Book: Цена высшему образованию



Варга Василий Васильевич


Цена высшему образованию



Цена высшему образованию 3−208

Плач по яичной скорлупе 208−260


ВАСИЛИЙ ВАРГА







ЦВО



Во Львове я не смог взять билет в общий вагон, поскольку немыслимое количество билетов уже было продано и общие вагоны переполнены пассажирами, которые теснились, как селедка в бочке, поэтому пришлось выложить последние гроши и взять место в купейном вагоне. Не помню, что б я раньше садился в купейный вагон, должно быть никогда, но это слово произносилось с придыханием или же в превосходной степени, кто хотел похвастаться перед кем-либо, что ехал в купейном вагоне. В купейном вагоне ездили, как правило партийные тузы, которые вовсе не покупали билет, им было положено по штату, им любая железнодорожная касса выдавала бесплатный билет в купейном вагоне.

Меня эта тема мало беспокоила, и сейчас я относился к этому безразлично. Обидно было только, что денежки уплыли. Если в общем вагоне билет стоил 10рублей, то в купейном - 20, а то и все 25 рублей. Но я все равно, высоко держал голову, несмотря на чрезвычайную скромность и не только в поведении, но и в одежде. Мои штанишки готовы были расползтись как раз на том месте, на которое я садился, а полотняные туфельки уже просили каши и требовали к себе рыцарского неусыпного внимания.

Едва кондуктор стала у входа, как я тут же подошел, подвергся осмотру с ног до головы и внимательному изучению билета.

Легкий вздох и недоверчивое "проходите" повысило мою бдительность, и я прошел вглубь вагона, крепко прижимая наполненную сумку к ногам. В вагоне меня ждал сюрприз. В моем купе за столиком восседал мой земляк и одноклассник Дима Намяк с газетой "Правда" в руках. Он то открывал, то закрывал ее и думал, может ли он сейчас выйти на улицу, как слуга народа и осмотреть окрестности Львова. Но очень скоро он успокоился и немного расстроенный, вернулся на место.

- Ну что, Дима, куда путь держим? - спросил я его, тоже сидя за его столиком, только с другой стороны. - Двойки получаешь?

Мы с ним еще до армии расширяли свой кругозор в школе-семилетке. Дима, помнится, с трудом тянул на тройки, никак не мог усвоить квадраты чисел, путал Октябрьский переворот с французской революцией и относился к учебе совершенно безразлично. Да и прогуливал под всяким предлогом.

Я втащил свою сумку, открыл полку нижнего сиденья купе, сел, вытер пот со лба и уставился на Диму, читающего газету "Правда".

- Куда путь держишь?

- У Киев, мать городов русских, на учебу, - ответил Дима, складывая газету и глядя на меня с высоты своего социального превосходства.

- Ты что, окончил среднюю школу? Или в ПТУ поступил после семи классов? Когда ты успел? Ты же, насколько я помню, не проявлял никакого интереса к учебе, и поступать никуда не собирался.

- Нет, я средней школы не кончал, - сказал Дима. - После службы в армии, я сразу пошел работать в колхоз.

- Кем же ты работал в колхозе? сторожем?

- Сначала сторожем, потом заместителем бригадира, а в последнее время бригадиром. Классная работа, я те скажу. На своем участке ты - полный хозяин, делай, что на ум взбредет и никто тебе не указ. Хотит бабушка попасти корову на колхозном поле от трех часов ночи до полного рассвета - пожалуйста, неси бутылку, а если это мужик просит, плати денежки, в том числе и доллалы. Работая бригадиром, я уже особняк себе отстроил. А что касается клубнички, все молодухи мною перепробованы.

- И колхоз направил тебя на курсы повышения квалификации или как?

- Нет, колхоз рекомендовал, а обком партии направил меня в партийную школу среднего звена на три года, где я получу среднее полихтическое образование, - сказал Дима.

- И будешь политически образованным бригадиром, - ехидно произнес я.

- Посмотрим, - загадочно отозвался Дима.

На нем был новенький костюм, золотая цепь на шее, модные часы с брелоком и импортные туфли на ногах. Он немного отпустил волосы с завитушками у висков, отчего сильно смахивал на еврея, но, в общем, по сравнению со мной, худосочным и кое-как одетым, выглядел королем. У него не было никаких банок со свиной тушенкой домашнего изготовления, ни запасов перловой крупы, чтобы сварить себе кашу, а только маленький квадратный чемоданчик, прадед будущих знаменитых дипломатов, которыми по возможности вооружался каждый советский слуга народа.

- Какая у вас стипендия? - поинтересовался я.

- Мне стипендию платит колхоз. Шестьдесят рублей в месяц.

- Так это же месячная ставка учителя или молодого инженера.

- Немного больше, - гордо сказал Дима.

- На питание сколько тратишь?

- Нисколько. У нас столовая бесплатна. И кормят как на убой.

- Это по тебе видно. Однако ж!

Дима поправил галстук, пригладил жидкие волосы с завитушками у висков, а затем стал рыться в миниатюрном чемоданчике, складывать бритвенный прибор, мыльницу, зубную щетку. Видно было, что он готовится к выходу.

- Ну, пока, мне выходить, и на пересадку. Сейчас станция Жмеринка. А ты, я слышал, в университете учишься, учителем будешь. Но...учителя у нас не в почете. Бездельники и вредители. Во время уборки урожая требуют, чтобы дети посещали школу. Как это так можно? В этом вопросе наша родная партия допускает ошибку, досадную ошибку, понимаешь. Так нейзя, понимаешь. Мы на семинарах в партийной школе спорим с нашими кандидатами наук, прохфессорами и окадемиками по этому вопросу. Партия должна снять лозунг: среднее образование  всем! А наши прохфессора нам говорят: раз партия сказала: надо  значит надо и баста. Оно, конечно, так и есть, это мы так по вьюношескому максимализму в таком ключе рассуждаем. Ну, пока, желаю удачи. Может, свидимся когда?

- Сколько стоит билет до Киева?

- У меня проезд бесплатный, - ответил Дима и скрылся в привокзальной толчее.

Вот это да! Кто бы мог подумать? такой тупой парнишка, перебивался в школе с двойки на тройку, а вон, куда его занесло. Прямо в столицу, не куда-нибудь. Везет же человеку.

В Жмеринке поезд всегда стоит около тридцати минут, и, в отличие от других станций, здесь можно отведать вкусного украинского борща прямо под навесом, на платформе. Я не мог позволить себе такой роскоши, потому что у меня остались копейки, ровно столько, чтоб добраться от вокзала до студенческого общежития на первом трамвае. Поэтому я сидел у окошка и глотал слюнки, а когда увидел Диму, уплетающего не только борщ, но и отбивную со свежей картошкой и помидорами, под навесом, разозлился.

" Да я же студент университета, переведен на третий курс. Я получаю высшее образование, а он только среднее и учится, небось, на одни тройки, а разница между нами, ну, несравнима. Почему? Ну да ладно. Цыплят по осени считают. У меня будет диплом о высшем образовании, а высшее образование оно потому и высшее, что его можно получить только после среднего. Дима, после окончания своей школы, будет колхозным бригадиром и не больше, а передо мной откроются все дороги, появятся невиданные перспективы. У всех великих людей было высшее образование, и только Максим Горький ничего не заканчивал, да Сталин с начальным образованием страной правил, постоянно устраивая резню, но это - исключение".

Наконец, поезд двинулся дальше на юг. В купе было тихо, сонно, уютно и немного грустно. На двух верхних полках крепко спали пассажиры, слегка посапывая. Я достал книгу "Диалектический материализм", так как нам предстояло сдавать по нему экзамен в следующем семестре, но чтение не шло: одолевала дремота, да и то, что содержалось в этом бездарном учебнике для вузов, тянуло ко сну. Я отложил книгу, прилип к окну, любуясь лучами заходящего солнца и украинской равниной, с которой недавно убрали хлеба.

На второй полке над моей головой кто-то зашевелился, потом показалась голова девушки со смуглым лицом и выразительными голубыми глазами. Я понял, что она хочет спуститься, да стесняется, поскольку куцый халатик, прикрывающий запретные места, очутился у талии и шелковые трусики видны были невооруженным глазом, как говорится. Она отодвинула простынь и ее обнаженные стройные ноги, едва прикрытые куцым халатиком из тонкого дорогого материала, готовы были к прыжку. Какая-то чувственная волна полоснула по моим внутренностям и застряла в затылке, но я быстро справился с собой, и тут же выскочил в тамбур, долго стоял перед опущенным окном. Начинались сумерки, но воздух был все еще жарким и горячий струей бил в открытые окна. Я вернулся в купе и сел на свое место. Напротив сидела незнакомка, уплетая ветчину с хлебом и закусывая свежим огурцом.

- Приятного аппетита.

- Спасибо, - сказала она. - Только надо говорить хорошего аппетита, потому что аппетит может быть или хорошим или плохим.

- Обычно говорят: приятного аппетита, - сказал я.

- Вы, наверное, студент?

- Да. Я студент университета. А что, это очень заметно?

- Похоже.

- Чем?

- Уж больно худосочный, - сказала она и улыбнулась. - Присоединяйтесь.

- Спасибо, я сыт.

- Будет вам врать. Все студенты голодные, особенно приезжие, те, что живут в общежитии. Я хорошо знаю: сама была студенткой и не так давно. Многие мои сокурсники, из числа иногородних, получили не только диплом, но и язву желудка. В придачу к диплому.

- Плюс очки, - добавил я, протягивая руку к бутерброду с ветчиной. Я, безусловно, был голоден, как волк, и уже намеревался открывать свою банку с домашней тушенкой.

- Как вас зовут, если не секрет? - спросил я, глядя не в лицо собеседнице, а на золотой крестик, висевший на роскошной груди.

- Лена, - ответила дама не сразу и как бы нехотя.

- Павел, - сказал я.

- У тебя большие красивые глаза, Павел. Только ...что ты сейчас видишь, вернее, куда смотришь, скажи? - и она незаметно раздвинула полы халатика, откуда показались два тугих шара, не сдавленные лифчиком.

- О, какая красота, - сказал я, и весь залился краской. - Не мешало бы прикоснуться губами, хотя бы к одному из прелестных холмиков.

 Ишь, чего захотел...котик.

Лена была в хорошем расположении духа. Она, видать, хорошо выспалась и, похоже, неплохо отдохнула в Моршино. Молодость и внешность убедили ее в собственной неотразимости и потому она так легко, так просто сходилась с людьми, особенно с теми, кто ей хоть чуточку нравился. Я почувствовал, что она нашла во мне что-то такое, какую-то изюминку, за которую она ухватилась, либо ее внутренний магнит активизировался, а я вдруг превратился в нечто состоящее из железных опилок и мимо воли тянулся к этому мощному магниту.

Она встала во весь свой рост, чтобы достать с полки косметичку, но замешкалась, а я сидя, пожирал глазами ее красивые ноги гораздо выше колен, фигуру, от которой исходил какой-то чувственный, дурманящий запах. Я так хотел обнять эти ножки, прижаться к ее животу, но с великим трудом сдержался от возможного, но необдуманного и поспешного шага. Я такое однажды видел в кино. Там парень поцеловал ножку выше колена, а дама, так похожа на Лену, пальчиками теребила его волосы на голове и все больше выгибалась, а когда он дошел до бедра, и вовсе потеряла равновесие...

Пока я раздумывал и решался на подвиг, Лена извлекла косметичку из-под подушки и села напротив, поставила на столик маленькое зеркальце, отражающие ее румяное личико и пышные губки.

Казалось, она любовалась своим лицом и роскошными слегка вывернутыми губами, а потом подкрашивала брови специальным карандашом. В это время я думал, что женщина - это самое прекрасное существо на земле, а я тоже счастлив...уже тем, что нахожусь рядом и смотрю, как плавно поднимается и опускается эта роскошная грудь. Природа наградила ее неисчерпаемым богатством и каким-то тайным источником энергии, способной вызывать у нас бурю всевозможных чувств и эмоций. Никто и ничто не может оставить в нашей душе такого глубокого шрама, как женщина и никто не может принести нам столько радости и долгожданного счастья, как женщина. Она святая и все, что в ней есть, и в особенности ее непредсказуемое поведение, способное повергнуть нас в неописуемый восторг, или сделать глубоко несчастным, подвергнуть сомнению, что жизнь это хорошо, это великолепно.

- Ну, как, я тебе нравлюсь? иди, посиди рядом со мной. Иди, иди, что ты такой стеснительный?

Я уселся так близко, что почувствовал жар ее бедра, а когда она положила ладошку на мою ногу гораздо выше колена, меня обуяла мелкая дрожь, и я, не зная, что делать, прилип к ее жарким губам. Ее губы сами раскрылись, а язычок, от которого исходил не только жар, но что-то еще сильное, могучее, парализующее мой мозг, пробрался глубоко до самого горла, но побыл там лишь несколько мгновений.

- Потом, потом, - шептала она, когда моя рука тоже стала скользить вдоль ее бедра. - Мы здесь не одни. Я так не могу. Я хочу, чтоб ты был моим, и ты будешь моим. Обязательно. Много ночей впереди. Ты почему-то мне сразу понравился. Мы живем с мамой вдвоем, у нас большая квартира в центре города, на улице Короленко,12. Запиши телефон. Приходи в воскресенье. Я сама тебя хочу, мой прелестный котик, я так соскучилась...о, ты уже в полном боевом. Бедненький, как он просится ...в меня. И какой он прелестный! И буянит. Молодчина. Но..., я лучше пойду спать. Не то, можем натворить, Бог знает чего, - и она крепко поцеловала меня в губы и пощекотала своим горячим язычком еще раз. Она, как кошка, прыгнула на верхнюю полку и вскоре заснула крепким сном.

"Вот и поиграла со мной, как ребенок с игрушкой, - подумал я и сам принял горизонтальное положение. - Завоевать ее наверняка не удастся. Тертый калачик. Она меня мгновенно покорила, у нее колоссальный опыт. Еще немного, и я буду задыхаться в ее сетях, которые она так искусно плетет. Я совершенно не подхожу для этого. Какой из меня кавалер? Она цветущая, крепкая, а я действительно худосочный и не подойду ей как партнер".

Когда мы подъезжали к городу, а я все время молчал, будто мой язык подвергся хирургической операции, Лена неожиданно спросила:

- Ну, ты не потерял мой адрес? Придешь послезавтра?

- А вы будете меня ждать?

- Буду.

- Если так, то..., конечно приду.

Я приехал в общежитие университета раньше всех, числа 25 августа. Для поселения с меня потребовали принести разрешение из деканата.

В деканате разрешение на проживание в общежитие мне выдали сразу, а вот со стипендией вышла заминка: лимит на стипендию в наступающем учебном году не увеличили, а наоборот сократили. На курсе, где я учился, только два студента получили и стипендию, и общежитие, - Лозицкий и Кравченко. Мне же досталось только общежитие. Зажав ордер на поселение в левой руке, я помчался к коменданту, мучительно думая, что же мне делать. Жить есть где, но жить-то не на что. Куда деваться, что делать?


В деканате я получил, правда, тридцать шесть рублей за два летних месяца, и это дало мне возможность посетить магазин, и даже рынок, где крестьяне продавали картошку по сносной цене. Если бы не эти деньги, мне пришлось бы идти грузчиком в речной порт, и тогда визит к моей попутной знакомой не мог бы состояться.

А она, должно быть, ждет, готовится встретить меня так же радушно и так завлекательно, как это было в поезде.

Возможно, она была замужем, потому что девушки не ведут себя так свободно и так пикантно. Возможно, ее замужество длилось не более месяца, видать, она слишком требовательна. Я ей тоже, должно быть, не подойду, но целовать ее всю ночь, - что может быть лучше?

Я и не заметил, как подошло воскресенье, и значит, приближалось свидание со случайной попутчицей Леной. Что ж! пора готовиться. Я добросовестно отгладил брюки, почистил туфли, намазал их гуталином и надел выстиранные носки, которые много раз штопал. Брюки в промежности так истерлись, что если присмотреться, то можно было определить, какого цвета у тебя сатиновые трусы. Но я знал это и всегда держал ноги вместе, как девушка. Туфель на правую ногу немного просил каши, а на левом откуда-то взялся шнурок совершенно другого цвета. Словом, веселая студенческая жизнь. Но ведь Лена - вчерашняя студентка, о чем сама поведала, поймет и простит. Вот только ее мать ни к селу, ни к городу.


Поднимаясь вверх по улице Короленко, я засомневался. Такая красавица, такая сытая кобылка и я - нищий студент, худосочный кавалер в дешевых туфельках, похудевших брюках... не гожусь ни в любовники, ни в женихи, ни в мужья, по крайней мере, до окончания университета.

Но моя поклажа - бутылка вина, букет цветов и торт звали вперед.

На третьем этаже я нажал на кнопку звонка два раза, как было условлено. Вскоре послышались мягкие шаги, и в проеме открытой двери показалась Лена в роскошном длинном до пола халате.

- Пришел все-таки, ну заходи,  запела она ласково и как птичка порхнула на кухню, прикладывая пальчик к губам. Я сразу догадался: не особенно распускать язык при матери.

Стол почти уже был накрыт, меня тут же представили теще, женщине лет пятидесяти, невысокого роста, с бородавкой на левой щеке. Я вручил скромный букетик цветов, поставил на стол бутылку вина и сел на диван.

Мне хотелось посмотреть альбом с фотографиями, но Лена его не предлагала, а попросить ее об этом казалось неловко.

Вскоре мы сели втроем к столу, какие-то чужие и далекие. Лена держала себя скромно и, как мне показалось, отчужденно по отношению то ли ко мне, то ли к матери. Вполне возможно, что мать отчитывала ее за очередного жениха на одну ночь; возможно, она ждала неистощимого щебетанья и особого ухаживания не только за ней, но и за тещей, а я сидел как пенек на диване от растерянности и смущения. Я никак не смахивал на петуха, танцующего вокруг курочки.



Вместо того, чтобы рассказывать какие-нибудь веселые истории, которые приключались со мной, и чтобы в этих занимательных историях я выходил победителем, а также какие у меня неограниченные перспективы в будущем, я произнес, вернее, крякнул, тост за нашу вторую встречу с Леной.

Ее мать тут же вспыхнула, ринулась вскочить, но раздумала, уничтожающе посмотрела на дочь, потом перевела взгляд на меня, как на мокрого, и нахального цыпленка, демонстративно поднялась из-за стола и ушла в другую комнату.

- Кого ты пригласила в гости, да глядишь, он еще и на ночь останется, - ты ведь один раз с ним виделась, рази так поступают? Ну и молодежь ноне, - сказала она, уже будучи за дверью, но довольно громко, так чтоб и я слышал.

− Тетя Катя, Екатерина Ивановна, не серчайте, я попью чаю с вашей дочерью и уйду, но чтоб я выполнил свое обещание, вы должны вернуться и посидеть с нами, хотя бы пять минут.

На удивление, теща вернулась, и села напротив меня и стала сверлить меня уже потеплевшими глазами.

− Не нравлюсь, да? - спросил я, пытаясь открыть бутылку с вином.

− Я тебя не знаю, голубок. Может ты и хороший человек, но вот эта швондя...мне за нее стыдно. Видать, у нее бешенство матки.

− Мама, замолчи. Мне не семнадцать лет, учти.

− Доченька, тебе надо остановиться...на ком-нибудь, на одном и выйти замуж.

−Не мешай мне. Тогда все будет так, как ты того желаешь, видишь, парень красавчик, худой, правда, но если его откормить из него прекрасный жеребец получится.

− Ну, как знаешь, − сказала мать и ушла в свою комнату.

- Ты не обращай внимания, - сухо сказала Лена. - Мать думала, что мы с тобой давно знакомы или вместе учились. А тут выходит: мы вчера увиделись, а уже сегодня я тебя тащу в постель. Ты понимаешь? Надо было предложить тост за здоровье тещи, а не за нашу вторую встречу, лопух несусветный. Не думала, что ты такой несообразительный.

- Виноват, не знал, а ты не предупредила, - произнес я вторично глупую фразу, на какую был сейчас способен. - Может, того, пойти извиниться..., с рюмкой в руках и тут же произнести тост. Я могу сказать, что приехал на собственной машине из Запорожья, где работаю на заводе главным инженером.

Лена расхохоталась, внимательно глядя на мои брюки и на носки непонятного цвета.

- Сиди уж, не позорься и меня не подводи, - произнесла Лена, поднимая бокал с шампанским.


Лена со мной чокнулась, глотнула вина из красивого бокала в виде чаши с золотой каймой, а я с расстройства вылил в себя полный стакан водки, раскашлялся и набросился на закуску. Лена наблюдала за мной, думая, что я не обедал целую неделю до этого, и все подбрасывала в тарелку то новую порцию отбивной, то какой-нибудь вкусный салат. Если бы не ее роскошная грудь, на которую я периодически робко посматривал, я бы давно заснул от избытка калорийной пищи, потому что меня уже невероятно одолевал сон.

- Выпей еще, не стесняйся и мне налей, - предложила она, подставляя бокал для вина.

- Мне больше нельзя, - взмолился я.

- А ты ешь, ешь, не стесняйся. Голодный ведь, по глазам видно.

Промычав что-то, вроде того, что мужчина есть мужчина и он может выпить бутылку один, я отхлебнул еще немного водки. Мы еще выпили и даже чмокнули друг друга, - я ее в губы, а она меня в щеку. Она больше не подставляла губы, а я не искал их, - я снова храбро уничтожал все, что было на столе.

В это время загремел телефон.

- Опять, - произнесла Лена недовольным голосом. - Не подойду. Покоя от них нет.

Но телефон на короткое время замолк и снова начал реветь. Лена встала, моргнув мне при этом, она уже была разогретая шампанским и смотрела на меня как на петуха, но, поморщившись, подошла к телефонному аппарату.

- Костя, это ты? Какими судьбами? Ты только что приехал из Харькова? Ну и дела! Ты хочешь приехать к нам? Но...сегодня у нас полно народу. Две тети по материнской линии и дядя по отцу неожиданно нагрянули...ты уж не обессудь, ладно? Я к тебе в гостиницу? Не получится. От меня толку мало. Почему? Да потому, что я болею. У меня болезнь, которая бывает один раз в месяц. Позвони денька через три, хорошо? Я компенсирую...

Я слушал ее речь, как приговор суда. Обхватив голову руками, я понял, что мои растопыренные пальцы впитывают влагу волос. Капельки пота потекли вниз по лбу. От расстройства я налил себе сам и опрокинул рюмку одну за другой и не заметил, как она подошла к столу и погладила меня по затылку.

- Не обращай внимание. Сегодня ты - мой, а я  твоя. А что будет завтра - посмотрим: будет день - будет пища, как говорится. Выпей еще.

Лена сладко потянулась, порхнула ко мне на колени, обвила мою шею длинными, гибкими руками и впилась в губы. Я чуть не задохнулся в ее жарких объятиях. Только она просунула ручку под ремень, чтоб довести меня до умопомрачения и чтоб я ее тут же раздел, как снова загремел звонок. Я вздрогнул и схватил ее за руку.

- Иди, - сказал я.

Она поднялась, но не с такой прытью, как раньше и нехотя подняла трубку.

- Ты мне уже надоел, не звони больше. Почему? Да потому что ты кисель...и то, что у тебя там  только для курицы, но не для женщины, такой как я. У меня друг... Он уже ждет, я пошла. Больше к телефону не подойду. Гм, только попробуй, я позвоню в милицию.

Она бросила трубку, повернулась ко мне и произнесла:

- Пойди, сделай что-нибудь, чтоб не тарабанил этот телефон. Сделай замыкание, что ли...

Я сидел, не шевелясь. Я чувствовал, что у меня самого произошло замыкание, и что мне больше не хочется ни этих губ, ни объятий, ни того, что у нее там...горит и требует массажа, возможно, всю ночь с короткими перерывами. Я лихорадочно стал соображать, как же выйти из этого положения, в которое попал по своей наивности.

- Ну что ты? Я вижу, ты скоро заснешь.

Она стала расстегивать халат, а я вместо того, чтобы искать ее роскошную грудь, ткнул вилку в очередную порцию отбивной.

- Ну, поешь, а потом приходи в спальню. Я жду тебя...голенькой.

Она как кошечка неслышно посеменила в спальню, оставив меня одного. Я не знаю, как, но я свалился на диван и заснул. Когда вернулась Лена и улеглась рядом, я проснулся и понял, что не имею права больше лежать, как бревно. Ее жаркие губы впились в мои, а ладошка, такая мягкая и такая жаркая начала делать круговые движения по моему животу.

Любой мужчина в этой ситуации похож на зверя и с невероятной скоростью бросается на свою зверюшку. Я окончательно проснулся и попытался сделать то же самое. Я раскидал ватные ножки Лены, но в самый ответственный момент, когда надо было проникнуть в открытую форточку, моя плоть...повисла веревкой.

Лена тяжело вздохнула и ушла в спальню, не сказав ни слова.


Опозоренный, я стал лихорадочно соображать, что делать, почему так получилось, почему именно в тот момент, когда надо было войти в сказочные апартаменты, я не сумел этого сделать. "Этого не может быть, − сказал я себе и поднялся с кушетки. - Надо еще раз попробовать".

Свет луны рассеивал мглу через стекла окон, и я свободно прошел в спальню, где на роскошной кровати почивала Лена, слегка посапывая. Рядом на кушетке была убрана постель. Это для меня. Я сел, скрючился, поглядывая на Лену и, особенно на ее выставленную из−под одеяла, ножку.

Вперед! Сказал я себе и переполз на кровать. Лена, будучи сонной ни на что не реагировала. Она лежала голенькая. Я без труда очутился на ее груди и раскинул ее ножки, как веревки, чтоб приступить к своим обязанностям. Но вышел только суррогат: Лена даже не среагировала и только ручками стала выталкивать меня из−под одеяла.

Я повиновался. Мне нечего было сказать, у меня не было оправдания. Я тихонько сполз, как раненый уж, ушел на кухню, облачился в свою жалкую одежду, прошел в прихожую, не зажигая света, бесшумно миновал дверь и вышел на улицу.

Боже, как много свежего воздуха, сколько свободы, как тепло на еще безлюдных улицах, как прекрасно, что я вырвался на волю из душного помещения. Нет, никогда я больше не попадусь на эту удочку, ведь я не бугай, а человек и постели должна предшествовать влюбленность. Такой контакт возможен только, когда люди любят друг друга настолько, что простое прикосновение приносит радость. В этом случае мужчина не может быть беспомощным, если девушка позволит овладеть ею.

На улице совершенно безлюдной пахнуло свежестью, а ветерок, прохладный и несколько влажный сдул мелкие кусочки перины с моего лица и сдул сонную истому с глаз. "Господи, как хорошо, - подумал я, хорошо зная, что мне низ до трамвайной линии и если трамваи уже ходят, можно доехать первым номером до Университетская дом, 1. Трамваи еще не ходили. но уже гремели вдали. Я был один из пассажиров и умчался в свое общежитие, думая, что я кавалер так себе для такой сучки, как Лену совсем не подхожу. Лена немного подпортилась, ей нужен даже не любовник, а просто кобель: увидел, обнюхал, заголил юбку, отработал и ушел. Если я не подхожу, то и она не подходит. Нисколько, ни с какой стороны А я так восторгался, глупыш.


2


Если одно болото, в котором я стоял одной ногой, так быстро миновало, то второе, более мелкое, но которому конца не видно, прицепилось более крепко и основательно. Я окончил всего второй курс и был переведен на третий. И встал вопрос бросать учебу, либо переводиться на заочное отделение. Что делать, если стипендию не дали? Как жить. Пусть даже 18 рублей в месяц, по 50 копеек в день.

Надо искать работу и переводиться на заочное отделение. Эта мысль пришла задолго до сна и всю ночь не давала мне покоя. Но кому я нужен, кто меня возьмет на работу? К тому же я решительно ничего не умею делать. Нигде профессии не обучался. Университет это звучит громко, но после его окончания одна дорога - в школу в качестве преподавателя языка и литературы. А что если обратиться в областное управление народного образования? Пошлют в какую-нибудь сельскую школу в начальные классы. Ну и ладно.

Общежитие мне выделили, а стипендию забыли - на что я буду жить? Две трехлитровые банки с тушенкой на неделю - две. Если бы хоть холодильник был, а так один раз, вскрыв банку, поешь, а потом выбрасывай: тушенка начинает издавать нехороший запах.

Я все же отправился в университет и стал под дверью декана.

- Вы, почему не на лекции? Случилось что-то? Ну, заходите, объяснитесь, - сказала Вера Александровна, не скрывая загадочной улыбки. Она была еще очень молода, симпатична, не так давно защитила кандидатскую диссертацию. На той стороне Днепра у нее был великолепный дом, а должность это почти ректор.

Словом, ей нечего было жаловаться на судьбу, да она этого и не делала. Конечно, человеку в таком положении грех не улыбаться, не светиться радостью и счастьем и не пойти навстречу просителю, будь-то студент или преподаватель, тем более, если просьба была незначительна.

- Вера Александровна, я погиб...вернее, я на грани гибели

- Да что вы говорите? Вы пока живы и вы передо мной. Говорите же скорее и по существу.

- Я погиб, - повторил я глупую фразу. - Мне не назначили стипендию в первом семестре третьего курса. Чтоб не пухнуть с голоду и вас не мучить, я решил пойти поработать в школе, хотя бы месяца два-три. Я сдам зимнюю сессию, вы не думайте, я не совсем тупой, вот увидите, сдам. Ну а если не сдам, переведусь на заочную форму обучения.

- Говорила я вам в свое время, чтоб вы не спешили с женитьбой, да еще на такой дуре, которая, кроме постели, ничего не может дать человеку. Она классически тупая и ленивая. Почему вы меня не послушали?

− Я не знал, что сказать. Я хотел сказать: выходите вы за меня замуж, но воздержался. Вы бы меня выгнали с треском. Я больше не смог бы появиться вам на глаза.

Вера Александровна расхохоталась.

− А может и не выгнали бы. Почему вы были уверены, что вас выгонят? Если вас приодеть, откормить...Вы были бы эдаким красавчиком: не стыдно показаться на людях. Я тогда еще не была замужем. Женихов много, а выбрать никак. Когда много - тоже плохо. А потом я искала такого, который бы меня всю жизнь любил.

− Ну, вот видите. Вы, конечно, были правы, когда отговаривали меня жениться на этой мымре. Мне из той семьи пришлось уйти.

− Не говорите плохо о тех, кого вы бросили. Небось, ребенок остался.

- Да. Но...

- "Но" теперь уже поздно. А по поводу вашего перевода на заочное отделение...Хорошо, я согласна. Это выход из положения, тем более, что другого выхода нет. Вот как только мы перейдем к другому принципу распределения, а именно от каждого по способности, каждому по потребности, тогда...не надо будет устраиваться на работу.

- Как так?

- Очень просто. В восьмидесятом году мы перейдем к коммунизму. Но, пока что...надо работать. Идите, устраивайтесь.

- Заявление надо писать?

- В этом нет необходимости, - сказала Вера Александровна, давая понять, что разговор окончен.

− Вы не забудете о нашем разговоре, Вера Александровна?

− Нет, что вы. Я тогда хотела, чтоб вы меня послушались и поступили так, как я вам велю, но...не судьба.

Вера Александровна Шадура была самым молодым деканом, но волевая, напористая, эдакий красавчик в женской юбке и если бы я знал тогда, что у меня был шанс иметь знаменитую жену, − я не был бы счастлив. Я был бы у нее на побегушках, в качестве манекена, которого можно пинать и в хвост и в гриву по всякому поводу и без повода. Кроме того, иметь умную жену - это нагрузка, которую не всякий мужчина может выдержать. Кроме того, я обладал пролетарской гордостью, а это значило, что я всегда плел бы козни, чтоб взять верх над излишним самомнением супруги, которая сразу же, после загса, пыталась бы меня скрутить в бараний рог.

Как я вышел из кабинета декана, не помню. Помню, что едва не свалился на пол, но устоял на ступеньках ведущих с третьего этажа на второй, держась за поручень. На втором этаже, прислонив палец к носовому отверстию, стоял, замешкавшись профессор Гай.

− Что с вами, голубчик? - спросил он, ухватив меня за рукав. - Ну−ка, докладывайте и без того, без вранья, или сочинительства, как делают все студенты.

− Стипендию забыли выделить, собираюсь искать работу, а это значит надо бросить университет.

− За мной, на кафедру. Живо, кому сказано?!

На кафедре я написал заявление под диктовку профессора на имя ректора университета Мельникова. Проси, в порядке исключения, выделить из ректорского фонда, стипендию, потому что без стипендии...

− Я сегодня же решу этот вопрос, а вы пока съездите в обком комсомола, возьмите путевку и на периферию, в колхозы, почитайте дояркам лекции о любви, о дружбе, о коммунизме. Обком немного вам заплатит за лекции. Это для вас выход.

Счастливый я вернулся в общежитие, на следующее утро вскочил, принял душ, попил чаю с булочкой за три копейки и направился в обком комсомола к заведующей отделом агитации и пропаганды Тамаре Акимовой.

Тамара встретила меня радушно и, недолго думая, выписала командировку на десять дней. Тут же в кассе обкома комсомола, я получил целых двадцать рублей, немного больше, чем моя стипендия за весь месяц. Этих денег хватило бы на студенческое питание как раз на десять дней, а ночлег и транспорт просто не брался в расчет.


***


До райцентра Томаковки можно было добраться только автобусом, другого вида транспорта просто не существовало. Туда вела дорога с твердым покрытием, но неровная, с выбоинами, но все же она пересекала поля, где недавно собрали урожай пшеницы, отчитались о сверхприбыли, и оставили под открытым небом в огромных копнах, ничем не накрытых под обильными осенними дождями.

Мне предстояло найти райком комсомола.

- Хорошо, что вы приехали, - сказали мне в райкоме. - У нас на селе молодежи очень мало, и развлечений у них никаких нет. Есть опасность, что могут удариться в религиозный дурман, обратить свои взоры к Богу, а нам надо, чтобы они от Ленина не отходили ни на шаг. С Лениным спать ложиться, с Лениным подниматься и идти на ферму коров доить. Какова тематика ваших лекций? О Ленине конечно же. Других тем быть не может и не должно.

− Ну, почему же? У меня, к примеру, тема лекции называется так: "в любовь надо верить". Все хорошо знают, как Ленин любил Крупскую, и она его любила, готовила борщи, чистила ботинки, следила, чтоб у мужа всегда была застегнута ширинка на брюках, чесала за ухом и...и даже запускала руку...ниже пупка, чтоб склонить его к чуйствам...возбуждения и наслаждения. Но Ленину некогда было баловаться клубничкой и он сосредоточился на мировой революции.

− Вы слышите, товарищи члены бюро? - спросил секретарь райкома товарищ Крючок. - Насчет ширинки, чесания за ухом и даже руки ниже пупка, мы слышим впервые. Надо на эту тему провести закрытое заседание бюро райкома комсомола и доложить в райком партии. Я думаю, товарищ лектор, что такие установки вы получили в обкоме комсомола, вы же их не выдумали, это не басни, а новые открытия марксистской науки, так?

− Точно так, − сказал я, гордо вскинув голову. - Дело у том, ах простите, оговорился, дело в том...

− Можно у том, можно, это народное выражение, а мы должны быть ближе к народу, − сказала второй секретарь Подкова. - Мне это даже ндравится. Продолжайте пожалюста, дорогой лехтор.

− Знацца, так, − продолжил я коверкать язык, − када я сюды направлялся, у меня была встреча с первым...



− С самим первым? Ого! Продолжайте. Не забудьте упомянуть его фамилию, дабы раз и навсегда отрезать всякое подозрение..., − не унималась Подкова.

− Какие могут быть сомнения, ежели это Обком, − сказал Первый, показывая пальцем в небо. Продолжайте посланец, ленинец.

− Так вот у меня была встреча с Первым..., с Капто.

− С самим Капто? Ого−о! продолжайте, я все буду фуксировать.

− Товарищ Капто только что вернулся из Москвы и там ему сам Суслик, то бишь Суслов, настоящая фамилия Зюсс, открыл тайну про ширинку Ильича. Вот как!

− Разве Суслов - Зюсс?! Да вы что? Этого быть не может!

− Может, как еще может. К примеру, Сталин вовсе не Сталин, а Джугашвили, − брякнул я на свою голову.

Крючок побледнел, а потом позеленел. Дрожащей рукой он начал набирать номер телефона в райком КПСС.

− Слава Ленину. Это беспокоит Крючок. У меня тут такая ситувация, непредвиденная ситувация, я даже не знаю, шо робыть. Обком коцомола прислал лехтора. Лехтор у меня сидит, но это не лехтор, а контра. Он утверждает, шо у Ленина были бруки и была молния на бруках и ён эту молнию не застегивал. Далее он утверждает, шо великий, мудрый Суслов, секлетарь СиКа КПСС, вовсе не Суслов, а Зюсс. Я не знаю, как быть? Можно ли его направлять к дояркам, читать лекцию на тему "В юбку надо верить"? В какую юбку? А в любовь. Знацца, можно. Ну, я рад. А то бдительность и преданность из меня прямо таки выпирает. Запомните это товарищ Мордуляко. Ну, я поздравляю вас, товарищ лехтор. Вы победили мою преданность, вы на высоте положения. Какие преференции вам полагаются, назовите их.

- У каждого советского человека теперь есть трех спальная кровать: Ленин с нами, - высокомерно произнес я, зная, что теперь могу говорить все, что угодно. А мне ночевать негде. На дворе уже темно, а у меня в вашем красивом и великом городе ни одной знакомой души. Обеспечьте меня железной кроваткой с одной подушкой и одним одеялом.

− Товарищ Забородько, обеспечьте номер в гостинице лектору.

− Я не могу, товарищ Крючок. Пошлите Ивана Ивановича. Я должна дать рекомендации лектору. Мы всегда рекомендуем и эти рекомендации выполняются.

− Иван Иванович, дай указание директору гостиницы.

Третий секретарь Забородько икнула от радости и тут же приступила к рекомендации.

- У вас хорошая тема, она нужна нашей молодежи, как воздух, как кусок свежего хлеба, как дорога с твердым покрытием. Да, да, но, чтоб доярки о великом вожде не забывали ни на минуту, вы понимаете? У вас лекция о любви и дружбе? Хорошо. Рассказывайте им о любви и дружбе между Лениным и Крупской, потому что такой любви не знал даже Шекспиро, когда сочинял драму "Ромка и Джульетта". Вы понимаете, это же любовь гения к своей подруге генеихе. Он ее называл не просто Надя, а Наденька, Надюша, Надюшечка, душечка из психушечки, почти что зверушечка. Молодежь это должна знать и воспитываться на примере гениального человека. Обратите внимание, Ленин не произносил букву "р", поэтому у него получалось не революция, а ...эволюция, но даже это слово прогрессивно, значит Ленин - сплошной прогресс. И то, что Ленин на всех памятниках стоит с протянутой рукой - это великая мудрость наших скульпторов. Это же не просто он так стоит, не в том смысле, что у кого-то, что-то просит, раз у него протянута рука, а в том смысле, что он показывает, каких вершин мы достигнем, когда построим коммунизм. Он возносит нас, как бы на небо, у него даже палец кверху приподнят. И даже глаз он не щурит, до того он уверен в своей правоте и непобедимости. Вот почему так опасно, чтобы молодежь отходила от идей Ленина. Только у нас плохо с транспортом. Дорог нет, а по грунтовой дороге только гусеничный транспорт может проехать. А как быть с вами, ну просто не знаю. Может на четвереньках, а? но это шутка, конечно. Комсомольцы на плечах вас донесут до лекторского пункта.

Молодой человек, помочник секлетаря, с большой шевелюрой куда-то побежал и минут через десять вернулся с улыбкой до ушей.

- Все! решился вопрос, - сказал он радостно. - За вами приедет бричка, которую будут тащить лошади. Вы поедете на бричке, как ездили помещики в восемнадцатом веке. Это романтично. Это председательская бричка. Уже есть полная договоренность. Ждите, через два часа бричка будет здесь.

Я ушел побродить по районному центру, посмотреть, что продается в магазинах, но, как и везде, в магазинах было много водки − первый признак коммунистического изобилия, хозяйственное мыло, спички, рыбные консервы и хлеб. И марксистской литературы, бери, не хочу. Все остальное - шаром покати.


Бричка, однако, прикатила за мной только на следующий день. А ночевал я в гостинице. Отдал рубль сторожу за ночлег. Одеяло он мне нашел, а вместо подушки использовал кулак

Райкомовские молодые крысы к этому времени разбрелись, кто, куда и мне пришлось малость раскошелиться, чтобы не бродить всю ночь по темным улицам захудалого городка.


***


В десять утра прибыла председательская бричка с человеком на козлах, как в старину.

Мы поехали по грунтовой дороге, раскисшей от осенних дождей и таяния снега. Нигде ни одного садового дерева, земля похожая на слизкий конский навоз: ткни палец весной, брось зерно, и оно поднимется высоко и даст богатый урожай золотистых пшеничных зерен. Недаром помещики до революции собирали колоссальные урожаи и Россия занимала едва ли не первое место в мире по сбору зерна и продавала заграницу. Но появился дедушка Ленин, всех вырезал, собрал своих пролетариев и сказал: пользуйтесь, но коммуной. С тех пор Россия (СССР) всегда покупала хлеб у загнивающих капиталистов.

Я слабо понимал тогда эти процессы, но едва мы отъехали приблизительно пять километров от районного центра, как показались уже полу съеденные птицами горы пшеницы под открытым небом.

− Что это? Почему не накрыли пшеницу, ну, хотя бы шифером? - спросил я у кучера, который, было, немного задремал, поскольку лошади хорошо знали дорогу и шли размеренно.

− Да так, вишь, собрали, отрапортовали и забыли. Хорошо хоть птицы кормятся, − ответил он и достал махорку и кусок газеты, чтобы скрутить самокрутку и подымить.

− Ну, у вас−то хоть хлеб есть?

− Раз в неделю привозят. Батоном можно голову разбить как булыжником.

Наконец, замелькали убогие хатки, кое-где с соломенной крышей и одним окошечком, похожие на грибы, вдоль не асфальтированных проспектов имени Ленина, куда без резиновых сапог ступить невозможно. Я сжался от ужаса: на ногах старые, дышащие на ладан туфельки со стертыми каблуками, если придется сойти с брички и топать пешком, от этой обуви ничего не останется, подошвы останутся в грязи, а я носках.

Лошадьми правил дед Карась Иванович в грязной бараньей шапке и старой военной куртке на меху.

- Чем вы сейчас занимаетесь? - спросил я его. - Урожай убран, посевная закончилась. Что делают сейчас колхозники?

- Как что? водку жрут, ядрена вошь. А чо ишшо делать?

- Свою или магазинную?

- Конечно, свою, а то, как же!

- Магазинная лучше.

- Да ты что, милок? да где ж денег взять на магазинную, сами гоним. Пойдешь вечерком, пшенички колхозной насобираешь, заквасишь, и вари, сколько хошь, сама текет, родная.

- Не жалко пшеницы?

- А чего жалеть-то? Вон она гниет, шиферным листом даже не прикрыта, сам видишь, да мыши ее грызут вволю, соревнуясь с птицами. С таким трудом собрали, а хранить негде и увозить никто не желает. Собрали, свезли, ссыпали в одно место, отчитались, а дальше - хоть трава не расти: никому ничего не надо. Сталина надо возвращать. Зря его раскритиковали. Тогда порядок был. Нашего брата лупить надо как старую клячу, которая воз тянуть не хочет, особенно если брюхо полное. - Он потянул лошадей кнутом по крупу, да так сильно, что лошади рванули прямо в лужу, куда мы чуть не опрокинулись. На одном из сельских клубов с разбитой вывеской висело объявление: "Внимание! Сегодня в 18-00 в нашем клубе - Лекция на тему: "Любовь и дружба промежду Ильичом и Наденькой Крупской". Лектор Елисеев из обкома партии. Вход- бесплатный. Опосля - танцы под гармошку. Да здравствует коммунизм"!

Солнце уже клонилось к закату, когда мы приехали в Коммунарку, деревню, где висело это объявление. Из Коммунарки у нас учился один студент Коля Мякота, известный теперь на всю деревню. В прошлом году, в сентябре месяце, мы работали в колхозе, и я жил в этой семье.

Сестричке Коли было тогда пятнадцать лет, она созревала, как южный сладкий плод, бедра округлились, огонь появился во взгляде. Интересно, как она выглядит сейчас, подумал я.

- Надоть на ночлег вам устроиться, - сказал Карась Иванович. - Могет, к молодке какой, а?

- Я не по этой части, - сказал я. - У меня в этом селе знакомая семя Мякоты, там я и буду ночевать.

- Ну, там девка - кровь с молоком, совсем неплохо.

- Она работает?

- А то, как же? дояркой в колхозе. Наш председатель к ней прицеливается. Он уж всех молодок перепробовал, крепкий мужик. Пёс, и мою дочку испортил. Устроил ее, правда, потом в город на работу. Там ей операцию сделали, ребятенка извлекли... , а вот и хата Мякоты.

- Тогда я здесь сойду, - сказал я.

Хозяйка, Мария Ивановна, была одна дома и очень мне обрадовалась. Они жили бедно. Последнюю корову отобрали, а другой живности около дома никакой, шаром покати, ни за что не зацепишь. Дочка Люся в колхозе дояркой, сын Коля учится, отец помер недавно.

- А Коля где?

- Коля в колхозе пашет, свинарник строит. Надо что-то подзаработать к стипендии, которая так скудна, - сказала Мария Ивановна, тяжело вздыхая.

- Мария Ивановна, я у вас буду ночевать, вы не возражаете?

- А где же тебе еще ночевать, как не у нас? Небось, голоден, как мой Коля?

- Я пойду, хлеб куплю, а вы чайку согрейте.

- А где ты хлеб купишь? Хлеб привозят дважды в неделю на гусеничном тракторе и то черствый. Мы выпекаем сами. Так что в магазине делать нечего.


***


К восемнадцати часам я уже был в клубе. На скрипучих стульях сидело три человека - комсорг, одна учетчица и уборщица.

- Вы первый лектор, который пришел, не опоздав ни на одну минуту. Молодежь соберется минут через сорок, не раньше.

- Что ж! тогда вы расскажите мне, какие формы комсомольской работы наиболее популярны среди ваших комсомольцев.

Комсорг Маланья достала план комсомольской работы, в котором значилось строительство свиноферм, изучение жизни Ильича, надоев молока от каждой коровы. И количество сбора пшеницы с одного гектара.

- Похвально, похвально, - сказал я. - Видно, что комсомольская организация работает над осуществлением задач, определенных 21 съездом КПСС. Только почему ничего не сказано про кукурузу?

- А точно, - сказала Маланья. - Спасибо, что подсказали, я сейчас же внесу коррективы в перспективный план, и мы утвердим это на бюро. Я так и пишу: увеличить посевную кукурузы до двух тысяч гектаров в будущем году и собрать самый высокий урожай в мире, чтобы догнать и перегнать...кузькину мать.

