстати, тогда вообще была в ходу фраза «Все 70 лет у нас было плохо…». Каждый материал в газете начинался этими словами. Какой уж там патриотизм?

– Вот именно. А на Украине сейчас пришли к власти ультра-националисты. Представьте себе, что начнется в России, если завтра наша власть скажет: никаких вам автономий, никаких языков, кроме русского. Страна развалится.


– Но результат-то похожий получается. У нас в 90-х годах распродавали страну, сейчас примерно то же самое происходит и на Украине.

– Распродавали. Но режимы по идеологической направленности абсолютно разные. Россия уцелела, так как преодолела, с одной стороны, олигархический космополитизм (не полностью!), с другой стороны, не впала в ультранационализм, так и не озаботившись, увы, русским вопросом. А Украина впала в галицийское неистовство. Думали разве офицеры Австрийского генштаба, придумывая концепцию «украинства», что вызовут к жизни такие химеры? Я надеюсь, на Украине рано или поздно придут к власти люди, которые понимают, что нельзя всех сделать галичанами. Так не бывает. Но к тому времени Украина значительно уменьшится. Лет через 20, когда страсти усядутся, и Украина сожмется до размеров, в каких пришла в щедрый Советский Союз, получив Крым, Львов, Донбасс, Харьков, там будут горевать и сокрушаться. «Какими мы были идиотами! Нам подарили то, за что другие народы сражаются веками, а мы из-за какой-то хуторской спеси все потеряли». Я не геополитик, это мой гуманитарный прогноз.


– Будем надеяться, что какой-нибудь украинский писатель, может, Анатолий Шарий, напишет примерно такой же роман о своих переменах… Одной из причин разрушения СССР многие политологи считают то обстоятельство, что экономику СССР, прежде всего, подкосила гонка вооружений. Вам не кажется, что появились симптомы возвращения этой гонки?

– Гонка вооружений – это неизбежное зло. Пока существует угроза войны, любое государство, которое хочет сохранить суверенитет, должно держать порох сухим. Николай Второй, прекраснодушный наш император, в свое время предложил всеобщее разоружение. Кстати, малоизвестный факт, но именно он лет за десять до Первой мировой войны высказался в этом духе. Его подняли на смех, на том все закончилось, потом сдали большевикам. Разумно выстроенный ВПК может вытянуть всю экономику. Я не специалист, но в 90-е годы у нас вообще не было гонки вооружений, мы ничего не тратили на ВПК, только крейсера на иголки резали. И что – разбогатели? Армия голодала. Я жил в 90-е на Хорошевке. Рядом стояла воинская часть, где, кстати, я был в «карантине», когда сам призвался в 76-м. Так вот, пока идешь в магазин, обязательно 2–3 солдатика подойдут и попросят на хлеб. И я, как автор повести «100 дней до приказа», чувствуя свою вину, всегда им давал деньги. У меня это даже описано в романе «Замыслил я побег». И что? Вообще исключив расходы на оборону, мы в 90-е годы стали жить лучше? Нищими стали все, кроме нескольких десятков прохиндеев, которые почему-то величают «олигархами».


– Юрий, а про нынешнее наше время не хотите написать роман?

– Так ведь роман «Любовь в эпоху перемен» и о нашем времени. Газетой «Мир и мы», где разворачивается сюжет, владеет олигарх по фамилии Корчмарик, а по прозвищу «Кошмпарик». Чувствую, что некоторые параллели не понравятся… Вы думаете, я романтизирую нынешнюю жизнь? Нет. Очень многое в сегодняшней жизни не устраивает. Но, по крайней мере, мы вернули суверенитет, сами стали определять, как нам жить дальше. Я не хочу жить в такой России, жизнь которой определяют какие-то «псаки» за океаном. Не хочу!


– То есть, это все-таки роман о двух эпохах перемен?

– Конечно. Я заставляю читателя сравнивать. Иногда эти сравнения в пользу того времени. Иногда в пользу этого. Но роман не трактат, где в правый столбик пишем плюсы социализма, в левый – капитализма, а внизу сухой остаток. Нет, проза дает более сложную картину мира.


– А человек сам лучше стал или хуже?

– Человек со времен Библии, глиняных табличек Ашурбанипала и папирусов один и тот же. Он не хуже и не лучше. Просто жизнь может обострять в нем отрицательные черты, а может обострять, как было в годы Великой Отечественной войны, лучшие качества. Сейчас, я думаю, ситуация получше. 90-е годы многому научили…

Не хочу туда, где следы «Тангейзера»…

– Юрий, хотели бы вы снова вернуться назад? Что бы вы сказали людям того времени, чтобы они сделали все по-другому?

– У меня было такое раннее стихотворение с эпиграфом из Тарковского: «Как я хотел вернуться в „довойны“ – предупредить, кого убить должны». В общем, мой лирический герой пытается открыть людям глаза 21 июня 41-го, а ему отвечают: «Мы закидаем шапками фашистов, не дав границу даже перейти». Заканчивается вещь так:

А я про двадцать миллионов шапок,

Про то, что завтра грянет, промолчу.

Я так скажу: «Фашист кичлив, но шаток.

Одна забава русскому плечу!»

Историческое знание не спасает от ошибок сегодня. Разве украинцы не знают про «руину»? А поди ж ты…


– Мы думали, вы нам какие-то рецепты все-таки скажете…

– Рецепты выписывают врачи – у них есть две печати – круглая личная и треугольная. Вы идете с этим рецептом в аптеку покупаете лекарство, допустим, от головной боли, а у вас высыпает роскошная сыпь по всему телу…


– Получается, что вы просто констататор, а человечество читает опусы писателей, вроде бы как бы учится, а потом опять наступает на те же самые грабли?

– Романы «Война и мир» и «Преступление и наказание» читали во всем мире. Что, после «Войны и мира» не было войн?


– Две.

– Две мировых и без счета региональных. А после «Преступления и наказания» никто старушек за браслетик не убивал? Вот вам и ответ.


– Человечество не меняется.

– Да. Это и хорошо, это и плохо.

* * *

– А они поженятся? Вот тот парень, журналист, и девушка, которая парня совратила?

– Да, они поженятся. Во многом роман – это история драматической и, в конце концов, трагической их семейной жизни. Там все очень непросто. Там довольно сложная коллизия. Когда описываются отношения между мужчиной и женщиной, важны каждый нюанс, каждая деталь. Меня, конечно, опять обвинят в том, что много эротических сцен…


– А много, да? Вы нам одну почему-то предоставили…

– Ну, хватит… а то меня запишут в «Тангейзеры»… В общем, надо читать… Роман «Любовь в эпоху перемен» выйдет в двух номерах журнала «Москва» летом этого года и в издательстве ACT, с которым я уже много лет сотрудничаю.

Любовь МОИСЕЕВА, Александр ГАМОВ,

14.04.15

«Бизнесмены у меня спрашивали: „Откуда вы знаете мою секретаршу?“»

В широкий прокат вышел фильм режиссера Валентина Донскова «Небо падших» по одноименной повести известного писателя Ю. Полякова.

Повесть «Небо падших», опубликованная в 1997 году, написана в обычной манере писателя – вполне серьезное драматичное содержание щедро сдабривается иронией и сарказмом, отлитыми в форму остроумных афоризмов. Но есть у этой манеры интересная особенность: в повестях и романах юмористически-сатирический флер вполне мирно уживается с драматическим содержанием. А при переводе на язык кино ироничность незаметно уходит на второй план, уступая место мелодраме или чистой драме. Что, собственно, произошло и с фильмом по повести «Небо падших».

Потому что история фантастического взлета и падения молодого бизнесмена Павла Шарманова (в фильме его сыграл актер Кирилл Плетнев), его трагичной любви к секретарше Катерине (актриса Екатерина Вилкова) ни к сатире, ни к юмору не располагает. Она могла бы быть банальной, если б не случилась в лихие 90-е, драматическую эпоху первоначального накопления капитала в постсоветской России. Затертая история фамфаталь – роковой красавицы – окрасилась мрачными цветами и приметами смутного времени экономических и социальных реформ.

Герой фильма Павел Шарманов – не слишком обремененный нравственными «предрассудками» молодой человек – делает головокружительную карьеру. Бедный советский студент, промышляющий малоэтичным занятием – предоставлением (не забесплатно, конечно) страждущим парочкам кабинок охраняемых им самолетов, в десятилетие «больших возможностей» становится владельцем крупнейшей в стране частной авиакомпании. Он проходит обычный путь бизнесмена этого гремучего времени, периода наглого откровенного рэкета, безнаказанного отстрела конкурентов. Времени, когда выживаемость и успех определялись не столько умом и талантом, сколько умением приспособиться к бандитским условиям или найти надежную «крышу». Героиня – помощник Шарманова Катерина – образованная, умная, дерзкая красавица без комплексов, тоже строящая свою карьеру не слишком чистоплотными способами. И быть бы этому альянсу гармоничным, если бы не вмешались живые человеческие чувства: страсть, ревность, муки от обмана и предательства…

– Когда повесть появилась в печати, – заметил Юрий Поляков, – ко мне подходили бизнесмены и спрашивали: «Откуда вы знаете мою историю и мою секретаршу?» Конечно, перипетии сюжета не копируют действительность, хотя существует реальный прототип Шарманова, я даже вид бизнеса для своего героя у него позаимствовал: парень занимался малой авиацией. Что касается героини, это такой знаковый психотип женщины, который появился в нашей стране именно в то время.


– Вы сами выступили в роли сценариста. У вас был соблазн что-то поменять?

– Сценарий мы писали вместе с режиссером Станиславом Митиным. Нам хотелось пририсовать современную концовку, и мы ее пририсовали. Но в основной текст не вмешивались, потому что повесть давно живет своей жизнью… Ну, давайте пожалеем Анну Каренину и сделаем так, что она промахнется мимо поезда – это уже будет не роман Толстого…

Любовь МОИСЕЕВА, Александр ГАМОВ «Комсомольская правда», апрель 2014

Запад на Украине повторяет ошибку Чемберлена, заигрывавшего с Гитлером

Мы недооцениваем коричневые оттенки

– … Ну, что я могу сказать по Украине? Я же не политик, а писатель…


– Вот смотрите – националисты там уже рушат памятники не только Ленину и Кутузову… Очередь дошла и до обелиска актеру Леониду Быкову – его тоже хотят снести. Обливают краской скульптуру Иосифа Кобзона… Но почему?

– Очень похоже на бузу напившихся портвейна пэтэушников.


– А разрисованный свастикой мемориал жертвам холокоста в Одессе, разбитые надгробные плиты на могилах героев Великой Отечественной войны – тоже «шалости пэтэушников»?

– Многие киевские, да и западные политики именно так и хотят представить миру фашистскую угрозу на Украине. Мол, мелкое хулиганство, неизбежное во всякой революции. Кстати, мне, как человеку, интересующемуся историей, именно сейчас по-настоящему стало понятно, как пришел к власти Гитлер. Я читал и про мюнхенский сговор, и про Чемберлена, заигрывавшего с Гитлером, – но то был этакий театр теней. А сейчас, глядя на «Правый сектор», глядя, как тепло и снисходительно относится к нему Запад, я понял – вот так оно и было. А потом все ахнули: как же так? Освенцим, холокост, Хатынь! Разве никто не знал, кто такой Гитлер и его национал-социализм? Знали. Но решили: на том этапе выгоднее поддержать, чтобы их руками расправиться с возродившейся Российской империей – СССР. А Гитлер взял Париж и бомбил Лондон…


– Но все-таки времена меняются, может быть, мы чересчур сгущаем краски, оценивая величину и значение националистических и русофобских настроений на Украине? По крайней мере, таким вопросом задаются иные наши деятели культуры.

– Мы их еще недооцениваем – эти коричневые оттенки… Посмотрите, едва взяв власть, новые украинские правители заявили об отмене регионального статуса русского языка. Не запретили пропаганду фашизма, не ужесточили ответственность за надругательство над памятниками, не открестились от Бандеры и Шухевича – пособников фашизма. Зато заявили о намерении железной рукой пресекать всякое несогласие любыми способами, вплоть до кровопролитных, до атомного удара. Нет, не сгущаем!

За кого сейчас Гоголь?

– … А Гоголь за кого?

– В каком смысле?


– Ну, сейчас же и российско-украинский «культурный фронт» тоже раскололся… И сообщения, которые приходят с этого «театра боевых действий», похожи на военные сводки. Они отменили гастроли нашего пианиста Дениса Мацуева, мы запретили выступления их группы «Океан Эльзы», которая пела на Евромайдане. Ну, и так далее…

– Думаю, Николай Васильевич Гоголь за Россию. За единую русскую землю. Он ведь воспринимал и великороссов, и малороссов как единый народ. Так в XIX веке считало большинство. Тогда в голову никому не приходило рассматривать говор Юга России как самостоятельный язык. Его называли южнорусским наречием, что-то вроде поморского диалекта. И писал Гоголь, если помните, по-русски. Впрочем, Шевченко прозу и дневники тоже писал на русском. К тому же, например, калужанин вполне понимал полтавского жителя. А вот земли Западной Руси входили тогда в Австрию и в Польшу, где велось упорное конструирование нового украинского этноса, перекодирование народного самосознания. В ход шло все: и униатство, и искусственное изменение языка, создание эдакого «мовояза». Австрийский генштаб очень старался.


– А зачем они это делали?

– А зачем из единокровных хорватов и сербов сделали лютых врагов? Разделяй и властвуй.

ЦРУ и НАТО нашу общую культуру не разрушат

– Почему-то сразу вспоминается «воспитательная лекция» в детском саду по поводу русских и украинских имен широко ныне известной своей ярой русофобией одиозного депутата Верховной Рады от партии «Свобода» Ирины Фарион. Помнится, онаучила ребятишек заменять русские имена на украинские.

– Кстати, едва ли не больше австрийцев и поляков над украинизацией Юга России поработала Советская власть. Тогда это называлось «коренизацией». Дошло до того, что донецкие шахтеры пожаловались Сталину: мол, не осталось практически ни одной русской газеты, и нам, русским шахтерам, живущим в Донбассе, нечего почитать на родном языке!


– То была поддержка национального самосознания народов, населяющих российскую империю. Что в этом плохого?

– Скорее то было стремление интернационалистов ослабить русских как народ имперский, державный. Страну-то собирались метнуть в пожар мировой революции, где сгорели бы все. Потом, конечно, к середине 30-х одумались, поняв: такая политика ведет к разрушению страны. Но за эти годы украинизация Малороссии очень сильно продвинулась. Третья волна началась в 1991 году. При поддержке взявших Кремль либералов. Я отлично помню, что говорили деятели из окружения Ельцина. У них была установка: чем агрессивнее будут националистические режимы в странах, возникших на развалинах СССР, тем больше гарантий, что мощное евразийское государство не возродится. Начиная с Кравчука, практически все президенты Украинской республики были националистами – твердокаменными или пушистыми. Не важно. Достойно изумления другое: при столь массированной атаке на русских остались миллионы людей, ощущающих себя русскими, хранящих свой язык и культуру! Независимо от крови, между прочим.


– Это личное наблюдение, почерпнутое от общения с людьми?

– Да. Кстати сказать, я заслуженный работник культуры Автономной республики Крым. Стал им в 2009 году за активное участие в Ялтинском телекинофестивале «Вместе», о котором «Литературная газета» много пишет. На Украине шли спектакли по моим пьесам. Помню, когда в Харькове была премьера «Халам-бунду», меня пригласили на телевидение. В прямом эфире ведущие спрашивали меня по-украински, потом сами же переводили вопросы на русский, а мои пространные ответы не переводили. Я поинтересовался после эфира: что за цирк? Ответили: «Ну, мы же на Украине, украинский язык – государственный». «А почему тогда ответы не переводите?» «Зачем? Родной-то у нас – русский!» Кафкианская ситуация. Но понятно, зачем это делается: право на свою государственность надо мотивировать.


– А что, мотивация не может существовать без крена в национализм?

– Коммунисты считали, что может. Кстати говоря, точно так же считали и в Российской империи, определяя этническую принадлежность человека не по крови, а по вероисповеданию. Есть взаимоисключающие теории этноса, но есть и историческая практика. Объединили фламандцев с французами в одно государство под названием Бельгия. Ну, и что, фламандцы и французы превратились в условных бельгийцев. Нет, остались собой, хотя живут в одной стране. Пока. А чехи и словаки уже разошлись.


– Но на Украине националистическая мотивация, как показывают события, дает противоположный эффект, фактически раскалывая страну.

– Тут имеет место скорее межцивилизационный конфликт. Лев Гумилев, один из основоположников науки об этногенезе, считал белорусов, украинцев и великороссов единым народом, называя восточнославянским суперэтносом. Интересно, что казанских татар он тоже включал в этот восточнославянский суперэтнос. Спорно, а тем не менее. Однако западных украинцев он относил к западноевропейскому суперэтносу. На территории во многом искусственно образованной нынешней Украины сошлись именно две цивилизации, у которых совершенно разные ценностные ориентиры, менталитет, разная история, разные герои. Чтобы срослось, нужны десятилетия, терпение и терпимость. А нынешняя львовско-киевская элита капризна, как диатезный ребенок, который никак не может собрать игрушечную железную дорогу, подаренную добрым дядей.


– А вот сейчас борьба двух культур или двух цивилизаций, как вы говорите, это тоже происки проклятого ЦРУ?

– Знаете, один академик-паразитолог каждую лекцию начинал со слова: «Хотим мы того или не хотим, а черви в нас есть!» То же самое можно сказать о ЦРУ НАТО под Белгородом – золотой сон американских ястребов.


– А война двух культур – это надолго?

– Думаю, нет. Наши культуры так тесно связаны, переплетены, что не разорвать. К тому же, извините за прямоту, молодая украинская культура против зрелой русской – то же самое, что я, недужный, на ринге против Кличко.

… И о патриотизме

– Юрий, вот все говорят, что присоединение Крыма к России стало таким актом окончательной реабилитации патриотизма в нашей стране…

– Да, патриотом в России теперь быть можно. (Смеется) Это в 90-е годы «либеральная жандармерия» могла устроить писателю темную за его «вредные» патриотические взгляды. Кстати, в 1994 году я опубликовал в «Комсомольской правде» статью «Россия накануне патриотического бума». Мне звонили и говорили: «Ты спятил»?


– То есть, публицист Юрий Поляков сейчас без работы, да?

– Почему? Теперь надо следить, чтобы патриотизм не приватизировали те, кто разбогател на разворовывании страны под общечеловеческими лозунгами. Они постараются патриотизм оглупить и обезобразить, чтобы потом снова объявить «последним прибежищем негодяев». Надеюсь, этого не случится, и патриотизм окончательно станет нашей национальной идеей.


– Теперь понятно, почему Путин снова вернулся в Кремль, да? Чтобы все-таки вот эту задачу по реабилитации патриотизма выполнить?

– Ну, я не знаю, я не настолько посвящен в механизмы власти…


– Вы часто же бываете в Кремле…

– Бываю. И знаете, заметил, что, начиная с 2001 года, звезды на башнях Кремля становятся все ярче, а у орлов – растут крылья…

«Комсомольская правда», 10.04.14

Вопросы на засыпку

«В Советском Союзе секса не было… А в комсомоле секс был?»

– Как известно, в Советском Союзе секса не было. А в комсомоле он был? (Ангелина в комсомоле не была, и этот вопрос ей жутко интересен.)

– На самом деле знаменитая фраза о сексе в СССР, прозвучавшая на телемосту с американцами, звучала так: «В Советском Союзе нет секса, а есть любовь»…


– Мы слышали такую версию.

– А я при сем присутствовал. И дама была абсолютно права, потому что, поскольку половые отношения тогда не были предметом рыночного торга, действительно, в Советском Союзе в интимных отношениях любовь и какая-то взаимная симпатия присутствовали в гораздо большей степени, нежели взаимный расчет. И рождаемость была выше, чем сейчас в России, где секса столько, что он уже из ушей лезет.


– Неужели действительно, каку героини Чернышевского: «Умри, но не дай поцелуя без любви»? Интим только после свадьбы и танго на «комсомольском» расстоянии?

– В комсомоле был нормальный секс. Периодами даже весьма свободный. В 20-е годы даже было постановление о том, чтобы с сексом в комсомольских ячейках быть поскромнее. Многие большевики вообще были сторонниками ликвидации семьи как социального института. А молодое тело-то горячее, а если еще говорят, что всё можно… Потом наступили времена более строгих правил. В комсомоле текла нормальная жизнь со всеми ее атрибутами и нравственными полюсами, во всем многообразии проявлений. Я знал, допустим, комсомольцев, которые где-то на ударной стройке сыграли свою комсомольскую свадьбу. Весьма культурных в сфере отношения полов. Таких было большинство.


– Кстати, о сексе… В вашей фильмографии пополнение – снята еще одна картина по вашему роману. На сей раз – «Небо падших».

– Режиссер – Валентин Донсков, а в главных ролях снялись популярные актеры Екатерина Вилкова и Кирилл Плетнев.


– В романе много эротических сцен. Вы их все перенесли на экран?

– Нет. Тогда фильму присвоили бы категорию 18+, а пока всего-навсего 16+. Вот все-таки странный у нас народ! Когда, скажем, мы читаем повести того же Ерофеева, Петрушевской, где описывается такая полудиссидентская богема, в которой сексуальные связи – броуновское движение, это нам кажется совершенно нормальным. Никому не приходит в голову сказать: ребята, вы же диссиденты, как вы можете?! Но когда заходит речь о комсомоле, и вдруг выясняется, что у людей есть какие-то отношения вне брака, до брака, все говорят: как же вы можете, вы же комсомольцы?! Не нужно двойного стандарта. Кстати, так честно о некоторых аморальных сторонах жизни комсомольцев, как я описал, о диссидентах еще никто не рассказывал. А ведь и на этом солнце немало темных пятен!


– Юрий, это какой по счету ваш фильм?

– 15-й, может быть. Меня действительно экранизировали, как говорится, вдоль и поперек. Но это редкий случай, когда снять кинокартину по моей книге захотел бизнесмен. Этакий современный Савва Морозов, просвещенный, увлеченный литературой. Зовут его Артем Щеголев. И это его любимая повесть.


– Чем же она его так зацепила?

– А он тоже, как мой герой, начинал свой бизнес с комсомола. Говорит, книжка будто про его жизнь написана. И решил на 20-летие своего бизнеса, весьма успешного, сделать себе и своим сотрудникам такой подарок. Я сначала, честно говоря, опасался, что будет какая-то самодеятельность. Нет, оказалась очень серьезная работа, выполненная профессионалами.

«Поляковки» из книги «Бахрома жизни»

«Где секс, там комедия, где любовь, там драма, где деньги, там трагедия».

«Ничто не дается нам так дешево и не стоит так дорого, как женщина».

«Нельзя любить деньги больше, чем искусство – и то и другое надо любить одинаково».

«Дурной климат заменяет России Конституцию». (Коммент Полякова: «Это любимый афоризм российских политиков».)

«Свобода – это всего лишь приемлемая степень принуждения, не более».

«История (в том числе и комсомола – Ред.) – это всего лишь слухи, попавшие в учебники».

«В комсомоле работают не только головой, но и печенью». (Коммент Полякова: «Этот афоризм смешил комсомольцев».)

Ангелина Галанина, стажер отдела политики «КП»

Негромкая дата

Юрий Поляков: «Если бы у нас были интернациональные ударные стройки, не было бы ни убийства в Бирюлеве, ни теракта в Волгограде». Об этом автор «ЧП районного масштаба» и многих других знаменитых книг заявил в канун 95-летия ВЛКСМ у знамени «Комсомольской правды».

29 октября – день рождения Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи (комсомола) – главной молодежной организации Советского Союза. В отличие от Коммунистической партии, которая принимала в свои ряды достаточно придирчиво, используя квоты, то есть некоторые ограничения для тех или иных социальных групп, в комсомол принимали практически всех желающих. Нужно было уж очень сильно «отличиться» (например, совершить уголовное преступление), чтоб тебе дали поворот от ворот. Обычно вступали сразу, как только исполнялось 14 лет – и прямо классами. Так что мало кто из советских поколений оставался вне этой организации.

У писателя Юрия Полякова удивительные отношения с комсомолом. Когда-то он ворвался в литературу тогда еще Советского Союза своими повестями, в которых с убийственной силой буквально

«размазал по стенке» быт и нравы комсомольских вожаков 70-х. А в двухтысячных вдруг стал… едва ли не главным отражателем обструктивных нападок на ушедшую вместе со своей эпохой организацию.

Так что разговор с ним в студии ТВ «КП» накануне памятной даты был абсолютно объяснимым.

«95 процентов вышло из комсомола, остальные – из дурдома»

Прежде всего ведущие – «в провокационных целях» – предложили писателю нацепить на лацкан пиджака «символ прошлой эпохи» с барельефом Ленина на красном знамени и аббревиатурой «ВЛКСМ».

– С удовольствием! – пронзив ТВ «КП» довольно ехидным взглядом, ответствовал писатель, явно оценив уровень провокации как… «комсомольский». – У меня дома много таких значков.


– Юрий, а почему же тогда не носите?

– Потому что организация эта, к сожалению, не существует теперь в том виде, в каком существовала.

(Писатель, обладающий одним из самых острых язычков современности – не дай Бог попасть ему на перо! – читайте книжки, – явно не желал конфузить задиристых журналистов перед лицом многочисленных радиослушателей и телезрителей.)

– Хотя, – продолжал Поляков, – в общем-то, комсомол прожил полноценную человеческую жизнь. Если будем считать, что он родился в 1918-м году, то его убили, скажем так, в 91-м.


– Его убили насмерть?

– Его убили насмерть вместе с советской цивилизацией. Потому что комсомол мог существовать только в рамках той системы. Он был обречен погибнуть вместе с ней. Кроме того, были еще отягчающие обстоятельства: слишком много собственности. Началась тотальная приватизация, и, понятно, появилось много желающих отхватить лакомые куски. Кто бы оставил все это комсомолу?


– А золото комсомола куда дели?

– У комсомола золота не было.


– Как не было? У партии было, а у комсомола не было?

– Да и у партии его не было. У государства были золотые запасы, которые, кстати говоря, Горбачев с Ельциным растранжирили. А у ВЛКСМ – ничего. Кроме золотых кистей на знаменах.


– У пионеров, то есть, у детской организации, тоже не было, естественно?

– Была золотая звездочка с портретом юного кудрявого Ленина – у октябрят. И горны золотистого цвета – у пионеров.


– Готовясь к встрече, просматривали некоторые ваши произведения, в том числе и совершенно новый роман «Небо падших». Складывается ощущение, что вы всю жизнь так и пишете о комсомольцах. Просто они взрослеют, обюрокрачиваются, кто-то в воров превращается, кто-то в развратников.

– У Зощенко в одном из рассказов есть такая фраза: «В трамвай вошла комсомолка». Но это не означало, что вот явился член ВЛКСМ женского пола, а просто девушка комсомольского возраста. Потому что долгие годы слово «комсомолец» и «комсомолка» были синонимами слов «юноша» и «девушка». Ведь подавляющее большинство, 90 с лишним процентов, советской молодежи были членами ВЛКСМ. И поэтому если я начинаю рассказывать историю какого-то человека – а мои герои, как правило, родились еще при советской власти, взрослеют при советской власти, то они у меня были комсомольцами.

У нас есть диссидентская литература, герои которой в советское время существовали в каком-то глубоком подполье, в отдельной своей среде и так далее. Но это не мои герои. Мои – нормальные, обычные советские люди, которые потом оказались в постсоветском пространстве. Как из гоголевской «Шинели», из комсомола вышло 95 процентов, остальные вышли, извиняюсь, из дурдома.

«Кто-то стал олигархом, кто-то – бомжем»

– Как сложилась судьба ваших героев-комсомольцев – не в книгах, а в жизни?

– По-разному… Кто-то стал олигархом, кто-то – бомжем. Так же, как и у их прототипов.


– А у героя повести «ЧП районного масштаба» кто был прототипом? Кем он стал?

– Там были два прототипа. Один – это Павел Гусев, нынешний главный редактор «Московского комсомольца». В юные годы был первым секретарем Краснопресненского райкома комсомола Москвы, где я был членом бюро. Потому что я был секретарем комсомольской организации Союза писателей. Сейчас все скрывают свое комсомольское прошлое, а я не скрываю. У меня даже есть стихотворение 1981 года «Воспоминания о райкоме», которое посвящено Павлу Гусеву. Кстати, «Литературная газета», которая вышла с шапкой «Бессоюзная молодежь» (номер, посвященный Дню рождения комсомола), открывается этим стихотворением Оно начинается так (с воодушевлением читает):

Я был инструктором райкома

Райкома ВЛКСМ.

Я был в районе, словно дома

Знал всех и был известен всем.

Снимая трубку телефона,

Я мог решить любой вопрос,

Достать молочные бидоны

И провести спортивный кросс.

О, как я убеждал умело,

Старался заглянуть в нутро,

Когда не выгорало дело,

Грозился вызвать на бюро.

К полночи, доплетясь до дома,

Снопом валился на диван,

Как будто я построил домну

Или собрал подъемный кран.

Оговорюсь на всякий случай:

Я знал проколы и успех.

Да, я инструктор был не лучший,

А всё же был не хуже всех!

Как говорится, по другому

Теперь я ведомству служу,

Но в переулок тот, крайкому,

С хорошей грустью захожу.

Здесь всё в дыму табачном тонет,

Как прежде, срочных дел – гора.

И, словно взмыленные кони,

Проносятся инструктора.

Мальчишечка звонкоголосый

Кричит, настойчив и ретив:

– Вы не решаете вопросы!

А для чего тогда актив?…

И, трубку положив сердито,

Он, хмурясь, остужает пыл.

Ещё всё это не забыто:

И я таким недавно был!

Предполагал успеть повсюду,

А в голосе звенела сталь,

Но я таким уже не буду —

Смешным, напористым… А жаль.

(1981)


Жаль, повторюсь через тридцать с лишним лет. Но речь не об этом. Вернемся к прототипам. Так вот, Павел Гусев – человек, который нашел себя в новой жизни, человек, скажем так, состоявшийся, можно даже сказать – состоятельный.


– А кто второй прототип?

– Валерий Бударин, первый секретарь Бауманского райкома комсомола, где я работал инструктором, когда вернулся из армии. Вот у него ничего не получилось. Где-то в начале 90-х его зарезали в пьяной драке.

«Да, на БАМе было классно!»

– Почему из нашей жизни исчезли ударные комсомольские стройки? Почему, например, объекты для Олимпиады в Сочи строят не наши ребята, а гастарбайтеры? Наша молодежь не способна на что-то стоящее?

– Нет, дело не в молодежи, а в государстве. Вот советское государство до своего кризиса и падения было мощное, оно могло осуществлять макропроекты, организовывать громадные стройки, создавать объекты. (Только непонятно, почему сейчас этими плодами труда миллионов пользуются отдельные личности «приватизаторов»). Современное государство, видимо, неспособно это организовать. Хотя комсомольские стройки – это была очень интересная форма. Во-первых, давала молодому человеку возможность хорошо заработать.


– Тушенку давали.

– При чем здесь тушенка? Люди получали очень приличную по масштабам советской жизни зарплату. И за несколько лет работы на комсомольской стройке молодая семья могла скопить на кооперативную квартиру, на машину. Об этом сейчас просто не принято говорить. Хотя, верно, ко всему прочему снабжение комсомольских строек было очень хорошее. И многие мои знакомые поэты туда ехали на выступления, чтобы обзавестись дубленкой, ондатровой шапкой и еще каким-нибудь дефицитом.


– Взять тот же БАМ. Кто был, помнит – там же было классно!

– Да, классно! И БАМ остался – работает! Кроме того, то, что сейчас очень важно и о чем не говорят. Комсомольские стройки – это была, если хотите, лучшая школа интернационального воспитания. Там были не только русские. Туда съезжалась молодежь со всего Советского Союза: прибалты, таджики, узбеки, азербайджанцы, украинцы, белорусы, казахи… Все оттуда выходили интернационалистами. На этих стройках практически не было национальных конфликтов. И вот молодой человек, девушка, прошедшие через тигель этой межнациональной комсомольской стройки, они оттуда выходили интернационалистами. И эти люди уже не принимали бы участия ни в бирюлевских побоищах, ни в какой-то резне на границах Советского Союза. Об этом не говорят. А как раз такое скопление межнациональной молодежи вырабатывает интернациональный кодекс. Вот он, «плавильный котел» для наций, который ищут и никак не найдут нынешние идеологи.


– То есть вы хотите сказать, что если бы остались ударные молодежные интернациональные стройки, не было бы у нас и таких «ЧП не районного масштаба», как недавний взрыв в Волгограде, где террористка – уроженка Дагестана – привела в действие взрывное устройство? Погибли люди…

– Но ведь их не было, таких случаев! Были, но чрезвычайно редкие – допустим, как взрыв метро армянских националистов, – которые десятилетиями потом вспоминали. Советская цивилизация находила способы подавлять этнический сепаратизм, какие-то межличностные национальные конфликты.

Совместимо ли такое жесткое государство, скажем, с рыночной экономикой? Я не уверен. Поэтому в какой-то момент пришлось выбирать – или у нас полные полки и возможность ездить по всему миру, наслаждаться белоснежным песком атоллов, или бедная, но достаточно безопасная, спокойная жизнь. Мы выбрали атоллы и полные полки. За это расплачиваемся террористами, роющимися в помойках бывшими кандидатами наук…

«Васильева из „Оборонсервиса“ в ВЛКСМ не состояла»

– Но согласитесь – ведь и бюрократов, и аморальных типов в комсомоле было много.

– Гораздо меньше, чем сейчас во властных структурах. Это даже в сравнение не идет.


– Так они и есть выросшие комсомольцы.

– Уже много людей, не имеющих к комсомолу абсолютно никакого отношения. Новое поколение. Говорить о том, что комсомол породил только жуликов, стяжателей и развратников – это то же самое, что говорить, что вот блондины породили жуликов, а брюнеты – развратников. Именно потому, что комсомол охватывал практически всю массу молодежи. Вот, скажем, в КПСС народу было меньше. А, значит, с большим основанием можно возлагать на нее вину за негативные процессы и деяния. Потому что это было ядро, которое управляло и возглавляло. Но, кстати, по моим наблюдениям, каких-то серьезных нарушений нравственности и закона все-таки в те времена среди облеченных властью людей было гораздо меньше. И таких случаев, чтобы министр областного правительства уехал за границу и прихватил два миллиарда долларов – не было. За менее значительные проступки людей ставили к стенке, что, может быть, и жестоко, но таковы были времена.


– В стремлении советских комсомольцев заработать больше денег вы не видите ничего плохого, а сребролюбие нынешнего молодого поколения явно осуждаете. Разве есть какая-то разница в желании человека иметь в своем кармане как можно больше денежных знаков?

– В советской системе благосостояние отдельного человека напрямую было связано с тем, на какой ступеньке государственной иерархии он стоял. Чем выше ступень – тем больше возможностей и, соответственно, денег. Все способы зарабатывания денег вне этой советской пирамиды противоречили Уголовному кодексу и очень скоро за этим человеком, как выражался Остап Бендер, приезжали в чудной решетчатой карете. А сейчас мы имеем такое общество, где в принципе можно зарабатывать деньги вне государственного аппарата. И вне нравственных норм и законов.

Вот те же финансовые пирамиды. Люди обобрали народ, сделали безумные деньги на мошеннических схемах. Некоторые из них сели, но большинство успели смотаться и теперь прекрасно живут за границей… Более того, ворюги умудряются приклеиться к госструктурам и через этот канал высасывать средства у государства. Достаточно только двух примеров, чтобы представить масштабы бедствия: «Интеко» Елены Батуриной и «Оборонсервис» Евгении Васильевой.


– А они были в комсомоле?

– Батурина – наверняка. А Васильева – вряд ли…

… А «Гипсовый трубач» стал толще «Капитала» Маркса

Писатель принес с собой на передачу толстенную книгу. Журналисты, встречавшие Полякова на улице, заметили – он достал ее из багажника автомобиля. Оказалось, это знаменитый «Гипсовый трубач»…


– Юрий, а ваш новый роман стал толще, чем «Капитал» Маркса.

– Ну, так получилось! Собрали под одной обложкой все три части. Это, кстати, новая редакция романа. Как написано в аннотации, «серьезно исправлено и смешно дополнено».


– Придется перечитывать заново?

– Я сильно переработал книгу. Потому что эта вещь выходила частями, с 2008-го по 2012-й год, накопились какие-то нестыковки, какие-то шероховатости. Я специально полгода делал новую редакцию. Она сильно отличается. Если эта вещь вам нравится, то скучно не будет.


– Не пожалеем?

– Читатели говорят, что к романам этого автора можно возвращаться.


– Юрий, а вот ваша «Бахрома жизни» – это что?

– Сборник афоризмов и извлечений из моих же произведений.


– Как родилась идея «вытащить» их из текстов? Сами придумали?

– У меня мании величия еще нет. Мне позвонил человек по имени Николай Казаков и говорит: «Юрий Михайлович, я защищаю докторскую диссертацию по вашей афористике. И подсчитал, что из современных писателей у вас наибольшая плотность афористических высказываний – по три на страничку текста». И предложил составить такой сборник. Правда, название придумал уже я.


– Когда эти книги появятся на прилавках?

– «Гипсовый трубач» уже продается. И прилавок прогибается под его тяжестью. «Лезгинка на лобном месте» – это сборник моих публицистических статей, я думаю, выйдет в декабре. А «Бахрома жизни» – в ноябре. Книга уже сдана в производство.


– Если бы вы сейчас решили написать «ЧП» районного масштаба, какой фон выбрали: горячая точка, наводнение на Дальнем Востоке? Или Москва, Болотная площадь?

– Знаете, у меня есть два замысла. Один я сейчас начал воплощать. Я хочу написать повесть о чудовищной нечестности современной журналистики, которая начинала с призыва к свободе слова, а пришла к состоянию, при котором правду отыскать – как иголку в стоге сена.


– Тогда у вас получится «ЧП редакционного масштаба». Или всероссийского.

– Ну да, если напишу и о другой проблеме, которая меня очень волнует – о чудовищном непрофессионализме нашей сегодняшней власти, особенно среднего звена…


– Юрий, такое ощущение, что раньше вы видели в комсомоле массу язв и пороков, а сегодня ваши глаза затянула розоватая ностальгическая дымка.

– Да нет, скорее, со временем стал видеть еще что-то, кроме язв и пороков. Я, как человек критически мыслящий, конечно, выхватывал, прежде всего, то, что мне не нравилось. Мне, кстати, в 1986 году дали премию Ленинского комсомола за ту резко критическую повесть «ЧП районного масштаба». Если бы в комсомоле не осталось ничего живого, фиг бы мне это светило!

Любовь МОИСЕЕВА, Александр ГАМОВ

…И еще о «Трубаче»

«Извините, что писал так долго»

Очередной гость (вопрос с сайта KP. RU):

– Прочла обе части «Трубача» и с нетерпением жду продолжения. Хоть намекните, удастся ли отстоять «Ипокренина», и кто был прототипом великой Ласунской? Я почему-то так и вижу Людмилу Гурченко.

– Ласунская – это собирательный образ. Здесь действительно есть и от Целиковской, и от Людмилы Гурченко, и от Любови Орловой. А битвы за «Ипокренина» закончится самым неожиданным образом. Большинство развязок удивят читателей. Возможно, возмутят… Впрочем, парадоксальность развязок – мой фирменный прием, но он не надуманный и соответствует нашей странной жизни.


– Юрий Михайлович, на этом история «Гипсового трубача» завершена?

– Да – окончательно и бесповоротно. Пользуясь случаем, хочу принести свои извинения читателям. Сначала я обещал, что третья часть выйдет в 2010 году, потом в 2011-м… Но управился вот только в 2012-м. Третья часть по объему почти равна двум предыдущим. Это несколько оправдывает мою медлительность. Но я ведь не графоман с букеровским дипломом, я профессионал и не привык выпускать текст, требующий доработки. Мечтаю сделать еще одну, общую, редакцию «серьезно исправленную и смешно дополненную». Ведь роман писался без малого десять лет, выходил кусками, составил полторы тысячи страниц – и, конечно, накопились некоторые неточности, за которые заранее приношу извинения.


– Почему у вас на обложке Фантомас в пионерском галстуке?

– Это соответствует содержанию романа. Почти все герои оказались совсем не теми людьми, которыми читатели узнали их на первых страница романа… Но, в отличие от создателей знаменитого Фантомаса, я маски все-таки сорвал, что соответствует традициям отечественной словесности.


– Когда «Гипсовый трубач-3» появится в книжных магазинах?

– 19-го апреля.

Кстати, чего еще ждать от Полякова?

– Юрий Михайлович, вы сейчас над чем ударно трудитесь после «Гипсового трубача», и что еще выйдет из-под вашего пера? Я имею в виду не только книги, но и кино, театр…

– Во-первых, сейчас с большим успехом во МХАТе имени Горького идет инсценировка моего романа «Грибной царь». Скоро покажут по телевизору 6-серийный фильм, тоже по «Грибному царю», там в главной роли Александр Галибин. Очень хороший, на мой взгляд фильм, интересный. Советую! Кроме того, запустился в производство 4-серийный фильм по моей повести «Апофегей», которую в свое время называли и культовой, и знаковой, как хотите. Ставить его будет Станислав Митин. Он 20 лет терпеливо этого ждал. А еще я хочу написать историческую повесть (только не падайте) из жизни Сталина.


– Она будет в духе «Гипсового трубача»?

– Думаю, нет. В том, что мы знаем о времени Сталина из художественной литературы, правды не больше, чем в фильмах про ковбоев. «Дети Арбата» – это всего лишь «Кортик» наоборот. Очень хочется поспорить…

«Маски и „слезонепробиваемые жилеты“ с бюрократов снять! Их самих – тоже»

Автор «Гипсового трубача» в прямом эфире радио и ТВ «КП» презентовал третью, заключительную часть своего знаменитого романа, а потом поговорил «за жизнь»…

«Чем опасно „перекопское братство“?»

… Мы выбрали «Опасные руки» – так называется одна из глав нового романа Юрия Полякова – чтобы прочитать выдержки в прямом эфире. Но перед самой передачей писатель остановился на другой главе – «Слезонепробиваемом жилете». Этот отрывок он и стал читать сам – с выражением, в сопровождении тревожной музыки…


– Юрий Михайлович, а образ «слезонепробиваемые жилеты» – это касается только правосудия или всего чиновничьего класса?

– А это уж читатели пусть сами делают выводы. Хотя лично я склоняюсь ко второму…


– Антибюрократические романы, фильмы, спектакли по вашим произведениям выходят уже три десятка лет миллионными тиражами, а бюрократов меньше почему-то не становится…

– С бюрократией боролись гиганты, не мне чета. И Салтыков-Щедрин, и Лев Толстой, и Алексей Островский, Михаил Булгаков, Ильф с Петровым… И при советской власти серьезные книжки об этом выходили.


– … Может, это писатель и драматург Поляков сейчас недорабатывает где-то?

– Писатель и драматург Поляков – обычный человек. Аживучесть – главная особенность бюрократии, потому что без нее нельзя. Когда надо управлять большой системой, всегда возникает класс людей, которые «осуществляют руководство» и имеет больше других. Вспомните хотя бы Иосифа Прекрасного! Отличный был топ-менеджер у фараона, а родню-то всю пристроил… Не случайно в середине 20-х большевики, спохватившись ввели так называемый партмаксимум. Представьте себе: гражданская война закончилась, люди на совесть сражались, гибли под пулями, от тифа и так далее. И вдруг эти вчерашние тифозные герои, кто уцелел, возглавив заводы и наркоматы, положили себе такие оклады, что народ зароптал. Мол, зачем эксплуататоров свергали? Большевики, люди неглупые, установили планку – больше ни-ни, а то на вилы поднимут. И сегодняшняя жизнь очень мне напоминает ситуацию 20-х годов прошлого века.

Только вот «едросминимума» что-то не видно! Есть и еще одна параллель. Например, такой диалог: «Вон предрик Петрович-то совсем оборзел, проворовался, развратничает – с секретаршами в бане парится, самогон глушит. Надо бы его снять и – в ОГПУ». – «Надо бы, но мы с ним вместе Перекоп брали…»


– То есть, спустя почти век, то же самое мы видим и сегодня?

– Абсолютно! И герои баррикад 1991 года мгновенно превратились в таких хапуг, что диву даешься. Вспомните, какие оклады себе положили честные завлабы, после 91-го став членами советов директоров. За тещами в Америку самолеты гоняли…


– Стало быть, и сегодняшние «перспективные революционеры», которых мы видим на площадях, а теперь уже на ТВ, если придут к власти, тоже превратятся в хапуг?

– Разумеется. За редчайшим исключением. А эти исключения будут выдавлены из системы. Ибо революции вершат именем народа, но во имя личных интересов.


– Ну а что вы, собственно, предлагаете для того, чтобы пробить «слезонепробиваемые жилеты» бюрократов?

– Как это ни банально звучит – надо отладить систему ответственности: превысил – понизили, украл – сел и т. д. И конечно, пора разобраться с кадрами. «Перекопское братство» нынешних руководителей ведет страну к катастрофе. С этим надо заканчивать. Если человек явно не тянет, если после его руководства сыплются плотины и рушатся заводы, почему он несменяем? Как можно быстрее надо начать оздоровление государственного аппарата. Это одна и та же колода карт – лоснящаяся от жира. Кого еще должны изнасиловать бутылкой, чтобы у нас сменился руководящий состав МВД? Кому еще на голову должен упасть спутник, чтобы поменять ситуация в Роскосмосе? А председатель Верховного суда Лебедев, сидящий на своем месте с 89-го года, это что-то вроде забытого, но весьма преуспевшего Фирса. Даже при советской власти, при застое, такого застоя кадров не было. Это какой-то общегосударственный простатит, прости господи! Где свежие лица? Куда делись те, что выросли и получили государственный опыт за минувшие 20 лет? Растворились?


– А, может быть, их просто выжили?

– Кого-то выжили, кто-то понял: если ты прежде думаешь о Родине, ты – белая ворона. Понял и полетел…


– Но то, что вы предлагаете – это из области теории… Вы хотя бы на страницах своих произведений можете победить наших бюрократов, их коррупцию? Чтобы ваш герой-коррупционер расплакался, что ли, что он такой гад, раскаялся.

– У меня, например, бюрократ раскаялся.


– Но ведь только в третьей части!

– Раскаялся и построил храм на территории, оттяпанной у стариков.


– Он сначала оттяпал, а потом раскаялся? Если серьезно говорить, что должно государство сделать, чтобы они, раскаявшись, вернули награбленное? Вы же писатель, вы раскайте их по-настоящему!

– Раскаяние – это внутренние усилия души. Я знаю людей, которые перед смертью очень жалели о том, что они творили в 1990-е годы, сколачивая первичный капитал буквально на крови… В Царствии Божьем с «брегетом» не ходят. Должна быть неотвратимость наказания. Вы вспомните «Всю королевскую рать» Уоррена, великий роман! Там судья один раз в жизни вынес нечестный приговор и обеспечил себя на всю жизнь. И это так его изнутри жгло, что он застрелился, когда все всплыло. Он просто не мог дальше жить.


– Ага, дождетесь такого в жизни от наших живучих бюрократов-коррупционеров…

– Пусть живут – я писатель и человек не кровожадный. Но маски и «слезонепробиваемые жилеты» с них пора снимать. Многих надо снимать с должности. Хотя сделать это будет очень непросто…


– А если ударить по коррупции митингом?

– Или петтингом… Митинги – нормальная форма существования в демократическом государстве, да и в недемократическом. Если людям есть, ради чего выйти на улицы, есть что сказать, – пусть выходят.


– А не слишком ли часто все эти митинги у нас проходят?

– Часто. Очень часто. Но ведь наш социум расшатывают специально. В верхах есть «партия расшатывания». В это вовлечены многие люди, особенно молодые, некоторые искренне, втемную, другие – корыстно, третьи из нелюбви к стране проживания. Это было всегда. Кстати, история не знает случая, чтобы революционеры свергали какой-либо политический строй без помощи внешних сил. То, что сейчас происходит в арабском мире, – там помощь в виде бомб. У нас это была интервенция – в 20-е годы прошлого века. В 1991-м – явная информационно-финансовая организационная поддержка. Вспомним, сколько у Чубайса было американских советчиков. Я против этого. Я за самостоятельное развитие страны.


– Вопрос с сайта. Татьяна спрашивает: «Почему никто из публичных людей в дискуссиях с оппозицией не обращает внимания на то, что она ярится по поводу нечестной игры государства, а себе в удовольствии пользоваться „краплеными картами“ не отказывает?»

– Мне вообще-то, как они ярятся, смешно. Когда расстреливали парламент в 1993-м, они не ярились, когда в 1996-м практически обманули народ с результатами выборов, никто из этих же людей не ярился. И вдруг те же люди, которые абсолютно спокойно смотрели на все эти вещи, на выборы с обсчетом (меня самого обсчитали в 97-м году на выборах в Мосгордуму) вдруг все они взъярились. Их что – в розетку включили? В какую? Хотелось бы знать… И потом – чем вы возмущаетесь, господа болотные? Нынешним устройством жизни, нашей «демонархией»? Так это ж вы всё и сляпали! Это вы, либеральные журналисты, своим авторитетом покрывали полное отсутствие подлинного либерализма. Что же вы теперь хотите? Если вы 20 лет закрывали глаза на все злоупотребления, откуда же сейчас возьмется у нас настоящая демократия? Вы ее, господа журналисты, прожрали на устричных балах, которые устраивали олигархи. Да, тогда вы боялись, что придут красно-коричневые, потом – что придут коричнево-красные, потом вы еще чего-то боялись. Теперь вы вроде ничего не боитесь, а поздно, дубровские!

«Вода дырочку уже нашла…»

– После выборов, после митингов ситуация в России как-то стабилизируется? Начнем ли мы наконец работать?

– Должны. От этого будущее страны зависит. Если обещания, заявленные властью, не будут peaлизованы, общество пойдет вразнос… Вода дырочку уже нашла – это я о протестных настроениях – и будет устремляться туда со страшной силой. Если власть думает, что вот поговорили о пересмотре итогов приватизации, о хотя бы частичном возвращении украденного, и забыли… Ничего подобного! Это все помнят. Если наши олигархи будут продолжать демонстрировать презрение к той стране, где они кормятся, содержать зарубежные футбольные клубы и вкладывать в развитие образовательной системы США, болото превратится в наводнение. У нас чудовищная депрофессионализация власти. Какая-то школьная олимпиада. Какой-нибудь секретарь заштатного райкома при Советской власти соображал лучше, чем теперь иной министр. На уме у многих один бизнес, как голые девки в голове солдата срочной службы. У нас не идеологи, а постмодернисты-любители. Нельзя разговаривать с народом, как с «несмышленым» – он давно повзрослел, он 20 лет прожил при какой-никакой демократии, имея широкий доступ к информации. Есть с чем сравнить. Люди поездили, посмотрели мир. А им втюхивают агитки 1991 года, которые и тогда-то действовали только на нервную творческую тусовку. Я уверен, что тот же «несистемный оппозиционер» Сергей Удальцов, если его приставить к нормальному делу, с его энергией – он может свернуть горы.


– Предлагаете назначить его министром?

– А что? Вы помните министров «гайдаровского кабинета»? Удальцов в сравнении с ними – гигант мысли и воли! У нас нет системы подготовки кадров. Над президентской тысячей потешаются сами «тысячники». Вчера человек бумажки носил, сегодня уже добывающей отраслью или областью руководит. А образование у него бухгалтерское или заочно-юридическое. Если такие вещи происходят на третий, на четвертый год революции, когда высший класс почти весь эмигрировал, можно понять. Но молодая Совдепия уже к середине 30-х годов обеспечила себя собственными кадрами… И какими! Промышленность во время войны за Урал в недели перебросили и боевую технику для фронта выпускали. А сейчас, через 20 лет после капиталистической революции, мы ставим вопрос о том, что нет квалифицированных рабочих, инженер чертеж прочесть не может. А откуда они возьмутся, молодые технари, если в колледжах, которые раньше назывались ПТУ теперь салоны типа «Вселенной кожи» или «Галактики унитазов»? Об этом думать кто должен! Писатель? Нет, чиновник! А он думает о том, куда лучше слетать на уикенд – на Канары или Мальдивы. Непростая, конечно, дилемма, но к судьбе страны отношения не имеет. Ведь квалифицированные рабочие клонами пока не размножаются. Как, впрочем, и компетентные министры.

Про «двухпаспортный либерализм»

– Поляков на вид вроде добрый писатель. А почитаешь вас, послушаешь, – оказывается, вы – злой!

– Да, я злой писатель, потому что многое из того, что происходит в России, меня не устраивает, даже бесит. Например: страна думает одно, а телевизор говорит другое. Если в стране 90 процентов людей мыслят национально и консервативно, почему телевизор набит интернационал-либералами, как старый тюфяк клопами? Иногда прихожу на ТВ и чувствую себя как человек правильной ориентации, случайно заглянувший в гейский бар. И они на меня так же смотрят: «И чего зашел? Так без тебя хорошо было!»


– Вам проще, вы на канале «Культура».

– К сожалению, наше информационное пространство не отражает настроений большинства, более того – идет упорное насильственное перекодирование национального сознания. Я много езжу по России, особенно на премьеры своих спектаклей. Недавно был в Самаре, подошла ко мне женщина – учительница: «Можно я вас поцелую?» – «А за что?» Она говорит: «А то я слушаю некоторых ведущих на нашем ТВ, и думаю, что я сошла с ума. Потому что все они говорят одно, а я думаю совсем по-другому. Сейчас вас послушала и поняла: нет, не сошла… Так вот, надо, чтобы у зрителей не было ощущения, что они сошли с ума. Нельзя, чтобы у нас ТВ состояло только из людей, проповедующих „двухпаспортный либерализм“».


– Это словосочетание только что родилось или вы его использовали уже?

– Нет, только что…


– Хотите их призвать к патриотизму?

– Они патриоты, только других стран. А российский патриотизм у нас, наверное, лет пять как легализовали. Прежде его вообще было стыдно упоминать. Помню, когда я приходил в 90-е годы на телевидение, мне говорили с удивлением: «Да вы что, патриот, что ли?» Я отвечал: «Да, я патриот». – «Да ладно, вы же умный человек». Вот такая установочка была от Березовского-Гусинского. Они далече, а дело их живет! Попытки сейчас создать общественное телевидение – это лукавство. Потому что одни подразумевают под общественным телевидением эфирный центр по нравственной реабилитации общества. А другие готовят неприкасаемый телештаб будущих потрясений.


– Да ладно…

– Вот вам и ладно. Я ходил на слушанья в Думу. Такое впечатление, что пришли две компании, одни собираются строить крематорий, другие – детский сад. И все хотят денег от государства…


– А чего вы по всей стране-то сейчас колесите – что там такое ваше ставят?

– «Одноклассников»


– Я смотрел – страшный спектакль…

– Невеселый. Потому что про жизнь. Может, это смешно звучит, а, может, грустно – в некоторых театрах подрезают социальную критику.


– Это как?

– Убрали из текста фразу, где героиня говорит: «Наш губернатор хапуга, выгнали его наконец». А ей отвечают: «Ну да, министром в Москву перевели».


– А я-то думаю – почему у нас сейчас так быстро губернаторский корпус обновляется? Вон оно в чем дело!

– В половине спектаклей (а сейчас моих «Одноклассников» поставили уже во многих театрах России) этой фразы нет…


– Но ведь это же цензура! А в Москве, в театре Российской армии, где идут «Одноклассники», про губернатора-хапугу не вырезали?

– Нет… (Смеется) И вот я еще заметил интересный момент. Вещи же у меня достаточно политически ехидные.


– Да уж…

– Одно время зрители больше реагировали на семейно-бытовые темы в спектаклях. И в «Контрольном выстреле», и в «Одноклассниках», и в «Козленке». Кто с кем интимничает, кто, чего… И вдруг я начал замечать года три назад – все больше стали реагировать на социальные проблемы, на политические оценки и шпильки. Начинают аплодировать, когда герои говорят что-то острое про власть… У меня в «Гипсовом трубаче» тоже много про власть…


– Например.

– Прочтете – узнаете! А такая реакция публики – это своего рода лакмусовая бумажка, которая показывает: социальное напряжение в обществе нарастает. И я это чувствую…


– Его можно как-то снять, или уменьшить, это напряжение?

– Мне бы очень этого хотелось, потому-то я и стал доверенным лицом Владимира Путина на выборах президента.


– Это известно.

– Я искренне убежден, что Путин начал демонтаж «ельцинского монстра», построенного на обломках советской цивилизации, и его исторический долг – завершить эту миссию. Путин давно покончил с позорными козыревскими (во времена Бориса Ельцина был такой глава МИД России – Андрей Козырев. – А. Г.) поддавками. Он восстановил во многом управляемость России, потому что страна шла к распаду на княжества. Обуздал частично хамства олигархата: начали они нести Родине яйца Фаберже. Но социальные последствия безумных реформ – жуткое расслоение – не преодолены. Нет культурной политики, наши министры культуры похожи на дирижеров без оркестра. Нет продуманной национальной политики. Подумайте только: в России, где живут 170 наций и народностей, нет министерства национальностей. Это то же самое, как если бы не было Газпрома в нашей стране, которая добывает газ – тем и кормится. А проблема русского народа? Сколько можно делать вид, что русский народ – это не этнос, со своими целями и смыслами, а просто 100 миллионов пьющих индивидуумов? Ими никто специально не занимается. И колонны националистов на площадях среди протестующих – это сигнал. Плохо это может закончиться… Путин правильно сказал: не троньте русского мужика, он долго запрягает, но быстро ездит, и мало никому не покажется. Русские должны иметь такие же конституционные механизмы самореализации, как и остальные этносы России. В этом залог прочной федерации! К чему, кстати, и призывает выступившая на авансцену русская национальная элита – нормально выстроить отношения, перевести эти проблемы в этно-культурологическую и законодательную плоскость. Русский вопрос, конечно, не такой трепетный, как еврейский, но и к нему надо бережно относиться.


– Я так понял, что писатель Поляков неисправим. И в своих произведениях, и в публичных суждениях вы по-прежнему поднимаете проблемы морали и нравственности. Зачем? Разве эта тема сейчас неустарела?

– Когда мораль устареет, мир умрет. А у меня профессия такая – нравственность защищать.

Вопрос ребром поможет ли России «правая оппозиция»?

Звонок в студию

Ирина: – Мне бы очень хотелось, чтобы вы, Юрий Михайлович, усилили свою общественную деятельность, смогли бы поддержать какую-нибудь социально ориентированную партию, может быть, «Справедливую Россию». Если не вступить, то хотя бы поддержать.

– Я хочу заметить, что «Литературная газета» очень социальная. Кто ее не читает, советую почитать. И мы, кстати говоря, даем слово самым разным людям – и партийным деятелям, и политическим. Но мне персонально для выражения собственных взглядов хватает писательства и участия в СМИ – ведь, кроме того, что я возглавляю «Литературную газету», я еще на телевидении веду передачу, и по мере возможности даю интервью разным изданиям. Если я еще пойду в какую-нибудь партию, я сойду с ума – меня просто отнесут в Матросскую тишину.


– Сегодня в политической сфере рождается сенсация: правая оппозиция призвала в свои ряды варяга в лице миллиардера Михаила Прохорова, надеясь таким образом реанимировать партию «Правое дело». А тот уже подтягивает туда «олигарха» Керимова и прочих нуворишей. Как вы оцениваете этот проект?

– Что касается Прохорова… Авторитет бизнеса в нашей стране настолько отрицательный, настолько негативный… Раньше известный афоризм о том, что большинство крупнейших состояний нажиты нечестным путем, воспринимался как удачная шутка (в которой, конечно, всегда есть доля правды), а сейчас – как абсолютно серьезная аксиома. Как может пойти простой человек за бизнесменами, которые вместо того, чтобы вкладывать в наше образование, вкладывают 200 миллионов в американское? Вместо того чтобы поддерживать наш спорт, поддерживают зарубежный? И при этом не имеет значения, что Прохоров параллельно с иностранным баскетбольным клубом занимается отечественным биатлоном. Ведь деньги, выложенные в иностранцев, могли бы (и даже обязаны!) работать на свою страну.


– Многие говорят: можно голосовать за Прохорова, потому что он уже все своровал, что хотел, он больше не будет воровать.

– Какая наивность! Денег много не бывает – это, кстати, формулировка самих богачей. Растут доходы – растут потребности. И на все «игрушки» никаких денег не хватит. Тем более что все отлично понимают: эти состояния созданы на нефти, которую дала природа, и даже разведали и пробурили скважины не нынешние их владельцы.

Что эти деньги множатся на заводах, которые построили не они. Мне, например, никто никогда так и не объяснил вразумительно, почему во всех цивилизованных странах основная часть от природной ренты (от газа, нефти) идет на культуру, здравоохранение, образование, на поддержание социальной стабильности, а у нас – в карманы небольшой группе людей, которые вкладывают их за рубежом, причем не скрывают этого.

Я прочитал недавно в газете, что за минувший месяц отток капитала из России составил 22 миллиарда долларов. Я не экономист, но даже я понимаю, что это катастрофа. И кто же будет голосовать и идти в партию такого большого бизнеса?

Кстати

Во время прямого эфира радиослушателям предложили ответить на вопрос: какая, на их взгляд, бюрократия лучше – советская или нынешняя? Итоги голосования: 80 % позвонивших считают, что советская бюрократия была лучше.

А в это время

Институт социологии РАН утверждает: три четверти российского населения убеждены, что чиновники не столько способствуют решению каких-то проблем и обеспечивают эффективное развитие страны, сколько мешают этому.

«Нынешние чиновники строят рай для себя и своего клана»

Автор «ЧП районного масштаба», «Гипсового трубача» и других «антибюрократических» романов ставит диагноз – почему госслужба в России так развращает людей? В прямом эфире радио «Комсомольская правда» (97,2 FM) и «КП»-ТВ с писателем беседовали политобозреватель Александр ГАМОВ и радиоведущий Андрей ГОАУБОВ.

«В любое время они могут „свинтить“ на Запад»

– Юрий Михайлович, а давайте для начала попробуем сравнить бюрократию советскую и новую, российскую. Какая из них страшнее?

– То, что после 1991 года, который стал рубежом между двумя эпохами – социалистической и новобуржуазной – чиновничество очень сильно изменилось – это факт. Могу это утверждать с полной уверенностью, поскольку значительную часть жизни я провел при советском строе, и о чиновничестве того времени знаю не понаслышке. Я был человеком, достаточно вхожим в коридоры власти, причем, не по своей инициативе. Скажем, в некоторые коридоры меня вызывали в связи с моими запрещенными тогда повестями – «100 дней до приказа» и «ЧП районного масштаба».


– А в какие конкретные коридоры вас вызывали?

– И в военные, и в коридоры ЦК комсомола, ЦК партии. Как вы понимаете, не для фуршета с шампанским. Тогда это называли «пропесочить», «снять стружку», короче, обстругать человека до кондиции послушной марионетки. Кстати, потом, когда после 1991 года, спустя несколько лет, я снова оказался во властных коридорах, обратил внимание, что там стало гораздо больше людей. Причем, отнюдь не посетителей, а хозяев кабинетов!


– А это плохо? Задачи-то усложнились…

– Но страна-то уменьшилась! А ведь одним из ключевых лозунгов, под которыми снесли советскую цивилизацию, была «борьба с партократией». Так называли любого чиновника, ибо его обязательно утверждали в должности партийные органы. В этом смысле, и таганский Любимов, и дирижер Спиваков были тоже партократами. Про директора цирка Юрия Никулина и говорить нечего… Но мы говорим про аппаратное чиновничество. И в этом смысле их стало по сравнению с советской властью намного больше. Тогда зачем мы сносили общество, где чиновников было меньше, и они выполняли сходные задачи? Очередная обманка…

Справка «КП»

В первые дни 2011 года вышел Указ Президента России Дмитрия Медведева об оптимизации численности федеральных госслужащих. До 2013 года число чиновников предполагается сократить минимум на 20 %. Их должно стать примерно на 100 тысяч меньше. По замыслу, акция позволит повысить зарплату оставшимся с 27 тысяч до 35 тысяч рублей, при этом, по словам министра финансов Алексея Кудрина, государство еще и сэкономит 43 миллиарда рублей!

– Минуло 5 месяцев после того, как этот Указ начал работать, уже прошли первые сокращение чиновничьих рядов… Но это – только полдела. Все-таки главная задача, которая сейчас выдвигается властью – повышение качества госслужащих.

– Вот это – самый коренной вопрос. Чиновничество не только расплодилось, оно качественно изменилось! И совсем не в лучшую сторону. Когда происходит революционный перелом в обществе, новая политическая власть рекрутирует новых исполнителей, предпочитая набирать служащих не столько по профессиональным навыкам, сколько по принципу политической лояльности. Дурак, но свой. Сколько таких «своих дураков» было в ельцинском окружении! Вспомнить страшно! Помню, общаюсь по поводу ЛГ с одним начальником: ничего не понимает. Разговорились. Выяснилось, раньше мелким бизнесом пробавлялся, а потом кто-то из его приятелей стал начальником и перетащил к себе в Минпечати. Такого кумовства при советской власти не было, потому что существовали очень серьезные кадровые структуры, которые отслеживали движение человека в управленческой сфере. И чиновника, который не руководил колхозом, управляющим сельским хозяйством области никогда бы не назначили. А сейчас у нас может руководить хлеборобами и животноводами человек, который не только колхозом не рулил, а вообще к сельскому труду никогда не имел никакого отношения. Сельское хозяйство я здесь выбрал просто как пример. Но поучительный… Но есть еще более серьезная вещь, которая делает нынешнюю бюрократию практически трудно управляемой в смысле государственной пользы. Я много писал о советской партократии, когда многие помалкивали в тряпочку, поэтому имею право это сказать. Да, советское чиновничество имело много недостатков. Но оно было достаточно профессиональным. И чиновник свои интересы волей-неволей, а чаще вполне искренне связывал с судьбой своей страны.

Звонок в студию

Вадим: – Я считаю, что советское чиновничество было лучше. Потому что люди, чтобы стать чиновниками, проходили длинную и довольно серьезную лестницу профессионального кадрового роста и по дороге привыкали к такому серьезнейшему, неведомому для нынешнего чиновничества понятию, как персональная ответственность за конкретное дело. Деградация пошла с начала 90-х годов, когда, придумав такие хорошие названия, как управленец, менеджер, полезли во власть эти либералы 120-рублевые. А либералов еще Чернышевский называл болтунами и хвастунами.

– А сейчас чиновник свои интересы не связывает с судьбой своей страны?

– Конечно, нет. Ведь для значительной части госслужащих период работы в структурах государственных это просто возможность обеспечить себе безбедную старость.


– Ладно бы только себе, а то еще детям, внукам…

– Да, всему своему клану. Причем, отдельно построенный рай для отдельной своей семьи создается за границами «этой», как модно у них говорить, страны, в которой никогда не будет все хорошо, которая всегда будет в таком разрушенном состоянии, кстати, благодаря, и их усилиями! И получается замкнутый круг. Да, действительно, у нас очень много проблем. Но если люди, которые должны их решать, будут думать лишь о том, как урвать побольше и увезти подальше, ничего не изменится. И заметьте – нынешний чиновник не боится так смертельно отставки, как боялся советский чиновник. Потому что для советского это был крах, выпадение из номенклатуры. И ему некуда было деться – из страны не уедешь, «железный занавес»! А если и удастся эмигрировать – что происходило очень редко – ничего увезти было невозможно, разве что якутский алмаз в анусе и высшее образование в голове. Там надо было начинать с нуля. Почитайте Лимонова!


– Нынешний чиновник в обойме, онуйдет из Росрыболовства, придет в Минпечати, уйдет из Минпечати, придет в Минкультуры…

– Не факт. Недавно спрашиваю своего знакомого, сокращенного из одной влиятельной структуры: «Куда теперь?» «Никуда. Хватит. Буду отдыхать…» А ему и пятидесяти нет. Зато у него есть недвижимость в нескольких странах.

«Бизнес-схемы на госслужбе – это преступление»

– А откуда они такие взялись – в чиновничьих рядах?

– Знаете, в свое время в красное чиновничество призывали рабочих, крестьянскую молодежь, давали им образование, надеялись на классовое сознание. Но уже в следующем поколении это сознание рассасывалось. А в 90-е годы был призыв бизнесменов в чиновники. И вот они, как в свое время судимые и сидевшие, которых Хрущев призвал в армию, привнесли с собой дедовщину. Так и посланцы бизнеса принесли в чиновничий мир принципиальную ориентацию на наживу любой ценой, которая была характерна практически для всех, кто ломанул в бизнес в начале 90-х годов.


– Но в то же время они захватили с собой эффективно работающие бизнес-схемы. Не такли?

– Я не уверен, что на госслужбе эти бизнес-схемы нужны. Возьмем Министерства образования или Министерства культуры. Когда туда притащили эти схемы, то в принципе все посыпалось. Стали экономить. Вот, например, агентство по печати экономит на дружбе народов. Отказались финансово поддержать проект «Литературной газеты» «Многоязыкая лира России». Зато на поддержку какого-нибудь графомана-матершинника модной ориентации у них всегда есть деньги. Страна практически лишилась русского народного творчества. Сейчас театры должны перейти в автономный режим существования. Понятно, чем это закончится…


– Снижением уровня искусства. Доказано веками: самоокупаема только массовая культура, то есть не самой высокой пробы.

– Именно! И мы уже вовсю пожинаем плоды этой коммерциализации. Телевидение, театр, музыкальная культура массового спроса деградируют на глазах. Что в свою очередь влечет появление поколения граждан с чудовищно низким уровнем культуры. Неграмотных. Это с ними-то мы будем страну модернизировать? Но людей с той самой бизнес-психологией это не волнует! У них другие ориентиры и ценности. Скажем, что такое действующая бизнес-схема в больнице? Приходит бизнесмен-главный врач и говорит: у нас на питание больных идет столько-то рублей. Если будет выше смертность, мы сэкономим на питании. Абсурд? Для нас – да. Для них – нет!


– Абсолютно верно. Мы чувствуем, к чему вы ведете. Но подождите, а разве советское чиновничество было таким уж розово-голубым: не воровало и так уж следовало словам комсомольской песни: «Раньше думай о Родине, а потом о себе»?

– Нет, конечно, хотя бывали и искренние радетели о благе народном. Но масштабы воровства и безнравственности несопоставимы! Чиновники не только превысили прежнюю популяцию «крапивного семени», но аппетиты их превысили прежние в сотни раз!


– Вот не так давно в Липецком учебном центре ВВС один из командиров части и его заместитель с каждого месячного денежного довольствия вымогали у офицеров 13–15 тысяч рублей. И офицеры отдавали. Пока, в конце концов, старший лейтенант Сулим не отважился написать об этом и президенту, и министру обороны.

– Это вам в чистом виде бизнес-схема, мобилизованная в армию.


– Они же не бизнесмены, эти офицеры. Они же все-таки заканчивали военное училище, в котором должны были учиться совсем другому – Родину защищать!

– Так об этом и речь! Выстроена такая система, которая унифицирует психологию всех, кто в нее попадает. Если вся система сориентирована на деньги, шикарное потребление любой ценой, она реализует себя везде. Разве у нас сирот и стариков в интернатах не обирают?


– В армии что с этой схемой делать? Под замок, в оружейку закрыть, в каптерку?

– Расстреливать перед строем из рогаток. То, что хорошо в предпринимательстве, в сфере управления – здравоохранением, образованием, культурой, армией и так далее – является злом. И если в бизнесе из неких схем человек получает доход то на госслужбе за то же самое он должен получать срок. Так обстоят дела во всем цивилизованном мире. И только мы за экономические преступления будет отделываться штрафами, как за неправильную парковку. Бред!


– Еще один факт. Во Владивостоке на продуктовом складе было обнаружено 1,5 тысячи банок собачьих консервов с наклейкой поверху «Тушенка высшего качества». Это сделал один из офицеров тыла. Это что, тоже бизнес? Может быть, это чистой воды уголовщина, с которой надо как-то бороться? Юрий Михайлович, дайте рецепт!

– Я рецепта дать не могу, я не действующий политик. Я всего-навсего писатель. Я считаю, что в нашей стране в 90-е годы катастрофически упала социальная дисциплина. Это очень опасно.


– По чьей вине?

– Любая революция влечет за собой варваризацию и временное снижение социальной дисциплины.


– Но прошло уже 20 лет после 90-х годов.

– Правильно. А это и для меня загадка. Даже те, кто взял власть в 17-м, уже к середине 20-х поняли, пора наводить порядок, срочно восстанавливать социальные структуры, дисциплину, ответственность. Кстати именно тут исток репрессий, а не в паранойе вождя. Мы же двадцать лет уже, как выражался мой прямой старшина в армии, «жуем сопли».

«А управы на них нет даже в суде…»

Звонок в студию

– У меня есть рецепты изменения – как победить бюрократию. Первый: отменить налоговую бюрократию, оставить один фиксированный налог. А еще надо вернуться к советской выборности судей. А также я бы добавил выборность прокуроров и полиции. Юрий Михайлович, а вы как считаете, это поможет?

– По-моему, наша судебная система не соответствует, на мой взгляд призыву президента Дмитрия Медведева, который сказал: решайте все вопросы в судах. Сошлюсь на конфликт в писательском сообщества. Мы судимся много лет без толку. Выигрываем процессы, но доходит до Верховного суда и он все возвращает на пересмотр, хотя нарушает при этом основополагающий принцип правовой определенности. Знаете, если так себя ведет Верховный суд в отношении знаменитых писателей (Гранин, Евтушенко, Битов и др.) то, как же добиться справедливости обычного человеку без денег. Боюсь, никак не добиться. Мы живем в обществе, накопившем критическую массу социальной несправедливости…


– А разве невозможно быть чиновником – гражданским ли, военным – и оставаться честным человеком? Илиу них трансформируется само понятие честности, порядочности, и как только человек становится чиновником, так он тут же перестает быть честным?

– Можно. И таких в чиновничьей среде множество. Но стиль нашей жизни сегодня определяют не хорошие люди, а плохие. Вот в чем драма!


– Юрий Михайлович, как писатель, понятно, вы творец, а вот как главный редактор «Литературки» вы себя чувствуете чиновником и бюрократом?

– Нет, конечно. Газета – творческий организм. Я в такой же степени чиновник, как, скажем, руководитель МХТ Олег Табаков. А может и в меньшей степени. Во всяком случае, взгляды на современную культуру у меня шире, чем у Олега Павловича, который кроме Улицкой и Шишкина никого в нынешней литературе не знает. А наша газета дает самый широкий спектр мнений.


– Вам это удается?

– Да. Мы, пожалуй, единственное культурологическое издание, где рядом стоят постмодернист, реалист, либерал, консерватор, патриот…


– То есть, вас бюрократические привычки вообще миновали? Но вот мы у вас были, там у вас секретарша, портфель такой толстый.

– А вы предлагаете носить рукописи в рюкзаке?


– Машина, водитель…

– Если бы не было машины, я бы к вам сюда на выселки не доехал. Но газеты – это тоже организация, а каждая организация склонна к бюрократии. Один журналист, перейдя в кабинет начальника, остается журналистом, другой быстро превращается в столоначальника. Но чаще происходит смешение качеств. Я тоже не исключение. Но главное в том, какие качества доминируют в человеке… Если бы во мне возобладали бюрократические качества, вряд ли КП пригласили…


– Насколько нам известно, вы заканчиваете сейчас третью часть своего нашумевшего романа «Гипсовый трубач», в котором показываете отечественное чиновничество во всей его неприглядной красе.

– Да, это завершающая часть. Честно говоря, мне даже неловко: на улице, в поезде, в самолете, в театре подходят совершенно незнакомые люди, извиняются и спрашивают: «Когда третья часть „Трубача?“». Даже военный комендант Кремля у меня поинтересовался. Пользуясь огромным тиражом КП, сообщаю: третья часть выйдет в конце года.


– А вы не боитесь, что ее «задробят»?

– Да нет. Сейчас у власти (что хорошо, кстати, для писателей) несколько пренебрежительное отношение к влиянию литературы и влиянию печатного слова вообще. Они думают, что все решает телевидение, радио, Интернет. Они просто не понимают, что литература, даже вышедшая сравнительно небольшим тиражом (хотя мои книги выпускаются сотнями тысяч экземпляров), если в ней найдена точная формула времени, впечатывается в мозги так, как не впечатывается ничто другое. А потом вдруг политики начинают излагать мысли, которых у них еще недавно не было в голове. Откуда? От нас, от писателей. Проникло, просочилось, проняло…

Подготовила Любовь МОИСЕЕВА.

«Жалею, что у меня не было помпового ружья и я не застрелил эту скотину»

В ночь на среду в Переделкине избили жену писателя Юрия Полякова. Главный редактор «Литературной газеты» находился на даче в Переделкине вместе с супругой. В половине четвертого ночи, когда бандиты залезли в дом, супруги еще не спали. Вначале злоумышленники напали на помощницу по хозяйству, которая жила во флигеле. Домработницу связали, засунули кляп в рот и отобрали ключи от дома. Навстречу им попалась супруга Юрия Михайловича, которую преступники принялись бить пистолетом по голове. Услышав шум, писатель спустился со второго этажа. И встретился лицом к лицу с бандитом, держащим в руке пистолет. Поляков бросился за ножом. Но пока прибежал, преступников уже и след простыл. Они не взяли ни деньги, ни драгоценности, ни оргтехнику. Сам Поляков считает, что нападение связано с его профессиональной деятельностью в «Литературной газете». Там был опубликован ряд материалов о попытке продать писательские дачи в Переделкине.

Корреспондент «Комсомольской правды» Александр Гамов связался с писателем по телефону и расспросил о событиях той ночи.

– Юрий Михайлович, прежде всего – как чувствует себя ваша супруга?

– Супруга моя чувствует себя плохо. Ее очень сильно избили, просто изуродовали. Что потом делать, я не знаю.


– Как вы оцениваете происшедшее?

– Это была совершенно понятная акция устрашения.


– По отношению к вам, как главному редактору «Литературной газеты»?

– Конечно. Потому что проникли в дом. Жена, кстати, не спала, она читала в это время, в 3.30. У нас разный режим, поэтому я спал на втором этаже, а она обычно ночью читает. Горел свет. То есть они совершенно сознательно это сделали…


– Что было дальше?

– Когда я услышал дикие крики, прибежал, и увидел этого налетчика, одетого, как в фильмах, во все черное – в черной вязаной шапке, как положено. Буквально за несколько секунд пока я метнулся в свой кабинет за ножом (у меня есть подаренный десантниками нож), – за это время он скрылся…


– Почему это случилось именно сейчас?

– Это было сделано неделю спустя после того, как мы в ОБЭП передали документы, подтверждающие махинации нынешнего руководства Международного литфонда во главе с Иваном Переверзиным.


– Что он собой представляет?

– Он сбежал из Якутии в Москву. Говорят, там у него были проблемы с законом. И теперь рулит всеми финансовыми вопросами Союза писателей и Литфонда. Как так может быть? Мы массу документов напечатали о его «художествах». Все опубликовано, и всем наплевать. Кстати, в этот день мы должны были встречаться с сотрудниками Счетной палаты, куда тоже должны были передать документы.


– Налетчик что-нибудь похитил у вас в доме?

– Нет, ничего не взял. Жена, когда на нее наставили пистолет, сказала, что если нужны деньги, пожалуйста, я вам все отдам. Деньги им не нужны были. У нее на тумбочке лежали какие-то драгоценности, которые она сняла, когда мы вернулись из театра. Понятно, что это была акция устрашения, связанная с тем, что «Литературная газета» постоянно выступает с материалами, где разоблачает махинации компании Переверзина, которая сейчас пытается городок писателей Переделкино, историческую зону, превратить в очередной доходный дачный поселок. Кстати, об этом писали не только мы, но и «Московский комсомолец», и на втором телевизионном канале была передача… Но что меня поражает в этой ситуации? Абсолютное презрение нынешнего криминала к власти. Ведь они отлично знали, что во время встречи писателей с премьером Путиным (7 октября этого года. – А. Г), шел разговор о рейдерском захвате Переделкино. Его начал Битов, а потом продолжил я. Они отлично знают, что эта вся ситуация на контроле у высших лиц государства, и им на это наплевать. Это говорит о том, что в стране какая-то государственная недостаточность, это совершенно очевидно. Если уже не боятся первых лиц государства, тогда о чем мы говорим?


– Ваши дальнейшие действия?

– Естественно, я обратился за поддержкой к министру Нургалиеву, написал ему письмо. И Чайке написал письмо. Но меня поражает другое. Ведь обо всех этих злоупотреблениях, о криминальной ситуации вокруг Союза писателей и Литфонда, которая может в любой момент обернуться кровью, «Литературная газета» пишет уже два года. А зачем нам тогда свобода слова: вы говорите, что хотите, а мы не будем обращать внимания?


– Вы надеетесь, что будет какая-то реакция?

– Я уже ни на что не надеюсь. Если криминал уже и в Союз писателей, и в Литфонд проник, а всем наплевать, я уже не надеюсь ни на что. Единственное, о чем я жалею, – что у меня в доме не было помпового ружья, и я не застрелил эту скотину. Теперь я надеюсь только на помповое ружье, которое в ближайшее время куплю.


– А ваша супруга где?

– Она в Первой Градской больнице с жуткими побоями.


– Чем вам помочь, Юрий Михайлович?

– Да ничем. Напечатайте то, что я сказал…

Беседовал Александр ГАМОВ «Комсомольская правда», 24 декабря 2009 г.

«Главная беда России не дураки и дороги, а ее элита»

Контрольный выстрел

– Юрий Михайлович, герои ваших книг настолько узнаваемы, что им – ну, тем, кого вы разоблачаете…

– Да никого я не разоблачаю! Образы у меня – со-би-ра-тель-ны-е!


– Разоблачаете! Хотя сначала вы их, может быть, и собираете… Вашим очень реальным персонажам пора бы, наверное, и иск вам предъявить в суде – за возмещение морального ущерба.

– Вы серьезно? Смотрите, а то накаркаете…


– А что, пока не было такого?

– У меня был интересный разговор с одним моим «персонажем» по поводу спектакля по моей пьесе «Контрольный выстрел». Мы ее написали со Станиславом Говорухиным по просьбе Михаила Ульянова. Но поставить ее он так и не решился. Взяла пьесу Татьяна Доронина, и Говорухин поставил ее во МХАТе им. Горького. Сюжет такой: живет добропорядочная семья – дед, мать, внучка. И в нее внедряется, сватаясь к внучке, «новый русский» – олигарх. И взрывает семью изнутри своей системой ценностей… Есть там герой, бывший жених девушки, моряк из Севастополя. И вот после одного из спектаклей ко мне подходит мужчина. По всему видно – недавно уволенный из армии. И говорит: «Эх, Поляков, как же вы меня с Говорухиным разочаровали! Я ждал, что бывший жених достанет табельное оружие и – в лоб этому олигарху! А этого ничего нет! Какой же это, на хрен, контрольный выстрел!» Я спрашиваю: «А вы сами-то сколько олигархов завалили?» Он опешил: «Как можно?» Я говорю: «Если вам нельзя, то почему мне позволено? Я писатель. Я отображаю то, что происходит в жизни. Завалите – я напишу…»


– Да, иногда хочется, чтобы в пьесе сделали то, чего мы не можем в жизни.

– Я реалист, а не фантаст. И в своих произведениях не могу идти против правды и справедливости.


– За что же тогда вас некоторые называют «конъюнктурным писателем»?

– И вы этому верите?


– Ну, вот сейчас выясним, а потом посмотрим – верить или нет?

– Да-а-а?… А что значит «конъюнктура»? Это слово меня преследует с начала моей литературной жизни, когда я написал «Сто дней до приказа», которые не печатали 7 лет. Цензура не пропускала. А когда напечатали, говорят: ну это конъюнктура! Почему? Потому что эта тема – «дедовщина» в армии – всех волнует? Так это замечательно. Это означает, что писатель чувствует жизненный нерв. Конъюнктура – совсем другое. Когда знают, допустим, что за фильм, в котором ты прославишь подвиг советского солдата в Великой Отечественной, тебе ничего не светит. А вот если снимаешь «чернуху» про то, что наши солдаты были мерзавцами, командиры – кровожадными тупицами, а фашисты – благородными европейцами, тогда какой-нибудь кусочек от «Оскара» тебе за это обломится. Хотя сам знаешь, что все было совсем не так. Вот – конъюнктура!


– На скандальный фильм «Сволочи» намекаете, что ли?

– И на него тоже. И на другие, где все с ног на голову перевернуто. Мы в «Литгазете» много об этом писали. Я спрашиваю у актера, который играл в одном из таких фильмов: «Что вы читаете из прозы писателей-фронтовиков?» Он говорит, что вообще не брал в руки ни одной такой книжки. А сейчас читает «Венерин волос». «Так и снимайтесь в „Венерином волосе“! – сказал я. – Хрена же вы идете играть, не понимая ни эпохи, ни людей, которые там были?»


– Режиссер «Сволочей» ведь признался, что это все был вымысел… Что детских диверсионных подразделений в Советской армии не было.

– Конечно. Были в гитлеровской. Это же клевета на наших дедов!


– Он так переосмыслил эпоху…

– Как только начинают переосмысливать Холокост, человека берут под белы рученьки, ведут в суд и дают ему срок. Потому что отрицание Холокоста или «переосмысливание» Холокоста – уголовное преступление. А почему отрицание героизма советского народа в войне ненаказуемо? Это не менее позорно, подло и преступно!


– Многие проводят параллели между сталинским режимом и гитлеровским. Те же концентрационные лагеря…

– При Сталине в самые суровые, послевоенные годы сидело единовременно раза в полтора больше, чем сейчас. Это статистика. А то, что пишет Солженицын, это художественная гипербола. Как у Маяковского: «В сто тысяч солнц закат пылал!» Далее: большинство наших солдат, попавших в плен к немцам, погибли в лагерях. А большинство немецких пленных вернулись домой. Сопоставляйте, думайте…

«У нашей истории джокер в рукаве»

– Ироничный писатель Поляков согласен с иронической формулой главной беды России – дураки и дороги?

– Нет. В последнюю пару столетий главная беда России – это ее элита. То есть правящий класс. К сожалению, в эти века, за редким исключением, интересы страны, народа и правящего класса, как правило, расходились. И в этом все дело. Отсюда и дураки, отсюда и дороги. Народу нужно одно, а правящему классу – другое. Народу нужно нормально жить, растить детей, пахать землю. А правящему классу в драчках участвовать, строить коммунизм или капитализм. Или защищать интересы своих единоплеменников в Европе. Своих родичей по царствующему дому, чем мы в XIX веке нередко занимались. Интересы трона, династии. А сейчас – общечеловеческие ценности и либеральные модели. А то, что в стране прорывает плотины и одуванчиками заросли поля, где раньше были хлеба, лен… Ну, что мне либеральные ценности, если вымирают исконные русские земли? Пока в Европе и в Штатах строили, мы все время восстанавливались после опустошительных войн. Поэтому отставали в уровне жизни, бытовой культуры. Это не вина наша. Это наша беда. А нам сейчас надо набираться сил, полноценно освоить огромную территорию, которую нам подарила история.


– Такая у нас историческая миссия – быть центром притяжения, да?

– У русских, у России всегда было сильное мессианское сознание. Помните комсомольское: «Я отвечаю за все!» И нас это мессианство подорвало окончательно. Больше всего от имперского груза и тягла имперского пострадал русский народ: великороссы, малороссы и белорусы. На них пала основная тяжесть. Сейчас американцы у нас переняли эстафету. Пусть пока они побудут мессиями. Поднадорвутся. И чем дольше мы будем жить в покое, передав мессианское тягло американцам, тем лучше для нас. Я мистически отношусь к истории. У нее всегда джокер в рукаве… Он выбрасывается совершенно неожиданно.


– Джокер – это личность?

– Почему нет? История дает немало тому примеров. Даже в тех случаях, когда от отца к сыну передается власть и он воспитывается как преемник, продолжатель дела, и то возможны неожиданности. Александр III совсем не то, что Александр II. Путин, принявший бразды правления от Ельцина, стал делать все с точностью до наоборот по отношению к тому, что выстраивал до этого Ельцин. У меня есть внутренний оптимизм. Вот если взять мою публицистику 90-х – «От империи лжи к республике вранья», «Партократия», романы «Демгородок», «Небо падших», – у меня был весьма пессимистичный взгляд на настоящее и будущее. Это был плач по погибели земли русской. И вдруг… Процесс падения в пропасть был остановлен. Включились какие-то защитные механизмы. Мне казалось, что они будут работать более эффективно. Но, видимо, все не так просто. Но и не столь беспросветно, как может показаться.

Не хочу в «Матросскую тишину»

– Вам не раз предлагали высокие должности – и в Союзе писателей, и в госструктурах… Почему вы от них отказались?

– Есть два типа людей. Один человек рассчитывает: что я буду с этого иметь? Я же принадлежу к типу людей, которые думают о том, чем придется ради этой должности пожертвовать? В 90-м товарищи из Верховного Совета страшно удивились, когда я отказался возглавить центральную армейскую газету «Красная звезда». Я сказал, что для этого надо понимать армию. А я всего лишь срочную отслужил… Они: «Ничего страшного! Главное, чтобы вы там навели порядок, разогнали всех мохнорылых». Я говорю: «Это невозможно, должность-то генеральская, а я рядовой». И там – пауза… А потом: «Ну, это, конечно, сложно. Но мы решим этот вопрос».


– В 90-м могли…

– Трагедия тех лет в том и состояла, что 99 процентов тогдашних назначений проходило по непрофессиональному принципу. Невежи не отказывались от теплых высоких кресел и разваливали все к чертовой матери. Как раз такие люди, которые решали свои личные проблемы, погубили Союз писателей, который лишился своего имущества, своего авторитета. Человек должен знать предел своих возможностей. В моем возрасте сочетание писательства с руководством газеты – «Литературной» – это максимум, что я могу выдержать. И когда мне предлагают должности на госслужбе или в писательских организациях, я отвечаю: «Хорошо. Только дайте подписку, что будете носить мне передачи в „Матросскую тишину“». Я свихнусь, если относиться к делу серьезно. А халтурить не хочу.


– Но тут скорее не «Матросская тишина» светит, а «Кащенко»…

– В «Матросской тишине» психбольница не хуже, чем в «Кащенко».

Самомучитель писателя

– А вас тревожит, что макулатура вытесняет настоящую литературу?

– Это было всегда. И во времена Данте выпускались книжки, которые было стыдно взять в руки. И во времена Пушкина, Достоевского, Булгакова. Безобразно лишь то, что почтенные издания и телеканалы исключительно об этих окололитературных книжках и рассказывают.


– Раньше читатель бегал, сдавал макулатуру, чтобы купить Булгакова. А сейчас романом «Мастер и Маргарита» забиты полки в магазине, а он покупает опус Ксюши Собчак о том, как выйти замуж за олигарха.

– Потому что про Ксюшу все уши просвистели. А Платонов, Пильняк, Алексей Толстой – про них будто забыли. Почему у нас писатели, как в гетто, согнаны на канал «Культура»? И даже там в основном писатели-постмодернисты. Я не понимаю, о чем они говорят? У меня такое впечатление, что это какой-то другой язык, в котором много слов, похожих на русские, но с совершенно другим значением. Писателей-реалистов и людей с государственно-патриотическим сознанием, говорящих на понятном людям языке, на телеэкране единицы, хотя, поверьте, их в творческой среде абсолютное большинство.


– Остается ждать, что время само рассудит?

– А что вы предлагаете? Вернуться к советской цензуре? Запрещать? Мы не можем. Президент говорит, что у нас либеральное общество, открытое. Единственное, как мы можем противостоять: в центральных СМИ, прежде всего электронных, давать как можно больше места серьезным деятелям культуры, а не профанаторам. Чтобы они пропагандировали хорошую литературу, настоящее искусство. А то у нас приходит новый директор Третьяковской галереи и говорит, что выставит унитаз, из которого торчит старый сапог. Или изображение целующихся милиционеров. Надо же понимать, что новизна сама по себе не может быть смыслом искусства. Потому что новизна может быть обогащающая, а может быть обкрадывающая.

Хотя и говорят, что у нас нет идеологии, она есть. Это либеральная идеология, которая заключается в уверенности, что власть ни во что не должна вмешиваться. Только когда возмущенные граждане с вилами пойдут на либералов, они вспомнят о государстве и попросят тут же вмешаться! Рынок умный и сам все расставит по местам? Уже, по-моему, начали понимать, что ничего он не расставит. Написать «Сенокос» Пластова – это колоссальная работа, которой предшествуют десятилетия учений и постижений. А накакать на пол, очертить это мелом и воткнуть веточку… И сказать, что это инсталляция со сложной философской символикой… Это чушь, обман, для которого ни труда, ни ума, ни таланта, ни учебы не нужно. Нужна только наглость и презрение к здравому смыслу.


– А мы-то думали, кризис литературную шелуху сметет.

– Литературная шелуха всегда находится в положении гораздо более выигрышном, чем серьезные писатели. Что такое работа серьезного писателя? Это колоссальный энергозатратный процесс, когда идет прорыв сквозь тему. Человека выматывает. Беседуем как-то с одним писателем. Я говорю, как тяжело работать, у меня меньше 8-10 вариантов не бывает. Он: «Да? Странно. А я сразу начисто пишу». Я очень долго продумываю сюжет. Я эти сюжеты таскаю в голове по пять, по десять лет. Кручу в голове, верчу…


– Прямо наперстничество.

– Если вы хотите шуток, то не надо задавать серьезных вопросов. Будем каламбурить. Нет? Хорошо, продолжу… Я работаю подолгу и тяжело, я не могу совершить ошибку. У меня роман пишется три-четыре года обычно. Пьеса – год-полтора. А после окончания работы я себя чувствую, как аккумулятор, который разрядился. Тут кайфа не может быть. Это мучительный, тяжелейший процесс.


– Говоря по-поляковски: самомучитель писателя.

– Да! А по-другому не может быть. Если трудно писать, значит, творчество идет. А когда будет легко писать – надо заканчивать с писательством. Да и опыт показывает, что чем больше отдаешь своей духовной энергии, тем сильнее текст заряжает читателя.


– Тогда мы желаем вам подольше помучиться.

– Спасибо. Я постараюсь.

Беседовали Любовь и Александр ГАМОВЫ «Комсомольская правда», 19–26 ноября 2009 г.

«И мы с женой скандалили, били посуду, но все обошлось…»

«У нас с Натальей было мало тарелок»

– Юрий Михайлович, обычно на юбилей знаменитого писателя спрашивают про его детство, отрочество, юность…

– Некогда мне… А-а! Чтобы вы не приставали, я вам свой семейный альбом дам – там снимки сами за себя, точнее, за меня говорят. Это, так сказать, мои семейные ценности. И вот еще вам отрывки из второй части «Гипсового трубача» – там тоже про это. Как раз к 55-летию закончил, выйдет в ноябре.


– Ага, давайте… Тогда сразу же и перейдем к семейным ценностям. А вы-то сами вообще как – за семью или против?

– Я? Странный вопрос для юбилейного интервью…


– Вы же первый начали! А вы хотели про литературные свершения Юрия Полякова? Но ведь герои ваших книг – ив «Небе падших», и в «Грибном царе», и в той, где «Замыслил я побег», да и во многих других – такое вытворяют!

– Что вас не устраивает в поведении моих героев?


– Изменяют направо и налево, уходят из семьи, даже, извините, на свинство свинга (свальный грех по-нашему) готовы пойти. А сколько едких афоризмов на тему: хорошее дело браком не назовут… Вам не стыдно?

– А почему мне должно быть стыдно? Да, мои герои изменяют, конечно, не направо и налево, а избирательно, по влечению сердца. Но что же делать? Я писатель-реалист. Кстати, мои герои, как правило, возвращаются в семью. И лично я, как частное лицо, – за семью. Женат 34 года. У меня дочь, внуки!


– Вы оправдываетесь?

– Ставлю вас перед фактом. У меня совершенно нормальная семья. А книги – это совсем другое: писатель – соглядатай эпохи. И он невольно описывает и анализирует то, что происходит вокруг него. А вокруг него происходят…


– Секундочку, а давайте об этом позже. А сейчас расскажите: как вам удалось так долго сохранять брак?

– Я не такая уж большая редкость. Мы дружим с семьей Меньшовых. Они тоже много лет прожили вместе. А еще – с Говорухиным. Там, правда, не первый брак, но очень длительный. Стабильных семей довольно много.


– А ваш стабильный брак – это заслуга писателя Юрия Полякова, который так хорошо все понимает, или вашей супруги?

– Думаю, здесь несколько моментов. Важно, что и я, и моя жена Наталья – мы оба из семей, где никто и никогда не разводился. Отсюда представление о семейной жизни не как об эксперименте, который в любой момент можно прекратить, а как о какой-то кармической предопределенности. Это у нас от родителей…


– А семейные скандалы были?

– А у кого их не было?


– И кто посуду в вашей семье бил?

– Кто бил? Да все били! И жена била, и я бил.


– И сколько же тарелок разбили?

– А я не считал. Но немного. Мы первое время жили бедно, у нас не было излишков, в том числе и посуды… Помню, начались первые размолвки, она бежит к своей матери, моей покойной теще, царствие ей небесное… Та говорит: «Нет уж, вышла замуж – живи». Я бегу к своим – мне от ворот поворот: «Нечего здесь ходить! Женился – живи!» У всех возникают моменты, когда кажется, что все «порвато-разломато»… Проходит неделя – и конфликт выглядит такой ерундой! А потом жена моя отличается терпением и пониманием. Что не сразу пришло. Потому что, когда выходишь замуж за учителя, а затем выясняется, что, оказывается, за поэта… Совсем другие ценности, ритм жизни, окружение, эксцессы…

Случаются, конечно, роковые несовместимости… Но очень многие из моих знакомых, вспоминая первые распавшиеся семьи, жалеют. Говорят, дурацкий был повод! Надо бы переждать, перетерпеть. И второй момент. У меня есть чувство ответственности за семью… Старался заработать побольше. Дать дочери хорошее образование.


– Кстати, сколько у вас внуков?

– Двое. Внучка Люба пяти лет и внук Егор шести. Они любят бывать у нас в гостях.

Мода на двухметровую жену

– Так что же происходит вокруг?

– А происходят драматические вещи: рушатся государства. И семьи. Любой кризис бьет по семье.


– Вы имеете в виду экономический?

– Не обязательно. Исторический, государственный, моральный, религиозный – любой. И большим испытанием для традиционной, сложившейся в советские времена семьи стало изменение экономического уклада. Не многие разбогатевшие внезапно мужчины или женщины сохранили прежнюю семью.


– Просто мода такая – на молодую жену двухметрового роста…

– Почему мода? Это сложный процесс. Отношение к семейным ценностям трансформируется в зависимости от материальных возможностей. Многие семьи в советский период сохранялись, потому что все понимали, что развод – это безквартирье, неустроенность… И вдруг человек становится владельцем заводов, газет, пароходов. И он уже может себе позволить иметь столько семей, сколько выдержит. Даже не материально, а физически и морально.

Один мой приятель, теперь уже разорившийся, рассказывал, как в лучшие времена вывозил на отдых сразу всех трех своих жен с восемью детьми. Жены жили в разных гостиницах, а он – с ребятишками… В четвертой гостинице жила юная любовница – прямо с выпускного бала. И страшно этим гордился.


– Многие социологи прогнозировали в кризис увеличение числа разводов. Особенно на Рублевке.

– Не знаю, некоторые, наоборот, возвращаются в семьи. Вот актер-то Жигунов вернулся. Может, и финансовый кризис на это повлиял, откуда мы знаем?


– Может, кризис как раз на руку обезденеженным мужикам?

– Мы сейчас вступили в гедонистическое общество. Где на первое место ставится не ответственность перед следующим поколением, необходимость вырастить и поставить на ноги детей, а удовлетворение своих потребностей, радостей. Семья – не как тяжкий долг, а как способ получения удовольствия. А ребенок писает, какает, орет… Жена умученная, никакая, ей ни до чего… Удовольствие пропало – пошли вы на фиг! Но у человека есть же какие-то сверхзадачи, он пришел на землю не только для того, чтобы получить определенное количество удовольствия, и потом все, что осталось от удовольствий, червям скормить.


– С одной стороны, женщины жалуются, что мужчины стали безответственными, бросают детей. С другой стороны, мужчины выступают с теми же претензиями к женам и отбирают детей. Последние примеры – конфликты в семьях Байсарова, Батурина, Слуцкера.

– Иногда партнеру просто хочется уесть другого. Особенно успешному мужчине, когда женщина от него, такого крутого, взяла и ушла. Через ребенка уесть, понимая, что это единственный способ сделать ей больно. Ребенок ведь для женщины – сверхценность.


– Вы говорите о людях обеспеченных А остальное население?

– Живет, как и жило, с той только разницей, что при советской власти не хватало дефицитов, а были деньги. А теперь «дефицитов» завались – не хватает денег, да и квартиры теперь просто так, за трудовой стаж не дают. И я здесь не вижу особого кризиса. Я просто оглядываю внутренним взором своих ровесников, друзей… Примерно процентов 50–60 как женились 30 лет назад так и живут. Это абсолютно укладывается в статистику не только российскую, но и общеевропейскую.


– Так что ж вы переживаете из-за маленькой кучки богатых?

– Кто переживает? Я лично не переживаю. Я, когда описываю какой-то социальный слой, оцениваю объективно. Когда мне выражают недовольство по поводу, так сказать, аморальности героев моих книг, я говорю: ко мне-то какие претензии? Они так живут! Дело в том, что безнравственность, которая необходима для зарабатывания денег в наше время, особенно в 90-е годы, она же невольно и на семейно-брачные отношения распространяется. Так же не бывает, что я вот погноблю своих партнеров, стырю из бюджета, откушу у стариков, а приду домой и превращусь в идеального, высоконравственного человека. Большие деньги развращают. И поскольку эти люди на виду, то их материальные и моральные ценности (или антиценности) непроизвольно проецируются на массы как образцы, как пример для подражания, незаметно расшатывая основы семьи.


– Но вот же Роман Абрамович долго и счастливо жил с супругой и нарожал пятерых детей.

– А потом бац – и ушел-таки к молодой.


– Что делать, если любовь…

– Честно говоря, меня не интересует личная жизнь конкретно этого олигарха. Он меня вообще мало интересует. Мне интересен человек, разбогатевший творчески, а не тот, которому сказали «Подержи, мы потом заберем!» Но то, что обладание большими средствами (причем не заработанными, а полученными, не будем говорить, от кого и для чего) меняет психологию и жизненные ценности, это факт. Если человек может удовлетворить любую свою прихоть – менять яхты за миллиард долларов, – то почему нельзя поменять семью? Какие здесь нравственные тормоза: моральные обязательства перед женщиной, детьми? От них нельзя откупиться, выделив роскошное содержание?

О любви без правил

– Однополая любовь, о которой вы одним из первых заговорили со сцены (пьеса «Женщины без границ»), это тоже признак кризиса семьи?

– Это тема у меня возникает и в других вещах. Так или иначе. Я считаю, что однополая любовь – она в нашем нынешнем обществе занимает довольно значительное место. Собственно, явление это всегда было. Почитайте античные тексты. Другое дело, что в какие-то времена оно пряталось, камуфлировалось. Известно ли вам, что гомосексуализм в закрытых мужских учебных заведениях был бичом викторианской Англии, которая считается образцом пуританской морали? И только отдельные случаи, как с писателем Оскаром Уайльдом, которого за это посадили, становились причиной публичного скандала.

Опасность, на мой взгляд, сегодня заключается в том, что эта сторона жизни из маргинальной превращается чуть ли не в генеральную… И так это все подается, что человек с нормальной сексуальной ориентацией начинает себя чувствовать вроде как ущербным… Надо понимать, что отношения, которые способствуют продолжению рода человеческого, – норма. Остальное – виньетка (даже очень красивая) на бесплодных полях. Это антинорма. И путать не надо.

В пьесе «Женщины без границ» я показываю героиню, которая ушла от нормы из-за недостатка мужской любви. И это едва не закончилось для нее катастрофой.

Когда начнут завинчивать «секс-гайки»?

– Экономисты говорят, что в финансовом кризисе мы достигли дна и вроде бы уже начинаем всплывать. А когда закончится девальвация семейных ценностей?

– Кризис семьи – он цикличный. И, как правило, связан с кризисом самой цивилизации. Долгое время семейно-брачные отношения носили жесткий контролируемый церковью характер. Причем иногда чересчур принудительный. Скажем, на Руси был такой типичный случай: все пошли к причастию, и стоит дюжина смущенных молодоженов – не пускают в церковь! И все идут и над ними издеваются. А почему их не пускают? Потому что они в пост не удержались и согрешили.


– Кто-то видел, что ли?

– А нельзя было скрывать! Мораль-то какая была: Бога не обманешь. Это не партком ведь. Это же Бог! Тоже крайность, но она была реакцией на абсолютную предхристианскую вседозволенность… Видимо, мы сейчас опять вступаем в период этой вседозволенности, которая закончится завинчиванием семейно-сексуальных гаек ради спасения человечества как рода. Логика вещей подсказывает, что так должно быть.


– А может, просто времена меняются?

– Они уже менялись. Вспомните свободу личных отношений, которая практиковалась и пропагандировалась интеллигенцией в пред- и послереволюционные 20-е годы в нашей стране. А потом вынуждены были опять возвращаться к традиционной семье.


– Что нас ждет в недалеком будущем – патриархат или матриархат?

– Тенденция – к увеличению роли женщины. В семье, в обществе. Это очевидно. И я вижу, что отношения в семье сейчас – у моей дочери, у молодых знакомых – они другие. Не такие, как у нас, скажем… У нас больше патриархальности. Но это такой остаточный, очень либеральный патриархат. В отличие от семьи моих родителей, где мужской авторитет был уже не террористический, но достаточно жесткий. А у моих рязанских дедушек и бабушек он был такой просто беспрекословный.


– А в семье дочери вашей уже матриархат?

– Не то чтобы, но уже практически равные партнерские отношения. А есть семьи, где давно царит настоящий матриархат. Там жена и зарабатывает больше, и принимает решения.


– Есть такая точка зрения: когда жена командует – семье копец… Женщина все разрушает.

– Почему? Все зависит от мужчины. Если подобное положение его устраивает, то это семью укрепляет. А если нет, он разводится и ищет себе другую женщину.


– А может, она и не хочет вовсе доминировать, просто мужики измельчали…

– Да, есть мелкие мужики. Есть женщины с железякой внутри. Но для этого и существует выбор – найди свою половину! Одной женщине нужен измельчавший мужик, чтобы командовать, а другой – гигант, чтобы повиноваться.


– А вот еще скажите честно: вы своих героев наделяете какими-то собственными чертами? И нет ли в ваших книгах «биографических совпадений»? Юрий Михайлович, колитесь!

– Опять вы про «семейные тайны Полякова»? То, о чем мы сейчас говорим, называется «личная жизнь». А исподнее трясти, по-моему, очень дурно. Я вообще не понимаю некоторых моих творческих коллег, которые охотно рассказывают о своих личных заморочках. И, как правило, этим пытаются восполнить невнимание, иногда вполне заслуженное, к их собственно творчеству. Та часть бытия, которую я готов сделать публичной, есть в моих книгах. Можно сесть и прочитать.


– Ладно, почитаем…

Беседовали Любовь и Александр ГАМОВЫ «Комсомольская правда», 12–19 ноября 2009 г.

«Взаимоотношение народа с властью иногда напоминает мне охладевших друг к другу супругов»

«Круглый стол» в «Комсомольской правде»

«Мы пережили множественный перелом»

– Юрий Михайлович, вообще ваши «Одноклассники» – пьеса неправильная.

– И хорошо, что неправильная.


– Совсем неправильная! У вас там в мэры города идет олигарх, к тому же большой негодяй Чермет. Разве все чиновники – олигархи и негодяи, что ли?

– Почему все? Я ж не говорю, что все.


– Но получается, что это типичное явление?

– Это вы делаете такие выводы.


– Но вы же должны жизненные проблемы поднимать!

– А что, это не жизненная проблема? Разве у нас нет мэров и губернаторов, по которым, скажем, тюрьма плачет?


– Но не настолько много, чтобы их вот так на сцену выводить.

– Я думаю, что история с мелким чиновником, которого приняли за ревизора и перед ним все ползали в губернском городе, – тоже, наверное, не в каждом населенном пункте случалась. Тем не менее, Гоголь вынес этот казус на сцену, и он стал символом эпохи. Поэтому я просто прошу довериться моему писательскому чутью, оно меня, кстати, ни разу не обманывало ни в моих ранних вещах – «Сто дней до приказа», «ЧП районного масштаба», «Апофегей», ни в поздних. Я угадал очень многие процессы, которых многие не предвидели. И сейчас, в новой своей пьесе, я пытаюсь разобраться в том, что происходит с нами, с нашим обществом, с нашей нравственностью, с нашей семьей и так далее.


– А что происходит?

– Происходит кризис. Он у нас не только экономический, он у нас и общегосударственный, и нравственный.


– То есть у нас три кризиса?

– Больше!


– А сейчас что вами угадывается? Когда кризис кончится – хотя бы один, экономический? И что с долларом будет?

– Нет, я так мелко не летаю. Это, пожалуйста, к политологам, к финансистам…

Мои же выводы состоят в следующем: наше общество, очутившись на обломках советской цивилизации, пережило очень сложный, множественный перелом, который сросся сам по себе и в нечто чрезвычайно уродливое, противоречащее и здравому смыслу, и нашим национальным традициям, и государственным устоям. Потому что почти нигде нет такой жуткой коррупции, как у нас. Такого отношения к исполнению государственных обязанностей со стороны чиновников. Такого разрыва между бедными и богатыми.


– Вот вы однажды вывели свою формулу национальной идеи – «Три Д»: духовность, державность, достаток.

– Было дело.


– Но почему и в ваших «Одноклассниках», и вообще в нашем театре, кино, в литературе если человек богатый, успешный – непременно гад и подлец? А вы говорите – достаток…

– Именно достаток, а не богатство. С богатством совсем другая история. Дело в том, что процесс первичного накопления капитала в 90-е годы был организован, боюсь, сознательно, таким образом, что за редким исключением разбогатеть, не нанеся тем или иным образом урона своей стране или своему ближнему, было невозможно. Вспомните все эти скупки ваучеров у не понимающих ничего людей. Эти тендеры, когда отдавали заводы «своим» людям… В моей пьесе героиня говорит: «Я не понимаю – вся страна две пятилетки завод наш строила, а они на двоих его купили».

И поэтому на нынешнем богатом классе, очень узеньком, лежит каинова печать. Все же помнят: его появление странно совпало с разорением страны и существовавшего при советской власти пусть небогатого, но среднего класса. Он был в СССР, средний класс. Те же учителя. А потом этих людей превратили почти в бомжей. После этого любить богатых? Я не могу. Наша демократическая власть 90-х годов сделала все, чтобы к таким естественным, антологическим свойствам людей, как зависть к ближнему, добавить еще и конкретные претензии. Почему вы стали богатыми, когда я потерял все: и любимую работу, и свое социальное положение, и даже иногда Родину, если речь идет о людях русской культуры, которых бросили на произвол судьбы в этих государствах, образовавшихся на границах.


Звонок в студию:

– Здравствуйте, это Алексей из Москвы. Юрий Михайлович, вот вы говорите про первоначальное накопление капитала… Я сам пытался быть предпринимателем. У нас налоговое законодательство такое, что работать «в белую», без привлечения преступного капитала, на начальной стадии практически нереально. Это было не только в начале 90-х, это и сейчас есть. Только ли во времени дело?

– Согласен. Я об этом не раз писал. У меня вышла книга «Россия в откате». Там собраны мои статьи за последние пять лет.


– А почему «в откате»?

– Потому что была у Солженицына публицистическая книга «Россия в обвале». У меня – и полемика с Солженицыным, и продолжение его мыслей… Та структура, то взаимоотношение народа с властью, которые сложились в начале 90-х, сохраняются и сейчас. Они иногда напоминают мне отношения охладевших друг к другу супругов. Спят в одной постели, но мечтают совершенно о разном.


– Раз мы начали говорить о налогах…

– Я о налогах не говорил. Я исправно плачу налоги. И немалые. А когда меня спрашивают, как реформировать нашу налоговую систему, откуда я знаю.


– Наш радиослушатель вас спрашивает: почему и сейчас практически невозможно начать свое дело без привлечения преступного капитала?

– Потому что, к сожалению, лихие 90-е мы захватили с собой в третье тысячелетие…


– Есть один старый философский анекдот… Идет американский гражданин, видит шикарный «Бентли» и думает: «Вот заработаю много денег и куплю такой же». Идет русский, видит шикарный «Бентли», достает шило и прокалывает шину…

– Этот анекдот будет работать до тех пор, пока резаная зеленая бумага, которая называется долларами, останется мировыми деньгами. Как только США начнут жить за счет своей экономики, там тоже начнут прокалывать шины…


– Может, просто еще советская пропаганда вдолбила нам, что богатство плохо само по себе? Не пора ли перевернуть сознание нашего простого человека, чтобы он думал не о том, как проколоть шину, а как заработать?

– Вы меня все время увлекаете не в мою сферу. Но я вам все-таки скажу… Ну вот, допустим, я – нормальный, законопослушный предприниматель средней руки. Поставил свое дело, вместе с женой, с детьми уродовался, работал с утра и до вечера. И вот я вздохнул. У меня появилась приличная машина… Бабах: дефолт 98-го! Я слег с инфарктом. Оклемался. И снова пошел зарабатывать. Опять 10 лет вкалывал, как папа Карло. Поднялся, расширил дело. И тут опять – бабах: кризис 2008-го!

Почему не дают сформироваться как классу тем людям, которые хотят честно заработать на «Бентли»? Почему на «Бентли» чаще всего ездят те, кто ворует или заработал деньги неправедным трудом? Ведь в третий раз бывший законопослушный предприниматель не будет уродоваться. Он возьмет шило и пойдет прокалывать шины! И виновата в этом будет власть, ведь мы отлично знаем, что тот же дефолт был абсолютно рукотворен. Мы знаем даже имена людей, которые в этом виноваты. И они продолжают оставаться во власти.


– И все же, может, нам стоит несколько подкорректировать наше отношение к достатку и к тем, кто им обладает?

– Пусть кто-то другой меняет у людей менталитет! Тот, кто знает хороших богатых… Путь о них и пишет. У меня есть один состоятельный приятель. Дважды я невольно оказывался с ним в деловых отношениях, и дважды он меня обманывал. А ведь мы не чужие! Я пишу то, что знаю.


– Выходит, слова «богатый» и «негодяй» – синонимы?

– Не в этом дело. Среди богатых масса замечательных людей. И приличных. И чадолюбивых. И у них бывает по пять, по шесть семей. И всех детей они любят. И все дети учатся в Англии… Но в литературе и искусстве есть понятие типического. И такие, как олигарх Чермет в «Одноклассниках», – вот они типичны. А если кто-то хочет спеть «новым русским» гимн – ради бога.

«Если не дашь денег, выйду замуж за демократа»

– В начале 90-х мы начинали строить новое общество по образу и подобию западного и даже пользовались советами западных политологов. А получилось не совсем то, что нам хотелось бы. Как вы сами сказали – «не так срослось». Ну почему у нас не срабатывают общие закономерности?

– Хотите сказать, почему не сложилась основа нормального демократического общества? Объясню. Потому что первый же конфликт между законодательной и исполнительной властью осенью 1993-го – а зачем же демократия, как не для того, чтобы конфликтовать и договариваться? – разрешили с помощью стрельбы из танков. Какая после этого демократия? После этого началась диктатура Ельцина, Семьи и Семибанкирщина. Забыли?

Звонок в студию

– Алло, Юрий Михайлович! Звонит Андрей из Москвы. Вот вы затронули тему демократии…

– Меня заставили. Я не хотел.


– … в одном американском фильме героиня, желая доконать отца, угрожает: мол, если не дашь денег, выйду замуж за демократа. Не кажется ли вам, что грядет закат демократического общества и на смену ему идет что-то другое, более приемлемое?

– Мой опыт зарубежных поездок и общения с людьми, в том числе с иностранными журналистами, привел к неутешительному выводу: все эти западные демократические процедуры не что иное, как бижутерия для доверчивых, за которой стоит абсолютно жесткий контроль и абсолютное человека подчинение государственным или корпоративным интересам. Человек свободен, как вода, бегущая по водопроводным трубам.


– Вы про Запад говорите?

– Про Запад.


– Но у нас-то не так…

– Больше года назад, вскоре после августовского нападения Грузии на Южную Осетию, я встречался в Вене с журналистами. И они стали говорить о том, что в России – полицейское государство, нет свободы слова и так далее. Я им сказал: «Не буду с вами спорить. У нас не все в порядке со свободой слова. И с демократией не очень получается… Но когда случились эти события, у нас „Новая газета“ заняла активную прогрузинскую позицию. И радио „Эхо Москвы“ довольно долго фактически вещало в поддержку Саакашвили. И никто газету не закрыл, никто радио не разогнал. Раздался ли у вас хоть один голос хоть в одной газете, на радио или телеканале в защиту Москвы? Это что? Свобода слова?» Они все покраснели, как школьницы в кабинете венеролога, и стали отводить глаза в сторону.

«Газеты уже оборались! а власть не слышит…»

– Юрий Михайлович, мы знаем, вы часто встречаетесь с политиками самого высокого ранга – в том числе с Медведевым и Путиным. Вы о своих «корыстных» интересах им говорите?

– Конечно. И прежде всего о том, что у нас в России абсолютно нарушена обратная связь власти с обществом. Даже в советской системе, сложной, запутанной и очень неповоротливой, все-таки если появлялась критическая статья в «Правде», «Комсомолке», «Литературной газете», виноватого чиновника наказывали, он мог лишиться своего поста. И даже принимались очень серьезные государственные решения по публикациям. И это при отсутствии оппозиции. А сейчас можно обораться, разоблачая преступления, указывая на безобразия и злоупотребления, умоляя власть вмешаться, – и никакой реакции.

Ну, вот сколько писали, в том числе «Литературная газета», о том, что нельзя некомпетентных людей допускать к серьезным секторам экономики и к техногенной сфере. Нет, они там орудовали, теперь мы получили вот эту аварию на Саяно-Шушенской ГЭС. Это же прямая вина Чубайса. А ему хоть бы хны. Теперь, уже после того, как там грохнуло, признали: да, тревоги вопиющих были справедливы. И все! Ну и что нам от этого? Чубайс-то снова при кормиле.


– А сейчас бы вы оборались по какому поводу?

– Поводов обораться сейчас достаточно – и у «Литературки», и у «Комсомолки». И мы, и вы очень много писали о том, что предметы гуманитарного цикла, которые формируют гражданина, нельзя загонять в рамки ЕГЭ. Что нельзя сокращать уроки русского языка, истории, потому что на них формируется сознание, личность. Нас с вами не слышат. И в результате молодые люди становятся все невежественнее и невежественнее.

Возьмем телевидение. Оно у нас сейчас отделено от государства. Общество не имеет никаких механизмов, чтобы его контролировать. И это бесконтрольное телевидение начинает служить не общественному благу а узким частным интересам, что неизбежно ведет к нравственной и художественной деградации телевещания. Хотя абсолютно во всех странах эти механизмы контроля есть. В общественные советы, комиссии, которые надзирают за деятельностью электронных СМИ, входят уважаемые люди, политические деятели, нравственные, научные авторитеты. Например, в Великобритании совет по телевидению возглавляет королева.

А наше самостийное телесловечко «неформат» практически изгнало с телеэкранов нормальных людей. А почему «неформат»? Потому что это не будет приносить рекламу. А куда идут деньги за рекламу? Что, на детские сады, на детские дома? Нет – на оплату деятельности самих телевизионщиков. Обществу-то что от этого? Ему интересно, чтобы информационное пространство не угнетало, не вырабатывало в нем комплекс неполноценности, не будило животные инстинкты, а хоть чуть-чуть поднимало. У нас же любая попытка заставить телебоссов прислушиваться к мнению общества пресекается на корню.


– Кем? Телебоссами? Или сама общественность пассивна?

– Да, общественность в основном пассивна. А телевидение тиражирует мнение: мол, стоит только начать контролировать, как тут же развернется цензура. Хотя, допустим, корпоративная цензура – она существует. И телекомпании, и издания, которые принадлежат каким-то мощным экономическим образованиям, никогда не будут писать о безобразиях внутри них самих. И чем же этот контроль отличается от партийного? Да ничем!


– Юрий Михайлович, а не слишком ли большое значение вы придаете проблеме нравственности?

– Нет. Если у писателя иная позиция, он должен перейти на другую работу.


– Но уговаривать людей быть хорошими…

– Это прямая обязанность литературы. Как журналиста – выпускать хорошую газету, а галошной фабрики – производить отменные галоши.


– Но мало кто готов сегодня пострадать за нравственность.

– Пострадайте хотя бы внутренне. Зачтется. А богатому можно пострадать в форме благотворительности. Не надо ждать, когда бедняки начнут утверждать нравственность с помощью шила или бейсбольных бит.

Беседовали Александр и Любовь ГАМОВЫ «Комсомольская правда», 8 октября 2009 г.

«Советские карьеристы думали о стране, а нынешним на нее наплевать»

Госаппарату нужен ремонт

– После того, как появилась «президентская сотня», мы почему-то сразу вспомнили первого секретаря райкома ВЛКСМ Шумилина из вашей книги. Даже стали искать его в кремлевском списке…

– И как, нашли?


– Шахов, Шадаев, Шаров там есть. На «Ш» фамилий больше нет.

– И слава Богу. А почему вспомнили-то? Дался вам этот Шумилин…


– Ну, он у вас, Юрий Михайлович, в книге – ого, какой карьерист, ну прямо чинодрал. Маму родную продаст, лишь бы заполучить хлебную должность. Вдруг тоже затесался в «президентский резерв»?

– Ну это, думаю, невозможно.


– Отчего же?

– По возрасту не проходит. (Смеется.) Кадры, которые подготовила Советская власть, скоро выйдут на пенсию. Последним питомцам аппаратного комсомола уже под пятьдесят. А средний возраст тех, кто в «президентском списке», как я понимаю, где-то около 40 лет.


– Кстати, а чем нынешние карьеристы отличаются от тех, что были в 80-х?

– Даже самый отъявленный карьерист советских времен все же связывал свое продвижение вверх по служебной лестнице с интересами и судьбой страны, и не ставил карьеру выше интересов государства. А сейчас мы уже имеем целое поколение служивого люда, который свою карьеру рассматривает только в материальной плоскости. И им абсолютно наплевать, что будет с государством, которое позволяет им делать эту карьеру. Это самый опасный симптом. А началось с Горбачева и Ельцина…


– Как вы считаете, почему в Кремле возникла идея создать новый кадровый резерв?

– Как раз потому, о чем я только что сказал. Власть сегодня столкнулась с острым дефицитом профессиональных, добросовестных кадров, которым на страну не наплевать. А формирование «президентской сотни» – попытка вернуться к системной подготовке нового поколения чиновников. Может, что-то перенять из советского опыта.


– Но ведь советская система подготовки кадров была ущербной – вы же сами показали это в своих книгах.

– Да, мы много иронизировали над советской номенклатурой, и я тоже здесь «грешен». Но нельзя забывать: тогда, прежде чем возглавить отрасль, стать крупным аппаратчиком, советский чиновник должен был пройти определенные ступени – на производстве, или в комсомоле, или на профсоюзной работе. И через две, три, четыре ступеньки ты не перепрыгнешь, даже если женишься на дочке министра. Пройдешь быстрее, верно, но не минуешь.


– Но, согласитесь, ведь и новая эпоха взрастила своих лидеров.

– Нет, не соглашусь. Именно «изделия» советской «кузницы кадров» были и кадровой основой государства в наши пореформенные 90-е и последующие годы. Куда ни плюнь, попадешь или в выпускника высшей комсомольской, или высшей партийной школы. Или в человека, который на издыхании того же комсомола был инструктором райкома.


– Подождите, а как же либералы, коих тоже в первом «капиталистическом» эшелоне было немало. Допустим, Борис Немцов – как ни плюй – не был ни в комсомоле, ни в партии.

– Тем не менее, он – капиталистический большевик. Кстати, нижегородское губернаторство он провалил. Политическую работу тоже. Комсомольского опыта не хватило. Среди выдвиженцев 90-х – единицы подлинных либералов…


– Вы имеете в виду Анатолия Чубайса или Сергея Кириенко?

– Может быть. Кстати, Кириенко, который дорос до премьера, был когда-то секретарем Горьковского обкома ВЛКСМ. Существование Чубайса во власти для меня такая же загадка, как Распутин при последних Романовых. Другой полюс, который сейчас тоже оголяется – опытные руководители советской закваски, последний мастодонт этой когорты Егор Строев ушел с губернаторского поста совсем недавно. А в большинстве своем нынешний госаппарат представляет собой разношерстное собрание, месиво… Потому что сформировался в 90-е – в условиях сначала революционного слома, затем хаоса, а потом преодоления этого слома и хаоса. Тогда во власть призывались люди не за профессиональные качества, а за явное или мнимое сочувствие идее. И именно это определило чрезвычайно низкий уровень госаппарата. Почему все и пошло враскосяк…

Теперь финансы не поют романсы

– Еще лет пять-семь назад молодежь рвалась в финансы, бизнес. А сейчас на первое место вышло чиновничество.

– Правильно.


– Чего же тут правильного? Да нас еще Гоголь, Чехов, Салтыков-Щедрин убеждали, что чиновник – это серость, скука, бюрократизм…

– Почему в 90-е все рвались в бизнес? Потому что шла фактически раздача собственности. Раздавали с надеждой, что она эффективно заработает. (Скоро, правда, выяснилось, что надежда эта тщетная. Собственность просто уехала за границу в виде клубов «Челси» и так далее.) Тогда человек, попавший в «золотую когорту», мог изменить свой материальный и социальный статус легко и просто. Но этот период очень быстро закончился. Появились «назначенные» олигархи – кто успел. И стало понятно, что теперь уже получить что-либо за красивые глаза невозможно. А занять посты в госструктуре – вполне реально. И прибыльно! Ведь все увидели, как рядом с огромным домом местного олигарха растет не менее шикарный особняк и чиновника, у которого зарплата копеечная.


– Выходит, чиновничий кабинет привлекает к себе криминальный элемент?

– Судя по уровню коррупции, да, получается так… У нас есть госчиновники, которые фактически определяли жизнь страны, а теперь ударно трудятся в американских корпорациях. Кстати, экс-глава МИДа Козырев работает в зарубежной фирме, и это считается нормальным. А история с Вавиловым, которого обвиняли в хищении огромной суммы денег из госказны в бытность его на высоком государственном посту… Или взять «вахтовый метод», изобретенный нашими олигархами. Заработал здесь, а гуляю в Куршавеле. В футбол играю в Англии, вилла у меня в Америке… И никто этого не скрывает. Наоборот, гордятся. И ведь так ведут себя не только олигархи, а и высшее чиновничество. У нас таких примеров масса. Я не завидую нынешнему руководству страны. В ситуации всеобщего похренизма, который царил в стране последние 20 лет, безнаказанности, когда люди, нанесшие стране чудовищный урон, живут и процветают… Никто их не трогает. Ну, хоть бы руку перестали подавать. Нет, подают. В такой обстановке строить что-то позитивное невероятно трудно.

Как «отфильтровать» чинодралов?

– Как мы понимаем, создание «президентского резерва» – это попытка увлечь во власть профессионалов без криминальных склонностей. Насколько это реально сегодня?

– Так просто проблему качественного изменения чиновничества не решить. Тут опять-таки важна система. В советском государстве она была.


– Вы опять про советское?

– У вас есть другой опыт? Тогда был механизм фильтрации. И люди, попадавшиеся на нечистоплотности, воровстве, на так называемой аморалке, на пьянстве, – они отсеивались на достаточно ранних этапах. Хотя и это сито не давало стопроцентной гарантии избавления от «бракованного» элемента.


– Как же быть?

– Вообще 100-процентных фильтров не существует. Но советское общество гораздо жестче, чем нынешнее, контролировалось, тогда было проще за человеком «присмотреть»…


– Что, опять предлагаете, да?

– .… плюс патриотизм, государственническое сознание. Именно так людей воспитывала школа, по большей части – семья. А потом – радио и телевидение, книги и так далее.

А сейчас, после того, как практически 20 лет все духовные институты воспитывали народ на антипатриотизме и антигосударственности, фактически в духе презрения к этим базовым ценностям, естественно, тех, кто сохранил в себе это самоощущение, днем с огнем надо искать. А без этих качеств вообще на госслужбу нельзя пускать. Пожалуйста, занимайся бизнесом, будь модельером, барменом – кем угодно – но только не ходи во власть.


– Так вы хотите возродить «механизм присмотра»? Или вернуть утраченные идеалы?

– А вы знаете, как американцы присматривают за своими чиновниками? Ого-го! Я против диктатуры, хотя бывают в истории ситуации, когда без диктатуры не обойтись. Помните, как либералы в 92-м мечтали о постсоветском Пиночете? Но для начала просто не надо замалчивать хорошее и выпячивать плохое, что делается постоянно.


– Что же, искажать историю и действительность?

– В истории любой страны есть страницы и славы, и позора. Все зависит от того, на чем мы будем воспитывать себя и своих детей. Если на страницах позора, мы, как государство, развалимся, нас через 50 лет не будет. Если на страницах славы, как воспитывают и Америка, и Франция, и Англия, и Италия, хотя у них страниц позора было гораздо больше, чем у нас – тогда все будет нормально. Но это должно стать государственным национальным проектом.


– Идеологический нацпроект, что ли?

– Его можно назвать как угодно. Но это должен быть нацпроект по духовному оздоровлению общества. Иначе что можно спросить с того же чиновника? Он скажет: «А какому государству я буду служить? Этому, что ли?»

У меня есть горький афоризм: «Как жаль, что Россия – это не футбольная команда, тогда сколько было бы у нее болельщиков». Это здоровое ощущение страны, как команды, надо возвращать. Это очень тяжело. Но деваться некуда.

О «нравственной мутации»

– Юрий Михайлович, в вашем новом романе «Гипсовый трубач» есть выражение: «нравственная мутация»…

– Да, к сожалению, в нашем обществе произошла именно нравственная мутация: доблестью и славой стало то, что ранее было постыдным. Человека завалили неструктурированной информацией, которая на выходе дает вот такое ощущение: а чего я буду упираться? Ради кого?


– Почему это произошло?

– В 90-е годы у нас в России формировался этакий оголтело-либеральный отряд медийной интеллигенции, особенно телевизионной, с презрительным отношением к отечественной государственности. Это настроение стало чем-то вроде клубного значка, без которого в приличное общество и входить было невозможно. Ну как это? Недавно показали на НТВ фильм про Ржевскую операцию в годы Великой Отечественной войны.

Вот наглядный пример того, как подрывается уважение к собственной стране, к собственной истории. Рассказывая об отчаянном сопротивлении немцам, журналист отмечает: а что, мол, было делать, если за идущими в атаку красноармейцами стояли заградотряды с пулеметами? Да, они стояли. Но ты добавь, что в немецкой армии они тоже были, причем введены были раньше, чем у нас.

Но об этом же никто не говорит. И постепенно идет смещение акцентов.

Люди, которые занимаются организацией информационного пространства, должны быть преданы именно своему государству, своей цивилизации. Сейчас процесс восстановления нравственных ценностей потихоньку начинается. В свое время «Литературная газета» инициировала обсуждение нового учебника истории, страдавшего как раз подобной однобокостью, и вопросника по ЕГЭ. Для ответа на вопрос, какие изменения произошли в Красной армии в годы войны, предлагались такие варианты: введены погоны, должности полевого священника, сформирована специальная служба для выкупа пленных у противника. И ничего не было сказано о крупнейших победных сражениях Красной армии.

Наконец, на весь этот бред обратили внимание и в высших эшелонах власти. Мне запало в душу, как глава МЧС Шойгу сказал, что, мол, люди, которые подвергают сомнению нашу Победу, должны преследоваться по закону. Значит, появляется понимание того, что дальше ехать некуда – ведь даже Великую Победу оплевали…

А где герои нашего времени?

– Странно получается. С одной стороны, мы сетуем, что нет у нас идеала. А с другой… Если взять все ваши книги, Юрий Михайлович, – там нет ни одного положительного героя. И вообще из литературы куда-то эти герои исчезли. Где сегодняшние Корчагины, Маресьевы, Гагарины? Кто-то может быть героем нашего времени? Чубайс? Медведев? Ну а вы-то сами героев нашего времени видите?

– Я их вижу. Например, есть очень хорошие книги о чеченской войне. Вот он наш положительный герой – человек, который за копейки рисковал жизнью, отстаивая интересы державы.


– А вы сами чего же?

– А у меня, допустим, в романе «Замыслил я побег…», жена главного героя Катя, учительница, – разве она не положительный герой?


– Это скорее исключение.

– Есть романтический положительный герой. Таков Олег Кошевой, Павка Корчагин, если брать советские варианты. Они должны быть, такие герои. И то, что у нас писатели, создающие таких героев, не востребованы, что государство их не поддерживает, не дает им ни премий, ни грантов, ничего, – еще раз свидетельствует о безответственном небрежении моралью и нравственностью.

А я сатирик. Вы много положительных героев мне назовете у Гоголя, у Зощенко, у Эрдмана, у Салтыкова-Щедрина? Критики называют мою литературу «гротескный реализм». А получить представление о положительном герое ведь можно и от противного, через антигероя, не так ли?


– Что ж, может быть, вы и правы… А новые Давыдовы, как двадцатипятитысячнику Шолохова в «Поднятой целине», могут появиться?

– Могут. Если политика государства будет направлена на поддержку своего производителя, на то, чтобы поднять из руин экономику, сельское хозяйство, засадить поля. Надо же поднимать целину уже не в Казахстане, а в Подмосковье. По этому поводу можно сколько угодно иронизировать. Но дело в том, что других механизмов изменения ситуации экономической кроме, как…


– … изобретенных товарищем Сталиным?

– Почему? А причем здесь товарищ Сталин? А Столыпин, что, другими методами действовал? Всегда все зависело от конкретного человека, которому поручено конкретное дело.

Дайте слово писателю

– Сейчас кризис. Кто только ни высказывается по этому поводу… Ну, президент и премьер, – это понятно. А из остальных – в основном экономисты, финансисты, политики. А где писатели, мыслители, философы? Почему вы молчите? Или вас не спрашивают?

– В «Литературной газете» была замечательная статья Олега Попцова «Дефолт справедливости». У нас был цикл прекрасных статей Салуцкого. Колонки Болдырева…


– «Литературке», как говорится, сам бог велел. А на страницах массовых изданий писатель-мыслитель – редкий гость. Исключение делается только для авторов популярных детективов, да и те чаще являются как персонажи светской хроники.

– Дело в том, что писатели очень активно поучаствовали в сокрушении прежнего мироустройства. И имели очень большое влияние на общество. Но когда новый миропорядок начал складываться, большинству писателей, независимо от того, либералы они или радикалы, он не понравился. И они с той же активностью, как прежде, начали высказываться против. Поэтому их просто не приглашают в эфир и на телевизионный экран, на страницы газет и журналом. За исключением разве что канала «Культура», но и здесь, кстати, круг участников тоже очень ограничен. Писатели с обостренным государственно-патриотическим мышлением отсекаются как таковые. Потому что на ответственных постах сидят еще люди в либеральных кожаных тужурках. Эти-то комиссары «не пущают». Дескать, опять ведь эти писатели начнут говорить про маленького человека… Хозяевам и руководителям СМИ это кажется неправильным, говорить о бедах. Надо развлекать, пугать и разводить…


– А, no-вашему это правильно?

– Помните, как в свое время интеллигенция с усмешкой относилась к романам о строительстве гидроцентрали или мартена. А их читали. Потому что на этих стройках работали миллионы людей. И они же были читателями этих книг. Ныне это воспринимается как какой-то агитпроп. Это был не агитпроп, а рассказ о реальной жизни людей. Они читали про себя, им это было интересно.


– А вот Минаев тоже пишет про офисный планктон.

– Но офисный планктон не определяет мощь государства, его существование. Он всего лишь планктон.


– В 60-е годы все спорили, кто важнее – «физики» или «лирики»? Тогда победили «лирики». Сейчас такое ощущение, что верх взяли «физики».

– «Физиками» в банке называют физических лиц. Верх взяли «юрики» – юридические лица, крупный капитал.


– Почему?

– Потому что все поставлено с ног на голову. Финансовые потоки поставлены во главу угла. Произошла такая же подмена понятий, какая была у большевиков. Тогда считалось, что если будет правильная идеология, все будет нормально и в материальной сфере. Теперь считают: если будет все нормально в финансовых потоках, то будет работать промышленность. А промышленностью-то надо заниматься. Она сама не заработает от того, что гоняются туда-сюда деньги. Это тот же самый марксизм, просто модифицированный.


– Экономисты не знают, как быть с кризисом и что вообще происходит, что будет. Может, писатели знают? Например, вы…

– Я считаю, что идет возвращение к мобилизационным формам организации жизни. Потому что любое государство переживает разные периоды. Периоды, когда оно расслабляется, и периоды, когда оно собирается.


– Что это за форма?

– Мобилизационные формы – они во всем мире одинаковые. Усиление контроля государства за самыми различными сферами. Ужесточение законов. И так далее. Я, например, хотя, может, это писателю и нехорошо говорить, считаю, что стране с таким разгулом преступности, как Россия, играть в мораторий на смертную казнь по меньшей мере глупо. Даже США, более благополучные, чем мы, не позволяют себе такого: там во многих штатах есть смертная казнь. Зачем мы равняемся с благополучной Европой?…

Беседовали Александр и Любовь ГАМОВЫ «Комсомольская правда», б марта 2009 г.

Каждый должен пить свою «амораловку»

Честно говоря, на обед к знаменитому писателю Юрию Полякову мы напросились с одной лишь целью: разузнать рецепт изобретенного им чудодейственного напитка со странным названием «Амораловка», который употребляют поляковские герои на страницах недавно вышедшего, но, видимо, по той самой причине уже порядком нашумевшего романа-эпиграммы «Козленок в молоке»

(журнал «Смена», №№ 11,12,199S г.).

«Настойка из маральих рогов – лучшее средство от рогов внутрисемейных… Даже самый плевый мужик, как выпьет, места себе не находит, пока кого-нибудь не прищемит… Ее поэтому „Амораловкой“ и прозвали». Но не в том дело. Оказывается, на писателей, да и вообще людей интеллектуального ремесла, сей бальзам действует особо: помимо прочего, до неимоверных высот поднимает творческую потенцию. Не случайно же сам Поляков за последние десять лет произвел на свет полтора десятка книг и прочно обосновался в среде читаемых запоем прозаиков. Наконец-то раскололся, что да как!

С изобретателем «Амораловки» я встретился в его родном творческом доме, что в поселке Перепискино (так в романе, а по жизни – Переделкино). Первое, на что обратил внимание, – батарея бутылок с разноцветными жидкостями, которые я тут же начал обследовать, ища заветную этикетку.


– Юрий, скажите, как это вас угораздило совместить в одном произведении два таких разных жанра – роман и путеводитель по питейным заведениям, почитаемым как писателями, так и читателями?

– Это вы насчет «Козленка в молоке»? Да, много там «ресторанно-гастрономических» штучек. Но в «Смене» уместились далеко не все. Полностью роман выйдет в издательстве «Ковчег».


– Даже по пивным ларькам прошлись…

– Ну, может быть, не я сам, а мой герой.


– А вы-то как насчет этого?

– Войти в литературу, минуя портвейн, невозможно. Так что количество алкоголя, положенного в таких случаях, я употребил.


– Сколько же его нужно принять, чтобы допиться до маститости?

– О, это зависит от величины таланта. Чем больше талант – тем меньше приходится прикладываться к рюмке. Не сочтите за нескромность, но я вот уже несколько лет в рот спиртного не беру.


– Зато уж ваши герои! Что ни роман, что ни повесть…

– Поверьте, они в этом не виноваты. Сочиняя свои книги, я много размышляю: почему в России так пьют? Ведь, если разобраться, и то, с чем столкнулось сегодня наше общество, вряд ли придумано на трезвую голову. В «Козленке» я даю свою, может быть, несколько абсурдную версию начала перестройки: многие идеи, овладевшие в последние годы массами, родились в цедээловских ресторанах, в головах людей, далеких от реальной жизни, которые привели к власти себе подобных.


– Когда же ваши герои протрезвеют?

– Время трезвого осмысления случившегося – и в жизни, и в литературе – уже наступило. Пора проспаться, встряхнуться… Ну, может быть, напоследок выпить пару баночек пива, дабы восстановиться, и – за серьезный анализ: что же произошло?


– Теперь давайте перейдем к закуске. Спасибо, конечно, за анчоусы, которыми вы в первой же главе нафаршировали маслинчики. Наверное, действительно вкусно, особенно под сто «Смирновской». А как все же насчет главного блюда – того, что вы вынесли в название своего эпиграммного романа?

– Извольте. Но учтите: его готовят только в ресторане «У застоя», что на Поварской, там еще лозунг «Коммунизм – это есть советская власть плюс…». Новые русские приходят сюда, платят бешеные деньги, чтобы официанты принесли им плохо нарезанную колбасу да еще обхамили. Так сказать, утоляют ностальгию по прошлому – поверьте, она и у богатеньких тоже есть. Там-то и подают фирменное блюдо «Козленок в молоке».


– Ну и как оно на вкус?

– В отличие от своих героев, сам не пробовал и вам не советую.


– Это почему же?

– У пророка Моисея есть такая заповедь: «Не вари козленка в молоке матери его». Думаю, в ней кроется глубокий, не до конца осознанный нами смысл. Если честно, я, особенно в последние годы, сам ощущаю себя козленком, сваренным в молоке собственной матери. А вы? Вот видите… А козлят все варят и варят. И едят, едят… Может, оттого и получается общенациональное несварение желудков?


– Что же делать? Как спасти козлят? Новых да и старых русских?

– А вот как раз для этого я и придумал свою «Амораловку».


– Ну так давайте же ее скорее ставить на поток!

– Э, нет… Вся закавыка в том, что каждый человек должен иметь свою собственную «Амораловку». Для одного это любимая женщина, для другого – честолюбивая мечта, для третьего – иссушающая идея. И тот, кто для себя этот «напиток» изобрел, выиграл: в творчестве, да и вообще в жизни. Лично для меня «Амораловкой» является идефикс: выйти на такой литературный уровень, чтобы стать перечитываемым писателем.


– А как насчет рецептика-то? Может, поделитесь?

– Это исключено. Разве можно, к примеру, даже с ближним разделить любовь к женщине?

– И все же…

– Ну, хорошо… «Амораловка», как это ни странно звучит, должна быть обязательно настояна на морали. Поддержать человека – в творчестве, в жизни – могут только воспитанные им же самим – в себе! – нравственные нормы: лгать – нехорошо, стрелять в собственный народ – нехорошо, обирать слабых, получать деньги из воздуха, ничего не отдавая взамен, – нехорошо. Только моральная «Амораловка» может стать долговременным эликсиром твоей жизни, той заветной бутылочкой, которая будет тебя греть и вдохновлять. Другого чудодейственного лекарства нет…

На прощание Поляков все же налил мне граммов тридцать своей «Амораловки». Да, в романе все правильно – по вкусу она действительно похожа на водку куда уронили кусочек селедки, скорее всего иваси. Я выпил и, подобно поляковскому герою, несколько секунд сидел, прислушиваясь к тому, как напиток пускает в меня свои бесчисленные живые, горячие волнующие корни…

«Комсомольская правда», 28 января 1996 г.

Статьи

От империи лжи – к республике вранья

Человек, сегодня толкующий об упадке общественных нравов, в лучшем случае может вызвать снисходительную усмешку: мол, не учи других жить, а помоги сам себе материально! Выходит, раньше, когда мы влачили существование, у нас оставалось достаточно сил и времени, чтобы поразмышлять о пороках общества. Сегодня, когда за существование приходится бороться, на это нет ни сил, ни времени. И все же…

Если без ностальгических прикрас, то давайте сознаемся: до перестройки и гласности наше Отечество было империей лжи. Сразу оговорюсь: это совершенно не значит, будто все остальные страны были эдакими «правда-легендами», но это пусть пишут их журналисты и литераторы. Итак, мы были империей лжи, но заметьте: это была ложь во спасение… Во спасение сомнительного эксперимента, предпринятого прадедушками многих нынешних демократов и бизнесменов, во спасение «всесильной Марксовой теории», оказавшейся неспособной накормить народ во спасение той коммунальной времянки, которую наскоро сколотили на развалинах исторической России. Нужно или не нужно было спасать – вопрос сложный и запутанный. Полагаю, сидящий в президиуме научного симпозиума и сидящий в приднестровском окопе ответят на него по-разному…

Впрочем, все еще хорошо помнят двойную мораль минувшей эпохи: пафос трибун и хохот курилок, потрясающее несовпадение слова, мысли и дела. Однако это была норма жизни, и сегодня корить какого-нибудь нынешнего лидера за то, что он говорил или даже писал до перестройки, равносильно тому, как если б, женившись на разведенной даме, вы стали бы укорять ее за былые интимные отношения.

Задайтесь вопросом: с какой целью лгали с трибуны, с газетной полосы, с экрана директор завода, ученый, журналист, партийный функционер, писатель, офицер, рабочий или колхозница? Ради выгоды? Но какая тут выгода, если почти все вокруг делали то же самое! В массовом забеге важна не победа, а участие. Да и сама ложь эта скорее напоминала заклинания. Нет, я не имею в виду откровения приспособленцев, которые прежде с гаденькой усмешечкой интересовались: «А вы, случайно, не против партии?» – а сегодня с такой же усмешечкой спрашивают: «А вы, случайно, не против реформ?»

«Но ведь были же еще диссиденты!» Были. Их роль в судьбе России на протяжении нескольких столетий – один из сложнейших вопросов отечественной истории. Трудно ведь давать однозначные оценки, когда историческая личность одной ногой стоит на бронемашине, а другой – на опломбированном вагоне. Поэтому надо бы отказаться от восторженного придыхания, навязанного нам сначала авторами серии «Пламенные революционеры», а потом серии «Пламенные диссиденты», и предоставить делать выводы и переименовывать улицы нашим детям. А поспешность приводит обычно к тому, что, например, в Москве исчезла улица Чкалова, но зато осталось метро «Войковская», названное так в честь одного из организаторов убийства царской семьи.

Нет, я не против реформ и не горюю о рухнувшей империи лжи, я просто констатирую факт, что на ее развалинах возникло не царство правды, а обыкновенная республика вранья.

Если огрубить ситуацию и выделить тенденцию, то люди решительно прекратили лгать ради «государственных устоев», взапуски начав врать в корыстных интересах, ради преуспевания клана, команды, политической партии, родного этноса… Собственно, ложь стала первой и пока единственной по-настоящему успешно приватизированной государственной собственностью…

Сегодня уже вдосталь осмеяно поколение людей, менявших свои убеждения согласно очередной передовой статье. В самом деле, эта готовность искренне разделить с государством его очередное заблуждение у кого-то вызывает презрительное недоумение, у кого-то горькое сочувствие, а у кого-то даже мазохистскую гордость. Но ирония истории заключается в том, что люди, осмеивающие тех, кто поверил, «будто уже нынешнее поколение будет жить при коммунизме», сами поверили, что уже нынешнее поколение будет жить при капитализме. Как сказал поэт: «Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад!»

Стоит ли удивляться, как почти все наши более или менее крупные политики меняют убеждения в зависимости от «погоды». На первый взгляд вообще может показаться, что нас с вами держат за слабоумных. Но на самом-то деле все гораздо тоньше: тотальная опека коммунистической власти привела общественное сознание к инфантилизму, привычке все принимать на веру. А зачем, на самом деле, было анализировать и сравнивать, если от тебя все равно ничего не зависело? Но теперь-то зависит, и многое, а инерция доверчивости осталась. Ею-то очень умело пользуются сегодняшние не совсем честные и совсем нечестные политики. Но иногда они явно перебирают, путая инфантилизм с идиотизмом. Так, например, можно ли себе вообразить, чтобы большевики в пылу борьбы за власть вдруг заявили, что в окружении государя императора затаились монархисты? Нонсенс! Но мы с вами постоянно слышим заявления о том, что в окружении президента полным-полно бывших партократов…

Однако самые яркие образцы индивидуально-утилитарного вранья, пришедшего на смену государственной лжи, мы имеем на телевидении, которое из коммунистического превратилось в демократическое, но, увы, не в смысле долгожданной объективности, а в узкопартийном (опять!) смысле. Честное слово, даже не знаю, что хуже: камнелицый, говорящий без запинки диктор застойного времени или нынешний комментатор, вечно путающийся, но при этом гражданственно морщащий лоб, интимно подмигивающий или инфернально ухмыляющийся?! Но у первого по крайней мере не было выбора: ты говорящий солдат партии и будешь лгать, что прикажут. А новое поколение, такое самостоятельно мыслящее, такое раскованное, даже «Москву – Петушки» промеж правительственных сообщений цитирующее, что же оно? А оно вчера ликовало по поводу шахтеров, бастующих в поддержку демократии, а сегодня так же искренне сокрушается на предмет неразумных авиадиспетчеров, мучающих народ своими нелепыми стачками…

Поймите меня верно: я не наивный романтик и хорошо сознаю, что есть законы политической борьбы, тактика и стратегия, даже разные хитрости… Но уж если мы открестились от большевиков, главным принципом которых была политическая выгода любой ценой и вопреки всяким моральным нормам, то стоит ли в нынешней борьбе за власть пользоваться их «старым, но грозным оружием»? Оно ведь обоюдоострое!

Мне становится очень неуютно, когда я вижу, как пресловутое черно-белое мышление, еще недавно активно использовавшееся в смертельной схватке с мировым империализмом, сегодня просто-напросто переносится во внутриполитическую жизнь. Кстати, не потому ли так легко нашли свое место в новом раскладе именно журналисты-международники? Все ведь, как и раньше, очень просто: правительство поддерживается цветом нации, оппозиция – красно-коричневыми люмпенами. А вот, кстати, и жуткая ущербная рожа, выхваченная камерой из толпы. И эти недочеловеки еще смеют бороться за власть?! Но, во-первых, неадекватных граждан достаточно на любом массовом мероприятии, только проправительственных шизоидов телевизор нам по возможности не показывает. А во-вторых, за что же тогда должна бороться оппозиция – за право делать педикюр членам правящей команды?

Только, ради бога, не надо мне про конструктивную оппозицию! Конструктивная оппозиция – это когда инструктор райкома, сочиняя выступление ударнику труда, вставляет туда парочку критических замечаний, согласованных с обкомом.

Ну а если с высот большой политики спуститься, скажем, в мелкий и средний бизнес, то мы увидим, как эта «тактическая непорядочность» политиков трансформируется в откровенное жульничество в наших свежезеленых рыночных кущах. Я, конечно, читал и знаю, что период первоначального накопления всегда связан с криминальными явлениями, поэтому большое спасибо, если предприниматель придет приватизировать фабрику с мешком ваучеров, а не с мешком скальпов! Да и почему, собственно, деловой человек не должен по дешевке гнать за границу нашу медь, если главная власть этой самой загранице в рот смотрит и давно уже превратила Страну Советов в страну советов Международного валютного фонда? А почему бы мелкому чиновнику за определенное вознаграждение не закрыть глаза на сдаваемый за границу целый полуостров Крым – и хоть бы что!

Человек, сегодня толкующий об упадке общественных нравов, в лучшем случае может вызвать снисходительную усмешку… Но ведь без нравственных устоев, без отказа как от государственной лжи, так и от индивидуально-утилитарного вранья ничего путного у нас не получится. Вместо рынка и процветания слепим грязную барахолку, в центре которой будет стоять игорный дом с теми же черными «персоналками» у подъезда и большим лозунгом на фронтоне: «Верным курсом идете, господа!».

Газета «Комсомольская правда», декабрь 1992 г.

Почему я вдруг затосковал по советской литературе

Сознаться сегодня в приличном обществе, что тоскуешь по советской эпохе, – примерно то же самое, как в году 25-м сознаться, что скучаешь по царизму. Расстрелять не расстреляют, но на будущее обязательно запомнят…

И все же.

Я не стану рассуждать о России, которую мы потеряли. Это тема необъятная, и об этом еще будут написаны тысячи томов стихов, прозы, публицистики, следственных дел. Я хочу немного поговорить о литературе, которую мы потеряли. О советской литературе. Согласен, само определение – «советская» – довольно нелепо. Почему в таком случае не «нардеповская» или «совнаркомовская»? Но, с другой стороны, ведь не вычеркиваем мы из мировой истории коренных обитателей Американского континента лишь потому, что в результате навигаторской ошибки их назвали «индейцами»! Хотя, кто знает, может, это и было первопричиной их печальной судьбы?…

Мы все в неоплатном долгу перед советской литературой. Говорю это совершенно серьезно, отбрасывая в сторону столь милую лично мне и моему поколению «мировую иронию». Именно она, советская литература, волей-неволей восприняв художественную и нравственную традицию отечественной классики, смогла противостоять той «варваризации» общества, которая неизбежна в результате любой революции. А известные заслуги литературы перед революцией обеспечили ей даже некоторые послабления: Священное Писание в атеистическом государстве было фактически запрещено, а «Воскресение» или «Двенадцать» включались в школьную программу. Да и вообще «преодоление большевизма» началось уже тогда, когда красноармеец Марютка завыла над бездыханным белогвардейцем Говорухой-Отроком, а профессор Преображенский взял да и вернул Шарикова в первобытное состояние. И если бы большевики, опамятовавшись, не начертали «Россия, единая и неделимая» симпатическими чернилами на своем красном знамени, то, вполне возможно, возвращение в лоно цивилизации происходило б не сегодня по записочкам Бурбулиса, а полвека назад по задачам И. Ильина. Кстати, не этим ли «симпатическим» лозунгом объясняется обилие красных флагов на митингах нынешней оппозиции, в своем большинстве совсем не мечтающей о возвращении в развитой тоталитаризм?

Да, девяносто процентов из написанного в советский период отечественной литературы сегодня читать невозможно. Точно так же, как невозможно сегодня читать девяносто процентов из всего написанного за последние семь десятилетий во Франции или в США. Эти книги устарели вместе со своей идеологией, которая есть в любом обществе, независимо от того, есть ли в нем идеологический отдел и вообще ЦК. Там тоже были свои комиссары в пыльных шлемах, свои павлики Морозовы, свои целинники и ферапонты головатые. Кстати, «Золотая фильмотека Голливуда», показываемая ныне по нашему ТВ, самое удивительное тому подтверждение! А социализм… Социализм был общепланетарным наваждением заканчивающегося века, а мы народ отзывчивый, увлекающийся. Знаете, как бывает: втянули ребята постарше простодушного паренька во что-нибудь, но сами-то вовремя опомнились, а паренек за всех и отдувался. И великая литература с ним тоже вместе отдувалась…

Всем еще памятно, какая у нас была цензура и как она охотно, в отличие от своей дореволюционной предшественницы, владела шпицрутеном! Тотальная была цензура: уйти от нее можно было, только эмигрировав, а преодолеть – только художественно. И ведь преодолевали! Борясь за свободу слова, советская литература была вынуждена выдавать тексты с такой многократной степенью надежности, что цензура была бессильна. Знаменитый подтекст Хемингуэя – забава в сравнении с подтекстами советских писателей. Это была мощнейшая и сложнейшая криптоэстетическая система, понятная читающей публике, да и цензуре тоже. Однако произведения, где инакомыслие достигало градуса художественности, входили (не всегда, но чаще, чем нынче изображают) в правила той странной игры, которая завершилась падением постылого режима и распадом горячо любимой страны.

Советская литература была властительницей дум в самом строгом и упоительном смысле этого слова! Это настолько очевидно, что даже не буду доказывать, а просто предлагаю припомнить общественный трепет, связанный с выходом новой повести Ю. Трифонова или романа В. Астафьева, книги стихов Владимира Соколова или постановкой пьесы А. Вампилова… Имена подобраны в духе личных пристрастий, но каждый может длить этот список по своему вкусу. А обязательный ответственный работник ЦК КПСС, сидящий на писательских собраниях и строчащий что-то в своем служебном блокноте, – это и фискальный знак эпохи, но это и знак уважения власти к литературе, к ее власти над умами…

Тут я, что называется, подставляю горло любому критику с большой дороги: мол, вот она, рабская натура, вот она, тоска по кнуту. Грешен, недовыдавил из себя раба, но иногда мне кажется, что человек, родившийся и сложившийся в тоталитарном обществе, может выдавить из себя раба только вместе с совестью. Во всяком случае, исторически и психологически мне понятнее А. Фадеев, визирующий присланные с беспощадной Лубянки списки приговоренных, чем седоусый «апрелевец», призывающий набычившегося всенародно избранного «власть употребить».

Но пойдем дальше. Советская литература, особенно если брать ее последнюю золотую четверть века, была той редкостной сферой, где осуществилось почти все, декларированное, но не воплощенное в жизнь большевиками. (Не путать с коммунистами – они у нас у власти никогда не были.) Но история ждать не любит, поэтому объяснения нынешних политиков, исповедующих коммунистические ценности, напоминают обещания отвергнутого мужа не изменять и носить на руках. С одной стороны, очень хочется поверить, а с другой – обидно второй раз оказаться в дураках. Итак, в литературе мы имели жизнь, где в конечном счете побеждали или хотя бы, погибая, показывали свое нравственное превосходство люди честные, добрые, талантливые, бескорыстные… А что касается книжек про кулаков и вредителей, то это тоже наднациональная черта любой литературы – образ врага. Только мы самокритично нажимали на врага внутреннего, а те же американцы – на врага внешнего. Сегодня, когда идет обвальный перевод средней американской литературы, этот факт очевиден. Кстати, может быть, именно поэтому они остались сверхдержавой, в то время как мы спихнулись с дистанции.

А привитая у нас в стране любовь к художественному слову! Где это, интересно знать, не сотня-другая эстетов, а сотни тысяч обыкновенных людей читали бы интеллектуальную прозу А. Битова или разгадывали историко-литературные шарады мовиста В. Катаева? Или покупали из-под полы долгожданную первую книжку Олега Чухонцева? Не-ет, иногда мне кажется, что развитой социализм – это лучший строй для обеспечения читательского досуга. Если б он еще изобилие обеспечивал – цены б ему не было! Однако серьезные ученые уверяют, что мировая цивилизация будет развиваться в сторону ограничения потребительской разнузданности. Раз так – к опыту социализма, запечатленного, в частности, в советской литературе, человечество еще вернется.

А вспомним Дни советской литературы! Писатели, подавленные местным гостеприимством, влекутся вдоль бесконечного конвейера того же КамАЗа и вяло слушают объяснения главного инженера. А вечером – многотысячный зал, и заводчане, как тогда выражались, слушают гостей-писателей, а наиболее любимых узнают и хлопают заранее. И если во время такого вечера Сергей Михалков в президиуме наклонится к первому секретарю горкома и попросит дать квартиру местному талантливому поэту – через месяц-два новоселье! Я не любил Дней литературы: мне было стыдно похмельно шататься среди работающих людей, мне была смешна организованная местным агитпропом всенародная любовь к литературе. Но нынешнее забвение и равнодушие, оно не смешно, а страшно. Девочке, которая хочет «во-от такой миллион», неинтересен Том Сойер, если он не находит в конце клад. Сегодня в литературе, как мне приходилось уже писать, «кафейный период» – был такой в Гражданскую войну, когда все остановилось, и чтобы обнародовать свое новое творение, писатель заходил в литературное кафе, заказывал на последние морковный кофе и ждал кого-нибудь в слушатели. На заваленных всем чем угодно – от Сведенборга до «Счастливой проститутки» – книжных прилавках современных российских писателей вы почти не найдете. Их издавать невыгодно – и поэтому у них «кафейный период». Заметьте, я говорю не об идейно выдержанных бездарях, они-то как раз устроились и рьяно обслуживают теперь каждый свою крайность. Я говорю о талантливых писателях, которых читали, обсуждали, покупали… Они стали хуже писать? Нет, просто люди стали хуже читать. Привычка к серьезному чтению – такое же достояние нации, как высокая рождаемость или низкое число разводов. Добиться трудно – а утратить очень легко. Ведь добро должно быть не с кулаками, а с присосками, чтобы не соскользнуть по ледяному зеркалу зла в преисподнюю. Восстановление поголовья серьезной читательской публики – общенациональная задача на ближайшие десятилетия.

Но как же случилось, что отечественная литература оказалась в брошенках именно тогда, когда она, к счастью, духовно обеспечила победу демократии и, к несчастью, победу демократов?! Ну подумайте сами: на площади людей выводило истошное чувство социальной справедливости, воспитанное, между прочим, этой самой советской литературой. Вроде как и поблагодарить надо. Ан нет, какой-нибудь косноязычный партократ, брошенный с коксохимии на культуру, заботился о писателях поболе, чем наши нынешние деятели, которые совершенно справедливо в графе «профессия» могут писать «литератор». Да, литераторы – и по результатам политической деятельности, и по вкладу в родную словесность: жанр мемуаров быстрого реагирования изобретен ими.

В чем же дело? Руки у них не доходят? Возможно… Но я подозреваю, дело в другом: литература – властительница дум – может снова вывести людей на площади, на этот раз с прямо противоположными целями. Допустить этого нельзя, но снова затевать цензуру – глупо. Во-первых, сами промеж собой недодрались, а во-вторых, снова у писателей появится ореол мучеников – и, значит, влияние на умы. Все можно сделать гораздо проще. Горстью монет, ссыпанной в носок, можно прибить человека, а можно и литературу. Надо только знать, куда ударить…

Написал – и засомневался: сгустил по российской литературной традиции краски. Потом подумал, еще поозирался кругом и понял: ничего я не перебрал. Одни писатели (в количестве, даже не снившемся застою) работают, чтобы прокормиться, сторожами, грузчиками, лифтерами, но западные журналисты не заезжают к ним, чтобы узнать, как идет работа над романом-бомбой. Другие ушли в политику, но там, сами понимаете, вовремя разбитые очки важнее вовремя написанной поэмы. Третьи стали международными коммивояжерами и мотаются по миру, чтобы с помощью родни и друзей пристроить свой лет двадцать назад написанный роман, про который и в России-то никто слыхом не слыхивал. Четвертые ушли в глухую оппозицию, пишут в стол, но ящик стола уже не напоминает ящик Пандоры, а скорее свинцовый могильник, да и за несуетную оппозицию теперь не дают госдач в Переделкине, как прежде. Пятые… На похоронах пятого, моего ровесника, я был недавно.

А когда я думаю о советской литературе, у меня на глаза наворачиваются ностальгические слезы, как если б я зашел в мою родную школу.

Газета «Комсомольская правда», июль 1993 г.

Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!

…Под выстрелами толпа любопытствующих дружно приседала. Потом кто-то начинал показывать пальцем на бликующий в опаленном окне снайперский прицел. Били пушки – словно кто-то вколачивал огромные гвозди в Белый дом, напоминавший подгоревший бабушкин комод. А около моста, абсолютно никому не нужный в эти часы, работал в своем автоматическом режиме светофор: зеленый, желтый, красный…

Вечером торжествующая теледикторша рассказывала мне об этом событии с такой священной радостью, точно взяли рейхстаг. Что это было на самом деле – взятие или поджог рейхстага, – покажет будущее. Однако кровавая политическая разборка произошла. В отличие от разборок мафиозных в нее оказались втянуты простые люди, по сути, не имевшие к этому никакого отношения. Я – не политик, я – литератор и обыватель. Мне по-христиански жаль всех погибших. Нынешним деятелям СМИ и тому, что осталось от нашей культуры, когда-нибудь будет стыдно за свои слова о «нелюдях, которых нужно уничтожать». А если им никогда не будет стыдно, то и говорить про них не стоит.

Профессиональное воображение подсказывает мне, какой ад сейчас в душах арестованных. У одних потому, что осознали кровавую цену политического противостояния. У других потому что хотели большего, а лишились всего. У третьих потому, что представляют себе, как недруги празднуют победу на какой-нибудь правительственной даче. Бог им судья: они сами виноваты, ибо пошли или дали себя повести на крайность, на кровь. Что толкало или подтолкнуло их на это – мы когда-нибудь узнаем. Думаю, произойдет это гораздо раньше, чем полагают многие. Уверяю вас, правда будет отличаться от того мифа, который срочно лепится прямо на наших глазах, как подлинник Ренуара отличается от тех подмалевок, какие продают на художественных толкучках. Не это сейчас главное. Я слушал и участвовал в разговорах людей, толпившихся у Белого дома, на Смоленке, у Моссовета. Правда, в последнем месте от разговоров спорящих часто отвлекала обильная гуманитарная помощь, раздававшаяся прямо с грузовиков. Так вот: того единодушия, которым отличаются комментаторы ТВ, там не было. Большинство склонялось к тому, что виноваты и те и другие.

Противостояния президента и парламента, двоевластия больше нет, но то неоднозначное отношение к происходящему в стране, которое это противостояние символизировало, осталось. От того, что Мстислав зарезал Редедю пред полками касожскими, ничего не изменилось. Как, впрочем, ничего не изменилось бы, если б Редедя зарезал Мстислава… Поляризация в обществе осталась. Поэтому сейчас нужна не сильная рука, а мудрая голова!

Как справедливо заметил Сен-Жон Перс, плохому президенту всегда парламент мешает. Кстати, на улицах об этом тоже немало говорили. В одной группе спорщиков можно было схлопотать за хулу в адрес президента, в другой – за хвалу. Но все сходились на том, что указы, после которых следует кровь, совсем не то, что нужно стране, уже однажды потерявшей в братоубийственной войне лучших своих людей. И кого сейчас волнует, кто из них был белым, а кто красным?

Итак, оппозиция, пошедшая в штыковую контратаку, уничтожена. Закрыты оппозиционные газеты, передачи, возможно, будут «закрывать» неудобно мыслящих политиков и деятелей культуры… Создатели политических мифов не любят оттенков: у врага в жилах должна течь не кровь, а серная кислота – желательно поконцентрированнее. Но, надеюсь, даже активист «Демроссии» не будет спорить, что демократия без оппозиции невозможна. Без оппозиции, действующей, конечно, в рамках закона, выражающей свои политические цели, критикующей находящихся у власти. В противном случае можно и ГУЛАГ объявить оппозицией Сталину, да и считать впредь, что его режим был не тоталитарным, а демократическим.

Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!

Конечно, инакомыслящим политикам сейчас трудно высказывать свою точку зрения. Ситуация, когда, говоря словами классика, «где стол был яств – там гроб стоит», – деморализует. И потом, новая оппозиция еще должна оформиться. Не исключаю, что ее будущие лидеры сегодня вместе с Б. Ельциным принимают поздравления, как два года назад вместе с ним же принимали поздравления А. Руцкой и Р. Хасбулатов. Посмотрим.

Я не политик, никогда этим не занимался и, надеюсь, не буду. Я, повторяю, литератор и обыватель, поэтому мне проще говорить об оппозиции. Не о той, что в президиумах, а о той, что в душе. Я хочу воспользоваться неподходящим случаем и сказать о том, что я – в оппозиции к тому, что сейчас происходит в нашей стране. По многим причинам.

Во-первых, потому, что как воздух необходимые стране реформы начались и идут очень странно. Представьте, вы пришли к дантисту с больным зубом, а он, предъявив диплом выпускника Кембриджа, начал сверлить вам этот самый зуб отбойным молотком. Я за рынок и за частную собственность. Но почему за это нужно платить такую же несусветную цену, какую мы заплатили семьдесят лет назад, чтобы избавиться от рынка и частной собственности?

Во-вторых, меня совершенно не устраивают те территориальные и геополитические утраты, которые понесла Россия на пути к общечеловеческим ценностям. Я очень уважаю исторический и экономический опыт США, но я уверен: вас бы подняли на смех, предложи вы американцам решить их социальные проблемы (а их и там немало) в обмен на хотя бы квадратный километр флоридских пляжей. Я уже не говорю о россиянах, оказавшихся заложниками этнократических игр в странах ближнего Зазеркалья. Они-то теперь прекрасно разбираются в общечеловеческих ценностях.

В-третьих, мне совсем не нравится пятисотметровая дубина с бесполым названием «Останкино», которая снова изо дня в день вбивает в голову единомыслие. Ее просто переложили из правой руки в левую, но голове-то от этого не легче. Да и толку-то! Уж как коммунисты гордились «небывалым единением советского народа», а что получилось…

В-четвертых, меня берет оторопь, когда я вижу, в каком положении оказалась отечественная культура, как мы теперь догадались, не самая слабая в мире. Гэкачеписты во время путча хоть «Лебединое озеро» крутили. А нынче в перерывах между разъяснительной работой ничего не нашлось, кроме сникерсов, сладких парочек да идиотского американского фильма, по сравнению с которым наш «Экипаж» – Феллини…

В-пятых, я не понимаю, почему учитель или врач должен влачить нищенское существование, когда предприниматель, детей которого он учит и которого лечит, может строить виллы и менять «мерсы», как велосипеды. Я с большим уважением отношусь к предпринимателям, на износ работающим сегодня в своем сумасшедшем и опасном бизнесе. Я никогда не назову такого человека торгашом или спекулянтом. Это особый и трудный талант. Но ведь человек приходит на землю не только для того, чтобы купить дешевле, а продать дороже! И талантливый ученый или квалифицированный рабочий, бросившие все и пошедшие в палатку торговать «жвачкой», – это знак страшной социально-нравственной деградации народа.

В-шестых… Впрочем, думаю, и сказанного довольно.

Не знаю, возможно, преодолеть все эти «ужасы», как выражается моя знакомая, президентской команде действительно мешал парламент. Поживем – увидим. Если так, я честно признаюсь, что был не прав, и встану под знамена победителей, хотя, думаю, там уже и сейчас нет ни одного свободного места… Но скорее всего дело в ином: наше нынешнее руководство просто не соответствует тем сложнейшим задачам, которые стоят сегодня перед Россией. А плоскостопие лечить посредством ампутации ног любой сможет. Поэтому, как справедливо говорит президент, нужны новые выборы. А выборы без оппозиции, имеющей доступ к средствам массовой информации, никакие не выборы, а голосование, каковое мы и имели семьдесят лет. Не будете же вы просить девушку выйти за вас замуж, приставив ей пистолет ко лбу?! Конечно, выйдет, если жить хочет. А потом – спать в разных комнатах, бить посуду и подсыпать друг другу тараканьи порошки…

… От Белого дома гнали кого-то с поднятыми руками. Мимо проносили очередного убитого или раненого. Мальчишки втихаря вывинчивали золотники из колес брошенных машин. А светофор все так же работал в автоматическом режиме: красный, желтый, зеленый…

Газета «Комсомольская правда», 6 октября 1993 г.

Россия накануне патриотического бума

Со словом «патриот» за последние годы произошли странные вещи. Уважаемые деятели культуры уверяли нас, будто патриотизм чуть ли не зоологическое чувство, характерное более для кошки, нежели для человека. В газетных шапках различные производные от этого слова появлялись, как правило, в тех случаях, когда речь заходила о каком-нибудь политическом дебоше. Если в просвещенной компании человек лепетал, что социализм, конечно, не мед, но зачем же всю нашу новейшую историю мазать дегтем, как ворота не соблюдшей себя девицы, – его, морща нос, тут же спрашивали: а не патриот ли он, часом? Наконец, меня просто добил эпизод когда теледикторша с чувством глубочайшего, доперестроечного удовлетворения сообщила, что, по последним социологическим опросам, патриотов поддерживает всего один процент населения.

Никогда не поверю, что у нас в стране столь ничтожное число людей, обладающих патриотическим сознанием. В таком случае России давно бы уже не было, а была бы огромная провинция «недвижного» Китая или незалежной Украины. Тут налицо явная подмена понятий. В минуты семантических сомнений я всегда обращаюсь к словарю Даля. Открываем и находим: «Патриот – любитель Отечества, ревнитель о благе его, отчизнолюб, отечественник или отчизник…» Как будто все ясно, и слово-то хорошее, чистое, а тем не менее превратилось в политическое, да и в бытовое ругательство. «За что, Герасим? – спросила Муму» – так написано в одном школьном сочинении.

Было за что. Напомню, в прежние времена это слово употреблялось в устойчивом сочетании – «советский патриотизм». Дело тут не в эпитете, который в те годы лепился ко всему: советская литература, советская женщина, советский цирк… Тут проблема гораздо сложнее и тоньше. Но сначала сделаю небольшое отступление. Когда я впервые попал в США и пообщался с тамошними рядовыми налогоплательщиками, то обратил внимание на их своеобразный патриотизм – яркий, демонстративный, напористый – с непременным звездно-полосатым флагом перед домом. Но мне показалось, это была не «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», а, скорее, любовь к социально-политическому устройству своей страны. Это патриотизм эмигрантов, которые на новом месте зажили лучше, чем на прежнем.

А теперь я хочу предложить читателю одну гипотезу. Мы помним, что Ленина, большевиков всегда грел американский опыт. Обратились они к нему и тогда, когда, говоря no-нынешнему обдумывали концепцию нового патриотизма без самодержавия, без православия, без народности в стране победившего пролетариата. Поначалу, правда, пытались обойтись одной классовой солидарностью, но мировая революция как на грех запаздывала. А лозунг «Штык в землю!» хорош, пока ты борешься за власть, а когда ты ее взял и хочешь удержать, необходим совсем другой лозунг, например: «Социалистическое Отечество в опасности!».

Итак, обдумывая эту новую концепцию, большевики, предполагаю, вспомнили об опыте американского, назовем его условно «эмигрантского», патриотизма. Ведь, по сути, 150 миллионов подданных исчезнувшей Российской империи в результате революционных преобразований, оставаясь на своей отеческой земле, на родном пепелище, стали переселенцами, эмигрантами, ибо очень скоро очутились в совершенно новой стране, с совершенно иным устройством и принципами жизни. И если «передовому» россиянину начала XX века полагалось не любить Отечество из-за его реакционной сущности и даже желать ему поражения в войне, то теперь он, напротив, был обязан горячо любить Советскую Россию за новое, передовое устройство. Очень хорошо это прослеживается у Маяковского. «Я не твой, снеговая уродина» – до Октября. «Читайте, завидуйте…» – после Октября. А ведь речь-то шла о той же самой стране – с той же историей, культурой, ландшафтом, населением, правда, сильно поистребленным. Этот новый «эмигрантский», то бишь советский, патриотизм был внедрен в умы и души настойчиво, талантливо, стремительно. И не надо сегодня, задним числом, преуменьшать привлекательность тогдашних коммунистических лозунгов, идей, символов. На них купились не только в России. Вспомните, ведь и Есенин совершенно искренне писал: «За знамя вольности и светлого труда готов идти хоть до Ла-Манша». Любопытно, что не до Босфора и Дарданелл… Правда, в другом месте великий поэт уточнял: «Отдам всю душу октябрю и маю, но только лиры милой не отдам». За это и поплатился, как и тысячи других, надеявшихся совместить новый советско-«эмигрантский» патриотизм с прежним – назовем его также условно «отеческим». И не могли не поплатиться: у выпученных рачьих глазок агитпропа всегда были безжалостные чекистские клешни.

Но совмещение, взаимопроникновение этих двух патриотизмов все равно произошло, ибо новое, как всегда, возводилось на старом фундаменте, подобно тому, как заводские клубы строились на фундаментах снесенных церквей. В конце концов, этот подспудно шедший процесс совмещения возглавила и подстегнула сама новая власть. Когда? Когда подступила Великая Отечественная. Заметьте, Отечественная, а не пролетарская или социалистическая. Поднять и повести в бой нужно было всех до единого, даже пострадавших, униженных новой властью. Заградотряд может остановить отступающего, но на смерть ведет любовь к Отечеству. В последней фразе есть, конечно, пафосная условность, но есть и неоспоренная истина. И вот тогда-то до зарезу понадобились такие, например, строчки сотрудника газеты «Сокол Родины» Дмитрия Кедрина:

Стойбище осеннего тумана,

Вотчина ночного соловья —

Тихая царевна Несмеяна —

Родина неяркая моя!

Несмеяна? Да за такое еще год-два назад отрывали голову. Но теперь голову могли оторвать сидевшим в Кремле – и это меняло ситуацию!

Разумеется, все было не так просто и однозначно. После войны были чудовищная кампания против космополитов и не менее чудовищное «ленинградское дело», преследовавшие как раз противоположные цели, но процесс, как говорится, пошел… Кстати, можно вообще нашу культурную жизнь последних трех-четырех десятилетий проанализировать с точки зрения «единства и борьбы двух патриотизмов». Тогда гораздо понятнее станут и приснопамятная статья А. Н. Яковлева против антиисторизма в 70-е, и пресловутое письмо группы литераторов, направленное против «Нового мира», возглавляемого А. Твардовским, и многое, многое другое. Но это тема серьезного исследования, которое по плечу не мне, дилетанту, а специалисту-культурологу.

Одно можно сказать с уверенностью: каким бы гремучим синтез этих двух патриотизмов ни был, режим он обслуживал. Хотя, конечно, на плацу клялись в верности социалистической Родине, а любили все-таки «стойбище осеннего тумана».

Сегодня даже политическому младенцу ясно: когда наметилось принципиальное изменение политического и экономического устройства нашей страны, этот патриотизм был обречен, ибо являлся немаловажной частью всего каркаса, державшего систему. Конечно, поначалу говорили о социальной справедливости и социализме с человеческим лицом, но исподволь, а потом все откровеннее стала внушаться мысль, что эту страну любить нельзя. Эту страну – с кровавым усатым деспотом на партийном троне, с гулаговскими бараками, с тупыми людьми, стоящими в драчливых очередях за водкой, с вечным дефицитом всего элементарного, с искусством, осуществляющим непрерывный анилингус власти… И ведь с точки зрения прагматичного «эмигрантского» патриотизма это было абсолютно верно: обещали рай земной, а что нагородили! В общем, как семьдесят лет назад людей напористо выучили любить свою советскую Родину, так теперь столь же стремительно отучили. Эта взлелеянная нелюбовь стала идейно-эмоциональной основой для таких грандиозных процессов, как распад Союза, отстранение от власти компартии, изменение геополитического положения нашей страны в мире…

И когда упоенная теледикторша сообщает, что всего один процент населения поддерживает патриотов, она имеет в виду, что подавляющая часть граждан (тут сделаем поправку на непредсказуемость наших социологических методик) разочаровалась в советском патриотизме, то есть разлюбила былое социально-политическое устройство своей страны.

Но ведь это совершенно не значит, что 99 процентов населения разлюбили свою страну, что они не переживают распад державы, что их радует утрата исконных земель и 25 миллионов россиян, оказавшихся за границей. Это совсем не значит, будто их устраивает наша страусино-аллигаторская экономическая политика, наше вялое «чего изволите» на мировой арене, упадок российской культуры, без всякой поддержки оставленной один на один с обильно финансируемой западной массовой культурой, от которой сами западники не знают, куда спрятаться. А если вести речь об оборонной доктрине, то, извините, чего стоит присяга Отечеству, если его «передовому» человеку и любить-то неловко? Генералы рыдают, что срываются призывы, – я вообще удивляюсь, что хоть кто-то в такой атмосфере надевает на себя военную форму! Зачем? Разве для того, чтобы за большие деньги пострелять из пушки по собственному парламенту!

Но шутки – в сторону! Я берусь утверждать, что, несмотря на жесточайшую спецобработку общественного сознания, патриотизм никуда не делся, а просто временно перешел (даже в душах) на нелегальное положение – ситуация постыдная и чрезвычайно вредная для государства.

Кто в этом виноват, мы вроде худо-бедно разобрались. Теперь самое главное: что делать? На первый взгляд проще всего – спешно приучать людей любить наше новое социально-политическое устройство. Но ведь его пока попросту нет – руины. А те реформы, что успели наколбасить, подавляющей части населения тоже любить не за что – нищаем. Вот и наши записные рыночники, которые три года назад уверяли, что хватит-де жить верой в светлое завтра, горбатиться на потомков, теперь, решив свои личные проблемы, с той же аввакумистостью запели про то, что рынок построить – не фунт изюму съесть, что процесс этот длительный, а ради счастья детей и внуков можно потерпеть и подзатянуть пояса, стоически проходя мимо обильных витрин. (На «Березках» хоть глухие шторы висели.) Лично я ради свежеотпущенной бородки Г. Попова и тимуровского оптимизма Е. Гайдара терпеть не собираюсь. Ради будущего моего Отечества – дело другое!

А теперь, догадливый читатель, надо ли объяснять, что без новой концепции патриотизма не обойтись, особенно теперь, когда двоевластие закончилось, когда завершена, кажется, битва за гаечный ключ и теперьуже совершенно ясно, кто персонально будет затягивать гайки разболтавшейся государственной конструкции. Да, время лозунга «Баллистическую ракету – в землю!» закончилось. Наступает эпоха лозунга «Демократическое Отечество в опасности!». Не пугайтесь, наши дорогие зарубежные благожелатели, думаю, поисков внешнего врага не предвидится – не до жиру. Обойдемся врагом внутренним. Но суть от этого не меняется: укрепившейся новой власти теперь до зарезу понадобится возрождение патриотического чувства, которое, собственно, и делает население народом и заставляет людей терпеть то, чего без любви никто терпеть не станет.

Каким он будет, этот новый патриотизм? «Отеческим», новой разновидностью «эмигрантского» или, скорее всего, синтетическим? Не знаю. Будет ли отмыто загаженное прекрасное слово «патриот» (месяц активной работы ТВ) или возьмут что-нибудь новенькое, вроде далевского «отчизнолюба»? Не знаю. Кто будет разрабатывать и внедрять новую концепцию – те же люди, что изничтожили старую, или посовестятся и призовут новых людей, незапятнанных? Не знаю, хотя, увы, догадываюсь… Одно я знаю твердо. Мы с вами, соотечественники, живем в канун патриотического бума.

Газета «Комсомольская правда», декабрь 1993 г.

Зрелище

Когда с дубовым веником под мышкой я подошел к Краснопресненским баням, там бегали люди в бронежилетах с рациями и автоматами в руках. На вопрос, что случилось, свежепопарившийся гражданин со смехом ответил, что какой-то мужик не поделил с кем-то шайку и его застрелили. Наутро из газет я узнал, что застрелили знаменитого Отари Квантришвили. Бог судья покойному. Его убийце, полагаю, судьей будет тоже Бог. Но меня поразило иронически-равнодушное отношение к чужой смерти. Раньше такого не было! Разбомбили сербов – возмутилась, по-моему, только кучка чудаков, прибежавшая с плакатами к американскому посольству, да Б. Ельцин, которого забыли поставить в известность. А если б не забыли? Студенты, которые хотят учиться, а не заниматься мелким бизнесом или рэкетом, демонстрируют возле Дома правительства и требуют своих нищенских стипендий. Ну и что? Да ничего: вчера шахтеры касками стучали, сегодня студенты глотки дерут, завтра еще кто-нибудь притащится за социальной справедливостью. Взглянул прохожий – и мимо. И власть тоже – мимо.

«Каждый народ имеет такое правительство, которое заслуживает» – эта фраза стала уже банальностью. Среди государственных мужей поругивать человеческий материал, выпавший на их долю, стало навязчивой традицией. Ну а если перевернуть формулу – каждое правительство имеет такой народ, который заслуживает? И в самом деле, давайте порассуждаем о том, какое влияние моральный облик властей предержащих (да простится мне сей старорежимный оборот!) оказывает на общественную мораль, а следовательно, и на всю жизнь общества.

Что и говорить, политический театр минувшей эпохи был крайне скуп на выразительные средства. Хотя, конечно, мы догадывались, что за внешним единодушием президиума съезда, напоминающего в этом своем единодушии большой академический хор, скрываются подлинно шекспировские страсти. Но что мы знали? Вот пошли слухи, что у члена Политбюро имярек сынок что-то там выкинул за границей. Ну, стал не сумевший достойно воспитать сына имярек реже появляться в телевизоре, потом строчка в газете «освобожден в связи…». Дальше – работяги в телогрейках изымают его канонический портрет из длинного ряда портретов где-нибудь на Ленинском проспекте, бросают в грузовик и увозят. А ведь в 37-м в грузовике увезли бы труп! Конечно, мы не были наивными и понимали: сын тут ни при чем или почти ни при чем – идет политическая борьба, а это всегда – торжище и игрище. Но в застойный период она не была зрелищем, и поэтому тогдашние деятели своим личным моральным примером не оказывали прямого воздействия на общественную нравственность. Еще памятная всем формула «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи» оказалась роковой, ведь отсутствие вышеперечисленных качеств связывалось в общественном сознании не с конкретными деятелями коммунистического и международного рабочего движения, а с партией как с политической силой. Именно поэтому она так вдруг потеряла власть. Именно поэтому неотвратимое народное возмездие тоталитаризму закончилось ритуальной посадкой Чурбанова. Именно поэтому большинство президентов в подразделениях СНГ – это бывшие крупные партийные функционеры. Да, политические спектакли прошлой эпохи шли при опущенном занавесе. И вдруг занавес поднялся – оставаясь торжищем и игрищем, политика в нашей стране стала еще и зрелищем!

Помните бесконечные трансляции съездов, которые поначалу смотрелись как «Просто Мария»? Вот Горбачев запросто переругивается с депутатом, запросто лезущим на трибуну. А вот самого Сахарова сгоняют с трибуны за общегуманистическую неуместность! А вот Ельцин публично объясняется по поводу своего исторического падения с моста! А вот Оболенский самовыдвигается в президенты! А вот Бондарев произносит свою пророческую метафору про самолет, который взлетел, не ведая, куда будет садиться! А вот уже и чета Горбачевых, точно погорельцы, спускается по самолетному трапу… Одним словом, большая политика из тайной стала у нас настолько явной, что закончилось все пушечной пальбой по парламенту на глазах у потрясенной отечественной и мировой общественности.

Эта зрелищность большой политики повлекла появление на сцене совершенно нового типа деятеля, разительно не похожего на тех, что мы видели прежде. Вспомните хотя бы Громыко, который во время своих редких телевизионных выступлений говорил так медленно, будто за каждым новым словом ему приходилось отлучаться в соседнее помещение. А ведь то был золотой интеллектуальный фонд тогдашнего Политбюро! Как же нас всех тогда поразил новый генсек, говоривший быстро-быстро и без бумажки! К общеизвестным неправильностям его речи мы относились снисходительно, хотя месяца работы со специалистом хватило бы, чтобы наш первый президент заговорил на хорошем мхатовском уровне. Думаю, тут сказалась та нетребовательность к себе, которая и привела к преждевременному уходу Горбачева из большой политики.

А потом вдруг выяснилось, что можно быстро-быстро и без бумажки говорить не только на родном, но даже и иностранном языке, ибо если прежде для успешной карьеры требовалось поработать на комбайне или помесить раствор, то теперь – окончить спецшколу и пройти стажировку за границей. Впрочем, если бы отцы не месили раствор, то вряд ли их дети стажировались бы за границей. Как заметил классик, каждое новое поколение стоит на плечах предыдущего. Не надо только вытирать о предшественников ноги… Как мы гордились Гайдаром, когда он где-то в европах говорил по-английски без переводчика, хотя, полагаю, по протоколу надо бы как раз с переводчиком, но, как известно, понты дороже денег! Впрочем, Гайдар принадлежал уже к новому поколению и отлично сознавал, что является персонажем зрелищной политики. Лично я просто восхищен тем, как оперативно избавился он от своего пресловутого причмокиванья. Оставалось еще стремительно похудеть в соответствии с резким обнищанием народа, но не будем отчаиваться – его политическая карьера еще не закончена!

О том, что за власть держатся до последнего, общеизвестно. Но как именно за нее держались в застойные годы, можно было только догадываться, взирая на задыхающегося Черненко. Теперь мы это увидели ясно и четко – вплоть до побелевших от напряжения пальцев, намертво вцепившихся в государственное кресло. А помните, что они говаривали нам в сладкую пору обольщения: мол, власть для них не самоцель, а тяжкая ноша, что, мол, если что-нибудь не получится, они тут же куда-нибудь уедут за рубеж преподавать и т. д. А теперь вспомните, как всем им не хотелось расставаться с тяжелой ношей, и, даже выпихнутые из тронной залы, никуда они не уехали, а толпятся в комнате ожидания, надеясь снова вернуться, хотя, насколько я понимаю, мы с вами уже давно их об этом не просим.

Однако и у прежнего, и у нынешнего поколения политиков есть одна общая, неискоренимая, чисто бол ьшевистская черта – неумение и нежелание признавать свои ошибки. То, что реформы не вышли, а если и вышли, то только боком, сейчас признано всеми, включая и тех, кто эти реформы затевал. Вы слышали хоть слово извинения, хоть лепет раскаянья: «Мол, простите, люди русские и нерусские, бес попутал!»? Лично я не слышал. Наоборот, те самые парни, что учудили нынешний развал и оскудение, не вылезая из телевизора, учат нас, как жить, говоря сегодня обратное тому, что провозглашали еще недавно. Говорят, все сказанное не исчезает, но витает где-то в околоземном пространстве. Представляете, каково словам Собчака-91 встречаться там со словами Собчака-94?

А теперь призадумаемся: может ли такое поведение на самом верху не отразиться на нравах в обществе? О каком патриотизме и государственном подходе к делу «новых русских» может идти речь, если они, еще сидя в своих первых палатках где-нибудь возле Курского вокзала, усвоили, что эти ребята там, на Олимпе, занимаются тем же самым, но только в особо крупных размерах? Трудно осуждать мелкого или среднего предпринимателя, перегоняющего свои капиталы на Запад если он постоянно слышит неопровергаемые (или неопровержимые?) факты о гигантских счетах за границей, о каких-то странных лицензиях, о родственниках, перебравшихся за рубеж и там прекрасно натурализовавшихся. Весь год предшествовавший октябрьским событиям, высокопоставленные бойцы противоборствующих станов обливали друг друга тщательно аргументированными помоями. Когда схватка закончилась, никто не стал отмываться, а все сделали вид что ходить с повисшей на вороту бранью – просто новый стиль одежды. О том, как этот новый стиль отразится на миропонимании рядового налогоплательщика, никто не позаботился.

Но, конечно, самое губительное воздействие на общественную мораль оказали уже поминавшиеся нами октябрьские события прошлого года в Москве. Ведь суть этих событий, давайте сознаемся, заключается в том, что одним махом было зачеркнуто то, что Бердяев очень точно назвал «преодолением большевизма». А ведь это был длительный, мучительный процесс, вобравший в себя и государственническую переориентацию режима в 30-е годы, и возвращение к патриотическому сознанию во время войны, и хрущевскую «оттепель», и неуклюжую либерализацию при Брежневе, и горбачевский апрель… Как холостой выстрел «Авроры» вверг страну в Гражданскую войну, так нехолостые залпы на Краснопресненской набережной ввергли, а точнее вернули, нас в ту страшную эпоху, когда господствовал принцип, сформулированный писателем-гуманистом: «Если враг не сдается, его уничтожают». Любопытно, что среди тех, кто подталкивал исполнительную власть к крутым мерам, было немало писателей, считавших, а может быть, и продолжающих считать себя гуманистами. А теперь попробуйте упрекнуть преступника, на заказ застрелившего строптивого банкира. «Эге, – скажет он, – заказное убийство из пистолета – плохо, а из пушек – хорошо?» И будет, как ни стыдно признаться, по-своему прав!

Вот к чему приводит зрелищность в политике, когда персонажи забывают, что их пример заразителен. И мне почему-то вспомнился рассказ мемуариста о том, как в первые годы советской власти какой-то красноармеец, сидя в театре, так вознегодовал на шиллеровского негодяя, что вскинул винтовку и застрелил актера наповал. Но наши нынешние политики не актеры, а мы не зрители. Вот о чем хорошо бы помнить, составляя меморандумы о гражданском мире, иначе все это окажется очередным никого ни к чему не обязывающим зрелищем. Впрочем, у В. И. Даля можно найти синоним слову «зрелище» – «позорище», но в этом своем забытом значении оно сегодня в русском языке не употребляется. А жаль…

Газета «Комсомольская правда», май 1994 г.


home | my bookshelf | | Честное комсомольское! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу