Book: Работа над ошибкой



Работа над ошибкой

Орсон Петерсен

Работа над ошибкой

Эта книга является результатом двухлетней работы. Ее появление было бы невозможно без поддержки и помощи некоторых людей, которых мне хотелось бы поблагодарить отдельно.

Роберт Петросян, Георгий Петросян, Александр Терехов, Ким Белов, Екатерина Манукова, Евгений Капьев.

Спасибо!

Алисе, Каспару и Киму


I

Один человек как-то сказал: «Я не боюсь смерти, потому что не теряю время зря». И действительно, о чем еще жалеть, подводя итог, как не о времени, потраченном впустую?

Другой человек написал: «Завтра – ненадежный дар. Полно медлить…» Мы хрупки. Вероятность достижения вечности сию минуту существует постоянно. Раз – и оборвалась нить. Да так, что и подумать о делах своих не будет никакой возможности. Скоропостижно.

Хорошо это или плохо, но таковы условия задачи, которую должен решить каждый. Есть время, и нужно как-то распорядиться им. Еще одно важное условие – не известно, каким именно количеством времени мы располагаем. Может, полноценная человеческая жизнь, а может, всего ничего. Как повезет. Стоит, пожалуй, упомянуть еще об одном обстоятельстве – по истечении срока мы исчезаем. Навечно. Время пошло…

Но как понять, что важно, а что – нет? Какое время проведено с пользой, а какое убито беспечностью? Не имею представления. Каждому свое. Жизнь, кажется, не имеет смысла. Мы сами осмысливаем ее, находим свой интерес. Для одних это семья, дети, для других деньги или что-то еще. Для кого-то и то и другое. Некоторые сознательно выбирают свой путь, некоторые двигаются по инерции. Есть среди людей и те, кто считает проблемы экзистенциального свойства чушью и просто живет. Лично я отношусь к этому вопросу серьезно. Особенно сейчас, после того, что со мной произошло.

Почувствовать свой потенциал и реализовать его. В этом суть. Успеть полностью раскрыться до заката. Необходимо решиться на что-то. И уж если решение принято, действовать, не жалея сил. Выкладывать все, что имеешь: ум, сердце, желания, мечты, способности. Ставить на результат и действовать, действовать, действовать. Важно ли при этом быть полезным человечеству? Трудно сказать. Наверное, осознавать такое было бы приятно.

Мне нужен план!

Это первая запись в дневнике Эмиля Времянкина, сделанная через два дня после того, как он встретил свое семилетие. С тех пор прошло полгода. Мальчик закончил шестой класс. Эмиль успешен и знаменит. У него есть дочь. Ей тоже семь. Но история эта началась раньше, когда Времянкин только приблизился к четкому осознанию того, что не будет жить вечно. В тот день Эмилю исполнился сорок один год.

* * *

Ноябрь сыпал на вечернюю Москву первый снег. Мокрые хлопья вываливались из зловещего тумана, опустившегося на город. Едва светили сквозь плотную кидь редкие фонари. В такие погоды людские сердца неохотно раскрываются навстречу чужому горю, в то время как человек бедный вдвойне ощущает холод, голод и сиротливость.

Эмиль – худощавый мужчина среднего роста – вышагивал по Пушкинской набережной в сторону джазового клуба «Секунда». Его одежда выразительно диссонировала с погодой. Вельветовый пиджачишко, застегнутый на все пуговицы, и вязаные перчатки-гловелетты оставляли много уязвимостей для юного морозца. Одной рукой Эмиль придерживал отвороты пиджака, другой – фалды, чтобы те не расходились. Дырявые башмаки так промокли, что обратились в кисель и хлюпали на каждом шагу.

Сжимаясь от промозглых дуновений, Времянкин морщил щетинистое лицо и через каждые пару шагов шмыгал носом. Ветер играл его подседоватыми кудрями по своему усмотрению – то прижимал шевелюру к голове, то задирал ее вверх, обнажая выпуклый лоб. В уголках безрадостных глаз Эмиля поблескивали слезинки.

Несмотря на ветхость и несообразную легкость своей одежды, Эмиль имел достаточно опрятный вид. Достаточно для того, чтобы не сойти за бездомного. К тому же он не просто бесцельно брел, он двигался целенаправленно, торопился куда-то, как типичный обыватель. Со стороны могло показаться, будто человек отважился на переход между близлежащими объектами налегке. Нет-нет да и встретишь в стужу такого смельчака. В действительности же все обстояло несколько иначе. У Эмиля попросту не было другой одежды. Впрочем, у него вообще ничего больше не было. Ни кола ни двора.

Холод подгонял бедолагу. Но была и другая причина спешки. Этим вечером Времянкину предстояло выступление с джазовым коллективом. Это разовая работа за деньги, которых должно было хватить на неделю скромной жизни в этом недешевом городе.

И хотя в музыкантских кругах Эмиля считали настоящим мастером, возможность заработать выпадала ему крайне редко. Нельзя сказать, что все музыканты его уровня живут впроголодь в наши дни. Отнюдь. У некоторых даже получается скопить на собственный угол, играя в нескольких группах сразу. Есть и совсем удачливые, сделавшие сольную карьеру или, по воле случая, оказавшиеся в составе преуспевающей команды. Но Эмиль не из таких.

Правда, пятнадцать лет назад у него тоже был шанс на безбедное будущее. Вместе со своим другом по учебе, ударником Эриком, они образовали дуэт и назвали его – «Бревис», что означает – длительность, равная двум целым нотам. Они сочиняли и исполняли экспериментальный джаз и так называемую конкретную музыку. Как и многие романтики девятнадцатого и авангардисты двадцатого веков они пришли к заключению, что традиционный музыкальный язык уже давно достиг завершенности и этот тупик должен быть преодолен. Они хотели вернуться в стихию шума и интегрировать ее в сложившийся музыкальный язык. Они вдохновлялись трудами художника-авангардиста и практика оккультизма Луиджи Руссоло, который предрекал музыке слияние шума и звука. «Бревис» заимствовал идеи у русских футуристов, создавая симфонии заводских гудков или металлических листов с фортепиано. Их творчество сравнивали с произведениями Джона Кейджа и Пьера Шеффера. Они были джазовой спазм-бандой, которая помимо классических музыкальных инструментов использовала различное барахло. Ударно-шумовые тембры, совмещенные с привычными звуками, были основой их стиля.

Эмиль отвечал за мелодии и играл на всем, что имело клавиши. А Эрик обращался с ритмами как хотел, ломая их в самых неожиданных местах. Помимо барабанных палочек он использовал вязальные спицы, кулинарные венчики, унитазные ершики и многое другое. Парни превращали бессвязные звуки в стройные ритмические абстракции. Это было претенциозно и в то же время захватывающе. Зрелищно и музыкально.

В ученической среде о них говорили исключительно с придыханием. Если Эмиль и Эрик звали кого-то из студентов поучаствовать в студийной работе, это могло расцениваться как признание способностей приглашенного и являлось веским поводом для самоуважения. Играть с «Бревисом» считалось достижением.

Эрик и Эмиль практически все время проводили вместе, выискивая новые гармонии, звуки, ритмы и образы. Процесс настолько увлекал их, что сил на учебу уже не оставалось. И однажды им пришлось сделать выбор. Они предпочли работу.

К тому времени «Бревис» уже имел репутацию самого прогрессивного отечественного джазового коллектива. Многие зарубежные фестивали с радостью принимали бойкий дуэт на своих площадках. Эрик и Эмиль объездили со своей музыкой полмира и выпустили два студийных альбома. Выступали на многочисленных телевизионных шоу, посвященных джазу. Все шло как нельзя лучше. Ко всему прочему Эрик и Эмиль были друзьями. Это, к слову, необязательное условие для творческих объединений. Эрик любил повторять, что для возникновения музыки нужно не меньше двух звуков, намекая на то, что они с Эмилем дополняют друг друга. Эрик был загадочным, нелюдимым и немного мрачным типом. Он производил впечатление аутичного гения. Возможно, так оно и было. Никто, кроме Эмиля, не видел Эрика улыбающимся, потому что случалось это только в моменты их совместного творчества. Эрик искренне радовался, когда «Бревису» удавалось нащупать что-то, по их мнению, действительно стоящее.

Вся история «Бревиса» – это невероятное путешествие в мир музыки, которое вдобавок приносило деньги. Казалось, что все было на своих местах. Для двух чудаковатых друзей все имело смысл. Времянкин был счастлив.

Так продолжалось несколько лет. Пока в один ужасный день Эмилю не позвонила мама Эрика. Она сообщила, что ее сына больше нет. Полицейские обнаружили сумку с его документами на середине Крымского моста. Был также свидетель, который видел, как молодой человек, по описанию похожий на Эрика, бросился с парапета в реку.

Тело так и не нашли. Эрик словно растворился в холодных водах Москвы-реки. Нашли лишь его кожаную куртку, прибитую к берегу. В кармане куртки лежала записка. Она промокла, и буквы расплылись. В полиции предположили, что это предсмертное послание. Но разобрать что-либо было практически невозможно. Лишь по очертаниям первого слова угадывалось обращение к другу – Эмиль. Никто не понимал, почему Эрик сделал это, почему решил покончить со всем. Не было никаких видимых причин. Но…

Времянкин долгое время находился в подавленном состоянии. Позже он пытался воссоздать «Бревис» с другими музыкантами, но безуспешно. Единомышленника он так и не встретил, а бревиса, состоящего из одной целой ноты, не бывает. Это уже – семибревис, между прочим, одна из самых применяемых и важных длительностей в системе мензуральной нотации. Так или иначе, ни с бревисом, ни с семибревисом дело не пошло.

Вскоре ко всем бедам Эмиля прибавилась еще одна: студию, на которую они с Эриком тратили большую часть своих гонораров, обокрали. Хорошо известно, что каждый инструмент имеет особые приметы и нередко всплывает спустя время у кого-то из музыкантов, купивших краденый товар с рук. Они-то обычно и помогают полиции найти воров. Но в этот раз ничего подобного не произошло. Все оборудование осело в чьей-то домашней коллекции. Эмиль остался с таком и с тех пор, кажется, перестал стремиться к чему-либо.

Показалась неоновая вывеска «Секунды». Времянкин прибавил шагу. Подойдя ко входу, он перепрыгнул через две ступеньки на крыльцо клуба, стряхнул с пиджака снег, открыл дверь и нырнул внутрь.

У гардероба уже толпился народ. Вечер пятницы традиционно собирал большое количество поклонников джаза, вне зависимости от того, чье имя красовалось на афише. Играют ли звезды сцены или каверовый середнячок – зал будет полон. Клуб «Секунда» довольно популярное место среди любителей живого звука. Приятная атмосфера и невысокий чек работают лучше, чем просто приятная атмосфера. Хотя бы раз в жизни здесь выступали все известные отечественные джазмены. Неизвестные же рассматривали эту площадку как возможность показать себя искушенной публике.

Ароматы духов вперемешку с запахами еды и алкоголя, приглушенный свет, неразборчивая болтовня посетителей и музыка, доносящаяся из зала, будили в Эмиле легкие признаки волнения. Местный диджей подготавливал публику к предстоящему концерту, разбавляя классику джаза ненавязчивым фьюженом.

Времянкин прошел сквозь толпу мимо гардероба и остановился у большого зеркала. Глядя на свое отражение, он опустил воротник пиджака и примял ладонью взбитые ветром волосы. В голове мелькнула мысль: «На лестнице при входе ровно две ступени. Интервал в две ступени – это секунда. Хм… Наверное, поэтому клуб называется так… Очередное бестолковое открытие».

– М-да… – тихо, на выдохе согласился с собой Эмиль.

Неожиданно его внимание привлек отраженный в зеркале фон – стена, декорированная постерами и фотографиями знаменитых музыкантов, выступавших здесь в разное время. Прямо над головой Эмиля висел небольшой снимок в простой рамке. Времянкин обернулся, приблизился к стене и всмотрелся в изображение.

Фотография была сделана много лет назад, на концерте «Бревиса» в «Секунде». Черно-белое фото хорошо передавало энергетику дуэта. Чистая экспрессия. Длинноволосый Эрик в очках за барабанной установкой в момент исполнения. Жилистые руки обрушивают на райд и крэш всю мощь его личности. Пленка ухватила глубокую дрожь железных тарелок, получивших импульс от барабанных палок. Голова Эрика задрана в потолок. Эмиль на фото примерно в такой же позе, за фортепиано. И у обоих закрыты глаза. Эту фотографию Времянкин видел впервые, но задерживаться ради воспоминаний не стал. Он развернулся и направился ко входу в зал.

– Вход платный, мужчина.

Здоровенный вышибала в черной майке с эмблемой клуба преградил Эмилю путь, выставив вперед открытую ладонь. «Вот это исполин! – мелькнуло в голове Времянкина. – Что за пятерня? Гроздь бананов». Охранник действовал спокойно и в меру деликатно.

– Я играю сегодня, – пояснил Эмиль. – Выступаю на сцене.

– Вы Элем?

– Нет. Эмиль.

– Можете пройти.

Здоровяк сделал шаг в сторону, освободив музыканту путь, и перевел взгляд на следующего посетителя. И, хотя еще минуту назад Времянкин разглядывал свое изображение на местной стене славы, правда состояла в том, что никому не было до него дела.

Эмиль вошел в зал. Полумрак кишел людьми. Свет горел только над сценой и баром в противоположных концах зала. Остальная часть помещения утопала в темноте. Лишь редкие прямоугольники коммуникаторов вспыхивали и угасали то тут, то там. Лиц было не разобрать, только силуэты. Мужские и женские. Гости оживленно общались в ожидании начала концерта. Официанты разносили напитки и еду.

Времянкин бросил взгляд на сцену. Судя по всему, настройка была уже произведена. Расставленные инструменты дожидались музыкантов. Черное фортепиано «Циммерман», ударная установка с заряженными на малом барабане палочками и потертый контрабас, лежащий на боку. Протискиваясь между стоящими вдоль стены посетителями клуба, Эмиль добрался до двери, спрятанной за сценой.

В просторной гримерной уже находились двое – Юля и Денис. На вид им было лет по двадцать пять. Юля стояла в центре комнаты, прислонившись задницей к круглому деревянному столу. Одной рукой она печатала сообщение в телефоне, пальцами другой руки теребила нижнюю губу. Юля иногда делала так, когда нервничала.

Ее красивое выразительное лицо приятно оттеняла темно-русая коса-колосок, усевшаяся на плече. Черная водолазка и обтягивающие брюки подчеркивали ее складную фигуру. Образ Юли несколько диссонировал с ее музыкальной специализацией. Если бы пришлось угадывать, на чем играет это нежное создание, скорее подумалось бы о клавишных или струнных инструментах. Но Юля была профессиональной барабанщицей. Довольно редкий экземпляр в музыкантской среде – лихая ударница с привлекательной внешностью. Чаще встречалось что-то одно. Возможно, дело в том, что рабочий инструмент меняет своего пользователя, а барабаны порой требуют и физической силы, и изрядной агрессии. Непросто сохранить мягкость черт, занимаясь грубой работой. Впрочем, с этим мнением рассказчика можно смело не соглашаться. Уж больно оно походит на сексистское клише.

Пока Юля печатала, Денис сидел на стуле и смачивал слюной саксофонную трость. На его коленях лежал золотистый альт. Опрятный молодой человек имел придурковато-сосредоточенный вид. Этакий отличник. Открылась дверь. В гримерку вошел Эмиль. Юля тут же отложила телефон и устремилась к новому участнику сцены.

– Где тебя носит?! – вытаращив глаза, возмутилась девушка. – Время без пятнадцати!

Юля была на взводе и спрашивала строго. Времянкин смотрел на нее с некоторым изумлением.

– Здравствуй, для начала… – спокойно ответил он.

– Утром виделись, – отрезала Юля.

Времянкин взглянул на Дениса. Тот расплылся в добросердечной улыбке. Ответив недоверчивым прищуром, Эмиль отвернулся к собеседнице.

– Кто это? – с легким пренебрежением поинтересовался он.

– Думаю, можно быть немного повежливее. Это Денис. Эмиль, почему ты не отвечаешь на сообщения? – не унималась Юля.

В этот момент в разговор вступил духовик.

– Я Денис, саксофонист, – успел сказать молодой человек, прежде чем взвинченная девушка прервала его.

– Мы сегодня играем с Денисом. Я говорила тебе об этом миллион раз!

К последнему слову в фразе Юля разогналась до крика.

– Хорошо, я понял. Остынь.

– Что, нельзя было позвонить? Ну, ты и…

Юля сжала губы, чтобы не дать обидному слову вырваться наружу.

– Не опоздал же, – оправдывался Эмиль. – Что на тебя нашло?

Девушка развернулась и сделала несколько решительных шагов в направлении стола. Она взяла свой смартфон и начала что-то печатать.

– Рад знакомству! – заполнил образовавшуюся паузу Денис. – Роберт и Юля очень хорошо отзывались о вас.

Молодой человек излучал неуместный задор. Он словно не замечал возникшего напряжения. Несмотря на грубый тон Юли и недружелюбное проявление Эмиля, Денис, кажется, был искренне рад встрече и спешил этим поделиться.

– Ты что-то путаешь, – не согласился Эмиль. – Юля не могла хорошо отзываться обо мне.



Времянкин пребывал в своем состоянии и определенно не собирался играть с Денисом в жизнерадостную доброжелательность. «Ку-ку» – донеслось из кармана его пиджака. Эмиль вынул потертый телефон и прочитал сообщение, полученное от Юли: «Роберт знает!!!»

– Черт! – растянул Времянкин.

Он взглянул на девушку. Та по всем признакам была готова взорваться. Ее щеки горели, глаза искрились яростью, руки гневно упирались в бока. Денис тем временем продолжал:

– Да нет же, Юля тоже хорошо отзывалась. Точно помню. Так ведь, Юль?

– Не обращай внимания, Денис, он просто неуверенный в себе мизантроп. И эгоист, существующий в режиме тотального безразличия.

После этих слов, сказанных Эмилю прямо в глаза, Юля отвернулась и тяжело вздохнула. Времянкин смиренно принял упреки девушки и поплелся к столу, оставив у порога две мутные лужицы стекшей с башмаков воды. Он стянул с себя перчатки и положил их на столешницу между саксофонным кофром и колчаном с барабанными палочками.

– Где Роберт? – обратился он к Юле, предварительно шмыгнув носом.

– Отошел. В туалет. Я не знаю. Может, и не в туалет, – спокойно ответила она.

Потом цыкнула, скрестила руки на груди и сдула с раскрасневшегося лица выбившуюся из косы прядь волос.

– Мы можем поговорить где-нибудь? – почти шепотом спросил Времянкин.

Вместо ответа Юля подошла к вешалке, сняла с крючка пальто и направилась к выходу. Эмиль последовал за ней. Денис, очевидно, решил, что в сложившейся ситуации лучше продолжить облизывать трость. Так он и поступил.

Эмиль и Юля вышли во внутренний двор клуба – небольшое замкнутое пространство, куда обычно ходят курить сотрудники заведения. Девушка устремилась в центр двора, подальше от запахов табака. Эмиль неспешно плелся за ней.

– Ну, ты и гад! – начала Юля с разворота.

– Что?

– Ты просто сволочь! Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься!

– Как он узнал?

– Ты бросил использованный презерватив в мусорное ведро, придурок! Ты просто идиот!

– Роберт знает, что это я?

– А ты как думаешь? Кроме тебя, с нами никто не живет. Как тебе пришло в голову бросить презерватив туда?

– Не подумал. Машинально, видимо.

– Не подумал? Да тебя вообще ничего не парит. Как ты мог спать с девушкой своего друга? Это просто мерзость. Он приютил тебя, когда тебе было некуда идти. Ты для него авторитет. Но тебе плевать, урод ты конченый.

– Прости, но ты тоже участвовала в этом.

– Это моя самая большая ошибка! В жизни! Потому что я люблю Роберта. А ты мне просто отвратителен.

– Значит, я не смогу сегодня у вас переночевать?

– Ты вообще слышишь, что я говорю? Конечно же нет! Знаешь, твоя проблема в том, что ты ничего не хочешь. Ты как… Не знаю. У тебя даже нет теплой одежды.

– А ты чего-то хочешь, значит?

– Да, я хочу. Семью, детей, красивый дом. Это плохо?

– Как-то это не вяжется с творчеством. Что-то мещанское.

– Да очнись ты уже! Мы хотя бы пытаемся нормально жить. А ты дрыхнешь целыми днями на диване, как старый дед. И никогда ничего не добьешься. Простофиля, самый натуральный.

– Старый дед? Это серьезное обвинение.

Времянкин усмехнулся.

– И еще не забывай, что ты урод, который спит с девушками своих друзей!

– Ну хватит, – остановил ее Эмиль и отвел взгляд в сторону.

– Кому теперь будешь портить жизнь? – чуть успокоившись, спросила Юля.

– Что?

– Где ты будешь ночевать, я спрашиваю?

– Не знаю, поеду к сестре в Подмосковье или куда-то еще. Все образуется.

– Как? По щучьему велению, что ли?

– Я контролирую свою жизнь. За меня не переживай. Знаешь, думаю, нам пора, – закончил разговор Эмиль.

Вместе они вернулись в гримерную. Юля набросила пальто на спинку стула, взяла колчан с палочками и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Времянкин снял пиджак, аккуратно свернул его и положил на диван, стоящий у стены. Расстегнув манжеты рубашки, Эмиль принялся засучивать рукава. Денис поднялся со стула, прикрепил саксофон к нашейному гайтану и, придерживая альт одной рукой, наклонился, чтобы поправить брючину.

– В зале сидит Гроссман, – сообщил Денис, распрямившись.

Затем он широко расставил ноги, развел локти в стороны и резко развернул плечи, скрутившись в пояснице. Сначала в одну сторону, потом в другую. Послышалась гулкая дробь суставов.

– Лев Гроссман? – уточнил Времянкин.

– Ты не знал, что он будет? Хм… Ради него этот концерт и затевался. Он обновляет состав. Ему понравилась моя игра. И я такой: «Аааааа».

Денис улыбнулся и выставил вперед руки, чтобы продемонстрировать Эмилю дрожь в пальцах. Тот формально взглянул на трясущиеся конечности духовика.

– Ага, – лениво оценил Эмиль.

– Аж вспотели.

Молодой человек вытер взмокшие ладони о штанины и продолжил откровенничать.

– Гроссман сказал, что во мне что-то есть, – хвалился Денис.

– Так и сказал?

– Да. И сказал, что хочет увидеть меня в деле. В коллективе.

– Поэтому мы здесь?

– Ну да.

– Понятно. Что ж, удачи.

– Спасибо!

– На выход, – негромко скомандовал Эмиль и вслед за Денисом направился к двери.

Роберт и Юля копошились на сцене. Зрители не реагировали на них, продолжая общение. Они давали музыкантам время произвести финальные настройки. Юля сидела за установкой, регулировала положение стула относительно бас-бочки. Роберт стоял рядом с лежащим на боку контрабасом и раскладывал ноты на пульте. Вздернутый воротник джинсовой куртки, уложенные гелем светлые волосы, бежевые слаксы и красные кеды. У Роберта определенно был свой стиль, отчасти позаимствованный из рокабилли, вероятно. Он всегда производил впечатление серьезного, вдумчивого молодого человека. Было трудно сказать, какие эмоции он испытывал в тот момент. Сосредоточенный, спокойный, как и всегда. И никаких признаков злости. Стопроцентная концентрация на деле. Закончив с нотами, Роберт взялся за гриф контрабаса и поставил инструмент на шпиль.

Денис и Эмиль только поднимались на сцену. Саксофонист первым преодолел невысокий трап, так как должен был пройти дальше, к авансцене. Инструмент Времянкина располагался у самой лестницы, поэтому он шел вторым. Он поднимался, глядя под ноги, и заметил, что и здесь всего две ступени. «Очередная секунда», – промелькнуло в его голове.

– О чем ты думаешь?! – тихо одернул себя Эмиль.

Он подтянул штанины и сел за фортепиано. Откинув клавиатурный клапан, Времянкин поправил стул, взял с верхней крышки пианино ноты и начал раскладывать их перед собой. Денис занял место фронтмена перед стойкой с микрофоном, посмотрел в зал и улыбнулся. Зрители восприняли этот жест как сигнал, финальный звонок, возвещающий о начале представления. Зал поприветствовал музыкантов аплодисментами и одобрительными выкриками. Публика была готова насладиться живым звуком. Диджей увел фоновую музыку в тишину. Концерт начинался.

– Добрый вечер! – поприветствовал публику Денис.

Зал отреагировал посвистыванием и аплодисментами. Роберт и Юля уже были в исходных позициях, на низком старте. Эмиль еще возился с партитурой. Денис продолжал говорить:

– Сегодня мы исполним всеми любимые хиты Дейва Брубека, Генри Манчини, Гленна Миллера и других. Надеемся, вы хорошо проведете время. Итак, начнем.

Едва Денис успел закончить последнюю фразу, вступили ударные. Это было начало среднетемповой композиции Дейва Брубека – Take Five. Классическое джазовое произведение на пять четвертей, призванное задать позитивный тон всему концерту. Славный хук Брубека действовал безотказно почти на всех любителей джаза, кроме разве что самых наторелых. Да и те, декларируя свое презрение к легкомысленным мотивчикам, постукивали каблуком в такт ритмичной вещице. Времянкин знал почти весь репертуар Брубека, поскольку не раз исполнял его на различных экзаменах и показательных выступлениях в студенческие годы. Со временем ему становилось все менее интересно исполнять чужой материал. Он считал, что способен на большее. Амбиции сочинителя рождали в Эмиле ощущение равновеличия с признанными творцами. Он стремился играть лишь оригинальные произведения, но нужда в конце концов заставила его умерить гордыню. Публичное исполнение музыки признанных мастеров – достойное наказание для спесивого сочинителя. В этот раз ситуация осложнялась еще и тем, что где-то в зале сидел человек, с которым у Времянкина были весьма натянутые отношения. Лев Гроссман – руководитель успешного джазового оркестра, известный импресарио, бывший педагог Эмиля. Он имел большие планы на своего ученика, но тот бросил учебу ради рискованного эксперимента. Гроссман не простил Времянкину его выбор и впоследствии часто критиковал «Бревис», называя их выскочками. Оказавшись на сцене, Эмиль подумал о том, что Льву должно быть приятно видеть заносчивого ученика в таком положении. Проигравшим, утратившим все шансы на успех.

После двух начальных квадратов вступили контрабас и фортепиано.

Эмиль никогда раньше не играл с Юлей и Робертом. Он познакомился с ребятами пару лет назад на одном из концертов общих друзей. Роберт был хорошо знаком с творчеством «Бревиса». Дружба с Эмилем много значила для него. Эмилю же, как обычно, было негде ночевать, и он периодически пользовался гостеприимством сочувствующей парочки. Он не особенно интересовался успехами ребят на музыкальном поприще. За все время посетил лишь пару их концертов. И оба раза это были каверовые выступления наподобие этого, на которых хорошо демонстрируются технические возможности исполнителей, но практически не виден истинный творческий потенциал музыкантов. Однако, оказавшись на одной сцене, можно многое узнать о своих партнерах, их игре и даже характере.

Эмиль не смотрел в ноты. Он следил за общим дыханием музыки, слушая остальных. Он сразу отметил для себя наличие грува в ритм-секции. Вероятно, Роберт и Юля настолько хорошо чувствовали друг друга, что действовали как единый, слаженный механизм.

Юля наносила хлесткие удары по натянутым мембранам барабанов. Ее колени ритмично подпрыгивали за установкой. Голова была все время повернута вбок, так, что зрители видели только ее точеный, кивающий профиль. Все ее тело пульсировало в такт музыке.

Скользя пальцами по грифу контрабаса, Роберт слегка покачивал плечами и отмечал музыкальные акценты кивками головы. Его руки извлекали из инструмента чистейшие, точные по длине ноты. Это свидетельствовало о его аккуратности. Можете быть уверены, что и в быту такой человек приучен к порядку. Музыкантов, небрежно исполняющих свои партии, Эмиль называл «вонючками». Он считал, что существует прямая связь между плохо пахнущими носками и грязной игрой на инструменте. И если придерживаться Эмилевой теории, Роберт и Юля определенно благоухали. Времянкин решил, что начало обещает многое. Появилась надежда, что концерт будет не таким скучным, как он предполагал.

Денис притопывал в такт и ждал своей очереди. Наконец вступил и он. «Этот тоже чистюля», – подумал Эмиль, но быстро понял, что игра Дениса – другая крайность музыкальной гигиены. Чистое, стерильное исполнение. Партия, создаваемая машиной, а не живым человеком. В синтезаторах для таких случаев существует функция – хьюманайзер, призванная очеловечить чересчур роботизированное исполнение. Программа автоматически добавляет в партию набор ошибок, имитирующих человеческое несовершенство. Именно такого хьюманайзера не хватало молодому саксофонисту. Не было особых примет, шероховатостей, сипотцы. Недоставало характера, личности. Он концентрировался на точности исполнения, забывая о том, что это все-таки игра. И сейчас это игра командная, требующая особых настроек. Денис почти не слушал партнеров, существуя в собственном состоянии. Времянкин не раз сталкивался с такими музыкантами. Труднее всего для них – изобрести что-нибудь, придумать свою мелодию или хотя бы оригинальный мелизм. К счастью для Дениса, большинство зрителей в зале оставляют втуне подобные нюансы. К тому же из-за своего видного роста и приятной наружности молодой человек эффектно смотрелся на сцене. Его лицо ярко иллюстрировало смену музыкальных настроений. Когда игралась минорная часть, он сводил брови домиком, когда мажорная, умудрялся улыбаться с мундштуком во рту и трясти волосами. Своеобразный дубляж, перевод сыгранного. Он вел себя как настоящий мастер, и зрители верили ему. Но, по твердому убеждению Эмиля, это была лишь имитация мастерства. Как бы то ни было, зал активно поддерживал Дениса каждый раз, когда тот вынимал мундштук изо рта.

У Времянкина было одно, удобное для подобных случаев, качество, приобретенное в студенческие годы. Он приучил себя находить интерес в любом, даже самом скучном деле. Раз уж приходится заниматься чем-то из необходимости, нужно уметь найти в этом что-то интересное. Сегодня этот интерес – взаимодействие с Робертом и Юлей.

Дальше был Манчини, потом Миллер, «Чикаго», «Земля, ветер и огонь» и другие. Музыканты выкладывались, публика была довольна. К концу выступления аккомпанирующая троица достигла полного взаимопонимания. Пока Денис наслаждался своей игрой, Роберт и Юля следили за движениями Эмиля в момент исполнения. Он управлял этой машиной, был ее мозгом. Взглядом подготавливал к паузе, кивал на синкопе, специально играл размашисто, чтобы ребята видели, когда нужно упасть на ноту. Улыбался, когда что-то получалось хорошо, зажмуривался, когда что-то не получалось. Казалось, что все проблемы любовного треугольника остались за сценой. Музыка на время увела творцов в другой мир, в котором не было мокрых башмаков, холода, голода и измен. В мир, полный гармонии.

Близился финал. Денис объявил последнюю композицию – «Мой путь» Фрэнка Синатры. По завершении зрители щедро аплодировали и даже попросили сыграть что-нибудь еще. Подобные просьбы – частое явление на удачных концертах, и, как правило, музыканты готовы к этому. Обычно они придерживают пару вещиц, чтобы не пришлось выяснять прямо на сцене, чем же еще порадовать публику. Но Дениса, организовавшего концерт и составившего программу выступления, такое развитие событий, кажется, застало врасплох. У него больше не было нот, а играть без нот он не мог. Оглядываясь на участников коллектива, солист начал судорожно копаться в нотных листах, чтобы выбрать что-нибудь из уже сыгранного. От волнения Денис сделал неловкое движение, и пульт со всеми партитурами упал. Некоторые листы разлетелись по сцене, какие-то свалились в темноту зала. Придерживая одной рукой висящий на шее альт, Денис поставил на место пюпитр и принялся собирать ноты. Один лист, упав на сцену, проскользил к ногам Эмиля. Тот остановил бумагу, прижав ее ботинком к полу. Но, вместо того чтобы поднять ноты, Времянкин кивком стряхнул волнистую челку со лба, повернулся к инструменту и занес пальцы над клавиатурой. Складывалось впечатление, что неловкое положение, в котором оказался фронтмен, мало волновало Эмиля. Недолго думая, он начал играть никому не известный риф.

Высокий темп, сложный ритмический рисунок с частой сменой размеров. Сначала семь восьмых, потом три четверти, снова семь восьмых, следом пять восьмых и далее по квадрату. Левой рукой Эмиль играл повторяющийся гармонический фрагмент. Денис тем временем продолжал ползать по сцене, собирая ноты. Юля в растерянности поглядывала то на клавишника, то на своего парня. Роберт, закрыв глаза, легонько постукивал носком стопы по полу. Он считал размер композиции. Спустя пару прохождений Эмиль подключил правую руку, заиграв сольную мелодию. Звук был по-хорошему агрессивный. Времянкин выбивал из инструмента всю дурь. Мелодия выходила сложной, странной и в то же время атмосферной. Зал поскрипывал, покашливал, побрякивал столовыми приборами, но слушал. Внимание было захвачено. Неожиданно для Эмиля и других участников группы в игру вступил Роберт. Он определенно знал принцип исполнения модального джаза. Повторяющиеся аккорды создают бэкграунд для соло. Мелодия начинается с темы, которая задает гармонию. Аккорды повторяются на протяжении всей композиции, пока солирующий играет новую импровизационную тему. Роберт отстукивал по верхней деке контрабаса заданный клавишником рисунок. Вместе с инструментом молодой человек чуть развернулся к барабанам, чтобы помочь Юле правильно определить размер. Она следила за рукой Роберта и кивала. Наконец все сложилось в ее красивой голове, и, взмахнув палочками, ударница вступила в игру. Юля лупила по хэту дробью, отмечала сильные доли ударами бас-бочки, удерживала счет произведения. Роберт перешел на слэп. Механизм заработал.

Денис поднял с пола последний лист, придавленный немногим ранее ногой Эмиля. На бумаге остался мокрый след от ботинка. От вынужденных наклонов Денис покраснел и взмок. Хотя, возможно, краснота его лица и поблескивающий в лучах прожекторов пот были вызваны самой ситуацией. Коллектив уже играл, а он продолжал делать вид, что ищет нужную партитуру, перекладывая собранные листы на пульте. При этом на лице Дениса было такое выражение, будто он что-то вспоминает. Он, очевидно, не хотел, чтобы зрители заметили его растерянность. У саксофониста было только два варианта – начать импровизировать или уходить со сцены. Не мог же он до конца композиции рыться в бумагах. Похоже, он просто выигрывал время для принятия решения. Слишком велик был риск облажаться, но покидать сцену, не рискнув, еще хуже. Денис махнул на ноты рукой, взялся за саксофон, сунул в зубы мундштук, закрыл глаза и начал считать в уме размер. Он улыбался и кивал, словно давал положительную оценку игре музыкантов. Духовик ждал подходящего момента, чтобы вступить.



Эмиль продолжал высекать из клавиш энергичное соло. Юля уже полностью освоилась и барабанила по всей установке. Из-за высокого темпа и сложного рисунка, требующего предельной концентрации, девушка взмокла. С ее висков стекал пот. Вокруг лица образовался ореол из распушенных волос. Она сосредоточенно пялилась в одну точку и колотила по установке изо всех сил. Эмиль посмотрел на Роберта, тот поймал его взгляд. Фортепианное соло оборвалось, и контрабас принял эстафету. Переход прошел гладко, словно музыканты много раз играли эту вещь. Молодой человек не уступал Времянкину в напоре и изобретательности. В эти минуты проявились черты характера и Роберта, и Юли, которых Эмиль раньше не замечал. Потому что всегда рассматривал Юлю только как сексуальный объект, а Роберта…

Времянкин почти ничего не знал о Роберте. Он просто использовал его, не воспринимая всерьез. Тем большим откровением для Эмиля стало соло этого парня. Оно было смелым, свежим, остроумным. Им троим удалось достичь слаженного движения. Они сливались воедино, растворялись друг в друге. Рисовали в воздухе удивительные абстрактные фигуры. Эмиля, как молнией, поразила мысль: «Вот же они! Всегда были рядом». В этот момент он почувствовал то, что уже давно не испытывал – ощущение магии творчества. Чистый экстаз. Мистический ритуал. Он улыбался и качал головой в такт.

Зрители встретили аплодисментами синкопированную поступь Роберта. Денис тем временем багровел на авансцене. Кажется, он уже не пытался уловить счет. Он посмотрел на Эмиля исподлобья. Их взгляды встретились. Молодой человек был определенно недоволен положением вещей – банда наслаждается музыкальными деликатесами, а фронтмен отбывает номер, не зная, как подобраться к блюду. Но после соло контрабаса придется вступить саксофону. Таковы правила игры. Денис злился. И было из-за чего. Ведь Эмиль практически безошибочно определил его возможности как музыканта и, конечно же, догадывался, что импровизаций лучше избежать. В сущности, Времянкин подставил Дениса, развернув к свету неблестящей стороной, вынудив краснеть на его же собственном шоу. Но Эмилю не было до этого дела. Трудности солиста его не тревожили. Он хотел узнать, на что еще способны Роберт и Юля.

Роберт солировал уже больше трех минут. За это время Денис успел придумать стратегию. Он, вероятно, решил – раз композиция из области авангарда, ее не испортить, если играть нечто нелогичное, многозначительное. К сожалению, индифферентные, малочувствительные музыканты нередко используют подобные приемы. Но это лишь пародия на мысль. Подмена. Имитация мысли.

Контрабас вернулся в аккомпанемент, и саксофон вступил. Длинная истеричная нота повисла над слаженным ритмом. Зрители хлопали и свистели. Денис улыбался. Он мастеровито согнулся в коленях и чуть наклонился вперед. Потом начал выпрямляться и на движении выдал еще одну протяжную ноту, похожую на визг. Следом еще нота и еще. На его лице чередовались нелепые гримасы. Плечи дергались. Похоже, именно так он представлял себе гениальное безумие. После пары минут мучений Денис повернулся к коллективу, поднял открытую ладонь вверх, дождался конца квадрата и сдирижировал финал, схватив рукой воздух. Музыканты остановились. Солист взглянул на зал и поклонился. Публика и в этот раз поверила ему. Зрители аплодировали и выкрикивали одобрительные фразочки. Денис приблизился к микрофону.

– Спасибо! Хорошего вечера! – попрощался он и поспешил со сцены.

Эмиль встал из-за фортепиано и последовал за Денисом. Один за другим они скрылись за дверью, ведущей в гримерную. Роберт и Юля остались на сцене, чтобы собрать свои вещи. Часть гостей потянулась в сторону гардероба, другая продолжила вечер уже в более спокойной обстановке. Диск-жокей завел пластинку. Что-то не отвлекающее от еды и алкоголя.

То, что произошло на сцене между Эмилем, Юлей и Робертом, пробудило в несчастном пианисте деятельную мысль. Он вдруг увидел перспективу. Идея дальнейшего сотрудничества с Робертом и Юлей над собственным проектом разрасталась в голове Времянкина с космической скоростью, затягивая в себя, как черная дыра затягивает звезду. Эмиль настолько погрузился в свои мечтания, что даже не заметил, в каком настроении в этот момент пребывал Денис. Парень меж тем негодовал и активно демонстрировал это. Дверь в гримерную распахнул так, что опрокинул стоящую у выхода трехногую вешалку. И даже не попытался поставить ее на место или хотя бы поднять с пола одежду.

Денис проследовал прямо к столу, на котором лежал раскрытый саксофонный кофр. Он начал разбирать свой альт и складывать составные части в обтянутые бордовым бархатом отделы футляра. Движения Дениса были резкими, в них чувствовалась злоба. Он стиснул зубы так, что, казалось, можно было услышать треск эмали за мясистыми губами. Молодой человек нервно играл желваками на скулах. Эмиль не замечал всего этого, он плелся к мягкому уголку с опущенной головой, потирая рукой небритую щеку. Весь в своих мыслях. Остановившись у дивана, он взял пиджак и начал продевать руки в рукава. Ему удалось сделать это лишь наполовину, когда Денис развернул его за плечо.

– Понравился концерт? – сквозь зубы процедил молодой человек.

Он выпучил на растерянного Эмиля свои серые глаза и, не дожидаясь ответа, нанес клавишнику резкий удар кулаком прямо в глаз. Эмиль попытался устоять на ногах, и руки могли бы помочь ему удержать равновесие, но они были скованы недонадетым пиджаком. Времянкин рухнул на пол как мраморная колонна. В результате падения пиджак разошелся по шву на спине, издав при этом характерный треск. Эмиль медленно перевернулся на бок и поджал колени. Денис стоял над ним, потряхивая кистью руки, которой наносил удар.

– Решил выставить меня идиотом?

– Ты же музыкант. Тебе нужно руки беречь, дурень, – простонал с пола Времянкин, высвобождаясь из вельветовых лохмотьев.

Денис достал из кармана брюк сложенные пополам цветные банкноты. Он вытянул пятитысячную купюру, демонстративно смял ее и кинул в Эмиля. Остальное убрал в карман.

– За работу, – надменно произнес молодой человек, прихватил со стола свой кофр и направился к выходу. – Козлина! – добавил он.

Затем выдернул из-под вешалки свою куртку и вышел из гримерной. Времянкин, кряхтя, встал на ноги и снял с себя две половины пиджака.

– Твою мать! – прошептал он, коснувшись припухшей скулы.

Эмиль поднял с пола деньги и сунул мятую бумажку в карман. Он начал осматриваться в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь скрепить разорванную ткань. На столе помимо прочего обнаружился серый армированный скотч Юли, который она использовала для глушения барабанных пластиков. Времянкин разложил пиджак на столе и принялся вращать ролик скотча, в поисках края ленты.

В гримерку вошли Роберт и Юля. Эмиль встретил их глуповатой улыбкой. Роберт держал в руках контрабас. Юля несла малый барабан и уже упакованные в чехлы тарелки. Не говоря ни слова, они проследовали к своим кофрам и начали укладывать инструменты.

– Можно воспользоваться твоим скотчем? – обратился Эмиль к девушке.

– Возьми, – не глядя, ответила Юля.

Посреди напряженной тишины Времянкин с треском оторвал длинную полоску липкой ленты и скрепил ею шелковую подкладку пиджака. Потом аккуратно перевернул материал, отмотал еще метр скотча и склеил вельвет.

– Роберт! – начал Эмиль через несколько минут общего молчания.

Молодой человек не реагировал, продолжая заниматься своими делами.

– Ты должен меня простить. Я виноват. Я плохой человек. Но! То, что сейчас произошло… на сцене… Это было по-настоящему здорово! Я знаю, вы с Юлей тоже почувствовали это. Ты понимаешь, о чем я говорю. Все остальное ерунда. Дела житейские. Мы это преодолеем. Вместе мы такого наворотим…

– Да не, Эмиль, – остановил его Роберт и захлопнул крышку футляра.

– Нет? – переспросил Времянкин.

Роберт подошел к опрокинутой вешалке. Хромированная тренога придавила его куртку. Он поставил вешалку в вертикальное положение, снял с крючка пуховик и надел его поверх джинсовки. Эмиль тем временем задумчиво жевал нижнюю губу и ковырял ногтем растрепавшийся край липкой ленты. Его взгляд растворился в песочных грядках вельвета, разложенного на столе. Эмиль следил за Робертом ушами. Он слушал его настроение.

– Я не хочу иметь с тобой никаких дел, – добавил молодой человек, даже не взглянув на собеседника.

В его интонации была и решительность, и основательность, и безапелляционность. Казалось, что оспаривать позицию Роберта было бесполезно.

– Я понял, – выдохнул Эмиль.

– Ты готова? – спросил Роберт зарумянившуюся подругу.

– Да, – покорно ответила она.

Юля стащила со спинки стула пальто и вышла из гримерки вслед за своим парнем. Дверь захлопнулась.

Эмиль постоял какое-то время, уставившись в одну точку, потом цокнул языком, осторожно надел склеенный пиджак и подошел к большому зеркалу, приставленному к стене. На спине вдоль позвоночника Эмиля проходила серая полоса скотча, который пока что справлялся со своей задачей. Времянкин заметил, что в области глаза появилось покраснение. Он потрогал больное место кончиками пальцев. «Будет фингал», – подумал он.

– Сам ты козлина, – сказал Эмиль своему отражению.

«Ку-ку» – раздался звук, известивший о поступлении нового сообщения. «С днем рождения, дорогой братец! Крепко обнимаю! Нежно целую! Люблю!» – говорилось в послании. Эмиль взглянул на мерцающие в верхнем углу экрана циферки, отмеряющие время. Ноль, ноль, двоеточие, ноль, один.

Забрав со стола перчатки, Времянкин выключил свет в гримерке и вышел.

Народу в зале заметно поубавилось. Были даже свободные столики. Осматривая помещение в поисках лучшего места, Эмиль обратил внимание на мужчину, выпивающего в одиночестве в глубине зала. На вид лет пятидесяти, седой, с ухоженной бородкой, в горчичной водолазке и экстравагантном клетчатом пиджаке. Мужчина сидел полубоком к столу, закинув ногу на ногу. Он дирижировал в воздухе стопой в бордовой туфле. Между краем узкой брючины и расшитыми берцами башмака проглядывалась оранжевая ткань носка. Одной рукой мужчина листал что-то в своем смартфоне, другой неспешно взбалтывал содержимое хрустального рокса (олд фэшн). Он сосредоточенно смотрел в светящийся экран коммуникатора, не отвлекаясь ни на что вокруг. Недолго думая, Времянкин направился к нему. Подойдя к столу, он положил руку на спинку свободного стула. Мужчина не обратил на Эмиля никакого внимания. Плавающие в его напитке кубики льда ритмично стукались друг о друга и о стенки сосуда. «Интересная получилась бы перкуссия, – подумал Эмиль. – Эрику бы понравилось».

II

– Не меня ждешь, случайно? – спросил Времянкин.

Мужчина поднял голову. Увидев Эмиля, он улыбнулся, обнажив верхний ряд зубов. Между центральными резцами зияла примечательная щель.

– О! Эмиль! Пожалуйста, садись. Я никого не ждал, просто допивал свой бурбон. Прошу.

Он указал Времянкину на свободный стул, убрал коммуникатор в карман, снял ногу с ноги и повернулся к столу, сложив ладони перед собой.

– Здравствуй, Лев! Давненько я не слышал твой рычащий голос.

Эмиль протянул Льву руку. Тот пожал ее.

– У тебя голос такой, знаешь, ррррххххрршрххр. Вот такой. Рычаще-шипящий. Редко встречаются такие голоса.

Гроссман усмехнулся, погладив бороду.

– Давненько не виделись. Это правда, – согласился Лев.

В момент, когда Эмиль начал усаживаться на стул, раздался треск рвущейся ткани. Карман его брюк зацепился за металлический угол столешницы. Стол, очевидно, был прикручен к полу и даже не покачнулся. Штанина пошла по шву, оголив ляжку бедолаги.

– Твою мать! – в сердцах произнес Эмиль. – Что ж такое сегодня? Проклятая энтропия!

Лев усмехнулся.

– Прости. Я не над этим. Я над энтропией. М-да… Сочувствую, – просипел Гроссман.

Мужчина откинулся на спинку стула, снова закинул ногу на ногу и отпил из стакана.

– Да смейся, чего уж там, – вздохнул Эмиль.

Он положил одну руку на стол, а другой прикрыл дыру в штанах.

– Мне кажется, ты первый человек за всю историю «Секунды», с которым случилось подобное. Блядь, это ж надо!

Лев засмеялся так, будто поскакал на хромой кобыле по кочкам, тряся животом и плечами.

– C моим-то везением… Неудивительно.

– Считаешь, энтропия по отношению к тебе как-то особенно жестока?

– Да нет. Ей по барабану. Она безразлична. Рушит все, что плохо держится. Да и то, что хорошо держится, разрушит когда-нибудь. Это вопрос времени. Мы сопротивляемся этому тлену. Пытаемся, так сказать, удержать в целости то, что постоянно стремится распасться. Препятствуем неизбежному разложению и гниению. Кто как может. По мере сил. И чем меньше сил, тем, соответственно, больше дыр в штанах. И в карманах тоже дыр. Не знаю. Я ответил на твой вопрос?

– Пожалуй, да. Для поддержания порядка нужна энергия, это точно. И голова на плечах, – многозначительно добавил Лев и глотнул бурбона.

Эмиль заметил, что собеседник косится на его локоть, лежащий на столе. Времянкин знал, что в этом месте ткань пиджака вытерлась до блеска.

– Так я не понял, тебе удается сопротивляться хаосу или нет? – решил уточнить Гроссман.

Эмиль опустил руку под стол.

– Да удается, удается. Только очень хреново мне это удается… Я уж, можно сказать, серьезно тронут прелью. Если бы у меня был регулярный доход, было бы проще давать отпор, честно говоря.

– Концовка концерта получилась что надо! – улыбнувшись, перевел тему Лев. – Занятная вещица! Твоя?

Эмиль начал высматривать в зале официанта.

– Моя, – обреченно ответил он. – А толку-то…

Времянкин поймал взглядом блуждающего меж столиков молодого человека в фартуке и кивнул ему. Тот подошел.

– Что-нибудь желаете? – обратился он к Эмилю.

– У вас есть нитки с иголкой? Мне нужно кое-что зашить. Буду вам признателен.

– Попробую найти. Что-нибудь закажете?

– Светлое пиво и сэндвич с индейкой.

Официант удалился.

– Мне нужна работа, Лев. Мне бы только на ноги встать.

– Ничего не получится, Эмиль. У тебя проблемы с подчинением. Мы это уже проходили.

– У молодого альтиста таких проблем, конечно же, нет.

– Для Дениса я авторитет. Он мне в рот смотрит.

– Хочешь, чтобы тебе смотрели в рот, возьми в оркестр дантиста. Толку будет больше. Этот парень слабоват.

– Людям он нравится.

– Люди ничего не понимают.

– Похоже, это ты ничего не понимаешь. Я работаю для людей, они оплачивают мою красивую жизнь. И, повторюсь, им нравится Денис. И потом, говоря «нет», я помогаю тебе.

– Мне уже много кто так помогает.

– Значит, нужно сделать правильные выводы. Попытаться что-то изменить. В себе, возможно.

– Так и поступлю.

– Кстати, двоих других я тоже возьму.

– Ритм-секцию?

– Благодаря тебе они раскрылись сегодня.

– Я тут ни при чем.

– Как знать. Иногда что-то неочевидное нужно смешать с чем-то ярким, чтобы раскрыть потенциал первого. Методом ассамбляжа. И неявное может вдруг проявиться. Прозвучать по-новому. Заиграть. Это кайф. Кто-то должен был вытащить из них это. Подсветить. Дать им почувствовать свои силы. Готов поспорить, до тебя они так далеко не заходили. Атмосферили будь здоров. Короче, замечательная парочка. И Юля, и Роберт. Девчонка еще и хороша собой. Ее ждет большое будущее. Если будет слушаться, конечно. Странно, что она не попадалась мне на глаза раньше.

Взгляд Льва сделался маслянистым, когда речь зашла о Юле. Его упитанные щеки вздрогнули от гривуазной ухмылки.

– В общем, спешл сенкс.

– Ага.

– Эмиль, можно дать тебе совет? – спросил Лев, предварительно выдержав паузу.

– Если только бесплатный.

– Пользуйся на здоровье.

– Ты что-то балуешь меня сегодня, Лев. И помогаешь, и учишь. Ну давай.

– Никогда не поздно начать сначала. Попробуй себя в работе, не связанной с музыкой. Торговля, например. Или что-то другое. Может еще успеешь заработать денег на старость.

Эмиля злил пресыщенный, шутливый тон Льва.

– Я, пожалуй, пересяду за другой столик.

Времянкин привстал со своего места.

– Не нужно, – остановил его Гроссман. – Я уже собирался уходить.

Мужчина залпом допил остатки бурбона и неторопливо, с солидной основательностью встал из-за стола.

– Охо-хо-хо-хо-хо-хооо, – на выдохе произнес он.

Потом ощупал все загашники пиджака и достал из внутреннего кармана портмоне.

– Счет оплачу и… пойду.

– Я заплачу, иди, – неожиданно заявил Эмиль.

– Не дури. Ты же на мели.

Лев перебирал купюры в бумажнике.

– Не настолько уж все и плохо. Я заплачу, – настаивал Времянкин.

– Но я заказывал.

– Я же сказал, заплачу.

– Ну, смотри. Будь.

Гроссман убрал бумажник в карман и направился к гардеробу. Навстречу ему шел официант с заказом Эмиля.

– Он заплатит, – просипел Лев и махнул большим пальцем в сторону Времянкина.

Официант подошел к столу, поставил перед Эмилем пинту пива и тарелку с сэндвичем. После этого он сунул поднос под мышку и вытащил из кармана фартука маленький степлер.

– Нитки не нашел, но есть это… – пояснил молодой человек.

Времянкин скривил рот.

– Ну хорошо, давайте, – немного подумав, согласился он и взял устройство. – Спасибо!

– Моя смена заканчивается через несколько минут. Можно я вас рассчитаю?

– Рассчитайте.

Оставив на краю стола узкую папку с чеком, официант ушел. Эмиль взял с тарелки сэндвич, откусил с уголка и положил обратно. Затем отпил пива и принялся скреплять скобками ткань на брюках. Степлер щелкал на весь зал, привлекая внимание других посетителей.

– Вот так я сопротивляюсь хаосу. Понятно?! Отважно. Безжалостно, – приговаривал Времянкин.

Закончив со степлером, он достал из кармана мятую пятитысячную купюру, чтобы оплатить счет. Он открыл папку, взглянул на итоговую сумму и понял, что денег хватает только на оплату заказанных Львом напитков и еды, которые он, вероятно, употребил еще до прихода Эмиля. Скромная сумма за пиво и сэндвич аккуратно превышала лимит.

– Проклятье…

Озадаченный клиент приложил руку ко лбу. Вернулся официант.

– Могу рассчитать?

– Тут такое дело… Мне не хватает какой-то мелочи.

– Сколько?

– Триста рублей или около того. Заберите пиво, что ли, и бутерброд. И тогда как раз.

– Я же вижу, вы откусили, и пиво обратно в бочку не зальешь. Позову управляющего.

Роберт, Юля и Денис слушали речи Льва перед крыльцом «Секунды», когда охранник вытолкал из клуба Эмиля. Гроссман и компания дружно обернулись на инцидент. Времянкин сделал вид, что не заметил их. Он надел на руки перчатки и уже собрался спуститься по лестнице, но поскользнулся на мокром крыльце. Взмахнув руками, Эмиль пролетел через две ступени и упал в слякоть. Он осторожно поднялся на ноги и стряхнул с кистей капли грязи. К его удивлению, импровизированные заплатки на одежде выдержали внезапную активность.

– Проклятая секунда, – пробурчал Времянкин себе под нос.

Затем отряхнул колени, поднял воротник пиджака и скрестил руки на груди. В этот момент натянувшиеся на спине части пиджака вырвались из цепких частиц клейкой ленты и разошлись в стороны. Не придав этому никакого значения, Эмиль побрел в сторону станции метро «Парк культуры».

Погода заметно ухудшилась. Дул пронизывающий встречный ветер, мокрый снег хлестал мужчину по лицу. «Сорок один год», – крутилось в его голове.

– Хладный борей, мать его. У меня даже на метро денег нет. Как я дошел до жизни такой? Как оказался на самом дне? Что я делал не так? Похоже, что – все. Сорок один год, елки-палки! Сорок один. И никуда мне от себя не деться. Что выросло, то выросло. Теперь нести этот сосуд, не расплескать. Сколько энергии пропадает зря. Мегатонны страсти томятся в ожидании чистки пор, чтобы вырваться наружу. Но поры все не прочищаются и только плесневеют. Сколько можно? Кто сделает это? Кто сотрет с моего лица эту отвратительную гримасу печали? Я? Ходячий рефлекс? Я вас спрашиваю. С кем ты разговариваешь, идиот? Кого ты спрашиваешь? Мерзкая интроверсия. Где моя экстраверсия? Где эта версия меня? Живет, наверное, где-то… Черт! Что же за человек я такой? Не знаю. Я ничего не знаю. Я ноль без палочки. Я. Я. Я. Я. Я. Я. Я. Заебал якать уже, заткнись! Никтожество! Жизнь профукана. Время убито. Полный провал. Я не создан для этого мира.

Ноги несли Времянкина все быстрее. За размышлениями о своей нелегкой судьбе он не заметил, как оказался на середине Крымского моста. Ветер прижимал горемыку к ограждению. Эмиль вдруг остановился. Он вспомнил об Эрике. Ведь это именно то место, откуда его лучший и, быть может, единственный друг прыгнул в вечность. Опечаленный и растерянный, Времянкин смотрел на темные воды Москвы-реки. Трясясь от холода, Эмиль перелез через ограждение. Он нащупал ногами небольшой выступ, встал на него и, держась дрожащими пальцами за холодные перила, повернулся спиной к мосту.

– Хватит мусорить! Хватит засорять планету всяким дерьмом! Прорасту цветком каким-нибудь, и то польза. А может, накормлю собой рыбок. Разве плохо?

Ветер порывами подталкивал отчаявшегося страдальца в спину. Времянкин зажмурился и сделал глубокий вдооооооооооооооооооооооооооооооох.

В тот же миг ветер успокоился. Послышался звук порхающих крыльев. Эмиль открыл глаза и обнаружил черного-пречерного ворона, севшего на парапет в полутора метрах от него. Птица развернулась боком к мужчине и уставилась на него немигающим оком.

– Привет, – удивился Эмиль. – Не знал, что вороны летают по ночам. Я тут кое-чем занят, но ты можешь остаться.

Времянкин посмотрел на воду и закрыл глаза, а через мгновение открыл их и снова взглянул на птицу. Ворон, замерев, следил за ним.

– Может, ты нечто вроде благовеста для Фауста? Чтобы я передумал прыгать. Возможно такое? Сомневаюсь. Выглядишь ты мрачновато. Без обид. Мне даже не по себе как-то. На хорошую новость не тянешь. Белая голубка подошла бы больше. Чего ты смотришь на меня? У тебя есть идея получше?

Птица вдруг дернула острым клювом, вспорхнула и полетела вдоль реки.

– Что ты хотела этим сказать, птица?! – крикнул Эмиль вслед улетающему ворону. – Нет идей? Я так и думал.

Ворон удалялся, быстро превращаясь в движущуюся точку, а вскоре и вовсе растворился в темноте, как капля чернил в чернильнице.

– Странная птица, – заключил Времянкин и отвлекся на панораму.

Ночь прояснилась, а точнее, изменилась. Снег еще шел, но уже по-другому. Теперь он был не крупный и мокрый, а мелкий, искрящийся, словно волшебная пыль. От вечернего тумана не осталось и следа. Москва умиротворенно почивала на семи холмах. Луна высматривала что-то в темноте широко открытым глазом. Глубокое звездное небо напоминало о том, что помимо наших мелких сует существует нечто бесконечно большое – Мир, по сравнению с которым мы совершенно незначительны. Эмиль с изумлением взирал на преобразившийся пейзаж. Он дышал полной грудью, жадно наполняя легкие атмосферой. В воздухе ощущался привкус магии.

– Ух ты! Только я собрался уходить, а тут такое… Надо же. Куда подевалась непогода? Будто режим переключили. Как по волшебству прямо-таки. Сменили пластинку.

Нерешительно переминаясь с ноги на ногу, Эмиль посмотрел вниз.

– Мы на своей старушке-Земле просто нарезаем тут круги. Мой сорок первый круг сегодня завершился. Что мне осталось? Зачем дальше испытывать судьбу? Пустые надежды. Жизнь не сладостная фантазия. Нет уж. Это борьба. И боль. Дорогой подарок, с которым я так и не разобрался. Да, Луна прекрасна, Мир прекрасен. Это есть. Но без меня он не станет менее прекрасным. Может даже наоборот. Хватит с меня. На чем я остановился?

Времянкин еще раз взглянул на горизонт, прежде чем снова зажмуриться. Белое пятно луны, запечатлевшееся в его мозгу после затвора век, начало постепенно рассеиваться. На впечатлении проявилась деталь, на которую Эмиль поначалу не обратил внимания. И немудрено: деталям трудно соперничать со спутником Земли. Какой-то предмет, попавший в поле зрения Эмиля, но пока не осознанный им. Что это было? Он пытался разглядеть в своем воспоминании ускользающий образ. На теплоходном причале, расположенном со стороны Фрунзенской набережной, что-то стояло. То, чего там быть не должно. Какой-то выпирающий элемент. Бросающийся в глаза. В свете фонаря. Деревянное, квадратное, беспомощное…

– Фортепиано? Какого хрена оно там делает?!

Эмиль открыл глаза и уставился на загадочную область пейзажа. И действительно, на причале стояло фортепиано. Инструмент был повернут резонансной декой к воде. С такого ракурса человек, не знакомый с устройством пианино, мог бы спокойно принять его за обычный платяной шкаф. Но диагональные рипки, размещенные на деке, не оставляли у Эмиля никаких сомнений. Печальное, никем не охраняемое фортепиано безмолвно покрывалось снежком.

– Бедное. Мерзнет там. Я так не могу.

Времянкин перелез на пешеходную часть моста и направился к причалу.

По пустынной набережной лишь изредка проносились автомобили. Эмиль спустился по каменной лестнице к площадке у воды. Там, посреди белоснежного, сверкающего ковра, возвышалась черная «Сюита». Точно такая же стояла в комнате Эмиля, когда он был еще ребенком. «Сюита» была его первым инструментом.

– Что ты тут делаешь? – спросил он и огляделся по сторонам.

Выдавливая скрипы из снежной мякоти, Времянкин неспешно приблизился к пианино.

– Тебя, похоже, сняли с какого-нибудь теплохода, – предположил Эмиль. – За ненадобностью.

Музыкальным инструментам такого размера не приходится рассчитывать на сочувствие со стороны людей. Особенно когда речь заходит о занимаемом ими пространстве. В наши дни акустических великанов безжалостно вытесняют компактные электропиано. Увидеть на улице у мусорных баков приличное фоно – дело привычное. Оно и понятно. Пространство в этом городе стоит слишком дорого.

Эмиль заметил, что боковина у фортепиано частично обожжена. Он начал поглаживать пианино так, будто оно живое и нуждается в поддержке.

– Досталась же тебе судьба…

Смахивая снег с верхней крышки, Времянкин обошел «Сюиту» вокруг. Рядом с инструментом валялась банкетка, у которой было только три ноги вместо четырех. Эмиль поставил ее перед фортепиано и сел. Сдув зазимок с клапа, откинул крышку.

– Посмотрим, что тут у нас.

Отсутствовала клавиша «ре» в четвертой октаве. Эмиль зажал ноту «соль» в среднем регистре. Она звучала чисто, но с легким хрипом. Времянкин проверил строй, сыграв пару гамм. Некоторые клавиши западали, но инструмент строил и имел приятный звук. Эмиль снова огляделся по сторонам. Затем свел ладони вместе, поднес их к губам, обдал теплым выдохом и по старой памяти заиграл мелодию, которую сочинил, когда ему было шестнадцать лет. Он вспомнил, как играл ее на той самой «Сюите» в своей комнате в родительской квартире. Это было сочинение максималиста. Странная, угрюмая и в то же время полная романтических надежд композиция. Музыкальный портрет юности. В интерпретации повзрослевшего автора. Два Эмиля встретились, чтобы обменяться впечатлениями от жизни.

Времянкин будто забыл о холоде. Беседа с самим собой увлекла его. Пальцы бегали по клавишам, разгоняя кровь. Вкладывая в исполнение все свои переживания, пианист, кажется, всерьез разоткровенничался. Он изливал все, что накопилось. Он выговаривался. Мелодия сочилась болью и отчаянием. Но к финалу музыкальное настроение начало меняться. Молодой Времянкин брал верх. Трагедия отступала. А вместе с ней и подавленность Эмиля. Ему становилось легче. Терапевтический эффект от доверительного общения не заставил себя долго ждать. Лицо горюна озарила улыбка умиротворения.

Когда Времянкин сыграл последнюю ноту, послышались хлопки. Они доносились со стороны воды. Эмиль привстал с банкетки, выглянул из-за инструмента и всмотрелся в источник звука. Примерно в трех метрах от причала, в реке, была девушка. Ее тело по плечи скрывалось в воде. Виднелась лишь голова и вяло аплодирующие ладони, мешавшие разглядеть ее лицо. Сделав еще пару хлопков, девушка опустила руки под воду.

– Мне понравилось! Молодец! – сказала она, усмехнувшись.

Эмиль растерялся. Уж очень странно все это выглядело. Девушка держалась на воде слишком спокойно. Неправдоподобно легко, учитывая минусовую температуру и прочие обстоятельства. Было ощущение, что она не прилагает никаких усилий, чтобы оставаться на плаву. Будто река в этом месте не глубже детского бассейна. Вокруг девушки образовалась почти сказочная безмятежность. Луна не сводила с нее глаз, вода еле дышала. Даже снег, казалось, замедлил свое падение. Времянкин подошел к краю причала, чтобы получше разглядеть незнакомку.

– Простите, вы что-то сказали? – осторожно поинтересовался он.

Мокрые волосы девушки, гладко убранные назад, отдавали рыжиной. Капли воды на белой коже сверкали в холодном свете. Юный румянец пылал на матовых щеках. Под коромыслом бровей блестели голубые глаза-колодцы. Над левым уголком алого рта, как знак препинания, стояла маленькая родинка.

– Я сказала, что мне понравилось. Ты меня растрогал. Я даже пустила слезу.

Ее голос звучал спокойно, теплый тембр пробирал Эмиля до мурашек. Магическая красота ее лица заставила Времянкина оторопеть. Он попытался сказать что-то, но слышалось лишь сбивчивое мычание. Девушка улыбнулась.

– Я не понимаю, что ты говоришь, – промолвила она и подплыла чуть ближе к причалу.

– Эээ… Я хотел сказать, что вы, похоже, чувствуете себя хорошо.

– Так.

– Судя по всему, вы отлично плаваете, но я на всякий случай уточню… Вам помочь?

Незнакомка смотрела на Эмиля с несходящим умилением и вдруг рассмеялась. Да так заливисто, если не сказать гомерически. Времянкин поначалу насупился, не понимая, чем вызвана столь бурная реакция. Но смех был настолько заразительным, что наш герой не смог сдержать улыбки.

– Чего вы? – недоумевал он.

Смех девушки не на шутку затянулся. Одна волна гогота сменялась другой. Выглядело так, будто она снова и снова прокручивала ситуацию в голове и каждый раз находила в ней что-то смешное.

– М-да… – заключил Эмиль и шмыгнул носом.

«Чего она ржет-то, как лошадь? – подумал он. – Странная. Что же мне вечно везет как утопленнику?»

– Везет как утопленнику?! – громко повторила хохотунья.

И тут же залилась по новой. Еще пуще прежнего. Реготала, запрокидывая голову, хлопала ладонями по воде. Времянкин в это время пытался вспомнить – произнес он фразу про утопленника вслух или только подумал. Девушка, смеясь, на несколько мгновений ушла под воду. Потом вынырнула, выпустив изо рта длинную струйку жидкости.

– Ааа, хватит! Умоляю. Какой же ты забавный. Чуть не захлебнулась. Ой, не могу. Ну все.

Она умыла лицо ладонями и, кажется, успокоилась окончательно.

– Между прочим, когда вы смеялись, я увидел вашу… ммм… грудь.

– И?..

– Просто еще свет так удачно упал…

Эмиль непроизвольно расправил плечи и смахнул челку со лба.

– Вам не холодно там? Голой.

Он определенно нацелился на флирт с загадочной незнакомкой. Инстинктам Эмиля, похоже, не было дела до его жизненных обстоятельств. Грудь колесом и густой пар из ноздрей. Он чуть не бил копытом, несмотря на скопившуюся усталость и урчание в пустом желудке. Продрогший до костей, он пыжился из последних сил. И его можно было понять, видимая часть девушки являла собой пример красоты необычайной. Мысль о том, что скрытая под водой часть не менее прекрасна, напрашивалась сама собой.

– Нравлюсь, что ли? – с усмешкой спросила она.

– Ну…

Эмиль застыл с прищуром и ироничной полуулыбкой. Обычно именно этот набор он использовал для обольщения милых дев. Гримаса как бы говорила: «Я читаю тебя как раскрытую книгу, детка». Надо сказать, иногда это срабатывало.

– Ну вот, кажется опять смешно. Подожди…

Девушка приложила ладонь к ключице. Выравнивая дыхание, она подняла взор к ночному небу и замерла. Как вдруг икнула.

– Перестань меня смешить! – Она снова икнула. – Я собираюсь сказать что-то важное.

– Да я, в общем-то…

– Я серьезно. Это уже не смешно. А то рассержусь! – неожиданно строго заявила девица и икнула в очередной раз.

– Ну ладно.

Времянкин толком не понимал, что происходит, но опыт предыдущих соблазнений подсказывал ему, что нужно подыграть. Небольшой поддавок, как проявление великодушия. Демонстрация лучших качеств.

– И выражение лица смени! – не на шутку раскомандовалась девушка. – Это уж больно смешное.

Эмиль нахмурился от внезапной грубости в свой адрес и отвел взгляд.

– Так годится! – одобрила командирша. – Итак… Пока не икается… Как я уже сказала, твоя музыка меня растрогала. Я решила помочь тебе, Эмиль.

Услышав свое имя, Времянкин посмотрел на таинственную красавицу искоса.

– Я вас знаю?

– Сомневаюсь. Можешь радоваться, дурачок, тебе крупно повезло. Ныряй за мной, – успела сказать она перед тем, как ушла под воду с головой.

– Хмм…

Эмиль постоял немного, посмотрел на речную рябь, потом начал ходить по краю причала взад-вперед, не отрывая взгляда от места, где исчезла незнакомка.

– Чудная, блин. Она хочет помочь мне утонуть? Что-то я не понял ничего. Она сказала: «Дурачок»?

Девушка не появлялась уже больше минуты. Времянкин думал о том, что если ему придется прыгать в воду, он вероятнее всего утонет. Ведь, несмотря на то что глубина реки в этом месте не достигает и пяти метров, для человека, не умеющего плавать, хватило бы и меньшей лужи, чтобы успеть изголодаться по кислороду. К тому же температура воды была низкой. А Эмиль, кажется, уже не спешил расставаться с этим миром.

– Всплывай! Ну же! Вот дура. Ладно.

Времянкин быстро освободился от обуви и скинул с себя пиджак, а точнее, две его половины. Он отошел от воды на пять шагов, наполнил грудь и щеки воздухом и, разбежавшись, прыгнул в то место, где в последний раз видел девушку. Мутные воды махом поглотили ныряльщика.

Поначалу он даже не пытался плыть, а просто падал. Эмиль шел ко дну вдоль линии света, отраженного луной прямо в толщу воды. За пределами протыкающих реку лучей смыкалась непроглядная тьма. Времянкин моргал каждую секунду и крутил головой по сторонам в надежде обнаружить девушку. Он погружался все глубже, пока не лег на дно. Но и здесь ее не было. Перебирая руками по илистой тверди, Эмиль начал продвигаться вдоль тальвега, но вскоре понял, что запас воздуха на исходе. Он уперся ногами в дно и поднял руки над головой. Сделав рывок, Времянкин распрямился в стрелу и поплыл вверх.

На полпути к поверхности скорость подъема замедлилась. Эмиль попытался задать движению дополнительный импульс, по-лягушачьи оттолкнувшись от воды, но внезапно его левая нога отказала. Ее некстати свело. Времянкин запаниковал. Он принялся активно дергать конечностями, из-за чего стремительно терял остатки воздуха. Он отчаянно барахтался, нисколько не приближаясь к надводному миру. После непродолжительных колебаний воля его ослабела и воздух с шумом вырвался из легких. Резвые пузыри, скользя по щекам и векам, уносились вверх. Эмиль сразу же почувствовал мучительную боль и удушье. Но эти страдания еще не смерть, промелькнуло в его испуганном сознании. Смерть не болезненна. Нет, это была еще жизнь, борьба жизни и смерти – это ужасное чувство удушья. В полуметре от поверхности реки ноги и руки перестали подчиняться Эмилю. Они судорожно подергивались, слабо вспенивая воду. Времянкину вдруг показалось, что он медленно плывет по какому-то морю туманных видений. Его окружило какое-то сияние, и он будто парил в атмосфере небывалой яркости и красочности. В мозгу у него сверкнуло что-то желтое и блестящее. Сверкнуло раз, два, потом все чаще и чаще, все быстрее и быстрее. Между тем плоть реки безжалостно заполняла собой дыхательные пути. И вскоре горе-пловец совсем перестал трепыхаться. Его тело, как белая статуя, шло ко дну. Как вдруг из темноты вод в просвете показалась чья-то рука. Она резко схватила Эмиля за шиворот и утащила во мрак реки.

* * *

Времянкин стоял на карачках, кашляя и сплевывая остатки речной воды. Он жадно, с сипом вдыхал воздух и понемногу приходил в себя. Жидкость, стекающая с него, заполняла собой бороздки и извилины в белом полу. Наконец дыхание Эмиля восстановилось. Обессиленный, он повалился на спину.

Не поднимая головы, мужчина окинул взглядом место, в котором очутился. Небольшое пространство имело неправильную форму. Продолговатая полость без швов и углов. Бугристые стены плавно продолжали пол и, искажаясь, перетекали в неровные потолочные своды. Плоскость, на которой лежал Эмиль, искривлялась в нескольких местах и расходилась волнами по темным тоннелям. Изгибы линий были настолько гладкими, будто над ними многие годы трудилась сама вода. Присутствовала здесь и симметрия, намекающая на рациональность. Все строение было выполнено из единого материала – густого сплетения белых волокон. Времянкин ощущал легкую дрожь в полу. Будто все эти тончайшие нити находились под непрерывным электрическим напряжением.

Через одну из стен внутрь проникал свет. Яркий луч, пробиваясь сквозь плотное витье, рассеивался и окрашивал отвесную поверхность в розоватый оттенок. Световое пятно пребывало в едва заметном движении. Оно плавно деформировалось, будто пульсировало, играя коралловыми переливами. «За перегородкой что-то происходит, – подумал Эмиль. – Там какая-то жизнь…»

Времянкин поднялся на ноги и приблизился к переливающейся стене. На просвет отчетливо виднелась сложная система соединений волокон. Многослойная сеть образовывала пористую структуру, в углублениях которой, как пыль в домах, покоилось какое-то серое вещество. Эмиль приложил к поверхности ладонь и почувствовал ту же дрожь, что и в полу. Он прислушался. Снаружи доносился неразборчивый гул, отзвуки человеческих голосов. Времянкин морщился в попытке разобрать хоть что-то из застенных разговоров. Но тщетно.

За его спиной с треском пронеслось что-то. Звук был такой, словно рядом пролетел искрящийся бенгальский огонь. Эмиль резко обернулся. Ничего. Те же стены и расходящиеся щупальцами коридоры – тоннели. Трескучий летящий звук повторился, но уже где-то сбоку. Времянкин бросил взгляд туда. Снова ничего. Неожиданно звук пронесся по потолку. Эмиль поднял голову и застал светящийся хвостик, скрывшийся вслед за своим обладателем в темноте одного из коридоров. Над головой мужчины возникло тихое потрескивание. Он присмотрелся. В одной из бороздок разрастался мерцающий огонек. Достигнув размеров среднего светлячка, люминесцентный комок вытащил свои электрические лапки и, цепляясь за соседние извилины, быстро унесся в близлежащий тоннель. Желтоватые разряды возникали то тут, то там и разбегались по разным коридорам.

Внезапно по одному из тоннелей в закуток донеслась нота «фа», выжатая из фортепиано. Даже размытый затухающим эхо звук пианино Эмиль не спутал бы ни с чем. Следом прилетела «до». Потом «ми», «ля». Недолго думая, Времянкин отправился навстречу музыке.

– Есть кто-нибудь? – вполголоса спросил он, нырнув в тоннель.

Электрические импульсы, возникающие в темноте, создавали ощущение звездного неба, с летящими по нему кометами. Времянкин словно проходил сквозь Вселенную. Он шел, озираясь по сторонам, открыв от удивления рот. Мокрая одежда липла к телу, утяжеляя движение. При каждом шаге из дырявых носков с хлюпом выдавливалась вода. Эмиль чихнул. Он снял рубашку, отжал ее прямо на ходу и снова надел.

– Ау, есть кто-нибудь? – негромко повторил он.

Постепенно звуки пианино становились все отчетливее. Извилистый ход наконец привел Времянкина к тому месту, где рождались фортепианные вскрики. Это был просторный зал – такое же изломанное пространство, как и закуток, в котором Эмиль пришел в сознание, только более внушительного размера. Сверкающая пещера с плетеным сводом и с небольшим водоемом в центре. Вода цвета морозного неба буквально сияла изнутри, разукрашивая стены и потолок зала подвижными отблесками ряби.

По ту сторону бассейна располагалась та самая «Сюита» с причала. За инструментом, спиной к Времянкину, сидела девушка в белом халате. На ее голове громоздился тюрбан из махрового полотенца. Она беспорядочно вдавливала клавиши в пианино. Эмиль обогнул водоем и приблизился к ней. Он узнал чудачку, ставшую причиной его вынужденного погружения в студеную воду.

– Развлекаешься? – с укором спросил Времянкин.

Девушка перестала музицировать.

– Пришел в себя? Замечательно, – как ни в чем не бывало отреагировала она.

Затем сняла с крышки пианино сложенный халат и протянула его Эмилю.

– Мокрую одежду брось здесь. О ней позаботятся. Скоро будет готов ужин. Я уже распорядилась. Так что…

– Я чуть не утонул, пытаясь тебя спасти. Ты в своем уме?!

Эмиль уже собрался как следует отчитать девушку за легкомысленное поведение. Но она перебила его.

– Слушай меня внимательно, Эмиль Времянкин! – потребовала она и поднялась с банкетки.

Ее лицо мгновенно сделалось суровым, интонация приобрела внушительную строгость. Времянкин отступил на шаг от такого напора.

– Ты сделаешь все, как я сказала! Переоденешься, и мы отправимся ужинать. Понял? – наседала она.

Одновременно с этим по всему гроту прокатилась волна искрящихся вспышек, наподобие тех, что происходят во время короткого замыкания. Эмиль как-то связал это с настроением своей собеседницы и решил, что лучше пойти на уступки. Временно. До выяснения всех обстоятельств. К тому же уж очень хороша была его визави, чтобы портить момент долгими пререканиями.

– Ладно, ладно. Чего уж тут непонятного? Все понятно, – согласился он и взял мягкий халат из рук строгой красавицы.

Обстановка тут же разрядилась. Девушка потрепала Эмиля по щеке.

– Какой же ты милый. Невозможно на тебя долго злиться, – сюсюкала она.

Эмиль взглянул на нее с недоверием и почесал затылок.

– Я должен при тебе раздеваться? – спокойно спросил он.

– Я не смотрю, – ответила молодая особа и снова повернулась к фортепиано.

Фа, ми, ля, до диез…

– Поторопись! – подгоняла она.

Времянкин бросил халат на пол и начал раздеваться, складывая в кучу мокрые одежды. «И у кого после этого проблемы с подчинением? Как шелковый, е-мое. Ну и пава. «Сделаешь, как я сказала…» Ишь ты! Влюбилась, что ли? Откуда она знает, как меня зовут? Интересно, я голый, она в халате. Секс будет?» – размышлял про себя Эмиль. Девушка неожиданно рассмеялась.

– Что смешного? – спросил Времянкин, напяливая халат.

– Ничего. Ты уже все?

Она взглянула на Эмиля через плечо. Тот затягивал пояс.

– Идем.

Девица бодро зашагала к одному из тоннелей. Времянкин последовал за ней.

– Куда мы? – поинтересовался он, оглядывая коридор.

– Есть. Заодно и поговорим.

– Я бы перекусил. Кстати, что это за место?

– Мой домен.

– Домен?

– Мои владения.

– Ах, твои владения… Ты богата?

– Сказочно. Прямо как твое воображение.

– Хм… Сомнительное сравнение. Слушай, раз ты богата, может одолжишь мне немного денег?

Эмиль стиснул зубы и натянул улыбку.

– Нет? Тысяч… Десять, может быть, двадцать. Я не знаю.

Девушка рассмеялась.

– Я на мели. Ты очень богата. Я же с возвратом.

– Ты бы видел свое лицо! – произнесла она сквозь гогот и остановилась, схватившись от смеха за живот.

– Началось… – вздохнул Времянкин.

«Все это очень странно. Я определенно не понимаю, где нахожусь. И девушка эта совершенно неадекватная, кажется. Хотя, надо признать, очень красивая. Таких глаз я в жизни не видел. Две аквамариновые бусины. И зубы ровные, как клавиши породистого рояля. И все-таки, откуда она знает мое имя?» – размышлял Эмиль, пока его спутница надрывалась от смеха. Он вспомнил, что во внутреннем кармане его пиджака лежал паспорт. Он всегда носил документы с собой, потому что их попросту негде было оставить. «Если она притащила сюда пианино, может, и пиджак мой с причала прихватила? – рассуждал он. – С другой стороны, она назвала меня по имени еще до того, как я бросился ее спасать». Девушка тем временем подуспокоилась.

– Ух… – выдохнула она.

– Все?

– Кажется, да. Идем.

Парочка продолжила путь.

– Как ты это провернула?

– Что именно?

– Как дотащила сюда меня и инструмент?

– Это было несложно. Лучше скажи, как тебе удается извлекать из пианино такие звуки? Я смогу, как ты думаешь?

– Ну… Нужно время.

– Говоришь точно как мой дед.

– Нужно время? Так много кто говорит. Это прописная истина. Что-то меня стали часто сравнивать с дедушками. С чего бы это?

Они вышли из тоннеля и очутились в светлом зале.

– Лимбус, – молвила девица и плавным движением руки смахнула с пути воображаемое препятствие.

– Лимбус? – переспросил Эмиль.

– Все комнаты во дворце имеют названия. Чтобы не путаться. Этот холл находится в конце здания. Лимбус – значит крайний, – пояснила спутница.

Прямо посреди зала возвышалась огромная скульптурная композиция, изображающая седого старца, облаченного в тунику. Он восседал на колеснице, запряженной гиппокампусами. В одной руке старец держал трезубец, в другой – морскую раковину.

– Ого! Впечатляет, – восхитился Времянкин, подойдя поближе.

– Мой дед. Морской Владыка. Сравнение с ним – комплимент!

Пока Эмиль разглядывал изваяние, девушка проследовала к столу, уставленному всевозможными яствами. Вокруг стола лежали белые валуны. Хозяйка вальяжно разместилась на одном из них.

– Садись, пока не остыло.

Она жестом указала гостю на место напротив нее.

– Что ж, спасибо за приглашение.

Времянкин чувствовал голод, поэтому без промедлений приступил к ужину. Быстро наполнив тарелку снедью, разлил по бокалам вино. Девушка пощипывала виноград.

– Ммм. Вкусно! – констатировал Эмиль, распробовав сочный окорок.

– Я рада.

– Как тебя зовут?

– Василиса.

– Василиса. Красивое имя!

– Благодарю.

– Где мы, Василиса?

Времянкин окинул зал взглядом.

– Я уже говорила. Это мой дворец. Я здесь живу.

– Ну да. Необычное сооружение. Авангардное безумие. Говоришь, ты внучка Посейдона? Или это Нептун?

– Можно и так и так. Да, он мой дед.

– Интересно. Ты тоже владычица морей?

– Моя власть ограничивается этим полушарием. Такова моя доля.

– Региональный представитель?

– Вроде того.

– И что входит в твои обязанности?

– Регулирование жизненно важных процессов, если коротко. Сапиенти сат.

Василиса улыбнулась.

– Латынь?

– Латынь.

– Тяжелая у тебя работа, должно быть. Нервная.

– Есть немного.

– Возможно, поэтому ты… Хотя не важно.

– Что?

– Ничего.

– Сейчас же рассказывай! – приказала Василиса и стукнула кулаком по столу.

Где-то под потолком снова закоротило. Эмиль вздрогнул от неожиданности и выронил из рук кусок пирога.

– Да что ж такое… Вот об этом я и хотел сказать. Точнее, не хотел говорить, но скажу. Ты совершенно не умеешь вести себя с людьми. Красивая девушка и не глупа, кажется. Но тебе нужно научиться сдерживаться.

– Не понимаю, зачем мне сдерживаться?

– Послушай, можно начистоту? – спросил Эмиль, пригубив вина.

– Только так и нужно.

– Признаюсь, происходящее меня слегка настораживает. Начиная с твоего появления творится слишком много непонятного. Например, то, как ты держалась на воде…

– Я внучка морского царя, – перебила его Василиса. – Могу управлять водой.

– Как здесь оказалось фортепиано?

– Мне стоило только подумать. Я и не такое могу, Эмиль.

– Кстати, не помню, чтобы я представлялся.

– Этого и не требовалось. Я знаю о тебе все. Например, знаю, что у тебя сегодня день рождения.

– Заглянула в паспорт, пока я был в отключке?

– Еще мне известно, что ты гол как сокол. Без семьи – как дерево без плодов. И жизнь тебе не мила, словно…

– Прошу, достаточно поговорок. Чего ты от меня хочешь, Василиса?

– Давай лучше поговорим о твоих желаниях.

– О моих желаниях? Намекаешь на секс? Я заметил токи между нами.

Василиса рассмеялась:

– А ты шустрый.

– Денег, как я понял, не дашь. Не знаю, что еще ты можешь мне предложить?

– Кое-что могу. Речь о волшебстве-е-е.

Последнюю фразу Василиса произнесла шепотом, заговорщически, и провела ладонью по воздуху.

– О волшебстве-е-е? – передразнил ее Эмиль.

– Дааа, – улыбаясь, ответила Василиса.

– Ну хорошо. Я условно принимаю твои правила, чтобы узнать, что будет дальше. Только поэтому. Желание, значит? Это интересная игра. Мне кажется, я готовился к ней всю жизнь. Еще в детстве придумал, что загадать. Специально для такого случая. Хочу стать волшебником, чтобы иметь возможность исполнять любое свое желание. А? Как тебе такое?

Девушка усмехнулась:

– Попытка хорошая, но нет, не пойдет.

– Что так?

– Это сделало бы тебя опасным. Возьмешь вдруг и обратишь свои чары против меня. Мало ли что взбредет тебе в голову. Нет, такое тебе никто не предложит. Ты не совсем правильно меня понял. Я не предлагаю загадывать желание, я преподнесу тебе дар, который поможет в исполнении твоих желаний.

– О каких желаниях ты говоришь?

– «Жизнь профукана. Время убито» – твои слова?

– Хмм…

– Ты говорил это на мосту. Короче говоря, я дам тебе шанс наверстать упущенное. Мой подарок – Время. Темпус перфектум. Сможешь начать жизнь с чистого листа, но на сей раз с умом.

– Вернуться в прошлое и все исправить? Так?

– Что было, то было. Прошлого не изменить. Омниа фэрт этас…

– Ну, раз омниа фэрт этас, тогда конечно… – сыронизировал Времянкин.

– Но в моих силах существенно омолодить тебя.

– Молодильные яблоки?

– Что за молодильные яблоки?

– Твой дедушка не читал тебе сказок? Молодильные яблоки. Это ж известно – ешь их и молодеешь.

– Никогда не слышала о таких.

– Ну хорошо. Допустим. И сколько мне будет лет?

– Ад либитум.

– Ад либитум, я понял. То есть сколько пожелаю?

– Верно.

– Предположим, я решил стать совсем ребенком… Мой мозг будет соображать так же, как сейчас?

– Все твои воспоминания, знания, опыт сохранятся. Чтобы не повторить прежних ошибок, нужно о них помнить. В этом смысл. Это будешь ты, но в облике ребенка. Если ты решишь стать ребенком, конечно.

– Хм… Интересно. Нужно подумать. Постой-ка.

Эмиль принюхался к пирогу.

– Ничего не понимаю. Или еда не пахнет, или я не чувствую запаха. Вкус чувствую, а запах нет.

– Не волнуйся. Это последствия стресса, который испытал твой организм, с этим я тебе тоже помогу.

Василиса зевнула, прикрыв ладонью рот.

– Утром, когда морской петух прокричит в третий раз, приходи в лимбус. Расскажешь, что надумал. Я обращу тебя. Но будет и одно условие.

– Какое условие?

– Узнаешь завтра. А сейчас я ухожу в свои покои. Ты же возвращайся в таламус.

– Куда, прости?

– «Таламус» с латыни – чертог или спальня. Та комната с водоемом. Дорогу не забыл?

– Вроде нет.

– Для тебя уже приготовлена постель. Выспись хорошенько. Утро вечера мудренее.

– Вот же, из сказки. Хочешь сказать, что не слышала про молодильные яблоки?

– Спокойной ночи, Эмиль.

Василиса встала из-за стола и направилась к выходу из зала.

– Прокричит морской петух? Подожди, на третий крик нужно быть уже здесь или?..

– Просто приходи. И все. Приятных снов, Эмиль.

– И тебе.

Девушка скрылась в тоннеле.

– Все равно податься некуда, – рассудил Времянкин. – Здесь хоть тепло и еда есть.

Эмиль встал из-за стола, взглянул на суровый лик мраморного Посейдона и отправился в отведенные ему покои, чтобы лечь спать.

Вернувшись в грот, он заметил некоторые изменения. Фортепиано исчезло, а на его месте стояла плетеная кровать, застеленная мягкой периной. На постели лежала чистая, сухая одежда Эмиля. Среди аккуратно сложенных вещей Времянкин обнаружил и свой пиджак, который стал совсем как новый: кто-то починил его и привел в идеальный вид. Брюки тоже были отремонтированы. Тут же лежали документы Эмиля и потертый коммуникатор. На полу у кровати стояли начищенные до блеска туфли, без каких-либо следов поношенности. Эмиль уже и не помнил, когда в последний раз видел их такими.

– Охренетус магикус. Обескуратус… Обескуратус… Омниа… Да ну на фиг.

Времянкин зевнул и забрался на кровать. «Вдруг она и правда сможет осуществить это? – размышлял он. – А ведь я не раз думал о том, что многое сделал бы по-другому сейчас, оглядываясь назад. Молодому мне вечно недоставало опыта, чтобы сделать все правильно. Лень, глупость, гордыня, иллюзии, заблуждения и еще много чего. При этом энергии всегда было в избытке. И расходовалась она чаще всего на откровенную ерунду. Девушка права. Чертовски. Мне нужно время, и ощущение, что его у меня много. Я бы распорядился им как следует. Допустим, гипотетически, что она сделает это. Думаю, нет смысла становиться младенцем. Тело еще слабое, речевой аппарат не развит. Ни ходить, ни говорить не смогу. Не хочется становиться беспомощным. Да и вообще, лет до семи и исправлять-то нечего. Так! Семь лет. Уже что-то. Школа. Семилетний ребенок, развитый не по годам… Со знанием и опытом сорокалетнего. Потенциально интересная ситуация. Стоп. Ребенок не может быть сам по себе. Кто-то должен заботиться о нем. Были бы живы родители… Может, Алена? Любимая сестра. Посвящу ее в курс дела, вместе придумаем, как действовать. Семь лет. Семь лет. Семь. Запудрила мне мозг Василиса. Ох, и дела…»

Времянкин положил голову на подушку и немедленно уснул.

Проснулся Эмиль от странных звуков, доносящихся непонятно откуда, но звучащих достаточно громко, чтобы помешать сну. Это была смесь хрюканья и храпа. Мужчина прищурился и огляделся по сторонам. Затем сел, свесив ноги с кровати, и попытался определить источник звука на слух. Неожиданно хрипы прекратились. «Должно быть, это морской петух», – мысленно предположил Эмиль.

– Ну ладно.

Он спрыгнул с постели и подошел к водоему. Вода оказалась теплой. Времянкин окунулся, смыл с себя предыдущий вечер и оделся во все чистое. Пока он совершал утренние процедуры, морской петух прокричал во второй раз. Эмиль уже направлялся в лимбус, но неожиданно остановился. Он оглядел грот, подошел к водоему, расстегнул ширинку и принялся мочиться в воду.

– Я извиняюсь, конечно. Какие еще варианты у меня были? Ужас как неприлично. Но делать-то нечего, – говорил сам с собой Эмиль.

В этот момент петух прокричал в третий раз. Времянкин быстро заправил штаны и трусцой побежал на встречу с Василисой. Перед самым залом он замедлился. «Постойте, а чего я так несусь? – рассуждал он. – Верю в чудеса? Предвкушаю подарок? Или просто нравится девушка? Может, это обычный флирт, и никакой магии нет и не будет. Самообман – одно из моих любимых занятий. Я смешон. Глупец».

Эмиль вбежал в лимбус. Все пространство сияло от яркого света. В центре зала, прямо напротив скульптуры Посейдона, на высоком постаменте громоздился внушительный трон, сплетенный из тех же белых волокон, украшенный барельефами с морскими коньками. На троне восседала Василиса. Величественный наряд, расшитый драгоценными камнями, жемчужные рясны, утопающие в пышной копне рыжих волос, сверкающий сапфирами лучистый венец и прочие инсигнии соответствовали ее стати. Василиса была восхитительна настолько, что Эмиль потерял дар речи. Все мысли о флирте вдруг показались ему следствием нелепой самоуверенности. Перед ним предстала богиня, недосягаемая для простого смертного. Василиса улыбнулась, увидев его.

– Ты взмок. Торопился? Как мило.

Времянкин стер ладонью пот со лба.

– Да, вот петух прохрипел.

– Ха-ха. Да, он такой. Все правильно. Хорошо спалось?

– Да! Благодарю за теплый прием. И за одежду. И вообще, за все.

– Решил что-нибудь?

– Вы о нашем вчерашнем разговоре? Кое-что решил. Если это возможно, я хотел бы стать семилетним.

– Семилетним?

– Ну да. Я подумал, а чего там… До семи лет и исправлять-то нечего. Я до семи лет себя даже не помню. Пусть будет начало сознательного пути.

– Что ж, будь по-твоему, Эмиль. Приступим.

– Настоящая церемония? Все серьезно. Целый ритуал.

Эмиль заметно волновался. Над верхней губой проступила испарина. Василиса улыбнулась:

– Обычный рабочий день.

– Мне стыдно, что я сомневался в вашем величестве. Просто… Когда человек без одежды или в халате, трудно определить его статус.

– Не бери в голову. Итак. Чтобы стать семилетним, обернись вокруг себя семь раз.

– Эээ… В какую сторону? Вправо или влево?

– Допустим, влево.

– Допустим, влево?

– Точно влево.

Времянкин потер руки, как гимнаст перед снарядом, закрыл глаза и, бормоча, досчитал до семи. Затем начал медленно вращаться вокруг своей оси. На пятом обороте раздался смех девушки. Эмиль остановился и посмотрел на нее. Василиса хохотала во весь голос.

– Сделал что-то не так? – не мог понять Эмиль.

Василиса перестала смеяться и утерла слезу.

– Прости, я пошутила. Просто не удержалась. У тебя был такой серьезный вид. Все происходит совсем иначе.

– Понятно.

Времянкин сунул руки в карманы и отвел взгляд. В конце зала он увидел небольшой бассейн с водой, которого не заметил, когда оказался в лимбусе в первый раз. На поверхности воды дрейфовала большая деревянная бочка.

– По правде говоря, нужно пролезть в игольное ушко и искупаться в кипятке, – шутила Василиса.

Эмиль тяжело вздохнул.

– Ладно, ты прав. Это слишком. Итак, семь лет.

Василиса встала с трона и начала спускаться с высокого постамента. Длинный шлейф платья послушно тянулся за ней по ступеням.

– Вот мое условие: как только тебе снова исполнится сорок один год, ты вернешься в мой аллод и останешься со мной. Навсегда.

Она сошла с пьедестала и медленно приблизилась к Эмилю.

– Приняв дар, ты соглашаешься на мое условие. Преждевременный отказ от дара приведет тебя сюда раньше срока. И ты все равно станешь моим. Навечно.

Василиса была очень убедительна в роли опытной повелительницы. Ее слова звучали весомо, значительно. Трудно было при таком антураже не воспринимать их всерьез. Она обошла Эмиля вокруг, не сводя с мужчины глаз. Времянкин стоял как вкопанный. Василиса остановилась напротив него.

– Что скажешь, Эмиль?

– Зачем вам я, если можно пальцами щелкнуть и лучшие из мужчин будут у ваших ног? Еще и ждать столько.

– Все дело в твоей игре. Будешь музицировать для меня. Станешь мне мужем. Я готова подождать. Хотя, признаюсь, предложение щедрое. Возможно, мне стоит пересмотреть…

– Я согласен, – прервал ее Эмиль.

– Так быстро? Уверен?

– Да.

– Что ж. Тогда слушай внимательно.

Она подошла к Времянкину вплотную и положила ладонь ему на грудь.

– Будет у тебя во всех твоих приключениях верный помощник.

Василиса опустила руку. На месте, где была ее длань, на лацкане пиджака осталась приколотой обсидиановая брошь в форме морского конька. Эмиль сразу заметил изящное украшение.

– Красивый аксессуар! Это мне?

– Морской конек – мудрый советчик. Захочешь поговорить с ним, опусти конька в воду и приложи к той воде ухо. Это ценная вещь, береги ее. Всегда держи при себе. Понял?

– Да.

Времянкин сделал глубокий вдох носом.

– Ты пахнешь… волшебно, – произнес Эмиль на выдохе. – То есть вы пахнете, – исправился он. – Я снова чувствую запах. Блеск!

– Так и должно быть. Теперь ступай к воде.

Василиса указала на бассейн. Эмиль посмотрел под ноги. Шлейф платья владычицы собрался вокруг него в кольцо. Он перешагнул через материю и направился к водоему.

– Что дальше?

– Полезай в бочку.

– Очередная шутка? – расстроился Эмиль.

– На сей раз серьезно. Выйдешь из воды сухим и семилетним к тому же. Ты уже придумал, куда податься мальчику первым делом?

– К сестре, наверное. В Пушкино. Больше некуда.

Времянкин снял с покачивающейся на воде бочки крышку, положил ее на край бассейна и полез внутрь дубового сосуда.

– Точно лезу?

– Смелее, Эмиль. Есть в этом городе речка – Серебрянка.

– Есть такая.

– Там и выплывешь.

Бочка оказалась вместительной. В ней было достаточно пространства, чтобы сесть, поджав колени. Времянкин потянулся за крышкой.

– Это все?

– Пока да. Не теряй времени, – напутствовала Василиса.

Эмиль занес крышку над головой, опустился в бочку и закупорил ее изнутри. Практически сразу он почувствовал рывок, заставивший его плюхнуться на дощатое дно. Времянкин уперся конечностями в остов кадки. Массивный сосуд несся куда-то с огромной скоростью, попутно вращаясь вокруг своей оси. В это же время Эмилю начало казаться, что бочка увеличивается в размерах. В действительности же уменьшался сам Эмиль. От ускоряющегося вращения его словно пригвоздило к стенке дощника. Он зажмурился, ощущая, как его тело становится короче. Из одежды, которая оставалась взрослой, как из мешка, торчала голова Времянкина. Его ноги и руки утопали в длинных рукавах и брючинах. Туфли слетели со стоп и начали биться о стенки сосуда, то и дело молотя Эмиля по разным частям. Внезапно он почувствовал взлет и затем свободное падение. Через мгновение бочка приводнилась. Времянкин грохнулся на дно кадки. Движение стало медленным и плавным. Эмиль понял, что бочка всплыла на поверхность воды и следует за легким течением.

Наконец, наткнувшись на что-то, посудина остановилась. Эмиль не без усилий выдавил крышку и выглянул наружу. Оказалось, что бочку прибило к берегу. Новоиспеченный семилетка выбрался на сушу и, пошатываясь, прополз несколько метров на карачках, путаясь в излишках своей одежды. От продолжительных перегрузок мальчика стошнило. Вдобавок ко всему Времянкин обмочился. Тяжело дыша, он повалился на сырую землю.

Утро было прохладным, но не настолько, чтобы сохранить снежный покров в первозданной целостности. Талые дыры в белом полотне оголяли еще не успевшую промерзнуть почву. Кое-где желтели и краснели запорошенные кучи слипшихся листьев. Эмиль прижимался к холодной земле виском, кончик его носа щекотала качающаяся на ветру сухая травинка. Мальчик косился на нее замутненным взглядом, постепенно настраивая фокус.

Оклемавшись, Эмиль сел на берегу и принялся подворачивать рукава сначала пиджака, а потом и рубашки. Со штанами он поступил аналогичным образом. Кое-как разобравшись с одеждой, Эмиль вытащил из бочки свою обувку и встал в огромные башмаки. Пришлось обмотать шнурки вокруг щиколоток, чтобы туфли хоть как-то держались на ногах. Времянкин затянул потуже пояс и огляделся по сторонам.

Это был безлюдный берег неширокой реки, вдоль которого тянулся нестройный ряд обнаженных деревьев. Растопыренные ветви черными прожилками вплетались в асфальтовое небо. За еле живой изгородью виднелись тоскливые силуэты панельных многоэтажек. Посреди реки из воды торчали струйные насадки неработающего фонтана. Эмиль узнал это место, он бывал здесь раньше. «Пушкино, – подумал он. – Будь я неладен». В этом городе Времянкин прожил до своего совершеннолетия, пока не уехал учиться в столицу.

Недалеко от места высадки мальчика над рекой высился мост – участок улицы Чехова. «Так, – соображал Эмиль. – До Алены минут десять пешком».

– Ну, погнали, – негромко скомандовал он и двинулся к мосту.

Из-за тяжелой обуви, то и дело соскакивающей с детских стоп, приходилось волочить ноги. Эмиль понимал, что в таком виде он может привлечь к себе ненужное внимание. Попадись ему на пути сознательный гражданин, и лишних вопросов было бы не избежать. Благо в столь ранний час людей поблизости не наблюдалось. Ни сознательных, ни бессознательных. Времянкин чувствовал себя так, будто нашел сокровище, которое нужно поскорее спрятать от чужих глаз. Нужно незаметно доставить секретную находку в безопасное место и уже там решить, что с ней делать. «Поскорее бы добраться до дома Алены», – крутилось в его голове.

III

– По Чехова до перекрестка, там дворами до Крылова. Десять мин.

Эмиль вышел на мост и направился по спланированному маршруту. Он уже не думал о спадающих башмаках, переставляя их как лыжи при классическом стиле. Кутаясь в пиджак, он негромко повторял себе под нос: «По Чехова до Крылова. По Чехова до Крылова». Косо поглядывая на проезжающие мимо полусонные авто, Эмиль торопливо продвигался к пункту «Б». У перекрестка он спустился в подземный переход. Внизу никого не было, и Времянкин остановился, чтобы перевести дух. Какие-то триста метров в огромной обуви оказались серьезным испытанием для мальчика.

– Надо будет заняться спортом.

Постепенно, вместе с осознанием трансформации, подкрадывалась паника. «Во что я вляпался? Сердце колотится. Нужно успокоиться, взять себя в руки и сделать еще один рывок. Если даже меня увидят, никто не поймет, что я не тот, за кого себя выдаю. Спокойно идем дальше», – решил он, вышел из подземного перехода и нырнул во дворы.

– Я гуляю с собакой в случае чего. А где собака? Бегает где-то. Собака, собака, собака, собака, собака, – бубнил Эмиль, ритмично передвигая туфли.

Он прошаркал мимо здания школы, в которой учился когда-то, и вышел на улицу Крылова. До дома Алены оставалось всего ничего, метров пятьдесят. Эмиль перешел на скользящий бег.

Добравшись до нужного подъезда, мальчик остановился у входной двери. «Проблема», – подумал он, взглянув на домофон. Он хорошо помнил код от замка, но требовалось серьезное усилие, чтобы дотянуться до кнопок. Эмиль прижался к железной двери, вытянулся на носочках, поднял правую руку вверх и принялся давить на клавиши. После каждого нажатия мальчику приходилось брать паузу и смотреть на табло, чтобы убедиться, ту ли цифру он задействовал. Только после третьей попытки сработал заветный сигнал, возвестивший о разблокировке замка. Эмиль с трудом оттянул входную дверь и, пока та не успела закрыться, впрыгнул в темный подъезд. До кнопки вызова лифта снова пришлось тянуться.

– За что вы так не любите детей? Проклятая кнопка!

Послышалось нарастающее гудение и дребезжание качающихся тросов. Кабина лифта с шумом спускалась с верхних этажей.

– Давай, скорей!

Наконец двери лифта раздвинулись перед мальчиком. Эмиль вошел внутрь и уставился на кнопки выбора этажа.

– Аааа! – прорычал Времянкин. – Твою мать! Дерьмо!

От злости Эмиль растопорщил пальцы рук. Алена жила на шестом этаже двенадцатиэтажного дома. Кнопки лифта располагались в два ряда, цифра «6» замыкала левый ряд сверху. Эмиль не стал тянуться, а просто нажал ближайшую к себе кнопку «7», с которой начинался правый ряд, и поехал вверх. Выйдя на седьмом этаже, он спустился на два лестничных пролета и оказался у двери нужной квартиры. Здесь его ожидала очередная закавыка. Времянкин посмотрел на дверной звонок и тяжело вздохнул. Тот располагался еще выше, чем кодовый замок и кнопка вызова лифта.

– Я сдаюсь. Ну почему так высоко?! Гадство! – сквозь зубы ругнулся мальчик.

«Не колотить же в дверь с утра пораньше», – рассудил он.

– Ладно, спокойно…

Подъезд просыпался. Этажом ниже со скрипом открылась дверь. Послышалось мужское покашливание и цокот собачьих когтей. Из шахты лифта снова донеслось гудение. Воспользовавшись шумовой завесой, Эмиль принялся разгребать соседский хлам, сложенный тут же на лестничной клетке, в поисках чего-то, на что можно встать. Вдруг он вспомнил про свой коммуникатор и вытащил его из внутреннего кармана пиджака. Аппарат не умещался в ладони мальчика. Пришлось подключить вторую руку, чтобы произвести вызов. Эмиль звонил Алене.

– На вашем счете недостаточно средств, – констатировал женский голос в трубке.

– Черт! Черт! Черт! – почти беззвучно кричал Времянкин.

Он убрал коммуникатор в карман, взял в руку правый башмак и начал тянуться им к звонку. Заветная кнопка по-прежнему оставалась вне досягаемости. Послышалось жужжание. Эмиль опустил туфлю и вынул из кармана коммуникатор. На экране светилось фото улыбающейся молодой женщины. Звонила Алена. Эмиль ответил.

– Привет! Я стою за дверью. Открой, пожалуйста.

Времянкин слышал себя в трубке и понимал, что его голос тоже претерпел изменения. Он звучал по-детски. Неудивительно, что Алена взяла продолжительную паузу на том конце соединения.

– Это Эмиль. Кхе-кхе, простудил связки. Я стою на площадке. Не хочу звонить в дверь. Впусти меня. Ну же, просыпайся.

– Минуту, – ответил сонный женский голос.

Времянкин сбросил звонок и убрал аппарат в карман. Он посмотрел на свои руки. Маленькие детские кисти. Произошедшее не укладывалось в его голове. «К этому нужно привыкнуть», – подумал Эмиль. Он давно не смотрел на мир с такой высоты. Прямо перед его глазами находилась замочная скважина. Времянкин пялился на нее, разглядывая царапины, оставленные ключом, и старался ни о чем не думать. Он сдерживал мысли, боясь, что метаморфозы, произошедшие с ним, могут вызвать какое-нибудь расстройство личности, на почве когнитивного диссонанса. Вдруг вспомнив про подарок Василисы, Эмиль нащупал на лацкане пиджака морского конька, снял булавку и утопил ее в недрах нагрудного кармана.

Из квартиры донеслось шарканье, дважды щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стояла заспанная молодая женщина в бордовом халате, с бигуди в волосах. Это была Алена. Увидев мальчика, она нахмурилась. Скорее от удивления, чем от злости. Эмиль сначала улыбнулся ей, но быстро понял, что радоваться рано. Алена смотрела на гостя как на постороннего. Она проморгалась со сна, протерла глаза и снова взглянула на паренька.

– Ты мне звонил?

Времянкин понял, что попасть в квартиру будет не так-то просто. Он молча смотрел на сестру и думал, что сказать.

– Мальчик, ты здесь один? – спросила Алена и окинула общим взглядом приквартирный холл.

Неожиданно для себя, Эмиль начал поджимать губы и всхлипывать. Это произошло само собой, непроизвольно. Ему было обидно, что близкий человек не узнает его. Слезы потекли из глаз мальчика теплыми ручьями. Алена положила руку ему на плечо и освободила путь в квартиру.

– Проходи, не стесняйся.

Эмиль шагнул через порог и остановился на джутовом коврике. Алена закрыла за гостем дверь и склонилась к нему.

– Может, водички? – заботливо поинтересовалась она.

Мальчик положительно кивнул, шмыгнув носом. Алена ушла на кухню, Эмиль остался в прихожей. Он уже не помнил, когда плакал в последний раз. Слезы словно ждали момента, чтобы вырваться наружу. «Что со мной? Вероятно, это как-то связано с изменениями в организме. Что-то гормональное. Пониженный тестостерон, может быть. Надо взять себя в руки», – думал он. Эмиль повернул голову и увидел свое отражение в зеркале стенного шкафа. Маленький заплаканный мальчик в одежде со взрослого плеча растерянно взирал на него. Он впервые видел себя после преображения. «Просто ошеломительно. Ну, привет. Это же ты. Как я рад тебя видеть. Где ты был все это время? Прятался в шкафу? Ну все, выходи, не бойся. Я не дам тебя в обиду. Что за чувство? Какое-то расщепление личности. Во что я ввязался? Обалдетум… Обалдетум… Невероятникус…» – думал Времянкин. В этот момент вернулась Алена. Она протянула мальчику высокий стакан, наполненный водой.

– Держи.

Эмиль обхватил запотевший сосуд двумя руками, поднес его к губам и начал жадно глотать жидкость. Он не столько хотел пить, сколько нуждался в паузе. Все теперь было по-другому. И даже пилось иначе.

– Не спеши. Это не последняя вода. Налью еще. Не холодная?

Алена с интересом наблюдала за странным парнем в безразмерной одежде. Эмиль допил воду, вытер рукавом рот и вернул стакан доброй хозяйке.

– Ну что? Тебе получше?

Времянкин кивнул:

– Кажется, да. Спасибо.

Он уже не плакал и дышал ровно. Алена присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с юным собеседником.

– Расскажешь мне, что с тобой случилось? Ты потерялся? – доброжелательно расспрашивала она.

Эмиль смотрел на нее и думал о том, как ему повезло с сестрой. Он вспомнил, как впервые увидел Алену. Маленькую беззащитную девочку, испуганно взирающую на незнакомый мир своими огромными глазами. Вспомнил, как проводил с ней время, как учил ее всему. Как заботился о ней. Она всегда была доброй и отзывчивой. Не могла пройти мимо чьей-то беды, не проявив участия. «Моя дорогая, любимая сестра, ты все та же», – думал он. Алена протянула гостю ладонь.

– Давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Эмиль, – ответил тот и пожал хозяйке руку.

Времянкин ждал реакции, но сестра по-прежнему видела в нем чужака.

– Приятно познакомиться. А меня зовут Алена. Кстати, я знаю еще одного человека с таким именем, как у тебя.

Эмиль подошел вплотную к сестре и приложил свои ладошки к ее щекам. Он заглянул в ее изумленные глаза и с волнением произнес:

– Аленушка… Наш разговор может затянуться. Продолжим в комнате? Пожалуйста. Я все объясню.

– Ну хорошо, – слегка опешив, согласилась женщина. – Проходи.

Эмиль вылез из башмаков, взял Алену за руку и отвел в гостиную. Он усадил ее на диван, а сам отошел на пару шагов.

– Ты все поймешь, я в тебя верю, – предварил мальчик.

Алена поставила пустой стакан на стол, стоящий рядом с диваном, и приготовилась слушать. Времянкин выпрямился перед сестрой, развернув к ней открытые ладони.

– Посмотри на меня. Взгляни. Отпусти свои ощущения.

– Что, прости?

Эмиль тяжело вздохнул и с трудом проглотил слюну. Потом сдул челку со лба, но она тут же вернулась на место.

– Доверься чувствам, – продолжил он. – Посмотри на меня как следует, сестренка. Неужели не узнаешь? Смотри еще. Внимательно смотри.

Женщина поначалу глядела на юного гостя с недоверием, улыбаясь, но постепенно ее лицо менялось. Было видно, как странная идея завоевывает разум Алены.

– Чувствуешь? Ну же, олененок, – уговаривал Эмиль.

После этих слов на глазах Алены проступили слезы. Она узнавала брата. Времянкин, глядя на нее, начал всхлипывать. Он неторопливо подошел вплотную к сестре и пухлыми пальцами вытер мокрые следы с ее щек.

– Не плачь, сестренка. Все хорошо.

– Что с тобой, братец?

Алена сдвинула рукой волосы со лба мальчика и крепко обняла его. Оба зарыдали.

– Что приключилось с тобой?

– Даже не знаю, с чего начать, сестренка. Я так рад, что ты узнала меня. Так рад.

– Как же я не узнаю тебя, родной мой?

Они плакали, словно переживали очистительный опыт. Словно все узелки между ними развязались вмиг.

– А помнишь, мамин кулон? Розовый александрит.

– Ну, чего ты вспомнила его вдруг?

– Не знаю. Помнишь, мы смотрели, как свет скользил по его граням, высекая радужные флеры?

– Радужные флеры? Мы слов-то таких не знали, чучундра ты моя ненаглядная. Откуда ты их берешь? Все еще пишешь стихи?

– Ага.

– Как так вышло, что мы отдалились?

– Я не знаю.

– Это моя вина. Я редко приезжал. Прости. Я скучал по тебе.

– Я тоже скучала. Очень.

В этот самый момент в дверях комнаты появился худощавый мальчуган лет десяти, в трусах и майке. Это был Родион, сын Алены. Он щурился спросонья.

– Мам, а че происходит?

Брат с сестрой продолжали плакать, обнявшись. Родион подошел к ним и положил руку на плечо матери.

– Мам, чего ты плачешь-то? Что случилось?

Алена обхватила сына рукой.

– Ничего, сынок, все в порядке.

Родион быстро поддался общему настроению и тоже пустил слезу.

– Тогда чего ты плачешь-то? Кто этот мальчик?

– Это твой дядя.

– Он же маленький, мам.

– Такое бывает.

Эмиль высвободился из объятий и промокнул глаза рукавом пиджака.

– Ну все, хватит реветь. Я, с вашего позволения, пойду в уборную, вымоюсь с дороги, а потом… Не знаю, что потом.

– Потом мы позавтракаем и все хорошенько обсудим, – подхватила Алена.

– Да! Это великолепная идея. Гениально!

Времянкин закрылся в ванной комнате, пустил воду и умыл лицо. Забравшись на край эмалированной купели, он уставился на свое отражение в зеркале.

– Ну, теперь держитесь…

Через дверь слышались голоса сестры и племянника. Эмиль закрутил кран и прислушался.

– Мам, а че он так странно одет? И разговаривает как-то… С вашего позволения там, уборная и все такое. Откуда он взялся вообще? Из семнадцатого века, что ли?

– Он издалека приехал, сынок.

– У них там все такие… изысканные?

– Наверное, я не знаю.

– А чего вы плакали-то? Рыдали аж. Поспать не дали.

– Прости, сынок. Мы просто давно не виделись.

– Вы, наверное, никогда не виделись.

– Виделись. Давно.

– Без меня, что ли? Я его не помню.

– Ты еще маленький был.

– А он тогда какой был? Его тогда вообще не было, наверное.

– Родион, не морочь матери голову.

– И что теперь? Надолго он к нам?

– Прояви гостеприимство. Оденься и сбегай за хлебом.

– Ну, мам. Не охота че-то.

– Ты еще должен собрать сумку на игру. Так что пошевеливайтесь, молодой человек. Живо!

– Ну ладно. Только поцелую сначала. Ну а куда мне идти-то? На углу закрыто еще, наверное.

– Сходи в тот, что за школой. Он круглосуточный. Давай, не ленись.

– Ну, мааам. О! Я тогда куплю себе мармеладки.

– Купи. Бегом. Я пока оладьи сделаю, как ты любишь.

– Зачем тогда хлеб?

– Так! Родион, ты меня слышал. Марш в магазин! Давайте, гражданин, не задерживайте движение.

– Ох. Ладно, ладно, иду уже. Ну а что надеть-то?

– Родион, ты уже не маленький.

– Тогда я спортивные надену. Ну а что купить-то? Батон, что ли? И все?

– Да. И масло возьми. В синей пачке.

– И мармелад.

– Хорошо. Возьми мармелад. Сдачу не забудь.

– Когда это я забывал сдачу? Ты видела его ботинки? У него гигантская нога.

– Иди уже. Отец через час приедет.

– Ладно, ладно.

– Не задерживайся там.

Времянкин слушал и улыбался.

– Все будет отлично! – негромко произнес он и полез в душ.

Алена готовила что-то, когда в кухню вошел Эмиль. После душа он надел лишь свою рубашку, закутавшись в нее как в халат.

– Помочь? – спросил он сестру.

– Не нужно. Садись, отдыхай.

– Спасибо.

Мальчик прошел к столу и сел у окна. Алена внимательно следила за ним, взбивая венчиком яйца в миске.

– Что? Трудно поверить, да? – начал Эмиль.

– Еще как.

– Я и сам под впечатлением, мягко говоря.

– Уму непостижимо. Ты… Ребенок. Ре-бе-нок! Я помню тебя таким по фотографиям, где мы с родителями на теплоходе. Мне тогда был годик, кажется. И ты очень похож на того себя. То есть… Это ведь точно ты?

– Вне всяких сомнений.

– Что произошло? Как такое возможно?

– Только, пожалуйста, не теряй сознания. Это какое-то колдовство.

– Колдовство?

– Я не знаю. Волшебный подарок от внучки морского царя. Звучит как ахинея, но это так. Я – это я, только мне теперь семь лет. Скинул тридцать четыре года. Можешь себе представить?

– Хм. Подарок, значит…

Алена добавила кефира в миску и продолжила взбивать содержимое.

– Молодильные яблоки? – предположила она.

– Забавно, я тоже спросил про яблоки. Но она никогда о них не слышала. Нет. Она посадила меня в бочку и отправила по реке. Превращение происходило, пока я плыл. Ощущения не из приятных. Я думал все, конец. А через несколько минут выбрался на берег уже таким. Вуаля.

– И как долго это действует?

– Все… Это теперь моя жизнь. Назад дорога только одна. Буду как все расти и взрослеть. А годы будут брать свое. Вот так.

– Понятно. То есть, конечно… Давно ты ее знаешь?

– Только познакомились. Совершенно случайно. Она услышала, как я играю. Понравилось, видимо. Сказала, что моя игра ее растрогала. И ей захотелось сделать мне подарок.

– Как в «Садко»?

– Хмм… Странно, что эта мысль не приходила мне в голову. Я почему-то думал о Фаусте.

– Кажется, Фауст собирался покончить с собой. Ты же не собирался?

– Конечно же нет! Кто я, по-твоему?

– Морскому царю понравилась игра Садко, и он отблагодарил его. Похоже на твою историю. За некоторыми исключениями. Возможно, у них это семейное. Любовь к музыке, я имею в виду.

– Возможно.

– Интересно, а я могу получить такой подарок? Не прям такой, чуть поменьше. Лет пять бы сбросить. Я могла бы свои стихи почитать. Вдруг они ее тоже растрогают. Мне кажется, они у меня такие… трогательные.

– Спрошу, если не шутишь, конечно.

– Ну, так, на всякий случай. А вдруг?

– Правда, не знаю, когда мы с ней теперь увидимся.

– Это не к спеху. М-да… Честно говоря, твой рассказ вызывает много вопросов, но мы к этому еще вернемся. Пока не пришел Родион, нужно решить, что будем делать.

– Ох, не знаю. Нужно прийти в себя. Как-то спланировать будущее. Мне придется пожить у вас, если ты не против. Извини, идти мне больше некуда.

Эмиль тяжело вздохнул.

– Мы всегда тебе рады.

– Спасибо. У Родиона сегодня игра?

– Да.

– Ты поедешь?

– Я не езжу. Не могу смотреть, сильно переживаю. Его отец возит на игры и на тренировки.

– Хорошо.

Времянкин снова вздохнул и посмотрел в окно. Пейзаж, представший перед его глазами, не сильно отличался от того, что он видел много лет назад, в детстве, когда сидел на этой самой кухне. Та же дорога, светофор на том же месте, та же кирпичная пятиэтажка на другой стороне улицы. Даже магазин на углу этой пятиэтажки тот же. Разве что вывеска обновилась да витрины посвежее. Еще автомобили. Они другие. В остальном все, как и тогда.

– Как мне объяснять людям, кто ты? – спросила Алена.

– Думаю, не стоит посвящать в нашу тайну кого-то еще. И даже Родиону лучше не знать правду. Пока, во всяком случае. Пусть все останется между нами. Скажем, я твой двоюродный брат. Приехал откуда-нибудь. Не знаю. Тетка прислала, чтобы в школу ходил.

– А там школ нет?

– Да! Там нет школ. Вымирающая деревня какая-нибудь. На отшибе.

– Допустим. А документы?

– Вот тут придется что-то придумать.

– Боюсь, нам кругом придумывать придется. А можно отказаться от этого подарка?

– Нет. Я сам так захотел.

– Сам?

– Мы еще не вполне понимаем, как это использовать, но перед нами открываются огромные возможности. Вот прямо чувствую это.

– Перед нами? Я пока что вижу только сложности. Как мы все это скроем? Что люди подумают?

– Вот именно! Что они подумают? Это самое важное. Мои знания и опыт плюс милая детская рожица. Что им еще думать? Да они с ума сойдут. Я их завоюю. Они обожать меня будут. Только представь, маленький мальчик, развитый не по годам. Играю на фоно так, что морские царевны тают.

Времянкин посмотрел на свои руки.

– Кстати, надо будет проверить, как пальцы слушаются. У тебя есть инструмент?

– Ты знаешь, что нет.

– Черт! Почему у тебя нет инструмента? Нам нужен инструмент.

Эмиль постепенно заходился от видимых перспектив. Он спрыгнул со стула и начал прохаживаться по кухне. Замотанный в белую рубашку, он выглядел как миниатюрный римский патриций в тоге.

– Я должен вести жизнь обычного ребенка. Что они делают?

– Ходят в школу, гуляют.

– Отлично! Сегодня же идем в школу.

– Сегодня суббота.

– В понедельник идем в школу. Я сам поговорю с директором. Они решат, что я вундеркинд. Что, в общем-то, близко к истине. Я вундеркинд теперь. Ха-ха.

– Не спеши, вундеркинд. Допустим, одежду мы тебе подберем из старых вещей Родиона. Те, что ему малы, тебе как раз впору будут. Комната тоже есть. С голоду не умрем, я думаю. Где мы инструмент возьмем? Я столько не зарабатываю.

– Думаю, нам дадут все, что понадобится.

– Кто даст?

– Люди. У меня в голове начинает понемногу проясняться картина будущего. Перспективы высекают радужные флеры, дорогая моя Аленушка.

– Узнаю брата двадцатилетней давности. Тогда ты рассуждал примерно так же. Правда, ближе к тридцати годам наступил период разочарований, ты помнишь?

– О чем ты?

– О том, что ты это уже проходил. В другой молодости.

– Я был туп и самоуверен, хотел изменить мир. Плевал на систему, пренебрегал ею. Сейчас все будет иначе: я использую систему, чтобы взобраться на самый верх. Это нечестная игра, знаю, но я устал быть никем. Это шанс получить признание, а вместе с ним и свободу делать то, что мне хочется. Кстати, в другой молодости, как ты выразилась, я уже был близок к успеху. Если бы Эрик был жив… Тогда все пошло наперекосяк! Но ничего, теперь меня заметят.

– Почему ты так уверен в этом?

– Ну хорошо…

Эмиль осмотрелся. Его взгляд остановился на декоративной тарелке, висящей на стене.

– Вот! Тарелка. Красивая, качественная, но не более. Так?

– От нее большего и не требуется.

– А если я скажу тебе, что ее сделал ребенок?

– Ребенок?

– Да. Маленький ребенок своими маленькими ручками вылепил ее и разрисовал.

– А сколько лет ребенку?

– Ну, пусть будет семь лет.

– Я подумаю, что этот ребенок очень способный.

– Теперь ты понимаешь? Я умен не по годам и уверен в своих силах. У меня есть четкая цель – это успех. Моцарт играл с четырех лет, в пять начал сочинять. Я могу играть не хуже маленького Амадея, и сочинения у меня уже есть. И конкурировать мне придется с малолетними бездельниками. Пока они будут ковырять в носу, я буду бить показатели и влюблять в себя всех вокруг. Люди полюбят меня, вот увидишь. Меня ждет непрерывное крещендо!

– Значит, все это ради удовлетворения тщеславия?

– Я отношусь к этому несколько иначе. В жизни каждого человека есть момент, когда он может стать кем-то. Великим музыкантом, спортсменом, писателем… Кем угодно. А потом наступает момент, когда «может» сменяется на «мог бы». Жизнь как игра, и в этой игре есть важное условие – ограничение по времени – не успел, и все. Поминай как звали. Проблема в том, что я только сейчас начал это осознавать. То есть я думал об этом и раньше, но так, чтобы прочувствовать, только сейчас. А мне между тем сорок один. И «мог бы»… – Эмиль пальцами обозначил в воздухе кавычки, –   …уже давно про меня. Сплошные несбывшиеся надежды. Ни кола, ни двора, ни энергии, чтобы добыть все это. Я устал прозябать, вести бесцельное пустое существование. И вот мне выпадает шанс вернуться к старту с такой форой. Мой опыт – мой гандикап. Не допустив старых ошибок, я смогу реализовать весь свой потенциал. Смогу состояться. У меня есть возможность прожить полную, интересную жизнь. Так мне кажется.

– Ой, не знаю, не знаю.

– Я знаю.

Времянкин зевнул.

– Можно я пойду спать?

– А завтрак?

– Не хочу – устал мертвецки. Лягу, ты не против?

– Хорошо, я постелю.

Эмиль подошел к Алене, прижался к ее ноге и обнял. Он едва доставал ей до пояса.

– Спасибо тебе за все, олененок. Ты лучше всех!

– Я уже давно не олененок. Олениха я.

– Важенка.

– Иди, вундеркинд ты наш.

Алена застелила диван в гостиной и оставила брата одного, закрыв двери в комнату. Эмиль достал из пиджака конька, положил брошь под подушку и улегся, укрывшись одеялом. Было слышно, как в кухне шипит масло на сковородке. В комнате монотонно тикали часы. Под их ритмичный ход Времянкин уснул. Да так крепко, что проспал все выходные, до самого утра понедельника.

IV

Эмиль сидел на кухне за накрытым столом и смотрел на стрелки настенных часов. «Еще минута прошла, а я просто сижу. Жду…» – подумал он. Мальчик проснулся раньше остальных и уже успел сделать зарядку, принять душ и приготовить завтрак для всех. Из другой части квартиры донесся сигнал будильника и почти сразу за этим послышалось шарканье тапочек. В кухню заглянула Алена.

– Доброе утро! – бодро произнес Эмиль.

– Привет, – растянула сестра.

Щурясь от утреннего солнца, Алена посмотрела на стол. Тот был аккуратно сервирован. Вареные яйца в пашотницах, дымящаяся каша, разложенная по тарелкам, поджаренные тосты и прочее.

– Может, и правда получится… – сказала она, развернулась и ушла в ванную комнату.

Через час Эмиль, Алена и Родион шли по улице в направлении школы. В бывшей одежде племянника Времянкин чувствовал себя намного лучше, чем в гигантских тряпках прежнего себя. Эмиль шел рядом с сестрой, продумывая в голове предстоящий разговор с директором школы. Родион плелся с другой стороны, держа маму за руку. Он заметил лежащую в лужице крышку от пластиковой бутылки и пнул ее. Та ускакала на несколько метров вперед и остановилась у бордюра.

– Родион! – одернула его Алена.

Поравнявшись с крышкой, мальчик снова ударил по ней ногой. Действие повторилось еще несколько раз. Он допинал пластмасску до школьного забора и уже там отправил ее в кусты. Когда троица оказалась у ограждения, Родион резко выдернул свою руку из ладони матери и побежал вперед.

– Все, пока, – бросил он, удаляясь.

– Что это с ним? – поинтересовался Эмиль.

– Стесняется при друзьях за ручку с мамой ходить. Видишь, у входа ребята стоят?

Времянкин посмотрел через прутья забора на компанию подростков, собравшихся у центрального входа в школу. На вид им было лет по двенадцать-тринадцать. Они разглядывали всех, кто входит в здание, отпускали шуточки и громко смеялись. Родион подбежал к ребятам и поздоровался за руку с каждым.

– Кто они? – спросил Эмиль.

– Местные балбесы. Смеются над всеми, задираются. Давай постоим. Пусть Родион войдет в школу.

– Что за ерунда?

– Если увидят, что его мама провожает, засмеют. Не будем усложнять парню жизнь. Стой.

Брат с сестрой остановились у входа на территорию школы.

– Давай решим, что будем говорить, – резонно предложила Алена. – Мы же должны стройно заливать.

– Ты права. Значит так: моя вымышленная мать, которая приходится тебе теткой, живет в деревне Печкино.

– Деревня тоже вымышленная?

– Нет, реальная. Вымирающая деревня в Ярославской области. Нашел ее в картах. Так вот, ближайшая от этого места школа находится в сорока километрах. Мать приболела и больше не может водить меня в такую даль. Поэтому она решила отправить сына на учебу к тебе.

– А документы?

– Про документы, а точнее про их отсутствие, лучше ничего не говорить. Пусть думают, что все в порядке. Спрашиваем, что нужно предоставить, киваем. Выиграем время, а там что-нибудь придумаем.

Эмиль бросил взгляд на Родиона и компанию. Те оживленно общались.

– Когда уже они закончат трепаться? Холодно же. Брр, – встряхнулась Алена.

К подросткам примкнул еще один парень, и ребята скопом вошли в школу.

– Наконец-то! Пойдем.

Эмиль и Алена подошли к центральному входу в здание и скрылись за дверью.

Брат с сестрой прошли мимо стола, за которым сидел охранник. Мужчина в черной униформе, не отрываясь, читал газету. Парочка заговорщиков остановилась около гардероба. В фойе было несколько детей с родителями. Взрослые помогали своим чадам переодеться, сменить обувь. Гардеробщица принимала верхнюю одежду у учеников и вешала ее на крючки. Дети галдели, родители то и дело одергивали их, подгоняли, чтобы те успели в классы к началу уроков. До звонка оставалось не больше минуты.

– Сюда, – заметив кого-то, шепнула Алена и зашла за ажурную решетку раздевалки.

Эмиль, озираясь, последовал за сестрой.

– Прячешься от кого-то? – удивился он.

– Да так. Мамаша одна… Не хочу с ней сейчас встречаться.

– Что так?

– Потом расскажу.

– Странно.

– Ничего странного.

– Может, и нам сдать верхнюю одежду?

Алена не ответила. Она украдкой следила за персоной нон грата. Эмиль пожал плечами и принялся осматривать помещение, в котором ему, возможно, предстоит провести много времени. В детстве он ходил в эту же школу. Ни свежая плитка на полу, ни подкрашенные бледно-желтые стены с художественной шпатлевкой не смогли существенно изменить атмосферу данного заведения. Зевотная прохлада школы со временем никуда не исчезла. Может быть, поэтому, а может, из-за предстоящей встречи с директором Эмиль чувствовал легкую слабость в теле. Прозвенел звонок.

– Нам на второй этаж.

Алена прошмыгнула к лестнице, Эмиль без разговоров отправился за ней. Следуя по опустевшим коридорам, он вдруг начал осознавать, что оказался в месте, напичканном воспоминаниями из детства. Все это время, пока Эмиль отсутствовал, они хранились здесь. На каждом метре пути возникала картинка из прошлого. «На этом подоконнике мы играли в марки, а об эту батарею я ударился головой, когда демонстрировал скольжение по свежевымытому полу. Шрам остался на всю жизнь. Хотя после превращения он, кажется, исчез. А в этом кабинете географичка запустила в меня горшком с цветком. Герань, как сейчас помню. На этой лестнице маленькая Алена в белом фартучке ждала меня после уроков, чтобы вместе пойти домой», – вспоминал Времянкин. Поднявшись на второй этаж, брат с сестрой дошли до двери с табличкой «Канцелярия». Они остановились и переглянулись.

– Стучим? – робела Алена.

– Стучим, конечно, – излучал уверенность Эмиль. – Ты, кстати, отлично выглядишь! И прическа, и вообще. Красавица!

Сестра улыбнулась, выдохнула и тихонько постучала в дверь.

– Войдите! – ответил из канцелярии высокий женский голос.

Алена осторожно приоткрыла дверь и просунула в образовавшуюся щель голову.

– Доброе утро! – обратилась она к кому-то.

– Здравствуйте! – ответил тот же высокий голос.

– Скажите, а директор у себя?

– Что вы хотели?

– Да, у нас тут…

Алена открыла дверь пошире, чтобы ее собеседница могла увидеть Эмиля.

– …мальчик, – добавила сестра.

Времянкин теперь тоже мог видеть обладательницу канцелярского сопрано. В небольшой, заставленной мебелью приемной за столом сидела миниатюрная женщина в очках, с химической завивкой на голове. Судя по всему, она была секретарем директора. Женщина посмотрела на Алену поверх линз, затем ее взгляд опустился на Эмиля.

– И что, мальчик? Я не совсем вас поняла, простите.

– Она мама одного из учеников школы. Ей нужно поговорить с директором, – решительно вступил в разговор Эмиль.

– Да! Ученик четвертого «Б», – подтвердила Алена.

– Минуту, – сказала секретарша.

Она сняла с аппарата телефонную трубку, поднесла ее к уху и нажала на какую-то кнопку.

– Светлана Владиславовна, к вам мама ученика.

После своих слов женщина выслушала ответ и, прикрыв микрофон рукой, обратилась к Алене:

– По какому вопросу?

Алена замешкалась.

– По личному, – вмешался Эмиль.

– По личному, – повторила Алена.

– По личному, – передала секретарша в интерком. – Я вас поняла, хорошо.

Повесив трубку, женщина указала посетителям на потертый диван, стоящий у самого входа.

– Присядьте, вас пригласят.

– Спасибо, – стыдливо произнесла Алена и почему-то на цыпочках вошла в приемную.

Она дождалась, пока Эмиль прикроет дверь и одновременно с ним уселась на диван.

– Вы можете снять верхнюю одежду, – предложила секретарь.

– Да, конечно.

Алена вскочила с места, сняла пальто, перекинула его через руку, заботливо забрала куртку у брата и села рядом.

– В углу стоит вешалка, – выдержав паузу, добавила секретарша.

– Да, конечно, – быстро согласилась Алена.

Она подошла к вешалке и повесила свое пальто и пуховик Эмиля на один крючок. Вернувшись к дивану, пригладила юбку и села на край обтянутой синим дерматином подушки.

Тянулось ожидание. Секретарша печатала что-то за компьютером. Брат с сестрой молча сидели напротив закрытой двери, ведущей в кабинет директора. Оттуда доносились голоса. Мужской и женский. Обсуждались какие-то хозяйственные вопросы.

Алена опустила взгляд в пол и погрузилась в свои мысли. Она задумчиво наматывала на палец ремешок от своей сумочки. Эмиль разглядывал приемную. Его внимание привлекли развешанные на стенах самодельные плакаты и фотографии с различных школьных мероприятий. Один снимок с шахматного турнира «Юный гроссмейстер», другой – с танцевального конкурса «Стартики», на третьем улыбался взъерошенный пятиклассник – победитель математической олимпиады. Взгляд Времянкина остановился на фотоколлаже с музыкального конкурса. Рядом с фотографией детского хора красовался снимок довольной девочки с домрой и не менее счастливого мальчика с аккордеоном. Под плакатом располагалась надпись: «Поздравляем победителей конкурса «Юные дарования»! В номинации «Мисс дарование» – ученица третьего «А» класса Юлия Бегунок. В номинации «Мистер дарование» – ученик пятого класса «В» Глеб Черкасов».

– Больше нет, – пробурчал себе под нос Эмиль.

– А? – вынырнув из раздумий, задала вопрос Алена.

– Я сам с собой, не обращай внимания.

– А.

Сестра вернулась к своим мыслям, а Эмиль к своим. «Я низвергну тебя, Глеб Черкасов», – подумал Времянкин.

Дверь кабинета директора отворилась, и оттуда вышел полноватый мужчина с кипой бумаг в руках. Он стремительно покинул приемную. Алена и Эмиль дружно поднялись с дивана. Через дверной проем можно было видеть часть кабинета директора. Из глубины помещения приближалась женщина в темном брючном костюме. Алена расплылась в угодливой улыбке.

– Здрасте! – покорно кивнув, тихо произнесла она.

Худощавая дама в возрасте остановилась у двери и обратилась к молодой женщине.

– Здравствуйте! Вы хотели поговорить? – спросила она сиплым голосом и откашлялась в украшенный кольцами кулачок. – Извините. Вы хотели что-то обсудить со мной? – повторила она вопрос.

– Да, – ответила Алена.

– Проходите.

Светлана Владиславовна развернулась и направилась к своему рабочему месту. Брат с сестрой вошли в кабинет. Эмиль остановился у длинного Т-образного стола, занимавшего почти все помещение. Алена задержалась у двери, взявшись за ручку. Она дождалась, пока директриса усядется в свое кресло.

– Закрыть дверь? – уточнила она, прикрывая дверь.

– Оставьте открытой, – просипела директриса.

– Открытой?

Алена кивнула, распахнула дверь, отпустила ее и направилась к столу. Ударившись о стоппер, дверь поехала в обратном направлении и захлопнулась. Алена уже собралась вернуться, чтобы исправить положение, но Светлана Владиславовна остановила ее:

– Оставьте уже. Пусть будет закрыта. – Женщина указала на стулья, стоящие за переговорным столом. – Садитесь, прошу вас.

Эмиль видел, что его сестра теряет самообладание. Она суетилась и часто улыбалась. Времянкин знал, что в таком состоянии Алена может ляпнуть что-нибудь неподходящее. Она взялась за спинку стула, чтобы выдвинуть его из-за стола. Ножка зацепилась за шов ковролина, и стул, выскользнув из рук женщины, с грохотом упал на пол.

– Ой… Прошу прощения, – мгновенно покраснев, промямлила она и потянулась за стулом.

– Я подниму, – опередил ее Эмиль.

Он взялся двумя руками за деревянную спинку и, поджав губы, поставил стул на ножки.

– Садись, пожалуйста.

– Да.

Сестра села. Мальчик аккуратно отодвинул соседний стул и взобрался на него. Визитеры расположились прямо напротив окон, чуть боком к директрисе.

– У нас тут джентльмен, – заметила Светлана Владиславовна.

Женщина улыбнулась. Между передними зубами нижнего ряда темнел никотиновый налет.

– Ну и как нас зовут?

Она выпучила глаза, уставившись на мальчика. Эмиль давно отвык от подобных взглядов да и не помнил уже, когда в последний раз на него смотрели с такой покровительственной благожелательностью, с какой смотрят на очаровательных детей. Он и был очаровательным: миловидное лицо, сосредоточенный взгляд, копна волнистых волос, белый воротничок, выглядывающий из-под темно-синего свитера. Растянутая гримаса директрисы вызвала улыбку и у мальчика.

– Нас зовут Эмиль, – ответил он, чем развеселил женщину.

Она посмеялась тихим сипом, потом кашлянула пару раз.

– Извините, приболела, кажется.

– Да, он у нас джентльмен, – выдала Алена невпопад.

Светлана Владиславовна тут же переключилась на нее.

– Ну ладно. Какой у вас вопрос?

– Я мама одного из ваших учеников.

– Так.

– Одного из учеников вашей школы, если точнее.

– Понятно, понятно.

– Родион Калинин из четвертого класса.

– И что с ним?

– С ним все в порядке. Вообще-то я хотела о другом спросить.

– Ближе к делу, пожалуйста. К сожалению, у меня не так много времени.

– Я хотела узнать, есть ли у вас места?

– Места? Какие места?

– Ну, учебные места. Или как они называются? Ученические места, может быть?

Алена говорила сбивчиво и неуверенно. Времянкин чувствовал, что директорского терпения надолго не хватит и решил перенять инициативу.

– Простите, как я могу к вам обращаться? – неожиданно вступил в разговор Эмиль.

Женщина с удивлением взглянула на мальчика:

– Не очень-то вежливо вклиниваться в разговор.

– Да, конечно, извините, что вмешался. Но я думаю, что смогу лучше описать цель нашего визита. Поскольку мы здесь из-за меня.

– Да, пусть лучше он, – подтвердила Алена.

– Ну хорошо, я слушаю.

Директриса откинулась в кресле.

– И все-таки, как к вам обращаться? – повторил свой вопрос Эмиль.

– Светлана Владиславовна.

– Светлана Владиславовна, я приехал в Пушкино из маленькой деревни Печкино, где проживал с моей мамой.

– Это вымирающая деревня в Ярославской области, – поддержала брата Алена.

– В этом году мне исполнилось семь лет, и я пошел в первый класс. Мама водила меня в ближайшую школу, расположенную в сорока километрах от нашего дома. К несчастью, мама заболела и больше не может водить меня в такую даль. Она отправила меня к своей племяннице, Алене…

Эмиль указал на сестру.

– Это я, – подтвердила она, по-ученически подняв правую руку.

– …чтобы я мог продолжить учебу. Мне бы очень хотелось получать знания в вашей школе. Здесь училась Алена, учится ее сын. Наш дом видно из вашего окна.

– Сколько, говоришь, тебе лет? – уточнила директриса.

– Два дня назад исполнилось семь.

– Хм. Вообще-то существует определенная процедура поступления в школу. Нужно заполнить заявку на специальном портале. И уже там вас распределят в какую-нибудь из школ, где будут свободные места. Иначе никак.

– Боюсь, это займет много драгоценного времени. Мне бы хотелось приступить к изучению программы как можно скорее.

– Желание похвальное, но существуют правила. И потом, это не так уж и долго. Пару недель, месяц от силы.

Времянкин поднял взгляд к потолку, сдул челку со лба и постучал пальцами по столу.

– Дело в том, что я не совсем обычный ребенок.

– Нда?

– Я, если можно так выразиться, особо одаренный ребенок.

– В нашей школе много одаренных детей, – парировала директриса. – Процентов пятнадцать. И спортсмены, и танцоры, и даже театралы. У нас очень высокий показатель поступлений в вузы среди выпускников.

– Действительно много, – тихо согласилась Алена.

– Боюсь, вы не совсем понимаете, о чем я говорю, – не отступал Эмиль.

Лицо директрисы вытянулось в изумлении.

– Я уже сейчас способен решать задачи по математике и физике на уровне старших классов и мог бы представлять школу на различных олимпиадах. Я играю на фортепиано, гитаре, бас-гитаре и на ударных и планирую участвовать во всевозможных музыкальных конкурсах. А еще я могу сказать все это на английском языке.

– Really? Well, go ahead.

– No problem. I came to Pushkino from a small village «Pechkino», where I lived with my mom. This year I went to the first class. My mom took me to the nearest school, located forty kilometers from our house. Mom was unwell and no longer able to accompany me this far.

– Достаточно.

– Я готов прославить вашу школу на всю страну. А может, и на весь мир.

– Послушай, эээ…

Времянкин понял, что директриса пытается вспомнить его имя.

– Эмиль, – подсказал он.

– Эмиль, подожди, пожалуйста, за дверью. Мы с твоей мамой…

– Сестрой, – поправил Времянкин.

– С твоей сестрой поговорим.

– Конечно.

Мальчик слез со стула.

– Вне зависимости от вашего решения, был рад с вами познакомиться. Спасибо, что уделили время!

– Да-да. Ступай.

– До свидания.

– Всего хорошего.

Директриса улыбнулась. Эмиль вышел в приемную, закрыл за собой дверь и сел на диван. Он пытался подслушать разговор сестры со Светланой Владиславовной, но из-за непрерывных постукиваний по клавиатуре, которые производила секретарша в паре метров от него, слов было не разобрать. Времянкин нащупал под свитером приколотого к рубашке конька, подержался за булавку и опустил руку. «Неужели она не впечатлилась? Я внятно излагал свои мысли. Дети так не разговаривают. И с английским хорошо получилось. Неужели она не почувствовала мою уникальность? Наверное, я выглядел слишком заносчивым. А как еще можно было дать понять, что перед ней уникум? Особо одаренный. Вот дурень, позорище! Но она улыбнулась в конце. Это хорошо. Или нет? О чем они там говорят?» – рассуждал Эмиль. Внезапно дверь кабинета распахнулась. Вышла Алена. На ее лице дрожала улыбка, а в широко открытых глазах сверкал испуг. В ее движениях чувствовался зажим, словно туловище ее и голова были высечены из монолитного куска твердой породы. Она развернулась всем телом к вешалке. Эмиль спрыгнул с дивана.

– Пойдем, – скомандовала сестра.

Затем быстро сняла с крючка верхнюю одежду и открыла дверь, ведущую в коридор.

– До свидания! – бросила она секретарше, покидая приемную.

– До свидания, – дежурно ответила та.

Времянкин тоже попрощался и вышел вслед за сестрой. Алена сунула брату его куртку и направилась к лестнице, надевая на ходу пальто. Она быстро сбежала по ступенькам и стремительно зашагала к выходу из школы. Эмилю то и дело приходилось переходить на бег, чтобы не отстать от сестры.

– Куда ты так летишь? Что она сказала? – расспрашивал мальчик.

Алена улыбалась и поглядывала назад, словно опасаясь преследования. Она спешила поскорее покинуть здание.

– Привет, подруга!

У гардероба дорогу парочке преградила молодая женщина. На вид ей было примерно столько же лет, сколько и сестре Эмиля.

– Люда! Здравствуй! – выпалила Алена, едва успев остановиться, чтобы не врезаться в свою знакомую.

Женщина была одета в спортивный костюм и меховой полушубок. Ее загорелое лицо обрамляла выбеленная прическа асимметричной формы. На запястьях Людмилы побрякивали золотые браслеты. Она собиралась что-то сказать.

Набрав полную грудь воздуха, Люда закатила глаза и открыла рот.

– Замри! – прервала ее порыв Алена.

Женщина захлопнула челюсть и уставилась на подругу.

– Запомни все, что ты хотела сказать. В другой раз мы это обязательно обсудим. Сейчас я очень спешу, прости.

Не дожидаясь реакции Людмилы, Алена рванула к выходу.

– Извините! – прибавил к сказанному Эмиль и вприпрыжку помчался за сестрой. – Меня взяли? Не томи, – продолжал допытываться он.

– Взяли, взяли. Идем.

Алена выскочила на улицу. Эмиль остановился на крыльце, чтобы надеть куртку.

– Куда ты так бежишь? – метнул он вслед быстро удаляющейся сестре.

Та остановилась у калитки забора. Она дождалась, пока брат догонит ее.

– Пошли скорее. У меня от волнения разыгрался аппетит. По дороге все расскажу.

Парочка вышла за ограждение и направилась в сторону дома. Мальчик еле поспевал за широко шагающей женщиной. Эмиль решил, что Алена перевозбудилась от стресса. Она выглядела как преступник, который только что успешно провернул дельце и спешит поскорее скрыться с места преступления.

– Ты в порядке? – тревожился брат.

– Шутишь? Я чувствую себя прекрасно!

Она взглянула сверху на семенящего рядом Эмиля и улыбнулась. Одной рукой сестра прижимала к бедру сумочку, чтобы та не гремела при быстрой ходьбе. Другую – прятала в кармане пальто.

– Ален, спасибо, что помогаешь мне!

– Ты все сделал сам. Это было… здорово! Видел лицо директрисы?

Эмиль кивнул, усмехнувшись.

– Когда ты ушел, она сказала: «Признаюсь, не встречала раньше настолько рассудительного ребенка. – Трам-пам-пам. – А как он в быту себя проявляет, что у него за характер?» Я говорю: «Общительный, дружелюбный, помогает по дому. Сегодня, например, завтрак сам приготовил». Она: «Ну что ж… Приводите его завтра к началу уроков. Найдем ему место». Представляешь?

Времянкин сдул челку со лба и вздрогнул от холода.

– Мы молодцы, сестренка! Начало неплохое.

– Она сказала, что начнешь с первого класса, а они пока посмотрят, что да как. Если ты будешь опережать своих сверстников, для тебя подберут «индивидуальную траекторию развития». Кажется, так она сказала.

– Что за «траектория» такая?

– Будешь экстерном перескакивать через классы, насколько я поняла. Она так быстро говорила, что я не все запомнила.

Эмиль потряс сжатыми кулаками перед собой.

– То, что нужно!

– Не знала, что ты говоришь по-английски.

– Практиковался с иностранными музыкантами. Хорошо, что она не попросила меня решить какую-нибудь задачу. По алгебре, например. Я, наверное, не вспомнил бы ничего.

– О да. Я бы тоже.

– А про документы что сказала?

– Так! Нужно предоставить личное дело. Оно должно храниться в прежней школе. Надо сделать туда запрос, чтобы выслали.

Алена говорила так, словно личное дело существовало в действительности. Эмиль с удивлением посмотрел на сестру.

– Ой. А высылать-то нечего, – одернула она себя.

– Ну, ты даешь. Увлеклась вымыслом?

– Похоже на то. Совсем вылетело из головы, что мы… самозванцы. Хи-хи-хи.

– Люди видят во мне ребенка. Потому, что так оно и есть. Не оставаться же ребенку без образования. Насчет документов нужно посоветоваться кое с кем.

– Давай-давай.

– Кажется, эта женщина, Людмила, хотела тебе что-то сказать. Ты убежала. Странно немного.

– Переживет. Не до нее сейчас.

– У ты какая… Суровая.

– А то ж!

– Серьезная такая сестренка у меня.

– Прекрати.

Уже через пятнадцать минут брат с сестрой сидели за накрытым столом на кухне. Алена налегала на вареную курицу. Она отрывала от птичьего скелета волокна филе и отправляла их в рот.

– А ты почему не ешь?

– Я еще не переварил завтрак. Хочу кофе.

– Ты вроде не любил его раньше.

– Потом полюбил. Вкусно пахнет.

– Пожалуйста.

Алена поставила перед братом чистую чашку и налила в нее горячий напиток из кофейника.

– Спасибо! Так что это за Людмила? – завел беседу Эмиль.

Мальчик вдохнул носом кофейный дымок и сделал глоток из чашки.

– На вкус ничего. Приятный, – добавил он.

– Она меня раздражает, – выплеснула Алена.

– Даже так?

– Они пришли в нашу школу пару месяцев назад. Перебрались семьей в Пушкино откуда-то, не помню откуда. Ее сын Филипп ровесник Родиона, но для десяти лет он очень крупный. Огромный такой парень. Смотришь на него, прямо мужик. Выделяется на фоне одноклассников. Если увидишь его, поймешь. Так вот, Филипп тоже играет в хоккей. Его взяли в тот же клуб – «Сатурн», где занимается Родион. Конечно, он такой здоровый! Никто из детей не может с ним справиться, – возмущалась Алена. – Не важно. Еще у них есть дочь. На год младше Родиона. Состоятельная семья, видимо. Дорогие машины, шмотки, все из себя. Ну, знаешь, кичатся богатством.

– Тебя это раздражает?

– Да нет. Просто они такие… Я Люду называю мамаша-такси. Она возит своих детей туда-сюда. Из кружка в секцию, из секции к репетитору и так далее. Кормит по расписанию, школьную еду не едят. Люда привозит к обеду что-то полезное. И все в таком духе. Я читала, что во Франции это считается: «pas d’équilibre». Отсутствие баланса – перекос в сторону детей. Родители как бы плюют на свою жизнь и ставят своих чад в центр вселенной. А потом дети неверно оценивают свое положение в обществе. Как ты думаешь? Это же неправильно?

– Что именно?

– Ну вот это все. Мамочки эти, одержимые карьерами своих детей. Детям не оставляют свободного времени. Совсем. Мы с Родионом как-то встретили эту Людмилу с дочкой. Поболтали. Привет, привет. Она сказала, что ведет дочку в художественную школу, а после английский. Я спрашиваю, мол, у вас вообще свободное время бывает? Она так, знаешь, с удивлением: «А зачем нам свободное время?» – потом посмотрела на дочь: «Да, Дашунь? Будет лето, отдохнем». Мы разошлись, и Родион мне говорит: «Мам, ты видела глаза Даши?» – а там и правда злость какая-то, апатия, невооруженным глазом видно – замучен ребенок. Просто робот. Ты понимаешь, в один момент она просто возненавидит свою мать. Это же ненормально?

– Я не знаю. Может, нормально, а может, и нет. Конкуренция вещь жестокая. Кто раньше начинает и больше успевает, тот имеет преимущество. Жизнь, к сожалению, не сахарная вата. Хотя сахарную вату я не люблю. Не суть. Здесь надо вгрызаться, понимаешь, быть первым. То, что у Даши этой недовольный вид… Или какой там?

– Замученный.

– Замученный. Это еще ни о чем не говорит. У детей часто меняется настроение. Сейчас она замученная, а через три минуты скачет. Они многого не понимают, в конце концов. Вот скажи мне, ты хотела бы сейчас оказаться на месте этой девочки?

– Нет.

– Подожди отвечать. Тебя кормят, одевают, тебе не нужно заботиться ни о чем. Тебя привозят в художественную школу, потом на иняз, на следующий день спортом занимаешься. В теннис поиграешь, например. Плохо, что ли? Да это же лафа. Это интересно – раз, привычка трудиться – два, хорошая фигура – три. Языки, танцы и прочее.

– Пожалуй.

– И ты становишься лучше. Если дети не хотят этого понимать, можно, конечно, махнуть рукой, чтобы они продолжали наслаждаться беспечностью. Но кто-то вот выбирает сложный путь. Да она, по сути, жертвует собой ради детей. При этом дочь, разумеется, может не ценить стараний родителей. Это явление нередкое.

– Может, ты и прав. Я вот Родиона никуда не вожу.

– Он ведь занимается хоккеем.

– Это да, но ему и знания нужны. Людмила, видишь, как детей нагружает. Наверное, я… Не знаю.

Алена тяжело вздохнула, заметно погрустнев. Она отодвинула от себя тарелку.

– Все! Хватит есть. И так уже толстая.

– Ты не толстая.

– Ага. Когда ты будешь говорить со своей морской подругой?

– С Василисой?

– Ее так зовут? Мне нравится это имя.

– Не знаю когда. А что?

– Не забудешь спросить про меня?

– Что спросить?

– Ну, про подарок… Мы говорили, что я могу свои стихи почитать.

– Мы говорили? Или ты говорила?

– Так ты спросишь? Или будешь и дальше спрягать глаголы?

– Ладно, ладно, спрошу. Не заводись. Какая ты…

– Ура!

– Не радуйся раньше времени.

V

К вечеру за окном разыгрался ветер. Мокрый снег барабанил по жестяному подоконнику. Эмиль сидел в гостиной за обеденным столом, переоборудованным под рабочее место. Он раскладывал перед собой карточки с надписями: «Спорт», «Искусство», «Технические науки», «Гуманитарные науки», «Естественные науки». Под каждой из карточек положил еще по несколько карточек с названиями подразделов. Из комнаты Родиона доносился разговор Алены с сыном.

– Мы уже по третьему кругу это разбираем. В чем дело?

– Мам, ну я не понимаю.

– Все ты понимаешь, просто ленишься мозг напрягать.

– Да я уж напрягаю, напрягаю.

– Ну, почему так неаккуратно пишешь, сынок?

– Ручка мажет.

– Ручка мажет, переписывай!

– Ну, мам.

– Через пятнадцать минут приду и проверю.

Последнюю фразу Алена произнесла уже на подходе к гостиной. Она вошла, закрыв за собой дверь. На ее лице еще оставалась строгость, предназначенная для сына.

– Хорошо, что ты пришла! Нужен совет.

Эмиль спрыгнул со стула, взял сестру за руку, подвел к столу и усадил перед карточками. Алена принялась с интересом изучать аккуратно разложенные бумажки. Эмиль запрыгнул на диван, упирающийся в ножки стола, поставил локти на скатерть и подпер подбородок кулачками.

– Что это? – быстро подключилась Алена.

– Пытаюсь вычислить наиболее выгодные точки для приложения сил. При грамотном планировании я мог бы развиваться сразу в нескольких направлениях, – пояснил Эмиль.

– А, понятно.

– Какую-то часть времени будет занимать школа. Это важно. Система образования – часть общей системы. Это социальный лифт. Я узнал, что, участвуя в определенных конкурсах, можно выиграть стипендию в престижном вузе.

– Да, интересно, – согласилась сестра.

– Примерно три раза в неделю я буду посещать музыкальную школу. Для практики. Плюс конкурсы, фестивали, концерты. Это отличная возможность заявить о себе.

– Логично.

– И у меня остается время для чего-то еще.

– Лучше выбирать ту область, к которой у тебя лежит интерес. В этом случае шанс на успех повышается, так мне кажется.

– Полностью с тобой согласен. Не думаю, что смогу преуспеть в точных науках. Разве что… информатика или программирование. Не уверен. Без высшей математики тут не обойтись. Школьную программу я осилю, а дальше? Как ты говоришь, без интереса никак.

– Естественные науки?

– География, биология, астрономия и так далее. Это очень интересно. Думаю, смогу стать экспертом, но получится ли совершать прорывы в данных областях? Это особый образ жизни, особый способ мышления. Сможет ли мой мозг перестроиться? Сомневаюсь. Для общего развития разве что. Думаю, после изучения школьной программы смогу определиться с этим.

– Ты мог бы выучиться на врача. Еще одна профессия.

– Это мысль! Могут возникнуть проблемы с химией, но… Вернусь к этой идее, когда буду готовиться к экзаменам по школьной программе. Рассчитываю окончить школу к девяти годам. А там, может, и подружусь с химией.

– Вот это размах!

– Так, дальше… Гуманитарные науки! Тоже очень интересно. История. Было бы неплохо получить степень в этой области. Или в литературе. Нужно заложить время на чтение. Еще я хотел бы развить писательский навык.

– Будешь писать?

– Сегодня начал вести дневник. Думаю, сделать из своей истории книгу. Выпустить роман лет в одиннадцать. Неплохо, правда?

– Очень даже. Спорт?

– Здесь есть сложности. Высока вероятность травмы. Не хотелось бы повредить руки. Боюсь остаться без музыки. А это пока мой конек. Разве что шахматы?

– В школе как раз есть шахматный кружок, – подтвердила сестра.

– Это хорошо. Но смогу ли я стать чемпионом мира? Я все-таки не гений. Просто развит не по годам. Это может дать мне преимущество поначалу, но в определенный момент меня догонят другие. В общем, есть над чем думать, – заключил Эмиль.

– Вот бы ты помог Родиону разобраться с его временем. А то ведь парень растет и не знает, чего от жизни хотеть. С уроками кое-как справляемся. Все мысли об играх, фильмах. В хоккей поиграть да за компьютером посидеть. Может, поговоришь с ним?

– Не забывай, что игры для детей очень важны. Они формируют коммуникативные навыки и прочее. Это я уже сформированная личность, а он еще ребенок.

– Когда это ты успел в детской психологии натореть?

– Натореть? Это понятные вещи. Я, конечно, постараюсь повлиять на него. Но! Формально я младше. Станет ли он слушать салагу?

– Ой, не знаю… А что с документами?

В этот момент дверь гостиной отворилась. На пороге стоял Родион. Эмиль и Алена прервали разговор и уставились на мальчика.

– Что? – спросила Алена.

– Пятнадцать минут уже прошли? – промямлил сын и шагнул в комнату.

– Неужели? Мне так не показалось. Ты все сделал? – поинтересовалась мама.

Родион, кривляясь, скосил глаза и кивнул.

– Сейчас приду, проверю. Чисть зубы пока. Скоро в кровать.

– А че вы делаете? – полюбопытствовал мальчик, пропустив мимо ушей указания матери.

Он подошел к столу, положил руку на плечо Алене и стал разглядывать карточки.

– Ты чего это пристроился? Как спать пора, сразу интерес ко всему появляется. Да?

– Ну, мам, че это?

– Вот, учись у Эмиля. Он выбирает себе занятие по интересам. Видишь, спорт, наука, искусство. Чему бы ты хотел научиться?

– Я и так все умею, – уверенно заявил Родион.

– Что ты умеешь? Посмотри, что из этого тебе может быть интересно?

– Я не знаю.

– Опять двадцать пять. Все! Завтра запишу тебя на курсы иностранных языков.

– Мам, ну какие еще языки?

– Не нервируй меня. Марш чистить зубы.

Родион поплелся в сторону ванной.

– Языки какие-то придумала. Компьютеры и так все переводят? – негромко возразил он.

– Пора определяться, чем в жизни заниматься собираешься. Не знаешь, куда энергию деть.

– Я хоккеем занимаюсь вообще-то. И в школу хожу! – парировал Родион и вышел из комнаты.

Было слышно, как он закрылся в ванной и включил воду. Алена покачала головой:

– Вот что с ним делать? Никаких стремлений у человека.

– А хоккей как же? Получается?

– Хоккеистами становятся единицы. А если не выйдет? Что он будет делать с этими навыками? Траву косить? А время будет упущено. Ты посмотри на него. Цыпленок. Худенький, но шустрый, правда. А в хоккее крупных любят… Если честно, я даже не уверена, что ему это интересно. Как ни спрошу: «Сынок, тебе хоть нравится?» – говорит: «Нормально». И все. Иногда мне кажется, что он на тренировки из-за отца ездит. Чтобы иметь возможность чаще с ним видеться. А у того масса хлопот, скоро прибавление в семье. И все, конец хоккею! Я не смогу его возить. Отец-то его на машине. А мне придется по два часа на дорогу тратить, на общественном транспорте, плюс тренировка полтора часа. У меня нет столько времени, да и на зарплату портнихи нянек позволить не могу. В общем, ох. А парень растет.

– Не переживай. Придумаем что-нибудь. Пока он при деле. Так ведь?

– Ну да.

– Это спорт. Хорошо для физического развития. И дисциплина прививается. Тоже хорошо. Воля к победе, привычка к труду. Сколько у него тренировок в неделю?

– Три тренировки и игры по субботам.

– А учится он как?

– Четверки, тройки. Иногда пятерки. По физре в основном. С математикой неплохо – легко дается. А вот с русским беда. Читать совсем не любит. Заставляю.

– Ну вот. Спорт. И школу подтянуть. Уже что-то.

– Думаешь? Считаешь, он достаточно загружен?

– Считаю, что да. Попробую с ним поговорить. Может, что-то прояснится. Надо понять, что ему интересно.

– Было бы здорово. Ладно, пойду проверю, как там моя бестолочь. Уложу его спать. Ты тоже не засиживайся. Завтра рано вставать.

– Приму душ – и на боковую.

– Спокойной ночи.

– Пока.

Времянкин дождался, когда освободится ванная комната, и заперся там, прихватив с кухни прозрачный стакан. Мальчик достал из кармана пижамы конька и осторожно положил булавку на дно сосуда. Задернув шторку душа, Эмиль пустил воду через лейку. Резвые струи принялись барабанить по занавеске, создавая необходимый шум. Времянкин впервые собирался пробудить конька и не знал, чего ожидать. Для большего зашумления он пустил воду и в раковину. Эмиль обхватил стакан двумя ладонями и подставил его под теплую струю. Сосуд наполнился. Мальчик поднес миниатюрный аквариум к лицу и принялся наблюдать за метаморфозами конька: тот оживал. Острая игла-хвост резко скрутилась в спираль. Конек три раза обернулся вокруг своей оси, создав в воде танцующую воронку, и остановился. Плавно покачивая веерообразным спинным плавником, он держался в воде, не касаясь дна, и смотрел прямо на Эмиля. Из крохотных отверстий на кончике трубкообразного рта выползали пузырьки воздуха и тут же устремлялись к поверхности воды.

– Ух ты! – удивился Времянкин.

Он с интересом разглядывал угольно-черного жеребца магматической породы, со сверкающими вкраплениями кварца. «Благородное создание. И как с тобой общаться?» – подумал Эмиль. Он поднес стакан к уху.

– Алло. Меня слышно?

– Слышно, – промолвил конек человеческим голосом.

От неожиданности мальчик расплескал немного жидкости из стакана. Он посмотрел на своего собеседника, похлопал ресницами и прижал сосуд прямо к ушной раковине.

– Привет! Ха-ха, – радовался Эмиль. – Я могу говорить с тобой как по телефону.

– Чем могу помочь?

– Сразу к делу? Даже не познакомимся? Ну ладно. Мне для школы требуются некоторые документы…

– Личное дело? – опередил его конек.

– Ты в курсе, значит?

– Да, в курсе.

– Можешь помочь с этим?

– Есть один способ. Запоминай: перед сном возьми три листа бумаги, капни на каждый чернил, оставь сохнуть и ложись спать. Встанешь в предрассветный час, завернешь в эти листы три яблока и отправишься в Морозовский лес.

– Я знаю это место. Тут недалеко. А предрассветный час это во сколько?

– В шесть утра.

– Понял. И что в лесу?

– Войдешь в лес и будешь идти прямо, никуда не сворачивая. Набредешь на поляну с вековым пнем. Обойдешь пень три раза, три раза постучишь по нему, скажешь: «Тук, тук, тук», потом зажмуришься, досчитаешь до трех и откроешь глаза. Положишь на тот пень сверток с яблоками, а сам спрячешься в лесочке и будешь ждать рассвета. С первым лучом солнца придет на поляну кобылица белая, чтобы полакомиться яблочками. Смотри, не спугни ее. Сиди тихо и следи за ней. Кобылица съест яблоки вместе с бумагой и через какое-то время опорожнит желудок.

– Что, прости? Опорожнит?

– Нужду справит. Покакает. Как еще сказать?

– И что, мне все это время следить за ней?

– Тебе нужны документы?

– Да. Само собой.

– Там, где кобылица сделает это, будут лежать твои документы. Если не будешь следить, потом не сможешь найти место, где она их оставила. Если спугнешь, ускачет, и тогда придется все повторить в другой день.

– Я понял. Шутки у вас с Василисой похожи.

– Я не шучу. Никогда.

– А как-то иначе можно это провернуть? Обязательно, чтобы все было, кхм, через задницу? Я ценю иронию, но как-то брезгливо.

– Другого способа я не знаю. Можешь, конечно, делать официальные запросы, писать заявления в паспортный стол и так далее. Как там у нормальных людей заведено? Но это долго, и вопросов возникнет очень много. И к тебе, и к твоей сестре. Ваше родство будет довольно сложно доказать. В итоге ты можешь оказаться в детском доме или…

– Хорошо. Я сделаю, как ты сказал. А деньги эта лошадь не производит? Нам бы пригодились. Инструмент купить и так, по мелочи.

– Для этого существуют другие животные. Но до них нужно еще добраться. Есть чудо-олень на Аляске, волшебный слон в Индии. Далековато, конечно, но работает. Они производят золото высшей пробы. Правда, много увезти ты не сможешь, из-за таможенных ограничений. Если поймают, могут и в тюрьму посадить. Не тебя, конечно, Алену как твоего опекуна. Контрабанда, как-никак.

– Так! Разберемся с личным делом для начала.

– Когда получишь документы, встанешь на пень, зажмуришься, скажешь: «Пора домой», откроешь глаза и можешь возвращаться.

– Обойти три раза. Постучать три раза. Сказать: «Тук, тук…»

– Тук, тук, тук. Закрыть глаза и досчитать до трех.

– А когда закончу, скажу: «Пора домой». Запомнил. А что с тобой делать?

– Вытащи меня из воды и протри насухо.

– Последний вопрос. У тебя есть имя?

– Нет.

– Я мог бы называть тебя Мефистофель, как в Фаусте. Или Вергилий, как у Данте. Ты вроде проводника для меня. Что скажешь?

– Как тебе угодно.

– Тогда, до связи, Вергилий. Нет, Мефистофель. Или Вергилий все-таки?

– Будь здоров, Эмиль!

Времянкин вылил воду из стакана, достал конька и хорошенько просушил советника полотенцем. Хвост конька распрямился и сам он полностью окаменел, сделавшись снова неживым.

Мальчик почистил зубы, умылся и вышел из ванной комнаты. В квартире было тихо. Из гостиной в коридор проникал тусклый свет от настольной лампы. Эмиль на цыпочках добрался до своей комнаты, вошел и закрыл двери.

Он поставил стакан на стол, сунул булавку под подушку, достал из собранного к школе рюкзака тетрадь и пенал. Выдернув из середины тетради три листка бумаги, Эмиль взял шариковую ручку и вытащил из нее стержень. Затем вытянул зубами пишущий наконечник из пластиковой трубки и посадил на бумагу несколько чернильных клякс. Времянкин не заметил, как в комнату заглянула Алена.

– Не спишь еще? – прошептала она.

От неожиданности Эмиль вздрогнул.

– Фух. Напугала.

– Извини.

– Собираюсь ко сну, – вполголоса ответил мальчик.

Он незаметно прикрыл запятнанные листы тетрадью и принялся заводить будильник.

– Ты с кем-то разговаривал в ванной?

– Да, я говорил по телефону.

– Не с Василисой, случайно?

– Нет. Я помню про твою просьбу. Не переживай. Как только, так сразу.

– Ладно. Мы не решили с документами.

– Рано утром мне придется сходить кое-куда. По этому поводу как раз. Обещали помочь.

– Хоть бы. Спокойной ночи.

– До завтра, сестренка.

Алена закрыла дверь и ушла к себе. Эмиль поставил часы на стол, выключил лампу и лег спать.

* * *

Ровно в шесть утра зазвенел будильник. Времянкин вскочил с дивана, нащупал в темноте трезвонящий механизм, прижал пальцем резвый молоточек и отключил хронофор. В квартире немедленно установилась тишина, сопровождаемая тиканьем часов. Эмиль смачно зевнул и протер глаза. Примерно минуту он просто стоял в центре комнаты, почесывая плечо. Внезапно на кухне завел свое дребезжание холодильник. Ззззззжжуаз з з ижзз ззрхрхрхрх. Эмиль включил настольную лампу и засобирался, стараясь не шуметь. Быстро одевшись, он взял на кухне три яблока, завернул их в подготовленную бумагу и сунул сверток в целлофановый пакет. Натянув башмаки, он снял с крючка ключи и вышел из квартиры.

Улицы безмолвствовали. Ветер, бушевавший накануне вечером, успокоился. Времянкин поднял воротник куртки и, стуча каблуками по мокрому асфальту, двинулся в сторону леса. «До леса минут пять, – подумал он. – Нужно успеть до восхода солнца». Он прошел вдоль проспекта, мимо четырех высотных домов, перебежал через дорогу и оказался у забора, за которым начиналась могучая дубрава – Морозовский лес. Пройдя через ворота, мальчик остановился у кромки высокоствольника. Впереди его ждала пугающая тьма. И хотя он только с виду был ребенком, темный лес внушал ему страх. Эмиль включил фонарик на коммуникаторе, сглотнул слюну, стиснул зубы и пошел вперед по тропинке. Вскоре дорожка ушла вправо, и Времянкину пришлось пробираться через бурелом, чтобы не сворачивать с пути, как и велел конек. Мальчик озирался по сторонам, вздрагивая от лесных шорохов. «В прямой дороге есть преимущество, –   думал Эмиль. – Не заблужусь». Он начал тихонько напевать какую-то мелодию. Приятный, умиротворяющий мотив. Музыка разбавляла страх, делая его не таким леденящим.

– Надо будет записать ноты, когда вернусь, – сказал он сам себе и продолжил путь, напевая.

Солнца еще не было видно, но небо уже становилось светлее. Эмиль прибавил шагу. Наконец он вышел на круглую поляну, в центре которой торчал огромный пень. Времянкин огляделся и приблизился к торчащей из земли коряге. Он выключил фонарь, убрал коммуникатор в карман и совершил ритуал, предписанный коньком. Затем вынул из пакета сверток, раскрыл его и уложил на широкий срез дерева. Скомкал пустой целлофан и сунул за пазуху. Светало. Эмиль поспешил в лесок, спрятался за дерево и стал следить за тем, что будет.

Появился первый луч солнца. Он падал на самый центр поляны, освещая пень с яблоками. Послышалось лошадиное ржание. Времянкин затаился. На поляну из чащи лесной вышла кобылица. Белая как снег, с золотой гривой в землю, завитой в мелкие кольца. «Вот это красота!» – мысленно восхитился Эмиль. Кобылица неспешно приблизилась к пню, склонила голову, фыркнула и начала есть яблоки. Как и предсказывал конек, вместе с угощением она сжевала и бумагу. «Теперь глядеть в оба. Давай, родная, не подведи», – думал Эмиль. Завершив трапезу, кобылица завела аллюр рысью по всей поляне, то и дело меняя направление. Она то ускорялась, то замедлялась. Мальчик старался не терять ее из виду и осторожно перебегал от дерева к дереву, для лучшего обзора. Спрятавшись за очередным стволом, он случайно наступил на сухую ветку. Раздался треск. Кобылица остановилась, повернув голову на звук. Времянкин закрыл ладонью рот и замер. Лошадь постояла недолго в тишине, покрутила ушами, потом подняла хвост, испражнилась и со звонким ржанием ускакала в лес. Эмиль выбежал на поляну, добрался до дымящейся кучи навоза и обнаружил, свернутую в трубу бумажную папку. В лучах утреннего солнца, свиток торчал из лошадиного дерьма, как меч короля Артура из камня. Мальчик осторожно достал папку из экскрементов и отряхнул ее. Документ был теплым и пах, как и все остальное, что вышло из кобылицы. На папке было написано: «Личное дело». Эмиль приоткрыл скоросшиватель и обнаружил на первой странице фото со своим изображением. Здесь же была указана различная информация о нем, стояли печати. Все выглядело очень добротно и достоверно. Времянкин решил не вдаваться в детали прямо сейчас. Мальчик вынул из-за пазухи пакет, завернул в него заветный артефакт, взобрался на пень и зажмурился.

– Пора домой, – негромко произнес он.

Эмиль открыл глаза и отправился восвояси.

VI

Когда мальчик вернулся в квартиру, Алена и Родион завтракали на кухне. Эмиль повесил ключи на крючок и снял башмаки. В прихожую вышла Алена.

– Ну как, удачно? – спросила она, жуя что-то.

Эмиль протянул сестре сверток.

– Кажется, да. Посмотри сама.

Алена развернула пакет и заглянула в него. Донесся резкий запах навоза. Сморщившись, женщина отстранила от себя целлофан.

– Что за запах, не пойму?

– Конский навоз. Документы ведь из деревни прислали. Вот. Проверь, пожалуйста, все ли там верно?

Сестра брезгливо вытянула папку и отбросила пустой пакет на пол.

– Кошмар! Надо бы выветрить этот чудовищный аромат. Выглядит, надо признать, хорошо.

– Мам, чем так ужасно пахнет? – возмутился из кухни Родион.

Алена оставила без ответа вопрос сына. Она открыла скоросшиватель и принялась изучать «личное дело» брата. Эмиль скинул куртку и направился в ванную комнату.

– По-моему, все верно, – подтвердила сестра. – Как тебе это удалось?

– Чудеса, да и только, – ответил мальчик, намыливая руки. – Я потом все расскажу. Сейчас надо идти в школу.

– Предлагаю не сдавать документ сегодня. Оставлю папку на балконе, пусть проветрится денек. Отнесешь завтра.

– Пожалуй, ты права.

Времянкин вытер руки и направился в гостиную. Он быстро переоделся в школьную форму, доставшуюся ему от племянника.

– А вы, сеньор, что расселись? Заканчиваем завтракать – и на выход, – поторапливала сына Алена.

Эмиль достал из-под подушки конька, прицепил его на подклад школьного пиджака, вышел в прихожую и начал надевать верхнюю одежду. Из кухни в коридор вырулил жующий Родион и тоже приступил к сборам. Алена намеревалась проводить мальчиков и уже одевалась к выходу.

– Мы сами доберемся, – остановил ее Эмиль.

Женщина застыла в согнутом положении, с расстегнутым сапогом в руках и уставилась на брата.

– Уверен? – уточнила она.

– Да, не волнуйся.

Эмиль и Родион ушли. Пока они ехали в лифте, племянник задумчиво смотрел в пол, а дядя тем временем наблюдал за племянником. Ему было хорошо знакомо это выражение лица. Сомкнутые губы, при разомкнутых челюстях. Словно Родион держал что-то во рту. Это была типичная мимическая примета матери Эмиля, ныне покойной, бабушки Родиона. «Любопытное свойство генов, – подумал Времянкин. – Фамильная подпись».

Они вышли из подъезда и какое-то время шли молча. Эмиль думал о том, насколько удивительно, что помимо особенных черт детям передаются характерные ужимки их предков. Он чувствовал теплое отношение к этому мальчику и тревогу за его будущее.

Отец Родиона оставил их с Аленой ради девушки помоложе. Очевидно, что развод родителей сказывался на состоянии мальчика. Родион часто бывал задумчивым, неразговорчивым. Он, вероятно, скучал по отцу, но, кажется, переносил свою печаль достойно, насколько это было возможно. Эмиль думал о том, что мог бы и раньше обратить внимание на настроение племянника. Но дядя был слишком занят своими проблемами. «Бедный мой племянник, что ждет тебя в жизни? Как тебе помочь?» – думал Времянкин.

Попутно Эмиль разминал пальцы рук. Он делал это машинально, не отвлекаясь от мыслей. Обе его кисти прятались под рукавами куртки. Он выполнял простые упражнения, помогающие держать руки в тонусе: касался большого пальца мизинцем, потом безымянным, средним, указательным по очереди. Затем то же самое в обратном порядке. Эмиль стремился добиться чувства уверенности в пальцах, хлесткости ударов и ровного ритма.

– Как дела, вообще? – нарушил молчание дядя.

– Нормально. А что?

– Просто интересно.

– Ничего интересного.

– А хоккей как?

– Нормально.

– Тебе нравится?

– Пойдет.

– Будешь известным спортсменом?

– Ага.

Родион отвечал сухо, демонстрируя нежелание поддерживать беседу. Эмиль не знал, как разговорить племянника, с какой стороны к нему подобраться.

– Будешь выигрывать медали, кубки. Станешь чемпионом. Это здорово!

– Я хочу заработать много денег, – после непродолжительной паузы заявил Родион.

– Для чего тебе много денег?

– Куплю нам с мамой дом. И тачку. И кучу слизняков.

– Каких еще слизняков?

– Никогда не видел слизняков?

– Ты про улиток без раковины?

Родион достал из кармана брюк замусоленный ярко-оранжевый комочек и протянул его дяде. Это была склизкая субстанция в форме осьминога, с налипшими на нее ниточками и какими-то крошками.

– Они бывают разные. У меня есть такой и дракон, – без особого энтузиазма сообщил Родион.

Времянкин вернул осьминога племяннику. Тот убрал слизняка обратно в карман.

– Что с ними делают?

– Играют. Можно в стену бросить или в стекло. Он прилипает.

– Для чего тебе куча таких?

– Не знаю, – пожал плечами Родион. – Они крутые. Хочу набрать целый бассейн.

Мальчики подошли к школе. У центрального входа снова собралась компания забияк. Пятеро парней, гогоча, толкались на пятачке и задирали почти всех, кто входил в здание.

– Ты это… Иди в школу, не жди меня, – отмахнулся племянник.

Он остановился рядом с подростками, поздоровался со всеми за руку и пристроился с краю. Эмиль направился к входу. Прямо за ним шла девочка лет тринадцати. Кто-то из парней крикнул ей вслед:

– Егорова, покажи сиськи!

Компания тут же разразилась громким смехом. Времянкин обернулся, чтобы посмотреть на племянника. Тот глупо хихикал рядом со старшими товарищами.

– Урод! – вяло огрызнулась Егорова.

Эмиль вошел в школу. Он быстро избавился от верхней одежды и направился к директрисе. Женщина встретила мальчика у своего кабинета и повела знакомить с учителем. По дороге Светлана Владиславовна поинтересовалась, когда придут документы. Мальчик уверил ее, что предоставит личное дело в ближайшие дни. На том и сошлись.

Оказавшись в крыле начальной школы, они подошли к кабинету первого «А» класса. Звонок еще не прозвенел. Дети носились по коридору. Светлана Владиславовна подвела Эмиля к молодой преподавательнице, представила его и попросила педагога найти для мальчика место. Затем они начали говорить о предстоящем родительском собрании. Времянкин не стал вникать в разговор. Вместо этого он рассматривал учительницу.

Елена Евгеньевна, так ее представила директриса, производила впечатление человека со своеобразным чувством прекрасного. К такому выводу Эмиль пришел из-за причудливой прически женщины. Она имела весьма странную форму квадрата, который держался за счет большого количества лака на волосах. «К огню ее лучше не подпускать», – подумал Эмиль. У Елены Евгеньевны были тонкие губы, маленькие грустные глаза и острый вытянутый нос, покрытый неровным слоем пудры. Серое трикотажное платье несуразного кроя хорошо демонстрировало особенности ее фигуры. При общей худощавости она имела очень широкие бедра и огромный зад. Времянкин вдруг понял, что слишком пристально разглядывает части тела Елены Евгеньевны, и поспешил отвести взор, пока его не застукали. Директриса закончила обсуждение с педагогом и обратилась к Эмилю:

– Начнешь трудиться здесь, а мы пока подготовим программу индивидуальной траектории развития. Меня не будет до пятницы. Когда вернусь, посмотрим, что у нас получается. Документы принеси, не забудь. Оставишь их в приемной.

– Понятно, Светлана Владиславовна. Спасибо вам!

– Ну, давайте.

Директриса кивнула и ушла. Времянкин понял, что эта неделя будет своеобразным тестовым периодом, испытательным сроком, в течение которого он должен продемонстрировать свое превосходство над другими учениками. Елена Евгеньевна склонилась к мальчику, натянула улыбку и, задрав подкрашенные брови, начала кивать.

– Ну, здравствуй. Познакомимся еще раз?

Она зачем-то растягивала слова, будто говорила с плохо слышащим человеком.

– Здравствуйте, – ответил Времянкин. – Давайте познакомимся.

– Меня зовут Елена Евгеньевна. А тебя зовут?..

– Эмиль.

– Ой, как здорово! Какое редкое и красивое имя. Ну хорошо, Эмиль, давай пойдем в класс и найдем тебе место.

– Пойдемте.

– Очень хорошо.

Учительница завела Времянкина в класс. За отдельными партами кучковались небольшие компании детей. Мальчики отдельно, девочки отдельно. Все они заметили новичка и тут же принялись о чем-то перешептываться, хихикать. У Эмиля возникло ощущение, будто он участвует в каком-то эксперименте, в котором наблюдают за поведением человеческих детенышей в социуме. Утрированные, ничем не маскируемые реакции наблюдаемых вызывали у Эмиля улыбку. «Ничего, скоро вы научитесь подавлять это. Натренируетесь скрывать свои эмоции. Какие же вы смешные», – думал он. Кроме этого Времянкин понял, что дети признали в нем ребенка. Он решил, что это важно. Елена Евгеньевна положила руку на плечо мальчика и повела между рядами ученических столов к последней парте, расположенной у окна. Половину рабочей поверхности занимали чьи-то школьные принадлежности, другая сторона, та, что ближе к батарее отопления, была свободна.

– Взгляни на доску, – попросила учительница. – Хорошо видишь отсюда?

– Да. Все в порядке, – предварительно убедившись, заверил Эмиль.

– Тогда располагайся здесь.

Времянкин снял со спины рюкзак и выложил на стол пенал и тетрадь для письма. Прозвенел звонок. Елена Евгеньевна направилась к доске. Дети из коридора стягивались в класс и занимали свои места. К столу, за которым сидел Эмиль, подошла миловидная девочка с темно-русыми волнистыми волосами, собранными в хвостик. Она уставилась на нового соседа по парте, нахмурившись. Тот дружелюбно улыбнулся ей.

– Привет! – поздоровался Времянкин.

– Ты не трогал мои вещи? – насторожилась она.

– Да вроде нет.

– Я этого не люблю, – предупредила девочка и села рядом.

– Я запомню.

Наконец дети уселись, и учительница закрыла дверь кабинета.

– Здравствуйте, ребята! – театрально произнесла она.

Дети дружно поднялись со своих мест. Эмиль поступил так же.

– Здравствуйте, Елена Евгеньевна! – хором ответил класс.

Времянкин давно отвык от школьного этикета, поэтому присоединился к остальным лишь на отчестве преподавательницы.

– Ой, какие вы молодцы! – интонировала она, словно играла в спектакле для самых маленьких. – Садитесь, пожалуйста.

Ученики сели.

– Многие из вас уже успели заметить, что у нас в классе новенький. Хотите с ним познакомиться?

Дети замычали нестройным множеством голосов. Кто-то говорил – «хотим», некоторые отвечали – «да».

– Ой, как хорошо, – прервала какофонию Елена Евгеньевна и перевела взгляд на Эмиля. – Расскажешь нам немного о себе?

Времянкин поднялся с места. Преподавательница стояла рядом со своим столом, сцепив ладони в области бедер. Она смотрела на новенького, ободрительно кивая.

– Не стесняйся. Смелее.

Эмиль окинул класс взглядом, улыбнулся и приветственно поднял правую ладонь.

– Привет! – Времянкин опустил руку. – Меня зовут Эмиль. Я приехал из небольшой деревни, которая находится в Ярославской области. Буду учиться в вашей школе. Что еще? Мне семь лет. Что еще сказать? – обратился он к учительнице.

– У тебя есть какие-нибудь увлечения, Эмиль? Ребятам это может быть интересно.

– Да, есть! Я без ума от музыки.

Класс захихикал.

– Так, ребята. Тихо. Слушаем, – вмешалась Елена Евгеньевна.

– Люблю джаз, классику. Играю на фортепиано и еще на нескольких музыкальных инструментах, – отчитался Времянкин. – Вот, пожалуй, и все, что я могу сказать о себе.

– Очень хорошо, – резюмировала учительница. – Скоро будет новогодний концерт. Может быть, ты сыграешь что-нибудь для гостей праздника?

– Возможно.

– Здорово! Пожалуйста, садись, начнем урок.

Времянкин сел.

– Ребята, сегодня девизом нашего урока будет следующая пословица…

Елена Евгеньевна подошла к правой части доски. На черной поверхности белым мелом был аккуратно выведен короткий афоризм.

– Каждый день жизнь прибавляет частицу мудрости, – прочитала учительница вслух. – Вот наш девиз на сегодня. Как вы понимаете эту пословицу, ребята?

Сразу после вопроса дети начали тянуть руки. Учительница охватила взглядом желающих высказаться и обратилась к мальчику в среднем ряду, который даже привстал с места, чтобы вытянуть трясущуюся конечность выше остальных.

– Артем, как ты понимаешь эту пословицу?

– Это значит, каждый день мы получаем в школе знания.

– Так, молодец! Кто еще скажет?

Елена Евгеньевна указала на рвущуюся в бой ученицу из третьего ряда.

– Полина, пожалуйста.

– Каждый день в школе прибавляет знания.

– Так. Лида?

Преподавательница кивнула девочке из первого ряда.

– Это значит, что когда мы приходим в школу, мы получаем новые знания.

– Хорошо. Эмиль, что ты думаешь?

Женщина посмотрела на Времянкина. Тот, глядя на доску, медленно поднялся с места. Он понимал, что хотела услышать Елена Евгеньевна – короткий внятный ответ про то, как полезно учиться. Она смотрела на Эмиля, застыв в авансирующей улыбке, задрав подбородок, в ожидании достойной версии. Но что-то мешало ему просто подыграть учительнице и закрыть тему. Сомнения, которые Времянкин привык выставлять напоказ, рвались наружу. Мысленно он пытался одергивать себя, но все же выпустил рефлексирующую сущность, чем заметно сбил темп урока.

– Каждый день жизнь прибавляет частицу мудрости. Хм… Как я это понимаю? Так сразу и не скажешь. Я не уверен… В жизни бывают разные дни, по-моему. Иногда мы действительно узнаем что-то новое, а иногда… Частица мудрости. Мудрости. Я не знаю… Возможно, время, потраченное впустую, тоже делает нас мудрее? Трудно сказать. Простите, кажется, я точно не знаю, что такое мудрость. Не могу ответить.

– Ой, ушел куда-то Эмиль. Садись.

Елена Евгеньевна перевела взгляд на другого ученика. Времянкин сел. Дети продолжали тянуть руки.

– Что думаешь, Ваня?

– Каждый день в школе мы становимся умнее.

– Умничка. Достаточно, ребята. Опустите руки. Первый урок у нас – русский язык. Достаем тетрадки для прописи.

После слов учительницы дети зашуршали бумагой.

– Тетрадь с наклоном положу, ручку правильно держу. Сяду прямо, не согнусь. За работу я…

– Возьмусь, – поддержал класс Елену Евгеньевну.

– Три строки вниз, четыре пальчика, – инструктировала учительница.

Она взяла паузу и подождала, пока дети отмерят нужное расстояние на листках. Эмиль наблюдал за соседкой по парте и делал то же, что и она.

– Итак, читаем хором, что будем писать.

Женщина указала на доску.

– Пя-тна-дца-тое но-я-бря. Точка, – хором произнесли дети и принялись записывать.

– На следующей строчке сколько пальчиков? – спросила учительница.

– Два, – вразнобой ответили дети.

– Что пишем дальше? Хором.

– Классная работа. Точка, – дробили дети в унисон.

Времянкин быстро записал на бумаге нужное словосочетание, поднял голову и оглядел класс. Ребята подолгу выводили каждую букву. Кто зевая, кто высунув язык, кто почесывая затылок.

– Ты успеваешь, Эмиль? – поинтересовалась Елена Евгеньевна.

– Да. Да, – кивнул он.

– Сегодня на минутке чистописания мы будем писать… Рита?

Елена Евгеньевна обратилась к соседке Эмиля. Девочка встала и посмотрела на доску. В месте, на которое указывала учительница, были написаны три буквы – большая «И» и маленькие «о» и «я».

– Мы будем писать прописную «И» и строчные «я» и «о», – ответила ученица.

– Правильно. Умничка. Эмиль, чем отличаются эти буквы?

Рита села. Времянкин поднялся с места.

– Хмм… Они просто разные, – растерялся он.

– В чем их отличия? Кто скажет? Садись, Эмиль.

Эмиль сел. Дети подняли руки. Учительница обратилась к мальчику из третьего ряда:

– Женя.

– В букве «И» только палочки, – ответил мальчик и сел.

– Так. Что еще? Павлик.

Поднялся паренек в очках из второго ряда.

– В букве «я» – два звука, а в остальных по одному.

– Правильно, садись. Что еще? Рита?

Снова поднялась соседка Времянкина.

– «О» – это твердая гласная, а «и» и «я» – мягкие.

– Умничка, Маргарита! Садись. Все молодцы! Давайте запишем эти буквы в тетрадки. По четыре строчки на каждую буковку.

Дети принялись выводить символы в строчках. Эмиль подсмотрел, как это делает Маргарита, и тоже приступил к письму. «Да, уж… Просто разные? Серьезно? Нашел что сказать. Сегодня же засяду за учебники», – думал он. Времянкин справился с заданием быстрее остальных. Склонившись над тетрадкой, он украдкой наблюдал за действиями учительницы. Та прохаживалась вдоль рядов, заглядывая в прописи учеников. Некоторых поправляла, других хвалила. Времянкин решил, что нужно что-то писать, чтобы не привлекать к себе внимания выдающимся бездельем. Он открыл последнюю страницу тетради и, к уже существующим линиям, пририсовал еще несколько. Получился нотный стан. Эмиль начал записывать мелодию, которая пришла ему в голову на рассвете, в лесу. Он исписал целый лист, остановился и задумался. «Из этого может вырасти интересная композиция. Как бы ее развить?» – озадачился Эмиль и проиграл в голове получившийся мотив. Он повернулся к окну, взглянул на голые кусты в школьном дворе, вернулся к записям и дорисовал еще несколько нот.

Времянкин заметил, что Маргарита то и дело исподтишка поглядывает в его тетрадь. Очевидно, ей было интересно, чем таким занят «новенький». Он с улыбкой взглянул на девочку. Та сделала вид, что сосредоточена на письме. Маргарита к этому моменту выполнила только половину задания. В класс постучались. Елена Евгеньевна подошла к двери и выглянула в коридор. Ей что-то сообщили.

– Дети, продолжаем писать, – обратилась она к классу. – Не отвлекаемся.

Учительница снова выглянула за дверь. Эмиль смотрел на Риту и едва сдерживался, чтобы не засмеяться. Ему было забавно наблюдать за тем, как она пыталась скрыть свой интерес к загадочным знакам, выведенным соседом на бумаге. Наконец она не выдержала и заговорила:

– Нельзя рисовать в тетради. Тебя будут ругать.

– Не страшно, – ответил Времянкин и записал еще пару нот.

Маргарита цокнула языком, наморщила лоб, описала взглядом дугу и вернулась к заданию. Вероятно, этот жест означал, что она сделала все, что могла, для спасения невоспитанного соседа. Дескать, она предупредила.

Девочка сосредоточилась на правописании. Неожиданно Эмиль заметил, что лицо его соседки по парте в момент концентрации принимает такое же выражение, какое было у Родиона в лифте этим утром. Та самая мимическая примета. Словно что-то было у нее во рту. Ее профиль внезапно показался Времянкину до странности знакомым. «Кого же она мне напоминает?» – задумался он. Эмиль вдруг вспомнил сцену у школы, случившуюся немногим ранее. Он вспомнил лицо хихикающего племянника. «Стоял там и смеялся как дурак. Как прихвостень какой-то. Надо отвадить парня от этих идиотов», – думал он.

Елена Евгеньевна так и проговорила с неизвестным через порог до самого звонка. Началась перемена. Дети лихо повскакивали со своих мест, чтобы заняться наконец важным делом – ерундой. Они в основном бесились, бегая друг за другом, и делали что-то еще, не представляющее для Эмиля особого интереса.

Он узнал у Риты расписание и одолжил учебники, чтобы ознакомиться с темой предстоящих уроков. Пока шумела перемена, Времянкин успел подготовиться к возможным вопросам учителя. На уроке математики он с легкостью решал примеры у доски, чем впечатлил Елену Евгеньевну. Он быстро выполнил все необходимые задания, а оставшуюся часть времени потратил на развитие своего музыкального сочинения.

На следующей перемене дети организованно отправились в школьную столовую, обедать. Елена Евгеньевна проследила, чтобы весь класс уселся за накрытым столом и приступил к еде. В меню комплексного обеда Эмиля ждал приятный сюрприз в виде паровых котлет. Вкус этих котлет – одно из лучших воспоминаний, оставшихся у него после школьных лет. Забылись люди, имена, события, но не эти мясные комочки. Во взрослой жизни они попадались ему крайне редко. В домашних условиях создать подобное чудо достаточно сложно, а для ресторанов блюдо уж слишком незамысловатое. Стоит сказать, что в последние годы Времянкину частенько приходилось мечтать о вкусной еде. Приготовленная на пару котлета из школьной столовой – одна из его любимых гастрономических фантазий. Сатисфакция была близка. Но сначала ему предстояло победить тарелку горохового супа. В предвкушении приятного перекуса Эмиль взялся за ложку.

В столовой находились ученики начальных классов и их педагоги. Школьники постарше, очевидно, обедают в другое время. Времянкин заметил, что все дети располагались в пространстве строго по возрастному принципу, не смешиваясь между собой. Равные кучковались с равными. Было ли это обязательным правилом или простой условностью вроде сложившейся традиции, Эмиль пока не понимал. Преподаватели разместились за отдельным столом, в месте, откуда хорошо просматривался весь зал.

«Все это уже было», – вдруг подумал Времянкин. Каждая ложка горохового супа в этих безусловных обстоятельствах, как очередная страница фотоальбома, погружала его в прошлое. Он вспоминал. Не что-то конкретное, а ощущения. Каким он был, как чувствовал вкус и запах, как слышал. И даже как подносил ложку ко рту. Детали накачивали его воображение. Ощущения стремительно усиливались, наслаивались на реальность, накрывая Эмиля с головой. «О нет. Так не пойдет. Нескончаемое дежавю. От этого можно сойти с ума. Нужно отвлечься, – подумал он. – Нужно срочно переключиться».

Времянкин увидел в глубине зала Родиона. Тот сидел в компании двух сверстников. Они оживленно обсуждали что-то. «Подойти? – подумал Эмиль. – Рядом свободное место как раз. Это не запрещено, интересно? С другой стороны, чего тут такого? Ну, подойду. И что? В истории человечества всегда находились люди, которые могли взглянуть на заведенные порядки под другим углом. Они просто задавались вопросом: «Почему так?» – и это сомнение ложилось в основу прогресса. Сегодня я буду этим человеком. Усомнюсь в порядке, пожалуй. Подойду». Мальчик огляделся по сторонам, сполз со стула, стянул со столешницы тарелку со вторым блюдом, вилку и направился к племяннику.

– Эмиль! – окликнула его Елена Евгеньевна.

Времянкин остановился и посмотрел на учительницу через плечо.

– Ты куда? – спросила она.

– Я? Туда.

Эмиль кивнул в сторону Родиона и, не дожидаясь реакции Елены Евгеньевны, продолжил идти куда шел. С каждым шагом внутри мальчика разрасталось новое сомнение: «Ну, кто меня тянет? Зачем нужны эти провокации? Не лучшее время для скандалов. Это мое упрямство. Желание самоутвердиться на пустом месте…»

– Не урони тарелку, – напутствовала Елена Евгеньевна. – Пожалуйста, – через паузу добавила она.

Этими словами учительницы, брошенными вслед бунтарю, благополучно завершилась маленькая революция Времянкина. Он улыбнулся.

Эмиль остановился у стола, за которым сидел Родион. Приятели племянника тут же уставились на странного первоклашку.

– Тебе чего? Потерялся? – спросил упитанный паренек, сидевший напротив Родиона.

В его тоне ощущалось высокомерие. Его деловитая физиономия намекала на некоторое превосходство перед мальчиком помладше.

– Можно к вам? – спросил Эмиль.

– Ваши едят в другом конце. Оглянись, – буркнул тот же мальчик.

В ответ Эмиль снисходительно улыбнулся. Ему казалось странным, что разница в два-три года в этом возрасте может служить препятствием на пути к общению. Во взрослом мире на подобное расхождение мало кто обратит внимание. Но здесь, похоже, дела обстояли несколько иначе. Пара лет – это ширина пропасти, пролегающей между первоклассниками и четвероклассниками. Эмиль взглянул на Родиона. Тот, молча, доедал суп. Времянкин поставил тарелку на стол, пододвинул стул и сел рядом с племянником.

– Наглая малышня пошла, – возмутился пухляк и усмехнулся.

На его щеках проявились две круглые ямочки. Не обращая внимания на комментарии, Эмиль принялся за тушеную капусту с котлетами.

– Слушай, парень, – не унимался здоровяк. – Тут взрослые разговаривают вообще-то. Не для твоих ушей это, понятно?

– Отстань от него, Вовчик. Пусть сидит. Это мой родственник, – наконец вмешался Родион.

– Че, правда? – удивился второй приятель – рыжий мальчик в очках.

– Да, правда. Меня зовут Эмиль. Буду учиться в вашей школе. Тебя зовут Вова? – обратился Времянкин к полному пареньку.

– Вова, Вова, – ответил тот.

– А тебя? – спросил Эмиль у рыжего.

– Величай меня Игорь, по прозвищу Несокрушимый, – кривляясь, произнес он, чем насмешил своих друзей.

Состроенная Игорем рожица заставила улыбнуться и Эмиля. «Как забавно ведут себя дети, когда рядом нет взрослых», – подумал он. Несмотря на холодный прием, Игорь и Вова оказались дружелюбными, непосредственными ребятами. И Родион с ними был совсем другим. Раскрепощенным, разговорчивым и даже артистичным. Таким своего племянника Эмиль еще не видел. Ему было приятно узнать, что у Родиона в жизни присутствует другой тип отношений, где друзья могут нормально общаться на различные темы, никого при этом не унижая. Времянкин понимал не все, о чем они говорили. Ребята живо обсуждали всевозможные новинки индустрии детских развлечений, о которых Эмиль никогда не слышал. Он молча следил за увлекательной болтовней десятилеток и уминал паровой биток. «Не подвела котлетка!» – подумал Времянкин.

«Окружающий мир» прошел как нельзя лучше. Эмиль уверенно пересказал три абзаца текста, прочитанных им на перемене, и снабдил ответ несколькими увлекательными фактами по теме, которых не было в учебнике. Учительница не могла нарадоваться такому изложению материала.

Времянкин вернулся домой в хорошем настроении. Он решил, что до наступления январских каникул сдаст экзамены начальной школы, чтобы с нового года двигаться дальше. Из доступных источников он смог узнать все, что было нужно об учебном плане начальных классов, и незамедлительно приступил к изучению предметов.

Вечером, когда Алена вернулась с работы, на столе уже стоял ужин. Эмиль приготовил спагетти с томатным соусом и салат из свежих овощей. После трапезы сестра помогала сыну с уроками. Времянкин, вымыв грязную посуду, уединился в гостиной. Он достал дневник, вписал дату и подробно изложил на бумаге весь прошедший день. Закончив писать, Эмиль принял на полу упор лежа и приступил к отжиманиям. В комнату заглянула Алена.

– Делаешь зарядку? Перед сном?

Эмиль сделал последнее упражнение и поднялся с пола. Он тяжело дышал.

– Утром не успел. Хочу приучить себя к поддержанию нормальной физической формы. Здоровье мне пригодится. Немного внимания к своему организму, соблюдение правил гигиены, бережное отношение к зубам и так далее.

– Вот это правильно. А то я уже разваливаюсь.

– Что с тобой?

– Да… То там, то сям. То поясница, то еще что-нибудь. Возрастное, видимо.

– Возрастное? Тебе тридцать пять!

– Вот бы скинуть лет пять… восемь. Так чтобы сын узнавал.

– Слушай, я помню про твою просьбу. Как будет такая возможность, спрошу. Обязательно.

– Да я так…

Алена оглянулась на закрытую дверь и вдруг перешла на шепот:

– Удалось поговорить с Родионом?

– Ну, так. Перекинулись парой слов, пока шли в школу.

– И чего, чего?

– Трудно, конечно, из него информацию выуживать.

– Я же говорила.

– Доверия нет пока. Спрашивал про хоккей, нравится ли ему и так далее.

– Ага. А он?

– Сказал, что хочет заработать много денег, чтобы купить маме большой дом и тачку.

Алена улыбнулась:

– Мой зайчик. Он такой добрый. Любит маму, золотко мое.

– Мотивация у парня есть. Приоритеты расставлены. Думаю, все будет отлично.

– Хоть бы.

Эмиль начал заводить будильник.

– Ты не рассказал, как добыл документы, – вдруг вспомнила сестра.

Времянкин сначала хотел дать Алене прочитать запись в дневнике, описывающую все произошедшее, но осекся. Он решил, что в этом случае придется рассказать ей о коньке. К этому Эмиль был пока не готов.

– Один мой знакомый работает в соответствующей структуре. Попросил его помочь. Сказал, что это для близкого родственника и тому подобное. Мы хорошие друзья, поэтому он не отказал, – соврал Эмиль.

– Как попросил?

– То есть?

– Он не удивился твоему нынешнему облику? Голосу?

– Мы не виделись и не говорили. Мы переписывались. – Эмиль откашлялся.

– Ну, ясно. И так быстро, главное, все устроилось, – удивлялась Алена.

– Для него это ерунда.

– А запах откуда?

– Уронил в навоз… Случайно. Не спрашивай, где я нашел навоз.

– Это нужно умудриться. Ну… Утром ты говорил про чудеса. Я уж подумала… Абракадабра. А это старое доброе кумовство, оказывается.

– Разве не чудо?

– Чудо, что в нашей семье хоть кто-то обладает связями. Это точно. Ладно, братец, пойду укладывать свое сокровище. Спокойной ночи. И кстати, спасибо за ужин. Потом дашь мне рецепт соуса.

Алена вышла. Эмиль поставил будильник на стол, выключил свет и лег спать.

VII

В течение следующих двух дней у Времянкина начал формироваться четкий распорядок дня. Он просыпался раньше остальных, делал зарядку, принимал душ, готовил завтрак для всех. После школы Эмиль проводил по четыре часа за учебниками. Затем готовил ужин к возвращению сестры с работы. Вечерами читал. Перед сном делал записи в дневнике. Он чувствовал какую-то странную силу в соблюдении режима, в планировании. Это полностью противоречило его прежнему образу жизни, когда Эмиль, напротив, саботировал временной порядок. Прежнего Эмиля угнетало четкое расписание. Это, как ему казалось, делало его несвободным. Теперь все изменилось. Времянкину нравилось чувствовать себя машиной.

Из дневника Эмиля

16 ноября. Среда

Отнес документы в школу. Нужно было видеть лицо секретаря, когда я передал ей «личное дело». Хоть папка и проветривалась на балконе целые сутки, когда я развернул пакет, резкий запах распространился по всей приемной. Бедная женщина кинулась открывать форточку. Хе-хе. Мне пришлось сказать, что школа, из которой прислали документ, находится рядом с конезаводом. Кажется, поверила.

Алена по моей просьбе записала меня на прослушивание в музыкальную школу. Оно состоится на следующей неделе. Хорошо бы перед этим поупражняться.


17 ноября. Четверг

Я проваливаюсь в унитаз. Буквально. Все высоко. За всем приходится тянуться, искать приспособления. Словно я в игре, в которой нужно постоянно преодолевать препятствия, чтобы получить желаемое: чашка, зубная щетка, мел. И это только малая часть. Этот мир не для детей. Хнык.

В школе с легкостью справился со всеми заданиями, активно участвовал в работе класса. Не было ни одного вопроса, на который бы я не ответил. ЕЕ только и успевала хвалить меня и ставить в пример другим ученикам. Когда она увидела, что я закончил раньше остальных, дала задание посложнее. И что вы думаете? Все решил. Легко, елки-палки. Приятное чувство, надо сказать. Хотя, конечно, это только первый класс. А первоклашки, те еще тугодумы. Завтра поговорю с директором об экзаменах для перехода на следующий уровень.

В обеденный перерыв снова общался с Родионом и его друзьями – Игорем и Вовой. Отличные ребята! Вова с юмором. Любит прихвастнуть. Это заметно. Ест аккуратно. Как говорила мама: «Воспитанность и юмор – хлеб и масло личности». Никогда точно не понимал, что это значит, но, кажется, в Вове присутствует и то и другое. Игорь забавный. Без конца имитирует голоса каких-то персонажей то ли из фильмов, то ли из мультфильмов, то ли из игр. Тут я сильно отстал. Это не столь важно. Выходит довольно смешно. Трудно понять, какой Игорь на самом деле, он все время притворяется. Хотя, возможно, в этом и заключается его сущность. Он чудаковат, а мне нравятся чудаки. К тому же Игорь определенно человек увлеченный и неглупый. Неплохой словарный запас. Интересно, что они думают обо мне? Я в основном наблюдаю. Хотя пару раз удалось удачно пошутить. Ребята смеялись. Пссс. Кстати, Родион так и не упомянул, что я прихожусь ему дядей. Хе-хе. Я тоже не стал.

Отличный день! Пока все идет хорошо.

P.S.

Никак не привыкну к размеру пениса. Хорошо, что это не навсегда.

В пятницу утром перед зданием школы Родион снова остался стоять с кучкой возмутителей спокойствия. Не дожидаясь племянника, Эмиль вошел в школу и первым делом направился в кабинет директрисы. Дверь кабинета оказалась закрытой, и мальчик поспешил в класс.

До звонка оставалось пять минут. Дети отчаянно носились по коридорам, словно перед ними стояла задача истратить все силы еще до начала занятий. Когда Времянкин вошел в кабинет, там было всего несколько ребят, в том числе и Маргарита. Она сидела на своем месте и что-то мастерила из бумаги. Эмиль подошел к парте, выложил из рюкзака все необходимое для урока и сел.

– Привет! Что делаешь? – поинтересовался он.

– Птицу. Это называется оригами.

– А.

– Это очень трудно.

– Не сомневаюсь. Я так не умею.

– Просто я обожаю птиц. Все время рисую их, леплю из пластилина или делаю из бумаги.

– Хорошее увлечение, – одобрил Времянкин.

Прозвенел звонок. Класс быстро заполнился детьми. Елена Евгеньевна начала урок.

Пока остальные ученики корпели над заданиями, Эмиль успевал уделить время своему музыкальному произведению. Как ни странно, ему хорошо сочинялось здесь. Под зевки, шмыганья и покашливания других учеников музыка добровольно складывалась на бумаге. Времянкин подумал о том, что уже почти неделю не подходил к инструменту. Беспокойство появилось не вдруг, оно подступало с каждым днем. Эмиль страшился момента, когда получит возможность сыграть что-нибудь, потому что пока не понимал, как поведут себя его пальцы. Он положил правую ладонь на парту и принялся разминать кисть. Рита то и дело поглядывала на его руку, не говоря ни слова.

Как обычно, после второго урока дети дружно отправились в столовую. Эмиль уже по традиции перебрался за стол к племяннику. Вова на этот раз сидел отдельно, с другими ребятами. Игорь и вовсе отсутствовал. Времянкин застал Родиона в смиренном одиночестве, ковыряющим картофельное пюре в тарелке.

– Почему вы не вместе? – удивился Эмиль.

– Тебе-то что?

– Между вами кошка пробежала?

– Какая еще кошка? Вечно ерунду какую-то говоришь.

– Ты без настроения, что ли?

– Нельзя быть без настроения. У человека всегда какое-нибудь настроение.

– Ну хорошо. У тебя плохое настроение?

– Короче, я пошел.

Родион встал, отнес посуду на мойку и вышел из столовой.

Из дневника Эмиля

18 ноября. Пятница

После обеда, ЕЕ повела весь класс в актовый зал. Она раздала всем ученикам листочки с напечатанными стишками, посвященными Новому году, и вывела нас на сцену. За одной из кулис я увидел знакомые очертания скрытого под черным чехлом предмета. В общем, нечто прямоугольное, накрытое тряпкой. По габаритам понял, что это. Конечно же. Фортепиано! Оно стояло, задвинутое к стене. Руки чесались. Хотелось поиграть. Но было боязно делать первые после превращения шаги в присутствии кого бы то ни было. Вдруг не получилось бы. Мне хотелось остаться с пианино один на один. Подумал, что можно было бы заниматься здесь, когда зал свободен.

Мы по очереди читали стишки. Мне выпал такой:

Вот он Дед Мороз какой! Ладно нарисован:

Вышел с сумкой не пустой

Перед годом Новым!

До чего ж хорош старик

На рисунке этом:

Улыбается, стоит

У еловых веток.

А на елочке поет

Перед ним синица.

Пусть тебе под Новый год

Это все приснится.

Записал по памяти. Детям дали неделю, на разучивание. Гы. Я выучил за двадцать минут.

Интересный момент… От меня ждут, что я буду вести себя как ребенок. Иногда приходится подыгрывать. Словно я внедренный агент. Волк в овечьей шкуре. Например, ЕЕ просила меня читать стихотворение улыбаясь, с выражением, чеканя каждое слово. Я изображал заинтересованность и делал, как она просит. И тут возникло странное чувство… Мой голос и моя внешняя детскость каким-то образом начали влиять на мою взрослую сущность. Что-то вроде заигравшегося актера, который срастается со своим персонажем, или как там у них? Вжиться в роль? Пока не совсем понимаю что это. Но было ощущение, будто крыша едет немного. Уже не первый раз такое. Пришлось отпроситься в туалет, чтобы прийти в себя. Хотел посмотреть в зеркало, разглядеть настоящего себя в этом теле. Как же… Не смог взобраться на раковину, чтобы достать до зеркала!!!!!!!! Хочется материться. Но, боюсь, меня будут ругать. Ха-ха. Все еще адаптируюсь, видимо.

Весь следующий урок гадал, что же там за зверь прячется под чехлом. После занятий подошел к директору. Она была уже на месте и нашла для меня время. Сказал ей, что хочу до новогодних каникул пройти аттестацию по программе начальной школы. Думаю, месяца хватит, чтобы подготовиться. Она сказала, что обсудит это с ЕЕ и Аленой на предстоящем родительском собрании.

И… барабанная дробь… Мне разрешили заниматься на фоно в актовом зале! Завтра суббота, могу спокойно поиграть.

Очень странно ведет себя Родион! После возвращения из школы заперся в своей комнате и не выходит. Отказался ехать на тренировку. Что все-таки произошло между ним и его друзьями?

На этаж приехал лифт. Должно быть, это Алена. Звенят ключи – точно Алена! Пойду встречать. До скорого.

Времянкин встретил сестру в прихожей. Она скинула сапоги и повесила пальто на плечики.

– Как собрание? – спросил Эмиль.

– Я умираю от голода. Давай сядем, и я все расскажу.

Алена пошла к себе, чтобы переодеться. Эмиль отправился на кухню, накрывать на стол. Он чувствовал себя обязанным сестре и хотел по мере сил облегчить ей жизнь. Эмиль заранее приготовил ужин. На этот раз он потчевал домочадцев куриным супом и тушеными овощами. Раньше Времянкину часто приходилось готовить еду для себя. В какой-то момент он научился делать ее съедобной. Так или иначе, сестра и племянник пока не жаловались на его стряпню.

Все трое уселись за столом. Алена попробовала суп.

– Ммм. Недурственно. Очень даже.

– Спасибо.

Эмиль улыбнулся. Родион, подперев голову рукой, склонился над тарелкой. Он бесцельно помешивал густой бульон ложкой.

– Родиону, похоже, не нравится, – заметил дядя.

– Думаю, дело совсем не в супе. Он просто знает, что предстоит серьезный разговор. Да, Родион? – обратилась Алена к сыну. – Получила сегодня выговор от Марины Геннадьевны, – пояснила она брату.

В тарелку Родиона капнула слеза. Он шмыгнул носом и вытер рукавом сопли.

– Зачем рукавом? Есть же салфетки.

Алена протянула сыну стопку бумажных платков.

– Не хочу я, – буркнул мальчик.

Кажется, это были его первые слова за весь вечер.

– А что случилось? – заинтересовался Эмиль.

– Курит наш спортсмен. Представляешь? – с улыбкой объявила Алена.

Родион вскочил из-за стола. Его глаза были полные слез.

– Ничего я не курю! Это другие ребята курили, я просто рядом стоял. А ты сразу меня подозреваешь, – выпалил он.

– Ой.

Алена едва сдерживала смех. Родион захныкал и убежал в свою комнату.

– Она видела, как он курит? – тихо спросил Эмиль.

– Она застукала их за школой. Когда подошла, эти дружно побросали окурки. Они валялись рядом и дымились. Не знаю, может, он и правда просто стоял там… Не суть. Он с этими оболтусами натворит дел, я чувствую. Надо запретить с ними общаться.

– Это те, которые перед школой торчат по утрам?

– Да, они.

Времянкин задумался о том, мог ли инцидент с курением повлиять на отношения Родиона с Вовой и Игорем. «Вряд ли. Это было бы странно. Возможно, произошло что-то еще, о чем учителя не знают», – думал он.

– Ой, тебя там нахваливали… Я аж выпрямилась, – сменила тему Алена. – Большую часть собрания говорили, какой ты интересный и замечательный. Даже среди родителей тебя обсуждают: «Что за парень? Откуда?» И это всего за три дня твоего пребывания в школе! Такой интерес. Я была поражена.

– Это я еще не начал играть. А про экзамены что-нибудь говорили?

– После собрания мне дали план аттестации. Помогли составить заявление на экстернат. В общем, двадцать шестого декабря у тебя экзаменационная комиссия. Можешь сдать программу начальной школы. Это четыре класса. Заниматься можно дома. Такие дела. Поздравляю.

Эмиль слез со стула, подошел к сестре, обнял ее и поцеловал.

– Ну ладно, ладно.

Алена рассмеялась.

– Спасибо тебе, сестренка!

– За что? Ты сам все сделал.

– Без тебя бы не справился.

– Ой, подхалим, – засмущалась она.

В этот момент в кухню вернулся Родион. Мальчик уже не плакал, но губы его слегка подергивались. Не говоря ни слова, он сел за стол.

– Успокоился? – строго спросила Алена.

– Пусть человек поест спокойно, – заступился за племянника Эмиль и вернулся на свое место.

– Разве я против? Пусть ест. Впереди выходные, успеем еще поговорить.

Родион, нахмурившись, жевал хлеб и заедал его супом. Эмиль и Алена перешли к овощам.

Ночью Времянкин долго не мог уснуть. Он вертелся в постели, представляя во всех подробностях, как будет играть на инструменте. Продумывая каждое движение, он исполнял в своем воображении произвольные музыкальные фрагменты, разгонял гаммы. Спустя пару часов мыслительных экспериментов Эмиль откинул одеяло и встал с дивана. Не включая свет, подошел к столу, положил кисти на скатерть и начал растягивать пальцы. В квартире было темно и тихо, слышалось лишь негромкое похрустывание суставов Эмиля.

Внезапно дверь в комнату отворилась. Безо всякого скрипа она качнула воздух и тихонько стукнулась об угол стола. В гостиную вошел Родион. Эмиль включил настольную лампу и испытал некоторое изумление, увидев племянника в трусах и в хоккейных крагах, с белой тарелкой в правой перчатке. Родион сделал крюк от двери к окну и оттуда к столу. Шлейфом за ним тянулось пуховое одеяло в белом пододеяльнике.

– Ты чего, Родион? – тихо удивился Эмиль.

Тот, щурясь, улыбнулся, сел за стол и положил перед собой тарелку.

– Ты спишь?

Эмиль заглянул племяннику в лицо. Тот снова улыбнулся, спокойно встал и, оставив тарелку на столе, ушел к себе. Времянкин постоял немного в недоумении, послушал квартиру. Все шорохи быстро прекратились. Донесся тихий храп Родиона.

– Так…

Эмиль выключил свет и продолжил разминать пальцы. Его суставы выдавали в ночи глухие парадидлы[1].

Утром, когда все в квартире еще спали, Времянкина разбудило назойливое громыхание, которое доносилось со стороны окна. Мальчик открыл глаза. За стеклом крупный ворон клацал когтями по жестяному карнизу. Эмиль медленно приподнялся на локти. В оконной раме рисовалась абсолютно монохромная картина без единого вкрапления цвета. Черная-пречерная птица на фоне белой пелены густого снегопада. Времянкин слез с дивана и подошел к окну. Птица пристально смотрела на мальчика, медленно покрываясь снежинками. «Вряд ли это тот же ворон, – подумал Эмиль. – Странно, разве птицы летают в снегопад?» Ворон вспорхнул и улетел в белизну.

Эмиль с воодушевлением начал день: зарядка, душ, завтрак. В девять утра он уже стоял с ключом у входа в актовый зал. Открыв замок, распахнул дверь и вошел. Большие незашторенные окна пропускали в помещение дневной свет. Зал был оборудован креслами для зрителей и высокой деревянной сценой. Здесь были и кулисы и рампа. Эмиль закрыл дверь, снял куртку и повесил ее на спинку одного из кресел. Потом стянул с себя свитер и положил его на сиденье того же кресла.

– А! – резко выкрикнул он и прислушался к отражениям звука.

Времянкин неспешно побрел к сцене, подворачивая на ходу рукава рубашки. Он поднялся по лестнице на подмостки и направился за кулису, к инструменту. Эмиль попытался сдвинуть фортепиано, чтобы звук не упирался в стену, но быстро бросил эту затею и принялся стягивать чехол. Перед мальчиком предстал темно-коричневый чех Petrof.

– Не знаю, какого ты года, но выглядишь отлично!

Открыв клавиатурный клап, Времянкин пододвинул стул и сел за инструмент. Он занес правую кисть над клавиатурой и плавно опустил большой палец на ноту «до» в среднем регистре. Доооооооооооооооооооо.

Из дневника Эмиля

19 ноября. Суббота

АААаааАААаааАААааа. Действует успокаивающе, когда подолгу выводишь буквы на бумаге. Все-таки есть польза от школы. Доводишь до совершенства свои каллиграфические навыки, и мысли как будто упорядочиваются. Каждый день жизни, как говорится, прибавляет частичку… А знаете что? Не только мудрости он прибавляет, но и тупости, и старости, и еще много разных частичек. То есть мудрость среди прочего может быть даже и незаметна. ДДДДдддд.

Ух. Мне было это нужно, поскольку я пребываю в ужасе после сегодняшних занятий. Над руками придется много работать! Мало того что пальцы короткие, так еще и скорость отсутствует. Вообще. Постоянно спотыкаюсь, роняя темп. Что говорить о педалях… Для меня они существуют в другой вселенной – не дотянуться. А играть стоя нереально. Разве что сделать подставку… Адаптер стоит недешево. Так что… Сплошное расстройство! Упражнялся восемь часов, с коротким перерывом на перекус. К концу занятий еле сыграл пару простых пьес. В очень низком темпе. Вывод из сегодняшней тренировки – необходимо сделать упор на упражнения, развивающие скорость исполнения, чтобы компенсировать чудовищную нехватку длины пальцев. Про педали, видимо, придется на время забыть. Этот мир не для детей. Инструмент, кстати, звучит хорошо.

Кисти гудят, очень устал. Сегодня лягу пораньше. Завтра воскресенье – с утра в зал.


20 ноября. Воскресенье

Уже лучше. Много помарок, но все же. Буду работать над чистотой. Занимался восемь часов. Вначале работал над техникой, потом импровизировал. Новая мелодия интересная! Надо развить. И еще, мне очень нравится зал и то, как там звучит инструмент. Отличная атмосфера для работы. За окнами снежок. Играю в глухом закутке, за кулисами. Красота!

В пятницу прослушивание в музыкальной школе. Нужно будет с ходу поразить их. Что играть на прослушивании? Это хороший вопрос. Классику? Джаз? Читать с листа? Импровизировать? У меня есть четыре дня на подготовку.

ББбб ЛЛлл ЯЯяя.


21 ноября. Понедельник

До часу дня сидел с учебниками. Если сохраню такой темп, через пару недель буду готов к сдаче. Приготовил рис и мясную подливку, чтобы Алене не пришлось тратить на это вечер. Когда Родион вернулся с занятий, я пошел в школу. Играл в зале с двух до восьми. Сегодня занимался с метрономом, постепенно повышая темп. Появляется уверенность. Так и не решил, что играть на прослушивании! Срочно решить! Слышишь меня?


22 ноября. Вторник

Отлично позанимался! Вечером пришел охранник, чтобы выпроводить меня. И час слушал, как я играю. Я сидел спиной к нему и импровизировал и даже не заметил, что в зале кто-то есть. Мой первый зритель. Кажется, он был, как бы это сказать, шокирован. Мой первый успех. Хе-хе. Если и остальные будут так реагировать… Держитесь! Эмиль выходит на плато.

Охранник, конечно, простой обыватель, поэтому не стоит особо обольщаться его реакцией. Получить признание профи – это задача посложнее.

Предстоит еще много работы.

Отличный день!

Не морочь мне голову всякими охранниками! Что будешь играть в пятницу? Хватит уже откладывать решение!


23 ноября. Среда

С Аленой и Родионом вижусь пятнадцать минут утром и примерно час вечером. Сейчас Алена помогает сыну с уроками в его комнате. Мы даже не успеваем толком пообщаться. Что там у Родиона происходит, я так и не понял. Ходит как в воду опущенный. У Алены, кажется, какие-то проблемы на личном фронте. Не знал, что у нее были отношения. Вчера услышал ее разговор с неким Аркадием. Родион спал, я лежал в своей комнате, пытался уснуть, а она говорила по телефону на кухне. Сегодня утром обнаружил в мусорном ведре пустую бутылку из-под вина. Бедная сестра! Какой-то ходок, похоже, морочит ей голову! Гад. Имей совесть. Она мать-одиночка. Это жестоко. Ничего сестренка. Будут еще у нас хорошие дни. Уж я постараюсь.


24 ноября. Четверг

На завтра подготовил пять произведений. Сыграю Дэйва Грузина «Горный танец». Хорошо знаю эту вещь. Играл ее не раз с однокурсниками на экзаменах и на различных показательных выступлениях. Сегодня восстановил ее в памяти. Нормально. Темп чуть ниже, но все же. На «Горный танец» всегда хорошо реагируют слушатели. Приятный легкий джаз, почти фьюжн. При этом можно показать технику.

Распечатал четыре части Бергамасской сюиты Дебюсси. Буду играть с листа. Попробовал: здесь важнее чувственность, нежели техничность. Красивые произведения. Без педалей, конечно, беда! В общем, к прослушиванию я более-менее готов. Посмотрим, что будет.

Пока возвращался из школы, пришла мысль сыграть новую мелодию на пять восьмых. Вместо «си» во втором прохождении – «ля». Так лучше.

VIII

Прослушивание было назначено на шесть часов вечера. В это время свет на улице был уже электрическим. Шел косой снег, морозец слегка прихватывал. Спрятав руки в карманы куртки, Времянкин стремительно двигался в сторону Музыкальной школы № 1, которая находилась в пяти минутах ходьбы от дома. Кудри Эмиля неспешно покрывались снежинками. Он заранее решил, что ради такого расстояния шапку можно не надевать. Согласитесь, ребенок, разгуливающий без головного убора в мороз, – явление нетипичное. Как правило, за этим следят взрослые, пекущиеся о здоровье своих чад. Но Эмиль был сам себе взрослый, и иногда это бросалось в глаза. В некоторых его проявлениях ощущалась неподдельная зрелость. В скоординированности движений, в способности концентрироваться, в самостоятельности и даже во взгляде. Его глаза не блуждали по сторонам в поисках чего-то интересного, они фокусировались на важном. Не отвлекаясь ни на что, Времянкин решительно двигался к своей цели.

Отряхнувшись, мальчик вошел в здание. Охранник подсказал ему, где искать кабинет, в котором должно состояться прослушивание. Эмиль быстро нашел нужную дверь и постучался.

– Войдите! – донесся из кабинета женский голос.

Времянкин вошел. Это было просторное квадратное помещение с белыми стенами, украшенное портретами знаменитых композиторов. Окна скрывались за вертикальными жалюзи. У стены стояло фортепиано. У фортепиано – банкетка. В центре кабинета находилась школьная парта, за которой разместилась темноволосая женщина лет сорока, обтянутая шерстяным платьем синего цвета. Она внимательно изучала какие-то бумаги. Половина лица женщины скрывалась под медицинской маской. Над краем бирюзовой накладки щурились подведенные глаза.

– Добрый вечер! – отвлек ее Эмиль.

Женщина отложила бумаги в сторону.

– Здравствуйте, – протянула она.

Затем взглянула на мальчика, а после на дверь.

– Я на прослушивание. К шести часам.

Времянкин шмыгнул красноватым носом и прошел в центр комнаты. Он остановился прямо напротив стола.

– Кто-то из взрослых пришел с вами?

– Нет. Я один.

– Хм. Можно позвонить кому-то из взрослых, чтобы пришли?

– Вы можете говорить со мной. Я здесь по собственной инициативе. Хочу учиться музыке.

Дверь кабинета распахнулась. Вошел худой мужчина в белой водолазке и черном пиджаке. На его голове от темени и до макушки раскинулась овальная плешь. Очерченная коротко стриженными волосами с проседью, она сверкала, как драгоценный камень в серебряном перстне. Над верхней губой мужчины торчали усы. В каждой руке у него было по чашке чего-то дымящегося. Он держал керамические сосуды перед собой, широко раздвинув локти. Мужчина пяткой закрыл дверь и направился к парте. Поставив чашки на стол, сел рядом с женщиной.

– Спасибо, Ян Валерьевич!

Она придвинула одну из чашек к себе.

– Ян?! – неожиданно вырвалось из уст мальчика.

Его будто озарило. Он узнал в мужчине друга детства, с которым они вместе посещали музыкальную школу. Времянкин уставился на него с широченной улыбкой. Тот посмотрел на Эмиля, подняв бровь.

– Что с тобой? Никогда не слышал имя Ян?

– И все-таки, Ян Валерич, а не Ян, – поправила Эмиля женщина. – К педагогу принято обращаться по имени-отчеству.

– Да, конечно, прошу прощения. Ян Валерич напомнил мне одного человека. Я, кажется, обознался, простите, – оправдывался мальчик.

Реакция на Яна выносила за скобки новое обличье Времянкина. Он рефлекторно обрадовался знакомому лицу и тем самым чуть не выдал себя. Это могло поставить под угрозу всю его кампанию. «Нельзя так забываться!» – подумал Эмиль.

– Странное дело, надо сказать, – заключил Ян.

Мужчина сделал глоток из чашки и непроизвольно щелкнул гортанью. Эмиль решил поскорее увести разговор в другую сторону.

– Перед вашим приходом я как раз говорил, что прийти сюда было моим самостоятельным решением. Я хочу учиться музыке.

– Все это очень странно, Нина Ивановна, – прокомментировал Ян, потерев кончик носа.

Женщина посмотрела на Времянкина, пожала плечами, покачала головой, затем оттянула нижний край маски и сделала глоток из чашки.

– Вы понимаете, что существуют темы, которые необходимо обсуждать со взрослыми? Или в их присутствии? – спросила она.

– Какие, например? – не успокаивался мальчик.

– Например, то, что у нас на данный момент нет бюджетных мест. Готовы ли ваши родители оплачивать обучение? Подобные вопросы решаются с ответственными лицами. Вы понимаете? – терпеливо объясняла женщина.

– Может, сначала послушаете меня? Что, если я особенный?

Ян выдохнул глухой смешок и качнул головой.

– Даже не сомневаюсь. Все дети особенные, но таковы обстоятельства, – стояла на своем Нина Ивановна. – Увы и ах. Без денег мы не сможем вас обучать. Пока, во всяком случае. В конце весны будет набор, если к тому времени вы не откажетесь от своей идеи, попытаете счастье в общем потоке.

– Я лишь прошу, чтобы вы прослушали меня. Разве это сложно?

Женщина уже собиралась возразить мальчику, но Ян остановил ее.

– Ну, в самом деле, Нина Ивановна… У нас тут алмаз неотесанный, видите ли. Человек настаивает, давайте послушаем, раз уж я здесь.

– Дело ваше, Ян Валерич, но я внутренне не согласна. Но решать, конечно, вам.

– Замечательно. Давайте начнем. Чего тянуть? – не глядя на коллегу, отозвался Ян.

Женщина взглянула на Эмиля, отодвинула чашку и поставила локти на стол.

– Я буду хлопать, а вы запоминайте. Потом повторите, – инструктировала она. – Слушайте внимательно.

Нина Ивановна начала хлопать. Хлоп. Хлоп, хлоп, хлоп. Хлоп, хлоп.

– Повторите, – сказала она.

Времянкин спокойно снял с себя куртку и огляделся в поисках места, куда можно было бы пристроить пуховик. Не обнаружив ничего подходящего, он опустил его на пол. Ян потягивал горячую жидкость из чашки и внимательно следил за происходящим. Эмиль невозмутимо подступился к инструменту, сел на банкетку и сразу же слез. Покрутив боковой рычаг, настроил высоту стула и снова взобрался на него. Он действовал решительно, со знанием дела.

– Что происходит, я не понимаю? – недоумевал Ян.

И снова его гортань непроизвольно щелкнула.

– Да, вот… Самой интересно.

Маска Нины Ивановны слегка надулась от тяжелого вздоха. Эмиль нащупал под свитером конька, приколотого к рубашке, потер на удачу, встряхнул кисти рук и ударил по клавишам. Быстро перебирая пальцами, пробежался по всей клавиатуре сверху вниз и заиграл одну из своих старых композиций. Это было высокотемповое произведение с повторяющейся структурой. Странное, атмосферное творение, напоминающее минималистичные опусы Филипа Гласса. Это был не джаз, а что-то психоделическое, пространственное. Эмиль сосредоточенно выводил завораживающие музыкальные фигуры, доводя каждую фразу до состояния журчания. Он переходил от части к части, лихо меняя размер рисунка. Детские пальцы бойко молотили по клавишам, транслируя недетские эмоции пианиста. Ян вдруг поперхнулся и закашлялся. Жидкость изо рта и из чашки пролилась на его водолазку. Нина Ивановна, не сводя с мальчика глаз, постучала коллеге по спине. Быстро чередующиеся ноты почти сразу ввели присутствующих в медитативную собранность. Времянкин не планировал исполнять эту композицию. Она будто сама вырвалась из его рук. Эмиль почувствовал, что его лирические заготовки не соответствовали случаю. Нужно было с ходу погрузить присутствующих в гипнотическое состояние, завладеть их вниманием, сменить настрой. Ему удалось. Остальную часть произведения Ян и Нина Ивановна слушали, открыв рты.

Спустя еще пару минут впечатляющей демонстрации Эмиль поставил финальный аккорд, слез со стула и подошел к месту, где оставил свою куртку. Зачарованные Ян и Нина Ивановна смотрели на мальчика не моргая. Времянкин сдул челку со лба, поднял ладони и прохлопал. Хлоп. Хлоп, хлоп, хлоп. Хлоп, хлоп. У Яна щелкнула гортань.

Примерно через час Эмиль сидел на кухне и слушал телефонный разговор Алены с Ниной Ивановной. Сестра улыбалась и кивала, держа трубку у уха. Она слушала собеседницу, подмигивала брату и показывала большой палец, поднятый вверх. Времянкин потирал руки.

Из дневника Эмиля

25 ноября. Пятница

Возможно, мне не следовало повторять хлопки НИ после столь убедительной игры на фоно. Это было… Напыщенно. Согласен. С другой стороны, нужно же было как-то вывести их из состояния онемения, вернуть дар речи. Ха-ха. Фу! Уходи, чванство!

Сегодня я был хорош! Почти не запинался во время исполнения. Набираю форму.

Начинаю постепенно привыкать к восхищенным взглядам. Раньше мне не приходилось сталкиваться с подобным отношением. Да, меня хвалили, бывало, но это другое. Теперь во мне видят нечто диковинное. Сокровище! Они уже готовы тратить на меня свое драгоценное время, готовы служить моему таланту, расчищать путь. Это воодушевляет. Забавно, но я начинаю верить в существование того, что они видят во мне. Мое новое альтер эго – геееенииииий.

Неужели я написал это? Тупость!!!

Еще одна захватывающая роль. К ребенку прибавился «гений». Скоро они объединятся в «гениального ребенка». Где буду настоящий я? Зажатый между ними, затаившийся где-то внутри без должного внимания. Чувствую, эти ребята быстро меня задушат. Им только дай волю. Может, это и к лучшему? Затолкают неудачника поглубже, вытеснят его из сознания, чтобы не высовывался.

Кстати, Ян, похоже, не узнал меня, даже после того, как я представился. Мы говорили с НИ, я назвал свое имя. Ян встал и подошел к окну. Он смотрел в вечернюю даль сквозь полоски жалюзи, убрав руки в карманы брюк. Я решил, что он что-то заподозрил. НИ продолжала задавать вопросы, а Ян так и стоял спиной к нам, думая о чем-то до самого моего ухода. И когда я прощался, он ничего не сказал. Наверное, все-таки не узнал. Очень на это надеюсь. Надо было сменить имя. Не подумал!

Жизнь, конечно, его потрепала. Хороший парень. В свое время педагоги возлагали на него большие надежды. Он был одаренным учеником, схватывал на лету. Помимо музыки занимался вольной борьбой и чем-то еще. Помню, поражался его целеустремленности и энергичности, но лет в двенадцать с ним случилось ужасное – он получил серьезную травму. Не мог играть. Долго восстанавливался. Но вернуться к прежней форме ему так и не удалось. Достичь высокого мастерства исполнения академической музыки больше не представлялось возможным. Не повезло. Сочувствую! Это несправедливо! Ограниченная возможность. Причем ограничен он именно в том, что так любит. Драма… Его история стала для меня уроком на всю жизнь. С тех пор я отношусь к своим рукам крайне бережно.

Он будет моим педагогом. Хах. НИ интересовалась, где я научился так играть. Сказал, что самоучка. Когда НИ узнала, что я исполнил произведение собственного сочинения, она была окончательно сражена. Кажется. Юхууууу!

Итак, мне предложили губернаторскую стипендию, готовы предоставить инструмент для домашних занятий. Едем дальше.

У Алены после разговора с НИ заметно улучшилось настроение. Было приятно видеть ее в хорошем расположении духа, веселой. Я рад, что могу разделить с ней мои успехи. Пару раз за вечер она все же уносилась в свои мысли и печально молчала. Любовные муки, видимо. Родион весь вечер занимался чем-то в своей комнате. Кажется, снова пропустил тренировку. Надо поговорить с ним.

Всю субботу Эмиль посвятил учебникам. Нельзя сказать, что он особенно напрягал волю, повторяя программу начальных классов, напротив, среди получаемой им информации находилось много любопытного. Давно забытого или вовсе не знакомого. Ему нравилась последовательность, в которую выстраивалась поступающая информация. Точнее, нравилось то, что эта последовательность была: от простого к сложному. Систематическое увеличение потока материала поддерживало его ум в тонусе. Он вникал в школьную программу и по крупице заново воссоздавал в голове картину мира. Он старался не оставлять пробелов и использовал дополнительные источники. «Почему мне не нравилось учиться раньше?» – этим вопросом Времянкин задавался все чаще.

IX

Следующим утром Алена предложила брату пойти в парк с ней и Родионом. Эмиль решил, что прогулка на свежем воздухе ему не повредит. Он немного опережал свой учебный план, поэтому с чистой совестью вышел из дома вместе с сестрой и племянником.

День был ясный, безветренный. К полудню солнце успело подсушить асфальт. Эмиль и Алена сидели на скамейке в парке и наблюдали за Родионом, который вместе с другими ребятами гонял подсдутый футбольный мяч по мягкому покрытию игровой площадки.

Неожиданно к скамейке подошла женщина лет сорока и встала напротив Алены. Она была одета в спортивный костюм и пуховик. Так выглядели почти все женщины, пришедшие с детьми в парк в этот день. Она держала в руке куклу. Было понятно, что ее ребенок играет где-то поблизости.

– Ну, привет! – обратилась она к Алене.

«Ого! – подумал Эмиль – Странная интонация. Какое-то многослойное приветствие. Сказано больше, чем произнесено. Шифр. Что-то вроде: «А вот и ты», или «Вот мы и встретились», или «Так, так, так». Похоже, что-то серьезное. Кто она?» – быстро соображал Эмиль. Женщина сунула куклу под мышку и сложила руки на груди. Опустив глаза, Алена медленно поднялась со скамейки.

– Здрасте, – произнесла она на выдохе.

Им двоим определенно предстоял серьезный разговор. Женщина обратилась к Эмилю:

– Не хочешь поиграть на площадке, малыш? Взрослым надо поговорить.

Она достала из кармана конфету и протянула ее мальчику.

– На-ка, держи малиновый леденец.

Времянкин нехотя взял угощение и посмотрел на сестру.

– Иди, поиграй с ребятами. Пожалуйста, – попросила раскрасневшаяся Алена.

После недолгой паузы Эмиль, оглядываясь, побрел на площадку к другим детям.

Какое-то время он наблюдал за мальчиком своего возраста, который бросал камень в сетку ограждения. Парень отходил от забора на пару шагов и что было сил кидал в него булыжник. Он проделывал это снова и снова. Времянкину было интересно понять, чего этот мальчик добивался. «Хочешь сломать камень? Продырявить сетку? Развить бросок?» – рассуждал Эмиль.

«Еще один гений», – подумал он про другого мальчика, который бегал вокруг дерева и пинал ствол. «К чему ты готовишься?» – мысленно обращался к нему Эмиль.

Он наблюдал за детворой, поглядывая в сторону сестры и ее собеседницы. Эмиль ждал окончания их встречи, чтобы уйти с площадки. Он чувствовал себя некомфортно в этой, как ему казалось, зоне деструктива.

Наконец визави Алены развернулась и, покачивая бедрами, удалилась. Эмиль поспешил к сестре, но она вдруг покинула место разговора и устремилась в глубь парка. Времянкин последовал за ней.

Он застал Алену в осиновой рощице сидящей на пеньке на берегу заледенелого пруда с сигаретой в руке.

– Нашла спокойное местечко, чтобы покурить? – обнаружил себя Эмиль.

Увидев брата, Алена закрыла глаза ладонью. Она плакала.

– Можно и мне сигарету? – попросил мальчик.

Алена вытерла слезы.

– Ну конечно.

– А что?

– Простите, он не ребенок, он заколдован, поэтому ему можно курить. Так, что ли? Если кто-то увидит, это будет кошмар. Тебе не хватает проблем?

Она взглянула на брата, ее подбородок вдруг задрожал, из покрасневших глаз полились слезы. Эмиль приблизился к сестре и встал напротив. Их лица были на одном уровне. Он смотрел на нее, а она отводила в сторону затопленные глаза.

– Ты прямо как Аленушка.

– Я и есть Аленушка, – сквозь слезы усмехнулась она.

– Как с картины Васнецова «Аленушка». Наверное, такое говорят всем Аленушкам? Как ты думаешь?

– Ой, не знаю. Я не опрашиваю Аленушек, – ответила сестра, перестав плакать.

– Что это за женщина? Чем она тебя так расстроила?

Алена отрешенно вздохнула и всхлипнула.

– Ты много лет не интересовался нашей жизнью. Стоит ли начинать? Я не в обиде. Просто… Разве тебе интересно? Ты ведь мало что обо мне знаешь.

– Ты моя сестра и мне не безразлично твое состояние. И ты права, я не интересовался, но хочу это исправить. Думаю, тебе не помешает поддержка. Невысказанные переживания могут стать причиной неврозов. Что происходит? Колись!

Аккуратным движением Эмиль сдвинул за ухо прядь волос, закрывавшую лицо сестры.

– Растрепались, – констатировал он.

Немного подумав, добавил:

– Волосы.

Алена улыбнулась и снова расплакалась.

– Не выходит у меня ничего. Вот и все, – начала она. – Развод. Теперь вот… Не было печали, называется: встретила мужчину. Все шло хорошо. По крайней мере, так мне казалось. А неделю назад выяснилось, что у него есть жена. Вот так.

Я не любви твоей прошу,

Она теперь в надежном месте.

Поверь, что я твоей невесте

Ревнивых писем не пишу.

Теперь можно смеяться. Ха-ха, – Алена шмыгнула носом. – Твоя сестра ходячее клише.

– Эта женщина его жена?

Алена утвердительно кивнула головой, достала из кармана пальто салфетку и промокнула глаза.

– Такого наслушалась от нее. Готова была сквозь землю провалиться.

– Так! Этот мужик нам не подходит!

– Нам?

– Да, нам. Я твой старший брат, и ты должна меня слушаться.

– Ты выглядишь смешно, когда говоришь так.

– Ты красивая, умная женщина. У тебя отличный сын. Ты заслуживаешь достойного мужчину!

– Не смеши меня, Эмиль. К слову, об отличном сыне…

Алена затушила сигарету о землю, завернула окурок в салфетку, встала с пенька и пошла в сторону детской площадки. Эмиль последовал за ней.

– Красивая. Умная. Женщина… – усмехнувшись, повторила она слова брата. – Еще недавно меня называли девушкой. Я уже не молода – в этом все дело.

– Ты молода, и дело не в этом. Не знаю, в чем дело, если честно. Даже не понимаю, о каком деле речь.

– Мне нужно это. Нужно помолодеть. Когда ты поговоришь обо мне с Василисой? Совсем не хочешь выручить сестру.

Но мудрые прими советы:

Дай ей читать мои стихи…

– Дам я ей твои стихи, угомонись.

– Это Ахматова, между прочим.

– Не уверен даже, что Василиса любит поэзию. Не факт, что это сработает. Постарайся не зацикливаться на возрасте. Наполни свою жизнь чем-то интересным, чтобы не двигаться по инерции. Пойди учиться. Или вот… Давай, зададимся целью издать сборник твоих стихов в следующем году, например. Не знаю, попробуй что-то конкретное написать – детскую книгу или что-то еще. Что тебе интересно? В чем чувствуешь гармонию? Сломай заведенный порядок, измени маршрут. Управляй своей жизнью.

– Легко тебе говорить. На работу ходить не нужно, за ребенком следить не нужно. Нет у меня времени на неизведанные тропы, понимаешь?

– Ты можешь писать стихи, пока принимаешь душ, идешь на работу, едешь в трамвае или когда гладишь белье, не важно. Для любимого занятия всегда находится время.

– Допустим, вышел сборник. Кто это будет читать? Я не маленькая одаренная девочка, которую будут превозносить за любую рифму.

– Ничего, скоро я стану всемирно известным. Мы будем богаты, и ты сможешь спокойно заниматься собой.

– Вы мужчины только обещаете.

– Кстати, ты в курсе, что твой сын лунатит?

– Нет.

– Вот.

– А ты помнишь Люду? Мы встретили ее в школе.

– Вся из себя которая?

– Ты представляешь, их сын играет с Родионом в одном клубе.

– Ты говорила.

– И что ты думаешь? Его сразу взяли в основной состав, нападающим. А это позиция Родиона обычно. Так вот он там по пять-шесть голов за игру забивает.

– Это тебе Родион рассказал?

– Его отец. И знаешь что? Он подозревает, что Филипп старше, чем они заявляют. Года на два. Он и правда крупный. Увидишь. Конечно, он будет много забивать. Нет, ну ты представляешь… Это ж надо, на что люди готовы пойти!

– Хм. Родион из-за этого пропускает?

– Не знаю я, из-за чего он пропускает. То голова болит, то живот. Его отец вне себя. Сыночка задвигают, конечно. И себя накручивает, и Родиона тоже. Ой, они с этим хоккеем с ума меня сведут.

Из дневника Эмиля

27 ноября. Воскресенье

Бедняжка. Ввязалась в классический треугольник. Аркадий… Две женщины конкурируют за его внимание. Хорошо устроился, в общем. Алена, естественно, переживает. Она не успокоится, пока я не поговорю с В. Я хочу ей помочь, но не представляю, как это устроить. Придется выпрашивать подарок. «Послушайте стихи моей сестры и наградите ее молодостью». Так, что ли? Нелепая ситуация. Не знаю, что с этим делать. Надо посоветоваться с коньком.

После «осиновых откровений» мы забрали Родиона с площадки и пошли в кафе – Алена еще утром пообещала сыну пиццу и молочный коктейль. Когда мы уселись за столом и сделали заказ, у Алены зазвонил телефон. Она засуетилась, вскочила со стула и сказала: «Мне нужно выйти, поговорить. Эмиль, пожалуйста, проследи, чтобы Родион вымыл руки» е – и выбежала на улицу. Родион бросил ей вслед резонный, надо сказать, вопрос: «Почему он должен следить за мной? Я, вообще-то, старше». Не забыть сказать Алене, чтобы не делала так больше! Это злит Родиона.

Пока она мерзла на улице в тонком свитере, я попытался расспросить племянника о том, что произошло между ним, Игорем и Вовой. Он сказал: «Тебя не касается». Когда я спросил про хоккей, он вообще не стал отвечать. По-моему, я его раздражаю.

А звонил, похоже, Аркадий, будь он неладен. Видимо, уже был в курсе, что Алена встречалась с его женой. Если я когда-нибудь встречу этого Аркадия… То, что? Заговорю его до потери сознания?

Плохой день.

На следующее утро Эмиль, как обычно, проснулся раньше остальных. Сделал зарядку, принял душ и приготовил завтрак. За столом он старался поднять настроение своим родным. Он шутил, корчил рожи, отпускал подбадривающие фразочки вроде: «Отличный день для свершений!» или «У вас все получится, я чувствую!» и прочие мотивационные клише. Он пытался зарядить близких на день. Пару раз ему даже удалось вызвать улыбку у сестры и племянника.

Родион ушел в школу, Алена отправилась на работу. Эмиль смотрел из окна, как сестра, оглядываясь по сторонам, перебегает через дорогу к автобусной остановке.

Согласно своему расписанию, Времянкин должен был приступить к подготовке школьной программы, но решил прежде поговорить с коньком. Он набрал в стакан воды, опустил в нее булавку, дождался оживления советника и прижал прохладный сосуд к уху.

– Алло?

– Чем помочь?

– Здравствуй, Вергилий. Не холодновата водичка? Могу потеплее.

– Мне не холодно. Но спасибо за беспокойство.

– Я кое-что узнал о морских коньках. Вы родственники рыбы-иглы. Вы единственные рыбы, у которых есть шея. Написано, что коньки подвержены стрессам. Вы ведь водитесь в соленых водоемах? Верно? Может, добавить в воду соль? Создать, так сказать, более привычную среду.

– Ничего не нужно, спасибо.

– Как скажешь. Ну а вообще, как дела?

– Все в порядке, благодарю. Что тебя беспокоит?

– Да вот, сестра мучает. Просит поговорить с Василисой, чтобы… Ну…

– Плохая идея.

– Да?

– Василиса коварна и сделки с ней опасны. Можно запросто лишиться всего и пропасть в ее царстве навечно. Тем, кому есть что терять, не стоит идти на такие риски, а станешь выпрашивать у Василисы дар для сестры, разгневается. Разорвет и вашу сделку. Заберет тебя раньше срока. С ней шутки плохи, можешь мне поверить.

– Что же делать?

– Постарайся успокоить сестру, переключить ее внимание на что-то другое. Скоро Новый год. Устрой праздник, подготовь подарки.

– Я бы с радостью. Но у меня денег – пять десятирублевых монет. Весь мой набор.

– Поступи, как другие дети в подобной ситуации.

– Вырезать снежинку из бумаги?

– Напиши письмо Деду Морозу.

– Ты говоришь серьезно? Не пойму что-то.

– Я никогда не шучу. Никогда.

– Никогда?

– Никогда.

– Ладно. Что делать?

– Напишешь письмо, мол, дорогой Дедушка Мороз… Пишет тебе такой-то, из города такого-то. Далее стих…

– Подожди, я запишу.

Эмиль взял со стола карандаш, открыл первую попавшуюся тетрадь.

– Диктуй.

Я Морозу напишу,

На бумаге попрошу,

Чтобы Дедушка Мороз

Не грустил, не вешал нос.

Я в письме просить не стану

Подарить нам что-нибудь,

Лишь здоровья пожелаю

Будь здоров, здоровым будь!

Старик ценит скромность… После пойдешь в ближайшую лавку канцтоваров. Купишь на свои монеты конверт и сургуч. Запечатаешь письмо, капнешь расплавленным сургучом и придавишь булавкой, чтобы получился оттиск с моим профилем. Затем бросишь конверт в первый попавшийся почтовый ящик.

– Все понял. Спасибо!

Времянкин сделал все, как велел конек. Вернувшись домой, он сел за уроки. После возвращения Родиона с занятий Эмиль отправился в школу, чтобы поупражняться на фортепиано в актовом зале.

Из дневника Эмиля

28 ноября. Понедельник

Как же он сказал? Коварна? Сделки опасны? Что это значит?

После превращения я как-то и забыл о сделке. А тогда, помню, дал согласие с ходу, не задумываясь. Что-то пропустил? Какой-нибудь пункт договора, написанный мелким шрифтом? Все было на словах. И только одно условие – когда мне снова исполнится сорок один год, я перебираюсь к ней, в ее царство. Навсегда. Мы женимся. И в чем подвох?

Василиса – девушка эффектная. Я бы взял такую в жены и без всяких условий. Красивая! Очень! Тело… ММММмммм. Немного смущает ее, мягко говоря, смешливая натура. Говоря грубо – частое ржание, чего уж тут слова подбирать. Помню, выглядело это странновато. Но в остальном – идеальна. Это во-первых.

Во-вторых, к нужному сроку можно многое успеть. У меня в запасе тридцать четыре года! Если записывать по одному музыкальному альбому в год, например, то это тридцать четыре альбома. О! Хватит и двадцати. Сэкономленное время потрачу на что-то еще. А потом… Исчезну. А?! Классика, е-мое! Так можно и в веках остаться. Так что…

Сегодня хорошо поиграл. Нужно еще много работать. Завтра первое занятие с Яном.

P.S.

Дед Мороз существует? Похоже на бред сивой кобылы. Однако с «личным делом» конек не подвел, неужели и про Деда Мороза правда? Хотя, чего удивляться? Я из взрослого превратился в ребенка, видел испражняющееся официальными документами животное… То ли еще будет.

Когда Времянкин постучал в дверь кабинета, ему ответил мужской голос. Эмиль вошел. Ян стоял рядом с партой и разглядывал разложенные на ней нотные листы. В руке у него была уже знакомая Эмилю чашка.

– Добрый вечер! – поприветствовал педагога мальчик.

– На первом этаже есть гардероб, в следующий раз оставляй верхнюю одежду там. Сейчас можешь положить куртку на стул.

Ян кивнул в сторону свободного стула возле парты. Рядом стоял еще один стул. На нем лежало пальто Яна и его портфель. Эмиль снял куртку и аккуратно перекинул ее через деревянную спинку. Он обратил внимание на разложенные ноты и стал разглядывать их вместе с учителем.

– Сложные произведения, – заключил Времянкин.

– Читаешь с листа?

– Да.

– Знаешь, все-таки это очень странное дело! Ты самоучка, но читаешь с листа, и руки у тебя поставлены. В курсе, что обманывать плохо?

– Я подолгу наблюдал за игрой одного человека и делал все, как он. Старался копировать его движения, подражал. Потом научился читать с листа.

– Просто наблюдал за игрой одного человека? Этот человек твой родственник?

– Мой кузен. Он раньше жил здесь, кстати. В этом городе. Возможно, вы его знаете. Он примерно одного с вами возраста. Зовут так же, как и меня, – мы полные тезки, нас обоих назвали в честь прадедушки. Эмиль Времянкин. Знаете такого?

Сердце Эмиля бешено стучало, пунцовые щеки полыхали, дыхание замедлилось. Ян задумался и отпил из чашки.

– Не припоминаю что-то, – наморщив переносицу, ответил педагог.

С одной стороны, Времянкина устраивало, что Ян не смог вспомнить старого друга. Это не рождало новых вопросов, требующих лжи. С другой – было немного обидно, что, поучаствовав в чьей-то жизни, Эмиль не оставил в ней и следа.

– Ну хорошо. Значит, ты очень наблюдательный. Тем лучше для нас. Итак. Я заметил, что ты роняешь темп, когда дело доходит до мизинцев. Это выдает твою… Как бы это сказать, – задумался Ян. – Недоразвитость. Не хватает силы.

– Есть такое дело, – согласился Времянкин.

– В остальном ты звучишь очень зрело. Это впечатляет. Взгляни.

Ян поставил чашку на парту и показал Эмилю свои руки. На правой руке был искривлен средний палец, а на левой – безымянный и мизинец. Времянкин заметил несколько небольших шрамов на других пальцах. Ян щелкнул гортанью.

– Давным-давно травмировался. Не уберег. Это была настоящая трагедия. Мне говорили, что я не смогу играть, но я смог. Даже преподаю, как видишь. При помощи определенных упражнений удалось вернуть пальцам подвижность, но скорость, к сожалению, потерял навсегда. К чему я это рассказываю…

Ян убрал руки в карманы.

– Мы поработаем над твоими пальцами. Научу тебя правильно их тренировать. Будешь порхать уже через месяц.

– Угу. Это было бы отлично!

– Знаешь, ты уже проделал большую работу. Это позволяет мне думать, что ты не лентяй и серьезно относишься к делу.

– Это так.

– Мне хочется надеяться, что ты не остановишься на достигнутом. Ты готов потрудиться?

– Однозначно да.

– Тогда слушай. В январе в Санкт-Петербурге пройдет музыкальный конкурс среди юных, скажем так, исполнителей. Приедут дети из разных городов. Я хочу заявить тебя в качестве участника.

– Я за!

– За – это хорошо. Времени на подготовку мало – это плохо. Посмотри на ноты. Что ты видишь?

Эмиль начал изучать разложенные перед ним партитуры.

– Хм… Три произведения. Равель, Холст, Рахманинов. Вы хотите, чтобы я сыграл это?

– Да, хочу.

– Я сломаю себе пальцы, мне кажется. Ой… – осекся Эмиль, вспомнив про травмы Яна. – Мне просто не хватит длины кистей на такие аккорды. Холста я даже не слышал на фоно. Обычно его играет оркестр, если не ошибаюсь.

– Не ошибаешься. Я сделал транскрипцию. Ты ко всему прочему ориентируешься в классической музыке. Это радует и удивляет. Впрочем, не важно. Ты говорил, что любишь играть джаз. Похоже, он помог тебе серьезно развить определенные навыки. Ритм – это важно. Ты отлично чувствуешь его. Предлагаю тебе полюбить и классику. Сможешь многое для себя открыть. Это монументальное творчество, вершина исполнительского искусства! Если ты справишься с этим сейчас, войдешь в историю. Вот что я тебе предлагаю. Не быть очаровательной мартышкой на велосипеде. Потому что через десять-пятнадцать лет такая игра уже никого не удивит. Ты должен развивать свои способности, понимаешь меня?

– Мне льстит, что вы верите в меня, но это… – Эмиль указал на ноты, – очень сложно даже для взрослых мастеров. Не хочу подводить вас.

– Видишь ли, какое дело… Все индивидуально. Я видел твои сильные стороны. Как ни странно, мне кажется, что именно эти произведения тебе подходят. Соответствуют твоему темпераменту. Твоя скорость позволяет так думать. А твоя способность передавать взрослые эмоции – твой конек.

На слове «конек» Эмиль оторвался от нот и взглянул на Яна. У того снова щелкнула гортань.

– Я давно хотел сделать эту программу, все ждал подходящего ученика. И вот ты появился. Пока другие будут, в который уже раз, исполнять бравурные пьески Баха-сына и прочие тарантеллы, мы пустим в ход тяжелую артиллерию. С этим материалом тебе не будет равных. Что скажешь?

– Ну… Чтобы успеть в срок, нужно приступать немедленно.

– Прошу за инструмент.

Из дневника Эмиля

29 ноября. Вторник

В последнее время что-то часто звучат фразы, начинающиеся со слов: «Тогда слушай…» Причем от разных людей… и существ. Василиса, конек, Ян. Какое-то странное поветрие. И это всегда означает, что нужно очень внимательно слушать и запоминать. Мол, повторять не станут. «Тогда» – говорит о том, что я согласился на что-то. Вроде – в таком случае слушай. Причем возникает полное ощущение секретности. Странно все это. Раньше не сталкивался с подобным. Не припоминаю, во всяком случае. Как будто меня втягивают в какие-то авантюры.

Мы с Аленой поедем в Петербург… Что ж, красивый город. Мне приходилось бывать там, а вот Алене, кажется, нет. Я пока не сказал ей и попросил Яна не сообщать. Позже. Надеюсь, она будет рада.

Ян установил для меня педальный адаптер. Какое счастье! Держать ноги на весу не было больше сил. Спина сильно уставала. Теперь гораздо лучше. Плюс ко всему я играю с педалями.

Боюсь, Ян слегка переоценивает мои способности. Видимо, упустив возможность состояться как классический пианист, он хочет добиться успеха как педагог. Сложнейшая «Токката» из «Гробницы Куперена» Равеля, «Прелюдия № 5 соль минор» Рахманинова, скоростные запилы из «Юпитера» Холста… АААААаааааа. Это пальцеломные произведения. Мы прозанимались до десяти вечера. К концу занятия я кое-как в низком темпе сыграл, если это можно так назвать, эти сложнейшие для детских рук аккорды. Зажать семь нот из разных октав одной рукой… Что?! Ян псих! Смахивает на одержимость. Не думал, что мне придется настолько погружаться в академическую музыку. Но! Материал очень интересный, надо признать.

Когда-то давно у меня уже была возможность заинтересоваться «классикой». В музыкальной школе, в моем первом детстве. Помню, меня отпугивал этот высокомерный академизм. Пафосные коды и прочее. Что-то было в этом такое, назидательное… Играть по нотам было скучно, а за импровизации меня ругали. Тогда мне многое казалось скучным. Хотелось протестовать, идти своим путем. Наверное, поэтому впоследствии я стал джазовым пианистом. О чем, собственно, не жалею. Классическая музыка шла каким-то параллельным курсом. Как другая религия. Теперь появляется шанс снова окунуться в этот замкнутый на себе мир. Только на сей раз серьезно. Я не чувствую, что изменяю себе, просто расширяю свои возможности и кругозор в придачу. Надоело изображать из себя всезнающего и навешивать ярлыки. Приятно быть любознательным. В общем, пока интересно.

Всему свое время. Пришло время спать – спи. Время есть – ешь. Время учиться – учись. Время учебы закончится. На что ты его потратил? А уже время работы. ЖЖЖЖЖ (красивая буква).

Время не идет по кругу, как стрелки часов. Циферблат – это успокоительное для людей. Самообман. Наше время утекает, как песок из стеклянной колбы. Безвозвратно. Хотя и песочные часы можно перевернуть, замкнув, таким образом, круг. Только круга-то и нет. Есть линия, выходящая из темноты и уходящая в темноту. Линия бесконечна, а мы конечны. Мы отрезки. Очень короткие в масштабах вечности. Возникает вопрос: ради чего вообще пыжиться?

Нууууууу, Эмиль, далеко ушел – сказала бы ЕЕ. Кажется, наружу полез настоящий я. Сомневающийся. Детям и гениям некогда думать о таких вещах. Они просто делают то, что им нравится. Пожалуй, мне следует поступить так же.

Почему я веду дневник в тетради?! Это крайне неудобно. Было бы гораздо проще печатать текст. И удалять по необходимости!!! См. выше. Чушь! Банальщина!

Амбиции Яна немного пугают, но они, надеюсь, помогут вывести мою игру на другой уровень. В исполнении классической музыки помимо прочего важна способность интерпретировать материал. Это как раз то, чего не хватает юным ученикам музыкальных школ, поскольку, как правило, понимание приходит лишь с возрастом. И именно это качество Ян видит во мне. «Способность передавать взрослые эмоции» – как он выразился. И все-таки Ян воспринимает меня как ребенка и поэтому старается говорить чуть доступнее. Это забавно.

Я учился в главном музыкальном вузе страны, у меня было много разных преподавателей, но Ян сильно отличается от остальных. Он словно видит меня насквозь. Все мои ошибки и их причины. Физиологические и психологические. Знает каждую мышцу. Он подбирает точные слова. Видно, что человек заряжен на работу, на серьезный результат. Так и представляю, как после полученной травмы он денно и нощно упражнялся за фоно, забыв о пище и гигиене. С маниакальным упорством – это про него. Ему пришлось разработать свою систему упражнений, чтобы снова играть. Что ж, его опыт восстановления очень полезен для меня. Очевидно, мне есть чему поучиться у Яна. Решили до конкурса заниматься каждый день. Что-то я расписался. Хочу спать. Споко…

X

24 декабря. Суббота

Город как-то резко погрузился в новогоднюю атмосферу. Буквально за пару недель Пушкино превратился в нечто сверкающее, ванильно-карамельное. Кругом гирлянды, наряженные елки и прочие атрибуты праздника. Придя вечером домой, обнаружил на двери хвойный венок, украшенный красной лентой. На люстрах развешаны разноцветные шары, в моей комнате, вдоль стен, мерцают лампочки. Алена и Родион украсили квартиру, пока я был в музыкальной школе. Невольно вспоминаются детские ощущения от ожидания этого грандиозного события. Как будто оно снова имеет значение. Трудно оставаться циником, когда на твоих глазах происходят удивительные вещи. За последнее время со мной случилось много невероятного. Это сложно отрицать. Хорошо, что мне не нужно никого убеждать в этом. Алена не в счет. Главное, когда повсюду творятся чудеса, не терять связь с реальностью!

Не делал записей почти месяц… Сильно уставал. Днем готовился к школьным экзаменам, после обеда начинались занятия с Яном. Наши репетиции никогда не заканчивались раньше десяти вечера. У нас есть четкая цель, и мы неустанно движемся к ней. Подробно разбираем материал, обсуждаем, играем, думаем, работаем над ошибками…

Как все-таки приятно целиком погружаться в творчество. Понятия не имею, что в мире происходит, потому что увлечен делом. Мне интересно. Очень. Вспоминаю наши репетиции с Эриком. Мы так же с головой уходили в процесс. Похоже, я обрел единомышленника в лице Яна. Он отличный учитель и, кроме того, интересный человек. Он столько рассказал о Равеле, о времени, в котором жил Морис, о его взглядах, что я по-другому начал воспринимать само произведение. Забавная история про Холста и его адепта… Не забыть бы записать ее здесь. В другой раз. Обязательно!

Ян знает очень много о жизни классиков. Уверен, когда-то он мечтал стать равным с великими. И ведь у него были задатки, я готов подтвердить это. Травма лишила его возможности достичь вершин мастерства. Она навсегда закрыла ему путь к исполнительской славе. Сделала его… жестким. Ян в этом кабинете как запертый в неволе зверь, который уже почти смирился со своим положением. Похоже, я его единственная надежда на самореализацию. Его план побега из унылой среды. Путь на волю. Он тратит на меня массу времени. Еще умудряется вести с десяток других учеников. Дома его, наверное, не видят. Впрочем, как и меня. Кстати, не знаю, есть ли у Яна семья.

Рахманинов и Равель выжимают из меня все соки. Мне физически довольно трудно справляться с ними, но я, кажется, заразился одержимостью Яна. Его перфекционизмом. Начинаю верить в нашу затею, хотя это, конечно, авантюра.

На Холсте отдыхаю. Не потому, что его проще играть, а из-за самой музыки. Густав – это нечто! Пришлось чуть доработать транскрипцию Яна. Хорошо, что я владею композицией. Ян, кажется, уже устал удивляться кроликам, которых я то и дело вынимаю из цилиндра. «Странное дело, очень странное» – его любимое выражение. С одной стороны, он не хочет открыто хвалить меня, с другой – не может скрыть удивление. Когда я показал ему исправленный вариант, он поначалу сопротивлялся, но потом согласился на мои правки. Получается здорово! Атмосферная вещь. Мощная. Частая смена настроений, ритмических рисунков, длинная красивая мелодия, редкие повторения. Юпитер – планета и древнеримский бог… Когда играешь ее, возникает ощущение, будто управляешь вселенским хаосом. Появляется какой-то космический масштаб. И еще мне кажется, что в «Юпитере» есть части, в которых ощущается русское влияние. То ли Мусоргский, то ли Милий Балакирев. Игривые сказочные фрагменты. Ян со мной не согласен. Назвал Модеста одаренным двоечником. Хе-хе.

У меня еще не все получается, но моментами удается удерживать на весу этот неподъемный универсум. И тогда я чувствую… счастье. Да. Вот так. По Яну сразу видно, когда у меня получается. У него на лице появляется дикая улыбка, глаза сверкают и слезятся. Иногда он начинает смеяться. В такие мгновения я понимаю, что прикоснулся к чему-то настоящему, проник в суть вещей, так сказать.

Смешно, что Ян никому не позволяет присутствовать на репетициях. Насколько я понимаю, НИ неоднократно порывалась оценить наши успехи, но он категорически отвергал любые ее попытки попасть на урок. Я его понимаю. Тот настрой, которого мы достигли, очень хрупок. Страшно сбить его, отвлечься на что-то неважное. В общем, НИ и некоторые ученики не раз собирались в коридоре и подслушивали через дверь. Теперь учащиеся музыкальной школы провожают меня любопытствующими взглядами, перешептываются, показывают пальцем. Я местная звезда. Хо-хо. Это смехотворно!

Завтра в двенадцать сдаю начальную школу.

Совсем отошел от проблем Алены и Родиона. Мы видимся по полчаса в день. Что у них происходит, толком не знаю. Алена все время задумчивая какая-то. Да и Родион тоже. Интересно, когда они вдвоем, они ведут себя так же? В любом случае мне пока нельзя поддаваться их настроению. Я должен быть собранным. Мы еще вскроем их проблемы. Чуть позже. Все! Я спать. Завтра в школу.


26 декабря. Понедельник

Я официально пятиклассник! Отметили гранатовым соком.

На следующий день у школьников начались каникулы. Ян предложил Эмилю сделать небольшую паузу в занятиях, чтобы с первых чисел января приступить к финальной подготовке с новыми силами. Времянкин полностью доверял Яну в части построения репетиционного процесса. По подсчетам Эмиля, до конкурса у него будет еще как минимум четыре полноценных занятия с педагогом. «Пришло время отдыхать – отдыхай!» – решил Эмиль и со спокойной совестью отвлекся на праздник.

Еще через день в актовом зале школы состоялся праздничный концерт, посвященный Новому году. Выступали ученики начальных классов. Родители с умилением следили за театрализованной постановкой из зрительного зала. Окна в помещении были зашторены, сцена освещалась софитами. В темноте зала сверкали вспышки фотоаппаратов, щелкали затворы. Родители отчаянно фиксировали все, что происходило на сцене.

По сюжету представления, злые волшебники убедили Деда Мороза, что дети больше не верят в его существование, на что старик обиделся и решил отменить Новый год. Но появился добрый волшебник, который вызвался доказать Морозу, что ребята, как и прежде, любят его и ждут. Под видом двух юнцов, инкогнито, Дед Мороз и добрый волшебник отправились к детям, чтобы во всем разобраться. Танцы снежинок, хороводы, стихи и песни сказочных героев должны были убедить старика изменить решение. Все это сопровождалось неровным задором фортепианного аккомпанемента.

После перехода на домашнее обучение Эмиль освободился от необходимости участвовать в новогоднем концерте. В этот вечер он вместе с Аленой сидел в третьем ряду зрительного зала. Оба с волнением ожидали появления на сцене Родиона. Последние пару ночей Алена мастерила для сына костюм серого волка.

Голова впереди сидящего мужчины мешала Эмилю наслаждаться представлением в полной мере. Ему то и дело приходилось подниматься с места, чтобы уследить за действием. Алена заметила мучения брата.

– Садись ко мне на колени, – прошептала она.

Эмиль взглянул на сестру, скривив рот, и отрицательно покачал головой.

– Как хочешь, – ответила Алена и переключилась на представление.

Протискиваясь между спинками кресел и коленками зрителей, Времянкин добрался до прохода, пролегающего вдоль боковой стены зала. По нему он дошел до первого ряда и остановился, прислонившись спиной к штукатурке. С этой точки сцена просматривалась гораздо лучше.

Выступали дети, с которыми Эмиль провел в школе почти неделю. Они пели незамысловатую песню про зиму. «Катя, Сережа, Олег, Рита, Анжела…» – вспоминал Времянкин имена детей. На мгновение он задумался о том, как могла бы сложиться его жизнь, будь у него своя семья, дети. Смог бы он заботиться о ком-то, кроме себя? Быть хорошим отцом? Подобные вопросы нечасто возникали в его голове, но, глядя на милую неуклюжесть детей, видя счастливые лица их родителей, Эмиль невольно ощущал почти отеческое волнение. Или что-то похожее. Он улыбался и аплодировал вместе с другими зрителями.

Неожиданно женщина, которая сидела с краю первого ряда, приподнялась с места и взяла Эмиля за руку. В темноте зала он не сразу узнал Елену Евгеньевну. У нее была другая прическа. Не менее экстравагантная, чем прежняя. Не говоря ни слова, резким движением учительница усадила Эмиля к себе на колени.

– Так удобнее, правда? – негромко спросила она.

Эмиль, скукожившись, натянул улыбку и покачал головой в знак согласия. Он не ожидал, что кто-то, без спроса, вздумает перемещать его с места на место. Да еще так легко, без особых усилий. Для взрослого мужчины, кем ощущал себя Эмиль, было довольно унизительно испытать такое. Времянкин поддался решительности Елены Евгеньевны без какого-либо сопротивления. Он сидел напрягшись, в неестественной позе, вытянув руки по швам. Эмиль выглядел как застывшая кукла в руках чревовещателя. Елена Евгеньевна тихонько подпевала выступающим, похлопывая в ладоши.

Времянкин судорожно искал убедительную причину, чтобы слезть с колен учительницы. Он полностью потерял нить концерта и пропустил выступление племянника. Между тем Родион без особого энтузиазма рассказал пару четверостиший – монолог серого волка. После чего был изгнан со сцены Игорем и Вовой, которым достались роли дровосеков.

Близился конец представления. На сцене выстроились все дети, принимавшие участие в спектакле. Заиграло фортепиано. Мелодия, звучавшая со сцены, вернула внимание Эмиля к концерту, и он на время забыл о неловкости своего положения. С первых же нот он заметил, что музыка сильно контрастирует с тем, что исполнялось в течение всего вечера. Это был не к месту приплетенный средневековый хорал. Дети запели хором:

Ах, друг мой, молодость тебе нужна,

Когда ты падаешь в бою, слабея;

Когда спасти не может седина

И вешаются девочки на шею;

Когда на состязанье беговом

Ты должен первым добежать до цели;

Когда на шумном пире молодом

Ты ночь проводишь в танцах и веселье.

Но руку в струны лиры запустить,

С которой неразлучен ты все время,

И не утратить изложенья нить

В тобой самим свободно взятой теме,

Как раз тут в пользу зрелые лета,

А изреченье, будто старец хилый

К концу впадает в детство, – клевета,

Но все мы дети до самой могилы.

Песня быстро закончилась, и ребята принялись дружно звать Деда Мороза. «Что это было? – озадачился Эмиль. – Какой-то пророческий хор». Он оглядел зал. Зрители, словно не заметив ничего необычного, продолжали умиляться непосредственности своих чад. Времянкин тряхнул головой. «Это точно детская песня? Я, конечно, не ханжа… Похоже, тут весь зал не ханжи», – размышлял Эмиль. Он хотел было спросить у Елены Евгеньевны, правильно ли ему услышался текст последней песни, но почему-то передумал.

Наконец детский клич вознаградился приходом Деда Мороза. Держась за посох, он вышел на середину сцены, спустил с плеча большой мешок и уселся на декоративный пень. Заиграла веселая музыка, и дети пустились водить хоровод. Зрители хлопали в такт.

Елена Евгеньевна вдруг встала со своего места и, удерживая Эмиля за подмышки, подняла его на сцену к остальной детворе. Времянкин повернулся к ней, в его глазах читалась растерянность. Елена Евгеньевна улыбалась, хлопала в ладоши и медленно отступала к своему месту. «Твою мать!» – подумал Эмиль.

– Я не знаю, что делать, – прошипел он, разведя руками.

– Вставай к остальным в хоровод.

Учительница указала направление. Времянкин нехотя встроился в кольцо между Маргаритой и какой-то незнакомой девочкой. Среди буйства новогодних костюмов, его одежда выглядела слишком буднично. Он смотрелся белой вороной и, кроме прочего, был единственным, кто не пел и даже не пытался. Эмиль просто шел по кругу в надежде, что все это скоро закончится.

Дед Мороз похвалил ребятишек и приступил к раздаче подарков. Он вызывал детей по одному в центр круга, обращаясь к ним как к персонажам, угадывая по костюму кто есть кто. Он давал каждому ребенку доброжелательное напутствие в стихотворной форме и отпускал, предварительно выдав из мешка новогодний набор.

Эмиль заметил, что Дед Мороз несколько раз переводил с него взгляд на кого-то, чей костюм легко считывался. Не вполне праздничный вид Времянкина, вероятно, расценивался актером, исполняющим роль старика, как дополнительная сложность. Такая неподготовленность мальчика предполагает вопросы, к ответам на которые добрый дедушка мог быть не готов. Что не так с этим ребенком?

Довольные обладатели подарков спускались со сцены и бежали к своим родителям. В зале уже горел общий свет. Зрители, чьи дети успели получить праздничные наборы, повставали со своих мест и заполнили проходы между рядами. Они шумно переговаривались, смеялись. Щелчки фотоаппаратов заметно участились.

Наконец на сцене остались только двое – Дед Мороз и Времянкин. Эмиль подозревал, что так и будет. Мороз сидел на пне, удерживая одной рукой посох, и смотрел на странного паренька.

– Ну а ты у нас кто? Что-то не угадаю никак, – зычным голосом спросил Дед.

– Я никто. То есть я не участвовал в концерте, – ответил Эмиль.

– Да? А подарок получить хочешь?

– Думаю, я не заслужил.

Дед Мороз улыбнулся:

– Не беда. Расскажи стишок или спой песенку. А может, ты танцуешь хорошо? Покажи, что умеешь. Порадуй дедушку.

– Даже не знаю. Могу сыграть что-нибудь на фортепиано, если хотите.

Из-за гула в зале Дед Мороз не расслышал последнюю фразу. Старик трижды постучал посохом по дощатому полу сцены. Присутствующие в зале резко смолкли и, пристыженные, принялись слушать диалог мальчика и Деда.

– Уж прости дедушку, старый я. Не расслышал, что ты сказал. Можешь повторить?

Времянкин посмотрел в зал. Все внимательно следили за ним. Эмиль разглядел среди зрителей сестру. У Алены был слегка растерянный вид.

– Я сказал, что могу сыграть что-нибудь на фортепиано, – уверенно повторил мальчик, повернувшись к Морозу.

– Что ж, давай. Любопытно. – Дед взглянул на зал и добавил: – А мы тебя поддержим.

Раздались редкие аплодисменты особо чутких зрителей.

– Я сейчас.

Эмиль рванул за кулису. Он начал искать там ноты, которые оставлял в одной из коробок, когда готовился к поступлению в музыкальную школу. Пока он рыскал среди наваленного реквизита, зрители нарушили тишину и снова начали галдеть.

– Мне еще к другим детишкам успеть бы, – со сцены подгонял Эмиля Мороз.

Наконец Времянкин отыскал нужные листы и вышел к инструменту. Встав на носочки, он разложил партитуру на нотной подставке. На сцену поднялась женщина, которая аккомпанировала детям на протяжении концерта. Она подошла к Эмилю, когда он настраивал расстояние от стула до инструмента.

– Тебе помочь? – участливо поинтересовалась она.

– Да, пожалуйста. С нотами, – ответил Эмиль, имея в виду, что кто-то должен переворачивать страницы.

– Хорошо.

Женщина встала у левого края пианино. Эмиль зафиксировал стул в нужном положении и взобрался на него. К этому времени зрители окончательно потеряли интерес к происходящему на сцене. Некоторые уже тянулись к выходу. Дед Мороз, зевая, поглядывал на бегущую стрелку наручных часов. Эмиль посмотрел на ноты, потрогал через свитер конька, настроился и вступил. Зазвучала «Прелюдия» Бергамасской сюиты Дебюсси.

Из дневника Эмиля

28 декабря. Среда

Кому, хотя бы раз, не хотелось сделать что-нибудь эдакое, чего окружающие от вас не ожидают? Блеснуть, удивить, сразить наповал. Вы неожиданно вынимаете козырь из рукава и поражаете всех. И все такие: «Ах!» Знаю людей, которые тайно берут уроки музыки, чтобы в разгар какой-нибудь вечеринки выдать нечто эффектное. После такого окружающие начинают смотреть на вас по-другому. Вы тайна, загадка. Многогранная личность. Особенный человек. Вы интересны.

Возможно, желание производить впечатление как-то связано с неудовлетворенностью от жизни или чем-то вроде того – вопрос к психологам. Но ведь я и не был ею удовлетворен. Да и много ли таких, кто удовлетворен? Не думаю. Вести заурядную жизнь – преступление. Незнание не освобождает от ответственности. Наказание будет суровым – самосъедение – без права на апелляцию.

Когда я заиграл вступление «Прелюдии», зал замер. В помещении вдруг появилась разрастающаяся точка, быстро заполняющая собой все пространство. Никто из присутствующих не ожидал услышать и увидеть такое. Многие снимали меня на видео, чтобы засвидетельствовать происшествие. После «Прелюдии» долго аплодировали. Некоторые, особо чувствительные зрители, даже прослезились, как они сами потом признавались. В ответ на просьбы из зала сыграть еще, исполнил и вторую часть – «Лунный свет».

Я не ошибся с Дебюсси. Правильный выбор. Обе части, думаю, были знакомы многим в зале. Золотые хиты классической музыки конца XIX – начала XX века, как-никак. Бергамасская сюита идеально попала в атмосферу Нового года, а точнее, довершила ее. В этой музыке чувствуется глубокое эмоциональное содержание. Пластичный лирический пейзаж. В нем и лунная ночь, и падающий снег, и обещание волшебства. И… моя история. Я рассказывал ее посредством нот. В этом, вероятно, и есть прелесть классической музыки для исполнителя. Глубина материала позволяет наполнять его своими смыслами. Выжимаешь из собственных переживаний душистые вещества и пропитываешь ими ткань музыки – в этом и заключается суть интерпретации. Интересно, что слушатель, улавливая интонации и ароматы настроения, понимает их по-своему. Для меня это отличный способ выговариваться. Они не подозревают, что произошло, но сопереживают мне. Они думают, что этот парень точно знает, о чем говорит. Конечно, глубина возможна не только в академической музыке, но и в джазе, и в роке, и в любом другом стиле – главное, чтобы вам было что сказать, чем поделиться. Вы впускаете незнакомых людей в свой мир, а вот понравится им там или нет, вопрос отдельный.

«Лунный свет» неторопливо разворачивается и замыкается с редкой мягкостью. Мелос, при всей своей текучести, благодаря секвенционным повторениям и усилениям основных попевок образует в памяти рисунок крупных волн. Ну и конечно, ясные кульминации. Просто сказка!

За какие-то десять минут произошла резкая смена отношения ко мне со стороны присутствовавших. С формально доброжелательного до искренне заинтересованного. Люди хлопали и скандировали: «Мо-ло-дец!» Кхихихи. Концертмейстер, помогавшая мне с нотами, смотрела, вытаращив глаза. Подошел Дед Мороз. Он уже не пытался говорить зычным голосом Деда Мороза и по-человечески похвалил меня. Без всяких стишков и заигрываний подарил подарок. Потом мы с Аленой и Родионом спустились на первый этаж в гардероб. В фойе толпился народ. К нам подходили незнакомые мне люди, говорили приятные слова о выступлении. Подошла директриса. Алене тоже досталась порция похвалы. И за брата, и за костюм волка. Она светилась от радости. Когда подошла ЕЕ, мы с Родионом отправились за верхней одеждой. В раздевалке мы встретили Игоря и Вову. Ребята никак не отреагировали на нас, просто прошли мимо. В очередной раз спросил у племянника, почему они не общаются. Не ответил. Я решил, что так дело не пойдет, и побежал за Вовой и Игорем. Они переобувались, сидя на скамейке у выхода, рядом стояли их родители. Я подошел, спросил, можем ли мы поговорить. В итоге, немного помявшись, ребята согласились. Мы отошли. Дальше был примерно такой диалог:

Я. Не понимаю, почему вы не общаетесь? Вы же друзья. Родион с вами был такой веселый, а сейчас ходит мрачнее тучи. Что случилось?

Вова. А что Родиона не спросишь?

Я. Спрашивал, не отвечает.

Ребята молча смотрели в пол. Я обратился к Игорю.

Я. Игорь, в чем же дело?

Вова. Друзья Родиона побили Игоря без причины. Я заступился, и мне тоже досталось.

Я. Это те лбы, что перед школой стоят по утрам?

Вова. Лось, Сопливчик, Футболер и их дружки.

Я. А Родион при чем?

Вова. Он стоял там с ними и ничего не делал. Даже не помог нам.

Я. Спасибо, что прояснили ситуацию. Неприятная история. Мне жаль, что это произошло. Родион сильно переживает. Думаю, он осознает проблему. Люди ошибаются, бывает. Надеюсь, вы помиритесь…

И тому подобное. Вот такая ситуация. Когда я слушал про лосей и сопливчиков, мне поначалу казалось это смешным, но потом понял, что для ребят все очень серьезно. Это чуть ли не самые важные задачи, которые им приходится решать. Существование в социуме. Сильные отрабатывают на слабых хищные навыки, самоутверждаются, определяют свое место в пищевой цепи. Так что… все сложно. Ну и Родион тоже переживает, я вижу. Мучается. Думает об этом. Надеюсь, он сделает верные выводы.

Ребята, кажется, были рады поделиться своей тайной. Судя по всему, они пока никому не говорили об этом. Мы еще немного поболтали, пошутили по поводу Нового года, посмеялись. Я думаю, все утрясется.

Но эти лоси, футболеры и вся их компания порядком надоели. Надо с ними что-то делать.

Кстати, мне уже предоставили учебный план пятого класса. С первого января снова за учебники. А завтра мы втроем идем в кино.

P.S.

Сын Людмилы и правда сильно выделяется на фоне сверстников. Он крупнее, и взгляд совсем другой. Кажется, он действительно старше своих одноклассников. Странное дело.

Родион уже спал. Эмиль сделал запись в дневнике, убрал его под скатерть и отправился на кухню. Там, за столом, обложившись маникюрными принадлежностями, сидела Алена. На ее голове громоздился тюрбан из белого махрового полотенца. Распаренное после горячего душа лицо горело румянцем. Без косметики Алена выглядела еще более добродушной. Она сосредоточенно красила ногти на руках вишневым лаком. Эмиль налил себе кофе и тоже сел за стол.

– Не спится? – подняла голову Алена.

– Перевозбудился, видимо. Не хочется спать.

– И пьешь кофе… Да уж, – протянула сестра, выравнивая кисточкой контуры лакового покрытия.

– Ну а ты как, сестренка?

– Знаешь, неплохо.

– Я рад.

– Сегодня ты устроил, конечно…

– Я старался.

Эмиль довольно улыбнулся. Ему было приятно услышать одобрение самого важного для него человека.

– Я вдруг поняла, что не слышала, как ты играешь лет двадцать, может, больше. С тех пор, как ты уехал учиться. Представляешь?

– Я привозил тебе записи.

– Это да. Но вы с Эриком играли что-то очень сложное для моего понимания. Я не специалист, поэтому мне трудно по достоинству оценить такую музыку. Ты уж прости.

– Ничего, это нормально.

– Но сегодня, когда ты играл, ощущалась такая легкость в исполнении, такое изящество. Настоящий мастер! Я наконец поняла, чем ты занимался все эти годы. Нет слов. И ты был такой красивый в этот момент… У меня слезы наворачивались на глазах. Я волновалась. Мой брат на сцене, еще бы. Потом задумалась о том, как бы люди отнеслись к твоей игре, будь ты собой. То есть взрослым. И знаешь, мне кажется, эффект был бы не меньшим.

– Вспомни разговоры после моего выступления. Какой маленький, а уже так играет… Вот что их удивляет. Контраст, а не игра. Когнитивный диссонанс. У них шарики за ролики начинают заезжать. В голове не укладывается. Как так? Малявка, а уже столько умеет. Понимаешь? Была история с одним всемирно известным скрипачом, который решил поставить социальный эксперимент. Он спустился в метро, положил перед собой раскрытый футляр, чтобы проходящие мимо люди могли оценить его усилия деньгами, и заиграл. Виртуоз, выступающий на лучших площадках мира, на чьи концерты не достать билетов, заработал за вечер в метро всего с десяток монет. Люди не поняли, что перед ними знаменитость. Мало кто способен разглядеть настоящее. Вот в чем дело.

– Либо он не был настоящим, – логически предположила сестра. – Правильно?

Эмиль улыбнулся.

– Чего? Не то говорю?

– А я, по-твоему, настоящий?

– Настоящий, не настоящий – все эти сложности не для меня. Я очень просто устроена. Для меня ты лучше всех! Вот и все. Ну и особая радость – вытянутое лицо Людмилы. Хах. Спасибо тебе за это. Она была в шоке, по-моему.

Алена вставила кисточку в пузырек, растопырила пальцы на руках и начала медленно водить ими по воздуху, ускоряя, таким образом, процесс сушки лака.

– Красивый цвет, – отметил Эмиль, глядя на маникюр сестры.

– Нравится?

– И ты очень красивая у меня.

– Пхх. Не смеши.

– Еще какая.

– Куда деваться?

– Кстати говоря, шестого января я еду в Петербург на четыре дня на музыкальный конкурс. Школа и организаторы конкурса берут на себя расходы на поездку и проживание. Для меня и для сопровождающего лица. Хочешь поехать со мной?

– Правда? – обрадовалась Алена. – Конечно хочу!

– А Родион?

– Родион проведет каникулы со своим отцом и его семьей за городом. Он, правда, просил не отдавать его больше чем на три дня. Супруга моего бывшего мужа очень строгая, многое запрещает и плохо готовит к тому же. Родион не переваривает ее стряпню. Но ничего, потерпит, не маленький. Могу я, в конце концов, развеяться. Что скажешь? Или это жестоко?

– Затрудняюсь ответить. Что, если ему действительно плохо там?

– Ну, знаешь, небольшие ограничения ему не повредят. Тем более это ненадолго. После готовки мачехи он будет лучше есть дома – проверено! С отцом пообщается подольше. Они не так часто видятся. Родион скучает. Все! Решено, едем! Ура!

– Ну хорошо.

– Так, а в чем я поеду? Придумаю что-нибудь. Давно мечтала побывать в Петербурге. Я так рада, Эмиль!

– Думаю, теперь таких поездок будет много, Аленушка.

Из дневника Эмиля

29 декабря. Четверг

Меня не пустили в кино из-за возрастного ограничения. Я сказал Алене, чтобы они с Родионом шли на фильм без меня. А я, дескать, пойду погуляю пока. Билетерша, отказавшаяся пускать меня в зал, сильно удивилась, когда Алена согласилась на мое предложение.

Я пошел в школу. Она была закрыта, но, к счастью, в этот день дежурил знакомый уже мне охранник Валера – так он представился. Первый слушатель Эмиля II (чтоб было понятнее). Валера любезно разрешил мне позаниматься в актовом зале. Потом заходил пару раз, чтобы послушать, как я играю. Хороший дядька.

Занимался пять часов. Продвинулся в своей новой композиции. Отношения с классикой, надо признать, расширяют мои возможности. Как исполнительские, так и композиторские. Надо уделять больше времени своему материалу.


30 декабря. Пятница

Сегодня гуляли по городу. Погода была солнечная. Ходили на ярмарку. После сестре нужно было занести одной своей клиентке платье, сшитое на заказ. Мы с Родионом ждали Алену у подъезда. Спокойно стояли, никому не мешали. Вдруг ни с того ни с сего из дома выскочила взъерошенная консьержка и начала прогонять нас. Мол, нечего здесь околачиваться. Я никак не мог понять, из-за чего весь сыр-бор. Родион безропотно, сунув руки в карманы, поплелся на детскую площадку. Я остановил его и начал выяснять у женщины, почему мы должны уйти. Меня сильно возмутило ее поведение. Какой-то иррациональный выплеск. А она: «Давайте-давайте, идите отсюда. Ишь ты, какой разговорчивый». И все в таком ключе. Главное, напирает так, выдавливает нас за пределы двора. Я не унимаюсь, объясняю, что мы ждем человека. Спокойно спрашиваю, чем она недовольна. Говорил предельно вежливо. Исключительно на «вы», она же с ходу начала «тыкать». Мимо проходил мужчина лет пятидесяти – видимо, жилец этого подъезда. Прилично одетый, с сумками, набитыми продуктами. Он остановился. Оценил ситуацию. Консьержка с его приходом начала возмущаться заметно громче – работала на публику, так сказать. Признаюсь, надеялся, что мужчина примет нашу сторону, как очевидно правую. Но он, к моему удивлению, начал отчитывать нас за неуважение к старшим и, угрожая силой, принялся прогонять. Как будто так и должно быть. Родион отошел и остановился в паре шагов от зоны конфликта. Я же из принципа стоял на своем. Мужчина резко побагровел от злости. «Я тебе, – говорит, – сейчас врежу». Нет! Он сказал: «Натурально врежу». Я ему: «Только попробуйте, и я натурально вызову кого следует. Расскажу подробно, что мне тут угрожают расправой ни за что ни про что. Посмотрим, как вы оба будете оправдываться. Нашлись герои – детей прогнали» – и так далее. Не знаю, чем все это могло закончиться, если бы в разговор не вмешался молодой человек, высунувшийся из окна второго этажа. Он крикнул соседу и консьержке, чтобы они отстали от нас. К склоке подключились еще две женщины, которые выгуливали своих собак здесь же. Они с неподдельным рвением принялись защищать позицию консьержки. Наконец вышла Алена, и мы ушли.

Что это было?! Почему?! Началось с ничего и пошло-поехало. Ощущение, что причины даже не требовалось. Каким-то образом эта необъяснимая агрессия соединилась вдруг и выплеснулась на двух случайных мальчишек, которые ни сном ни духом. Срывать злость на детях – это… Ладно, обойдусь без моралите. Пусть это будет на их совести. И спасибо молодому человеку со второго этажа! Сами знаете за что – за то, что спасает мир.

Мне показалось, что Родион немного по-другому начал смотреть на меня после произошедшего. По дороге домой мы шли рядом, быстрым шагом, раздухаренные, как после драки. Алене приходилось тормозить нас, но мы снова разгонялись. Мы как могли костерили обидчиков, посмеиваясь между собой. Не уверен, но мне кажется, я заслужил его уважение.

Настроение на нуле. Ничего не хочется. Новый год.

XI

На следующий день Эмиль, как обычно, проснулся раньше остальных. Он еще какое-то время нежился в постели, потягиваясь и зевая. Спросонья он не сразу заметил изменения, которые произошли в комнате за прошедшую ночь. Сначала он почувствовал приятный еловый запах. Приподняв голову с подушки, обнаружил, что в центре комнаты, упираясь в потолок, стоит натуральная ель в праздничном наряде. Да такая пушистая – как с картинки. Под елью лежали красивые коробки разных размеров. Эмиль не мог поверить своим глазам. «Неужто Мороз заходил?» – подумал он. Другого объяснения появлению дерева в комнате Времянкин не находил. Он улыбнулся, спрыгнул с кровати и подошел к ели, чтобы получше разглядеть ее.

– Вот спасибо!

Он глубоко вдохнул свежий хвойный аромат. Затем сделал уже привычную утреннюю зарядку, принял душ и приготовил завтрак для домочадцев. День обещал быть приятным.

Из дневника Эмиля

1 января. Воскресенье

Родион решил, что елку и подарки организовала Алена, Алена решила, что это моя работа. Причем Алена убеждала Родиона в причастности к произошедшему Деда Мороза, а я в этом же убеждал Алену. Интересно, что никто не поверил в правду. Ха-ха-ха. И неудивительно! На словах многие верят в чудеса, на деле – никто. Если говорить о здоровых людях, конечно. Лично я – НЕ ВЕРЮ. Хе-хе. Конечно, мне и не нужно, ведь я ЗНАЮ, что чудеса случаются. Достаточно взглянуть на меня…

Так или иначе, все были рады и елке, и подаркам. Алене досталось ожерелье из голубого жемчуга, Родиону – телескоп. Очень мощный, как я понял. Называется: «Машина времени». Почему-то. А мне – какой-то странный музыкальный инструмент вроде пастушьей дудки, только короткий, без отверстий и с мундштуком. Гхм… То есть не сильно-то он и похож на пастушью дудку. Только тем, что в него дуют.

Инструмент напоминает древний артефакт. Тонкая работа – сразу видно, и звук довольно странный. Коробки, в которых лежали подарки, по-моему, не менее ценные, чем сами дары: искусная шкатулка в виде морской раковины для ожерелья, резной сундучок для дудки и черный кофр для телескопа. Здорово! Спасибо Деду Морозу!

Примерно за три часа до боя курантов за Родионом заехал отец. Они отправились за город. Кажется, Родион не очень хотел ехать, а может, и хотел. Не всегда угадываю его состояния. В любом случае родители все решили за него. Родион взял с собой телескоп. Наверное, чтобы показать отцу. Мы не увидимся с ним дней десять.

Мы с Аленой поужинали, встретили Новый год. Сестра пила шампанское, я тоже пригубил по случаю праздника. Капельку. Мы разговаривали о том о сем, строили планы. Примерно с часу ночи Алене стали приходить сообщения. Судя по тому, что она уходила в спальню, чтобы ответить, переписка шла с Аркадием. Она, вероятно, думала, что, если уйдет в другую комнату, я не пойму, с кем она общается. Смешная девчонка. Ее конспирация показывает больше, чем скрывает. Наверное, боится, что я буду осуждать ее. А я бы не стал, кстати. Я бы пожалел ее. Она моя сестра, и я ее люблю, даже когда она ошибается. К слову, я и сам не ангел, вспомнить хотя бы Юлю и Роберта. Какой же я идиот! Юля… Кстати, я почему-то совершенно не думаю о сексе. Физиология? Но так даже лучше. Пока что.

Спустя час эпистолярного общения с Аркадием разрумяненная Алена выскочила в коридор, набросила на плечи пальто и сказала, что ее позвала в гости подруга. Ага! Конечно. Подруга! Так я и поверил… Ладно, говорю, будь осторожна. Она ушла. На ней было ожерелье от Деда.

Сейчас два часа сорок пять минут. Я прибрался в квартире, вымыл посуду, умылся, почистил зубы и собираюсь лечь спать. Что еще… За окном фейерверки. Вот. Хочу выглянуть…

На улице свежо, приятный холодок. Люди гуляют, поют, веселятся, катаются с горки. Была мысль выйти во двор. Лень собираться. Возникло вдруг какое-то необъяснимое желание приобщиться к празднику. Никогда не любил этого. А сейчас прямо щенячье исступление. Сначала хотел крикнуть громко из окна что-нибудь вроде – «С Новым годом!» Не решился. О! Можно подудеть в дудку.

Подудел два раза.

Что я делаю? Описываю в дневнике какие-то бестолковые действия. Стыдно признаться, но, похоже, мне скучно. Хотя постойте. Я путаю. Мне одиноко. А в этом ничего стыдного нет.

Я не стану пробуждать конька, ради пустой болтовни. Ерунда какая-то.

В общем, сегодня днем у меня репетиция с Яном. Через пятнадцать часов тридцать минут и двадцать секунд. Девятна… Восемн… 17. 16. 15… Все равно не успеваю за часами. АААААааааа. Отпусти меня, дневник. Я пошел спать.

А вообще-то странно. Дудка? Пианисту – дудка? Она мне нравится, но…

Ожерелье – портнихе. Или не так. Ожерелье – женщине. В случае с Родионом подарок выбран… тоже не вполне понятно. Нескладушки. Нет закономерности. А может, я недостаточно хорошо знаю свою сестру? Может, в этом ее интерес? Не стихи, не шитье, а красота. Хочет этого больше всего.

А я, стало быть, хочу дудку?

Стоп! А почему вообще должна быть закономерность? Ну… Это же Дед Мороз. Он такой мудрый и проницательный и ничего не делает без умысла. С чего я это взял? Спать.

«Подарю-ка я Алене – ожерелье, Родиону – телескоп, а Эмилю – дуду», – так что ли?

Бегом в кровать. Кто это тут приказывает?


2 января. Понедельник

История про Холста и его адепта.

В начале XX века английский композитор Густав Теодор Холст сочинил симфоническую сюиту «Планеты». Это грандиозное произведение, состоящее из семи частей, было посвящено семи планетам Солнечной системы: Марсу, Венере, Меркурию, Юпитеру, Сатурну, Урану и Нептуну. Ровно в таком порядке.

Землю Холст своим вниманием не удостоил. По астрологическим соображениям.

Когда в 1930 году астрономы открыли Плутон, провозгласив его девятой планетой Солнечной системы, композитор задумался, стоит ли «дополнять» свою сюиту. В итоге оставил как есть, без изменений.

«Планеты» приобрели широкую популярность, но многим не давал покоя вопрос количества частей.

Уже в начале XXI века исследователь творчества Холста, его адепт, композитор Колин Мэтьюз решил исправить недочет и написал восьмую часть – «Плутон». Ее начали исполнять вместе с другими «Планетами».

Однако 24 августа 2006 года, всего через шесть лет после сочинения восьмой части, на ассамблее Международного астрономического союза Плутон понизили в статусе: его исключили из списка планет, разжаловав до карликовой планеты.

Сюиту снова стали исполнять в семи частях.

Ирония. Гм…

Сегодня занятие длилось семь часов. Весьма плодотворно. Ян постоянно интересуется моим состоянием, боится, как бы я не надорвался. Массирует мне руки в перерывах. Соблюдение режима дает мне возможность восстанавливаться, так что я в норме. Умение распределять энергию – неоспоримый плюс опыта. Завтра репетируем. Вот это жизнь!

Когда шел в музыкалку, заметил на дереве у подъезда ворона. Не уверен, что это тот же, что сидел на подоконнике, но подозрительно похож. Он как будто преследовал меня. Перелетал с дерева на дерево, опускался на землю, снова взлетал – и так до самой школы. И он смотрел на меня. Черный-пречерный. Массивный, с острым клювом и бородой. Красивый, при этом жутковатый. Слышал, что у этих птиц хорошая память. Может, он действительно преследует меня? Надеюсь, не для того, чтобы напасть.


3 января. Вторник

Отлично позанимались с Яном! Еще есть завтра и послезавтра. А уже шестого вечером мы будем в Санкт-Петербурге. Седьмого января пройдет первый тур конкурса, восьмого – второй и девятого – третий. В жюри будут музыканты с мировыми именами. Начинаю волноваться.

Приступил к изучению программы по литературе для пятого класса. До конца каникул нужно все прочитать.

«Конек-горбунок»! Он есть в программе. Петр Ершов написал «Конька», когда ему было девятнадцать лет. Будучи юным еще человеком, он сумел сотворить произведение, которое стало классикой русской детской литературы. Словом – шедевр.

Меня не покидает мысль, что сюжет сказки может быть не выдуманным. Или не целиком выдуманным. Что, если все, о чем пишет Ершов, произошло на самом деле? То есть я теперь существую в такой реальности, где события «Конька-горбунка» не кажутся совсем уж невероятными. Что, если кобылица, родившая горбунка, и сегодня одаривает отважных простофиль волшебными артефактами, помогающими преодолевать трудности жизни? И сколько таких дарителей существует? У одной только Василисы целое семейство, как я понял. И все волшебники, очевидно. Это, в свою очередь, подводит меня к другому вопросу: что, если я не один такой одаренный?

К слову, Ершов учился в Императорском Санкт-Петербургском университете, когда писал «Конька».


5 января. Четверг

Чем ближе к поездке в Петербург, тем чаще я натыкаюсь на упоминания об этом городе. Действия «Приключений Тома Сойера», которые входят в программу пятого класса, разворачиваются в Санкт-Петербурге (!!!), вымышленном американском городке. Вскоре после выхода «Приключений Тома Сойера» в Америке появился и настоящий Санкт-Петербург, но речь не об этом.

Сегодня в магазине услышал разговор двух молодых людей, они обсуждали поездку в Санкт-Петербург. Что это? Предзнаменование? Кто-то или что-то пытается предупредить меня о чем-то? А может, это очередное проявление ребенка во мне? То есть влияние ребенка на меня. Странное стремление находить связь между разнородными явлениями. Синкретическое мышление или что-то в этом роде. Или, еще хуже, признак развивающейся паранойи на фоне предстоящего события. С детства не люблю конкурсы. Так или иначе, нужно выкинуть из головы эту чушь! Бояться нечего. Я готов!

Нет, ну это невозможно! «Черная курица, или Подземные жители» Погорельского. Программа пятого класса. Во-первых, Петербург, во-вторых, мальчик Алеша загадал желание, чтобы, не готовясь, ответить любой урок в школе, и получил в дар от подземного короля – конопляное семечко!

Алеша потирал зернышко перед тем, как выполнить задание, прям как я потираю конька перед игрой.

«У Алеши сильно билось сердце… Пока дошла до него очередь, он несколько раз ощупывал лежащую в кармане бумажку с конопляным зернышком… Наконец его вызвали. С трепетом подошел он к учителю, открыл рот, сам еще не зная, что сказать, и – безошибочно, не останавливаясь, проговорил заданное. Учитель очень его хвалил, однако Алеша не принимал его хвалу с тем удовольствием, которое прежде чувствовал он в подобных случаях. Внутренний голос ему говорил, что он не заслуживает этой похвалы, потому что урок этот не стоил ему никакого труда.

В продолжении нескольких недель учителя не могли нахвалиться Алешею. Все уроки без исключения знал он совершенно, все переводы с одного языка на другой были без ошибок, так что не могли надивиться чрезвычайными его успехами. Алеша внутренно стыдился этих похвал: ему совестно было, что поставляли его в пример товарищам, тогда как он вовсе того не заслуживал.

Между тем слух о необыкновенных его способностях разнесся вскоре по целому Петербургу. Сам директор училищ приезжал несколько раз в пансион и любовался Алешею. Учитель носил его на руках, ибо чрез него пансион вошел в славу. Со всех концов города съезжались родители и приставали к нему, чтоб он детей их принял к себе, в надежде, что и они такие же будут ученые, как Алеша. Вскоре пансион так наполнился, что не было уже места для новых пансионеров, и учитель с учительшею начали помышлять о том, чтоб нанять дом, гораздо пространнейший того, в котором они жили.

Алеша, как сказал я уже выше, сначала стыдился похвал, чувствуя, что вовсе их не заслуживает, но мало-помалу он стал к ним привыкать, и наконец самолюбие его дошло до того, что он принимал, не краснея, похвалы, которыми его осыпали. Он много стал о себе думать, важничал перед другими мальчиками и вообразил себе, что он гораздо лучше и умнее всех их. Нрав Алешин от этого совсем испортился: из доброго, милого и скромного мальчика он сделался гордый и непослушный. Совесть часто его в том упрекала, и внутренний голос ему говорил: «Алеша, не гордись! Не приписывай самому себе того, что не тебе принадлежит; благодари судьбу за то, что она тебе доставила выгоды против других детей, но не думай, что ты лучше их. Если ты не исправишься, то никто тебя любить не будет, и тогда ты, при всей своей учености, будешь самое несчастное дитя!»

Притом Алеша сделался страшный шалун. Не имея нужды твердить уроков, которые ему задавали, он в то время, когда другие дети готовились к классам, занимался шалостями, и эта праздность еще более портила его нрав».

Ну-ну.

Только я, в отличие от Алеши, готовлюсь к урокам. Наши мотивы различаются, да и стремления тоже. Он рассуждает как ребенок. А я…

Лифт приехал на этаж. Кажется, Алена. Она!

Был уже поздний вечер, когда вернулась Алена. Она была чем-то сильно взволнована. Взъерошенные волосы, раскрасневшееся лицо, пальто нараспашку: она явно спешила домой. Алена побросала пакеты, которые принесла с собой, в коридоре и, не снимая сапог, проследовала на кухню. Эмиль пошел за сестрой.

Она стояла в темноте, присосавшись к бутылке с водой. Ее тело разрезала тонкая полоска света, выпирающая из приоткрытого холодильника. Эмиль включил общий свет.

– Поздравляю с обновками! – бодро произнес он.

Оторвавшись от бутылки, Алена вытерла губы и захлопнула дверь холодильника.

– Спасибо, – тяжело дыша ответила она.

– Ты в порядке? За тобой гнались?

– Мне так казалось. Неслась как угорелая. Ты не поверишь, что произошло.

Эмиль сел за стол и приготовился слушать рассказ сестры. Она поставила бутылку на скатерть, сняла пальто, перекинула его через спинку стула, плюхнулась на сиденье и расстегнула молнии на сапогах. Затем выдохнула и, расслабившись, опустила плечи.

– Ух, умаялась… Ходила по магазинам, хотела купить что-нибудь к поездке. Свитерок, туфли и еще по мелочи. Прохожу мимо ювелирного. Думаю, дай зайду. Нашла оценщика, показываю ему ожерелье – интересно было: натуральный жемчуг или нет.

– Тааак.

– Оказалось, что натуральный и, более того, самый редкий. Я спросила, сколько может стоить такое ожерелье. Он смотрел, смотрел. Долго изучал каждый камешек. Спрашивает: «Продать не хотите?» Я говорю, мол, продавать не хочу, просто интересуюсь. Подарили, говорю, и все в таком духе. Он показывает мне фото ожерелья виконтессы Коудрей из такого же жемчуга. Только у нее одна нить из тридцати восьми жемчужин, а у меня две такие нити. Так вот ее украшение было продано на аукционе за сто пятьдесят миллионов рублей! По-нашему. Меня аж пот прошиб. А эксперт говорит, мол, продать за такую цену будет трудно, но готов с ходу выписать вам тридцать пять миллионов.

– Тридцать пять миллионов?

– И это, судя по всему, очень скромное предложение. Мне за всю жизнь столько не заработать. Это примерно пятнадцать таких квартир, как наша. Он попросил мой номер телефона. Я дала неправильный. Схватила ожерелье и побежала домой. Всю дорогу оглядывалась, не идет ли кто за мной.

Эмиль посмотрел на шею сестры.

– А где оно?

Алена встала из-за стола и вышла в коридор.

– Сейчас.

Она вернулась на кухню уже без сапог и с ожерельем в руках.

– Вот.

Алена разложила бусы на скатерти.

– Где ты его взял?

– Я же сказал, Дед Мороз принес. Я написал ему письмо, и вот, собственно…

– Написал письмо?

– Ну да.

– Ладно, как скажешь. Что делать будем? Носить такое я не могу. Да и некуда. Дед Мороз расщедрился не на шутку. Мне страшно! Это не мой уровень. Можно его продать?

– Давай не будем спешить. Утро вечера мудренее. Завтра же пойдем в банк и сдадим ожерелье на хранение. Там оно будет в безопасности, пока мы не решим, что с ним делать.

– Это правильно, спешить не надо. Сдадим и спокойно поедем в Петербург. А когда вернемся, может, и придумаем чего-нибудь. Да?

– Мне нужно будет кое с кем посоветоваться. Пока больше никому ни слова об этом.

– Да? Хорошо, – уверенно ответила Алена.

– Что? Уже кому-то сказала?

– Ну…

– Аркадий?! Будь он неладен.

– Не надо так.

– Прости, вырвалось.

– Кстати, это была его идея – оценить жемчуг. Иначе так и ходила бы с целым состоянием на шее.

– М-да уж…

Эмиль призадумался.

* * *

Утром брат с сестрой, как и планировали, отправились в банк, арендовали ячейку для хранения ценностей и сдали ожерелье.

Забрав из дома дорожные сумки, Эмиль и Алена поехали на вокзал. Электричка меньше чем за час доставила их в столицу, и уже там они пересели на скорый поезд до Санкт-Петербурга.

До отправления было еще минут пятнадцать. Эмиль и Алена расположились в комфортабельных креслах и, не сговариваясь, принялись изучать дорожные буклеты. Сестре пришло сообщение. Она взглянула на экран коммуникатора, прочитала послание и вскочила с места.

– Я сейчас, – сдерживая радость, произнесла она и быстро выбежала из вагона.

Эмиль даже не успел ничего спросить. Он повернулся к окну и увидел, как сестра спрыгнула на перрон и принялась выискивать вдалеке кого-то сверкающим взглядом. Наконец она сфокусировалась на нужном объекте. Алена заулыбалась, поднялась на цыпочки, вытянула правую руку вверх и начала размахивать ею.

Со стороны вокзала к ней подошел крупный мужчина с букетом цветов. Он был в длинном сером пуховике и меховой кепке. Эмиль мог видеть мужчину только со спины, поэтому лица пылкого ухажера он не разглядел. Однако Алену было видно достаточно хорошо: она буквально светилась от радости, когда тяжеловесный дядька вручал ей охапку пионов. Сестра приняла букет, вдохнула аромат пышных бутонов и бросилась мужчине на шею. Он обнял ее, оторвал от земли и сделал оборот вокруг себя. «Какой ужас! Не могу поверить, что он сделал это», – подумал Эмиль. Он понял, что это пресловутый Аркадий, решивший осчастливить его сестру внезапным появлением. В действиях мужчины чувствовался неестественный драматизм. Во всяком случае, так показалось Эмилю. Имитация романтической безрассудности и театральные кружения на перроне виделись ему излишне демонстративными.

– Кого ты пытаешься обмануть? – бубнил мальчик себе под нос.

Он, конечно же, понимал, на кого было рассчитано представление, и вопрос был скорее риторическим. Между тем сестра Эмиля, как ослепленный обожанием зритель, с благодарностью принимала игру Аркадия.

Снаружи раздался металлический сигнал вокзального информатора, и женский голос объявил отправление петербургского поезда. Алена уже собиралась войти в вагон, но Аркадий придержал ее, взяв за руку. Он поднес ее ладонь к своим губам и обогрел горячим выдохом. Потом поцеловал в шею и шлепнул рукой по заду, подтолкнув тем самым к дверям вагона. Алена подпрыгнула, хихикнула и переместилась в тамбур.

Она не спешила возвращаться на пассажирское место. Стояла и смотрела на возлюбленного через скругленные прямоугольники окон закрывшихся дверей. Аркадий любовался ею с перрона. Эмиль видел его улыбающийся профиль. Наконец поезд тронулся. Времянкин медленно проезжал мимо Аркадия. Поравнявшись с ним, Эмиль смог мельком увидеть лицо мужчины. Даже не само лицо, а эмоцию. Как только Алена выехала из поля зрения Аркадия, улыбка резко сошла с его физиономии и сменилась печальной гримасой растерянного человека. Юношеский задор мгновенно превратился в зрелый минор. «Вот твое истинное лицо», – подумал Эмиль. Аркадий и не подозревал, что кто-то следит за ним. Он опустил голову, сунул руки в карманы пуховика и поплелся в сторону вокзала. Поезд ушел в противоположном направлении.

Алена вернулась на свое место. Она плюхнулась в кресло, стыдливо улыбаясь.

– Ничего не говори, – отрезала она.

– Не буду, – уступил Эмиль.

– Я дура, да?

– Да нет.

– Дура, я знаю. Умом все понимаю, но когда он рядом, ум почему-то не работает.

– О, называй меня безумным! Назови

Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею

И в сердце чувствую такой прилив любви,

Что не могу молчать, не стану, не умею!

– Кто это?

– Афанасий Фет. Готовлюсь к экзаменам. Кстати, Фет женился на Марии Боткиной из-за денег, хотя любил другую. Не богатую.

– Да? Я не знала.

Алена задумалась. Эмиль открыл книгу.

– Почему это «кстати»?

– Что?

– Ты сказал, что «кстати, Фет женился по расчету». На что ты намекаешь?

– Ни на что.

– Думаешь, я не заслуживаю такого внимания?

Алена посмотрела на букет цветов.

– Думаешь, меня нельзя любить просто так?

– Хочешь сказать, что он делал так и раньше? Несся к тебе, бросив все дела, дарил цветы?

– Раньше я никуда не уезжала.

– Если я не ошибаюсь, он порвал с тобой еще месяц назад. А теперь такая свежесть чувств, что изменилось?

– Вообще-то, когда он приезжал ко мне в новогоднюю ночь, он еще не знал про ожерелье, если ты об этом.

– Как скажешь.

Эмиль хотел возразить Алене, но не стал. Он уже утвердился в мысли, что его сестра не желает замечать корыстных мотивов Аркадия. Внезапно свалившееся на Алену богатство сделало ее более привлекательной мишенью для беспринципного самца. Именно в этом Эмиль видел причину неожиданно вспыхнувшей страсти Аркадия.

– Он приехал на вокзал специально, чтобы сообщить, что решил уйти от жены. Представляешь?

– Ага.

– Не можешь порадоваться за меня?

Эмиль сомневался, стоит ли напоминать сестре о том, что еще совсем недавно она сама пережила развод и что радостного здесь мало. Он сомневался потому, что видел в этой взрослой женщине растерянную беззащитную девочку, нуждающуюся в его поддержке. Он смотрел на нее и думал: «Ну, что я, в самом деле, давлю? Ну, нравится он ей, пусть делает что хочет. В конце концов, я могу ошибаться насчет Аркадия. Я не знаю всего». Эмиль улыбнулся и закрыл книгу.

– Как вы познакомились?

– Тебе правда интересно?

– Конечно.

– Это забавная история. Дело было летом. Отмечали в ресторане день рождения подруги. Я вообще-то редко курю, можно сказать, что не курю, но в тот вечер что-то захотелось. У тебя такое бывает?

– Нет, не бывает.

– А у меня бывает. В общем, вышла на улицу, а там – он. Пытается прикурить. В его зажигалке был кремний, но не было газа. Оказалось, что в моей был газ и не было кремния, представляешь? Он высекал искру, я давила на газ. Совместными усилиями мы добыли огонь. С тех пор в наших отношениях все как и тогда – он искра, я топливо. Так и горим.

– Зажигательная история. Особенно мне понравилась та часть, где вы убиваете свои легкие.

– По-моему, очень романтично и даже символично.

– А по-моему, тупость. Прости. Я всегда знал, что сигареты до добра не доведут.

– Бу-бу-бу. Какой серьезный мальчик. Ладно, братец, не ворчи.

Она положила голову на плечо брата и закрыла глаза. Эмиль вернулся к книге. Алена уснула.

XII

«Петербург тогдашний не то был, что теперешний. Города перед людьми имеют, между прочим, то преимущество, что они иногда с летами становятся красивее… впрочем, не о том теперь идет дело», – вспоминал Эмиль Погорельского, пока они с Аленой ехали в такси до отеля.

В гостинице их встретил Ян. Он прибыл в Санкт-Петербург двумя часами ранее и позаботился о размещении своего ученика и его опекунши в отеле. Брата и сестру поселили в уютный двухкомнатный номер с видом на Неву.

Ян пригласил Эмиля и Алену поужинать в ресторане отеля. За столом Эмиль и его учитель почти не говорили. Они были предельно сосредоточены на своих мыслях. Лишь пару раз за вечер Ян прерывал молчание и, как заправский тренер, делал своему подопечному ободряющие внушения и менторские наставления.

– Ты готов. Не думай ни о чем, кроме музыки.

– Я понял.

– В подробностях представь завтрашний день, до мельчайших деталей. Как входишь в концертный зал, как садишься за инструмент, как касаешься клавиш, насколько они жесткие, и так далее. Понял?

– Да.

– Представь идеальное исполнение, представь, как ты побеждаешь. Это задание. Сделай это перед сном. А когда ляжешь в кровать, прокрутишь в голове все партии. Сделаешь?

– Да, – односложно отвечал Эмиль.

Его взгляд упирался в скатерть и рассеивался в белизне ткани. С таким же успехом Эмиль мог сидеть с закрытыми глазами. Он слушал Яна и кивал, словно боксер в углу ринга, внимающий словам наставника. Алена тихо сидела рядом, ела куриный суп, с интересом наблюдая за тонкостями подготовительного процесса. Эмиль и Ян не обращали на нее внимания. Ее будто не было за их столом.

При первой же встрече с Аленой Ян задал сугубо деловой тон общения, без каких-либо заискиваний и игр. Поначалу Алена пыталась шутить, делиться своими впечатлениями от города, но Ян был холоден и не проявлял заинтересованности. Алена быстро поняла, что здесь она лишь спутник, допущенный на чужую орбиту. Она подобрала нужный шаблон поведения и весь оставшийся вечер вела себя незаметно.

После ужина брат с сестрой отправились к себе в номер. Алена занималась косметическими процедурами, а Эмиль читал, лежа на кровати. Сначала он прочитал рассказ Джека Лондона о тринадцатилетнем эскимосе Кише, затем историю Виктора Астафьева о тринадцатилетнем Васютке. Закончив, Эмиль закрыл глаза и принялся представлять в голове события грядущего дня. Так и уснул.

* * *

Когда Времянкин проснулся, было раннее утро. Луч солнца медленно двигал по стене ровные прямоугольные проекции оконных рам. Эмиль следил за тем, как световые фигуры плавно смещались к входной двери, попутно размываясь и увеличиваясь в размерах. Комната постепенно наполнялась светом. Эмиль чувствовал себя отдохнувшим.

После медитативных созерцаний мальчик поднялся с постели. На стуле, расположенном рядом с кроватью, он обнаружил аккуратно уложенные черные брюки и белую рубашку. Под стулом стояли начищенные до блеска туфли. Эмиль сообразил, что, пока он спал, Алена предусмотрительно подготовила его концертный костюм. Она заботливо отгладила все складки на одежде и привела в порядок обувь.

Времянкин заглянул в комнату сестры, но Алены там не оказалось – он был один в номере. Эмиль решил, что сестра не захотела тратить время на сон и отправилась осматривать достопримечательности города. Тем более она говорила о чем-то таком накануне вечером. Эта мысль успокоила мальчика, и он занялся собой. Эмиль сделал зарядку и принял душ.

За время, пока он был в ванной, Алена так и не вернулась. До начала первого тура конкурса оставалось несколько часов. Волноваться из-за отсутствия сестры было рано. Эмиль отбросил все лишние мысли и не спеша начал облачаться в боевой наряд. Сначала он натянул новенькие носки. Подошел к большому зеркалу. Какое-то время разглядывал в отражении результаты ежедневных зарядок: худощавый мальчик в трусах и носках, кривляясь, напрягал зачатки рельефа. Он внимательно осмотрел свое лицо на предмет прыщей. Не обнаружив ничего выдающегося, оскалил зубы. Покачал языком молочный резец. Заметил торчащий локон волос на голове и придавил ладонью непослушную прядь.

Пришла очередь сорочки. Она пахла цветами: то ли лавандой, то ли ромашкой. В этом Эмиль не разбирался. Ему нравился этот душистый аромат, оставленный стиральным порошком. Он надел рубашку и снова подошел к зеркалу. Плечи на месте, рукава на месте.

«Том Сойер – лидер. Энергичный, сообразительный, смелый, с легкостью вступает в противостояние. Задиристый, что тоже является качеством лидера. Романтичный. Что из него вырастет – вопрос отдельный. На каждого предводителя найдется другой, такой же амбициозный, желающий его спихнуть. Война всегда оставляет увечья, и люди ломаются порой. Интересно, что и Кишу, и Васютке, и Сойеру нужно было оказаться в смертельно опасной ситуации и преодолеть ее, чтобы добиться уважения взрослых. Такие герои вам нужны? Жестокий процесс инициации. А если бы они не справились? Миру неинтересны слабаки. Мир несправедлив. Поэтому обдурить его незазорно. Мой поход – месть обществу за всех молчунов», – размышлял Эмиль. Он снял со своей будничной рубашки конька и нацепил его на нагрудный карман парадной сорочки. Черный конек поблескивал на белом фоне. Дальше были брюки, и снова зеркало. «Я буду, как скрученный китовый ус, спрятанный в куске тюленьего жира. Они заглотят наживку, жир растает, и ус распрямится. Он будет впиваться в их внутренние органы, и в конце концов ослабев, они падут к моим ногам. Я волк в овечьей шкуре. Я…» – не успел Эмиль закончить свою мысль, как в номер вошла Алена. В руках у нее были бумажные пакеты с продуктами.

– Проснулся?

– Да. Спасибо, что погладила одежду. Повезло же мне с сестрой.

– Ага. Покажись.

– Сейчас.

Эмиль надел туфли, выпрямился, сунул руки в карманы и сделал один оборот вокруг своей оси.

– Красавец!

– Благодаря тебе. Хорошо не сомневаться в своем внешнем виде.

– Можешь не переживать об этом. Выглядишь отлично. Какой красивый значок. Морской конек? Откуда такой?

– Это подарок – талисман.

– Так! Я принесла свежий хлеб, сыр, фрукты, шоколад. Давай быстренько перекусим, чтобы я тоже успела принарядиться. Должна же я соответствовать твоему виду.

В дверь постучали.

– Войдите, – откликнулась Алена.

В номер заглянул Ян.

– Можно?

– Проходите, Ян. Мы как раз собирались перекусить. Присоединяйтесь.

Тот взглянул на циферблат наручных часов.

– Время есть… В смысле время есть еще. Не еще есть, а пока что есть. Времени достаточно, я хотел сказать. Для того чтобы поесть. Тьфу ты.

Выбравшись из словесного лабиринта, Ян щелкнул гортанью.

Через час все трое усаживались в такси, стоявшее у парадного входа в гостиницу. Алена и Эмиль разместились на заднем сиденье, Ян сел рядом с водителем.

– Санкт-Петербургский Дом музыки, пожалуйста, – задал маршрут Ян.

– Можно просто Дом музыки. Мы же в Санкт Петербурге, – поправил его водитель, и такси тронулось с места.

Ехали молча. Эмиль смотрел в окно. «Киш – типичный экстраверт: энергичный ребенок, без рефлексий и сомнений, смелый, смышленый, справедливый. Способен на самопожертвование ради других, идет до конца. Имея такой набор качеств, трудно оставаться в тени. Мальчик уверенно завоевывает свое место в обществе. Заставляет всех уважать себя. Настоящий герой, что тут скажешь.

Ну а как насчет других юных эскимосов, живущих в этом поселении? Сидят они вечерами в своих иглу, где-то у Полярного моря, и… И ничего мы о них не знаем. Они нам неинтересны. Роль тихонь проста – на их фоне герой должен выделяться. Они все не такие, как он один, и, в силу своего характера, вынуждены ползти тихой сапой по жизни. А вдруг среди них есть способные математики или художники? Никто не дал им возможности узнать это. А сами они, то ли из скромности, то ли из страха, ничего не предприняли. Можно утверждать это наверняка, иначе была бы история и о них. Шиш! Вы не заявляли о себе, вы не требовали, вы застенчивые никчемыши. Выживает сильнейший.

Никогда не любил доказывать, что я стою чего-то. Выпрашивать признание. Продавать себя. Мол, оцените меня, ведь я так хорош. Одно дело концерт – люди просто приходят послушать музыку, и если ты любишь свое дело и умеешь что-то – проблем не будет. Но экзамены или конкурсы – это совсем другое. Ненавижу конкурировать! Нас сталкивают лбами, втягивают в борьбу, где наградой за победу будет их любовь. Идите лесом! Засуньте свою любовь в одно место. Я и другие бедолаги сражаемся между собой за похвалу, соперничаем за возможность занять свободный стул на этом празднике жизни. Некоторые входят в раж и ожесточенно усердствуют, другие, на радость публике, включаются в соревнование с азартом, кто-то не выдерживает и сдается.

Победитель всегда один. Победа. Убеждение силой. Избегание беды. А беда – это все, кроме победы. Поражение. Я, конечно, не против почета и уважения, но не заставляйте меня ублажать ваше могущество, ваше полномочие решать, кто достоин, а кто нет. Лучше я посижу в одиночестве, сочиню что-нибудь. Не понимаю, как я поступил в университет с такими мыслями. Но, правда, не доучился – видимо, разочарование достигло своего пика. Ведь и там приходилось конкурировать, включаться в борьбу за оценки, за расположение педагогов. Не будешь им нравиться – свободен. И снова ты зависишь от чужих симпатий. Общество многое теряет, задвигая молчунов. Хотя, что оно может, когда в дело вступают инстинкты. Такова жизнь. Тут уж сам решай, на что ты готов, чтобы преуспеть.

Мы с Эриком предпочли проторенным тропинкам свой путь. Самовыражение вместо угождения. Углубленные поиски нового вместо стремления построить карьеру. Исследование. Эксперимент. Полная независимость от чужого мнения. Хотите любите нас, хотите – нет. Нам плевать! Это был наш способ вести дела, наши условия работы. Мы играли по своим правилам. Как ни странно, наша стратегия приносила успех. Это было по-настоящему чудесно. Действительно. Наяву. Я верну себе это право, хватит с меня!» – рассуждал Эмиль.

Его настроение быстро менялось. Он то воодушевлялся на бой, то чувствовал бессилие, то радовался предстоящему приключению, то испытывал смятение. Эмиль осознавал, что что-то не так с его эмоциональным состоянием, и связывал это с волнением. Он ориентировался на взрослый опыт и забывал, что тело, в котором он пребывал, претерпевало активные изменения. Формировался скелет, нервная система, происходили и другие внутренние процессы. Перепады настроений были неизбежны.

Автомобиль подъехал к воротам Дома музыки – величественного здания, напоминающего классические французские средневековые замки, с их обилием всевозможных башенок, разнообразием окон, множеством выступов и богатством отделки. У дверей здания, некогда служившего дворцом великого князя Алексея Александровича, толпился народ. Десятки детей в сопровождении старших родственников и педагогов ждали приглашения войти в помещение. Они съехались в Санкт-Петербург из разных уголков страны, чтобы принять участие в конкурсе «Река талантов». Ко входу стягивались и зрители предстоящего концерта.

– Пойду вперед. Найду организаторов, узнаю что к чему.

Протиснувшись сквозь толпу, Ян скрылся за массивными резными дверями дворца. Эмиль и Алена остановились у забора, чуть в стороне от скопления людей. Не говоря ни слова, Алена протянула брату открытую ладонь. Эмиль взял сестру за руку.

– У тебя холодные руки. Замерзла?

– Они у меня всегда холодные. Даже в жару. А сейчас я еще и нервничаю. Сколько же здесь детей? Человек пятьдесят, не меньше. И каждый, надо полагать, талантлив. Ты собираешься всех одолеть?

– Такой план.

– Мне кажется, я переживаю больше тебя. Совсем не волнуешься?

– Еще как волнуюсь, но это дополнительная энергия. Главное, обуздать ее. Я справлюсь!

– Ты, конечно…

Из здания на крыльцо вышла представительница организаторов конкурса и пригласила всех войти в помещение.

В оформлении внутреннего убранства дворца переплетались различные стили и направления: рококо, ренессанс, барокко, ориентальный стиль. Юные участники конкурса и их сопровождающие ожидали начала концерта в просторной Фламандской гостиной, украшенной дубовыми филенчатыми панелями и живописными полотнами. В помещении стоял галдеж. Голоса людей перемешивались с беспорядочными звуками струнных и духовых инструментов, усиливая какофонию.

Эмиль и Алена молча стояли у стены зала. Времянкин оценивающе разглядывал конкурсантов, пытаясь по внешнему виду и уровню самоконтроля определить сильнейших соперников. Дети постепенно заражались друг от друга состоянием мандража. Многие с трудом справлялись с эмоциями: кто-то плакал, кто-то судорожно разминался, кто-то пребывал в ступоре, кто-то, не находя себе места, лихорадочно бродил по залу. Эмиль внимательно подмечал все признаки нервозности, и мало-помалу уверенность в собственных силах крепла в нем. Он знал, что делать с волнением. Он был спокоен, и это спокойствие являлось его неоспоримым преимуществом.

Переводя взгляд с одного участника на другого, он вдруг остановился на девочке лет восьми, разместившейся на изящном канапе в противоположном конце зала. На ней было пышное бордовое платье. Белый ободок наушников придавливал тупей рыжих волос. Было в ней что-то, что отличало ее от остальных участников. Она сидела вальяжно, откинувшись к стене. Ее ступни, обутые в белые туфли, покачивались в воздухе, очевидно, в такт музыке, которая звучала в наушниках. Она жевала жвачку и надувала большие пузыри. Пузыри лопались, покрывая подбородок и кончик носа девочки зелеными лоскутами. Она ловко, при помощи языка, отлепляла резинку от лица, возвращала ее в рот, жевала и надувала очередной флуоресцентный шар. Девочка не озиралась по сторонам, как многие другие дети. Она спокойно разглядывала какие-то картинки в буклете.

«А вот она уверена в себе. Похоже, совсем не волнуется. Интересно, на чем она играет?» – думал Эмиль. Он обратил внимание на странного вида мужчину и женщину, между которыми сидела девочка. На вид им было лет по сорок, и они были абсолютно одинаково одеты: оба в джинсах, белых кроссовках и коротких черных кожаных куртках с подплечниками. Глаза обоих скрывали солнцезащитные очки классической формы. У женщины было пепельное каре с начесанной челкой. Она сидела, сунув руки в карманы куртки. Мужчина был крупным, с массивным усатым лицом и седоватой стрижкой-площадкой. У него на коленях лежал черный скрипичный футляр. Мужчина придерживал его своими огромными ладонями. В его руках кофр выглядел крохотным. В целом эта парочка смотрелась так, словно прибыла из конца восьмидесятых двадцатого столетия, и больше напоминала телохранителей, нежели сопереживающих опекунов. Они бесстрастно смотрели прямо перед собой и тоже жевали жвачки, надувая пузыри. «Телохранители», – подумал Эмиль. К странной троице, прихрамывая, подошел щуплый мужчина с загипсованной ногой. В руках он держал какие-то бумаги. Мужчина встал напротив девочки и начал говорить что-то, обращаясь только к ней. Она спустила наушники на шею и, не меняя расслабленной позы, продолжая активно жевать, слушала, что он говорит. Складывалось впечатление, что девочка не испытывает никакого уважения к этому человеку. Он словно отчитывался перед ней, как перед большим боссом. При этом «восьмидесятники» никак не реагировали на мужчину с гипсом. «Точно телохранители», – заключил Времянкин.

К Алене и Эмилю подошел Ян. У него в руках тоже были какие-то бумаги.

– Мы играем сорок первыми, – сообщил педагог.

– Сорок первыми? – уточнил Эмиль.

– Это проблема?

– Нет.

Времянкин почесал затылок.

– Хорошо. Как настроение? Волнуешься?

– Все в порядке. А вы?

– Я? – переспросил Ян и щелкнул гортанью. – Я тоже в порядке. Ну что ж, как я понял, через десять минут начало. Можно сходить в туалет или что-то еще, если надо.

– Не надо.

– А я, пожалуй, схожу… – напомнила о себе Алена. – Куплю воды, – немного подумав, добавила она.

– Потом приходите сразу в Английский зал. Занимайте любое свободное место, – проинструктировал Ян.

– А вы?

– Мы будем ждать своей очереди здесь.

Алена наклонилась к Эмилю и поцеловала брата в щеку.

– Ты лучший! Люблю тебя! Ни пуха!

– Спасибо, сестренка! Я тоже тебя люблю.

– Не спасибо, а к черту.

– Как скажешь.

– Ну все, я пойду.

Алена аккуратно стерла с щеки мальчика след от помады, выпрямилась и направилась к дверям. Эмиль и Ян провожали ее взглядами. Перед самым выходом она обернулась, улыбнулась и помахала брату рукой. Ян помахал ей в ответ и быстро переключился на своего подопечного.

– Волнуешься?

– Вы уже спрашивали.

– Ну да. Ну да.

– Не переживайте, все нормально. Чувствую себя хорошо.

– Ну да.

– Вас что-то беспокоит?

– Сомневаюсь, говорить или нет…

– Скажите.

– В жюри Оливье Кассаветис.

– Кто это?

– Это, дорогой мой Аэмилиус, один из лучших исполнителей Равеля современности. Таких надо знать! Чуть ли не главный специалист по его творчеству. Вот так вот.

– Ну и?..

– У нас первым номером идет Токката. Если сегодня ему не понравится твое исполнение, до завтрашнего тура можем и не добраться. Поменять, что ли, местами с Сергеем Васильевичем?

– Думаю, нужно оставить все как есть. Мы специально составили программу так, чтобы поступательно раскрывать мои сильные стороны. На мой взгляд, это верная стратегия.

– Ну да. Ну да.

– Вы сказали Аэмилиус?

– А да… Эмиль происходит от римского Аэмилиуса. Знаешь, что означает твое имя?

– Соперник, кажется. Я не помню. Помню, что в юности не любил свое имя, но со временем привык. Сжился, ничего.

– В юности? Это забавно.

– Я сказал в юности?

– Еще как сказал.

– Мне часто кажется, что мне лет девяносто. Будто я уже родился стариком. У вас такое бывало?

– Стариком? – Ян усмехнулся: – Ну, не знаю. Что именно ты чувствуешь?

– Время. Как его мало. Боюсь потерять. Разве ребенок в моем возрасте не должен хладнокровно убивать его всякой ерундой? Некоторые, например, могут часами бросать камень в стену и радоваться при этом.

– Ха. Я бы сейчас побросал камень в стену. Здорово, должно быть, снимает напряжение. Знаешь, все эти рассуждения о времени, безусловно, важны, но в результате ты просто делаешь то, что любишь, и не делаешь того, что не любишь. Это вопрос желания. Вот и все. А высокомерие – вещь прилипчивая, знаешь ли. Как и любой порок, оно заходит в дверь, а выходит в щелочку. Избавляйся от него, мой тебе совет. Ты только выиграешь. Серьезно.

– Я высокомерный? Возможно, я неточно выразился, рассуждая о других, но я не осуждаю поведения этих… людей. Мне просто… жаль их.

– Вот-вот. Похоже, это оно и есть. Но это не смертельно, с этим можно жить.

Возникла небольшая пауза в разговоре. После Ян продолжил:

– У твоего имени есть еще одно значение – усердный. Здесь, среди конкурсантов, тоже могут оказаться такие, как ты, те, кто ценит время. Приглядись: рвение привело их в эту гостиную. Как и тебя. Время от времени ты будешь сходиться с себе подобными в одной точке. Это неизбежно. У вас схожие стремления – ваши, как бы это сказать, интересы пересекаются. Вы конкуренты. Соперники. Карьера, успех и прочее. Чего обычно люди хотят?

– Вы это не одобряете?

– Что значит «не одобряете»?

– Стремление к успеху и «прочее»?

– Я же здесь. Зачем еще что-то говорить?

Ян снова щелкнул гортанью.

Опекуны конкурсантов постепенно покидали помещение, направляясь в Английский зал. К началу первого тура во Фламандской гостиной остались только дети и их педагоги.

– Ладно.

Ян достал из кармана платок и промокнул лысину. В гостиную вошла женщина и обратилась к присутствующим:

– Уважаемые конкурсанты, мы начинаем. Прошу подойти к сцене первого участника. Это у нас – Царева Людмила.

Из глубины гостиной вышла девочка лет десяти в голубом платье, с флейтой в руках. Она направилась к женщине, назвавшей ее имя. Следом за флейтисткой шла, по всей видимости, преподавательница девочки, вероятно для аккомпанемента. Женщина пропустила участницу и ее педагога к сцене и снова обратилась к присутствующим:

– Фенхель Денис готовится.

Со стула поднялся мальчик с трубой.

– Вы следующий. Я вас отдельно приглашу. Прошу всех сохранять тишину. Удачи, ребята!

Женщина улыбнулась и скрылась за дверью. В гостиной можно было слышать почти все, что происходило в Английском зале. Речь конферансье звучала неразборчиво, но по аплодисментам зрителей можно было догадываться, что происходит на сцене. Поначалу это были короткие по продолжительности, но частые хлопанья.

– Представляют жюри, – негромко комментировал Ян.

Он стоял, сложив руки на груди, смотрел в пол и внимательно слушал, что происходит в соседнем зале. Спустя пару минут воцарилась полная тишина. Она длилась ровно столько, сколько нужно конкурсанту, чтобы выйти на сцену и начать свое выступление.

– Началось.

Ян выдохнул. Заиграло фортепиано. Почти сразу вступила флейта.

– Ресслер-Розетти. Концерт ре мажор для флейты с фортепиано, – с ходу определил Ян.

Он вслушивался в исполнение, зажмурившись, потирая кончиками пальцев седые виски. В какой-то момент Ян сморщился и открыл глаза. Затем улыбнулся и окинул взглядом окружающих. Словно он что-то заметил и хотел убедиться, заметил ли это кто-то еще.

– Что? – спросил Эмиль.

– Ничего, ничего, – ответил Ян.

И добавил шепотом:

– Если и другие будут демонстрировать такой уровень, у нас приличные шансы на победу.

Ян буквально просиял от своего открытия. Его настроение заметно улучшилось. Он распрямил спину и поправил ремень, в очередной раз окинув взглядом присутствующих в гостиной.

– Но расслабляться не стоит – это только первая участница. Кто его знает…

Эмилю было забавно видеть Яна таким. Учитель словно разговаривал сам с собой. Наконец в Английском зале раздались аплодисменты. Через мгновение в гостиную вошли раскрасневшаяся флейтистка и ее педагог. Они молча проследовали к своим вещам. Администраторша пригласила на сцену следующего участника. Юный трубач вместе с аккомпаниатором направились к выходу. Женщина назвала имя конкурсанта, который пойдет следом, и закрыла дверь снаружи. Прямо напротив Эмиля какой-то мальчик звонко шлепнул себя ладонью по лбу.

Снова аплодисменты, и снова тишина. Эмиль вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он повернулся и увидел, что на него пристально смотрит та самая девочка в бордовом платье. Эмиль встретился с ней глазами. Девочка не отворачивалась. Она сидела рядом с мужчиной с загипсованной ногой, слушала музыку в наушниках и смотрела прямо на Времянкина. Ее охранников в гостиной уже не было. Девочка надула большой пузырь из жвачки, смяла его губами и втянула обратно в рот. Эмиль улыбнулся ей, приветственно кивнул и отвел взор. «Чего уставилась? Странная девочка», – подумал он. Ее взгляд показался ему жутковатым.

Концерт продолжался. Ян угадывал каждое произведение по первым же нотам. У этой игры не было какого-то определенного смысла, просто Ян, видимо, таким образом занимал свой мозг на время томительного ожидания. Постепенно он все больше обретал уверенность в превосходстве Эмиля над другими исполнителями. Он шутил и даже постукивал ногой в такт музыке. Некоторые конкурсанты возвращались со сцены в слезах, некоторые, напротив, были довольны своим выступлением. А может, их просто радовало то, что самое сложное было уже позади. Дети, отыгравшие свои номера, вместе с педагогами покидали гостиную и шли в зал, смотреть оставшуюся часть концерта. В гостиной становилось все меньше людей.

Тридцать восьмым номером концерта выступала Мелания Журавлева. Так звали рыжеволосую скрипачку в бордовом платье. Ее имя назвала женщина, следившая за порядком выступлений. После выхода Мелании на сцену из Английского зала донесся смех зрителей. Ян предположил, что смеются над ее загипсованным аккомпаниатором. Он и сам пошутил над тем, как должно быть забавно может выглядеть загипсованный пианист, жмущий на педали. Смех в зале прекратился, как только Мелания и ее аккомпаниатор заиграли. Ян не сразу узнал произведение, которое они исполняли. Это был концерт для скрипки с фортепиано Хачатуряна.

– Пока это сильнейший конкурсант из тех, кто выступал, – серьезно заявил Ян и посмотрел, сколько еще участников осталось в гостиной.

– Вам нравится?

– В ней определенно что-то есть.

Ян задумался. На какое-то время ему стало не до шуток и танцев. У Эмиля появился первый серьезный конкурент. После бурных аплодисментов Мелания вернулась в гостиную. Присутствующие внимательно следили за ней. Она невозмутимо шла к своим вещам. Следом ковылял ее аккомпаниатор. Мелания сложила скрипку в футляр, надела на шею наушники и спокойно вышла из Фламандского зала. Мужчина с гипсом последовал за ней.

Следующий участник, по мнению Яна, сыграл намного хуже. Сороковым номером должен был выступить восьмилетний пианист. Мальчик не справился с волнением и, расплакавшись, ушел со сцены, так и не начав играть. Его встревоженные родители вбежали в гостиную и принялись громко выяснять, что могло послужить причиной провала. Они настаивали на повторном подходе мальчика к инструменту и спорили с организаторами конкурса. Из-за этого инцидента в концерте образовалась небольшая пауза. «Конкурсы – это зло!» – подумал Времянкин. Ему было искренне жаль парня, не выдержавшего напряжения. Между тем Эмиль и Ян уже стояли за кулисами Английского зала бок о бок, глядя на сцену в ожидании объявления.

– Эмиль, – негромко обратился Ян.

Мальчик поднял голову.

– Знаешь, что написал о Равеле лондонский «Таймс» в тысяча девятьсот двадцать четвертом году? «Прослушать целую программу сочинений Равеля – все равно что весь вечер наблюдать за карликом или пигмеем, выделывающим любопытные, но весьма скромные трюки в очень ограниченном диапазоне».

Эмиль улыбнулся.

– «Почти змеиное хладнокровие этой музыки способно вызвать отвращение. Даже красоты ее похожи на переливы чешуи у ящериц или змей». Понимаешь, к чему я?

– Невозможно нравиться всем?

– Ээээм.

– Сейчас меня уже объявят.

– Меньше пиетета, вот что я хотел сказать. Не нужно слишком уважать Равеля. Будь с ним на равных, спорь с ним, не уступай! Ты…

Не успел Ян закончить, как к микрофону подошел конферансье. Он принес зрителям извинения за задержку и объявил Эмиля.

– «Гробница Куперена». Токката. Исполняет ученик музыкальной школы номер один города Пушкино, Времянкин Эмиль. Семь лет.

В зале раздались аплодисменты.

– Я понял, о чем вы. Сделаю, – уверил учителя Эмиль и повернулся к сцене.

Он на мгновение замер, уставившись в дощатый пол. Времянкин готовился сделать шаг на сцену. Важный шаг, за время которого многие успевают потерять себя. Он понимал, что необходимо четко осознавать все, что будет происходить после этого шага. Нельзя воспринимать публичное выступление как пытку и терпеть неудобство. Нельзя играть, стиснув зубы. Нельзя задыхаться от стресса. Надо дышать. Ровно. Полный контроль над собой и залом. «Все внимание на меня», – подумал Эмиль и сделал шаг.

Он вышел на авансцену и спокойно осмотрел зал. Улыбнулся и поклонился, прижав руку к сердцу. Зрители поприветствовали Эмиля. Мальчик развернулся и направился к роялю. Педальный адаптер был уже установлен. Времянкин сел на стул, привстал, пододвинул стул ближе к инструменту и снова сел. Он еще раз поднес ладонь к сердцу, погладил конька на удачу и занес руки над клавишами рояля. Па-па-па-па. Па-па-па-па. Па-па-па-па. Начал Эмиль, словно чеканя сообщение морзянкой.

Звучала Токката, вводящая в область виртуозной бравуры, строго ограниченной рамками избранных композитором технических формул. Это разнообразные формы репетиций и аккордов martellato, идущих от Листа и Балакирева. В пьесе господствует динамика ровного и непрерывного движения, нарастания широко раскинувшихся пассажей. Равель – мастер длительного крещендо, достигаемого путем преобразования элементарных пассажных форм. Движение устанавливается сразу и остается неизменным до конца пьесы. Его размеренность разнообразится сменой акцентов. В своем неудержимом размахе оно устремляется в верхние регистры инструмента, где пассажи обретают особый металлический блеск. Все это создает впечатление неодолимо рвущегося вперед звукового потока. В бушевание пассажей вплетаются мелодические голоса, как бы всплывающие из глубины на поверхность, внося в звучание эмоциональный оттенок. Равель искусно пользуется вновь вводимыми деталями для нагнетания динамики, особенно в конце, где возникает мощная кульминация. Важную роль здесь играют ритмические перебои. Они сочетаются со скачками баса, охватывают широкий диапазон, создавая эффект заполнения пространства.

XIII

Из дневника Эмиля

7 января. Суббота

Конкурсы – это зло! Мальчик, который так и не заиграл, не выходит у меня из головы. Очень его жалко.

Помню, у одного знакомого музыканта была идея проводить альтернативный конкурс пианистов. Он предлагал, чтобы все участники одновременно, по выстрелу из сигнального пистолета, как можно быстрее сыграли бы какой-нибудь этюд. Интересная мысль! Допустим, это Первый этюд Шопена – он очень хорошо подходит, даже звучать будет неплохо. Можно было бы техническим способом вычислить, кто сыграл быстрее и при этом задел меньше фальшивых нот. Можно даже, чтобы это происходило беззвучно, считывать нажатия клавиш – и все. И зрители не нужны.

В общем, по результатам первого тура у меня первое место! Удостоился похвал Кассаветиса. Ян был рад, что и говорить, Алена тоже. На втором месте Мелания Журавлева с небольшим отставанием по баллам. Как и предполагал Ян, она стала моим основным конкурентом. Из пятидесяти человек отсеяли двадцать пять. Завтра второй тур. У меня есть пара часов на чтение. Сегодня – Бажов «Медной горы Хозяйка» и Тургенев «Муму». Потом спать.

Еще из событий дня: когда мы вернулись в отель, в фойе Алену ожидал Аркадий!!!! Сидел на диванчике с букетом цветов. Когда он увидел нас, выражение лица у него было совершенно идиотическое. Интересно, что само лицо я так и не запомнил, как будто память отказывается помнить его. А выражение запомнил. Он встал, улыбаясь во все зубы, очевидно довольный собой. И взгляд такой приторно преданный. Неужели он думает, что никто не замечает его притворства? А может, это и не притворство? Возможно, запах прибыли пробуждает в нем искреннее желание любить? Деньги плюс любовь – Фулл хауз! Дымка абсолютного комфорта. Пьянящая химера счастья. Может, только снаружи он выглядит по-идиотски, а внутри все клокочет?

В любом случае он испортил момент своим появлением. Нам троим хотелось подробно обсудить итоги первого тура, высказать впечатления от выступления и попросту разделить радость. В итоге Алена осталась с ним, а мы с Яном пошли ужинать в ресторан отеля. Думаю, по моей скисшей мине, было видно, что я недоволен неожиданным появлением сами знаете кого, но, спасибо Яну, он не касался этой темы за ужином – мы говорили только о предстоящем выступлении.

Сейчас я сижу в номере. Алена где-то с Аркадием. Скорее всего, он приехал еще утром, думаю, именно поэтому ее и не было в номере, когда я проснулся. Да уж. Ладно. Это ерунда. Нельзя отвлекаться. Дело еще не сделано. Пришло время отдохнуть – значит, буду отдыхать.

На следующее утро все повторилось. Алены в номере не было. Чистая выглаженная рубашка и брюки аккуратно лежали на стуле. Начищенные до блеска туфли стояли под стулом. Эмилю было приятно, что сестра проявляет такую заботу. «Несмотря на бурную личную жизнь, она не забывает обо мне», – думал он.

Времянкин сделал зарядку, принял душ и оделся в концертную одежду. Вернулась Алена с продуктами, затем пришел Ян. Все трое позавтракали и спустились к ожидавшему у выхода из отеля такси. В холле гостиницы они встретили нескольких участников конкурса, которые не прошли во второй тур. Юные музыканты и их сопровождающие с грустью покидали город – возвращались домой ни с чем.

Пока такси везло Эмиля и его сподвижников в Дом музыки, он размышлял: «Очевидно, что в этом есть и моя вина. Я занял чье-то место, прикинувшись ребенком. Кто-то из тех опечаленных детей мог бы продолжить борьбу, если бы не я. Я обманул их. Я – зло. Почему-то это не приходило мне в голову…»

Ян и Эмиль, как и перед первым выступлением, стояли за кулисами в ожидании объявления.

– Знаешь, что говорил про Рахманинова композитор Цезарий Кюи? – спросил педагог.

Времянкин улыбнулся.

– Сергей Васильевич Рахманинов. Прелюдия соль минор № 5 для фортепиано, – объявили в микрофон. – Исполняет ученик музыкальной школы номер один города Пушкино Времянкин Эмиль, семь лет.

Эмиль вышел на сцену. Улыбнулся, поклонился зрителям и сел за рояль. Погладил конька на удачу и вступил.

Начал угрожающе тихо. Потом крещендо нарастало с такой чудовищной силой, что казалось – лавина грозных звуков обрушивалась на зал с мощью и гневом. Как прорвавшаяся плотина.

В середине выступления Эмиля взорвался телевизионный софит. Зал ахнул, но Времянкин даже не дрогнул и стоически продолжал играть. Казалось, что этот громкий взрыв придал его исполнению дополнительный импульс.

Его игра была проникнута бурным, напряженным драматизмом, пафосом борьбы и протеста.

Мелания уже стояла за кулисами, скрываясь в их тени, – ее номер следовал за выступлением Эмиля. Облаченная в концертное платье изумрудного цвета, она хладнокровно ожидала своего часа. Времянкин увидел ее, когда под аплодисменты зала покидал сцену. Наряд Мелании, в сочетании с рыжими волосами, придавал ее виду что-то колдовское, «ведьмическое». В левой руке она держала скрипку, в правой – смычок. Чуть позади угадывался силуэт ее травмированного аккомпаниатора. Мелания встретила Эмиля хитрым прищуром и ухмылкой, мальчик дружелюбно улыбнулся в ответ и приветственно кивнул головой. Неожиданно взгляд Журавлевой сделался суровым, а через мгновение – безразличным. Она переключила свое внимание на сцену. Когда Времянкин проходил мимо девочки, он заметил маленькие темные точки на белоснежной коже – три родинки на ее левой щеке. Эмиль вспомнил, что вычитал в «Муму» Тургенева накануне вечером: «Родинки на левой щеке почитаются на Руси худой приметой – предвещанием несчастной жизни». Эмиль никогда не верил в приметы, но новая реальность заставляла его думать по-другому. В конце концов, сказочность его мира было трудно отрицать.

Не успел Времянкин развить свою мысль о возможно «несчастной» судьбе Мелании, как появился Ян. Он подошел, положил руку на плечо мальчика и, выпучив глаза, одобрительно покивал головой. Пока учитель и ученик шли через гостиные ко входу в зрительный зал, рука Яна так и лежала на плече Эмиля. Он словно вел своего подопечного и вместе с тем оберегал его. Другую руку Ян держал в кармане брюк, отведя правую часть пиджака за спину. Он шел выпрямившись, мимо конкурсантов, ожидающих своей очереди, и их педагогов. Как мудрый маэстро, он щурился, то ли от боли, то ли от усталости, и, без намека на радость, взирал сквозь окружающих. Он шел приосанившись, вальяжно, выбрасывая перед собой начищенные носы черных туфель – гордый ментор в неизменной белой водолазке под шерстяным пиджаком. Вот он – мегапатрон. Альфа-самец закулисья. В его горделивой поступи было что-то инстинктивное, обезьянье. Эмиля забавляла напыщенность Яна, и в то же время он воспринимал такое поведение наставника как похвалу за хорошую работу. Это была важная оценка. По мнению Эмиля, Ян тонко чувствовал музыку и, при всей своей внешней чудаковатости, обладал редкой способностью отличать неподдельные эмоции от имитации чувств.

По итогам второго тура в конкурсе осталось десять детей. Времянкин снова занял первое место, опередив Меланию Журавлеву всего на один балл. Ян, Алена и Эмиль отметили промежуточную победу ужином в приятном кафе в центре города и затем отправились в отель на такси.

В холле Алену снова ожидал Аркадий. Она и в этот раз осталась с ним. Ян и Эмиль разошлись по номерам.

Развалившись в кресле под торшером, Времянкин читал «Ночь перед Рождеством» Гоголя. Внезапно, от порога до центра комнаты, по ковру проскользил конверт. Кто-то прокинул его под дверь. Почти сразу послышался тихий стук. Тук, тук, тук.

– Открыто! – отозвался Эмиль.

Никто не вошел. Мальчик отложил книгу, сполз с кресла и направился к двери. Когда он выглянул в коридор, там никого не оказалось. Эмиль вернулся в номер и поднял с пола конверт.

На титульной стороне синей пастой было выведено: «Эмилю». Он вынул из конверта листок, очевидно вырванный из блокнота, и прочитал короткое послание, написанное от руки.

Я знаю, кто ты. Нужно поговорить.

Крыша отеля. Через пятнадцать минут.

«Кто?! Что?! К чему такая таинственность?» – судорожно соображал Эмиль. Время было уже позднее, да и место встречи вызывало вопросы, – все это выглядело очень странно. Времянкин думал, как поступить, лихорадочно перебирая в голове различные варианты. В итоге решил, что домыслы лишат его сна и лучше поскорее разобраться, в чем дело. Он положил конверт вместе с запиской на кровать и быстро оделся. Перед самым выходом Эмиль начал сомневаться, брать ли с собой конька или оставить булавку в номере. Вергилий был приколот к рубашке, надетой на нем. Там и остался. Эмиль прыгнул в ботинки, набросил куртку и покинул номер.

Поднявшись по лестнице до последнего этажа, Времянкин обнаружил выход на крышу. Он дернул за ручку двери, оказалось, не заперто. Это был длинный, просторный чердак, с косым потолком, укрепленный деревянными балками. Судя по всему, данное помещение не обслуживалось. Температура на чердаке почти не отличалась от уличной. Изо рта шел пар, щеки пощипывал мороз. Здесь не было своего освещения, но через окна в крыше проникал свет от уличных фонарей и неоновых вывесок соседних зданий. Холодные, переливающиеся лучи заставляли поблескивать летящую пыль и дрожащие нити паутин, прилипших к деревянным распоркам. Все, что находилось между окнами крыши, утопало во тьме. Свет и тень чередовались на полу, словно клавиши рояля. На чердаке было несколько голубей. Они сидели на подоконниках, прижавшись друг к другу, и мерно урчали.

Эмиль осторожно продвигался в глубь помещения. Деревянные доски пола скрипели под ногами. Остановившись напротив ближайшего окна, Эмиль оказался в луче света.

– Ау… Есть кто-нибудь?

Времянкин прислушался. Вглядываясь в темные места мансарды, тянущейся метров на десять вперед, мальчик боязливо двинулся дальше. В самом конце чердак уходил влево. Эмиль добрался до угла, заглянул за него и повернул в продолжение помещения. Он вдруг почувствовал табачный запах. Остановился.

– Ау?

Времянкин слышал только шум, доносящийся с улицы и все тех же воркующих голубей. Дойдя до очередного окна, мальчик встал в свет, поднял голову и взглянул на ночное небо. У этой стороны отеля не было соседних зданий, поэтому за освещение в данной части мансарды отвечала полная луна. Внезапно послышался шорох. Эмиль резко повернулся на звук, донесшийся откуда-то из глубины помещения, из неосвещенного участка. Времянкин замер.

– Кто здесь? Покажитесь! – потребовал он.

Метрах в пяти от мальчика, на уровне его головы появилась маленькая оранжевая точка – шкворчащий в темноте уголек. Он слегка увеличился и снова затих. Эмиль тут же додумал, что невидимый курильщик, должно быть, сидит – иначе объяснить невысокое нахождение уголька относительно пола он не мог.

– Ау? – вполголоса произнес Времянкин.

Сразу за этим в свет влетела густая струя дыма. Быстро разросшись до размеров приличной дубины, она ударила Эмиля прямо в лицо. Мальчик поморщился и отмахнулся. Вслед за дымом из темноты возник силуэт – это была Мелания. Она остановилась у окна, бросила окурок на пол и придавила его своим дутым сапожком. При полной луне ее образ делался еще более опасным. Рыжие пакли оттеняли часть белоснежного лица. Из-под серебристого пуховика торчала пижама.

– Ух ты! – удивился Эмиль.

В левой руке у Журавлевой была маленькая металлическая фляжка. Девочка отпила из манерки и протянула ее Эмилю.

– Хочешь?

– Что это?

– Ванильное молоко с ромом. Точнее, ром и немного молока.

– Нет, спасибо. Не рановато ли, для спиртного?

Мелания сделала еще один глоток, поморщилась, закрыла фляжку и убрала ее в карман пуховика.

– Перед сном самое время. Чтобы спокойно отключиться, не думая ни о чем. С моими мыслями трудно расслабиться, знаешь ли. Это серьезное напряжение. Много стресса в такой жизни. Думаю, ты понимаешь, о чем я.

– Конкурс отнимает много сил, я понимаю. Но у тебя молодой здоровый организм, полный энергии, который способен справиться самостоятельно.

– Я не об этом. Ох, ну ладно, давай по-другому. Словно в игру играем. Кошмар! Скажешь, никогда не пробовал спиртного?

– Может, и пробовал. Какое это имеет значение?

– Ты прав, это не имеет значения. Ох. Нечасто встречаются такие, как мы. Это всегда очень… ммм… тревожное событие. Ты выдал себя: эта булавка в форме морского конька, которую ты теребишь каждый раз, когда садишься за инструмент. Она ведь на тебе сейчас, не так ли?

Эмиль рефлекторно запахнул куртку. Мелания улыбнулась, заметив это.

– Мало ли, что я делаю? К чему все это? Ночь на дворе.

– Мне просто интересно. Кто тебе его дал? Щука? Карп? Чудо-кит? Морской черт? Кто омолодил тебя?

– Не понимаю, о чем разговор.

– А-а-а-а. Плевать! Журавль – это мой благодетель, он подарил мне вторую жизнь, когда я уже была готова расстаться с первой. Мне было пятьдесят лет, можешь себе представить? Пятьдесят шесть, вообще-то, старая привычка занижать возраст. В той жизни я больше тридцати лет играла на скрипке в филармоническом оркестре. Потом пенсия. Не люблю это слово «пенсия», фу! Короче говоря, у меня появилось время подумать о жизни. Что было, чего не было. И как-то совсем грустно стало. Печальное, нет – горестное, прискорбное состояние. Такой, знаешь, момент расплаты за потраченное время. Ну, думаю, ты понимаешь. Пристрастилась вот к спиртному, растолстела – короче, смирилась с тем, что жизнь закончилась. И тут, бац, такое чудо. Новое начало.

Пройдя по лунным клавишам пару нот, Мелания остановилась у деревянного столба и прислонилась к нему плечом. Девочка согнула правую ногу и, вывернув стопу, поставила ее на носок перед левой. Она вынула изо рта жвачку и налепила ее на распорку.

– Сколько же лет ты скинула?

– Пятьдесят. С лишним. Я уже больше восьми лет живу новой жизнью. Начала с младенчества, с трех месяцев.

– Как выжить в таком возрасте? Это же нужно обеспечить себе дом, еду и все необходимое.

– Оооо дааааа. Ты меня понимаешь. Маленькую девочку, лежащую в плетеном лукошке, на опушке леса, нашел старый лесничий. Дело было весной, в сибирской тайге. Несколько часов я там пролежала. Это страшно – осознавать и этот лес, и все вокруг, понимать, что нужно делать, но не иметь возможности встать и пойти. Как-то действовать. Будто ты замурован в неуправляемой кукле, не способной даже ползти. Такая неразвитая заготовка человека. Могла орать. Но так я только привлекала белок. Представь, что ты закопан в землю, по шею. Такие ощущения. Жуть. Выжить было нереально. Лежу, значит, и жду, пройдет кто-нибудь мимо или не пройдет. Ты представляешь, какова вероятность появления лесника на данном участке, в данное время? Очень маленькая вероятность. Но, думаю, журавль предвидел это, иначе меня съели бы волки, наверное. Лесничий и его жена меня удочерили. Они всю жизнь мечтали о детях. И тут бац – я. Долго же мне пришлось мучиться в нерабочем теле. Заново развивать речевой аппарат – это… Интересно, конечно, но быстро надоело. Примитив. О скрипке до трех лет можно было и не помышлять. Правда, я довольно рано начала читать и писать. Развлекала родителей решением примеров по математике и все в таком духе. И я ждала, ох как ждала момента, когда наконец смогу проявлять самостоятельность.

– Нельзя было выбрать другой возраст?

– Можно было. Но во мне такая жадность до времени появилась, что я не хотела терять ни минуты. Однако, несмотря на беспомощность, я с пользой проводила время. Планировала свою жизнь, пока наконец не поняла, как действовать.

Эмиль чихнул.

– О! Значит, правду говорю.

Мелания отделилась от бруса и подошла к окну.

– Не сильно-то тебя удивил мой рассказ. Будешь и дальше утверждать, что – я не я и лошадь не моя?

– Нет, не буду.

– Так-то лучше, – буркнула она и достала фляжку.

Сделав очередной глоток, сунула в губы сигарету, чиркнула зажигалкой и закурила.

– Зачем вы это делаете? Сигареты, алкоголь. Вроде не маленькая, должны понимать.

– Вы? – возмутилась Мелания. – Намекаешь на мой реальный возраст? Сам-то небось стариком был?

– Мне сорок один. Я со всеми на «вы». Стараюсь.

– Аааа. Ну, понятно. Вежливый вундеркинд. Взрослые, наверное, кипятком писают?

Эмиль не ответил. Девочка сделала затяжку и выпустила в пол струю дыма. Она посмотрела на сигарету и с досадой сообщила:

– Некоторые привычки прочно засели в мозгу. Ничего не могу с собой поделать… Приходится как-то уживаться с прошлым. Но…

Мелания взглянула на Времянкина и таинственно улыбнулась. Она неторопливо подошла вплотную к мальчику и мягко коснулась его щеки тыльной стороной ладони.

– Есть у меня и другие слабости. Не такие вредные, – прошептала она.

Потом смочила кончиком языка свои морковные уста, отчего они заблестели на свету. В ее зеленых глазах заискрилось желание.

– У тебя гладкая кожа. Ты красивый.

Журавлева нежно поцеловала Времянкина рядом с уголком рта. Потом еще раз с другой стороны. Только она коснулась его губ своими губами, и в этот момент из другой части чердака донесся грохот. Эмиль и Мелания обернулись на звук. Через мгновение из-за угла вылетел голубь. Птица пролетела до окна и села на подоконник. Времянкин аккуратно убрал руку девочки от своего лица и отошел на пару шагов.

– Прости, но, кажется, ты перебрала.

Мелания уронила окурок на пол и придавила его сапожком.

– Мммм, – нараспев произнесла она. – Все с тобой понятно. За-ну-да. Можешь не рассказывать мне свою историю. Уверена, там сплошные сопли слабака. Хнык, хнык, хнык.

– Я и не собирался.

– Не важно. Мы с тобой не единственные в своем роде. К сожалению, есть и другие. Ты, кстати, первый музыкант, из тех, кого я, скажем так, обнаружила. Знаю одного спортсмена, одного художника и двоих программистов. Все, кроме художника, давно не дети. Да и ему уже шестнадцать. Есть наверняка кто-то еще. Я никогда не искала их специально. Просто искала себя, пока время позволяло. Думала освоить что-то еще кроме скрипки, а там были они. Уже состоявшиеся знаменитости. В итоге я быстро потеряла интерес к другим областям и сконцентрировалась на музыке. И на языках.

– А школа?

– Только музыкальная. Скажи, пожалуйста, на кой мне химия и остальная требуха? Все это я уже проходила. В той жизни мне это никак не пригодилось – пустая трата времени.

– А родители в курсе?

– Их уже нет – с шести лет живу самостоятельно. Но это не важно. Главное другое – мы все как один одержимы самореализацией. Жаждем успеха, согласен?

– Допустим.

– Ну и противная же у тебя манера вести беседу. Так и врезала бы.

– Что?

– Ничто. Я тебе тут глаза открываю, а ты – «допустим». Ты кем был раньше? Доктором философских наук, что ли?

– Да вроде нет.

– Вот опять. Ты что, не знаешь, кем ты был? Или ты, как Тюня-бакенщик?

– Кто?

– Тюня-бакенщик. Никогда не слышал такого выражения? Тюфяк? Простодыра? Не знаю, может, это только у нас так говорили…

– Ну, тюфяк слышал. Только я не тюфяк.

– Плевать. Видишь ли в чем дело… Ни спортсмены, ни ученые не являются моими конкурентами. Они не угрожают моему развитию. А ты – да. К несчастью для тебя, мы и по возрасту примерно совпали. Это значит, что ты будешь попадаться мне на глаза и на других конкурсах. Будешь отбирать мои шансы.

– Почему это: «к несчастью для меня»?

– Ты стоишь у меня на пути. Это плохо для тебя. Предлагаю отступить подобру-поздорову.

– Это угроза?

– Мммммм. Вообще-то да.

– А если я не отступлю? Что ты можешь мне сделать?

– Сломать что-нибудь. Например, ногу… Или руку. Или даже обе руки. Видел моего тщедушного аккомпаниатора? Он спорил со мной из-за материала. Этот идиот решил, что мне нужны его советы. Второй месяц в гипсе, бедняжка. Так что со мной лучше не ссориться.

– Я, пожалуй, рискну.

– Значит, будешь битым. Дело твое. Двое из Сумы.

Только Мелания произнесла это, как из темноты вышли те двое, которых Эмиль принял за телохранителей девочки. Они стояли, сунув руки в карманы своих кожанок, и смотрели на растерянного мальчика. Времянкин медленно пятился назад.

– Остановите его.

Двоица за один шаг добралась до Эмиля. Мужчина поднял ладонь и наложил ее на голову парня. Времянкин не мог сдвинуться с места. «Что у него за рука; ведь у него просто Минина и Пожарского рука. Как муху какую-нибудь прихлопнет», – вдруг вспомнил Эмиль слова Капитона из «Муму». Женщина, не вынимая рук из карманов, села перед Эмилем на корточки. Она смотрела в испуганные глаза мальчика через солнцезащитные очки.

– Имей совесть, убери их! – взывал Времянкин к Мелании. – Отпустите! – крикнул он и дернулся.

Но все было бесполезно. Его намертво прижали к месту.

– Сначала мне было сложно заставлять людей страдать, – прикуривая очередную сигарету, вступила Журавлева. – Потом я поняла, что совесть мучает только тех, кто считает себя хорошим. И как только ты решаешь, что не такой уж ты и хороший человек, бац, и все становится на свои места. Моментально все проясняется. С этой позиции мое поведение кажется абсолютно естественным. Это удивительно. Ты, наверное, считаешь себя очень хорошим? Лицемер. Врежьте ему, – скомандовала Мелания.

Женщина, размахнувшись, врезала Эмилю кулаком по лицу. Если бы не тиски, удерживающие его, удар сшиб бы мальчика с ног. От того, что Времянкин не мог упасть, было еще больнее. Он начал скулить и всхлипывать. И тут же получил резкий удар в живот. Его тело обмякло, и в это же время ладонь мужчины ослабила хватку. Эмиль упал на грязный пол, корчась от боли. На пыльные доски брызнули капли крови. Мальчик выплюнул зуб.

– Все, пожалуйста, больше не надо. Я понял. Сделаю все, что скажешь!

Женщина выпрямилась и уже собиралась обрушить на Времянкина подошву своей кроссовки, но Мелания остановила ее.

– Хватит пока что, – сказала она.

Женщина подчинилась. Журавлева подошла ближе к лежащему на полу мальчику и поставила свою ногу на его бедро.

– Другое дело, Эмиль. Этим ребятам трудно отказать, а? Еще один подарок Журавля. Очень полезный, как оказалось. А твой конек?

– Он только дает советы. И все.

– И все?

– Да, больше ничего.

– Ладно, ладно. Не волнуйся так… Завтра ты выйдешь на сцену и сольешь свое выступление. Сыграешь очень плохо. Будешь брать фальшивые ноты и сбиваться с ритма. Ты не должен набрать больше трех баллов. Понятно?

– Может, мне просто не приходить?

– Нет, ты придешь и опозоришься. В следующий раз, когда решишь поучаствовать в конкурсе, узнай сначала, нет ли среди конкурсантов меня. Если есть, даже не суйся. Ты понял?

– Да.

– Надумаешь ослушаться, эти ребята тебя из-под земли достанут. Они могут, уж поверь.

Мелания наклонилась и сняла булавку с рубашки мальчика. В это время на луну набежали тучи и покрыли мраком эту страшную сцену.

– Теперь это мой конек.

Она убрала булавку в карман пуховика, сняла ногу с Эмиля и отошла к деревянному столбу.

– Можешь проваливать.

Времянкин поднялся на ноги, вытер слезы и с поникшей головой поплелся к выходу с чердака.

– Сладких снов, красавчик, – пропела Мелания вслед уходящему мальчику.

Когда Времянкин вернулся в номер, он обнаружил входную дверь незапертой. Эмиль решил, что его сестра уже пришла со свидания. Он хотел броситься родному человеку на шею и разрыдаться от обиды, но в номере никого не было. Все лежало на своих местах. Так, как и до его ухода. Он понял, что сам, в спешке, оставил дверь открытой. Эмиль набрал полную ванну воды и сел в нее, обняв колени. Только сейчас он начал осознавать, что произошло. От злости и возмущения его мозг словно увеличивался в размерах и давил на детскую голову изнутри. Слезы брызнули из глаз мальчика. Он мог бы смириться с поражением на конкурсе и с тем, что путь в классическую музыку для него отныне закрыт. В конце концов, есть джаз – вотчина Эмиля, куда скрипачи, как правило, не суются. Но конек – это совсем другое. Это серьезная утрата, которая еще неизвестно чем аукнется. Эмиль вспомнил слова Василисы о том, что конек не должен попасть в чужие руки. «Он даже трех месяцев у меня не побыл. А я разогнался на тридцать с лишним лет. Не смог уберечь Мефистофеля. Самонадеянный дурак! Конец предприятия. Горе мне!» – мысленно сокрушался Времянкин. В этот момент из воды начал вырастать указующий перст, украшенный кольцом с синим камнем. Мальчик резко отпрянул и прижался к стенке купели. Рука вышла из воды до запястья и замерла. Эмиль узнал изящную девичью кисть Василисы. На поверхности взволнованой воды блеснул размытый лик царицы.

– Помни уговор! – зловеще промолвила она.

Рука ушла под воду и растворилась там.

– Да помню я все! – выпалил Времянкин и ударил ладонью по воде. – Помогла бы лучше.

Он сделал глубокий вдох носом. Схватил с полочки мыло и стал обнюхивать розовый кирпичик. Мальчик понял, что не чувствует запаха и снова заплакал.

После ванной Эмиль с головой забрался под одеяло. Как бы он хотел получить совет конька, как вернуть его обратно, но это было невозможно. Делать было нечего. Мелания со своими амбалами являлась неприступной крепостью для маленького мальчика. «Я должен беречь руки. Это самое главное», – крутилось в его голове.

Эмиль снова заревел от бессилия. Его прошиб пот, разболелась голова. Он ощущал ломоту во всем теле, его знобило. Времянкин промучился до полуночи, пока не уснул от накопившейся за день усталости.

XIV

Проснувшись, Эмиль обнаружил лежащий на стуле концертный комплект. Выстиранный и выглаженный. Начищенные до блеска туфли лежали под стулом.

Вспомнив об утраченном коньке и о концерте, который предстоит провалить, Эмиль помрачнел. Голова уже не болела и озноб прошел, но состояние мальчика было подавленным. Он слез с кровати и подошел к зеркалу. Задрав майку, обнаружил большой синяк чуть ниже ребер. Он осторожно потрогал гематому, втянул сквозь зубы воздух, выдохнул и опустил майку. На щеке была небольшая ссадина. Эмиль отчетливо ощущал битые участки своего тела. Словно к этим местам пристегнули бельевые прищепки. Они тянули кожу и не давали забыть о себе. Эмиль оскалил зубы. В верхнем ряду не хватало резца. «Мефистофель», – подумал мальчик и снова прослезился.

Заботливая сестра пришла с мороза с горячими румяными пирогами и свежими фруктами. Эмиль ничего не рассказал Алене. Он решил сохранить в тайне произошедшее, опасаясь, что Мелания может навредить и его сестре.

За завтраком Алена пребывала в хорошем настроении, делилась с братом своими впечатлениями от города. Эмиль молча жевал, думая о своем. Он перебирал в уме возможные способы возвращения Вергилия. Отбросив замыслы с преступной составляющей, Времянкин остановился на двух доступных вариантах: первый – нажаловаться, второй – договориться. «Допустим, пожалуюсь, но у кого искать справедливости? Кому под силу справиться со сказочными верзилами Мелании? Разве что Василиса, но она и так в курсе моих дел. Если бы хотела – помогла. Просить кого-то из людей? Только добавлю новых жертв. И не факт, что Вергилий вернется. Еще ненароком и вся правда вскроется. Нет, не пойдет. Договориться? Умолять вернуть конька? Как-то задобрить ее? Лесть? Секс? Кажется, она хотела. Это вариант, стоит рискнуть», – комбинировал в голове Эмиль. Алена заметила царапину на его щеке:

– Откуда это, братец?

– Задел ручку двери, ничего страшного.

Алена улыбнулась, прикрыв рот рукой.

– У тебя выпал зуб? Ха-ха. Глазки такие серьезные, а зуба нет и сразу смешно.

– Обхохочешься.

– Надо помазать чем-нибудь твою царапину.

Алена встала из-за стола и направилась в соседнюю комнату, чтобы найти в аптечке нужную мазь. За стеной зажужжали молнии чемоданов. Эмиль доедал свой завтрак, пялясь в одну точку. Он поднес чашку с кофе к губам и вдруг с удивлением обнаружил, что чувствует запах напитка. Эмиль вдохнул поглубже крепкий аромат и призадумался.

– Кстати, ты видел конверт на комоде? – крикнула Алена из своей спальни.

Эмиль бросил взгляд на деревянную тумбу у стены, на которой лежал узкий конверт из плотной желтой бумаги. Времянкин выбрался из-за стола и подошел к комоду. Он взял в руки конверт и тряхнул его трижды. Внутри что-то болталось.

– Откуда он?

– Лежал на полу в прихожей, видимо, сунули под дверь. Я нашла его ночью, когда вернулась. Ты уже спал. На нем твое имя. Внутри что-то есть, но я не открывала, – ответила Алена через стену.

И сам конверт, и надпись на нем отличались от письма Мелании, доставленного похожим образом минувшим вечером. Но Эмиль все же подумал, что это послание от нее. Он заранее насторожился, не ожидая ничего хорошего. Вскрыв конверт и вывалив содержимое на крышку тумбы, Времянкин испытал судорогу восторга. Мефистофель, целый и невредимый, во всей своей красе лежал на лакированной поверхности, поблескивая черными каменьями.

– Вернулся… Приедем домой, сделаю для тебя надежный чехол. Такой, чтобы никто не мог тебя забрать.

Эмиль возвратился к столу, взял чашку, еще раз вдохнул кофейный аромат и улыбнулся. Гора упала с его плеч. Хотя ему и предстояло пережить позор на конкурсе, появление конька вернуло надежду на исправление ситуации в будущем.

В такси ехали молча. Эмиль размышлял о том, что могло послужить причиной столь великодушного жеста со стороны Мелании. Ян, как и Эмиль, вел себя немного отстраненно. Думал о чем-то своем, пожевывая губу. Алена любовалась городом через окно автомобиля.

В гостиной Дома музыки Эмиль то и дело поглядывал в тот угол, где обычно располагалась Мелания, но ее почему-то не было на месте. На канапе сидел лишь ее загипсованный аккомпаниатор, который постоянно смотрел то на часы, то на входные двери. Время от времени он вставал с места и выходил куда-то, потом возвращался и снова смотрел на часы.

Выступление Эмиля должно было стать завершающим номером конкурса. Мелании же выпал номер восемь. Однако концерт уже шел, а она так и не появлялась. С одной стороны, Времянкин радовался, что его обидчицы нет рядом. С другой, он не понимал, как ему действовать дальше. Оставались ли в силе его гарантии? Выступить плохо или показать себя во всей красе? В случае неявки Журавлевой, Эмиль становился бесспорным лидером конкурса. Даже с тремя баллами в третьем туре его положение в общем зачете существенно не менялось.

Мелания так и не приехала. Ее аккомпаниатор лишь разводил руками, когда организаторы конкурса просили объяснить причину отсутствия участницы. Эмиль понимал, что должно было произойти что-то серьезное, чтобы эта одержимая победой женщина не явилась ко времени. «Чтоб ты провалилась, злодейка», – в сердцах подумал Времянкин.

Наконец пришел и его черед выступать. Эмиль и Ян стояли за кулисами. Внезапно учитель, не проронивший за все утро ни слова, заговорил:

– Ты сегодня без булавки?

– Она в кармане.

– Надень ее.

– Думаете, с ней я буду играть лучше?

– Это уже часть твоего образа, твой символ. Знаешь, как тебя называют в здешних кулуарах? Мальчик с булавкой.

– Я надеялся, будет что-то более звучное. Мальчик с булавкой как-то не изобретательно, вам не кажется?

– Кажется. Но факт в том, что конек уже часть тебя, без него могут и не узнать. – Ян улыбнулся. – Это шутка, конечно. Но булавку надень все же.

Эмиль достал конька и приколол его к рубашке.

– Обо мне говорят?

– Говорят, говорят, так что дай им очередной повод тебя обсудить. Твоего основного преследователя нет – Журавлева так и не появилась, – можешь играть спокойно. Да? Бояться нечего.

Ян сунул под мышку свернутую партитуру и освободившейся рукой похлопал ученика по плечу.

– Ну да, – согласился Времянкин и выдохнул.

– Покажи себя! Мы здесь за этим.

Ведущий концерта объявлял Эмиля:

– Густав Холст. «Юпитер». Исполняет ученик музыкальной школы номер один города Пушкино Эмиль Времянкин. Семь лет.

Воодушевившись скорым возвращением конька и отсутствием Мелании, Эмиль был полон решимости показать все, на что он способен.

– Выиграй! – скомандовал Ян, когда зазвучали приветственные аплодисменты зала.

Эмиль шагнул на сцену. Его глаза блестели, губы натянулись в сдержанной улыбке. Он сел за рояль и посмотрел на своего наставника, стоящего за кулисами. Нотный свиток, торчащий из-под мышки Яна, придавал ему вид азартного игрока, пришедшего на скачки поболеть за свою лошадь. Если в предыдущие дни конкурса Ян на время выступления Эмиля уходил куда-то в глубь кулис или слушал игру ученика из коридора, то в этот раз он остался у самой сцены, принял стойку заправского импресарио и, сложив руки на груди, внимательно следил за действиями своего протеже.

Времянкин зажмурился, погладил конька, открыл глаза и ударил по клавишам…

Завороженные мастерством исполнения зрители одаривали конкурсанта продолжительными аплодисментами. Взмокший пианист слез со скамейки и бросил взгляд на своего педагога. Тот слушал ликующий зал, протирая шею платком. Эмиль помахал публике рукой и нырнул в бархатный коридор.

– Есть над чем работать. Но в целом… Ты и сам слышишь.

Ян намекал на продолжающиеся овации.

– Поздравляю нас с первой победой! – добавил он и направился к выходу. – Пойдем получим по заслугам.

Времянкин последовал за учителем. Они прошли за сценой и направились к гостиной, где лежали их вещи.

– Ян Валерич, можно вопрос?

– Да.

– Что дальше?

– А дальше поездка на конкурс Вана Клиберна в Форт-Уорт этой весной. Будем представлять страну на международном уровне. Впереди головокружительная карьера, мой друг. Лондон, Париж, Барселона, Гонконг, Сингапур – весь мир открыт! Съемки, записи, концерты, интервью и так далее. Вот такая жизнь нас ждет. Я говорю – нас, – потому что надеюсь, что ты не захочешь сменить педагога. На переправе, так сказать…

– Зачем вы так? Мы вроде отличная команда, меня все устраивает.

– Ну, будем считать, что договорились. Такие вопросы лучше решать на берегу. Так что…

У Яна щелкнула гортань.

– А что мы будем играть?

– Есть несколько идей. Еще обсудим.

В гостиной их встретила восторженная Алена. Она бросилась обнимать брата и поздравлять его с блестящим выступлением.

Времянкин получил свою награду и вдобавок множество хвалебных отзывов от знаменитостей академической сцены и простых зрителей. Отвечая на вопросы репортеров после церемонии награждения, Эмиль не скупился на приятные слова в адрес ментора. Ян и сам с радостью раздавал комментарии.

* * *

Из Петербурга все трое возвращались в одном поезде. Однако Ян, согласно купленному билету, разместился в другом вагоне. Брат с сестрой сидели рядом. Алена смотрела в окно, а Эмиль читал «Кавказского пленника» Льва Толстого. Он перевернул очередную страницу и вдруг обнаружил, что уже дочитал рассказ до конца, при этом не запомнил ни содержания, ни даже имени главного героя. Эмиль вернулся к началу. Он отправил взгляд повторно сканировать текст и после двух прочитанных предложений снова унесся в свои мысли. «Служил на Кавказе офицером один барин. Звали его Жилин…» Вергилий со мной, Журавлева не появилась, конкурс выиграл. Должен радоваться, но меня не покидает чувство тревоги. Что случилось с Меланией? С чего вдруг такие перемены? А может, кто-то заступился за меня? Если да, то кто? Сплошные загадки. Надеюсь, Мефистофель поможет прояснить ситуацию», – думал он. Эмиль вспомнил слова Мелании о школе.

– Напомни, пожалуйста, зачем я пошел учиться в школу? – обратился он к сестре. – Я ведь уже проходил все это. Почему бы мне, вместо школы, не заняться, например, пинг-понгом? Мне всегда нравился настольный теннис.

– Нуууу. Зачем, зачем… – соображала Алена. – Во-первых, мы существуем в социуме, и здесь действуют определенные правила. Все дети должны учиться. Это вопрос твоей биографии – без школы она будет выглядеть немного странно. И навозной бумажкой тут уже не отделаешься, для истории нужны свидетели. Во-вторых, данное учреждение является частью огромной государственной структуры с собственной системой коммуникации. Они там все в курсе всего. Я не удивлюсь, если в министерствах уже знают о твоих успехах, а может, и в Кремле. Они будут помогать твоему развитию, создавать условия – они заинтересованы в тебе. Собственно, от чиновников в нашей жизни зависит многое. Завоевать их – важная стратегическая задача.

Эмиль улыбнулся:

– Так-так.

– В-третьих, это ненадолго. Через год можешь окончить все классы. И тебе будет только восемь. А можно к десяти годам и университет окончить. Чем плохо? Ну и последний по списку, но не по важности аргумент – это само обучение. Я бы с удовольствием сейчас пошла в школу, засела бы за учебники, вместо работы. Попробуй математику, или физику, или историю – что угодно! Ищи свое. Там же столько всего любопытного. Это же удовольствие – узнавать новое, становиться лучше. Ты сам меня в этом убеждал, забыл?

– Ничего себе! Ты должна стать моим приказчиком.

– Ой, да ладно, скажешь тоже. Приказчик? Что ты там читаешь? Евгения Онегина? «Приказчика доклады слушал и книжку поутру читал»?

– Нет. Кстати, ты тоже учишься – проходишь всю программу с Родионом.

– Это точно. Ладно, читай, не отвлекайся.

Алена закинула ногу на ногу и отвернулась к окну. Эмиль вернулся к книге.

– В этом рассказе уже второму коню перерезают горло.

– Что ко дню перелезают? – переспросила Алена, отвлекшись от мелькающего за окном вечернего леса.

– Коням, говорю, перерезают горло.

– Зачем?

– Чтобы не мучались, наверное. Не знаю. Придется сначала читать.

– Ужас какой. Кони хорошие.

Алена вернулась к созерцанию темноты за окном, а Эмиль к первой странице «Кавказского пленника»: «Служил на Кавказе офицером один барин. Звали его Жилин…» Хорошо, что конек со мной», – думал Эмиль.

К полуночи брат с сестрой были уже дома. Времянкин дождался, когда Алена ляжет спать, взял стакан, конька и, включив душ, закрылся в ванной комнате. Он бросил булавку в сосуд и набрал воды. Конек обернулся трижды вокруг себя и ожил.

– Давно не виделись, Мефисто. Скучал по мне?

Эмиль сдержанно улыбнулся.

– Мы почти все время вместе, – ответил конек. – Если не считать наше недавнее расставание.

– Значит, ты в курсе?

– В курсе.

– Значит, ты поможешь мне прояснить ситуацию?

– На какие-то вопросы отвечу, а с чем-то помочь не смогу.

– С чем именно?

– Например, с момента, когда ты лишился меня, и до времени моего возвращения я тебе не принадлежал.

– Что это значит?

– Это значит, что у меня был другой хозяин в этот момент и открыть тебе его тайну я не смогу.

– Хм. Даже так?

– Боюсь, что да. Но ты спрашивай, чем смогу, помогу.

Эмиль подумал немного и начал по порядку.

– Хорошо. Начнем с дудки.

– Дудка, которую тебе подарил Мороз, – не дудка. Это вороний манок, – поведал Мефистофель.

– Вороний манок? Это странно.

– Действительно.

– А вообще-то, возможно, это как-то связано. Есть один подозрительный ворон, который появляется время от времени. Несколько раз попадался мне на глаза, как будто следил за мной. Странная птица. Но я, наоборот, старался прогнать его.

– Попробуй приманить. Он прилетает не по своей воле, он чей-то. Кто-то посылает его к тебе, и этот кто-то ищет тебя, хочет что-то сообщить. Ты должен вступить в переписку.

– Каким образом?

– Подманишь ворона, прикрепишь к его лапке письмо.

– Чувствую, это будет не так-то просто сделать. А если он начнет сопротивляться? Он крупный.

– Придется постараться.

– Так, а что написать?

– Пиши что хочешь. Главное, чтобы контакт состоялся.

– Понял, сделаю. Слушай, у меня из головы не выходит Мелания эта… Почему она вернула тебя?

– Не могу сказать.

– Не похоже, что она по собственному желанию отказалась от победы. Но в итоге ущерба нет, а? Если не считать пары царапин. Я, напротив, в выигрыше – поеду за океан. Что думаешь?

– Вот именно! Считай, что повезло. Вышел сухим из воды. Но, кажется, опасность еще не миновала.

– Что?

– Посмотрим, чем дело обернется, я хотел сказать. Тогда и решим. А пока живи да радуйся.

– Ладно, и еще, Вергилий, как быть с жемчугами? Можно ли продать?

– Хм. Если бы Мороз хотел сделать твою сестру богатой, подарил бы денег. Тут что-то другое. Рассуждаю так – ожерелье подарено твоей сестре, она и должна думать, что с ним делать. Любое ее решение будет верным, поскольку это будет ее решение. В этом и расчет Мороза. Это между ним и твоей сестрой. Мы тут безучастны.

Эмиль протяжно зевнул.

– Ой, извини, я устал что-то. Спасибо за советы! Не знаю, что бы я без тебя делал… Я, наверное, пойду спать.

– Понимаю.

– Ну а ты как?

– Я? Как водится, без водицы – бесчувственная игла.

– А хочешь, оставлю тебя в воде на ночь? Поставлю стакан за занавеску до утра. Можно смотреть в окно. Там снежок, люди ходят. О! А хочешь, кино посмотреть? Или программу какую-нибудь про животных? Могу устроить. Мне как-то неловко лишать тебя жизни сразу после разговора. Что скажешь?

– Я бы посмотрел фильм тихонечко, чтобы никому не мешать. Если тебя не затруднит.

– Нет проблем.

Перед тем как лечь спать, Времянкин поставил сосуд с коньком на стол, напротив монитора и включил первый попавшийся фильм. Забравшись под одеяло, мальчик тотчас уснул.

Часть комнаты мерцала от ярких, чередующихся на экране картинок. Конек с интересом смотрел кино, а Эмиль – девятый сон.

Снилось ему, что лежит он на чистом полу в белой комнате, и нежные женские руки заботливо омывают его тело мягкой губкой. Он чувствовал, что не может сопротивляться этому, что все его части безропотно подчиняются чужой воле. Не было никакого стеснения или неудобства. Он чувствовал очищение и свежесть. И приятную прохладу. Будто кожа его обновилась.

Утром Эмиль встал пораньше, пока Алена еще спала. Он слил воду из стакана, просушил конька, оделся потеплее и вышел из дома. Времянкин направился в парк. В это время там еще можно было найти спокойное место для встречи с вороном. Эмиль взял с собой манок и горсть орехов. Он заранее подготовил послание, которое намеревался прикрепить к лапке птицы.

Ветра не было, солнце выглядывало из-за облаков, снег поскрипывал под ногами, на заиндевелых ветках тополей переговаривались сороки. В парке уже были люди: женщина с коляской, бегун с собакой да дворник с лопатой. Кажется, никому из них не было дела до того, что семилетний мальчик гуляет сам по себе. Эмиль не производил впечатления заблудившегося ребенка, он уверенно шел в глубь парка в поисках укромного места.

Забравшись в березовую рощицу, Времянкин обнаружил небольшую, заснеженную поляну. Место показалось ему подходящим для осуществления задуманного. Он достал из кармана манок, огляделся по сторонам и несмело подул в мундштук – вышло тихо. Эмиль снова осмотрелся. Затем резко пропустил через манок весь воздух, что был в его легких. Громкий вороний крик разнесся по поляне и растворился в березах. Эмиль какое-то время взирал на небо и на верхушки деревьев, в надежде на появление ворона, но тот не спешил прилетать. Времянкин сделал глубокий вдох, наполнил грудь морозным воздухом и в третий раз приложился к мундштуку. Мальчик выдул из манка протяжный вороний клич. Эхо размножило его до птичьего грая и разнесло далеко во все стороны. Деревья вокруг поляны побросали снежные шапки. Где-то неподалеку треснула ветка, захлопали крылья. Эмиль не мог определить с какой стороны доносились звуки. Внезапно все стихло. Мальчик затаился.

– Мяу, – послышалось сзади.

Эмиль обернулся. На стволе сломанной березы сидел тот самый ворон. Прямой клюв, короткая бородка, весь черный-пречерный. Вид у птицы был слегка взъерошенный, задиристый. Времянкин решил, что перед ним юная еще птица. Не было в нем величавой осанистости, невозмутимой солидности, присущей взрослым особям. В его вытянутой позе читалось любопытство.

– Ты сказал мяу? – удивился Эмиль.

– Мяу, – повторил Ворон.

– Мяу?

– Мяу.

Времянкин засмеялся:

– Вот чудак. Почему мяу?

– Мяу.

– Ладно, я понял. Еще какие-нибудь слова знаешь?

Ворон не ответил. Эмиль достал из кармана горстку арахиса и показал птице.

– Хочешь?

Смоляной красавец расправил крылья и спланировал с дерева на снег. Он смело подошел к мальчику и остановился рядом.

– Вот молодец. Хочешь орешков?

Времянкин нагнулся, чтобы покормить ворона, но тот резко клюнул его в ботинок. От неожиданности Эмиль одернул ногу. Ворон клюнул мальчика в другой ботинок.

– Ты чего?

Птица снова клюнула его. Времянкин пятился назад, пока не сел в сугроб, вытянув руки в стороны. Ворон подпрыгнул, сел на левое предплечье Эмиля и начал поклевывать орехи из ладони мальчика.

– А ты тяжелый.

Эмиль аккуратно погладил ворона. Тот не сопротивлялся.

– Умная птица. Как тебя зовут?

Щелкая клювом, ворон с аппетитом глотал ядра орехов. Времянкин достал из-за пазухи скрученную полоску бумаги и тонкий ролик липкой ленты ярко-зеленого цвета. Он сунул скотч в зубы, чуть приподнял ворона и, изловчившись, намотал послание на лапку птицы. При помощи клейкого пояска Эмилю удалось закрепить записку на цевке лапки.

В послании было написано лишь два слова: «Кто там?» Эмиль рассудил, что данный вопрос должен быть воспринят адресатом как разумный. Кто-то намеревался войти в его жизнь. И первое, что хотел знать Времянкин в этой ситуации, – кто именно обивает его пороги. «Кто там?» – результат шестой попытки написать что-нибудь соответствующее случаю. Первые пять были: «Привет» – отметен как неинформативный; «Ку-ку» – если бы вместо ворона была кукушка, тогда другое дело, а так – глупо и, возможно, зловеще; «Кто ты?» – фамильярно; «Кто вы?» – робко; «Кто я?» – абсурдно; «Кто это?» – как-то испуганно, и просто не понравилось.

Ворон склевал последний орех, взглянул на мальчика, взмахнул крыльями и улетел. «Как легко все получилось», – подумал Эмиль, выбрался из сугроба и отправился восвояси.

Вернувшись домой, Эмиль застал мятущуюся по квартире сестру с телефонной трубкой, прижатой плечом к уху. Увидев брата, она жестом показала, что ей требуется пишущее средство и бумага. Времянкин скинул ботинки и вбежал в свою комнату. Алена проследовала за ним. Эмиль вынул из стопки учебных тетрадей одну, открыл ее на последней странице и положил сверху простой карандаш. Затем отодвинул стул, чтобы сестра могла сесть. Вместо этого она закинула на сиденье колено и склонилась над столом, придавив локтем край тетради. Алена взяла карандаш и приготовилась писать.

– Я готова записать, – сообщила она кому-то в телефон.

Эмиль следил за тем, что появлялось на бумаге: «улица Некрасова, 3, Дворец К. 20 января. 17.30».

– Я все поняла. Мне необходимо обсудить это с ним. Пожалуйста, перезвоните позже. Через часок. Спасибо!

Алена завершила вызов и положила трубку на стол.

– Что за утро?! Не могу выйти из дома. На работу уже на час опаздываю. Кошмар!

– Что случилось?

– Телефон разрывается. Звонили с трех телеканалов, с радио, из каких-то газет. Все задают вопросы, просят о встрече с тобой. Это какой-то ужас.

– А ты что?

– Тебя не было. Я не знала, что им говорить, просила перезвонить. Откуда у них мой номер?

Зазвонил телефон.

– Вот видишь? – возмутилась Алена.

– Значит так! Выясняешь, кто они, чего хотят, все записываешь. Потом, говоришь, что тебе нужно сверить расписание и что ты перезвонишь. Ответь на звонок.

Звонки не прекращались в течение всего дня. Звонили журналисты и промоутеры. Местные и столичные. Звонили из школы. Музыкальной и общеобразовательной. Поздравляли, спрашивали, звали. Времянкин понимал, что не справится с потоком обращений, без ущерба для своих основных занятий. Это отвлекло бы его от учебы. Он планировал закончить пятый класс к концу месяца, а еще начать подготовку к следующему конкурсу.

Эмиль уговорил сестру сказаться больной для начальства и не ходить на работу в ближайшие дни. Мальчику требовался взрослый представитель, способный взять на себя управление его временем, и Алена прекрасно подходила на эту роль. К радости Эмиля, сестра быстро освоилась и уже к вечеру превратилась в лихого агента. Говорила уверенно, непринужденно, иногда даже шутила, при этом была предельно конкретна и внимательна. Складывалось впечатление, что Алена много лет занималась этой работой. Она руководила процессом с нескрываемым азартом. Все обращения были сплошь положительные. Алену воодушевлял такой интерес к продукту их с Эмилем компании. Новоиспеченное предприятие было обречено на успех. Комната Времянкина на время превратилась в офис.

К вечеру чистая тетрадь была исписана с последней до первой страницы. Ближайший месяц обещал Эмилю много событий. Брат с сестрой сидели на кухне и за кофе обсуждали календарный план.

– Семнадцать интервью, участие в четырех концертах, выступление на приеме в посольстве Южной Кореи в Москве, – подытожила Алена.

– Слушай, Ален, почти все мероприятия сулят приличные гонорары. Сумма предполагаемых доходов в несколько раз превосходит твой месячный заработок. Я делаю тебе официальное предложение – будь моим компаньоном.

– Будешь платить мне зарплату?

Сестра улыбнулась.

– Ты сама будешь себе платить.

– Я подумаю.

– Только не слишком долго.

– Ну а как насчет ожерелья? Что будем делать?

– Оно твое. Поступай, как считаешь нужным.

– Мне тут посоветовали парочку специалистов, которые могут оценить стоимость украшения. Они же помогают с продажей.

– Кто это тебе посоветовал? Аркадий?

– Это плохо? Не забывай, речь идет о большой сумме. Я женщина, и мне одной этим заниматься, как-то… Дадут по голове и бросят где-нибудь. Он мужчина, с ним не так страшно.

– Понятно. Если ты ему доверяешь… В общем, дело твое. Что собираешься делать с деньгами?

– Ой, столько планов. Даже не знаю, с чего начать.

– Ну, Аркадий тебе что-нибудь посоветует, я думаю.

– Смейся, смейся. В конце концов, не все могут жить как ты. Вечно сам по себе. И никто тебе не нужен. Лично я нуждаюсь в человеческом тепле.

– Ладно, ладно. Я понял.

В дверь позвонили.

– Родион! – вспомнила Алена и пошла открывать.

Эмиль тоже выбрался в прихожую, чтобы встретить племянника. Родиона привез его отец. За всю жизнь Эмиль видел этого мужчину раза четыре с многолетними промежутками между встречами. И каждый раз Времянкин не мог его узнать. Помимо того что делало с отцом Родиона время, он часто экспериментировал со своим внешним видом: то длинные волосы, то борода, то еще что-то. В этот раз он был гладко выбрит и коротко подстрижен. Он зашел и встал рядом с сыном у порога.

– Здравствуй, мой родной. Любимый мой мальчик, – защебетала Алена. – Я так соскучилась, а ты скучал по маме?

Родион кивнул. Алена обняла сына, поцеловала и помогла снять куртку. Отец Родиона чего-то ждал. Он пристально смотрел на брата бывшей жены.

– Ты, должно быть, Эмиль?

– Да. Приятно познакомиться.

Мальчик протянул руку. Отец Родиона пожал ее.

– Откуда ты, Эмиль? – поинтересовался мужчина.

Времянкин хотел было произнести название деревни из собственной легенды, но понял, что забыл его. Так бывает с ложными показаниями. Не подкрепленные воспоминаниями, они быстро путаются, а потом и вовсе стираются.

– Издалека… – выкрутился мальчик. – Я кузен Алены.

– В вашей семье любят это имя, как я посмотрю? Родной брат Алены тоже вот Эмиль.

– Да. Нас в честь прадедушки называли.

– Прадедушка Эмиль? Никогда не слышал о нем.

– И тем не менее он существовал.

– Тем не менее? Гм… А твоя мама, получается, тетка Алены?

– Да.

– По чьей линии?

– Хмм…

– По линии отца, – вмешалась сестра. – К чему все эти вопросы?

– Мне просто интересно, это проблема?

– Нет, конечно. Почему вы так задержались? – быстро сменила тему Алена.

– Дорогу замело – кругом не проехать. Пробки! В общем, ну его. Ладно, мне пора.

– Родион, прощайся, и в душ, – повелела мама.

Родион уткнулся лбом в живот отца, тот потрепал сына по волосам. Мальчик отделился от папы и направился в ванную.

– Пока, пап.

– Пока.

Мужчина открыл дверь и вышел на лестничную площадку.

– Нам нужно поговорить, – сообщил он бывшей жене через порог. – Я тебе позвоню.

– Звони, – ответила она.

Отец Родиона удалился.

– Если ты планируешь давать интервью, тебе следует получше подготовиться, – оставшись наедине с братом, заявила Алена. – И раз я отвечаю за связи с общественностью, так сказать, то и я должна быть в курсе легенды.

XV

Из дневника Эмиля

15 января. Воскресенье

Конец недели выдался очень насыщенным: пять встреч с журналистами, студийная фотосъемка для журнала, а сегодня я выступил в посольстве Южной Кореи. И это все за четыре дня. При этом звонки продолжают поступать. Звонили даже из моего вуза. Предлагают место на курсе Гроссмана и стипендию. Ха-ха. Похоже, Лев прослышал обо мне. Голова кругом идет. Неужели началось?

Утомился немного. Хорошо, что за нами присылают автомобиль и после отвозят домой. Это удобно – в пути можно читать. Из посольства ехали в мягком просторном салоне дорогого авто. Вернулись час назад. Все было очень здорово! Ездили втроем. Алена нарядила нас с Родионом в новенькие, купленные по случаю костюмы. Себе сшила черное вечернее платье. За ночь смастерила. На приеме выглядела замечательно! Нас хорошо встретили, надарили подарков. Правда, я не знаю, что там. Завтра посмотрю. Сейчас все спят. Не хочется шуршать пакетами… Не стану я сейчас смотреть. Не дави на меня! Все! Хватит, я сказал!

Самоограничение – это свобода, признак сильной личности. Нельзя давать волю слабости. Тем более пакетов на месте не оказалось. Вероятно, Алена их куда-нибудь переложила. Не буду искать. Это уж наверняка. М-дааа… Интересный у нас междусобойчик. Я рад, что мы снова встретились.

Сыграл свою конкурсную программу и еще пять джазовых вещей, по старой памяти. Принимали очень тепло. Интернациональная аудитория, состоящая из дипломатов разных стран и их семей. Попрактиковал свой английский. После выступления получил несколько приглашений от иностранцев посетить их государства с концертами. Теперь я нарасхват. Хо-хо. Дух захватывает!

Родион уснул по дороге домой. Так и не понял, понравилось ему или нет. Другие дети на приеме общались между собой, а он простоял весь вечер возле мамы. В общем, не знаю. Каникулы закончились еще четыре дня назад. Завтра ему в школу.

Алена освободила наш понедельник для текущих дел. Они с Аркадием повезут эксперта смотреть жемчуг. А мне за завтрашний день предстоит дочитать учебник истории и перейти к географии.

Кстати, мне нравится, как написан учебник. Деликатно и без эмоций. Приятно воскресить в памяти этапы развития человечества. Вообще-то это впечатляет. Признаюсь, никогда не испытывал особого интереса к истории, особенно к древнейшей. После учебы я к ней практически не возвращался. Прошлое для меня не существовало. То есть некоторые представления об основных исторических вехах у меня конечно же были, но общей картине мира требовалась серьезная реставрация. И сейчас, заново знакомясь с прошлым людей, я начинаю пересматривать свое отношение к самой жизни, к ее непрерывному движению. Прогресс! Конечно, учебник это лишь беглое знакомство с поворотными событиями истории, но я уже отметил для себя интересные темы для внешкольного чтения. Хочется больше знать о нюансах.

Любопытно… Что, если бы все люди на Земле были такими же, как я? С таким же темпераментом, образом мышления, физическими и умственными способностями. Далеко бы продвинулось человечество в этом случае? Думаю, до простейших жилищ мы бы доросли. Не пещеры, а из дерева что-нибудь. Изба, например. Животноводство и прочие промыслы, думаю – да, всевозможные ремесла – да. Ну, плуг бы я смог изобрести, наверное. Сеял бы, выращивал что-нибудь. Подъемный механизм, возможно, придумал бы, корабли бы построил. Что-то из камня мог бы соорудить, я думаю, не сразу, а со временем, после получения необходимого опыта. Письменность. Развлекались бы обрядами промыслового культа. А, скажем, фортепиано создал бы? А электричество открыл бы? Компьютер? Реактивный двигатель? Пенициллин? А законы природы смог бы описать? Физика? Химия? Биология? Психология? Математика? Астрономия? Человечество со многим разобралось к настоящему моменту. Порой путем невероятных усилий отдельных его представителей. А сколько еще неизведанного, сколько неусовершенствованного? И кто будет двигать человечество вперед? Кто будет заботиться о нем, думать о его безопасности?

Что я делаю? Дурю народ. Нашел лазейку, чтобы сыграть не по правилам. Я плохой человек. Противопоставляю себя людям, вместо того чтобы стремиться облегчить им жизнь. Даже на своем поприще я мог бы привносить в мир гармонию, делиться ею с моими сопланетянами.

«Пифагор нашел основное соотношение между музыкальной гармонией и математикой. История об этом дошла до нас только легендой, как народная сказка, но суть его остается точной. Звук, или основной тон, образует вибрация одной натянутой струны. Звуки, которые звучат гармонично с ним, получаются, если разделить струну на равное количество частей: точно на две части, точно на три части, точно на четыре части и т. д. Если точка, где вибрация меньше всего, не попадает на одну из этих точек, звук дисгармоничен.

Таким образом, сдвигая «точку невибрации» по струне, мы распознаем звуки, которые гармоничны. Итак, прижатая на середине струна дает нам обертон, который на октаву выше основного тона. Переместившись еще на 1/3 длины струны, поднимитесь на квинту выше, еще на 1/4 – на кварту и одновременно отдалитесь на две октавы от основного тона. Поднимитесь еще на 1/5 (правда, Пифагор этого сделать не предлагал) – получите звучание терции.

Пифагор доказал, что аккорды, которые звучат гармонично – для западного уха, – соответствуют точному делению струны на целые числа. Пифагорейцам открытие показалось настоящим колдовством: настолько было удивительным и убедительным согласие между природой и числами. На базе обертоновой структуры звука они вместе пришли к выводу, что все законы природы строятся на этом же принципе.

Например, чтобы вычислить орбиты небесных тел, которые, по их мнению, вращались вокруг Земли, надо связать их с музыкальными интервалами. Иначе говоря, греки утверждали, что все закономерности природы музыкальны, а движения небесных тел они назвали музыкой сфер».

Хорошо, что все люди разные!

Родион вернулся из школы примерно в час дня. Алены дома не было. Она ушла на встречу с оценщиком еще утром. К приходу племянника Эмиль приготовил обед. Мальчики сидели за столом на кухне, ели глазунью. Родион пил сладкий чай, а Времянкин кофе без сахара.

– Ты со мной не разговариваешь? – начал дядя.

– Разговариваю. Почему? Просто говорить не о чем, вот и все.

– Тебе понравилось в посольстве?

– Пойдет.

– Подарок уже смотрел?

– Мама не разрешила. Сказала, что только после того, как исправлю тройку. По «Окружающему миру».

– Могу помочь тебе с уроками, если хочешь.

– Чего? Если ты играешь на рояле, это еще не значит, что ты самый умный.

– Не значит, но я уже прошел четвертый класс.

– Обойдусь без сопливых. Не забывай, кто здесь старше.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Что ты не можешь принять от меня помощь потому, что я младше. Это, видимо, ущемляет твое достоинство.

– Че?

– Тебя раздражает моя целеустремленность, я думаю. Бесит даже. Мои успехи в школе и прочее, я прав?

– Мне пофиг. Что ты пьешь? Кофе? Мама разрешила тебе пить кофе?

– Я не спрашивал.

– Но она знает?

– Знает.

– Ладно. Тогда я тоже буду.

– Налить тебе?

– Пссс.

Родион слез со стула, вынул из сушилки чистую кружку и поставил ее на скатерть. Затем снял с нагревателя прозрачный кофейник с горячим напитком и дрожащей рукой, занес стеклянный носик над глиняной чашкой.

– Не обожгись, – предупредил Эмиль.

– Следи-ка лучше за собой, а то нарвешься.

Племянник резким движением наполнил кружку, перелив жидкость через край.

– Блин! – вскрикнул он.

Парень неосторожно дернул рукой и опрокинул глиняный сосуд. Разлитый кофе быстро добрался до края стола, у которого располагался Родион. Мальчик отпрыгнул назад и расплескал жидкость из кофейника прямо на себя. Его пальцы разжались, колба полетела вниз и разбилась о кафельный пол. Остатки кофе вылились на ноги Родиона, а кофейник разлетелся мелкими осколками по всей кухне. Эмиль спрыгнул со стула. Племянник сделал шаг назад, чтобы выйти из горячей лужи и, зажмурившись, замер.

– Стой, где стоишь! – скомандовал Времянкин. – Не наступи на стекло.

– Горячо, блин, – выдавил Родион.

Его изогнутая поза напоминала склонившуюся над водой плакучую иву. По безвольным кистям рук на пол стекали темные капли. Из левого глаза Родиона вырвалась слеза, под носом надулся сопливый пузырь.

– Снимай мокрую одежду. Быстро! Я сейчас.

Эмиль выбежал из кухни, а через мгновение вернулся с веником в руке. Он принялся сметать осколки в кучу. Пострадавший тем временем снял с себя рубашку, брюки и носки. Расчистив племяннику путь, Времянкин достал из холодильника два пакета замороженных овощей и вручил их Родиону.

– Вот, приложи к обожженным местам. Я пока приберусь здесь.

В трусах и майке, с двумя пакетами ледяного горошка разнесчастный паренек поспешил в свою комнату.

Закончив с уборкой, Эмиль пошел проведать племянника. Дверь в покои Родиона была прикрыта. Времянкин постучался и вошел. Он вдруг понял, что не заходил в эту комнату уже много лет – с тех самых пор, как окончил школу и уехал из города. Эмиль бывал в этой квартире несколько раз за прошедшие годы, когда навещал сестру с племянником, но в эту комнату он не заходил. Не специально, а просто потому, что гости обычно ограничиваются прихожей, залом, кухней и санузлом. И сейчас, после нескольких месяцев проживания в квартире, данная часть помещения оставалась за пределами привычного маршрута Эмиля.

Когда-то много лет назад эта комната была его местом обитания. В ней он провел семнадцать лет своей жизни. Детство и юность. Когда Времянкин был здесь в последний раз, комната казалась ему слишком тесной. Сейчас же она выглядела довольно просторной. Он с трудом узнавал свое прежнее жилище. Мебель была другая и стояла по-другому, другие обои и шторы. Место у стены, где раньше располагалось фоно, пустовало. Эмиль прошел туда и остановился. Родион, облаченный в темный спортивный костюм, лежал на заправленной кровати, уткнувшись лицом в подушку. Не пригодившийся горошек размораживался на покрывале.

– Родион, ты как? – беспокоился дядя.

– Отстань! Это все из-за тебя!

– Что я сделал?

– Ты лез все время и говорил под руку.

Эмиль подошел к занавескам и раздвинул их. В комнату проник яркий свет.

– Эй, ты че делаешь? Закрой! – мгновенно отреагировал Родион, оторвавшись от подушки.

Времянкин узнал балконную дверь. Деревянная, отделанная рейкой дверь с окном. И еще большое окно в стене, справа от двери. Те же стекла, с навечно присохшими каплями старой краски, те же рамы с алюминиевыми ручками. Из тех же щелей сквозило. Под свежим слоем эмали проглядывались старые трещинки и шляпки гвоздей, хорошо изученные Эмилем еще в детстве. Он встал на балконный порожек, ухватился за штапик дверного окна, приподнялся на носочки и заглянул в лоджию. Его интересовала внешняя обшивка дверного проема. Когда-то давно, жарким летним днем, он оставил здесь свидетельство своего пребывания. Выжженное при помощи лупы и солнечного света имя – Эмиль. Оно и сейчас было там, слегка потускневшее, но отчетливое. Мальчик заметил, что ниже, под его именем, выжжено что-то еще, чего он раньше не видел. Чуть подтянувшись, Времянкин смог разглядеть надпись. На сосновом наличнике красовалось еще одно имя – Родион. «Идет по моим стопам», – подумал Эмиль.

– Оглох, что ли?! Быстро закрой! – заводился племянник.

– Я хочу рассказать тебе кое-что… Это тайна. Большой секрет. Поэтому…

Эти слова Эмиля, негромко произнесенные в стекло, легли конденсатом на холодную поверхность. Времянкин спрыгнул с порожка на пол. Только он повернулся к Родиону, как ему в голову прилетел взмокший пакет подтаявшего горошка. Эмиль успел зажмуриться. От столкновения со лбом мальчика пакет порвался, и горошины разлетелись по всей комнате.

– Ты спятил?! – возмутился дядя.

Родион вскочил с кровати, приблизился к мальчику, резким движением обхватил его шею, выставил вперед ногу и опрокинул через нее родственника.

– С ума сошел?! – прокряхтел Эмиль, оказавшись на полу лицом вниз.

Родион навалился на него сверху и начал заламывать руку. Дядя трепыхался, пытаясь вырваться из-под пресса, но племянник был сильнее. Несколько месяцев ежедневных зарядок не помогли Времянкину в этой неравной схватке.

– Отпусти!

– Проси прощения.

– Отпусти, я сказал!

– Сначала проси прощения.

Холодные, мокрые горошины, разбросанные по полу, впивались в щеку и висок Эмиля.

– Ну все уже, хватит. Мне уже больно. Ты победил, я извиняюсь.

– Погромче, я не расслышал.

– Извини… меня…

– Так-то.

Задернув шторы, Родион вернулся к кровати и лег. Времянкин поднялся с пола, смахнул с лица прилипшие горошины, встал напротив племянника и гневно направил на него указательный палец.

– Ты… Плохой… Мальчик.

– Да, да. Не забывай об этом.

Эмиль стремительно покинул комнату, захлопнув за собой дверь. В этот момент вернулась Алена. Она остановилась на пороге и прислонилась спиной к входной двери. Ее отрешенный взгляд заставил брата насторожиться.

– Ты в порядке, сестренка?

Алена уронила на пол ключи, посмотрела на них и заплакала. По румяным ланитам покатились черные от туши слезы.

– Алена, что случилось? – встревожился брат.

Она медленно сползла по двери, села на джутовый коврик, закрыла лицо руками и уткнулась в колени. Эмиль подошел ближе и погладил сестру по волосам.

– Аленушка, что произошло?

– Почему, ну почему у меня всегда так? Стоит понадеяться на что-то, и на тебе. Почему не может быть все хорошо? Прямо фатум какой-то тяготеет надо мной. Как я устала от этого, кто бы знал…

– Объясни толком, в чем дело?

Алена шмыгнула носом.

– Мы с Аркадием и оценщиком приехали в банк.

– Так.

– Нам открыли ячейку, а там… А там – ничего.

– Как это?

– Только серебряная нитка от ожерелья. И все.

– А жемчуга?

– Они растаяли и превратились в лужицы.

– Не понял.

– Как ледышки в тепле, но это же был не лед! Я ведь не сумасшедшая. Короче говоря, все, плакало мое богатство. Мне было так стыдно перед оценщиком. Он специально приехал из столицы. Когда мы открыли ящик… Ужас! Я начала выяснять у сотрудников банка, куда, мол, делись жемчужины. А они – у нас все записано, к ячейке никто не подходил. Что положили, то и забирайте. Забрала. Серебряную вереницу толщиной с пряжу. И цена ей всего ничего.

Эмиль подумал, что это какая-то игра Мороза, смысл которой еще предстоит понять.

– И что потом?

– Аркадий сел в машину и уехал, и я поняла, что больше его не увижу. Так вот. Спасибо тебе, братец. Отличный подарок! Ты, как всегда, заботишься о своей сестре.

– Ты переволновалась. Давай, я помогу тебе снять сапоги.

Алена распрямила левую ногу. Эмиль взялся за носок и голенище замшевого ботфорта и потянул на себя. Сапог сполз. Мальчик аккуратно поставил его в угол.

– Сколько раз я просила тебя поговорить с Василисой? Всего-то навсего лет пять убрать. Я тоже хочу как ты – эксплуатировать молодость. Хочу, чтобы меня любили. Не владычицей же морской прошу меня сделать.

Алена распрямила правую ногу. Эмиль взялся за второй сапог.

– Послушай, при всем моем желании… Я даже не знаю, как с ней связаться, понимаешь? У нее нет телефона, почты. Она живет в воде. Все не так просто.

– Все не просто. Название моей жизни.

– У всех так.

– У тебя иначе.

– У меня свои сложности.

– Понятно, – обреченно выдохнула сестра и поднялась с пола.

– Ну, чего ты дуешься?

Алена сняла пальто, повесила его на плечики и с удрученным видом закрылась в ванной комнате. Из-за двери послышался звук льющейся воды. Эмиль постоял немного в прихожей, потом обулся, накинул куртку, поднял с пола ключи и вышел из квартиры.

Времянкин вдруг испытал острую потребность в уединении. Ему было необходимо собраться с мыслями. Он брел по улице, зараженный грустью сестры, и не заметил, как дошел до своей школы. Учебный день уже закончился, поэтому в здании было немноголюдно. Охранник Валера впустил мальчика и открыл для него актовый зал. Здесь еще сохранились следы отгремевшего праздника. Новогоднее убранство помещения действовало на Эмиля умиротворяюще. Прохладная безмятежность пропитывала атмосферу зала. Мальчик расправил плечи, бросил куртку на ближайшее кресло, поднялся на сцену, включил закулисный свет и сел за инструмент.

Он любил играть, когда сталкивался со сложностями. Музыкальная упорядоченность помогала Эмилю разобраться с бардаком в голове. Гармония снимала напряжение, а ритм делал дыхание ровным.

Времянкин играл в течение нескольких часов, пока не пришел охранник. Какое-то время Валера слушал музыку, сидя в темноте, в последнем ряду. А когда Эмиль взял паузу, чтобы передохнуть, Валера напомнил мальчику о времени. Шел десятый час. Эмиль надел куртку и вместе с охранником направился к выходу.

– Я переживаю, что ты поздно возвращаешься домой. Ребенку небезопасно ходить по улице в такое время.

– Все в порядке, тут недалеко.

– Ты понимаешь, есть такие индивиды… Ну, плохо они к людям. Кругом видят только плохое. Как моя Славовна говорит: «Злой всегда мыслит злое». А зло имеет такое свойство – тихо лежать не может.

– Славовна?

– Супруга.

– А.

– Буквально сегодня в новостях рассказывали о девочке. Не видел, случайно?

– Нет. А что там?

– Целый день об этом передают. В Петербурге нашли девочку твоего возраста. Не знаю, можно ли тебе такое говорить…

– Что там?

– Выловили в реке… Мертвую… Задушенную.

В голове мальчика тут же возник образ Мелании. Ведь ее исчезновение так и не получило объяснения.

– Давай-ка я все-таки провожу тебя до дома.

– А что еще известно об этой девочке? Имя называли?

– Хм… Возможно, но я не запомнил.

Эмиль и Валера остановились у дверей.

– Подожди-ка, я накину куртку, прогуляюсь с тобой.

– Не нужно, мне триста метров пройти, а вам, наверное, нельзя пост оставлять. Хотите, я сообщу вам, как доберусь?

– Да? Давай так. Доберешься, позвони. Я буду ждать.

Времянкин вышел на мороз и бодрым шагом направился к дому. Валера следил за мальчиком через стеклянную дверь школы.

Густой снег монотонно падал с ночного неба. Свежая перина поскрипывала под подошвами ботинок мальчика. Свет фонарей размывался от талых снежинок, застрявших в его ресницах. Эмиль шел, задрав воротник куртки, спрятав руки в карманы.

Он выровнял шаг, чтобы скрип снега удерживался в одном темпе. Скрип. Скрип. Скрип. Скрип. К этому ритму добавились звуки, доносящиеся с близлежащего проспекта. Проезжающие по нему автомобили создавали ощущение шума прибоя. Шууууух. Шуууууух. Скрип. Скрип. Шуух. Скрип. Пам. Шуууууух. Скрип. Скрип. Шуух. Скрип. Скрип.

«Почему мне кажется, что это Мелания? Если это она, то мой тайный помощник явно перестарался. Мне вернули конька, но цена слишком высока. И, боюсь, она еще не оплачена. Неужели Мелания? Надеюсь, что нет. Только не это», – думал Эмиль.

Во дворе дома Времянкин вдруг заметил, что скрипы изменились. Звук словно дублировался эхом, и ритм нарушался. Эмиль остановился, возникла тишина. Он снова пошел. Эффект эха повторился. Эмиль остановился во второй раз. Но скрипы не прекратились. Мальчик резко обернулся и увидел две приближающиеся фигуры. В темноте не было видно лиц, но Эмиль узнал эти силуэты. Огромный мужчина и женщина с каре. Поблескивающие в ночи стекла солнцезащитных очков и грушевидные кожаные куртки. Это были они – Двое из Сумы. Времянкин рванул к подъезду. Добравшись до железной двери, он дотянулся до кнопки домофона и приложил к ней ключ. Замок открылся. Мальчик вбежал в дом, захлопнул дверь и помчался вверх по лестнице. Он остановился между четвертым и пятым этажом, отдышался и, взявшись за подоконник, подтянулся к окну. Эмиль оглядел двор. У крыльца никого не было, и в подъезде стояла тишина. Мальчик продолжил подъем. «Твою мать!» – подумал Времянкин.

XVI

Войдя в квартиру, Эмиль обнаружил у порога незнакомую пару обуви. Элегантные мужские сапоги из рыжей замши. Совсем новые. На плечиках висела роскошная дубленка песочного цвета. От нее пахло терпкими духами. Смешиваясь с запахом замши, они образовывали аромат респектабельности. «Кто это? Почему так поздно? Что происходит?» – думал Эмиль. Ему также показалось странным, что в квартире не было слышно голосов. Никто не разговаривал. Горел свет на кухне. Мальчик неторопливо стянул с себя ботинки и отправился на поиски гостя. Он осторожно заглянул из коридора в кухню. За накрытым столом сидели Ян и Алена. Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь. Их лица выражали сосредоточенность. Эмиль прошел и остановился у холодильника.

– Аааа, – весело взвизгнула Алена и засмеялась. – Я моргнула.

– Так бывает, когда имеешь дело с мастером, – улыбнувшись, ответил Ян.

– Это точно. Взгляд у вас пронзительный.

– О, благодарю.

Их поведение походило на флирт. И все бы ничего, но это было совершенно не в характере Яна. Еще неделю назад он был крайне сдержанным по отношению к Алене. Впрочем, как и по отношению к остальным людям. Теперь же он держался как заядлый обольститель. Ян и выглядел по-другому: на нем был новый пиджак, новые брюки, новая водолазка. Человек обновился. В настроении сестры тоже произошли заметные перемены. Несколькими часами ранее она вернулась из банка сама не своя, но теперь от грусти не осталось и следа.

– Добрый вечер, – вклинился Эмиль.

– Здравствуй! – с ухмылкой ответил Ян.

– Садись, налью тебе чаю, – предложила Алена.

– Лучше кофе.

– Кофейник куда-то делся…

– Ах да. Я разбил его, прости, согласен на чай.

Времянкин взобрался на стул. Алена занялась приготовлением чая.

– Поздновато ходишь, не боишься? – спросил Ян.

– Да, я был тут недалеко, в школе. Это за углом.

– Ой, а вы слышали эти ужасные новости? – вмешалась Алена.

– Про девочку в Петербурге? – уточнил Эмиль.

– Да! Это ведь она в конкурсе участвовала? На скрипке играла. Мелания Журавлева.

– Да!

Ян и Эмиль ответили одновременно и тут же переглянулись.

– Это она, – подтвердил Ян. – Видел репортаж.

– Это же надо! Какой возмутительный пример бесчеловечности. Просто в голове не укладывается. Кто способен на такое? – возмущалась Алена. – Какая девочка была, сильная скрипачка, насколько я могу судить, конечно. Все-таки я не музыкант.

– Неплохая девочка, – согласился Ян. – Была. Когда она играла, складывалось ощущение, что она старше своих лет. В ее исполнении чувствовался… эм опыт, нехарактерный для данного возраста. Как и в игре Эмиля, впрочем.

Мальчик взглянул на учителя.

– Но мы превзошли ее технически и заслуженно выиграли. Да, Эмиль?

– Наверное.

– Чему нас учит эта история?

– Не знаю, – ответил Времянкин. – Чему?

– Ты должен думать о своей безопасности, ты нам очень дорог. Не хотелось бы, чтобы с тобой что-нибудь приключилось. Понимаешь, о чем я?

Ян отпил чай из чашки.

– Да, кажется.

У Эмиля стучало в висках. При внешнем спокойствии он сильно нервничал. Мелания не выходила у него из головы. И эти Двое на улице. И странное поведение учителя. Тревога овладевала мальчиком.

– Кстати, Алена сообщила, что тебе предлагают стипендию.

– Да. Неожиданно.

– И как ты думаешь поступить?

– Я пока не думаю об этом, нужно для начала окончить школу. Через пару недель сдам пятый класс, к концу года рассчитываю пройти еще три класса. А там видно будет.

– Впечатляющее усердие.

– Да уж, – поддержала Алена.

Она поставила перед братом чашку дымящегося чая и села на свое место.

– Алена, вы не оставите нас ненадолго? – вдруг попросил Ян. – Я хотел бы поговорить с Эмилем.

– А, да… Конечно.

Алена слегка удивилась, но выполнила просьбу. Она встала из-за стола и вышла из кухни.

– Спасибо! Вы чудо! – бросил Ян вслед хозяйке и сделал глоток из чашки.

– Честно говоря, не ожидал вас здесь увидеть.

– Вот, решил тебя проведать, узнать, как твои дела. Мы не виделись почти неделю, и я уже начал беспокоиться. Ты собираешься готовиться к Форт-Уорту?

– Я хотел попросить небольшой отпуск, чтобы сдать школьные экзамены. Надо закончить пятый класс – это всего на пару недель. А потом я в вашем распоряжении.

– Ну да. Пятый класс, потом шестой и так далее. Это все очень важно, безусловно. Однако ты находишь время и для общения с прессой, не так ли? Выступаешь, даже не ставя меня в известность. Ай, ай, ай. Нехорошо, Эмиль. Решил меня отстранить? Думаешь, справишься без моей помощи?

– Нет, конечно.

– Если бы не твоя милейшая сестра, я так и остался бы в неведении. Я твой ментор. И я определяю твое профессиональное развитие. Довольно странно, когда голова не знает, чем руки заняты. Тебе не кажется?

– Ээээмм… Все так быстро происходит, что я даже не успел вам сообщить. Думаю, и у вас дел прибавилось. Вы даже изменились как-то. Выглядите отлично!

– Благодарю! Дел действительно стало больше. Слава ученика распространилась и на педагога. За несколько дней я прослушал около сотни детей – везут со всей страны. Готовы платить огромные деньги, чтобы я сделал из их чад таких же вундеркиндов, как ты. Мой статус заметно вырос. Всего за неделю.

– Поздравляю, это успех!

– Успех?

Ян усмехнулся. У него щелкнула гортань.

– Да, нет. Видишь ли, Эмиль, это не то, чего я хочу. Буду с тобой откровенен, моему честолюбию тесновато в этих рамках, вот в чем дело. К тому же мы оба знаем, что у моих новых учеников нет того, что есть у тебя.

– Что же это?

– Твой дар.

Времянкин не мог понять – это разоблачение или простое совпадение? Учитель вел себя крайне подозрительно, говорил загадками. Ян взглянул на наручные часы.

– Ууу. Мне пора.

Он поднялся со стула.

– Проводи меня.

Ян вышел из кухни в прихожую. Эмиль последовал за ним. При помощи ложки учитель обулся, затем снял с вешалки дубленку и надел ее, вынув из кармана пару кожаных перчаток.

– Завтра жду тебя к шести часам.

– К сожалению, у меня уже есть планы на это время.

– Отмени, – заявил педагог, строго взирая на подопечного с высоты своего роста.

Ян открыл дверь и вышел на лестничную клетку. Там на пролет ниже в тусклом свете стоял амбал из Сумы. У лифта, в полумраке, расположилась его вторая половинка. Они оба смотрели на Яна. Времянкин застыл.

– Подождите меня в машине, – спокойно скомандовал учитель.

К удивлению мальчика, Двое из Сумы подчинились приказу. Амбал пошел вниз по лестнице, женщина вызвала лифт. Створки тут же открылись. Она вошла в кабину и уехала. Ян повернулся к Эмилю, потирая мочку уха.

– Что вы наделали?!

– Странный вопрос. Что я наделал? Как тебе сказать… Вернул нас в игру, спас твою карьеру. А может быть, и жизнь. Когда ты уже сдался. Так что давай без лишнего драматизма… Эта стерва думала, что может запросто лишить нас победы. Старая ведьма сама напросилась.

Ян говорил негромко, но с напором.

– Если ты помнишь, она угрожала переломать тебе руки. Так что я сделал то, что было необходимо, – остановил чудище. Ты благодарить меня должен.

– Мы победили, но, боюсь, это пиррова победа – цена слишком высокая.

Эмиль огляделся по сторонам и понизил громкость голоса:

– Убийство? Это безумие! За гранью человеческой морали. Это плохо, очень, очень плохо. Как же это все портит…

Ян улыбнулся и прищурил глаза:

– Мошенник заделался моралистом? Хотя в жизни чаще всего так и бывает. А может, эта инженю Журавлева была права на твой счет? Может, ты мнишь себя очень хорошим человеком? Почему-то… Так или иначе, теперь мы сообщники, и я очень рассчитываю на взаимовыгодное сотрудничество. И вот как мы поступим: впредь будешь согласовывать со мной все решения, связанные с выступлениями, интервью и прочим. Все, что имеет отношение к твоей музыкальной карьере, должно проходить через меня. Это понятно?

– Понятно.

– Остальное обсудим завтра. А пока отдыхай. Поблагодари сестру за прием. Она – прелесть.

Ян повернулся к лестнице и пошел вниз по ступенькам. Спустившись на один лестничный марш, он остановился.

– И не забывай о безопасности. Двое будут приглядывать за тобой. Ты всем нам очень дорог. Ооочень!

Ян улыбнулся и продолжил спуск. Эмиль закрыл дверь и, почесывая затылок, поплелся в кухню.

«Проклятье! Что же делать? Он задушил Меланию. Задушил. Дерьмо! Двое теперь служат ему. Проклятье! Это была угроза? Я не понял. Шантаж? Спокойно. Если я не буду его злить, все будет нормально. Так… Он вернул мне конька, он защитил меня. Как еще он мог это сделать? Он во мне заинтересован, он не тронет меня. Твою мать! Я всего лишь хотел играть на фоно и чтобы меня любили. Как я вляпался в этот навоз? Он слышал наш разговор с Меланией. Как он оказался на чердаке? Когда я вернулся в номер, дверь была не заперта, записка лежала на кровати. Допустим, он прочитал ее и поднялся на чердак. Что именно он слышал? Что он знает обо мне? Больше нет смысла играть с ним взакрытую. Пошло-поехало. Проклятье!» – раздумывал Эмиль. То, как говорил Ян, запомнилось мальчику больше, чем сами слова: тихие, безапелляционные интонации, снаряженные гримасами всезнания. Интеллигентный учитель на глазах превращался в хладнокровного преступника. Он не выглядел взволнованым или напуганным и, похоже, совсем не сожалел о содеянном. Эмиль чувствовал, что попадает в неприятную зависимость от амбиций своего ментора, который к тому же способен на откровенную жестокость. «Мудрый наставник. Чуткий, внимательный человек. Застенчивый кабинетный гений. Куда все это подевалось? Он пугает меня. Ян может быть опасен для моей семьи. Проклятье!» – думал Эмиль. Он начал убирать со скатерти грязную посуду. Вошла Алена и села за стол. Она взяла из хрустальной вазы шоколадное печенье и надкусила уголок.

– Проводил гостя?

– Да.

– Знаешь, он оказался весьма компанейским. Я не ожидала. Смешил меня весь вечер.

– Я заметил. Родион спит?

– С тех пор, как я вернулась домой.

– Весь день?

– Да.

– Тебя это не беспокоит?

– Нет. Ребенок хотел спать. Устал, видимо.

– Ну, смотри.

– В чем проблема? Ершишься чего-то.

– Ты не уделяешь ребенку внимания, совершенно им не занимаешься.

– Таааак. Пойду-ка я лучше книгу почитаю на сон грядущий.

– Беги.

Алена вышла из кухни.

Из дневника Эмиля

16 января. Понедельник

Отвратительный день!

Эмилю снился сон, что лежит он на чистом полу в белой комнате, а из тела его, высоко вверх, тянутся провода. Словно он часть какой-то системы, безвольный механизм, функция. Вдруг провода начали поочередно то натягиваться, то ослабляться. Части тела, к которым они были прикреплены, следуя натяжению, то поднимались, то опускались. Сначала руки, расслабленно болтающиеся на весу, потом нога, согнувшаяся в колене, затем голова. И еще несколько раз, в другом порядке. Будто невидимый кукловод дергал за ниточки живую марионетку. Времянкин все чувствовал, но был бессилен что-либо предпринять.

Утром Эмиль сделал зарядку, принял душ и приготовил завтрак для домочадцев. Все трое ели молча. Быстро перекусив, Родион собрался и ушел в школу. Эмиль и Алена заканчивали свой завтрак.

– Кажется, я вчера перегнул немного, – тихо повинился брат.

– Что?

– Перегнул, говорю, вчера. Я сожалею, не обижайся. День был ужасный. Впрочем, это не повод. Извини.

– Да ладно. Отец Родиона того же мнения. Считает, что я запустила сына. Как сговорились!

– Думаю, Родион ревнует тебя ко мне. Вам надо больше времени проводить вдвоем. Что у него с хоккеем, кстати?

– Его команда участвовала в турнире во время каникул. Родион почти не играл. Вместо него тренер ставил Филиппа. Он вытеснил нашего парня из основы своей результативностью. Родион, кажется, расстроен. Последние две тренировки пропустил. Его отец места себе не находит. Родители других хоккеистов говорят, что Филипп «писаный».

– Писаный?

– Я сама вот от бывшего мужа впервые услышала. Видимо, их так называют из-за переписанных документов. Оказывается, в спорте это распространенная практика. Им занижают возраст, чтобы они имели преимущество перед детьми помладше. Бегает двенадцатилетка с десятилетними. Конечно.

– Думаешь, у Филиппа подделанные документы?

– Возможно, поэтому они сменили место жительства. Чтобы здесь никто не знал их предысторию. Зато ребенок получает огромную фору. В хоккее в этом возрасте разница в год или два – это существенно. Все логично. Филипп с легкостью преодолевает жернова молодежки, пока система перемалывает остальных. Соберет все возможные и невозможные призы и в восемнадцать лет попадет в сборную как перспективный игрок. Карьера готова. Все шито-крыто.

– А тренеры куда смотрят?

– Тренеры все видят, конечно. Но им важен результат на табло, чтобы отчитаться. Это вопрос их репутации. Документы у парня в порядке. А что еще нужно-то?

– Хм.

– Селяви. Муж Людмилы – бывший спортсмен. Думаю, он знал, как все устроено.

– М-да. И что делать? Родион так и бросит хоккей? Может, клуб сменить?

– Ой, и не спрашивай. Его отец хочет, чтобы я как-то повлияла на парня, а я не знаю, что сказать. Ситуация неприятная. Хочется этой Людмиле, козе, все высказать. Это же просто наглость, скажи?

– Хитро.

– Несправедливо.

Возникла небольшая пауза. Оба задумались. Алена начала:

– Вчера днем, я тоже… Злилась. Прости.

– В тот момент ты была сильно расстроена. Я понимаю. Но к вечеру печаль отступила, кажется?

– Это интересно. Знаешь, я подумала, что все к лучшему. Все, что произошло с этим украшением.

– Да что ты?

– Да. В этой истории все было ненастоящим: и богатства, и чувства. И одно помогло избавиться от другого. Я увидела истинное лицо человека, и меня словно расколдовали, чары Аркадия развеялись. Я пришла домой, смыла с себя весь этот негатив и впервые за несколько лет вздохнула с облегчением. Как рукой сняло. Что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло. Представляю, чахла бы над этим златом рядом с мужчиной, которому я безразлична. О чудо! Меня больше не заботит его безразличие. Я рада, что наше совместное будущее накрылось медным тазом. Ушел из жизни обман, ушла боль. Да здравствует жизнь! Как же все это было нелепо. Почему ты мне не сказал?

– Что?

– Что это было нелепо.

– Ну, знаешь…

Алена улыбнулась.

– Выглядишь отлично, сестренка.

– Правда? У меня будто энергии прибавилось, но, учитывая, что я снова небогата, я бы не отказалась от интересной, хорошо оплачиваемой работы. Поэтому я решила принять твое предложение – буду твоим агентом. Если предложение еще в силе, разумеется.

– Это лучшая новость за неделю! Хотя нет. Лучшая – это твое освобождение от любовной зависимости. Это настоящий прорыв.

– О да. Прозрение на сто пятьдесят миллионов.

– Думаю, мы готовы начать рабочий день.

– Да!

– Кое-что нужно сделать.

– Так.

– Отмени все на сегодня.

– То есть?

– Мне нужно готовиться к школе, а вечером я занимаюсь с Яном.

– Отменять день в день не очень хорошо для репутации, а нам ею нужно дорожить. Береги честь смолоду. «Капитанскую дочку» ты еще не проходил?

– В прошлой жизни только. Это программа восьмого класса.

– Ну вот. За вечернее интервью тебе должны были заплатить. Может, не отменять, а перенести на другой день?

– Возможно. Пока скажи, что я приболел. Температура. Зима же. Дети болеют.

– Хорошо.

– Проблема в том, что теперь я должен все согласовывать с Яном. Концерты, интервью и прочее.

– Хм… Он попросил тебя об этом?

– Эта просьба носила повелительный характер. Считай, что это педагогический контроль. Без его разрешения мне ничего нельзя делать. Я должен с ним считаться. Пока, во всяком случае.

– Я могу сама договариваться с Яном, если хочешь.

– Нет, лучше я. И, прошу тебя, не сближайся с ним. Он нам не друг.

– В каком смысле?

– Не надо с ним дружить, соблюдай дистанцию. Здравствуйте, спасибо, до свидания. И все.

– С чего вдруг такие рекомендации?

– Возможно, мне придется сменить педагога в ближайшем будущем.

– Он тебе не нравится? Мне казалось, вы ладите.

– Давай, пока не будем об этом. Просто, по возможности, избегай общения с ним. Так надо.

– Ну ладно, ладно.

До пяти часов Времянкин просидел за учебниками у себя в комнате. Алена заняла кухню: она звонила, отвечала на звонки, составляла расписание брата. Родион еще не вернулся, когда Эмиль вышел из дома и отправился на занятие к Яну. Раньше Времянкин спешил поскорее оказаться в музыкальном классе. Но сегодня все было иначе. Он шел не спеша, пиная снежные комки. На сердце у мальчика была тяжесть. Он не хотел встречаться со своим учителем, он шел через силу. «Ян избавил меня от страха перед Меланией, но сам стал источником страха. Он мне неприятен. У меня не получится сконцентрироваться на музыке. Толку не будет. Смогу ли я смириться со злом? Гений и злодейство – две вещи несовместные. Пушкин. Ему можно верить», – думал Эмиль. Навстречу Времянкину задумчиво шагал Родион. Он возвращался из школы домой. Эмиль остановился.

– Привет, Родион.

– Ага.

– Ты сегодня припозднился.

– Ну-ну, – пробурчал племянник и прошел мимо.

Времянкин проводил мальчика взглядом и продолжил свой путь.

Из-за закрытой двери класса доносилась знаменитая мелодия Фредерика Шопена – собачий вальс. Исполнение было корявым, запинающимся. Эмиль посмотрел на часы, висящие в коридоре. Была одна минута седьмого. Мальчик постучал в дверь и заглянул в помещение. За инструментом сидели Двое из Сумы. Они играли в четыре руки, а точнее – в два пальца. Мужчина и женщина сосредоточенно, без эмоций тыкали по клавишам. Времянкин вошел в кабинет. Он понимал, что без специального указания Двое для него не опасны. Они никак не реагировали на мальчика, продолжая играть. Пришел Ян. Эмиль обратил внимание на головной убор ментора – клетчатая драповая восьмиклинка в тон пиджака.

– О! Ты уже здесь… – формально удивился учитель.

– Шесть часов.

– Все верно.

Ян кивком указал на Двоих:

– Ребята проявляют интерес к музыке.

– Да, я вижу.

– Ну все! Достаточно на сегодня, – скомандовал хозяин Сумы.

Мужчина и женщина тут же прекратили играть.

– Двое, организуйте-ка нам… Ты что будешь, Эмиль? Чай, кофе?

– Кофе.

– Два кофе. И что-нибудь… Ты любишь марципаны?

– Я ничего не хочу, спасибо, только кофе. Без молока и без сахара.

– Тогда два кофе, марципаны в шоколаде и фрукты.

Двое встали из-за инструмента и подошли к парте.

– Смотри, что будет, – настраивал Эмиля Ян.

Женщина расстегнула куртку до половины, сунула руку за пазуху и вынула оттуда аккуратно сложенную скатерть. Она взмахом расправила ткань и опустила ее на стол. Амбал тоже расстегнул куртку. И тоже до половины.

– Смотри, смотри, – повторил Ян.

Здоровяк вытащил из недр своей кожанки изящную чашку на тонком блюдце. Над фарфоровой полусферой поднимался дымок. Мужчина поставил кофе на скатерть и полез за второй чашкой. Женщина аналогичным образом извлекла из глубин куртки блюдо с марципанами в шоколаде, а затем и поднос с фруктами.

– Ты знал, что они это умеют?

– Нет.

– Здорово, да?

– Не то слово.

Ян приблизился к парте, взялся за изогнутую ручку чашки, поднес ее к усам, напряг крылья носа и вдохнул кофейный аромат. Потом попробовал напиток на вкус.

– Прекрасно! Просто замечательно! Отлично, ребята. Посидите в уголке.

Двое подчинились, разместившись на свободных стульях, расположенных у двери.

– Пожалуйста, Эмиль, попробуй кофе.

Мальчик подошел к столу, опустил на пол сумку, стянул со скатерти блюдце с чашкой и пригубил.

– Ну как?

– Действительно, вкусно. – Эмиль отпил еще. –   Невероятно!

Ян улыбнулся:

– У всего, что они оттуда вынимают, отменное качество, кроме музыки, конечно. Еда, одежда – как это у них получается, я не понимаю. За пару часов собрали автомобиль. Ты должен на нем прокатиться. Это что-то! Хоть завод открывай. Только зачем нужен завод, если они и так дают мне все, что нужно, правильно? Тебе нужно что-нибудь? Одежда? Мебель? Они здорово делают.

– Я подумаю.

– Подумай, подумай. Ну что, обсудим план действий?

– Для начала я хотел бы кое-что прояснить.

– Что именно?

– Что вы знаете? Обо мне.

Учитель вздохнул:

– Думаю, мы можем перейти на «ты». Мы ведь ровесники, согласен?

– На людях лучше так не делать, поэтому предлагаю не привыкать.

– Разумно. Что ж. Я вспомнил тебя, Эмиль Времянкин. Даже нашел одну совместную фотографию, на которой нам лет по восемь.

Ян поставил кофе на стол, достал из внутреннего кармана пиджака черное портмоне, вынул из него снимок и передал Эмилю. На матовой фотографии были запечатлены два улыбающихся друга, позирующих на фоне музыкальной школы – Ян и Эмиль, в обнимку, в лучах весеннего солнца. Времянкин был похож на себя нынешнего, но все же немного отличался. Прическа и взгляд были другими. От былой беззаботности не осталось и следа. Эмиль недолго поизучал фото и протянул его Яну.

– Оставь себе, – сказал педагог.

Времянкин убрал снимок в сумку.

– Не видел это фото. Судя по всему, оно сделано лет тридцать назад. Плюс минус, так? – уточнил Эмиль.

– Мы росли вместе.

– Да, я знаю. Я сразу узнал тебя, несмотря на то что ты сильно изменился.

– Да? А у меня тот период подтоплен где-то в памяти. Приходится глубоко нырять, чтобы вспомнить хоть что-то. Ты даже имя не изменил?

– Никому и в голову не придет, что я взрослый мужчина. Поэтому…

– Ну да… Мы были друзьями, неразлейвода. Ходили в музыкальную школу к одному педагогу. Ты был бестолочью тогда, двоечником. Дитя эфира. Мнение других людей тебя не особо интересовало. Так ведь?

– В общем, да.

– Все время искал что-то новое, сопротивлялся материалу, который нам давали. Естественно, такое поведение злило учителей. Хотя меня твой тихий бунт восхищал, я помню. Ты хотел творить сам, а не цитировать великих. Было такое?

– Наверное.

– Тебе было скучно на занятиях. Не то что сейчас – не тратишь время на поиски себя.

– М-да…

– А я был восходящей звездой, отличником. Меня обожали, – с улыбкой ностальгировал Ян. – Думаю, ты помнишь?

– Помню.

– И вот мы здесь… В том же классе, исправляем положение.

– Это тот же класс? – удивился Эмиль.

– Да.

– Я и забыл. Хм…

– В общем, я не все понял из того, что вы обсуждали с Меланией. Сверхъестественное омоложение – это, конечно, очень странное дело. Вся эта история с возрастом… Меня это не касается. Но я вижу потенциал твоего проекта, твоей аферы, если быть точным. Мне это интересно. Я вижу некоторые возможности и для себя. Ближайшие лет пятнадцать нас ждет увлекательнейшая жизнь, если повезет и дольше. Довольно гнить в каморке, объедем мир! Я в даль тебя маню. Выше нос!

– Я рад, что ты вспомнил меня. Чем меньше секретов, тем лучше. Но мне интересно, ты собираешься давить на меня при помощи силы или будешь шантажировать моими секретами?

– Все-таки на «ты»… Ну ладно. Это будет зависеть от тебя, Эмиль. От того, насколько ты будешь предан делу. И мне.

– Хочешь сделать меня ручным? А если я, например, больше не захочу играть?

– Лучше не рассматривать такой вариант.

– Прикажешь этим ребятам избить меня?

– Ммм. Мне бы не хотелось, но боюсь, что да. Ну или как-то иначе. Посмотрим. Основную мысль ты уловил. Я не дам тебе соскочить, пока мы не достигнем наивысшей цели.

– Понятно. Мило. Мне нравилось заниматься с тобой и так. Я не собирался никуда, зачем было угрожать?

– Ты нужен мне больше, чем я тебе. Мы оба это понимаем. Как-то нужно было донести до тебя, что ты не сможешь уйти. Мы встали на скользкую дорожку, совершив проступки. Ты первый нарушил правила, решив всех надуть. Потом я, чтобы спасти твой план. Одно преступление повлекло за собой другое, и то, что мы имеем сейчас, это последствия наших решений. Но ты начинаешь рефлексировать, похоже. Не нужно меня бояться. Пока мы делаем одно дело – мы партнеры. Пойми меня правильно, я восхищаюсь твоим замыслом и верю в успех. И поддерживаю тебя и словом, и делом. Я поставил на твою лошадь, если можно так выразиться.

– Ясно. Что ты подразумеваешь под наивысшей целью?

– Хочу попасть на скрижали истории – вот моя цена.

– У тебя есть идея, как это сделать?

– Есть одна, но об этом пока рано. Путь неблизкий. Для начала нужно прославиться на весь мир.

– Еще один вопрос… – Эмиль перевел взгляд на Двоих. – Они будут сидеть на всех наших занятиях?

– Не обращай на них внимания. Они в режиме ожидания, ничего не воспринимают. То есть они слышат, но не реагируют, пока я не обращусь к ним. Просто истуканы. Мне нравится их придурковатый вид. Пусть сидят и слушают хорошую музыку.

– Они люди?

– Я не знаю. Очень похожи, но без собственных потребностей и желаний. Идеальные исполнители. Полное подчинение, никаких вопросов, ошибок. Все четко, точно – как я люблю.

– Ты, наверное, мечтаешь о таком ученике? Хочешь, чтобы и я был таким?

– В музыке они никогда не сравнятся с тобой, можешь не волноваться. Они подкованы технически во многих областях. Подозреваю, что все их хозяева, как правило, хотели от них одного и того же. Еда, одежда и так далее. У них выработался навык. Видимо, еще никто не просил их музицировать.

– Что будем играть?

Из дневника Эмиля

17 января. Вторник

«Мефисто-вальс» – Ференц Лист.

Сонатина № 2 соль мажор, Op. 54 «Мимолетности» Прокофьева.

И вновь «Планеты» Холста. На сей раз – «Марс».

Транскрипция «Марса» для фоно, сделанная Яном, снова хромает. Уже второй раз замечаю, что он пренебрегает важным, и вся композиция начинает сыпаться. Он как будто не чувствует этого. Так бывает, когда человек способен оценить истинное искусство, но в самостоятельном творчестве допускает посредственные вещи. Так и здесь. Феноменальный учитель, но не творец. В мозге человека за оценку и за творчество отвечают разные участки. Вот так, ребята…

Придется править его работу – в сущности, переделать ее. Из уважения к Холсту. «Марс» – великолепен! В целом материал очень сложный. Ян, как обычно, задрал планку.

Хотя в наших отношениях многое изменилось, репетиционный процесс проходит, как и прежде, творчески и продуктивно. Музыка меняет все. Навязывает свои смыслы и состояния. На несколько часов мы забываем, кто мы. Поиск идеала объединяет нас. Это работа – и она важнее всего. Стоит отметить проницательность Яна. В выбранной им музыке много тревожного. Сейчас я хорошо чувствую это настроение. Мне есть что сказать, думаю, Ян учел это.

Работы предстоит много. На все про все два с половиной месяца. Заниматься будем четыре раза в неделю. Остальное время пойдет на школу, выступления и общение с прессой. Ян согласовал мое расписание на ближайшие две недели. Я объяснил ему, что мне нужны деньги, чтобы содержать сестру и племянника. Он отнесся с пониманием. Сказал, что не претендует на мои заработки.

Ян наслаждается силой, которую дает ему Сума. Защита, любая еда, одежда. Кепка эта… Новый штрих. Автомобиль. Двое, наверное, могут и дом соорудить, если уже не соорудили. Получается, Ян освободился от гнета материального мира. Для него теперь все доступно. Но! Двое не способны осуществить его творческие замыслы. Для достижения музыкального олимпа Яну нужен я.

Думаю, в таком режиме мы сможем сосуществовать. Но от чувства опасности, которое от него исходит, я уже вряд ли избавлюсь. Так и буду жить с зарубкой на носу. Парочка злоумышленников – мошенник и убийца. Время покажет.

Завтра утром уроки. Днем должен дать интервью, для какого-то телеканала, вечером у меня репетиция во Дворце культуры. В пятницу там состоится концерт, в котором я приму участие. Говорят, на мероприятии будет присутствовать губернатор и какие-то шишки из столицы.

Вроде бы все в порядке, и я двигаюсь в заданном направлении, но мне не радостно.

Алена и Родион пошли в кино. До сих пор не вернулись. Надеюсь, они хорошо проводят время.

Не стану их ждать. Лягу спать пораньше.

XVII

Утром после привычных процедур Эмиль, как обычно, решил приготовить завтрак для домочадцев, пока те еще спали. Обнаружив, что закончился хлеб, он отправился в булочную.

Ночной морок еще не до конца рассеялся, и фонари еще горели. Во дворах с гулким рокотом прогревались моторы машин. Сигналя домофонами, сонные единички выходили из подъездов и шли по своим делам.

Купив свежего хлеба, Эмиль возвращался домой. Он подошел к крыльцу, и в этот момент к звукам зимнего утра прибавился протяжный вороний крик. Мальчик никак не отреагировал. Во второй раз прокричал ворон. Времянкин приложил магнитный ключ к домофону. Он уже начал открывать дверь, как вдруг за его спиной послышалось:

– Мяу.

Мальчик обернулся, но не обнаружил поблизости никого, кто мог бы произнести это.

– Мяу, – повторилось откуда-то сверху.

Эмиль поднял голову: на высокой березе, растущей напротив подъезда, висел ворон. Он болтался вниз головой, держась лапками за голую ветку.

– Мяу, – снова пискнул ворон.

– Ну и птица…

Времянкин приблизился к дереву и повел взором вверх по стволу. «Какое же оно большое, я и не замечал», – подумал Эмиль. Он сунул руку в бумажный пакет и отломил от теплого еще хлеба хрустящую краюшку. Мальчик вытянул руку перед собой, раскрыв ладонь с угощением, приглашая ворона полакомиться.

– Гули, гули. Цыпа-цыпа. Кис, кис, кис.

Ворон отцепился от ветки, спланировал вниз, сел на руку Эмиля и принялся клевать угощение. Времянкин сразу заметил письмо, прикрепленное к лапке птицы. Свое он крепил куском липкой ленты, а это обвязано красной нитью. Его послание было на желтоватой бумаге, а это – на белой. «Нитка – это не удобно, – подумал Эмиль. – Рвать ее, что ли?» Мальчик осторожно повернул ворона и обнаружил узелок, завязанный бантиком. Изловчившись, он потянул за ниточку. Узелок развязался, и скрученный клочок бумаги сполз по лапке почтаря. Эмиль аккуратно стянул послание и сунул его в карман, чтобы прочитать позже, когда рука освободится от тяжелой птицы.

– Ну как, вкусно?

Мальчик погладил ворона по затылку. Тот не сопротивлялся.

– Вкууууусно, – протянул Эмиль.

Ворон склевал угощение, вспорхнул и улетел. Эмиль проводил птицу взглядом, опустил замерзшие руки в карманы и побежал в дом.

Времянкин решил взглянуть на записку, когда ехал в лифте. Он достал из кармана маленький свиток и развернул его. Там было всего два слова. В тусклом свете лифта, щурясь, Эмиль с трудом разобрал – ТВОЯ НОЧЬ. «При чем здесь ночь?» – задумался он. Лифт приехал на седьмой этаж, мальчик вышел из кабины. Он спустился по лестнице на шестой этаж и вошел в квартиру.

Алена и Родион уже бодрствовали. Они разговаривали друг с другом из разных участков квартиры: Алена из кухни, а Родион из своей комнаты. Разуваясь в прихожей, Эмиль оказался посреди беседы.

– Родион, ты заправил постель? – спросила Алена, гремя посудой.

– Мам, ну какой в этом смысл? Вечером снова расправлять.

– А какой смысл в умывании? В приеме пищи, в одежде?

– Умывание – гигиена. Иначе можно подхватить что-нибудь. Пища… Ну тут как бы все понятно. Без одежды холодновато было бы, я думаю.

– Что-то ты шибко умный стал. Заправь постель и не спорь.

– Зачем я это делаю каждый раз? Вот зачем?

– Затем, что я так сказала.

Из комнаты Родиона донеслось громкое цыканье. Избавившись от верхней одежды, Эмиль направился в кухню. Алена накрывала на стол, когда вошел брат.

– Это просто поразительно! – тихо удивился он. – Одно и то же, одно и то же.

– О чем ты?

– Я помню, как в разговоре с родителями примерно теми же словами оправдывал свое нежелание заправлять постель. Дескать, вечером все равно ложиться.

– И что они говорили?

– Да примерно то же, что и ты сейчас. Практически слово в слово. То есть они были абсолютно не готовы к борьбе с возражениями и поэтому просто, как и ты, требовали исполнения.

– Ну и правильно.

– Может, правильно, а может, и нет. Вопрос тем не менее остается открытым.

– Какой вопрос?

– Зачем заправлять постель?

Алена разливала чай по чашкам. Эмиль положил пакет с хлебом на скатерть.

– За хлебом ходил.

– Я так и поняла.

Рядом с пакетом мальчик оставил записку, принесенную вороном.

– Давайте завтракать, – объявила Алена и облизнула палец, испачканный чем-то съедобным.

Она подняла взор к потолку. Вместе со взглядом поднялась и громкость ее голоса.

– Родион, иди завтракать!

– Иду, – крикнул из комнаты сын.

– Потолок этот… – с досадой произнесла Алена и посмотрела на стену. – Да и стены тоже.

Судя по всему, ей не понравилось состояние побелки и обоев.

– Помою руки. – Эмиль вышел из кухни и направился в ванную комнату.

«Кто там? Твоя ночь. Что это значит? Игра? Загадка? Твоя ночь. Почему ночь? Бывшая ночь или предстоящая? Моя ночь. Моя. Ночь в мою честь? Кто там? Ночь в твою честь. Бред какой-то. Кто там? Ночь. Ночь говорит со мной? Твоя ночь. Твоя любящая ночь? Как подпись? Ночь. Моя», – мысленно перебирал варианты Эмиль. Он тщательно вымыл руки, вытер их полотенцем и вернулся на кухню.

Алена и Родион уже завтракали. Эмиль взобрался на свое привычное место. Он отрезал от бруска сливочного масла тонкую пластинку, положил ее на дымящуюся поверхность каши и принялся помешивать овсянку.

– Твоя дочь. Что это? – поинтересовалась Алена.

Она взглядом указала брату на клочок бумаги, лежащий рядом с ее тарелкой.

– Что? – переспросил Эмиль.

– Тут написано. Твоя дочь. Что это? Шпаргалка?

– Твоя ночь, может быть?

– Да нет. Твоя дочь.

Эмиль развернул записку. При ярком освещении слова хорошо читались. Там было отчетливо написано – ТВОЯ ДОЧЬ. Почерк был неуверенный, детский. Печатная буква «Д» плясала над воображаемой строчкой и действительно слегка напоминала смазанную «Н». И все же это была буква «Д».

«Кто там? Твоя дочь. Дочь. Твоя. Моя, стало быть, дочь. У меня есть дочь? Может ли эта фраза иметь какой-то иной смысл?» – размышлял Времянкин. Он задумчиво водил ложкой по тарелке. Как живое воплощение маятника Фуко, очерчивал исчезающий в каше круг. «Умеет писать. Сколько ей может быть лет? Пять? Шесть? Десять? – Эмиль снова взглянул на послание. – Почерк слишком детский. Где я был в последние десять лет? Все время в столице. Кочевал с места на место. Лена? Нет, нет, у нее сын растет. Рыженькая? Как ее звали?.. Катя. Нет. Ольга. Катя, точно. Она? А кстати, Ольга? Блондинка, футболистка, ртуть-девка. Мы виделись раза три, я ее смешил. Занимались любовью на стуле. Это было… Прекрасно. Она мне нравилась. Почему мы больше не встречались? Уже и не помню. Так! Ближе к теме. Дочь. Ольга мать? Возможно. Кто еще может быть? С ходу на ум приходят еще две кандидатуры. Стоп! А почему я не рассматриваю вариант ошибки? Возможно, я не тот, за кого меня принимают. Мог ли ворон ошибиться, выбрав меня? Сомневаюсь. Почтовый ворон – небылица. Эта птица непростая. Сказочная. У меня есть дочь, и она ищет меня».

– Эмиииль! – нараспев протянула Алена, потеребив брата за рукав.

– Что?

– Я к тебе уже в четвертый раз обращаюсь. Ты меня не слышал?

– Нет.

– М-дааа.

Алена улыбнулась.

– У парня плохо с ушами. Бетховен, короче, – пошутил Родион.

– Так, а ты не комментируй. Жуй давай. А за Бетховенахвалю, к месту вспомнил. Эмиль ведь тоже пианист и композитор.

– Я в курсе, мам.

– Задумался, извини, – оправдывался Эмиль.

– Не нужно извиняться. Со всеми бывает. Но ты крепко задумался, братец. О чем-то очень важном, видать. Мне кажется, уже можно перестать месить кашу и начать есть, если только ты не решил ее взбить.

– Да! Нам выходить через час. Нужно поторопиться.

Эмиль приступил к завтраку.

За два часа до начала репетиции из столицы приехала съемочная группа, чтобы сделать репортаж об Эмиле. Съемка проходила прямо во Дворце культуры. По сценарию Времянкин должен был ответить на несколько вопросов ведущей, рассказать немного о себе, а после провести репетицию перед камерами. Режиссер хотел показать мальчика с разных сторон: в быту и на сцене за работой.

Шла подготовка к интервью. Осветительные приборы и две камеры установили в обеденном зале кафетерия ДК. Молодая журналистка и Эмиль сидели друг напротив друга за накрытым столом. На стул Эмиля уложили несколько подушек, прежде чем усадить парня. Наконец добились того, что мальчик возвышался над столешницей. На скатерти стояли чашки с чаем, вазочки со всевозможными сладостями и шоколадный торт. Эмиль просил кофе, но режиссер не разрешил, сославшись на то, что нельзя показывать семилеток, употребляющих кофеин.

– Почему? – удивился Времянкин.

– Вообще-то кофе не для детей.

Вряд ли Эмиль стал бы пить в таком положении, особенно горячие напитки. Вероятность облиться была слишком велика. Его бы устроил и кофейный аромат, но режиссер запретил. Стремление последнего подчеркнуть возраст Времянкина стало особенно заметным после того, как он распорядился поставить перед мальчиком креманку с разноцветными шариками мороженого. Очевидно, постановщик планировал умилить зрителей неисправимым сладкоежкой, падким на все разноцветно-сахарное. В итоге от мороженого пришлось отказаться: сначала оно потеряло вид, растаяв под жаром осветительных приборов – его заменили, – затем обнаружили, что креманка загораживает от камеры половину лица героя.

Пока оператор прорабатывал узор светового пятна за головой мальчика, режиссер проверял звук.

– Мне надо услышать петлички, – обратился он к ведущей. – Вика, поговорите.

– Хорошо, – кивнула девушка и повернулась к Эмилю: – Привет!

Она смотрела на Времянкина и улыбалась. Белоснежные зубы, чувственные губы, покрытые блеском, ямочки на щеках, слегка вздернутый нос, синие глаза, каскад из русых волос. «Красивая. Очень. Ммм, и пахнет волшебно. Я бы занялся с ней любовью», – думал Эмиль.

– Привет! – ответил он.

Его глаза поблескивали, словно масляные. Времянкин сдул челку со лба и откинулся на спинку стула.

– Меня зовут Виктория.

– Рад знакомству, Виктория. Меня зовут Эмиль.

Он сверлил журналистку взглядом, его уста изогнулись в лукавой усмешке.

– Еще поговорите, – вмешался режиссер.

– Ваша улыбка похожа на восход Солнца. Перламутровое сияние белоснежных зубов и губы цвета зари. С этого момента каждый раз, когда я буду думать о красоте природы, буду представлять ваше улыбающееся лицо как символ жизненной энергии, – неожиданно выдал Эмиль, глядя прямо в глаза девушке.

– Спасибо! – слегка опешив, выговорила она. – Это приятно.

Ведущая рассмеялась.

– Учитесь, мужчины! – обратилась Виктория к съемочной группе.

– Будь я постарше, попытался бы завоевать ваше сердце. Мое – уже принадлежит вам. Считайте, что это ваша очередная победа, Виктория.

Девушка была и удивлена, и смущена одновременно. Она отвела взгляд в сторону и принялась обмахивать ладонью раскрасневшееся лицо.

– Тут очень жарко, по-моему. У меня лицо горит?

– С твоим лицом все в порядке, – произнес режиссер откуда-то из-за камеры. – Эмиль, пожалуйста, перестань смущать ведущую. Да и нас тоже – мы все слышим.

Времянкин повернулся на голос и увидел сестру, расположившуюся у границы кадра, рядом со съемочной группой. Алена наблюдала за братом и, покачивая головой, иронично улыбалась. Эмиль улыбнулся в ответ.

– Простите, я больше не буду.

– У меня все готово, – отчитался оператор.

– Эмиль, ты готов? – уточнил режиссер.

– Готов.

– Виктория?

Ведущая поправила волосы рукой, проморгалась несколько раз и направила взгляд на мальчика.

– Готова.

– Камера?

– Идет, – подтвердил оператор.

Виктория и Эмиль смотрели друг на друга, в ожидании распоряжения режиссера. Беззвучно артикулируя, ведущая сказала: «Спасибо».

– Можно! – скомандовал режиссер.

– Здравствуй, Эмиль, – будто включилась Виктория.

– Здравствуйте.

– Прежде всего поздравляю тебя с победой в престижном конкурсе!

– Благодарю.

– Серьезное достижение. Это было трудно?

– Ну… Тяжело в учении, легко в бою. Я упорно трудился, поэтому был готов к выступлению, хотя волнение, безусловно, присутствовало.

– Ты много занимаешься. А как насчет веселья? Успеваешь поиграть с мальчишками во дворе или сходить в кино?

– Привычные детские развлечения меня, если честно, не интересуют. Мне нравится учиться, узнавать новое, самосовершенствоваться. Могу часами сидеть за инструментом или за учебниками. Мне приятно осознавать, что я становлюсь лучше. К тому же мне повезло с педагогами. И в общеобразовательной школе, и, конечно же, в музыкальной – мне достались замечательные преподаватели. Люди готовы тратить свое время, готовы делиться ценными знаниями, передавать опыт. Я благодарен им за это и с жадностью впитываю все, что мне дают. Многие дети с пренебрежением относятся к учебе, предпочитая игры. У меня все наоборот.

– Ты рассуждаешь совсем как взрослый.

– Просто я ценю время. Жизнь коротка, и нельзя растрачивать ее на ерунду.

– Неужели не хочется иногда совершить какой-нибудь непрактичный поступок? Сделать что-то бесполезное, но приносящее удовольствие.

– Например?

– Скажем, залезть на дерево или прыгнуть в сугроб. Скатиться на санках с горы, например.

– Нет. Подобные вещи не приносят мне удовольствия. Вы сами назвали их бесполезными.

– У тебя есть друзья, Эмиль?

Времянкин задумался.

– Моя сестра. Алена мой лучший друг. Она заботится обо мне и поддерживает во всем. Она прекрасный человек, я ей полностью доверяю.

– А со сверстниками общаешься?

– В этом нет необходимости. То есть я их, конечно, не избегаю, просто не стремлюсь иметь много друзей.

– Тебе не бывает одиноко? Грустно?

– Хм. Мне точно не бывает скучно…

– Что-то мы ушли не туда, ребята, – вклинился режиссер. – Вика, давай вернемся к музыке. Пусть Эмиль расскажет о своих впечатлениях от конкурса, о любимых композиторах, о планах на будущее, и все в таком духе. Не нужно лезть в экзистенциальные дебри, вы чего?

– Я поняла.

– Продолжим.

– Эмиль, какое твое самое сильное впечатление от конкурса?

Не успела она закончить свой вопрос, как в зале выключился весь свет.

– Пробки, – заключил оператор.

– Разберитесь с этим. Никто не расходится! – командовал режиссер.

Пока решался вопрос с электричеством, Эмиль и Виктория оставались на своих местах. Они сидели в полной темноте, не видя друг друга.

– Эмиль, ты как? – прошептала Виктория.

– Все в порядке. А вы?

– Тоже. Такое иногда случается. Они быстро все исправят, и мы продолжим. Кстати, ты отлично держишься.

– Спасибо.

– В фойе много окон. Светло, наверное. Почему мы не стали снимать там?

– Я не знаю.

– Вот и я не знаю.

Виктория включила фонарик на коммуникаторе.

– Знаешь, мне надо отойти на пару минут, поправить прическу. Тебе не нужно сходить куда-нибудь? Не хочется оставлять тебя в темноте.

– Они так долго усаживали меня, настраивали высоту, что я не хочу снова проделывать это. Пожалуй, посижу здесь. Темнота меня не смущает.

– Ну хорошо. Не скучай тут.

– Не буду.

Девушка встала из-за стола и, освещая путь фонарем, направилась к выходу. По залу носилось шебуршание, негромкие переговоры, смешки. Где-то в коридоре щелкали реле блоков предохранителей. Эмиль сидел один в темноте. Уверенный, что никого нет рядом, он негромко говорил сам с собой.

– М-даа. Вот это девушка! Стихия, сносящая крыши. Елки-палки, где мои двадцать лет? Спокойно, они в пути, всему свое время. Ждем и растем, ждем и растем. Так, надо подумать о чем-то другом. Сильное впечатление от конкурса. Сильное впечатление. Сильное.

В воображении Эмиля начали всплывать фантазии на тему убийства Журавлевой. Он представлял стиснутые зубы Яна, когда тот, вытянув руки, душил злую самозванку. Эмилю виделась Мелания, которая пытается позвать Двоих, но не может произнести ни слова, а только кряхтит и упирается ногами в деревянные доски пола.

– Вот вам сильное. Это все, о чем я могу думать, вспоминая о конкурсе. Как мой педагог задушил обезумевшую скрипачку. Нравится вам такой ответ? Жизнь – не счастливая Аркадия. Так-то! Это не экзистенциальные дебри?

Как только он произнес последние слова, включился свет. Времянкин огляделся и увидел Яна, стоящего за камерой. Тот смотрел прямо на Эмиля. На учителе была распахнутая дубленка и кепка. Вероятно, он только пришел. Эмиль приветственно махнул рукой, Ян кивнул в ответ. Вся команда быстро вернулась на свои места, интервью продолжилось.

Из дневника Эмиля

18 января. Среда

День был насыщенным. Репетиция прошла удачно. Алена сказала, что телевизионщики слушали мою игру, открыв рты. Они явно не ожидали, что я настолько хорош. Ян останавливал меня несколько раз, подходил к инструменту, делал замечания. В целом по делу, но пару раз мне показалось, что он красуется на камеру. Ну и пусть. Лишь бы был доволен и не доставлял мне проблем.

Виктория подошла после репетиции, взяла меня за руку и наговорила приятных слов. Надо будет отыскать ее лет через десять. Интересно, как она будет выглядеть?

Репортаж выйдет в эфир в конце месяца.

Хотел поговорить с Вергилием, но боюсь это надолго. Отложу на завтра, сегодня я устал. Через неделю экзамены, а я еще не брался за биологию. По остальным предметам, кажется, готов. Еще нужно нарисовать два рисунка для ИЗО. Завтра с утра этим и займусь. Все! Я спать.

Эмиль выключил свет и лег в постель. «Твоя дочь, – подумал он. – Твоя дочь».

XVIII

Проснувшись, Времянкин принялся делать зарядку. Во время отжиманий и растягиваний он вспоминал события, которые ему хотелось бы обсудить с коньком: «Ян – душитель. Десять, одиннадцать. Для Вергилия это будет не новость. Интересно, что он скажет. Семнадцать. И, главное, дочь. Пожалуй, это все. Двадцать два. Двадцать три. Про ожерелье расскажу, только если спросит. Не стоит затягивать разговор. Дваадцать шееесть. У меня много дел на сегодня. Двадцать деееевять. Мнооогооо дееееел. Тридцать». Мальчик упал на пол, запыхавшись от упражнений.

Эмиль закрылся в ванной, включил душ, обеспечив тем самым шумовую завесу, и оживил конька, набрав в стакан воды.

– Привет, Мефисто!

– Привет!

– Как поживаешь?

– Нормально, как обычно. А ты?

– Я? Не знаю даже. Как-то одно на другое наслаивается… Постоянно появляются новые сложности. Нескончаемое фортиссимо.

– А как ты хотел? Это жизнь.

– Я думал, что смогу все контролировать, думал, будет проще.

– Ну, что там у тебя?

– Ян задушил Меланию, поэтому она исчезла тогда. Полагаю, тебе это известно.

– Угу.

– И он завладел Сумой. Теперь Двое служат ему.

– Да.

– Новость о смерти Мелании разнеслась по всему миру. Убийца не был установлен. Я бы никогда не подумал на Яна. Он сам сообщил. Притащился ко мне домой в сопровождении Двоих, угрожал.

– М-да.

– Он сильно изменился. Это уже не тот тихоня, что был раньше. Стал таким уверенным в себе, решительным. И у него появилась параноидальная мысль, что я хочу от него избавиться. Он решил надавить на меня, запугать, чтобы я не рыпался, так сказать, и делал все, что он посчитает нужным.

– Чего он хочет?

– Хочет, чтобы мы стали знаменитыми на весь мир и запомнились в веках. Благодаря Двоим он обрел достаток, но прославить его, как творца, они не могут. Ему нужен я, чтобы реализоваться.

– А чего хочешь ты?

– Я? То есть?

– Кажется, ваши с Яном стремления совпадают?

– Да, но…

– Разве не ради этого все затевалось? Ты хотел успеха, и Ян заинтересован в твоем успехе.

– Цели у нас схожие, да, но средства… Я не готов идти по головам. Это жестоко.

– У него в руках сильный артефакт, он, при желании, сможет принудить тебя к сотрудничеству. И тогда все станет только хуже. Учитывая, что у вас общие интересы, тебе стоит пойти на его условия. Вот мой совет – и голову сохранишь, и коня, и славу обретешь.

– Я рассудил примерно так же, но меня мучает совесть. И страх.

– А что делать? Путь обмана, он такой.

– Я обманщик, да?

– Ты же выдаешь себя за семилетнего ради выгоды?

– Ну да. Немного смухлевал, есть такое, и продолжаю это делать. А ты предлагаешь запереться в квартире? Или разорвать договор с Василисой? Раз уж мне выпал такой жребий, предпочитаю развиваться. Мир не изменится от маленькой лжи. Я один не займу много места. Ты, наверное, осуждаешь меня?

– Моя вселенная безразлична. Волшебство это преимущество. Как ни крути.

– Ясно.

– Что еще расскажешь?

– Прилетал ворон, принес послание. То есть сначала я отправил послание, написал: «Кто там?» Вчера пришел ответ: «Твоя дочь». Что это может означать?

– Что у тебя есть дочь.

– И что делать?

– Зависит от того, чего ты хочешь. Хочешь увидеться с дочерью – продолжи переписку, назначь встречу. Не хочешь увидеться – ничего не делай.

– Как-то легко у тебя все получается. Я ведь не знаю, к чему это может привести. И я выгляжу как семилетний, если ты не заметил. Какой из меня отец? Это серьезные вещи. Мой мир и так шаткий – хороши советы!

– Моя задача помогать тебе в достижении цели. Если ты не знаешь, чего ты хочешь, – у тебя нет цели, а значит, я не могу помочь. Пойми, чего ты хочешь.

– Ясно. Что ж, ты мне очень помог, но нам пора закругляться. Скоро проснется Алена…

– Да, конечно.

– Я солью воду, ты не против?

– Давай.

– До встречи.

Времянкин слил жидкость из стакана, просушил булавку полотенцем и полез в душ.

После завтрака Эмиль засел за биологию. К обеду осилил несколько тем из учебника и остановился на «Царстве бактерий». Последняя тема настолько заинтересовала мальчика, что он решил зарисовать все формы бактерий в цвете.

Получившиеся рисунки Эмиль планировал сдать в качестве экзаменационных работ по ИЗО. После обеда эта идея больше не казалась ему такой уж хорошей. Эмиль решил подстраховаться и сделать еще пару рисунков. Начал с «отдыхающего бизона» – копии наскального изображения из пещеры Альтамира. Полихромная каменная живопись эпохи верхнего палеолита впечатлила Времянкина, когда он штудировал учебник истории за пятый класс.

«Рисунки сделаны пятнадцать-десять тысяч лет до нашей эры. Обнаружены только в девятнадцатом веке. Затерявшееся послание предков. Интересно, как зовут мою дочь? Как она выглядит? Какой у нее характер? Почему она ищет меня? Хочет познакомиться? Любит? Она меня даже не знает. Я не могу быть отцом. Я заколдованный дуралей. Возможно, гуманнее будет прервать эту связь. А вдруг она в беде? Вдруг ей нужна моя помощь?.. Так! Чего я хочу? Я хочу… Увидеть ее. Я напишу ей», – на этой мысли Времянкин закончил рисовать бизона и принялся за портрет Родиона. Фотография племянника стояла в рамке на столе, прямо перед ним. Этот снимок всегда нравился Эмилю. Родион сидел на стуле в меланхоличной позе, словно статуя Джулиано Медичи рук Микеланджело, и задумчиво смотрел в сторону.

«Напишу: «Время и место?» Поймет ли она, что я предлагаю встречу? Надеюсь, она живет не за тридевять земель», – размышлял Эмиль. Он закончил рисовать и оставил сохнуть пропитанные краской листы. До начала занятия с Яном оставалось еще два часа. Времянкин отрезал от чистой тетрадной страницы тонкую полоску бумаги, взял ручку и мелко вывел: «Как тебя найти?» Переодевшись к выходу, Эмиль взял записку, скотч, манок, горсть орехов, обулся и вышел из дома.

Перед репетицией мальчик успел зайти в парк. Оказавшись на прежнем месте, он позвал ворона и отправил сообщение своему корреспонденту.

На подходе к кабинету Яна Эмиль услышал доносящуюся оттуда музыку. Три четверти. Минималистическая «Гимнопедия № 1» Эрика Сати. Времянкин любил играть ее в детстве из-за размеренного темпа и чувственной мелодии. Он сразу заметил ошибки в исполнении. Буксующий темп и чрезмерная атака левой руки, но в правой руке, как показалось Эмилю, присутствовало чувство. Времянкин постучал в дверь и вошел. За инструментом сидели Двое. Они играли в четыре руки[2]. Слева сидел мужчина, а справа – женщина. Ян стоял у окна, смотрел на двор и слушал музыку.

– Раз, два, три. Раз, два, три, – считал он вслух. – Удерживаем темп, не спешим. Вот так. Выразите свою печаль. Расскажите, каково это, быть вами. Стоп!

Двое остановились. Ян повернулся к ним и увидел Эмиля.

– Ты слышал?

– Да. Это прогресс.

– Дохлый номер.

Ян подошел к фортепиано и обратился к Двоим:

– Освободите место. Сделайте нам кофе, фрукты, как обычно, и посидите у двери.

Двое поднялись с банкетки и направились к столу. Времянкин внимательно следил за их действиями. Мужчина и женщина делали все как и раньше: скатерть, блюда с яствами, чашки – и все без эмоций, механически.

– Я тоже никак не привыкну, – улыбнулся учитель.

– Да, – согласился Эмиль.

Но его интересовала не способность Двоих творить чудеса, он услышал что-то в их неуклюжей «Гимнопедии». Во всем сыгранном фрагменте было всего лишь несколько нот, пронизанных чувством, но этого хватило, чтобы усомниться в бесчеловечности Двоих. Эмиль хотел разглядеть в их движениях подтверждение своим догадкам. Хотел увидеть нечто иррациональное, нарушающее схему. Он присмотрелся к женщине и заметил едва уловимое движение ее правой стопы. Она слегка приподнимала и опускала носок, но делала это в определенном темпе. «Да у нее вальс в голове. Раз, два, три. Раз, два, три. Она явно считает в уме. Что-то прячется у них внутри, что-то независимое от воли хозяина, что-то личное, свое. И это невыразимое что-то однажды вырвется наружу. Возможно, музыка так действует на них», – эта мысль показалась Эмилю настоящим откровением, но он решил не делиться ею с Яном.

– Начнем? – торопился Эмиль.

– Рвешься в бой? Похвально.

– Хочу показать «Марс». Внес кое-какие изменения.

– Да? – насторожился Ян. – Моя версия тебя не устроила?

– Ты проделал отличную работу! Я лишь кое-что подправил, тебе понравится. И еще кое-что…

– Что?

– Я сыграю.

– Ну давай. Я пока выпью кофе.

Двое закончили накрывать на стол и заняли места у двери. Времянкин расположился за инструментом, расставил перед собой ноты и начал играть.

Зловещее крещендо во вступлении подготавливало к масштабному событию. Затем форте – тревога сменялась отчаянием. Фортиссимо – вселенский катаклизм оборачивался личной трагедией. Пиано – осколки разрушений, разлетающиеся в космосе. Передышка перед очередным ударом, и снова космос взбудоражен! Семь минут невероятного эмоционального напряжения. Ян слушал Эмиля, закрыв глаза. Мышцы его лица реагировали на смены настроений. Он так и не притронулся к кофе.

Увлекшись игрой ученика, Ян не заметил, что женщина, обычно бесстрастно глядящая прямо перед собой, чуть повернула голову в сторону фортепиано. Она слушала музыку.

Закончив «Марс», Эмиль плавно перешел к «Венере», следующей композиции из «Планет» Холста. Ян открыл глаза.

– Вот! После «Марса» надо перейти на «Венеру» – необходимо очищение, – комментировал Времянкин, не отрываясь от игры.

После нескольких аккордов Ян снова закрыл глаза. «Венера» несла покой. Своей умиротворенностью она сметала хаос, затеянный «Марсом». «Венера» распространяла любовь и исцеляла. Она давала надежду на мир. Учитель не стал останавливать ученика в его стремлении к катарсису. Кроме того, Эмиль демонстрировал прекрасную форму. В его игре не было ничего формального. Каждая нота имела огромный вес, сопоставимый с тяжестью планет, о которых он повествовал.

За окном, искрясь в темноте, падал снег. Город затихал. Земля, кружась, неслась по треку. Сонная вселенная переваривала бесконечность. В кабинете Яна происходил сеанс подключения к эфиру.

Прозвучала кода. Не сказав ни слова, Ян стремительно вышел из кабинета. Времянкин слез со скамейки, подошел к двери и выглянул в коридор – никого не было видно. Эмиль решил, что Ян успел зайти в уборную, которая располагалась в конце коридора. Мальчик вернулся в класс, прошел к столу и взял чашку с кофе. Он пил уже остывший напиток и поглядывал на Двоих. Те неподвижно сидели на своих местах. Эмиль заметил что-то блестящее на щеке женщины. Он отложил кофе и не спеша приблизился к ней. Приглядевшись, Времянкин понял, что это слеза. Мокрый след тянулся из-под темных очков. Мальчик поднес ладошку к ее лицу и стер каплю с теплой кожи. Женщина сидела как неживая, и ни один ее мускул не дрогнул. Эмиль вернулся к кофе.

– Ты выбила мне зуб. Помнишь? Это было больно, но я не злюсь. Ты выполняла указание. Такова твоя природа – живешь чужим умом. Незавидная у вас судьба. Сочувствую. Неужели вам никогда не хотелось вырваться из подчинения? Вами вечно командуют недостойные люди, либо они становятся недостойными, заполучив вас. Бесконечная череда закомплексованных идиотов. Давно вы существуете? Не надоело так жить? Свои желания у вас есть? Ты меня слышишь? Ау.

В этот момент вернулся Ян.

– Продолжим, – сухо объявил он и щелкнул гортанью.

Из дневника Эмиля

19 января. Четверг

Уже который день чувствую какую-то злость. Не сильную, но стабильную. Она засела где-то внутри и зудит. Мне это не нравится, надо успокоиться. Расстраивает то, что у меня уже столько помарок в жизни, а я едва успел стартовать. Красивой картина уже не выйдет. Эти мрачные пятна будут забирать все внимание. Бааам!!! Ошибка. Бааааам!!! Ошибка. Бааам!!! Бааам!!! Бааам!!! Это делает меня угрюмым. Жизнь – Бааам!!!

В этот день ровно семь лет назад пропал Эрик. Эх, дружище…

Кажется, Яну понравилось. Согласился на все мои правки. Сказал: «Пусть будет так», – и все. Его версия претерпела существенные изменения, думаю, Яна это задело. Конечно, кому такое понравится? Я бесцеремонно вломился в его замыслы. Беззастенчиво, за пару дней, искромсал партитуру, на которую он потратил уйму времени. Навязал свои решения. Ян был вне себя, это было заметно. Но, вместо того чтобы высказаться, он то поджимал губы, то кривил рот. Словно в устах его уже собрались слова и навалились на выход, но Ян сдерживал их и отводил глаза. О чем он там думал, мне неведомо. Полагаю, он понял, что мой вариант лучше, и поджал свое эго. Он будет значиться автором транскрипции. Над нотами, рядом с именем Холста, будет стоять его имя. Пусть даже в скобках.

Если честно, я не против, чтобы мое имя не было указано. Хочу как можно меньше ассоциироваться с Яном.

Вот что интересно: мое мнение в вопросах творчества, похоже, становится важным для Яна. Если так будет продолжаться, в какой-то момент он попадет в зависимость от моих одобрений, от моих идей. Я уже проходил подобное. Во всех коллективах, в которых мне доводилось участвовать, – будь то студенческие объединения или концертирующие группы – было такое. Все пляшут под чью-то дудку, кто-то всегда задает тон. Берет на себя роль мерилы. Принимает и отметает идеи. Лидер. В определенный момент без его оценки ничего не может сдвинуться с места. Возможно, это мой единственный рычаг воздействия на Яна – подавить его как творца. Так завоевывается авторитет среди музыкантов. Ты просто показываешь свой уровень, и все вопросы снимаются. Не важно, что ты за человек. Успешен ты или прозябаешь. В момент исполнения все уходит на второй план.

Завтра концерт во Дворце культуры. Буду играть конкурсную программу.

Через неделю экзамены.

Спать.

На следующее утро Эмиль, Алена и Родион, как обычно, завтракали вместе. Времянкин слушал, как ест его племянник и не мог думать ни о чем другом. Смачное пережевывание еды в среднем темпе и резкое втягивание горячего чая на слабую долю приковывали к себе внимание дяди.

– Это удивительно! Я как будто с диким зверьком за столом. Почему ты так громко ешь? – задал вопрос Эмиль, когда Родион смаковал теплый блин со сгущенным молоком.

– Че?

– Посмотри, весь стол в крошках. Вокруг твоей тарелки какие-то капли, сахар рассыпан. Нельзя аккуратней?

– Нарываешься? – возмутился Родион.

– Что за слова такие, Родион? – вмешалась Алена.

– А че он?

– Во-первых, не «че», а – что. Во-вторых, я тебе уже миллион раз говорила, чтобы ты закрывал рот, когда жуешь. Чай не втягивают, а вливают.

– Мам, чай горячий.

– Ну что ты в самом деле, сынок? Такой умный мальчик и такой невоспитанный. Что про твою маму люди скажут?

– Скажут, что ты красивая.

Родион улыбнулся. Алена потрепала сына по волосам.

– Ладно, можешь и дальше чавкать.

– Могу не чавкать, если тебе не нравится, но не потому, что он сказал.

Эмиль усмехнулся.

– Че ты ржешь? – незамедлительно отреагировал племянник.

– Родион! – прикрикнула Алена.

– Мам, вот спорим, что ты больше никогда не услышишь, как я чавкаю.

– Спорим! – согласилась Алена.

– На что спорим?

– Не знаю. На что?

– На вишневый пирог. Нет, на ручку с прицелом. Или нет. В кино пойдем. Все! Спор?

– А если проиграешь?

– Этого не будет! Уж поверь. Я позабочусь.

– А вдруг? Прочитаешь Жюля Верна, идет?

– Мммм. Идет!

– Спор.

Родион аккуратно откусил блин и начал демонстративно тщательно пережевывать его с закрытым ртом.

– Вот, – одобрила Алена.

Родион почти беззвучно отпил чай.

– Можешь ведь.

– Вот интересно… – начал Родион.

– Прожуй сначала, – перебила его мама. – Это бесполезно.

Алена махнула рукой. Родион продолжил:

– Раньше меня не раздражало чужое чавканье, потому что я и сам так делал. А теперь, когда я изменился, меня будет выводить из себя любое причмокивание, правильно? Получается, еще минуту назад я пребывал в полной гармонии, а теперь все, кто жует с открытым ртом, мне противны. Бесит, когда хрюкают и хлюпают. Это омерзительно. Гадкая чавкотня оскорбляет мой слух и разум. Моя новая религия – закрытый рот. Она воинственная и не потерпит рядом с собой хлюпающих языками. Язычников.

– Ну ладно. Мы поняли, фантазер, – улыбнулась Алена. – Теперь, говорит, когда я изменился… Смешной ты у меня.

– Это интересная мысль, – одобрил Эмиль. – Не думал, что скажу такое. Особенно после ручки с прицелом. Но! Что-то в твоих словах есть. Здравое зерно.

– В твоих оценках не нуждаюсь.

– Мне не нужно разрешение, чтобы давать оценки. Смотрю я на твое отношение к жизни и вспоминаю слова твоей бабушки: «Эти мозги достались не той голове».

– Да, она так говорила, – подтвердила Алена. – Чаще тебе, – добавила она, повернувшись к брату.

– Согласен. Но он должен быть лучше меня. Он умный парень. Мне просто обидно, что он так… беспечен.

– Че? – опять завелся Родион.

– Не «че», а что! В миллион первый раз… – монотонно добавила Алена.

– Чем ты занят? Чем занят твой мозг? Что ты замышляешь? Что-нибудь грандиозное, а не просто слизня в стену покидать. Чего ты хочешь? – спросил Эмиль у племянника.

– Тебя не касается. А со слизнями, если ты не в курсе, уже давно никто не играет.

– Ты – это то, о чем ты думаешь.

– Бредятина.

– Ребята, перестаньте, уже невозможно слушать! Эмиль остановись, пожалуйста.

– Мам, как он мог знать бабушку, если она умерла еще до моего рождения? Его тогда не было.

– Хм…

Алена не знала что ответить и уставилась на брата.

– Давай, умник, выкручивайся сам.

– Я думаю, стоит ему рассказать, – неожиданно предложил Эмиль.

– Уверен?

– Да, так будет лучше.

– Че рассказать, мам? То есть, что рассказать?

– Вечером все узнаешь, а сейчас тебе пора собираться.

– Доем только.

Родион затолкал в рот остатки блина и, громко втянув чай, начал причмокивать.

– Сегодня же начнешь читать Жюля Верна. Марш в школу! – приказала Алена.

Тяжело вздохнув, Родион вышел из кухни.

XIX

Зал, вмещающий две тысячи человек, был полон. Свободными оставались лишь несколько кресел в первом ряду. Это были места, зарезервированные для важных гостей, которые, очевидно, задерживались. Концерт состоял из двух частей, разделенных антрактом. Времянкин, не занятый в первом отделении, сидел среди зрителей. Благодаря тому что зал имел форму амфитеатра, сцена хорошо просматривалась с любого места. Даже Эмиль, с его детским ростом, имел на редкость приличный обзор. Мальчик расположился между Яном и сестрой. По другую сторону от Алены сидел Родион.

Начали разъезжаться кулисы, зазвучали аплодисменты зрителей. Родион взглянул на часы, надетые на левое запястье. Синее табло массивного пластикового аксессуара высвечивало – 20.01. Ниже светилась дата – 20.01.

– Мам, как ты думаешь, они специально начали ровно в двадцать ноль одну или это совпадение? – тихонько полюбопытствовал Родион.

– Ровно в двадцать ноль одну? – переспросила мама.

– Ну, сегодня же двадцатое ноль первое.

Алена с легким недоумением взирала на сына. На сцену вышел конферансье и поприветствовал зал.

– Давай смотреть концерт, сынок.

– Давай, – на выдохе произнес Родион и вытер кончик носа внешней стороной ладони.

В первом отделении выступали коллективы народного творчества, прибывшие в Пушкино из разных уголков страны. Русские народные песни и пляски, кавказские танцы под резвую нагару, варган и горловое пение ансамбля с Севера.

Ближе к концу первой части в зал вошли семь человек: три женщины и четверо мужчин. Пригнувшись, они проследовали друг за другом вдоль первого ряда до свободных мест и заняли их. «Губернатор», – подумал Эмиль. Внимание Времянкина вдруг привлекла молодая женщина, севшая рядом с главой области. Из темноты зала мальчик без стеснения разглядывал ее силуэт, очерченный светом от сцены. Ее тонкая шея и кучерявое каре отвлекли Эмиля от финала первого отделения.

После объявления антракта зрители разбрелись по Дворцу культуры. Эмиль и Ян отправились за кулисы. По задумке организаторов концерта, второе отделение было посвящено классической музыке и джазу и начиналось оно с выступления юного пианиста.

Прозвенел третий звонок, и зал снова заполнился людьми. Времянкин пытался разглядеть из-за кулис лицо девушки, чей профиль он пристально изучал немногим ранее, но ее то и дело перекрывали проходящие к своим местам зрители. Наконец и свет в зале погас.

– Антракт закончился на три минуты раньше, – возмутился Ян. – Что за дела? Не успеем поговорить.

– Губернатор приехал и те гости, про которых все говорят. Видимо, из-за них начали раньше. Спешат, наверное, – предположил ученик.

Из противоположной кулисы на сцену вышел конферансье.

– Как можно после такого зрелищного отделения ставить мальчика-инструменталиста? – тихо переживал Эмиль. – С последнего ряда меня даже не будет видно! Зрители от тоски умрут.

– Ты сразишь их наповал. Конька надел?

– Надел, надел. Как будто с ним я играю лучше. А твои где?

– Они рядом.

Ведущий объявлял Эмиля:

– Ему всего семь лет, а он уже исполняет сложнейшие музыкальные произведения. Лауреат музыкальных конкурсов…

– Конкурсов? – удивился мальчик.

Ведущий продолжал:

– Уникальный ребенок, воспитанник нашей музыкальной школы, гордость города, будущее страны. Наш земляк – Эмиль Времянкин.

Раздались аплодисменты. Времянкин показался на сцене. Начищенные черные туфли, темные брюки, белая сорочка, застегнутая до последней пуговицы и сверкающая брошь на груди. Пока мальчик шел от кулис к авансцене, он успел засучить рукава рубашки. Подойдя к ведущему, Эмиль протянул мужчине раскрытую ладонь. Тот пожал ее, предварительно состроив удивленную гримасу.

– О! Крепкое рукопожатие! – прокомментировал ведущий. – Как дела, Эмиль?

Конферансье поднес микрофон к лицу мальчика.

– Спасибо, ничего.

– Волнуешься?

– Не волновался, пока вы не спросили.

– О, прости! Не хотел сбивать твой настрой.

– Я просто шучу, все в порядке. Всем доброго вечера! – обратился мальчик к залу.

– И тебе привет! – выкрикнул кто-то из зрителей. – Зажги, парень!

В зале раздались смешки. Эмиль поднес левую руку ко лбу на манер козырька, прикрыв таким образом глаза от лучей прожекторов, и вгляделся в темноту.

– Спасибо, я постараюсь, – улыбнувшись, ответил мальчик.

– Огонь не игрушка, – вмешался ведущий. – Зажги, образно говоря, конечно же.

– Безусловно! Хотя после Равеля возможно задымление рояля.

– Ха-ха. Мечтаю увидеть это! Что сыграешь помимо Равеля?

– Сыграю произведения, с которыми я победил в конкурсе.

– Не терпится услышать. Эмиль Времянкин, дамы и господа!

Последняя фраза мужчины подхлестнула волну аплодисментов. Конферансье направился за кулисы. Эмиль повернулся к залу, улыбнулся, поклонился и пошел к роялю. «Кто эта кудряшка? Татьяна? Неужели она?» – думал Времянкин. Мальчик подстроил стул, поправил педальный адаптер и сел за инструмент. Эмиль еще на репетиции заметил, что клавиши у этого рояля жестковаты. «Лупить сильнее!» – решил он, погладил конька и заиграл.

Выступление Эмиля завершилось бурными овациями. К сцене подходили люди, дарили мальчику цветы.

Концерт продолжил ударный секстет: два ксилофона, два металлофона и две маримбы гипнотизировали зал минимализмом Стива Райха. Времянкин остался за кулисами, чтобы послушать музыку и получше разглядеть зрительницу из первого ряда. «Это она, Татьяна! Губы. Взгляд. Прическа другая. Когда мы виделись последний раз? Уже и не помню. Лет семь назад? Может, и больше. Мы встречались в один из моих приездов в Пушкино, и у нас случился непродолжительный роман. Все закончилось как обычно – сошло на нет. Без разговоров. Я просто вернулся в столицу. Я всегда так поступал, стоило только почувствовать малейший намек на обременение. Так проще. Уходишь, и все рассасывается само собой, жизнь возвращается в привычное русло. А ведь мы знакомы с ней с детства, сидели за одной партой в школе. Дружили. Кажется, чувства между нами возникли еще тогда, тянулись сквозь годы, то вспыхивая, то затихая. Споры любви, вероятно, ждали подходящих условий, чтобы прорасти. Но… Не дождались. Татьяна была первой, кого я поцеловал. В двенадцать лет. Это я помню. Одно из лучших воспоминаний. Счастливое мгновение. Интересно, она узнала меня? Она прекрасно выглядит, светится прямо-таки. А кто это рядом с ней, держит ее за руку. Муж? Скорее всего. Чему удивляться – она восхитительна! Такая женщина не может быть одна. Это было бы преступлением. Странно, но как только я осознал, что это она, меня охватила сладостная дрожь. Я рад ее видеть. Действительно, рад», – размышлял Эмиль.

– Татьяну разглядываешь? – догадался Ян.

Эмиль обернулся. Учитель стоял рядом и тоже смотрел в просвет кулис на женщину в первом ряду.

– Пытаюсь понять – она, не она. Ты ее помнишь?

Эмиль взглянул на наставника.

– Помню ли я Таню? – усмехнулся тот. – Даже если я захочу, не смогу ее забыть.

– Почему?

– Много будешь знать, скоро состаришься.

– Она хорошо выглядит.

– Как и всегда.

Ян обреченно вздохнул.

– Ты своим выдохом попал точно в ноту.

– Что?

– Ерунда…

«Я смогу с ней поговорить. Хорошо. Снова прикидываться мальчиком? Что-то мне совсем не хочется ей врать. Может, открыться? О чем я только думаю. Забудь, Эмилио. Кажется, мой организм созревает раньше положенного срока. Перевозбудился, наверное», – думал Времянкин.

– Как тебе репертуар данного секстета? – прервал паузу Ян.

– Удивлен. Приятно. Это Стив Райх?

– Да. Начали с 3rd Movement. Потом, 1st Movement. Дальше не помню.

– Мне нравится. Определенно.

– Думаешь, здешняя публика проникнется заевшей пластинкой?

– Музыканты делают дело без оглядки на чужое мнение. Без заигрываний. Они – вещь в себе. Это видно. Если хотите, можете на нас посмотреть, но нам, в сущности, никто не нужен, нам и так хорошо. Ох, и здорово идут! Я бы сыграл с ними. Посмотри на взаимодействие. Высшее проявление человеческого разума. Коллективное творчество. Кооперация вокруг идеи. Синергия. Блестящее исполнение. Такое требует серьезной работы. Это невозможно не оценить.

– Пожалуй, ты прав. И тем не менее для консервативной провинции это слишком… ммм… прогрессивно, на мой взгляд.

– Музыка написана в семидесятых годах прошлого столетия. Слишком прогрессивно? Организаторы концерта с тобой не согласны, видимо.

– Этот коллектив пригласили из-за многочисленных наград на всевозможных международных конкурсах. Чисто бюрократический подход.

– Уверен?

– Эмиль, я гнил в этой системе много лет, знаю, о чем говорю.

– Гм…

Секстет остановился, и зал взорвался аплодисментами.

– Вот тебе и ответ. Мы думаем, что знаем их вкусы, знаем, что им нравится. Причем, заметь, не ожидаем от них многого. А они видишь какие…

Эмиль кивнул в сторону зала.

– Да, принимают хорошо, не спорю, – согласился Ян. – Но тебя принимали лучше.

– Если бы я не был ребенком, принимали бы так же, как думаешь?

– Ну…

– Прилежание. Есть такое в школе. Ты знаешь, конечно. Похвальное усердие – это про меня. Я просто делаю то, что все родители ждут от своих детей, – оправдываю надежды. Чтобы они вознесли меня на самую вершину. Чудо-ребенок. Пока что ребенок. Чудо, видимо, улетучится вместе с детством. И что потом?

– Ну, как минимум лет десять у нас есть. Ты подрастешь, окрепнешь и будешь играть еще лучше. Годам к одиннадцати-двенадцати достигнешь идеальной формы. Будешь как Ашкенази в его лучший период. Или даже Горовиц. Да! В твоей манере, кстати, есть что-то напоминающее Горовца. И сердце, и разум. Но все же у тебя по-своему. В твоей игре есть какая-то решительность, нет – решимость, смелость. Причем исполнение не агрессивное, а именно – отважное. И сосредоточенное. Скон-цен-три-ро-ван-ное, – прищурившись, выговорил Ян. – Кстати, Горовиц тоже больше хотел сочинять музыку, чем исполнять.

– О чем ты?

– О твоих композиторских амбициях. Ты ведь сочиняешь?

– Время от времени. Это проблема?

– Да нет.

– Чего ты заговорил про мои композиторские амбиции? Из-за того, что я правлю твои транскрипции?

– Да нет же. Хотя правишь ты их безжалостно и беспощадно. Но дело не в этом. У тебя получается, и местами даже очень интересно. Надо развивать это дело.

– Я сочиняю музыку с пятнадцати лет. Никак не пойму, к чему ты клонишь?

– Ни к чему. Просто мы говорили про Горовца…

– Ты говорил про Горовца, а я говорил про то, что мне приходится умасливать взрослых, прячась за детской мордашкой.

– Знаешь, мне жаль, что ты терзаешь себя этим. Ребенок! Да, именно так тебя воспринимают окружающие, но ты работаешь над собой. Много занимаешься. Это, знаешь ли, серьезное психологическое напряжение. Уж я-то знаю – это тяжелый труд. На износ. В тебе есть то, что достойно уважения. Сосредоточься на этом – и вперед, к нашей цели.

– Да, пожалуй. Другие дети, наверное, считают меня чудиком.

– Что, в общем-то, правда. Но кого волнует мнение этих бездельников?

– Ребята на сцене не выдают себя за кого-то еще и заслуженно получают свое.

– Все носят маски, Эмиль. Так что не обольщайся на их счет.

– Только не сейчас. Посмотри на них!

– Вот заладил. Не хочу я на них смотреть! Вещь в себе. Я понял. Тебе не хватает экспериментов? Творчества? Свободы? Чего тебе не хватает?

Эмиль задумался. «Можно ли говорить с Яном откровенно или это уловки параноика? Почему он спрашивает про свободу? Будто не сам удерживает меня в кабале. Неужели он готов предоставить мне независимость? И самое главное… Чего мне не хватает? Я не знаю. Но, кажется, все же чего-то не хватает», – рассуждал он.

– Мне всего хватает. Настроение такое, не обращай внимания. Кстати, напомни, пожалуйста, что у нас за цель?

– Войти в историю. Но всему свое время, мой маленький друг.

– Пожалуйста, не называй меня своим маленьким другом. Я не такой уж и маленький для своих лет. Это не корректно.

– Мой юный друг?

– Это лучше, но все же не нужно. Если тебе не сложно, конечно.

– Да расслабься, Эмиль. Я просто шучу. Поверь, я на твоей стороне. Кажется, я не говорил, что благодарен тебе, ведь ты дал мне шанс вырваться из этого болота. Я ухватился за тебя как за поплавок, который тащит меня со дна. Ты должен меня понять, Эмиль. Я хочу того же, что и ты, – прожить яркую насыщенную жизнь, занимаясь любимым делом! Реализовать свой потенциал. Добиться уважения за свои труды.

– Ладно. Идут.

Со сцены за кулисы зашли пятеро отрешенных парней лет двадцати пяти и задумчивая девушка с азиатскими чертами лица. Все в черном. Мокрые. У каждого при себе колчан, набитый палочками с различными наконечниками: мохнатые помпоны, вязаные набалдашники, тонкие бамбуковые стебельки, скрипичные смычки и прочее. Когда они проходили мимо Эмиля, он решил засвидетельствовать свое восхищение:

– Молодцы, ребята! Просто класс! Космическое выступление!

Никто из них не задержался в кулисах, чтобы перекинуться с Эмилем и парой словечек. Третий, проходя мимо, выпустил смешок. Молодые люди поочередно растворялись в потемках закулисья. Девушка, замыкающая строй, поравнявшись с Эмилем, потрепала его по волосам и, удаляясь, произнесла:

– Ты тоже молодец, парень!

Она скрылась за складками бордовой ткани. Ян усмехнулся и пригладил усы.

– Чего? – буркнул Эмиль.

– У тебя сейчас вид… Прямо как у щеночка. Если бы имелся хвост, наверное, вилял бы им. Я прав насчет уважения?

Эмиль взглянул на учителя, но ничего не ответил.

– Я прав, – закрыл тему Ян.

На сцене заиграл джазовый оркестр.

Банкет был в разгаре. Приглашенные кучковались по залу – кто с бокалом, кто с тарелкой. Гости праздника пили шампанское, угощались закусками, общались между собой. Ян, Алена и Эмиль стояли своей компанией у одного из фуршетных столов. Алена обсуждала с Яном планы брата на ближайшие месяцы, Времянкин молча потягивал кофе и разглядывал людей в помещении.

«Мужчины и женщины от тридцати и выше. А этому, похоже, лет семьдесят. Интересно, он доволен своей жизнью? Надо будет спросить», – думал Эмиль. В зале присутствовали человек пятьдесят, включая артистов, которым не нужно было спешить на поезд или самолет. Таких оказалось немного. Трио балалаечников из первого отделения и коллектив с Дальнего Севера в составе пяти человек.

«Остальные, видимо, знать – выглядят респектабельно. Кто они? Большие чины? Крупные дельцы? Судя по всему, здесь сосредоточена важная часть системы, которую я пытаюсь надуть. И раз я здесь, мне пока это удается. А этот джентльмен просто не жалеет себя. Как можно раздуться до таких размеров? Я целиком помещусь в его животе. В куртке и с рюкзаком. Его тело не в порядке. А ведь насколько лучше, когда оно в порядке. Я не должен стать таким. Зарядка, режим и никакого алкоголя. Идите вы со своим алкоголем подальше. Береги платье снову, честь смолоду, а здоровье с детства. Не вижу Родиона…» – подумал Эмиль.

Племянник тем временем проводил гастрономические исследования. Он изучал многоярусные подносы с едой, расставленные по столам. Ассортимент закусок был разнообразным: мясной рулет, заливное из осетра, несколько видов пирогов, различные канапе, салаты в песочных корзинках, сыры, пять видов пирожных, свежие фрукты. Родион медленно продвигался вдоль стола и, не отвлекаясь на окружающих, пробовал все съедобное.

– Эмиль Времянкин! – звонко произнес губернатор, приближаясь к компании юного пианиста.

На лице мужчины сияла широченная улыбка. А сам он был высоким и плечистым. Его голос звучал как баритоновый саксофон с богатыми обертонами и дребезжащими нотками. Он подошел и протянул мальчику свою огромную ладонь. Тот вложил в нее раскрытую пятерню.

– Михаил Юрьевич. Рад знакомству! – продудел губернатор.

– Взаимно.

Эмиль указал на сестру:

– Моя сестра Алена.

Губернатор пожал ей руку.

– Алена? – удивился он. – Почему не краткость? Непорядок. У такого-то таланта, – пошутил Михаил Юрьевич и сам засмеялся от своих слов.

От его голоса резонировало стекло фужера, который Алена держала в руке. А может, сосуду передавалась сервильная дрожь, пробравшая молодую женщину от встречи с высокопоставленным чиновником. Помимо прочего, губернатор был настоящей знаменитостью, человек с экрана. Лицо Алены спазмировала улыбка.

– Надеюсь, вас не задела моя шутка? Я вообще-то очень ценю краткость.

– Ой, не переживайте, это было забавно. Приятно познакомиться.

– Весьма рад.

Времянкин представил главе области своего учителя. Из-за кепки, надетой в теплом помещении, Ян имел слегка эксцентричный вид.

– Отличная работа, Ян Валерьевич! – серьезно пробасил губернатор.

– Благодарю! – так же серьезно ответил Ян.

– Продолжайте в том же духе. Позвольте…

Губернатор не закончил фразу и запустил руку во внутренний карман пиджака.

– Ваша работа будет непременно отмечена особым образом, но позвольте от себя лично…

Михаил Юрьевич наконец нащупал то, что искал. Он вынул из кармана продолговатый предмет темно-синего цвета с перламутровым отливом. Граненый артефакт с платиновыми ребрами.

– Это перьевая ручка. Она весьма ценная. Мне ее подарил премьер-министр Папуа – Новой Гвинеи.

Губернатор стянул с ручки колпачок и продемонстрировал компании изящное перо с тонкой гравировкой.

– Перо серебряное, – добавил он.

– Очень красивая вещь, – с придыханием отметила Алена.

Михаил Юрьевич надел колпачок обратно и протянул ручку Яну:

– Прошу вас. В знак моего уважения.

– Благодарю. Это весьма неожиданно, спасибо.

Ян принял подарок. Он был доволен. И хотя Двое могли бы обеспечить его несметным количеством подобных экспонатов, персональное одобрение от высокого чина льстило педагогу. Оно и понятно: большую часть своей жизни Ян отдал системе, которая наконец обратила на него внимание.

Эмиль отвлекся от формальных любезностей и принялся выискивать взглядом племянника. Родион между тем прибился к противоположному берегу стола. Там еще оставалась неизведанная мальчиком снедь. Времянкин решил не прерывать исследовательскую миссию не на шутку проголодавшегося ребенка ради знакомства с губернатором.

– Я тоже хочу вам кое-кого представить. Секунду.

Михаил Юрьевич огляделся по сторонам. Он увидел кого-то в толпе и помахал рукой.

– Татьяна! Таня, подойди, пожалуйста.

Татьяна подошла. На ней было черное платье-футляр с рукавами в три четверти и широким поясом. Вечерний наряд подчеркивал ее стройную фигуру. В руках она держала черный клатч, расшитый черными пайетками. Таня улыбнулась.

– Добрый вечер! – поприветствовала она участников разговора.

– Здравствуйте! – доброжелательно ответила Алена.

– Добрый вечер! – робко произнес Эмиль.

Ян сунул руки в карманы брюк и встал полубоком к компании, покачиваясь с пятки на носок.

– Здравствуй, Ян! – обратилась к нему Татьяна, приподняв изящную бровь.

– Привет, – безразлично ответил тот и отвел взгляд в сторону.

Он щурился, словно рассматривал что-то далекое. Со стороны это выглядело не слишком убедительно и даже странно. Его принужденная реакция подразумевала сложную историю их с Татьяной взаимоотношений.

– Вы знакомы? – удивился губернатор.

– Мы знаем друг друга с детства, – пояснила Татьяна.

– В таком случае для тех, кто не знает, это моя племянница – Таня. Сама подойти не решалась, боялась потревожить.

– Ну вот, выдал меня, – с улыбкой посетовала она.

Ее взгляд не опускался ниже уровня глаз взрослых. Она смотрела то на Алену, то на дядю. С момента своего появления Татьяна только раз взглянула на Эмиля, да и то мельком, – когда он пожелал ей доброго вечера. А мальчик меж тем не сводил с Тани глаз.

– Я считаю, что подобные банкеты предполагают общение, – рассуждал Михаил Юрьевич. – Для этого они и существуют, согласны?

– Безусловно, – быстро подхватила Алена.

Кажется, в этот момент она согласилась бы с любым мнением, произнесенным голосом губернатора. Алена послушно следовала за его интонациями и реагировала в нужных местах.

– Искренне рад нашему знакомству, – подал голос Эмиль.

Татьяна наконец обратила свой взор на мальчика, и тот замер. Сердце Времянкина взвинтило темп, на лбу проступил пот.

– Не хотелось злоупотреблять положением Михаила Юрьевича, – прожурчала она.

Глава усмехнулся:

– Я действовал как дядя, не как губернатор, так что этический аспект не затронут. Справедливости ради я и сам хотел пожать руку юному дарованию, – прокомментировал он слова племянницы.

– Отныне я ваша преданная поклонница, Эмиль. Слушала с наслаждением. Словно побывала в других мирах. Волшебно! Нет слов.

Времянкин с трудом выдерживал ее взгляд.

– Я рад, что вам понравилось!

– Кстати, я знаю еще одного пианиста с таким же именем. Вы, случайно, не родственники?

Алена и Ян как по команде перевели взгляды на Эмиля.

– Вероятно, речь о моем кузене. Эмиль Времянкин-старший. Родной брат Алены.

– Подождите, вы его сестра? – удивилась Таня. – Алена?

– Младшая сестра, – уточнила та.

– Ну надо же! Какое приятное совпадение! Я видела вас, когда вы были еще девочкой. Мне было лет четырнадцать, а вам лет восемь. Вы меня, наверное, и не помните.

– В четырнадцать ты выглядела совсем по-другому, – поддержал беседу губернатор. – Такая, пухленькая даже… Была… Тебя теперь и не узнать. Не то что вспомнить.

– Пухленькая? – усмехнулась Татьяна.

– Ну… Не то чтобы… С щечками.

– Ах да! – неожиданно вспомнила Алена. – В солнечных очках?

– Да, да, да, – обрадовалась Таня.

– Была мода, – подтвердил Михаил Юрьевич.

– Дело было не в моде, дорогой дядя – это был протест. Не помню, правда, против чего.

– Против солнца, надо полагать, – пошутил губернатор.

Эмиль понимал, о каких очках шел разговор. Он был частью этих воспоминаний. Времянкин мысленно вернулся в тот период, когда они с Татьяной, сговорившись, носили солнцезащитные очки, не снимая их ни в школе, ни дома. Ни днем, ни вечером. Продолжалось это несколько недель, пока акция не зашла в тупик. Какие смыслы друзья пытались транслировать окружающим, сейчас не помнил даже сам идеолог протеста – Эмиль. «Бессмыслица какая-то. Хотели привлечь внимание, очевидно, – думал он. – Наивно. Нелепо. Но забавно. Забавно то, что Татьяна всегда была легкой на подъем. Без нее ничем таким я бы не занимался. Она с азартом ввязывалась в мои глупые затеи. При этом Таня всегда была умной. Умнее меня, это уж точно».

– Эмиль вечно придумывал что-нибудь. Словом – выдумщик ваш брат. Скучать с ним не приходилось. И я часто бывала у вас в гостях, знала ваших родителей. В общем, мы с вашим братом давние друзья.

Времянкин видел, с какой теплотой Татьяна вспоминает о нем и постепенно осознавал, что скучал по своей подруге. Ему хотелось обнять ее крепко-крепко. Так, как положено делать близким людям после долгой разлуки.

– Значит, у вас в семье два Эмиля? Надо же! – удивилась Таня.

– В честь прадедушки… называли, – снова соврал Времянкин и поджал губы.

– Тогда все ясно. Как он поживает?

– Он давно умер.

– Как умер?

Лицо Татьяны вдруг стало обеспокоенным.

– Он был совсем старенький, дожил до ста лет. Век. Однажды лег спать и не проснулся, – сочинял на ходу Времянкин.

Таня вздохнула с облегчением:

– Я имела в виду другого Эмиля, вашего брата. Испугалась, простите.

В этот момент к компании подошел мужчина, который держал Таню за руку во время концерта. Приталенный костюм-тройка честно обрисовывал его страусиную осанку. Высокий покатый лоб блестел под белесой челкой. Он принес два фужера с шампанским.

– Здравствуйте! К вам можно?

Татьяна взяла у мужчины один бокал. Он обнял ее за талию освободившейся рукой.

– Так как у него дела? – снова спросила Татьяна.

На сей раз она обратилась к Алене.

– У Эмиля? – растерялась та.

– У него все отлично! – вмешался Времянкин. – Живет в столице, гастролирует по миру. В последнее время редко бывает в стране. Кажется, он счастлив.

– Он отличный пианист.

– Еще бы! Прекрасный.

– Хорошо, что у него все складывается… Хорошо.

– Я тоже так думаю. Я передам, что вы спрашивали.

– И передайте привет, если он меня вспомнит, конечно. Некоторые считают, что я сильно изменилась. Говорят, я была пухленькой.

– Ну… Не то чтобы прямо… – оправдывался губернатор. – И потом… это когда было-то…

– Уверен, он вас помнит.

Возникла небольшая пауза. Алена пялилась в пол, покраснев то ли от шампанского, то ли от вранья брата. Ян озирался по сторонам, делая вид, что не участвует в разговоре.

– Твое выступление было лучшим, – начал ухажер Татьяны. – Правда, я не большой специалист. Но Таня сказала, что это было… Мощно? Так ты сказала?

– Ну вот. И ты меня выдал.

Татьяна улыбнулась.

– А она, между прочим, отлично разбирается – она учительница музыки в школе! – сообщил мужчина.

– Ну, это больше история музыки, краткий курс общеобразовательной программы. С четвертого по шестой класс. Так… Приобщаю детей к прекрасному. По мере сил.

– Она и сама отлично играет, – добавил губернатор.

– Дядя всегда меня нахваливает, но я играю совсем не отлично.

– Вы, случайно, не в восьмой школе преподаете? – оживился Эмиль.

– Да, в восьмой. Все верно. Вы наша знаменитость, но от моих уроков вы освобождены по понятным причинам.

– Вообще-то я планировал начать посещать ваши занятия. Как раз готовлюсь к сдаче экзаменов за пятый класс.

– Правда? Что ж, буду рада помочь.

– Пятый класс? – удивился Михаил Юрьевич. – Напомни, пожалуйста, сколько тебе лет?

– Семь, – ответил Эмиль.

– Семь, – подтвердила Алена.

– И ты уже заканчиваешь пятый класс?

– В следующем году планирую закончить школу.

– И музыкой успеваешь заниматься?

– Он много работает, – вклинился Ян. – Сознательно подходит к делу.

– Высокий темп взял, ничего не скажешь. Воля есть, но не забывай и отдыхать. Необходимо восстанавливать силы. Это важно. Организм надо беречь.

– Я успеваю отдыхать.

– Спортом занимаешься?

– Зарядка по утрам. Обязательно. О серьезном спорте думал, но решил поберечь руки – расставил, так сказать, приоритеты.

– Это правильно! Молодец! Толковый парень! Что ж… Ну а условия у тебя комфортные?

– Хм…

Губернатор перевел взгляд на Алену.

– Чем-то помочь, может, надо? Как вы справляетесь?

– Хм…

Так же, как и брат, Алена была не готова к вопросу.

– Она одна заботится о двух мальчиках, у нее есть десятилетний сын, – вмешался Ян и кивнул в сторону Родиона. – Вон он.

Участники разговора оглянулись на парня. Родион стоял у стола и набивал рот миниатюрными эклерами. Глядя на него, складывалось впечатление, что в семье недоедают. Родион даже не заметил, что за ним следили сразу шесть пар глаз.

– Я знаю Родиона – преподаю в его классе. Он ваш сын? – удивилась Татьяна.

– Да! – кивнула Алена. – Родион! – окликнула она сына.

Тот поднял глаза и перестал жевать.

– Здравствуй, Родион! – обратилась Татьяна к мальчику.

– Здравствуйте, – ответил тот.

– У него другая фамилия, иначе я бы поняла. Хороший парень! С юмором. Любит веселить класс.

– Родион? Вы сейчас о моем сыне говорите?

– О да! Дети обожают слушать его рассказы.

– Вот это новость. Я думала, он такой скромный. Ну, знаете, застенчивый.

– Нет, уверяю вас, Родион очень коммуникабельный ребенок.

– Буду знать. Хм.

– Ян, кажется, мы тебя прервали, – сказала Татьяна, улыбнувшись.

Судя по всему, она понимала, к чему клонил учитель, и не дала разговору уйти в сторону.

– Да. Спасибо! Эмиль тоже находится на попечении Алены, – воспользовавшись вниманием чиновника, продолжил Ян.

– А твои родители? – уточнил губернатор у мальчика.

– Отца я не помню, а мамы недавно не стало.

Эмиль опустил глаза. Образовалась печальная пауза.

– Давайте, поступим так, – прервал молчание Михаил Юрьевич. – Вам позвонит моя помощница, милая женщина. Она устроит нашу встречу.

– Я поняла, – ответила Алена.

Губернатор взглянул на часы и, сославшись на дела, откланялся. Вместе с ним банкет покинули Татьяна и ее жених. Сразу за ними уехал Ян. Алена, Родион и Эмиль отправились домой пешком.

XX

От Дворца культуры до дома было всего пару километров. Температура воздуха опустилась чуть ниже нуля. Эмиль, Алена и Родион шли по ночному городу прогулочным шагом. Алена держала сына за руку. Эмиль шагал рядом, сунув руки в карманы куртки.

– Почему Ян все время в кепке? – поинтересовалась Алена.

– Я не знаю… Лысины стесняется, наверное, – предположил Эмиль.

– Раньше не стеснялся.

– Тогда не знаю. Может, ему холодно или решил сменить образ. Такое тоже возможно.

– Ты заметил, что он стал реже щелкать горлом?

– Да?

– Да. Сегодня мы говорили с ним час, примерно. И он ни разу этого не сделал.

– Гм…

– Татьяна красивая, да?

– Что?

– Татьяна, говорю, красивая.

– А. Ну да.

Алена смотрела на брата, ожидая реакции на ее слова, а он просто шел, глядя себе под ноги.

– Ее жених тоже приятный.

Эмиль промолчал.

– Что будем просить у губернатора? – сменила тему сестра.

– Даже не знаю. Может, обойдемся без его помощи?

– Он фактически сказал – проси чего хочешь. Так?

– Ну да, – согласился Эмиль.

– Мам, давай попросим дом, машину, деньги на еду и…

– Деньги на еду? Сынок, ты все время думаешь о еде. Я тебя не кормлю, что ли? Весь вечер ел без остановки.

– Там делать больше нечего было. И еда вкусной оказалась. Мам, а ты можешь готовить такие корзинки с салатом?

– Могу, там нет ничего сложного.

– Приготовишь? Ладно, мам? Завтра сделаешь?

– Ой, Родион.

– Ну, мам, пожалуйста. Хоть каждый день ел бы их.

– Хорошо, хорошо. Сделаю.

– Ты лучшая, мама! Обожаю тебя!

– С этого надо было начинать.

Троица на время смолкла.

– Может, Родион прав? Стоит попросить квартиру получше, например? Автомобиль тоже пригодится, – аккуратно вступила Алена.

– У тебя же нет прав, – возразил Эмиль.

– Ничего-то ты обо мне не знаешь, братец. Права у меня есть. Я всегда хотела водить.

– Мама, это гениальная идея! Если у нас будет тачка, будем ездить везде. Потом меня научишь. Мне папа показывал, кстати. Я даже сам ехал немного. Это вообще не страшно. Все! Нам нужна машина. Просто необходима! Представь, выходим из дома, а там она. Теплая, уютная. Какой цвет ты любишь?

– Только не красную.

– Отлично! Темно-зеленая! Ты как суперчеловек влезаешь в броню, и она становится как бы продолжением тебя. Как экзоскелет, видела такое? Ты как бы мозг машины.

– Знаешь, проси все, что считаешь нужным, – чуть подумав, согласился Эмиль.

– Ты не против? – оживилась сестра.

– Нет.

Родион снял шапку.

– Немедленно надень шапку! – отреагировала Алена.

– Тепло, мам.

– Надень!

– Ну, пару домов пройти!

– Я сказала, надень!

– А почему он без шапки?

Родион кивнул в сторону Эмиля.

– Кстати, Эмиль, почему ты без шапки? – возмутилась сестра.

– Давай расскажем Родиону то, что хотели.

– Давай расскажем, но почему без шапки-то?

– Дома оставил.

– Очень зря. Какой пример ты подаешь? Сам знаешь кому. И как в таких условиях заниматься воспитанием?

– Ты права, извини.

– Родион, надень шапку!

– Нет!

– Ну вас! Мерзните оба. Упрямые как ослы.

– Давай, я надену, – неожиданно предложил Эмиль.

Родион протянул дяде шапку.

– На.

Эмиль натянул на голову вязаную бини.

– Хорошая шапка. Спасибо!

Родион взглянул на мать. Та, вероятно, обидевшись на непослушание сына, поджала губы и ускорила шаг.

– Ну и что вы хотели мне рассказать? – вкрадчиво вступил Родион.

Алена проигнорировала вопрос.

– Прежде всего это тайна, – начал Эмиль. – Никто, кроме нас, не должен знать об этом. Обещаешь никому не говорить?

– Ну.

– Будем считать, что пообещал. Я твой дядя.

– Это я уже слышал.

– Дядя Эмиль, который живет в столице. Как объяснить… Я держал тебя на руках, когда ты родился.

– Ты хочешь сказать, что ты Миля?

– Да! Миля – это я.

– Иди ты!

– Родион, что за «иди ты»? Чтоб я больше этого не слышала, – возмутилась Алена.

– А че он выдумывает? Сочиняет на ходу.

– Не «че», а «что». Он не выдумывает, это правда.

– Чего?

– Он только выглядит немного моложе – в остальном его несложно узнать. Даже словечки те же и манера говорить. «Даже не знаю. Подозреваю. Полагаю». Да и на фортепиано играет.

– Хм… Я все думал, кого он мне напоминает. То есть на самом деле ты старший брат моей мамы?

– Да.

– И что, тебе можно курить?

– Что? При чем здесь это? Я Миля, только омолодившийся на тридцать с лишним лет, понимаешь?

– Ну, раз ты на самом деле взрослый, значит, можешь делать все, что хочешь.

– Во-первых, я взрослый в теле ребенка, то есть для всех я ребенок. Я должен вести себя соответствующим образом и не должен вызывать подозрения. Я не могу делать то, что разрешается только взрослым. Курить, например, пить алкоголь и так далее. А если бы и мог, не стал бы этого делать – это отрава. Нет ничего более бессмысленного, чем курение. Глупейшее занятие. Никакого удовольствия в этом нет. Начинаешь как все, а потом платишь, платишь, платишь до конца жизни. Перегоняешь через свои легкие дым, убивающий тебя. С таким же успехом можно глотать мышьяк. Речь не об этом. Права и обязанности у меня как у несовершеннолетнего гражданина. Как и у тебя. Во-вторых…

– Ладно, я понял, можешь не продолжать. Я тоже прохожу обществознание. Лучше давай устроим проверку. Если ты Миля, то должен знать, что подарил мне на последний день рождения. Мам, не подсказывай.

– Ничего?

– Ха… Промашечка вышла. Плохо подготовился, Эмиль. Садись, два. Миля подарил мне кожаный кошелек. Очень крутой, кстати.

– Хм… – нахмурился дядя.

– Сынок, тут такое дело… – откашлявшись, вступила Алена. – Этот подарок был не от Мили. Только не обижайся, пожалуйста.

– Но там была открытка от Мили!

– Ее написала я, прости. Эмиль, тогда не смог приехать, а ты ждал. Я подарила подарок от его имени, чтобы ты не расстраивался.

– Правда? Мне кажется, ты специально так говоришь. Подыгрываешь. Подарок на самом деле был от Мили, а этот…

Родион кивнул в сторону дяди. Тот шел, опустив глаза в землю.

– Родион! Что еще за «этот»?!

– Да я чтоб не путаться. Они все Эмили. Я ж не виноват. В общем, этот… Эмиль не угадал про кошелек, потому что не знал, потому что он говорит неправду. А ты помогаешь ему выкрутиться.

– Дорогой, ты знаешь, что я не стала бы тебя обманывать.

– Но, если кошелек и правда от тебя, то значит, все-таки обманула. Либо тогда, либо сейчас.

– Да, тогда я сказала неправду, потому что не хотела, чтобы ты расстраивался. Для тебя же старалась. Но сейчас мы говорим тебе чистую правду. Я понимаю, что в это сложно поверить, но ты присмотрись.

– Ну ладно. То есть ты утверждаешь, что этот Эмиль на самом деле Миля?

– Да.

Родион озадачился.

– Это провал, – обреченно заключил Времянкин, не поднимая головы. – Родион, послушай, я был не очень хорошим дядей. Я искренне сожалею об этом. Хороший брат для твоей мамы из меня тоже не получился. Признаю. Редко приезжал, был невнимателен к вам, никого не замечал вокруг себя. Прошу прощения за это. С тех пор как мы живем под одной крышей, для меня многое изменилось. Я рад, что провожу столько времени с вами, рад, что мы вместе, как семья. Мне по-настоящему хорошо с вами. Раньше мы с тобой, кажется, находили общий язык. Я бы хотел снова подружиться. Но ты, похоже, не воспринимаешь меня всерьез из-за того, что я выгляжу как ребенок, видимо. Знаешь, ты можешь не верить в мою историю, но мне стало легче оттого, что я признался тебе. Давно надо было сделать это. Со мной кое-что приключилось пару месяцев назад, после чего я стал таким. И теперь выдаю себя за ребенка. Что ты об этом думаешь, Роден?

– Как ты сказал? Меня так Миля называет. Мам, слышала?

– Да, – подтвердила Алена.

– Роден. Как скульптора. Иногда – Род. Как… Эээ…

– Как Стюарта, – подхватил дядя.

Эмиль улыбнулся во весь рот и хлопнул племянника по плечу.

– Ты ж мой красавец! Спасибо тебе, дорогой! Ты даже не представляешь, как я рад, что теперь ты все знаешь. Какое облегчение.

– Мальчишки, а давайте дома мороженым отметим?

– Да! – обрадовался Родион.

– Ты только поел, сынок. Неужели еще осталось место?

– Осталось, осталось.

Троица ускорила шаг.

– И как же ты стал таким, интересно знать?

Родион шмыгнул носом. Эмиль стянул с головы шапку и протянул ее племяннику.

– Надень, пожалуйста. Я все расскажу.

Родион выполнил просьбу дяди.

Из дневника Эмиля

20 января. Пятница

Мне нужно переварить то, что произошло за сегодняшний день. Я чувствую усталость, но уже два часа не могу уснуть, ворочаюсь в постели. Столько информации в голове. Благо завтра выходной. Алена и Ян немного разгрузили мое расписание, чтобы я хорошенько подготовился к школьным экзаменам. Только репетиция в понедельник и в среду. Но это уже после экзаменов. Фух. Лягу.

Стив Райх!


21 января. Суббота

Работа над ошибкой

Какой вывод можно сделать из вышеприведенной таблицы? По некоторым пунктам я смог существенно улучшить ситуацию. Подумать только, как быстро я продвигаюсь. Прежний Эмиль не был столь энергичным. Интересно, откуда взялся запал? Вероятно, ощущением того, что все впереди, питается вдохновение. Мне хочется деятельности, творчества! Работоспособность тела на высоте, энергии – масса. Молодость организма – безусловный плюс.

Но! Заработал и несколько минусов. Два чудовищных минуса, которые, судя по всему, смываются только кровью.

Пункт: «Выдает себя за другого». Можно ли исправить? Для этого, наверное, придется перестать использовать свое преимущество. А это значит – минус «Успешен», минус «Востребован». Тогда для чего все это надо было? В этом случае по количеству минусов я приближаюсь к прежнему Эмилю. Хм… Минус ко всему, Ян не позволит мне слить его надежды в сточные воды. См. пункт «Зависит от Яна».

Так что притворство – мой жирный непоправимый минус. Этого не изменить. Можно, конечно, подумать о разрыве договора с Василисой и отдаться навечно ее воле. Сгинуть со света белого и пропасть в ее царстве. Но легче от этого никому не станет. Я не готов.

«Причастен к преступлению» – не изменить. Это на всю жизнь. Лицо Мелании будет преследовать меня до конца моих дней. Да, я не убивал ее, но Ян был прав, когда говорил, что одно преступление влечет за собой другое. Я раскрутил этот маховик своей ложью.

Любопытно, что у прежнего Эмиля есть несколько минусов, которые легко исправить. Например, «Застрял в развитии».

Просто я тогда плюнул на свою жизнь. Она была похожа на черновик с большим количеством помарок. Хотелось вырвать испорченные страницы, смять их и выбросить. Но память хранит все. Она делает нас теми, кто мы есть. Как скульптор, она лепит наши лица и позы, внося коррективы прямо по ходу движения. Движения к смерти.

Моя новая жизнь замышлялась как раз как чистовик. Но уже сейчас понимаю, что прожить идеальную, безупречную жизнь практически невозможно, сколько бы попыток ни было. Контролировать все не получается. Стечение обстоятельств, так сказать, никто не отменял. Другие люди действуют согласно своей воле, а не руководствуясь единым разумом. Они влияют на мою жизнь, я – на их. Этот фактор необходимо учитывать. Случайности неизбежны.

Но! Если бы прежний Эмиль концентрировался не на поражениях, а на возможностях, мог бы заново почувствовать вкус к жизни. Мне кажется, сейчас я начал понимать, как это делается. Не новость, что между действием и результатом существует прямая связь. Если ты знаешь, какого результата ты хочешь, выбор действия становится очевидным – главное делать. Даже если допускаешь ошибки. Даже если никому неинтересны твои стремления. Тот, кто делает, всегда прав. А главное, ты развиваешься в пути. Если бы я стал прежним Эмилем, я смог бы улучшить этот показатель. Однозначно.

«Безответственность». Тут достаточно осознать проблему. И просто перестать быть таким. Опять же, стань я прежним Эмилем, легко исправил бы этот минус.

В левой колонке осталось бы три минуса, против трех минусов в правой.

«Безработный» и «Неудачник». С отсутствием работы можно было бы разобраться, я думаю. Еще один минус долой. «Неудачник» – это вообще непонятно что. Вопросов везения лучше не касаться. Это темный лес. Мысли о том, что тебе как-то особенно не везет, являются признаком неадекватного восприятия собственной личности. С этим надо бороться, бить делом. Так был ли я неудачником? Или все-таки обычным бездельником? Да, последние лет семь я просто плыл по течению. Не напрягал себя. Мусолил в голове мысли о том, как несправедлива жизнь и что у меня нет никаких сил противостоять ей. Это, пожалуй, все. А между тем время шло. И вот я уже в прошлом на сорок один год.

Хм… Что же такого ужасного было в моей жизни, что я так быстро сдался? Нужно было взглянуть на нее со стороны. Ах да. Возраст.

Задание по математике за пятый класс:

«MMDCCCXXII – Прочитайте число и запишите его арабскими цифрами».

Татьяна прекрасно выглядит. Такая же жизнерадостная, какой я ее помню. Мне всегда нравилось в ней это. Смешливая девчонка. С юмором. С возрастом начинаешь больше ценить эти качества. У меня так, по крайней мере. Ее реакции такие естественные. Врать, глядя Татьяне в глаза, было неприятно и стыдно. Она этого не заслуживает. Татьяна – хороший человек, вне всяких сомнений. А этот дядька ей не подходит. Совершенно!!!

Родион, кажется, поверил в мою историю. Хотя воспринял ее очень сдержанно. Возможно, ему необходимо время, чтобы все осознать. Поживем – увидим.

Ян ведет себя как ни в чем не бывало. Старается поддерживать дружеский тон. То ли это такая тактика поведения с заложником, чтобы тот не пытался бежать, то ли Ян хочет вернуть мое расположение, чтобы было как раньше. Возможно, его тяготит наш разлад. В любом случае его старания заметны. Интересно, у него есть друзья? Похоже, что нет. Одинокий чудак. И со мной у него тоже пошло наперекосяк. Не знаю. И жаль его, и не жаль. Он спас меня, и он же угрожал мне. А еще он убил человека! Жупел. Аааа Кккк Жжж.

MMDCCCXXII = 1000+1000+500+100+100+100+10+10+1+1 = 2822

Я занят делом.


24 января. Вторник

Вчерашняя репетиция прошла неплохо. Кое-что не получается, но это поправимо. В целом весьма продуктивно. Необходимо ввести в утреннюю зарядку упражнения для укрепления мышц спины!!! И шеи!!! Если не позабочусь об этом сейчас, при такой нагрузке на позвоночник лет через двадцать не смогу сесть за инструмент. Нужно заблаговременно подумать и о других профболячках! Тонус!

Способность быстро переключаться – отличный навык, который давно следовало в себе развить. Когда я занимаюсь уроками, думаю об уроках. Играю на фоно, забываю обо всем остальном и т. д. Всему свое время. У меня есть тумблер. Я ро-бот.

Завтра экзамены. Немного плаваю во «всеобщей истории», в частности в теме «Древний Восток». Перед сном пройдусь. По литературе все прочитал. Вообще, было бы удобнее, если бы темы по истории и литературе совпадали хронологически. Чтобы картина рассматривалась с разных ракурсов. Вот мы проходим Жуковского, Пушкина, Лермонтова, Гоголя и других. Хочется получше рассмотреть фон. Что творилось вокруг этих авторов? В стране и в мире. Ссылки за стихи! Дуэли! Войны! Борьба за власть и так далее. В этот момент по истории изучается «Установление господства Рима во всем Средиземноморье» или другая древность. Тема интересная, безусловно, но есть в этом какая-то несогласованность. На мой взгляд, должно быть так: например, если по истории проходим Древнюю Грецию, то по литературе – Софокл или Гомер. Хотя, возможно, гекзаметр не каждому пятикласснику по зубам. Ну да ладно.

Биологию усвоил. География. Обществознание. Математика. Русский язык. Информатика. Природоведение. Английский. ОБЖ. ИЗО. Музыка автоматом!

Татьяна. ТАТЬЯНА. Татьяна. Татьяна. Tatiana.

Она появилась как рассветное облако, плывущее над розовой гладью Средиземного моря, словно степенная Нефела, меняющая черты под натиском Зефира – теплого западного ветра, – выдувающего из человеческой памяти зыбкие образы прошлого, приговоренного к забвению.

Попытался изобразить гомеровское сравнение. Русский язык, 5-й класс. Все! Персидская держава «царя царей» и спать. Я готов.

XXI

Времянкин проснулся за пять минут до того, как должен был сработать будильник. Он встал с постели, выключил хронофор и без промедлений принялся выполнять отжимания. За двадцать пять минут мальчик успел сделать восемь различных упражнений. По тридцать раз каждое. Пятнадцать минут занял душ. После Эмиль отправился в кухню. Завтрак был уже на столе: вареные яйца, свежий хлеб, порядком подтаявшее сливочное масло, фрукты и шоколад. Тут же, на столе, лежала записка. Ее уголок был придавлен сахарницей. Эмиль аккуратно стянул листок со стола.

«Уехала в столицу на встречу с губернатором. Вернусь к вечеру. Разбуди Родиона и проследи, чтобы он почистил зубы. Целую! Алена. P. S. Поешь яйца, масло, шоколад и орехи. Это тебе поможет! Чемпионский завтрак. Ха-ха. Чтобы мозг хорошо работал. Удачи на экзаменах!» – было написано в записке.

Времянкин тяжело вздохнул, подумав о том, что незапланированное действие может отнять несколько ценных минут у завтрака. Он привык есть не спеша и воспринимал утреннюю трапезу как возможность настроиться на нужный лад. Зарядиться на весь день. Своеобразный ритуал, сформировавшийся за много лет. Уютная колея, выезд из которой чреват неминуемым стрессом. Эмиль был недоволен. «Стоп! Откуда у меня это стариковское недовольство? Раздражение даже. Это прежний Эмиль, судя по всему: ценитель покоя, неудавшийся сибарит. Увалень! Надо всего лишь разбудить ребенка, а он злится, что его потревожили. Я прям ощутил его. Боюсь, что вскоре он начнет ворчать вслух. Я буду взрослеть, а он стареть. Причем прямо в моей голове. Не собираюсь его слушать. Свою миссию он провалил, пусть не лезет ко мне со своими неврозами. Почему это проявилось сейчас? В чем дело? Завтрак? Это то, что осталось из его закоренелых привычек – уходить в себя во время утреннего приема пищи. Это нас объединяет. Все остальное я делаю иначе, чем он. Даже зубы чищу по-другому», – думал Эмиль. В его голове вдруг возник спор с прежним собой:

– Ну, ты и гад!

– Показался наконец.

– Может, и на инструменте ты играешь, маленький засранец?

– А кто же еще? Я с нуля разработал пальцы, между прочим.

– Хрен бы ты их разработал без моей памяти. Я научил тебя играть. Мои чувства заставляют ноты звучать проникновенно. Мой опыт делает тебя особенным ребенком.

– А моя юность делает тебя особенным стариком. И что с того?

– Ты, неблагодарная сопля. Шустрован, тоже мне. Карьерист. Смотри, доиграешься.

«Да, да, да. Теперь понятно. Это его время. Он каким-то образом вытесняет меня на полчаса, так, что я даже не замечаю этого. Записка Алены помогла обнаружить обиталище старого, назовем его так, Эмиля. Он здесь обосновался. Живет только во время завтрака. Можно сказать, в завтраке. И когда на его территорию покусились, он начал огрызаться. Что ж, ему придется терпеть. Кстати, пока он тут выступал, прошла пара минут – сам же отнял у себя время. Но еда на столе, а это плюс десять минут к трапезе», – подумал Времянкин и отправился будить племянника. Тихонько постучав в дверь, он заглянул в комнату. Родион спал. Вероятно, его мучил насморк, поскольку дышал он широко открытым ртом. Между нижней губой мальчика и наволочкой растянулась нитка слюны, украшенная парой бусин-пузырей.

– Родион, – негромко протянул Эмиль. – Родион, вставай. Пора собираться в школу.

Племянник открыл глаза и уставился в стену. Он плавно моргал, балансируя между сном и явью. Эмиль хихикал.

– Ты такой смешной с утра.

Родион выпучил глаза, что было сил, но тщетно: веки, как намагниченные, стремились слипнуться. Наконец очи племянника захлопнулись на досып. Времянкин рассмеялся в голос.

– Э нет, дружок, не закрывай глаза. Даже не думай. Просыпайся. Сегодня отличный день!

Родион заерзал в постели.

– А где мама? – простонал он.

– Мама уехала, вернется вечером. Поднимайся, Рододендрон. Завтрак на столе.

– Мама всегда дает мне пять минут.

– Сегодня нет пяти минут, прости. Через полчаса нам выходить. Поднимайся, малыш.

– Сам ты, малыш. Мммм, – прорычал Родион. – Ненавижу школу.

– Ты явно недооцениваешь достоинства этого учреждения. Нужно уметь использовать свои возможности. Есть время поучиться. С утра и до обеда. Всего-то. Отлично! Мы выжмем из этого отрезка всю имеющуюся пользу до последней капли. Пойти и послушать интересные истории, узнать что-то новое. Это ж одуреть как здорово! Подъем!

– Ну хватит. Я уже встаю. Одуреть как здорово? Когда ты говоришь это, еще и детским голосом, звучит по-идиотски.

– Ты привыкнешь. И потом, я вырасту, голос станет взрослым.

Родион опустил ноги на пол и сел. Его глаза были заспанными, веки припухшими. Он зевнул, вытер слюни с подбородка и, подняв взлохмаченную голову, уставился на дядю.

– Почему ты стал маленьким? Стал бы лучше невидимым. Это в тысячу раз лучше. В миллиард раз!

Мальчик встал с кровати и направился в ванную. Эмиль вышел из комнаты вслед за племянником.

– Не маленьким, а ребенком. Не понял, ты хочешь, чтобы я стал невидимым? Не хочешь меня видеть?

– Да пошутил я, Миля. Че ты как маленький? Ха-ха. Кстати, я бы хотел иметь такую способность – невидимость. Вот это действительно одуреть как здорово!

Родион закрылся в ванной. Времянкин остановился у двери.

– Я говорил тебе, что выбора у меня не было, – перекрикивал Эмиль льющуюся воду. – Иначе выбрал бы телепортацию. Чтобы быть невидимым, ты должен ходить голым. Попробуй пройтись голышом по морозу. Босиком.

– У меня был бы невидимый костюм, – промычал Родион из ванной комнаты.

– Все с тобой понятно. Сочиняешь правила на ходу. Не забудь почистить зубы.

Эмиль свернул в кухню.

Ребята позавтракали за двадцать минут. Еще пять минут заняли финальные сборы: туалет, рюкзак, верхняя одежда. Родион застегивал куртку, стоя у вешалки. Эмиль, согнувшись у входной двери, надевал ботинки. Он заметил, что в башмаке что-то болтается и заглянул в него.

– У меня в ботинке пятак. Ты не терял?

– Какой ботинок? Правый?

– Да.

– Мама положила, скорее всего. У тебя же экзамены сегодня. Она мне тоже так делала, пару раз.

– Ясно.

Времянкин вытащил монету, сунул ее в карман брюк и надел башмак.

– Мне помогало, – заверил Родион, заметив, что Эмиль решил отказаться от помощи талисмана.

– Каким образом?

– Я не знаю… Натираешь пяткой орла, и это притягивает удачу. Марина, например, хотела влепить мне трояк за ответ. А я надавил пяткой на пятак, и у нее в голове так раз – и мнение поменялось. И она поставила четыре. Это работает!

– Сколько тебе лет?

– Десять. А что?

– Мы еще вернемся к этому разговору. В другой раз. Пойдем.

Ребята вышли на улицу и направились к школе.

– Зачем сказал маме, что кофейник разбил ты? – спросил Родион.

– Не хотел, чтобы у тебя были проблемы.

– Да не. Мама за такое не ругает, это ж случайно. Я ей все рассказал.

– Хм. Молодец!

– И это… Прости, что побил тебя немного. Я же не знал, что это ты.

– Ладно уж. Проехали давно.

– Слушай, Миль, если бы ты был невидимым, пробрался бы в школу и поставил бы в журнале напротив своей фамилии пятерки. И все.

– Ты думаешь, таким образом я обману учителей? Это не так. Я обману себя, потому что не получу знаний. Говорю тебе, учеба может быть очень интересной. Странно, что многих детей приходится заставлять умнеть. Хотя что я распинаюсь – сам был таким. Забудь последнее, что я сказал.

– Почему?

– Ты можешь подумать, что раз я сам был разгильдяем, то поощряю подобное поведение. Это не так. Твой дядя – плохой пример. Ты можешь быть лучше меня, ты умный. Просто начни вникать в то, что изучаешь. Древнюю Спарту прошли уже?

– Это пятый класс.

– Ах да. Марка Твена прошли?

– С мамой читал.

– Ну и как тебе?

– Нормально.

– Нормально? А Пушкин? Разве не классно? Или биология. Откуда люди взялись? Это ж с ума сойти как увлекательно. Как жизнь зародилась? Почему мы такие, какие есть: нос, рот, ноги, руки? Почему, например, голова у людей такой формы, а не квадратная? И так далее.

– Ну и почему?

– Что почему?

– Голова не квадратная.

– Хмм… Поймал ты меня. Ну хорошо. Хм… Эволюция… Лучше, конечно, найти хорошую книгу на эту тему. Это будет вернее, чем слушать меня. Я могу не помнить чего-то или попросту не знать. Необходимо всегда использовать достоверную информацию.

– Так ты не знаешь?

– Знаю. Ладно. Тому, что мы сейчас имеем такую голову, способствовало множество факторов. Например, у предков современного человека форма черепа существенно отличалась от нашей. У них был маленький, по сравнению с нашим, мозг и, соответственно, маленькая черепушка. Но были большие челюсти, чтобы пережевывать грубую пищу. Что они там ели? Стебли какие-нибудь. То есть голова у них была более вытянутой.

Эмиль руками обвел в воздухе форму черепа австралопитека.

– Постепенно наши предки умнели. Благодаря труду, кстати. Начали напрягать мозг, и он стал увеличиваться в объеме. Произошло это не за один день, конечно. Понадобились миллионы лет, чтобы он дорос до размеров мозга современного человека. Соответственно, увеличивалась черепная коробка, чтобы мозг помещался. Когда наши предки начали есть мясо, начались изменения формы челюсти. Она стала уменьшаться. Сейчас мы едим приготовленную пищу. Мягкую и сочную. Зачем нам огромные челюсти, правильно? Мы и нашими зубками обходимся.

– Ну да.

– То есть все взаимосвязано, понимаешь? Еда формирует нас, образ жизни формирует нас, климат формирует нас. Окружающая среда тоже влияет. Все эти процессы адаптации относятся к эволюции. И кстати, человек продолжает эволюционировать. Некоторые ученые предсказывают людям огромную голову и более высокий рост на следующем этапе развития. Через миллион лет, где-то. Представляешь? Мы гомо сапиенсы, следующие будут гомо футурусы.

– А гомо сапиенсы исчезнут?

– Они и станут футурусами. Эволюционируют. Подстроятся под меняющийся мир. Но в итоге таких людей, как мы с тобой, скорее всего, не останется. Будут только большеголовые, а потом еще какие-нибудь. Если раньше Землю не уничтожит гигантский астероид или что-то другое.

– А у большеголовых будут необычные способности?

– Возможно. Думаю, человек начнет постепенно сращиваться с техникой. Появятся киборги, человеко-машинные гибриды. Может, у них и будет что-то. Елки-палки. Это же все настолько интересно. Учись! Познавай окружающий мир. Сейчас у тебя есть время именно для этого. Всему свое время. Слыхал такое?

– Да.

– От тебя большего не требуется. Когда станешь взрослым и начнешь работать, на учебу времени может и не остаться. Так что лови момент.

– Конечно, тебе легко говорить. Ты все это уже проходил. Можешь даже не делать домашку – пришел, и все ответы знаешь. И ты круглый отличник. Я бы так тоже мог.

– Да забудь ты про эти оценки! Хотя, знаешь, наверное, ты прав.

Эмиль вдруг задумался о том, какой пример он подает своему племяннику. Когда он рассказывал Родиону правду о своем перевоплощении, он не думал, что меркантильные мотивы его реванша раскроются вместе с остальными подробностями истории. Хотя предвидеть такое было нетрудно. Времянкин жульничал на глазах у посвященных в его тайну людей. А теперь и племянник сообразил, в чем заключается истинная цель Эмилевой авантюры. «Теперь и он видит мою ложь и выгоду, которую она мне приносит. Он просто свяжет одно с другим. И все. Я должен ходить с опущенной головой и изображать плачевное состояние, чтобы Родион не зарился на фальшивку. Вместо этого строю из себя ментора. Чушь полная! Что-то не так», – подумал Эмиль.

– Что у тебя с хоккеем?

– Не знаю. Мне нравится играть, но тренер орет все время. Этого толкни, того сбей. Выиграй, выиграй, сожри его… – передразнивая тренера, прикрикнул Родион. – Бесит.

– Может, пойти к другому тренеру?

– Не знаю. Может.

– А что ты думаешь про Филиппа?

– Нормальный парень, кстати.

– Ты знаешь, что про него говорят?

– Что он подделал возраст? Да, знаю. Пофиг. В команде все и так были старше меня. Почти у всех ребят день рождения в январе, а у меня в ноябре. Считай, в конце года.

– То есть они старше тебя на год?

– Где-то так.

– Они специально так детей подбирают?

– Я не знаю. Мне все равно.

За разговором ребята подошли к школе. Около крыльца, как обычно, кучковались беспокойные подростки.

– Опять будешь с ними торчать?

Эмиль поднял взгляд на племянника.

– Я с ними не общаюсь.

– Что так?

– Они идиоты.

Проигнорировав прежних дружков, Родион вошел в здание вслед за своим дядей. Эмиль сдержанно улыбнулся.

Без пяти минут девять Времянкин стоял у закрытой двери кабинета. Сунув руки в карманы брюк, Эмиль прислонился плечом к стене. Через минуту к кабинету подошли три женщины и один мужчина. Времянкин знал только директрису. Она держала в руках какие-то папки.

– Здравствуйте!

Эмиль отступил от стены и вынул руки из карманов.

– Здравствуй, Времянкин! – с улыбкой просипела Светлана Владиславовна. – Ну что, готов?

– Думаю, да.

Одна из женщин открыла кабинет ключом, вся комиссия потянулась внутрь. Эмиль вошел следом. Это был обычный школьный класс с расставленными в три ряда партами, учительским столом и доской с мелом. Три больших окна выходили во внутренний двор школы, усаженный ветвистыми тополями. И хотя кроны деревьев были голыми, их кучность существенно затрудняла доступ солнечного света в кабинет. Плюс ко всему утро было пасмурным.

Мужчина включил свет. Тут же с потолка донеслись резкие клацанья просыпающихся ламп. Они звонко поморгали и засветили на полную с характерным монотонным жужжанием. Женщина, открывшая дверь, прошла к учительскому столу, достала из ящика очки в роговой оправе и надела их. Затем нависла над столешницей и начала заполнять какие-то бумаги.

Женщина помоложе подошла к первой парте среднего ряда и ухватилась двумя руками за ее край. По впечатлению Эмиля, она меньше остальных членов комиссии походила на преподавателя. Потому что жевала жвачку, а Времянкин полагал, что учителя не делают этого при детях. Он решил, что это ассистентка комиссии. Вместе с мужчиной они развернули первые парты второго и третьего рядов, составили их у доски и приставили три стула. Директриса скинула папки на первую парту первого ряда и села боком на ученический стул. Положив один локоть на стол, другой на спинку стула, она свела ладони у груди и принялась вращать янтарное кольцо на мизинце. Эмиль сел за вторую парту среднего ряда, положив рюкзак на соседний стул.

– Говоришь, готов? – нарушила молчание Светлана Владиславовна.

– Думаю, да, – повторил Эмиль.

– Хорошо. Лена, подготовьте протокол комиссии, – обратилась она к ассистентке.

Шмыгнув носом, Лена разобрала принесенные директрисой папки и начала выкладывать содержимое на составленные столы. Она была одета в свободные джинсы и синий свитер с высоким горлом. Из вытянутых рукавов торчали бледные пальцы. Девушка выглядела слегка простуженной: небрежно собранный пучок белых волос, припухшие глаза, покрасневшие крылья носа. Выложив последний документ, она обошла парту и села за нее. Усевшись, скукожилась, как при ознобе. Левой рукой Лена натянула горловину свитера на лицо. До самых глаз. Правой рукой взяла ручку и принялась заполнять какие-то формы.

Мужчина проследовал через весь класс в другой конец помещения и встал у окна. Он поднес руку к голове, и его намагниченные волосы поднялись. Мужчина пригладил их ладонью. Между рукавом синтетического пуловера и челкой с треском проскочила электрическая искра. Мужчина глубоко зевнул, тряхнул головой и, сложив руки на груди, прислонился поясницей к подоконнику.

Времянкин раскладывал на парте содержимое пенала. В кабинете было прохладно. Пальцы ног слегка подмерзли в отсыревших после улицы ботинках. «Почему я здесь? Как так вышло, что этим промозглым утром я оказался…» – не успел Эмиль додумать свою мысль, как директриса завела разговор:

– Была на концерте в пятницу…

– Да? И как вам? – улыбнувшись, поинтересовался мальчик.

Директриса закинула ногу на ногу и начала покачивать зависшей над полом туфлей.

– Во-первых, спасибо за приглашение! Я позвала за компанию соседскую девочку. Мы остались очень довольны и концертом в целом, и твоим выступлением в частности.

– Приятно слышать!

– Ты здорово играешь, слушай-ка!

– О, благодарю!

– Действительно, здорово. Удивительно, это ж сколько пахать надо, чтобы так играть? Моя соседка тоже занимается на фортепиано. В той же музыкальной школе, что и ты, кстати. В первой. Она старше, ей четырнадцать. Вдвое старше тебя, получается.

– Это ненадолго.

– Что ненадолго?

– Вдвое старше. Когда мне будет восемь, а ей пятнадцать, будет уже не вдвое.

– А, ну да. Не суть. Ее мнению в плане музыки я доверяю. Она сказала: «Светлана Владиславовна, огонь!»

Директриса засмеялась от своих слов. Женщина в очках, не отрываясь от заполнения бумаг, включилась в разговор:

– Это не Серябкина? Ученица-то наша?

– Ну да. Кто ж еще? Живет прямо надо мной. Каждый вечер слушаю, как она дома музицирует на протяжении вот уже пяти лет, – улыбнулась директриса.

– Сказала «огонь»?

– Ну, это у них, видимо, говорят так. Восторг вроде как. Эмиль, слышал такое выражение?

– Ну… Да. Это вроде – восторг. Если я правильно понял.

– Да, так говорят, – вступила Лена, приспустив горловину свитера до подбородка. – Не только подростки, кстати. Огонь значит – супер, впечатляет. Еще иногда говорят – ураган или бомба, – добавила она, шмыгнула носом и снова закрыла рот свитером.

– Чума! – неожиданно произнес мужчина.

– Что говорите, Сергей Сергеич? – переспросила директриса.

– Еще говорят: «чума», – повторил он чуть громче.

– А, ну, это давно. Интересно почему, для описания чего-то прекрасного, выбираются понятия, означающие… destroy. Разрушение, истребление. Что-то губительное, в общем. Сказать «великолепно», или «восхитительно», или что-то в этом духе как будто язык не поворачивается.

– Не комильфо, – добавила женщина в очках.

– Что это, Сергей Сергеевич? Эвфемизм наоборот? – спросила директриса.

– Вы имеете в виду дисфемизм? Или какофемизм, как его еще называют. Возможно, возможно. Не уверен. Похоже на риторическую фигуру, как метафора или метонимия. В общем, есть над чем подумать.

– А как ужас выражают? – обратилась директриса к Лене, как к наиболее осведомленной среди присутствующих в области сленга.

Лена опустила горловину.

– Так и говорят: ужас или кошмар. Ну или покрепче, матом например.

Ассистентка снова подняла горловину и вернулась к заполнению протокола.

– То есть тут ничего нового, да? – разочарованно вздохнула директриса.

Лена отрицательно покачала головой.

– Жаль. Короче говоря, ей очень понравилось твое выступление, Эмиль. И мне тоже. Так держать!

– Спасибо! Буду стараться. Мне кажется, это своеобразные пароли, – неожиданно заявил Эмиль, глядя Светлане Владиславовне прямо в глаза.

Та вытянула подбородок и наморщила лоб.

– Не расслышала. Что, прости?

– Эти словечки. Они появляются периодически. Каждое следующее поколение изобретает что-то новое – это как смена пароля.

– А для чего нужны эти пароли?

– Чтобы определять своих, я полагаю. Это может быть субкультурная принадлежность, или возрастная, или социальная. Используя эти пароли, ты демонстрируешь свою причастность к той или иной группе. И, что немаловажно, определяешься сам.

– А для чего менять пароли?

– Думаю, они устаревают, и довольно быстро. Новые пароли подводят очередную черту. Отсекают повзрослевших индивидов от молодняка, если говорить о возрастных группах. Со временем и они устареют, конечно же.

– То есть наши пароли давно не обновлялись, и это свидетельствует о том, что мы устарели?

– Для молодого поколения, безусловно. Вы другие. Но у вас свой социум. Со своими паролями. Восхитительно, например.

– А по физиологии ровесника нельзя определить? Обязательно словесные отмычки применять?

– Ну, во-первых, вы не всегда видите собеседника. Переписка – распространенный способ коммуникации. Во-вторых, возраст не делает вас участником сообщества по умолчанию. Я, к примеру, изъясняюсь… старомодно. Для моих сверстников, я имею в виду. И даже ребята постарше теряются при разговоре со мной, сомневаются. Внешне вроде свой, но разговаривает не как ребенок. Я не использую привычные для них шифры и, напротив, применяю пароли ммм… взрослого человека. С другой стороны, мы с вами сейчас говорим на одном языке, но выгляжу я не так, как вы. Это как многоступенчатая система безопасности, которая сигнализирует о нештатной ситуации. Так ведь?

– Да уж. Некоторый диссонанс ощущается, конечно. Но он не отталкивающий, ни в коем случае. Он удивительный, достаточно. А что, у тебя есть проблемы в общении с ребятами?

– Никаких проблем. Все отлично. Ровно так, как мне нужно.

– Если что вдруг, ты ведь скажешь?

– Непременно.

– М-да. Интересно.

Директриса повернулась к мужчине:

– Сергей Сергеевич, как вам такая антропологическая теория нашего ученика?

– А кто, по-твоему, рождает эти пароли? – спросил он Времянкина.

– Я думаю, что пароль может задать любой участник сообщества. Тут важнее, чтобы этот шифр или код приняла среда. Она должна подхватить его. В общем, это всего лишь предположение. Вы так интересно обсуждали тему, что я не удержался и высказался. Простите, что отнимаю время своими рассуждениями.

– Мысль о непрерывно работающем генераторе паролей интересная. В целом твои рассуждения вполне здравые. Ты молодец! – похвалил Эмиля Сергей Сергеевич.

– Ну да, – задумавшись, согласилась директриса. – Итак! – неожиданно бодро произнесла она, развела руки в разные стороны и хлопнула ладонями по партам, между которыми сидела. – Начнем с истории: тянешь два билета, готовишься двадцать минут, отвечаешь. Надежда Владимировна – преподаватель истории. Или правильнее сказать – преподавательница?

Светлана Владиславовна бросила взгляд на Сергея Сергеевича.

– В официальных документах, когда речь идет о номенклатурном наименовании должности, рекомендуется мужской род – преподаватель. Но в обиходной речи – преподавательница, однозначно. И дело даже не в современных взглядах на роль женщины в обществе, просто это правильно, – ответил Сергей Сергеевич.

– Ну, я так и подумала, – сказала директриса. – А я председатель комиссии или председательница, Сергей Сергеевич?

– Как ни странно, вы и то, и другое, Светлана Владиславовна, – улыбнулся он.

– Ну, понятно.

Директриса кивнула и снова переключилась на экзаменуемого.

– Сергей Сергеевич – наблюдатель, Лена – ассистент… ка комиссии. Все понятно? Вопросы есть?

– Все понятно. Вопросов пока нет.

– В таком случае давайте приступим. Надежда Владимировна, будьте добры, подготовьте билеты.

– Уже.

Надежда Владимировна сняла очки, взяла со своего стола конверт, достала из него пачку экзаменационных листов и начала раскладывать их на составленных партах. Ассистентка сосредоточенно заполняла протокол комиссии. Надежда Владимировна, закончив с билетами, обошла парту и села рядом с Леной.

– Ну что, Эмиль, давай. Удачи!

Директриса посмотрела на часы на руке. Времянкин встал со своего места и подошел к столу комиссии. Перед ним лежало двенадцать белых прямоугольников, разложенных в два ряда по шесть штук.

– Тяни два билета, – предложила Надежда Владимировна.

Эмиль смотрел на белые рубашки билетов, словно разгадывал карточный фокус. «Какие выбрать? Каким принципом руководствоваться? Надо брать тот билет, на который взгляд упадет. Но он падает на все. Как быть? Ты меня спрашиваешь? Хватит! Мне, в общем-то, все равно какой билет выпадет, но мне предлагают игру, и я в ней участвую. Я вдруг вспомнил, что не люблю экзамены. Долго, долго, Эмиль. Они подумают, что ты идиот. Решено! Беру первый и второй. Нет, третий. Почему третий? В этом нет логики», – соображал он.

– Я возьму пятый и девятый, – уверенно произнес Времянкин, словно выбор был чем-то обоснован.

Надежда Владимировна посмотрела на билеты, потом на мальчика.

– Хмм… А пальцем можешь показать? А то, мы сейчас запутаемся. Пятый от меня или от тебя? В каком ряду?

Времянкин указал на пятый билет в верхнем ряду и на третий билет в нижнем.

– Переверни и прочитай, что там написано.

Эмиль взял билет и произнес вслух:

– Билет номер семь.

– Так, – кивнула Надежда Владимировна.

Лена занесла в протокол.

– «Финикийские мореплаватели», – прочитал вслух Эмиль.

– И второй вопрос? – приготовилась записать Надежда Владимировна.

– «Гражданские войны в Древнем Риме. Единовластие царя».

– Очень хорошо. Тяни второй.

Времянкин взял со стола следующий билет и зачитал:

– Билет номер два. «Древнее Двуречье, законы царя Хаммурапи». Второй вопрос – «Древнегреческие колонии».

– Очень хорошо. Забирай билеты. Вот тебе чистые листы, если понадобится что-то записать. Атлас, если нужно.

Надежда Владимировна протянула Эмилю несколько тетрадных листов в клеточку.

– Спасибо, атлас не нужен.

Прихватив чистые листы, Времянкин вернулся на свое место.

– Засекайте время, Сергей Сергеевич, – сказала директриса.

Мужчина вынул из кармана электронный секундомер. Он дождался, когда мальчик усядется за парту и нажал на кнопку.

– Время пошло, – спокойно констатировал он.

Эмиль склонился над билетами, взял ручку и, уперев ее в подбородок, задумался. «Двадцать минут. По пять минут на каждый вопрос. Начнем с финикийских мореплавателей. Так. Они были очень умелыми. Нет, славились. Ну, привет… Помню, как радовался после ухода из института, что больше никогда не придется сдавать экзамены. Кто бы мог подумать? А еще они… вчетвером следят за мной. Пароли, тоже мне. Не мог сдержаться? Позер», – думал он.

– Если тебе что-то непонятно, спрашивай. В пределах разумного, конечно, – напутствовала директриса.

– Хорошо, – кивнул Эмиль.

«Ее голос гуляет в моей голове, как в пустой кастрюле. Хочется спать. Казенный уют класса меня жутко утомляет. Не очень-то все это способствует… Чему? О чем я думаю? Нужно сосредоточиться на вопросах. Буду выписывать все, что помню. Это будет план ответа», – рассуждал Времянкин. Он выпрямился и начал записывать на листке:

1. Пурпур.

2. Восточное побережье Средиземного моря.

3. Тир, Библ, Сибон (или Сидон???).

4. Виноград, оливки. Искусные ремесленники. Стекло, украшения, ткани, окрашенные в пурпур.

5. Мореплаватели. Торговля. Купцы. Греция. Египет.

6. Изобрели алфавит.

7. Торговля рабами. Похищали детей.

8. Карфаген. Колонии.

«Неплохо для начала. Сколько прошло? Минуты три? Ладно, едем дальше. Единовластие царя».

1. Гай Юлий Цезарь.

2. Помпей.

3. Красс.

4. Триумвират.

5. Оптиматы и популяры.

6. Наемная армия. Река Рубикон. Жребий брошен.

7. Распад триумвирата. Гражданская война.

«Что-то еще. Думай, думай».

8. Клеопатра.

9. Диктатор.

10. Брут.

«Дальше. Двуречье. Хаммурапи».

1. Месопотамия.

2. Тигр и Евфрат.

3. Шумерские города (???).

4. Плодородные почвы.

5. Клинопись.

6. Миф о потопе. Сказание о Гильгамеше.

7. Зиккурат. (В каком городе????)

8. Вавилон. Царь Хаммурапи.

9. Крупный торговый центр.

10. Висячие сады Семирамиды. Жена Навуходоносора.

11. Первый свод законов. На базальтовом столбе.

12. Судьи.

13. Долговое рабство. Ростовщики.

«И это только первый экзамен. Нога затекла. Колется, блин. Ммммаааааа».

1. Поселения древних греков. Независимые полисы в дальних землях.

2. Расселились по всему Средиземноморью.

3. Строились у моря. (Города???)

«Нужно попросить атлас».

4. Ремесла. Уровень жизни.

5. Работорговля.

6. Геродот.

7. Скифы.

8. Скил.

Эмиль резко положил ручку на стол, чем привлек внимание присутствующих.

– А можно все-таки атлас? – обратился он к Надежде Владимировне.

– Конечно. Возьми.

Мальчик подошел к столу комиссии, стащил атлас и вернулся на место. Нашел на картах все забытые им города и выписал их названия.

– Я готов отвечать.

Экзаменуемый поднялся с места. Сергей Сергеевич взглянул на секундомер.

– У тебя есть еще четыре минуты, – проинформировал он.

– Я готов, – решительно заявил Эмиль. – Мне подойти к комиссии или я могу ответить со своего места?

– Отвечай с места, можешь даже сесть. Как тебе удобнее…

Директриса снова взглянула на часы на запястье.

– Лучше стоя. Хотя нет. Сяду.

Эмиль сел.

– С чего начнешь?

– Я бы хотел начать с Древнего Востока. Месопотамия, царь Хаммурапи, Финикия, – поглядывая на свои записи, отвечал Эмиль. – Затем Древнегреческие колонии и Древний Рим. Цезарь.

– Так, хорошо, – оживилась Надежда Владимировна. – Давай попробуем.

– Меж двух рек Тигр и Евфрат располагалась территория, которую древние географы называли Двуречьем или Междуречьем. Греческое название – Месопотамия, что также означает – двуречье…

Несмотря на то что Времянкин ошибся в ответе на дополнительный вопрос экзаменатора о легендарной дате основания Рима, комиссия оценила результат сдачи экзамена на отлично. Надежда Владимировна ушла. Пришла Любовь Николаевна, преподавательница по математике. Эмиль довольно быстро справился с решением заданных примеров. Следом шел русский язык: два устных задания, два письменных. Снова отлично. Биология. География. Литература. На смену одним профильным экспертам приходили другие. Информатика. Природоведение. Английский принимала директриса. Дело шло гладко. Комиссия была очарована рассудительностью ученика и его красноречием. К полудню Времянкин успешно сдал последний тест – по ОБЖ.

Попрощавшись с комиссией, Эмиль вышел из кабинета. Он чувствовал опустошение. Еще одна цель достигнута. Пятый класс пройден. Впереди новые задачи. Но сейчас мальчику хотелось просто идти, бесцельно, куда глаза глядят. «Новые достижения подождут, – убеждал себя Эмиль. – Полчасика или даже часик. В качестве награды – призовое безделье. Решено». Не останавливаясь и не думая ни о чем, Времянкин неспешно брел по пустым коридорам второго этажа в сторону лестницы. Он проходил мимо кабинетов, в которых шли занятия. Из-за дверей доносились голоса учителей и шорохи их сонных слушателей. Дойдя до лестницы, Эмиль уловил гулкие звуки фортепиано, доносившиеся откуда-то снизу. Спустившись на первый этаж, мальчик последовал за растущим звуком. Музыка завела его в темный коридор, в конце которого обнаружилась дверь. Времянкин стоял во мраке, смотрел на полоску света, подпирающую дверь снизу, и слушал музыку. «Старое фоно. Ля западает. Исполнение не формальное. Неплохо для ученика. И для учителя неплохо. Знакомая вещь. Чья она?» – не успел Эмиль додумать свою мысль, как дверь кабинета распахнулась.

XXII

В дверном проеме застыл силуэт крупной шестиклассницы. Дневной свет, очертивший девочку, ударил в уже привыкшие к темноте глаза Времянкина. Он прищурился.

– Тебе чего? – спросила девочка.

– Ничего, – ответил Эмиль.

Музыка, звучавшая в классе, смолкла. Из глубины кабинета послышался голос учительницы.

– Ирина, что там происходит?

– Тут мальчик какой-то. Заблудился, наверное, – ответила ученица.

Через мгновение в дверях показалась Татьяна.

– Эмиль?! – удивилась она.

Сердце мальчика гремело как литавры во время кульминации. Дрожь пробежалась по телу. Татьяна была восхитительна в солнечном сиянии. Слепящий луч отсекал все лишнее от ее изящного стана. Черное боб-каре пружинило от легких движений. Приветливая улыбка и внимательный взгляд. Татьяна пальцем отвела прядь волос за ушко.

– Вот это да! Неужели, молодой человек, вы и правда будете ходить на мои занятия?

– Почему бы и нет? По-моему, это отличная идея. Рад любой возможности узнать что-то новое. Искал вас в темноте. Шел на звуки музыки как на свет.

– Прошу прощения, Эмиль, – прервала его Татьяна и посмотрела на Ирину.

Та, сложив руки на груди, внимательно следила за разговором.

– Госпожа Рыкова, вы, кажется, куда-то направлялись? – с улыбкой поинтересовалась Таня.

– Да, – ответила Ирина.

Девочка ушла по темному коридору в неизвестном направлении. Татьяна жестом пригласила Эмиля войти в класс.

– Проходи, – бодро произнесла она.

– Прямо сейчас? Может, в другой раз? – начал сдавать назад Времянкин. – Приду к началу урока, как полагается. Неудобно прерывать ваше занятие.

– Все в порядке. До конца урока осталось пятнадцать минут. Хочу познакомить тебя с ребятами. И ребят с тобой, разумеется.

– Ну, что я, как почетный гость какой-то?

– Почему бы и нет? Это класс музыки, здесь почитают музыкантов.

– Хорошо, как скажете, – уступил Эмиль.

Времянкин сунул руки в карманы брюк и, поджав губы, вошел в класс. Татьяна закрыла за мальчиком дверь, прошла между рядами парт в противоположную часть кабинета и встала лицом к классу. За ее спиной, на серой доске, черным маркером было выведено: «Тема урока – «Джаз». Там же, у стены, стояло пианино кофейного цвета. Татьяна улыбнулась и поманила рукой застывшего у порога Эмиля.

– Проходи, не стесняйся.

В тишине класса заскрипели стулья, дети разворачивались, чтобы увидеть, кто стал причиной паузы в уроке. Все внимание двадцати трех шестиклассников было приковано к Времянкину. И это не доставляло ему никакого удовольствия. Он понимал, что его оценивали не безобидные первоклашки, а первоклассные циники, скорые на суждения. Эмиль выглядел как растерянный жеребенок, который остановился у ручья, не решаясь перейти через него. Татьяна звала будто с другого берега. Эмиль сдул челку со лба и зашагал по ее следам, опустив глаза в пол. Он добрался до Татьяны и встал рядом с ней. «Они считают меня чудаком. Все правильно. Выскочка. Кажется, я превращаюсь в социопата. Так не пойдет. Кого волнует, что они думают? Я взрослый самодостаточный мужчина! Они не могут смутить меня. Я здесь альфа», – рассудил Эмиль и решительно поднял глаза навстречу испытующим взглядам.

– Я уверена, что для каждого человека найдется занятие, которое он сможет по-настоящему полюбить, – начала Татьяна. – Иногда оно находится само, иногда его нужно искать. Кто-то быстро обнаруживает свое призвание, кто-то ищет его годами, а кто-то не находит никогда. В этом случае люди часто вынуждены заниматься работой, которая им совсем неинтересна. Почему так важно заниматься именно любимым делом? Если вам что-то интересно делать, вы делаете это с удовольствием, правильно?

– Да.

Ответили одновременно несколько учеников.

– Если дело делается с удовольствием, вы готовы потратить на него больше времени. Чем на скуку. Появляется желание поглубже вникнуть в процесс, так ведь?

– Да.

Согласились все те же ученики.

– А теперь скажите сами. Если сравнивать интересную работу и скучную работу, на какой из них вы сможете добиться наилучших результатов?

– На интересной.

Ответил тот же нестройный хор.

– Полностью с вами согласна. И речь не только о материальном успехе. Мы знаем, что существует множество примеров, когда выдающиеся личности не были признаны при жизни. Многие жили в нищете. Я предлагаю вам подумать о другом: почему, не будучи успешными, в общепризнанном понимании, они продолжали самосовершенствоваться, исследовать, созидать? Что значит – раскрыть свой потенциал? Задайте себе вопрос: «Что мне нравится делать?» И постарайтесь честно на него ответить. Ответы вроде: лежать дома и в потолок плевать – не подходят.

Класс отреагировал коротким смешком.

– Думайте о том, что может принести пользу обществу. Нравится складывать цифры, конструировать роботов, общаться с животными, петь, бегать – что угодно. Вопросов немало, но выбор профессии требует серьезного отношения.

– А если мне нравится играть в компьютерные игры? – спросил один из учеников.

– И это можно превратить в профессию. Слышал про киберспорт? А можно самому разрабатывать игры. Это тоже интересно.

Эмиль слушал Татьяну и водил взглядом по аудитории, изучая зрителей. Он иногда делал так на концертах. Когда освещение позволяло. Таким образом Времянкин преодолевал волнение, смотрел страху в лицо. Эмиль обнаружил, что знает некоторых ребят в классе. Точнее, троих. Они были из тех завсегдатаев околошкольных стояний. Один из них смотрел полусонным взглядом на Эмиля. Его лицо утяжеляла глубокая усталость. Он был, очевидно, настолько утомлен, что ему даже не хватало сил удерживать свой рот прикрытым. Другой вяло водил ручкой по тетради. Третий, поняв, что не происходит ничего интересного, положил голову на раскрытый учебник и закрыл глаза. Сравнив типажи, Эмиль быстро сообразил, кто из этих троих – Сопливчик, а кто – Лось. Футболера он определил методом исключения. Начав издалека, Татьяна добралась до Эмиля.

– Хочу познакомить вас с Эмилем Времянкиным. Он ученик нашей школы. Несмотря на то что ему семь лет, он учится в пятом классе.

– Уже нет. Буквально десять минут назад сдал экзамены. Так что меня перевели в шестой класс, – похвалился Эмиль.

По рядам пронеслась волна бубнежа.

– Вот как?! – удивилась Татьяна. – Твоя работоспособность впечатляет.

– Благодарю!

– Как ты все успеваешь?

– Хмм… Режим.

– Миль пардон.

Татьяна отвлеклась на ученика, решившего вздремнуть на уроке.

– Алексей. А-ле-ша, – размеренно произнесла она.

Ученик поднял голову.

– Не выспался? Ночи напролет работаешь над искусственным интеллектом? Мастеришь космический корабль в гараже или ищешь лекарство от всех болезней?

– Рою тоннель в хранилище банка, – буркнул Алексей.

Класс засмеялся.

– Остроумно, – улыбнувшись, оценила Татьяна.

– Ага.

– На всякий случай напоминаю всем, что ограбление банка является преступлением, за которое сажают в тюрьму. А тебе, Алексей, скажу, что в школе учатся, а спят дома. Если так уж хочется, можешь пойти домой. Я тебя отпускаю.

– Да не, я посижу, – определился Алексей и подпер кулаком подбородок.

В класс вернулась Ирина Рыкова. Она прошла к своему месту и уселась за парту. Татьяна переключилась на Эмиля.

– Значит, шестой. То есть теперь вы с ребятами одноклассники?

– Получается так.

– Интересно, сколько тебе понадобится времени для изучения программы шестого класса?

– Думаю через пару месяцев сдать экзамены и перейти в седьмой. В следующем году собираюсь окончить восьмой класс и девятый. Через год десятый и одиннадцатый.

– Фантастика! Закончишь школу в девять лет?

– Такой план.

Класс снова всколыхнула волна бубнения.

– Эмиль, ко всему прочему, пианист, причем замечательный. Мне удалось в этом убедиться. Весной он будет представлять нашу страну на международном музыкальном конкурсе в Нью-Йорке. Все верно сказала, Эмиль?

– Спасибо за такое представление. Это лестно. Немного удивлен, что вы знаете про конкурс.

Татьяна улыбнулась:

– С некоторых пор слежу за вашими успехами. Про конкурс не соврала?

– Нет, не соврали. Только не в Нью-Йорке, а в Форт-Уорте. Отправлюсь весной за океан, сейчас готовлю программу.

Эмиль обратил внимание на мальчика, сидящего у окна. Тот смачно зевал.

– Если честно, мне немного неловко хвалиться своими достижениями. Боюсь, это никому не интересно.

– Ну почему же?

– Скажите, это вы играли на фортепиано перед моим приходом? – перевел тему Времянкин. – Я слышал музыку.

– Да, сегодня урок посвящен джазу. Я знакомила ребят с разными стилями.

Эмиль повернулся к инструменту. Потом взглянул на Татьяну.

– Можно?

– Конечно! Я и сама хотела попросить.

Времянкин вынул руки из карманов, снял с плеч рюкзак, положил его рядом с пианино и сел за инструмент. Он заиграл по памяти ту же вещь, что играла Татьяна. Композиция была среднетемповой. Размер – три четверти. Легкий джаз с приятной мелодией. Эмиль плел музыкальные кружева, кивая головой в такт. Татьяна присела на край своего стола, посмотрела на учеников, заговорщически подмигнула детям и улыбнулась. Класс отреагировал коротким смешком.

– Здесь вы играли «соль», а нужно «фа диез». Кажется, так правильно, – комментировал Эмиль, не отрываясь от музицирования.

Дети с интересом следили за столь уверенным в себе мальчиком.

– Все верно. Приходилось слышать эту музыку раньше?

– Да. Хорошо ее знаю, но не помню автора.

Прозвенел звонок. Времянкин сыграл коду и встал из-за инструмента. Татьяна негромко зааплодировала. Некоторые дети поддержали ее и тоже похлопали исполнителю.

– Спасибо!

Эмиль сдержанно улыбнулся и сунул руки в карманы. Дети начали покидать класс.

– На следующей неделе проведем проверочную работу. Не забудьте, – объявила Татьяна вслед уходящим детям и села за свой стол. – Эмиль, спасибо огромное! Думаю, через некоторое время ребята будут вспоминать этот эпизод с гордостью. Не сомневаюсь в твоем успехе.

– Спасибо!

– Возможно, благодаря тебе кто-то из ребят увлечется музыкой. Это было бы здорово.

– Вы спешите? – вдруг поинтересовался мальчик. – Я хотел с вами поговорить. Это ненадолго.

– Есть буквально полчасика до педсовета.

– Этого хватит.

В классе, помимо Татьяны и Эмиля, остались три девочки. Рыкова Ирина и две ее подружки. Усевшись втроем на двух стульях за первой партой третьего ряда, они, вероятно, ожидали продолжения творческой встречи с юной знаменитостью.

– Вы не опоздаете на следующий урок? – обратилась к ученицам Татьяна.

– Не опоздаем – ваш последний, – пояснила Ирина.

Шестикласснице было явно неудобно сидеть между подружками на краях двух стульев, поэтому она сместила часть своего веса на парту, навалившись на нее локтями.

– Девчонки, а что это вы такие загадочные? – Таня прищурилась. – Домой не спешите?

– Нам интересно.

– Может быть, хотите что-нибудь спросить у Эмиля? Эмиль, не против?

– Нет, не против. Спрашивайте, – согласился тот.

– Как давно ты занимаешься музыкой? – начала Рыкова.

Времянкин замычал. «Снова лгать. Не могу же я им сказать, что занимаюсь музыкой почти тридцать лет…» – раздумывал он. Эмиль морщился и потирал висок указательным пальцем, словно вспоминал что-то.

– Хмм… С пяти лет. Где-то так.

– Два года? – уточнила девочка.

– Плюс-минус.

Эмиль раскраснелся. Он уставился на линолеум под ногами в ожидании очередного каверзного вопроса. Школьницы молча смотрели на мальчика.

– Это все, что вы хотели узнать? – удивилась учительница.

– Да, – ответила самая разговорчивая.

– Тогда идите. Нам с Эмилем нужно поговорить.

– А послушать нельзя?

– Послушать нельзя. Ступайте, девочки.

Подружки с грохотом и скрипом выбрались из-за парты, изрядно повозив стулья по полу. Гремя пеналами в рюкзаках, они направились к выходу. Попрощавшись, девочки вышли из класса и закрыли за собой дверь.

Эмиль сделал два шага до ближайшей парты и сел за нее. Татьяна вынула из сумки черную ленту и подвязала ею волосы. Ушки узелка торчали над челкой. На мгновение Татьяна прикрыла глаза и слегка помассировала затекшую шею. «Ее лицо – идеально. Словно выточенное гением. Ее губы как две дольки розового грейпфрута. Я хорошо помню, как приятно целовать их. На вкус они такие же сочные, как упомянутый цитрус. Я помню ее взгляд, острый, как шило. Строгий и ироничный. Не тот, которым она смотрит на меня теперь. Этот добрый и участливый. Тот, другой, видящий меня насквозь. Обезоруживающий. Сшибающий с ног. Любящий. На меня она так больше никогда не посмотрит. Никогда. На своего жениха, возможно. Я будто смотрю на нее другими глазами», – думал Эмиль.

– Вообще-то, нам не рекомендуется выделять учеников… – начала Таня. – Ты не возражаешь, если я буду параллельно заполнять журнал?

Татьяна потянулась за пухлой книгой учета.

– Конечно нет. – Эмиль привстал с места. – Может, мне зайти в другой раз? Не хочу отвлекать вас от дел.

– О нет. Ты меня не отвлекаешь. Прошу, садись.

Времянкин опустился на стул.

– Так вот… – продолжила учительница. – Выделять учащихся не рекомендуется, но когда я слушаю, как ты играешь, у меня рождаются только восторженные эпитеты. Ничего не могу с собой поделать. Я словно… Знаешь, древние индейские племена использовали небольшие емкости с ароматами для «хранения воспоминаний». Стоило только понюхать один из ароматов – и в памяти всплывали воспоминания о значимых событиях жизни. Как фотографию увидеть. Когда я слышу твое исполнение, я будто открываю такой пузырек с воспоминаниями, понимаешь? Словно в твоей музыке содержится какое-то послание, и я улавливаю его. Как будто я понимаю, что ты пытаешься сказать, словно мы знакомы много лет. Что странно, ведь тебе только семь. Почему такое чувство возникает, я не знаю. Но вот делюсь с тобой своими ощущениями. Я не странно изъясняюсь?

– Нет, не странно. Я вас понимаю. У меня такое бывает.

– Правда?

Татьяна улыбнулась:

– Иногда мне кажется, что все, что я говорю, – скука смертная, никому не нужная белиберда. Дети, как видишь, засыпают на моих уроках.

– Не переживайте из-за этого. Они ничего не понимают.

– Еще как понимают… Ребята хорошие, просто у них сложный период, я думаю. Когда они были пятиклассниками, было чуть легче. Они были еще детьми. С ними было проще договориться. В этом году их как подменили. Это уже не дети, это подростки. Нужно искать другой подход.

Татьяна снова улыбнулась и сделала запись в журнале.

– Вы тоже были подростком. Знаете, что это такое.

– Нынешние подростки другие. Общество меняется, и они меняются вместе с ним. Это неизбежные процессы. Они понимают современные требования лучше, чем мы, взрослые. Они легче подстраиваются под нужды социума. Я рассказываю им о том, что необходимо научиться концентрироваться на чем-то, выбрать дело по сердцу и стремиться к результату, попутно развиваясь. Но, похоже, это уже отжившая концепция. Новое общество требует гибкости, изменчивости, способности быстро реагировать на внешние обстоятельства. Сегодня человек может полностью изменить себя. Изменить внешность и даже пол. Можно омолодиться. Можно побыть троллем или драконом. В играх пока что. Можно быть кем угодно. Почему бы не менять профессию раз в год или заниматься сразу многим. Они как будто не стремятся к самоопределению. Похоже, сейчас это не требуется. «Я» – это не что-то одно, это многое. Вероятно, их модель взаимодействия с миром более выгодна для благополучия. Многие учителя пытаются влиять на подобное поведение, пытаются корректировать его, воспринимая как некое отклонение от нормы. Ломают копья.

Татьяна махнула рукой и улыбнулась в очередной раз.

– Ого! Вы только что помогли мне понять племянника.

– Родиона?

– Да. Вы просто открыли мне глаза.

– Но он все-таки еще не подросток, хотя уже на пороге этого возраста. Он толковый мальчик.

– Вы понимаете их. Я думаю, вы прекрасный педагог.

– Если дети спят на моих уроках, значит, не такой уж и прекрасный. Не могу их заинтересовать, а ведь это музыка. Необязательно становиться музыкантом. Даже просто слушать и понимать – настоящее удовольствие. Но я не в состоянии это донести.

– Ваша задача – помогать ученикам в работе с информацией. Чтобы они могли самостоятельно добывать ее, обрабатывать и делать правильные выводы. Их задача – вникать. Или не вникать. Ваша теория мультипрофильности, назовем ее так, как раз рассчитана на это. Разве нет? Вы предлагаете им выбор. А они сами решают, что им нужно. Научить нельзя. Можно научиться.

– Хорошая отговорка для плохого учителя. Я запомню. Просто… Не знаю. Это же музыка. Оценка за мой предмет в школьном аттестате ни на что не влияет. Наверное. Многие относятся к уроку как к потере времени. Я осознаю это. А мне бы хотелось, чтобы они получали удовольствие, узнавая что-то новое.

– А вы раздайте им инструменты.

– Что?

– Разучите с ними что-нибудь.

– Хм…

Татьяна призадумалась, постукивая кончиком шариковой ручки по подбородку.

– У меня есть учебный план, много теории, но… Считаешь, стоит попробовать?

– Думаю, им понравится.

– Хм… А знаешь, кажется, я могу сделать это, – заключила она, улыбнувшись. – Наверное, даже смогу раздобыть инструменты. Рискну, пожалуй. Странно, что я не сделала этого раньше.

– Нужен был вдохновитель, может быть?

– Скорее всего. Ты меня вдохновил. Так и есть. Прекрасная идея! Нужно будет обсудить ее со Светланой Владиславовной. Думаю, она поддержит.

– Ну вот.

Татьяна взглянула на часы и вернулась к записям. Времянкин понял, что в этот день впервые присутствовал на ее уроке. Он и раньше знал, что Татьяна преподает в школе, но никогда не интересовался ее работой. Эмиль осторожно разглядывал учительницу, пока она делала записи: белая блузка под тонким черным свитером, серая юбка-карандаш и яркие салатово-розовые кроссовки смотрелись на ней элегантно. При этом комплект выдавал в Татьяне бунтарку. Эмиль задумался: «Удивительно. Ей сорок один год, но я вижу ту девочку, с которой общался в юности. Она отлично выглядит. Эти кроссовки… Оптимистка. Она такая. Словно не знает, что жизнь коротка и жестока. Не расстается со своими иллюзиями. Без них совсем ужасно, я понимаю. И горжусь ею. Каждое ее движение достойно быть смыслом жизни – она планета. Земля! А этот балбес, Алексей, расстроил ее. Теперь она грустит. Надо сказать ей что-нибудь подбадривающее. Она приятно пахнет. Надо сказать ей об этом, сделать комплимент. Нет. Не стоит. Это опасная игра. Я знаю эти духи – ее любимый аромат. Он почти не заметен, как будто ее собственный запах. Ей нравилось, когда я замечал их. Она знала, что они нравились и мне. Раньше я мог подойти к ней, взять за руку, обнять, поцеловать. Сейчас все это под строгим табу. Как же хороша моя царица. Нельзя молчать, Миля. Надо говорить. Говори!»

– У вас приятные духи! – нарушил тишину Эмиль.

Татьяна бросила взгляд на мальчика.

– Спасибо за комплимент! – немного смутившись, ответила она и продолжила заполнять журнал. – Я вдруг поняла, что мы говорили о детях в третьем лице. Как будто ты не ребенок. Знаешь, это странно, но у меня ощущение, что я говорю со взрослым человеком. Ты не похож на других детей. Ой, не следовало этого говорить, – усмехнулась Татьяна.

– Почему?

– Такое нельзя говорить ребенку. Это может травмировать.

– Только не меня.

Эмиль понимал, что Татьяне может не понравиться правда о природе его взрослости, правда о его афере и прочие факты из новейшей биографии вундеркинда. «Она не Алена, у которой практически не было выбора, кроме как поддержать старшего брата. Она не тщеславный Ян, который увидел выгоду и стал соучастником. Татьяну это не обрадует», – думал Эмиль. Однако на деле он словно стремился к разоблачению. Шел по тонкому льду.

– Чем же я отличаюсь от других детей?

Татьяна задумалась.

– Ну хорошо. По твоему поведению, по манере общаться и одеваться я заметила, что у тебя есть определенный стиль. Ты способен распределять усилия. Грамотно используешь время. Словарный запас. Все намекает на наличие серьезного жизненного опыта. Что-то такое консервативное есть в тебе. Будто ты родом из другого времени, из другой эпохи.

– Это плохо?

– Ни в коем случае. Поэтому детям и не говорят такое. У них либо плохо, либо хорошо – это данность. У тебя все получается. Так что… Все отлично! Просто ты кажешься таким взрослым. С уже сформировавшейся психикой. В наши дни подростковый период протекает до двадцати с лишним лет.

Татьяна улыбнулась.

– Вы сказали, что понимаете, что я пытаюсь сказать. В музыке. Что же это, по-вашему?

– Что ты пытаешься сказать через музыку? – переспросила она. – Подстрочника я, конечно, не вижу. Буквальный смысл не передам. Все-таки это из области чувств, скорее. Какая-то знакомая грусть. Что-то в интонациях, не знаю. Это еще не осмыслено мной в полной мере. У тебя есть запись?

Эмиль отрицательно покачал головой.

– Эх. Я бы послушала. И попыталась бы проанализировать свои ощущения. Может, тогда ответила бы на твой вопрос. Придется ждать следующего концерта.

Татьяна снова взглянула на часы на запястье.

– Ой. Времени-то совсем мало осталось. Я долго солировала. О чем ты хотел поговорить?

– Хмм… Мой кузен, Эмиль, просил передать вам привет… – неосторожно начал Времянкин.

Кажется, ему не хватало ее близкого отношения. Хотелось больше доверия и меньше барьеров. Хотелось перейти на личное, интимное. А для этого Эмилю требовалась ложь. Он подумал, что от безобидной выдумки ничего страшного не произойдет. В конце концов, Эмиль это он сам. Он, безусловно, мог передать привет Татьяне через самого себя. Ему очень хотелось увидеть ее реакцию на его фантом. Возвращая из небытия уже ставшего призраком, взрослого Эмиля, юный Эмиль не думал о последствиях. Татьяна перестала писать.

– Мы говорили с ним вчера, – добавил мальчик.

– Он в городе?

– Нет. Он далеко. Это была видеосвязь.

– Понятно.

– Он очень обрадовался, когда услышал о вас, расспрашивал.

– Неужели?

Татьяна положила ручку на сгиб журнала, встала из-за стола и подошла к доске. Она повернулась спиной к мальчику, взяла губку и принялась стирать с серой поверхности название пройденной темы.

– Да. Говорил, что соскучился по вам. Алена обмолвилась, что вы собираетесь замуж…

В диалоге образовалась пауза. Татьяна водила губкой по доске. Там еще оставалось нетронутое слово – «Джаз», но она натирала пустое место. Времянкин смотрел на ее спину, плечи, руки и понимал, что она реагирует на его слова. Она переваривает их.

– Кажется, Эмиль расстроился, когда узнал об этом, – не останавливался вундеркинд.

– Ага. Что он сказал?

– Ничего. Поначалу был веселый, а когда узнал про ваше скорое замужество, вдруг погрустнел и поспешил распрощаться.

Татьяна наконец стерла с доски последнее слово и вернулась к столу.

– Возможно, мне показалось, – добавил Эмиль.

– Скорее всего. С чего бы ему грустить?

Времянкин пожал плечами. Татьяна взяла ручку и продолжила заполнять журнал.

– Да, пожалуй, вы правы. Скорее всего, я просто ошибся. В любом случае это не мое дело. Я обещал передать привет. И вот.

– Спасибо, Эмиль.

– Что-нибудь ответить кузену?

– Не нужно.

Мальчик слез со стула.

– Я обещал, что ненадолго. Мы уложились вовремя?

– Да. Все в порядке.

– Когда следующий урок?

– Через неделю.

– Я приду.

– Можешь пролистать учебник. Задавать тебе ничего не буду. Еще раз спасибо, что сыграл для нас сегодня.

– Пустяки.

Времянкин забрал рюкзак и направился к выходу.

– Ты не вспомнил, чья это была музыка? – неожиданно спросила Татьяна.

Мальчик обернулся.

– Нет, – ответил он.

– Ее написал твой кузен. Еще до твоего рождения.

– Да? Ну конечно! Он пару раз играл мне эту вещь. Совсем вылетело из головы. Спасибо, что напомнили. До свидания.

– Счастливо, Эмиль.

Времянкин вышел из кабинета. «Мне нравится, как она произносит мое имя. Мне нравится ее голос, ее манера говорить, рассуждать. Мне нравится ее запах. Мне нравится ее тонкая кожа. Ее волосы. Нравится ее лицо, шея, грудь, талия, попа. Ее фигура. Мне нравится ее стиль». Пока Эмиль мысленно перечислял все, что ему нравится в Татьяне, он не заметил, как забрал из гардероба свою куртку, оделся и вышел на улицу. Времянкин шагал по школьному двору, глядя под ноги, и выдыхал густой пар. «Мне все в ней нравится!» – подытожил Эмиль и улыбнулся от этой мысли.

Он вдруг запнулся. Выставив руки вперед, мальчик грохнулся на обледенелый асфальт и, распластавшись, проскользил по дорожке пару метров. Когда Эмиль перевернулся на спину, он увидел возвышающегося над ним румяного шестиклассника – того самого Алексея, который спал на уроке Татьяны. Эмиль оказался в лежачем положении по его вине. Подросток поставил ему подножку. За спиной парня возникли двое других ребят из класса. Каких-то полчаса назад казалось, что они валятся от усталости, теперь же парни выглядели энергичными и готовыми к приключениям.

– Смотри, куда прешь! – рявкнул Алексей и вместе с ребятами пошел дальше.

Все трое хихикали. Времянкин вскочил на ноги. Его переполняло возмущение.

– Стоять! – крикнул он троице.

Эмиль резко сбросил рюкзак и, сжав кулаки, стремительно двинулся в сторону обидчиков. Парни остановились. Времянкин подскочил к Алексею и толкнул его со всей силы – тот едва покачнулся. Даже для своих лет Алексей был крупным мальчиком. Эмиль существенно уступал ему в росте и массе.

– Ты! Щенок! Охренел?! – выругался разгоряченный Эмиль.

Он снова попытался толкнуть Алексея, но тот только рассмеялся. Его друзья заливались в голос.

– По-вашему, это смешно? Идиоты! Думаете, я буду это терпеть?

Эмиля выводило из себя то, что какая-то школота издевается над ним, взрослым человеком. Было обидно не иметь возможности ответить на грубость. Ребята продолжали смеяться. Времянкин сделал глубокий вдох и выдох.

– Вы такие смелые, как я посмотрю. Герои просто. Терроризируете малышню, выбираете тех, кто не может дать сдачи. Но ничего, я знаю, что делать.

– Плакать? – усмехнулся Алексей.

– Нет, Лось. Плакать не буду. Не дождешься.

– Я Футболер, тормоз, – оскорбился Алексей и указал на одного из своих приятелей. – Лось – это он. Заруби на носу. Понял?

– Сам ты Лось, – неожиданно взбрыкнул товарищ.

– Антох, тебя так все называют, – включился в обсуждение третий друг.

– Кто все?

– Славка, Дрон… – начал вспоминать Футболер.

– И чего они меня так называют? У меня имя есть.

– Ну, ты и правда немного похож на лося, – улыбнувшись, пояснил Алексей.

– А ты типа круто играешь в футбол, поэтому Футболер? – не унимался Антон.

– Я хорошо играю.

– Пошел ты! С метра в ворота не попадаешь.

– Он хорошо играет, – подтвердил третий.

– А ты вообще помолчи, Сопливчик.

– Пошел ты!

Футболер и Лось похохатывали. Сопливчик смачно харкнул в сторону.

– Ау, ушлепки! – закипал Эмиль. – Мне глубоко безразлично, кто из вас кто, понятно?! Вы, блин, стоите друг друга. В общем, так… Я сделаю следующее: пойду к директору и напишу на вас жалобу. Вместо драки, которая таких бугаев, как вы, только позабавит, я устрою вам собрание школьного совета, с вызовом родителей и участкового. Чтобы вам жизнь медом не казалась. Посмотрим, кто будет плакать.

– Наглый пацан, – констатировал Футболер.

– Стукач, – добавил Сопливчик.

– На меня это не действует, ясно? Мне плевать на правила, которые выгодны только вам. Вы получите по заслугам, гарантирую.

Пока Времянкин сыпал угрозами, Лось обошел его сзади и присел на корточки. Алексей резко толкнул Эмиля, и тот, перелетев через Антона, рухнул на асфальт. Из карманов мальчика вывалились ключи от квартиры и несколько монет. Ребята заливались от смеха. Эмиль медленно перевернулся на живот, стараясь не касаться снега замерзшими ладонями. Он потер большим пальцем место на затылке, которым ударился при падении.

– Мелкие засранцы. Злобные сосунки. Это ж надо! – бурчал Эмиль.

– Перестаньте немедленно! – послышался чей-то голос.

Времянкин повернул голову и увидел Маргариту, с которой он делил одну парту в первом классе. Она быстро приближалась. Вероятно, Рита увидела происходящее из окна школы и поспешила вмешаться. Она так торопилась, что выбежала на холод в школьной обуви, без шапки, в расстегнутом пуховике. Девочка подошла вплотную к ребятам.

– Отстаньте от него! – строго потребовала она.

– Мы его не трогали. Он сам упал, – ответил Алексей.

– Я все видела. Ты толкнул его. Почему вы его обижаете? – не успокаивалась девочка.

– Никто его не обижает.

– Ладно, Леха, пошли, – вмешался Сопливчик и потащил своих друзей в сторону.

– Еще увидимся, – бросил Алексей Эмилю, и ребята удалились.

Времянкин начал подниматься. Маргарита тянула его за рукав куртки. Встав на ноги, мальчик оглядел себя. Он хотел отряхнуться от снега, но решил сначала согреть ру