- Точно. И еще добавьте: перейти к коммунистическому принципу распределения в 1980 году, - сказал я.

- О, это у нас в плане записано, посмотрите: построить коммунизм полностью и окончательно. Вывесить портреты Ильича в каждой семье, а маленькие портреты носить на груди, или за пазухой.

- А дороги?

- Дороги? при коммунизме их и построим!

- А как на счет атеизма?

- Атеизма? это про неверие в Бога что ли? Мы и так кричим на кожном собрании: Бога нет, Бога нет! А люди смеются и говорят: зачем вы нам про Бога песни поете, мы и так не верим. Для нас Бог - Ленин. Правда есть и отсталые элементы: крестятся, а некоторые даже крестики на груди носят. Таких мы прорабатываем вплоть до исключения из коцомола.

Мы вынуждены были прервать интересную беседу, потому что комсомольцы стали активно собираться в зале с папиросами в зубах и бутылкой в кармане, громко разговаривали, употребляя нецензурные словечки. Все они были в резиновых сапогах с высокими голенищами, в шапках- ушанках из козьего и заячьего меха с не завязанными тесемочками наверху, а девушки в подпоясанных бушлатах. Кто ковырялся в зубах, кто в носу, а мальчишки курили табак - самосад, от которого исходил ядреный запах, и все без разрешения плевали на пол.

- Маланья, приведите аудиторию в состоянии боевой готовности. Пусть перестанут ругаться матом, плевать на пол, ковыряться в зубах и громко разговаривать, а там, в левом углу, смотрите, парень уже залез девочке под юбку и она верещит, то ли от радости, то ли от стыда, - приказал я Маланье тоном начальника высокого ранга.

- Эй, молодые ленинцы! встать, смирно! Не разговаривать, под юбки комсомолкам не забираться, на пол не плевать, дым изо рта не выпускать, а кто набил брюхо гороховым супом, пересядьте на задние ряды, живо!

У Маланьи был громкий командирский голос, она могла и свистнуть, положив пальцы в рот, если понадобиться, но на этот раз она обошлась только голосом. Больше половины молодых ленинцев встали и хотели пересесть на последние места, но они уже были заняты. Их кумир сам был скромным, но питался ли он только гороховым супом, никто не знает, зато, уйдя в мир иной, в преисподнюю, в апартаменты Диавола, он оставил огромное богатство - свои талмуды и гороховый суп.

Комсомольцы встали, руки по швам, потом дружно уселись, и лекция началась.

Все слушали, развесив уши. Я вынужден был упомянуть о великой любви Ленина к Крупской, и ничего не сказал про его любовницу Инессу Арманд, именем которой уже стали называть улицы и перекрестки, и даже коровы. Ленин в сознании граждан, живших внутри железного занавеса, был святым, безгрешным, неприкасаемым, который даже чихал гениально. И я не мог не подтвердить эти мысли. Не стоило будоражить молодых комсомолок.

После лекции, длившейся около часа, посыпалось много вопросов. Мальчики интересовались в основном, какой будет любовь при коммунизме, будут ли обобществлены девушки, исчезнет ли семья, как пережиток капитализма? так же ли будут рождаться дети, в муках и сосать материнскую грудь или их будут выращивать в пробирках, по плану, и откармливать механизированным способом? Один парень, выдающийся колхозный тракторист, с пеной у рта доказывал, что все будет общее, а детей рожать - это пережиток проклятого прошлого. Разгорелся спор, и даже я, как лектор, затерялся в этом словесном бедламе, и стал подумывать о том, как бы мне смыться. Но куда пойдешь в такую грязь без сапог с высокими голенищами?

Наконец, все стали расходиться, и когда я уже собирался обратиться к комсоргу по поводу резиновых сапог или брички, чтобы добраться до места ночлега, ко мне подошла Люся, дочка хозяйки, у которой я остановился. У нее было довольно миловидное личико с накрашенными ресницами и густыми черными бровями, а копна волос, зачесанная назад, растянулась до уровня колен.

- Виктор Васильевич, вы? Я рада увидеться с вами. Хорошо, что вы у нас остановились. Пойдемте вместе.

- Моя обувь не позволяет мне выйти на ваш проспект имени Ленина, - сказал я вполне искренне.

- Вы все шутите. Какой там проспект, грязь непролазная. А где бричка?

- Утонула вместе с лошадьми в центре села, - сказал я

- Я бы позвонила председателю, но надо идти в контору, здесь нет телефона, - сказала Люся.

- Тогда я остаюсь ночевать здесь.

- Да нет, мы что-нибудь придумаем, - сказала Маланья.

- На руках меня понесете?

- Мы снимем сапоги с члена нашего бюро Свербилко, он посидит тут, а я пойду вместе с вами, заберу сапоги и верну ему обратно, - сказала Маланья.

- Вы находчивы, благодарю вас.

- Эй, Свербилко, подойди сюда! Сними сапоги: лектору не в чем до Марии Ивановны добраться. Грязь жуткая на улице, хоть бы мороз ударил.

- А как же я? Мне тоже надо до дома добраться.

- Я отвечаю за твои сапоги на все сто и обязуюсь возвратить их тебе в целости и сохранности. Я провожу товарища лектора домой, он у нас будет ночевать, а твои сапоги свяжу, закину на плечо и айда в клуб. Ты меня здесь подожди маненько, не переживай. Вон, и Маланья с нами пойдет, - сказала Люся.

- Тады - ладно, - согласился Свербилко и снял резиновые сапоги. - Напишите расписку.

Я благополучно добрался на временную квартиру, крепко спал на свежем воздухе, который пока еще есть в деревне, а утром Люся, уходя на работу, сообщила мне , что на улице пять градусов ниже нуля. Значит подмерзло. Я уже не боялся, что застряну в грязи. Бричка прикатила за мной к десяти утра, и началось путешествие по другим деревням. В каком-то селе, к сожалению, не помню названия, молодежи совсем не было. У меня на лекции сидели три старухи и один хромой старик. Читать им о любви и дружбе так же кощунственно как в Мавзолее креститься, поэтому мы просто побеседовали по душам. Благо не было ни комсомольцев, ни агентов - информаторов. Старушки еще помнили коллективизацию, а потом страшный голод, о котором коммунистическая пресса не обмолвилась ни одним словом.

- Чижело было, сынок, мертвых пытались есть, олифу вместо масла использовали. Дворы были полностью разорены. Но наш народ живуч, перенес все, выжил, расплодился, а ведь существовала угроза полного вымирания. Коммуняки просто зверствовали, над своими же людьми издевались.

- А как вы относитесь к тому, что коммунизм будет построен к 80-ому году?

- Мы в это не верим, сынок. Мозги молодежи туманят, чтоб не бунтовала. Перспективу им в нос суют...вместо хлеба и колбасы.

Я провел почти десять дней в районе, и каждый вечер у меня была лекция в сельском клубе, а когда вернулся в город, мне показалось, что я вернулся в рай. Здесь можно было ходить хоть в тапочках: все было в асфальте и бетоне. Какое это великое дело- асфальт и бетон.


3


Я вернулся в общежитие с пятнадцатью рублями в кармане, получил стипендию за два месяца, все это отнес в сбербанк, расположенный на территории транспортного института и, добавляя, по пять рублей к каждой стипендии, протянул до весны. Это был скучный период в моей студенческой жизни. Скука на лекциях заглушала сознание, что я - студент университета и чтобы эту скуку развеять, тянулся к юбке филологи чек разных курсов и даже к аспирантке Тамаре. Но они были умнее и практичнее меня: кроме вежливых разговоров, большего ни себе, ни мне не позволяли, за что я им всю жизнь был благодарен. Ничто так не может испортить жизнь молодому человеку, как брак, кажущийся раем, который, месяц спустя может превратиться в ад для одного и другого. Если Никита Хрущев стремился догнать и перегнать Америку по всем экономическим показателям, то он успел сделать это только в области брачных отношений. По количеству разводов Советский союз занимал первое место в мире.

Я бродил по этажам общежития немного расстроенный, но свободный и следующий день был для меня такой же, как сегодняшний, без душевных расстройств, без упреков, без слез близкой подруги или, упаси Бог, супруги.

Однако это продолжалось недолго.

Как-то, в конце мая, в начале весенний сессии, в воскресение, я отправился на танцы в тот же транспортный институт, что находился в десяти минутах ходьбы от нашего общежития. Я не был танцором - ассом, как некоторые, но потолкаться среди толпы, - в это время входил в моду буржуазный танец твист, который все идеологи страшно ругали, - любил, а музыка меня просто завораживала. На танцевальную площадку к транспортникам приходили из других институтов, так что студентов было всегда полно. Самым тягостным моим недостатком, который я никак не мог побороть, была стеснительность. Она мешала мне завести знакомство на лету, взять быка за рога, как говорится, и я до сих пор убежден, что из-за этого, прошли мимо меня многие романтические приключения, страдания и радости, которые не часто даются человеку в его короткой сумбурной молодости. У моей стеснительности были свои корни. На первом месте была нищета. Я не успевал не только за модой, но ходил в рваных башмаках, дешевых брюках, старомодных пальто, прозрачных ситцевых рубашонках. Я считал себя некрасивым, и в каждой девушке видел что-то прекрасное, божественное. Поэтому, особенно в начале встречи, проявлял неоправданную робость.

В этот раз со мной был студент Сухов. Он за вечер перезнакомился со всеми, с кем танцевал, и имена всех просто не мог запомнить. А я не познакомился ни с одной девушкой. Мы уже собрались домой в общежитие, как вдруг мой взгляд привлекла девушка в белом платье, с длинными золотистыми волосами, зачесанными назад почти до пояса длиной.

Я пригласил ее на медленное танго. Мы были так близко друг к другу, что я чувствовал ее дыхание, касался ее тугой груди, к которой прилип как банный лист. Она немного выгнула спину так, что ее прелестный бугорок, спрятанный под одеждой, терся о мое чувствительное место, которое мимо воли начало просыпаться. Мне было самому стыдно, и я стал отодвигаться, но она, прелестная кошечка, снова прилипла ко мне тем местом, как бы вторично закинула удочку, на которую я клюнул и тут же шепнул ей на ушко:

- Как хорошо с вами!

Она улыбнулась, ее голубые глаза впились в меня и как бы говорили: да со мной очень хорошо, я сладкая девочка, каких ты еще не встречал. И я докажу тебе это.

- Можно узнать, как вас зовут?

- Роза, - сказала она просто, без всяких мещанских ужимок. И это было так приятно, поскольку девушки, с которыми приходилось делать попытки познакомиться, набивали себе цену и задавали глупый традиционный пролетарский вопрос:

- А зачем вам это надо?

Были и такие, которые какое-то время держали свое имя в секрете, называли любое чужое имя, а настоящее уж потом, во время второй или третий встречи.

А эта... она какая-то особенная, сразу назвала свое имя, без всяких предварительных вопросов и ужимок.

- Роза! какое прекрасное имя! оно такое же, как и вы, красивое, - сказал я искренне. Роза отодвинулась, чтобы посмотреть мне в лицо своими прекрасными голубыми глазами.

- Я так не считаю, - сказала она певучим голосом. - Вы просто преувеличиваете и льстите мне.

- Я хотел бы увести вас отсюда.

- Почему? разве нам плохо здесь? мы в первый раз видим, друг друга, а вы уже заключили меня в свои объятия, и я не сопротивляюсь. Разве мы можем сделать это на улице или в парке в первый вечер нашей встречи? Наверное, нет, правда?

- Я боюсь, что вас похитят у меня. Начнется следующий танец, вас кто-то пригласит, и больше я вас не увижу. Здесь так много кавалеров...

- А вы не отходите от меня во время перерыва между танцами. Это же так просто.

Когда кончился танец, я увел ее в противоположную сторону от того места, где она стояла, и не выпускал ее руку. Я назвал свое имя, рассказал о себе почти все, хоть и путано, как мне самому казалось.

- Ну, теперь, когда мне ваша биография известна, я готова покинуть танцплощадку и вместе с вами совершить прогулку до вашего общежития. Считайте, что я вас провожаю, ведь у нас равноправие, верно?

- А где вы учитесь?

- Я не так откровенна как вы. Я расскажу вам о себе попозже, а пока могу лишь сообщить, что мы с вами соседи. Я живу за трамвайной линией.

- В одном из особняков?

- Да.

- В котором живут советские аристократы?

- Приблизительно.

Мы уже покинули танцплощадку и направились вдоль красивой ограды, за которой начинался Ботанический сад, где горели электрические лампочки и то только в начале, а дальше - темень беспросветная, а темнота, как известно, друг советской молодежи. Я так хотел увести Розу в эту темноту и поцеловать ее, хотя бы в прелестную мягкую, как тесто, руку, но я не решался на такой подвиг в первый же вечер знакомства. Мне было и так хорошо. Мягкая южная ночь, небо, усеянное звездами, нежный шелест ночного ветерка, и рядом новая королева, от которой исходит какая-то энергия, пронизывающая насквозь, какая-то неодолимая сила притягивает мощным магнитом к себе, и ты не думаешь, не способен думать, хорошо это или плохо.

- Роза, как вы думаете, бывает ли любовь с первого взгляда?

- Не знаю, - ответила она, пожимая плечами.

- Мне, кажется, бывает.

- Откуда вам это известно?

- Я думаю, я влюбился с первого взгляда, - сказал я горячо, сжимая ее пальчики.

- В кого же?

- В Розу, в ту, что идет со мною рядом.

- Вы, наверное, поэт.

- В душе - да.

- Вы просто романтик и лицо у вас, как у Ленского из поэмы Пушкина. Я это сразу заметила, еще до того, как вы подошли, чтобы пригласить меня на танец.

- Как хорошо, что я вас увидел.

Роза задумалась, слегка вздохнула и стала поправлять раскиданные ветром волосы. Ее бархатные голубые глаза, скользили по мне, и я тонул в них как в море и радовался этому. Сколько нежности и благородства было в этих глазах - ни описать, ни нарисовать невозможно. Только господь Бог может создать такую прелесть. Я думаю, что когда Бах, Бетховен или Моцарт сочиняли свою бессмертную музыку, они в своих звуках выражали именно такую красоту.

- Однако, нам пора расставаться, - сказала Роза, как бы с оттенком грусти. - А то меня в дом не пустят.

- Надолго? - спросил я в ужасе.

- По крайней мере, до завтра.

- Так надолго?

- Чудак, - произнесла она.

- Перейдем на "ты".

- Я не возражаю, - сказала она.

- Завтра будет длинный день.

- Дни все коротки, как и наша жизнь, - сказала Роза и положила свою ладонь мне на щеку.

Я прикоснулся губами к ее горячей ладошке, Роза вздрогнула, и отняла руку.

- До завтра, - сказала она на остановке около моего общежития. - Провожать меня не надо, я живу здесь, рядом. Завтра встретимся в восемь вечера, погуляем по городу, идет? Только не опаздывай, я не смогу долго тут стоять.

- Я приду на час раньше, - сказал я.

- Этого не нужно делать. Спокойной ночи, - она повернулась и пошла вдоль трамвайной линии, а потом свернула к калитке особняка.


Я никогда не был так возбужден и так счастлив. Долго не мог заснуть. И поделиться своей радостью не с кем: все уже спали и видели сны. Говорят, что можно любить один только раз. Это неправда. И если бы это было так, человек был бы сильно обделен, потому что жизнь это любовь, а любовь это жизнь. Но под любовью нельзя подразумевать только постель, тугой кошелек, происхождение, должность, наличие квартиры.

Я ворочался на своей койке и заснул только около часу ночи. День тянулся нескончаемо долго, я с великим трудом дождался, когда стрелки показывали 19 часов 30 минут, и с букетиком цветов уже стоял на остановке. Роза опоздала ровно на три минуты. Мы сели на трамвай и доехали до остановки " Улица Короленко". Это центр города.

- Ты признаешь равноправие? - спросила она.

- Конечно, я же комсомолец и если партия рекомендует, какие могут быть вопросы?

- Не знала, что ты такой, идейно выдержанный студент. Если будешь продолжать в том же дух - далеко пойдешь.

- Я стану партийным пополизом

- А ты член партии?

- Сам я не член, но не без...

- Хулиган, - сказала Роза. - Но, коль ты не отрицаешь равноправие, я приглашаю тебя в ресторан. Я, по сравнению с тобой, студентом, богатая девушка.

- Как скажешь...

- Да, - подтвердила она. - И так, ты согласен?

- С вами - в огонь и в воду.

- Кажется, мы перешли на "ты".

- Виноват.

Роза вытащила пятьдесят рублей и сунула их мне в карман

- Хоть ты и бедный, но ты мужчина все же, и ты будешь рассчитываться с официантом.

- Я не только бедный, я, можно сказать, нищий.

- Твоя нищета - это временное явление. После университета - найдутся добрые люди, помогут устроиться, - сказала Роза, когда мы сидели за столиком и изучали меню.

Официантка подошла не сразу с маленьким блокнотиком и карандашом в руках.

- Уберите, пожалуйста, крошки со стола, принесите свежие салфетки, иначе я начну думать, что у вас не ресторан, а простая забегаловка, - сказала Роза, презрительно глядя на официантку.

- Я сейчас подойду. - Официантка исчезла и не появлялась больше. Роза надула губки, раскрыла свою сумку, порылась в ней, что-то извлекла, потом поднялась и куда - то ушла.

Через некоторое время у нашего стола толпились три официанта. Не только крошки со стола убрали, но и скатерть заменили, и блюда, только что приготовленные, принесли. Слов "пожалуйста", " слушаюсь" было так много, что я стал думать, не сон ли это.

- Я подозреваю, что со мной сидит инспектор по общественному питанию и торговле, - сказал я, глядя на Розу.

- Ничего подобного. Просто я знаю, как с ними обращаться и чего они стоят, - сказала Роза.

У нас, кроме обильной закуски, на столе была бутылка коньяка и бутылка шампанского. Роза тянула шампанское, а я коньяк.

- Налей мне немного коньяка, - попросила Роза.

- С удовольствием, - я достал рюмку и взял бутылку.

- Мне шампанское.

- А это хорошо?

- Смесь шампанского с коньяком придает человеку много энергии.

- Тогда и я попытаюсь.

- Попытка - не пытка.

Я попробовал шампанское с коньяком и пришел в восторг от такого сочетания.

Когда заиграл оркестр, я пригласил Розу на танго. Мы прижались друг к другу, словно срослись. Я чувствовал каждый изгиб ее тела и даже приходил в возбуждение. Нас, по существу, разъединяла только одежда, которую мы не могли сбросить на глазах у таких же танцующих и прижимающихся друг другу, пар.

- Если бы мы были одни, я снял бы с тебя одежду, чтоб еще лучше чувствовать твое тело, - сказала я ей на ушко.

- Наверно, я бы сделала то же самое, - сказала Роза в ответ. - Странно, что ты так быстро проник...

- Куда? - перебил я ее.

- Кажется, в мое сердце.

- Я не могу поверить своим ушам, наверное, я родился в рубашке.

- Не знаю. Только ты нос не задирай.

- Я буду голову нести так высоко, как никогда раньше. Мы завтра встретимся?

- Конечно.

- Мы уедем куда-нибудь далеко, далеко, - сказал я с намеком

- Возможно. А сейчас нам уже пора. Позови официанта и рассчитайся с ним за ужин.

Я все сделал, как велела Роза, и мы вышли к трамвайной остановке ровно в одиннадцать вечера.

- Давай, выйдем на минуту, - попросил я, когда трамвай остановился у общежития медицинского института. Справа от остановки находился небольшой скверик, где были установлены садовые скамейки.

К счастью, одна из них оказалась свободной, и мы ее заняли в мгновение ока. Я тут же впился в пышные губки Розы. Она отвечала на мои поцелуи с такой же страстью, но больше норовила целовать меня в глаза, которые ей нравились.

- Мне нравятся твои глаза и еще то, что ты ...немного стеснительный, не лезешь сразу под юбку, как некоторые другие мужчины.

- Я держусь изо всех сил, но боюсь, что силы скоро иссякнут.

- А ты не переживай. Наша юбка для того и создана, чтоб под нее забирались. Только мы в этом не признаемся.

- Я могу и без этого, мне и так с тобой хорошо. Когда ты рядом - это уже наслаждение.

- Ой, ли?!

- Я могу это доказать.

- Как?

- Не буду к тебе приставать.

- И я смогу в этом убедиться?

- Конечно, сможешь.

- Пойдем на пляж, - предложила она.

- Пойдем, - сказал я, не раздумывая.

- Тебе сдачу дали?

- Дали.

- Купи шампанское и бутылку коньяка.

- Хорошо.

- Увидимся на остановке завтра в два часа дня.

- А не поздно ли?

- Совсем нет. Мы можем позагорать и под луной, это романтично.

- Я согласен, - сказал я.

- Тогда по домам. На сегодня хватит, поздно уже.

- Спокойной ночи.

- И тебе спокойной ночи, мой рыцарь.

Мы расстались около двенадцати ночи, а на следующий день я отправился на экзамен по истории КПСС, который принимал профессор Павлов. Экзамен я сдал на пятерку, высший балл, а потом начались сборы на свидание с Розой. Я стал возлагать на нее так много надежд! Лишь бы не сделать какую-нибудь глупость и не оттолкнуть ее от себя. Она так мила и так умна. В ней так много добра и ласки! даже трудно представить, как в одном человеке все это воплощается.

4


Без десяти два я уже был на остановке, ждал Розу. Она подъехала на такси и вышла с увесистой сумкой в руках. Величественная и вместе с тем радостная улыбка озарила ее прелестное личико. Я готов был броситься, как влюбленный сокол и заключить ее в свои объятия.

- Привет мой Ленский, - произнесла она певучим голосом. - Я снилась тебе сегодня ночью? Снилась, или нет? И хорошо ли ты спал?

- Мне снилось, что я спал у тебя под бочком, - соврал я, но так правдиво, что она не сомневалась, что я говорю правду. Заснул поздно, а когда проснулся, тебя уже рядом не было.

- Сон в руку.

- Что, что?

- Ничего, так. Поедем на Комсомольский остров.

Комсомольский остров - центральный пляж города на Днепре. Тут так много Афродит - глаза разбегаются. Только здесь вы можете выбрать себе невесту по вкусу. Только здесь, на пляже, лицо и фигура, как на ладони. Попробуйте разглядеть фигуру на улице, или в парке! Вы можете очень долго дружить с девушкой, любоваться ее симпатичным, напудренным личиком, накрашенными губками, уложенными волосами, но как бы вы ни старались разглядеть ее фигуру - ничего не получится - все это сокрыто под одеждой от пят, до подбородка. Во всяком случае, так было до третьего тысячелетия, до тех пор, пока женщина настолько не раскрепостилась, что стала ходить по городу чуть ли не в нижнем белье. А все двадцать веков в цивилизованных странах, прекрасный пол скрывал свою фигуру даже на брачном ложе. Женщина, а тем более девушка, перед вами ни за что не разденется. Даже если вы будете вдвоем, и она вам все позволит, отдаст вам все свое богатство, но будет стараться спрятать свое тело под любой тряпкой. Это не принято, это стыдно. Нет раскованности, нет понимания того, что мужчина любит глазами, а женщина - ушами.

А на пляже...на пляже все раздеваются. Тащите своих невест на пляж, где проходят своего рода смотрины, особенно женского пола, к которому предъявляются самые высокие требования: чтоб и лицо и фигура, особенно фигура, были красивы.


Мы устроились у самого берега Днепра, нашли место на двоих. Но мне казалось, что на пляже, кроме нас с Розой никого нет, и я даже не заметил, как солнце стало клониться к горизонту, а те, кто был вокруг нас, начали покидать пляж. Когда уже пляж опустел, я ждал, что Роза скажет: пора по домам. Но Роза молчала. Она осмотрелась и сняла лифчик. Два шикарных шара ослепили мои глаза.

- Роза, мое божество! как ты красива! - запел я соловьем.

- Перекусим? - спросила она.

- Я хочу совсем другой пищи. Я только прикоснусь к ним, - И я тут же впился жаркими губами в торчащие соски. Она обвила мою голову руками, затем отодвинулась и впилась в мои губы. Я совершенно потерялся, я даже Розу перестал видеть, меня звало ее лоно с такой силой, что сопротивляться было бесполезно.

- Я вижу: ты так нетерпелив, − сказала она, и ее личико было совершенно спокойно. − Честно признаться, я этому рада. Я тебе подарю то, что тебе не сможет подарить ни одна женщина. А подожди, я сниму и это, - произнесла она, снимая миниатюрные, шелковые трусики. - Тебе нравится то, что ниже пупка? Можешь погладить эти кудряшки. Когда они вспыхнут огнем, тогда, о...тогда я сама тебя изнасилую.

Я почти не помню, что было дальше, потому что было все так необычно. И самой вкусной пищей я не мог насытиться, не мог погасить огонь, который зажгла во мне Роза.


Когда мы оба испепелились настолько, что от нас остались только веревки, Роза поднялась первая и в костюме Евы бросилась в воду. Я последовал за ней. Мы накупались вдоволь, а затем бегали по пляжу, как Адам и Ева, но я больше стеснялся Розы, чем она меня. Но так как она все время убегала от меня, я видел только ее спину. Поймать ее было практически невозможно. Она поняла это и спряталась за кустом. Я подкрался, поймал, схватил на руки, покружился немного и бережно положил ее на теплый песок.

- Ах ты, петушок мой милый! поймал свою курочку, а теперь топчи ее, - сказала она и сама повернулась на спину. Но, увы, я понял, что от меня толку мало. - Ну, иди, что медлишь? А, ты устал. Это я виновата, измучила тебя. Я сейчас реабилитируюсь: слегка поглажу, и он оживет, ты только не думай ни о чем, думай только о том, что я тебя люблю и что я вся твоя. Сейчас, милый, сейчас. Сейчас тебе будет хорошо, очень хорошо. Ложись на спину. Я приму его, как только он оживет. Там ему будет лучше.

Мягкой ладошкой она едва коснулась спящего змия, который тут же вспыхнул как спичка и затвердел.

 Экая прелесть, − сказала она, не отрывая глаз. - Вот он уже мучается. Нет, нельзя его так оставить. Ты всегда содержи его в чистоте, не дари его женщинам дурного поведения, которые могут наградить тебя любой болезнью и тогда... его можно целовать и сосать как самую сладкую конфетку. А пока пусть он сражается с моей... , она тоже не дура...ждет этого сражения.


***


Всю ночь, как голодные звери мы пожирали друг друга и оставались целыми, а к утру наши силы иссякли. Мы вздремнули, а когда солнце поднялось и стало жарко, стали собирать свои вещи.

- Никогда не думал, что женщина может быть такой сладкой, что с ней можно испытать нечто неземное. Ты...я люблю тебя всю, каждую черточку твою люблю, я никогда тебя не оставлю...слепую, хромую, какой бы ты ни была. Ты меня поработила, и я готов быть твоим вечным рабом. Откуда ты такая взялась, почему ты раньше мне не встретилась? Никогда не вздумай изменять мне, потому что в каждом мужчине живет Отелло и во мне он живет, я могу задушить тебя от ревности.

Я смотрел на нее как зачарованный. Она была пропорционально сложена, слегка упитана, но не толста и от тела ее исходил приятный запах неведомых мне духов. Ниже пупка четко выделялся бугорок, который теперь принадлежал только мне, и эти два шара и эти пухлые губы, и эти голубые глаза. "Боже, благодарю тебя, что ты создал женщину на земле. Ты сделал ее такой совершенной, ты ей так много дал, она не только яблоко раздора, но и плод усмирения нашей гордыни, источник радости и любви к жизни!", думал я, уронив ей голову на грудь.

- Мой милый Ленский! я думаю, что никто тебя не застрелит на дуэли из-за меня. У тебя такие печальные и красивые глаза, все за них отдать можно! Поцелуй меня еще! я хочу целоваться с тобой все время. У меня никогда раньше не было такой ситуации, чтобы я с парнем так быстро, так скоропалительно сошлась. Ты меня, видать, приворожил.

- Да, да, я волшебник, я сделаю так, что ты навсегда останешься со мной, несмотря на мою бедность.

- Самое большое богатство- это человек, он дороже всех остальных богатств на земле.

 У тебя очень красивая фигура, ты вылитая Афродита, я просто полюбуюсь тобой, как обнаженной Махой. Не думай, что во мне живет только мужчина, и я не умею контролировать свои действия. Я сейчас вернусь, не уходи никуда.

 А куда мне уходить?

Я встал, прошелся по пляжу. Нигде ни души. Я вернулся обратно: боялся, чтобы кто-то не похитил мое сокровище, или чтобы она сама не убежала от меня.

А Роза лежала так же, в чем мать родила, прикрыв свои потайные места полотенцем. Я медленно начал стаскивать полотенце и передо мною открылся самый прекрасный цветок на земле, к которому я опять боялся прикоснуться, и застыл перед ним, стоя на коленях. Я испытывал неясное, неведомое чувство блаженства и удовлетворения, не имеющее ничего общего с сексом. Она лежала, соединив стройные ноги и уронив руки на бедра, глядела в небо, словно в зеркало, любуясь собой. Легкая улыбка скользнула по ее нежным губам, она повернула голову ко мне и в каком-то восторге стала разглядывать меня, потом взяла мою руку и положила к себе на грудь.

- Ну, иди ко мне, милый, - произнесла она слабым голосом. - Что ты томишься? Поцелуй мою грудь, она принадлежит только тебе. Мне кажется, я родилась и выросла для тебя и то, что у меня там внизу, куда ты снова впился голодным взглядом, я тоже берегла для тебя, оно тоже твое, возьми все, наслаждайся им, сколько хочешь. Так Бог сотворил нас, чтобы мы приносили радость друг другу. Ты на меня смотришь с восторгом, и я хочу на тебя посмотреть, не стесняйся меня. Дай мне посмотреть на тебя, как мать на тебя смотрела, когда ты был совсем маленький. Все что у тебя есть, тоже прекрасно и великолепно. Нет в человеке ничего такого, чего он должен стыдиться, стесняться, особенно если люди вдвоем и нравятся друг другу. Мы просто немного дикари и потому жеманимся, но совершаем свои потребности в темноте, накрывшись ватным одеялом, не сняв себя одежды, и получается просто случка как у животных.

Я слушал ее как завороженный. Все что она говорила, звучало как музыка в моих ушах. Дело в том, что я помнил свою встречу с Аллой, и мне казалось, что все такие и что лучше не связываться, коль это приносит только боль. И вот теперь Роза...

Я никогда не думал, что женщина может принести так много радости. Что могло послужить причиной того, что этот маленький прелестный бугорок так опошляют, особенно мужчины? Возможно потому, что оно властвует не только над мужчиной, но и над женщиной, обладательницей сладкого пирога. Оно часто управляет женщиной, но не женщина им.

Наши вещи, уже собранные, так и остались, мы забыли о них.

После короткого отдыха, она снова ласкала меня, танцевала вокруг меня, прижимала мою голову к своим бедрам, теребила мои слипшиеся влажные волосы на голове, опускалась на колени, прикладывая горячие щеки к моим чувствительным местам. Необыкновенным счастьем и радостью светилось ее лицо, потом мутнели ее красивые глаза, из нее вырывались вздохи, она хватала мою руку и жарко целовала ее, а потом прилипала ко мне влажным телом и шептала: обними меня крепче!

Я наполнялся новой энергией и способностью к новому наслаждению. На ее прекрасном лбу и вокруг губ появились капельки влаги, которые я слизывал языком. Наши тела были жаркими и потными, и мы снова побежали к теплой воде Днепра, омыть друг друга.

Все это было для меня так ново и необычно. Я прочитал сотни романов, но ни в одном я не нашел ничего подобного. Что-то было у Золя, но тогда, когда я читал, мне показалось таким пошлым, таким бесстрастным, словно корову привели к бугаю на случку. Да, конечно, у Золя не было такой женщины, хоть он и француз, подумал я.

- Ну, мой милый Ленский, ты просто герой! Я не думала, что в таком, прямо скажем, не богатырском теле, столько силы и столько энергии, откуда в тебе все это?

- А я не думал, что ты такая прелесть и вообще не знал, что женщина может принести так много радости мужчине. Если бы можно было остановить это время, законсервировать его! чтоб ты была всегда такая, как сейчас, чтоб твое прекрасное тело, никогда не покрывалось морщинами, и не потухал испепеляющий огонь в голубых как небо глазах!

- Я хотела бы, чтобы у нас было много таких дней и ночей.

- Это от нас зависит, и, прежде всего, от тебя, - сказал я.

- Тольки ли от меня?

- Да, потому что я тебя никогда не оставлю и никому тебя не отдам.

- Все так, но есть еще и обстоятельства, а они иногда сильнее нас.

- Что ты имеешь в виду?

- Я просто рассуждаю.

- Розочка, солнышко, у меня к тебе один нетрадиционный вопрос. Можно я его задам?

- Задавай. - Роза села, накрыла полотенцем свои кудряшки внизу живота, и устремила на меня свои красивые глаза. По обеим сторонам Днепра зажглись ночные фонари, вода блестела, переливалась от тихого ветерка, и зарево этих огней немного освещало теплый песчаный берег, на котором мы проводили незабываемую романтическую ночь. И глаза и тело своей богини я видел как днем.

- Я должен признаться, что ты у меня не первая, у меня уже был контакт с девушками, хоть и не со многими, но все же был. Но такой как ты у меня еще не было. Ты такая вкусная, и там внутри у тебя так тесно и так хорошо, как в раю. Я все соки оставлю в тебе, чтоб ты наполнилась мною и стала моей тенью. В чем секрет твоего могущества, как женщины? Можешь ли ты мне объяснить это? Ведь по существу природа наградила вас, женщин, всех одинаково. И имя этому одно и то же. Я, может, глупый вопрос задаю, ты меня извини, ради Бога. Я, конечно же, ужасный простофиля и, наверное, еще и зануда вдобавок?

- Это сложный вопрос и боюсь, что дать точный ответ невозможно. Каждый человек это особый мир и не только духовный, но и телесный. Может, я немного не похожа на других женщин, потому что я живу в другом мире, я более свободна и раскована, чем те девушки, с которыми тебе пришлось встречаться. Наши женщины лишены возможности показать себя во всей красе своему партнеру и не испытывают радости, отдаваясь мужчине добровольно, а чаще насильно, потому что им мешает чувство страха. Боязнь забеременеть, как дамоклов меч висит над каждой женщиной, а девушкой в особенности. Словом, мы дикий народ. Ленин отбросил нас на несколько столетий назад, как бы погрузил нацию во тьму раннего средневековья. Морально только то, что связано с его поганым именем, все остальное - буржуазный разврат. Я два года прожила во Франции с родителями. Мой отец дипломат. Хотя в посольстве есть шпики, но смотреть телевизор не запретишь. К тому же я вырывалась из посольства под разными предлогами, у меня были подружки француженки и даже любовник француз. Я кое чему научилась и не жалею об этом. Это, в общем. Конкретнее - это личная гигиена. У меня те губы, что ниже живота, такие же чистые, как и те, что произносят сейчас слова, только они пушистые, покрыты растительностью. В свое время я брила их как вы бороду. И они красивы. Я знаю это и не стесняюсь говорить об этом. Я делаю специальную гимнастику, у меня там мышцы, которыми я научилась управлять, я ими как бы захватываю и сжимаю твою плоть, от чего ты приходишь в неописуемый восторг, а я в экстаз. Я сама себя довожу до экстаза, я не страдаю фригидностью, как многие женщины. У меня такой принцип: если мне мужчина понравился, и я решила подарить ему самое ценное, что у меня есть, я это должна сделать без ужимок, без страха за последствия, без стеснения и мне все равно, осудит он меня потом, или, наоборот, станет боготворить. Но взамен я хочу получить то же самое. Деньги мне не нужны, я не продаюсь. Надо знать, что радость друг от друга возможна лишь в молодости. Не получить этой радости, значит обокрасть себя.

- Почему же тогда, молодые люди женятся, справляют медовый месяц и, насытившись друг другом, начинают обычную жизнь: ссорятся и даже оскорбляют друг друга, а ночью ложатся в одну постель, мирятся, наслаждаются, а на следующий день начинается та же песня?

- Потому что половая жизнь становится доступной, однообразной, как пища, как хлеб на столе: повернулся - откусил, походил снова отщипнул и проглотил, и в это время забываешь, как трудно он достается, насколько он необходим тебе, и даже кажется невкусным. Так и эта жизнь. А потом, вспомни: Пьер Безухов на ком женился? На молоденькой Наташе Ростовой. Почему? Да потому что она всегда была для него молодой. Разве муж уйдет от такой жены? Разве он не будет ее всю жизнь боготворить? А у нас как? равноправие и сплошная неграмотность. Стыдливость, вредная, неоправданная, она тянется со Средневековья, когда все это считалось греховным. Из мирских соблазнов - власти, богатства- лишь любовь безгрешна и священна. Жаль, что люди не понимают этого.

- Ты не боишься забеременеть?

- Я принимаю таблетки. Я еще не рожала и аборт не делала.

- О Боже! - воскликнул я.

- Что, милый?

- Ты снова удерешь во Францию, что я буду делать без тебя?

- Возможно, но не так скоро. Я еще хочу добавить, к сказанному. Придет время, когда наше тело станет холодным и черствым, и мы уже ничего не сможем подарить друг другу, как бы мы того не хотели. Эта прелесть, наслаждение друг другом, будет навсегда утрачена и эту утрату невозможно будет вернуть ни за какие деньги, за серебро и золото. Тогда мы будем считать, что мы счастливы, набив брюхо кашей или выпив стакан бормотухи. Господи, как это скучно! Я испытываю страх только перед этим. Господь отпустил нам не много времени, когда мы способны испытать эту радость. Я думаю всего каких-то десять, от двадцати пяти и до тридцати пяти лет, мужчине немного дольше, а потом наше тело начинает превращаться в труху, и помочь себе мы уже ничем не можем. Я уверена, что когда нам будет за пятьдесят, самыми яркими воспоминаниями у нас будут воспоминания о приключениях в молодости, о таких вот ночах, как эта. Мне искренне жаль тех девушек, которые в восемнадцать лет выходят замуж, и уже через несколько месяцев ходят с пузом, а молодой муж норовит гульнуть на стороне, а гульнув, уже по другому на нее смотрит, потому что та кажется лучше. Они рожают, делают аборты и к тридцати пяти годам превращаются в старух. Они - то и не испытали радости, и, наверняка, не знают, что это такое.

- Ты удивительная женщина: ты не только красивая, сладкая, но и умная. Только, почему ты решилась на все это со мной уже на второй вечер нашей встречи?

Роза задумалась и неопределенно ответила:

- Я и сама не знаю. Что-то толкнуло меня на это, может твой романтичный облик и сознание того, что жизнь коротка как миг. Кто знает, может, я завтра под трамвай попаду, и мы больше не увидимся.

- Не говори так.

Мы покинули остров и договорились. Мы договорились встретиться завтра в это же время, на том же месте.

Она помахала мне ручкой как маятником.




5


Мне было так хорошо, что я и не думал садиться на городской транспорт, а шел пешком до самого общежития. Мягкий теплый ветерок шелестел в тополиной листве, молодые пары шли в обнимку и даже целовались, у девушек улыбка радости цвела на розовых щеках, старички парами ковыляли и, казалось, ворковали радостно о чем-то своем. Над городом поднялось жаркое южное солнце. Земля вращалась вокруг своей оси с огромной скоростью, на что ей отводилось всего двадцать четыре часа, и еще с большей скоростью двигалась вокруг солнца, чтобы совершить почетный круг за 365 дней, но люди этого не чувствовали, не замечали, не ощущали. И я шел вдоль трамвайной линии, радуясь, что моя Роза, мое земное счастье, которое я наконец-то нашел, уже дома, она села на трамвай, ссылаясь на усталость и на то, что хочет отоспаться; может быть, она увидит меня во сне.

Я добрался до своего общежития довольно поздно, поднялся на второй этаж и, приложив голову к подушке, нескоро заснул с ее именем на устах. Проснулся, как обычно в девять утра следующего дня и стал готовиться к новому свиданию: побрился, привел себя в порядок. Мы договорились встретиться на Комсомольском острове уже как любовники, внутри которых только разгорается страсть.

Время тянулось нескончаемо долго. Я пробовал готовиться к экзамену, который предстояло сдать, несколько дней спустя, но из всех книжек выплывала голова моей возлюбленной, моей роковой, поработивший меня женщины, всего за одну ночь. Я закрывал книгу, брался за другую, швырял их в угол, брал карандаш и бумагу, садился сочинять стихи. Но стихи получались слащавые, они были о Розе, о ее прекрасном теле, и моей страсти. Такие стихи стыдно было показывать даже ей. Я их тут же рвал и выбрасывал в мусорную корзину. Надо бежать в цветочный киоск, решил я и спустился на первый этаж. На первом этаже висел алфавитный щит с ячейками, куда почтальон раскладывала письма. Я посмотрел в свою ячейку, там было письмо на мое имя от...Аллы. Нет, не буду вскрывать, не хочу читать, решил я твердо. Мне было больно даже глядеть на это письмо. Кроме жалости к Алле, уже ничего другого нет. Я выскочил на улицу, стал сверять свои часы с теми, что висели над входом в общежитие. Мои часы опаздывали на пять минут. Малая стрелка близилась к семи. Скоро, скоро, мы увидимся снова. Как давно мы не виделись, должно быть более суток. Господи, как это много! А если она не захочет на пляж, куда я поведу ее в этот раз? Или она меня поведет? Может, пойти в Ботанический сад, там много укромных, безлюдных мест, покрытых буйной, раскаленной за день травой. Там нам будет не хуже, чем на пляже.

В половине восьмого я уже стоял на трамвайной остановке, но Роза опаздывала. Я стоял так близко к трамвайной колее, что кондуктор приближающегося трамвая, стала сигналить мне и погрозила кулачком, когда я, очнувшись, отпрыгнул в сторону.

Прошел час, а ее все не было. Еще столько же прошло, а я стоял напрасно. Что же могло случиться? Я не столько переживал, что ее нет, сколько за то, как бы что-то с ней не произошло. И главное, я не знал ни ее дома, ни ее адреса. Бесполезно было пытаться искать ее, оставалось только ждать здесь и надеяться, что она появится. Простояв два часа, я понял, что стоять можно всю ночь: она уже не придет, и отправился на тротуар, к Ботаническому саду, где мы с ней гуляли. Даже уличные фонари, мимо которых мы шагали, напоминали мне о ней. Фонари как бы говорили: ее больше не будет, и смеялись надо мной. Тогда я сел на трамвай и поехал в парк Шевченко, перебежал мост и очутился на Комсомольском острове у того места, откуда мы ушли вчера утром. В песке осталось небольшое углубление, где она лежала и смятая бумажка от шоколадной конфеты на краю. Я сел рядом, погладил это место рукой, потом поднялся, помахал рукой, как живому человеку, и вернулся в общежитие.

В ячейке на мое имя лежало письмо с незнакомым почерком. Я развернул и обрадовался: это она.

"Мой дорогой романтик! мой Ленский!

Я уехала в Ялту сегодня в три часа дня, где пробуду несколько дней, а потом самолетом в Москву, а из Москвы в Париж вместе с отцом. Не ищи меня. Судьба подарила нам всего лишь одну ночь, но эту ночь я буду помнить очень долго. Огромное спасибо тебе за все! За то, что был, за то, что есть и всегда будешь... в моих воспоминаниях. Я не могу тебе сообщить, почему я уехала так неожиданно, что побудило меня это сделать. Могу только сказать, что я вынуждена была так поступить. Не осуждай меня, не кляни меня: мне труднее, чем тебе. Я боюсь, что могу проявить такую слабость, - выйти на какой-нибудь остановке из поезда и вернуться обратно. Что ты тогда будешь делать? Ты потеряешь все, ты не закончишь университет. Говорят: с милым рай и в шалаше, но так ли это? Мы оба полные пролетарии, и от нашего соединения мог бы получиться только нищий социализм, в котором бы мы оба прозябали, и растеряли все самое лучшее, что у нас есть. Прости, что я так рассуждаю. Голова у меня сейчас горячая и дурная: я сама не знаю, что говорю и что делаю. Тебе еще два года грызть науки. Если судьба подарит нам еще хоть одну встречу, я буду только рада. Я сама тебя разыщу. Я отниму тебя у любой соперницы, не правда ли? Целую тебя миллионы раз. Роза".


Письмо выпало меня из рук. Я наклонился, подхватил его и изорвал на мелкие кусочки, а потом собрал их и положил в левый кармашек рубашки, прямо у сердца. На моей убранной кровати, лежала белая пуховая подушка, к которой я прильнул мокрым от слез лицом, и зарыдал, как обиженный ребенок.

- Не хочу жить! жить не хочу, - вопил я, да, видимо, так громко, что мой сокурсник Сухов вошел в комнату, наклонился надо мной и начал спрашивать, что случилось.

- Она... бросила меня. Я теперь не знаю, что делать. Я не могу жить без нее. Я не хочу без нее жить.

- Дурной ты, вот что я тебе скажу. Нашел из-за кого убиваться. Да баб полно. Найди себе другую. Самое лучшее лекарство от любви это по - новому влюбиться. Сделай так и сразу легче станет, вот увидишь. А это та, с которой ты познакомился на танцах?

- Та самая.

- Ну, ничего особенного. Так себе кобылка.

- Не смей говорить о ней плохо! ты ее не знаешь. Она золотая девушка, а я просто ее не достоин.

- Хорошо, хорошо, не буду. А где она сейчас?

- Уехала в Ялту, а потом в Москву и дальше во Францию.

- К морякам. Там моряков много. Они при деньгах, я знаю, сам моряком был. А, может, она просто замужем за моряком. Он должен вернуться из плавания, вот она к нему и укатила. Это сто процентов. Смирись. Давай к медикам пойдем сегодня, у них тоже бывают танцы. Знаешь, какие медички бывают?

- Никуда я не пойду, никого не хочу видеть, никто мне больше не нужен.

Почти две недели прошли в кошмарном угаре, и возникла реальная угроза свихнуться. Я ругал Розу, даже проклинал и любил ее всем своим существом, и ее образ и особенно ее белое как снег атласное тело, его запах, не покидали меня даже во сне. Но к концу второй недели горячка стала угасать, и я пришел к разумному выводу, что ее просто Бог послал мне, чтоб я познал счастье, а счастье само по себе не может быть вечным, а только коротким как ночь. Вероятно, оно бывает только однажды и больше не повторяется. И с этим надо смириться.

- Спасибо что ты была, залетела ко мне, как райская птица, на мгновение и как птица упорхнула. В чей теремок ты сейчас заглянешь - это твое дело, твое право, ты прелестная, как царевна из сказки и свободная как птица. А мне надо лечиться...действительно попытаться вылечиться... другой любовью, если она есть.


В субботу я побежал на танцы в медицинский институт. Медики нищие, как и филологи, но у них не такая мрачная перспектива, как у нас. Врач на селе далеко не учитель, хотя союз врача с учителем вполне возможен: оба нужны в деревне развитого социализма.

Здесь мое внимание привлекла высокая стройная девушка Татьяна Крепская, студентка четвертого курса, будущий педиатр. Она оказалась минчанкой, у нее был ярко выраженный белорусский акцент. Я ее сразу прозвал бульбочкой. В танце она держалась от меня на некотором расстоянии, личико у нее становилось красным как помидор всякий раз, когда я шевелил рукой, лежавший на ее талии.

- Что с тобой, бульбочка? ты боишься, что я подниму твою юбку прямо здесь, среди танца?

- Ведите себя нормально, а то мне щекотно.

- А почему ты не прижмешься к кавалеру во время танца?

- Боюсь напороться на сучок.

- Ах ты, шалунья!

- Ах ты, кобель! Не обижайся, каждый мужик кобель. Вам лишь бы раздеть и напортачить, а потом расхлебывай.

- А ты откуда знаешь?

- Так я ведь медик.

- А ты в любовь веришь?

- Нет. Никакой любви нет. Есть одна сплошная голая физиология. Ценность ее только в том, что человечество не вырождается.

- И у тебя там никогда не свербит?

- Я живая, как и все, но когда я подумаю, чем все это кончается, у меня тут же пропадает всякое желание и даже возникает брезгливость.

- Ты когда-нибудь спала с мужчиной?

- Слава Богу, не приходилось.

- А если выйдешь замуж?

- Тогда другое дело, там деваться некуда: хочешь быть грибом, - полезай в кузовок.

- Ну и сухарь же ты! никакой лирики. У тебя все разложено по полочкам, как в уставе. А сердце-то у тебя есть?

- И сердце есть, и ум есть, но ум у меня на первом месте. Он контролирует и программирует мои поступки.

- Спасибо, Таня, ты меня просто просветила, а то я такой невежа, просто смешно. Я тут недавно влюбился, а теперь страдаю и ищу способ, как бы излечиться от этой любви.

- Очень просто: выброси ее из головы и из сердца вон.

- Если бы это было так просто.

- Значит, ты - тюфяк.

- Может быть.

- Я вижу по твоим глазам. У тебя такой вид, будто у тебя мать недавно приказала долго жить. Смешно.


Когда начался следующий танец, я пригласил другую девушку. Она все время молчала: то ли не знала что говорить, то ли была так возбуждена, что язык у нее парализовало. С великим трудом выдавливала из себя расхожее, ничего не значащее, - да и нет. Личико у нее было суровое, глазки маленькие, хмурые. Татьяна стояла в углу, сверкая злыми глазами, а когда кончился танец, подошла и сказала:

- А ты - Дон Жуан! если бы ты был моим окончательно, я бы тебе глаза выцарапала, или...кастрировала.

- По какому праву? - спросил я.

- По такому: нечего бегать от одной бабы к другой.

- Ты странно рассуждаешь. Ни муж, ни жених не могут быть собственностью, так же как и жена.

- Медики несколько иначе смотрят на это. У меня подруга в Минске - врач. Муж от нее гульнул, однажды, так она сделала так, что он теперь, как мужик, ни на что не способен. Теперь он никому не нужен, ни одной бабе.

- После таких слов, никогда жениться не захочешь, - сказал я, − и от любой бабы надо бежать, куда глаза глядят. И чем раньше, тем лучше.

− Может быть, − сказала Таня.


Попадись такой тигрице в зубы, думал я, по дороге в свое общежитие, сожрет вместе с потрохами. Лучше в холостяках ходить. Эти медики опасные люди, особенно женщины. Они там все изучают, все знают. Откуда что берется, им доподлинно известно. Такая, как она, и отрезать может, ни перед чем не остановится. Брр, ужасно.

С тех пор я избегал встречи с медичками, хотя наверняка был неправ. На четвертом курсе я пошел преподавать литературу на рабфак медицинского института, где читал лекции младшему медицинскому персоналу, медицинским сестрам, которые собирались сдавать экзамены в медицинский институт летом.

Там были просто прелестные девушки. Одна из моих учениц, проявила ко мне повышенный интерес, мы даже провожали друг друга, когда она - меня, когда я ее, но я не допускал никаких вольностей по отношению к ней, зная, что она никогда не сможет, как бы ни старалась, затмить образ Розы. А воспользоваться влюбленностью девушки, доказать себе, что ты кому-то нужен, возвыситься в собственных глазах, таким образом, мне не позволяла совесть. Поэтому наша дружба с медсестрой Женей находилась в жестких рамках приличия, и эти рамки вполне годились для сестры и брата.

Однажды, провожая меня, домой после лекции, признавалась в любви и даже плакала, а я внушал ей, что любви нет, а есть сплошная голая физиология.

- Если бы мне нужно было только это, я бы и без вас обошлась, - говорила она мне горячо. - Знаете, сколько за мной парней увивается?

- Ну и как?

- Никак. Я допускаю близость только по большой любви.

- А ты была близка с кем-нибудь?

- Нет.

- Женя, как только ты поступишь в институт, мы с тобой будем дружить, а сейчас я просто не хочу мешать тебе сдать вступительные экзамены, ты понимаешь это?

- Как не понимать. Я попытаюсь взять себя в руки. Спасибо.

Я поцеловал Женю в щеку, у нее засияли глаза от радости. Тогда она побежала к трамвайной остановке, села на подошедший трамвай, пробралась к окошечку и помахала мне ручкой.


6


После Розы, основательно подпортивший мою психику, пошли серые будни студенческой жизни в течение последних двух лет. Были периоды погружения в свое собственное я, занятие самоанализом, оценка собственной личности и печальные итоги почти трех десятков лет даром прожитой жизни. Дни тянулись медленно, ползли как черепаха, а житейская серость не менялась, она, словно, приросла ко мне, стала моей тенью. Я знакомился с девушками-студентками и окончившими вузы, с инженерами и девушками из рабочей среды, но найти хоть что-то похожее на Розу, не удавалось. Я ходил мрачный, как тень. Мои однокурсники знали мою историю и называли меня русским Вертером. Они жалели меня и просили студента Липовского, с партийным билетом в кармане, он был членом парткома университета и имел влияние на профсоюзный комитет, достать мне путевку куда-нибудь на юг. Он блестяще справился с этим и уже несколько дней спустя, вручил мне путевку.

 Тебе пора отдохнуть, развеяться, - сказал он как-то после занятий. - Я достал тебе туристическую путевку по Грузии и Армении. Поедешь?

- Куда угодно, - сказал я. - Спасибо тебе, дорогой.

Уже через некоторое время я был в Тбилиси, откуда начинался туристический маршрут. Знакомств и приключений у меня было много, но я искал хоть что-то похожее на Розу и не находил.

"Нет второй Розы на свете, - думал я. - Человек неповторим, как солнце, звезды, как луна. Миллионы и даже миллиарды людей на земле, но нет двух одинаковых существ, схожих ни внешне, ни внутренне, исключая близнецов. Интересно, есть ли у Розы сестра? Она сказала бы мне об этом".

Двадцать дней прошли быстро. Наш маршрут заканчивался в чудесном южном городе Ереване. Здесь я, за день до отъезда решил пойти в театр русской драмы. Меня поразило, что в театре зрители армянской национальности сидят как-то странно: мужчины на одной стороне, а женщины на другой, отдельно друг от друга.

Во время антракта я спустился в буфет попить минеральной воды. И здесь я увидел ...Розу, вернее девушку, немного похожую на Розу. Забыв всякие правила приличия, я подошел к незнакомке вплотную и стал ее поедать глазами. Она смутилась, но потом, подняв глаза, подарила мне скупую улыбку и тихо спросила:

- Вы, должно быть, меня за кого-то приняли, так?

- Вы так похожи на одну мою знакомую, я просто не мог удержаться, чтобы не подойти к вам и не спросить, как вас зовут. Вы уж извините, конечно.

- Розой меня зовут, - сказал она.

- Розой? не может быть. Именно Розу я ищу, а она..., нет ее нигде, вы понимаете это? Она для меня...по ту сторону жизни. А тут, какое совпадение! Откуда вы и ...мог бы я надеяться на продолжение знакомства с вами?

- Я из Ярославля. Могу дать адрес. Ярославль - город женщин. Если хотите иметь красивую жену, приезжайте к нам, выберите себе любую: у нас мужчин мало. Вы сможете забыть свою Розу.

- Роза, может быть, я выберу вас, если конечно, смогу вам понравиться, - сказал я, становясь впереди ее в очередь.

- Ну, вы не можете не понравиться, если вы, конечно, не шутите.

Я тут же извлек карандаш, схватил бумажную салфетку со столика в буфете и записал ее адрес. Едва я успел это сделать, как к Розе подошла руководитель ее группы, схватила ее за руку и куда-то увела. Я только глазами захлопал. Больше ярославскую Розу я не видел. Я потратил много времени на поиски своей новой Афродиты, но эти поиски оказались тщетными.

Только, вернувшись в университет, я послал письмо по адресу, написанному на той же салфетке, а через неделю получил от нее ответ. Пальцы у меня дрожали так, что я едва распечатал конверт.

Почерк ровный, красивый, слог и содержание письма теплое, душевное, умное. А что если это она? Неважно, где она и кем работает, и какое образование получила. Среднюю школу точно окончила, ну и хватит. Какой толк, что у меня будет университетский диплом? Он теперь ничего не значит. Мой диплом даст мне путевку только в глухую деревню, а Роза работает и живет в городе.

Было приятно, что кто-то в далеком, древнем городе Ярославле, в центре России, думает обо мне, и ждет встречи со мной. Надо же: я порой сам себе не нужен, а тут..., я кому-то нужен. Это хорошо. И фотография с письмом. Экая прелестная милашка, думал я, разглядывая ее фотографию, на которой она казалась еще лучше, чем я ее видел в Ереване. Если ее немножко приручить, расположить к себе, она вполне могла бы заменить ту Розу, которая бросила меня и укатила в Париж. А что если ее пригласить в гости? Я тут же сочинил длинное письмо с настоятельной просьбой приехать ко мне хотя бы на несколько дней, либо взять отпуск и провести его в южном городе.

Запечатав письмо, я помчался на почту, срочно опустил в ящик, не думая, хорошо ли я делаю, вызывая человека за тысячу километров. Она такая молодая, неопытная в жизни, легко может решиться на постель, совершенно не зная человека, в особенности такого ловеласа и бабника, как я. Но мне-то уж скоро тридцать, или под тридцать... Эти мысли сверлили мой мозг, когда я уже возвращался к себе в общежитие с квитанцией в руках, свидетельствующем, что письмо на почте у меня принято, и оно будет доставлено адресату в городе Ярославле.

Через четыре дня на мое имя пришла телеграмма из Ярославля от Розы Грибановой: приезжаю поездом "Москва - Днепропетровск" в пятницу 21 июня - Роза".

Я запаниковал и обрадовался одновременно. Куда ее поселить, как ее развлекать, ведь у меня ни гроша в кармане?

Я не знал, что Роза работает ткачихой на фабрике, и что весь цех готовил ее к дальней поездке, подбирая ей платье, прическу, советуя как вести себя в первую брачную ночь. Ее все поздравляли и прощались с нею, будучи уверенны, что Роза в Ярославль, город девушек, больше не вернется.

Я тоже поделился новостью со своими однокурсниками и друзьями из других факультетом. Юра Соколов, студент физтеха сказал:

- Поздравляю! отчебучишь ее по всем правилам и пусть уезжает, откуда приехала. А ключ от своей квартиры я тебе дам. Кровать есть, простыни тоже, давно не стираны, правда, но ничего обойдетесь. Девушки там красивые, я знаю, было дело у меня с одной. Северянки. Есенин о них хорошо отзывался и даже в стихах упоминал.

- Ребята, мне бы хоть сотню у кого одолжить. Надо же вино, закуску и все такое. А что касается траханья, то..., нельзя так сразу: прямо с поезда, да в постель.

- Не будь дураком, - сказал Юра. - А для чего она едет в такую даль, чтоб на тебя посмотреть? Да у нее там так свербит, что она места себе не находит, вот и едет к тебе, чтоб ты...

- Не говори глупости, Юра, - сказал я, пряча ключи от квартиры во внутренний карман пиджака.

- Как бы там ни было, а ты держись, - напутствовали ребята.

До приезда Розы осталось несколько дней. За это время я вымыл полы в квартире Юры, постирал наволочки, достал цветы для вазочки и купил несколько килограмм различных овощей и бутылку шампанского. Все это делалось после занятий в свободное время. Я даже плохо стал засыпать, уже поселившись в квартиру Юры. Ворочаясь на железной кровати-полуторке, я ни о чем не думал, как только о Розе. Положить больше некуда, только сюда на эту кровать. Значит, мы будем вместе, а там..., если эта ярославская Роза будет хоть чуточку похожа на ту, которая от меня сбежала, значит, все хорошо. Я не отпущу ее от себя ни на шаг.

В день приезда Розы я не пошел на занятия, надо было навести в последний раз марафет, а также закупить продукты.

За час до прибытия поезда из Москвы я уже был на вокзале и еще раз уточнял расписание. Все складывалось хорошо: поезд не опаздывал, и до его прибытия оставалось всего десять минут. Я у пятнадцатого вагона стою наготове подать гостье руку, взять у нее вещи. Наконец, Роза вышла с большой полотняной сумкой вместо чемодана и очень обрадовалась, увидев меня на перроне. Я подбежал, выхватил у нее сумку и чмокнул в щеку. Сумка оказалась большой и на удивление легкой. Я ткнул ей букет цветов, и мы направились к трамвайной остановке.

 Что у тебя в сумке? я думал: не подниму, а она...

 У меня там венчальное платье и всякие свадебные причиндалы, - сказала она, как будто наше заявление в загсе пролежало уже два месяца. - Как здесь жарко, - добавила она, доставая платок, чтобы вытереть пот с лица, излишне накрашенного, как мне показалось.

- Венчальное платье? я не ослышался? а зачем оно?

- Как зачем? я для чего сюда в такую даль приехала, - чтоб на тебя посмотреть? Не надейся. Меня всем цехом провожали и даже напутствовали, как вести себя в первую брачную ночь.

- Но Роза, лапочка, до венчального платья еще очень и очень далеко. Мало ли, я тебе не подойду...

- Подойдешь, не волнуйся, - сказала Роза. - Я живо из тебя человека сделаю. Я вся в мать, а у матери было три мужа. Двух олухов она довела до ручки, а третий алкаш сам ушел... в небытие.

- Роза, ты, конечно же, шутишь, - сказал я, будучи уверен, что она действительно шутит. - Лучше скажи, как доехала, никто к тебе не приставал?

- Приставали, - призналась Роза, - но я-то не лыком шита, не из того теста создана, я как гаркну: не трожь - дам по мордам, так лапать сразу прекращают. А одному, ка-ак задвину в промежность - волчком от меня покатился. Так-то, милок. Я кончала курсы самбо. Правда, немного уже поотстала, но ничего, с любым хорьком справлюсь, если понадобиться. Самбо, сам понимаешь, требует ежедневной тренировки. У вас тут клуб есть?

− Я...далек от этого. Роза, ты могла бы мне написать об этом хоть в одном письме, − произнес я с укором, но Роза не растерялась.

− Что, испугался, да? И правильно. Я могу дать по яйцам так - три дня выть будешь и кататься клубочком.

− У вас все такие в Ярославле?

− Что касается других, это не мое дело, а вот я - гром баба...несмотря на свой небольшой рост. Хошь, потрогай мои мускулы.

− Роза, да я уже и боюсь, а вдруг получу...

− По яйцам?

− Вот именно.

− Ты не принимай близко к сердцу: у бедной женщины должно быть какое−то оружие против вас, кобелей.

− Роза я вовсе не кобель.

− Ха, знаем мы вас. Скажи, куда ты меня ведешь, в гостиницу или на фатиру, которую ты специально снял, что остаться со мной на ночь и отчебучить.

− На квартиру, конечно, а куда же еще. Я студент, и денег у меня таких нет, чтоб снимать гостиницу.

− Гм, на фига было тащить меня за тысячу километров, если денег нет, − сказала Роза и враждебно окинула меня, сощурив глаза.

Я сильно закусил нижнюю губу, чтобы не расхохотаться, усадил ее на свободное место в вагоне трамвая и поставил рядом ее сумку. На остановке "Улица Короленко" мы вышли и поднялись вверх по улице Ленина, дом, 16.

Я извлек ключи из портмоне, открыл дверь, и мы вошли в квартиру, где немного пахло дымом и клопами, несмотря на мою предварительную санитарную уборку.

- Ты разве здесь живешь? - спросила Роза, входя в квартиру и не снимая обуви. - Чем тут пахнет, я никак не пойму? Мне тут одной страшно будет оставаться на ночь.

- Я буду с тобой, - сказал я.

- Мы вместе? Да ты что? Только после загса. А то пригласил девушку в чужой город и думаешь: она с опущенными крылышками будет перед тобой ходить и все твои желания выполнять. Как бы ни так. Ярославские девушки совсем не такие, как ты думаешь. У нас до замужества - никакого баловства.

- Хорошо, - произнес я как можно мягче, - сейчас мы говорить об этом не будем. Располагайся, иди, прими душ, а я накрою на стол, перекусим и выпьем за твой приезд, а что будет дальше, посмотрим.

- Я душиться не собираюсь. Чтоб принять душ, надо раздеваться, а я могу раздеться только после ...загса, а так ни за что.

- Ну, хорошо, ты гостья, и любое твое желание - для меня закон. Скажешь мне: уйди, я хочу остаться одна, я уйду, скажешь: ложись под кровать, потому что я одна боюсь в чужом доме, я лягу, и буду сопеть в две дырки.

- Хи, хи, так оно и будет, - произнесла Роза, глядя на меня подозрительно.

После скромного ужина с вином, которое Роза не пила, а только дважды пригубила, я расстелил скрипучую железную кровать - полуторку, начал снимать рубашку.

- А где я буду спать? - тревожным голосом спросила она.

- Как где? со мной.

- После, после.

- После чего?

- После того, как ты на мне женишься. Ты что думаешь, я приехала в такую даль, чтобы заниматься этим? ты для этого меня вызвал? Я не такая дура, как ты думаешь.

- Успокойся, без твоего согласия, я тебя трогать не буду. То, что мы полежим в одной кровати, еще ничего не значит. Может, я к тебе просто прижмусь, а может, нет.

- А я и не боюсь, я как дам по яйцам, сразу взвоешь. Я получила полную инструкцию, когда к тебе уезжала. Все мне говорили: держись, Роза, пусть никто не думает, что мы, ярославские девушки, так дешево себя ценим. Держи нашу марку, Роза. Да я и сама знаю: стоит один раз поцеловаться с парнем и уже живот растет. И так полстраны внебрачного населения, и увеличивать это число я не собираюсь.

Голос Розы звучал тревожно, убедительно. У нее даже губки начали вздрагивать, и я почувствовал себя страшно виноватым перед ней, и стал казнить себя за свою глупость и наивность. Зачем я ее приглашал в такую даль? чтоб обниматься, переспать с ней, и отправить ее обратно, чтоб она плакала, проклинала меня? А может, у нее действительно брюшко начнет увеличиваться и появится внебрачный ребенок, кто его будет воспитывать?

- Роза, ты, безусловно, права в одном. Тебе и вправду надо беречь это место, оно очень опасно и может принести тебе одно несчастье, но и говорить о загсе рано. Мы еще слишком мало знаем друг друга. Разве бывает так, чтобы девушка приехала к парню в гости, и они сразу же побежали в загс?

- Но мы же переписывались. Из твоих писем я поняла, что ты любишь меня, и стоит мне приехать, как мы тут же поженимся. Все твои письма у меня в коробке, а коробка осталась дома. Если ты возьмешь меня насильно, я тебя все равно заставлю жениться. Твои письма - хорошая улика, учти.

Я побледнел от злости и расстройства. Ну и птичка ко мне залетела! Ничего не скажешь.

- Роза, если ты даже сама разденешься и ляжешь со мной, в чем мать родила, я к тебе не притронусь, клянусь, - произнес я, по-видимому, тоже довольно убедительно.

- Посмотрим; твои письма у меня в коробке, не забывай об этом, - сказала она запальчиво. - А теперь оставь меня одну на некоторое время. Мне надо переодеться.

Я вышел на свежий воздух, погулял вокруг дома. Во дворе на скамейке страстно целовалась парочка. У девушки, настолько была задранная юбка, что далеко виднелись ножки выше колен.

У нее, наверное, мозги не заняты загсом, потому что любовь поглотила все ее существо, подумал я.

Примерно, через сорок минут я вернулся. Роза уже лежала животом вниз с закрытыми глазами, делая вид, что спит. Я разделся, но не полностью и лег рядом. Кроватка была так узка, - хочешь, не хочешь, а наши тела стали соприкасаться. Я повернулся на правый бок, обнял ее.

- Не трожь - дам по мордам, а потом по яйцам, - сказала она, закрывая ладошкой свое богатство, которое и без того было крепко зажато стройными ножками.

- Не бойся.

Моя ладонь скользнула к талии, и я обнаружил, что она надела на себя все, что у нее было в чемодане и то, запретное место, было спрятано под тремя - четырьмя слоями одежды, да еще зажато ладошкой.

- У тебя, там, металлических трусиков нет?

- Твое, какое дело, может и есть.

- Ты девственница?

- Это мое дело, понял?

- Ну и коза ты.

- А ты - козак.

- Лучше козел, - сказал я и расхохотался.

- Я завтра же уеду обратно.

- Правильно сделаешь. Зачем себя мучить?

- Ты мне обязан купить билет на обратную дорогу.

- Постараюсь.


***


Утром я встал, она еще спала, побежал в кассу, взял ей билет на поезд, который отправлялся после обеда. С билетом в руках и сознанием того, что моя невеста сегодня уедет, освободив меня от ненужных переживаний и неразумных поступков, последствия которых просто непредсказуемы, я вернулся домой. Моя ярославская невеста еще спала. Я погладил ладошкой по ее личику, и когда она открыла глаза, показал ей билет.

 Решил от меня избавиться,  сказала она, и ее светлые глаза помутнели, и стали влажными.

 Ну, ты что? Что это с тобой? Ты прости меня. Я перед тобой виноват, я гадкий и как всякий мужик - кобель. Ты должна знать, что каждый мужчина петух, а женщина курочка. Представь, что ты приехала, а я тебе... я даже не сделал попытку, чтоб тебя поцеловать, − чтобы ты обо мне подумала? Ты была бы конечно же оскорблена. Что это за мужчина, который даже не пытается погладить девушку, не прикоснуться к губам? Ну, хочешь, я порву этот билет? Оставайся. Будем жить, как брат с сестрой. Это тебя устроит? К тому же ты и сама виновата. Ты меня совсем не знаешь, а хочешь замуж. Ведь замуж выходят по любви, а у тебя никакой любви нет и быть не может, оттого тебе так легко держаться со мной, лежа в одной кровати. Девушка никогда не должна ложиться с мужчиной в постель, если она не может ему уступить. Это унижает его. Может, другой на моем месте взял бы тебя насильно. И что бы ты тогда делала?

У Розы потекли два ручья по щекам, а глаза смотрели в потолок.

 Что я скажу девушкам, когда вернусь? Прогнал, не понравилась, вытурил, как ненужную вещь. Почему ты не хочешь на мне жениться? Я была бы хорошей женой. У нас дом на окраине Ярославля, я неплохо зарабатываю и тебя пристрою. Наши Ярославские девушки ценят мужиков, которых так мало в городе, ты не думай. Ты такой жены не найдешь, как я. А насчет самбо я наврала, я слабая, как и все бабы и как и все буде нести тяжелую бабью долю на своих плечах.

− Роза, я знаю, что ты хорошая, оставайся, только...

− Что только? Обесчестишь меня и бросишь, так?

− Давай, я тебя оставлю здесь одну.

− Нет, я одна не останусь....в чужом городе, в чужой квартире, на первом этаже.

− Тогда смирись.

− Нет уж, −сказала она, выхватив у меня билет на поезд и спрятав его под подушку. - Луше я уеду. Это мне тоже наука. Поехала за тысячу с лишним километров, чтобы переночевать на железной солдатской койке и вернуться ни с чем. Что я скажу матери и своим подругам?

- Скажи, что разочаровалась.

- Так они и поверят.

- Тогда скажи, что он все хотел получить до загса, а ты категорически отказалась, и решила уехать, пока не поздно.

- Я уезжаю, без какого либо сожаления.


***


Я усадил Розу в вагон, а сам постоял на перроне, глядя, как она, сидя, у окна вытирает глаза белым как снег платком.

"Бедная девочка, как ей горько сейчас! прости меня, дурака. Мы никогда больше не увидимся, и я не буду знать, как сложилась твоя судьба. То, что ты приехала так издалека и поездка оказалась напрасной, виноват не только я. Если б ты была, хоть чуточку похожа на Розу, я бы тебя никуда не отпустил и сам не отходил бы от тебя ни на шаг. Всю жизнь я оберегал бы тебя, как ценный хрупкий сосуд, наполненный эликсиром жизни. Но ты оказалась такой далекой от той Розы, образ которой я создал в своем воображении, прочитав твои письма, что я тебя просто не узнал. Ты так далека от Розы, как земля от солнца и эта дистанция составляет 150 миллионов километров. Да и возможно ли найти вторую Розу? Роз больше нет, и никогда не будет! Ты правильно поступила, что села на поезд и уехала. Эту неудачу пережить можно. Гораздо хуже было бы, если бы ты проявила слабость. Ты просто умница, спасибо тебе".

Поезд тронулся, я помахал ей рукой, не получив на свой жест никакого ответа. Моя воображаемая Роза уехала.

Конечно, в это время в СССР господствовала не только пролетарская неграмотность, но и отсутствовали элементарные средства предупреждения беременности. Власти были заинтересованы в увеличении безотцовщины, они установили ряд льгот для матерей, называемых в народе одно ночками. Роза правильно поступила, что уехала.

***


Случилось так, определенное количество лет спустя, мне пришлось побывать в Ярославле, прекрасном небольшом городе России, с удивительно чистыми улицами, утопающими в зелени. И я украдкой любовался красотой высоких, стройных, синеглазых, голубоглазых и кареглазых девушек, которые, несмотря на свою бедность и робкую надежду на замужество, высоко и гордо несли голову, озаряя лицо улыбкой.

Если хотите увидеть северных Афродит, блистающих красотой не только лица, но и фигуры, поезжайте в древний русский город Ярославль. Не пожалеете, ибо вы окончательно уверуете, что самый красивый цветок на земле - женщина.

Много к нам, славянам, претензий, справедливых и несправедливых, - это и лень, и безалаберность, и сварливость, и отсутствие взаимной поддержки, и рабское поклонение ничтожествам, сидящим на троне уродам, но нельзя нам отказать в мудрости, талантливости, в терпении и особенно в красоте. Наши женщины красивы, как Богини. Возможно, они не так хороши и страстны в постели, как француженки, итальянки, или испанки, но они в этом не виноваты. Равноправие, которым так бахвалятся коммуняки, не возвысило, а унизило их: с пресловутым равноправием женщины получили кирку и лопату в руки и стали выполнять непосильную для женского организма мужскую работу.

Я так хотел встретить Розу Грибанову, чтобы принести ей свои извинения, может быть, если она позволит, компенсировать ей затраты на дорогу ко мне в Днепропетровск в стократном размере. И отправился по старому адресу, который у меня чудом сохранился. Ленинский тупик, 7, оказался на самой окраине города, но я быстро добрался туда на такси. Я увидел маленький домик из дерева- кругляка с резными рамами на небольших окнах давно требующих ремонта.

Крыша проломилась, очевидно, под тяжестью снега, еще в прошлом году. Словом домик никак не походил на жилой. Две старухи, соседки, сообщили, что Роза давно здесь уже не живеть. Уехала, однажды, на море отдыхать и больше не воз вернулась домой. Ее старенькая мама дюже переживала, что дочка утопла в море, пока сама не отдала Богу душу. А теперича, тут никто не живеть.

- А вы кто будете? Могет, новости, какие принесли, сообчите нам все, нам дюже интересно, потому, как хорошие были люди. В особенности мать Розы, Марфу Николаевну жалко, царствие ей небесное.

Я ничего не мог сообщить старухам, и быстро сел на то же такси, и умчался в гостиницу.





7


Незаметно подошло время защиты дипломной работы, а это означало конец голодной, но вместе с тем беззаботной студенческой жизни и начало трудовой деятельности. Любой студент советского вуза приобретал не только диплом, но и какую-нибудь болезнь. Я лично получил катар желудка вместе с дипломом, и эта прелесть сопровождала меня всю жизнь.

С дипломом в кармане и университетским значком на груди, я отправился к месту назначения в один из горных районов Закарпатья. С трудом разыскал РОНО, а когда нашел, был просто поражен огромной очередью к заведующему. Здесь были молодые специалисты, такие же, как я, а также те, кто просил перевода в другую школу, поближе к дому и те, кто, разочаровавшись, решил сменить профессию учителя на ученика токаря, слесаря, а то и простого колхозника. Зав РОНО Корытко, похоже, удовлетворял просьбы всех, кто заходил к нему, дабы очередь быстрее подошла к концу.

Я попал на прием только в восемь вечера. За столом сидел усталый человек, мне показалось: у него слипаются глаза, он поддерживал голову ладонями рук, опершись локтями о крышку стола, за которым сидел.

 Ну что у вас там, давайте быстрее, я без обеда сегодня. Много там еще народу в коридоре?  спрашивал он меня усталым безразличным голосом.

 Человек двадцать,  ответил я.  Двоих увели в обморочном состоянии: коридор узенький, народу битком, а воздуху мало, вентиляции никакой, все закупорено, люди не только дышат, но кто-то незаметно может и пар из штанов выпустить, это такое дело, житейское словом.

 А вентиляция, гм, надо записать. Действительно, это своевременно, тем боле, что и я страдаю без воздуха. Так что у вас там, вы, я вижу, молодой специалист. Давайте ваше направление. Ага, литература и язык, гм, все уже везде занято...возьмете историю, немного биологии и химии, это будет неполная ставка, но с нового года вам прибавят.

 Я в химии, как свинья в апельсинах, кроме того, хотел бы поближе к дому, к матери, скажем в Тячевский район, это мой район, недалеко от матери. Мать одна, ей нужна помощь...

 Не рассказывайте, я с удовольствием подпишу вам открепительный талон, поезжайте в Тячев к Кривскому, он вас определит. Я знаю этого толстячка и даже могу ему позвонить.

Корытко подписал открепительный талон, сделал пометку в своих бумагах и, как мне показалось, тут же забыл обо мне. Я вышел из его кабинета, как после приговора суда, только без наручников. Сознание того, что я никому и нигде не нужен, угнетало, будто я, решив получить высшее образование, добровольно отдал свою руку или ногу в качестве экспоната в один из медицинских институтов и теперь, что ни делай, хромать тебе всю жизнь.

Я рвался к матери, в ее халупу, чтобы забыться, зарыться, как крот в нору, когда ему грозит опасность. Я знал, что мать встретит с радостью  слепого, хромого, больного, отвергнутого всеми на свете. Так оно и получилось.

- Ну, сынок, - сказала мать, на лице которой сияла улыбка счастья и удовлетворения, - ты теперь будешь великим человеком. Я не думала, что дождусь этого момента. Пять лет, ты отдал учебе, и получил самое высокое образование, выше уже, наверняка, и нет. Теперь мы уж сможем, дом перестроить, крышу заменить, а то она протекает с прошлого года, да и самому приодеться надо, и мне какую тряпку подаришь, я уж пообносилась, дальше некуда. Я совсем босая, так и хожу, все лето и всю осень босиком, благо, господь тепло посылает. Хлев на корову надо сделать. Уж прошло десять лет, как эти нехристи замучили отца; с тех пор никакого, даже мелкого ремонта в доме не было. Стены дышат на ладан, кроты дыры понаделали, зимой холодрыга страшная. Дрова надо на зиму заготовить, сено купить. Куда ни повернись - везде нужны деньги. За эти десять лет я так пообносилась, стыдно на людях показаться. Я вся состою из кожи, да костей. Жила только надеждой, что у меня есть сын, он вернется ко мне, и будет помогать. Теперь ты здесь, слава Богу.

У меня мороз по коже пробегал от материнских слов, поскольку я знал, что ничем не смогу помочь ей: моей зарплаты едва самому хватит на кормежку, не говоря уже о том, чтобы приодеться. Но, тем не менее, я кивал головой в знак согласия. Нельзя было мать так разочаровывать. В это время тощая мышь пробежала по земляному полу и скрылась в углу под деревянной кроватью, где у нее была глубокая нора. Я схватил хворостину у печки и концом начал протыкать норку.

- Таких норок много, я уже не обращаю внимания, - сказала мать. - Зимой только оттуда холодом тянет. Всю ночь топить приходится, чтоб не окоченеть.

Я вышел во двор, чтобы более внимательно осмотреть все постройки и пришел в ужас. Дом был сооружен лет тридцать назад из деревянного теса, сложен в углы, стоял на призрачном фундаменте, из отдельных крупных камней, уложенных просто на землю и засыпанных глиной вместо цемента. Тес плохо прилегал друг к другу, и поэтому щели были замазаны глиной. Крыша пришла в негодность. Хлев и помещение для свиней требовали срочной замены. Комната, где жила мать, была слишком просторна для одного человека, необходимо было соорудить перегородку. Вокруг дома бегала одна рыжая курица, мычала корова, основная кормилица, да периодически тявкала цепная собака. Больше у матери ничего не было. И то она считалась богатой на фоне других, окружающих ее соседей, у которых даже кошки не водилось около дома. Такое богатство, позволяющее не умереть голодной смертью, было у матери благодаря тому, что я дружил с крупным советским помещиком, владельцем огромных земель, размером в десять тысяч гектаров. Он-то, главный виновник гибели моего отца, давал матери сено на корову и дрова на зиму совершенно бесплатно. Это ему ничего не стоило. Он, таким образом, избавлялся от лишних жалоб в партийные органы. Эти жалобы хоть и приходили к нему и у него и оставались, но все же это не способствовало увеличению его авторитета. Кроме того, он побаивался меня, не хотел, чтоб знало высокое начальство о его помещичьих замашках, издевательстве над крестьянами, рукоприкладстве, поскольку все же официальная пропаганда трубила на весь мир о том, как вольготно живется любому крестьянину в советской стране. Надо сказать, что эта пропаганда была не безуспешной. Значительная часть человечества прислушивалась и задумывалась, а не ввести ли и у себя эту счастливую жизнь. Парадокс заключался в том, что якобы свободные, утопающие в роскоши крестьяне, были самыми настоящими рабами и жили в страшной нищете, - я говорю это как очевидец, живший в это непростое время, а не потому, что я симпатизирую капиталистам. Я им совсем не симпатизирую.

И еще один парадокс. Коммунисты всем прожужжали уши о построении светлого будущего уже к восьмидесятому году, но такой коммунизм построили именно капиталисты, а коммуняки так и не вывели народ из нищеты. Что ж! Благодарите своего благодетеля, мастера расстрельных дел Ленина, которому вы всегда лизали пятки и верили, что он мудро чихал! Ройтесь в его талмудах, пустых и бездарных, туманных и далеких от реальной жизни, и вы снова заболеете бредовой идеей реванша поработить весь мир. Только от чего вы теперь будете освобождать народы, от коммунизма? Он уже построен, но только не вами. Эти мысли никогда не давали мне покоя, они тревожили меня и в то время, когда я бродил вокруг дома и мучительно думал, как помочь матери подготовиться к зиме, ведь она все годы ждала меня, надеялась на мою помощь.

- Я пойду к Халусуке, он поможет, - сказал я матери.

- Не ходи, сынок, по мелочам, пусть он лучше даст сена на корову и дров на зиму, без этого я не смогу обойтись, а дом еще и так простоит. Мы, с домом, что-нибудь, сделаем и сами. Юрий Алексеевич прижимистый мужик, он каждую копейку считает. Все государству отдает, а народ в нищете держит. Ордена зарабатывает. Толку от этих орденов кот наплакал.

В распоряжение Юрия Алексеевича были поля, леса и пахотные земли. Коммунисты заморочили голову людям, что земля общая, что она принадлежит каждому. На самом же деле, в тот период, она принадлежала одному человеку - Халусуке, председателю колхоза, а он в свою очередь добросовестно выжимал соки из этой земли и полностью отдавал их государству, оставляя крестьян в невиданной дотоле нищете. Молодые люди, вступающие в брак, не могли получить у него кусочек земли под строительство дома, так он берег общенародное добро - землю. Если быть объективным, то трудно сказать, что он швырял добром налево и направо. У него был лишь один "Уазик", подаренный ему еще военными, прозванный в народе "Козликом", один шофер, добротный дом и конечно, любые продукты, но, по сравнению с простым колхозником, который перебивался на кукурузной каше и ходил в рваной одежке, Халусука жил в роскоши.

- Он принимает сто грамм перед приемом пищи, - с завистью говорили о нем его подчиненные.

Юрий Алексеевич был так скуп и жаден, что нередко пользовался лошадью, велосипедом, а то и ходил пешком, чтоб только не расходовать бензин, сгорающий в моторе его единственной машины. Мне часто приходилось топать пешком, почти семь километров от его конторы домой, когда я бывал у него в гостях, хотя шофер подходил ко мне всякий раз и говорил:

- Подойди ты к нему, попроси, чтоб разрешил подбросить, и я отвезу тебя, что ты будешь пешком топать, я всего два литра бензина израсходую, колхоз не обеднеет от этого.

Но я просить не ходил, все ждал, что сам догадается.

Халусука любил кофе, это был для него самый лучший подарок. Принимая баночку или две, подсчитывал примерную стоимость и на эту, предполагаемую сумму, отдавал мне овечий сыр, хотя от этого овечьего сыра у него на складе - полки ломились.

В одно из воскресений он прислал за мной шофера с машиной. Моему удивлению не было конца. Что могло случиться, не пожар ли там? Шофер пожимал плечами и торопил. Дело срочное. Я принарядился, как мог, и мы поехали.

- Я тут вспомнил о Димке Намяк, - сказал Юрий Алексеевич. - Он теперь большой человек. Ты его хорошо знаешь, вы вместе учились когда-то в школе.

- Я знаю его, помню, конечно, он с трудом тянул на тройки. Теперь у него среднее политическое образование, - сказал я.

- Да, он окончил партийную школу среднего звена после семи классов.

- И кто же он теперь?

- Директор вин завода. Большой человек. Меня перещеголял, представляешь? Давай, навестим его.

- А в чем он перещеголял вас?

- У него три машины: два "Жигуля" и "Волга".

- Ого!

Спустя два часа, мы подъехали к роскошному особняку, во дворе которого стояла самая престижная по тем временам машина "Волга" черного цвета, как у секретаря обкома, и два автомобиля марки "Жигули".

На наш звонок вышла служанка, сказала, что Дмитрий Дмитриевич сейчас занят, и принять нас не может.

- Доложите ему, что Халусука приехал в гости, - сказал Юрий Алексеевич.

Вскоре появился и сам хозяин в новом дорогом костюме, в белой рубашке при галстуке.

- А, земляки, - сказал он несколько пренебрежительно. - Не вовремя, вас лихая принесла, но что с вами поделаешь, проходите, раз уж вы здесь. Эй, тетя Маша, накройте стол, пожалуйста, и поживей. Я собираюсь в Ялту, хочу отдохнуть несколько дней, устал что-то. Обком партии предложил мне путевку, номер на двоих. Надо немного развеяться, покупаться в море, попить Крымского вина. Хотя, я думаю, мое вино не хуже крымского, вы сейчас попробуете, сами убедитесь.

Прошло около получаса, и стол ломился от яств, и всевозможных вин. Все это богатство, если не сказать роскошь, была доступна только секретарю райкома партии.

Дима увидел университетский значок на моем пиджаке, улыбнулся и сказал:

- Поздравляю. Кем ты теперь будешь?

- Учителем.

- Учителем? Фи! стоило ли штаны протирать целых пять лет, чтобы стать потом учителем? Учитель ...это... как сказать, чтоб ты не обиделся? учитель это человек со скромными способностями и такими же скромными возможностями. Учитель может стать только директором школы, и вообще он получает копейки за свой труд. Правда, и дети ничего не знают. Мне школа ничего не дала.

- А партийная школа?

- О, партийная школа - это Ленин, социализм, коммунизм и все такое прочее. Освобождение народов от прогнившего насквозь капитализма, который вот- вот развалится, и народные массы капиталистических стран сами попросят нас взять над ними руководство. Тогда мое политическое образование будет иметь более высокую цену, чем сейчас.

- И сейчас оно немало стоит, судя по тому, как ты тепло устроился, - сказал я. - А то, что школа тебе ничего не дала, я знаю, ты еле тянул на туберкулезные троечки. Странно, что это никак не повлияло на твою дальнейшую судьбу. Ты просто везучий человек.

- Юрий Алексеевич вывел меня в люди, ему я всем обязан, - сказал Дима, с благодарностью глядя на своего бывшего кумира. - За вас , Юрий Алексеевич, я поднимаю этот тост. Дай вам Бог, простите, Ленин, крепкого здоровья и долгих лет жизни.

Юрий Алексеевич широко улыбнулся, шмыгнул носом и запихнул вилкой большой кусок отбивной, обжаренной в яйце, вытер салфеткой рот и сказал:

- Я никого не выдвигал из своих подчиненных, а для тебя сделал исключение. И знаешь, почему?

- Не могу знать.

- Потому что ты имел наглость иногда возражать мне. Но возражал ты всегда как-то скромно и тут же со мной соглашался, а остальные мои обалдуи, всегда молчат, и не знаешь, согласны они со мной в душе, не обсуждают ли они потом, промеж себя, мои решения. И вот я думал: пущай Димка выйдет в люди, он из бедной семьи, без отца вырос, и мать его нагуляла с моим двоюродным братом. Так ты и получил рекомендацию для поступления в эту ленинскую школу в Киеве. Я с большим трудом выхлопотал тебе направление в обкоме партии. Я рад, что не ошибся: хозяйство у тебя ладное. Скоро со мной соперничать начнешь. Он у меня был сторожем, потом ланковым и даже бригадиром какое-то время, - добавил Халусука, поворачиваясь в мою сторону.

Два руководителя стали обсуждать всякие пустяковые темы, а я сидел как бы лишний, но свидетель их триумфального восхождения по крутой лестнице жизни и думал о том, что все же есть судьба у каждого человека и она просто непредсказуема, и часто милостива к тем, кто никак этого не заслуживает.

Мог ли я пойти по тому пути, который прошел Дима? И да, и нет. Нет потому что мой отец, как середняк, был зачислен в кулаки и ликвидирован как враждебный элемент, нет, потому что я страстно мечтал получить высшее образование. Да, потому что мозги у меня были куда лучше, чем у Димы. Но, не судьба. Я со своими способностями вынужден был влачить жалкое существование еще много - много лет, в то время, как мой одноклассник, троечник, который немного высушил свои недюжинные мозги на марксистских талмудах, получил от жизни гораздо больше, чем он того заслуживал. Никто не знает, почему честный порядочный человек, молящийся и просящий у Бога счастливой доли, не может выйти из нищеты, а ничтожество, без особого труда взбирается на вершину земных благ, проводит свою жизнь в мотовстве и распутстве, и судьба благосклонна к нему на всем жизненном пути. Говорят, что Сталин уничтожил 60 миллионов человек на протяжение своей долгой и поганой жизни. И что? Счастливая судьба была ему постоянной спутницей. Даже десятилетия спустя после его кончины, многие рукоплещут его дьявольскому призраку.


Я весьма сожалел, что попал к Диме в гости, ибо всякий раз, когда мне было очень трудно, я вспоминал его, и завидовал ему.

Заканчивался август, самый прекрасный месяц года в этих местах. На свежем горном воздухе и молоке, не обремененный тяжелым физическим трудом, я окреп, посвежел, будто побывал на курорте. Но близилось первое сентября, начинались занятия в школах.

Мне надлежало явиться в Тячевский отдел народного образования для дальнейшего определения, где должны были выдать направление непосредственно в школу.


8


Тячев довольно симпатичный провинциальный городишко на берегу Тисы, начал застраиваться новыми домами, но пока производил впечатление маленького, тихого уголка, в котором ютились люди многих национальностей.

Поработаю с годик, а там посмотрим, как будут складываться обстоятельства, сбежать в город можно в любое время. Пока семьи не. А семьи быть не может, пока дом не построишь, размышлял я, как настоящий советский пролетарий, у которого всяких планов полны карманы, а туфли просят каши. С этими прогрессивными мыслями я, и направился на прием к заведующему районным отделом народного образования, товарищу Кривскому. Как и в предыдущем РОНО, здесь стояла длинная километровая очередь, и каждый знал, что попадет на прием, хоть в двенадцать ночи. Я пристроился, кажется девяносто восьмым и мужественно стоял до вечерних сумерек, когда на дворе стала спадать жара, а в коридоре все было: не продохнуть, переминаясь с ноги на ногу, поскольку в узком коридорчике не было ни одной скамейки, ни одного стула.

- Это что, все новички? - спросил я, впереди стоявшую женщину, с некоторой тревогой.

- Нет, не только. Я, к примеру, хочу просить перевода в другую школу, поближе к дому. Если повезет, буду очень рада. Но, Кривский тертый калачик, у него, как и у всякого руководителя, есть свои люди, которым он симпатизирует и для которых делает всякие поблажки, так что надежда невелика, но, попытка - не пытка. А вы? вы молодой специалист, наверно?

- Так точно, - ответил я.

- Ну, тогда вас - куда-нибудь в глушь, в Глубокий Поток, или на Калины.

- А это далеко от Тячева?

- Километров пятьдесят, а может быть и больше, - ответила дама.

- Э, нет. Я буду только в Тячеве работать, - гордо сказал я.

- Ну что ж! Дай вам Бог удачи.

От жары и тяжелого воздуха с меня лился пот градом, однако, я мужественно все переносил, как и все остальные.


После многочасового стояния в очереди, уже в сумерках я попал на прием к заведующему отделом народного образования Василию Михайловичу Кривскому. Василий Михайлович широкоплечий, плотный сорокалетний мужчина, детского приземистого роста, мне - так чуть выше пупка, сидел в массивном кресле, оббитым черным дерматином. Он гордо держал голову на коротком корпусе, отказывал посетителям твердым голосом, заканчивая окончательную фразу так: фсе, ослобоните кабинет, пожалуйста. Дамы тут же пускали слезы и даже пытались падать в обморок, но это его только подзадоривало. Таким методом он сам создал о себе славу твердого, принципиального советского руководителя.


В этот раз он уже устал, это было видно по синим кругам под глазами, и максимально сгорбленной позе, насколько можно было сгорбить такое короткое туловище.

- Василий Михайлович, - сказал я, присаживаясь на скрипучий стул, - вы обещали еще в прошлом месяце направить меня в Поляну, поближе к матери. Мать у меня одна: отец умер шесть лет тому.

- В Поляне нет места.

- Я только что оттуда, - сказал я.

- Не морочьте мне голову. Идите в Руню и работайте, да еще скажите спасибо. Руня в каких-то шести километрах от Тячево, на четвереньках можно доползти. В следующей пятилетке запланирована линия электропередачи. В школе лампочка Ильича вспыхнет. Будьте здоровы. Ослобоните кабинет, эх, как я устал от вас всех и не знаю, куда спрятаться, в какой норке отоспаться.

Я, молча, вышел из кабинета.

- Ну, что? - спросила дама. - Как у вас решился вопрос?

- Никак. В Руню направил.

- А я надеялась попасть на ваше место. Это золотое место. Всего шесть километров от города, а мне знаете, сколько чапать до великого города Тячева?

- Сколько?

- Шестьдесят километров. Я этот Тячев буду видеть два раза в году. Если бы вы знали, где моя школа... только в небо видно. Я глубоко сожалею, что потратила пять лет в этом университете. Лучше бы мне дояркой быть, а там я...никогда не выйду замуж.

- Выйдете, не переживайте. Такая симпатичная девушка одна не может остаться долго. Если бы я не был женат, я поехал бы вместе с вами, честное слово, - соврал я.

- Смешной вы, однако же.

- Вы хотите сказать: жена не стенка  можно подвинуть?

- Приблизительно.

- Ну, тогда...увидимся с вами на педагогической конференции зимой, пока.

Я был довольно прилично одет. Темный недорогой костюм, белая рубашка, галстук, полотняные туфельки - все это было впечатляюще и создавало довольно презентабельный вид. На правом лацкане в виде ромбика - университетский значок, как бы говоривший: выше голову, товарищ!

Я вышел из душного помещения страшно голодный и усталый, но первой моей заботой было обнаружить нужник, которого, к сожалению, днем с огнем не найти. Кое-как освободив организм от лишней жидкости, отправился на вокзал, сел на свободную скамейку и начал дремать.

Это был мой ночлег. Мне приходило в голову отчаянное положение матери, но у меня у самого было столько проблем, что как-то, грешно сказать, моя матушка со своими бедами отошла на задний план, и только гораздо позже я с содроганием вспоминал эти страшные дни. Я не смог оказать помощь матери в трудную минуту, а она так ждала этой помощи. Мать как-то пережила эту боль, как бы чувствуя, что сын сам находится в яме из которой пока нет выхода. Говорят, человек слаб. Это не так. Человек, если у него еще крепкий дух, способен вынести не только духовные, но и физические пытки и ничего ему не страшно, ни голод, ни болезни, ни ленинско− сталинские концлагеря, ни сибирские морозы.

Утром, едва рассвело, я бросился в шестикилометровый путь, поднялся на невысокую горку, нашел школу. Это был небольшой домик с четырьмя комнатами. До начала занятий первого сентября оставалось три дня. В школе находился только один учитель. Это был Иван Иванович Тиводар, математик. Он встретил меня довольно радушно.

- Дык, наша школа то, что надо, работать можно: стекла на окнах вставлены, двери на замок запираются, что еще надо?

- А как с питанием, с жильем?

- Чтоб вам не соврать, посмотрите сами: сливы есть, картошка есть, с хлебом туговато. Короче, хлеба нет.

- А масло, мясо? - допекал я Ивана Ивановича.

- А что такое масло?

- Обычное масло, сливочное.

- Нет, про такое мы даже не слышали. Иногда по радио про какое-то масло болтают, но я думаю это свиной жир, что получается из сала, если его перетопить. Но сала нет; ни у людей, ни в магазинах. Это дефицит.

- А почему нет хлеба? - не унимался я.

- Да потому что нет муки. Никита Сергеевич обещает поправить это дело, да обещанного три года ждут. Коммунизм нам тоже обещают к восьмидесятому году. Только дождемся ли? ить можно помереть с голоду и не дождаться светлого будущего.

Иван Иванович родился и вырос в Бедевле, до нее тоже шесть километров от Руни. Он большой энтузиаст. Любит свою работу. Получает большое удовлетворение оттого, что командует своим классом, обучает счету детей. Он так рад, когда в восьмом классе ученики знают таблицу умножения, что не упустит случая, чтоб кому-нибудь не похвастаться.


Хуторок Бедевля-Руня расположен на возвышенности. Отсюда хорошо виден горный хребет по ту сторону Тисы, где проходит граница с Румынией, откуда начинаются владения великого сына румынского народа, критически а то и с ненавистью относящего к духовным братьям россиянам, Николае Чаушеску. Если включить радио динамик, то все песни, всякие хвалебные речи несутся практически круглосуточно о великом Николае, солнышке всех румын.

Домики из деревянного бруса, оббитые рейкой и оштукатуренные глиной одноэтажные, построены на расстоянии друг от друга, то здесь, то там, утопают в пышных садах. Любому туристу этой уголок мог бы показаться раем, но только не жителям, которые живут только на ворованном, если можно назвать это воровством. Скорее наоборот, государство от них украло, а точнее официально отобрало землю и заставило работать бесплатно.

Если Халусука вырубил сады в своих владениях, то здесь сады были в почете, и здешний советский помещик, председатель колхоза, сдавал государству свыше четыре тысячи тонн яблок, да десятки тонн грецких орехов.

Возможно, поэтому колхозники не нищенствовали: почти в каждом дворе была своя корова, а это значило не только молоко, но и удобрение, поддерживающее необходимый баланс в почве для выращивания картофеля, огурцов, помидор и даже кукурузы в горной местности, где почва практически мало пригодна для выращивания зерновых. В Руне не было магазина, даже палатки, где бы продавали спички, соль, а иногда и хлеб, так же как не было электрического света и самого необходимого - дороги. Все строили коммунизм, в том числе и местные жители, а на создание элементарных бытовых условий, просто не хватало времени.

Я перестал замечать божественную красоту природы. Ни ночного неба, усеянного мерцающими, яркими звездами низко над землей, ни теплых ночей сентября, ни теплых дней в октябре, не ощущал запаха спелых груш в колхозных садах, которые охранялись не так, как у Халусуки. Тут можно было брать все: то, что валялось на чистой земле, в утренней росе и то, что висело на ветках, как бы упрашивая прохожих: срывайте, кушайте, а то нас съедят осы и прочая мошкара.

Здешний помещик был не только умным, но и более образованным, чем помещик Халусука с двумя классами образования.

Я не видел всей этой красоты потому, что сразу попал в тиски более чем скромного быта и голодного существования. Как и когда-то, в селе Николаевка Днепропетровской области, я жил у хозяев, питался вместе с ними. Только гороховый суп сменился фасолевым, и в нем не было мух. Что такое мясо, колбаса, хлеб, мне предстояло забыть, так же как и моим хозяевам. Хозяева, конечно, откармливали поросенка, но резать его собирались только к Рожденству, когда наступят морозы, и мясо, немного прокоптив, можно хранить под крышей дома, развесив его так, чтоб куски не соприкасались друг с другом. А что такое холодильник - никто не имел понятия. Все неудобство состояло в том, что фасолевый суп приходилось кушать три раза в день и то в холодном виде, даже если он приготовлен позавчера.

Хозяйка варила большую кастрюлю один раз в три дня, и плиту больше никто не топил. Она с мужем уходила строить коммунизм очень рано, когда я еще спал, а возвращалась домой только поздно вечером.

В течение дня я сам заботился, чтобы мухи не проникали в кастрюлю с фасолевым супом - тщательно накрывал всевозможными тряпками. Плиту растопить я не мог, дрова в сарае запирались на замок. Надо сказать, что полуголодное существование осенью 1964 года переживала вся коммунистическая империя.

Против выдающегося марксиста- ленинца Никиты Хрущева активно готовился заговор. Хруньку надо было дискредитировать. Поэтому Кремлевские вожди, чтобы вызвать недовольство народа, приказали ему потуже затянуть ремни.

Перебои со снабжением продуктами питания были даже в Москве. Но советский народ терпелив, как никакой другой в мире. Это терпение воспитывалось со времени Октябрьского переворота большевиков. Лишь бы войны не было, а мы потерпим, зато наши дети, а возможно, и мы будем жить при коммунизме. Очередной переворот в Кремле все же состоялся, на вершину пирамиды большевистского клана был возведен новый выдающийся ленинец Брежнев, и советский народ тут же забыл своего вчерашнего кумира Хрущева, который позволил советскому народу иметь чуточку своего собственного мнения, и освободил миллионы заключенных из лагерей и тюрем.


9


Помещение школы - это небольшой одноэтажный деревянный домик с четырьмя комнатенками в шесть квадратных метров и узким коридорчиком. Тот, кто проектировал размер этих комнатенок, видать знал, что в любом классе будет не больше десяти учеников.

Стоя в коридорчике, можно было услышать все, что твориться в любом классе. Мне, как новичку, коллеги посоветовали послушать, стоя в коридорчике, как проводит урок истории директор школы Биланич, который уже восьмой год учится заочно в ужгородском университете на одном и том же курсе, кажется на третьем.

Я с интересом стоял, прислонившись к косяку входной двери, чтоб Биланич меня не заметил и ждал, когда начнется урок истории.

- Вы чего здесь стоите? - спросил директор, все же заметив меня.

- Хочу послушать ваш урок, товарищ директор, - сказал я. - Говорят, что вы применяете какую-то новую методику, а мне, как молодому специалисту не мешало бы...

- Заходите в класс, послушайте, поучитесь, у меня немалый опыт и преподавательский стаж.

Я был не только рад, что сам директор позволил мне присутствовать на его уроке, но и был удивлен его выдающимся способностям, как педагога - новатора.

- Ну, дети, приступим, - сказал он, глядя поверх голов девочек и мальчиков, которых было, кажется не то девять, не то шесть человек. - Сегодня опроса не будет, поскольку домашнего задания я вам не задаю: мы на уроке все осваиваем. Согласно завещанию, простите, заветам Ильича, опять простите, согласно последним указаниям министерства образования, домашнее задание отменятся, особенно в период уборки урожая. И сегодня будет то же самое. Итак, внимание: вели...

- ...кая, - произнесли хором ученики.

- Октьябрь...

-ская, - докончил хор учеников,

- Социа...

- ...листи-ческая, - произнесли хором ученики.

- Рево...рево...

- ...поллюция.

- Да не поллюция, а рево..., рево...

- ...поллюция.

- Да революция, такую вашу мать. Не будьте контрой.

- Контра, контра! Контрольная работа, отменить контрольную работу, - хором запели ученики.

- Правильно, молодцы, отменяется контрольная работа, - радостно произнес директор. - Итак, что мы имеем окончательно и бесповоротно, Аня Вишованенко?

- Великая Октябрьская соссистическая контрреволюция и конрольная работа, которую только что отменили, - произнесла Аня.

- Не сосиська, а Социалистическая, - поправили ребята.

- Молодцы, пятерки всем, а тебе, Аня, четверка, ты малость, ошиблась. Не контрреволюция, а просто революция, хотя это одно и то же. Ваши родители говорят, что в школе вас ничему не могут научить, так вот пусть посмотрят ваши оценки и убедятся в обратном, - громко произносил директор, выставляя всем пятерки в дневники.

- Но я никак не могу выучить таблицу умножения, - сказала девочка с косичками. - Сколько будет дважды два, я знаю, а вот дальше ничего не получается...

- Эти вопросы не ко мне. Вы Ивану Ивановичу их задавайте, - сказал директор. - Мы историю изучаем. История-это все, это наука всех наук. Вы должны знать, кто такой дедушка Ленин. Ну-ка, кто знает? Маричко, ты!

- Дедуска Ленин есть вошь мирового пролетари -тата, - сказала девочка.

- Правильно, только надо произносить полностью - пролетариата. Если бы вы принесли с собой тетради и ручки, мы бы, кое-что записали. Попросите своих родителей, чтоб достали вам тетради и ручки, на худой конец и карандаши сошли бы. А вот ты, Марина Шимон: что такого выдающегося сделал дедушка Ленин?

- Он отобрал землю у крестьян и внедрил крепостное право,  ответила девочка, вставая и вытягивая руки по швам.

- Что ты говоришь, милочка? да как так можно? кто тебе это сказал? Это...это...трохцизм! Скажи, кто тебя этому научил?

- Мне бабушка говорила...

- Сколько лет бабушке?

- 97.

- Она уже вышла из ума твоя бабушка, ты ее не слушай. Земля  наше общее достояние. Мы на ней все трудимся во имя блага всех трудящихся, понятно?

- Я знаю, я знаю, − поднял руку другой мальчик.

- Говори, что ты знаешь.

- Ленин подарил землю крестьянам в цветочных горсках.

- Правильно, − сказал директор, − только не в горсках, а в горшках. Знаете, ребята, кроме того, что дедушка Ленин ваш отец и ваша мать, вы никому ничего не говорите, а то могут быть неприятности. Придут чужие дяди и отберут у вас корову, или свинью.

- Теперь понятно,  ответил все хором.

- А почему у моего дедушки землю отобрали?

Я сидел на последней парте и кусал губы, чтоб не рассмеяться. Такого блестящего урока я еще ни разу не видел и не слышал, а знания учеников просто поражали. Советская школа, передовая школа в мире, давала прочные знания своим ученикам и прививала любовь к марксизму-ленинизму.

Я понял, что готовиться к урокам совершенно необязательно, того багажа знаний, который у меня был, хватило бы не только на восьмилетнюю, но и на среднюю школу.

От безделья становилось скучно и неинтересно, поэтому вскоре мы с Мишей, преподавателем математики, решили переселиться в Бедевлю, что находилась недалеко от Тисы, рядом с центральной дорогой, по которой танковые соединения Советской армии еще в пятьдесят шестом году двигались на Венгрию для подавления империалистического заговора.

От Руни до Бедевли шесть километров по грунтовой дороге. Прогулка длиною в шесть километров до Бедевли и обратно, была для нас, бездельников, которые не трудились физически и скучали по причине духовного вакуума, была просто полезной: мы проветривали мозги.


Однако, в ноябре, когда наступил сезон осенних дождей, эта прогулка оказалась для нас мучительной. Мы с Мишей шли шесть километров туда и шесть обратно под проливным дождем. Одежда намокала до последней нитки, хоть выжимай. В классе мы сушили одежду, согревались у печки, которая все же топилась, а после занятий одежда намокала снова. Каждый из нас мечтал о резиновых сапогах и плаще болоньи, но о такой роскоши можно было только мечтать. Если бы у нас были, недорогие, но очень нужные нам вещи,- резиновые сапоги, или непромокаемый болонье вый плащ, - то мы легче переносили бы эту, теперь уже надоевшую нам, прогулку. Да и зонтик не помешал бы.

На дорогу в оба конца пришлось тратить целых три часа. Иван Иванович, жил у родителей, в той же Бедевле, а мы с Мишей снимали комнату у одной вдовы. Одним из неразрешимых вопросов был вопрос с питанием. По существу мы влачили жалкое голодное существование: хозяйка отказалась нам готовить даже чай.

- Надо разъехаться по домам и что-то привезти с собой; картошки, например, по куску копченого сала, хоть по десятку яиц, лук, чеснок и будем готовить сами, а что поделаешь, - сказал Миша однажды.

Я вынужден был согласиться с ним, хотя мне страшно не хотелось показываться на глаза матери, которой я не выслал еще ни копейки за эти месяцы. Но мать есть мать: она рада своему ребенку всегда - слепому, хромому, больному, потому что любой ребенок это ее частица и он для нее всегда самый умный, самый хороший, и самый талантливый. И даже если он последний оболтус, или просто нищий, каким был я, она не отвернется, не скажет: я тебя знать не знаю, возвращайся, откуда пришел, а всегда приголубит, приласкает и отдаст последний кусочек хлеба, если у нее родное дитя попросит.







10


В следующую субботу я был уже у матери. Она, прежде всего, бросилась накрывать на стол. Раз сын откуда-то пришел, значит, он голоден, и его необходимо накормить.

У матери тоже был небогатый стол, но я уплетал все, что она мне подавала, будто не видел пищи целую неделю. Разница была только в том, что вместо студенческой, пусть и голодной, но беззаботной жизни, я жил теперь в совершенно диких условиях.

Я ежедневно топал пешком двенадцать километров в сезон дождей, мечтал о резиновом плаще и резиновых сапогах, как о коммунизме, ложился голодным в кровать не раздеваясь и самое главное, не получал абсолютно никакого удовлетворения от встречи с учениками, которые ходили в школу как на каторгу. А зарплата была просто смехотворная. Уже тогда я решил, что если у меня когда-то будут дети, никто из них не станет учителем.

- Как ты похудел, сынок, что с тобой, не болен ли ты? - спросила мать, глядя на меня широко открытыми глазами, в которых блестели теплые, едва заметные слезинки.

- Ухаживать за мной некому, - ответил я, чтобы свести все к шутке.

- Но ты же получаешь большие деньги, плати, и тебе будут готовить пищу и стирать одежду. Как же так? Я лелеяла мечту, что ты мне поможешь, но я готова отказаться от твоей помощи, лишь бы тебе было хорошо.

- Мама, больших денег нет, я даже тебе не могу прислать хоть десятку и мне очень стыдно, мама. Ты уж меня прости. Я последний лайдак, алкаш и бабник. Как только получу получку, уже через день денег нет. Зарплата пока скудная, коту под хвост, а вот, как только построят коммунизм, у нас будет всего навалом.

Я врал бесстыдно и нагло, чтоб как-то оправдаться перед самим дорогим мне человеком − перед матерью, которая тоже влачит жалкое существование. У нее убили мужа, отобрали землю, не давали пенсию, оставив, правда, крохотный клочок земельки, на которой росли мелкие картофельные клубни. И больше ничего. А рай, который обещали всем, ее не касался, она не знала, во имя чего бедствует: у нее не было даже радио в доме.

- Ну вот, стоило ли тебе учиться так долго? Мог и в колхоз пойти. Вон Мишко-придурок сторожем в колхозе устроился, знаешь, как он живет? любой позавидует. Сливы и груши, которые я когда-то сажала у дома, он теперь охраняет, и не дай Бог выйти с корзиной в сад без его разрешения. Неграмотный, а, поди, ж ты, начальником стал, да еще каким: нами командует, да над такими, как ты, насмехается.

- Теперь уже поздно об этом думать, - сказал я. - Поезд ушел.

- Здесь, в этой округе все говорили, что ты прокурором будешь, большим человеком станешь, и вот на тебе - нищий учитель из тебя вышел. Бросай эту работу и иди в колхоз конюхом, или сторожем. Нам земельки прибавят, на натуральном хозяйстве можно прожить гораздо лучше, чем на твою нищенскую зарплату.

- Я подумаю об этом, - солгал я матери, зная, что она все мне простит.

Я продолжал сидеть за столом, как вдруг капля дождя упала мне за воротник. Я поднял голову и увидел, что штукатурка промокла на потолке, и оттуда сочатся капли дождя.

- У нас, что, крыша течет? - спросил я.

- Давно протекает, уже в нескольких местах. У меня вся надежда на тебя. И холодно мне одной в этой большой комнате с земляным полом, надо бы перегородить, отделить для меня клетушку. Окоченею я тут зимой. Когда мы с отцом, царствие ему небесное, строили этот дом, никто из нас не предполагал, что я тут останусь одна, и мне сойдет маленькая клетушка размером 3х4, чтоб от одной охапки дров было тепло, а то мы построили бы. А теперь...я мерзну, даже вода замерзает в ведре зимой. Сделай что-нибудь, помоги матери, больше ведь некому.

Меня словно ужалили, даже ложку отложил. У меня, в кармане, было, пять рублей на обратную дорогу до Тячева, порадовать мать было нечем, но я вскочил, как ужаленный, и отправился к соседу договориться, чтоб он в долг сделал матери перегородку.

Сосед был крайне удивлен, что я не могу рассчитаться с ним сразу, но лишних вопросов не задавал, и обещал все сделать немедленно.

 В понедельник начну, и ко вторнику вечером будет готово.

Когда я вернулся домой, мать уже собрала мне сумку с продуктами.

- Говорила я тебе, сынок, когда ты еще был подростком, не сиди ты в этих книгах, толку от них мало. Так оно и вышло. У матери всегда чутье, но вы, дети, не любите слушаться своих родителей, вам всегда кажется, что вы умнее, а на поверку выходит, что мы-то как раз и правы.

- Хорошо, дорогая мамочка, я буду усиленно думать, как поступать дальше. А теперь мне уже пора. Перегородку тебе сделают, а в следующий раз, когда я приеду, рассчитаюсь с ним за выполненную работу.

Мать обняла, прижалась к моей груди и как всегда всплакнула. Несмотря на то, что я был плохим сыном: никак не оправдывал родительских надежд ( отец умер еще перед моим поступлением в университет), я не мог видеть материнских слез. Какой-то комок подступал и душил мое горло, и я готов был расплакаться вместе с матерью и уронить свою беспомощную голову на ее грудь, и воскликнуть при этом: мама, прости своего блудного сына! Но я всякий раз сдерживал наплыв меланхолических чувств, не позволял им выплеснуться наружу, - я же все-таки мужчина, сильный человек, хотя и понимал свою вину перед ней. Она так на меня надеялась, так на меня рассчитывала, а помощи от меня никогда не видела: ни в годы, когда я сам был катастрофически нищим, ни в годы, когда у меня была какая-то возможность помочь ей в чем-то.

Я вернулся в Бедевлю в воскресение вечером. Миша тоже приехал с сумкой набитой продуктами. Мы устроили королевский ужин, состоявший из жареной картошки на сале, а Миша сходил в магазин, купил бутылку красного вина. Мы даже обнимались и пели грустные песни, сидя за столом, на котором была не только бутылка водки, но и хлеб, черствый и немного сыроватый, большая неочищенная луковица и маленький кусок копченого сала годичной давности.

Мы влили в себя по сто грамм горячительного, смели со стола всю закуску до последней дольки чеснока и лука, а потом наливали снова и произносили тосты сначала за мой открытый урок, потом за нашу дружбу, потом за нашу сытую жизнь и, наконец - за коммунизм.

Мне было так хорошо, и тепло на душе, что я набрался храбрости и сказал:

- Михаил Петрович, дорогой! сходи-ка еще за бутылкой. Одной бутылкой меньше, одной больше, - все равно беднее, чем мы есть, не станем.

- И пойду. Ты что думаешь, мне жалко трояка? Да я усилю производительность труда и получу премию, я компенсирую эти три рубля, вот увидишь. Мать их яти!

Миша стал шарить по карманам, нашел последнюю трешку, и попытался надеть шляпу. Но шляпа, каким - то образом, выпала у него из рук.

- Ах ты, гадина! Ты на пол просишься? Ну и сиди там, я и без тебя обойдусь. Ты бы сама прыгнула на мою умную голову, - сказал Миша и притоптал шляпу ногой.

- Миша, лапочка, надень пальто, простынешь, как пить дать простынешь.

- А, трезвому, то бишь, пьяному - море по колено. Ничего со мной не будет.

Миша открыл дверь, но зацепил ногой за высокий порог и грохнулся в прихожей.

- Миша, что с тобой? - завопил я и кинулся на помощь, но тоже, почему-то, свалился на него. Так мы и заснули.

Я зашевелился только на рассвете и срочно выбежал на улицу. Мне здорово повезло, потому что, когда проснулся Миша - у него были мокрые штаны, и он страшно меня ругал, почему я, такой- сякой, не разбудил его, чтобы он мог вовремя выйти на двор освежиться.

Я дико извинялся перед ним. Мне особенно было жалко его, когда мы шли шесть километров пешком при колючем ветре, а у него были мокрые штаны. Он старался широко расставлять ноги, хотя и шли мы ускоренным шагом, чтобы согреться, зная, что до школы еще так далеко, как от Парижа до Пекина. Наконец, показалась крыша хибарки, где размещалась школа, и Миша с радостью воскликнул:

- Вот она, родная. Но сегодня у нас с тобой всего по два урока, а после них, мы с тобой идем брать деньги в кредит.

- Хорошо, поедем.

- На чем?

- На своих двоих.

- Тогда поедем!

К нашему удивлению, в школе никого не было, кроме уборщицы, работавшей по совместительству еще истопником.

- А где народ? - спросил я. - Где ученики, где учителя, почему нет директора?

- Почему нет учеников, - не могу знать, - ответила тетя Агафья.- А где дилехтор, вам лучше знать, вы люди грамотные. Может в райкоме партии, может, в исполкоме, а ежели ни там, ни там, то в чайной сидят, ждут, когда щи сварятся. Хоть бы кто из вас семью завел, в семье теплее и уютнее, а то все, как голодранцы какие, поодиночке слоняетесь. Оттого и дети к вам не ходють, не с кого пример брать.

- Уважаемая Агафья Гавриловна, - обратился к ней Миша, - мы сегодня...словом, сегодня товарищ Елисеев берет деньги в кредит, и мы его немедленно женим, а после этого и я, возможно, женюсь, если мне кредит дадут. А то, как свадьбу сыграть? тут деньги нужны, и немалые.

- А как же мы, простые, свадьбы справляем?

- Вы годами к свадьбе готовитесь, копейку к копейке складываете, свиней откармливаете, теленка, а то и двух к смерти приговариваете, а у нас, кроме карандаша и учебника, ничегошеньки нет, - сказал я, доволен, что так удачно подобрал контраргумент.

- Все это - сказки про белого бычка. Учитель на селе тоже может живность развести, а у вас пальчики на руках белые, как свечки. Необязательно на училке жениться, женитесь на простой крепкой колхознице, и дела у вас пойдут, как по маслу.

- Спасибо за совет, - сказал я.


11


Приближался новый год, а за несколько дней до его наступления, начались зимние каникулы.

Я приехал к матери и сообщил ей, что собираюсь уехать ...куда глаза глядят.

- Ты что, сынок, не заболел ли, у тебя с головой все в порядке? - с тревогой в голосе спросила мать.

- Я психически здоров, - отвечал я, чувствуя прилив тяжести к горлу, от которого становилось трудно дышать.

- Почему ты не хочешь работать в школе, ведь ты пять лет учился?

- Не хочу в школе работать. Я получаю там, в этой школе, гроши. И сам не могу прокормиться, и тебе не в силах помочь. Прошлый раз пришлось занимать пятерку на дорогу у сестры Аксиньи. Разве это нормально. Я говорю честно, мама, как на духу. А что делать я просто не знаю.

- Иди в колхоз сторожем. И мне будет легче. Вы же друзья с этим Халусукой.

- Не пойду я к нему.

- Гордость не позволяет? - спросила мать.

- Приблизительно.

- Тогда поищи что-то другое.

- Я уже думал над этим, - сказал я.

Хоть я и поступал всегда по своему усмотрению, без чьей либо подсказки, но на этот раз совет матери: все бросить и уйти в колхоз сторожем, подействовал на меня просто магически. Я решил завязывать с педагогической деятельностью и куда-то устроиться, неважно, куда и неважно в качестве кого.


Я отправился в Тячев на птицефабрику, пытался устроиться птичником, но меня не взяли: диплом помешал. Человеку с высшим образованием нельзя работать птичником.

- Государство затратило на вас много денег не для того, чтобы вы здесь помет выгребали, - сказала мне директор птицефабрики Раззевайко, дама средних лет, с розовым лицом без единой морщинки и полноватой фигурой.

- Я спрячу диплом, уберу его куда подальше, коль он только помеха мне в жизни. Возьмите меня, я буду честно трудиться, - сказал я, чуть не плача и с мольбой во взгляде.

- Я не могу вас взять еще и по другой причине, - уже мягче сказала Раззевайко.

- Но почему, почему, скажите?

- Вы будете щупать не только маленьких курочек, но и больших, моих птичниц и каждая из них начнет ходить с пузом, а это декретные отпуска до и после родов, - что я тогда буду делать? Я могу вас женить только на одной курочке, но не на всех одновременно. У меня мужик только сторож и то дряхлый старик: ему любая птичница все равно, что шкаф. А вы..., я вижу по вашим глазам, петушок еще тот. И не пытайтесь меня убедить в обратном.

- Почему же вы принимаете меня за петуха? - почти возмутился я.

- Каждый мужчина немножечко петух, а если в нем не сидит петух, значит он не мужчина. Тогда он нечто гораздо хуже, - сказала Раззевайко.

- Возьмите с испытательным сроком. Если заметите, что я хоть одну курочку, то бишь птичницу, начну щупать - выгоните меня. Я даже в заявление могу это указать.

- Знаете что? Если хотите, я могу вам помочь. У меня в Тересве на ДОКе ( деревообрабатывающий комбинат) работает двоюродный брат Шинкаренко. Он главный инженер. Я позвоню ему, может, он возьмет вас в столярный цех, будете деревяшки сортировать, а там и строгать научитесь. Столяр  хорошая профессия, гораздо лучше учителя. Только диплом уберите подальше и трудовую книжку не показывайте: там на вас новую заведут.

- Спасибо, дорогая Раззувайко, - сказал я, целуя ее руку.

- Да не Раззувайко, а Раззевайко, а вообще моя фамилия Мишина, это у меня муж РаззевайкоЗазевайко. Когда мы женились, я взяла его фамилию по его просьбе, да и свекровь говорила, что более благозвучной фамилии, чем Раззевайко, во всем районе не найти.

Наш разговор прервали две птичницы без всякого стука ворвавшиеся в кабинет. Они были так возбуждены от чрезвычайного происшествия - падежа поголовья птиц на одном из участков и в этом они обвиняли друг друга; трудно было понять, кто же из них прав, а кто виноват. Одна из них уставилась на меня и спросила директора:

- Вы берете этого петушка к нам?

- Не надейся, он тебе не достанется, - сказала другая, принимая гордый вид.

- Товарищ Елисеев, - сказала Раззевайко, - поезжайте срочно к Шинкаренко, пока ситуация не изменилась. Одна нога здесь, другая там! Ну, живо!

Я пулей выскочил из кабинета директора птицефабрики, сел на автобус и умчался на деревообрабатывающий комбинат.

- Аделина Михайловна звонила мне, - сказал Шинкаренко, - чем вы ее покорили, ума ни приложу. За десять лет она ни разу ни за кого не ходатайствовала и вот теперь...Вы собственно, кто будете?

- Бродяга я, пролетарий. Так: ни богу свечка, ни черту кочерга; перебиваюсь, сезонным рабочим. Пол-России исколесил уже. Судьба сюда меня забросила, - соврал я.

- Довольно правдиво вы врете, - сказал он, улыбаясь. -Так держать. А теперь пойдемте в цех.

В цехе громыхали станки, и пахло свежей древесиной. Моим мастером был Гомулко, окончивший лесной техникум, после семилетки.

- Вот тебе направление в общежитие. Разбогатеешь, снимешь фатиру. А эту записку отдай в кассу, получи аванс, ты, я вижу, гол как сокол, - сказал Гомулко.

Я получил сорок рублей аванса, чуть меньше, чем я получал в школе за весь месяц.

Общежитие находилось в двухэтажном кирпичном здании. Меня поселили в комнату на двоих. Но второго жильца не было, я оказался один. Теперь я отдавал работе только семь часов в сутки, а остальные семнадцать были в моем распоряжении. Семь часов уходило на сон. Оставалось десять. Так много свободного времени у меня не было даже в университете.

На работе тяжело было только в течение первого месяца, а потом я втянулся. Я лихо подавал деревянные бруски в жерло станка, а мой напарник с другой стороны принимал какое-нибудь выточенное изделие и складывал в клетку. Моя зарплата была гораздо выше учительской. Трудность была только в одном: я не мог привыкнуть к водке и мату, и тем отличался от славного рабочего класса, гегемона мировой революции.

- Желудок у меня барахлит, - жаловался я.

- А ты случайно не был студентом?

- Был. Один год проучился, а потом выгнали за неуспеваемость, - продолжал врать я.

- Подлечи свой желудок и тогда ты будешь полностью наш парень, - сказал мне мой напарник Бочкор.

К концу года я уже принимал чекушку, и брал обязательство перед рабочими увеличить дозу до двух чекушек. О том, что я когда-то оканчивал университет, я стал постепенно забывать, а встречу с Розой вспоминал изредка, как красивый нереальный сон. Я никому не рассказывал о прекрасном сне, боясь, что будут смеяться надо мной: люди, окружавшие меня, жили в другом мире, а теперь и я принадлежал к этому миру и, кажется, был доволен.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ.


1


Я научился подавать не строганные доски в шлифовальный станок с невероятной скоростью. Уже к концу недели я выполнял по две нормы в день. И мой заработок по сравнению с учительским, стал больше в три раза. Мой мастер Гомулко не мог нарадоваться. Он расхваливал меня везде и всюду. А чтоб его слова не расходились с делом, выхлопотал мне бесплатную путевку в санаторий "Шаяны" сроком на двенадцать дней. Я, в общем, на здоровье не жаловался, а вот желудок у меня барахлил еще со студенческих лет.

Обещание коллегам по работе, состоявшее в том, что я дойду до их уровня в употреблении горячительного от одной до двух чекушек в течение коллективной дружеской встречи, я не выполнил: желудок давал о себе знать.

Вероятно, ребята исключили меня заочно из своей компании по употреблению спиртных напитков, потому что никто из них больше ко мне не приставал. Это не помешало моему авторитету, а наоборот, возвысило в глазах моего начальника.

- Ты молодец, - сказал мастер. - Нечего связываться с этими алкашами, ничего хорошего от них ты для себя не почерпнешь. Я выхлопотал тебе путевку еще потому, чтоб ты пока на время скрылся. Тебя ищут. Ты трусливо сбежал из школы, оставил свою трудовую книжку, взял кредит в банке и всякую другую чепуху нагородил. Если тебя поймают, ты вынужден будешь вернуться в свою школу, в Руню, где по тебе скучают твои ученики. Мне не хочется отпускать тебя. И начальство за тебя, но закон есть закон, сам понимаешь.

Я схватил путевку, надвинул кепку на лоб и в тот же день уехал в Шаяны. Там меня поселили в двухместный номер на втором этаже и в течение целой недели я жил один. В свободное от всяких медицинских процедур время, бродил по горам. Особенно я любил сады, которые теперь, во второй половине апреля начали расцветать. В одну из таких прогулок, у меня произошла неожиданная встреча с незнакомой девушкой. Когда я поднялся на небольшой холм и шел, подобно зэку, заложив руки за спину, очарованный зеленеющей тропинкой, ко мне навстречу бежала девушка.

- Спасите меня, за мной гонятся хулиганы. Я ваша жена, понятно? Валей меня звать. Пожалуйста, у меня просто нет другого выхода. Я ...отблагодарю вас.

Я не успел открыть рот, как она тут же обняла меня, склонила свою головку ко мне на плечо и замерла. Я поднял голову и увидел двух дебилов, которые мчались за ней. Тогда и я обнял ее и стал целовать в затылок.

- Он кто тебе? - спросил один с выпученными глазами.

- Что вам угодно? - спросил я. - Если хотите сесть лет на пятнадцать за групповое изнасилование чужой жены, я могу вам это устроить. Я работник прокуратуры.

- Мы... мы ничего такого не сделали. Она сама пошла с нами на саслык. Мы думали, что она не прочь побаловаться маненько.

- Если вы скажете хоть слово, я выпущу в вашу сторону несколько пуль, идет? Тут никого нет, свидетелей не будет. А лучше идите своей дорогой.

- Идем в синаторию, обед скоро, - сказал второй, стоявший поодаль.

- Берите меня под руку, - сказал я, когда они ушли. - Как же вы так, а? Разве можно одной?

- Я была не одна. Просто моя напарница сбежала вовремя, а я, дура, медлила, надеялась ни их порядочность. Как вас зовут?

- Виктор.

- Вы отдыхаете в этом санатории?

- Да, со вчерашнего дня.

- Не знаю, как теперь быть, - сказала Валя. - Если они поймут, что я обманула их, мне не поздоровится.

- А вы держитесь меня, и все будет хорошо, - сказал я.

- А вы один здесь?

- Нет.

- Я так и знала. Вечно мне не везет.

- Почему?

- Так, не везет и все тут.

- Валя, я не один в том смысле, что я с вами, и вы не будете одна, если будете со мной.

- Тогда сыграем в игру: любовь с первого взгляда.

- Вы современная девушка, откуда вы?

- Из Москвы.

- Ого! Я хочу в Москву.

- Поженимся и айда в Москву, - засмеялась Валя. - Мне это все предлагают. Кажется, я им не нужна: им нужна Москва.

- Тогда вам не следовало говорить, откуда вы.

- Почему?

- Да потому, что я мог свободно ухаживать за вами, а теперь...вы все время будете думать, что я это делаю из-за того, что вы - москвичка.

- Тогда считайте, что я пошутила. И это действительно так. Я из Калуги.

- Тогда прекрасно, - сказал я.

Мы вместе с Валей вернулись в санаторий под руку и все на нас стали смотреть, как на влюбленных. День за днем и я стал привыкать к тому, что рядом со мной есть нежное существо, такое доброе, мягкое, беззащитное. А что если? Однако это "если" разрешилось как бы само по себе. Меня стало тянуть к Вале каким-то магнитом, и на правах ее защитника и покровителя я упросил ее пойти со мной в горы. Я обещал ей, что самое большее, на что я буду претендовать, так это на поцелуй в щеку и не более.

Валя улыбнулась и сказала:

- Посмотрим, хотя все вы, мужики, одинаковы, и верить вам нельзя.

- Всякий петух преследует курочку до тех пор, пока не получит от нее то, что ему хочется, - сказал я. - Вопрос только в том, в какой это форме происходит, надо знать время, место, понять, насколько далеко готова убегать курочка.

- Философ, - сказала Валя.

Я набрал фруктов и бутылку вина. Мы шли долго и медленно, любуясь природой. Мне нравилась ее плавная речь. Валя была достаточно образованной и начитанной девушкой. Я выяснил, что ей уже двадцать восемь лет, что она считает себя старухой и не надеется выйти когда-нибудь замуж.

Большую часть пути я молчал и кажется, это ей нравилось. Видимо она относилась к той категории женщин, которые предпочитают тех мужчин, которые слушают сами и не претендуют на то, чтобы их слушали.

У Вали очень симпатичное личико, а носик горбинкой, глаза черные маленькие, брови густые, почти соединяющиеся у переносицы.

Мы расположились на самой вершине одной из гор, и над нами кружили только птицы. Валя посматривала на меня с недоверием, но после того, как мы опустошили бутылку, потеплела и даже склонила свою головку мне на плечо.

- Ну, поцелуй свою жену, - сказала она неожиданно.

Я прилип к ее тонким холодным губам, но лишь слегка, как к двоюродной тетке и тут же сделал движение, чтоб освободиться и встать.

- Что, не понравилось? - спросила она и захохотала. Хохот ее был немного нервным, словно я ее обидел.

- Да нет, это не то. Я думаю, что мне не надо уподобляться тем мужикам, которые гонялись за тобой и хотели тебя раздеть. Поцелуй...он может привести к ярости, и тогда я тоже могу...озвереть.

- Если петушок нравится курочке, она убегает, но недалеко.

- Валя, будет шутить. Пойдем, а то опоздаем на ужин.

Валя покорно встала, взяла меня под руку и теперь уже жалась ко мне, как влюбленная девушка. Дважды она поскользнулась, и как бы падая на меня, повисала на моей руке.

-Ты мне нравишься, ты не такой как все. Я боюсь, что кончится тем, что я сама буду за тобой гоняться, - ты не будешь от меня убегать?

-Не шути так, - сказал я, в тоже время крепко сжимая ее пальчики.


После ужина Валя пришла ко мне в номер. Теперь мы сидели и глядели в глаза друг другу. Я любовался ее маленькими глазками, и когда они особенно стали сверкать, я начал их целовать. Валя в это время отыскала мои губы. Я не вынес этого и поднял ее на руки.

- У меня уже голова кружится, - сказала она, свесив свою головку, так что волосы касались моих колен. Мне ничего не оставалось делать, как отнести ее на кровать.

- Я сама, - сказала она, лихорадочно расстегивая кофту на груди. Но мы, словно сговорились: мы работали вместе. Пока она расстегивала пуговички на кофте, я стаскивал с нее юбку. Я как бы забыл, что мне самому надо снять с себя одежду.

- Я сейчас, - сказал я, задыхаясь, и бросился закрывать дверь на ключ. - Можно, я не буду выключать свет.

- Ты хочешь посмотреть на меня голую? Я тебе такой еще больше нравлюсь?

- Да, да, конечно, у тебя прелестная фигура, - говорил я, покрывая ее тело поцелуями. Руки мои скользили по ее телу, пока правая рука не застряла ниже пупка.

- Ты что делаешь, хулиган? Почему ты до сих пор в...одежде?

- Ах, да, я совсем забыл.


В постели Валя была серой мышкой, будто ей всего пятнадцать лет и она отдавалась желанному мяснику впервые в жизни. Ее слабо выраженная страсть проявилась только в том, что ее личико покрылось легким румянцем, но ни одного движения, ни одного слова, ни даже поцелуя во время близости не выказала, будто я трогал ее за мочку уха. Словом, она была холодна, как старая дева после сорока лет, которой все равно, какая область тела подвергается легкому и нежному массажу.

- Мне надо туда, - сказала она. - Горячая вода есть?

- Есть, иди, - произнес я безразлично.

- Ты чем-то недоволен?

- У меня такое впечатление, будто муха села на хобот слону, а слон, вернее слониха этого даже не почувствовала, - сказал я, глядя в потолок.

- Лиха беда начало. Я к тебе еще не привыкла, - сказала Валя, накрывая свои худенькие плечи халатом и отправляясь в ванную.

"Может, я в чем-то виноват? Не расшевелил ее, слишком торопился, пренебрег предварительными ласками, не говорил ей красивые слова, забыл, что женщина любит ушами, или, что тоже вполне вероятно, у нее раньше был мужчина-гигант? Скорее так оно и было. Недаром каждая женщина втайне мечтает о массажном валике длинной в двадцать сантиметров и если такой попадается, она с восторгом рассказывает об этом в кругу своих подруг. Интересно, а, сколько же у меня? Мне скоро двадцать семь, уже детей пора иметь, а я никогда не измерял. Надо это дело поправить", - думал я и стал чесать затылок.

Валя вернулась из ванной неторопливой походкой и заявила, что ей пора вернуться в номер, так как она не предупредила соседок по номеру, и ее могут искать по всем корпусам санатория.

- Пойди, предупреди и возвращайся обратно, - сказал я не очень уверенно.

- Не все коту масленица, - сказала она загадочно и начала одеваться. - Ты проводишь меня?

- А как же, - ответил я и тоже направился в ванную.

Валя жила в том же корпусе двумя этажами выше в трехместном номере. Мы не успели открыть дверь, как услышали песни: ее подружки с двумя кавалерами уже, что называется, были тепленькие.

- А, присоединяйтесь! - сказал кто-то из них.

Я крепко держал Валю за руку и громко, так чтоб все слышали, сказал:

- Мы вам мешать не будем, мы пойдем гулять...на всю ночь, а вы за Валю не переживайте.

- Ну, Валечка, на конец-то, - восторженно произнесла Аня, чья кровать была напротив Валиной, - а то я уж думала: у тебя отпуск пройдет всухую. Стоило ли, думаю, ехать в такую даль, чтоб потом и вспомнить было нечего, ведь из Москвы сюда больше полутора тысяч километров.

- Молчи, предатель, - прошипела Валя и повернулась к входной двери.

- Ну что, калужанка, обманула меня? - сказал я, глядя ей в озабоченное лицо. - Я тебя накажу за это.

- Как?

- Я тебе всю ночь спать не дам.

- Хи, хи, напугала мышка кошку.


Ночь у нас была действительно бурная. Валя только перед рассветом сказала, что чувствует легкую приятную усталость и что, по всей вероятности, у нее тяжелеют и опускаются веки. Я был немного шокирован ее храпом, но храп был легкий, щадящий и это позволило мне тоже погрузиться в сон.

Мы проспали завтрак. Когда раздался стук в дверь, я проснулся первым и глянул на часы. Стрелки показывали двенадцать.

- Сейчас, подождите минутку, - сказал я, поднимаясь с кровати, хотя Валя продолжала спать, как убитая. Я срочно оделся кое-как и открыл дверь. На пороге стояла Аня с подносом в руках, накрытым двумя белыми салфетками. Она решительно вошла к нам в номер, поставила поднос на столик и громка произнесла:

- Эй ты, сластена! ну-ка вставай. Я вижу, тебя здорово накормили, и тебе уже ничего не нужно. А вот твой кормилец...ему надо подзаправиться, иначе ему грош цена.

- Аня, если вы будете продолжать, я вас ущипну, - сказал я с великой гордостью, ибо я действительно не ударил лицом в грязь.

Валя открыла глаза и натянула одеяло на голову.

- О, да ты, я вижу, стесняешься, - сказала Аня. - Не прячь свое счастливое личико.

- Иди ты! - произнесла Валя и высунула язычок, откинув одеяло ниже подбородка. - Вить, котик ты мой, отвернись, я накину на себя...халат и сяду с тобой к столу.

Я ушел в прихожую и как мальчишка стал подглядывать, как одевается Валя. Я как бы сейчас на трезвую голову, сыт по горло ее телом и тем прелестным эластичным и необычайно нежным местом, которое за ночь высосало из меня все соки, понял, что у нее довольно милая, если не сказать прелестная фигура.

Аня что-то тихо говорила ей, чуть ли не на ушко, но Валя подняла указательный пальчик и как бы сказала: во! " Ну, ласточка, теперь ты кажется в клетке, - подумал я не без гордости, - теперь только от меня зависит: быть тебе на свободе, или там остаться".

Мы перекусили и снова пошли гулять, пропустив в этот раз прием радоновых ванн. Мне показалось, что Валя помолодела на целых десять лет, потому что ее тонкие губки липли к моим губам, как пчела к медоносному цветку. Было ясно, как Божий день, что наше расставание для нее будет непростым делом, и само собой возник вопрос, когда кончаются путевки, как нам быть дальше, если наша близость не повод для знакомства, а нечто большее и серьезное?

- Как ты относишься ко мне, моя прелестная кисочка? Я просто не думал, что ты окажешься такой сладкой и...такой ненасытной, - сказал я, когда мы стояли, опершись о ствол яблони в цвету, лицом друг к другу, и я держал ее обеими ладонями за ягодицы, так чтобы она чувствовала меня всего-всего.

- Не знаю, я еще ничего не знаю, - ответила Валя, набрав воздуха полные легкие, после затяжного поцелуя, - я об этом все время думаю, и голова кругом идет. С одной стороны все так неожиданно и быстро, а все что быстро приходит, быстро и уходит, а с другой стороны, ты мой первый мужчина, который покорил не только мое тело, но, похоже, и мою душу. Будет смешно, если я и вовсе потеряю голову. Я уже сейчас готова плакать. Я не знаю, кто ты, откуда ты, может, ты уже трижды женат и сейчас у тебя жена есть и трое детей по полу ползают. Скажи хоть, сколько тебе лет? Или нет, нет, не говори ничего. Ты мне ничего не можешь сказать...хорошего. Душу растравил мне, голову заморочил, а теперь спрашиваешь, как я к тебе отношусь. Конечно, я дура, как и все бабы. Стоит нам поддаться слабости, и мы уже начинаем думать о каких-то правах, на что-то надеяться.

- Ты говоришь очень красиво, но не по существу. Зря ты так мало ценишь себя. Твои слова, точно такие же, могли бы вырваться из моих уст, если бы ты была немного хитрее, чем ты есть на самом деле. Но вот, что я тебе скажу: я не женат, детей у меня на стороне нет, мне двадцать семь лет, я еще решительно ничего не достиг в жизни, хотя Лермонтов в моем возрасте уже был гениальным поэтом. У меня высшее образование, которому грош цена. Это образование дало мне право быть сельским учителем, где мне платили жалкие гроши, приблизительно столько же, сколько платят уборщице на каком-нибудь заводе, и я недавно тайком покинул школу и по блату устроился на ДОКе рабочим. Я там зарабатываю больше и авторитет у меня выше. Руководство ДОКа наградило меня путевкой в этот санаторий. Как видишь, я не подарок. Может, единственное мое достоинство в том, что я не пью и думаю бросить курить. Ты мне очень нравишься, нет, я не так сказал, я тебя, кажется, уже люблю. Сама судьба мне тебя в мои руки вручила. Ведь, когда ты убегала от своих преследователей и просила о помощи, на моем месте мог стоять, кто-то другой, но стоял именно я и как мне кажется неспроста. И если я, как ты говоришь, растравил тебе душу и заморочил голову, то это прекрасно, значит, птичка попала в клетку, в мою клетку и теперь я больше ее не выпущу. Я открою эту клетку только после загса, и мы будем вместе бороться за право на достойную жизнь.

Как только кончатся наши путевки, мы возьмем паспорта, я отведу тебя в Тересву к секретарю сельского совета, мы заполним бланки, а он нам выпишет свидетельство о браке, которое нам даст право всегда быть рядом. Нужен ли я тебе такой, бесперспективный, у кого все имущество вмещается в один небольшой чемодан?

- Нужен, нужен, а то как же! Я ушам своим не верю...я сама такая. Заплата у меня - еле свожу концы с концами и это после института. У меня отец на заводе Микояна столяром в два раза больше зарабатывает, чем я, экономист на закрытом предприятии.

- Увольняйся и переезжай сюда, - сказал я. - Тебя возьмут на ДОК. Нам выделят жилье, мы будем жить здесь на свежем воздухе, среди девственной природы, здесь есть свои прелести, каких нет, и не может быть в Москве.

-У меня в Москве дядя - министр ... Он, правда, не балует нас своим вниманием, но, я думаю, что если его племянница хорошо попросит, он не сможет отказаться помочь нам, не правда ли? А потом я одна дочь у родителей. Есть, правда, еще брат Борис, но он женат и живет у жены. Кроме того, есть еще одна закавыка. Выписываться из Москвы никак нельзя. Если ты выпишешься однажды и уедешь, это касается и москвичей, которые после окончания института, уезжают по распределению, то в Москве тебя больше никто не пропишет. Все, поезд ушел.

- А как же? Где нам жить? Меня к тебе никто не пропишет, - сказал я.

- Мужа к жене пропишут, равно, как и жену к мужу, была бы площадь.


2


В сельсовете нас расписали в тот же день, когда мы пришли и заполнили заявки. И стоило это всего лишь пятьдесят рублей в качестве презента. У меня еще валялись деньги, взятые в кредит в кассе взаимопомощи Тячевского РОНО. Наша свадьба была очень скромной и малолюдной. Присутствовали только свидетели Аня и Люда, с которыми Валя жила на четвертом этаже в Шаянах.

Через две недели я проводил Валю в Мукачево и в четыре утра посадил на московский поезд номер 16 "Москва - Будапешт". Валя уехала уже не одна. Я хоть и остался дорабатывать положенный срок, но уже как бы ехал с ней. Она уже знала, что станет матерью.

Ей необходимо было морально подготовить своих родителей к тому, что теперь за нею тянется хвост, в результате скоропалительного выхода замуж, без их родительского одобрения и благословения. Теперь чужого, неизвестного им человека, надо принять в свою семью, прописать в квартире, сидеть с ним за одним столом. В будни и в праздники.


Как только она уехала, ко мне в общежитие появился уполномоченный банка, чтоб выяснить, почему я задерживаю погашение кредита. Я пожал плечами, но согласился, что его надо гасить.

− Вам надо вернуться на старую работу, иначе вас ждут неприятности, − сказал он, доставая какую−то бумажку, чтоб ознакомить меня с тем, что в ней написано.

− Да я и так знаю, но думаю: меня уволили за прогул.

− Пока нет. Я говорил с вашим Кривским, он вас ждет.


***


Я снова надел пиджак с университетским значком, и немного помятый галстук. Кривский не вызывал, мораль не читал, а директор школы Биланич приказал готовиться к проведению открытого урока.

− Что такое открытый урок? - поинтересовался я у Миши, который уже успел жениться и уже успел отправить жену в декретный отпуск.

− Это водка, бутылок десять, это баран для шашлыка и всякая закусь. А что касаемо проведения, можешь не готовиться. Сам урок это ерунда, тут важно его завершение.

− Я не буду проводить открытый урок в таком виде, я не согласен.

− Не говори глупости, − сказал добродушный Миша. Все проводят, а ты: не буду. Что ты, как капризный ребенок. Или денег жалко?

− Да у меня нет денег.

− А кредит?

− Кредит гасить надо.

− Ну, как знаешь.

Урок-пьянку мне все же пришлось провести. Миша держался на ногах, а директор валялся в блевотине.

− Еще раз т−такой ур−рок дашь, тогда отпущу. Знаю: в Москву собираешься удрать, мы тут остаемся, мы патриоты, а ты... так себе...интелеле.

Мне надо было не только отработать, полученные в кредит деньги, но и в случае увольнения, получить трудовую книжку и копию приказа об увольнении. Кроме этого, любой выпускник университета, института, обязан был отработать два года по направлению.

Я снова поселился у той же хозяйки, что и раньше, которая мне за двадцать рублей в месяц согласилась варить фасолевый суп каждый день, к которому я уже так привык, что даже живот мне не пучило, и газы не мучили.

Ровно через три недели я получил от Вали письмо. Она писала, что наши ночи не прошли бесследно, она беременна. По письму чувствовалось, что она не в восторге от беременности, от замужества, но то, что было не вернешь. Видать, дела у нее шли неважно. Этого и следовало ожидать. Какой отец, какая мать могут одобрить поведение дочери, простить ей ее легкомысленный поступок? Неужели мало молодых людей в Москве? Зачем тащить какого-то хорька с периферии? Да все они лезут в Москву как тараканы, любыми путями, даже женитьбой не брезгуют, поскольку это самый легкий способ пролезть в столицу социалистического государства. Сколько таких случаев? Как только пропишется какой-нибудь альфонс, так сразу норовит сбежать из семьи и притащить в Москву свою любовницу любым путем. Хорошо, если ребятенка не оставит, а то выращивай его одна.

Мысли моего тестя, которого я никогда не видел раньше, бродили и в моей голове, словно он передавал их мне на большое расстояние по законам телепатии. Я немедленно ответил Вале длинным письмом, полным любви и восторга, со всякими добрыми пожеланиями ее отцу и матери. Я не намекал ей, что хочу как можно быстрее отсюда уехать, потому что мне здесь невероятно трудно. Она в письме ни одним словом не обмолвилась о том, что мне надо собирать чемодан.


***


Мне предстояла поездка к матери. Как настоящий пролетарий, у которого отсутствует даже маленькая доля нравственности и родительской обязанности, я должен был сообщить ей, что скоропалительно женился, без ее материнского благословения, на случайно встретившейся девушке из крупного города. А это значит, что в скором времени соберу свои пожитки и уеду к ней, а она, моя мать, останется одна-одиношенька в доме с дырявой крышей в большой комнате с глиняным полом, и как ни топи, тепла никогда не будет.

Я и подумать не мог, что я чмо, неблагодарная сволочь по отношению к матери, которая мне не только дала жизнь, но и вскормила своей грудью. Как всякий эгоист, я думал только о себе, о своей шкуре, которая ждала плети и кровавых подтеков. Я не только выполнял свой сыновний долг, который, по твердому убеждению детей, заключается в том, что достаточно показаться на глаза родителю, и долг уже выполнен, но и преследовал сугубо практические цели. Мать откармливала меня, голодного, как могла и чем могла. Она берегла яйца, сметану, варила фасоль и даже жертвовала наиболее упитанной курицей, да еще наливала чарку крепкого самогона трех-четырех летней выдержки. Мать готова была отрезать одну ногу у коровы, если бы это было возможно, лишь бы сын не голодал.

В этот раз я опоздал на электричку, а, следовательно, и на автобус и поэтому пришлось топать пятнадцать километров пешком под покровом ночи от центральной дороги. Мать еще не спала. Керосиновая лампа тускло горела под потолком. Мать стояла у окна и глядела в темноту ночи. Она бросилась обнимать сына, как только я открыл дверь.

- Я уже переживала, думала: уехал куда. Хорошо, сынок, что пришел. Кто еще ко мне придет, если не ты? Ты - моя единственная радость и надежда. Не обращай внимания, если я, когда ворчу, я уже старая, ворчливая.

Она бросилась накрывать на стол, извлекла бутылку, достала дешевую сигарету "Дымок", закурила, не затягиваясь.

- Что если перебраться к дочери месяца на два, − предложил я матери, чувствуя, что эту перегородку мне не удастся сдвинуть с места.

- А как на это посмотрит зять? Я не прочь была бы. Дочь, конечно же, согласиться, куда деваться, я в этом нисколько не сомневаюсь. Дочь есть дочь.

- Я поговорю с ней.

- Попытайся.

Я стал укладываться на ночь. Как только печь потухла, холод стал выпирать со всех углов, будто его кто-то качал насосом. Лучший способ избавиться от дрожания -это напялить на себя теплую одежду и накрыться шерстяным одеялом с головой.

"Надо бы пол поставить. Земляной пол во второй половине двадцатого века - это уже что-то музейное, это может быть, где-то в Африке, но не в центре Европы, - размышлял я под шерстяным одеялом. - Если только я стану с каждой получки понемногу откладывать, хотя бы по десятке, то можно не только полы поставить, но и ремонт сделать, ведь дом не ремонтировался с тех пор, как был построен отцом".

Утром я уже был у сестры. Сестра сидела, щелкала семечки в жарко натопленной комнате.

- Возьми мать к себе хоть недельки на две, пока не кончатся морозы.

- Надо бы, конечно, мать у нас одна, я знаю, что она мерзнет, но все дело в том, что ты после ее смерти наследуешь этот дом и поэтому тебе надо проявлять больше заботу о матери, чем мне. Я и так ей помогаю, когда тебя нет. Она одна, ей скучно. Приходит ко мне и просит: дочка, поговори со мной, тоскливо как-то у меня на душе. Я начинаю с ней разговор, развлекаю ее, а она всякий раз тебя начинает вспоминать. Она тебя любит больше, чем меня. Вот ты ей и помогай, заботься о матери родной. А если не можешь, откажись от дома в мою пользу, но в письменной форме. Я не такая дура, меня не проведешь.

Я тут же побежал к Мите, соседу договариваться о том, чтобы тот сделал перегородку.

- Эта работа будет стоить десять рублей, - сказал Митя, выдающийся столяр.

- Митя, прошу тебя, сделай эту проклятую перегородку, как можно быстрее. Зима на носу, а ее еще оштукатуривать надо. Мать, сам понимаешь. Боюсь, как бы не замерзла. Я с тобой рассчитаюсь в следующую субботу. В четверг у нас получка в школе.

- А что - зять не может сделать перегородку? это же пустяк. День работы, − сказал Митя и его глаза заблестели деревенской хитрецой, означающий - деньги на бочку, тогда и договор будет заключен с обеих сторон.

- Ладно, подождем недельку, − сдался я, а Митя протянул мне руку. - Ты, Митя, не веришь мне? Боишься: не отдам.

− Да не, что ты. Ладно. К понедельнику перегородка будет готова.

− Ну, спасибо.


Сестра была классическим мастером в области деревенских интриг и не только в своей семье, но и во всей округе. Обладая исключительно хорошим нюхом, определила, что брат уже находится у матери и немного должно быть расстроен, что не удалось договориться по поводу перегородки с Митей, так как у брата в карманах ветер гуляет, налила мужу стакан бормотухи, а потом сказала:

− Сходи, пристыди братца, а то он уж больно нос стал задирать. Если не знаешь, как это делается - научу.

− Я сам могу научить. Налей ишшо.

Он сухо поздоровался, уселся без приглашения за стол в бараньей шапке, надвинутой на лоб, и тупо уставился на меня. Я лежал на кровати одетый и ждал, что он скажет.

- Ну, чо, ученый человек? почему ничего не сделано? Иде перегородка. Рази так относятся к матери родной?

- Ты ведь мог бы сделать, кум, это же так просто. Тут нужны руки и топор. Это такой пустяк!

- Если пустяк - сделай сам, - отрезал зять. - Либо заплати. Тогда сделает любой, в том числе и я. Ты - барин, у тебя денег куры не клюют. Мы и так маме помогаем. Всегда, когда ей одиноко, она к нам приходит: тебя ведь нет. Ты все налетами, как красно солнышко появляешься и тут же исчезаешь, а ей живая душа нужна.

- Если вы ей помогаете, то, почему бы вам ни взять ее к себе недельки на две, пока не кончатся крещенские морозы?

- А ты свою сестру спроси, хочет ли она этого. Вы родные - договоритесь. Но ты свою сестру плохо знаешь, как я вижу. А потом мать спроси, хочет ли она этого? Не лучше ли ей дровишек прикупить, да перегородку нанять сделать? А что ты Митю посылаешь просто так, на словах? Хоть пятерку бы дал в качестве аванса, тогда другое дело.

- Кум, у меня сложилась тяжелая ситуация, дело в том...-, и тут я запнулся, что дальше говорить, не знал.

- Какая еще ситувация? Заплати деньги и дело в шляпе. А ситувацию выброси из головы. Ты ученый человек, у тебя денег - куры не клюют, а ты какую-то ситувацию мне суешь. Было бы у меня столько грамотности, я бы дворец построил, а не то, что какую-то паршивую перегородку. А, в общем, делай, как знаешь, ты ученый, тебе виднее, а мы народ темный. На нас где сядешь - там и слезешь.

− Ну и семейка, − сказал я с обидой в голосе, хотя где−то, в чем−то ты и прав.


На следующий день утром я побежал к двоюродной сестре Аксинье занимать пятерку на дорогу уже во второй раз.

− У нас получку задерживают, − стал я врать, поскольку никакого другого выхода у меня не было. Я должен был вернуться в Тячев в этот день во что бы то ни стало.

- Не стоило беспокоиться, братец, разбогатеешь,- отдашь. Знаем мы вас, ученых: в голове густо, а в кошельке - пусто. Самогоночки хочешь? угощу. Огурчик соленый, картошечка...своя, - чем плохо, а? Усе советская власть дала: ешь, пей, да смеши людей. Наш самый большой и самый богатый начальник, колхозный бригадир, сказал, что такой вкусной самогонки и такой вкусной женщины, как я, нигде нет. Честное слово, я не обманываю тебя. Теперь он у нас частый гость. Мужик он, правда, не ахти, но жить дает, не душит, как других. А мне что? с меня не убудет, правда? Это самая простая расплата. Задрала юбку и все. Не всякую женщину бригадир балует.

- Он тебе что-нибудь подбрасывает?

− А как же! натурой. Я ему натурой и он мне натурой, все как полагается.


***


Я тяжело переживал, что не способен сделать такой пустяк, как нанять человека, чтоб тот сделал матери перегородку в прихожей. Работыто там на несколько часов. А мать страдает. В большой комнате холодно зимой. А после установки этой злополучной перегородки, получится комнатенка два на два, чуть больше чем в могиле, где всегда тепло и уютно, только этого человек уже не ощущает. И тут я впервые понял, что сам-то я ничего не умею. Вдобавок ни инструмента, ни материала, а в голове один марксизм. Скоро перевалит за третий десяток, а я палку перепилить не могу: все мои способности полностью проглотил марксизм.

И в школе за нелегкий труд мне платят жалкие гроши, да еще требуют, чтобы я лгал на каждом шагу, туманил мозги подросткам. Но выхода просто не нет. Университетский значок ярко сверкает на груди, вызывая уважение окружающих. Не каждый знал, что учитель стоил столько же, сколько уборщица, у которой, однако же, были и привилегии. Уборщица могла управиться за два часа, а потом пойти и в другое место, где у нее тоже была такая же ставка  60 рублей.


***


Наступил день получки. День получки - это всегда праздник для советского человека. Мужики его праздновали одинаково: открывали бутылку и пускали по кругу, а потом открывали вторую. Некоторые потом приползали домой на четвереньках. Жены лупили их скалками, но все же принимали, отмывали, поили рассолом, укладывали в мягкую постель. Муж все же и отец детишек.

Многие жены шли на хитрость: дежурили у касс в день получки и тут же отбирали деньги у мужа, любителя православной. Это касалось больше рабочего класса, а всякий нищий советский интеллигент в день получки обязательно купит батон вареной или копченой колбасы и маленький торт для любимой жены, а то и бутылку сухого вина прихватит.

Я тоже ждал получки, и она у меня уже была расписана до копейки. Я только не предусмотрел расходы на выпивку и закуску среди своих сотрудников, как бы забыл, что еще не обмыл свой открытый урок, данный еще в прошлом учебном году.

Деньги принес директор школы Биланич.

- Ну, ребята, сегодня мы Виктора Васильевича привязываем к бутылке, - произнес он торжественно. - Подходи, распишись в ведомости, тебе я первому выдам, так и быть.

- А сколько там? - спросил я.

- Пять рублей тридцать девять копеек.

У меня пот выступил на лбу.

- Пять рублей? А жить на что? И еще сорок рублей у меня долгов.

− Как же так?

− А вот так. Кредит брал? Брал. А яво надо гасить.

− Пойду сторожем в колхоз.

- Тебя сторожем не возьмут, - сказал Биланич, - ты слишком грамотный и опасный. У любого председателя сторож должен быть своим человеком и дорожить своей должностью. Кредит...

− Брал...по глупости, по неопытности.

- Тогда не вякай, иди, распишись. А обмывать твой открытый урок будем...в следующей пятилетке, - га-га-га!

Получив пятерку и 39 копеек, я отправился в Тячев, зашел в кафе и устроил себе королевский обед и выпил сто грамм для храбрости.

Полный энергии и неясных надежд, я отправился на почту и получил письмо от Вали. "Если тебя отпустят в средине учебного года, рассчитывайся и приезжай. Целую - Валя".

Недолго думая, я тут же сочинил заявление на имя Кривского и ринулся к нему на прием. Он меня выслушал, посмотрел мое письмо от жены и сказал:

− Бог с вами, все равно вы не наш. Я бы тоже променял этот городок и эту должность на Москву, если был бы в вашем возрасте. И как это вам удалось окрутить москвичку?

- Я должен в кассу сто рублей, как быть? - спросил я.

− Напиши мне заявление, я окажу тебе материальную помощь, рассчитаешься, - сказал Кривский.

− Спасибо.

К двадцатому декабря я получил трудовую книжку и отпускные почти за целый месяц. Мне этого хватило не только на билет до Москвы, но и на перегородку для матери. Никогда до этого я не был так счастлив.

Стал вопрос, в какой форме сообщить матери, что я, собираюсь покинуть ее на старости лет. Это было страшно и бесстыдно, собственное я было выше сыновьего долга, оно заслоняло ту крохотную мораль, которая у меня осталась после университета, где меня в течение пяти лет пичкали марксистскими идеями.

Это было уже после обеда, день короткий, но я собрался в течение пяти минут, а еще через десять был на вокзале, а уже через час в Бычкове. И там мне повезло: я сел на последний автобус. Минут сорок спустя, я был у Мити.

Он долго чмокал, а потом стал извиняться. Не было времени, прихворнул, а потом жена прихворнула, надо было корову доить. Я знал, что каждое сказанное им слово - ложь, но вместо того, чтобы назвать его лжецом, вытащил десятку и положил перед ним на стол.

У него заблестели глаза, он тут же схватил эту десятку и спрятал во внутренний карман пиджака, чтобы я не передумал.

− Но щекотурить я не буду, не могу, ты видишь: у меня одна нога короче, так и зовут меня Митя Хромой.

− Хорошо. Но поставишь печку.

− Кирпичи есть?

− Найдутся.

− Ну, тогда поставлю, так уж и быть.

Я сразу помчался к матери и сказал, что пробуду с ней целую неделю, а Митя завтра придет делать перегородку.

Перегородку Митя сделал за день, а на второй день смастерил плиту, можно было штукатурить и топить печь.

Пока все сохло, я съездил в Апшу к помещику Халосуке. И дрова, и сено он мне выписал, как помощь нищим. Матери все привезли в течение недели, и тут она заподозрила неладное. Она чаще и дольше молилась, и казалось, это ей не помогло. С мокрыми глазами, она села рядом, обняла меня и сказала:

− Чувствует мое сердце, что ты, сынок, хочешь меня оставить одну. Конечно, у тебя своя жизнь и я не хочу заставить тебя сторожить меня здесь в этой дыре. И все же, я не знаю, как я буду одна. Я замерзну зимой, у меня нечем будет топить, не будет сена на корову.

− И дрова, и сено будут. Каждый годя буду приезжать в отпуск и обеспечивать тебя и тем и другим. Мама, я вынужден уехать. Теперь у меня семья в Москве. Я верю, что там буду счастлив.

Мать не сказала ни слова, она повернулась и куда-то ушла. Я был уверен, что она обиделась, но не придал этому значения, а отправился в дровяной сарай за охапкой дров, чтоб растопить плиту. Я заметил мать в другой комнатенке. Она стояла на коленях и молилась перед изображением мученика Иисуса. Маленький огарок свечи догорал, она поднялась с колен, преподнесла мне молитвенник и попросила поцеловать в конце молитвы.

− Дай тебе добрый путь, сынок, − произнесла она, вытирая кончиком платка, которым была повязана ее голова, слезы, катившиеся вдоль бледного лица.

Я уезжал с какой-то радостью из родных мест, и как только автобус скрылся за поворотом, забыл о матери, словно был уверен, что завтра же вернусь. И вообще, у матери своя жизнь, а у меня своя. Все дети разлучаются со своими родителями и забывают о них. Есть сыновья куда хуже меня. Есть такие, которые живут через дорогу и не подойдут к матери даже тогда, когда не может подняться с кровати. Мы все бездушны, аморальны, так похожи на животных в этом смысле. Мать бросает животных, как только они подрастут, она забывает о них и они забывают о матери. Такими их сотворил бог. А люди нет. Я глубоко убежден, что безразличие к родному человеку, в частности к матери не только у нас, русских, но и у других народов, это аморально, это начало гибели цивилизации. В том, что это стало обычным и в славянских народов, в частности в России, виноват Ленин - Бланк - самый заклятый враг русской нации. Это он породил безотцовщину, это он лишил морали любого христианина.

Я не совсем оставил мать в одиночестве, я ежегодно помогал ей и все же моя вина перед ней грызла меня всю мою жизнь и эта грызня мое наказание - справедливое и неотвратимое.

***


Приезд в столицу, чужой для меня город, не сулил мне ничего хорошего. Как нигде я чувствовал себя в нем букашкой: раздавят, никто даже не обратит внимание. Современная Москва это прекрасный европейский город, в котором не то, что жить, но прогуляться приятно, а тогда Москва была большой деревней с неважными дорогами, бестолково расставленными многоэтажками, на фасадах общественных зданий красовались красные полотнища с изображением коротконого иудея и невероятным количеством каменных изваяний ему же, которые не переставали воздвигаться. Гордостью Москвы был метрополитен имени того же вождя. Казалось все улицы, проспекты, переулки, закоулки, тупики носили его имя. Москвичи уже не знали, что бы еще назвать его именем.

Москва могла гордиться еще и тем, что в ее магазинах всегда была колбаса в то время как в других городах жители забывали, как она пахнет. Обещание Никиты, что в 1980 году наступит коммунизм, кануло в лету, весь идеологический бомонд копошился в безжизненных талмудах еврейского пророка Ленина, ставшего гусским.

Перед тем, как прибыть на Киевский вокзал, поезд замедлил ход, я прилип к окну и думал, что меня ждет в этом городе? Я уже знал, что в Москву все стремятся, что власти города делают все возможное и невозможное, чтоб преградить путь этому нашествию, как правило, проходимцев со всех концов огромной страны. Если заглянуть глубже, то можно было составить пропорцию: 5 иногородних на 1 москвича.

С другой стороны партийные боссы могли гордиться тем, что Москва это интернациональный город. Среди многочисленных приезжих были и такие, кто приехал в Москву и поселился, как к себе на дачу. Я же, абсолютно никому не нужный, сто процентный пролетарий, прошел все муки ада, прежде чем вписаться в это государство в государстве, найти уголок и работу, дающую право считать себя приезжим москвичом.

Меня встречали супруга и ее отец, худощавый, жилистый, невысокого роста человек, сверливший меня недоверчивыми глазами неясного цвета и иногда задававшего каверзные вопросы.

Мы тут же сели на метро. Я волочил тяжелый мешок, а Валя посматривала на меня все еще влюбленными глазами и скупо улыбалась.

-Ты привез хоть немного денег? - был ее первый осторожный вопрос.

- Я много, кое-чего привез, а денег... у меня всего три рубля в кармане. Деньги - это такой дефицит, просто кошмар. Они как живые, сами выпрыгивают из кармана и катятся кудато, катятся..., не поймешь.

Гримаса удивления и разочарования передернула ее симпатичное личико. Она открыла губки, чтобы, что-то сказать, но ничего не сказала.

− Ты разочарована?

- Немного да, говорю честно. Я получаю всего 105 рублей на заводе, но это только ставка, а после всех налогов выходит 80 в месяц, это сам понимаешь, копейки. Отец работает на заводе Микояна слесарем и зарабатывает в два раза больше меня. У меня трудно проходит беременность. Это хождение по врачам, по аптекам, да и питание нужно более усиленное, не щи на костных бульонах.

Я уже знал, что основное отличие города от деревни в том, что в городе деньги играют такую же роль, как наличие кислорода в воздухе. Если кислорода нет, человек погибает. Если в городе нет денег, человек не жилец.

У шести подъездного пятиэтажного дома, сработанного из силикатного кирпича, автобус от станции метро "Сокол" притормозил, и мы выгрузили мешок и тяжелый чемодан. Я подал Вале руку, ей это понравилось: есть на кого опереться, выходя из транспорта.

− Надо было взять такси, - посетовал тесть. - Напихал всякого барахла, а этого ничего здесь не нужно: в Москве все есть, были бы деньги, - ворчал он, недоверчиво посматривая на зятя, жмота, у которого, как ему казалось, заметно оттопыренный карман. Валя молчала, опустив голову. И мне сказать было нечего. Я схватил мешок, а в другую руку взял тяжелый чемодан и последовал за Валей ко второму подъезду.

−Я на пятый этаж не потащу, - сказал тесть, - а вы как хотите.

И он направился наверх.

− Постой здесь,- сказал я Вале, - я сначала отнесу мешок, а потом вернусь за чемоданом.

− Я так страдаю без лифта. Чем дальше, тем тяжелее вверх подниматься. Пятиэтажки специально строят, в них лифт не положен.

В небольшой двухкомнатной квартирке со смежными комнатами на пятом этаже коротала свой век семья Жарковых в составе трех человек.

Валя, несмотря на приятную внешность и покладистый характер, смогла выйти замуж только в тридцатилетнем возрасте и то за мужика из периферии, что считалось самым неудачным шагом в жизни, когда человек вынужден согласиться с неутешительным принципом: лучше что-то, чем ничего. Об этом мне напоминала постоянная грусть ее миловидного личика и не проходящая печаль черных глаз, сверкающих с каким-то укором под дугами густых черных бровей.

В этой хрупкой женщине было много мужества, чтобы не ожесточиться, подобно другим, и стойко переносить все тяготы жизни.

- Мне цена сто пять рублей, - повторяла она о себе часто, как будто цена человека измеряется только деньгами. - Я думала, что ты будешь той стеной, за которую я смогу прятаться от сквозняков, но, похоже, этой стеной должна стать я. А я слишком непрочная стена для тебя. А тут еще ребенок. Как мы будем его растить?

Валю постоянно подзуживала мать. Она выбирала такие моменты, когда я сидел в крохотной комнатенке за тонким дверным полотном, и громко произносила:

- Много денег привез твой муженек? Чай тышши две, три? Чичас ой как нужны деньги и тебе и всем нам!

- Да что ты, мама? какие деньги могут быть у молодого специалиста, тем более у учителя? Ни стажа, ни опыта... перебьемся как-нибудь, - пыталась гасить материнский пыл Валя.

- Чаво, чаво? Он нячаво не привез? Енто совсем худо. Я, вишь, не работаю...один Ляксей Григорьич тянет лямку. Бяда, бяда! Что оно творится! Что ж ты за голяка такого замуж пошла? Где была твоя голова? Вот оно всегда так, када без родительского благословения, сломя голову в омут с закрытыми глазами бросаются.

- Это мое дело, - слабо огрызалась Валя, - не вмешивайся, пожалуйста, в мою жизнь.

Ей не особенно можно было выступать против родителей, поскольку ответственный квартиросъемщик Алексей Григорьевич, должен был поставить свою подпись на бланке о том, что он не возражает против прописки зятя, приехавшего из далекой провинции. За эту подпись Валя сражалась с августа месяца. Отец был против прописки зятя и не без основания. Слишком долго он ждал этой квартиры, и она ему нелегко досталась. Потом у него был любимый сын Борис. Борис недавно женился и ушел жить к жене в комнатенку в коммунальной квартире. У отца всегда болело сердце, как там сын. А может, он вернется, поселится вместе с женой. А куда селиться, если эта клуша привезла какого-то голодранца из периферии? Не успел приехать, как уже проигрыватель включает, какого-то Бабаха слушает, музыкант облупленный.

Но подпись он все же поставил. А куда деваться? С пузом она уже ходит. Если этот голодранец сбежит, она станет матерью одиночкой. Много их, матерей одной ночки развелось, пусть уж, ладно, что будет, то будет.


3


В канун нового года, когда весь советский народ готовился к светлому празднику, чтоб встретить следующий год пятилетки, после которой уж наверняка наступит коммунизм, я собрался на прием к начальнику паспортного стола, чтобы получить добро на прописку. У меня были собраны все документы. Очереди действительно не было никакой: никто кроме меня не решал вопросы прописки в канун нового года.

- Ну, что на москвичке женился, чтобы получше устроиться, прописаться в столице? Знаю я вас, лимитчиков проклятых. Как тараканы лезете в Москву. Ну, где был почти шесть месяцев? Брак вон, когда зарегистрирован, шесть месяцев назад!

- Я у матери был, - ответил я, обласканный вежливым милицейским приемом, зная, что в милиции снизу доверху трудно встретить порядочного, и главное, вежливого человека, поэтому грубость и наглость, тупорылого, мильтона с погонами майора на плечах, принимал, как должное.

- Ну, ну, дальше.

- И работал учителем, после окончания университета.

- Что, что, что? Значит, ты молодой специалист. Ну, ну, голубчик, дуй дальше.

- Я недавно уволился, теперь хочу получить прописку, потому что в Москве, никто меня без прописки не возьмет на работу.

- Зря уволился. Ты, голубчик, обязан отработать три года по направлению после окончания советского вуза. Путь жена к тебе переезжает. Я в прописке тебе отказываю, понял? Возвращайся туда, откуда приехал. На селе нужны молодые специалисты. Село просто задыхается без молодых специалистов. А вы, кхе, кхе, в Москву как тараканы ползете. Любым путем. Конечно, находятся дурочки, которые дают себя облапошить, а когда у них пузо начинает пухнуть, со слезами сюда приходят, умоляют: пропишите моего мужа! Дудки вам, дурочки! Я и вашей клуше говорил: что вы, не могли за москвича выйти замуж, а дали себя какому-то колуну из периферии облапошить? вы же симпатичная женщина, вы хоть в зеркало почаще заглядывайте.

- А вы сами не предлагали ей руку и сердце? - спросил я спокойно.

- Рунду вы говорите, я еще, когда был в Рязани, женился.

- Сразу видно, что вы рязанский парень. А вообще я поражен высокой культурой столичной милиции. Мне можно идти?

- Чапайте...в свою глухомань и не лезьте в столицу.

Дома я рассказал Вале, как прошел прием. Валя залилась слезами.

- Наглец, какой! Который месяц он издевается надо мной. Я хожу возле него, сверкаю пузом, а он только ухмыляется. В последний раз он мне сказал: пусть ваш муж сам приезжает, я хочу на него посмотреть. А вдруг его в живых нет, а вы что-то такое непотребное задумали. Скажем, прописали мертвую душу, а потом будете требовать лишнюю площадь у государства. На очередь по улучшению жилищных условий начнете становиться. Нет, дамочка, не выйдет. Знаем мы таких.

- В юридическую консультацию надо обратиться, - предложил я.


В юридической консультации посмотрели все документы, сказали, что в прописке отказали незаконно и посоветовали обратиться в городской паспортный стол.

В городском паспортном столе, что размещался на ленинградском шоссе в доме номер шестнадцать, вопрос прописки решился положительно, и я стал москвичом. Валя была бесконечно рада. Она всю дорогу щебетала.

- У меня есть еще одна приятная новость, - сказала она, когда мы уже подходили к дому.- У моего папы родной брат Василий Григорьевич министр топлива и энергетики Российской федерации пригласил нас всех встретить Новый год у него дома. Я надеюсь, я возлагаю большие надежды на то, что он устроит тебя на работу. Ему это ничего не стоит. Достаточно снять трубку и сказать несколько слов.


Все волновались, все готовились, Валя лично проверяла, как сидит костюм на моих плечах. Даже тесть заново побрился и надел свой парадный костюм двадцати летней давности.

- Надо будеть взять такси, - сказал он,- подкатить к дому брата и малость посигналить, пущай видит, что мы не такие уж голяки. Он тот еще жук, но мне на него плевать. Подумаешь он министр, а я всего-на всего слесарь, ну и что же: из одной дырки выпали, одна мать нас грудью кормила, а он теперича, когда поднялся на высоту, морду воротит. Да начхать мне на него.

− Успокойся, папа, - сказала дочь. - Видишь, дядя Василий в гости позвал, а это добрый знак. Ты только не перечь ему, он этого не любит: министр все же. К нему все идут, кланяются, он только головой кивает, будь поласковее с ним, хоть он и родной брат тебе, ну, пожалуйста, папочка, я очень прошу тебя.

- Да на хрен он мне нужен, брат называется. Сколько мы всяких бед натерпелись, а он даже пальцем не пошевелил, чтоб помочь в трудную минуту. Каб я сам работал в этом ЧК КПСС, рядом с Брежневым, братец кожен день мне бы названивал и спрашивал: ну, как здоровьице, Алексей Григорьевич? Это Василий Григорьевич, братец твой родненький тебя беспокоит. Вот как бы он лепетал, да в гости приглашал кожное воскресение, а то...я даже и не помню, када мы у него были. Кажись лет пять тому назад, не так ли?

Валя молчала, в рот воды набрав. Мы вышли на остановку, каждый из нас стоял с поднятой рукой, но машины проезжали мимо нас, не останавливаясь: новый год все же на носу, все машины битком набиты. Пришлось нам, как пролетариям, добираться городским транспортом.

Министр жил в центре Москвы в четырех комнатной квартире, где все четыре комнаты были изолированы.

В большой столовой стол уже был накрыт, и в половине двенадцатого вечера все заняли свои места. На столе шампанское-вдоволь, французский коньяк, водка высшего сорта, черная, красная икра, гусиный паштет, крабы и много закусок, которые я видел впервые. Все же министр, это не слесарь шестого разряда и не учитель, цена которому полкопейки.

Жена Василия Ксения Петровна сервировала стол, как положено: вилки слева, ножи и ложки справа больших блюд, все из сверкающего серебра, а салаты в хрустальных вазах, салфетки матерчатые, бумажные, а посредине ряд бутылок с дорогими винами, коньяками и водкой под названием "Особая".

Глядя на всю эту прелесть, я вспомнил слова, кажется Горького: человек создан для счастья, как птица для полета и хотел воспроизвести эту фразу полностью во время тоста, но Валя мне шепнула: сиди не рыпайся. Василий Григорьевич чрезвычайно доволен жизнью и положением, которое он занимает в обществе, и как бы ему ни хотелось быть поближе к родному брату, ничего не получалось. У брата даже в старомодном костюме вид слесаря четвертого разряда, - сидит, съежившись, и только глаза сверкают злобой от зависти конечно. А он, Василий Григорьевич, в дорогом домашнем халате, цветущий, сытый и самодовольный, восседает в кресле во главе стола, глядит на нас, как на мокрых цыплят и загадочно улыбается.

- Значит, поженились. Хорошо, хорошо. Похвально. Внучек, вижу, скоро будет. Похвально, похвально. А то мои козочки замуж повыскакивали довольно рано, уже успели развестись...по второму разу, а детей как не было, так и нет, - рассуждал Василий Григорьевич, осуждающе поглядывая на своих дочерей, которые сидели напротив нас и тоже критически на нас поглядывали.

- Фи, папан! что это ты нас козочками прозываешь? Как тебе не стыдно, - стала корить его старшая дочь Тамара. - Я тебе не могу сказать: сень кю вери мачта. Ни за что не скажу. Есть кюзь ми. Может, я не хочу пока иметь бэби. Бэби - фи! Ты не подумал об этом? экий пассаж! Мне бэби пока ни к чему, я не желаю портить свою фигуру.

Тамара еще очень молодая и красивая, изыскано одетая, с короткой модной стрижкой, лениво потягивала шампанское, изредка поглядывала на меня и даже умудрилась моргнуть дважды, а на свою двоюродную сестру Валю не обращала никакого внимания.

- Ты, козочка, молчи. Муж у тебя был то, что надо, нечего было от него бегать на сторону и с какими-то пижонами путаться. Вон внучка только вышла замуж и уже готовится стать матерью. Это я понимаю и даже немного завидую брату Леше, он скоро станет дедушкой, а я весь в ожидании и кажется напрасном, а мне уже, как вы знаете, не двадцать и не тридцать лет, - сказал Василий Григорьевич с расстройства, выпил рюмку до дна.

- Папульчик, ненаглядный ты мой, я хотела иметь бэби, да не получилось, мой бывший рыцарь, ну совершенно негодный как мужчина и к тому же, видать, бесплодный, - заявила младшая дочь Юлия, как будто речь шла о кукле, с которой она побаловалась, а потом выкинула на помойку. - Я все время намеревалась гульнуть, на стороне что−то такое подхватить, чтобы округлиться и вас с матерью обрадовать, но мамочка, наш семейный страж порядка и морали, сказала: не смей, дочка этого делать, а ить сам Ленин отрицал всякую мораль и пропагандировал свободную любовь под девизом: долой стыд.

− Что ты такое говоришь, дочка, откуда в твоей головке, довольно умной, появилась эта ересь. Забудь о ней и срочно. Это может повлиять на мое положение а, следовательно, и на всей семьи. Ты не подумала об этом?- грозно приструнил Юлию отец.

− Ну, папан, не злись. Что тут такого? Мне один бойфренд все тверди на ушко, когда лапал меня по неположенным местам. Но мы с Тамусенькой еще покажем, на что мы способны, правда, Тамусенька, моя любимая сестричка? Пойдем, покурим, пусть папан останется со своей любимой внучкой.

− Я буду рожать только после тридцати, - заявила Тамара, согревая ладошками бокал с шампанским.

− Э, бросьте вы рундой заниматься, - повелительным тоном сказала Ксения Петровна, хозяйка дома. - Пущай Василий Грягоревич расскажет, как он встречался с Ленькой Брежневым. Давай, Грягорьевич, не скромничай. Он у нас такой скромный, такой скромный, а это не всегда на пользу. Ты, мой касатик, мог бы быть уже министром СССР, а ты только министр России. А там, глядишь, с самым Ильичом сблизился бы и у Кремль.

Василий Григорьевич молчал. Он тайком поглядывал на брата, зная, что тот будет не в восторге от этого рассказа, и явно медлил. И не зря.

- Да что рунду рассказывать, - выпалил мой тесть, - наплевать мне на вашего Брежнева. Подумаш, Брежнев! Хонурик он, вот он кто. Хрущев яго пригрел, а он, падло, ножку ему подставил, напоил всех стариков в Политбюро и свергли хорошего человека, а он мужик был то, что надо. Так что, уважаемая Ксения Петровна, тут и хвастаться особенно нечем.

Василия Григорьевича передернуло от слов брата, Ксения Петровна вообще втянула голову в плечи, а дочери дружно хихикнули, не смея противоречить родному дяде. Только мы с Валей сидели, как на судебном заседании, будто ожидали, что сейчас вынесут приговор Алексею Григорьевичу и нам всем. Я уже стал поглядывать на дверь на тот случай, если прикажут убираться к такой−то матери.

− Папа, помолчи, пожалуйста, - с мольбой в лазах произнесла Валя. - Вот ты всегда любишь испортить настроение людям. Не обращайте на него внимания, Василий Григорьевич.

- Давайте выпьем, проводим старый год, все же он был знаменателен рядом постановлений ЦК КПСС и Совета министров, - предложил хозяин и поднял рюмку с коньяком. Мы все поддержали тост. Только отец Вали сидел, набычившись.

Вскоре напряжение начало спадать, стрелки на часах близились к двенадцати, и на экране телевизора появился новый вождь Брежнев, чтобы поздравить счастливых советских граждан с новым годом и пожелать всем успехов в коммунистическом строительстве.

Все встали, поднимая бокалы с шампанским, а тесть, Алексей Григорьевич, демонстративно остался сидеть и объяснил свое поведение тем, что он не уважает ни Брежнева, ни Косыгина.

- Да и ты, братец, такой же! Все вы одним миром мазаны. Что, не нравится? Так слушай! Все вы чинуши, и ты в их рядах. Все вы врете, обещаете народу золотые горы. Все по своим меркам меряете. Но нас, рабочих, не обманешь, нам ваша трепотня до лампочки. Нам зарплату повышать нужно, а не языком трепать.

- А я-то причем? Я этих вопросов не решаю. Давай поговорим, о чем-нибудь другом. Все же мы очень редко видимся, - пытался уговорить брата Василий Григорьевич.

Но брат смотрел на него как на врага народа, а потом продолжил:

- Сытый голодному - не товарищ. Ты всегда слишком высоко нос задираешь. Ты ни разу ни в чем мне не помог. Бориса ведь мог пристроить. Чужие люди помогали, а ты в стороне остался. И теперь вот зятек приехал, кто его на работу возьмет, если у него учительское образование и партийного билета нет? Помоги ему устроиться, не то они вдвоем с дочкой мне на шею сядут. Уже сели. Докажи, что ты брат! А то все вокруг, да около. Партия, Брежнев, Косыгин, постановления, а делом заняться не хочешь, или не можешь.

- Все не так просто, как ты думаешь, - сказал Василий Григорьевич. - Надо бы заполучить эту книжечку с изображением Ильича...

- А, ты всегда отнекиваешься. Мы тебе не нужны. Я - рабочий всего на всего, супруга, эта иждивенка, кроме кастрюль ничего не знает, ни на что не годится, а дочка замуж выскочила за голяка, - как сводить концы с концами, ну-ка подскажи, братец, министр России!

- Ммм, - промычал хозяин.

- Вот-вот, ты мычишь. Ты всегда мычишь, когда брату помочь надо. Пойдем отсюда, нам здесь делать нечего.

− Да посидите, чего уж там? Василь Грягорьевич, пристыди свово строптивого брата, - сказала Ксения Петровна.

- Да, Алексей Григорьевич, успокойтесь, не забывайте, что вы в гостях, а не у себя дома, - сказала Тамара.

- Да, дядя Леша, я тоже думаю, что вы ведете себя несколько пикантно, если не сказать вызывающе. А что касается вашего зятя, что ж! мужик он вполне симпатичный, но моя дорогая сестричка Валентина, прежде чем тащить в загс...голяка, сама должна была подумать, что она тоже такая же. Вот мы с Тамуськой другое дело, у нас папа - министр, а не слесарь какого-то там разряда. И нечего нам претензии предъявлять, устраивайтесь сами, мы здесь ни при чем. Жаль, что у тебя пузо торчит, сестричка, а то бы я твоего, как его, а, Володьку, у тебя отняла и своей старшей сестричке отдала, у нас бы ему жилось как в раю, - тараторила Юлия, будучи под мухой. Валя ничего не сказала, она достала платок, накрыла им глаза, склонив мне головку на плечо. Я хотел сказать им крепкое словечко, но воздержался. Эти люди из другой планеты, у них психология другая, они и меня считают всего лишь куклой, которую можно отнять, подарить старшей сестре, чтоб та поигралась и выбросила на помойку.

− Мне стыдно за моих родственников, - шепнула мне Валя на ухо.

− Цыц, козявки! - громко произнес Алексей Григорьевич. - Вот какие у тебя дочери, братец. Сучки. Сучки и давалкины. Каждая из вас по два раза замужем побывали. Иде это видано, братец - министр фигов. Будь моя воля...

Алексей Григорьевич все больше и больше наливался злостью, схватил нож, правда, столовый тупой, но сжимал его со всей силой, словно собирался кого−то пырнуть во имя справедливости

− Сам ты сук, - огрызнулась Юлия, хватая старшую сестру за руку и уводя ее в прихожую - курилку, где у них под крышкой столика хранились очень дорогие тонкие сигареты, после которых становилось весело и легко на душе.

− Ну, хватить шутить, - сказал Василий Григорьевич.- Злые шутки в начале года просто неуместны. Вам далеко ехать, а я тоже прилягу. Отдохнуть надо после напряженного труда.

Алексей Григорьевич поднялся первый и ушел в раздевалку, ни с кем не прощаясь.

Так рухнули надежды Вали на то, что родной дядя окажет помощь в устройстве мужа на работу.


4


- Ничего, - сказал я по дороге домой. - Будет день, будет пища.

Мы возвращались во втором часу ночи на такси, который нам заказал Василий Григорьевич, и сунул мне двадцать пять рублей так, чтоб его брат не видел, чтоб я мог рассчитаться с водителем.

− Здесь учреждений много. Кроме того, у нас безработицы нет. Опыт у меня уже есть. Лет восемь тому назад я ходил из учреждения в учреждение до тех пор, пока не устроился, − пел я жене глупую, фальшивую песню.

- Попытайся, - шептала мне на ухо Валя, - а то мои сто пять рублей, сам понимаешь: коту под хвост. Кроме того, после всех налогов, я получаю на руки восемьдесят, а иногда восемьдесят пять рублей - сорок аванс, сорок пять - в получку. Если бы по восемьдесят - хватило бы вполне на одного человека, а так...приходится поясок потуже затягивать, больше на костных бульонах сидеть. В Москве так много соблазнов: и туда и сюда хочется. Я в театре уже год не была. Если ты не сможешь найти работу, нам будет совсем плохо. А еще ребенок. Теперь я начинаю думать, что не надо было заводить ребенка, да и вообще не стоило затевать...

- Что затевать? - спросил я.

- А так, ничего. Это я как бы про себя сказала. Ты не обращай внимания. Мы бабы - существа слабые и капризные. Если мы не замужем, нам все беды кажутся оттого, что мы не замужем. Стоит выйти замуж - и все проблемы, как ветром сдуло. Когда же это случается и у нас появляется муж, а дела при этом идут так же плохо, а то и хуже прежнего, тогда мы всю вину сваливаем на мужа.

- Но у нас равноправие, - шепнул я ей на ушко в ответ.

- Дай-то Бог. Устроишься на сто пять рублей - будем равны, но тебе же еще и матери помогать. Тебе надо на двух работах вкалывать.

- Завтра с утра я начинаю хождение по мукам. Я работу найду, во что бы то ни стало.


Я с нетерпением ждал утра, чтобы начать сражение за право существовать и стать равноправным членом семьи. Кое-как позавтракав, я отправился в техникум. Там меня встретили с некоторым удивлением:

 В середине учебного года вы претендуете на должность преподавателя? Удивительно. Если в каком-нибудь очень плохом учебном заведении, где текучесть кадров, откуда все бегут, поищите такое заведение, либо обратитесь в школу. Любая школа это такая дыра... Впрочем, извините, мне бежать,  сказала мне завуч техникума.

 Но...

- Пожалуйста, не отвлекайте нас от работы: сказано, вы нам не нужны, значит, не нужны. Что еще?

В другом техникуме тоже никто не требовался, но здесь нашлась женщина с одним глазом, высокая, плечистая, с проседью на голове и бородавкой на носу. Она охотно завела разговор с незнакомцем в коридоре.

- Не ходите в этот техникум, здесь такая рутина. Всю жизнь будете работать преподавателем, ежегодно вести непосильную и беспощадную войну за количество часов, поскольку от этого будет зависеть ваша зарплата. Вам придется участвовать в склоках. Вас поневоле затащат, в какую-нибудь группировку. Идите лучше в школу. В Москве свыше тысячу школ, где работает одно бабье, а вы мужчина. Как только станете работать, начальство вас тут же поставит на учет, и через год вы уже будете сидеть в директорском кресле, а директор это не учитель, вы должны понимать.

Я слушал, как завороженный. Мысленно я уже был в школе и даже воображал себя в директорском кресле.

- Да, это бы мне подошло, спасибо за подсказку. С меня шампанское и коробка конфет, - сказал я и улыбнулся.

- Вы, надеюсь, член партии?

- Нет, - простодушно ответил я. - А что- это, так важно?

- Это плохо, - вздохнула дама, - очень плохо, молодой человек. Как же вы так, с вашим образованием? Ваше образование без партийного билета, ну, ничегошеньки не стоит. В партии надо обязательно состоять.

- Почему? - наивно спросил я.

- Понимаете..., извините, но вы, я вижу, из периферии...неужели там такой темный народ? В партии надо состоять, потому что партия и народ-едины, или народ и партия-едины, это все равно. И так, конечно, можно прожить, без партийного билета, но если у вас будет этот партийный билет, к вам больше доверия, понимаете? Партия не оставит вас в числе пролетариата, понимаете вы это?

- Доверие надо заслужить, - сказал я, не зная, что это была очередная глупость

- Так-то оно так, но директор школы - это номенклатура райкома партии. Директор утверждается на бюро райкома.

- Я партийный в душе.

- Простите меня, но вы просто темный человек, или поэт, в облаках витаете. Впрочем, вы в этом сами убедитесь.

Тут прогремел звонок, и дама исчезла, ее как не бывало.


Я был действительно поэт, если не в прямом смысле, то в душе. Я тут же, как Дон Кихот, воевавший с мельницами, бросился в отдел народного образования Дзержинского района города Москвы.

Возле кабинета отдела кадров не было ни одного человека, это вселяло надежду. Наконецто, здесь я найду понимание и...пристанище. На обшарпанном полотне двери никаких объявлений и она немного приоткрыта. Я осторожно постучал.

- Заходи, не стесняйся! - послышалось за дверью, и когда я вошел, мне взашей, попала лузга семечки подсолнуха.

- Что хотишь? кхе-кхе-кхе. Ужо все на работу устроились, и мене здеся делать нечего, - сказал начальник отдела кадров, выплевывая очередную порцию шелухи от жареного зернышка семечки. Он заерзал на скрипучем стуле, будто вошел не проситель, а его непосредственный подчиненный и тут же, как только выплюнул шелуху, достал дешевую сигарету, зажег спичку и пустил мне едкий дым в лицо. - Страх, люблю семечки и этот вонючий дым, ты уж, брат, звиняй. Я хронтовик и привычки мои еще с хронта, а что поделаешь? Ну, ты садись, садись, рассказывай!

Начальник поворачивался на скрипучем обшарпанном стуле и во все стороны выпускал дурно пахнущий дым, обнажая коричневые передние зубы.

- Я приехал из другой местности, ищу работу. Я учитель русского языка, университет окончил не так давно.

- Вообче, не мужеское это дело - учитель. Ты только не обидься, но среди мужиков нет толковых учителей. Я помню, взводом командовал под Курском, дык у мене во взводе учитель был. Историк. К бою готовиться надо, а он записки пишет. Ты, говорю, Фомич, брось енти записки к ядреной бабушке, автомат почисти лучше, а ён мне отвечает: у мене, товарищ сержант, два автомата - один стреляет, а другой бумагу портит, поскольку перо тоже способно стрелять, оно тоже автомат. Чудной такой был. И погиб с пером в руках. Так-то, браток. А по поводу работы, дык я скажу прямо: в школах Дзержинского района мужики - редкость. Если только физруки. Мы с Мирославой Ивановной, заведующий РОНО, едины в этом вопросе: мужчины в школе - редкость, а те, что есть - так себе: ни мужик, ни баба, или ни Богу свечка, ни черту кочерга. Честное слово, только не обижаться, хорошо? Ежели бы у тебе физкультурный диплом был, другое дело. Это мужеское дело, а литература...Из литературы я помню только стихотворение "Бородино" Пушкина.

− Да не Пушкин это стихотворение написал, а Михаил Суслов, - сказал я, чтоб посмотреть, как он будет реагировать.

−А мне все одно, пущай будеть и Суслов.

- Значит, я вам не подхожу. А что если я одену юбку и через несколько дней появлюсь у вас здесь?

- Га! а ты молодец, находчивый, значит. Только как ты - плоскогрудым будешь, али как?

- Грудь у меня искусственная будет!

- М-м-м, а ты мне все больше и больше наравишься. Люблю находчивых мужиков. Под Сталинградом, помню, когда перешли в наступление, мы, кто с винтовкой, кто с автоматом в руках, бегим, преследуем немцев, а те отстреливаются, нас косят. Что делать, ложиться? Это никак не подходит, поскольку действовал приказ: вперед и только вперед. Ни шагу назад. А у меня был солдатик, хохол, Дымко. Так вот этот Дымко говорит: товаришу сержант, ложиться нейзя и итить во весь рост нейзя, по-пластунски давайте продвигаться! Так мы и поступили. Солдат сохранили и немцев прогнали... Знаешь, что? тут у мене есть одно местечко. Я тебе чичас продиктую адрес, съезди, только не говори, что я тебя направил, хорошо?

- А почему?

- Все потому же. Мы в районе проводим ксперимент: школа без мужиков. Мне от Мирославы Ивановны влететь может. Усе, будь здоров! Ну, ты меня понял?

- Понял.

- Надо говорить: так точно, аль в армии не служил?

- Служил.

- Ну, тады чаво? так и отвечай: слушаюсь, так точно. Рядовой запаса! Встать, смиррна! Вольно! Такто, вот.

- Слушаюсь, так точно, товарищ старшина!

- То-то же! А партбилет у тебя есть?

- Нет.

- Тогда ты не наш, был бы членом, мы, могет быть сделали бы тебя дилехтором, тоже в качестве ксперимента. Но, ...знаешь, про партию не говори. Спросят про партбилет - мычи, шоб думали, что ты в восторге от партии, понял?


На следующий день я отправился на поиски этой школы, расположенной далеко за ВДНХ.

После двухчасовых мытарств я нашел школу, потому что руководствовался народной мудростью древних: язык до Киева доведет. Кабинет директора находился на первом этаже. Его занимала женщина лет тридцати, еще молодая, но уже с проседью в волосах, лицо которой всегда казалось растерянным и немного усталым, и грустным. У нее как будто была власть не только над педагогами, но и над учениками и в то же самое время у нее не было власти ни над теми, ни над другими. В ее полураскрытый кабинет запросто врывались озорные мальчишки, чтоб похихикать, посмеяться или просто корчить рожицы. Так, от нечего делать.

- Матвеев! маму вызову. Что ты все время ходишь, зубы скалишь, работать мне не даешь? уроки учи лучше. Какой у тебя сейчас урок, английский? почему не на уроке? Марш на урок, живо, ну, кому сказано?

- Исправьте мне двойку по русскому языку, тогда пойду, и больше не стану вас беспокоить, - нагло заявил Матвеев, переминаясь с ноги на ногу.

- Ну, хорошо. Выучишь, тогда исправлю. Я сама хочу, чтоб ты исправил.

- Я это знаю, - заявил мальчик.

- Почему ты знаешь?

- Мой папа имеет очень большой вес, от него многие зависят, в том числе и вы.

- Перестань паясничать, - нахмурила брови директриса.

- Хи-хи, - произнес мальчишка,  исправьте мне двойку, тогда уйду, больно нужно мне здесь околачиваться.

 Исправлю, только уходи.

 Исправьте сейчас, либо дайте слово директора, я знаю, что если вы даете слово, вы его выполняете.

 Хорошо, даю слово,  сдалась директор.

Мальчишка исчез в мгновение ока, но тут же стали заглядывать другие.

- Вот видите, с кем нам приходится работать, - сказала она, обращаясь к посетителю. - И все, потому что папа крупная шишка. Из бедных семей дети гораздо лучше, проще. Мы были совсем другими. Эх, молодежь, что с вами будет дальше? Ну, так...а вы кто-инспектор? Из МосгорОНО?

- Я ищу работу.

- Работу? В школе? Кто вас направил? Мужчина и на работу в школе, да у меня ни одного мужика нет. У меня даже физрук - женщина. Кто вы? какой профессии?

- Я преподаватель русского языка. Женился на москвичке, переехал к ней жить, потому ищу работу. Нет ли у вас ставки?

- Ага, вы хотите преподавать русский язык. Ну-ка скажите. В предложении "Он стоял по пояс в воде" существительное "пояс" в каком падеже? Подумайте, не торопитесь. Это не шарада, это трудности русского языка, передового языка в мире.

- Винительный падеж.

- Правильно, молодец. А в слове фарфор, где ударение, на первом или на последнем слоге?

- На последнем.

- Правильно. А в слове "творог"?

- Это что - экзамен за десятый класс?

- Нет. К вам еще один вопрос. Вы - член или не член?

- Я с членом, но без партийного билета, - выпалил я, совершенно позабыв, что надо было мычать.

- Хулиган! я имела в виду член партии большевиков. Ну, хорошо. Если у вас нет партийного билета, следовательно, вы не можете претендовать на мое кресло, я подумаю над вашим предложением, но учтите: здесь одно бабье, вас тут затрахают, оторвут вам член, которым вы бравируете, между прочим.

- Я тоже могу трахать.

- Да не в том смысле. У вас с русским языком нелады. В данном случае я выразилась каким языком, ну-ка скажите?

- Эзоповским.

- То-то же. Приходите через недельку, или через две. Через две, точно.

- А может, через три?

- Можно и через три, или четыре.

- Спасибо.


5


Ночью, притулившись к бочку жены, я напряженно думал, куда бы еще пойти, к кому бы обратиться по поводу трудоустройства и вспомнил, что, будучи студентом, я вместе с Юрой Соколовым, студентомфизиком подрабатывали у художников, позируя им в обнаженном до пояса виде. Это была почасовая оплата. Не бог весть, какие деньги, но все же это было хорошим подспорьем к стипендии. А почему бы ни обратиться в институт имени Сурикова или в Строгановское художественное училище? Какая разница, кем работать, где деньги зарабатывать? Лишь бы они поступали, откуда-нибудь. Бедная Валя, теперь она жалеет о своем необдуманном поступке. Сделать уже ничего нельзя. Аборт поздно делать, а будущему ребенку нужен отец, пусть такой, как я, голодранец. Буря в моей голове утихла, где-то около четырех утра. Я поспал два часа, а в шесть утра уже был на ногах.

К восьми я уже был на Волоколамском шоссе в доме номер, 9 в высшем Строгановском училище. Колени у меня дрожали от перенапряжения и страха, что и здесь откажут, ведь здесь натурщикам платили два рубля в час. Это в два раза больше, чем я получал, позируя в студенческие годы.

Я быстро разыскал бригадира по приему и использованию натурщиков Надежду Степановну, женщину тридцати пяти лет с сигаретой во рту, поздоровался и сунул ей свой паспорт.

- А новенький, хорошо. Ждите. Если понравитесь - будем разговаривать.

- Кому? - не понял я.

- Кому? кому? Художнику, не мне, конечно. Стойте у круглого стола, в вестибюле.

У круглого стола стояла толпа претендентов мужского пола. Из всех выделялся один натурщик. Он был высокого роста, широк в плечах, с высоким лбом, могучим носом, широкоскул. Он хвастался своими победами на конкурсах по отбору натурщиков, даже кому-то обещал помочь устроиться, выдавал себя за помощника бригадира и при этом многозначительно улыбался. Здесь он был своим.

Его хвастовство тут же подтвердилось, когда семенящей походкой подошла Надежда Степановна и, расплываясь в обворожительной улыбке, спросила:

- Лешенька, ты кого-нибудь присмотрел?

- Да ентого кореша надоть было бы пристроить, он ничего, бицепсы то, что надо, правда, не такие, как у меня, но вполне подходящие, - сказал он, и бесцеремонно, на виду у всех, помассировал тугую грудь бригадира.

- Шалун неугомонный, потерпеть не можешь, - взвизгнула она и побежала куда-то дальше. Она вскоре вернулась и сказала:

- Давай своего кореша.

С места поднялся щуплый молодой человек невысокого роста, слегка прихрамывающий на левую ногу.

Я стоял, хлопал глазами. Через некоторое время ко мне подошел художник в очках, поздоровался и стал с очень близкого расстояния всматриваться в мое лицо. Он при этом то морщился, то растворялся в улыбке, но пребывал в нерешительности.

- Что вам во мне не нравится? - спросил я.

- Вы знаете, если бы у вас были более широкие скулы, мы бы с вами поладили. А так...я сожалею. Но вы надежды не теряйте. В половине второго подойдут наши ребята, может, кто и возьмет вас. А, может, и я еще вернусь к вам.

- Спасибо вам, - сказал я и, обиженный, направился к раздевалке.

- Вы что - уже уходите? - удивилась Надежда Степановна. - Подумаешь, гордый какой! Да здесь ребята неделями торчат в ожидании, чтобы их на день на два пригласили позировать.

- Пусть торчат, а я не стану: у меня диплом есть.

- Диплом? Тогда что вам здесь делать?

- Не могу нигде устроиться.

- А что, у вас нет знакомых, друзей, родственников?

- Никого нет. И партбилета нет.

- Тогда я вам не завидую.

Я выскочил на улицу и помчался в другой конец города, в институт имени Сурикова. Здесь желающих устроиться натурщиками, было так много, что просто нечего было и надеяться на то, что повезет. Молодые девушки, отсидев или отстояв два часа в застывшей позе только в купальном костюме в огромной аудитории, где было немного теплее, чем на улице, жались к теплым батареям в вестибюле и клацали зубами.

- Сейчас бы сто грамм принять, до костей промерзла, - сказал одна девушка своей подруге.

- А я страдаю оттого, что все время хочу по маленькому, видать мочевой пузырь простудила.

- Вы - студенты? - спросил я.

- Да, мы в консерватории учимся. А что? Кто вы?

 Я бывший студент, не могу найти работу, и вот пришел в надеже здесь подработать.

 Если вы очень стойкий и очень выносливый  попытайтесь, но это далеко не сахар. А что вы сбежали с учебного заведения, не окончив его, у вас нет диплома?  допытывалась одна студентка, посиневшая от холода.

 Как будто все есть. Счастья нет,  сказал я и повернулся к выходу.

 Ну и ну,  раздалось мне в след.


Я вернулся домой довольно поздно усталый и голодный, как волк.

- Ну, садись, зятек, покушай. Чем богаты - тем и рады, - сказала теща. - А как твои дяла? Ишшо не устроился на работу? Вам не надо было жаниться, да робенка заводить, - как яво содержать будете, на какие шиши? Валя, эх, дура девка, сколько жанихов у ее было -уйма, пруд пруди, а она, вишь, куда подалась! Стяхи пишет, поэт, значит; ну и пусть стяхи и кушает теперича. Бяда, бяда.

- Не переживайте, я найду работу, все образуется, - успокаивал я ее.

 Как не переживать, одна она у нас и то счастья не имееть. Ну, подумай, какой из тебя муж, глава семьи? Вот Ляксей Григорич, так это глава. Сто шестьдесят рублев в месяц приносит, а ты что в семью принес? Сушеные яблоки. Да кому они нужны? Я их давно в мусоропровод выкинула.

Обед был не шибко. Щи без мяса, жареная картошка на маргарине и чай. Но это было так вкусно, хоть тарелки вылизывай. Я благодарил тещу за вкусный обед, ушел в маленькую комнатушку, где мы ютились с Валей по ночам, и включил проигрыватель. Полилась музыка Баха.

- Ты чаво это музыку крутишь? кака музыка может быть, ежели работы нет? Ты что - на шею Вали хочешь сесть? Ах ты, Боже мой, Боже мой, бяда, бяда!

Вечером Валя вернулась с работы усталая, бледная, голодная, нервозная. К музыке она отнеслась если не враждебно, то весьма неодобрительно. Я каким-то шестым чувством улавливал ее настроение, хорошо зная, что во время беременности женщину нельзя волновать, нельзя ей перечить, расстраивать, гнуть свою линию, даже если ты прав на все сто процентов. Валя нелегко переносила свою беременность. И это было не только оттого, что она не обладала могучим здоровьем. Главное было в другом. Родители ее постоянно пилили, почему она так глупо поступила, что вышла замуж за голяка, у которого решительно ничего нет за душой. Она сначала брыкалась, протестовала, доказывала обратное и даже грубо отвечала: не ваше дело, а потом, постепенно стала сдавать позиции, накапливать в себе крупицы сожаления того, что она не так давно, поддавшись чувству, дала согласие на замужество с этим неудачником. Родители заметили эту перемену и еще больше усилили атаку.

- Разведись с ним, тебе будет лучше, - твердили они одно и то же, всякий раз, когда дочь садилась к столу.

Сейчас Валя, молчаливая и хмурая, села на диван, на котором они вместе ложились ночью и, не глядя на меня, сказала:

- Убери ты этот проигрыватель. Мать жалуется, что ты приходишь, громко включаешь музыку, а она эту классику терпеть не может. Хороша музыка, когда все хорошо. Ты что-то долго ищешь работу: уже месяц как ты здесь, а толку никакого. Ты непрактичен, все в облаках витаешь, на музыке помешался. Ты неудачник. Выбрал никому ненужную профессию, пускал мне пыль в глаза, стихи посвящал, обманывал меня. Я сожалею, что вышла за тебя замуж. Мне до тебя было гораздо лучше. А теперь что-то предпринимать поздно: ребенку отец нужен. Я такая невезучая, такая несчастная. Родители постоянно попрекают меня, и я уже с ними соглашаюсь, у меня нет другого выхода. Тебе же я хочу напомнить, что ты глава семьи, а получается, что мне одной лямку тянуть приходится. Я слишком слаба для этого, не потяну. Что это за зарплата сто пять рублей? А на руки я получаю чуть больше восьмидесяти.

- Я устроюсь на работу, обязательно устроюсь, я не позволю тебе одной тащить эту лямку, как ты говоришь, вот увидишь. Потерпи немного, - горячо доказывал я.

- Лично я никаких перспектив не вижу. Твоя филология никогда тебе не пригодится, она будет тебе только помехой в жизни. Но раз ты решил уж в свое время, это было роковое для тебя решение, то надо было пролезть в партию. Любыми путями. У тебя специальность трепача, а любой трепач должен иметь партийный билет, иначе ему грош цена.

- Я не трепач, - возмутился я, - я человек и никогда трепачом не буду. Ты слишком далеко заходишь! Неужели ты думаешь, что все члены партии трепачи?

- Об этом все говорят, - отрубила Валя, - но ты попробуй, вступи в эту партию. Так тебя не примут. За вступление в партию берут взятку в размере тысячу рублей. Мой брат Борис МАИ окончил, стал инженером и попытался заикнуться насчет партии, так ему такую цену заломили, - мы все ахнули. Ну, ладно, давай ложиться, а то завтра на работу.

- Я теперь не засну, - сказал я.

- Как хочешь.

Она зевнула, положила свою маленькую, в пышных черных волосах, головку на белую подушку и тут же заснула. Красивый маленький рот приоткрылся, она захрапела, дыхательный аппарат задвигался так сильно, что я испугался, подумал, что ей трудно дышать, и слегка толкнул ее в плечо. Она тут же перестала храпеть, начала дышать ровно, спокойно, но это продолжалось недолго. Храп стал еще больше. О том чтобы заснуть не могло быть речи. Я сунул босые ноги в домашние потертые тапочки, приоткрыл дверь крохотной спальни, чтобы пройти в ванную, а в большой комнате, где почивал Алексей Григорьевич со своей супругой, храп был еще сильнее. Я прошел в ванную, зажег свет, достал пачку дешевых сигарет и закурил. В ванной ярко горела лампочка, и было так тихо и уютно, что я задремал.

Вскоре послышались шаги на скрипевшем полу. Это были шаги тещи. Она открыла дверь ванной и ахнула с перепугу.

- Ляксей Григорич, а Ляксей Григорич! поди сюда! наш зятек, видать, крепко наклюкался и ляжит в ванной. Ой, Боже мой! Бяда, бяда!

Я вскочил, извинился и направился в спальню к жене, которая еще сильнее храпела.

- Это Валечка - храпучка спугнула яво, - сказал Алексей Григорьевич, не поднимаясь с кровати.

Я скрутил клочок ваты в два жгутика и заткнул ими уши, потом прилег и заснул.

Утром, хлебнув чаю, помчался искать работу.

"Я сегодня должен найти работу, во что бы то ни стало, - решил я, глядя на многочисленные объявления недалеко от Большого театра, левее от памятника(Мордыхаю) Карлу Марксу. - А, вот, в самом Большом театре требуется рабочий сцены. И оклад не указан. Наверняка сотня рублей в месяц будет. Не меньше. Пойду. Это рядом".

Начальник отдела кадров читал газету, очевидно фельетон, потому что фыркал, возмущался, хохотал и плевался, стараясь попасть в урну.

- Я по объявлению, здравствуйте, - сказал я.

- Очень хорошо. Покажите свои документы, пожалуйста.

Он пролистал паспорт и трудовую книжку, посмотрел диплом и разочарованно сказал:

- Мы вас на такую работу взять не можем: у вас диплом, - зачем вам идти работать грузчиком? Кто вам позволит это?

- Прошу вас, возьмите меня, я буду честно трудиться. Работать я люблю, физической работы не боюсь. А диплом, - что диплом? Его можно выбросить в мусорный ящик. У меня такой диплом, что нигде не могу устроиться на работу, он мне только мешает.

- Вы член партии?

- Нет.

- Жаль. Ваш диплом без партийного билета действительно ничего не стоит. О чем же вы думали, когда выбирали свою профессию?

- Я неравнодушен к литературе, - сказал я.

- Небось, стихи сочинял?

- Да, был грех. Я иногда и сейчас балуюсь.

- Это хорошо. Продолжайте. А жалобы сочинять умеете?

- Не пробовал, и опыта нет.

- Это правильно.

- А как с работой, возьмете?

- Рад бы помочь будущему поэту, да нет возможности. Я тоже под контролем. Взять человека с высшим образованием на рабочую должность не имею права.

 Кто может дать такое право?

 Министр труда и занятости, обратитесь к нему.

 Благодарю вас.

***


На площади Маяковского я прочитал объявление: филармонии требуется заведующий литературной частью. Оклад 150 рублей в месяц.

Кровь бросилась мне в лицо, и я тут же помчался в филармонию искать начальника отдела кадров.

- Если еще никого не взяли, значит, это мое место. Господи, как хорошо! Лишь бы никто не опередил меня, - шептал я себе, поднимаясь выше этажом и дрожащей рукой стуча в запертую дверь начальника отдела кадров. Но никто не ответил: дверь была заперта на ключ. Я бежал не только через площадь, будто кто гнался за мной с пистолетом в руках, но и на второй этаж, почти через ступеньку, поэтому сердце у меня колотилось, как у молодого и я немного стал задыхаться. Закрытая дверь в отдел кадров даже обрадовала меня, тем более поодаль были расположены кресла, как в партере театра. Я занял одно, глубоко дыша, и довольно быстро пришел в норму. Вскоре появился и начальник ОК, молодой, довольно симпатичный мужчина и не здороваясь, сказал:

- Проходите. Вы, очевидно, по объявлению, так?

- Так точно.

- Без "так точно", я не солдафон. Вы член?

- Нет, не член, хотя...

- Мне нужен тот, с бородкой.

- Этого-то у меня, к сожалению, нет, - сказал я, опуская глаза.

- Тогда разговор бесполезный. Эта должность требует членства. Все, желаю успехов.

− Я предан КПСС и лично Леониду Ильичу и Михаилу Суслову, и тому с бородкой, я всегда буду кричать: да здравствует КПСС! Долой марксизм-ленинизм, простите, империализм. Ну, хотите, я куплю портрет Ильича, прикреплю на пиджак сзади, и так буду ходить на работу? Возьмите, я не подведу. Ни один спектакль, ни одна музыкальная пьеса не пройдет, если в ней не будет упомянуто имя вождя мировой революции, даю гарантию.

− Может вы и того, с Лениным в груди, я готов поверить, но у вас это не оформлено на бумаге.

− Так давайте оформим.

− А как? Вы должны у нас числиться, пройти кандидатский минимум и только потом вам могут выдать партийный билет, своего рода пропуск к ленинскому сердцу.

− Тогда берите меня уборщиком, я умею держать в руках метлу, - сказал я горячо.

- Не имеем права: у вас диплом.

- Я его выброшу к такой-то матери, даю слово, а то получается замкнутый круг: вы взять меня не можете, потому что у меня нет партийного билета, а партийный билет не можете мне выдать, поскольку я у вас не работаю.

- Получается что так. Но извините, у меня много работы.

Я вышел из здания филармонии, и направился к памятнику Маяковскому. Дул холодный ветер, мороз щипал за нос и за уши. "Ему тоже зябко", подумал я и, заметив ресторан "Пекин" совсем рядом, решил зайти погреться и, если что-то можно взять на два рубля, попить чаю с булкой.

В зале на первом этаже сидела всего одна молодая пара. Я присел, как нищий к столу в доме хозяина. Вскоре подошел официант в белом халатике и довольно вежливо спросил:

- Что желаете?

- У меня всего два рубля в кармане. Из них десять копеек мне на дорогу, иначе я домой не смогу вернуться. Остальное ваше. Можете мне всего один стакан чаю принести, - я все отдаю.

- Вы что - студент?

- Нет, я уже был студентом. У меня диплом, но я никак не могу найти работу.

- Хорошо, посидите.

Официант вскоре он вернулся с подносом, где было всего так много, что у меня глаза разбежались.

- У меня нет столько денег, - сказал я.

- Я знаю. Мне деньги ваши не нужны. Я в день зарабатываю по двадцать рублей, а то и больше. У меня всего семь классов образования. Если ты меня послушаешь - не пожалеешь. Приходи к нам официантом, сейчас как раз требуются ребята. Ни один инженер так много не зарабатывает, как официант. Особенно в таком ресторане, как этот. Я не только загребаю денежки, но и питаюсь здесь. Совершенно бесплатно. А поздно вечером, когда все уходят, мы с девочками хорошим вином угощаемся, да еще и целуемся вдоволь. А кое-кто и бим-бим делает. Девушки у нас покладистые, то, что надо. Ты был бы у нас на первом месте. Высокий, черноглазый... словом, бросай эти мытарства и к нам. Отдел кадров на седьмом этаже. За обед я с тебя ничего не возьму, но ты будешь моим должником, учти. Тут бывают и такие клиенты, которые чудят. Денег полные карманы, он не знает, куда их девать, заказывает столько дорогих блюд и спиртного, что десять человек не съесть не могут. Он жрет, напивается как свинья, а потом девку требует. Вытащит пачку денег и говорит: все твое, только предоставь.

Я повеселел. Наконец-то все проблемы будут решены. А диплом? надо спрятать подальше. Грош ему цена этому диплому. Непонятно только, зачем государство тратит такие деньги на подготовку ненужных специалистов? наверное, чтоб поставить галочку о том, что непродуманный план выполнен и еще для того, чтоб похвастаться: вот смотрите, сколько, у нас граждан с высшим образованием, а при коммунизме каждый второй будет иметь такое образование. Вы, капиталисты, не признаете наши дипломы, ну и черт с вами. Это неудивительно, у вас нет передового учения. У нас любой специалист - медик, инженер - прежде всего марксист и если он зубы вырывает кусачками и швыряет их в урну, то он при этом руководствуется учением марксизма-ленинизма о том, что гнилой зуб вырывают с корнем. Так-то, голубчики.


Собрав все документы, я на следующий день, отправился в кадры ресторана "Пекин". В небольшом кабинете на седьмом этаже сидела женщина с сигаретой в зубах, сильно накрашенными губами и рыжими волосами.

- У вас же диплом. Какого черта вы сюда лезете? Вы мне даром не нужны. Если только анонимки строчить. Вас кто-нибудь прислал, признавайтесь! Вы - член партии?

- Нет.

- Но это хорошо. Знаете, если бы у меня был диплом, как у вас, я бы здесь не сидела, а где-то там..., - сказала она, поднимая указательный палец кверху.

- А если спрятать этот диплом?

- Диплом-это бумажка, а любая бумажка у нас весит, знаете сколько? Больше тонны. Да и зачем мне прятать вашу бумажку. Узнают - меня вытурят отсюда. Все, будьте здоровы.

- Возьмите, прошу вас!

- Некогда мне с вами разговоры разговаривать. Мне отчет надо делать.


6


Я снова вернулся домой ни с чем. Должно быть, вид у меня был не самый лучший, потому что теща пожалела меня. Она даже бросилась чай подогревать вчерашней заварки и не так категорично спросила:

- Ну, что?

- Ничего хорошего.

- У мене в школе работает племянник, он занимает хорошую должность.

- Какую?

- Он завхоз. Хошь, я яму позвоню, и он тебя пристроит.

- Попробуйте.

- Чичас.

Она набрала номер.

- Послушай, Филипп, тут значит такое дело. Моя дочь Валя, будучи в синатроии по причине лечения желудочно-кишечного тракта, почек, печении и желчного пузыря, и всего ослабленного организма, познакомилась тамычки с молодым человеком. Он, как это водится, облапошил ее, то есть соблазнил, поганец, и она согласилась с им пойтить в загс. Тут Москва сыграла основную роль. Все в Москву рвутся, ты знаешь, Филипп. Ну, так вот, она вернулась домой, и тут мы обнаружили, что у нашей Вали живот растет. "Ну-ка давай свово соблазнителя сюда, чтоб соседи не думали, что ты просто нагуляла ребятенка, говорю я ей". Ну, он, конечно сразу же и приехал...на нашу голову. Денег не привез, на работу яво никто не береть. Какой-то дяплом у него непригодный. Из-за того дяплома яго и не берут ниде. Посмотри, касатик, что ето за дяплом такой и если шо, возьми к себе мыть полы, да уборную чистить. Он может к тябе приехать на смотрины, да? Када? Прямо чичас? Тады я яво командирую. Как ехать? Метро "Новокузнецкая", а далее трамваем? Ну, хорошо, благодарю. - Теща повесила трубку, повернулась ко мне и сказала: - Ну вот, видишь? благодари. Поезжай срочно. Ежели возьмут тябя, возвращайся, я накормлю тябя обедом. Будеть костный бульон и жареная картошка на второе.

Я помчался в школу номер 35 Бауманского района, увиделся с родственником супруги Филиппом, показал ему свой диплом.

− Дык это же нормальный советский диплом, - сказал Филипп, еще раз сверяя мое имя в дипломе с паспортом. Пойдем к Ивану Васильевичу Мостовому, нашему дилехтору, он тебя с удовольствием примет. Ты знаешь, у нас одно бабье. На тридцать человек, у нас всего три мужика: директор, я и физрук, остальные - бабье. Если бы ты знал, как они грызутся, завидуют, подсиживают друг друга! Даже старые девы есть. А район у нас престижный, Бауманский. Здесь в депутаты баллотируются первые лица государства. У тебя отец не был врагом народа? А то тут, брат, проверка кожного человека. Если что и мы с Иваном Васильевичем полетим, не подводи, говори честно.

− Отец у меня пострадал, но ни судим, ни репрессированным не был, - гордо ответил я.

- Это хорошо. Значит, можно иттить к дилехтору. Уборщиком тебе делать нечего: у тебя же диплом. Будешь преподавать. Ежели полторы учительской ставки это сто двадцать рублей в месяц: богатым не будешь, но на хлеб-соль хватит. Я сам столько же получаю.

Иван Васильевич встретил меня без особого энтузиазма.

− У меня только одна не занятая должность, это должность пионервожатого. У нас они почему-то не задерживаются. Ты уже будешь четвертым в этом учебном году.

− А почему? - осмелился спросить я.

- Ставка маленькая, а работы много. У нас вообще-то не нормированный рабочий день, а это значит надо вкалывать за эти 80 рублей в месяц по двенадцать часов в день, а иногда и больше. Но если вы будете хорошо работать, мы вас станем поддерживать. Скажем, заболел преподаватель литературы или истории - вас на замену, а это дополнительная зарплата.

−Тогда я ваших преподавателей все время буду заражать гриппом. Можно, конечно, кому-то и ногу сломать, - сказал я.

Иван Васильевич улыбнулся.

− Кое-кому не мешало бы и шею свернуть, - сказал он. - А если серьезно, то приходите, начнем работать. Побольше мужиков в народном образовании. Это ненормально, когда одно бабье. Дети страдают. У нас учатся дети и из неполноценных семей, где только одна мать и ребенку, особенно мальчику видеть на уроке хорошего подтянутого мужика - это же пример, а эти бабы только пищат на уроках. Все, желаю успехов.

Я вышел из здания школы и почувствовал, что у меня за спиной выросли крылья. Я не помню, как я добрался до трамвайной остановки, но я, кажется, прилетел. Сколько мне будут платить, меня не интересовало. Главное, я получил работу. С этой радостной новостью я примчался домой, к теще и ее костному бульону.

Вечером на семейном совете тесть сказал:

- Значит, тебе цена восемьдесят рублей. Мне цена - сто шестьдесят, тебе наполовину меньше. У меня семь классов, у тебя - высшее образование. Чертовщина какая-то. Я взял бы тебя к себе учеником, но что скажут мои кореши по работе? Ежели бы тебе было шешнадцать лет, куда ни шло, а так... иди в эту пионерию: восемьдесят рублей не деньги, но это все же больше, чем ничего. Надо было тебе в свое время в ремеслуху, какую-нибудь поступить, а ты в юнирситет полез. Пустое это дело, я те скажу.

- Ты просто неудачник, - добавила Валя. От ее слов меня кольнуло в сердце. Эти простые, но верные слова, я услышал впервые из ее уст. Известно: ничто так не ранит, как правда. Скажи слепому, что у него нет глаз - всю ночь спать не будет.

Головомойка продолжалась бы еще бесконечно долго, теперь уже их было трое против меня одного, если бы не раздался звонок в дверь. Я бросился, с разрешения, открывать дверь. На пороге стояла Тамара Васильевна с букетом цветов в руках. Она загадочно и сыто улыбалась, подставила мне щеку и быстро прошла в столовую.

- Пришла поздравить всех с праздником восьмое марта, - сказала она, наградив всех ослепительной улыбкой.

- Заходите, милости просим! - завопила теща.

- Ну, племяха, что это с тобой случилось? - спросил Алексей Григорьевич, целуя ее в щеку. - Раньше, бывало ча, тебя на аркане не затащишь, а теперь сама пришла. Чудно.

- Да так, пустота, какая-то на душе, дай, думаю, навещу бедных родственников: иногда среди простых людей можно найти успокоение гораздо быстрее, чем в своем кругу. С тех пор как я развелась со своим плебеем, я ни на ком не могу остановиться. Претендентов много, но...сами понимаете, все не то.

Тамара всех по очереди осмотрела презрительным, высокомерным взглядом, весьма беглым и только на моем лице как бы задержалась и криво едва заметно улыбнулась. Я понял, что в этой скупой улыбке прячется какая-то тайна, разгадать которую, мне просто не дано, и опустил глаза.

- Фи, какая у вас плебейская закуска, - с пренебрежением, сказала она и отбросила алюминиевую вилку. - А почему нет французского коньяка? Мне бы икорки, да гусиного паштету, а это я есть не стану.

- Я не министр, как твой папочка, а на заводе вкалываю. Не хрен мне тут выговаривать. Не нравится - не держу, - вспылил Алексей Григорьевич.

- Ну, ну, дядюшка, не злись, - примирительно сказала Тамара, подошла к нему и наградила его поцелуем в лысину. - Я предлагаю тост за тебя.

- Я не баба. Восьмое марта - женский праздник, за их и надо предлагать тост. А твой папочка мог бы помочь нам. Сын Борис едва перебивается, Валя еле-еле душа в теле. Да еще замуж вышла. Зятя устроить на работу не можем и потому все бедствуем. А родной братец, как полез в гору, так носом стал воротить. Да ты ишшо тут выкаблучиваешься... Но я...как-нибудь... обойдусь и без помощи братца. Ты ему так и передай. Из одной дырки выпали, а он, когда взобрался на вершину, нос воротит. Пусть, проживем как-нибудь. А дети? пусть, как хотят. Молоды, у них все впереди. Пущай сами о себе позаботятся. Но...брату достаточно сделать один звонок - и все будет сделано.

- Надо обратиться к сестре Кате, она не откажет. У ее два сына, один енерал, а другой полковник, - сказала теща, вытирая мокрые глаза.

− Я пришла поздравить вас всех с праздником, а они заладили: устрой, да устрой всю семью...в министерство, а министерство, оно не резиновое. Не так все просто, как вы думаете, - сказала Тамара и ухватилась за свою сумку, давая понять, что здесь ей больше делать нечего.

- Нет, ты погодь, успеешь, - жестом руки остановил ее Алексей Григорьевич. - Я вовсе не претендую, чтобы братец устраивал кого-то в свое министерство, Боже сохрани. Но ведь у него есть связи, ему достаточно снять трубку и позвонить кому-то, что я не знаю что ли? Не ноне на свет родился. А ты ему так и передай: не брат мне и все тут.

- Ну, не будь ты зудой старой, дядюшка.

- Вся ваша семейка такая, - сказала теща. - Все Жуковы какашки, я это давно знала.

- Замолчи дармоедка, ты еще вякаешь? твое место на кухне, прочь отселева.

Тамара не стала больше пререкаться, она как царица, величественно поднялась, поцеловала дядюшку в лоб, а на свою двоюродную сестру даже не глянула и ушла. Никто ее не провожал, никто не благодарил за то, что она изволила прийти, поздравить.


7


Два месяца бесполезных попыток устроиться на работу измотали меня настолько, что я не только плохо стал кушать тещины щи на костном бульоне, но и плохо спать. Бессонным ночам способствовал и храп супруги. И с этим ничего нельзя было поделать. Когда я дергал ее за плечико, она переставала издавать дикие, клокочущие звуки из ходящего ходуном горлышка, но буквально тут же, нескончаемая симфония возобновлялась, сотрясая воздух. У меня начались головные боли.

Говорят, молодой организм все прощает, но этот процесс не может длиться бесконечно. Кого винить в сложившейся ситуации? Да никого. Жизнь так устроена, что в ней нет ничего хорошего. А вот свести счеты с ней не каждый может. Наверно, такие неудачники есть и в других, загнивающих странах. Это, возможно, не зависит от человека. Это судьба. А законы судьбы никому неизвестны. Вы можете быть честным, порядочным человеком и всю жизнь влачить жалкое существование, а можете быть гадким и процветать. Мне суждено страдать, размышлял я на лестничной площадке, затягиваясь едким дымом дешевого табака. Было три часа ночи. Здесь никто не храпел. Тут была немного жуткая ночная тишина. Подъезд не закрывался, можно было выйти на улицу. Во дворе стояла скамейка и если бы ночь была не такой прохладной и сырой, можно было бы посидеть, подремать. Благо, скоро утро.

Уже в восемь часов утра я был в 35 школе, в Большом вокзальном переулке. Здесь меня приняли на высокую должность - пионервожатым с окладом немного выше, чем у уборщицы. Завуч школы Бела Абрамовна сразу насторожилась. Она подумала, что я родственник директора школы Мостового и в будущем могу претендовать не ее место, поэтому с первого дня начала строить козни и плести всякие небылицы вокруг старшего пионервожатого.

Позже, когда она точно узнала, что я всего лишь дальний родственник завхоза школы, она успокоилась и решила, было, прекратить лить грязь на непутевого мужика, но этого уже нельзя было остановить: она вошла во вкус своей неблаговидной, но азартной игры.

Я еще не знал, что в любой Московской школе, где ребятам разжевывали науки представители прекрасного пола, шла бесконечная грызня не на жизнь, а на смерть. Обычно в средней школе было от двух до пяти-шести группировок. Чем больше группировок, тем лучше. Как правило, школу раздирали две группировки: одна группировалась вокруг завуча, а другая вокруг директора. Это было довольно опасно, а потому эти группировки наиболее яростно воевали между собой. Любая учительница в школе была профессиональная анонимщица. Анонимки летели во все инстанции.

Московскому городскому комитету партии пришлось создать огромный штат, свыше две тысячи сотрудников, для разбора жалоб и заявлений трудящихся. Анонимка именовалась заявлением, она поощрялась, ценилась. И не напрасно. Партийные чинуши знали всю подноготную любого директора школы, завуча, учителя, они с коммунистической яростью и принципиальностью разбирали мышиную возню и в то же время поощряли ее в педагогическом коллективе. За педагогами следовали медики. Третье место можно было присудить всевозможным научно-исследовательским институтам. Замыкающими были фабрики и заводы. Только колхозники молчали. Они были официально раздеты донага и лишены, каких-либо прав. А куда жаловаться крепостным?

Старший пионервожатый работал не только с пионерами, но и с комитетом комсомола школы, он был проводником марксистских идей. Я быстро освоил эту работу, был, как говорила жена, хорошим трепачом. Директор школы Мостовой, несмотря на интриги Беллы Абрамовны, обещал мне уроки, как только кто-то заболеет, либо уйдет в декретный отпуск. Это обещание не было и не могло быть выполнено, поскольку расписанием уроков ведала Белла Абрамовна. А я нуждался в увеличении зарплаты как никогда. Хоть на десятку.

Через неделю меня вызвали в горком комсомола к десяти часам утра. Московский городской комитет комсомола расположен недалеко от горкома партии, вблизи Красной площади, в довольно скромном старинном особняке. Он хорошо отделанным внутри, оборудован прекрасной мебелью, многочисленными телефонными аппаратами последней модели.

Я обратил внимание, что молодые юноши и девушки, изыскано одетые, холеные постоянно в бегах. Они носятся по коридору с сигаретой в зубах, заходят и выходят из кабинетов, как пчелы из улья. Может создаться впечатление, что у юных комсомольцев много работы. На самом деле, они носились из кабинета в кабинет, чтобы не умереть от скуки, ведь комсомол никогда ничего не решал. Он только пережевывал то, что выдавала партия.

Я ждал три часа, стоя у кабинета секретаря горкома Валуевой. Она никого к себе не пускала. Не было времени. Она активно обсуждала с подругой Эллой достоинства своих кавалеров и их поведение в парилке в прошлую пятницу. Подруга работала в ЦК комсомола и обслуживала секретарей мужского пола. Валуева была чрезвычайно рада, что и она попала в поле зрения одного из секретарей ЦК.

Наконец, я зашел в кабинет.

- Чтобы все ритуалы были соблюдены!

- И это все?

- Все, а что еще?

- И стоило мне из-за этого весь день потратить ради того, чтоб услышать от вас это скромное предложение?

- Чтобы все ритуалы были соблюдены! - громко повторила секретарь горкома комсомола, выпуская клубы дыма из молодого сытого рта.

- Простите, только теперь до меня дошло, - сказал я, берясь за ручку двери.

- Какой непонятливый! А что говорить о пионерах.


Но я понял, что такое ритуалы, только тогда, когда очутился на улице, но никак не мог понять, зачем меня все же вызывали и заставили стоять более трех часов? Чтобы произнести пустую, ничего не значащую фразу? чтобы пионервожатый посетил горком и понял, насколько он важный и значительный в жизни пионеров и комсомольцев школы этот горком, забитый юными чинушами в юбках?

"Что−то здесь не так, − подумал я впервые в жизни. - Живем−то мы в каком−то нереальном, воображаемом мире. Тут вам и коммунизм к 80 году, тут вам и равенство, тут и устройство на работу без партийного билета. А как же люди там, за железным занавесом, неужели как мы за колючей проволокой? Неужели партийный билет, эта маленькая книжечка способна изменить психику человека, вывернуть его сознание и приблизить к тому, кто лежит совсем рядом в Мавзолее?"


***


Я торопился на педсовет в свою школу. Сегодня на повестке дня стоял один вопрос: "Итоги успеваемости за третью четверть". После доклада директора, начались прения. Первой выступила преподаватель обществоведения Наумкина.

− Товарищи! Руководствуясь указанием Генерального секретаря ЦК КПСС, председателя президиума верховного совета СССР, маршала советского союза, вождя всех трудящихся, верного ученика В.И. Ленина, Левонида Ильича Брежнев, наша школа идет в авангарде этого указания. У нас действует кружок по изучению произведения гения всех народов Ленина под названием "Марксистский кружок", коим я имею честь руководить. Нам надо учиться коммунизму. Учиться самим и учить наших воспитанников. По моим тщательным наблюдениям, а я наблюдаю за каждым учеником и у меня даже есть информаторы-анонимщики, я определила, нет, разоблачила, что у меня на уроках в 10 "А" ребята пытаются втихую решать задачи по физике. Я долго думала, почему и пришла к выводу, еще раз перечитав труды Брежнева, что не только одни ребята виноваты в этом, но и преподаватель физики Иванченков. Почему он так много задает им на дом? С какой целью это делается? Не для того ли, чтобы доказать, что физика самый главный предмет, а обществоведение так себе? А труды классиков марксизма-ленинизма, а труды товарища Брежнева? Да вы что? Скажите, в какой школе вы работаете, товарищ Иванченков? В буржуазной или в советской? На кого вы работаете? Вы, очевидно, не знаете, что если бы не было Ленина, то не было бы и физики, потому что великий Ленин внес огромный вклад в физику, он сам ученый физики математик.

− И геолог, и путешественник, и химик, − добавила завуч, не вставая. − Схимичил же он революцию, схимичил.

− А Сталин? простите Брежнев? Я призываю вас, товарищ Иванченков, дать ответ на мой вопрос сейчас же публично. Я посмотрю реакцию товарищей на ваше объяснение.

- Причем тут я, - ответил Иванченков, не поднимаясь с места. - Вы сделайте так, чтобы на других уроках ребята изучали ваше обществоведение, зубрили цитаты из произведений классиков марксизма-ленинизма, и тогда мы вас будем считать хорошим преподавателем.

- Почему мое? - возмутилась учительница. - Обществоведение не может быть предметом одного человека, это общая наука, она для всех и каждого. Иван Васильевич, - обратилась она к директору, - это аполитично. Я требую поставить этот вопрос на бюро. И немедленно. Мое обществоведение, гм, если бы оно было мое! Но так не скажет даже товарищ Брежнев. Читать надо больше классику, Маркса, Ленина. А что касается физики, то физика без политики - тьфу, пустой звук!

- Шелла Абрамовна, успокойтесь, пожалуйста, - сказал директор, - Дмитрий Федорович по-своему прав. Он любит свой предмет, хорошо знает его и ребятам это передается. А обществоведение как предмет, безусловно, стоит на первом месте, никто этого не отрицает. Давайте, перейдем к следующему вопросу.

- Ну и Шелла Абрамовна! - вырвалось у меня.

Завуч при этих словах враждебно оглядела новичка с ног до головы, подняла руку, встала и сказала:

- Никто не говорил о пионерской работе. Так вот, я скажу немного об этом. От нашей школы первоначально требовалось десять пионеров для приветствия членов Политбюро в день празднования Первого мая, а прошли отбор только четверо. Это вина нашего вожатого. Не сумел человек обеспечить достойных кандидатур и все тут. Пионерская работа на нуле. А к комсомольцам Виктор Васильевич вообще редко подходит. Надо сказать, что Павел, простите, Виктор, с виду скромный молодой человек, но он с неким бычьим упрямством требует, чтобы ему дали хоть несколько уроков. А за счет кого? кому мы можем уменьшить нагрузку и передать часы Павлу, фу, снова перепутала, Виктору, кто добровольно отказывается от нагрузки? Никто! Я бдительно слежу за этим, Иван Васильевич! Я знаю, что вы человек добрый и можете пойти на уступки. Но я буду стеной стоять на страже интересов наших преподавателей. Правильно я говорю, товарищи?

Раздались голоса одобрения на педсовете, а Иван Васильевич только сказал:

- Бела Абрамовна, не делайте из мухи слона. Я обещал уроки вожатому в случае болезни кого-то из преподавателей, или в случае ухода кого-то в декретный отпуск.


После педсовета я вернулся домой раньше обычного. На небольшой кухне собралась вся семья. Алексей Григорьевич уже был порядочно выпивши.

- Ну что, - спросила теща, - уроков тебе в школе не видать, так? Бяда, бяда. Плохо работаешь, завуч на тебе жалуется, мне завхоз говорил, звонил недавно. Мы все расстроены, вон сидим, обсуждаем ситувацию.

- Неча обсуждать, пущай выбирается отсюда, дармоед. Ежели Валя не может от яво отказаться, пущай с им уматывает. Живите, где хотите. Вон, сын, Борис, в клетушке с женой живет, а они тут расположились. Это моя квартира, она мне тяжело досталась. Я всю жизнь на ее трудился. Омманул ты нашу дочь, гад.

- Никого я не обманывал. Валя видела за кого выходила замуж, я не принуждал ее.

- Сколько женихов у ее было и не такие, как ты, голодранец.

- Что ж до тридцати лет она замуж не вышла?

Алесей Григорьевич не выдержал, схватил кухонный нож и бросился на меня. Мне нечего было хватать, и я схватил алюминиевую вилку. Теща перепугалась и начала выть. Валя, сверкая пузом, пыталась стать между двумя петухами, которые собирались драться.

- Не хочу, чтобы они тут жили! - кричал Алексей Григорьевич. - Я все равно зарежу его, я это сделаю ночью, когда он заснет.

- Вы этого не сможете сделать: я ночью не могу заснуть. Вы все так храпите, что стекла дрожат,  произнес я и кисло улыбнулся.

- А ты что молчишь, дочка? и ты с им заодно? против отца родно пошла? это твоя благодарность за все, что я для тебя сделал?

Валя с матерью с трудом уложили его на диван. Алексей Григорьевич полежал недолго спокойно, а потом захрапел.

- Поезжайте к сестре Кате, переночуйте тама, - сказала теща, -мало ли что, ты вишь, какой он, Лексей Григорич-то?

- Спасибо, Валентина Ивановна, - сказал я. - Видит Бог, я не хотел скандала.

- Шкандал сам выходить. Каб тебя тут не было, не было бы и шкандала.


***


Екатерина Ивановна приняла племянницу и ее мужа хорошо, усадила за стол, кормила, поила чаем. Она жила одна в четырех комнатной квартире и ужасно скучала.

- Идите, живите, выбирайте любую комнату, мне еще и лучше будет, хоть побалагурить будет с кем. Что ж это Алексей Григорьевич? Ну мало ли что в жизни бывает: женятся, разводятся, остаются дети...У нас каждый второй разводится, так что теперь икру метать? Я позвоню ему. А так, любая комната в вашем распоряжении. Только тебе с пузом далеко ездить на работу.

 Да не в разводах дело, Екатерина Ивановна,  сказал я как можно мягче,  дело в том, что я с великим трудом устроился на работу и то при помощи тещи, но зарабатываю ровно столько, сколько уборщица. Я без партийного билета никому не нужен, а диплом о высшем образовании, он мне только мешает.

- Да, тетя, Катя, - сказала Валя, - с пузом через весь город не проехать. Вон, сегодня ехали к вам, так никто в трамвае места не уступил. Я чуть в обморок не упала.

- Сволочи. Москвичи все сволочи. Хотя коренных москвичей мало, одни приезжие. Это они разрушили Москву, как варвары Рим. Вот ленинградцы совсем другой народ.

- Да, тетя Катя, я ненавижу москвичей, - сказала Валя. - Ненавижу людей вообще. Одни неприятности от них.

Она поморщилась от боли. Пот выступил на ее маленьком, покрытом морщинами, лбу.

- А тебе, - обратилась ко мне Екатерина Ивановна, - надо устроиться на другую работу, рублей на сто восемьдесят. Тогда сможете как-то существовать самостоятельно. А 80 рублей, что это за зарплата? уборщица чуть меньше получает.

- Помогли бы устроиться, - превозмогая боль, сказала Валя.

- А твой дядя, Василий Жуков? Что, он не может помочь? или не хочет? Все Жуковы такие...какашки. Я скажу об этом Алексею Григорьевичу, обязательно скажу!

- Дядя Василий не признает нас. Может даже стыдиться нас. Шутка ли, он министр, а его родной брат - рабочий. Даже мои двоюродные сестры держатся со мной, как со служанкой. - Губы у Вали скривились, глаза наполнились слезами.

- Ну что ты, дитя мое? - утешала ее Екатерина Ивановна. - Успокойся, тебе волноваться нельзя. Потерпи. Все перемелется - мука будет. Я вон тоже маюсь. Квартира есть, пенсия на мужа идет, а счастья нет: одна, как перст. Ночью не спится, хожу, слоняюсь по пустым комнатам, да еще и боюсь.

- Да, тетя Катя, счастья нет на свете, и никогда не будет. Я и раньше не верила в него. И любви тоже нет. Люди встречаются, женятся, плодят детей, ругаются, разводятся, обижают друг друга.

Я сжался при этих словах, отдающих безысходностью и мертвечиной. "Неужели счастья на самом деле нет, и никогда не будет, - думал я дорогой, когда мы возвращались в чужую конуру, именуемую Валиной комнатой. - Стоит ли жить, мучиться, если впереди ничего светлого нет?"

Валя сидела на холодном металлическом стуле у выхода трамвая, прислонив голову к запотевшему стеклу, и тихо сморкалась, и вытирала тоненьким платочком слезы. Я так хотел ей помочь, утешить ее хоть как-то, но я сам был так слаб и телом и духом, что не решался на утешительное слово. Я только сжимал ее тоненькие пальчики в своей руке, а она, не зная, куда преклонить голову, уткнулась мне в живот и еще пуще заплакала. И было отчего. Тетя Катя только посочувствовала, но ничем не помогла, хотя у нее два сына служили в военной академии, один в чине генерала, второй - полковника. Жить на маленькую зарплату сто пять рублей грязными, которые она получала, а муж практически получал копейки, и ждать ребенка, - было не только боязно, но и страшно. И дома - пекло. Отец нервничает. Это оттого, что он всю жизнь мучился, перебивался с хлеба на воду, а теперь, когда стал немного лучше зарабатывать и мог бы жить не так скудно, как раньше, дочь с семьей готова повиснуть на его шее. Мылимо ли такое?

Скоро уходить в декрет. Декретные выдадут за два месяца вперед, это меньше двести рублей, можно расходовать за неделю. Надо кроватку, пеленки, уже сейчас другую, более просторную одежду на себя готовить. Как быть?

8


В Доме пионеров Бауманского района трехдневный семинар старших вожатых.

После четырех нудных лекций профессоров, которые монотонно вещали о жизни великого пионера мировой истории, о том, где он бывал, с кем встречался, с кем воевал, как осчастливил Россию, заключив Брестский мир, и прочее и прочее, - на встречу с вожатыми прибыла секретарь горкома комсомола Людмила Валуева. Ее встречали бурными, долго не смолкающими аплодисментами, как Брежнева в Кремле, потому что она не подходила к трибуне, как профессора, а села за стол президиума в одиночестве, скрестила пухлые пальчики на руках и певучим голоском, как будто признавалась в любви, сказала:

- Товарищи! я хочу вам дать задание на длительную перспективу. Это избавит вас от скуки, которая так свойственна молодости. Надо выяснить, был ли Владимир Ильич на одном из подмосковных заводов, или не был. Вы слышите? Подмосковных, но не московских. В прессе говорится, что был. Но кто-то из выдающихся историков, утверждает, что он там не был. А не был, потому что надо было кончать строительство предприятия и чтобы не мешать рабочим, Ленин, будучи самым скромным человеком на земле, отказался от посещения этого завода. Рабочие могли устроить грандиозный митинг, а это отвлекло бы их от работы. Задача школ всех пионеров выяснить этот вопрос - был или не был? Будут ли вопросы? Будут ли предложения?

Одна вожатая, довольно элегантно одетая, робко подняла руку.

- Если мы выясним, что Владимир Ильич был на этом заводе, надо ли выяснять писал он там или не писал? Извините за такой интимный вопрос.

- Вы понимаете, все, что связано с именем Ильича, для нас представляет большой интерес. Правда, насчет ленинской мочи указания еще не поступало. Но вы не волнуйтесь. Работайте. Если вам удастся выяснить такую подробность, - приходите в горком... знаете, всякое может быть. Вот, к примеру, профессор Онучкин, который выдвинул теорию о том, что Ленин не поехал на завод, не хотел отвлекать рабочих, успешно защитил докторскую диссертацию на этом и теперь пребывает в почете. Так, что все может быть.

- Я хотел бы еще выяснить, выпускал ли Ленин пар из штанов на этом заводе, или воздерживался от такого шага, - сказал я, вставая. - Если я выясню это выдающееся событие, скажите, повысят мне заплату или нет? У меня семья, кормить ее нечем. Ради повышения заплаты я готов на все. Я даже выясню, сколько раз Ленин чихнул на этом заводе, если окажется, что он там был.

Задрыпкина растерялась, начала доставать носовой платок, чтобы в него чихнуть и в это время, как назло, в зале раздался хохот. Секретарь благополучно чихнула, подняла голову и зло посмотрела на меня, единственного субъекта в штанах и недовольно сказала:

- Это натурализм, товарищ. Это тоже, безусловно, интересно, но я, как настоящий ленинец в душе, думаю иначе. Я думаю, что Ленин, как гениальный человек, никогда не выпускал пар из штанов. Гении воздух не портят, они его только облагораживают. То, что вы сейчас сказали - ревизионизм чистой воды. Вы - член или не член? я имею в виду партии.

- У меня нет члена, - произнес я, опустив голову.

Снова раздались смешки, а одна девушка, сидевшая рядом со мной, шепнула мне на ухо:

- Тогда ты - импотент. Как с тобой жена живет?

- Вы, товарищ из 35 школы? - спросила Валуева.

- Так точно.

- Хорошо, разберемся. Какие еще предложения?

- Я вношу предложение военизировать наши школы. Надо учить ребят стрелять, маршировать, а девочек перевязывать раны. Мы забыли одну из основных задач нашего воспитания. Вон, американский империализм вооружается, а мы что - лыком шиты? У них там оружие в магазинах продается, а наши мальчики и пистолета в глаза не видели.

- Верно это, - поддержала ее другая вожатая с круглыми пунцовыми щеками. - Этот Хрущев численно сократил армию, на одну третью часть, - кто нас защищать будет? кто освободит американский и другие народы от империализма?

- Империализм - последняя стадия капитализма, - наставительно сказала Валуева. - Ленин определил его, как загнивающий.

- Когда же полностью сгниет, проклятый? - спросил кто из зала.

- Скоро, - ответила секретарь. - Только нам всем надо учиться марксизму и коммунизму, а капитализм, он сам загниет. Полезно читать еще и все выступления Брежнева.

- Еще читать нечего, - брякнул я.

- Понимаете, товарищи, мы с вами живем в замечательное время, я бы сказала в переломный момент. Сейчас партия вскрывает те недостатки, которые имели место при Хрущеве. Вы только посмотрите, как партия смело говорит об этом, а мы комсомольцы - резерв партии. Об этом нельзя забывать ни на одну минуту. Сейчас народы стоят перед самой великой трагедией -атомной войной, ибо есть среди молодежи и такие, которым бы хорошо поесть, как вот нашему вожатому из 35 школы, да хорошо одеться, а коммунизм их вовсе не интересует. Это вещизм, мещанство. Лишь бы не было войны, а остальное неважно, товарищ из 35 школы.


Я возвращался домой уже зная, что меня из школы попрут. Теперь и думать нечего о том, чтобы там остаться даже на эту жалкую зарплату.

- А зачем ехать домой? - спросил я себя вслух. - Есть ли у меня дом?

"... на Крымский мост, - мелькнуло у меня в голове. - Если льда нет - все тип-топ. Валю жалко. Она останется одна, один на один с нищетой и маленьким ребенком".

Я вернулся и доехал на метро до станции "Библиотека имени Ленина". Там недалеко. Но мне сказали, что это не Крымский мост. Крымский мост не там.

" А, какая разница, лишь бы мост. Под мостом река, а внизу леденящая вода. Секунда, и ничего нет". Я вышел на мост, он был недалеко от Кремля. А за мостом театр Эстрады. Река оказалась скованная льдом. Хоть и высоко, но неизвестно, а надо, чтоб наверняка. Но все же я стал перелезать через перила. В этот миг остановилась милицейская машина, из нее выскочили двое. Один успел схватить меня за шиворот и рвануть на себя. Я очутился на пешеходной дорожке. Падая, крепко ударился головой, и у меня помутилось в глазах.

- Может, он пьян? - спросил другой милиционер.

- Нет, не пьян, - слабо проговорил я.

- Дурак, что ты собирался делать, скажи?

- Он псих, надо его сдать на проверку в псих диспансер.

- Отпустите меня, прошу вас. Я вовсе не псих. Псих тот, там...за Кремлевской стеной.

- Что - о? Поехали с нами.


1999 − 2017 г.










ПЛАЧ ПО ЯИЧНОЙ СКОРЛУПЕ


1


В шестидесяти километрах от кольцевой автомобильной дороги, опоясывающий Москву, левее Минского шоссе расположена не то деревенька, не то хутор под названием Анашкино. Миновав указатель на деревню Ляхово по Минскому шоссе, надо повернуть налево, и уже через четыре километра будет нищая, сиротливая деревенька Анашкино,- беспристрастный свидетель и обличитель социализма, колхозного ведения советского сельского хозяйства, справедливо названного в народе вторым крепостным правом большевиков.

Если вам выпал счастливый случай побывать в сельской местности в одной из стран загнивающего капитализма или хотя бы на западе процветающий коммунистической империи, то, побывав в Анашкино, вы можете просто упасть в обморок: такой нищеты не найдешь в конце двадцатого века даже в континентальной Африке. А если смотреть глазами русского крестьянина, не выезжавшего за пределы своего района, привычного к картинам нищеты, то здесь поражает не жалкий вид хибарок и одежда старушек с клюкой в руках, - здесь поражает то, с какой ненавистью эти старушки относится к представителям сельской буржуазии и тоской к падению большевистского крепостного права. Почему? Казалось бы, люди должны радоваться свободе, ликовать, ведь советская власть у них решительно все отобрала. И, прежде всего, землю - источник существования. Ведь эта власть заставила их, как рабов в Древней Римской империи, бесплатно трудиться, выдавая им взамен труда, жалкие крохи лишь для того, чтобы не умерли с голоду и могли трудиться дальше. Советская власть сделала их заложниками пьянства, лени и воровства, разложила их нравственно.

А нравственное разложение излечивается не годами, а веками, и когда крестьяне избавятся от страшных нравственных недугов, они с ужасом будут смотреть на своих предков и задавать себе один и тот же вопрос, как так они могли жить?


Первым неубывающим раздражением демократической властью было то, что на обочине села, вдоль речки, в период паводков, выходившей из берегов, стали строиться небольшие дачные домики, а позже шикарные дома выше одного этажа с подвалами, большими окнами, блестящими крышами. И все это огорожено современными заборами, с калитками, замками, горящими фонарями в вечернее время. Такой роскоши старухи никогда не видели даже в кино, и странно, это не радовало, а только раздражало их. Это было некое подобие, ориентированное на дикий запад, но, тем не менее, кололо глаза нищим обитателям Анашкино, привыкшим к нищете, жившим в одинаковых условиях, исключая колхозное начальство. На то оно и начальство, чтоб жить не так как все остальные. Да и соседям завидовать просто не приходилось: все были одинаково нищие, как души перед Богом. А тут на тебе: коттеджи прямо перед носом.

По субботам и воскресеньям зарождающаяся буржуазия на машинах подкатывает. Все москвичи. Эксплуататоры. Как бы их ущипнуть, что бы такое им, поганцам, сделать?

Надя Телкина, единственная молодуха в деревне Анашкино, которую никто не позвал замуж, по той причине, что она принадлежала всем и каждому, начиная от председателя колхоза Травкина и кончая сторожем Ванькиным, а в сорок лет, осталась у разбитого корыта. А теперь, когда колхозно-крепостнический строй пал, ей просто больно было смотреть на эти роскошные, сияющие буржуазные домики, за окнами которых люди живут не так она жила раньше.

- Маша, пойдем им стекла бить, - предложила Надя своей соседке, после стакана самогона. - Чаво они, эти буржуи, так высвечиваются и управы на них никакой? А нам что дала эта дерьмократия? Вот ты, Маша, что ты имеешь, скажи? Какая у тебя пенсия, восемьдесят рублей? Сколько ты на эти деньги можешь купить мяса, два килограмма? А картошка, а лук, а чеснок?

- Да, на эти деньги не проживешь, - сказала Маша, - а свово ничего нет, да и на кой оно ляд? хрячить с утра до вечера? Для этого нужна лошадь, чтоб вспахать, сапка, семена и кажись удобрение, а этого же ничего нет. Вон, у Озеровой корова, маленькая такая, молока от нее хозяйке, да кошке. А знаешь, как возле ее крутиться надоть? Ужасть, врагу не пожелаешь. Правда, крохи молока свои, тут, против этого не попрешь. Я помню, када Хрущев приказал сдать коров в колхоз, какое облегчение сразу наступило: душа радовалась. Я, бывало-ча, в колхозе, када мы, значит, коров доили, всегда по банке, а то и по две с собой прихватывала. А в флягу с молоком бабахнешь ведро воды-вот тебе и компенсация, молока даже больше надаиваешь от кожной коровы и награда тебя ждет; не правда ли?

- А меня Косточкин всегда свежей телятиной потчевал. Бывало уведет к себе, рюмку нальет, мы опрокинем, а потом, я сымаю с себя нижнее, что прикрывает мои прелести, а то он буйствовать начинает, ну, я, значит, того, сама понимаешь, крепко прижмусь к ему, приголублю, приласкаю, а потом ...балдеем оба. Затем жду презентов. Он мне обычно заднюю ножку. Ты мне ножку и я тебе ножку, говорит. Эх, молодость...- Надя взяла зеркало, треснутое наискосок и, поправляя уже пробивающиеся пепельные волосы на голове, стала любоваться своим приплюснутым носом, который ей все же нравился, потому что свой, а куда его денешь? - Ну, так пойдем, что ли?

- Надо ватные брюки надеть, - сказала Маша, - и телогрейку бы не мешало. Прохладно ночью, да и от речки сыростью тянет. А сторож, как ты думаешь, - спит? А ежели он выйдет, и кричать начнет?

- Я чулок на голову ему надену и палкой по кумполу, если что, - сказала Надя.

- А не стрельнет из ружжа?

- Нет у него ружжа, - заверила Надя. - Посмотришь: нет ничего.

Маша согласилась с таким доводом, и вечером, когда стемнело, они вдвоем вышли из своих хибарок, чтобы совершить подвиг и проверить, насколько у них крепкие нервы. Никаких ватных брюк у них не было и курток тоже. В жалких дерюгах и бабьих платках, замотанные так, что только глаза светились, направились в конец деревеньки к одному недостроенному домику из серого кирпича, набрали по половинке расколотых кирпичин в полотняные сумки через плечо и отправились к отстроенным коттеджам, мирно дремавшим в темноте ночи.

- Ты первая, - сказала Маша.

- Нет, ты. Я тебе уступаю.

- Я боюсь, - призналась Маша.

- Эх ты, а еще член партии, - пожурила ее Надя и послала половину кирпича в большое окно с двойным стеклом. Кирпич прошил оба стекла, видать не шибко толстые и загремел на полу. Стук получился довольно внушительный, но на него никто не реагировал. Видать сторож ужинал, или прикорнул.

- Ну вот, а ты, дура, боялась. Давай с той стороны.

Они подошли с другой стороны, но здесь мешала ограда. Надя бросила еще один кусок кирпича, но он попал в раму, и свалился на землю. Второй кирпич достиг цели.

У другого дачного домика орудовала Маша. У Маши не так хорошо получалось и, тем не менее, целыми окна не остались. Хулиганы в юбках убежали только тогда, когда со стороны Минского шоссе повернула машина в сторону Анашкино, прорезая мощными фарами ночную темень.

- Кто-то на иномарке едет. Туз какой-то. Послать бы ему один кирпич в качестве подарка в лобовое стекло, да они, эти новые русские, при оружии, застрелить могут. Не стоит рисковать. Пойдем по стопочке пропустим, - предложила Надя.

Маша не стала выкаблучиваться, она не привыкла, чтоб ее уговаривали. Маша тоже большую часть жизни провела в одиночестве. Когда-то у нее был муж, да погиб в авто аварии на Минском шоссе. Два сына давно женились и живут в Москве, сами перебиваются с хлеба на воду, с воды на хлеб, а о ней почти забыли. Здесь, в доме, что дышит на ладан - мать в возрасте 79 лет, в туалет на улицу выйти самостоятельно не может. Словом, Маша такая же пролетарка, как и миллионы других, на огромных просторах новой России. Она недавно разменяла пятый десяток и ничего от жизни уже не ждала, смирилась со своим положением. Вот только бы эти новые русские не раздражали. Зря колхозы развалили. Почто никто не стал дотации выделять? На кого работает этот Ейцин?

Маша топала позади Нади и думала свою тяжелую думу, анализировала женскую долю. Обе вполне довольные: первый ночной вылаз был удачным, они подходили к дому Нади.

Дом у Нади, немного вытянутый в длину, разделен на две половины. В правой части когда-то, до Хрущева, жила буренка и маленькая телка, а то и бычок, ждавший ножа в молодом возрасте. Бычка лишали жизни, рубили на куски и везли в Москву на рынок. Этим занимался брат Борис, работавший в колхозе трактористом. На Москворецком рынке отдавал оптом одному абхазцу маленького роста и, спрятав деньги в карман, возвращался в Анашкино к своему трактору, вечно требующему ремонта. Надя не ухаживала за буренкой, даже навоз из-под нее не выгребала, хотя на колхозной ферме она делала это каждый день и даже наслаждалась ароматом свежих лепешек. За хозяйством приглядывала мать Варвара Петровна. Она даже собственный лук выращивала в огороде. Несколько луковиц сажала весной, когда клубни, купленные на рынке в Москве под воздействием тепла стали выпускать побеги. А когда она заболела, как раз грянуло Хрущевское благо, жест доброй воли, означавший, что необходимо сдать всякую живность на фермы, а земельку обрезать по углы, дабы освободить колхозников от лишнего труда.

Надя вскоре похоронила мать, а по буренке и вовсе не убивалась. Да и негоже было содержать ее. Нельзя же выделяться среди остальных. Она ведь первая рапортовала на партийном собрании о сдачи коровы в колхоз. Не зря же ее приняли в партию по рекомендации самого Травкина, председателя колхоза.

Все это было давно, почти двадцать лет тому назад. А теперь, когда наступили мрачные времена так называемой свободы, буренка не помешала бы, но Надя уже отвыкла от такой роскоши. Да и не только она одна: все отвыкли. На всю деревню одна коровенка осталась, и то на хозяйку пальцем показывают, в пристрастии к капитализму обвиняют.

Новые русские, эти бездельники-дачники у этой старухи Громовой молоко покупают, платят дороже, чем на рынке в Москве, потому как хвалят: вкусное, натуральное, без добавки воды и всяких вредных компонентов.

- Этой Громовой надобно петуха запустить в хлев, поджарить маненько ее корову, а то она слишком жирно живет. Лучше нас с тобой, не забывай об этом, - сказала она Маше, когда уже был накрыт стол.

Признаемся: стол был накрыт по социалистическим меркам. Тут был посоленный репчатый лук, заправленный подсолнечным маслом, куски черствого хлеба и баночка маринованных грибов. Мутного самогона осталось только половина пол-литровой бутылки.

- Долой эту демократию! - сказала Надя, поднимая алюминиевую кружку и поскрипывая стулом, на котором сидела.

- Да не ругай ты енту дерьмократию, - сказала Маша, - может оно и получится что-то. Я взяла бы кусок земли под картошку, если бы дали, а то скоро и голодать придется.

- Зачем тебе? на земле пахать надо, а мы уже отвыкли. Как раньше бывало? выйдет мужик, потолкается на колхозном поле, покурит, поболтает, трудодень заработает, ему несколько грамм зерна выделят за его труд, но он не в обиде, потому как он может украсть столько, сколько ему требуется. Да еще и больше. Мешок картошки за бутылку загонит, вот тебе и житуха. Не надо ни о чем беспокоиться. Партия о каждом проявляла заботу, а чичас что? Колхозы развалили и в таком виде их и оставили. В разваленном виде. Ельцин в сельском хозяйстве понимает ровно столько, сколько мы с тобой в еврейских талмудах.

- А черт с ними. Давай о другом поговорим. Я вижу, ты нервничаешь без мужика, - сказала Маша и хищно улыбнулась.

- Спать плохо стала, - сказала Надя, ничего не скрывая.- Как только колхоз развалился - все мужики куда-то подевались. Как в воду канули. Черт их знает, где их носит. А у нас здесь, сама знаешь, ни одного старика даже с клюкой нет. Герман Анатольевич, в свое время мне сказывал: за границей женщина с женщиной любовь крутят. Я так смеялась.

- Да как это возможно. Ежели только искусственный привязать, - засмеялась Маша, - из чего его сделаешь, чтоб он пружинил.

- Рунда все это. Прогоним дерьмократов - наши вернутся. У нас хорошие ребята были. Жен имели, но на стороне не брезговали. Я-то не красавица, но потребность во мне с их стороны была достаточно устойчива, особенно до тридцати пяти лет. Да и чичас я еще горячая баба, любую за пояс заткну. У тебя-то дрова на зиму есть?

- Немного. Если бы мы скооперировались, было бы хорошо. Я могу поехать в Одинцово к двоюродному брату попрошу его наточить мне топор и тогда, как говорят: дело в шляпе. Деревьев здесь полно.

- Зачем нам деревья? Здесь много пионерских лагерей, они пустуют, летом ни один не работал. Можно забор разобрать, домики из кругляка потихоньку демонтировать, все это теперь никому не нужно. Если воз вернутся наши, пусть смотрят, что натворили эти дерьмократы. Давай еще по одной, а?

- Ничего, - сказала Маша, - у меня дома про запас две бутылки валяются.

- Ух, ты, молодчина. Ты настоящий член...партии.

- Если бы у меня был член, я была бы на седьмом небе от счастья, - сказала Маша, и они чокнулись.





2



Правление колхоза находилось в Дорохово недалеко от Анашкино в небольшом двухэтажном особняке с обслуживающим персоналом около двадцати человек. Председателем колхоза стал Травкин Герман Анатольевич пятнадцати лет тому назад. Под его руководством колхоз, как и десятки тысяч других колхозов на огромных просторах страны, жил на дотации государства и широко пользовался дармовой рабочей силой, особенно во время уборки урожая. Дислоцированные вокруг Москвы воинские части оказывали помощь не только рабочими руками, но и техникой. К уборке урожая привлекались и студенты столичных вузов, а также рабочие наиболее крупных московских заводов. Если бы не эта подпитка, колхоз сразу же мог бы развалиться. Количество мужского населения, способного трудиться на ничейной земле, составляло не более трех процентов, остальные предпочитали вкалывать на производстве. Точно также поступила и молодежь обеих полов. По существу, колхоз держался на подневольном женском труде, а точнее на старухах.

Представители прекрасного пола, которые трудились все лето с раннего утра и до поздней ночи, получали жалкие копейки за свой нелегкий труд. На содержание крепостного люда колхоза государство тратило столько же, сколько на содержание ГУЛАГа, этого государства в государстве. Если рабочие и служащие получали, хоть и нищенскую, но стабильную зарплату и могли, кроме пищи, приобрести одежду и даже обставить квартиру за счет своего желудка, то колхозники этого блага были лишены полностью на вечные времена.

Советские руководящие органы лихорадочно искали выход из катастрофически тяжелого положения, когда поняли, что крестьяне убегают от насиженных мест и селятся в городах, где городские условия жизни просто не сравнимы с сельскими.

Запретная мера не выдавать паспорта колхозникам-крепостным дала определенные результаты, но после смерти великого вождя, уже при Хрущеве и, особенно при Брежневе, перестала действовать: молодежь правдами и неправдами убегала в Москву. Кто в строительное училище, кто просто на стройку по лимиту с гарантией получить жилье и прописку в городе. Тяжелее было слабому полу устроиться в столице и значительно проще ребятам.

Партийные чинуши Московской области неоднократно ставили вопрос перед московским горкомом партии о том, чтобы прекратить сманивать молодежь из сельской местности, а наместник Москвы Виктор Васильевич Гришин только улыбался, и иногда кивал головой, но отток крепостных крестьян из колхозов от этого не уменьшался. Виктор Васильевич был не просто секретарь московского горкома партии долгие годы, но и член могущественного Политбюро.

Постепенно отцы области нашли точки соприкосновения с отцом столичного города. Как бы в качестве компенсации за отток рабочей силы из колхозов, городские власти стали посылать десятки тысяч студентов для уборки урожая во время уборочной страды и обязали крупные предприятия столицы взять шефство над тем или иным колхозом.

Председателю колхоза "Родина" Травкину приходилось не столько заботиться о посевной, выращивании и хранении урожая, сколько налаживать шефские связи, выколачивать количество студентов для уборки урожая. И еще одна забота была у Германа Анатольевича-это строительство особняка.

Головоломка заключалась в том, что нельзя было строить двух или трехэтажный особняк, это уже было бы не скромно, а вот в длину и ширину хоть на полкилометра. И глубина тоже не считалась. В связи с угрозой и возможным применением атомного оружия, Герман Анатольевич решил отстроить особняк, опустив два этажа ниже уровня земли и скромно поднять один этаж над поверхностью. Так как строительство осуществлялось на приусадебном участке председателя,- никаких согласований с районными организациями не требовалось. Председатель, благодаря связям, особенно покровительству могущественного человека, секретаря Одинцовского райкома партии Балаболкина, был неуязвим.

Для рытья котлована прибыла техника из районного управления. Работы производились бесплатно, якобы для строительства сельского бомбоубежища. Когда нулевой цикл был закончен, председатель распрощался с бульдозеристами, а для заливки фундамента и прочих работ нанял рабочих из Западной Украины, которые толпами бродили в поисках работы. Чтобы платить зарплату, он зачислил желающих на временную работу, якобы для строительства коровника, и дело пошло на лад.

Свыше трех тысяч гектаров земли было у председателя, где находилось восемнадцать деревень, в которых проживали одни старухи. Молоденьких доярок с трудом удерживали. Им платили неплохую зарплату и выдавали натурой, лишь бы они не сбежали в город. Удерживать становилось все труднее, особенно после того, как у крестьян все отобрали и скотину, и землю, оставив одну покосившуюся избу с общественным колодцем, где-нибудь в центре села, куда сходились бабушки с ведрами за водой.

Герман Анатольевич придавал большое значение строительству своего особняка и всякий раз утром, отправляясь на работу, останавливал машину у того места, где рыли котлован. Мощные экскаваторы не могли выбрать грунт на такую глубину, чтобы опустить вниз два этажа ниже нулевого уровня, поэтому пришлось внедрять другую технику, а это требовало дополнительных средств.

Прораб Великанов потребовал увеличить смету в два раза, доказывая, что нужно, по крайней мере, двести тысяч долларов, а не сто, как было ранее запланировано.

- Какие еще доллары? - недовольно спросил председатель. - Доллары - это валюта, а валюта запрещена, о чем ты говоришь.

- Доллар-это международная валюта. На него надо ориентироваться. Доллар в любой стране доллар, он никогда не менялся, курс его колебался лишь незначительно, а рубль - дешевка. Сколько раз в период советской власти рубль менялся, вы не помните? И что это значило? - усмехаясь, спрашивал прораб.

- Кажется раза четыре. А обмен денег осуществляется в целях оздоровления экономики. Мало ли жулья, которое может подпольно печатать денежные знаки, - ответил эрудированный председатель.

- Простите, но вы не знаете. Каждый обмен денежных знаков свидетельствует о том, что экономика страны трещит по всем швам, хотя и говорят народу, что это делается в его интересах.

- Может и так, но у нас за валюту статья уголовного кодекса, так что не будем подвергаться опасности. Сколько сейчас стоит доллар?

- Официально 64 копейки, неофициально - четыре рубля, но как только подойдет к концу горбачевская перестройка, доллар рванет наверх. Он будет стоить семьдесят, сто, двести, триста, и так без конца.

- Не морочь мне голову, лучше скажи, сколько тысяч рублей нужно на это бомбоубежище. Я, пока есть возможность, постараюсь выбить эту сумму.

- Восемьсот тысяч, не меньше.

- Так бы и сказал, а то доллары у него в голове, -ты, где раньше работал?

- В Ливии.

- Правильно делают, что не выпускают вас за границу, а то вы оттуда возвращаетесь совершенно другими людьми.

Травкин сел в машину и приказал шоферу взять курс на Одинцово к Петру Семеновичу Балаболкину. Только он, Балаболкин, мог помочь. Ему достаточно было посоветовать любому руководителю районного подразделения, и денежки сами текли на счет в банке, который обслуживал колхоз "Родина".

Председательский козлик подкатил к райкому партии к половине десятого утра. По расчетам Травкина первый должен быть уже на месте. Новый дежурный на первом этаже не знал Травкина, поэтому загородил ему дорогу.

- Нельзя, товарищ! Еще никого нет. Все службы начинают работу с десяти утра, - сказал он, выпячивая грудь.

- Вы разве не знаете, кто я? - нахмурился председатель.

- А зачем мне вас знать? Я должен знать только первых лиц, что здесь работают, и свое начальство, а остальные меня не интересуют.

- Тогда позвольте мне позвонить.

- Кому?

- Товарищу Балаболкину.

- Самому товарищу Балаболкину? Ну, звоните, если вы такой храбрый, - сказал дежурный, указывая на телефонный аппарат.

Герман Анатольевич важно поднял трубку, и не торопясь, приложил ее к левому уху, а пальцем правой руки набрал 2-55. Сигналы пошли, но на том конце никто не поднимал трубку. Петр Семенович находился в туалете. Он долго приводил себя в порядок. Уже второй год нещадно мучил геморрой; по совету одного терапевта, симпатизирующего методам народной медицины, сделал из картофельного клубня что-то в виде свечи размером с указательный палец и после спринцевания прямой кишки холодной водой, внедрил эту самодельную "свечу" в соответствующее место при помощи пальцев. Эта процедура была настолько интимной, что Петр Семенович не желал заниматься ею даже в домашних условиях, чтобы, не дай Бог, не догадалась жена. Вот почему он не мог снять трубку и ответить на звонок. А Герман Анатольевич стоял на первом этаже и нервничал. Почему никто не поднимает трубку, ведь он там, это точно.

- Разве товарищ Балаболкин не у себя?- спросил он дежурного.

- Может, у себя, а может, и нет, откуда мне знать. Если у себя, значит он в кабинете. Если его нет в кабинете, значит, он не у себя. Посидите или погуляйте во дворе, осталось каких-то полчаса. Что вы такой нетерпеливый?

- Да понимаешь, бомбоубежище горит.

- Как горит? Оно же под землей.

- Экий ты не сообразительный, - с укором произнес председатель. - Оно горит в том смысле, что финансы начали петь романсы, а приемная комиссия из ЦК обещает быть на следующей неделе.

- Ого! Вы есть - кто?

- Я уполномоченный оттуда! - торжественно произнес председатель и поднял правую руку вверх, выпрямив указательный палец.

- Оттуда? Ах ты, Боже мой! Так бы сразу и сказали. Откуда я знаю, кто вы такой есть? Мне приказано не пропускать, я, и не пропускаю. Петр Семенович...они прошли...давно. Они там, на третьем этаже. Сейчас поднимайтесь по лестнице и направо, увидите: приемная, значит, они там и пребывают. Секлетаря еще нет, вы, значит, так пройдите.

Дежурный вытянулся в струнку, прижав ладони к бедрам, а Травкин, победно улыбаясь, поднялся на третий этаж. Балаболкин как раз, закончив процедуру, вышел из туалетной комнаты, где было все чисто и опрятно, как на загнивающем западе.

- А ты, старина, подожди, я закрою это маленькое заведение, куда, как ты знаешь, имею доступ только я один. У меня, братец, обыкновенная болячка, которой страдает каждый второй чиновник. Это от сидячей жизни. Ты не страдаешь ничем таким, о чем мы стесняемся говорить даже в кругу близких друзей? Подожди, я сейчас закрою.

Балаболкин не стал слушать ответ Травкина и когда повернул ключ в замочной скважине дважды и спрятал его в карман пиджака, взял Травкина под руку и повел к себе в кабинет. В приемной уже сидела молоденькая секретарша. Она пришла на пятнадцать минут раньше, зная, что шеф уже на месте.

- Никого ко мне не пускать, пока этот человек не выйдет: я занят. По телефону не соединять, - приказывал Балаболкин.

- А если звонок оттуда?- спросила секретарша, поднимая палец к небесам.

- Если оттуда, то я -там!

- Как "там"?

- Ах, да, в колхозе "Родина".

- Поняла. Спасибо, - сказала секретарша.

- Тут, значит, такое дело, - начал Балаболкин, усаживаясь в массивное кожаное кресло, - мы сейчас сидим на вулкане, который в любое время может натворить беды. В партии никогда не было такого брожения умов, как сейчас. Партия всегда была монолитной, сплоченной и организованной. И вот теперь, к великому сожалению, исподволь начинается переоценка ценностей. Скоро и до Ильича доберутся. И во всем этом я обвиняю нашего Генерального секретаря Горбачева. Кто он на самом деле? Ты скажи, что можно улучшить в партии, ведь партия это уже совершенство и ни в каких реформах она не нуждается. Как можно усовершенствовать, скажем, яйцо? Там скорлупа, а под ней белок, а в центре - желток. Ни убавить, ни прибавить здесь ничего нельзя. Разве Ленин и его система подлежат реформированию, или, как они говорят, усовершенствованию? Они, ленинские принципы, сами по себе совершенны.

Петр Семенович морщился, ерзал на стуле, оттого что сидеть ему было не очень удобно. Оттуда, с тыльной части его тела ползло беспокойство, перераставшее в нервную возбудимость и ненависть ко всему, даже к собеседнику Травкину, который пришел не просто так. Ведь ему что-то нужно? наверняка опять денег пришел просить. Но - шиш ему, денег в стране катастрофически не хватает, все деньги уходят на оборону. Мы не можем позволить, кому бы то ни было опередить нас особенно в военной области.

Эти мысли молнией пронеслись в мозгу Балаболкина, но он даже вида не подал, и продолжил:

- Я воевал. Мы с именем Сталина шли на смерть. И вдруг умник нашелся, низложил его. И что получилось? что вышло, так сказать? А вышел пшик, неверие в наши идеалы. А теперь уже и до партии добираются, до ее, так сказать основ. Будет хаос, вот увидишь.

- Я вполне согласен, Петр Семенович, но я пришел сюда в надежде застать вас, так сказать не занятым, то есть до начала рабочего дня, чтоб попросить...

- Видишь ли, ему, этому Горбачеву надо перед западом показаться, дешевого авторитета ищет. Почему, я тебя спрашиваю, он так поступает?

Петр Семенович размахивал руками, ерзал на стуле, а потом незаметно опустил руку на ягодицу и с ужасом подумал, что штаны в этом месте мокрые.

- Погодь маненько, я сейчас, - сказал он посетителю, нащупывая ключ от туалета в кармане пиджака. - Тут, брат, такая оказия...короче, посиди, почитай газету, - прибавил он и немного в раскоряку направился к двери.

"Не дает мне слова сказать, геморроик проклятый, - подумал Травкин, - но я не из тех. Я с тебя все равно не слезу, я выжму с тебя эти деньги. Я буду не я, если этого не сделаю. Кто знает, как там жизнь сложится? А иметь такой особнячок, просто необходимо. Когда меня выставят за председательскую дверь, я для них уже буду никто. Со мной останутся мои грамоты, мои ордена, но в грамоты не завернешься, нацепив ордена на грудь, на улицу не выйдешь: смеяться будут. А вот особнячок обставленный, с банькой не помешает. Всю жизнь пахал, с утра до ночи на ногах. Никто не может сказать, что не заслужил. Покритикуют немного, обвинят в нескромности, так что из этого? переживу".

Герман Анатольевич переключил свои мысли и стал думать о семье, тяжелом звене в своей жизни. Его жена Дора даже не встала сегодня утром, и ему самому пришлось наспех готовить яичницу и запивать чаем вчерашней заварки, а единственный сын, Карп, встал на рассвете и, не завтракая, поехал на железнодорожную станцию разгружать вагоны, чтоб получить четвертак к концу дня и потом напиться до свинского состояния.

Уже второй год продолжалась его бесполезная борьба с сыном и, похоже, в этой борьбе он не мог оказаться победителем. А во всем Дора виновата: пыль с него сдувала, во все дырки заглядывала. "Мой Карпушенька, душенька, что бы ты хотел бы покушать, осетровой икорки, или, гусиной печени, али вареной курятины? - спрашивала она его всякий раз перед тем, как отправляться мальчику в школу. - Не перегружайся там этими науками, все равно толку от них кот наплакал".

- Я вовсе не хочу ходить в школу и учителей не могу видеть, - отвечал Карп матери, делая страдальческое лицо.

- Ах, ты, мой бедненький! Ну не ходи сегодня, если тебе так трудно, я свяжусь с директором школы, скажу ему, что ты устал и не будешь сегодня.

Но Карп вместо школы шлялся по улицам, потом пристрастился к наркотикам, стал требовать денег. Сначала у матери, а потом, когда материнских денег стало не хватать, начал просить у отца. Отец стукнул кулаком по столу и сказал:

- Не дам ни копейки. Хочешь гулять, веселиться - зарабатывай сам.

- И заработаю, - ответил сын, считая себя самым несчастным подростком на свете.

По молодости лет его нигде не брали на работу. Тогда мальчик стал продавать вещи, которые ему удавалось утащить из дому. Дора, обнаружив, что сын продал ее обручальное кольцо, долго плакала, но не сказала мужу об этом, а Карп давал клятву, что больше он ничего тащить из дому не будет. Однако вскоре из дому исчезла серебряная посуда. А эту пропажу обнаружил отец. Он исхлестал сына ремнем, но Карп мужественно терпел, не проронив ни звука. Он только стонал, закусив губу, и с ненавистью смотрел на отца.

-Я отомщу тебе, когда подрасту, - сказал он, пустив слезу.

Воспоминания Травкина прервал Петр Семенович так же медленно и в раскоряку вошедший в кабинет.

- Я вот тут, думаю, а что если организовать коммунистов на демонстрацию и двинуться к Старой площади с лозунгами "Не позволим отменить шестую статью конституции СССР!"

- У меня другой, шкурный вопрос, Петр Семенович! Выслушайте мою просьбу, а потом хоть в кабинет к самому Горбачеву, помилуйте, я тут уже полтора часа у вас...отнимаю драгоценное время.

- В нашем Одинцовском районе тысяча сто два коммуниста. Как ты думаешь, если всех организовать, внушительная колонна получится или нет? Мы бы прошли к Кремлю. Раз свобода, так свобода. За чистоту марксизма-ленинизма.

- Петр Семенович! выслушайте меня. Мне нужны деньги. Строительство бомбоубежища для районного начальства, в первую очередь для работников райкома партии со всеми коммуникациями...бочки, утки, умывальники, освещение, мебель, - все это требует увеличить смету в два раза. Помогите, посоветуйте.

- Да подожди ты со своими утками, толчками и бомбоубежищем. У нас в районе есть уже одно, давай и на тебя место зарезервируем. У тебя-то какая семья, пять человек? Это пустяки.

- Нас всего трое, правда есть еще собака и кошка, можно наскрести и больше, если надо.

- Ну, вот видишь. Давай пока отложим этот вопрос. Надо спасать корабль. Корабль тонет, понимаешь?

Балаболкин заерзал на стуле. Ему показалось, что он сидит на влажной тряпке. Надо было снова идти в туалетную комнату.

- Есть народное средство, - с дрожью в голосе сказал Травкин. - Я вижу, как вы мучаетесь. После дефекации прочистите это место клизмой с холодной водой, вырежьте из картофельного клубня, что-то в виде мизинца и вставьте туда на весь день. И так в течение трех-четырех дней, и геморроя, как ни бывало.

- Спасибо тебе, дорогой. Ты находчивый и...сообразительный. А правда, это поможет? Я обращался к врачам, но врачи ничего не знают. И чему их только учат в медицинских институтах, я никак не пойму?

Травкин, будучи чрезвычайно доволен тем, что угодил Первому, уже забыл о своей просьбе, поднялся было, чтобы уйти из кабинета, но Первый остановил его.

- Знаешь, давай в качестве гонорара за твою сообразительность и находчивость, я подброшу тебе сто тысяч, так и быть.

- А если поможет, еще сотенку подбросите? - выпалил председатель, как-то неожиданно для самого себя. - Извините, конечно, я не только о себе забочусь, но и о вас в первую очередь. У меня там и парная планируется. А при геморрое, как известно, парилка только на пользу. И доярки, молоденькие, только, только по восемнадцать, я их держу специально для такого случая. Они у меня на двойной ставке...

- Не мели языком: у меня тут еще могут храниться подслушивающие устройства. В партии брожение, а КГБ еще монолитная организация. Ты сейчас зайди в штаб гражданской обороны, у них там должны быть деньги, скажи для каких целей тебе нужно, письма там всякие напишешь, а я, пока ты шлепаешь по коридору, позвоню этому хохлу Гавриленко. Все, будь здоров! Если мне твой рецепт поможет, приходи, будем думать, где взять остальные сто тысяч. Нельзя все деньги сразу. Это не скромно, понимаешь?


Разговор Травкина с Гавриленко был коротким и результативным. Гавриленко в чине полковника, высокий худощавый, лет пятидесяти, с едва заметной сединой в черных слегка вьющихся волосах, на которых сидела фуражка, встретил председателя колхоза по стойке смирно, и не предложив ему занять кресло, сразу приступил к решению вопроса.

- Раз партия сказала: надо строить, значит, будем строить. Я вдобавок ко всему прочему добьюсь вам почетной грамоты от командования за проявленную инициативу. Таких председателей, которые бы сами снизу, не ожидая и не получая команды сверху, брались сами, по собственной инициативе строить бомбоубежища в такой трудный час, когда в любую минуту может начаться атомная война, можно пересчитать по пальцам. Раз-два и обчелся. Вы только, уважаемый Травко, напишите обстоятельное письмо с указанием целей и задач. Так и пишите: в связи с активизацией американского империализма и угрозы атомной атаки на социализм и коммунизм, в целях предупреждения травм, ах, о чем я говорю? - гибели... В целях предупреждения гибели людей и сохранения их жизни для будущего процветания, значит, прошу выделить сумму в сто тысяч рублей, и приложите смету расходов...в дести экземплярах.

- Можно, я накарябаю от руки?

- А печать у вас есть?

- А как же? я всегда...она всегда при мне, как у священника крест на шее.

- Тогда валяйте.

Травкин накарябал письмо, а Гавриленко наложил короткую резолюцию: оплатить.


Вечером того же дня Травкин парился в бане в обществе доярок Телкиной, Озеровой и Волковой. Эта баня стояла рядом с охотничьим домиком почти на самой границе Московской, а далее простирались поля соседней Калужской области. Дичь принесли охотники, а шашлык готовил начинающий бизнесмен Артур. В деревянном доме из круглых сосновых бревен пахло смолой и женскими духами. Когда в бане было сто градусов, председатель сказал:

- Товарищи мужчины! мы должны быть рыцарями. Пусть первыми посетят баньку наши прекрасные феи, а мы тем временем накроем на стол. Пусть их молодые тела станут еще жарче.

- Я одобряю эту идею, - пробасил секретарь партийной организации колхоза Степан Кабанов, сверкая маленькими глазками, заплывшими жиром.

- Пуст русский дэвочка на русский баня идет первая. У нас на Кавказе нэ такой традиция, у нас толко мужской компания, без женшин, - сказал Артур.

- А как же вас, дикарей, ублажают? - спросила Телкина. - Или вы коз с собой берете?

- Ти нэ выступай. Бил бы ти на Кавказ, ти бы ждал мужик на другой комната. Там би тибэ дали немного покушать и нэмного выпить, а потом бы пришел к тэбе мужик и ти бы должэн сказат: болшой спасибо, - говорил Артур улыбаясь.

- А это не хочешь? - спросила Надя, показывая комбинацию из трех пальцев. Девушки расхохотались и первыми направились в парилку.

- Ты, Артур, можешь быть наказан, - сказал Кабанов. - Эта Надя с характером. Она может подговорить Верочку, твою будущую партнершу, и ты ничего не получишь. Останешься с носом.

- Нэт, так нэ будэт. Как толко она увидит мэня раздетый, она усо забудэт. Кавказский мужчина - гигант. Ваш дэвочка, когда приезжает на Кавказ, она отдается в полный распоряжэний наш мужик. Я это карашо знаю. У мэня их было, может, сотня, а можэт и болше.

- Да, вы петухи известные, - сказал Травкин и почесал за ухом. - Тут так: если голова не работает-там работает, а если наоборот, то с тем делом могут быть проблемы.

- У меня ест предложэний, - сказал Артур, поднимая палец правой руки кверху. - Срочно снимем с себя усо и в костюме, как Адам, ворвемса на парилка. Пуст проверещат наши дэвушки.

- Это идея, я поддерживаю, - выпалил парторг.

- Мы им сделаем массаж.

Трое обнаженных мужчин тихо открыли дверь парилки и окутанные паром, незаметно вошли вовнутрь. Никакого переполоха не было. Молодые Афродиты блаженно разлеглись на полках, свесив одну руку и одну ножку, с закрытыми глазами, и каждая из них думала приблизительно одно и то же: как хорошо жить, когда еще ничего и нигде не болит, когда ты кому-то нужна и у тебя все, практически все есть. Любой твой каприз будет выполнен профессионально и в кратчайший срок. Никто не узнает об этом. Во всяком случае, в ближайшее время, до тех пор, пока сама не разболтаешь, не станешь выпендриваться перед кем-то.


Спустя какое-то время, общество под девизом: пар костей не ломит, сидело за столом, уплетая шашлык и молодой баранины. Девушки пили сухое вино, а мужчины водку. Все были завернутые в длинные полотенца, дабы не смущать друг друга и не разжигать других желаний во избежание порчи аппетита.

Надя Телкина первая стала пощипывать своего партнера, стараясь отвлечь его от тяжелых мыслей, связанных со строительством бункера. Таня тоже стала ерзать и жаться к Кабанову, но Артур, этот негодник, заладил с анекдотами. Он и в баньке травил, и тут, да еще сальные, возбуждающие телесный аппетит.

- Начальник увольняет секретаршу. Она с чувством собственного достоинства, показывая пальчиками на роскошные груди, потом на бедра и на узкую талию, говорит:

- Я со своими двумя дипломами, моим широким кругозором и узкой специализацией, работу всегда найду. А вот вы, она согнула указательный палец, со своим мякеньким характером, неспособным стать твердым, ни с кем не сработаетесь.

Надя при этом захлопала в ладоши, а потом попросила:

- Что-нибудь про жен. У нас тут все мужчины женаты, пусть послушают.

- Пожалуйста, - обрадовался Артур.- Молодой человек восьмого марта зашел в магазин купить подарок. Продавщица спрашивает:

- Вам для жены, или подороже?

А вот еще. Умирает муж. Жена еще не похоронила его, как пришел любовник.

- Ты что, подождать не можешь?

- Не могу, соскучился, пусти. Я хочу тебя.

- Ну ладно. Только медленно и печально.

Артур еще мог рассказывать очень долго, но он хотел, чтобы и начальство что-то поведало. Он моргнул Наде. Надя сразу поняла.

- А теперь ты, мой пупсик, расскажи анекдот, - попросила она.

- Не до анекдотов. Мне бомбоубежище строить надо, на демонстрацию собираюсь, коммунизм защищать надо. Этот Горбачев ведет все к развалу, демонтажу партии. Президентом ему вдруг захотелось стать, в своих руках власть сосредоточить, - все более распалялся Травкин.

- Брось ты, Герман Анатольевич, тебе-то какая разница,- сказала Надя, - ты как был председателем, так им и останешься, а я всегда буду твоей подружкой, лишь бы у тебя мягкий...характер не был, как в том анекдоте.

Все засмеялись. Тогда парторг поднял палец вверх.

- Не говорите так. Эти демократы, да и бизнесмены тоже, как только захватят власть, развалят не только страну, но и колхозы, что мы тогда делать будем?

- Растащим все, - сказала Озерова, подружка Артура.

- Я себе трахтор возьму, - сказала Телкина.

- А я корову, - еле выдавила Волкова.

- А ты, пупсик, что прихватишь? - спросила Надя председателя.

- Я в бомбоубежище спрячусь и никого туда не пущу.

- И меня не пустишь? - озлилась Надя.

- Посмотрим на твое поведение, - буркнул председатель.

- Раньше говорили: подвиньтесь, пролетариат на смену вам идет, - взял слово Артур, - а теперь можно сказат: подвинься пролетариат - бизнес на смену тэбе идет, поэтому, как говорят у нас на Кавказе, не прячьте хвост между ног, а выставьте его трубой или не выбрасывай ржавую тачку, а лучше перекрась ее в другой цвет.

- Что это значит? - спросил парторг.

- Это значит, дорогой, что ти из ненавистников частной собственности, из гонителей бизнесменов, сам становись бизнесменом и усо будет тип-топ.

- Я пойду, попарюсь, а потом подумаю, - заявил парторг, увлекая за собой свою подружку.

Надя не выдержала такого порыва парторга, взяла председателя за руку и уволокла его в специальную комнату для массажа в целях предупреждения развития радикулита.

- Ну, што? - спросил Артур.

- Ничего, - сказала Верочка Волкова.

- Как говорят на Россия: ми что, рыжие?

- Нет, мы не рыжие, - ответила Вера, чувствуя приятную слабость в разогретом теле. У Веры давно никого не было, а ей уже шел тридцать третий год. Она в отличие от Нади, держалась и довольно прилично выглядела. Не курила, не употребляла спиртное, не оставляя надежду найти друга жизни, прекрасно понимая, что случайные встречи, которые кончаются только постелью, к добру не приводят. Она даже в Москву несколько раз ездила, чтобы посетить самый дешевый ресторан, где можно выпить пиво и съесть мороженное, но официанты на нее косились и неохотно обслуживали. Это бы еще ничего, но сюда, как назло приходили парами, и надежда встретить суженого разбивалась, как свежее яйцо, уроненное на пол.

Замкнуться, ходить в одиночестве с гордо поднятой головой, не значит ли обманывать себя, обкрадывать себя, вести бесполезную и вредную борьбу с тем, что в тебе заложено самой природой. Потом будешь корить себя, локти кусать, но будет поздно.

- Наша сила в нашей слабости, - прошептала она.

- Молодэц дэвочка, я цэликом и полностью на твой сторона,- сказал Артур и сорвал с нее полотенце, в котором она была завернута.


3


Герман Анатольевич так и не достроил свой бункер. Деньги, полученные им от штаба гражданской обороны, превратились в пустые бумажки. После развала Советского союза, бывшие Прибалтийские республики стали самостоятельными государствами, ввели свою валюту, а от денег с изображением Ильича отказались. Любой пример заразителен. О введении собственной валюты заявила и Украина. Россия, оставшись в одиночестве, не могла справиться с таким количеством денег, хлынувших из бывших советских республик.

За денежным последовал и общественный хаос. В этой неразберихе Петр Семенович, куда-то исчез. Он так и не смог организовать коммунистов на демонстрацию. Многие члены партии поняли простую и очевидную истину: если будут упорствовать, держаться за свои партийные билеты, то потеряют власть. А власть терять никому не хочется. Не лучше ли отказаться от бредовых идей светлого будущего и превратиться в демократов? Партийные билеты стали предаваться огню, выбрасываться в мусорные ведра, их рвали на кусочки, бросали на пол и топтали ногами. Старые законы уже не действовали, а новые никто принимать не спешил.

Секретари и заведующие отделами Одинцовского райкома партии ринулись в демократические структуры управления, прибрали к рукам все торговые точки, стали покровителями бизнесменов и даже руководителями мафиозных групп.

Молодое, неопытное государство установило такие налоги, которые уплачивать было просто невозможно. Налоги справедливо прозвали обдираловкой, а обдираловка доходила до ста и выше процентов. В знак протеста никто налогов не платил. Обходились так: Иван Иванович покрывал Ивана Васильевича.

Петр Семенович только потирал руки от удовольствия.

- Так им надо этим демократам. Они придут к неминуемому краху, вот увидите, - говорил он Травкину, который разыскал его на даче в этот трудный период неразберихи и полного безвластия. - Я, ежели бы не был так болен, тоже прихватил бы себе какой-нибудь заводик по выпуску швейного оборудования, или, на худой конец, по выпуску кастрюль. Я ввел бы настоящую капиталистическую эксплуатацию, чтобы рабочие почувствовали разницу между социализмом и капитализмом.

- И что бы вы сделали, интересно знать? - поинтересовался Герман Анатольевич.

- Я бы заставил рабочих работать, отучил бы их баклуши бить. Видите, мы слишком возились с рабочим классом, поскольку это гегемон революции. Мы платили им гарантированную зарплату, несмотря на то, что никто никогда не выполнял норм выработки. Выполнение норм мы добивались путем воспитания, устраивали шумиху. И получилось, что рабочий приходил на производство, рассказывал всякие басни своему товарищу, а тот травил ему анекдоты. Потом стучали в домино, играли в карты и напивались до смерти в дни получки. А зарплата не уменьшалась, а наоборот увеличивалась, поскольку это был один из показателей благосостояния народа. Этот разрушитель коммунизма и государства Горбачев при посещении завода имени Лихачева в Москве не пошел, куда его вел Гришин, а в закутки, каналья, стал заглядывать. И что он там обнаружил, как ты думаешь?

Травкин пожал плечами. Чувство обиды за недостроенный бункер было так велико, что казалось, он не слышит, о чем говорит вчерашний секретарь райкома.

- Не догадываешься? Море пустых бутылок, вот что он там обнаружил.

- Мне не нужна твоя показуха, - зло сказал он побледневшему старику Гришину, который вскоре и вылетел из мягкого кресла.

- Все, что вы говорите, я уже слышал и не один раз. Меня интересует один единственный вопрос - что мне делать? - произнес Травкин с тревогой в голосе.

- Как что, оставайся председателем. Колхозы так и останутся. В верховном совете много коммунистов, это наши люди, они никогда не пропустят закон о частной собственности на землю. И правильно сделают. Ты вот раздай людям землю и увидишь, что получится. А получится пшик. Люди не знают, что с этой землей надо делать. А потом на земле надо работать, а у нас работать разучились. Мы умеем только воровать, а работать никто не хочет.

- Я-то что буду делать? Я не смогу заставить этих старух трудиться на полях с сапкой в руках. Государство, наверняка никаких дотаций не даст.

- Откуда? - засмеялся Балаболкин. - В казне нет денег. Ельцинская команда - одни воры. Скоро за границу начнут переводить капиталы, вот увидишь.

- Интересно, знает ли Ельцин об этом?

- Не могу сказать. Знаю, что ничего хорошего из всего этого не выйдет.

- Скажите, Петр Семенович...посоветуйте, у вас огромный опыт, только...

- Не стесняйся, говори, не корми меня намеками. Сейчас другое время. Это ты раньше намекал, а я уже догадывался. И ты тоже был догадлив. Стоило мне рот открыть, чтоб произнести "а", как ты уже произносил "б", не так ли? А теперь нечего умственную энергию на это тратить: надо думать, как выжить. Многие мои коллеги пристроились уже, перекрасились так сказать, а я, меня болезнь мучает, куда мне идти? Меня ждет судьба Гришина, ты его знаешь.

- Еще бы! Член политбюро. А что с ним сейчас?

- А он, когда его выгнали, остался ни с чем, о нем просто забыли. Пенсию ему никто не начислил. Я его однажды видел в городе в старом потертом пальтишке. Направлялся к сберкассе, держа в дрожащих руках старую потрепанную сберкнижку, на которой было несколько тысяч рублей, что когда-то, лет двадцать тому жена положила от нечего делать. Если бы ему тогда сказали, что ему придется стоять в очереди, чтоб получить эти жалкие копейки, он бы назвал того сумасшедшим. Видать, судьба, которую мы всегда отрицали, все-таки существует, каналья. Так что ты ты хотел, о чем собрался посоветоваться со мной, говори, не стесняйся.

Травкин все еще на решался высказать то, что у него давно вертелось на языке: он никак не мог отвыкнуть от того, что Петр Семенович уже простой пенсионер, пока без пенсии, но не секретарь райкома партии. Тот же взгляд - победный, уверенный, наставительный, грозный, та же редкая, иногда поощрительная, но чаще презрительная улыбка, - ну как тут набраться храбрости и все так сразу выложить. Он достал пачку сигарет, щелкнул среднем пальцем, сигарета выдвинулась из пачки.

- Закурите, Петр Семенович. Болгарские "БТ".

Петр Семенович закурил и уставился на собеседника.

- Давай, не томи душу. Я дам тебе добрый совет, - сказал он Травкину.

- А на бюро меня не потащите?

- Какое теперь бюро? - расхохотался бывший секретарь.- Если хочешь, то бюро у нас теперь может быть только в этом составе: ты, да я, вот те и бюро. Так что выкладывай.

- Тут, значит, дело такое щепетильное, можно сказать, тайное, не подлежащее огласке...

- Можешь на меня положиться, я - бывший разведчик. Только последние годы стал работать в партийных структурах.

- Есть такой Мавроди, хитрый еврей. Если нам распродать часть колхозной техники и вложить вырученные деньги в банк этого Мавроди, мы можем получить баснословные прибыли. Говорят, там огромные очереди. Деньги, оказывается, не так просто сдать в банк. А это значит, что народ верит этому Мавроди. А что нам делать в этих условиях, а? Все равно техника будет гнить под открытым небом, не правда ли? Как вы думаете, Петр Семенович?

- Я не возражаю, партия тоже не будет против, я думаю, но...

- Ваша доля- двадцать пять процентов, - сказал Травкин, - только, кому бы предложить эту технику?

- Управлению механизации, - подсказал Пер Семенович. - Если только оно еще не развалилось.

- Я сегодня же позвоню туда. Я очень рад, что мы нашли общий язык, Петр Семенович.

- Партия и впредь будет осуществлять руководство, как массами, так и отдельными личностями, поэтому вы можете спать спокойно, товарищ Травкин. А как ваша грандиозная стройка?

- На точке замерзания.

- В этой стройке и я принимал участие, если не непосредственно, то так, благословлял отдельные моменты, надеюсь, ты не забыл об этом?

- Как можно забыть, Петр Семенович, конечно, принимали и тут ваша доля двадцать один процент. Продадим технику и сразу возобновим строительство бомбоубежища.

- Ну, спасибо, дорогой. Рад, что не ошибся в тебе.

На этом друзья распрощались. Балаболкин прилег на диван, обуреваемый всякими тяжелыми мыслями. В глубине души он сознавал, что ему не нужны ни проценты в банке Мавроди, ни доля средств, вложенных в строительство бункера. Прожить бы еще несколько лет, чтоб посмотреть своими глазами, как народ станет расправляться с этими демократами и начнет восстанавливать родную коммунистическую партию: походить бы еще с годик, ну два, а если судьба подарит, то и все три, а там и четыре-пять лет в той же должности. В должности первого секретаря Одинцовского райкома партии. А там будь что будет, все мы смертны. Это только Ленин бессмертный, как и его дело. Балаболкин в отличие от многих других коммунистов не расставался с партийным билетом, не примкнул к демократам: он свято верил в то, что предсказали великие вожди нового учения, представителями которого были Маркс-Энгельс, Ленин-Сталин.


Травкин вернулся в свою резиденцию, все колхозники очень обрадовались, поскольку чувствовали себя покинутыми сиротами и теперь стали осаждать его приемную. Но он был занят: названивал в управление механизации Одинцовского района. К телефону никто не подходил, но Травкин проявил упрямство. Он славился своим упрямством и, не переставая крутил диск на аппарате.

В это время в приемную вошла Надя Телкина, и ни на кого не глядя, направилась в кабинет председателя. Секретарь Травкина заморгала глазами и ничего не сказала. Она хорошо знала, кто такая Телкина. Председатель все крутил диск аппарата и даже не повернул голову, когда вошла подружка.

- Чой-то ты никак не реагируешь, а вдруг бандит какой ворвался к тебе? - почти мужским голосом спросила Телкина, стоя в конце длинного стола.

- Погодь маненько, ослобонюсь - позову.

- Да чо там ослобонюсь? бросай это грязное дело, и пойдем развлекемся чуток.

Надя раскрыла свой довольно широкий рот, обнажив несколько металлических зубов, и показалась председателю отвратительно хищной и дьявольски противной.

- Выдь отселева, - сказал он твердым голосом. Он знал, что на доярку Надю действуют простые народные слова, сдобренные перцем с солью и потому он всякий раз, когда хотел подчеркнуть свою силу и прямолинейность, употреблял их, не стесняясь.

- У мене нет времени долго ждать, - сказал Надя. - Будешь долго кобениться, я пойду к бригадиру. Ён ждет, не дождется меня.

- Ты, малость, бухая, иди на одну букву.

- И ты на одну, - озлилась Надя и вышла за дверь.

Председатель уже хотел бросить трубку, как на том конце провода раздался не очень дружественный голос.

- Какого х. трезвонишь, не переставая, я отчет не могу составить. Звони в понедельник, - и бросил трубку.

Озлился Травкин еще пуще и снова стал крутить барабан.

- Ну что? - усталым голосом спросили на том конце.

- Я с предложением, с выгодным для вас предложением, наберитесь мужества, выслушайте председателя колхоза. Если сойдемся- никто из нас жалеть не будет, - прошипел Травкин.

- Ну, давай валяй, черт с тобой. Это Червоточенко на проводе, я зам управляющего Сидора Ивановича Мартышкина, слыхал про такого?

- Передай своему Мартышкину, что я продаю технику- комбайны, тракторы, моторы, сеялки, косилки, все что понравится...по дешевой цене. Потому что теперь заниматься хозяйством - мартышкин труд.

- А живность не продаете? Сейчас мясо в цене, телка, бык, корова, поросенок.

- Это все уже продано, что не продано - передохло. Тут полный развал. Берите технику, а то скоро и этого не будет. Демократы поговаривают о частной собственности на землю. Меня от одних этих заявлений дрожь пробирает. Мы на общем собрании колхозников приняли решение все распродать, землю не пахать, ничего не сеять, с урожаем не возиться, поскольку, как я уже сказал- все это мартышкин труд. Когда эта Мартышка, простите, Мартышкин вернется? Я с ним мог бы встретиться в этот понедельник.

- Мы думаем создать кооператив и если товарищ, простите, господин Мартышкин выбьет разрешение на этот кооператив, тогда вперед. Все тракторы и бульдозеры начнем покупать, ямы рыть, демократов туда закапывать, - сказал Червоточенко и расхохотался.

- А где сейчас господин Мартышкин, позвольте узнать, господин Червоточенко. Мне это очень интересно знать. Может, он у этого еврея Мавроди в очереди стоит?

- Вы в самую точку попали. Как только он вернется, я сразу поеду в Москву очередь занимать. Коль у нас наступил купитализм, так надо стараться разбогатеть, сами понимаете.

- Вы там посоветуйтесь и не сделайте так, чтоб у вас ни гроша в кармане не было, иначе техники вам не видать как своих ушей, - сказал Травкин, чтобы предупредить нежелательную ситуацию.

- Ну и пусть она у вас гниет под открытым небом, - расхохотался Червоточенко.

- Да я по дешевке отдам. У этого Мавроди деньги пропадут, он такие проценты в жизни не сумеет выплатить, а вот техника, она всегда пригодится, даже при купитализме, чтоб его похоронили.


В понедельник задолго до восхода солнца председатель был в управлении механизации района, но контора пустовала. Одна секретарь сидела в приемной. Мартышкин стоял в очереди до самого закрытия банка, но впереди, перед самым закрытием, стояло еще человек пятнадцать. Все они сговорились, что придут сюда на рассвете и станут в первых рядах. Даже номера, записанные на ладонях, у них у всех сохранились. В воскресение Мавроди не работал, поэтому никто рук не мыл, дабы не стерлись номера, а в понедельник Мартышкин с чемоданчиком-дипломатом в руках стоял у закрытой на замок двери, знаменитого на всю страну банка "МММ" (нет проблем). У Мартышкина был полный дипломат денег и когда он их сдал под огромный (умопомрачительный) процент, у него отлегло на душе.

" Черт с ней с этой техникой делать, какой от нее толк? Это железо, а железо, как известно, портится, а проценты не сокращаются, а увеличиваются", подумал он, выходя из банка.

- Сидор Иванович! вы уже прошли, а я надеялся стать впереди, пристроиться так сказать, ах ты Господи, беда-то, какая, как же теперь быть? Может, вернемся вдвоем: у меня тут миллион в портфеле, - шепнул Роман Архипович Сидору Ивановичу. - Может, вернемся, а?

- Очередь надо соблюдать! - крикнула женщина в меховом пальто.

- Очередь надоть соблюдать, - прошипела старушка -пенсионерка с клюкой.

- Счас морду набью, - рявкнул верзила, стоявший третьим в очереди.

- Лучше смывайся, - сказал Сидор Иванович, побледневшему Червоточенко. - Иди лучше становись в очередь, не то деньги отберут. Уже жулики появились.

Они вышли из здания и когда глянули на очередь, Роман Архипович позеленел.

- Да тут три дня надо стоять. Может, я на оставшиеся деньги закуплю технику у этого Травкина, - нашел выход Червоточенко.

- А это мысль. Если я тут прогорю, то ты мне подаришь хоть один трактор, а если я сумею получить проценты, я с тобой поделюсь, идет?

- По рукам, - согласился Роман Архипович.

Мартышкин завел мотор, а Роман Архипович с тяжелым портфелем уселся рядом.

- Тебе что-нибудь дали взамен денег, ну какую-нибудь бумажку, квитанцию, или сберкнижку выписали, покажи, пожалуйста, - попросил Роман Архипович.

Мартышкин достал из внутреннего кармана пиджака целую кипу облигаций с изображением Мавроди, что-то вроде облигаций бывшего когда-то добровольно-принудительного государственного займа, что выдавался вместо зарплаты сроком от десяти до двадцати пяти лет и бросил на колени Червоточенко.

- Полюбуйся на этого еврея. Хорошо, что хоть не маскируется. Если он думает, что нашего Ивана так просто облапошить, тоя его разыщу по фотографии и вот этими руками задушу. Пусть меня посадят за это, - сказал Мартышкин, выворачивая руль с Варшавского шоссе на окружную дорогу.

- Нет, это невозможно, столько народу. Говорят, из других городов к нему люди едут. Там, небось, и работники правоохранительных органов вкладывают свои денежки, - сказал Роман Архипович.

- Сбежит в Израиль, а там: ищи, свищи, - печальным голосом изрек Мартышкин.

- Хорошо, что я не сдал свои сбережения, - воскликнул Роман Архипович. - Я, пожалуй, куплю один трактор.

Эта фраза подействовала на Мартышкина угнетающе. Только что Червоточенко обещал закупить всю технику на все сбережения, а теперь только один трактор. Как быстро человек меняется. Вот что значит свобода. А какой-то месяц тому, если он, Мартышкин, открывал рот и собирался произнести "а", как Роман Архипович произносил "б" и пристально смотрел ему в рот, ожидая реакции.

- Чтобы раскусить человека надо дать ему свободу, - произнес он достаточно громко, чтобы пересилить шум мотора.

- Что вы имеете в виду, Сидор Иванович? -испуганно спросил Роман Архипович.

- Ты всего час тому назад сказал, что всю технику закупишь на все свои сбережения, а твоим сбережениям я неизменно способствовал, ты это отрицать не можешь, а теперь, похоже, ты уже передумал, так?

- Да я не то чтобы...того...мне не жалко, дорогой Сидор Иванович...пущай будет два трактора. Надо же что-то и семье оставить, правда? Вы знаете мою жену, она интеллигентная женщина, Большой театр любит, а там наряды, шубы, платья, расшитые под серебро и золото и все такое, - как в этих условиях все растранжирить и остаться без копейки в кармане? А в остальном я не возражаю. Я могу даже распотрошить этот портфель и вашу долю отдать хоть сейчас. Только я должен свою супругу Индустриалицацию Петровну в известность поставить.

Машина уже подкатила к особняку Червоточенко, Мартышкин выключил мотор, и правой рукой схватился за массивный портфель своего главного инженера, но тут, как из-под земли, возникла Индустриализация Петровна, рванула дверь машины на себя и мужским голосом гаркнула на мужа:

- Ромик, портфель!

Мартышкин спрятал руку в карман, а Роман Архипович сложил руки как во время молитвы и прильнул к плечу Мартышкина. Индустриализация схватила портфель, раскрыла его и увидев только денежные купюры, разочарованно вздохнула и уставилась на Ромика.

- А иде Мавроди, Ромик? Ты должен был вместо этих бунажек принести облюгации с изображением Мавроди, почему ты этого не сделал, скажи?

- Я...мы с Сидор Иванычем решили купить трахтор,- сбивчиво начал оправдываться Ромик.

- Трахтор? Я тебя трахну - скалкой по голове, - сказала Индустриализация.

- Там очередь...успокойся, надо разобраться и все такое, сама понимаешь. Не надо рубить с плеча, как говорит народная мудрость.

- А вы, Сидор Иванович, сдали свои денежки, вернее обменяли их на облигации с изображением этого великого Мавроди?

- Да, конечно, - с гордостью ответил Мартышкин. - А что касается вашего мужа, то мы решили на его деньги закупить технику в колхозе и начать свое дело. Будем рыть канавы...

- Канавы?! Да вы у меня носом будете рыть канавы - оба! Понимаете вы это?

Грозная Индустриализация взяла портфель под мышку и направилась к автобусной остановке, откуда вот-вот должен был тронуться автобус по маршруту "Одинцово - Банк Мавроди".

- Решительная баба, - сказал Мартышкин. - Тебе бы ее решительность, и ты мог стать вторым Мавроди. Пока.

Роман Архипович вышел из машины и как побитая собака поплелся к дому, в котором было решительно пусто и даже не протоплено как следует. Индустриализация была крепкая женщина, но ужасно неряшливая и безалаберная, поэтому в доме всегда царил кавардак. Он даже не снял обуви и как был, опустился в большое кожаное кресло в прихожей, поднял валявшееся байковое одеяло с пола, укутал колени и погрузился в мечты. Хорошо, что ушла Индустриализация и некому трепать нервы: в такие редкие минуты, когда никого нет, и молчит телефон, хорошо думается. Можно уйти от действительности, глубоко погрузиться в собственное я, где, если обладать воображением, неизведанные оазисы, полные прелестью земной жизни, той, которую в реальной действительности никогда ни за что не найдешь. "У меня еще такой же портфель с купюрами и у Сидора Ивановича тоже должен быть, а может и два, это только ему одному известно. На эти деньги можно закупить технику, организовать кооператив по строительству коттеджей, а то и домов для новых русских. Сейчас запрет на строительство выше первого этажа наверняка снят и можно будет строить двух-трехэтажные особняки. Тому же Мавроди. И не только Мавроди. Есть еще два очень крупных еврея -это Гусинский и Березовский. Итак, три еврея, цвет русской нации. Мы будем вам строить особняки за доллары. Так-то, голубчики. Делитесь. Вам денежки все равно девать некуда. Отстегивайте. А мы начнем строить, не торопясь. Стройматериалы уже сейчас идут потоком из-заграницы, потому что наши никуда не годятся. Вообще наша продукция годилась только в кольце железного занавеса и если она и была дерьмовой, мы все равно считали, что она самая лучшая в мире, потому что другой в глаза не видели. А теперь... Короче, где этот Травкин - козявкин? Надо навестить его, посмотреть его технику. И купить, пока не поздно. Техника, она вернет денежки и еще прибыль принесет".

Червоточенко решительно поднялся, одеяло сползло с колен на пол, он переступил через него, достал на кухне кусок черствого хлеба, отломил и положил в правый карман куртки, после чего тоже направился к остановке автобуса, отправляющегося в Дорохово.

На автобусной станции все автобусы отправлялись по новому маршруту в сторону Варшавского шоссе, где располагался знаменитый банк Мавроди, и Роману Архиповичу пришлось брать такси.

- Уже частные такси появилось? - спросил он у водителя, когда сел в машину.

- Стараемся, - неопределенно ответил водитель. - Надо идти в ногу со временем, а то можно остаться в хвосте. Куда путь держите? куда везти?

- В Дорохово к Травкину, знаете такого?

- Как не знать? Лучший председатель колхоза в области.


4


Надя Телкина осталась одна. Как перст на руке, когда обрубили остальные четыре. Травкин все распродал, а что не распродал, то народ растащил, а сам Герман Анатольевич смылся неизвестно куда. Его бункер остался недостроенным и был похож на незавершенную стройку коммунизма.

По весне ни один трактор в поле больше не дымил. Крестьяне, полностью ободранные при советской власти, не имели ни тягла, ни даже сапки, чтоб взрыхлить земельку и посеять хотя бы картошечку. На некогда тучных нивах стал расти бурьян, а затем и буйная трава.

От прежней заботы о благосостоянии народа, ничего не осталось, кроме непопулярного лозунга: живи, как можешь. Коммунисты, которые контролировали Госдуму, потирали руки от удовольствия - воистину ленинский лозунг: чем хуже - тем лучше, заработал на все сто. Сам моральный стержень народа способствовал этому. Вроде бы земельку в приделах десяти-пятнадцати соток можно было вернуть, а если очень уж не можется, то и в аренду прихватить, и коровенку завести, лук, чеснок посеять, огурцы, помидоры вырасти, - да кому все это нужно, кто возьмется за тяжкий труд? Как говорят на Украине: нема дурных.

Жители хутора Анашкино поняли, что им грозит голод. Да еще зима надвигалась, а топить нечем. Благо, эти новые русские стали роскошные дома строить, линию электропередачи протянули, и в Анашкино свет появился. Лампочку Ильича так и не успели зажечь, а вот зарождающиеся капиталисты сделали это без всякой шумихи. А какие дома понастроили. Прямо глаза колет.

Надя Телкина поняла, что ходить бить стекла по ночам - бесполезное занятие. Эти новые русские не только не сворачивали строительство фешенебельных престижных домов, можно сказать дворцов, но и разворачивали строительство новых, наступая на глухую деревню, прямо разрушая ее. Она успела оформить документы о своем трудовом стаже, подтверждающие, что она столько-то лет трудилась в колхозе, и ей оформили смехотворную пенсию в размере девяноста рублей в месяц, что равнялось приблизительно четырем долларам США. На месячную пенсию она могла купить два килограмма мяса, или несколько буханок хлеба. А дома ничего нет. Мать Нади Пелагия Васильевна, чей муж пал смертью храбрых в самом конце Второй мировой войны, получала пенсию в четыре раза больше. Даже новая власть не осмелилась уменьшить ей, несмотря на трудности, в результате опустевшей казны.

В этом плане китайские коммунисты оказались более дальновидны, и надо честно признать, более умны. Они сохранили командную систему, не такую жестокую, какую создал Ленин в России, но более похожую на социализм с человеческим лицом, и внедрили при этом, пусть не в полной форме, загнивающий капитализм, очевидно помня, что, где гниет, там и урожай хороший получается. А молодая Россия, все еще с Лениным в груди, разрушив железный занавес, начала захлебываться буржуазной свободой, без учета жестких рамок экономической диктатуры, над которой не властны ни Государственная дума, ни президент страны.

В стране просто не было денег, чтобы обеспечить жалкое существование бывших колхозников. Надя не понимала этого. Ее одномерный ум, кроме коровьего вымени и редких объятий председателя Травкина и его бригадиров, не вмещал в себе ничего другого, не утруждал себя никакими проблемами. И теперь к этому прибавилась только ненависть, замешанная на зависти. Зависть страшная бацилла нравственности. Даже любовь к родной сестре или брату она может разрушить до основания, оставив в сердце одну голую ненависть.

По воскресениям в Анашкино приезжали машины, в еще не отстроенных особняках устраивались пьянки-гулянки, раздавалась современная американская музыка, а новые русские, распираемые богатством, поливали друг друга шампанским, а некоторые выходили на асфальтированную дорогу и устраивали пляски. Это был маразм на свободе. Вчерашние рабы дико развлекались. Надя глядела на все это через маленькое окошко своей покосившейся избы и от злости плакала. Если бы она знала, что увидит у себя в хуторе эти дикие пляски на узкой асфальтированной дорожке под гитару, неизвестных ей людей, особенно подростков со стрижеными головами, разрисованными спинами, то она бы 19 августа приползла на пузе к Кремлю защищать ГКЧП. А теперь уже поздно. Теперь можно, сидя у треснувшего окошка, сдавленного покосившейся рамой, посылать проклятия в адрес новых русских и с тоской вспоминать прошлое.

Пелагия Васильевна, лежа на топчане, изъеденном насекомыми, подняла седую голову и начала успокаивать дочку.

- Что ты, милая? Ну, подумаш, люди веселятся. И пусть. Это на их улице праздник. Когда-то так плясали и бульшовики во главе с Лениным, когда власть захватили. Это все пройдет, все уляжется, вот увидишь. Эти дурни вечно жить не будут. А дома, которые построят, останутся. Вона, раньше: выше первого этажа строить было запрещено. И что мы имеем, хибарку, рази это жизня? Успокойся, дочка. Коль теперича не запрещают пахать и сеять, да коровенку содержать - чем плохо, скажи? Может, у ентих буржуев и подзаработать можно было бы. Горовят, они триста рубликов в день платят, ты поинтересовалась бы.

- На буржуев работать я никогда не буду, даже если помирать с голода придется. Это эксплуатация, против которой наши деды боролись, - сказала Надя, не поворачивая головы. - Как ты можешь, мама, так говорить? А корову содержать не мешало бы, да где ее содержать, хлева-то нет!

- Потеснимся, дочка, в маленькую комнатенку перейдем, а коровку сюда, - сказала мать, повернувшись к дочке и подложив кулак под голову.

- Да ты что, мама? это вонища, хуже, чем на колхозной ферме. Я никогда не соглашусь на это. Ни за что на свете. Лучше чай лакать будем.

В это время шикарная машина "Вольво" остановилась прямо напротив хибарки, и из нее вышел мужчина средних лет, чем-то схожий внешне на председателя Травкина. Кровь ударила в лицо Наде: неужели он? Не может такого быть. Она на всякий случай бросилась к зеркалу, когда-то полученному в качестве премии, как лучшая доярка, спешно стала разглядывать себя и нашла, что выглядит вполне подходяще, и повернулась к входной двери, висевший только на верхней петле, как уже раздался стук. Предполагаемый Герман Анатольевич ломился в полуоткрытую дверь. Но это оказался не он.

- Здравствуйте, бабульки! как живете, можете? Есть ли у вас коза, по крайней мере, я очень люблю козье молоко, оно обладает целебными свойствами, и говорят мужчинам очень полезно. У меня жена молодая, сами понимаете...За ценой не постою, называйте, какую хотите цену.

- Я вам не бабулька, - насупилась Надя. - Прежде, чем что-то ляпнуть, не мешает зенки-баньки раскрыть. Понятно?

- Прошу пардон.

- Не пердон, а извините. Уж на родном языке разучились говорить, а небось и заграницы не видели, - отчеканила Надя.

- Вы, я вижу, не в настроении, - сказал незнакомец, - а, между прочим, я мог бы быть вам полезен.

- В каком смысле?

- У вас картошка есть?

- Есть немного, а что?

- Да мне бы на участке ведерко посадить, так ради интереса, я заплачу, столько сколько скажете.

- Еще чего? Буду я на вас, буржуев работать! Ты свою молодую кобылку заставь, пущай она сама потрудится, а ко мне не лезь. И деньги мне не предлагай, не нищая я.

- Но я же плачу деньги, сколько скажете.

- Плевать мне на твои деньги, - сказала Надя, отворачиваясь.

- Дочка, уймись, человек дело предлагает, - вмешалась Пелагия Васильевна, - ежели бы я была чуток поздоровее, я бы, не колеблясь, дала полное согласие. Что тут плохого: перешла дорогу и вот тебе благородное дело посадить человеку картошку, предварительно взрыхлив землю. А там земелька, что вдоль речки - мягкая, как торф.

- Не вмешивайся, мама! Это не твое дело. Лежишь и лежи, я тебе не мешаю, но и ты не лезь.

- Теперь я вижу: вы просто бука, - сказал новый русский. - Так знайте: деньги не пахнут. Неважно, от кого они к нам приходят, лишь бы приходили и чем больше, тем лучше. А вы...отчего вы такая злая?

- А ты знаешь, что я всего девяносто рублей в месяц получаю. Такая у меня пенсия. Этого хватит до Москвы доехать и обратно вернуться. Поневоле будешь злой. Жрать нечего. На хлеб не хватает. В доме сахару нет, чайку попить невозможно. Если бы вы, допустим, были моим знакомым и пожаловали бы ко мне в гости, так у меня дома шаром покати, хоть иди в люди с протянутой рукой.

- Как Ленин.

- Не трожь Ленина: Ленин великий человек.

- Извините, это так, к слову. А вот, чтобы вам помочь, я мог бы взять вас на работу, мне нужно оштукатурить дом, потом убирать, приводить все в порядок. Вам бы это как раз подошло, и мне тоже. Приходится в Москве нанимать рабочих, везти их сюда, устраивать на ночлег, это дороже обходится, понимаете? А с кормежкой просто проблема. Хоть бы коза у кого была, а то у вас даже козы нет. Как так? Колхоз вас нищими сделал...Так как насчет штукатурки?

- Ты жену свою заставь щекотурить, она, небось, дома сиди баклуши бьет, привези ее сюда, пущай проветрится. Я на буржуев работать не собираюсь. Вы эксплуатацию вводите. Против вас рабочий класс надо организовать. Мы соберемся все бабы деревни и подожжем ваши дома.

- Ну, знаете, это уж мое дело. Но должен вам сказать, что моя жена работает по десять часов в день. Это вы привыкли в колхозе баклуши бить и воровать всякий раз, когда чего не хватает. Все, кончилась лафа. Теперь работать надо.

- Я с флагом к Кремлю собираюсь. И не одна. Все наши доярки пойдут. Мы этого Ейцина тухлыми яйцами закидаем. Это он колхозы развалил.

- Они сами развалились. Кстати и ваш дом скоро развалится. Сразу видно, насколько зажиточно вы жили. Ваша хибарка лучшее тому свидетельство.

- Мы коммунизм строили, некогда было заниматься строительством своих жилищ.

- Выстроили карточный домик, который не выдержал дуновение свежего ветерка и развалился. Как прекрасно, что это случилось.

- Молодой человек, - не выдержала Пелагия Васильевна, - тут, в конце нашей деревни есть корова. Там, возможно, и продают молоко. А коз ни у кого нет, передохли, у кого были: мор на них был. А колхозный ветеринар не хотел наших коз лечить, не было указания, сказывал. У нас ить тоже коза была. Хорошее было время и я лучше себя чуйствовала, а теперь, ну, ничегошеньки нет. Лето быстро кончится, а зимой...подыхать придется. Ты, сынок, на эту мою дуру не серчай: у ее мозги набекрень. Я давно замечала...

- Мама, замолчи!

Новый русский вытащил пятьсот рублей из правого кармана джинсовых брюк и отдал старухе.

- Это не милостыня, не думайте. Я вам одалживаю. Разбогатеете-вернете, нет- останетесь в должниках. Я понимаю, как вам трудно и не только вам. Время такое. Но впереди просвет. Мы должны выйти из тьмы.

Надя хотела вырвать деньги у матери и швырнуть в лицо новому русскому, но мать зажала бумажки в морщинистый кулак и положила под подушку. Надя не выдержала и бросилась на улицу. Слезы ненависти давили ей горло.

- Не обрашшай на нее внимания, сынок, у ее трудная жизня. Замуж никто не взял, детишек нету и друга постоянного у ее не было. Так преседатель одно время к ей благоволил, тады она и высоко подняла голову. Но это такое дела, сам знаешь. Преседатель один, а доярок много. За им стали другие доярки охотиться, те, что помоложе, а Надюху мою ентот преседатель потихоньку от себя начал отпихивать. А потом и вовсе перестал с ней знаться. А кому не обидно, скажи? Надя волосы на себе рвала от обиды, руки хотела на себя наложить. Я ночи не спала, наблюдала за ней. А опосля у ее и вовсе мужика не было, не появлялся, и взять неоткуда. У нас тута молодежи нет: все в Москву сбежали. Что тут до Москвы - рукой подать. Тут мужик - на вес золота. Слепой, хромой, а все мужик, нос кверху тянет. У той бабы, что с коровой, известное дело, мужик есть. Потому и корова есть. А у нас что? Да нам и не надо, не привычны мы.

- Но как же в селе жить без живности?

- Раньше жили, а теперь не знамо как. Раньше можно было в колхозе, чтото припрятать, что плохо лежит, что-то выписать в качестве помощи престарелым, да и Надюха работала дояркой: молоко в доме было, а теперь хучь подыхай. Да мне уж все равно. Чем быстрее наступит моя кончина, тем лучше для меня и для Нади тоже. Старый человек...трудно ему жить на свете. Я, каб можно было, легла бы и заснула вечным сном, потому как нет ничего хорошего в старости. Вот ты, другое дело. Молодой и бузнесмен, денег полные карманы, квартира городская и все у тебя есть, и еще дачу решил отстроить. А на Надю не обращай внимания. Это она от бессилия. От того, что запуталась в жизни и не выпутается никак. Не суди ее, она и так наказана. Судьба у ее незавидная: вишь, одна осталась, никому не нужна была, никто не предложил ей руку и сердце, не позвал замуж. Так, преседатель ею пользовался, душа с его вон. Вон она идеть, сопли на кулак наматывает...



11 апреля 2001 - 25 марта 2013 года.



home | my bookshelf | | Цена высшему образованию |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу