Book: Два путника в ночи



Два путника в ночи

Инна Бачинская

Два путника в ночи

Все действующие лица и события романа вымышлены, и любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

© Бачинская И.Ю., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Пролог

…Они стояли, словно пригвожденные к полу, не в силах отвести взглядов от женской фигуры в кресле. Темно-красные тяжелые шторы были задернуты, и в комнате царил густой полумрак. Луч света, неожиданно яркий, пробивался из узкой щели между шторами и падал на сидящую в кресле за столом женщину. Резко белело ее лицо с густой синевой под глазами; на неподвижных скрюченных пальцах, лежащих на черной полированной поверхности стола, тускло сверкали кольца. Она сидела, запрокинув голову, с прямой спиной и улыбалась незваным гостям.

Через долгую минуту они поняли, что женщина за столом не улыбается. То, что они приняли за улыбку, было мучительным оскалом. Выпученные мертвые глаза смотрели поверх их голов. Толстый золотистый шелковый шнур, обвивающий ее шею, был завязан узлом вокруг высокой спинки кресла, что удерживало тело в неестественно прямом положении, не давая ему упасть. Прошла секунда, другая, третья… где-то внизу хлопнула дверь, сквознячком потянуло. Сидящая в кресле женщина вдруг подалась вперед и снова застыла…

Вычурный маятник высоких готических часов в углу комнаты с металлическим стуком скользил из стороны в сторону, и чудилось что-то пугающе извращенное в неподвижной человеческой фигуре в кресле и живом движении бездушного механизма…

Глава 1

Римма

Пусть она избегает произносить дурные слова,

глядеть со злобой, говорить, отвернувшись,

стоять на пороге и смотреть на прохожих…

Множество украшений, различные цветы,

одежда, сияющая разными красками, – таков наряд ее для любовной встречи.

Камасутра, ч. 1, гл. 32. О поведении единственной супруги

Молодая и красивая женщина по имени Римма стремительно шла по улице. Она пребывала в том самом бойцовском настроении, когда удается все задуманное, даже самые рискованные и нахальные планы. То есть для исполнения этих самых рискованных и нахальных планов как раз и требуется такое настроение: глаза сверкают и губы растягиваются в торжествующей улыбке; встречные мужчины и женщины оглядываются и долго смотрят вслед, одни – с восхищением, другие – полные зависти; а в сердце гремят медные трубы – предвестники победы, и любое море по колено. Сердце бьется сильно и уверенно, походка упругая, кровь молоточком стучит в висках, выбивая маршевые ритмы: «Да-вай! Впе-ред! Раз-два! Три-четыре!»

Она стремительно, не теряя темпа, влетела в мраморный розово-бежевый вестибюль здания, где располагались с десяток отечественных и зарубежных фирм, не замедляя шага, на ходу бросила охраннику: «Толик, привет, родной!» – и улыбнулась самой ослепительной из своих улыбок.

Успешно миновав контрольно-пропускной пункт, Римма поздравила себя с удачей и, не торопясь, пошла по длинному коридору. В конце коридора она зашла в туалет, раскрыла сумочку и достала плоскую перламутровую пудреницу и губную помаду. Внимательно оглядела себя в зеркале, провела щеткой по волосам, расстегнула еще одну пуговку на блузке. Вздернула подбородок, приподняла левую бровь и слегка выпятила нижнюю губу. Потом посмотрела на часы – без трех одиннадцать. Подруга Глория, клерк в «Мадам де ЛаРош», говорила, что утреннее совещание заканчивается в десять сорок пять. Пора!

Самое трудное – преданная секретарша, одинокая немолодая девушка с тяжелым характером, тайно влюбленная в шефа. Римма на секунду остановилась перед дверью, втянула в себя воздух, как перед прыжком в воду, и решительно дернула за ручку двери. Секретарша разговаривала по телефону. Прикрыв микрофон трубки ладонью, она вопросительно взглянула на Римму.

– Я по личному! – бросила Римма и, не останавливаясь, направилась к сверкающей лаком и позолотой двери.

– Туда нельзя! – вскрикнула раненой чайкой секретарша, роняя телефонную трубку, но было уже поздно: Римма исчезла за нарядной дверью. – Извините, – сказала секретарша в трубку и бросилась вдогонку.

– Я занят! – раздраженно сказал мужчина, сидевший за громадным письменным столом. – Лиана Юрьевна! Я же просил!

– Я говорила ей! – вскричала секретарша, хватая Римму за рукав шубки и пытаясь вытащить из кабинета. – Она же лезет без спроса!

– Я по личному делу! – высокомерно заявила Римма, вырываясь из рук Лианы Юрьевны. – Пожа-а-луйста! – пропела она низким голосом с очаровательной хрипотцой, вкладывая в него сексуальный разряд такой мощности, что мужчина за столом дрогнул. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что вокруг его головы вспыхнул светящийся нимб. Менее романтичный или даже грубый человек подумал бы, что «этот старый гриб» отсвечивает лысиной.

Мужчина не остался равнодушен к сигналу – Глория была права, обозвав его старым козлом. Он поймал сигнал и впитал. Долгую минуту он рассматривал женщину, ворвавшуюся в его кабинет. А посмотреть было на что! Перед ним стояла, улыбаясь и глядя на него в упор, роскошная синеглазая брюнетка в серебристой норковой шубке нараспашку, в серой шелковой, глубоко расстегнутой блузке и длинной узкой юбке с разрезом до середины бедра. На ногах ее были изящные серые башмаки на тонких высоких каблуках. Рядом стояла Лиана Юрьевна, которая явно проигрывала незнакомке во внешности, хотя тоже была видной женщиной. Недовольным выражением лица она напомнила Виктору Станиславовичу – так звали этого человека – его собственную жену. Он почувствовал раздражение, подумал: «Вот чертов цербер!» – и сказал мягко: «Спасибо, Лиана Юрьевна». После этих слов недовольной секретарше не оставалось ничего другого, как выйти.

– Я вас слушаю, – сказал мужчина, с любопытством рассматривая Римму.

Римма, не дожидаясь приглашения, уселась в кожаное кресло перед письменным столом и положила ногу на ногу. С удовлетворением отметила, как за толстыми линзами очков испуганными стрекозами заметались глаза мужчины, скользнувшие по ее обнаженному бедру. Переменив позу, она переместилась на кончик кресла, что позволило ей наклониться вперед и, обволакивая Виктора Станиславовича пряным запахом своих духов, а также давая ему возможность заглянуть в вырез блузки, сказала:

– Меня зовут Римма Владимировна Якубовская, я совладелица художественного магазина-салона «Вернисаж». По поводу объявления.

– Какого объявления? – мужчина с трудом оторвал взгляд от ее выреза.

– Съемки для рекламы… вот! – она вытащила из сумочки газетную вырезку и протянула мужчине, для чего ей пришлось наклониться еще ниже.

– Это не ко мне! – сказал мужчина поскучневшим голосом, приходя в себя.

– Я знаю! – в голосе Риммы послышался журчащий смешок. – Ну, конечно, не к вам! Я знаю. Но я пришла именно к вам как к руководителю фирмы. Пришла, потому что, к сожалению, дозвониться вам не сумела. Вас все время нет. Вот и пришлось, так сказать, действовать партизанскими методами. Дело в том, что объявление вашей фирмы составлено абсолютно непрофессионально, без учета психологии потребителя. – Она с удовлетворением отметила огонек заинтересованности в глазах мужчины. – Ваш потребитель – женщина, а объявление составлено, я уверена, мужчиной. Правда?

Римма прекрасно знала от Глории, что рекламой у них заведует мужик, и, лукаво улыбаясь, смотрела на Виктора Станиславовича, ожидая ответа.

– Ну… да, в общем! – произнес тот. – А в чем, собственно… вы усмотрели непрофессионализм?

Виктор Станиславович был невидным мужчиной, мужчинкой, можно сказать, с глубокими залысинами над мощным выпирающим лбом мыслителя, невыразительными глазами и тощей грудью. Он постоянно хмурился, пытаясь придать себе значительный вид, надувал щеки и говорил неторопливо, неожиданно низким и каким-то утробным голосом. А еще он безумно любил женщин, но, будучи по натуре человеком трусоватым и неуверенным в себе, а также до смерти боящимся собственной жены, рук к ним не тянул и ничего такого себе не позволял.

– В объявлении вы приглашаете девушек от шестнадцати до двадцати для рекламы вашей продукции… Я еще понимаю, эти девочки могут рекламировать декоративную косметику, всякие там копеечные блестки и звездочки, но кремы, бальзамы, биологически активные маски, которыми, как вы везде пишете, славится «Мадам де ЛаРош» – это ведь для другой потребительской категории. Это для богатых женщин. Цены ведь у вас ой-ой-ой!

Она рассмеялась. Мужчина тоже улыбнулся. На лице его было зачарованное выражение, которое числилось под названием «Готов! Можно брать голыми руками» в составленном когда-то, очень давно, еще в студенческие времена, учебном пособии «Все о них!». Римма помнит, как они хохотали всей группой, сочиняя сей полезный труд, а потом проводили «практические занятия», тренируясь на мальчиках-однокашниках, курсантах местного летного училища и молодых преподавателях. Глупая, радостная юность! Юность ушла, а пособие осталось. И когда девочки сбегаются вместе на чей-нибудь день рождения или просто так, нечасто, раз в год, а то и в два, непременно вытаскивается и громко зачитывается знаменитое сочинение. Они по-прежнему смеются, и им кажется, что они вернулись, хоть ненадолго, в те далекие беззаботные времена.

Римма раскраснелась, глаза ее сверкают. Она откидывает назад свои прекрасные волосы и говорит, проводя по верхней губе кончиком языка:

– Жарко тут у вас!

Мужчина, неловко выбираясь из-за стола, бросается к ней. Бережно помогает снять шубку, еще раз ощутив одуряющий запах ее духов.

– Я вообще-то не вмешиваюсь в рекламу, у меня другие, так сказать, задачи. Директор компании, знаете, финансы, связи с дистрибьюторами, продвижение продукта на рынок… – Он смеется, словно извиняясь за громкие слова. Смех у него тонкий и хныкающий. Римма с трудом удерживается от улыбки.

– А ваш рекламщик, разумеется, молодой человек, – говорит она. – Мальчишка! Что он понимает в женщинах! – Римма бегло заглядывает в глаза финансовому директору и даже ухитряется слегка порозоветь.

На лице мужчины появляется озадаченно-польщенное выражение.

– Ваш потребитель – уверенная в себе деловая женщина! (Главное – не останавливаться!) Женщина, твердо стоящая на ногах. Женщина с деньгами. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю. Я отношу себя именно к таким женщинам! – Она говорит, напирая на слово «женщина», от которого Виктор Станиславович каждый раз жмурится и судорожно вздыхает. – Как я уже упомянула, я заведую художественным магазином-салоном «Вернисаж», знаете, на проспекте Мира, около площади Победы? – отвечает она на вопросительный взгляд мужчины. – Так вот, я бы никогда не купила крем, который предлагают эти… – она на секунду запнулась, подыскивая уничижительное словцо, – …эти жабки!

– Кто? – поднял брови Виктор Станиславович.

– Жабки! Знаете, «жабка» – это по-чешски девчонка-подросток! – Она рассмеялась, запрокинув голову. Мужчина издал хныкающий звук – тоже засмеялся. – Мне приходится заниматься рекламой и… – Она вдруг замолкает, словно осененная некоей мыслью. Касается подбородка кончиком указательного пальца. – Знаете, я даже могла бы открыть у себя секцию вашей косметики! – Она, широко раскрыв глаза, смотрит на собеседника (взгляд номер пять – «Обезоруживающий», из известного пособия). – И, скажем, пару месяцев ничего не брать за аренду! – добавляет она, сообразив, что дружба дружбой, а бизнес бизнесом. Никто не ценит того, что достается даром.

– Э-э-э… – выдавил из себя Виктор Станиславович. – Э-э-э… в общем-то…

Римма чувствовала: еще немного – и сопротивление, если это можно назвать сопротивлением, будет сломлено. По ее глубокому убеждению, теперь не зарабатывает только ленивый. Хотя были времена… Были! Вспоминать не хочется.

Зарабатывать на жизнь можно руками, как ее старички, шьющие кукол для «Вернисажа»; лицом, как она сейчас, – «на булавки»; и головой… Работать головой Римма тоже умеет! Открыть секцию «ЛаРош» в «Вернисаже» – отличная идея. Волошик даже не заметит. Она не видела его уже три или четыре месяца. «Надеюсь, хотя бы мои отчеты он читает!» – иногда думала Римма. Перед ее мысленным взором предстал очаровательный уголок салона, собственная большая фотография – чуть прищуренные глаза, полураскрытые призывно губы… в руке – блестящая коробочка с продукцией «ЛаРош» и подпись: «Неотразимая косметика для неотразимой женщины!» Или: «Уверенность в себе, шарм, гламур!» А то еще: «Вперед по жизни с «Мадам де ЛаРош»!»

Не проблема, придумаем. Идей у нее, Риммы, с избытком.

Мысли эти живо отражались на ее лице. Мужчина уже пришел в себя и откровенно любовался молодой женщиной. Он невольно повторял ее мимику – широко открывал глаза, вздергивал брови домиком, усмехался…

* * *

Римма шла по улице танцующей походкой резвой цирковой лошадки, радующейся своей блестящей сбруе, султанчику на лбу и взглядам толпы. Возвращалась в «Вернисаж». Светило солнце, уже вполне весеннее, хотя февральский день был холодным и ветреным. Воздух был по-весеннему сладок, пахло землей, талым снегом и мокрым асфальтом. Уличные звуки были звонки и радостны. Она сунула бумажку в руку инвалида-нищего, стоявшего на углу улицы. Это был молодой парень на костылях, с отекшим, красным от холода лицом и узкими глазами. Он пробормотал: «Спасибо» – и сказал уже ей в спину:

– Сестренка, сгоняй за кофе, а?

И когда Римма, удивленная, обернулась, добавил, протягивая руку с мелочью:

– Совсем на фиг застыл! Вон лавка через дорогу! – он смотрел на нее, просительно улыбаясь. – С утра стою!

Римма кивнула, машинально взяла монетки из его руки и пошла через дорогу к лавке. Она шла и улыбалась, вспоминая, как этот парень назвал ее «сестренкой» и на «ты» и дал деньги – сгоняй за кофе, а?

Она купила кофе, постояла немного, дожидаясь зеленого сигнала светофора. Подошла к парню, отдала кофе и протянула мелочь. За кофе она заплатила сама.

– Спасибочки! – парень шутовски поклонился и отхлебнул из бумажного стаканчика. – Горячий, черт!

Римма стояла перед ним, не торопясь уйти, раздумывая.

– Ты пьешь? – вдруг спросила она.

– Как все! – не удивился парень.

– Почему не работаешь?

– Да кому ж я нужен такой? – он искренне удивился. Римме понравилось, что в его тоне не было жалобы.

– Работать хочешь?

– Ну… – протянул инвалид, – а что делать-то надо?

– Приходи, поговорим! – она сунула ему в руку свою визитку. – Придешь? По этому адресу, завтра с утра, часиков в одиннадцать, лады? – она скользнула взглядом по его красным ручищам. Ей нужен был мастер в «Вернисаж» – то полку укрепить, то раму поправить, одним словом, мужская рука нужна была. Василий Игнатич, который приходил помогать два раза в неделю, уехал к сыну на Дальний Восток… Здоровый мужик к ним не пойдет, а этот… очень даже! – Тебя как зовут? – спросила она.

– Петр Михайлович Береза!

– Жду, Петр Михайлович, завтра.

– Слушаюсь! – парень шутливо отдал честь. – А вы кто ж будете? – Он перешел на «вы».

– Совладелица художественного салона! – Римме нравилось рекомендовать себя именно так, «с понтом под зонтом», как говорил Игорек. «Ни зонтов, ни понтов! – отвечала она Игорьку. – Истинная правда и ничего, кроме правды. Волоша давно предлагает… были б деньги!»

– Ого! – парень присвистнул. Он так удивился, что забыл про кофе. – А что делать надо? – снова спросил он.

– Поговорим завтра. Приходи, и поговорим.

Инструктор из Делийского йога-центра господин Чарья Лал говорил, что никакое доброе дело не остается втуне. Добро движется по кругу и в итоге всегда возвращается. Может через год, а может и через десять лет. Но вернется всегда.

– Вот мы и сделали доброе дело, – сказала себе Римма. – Мы подобрали на улице человека и собираемся дать ему путевку в жизнь. Мы запустили добро по кругу, как учит господин Чарья Лал, и теперь будем ждать его обратно…



Глава 2

Фаворит

Получив знания, приобретя имущество

благодаря дарам, победе, торговле и службе,

став домохозяином, пусть человек ведет жизнь горожанина!

Камасутра, ч. 4, гл. 4. О жизни горожанина

– Я не мастер говорить красиво. Не обучен. Я человек военный! И если я говорю «да», то это «да». А если я говорю «нет» – это «нет».

Кандидат в мэры на предстоящих выборах Иван Федорович Трубников окинул орлиным взглядом аудиторию – по выражению лиц он мог судить о том, как принимаются его слова, жесты и незатейливые шутки.

– «Доступность и простота» – наш девиз! – вдалбливал кандидату имиджмейкер Алексей Генрихович Добродеев, известный в городе журналист, человек с богатым житейским опытом, наделенный к тому же недюжинным воображением и актерским талантом.

– Кратко о себе.

Выигрышная биография. Родители, крестьянская семья, строгость воспитания, уклад, домострой и тому подобное. Говорил Иван Федорович короткими рублеными фразами, как и полагается человеку военному, без суеты, раздельно и четко формулируя мысль. Рубил воздух правой рукой. Его можно было бы упрекнуть в излишней простоте, но именно такие простота и уверенность предполагают силу и умение отвечать за свои слова – качества традиционно мужские, вызывающие доверие даже у народа, неоднократно обманутого и обиженного. На него работала также репутация сильного хозяина и радетеля за интересы города.

– В семье семеро детей! – Иван Федорович переждал одобрительный шумок в зале. – Я – пятый по счету. Последнюю, сестру Нюсю, мать родила, когда ей было сорок семь, а отцу – пятьдесят четыре. Крепкий народ был у нас когда-то!

Он замолчал, давая возможность аудитории оценить сказанное. Потом вдруг сказал негромко, по-свойски:

– Терпеть не могу галстуки! – стянул через голову свой темный в светлую полоску галстук, скомкал в руке и сунул в карман брюк.

– Что? Что он сказал? – прошелестело по рядам.

– Галстуки не любит! – передали передние ряды назад, и все засмеялись. – С детства!

– Ну, мой имиджмейкер устроит мне сегодня разбор полетов за несерьезное поведение! – Иван Федорович комично нахмурил брови. – А, ладно, семь бед – один ответ! – он махнул рукой, решительно одернул ворот рубахи. – Ну, вот, совсем другое дело!

Алексей Генрихович Добродеев, наблюдая кандидата из-за кулис, удовлетворенно вздохнул: сцена, которую они репетировали вчера три раза, удалась. Равно как и образ настоящего мужика – крепкого хозяйственника, себе на уме, смекалистого. Смотрит слегка исподлобья, набычившись, с затаенной усмешкой, словно ожидает нападения и готов отразить его. Стоит крепко, расставив ноги, одна рука рубит воздух, другая – в кармане. Под Маяковского. Глубокий бас – тоже редкость по теперешним временам, когда народ наверху все больше блеет жидкими тенорками. А скольких усилий стоило приучить его говорить только по писанному им, Алексеем Добродеевым, и не пороть отсебятины? Не поливать грязью соперников, не нападать на местную власть?!

– Не наш путь! – внушал ему Добродеев. – Мы делаем ставку не на критику – это всякий дурак сможет. Нет, мы представляем нашу программу экономического подъема и социальной защиты населения, понимай – светлого будущего, и предлагаем народу сделать правильный выбор. А утопить соперника дело нехитрое, и делается это не с трибуны и не публично, а потихоньку – слушок, сплетенка, намек, вопросы типа: «А на какие такие бабки он построил трехэтажную дачу? Прикупил «мерс»? Учит ребенка за границей?» И неважно, что дачи у него нет, вместо «Мерседеса» – убитая «Хонда Сивик», а единственная дочка грызет гранит науки в местном педвузе.

А чего стоит «раздражающая агитация»? Налепить на лобовое стекло потенциального избирателя листовки соперника, того же, скажем, ректора политехнического университета, интеллектуального спортсмена, без пяти минут академика? Причем налепить намертво! Ни один владелец испоганенного автомобиля, матерясь, обдирающий листовку, не пойдет голосовать за уважаемого Леонида Ильича Кускова.

Вот такие пиаровские штучки. Хочешь жить – умей вертеться! Не нами выдумано. Избиратель голосует не за человека, а за образ, за торговую, так сказать, марку. И создание этого образа – задача имиджмейкера Алексея Добродеева. За то и башляют, грех жаловаться.

Губы Добродеева шевелятся, он говорит в унисон с учеником, повторяет его жесты и мимику, которые на самом деле его, добродеевские, жесты и мимика. Его рука так же рубит воздух, нога притопывает, паузы выверены и повторены перед зеркалом неоднократно. Недаром он в свое время руководил, и довольно успешно, студенческой театральной студией. Давно, правда, но истинный талант, как говорят, в землю не зароешь. Статьи о кандидате в мэры, о его семье, усилиях на ниве городского коммунального хозяйства также вылупились из-под борзого пера Алексея Генриховича и были незатейливы до тошноты: «Иван – крестьянский сын», «Город принял», «Жена солдата». Последняя – о жене Ивана Федоровича, его боевой подруге Алле Николаевне. Статьи подписывались разными именами, грешили штампами типа «суровая романтика», «романтика будней», «солдатская судьба», «настоящая мужская работа до седьмого пота» и выгодно позиционировали кандидата как человека из толпы, своего в доску, без выпендрежа, без интеллигентских соплей. Девиз: сказал – сделал!

Глядя на лицо Алексея Генриховича, лицо честного пионера, первым откликающегося на призывы о сборе металлолома или макулатуры, никто не заподозрил бы в нем матерого интригана. В нем многое осталось от того толстого, большого, краснощекого мальчика с круглыми наивными глазами, энергичного, предприимчивого и бессовестного. Он не был злодеем в расхожем смысле этого слова. Он не был способен ударить слабого или отнять кусок у неимущего. Он не был жаден. Любя деньги, он также любил их тратить. Способы делать деньги, возможно, были сомнительны. Но не надо забывать о временах, в которые мы живем, и о том, что времена определяют нравы.

В данный момент Алексей Генрихович, как мы уже знаем, выступает в качестве имиджмейкера кандидата в мэры родного города, Ивана Федоровича Трубникова, вот уже шесть лет руководящего городским коммунальным хозяйством. Бывшего военного человека, закончившего карьеру в чине подполковника. Душу вкладывает в подопечного, шлифует этот необработанный алмаз, сочиняет речи для выступлений перед разными аудиториями, от домохозяек до студентов, репетирует с ним речи, оттачивает ораторские приемы и мимику, предугадывает каверзные вопросы электората, а про себя называет его «солдафоном» и «фельдфебелем» и потешает любимую женщину Людмилу, пародируя Фаворита. Фаворит же, будучи человеком военным, выступать публично не боялся и даже любил, но сказать мог немного – лучше всего ему удавались тосты и незатейливые, как грабли, анекдоты из солдатской жизни, типа «копайте от забора и до обеда».

– Иван сегодня опять неадекватку порол, – жаловался Добродеев Людмиле, – но я ему вправил мозги! Ему непременно хочется вмазать по соперникам, особенно по «академику». Так и рвется в бой, милитарист! Народ уже устал от грязи, говорю я ему. Ему нужен крепкий и надежный мужик, который говорит по делу, а тухлыми яйцами соперников забросает твоя команда и сделает это без шума и пыли, не оставляя следов, как рекомендует институт социальных исследований. А твоя задача – выигрывать войны, быть хозяином, работягой, солдатом!

Добродеев, истомившись за кулисами, говорил с увлечением, протыкая воздух зажатой в руке вилкой, проглатывая куски, не жуя, шумно прихлебывая чай из невероятных размеров керамической кружки.

– А что он за человек? – спрашивала Людмила, подкладывая ему на тарелку новую порцию жареной картошки и четвертую котлету.

– Из него солдат – как из дерьма пуля, как говорил наш ротный старшина, извини за выражение. Всю жизнь проходил в порученцах при командующем группой войск, знает, как угодить начальству, как принять согласно рангу, кому – шашлычки под водочку, кому – молочного поросенка с хреном… баньку… Прохиндей, одним словом. Я лично слышал кое-что о его подвигах, там клейма негде ставить.

– Какой же из него народный избранник? – спрашивала наивная и далекая от политики Людмила.

– А остальные не лучше! – оптимистично заявлял Добродеев. – Этот хоть на вид бравый мужик и действительно хозяин. Да и Финансист его подталкивает, ему нужен город.

Людмила, полная женщина с приятным лицом печального ангела – круглые голубые глаза и светлые кудряшки, – была подругой Алексея Генриховича. Подруга, не то, что жена, всегда готова выслушать своего мужчину, всегда радуется любым, даже самым маленьким, знакам внимания. Сейчас на лице ее были написаны заинтересованность и даже восхищение. Эта постоянная готовность благожелательно внимать его пространным речам в отличие от законной супруги, которая не имела ни терпения, ни желания выслушивать его болтовню, а также мягкость и добродушие, привязывали к ней Алексея Генриховича. А то, что Людмила слушала вполуха, думая о своем, ему нисколько не мешало, так как он об этом даже не догадывался.

– Понимаешь, Лю, ведь существует популярная и непопулярная в массах лексика, – говорил Добродеев. – Слова «труд», «наука», «самоуправление», «справедливость» по старой памяти прекрасно доходят. «Будь проще!» – говорю я Ивану. Дай народу то, что у него отняли. Да и внешность работает на него, – добавил Добродеев. – Знаешь, один американский сенатор сказал, что число видных мужиков в выборных органах резко возросло с тех пор, как вашему прекрасному полу предоставили избирательные права.

– Хоть посмотреть есть на что, – вздохнула Людмила.

– Вот именно! – бодро подвел черту Добродеев.

* * *

– Я привык к суровому солдатскому братству – сам погибай, а товарища выручай, – разливался соловьем Иван Федорович. – И это не пустые слова. Не могу передать, с каким трудом привыкал я к гражданке! К необязательности, пустословию! Сколько врагов нажил из-за… своей прямолинейности, которую принимали за грубость. Да, я – солдат, а не дипломат. И тем горжусь!

И далее по тексту: доколе, правда-матка, разгул экономической анархии, продажность властей, нужды маленького человека, вы меня знаете!

Алексей Генрихович, прячась в кулисах, беззвучно повторял: «Доколе?» Глаза его сияли, кулаки были сжаты, а лоб покрылся испариной.

– Молодец, Иван Федорович! – адресовался он к доверенному лицу кандидата, человеку с невеселыми глазами по имени Василий Николаевич Коломиец, стоявшему рядом. Василий Николаевич доводился братом жене кандидата и попал в доверенные лица не за какие-то выдающиеся заслуги, а как «свой». Между ним и шурином никогда не было особой дружбы в силу несхожести характеров, а, кроме того, Иван Федорович считал родственника тряпкой и подкаблучником.

– Насчет мафии – не знаю, таких сведений у меня, так сказать, нет! – Иван Федорович начал тем временем отвечать на вопросы потенциальных избирателей. – Мафия – это стрельба, наркотики, разборки, это где-то там, в Сицилии! Так точно, я знаком с господином Прохоровым Валерием Андреевичем, которому принадлежит ряд предприятий в нашем городе…

Поверьте, у меня душа за город болит так же, как и у вас! Так вот, давайте не выводить олигархов на чистую воду на бытовом, так сказать, уровне, уровне сплетен и слухов – пусть этим занимаются правоохранительные органы, – а доить! – он сделал паузу, пережидая смех в зале. Его несло. – Пусть делятся! – выкрикивал он, чувствуя слияние с залом. – На благо города! Рабочие места! Благоустройство! Наполнение бюджета! Родной город! Оставить детям!

Гром аплодисментов был ему ответом.

Алексей Генрихович вздохнул с облегчением. На сегодня – все! Можно расслабиться. Окруженный людьми, стоял разгоряченный кандидат на крыльце Дома культуры, где проходила встреча с избирателями. Шутил и первый смеялся своим незатейливым шуткам. Добродеев любовно наблюдал за воспитанником, готовый коршуном броситься на всякого, кто пристал бы с неприличным вопросом… Вдруг он увидел, как застыло и вытянулось лицо Ивана Федоровича, как сползла с него ликующая улыбка. Добродееву даже показалось, что Иван Федорович стал ниже ростом…

Высокая женщина с непокрытой головой, в распахнутой норковой шубе до пят протиснулась поближе к виновнику торжества и, оказавшись с ним лицом к лицу, произнесла звучным глубоким голосом:

– Иван Федорович, вы? Какими судьбами? Вот уж кого не чаяла здесь встретить! Я получила громадное удовольствие от вашего выступления. Особенно в той его части, где вы говорили о нелегкой судьбе солдата.

Она стояла перед ним, большая, самоуверенная, – жаркий румянец на смуглом лице, иссиня-черные волосы собраны в узел на затылке, – и улыбалась.

Добродееву было хорошо видно ее лицо с выражением недоброй радости… Он слегка поежился, подумав при этом: «Ну и баба! Дьявол, а не баба! Кто такая, интересно…»

Глава 3

Екатерина из «Королевской охоты»

Кто лизнет смешанный с медом и топленым

маслом порошок из засушенных цветов белого

лотоса, голубого лотоса и наги, становится

привлекательным.

Пусть носят на правой руке глаз павлина или гиены, покрытый золотом, – это делает привлекательным.

Камасутра, ч. 1, гл. 59. О том, как сделаться привлекательным

Я сидела в своем кабинете, по которому так скучала в Нью-Йорке. Как часто я представляла себе знакомый вид из окна на заснеженный парк, как мне не хватало настоящей зимы, мороза и снега! В Нью-Йорке зимы не бывает. А если все-таки в кои веки выпадет снег, то десятки дворников начинают остервенело скрести тротуары, посыпая их какой-то белой химической дрянью, от которой у прохожих и собак немедленно начинается аллергия. Именно поэтому все поголовно население Нью-Йорка хлюпает носами, чихает и ходит с красными глазами, а вовсе не от гриппа, как можно было бы подумать.

Нью-Йорк, Нью-Йорк… Эх, Нью-Йорк! А дома все-таки лучше!

Я с удовольствием и гордостью окидываю взглядом родной кабинет, новый письменный стол весом в полтонны, сработанный из настоящего вишневого дерева, вспоминаю, как долго раздумывала, колебалась, рисовала на листке из блокнота плюсы и минусы, а потом плюнула, взяла и… раз! Однова живем! Цена, конечно, сумасшедшая. Зато красота, благородство, аристократизм. А формы! А цвет! Ящиков и ящичков немерено, сейф с кодовым замком, бар с холодильником. Сейчас там лежит скромный бутерброд в пластмассовой коробочке, а в будущем… виделась мне батарея бутылок – виски, «Кампари», водка, минералка… Любое уважающее себя заведение угощает клиентов… не забыть соленые орешки!

«Королевская охота» – уважающее себя заведение[1]. Вернее, предприятие. Охранное предприятие «Королевская охота», частные охранные услуги, охрана объектов, бизнеса, личная, а я – Екатерина Берест, типа, хозяйка. «Охота» досталась мне в наследство от дяди, брата мамы, бывшего оперативного работника – правда, тогда оно называлось «Щит и меч». Умные люди советовали немедленно избавиться от наследства, но я уперлась – стыдно стало, неловко, семейный бизнес, жалко дядю. Дядя, если видит меня сейчас, радуется, несмотря на отдельные косяки и проколы, а однажды надоумил вытащить из небытия своего старого коллегу, ныне пенсионера, Гавриленко, мающегося от безделья. Гавриленко, всю жизнь проработавший участковым, с его опытом общения с хулиганами, бузотерами, воришками и пьющими мужьями, знающий человеческую породу на «ять» – куда там дипломированному психоаналитику, – стал незаменимым в бизнесе.

Услышав цену, Гавриленко закашлялся и осторожно погладил поверхность стола корявой ручищей.

– Конечно, кусается, и здоровый, как саркофаг, зато все бумаги влезли, вот!

Я стала торопливо выдвигать ящики стола. Я уже жалела, что не соврала. Для него это большие деньги, деньжищи! А мне давно пора научиться врать, очень помогает в жизни.

– А вдруг я завтра попаду под машину? – придумала я сказать в свое оправдание.

Аргумент – глупее не придумаешь!

– Стол, купленный на предмет попадания в автокатастрофу, – обрадовался остряк и оптимист Петюша. – Стол офигенный, так что полный вам наш одобрямс с кисточкой!


Я вернулась из Нью-Йорка пять дней назад. На следующий день после похода на «Травиату» в Метрополитен-опера. Собрала чемоданы и была такова. Проявила женскую гордость. Эгоист Ситников, упрямый, как осел, вместо того, чтобы извиниться, нахально фыркнул:

– Устроить бедлам из-за какой-то фигни! Все вы одинаковы! Иррациональный пол!

Я даже задохнулась от возмущения и открыла рот, но, как всегда, не сумела ответить достойно. Стояла с открытым ртом, как глупая рыба. Ступор, инерция мышления, клинч. Чтобы ответить достойно, мне нужно подумать, но времени, увы, не было.

«Все вы одинаковы!» Кто это все, позвольте спросить? Значит, я для него – все?

«Все, с меня хватит», – сказала я себе твердо. «Полтора года прекрасных отношений с шовинистической мужской особью коту под хвост – вычеркнуты из жизни. Как я могла выдержать его целых полтора года? Этого зануду, грубияна, необязательного типа со скверным характером, у которого на уме одни цифры и сделки? Подумаешь, капиталист! Бизнесмен! Да любому дураку ясно, что невозможно скрестить коня и трепетную лань! Финита!»



Я растравляла свои раны, но где-то там, внутри зарождалось чувство, что, может, не следовало так орать и размахивать руками… Я давила его в зародыше, но оно все лезло и царапалось острыми коготками…

Конечно, Ситникова, как всякого самца-шовиниста, раздражает моя независимость, самостоятельность, успех «Королевской охоты»… Его все раздражает! Как он издевается над незаменимым пенсионером Гавриленко, называя его мастодонтом, а про Петюшу говорит: «Как там ваш Кинг-Конг, еще на свободе?» А «бабско-романтическое» название «Королевская охота» вообще доводит его до истерики.

Ситников… А ведь с самого начала внутреннее чувство говорило мне, что он – дохлый номер, к употреблению не пригоден, к тому же не дурак выпить. И циник! Мой инстинкт самосохранения вопил и мигал красными мигалками, что отношения с этим типом до добра не доведут. Но… после предательства друга сердечного Юрия Алексеевича состояние неуверенности и одиночества охватило меня с такой силой, что Ситников показался чуть ли не рыцарем на белом коне. Я жалела его – трагическая гибель жены, подозрения в убийстве… Нужно было бежать сломя голову! А я осталась… Дура! Трижды!

Растравляя чувство обиды, я с горечью вспоминала, как шла по Бродвею в шикарном черного атласа вечернем платье – длинном, с открытыми плечами и пышной юбкой, с мелкими блестящими камешками на груди, и в норковой накидке. Прекрасная музыка все еще звучала в ушах; прекрасные голоса… Патрисия Расетте, Луис Лима; Жоржа пел Хворостовский, пел, как дышал.

Черт побери! Вовсе не о голосах я думала, вышагивая по Бродвею и уворачиваясь от людей, которые шляются там без просыпу днем и ночью. Я думала о Ситникове!

…Нам посчастливилось достать билеты – даже в этом мире изобилия есть вещи, которые нужно доставать. Я помнила свою радость, телячий восторг, слезы радости! Ах, «Травиата»! Ах, Метрополитен! Даже покупка платья, немыслимо красивого, была как ритуал, как… как предвкушение! Увы, увы! Облом, как говорит Ситников. И лажа.

Спектакль начинался в восемь. В шесть Ситникова еще не было. Телефон в офисе не отвечал, равно как и его мобильный. Он упомянул утром, что у него сверхважная встреча, но к шести обещался быть. Я сидела и ждала, вздрагивая от малейшего шума в коридоре. В шикарном платье, сжимая в руках крошечную сумочку. В семь его все еще не было. В семь двадцать я решительно поднялась…

Я торчала у входа до самого начала, надеясь, что он примчится в последнюю минуту, а в антракте выбегала на улицу, рискуя схватить воспаление легких. Но этот… тип так и не появился!

Линкольн-центр напоминал рождественскую елку. В центре площади бил подсвеченный красными фонарями-«утопленниками» фонтан. Нарядная толпа текла мимо, и никому не было дела до мечущегося перед входом существа. Дамы в вечерних туалетах, мехах и бриллиантах, сильный пол в смокингах. Дурацкий смех, даже ржание – американцы по любому поводу и без жизнерадостно ржут. И по-дурацки улыбаются во все тридцать два зуба, типа, все о’кей, нет причин для уныния, а кто не догоняет – сам виноват. Или сама.

Я, чувствуя себя той, которая не догоняет, по-сиротски стояла у входа до самой чертовой распоследней минуты! До тех пор, пока не опустела площадь…

Потом я сидела в партере в гордом одиночестве, а публика пялилась на пустое место рядом и хихикала! То есть вранье, конечно. С досады. Никто не хихикал, там вообще никто ни на кого не смотрит. Жизнь проходит под девизом «mind your own business» и «keep privacy»[2]. Еще с тех беспредельных ковбойских времен, когда за любопытный взгляд можно было схлопотать начинку из «cмит-вессона».

Сверкающие хрустальные игольчатые люстры, похожие на ежиков, поползли вверх, чтобы не заслонять сцену зрителям на балконах. Дрогнул цвета старого золота тяжелый занавес и медленно поплыл в стороны. На сцене – роскошная гостиная Виолетты; нарядная веселая толпа гостей, хозяйка дома, богатая, красивая, беззаботная… И музыка… божественная!

Подлый Ситников!

После антракта рядом со мной опустился незнакомый мужчина, видимо, высмотревший свободное место откуда-нибудь с галерки. Он с интересом посмотрел на меня и улыбнулся. Я кисло улыбнулась в ответ…

* * *

Домой идти не хотелось. Я не торопясь брела сквозь толпу. Бродвей – не замирающий ни на минуту не то живой организм, не то блестящая механическая игрушка, продолжал жить полнокровной жизнью, не заметив, что наступила ночь. Толпа вопила, хохотала, приплясывала, и я остро почувствовала свои сиротство и чуждость…

Стоп, стоп, стоп! Приехали! Главное, не надо себя жалеть. Подумаешь, Ситников! Может, попал под машину. Нужно было купить бокал шампанского – кавалеры в антракте угощали дам, а я, набитая дурацкими комплексами, постеснялась.

Ну, Ситников, погоди! Я вот тебя сейчас! И за пустое место, и за шампанское, и за шарящий взгляд потерявшейся собачонки!

Увы! Ситникова дома не было. Его мобильный телефон по-прежнему не отвечал. Я переоделась, превратившись из принцессы в Золушку. Лошади снова стали серыми мышками и разбежались кто куда, карета превратилась в тыкву, и праздник закончился.

Я сделала себе чай. Села на диван и включила телевизор. Часы на башне напротив пробили два. Не оставалось никаких сомнений, что с Ситниковым приключилась беда. На экране телевизора злодействовал серийный убийца. Я с растущим беспокойством смотрела на визжащую жертву и ругала себя за то, что не удосужилась взять номер телефона ситниковского партнера Алика.

Около трех, когда я готова была звонить в полицию, бежать на поиски, рыдать, прошумел лифт, раздались быстрые шаги в коридоре, и в замочной скважине заскрежетал ключ. Дверь распахнулась, пропавший Ситников появился на пороге, радостный, возбужденный, и закричал: «Виктория!», выставив вперед правую руку с растопыренными в виде латинского V указательным и средним пальцами. Как будто «козу» делал. Я не сразу поняла, что он имел в виду «победу».

– Мы договорились об инвестициях! – сообщил Ситников радостно.

Пальто его было распахнуто, ворот рубашки расстегнут, галстук бесследно исчез, а клетчатый черно-белый шарф торчал из кармана пальто. Ни о какой «Травиате» он, разумеется, не помнил. Он был упоен успехом и лопался от гордости. Кроме того, он был изрядно пьян.

– Вы до сих пор договаривались? – спросила я бледно.

– Ага! – кивнул Ситников, по-дурацки улыбаясь. – То есть, в общем-то, нет… мы еще зашли поужинать. Он притащил с собой супругу, обалденную тетку! Своя в доску и водку пьет, как сапожник! Сказала, чтоб мы называли ее по имени – Бренда! «Зовите меня Бренда!» – представляешь? – он радостно захохотал. – А мужик – миллиардер! Просто Бренда! Сказала, что была в России лет двадцать назад, посетила Москву, Ленинград, Киев и Ташкент. Их везде принимали просто замечательно! Terrific[3]! Русские женщины тоже terrific! Еда тоже terrific! Правда, почти везде подавали одно и то же, и на третий день она уже смотреть не могла на русское яйцо под майонезом, полное холестерина. А когда она вернулась домой в Америку, Джон очень соскучился и приготовил terrific обед – греческий салат и русское яйцо под майонезом! – Ситников снова расхохотался. – А потом мы с Аликом вернулись в офис еще раз просмотреть бумаги…

– Алик тоже был с супругой? – в моем голосе звучал вызов; я судорожно прижимала к себе плюшевую диванную подушку с мавром в тюрбане.

– Алик? – удивился Ситников, по-дурацки захлопав глазами. – Еще чего! Разве его Лариску можно вытаскивать на люди? Он был со своей мексиканкой. Она, к счастью, не говорит по-английски и потому весь вечер молчала. Терпеть не могу щебечущих баб! – Ситников мерзко хихикнул.

Американец с супругой, Алик с мексиканочкой, смазливой, стреляющей глазками восемнадцатилетней сексуальной штучкой в вечернем платье-бикини! А я? В гордом одиночестве, рядом с пустым креслом! Видимо, на моем лице отразились обуревавшие меня чувства, и бесчувственный Ситников, трубивший победу, почуял неладное. Он поубавил пыл и спросил:

– А ты… как? Была где-нибудь?

Принимая во внимание испоганенный вечер, вопрос был просто неприличным. Я ринулась в атаку.

– Была! В опере! Куда мы с тобой собирались вдвоем, если помнишь!

Глаза у Ситникова сделались круглыми, как у щенка, рот приоткрылся, и он с силой хлопнул себя ладонью по лбу.

– Идиот! Конечно! Метрополитен! Как это я… выпустил из виду! Катенька, бедная моя!

Он никогда не называл меня Катенькой, и никогда раньше я не слышала таких виноватых ноток в его голосе и… Да все я понимаю! Тут бы мне опустить глазки, надуть губки, словом, изобразить одну из очаровательных женских штучек, о которых мне прожжужала уши моя подруга детства Галка. «Ты, Катюха, прямая, как рельса! Да любым мужиком можно вертеть, как флюгером!» – внушает Галка.

Не буду! Опускаться до каких-то штучек? Не дождетесь! Я закусила удила и понеслась галопом.

– Я жалею, что приехала сюда!

А голос-то, голос! Писклявый, противный… Главное – не разреветься и, упаси боже, не выказать постыдной женской слабости. И зря, между прочим!

– Я всюду хожу одна! Или с придурком Роем, который жует резинку, не хочет ходить пешком, а только на роликах, а из всех слов знает только «о’кей» и врет, что читает Достоевского! И спит на концертах! А у тебя – то деловая встреча, то отчет, то еще что-нибудь! Какого черта нужно было звать меня в Нью-Йорк, а потом бросать одну? Меня уже тошнит от этого мальчишки! И от тебя тоже тошнит! Все! Надоело! С меня хватит! Уезжаю! Завтра же!

Я вопила, понимая в то же время, что делаю что-то не то, но остановиться уже не могла. Меня раздражала жизнерадостная пьяноватая ситниковская рожа, его круглые дурацкие удивленные глазки и по-дурацки открытый рот. Ему было так хорошо, что он даже не вспомнил о моем существовании!

Ситников, наконец, опомнился, обиделся, швырнул на пол пальто – шарф при этом вылетел из кармана, описал дугу и плавно приземлился рядом, – и ринулся в ванную, остервенело хлопнув дверью. Через минуту он выскочил из ванной и заорал:

– Ты забываешь, что я здесь работаю! Каждая минута, проведенная в Штатах, влетает в копейку! Мне некогда шляться по музеям! Я терпеть не могу оперу! Железо надо ковать, пока горячо, завтра можно опоздать! Я тут не один такой! Ты знаешь, как трудно пробиться на американский рынок? Джон приехал на сутки, привез своего адвоката, сегодня вечером у него рейс в Амстердам! А в семь утра у нас встреча, и бумаги должны быть готовы! Это тебе – танцульки и оперетта, а мне – работа! Понятно?

Я открыла рот, чтобы достойно ответить, но тут, к своему изумлению, заметила небольшого человечка в черном берете и зеленой курточке, притулившегося у двери. Он стоял смирнехонько, переводя печальные темные глаза с меня на Ситникова. Я опешила, закрыла рот и вытаращила глаза.

– Знакомься, это профессор… э… истории права Тель-Авивского университета, господин Цви… – Ситников пощелкал пальцами, и человечек у двери произнес: «Каан. Цви Каан». – Профессор Цви Каан, – повторил Ситников.

– Очень приятно, – пробормотала я и протянула профессору руку. – Екатерина!

– Цви Каан, профессор истории права. Вы себе не представляете… меня сегодня ограбили! – профессор скорбно покивал головой. – Около Колумбийского университета, в метро. Я почувствовал чью-то руку у себя на плече, обернулся – громадный тип, абсолютно черный, с белыми глазами, а минуту спустя у меня уже не было ни кошелька, ни портфеля с лекциями, ни лэптопа. Вот, смотрите! – Он показал дыру в куртке на месте оторванного кармана и просунул в нее руку. – У меня не осталось ни копейки. Если бы не ваш муж, я остался бы ночевать на улице.

– А что… полиция? – пробормотала я, чувствуя себя последней хабалкой и скандалисткой.

– Полиция отвезла меня в госпиталь, там мне сделали укол от стресса и отпустили. Коллега-профессор, который пригласил меня читать лекции, уехал за город, а номер его телефона был у меня в портфеле.

– Садитесь, профессор, – Ситников махнул рукой в сторону дивана.

– Спасибо, – с достоинством ответил профессор, подошел к дивану и сел. Сложил руки на коленях. Курточку свою он так и не снял. Равно как и берет.

Ситников побежал в спальню, содрал с кровати покрывало, схватил свою подушку и швырнул на диван рядом с профессором.

– Пошли ужинать! – обратился он к гостю. На меня он не смотрел. Ну и не надо!

Они отправились в кухню. А я снова осталась в одиночестве. Да что же это такое!

…Потом я долго лежала без сна, представляя себе, как откроется дверь, войдет виноватый Ситников, начнет извиняться… понимая в то же время, что сцена эта из мира фантастики. Ситников в принципе не умеет извиняться. Периодически вспыхивала фиолетовая реклама под окном спальни. Вспышки сопровождались негромким шипящим звуком, и я всякий раз вздрагивала. Эти двое орали на кухне и, кажется, пили. А еще профессор! Они обсуждали экологические проблемы человечества; оказывается, еще кодекс царя Хаммурапи запрещал строить кожевенные мастерские и металлургические предприятия в черте города. Это был первый письменный закон по защите окружающей среды.

– Пять тысяч лет назад! – в отчаянии кричал профессор. – Они уже понимали, что такое экология! А сейчас? Что стало с людьми? Что творится вокруг? Кто скажет мне, что стало с людьми? Я ничего не понимаю! Природа умирает! Террористы, загрязнение окружающей среды, озоновые дыры! Овечка Долли! Завтра они создадут нового Франкенштейна на погибель человечеству! Мы еще поплатимся за наше легкомыслие! О, глупость человеческая! Нет ей предела! Куда мы идем?

Ситников сообщил профессору, куда, и я от души понадеялась, что тот не понял. Кроме того, он со своей стороны тоже выкрикивал разные страшилки.

Под крики Ситникова и его гостя я стала погружаться в тяжелый зыбкий сон. Мне снилось, что я иду по полю, усыпанному зелеными плодами, похожими на огурцы, и они взрываются… Пронзительный вопль, раздавшийся из соседней комнаты, вырвал меня из сна. Испуганная, я рывком уселась на кровати и прислушалась. Героиня из одного итальянского фильма в подобной ситуации кричала, хватаясь за сердце: «Кто умер?»

Никто, к счастью, не умер. Профессор, видимо, звонил жене. При этом он вопил, будто его резали.

– Мириам! Доброе утро! Ха-им ат шомаат оти? Такшиви, Мириам![4]

Раздался звон разбитого стекла. Я прислушивалась к незнакомому языку и словно видела, как он темпераментно размахивает свободной рукой, сбивая на пол чашки и блюдца.

– Ани беседер! – страстно уверял профессор. – Тираг’и! Успокойся, Мириам, успокойся! Со мной все в порядке! Ани беседер![5] – надрывался профессор. По голосу было слышно, что он достиг наивысшей точки возбуждения.

Часы показывали четыре утра. Профессор все кричал. В его голосе были древние, как мир, тоска и страсть.

Шипела и взрывалась фиолетовая реклама, призывая купить что-нибудь такое же полезное, как электроблоховычесыватель для «понимающих собак», или поехать на край света и остаться там навсегда. Ситников был беззвучен, словно растворился в небытии. Профессор наконец замолчал, и я снова погрузилась в неспокойный предрассветный сон…

* * *

…За окном кабинета виднелся знакомый домашний пейзаж – заснеженный парк, темные деревья, скамейка, на которой, несмотря на мороз, сидела старая женщина, закутанная в платок. Рядом с ней на скамейке стояла сумка, из которой женщина время от времени вытаскивала бутылку, делала несколько глотков и, не глядя, совала обратно.

Пронзительный звонок телефона заставил меня вздрогнуть…

– «Королевская охота»!

Минуту-другую я прислушивалась к бормотанию в трубке, потом сказала с досадой:

– Послушайте, вы уже звонили сюда раньше, я узнала ваш голос. Поймите, мы не детективное агентство, мы предоставляем охрану. Телохранителей! А следить за вашим мужем – это вам совсем в другое место. Понятия не имею. Почитайте объявления в газетах!

Женщина на скамейке снова достала бутылку из сумки и, запрокинув голову, хлебнула изрядно. Утерлась ладонью и спрятала бутылку. Сидела и улыбалась.

Мне страшно хотелось позвонить Галке, но я держалась – не хотелось объяснять, почему я уже дома, а не в Нью-Йорке. Я смотрела на женщину в заснеженном парке и… даже сказать неловко! Завидовала ей. Она казалась самодостаточной и довольной жизнью, а я… Ситников так и не позвонил, видимо, на сей раз обиделся основательно. Ну и пусть!

Я задумчиво потыкала карандашом в кнопки телефона, набирая знакомый номер, услышала длинные гудки – один, другой, третий…

Галкин раздраженный голос с интонацией «кого еще там черти несут!» закричал:

– Да!

– Галюсь! Это я. Привет!

– Катюха? – удивилась Галка. – Ты из Америки?

– Нет, я из «Королевской охоты».

– Как – из «Королевской охоты»? Ты ж в Америке!

– Уже нет, – сказала я сухо. В голосе подруги я не услышала радости.

– Почему?

– По кочану! Извини, я, кажется, не вовремя.

– Катюш, подожди! – закричала Галка. – Да что ты как… неродная! Я страшно рада, что ты вернулась! У меня точно крыша поехала! Эта команда, блин, меня достала! Веник опять сошел с ума и переехал к маме, а Павлуша снял квартиру. Они, видите ли, хотят жить отдельно. Я говорю: зачем деньги тратить, у нас же в футбол можно играть, вся комната ваша, даже две! А он говорит, хочу, наконец, покоя, хочу пожить для себя… Риткины уроки делать ему надоело и вообще. У него медовый месяц, представляешь? Деньги, говорит, давать буду, в школу на собрания – тоже, а жить отдельно! Я говорю, неужели тебе плохо с нами? А как же мы без тебя? Не в смысле денег, а вообще? Чем же вы питаться будете? В «Макдоналдс» ходить? Пиццу жрать? С твоим гастритом? Кофе хлебать с утра до вечера? Покоя ему захотелось!

Галка возмущалась, я, улыбаясь до ушей, слушала родной голос. Галка – самый близкий мне человек. Неунывающая мамаша четырех детей, кузнечиком скачущая по жизни, оптимистка в принципе в отличие от меня, зануды, правильной личности, погрязшей в комплексах «можно-нельзя», «прилично-неприлично» и «что люди скажут».

Мы дружили с незапамятных времен. Я – домашняя тонкослезка, Галка – дворовая хулиганка, острая на язык и скорая на кулаки. Да и разница в возрасте – почти четыре года – не шутка, и социальная среда тоже разная – все было против нашей дружбы, но, как говорится, сердцу не прикажешь. Дружба началась с той самой минуты, когда Галка, некрасивый угловатый подросток, зареванная и несчастная, позвонила в дверь нашей квартиры и спросила докторшу Татьяну Николаевну, мою маму. Я, сгорая от любопытства, сидела на диване и терялась в догадках, что могло привести к нам Галку. Можно было, конечно, подойти на цыпочках к двери спальни, где шел серьезный разговор, и попытаться подслушать, но воспитанные девочки так не поступают, и я терпеливо сидела на диване и ожидала конца беседы. В итоге переговоров мама и Галка пошли к Галке домой, на третий этаж, и Галка призналась сначала своей маме, а потом и папе, что она беременна. Папа, как ни странно, не убил беспутную дочь, а наоборот, покричав для приличия, простил. Моя мама, которую Галка просила устроить ее «на аборт», стала крестной ее первенца Павлуши.

Павлуша был всеобщим любимцем, а дед, человек суровый и строгий, души в нем не чаял. Потом Галка вышла замуж, потом развелась, потом познакомилась на танцах с Вениамином и снова вышла замуж, родила близнецов Славика и Лисочку, а через пару лет – оторву Ритку.

Жили они бедно, но весело. После рождения близнецов родители Вениамина, спавшие и видевшие, что они не сегодня завтра разбегутся, смирились и купили молодоженам трехкомнатную квартиру на выселках, в пригороде. Квартира была захламлена донельзя, стиль жизни был безалаберный: в доме постоянно ночевали и даже жили какие-то люди, не то случайные встречные-поперечные, не то дальние родственники или знакомые; крупное и мелкое зверье – собаки, кошки, суслики, хомяки и белые мыши – путалось под ногами.

Папа Веник, субтильный и тоненький, как подросток, был на семь лет моложе жены. Иногда он не выдерживал атмосферы родного дома и убегал к своим родителям глотнуть свободы и тишины. Пожив у родителей месяца два-три, он возвращался в семью. Потом снова убегал и снова возвращался. Носителем положительного начала в семье был первенец Павлуша, основательный и серьезный мальчик. Галка очень гордилась сыном, правда, не переставала удивляться, в кого он уродился таким занудой. Дворовый Галкин дружок, юный отец Павлуши, насколько она помнила, не отличался никакими положительными качествами, кроме умения громко вопить под гитару.

Месяц назад Павлуша женился, и теперь молодые сняли себе отдельную квартиру.

– Да ладно, это я просто так ору, для души. Ну, рассказывай! – потребовала Галка.

– О чем рассказывать?

– Как о чем? Об Америке! Александр Павлович тоже вернулся?

Галка трепетно относилась к Ситникову, глубоко уважала его, считала настоящим мужиком и передавала мне все сплетни о нем, имевшие хождение в ситниковской «конторе», где трудился Павлуша.

– Твой Ситников – единственный стоящий мужик в городе, – говорила Галка, закатывая глаза.

– Грубиян и неряха, галстук в кармане носит! – даже самое невинное упоминание о Ситникове возбуждало во мне дух противоречия.

– Ну и что? Тоже мне – недостаток! А если даже и носит! Он – мужик, и недостатки у него тоже мужские!

– А достоинства?

– Что – достоинства?

– Достоинства у него какие?

– Ой! Я вас умоляю! Вагон и маленькая тележка! Светлая голова. Чувство ответственности. Мужики с чувством ответственности – не жильцы, вымерли, как мамонты, и больше не родятся. Сила! Умеет работать – дай бог всякому! Павлуша рассказывает, по трое суток из кабинета не вылазит.

– Знаем. Наслышаны и навиданы.

Сарказм в моем голосе зашкаливал, но я не могла не признать за Галкой известной правоты. Я внимала ей со смешанным чувством гордости, ревности и обиды, сознавая, что в ситниковский «деловой» мир хода мне не было.

– И что? Чем он тебе не хорош? Стихи не читает? На луну не воет? Так у него на эту фигню времени нету! Он вкалывает! Это тебе не твой хлыст и кривляка Юрий Алексеевич!

Юрий Алексеевич был моим старинным другом и поклонником, человеком эстетичным, тонким и неприятным в общении. Мы встречались с ним бесплодных семь лет, а потом он… И вспоминать не хочется!

– Может, хлыщ?

– Какая разница? Хлыст или хлыщ! Суть-то не меняется. Конечно, простой бизнесмен Ситников ему и в подметки не годится. И рыбу, наверное, ножом ест. И зубом цыкает в общественном транспорте. Между прочим, Катюха, тебе давно пора замуж.

– Да при чем тут – пора замуж?! Ты знаешь, как он мною командует? Туда не ходи, с тем не дружи, «Охоту» продай!

Галка называла «Охоту» «явочной квартирой» и «охранкой», считала, что нужно от нее немедленно избавиться и взамен купить бутичок модной одежды. Я только фыркала в ответ.

– Ревнует – значит, любит! – припечатала Галка. – Ну, и продай к растакой-то матери! Я тебе давно говорю! На фиг она тебе нужна? Будь просто красивой бабой без дурного довеска. Маникюр сделай! Ты посмотри на себя – как ты одета? Плакать хочется! Роди ему кого-нибудь, наконец.

– Ну, и как я одета, по-твоему?

– Скулы сводит, праздника нет.

– У нас с тобой разные вкусы. И мне нравится работать, понятно? Я – рабочая лошадь!

– Нашла, чем хвастаться! – фыркнула Галка. – Лошадь она! Да за Ситникова… не знаю! Да за ним, как за каменной стеной, любая бы на твоем месте… вцепилась! Лично я, наконец, выспалась бы. До полудня каждый день, и кофе – пожалте вам, в постельку. В нашем возрасте надо спать одиннадцать часов.

– Сказал кто?

– Софи Лорен!

– Сама Софи Лорен? Тогда конечно! А кофе тебе кто в постель?

– Какой кофе?

– Ты же только что сказала: кофе в постель!

– Домработница! То есть горничная. Будет привозить в тачке на колесиках.

– Ага, а ты, не успемши глаз продрать, нечесаная, неумытая, с нечищеными зубами… бр-р-р!

– Ты, Катюха, всегда все испортишь! Скучная ты!

Разговоры протекали в одинаковом ключе с небольшими вариациями и сводились всегда к одному и тому же: «Ситников! О, Ситников! Ах, Ситников! А ты, Катюха, дурочка и не понимаешь своего счастья!» – и напоминали ритуальные пляски дикарей вокруг костра.

– Нет, – сказала я сдержанно, – Ситников не вернулся.

– Как – не вернулся? – поразилась Галка. – Вы что, опять полаялись?

– Меня твой Ситников больше не волнует.

– Ну, ты, мать, даешь! Вот так, бросила все на фиг и свалила?

– Да при чем здесь я?! Почему сразу я?!

– А кто?

– Он! Твой Ситников распрекрасный!

– А ты ни при чем?

– Ладно! Я приехала, жива-здорова, а сейчас – извини, страшно занята. Надумаешь – звони.

– Да ладно тебе, Катюха, я ж любя… Заскочу вечерком, покалякаем.

Я обиженно помолчала, потом не выдержала:

– А я тебе подарок привезла.

– Правда? – обрадовалась Галка. – А что?

– Придешь – увидишь. Ладно, некогда мне тут рассусоливать… Жду!

Ситников… Опять Ситников, снова Ситников. Почему этот человек все время будит во мне дух противоречия? Не соглашаться, стоять на своем, упираться рогом в стенку, не уступать ни пяди? Мама считает, что я иду у всех на поводу по причине бесхарактерности и бесхребетности; бабуля Мария Александровна говорит, что на мне можно воду возить; с другом сердечным Юрием Алексеевичем за семь лет знакомства мы поссорились всего-навсего три раза. А с Ситниковым… хвост дыбом, искры из глаз! Не на жизнь, а на смерть! Не понимаю…

Глава 4

Римма. Начало

Художественный салон-магазин «Вернисаж», правда, тогда еще не «Вернисаж», а обанкротившийся магазин «Народные промыслы», достался Римме Якубовской совершенно случайно, когда она уже отчаялась найти приличную работу. Работа уборщицы в ночном клубе вряд ли может считаться приличной для молодой цветущей женщины. Там, правда, была еще должность администратора с неплохой зарплатой, плюс обязанность спать с шефом. Римма сгоряча согласилась, но, увидев шефа, передумала.

– Ну и дура! – сказала ее приятельница, работавшая там же танцовщицей. – Он, конечно, не Микки Рурк, но мужик невредный.

И тогда она набралась смелости… да-да, набралась смелости, ибо, когда просишь на кусок хлеба, нужно гораздо больше смелости, чем когда просишь всего-навсего о прибавке к жалованью, и позвонила своему старинному поклоннику Волоше Смолянскому, которого случайно увидела по телевизору. Повзрослевший, солидный Волоша, теперь – Владимир Иннокентьевич, отвечал на вопросы журналиста – был он сейчас, оказывается, успешным банкиром и меценатом. Римма глазам своим не верила; неужели этот козырный мужик – тот самый невзрачный молодой человек, друг б.м. Виталика Щанского (произносится «бым» и значит – «бывший муж»), который сходил по ней с ума? Когда ж это было? Лет десять назад… или чуть больше. Как он краснел! Боже ж ты мой, как он мучительно краснел, как не сводил с нее глаз! Как бым Виталик издевался над ним! И вот – нате вам! Банкир!

Человек на экране излучал уверенность в себе, превосходно держался, говорил толково, чуть иронично и был дорого одет.

«Идиотка! – подумала Римма. – Если бы я тогда выбрала Волошу…» Смешной краснеющий мальчик… А Виталик! Художник-дизайнер Виталий Щанский – известный всему городу бабник, балагур, гулена и глава любой тусовки – был неотразим. И неудивительно, что она была на седьмом небе от счастья, когда он стал оказывать ей знаки внимания. И какие знаки! Янтарное ожерелье, выдуманное и сработанное его другом и коллегой из Латвии, ювелиром Гуннаром Бразалисом, для выставки в Хельсинки и отданное другу Виталику для его любимой женщины. И вина из Грузии, целая корзина, от еще одного друга, горячего Гоги из Тбилиси. Цветы, каких не бывает в природе, – громадные золотые шары хризантем из закрытого зеленхоза. Для Виталика не было ничего невозможного. Женщины заглядывали ему в рот, а Римма, обычно бойкая и острая на язык, терялась в его присутствии, превращаясь в угловатого неуклюжего подростка.

– У тебя заниженная самооценка, – сказала подруга Людмила, выслушав ее сбивчивый рассказ о замечательном Виталике Щанском.

– Ты, Лю, не понимаешь, он не такой, как другие. Он смотрит на тебя, как будто… как будто…

– Ну?

– Ну, как будто… не знаю! Глаза ласковые, не оторваться! Улыбка – обалдеть! Смотрит на тебя – аж мурашки по коже…

– Так в чем же дело?

– Не знаю. Не могу на него глаз поднять.

– Но почему?

– Не знаю!

– Ты в него влюблена? – допытывалась Людмила.

– Не знаю! – в отчаянии отвечала Римма. – Мне он очень нравится, но… ты знаешь, сколько вокруг него баб вертится?

– Получше тебя?

– Да!

– Ну и дура! Посмотри на себя в зеркало! Ты же у нас просто красотка!

– Он их все время целует! – Римма раздувает ноздри.

– Целует?

– Ручки, в лобик, в плечико! Конфеты, цветочки… А они и рады! Как придет – бросаются сразу, виснут, визгу – оглохнуть можно! Ненавижу этих баб!

– Он что, бабник?

– Бабник?! Мягко сказано!

– Ну, и зачем тебе бабник?


Зачем? Почему? Как? Почему Виталик Щанский, а не Волоша Смолянский?

Да потому, что с Виталиком интересно и не скучно, а от Волоши с его любовью мухи дохнут! Вот почему!

Была она тогда скромной чертежницей в бюро главного архитектора города и снимала квартиру где-то на окраине. Там, то есть в бюро, ее и заприметил бым Виталик. Уговорил коллегу-архитектора привести к нему в дом на чей-то день рождения… Ну, да что там! «Пережито, забыто, ворошить ни к чему…»

– Риммочка! – обрадовался Волоша, сразу узнав ее голос в телефоной трубке. – Какими судьбами? Откуда?

– Волоша, – сказала Римма, чувствуя комок в горле, – поговорить нужно. Мы не могли бы встретиться? – Эту фразу она долго повторяла накануне, стоя перед зеркалом.

Они встретились у центральных ворот парка, и он потащил ее обедать в дорогой ресторан. Сказал, чтобы она пока изучала меню, а у него встреча с деловым партнером, который сейчас подойдет, им надо срочно обсудить кое-что. Римма почувствовала себя неуютно и только усилием воли удержала готовое вырваться жалкое: «Может, в другой раз?» Удержала, так как видела, что он действительно ей рад… хотя и не так, как раньше.

Его мобильный телефон звонил беспрестанно, и он, мгновенно изменив тон и выражение лица, говорил: «Да! Слушаю! Давай! Согласен! Нет! Давай завтра, – он смотрел на часы, массивный «Citizen», который она видела в рекламе, – в двенадцать ноль-ноль! Все!»

«Интересно, он женат или нет?» Она украдкой разглядывала Волошу и думала, что если бы не была тогда такой беспросветной дурой…

Партнер, оказавшийся женщиной, появился, как только они уселись. Короткая, тумбообразная, она звенела золотыми цепями, и походка ее была походкой солдата.

– Привет, Смолянский! – завопила она зычным басом базарной торговки, подходя к ним. – О, да ты с дамой!

– Знакомься, моя старинная знакомая, Римма, – сказал Волоша. – Мой деловой партнер, Светлана Андреевна.

– Можно Света, – сказала женщина, окинув Римму оценивающим взглядом и протягивая руку для пожатия. Рука у нее была маленькая и сильная.

– Давай сначала твой вопрос, а потом оставайся, пообедаем, – сказал Волоша.

– Не могу, Смолянский, надо бежать! У меня сегодня еще обсуждение проекта с Ромчиком. А потом, я на диете, – она оглушительно шлепнула себя по животу. – Разожралась, как свинья!

Плюхнувшись на стул, Света шумно отодвинула от себя прибор, и на его месте разложила кожаную папку, из которой принялась доставать бумаги. Римма не прислушивалась к разговору, погруженная в свои невеселые мысли. Захочет ли Волоша помочь ей… и как? Вот уже два года она перебивалась случайными заработками: была реализатором на рынке за десять процентов, но так и не научилась предлагать свой товар; около полугода ее содержал бойфренд; потом она считала деньги в банке, по восемь часов просиживая в помещении без окон, едва не теряя сознания от запаха типографской краски. Через месяц получила повышение – была произведена в ученицы кассирши. И в этом качестве пробыла почти неделю. «Верхние» женщины сразу же дружно ее возненавидели, а директор банка, наоборот, был приветлив, и каждый день спрашивал: ну, как там наша ученица. На четвертый день он попросил ее задержаться для серьезного разговора. Ведьмы иронически переглянулись.

Он не стал терять времени даром и сразу же полез к ней под юбку, блудливо ухмыляясь. Римма сначала отпихивала его, пыталась отшутиться, но потом, когда он покраснел и бурно задышал, бормоча: «Ты… это… работать хочешь? Я ж по-хорошему… – И потом недовольно: – Девочку вот только строить не надо… знаешь, сколько вас таких…», она поднялась с дивана и пошла к двери. Дверь была заперта на ключ.

– Открой дверь! – приказала она.

Вся ее разнесчастная жизнь, унижение и бедность соединились в горючую смесь, теперь стучавшую в сердце и требующую выхода.

– Жлоб! – сказала она ему. – Жлоб с деревянной мордой! Если ты сию минуту не откроешь дверь…

Он не двинулся с места, криво улыбаясь. Слово «жлоб» задело его, напомнив деревенскую юность. И еще он подумал, что никогда не сравняться ему с ловкими городскими парнями по манерам, уверенности в себе, даже по языку…

– Работать хочешь? – он поднялся, наступая на нее.

Римма схватила со стола массивную настольную лампу и швырнула на пол. Звон разбившегося стекла испугал мужчину, и он застыл на месте. А Римма, не помня себя от ярости, стала хватать со стола все подряд: папки с документами, вентилятор, мраморную подставку для карадашей… Все это добро с грохотом летело на пол.

– Подонок! – орала она при этом. – Да я сдохну скорее! Жлобяра немытая! – Графин взорвался, ударившись о пол, как бомба, окатив их водой. – Открой дверь, падла! – взвизгнула она. – Убью!

Мужчина долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Руки у него тряслись. Дверь наконец распахнулась, и Римма, бурно дыша, пронеслась мимо бывшего начальника, изо всех сил пнув его каблуком в ногу. Запоздало подумала, что он может опомниться и дать сдачи. Не дал.

Она пыталась шить людям, но безуспешно – люди с деньгами предпочитали фирменые шмотки, а нищим нечем было платить. Мыла посуду в баре. В новом мире экономической свободы она себя не нашла. Иногда у нее не было денег даже на троллейбус, и она забегала к Людмиле перекусить. Она все время испытывала голод…

Идя на встречу с Волошей, она вытряхнула из ящиков всю старую косметику, пересмотрела все свои платья… Ей хотелось плакать от мысли, как унизительно быть бедной.

– Да к нему теперь на хорошей кобыле не подъедешь! – доносился издалека жизнерадостный голос деловой женщины. – Ты знаешь, сколько этот подонок хочет за визу? Это же полный абзац!

…Каждый день она просматривала объявления о работе. Чертежники никому не были нужны. Нужны аудиторы, программисты, учителя иностранного… секретарши до двадцати пяти… Знаем, что это за работа! А, кроме того, ей уже давно не двадцать пять.

«Какая дура! – сверлила мысль. – Почему она выбрала Виталика? Молодая, глупая, романтики захотела. И получила! А Волоша Смолянский был такой… такой… незначительный! Влюбленный, покорный, с собачьими преданными глазами». Римма чувствует раздражение – если бы он тогда вел себя по-мужски… как бым Виталик…

«Идиотка! – одергивает она себя. – Если бы он вел себя, как Виталик, он и был бы Виталиком! Ну, почему нас, баб, всегда тянет на яркую дешевку?»

Она вздыхает, уже в который раз, – прямо наказание какое-то, как больная лошадь.


… – А что ты можешь делать? – спросил Волоша, выслушав ее сбивчивую просьбу о работе и без улыбки глядя на нее… хотя, какой он теперь Волоша! Владимир Иннокентьевич. Римма избегала называть его по имени.

– Все, что угодно, – ответила она.

– Так не бывает. Бухгалтером сможешь?

– Наверное, не смогу.

– Вот видишь. А на аудиторские курсы пойдешь?

– Я не против, – говорит Римма, стараясь придать голосу твердость.

– А чем ты занималась до сих пор?

– Шила, торговала на рынке («Прятала лицо от знакомых», – добавляет мысленно), работала в парфюмерном отделе… (Пока заведующая не выставила на улицу, приревновав к мужу.) В банке деньги считала…

– И…?

– У меня не очень хорошо получалось.

– Почему?

– Не знаю, почему. У твоей Светы получилось бы лучше.

– Понятно. А что бы ты хотела делать? – Он окидывает ее оценивающим взглядом.

Римма вспыхивает и думает: «Ну и пусть! Я на все согласна. Не шпалы же укладывать».

Какие шпалы? При чем тут шпалы?

Смолянский рассматривает ее лицо, переводит взгляд на плечи, грудь… Римма чувствует себя рабыней, выставленной на продажу… неправда, не рабыней, не живым человеком, а вещью, товаром, так как во взгляде Смолянского нет той особой «мужской» заинтересованности… взгляд у него, как… у купца, а не у того, прежнего Волоши Смолянского.

– Еще вина?

Он, не дожидаясь ответа, наливает ей красного. Смотрит, как она залпом осушает свой бокал… с удовольствием смотрит… Римме все равно. Она опьянела и теперь может взглянуть прямо ему в глаза…

– Пошли! – поднимается Волоша и бросает на стол деньги. – Паша, привези ключ от «Промыслов», – приказывает он в телефон.

«Какие еще промыслы?» – думает Римма. Она чувствует приятную расслабленность после хорошего обеда и вина, и ей никуда не хочется идти…

Он привез ее к бывшему магазину «Народные промыслы», давно закрытому, с темными немытыми окнами. Была поздняя осень, ноябрь, кажется, сыро и ветрено. Паша, парень в черной кожаной куртке, завидев машину хозяина, выскочил с ключами из потрепанного «Порше». Дверь отсырела и подалась с трудом, натужно заскрипев.

Они вошли – Волоша впереди, Римма за ним. Павел остался на крыльце. В лицо пахнуло сыростью подвала. Волоша включил свет. Загорелась тусклая лампочка на длинном шнуре, свисающем с потолка, и осветила неприглядную комнату, пустую, если не считать кучи мусора под окном-витриной – битый кирпич, старые газеты и осколки стекла.

Римма недоуменно озиралась. Две двери вели в подсобную комнату и туалет… Волоша дернул ручку сливного бачка… в трубах что-то заскрежетало, заухало, и из бачка ринулся поток ржавой воды… Неприлично розовый обмылок сиротливо лежал на умывальнике, и чьи-то громадные резиновые сапоги валялись в углу.

«Вот и вся романтика», – подумала Римма, трезвея.

– Приобрел по случаю, в счет уплаты долга… – сказал Волоша, и она вздрогнула. – Были кое-какие мысли, да руки так и не дошли, а тут обвал на бирже, не до того было. Уже два года стоит. Возьмешься?

– А что делать надо?

– Ты помнишь, что тут было раньше?

– Сувениры… кажется.

– Правильно! Торговая точка была, магазин. Ну, вот и открывай магазин. Не обязательно сувениры, торгуй дамским бельем, косметикой, всякими вашими штучками… Рынок – хорошая школа, даже если ты был двоечником.

– А деньги?

– Ты давай сядь, прикинь конкретно и реши, чего надо, в смысле ремонта, мебели, рекламы, и звони через… Ну, как закончишь, так и звони, обсудим. Возьмешься?

Римма, протрезвев окончательно, смотрела на него, чувствуя, как захлестывает ее жаркая волна благодарности. Свое дело… Об этом она даже мечтать не могла. Хозяйка! Да она из этой помойки…

– Возьмусь! – выдохнула она. – Конечно, возьмусь! Спасибо тебе, Волоша!

Она назвала его полузабытым именем, и им вдруг показалось, что не было этих десяти? двенадцати? лет… Они стояли совсем рядом, и Римма чувствовала запах влажной шерсти от его пальто, лосьона, чуть-чуть вина… смотрела в его круглые светлые глаза… видела, как он сглотнул, как дернулся его кадык. Римма прекрасно знала, что испытывают мужчины, глядя на нее. Когда-то, по молодости, она думала, что выбирает она… потом поняла, что не так все просто. Выбирает свободный человек, а бедность и свобода – понятия несовместимые. Выбор бедняка диктует экономика…

Когда-то она сделала «свободный выбор» и выбрала Виталика Щанского. Хотя, наверное, это он ее выбрал. А сейчас она выбрала бы Смолянского… И это был бы «экономический» выбор. Но это теория, а на самом деле, попадись ей второй Виталик…

«Не знаю, – говорит себе Римма, – ничего не знаю! И чем дольше живу, тем меньше понимаю…»

– С твоими данными можно жить припеваючи, – говорила ей приятельница, танцовщица в ночном клубе, некрасивая, но умная девушка по имени Риека. – Мне бы твою внешность, я бы уже давно где-нибудь в Париже толпы собирала. А хочешь, иди к нам в кабак!

– Кем? – спросила Римма.

– Стриптизершей!

– Не хочу!

– Брезгуешь?

– Возраст! Сбросить бы десяток годков… – врет Римма, а про себя думает: «Не дай бог!»

…Они стояли друг против друга в тусклом свете полумертвой лампочки… совсем близко… Смолянский снова сглотнул. Ей казалось, она слышит, как колотится его сердце.

«Я готова… на все, – сказала она себе. – Прямо здесь, на полу, за неимением ничего более подходящего. С ним – да. Сто раз да! Потому что он…»

Тут зазвонил его мобильник, и оба вздрогнули. Мысль не додумалась до конца, и момент был упущен.

– Да! – сказал Смолянский хрипло, прикладывая к уху крошечный мобильный телефон. – Да! Слушаю. Да, я. Что? Кто сказал? – в голосе его появились жесткие нотки.

Римма вздохнула, то ли с сожалением, то ли с облегчением. Он был уже не с ней. Он уже забыл о ней, как всякий мальчик-мужчина забывает о женщине, когда играет в свою любимую игру – бизнес, политику или науку.

* * *

…Они встретились через две недели. Римма представила на его суд «бизнес-план». Он улыбнулся, услышав это слово, смотрел доброжелательно, но что-то ушло… ушло… дышал он ровно и слюну не сглатывал… и Римма поняла, что теперь она для Волоши Смолянского такой же деловой партнер, как и давешняя Светлана Андреевна. Только и всего.

* * *

Она стремительно шагала по улице, не шла, а летела – в расстегнутой серебристой шубке, в узкой юбке с высоким разрезом, отбрасывая волосы резким движением головы. Темно-синий шелковый шарф знаменем развевался за спиной. Она остановилась у лотка с цветами, купила веточку розовой азалии. Прижала к лицу, вдохнула влажный травяной дух и подумала, что все у нее хорошо – и личная жизнь, и работа, и будущее. Если бы не люди на улице, она бы побежала припрыжку, да еще бы и проскакала на одной ножке. Ее провожали восхищенными взглядами…

Хватит! По законам жанра, подобное нагнетание положительных моментов ни к чему хорошему не приводит. Это знают все те, кто обладает хоть каким-то жизненным опытом. В жизни каждого человека непременно была бабушка или тетушка, своя или чужая, а то и просто соседка Мариванна, которые говорили: «Ш-ш-ш! Угомонись! А то как бы плакать не пришлось!».

Вдруг Римма остановилась, словно наткнулась на невидимую стену. Взгляд ее был прикован к живописной паре, входящей в ресторанчик «Арарат», где хозяин – друг Игоря, Вердик Хачатурян, и куда он, Игорь, приводил ее на смотрины. Мужчина, бережно поддерживающий под локоть женщину, был не кто иной, как ее любимый человек Игорек Полунин, а женщина – не кто иная, как ненавистная Старуха.

У Риммы потемнело в глазах и показалось, что земля уходит из-под ног. Она с трудом удержалась, чтобы не броситься к ним и не вцепиться в соперницу. Она видела, как Игорек что-то сказал, открывая дверь и пропуская ее вперед, а Старуха засмеялась. Они вели себя как старые добрые друзья и любовники, связанные тысячей невидимых нитей…

Игорь не звонил ей уже два дня. Правда, они поссорились, и она кричала ему: «Пошел вон! Ненавижу!» А он, вместо того, чтобы, как всегда, сгрести ее в охапку, закричать: «Заткнись, дурында! Я тебя тоже ненавижу!», занести в спальню и бросить на кровать и потребовать: «Немедленно издай звук «сит»!», обиделся, подхватил с вешалки в прихожей свое пальто и затопал вниз по лестнице. И Римма вздрогнула от стука захлопнувшейся двери.

Глава 5

Фаворит. Крестный отец

Знатный родом, знаток всех законов, поэт, искусный рассказчик, решительный, знающий различные ремесла, человек с великими замыслами, имеющий огромную силу, свободный от зависти, щедрый, преданный друзьям, склонный к праздничным сборищам, сильный, не пьющий хмельного, мужественный, способный руководить женщинами, но не попадающий под их власть, свободный от тревог – таковы достоинства мужчины.

Камасутра, ч. 1, гл. 50. Рассуждения о помощниках, посетителях, о тех, кого не следует допускать, и о причинах посещения

– Алексей Генрихович, едешь с нами! – распорядился Фаворит. – Ты, Василий, тоже. Отказов не принимаю. Финансист уже давно о тебе спрашивает, да и тебе полезно, посмотришь, как люди живут. По коням! – распорядился он зычно, но от проницательного Добродеева не укрылась некоторая озабоченность Ивана Федоровича.

«Не иначе, как эта… цыганская красавица, – подумал он. – Cherche la femme[6]! Интересно, интересно… Ничто не ново под луной», – сказал он себе философски и полез в машину. Его разбирало любопытство, но спрашивать сразу он не стал, решив выбрать для этого подходящий момент. Одно было ясно: неспроста они едут к Финансисту, ведь еще утром Иван сказал, что, видимо, подхватил грипп, и сразу же после встречи – домой баиньки.

Василий Николаевич Коломиец нерешительно потоптался и уселся рядом с Добродеевым. Он всегда отказывался от приглашений шурина. Если бы его спросили, почему, он не сумел бы ответить… возможно, из-за неясного чувства протеста? Шумный родственник раздражал его нахрапистостью, грубостью и самодовольством. Однако он не мог не понимать, что у Ивана есть то, чего у него самого никогда не было – организаторский талант. Алла, сестра, рассказывала, как он крутился на службе, какие дела проворачивал, сколько наваривал. Бравый и молодцеватый Иван нигде не терялся – ни когда-то в армии, ни теперь, на гражданке. Как же назвать то, что чувствовал Василий Николаевич к родственнику? Возможно, это была зависть – он никогда не умел как следует принять начальство, устроить шашлычок в лесу, сауну с девочками, преподнести подарок или конверт с деньгами, и где-то глубоко внутри ощущал себя тяжеловесным и неуклюжим. И принимал, как данность, не считая, что эти «умения» так уж необходимы. И Лиза, жена, так не считала. А ее мнение он всегда уважал.

Его инструментальный завод, неплохо работавший в «старое время», стал разваливаться. Прервались связи с поставщиками. Какое-то время работали личные связи, потом они тоже истончились и порвались. Знакомые директора-смежники из союзных республик расползлись кто куда. Он – самый молодой из них, по сути мальчишка, которому не хватало опыта и изворотливости, изо всех сил боролся за выживание тонущего завода, создал акционерное общество, стал производить ножи, вилки и чайники вместо инструментов, так как не стало необходимых металлов. Этими чайниками были забиты все склады, и продать их можно было только ниже себестоимости. Его штрафовала налоговая служба за неуплату налогов, а пожарники – за несоблюдение правил пожарной безопасности. Главбух ежедневно приходила со счетами за аренду помещения, электроэнергию, транспорт, и они часами совещались у него в кабинете. Все было против него. Ему казалось, что весь мир набросился на его несчастный гибнущий завод в надежде урвать кусок. Он по три-четыре месяца не платил зарплату людям, а люди думали, что он прокручивает деньги в банке. От отчаяния он судился с несунами – на заводе было украдено все, что только можно было украсть. Что не годилось в домашнем хозяйстве или на продажу, то сдавалось в металлолом. Наконец его вынудили продать завод буквально за гроши…

Около двух лет он мыкался без работы, обивая пороги в кабинетах бывших друзей, тех, кто преуспел в борьбе за выживание, унижался, просил…

Потом заболела Лиза. Он был в отчаянии. Единственным светлым лучиком была дочка Верочка, поступившая в столичный литературный институт. Он очень скучал, но понимал, что так лучше для всех – для умирающей Лизы, для него самого, теперь уделяющего все свое внимание жене, и для дочки, уехавшей из провинции. Когда умерла Лиза, ему, как ни странно, стало легче. Исчез страх, и остались только боль, пустота и чувство вины, какое всегда испытывают те, кто остался. Теперь он отвечал только за себя.

А потом его подобрал – именно подобрал, по-другому и не скажешь – муж сестры Иван. Они никогда особенно не дружили, да и виделись нечасто – Иван и Алла все время пребывали за границей – то в Польше, то в Румынии, то в Германии. Даже когда они осели в их городе, особой дружбы тоже не получилось. Лиза терпеть не могла Ивана за то, что бабник и унтер, за плоские шуточки, сальные анекдоты, и не стеснялась высказывать свое мнение вслух. Лиза обладала бойцовским характером, не то что он. Они с Иваном теперь в одной упряжке, и он – доверенное лицо этого проходимца. Бедная Лиза, если бы она только знала… Ушло ее время, и она ушла вместе с ним. Она не приняла новый мир, и новый мир отвернулся от нее.

За городом все еще была зима. Машина летела мимо заснеженного леса. Василий Николаевич рассеянно смотрел на ворон, сидящих на голых ветках деревьев, сугробы с цепочками следов мелких лесных животных и кустики сухой прошлогодней травы, торчащие из-под снега.

Машина, затормозив, свернула на узкую лесную дорогу. Свежий асфальт на ней не потерял еще своей первозданной черноты.

– Молодцы! – сказал довольно Иван Федорович. – Закончили даже раньше, чем я рассчитывал.

Машина, на секунду замедлив ход перед высокими металлическими воротами, створки которых плавно разошлись в стороны, въехала во двор и остановилась у широкого низкого крыльца трехэтажного дома благородной архитектуры – из «дикого» серого камня, – без дурацких крепостных башенок, зубцов и петухов, так любимых отечественной буржуазией. Вдоль всего первого этажа располагались круглые окна-иллюминаторы, похожие на большие внимательные глаза. Крыша была крыта темно-красной черепицей, сигарой торчала высокая каминная труба. Ажурные тонкого литья конек крыши и перила галереи, тянущейся вокруг всего второго этажа, придавали дому легкость и аристократизм.

Навстречу гостям вышел седой человек в джинсах и черном свитере, лет примерно шестидесяти пяти. Лицо его, сильное, грубоватое, показалось Василию Николаевичу знакомым. Седой человек и Иван облобызались троекратно, по-христиански. После чего хозяин протянул руку Василию Николаевичу и сказал:

– Здравствуйте, Василий Николаевич! Рад видеть вас снова. – Он, улыбаясь, смотрел Коломийцу в глаза. – Мы ведь встречались в свое время, припоминаете?

– Боюсь, что нет, – пробормотал Василий Николаевич, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом седого человека.

– А вот я вас хорошо помню, инженер Коломиец, – сказал мужчина. – Прохоров Валерий Андреевич. Теперь вспомнили? – Он с любопытством смотрел на гостя.

– Теперь вспомнил, – сказал Василий Николаевич и улыбнулся в ответ.

Прохоров был экономическим и хозяйственным гением еще в те времена, когда инициатива и рыночные настроения в народном хозяйстве были уголовно наказуемы. Молодой специалист Коломиец прямо со студенческой скамьи пришел на завод, где Прохоров директорствовал уже пятнадцать лет. Он помнил его выступления на собраниях, помнил субботник, когда они приводили в порядок двор, жгли мусор и грузили металлолом в раздолбанные грузовики. Они вместе с Прохоровым тащили какую-то тяжеленную станину, остановились отдышаться, и Прохоров спросил, кто он такой, и он, растерявшись, сказал: «Инженер Коломиец». Прохоров засмеялся и скомандовал: «Ну, давай, инженер Коломиец! Вперед!», и они потащили свой груз дальше. Они сталкивались еще несколько раз и всякий раз Прохоров говорил: «А, инженер Коломиец, привет! Ну, как дела? Привык к заводу?»

Коломиец помнил шумный судебный процесс в незапамятные времена, на который они ходили всем коллективом. Судили Прохорова, его заместителя и главного инженера за подпольные цеха, которые, оказывается, работали на заводе, за сбыт левой продукции, растраченные государственные деньги и т. д. После Прохорова сменилось трое директоров – не приживались они почему-то. И вдруг нежданно-негаданно директором назначили его, инженера Коломийца. Много позже ему пришло в голову, что это было не случайно. Кому-то было нужно, чтобы во главе мощного завода встал мальчишка со школьной скамьи. Его борьба за выживание, попытки выплыть, все было заранее обречено…

Василий Николаевич много слышал о Финансисте, фамилия того была на слуху, но ему и в голову не приходило, что бывший директор завода Прохоров и «крестный отец», подмявший под себя город и область, – один и тот же человек.

– Видишь, как жизнь повернулась, – говорил между тем хозяин, – еще раз встретиться довелось… Ну, да что же мы стоим? – Он сделал приглашающий жест рукой и чуть отступил в сторону, давая гостям пройти: – Прошу! А с вами, Василий Николаевич, мы должны поговорить. Обязательно. Нам есть, что вспомнить.

– Валерий Андреевич, мне с тобой тоже поговорить нужно, – сказал Иван. – Тут проблемка возникла небольшая, так сказать…

– Вижу, что нужно, раз приехал. Поговорим. Вы, молодые люди, не скучайте. Алексей Генрихович, покажи гостю дом. У меня сын гостит, приехал на пару дней со своими друзьями, день рождения отмечает. Вспоминает об отце, когда приспичит. Там их целая компания, третий день в воде мокнут. Не обращайте на них внимания.

В доме всякого уважающего себя богатого человека должны быть бассейн и сауна, куда он приглашает партнеров по бизнесу, привозит женщин определенного поведения и устраивает оргии. Это общеизвестно из современных романов, сериалов и прессы.

Молодежь, собравшаяся по случаю дня рождения сына хозяина, вела себя вполне пристойно. Молодые люди и девушки в купальных халатах, человек восемь или девять, сидели на огромной тахте и на полу и ели из тарелок, которые держали в руках. На длинном столике справа от двери помещались разноцветные бутылки и тарелки со снедью, в серванте рядом была чистая посуда. От воды, наполнявшей довольно большой бассейн, поднималось влажное тепло. За стеклянной стеной неподвижно, как театральные декорации, стоял заснеженный лес. Небо было малиновым – к ветру и морозу, наискосок пролетали редкие крупные снежинки.

Коломиец и Добродеев встали на пороге. Добродеев на правах своего окликнул здоровенного парня, отиравшегося тут же:

– Сереженька, привет! Нам бы халаты и полотенца.

– Здрасте, Алексей Генрихович! – отозвался парень. – Не вопрос. Пошли! – И они пошли вслед за парнем по длинному коридору.

«Прохоров, – думал Коломиец, – надо же! Прохоров, оказывается, Финансист, о котором ходят легенды, фактический хозяин города и области. «Мой друг» – называет его Иван. Конечно, такому человеку везде нужны свои люди. Свой мэр…»

Что испытывал Коломиец, попав в дом человека, о котором столько слышал? Любопытство, удивление, оторопь. Слова «удачливый жулик», «бандит» и «мафиози» не вязались с обликом Прохорова, который был похож на хозяйственника средней руки, держался просто и приветливо…

Он, стесняясь, разделся. Где-то в глубине сознания билась мысль: «Зачем я здесь?»

Он был неуместен здесь, он был ряженым, несмотря на полную раздетость; понимание того, что он – жалкий неудачник на чужом празднике, охватило его со страшной силой. Но где-то внутри уже зарождалось в нем чувство ожидания перемен, причем перемен к лучшему. Как будто где-то там, в месте, где отвечают за каждого человека, что-то стронулось с мертвой точки, дернулось, заскрипело и стало тихонько поворачиваться колесо судьбы…

– Расслабьтесь, – сказала ему девушка в коротком халатике. – Будет больно, скажите.

Он лежал на животе, слегка напряженный от смущения. Добродеев втолкнул его сюда, в маленькую комнатку, напоминающую монашескую келью холодной белизной и скудостью обстановки, и закричал: «Зоечка, а вот и мы!» Навстречу им поднялась девушка, и Добродеев расцеловал ее в обе щеки.

– Зоечка, это мой друг Василий, знакомьтесь! А это Зоечка, наш хилер!

– Кто? – переспросил Коломиец. Ему показалось, что Добродеев сказал «киллер».

– Хилер! – повторил Добродеев. – Целительница. Просто удивительно, что в таком хрупком теле столько силы. Давай, ты первый!

Он впервые назвал Коломийца на «ты», чего не позволял себе раньше и что было свидетельством нового статуса Василия Николаевича.

Разве это больно? Это замечательно… Он представил себе ее руки… длинные красные ногти, тонкие пальцы… край ее жесткого халата касался его бедра… Он чувствовал ее запах – сладкий нежный запах женского тела, чуть-чуть духов, крема, который она выдавила из золотого тюбика ему на спину, чувствовал ее тепло… Она наклонилась, он ощущал ее дыхание и думал, что уже целую вечность у него не было женщины…

Она массировала его грудь, плечи… Он скосил глаза на ее руки – никаких длинных красных ногтей не было и в помине! А были коротко подстриженные, покрытые бесцветным лаком ногти, как у девочек-школьниц из его времени… Красивые руки. Он подсматривал за ней из-под полуопущенных ресниц, рассматривал молодое славное серьезное лицо и испытывал радость оттого, что эта красавица прикасается к нему…

«Надо спросить, как ее зовут, – подумал он и тут же спохватися. – Зоя! Ее зовут Зоя!»

Редкое теперь имя, тоже из его времени.

Свою жену Лизу он знал всю свою жизнь, еще с детства, со двора, где они детьми играли в прятки. Они учились в одной школе, поступили в один и тот же институт – политехнический. Он не воспринимал ее, как женщину, а скорее, как сестру. Их первая брачная ночь была действительно их первой ночью. Вернее, она не была ничем, ибо он так ничего и не сумел, а Лиза, неопытная и испуганная, не умела помочь. Только на вторую ночь он взял ее, мучительно сознавая собственную неуклюжесть.

Лиза была романтической девочкой, воспитанной на «Алых парусах», а знаменитую фразу классика: «Умри, но не давай поцелуя без любви» воспринимала буквально.

– Смысл жизни в любви, – говорила она, – любовь – это самое прекрасное, что есть на свете!

На лице ее появилось мечтательное выражение, глаза сияли мягким блеском. Любовь была для нее звездами, алыми парусами, закатами и рассветами, стихами и прогулками при луне… но только не постелью.

– Не понимаю, зачем делать из этого проблему, – сказала она ему, прочитав брошюрку о гармонии в супружеских отношениях, которую он подсунул ей в тайной надежде образовать. – Это не главное в жизни!

Она действительно так считала. И простодушно полагала, что и он тоже. Время от времени у него случались романы на стороне – в домах отдыха или на заводе, но ему были неприятны торопливость, с какой происходили тайные свидания, немедленное появление слухов и сплетен, а также то, что женщины сразу начинали просить его о переводе на лучшую работу или о квартире…

Он вдруг притянул к себе девушку, обмирая от собственной смелости. Она мягко и осторожно попыталась освободиться, но он не отпустил. Она уперлась ладонями ему в грудь, он приподнялся и приник ртом к ее рту. Поцелуй был, как ожог, он даже застонал. Она ответила, и тогда, сминая ее сопротивление, он неверными пальцами стал расстегивать ее халатик…

…Этот чудесный дом, построенный в лесу, с бассейном и стеклянной стеной, через которую видны заснеженные ели и малиновый закат, эта прекрасная девушка с нежной кожей и нежными губами… У него мелькнула мысль: если продаваться, то подороже! Иван как-то сказал ему… сейчас, сейчас… как это он сказал тогда? Вот! «Обличают неудачники, – сказал Иван. – Все крики о воровстве, коррупции, мафии – это крики неудачников, которых оттеснили от кормушки!» Он тогда с ним не согласился, но, может, Иван… не так уж неправ?

Она лежала рядом очень тихо… пахли ее волосы, мерно поднималась при дыхании грудь. Он прикоснулся пальцем к соску, который сразу же сделался каменно-твердым и царапнул ему палец, и засмеялся. Привстав, провел ладонью вниз, по бедрам, ощутив горячую и влажную кожу… Нашел губами ее губы, с силой прижался к ним, одновременно раздвигая нетерпеливой рукой ее колени…

…Он завернулся в простыню и, впервые за долгое время, чувствовал себя молодым, счастливым и звонко-пустым.

– Я провожу, Василий Николаевич, – сказала она, открывая дверь в знакомую уже комнату с бассейном. За окном стемнело, лес там стоял черный и неприветливый. Пики елей отчетливо выделялись на багровой полоске неба. Он отметил все это почти бессознательно и вздрогнул, когда она назвала его по имени.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – спросил он удивленно.

– Василий Николаевич, разве вы не помните меня? – теперь, кажется, удивилась девушка.

«День сюрпризов!» – подумал он и, улыбаясь, сказал:

– Нет, не помню. А что, мы с вами встречались раньше?

– Я же с Верочкой вашей в одном классе училась! И у вас дома несколько раз была.

– С Верочкой? – повторил он, бессмысленно глядя на девушку и испытывая желание немедленно провалиться сквозь землю…

* * *

В кабинете хозяина дома меж тем шел серьезный разговор.

– Некстати, – сказал Прохоров. – Очень некстати.

– Я и сам не ожидал увидеть ее у нас в городе. Глазам своим не поверил! – Иван Федорович взмахнул рукой.

– Может, договориться?

– С Лидией Романовной? – хмыкнул Иван Федорович.

– Что она за человек? Слабости есть?

– Стерва! Генерал Медведев нормальный мужик был, а она стерва! Ее все, как огня, боялись, и офицеры, и офицерские жены. Всюду лезла.

– А может, ты напрасно беспокоишься? Зачем ей это нужно?

– Для нее подлянку кинуть – одна радость. Очень понравилось, говорит, как вы распинались о своей нелегкой солдатской судьбе. А морда злорадная. Стерва – она и есть стерва!

– Ты уверен, что бумаги у нее?

– А где ж им еще быть? Генерал умный мужик был, все всегда записывал, где, кому… на всякий случай. Даже не миллионы, миллиарды крутились! Там такие люди замешаны, что о-го-го! Правда, я не все знаю, – спохватился он. – У Медведя был переводчик, вроде доверенного лица. Кстати, Лидия Романовна питала к нему слабость. Он ее в театры сопровождал. Все знали. Она прямо расцветала, когда его видела. У нас говорили, что они его вдвоем… э… пользуют, так сказать, и генерал и генеральша. – Иван хохотнул.

– А где он сейчас?

– После гибели генерала ушел на гражданку, кто-то говорил, работал переводчиком в каком-то СП.

– Как погиб генерал?

– В автокатастрофе.

– Убийство?

– Да нет вроде. По пьяни мужик выскочил на шоссе на грузовике. Его судили потом, ну, да что с него взять?! А генерала нет. Он мужик стоящий был, мы с ним душа в душу… восемь лет прослужили. А уже после его смерти слухи всякие пошли…

Наступило молчание.

Глава 6

Римма. Остров элефанта

Женщина, чья склонность возрастает, не должна терпеть упоминания имени соперницы, разговора о ней или оговорки в обращении, а также неверности мужчины. Она идет к двери и, усевшись там, проливает слезы. Но, как она ни разгневана, пусть не идет дальше двери, ибо это ошибка, – так учит Даттака.

Камасутра, гл. 22. О любовной ссоре

Римма сидела почти рядом с ними. Позади Игорька, лицом к Старухе. Их разделяла хрупкая деревянная решетка, увитая темно-зелеными плетями-ветками с мелкими белыми розами. Впервые у Риммы была возможность рассмотреть эту женщину вблизи. Старуха, конечно, выглядела много моложе своих лет. Красивая баба, этого у нее не отнять. Смуглая, черноглазая, породистая. «Настоящая ведьма», – думает Римма мстительно. В свое время она вытянула из Игорька признание, что Старухе уже… много. За пятьдесят! Когда Людмила позвонила ей и сказала, что видела Игорька с шикарной бабой и по ним было видно, что это не случайное знакомство, Римма устроила ему дикий бенц. Было это через три месяца после Индии. Они встречались тогда каждый день, с трудом выдерживая несколько часов разлуки. Она не очень обеспокоилась, услышав об этой женщине: во-первых, старая, а во-вторых, Римма знала, что Игорек сходит по ней с ума. Он звонил ей каждую минуту, беспокоился, когда она исчезала даже ненадолго, ревновал к клиентам, художникам и просто знакомым.

Вечерами она с нетерпением поглядывала на часы. Он врывался, холодный с мороза, соскучившийся и такой родной! Подхватывал ее на руки, кружил по комнате и кричал:

– О, Рим великий и могучий! Жалкий раб явился припасть к твоим стопам и помереть на месте!

Они, мешая друг дружке и толкаясь, готовили ужин и долго сидели за столом, болтая и дурачась. Потом смотрели кино – что-нибудь «культовое», раздобытое Игорем у высоколобых друзей. Римма сидела в своем любимом кресле, а Игорь – на полу, прижимаясь щекой к ее коленям. Он гладил ее ноги, а потом начинал целовать их… Губы у него были теплые, и ей было щекотно. Она отталкивала его, а он стаскивал ее на пол. Она отбивалась, хохоча…


– Как Станислав? – донеслось до нее, и Римма вернулась в реальность.

– Нормально, – ответил Игорь. – По-прежнему.

– А жена после Нового года больше не приезжала?

– Не было.

«Кто такой Станислав? – думает Римма. – Брат, кажется».

Игорь как-то сказал, что у него есть старший брат, который болен, почти не встает. Она спросила, что с ним, но Игорь ушел от ответа. Старуха знает о Станиславе, значит, они достаточно близки.

– Приятельница пишет, что у них объявился новый экстрасенс. – Голос у Старухи низкий и самоуверенный. Римме видна ее худая рука, длинные пальцы унизаны кольцами. – Говорят, чудеса делает, – продолжает Старуха, – безнадежных поднимает. Давай попробуем?

– Давай. Но, знаешь, Лидусь, я не особенно им верю. Шарлатаны они все.

«Лидусь»? Римму обдало жаром. Вот, значит, как! А говорил, старинный друг семьи, говорил, дружила с братом. Станислав, кажется, служил под началом ее мужа. Что их связывает? Что их может связывать? Она же старая!

Римма сидит, не сводя глаз с двух людей, сидящих наискосок. Она видит, как Старуха кладет руку на руку Игоря…

Римме кажется, что ей публично дали пощечину. Ей хочется плакать…

* * *

…На четвертый день пребывания в Индии их повезли на остров Элефанта, что близ Мумбаи, бывшего Бомбея, на хлипком пыхтящем суденышке с командой темнокожих, почти черных, мелких, по-обезьяньи ловких, скалящих зубы индийцев в белых одеждах.

Турист Шанин, с утра принявший на грудь, тяжело ступил с деревянного причала на палубу и проломил старые доски. Тут же, словно его дернули снизу, нырнул ногой в подпалубное пространство и плюхнулся задом на палубу. Всполошившаяся команда сгрудилась вокруг толстяка, помогая ему подняться и вытащить ногу из пролома. Капитан с расстроенным лицом стоял рядом, рассматривая повреждение.

– Ну, Шанин, если б задница не застряла, ты б и дно проломил! – сказал Зоня, стоя рядом, руки в карманы брюк, наблюдая спасательные работы. – А тут же крокодилов до хрена! И акулы!

Несчастный Шанин, красный и смущенный, тащил ногу из дыры. Его жена стояла рядом, злая, тяжело дыша, и шипела:

– Куда ж ты прыгаешь, придурок! Будку наел, посмотри на себя! Перед людьми стыдно! Ни в одну дверь не влазишь!

С хохотом погрузились на «кораб» и, не торопясь, пыхтя черным вонючим дымом, поплыли на остров Элефанта, горой вздымающийся на горизонте.

В море было приятно – дул легкий бриз, светило солнце, лилась музыка «Любэ» из кассетника Интеллигента, поставленного на скамью. Вокруг суденышка резвились дельфины.

– Если, товарищи, пойдем ко дну, – трепался дурашливый Зоня, – кто спасется, спросит с Шанина. Нехай платит нашим детям!

– А ежели он сам потонет? – спрашивал кто-то.

– Кто, Шанин? – Зоня делал изумленное лицо. – Да у него ж положительная плавучесть. Мы его заместо спасательного круга! Разве что акула сожрет. Слышь, Шанин, а в тебе сколько живого веса?

Жена Шанина с ненавистью смотрела на Зоню.

На острове группа, тяжело дыша, долго поднималась по выбитым в скале древним ступенькам. Было жарко и сыро, как в сауне, одуряюще благоухали растения, усыпанные большими белыми и желтыми цветами. Верещали птицы и прыгали священные животные – обезьяны. Маленькие, размером с кошку, проворные и нахальные, они корчили путешественникам рожи, швырялись веточками и едва не садились им на голову.

– Не кормить! – приказал Игорек. – Увидят еду – сожрут всю группу. Идем не торопясь, спокойно, – говорил он, видя, как трудно подниматься толстому хромающему Шанину. – Кто устал, встаньте в сторонку, пропустите остальных вперед. В джунгли не заходить, там змеи.

Услышав о змеях, туристы, идущие гуськом по узким каменным ступенькам, ускорили шаг.

– Привезли, как на погибель, – шипела жена Шанина. – И змей полно!

Минут через двадцать схватилась за сердце Светка:

– Хана! Хорош! Помираю!

– Отдых! – объявил Игорек. – Вон площадка, давайте посторонимся, пропустим Америку!

Американцы, бодрые старички и старушки в панамах и шортах, прошагали мимо, одарив замученных туристов ослепительными улыбками и дружеским «хай!». Группа некоторое время смотрела им вслед.

– Это из-за витаминов, – сказал завистливо Зоня. – Они ж витамины жрут, как мы хлеб.

– Или водяру! – прибавил Зонин сосед по комнате, Вовчик – «мой сожитель», как называл его Зоня.

– Лучше б я в гостинице остался, идиот! – нудил Зоня. – В теньке, у бассейна, с холодным пивком!

– Так, все, отдохнули! – объявил Игорек. – Продолжаем подъем!

И пошли они дальше, задыхаясь и хватаясь за сердца, на самый верх острова Элефанта, к древнему храму, неизвестно кем и когда вырубленному в скале…

На позеленевших скользких скалах по обеим сторонам от ступенек извивались тоненькие плоские ручейки воды. Римма подставила руку – вода, текущая из сердца камня, была холодна, как лед. Увидев желтый цветок, она сорвала его и воткнула в волосы. Полная Людмила легко шла рядом с ней. Антон по-пионерски унеслась вперед, демонстрируя крепость тела и бодрость духа. Римма прикидывала: что, если купить десять шалей для «Вернисажа»… их можно распихать Людмиле и Антону… Нет, Антон может отказаться по принципиальным соображениям. Ну и фиг с ней! Кому еще? Кто не откажется? Керубино? Точно! Он вообще ничего не покупает. «Крыша поехала!» – сказал про него Зоня.

Керубино – похожий на глуповатого ангела, за что и получил свою кличку, влюбился в Индию с первого взгляда, с того самого момента, как встречающие с радостными улыбками надели им на шеи гирлянды пряных красно-желтых цветов-бархатцев. И, видимо, на всю оставшуюся жизнь. Зоня тут же сказал, что чувствует себя полным идиотом и покойником в этом венке, и содрал с себя гирлянду прямо в автобусе по дороге в гостиницу.

А Керубино проходил в гирлянде весь день и с сожалением расстался с ней перед сном. Ему нравилось здесь все: уличные фокусники-йоги, сидевшие, закатив глаза, в позе лотоса, прямо под ногами у прохожих; кобры с раздутыми капюшонами, раскачивающиеся под заунывную мелодию дудочки; острая еда, от которой у половины группы случилось несварение желудка; палочки благовоний, торчащие повсюду, – от них вся группа дружно чихала и хлюпала носами; позолоченные рога коров и, главное, женщины – смуглые красавицы с прямыми спинами, сверкающими глазами и обилием звенящих украшений.

Раскрыв рот, Керубино впитывал пестрый индийский мир, незнакомые ароматы и звуки. Он подходил к людям на улице и заговаривал с ними на ломаном английском. На его улыбку с готовностью отвечали, иногда гладили по рукам и лицу, восхищаясь гладкостью и белизной кожи. Был Керубино некрупным юношей, с круглыми голубыми глазами и вьющимися, почти белыми, волосами. Учился он в политехническом университете, и присутствовала в его характере некая мягкая юношеская восторженность, удивительная по нынешним временам. Стоило послушать, как Керубино рассуждал о любви, – обхохочешься! «И где только таких делают?» – Зоня крутил пальцем у виска.

Каждый вечер группа собиралась у кого-нибудь в номере, доставалась «обменная» водка, и начиналась «роскошь общения». Маленькие зеленые ящерицы бегали по стенам, а иногда выползали из щелей большие черные жуки. Женщины визжали. Мужчины бесстрашно бросались на жуков с полиэтиленовыми мешками.

Обедали они в маленьком полутемном ресторанчике, где пахло сандалом и карри, курились палочки благовоний, тренькала «живая музыка» – несколько музыкантов в белых одеждах, сидящих, подогнув ноги, на невысоком подиуме.

– От такой музыки чувствуешь себя коброй, – сказала Римма, – так и тянет поизвиваться.

Бесшумно скользили улыбчивые официанты, наклоняясь к ним и повторяя: «Джус? Коффи? Ти?»[7] Спиртного не было и в помине – религия не позволяет. Хотя на базаре местные жители хватали туристов за руки, азартно кричали «чейнч»[8] и отдавали за водку фигурки своих богов – танцующего Шиву или Ганешу с головой слона, разноцветные каменные бусы, марлевку.

– Чейнч! – радовались туристы, доставая из сумок мыло, флакончики духов и бутылки водки.

По улицам бродили священные коровы в цветочных гирляндах и бубенчиках, с медными браслетами на ногах; широко несла свои воды священная река Ганг, а вместе с водой – трупы людей и животных, ибо далеко не всех сжигают на погребальных кострах на ее берегу – трупы преступников, младенцев и детей до пяти лет сбрасывают в реку просто так. Мать-Индия, несметно богатая и нищая, с постоянными неурожаями, голодом и эпидемиями, неукоснительно соблюдала ритуалы и традиции старинных племен, построивших скальные храмы в честь полузабытых богов. Тех самых, что изображены в любовных позах…

– Зачем? – трагическим шепотом вопрошала Антон. – Не понимаю! Это же так интимно! Зачем это нужно?

– Не переживай ты так, – успокаивала ее Римма, – это давно уже не интим. Это даже твои первоклашки знают.

– Но есть же предел! – кипела Антон.

– А мне нравится! – дразнила ее Римма. – Это же искусство, а у тебя одно на уме – интим!

– Никогда! – обижалась Антон.

«Ну и дура!» – хотела было сказать Римма, но, поймав предостерегающий взгляд Людмилы, прикусила язык.

Римма стояла перед гигантским каменным лингамом[9] в центре скального храма и внимательно его рассматривала. Постамент, на котором помещался двухметровый животворящий столб, был усыпан цветами, разноцветными шерстяными ниточками и горками риса – просьбами к богам о потомстве. Группа живо обменивалась впечатлениями. Мужчины стояли отдельно от женщин.

– Просто парадокс! – Антон возмущенно размахивала руками. – Ну, построили себе, ладно! Туристов зачем водить, не понимаю!

– Елена Петровна Блаватская пишет об этом храме в одной из своих книг, – торжественно объясняла Прекрасная Изольда. – «Это работа циклопов, требующая столетий, а не лет». Сюда приходили люди, желающие искупить грехи, приносили резец и работали. Даже члены царской семьи. Но постепенно храм был заброшен, потому что люди последующих поколений погрязли в грехе и были недостойны посещать святилище.

– А сколько ж его строили? – спросила любопытная Светка.

– Триста или четыреста лет, – отвечала Изольда. – И вообще нам никогда не узнать подлинной Индии. Индия беллати – то есть Индия белого человека, перед нами, а гупта Индия, то есть тайная, прячется за семью печатями. – В голосе Изольды слышались меланхолические сказительные нотки.

Римма стояла задумчивая, с желтым цветком в волосах. Игорь, пересчитывая туристов, как цыплят, обходил обелиск и, увидев Римму, нерешительно остановился. Он давно хотел заговорить с ней, но все не выпадало случая. Он заметил ее еще дома, когда группа шумно усаживалась в автобус. Все были на месте, а трое опаздывали. Игорь не особенно волновался, зная по опыту, что редкая поездка обходится без опоздавших, отставших или потерявшихся. Одну из троих он помнил – здоровая тетка с недовольным лицом, занудно выяснявшая, что нужно брать с собой из одежды и обуви, от москитов и змей и какие медикаменты входят в необходимый набор «индийского» туриста. Двух других женщин на инструктаже не было.

Троица прибыла перед самым отходом, вытащила чемоданы из такси, и он попросил мужчин, уже рассевшихся в автобусе, помочь. Был конец ноября, и холод стоял уже зимний. Римма была в зеленой куртке с рыжим мехом на капюшоне, и что-то словно толкнуло его, когда он увидел ее тонкую руку, поправляющую волосы… Антонина – та, что занудно выясняла, – нарядилась в бордовую куртку со светлой вельветовой отделкой, вставленной по шву на плече, отчего казалось, что на ней надет рюкзак.

– Антонина с рюкзаком – немедленно окрестил ее ядовитый Зоня. Потом она превратилась в Антона с рюкзаком, потом просто в Антона, как всегда и везде.


…Он подошел к Римме и сказал:

– Вы не устали?

Она оторвала взгляд от изваяния, посмотрела на Игоря и спросила:

– Почему физическая любовь у них стала религией? У христиан это грех, а у них – радость.

– Видите ли, – сказал Игорь, – это не только у них, это во всех древних языческих дохристианских религиях. Это диктовалось укладом жизни и…

– Мой муж плохо себя чувствует! – К ним подошла хмурая жена Шанина. – У него распухла нога.

– Извините, – сказал Игорь Римме и ушел с Шаниной.

Римма пожала плечами – ничего, мол, все в порядке.

Бойкий темнокожий народ торговал сувенирами – агатовыми бусами, брелоками и куклами в яркой национальной одежде.

«Куклы! А что, если начать продавать кукол в «Вернисаже»?» – раздумывала Римма, выбирая самую яркую пару в одежках из голубой и желтой тафты.

– Пенджаби! – объяснил торговец и добавил по-русски: – Купи! Спасибо!

Глава 7

Римма. Камасутра

Чтобы сохранить любовь и остроту чувств,

влюбленные читают друг другу стихи древних и современных поэтов, беседуют

об искусствах и науках, а также поверяют друг другу свои секреты.

Камасутра, ч. 1, гл. 33. О поведении влюбленных

Интеллигент купил книгу. Не пожмотничал. Купил, таскал всюду с собой и с умным видом листал. «Интеллигент книгу купил!» – разнеслось в группе. Все подходили посмотреть. Он, важный, небрежно объяснял, что окончил курсы английского, в книге почти все ему понятно, но не помешал бы хороший словарь… Картинки в книге были такие же, как скульптуры в храме любви.

– А ну, переведи! – сказала грубая Светка, тыкая красным ногтем в подпись под фотографией с особенно заковыристой позой.

– Э-э-э… – замычал Интеллигент, – э-э-это, одним словом, секс. Тут не все слова понятны, нужен словарь.

– Я и без тебя вижу, что секс, – сказала Светка. – Интересно, что пишут под этим сексом!

– Какая разница! – вмешался Зоня, с утра поддатый. – Секс – он и есть секс! Что у нас, что в Индии!

– Ты б знал! – презрительно ответила ему Светка. – Где это ты у нас такой секс видел? В цирке? Или в американских порнушках?

– А давайте попросим Игорька почитать, – предложила Людмила.

– Игорь Дмитрич! – завопила Светка. Оглянулся не только Игорек, но и все туристы, а также обслуга, которые находились в холле гостиницы.

Гид Игорь Дмитриевич Полунин, Игорек, был славным парнем лет двадцати восьми, спокойным, добродушным и терпеливым, которого не могли вывести из себя ни манеры, ни поведение соотечественников.

– Как он их выдерживает, ума не приложу, – сказала однажды Римма Людмиле. – Я бы их всех поубивала на месте!

Мужчины их группы напивались и горланили песни в номере гостеприимного Зони, а в полночь шли охладиться в бассейн, хотя прекрасно знали, что бассейн работает до девяти, и заставляли боя приносить полотенца. У обслуги срабатывал табу-рефлекс на белого человека, вдолбленный англичанами за века владычества британской короны, и бой, вместо того, чтобы пожаловаться начальнику, как сделал бы на его месте любой европейский коллега, послушно нес полотенца.

А купальные трусы! Не семейные, тысячу раз осмеянные отечественными юмористами со сцены, нет – плавки! Короткие облегающие бикини, на которые с ужасом взирали остальные туристы, купающиеся в длинных широченных штанах до колен, разновидности наших семейных, только разноцветных. Мужчины брали разбег чуть ли не от дверей гостиницы, летели к бассейну и с ревом бросались в воду, поднимая фонтаны брызг. Непременно кто-нибудь открывал окно, несмотря на работающий постоянно кондиционер, свешивался вниз и орал: «Как водичка?»

А манера наряжаться в белые кроссовки и черные костюмные носки? А поголовное незнание английского? А «чейнч», которому предавались с восторгом, жертвуя временем на культурную программу?

– На хрен мне этот музей! – фыркал Зоня, выражая мнение большинства. Если бы не необходимость принимать пищу, он безвылазно сидел бы у себя в номере. – Мне эта ваша Индия уже вот где! – Зоня пилил ребром ладони по горлу.

– А лично я хочу в музей! – говорила Антон.

– И мы! – присоединялась к ней Людмила.

– Зачем было ехать? – возмущалась Антон. – Не понимаю! Парадокс какой-то!

Все уже знали, что в туристическую поездку Зоню отправил сын – преуспевающий бизнесмен.

– Надеется, что папаша потеряется или станет невозвращенцем. Воображаю, как он им всем остохерел! – хихикала Римма.

Девушки лежали в шезлонгах под цветущими кустами красных гибискусов и беседовали. По соседству расположились Зоня и Вовчик. Зоня – небольшой, поджарый, с широкими плечами и узким тазом, ростом, правда, не вышел. Ленин в кепке на безволосой груди Зони, наколотый синей тушью, приковывал взгляды окружающих. Вот и сейчас к нему подошел, улыбаясь до ушей, высокий тощий американец с фотокамерой, сказал: «Хай!» Показал на камеру, потом на портрет вождя.

Ноу проблем! – бодро сказал Зоня, втянул живот, расправил плечи, выкатил колесом грудь и отставил в сторону правую ногу. Руки, сжатые в кулаки, поместил на уровне пупка. Американец засмеялся и защелкал камерой. Он снимал Зоню вблизи, потом отбегал на несколько шагов и снимал оттуда, потом приседал на корточки и снова снимал. Наконец, удовлетворившись, он сказал «спасиба», похлопал Зоню по плечу и собирался уже вернуться к семье – некрасивой блондинке жене и двум тинейджерам, наблюдающим за отцом.

– Айн момент! – остановил его Зоня. – Вован, давай сюда! – Он махнул рукой сожителю, лежавшему в шезлонге на самом солнцепеке. Вовчик стеснительно дернул плечом. – Давай сюда, кому говорю! – строго повторил Зоня.

Вовчик неловко встал и, глядя куда-то в сторону, боком поковылял к другу. Он смотрел исподлобья, был обожжен щедрым индийским солнцем и красен как рак. Подошел, встал рядом.

– Поздоровайся с товарищем, – сказал Зоня. – Это мой френд, – повернулся он к новому знакомому, – Владимир. А я – Коля! Николай.

– Джон! – сказал американец, широко улыбаясь.

– Давай, Ванек, щелкни нас с другом, – Зоня показал на камеру, обнял стесняющегося Вовчика за плечи и широко улыбнулся.

Американец послушно навел на них камеру.

– А теперь всех нас, на память, – Зоня ткнул пальцем в Джона, Вовчика и Ленина в кепке у себя на груди. – Семен Кириллович, помогите! – закричал он и помахал рукой мужу Прекрасной Изольды, который также находился здесь.

– Бред какой-то! – сказала Римма, обращаясь к Людмиле. Девушки от нечего делать внимательно наблюдали за сценой, разворачивающейся перед их глазами.

Семен Кириллович подошел деревянной походкой, старательно не глядя на девушек. С достоинством поздоровался с иностранцем. Тот протянул ему камеру и шагнул к Зоне. Зоня обнял его за плечи, как раньше обнимал Вовчика. Вовчик поместился с другого боку. Вся троица замерла, широко улыбаясь в объектив.

– Спасиба, – повторил американец, принимая камеру из рук Кирилла Семеновича. – Бай-бай! – Он направился к ожидавшей его семье.

Но не тут-то было!

– Куда? – удивился Зоня, хватая его за руку. – Милости прошу к нашему шалашу!

И он резво потащил недоумевающего американца к бивуаку в тени, где, прямо на мраморном полу было расстелено большое махровое полотенце с нехитрыми закусками и бумажными стаканчиками. Простодушное дитя прерий покорно последовало за гостеприимным Зоней.

– Прошу всех к столу! – повторил Зоня. – Семеныч, будешь?

Кирилл Семенович покосился на Прекрасную Изольду, мирно дремавшую в тени, и кивнул.

– Лады! – обрадовался Зоня. Расстегнул молнию на спортивной сумке, достал бутылку с яркой этикеткой, разлил содержимое ее в бумажные стаканчики, протянул один из стаканчиков Джону: – Давай, Ванек, вздрогнем!

Американец оглянулся на семью, взял стаканчик, понюхал, чирикнул вопросительно.

– Чистый продукт! – заверил его Зоня. – Как хлеб. У нас с сыном заводик. Сын у меня бизнесмен. Биз-нес-мен! – повторил он по слогам, чтобы американцу было понятнее. – А я – народный контроль! – он хихикнул. – Дегустирую!

Американец снова понюхал стаканчик, покачал отрицательно головой и поставил стаканчик на полотенце. Снова чирикнул.

– Ты чего? – удивился Зоня. – Чего он? – обратился он к Кириллу Семеновичу.

– Он абстинент! – сказал Кирилл Семенович.

– Кто?!

– Абстинент! Не пьет, значит.

– А кто пьет? – снова удивился Зоня. – Ты, Ванек, не эта… компанию не подводи, ты чего на самом деле? – Он взял стакан и снова ткнул его в руки американцу. – Это ж юбилейная. Гитлер капут! Сечешь? – Он наморщил лоб, выпучил глаза и прилепил кусочек хлеба под нос. Вытянул губы трубочкой, удерживая хлеб. – Гитлер, ну?

– Хитлар? – удивился американец, недоуменно смотря на Зоню.

– Ну! – обрадовался Зоня и хлопнул американца по спине. – Сечешь! Ну, поехали! По единой!

Американец оглянулся на семью, полный сомнения. Жена помахала ему рукой. Кирилл Семенович решил вмешаться.

– Зис водка, – начал он, протягивая американцу свой стакан, – зис водка из дэй оф виктори. Си? Секонд ворлд вор![10]

– А-hа! – ответил Джон. – Second world war! Yes! I know![11]

– Пирл Харбор! – продемонстрировал эрудицию Кирилл Семенович.

– Oh, yes! Pearl Harbor! – оживился американец. – I know!

– Давай за Победу! – перехватил инициативу Зоня. – Скажи ему, Кирюша: за Победу!

– За дружбу! – вякнул было Вовчик.

– Не спеши! – осадил его Зоня. – Успеется за дружбу!

– Фор зе виктори! – перевел Кирилл Семенович.

Зоня опрокинул свой стакан в рот, занюхал хлебом.

– До дна! – принялся он подбадривать нерешительного американца. – Иван, ну! Или ты не мужик?

Джон осторожно отхлебнул из стакана.

– Ну, пошел, пошел, пошел! – зачастил Зоня, поддерживая и направляя руку американца. – Ай, молодца! Теперь хлебушком закуси, хлебушком!

Джон, опрокинувший стакан, задыхался и напоминал рыбу, вытащенную из воды. Зоня ткнул кусок хлеба в его широко разинутый рот.

– Хорошо сидим! – вздохнул растроганно. – Эх, ребята! Да, если подумать, что человеку надо? – Он посмотрел на друзей. – Мир, дружба! Кирюша, переведи! – обратился к Кириллу Семеновичу.

– Ви нид пис! – сказал тот.

Американец посмотрел на него посоловевшими глазами и кивнул.

– Энд френдшип!

Американец снова кивнул.

– Все народы – братья! – подвел черту Зоня и потянулся за бутылкой.

– No, no! – Джон замахал руками. – No!

– Обижаешь! – укорил его Зоня, разливая водку по стаканчикам.

Мужчины выпили. Несчастный американец уже не пытался протестовать. Вовчик повалился на спину, подложил руки под голову, задрал ногу на ногу – ловил кайф. Джон тоже прилег рядом и закрыл глаза.

– Видишь, как хорошо! – сказал Зоня. – Надо уметь расслабляться. Снимать стресс.

Жена американца и тинейджеры подошли к живописной группе. Жена затормошила мужа и залопотала высоким гнусавым голосом. Дети тупо смотрели на пьяного отца. «O’kеy, – бормотал американец, не открывая глаз. – O’kеy! I am o’kеy, Jenny! Don’t worry! I am fine!»[12]

– Садись! – пригласил Зоня, протягивая ей стаканчик с водкой. Женщина растерянно взяла.

– Кирилл! – позвала негромко Прекрасная Изольда.

– Иду! – Кирилл Семенович вскочил и рысцой устремился к супруге.

– Куда? – Зоня протянул руку ему вслед, но тот даже не оглянулся.

– Видала? – Римма выразительно посмотрела на Людмилу.

– Видала! – в тон ей ответила Людмила.

Группа, оставшись без лингвистической поддержки Кирилла Семеновича, распадалась на глазах. Американка, нагнувшись, поставила свой стаканчик на пол, расплескав при этом водку, и стала поднимать мужа. Дети стояли рядом. Она обернулась к ним, что-то сказала, и они стали ей помогать. Джон не хотел вставать, но семья не сдавалась.

– Да оставь ты мужика, – с досадой сказал Зоня. – Он же мужик! Мэн! Сам придет. Погуляет – и придет.

– Sorry! – резко сказала американка, отпихивая Зоню и ставя на ноги мужа.

Все смотрели вслед маленькой женщине, на чьи узкие плечи опирался долговязый Джон. Тинейджеры несли купальные полотенца. Семья направилась в гостиницу.

– Вот она, бабская доля, – вздохнула Людмила. – Что там, что здесь!

* * *

– Игорь Дмитрич, – обратилась Светка к подошедшему Игорьку, – тут группа решила… Мы хотим попросить вас почитать нам книжку, то есть не почитать, а сразу перевести вслух.

– Какую книжку? – спросил Игорек.

– Покажи книжку! – приказала Светка Интеллигенту, и тот послушно протянул свою книжку Игорьку.

– «Камасутра», – прочитал Игорек.

– Так переведете?

– Ну… – начал Игорек, – вообще-то… можно, но ведь у нас совсем нет времени. Вы же помните, что сегодня мы идем на «Рамаяну»?

– А никто и не идет, – сказала Светка.

– Почему?

– Так за свои ж деньги!

– Но если идет вся группа, то билеты со скидкой.

– Никто не идет, – повторила Светка. – Только Изольда с мужем.

– И я! – сказала важно Антон.

– И ты? – удивилась Людмила. – И не жаль тебе денег?

– Отвечаю! – Антон вздернула подбородок. – Я никогда больше сюда не приеду и поэтому хочу… эта… вынести отсюда все…

– Все самое ценное, – подсказала Римма.

– Вот именно! А что, нельзя?

– Можно, можно. И даже нужно! Иди, потом расскажешь, – сказала примирительно Людмила.

– А мы тебе – про «Камасутру», – добавила Римма.

– Очень надо! – буркнула Антон.

* * *

Они познакомились в молодежном спортивном лагере двенадцать лет назад. Римма попала туда случайно – подвернулась путевка, и отпуск был на носу, хотя спорт интересовал ее мало. Скорее спортсмены. С Людмилой она подружилась еще по дороге во Владинку, где располагался лагерь. Что было удивительно, ибо в силу высокомерия, нетерпимости и «раздвоенного язычка», по выражению одного из пострадавших, Римма плохо сходилась с людьми. Дружба предполагает усилия, а ей было лень. Но дружить с Людмилой было легко. Была она мягкого нрава, спокойной и приятной девушкой, похожей на ангелочка в кудряшках с бабушкиных рождественских открыток – пухлые щеки, маленький ротик и круглые фарфоровой голубизны глаза. Они и поселились в одной палатке.

Антонина присоединилась к ним в самом конце их лагерной жизни. Или «срока»? «Срок» и «лагерь» слова почти родственные. Она не могла присоединиться раньше, так как, будучи лидером, хоть и неформальным, с сильно развитым классовым инстинктом, презирала пассивно-безыдейное «болото». А Римма и Людмила как раз и были тем самым болотом.

Антонина стремилась в лидеры, но… Что такое лидер? Это – широта натуры, видение перспективы, беспринципность и слабое представление о морали, что, собственно, одно и то же. Антонина же была мелочно-принципиальна, честна до идиотизма, труслива и обладала гипертрофированным чувством долга. Ее постоянно выбирали в различные комитеты и комиссии, от которых все остальные открещивались всеми правдами и неправдами. Ей нравилось организовывать, стоять во главе, призывать, составлять планы мероприятий и отчеты. Бесценный в коллективе человек! Коллеги использовали ее на всю катушку, но при этом, мягко выражаясь, недолюбливали. Не любить того, кого стрижешь, заложено в человеческой натуре, не так ли?

Римму Антонина сразу же возненавидела за нежелание вскакивать с постели в семь утра и радостно бежать на зарядку.

– Зарядка? – спросила Римма в первый же день, когда Людмила попыталась растолкать ее. – Что я, идиотка? – Она перевернулась на другой бок, снова уснула и, щурясь на солнце, выползла из палатки только к обеду.

Там были и другие, презирающие зарядку, люди-совы, но именно на Римму обрушился гнев Антонины. На собрании отряда она взяла слово и сказала, что есть здесь отдельные личности, которые позорят… приехали, понимаешь, заняли место… на их месте другие бы! Парадокс!

Антонина не была оратором в отличие от лидера, который должен уметь говорить или хотя бы приказывать. Увы, ни того, ни другого от матери-природы ей не обломилось.

– Нашего Антона, – говорила Римма, – нельзя перебивать, а надо слушать очень внимательно и до самого конца, а потом уже соображать насчет смысла.

Антонину всегда и везде звали Антоном – и в детстве, когда она училась в школе, и в пединституте, и снова в школе, где она проходила практику, готовясь стать учительницей младших классов. Ко всему миру она относилась, как к неразумным первоклашкам, которых надо все время учить и направлять.

Молодежь в их лагере подобралась легкомысленная, горластая, недисциплинированная, и работы с ней был непочатый край. Антонина засучила рукава, подобрала себе парочку активистов и принялась составлять планы мероприятий, выпускать стенгазету, устраивать вечера самодеятельности, походы в лес, а также сочинять речевки и приветствия.

– Наша затейница, – называла ее Римма. – Железный Феликс! Красные бригады! Не буду ни танцевать, ни петь хором! – отвечала она на приставания Антона, которая считала своим долгом вовлечь «болото» в жизнь коллектива. – Принципиально! Не хочу и не буду.

Антонина презирала Римму за избыток косметики, сбивающие с ног парфюмы, неуместные открытые платья вместо спортивных штанов и маек, но, тем не менее, с болезненным любопытством, исподтишка рассматривала ее.

Потом Антон отравилась.

– Это не я! Честное слово! – уверяла всех Римма. – Это она сама! Волчьими ягодами или мухоморами, во время похода.

Антонина пролежала три дня с температурой у себя в палатке. Молодежь тем временем потеряла всякое представление о приличиях, морали и порядке, а также о дне и ночи – днем спала, ночью – гуляла, если не чего похуже.

– Пошли, проведаем Антона, – предложила Людмила.

– Она еще жива? – удивилась Римма.

– Римма, перестань, – сказала Людмила. – Ей уже лучше. Я ее все время навещаю.

– А я при чем?

– Она о тебе спрашивала.

– Она? Обо мне? – не поверила Римма. – Ну, тогда пошли!

Антон лежала у себя в палатке, раздумывая о неблагодарности окружающих, бледная, несчастная, с синяками под глазами.

– Садитесь, девочки, – сказала она слабым голосом.

Девочки сели. Наступило молчание. Никто не знал, что сказать.

– Ну, как ты? – спросила Людмила.

– Уже лучше, – обиженно ответила Антон. Сегодня к ней еще никто не приходил. – А как вы? («Без меня?» – угадывалось в вопросе.)

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Римма. – Бледность тебе к лицу.

Людмила ткнула ее локтем. Антон подозрительно уставилась на Римму, ожидая очередной гадости.

– Честное слово! Знаешь, – загорелась она вдруг, – а давай, я сделаю тебе лицо! – Импульсивность была свойственна ее натуре. – Я сейчас! – Она помчалась к себе в палатку.

– Не надо, – укоризненно сказала Антон, едва слышно, показывая, как ей плохо и совсем не до глупостей.

– Надо! Спокуха!

Римма плюхнулась на Антонову раскладушку. Антон отодвинулась к стенке и перестала дышать. А Римма принялась доставать из косметички блестящие тюбики, коробочки и кисточки и раскладывать их на табуретке.

И произошло великое падение! Минут через двадцать Римма вручила Антону зеркало. Антон, умирая от любопытства, заглянула туда и увидела незнакомую женщину. Она рассматривала себя со странным чувством… не без удовольствия, однако. Любая женщина, даже такая, как Антон, обладает инстинктивным желанием нравиться.

– Очень ярко, – пробормотала она наконец. Это было капитуляцией.

– Очень мило, – сказала Людмила. – Мне лично нравится. Ты стала такая хорошенькая!

Добрая Людмила принадлежала к тем немногим женщинам, которые вполне искренне могли похвалить костюм или прическу другой, не испытывая при этом ни зависти, ни ревности.

– Это тебе! – великодушно сказала Римма, вываливая в тумбочку Антона добрую половину блестящих тюбиков. – Дарю!

Смена заканчивалась через несколько дней, и эти несколько дней девушки почти не расставались. Антон, все еще слабая и странно молчаливая, чувствуя себя классовым изменником, не отходила от Риммы, прислушиваясь к ее болтовне о молодых людях, сексе и тряпках. Слова «трахаться», «блин» и «жопа», а также и покрепче, слетавшие с губ Риммы, заставляли ее вздрагивать, но она терпела, так как впервые в жизни чувствовала себя своей в настоящей женской компании, компании обыкновенных безыдейных лентяек и нерях. Она даже испытывала тайную гордость – оказывается, она такая же, как они!

Так начались эти отношения и, несмотря на то, что все девушки были такие разные, продолжались и продолжались…

Глава 8

Римма. Камасутра (окончание)

Во время экскурсии в храм плодородия Антон наступила на ржавый гвоздь и поранила ногу.

– Не понимаю, – бубнила она, – зачем заставляют снимать обувь! Не понимаю! Тут же всякой заразы полно!

– Может, у Игорька есть что-нибудь, я сейчас спрошу. – Людмила отправилась искать Игорька. Антон ожидала ее, прислонясь к стене храма, расстроенная и мрачная…

У Игорька ничего с собой не было.

– Ничего, – утешил он Антона, – мы уже возвращаемся в гостиницу. Обработаем вашу ранку, и все будет в порядке. До свадьбы заживет. Да не переживайте вы так!

Антон с трагическим видом сидела на кровати, почти в позе лотоса, поместив на правом колене толстую, как лепешка, левую раненую ступню, и наблюдала за Людмилой, которая, приговаривая: «Сейчас, Тоник, сейчас все сделаем… все будет хорошо… не бойся», – рылась в пакете с медикаментами.

– Сейчас мы тебе содовую ванночку…

Людмила и Антон были так поглощены содовой процедурой, что совсем забыли о Римме. Людмила успокаивала Антона, рассказывая ей о своей бабушке, которая всегда лечила содой всякие недуги.

– Девочки! – вдруг окликнула их Римма. – Ну и как я вам?

Она стояла перед ними в узком черном платье, босиком, с волосами, заколотыми на затылке в ракушку, а на плечи ее было накинуто норковое манто прекрасного жемчужно-серого цвета.

– Риммочка! – воскликнула Людмила. – Какая прелесть! Неужели отдал?

– Как видишь, – отвечала Римма. – Отдал!

Накануне они долго и безрезультатно торговались с хозяином лавки через дорогу от гостиницы, который закатывал глаза, бил себя в грудь кулаками, утирал слезы рукавом и клялся, что манто стоит в десять раз больше и снизить цену он никак не может, так как ему нужно кормить семью. Тут же пытался всучить им другое, подешевле.

– Уступил? – спросила Людмила.

– Не совсем, – сказала Римма.

– А как же? – Антон и Людмила смотрели на Римму во все глаза.

– Я отдала ему все, что женщина может отдать мужчине! – Римма в притворном смущении опустила глаза.

– Как… это? – спросила озадаченная Людмила.

– Элементарно! – Римма выразительно смотрела на подруг.

«Шлюха!» – подумала Антон, с завистью рассматривая шубку. Потом перевела взгляд на гору копеечных сувениров, купленных на улице.

– Я отдала ему все деньги, часы, золотое кольцо, английскую сумку и белый жакет, почти новый. Правда, он мне никогда не нравился. Полбанки французских духов. Все! Зато теперь у меня норочка! – Она крутнулась вокруг себя, разбросав руки в стороны. – Нравится?

– Шикарно! Просто шикарно! Молодец, Риммочка! – сказала Людмила.

Антон мрачно сопела.

* * *

– А про что эта «Рамаяна»? – спросила Светка за ужином, ни к кому особенно не обращаясь.

– Древний эпос про царя Раму и его союзника, предводителя обезьян Ханумана, – объяснила Прекрасная Изольда.

– И сам он тоже обезьяна?

– Да. А еще воин, государственный деятель, бог и поэт.

– Обезьяна?

– Да. Согласно некоторым источникам, Хануман был нашим прародителем.

– Как это? – вмешался Зоня.

– Рама, в благодарность за помощь, подарил всем холостякам войска Ханумана по красавице и назначил за ними в приданое все западные части света. После свадьбы обезьяны-воины, держась за хвосты друг друга, соорудили висячий мост и перекинули его в Европу. По этому мосту они перебрались на другой берег, зажили счастливо и наплодили кучу детишек. Эти дети – мы, европейцы.

– Мы – потомки ариев! – сказал Керубино. – Я читал!

– И мы тоже? – удивился Зоня.

– Да, – сказала Прекрасная Изольда, – и мы тоже. И праязык у нас общий – санскрит. Наш язык относится к группе индоевропейских языков, и в нем масса древнеиндийских слов.


– Умная женщина, – с уважением сказала Светка, когда они стояли у входа в гостиницу, наблюдая отъезд в театр. Бой свистнул, подкатила древняя дребезжащая колымага. Бой распахнул дверцу, нагнулся, отклячив тощий, обтянутый бордовой униформой зад, и стал выяснять у шофера, сколько тот возьмет. После оживленной жестикуляции они пришли к соглашению, и бой сказал, что поездка в «Хилтон», где давали спектакль, обойдется в пять рупий. Муж Прекрасной Изольды, Кирилл Семенович, он же Вожак стаи, важно кивнул, и живописная троица принялась устраиваться на заднем сиденье. Прекрасная Изольда нарядилась в длинное черное платье-хламиду с открытыми плечами и грудью, и была почти без украшений: лишь скромный медальон на длинной золотой цепочке болтался внизу живота да сверкали золотые шарики в ушах. Через плечо у нее висела крошечная расшитая бисером сумочка. Длинные седые волосы свободно струились вдоль мощной спины, придавая ей сходство с оперной валькирией.

Антон надела белую юбку и зеленую блузку.

– Писательница, очень культурная женщина, – заметила Светка.

– Переводчица, – поправила ее Римма.

– Писательница, – не согласилась Светка. – Кирилл Семенович говорил, что писательница.

– Может, и писательница, – сказала Римма задумчиво.


…Группа собралась в холле, в пустой в это время комнате для отдыха, устланной громадным, от стены до стены, драгоценным, ручной выделки, ковром. Все уселись прямо на пол, а Игорь с книгой поместился на низком широком диване. Керубино улегся рядом с Риммой и положил голову ей на колени. Римма запустила пальцы в тугие белые завитки его волос, и Керубино блаженно закрыл глаза.

Светка расположилась поближе к Игорю, чтобы ничего не пропустить и задавать вопросы. Присутствовали также взволнованный и торжественный Интеллигент, Шанин с супругой и клюющий носом Зоня. Вовчик, сожитель Зони, лежал на полу, подпирая голову рукой, как на старых групповых фотографиях. Пришли послушать даже молодожены, постоянно уединяющиеся в своем номере.

– Давайте, Игорь Дмитрич, начинайте, – сказала Светка. – Товарищи, тише!

– Я должен сказать, – начал Игорь, – что «Камасутра» это не совсем то, что мы все… привыкли думать. Действительно, «Кама» – это бог любви в индийской мифологии, воплощающий космическое желание и созидательный импульс… Индийцы верят, что он – первенец изначального хаоса. «Сутра» – значит «книга» или «урок». Написал эту книгу мудрец Ватсияна около полутора тысяч лет тому назад. Но это не просто учебник секса, как выразился Николай Викторович…

– Я? – очнулся Зоня. – Я ничего!

– Действительно, это классический эротический текст, – продолжал Игорь, – но кроме того, еще и учебник этики, манер, правил поведения для людей из общества. Многое непонятно современному читателю, и я не уверен…

– А картинки? – перебила Светка.

– Ну, разумеется, и техника любви, но, как я уже сказал, не только.

– Вы начинайте, Игорь Дмитрич, – подбодрила Светка, – мы разберемся!

– Хорошо, – сказал Игорь, с сомнением оглядывая людей, сидящих перед ним. Ему пришло в голову, что всякий коллектив – это общество в миниатюре: есть свой лидер, свой идеолог и мудрец, свой шут и дурак, свой интеллектуал, моралист, большевик и своя красавица. Он посмотрел на Римму. Глаза их встретились, и Игорь подумал, что Римма похожа на восточную принцессу, а Керубино – на раба из северных стран, ее игрушку…

– Это книга о гармонии в отношениях между мужчиной и женщиной… – Он снова посмотрел на Римму, и снова взгляды их встретились…

– Жена да убоится мужа своего! – хихикнул Зоня.

– Размечтался! – отозвалась Светка. – Читайте, Игорь Дмитрич.

Римма и Людмила сидели, прижавшись спинами. Римме было тепло и уютно от Людмилиной спины, от тяжелого запаха благовоний клонило в сон.

«Гармония, – думала Римма лениво. – Между мужчиной и женщиной… Разве может быть гармония между мужчиной и женщиной? И вообще гармония? Красивый парень…»

Последнее не имело ни малейшего отношения к Керубино, чья голова лежала у нее на коленях.

Пусть мужчина изучает «Камасутру», – начал Игорь, – а женщина изучает ее по желанию мужа. Некоторые учителя считают, что, поскольку женщины не предназначены для постижения наук, бесполезно обучать их…

– Правильно считают, – заметил Зоня, а Вовчик захихикал.

– …а потому пусть девушка в уединении занимается постижением шестидесяти четырех искусств… – Игорь сделал паузу и посмотрел на Римму.

Светка сидела, раскрыв рот и подавшись вперед, стараясь не пропустить ни слова. Зоня делал вид, что спит, и слегка посвистывал носом. Молодожены целовались. Интеллигент слушал со строгим лицом…

– Эти искусства – пение и танцы; рисование; колдовство… Приготовление ложа и плетение цветочных гирлянд, а также искусство нарядов; приготовление духов, возбуждающих напитков и ядов; чтение книг, игра в загадки и стихи, знание пьес и рассказов… обучение попугаев и скворцов разговору…

Кто-то фыркнул.

– Сведущая в искусствах женщина подчиняет своей власти супруга – пусть даже у него в гареме тысяча женщин! – Игорь говорил неторопливо, читая про себя и сразу переводя.

– Поднявшись на рассвете, исполнив омовение в водах священной реки, употребив в должной мере притирания и… – он запнулся, – …здесь сноска – индийское слово, что-то вроде ароматического средства…

– Крем для бритья! – вылез Зоня, и Вовчик снова хихикнул.

– Надев венок, натерев губы красным воском, оглядев себя в зеркале и положив в рот свежие листья бетеля, горожанин принимается за дела. – Игорь замолчал, с сомнением взглянул на группу. – Давайте, я сначала прочитаю сам, подберу самые интересные… и доступные места, и тогда соберемся еще раз.

– У нас уже не остается времени, – сказала Светка. – Завтра вечером у нас йог, послезавтра – прощальный ужин, и все. Нах хауз.

– Ладно, – смирился Игорь и перевернул страницу. – Благоразумный человек, уважаемый друзьями, искусный в науках и искусствах… обладающий мягким нравом и манерами, без труда овладеет даже недоступной женщиной…

Зоня издал полузадушенный звук.

– Женщина наслаждается… когда мужчина медлителен и ласков, и бывает недовольна, когда он быстр и жаден. – Игорь мельком взглянул на Зоню, ожидая очередной реплики. Зоня промолчал.

– Если двое еще не были близки и желают открыть друг другу свою любовь… то сделать это можно… прикоснувшись друг к другу…

Когда, обвивая мужчину, словно лиана дерево шалу, она склоняет к себе его лицо для поцелуя, чуть издавая слабое «сит»… или прильнув к нему, любовно смотрит на него – это «обвивание лианой»… – он замолчал, не поднимая глаз от книги.

– Когда, находясь на ложе, усыпанном лепестками цветов, они тесно обнимаются, сплетясь бедрами и сплетясь руками… не разнимая губ…

Голос его дрогнул, он не удержался и снова взглянул на Римму. Она, словно зачарованная, смотрела прямо ему в глаза. Было очень тихо, и шум кондиционера казался ревом сверхзвукового самолета. Лицо у Светки было такое, будто она сейчас заплачет. Молодожены целовались. Зоня спал или притворялся, что спит. Интеллигент был задумчив и строг. Шанина накрыла ладонью руку мужа…

Керубино вдруг укусил Римму чуть повыше колена. Она вскрикнула и шлепнула его рукой по лицу. Светка слабо ахнула от неожиданности. Вовчик принялся расталкивать Зоню.

– Я ухожу! – сказала Римма, спихивая Керубино на пол. Керубино лежал, не открывая глаз и разбросав руки – притворялся мертвым. Она ткнула его в бок носком сандалии. Он не пошевелился. И она пошла к выходу, переступая через тела соотечественников. У двери оглянулась и позвала: – Людмила, идешь?

На Игоря она не взглянула. Казалось, она забыла о его существовании…

Глава 9

Римма. История любви

И даже полная страсти, пусть она сама не предлагает себя мужчине, ибо юная девушка, сама предлагающая себя, губит свое счастье – так учат наставники.

Камасутра, гл. 29. О привлечении желанного мужа

Римма и Людмила сидели на теплом, нагретом солнцем за долгий жаркий день мраморном полу у бассейна. Была мягкая ночь, полная звона цикад и пряных запахов ночных цветов. Уличный шум едва проникал сквозь высокую живую изгородь бугенвиллей.

– Я хочу остаться здесь, – нарушила молчание Людмила.

– На ночь?

– Навсегда. У нас уже снег, слякоть, холод, а здесь вечное лето. Не хочу возвращаться!

– А я бы здесь долго не выдержала, – сказала Римма.

– Знаешь, мне кажется, что я вернулась домой. Наверное, мои предки были из Индии. Как подумаю: снова на работу, все чихают, больные, злые, начальница орет, как собака… Не хочу! – Она всхлипнула.

Римма хотела было сказать, что собаки не орут, но промолчала, сочувствуя. Сказала строго:

– Людмила, перестань! Я же прекрасно понимаю, почему у тебя такое настроение. Это не из-за начальницы, это из-за Леньки!

Воцарилось молчание. Людмила продолжала тихо всхлипывать. Потом сказала:

– Ты представляешь, он ни разу не позвонил и не написал, как уехал… уже четыре месяца.

– Подонок!

– Я знаю, – ответила Людмила, – но как вспомню… как он цветы… охапками… конфеты, шмотки всякие… колготки, представляешь? Размер знал! Он же с ума сходил! Мы могли целую ночь бродить по городу, как студенты… до самого рассвета. Костер жгли на берегу реки… И вдруг – как отрезало!

– Людмила, я уверена, он еще вернется!

– Это из-за жены… Она как пожалуется семье – их же тьма целая, братья, кузены, тетки… собираются и вправляют ему мозги. Вот он к ней и вернулся.

Людмила закрывает лицо руками.

Римма уже слышала эту историю, и не один раз, но она молчит, не перебивает, так как понимает, что Людмиле надо выговориться. И думает про себя: «Гармония? Какая, к черту, гармония! Гармония там, где нет обязательств, где свобода, а мы все повязаны друг с другом, терпим из-за детей, денег, положения…»

– Пацан недозрелый, – наконец говорит она. – Радуйся, что свалил. Мало он тебе нервов потрепал?

– Не мало, – соглашается Людмила. – Но как посмотрит бывало на меня, глаза виноватые, как у побитого щенка, Людик, лапочка моя, говорит, ну гад я, гад, сам знаю! Не могу я без тебя! Не могу! Ты ж моя единственная радость в этой жизни!

Людмила начинает рыдать. Римма оглядывается. Вокруг, к счастью, никого нет, темно, только низкие яркие звезды смотрят сверху и заливаются цикады, да еще одуряюще пахнут громадные белые цветы в саду.

– Все такие несчастные вокруг, – говорит она с досадой. – Как посмотришь, никакой любви не надо. Перестань реветь! Пожалей морду лица, с твоей кожей реветь противопоказано! Ну! Хочешь, хохму расскажу?

– Какую хохму? – спрашивает Людмила, переставая всхлипывать.

– Прикольную! Обхохочешься!

– Расскажи!

– Слушай. Называется «Прекрасная Изольда и Вожак стаи».

– Какая Изольда? Наша?

– Наша! И ее мэн, Кирилл Семенович, он же – Вожак стаи.

– Ты что, знаешь их?

– Знаю? Я их прекрасно знаю! Помнишь, у меня роман был с завом на моей старой работе? Сразу после развода?

– Помню… и что?

– Это они.

– Не может быть! – ахает Людмила. – Это… он?

– Он. И евойная Прекрасная Изольда. Я как увидела эту парочку, чуть с копыт не загремела.

– А они тебя узнали?

– Конечно, узнали. Но делают вид, что видят в первый раз в жизни, представляешь? Сталкиваемся нос к носу по десять раз на дню, и ни тебе здрасте, ни до свидания. Сила воли, блин!

– А он?

– Что – он?

– Ну, когда без Изольды. Он как?

– Даже не смотрит в мою сторону.

– Он что, боится ее?

– Не знаю. Может, и боится.

– Не понимаю, – говорит Людмила. – Ну, ладно, когда она рядом… но когда один – мог бы хоть поздороваться. Знаешь, многие мужики, если рядом жена, на тебя и не посмотрят, а без жены…

– Если честно, я тоже не понимаю. Он при ней, как зомби. Ни шага в сторону, в рот заглядывает. А она и тогда не была красавицей, а сейчас вообще страшила… растолстела, постарела… жуть!

– А может, она ведьма? А что, вполне! – Людмила уже забыла о своей неудачной любви и переключилась на историю Риммы.

– Не думаю. Она очень сильная… я имею в виду характер. Прямо обволакивает, шевельнуться не можешь, чувствуешь себя последней идиоткой… что тогда, что теперь…

* * *

…Это был роман, скоротечный, как чахотка, сразу после развода с Виталиком Щанским. Роман, который оставил после себя ощущение… нет, нет, не горечи, а как бы… гадливости и протеста. И еще недоумения…

Кирилл Семенович был незаметным, ходящим по стеночке человечком, вечным замом, вечно на вторых ролях, на которого она никогда не обращала внимания.

В один прекрасный день, или, вернее, вечер, и вовсе не прекрасный, как оказалось впоследствии, где-то в середине лета, она стояла на крыльце под козырьком родного учреждения, пережидая стремительный летний ливень. Мимо с визгом и смехом бежали люди, пузыри вздувались на поверхности скороспелых луж, туго били в дымящийся асфальт косые обильные струи, подсвеченные оранжевым закатным сонцем. Спешить ей было решительно некуда, ее никто нигде не ждал. Настроение было прегадкое. В их с Виталиком квартиру, где все еще оставались его вещи, ей не хотелось. Она долго красилась, сидя за рабочим столом, делая вид, что собирается на свидание, пережидая, пока упорхнут девчонки, и теперь стояла на крыльце, бездумно пялясь на дождь.

Кто-то вышел из темного вестибюля, остановился рядом и сказал: «Добрый вечер!» Она скосила глаза и кивнула. Это был Кирилл Семенович. Некоторое время они стояли молча, потом он вдруг сказал:

– Дождь неуместен в городе, вы не находите?

– Не нахожу, – ответила Рима неприветливо. – Почему?

– Дождь – часть дикой природы, как лес, река или… горы, а город – творение рук человеческих. Дождю здесь тесно. Ему нужен простор.

«Псих!» – подумала Римма и промолчала.

Дождь, словно услышав его слова, прекратился, из-за тучи выкатилось медное закатное солнце. Воздух был пронизан сверкающей дождевой пылью, полосы белесых испарений висели над тротуаром.

К ее удивлению, Кирилл Семенович последовал за ней, стараясь приноровиться к ее шагам… и только через несколько минут пробормотал: «Я не помешаю?» Она снова промолчала, дернув плечом. Когда они проходили мимо городского парка, он сказал, что на озере цветут кувшинки… На закате они закрываются с легким хлопком и… это надо видеть! И слышать.

Поверхность озера казалась расплавленным золотом, трава, кусты и деревья сверкали, как лакированные, а с веток, шурша, падали на землю увесистые дождевые капли. Кваканье лягушек, стрекотание кузнечиков, щебет птиц – все эти звуки сливались в оглушительный и радостный лесной хор.

– Это мое любимое место, – тихо сказал Кирилл Семенович.

Они стояли и слушали… и ей пришло в голову, что человек рядом с ней, видимо, очень чуткий и не похож на других… Легчайшая сырая дымка стояла над озером, заросшим аиром, камышом и кувшинками… Желтые шарики закрывшихся уже цветков казались головами маленьких живых существ, стоящих неподвижно и прислушивающихся к звукам леса… Резко пахло мокрой травой и болотом…

Они расстались у ее дома, когда было уже совсем темно. Сначала долго бродили по парку, потом по городу… Кирилл Семенович рассказывал о себе. Женат, детей нет. Жена – Иза, Изольда, замечательный человек, переводчица с французского… Романы в ее переводах часто издаются. Он не вешал лапшу на уши насчет семейной драмы, жены, которая его не понимает, их чуждости, и это понравилось Римме. Мужские цеховые байки она знала наизусть и пребывала сейчас не в том настроении, чтобы их выслушивать.

Он позвонил ей на другой день и пригласил на концерт в филармонию. Ей понравилось также и то, что он ни от кого не прятался, здоровался со знакомыми. К ним несколько раз подходили, и он представлял ее… «Мой друг и коллега, Римма Владимировна», – говорил он. Она ловила на себе заинтересованные взгляды… Изольда была в командировке в Париже, подписывала договор с автором книги, писательницей, с которой давно дружит… «Ни фига себе!» – думала Римма.

– Иза старше меня, – рассказывал Кирилл Семенович, – и наши отношения – больше, чем отношения мужа и жены… Это отношения старшего и младшего товарищей. Я бы хотел познакомить вас.

«Зачем?» – удивлялась про себя Римма. Никто из знакомых мужчин никогда не предлагал познакомить ее с женой.

– Иза – самый дорогой мне человек. Вы – мой друг… Вы позволите мне называть вас моим другом? Она вам понравится, я уверен! – Тон у него был торжественно-сентиментальным.

«А я ей? – подумала Римма. – И вообще, зачем?» Перспектива знакомства с Изой ее не привлекала, но любопытство было возбуждено.

– Знаете, – пустился в воспоминания Кирилл Семенович, – когда я сделал ей предложение в первый раз, она мне отказала. Я и сам не знаю, как я посмел! Она – блестящий переводчик с именем, светская женщина, работает с иностранцами, а я – бедный студент! Во второй раз она согласилась, но сказала, что, видимо, делает глупость и, хотя любит меня, но понимает, что старше… и, что рано или поздно мне повстречается другая женщина… и тогда она сразу уйдет из моей жизни. Это – непременное условие! Иза – благороднейшей души человек! – Он помолчал, пытаясь справиться с волнением. – У меня в жизни теперь две женщины. Женщина-друг и женщина, которую я люблю… Я очень богат!

В голосе Кирилла Семеновича звучал пафос провинциального актера.

«Что он мелет? – думала Римма. – Кто из нас… кто? Какая-то херня… Не мужик! С меня хватит! Уж лучше голодать, чем что попало есть, как говорил незабвенный Омар Ха Эм!»[13] Многословный Кирилл Семенович ей надоел.

Когда он позвонил на следующий день и пригласил на романтический ужин при свечах, она отказалась, сославшись на внезапный визит подружки. Повторный звонок раздался через двадцать минут. Голос Кирилла Семеновича был слаб и едва слышен…

– Римма, мне плохо…

Она подумала было, что ему плохо в моральном смысле, но ошиблась.

– Мне плохо… сердце… – повторил он и дальше, как заклинание: – Римма, Римма… пожалуйста, придите… я оставил дверь открытой…

После чего наступила тишина. Она набрала его номер. Короткие, тревожные сигналы в ответ. Чертыхаясь, Римма натянула джинсы и куртку – вечер стоял прохладный – и помчалась спасать друга.

Кирилл Семенович распростерся на широкой тахте, бледный и недвижимый. В комнате было почти темно и пахло валерьянкой.

– Вы пришли! – прошептал он слабо. – Спасибо! – Взял ее руку и приложил к мягким теплым губам. Римму передернуло…

В тот же вечер они стали любовниками, и за весь короткий, к счастью, их роман ее не оставляло чувство недужности их отношений. К ее удивлению, он оказался неплохим любовником, умелым, опытным, но… ах, если бы он поменьше говорил! Но, намолчавшись на работе, Кирилл Семенович давал волю языку после работы – какие-то бесконечные истории из его жизни, где он был прав, а все остальные, дураки этакие, неправы… Прекрасная Иза с ее переводными романами, у которой было сотни поклонников, но она предпочла его, бедного студента, ничего из себя не представляющего… Сентиментальные восторги по поводу природы, где тучи были «тучками», трава – «травкой», звезды – «звездочками»… Он неимоверно раздражал ее, но она послушно отправлялась на очередное свидание… как на каторгу! Почему? Может, он, как на крючок, поймал ее, сказав, что Прекрасная Иза оставит его, когда он встретит другую женщину? После развода у нее было так пакостно на душе… а Кирилл Семенович был все-таки солидным человеком…

Кирилл Семенович был трусом и мелким интриганом с манией величия. От окружающих его близких людей он хотел лишь одного – восхищения, которого добивался любой ценой, в том числе – бесчисленными занудными рассказами о себе самом. Как-то раз назвал себя «Вожаком стаи»… Римма закатила глаза.

Потом вернулась из Парижа Прекрасная Изольда, и Кирилл Семенович торжественно пригласил Римму домой на ужин.

Что испытывала она, отправляясь на семейный ужин к своему любовнику? Любопытство, смущение… Ей очень хотелось увидеть Изольду, казалось, что она собирается участвовать в сцене из французской пьесы.

Иза разочаровала ее. Она оказалась большой некрасивой женщиной с ненакрашенным, каким-то босым лицом. Наряженная в широкую длинную пеструю юбку и вышитую блузку с громадным декольте, она была похожа на оперную селянку. Колокольчиками звенела бижутерия – бесчисленное множество бус и цепей. Густые, с сильной проседью, волосы были рассыпаны по спине.

– Наслышаны, наслышаны, как же! – приветствовала она Римму тонким детским голоском, пожимая ей руку. Римма ощутила холод ее колец. Кирилл Семенович стоял рядом, радостно улыбаясь. Он был горд, как мальчишка-школьник, показывающий маме дневник с пятеркой. Что-то извращенное почудилось Римме во всей сцене…

Они уселись за кофейный столик, на котором были расставлены фарфоровые дощечки с грязно-желтыми с прозеленью сырами, тарелочки с крекерами и бокалы, куда Кирилл Семенович сразу же налил белое вино. У Риммы голова шла кругом. Смердели сыры, одуряюще благоухали белые лилии в высокой вазе на полу, пахли ароматизированные смеси в бесчисленных низких вазочках.

– За знакомство! – сказала Иза, поднимая бокал. – За ваш первый визит в наш дом!

Римме показалось, что она ухмыльнулась.

– За знакомство! – эхом повторил Кирилл Семенович, переводя взгляд с любовницы на жену.

Потом они обедали… Стол был накрыт жесткой льняной скатертью с выбитым рисунком и сервирован, как в лучших домах Парижа: отдельные тарелки были для закусок и отдельные, маленькие для хлеба, по три вилки и три ножа по бокам от тарелок и крошечные десертные ложечка и вилочка впереди. Салфетки были из той же ткани, что и скатерть. Букет белых роз помещался в центре стола. Красное вино. «Мон кур», – прочитала Римма на этикетке. «Мон кю-юр», – мило проворковала Изольда и выразительно взглянула на мужа. Она намазала маслом тост и ела жеманно, откусывая крошечные кусочки. Кирилл Семенович суетился, предлагал салаты, наливал вино в хрустальные бокалы и воду в высокие прямоугольные стаканы.

После салатов последовало жаркое из баранины в горшочках. Мясо было жестким и сильно отдавало хвоей, о чем Римма простодушно им сообщила.

– Это розмарин, – сказала Иза, – он придает вкус мясу. – Тонко улыбнувшись, она снова посмотрела на мужа.

Римма, которая никогда и нигде не терялась, чувствовала себя отвратительно. Больше всего ей хотелось уйти… но каким-то образом эти двое подчинили ее себе, заставляя делать то, чего делать ей совсем не хотелось: сначала – спать с Вожаком стаи, а теперь – сидеть дура дурой под взглядами его супруги.

– Кирильчик у нас глава семьи, – делилась Иза, – как он скажет, так будет. Он – мужчина, вожак!

Вожак стаи сидел, надувшись, как индюк, и взглядывал поочередно на обеих.

– Я так беспомощна в бытовых вопросах, – Иза потупилась, – если бы не Кирильчик… я даже не знаю… Я вся в моих переводах, абсолютно оторвана от действительности. Он – мой мостик в мир! – Она погладила мужа по щеке… хищно сверкнули перстни. – Знаете, – продолжала она, – мы всегда обсуждаем мои переводы… Кирильчик читает вслух, и мы вслушиваемся в звучание слов и фраз… У Кирилла очень тонкое, просто невероятное чувство языка.

– Мы можем сейчас почитать твой последний, «Женская любовь» Эммануэль Клербо, – предложил Кирилл Семенович.

Изольда метнула на мужа острый взгляд, но голос ее по-прежнему был слаще меда:

– О да! О женской любви… Удивительно изящная вещичка. Конечно, почитаем, хотя я не очень люблю показывать чужим незавершенные работы.

Слово «чужим» прозвучало диссонансом… Мы – это мы, явственно слышалось в интонации Изодьды, а все остальные, и вы в том числе – чужие. У Риммы раздулись ноздри.

На десерт был фруктовый салат – мелко нарезанные апельсины, яблоки, орехи и чернослив – и мороженое. Завершал обед кофе. Кирилл Семенович заикнулся было о романе Эммануэль Клербо, но Изольда притворилась, что не услышала. Она в это время подробно рассказывала странный сон, который видела десять лет тому назад, как раз перед смертью сестры, и после этого поверила в существование вещих снов. Она закатывала глаза, делала долгие паузы…

– И вообще есть так много необъяснимого в природе, – говорила она. У нее была раздражающая манера накручивать на палец прядь волос. Римму завораживало равномерное движение ее пальцев…

Около десяти Римма, стряхнув с себя сонную одурь, наконец поднялась. Ее не удерживали. Кирилл Семенович дернулся было проводить, но Иза сказала с мягкой укоризной, что ей неможется и не хотелось бы оставаться одной, и он послушно застыл на месте.

– Ни в коем случае! – воскликнула Римма. – Не беспокойтесь, я прекрасно доберусь сама! Спасибо за прекрасный ужин!

– Приятно было познакомиться, – Иза похлопала Римму по плечу.

«Она же все понимает, – подумала Римма, – какого черта меня понесло к ним?»

Она стремительно сбежала вниз по лестнице, вылетела во двор и вдохнула вечерний влажный воздух. Шел мелкий теплый всепрощающий дождь. Она подставила лицо острым его каплям. Пахло землей, травой и городской пылью, чуть-чуть. Голова ее разламывалась, чернослив из фруктового салата, как ириска, пристал к зубам, и Римма, оглянувшись, соскребла его ногтем. Она шла по улице, нехорошо улыбаясь и бормоча себе под нос всякие неприличные слова…

Кирилл Семенович не позвонил на следующий день, что удивило Римму. Она была уверена, что его распирает желание обсудить с ней вчерашний ужин. Он не позвонил ни на второй, ни на третий день. Римма терялась в догадках о причинах подобной сдержанности и силой воли удерживала себя от звонка исчезнувшему другу. Он позвонил спустя две недели и попросил о встрече. Провожал ее домой, как обычно, но был официален, в глаза не смотрел, слюни не распускал, говорил мягко, но решительно, о том, что они – разные люди, что она должна его понять…

Изольда – это его жизнь, самый близкий ему человек… что им следует прекратить всякие отношения. Иза страдает! И он надеется, что она, Римма, поймет его правильно… Иза сказала, что, если бы Римма была его женщиной, то она с радостью ушла бы с их дороги… но это все не то. Кирилл Семенович говорил вдохновенно, не глядя на Римму, видимо, упиваясь ролью Вожака стаи, делающего выбор. В тоне его была укоризна…

«Идиот! – думала оторопевшая Римма. – Боже, какой идиот!»

Абсурдность ситуации раздражала ее. Это ничтожество, интриган с фальшивыми сердечными припадками, дает ей отставку! И она должна выслушивать весь этот бред!

– Иза говорит, – продолжал меж тем Кирилл Семенович, – что она будет за меня бороться.

Это было так неожиданно, что Римма расхохоталась:

– Только не со мной! И вообще идите вы оба… подальше!

В короткое словечко она вложила столько чувства и произнесла его так громко, что Кирилл Семенович испуганно оглянулся.

* * *

– Неужели ты так и сказала? – не поверила Людмила.

– Клянусь! – заверила ее Римма. – И ты знаешь, мне сразу стало легче.

– Я их не понимаю, – сказала Людмила задумчиво. – Твой Вожак, мой Ленька! Алексей Генрихович тоже… Женька… Какие-то они…

– Невзрослые! – подсказала Римма. – Пацаны. Особенно Женька.

Женька, который не пропускал ни одной юбки, был мужем Антонины. О его романах знали все, кроме жены.

Воцарилось молчание. Трещали цикады, чуть шелестели листья кустов от легкого ветерка. Взошла луна, такая громадная и идеально круглая, какой никогда не бывает в Европе. Она висела над живой изгородью, как радостная спелая дыня. Девушки сидели, обхватив руками колени, смотрели на луну. Вдруг нежно просвистела птица… совсем рядом. Ей ответила другая…

– У них здесь даже луна не такая, – сказала Людмила. – Она как будто… улыбается, а от нашей мурашки по коже. Всякие покойники на ум приходят, вампиры…

– Эй, улыбающаяся луна! – громко сказала Римма. – Луна-лунища! Пошли мне большую любовь!

Луна с любопытством смотрела на девушек.

– Рим, а вдруг она понимает? – прошептала Людмила.

– Конечно, понимает, – ответила Римма. – Смотри, подмигнула! Представляешь, Людмила, эта луна видела, как они любили друг друга, их любовь была полна духовного смысла и радости…

– Кто любил? – не поняла Людмила.

– Древние боги. Я хочу такую любовь… чтоб сильнее смерти! Слышишь, луна? Я хочу… его!

– Кого?

Римма рассмеялась.

– Он рассказывал о гармонии между мужчиной и женщиной, и я подумала – чем черт не шутит? А вдруг есть гармония?

– Игорек? – удивилась Людмила. – Он же совсем еще… мальчик!

– Хочу мальчика, читающего «Камасутру»! Козлы-мужики меня больше не… волнуют.

Людмила всматривалась в лицо Риммы, пытаясь понять, шутит она или говорит серьезно.

– Эй, луна! Эту ночь я проведу с нашим гидом Игорем Дмитричем. Надеюсь, Светка меня не прибьет.

– А что сказать Антону?

– Скажи, что Игорь Дмитрич после чтения «Камасутры» проводит со мной практические занятия!

Девушки расхохотались.

Глава 10

Дама в кресле

Просто одетая женщина средних лет с невыразительным лицом нажала на кнопку звонка квартиры номер девять. Тишина в ответ. Она нерешительно оглянулась, потом нажала еще раз. И снова звук замер где-то в глубине квартиры. Женщина шагнула к лестничному пролету и посмотрела вниз. Было около десяти утра, и все, кто работает, уже давно уехали. Машина, забирающая мусор, приезжала в семь, тогда же выгуливали собак. После этого наступало недолгое затишье – двор и подъезд были безлюдны. Вскоре домохозяйки выйдут за продуктами, почтальон принесет почту, и, если день будет теплый, усядется на скамейки у дома дворовый ареопаг из старушек-пенсионерок.

Женщина давила на кнопку звонка, на плоском лице ее было написано недоумение. Потом, решившись, она позвонила в квартиру напротив под номером семь. Женский голос спросил, кто там, и она сказала торопливо:

– Я к Лидии Романовне, массаж делать, а ее нет… Сама назначила на десять! Вы не видели ее, может, ушла куда?

Дверь распахнулась, и на пороге возникла толстая одышливая женщина в пестром халате. Смерив массажистку любопытным взглядом с головы до ног, она сказала:

– Не-а, не видала. Может, в магазин пошла?

– Как же, в магазин! – возразила массажистка. – Она по магазинам не ходит. Ей все из стола заказов привозят. Назначила мне на десять…

В голосе ее появились плаксивые нотки. Толстуха, оставив дверь своей квартиры открытой, пересекла лестничную площадку и забухала кулаком в соседскую дверь.

Кто-то, тяжело дыша, поднимался по лестнице. Появилась соседка с четвертого этажа, нагруженная сумками, остановилась. В восьмой квартире затявкала собачонка. А в девятой по-прежнему было тихо. Женщины стояли на лестничной площадке и обсуждали создавшуюся ситуацию.

– Может, опять сердце схватило, – сказала толстуха. – Она ж одна живет. В прошлый раз ей «Скорую» вызывала артистка, ее подруга, а сейчас, может, некому было. Так и помереть недолго, – она высказала то, о чем подумали две другие женщины.

– Полицию нужно, – сказала соседка с четвертого.

– При чем здесь полиция, – сказала женщина с сумками. – Они и не подумают взламывать дверь. Мало ли куда она пошла, а вы сразу – полицию.

– Да не могла она никуда пойти! – перебила ее массажистка. – Она ни за что массаж не пропустит. А может, ключ есть? У соседей?

– У меня нет, – сказала женщина с сумками. – Я ее вообще нечасто видела.

– У Клары Аркадьевны из восьмой должен быть. Они вроде дружили, – сказала толстуха.

Женщины некоторое время смотрели друг на друга, раздумывая. Затем толстуха решительно двинулась к восьмой квартире и нажала на кнопку звонка. Дверь распахнулась немедленно, как будто там, за дверью, только того и ждали, на площадку выскочило крошечное дрожащее существо, почти без шерсти, с большими розовыми ушами летучей мыши. Существо звонко затявкало. Вслед за ним вышла изящная пожилая дама в черных брюках и длинном, ангорской шерсти, свитере и вопросительно взглянула на взволнованную группу на площадке.

– Клара Аркадьевна, – начала толстуха, – у вас случайно нет ключа от квартиры Лидии Романовны?

– Что происходит? – строго спросила дама. – Зачем вам ключ? Шалимар, замолчи! – прикрикнула она на существо с розовыми ушами.

– Тут вот пришла массажистка, – объяснила толстуха, указывая на невзрачную женщину, – а Лидия Романовна не открывает. И никто ее не видел сегодня… Может, случилось чего?

– Да что могло случиться? – удивилась дама, которую назвали Кларой Аркадьевной. – Может, забыла. Я не вижу ровно никакой причины для паники!

– А ключ у вас есть? – настаивала толстуха.

– Ключ у меня есть, – с достоинством сказала Клара Аркадьевна, – но дверь я, разумеется, открывать не буду. Ерунда какая!

– А вдруг ей плохо?

– Глупости! – отрезала Клара Аркадьевна. – Вышла куда-нибудь, только и всего.

Толстуха пожала плечами. Она была разочарована. Ей страшно хотелось побывать в квартире генеральши. Клара Аркадьевна, вынеся вердикт, однако, не спешила уходить. Женщины продолжали стоять на лестничной площадке. Шалимар присел на половичок у двери. Клара Аркадьевна надавила на кнопку звонка квартиры Лидии Романовны. Мелодичный звук отозвался в глубине квартиры. Она подождала минуту и надавила на кнопку еще раз.

– Ей недавно «Скорую» вызывали, – сказала, ни к кому не обращаясь, толстуха. – Сердце схватило. Артистка вызывала.

Клара Аркадьевна, казалось, раздумывала. Снизу послышались тяжелые шаркающие шаги. Клара Аркадьевна перегнулась через перила и позвала:

– Максимилиан Павлович! Поднимитесь к нам на минутку!

– Доброе утро, Клара Аркадьевна! – ответили снизу. – А в чем дело?

– Тут у нас небольшая проблема возникла.

– Иду! – ответил мужчина и стал неторопливо подниматься по лестнице.

Десять минут спустя соседи осторожно вошли в прихожую квартиры генеральши Медведевой. Шалимар жался к ногам хозяйки.

– Лидия Романовна! – громко позвала толстуха. В квартире было тихо, казалось, сюда не проникают звуки извне.

Потом толстуха, которую звали Клавдия Ивановна, будет рассказывать, что у нее волосы встали дыбом от дурного предчувствия, потому что тишина была, как на кладбище…

– Ну, просто, мертвая тишина, и даже как бы эхо отозвалось!

Компания, оробев, прошла по коридору и остановилась у закрытой двери в гостиную. Клара Аркадьевна нажала на медную ручку, и дверь, скрипнув, отворилась. Максимилиан Павлович, как истинный джентльмен, посторонился и пропустил женщин вперед.

– Господи, спаси и помилуй! – пробормотала толстуха.

Они стояли, словно пригвожденные к полу, не в силах отвести взгляда от сцены, открывшейся их глазам. Темно-красные тяжелые шторы были задернуты, и в комнате царил густой полумрак. Луч света, неприятно яркий, пробивался из узкой щели между шторами и падал на сидящую в кресле за столом женщину. Резко белело ее лицо с синевой под глазами; на скрюченных в последнем усилии схватить кого-то или что-то пальцах рук, лежавших на черной полированной поверхности стола, тускло мерцали кольца. Она сидела удивительно прямо, слегка запрокинув назад голову, и улыбаясь смотрела на незваных гостей.

– Смотрит прямо на меня и улыбается, аж мороз по коже! Страх божий! Как на ногах устояла, ума не приложу! – еще долго рассказывала, хватаясь за сердце, Клавдия Ивановна соседям и знакомым.

Через долгую минуту они поняли, что женщина за столом – Лидия Романовна Медведева – вовсе не улыбается! То, что они приняли за улыбку, было мучительным оскалом… Выпученные мертвые глаза смотрели поверх их голов. Толстый золотистый шелковый шнур, обвивающий ее шею, был завязан узлом вокруг высокой спинки кресла, что удерживало тело в неестественно прямой позе, не давая ему упасть. Прошла секунда, другая… где-то внизу хлопнула дверь, сквознячком потянуло… Сидящая в кресле женщина вдруг подалась вперед и снова застыла…

Толстуха тихонько взвыла и перекрестилась. Шалимар отозвался тоскливым воем.

Вычурный маятник высоких готических часов в углу комнаты с металлическим стуком скользил из стороны в сторону, и чудилось что-то пугающе извращенное в неподвижной человеческой фигуре в кресле и живом движении бездушного механизма…

* * *

Полиция прибыла немедленно – генеральша Медведева была популярной в городе фигурой. Квартира сразу заполнилась голосами, топотом, щелканьем блицев. Массажистка с перепуганным лицом давала показания, заикаясь и всхлипывая. Беседовал с ней крупный немолодой человек, представившийся подполковником Кузнецовым Леонидом Максимовичем.

– Вы, как я понимаю, были частым гостем у Лидии Романовны? – спросил Кузнецов.

– Ну, как… вообще-то, да. – Она мяла в руках носовой платок. – Я приходила к ней три раза в неделю. В понедельник, – женщина начала загибать пальцы на левой руке, – в среду и в пятницу… или в субботу. Когда как. Если она была занята в пятницу, то тогда в субботу. Лидия Романовна очень следила за собой.

– Вы говорите, что приходили делать массаж в понедельник, среду и в пятницу…

– Или в субботу!

– Да, я понял, иногда в субботу. Но сегодня у нас четверг, а вы тем не менее пришли. Почему?

– Так она ж сама сказала, чтоб я не приходила в среду.

– Сказала? Лично?

– Нет, позвонила. У меня было назначено вчера на девять вечера, а она позвонила…

– Простите, я перебью вас, она говорила по телефону лично с вами?

– Нет, я была у клиентки, она говорила с хозяйкой, Раисой Филипповной.

– Хозяйкой?

– Ну, да. Я работаю в дамском салоне «Желтый ирис», его хозяйка – Раиса Филипповна Мерзлякова.

– Понятно. Когда же Лидия Романовна говорила с вашей хозяйкой?

– Когда? Ну, не знаю точно, часов в шесть или семь.

– И хозяйка вам перезвонила, чтобы предупредить?

– Нет! – В тоне женщины слышатся нотки досады. Ей непонятно, зачем нужны все эти дурацкие вопросы, если человека убили, и нужно немедленно ловить убийцу. – У нас правило: каждый час или два перезванивать на работу, на всякий случай.

– Понятно. И что же она сказала?

– Ну, она сказала, чтобы я не ходила к Лидии Романовне сегодня, в среду, а пришла в десять утра завтра, в четверг. Ну, я и пришла.

– Руслана Андреевна, вы давно знакомы с Медведевой?

– Не очень, месяца три, наверное. До меня к ней ходила другая косметичка, Валя Зварич.

– Что случилось с Валей Зварич?

– Ничего не случилось. У нее был конфликт с Лидией Романовной.

– Какого рода конфликт?

– Я не знаю подробностей, но, кажется, Валя ей нагрубила. И Лидия Романовна велела ее больше не присылать.

– Значит, вместо Вали стали присылать вас?

– Ну, да.

– И вы с ней ладили?

– Лидия Романовна была настоящая дама, не жадная. И вещи отдавала, какие не нужно. Очень приличные вещи, почти неношенные.

– Она была вами довольна?

– Ну… я думаю, да. Всегда расспрашивала о семье.

– У вас есть семья?

– У меня есть муж, – женщина поджала губы. – В Надыме. Я оттудова уехала год назад.

– Почему же, если не секрет?

– Не секрет. Надоело его пьянство беспробудное. Скандалы надоели. Бабы его надоели. Кобелина паршивый! – В голосе ее зазвенели слезы. – Теперь пишет, зовет назад. Конечно, кто ж его так обихаживать будет, как я? Попробуй, найди другую такую дуру. А только не поеду я! Подохну, а не поеду!

– Успокойтесь, Руслана Андреевна. – Кузнецов налил в стакан воды из литровой бутылки «Перрье» и протянул женщине. Та залпом выпила. – А теперь вспомните, пожалуйста, кого вы видели в доме Лидии Романовны во время своих сеансов… массажа? Возможно, знакомых, друзей?

– Никого не видела!

– Никогда?

Женщина задумалась. Кузнецов не торопил. После паузы она сказала неуверенно:

– Вот разве артистку.

– А как ее зовут, артистку эту, не помните?

– Элла вроде. Элла! Точно, Элла.

– А фамилии ее не знаете?

– Не знаю.

– Откуда вы знаете, что она артистка?

– Она сама рассказывала, что работает в нашем театре… название такое еще не наше. Молоденьких играла. А сама уже старая.

– Инженю?

– Вроде. Странная такая.

– В чем же странность?

– Говорила что попало. У генеральши маски на стене – страх один, так она говорила, что из настоящих людей сделаны. И могут порчу навести. Да и посмотреть на нее – сразу видно, что не все дома.

– Она была подругой Лидии Романовны?

– Да, они дружили, когда молодые были… Лидия Романовна после смерти мужа опять сюда вернулась. Но…

– Но?

– Как бы это сказать… Лидия Романовна вроде как насмехалась над ней… не по-доброму.

– Почему вы так думаете?

– Называла ее «наша ведьма».

– А Элла как на это реагировала?

– А что – Элла? Смеялась, конечно, чтобы не злить Лидию Романовну. А сама продукты у нее из холодильника воровала. Стыдоба!

– Воровала?

– Ну да! Я раз закончила массаж, маску питательную положила и пошла в кухню кофе себе сделать. А она там! Выгребает из холодильника и себе в сумку. Увидела меня, чуть не упала, смотрит молча, потом говорит, Лидия Романовна сказала забрать кое-что… а сама красная, слезы от стыда на глазах. Она ее ненавидела!

– Почему вы так думаете?

– Ну, как же! Лидия Романовна – богатая, все ее знают, муж генералом был, а эта – никто. Девочек играла. Она перед ней все время: «Лидочка, Лидочка», а у самой, когда не смотрят на нее, лицо аж страшное делается…

– Понятно. А еще кто бывал у Лидии Романовны?

– Я больше никого не видела.

– Хорошо, Руслана Андреевна, а теперь постарайтесь вспомнить… – Кузнецов сделал паузу и внимательно посмотрел на сидящую перед ним женщину. Она, в свою очередь, приоткрыв рот, смотрела на него. – Вспомните, какие ценные вещи были в квартире. Возможно, Лидия Романовна показывала вам что-то или рассказывала…

– Какие ценные вещи? – женщина настороженно смотрела на следователя. – Деньги?

– Не только. Ювелирные изделия, антиквариат.

– Деньги были. В ящике туалетного столика, в спальне, толстая пачка долларов. Я сама видела.

– А еще? Драгоценности?

– Был платиновый браслет, старинный, с бриллиантами. Еще часы, очень дорогие, покойного генерала… Еще рубиновое колье, она его никогда на снимала, только на ночь. И серебряная женщина.

– Что за женщина?

– Подсвечник такой. Женщина держит факел, а в него свечки вставлены! Да он и сейчас на серванте стоит, я видела. Лидия Романовна говорила, ему двести лет, один итальянский мастер делал. Больше вроде ничего не знаю.

* * *

– Ну, что там у тебя? – спросил Кузнецов своего помощника капитана Николая Астахова, который закончил опрос соседей и вернулся в квартиру Медведевой. Тело убитой женщины уже увезли, следственная бригада закончила свою работу и тоже уехала. Дверь девятой квартиры была закрыта и опечатана. Они отказались от машины и пошли пешком. Во-первых, недалеко, во-вторых, по дороге можно было спокойно поговорить.

– Кое-что есть, – отвечал Коля. – Соседка из седьмой квартиры, что как раз напротив медведевской, инициатор вторжения, рассказала обо всех, кто бывал у генеральши. Видимо, подсматривала. Очень ценный свидетель. (Кузнецов хмыкнул.) Говорит вот только много, нервы, говорит, никуда, все никак не успокоится. Вся их компания до смерти перепугалась. Это же надо такое учудить! Но с другой стороны, если бы не они, два-три дня мы бы точно потеряли. – Коля достал носовой платок и высморкался. – У другой соседки, той, с ключом, недоразумение по имени Шалимар, размером с крысу, и характер крысиный. Вцепился мне в брюки. Тоже нервы. И дрожит весь, шерсти никакой, светится насквозь. Список узкого круга, так сказать, у нас в кармане. Ее убил свой – замок без следов взлома, она сама открыла дверь убийце. Квартира чистая, без следов обыска – убийца знал, что брать.

– Она вчера отменила вечерний сеанс массажа, – сказал Кузнецов.

– Отменила массаж? А когда должна была прийти массажистка?

– В девять. А в шесть или семь она позвонила в салон и попросила перенести сеанс на следующее утро. Причина, видимо, была достаточно серьезной.

– Интересно… – протянул капитан.

– Что именно?

– Она ожидает гостя и отменяет массаж. Значит, гость собирался прийти примерно в то же время – в девять или около девяти. И тут возникает вопрос. – Капитан делает многозначительную паузу. – Почему именно в это время? Какая разница? Часом раньше, часом позже… Она могла пригласить его на десять. Знаете, отменить массаж… это серьезно. Но! – Коля поднял палец. – Возможно, он пришел без звонка, шел мимо, дай, думает, зайду, и ей пришлось отменить массаж. Она знала, что он задержится до девяти, а то и позже.

– И что?

– А то, что это был свой. Но лично я считаю, что это была своя.

– Почему? – заинтересовался Кузнецов.

– Шестое или седьмое чувство подсказывает мне, что это дамское убийство, – сказал задумчиво Коля. – Но это, так сказать, мысли вслух.

– А можно поподробнее?

– Все, как в театре, – пышные шторы, золотой шнур… даже то, что ее привязали к спинке стула! Что-то здесь не так, вывернуто все. Мужик задушил бы руками или стукнул подсвечником.

– Смотря какой мужик.

– Нормальный!

– Нормальные мужики не убивают.

– А если они все с приветом, зачем их держат по тюрьмам, а не в психушках? – рассудительно спросил капитан. – Лисица считает, неофициально, конечно, что смерть наступила между семью и десятью вечера. Завтра зайду к хозяйке салона, уточню время звонка. И, возможно, Медведева как-то объяснила ей причину.

– А кто там у тебя в узком списке?

– Ну, на первом месте некий Игорь Дмитриевич Полунин, близкий друг Медведевой.

– Кто такой?

– Совладелец турбюро «Вокруг света», здоровый бугай, как сказала Клавдия Ивановна, та самая дама из седьмой квартиры. Каждый день забегал. Медведева его и с людьми нужными сводила, и деньги дала на бизнес. И вообще была очень привязана. Поздняя любовь, так сказать. Интересный паренек, похоже, не дурак и себе на уме.

Следующая – дамочка в вуалях, Элла Сергеевна Семашко, актриса ТЮЗа, вся из себя. Вечная девочка. Клавдия Ивановна ее очень не одобряет.

Затем старый друг детства, видный такой мужчина, учитель физики из шестой школы, Петр Петрович Трембач. Пьющий, к сожалению.

Был еще один член сплоченной компании, администратор городской филармонии, Аркадий Семенович Паперный, душа-человек, веселый, шутил все время. Последние трое собирались у Медведевой каждую пятницу, и они играли в преферанс.

– Почему был?

– Трагически погиб, утонул в Крыму прошлым летом. Был в отпуске с подругой. А подруга на двадцать лет моложе. Вот сердце-то и не выдержало. Думать головой надо было.

– Это все тебе Клавдия Ивановна рассказала?

– Она. И не только это.

– Действительно, ценный свидетель!

– Не то слово! К сожалению, почти весь день в среду она провела в постели и поэтому не видела, кто приходил к Медведевой вечером. Очень переживает по этому поводу и рвется расспросить соседей. Я просил ее не беспокоиться, но думаю, она не послушается.

– Сколько квартир в подъезде?

– Двенадцать. По три на площадке. Дом еще сталинской постройки. Когда-то здесь были коммуналки, потом народ разъехался, квартиры выкупили и переделали. Шикарные апартаменты получились. В первой живет учительница на пенсии, ее нет сегодня, у дочки, внучку стережет. Квартира номер два стоит пустая, хозяева вроде как за кордоном. В третьей – старик-инвалид. В четвертой на втором этаже – профессор истории Максимилиан Павлович Дворецкий с женой. Пожилые люди, очень приличные. В пятой – парочка, прости господи, из этих! Старый и молодой, совсем мальчик, караул, куда только органы смотрят! И оргии у них вечно. Художники, одним словом, богема. В шестой – замредактора «Вечерних новостей». Хоть и бульварный листок, а на жизнь очень даже хватает. В седьмой – наш активист, Клавдия Ивановна. В восьмой – дама с собачкой, помесь летучей мыши с крысой, по имени Шалимар, вдова известного гинеколога, очень богатая.

Девятая – медведевская. В десятой на четвертом – соседка с сумками, живет одна, сторожит квартиру детей. Дети на Севере. В одиннадцатой – молодая пара, компьютерщики, все по заграницам мотаются. Вот и сейчас тоже. В двенадцатой – вялотекущий ремонт, с прошлой зимы еще. Хозяева – крутые, но, видно, денег не очень много, а то давно бы закончили и вселились. Все.

– Пустые квартиры надо бы проверить.

– Само собой. И поговорить с другими соседями.

– Мне уже два раза звонили, – озабоченно заметил Кузнецов.

– Торопят? Еще бы, генерал Медведев – фигура известная. Был. Да и генеральша… Я думаю, вряд ли грабеж.

– А что же это, по-твоему? – Кузнецов приостановился и с любопытством посмотрел на Колю.

– Гораздо хуже, – твердо сказал Коля.

– Заговор против городской администрации?

– Ну, примерно.

– Ладно, заговоры оставим эсбэшникам, а сами займемся убийцей. Пошли, перекусим.

– В нашем буфете уже нет ни фига, один томатный сок.

– Ты, знаешь, я и сам иногда задумываюсь, почему у них всегда только томатный сок? Закупили партию по дешевке? Ладно, пошли в шашлычную. Я угощаю, – предложил Кузнецов великодушно.

* * *

На другой день утром, не успел Коля Астахов переступить порог своего кабинета, как зазвонил телефон.

– Опаздываешь, товарищ капитан! – услышал он бодрый кузнецовский голос. – Звоню уже в третий раз. Жду с отчетом. Немедленно!

– Дайте хоть кофе глотнуть, – взмолился Коля. – Я ж вчера почти до одиннадцати вкалывал со свидетелями, а потом до двух разбирался с записями.

– Некогда кофеи гонять, труба зовет! В темпе со всеми материалами, а то меня уже на части рвут с утра пораньше.

– Кто это вас рвет на части? – сказал Коля вместо приветствия, появляясь на пороге начальника. – Вчера вечером я обошел все квартиры, поговорил с людьми. Все взбудоражены, реагируют бурно. Я составил описание неизвестных, которых видели в подъезде и около подъезда вечером в среду, с пяти до одиннадцати вечера. Смотрите, что у меня получилось. В списке пять человек, описали их довольно подробно, теперь надо выяснить, к кому они приходили. И тут интересный момент, – капитан выразительно посмотрел на начальника, – незадолго до убийства жильцы заметили во дворе странную личность – молодого парня, похожего на бомжа. В первый раз он появился шестнадцатого февраля, потом – спустя три-четыре дня. В подъезд не заходил, но долго сидел на лавочке во дворе, рассматривал окна.

– Как он выглядит?

– Я же говорю: молодой парень, плохо одетый, как будто больной или не все дома. Учительница из первой квартиры даже хотела полицию вызвать.

– Не тянет этот тип на совершившего подобное убийство.

– Согласен, здесь красивая работа, чистая, но все-таки надо бы поинтересоваться.

– Ладно, этим парнем пусть стажер займется, нечего ему груши околачивать. А со своим списком давай сам. Пройдись еще раз по самым активным свидетелям, посиди за столом с пенсионерами. Я очень в них верю.

– Посиди за столом! – проворчал Коля. – Так от них ведь живым не уйдешь. В третьей квартире старик-инвалид, ветеран войны, политикой интересуется. В курсе всех событий, радио весь день слушает, телевизор смотрит, а на газеты ему денег не хватает. Замучил меня насчет Обамы. Все допрашивал, как он мне.

– Ну, и как он тебе?

– Обама? – Коля пожал плечами. – Нормальный мужик. Тут мы с Михаилом Евсеевичем полностью сошлись во мнениях. А вам?

– Мне? – Кузнецов в свою очередь пожал плечами. – Нормальный вроде. Ладно, хватит болтать. Не отвлекайся!

Глава 11

Римма. Боль

В подобных случаях не размышляют

и не следуют предписаниям.

Когда совершается страстное соединение,

здесь действует лишь влечение.

Камасутра, ч. 7, гл. 15. О применении ударов. О звуке «сит»

Римма долго не могла уснуть, перебирая в памяти детали того дурацкого дня. Дня, который так замечательно начался. С самого утра она испытывала радостное чувство – пошла карта! Ей повезло с косметической фирмой, день был солнечный, небо голубело по-весеннему, чирикали воробьи. И у нее был Игорек!

Лучше бы она взяла такси. Но день был так прекрасен… она пошла пешком… и наткнулась на Игоря и Старуху. А то, что было дальше, лучше и не вспоминать. А ведь она могла свернуть на Пятницкую, и… не было бы скандала в «Арарате»!

Как Старуха смотрела на нее! Она не произнесла ни слова, а только смотрела, иронически улыбаясь. А она, Римма, орала, как базарная торговка! Позор! Какой позор!

Игорь стоял красный, несчастный… Дура! Так унизиться! Всех унизить! Она выскочила из ресторана, а они остались. Игорь ни разу не позвонил с тех пор, три бесконечных дня! Если он ее бросил, все теряет смысл. Все! Конечно, бросил! Зачем ему истеричная баба?

На работу она не пошла. Позвонила помощнице Ирочке, сказала, что заболела. Пила кофе, крепкий, без сахара, чашку за чашкой, сидела в кресле, тупо глядя перед собой. И звонила Игорю… каждые пять минут! На мобильник, в офис, домой. На работе ей отвечали, что его нет и сегодня уже не будет. Домашний телефон вообще молчал.

«Что же происходит?» – думала она в отчаянии. «Где он? Возьми себя в руки» – говорила она себе минуту спустя. «Посмотри, на кого ты похожа!»

Она бросалась к зеркалу, принималась лихорадочно краситься, замазывала синеву под глазами. Непослушными пальцами открывала тюбик с губной помадой…

Не выдержав одиночества, она позвонила Людмиле, но у той в гостях был друг сердечный Алексей Генрихович, и разговора не получилось. Людмила обещала перезвонить, да, видно, забыла. Никто никому не нужен.

«А может, с ним что-нибудь случилось? – страх острой иглой кольнул в сердце. – Глупости! Что с ним могло случиться? Только бы с ним все было в порядке! – повторяла она, как молитву. – Только бы в порядке!»

Она вспоминала, как он врывался к ней, хватал ее на руки еще в прихожей, зарывался холодным лицом в ее волосы! От него пахло морозом. Она с хохотом отбивалась… Как она могла так оскорбить его? Она помнит, как смотрели на них посетители ресторана, официанты… Она сдернула скатерть с их стола, посуда посыпалась на пол, зазвенело разбитое стекло… Она бросилась вон, а те двое остались… под взглядами, как под огнем. Старуха держалась, как дама, не проронила ни слова, только улыбалась высокомерно. А она! Если бы можно вернуть тот проклятый день! Как он все изменил в ее жизни! В их жизни! Что же теперь делать? Господи, что делать?

Она вспоминала, как Игорь вытащил ее на прогулку в лес… Солнце, тишина, журчащий из-под снега ручей-торопыга, незамерзший, с прозрачной светлой водой. Белка бросилась к ним, выпрашивая еду. Под громадным дубом, в самом сердце леса снег растаял, и там был кусочек земли, покрытый рыжей прошлогодней травой. Они уселись под деревом – прошелестели мягкие сухие стебли, кора была теплой от солнца. Воздух был прозрачен, пахло сеном и сосновой смолой. Он потянулся к ней…

– Сумасшедший, нас же могут увидеть! – вскрикнула она.

– Здесь нет ни души. И тишина звенит… послушай!

По-весеннему светило солнце; над ними, где-то очень высоко, шумели ветки мощного дерева, капал с веток растаявший снег, пробивая глубокие ямки в рыхлом снегу, да едва слышно журчал ручей.

Он расстегнул молнию на ее куртке. Она коротко вздохнула, когда холодный воздух коснулся кожи. Дыхание их смешалось и превратилось в пар. Он снял свою куртку, постелил на сухую траву. Она зажмурилась от солнечных лучей, ударивших в лицо. Его волосы и кожа пахли солнцем и снегом, губы были теплыми и шершавыми.

– Ты сошел с ума! – прошептала она.

– Тише! Тише! Молчи! – прошептал он в ответ. И через долгую секунду: – Я люблю тебя! Я люблю тебя… – И потом: – Я сейчас умру!

Она помогала ему расстегнуть нелепые застежки своей одежды, какие-то молнии… Со стоном облегчения он прижался к ней лицом, царапнув щеку обветренной кожей. Белка шарахнулась в сторону. С ветки прямо над ними мягко свалился ком снега, тут же растаял, и ледяная струйка скользнула с его щеки на Риммину, будто чьи-то холодные пальцы прикоснулись… Она обняла его так сильно, как только могла, слыша его учащенное дыхание, чувствуя жесткую ткань его лыжного костюма…

Они лежали на снегу, разгоряченные, не чувствуя холода, не замечая, как наступает ранний зимний закат и солнце из ослепительно-белого на глазах превращается в малиновое. Секунду назад они были одним целым, и вот уже нет! Еще вкус его губ на ее губах, еще колотится сердце, а вот ушло мгновение, ускользнуло! Она заплакала от переполнявших ее чувств, оттого, что мгновение не остановилось, а ушло, кануло, оттого, что они умрут когда-нибудь…

– Глупая! – Он рассмеялся. – Когда еще это будет, у нас вечность впереди! Мы будем приходить сюда каждый год в январе, двадцать пятого, как сегодня, даже через тысячу лет… всегда! Слышишь – всегда! А умрем мы в один день. Хочешь?

– Хочу! – ответила она, всхлипывая.

…Резкий телефонный звонок выхватил ее из сна. Было уже совсем светло – прямоугольник окна четко вырисовывался на темной стене. Она схватила трубку и закричала:

– Игорек!

Но это была Людмила. У нее в гостях была Антон, как поняла Римма, в соплях и слезах. Она вяло поинтересовалась, что случилось. Людмила ответила, что проблемы с Антоновым мужем Женькой. Людмила рассказывала, а где-то на заднем плане слышалось басовитое бубнение и всхлипы Антона. Людмила спросила, не может ли она приехать, а то Антон совсем плохая. Последние слова Людмила прошептала.

Девушки нарисовались некстати. Римме было не до них. Она терпеть не могла Женьку, не скрывала этого и называла козлом. Сколько он крови выпил у Антона! Как изменяет ей направо и налево! И к ней, Римме, подъезжал, подонок! И не уходит, главное. Конечно, второй такой дуры, как Антон, ему уже не видать. Хотя Антон тоже не подарок…

…Она вспомнила, как совсем недавно, в прошлую среду, кажется, она заскочила к Людмиле после работы. Без всякой причины, просто так, посплетничать. И Людмила рассказала ей, что антоновский Женька спутался с медсестрой с их же «Скорой помощи». Антон очень переживает.

– Пора привыкнуть, – хладнокровно сказала Римма.

– Пора-то пора, но, как говорит мой Алексей Генрихович, всякий раз надежда побеждает опыт. Он клянется, что в последний раз, бьет себя в грудь, Антон и верит…

Они пили чай из смородиновых листьев. Людмила достала из серванта красивую коробку с печеньем.

– У тебя что, гости были? – спросила Римма, рассматривала коробку.

– Алеша заходил, – ответила Людмила.

– Праздник, однако.

– Он теперь реже приходит, – грустно сказала Людмила. – Он теперь политик, выборами занят, да и теща у них гостит. Они все время то в театр, то в гости. Семья!

– Что у вас?

– А что у нас может быть? Ничего. Алеша хороший человек. – В голосе Людмилы была печаль.

– Жену бросать не собирается?

– Вряд ли. Она у него вторая, намного моложе. Ты знаешь… – сказала она после паузы, – они странные, эти мужики. Алеша – как ребенок, не понимает…Приходит вчера, приносит три кольца. Два золотых и платиновое…

– Тебе?

– Нет, что ты! Взял у знакомого ювелира специально, чтобы мы с ним выбрали, какое подарить его жене на день рождения. Ей в марте исполняется тридцать, круглая дата, юбилей. Представляешь? – Людмила смотрит на Римму круглыми грустными глазами.

– Он что, совсем охерел? – удивилась Римма. – Ну и как, выбрали?

– Выбрали. Мне понравилось платиновое с сапфирами и бриллиантиками, такая прелесть! Веточка – листики темно-синие, а бриллиантики – как роса. Алеша сказал, что ему оно тоже нравится. Очень благодарил, сказал, что у меня прекрасный вкус… – Голос у Людмилы дрогнул.

– Он что, псих? Совсем сбрендил?

– Говорит, закатывает своему Рыжику – он ее Рыжиком называет – банкет в «Английском клубе». А там цены, сама знаешь, просто бешеные. Говорит, на сто человек!

– Да врет он все! Это же какие дурные деньжищи!

– Не врет, у него сейчас много денег. Приносит всякие деликатесы, платит за Митькины компьютерные курсы. (Митька был сыном Людмилы, тринадцатилетним оболтусом.) И компьютер привез, не новый, правда, но вполне еще хороший. Леша добрый.

– А кольца?

Людмила вздыхает.

– Знаешь, он как ребенок. Ребенок отрывает лапки у мухи из любопытства, а не со зла. Так и Леша. Он думал, что я буду… довольна.

– Оказанным доверием?

Людмила кивнула.

– Понятно. Так что там за сестричка? – Римма с маху переменила тему.

– Какая сестричка? – Людмила уже забыла про Женьку и его новый роман.

– Женькина!

– А! Ты должна ее помнить, она у них на даче была прошлым летом, когда мы Женькин день рождения справляли.

– Не помню!

– Хорошенькая такая, у нее еще муж на базаре бизнесмен. Мясом торгует.

– Так у нее еще и муж имеется?

– Имеется. Он тогда напился до потери сознания и завалился спать в беседке.

– Помню! У нее фигура хорошая. А ты помнишь, что напялила на себя Антон?

Людмила пожала плечами.

– Женькину старую рубашку и какие-то абсолютно жуткие штаны. Неудивительно, что этот козел гуляет!


…Первым побуждением Риммы было отказаться от спасательных работ, но перспектива остаться в пустой квартире была еще хуже.

– Я сейчас приеду! – сказала она, вскакивая с дивана. – Дай ей валерьянки.

В квартире Людмилы стояла тишина, прерываемая страдальческими вздохами Антона.

– Чисто покойник в доме, – буркнула Римма, стаскивая с себя шубу.

– Она уже устроила скандал Женьке, а теперь собирается поговорить с мужем этой женщины, – прошептала Людмила.

– Ну и дура! – громко ответила Римма.

– Тише! – замахала руками Людмила. – А что бы ты сделала на ее месте?

– Я? Купила бы себе новую тряпку. Не стоят они того… – Римма вдруг осеклась, закрыла лицо руками и зарыдала.

Людмила, перепуганная, топталась рядом. Римма, бессменный лидер их девчачьего коллектива, впервые предстала перед ней в таком размазанном состоянии. На пороге появилась помятая Антон, уставилась, изумленно раскрыв клюв.

– Что, Риммочка? Что? – Людмила обняла Римму. – Что случилось?

– Игорек меня бросил! – Римма зарыдала пуще прежнего.

Антон издала полузадушенный звук, они с Людмилой переглянулись…

Глава 12

Убийца. Убийца?

– Володя, смотри! – сказал вдруг Эдик, перестав жевать. – Снова убийцу генеральши показывают! – Он потыкал вилкой в экран маленького телевизора, стоявшего на холодильнике.

– Какой генеральши? – спросил тот, кого назвали Володя.

– Да Медведевой же! Смотри, какая рожа!

Володя, Владимир Михайлович Фоменко, принимал гостя, старого «дружбана» и коллегу Эдика Гладилина, с которым почти двадцать лет проработал в городском ПТУ номер пять. Тот по-прежнему работает в родном ПТУ, а Фоменко ушел оттуда четыре года назад после скандала с одним из его учеников, арестованным за кражу. Парень был сложный, конечно, занимался плохо, прогуливал занятия, пил, были приводы. Фоменко был, пожалуй, единственным, кто увидел человека в этом звереныше, знающем об изнанке жизни больше, чем любой нормальный человек. Директор с облегчением воспринял новость о краже и категорически отказался отмазать парня от колонии. Фоменко тогда предпринял все возможное, но парня все-таки посадили. На ближайшем педсовете Владимир Михайлович встал и высказал все, что думал о методах руководства училищем, о том, что они воспитывают рабов, требуя слепого послушания, о том, что, облегчая себе жизнь, готовы погубить человека. Он знал, что уйдет из училища, и ему было нечего терять. Он, всю жизнь посвятивший трудным подросткам, вдруг понял, что перешел некий рубеж, откуда не было возврата назад.

Он тяжело пережил уход жены, с которой прожил четверть века. Он всегда считал, что у них нормальная семья, детей вот только нет. Зина в молодости перенесла сложную операцию, что-то по-женски, едва жива осталась. После ухода жены жизнь потеряла для него всякий смысл. Он никогда не думал, что испытает такую боль от ее ухода. Дом опустел и переменился – она забрала свои вещи, какие-то безделушки, кружевную скатерть, купленную когда-то на юге, в Евпатории, кажется, прямо на пляже; книги, куклу в парчовом платье, которая всегда сидела на диване…

В опустевшем доме все стало рушиться. Трещины пошли по стенам, ночные скрипы появились, паутина выросла по углам, а ночью кто-то осторожно ходил по чердаку.

Зина была спокойной приятной женщиной, хорошей женой. В один прекрасный день она сказала, не отрывая взгляда от крючка, который так и мелькал в ее пальцах:

– Володя, я ухожу.

– Куда? – не понял он.

– Я ухожу от тебя, – повторила она. – Совсем.

По тому, как она это сказала, он понял, что все уже решено, приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

– Почему? – только и спросил он, задохнувшись от обиды.

– Ты сам знаешь, – ответила жена.

Он действительно знал, но когда это было! Он женился на Зине от тоски по другой женщине, и она приняла его таким, согласилась. Он думал – стерпелось, слюбилось, вернее, он вообще ни о чем таком не думал. Был дом, была семья, ходили в гости на праздники, людей к себе звали. Дача, отпуск на юге, покупка машины, на которую откладывали несколько лет. Все, как у людей. Да, видно, не все. Зина вдруг поняла только сейчас, через много лет, что жизнь прошла, и чего-то она в этой жизни недополучила.

– Куда ж ты пойдешь? – спросил он.

– К Пете Кулиничу, – ответила жена.

– К Кулиничу? – удивился он. Петя Кулинич был их соседом по даче, вдовцом с двумя девочками – семи и одиннадцати лет.

– К Кулиничу! – твердо повторила жена.

Его задело, как деловито она это сказала, не заплакала по-бабьи, не попросила прощения. Как будто не было прожито вместе чуть не полжизни. Уходила, не оглянувшись. Ее жестокость была непонятна ему и больно ранила. Жена словно мстила ему за прошедшую молодость и годы без любви.

С полгода он не работал, запил было, да здоровое начало взяло вверх, он потихоньку отошел, обида притупилась, и безнадежность сменилась жаждой деятельности. Он открыл авторемонтную мастерскую на деньги одного из своих бывших учеников, которого когда-то уберег и вывел в люди. Долг на сегодня почти отдал, мастерская не то чтобы процветает, но имеет хорошую репутацию. Ребятишки его присылают клиентов, не забывают. На жизнь хватает. У него работают двое из его пацанов. Вложив когда-то в своих ребят часть души, он теперь «получал проценты», как выразился бывший ученик, «убоище и позор» всего училища, ныне – преуспевающий бизнесмен, тот самый, что дал деньги.

Фоменко повернулся к телевизору. С экрана на него смотрел молодой человек с пустыми глазами и стертым невыразительным лицом. Он смотрел прямо на зрителя и в то же время мимо. Владимиру Михайловичу был знаком такой взгляд. Он безошибочно распознал за ним бедное сиротское детство и бессмысленное существование.

– Это убийца? – спросил он.

– Он самый. Его уже показывали вчера, просили помочь установить личность. Его взяли вроде как без документов, – сказал Эдик.

– Не видел, – сказал Фоменко. – Это что же, теперь так следствие ведут, с привлечением широкой общественности? И прямо так и говорят, что убийца? Генеральши… как ее?

– Генеральши Медведевой. Не говорят, конечно, но слухи ползут, ты ж знаешь, как у нас. Еще нигде ничего, а слухи уже вовсю. Мою соседку Варю, она убиралась у генеральши, допрашивали насчет всех генеральшиных знакомых, кого видела, кто бывал в доме, и показывали фотографию этого парня. Варя говорит, генеральша покойная была сама как генерал. Строгая, характер, как у мужика, и богатство в квартире несметное.

– Она узнала его?

– Не узнала. Никогда, говорит, не видела. И говорит, не украдено ничего, все на месте. Правда, там по шкафам да в сейфе полно, но вещи, как были, так и есть, все на месте, хрусталь, серебряная заграничная посуда в серванте, аппаратура всякая, шуб одних четыре штуки. Ружья покойного генерала… Ничего не взято.

Мужчины помолчали. Фоменко разлил по рюмкам водку и сказал: «За генеральшу, Царствие ей Небесное!» Они выпили, не чокаясь. Закусили солеными огурцами, которые передала в подарок жена Эдика.

– Вот она, жизнь наша, – сказал захмелевший Эдик, – был человек – и нету! А кому ж жить, как не ей. Все у нее было. А другой, бывает, мучается, смерти у Бога просит, и ничего. Живет!

Крыть было нечем, и Фоменко промолчал. Диктор между тем перешел на международные события. Мужчины не торопясь закончили нехитрый ужин, обсудили предстоящую воскресную рыбалку, и Эдик засобирался домой. Проводив гостя, Фоменко вернулся в кухню и стал собирать посуду со стола. Лицо его было мрачным.

Глава 13

Екатерина. Старые знакомые

Я приоткрыла дверь кабинета:

– Можно?

– Заходите, дорогая Екатерина Васильевна! – Кузнецов поднялся из-за стола, пошел мне навстречу. – Сколько лет, сколько зим! Как услышал ваш голос в трубке, даже настроение, право слово, поднялось.

Он действительно был мне рад. Он почти не изменился, только седины добавилось. Он всегда мне нравился. Мы обнялись.

– Я тоже рада, Леонид Максимович. У вас тут без перемен, я смотрю…

– Прошу вас! – Он пододвинул мне стул. – Какая удачная мысль проведать старика, позаброшенного, позабытого…

– Старика? Какой же вы старик, Леонид Максимович! По-моему, вы даже помолодели. Честное слово! И вообще время щадит мужчин. Это к нам, женщинам, оно безжалостно.

Это было вроде игры, треп, радость общения…

Он рассмеялся.

– Вашими устами… А вам еще рано о времени, Катюша. Расскажите-ка лучше, как там, за океаном.

– Откуда вы знаете?

– Служба такая, Екатерина Васильевна. Положение обязывает, так сказать. Шучу! Сказал кто-то, не помню уже, кто, что хозяйка «Королевской охоты» отправилась за океан по заданию Интерпола, преследуя особо опасного международного преступника. Поймали?

– Не поймала, увы. К сожалению, преступник ускользнул. – Екатерина подхватила шутливый тон Кузнецова. Она видела, что он искренне рад ей. – А как вы?

– Мы? В порядке. На посту. А от вас я ожидаю американских впечатлений. Чаю хотите? Или кофе?

– Спасибо, я уже пила. Впечатлений – море!

– Где были, кого встречали? Соотечественников много в Америке?

– Много, на каждом шагу родная речь. Нью-Йорк, как Вавилон, – смешение языков и народов.

– Ну-ну, Вавилон, языки… Все это мы знаем, видели и читали. А вот скажите мне, Екатерина Васильевна, что за люди там? Они действительно другие? Меня в первую очередь интересуют люди. В силу профессии, видимо.

– Другие, пожалуй.

– И в чем же разница? Назовите, недолго думая, три черты, которые отличают нас от американцев.

– Нет пьяных на улицах. Толпа многонациональна, пестрые одежки, как из театра оперетты, много бижутерии. Все улыбаются и громко смеются. Иногда слишком громко.

– Нет пьяных – это хорошо. Еще?

– Нищие – уличные философы. Проповедуют любовь к ближнему, улыбаются. Один, помню, оборванный, заросший бородищей по самые глаза, танцевал под музыку в парке, и казалось, счастливее его нет человека на свете.

– Говорят, Нью-Йорк самый криминальный город в мире. Вы это ощутили?

– Нет. Есть, разумеется, опасные районы… Центральный парк чуть ли не в руках банды грабителей и насильников, но мы были там один раз, и все обошлось. А вообще я как-то возвращалась домой около часу ночи… – Я запнулась, вспомнив, почему возвращалась одна так поздно, и закончила коротко: – И ничего. Всюду было полно народу, полиции… светло, как днем.

– А домой тянуло?

– Со страшной силой!

– А вот скажите мне, Екатерина Васильевна, что поразило вас больше всего? Самое сильное ваше впечатление во время поездки?

– Самое сильное, пожалуй, было, когда на улице упал человек. Не смейтесь, – сказала она, заметив улыбку на лице собеседника. – Был он какой-то искореженный, дергающийся, больной, видимо, с церебральным параличом. Шел довольно долго впереди меня и вдруг упал! Я страшно перепугалась, бросилась к нему, хотела поднять. Это был парень лет двадцати пяти. А он говорит: не нужно помогать, нас, говорит, учили. И так он это сказал, что я отошла, а уйти совсем не решаюсь. А он пытается встать, извивается, смотреть больно. Наконец встал на четвереньки, а потом все-таки поднялся и пошел! А я – за ним. Иду и думаю, что не захотел он моей жалости, не принял помощи, и не из-за гордости, а просто не желал быть убогим. Хотел быть, как все.

– Понятно. Еще!

– Еще? Собака-поводырь! Представляете, большая желтая псина – золотистый ретривер, – морда спокойная, умная, идет осторожно, все время оглядывается на слепую хозяйку. На ошейнике белая табличка, на табличке большими буквами написано: «Не мешайте мне и не обижайте. Я на работе!» Мы вместе остановились на переходе. Когда зажегся зеленый сигнал, пес повел женщину через дорогу. И все расступались Я чуть не заплакала…

Еще блошиный рынок! Моя любовь с первого взгляда. Представьте себе – длинные деревянные столы, сплошь заваленные старым барахлом. Чего там только нет! Индейские серебряные украшения с бирюзой, аметистами и кораллами; старинная посуда из Европы и Азии; столовое серебро; фарфор; чучела животных, старые автомобильные номера, телефонные аппараты чуть ли не позапрошлого века; разбитые фарфоровые куклы, самурайские мечи; угольные утюги.

Я купила себе таиландского Будду в шапочке с бирюзовыми бусинами. И знаете, там можно торговаться. Это как искусство, как… правила игры. И что еще меня поразило – старинные фотографии! Дамы в шляпах и кринолинах, мужчины в военной форме забытых армий… Можно подобрать себе предка для семейного альбома. Развлекать знакомых рассказами о дедушках генералах и бабушках фрейлинах.

А продавцы! Такие же странные, как их товар, – потертые, сморщенные, с несовременными лицами, как будто их тоже держат в старых кладовках или на чердаках всю неделю, а в выходные, отряхнув от пыли, выталкивают на люди!

– Екатерина Васильевна, вам романы писать нужно! Я давно заметил, что у вас богатое воображение. А развлечения?

– Развлечений много. Экскурсии, фестивали, концерты. Везде туристов тьма – не протолкнуться. Уличные ярмарки по воскресеньям, дым и чад от жареного мяса и хлеба, все радуются, как дети.

– Да-а, – протянул Кузнецов, – в гостях хорошо. Странную вы мне тут Америку нарисовали, удивили, не скрою. Ну, а как на личном фронте, если позволите спросить на правах старого друга?

– Позволяю. На личном фронте без перемен. – Надеюсь, мой голос прозвучал беззаботно. – Знаете, Леонид Максимович, я поняла, что любой брак – насилие над личностью. Меня не воспринимают как равноправную личность, а, наоборот, от меня ожидают уюта, обеда и покорности. А я не хочу быть кухонной женой! Я способна на большее, и вообще… – Я осеклась, подумав: «Господи, что я несу? Кто требует от меня уюта? Если уж на то пошло, так это, наоборот, я требую! Какой обед? Он же все мои попытки приготовить что-нибудь пресекал на корню и тащил ужинать в ресторан или к друзьям».

– Ясно. А не кажется ли вам, Екатерина Васильевна, что разумные люди всегда могут договориться?

– Разумные – да! А шовинисты с комплексом превосходства никогда и ни с кем договориться не могут. Им нужно только одно – безоговорочное подчинение! Им не нужна личность! – Меня несло, я с ужасом чувствовала, что не могу остановиться. – «Королевскую охоту» я ни за что не променяю на сомнительные радости сомнительного супружества! А всякие шовинисты…

Вдруг резко зазвенел телефон, и я опомнилась и заткнулась. Кузнецов, извинившись, ответил на звонок.

– Леонид Максимович, я к вам по делу, – сказала я, когда Кузнецов положил трубку. – Вчера в «Королевскую охоту» позвонил человек по фамилии Фоменко и спросил дядю. Он не знал, что дядя умер, и очень огорчился. Вчера он видел по телевизору парня, чью личность пытаются установить с помощью общественности, а его друг сказал, что это убийца генеральши Медведевой.

– Так и сказал? – удивился Кузнецов. – А почему он так решил?

– Его соседка работала домработницей у Медведевой, и ей показывали фотографию этого парня…

– Он что, знает этого парня?

– Он хочет знать, за что его задержали.

– Зачем?

– Не знаю, – я почувствовала себя глупо. – А что он натворил? Он действительно убил генеральшу?

Кузнецов рассматривал меня долгую минуту, потом сказал:

– Не знаю.

– Но он имеет отношение к убийству?

– Вообще-то это тайна следствия, Екатерина Васильевна.

– Да, да, я понимаю, – заторопилась я. – Знаете, я однажды видела Медведеву на собрании «Матерей в защиту мира». Поразительно красивая женщина, с сильным характером. Очень жаль… в городе только и разговоров… об убийстве.

– О чем же она говорила на собрании?

– Об армии, о мальчиках.

Они помолчали.

– А как она была убита? – спросила я.

– Удавлена шнуром от портьеры… в своей квартире.

– Какой ужас! Это… грабители?

– Пока трудно сказать. Похоже, она впустила убийцу сама.

По его тону я поняла, что больше он ничего не скажет.

– Леонид Максимович, – я поднялась, – я думаю, мне пора. Извините, что отняла у вас время.

– Ну, что вы, Екатерина Васильевна, рад был повидаться!

– А что мне сказать Фоменко?

– Дайте ему мой номер телефона, пусть позвонит. И сами тоже звоните, не исчезайте надолго.

– Ладно, буду звонить, – пообещала я.

– Катюша, я хотел попросить вас… – сказал вдруг Кузнецов. – Хотите поработать на нас?

– Хочу! А что нужно делать?

– Мне тут принесли американский юридический журнал… – он принялся перекладывать бумаги на своем столе, – …со статьей о свидетелях и свидетельских показаниях, а мой английский – сами понимаете. Я попытался было… А тут вдруг вы! Такое счастливое стечение обстоятельств. Поможете?

– Конечно!

– А я, в свою очередь, буду держать вас в курсе расследования убийства генеральши Медведевой, – великодушно сказал Кузнецов. – А статья познавательная, вам понравится. Знаете, работа со свидетелями – это большое искусство, Екатерина Васильевна. Необходимо умение разговорить свидетеля, помочь ему вспомнить самые незначительные детали. Трудно знать заранее, какое именно твое слово, вопрос или жест подтолкнут память свидетеля. Даже запах твоего лосьона для бритья может иметь значение. Даже то, что ты пьешь с ним чай и угощаешь печеньем. Все имеет значение – настроение свидетеля, его жизненный опыт, образование…

– А может… – я запнулась.

– Что?

– Ничего. Давайте ваш журнал.

Он проводил меня до двери и постоял, глядя мне вслед…

* * *

Я неторопливо брела сквозь толпу, думая о Ситникове, который так и не позвонил. Испортил мне вечер, напился, притащил домой ограбленного профессора и не извинился! Потом они кричали всю ночь, обсуждая будущее человечества. Мне так и не удалось уснуть тогда… я лежала, прислушиваясь к их голосам, злясь и растравляя свои раны.

Вывод раздумий был, увы, неутешительным: мы слишком разные, пора ставить точку. Ситников не позвонит, я тоже, и мы расстанемся без шума и пыли, как цивилизованные люди. Машины, люди и деревья вдруг потеряли четкие контуры и стали расплываться в ранних лиловых городских сумерках. Кажется, я собиралась заплакать. Еще чего не хватало!

«Не вздумай реветь, – приказала я себе. – Тут есть дела поважнее. Бедная генеральша Медведева…»

Перед моими глазами вдруг появилось красивое женское лицо – жаркий румянец на скулах, прекрасные черные глаза, узел блестящих волос… Громкий самоуверенный голос… полный зал женщин… «Матери в защиту мира».

– Она очень богатая, – женщина, сидевшая рядом, наклонилась к моему уху. – Всю жизнь с мужем по заграницам моталась, одних шуб с десяток. – И добавила: – У нее молодой любовник!

Бедная генеральша Медведева…

Qui prodest? Кому выгодна ее смерть? Кому она встала поперек дороги? Это не грабеж, сказал Кузнецов, она сама открыла дверь убийце…

А что, если поговорить с соседями? Представиться работником охранного предприятия… Народ у нас доверчивый, никто и не почешется спросить, какое отношение охрана имеет к убийству. А если все-таки спросит, покажу удостоверение, люди верят любой бумажке с печатью. Можно соврать, что работаю на клиента…

Глава 14

Римма. Игорь. Алиби

Твердость и порывистость

считаются достоинством мужчины;

беспомощность, избегание боли

и бессилие – женщины.

Камасутра, ч. 7, гл. 15. О звуке «сит»

Римма лежала на диване, накрывшись колючим пледом. В комнате было темно и холодно. Днем пригревало горячее по-весеннему солнце и вдоль тротуаров бежали ручьи, а к ночи подмораживало, казалось, зима порыкивает напоследок. Батареи центрального отопления были едва теплыми.

Сегодня она снова не пошла на работу. Осталась дома, даже не позвонив Ирочке. Так и пролежала весь день на диване в полудреме, отупевшая и безразличная. Ничего не ела. Даже кофе не хотелось.

Из окон наползали ранние мартовские сумерки. Предметы в комнате слились и стали неразличимы. Надо бы зажечь свет, но вставать ей не хотелось.

Она лежала, укрытая с головой, свернувшись калачиком, ощущая свое теплое дыхание и густой шерстяной запах пледа. Игорь так и не позвонил. Его домашний телефон по-прежнему молчал, а на работе ей по-прежнему отвечали, что Игоря Дмитриевича сегодня нет и не будет. И сразу же вешали трубку. Мобильний, похоже, был отключен.

С приходом темноты пространство комнаты наполнилось шорохами и звуками. Ей казалось, кто-то крадется по комнате. Скрипнула половица. Раз, еще раз… Страх, охвативший ее, тонко звенел в висках и сжимал сердце жесткой липкой ладонью.

«Сейчас я встану, – говорила она себе, – встану и пойду в кухню! Сделаю кофе, горячий, крепкий и сладкий». Она представляла себе большую чашку кофе, над которой вьется парок. «Сейчас, – бормотала она, – сейчас, сейчас…»

Она чувствовала чье-то враждебное присутствие в доме. Вдруг ей показалось, что к ней прикоснулись. И сразу холодные иголки остро воткнулись вдоль позвоночника. Она затаилась и перестала дышать, с ужасом ожидая нового прикосновения и боли.

Грохот от упавшего предмета заставил ее вскрикнуть. Сердце рванулось к горлу. Тишина после резкого звука казалась густой и вязкой. Она прислушивалась. Было тихо. Она заставила себя подняться. Кутаясь в плед, подошла к двери, нашарила выключатель. Свет подействовал, как удар. Она прикрыла глаза рукой. Вернулась на диван. Часы показывали одиннадцать.

На полу у телевизора, среди осколков стекла и обломков рамы, лежала картина «Пьяный город» кисти бывшего мужа Виталика Щанского. Это был урбанистический пейзаж: вымощенная камнем мостовая, дома и фонари; однако искаженная перспектива улицы, покосившиеся в разные стороны дома, бегущие люди придавали сцене зловещую фантасмагоричность, которую усиливали нарочито выписанные мельчайшие детали. Воздетые руки людей кричали об ужасе; дома угрожающе кренились, собираясь подмять их под себя; перекрученные ветки деревьев напоминали змей. Картина была из выпендрежной серии «Бунт вещей», такой же претенциозной, как и все, что выходило из-под кисти Щанского.

Римма сидела на диване, тупо уставившись на разбитую картину. Она помнила, как Виталик писал свой «Бунт», а все приходили к нему в мастерскую и громко восхищались.

Кроме «Пьяного города», была еще картина под названием «Рагу из канарейки», изображавшая женщину с безумным лицом, которая запихивала в мясорубку живую птичку. На следующей картине ребенок, вжавшись в стену, закрыл лицо руками, а вокруг него воткнуты в стену большие кухонные ножи. Картины могли бы заинтересовать психиатра, если бы писались мрачным мизантропом. Но, написанные всеобщим любимцем Виталиком, воспринимались как оригинальная и милая шутка.

Виталик! Жизнерадостный, бесшабашный пьяница и бабник, которого знал весь город. Обожающий застолья, гостей и праздники. О его похождениях и многочисленных романах ходили легенды. Можно сказать, что в известном смысле он был украшением города.

В компанию Виталика Римму привел сослуживец. Как оказалось позже, по просьбе самого Виталика, заприметившего ее у главного архитектора. Отмечался чей-то день рождения, уже и не вспомнить, чей. Виталик бросился к Римме, как страждущий к источнику. Целый вечер не отходил от нее, поминутно целовал руки и говорил комплименты.

– В вас, Риммочка, – говорил он, – бездна эстетики и море обаяния! И вы самая красивая женщина из всех, кого я знаю!

Присутствующие женщины смотрели исподлобья… ревновали. А она, неловкая от смущения и счастливая, не решалась поднять на него глаза.

Свадьба была шумной, многолюдной и богатой. Венчались в соборе Христа Спасителя. Посмотреть спектакль собралось полгорода. Платье для невесты взяли в экспериментальной лаборатории ателье, где обшивались богатые и знаменитые. Виталика там знали и любили. Шампанское лилось рекой, цветов было море… Жених не жалел денег. Им кричали: «Горько!» Они целовались, потом Виталик схватил ее на руки и понес, почти побежал вокруг стола… Фата неслась за ними, как чайка… Она крепко держала его за шею.

Потом, глубокой ночью уже, катались на тройках, будоража спящий город. Потом встречали рассвет на реке. К тому времени оставались самые стойкие гости – радостные гуляки и неисправимые романтики. Стреляли пробками в небо новые бутылки шампанского. Пили стоя, так как трава была мокрая от росы.

Римма была едва жива от усталости, и больше всего на свете ей хотелось под горячий душ и в постель. А Виталик был неутомим. Он танцевал лезгинку, пил шампанское, швырял в реку бокалы, бросался собирать хворост для костра, пел цыганские романсы. Под занавес, уже на рассвете, полез купаться в темную речную воду, над которой клубился белесый утренний туман, как был – в одежде, только пиджак швырнул на песок. А потом вдруг упал как подкошенный и уснул.

Приятели с хохотом погрузили его в машину – тройки с бубенцами к тому времени уже разъехались – и повезли молодых домой. Дома Римма сняла с себя бесценное платье, которое нужно было вернуть в экспериментальную лабораторию, помятую несвежую фату, жемчужное ожерелье, кольца…

В ванной она долго рассматривала свое уставшее лицо, синяки под глазами – хороша невеста! После душа пришла в спальню, встала на пороге. Виталик, лежа одетый поверх одеяла, молодецки храпел.

– Муж! – сказала она вслух, словно пробуя эти слова на вкус. – Мой муж!

Так и не поняв, что же она испытывает к лежащему перед ней человеку, она закрыла дверь в спальню, вернулась в гостиную и устроилась на большой мягкой тахте.

Семьи в полном смысле слова – с кухней, обедами, планами на будущее – у них не было. Зато было весело и денежно. Двери их дома были всегда и для всех открыты. Всегда у них гуляли, пили и ели, вечно кто-нибудь оставался ночевать, иногда вдвоем, а то и втроем. Временами вспыхивали громкие разборки, билась посуда и плакали женщины. Потом шумно мирились, и снова – вино, цветы, музыка и забубенное веселье.

Виталик два или три месяца обожал ее, потом остыл и все чаще оставался на ночь в мастерской.

Однажды ночью раздался телефонный звонок, и чужой голос, не то женский, не то мужской – Римма спросонья не разобрала, – посоветовал ей получше следить за супругом, который неизвестно чем занимается у себя в мастерской. Римма, недолго думая, натянула на себя брюки и свитер и помчалась в мастерскую.

Виталик долго не открывал, а когда открыл, ни слова не сказав и не удивившись, молча отступил в сторону. Римма вихрем пролетела по длинному коридору, ворвалась в комнату и увидела…

Позвонивший не обманул ее. Виталик действительно был не один. На тахте сидел, закутавшсь в простыню, незнакомый молодой человек и испуганно смотрел на нее. В воздухе витал нежный аромат яблок… Антоновка! Плетеная корзинка, полная яблок, стояла на столе. Рядом – бутылка вина, две рюмки, коробка печенья…

Остолбеневшая Римма, открыв рот, смотрела на парня. Виталик неслышно подошел сзади, стоял, опираясь о косяк двери, скрестив на груди руки. Был он бос, в одних джинсах. Розовощекий блондин испуганно смотрел на нее. Пауза затягивалась. Все молчали.

Римма вдруг стремительно повернулась к мужу, мельком отметив широкий разворот его плеч, темные соски на выпуклой груди, размахнулась и ударила по лицу. Он не успел отпрянуть. И помчалась к выходу. С силой захлопнула за собой дверь. На улице было холодно и пусто. Шел дождь. Тусклые фонари отражались в мокром асфальте. Она остановилась, слизывая с уголков губ злые слезы. Раздумывала, куда пойти.

Что она чувствовала в эту минуту? Злость? Разочарование? Изумление? Оторопь? Всего понемногу. Бешено и звонко колотилось сердце, да где-то глубоко в сознании вертелись заезженной пластинкой две мысли: «Лучше бы я не приходила!» и «Что же делать?» Постояв нерешительно минуту-другую, она направилась к Людмиле. По ночному городу, под дождем, без зонта. И прекрасно! Чем хуже – тем лучше.

Людмила была дома. Рассмотрев подругу в глазок, она открыла дверь, представ перед Риммой растрепанной, в халате, накинутом поверх ночной рубашки. Лицо ее лоснилось от крема, ненакрашенные глаза, какие-то беззащитные, щурились на свет.

– Риммочка, что случилось? – выдохнула она испуганно.

Римма, не отвечая, прошла в кухню, уселась на табуретку.

– Людмила, – сказала она, серьезно глядя на подругу, – я, наверное, уйду от мужа.

К ее удивлению, Людмила не ахнула, не всплеснула руками и вообще повела себя довольно странно.

– Чай будешь? – спросила она.

– Я ухожу от Виталика, – повторила Римма громче. – Слышишь?

– Слышу, – только и ответила Людмила.

– Я не могу с ним больше, – продолжала Римма, озадаченная и обиженная странным бесчувствием подруги.

Людмила молчала. Римма сняла куртку и бросила ее на табуретку рядом с собой. Людмила молча возилась с чайником.

– Да что с тобой?! – возмутилась Римма. – Оставь в покое свои кастрюли! Я развожусь, слышишь?

– Что случилось? – наконец выдавила из себя Людмила. Она поставила чайник на огонь и присела около Риммы. Вытянула ноги в тапочках с кошачьими мордами, повертела ими в воздухе. Рассматривала их так сосредоточенно, как будто видела впервые.

– Представляешь, – сказала Римма, – я застала его в мастерской… с парнем! С парнем, представляешь? – Она выразительно смотрела на Людмилу, ожидая взрыва негодования. Не дождалась. Людмилино мертворожденное «Да-а-а?» выглядело просто неприличным. – Людмила! – строго сказала Римма. – В чем дело?

– Риммочка, ты только не обижайся, ладно?! – Людмила приложила ладошки к щекам. – Это никакая не новость. Весь город знает, что твой Виталик таскает к себе в мастерскую не только девочек, но и мальчиков. Неужели ты не знала?

– Весь город? – Римме показалось, что ее ударили. – Так ты знала?

– Знала… Ну, не сразу, конечно, – Людмила избегала Римминого взгляда. – А ты разве не знала?

– Я?! Понятия не имела! Антон тоже знает?

– Насчет Антона не уверена. По-моему, Антон в принципе не знает, что такое бывает.

– Неужели ты думаешь, что я жила бы с ним, если бы знала? – Римма была возмущена предательством подруги. – Как ты могла?

Тут закипел чайник, и Людмила принялась заваривать чай. Вопрос остался без ответа. Оказывается, Людмила все знала, весь город все знал, все друзья и знакомые… тоже! Римма поежилась. И на работе! О господи! А соседи? Тоже знают? Одна она, дура, ничего не подозревала, думала, что Виталик любит только ее… Она вспомнила, как он говорил ей, дурачась: «Жил только с вами, и больше ни с кем!», в ответ на ее ревность, ерошил волосы, усаживал к себе на колени, целовал пальцы, начинал расстегивать блузку… покусывал за ушко… И все это легко, с усмешкой, ласково. Б-р-р-р!

Антон, чистая душа, ничего не знала в силу своей сексуальной безграмотности, а она, Римма, в силу того, что была женой. А жены, как и мужья, обо всем узнают последними. Только они с Антоном ничего не знали…

– Он детей не хотел! – сказала она обличающе.

– Зачем таким дети? – ответила Людмила. – У них совсем другие интересы.

– А что мы скажем Антону? – хочешь не хочешь, а Антон была честью и совестью их компании.

– Антону? Да что угодно! Что не сошлись характерами или… что ты хочешь детей, а он не хочет. Делов!


…Римма, присев на корточки, собирала с пола осколки стекла, когда раздался звонок в дверь. Два коротких, один длинный. Игорь! Она резко поднялась и, не почувствовав боли от острого кусочка стекла, впившегося в ладонь, побежала в прихожую. Не спросив, кто там, она распахнула дверь и бросилась на шею Игорю, приговаривая:

– Игоречек, Игоречек, родной мой, слава богу! Ты пришел! Слава богу!

Он пнул ногой дверь, захлопывая ее, прижал Римму к себе, шепнул:

– Риммочка!

Подхватил на руки и понес в комнату. Опустил на диван.

– Игоречек! – всхлипнула Римма, прижимаясь к его куртке. – Я думала ты уже никогда не придешь! Я думала, ты меня бросил!

Она подняла на него глаза, пораженная его странным молчанием. И вскрикнула, увидев кровь на его светлой куртке. Игорь взял ее руку, повернул ладонью вверх. Рука Риммы была в крови, тонкие темно-красные струйки стекали к локтю.

– Это картина! – сказала Римма. – Это всего-навсего старая картина. – Взгляд ее был прикован к красному пятну на куртке Игоря.

– Какая картина? – спросил Игорь.

– Никакая!

Он привел ее в ванную комнату, достал из шкафчика бинт и вату. Она, подчиняясь, послушно стояла, разглядывая его сосредоточенное лицо. Была в нем основательность, делавшая его старше. Он всегда был большим мальчиком Игорьком, которого все любили, а она – противной маленькой злой девчонкой Риммкой, которую не любил никто.

– Дай куртку, – сказала она. – Я застираю.

– Мне нужно поговорить с тобой, – ответил Игорь.

– Пятно останется. Я быстро!

– Оставь, у нас нет времени!

– Нет! – уперлась Римма. – Сначала пятно! – Она придавала странное значение этому пятну, пугавшему ее.

Она вытащила таз, налила в него воды, насыпала стирального порошка, окунула куртку и принялась оттирать пятно здоровой рукой.

– Риммочка, я должен бежать!

– Куда? – Римма испугалась.

– Риммочка, у нас большое горе, убили Лиду Медведеву. Я думаю, меня уже ищут. – Казалось, он сейчас расплачется. – Я был с группой в монастырях и ничего не знал. Вернулся, а тетка рассказала, что к ним приходили, спрашивали меня. Мама не поднимается с постели, она очень любила Лиду. Тетка мечется, даже брат что-то чувствует… Меня искали, но я потерял мобильник, а женщины с моей работы всем отвечали, что не знают, где я.

– Зачем тебя ищут? – спросила Римма. Она стояла, опустив руки, в лице ее не было ни кровинки.

– Я ведь часто бывал у нее. Она нам очень помогала с братом…

Они вернулись в комнату. Римма, двигаясь, как автомат, подошла к серванту. Достала бутылку коньяка, рюмки. Себе плеснула на донышко, Игорю налила до краев. Руки ее так дрожали, что она расплескала коньяк. Сказала: «Пей!» Игорь залпом выпил. Закрыл лицо руками и вдруг, к ужасу Риммы, заплакал. Плечи его тряслись, из горла вырывались сдавленные рыдания.

Она привлекла его к себе, стала легонько покачивать, бормоча:

– Ну, ну, будет… успокойся… успокойся…

Прижалась лицом к его макушке, вдохнула родной запах.

– Я не могу поверить, что Лиды нет, – с трудом выговорил Игорь. – Не могу! Она одна не бросила брата. У него ни друзей не осталось, ни жены, никого, кроме нас. А его жена ненавидит Лиду.

«Не одна она…» – угрюмо подумала Римма, ладонью вытирая его мокрое от слез лицо.

– А что с братом?

– Какая-то дикая история приключилась. Мы так ничего и не узнали толком, – Игорь сидел, сгорбившись, голос его звучал глухо. – Он работал в аналитической группе МВФ[14], занимался переводами. Это все Лида со своими связями устроила. А четыре года назад в Вене был семинар региональных офисов, и брату пришлось поехать туда вместо заболевшего начальника-американца. Он посетил два заседания, как нам потом рассказывали, а на третий день исчез. Его нигде не могли найти. В его гостиничном номере все было перевернуто вверх дном. Вмешалась полиция, потом их служба безопасности, потом и наши приехали. Брата нашли только через три недели в каком-то доме на окраине Вены. Он был без сознания, со следами уколов на руках, страшно истощенный. Владельцы квартиры, разумеется, ни о чем не знали. Квартира через риелторскую фирму была сдана каким-то людям, которых и след простыл. Их не нашли. Брат пришел в себя только через полтора месяца, в больнице. Он ничего не помнил. Ни своего имени, ни того, что с ним случилось. С ним работали психиатры, примерно год, говорили, что есть надежда. Жена уехала к матери, сначала приезжала часто, теперь – только на праздники. Брат никого не узнает, молчит, слушает музыку. Лида привозила к нему докторов, давала деньги на лекарства… Мама молится на нее! – Он сказал в настоящем времени – «молится», не умея и боясь сказать «молилась». – Станислав работал с генералом Медведевым… Когда с братом это случилось, тетка дом в Крыму продала, к нам переехала.

Римма сидела с закрытыми глазами. Она взяла с пола свою рюмку с недопитым коньяком, держала, грея в руке.

– Я не представляю, как мы без нее… Я боюсь за маму, для нее Лида была всем, последней надеждой. Теперь ее нет. Почему? За что? Это не просто грабеж, говорят, ничего не взято, дверь не взломана. Меня ищут, я бывал у нее, все знают… Я главный подозреваемый, я видел ее в день убийства, я наследник… Римма, – он заглянул ей в глаза. – Римма! Риммочка, я хочу попросить тебя… если тебя спросят, скажи, что я был у тебя в тот вечер… – Тон у него был умоляющий.

Римма пожала плечами и промолчала. Игорь, приняв ее жест за отказ, схватил ее руку и прижал к лицу.

– Римма, если ты не поможешь мне, я погиб! Они пропадут, если со мной что-нибудь случится! Пожалуйста!

– А где же ты был… в тот вечер? – спросила она.

– Играл в карты, – ответил Игорь не сразу. – Никто из тех, кто там был, этого не подтвердит.

Некоторое время они сидели молча. Потом Игорь сказал:

– Я почти год не играл, обещал Лиде, а в тот день встретил старого знакомого и сорвался. Риммочка, – вдруг сказал он, заметив ее странно-напряженный взгляд, – ты что? Неужели ты думаешь, что я мог… Лиду? Риммочка! Ты мне веришь? Ты должна мне верить! – Он говорил быстро, как в горячечном бреду. – Лида была родным мне человеком! Всем нам! Риммочка! – Он заглядывал ей в глаза с каким-то незнакомым, умоляющим выражением. – Ты мне веришь? – повторял он, как заклинание. – Ты мне веришь? – Он схватил ее за плечи и встряхивал в такт своим словам.

– Верю! – Она осторожно освободилась из его рук. – Конечно, я тебе верю!

– И ты скажешь… если спросят?

– Конечно, – сказала Римма мягко. – Не бойся, я все сделаю, как надо. Не бойся, – повторила она.

Игорь прижал ее к себе. Она осталась безучастной.

Он поднялся и сказал виновато:

– Я должен бежать. Тетка просила вернуться пораньше, брат неспокоен. Она боится оставаться с ним одна. А мама совсем плохая.

И уже у двери он спохватился и спросил:

– А как ты?

– Хорошо, – ответила Римма. – У меня все хорошо.

Что-то встало между ними. Какая-то недоговоренность, недоверие рождалось… Игорь топтался в коридоре в своей светлой куртке с темным, плохо отмытым кровяным пятном, от которого Римма не могла оторвать глаз. Он никак не решался открыть дверь и не знал, что сказать. Они стояли в коридоре, держась за руки.

«Он боится, что я откажу ему, – подумала вдруг Римма. – Он боится разозлить меня своим уходом».

– Я пошел? – произнес Игорь неуверенно.

– Да, конечно. Иди.

– Римчик, не беспокойся, – он протянул руку, словно хотел погладить ее по голове. Рука застыла на полпути. Он не решился дотронуться до нее, не смотрел в глаза.

Боль и жалость сдавили ей горло. Не было больше самоуверенного сильного Игоря. Перед ней был маленький перепуганный мальчик. И внезапно, шестым или седьмым чувством любящей женщины она поняла, чего он боится… Не того, что его обвинят в убийстве, или вернее, не только этого. Он связал в одну цепочку погибшего в автокатастрофе генерала Медведева, людей, пытавших его брата в пустом доме под Веной, и убитую генеральшу! Он боится за мать, за искалеченного брата, за себя. Он был полон страха. Бедный, бедный… Убийство генеральши опрокинуло всю их жизнь. Оно изменило их обоих. Ничего уже не вернется. Все ушло и больше не вернется…

– Иди, – сказала Римма, – иди и не бойся. Я сделаю все, как надо.

– Спасибо, – пробормотал Игорь.

Она стояла на лестничной площадке, кутаясь в шерстяной платок, пока не услышала, как далеко внизу хлопнула входная дверь, и только тогда вернулась в опустевшую комнату. Подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. На улице уже зажигались фонари. Игоря не было видно. Она пропустила его. Жалость к нему, к себе, к ним обоим – сдавила ей горло.

«Все! – сказала она себе. – Не вздумай разреветься, не поможет. Ничего уже не поможет».

Но было поздно, слезы щипали глаза, и больно стало в груди. Лицо ее некрасиво сморщилось, и она заплакала. Она плакала, громко всхлипывая и подвывая, как воют по покойнику бабы где-нибудь в глухой, богом забытой деревне, утираясь тыльной стороной руки. Оконное стекло запотело, пошло радужными пятнами. Пропала улица, поток машин и люди. Пропал весь мир. Она осталась одна, и помочь ей было некому.

Она погасила верхний свет, слишком яркий, и включила торшер в стиле ретро – вишневый шелковый абажур с бахромой. Принесла из кухни веник и совок, смела осколки стекла в совок. Подняла с пола Виталикову картину, постояла, раздумывая, что же с ней делать. Отнесла в кладовку, запихнула под коробки с разным барахлом.

В ванной умылась холодной водой, вытерлась и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Отражение из зеркала не имело ничего общего с ослепительной красавицей Риммой. Это была уставшая, не очень молодая, незнакомая женщина с заплаканными красными глазами и узким бледным ртом, в уголках которого резко выделялись мелкие сухие морщинки. Незнакомка безучастно смотрела на Римму.

– Ты же все понимаешь, – сказала ей Римма, – ты же понимаешь, что это и была та «ослепительная и блаженная встреча», и больше ничего уже не будет? Все нелепо и жалко. Не сердись, так получилось, извини…

Незнакомка из зеркала смотрела на Римму и не отвечала. Римма отвернулась от зеркала, погасила свет и вышла из ванной, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В кухне достала из шкафчика стакан, налила воды из чайника. В спальне вытащила из тумбочки у кровати стеклянную трубочку, высыпала на ладонь крошечные желтоватые таблетки. Пересчитала. Их было девятнадцать. Движения ее были спокойны и неторопливы. «Очень сильный препарат, – предупредила соседка-врач, – вы поосторожнее».

– Сильный препарат… – повторила Римма вслух.

Она улеглась в постель и закрыла глаза. Лицо горело от слез и холодной воды. Она почти сразу стала погружаться в теплую стоячую воду сна, уходя все дальше и дальше назад… в прекрасное и беззаботное время, которое есть у всякого человека, куда всякий человек, когда приходит черед, хочет вернуться…

…Ей снилось, что она бежит по парку ранним сентябрьским утром. Ярко светит солнце, небо синее-синее, глубокое, без единого облачка; непросохшая роса блестит на траве. После первой недели занятий их класс на весь день отправляется кататься на речном кораблике.

Радость переполняет ее – впереди замечательный, бесконечный, по-летнему жаркий день, сверкающая на солнце речка, горячие песчаные дюны. В руке у нее корзиночка с бутербродом и яблоками из их сада. В парке гуляют зевающие владельцы собак.

– Риммочка! – кричит радостно Леонард Ильич, ее летний поклонник. – Риммочка, подождите!

Рука его привычно ныряет в карман брюк и достает пригоршню карамелек в пестрых обертках. Он приходил в читальный зал, где она подрабатывала летом, и долго листал толстые журналы. Она ловила на себе его частые взгляды из-под старомодной оправы очков. Карамельки, которые он дарил, Римма клала на «обеденный» стол за стеллажами – для всех!

– Смотри, Римма, что ты с мужиком делаешь! – смеялась толстая Мария Федоровна. – Он же эти конфеты пять лет таскал в кармане, берег, никому не давал! А тебе взял и отдал все разом!

Девочки осторожно разворачивают карамельки, отдирая намертво приставшую обертку.

Собака Леонарда Ильича, роскошная пожилая колли Эльвира, стоит рядом с хозяином. Римма на ходу треплет ее по загривку и бежит дальше. Леонард Ильич и Эльвира с сожалением смотрят ей вслед. Они бы с удовольствием побежали, да не зовут их! Римма вихрем слетает по бесконечной деревянной лестнице, колоколом вздымается коротенькая клетчатая юбочка. Внизу на причале покачивается на легкой волне кораблик, на капитанском мостике ждет капитан, обветренный, как скалы. Шумная стайка одноклассниц… Мальчики стоят отдельно, чуть в стороне. Повзрослевшие за лето, солидно разговаривают и курят… И среди них – Павел Костенко, умный, ироничный Пашка Костенко, математический гений и гордость школы… Римма знает, что он ждет ее, с нетерпением поглядывая в сторону парка, откуда она должна появиться…

Римма спит. На осунувшемся измученном лице ее улыбка…

Глава 15

Екатерина. Свидетели

«Присяжные заседатели, как правило, склонны верить свидетелям, – так начиналась статья дипломированного американского юриста и ученого Элизабет Лофтус. – Им кажется, что люди, видевшие случившееся своими собственными глазами, самые надежные свидетели. Однако это далеко не так. Исследования показали, что когда человек говорит: «Я видел», это на самом деле значит: «Я думаю, что я видел».

– Не согласна, – пробормотала я. – Если я что-то видела, то я это действительно видела, а не просто думаю, что видела.

Я сидела за своим новым письменным столом, переводила статью из американского журнала и параллельно раздумывала над убийством генеральши Медведевой. Пообщавшись накануне с соседями, я перебирала в памяти подробности услышанного.

Пятеро неизвестных, о которых говорили соседи. Вопрос – можно ли им верить? Пятеро неизвестных вошли в тот вечер в подъезд примерно с шести до одиннадцати.

Я откладываю в сторону американский журнал. Что там статья ученой американской женщины Элизабет Лофтус! Тут дела поинтереснее. Пятеро. Я достаю из ящика стола блокнот с оперативной информацией. Надо бы магнитофон… Но магнитофона нет, а записывать во время бесед мне не хотелось, чтобы не нарушить доверительной атмосферы, а потому пришлось делать заметки уже потом, по памяти, сидя на скамейке во дворе. Непрофессионально, но, увы, ничего не поделаешь – действовать надо быстро. В глубине души я испытывала угрызения совести «путаясь под ногами у следствия», как выразился однажды Кузнецов, но истина дороже.

Среди пятерых «засветившихся»… я с трудом разбираю закорючки в блокноте. Мужчина и женщина – их видела учительница Елена Архиповна из первой квартиры. Окно ее кухни выходит во двор, и ей видно, кто входит в подъезд. Их же видел профессор Максимилиан Павлович, возвращающийся из булочной, куда ходил за свежим хлебом. Хлеб привозят в шесть. Время примерно совпадает – между шестью и семью. Елена Архиповна говорит, что у парня длинные волосы и был он брит, а девушка была в жакете из норки.

А еще учительница видела девушку с косой, около семи, в светлой куртке и джинсах. Девушка вошла в подъезд, лица ее она разглядеть не успела.

Пенсионер-инвалид из третьей квартиры, Михаил Евсеевич, видел сразу троих. Мальчонок (sic!) вышел из подъезда в семь тридцать. В американской красной шапочке с козырьком и светлой куртке. Лет семнадцати-восемнадцати. Лица он не рассмотрел, было уже темно, а кроме того, мальчонок очень спешил, почти бежал.

В восемь вышел мужчина с плоским чемоданчиком. Разведка доносит, что это амант Клавдии Ивановны из седьмой, которая скромно об этом умолчала, но все и так знают.

Была еще одна женщина в белом пальто, ее видела соседка из одиннадцатой, когда спускалась по лестнице. Они столкнулись на первом этаже. Женщина в белом сделала вид, что рассматривает номера квартир, а когда увидела ее, сразу побежала наверх, на второй этаж. Похоже, из таких… Соседка понизила голос до шепота и выразительно подняла бровь…

Итак, удалось установить, что троих из вышеперечисленных – пару и мужчину с плоским чемоданчиком – видели также уходящими. Женщину в белом – из таких, – которая, видимо, осталась на ночь, и девушку в светлой курточке с косой уходящими никто не видел. Зато нарисовался бегущий мальчонок в бейсбольной шапочке, которого не видели входящим.

* * *

С Клавдией Ивановной из седьмой квартиры я познакомилась во дворе. Она сидела на лавочке у подъезда и скучала. Я подсела и представилась. Сказала, что веду следствие по делу об убийстве генеральши Медведевой. Я с таким же успехом могла назвать себя принцессой Монако – услышав волшебное слово «следствие», Клавдия Ивановна тут же выложила все, что знала. Начиная с того момента, как ей в дверь позвонила незнакомая женщина, которая оказалась массажисткой, которой не открыли дверь! И как они, соседи, обеспокоенные тем, что Лидия Романовна, Царствие ей Небесное, не отзывается на звонки, решили открыть дверь запасным ключом, опасаясь повторения сердечного приступа, который имел место быть совсем недавно, и «Скорую» вызывала артистка. Лидия Романовна, бедняжка, жила одна.

– Правда, к ней ходил… друг, – Клавдия Ивановна опускает глаза и понижает голос, – молодой человек по имени Игорь Полунин, который работает в туристическом бюро на улице Вознесенская, 32. Из молодых, да ранний! Лидия Романовна, конечно, богатая женщина была и доброты ангельской, вот многие и пользовались. Я ей, бывало, говорю: Лидия Романовна, голубушка, уж очень вы доверчивая, в наше время так нельзя. А он чуть не каждый день околачивался. То утром забежит, то вечером. А иногда… до утра оставался! – Клавдия Ивановна потупляет взор. – Правда, здоровался всегда, врать не буду. Воспитанный, ничего не скажешь. И актриса тоже примазывалась, кошка драная. Вся в морщинах, а туда же, в молоденькую заигралась. Как намажется, как наденет платье все насквозь прозрачное, ножки-спички светятся, как на рентгене, губки бантиком сложит – девочка, прости, господи! Мне говорит как-то, милочка, где тут у вас аптека поблизости? Ну, я ей ответила! Милочка, говорю, у нас тут нет аптеки поблизости. А она ничего не поняла, спасибо, говорит, а как же вы тут без аптеки живете? Так и живем, говорю, мучаемся, в соседний город ездиим. Эллой зовут. Элла – и все! Девочка! Ни богу свечка, ни черту кочерга. Лидия Романовна мне бывало говорит: если бы вы только знали, Клавдия Ивановна, как я устала! С Эллой так трудно, так трудно… Но ничего не поделаешь – подруга детства. А друзей, как говорится, не выбирают. И физик, еще один друг детства. Алкоголик!

Клавдия Ивановна с ходу переключилась на нового персонажа. Я хотела было вклиниться с вопросом, но не успела.

– Пьет, как лошадь! Жена его бросила, живет бобылем, ни сготовить, ни постирать. Я по-доброму ему – продукты, говорю, у нас в магазине подешевле, могу и на вас взять. А он говорит: не нужно, не трудитесь, мадам, я как-нибудь сам. Сам так сам. Была бы честь предложена! Манер никаких, вечно ухмылка, вроде ни в грош тебя не ставит. Я даже как-то сказала Лидии Романовне, что, мол, не понимаю, учитель вроде, культурный человек, а манер никаких. Мятый ходит, табачищем несет, черный с перепою, ужас!

Один Паперный Аркадий Семенович душа-человек был, да утонул в Евпатории. С молоденькой ездил на курорты, вот вам и пожалуйста – доездился!

Клавдия Ивановна говорит и говорит, и в какой-то момент я с ужасом чувствую, что засыпаю. Я смотрю на шевелящиеся губы, без пауз выбрасывающие слова, усики над верхней губой, близко посаженные глаза – круглые, похожие на ягоды черной смородины, и густые черные брови, и мне начинает казаться, что передо мной не живой человек, а механическая говорящая кукла. Скулы у меня ломит от желания зевнуть всласть, с подвыванием, как зевает соседский спаниель Кеша.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. И вдруг наступает тишина. Клавдия Ивановна переводит дух. И я успеваю вклиниться с вопросом! Я задаю ей вопрос о чужих, которых, возможно, она видела в день убийства. К моему изумлению, Клавдия Ивановна как бы смущается, розовеет и с сожалением признается, что в тот самый день у нее болела голова и она не вставала. А как же амант с плоским чемоданчиком?

Зато адрес актрисы Эллы она знала.

– Адрес Эллы? Конечно, знаю! – даже слегка обижается Клавдия Ивановна. – Проспект Мира, 23, квартира 11. Вы, когда будете с ней говорить, не рассказывайте, что говорили со мной. Ведите себя как ни в чем не бывало.

Я не поняла, почему наши отношения должны держаться в тайне от Эллы, но переспрашивать не стала, побоявшись вызвать новый приступ словоизвержения. Я когда-то читала, что люди, которые много говорят, очень сексуальны. Их болтливость, оказывается, имеет эротическую основу. И усики…

Молодая женщина в белом пальто оказалась подругой замредактора бульварного листка. Почему побежала на третий этаж? Из-за этой грымзы с четвертого, которая остановилась и смотрела, куда она пойдет.

– А я человек женатый, мне сплетни ни к чему. Вот Леночка и заметала следы, – непринужденно объяснил замредактора, с интересом меня рассматривая.

Следы мужчины и женщины обнаружились в соседнем подъезде – они просто-напросто ошиблись. Непристроенными оказались двое – девушка с косой в светлой куртке и мальчонок в американской шапочке. Никто и нигде их не ждал в тот вечер. Таинственная девушка с косой и бегущий мальчонок. Почему мальчонок? А не мальчик? Юноша? Молодой человек? Ведь была причина, почему старик-портной назвал его мальчонком?

И значит ли, что эти двое посетили в тот вечер генеральшу Медведеву?

Глава 16

Повсюду одни убийцы

– Леонид Максимович, добрый день! – произнесла я в трубку, и голос мой слишком бодр для человека с чистой совестью. – Как ваши дела?

– Екатерина Васильевна, вы? Рад, рад! Вы меня просто балуете своим вниманием. Дела мои в порядке. А как вы?

– Хорошо. У меня тоже все в порядке, – приличия были соблюдены, и я перешла к делу. – Леонид Максимович, нам нужно увидеться!

– Вы меня пугаете! Что стряслось?

– Ничего. Я просто хотела отдать вам перевод.

Статья американской адвокатессы была, разумеется, лишь предлогом. Накануне я засиделась допоздна, спеша закончить перевод, чтобы с утра пораньше позвонить Кузнецову и поделиться с ним своими открытиями. Конечно, я лезу не в свое дело, и Леонид Максимович скажет мне об этом, как уже сказал однажды. Но…

– Неужели закончили? Не ожидал. Выношу вам благодарность от всего отдела. Зачем же вам беспокоиться, я пришлю за статьей капитана Астахова. Помните Колю?

– Помню, но я вообще-то могу зайти к вам и сама… прямо сейчас!

– Екатерина Васильевна, мне страшно неловко, не привык я отказывать женщинам, но, поверьте, ни сегодня, ни завтра мы с вами увидеться не сможем. У нас тут проверяющие из министерства, сидим каждый вечер за полночь, так что… сами понимаете.

– Леонид Максимович, я хотела поговорить с вами об убийстве генеральши Медведевой… – промямлила я, чувствуя себя настырной занудой.

– Об убийстве генеральши Медведевой? – удивился Кузнецов. – А что именно вы хотите мне сказать?

– Вы же сами говорили, что у меня интуиция и логика. И я знаю… то есть думаю, одним словом, я знаю, кто убийца! – выпалила я.

– Неужели? – удивился Кузнецов. – Помню я вашу интуицию, как же. И логику. А по телефону нельзя? Я беру блокнот, ручку и… диктуйте, Екатерина Васильевна. Я весь внимание.

– По телефону нельзя! Это не телефонный разговор. Ну, пожалуйста! – Мне казалось – еще немного, и я начну скулить, как щенок, выпрашивающий кусочек сахара.

– Ладно, Екатерина Васильевна, – сдался Кузнецов. – Жду вас через… – он запнулся – видимо, посмотрел на часы? – …через полтора часа, в одиннадцать ноль-ноль. Устроит? У вас еще будет время хорошенько подумать.

– Устроит! До встречи!


– Я хочу поговорить с вами об Игоре Полунине, – сказала я, когда уже сидела в кабинете Кузнецова и хозяин кабинета выжидательно смотрел на меня.

– Вы с ним знакомы?

– Не знакома, но наслышана.

– От кого, если не секрет?

Это был самый трудный момент. Я посмотрела в окно. Увидела там мокрую от дождя улицу. Перевела взгляд на Кузнецова и сказала:

– От соседей.

– От чьих соседей?

– От соседей Медведевой.

– А как вы туда попали?

– Взяла и пришла. А какая, собственно, разница? – Я перешла в наступление.

– Никакой! – к моему удивлению, мирно согласился Кузнецов. – Ну, и что же вы хотите мне рассказать об Игоре Полунине?

– Не столько о Полунине, сколько о его подруге Римме Владимировне Якубовской.

– О ней вы тоже узнали от соседей?

– Нет, соседи о ней ничего не знают. О ней мне рассказали девушки из турбюро «Вокруг света». Они работают у Игоря Полунина. Он совладелец бюро. Знаете, если даже предположить, что все они немножко ревнуют своего шефа к Якубовской, то все равно в том, что они мне рассказали, есть рациональное зерно.

– Подождите, Екатерина Васильевна, позвольте спросить, пока не забыл: а как вы им рекомендуетесь?

– Ну, по-разному, – я слегка смутилась. – Говорю, что из частного детективного бюро….

– А документы у вас требуют?

– Вообще-то нет, как правило. Но у меня есть лицензия, в случае чего, могу показать. Знаете, они умирают от любопытства, и всем хочется поговорить об убийстве. Высказать свои соображения. Меня не боятся, я ведь совсем не похожа…

– На нас?

– Ну… да.

– Понятно. Извините, что перебил. И что же они вам рассказали?

– Что Якубовская очень ревнива и неуравновешенна. Она закатывала Полунину сцены даже на улице, представляете? Лена, одна из девушек, видела, как они ссорились около театра. Якубовская злилась, кричала, лицо красное, а потом вдруг побежала прочь. Он за ней, хватает за руку, умоляет: «Риммочка! Риммочка!» А она бежит прямо под троллейбус, ничего вокруг себя не видит…

Кузнецов молчал, слушал, не перебивал.

– Я встретилась с женщиной, которая когда-то работала с Якубовской. Она тоже говорила о ее неуравновешенности. Однажды Якубовская выбила окно в квартире своего бывшего мужа, известного художника-дизайнера.

– Неужели? – удивился Кузнецов. – Каким же образом?

– Они проходили мимо, Якубовская и эта женщина, – возвращались с работы, мирно беседовали, сплетничали, как она выразилась. Вдруг Якубовская сказала что-то вроде: «А здесь проживает мой бывший муж!», причем сказала очень спокойно, без эмоций, нагнулась, подняла камень и швырнула в окно. Женщина эта очень испугалась, когда зазвенело разбитое стекло, а Якубовская как ни в чем не бывало пошла дальше. Представляете?

– Откуда же камень взялся?

– Из оградки уличной клумбы, знаете, такой плоский фигурный кирпичик. Я задала ей тот же вопрос. Но это еще не все! Накануне убийства она закатила скандал в ресторане «Арарат». Выследила Игоря и Медведеву и устроила им дикую сцену. Игорь Полунин, оказывается, встречался и с Медведевой. С Якубовской и с ней. Женщины из турбюро его не одобряют, конечно, считают, что он запутался со своими бабами. Его там очень любят, между прочим. С Медведевой они давно дружат, несколько лет. Медведева прекрасный человек и семью Игоря знала, а его брат служил с генералом Медведевым где-то за границей, он военный переводчик. А эта Якубовская, которую он подцепил в Индии, вцепилась в него мертвой хваткой!

– Что значит – в Индии? – перебил Кузнецов.

– Ну, во время туристической поездки в Индию в прошлом году. Полунин очень переменился в последнее время, что-то его мучило, может, и сам был не рад, что спутался. В «Арарате» до сих пор опомниться не могут, только и разговоров. Якубовская влетела в ресторан и начала орать, как ненормальная! Сдернула скатерть со стола, посуда посыпалась на пол, кричала при этом, что он подонок, что она не подозревала, что ему нравятся «климактерические» бабы, что она его ненавидит и между ними все кончено. А через два дня Медведеву убили.

– Тот факт, что она устроила скандал, еще не говорит о том, что она убийца, – заметил Кузнецов.

– Я знаю! Я и не говорю, что она убийца, может, это просто совпадение. Но это еще не все! Я познакомилась с соседом Медведевой из третьей квартиры, Михаилом Евсеевичем. Классный старикан! У него больные ноги, и он практически не встает с инвалидного кресла. Чаем меня угощал. Мы с ним обсудили сначала мировую политику – он в курсе всех событий. Радио слушает и газеты читает. Он рассказал, что в вечер убийства он видел чужих, входящих в подъезд и выходящих из него. В том числе девушку с косой и мальчонку в бейсбольной шапочке. Я ничего не записывала во время беседы, чтобы не спугнуть свидетелей, помните, вы говорили, что со свидетелями нужно работать очень осторожно (Кузнецов хмыкнул), а потом не могла вспомнить, как он назвал этого мальчика. Какое-то словцо он сказал особенное. Сказал, что этот мальчик, видимо, шел из пятой квартиры. Так ему показалось. Там живет пара… геев. Но они говорят, у них в тот вечер никого не было. Знаете, он всю жизнь проработал мужским портным, очень этим гордится. Говорит, обшивал все местное начальство, продукцию давал – куда там теперешним кутюрье! Глаз – алмаз. Лицо, говорит, могу не запомнить, а комплекцию, если раз увидел – вовек не забуду!

Я замолчала, пытаясь по лицу Кузнецова определить, как он относится к моему рассказу. Он кивнул – продолжай, мол.

– Дома я вспомнила это слово. Он назвал мальчика «мальчонком». Лет семнадцати-восемнадцати, – сказал он, – мальчонок. И тогда я подумала – почему «мальчонок»? Какая разница между «мальчиком» и «мальчонком»? Почему он так сказал? «Мальчонок» звучит уничижительно, несерьезно. И я поняла! Он подумал, что мальчик шел в пятую, что он такой же, как те двое, а для людей его поколения… сами понимаете. Что-то такое странное он уловил в его внешности, понимаете?

Ночью я долго не могла уснуть, все думала о Медведевой, о старике, о том, что узнала от соседей. Там есть такая женщина, Клавдия Ивановна, в седьмой квартире живет. Это просто бесценный источник информации! А потом вдруг вспомнила Нью-Йорк… ожидался концерт Барбры Стрейзанд, все как с ума посходили, и на Медисон-сквер ходили загримированные под нее трансвеститы. Они были такие… женственные, такие манерные, кокетничали, и все в них было так утрированно, театрально… И тут меня вдруг осенило! Мальчонок был женщиной! У старика глаз-алмаз, он сразу заметил в нем какую-то странность и подумал, что это гей. Но это была женщина, та самая девушка с косой! Соседка-учительница видела, как она вошла в подъезд. И никто не видел, как она вышла. А с мальчиком, наоборот, – никто не видел, как он вошел, зато старик видел, как он вышел. То есть, я думаю… вполне возможно, что девушка вышла уже как мальчик.

Я замолчала, глядя на Кузнецова. Он рассматривал меня с непонятным выражением на лице, и я почувствовала себя неуютно. Почему он молчит?

– А вы не пытались встретиться с Якубовской? – вдруг спросил он.

– Нет, я сначала решила к вам… – Версия убийства генеральши Медведевой, такая складная на бумаге, в устном изложении оказалась неуклюжей и шитой белыми нитками. – Но могу встретиться с ней, конечно, если нужно…

– Екатерина Васильевна, не скрою, вы меня удивили в очередной раз, – сказал Кузнецов. – Нет, не удивили, а поразили!

– Женской логикой?

– Не только. Своими, я бы сказал, озарениями. Но и логикой, конечно. Признайтесь, как это у вас получается? Нью-Йорк, трансвеститы, мальчонок… Романы не пробовали сочинять?

– Пока нет. Так вы считаете, что эта версия выдерживает критику?

– Не только выдерживает, Екатерина Васильевна. Это даже больше, чем версия.

Я открыла рот, но не нашлась, что сказать.

– Дело в том, что ваша Якубовская явилась с повинной. Она призналась в убийстве.

– Не может быть! Якубовская – убийца? Когда?

– Позавчера, Екатерина Васильевна.

– Значит, дело об убийстве закрыто?

– Не совсем. Дело в том, что убийц двое.

– Двое? У нее был сообщник? Парень со скамейки?

– Он самый. Но они не были сообщниками, каждый из них действовал в одиночку, так сказать.

– Он тоже признался?

– Признался. Но пальму первенства я отдаю все же Якубовской. Она более достоверна в деталях. А парень… мы уже знаем, кто он, но мы не знаем, зачем он оговорил себя.

– Значит, все-таки она…

– Но вы же сами только что доказали, как дважды два, что именно она!

– Это была лишь идея. Одно дело идея, другое – истина! Это было как несложная головоломка – все кусочки встали на свои места и получилась картинка. Любовь, ревность, устранение соперницы. Несложно и банально.

– Большинство убийств банальны, Екатерина Васильевна, поверьте моему опыту. Хитроумные и коварные убийства встречаются в основном в книжках.

– А почему тогда у вас так много висяков?

– Откуда вам это известно?

– Из сериалов.

– Понятно. Доля истины в этом есть, конечно. Растет количество немотивированных и заказных убийств. А нам хронически людей не хватает, зарплаты наши… скорее символ, чем реалия. Все приличные сыскари подались в частный бизнес. Теперь всякий уважающий себя бизнесмен имеет армию, разведку, службу безопасности. Техническое оснащение тоже со счетов не сбросишь. – Он смотрел на Екатерину, и в его словах ей слышался упрек за дурацкое замечание относительно висяков. – Да и адвокатов тоже со счетов не сбросишь. Мы же теперь живем в правовом государстве.

– А что она за человек? – спросила я.

– Якубовская? Знаете, откровенно говоря, она мне понравилась. Удивительно красивая женщина. Прекрасно держится, спокойна. Слишком спокойна, на мой взгляд. Хотя, допускаю, это спокойствие отчаяния.

– А почему она призналась?

– Виноват, не понял?

– Почему она призналась? Если уж она решилась на убийство…

– Она не решалась на убийство. Это произошло случайно. Она, по ее словам, пришла извиниться. Ей было стыдно за скандал в «Арарате». Она позвонила Медведевой, а та пригласила ее к себе. Когда Якубовская, преисполненная самых благих намерений, пришла, Медведева сказала ей… много чего сказала! В частности, что она недостойна замечательного Игоря Полунина, молодого человека из хорошей семьи, у которого большое будущее.

– И Якубовская ее за это убила?

– Ну, схема примерно такова. Дело это уже наделало много шума. И это только начало. У меня уже побывал адвокат Якубовской, мэтр Рыдаев, личность у нас не просто известная, а прямо-таки легендарная и харизматическая, как сейчас принято говорить о любой мало-мальски заметной фигуре.

– Говорят, адвокаты – дорогое удовольствие. Она что, богата?

– Не знаю. Не думаю. Деньги есть у Полунина. Вот он теперь действительно богат. Он является одним из наследников Медведевой. И поэтому у Якубовской самый лучший адвокат.

– Самый дорогой или самый лучший?

– И то, и другое. Светило местной адвокатуры. В наших краях ему нет равных. Запросто добьется оправдательного приговора серийному убийце, со слезами на глазах рассказав о его тяжелом детстве, отце-насильнике, матери-алкоголичке и так далее. Он уже требовал для своей подопечной отдельной камеры, врача и домашнего питания.

– И у него есть шансы добиться оправдательного приговора?

– Оправдательного? Не думаю, но добиться минимального срока – это ему под силу. Это красивое дело, Екатерина Васильевна. О таком деле любой адвокат может только мечтать. Любовь, ревность, богатая соперница, зловещая пиковая дама… Это станет тем самым зрелищем, которого жаждет толпа. Когда нищий племянник убивает тетку за ее жалкую пенсию – это грубое и некрасивое убийство. Но когда молодая красивая любовница убивает старую – это театр!

Я бы на месте Полунина устроил аукцион среди местных адвокатов на право вести это дело, еще и заработал бы, – он мельком взглянул на часы. – А вообще-то Якубовская, как я уже сказал, не собиралась убивать, и тут я, пожалуй, готов ей поверить. Но, обладая импульсивным характером, о чем вы сами мне только что рассказали, после оскорблений Медведевой, в состоянии аффекта… та ее попыталась ударить, она оборвала шнур с портьеры и… Таким образом, вполне состоятельна версия о самообороне, и я почему-то уверен, что наш мэтр Рыдаев раскрутит ее на полную катушку.

– Отмажет за деньги? – спросила я ехидно.

– А вы, что же, Екатерина Васильевна, совсем ей не сочувствуете?

– Я сочувствую покойной Медведевой.

– Понятно, – сказал Кузнецов, и воцарилось молчание.

– А как же этот парень? Я могу сказать Фоменко, что вы его отпускаете? А зачем он оговорил себя?

– Трудно сказать. Сейчас с ним работает психолог. Он странный малый, Екатерина Васильевна, доложу я вам. А вообще, должен заметить, что после всякого громкого убийства нам звонят мнимые убийцы с признаниями… Кстати, ваш Фоменко мне так и не позвонил. Почему, не знаете?

– Не знаю, мне он тоже не позвонил. Что значит – мнимые убийцы? Зачем?

– Развлекаются, или с психикой не в порядке.

– А может, он раньше убил кого-нибудь, а сейчас раскаивается и поэтому признался… вроде как наказывает себя.

– Интересная мысль, я даже такое кино видел. Американское. Спорить не буду, Екатерина Васильевна, всякое случается. Что-нибудь еще?

– Странно все-таки… Знаете, я могу расспросить старичка-инвалида…

Кузнецов вздохнул.

– Симкина убили, Екатерина Васильевна.

– Как убили? – Я в ужасе зажала рот рукой. – Кто?

– Работаем, Екатерина Васильевна. Всегда рад вас видеть, заходите, не забывайте старика.

Он поднялся, и мне не оставалось ничего другого, как распрощаться…

Глава 17

Фаворит. Тайная вечеря

Четверо мужчин сидели за столом в гостиной городского дома Прохорова-Финансиста, ужинали и обсуждали положение дел на избирательном фронте. Кроме хозяина, присутствовали уже знакомые читателю Иван Федорович Трубников – кандидат в мэры и его команда – доверенное лицо Василий Николаевич Коломиец и имиджмейкер Алеша Добродеев. Прохоров пребывал в непривычно-расслабленном состоянии, улыбался растроганно, кормил кусочками печенья небольшую собачку, сидевшую у него на коленях. Рыжевато-пепельная собачка аккуратно брала печенье у него из рук – виден был красный и острый ее язычок, поглядывая на гостей выпученными круглыми глазами, в которых отражались блики света. Четырехугольная, сложно устроенная драконья мордочка, в которой не было ничего свирепого, вьющиеся тонкие детские волосики, заколотые голубым бантиком на макушке, и круглые лакированные коричневые глаза, – таков был Бенджи, уродливый и трогательный красавец, хрупкий, субтильный Бенджи, тибетская храмовая собака ши-цу или японская хризантема – выбирайте, что больше нравится, – привезенная Прохорову в подарок из лхасского заповедника.

Добродеев порывался рассказать историю о собаке, которая была у него в детстве – курцхааре по имени Винер, умнице и охотнике, нападавшем на соседских кур. Он уже дважды доходил в своем рассказе до того места, где соседка с криком приносила очередную пернатую жертву, бросала ее под ноги отцу и требовала денег. И оба раза Прохоров перебивал его, приглашая полюбоваться тем, как Бенджи зевнул, широко открыв крошечную пасть, или тем, как он поднял левое ухо, прислушиваясь к звукам из коридора. На лице его было написано глуповато-восторженное выражение, безмерно удивлявшее Фаворита, который не находил ничего интересного в ничтожной собачонке. Ну, была бы овчарка или любой другой приличный пес, но не эта бабская игрушка! Бенджи, словно почувствовав его неодобрение, перестал жевать и уставился на Ивана Федоровича выпуклыми блестящими глазищами.

– Кстати, – сказал вдруг Прохоров, обращаясь к Трубникову, – читал материал о тебе в подведомственной газете, автор – некто Денисов А., очень неплохо. Твоя работа? – он перевел взгляд на Добродеева. Тот с готовностью кивнул. – Все-таки правильная была идея купить эту газетенку, – продолжал хозяин, – рупор общественности, так сказать. После выборов – посмотрим. А вообще после выборов мы с тобой такие дела закрутим – только держись! – Перегнувшись через стол, он потрепал Ивана Федоровича по плечу.

– Сначала победить надо, – сдержанно отозвался тот.

– Победим! С таким имиджмейкером победить – раз плюнуть. Правда, Алексей Генрихович?

– Абсолютно с вами согласен! – Добродеев привстал с места. – Идем в отрыве от конкурентов. Биография – дай бог каждому!

– Не можем не победить, не имеем права. Конкуренты нам не простят! – Прохоров рассмеялся, довольный собственной шуткой. Добродеев тоже засмеялся.

Трубников промолчал. Прохоров ему не нравился. Ну, ничего, даст бог, выиграем, думал он. Тогда посмотрим. Он тайно встречался с оппонентом Прохорова, Мамаем, по просьбе того. Они, правда, ни о чем не договорились. Это была беседа, так сказать, ознакомительная – беседа-разведка. Трубников терялся в догадках, зачем он понадобился Мамаю, думал даже отказаться от встречи, но привычка ничего не упускать и любопытство взяли верх. И правильно сделал. Уже при прощании Мамай, пожимая ему руку, вскользь поинтересовался здоровьем уважаемого Валерия Андреевича. Трубников тогда пожал плечами – здоровье как здоровье, нормальное как будто. И тогда Мамай с ухмылкой – тоже сволочь порядочная, но хоть не строит из себя патриота, – сказал: «Тут у нас слушок прошел, что не очень… нормальное…» – и задержал трубниковскую руку в своей ладони, заглядывая ему в глаза.

– Мы такие дела закрутим, – повторил Прохоров, – мы их всех… – Он сжал кулак. – И Мамая, и Сеню… всех, дай срок!

Трубников почувствовал холодок, пробежавший по спине. Он сидел, уставившись в тарелку. Прохоров всегда раздражал его… не было в нем… как бы это сказать… барства, что ли, самоуверенности, вальяжности, повадок большого начальника, как, скажем, в покойном генерале Медведеве, последнем его начальнике, по легкому движению брови которого хотелось немедленно бросаться на край света исполнять приказ.

Вот оно. Приказ! Прохоров был штатским с головы до ног. Голос негромкий, стати никакой, древними философами интересуется, читал ему избранные места из сочинения какого-то там французишки о революциях, в результате которых к власти приходят еще бульшие негодяи. Чушь несусветная! Приказывать не умеет. Не приказывает, а… словно просит. Демократ! Не дурак, конечно, мужик с мозгами, создал ведь империю, стал полновластным хозяином города и области, характер в наличии, а вот ведь не хватает чего-то… Но, как ни странно, понимая все это и слегка презирая хозяина, испытывал Трубников какую-то непонятную робость в присутствии Прохорова, в чем не желал признаваться даже самому себе, не решался пошутить в его присутствии, рассказать сальный анекдот… Вот, бывало, Медведев… тот уважал мужскую компанию, знал толк в хорошей шутке, долго смеялся, повторяя финальную фразу… Эх, жалко мужика! Был бы жив, все было бы по-другому.

– Что там с убийством Медведевой? – услышал он вопрос Прохорова и вздрогнул.

– Убийца арестован, – поспешил доложить Добродеев. – Даже двое!

– Двое? Кто такие?

– Какой-то тип, которого показывали по телевизору, и женщина, подруга генеральшиного дружка! – Добродеев хихикнул. – Вот до чего любовь доводит!

– Женщина? А кто, не знаешь? – спросил Прохоров.

– Слышал, что торгует в художественном салоне «Вернисаж».

– Это, кажется, Смолянского магазин?

– Да, Володи Смолянского! – подтвердил Добродеев.

– Кадры, однако, у него! А как на нее вышли?

«Прекрасно все знает, – неприязненно подумал Трубников, – у него же везде свои люди. Играет, как кот с мышью!»

– Явилась с повинной! Совесть беднягу замучила, – тон у Добродеева был ернический. – Ну, бабы пошли! Любовника не поделили – и сразу за нож! Пашка Рыдаев защищать будет – такое шоу устроит, в театр идти не надо.

– А что ты думаешь, Иван? – обратился Прохоров к Трубникову.

– О чем? – Против его воли вопрос прозвучал вызывающе.

– Об убийстве.

Трубников пожал плечами и промолчал. Он не собирался обсуждать убийство Медведевой в присутствии Коломийца и Добродеева. Особенно Добродеева, записного сплетника и враля – ишь, ушки навострил, глазки бегают, учуял жареное в вопросе хозяина. Да и помнит ведь, как подходила Медведева к нему за три-четыре дня до смерти… Посмотрел на Прохорова, встретился с его внимательным взглядом, показавшимся ему недобрым.

– Как-то не задумывался над этим, – ответил он холодно.

Раздался деликатный стук в дверь.

– Войдите, – разрешил Прохоров.

Вошел человек средних лет с невыразительным, стертым каким-то лицом – Медяк, правая рука Прохорова.

– Извините, Валерий Андреевич, что беспокою, – он покосился на гостей, – тут у нас ЧП приключилось!

– Какое ЧП?

– Старик-портной Симкин, вы ему еще продукты посылали…

– Ну?

– Дыма звонил, вы приказали держать в курсе генеральшиного дела, доложил, что убили старика.

– Убили? Как это случилось?

– Задушен в своей квартире, соседи обнаружили.

– Что у них есть?

– Ничего пока. Поспрошали у кое-кого насчет алиби, ничего серьезного.

– Эти дела связаны?

– Дыма не знает. Может, и связаны.

– Грабеж?

– Какой грабеж? У него и брать-то нечего! Нищета – на пенсию жил.

– Ладно, иди, – сказал Прохоров. – Спасибо.

Он тяжело поднялся, прижимая Бенджи к груди, лицо его потемнело. Отнес собачку на диван, вернулся к столу.

– Знал я его лет сорок, – сказал он наконец, отвечая на вопросительный взгляд Добродеева. – Прекрасный портной был, к нему просто так и не попасть было… Жалко старика. Он недавно объявился, напомнил о старом знакомстве, так сказать, попросил защиты… на него наехали люди Лопуха, по квартирным делам.

Тишина повисла над столом. Прохоров сидел молча, словно забыл о гостях. Неловкость и напряжение ощущались в воздухе. Первым поднялся Коломиец, извинился, сказал, что ему завтра рано вставать. За ним, с явным сожалением – Добродеев.

– Иван, задержись! – сказал Прохоров.

– А может, это и не баба вовсе генеральшу-то? – спросил он, когда они остались одни. – Тебе об этом ничего не известно?

– Нет, – кратко ответил Трубников.

– Очень складно все получилось, – продолжал Прохоров, глядя в упор на гостя, – была проблема – нет проблемы. А старик при чем?

– Не понял, простите? – сказал Трубников резко.

– Старика удавили так же, как и генеральшу. Он-то кому мешал?

– При чем тут старик? Я собирался поговорить с Медведевой, для меня было полной неожиданностью ее убийство, мне ничего об этом не известно.

– Ладно, на нет и суда нет, – подвел черту Прохоров. – Тут у нас слушок прошел, что у генерала вроде как архив был, где упомянуты большие люди, и якобы архивом этим интересовались многие. Эсбэшники зашевелились, это я точно знаю. И другие… Где теперь архив – одному богу известно. Как бы не получилось, что живая генеральша для нас меньшим злом была. Что тебе известно об архиве?

– Ничего, – угрюмо ответил Трубников. – Первый раз слышу. А может, это Лопух… старика?

– Не думаю, – ответил Прохоров. – Лопух не посмел бы. Ни один бандит к этому дому на пушечный выстрел не подойдет после убийства генеральши. А раз нашелся, кто подошел, то, видно, приспичило. Зачем, не знаешь?

– А может, она и старика тоже, баба эта? – предположил Трубников.

Прохоров не ответил. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, закрыв глаза. Трубников постоял с минуту-другую, потом, осторожно ступая, пошел к двери. Когда он уже собирался закрыть ее за собой, Прохоров сказал:

– Скажи, пусть Медяк зайдет!

И все. Не попрощался даже.

– Вызывали? – спросил Медяк, бесшумно появляясь на пороге.

– Вызывал! – Прохоров выпрямился в кресле, лицо его стало жестким. – Ты мне эту суку, которая старика замочила… из-под земли достань! Усек? – Он стукнул кулаком по ручке кресла. – И распорядись насчет похорон. Венок от меня лично.

* * *

– Старик – твоя работа? – без предисловий спросил Трубников у своего подручного, дебильного вида малого по имени Бизон.

– Какой старик? – спросил Бизон, не особенно удивившись.

– Ты мне тут целку из себя не строй! – рявкнул Трубников. – Старика замочили в ту ночь, когда ты шарился в генеральшиной хате!

– Ну, я… эта… не хотел в натуре! Старая падла поджидал меня, когда я шел обратно, дверь приоткрыл, чтоб увидеть. Там же запросто вычислить, откуда идешь. Я уже вниз шел, когда услышал – дверь скрипнула. Ну, рванул назад, он не успел захлопнуть…

– Почему не сказал сразу?

– Не успел.

– Не успел! Урод безмозглый, надо было сразу же доложить!

– Есть, господин генерал! – вытянулся Бизон, нисколько не испугавшись хозяйского окрика. – В другой раз, как что – так сразу! Сей секунд доложимся!

– А шнурок откуда? – Трубников не стал пенять подчиненному за хамство. Не сейчас. – С собой носишь?

– Какой шнурок?

– Чем ты его?

– Чем? – Бизон сжал руки в кулаки. – Это потом, когда он уже… эта… готов был… Взял в прихожей шарф и… Вы ж сами рассказывали, как генеральшу удавили. Да вы не беспокойтесь, господин генерал, меня никто не видел. Ментовка занята генеральшей… Кому эта старая гнида нужна!

Трубникова всегда забавляла манера Бизона называть его господином генералом. Но сейчас он почувствовал нарастающие раздражение и страх.

– Идиот! При чем тут ментовка? – сказал он резко. – Прохоров теперь землю рыть будет. Тебе человека замочить все равно, что муху прихлопнуть. Тебе ж это удовольствие, блин! Не надо было его трогать. Имей в виду, если Прохоров тебя достанет…

– Не достанет! Прохорову самому недолго небо коптить, – буркнул подручный.

– Держи язык за зубами, придурок! Кто знает, что ты был у генеральши?

– Конкретно – никто. Только вы. Не надо было меня посылать! – перешел в наступление Бизон.

– Ладно, все. Кончили базар! – оборвал его Трубников. – Завтра поинтересуйся у дружка, что они нарыли по старику. Пшел вон!

– И вам спокойной ночи, Иван Федорович, и приятных сновидений, – ядовито сказал Бизон вслед вылезшему из машины начальнику.

Трубников не ответил, захлопнул дверцу и, тяжело загребая ногами, пошел к подъезду своего дома.

Патологически жестокий Бизон слыл среди своих за шутника и приколиста. Трубников, наблюдая своего подручного, испытывал смешанное чувство оторопи, удивления и где-то глубоко внутри опасения, сознавая, что, если, не дай бог, пути их пересекутся, то Бизон уничтожит его с такой же легкостью, с какой он уничтожил когда-то не в меру ретивого журналиста местной «Вечорки», затеявшего какие-то там разоблачения, старика-портного, а также, возможно, и других людей, ему, Трубникову, неизвестных.

«Урод, шавка паршивая!» – злобно думал он о Бизоне. Ведь и не вспомнит, в случае чего, что он, Трубников, вытащил его из грязи, отмазал от тюряги, что кормит и поит, что за ним он, как за каменной стеной. Иногда у него было предчувствие, что Бизон еще покажет себя и ухо с ним нужно держать востро.

«Душегуб, – думал Трубников. – Но нужен, никуда не денешься. Нужен! До поры до времени».

* * *

Прохоров лежал на своей широкой кровати. Боль, мучившая его, отпустила после укола, и сейчас он чувствовал приятную расслабленность и невесомость во всем теле. «Славная девочка», – подумал он про медсестру Зою. После последнего приступа, случившегося три недели назад, Зоя переселилась к нему и жила теперь в соседней комнате. Она заходила ночью, проверяя, все ли у него в порядке, и он притворялся, что спит, подавляя в себе желание сказать: «Жив, жив еще!» Постояв с минуту, она, неслышно ступая, уходила к себе, и он смотрел ей вслед.

«Похожа на Таню, – думал он. – Такая же спокойная, немногословная, с мягкими движениями красивых рук и неслышной походкой. Серьезная. Из нее получится хороший врач… надо бы помочь…» Она была мила ему, жаль, что поздно… уже.

– Поздно, – сказал он вслух. И ничего не почувствовал. Только покой и усталость. Вспомнил жену… Двадцать лет уже, как нет Тани, а до сих пор не хватает ее, не отпускает боль. В жизни встречается не так уж много людей, которые преданны и искренне любят. Родители не в счет. Таня любила его. Душу готова была отдать, как говорила его бабка Нила.

– Вот и встретимся, Танюша, недолго осталось…

Бедная, сколько пережила из-за него. Исправно ездила на свидания, возила передачи. И не дождалась, умерла от сердечного приступа за восемь месяцев до его освобождения. Он перебирал волосики Бенджи, лежавшего у него под боком. Тельце у песика было горячее и тяжелое. Ему было смешно, что Бенджи так громко храпит.

«Как пьяный матрос», – подумал он. Конечно, попробуй подыши таким крошечным носом. Японская хризантема, надо же! Вспомнил старика-портного Симкина. Медяк, как бульдог, если возьмет след, то достанет этого подонка. Что же там произошло?

«Что-то с Иваном не то, – подумал, – надо бы присмотреться…»

Мысли текли вяло и тягуче. Вспомнились крысы, бегущие с тонущего корабля. О его болезни, конечно, уже знают. Торопятся списать, великий передел устроить. Прихлебателей полно, а опереться не на кого. Никому нельзя верить. Иван жаден до денег… продаст все и вся.

Временщики кругом, алчные, подлые, ненасытные…

Глава 18

Екатерина. Друзья детства

Товарищ по детским играм, связанный услугами,

имеющий приятный нрав и наклонности,

товарищ по учебе; тот, кто знает слабые

стороны и тайны, или тот, чьи слабые стороны

и тайны известны; сын кормилицы, выросший

вместе, – таковы друзья.

Камасутра, ч. 5, гл. 5. Описание обязанностей друзей и посредников мужчины

Я не торопясь брела по улице. День был теплый, солнечный и безветренный. Прохожие приобрели беззаботный вид, распахнули пальто, сняли перчатки и шли особой «весенней» походкой, так отличной от зимней трусцы. Сладко дышалось. Я думала о старике Симкине, и мне хотелось плакать. Почему его убили? Кому он мешал? Бедный одинокий старик, который и из дома-то почти не выходил! Перед моими глазами стояло лицо старого портного, я словно слышала его тяжелое астматическое дыхание… Удивительное дело, несмотря на возраст, более чем почтенный, и инвалидное кресло, Симкин не казался мне стариком. Он был оптимистом, смотрел орлом, шутил, интересовался политикой. И женщинами. Сделал мне комплимент – сказал, что я похожа на его первую любовь…и что, если бы он был помоложе, то он бы – о-го-го! Забросал меня вопросами об Америке.

– Глаз-алмаз! – сказал он о себе. – Лицо, – сказал он, – могу забыть, а фигуру человеческую – никогда! Глаз-алмаз!

Если убийства Медведевой и старика-портного связаны, то, похоже, убрали свидетеля. Свидетеля чего? Убийства генеральши? Это мог сделать только ее убийца, то есть Якубовская, но она в тюрьме. Что же тогда получается? Получается, убийства генеральши и старика не связаны или… или убийца не Якубовская!

А если он видел не убийцу, а… вора, который, допустим, влез в квартиру генеральши после убийства? Убийства генеральши и старика связаны, но убийц двое! Свидетеля устранил вор. Но… говорят, воры не убивают. Значит, этот был не вор! Этот человек пришел за чем-то, что хранилось в квартире генеральши, а старик увидел его… и тогда его устранили.

Я брела по улице, повторяя про себя:

– Почему?

Старик мог узнать этого человека, так как видел его раньше. Мог? Мог. Но… необязательно. Возможно, он увидел его выходящим из подъезда… и тот просто перестраховался. Так кто же он такой? Бандит? Мафиози? Наемный убийца? Возможно, его попросили зайти в опечатанную квартиру генеральши и взять… что-то. Что? Золото? Камни? Бумаги?

«Надеюсь, Кузнецов тоже додумается до этого, – подумала я. – А мы пока поговорим с друзьями детства и попытаемся узнать у них, какие ценности хранились у покойной генеральши Медведевой».

* * *

…Жилище учителя физики Петра Петровича Трембача напоминало логово зверя. Старинная общая квартира, своеобразный коммунальный музей со всеми его прелестями – грязным обшарпанным коридором, захламленным донельзя, с непременным старым цинковым корытом, детской коляской, пачками старых пожелтевших газет и журналов «времен Очакова и покоренья Крыма», перевязанных бечевкой; разношерстной одеждой, горбато повисшей на безразмерной вешалке во всю длину коридора; горами обуви. Тусклая лампочка комариком звенела под потолком. Запах курятника, пропитавший пространство коридора, ставил точку в сюрреалистической картине заброшенного человеческого жилья.

Трембачу принадлежала большая угловая комната, где было очень накурено, но, против ожидания, довольно уютно – много книг в застекленных шкафах, компьютер на громадном письменном столе, две картины на стене – пейзажи маслом: романтические развалины и речной утес. Большая низкая тахта, служащая хозяину также и постелью, на ней – пара ковровых подушек и аккуратно сложенный клетчатый зеленый с черным плед. Обстановка говорила о том, что хозяин квартиры был человеком не совсем потерянным для общества, как можно было бы заключить со слов усатой Клавдии Ивановны.

– Я уже докладывал насчет алиби, – сообщил Трембач, когда они уселись за стол. – Был в деревне, друг у меня там, в фермеры подался. Давно звал проветриться, а я все никак. Деревню еще со студенческих времен не люблю, а тут взял да поехал. А вы кем будете? – спросил он запоздало.

Общаться с женщинами намного проще – они доверчивы, любопытны и меньше всего интересуются какой-то бумажной ерундой. В отличие от мужчин. Я почувствовала, что краснею, и промямлила:

– Я представляю частное бюро.

– Частное? – заинтересовался Трембач. – Частное детективное бюро? А вы, стало быть, частный детектив?

Я поежилась под его насмешливым взглядом. Петр Петрович не был из себя красавцем, не поражал здоровьем, скорее наоборот, был невелик ростом, сутуловат, ликом смугл, покашливал, как всякий давно и много курящий человек, но вот было в нем что-то – то ли затаенная усмешка в темных глазах, то ли скрытая сила какая-то, интеллект, уверенность в себе, а только чувствовала я себя довольно неуютно. Мне казалось, он видит меня насквозь. Я собиралась уже ответить, что да, частный детектив, но Трембач сказал:

– Люблю детективы. Вернее, любил. Перестал читать, к сожалению.

– Почему? – Я перевела дух.

– Старый стал, матерый, все знаю наперед. Убийцу с третьей страницы угадываю. Да и некого читать стало. Старых авторов всех перечитал, а новые пишут скоро, неряшливо… язык дрянной. Все думаю: а не взяться ли самому за перо, сочинить роман века да и закинуть в Интернет?! Там много таких, как я, у которых нет ни денег, ни спонсора на издание своего творения. Так что же вас интересует, милая барышня?

Он смотрел мне в глаза, улыбался. Я невольно улыбнулась в ответ и подумала, что у него приятная манера держаться и хорошая улыбка.

– Расскажите о Лидии Романовне Медведевой.

– О Лиде? – он задумчиво поскреб подбородок. – Что ж рассказывать-то? Меня уже спрашивали ваши коллеги из государственного ведомства. Или, по-вашему, полагается говорить «допрашивали»? Лида, конечно, личность была. Личность! Всего в ней было с лишком – характера, жесткости, красоты. Хороша была, чертовка! Королевских кровей и стàтей. Таких, как Лида, – одна на миллион, да и то поискать! Но… и стерва была, ничего не попишешь. Первостатейная! Я – за правду! – Он приложил руки к груди. – Никогда не соглашусь, что о мертвых ничего, кроме хорошего, – ерунда полнейшая. Лида была личностью, со своими плюсами и минусами, и незачем притворяться, что были кругом одни лишь плюсы. Вот, например, над Элкой любила издеваться. Элка – общая подруга детства, убогая. Мы все из одной школы – средней городской номер два. Даже подумать страшно, как быстро летит время! Элка – актриса, с позволения сказать, закончила театральное училище, подвизается в местном ТЮЗе. На ролях пажей, несознательных подростков и положительных отличников. Ничтожество, правда, полное, что в жизни, что на сцене, но все ж человек. Она при Лиде клоуном была, шутихой, дурой при коронованой особе. Из кожи вон лезла, оригинальничала, чтобы хоть немного дотянуться до Лидуськи, как она ее называла.

Мой бывший ученик рассказывал – он в театре осветителем работает, – как она хвастала дружбой с генеральшей. Описывала приемы, наряды гостей, причем привирала изрядно и важничала. Да что там Элла… Элла – она и есть Элла. Всем голову заморочила своими предсказаниями. Прорицательница! Маски у Лиды все выпрашивала. Лида с покойным генералом много ездили по свету, привезли из Африки, если не ошибаюсь, три черные маски, жуть невозможная, приснится ночью – закричишь! А ведь напророчила, ведьма, и права оказалась. – Он замолчал и задумался. Я тоже молчала, недоумевая, речи Трембача казались мне странными.

– Представляете, она нам всем предсказала смерть до исхода этого года. Даже интересно – сбудется или нет…

Он смотрел на меня, как мне показалось, с надеждой, словно приглашая посмеяться над абсурдностью сказанного. Я, озадаченная, не знала, что сказать, и промолчала, только хмыкнула неопределенно.

– Аркаша над ней смеялся… это наш четвертый в покере. Не одноклассник, но человек хороший, администратор филармонии. Говорил: тебе, Эллочка, мужских гормонов не хватает, вот и лезет в голову всякая чушь. Ты бы лучше замуж шла или героя-любовника завела.

Веселый был Аркашка, смеялся все, анекдоты травил. Жизнь любил и женщин, они вечно вокруг него крутились… Ваш брат, женщины, веселых любит. – Трембач снова замолчал и задумался. – Элла меня не особенно жаловала, а его – так просто ненавидела. А Лидка, стервида, их стравливала. И наслаждалась, когда Элка начинала беситься. А та чуть не плачет, бывало, а ответить достойно не может по причине общей заторможенности. Ну и начинает нести свой обычный вздор о судьбе, предназначении и воздаянии. Здесь она дока была. Вы извините, что я так о них – Лидка, Аркашка! Мы вместе уже, знаете, сколько? Столько и не живут! – Он хмыкнул. – Но, как ни крути, а двоих уж нет – Аркаши и Лиды. Я, конечно, ни в какую чертовщину не верю. То есть я допускаю, что в определенных культах, вуду, например, можно убить силой внушения. Я – убежденный материалист, поверьте, воспитанный на диалектике, но наступает момент, и начинаешь понимать, что не все так просто под луной, что есть явления, необъяснимые с точки зрения наших жалких пяти чувств или нашей, не менее жалкой, науки. Есть другое знание, доступное избранным, да и то лишь на физиологическом уровне – как будто дикаря научили нажимать кнопку и включать машину. Он знает, что нужно делать, чтобы включить, а что за машина, кто построил – неизвестно. Вот и вся избранность.

Я уверен… есть параллельные миры, где мы бываем иногда. То самое пресловутое дежавю… А потом мучительно пытаемся вспомнить, что же было там, – и напрасно, напрасно! Мы – муравейник… полигон для опытов. Человека можно заставить делать что угодно, превратить в зомби, а потом он ничего помнить не будет. Все мы здесь жертвы. Лида, Аркашка, Элка…

Речь его становилась все менее связной. Он словно забыл обо мне и говорил уже для самого себя.

– В каком смысле – зомби? – озадаченно спросила я.

– В прямом! – страстно сказал Трембач. – Посмотрите же вокруг! Нелюди! Зомби! Секты, колдовство, спиритические сеансы, дремучесть, суеверия, невежество – сон разума. Истинный сон разума… Так всегда бывает перед общественными потрясениями – революциями или войнами. Почитайте историю.

Он внезапно замолчал, уставясь в стол. Выражение лица у него было странное, диковатое какое-то.

– Петр Петрович! – Мне стало страшно. – Можно водички?

– Что? Ах да… воды… Извините, я сейчас…

Он поднялся из-за стола, неверными шагами пошел к двери и исчез на долгие десять минут…

– Смерть предсказала, представляете! – сказал он, возвращаясь и протягивая мне чашку с водой. Лицо и волосы его были влажными, видимо, он только что умылся. Голос спокоен, движения замедленные. – Элла! Старая жалкая Элла! Она когда-то пыталась, так сказать, соблазнить вашего покорного слугу, но… не в моем вкусе – истерична, слащава до приторности и, что хуже всего, глупа! Хотя считается, что женщине известная толика глупости не повредит. Но лично я не выношу глупых женщин. Лида держала ее при себе из-за чувства ностальгии… по детству, по старой дружбе. Мы все дружили когда-то, все… Жаль Лиду… Кусок жизни оторвался с ней. И все уже будет по-другому. И коньяки у нее были первоклассные, не то что суррогат из лавки. И вечера наши кончились, и ночи. Сидим, бывало, в картишки перекидываемся, коньячок потягиваем, лимончиком закусываем. Лида тоже коньяк предпочитала, а Элла ликеры все сосала.

Лидусь, говорю, а пожевать чего-нибудь не найдется? Как не найтись? Балычок, рыбка копченая, огурчики маринованные, пожалуйте, было б желание! Нальем себе с Аркашей коньячку, тяпнем, огурчиком захрустим… Лепота! Эх, жаль, прошло все! Кануло. Аркаша утонул летом в Крыму, Лиды тоже… нет… – Голос его дрогнул.

– А квартира! – мечтательно продолжал он через минуту. – Красивая, уютная, богатая квартира. Вы можете сколько угодно повторять, что равнодушны к комфорту, да только неправда это. Не видели вы по-настоящему красивой и богатой квартиры с солидной тяжелой мебелью, драпировками, коврами, серебром и прекрасным фарфором, если заявляете, что равнодушны ко всему этому. Взять малость такую, как туалетная бумага. Мягкость, нежность, восторг какой-то! Ароматизаторы воздуха всякие – одно удовольствие посидеть с газеткой в таком клозете. Все эти примочки поболе моей зарплаты тянут, которую к тому же и платят весьма нерегулярно. Если бы не частные уроки, ей-богу, пропал бы!

Лида с мужем где-то в Азии несколько лет служили, по стенам деревянные панно – сцены из тамошней жизни, слоны, танцовщицы, инкрустация перламутром, ширмы шелковые, статуэтки слоновой кости, вазы на полу громадные, с драконами, одним словом, красоты и очарование Востока. Музей, а не квартира! Картины местных художников тоже, пастели знаменитого Ренского, нашего гения… Это из того, что бросалось в глаза, на виду было, а сколько всего по шкафам да по сейфам скрыто было! Лида мне как-то показывала папочку с рисунками – наброски декораций к известному балету авангардному начала века. Сецессия[15], говорит, им цены нет. На мой взгляд, ничего особенного, но я ведь профан… Что я видел в жизни, кроме школы своей занюханной? С директрисой-психопаткой?

Женился рано сдуру. За мной дочка большого начальника бегала, мне бы, дураку, на ней жениться, а уж ее папаша о моей карьере позаботился бы, не обидел. Она за мной, а я от нее. Да еще и насмехался, издевался. А ведь неплохая девчонка была, ей-богу, толстая, правда. А так – добродушнейшее существо на свете! Да что уж теперь… Женился, разумеется, по любви, как же иначе. Да куда ж она, эта любовь, делась? Денег не было, квартирой своей и не пахло, угол снимали – молодые специалисты! Нагрузки зверские. Разбежались через пару лет, слава богу, хоть детей не нарожали. Да что ж это я так разговорился? – перебил себя Трембач, глубоко затягиваясь и кашляя. – Не к добру! Старею, видимо. Все! Жизнь состоялась, ставки сделаны, господа картежники, и ничего нет впереди. Ни-че-гошень-ки. Эх, Лида, Лида! Говорил я ей: молодой любовник до добра не доведет, тебе, говорю, мужчина нужен солидный, с жизненным опытом. А она мне: «Ты, что ли?» А хоть и я! А она только смеялась в ответ.

– Петр Петрович, а что вы можете сказать о Полунине?

– А? – очнулся Трембач. – Полунин? Ничего паренек, приятный. Не знаю, что сказать. Я и видел-то его от силы два-три раза. Не знаю!

Оживление Трембача угасало на глазах. Лицо его постарело и потемнело. Передо мной сидел старый, равнодушный ко всему, усталый человек.


… – Вы напрасно копаете по этому делу. Убийца арестован – вот и радуйтесь! – говорил Трембач, провожая меня до двери. – Ничего вам не найти и не узнать правды. Политическое это дело, поверьте мне. Генерал Медведев вхож был в самые высокие сферы. Лида, бывало, как смотрим новости по телевизору, говорит, вот этот – ворюга, клейма негде ставить, а этот – не лучше и так далее. А голос от ненависти аж дрожит. Это они, говорит, Вячеслава убили… Вячеслав – это муж ее, генерал Медведев. Он ее молоденьким лейтенантиком увез отсюда. Это была блестящая партия для Лиды, повезло девке. Он – из известной семьи потомственных военных, со связями, а она без отца воспитывалась, только мать и сестра старшая, бедность непролазная. Слухи были, что ему другую невесту прочили, своего круга, да он Лиду встретил, она и не упустила свой шанс. Я, говорит, их всех могу в одночасье уничтожить. И запросто могла, не боялась ни грома, ни тучи.

* * *

Добравшись домой, я поспешно сняла пальто, босиком побежала на кухню. Щелкнула кнопкой электрочайника, уселась на табуретку и задумалась.

Голова шла кругом: убийство Симкина, Петр Петрович Трембач с его странными речами… Пророчества о смерти доморощенной ведьмы Эллы…

Подруга детства Элла, кошка драная и прорицательница, предсказала смерть всей компании, и двоих уже нет, оба погибли неестественной смертью. Аркаша утонул, Медведева убита. Остались Трембач и сама Элла. Трембач нервничает и боится, это видно невооруженным взглядом… Чего? Предсказания? Называет себя материалистом, а сам боится. Я рассеянно намазывала хлеб маслом, рассеянно отхлебывала кофе из глиняной чашки, не замечая, что кофе не сладок – о сахаре я забыла напрочь, и чувствовала растущее беспокойство. Неужели… предсказание работает?

Доморощенная ведьма Элла, подруга детства, ненавидевшая Медведеву, предсказала смерть, и предсказание сбылось… Что это?

Глава 19

Римма. Свидание в казенном доме

Они сидели рядом, держась за руки.

– Риммочка, – говорил Игорь, – я еще раз виделся с Рыдаевым, он настроен очень оптимистично.

– Я знаю, – отвечала Римма безучастно, – он был здесь вчера.

– Самое главное, держись. Все проходит, пройдет и это. Знаешь, это, как испытание… Мы выйдем из него, вот увидишь. Самое главное, что мы вместе. Я люблю тебя! Если бы ты знала, как я тебя люблю!

Игорь говорил, боясь остановиться, и гладил Римму по голове. Ее прекрасные волосы были перехвачены резинкой, висели жалким хвостиком. Она похудела и осунулась. Он испытывал жалость и вину за то, что через час, когда закончится свидание, он поднимется и уйдет на волю, а она останется в тюрьме, и толстая тетка, читающая газету в углу комнаты и притворяющаяся, что не смотрит на них, отведет ее в камеру. И Римма, такая избалованная, тонкая и брезгливая, такая любимая, вернется в камеру, где, кроме нее, живут еще пять девушек, воровок и проституток, которые ругаются матом и скандалят.

– Я тебя люблю, слышишь? – Он вытер слезы с ее лица своим носовым платком. – Это самое главное! Ты понимаешь, что это самое главное?

– Игорь, – перебила она, – а ты понимаешь, что я убийца? И ничего уже с этим не поделаешь, ничего не исправишь и ничем не поможешь.

«Не говори так! Ты не виновата. Это я один во всем виноват. Я буду тебя ждать», – хотел сказать он, но не сказал. Нехорошая это была фраза. Глупая и жестокая. Один древний грек сказал, что нет ничего смешнее и недолговечнее клятв влюбленных. Вместо этого он сказал:

– Риммочка, мне придется уехать с туром. Я не хотел, но Сережа заболел, и придется мне.

– Куда? – спросила Римма.

– Недалеко. В Италию, на неделю, – сказал Игорь и тут же пожалел о сказанном. – Даже не на неделю, а на пять дней всего.

Ему все время казалось, что он говорит что-то не то. Италия была символом свободы и радости бытия. В Риме – жарко, женщины в открытых платьях… Узкие улочки Вечного города, кафе в уютных закоулках, запах кофе и свежих булочек… Он вспомнил, как кричал, врываясь к ней домой: «О, Рим великий и могучий! Презренный раб припадает к твоим стопам…» Как же давно это было! Они собирались в Италию вместе…

Римма сидела, прижавшись щекой к его плечу. Игорь чувствовал ее теплое дыхание. Она молчала.

– Ты знаешь, маме лучше, – сказал он, меняя тему. – Она уже встает. Сегодня выходила в сад, сидела на веранде. Тетка соорудила ей постель на топчане, и, если будет тепло, она может спать прямо на веранде.

– Твоя мама никогда меня не простит, – сказала Римма.

– Не думай об этом. Моя мама способна понять… Мы уедем отсюда, когда все закончится.

– Куда?

– Да мало ли… Куда угодно!

– Ты не сможешь их оставить… ты же сам знаешь, что никогда их не бросишь.

– Риммочка, давай не будем об этом, ладно?

– Ладно, – печально согласилась Римма. – А как твой брат?

– Держится молодцом. Да, ты знаешь, к нам вчера забрались воры. Какая-то нелепость, честное слово!

– Как – воры? – Римма отодвинулась от Игоря и заглянула ему в лицо.

– Обыкновенно! Взломали дверь в кухню, она уже много лет не отпирается, мы ходим через веранду, и влезли. В гостиной все вверх дном.

– Ночью?

– Нет, днем! В том-то и дело, что днем! Ничего уже народ не боится. Мама спала, ничего не слышала. Она от своих лекарств все время спит. Тетка ушла в магазин…

– А брат?

– Ты же знаешь, он ни на что не реагирует. В его комнате, кстати, тоже все вверх дном и в теткиной.

– А что взяли?

– Ничего! Там и брать-то нечего. Мы отделались легким испугом. – Игорь шутит, радуясь, что сумел заинтересовать Римму. – Самая ценная вещь – музыкальный центр Станислава. Его не взяли. Наверное, потому что он страшно громоздкий, не унести.

– А брат не испугался? Он же видел их? Они его не тронули?

– Не тронули, к счастью. Станислав, наверное, даже не заметил их. Можешь себе представить, я прихожу – батюшки-светы, дом полон полиции, тетка вызвала. На улице – полицейские машины, все суетятся, бегают, звонят по телефону. Соседи собрались, чуть не весь поселок, глазеют, возбудились, галдят. Театр прямо! Менты эсбэшников вызвали. А те арабиста привезли…

– Зачем арабиста?

– Станислав все время повторяет какую-то фразу на арабском. Я даже запомнил… сейчас… Вала талбису аль-хакка… бил-батим ва-тактуму, аль-хакка… аль-хакка… – торжественно произнес он, запнулся, подумал немного. – Дальше не помню! Как заклинание из арабских сказок, из «Тысячи и одной ночи». На брата иногда находит – он был переводчиком у Медведева. Арабист этот, и так и этак, все пытался разговорить брата, подходы искал. С ним психиатр приехал, тот, что когда-то чуть ли не целый год у нас и дневал, и ночевал. И ничего! Станислав смотрит мимо них и бормочет: «Вала таблису аль-хакка… аль-хакка…»

– А что это значит?

– Как будто бы изречение из Корана. Что-то вроде: не скрывай правды и не прячь истины…

– А чего они все так переполошились?

– По старой памяти. После того случая с братом, в Вене, они время от времени наведываются. Как, что? Может, ему лучше стало? Ведь никто до сих пор не знает, что там произошло. Ты знаешь, мне иногда кажется, что… – Он осекся.

– Что?

– Ты только не смейся. Мне иногда кажется, что Станислав все понимает.

– Как понимает?

– Бывает, он так смотрит на меня…

– А почему же…

– Не знаю! Может, боится. То есть он не в себе, конечно, но… Не знаю! Может, ему все надоело, а так никто его не трогает, никто не пристает. Живет в своей скорлупе, слушает любимую музыку…

– Какую музыку?

– Классику. Я думаю, он много знает… вернее, знал. И после того случая в Вене испугался и ушел в себя.

– Кого же он боится? Тех людей?

– Не знаю. Он устал, разочаровался… Знаешь, всегда существовали человеци, которые уходили из мирской жизни. Уставали от людей и уходили в отшельники. Так и Станислав. Ушел в отшельники. Иногда я ловлю на себе его взгляд… вполне осмысленный. Я его очень любил, да и люблю, конечно, но сейчас он как растение. Он всегда был для меня старшим братом, образцом для подражания. У нас разные отцы. Отец Станислава утонул, когда брату было пять. От потрясения он перестал разговаривать. Мама рассказывала – молчал почти год. Как сейчас. А я появился, когда ему было уже двенадцать.

– А что случилось с твоим отцом?

– Инфаркт, четыре года назад. Знаешь, я Станислава любил больше, чем отца. Отец был очень строгим, я его побаивался. Да и на работе вечно пропадал. Станислав возился со мной, водил в детский садик, научил кататься на коньках, плавать. Мы с ним однажды реку переплыли, а кто-то рассказал маме. Мама всегда боялась реки. Она отругала нас и взяла честное слово, что мы больше не будем, – Игорь улыбается и вздыхает. – Брат был… удачным человеком! Я им страшно гордился!

– Удачливым? – переспрашивает Римма.

– Нет, именно удачным! Таким, который удался. В нем не было изъянов – он был очень красив. И, кроме того, была в его характере какая-то… изначальная мудрость. Хотя считается, что мудрость присуща старикам. Он был очень доброжелательным, спокойным, уверенным в себе. Терпимым. Тетка маме всегда говорила: «Очень уж взрослые у тебя парни, не по возрасту, надежные. (Я за компанию с братом попал!) Повезло тебе с детьми!» Слышишь, Рим? – Игорь, улыбаясь, смотрит на Римму. – Тебе тоже повезло со мной. Вот и держись за меня, поняла? Всю жизнь. Не выпускай!

– Ты тоже очень красивый, – Римма погладила его по щеке.

– Нет, – засмеялся Игорь, – мне далеко до Станислава. Для меня он всегда был божеством. Я рос дохлым, неуверенным в себе маленьким пигмейчиком, болел часто… Станислав – личность. Может, именно поэтому он и Лида были так близки.

– Лида любила его?

– Да! Она очень его любила.

– А тебя?

Игорь не стал уходить от ответа.

– Я светил отраженным светом, – сказал он просто. – Мы же братья.

– Вы с ним похожи?

– Нет, пожалуй. Знаешь, они действительно любили друг друга. Они были, как две половинки яблока. Понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Однажды я без стука влетел к нему в комнату, вижу, она ему говорит что-то, за руку держит, а Станислав ей в лицо смотрит. Его обычно невозможно отвлечь от музыки, он ни на что не реагирует. Можно кричать на него, трясти – он даже головы не повернет, не шевельнется – сидит, уставившись перед собой. А тут – смотрит на Лиду, на губах улыбка… Может, ее голос так на него действовал или прикосновение. А может, понимал ее, и она об этом знала.

– Твоя семья никогда меня не простит, – сказала Римма и заплакала.

– Риммочка, то, что произошло, – несчастный случай, ты не виновата. Лида была незаурядным человеком, но… я ведь знаю, какой она могла быть! Она очень переживала смерть мужа, потом еще и Станислав… В ней чувствовались надлом… недоброта, горечь. И я могу понять, как произошло то, что… произошло. Лида могла уничтожить словом, взглядом. Она была беспощадной.

– Я тоже не подарок.

– Это точно, та еще ягода. Вот и высеклась искра. – Он прижался губами к ее лбу, вздохнул.

– Ты знаешь, – сказала Римма, – я бы отдала жизнь, чтобы этого не было… Всю жизнь, которая мне еще осталась! Я все время вспоминаю, как это произошло… Я позвонила ей, мне было так стыдно за ту дурацкую сцену в «Арарате»! Я очень боялась, думала, она со мной говорить не захочет. Но, к моему удивлению, она прекрасно держалась, сказала, что принимает извинения. Я была уверена, что она меня обругает, а она… Ну, мне стало еще гаже, убить себя готова была. А она говорит: приходите ко мне, хотите? Так приветливо и добродушно. И я, как глупая рыба, проглотила наживку…

Римма рассказывает это не в первый раз, каждый раз переживает заново и плачет…

– Она меня приняла очень любезно, даже слишком, кофе предложила. А улыбка у нее была нехорошая. Я сразу почувствовала себя неуютно, снова стала извиняться. А она говорит, какие пустяки, я не в претензии, даже забавно было. Вы замечательно смотрелись. Знаете, говорит, мы с покойным мужем, генералом Медведевым, полжизни мотались по всему миру, всякого навидались. И однажды где-то, кажется, во Франции, попали на митинг какой-то политической партии. Выступала дама, их идейный вождь… Потрясающая женщина! Столько страсти было в ее голосе, лицо перекошено от ненависти, слюной брызжет. Вы мне ее напомнили, говорит. И все это с улыбочкой, а глаза – бешеные. И тут я подумала, что не нужно было мне приходить, что не простила она мне ничего и никогда не простит и не забудет, а, главное, никогда она мне тебя не отдаст. А позвала, чтобы унизить и посмеяться…

Игорь покрепче прижал Римму к себе. Он явственно представил себе описанную сцену, узнал в ней Лиду, безудержную в страстях, в любви – о чем он знал, и ненависти – что он мог себе представить.

– Она завела себя, стала кричать, что я тебе не пара, что у тебя это несерьезно, что у тебя в каждой поездке новые подружки, которые должны знать свое место. И вообще каждый человек должен знать свое место и не высовываться. Я встала с кресла и пошла к двери. Она побежала за мной, схватила за руку, шипит: «Сидеть! Вы меня выслушаете до конца!» Пихнула назад в кресло, глаза жуткие. Ходит взад-вперед, как тигрица, и говорит, говорит…

У меня в глазах потемнело… Она ко мне спиной – а я шнур с портьеры рванула. Руки со шнуром под столом держу… а когда она снова спиной повернулась, я набросила этот шнур… Она упала на колени… хрипит… рвет с горла шнур… А я, как ненормальная, тяну, себя не помню, а потом вижу – у нее слезы катятся… Опомнилась, разжала руки, она и упала, а я бросилась бежать, и только одна мысль молотком бьет: лишь бы меня не увидели и не поймали! В прихожей схватила красную шапочку с козырьком, натянула… Всю дорогу бежала, не могла остановиться…

Римма закрывает лицо руками. Толстая женщина, читающая газету в углу, поднимает голову. Игорь, прижимая к себе Римму, делает знак, что все в порядке.

– Риммочка, успокойся, родная, успокойся, – уговаривает он Римму, гладя ее по спине. – Забудь об этом. Я принес тебе книги, – не самая удачная фраза, но что ж тут скажешь? – Да, ты знаешь, – вспоминает он, – мне твой Волоша Смолянский звонил. Спрашивал, не надо ли чего. Очень переживает за тебя. Он сказал, что заходил в «Вернисаж», пообщался с твоей помощницей. Как ее? Ирочка?

– Ирочка, – отвечает Римма.

– Там, сказал, все нормально, велел не беспокоиться. Ирочка справляется, тебя ждет. Твои старички кукол шьют. Ирочка получила новую партию фарфора из Чехии. Какого фарфора, кстати? Посуды?

– Нет, я же тебе рассказывала! Фарфоровые головки и ручки, – отвечает Римма. – Их раскрашивают в художественных мастерских, а старички шьют одежду.

– Ну, видишь, там все в порядке! – Игорь морщится от своей чересчур бодрой интонации. – И Людмила звонит каждый день, очень переживает…

– А Антон?

– Антон? Не помню, нет, кажется… Риммочка, у меня мобильник барахлит, люди жалуются, не могут дозвониться…

Игорю не хочется рассказывать, что Антон позвонила лишь однажды и выпалила:

– А я всегда знала! Риммка – ненормальная, я всегда говорила! Она и своего мужа, Виталика Щанского, чуть не довела до самоубийства! Красавица! Все ей можно! Она…

Он не стал слушать дальше, отключился.

– Риммочка… – говорит он виновато. Сейчас предстоит самое трудное – прощание. – Риммочка, нам пора…

Римма обнимает его, прижимается лицом к груди…

Глава 20

Подруга детства Элла, она же ведьма

– Садитесь, дружочек!

Хозяйка, само радушие, указывает мне на низкую широкую темно-красную тахту с добрым десятком разнокалиберных подушечек.

Я с опаской опускаюсь на край тахты, ожидая, что немедленно провалюсь куда-то вглубь. Хозяйка помещается рядом и с улыбкой смотрит на меня. Я с трудом отвожу взгляд от Эллы Сергеевны, хотя больше всего на свете мне хочется как следует рассмотреть это необыкновенное создание.

Я скольжу взглядом по маленькому, узкому, не лишенному миловидности кукольному личику, широким черным бровям над непропорционально-большими сапфировыми глазами, кроваво-красному вампирскому рту и гладко зачесанным назад волосам цвета воронова крыла. Перевожу взгляд на черное кимоно, разрисованное красными и золотыми драконами, на браслеты, позвякивающие на тонких запястьях. Стараюсь не вдыхать удушливый запах духов.

Актриса местного ТЮЗа Элла Сергеевна Семашко, безмозглая курица и доморощенная ведьма, по словам друга детства Трембача, а также подруга генеральши Медведевой, выжидающе улыбаясь, смотрела на меня.

Комната была под стать хозяйке и напоминала декорации к пьесе из жизни колдунов или лавку старьевщика. Слабый свет проникал через плотно задернутые шторы, горел неярко торшер под синим шелковым колпаком с кистями.

Горели свечи на длинном столе под черной скатертью – желтые, источавшие аромат сандала, они умножались, отражаясь в большом трехстворчатом зеркале в углу комнаты. Отраженные казались ярче настоящих. Над столом, превращая его в своеобразный алтарь, висели жуткие черные маски.

Насколько я могла рассмотреть в неверных бликах огня, это были гротескные стилизованные линии людей негроидной расы, с кофейными зрачками, плавающими в выпученных бельмах глаз, с ощерившимися в улыбках красными ртами с белыми людоедскими зубами и жесткими короткими волосами над узкими лбами. Тут же на столе сидел кот с острыми длинными ушами, сработанный из блестящего черного камня.

В комнате было удушливо жарко, тяжелый запах горящего воска и еще чего-то пряного щекотал ноздри. Множество странных предметов заполняло эту необычную комнату. Они помещались на серванте и многочисленных тумбочках-пьедесталах. Тут были стеклянные шары с неясными шевелящимися тенями внутри; матово-черная агатовая пирамида; громадное чучело птицы с хищным клювом, отбрасывающее на потолок зубчатую тень; зародыш млекопитающего, а может, рыбы, плавающий в прозрачном желтоватом бульоне в цилиндрическом сосуде… Меня передернуло.

В высоких напольных вазах торчали острые сухие пики невиданных растений и цветов. Занавеска на двери в другую комнату из длинных ниток разноцветных бус и колокольчиков раскачивалась и звенела в потоках нагретого свечами воздуха.

Я сидела на низкой неудобной тахте, подогнув ноги. Мне было жарко. Я непроизвольно поднесла руку ко лбу, почувствовав, как комната стала медленно заваливаться куда-то в сторону, и на секунду закрыла глаза.

– Что с вами? – услышала я донесшийся издалека голос, открыла глаза и натолкнулась на неприятно-внимательный взгляд Эллы.

– Ничего, голова закружилась. Я, кажется, забыла позавтракать…

Что-то промелькнуло во взгляде Эллы, какой-то огонек… торжества? Злобной радости? Удовлетворения?

– Вы меня напугали! – воскликнула она нежным негромким голосом, голосом флейты, и наваждение рассеялось. В немолодой приятной женщине, сидевшей рядом со мной, не было ничего сатанинского. – Давайте пить кофе. Я на минуту вас оставлю. Маркус! – позвала она, махнув призывно рукой.

Я вздрогнула… у меня появилось странное ощущение в затылке – словно что-то пульсировало там. Черный кот, которого я приняла за каменное изваяние, встал, потянулся, изогнув спину дугой. Постояв в такой позе долгую минуту, он мягко спрыгнул на пол и подошел к тахте.

– Это Маркус, – Элла нежно погладила кота, – в прежней жизни он был жрецом бога Жалэ. Погладьте его, – разрешила она.

Озадаченная словами хозяйки, я осторожно положила руку на загривок кота. Маркус повернул голову и внимательно посмотрел на меня круглыми ярко-желтыми глазами. Не заметив ничего, что могло бы внушить ему опасения, он вспрыгнул на тахту, слегка потоптался лапами, а потом стал тереться головой о мои колени. При этом он сипло мурлыкал.

– Не скучайте, – сказала хозяйка и бесшумно скользнула в сторону выхода.

Я осталась с Маркусом.

«Удивительно, – думала я, – человек зачем-то выдумывает себе игры и постепенно начинает в них верить. Весь этот антураж, зародыш в колбе, маски… Б-р-р! А, кстати, не те ли это маски, о которых рассказывал Трембач?»

Я поднялась с тахты и подошла к маскам. При ближайшем рассмотрении оказалось, что маски были подвешены к потолку на толстой прозрачной леске. Я рассматривала жуткие белые выпученные глаза с темными зрачками, красные, разверстые в людоедском оскале рты… и почувствовала вдруг, как начало гореть лицо, заломило в висках, и появилось ощущение легкости и пустоты в желудке… Комната, все убыстряя движение, понеслась по кругу… огни свечей слились в одну длинную сверкающую полосу… Зародыш не то рыбы, не то человека подмигнул мне…

Снова осознав себя, я поняла, что лежу на тахте. Голова моя покоилась на высоко взбитой подушке, ворот блузки был расстегнут.

Элла легонько хлопала меня ладонью по щеке, приговаривая:

– Да что же это, дружочек! Ну-ка, приходите в себя! – Затем прибавила тоном дружеской укоризны: – Жалэ, веди себя прилично. – Увидев, что я пришла в себя, она воскликнула обрадованно: – Ну и напугали же вы меня! Прихожу из кухни, а вы в обмороке. Низкое давление, не иначе. А вот мы кофейку сейчас покрепче.

– У вас очень жарко, – пробормотала я, с удивлением отмечая, что язык повинуется мне с трудом, а любое движение, даже движение век, вызывает новый приступ тошноты.

– Лежите, лежите, – остановила меня Элла. – Горячий крепкий и сладкий кофе – вот, что вам сейчас нужно.

Мы пили кофе – я, полулежа, боясь сделать лишнее движение, и Элла – сидя на пуфике рядом с тахтой. На стеклянном столике на колесах стояли вазочки с печеньем. Кофе был, как она и пообещала, очень крепкий и сладкий. Я, к своему облегчению, почувствовала, что мне стало лучше.

– Маски у вас… необычные, я их рассматривала и вдруг… почувствовала себя плохо…

– Вы их рассматривали? Подошли близко? – переспросила Элла со странной интонацией. Торжествующие нотки слышались в ее голосе. – Вам не следовало этого делать!

– Почему?

– Чужие не должны подходить к ним близко!

– Почему?

Жалэ не любит чужих! – резко произнесла Элла.

– Жалэ?

Жалэ! – подтвердила Элла.

– Кто такой Жалэ?

Жалэ – бог! Это маски жрецов его культа, большая редкость у нас.

– А откуда они у вас?

– О, это замечательная история, абсолютно фантастическая. Я вам обязательно ее расскажу. Но прежде хочу сказать вам кое-что другое.

Она смотрела на меня в упор, и я вдруг удивительно отчетливо обостренным, каким-то новым зрением увидела, словно в кривом зеркале, увеличенное лицо Эллы. Увидела до мельчайших деталей все неровности и шероховатости этого лица. Увидела морщинки, веером расходящиеся от уголков глаз, длинные глубокие бороздки на лбу, склеротические лопнувшие сосуды на скулах, неприятно-желтые, проколотые мочки ушей и седые неопрятные корни волос.

– Вы пришли ко мне поговорить о Лидочке покойной, не правда ли? – Не дожидаясь ответа, она продолжала, приложив руки к груди: – Поймите меня правильно, я не верю в случайности. То, что случилось с Лидочкой, не случайность. Не случайность. Это возмездие! – Она погрозила кому-то пальцем. – Возмездие!

Погодите, не перебивайте! Я знала еще год назад о том, что нас ожидает. Еще год назад дух Жалэ предсказал смерть. И вот: сначала погибает Аркадий, потом Лида. Теперь нас только двое – Петр и я. Когда мы погибнем – закончится цикл, и свершится предначертание. Он избрал нас жертвами за грехи. За все, что вокруг нас, грязь, насилие, кровь!

Лида смеялась и не верила. Поверьте мне, она была великой грешницей! Между нами, о мертвых не говорят плохо, но… Я ведь все видела и все понимала. Петр считает меня сумасшедшей, так ему легче, но это притворство. Он знает, что я права, и боится. Люди не любят правды – пророков всегда забрасывают камнями.

Я не могла отвести взгляда от шевелящихся губ Эллы, от крохотных белых комочков слюны в уголках ее рта. Больше всего на свете мне хотелось убраться отсюда и оказаться как можно дальше от Эллы с ее больными речами.

«Она ненормальная, – подумала я с опаской. – Конечно, ненормальная. Что за чушь, какой культ? Какой бог?»

Страх, обыкновенный вульгарный страх возник внутри, в области желудка, и пробежал холодок вдоль позвоночника.

– Это Жалэ говорит, а не я! – вскрикнула вдруг Элла. – Мы все умрем! Он выбирает себе жертвы, и никто не знает, кто будет следующей. Кроме меня. Мне дано знание. Лида погибла, ее муж погиб… Я знала его! Он любил меня, и мы собирались пожениться, а потом он встретил Лиду. Лида не знала жалости, она смеялась. Жалэ не любит, когда смеются. Она заставляла людей служить себе, она никого не любила. Он был несчастен с ней, он жалел, что мы расстались, он всю жизнь любил меня… Они настоящие, – говорила я ей, – а она лишь смеялась. Она всегда смеялась. Это лица живых людей! Они чувствуют и понимают. А она всегда и над всем смеялась!

Элла сжала кулаки, придвинулась к моему лицу, уставилась на меня в упор своими безумными прозрачными сапфировыми глазами. Я вжалась в подушки. Мне было не по себе.

– Не нужно искать виновных. Вы их никогда не найдете. Жалэ не оставляет следов. Люди исчезают или умирают естественной смертью, и никто никогда не узнает, что к ним прикоснулась карающая рука Жалэ.

– Но ведь Лидию Романовну убили…

– Да, убили! – вскрикнула она. – Но не человек! Ее убил… нечеловек! А вы ищете человека. Не нужно искать, Жалэ не любит, когда его беспокоят… Вы же сами почувствовали, он не шутит… Он отдыхает сейчас. Оставьте Лиду, займитесь чем-нибудь другим, – в голосе Эллы появились умоляющие нотки. От ее возбуждения не осталось и следа. – Мне будет безумно жаль, если с вами случится что-нибудь… нехорошее. Вы славная девочка.

Она была похожа на проколотую резиновую куклу, из которой вышел весь воздух. Под глазами легли серые тени, куски красной помады на губах собрались в комки и напоминали засохшую кровь. Лицо словно стянулось – стало еще меньше. Видя, что она молчит и не шевелится, я позвала тихо:

– Элла Сергеевна!

Актриса по-прежнему не шевелилась. Я положила руку ей на плечо и слегка тряхнула. Элла мягко качнулась вбок. Я испытала мгновенный укол страха: умерла!

Вокруг было тихо, как в пещере или погребе. Трещали, оплывая, свечи. Дышать было нечем. Я, преодолевая приступ тошноты, бросилась к окну, дернула в стороны пыльные шторы, в отчаянии рванула на себя окно. Оно распахнулось, рама ударила меня в плечо. Я вскрикнула от боли. С громким сухим треском отклеились полоски нечистой пожелтевшей бумаги. Вторая рама подалась почти сразу – она не была заклеена. Через минуту поток холодного свежего воздуха хлынул в комнату, сметая с подоконника пыль и высохшие трупики мух и жуков, лежавшие между рамами. Сквозняк задул свечи. Синие струйки, извиваясь, потянулись к потолку. Элла сидела неподвижно. Лицо ее было свинцово-серым, что было заметно даже под обильным гримом.

Неужели… умерла?

Я беспомощно топталась около Эллы, мучительно соображая, что же делать. Побежала в кухню, набрала из крана воды, стала брызгать на лицо Эллы… схватила ее руку, пытаясь нащупать пульс… Пульса не было! Я почувствовала дурноту, но тут, едва не зарыдав от облегчения, заметила, как дрогнули ее ресницы. Она была жива! Видимо, ее время еще не пришло.

Актриса открыла глаза, повела взглядом в сторону раскрытого окна и спросила слабым голосом:

– Что случилось?

– Вам стало плохо.

– И мне тоже? Это все из-за вас! – Элла попыталась улыбнуться, но улыбка получилась неуверенной и жалкой. – Как это произошло?

– Вы говорили о Лидии Романовне и…

– О Лидочке?

– Да, о том, что не нужно искать убийцу.

– Да? Не помню, – сказала Элла устало. – Не помню… Почему не нужно? Ищите…

– Вы говорили, что сбылось предсказание…

– Да, говорила… – Элла, казалось, потеряла интерес к своему богу и своей подруге, о которых так страстно говорила всего лишь несколько минут назад. – Дружочек, вы не могли бы закрыть окно? Я продрогла. – Она зябко повела плечами.

В дневном свете комната преобразилась. Пугающая атрибутика утратила зловещий вид и стала похожей на дешевые декорации. Я, испытывая неловкость человека, заглянувшего в замочную скважину и увидевшего там облезшего дьявола, поспешно затворила окно, задернула шторы. Хотела зажечь свечи, да нигде не было видно спичек.

Хозяйка проводила меня в прихожую. Выглядела она плохо, держалась рукой за стену.

– А откуда у вас маски? – вспомнила я. – Вы обещали рассказать.

– Да, обещала… – Элла едва держалась на ногах. – Это подарок.

– Лидии Романовны?

– Нет, ее племянницы Наденьки. Она позвонила мне, когда приехала, хотела познакомиться. Приятная девушка, мы очень подружились.

– Племянница?

– Да, дочь Лидиной старшей сестры Светланы. Приехала из Иркутска и сейчас живет у Лиды…

* * *

Я добрела до парка, без сил опустилась на скамейку. Мне было плохо – сердце колотилось, как безумное, голова кружилась, во рту ощущался неприятный металлический привкус. Я попыталась открыть сумочку, но не смогла, так дрожали руки.

«Да что это со мной? – подумала я в отчаянии. – Я же не верю в колдовство!»

Там был еще кто-то, вдруг вспомнила я. Как она называла его? Каким-то «жалобным» именем. И она сказала… что же она сказала? Она сказала… ему… «Уходи! Еще не время!» Да-да, именно так… «Уходи, еще не время

Светило солнце, небо было синее и радостное, а меня трясло в ознобе. Я тупо рассматривала крошечные желтые цветы, вылезшие из земли рядом со старой липой, пытаясь вспомнить, как они называются. Меня подташнивало, затылок разрывался от тупой боли. Потом я вдруг почувствовала, что плачу. Слезы текли по моему лицу, я всхлипывала, судорожно комкая в руке шелковую косынку. Мне не хватало воздуха, я задыхалась…

Глава 21

Наследница

Я долго не могла уснуть, а когда, почти под утро наконец забылась зыбким неглубоким сном, меня разбудили шум мотора и гулкие по раннему утру мужские голоса. Я узнала голос соседа. «Сюда! – надрывался сосед. – Давай сюда! Наш тридцать второй, в самом конце». Я поняла, что больше не усну. Лежала, вспоминала Эллу. Мне было жалко эту одинокую, никем не любимую женщину, которая, видимо, от одиночества, придумала себе такое жуткое занятие. Пугала и себя, и других. Актриса… Интересно, верит она в свой… культ, или все это игра? Предсказания, возмездие! Актриса на сцене, актриса в жизни, как сказал Трембач. Тоже странный тип. Может, это у них от одиночества? Человек – стадное животное. Сказала, не лезьте вы в это дело, бог… как же его зовут?.. не любит, когда ему мешают, мне будет безумно жаль, если с вами что-нибудь случится.

Бедная Элла! Она чувствовала себя настолько незначительной, что придумала себе бога. Наверное, ей кажется, что теперь она не одна… Она сказала, Лида – жертва, а Трембач сказал… не ищите, это политическое убийство…

А что случилось со мной? Я вспоминала, как сидела на скамейке, обхватив себя руками, стремясь унять дрожь…

Вставать мне не хотелось, а хотелось оставаться в постели весь день, дремать, свернувшись клубочком. День за окном занимался серенький, неяркий, не в пример вчерашнему, почти летнему.

Я наконец заставила себя встать. Босиком прошлепала в ванную и стала рассматривать себя в зеркале. Результатом было открытие, что передо мной лицо… Нет! Физия, как говорит друг сердечный Юрий Алексеевич. Физия типичной неудачницы! Одинокой, невостребованной, нелюбимой… никому не нужной… как Элла!

Не дай бог! Может, права Галка? Насчет Ситникова?

– Ты у нас очень принципиальная, – сказала Галка, когда я попыталась объяснить ей в очередной раз, почему у нас с Ситниковым все наперекосяк. – Будь просто красивой бабой! Таких мужиков, как Ситников, – раз-два и обчелся. Штучная работа!

– Ему нужна кукла, а не личность.

– Всем мужикам нужна кукла. Знаешь, моя бабка всегда говорила матери, я еще маленькая была, не понимала, а запомнила: «Ты ему годи, годи, а делай по-своему!» Он хочет куклу – на тебе, милок, куклу! Разодетую, раскрашенную, веселую. А делай по-своему, усекла?

«У него уже была кукла, – думаю я. – В том-то и беда, что они все хотят куклу, а любят личность. И пытаются сначала превратить ее в куклу, а потом сломать…»


День прошел спокойно. В полдень выглянуло солнце, да снова спряталось. Собирался пойти дождь – несколько капель скатилось по оконному стеклу, – да раздумал. Нерешительный выдался день. Около четырех я позвонила Галке. Та, к счастью, оказалась дома, и я почувствовала облегчение. Мне нужны были дружеское плечо и большая жилетка.

– Галина, мне нужно с тобой посоветоваться.

– На предмет?

– Не телефонный разговор. Надо сбежаться.

– Когда?

– Вечером, у меня. Возьми выходной у своей команды и приходи.

– Что случилось, Катюх? Ты какая-то… не такая, – забеспокоилась Галка. – Это… Ситников?

– Ситников? А он тут каким боком?

– Ну, что-нибудь случилось…

– При чем тут Ситников? Неужели нам и поговорить больше не о чем?

– Сегодня не могу. У нас гости!

– Гости? Кто, интересно?

– Папа Веник попросился обратно. Заявится с цветами и тортом. Если мамочка не поскупилась, то и с шампанским.

– Поздравляю!

– Спасибо.

– И ты примешь?

– А как по-твоему?

– Я бы не приняла.

– Ты бы – нет, а я приму. Я девушка простая – покричу да прощу. Давай завтра. – Тон у Галки был слегка виноватый и вместе с тем радостно-возбужденный. – Мне, знаешь, сколько всего еще нужно успеть! И обед, и голову в порядок привести, и руки!

Я в который раз позавидовала легкости, с которой Галка шагала по жизни, и вспомнила ситниковского дружка Юру Швальбе, быстрого, легкого на подъем, с неунывающим характером, по прозвищу Сперматозоид. «Будь проще! – кричал Юра. – И к тебе потянутся!» Я невольно улыбнулась, вспомнив круглую и блестящую, как бильярдный шар, Юрину голову, бьющую через край энергию и манеру размахивать руками при разговоре.


Около пяти вечера я добралась до дома. Прошла через кольцо многоэтажек к небольшой деревеньке, бывшему дачному кооперативу, который местные власти, пугая жильцов, неоднократно собирались сносить, да каждый раз откладывали – то денег не было, то попросту забывали, увлекшись каким-нибудь новым проектом. Мой дом – кукольный домик, память о дядьке Андрее Николаевиче, брате мамы, сработанный с любовью собственными руками, – и камин, и полы, и веранда.

Неяркий теплый день мягко заканчивался приятным задумчивым вечером. Все радовалось жизни. Верещали и носились по двору, как угорелые, детишки. На лавочках сидели бабушки-старушки и сплетничали взапуски. Из распахнутых окон неслась музыка и плыли запахи еды. Перекликались, высунувшись из окон, хозяйки. Жизнь била ключом.

Мне не хотелось домой. Не хотелось смотреть телевизор, не хотелось читать. Я соскучилась по Галке… и по Ситникову. Да, да, по Ситникову! Даже не смешно…

А кроме того, мне хотелось рассказать Галке о Трембаче, Элле и убитом старике-инвалиде Симкине.

Сбросив туфли, я уселась на верхней ступеньке крыльца, оперлась спиной о перила и закрыла глаза. Мне было слышно, как в доме зазвонил телефон, но я не двинулась с места.

«Может… Ситников? Вряд ли… В Нью-Йорке сейчас… сколько? Час ночи… или два… Или, нет, наоборот, кажется. Ну и пусть!»

– А мне фиолетово! – кричал Юра Швальбе, имея в виду, что ему по барабану.

«Мне тоже фиолетово», – подумала я.

Телефон зазвенел снова. «Надо же, какой настырный. Ни за что не встану! Мне фиолетово».

Темнело. В окнах домов зажигались огни. Семьи усаживались ужинать. Легкая вечерняя сырость уже поднималась от земли. Я запахнула куртку и устроилась поудобнее. Мне даже стал сниться сон. Я увидела летящую Эллу в черной маске с выпученными глазами и растянутыми в злой улыбке красными губами… Растопырив руки, она летела на меня…

– Катюха! – услышала я и вздрогнула. – Катюха, ты что, спишь?

Я открыла глаза и увидела Галку.

– Галка! Ты откуда взялась?

– Как ты меня напугала! – закричала Галка. – Звоню на мобильный, домой, в офис, а тебя нигде нет! Я уже думала – что-нибудь случилось. Нервы ни к черту! А ты чего тут расселась? Заболела?

– Почему – заболела? Вечер такой хороший, проясняется. Звезды… Садись!

Галка тяжело плюхнулась рядом.

– А как же Веник? – вспомнила я.

– Никак! – Галка шлепнула ладонью по крыльцу. – Опять обманул, гад! Я, как дура, сижу с помытой шеей, прическу сделала, стол накрыла. А его нет! В семь звоню его матери, здрасте, говорю, а где ваш сынок и мой супружник Вениамин? А она ехидно так отвечает: уехамши, говорит, Вениамин в Крым. Друг пригласил, они на своей машине едут, место было, он и поехал. Когда, спрашиваю. Вчера, отвечает, отбыл. Ну, не гад? – Галка расстроена, грудь ее бурно вздымается. – И ведь знаю, что веры ему нет ни на грамм, врет на каждом шагу, причем не для пользы дела, а просто так, для кайфа!

– Галюся, я так рада, что ты пришла! – говорю я невпопад.

– Я тоже рада, – отвечает Галка. – Веник гад, конечно, ну ничего, даст бог, вернется из Крыма!

– И что будет?

– Что? – Галка ненадолго задумывается. Потом, рассмеявшись и махнув рукой, говорит: – Да ничего не будет! Разве его можно всерьез принимать? Хуже Ритки!

Мы помолчали.

– Галь, ты знаешь, старика убили! – говорю я.

– Какого старика? – встрепенулась Галка.

– Старика-портного, Симкина. Я тебе о нем рассказывала.

– Как – убили! – ахнула Галка. – Кто?

– Задушили, как и генеральшу. А вот кто – вопрос.

– А может, это один и тот же?

– Нет, тут двое убийц.

– Откуда ты знаешь?

– Убийца Медведевой пришел с повинной.

– Кто? – выдохнула Галка, хватая Екатерину за руку. – Турист?

– Нет, не турист. Его подруга, Якубовская.

– Не может быть! – ахнула Галка.

– У нее был мотив.

– У них обоих был мотив. Генеральша его на коротком поводке держала, а у него любовь. А Якубовская… Даже не знаю! Вот если бы она генеральшу под горячую руку шарахнула, в ресторане, блюдом или вазой, я бы еще могла понять. Знаешь, когда эта старая ехидна, мать его, сказала, что Веник свалил в Крым, я бы его в тот же миг растерзала! И рука бы не дрогнула! А потом настроение ушло – ну его на фиг, нервы себе трепать.

– Она и не думала убивать. Она позвонила Медведевой, чтобы извиниться, а та ее позвала к себе. Якубовская и пошла. А Медведева стала ее оскорблять по-всякому, ну она ее и… растерзала!

– Откуда ты знаешь?

– Кузнецов рассказал. Тебе привет, кстати.

– Спасибо. Он ей верит?

– Не знаю. В принципе, так могло быть. Я видела Медведеву однажды, думаю, она соперницу ни за что бы не потерпела.

– А что он?

– Кто?

– Турист!

– Нанял адвоката.

– Себе?

– Зачем ему? Якубовской. Лучшего из всех возможных.

– Любит, значит! Ты знаешь, сколько они гребут?

– Значит, любит.

– А старик при чем?

– Видимо, знал что-то. Вот его и убрали, как свидетеля.

Они снова помолчали.

– Ты знаешь, я виделась с друзьями Медведевой.

– С какими друзьями?

– С физиком и актрисой. Физик мне очень понравился. Хотя с большим прибабахом. Старый холостяк. Они все учились в одной школе. А Элла – ведьма.

– Ведьма? Настоящая?

– Настоящая. Я у нее в обморок упала.

– В обморок? – удивилась Галка. – Как это – в обморок?

– Обыкновенно! Стала рассматривать африканские маски и очнулась уже на диване.

– Катюха, а может, ты… того…

– Чего?

– Может, ты в интересном положении?

– Не выдумывай! Это из-за масок. Элла устроила алтарь бога… забыла, как его зовут… такое жалобное имя. Дышать нечем, окна закрыты, свечей полно, трещат, запах тяжелый… воск, ваниль… еще какая-то дрянь, сухие цветы, пыль. До смерти угореть можно. Трембач считает, что она ведьма.

– Ведьма или колдунья?

– Ведьма!

– Не один фиг?

– Колдунья молодая, ведьма постарше. Элла уже ведьма. Разговаривает с этим самым богом… А в комнате чего только нет! Младенец заспиртованный, стеклянные шары, кот Маркус. Я сначала думала, – ненастоящий. Элла сказала, что это жрец бога… Жа… Же… Как-то на «ж».

– Катюха, а у нее с крышей все в порядке?

Я пожала плечами.

– Не уверена. С ней тоже случился обморок. Я перепугалась до смерти, думала, она умерла.

– А может, она притворялась? Ей же раз плюнуть!

– Что ты! Она сама, знаешь, как перепугалась! А я чуть окно не выбила… А оно заклеено лет сто назад, все так и посыпалось – всякие жучки-паучки, целый гербарий. И облако пыли. Я и сейчас, как вспомню запах горящих свечей, так и подкатывает к горлу. Ты знаешь, мне до сих дурно… Маски жуткие, выпученные глаза, губы красные, волосы, я думаю, настоящие, человеческие, жесткие такие, торчат, как будто кровь на них засохла… и запах тошнотворный.

– Надо было меня с собой взять. Я в эти дела не верю. Сейчас колдунов развелось – не продохнуть. А что она сказала про Медведеву?

– Сказала, что Медведева у нее жениха отбила.

– Генерала?

– Тогда он еще лейтенантом был и, оказывается, встречался с Эллой, а когда увидел Медведеву, то есть Лиду, так сразу забыл про нее.

– И она ей этого не простила!

– Думаю, что нет. Тем более, она все время бывала у Медведевой, видела, как та живет. Элла, кажется, так и не была замужем.

– Простила или нет, а убила не она, – резонно заметила Галка. – А что физик сказал?

– Рассказывал про Медведеву, какая она была замечательная – и красавица, и личность, и стерва. И знаешь, Галюсь, что интересно? Они оба – и физик, и Элла – сказали, что искать убийцу бесполезно. Никто никогда не узнает, как была убита Медведева. Физик уверен, что это политическое убийство. Медведева знала о делах и связях покойного мужа… она была уверена, что его убили. А Элла сказала, что это возмездие.

– За что? За то, что жениха отбила? Знаешь, Катюха, меня просто бесят эти бабы! В колдовство верят, в сглаз верят, по гадалкам бегают. А эти жулики и рады, бабки гребут – дай бог всякому! Соседка Аля, я тебе о ней рассказывала, которая в Клуб знакомств ходит, говорила мне, что у них на работе завелась ведьма. Представляешь? На полном серьезе! Так знаешь, что эти идиотки сделали? Ходили к другой ведьме, чтобы она им серебряную ложку заговорила, и сунули эту ложку в карман своей ведьме. Серебро – первейшее средство от ведьм и вампиров.

– Элла не гребет.

– Я не о ней, я вообще. Элла твоя, по-моему, с большим сдвигом. Ей самой к ведьме надо!

– А самое главное, объявилась наследница Медведевой.

– Наследница? Уже? Не может быть! – поразилась Галка. – Откуда она взялась?

– Из Иркутска приехала. Племянница генеральши, дочь ее сестры. Сейчас живет у генеральши.

– Откуда ты знаешь?

– Элла сказала. Говорит, они очень подружились, и Наденька – это племянница – ей маски подарила. Медведева не давала, а эта сразу отдала.

– Подожди, Катюха, как же так? Завещание вступает в силу только через шесть месяцев. Я точно знаю. Мне тетка дачу оставила, так я только через полгода смогла ее продать. Они всегда ждут, может, еще наследники объявятся. Как же она туда вселилась? Дверь взломала?

– Не знаю!

– Инте-ре-е-сно девки пляшут, – протянула Галка. – А ты с ней не хочешь познакомиться?

– Ну, вообще-то…

– Катюха, ты знаешь, о чем я подумала? Если ей удалось провернуть получение наследства в рекордно короткие сроки, то она вроде своей тетки – личность и стерва. Пошли знакомиться! Прямо сейчас! Вставай – и потопали!

– Сейчас? Уже поздно, да и без подготовки как-то…

– Ничего не поздно! – Галка отвернула манжет куртки, посмотрела на часы. – Восьмой час. Пошли, захватим ее врасплох. Подготовимся по дороге.

– И что мы ей скажем?

– А что ты им обычно втюхиваешь? Что ведешь расследование, частный детектив, покажешь лицензию. Помашешь издали.

– А она спросит, кто меня нанял… Она же – лицо заинтересованное.

– Ой, Катюха, будь проще! Я страшно хочу на нее посмотреть. Умираю просто! – В голосе Галки звучало воодушевление. Она уже забыла о Венике.

– А ты у нас кто будешь? Доктор Ватсон?

– Я? Да кто угодно! Ну, хотя бы… референт. Твой референт.

– Ага, понятно, я частный детектив, а ты мой референт. Почему не ординарец?

– Не о том ты, Катюха! Народ схавает любой стеб, сейчас никто уже ничему не удивляется. Как начитается газет, как насмотрится сериалов… можно голыми руками брать. Подъем! Адрес помнишь?

Я с сомнением посмотрела на Галку, скользнула взглядом по намертво схваченным лаком коротким блондинистым завиткам, оранжевой куртке, синим рейтузам и лыжным ботинкам, по громадной торбе, разрисованной под леопарда…

– Даже не знаю… так сразу, без звонка?


Мы вышли на улицу. Галка шагала впереди, полная решимости, я, все еще сомневась, сзади.

– Не боись! – подбадривала меня Галка, оглядываясь. – Неужели тебе не интересно посмотреть на генеральшину племянницу?

– Интересно! Но…

– Никаких «но»! Такси! – вдруг взвизгнула Галка, бросаясь наперерез потоку автомобилей.

Глава 22

Екатерина. Визит к наследнице (окончание)

– Какая квартира? – деловито спросила Галка, взявшая на себя роль предводителя нашего маленького отряда.

– Девятая, – ответила я, все еще полная сомнений.

Галка уверенно уперла палец в кнопку звонка. Раздалась мелодичная трель.


Двое молодых людей приятно проводили время в пестром фургончике, продающем корм для домашних животных, с нарисованными на нем толстыми котятами и щенками. Один из молодых людей расположился в кресле с газетой. На голове его торчали наушники, придавая сходство с пришельцем из космоса. Его коллега готовил кофе на крошечной спиртовке.

– Внимание! – вдруг сказал тот, что был в наушниках, откладывая газету. – У нас гости.

Второй ловко разлил кофе по чашкам, передал одну напарнику.

– Две тетки, – продолжал слухач. – Одна – ничего, другая – как поплавок, только что зашли в подъезд. Звонят нашей пташке.

– Прогресс! – отозвался второй, потянувшись за второй парой наушников.


Галка нажимала на кнопку звонка. Еще и еще раз. За дверью по-прежнему было тихо. Мы переглянулись. Галкин палец нерешительно замер, потом снова вдавил зеленую кнопку до основания. Звонок тренькнул, словно струна лопнула, и вслед за этим раздались быстрые шаги из глубины квартиры. Человек за дверью, не спрашивая, кто там, повозился с замком, и дверь распахнулась. Перед нами предстала тоненькая молодая женщина в длинной черной юбке и вязаном бежевом свитере. Она некоторое время рассматривала непрошеных гостей, слегка приоткрыв рот, потом отступила в сторону, широко повела рукой и пропела радостно:

– Ой, девочки! Заходите!

Озадаченные, мы вошли в прихожую.

– Айда в кухню! – предложила хозяйка. – Там уютней!

В большой кухне действительно было уютно. Красивая светлая мебель, зеленые мраморные столешницы, бронзовые ручки, блестящие хромированные кофеварка и тостер. Кухня генеральши была похожа на выставочный образец в мебельном магазине. На столе стояла початая бутылка коньяка, две рюмки, одна – полная, другая пустая, в маленькой тарелке – ветчина и сыр, маринованные огурцы в литровой банке и буханка хлеба.

– Садитесь! – гостеприимно предложила девушка, тряхнув недлинными платиновыми волосами. – Если бы! – фыркнула она, перехватив взгляд, брошенный Галкой на вторую рюмку. – Одна как перст. Сижу, тетечку поминаю. Сегодня как раз сорок дней. А тут вы! Давайте за тетечку, за упокой ее души!

Она засуетилась, доставая из буфета стопку тарелок и рюмки. Верхняя тарелка соскользнула на пол и разлетелась вдребезги.

– Блин! – закричала наследница, ставя на стол остальные тарелки. – Тетечка, это ваша работа? – Она погрозила пальцем потолку и с размаху шлепнулась на табуретку. Схватила бутылку, разлила коньяк. – Давайте! – приказала. – За тетечку! Царствие тебе Небесное, тетечка Лида. Пусть земля тебе будет пухом! – Хватила свою рюмку одним махом, скривилась, с хрустом откусила от маринованного огурца, пробормотала: – Ну и дрянь, кислятина!

Мы переглянулись.

– Неужели сорок дней? – удивилась Галка, чувствовавшая себя в генеральшиной кухне как дома.

– Ага. Вообразить невозможно. Ужас, как время летит! Давайте, девочки, за тетю!

Я пригубила свою рюмку. Галка выпила до дна. Минуту-другую мы молча жевали. Я испытывала громадное желание немедленно убраться отсюда. Все шло не так, как дулжно. Наследница не спросила, кто мы такие, вела себя странно и, кажется, была пьяна. Она все время говорила о генеральше, называя ту тетечкой, теткой и тетей Лидой. В хрипловатом ее голосе не было особой теплоты. На скулах рдел малиновый румянец.

– У меня тетю убили, – сообщила она. – Сорок дней. Не верите? Точно! Вся ментовка на ушах стояла. Искали убийцу генеральши Медведевой. Следователь – классный мужик, я ему почти каждый день звоню, просто так, для понта, как там следствие, то, се. И ведь нашли! Как в кино, раз – и готово! Не облажались менты! А тетечку все равно не вернешь.

Она пригорюнилась, подперла рукой щеку. Смотрела на нас круглыми голубыми глазами, в которых блестели слезы.

Я пнула ногой Галку: что делать, мол? Галка расценила тычок как приглашение к действию.

– А вы с ней вместе жили? – спросила она.

– Нет, что вы! – девушка рассмеялась. – Тетя нас с мамой не жаловала. Мама очень обижалась, говорила, Лидка всегда была эгоисткой и стервой, Господи, прости и упокой ее душу. Мы бедно жили, батяня лежал парализованный четыре года, я еще школьницей была. Мать разрывалась между работой и домом, а его то кормить надо с ложечки, то пеленки менять. Вонь, мат-перемат – мне и домой не хотелось. Сейчас уже думаю, могла бы помочь матери, а тогда – куда там! Бросила школу, пошла на завод, выпросила общежитие. А когда он умер, все, думаю, отмучился, теперь заживем! – Она скрутила фигу и потыкала ею в пространство. – Ага, разбежалась! Мать так привыкла его обихаживать, что места себе не находила, на кладбище каждый день бегала, все плакала и каялась, что не досмотрела, что на ней вина. Я уже по-всякому пыталась – и платье новое купила, заставляю примерить, а она ни в какую – предательство, говорит, как же я без него, он – там, а я в обнове. Дуры мы, бабы, рабыни!

– А мама ваша жива? – спросила я.

– Мама умерла от рака три года назад. Все повторяла, что Степан – это отец – забирает ее к себе. Давайте за мамочку! – скомандовала она, хватая бутылку.

Я отказалась. Галка промолчала, и они с наследницей хлопнули еще по рюмашке.

– Дево-очки, – глаза у наследницы стали шальными, – а мы ж не познакомились!

Галка лягнула меня под столом, что, видимо, означало: «Не боись! Я с тобой!»

– Я – Надежда! Живу в Иркутске, работаю в школе. Учительница младших классов.

– Галина! – сказала Галка.

– Екатерина, – сказала я, собираясь объяснить, кто мы, собственно, такие, но наследница меня перебила.

– Очень приятно! – сказала Надежда, хлопнув Галку по плечу, и захихикала. – Хорошо, что пришли. А то я здесь одна и одна, блин! Хоть волком вой! Соседи лезут, выспрашивают, в друзья набиваются, а калибр не тот. – Она издала ртом звук лопнувшего воздушного шарика.

– Артистка безумная тоже в друзья набивается, таскается каждый день. Билеты в театр дала, постановка из американской жизни про гомиков, как у одного СПИД был. Гадость! А мне из дома и выходить не хочется. Мы с мамой бедные были, а тут – такое богатство несметное. Всякие соли для ванн, шампуни, пахнет – подохнуть! Напущу пены, залезу – петь хочется! И что интересно, – Надежда, лукаво улыбаясь, смотрит на нас, – вода горячая, а пена – холодная! Сидишь – ж… в тепле, верх – в холоде! – Она заразительно смеется. – Завернусь в теткин халат, накручу на голову полотенце, и так – целый день! Из одной комнаты – в другую, босиком по коврам заграничным. Потом налью чего покрепче, сигаретку в зубы, сяду на теткино кресло, смотрю вокруг – на мебеля, хрусталя и думаю: «Неужели это все мое?» Даже не верится! И жрачки полно! Выскочу, куплю чего душа требует – и назад. Деньги нашла в тумбочке в спальне, – она понижает голос и шепчет: – Зеленые! Жру, как не в себя. Тут в гастрономе всего полно – баночки, коробочки, мясо копченое, балыки всякие со слезой, рыба – глаз не оторвать! Все бы слупила! И думаю: бедная моя мамочка, если б ты живая была! Если б дожила до такого счастья!

Я сижу, опустив глаза. Мне неловко за откровения нетрезвой наследницы и хочется немедленно уйти. Я смотрю на Галку, но та, кажется, чувствует себя вполне комфортно. Наворачивает третий бутерброд, запивает чаем. Почувствовав мой взгляд, Галка перестает жевать, слегка краснеет и говорит невнятно:

– Целый день моталась, как лошадь, подыхаю, жрать хочется!

Я мысленно пожимаю плечами и думаю, что лексика наследницы, оказывается, заразительна. Лишь бы Галка не начала рассказывать, где именно она моталась и почему. Иначе мы отсюда до утра не уйдем.

– Так ешь! Я еще подрежу. Давайте, девочки, по граммульке! – вспоминает Надя о своих обязанностях хозяйки. На свет извлекается новая бутылка, ловко откупоривается…

– Мне не нужно, – говорю я.

– А мне налей! – говорит Галка. – У меня сегодня был тяжелый день.

– А кто вас вызвал из Иркутска? – спрашиваю я. – Полиция?

– Не-а! Тетя сама пригласила. Когда мама умерла, я ей написала, так она мне бабла прислала… и вообще пригласила на Новый год. У меня и письмо есть!

Она вскакивает из-за стола, ее заносит, она ударяется бедром об угол буфета и непринужденно выдает фразу трехэтажным матом. Я багровею.

– Я на Новый год не смогла, валялась с ангиной, а на весенних каникулах дунула. Приезжаю, а дверь – здрасте вам! – опечатана. Звоню соседке, что, мол, за хрень? Она мне все и выложила. Убита, мол. Неделю живу в тетечкиной квартире и все никак не привыкну.

Она всхлипнула и промокнула глаза кухонным полотенцем. Снова потянулась за бутылкой, разлила. Они выпили.

– А то шмотки начинаю мерить! – Наследница уже хороша, язык ей не повинуется, но она упорно желает продолжить рассказ о нежданном счастье, свалившемся на нее. – Все шкафы… эта… забиты! – говорит она, размахивая ножом, собираясь нарезать хлеб. – Вечерние платья понавешаны – вся спина голая… эта… до самой… – Тут она добавляет неприличное словцо и хихикает. – Одних шуб – четыре! Две норки – черная и рыжая, красоты неописуемой, еще каракулевая и леопардовая, легкая, как пух! Вкусно жила тетечка Лидочка. А мать моя куска лишнего не имела, тряпки по двадцать лет с себя не снимала. Куда ж нам до генеральши Медведевой! Рылом не вышли! – Она замолкает, хмурится, лицо ее приобретает обиженное выражение. – Нет, есть все-таки справедливость на свете, – продолжает она через минуту. – Есть! И правильно… – Она прикусывает язык, но тут же продолжает: – В смысле… одни пожили, пусть дадут другим! И золотишко тоже теперь мое! И картинки! (Я настораживаюсь.) – Она ребяческим жестом протягивает вперед правую руку – на безымянном пальце красуется перстень белого металла с крупными алмазами. Тычет украшением под нос Галке, чувствуя, что той интересно. – И сплю в теткиной койке! Сексодром! Теперь бы… по этому делу – и порядок! – Она разводит и сводит колени и заливается смехом.

– А вы не замужем? – спрашивает Галка.

– Была! – беззаботно говорит наследница. – Гулящий попался, выгнала. Ой, девки! – переключается она. – Жить-то как хочется! Нет, все-таки, что ни говори, деньги – это большая сила! Из-за них, проклятых, человек на любую подлость пойдет.

– А вы единственная наследница? – встреваю я.

– Не-е, нас двое. Я и еще один, теткин трахальщик. Мне – шмотки и хату, ему – деньги и тачку. Молодец тетка, не терялась. Не то что мать. Я вообще-то больше в нее характером, чем в мать, такая же заводная. У матери психология беднячки была, копейку истратит – потом месяц совестью мучается. А тетка – королева! Она мне всегда нравилась… ну, когда мать рассказывала. Я-то сама ее никогда не видела. А он – ничего, красавчик весь из себя, прикинутый… Игорем зовут. Глаз на баб горит, сразу видно. Забежал познакомиться, остаться норовил… – Она подмигивает и хохочет. – Но я – девушка скромная! – Она мотает перед собой указательным пальцем. – Ни-ни!

– А что за картины? – небрежно спрашиваю я.

– Да кто их разберет, – простодушно говорит наследница, – вроде карикатур, зато страшно старые. На одном год стоит – одна тысяча девятьсот двенадцатый, сечешь?

– Мне тетка тоже наследство оставила, – вдруг говорит Галка.

Я пытаюсь поймать ее взгляд, но тщетно.

– Так я эту дачу полгода продать не могла! С их дурацкими законами! Нужно полгода ждать, может, другие наследники объявятся, а мне как раз деньги во как нужны были! – Галка проводит по шее ребром ладони.

«Молодец!» – думаю я.

– Надо уметь! – наследница ухмыляется и делает загадочное лицо. – У тетки связи – будь здоров! На самом верху. Я уже была, познакомилась, – говорит она многозначительно. – Ба-альшие люди. К таким с подходом надо. А я с людьми умею, для меня люди что хочешь сделают. Никогда не откажут.

Она взмахивает рукой и, потеряв равновесие, едва не падает с табуретки. Галка подхватывает ее за плечо и водворяет на место. Наследница подпирает щеку рукой и тяжело задумывается. Потом говорит, вздыхая:

– Никто не виноват. Такой раскладец вышел. Судьба! Так что, простите, дорогая тетечка… великодушно… все там будем. Простите!

Она всхлипывает, уродливо растягивает рот, шмыгает носом, вытирает слезы тыльной стороной ладони. Минуту спустя, громко воя, рыдает, стукаясь лбом в мраморную столешницу…

Галка гладит женщину по спине, приговаривая:

– Наденька, перестань! Успокойся! Ну, будь умницей! Ну, моя хорошая! Ее уже не вернешь. Ну, пожалуйста!

Я в который уже раз удивляюсь, насколько Галке легко с людьми, и если бы она расспрашивала свидетелей, те наверняка выложили бы ей гораздо больше…

В прихожей заплаканная наследница, шмыгая носом, крепко обнимает Галку, виснет на ней и целует прямо в губы. Меня передергивает. Я чувствую себя переполненной впечатлениями, измотанной и с трудом выдерживаю долгую сцену прощания.

* * *

– Опять в отключке. Во дает, бляха-муха! – поделился слухач из раскрашенной машины, стаскивая наушники и потягиваясь. – Шабаш!

– Мне б такую житуху, – поддержал его коллега, отрываясь от газеты. – А бабы?

– Свалили!

– Сообщил?

– Ну! Все о’кей! Подхарчиться не мешает. Она теперь не скоро очухается.

Несколько минут в микроавтобусе сосредоточенно жевали. Потом тот, который читал газету, проговорил:

– Зачем она шефу нужна, не знаешь?

– Не знаю! Мне, например, она и даром не нужна! – заржал слухач. – Меня от пьяных баб с души воротит. Спросишь при случае.

– Ага, спросишь. У него спросишь!

– Ладно, кончай базар. Я сосну минуток тридцать-сорок, а ты послушай.

* * *

Мы не торопясь шли вдоль центральной улицы. Несмотря на поздний час – была уже половина одиннадцатого, – народу на улице было много. Никому в этот теплый вечер не хотелось сидеть дома. Улица звучала по-другому, иначе, чем зимой. Шорох шин, шагов, негромкие голоса людей, смех – все это сливалось в глухой ровный гул, разрезаемый вдруг резким звуком автомобильной сирены.

– Вы, кажется, подружились! – невольно в моем голосе прозвучали ревнивые нотки.

– Повезло девке, такое богатство обломилось!

– Я не о богатстве, – сказала я резко. – Я о ней самой. По-моему, она очень мало похожа на учительницу.

– Не скажи. Мою соседку – учительницу русского языка и литературы – вообще за блатную везде принимают. А эта ничего, кажется, своя в доску.

– И все?

– А что еще?

– Она тебе понравилась?

– При чем здесь я?

– Галина!

– Какая разница? Если честно, не очень.

– Почему?

– Откуда я знаю, почему. Может, я ей завидую! – Галка засмеялась. Тон у нее был самый благодушный.

– Я тебя серьезно спрашиваю! – я повысила голос. Я не смогла бы объяснить самой себе, почему мне так… плохо. Я испытывала удивительный дискомфорт, раздражение и тоску.

– Ах, серьезно? Ну, так бы и сказала! – Галка снова засмеялась.

– Я и говорю!

– Босячка она, твоя наследница! – бухает Галка. – Я, конечно, не знаю, какая была покойная генеральша, но эта – просто босячка.

– Покойная генеральша была личность. А почему – босячка?

– Не знаю, почему. Так я чувствую. Можно еще «халявщица» или «хабалка». А «босячка» – это любимое словечко моего папеньки. У него все, кто ему не нравился, были «босяки» и «босячки». Помнишь? Весь двор. А еще «шаромыжники». Это уже сантехники, дворники и слесари, у которых руки не из того места растут.

– Помню! Еще как помню! Сейчас так уже не говорят. Разве что, старшее поколение. Галка… – Я внезапно смолкаю.

– Что?

– Подожди! Подожди, дай сообразить. Дай мысли оформиться.

Галка выжидающе смотрит наменя.

– Кажется, я поняла, в чем дело. Да!

– Что? – выдыхает Галка почти испуганно.

– Галь, ты когда-нибудь задумывалась о том, что каждый человек говорит на своем языке?

– На родном?

– Нет, на языке своего класса, своей социальной группы, понимаешь? На языке, к которому он привык с детства. Можно, правда, поменять статус, получить образование, расширить кругозор, но все равно, в языке останутся словечки, которые выдают его происхождение. Помнишь «Пигмалиона»?

– Это где профессор обучал уличную девушку?

– Почему «уличную»? Элиза Дулитл не была уличной девушкой. Она была просто девушкой с улицы. Две большие разницы. Но не в этом дело. Я недавно встретила вдову профессора Вербицкого, помнишь, они жили в нашем старом доме, на втором этаже? Профессор был такой большой, красивый старик, помнишь? Ходил с палкой, чуть прихрамывал.

– Помню. И что?

– Ты помнишь, как он говорил?

– Как?

– Он говорил «фенумен», с ударением на втором слоге, «виноват-с», «простите великодушно», маму мою называл «милостивая сударыня», а нас – «молодыми барышнями». И еще одно словечко говорил – «реникса»! «Форменная реникса». Помнишь?

– «Реникса»? Не помню! Что такое «реникса»?

– Слово «чепуха», прочитанное как будто по-латыни. Это из рассказа Чехова. Учитель написал на сочинении ученика «чепуха» – по-русски, а тот прочитал как «реникса», по-латыни, и не понял, что это значит.

– И что?

– А то! А Сеню из первой квартиры помнишь? – воодушевленно продолжала я. – Он в доках работал. Сеня говорил «е-мое», «ехай сюда», «елы-палы», «калэмэнэ». Однажды у него болел ребенок, он пришел к маме за консультацией и рассказал, что «у малого дно подорвало – срет и срет без продыху кажинный день, уже цельную неделю»! А гражданин мира Юра Швальбе! У него речь вообще воляпюк. «Шлемазл», «о’кей», «поц», «крейзи», «булшит» от зубов отскакивают. А возьми твоего Павлушу! Ты обращала внимание, как он говорит? «Юзер», «комп», «апгрэйдать» или… «программа глючит»! Типичный профессиональный сленг. Или актриса Элла, например! Она сказала мне тогда: «Я продрогла!» Я этого слова лет двадцать не слышала! Говорят «мне холодно» или «колотун». Мой дядька, например, говорил «зусман». «Зусман как на псарне!» А ты как бы сказала?

– Я? – Галка задумывается. – Я бы сказала – замерзла, как последняя собака!

– Вот видишь! А Элла сказала «продрогла» или «озябла»… Не помню точно. Эти слова сочетаются с такими, как «дружочек», «кофеечек» – тоже из ее лексикона, понимаешь? В нашем вузе был преподаватель истории, умница, диссертацию писал, работоголик, родом из какого-то маленького городка, из простой, видимо, семьи. Он говорил «пинжак», «ложить» и «электрическая ризетка». И годы учебы не помогли. А один депутат в тэвэ все время говорил «преригатива». Раз десять повторил. Отпад полный! А возьми братков! «Забить стрелку», «конкретно», «наехать», «о чем базар», «в натуре» и «по жизни».

– Катерина, опомнись! – не выдержала Галка. – При чем тут братки? Так все сейчас говорят. И в газетах так пишут, и по телику.

– Ты права. Но я не об этом!

– А о чем же? – удивилась Галка. – Наследница-то здесь каким боком?

– Я о том, что человек, который говорит «трындец», «оттянуться», «прикид», вместо «одежда», а также «жрачка» и «мебеля», не станет говорить «вообразить себе невозможно», «психология бедняка», «ветчина со слезой», понимаешь?

– Не очень!

– Она сказала: «Мне безумно жаль тетю». Так могла бы сказать Элла. А через минуту говорит «завязать» или «сделать ноги». Понимаешь? Элла никогда бы так не сказала.

– И в чем прикол? – Галка недоуменно смотрела на меня.

– А прикол в том, что, если бы она не была пьяна, то следила бы за речью и не мешала бы в кучу язык Эллы и братков, что есть противоестественно.

– И что? – все еще не понимала Галка.

– А то, что твоя новая подруга везде сойдет за свою!! – завопила я, потеряв терпение. – Неужели не понятно? Плюс коммуникабельность, искренность и честные глаза! Устоять невозможно! Человек без лица! Везде свой!

– Очень заумно, Катюха, – сказала Галка с сомнением. – У меня соседка – учительница русского языка, когда ссорится с мужем, знаешь, как его называет? Биндюжник покраснел бы!

– Не знаю. Ладно, бог с ней! Знаешь, Галюсь, ты, наверное, права. Бытие определяет сознание. Мы гимназиев не кончали, как говорил герой отечественных писателей-юмористов. А, кроме того, мы подбираем язык к ситуации. Как платье. Сейчас – один, через минуту – другой. Язык перестал быть классовой категорией.

– Катюха, что с тобой? – Галка остановилась, всматриваясь в мое лицо.

– Не знаю. Ничего.

– А тебе она понравилась?

– Нет. Не мой человек, как говорит Юра Швальбе. Но в искренности ей не откажешь.

– Ой! Семерка! – закричала вдруг Галка. – Катюша, привет! Завтра перезвоню! – И, чмокнув меня в щеку, помчалась догонять свой троллейбус.

А я задумчиво побрела домой…

Глава 23

Мнимый убийца

Владимир Михайлович Фоменко сидел на пороге своего дома, опираясь спиной о косяк двери. Был он в одной рубашке и с удовольствием ощущал резковатую свежесть раннего утра. Рядом на крыльце дымилась большая кружка крепкого чая. Взгляд его рассеянно скользил по грядкам, которым не помешала бы заботливая хозяйская рука. Вдоль дорожки торчали темно-зеленые пики нарциссов с набухшими светлыми бутонами. С тех пор, как ушла жена, сад и грядки пришли в запустение. Она любила копаться в земле, и он под ее руководством выполнял нехитрые агрономические работы, требующие мужской силы.

Большая красно-черная бабочка неровно кружилась в воздухе, видимо, не проснулась еще или разучилась летать за долгую зиму. Он ощутил, как солнечный луч скользнул по щеке, словно теплая рука погладила.

Он вдруг вспомнил о парне из телевизора, личность которого пытались установить с помощью общественности. О котором говорили, что он убил генеральшу Медведеву. Вернее, не то чтобы вспомнил – он не забывал о нем, человек этот присутствовал на задворках сознания острым осколком, который царапал и беспокоил. Его невыразительное лицо и безразличный взгляд говорили о многом. О том, что у него не было ни дома, ни семьи, ни друзей. Что он был один. Имени у него тоже не было. И каким-то образом был он связан с убийством генеральши. Истоки собственного беспокойства были ему непонятны – Фоменко чувствовал раздражение и смутную тоску, а перед глазами стояло бледное равнодушное лицо парня из телевизора – возможного убийцы. Ему пришло в голову, что между ним и парнем было что-то, что объединяло их, и мысль весьма абсурдная тем не менее крутилась заезженной пластинкой и не желала уходить. Оба были одиноки – с той только разницей, что один был в начале пути, а другой перевалил за его половину. Будущее парня виделось таким же беспросветным, как и его прошлое. А будущее Фоменко… Он поймал себя на мысли, что ничего уже от жизни не ждет. Пока он работал, в его жизни был смысл, теперь же смысла не было вовсе. Каждое утро он вставал, готовил себе нехитрую еду, потом чинил автомобильные моторы, иногда под настроение занимался огородом или убирал в доме. Смысл и польза в его понимании были синонимами, и в теперешней его жизни не было ни того, ни другого…

Через руки Фоменко прошло великое множество подростков с искореженными судьбами. Привыкнув всякое дело работать на совесть, он делал все, что мог, пытаясь помочь. Кого-то спас, кого-то не сумел. Он не мог вспомнить ни одного случая, когда, оберегая свой покой, отвернулся бы. И теперь у него было чувство, что он нырнул в прошлое, а парень из телевизора – один из его подопечных, которого нужно спасать. Фоменко уже казалось, что он видел его раньше, очень давно, и он чувствовал, что в бесполезной его жизни забрезжил некий смысл…

Не умея отделаться от беспокойства, Фоменко позвонил своему старинному приятелю, который не раз выручал его словом и делом, но тот умер четыре года назад. Его племянница Екатерина сказала, что поговорит со знакомым из полиции. Перезвонила через несколько дней, оставила номер телефона полковника Леонида Максимовича Кузнецова. Он несколько раз брался за трубку, но что-то останавливало его. Он был, как человек, который боится заглянуть в пропасть…

Сейчас он сидел на утреннем сквознячке, грея руки о глиняную кружку. «Сегодня! – пообещал он себе. – Сегодня я позвоню этому человеку и попрошу о встрече».

Он посидел еще немного, наблюдая за стайкой воробьев, клевавших что-то среди прошлогодних пожухлых огородных листьев…


– Уважаемый Владимир Михайлович, хочу спросить вас… – Кузнецов говорил неторопливо, благодушно смотрел на посетителя, сидевшего перед ним. – Знаете, я по роду службы привык задавать вопросы, менталитет сыскаря, так сказать. Скажите, а не связан ли ваш интерес к молодому человеку с… Лидией Романовной Медведевой?

– Почему вы об этом спрашиваете? – удивился Фоменко.

– У меня есть основания для этого, поверьте.

Фоменко молчал долгую минуту, потом сказал коротко:

– Нет, не связан.

– Не связан? Ну, на нет и суда нет. Сейчас его приведут.

– Вам удалось установить его личность?

– Удалось. Его зовут Дмитрий Ковалев. Он три недели жил у одной старушки, снимал угол. Нам позвонил ее сосед. Наш человек был там, изъял его вещи. Среди вещей находился паспорт на имя Ковалева, несколько писем и фотография. Парень воспитывался в детском доме. Что такое детский дом, вам рассказывать не нужно, я думаю?!

– Не нужно. Когда его отпустят? – спросил Фоменко.

– Его отпустят сегодня.

– Значит, он не имеет никакого отношения к убийству?

– Не имеет.

– Зачем он оговорил себя?

– Не знаю. Могу только догадываться. Могу только догадываться, почему он признался в убийстве, которого не совершал. Я поделюсь с вами своими догадками чуть позже.

– Он здоров психически?

– Здоров. Он в полном порядке. Есть некоторые проблемы, не проблемы, а скорее издержки воспитания, полученного в детском доме. Не на всех подобный жизненный опыт действует одинаково. Дмитрий замкнут, неохотно идет на контакт, часто меняет места работы. Друзей у него нет, он инфантилен, как те, кто вырос вне семьи. Есть вещи бытового характера, о которых он не имеет ни малейшего понятия. Мы запросили детский дом, где он воспитывался. Характеристика стандартна, воспитатели отмечают пассивность, безразличие к условиям жизни, отсутствие друзей.

– Он пьет?

– Не думаю. Вряд ли. И не колется.

– У него есть специальность?

– Он слесарь пятого разряда.

Мужчины помолчали. Фоменко с удивлением отметил, что волнуется перед встречей с парнем. Кузнецов покопался в своей папке, вытащил конверт и протянул Фоменко.

– Сейчас его приведут, а вы тем временем прочитайте вот это.

– Что это? – удивился Фоменко, почувствовав, как неприятно заныло под ложечкой.

– Письмо. Оно было найдено в его вещах. Конечно, читать чужие письма нехорошо, но бывают ситуации, когда это, так сказать, оправдано и допускается.

Фоменко нерешительно раскрыл конверт и вытащил замусоленный на сгибах, десятки раз читаный-перечитаный листок из школьной тетради. Развернул и начал читать. Он повернулся к окну, притворяясь, что ему нужно больше света, а на самом деле инстинктивно пытаясь уйти от чужого взгляда. Он и сам толком не знал, почему так волнуется. Но Кузнецов не смотрел на гостя. Он разложил на столе свои бумаги, сидел тихо, как мышь, перебирал бумаги, шуршал страницами.

Фоменко закончил читать и задумался. Листок он аккуратно вложил в конверт, а конверт положил на стол. Кузнецов скользнул взглядом по его сжатым кулакам, лежащим на коленях, посеревшему и мгновенно постаревшему лицу и подумал, что, возможно, перед ним сидит сейчас потенциальный убийца генеральши Лидии Романовны Медведевой, в девичестве Кермас. И, кто знает, что случилось бы, попади это письмо в руки Фоменко пару месяцев назад…


«Дорогой Дима, – начиналось письмо, – пишет тебе Ковалева Светлана Илларионовна, сестра твоей мамы, а значит, твоя тетка. Письмо мое покаянное, ничего уже не исправишь, так хоть душу облегчишь. За все в этой жизни нужно платить. Когда приходит твой последний час, вспоминаешь всех, кого обидел и предал ради лишнего куска и спокойной жизни, и так больно делается на душе! Я давно хотела тебе написать, да боялась и утешала себя, что, может, у тебя своя интересная жизнь и хорошие люди вокруг. Дай-то бог! А только, думаю, все равно, нужно тебе знать свою семью, и кто ты есть.

У меня была младшая сестра, любимая, балованная. Мама, твоя бабушка, в ней души не чаяла, все повторяла, что у Лидочки особая судьба, раз уродилась такой красавицей. Мы с ней от разных отцов. Лида встречалась с хорошим парнем, одноклассником Володей Фоменко, который твоей бабушке никогда не нравился – простоват был для нашей принцессы. Ну, да в нашем городе с женихами всегда было трудно. И свадьба была уже назначена, на сентябрь. А только не судьба была им пожениться. На вечеринке у подружки сестра встретила молоденького лейтенантика, выпускника нашего танкового – и любовь вспыхнула, как пожар. Не знаю, как Лида, а он так точно с ума сходил. Лида тайком от всех с ним встречалась. А однажды чуть не в ноги мне упала, призналась, что беременная от своего прежнего парня, на шестом месяце уже, и просила помочь. Тут лейтенанту вышло назначение в Саратов, а Лиде выпускные сдавать нужно было. Расписались по-скорому, он уехал, а она осталась. Письма от молодого мужа, телефонные звонки чуть не каждый день. Рвется приехать хоть на пару дней, да не может, его в летние лагеря сразу же услали. А парень ее со стройотрядом деньги на свадьбу зарабатывал. Не решилась Лида открыть ему правду, боялась, что помешает. Ну, делать нечего, подошел срок, и уехали мы с ней в соседний городок, где родила Лида мальчика, да там мы его и оставили. Бросили, как котенка. Назвалась она моим именем, Светланой Илларионовной Ковалевой, а тебя записали Дмитрием Владимировичем Ковалевым. Имя тебе Лида сама выбрала. Успели в самое время. Только вернулись, как примчался молодой муж из Саратова – отпуск ему дали на четверо суток, – подхватил Лиду, и уехали они.

Лида плакала, говорила, век не забудет. А я думала, за что благодарить – за черное дело? Нет, вру, не думала я так тогда, дура была по молодости. И только когда жизнь прожила, поняла, что наделала. Лиду с тех пор видела два раза всего, писем не писали, да и о чем? И раньше-то особой дружбы между нами не было, а после такого дела, так и вовсе отвернуло. Ты всегда стоял между нами.

А с замужеством Лида не прогадала. Лейтенант ее быстро пошел в гору, они все по заграницам ездили. А у меня жизнь не задалась, муж – хороший человек был, да больной, слабый. Несколько лет лежал парализованный. Я себе говорю: это за грех мой – за тебя. Дочка Наденька, отрада моя, хорошая девочка, сестра твоя двоюродная, работящая, учительницей в младших классах. Одна, тоже душа за нее болит. Вот уйду я, с кем останется? Говорит мне, как посмотрю, мама, как ты с отцом мучилась, так и замуж идти не хочется. Я и сама очень болею в последнее время, думаю, долго не протяну.

Прости меня за хлеб твой сиротский. Говорят, жизнь несправедлива, а только сами мы ее такой делаем, а потом жалуемся. Напиши мне, если простишь, и Лиде напиши. Она хоть и кремень и всегда знала, чего хочет, а, думаю, дрогнет в ней что-нибудь, мать, как-никак. Тем более других детей, кроме тебя, у нее нету. Еще раз прости. Оставайся с Богом. Твоя тетка Света».

* * *

Они шли по улице плечом к плечу – крупные, большие мужчины с одинаково тяжелой поступью. Один – в возрасте, седоголовый, другой – молодой парень с дешевым чемоданом и сине-белой спортивной сумкой через плечо.

– Тебя там кормили? – спросил старший.

– Чай дали, – ответил парень.

– Сейчас будем завтракать. Жареную картошку любишь?

Парень промолчал.

– Жареную картошку, спрашиваю, любишь? – повторил Фоменко уже громче.

– Я не хочу, спасибо, – ответил парень.

– Не по делу отвечаешь, – попенял Фоменко. – В твоем возрасте должно хотеться всегда. Я вот иногда не успеваю пообедать, времени не хватает, работа срочная или другая причина, а вечером мету все подряд. Организм требует! – Он поморщился от своего чересчур бодрого тона.

– Тогда люблю, – Дмитрий, кажется, улыбнулся. Он покорно шел за этим незнакомым мужчиной, так как идти ему все равно было некуда. Задумываться о будущем он не привык и планов никаких не строил.

– Ну и лады! – обрадовался Фоменко. – Жареная картошка – мое фирменное блюдо.

Он отворил калитку, и они пошли по длинной дорожке к дому. Навстречу им выбежал здоровенный котяра тигровой масти, бросился в ноги и мяукнул басом.

– Ты ж меня с ног собьешь! – сказал коту Фоменко. – Это – Шарик, – представил он кота.

– Ваш? – спросил Дмитрий.

– Соседский. В гости заходит, на огонек. Вернее, на рыбу. Я рыбалкой балуюсь, так он, как чувствует, по воскресеньям уже с утра дежурит. Ты любишь рыбалку?

– Не знаю, – ответил Дмитрий, подумав.

– Съездим – узнаешь! – сказал Фоменко и снова поморщился. Все, что он говорил сейчас, казалось ему беспомощным и фальшивым. Он не мог найти те единственно верные слова, которые нужны были, и это его огорчало. Ему было нестерпимо жаль этого парня, всей нелепой и неприкаянной его жизни. Он представлял, как тот сидел на скамейке во дворе генеральшиного дома, не решаясь войти. Их с Лидой сын. Отверженный. Смотрел на нее издали. Что он думал при этом? Ненавидел ее? Хотел отомстить? «Посмотреть в глаза», – как сказал Кузнецов. А может, он пришел спросить об отце? Он искоса взглянул на Дмитрия. Что он почувствовал, когда узнал об убийстве? Жалость? Любовь? Вину, что не уберег? И придумал себе наказание?

– Это ваш дом? – спросил Дмитрий, и Фоменко вздрогнул.

– Мой! Родительский, – ответил Фоменко. – Заходи… – он запнулся, не умея выговорить сотни раз говоренное прежде слово, достал ключ, пошарив рукой над дверью, долго возился с замком, распахнул наконец дверь, посторонился и сказал: – Заходи, сынок!

Глава 24

Будни наследницы

Молодая женщина по имени Надя, племянница и наследница генеральши Лидии Романовны Медведевой, лежала в роскошной теткиной постели и раздумывала: вставать или еще поваляться? Было уже довольно поздно – за темно-желтой задернутой портьерой угадывался яркий солнечный день. Женщина, потянувшись, уселась в постели, подложив под себя подушки. В гостиной тяжело и хрипло стали бить часы. Раз – бомм – два – бомм – три – бомм… Насчитав одиннадцать ударов, она спрыгнула с постели и, как была, обнаженная, подошла к зеркалу. Зеркало отразило тоненькую, слегка растрепанную девушку с румяным заспанным лицом. Внимательно рассмотрев свое изображение, она рассмеялась, звонко хлопнула себя по плоскому животу и побежала в ванную.

Спустя минут сорок она неторопливо завтракала в кухне, нарядившись в шикарный шелковый халат покойной генеральши цвета спелой сливы. Она размышляла о том, что привычные утренние ритуалы – подъем, душ, кофе – наполнены совершенно другим смыслом, если человек встает с шикарной постели, принимает душ в красивой ванной, где пахнет, как в раю, пьет обалденный кофе в красивой кухне и, главное, никуда не торопится. Никаких троллейбусов с автобусами, никаких неподъемных сумок и беготни, высунув язык, в поисках продуктов подешевле. Житуха – дай бог всякому! Сейчас она нальет себе еще чашечку, выберет себе что-нибудь из теткиного гардероба, «коллекции», как теперь говорят, и – вперед с песней! Прошвырнуться по бутикам, посмотреть, чем торгуют, прикупить еды – совсем чуть-чуть, только на сегодня, чтобы было чем занять себя завтра…

Завтра? Она задумалась на миг. Завтра? Кто знает, что будет с нами завтра…

Она допила кофе, сложила посуду в мойку – не хочется возиться – и побежала в спальню, где в громадном, во всю стену шкафу висела одежда покойной генеральши.

Молодая женщина принялась вытаскивать из шкафа платья, жакеты, юбки и бросать весь этот скарб на кровать. «Не слабо», – бормотала она, прикладывая к себе темно-серое кашемировое платье, еще хранившее запах духов Лидии Романовны.

– Спасибо, тетечка, ты меня многому научила, – бормотала она. – Спасибо за все! Золотишко, камешки, антиквариат, папочка с рисунками – этого надолго хватит, торопиться нам некуда… осмотримся помаленьку, прикинем – покупатель должен быть надежный, как швейцарский банк.

Девушка в белом жакете и черных брючках, с черной кожаной сумкой через плечо шла по улице, не пропуская ни одной лавки, попадавшейся ей по дороге. Деловито заходила внутрь, перебирала одежду, мерила туфли, нюхала духи. Она купила оранжевый шелковый шарф, который стоил целое состояние, небрежно обернула вокруг шеи, полюбовалась на себя в зеркало. Продавщица предложила сумочку и перчатки в тон шарфу. «Берем!» – рассмеялась девушка и подумала, что Лидия Романовна никогда бы не одобрила такой шарф. «А мне вот нравится! – подумала она. – Разные мы с вами люди, тетечка, и вкусы у нас разные. И дороги тоже разные…»

Она зашла в дорогое кафе, уселась на свое обычное место у окна. Официант, расторопный молодой человек, поспешил к ней, улыбаясь издали. «Как обычно?» – спросил, демонстрируя фразой и тоном, что молодая женщина долгожданный гость, привычки которого здесь отлично изучены. Ей не хотелось есть, не хотелось кофе – увлекшись, она выпила три чашки сегодня утром, но она не стала разочаровывать молодого человека и мягко сказала:

– Да, пожалуйста, если вас не затруднит.

Ей нравилось, как он смотрит на нее, этот психолог от коммерции, как скользит наметанным взглядом по одежде: итальянскому жакету тонкой шерсти с костяными пуговицами, и украшениям – скромной платиновой цепочке с крохотным бриллиантиком, серьгам в тон, безошибочно угадывая в ней деньги.

«Деньги… какая страшная сила! – думала она. – Беспощадная! Все можно купить за деньги – здоровье, любовь, свободу и комфорт. И на все пойти ради денег…»

Официант, улыбаясь, принес кофе и крохотные пирожные, ловко расставил на столе. Преувеличенно почтительно склонился к ней и шутливо спросил:

– Чего еще желаете?

– Пока ничего не желаю! – ответила она и тоже улыбнулась. Взяла со стола накрахмаленную салфетку, собираясь положить ее на колени, как делала героиня какого-то заграничного фильма – красиво, небрежно, как вдруг из салфетки выпал маленький листок бумаги, сложенный вдвое. Он спланировал на стол и улегся перед чашкой с кофе. Девушка замерла, повела взглядом по залу. Людей было немного. Три шумные пожилые дамы, отмечающие день рождения подружки; мужчина и женщина в углу, явно избегающие чужих взглядов, разговаривающие громким шепотом. Седой, прекрасно одетый мужчина средних лет. Поймав ее взгляд, он слегка улыбнулся и вежливо кивнул, не вкладывая в свой жест никакой двусмысленности.

«Был еще кто-то! – вспомнила она. – Был!»

За столиком рядом со стойкой бара кто-то сидел, когда она вошла. Женщина, кажется. А может, записка адресована не ей? Сюда ведь мог сесть кто угодно. Откуда они могли знать? Она машинально подумала «они», и отметила, что не очень удивилась. Если бы ее спросили, кто такие «они», она бы пожала плечами: «Не знаю!»

Уже третий день она садится именно за этот столик. Очень просто, «они» шли за ней. Что за конспирация дурацкая? Что им всем от нее надо? Нет, чтобы подойти и спросить… по-человечески. Она осторожно взяла листок, развернула. Оттуда выпал синий прямоугольник, похожий на билет в кино. «Завтра в три в «Новалис». Очень важно», было написано на листке. Она пожала плечами – что такое «Новалис»? Что-то знакомое…

– «Новалис»? – наморщил лоб официант. – Кинотеатр, кажется. На Пятницкой площади. Точно, кинотеатр!

Она доела пирожные, облизала пальцы. Посидела немного, бездумно глядя в окно. Перевела взгляд на столик, за которым кто-то сидел, когда она вошла. Вот только кто? Хотя, какая разница? Забегали, засуетились… Очень некстати. Просто хуже не придумаешь. Но ничего не поделаешь!

Она поднялась, бросила на стол несколько бумажек и пошла к выходу. У выхода оглянулась – никто не смотрел ей вслед. Она проскользнула в туалет и заперла дверь на задвижку. Подошла к зеркалу в золоченой раме, достала из черной кожаной сумки темный паричок, туго свернутый красный свитер, линялые джинсы и стала переодеваться.

Закончив, извлекла из сумки пластиковую торбу, сложила туда снятую одежду и черную сумку, постояла перед зеркалом, поправила волосы и вышла. В зале ничего не переменилось. По-прежнему никто не смотрел в ее сторону. Она не спеша вышла из зала.

Молодая женщина обладала удивительной способностью изменять внешность, приспосабливаться и сливаться с окружающей средой. Около часа назад в кафе зашла изящная, прекрасно одетая девушка, а вместо нее вышло нелепое растрепанное существо непонятного пола в мешковатом свитере и затрапезных джинсах, с аляповатой пластиковой торбой в руках. Теперь ее и родная мама не узнала бы!

Она шла быстро, не отвлекаясь на витрины, сворачивая в боковые улочки, и дважды перебежала дорогу на красный свет. Дойдя до нужного дома, остановилась на противоположной стороне улицы, делая вид, что разыскивает нужную вещь в своей необъятной торбе. Подошел автобус, закрыл собой крайний подъезд. Три человека – двое мужчин и старуха – исчезли с остановки вместе с автобусом. Улица была абсолютно пуста. Даже у подъезда на лавочке никто не сидел. Девушка стояла, словно раздумывая или прислушиваясь к чему-то. Приняв решение, наконец, тряхнула головой, отчего коротенькие волосы парика взметнулись кверху, и пошла через дорогу к дому. Она поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь тут же распахнулась, словно ее ожидали.

– Привет! – сказала она, улыбаясь. – А я шла мимо… дай, думаю, зайду! Не прогоните?

Глава 25

Екатерина. А вы верите в колдовство?

Я с трудом дотянула до конца рабочего дня. Мне казалось, что я немедленно должна куда-то бежать и что-то делать, что я упускаю что-то, а время уходит…

Я вдруг вспомнила покачивающиеся в воздухе черные маски, обтянутые человеческой кожей, вывернутые красные губы, бельмастые выпученные глаза, тошнотворную вонь… схватилась рукой за горло и бросилась в туалет.

Маленькая ведьма Элла предсказывает смерть, молится своему злому богу с жалобным именем, который… карает и милует… А вдруг правда?

Около пяти я подошла к дому Эллы. Я хотела расспросить ее… Во мне сейчас сидели два человека: один твердо знал, что ведьм не бывает, а другой шел объясниться с ведьмой и узнать правду. Здравый смысл сопротивлялся все слабее, уступая иррациональному чувству.

Около подъезда стояла полицейская машина и тупо любопытствующая толпа зевак. Знакомая дверь была распахнута настежь, в квартире были люди.

– Сюда нельзя! – рявкнул амбал в форме. – Идите, девушка, не мешайте.

– Я… специалист по африканским культам, – заявила я находчиво. – Меня вызвали. А что случилось?

– Игнатьев! – крикнул амбал. – Тут специалист по африканским культам пришел!

К моему изумлению, из квартиры Эллы появился Леонид Максимович.

– Вы? – удивился Кузнецов. – Какими судьбами?

– А что случилось? – спросила я.

– Вы знакомы с хозяйкой квартиры?

– Знакома, а…что?

– Бывали здесь раньше?

– Один раз.

– Давно?

– Позавчера.

– Чего ж мы тут стоим, – спохватился он, – заходите, Екатерина Васильевна. Будьте, как дома. – Он посторонился и пропустил меня вперед.

– А где Элла Сергеевна… – начала было я и осеклась, увидев! Маленькая ведьма лежала лицом в пол у стола. Руки ее в черных кружевных перчатках и ноги в черных чулках были разбросаны в стороны, что придавало ей сходство с пауком. В лакированной поверхности черной лужи, в которой я с ужасом определила застывшую кровь, отражались открытый глаз ведьмы и ее бледная щека. Большая черная маска, много больше головы Эллы, лежала рядом с ней – казалось, Элла молится своему богу даже после смерти. Две другие маски покачивались в воздухе, словно подчиняясь движению невидимой руки. В квартире стояла неприятная удушливая вонь благовоний и духов….

– Что с ней? – Мой голос мне не повиновался.

– Убита. А вы, я вижу, изволите продолжать расследование? Играете в детектива? Можете подойти поближе, – предложил Кузнецов, не дождавшись ответа. – Не стесняйтесь.

Я не двинулась с места. Мне казалось, если я сделаю хотя бы шаг, то тут же упаду. Вокруг суетились и переговаривались люди, щелкали затворы камер, вспышки мертвого белого света били по нервам. Кто-то все время приходил и уходил…

Я была, как во сне. Плотная прозрачная стена отделяла меня от людей. Я смотрела на держательницу алтаря и думала, что, Элла – третья, что сбылось пророчество! Вопросов Кузнецова я не услышала.

– Что вам здесь нужно? – спросил Кузнецов резко. – Вам скучно? Приключений не хватает? Вы что, хотите стать следующей? – Он не сказал «жертвой», но это было понятно и так.

Я помотала головой – не хочу!

– Почему вы молчите? Вам нечего сказать?

Я продолжала молчать, странное оцепенение охватило меня. Я уставилась на светлое пятно на лакированной поверхности – лицо Эллы, открытый ее глаз… мне чудилось там движение, пробегающий блик, мне казалось, она видит меня…

– Уходите! – сказал Кузнецов. – Хотя нет, погодите. Коля! – позвал он и, когда помощник явился на зов, приказал: – Запишешь показания свидетеля. Зачем приходила, что связывает с убитой, алиби и вообще все. Все!

– Идемте, Екатерина Васильевна, – сказал Коля Астахов сочувственно и взял меня под локоть.

– Что случилось? – снова спросила я, когда мы вышли в прихожую.

– Убийство. Ее ударили маской. Раздроблена затылочная кость. Эта маска на вид небольшая, а весит прилично. Каменное дерево, не поднять. – Коля объяснял подробно, испытывая неловкость за резкость начальника.

– Когда?

– Вчера днем. Вы меня извините, Екатерина Васильевна, я должен вернуться. Идите домой.

– А допрос?

– Леонид Максимович пошутил, идите. Если понадобитесь, он вас вызовет. А вы ее хорошо знали?

– Нет, мы познакомились позавчера.

– Как?

Самый трудный вопрос.

– Я позвонила, мне хотелось с ней поговорить. Она была близкой подругой Медведевой.

– И с тех пор…

– С тех пор я ее не видела и не звонила ей. Вчера меня здесь не было. У меня алиби.

Коля рассмеялся и сказал:

– Всего вам доброго, Екатерина Васильевна. До встречи.

И я пошла вниз, крепко держась за перила. Зевак внизу прибыло. Люди перешептывались. Толстая женщина рассказывала товарке: «Колька из третьей квартиры обозвал ее ведьмой, а на другой день сломал ногу!» Нездоровое истерическое любопытство витало в воздухе.

Я уже уходила со двора, когда до моих ушей донесся истошный кошачий вопль. Я обернулась и увидела двух малолетних бандитов, лет по десять, поглощенных интересным занятием. Один держал конец бельевой веревки, перекинутой через ветку молодой липы, а другой засовывал в петлю на другом конце голову большого черного кота. Они собирались его вешать. Я закричала:

– Немедленно отпустите!

– Ага! Еще чего! – хладнокровно ответил тот, что был с петлей, нимало не испугавшись. – Это ведьмин кот! Давай! – завопил он, затягивая петлю на шее кота.

Сообщник дернул за свой конец веревки. Несчастное животное взмыло вверх и забилось в воздухе.

– Убью! – рявкнула я, бросаясь к насильникам. Я схватила за патлы главного палача, сообщник выпустил из рук веревку и отскочил в сторону. Веревка, оставшись без присмотра, под весом кота скользнула вверх. Я попыталась поймать летящего к земле Маркуса, ибо это был он, Эллин кот Маркус, но не успела, и несчастное животное грохнулось оземь. Я подхватила кота с земли, прижала к себе, и снимая петлю с его шеи, бормотала, успокаивая его:

– Бедняжка, лапочка моя, успокойся… да не дрожи так, не бойся…

Обезумевший Маркус рвался из рук, но я держала крепко. Тогда он, смирившись, полез мордой под ворот моей куртки – прятаться. Я чувствовала на шее его теплый мех и холодный влажный нос. Мне передалась дрожь кота, и теперь трясло нас обоих.

Дома Маркус сразу же забился под диван и притаился. Я предложила ему молоко, котлету и кусочек сыра, но он не выходил.

– Маркус! – звала я. – Кис-кис-кис! Выходи, дурачок! Ты живой? Ну, пожалуйста, выходи!

Но все было тщетно. Маркус, смертельно испуганный, выходить не собирался…

Глава 26

Наследница. Уходите, она умерла!

Положив трубку, Кузнецов подошел к окну. Еще один прекрасный весенний день. На тополях вдоль тротуаров появился пух. Ярко голубеет небо, по нему неспешно плывут белые легкие облачка. Он смотрел через тусклое, немытое после зимы окно, и думал, что сон, который снился ему, а также предчувствие неприятностей не обманули. И еще думал, что когда-то, когда он был моложе, он не видел снов вообще. Стоило ему добраться до постели – и он мгновенно проваливался в глубокий сон, иногда на полуслове, не успев договорить. И предчувствий не было. То есть было ожидание заслуженных или незаслуженных разборок и втыка от вышестоящих, не без этого. Ожидание, а не предчувствие.

«Старею», – подумал он, не вкладывая в это утверждение никакого кокетства, так как сказано это было наедине с собой, и никого не было рядом, кто мог бы возразить и утешить, сказав: «Ну, какая же это старость? Зрелость, опыт… Самый расцвет!» – «Старею, – повторил он. – Старею и ничего уже не хочу! Не хочу ходить на работу с неподъемным портфелем, не хочу крови, грязи и трупов. Все! Есть же предел. Я устал… Не хочу быть ассенизатором. Как это говорилась в давней песенке про старого гнома? «Я стар, я устал, да и двигаться стал я с трудом…»

«А друзья-товарищи-современники?! Отставники-пенсионеры. Седые, плешивые, одышливые… Вон Мишка Савенко заходил на днях, анекдот рассказал, похабщина та еще, настоящий мужской анекдот, который рассказывают в компаниях, где нет женщин. Захохотал, закашлялся, захрипел, схватился за сердце… валидол с собой таскает. Едва не помер. А был первый бабник на деревне! И в перспективе – манная каша и слабительное на ночь, а также от давления, желудка, сердца. Тьфу! И курить бросить! Не дождетесь! Старшая дочка уже подъезжала с экономическими расчетами…»

Настроение было паршивым. Утром оказалось, что кончился кофе. И винить было некого – жена неделю как уехала в пригородный дом отдыха, и жизнь у него вполне холостяцкая. Вчера зашел на огонек Коля Астахов и выдул весь кофе. Привык пить крепкий, как деготь. Ему-то что, жеребец здоровый, молодой, дурной – кофе на ночь! Коньячок, кофе, копченое наперченное мясо, принесенное Колей в подарок, приготовленное его матушкой по особому домашнему рецепту. И он туда же, старый дурак! Кузнецов погладил недовольную печень. В итоге пришлось пить цветочный чай из запасов жены (бр-р-р!) вместо кофе и глотать клейкую растворимую овсянку, которую он залил к тому же недостаточно горячей водой, подлизываясь к печени.

Они сидели за столом, пили коньяк с кофе, закусывали отвратительным перченым мясом домашнего приготовления и обсуждали убийства генеральши Медведевой и актрисы Эллы Семашко.

Закрыв дверь за гостем, Кузнецов вернулся в комнату, где было не продохнуть от дыма, встал на пороге, обозрел неаппетитные остатки еды на столе и горы окурков в тарелках. Две пустые коньячные бутылки под столом. Мерцал телевизионный экран. Диктор – тощий мужчина с ироническим выражением лица, в бабочке, беззвучно разевал рот и был похож на глупую рыбу. Звук они с Колей отключили, чтобы не мешал сосредоточиться. Он открыл окно, впустив в комнату свежий ночной воздух, пахнущий листьями, и шелест молодого дождя. Подумал, что соскучился по жене. И еще подумал, что к старости человек теряет гибкость, приспособляемость и становится рабом привычки. Спать – в одиннадцать, завтрак – в восемь. По воскресеньям дача, за обедом газета. Неожиданные визиты надолго выбивают из колеи и ничего, кроме раздражения, не вызывают. Он посмотрел на часы. Они показывали два.

«Убить мало, – подумал он, имея в виду капитана Астахова. – Как можно прийти без приглашения и проторчать в гостях чуть не всю ночь?»

Он, конечно, не выспался. Сначала долго ворочался – давал о себе знать выпитый кофе, потом все-таки уснул, не услышал будильника и в итоге проспал. От вчерашнего мальчишника остался противный вкус во рту, тяжесть в затылке и ноющая тупая боль в печени. Бреясь, он с отвращением рассматривал в зеркале свое лицо с мешочками под мутными глазами, лицо «пожилого бонвивана», хотя бонвиваном он никогда не был. В довершение оказалось, что он забыл забрать из химчистки рубашки, и ему пришлось надеть несвежую, ношенную уже два дня. День начинался плохо и ничего хорошего в дальнейшем не сулил. Вчера звонили из управления, начальство требовало передавать дело об убийстве Медведевой в суд, а ему было не все ясно. Всем ясно, а ему неясно. Убийство Симкина, убийство актрисы… Это звенья одной цепи. И работать тут еще и работать!

Предчувствия не обманули его. Не успел он переступить порог кабинета, как раздался телефонный звонок. Звонил человек, назвавшийся подполковником Малышко из СБ. Попросил подъехать «по одному адресу, тут недалеко». Конспиратор хренов! Сказал, что в десять ноль-ноль за ним заедет машина. С начальством уже согласовано. Он был приветлив, повторял, «если вы располагаете временем» и «если вы не против», но была в его тоне, как показалось Кузнецову, противная убежденность, что все сразу должны взять под козырек, рявнуть «есть!» и бежать со всех ног выполнять боевое задание. «А в чем дело?» – спросил он. «Не хотелось бы по телефону, – отвечал уклончиво подполковник Малышко. – Вот приедете – обсудим!» И добавил, что это связано с последним делом Кузнецова.

«Значит, они тоже копают», – подумал Кузнецов с раздражением, и его настроение окончательно испортилось. Хотя, казалось, куда хуже. Ему было неприятно, что «конкурирующая фирма» не считала нужным поделиться информацией с коллегами, считая это ниже своего достоинства.

– Куда едем? – спросил он водителя, человека средних лет.

– Во вторую городскую больницу, – ответил тот и замолчал, не обнаруживая ни малейшего желания вдаваться в детали.

«Ну и правильно! – подумал Кузнецов с раздражением. – Болтун – находка для шпиона».

Машина въехала в больничный парк, напоминавший лес, с разросшимися кустами бузины и сирени, столетними липами и каштанами вдоль аллеи. Дорожки были выложены выщербленным клинкерным кирпичом с царским орлом на клеймах. Шофер описал вираж вокруг каменного крыльца с одним, чудом сохранившимся каменным львом с отбитым правым ухом, и заглушил мотор. На некрашеной стене помещалась табличка «Приемное отделение». Кузнецов вылез из машины, не попрощавшись, хлопнул дверцей. Его ожидали.

– Здравствуйте, Леонид Максимович. Малышко, – сказал низенький и полный человек, протягивая Кузнецову руку. Был он не высокомерен, как представлял себе Кузнецов, а, наоборот, улыбчив. – Это я вам звонил. Спасибо, что откликнулись.

– Что случилось? – спросил Кузнецов.

– Отойдем, – предложил Малышко. – Можно, конечно, и в отделении поговорить, но на воздухе лучше. – Он дотронулся до локтя Кузнецова, увлекая его на дальнюю скамейку в жидкую тень молодого клена.

– Вы, я вижу, тоже занимаетесь делом Медведевой, – не удержался Кузнецов, хотя дал себе слово ни о чем его не спрашивать.

– Да какое там занимаемся, – неопределенно сказал Малышко. – Так получилось, почти случайно…

«Врешь! – подумал Кузнецов, усаживаясь на облупленную деревянную скамейку. – Не хочешь говорить – не надо».

– Тут женщина в реанимации, – начал Малышко, закуривая и предлагая Кузнецову свои сигареты. Тот только мотнул головой: не то – не курю, не то – не хочу. Понимай, как знаешь, мол. – Она изъявила желание поговорить с вами.

– Со мной? – Кузнецов, несмотря на данное себе обещание быть сдержанным, не сумел скрыть удивления. – Кто она?

– С вами, с вами, дорогой Леонид Максимович, – сказал Малышко, широко улыбаясь, отчего глаза его превратились в узкие щелочки, придав ему сходство с хитрым котом.

– Кто она? – повторил Кузнецов.

– Вы знакомы с ней. Это медведевская наследница.

– Надежда Ковалева? – удивился Кузнецов.

– Ну… да, – протянул собеседник, как показалось Кузнецову, не совсем уверенно. – Она самая.

– Что с ней?

– История не совсем нам ясная, если откровенно. Она избита. Отказывается давать показания до разговора с вами.

– Избита? А вы при чем? Ваша служба?

Малышко вздохнул. Задумчиво посмотрел на голубей, неторопливо вышагивающих по дорожке.

– Прошла информация, что бумагами покойного генерала Медведева интересуются… – он запнулся, подыскивая слова, – ну, скажем… э… некие криминальные группировки. Это все, что я могу сказать. У вас своя головная боль, у нас – своя. Люди эти вышли на наследницу и пытались воздействовать на нее…

– Воздействовать? Как? – спросил Кузнецов, уже догадываясь, что произошло, но все еще не желая верить.

– Детали, как я уже сказал, нам пока неизвестны. На вас, так сказать, вся надежда. Могу только догадываться. Думаю, сначала предлагали деньги, а потом…

Как ни осторожен был подполковник Малышко, Кузнецов понял, что они прокололись и упустили преступников.

– Как она? – спросил он снова.

– Ее избили, – повторил Малышко неохотно.

– Когда это произошло?

– Сегодня ночью.

– Вы их взяли?

– Нет еще, – ответил Малышко после паузы. – Но возьмем, не сомневайтесь. Она изъявила желание говорить с вами. Ее обнаружила в шесть утра соседка… дверь квартиры была открыта.

Кузнецов вспомнил Дмитрия Ковалева, двоюродного брата Надежды. Вспомнил, как готовил им сюрприз, собирался познакомить, да не успел. Малышко молчал, не торопил, давая Кузнецову время переварить услышанное.

– Пойдемте? – сказал наконец.

Перед дверью в палату сидел белобрысый охранник с автоматом. Рукава его камуфляжной формы были закатаны до локтя, являя окружающим мощные волосатые руки. Увидев начальство, он вскочил было, но Малышко поморщился, махнул рукой, и амбал послушно опустился обратно на табуретку.

– Я буду в коридоре, – сказал Малышко, – если что понадобится…

Кузнецов не ответил. Вошел в палату и аккуратно прикрыл за собой дверь. В палате находилась всего одна кровать, на которой лежал человек в бинтах, женщина, похожая на кокон гигантской бабочки. Кузнецов подошел ближе и остановился, рассматривая опухшее лицо в кровоподтеках, синеву вокруг закрытых глаз… капельницу, трубочки, тянущиеся из носа… Ему показалось, что женщина не дышит. Он уже собирался позвать кого-нибудь, но тут ее веки дрогнули. Она открыла глаза и посмотрела прямо ему в лицо. Попыталась улыбнуться.

– Наденька, – пробормотал Кузнецов, – как же это ты, девочка?

Он помнил ее смеющейся и радостной, его забавляло то, что она не считала нужным притворяться убитой горем. Звонила ему чуть ли не каждый день. Зачем? Трудно сказать. Пообщаться. Рассказать о своей жизни. Одна в чужом городе, все-таки. Кричала в телефонную трубку: «Леонид Максимович! Здравствуйте! Это Надя!» – и смеялась. И он невольно улыбался, хотя она не могла этого видеть, и отвечал ей, несмотря на занятость.

– Спасибо, начальник, что пришел, – произнесла женщина сипло, и он вздрогнул от этих слов и голоса, показавшегося ему чужим. Его поразило обращение «начальник» и еще что-то, что было в ее тоне, что-то, чего не могло быть в тоне Наденьки Ковалевой, учительницы младших классов. – Я все скажу… этим, – она дернула подбородком в сторону двери, – но сначала с тобой. А то они уже из шкуры вылазят…

– Как вы себя чувствуете? – спросил озадаченный Кузнецов. Вопрос, прямо скажем, был не самый удачный.

– Хреновато. – Она попыталась засмеяться, но закашлялась и вскрикнула от боли. В уголке рта показалась кровь. Она закрыла глаза. Кузнецов шевельнулся, и она сказала, не открывая глаз: – Подожди, я сейчас… Не уходи! Дело у меня к тебе.

– Кто вы? – спросил Кузнецов, окончательно поняв, что женщина перед ним не имеет, видимо, никакого отношения к настоящей Наденьке Ковалевой.

– Сейчас, – сказала женщина едва слышно. – Сейчас… погоди… Ты веришь в Бога, начальник?

Кузнецов пожал плечами и не ответил. Да ей и не нужен был ответ.

– И я не верю, – продолжала она, – атеистка! А ведь он наказывает, и никуда не денешься.

– Кто наказывает?

– Бог! – твердо сказала женщина. – По справедливости. Все видит и наказывает. Божий суд называется. И ты мне сейчас, начальник, заместо попа, исповедаться желаю!

Она издала легкий смешок, от которого у Кузнецова мурашки побежали по спине…

* * *

Он вышел на крыльцо, остановился. Облачко набежало на солнце, и день слегка померк, но чувствовалось, что это ненадолго, что сейчас оно скользнет дальше, полетит по своим делам, и день снова станет ярким и нарядным. Жужжали пчелы и цветочные мухи, вдоль дорожки стояли пики нарциссов, источая сладкий тонкий аромат, будивший неясные воспоминания о чем-то таком далеком, что то ли было, то ли нет, а вот поди ж ты, томит сердце! Зеленели светло молодые кленки, подлесок, насеявшийся от кленовых семян-носиков. Радостно светились в траве желтые одуванчики и маргаритки. Все буйно лезло кверху, расталкивало соседей, кричало: «А вот и я! Я живу! И это мое место под солнцем!»

Долговязый молодой человек в мятом темно-зеленом халате стоял, опираясь на безухого льва, и с наслаждением курил.

– Устал д-до чертиков! – сказал он, повернув к Кузнецову свое бледное худое и небритое лицо с широко расставленными выпуклыми глазами очень светлого зеленоватого оттенка. – Не ночь, а к-конвейер! Заменял к-коллегу… в интересном положении. Как только не твое д-дежурство, на подмене… ни м-минуты покоя. Уже подмечено. Два ножевых, п-проникающих… и огнестрел. И чем д-дальше – тем хуже.

Он приложил к груди руку с дымящейся сигаретой. Речь его была бессвязной, он с трудом подбирал слова и слегка заикался.

– А п-под утро привезли эту дивчину… в люксе! – Отвечая на вопросительный взгляд Кузнецова, объяснил: – В четвертом б-боксе, для тяжелых… Н-ну, доложу я вам! – Он глубоко затянулся, помолчал, рассеянно наблюдая за струйкой дыма, неровно поднимавшейся вверх. – Я м-многое повидал, п-поверьте… в лагере строгого режима вкалывал… четыре г-года, как штык… – Он снова замолчал. Кузнецов никак не обнаруживал своего интереса, просто смотрел. Он видел, что парню этому, хирургу, видимо, необходимо выговориться, что возбуждение его от усталости… хотя, возможно, не только. – М-мясники! Да п-попадись они мне… – Доктор отшвырнул в цветы докуренную сигарету и сжал кулаки. – Я бы их… на м-месте! Без суда и следствия! С-своими руками! Ищеек п-полно… а т-толку?

– Она будет жить? – спросил Кузнецов, догадываясь об ответе, но тем не менее надеясь.

– Жить? – доктор двинул кулаком по львиной голове. – Ей нечем жить! П-понимаете? Ей нечем жить! То, что она до сих пор жива… это п-противоестественно!

Он смотрел на Кузнецова выпуклыми очень светлыми глазами с красными веками. От него пахло спиртным.

Глава 27

Екатерина. Разбор полетов

Мы сидели за угловым столиком ресторанчика, куда Кузнецов пригласил меня на обед. Заведение называлось «Р. С. Ф. С. Р.». Вот уж странное это было местечко! Сначала посетителя поражал громадный плакат с Ильичом и надпись аршинными буквами: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!» На дальней стене висела картина, писанная маслом, – Сталин с трубкой и несколько военных склонились над картой мира. Еще одна картина – улыбающийся Юрий Гагарин в гирлянде из белых цветов, ликующая толпа вокруг. Над стойкой бара – выцветший плакат с красноармейцем в шлеме и со штыком, который упирал в зрителя указательный палец и строго вопрошал: «А ты записался в Красную Армию?»

На колоннах, ряд которых делил зал на две неравные части, на больших металлических крюках висели разнообразные и трудносочетаемые предметы. Помятый шахтерский фонарь и связки лука соседствовали с пионерским горном и барабаном; проволочная птичья клетка – с плюшевым медвежонком; медный таз, в котором когда-то варили варенье, – с пучками засушенных цветов; старый порыжевший клетчатый пиджак с плечами, подбитыми ватой, клетчатая кепка с пуговицей на макушке и громадный порыжевший мужской ботинок на кнопках… Официанты были наряжены в белые рубашки, к кармашкам приколоты комсомольские значки.

– Какое необычное место! – Я не могла опомниться от удивления.

– Да уж, – согласился Кузнецов. – Особенно, когда приходишь в первый раз.

– Потрясающе! И пришло же кому-то в голову!

– Мало ли что приходит в голову человеку с фантазией, – неопределенно заметил Кузнецов. – Известный вам Коля Астахов называет это местечко «Нарпит ностальжи а-ля-рюс».

Расторопный комсомолец-официант принес папки с меню. Названия блюд были под стать убранству: «Блинчики по-советски», битки «Даешь пятилетку!», тушеные грибы с овощами «По долинам и по взгорьям», мороженое «Стратосфера». Цены кусались. Ресторанный зал был почти пуст. Негромко играла музыка. «Что ты бродишь, чего тебе надо, – выводила гармошка, – что ты девушкам спать не даешь?»

– Леонид Максимович! – я сгорала от нетерпения. – Значит, Якубовская не убийца? И вы ее отпускаете?

– Отпускаем, Екатерина Васильевна, отпускаем.

– А кто же тогда настоящий убийца? Знаете, мы были у Наденьки Ковалевой, наследницы, она очень вас хвалила…

– Вы были с ней знакомы? – удивился Кузнецов.

– Почему были? Она… что?

– Она умерла, Екатерина Васильевна. Несколько дней назад, в больнице.

– Как умерла? – Я была ошеломлена. – Но… почему?

– Ее избили… Кто – пока неизвестно. Это не по нашему ведомству.

– Господи! – вырвалось у меня. – За что?

– Дело, насколько мне известно, в архиве генерала Медведева. Архив этот представляет ценность как средство шантажа. По слухам, за ним охотились две криминальные группы, они вышли на наследницу, и…

– Бедная Наденька, – пробормотала я. – Мы с Галкой были у нее… когда же? Совсем недавно. Какая трагедия! Сначала Медведева, а теперь она.

– Вообще-то она не племянница Медведевой, Екатерина Васильевна.

– Как – не племянница? А кто же она?

– И зовут ее не Надежда Ковалева. Она мошенница. Талантливая, нужно отдать ей должное. Четыре года в розыске. У нее много разных имен. С настоящей Надеждой Ковалевой она познакомилась в поезде в октябре прошлого года. Девушки подружились. Ковалева рассказала новой подружке про свою богатую тетушку, которая после смерти сестры вспомнила о единственной племяннице, деньжат подкинула, в гости зовет. Утром проснулась, а подружки и след простыл. А с ней вместе пропали паспорт, деньги и последнее письмо Медведевой. В ноябре мошенница явилась в наш город, понаблюдала за Медведевой издали, сообразила, что к чему. Нанялась на работу в косметический салон «Желтый ирис». Представила диплом косметолога. Уж не знаю, настоящий или липовый. Познакомиться с Медведевой для нее труда не составило, и вот она уже личная массажистка генеральши. И зовут ее Руслана Андреевна. Бывает у Медведевой, делает ей массаж и ждет удобного случая.

Кузнецов знал, как произошла встреча наследницы и «охотников», но рассказывать об этом Екатерине, разумеется, не собирался. Его просветил старинный приятель Миша Андронников, бывший коллега, который знал все, что творилось в кулуарах большой и малой местной политики.

– Квартира была под наблюдением круглосуточно, телефон прослушивался, наружка торчала перед домом. Никаких неожиданностей. Эта дура погорела из-за собственной жадности. Ей в кафе передали записку, попросили о встрече. В кино рядом с ней оказалась баба… Ее, кстати, тоже не удалось взять, ушла. Нет, раньше мы работали тоньше! – вздыхал Миша, разливая коньяк в стаканы. – Она предложила за документы десять тысяч зеленых. Той дуре сказать бы: знать не знаю, не видела, может, и проскочила бы, но она решила заработать. Знаю, говорит, есть бумаги, видела. Договорились о встрече на другой день вечером. А она уже через соседку успела продать вещички генеральши, меха, электронику, уходить собиралась. Налегке. А тут десять тысяч предлагают. Кто бы отказался?! Ускользнула от наружки – она, кстати, уходила от наблюдения без напряга. Та еще штучка, профессионалка. Встретилась, передала тем папочку, все честь честью. Там действительно были медведевские документы, но совсем не те, что требовались. Получила деньги. Все тихо и пристойно. Шум им тоже ни к чему. Домой она возвращаться не собиралась, а планировала сразу рвануть на вокзал и поминай, как звали. Доллары, между прочим, оказались фальшивыми. И пронесло бы, да она вдруг вспоминает, что забыла в квартире генеральши бесценные оригинальные эскизы какого-то художника начала века. А бандиты тем временем разобрались, что их кинули, и бросились за ней. Проникли через балкон в нежилую квартиру на первом этаже, предполагая, что подъезд может быть под наблюдением, оттуда – на лестницу. Уже не до конспирации было. И успели как раз вовремя – эта дуреха с папкой в чемоданчике как раз выходила из медведевской квартиры. Остальное – дело техники.

Они полночи выбивали из нее архив, о котором она не имела ни малейшего понятия, установив в квартире блокирующее передачу устройство. В ванной. Ушли таким же путем, как и пришли, – через квартиру на первом этаже и балкон. И исчезли, как сквозь землю провалились. А ее нашли под утро, подозрительным показалось, что несколько часов из квартиры не долетает ни звука. Она была еще живая. Правда, недолго протянула…

– А документы? – спросил Кузнецов.

Миша пожал плечами.

– Неизвестно.

– А что за люди? – спросил Кузнецов.

– Никто не знает. Документам цены нет, охотников много.


Официант принес заказ, расставил на столе тарелки, пожелал приятного аппетита и удалился.

– А ведь она нам понравилась! – Я была ошеломлена. – Не то чтобы понравилась, но показалась очень искренней. Но, знаете, было что-то в ней, что показалось мне странным. И на учительницу не похожа.

– Мошенники – замечательные актеры, Екатерина Васильевна. Ведь люди зачастую сами, абсолютно добровольно отдают им деньги ценности.

– Гипноз?

– Не знаю. Скорее, как вы сами сказали, искренность, обаяние. Хотя не исключен и гипноз. Они вызывают доверие, с ними хочется дружить, а в результате… А уж в искусстве изменять внешнось им нет равных. Возьмите меня: стреляный воробей, казалось бы, а ведь не распознал. Мне и в голову не пришло, что массажистка, поднявшая тревогу под дверью Медведевой, немолодая блеклая особа и наследница – одна и та же женщина. А ведь она приходила ко мне, просила разрешения уехать в Надым. Муж якобы попал под машину, в тяжелом состоянии, ухаживать некому. Телеграмму показывала, плакала. И вот – массажистка исчезла и появилась наследница.

– Невероятно! Но мне все равно непонятно… Какая необходимость ей была жить в квартире Медведевой? Она же страшно рисковала.

– Я задал ей тот же вопрос, Екатерина Васильевна. И знаете, что она мне ответила?

– Что?

– Что в первый раз в жизни жила по-человечески.

Они помолчали.

– А убийца Медведевой? Ведь если Якубовская не причастна…

– Ну, некоторым образом все-таки причастна.

– Как это?

– Попытка убийства все-таки имела место. И вы очень убедительно изложили свою версию о «мальчонке». Якубовская подумала, что убила Медведеву. В ужасе она бросилась вон из квартиры, в прихожей схватила красную шапочку с козырьком, спрятала косу, пытаясь изменить внешность. Оставила дверь открытой. Через некоторое время Медведева пришла в себя… Знаете, мне с самого начала казалось сомнительным, что хрупкая Якубовская могла совладать с крупной и сильной Медведевой. Кроме того, Якубовская показала, что оставила «убитую» лежать на полу. А мы нашли труп Медведевой в кресле, и орудие убийства, шнур, был накинут на его спинку. Это невозможно проделать в состоянии аффекта, в котором, судя по всему, находилась Якубовская. Это говорит о хладнокровии исполнителя, не так ли, Екатерина Васильевна?

– Зачем шнур был накинут на спинку кресла?

– Тело стало падать, и убийца зафиксировал его в вертикальном положении.

Я поежилась.

– А кто же тогда ее убил? Якубовская не убивала… Кто же тогда?

– Медведева пришла в себя, поднялась. В девять у нее был назначен сеанс массажа. В восемь тридцать пришла массажистка, и Медведева, разъяренная, рассказывает ей о том, что ее только что пытались убить. Кричит, что уничтожит эту шлюху Якубовскую. Ну, и в голове предприимчивой… Русланы Андреевны возникает план. Она подбирает с пола золотой шнур и… доводит начатое до конца. После чего сразу же звонит в «Желтый ирис» с домашнего телефона. Называется Медведевой и отменяет вечерний – заметьте, вечерний! – а не девятичасовой сеанс массажа. Потому что «вечерний» – понятие растяжимое, а «девятичасовой» – это та точная информация, которая застревает в памяти свидетеля.

Спустя двадцать минут она звонит туда еще раз, уже со своего мобильного, спрашивает, нет ли для нее чего. У них там такой порядок. Ей сообщают, что звонила Медведева и отменила вечерний сеанс, и она может отправляться домой. Задумано и исполнено блестяще. Тут Якубовская приходит с повинной, массажистка уезжает, и на сцене появляется наследница Наденька Ковалева. Это вкратце.

– Это просто невероятно! – лепечу я. – В голове не укладывается! Она, конечно, была мошенницей, но… Она так радушно принимала нас, а Элле подарила маски… вы знаете, они очень подружились, Элла Сергеевна сама мне рассказывала.

– Вы правы, мошенники, как правило, не убивают. Но ее, как говорится, бес попутал. Уж очень случай заманчивый представился. А ваша Элла Сергеевна, кстати, сама не промах. В отличие от меня она, имея опыт сценического перевоплощения, тотчас раскусила мнимую племянницу, узнав в ней бывшую скромную массажистку, и стала шантажировать. За что и поплатилась жизнью.

– Наденька убила Эллу?!

– Да, и, представьте себе, тоже почти случайно. Тот же самый бес опять попутал. Она была в гостях у Эллы, когда вдруг упала одна из африканских масок. Лопнула леска, на которой висело это страшилище, и оно с грохотом обрушилось на пол. Элла страшно переполошилась, говорит: знамение, не к добру. Ну, и накликала… Они стояли рядом, нагнувшись, рассматривали лежащую на полу маску. Потом гостья подняла маску и…

– Невероятно! И она призналась в убийствах?

– Да. Я был у нее перед смертью.

– Но почему? Совесть замучила?

– Не исключаю. Но была еще одна причина, Екатерина Васильевна. У нее есть ребенок, мальчик четырех лет по имени Федор. За ним присматривает одна старушка. Руслана… хотя, она, конечно, никакая не Руслана, попросила меня позаботиться о нем. Найти приличный детский дом. Сказала, где взять деньги.

– Несчастный ребенок!

Мы снова помолчали. Настроение было подавленным. Я нехотя ковырялась вилкой в тарелке. Кузнецов, наоборот, ел с аппетитом.

– Что с вами, Екатерина Васильевна? – спросил он, наконец, заметив, что я не ем. – Не нравится?

– Нет, нет, очень нравится… А что будет с мальчиком?

– С Федором? Надо подумать.


– А личная жизнь как? – спросил Кузнецов, когда мы прощались, уже на улице. – А то у вас все то работа, то хобби, а жить когда?

– Личная жизнь? – Я дернула плечом. – Никак!

И мы расстались. Кузнецов пошел в одну сторону, я – в другую.

Глава 28

Екатерина. Ситников. Возвращение

Я шла и думала об истории убийства генеральши Медведевой, которая оказалось такой странной… Пошла на красный свет. Взвизгнув, увернулась от машины. Шофер рявкнул в окно: «Идиотка недоделанная!»

Я постояла на тротуаре, приходя в себя.

«Дело об убийстве закончилось. Все. Забудь!» – приказала я себе. – Оглянись вокруг и начни новую жизнь. Без Ситникова. Который, кстати, так и не позвонил».

Я остановилась перед витриной салона-парикмахерской, решительно дернула ручку двери и вошла. Звякнул тоненько китайский колокольчик.

Спустя два часа я покинула салон в состоянии легкой оторопи. Вместо серьезной деловой женщины миру явился коротко остриженный подросток с перепуганными глазами, наряженный в мамины одежки. Я шла домой, рассматривая себя в каждой витрине, молясь о том, чтобы не встретить знакомых. Перемена была столь разительной, что я себя решительно не узнавала. Это была не я. Это был неизвестно кто. Угораздило же меня! Действительно… недоделанная.

Голова была легкой, как воздушный шарик. Казалось, в ней гуляет ветерок. Возможно, психоаналитик объяснил бы мое стремление изменить внешность защитной реакцией психики, желанием покончить с прошлым и начать новую жизнь. Дикарь в доисторические времена с целью обмануть духов и начать новую жизнь поступал точно так же. Он раскрашивал лицо другими красками, вставлял в нос костяную палочку вместо деревянной или сооружал себе новую прическу. Природа человека не меняется, сказал бы психоаналитик, ничто не ново под луной, все уже было когда-то…

Дома я уселась перед зеркалом, пытаясь хоть как-то исправить содеянное. Я запустила пальцы в коротенькие вихры, собираясь взбить их и создать впечатление некоторой длины… Вдруг раздался звонок в дверь, и я схватилась за сердце.

Два коротких, один длинный!

Не может быть! Я заметалась по комнате. Схватила свитер, зашвырнула его в шкаф, поправила подушки на диване, расстегнула еще одну пуговку на блузке, привычным жестом головы отбросила назад волосы… ах! Увы! Волос не было. А звонок заливался, как на пожар, – два коротких, один длинный! Точка-точка-тире!

Ситников ворвался в прихожую, как метеор, сметающий все на своем пути. Или, скорее, как торнадо.

– Катька, родная! Как я соскучился! Если бы ты только знала, как я соскучился! – приговаривал Ситников, обрушивая на меня град поцелуев – в глаза, в макушку… Губы у него были жесткие и нежные.

«Кажется, ничего не заметил!» – подумала я с облегчением, вдыхая знакомый запах. Он подхватил меня на руки, захлопнул ногой открытую дверь. Я обняла его за шею и закрыла глаза.

Всякая женщина в подобной ситуации повела бы себя точно так же. Она обняла бы мужчину за шею, видимо, опасаясь, что он может уронить ее, и закрыла бы глаза.

Его нетерпеливые пальцы расстегивали пуговички на моей блузке. Свою рубашку он стащил через голову и швырнул на пол.

– Я с ума сходил! Если бы ты только знала… Скажи, что больше не будешь! Ну, говори!

– Не буду!

– Что не будешь?

– Ничего не буду! А ты сам…

Ситников не дал мне закончить. Его рот прижался к моему, мир завертелся и опрокинулся.

…Мы лежали молча, умиротворенные и счастливые. Моя голова покоилась на груди Ситникова; мое колено упиралось в его бедро…

– Какие у тебя острые коленки, – сказал он то, что говорил всегда. Потом вдруг стукнул себя по лбу: – Катюха, а подарки! Оставил в машине! Я сейчас!

Он, приплясывая, натянул джинсы и выскочил из спальни. Вернулся через несколько минут с десятком ярких пластиковых пакетов, бросил их на постель. Был как воин, бросающий добычу к ногам любимой женщины. Усевшись по-турецки, я потянула к себе ближайший пакет и вытряхнула оттуда несколько пестрых тряпочек. Подняла одну – черный кружевной треугольничек с ярко-красным атласным сердечком и двумя веревочками. На сердечке было написано «Let’s make love!»

Открыв рот, не глядя на Ситникова, я запустила руку в другой пакет и извлекла оттуда коротенькое платьице на бретельках, расшитое крупными золотыми блестками. Из следующего пакета появились на свет ослепительная тишотка с панорамой Нью-Йорка и шорты-бикини с бахромой из разноцветного бисера.

Ошеломленная, я взглянула на Ситникова. Побагровевшее лицо его выражало изумление.

– Ты уверен, что это для меня? – В моем голосе звенел металл.

Я сгребла карнавальные одежки и, недолго думая, швырнула в Ситникова. Он не успел уклониться, и пестрые тряпки бабочками опустились на его голову и плечи. Он подобрал соскользнувший с плеча треугольничек с сердечком, помотал на пальце, помолчал, видимо, сосчитал до десяти, и сказал хладнокровно:

– Классно подходит к твоей новой прическе. Как можно было так себя оболванить?

– Не твое дело! Ненавижу! Убирайся!

Тут мой взгляд упал на собственное отражение в большом зеркале в дверце шкафа. Я увидела нелепого подростка с круглой встрепанной головой и открытым ртом. Хорошо, хоть уши не торчат! Я перевела взгляд на Ситникова. Он, ухмыляясь, продолжал вертеть на пальце кусочек кружева.

– На себя посмотри! – закричала я и швырнула в Ситникова подушкой. Он увернулся, и подушка, как большая жаба, плюхнулась на пол.

– Ну, теперь держись, чучело! – зарычал Ситников, бросаясь ко мне.

Я, хохоча, отбивалась. Пластиковые пакеты полетели на пол вслед за подушкой.

– Сейчас ты у меня все это наденешь! Бедная девушка старалась, а ты швыряешь! – орал Ситников.

– Какая девушка?!

– Алькина мексиканочка!

– Сам наденешь!

Спустя примерно час мы оба стояли перед зеркалом. Я – босая, в красном, сверкающем рыбьей чешуей, платьице. Тонкая, как стебель, шея торчала из глубокого, «до пупа» декольте, короткие волосы стояли дыбом. Выражение лица было какое-то глупо нахальное. Глаза сияли. Ситников завернулся в простыню, как в тогу, и был похож на римского сенатора.

– Знаешь, ты кто? – спросил он.

– Кто? Гетера?

– Дурында! Золотая рыбка!

– Ну, так загадай желание!

– Уже! – отвечает Ситников и притягивает меня к себе…

Глава 29

Римма. Игорь. Свобода

Они шли по улице, держась за руки. Римма оглядывалась вокруг, как человек, вернувшийся домой после долгого путешествия.

– Поехали к тебе, – в который раз уже предложил Игорь.

– Еще немного, – просила Римма. – Мне так хорошо… Теперь я знаю, что такое свобода… – Она заглянула ему в лицо. – Ты знаешь, мне кажется, только сейчас я испугалась по-настоящему. Когда пришел Рыдаев и сказал, что меня освобождают, что нашли убийцу, – я не поверила. И не верила до тех пор, пока мне не дали подписать бумаги. Мне не было страшно, а сейчас я испугалась – а вдруг они не нашли бы убийцу? Или… – Она осеклась.

– …если бы этим убийцей оказался я?

– Не говори так, – Римма потерлась лицом о его плечо. Он обнял ее, и они поцеловались. Они стояли на тротуаре и целовались. Поток пешеходов обтекал их. Римма заплакала. – Я не верю, – всхлипывала она, – я не верю, что я на воле! Если бы ты только знал, какое это счастье! И я не хочу домой…

– Ты боишься, что они могут передумать?

– Наверное. Приду домой, и тут вдруг звонок…

– Дурашка! Ох, какая же ты у меня все-таки дурашка! – говорил он и вытирал носовым платком ее заплаканное лицо. – Все позади. Это был сон, а теперь ты проснулась. Мы уедем куда-нибудь, хочешь?

– Хочу! В Италию!

– В Италию, в Грецию, в Пуэрто-Рико! Куда захотим!

– Я не хочу в Пуэрто-Рико!

– Тогда в Италию, за маленьким черным платьем и шикарной шляпой.

– Почему черным?

– Видел такое в одном журнале мод. Девушка, похожая на тебя, в черном коротеньком платье и черной шляпе с белой лентой и широкими полями.

– Как вдова. Я хочу лиловое!

– Согласен! А шляпу?

– Тоже лиловую. И духи! Чтоб кони дохли!

– Идем, немедленно купим тебе духи, лиловую шляпу, туфли на высоченных каблуках… И вообще я приглашаю тебя в ресторан. Отметим освобождение в узком семейном кругу.

– Я не хочу в ресторан, – Римма остановилась, заглянула ему в лицо. – Все будут смотреть на меня.

– Риммочка, на тебя всегда смотрят. Придется пережить. А потом когда-нибудь ты напишешь книжку и назовешь ее… например, «Исповедь несостоявшегося убийцы»!

– Ни за что! Я все забуду и никогда не буду вспоминать. Ни допросы, ни тех людей, ни страх, ни тоску… Ты знаешь, как там страшно? – Она закрыла лицо руками. – Ты как зверь в клетке…

Он гладил ее по голове. Они снова остановились, не замечая никого и ничего вокруг. Люди обтекали их маленький островок, не выражая неудовольствия. Светило солнце. Радостно гудели автомобили, верещали воробьи, купаясь в лужах ночного дождя, прохожие были прекрасны душой и телом, девушки красивы, как никогда.

Римма с жадным любопытством рассматривала людей. Ей пришло в голову, что у всех этих людей свои проблемы – кто-то потерял близкого, кого-то бросили, кого-то обидели. Им больно, и они страдают. Но жизнь продолжается. Пришла весна, потом придет лето. У человека не одна, а много жизней. В каждой новой жизни человек делается другой – добрее, злее, терпимее или жестче. И она теперь другая… перепуганная и жалкая…

«Глупости! – оборвала она себя. – Я сильная! У меня есть Игорь! – Она сжала его ладонь. – И мы уедем в Италию…»

Она представила себе площадь Треви в Риме – она в маленьком черном льняном платье, босоножках на босу ногу и шляпе с белой лентой, – бросает монетки в знаменитый фонтан. Она кружится, придерживая руками поля шляпы. Взлетают голуби… Картинка получилась такая замечательная, что Римма рассмеялась.

– Что? – спросил Игорь, улыбаясь.

– Мы будем бродить по Риму, – сказала она. – И плавать в гондоле в Венеции.

– Конечно! А гондольер отложит весло и споет тебе баркаролу, аккомпанируя себе на старинной гитаре с красным бантом. А потом ты познакомишься с каким-нибудь дожем или графом, и он увезет тебя в свой замок. Все наши девушки выходят замуж за итальянских аристократов.

– Почему?

– Наверное, в Италии их больше, чем в любом другом месте. И все они любят северных женщин.

– Я не хочу итальянского аристократа!

– Глупая! Не понимаешь своего счастья.

– Понимаю. И не мечтай – я никуда от тебя не денусь.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда!

– Согласен!

Игорь изо всех сил старался сохранить бодрый тон, с болью понимая, что нелепая и глупая история убила что-то в его девушке и изменила что-то в их отношениях. Он ловил себя на том, что подбирает слова и не знает толком, что сказать. Он испытывал болезненную жалость к Римме, видя морщинки в уголках ее глаз и седые ниточки на висках, которых раньше не было. Не узнавал в притихшей плачущей женщине ослепительной, острой на язык красавицы Риммы. Поникшие плечи ее, запах чего-то… – дезинфекции? казенного дома? – от ее платья…

В болезненной его жалости и нежности не было ничего от былого пыла и страсти любовника…

«Это вернется, – говорил он себе. – Это вернется. Произошло чудо, и мы должны к нему привыкнуть».

Но была мысль, которую он прятал на самое дно сознания: убийство! Попытка убийства. И, если бы не Римма, кто знает… возможно, Лида была бы жива. Рыдаев рассказал ему, как это произошло. Вероятно, той женщине и в голову не пришло бы убивать Лиду, она ведь мошенница, а не убийца. «Якубовская сыграла роль рокового пальца, нажавшего на курок судьбы», – претенциозно сказал мэтр Рыдаев.

Он вспомнил, как навестил брата… рассказывал ему, что Лиды нет… умерла. Станислав сидел, сложив руки на коленях, смотрел куда-то поверх его головы. А он, Игорь, плакал и повторял:

– Стас, Лида умерла, нет больше Лиды!

А Стас вдруг погладил его по мокрой щеке и улыбнулся, в глазах его промелькнуло что-то похожее на… сострадание и боль. Он смотрел в лицо Стасу, чувствуя, как холодок пробегает по спине и плечам, стягивая кожу.

– Стас, – пробормотал он, – ты понимаешь?

Но миг ускользнул, лицо брата снова было тускло-невыразительным, а взгляд ушел в пространство.

– Стас! – закричал он, хватая брата за плечи и тряся его. – Стас, скажи хоть что-нибудь! Я же знаю, что ты понимаешь! Скажи! Не оставляй меня!

Голова Стаса болталась из стороны в сторону, как у игрушечного паяца, он вцепился в подлокотники своего кресла, не пытаясь вырваться из братовых рук, не протестуя, не издавая ни звука. Он опомнился и выпустил брата, закрыл лицо руками и зарыдал. Стас молча сидел рядом. Никак не реагировал, был похож на растение. Ушел…

Римма внимательно смотрела на Игоря, и ему стало неприятно, словно она могла прочитать его мысли. Он улыбнулся ей, но она не ответила на улыбку. На лице ее застыли тревога и печаль. Страх кольнул его в сердце. Он не испытывал ничего к стоявшей перед ним женщине..

Пока он навещал ее там, в тюрьме, почему-то было проще. Он искренне жалел ее и утешал. Строил планы на будущее. А теперь она на свободе, и он не знает, что ей сказать. Что-то безвозвратно ушло из их отношений. Ему казалось, что некий злой и проказливый бесенок, затаив дыхание, подсматривает за ним, и на злорадной его мордочке написано: «Я все про тебя понимаю!» Значит, когда он утешал ее, он знал в глубине души, что говорит неправду, что ничего уже у них не будет? Предавал ее? Знал, что она проведет в тюрьме несколько лет, и он сначала будет приезжать к ней часто, потом все реже и реже, пока не прекратит совсем. Сейчас, когда она на свободе и кошмар закончился, вместо радости он испытывал тоску и неуверенность.

«Знает ли человек себя до конца? – думал он. – До самых глубоких глубин? Двойного дна? Тройного? Всех пропастей, трещин и ям души?»

– Риммочка, – сказал он виновато, целуя ее в лоб, – тут же мелькнуло воспоминание, как он в последний раз целовал Лиду, и ее лоб был ледяным. – Риммочка, я должен бежать. – Он заставил себя посмотреть ей в глаза. – Я обещал. Меня ждут дома.

Она даже не спросила, почему он должен уйти. В глазах ее плескался страх.

– Глупая, мы увидимся вечером. Уедем на дачу, хочешь? Пожарим мясо, я куплю вина. И не смей грустить! – Он подергал ее за хвостик. – Я хочу видеть тебя веселой и красивой!

Он сбегал по лестнице, чувствуя себя виноватым, последним подонком чувствуя себя, вспоминал, как долго они прощались раньше, сначала в прихожей, потом на лестнице и целовались, как сумасшедшие, как в последний раз, не в силах расстаться.

«Все вернется, – убеждал он себя. – Все еще будет, просто время нужно, привыкнуть нужно…»

Привыкнуть? К чему? К тому, что его девушка… убила Лиду? Не убила, но это ведь ничего не меняет…

Бесенок радостно хихикнул, потирая ручки. «Ох, уж эти люди! Глупые! – бормотал он. – Со своими дурацкими проблемами и своей нелепой моралью! Только жизнь себе переводят».

Он пнул Игоря маленьким острым копытцем прямо в сердце и потерял к нему всякий интерес…

* * *

…Римма сидела рядом с Игорем, положив руку на его бедро, и он чувствовал тепло ее руки. Они оба молчали. Игорь, искоса поглядывая на Римму, видел ее профиль, блестящие вьющиеся волосы. В машине нежно и горько пахло ее духами.

Как будто ничего и не было, думал он. Перестань мучить себя и других. Мы оба вылезли из передряги. Мы живы и здоровы. Кто-то уходит, кто-то остается. Судьба. Смерть, самая большая справедливость природы и самая большая несправедливость человеческой жизни… Самое великое таинство. Где они, эти прекрасные умные реформаторы, спасители человечества, идущие на костер за убеждения, преступники, развратники и святые? Есть ли пристанище там? Все ушли, и правые, и виноватые, никому не воздалось по заслугам ни единым лишним днем сверх положенного срока. Судьба или случай, что, наверное, одно и то же…

Случай то, что праведник был распят, а разбойник отпущен. И где тайный смысл? И есть ли он? Какой тайный смысл в смерти юноши, убитого на войне? Случай, все случай. И наше появление на свет, и наш уход в темноту, именно в этот момент, а не в какой-то другой. Мыслитель, стоящий на пороге открытия законов мироздания, попадает под автомобиль. Ученый, придумавший вакцину против рака или СПИДа, умирает, отравившись дыней, полной нитратов, не успев записать формулу. И так далее, и тому подобное. Но, если все – случай, то нет смысла? Нет справедливого отца, наказывающего за грехи? Нет добра и зла?

Он сжал теплые пальцы Риммы, испытывая жалость к ней… к ним обоим… С удивлением отметил, что ногти ее коротко острижены и без лака, и подумал, что она изменилась. Оба они изменились. Бывают в жизни слова, поступки и события, которые все меняют, и после которых уже ничего нельзя вернуть.

Шоссе было пустынным, изредка ослепляла фарами встречная машина. В машине было тепло и уютно. Шуршали по асфальту шины. Хотелось, чтобы эта дорога никогда не кончалась, чтобы не нужно было что-то предпринимать, решать и вообще двигаться.

– Хочешь музыку? – спросил он, чувствуя, что молчание становится тягостным.

– Нет, – ответила Римма, – мне и так хорошо.

– Римчик, – сказал он, – я так рад, что мы снова вместе.

– Правда? – спросила она с надеждой.

– Конечно, правда! Сейчас я приготовлю мясо, умираю с голоду. И напьемся! Наклюкаемся и назюзюкаемся! Затопим камин. Если бы ты знала, как я соскучился по всему этому! – Он говорил, испытывая вину и неловкость за свою ложь, по-прежнему не зная, как себя вести и что сказать.

– Я тоже, – отозвалась она тихо. – Игорек, ты меня любишь?

– Дурочка моя, – сказал он, чувствуя себя последним негодяем. – Конечно!

Римма прислонилась головой к его плечу, и ему показалось, что она заплакала.

* * *

– Вот мы и дома! – бодро объявил он, распахивая дверь и пропуская ее вперед. – Прошу!

Римма промолчала. Сердце его сжалось – он вспомнил ее веселую болтовню, смех, прежнюю Римму вспомнил. В доме пахло тлением, как во всяком доме, где не живут. Игорь включил свет и распахнул окна. Мошки и ночные бабочки радостно устремились к оранжевому абажуру. Римма поежилась. Он с беспокойством взглянул на нее. Когда-то, едва переступив порог, они бросались друг к другу. Он хватал ее на руки, кружил по комнате, а она визжала, и он просил: ну, повизжи еще! Она визжала тоненько и радостно «и-и-и!», а он смеялся. Ему почему-то очень нравилось, как она визжит.

– Римчик, – сказал он, – накрывай на стол, а я займусь мясом.

– А может, камин сначала? – спросила она нерешительно.

Раньше она бы закричала: «Игореха, давай, топи камин, а то тут все отсырело на фиг! Вон, видишь, лягушка!» – «Где?» – спросил бы он испуганно. «Да вон же! – она бы потыкала пальцем куда-нибудь в угол. – Вон, видишь?» И они бы радостно захохотали. Они всегда смеялись как ненормальные, по любому поводу и без всякого повода.

– Конечно! – сказал он и выскочил на веранду за дровами.

Когда он вернулся, Римма безучастно сидела в кресле перед черным от копоти зевом камина, руки ее ладонями кверху лежали на коленях.

– Ты чего заскучала? – он чмокнул ее в макушку, на мгновение ощутив запах ее волос. – Пахнешь родненьким!

Он запустил пальцы в ее волосы. Она удержала его руку, потерлась щекой, прикоснулась губами, и он подумал, что им многое нужно будет начать сначала…

Через полчаса огонь в камине горел ровно и сильно, запах дыма почти выветрился. Дом был наполнен запахами жарящегося мяса и зелени. Римма сунулась было помочь, но он бодро сказал: «Бабы с камбуза!» Она ткнулась лбом ему между лопаток и ушла.

Они сидела за столом, покрытом серой льняной скатертью. Игорь открывал шампанское. Римма, улыбаясь, держала на весу свой бокал.

– Берегись! – закричал он.

Пробка вылетела и громко стукнулась о стенку. Игорь опрокинул бутылку над ее бокалом. Шампанское вспенилось и ринулось на стол через край. На скатерти тут же расплылось большое темное пятно. Римма, запрокинув голову, расхохоталась. Обрадованный, Игорь тоже засмеялся.

– За тебя!

– За нас!

– Неужели я дома? – спросила она, ставя пустой бокал рядом со своей тарелкой. Лицо ее порозовело, глаза заблестели. Она поправила волосы знакомым жестом, который он так любил, и скомандовала громко: – Еще! – Он налил ей вина, и она выпила залпом. Накрыла его руку своей. Сказала: – Игорек, какое это счастье – жить! – И расхохоталась.

– Начинается! – сказал он нарочито грубовато. – Закусывай! Знаю я тебя!

– Я не хочу закусывать! Я хочу напиться и забыть обо всем на свете… Кроме двух вещей!

– Каких?

– Угадай!

– Как я могу угадать, о чем думает нетрезвая женщина?

– Тогда я скажу тебе, о чем думает нетрезвая женщина!

Она склонила голову к плечу, глядя на него ласково и лукаво. Он невольно залюбовался ею. Что-то радостно дрогнуло в нем ей навстречу. Жаркая волна нежности и благодарности накрыла с головой, и он почувствовал, что тонет.

– Рим! – только и сумел сказать он. – Рим!

Она поняла, вскочила со своего места…

Они стояли обнявшись. Вилась мошкара вокруг лампы. Горели, потрескивая, поленья в камине. В окно тянуло ночной сыростью.

– Ты моя любушка, – прошептал он, отрываясь от ее губ. – Если бы ты знала, как я люблю тебя!

– Я тебя тоже люблю! – смеялась она. – Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

– Мы никогда не умрем! И послезавтра уедем в Италию!

– Но у меня нет маленького черного платья!

– Купим там! В Венеции я знаю один потрясающий бутичок. Устроим себе медовый месяц.

– Игорек, – сказала Римма. – Я хочу в Индию. Я часто вспоминаю, как пришла к тебе тогда, помнишь? – Она утерла слезинки.

– Разве такое забудешь? – засмеялся он, притворяясь, что не видит ее слез. – Львица! Женщина-вамп! А глаза испуганные.

– Неправда! – возмутилась Римма. – Это ты испугался! Открыл дверь и чуть не свалился, когда увидел меня.

– Разберемся! Пожалуйте за стол, мадам! Шампанское испускает последние пузыри!

Глава 30

Римма. Отчаяние

Когда мужчина и женщина верят друг другу,

страх и беспокойство растворяются в радости.

Сердце знает только любовь и счастье. Доверие умножает удовольствие от чувственной любви…

Камасутра, ч. 5, гл. 1. О чувственной любви

– Как ты пахнешь, – говорил он, гладя ее волосы. – Это же с ума сойти, как ты пахнешь! В Индии, когда ты воткнула желтый цветок в волосы, я умирал от желания дотронуться до тебя. Как я мучился тогда! Как влюбленный мальчик! Не спал… ни о чем думать не мог, кроме тебя, глаз с тебя не сводил… Я забыл твое тело… – сказал он через минуту, целуя ей руки. И потом: – Знаешь, я думаю, что есть кто-то, кто бережет нас.

– Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! – смеялась Римма. – Когда ты читал нам «Камасутру», я поняла, что люблю тебя. И я ушла. Я испугалась! Я была, как ледышка, мне не нужна была любовь. Мне никогда не везло в любви. Но светила луна, такая громадная, она висела так низко, как будто хотела подслушать разговоры людей… кричали птицы, везде цвели белые ночные цветы…

Они говорили и никак не могли наговориться. Им нужно было сказать другу так много! Потом они уснули, и снилось им, что они в Индии, в храме любви. Вокруг храма густые цветущие джунгли, по деревьям скачут рыжие обезьяны, орут попугаи и фазаны. Потом вдруг темная туча закрыла солнце, раздались удары грома – один, другой, третий, по древним каменным стенам храма побежали трещины, он зашатался и стал рушиться…


– Ты посмотри, братан, что деется! – сказал толстомордый Бизон своему напарнику Леке, тощему и хмурому парню. Они стояли на пороге спальни, рассматривая спящих. Было около двух часов ночи. – Неплохо устроились, мать вашу! – В голосе его звучала откровенная злоба. – Подъем! – рявкнул он вдруг, ударяя кулаком в косяк двери.

Игорь, проснувшись от крика Бизона, с недоумением уставился на пару чужих мужиков, стоявших у изножия кровати. Поспешно натянул на себя простыню.

– Вставай, сучонок, разговор есть! – сказал Бизон.

Лека стоял молча, смотрел. В их маленьком отряде командовал он, как старший по званию. Бизон, как всегда, вылез вперед. Игорь рывком сел, потянулся за одеждой. Проснувшаяся Римма с ужасом смотрела на чужих.

– Что вам надо? – спросил Игорь. Он не испытывал страх, а только неловкость от своей наготы. От того, что приходится одеваться на глазах этих людей.

– Разговор есть, – сказал Лека. – Ты б, парень, вышел, а? – В голосе его не было злобы, как в голосе Бизона. Даже извиняющиеся нотки проскальзывали.

– О чем? – спросил Игорь.

Бизону не понравилось, что Лека перехватил инициативу. Он любил, чтобы его боялись. Он шагнул вперед, и Игорь поднялся ему навстречу. Бизон изо всех сил пихнул его. Римма вскрикнула. Игорь удержался на ногах, развернулся и врезал Бизону кулаком под дых. Бизон, охнув, отступил. Прохрипел:

– А вот это ты зря, сучонок!

– Ты, слышь, выйди, – повторил Лека, не глядя на Бизона. – Поговорить надо.

– О чем?

Но Лека уже вышел из спальни. Игорь молча сгреб Бизона, дотащил до двери и выпихнул из комнаты. Тот, не умея освободиться из железного захвата, сыпал ругательствами. У порога Игорь остановился, посмотрел на Римму. «Не уходи!» – прошептала она. Губы ее тряслись, лицо было белым, как мел. «Не бойся, – сказал он и улыбнулся. – Все будет хорошо!» Повернулся и вышел.

Огонь в камине почти погас. Красные огоньки вспыхивали в груде пепла.

– Ну? – спросил Игорь.

– Сядь! – распорядился Лека. – Поговорим! И ты сядь! – приказал он Бизону.

Но Бизон не спешил повиноваться и, прищурясь, смотрел на товарища.

– Должок за тобой, – сказал он с угрозой. – Помнишь?

– Сядь! – отмахнулся тот.

– Ты тут поговори, а я сейчас! – Бизон шагнул к двери в спальню.

Игорь ринулся к нему. Но бандит на сей раз был готов к нападению. Сильный удар отбросил Игоря к стенке. Он ударился спиной и затылком… сполз на пол. Упираясь руками в пол, попытался встать. Подскочивший Бизон принялся избивать его ногами. Лека неодобрительно наблюдал за сценой избиения, но не вмешивался, лишь думал про себя: «Укоротить надо, зарывается Бизон. Братки говорили, что псих, на учете. Оно и видно!»

Он пересел в кресло, отуда ему было лучше видно. Бизон, тяжело дыша, отошел от окровавленного человека, который лежал на полу.

«А может, оно и к лучшему, – подумал Лека, – сговорчивей будет!»

Римма одевалась и испуганно замерла, когда Бизон появился на пороге. Охотничий нож, который лежал в тумбочке, она спрятала под подушку.

– Ах, ты, моя ласточка! – сказал Бизон, ухмыляясь. – Куда ж ты так спешишь?

Римма, оцепенев от ужаса, смотрела на улыбающуюся морду бандита. Она слышала шум драки. Игоря не было, а пришел этот… Она поняла, что случилось что-то страшное. Бизон, ухмыляясь, подошел к кровати, присел на край, наслаждаясь ее страхом. Схватил за руку. Римма закричала. Крик ее приятно возбудил Бизона. Она, отодвигаясь в глубь кровати, отпихивала его руки. О ноже она даже не вспомнила. От него несло перегаром и потом. Римма вцепилась зубами в его руку. И тогда он ударил ее по лицу. Она снова закричала.

– Покричи, покричи, – хрипло сказал он, рассматривая укус, – пусть сучонок послушает, как нам тут хорошо! Ах, ты, б…

Римма бешено извивалась, защищаясь, и Бизон, чувствуя в ней существо другой, чуждой ему породы, наливался злобой, от которой темнело в глазах. Он ударил ее по лицу наотмашь еще раз и еще, разбивая в кровь губы и нос. Голова ее дернулась, и она затихла, успев ощутить соленый вкус крови во рту.

Лека сидел в кресле, задумчиво смотрел в камин, когда сопящий Бизон появился на пороге, застегивая брюки.

– Злая, б… – пробормотал он. – Ну, что?

Лека пожал плечами, и они оба посмотрели туда, где у стены, скорчившись, лежал человек.

– Чего это он? – удивился Бизон. – Отдыхает?

– Подох! – сказал Лека. – Ты, сука позорная, замочил фраера!

– Как – подох? – не поверил Бизон. Подошел, нагнулся, растерянно выпрямился. Несколько секунд бандиты смотрели друг на друга.

– А бабу-то нельзя оставлять, – сказал наконец Бизон.

– Козел вонючий! – сказал Лека.

– Давай, тащи канистру! – распорядился Бизон. – По-быстрому! А я тут пошустрю насчет бумаг.

Власть как-то сама собой перешла к Бизону. Лека, матерясь, вышел. Бизон шагнул к вешалке, сорвал чье-то старое черное пальто, набросил на убитого. Рванул на себя дверцы буфета, выгреб всякий хлам, копившийся годами. На пол посыпались старые тетради, книги, пожелтевшие газеты и журналы. Разбросав ногами все это добро, Бизон принялся за полки. Покончив с полками, он оглянулся в поисках следующего объекта. Возбуждение его прошло, лицо стало угрюмым и страшным, как всегда после драки или убийства. Постояв в раздумье, пошел в спальню. Покосившись на разоренную постель, окровавленную женщину, лежавшую ничком в смятых простынях, присел перед тумбочкой.

* * *

Коломиец, чертыхаясь, возился со спущенным колесом. Он был у Ивана, когда пришла его охрана – дебильный Бизон и хмурый Лека, личность темная, игравшая непонятную роль при Иване, и они, уединившись в углу комнаты, принялись вполголоса что-то обсуждать. Его насторожила фраза, брошенная Иваном: «Без глупостей, понял? А то я тебя знаю!» Бизон сипел что-то в ответ… спрашивал. «Ну, прижмешь слегка! – засмеялся Иван, и Коломийцу стало не по себе. – Без бумаг не возвращайтесь!»

«Бумаги? – подумал Коломиец. – Какие бумаги? Генеральшины?»

Он не все знал, но и того, что было ему известно, было достаточно. Что-то носилось в воздухе. Слушок, шепоток, оброненное невзначай словцо. Есть бумаги, которые нужны Ивану. Иван много лет ходил в подчиненных генерала Медведева. Ему ли не знать, что в тех бумагах?! Об архиве генерала Иван говорил с Прохоровым, и они замолчали, когда он вошел. Он услышал лишь последнюю фразу, сказанную Прохоровым: «Охотников много. Чует мое сердце, здесь он где-то, надо бы взять!»

– Кооператив в Лескове, – говорил Иван подручным. – Найдете – и мигом сюда. Я буду ждать. Отстреляетесь – сразу же доложите!

Лесково? Он знал это место. Их дача, на которую он не заглядывал со дня смерти Лизы, находилась в Лескове. «Тем лучше! – подумал он. – Хорошая примета!»

До дачного кооператива оставалось около десяти километров, когда спустило проколотое переднее колесо. Он начал менять его, нервничая и роняя инструменты. Старался не думать, зачем едет. Он и сам не до конца понимал, зачем. Неясные мысли мелькали… Что-то вроде того, чтобы найти первому… каким-то образом обставить Ивана… вставить фитиль… отомстить. Устроить месть маленького человека большому за снисходительность, фамильярность, покровительство. Он испытывал любопытство… азарт, которого никогда раньше не замечал за собой. И еще мысль, неясная и неоформившаяся, что, если документы попадут в руки Ивана, то воры и бандиты останутся безнаказанными. Но эта мысль была мыслью второго плана, ибо Коломиец понятия не имел, что это были за документы, кого они разоблачат и выведут на чистую воду. Он ехал на «дело,» вооруженный маленьким, вороненой стали пистолетом с красивым и сильным названием «мини-кугуар», подаренным одноклассником. Тот служил в международной полиции ООН, и его полк стоял в Загребе. Пистолет он подобрал прямо на дороге в Краине Сербской, когда отступила сербская армия. Маленькая изящная игрушка в кармане придавала Коломийцу уверенности.

Ворота дачного поселка были открыты. Он медленно поехал по главной улице. Заметив свет в окнах одного из домов, заглушил мотор. Вылез из машины и дальше пошел пешком. Он видел, как из дома выскочил мужчина и побежал к машине, которая виднелась впереди на дороге. Открыв багажник, мужчина достал оттуда канистру и, сгибаясь от ее тяжести, побежал обратно. Коломиец осторожно подошел к окну и заглянул. В комнате царил беспорядок, пол был усеян старыми газетами и журналами. Дверцы буфета были открыты, этажерка перевернута. Мужчина с канистрой вошел в комнату, и Коломиец узнал его. Это был Лека. В ту же минуту из второй комнаты появился Бизон, и Коломиец отшатнулся от окна – ему показалось, что Бизон его заметил. Но тот его не видел, даже не смотрел в сторону окна. Он потряс папкой в воздухе и что-то сказал, улыбаясь во весь рот. Лека забегал по комнате, выплескивая бензин из канистры. Бизон открыл папку.

«Пора!» – сказал себе Коломиец. Обогнув угол дома, он поднялся на крыльцо, бесшумно отворил дверь и встал на пороге. Те двое были так увлечены, что даже не заметили его появления.

– Документы! – сказал он громко. Протянул руку, в которую бандиты должны были немедленно положить документы, в другой руке – пистолет. Позже, вспоминая эту сцену, он испытывал жгучий стыд.

Бандиты застыли, уставившись на него. Бизон с раскрытой папкой, Лека с канистрой. Они нисколько не испугались.

– Ты с пушкой поосторожнее, братан, а то выстрелить может, – сказал Бизон. Тон у него был почти добродушный, и Коломиец купился. Он смотрел на Бизона, выпустив из виду Леку с канистрой. И только услышав сзади шорох, резко повернулся и выстрелил. Лека дернулся и взмахнул руками. Нож, зажатый в правой руке, вылетел и, описав дугу, воткнулся в стену, повисел, покачиваясь, и упал на пол. Лека стал, всхлипывая, хватать воздух широко раскрытым ртом, прижимая руки к животу. Глаза его вылезли из орбит. Он поднес руку к лицу, зачем-то вытер рот тыльной стороной ладони, с недоумением посмотрел на кровь… Коломиец в остолбенении стоял рядом, переводя взгляд с задыхающегося Леки на смертоносную игрушку в своей руке. Стукнула оконная рама. Бизон, не выпуская папки, перевалился через подоконник, тяжело шлепнулся оземь. И сразу же, ломая кусты, побежал прочь из сада. Коломиец бросился вон из комнаты, стремглав слетел по ступенькам крыльца. Он слышал, как Бизон мчался по дороге в сторону перекрестка, где стояла их машина. Коломиец побежал следом, ударился ногой о калитку. Выскочил на дорогу и услышал шум мотора и сразу же – визг тормозов на повороте. Он стоял на темной дороге, ошеломленный тем, что произошло, и тем, что это произошло так быстро. Поднес к глазам руку с часами. Светящиеся стрелки показывали без четырех три. Он постоял еще с минуту и тяжело пошел обратно, надеясь, что Лека жив… и все не так страшно.

Лека лежал на полу, подтянув колени к груди. На лице его застыло выражение удивления. Из открытого рта – словно Лека кричал беззвучно – вытекала тонкая, почти черная струйка крови. Глаза, полуприкрытые пушистыми ресницами, смотрели в пол. Он не дышал. Коломиец в отчаянии сел на диван. Положил револьвер рядом. Оружие больше не казалось ему красивой игрушкой. Между лежащим на полу человеком, пугающе неподвижным, и изящной вещицей протянулась ниточка, которая никогда уже не порвется. Коломиец сидел, ссутулившись, представляя себе, что Бизон уже звонит хозяину, докладывает о том, что произошло, и через очень короткое время здесь будут люди. Бежать бесполезно. Да и не хотел он бежать. Он убил человека. Человека, которого едва знал, убил только из-за того, что решил поиграть в супермена. Влез в чужую игру. Он так глубоко задумался, что не сразу понял, что слышит стон. Звук доносился из соседней комнаты. Он потянулся было за пистолетом, но передумал.

В комнате – это была спальня – горела лампа под уютным зеленым абажуром. Она выхватывала из мрака постель, скомканные простыни и полуодетую женщину на них, лежавшую вниз лицом. Она застонала и шевельнулась. Оперлась на руки, пытаясь подняться. Коломиец бросился к женщине. Она, увидев его, закричала, закрыв ладонями окровавленное лицо.

– Не бойтесь, – сказал Коломиец. – Кто вы?

Женщина молчала. Она убрала ладони от лица и посмотрела на Коломийца. В глазах ее стоял ужас.

– Оденьтесь, – сказал Коломиец, – пожалуйста. – Он шагнул к женщине. Она отползла в глубь кровати. Губы ее шевельнулись, она что-то сказала, но он не расслышал ее слов. – Нужно уходить, – сказал он. – Вы можете встать? – Она кивнула. Руки ее бессмысленно шарили по простыням, и Коломиец не был уверен, что она его понимает. – Быстрее! – сказал он. – Вставайте!

Она повиновалась. Начала застегивать порванную на груди блузку. Спустила ноги с кровати, нашаривая туфли. Потянулась за сумочкой. Покачнулась. Он подхватил ее, помог удержаться на ногах. Отвернулся, когда она стала натягивать юбку.

– Идите, – сказал, – я сейчас.

Он сгреб с кровати окровавленные простыни, скатал в тугой узел. Она, озираясь, стояла посреди комнаты. Серели утренние сумерки. Легкий сквознячок шевелил занавеску на окне. Она сделала несколько шагов к камину, потом к двери. Она была похожа на человека, который силится вспомнить что-то. Осторожно обойдя мертвого Леку, подошла к куче тряпья у двери, опустилась на колени. Протянула руку, сдернула верхнюю тряпку. И вдруг закричала пронзительно и тонко: «Нет! Нет! Нет!» Коломиец с ужасом увидел, что там, под тряпьем, был человек, видимо, мертвый. Женщина, вцепившись в него, попыталась поднять. Она, всхлипывала, повторяла: «Игоречек, вставай! Родной мой! Игоречек! Игоречек! Вставай!» – и тащила человека на себя.

Коломиец беспомощно оглянулся. Наткнулся взглядом на лежащего у стены Леку. К удивлению своему, не почувствовал страха оттого, что человек этот был убит им, Коломийцем. Ничего не почувствовал. Те чувства, которые он испытывал совсем недавно, минут пять или семь назад, испарились без следа. Он поднял пистолет с дивана, сунул в карман. Подошел к женщине. Она уже не плакала. Лежала молча, уткнувшись лицом в грудь мертвого человека. Коломиец сказал: «Пойдемте!» – и потряс за ее плечо. По тому, как подалось под рукой ее плечо, он понял, что женщина без сознания. Он постоял, раздумывая. Потом пошел из комнаты. Подогнал машину к дому. Он не собирался оставлять ее здесь. Она – свидетель. Видимо, их было двое на даче – она и ее муж. Почему-то у них были документы генерала Медведева. Мужа убили. В доме, заметая следы, собирались устроить пожар. Если Иван доберется до нее – она погибла. Если доберется полиция, то… неизвестно. У Ивана везде связи. Значит, нужно увезти ее и спрятать.

Так примерно раздумывал Василий Николаевич Коломиец, выводя женщину из дома и усаживая ее в машину. Он захлопнул дверцу машины и еще раз вернулся в дом. Протер носовым платком дверные ручки – непонятно, зачем, ведь Бизон видел его. Оглянулся в поисках женской одежды. Подобрал с пола блестящий тюбик губной помады. Ворох окровавленных простыней бросил в багажник. Если не будут копать глубоко, то доказать, что она была в доме, будет сложно.

Женщина дрожала, как в лихорадке, и бессознательно утирала ладонью кровь, сочащуюся из разбитых губ. Он протянул ей салфетки. Подумал вдруг, что она может испачкать обивку машины, и ему стало стыдно. На мосту через речонку Стрежень он остановил машину. Не выходя, открыл окно и с силой швырнул пистолет через парапет. Услышал далекий всплеск где-то внизу…

– Вы можете говорить? – спросил он.

– Да, – ответила женщина.

– Один из них сбежал, у него, я думаю, есть ваш адрес. Вы меня понимаете? Я думаю, они захотят вас убить.

– Да, – сказала она.

– Куда вас отвезти? К родным? К подруге?

Она назвала адрес. Была странно спокойной. Не плакала. Только все утирала кровь с разбитых губ.

– Как вас зовут? – спросил Коломиец, боясь, что она может снова потерять сознание.

– Римма Якубовская, – ответила она.

Коломиец присвистнул.

– Та самая?

Она не ответила.

* * *

Бизон на бешеной скорости вел машину, поглядывая на папку с документами, лежавшую рядом с ним на переднем сиденье. Прикидывал: может, сказать хозяину, что документов они не нашли, а Коломиец ссучился и замочил Леку, тоже приехав за документами?

«Не получится, – подумал он через минуту. – Коломиец видел папку. И баба осталась… По-дурному вышло. А если… залечь на дно с документами? Рвануть из города, пересидеть пару месяцев, а потом… Документы важные, недаром Иван икру мечет. Вот пусть и платит!» Мысль украсть документы показалась Бизону настолько привлекательной, что он свернул с проспекта Мира, где жил Иван, на Пятницкую, затем на Строителей, где жил сам. Он въехал во двор, заглушил мотор. Схватил папку, взлетел на пятый этаж. Сгорая от нетерпения, прямо в коридоре расстегнул молнию на папке. Вытащил пачку бумаг, принялся их рассматривать. Он так увлекся, что не услышал, как открылась входная дверь и на пороге появился человек. Человек кашлянул. Бизон вздрогнул и резко обернулся. Растерянно пробормотал: «Медяк, ты?» Рука его скользнула в карман. Человек шагнул вперед, раздался щелчок, и стальное блестящее лезвие легко и бесшумно вошло в живот Бизона…

Глава 31

Римма. Отчаяние (окончание)

– Что случилось? – вскрикнула испуганная Людмила, увидев подругу и незнакомого человека. Она стояла на пороге, кутаясь в темно-красный махровый халат.

– Извините за поздний визит, – сказал Коломиец. – Ей нужна помощь. Вы одна?

– Одна! Конечно, конечно! – Людмила суетливо отступила в сторону, давая им войти, потом побежала по коридору, показывая дорогу. – Сюда! – Она сгребла с тахты какие-то вещички. – Я сейчас постелю.

Она выдвинула ящик с бельем, достала простыни, постелила.

– Пожалуйста!

Вдвоем с Коломийцем они уложили Римму. Людмила накрыла ее пледом. Наклонилась, рассматривая окровавленное лицо. Римма лежала молча, глаза ее были закрыты.

– Риммочка, что с тобой? – Людмиле стало страшно. Она беспомощно посмотрела на стоявшего рядом Коломийца.

– Пойдемте, нам нужно поговорить, – сказал Коломиец.

Они вышли из комнаты. В кухне было светло и уютно. Коломиец рассказывал сдержанно, подбирая слова, понимая, что рассказ о том, что произошло, – репетиция его возможных свидетельских показаний в будущем. А женщина эта – тоже свидетель, и ей, возможно, придется пересказать то, что она услышит сейчас от него. И все, что он скажет ей, приобретает отныне статус истины.

– Они была на даче, – осторожно начал он, – ваша подруга и ее муж.

– Игорек? – спросила Людмила.

– Наверное. Я с ним незнаком. С вашей подругой я тоже незнаком. Кстати, меня зовут Василий Николаевич Коломиец. Моя дача, как оказалось, находится неподалеку от дачи… Игорек, вы сказали?

Это был самый сомнительный момент в его рассказе. Зачем его понесло на дачу ночью? Сказать, что ночевал там? Услышал, как проехала машина, потом еще одна? Или сказать, что гулял перед сном, увидел людей, решил, что воры и… Нет! Какие прогулки ночью? А если так…

– Я заночевал на даче, – сказал он, чувствуя, что противен самому себе. – Вырвался на часок, заехал проверить, все ли в порядке. В прошлом году там затопило погреб… (Хватит деталей! Ложь должна быть… какой? Не похожей на оправдания. Без суеты и лишних слов!) Ну и застрял. Не был там уже около года. Домой ехать было поздно, да и не хотелось, никто меня там не ждет. (Поменьше деталей!) Не мог уснуть, вышел пройтись… (Без прогулки не обойтись.) Заметил свет, падающий из открытой двери дома, потом машина промчалась на скорости… Я еще удивился… – Ему казалось, что женщина не верит рассказу. Он наконец решился взглянуть ей в глаза и понял, что опасения его были напрасны – она верила каждому его слову. Сидела напротив, глаза испуганные, подперла щеки ладонями. – Вошел, а там… на полу застреленный человек… и другой рядом… а в спальне плачет женщина. Вот, собственно, и все.

Он замолчал, думая про себя, что рассказ его шит белыми нитками и любой мало-мальски грамотный следователь, даже студент-практикант, вывернет его наизнанку.

– А что же у них случилось? – потрясенно спросила Людмила.

– Не знаю. Я думаю, воры… хотя, вряд ли. Дачные воры не убивают. Не знаю. Я увез ее. Даже не знаю, понимает ли она, что произошло. Она дала мне ваш адрес. Уже в машине.

– А Игорек? – спросила Людмила.

– Там была драка, – сказал он осторожно. – Я думаю, он… умер.

Людмила закрыла лицо руками и заплакала. Коломиец чувствовал, как его возбуждение сменяется усталостью. Он занимался этой женщиной, спасал ее, рассказывал ее подруге о том, что произошло. А что делать ему самому? Бизон уже позвонил Ивану. Он словно видел Иваново лицо в тот момент, когда тот услышит новость. Что он почувствует, узнав, что Коломиец хотел увести генеральшины документы из-под его носа? Размахивал пистолетом… Удивление? Возмущение? Как глупо все получилось. Лека убит, Бизон сбежал с документами. А что, если… Бизон не отдаст документы Ивану? Слабая надежда, конечно, но… не дурак же он, должен понимать, что это… бомба. Ударится в бега, попытается шантажировать Ивана… Коломиец задумался.

Людмила, утерев слезы, стала накрывать на стол. Поставила чайник. Достала печенье. Двигалась ловко и бесшумно.

«Что же делать? – лихорадочно думал Коломиец. – Звонить Ивану? А может, Прохорову? А ведь я убил человека, – вспомнил он вдруг. – Я, Коломиец Василий Николаевич, убил человека, – сказал он себе и, к своему удивлению, не почувствовал ничего. – Жаль, что Бизон сбежал!» – сказал кто-то жесткий и чуждый внутри его. Он всегда наблюдал за этим толстым, громко сопящим имбецилом с чувством гадливости и… страха? Его удивляло, что их с Иваном связывали какие-то дела. У такого ни с кем не может быть никаких дел, кроме подметных, страшных…

Коломиец, обжигаясь, пил горячий чай, хрустел печеньем, а мысли все крутились и крутились, как жужжащее веретено, вокруг вопросов, на которые у него не было ответов. Женщина извинилась и ушла в комнату к подруге. Он слышал ее ласковый журчащий голос, слов было не разобрать. Знакомая мелодия мобильного телефона заставила его вздрогнуть. Он, помедлив, нажал кнопку приема.

– Василий, у нас ЧП! – Иван почти кричал.

«Ну, вот! – пронеслось в голове Коломийца. – Вот и ответ!» Ему не пришло в голову, что, если бы Иван узнал о нем, то сказал бы совсем другие слова.

– Да! – произнес он.

– У нас ЧП, – повторил Иван. – Бизона зарезали!

– Что?!

– Бизона зарезали!

– Как… зарезали? Кто?

– Откуда я знаю – кто! – Иван начал злиться. – Может, ты! Звонила его баба, пришла после ночной, а он в прихожей с пером в брюхе. Она мне звонит, спрашивает, что делать.

Коломиец молчал.

– Ты меня слышишь? – закричал Иван. – А тут еще этот придурок Лека пропал. Нигде нет! Слышишь?

– Слышу.

– Ты давай по-быстрому сгоняй к Бизону, Строителей, восемнадцать, квартира пятьдесят три, посмотри, там должен быть портфель с бумагами. Или папка. Твоя тачка где? Под домом? Давай в темпе. А потом она ментов вызовет. Найдешь – позвонишь! – И короткие сигналы отбоя.

«Не может быть, не может быть, не может быть! – стучали в висках тоненькие молоточки. – Неужели проскочили? И он, и эта женщина, Якубовская?» Иван пойдет на все, чтобы замять убийство своих людей. И никогда не придет ему в голову, что его доверенное лицо, тюфяк Васька, замочил (словцо-то какое!) Леку. Спишет на похитителя документов. В том, что документы похищены, Коломиец не сомневался. Почти не сомневался.

* * *

Римма рывком села на постели, схватила телефонную трубку, прижала к уху: «Алло! Алло!» В трубке молчали. Она напряженно вслушивалась в космические шорохи и потрескивания. «Алло! Игоречек! Алло!» – вдруг закричала она.

Людмила, разбуженная шумом, бросилась в спальню Риммы, как была, босиком, в ночной рубашке, и стала на пороге.

– Алло! – кричала Римма. – Игоречек, родной мой! Где ты? Я не слышу! Я знала, знала! – Полуоткрыв рот от напряжения, она вслушивалась в далекий голос в трубке. Слезы текли по ее лицу, она вытирала их тыльной стороной ладони. – Где ты? Где ты?

В голосе ее звучала такая безумная надежда, что у Людмилы горло перехватывало от жалости. Подобные сцены повторялись почти каждую ночь. Около двух часов ночи Римма хватала трубку телефона и начинала громко и отчаянно звать Игоря. И каждый раз Людмила испытывала ужас.

– Где ты? Я не слышу! – кричала Римма в отчаянии. – Где ты? Я хочу к тебе! Слышишь? Я хочу к тебе! Я знала, что ты живой! Знала! – Она вдруг засмеялась.

У Людмилы, рванувшейся было к подруге, сквознячок пробежал вдоль хребта. Она стала на пороге, лихорадочно соображая, что же делать.

– Подожди! – кричала Римма. – Подожди! Не уходи! Не уходи!

Захлебываясь слезами, она отбросила трубку, упала лицом в подушку. Плечи ее тряслись. Людмила, очнувшись, бросилась к ней.

– Риммочка, Риммочка, успокойся, моя хорошая, успокойся! – Она обняла плечи подруги, прижала ее к себе.

– Он сказал… что не время… – с трудом выговорила Римма. – Еще не время… Я хочу к нему! Я не хочу жить! – В отчаянии она колотила кулаками подушку.

– Риммочка, ну, пожалуйста, успокойся, – бормотала Людмила и гладила Римму по спине, с болью ощущая ее острые лопатки. – Ну, будет, будет…

Она поднесла к ее губам таблетку нитрозолама, потом стакан с водой. Римма задыхалась от рыданий. Вода пролилась на постель. Людмила взбила подушку, уложила Римму, накрыла одеялом. Села рядом. Римма затихла. После бурной вспышки она была без сил. Она уже не плакала, а только всхлипывала. Свернулась клубочком. Закрыла глаза. Лекарство, выписанное врачом, приятелем Алексея Генриховича Добродеева, действовало почти мгновенно. Людмила подождала еще минут десять и, видя, что Римма уснула, поднялась. В гостиной присела к столу и задумалась. Сидела босиком, в легкой ночной сорочке, не замечая холода. Она уже десять дней ночевала в квартире Риммы, боясь оставить ее одну. Смысл ее раздумий сводился к одному-единственному вопросу: «Что же делать? Куда бежать за помощью?» Вызвать мать Риммы? Но отношения между ними довольно натянутые. Римма не могла простить матери, что та не сумела удержать красавца отца, бросившего их, когда ей было два года от роду. Но все меняется, и мы тоже меняемся. Может, действительно, попробовать?

Добродеев предложил сразу два варианта спасения. Первый – положить Римму на недельку-другую в психушку к его приятелю, который там завотделом. Людмила даже обиделась: «Она же нормальная! А там электрошоком лечить будут, и тогда точно крыша поедет!» – «А телефон? – возражал Добродеев. – С кем она разговаривает по телефону?»

Людмила не ответила и только пожала плечами. Не объяснять же ему, что… никому ничего не известно до конца, никто не знает, что там на самом деле… и, вполне возможно, что там что-то есть, а если там что-то есть, то, значит, и позвонить оттуда… можно. Главное – верить.

Вторым вариантом была идея познакомить Римму с отличным парнем, журналистом, на которого женщины летят, как мухи на мед.

– Какой журналист? – удивлялась Людмила. – Не нужен ей никакой журналист. Ей нужен только один человек, но никто не в состоянии вернуть ей его… «Как страшно, как безнадежно, – думала Людмила, – рвутся связи между людьми. Как больно, по-живому. И ничего, ничего уже нельзя сделать…»

– Алеша, ты знаешь, я не понимаю, – сказала как-то Людмила, – я не понимаю…

– Чего? – удивился перебитый на полуслове Добродеев, разглагольствовавший о новом мировом порядке.

– Вот смотри: человечество существует уже миллионы лет…

– Ну, положим, не миллионы, – начал было Добродеев, но Людмила снова перебила его.

– Неважно! Достаточно долго. И все умирают. Так ведь? – Она смотрела на Добродеева грустными круглыми глазами.

– Так, – согласился Добродеев снисходительно. – И что?

– Значит, к смерти за миллионы лет можно было привыкнуть.

Добродеев, недоумевая, смотрел на подругу.

– Но мы ведь не привыкли! Почему? Смерть должна восприниматься абсолютно естественно. Почему же мы так страдаем, когда умирает близкий человек?

– Потому что мы его больше не увидим, – сказал Добродеев.

– Не только!

– А почему же еще?

– Да потому, что никто из нас не верит, что умрет! В каждом из нас живет надежда на то, что с нами этого не случится.

– Ты думаешь? – с сомнением спросил Добродеев.

– Да! Да! Мы бессмертны духом, в нас живет… уверенность, что мы… что мы… как бы тебе это объяснить…

– Ты хочешь сказать – идея бессмертия!

– Да! Идея бессмертия! Потому что смерть уродлива и противоестественна. И каждый раз, когда умирает наш близкий, мы прощаемся не только с ним, но и с нашей надеждой на бессмертие!

Добродеев с удивлением смотрит на Людмилу. Она никогда еще не говорила так много. В глазах ее стоят слезы. Добродеев, растроганный, гладит ее по головке и целует в лоб. Убирает кудряшки и бормочет:

– Ах ты, мой маленький философ!

Глава 32

Король умер. Да здравствует король!

Прохоров слабел с каждым днем. Он с трудом поднимался по утрам, долго одевался. Медяк окончательно превратился в его камердинера и няньку. Прохоров ловил на себе его озабоченные взгляды. Медяк не пытался делать вид, что ничего не происходит, не пытался подбадривать, нет, он молчал, как всегда. И Прохоров был благодарен ему за это. Их связывали годы… дружбы? Близости? Даже трудно сразу найти слово, которое передавало бы смысл их отношений. Прохоров в свое время спас ему жизнь. Медяк в ответ служил… да, наверное, все-таки служил! Служил ему верой и правдой. Не имея семьи или друзей, он был привязан к Прохорову всей душой. Делил с ним власть, можно сказать, ибо ни одно решение Прохоров не принимал, не посоветовавшись со своей правой рукой Медяком.

В то утро он остался в постели дольше обычного. Бенджи похрапывал рядом, грея ему бок. Зоя сделала укол морфия. Боль отступила, забилась вглубь и тихо притаилась там. Он читал книгу историка-математика Сорокина, когда Медяк поскребся в дверь и сообщил, что пришел Коломиец. Прохоров отложил книгу. Медяк помог ему сесть, подложил под спину подушки. Заботливым жестом поправил ворот пижамы. Отошел на задний план и пропал.

Прохоров был рад гостю. Коломиец нравился ему. Напоминал о тех временах, когда он был молод. Времена, когда человек был молод, всегда хорошие.

– Рад, рад, инженер Коломиец, – говорил он, протягивая руку гостю. – Присаживайтесь. А я вот расхворался не ко времени…

Коломиец подержал в ладони сухую горячую руку Прохорова и сел, испытывая неловкость от своей неуклюжести и неумения сказать что-нибудь жизнеутверждающее. Глядя на Прохорова, бледное, восковой прозрачности лицо его, он вспоминал покойную жену, свой тоскливый страх и ночные бдения у ее постели… Вспомнил, как она умирала, долгую многочасовую ее агонию…

– Садитесь, рассказывайте, как там… в миру, – говорил Прохоров.

– В миру нормально, – отвечал Коломиец. – Жарко, все цветет, почти лето.

Он одернул себя, подумав, что Прохоров умирает, а умирать, когда все цветет и весна, наверное, труднее, чем осенью или зимой. Он мучительно искал слова, но ничего не приходило ему в голову. По легкой усмешке Прохорова Коломиец понял, что тот догадался о его мыслях, и стал медленно багроветь. Прохоров, понимая его состояние, пришел на помощь.

– А я вот чтением увлекся, – сказал он, вытаскивая из-под Бенджи книгу. – Никогда раньше времени не хватало, а сейчас вроде как есть… Занимательный парень этот Сорокин. Хотя не историк, а математик. А история – его хобби. Идеи у него довольно странные с точки зрения ортодоксальной исторической науки. Вот, например, он считает, что никакого татаро-монгольского нашествия не было, а князья нанимали кочевников воевать соседей. Кочевники не сами пришли, а были в алчности призваны князьями. Интересно, правда?

– Я, кажется, где-то читал об этом, – пробормотал Коломиец.

– За приумножение богатств продали родину. Не ведая, что творят.

Помолчали.

– Ну, ладно, это все философия. Нам с вами нужно обсудить насущные проблемы. Я болен, Василий Николаевич, и кто знает, что будет завтра, – он поднял руку, предупреждая готовые вырваться у Коломийца слова протеста. – Может случиться что угодно. Гражданская война, например. – Он невесело засмеялся. – За престол, за передел. Черный передел! Правда, основной претендент, Сеня Мамай… знакомое имя? – Он посмотрел на Коломийца. Тот кивнул. – Несчастье с ним случилось. Погиб в автомобильной катастрофе.

– Когда? – спросил Коломиец.

– Позавчера, – подал из своего угла голос Медяк.

– Ну, да, позавчера. Здоровый, крепкий мужик… дружок Иванов, – сказал Прохоров, и в голосе его, как показалось Коломийцу, прозвучали нотки удовлетворения. – Остальные – мелочь, шестерки. Урвут кусок из Мамаева наследства и успокоятся. Сына я отправил в Англию. Мал еще, глуп и слаб. Только под ногами путается.

«Зачем он это все мне говорит? – думал Коломиец. – Это не мои проблемы».

Он чувствовал себя неуютно и терялся в догадках, что нужно от него Прохорову. Никогда раньше он не приходил сюда один, без Ивана. В последнее время, как ему казалось, отношения между Иваном и Прохоровым осложнились. Иван как-то отозвался о Прохорове пренебрежительно, сказал, что тот стар и не понимает особенностей текущего момента. Живет старыми совковыми понятиями. «А наше время – это время молодых!» – сказал он, причисляя себя, разумеется, к этим самым молодым.

Ну, да это их проблемы. У него, Коломийца, и своих предостаточно. Неизвестно, сколько ему еще гулять на свободе.

Убийца! Коломиец никогда не был открытым человеком, и собственные проблемы переживал в себе, не умея рассказать о них даже Лизе. Как-то раз попробовал было, да она отмахнулась, сказав: «Глупости! Не бери в голову».

По ночам Коломиец долго не мог уснуть, раздумывая о жизни. Подводил итоги. Он даже не спрашивал себя, что же делать дальше? Он знал, что уйдет от Ивана, к которому, чем дальше, тем больше испытывал чувство гадливости за вранье, жадность, беспринципность. Хотя, о каких принципах речь? У кого они теперь есть, эти принципы? А у него самого они есть? Он Ивану не судья. Он никому не судья.

Раньше, до… убийства, он почти решился уйти на незначительную должность в антимонопольный комитет, куда звал его бывший сокурсник, а сейчас… А сейчас он себе не принадлежит, и в перспективе у него – казенный дом.

Он был так уверен, что его вот-вот арестуют, что каждый вечер вяло удивлялся: вот, еще один день прошел, а он на свободе. Тюрьма не пугала его. Иногда мелькала мысль, что поскорей бы… и что это, может, к лучшему. За него будут думать. По утрам будут построения, переклички, или как там у них заведено. Он будет работать в ремонтных мастерских, делать дело, которое знает. Смысла в его жизни немного. Плывет себе по течению, всякий может подобрать. Иван вот подобрал…

Тоска… Он пытался представить семью убитого человека, его жену, ребенка, возможно, но выходило плохо. Он думал, что напрасно взял с собой пистолет. Пацанизм какой-то! Ведь он не собирался никого убивать. Оружие придавало ему уверенности. Блестящая игрушка так ловко укладывалась в ладонь, нагревалась от его тепла, казалась живой и была словно частью его самого. Иногда он думал, что любое оружие совершенно с инженерной точки зрения, если, конечно, не думать о его назначении. И атомная бомба тоже совершенна и красива с точки зрения науки. Ученый, механик, ремесленник с любовью создают свое детище, которое потом используют для убийства.

Мысли текли неторопливо, перескакивая с одного на другое. Иван не был до конца откровенен с ним и втайне крутил свои подлые и нечистые дела.

«Ну и правильно, – думал Коломиец, нисколько не обижаясь на родственника, – меньше знаешь, спокойнее спишь».

Он убил человека. Убил, защищаясь. Значит, он имел моральное право на убийство. О господи, договорился! Моральное право на убийство! Но ведь, если бы он не убил, то убили бы его. Не обязательно. Не посмели бы. Все-таки он друг хозяина, доверенное лицо…

Он уставал от этих мыслей, доходил до полного отупения и постоянно ожидал, что за ним вот-вот придут. Даже уверил себя, что испытает облегчение и сам с готовностью протянет руки, чтобы на них надели наручники. Он видел такую сцену в кино. Герой протягивает руки, и полицейский надевает на них наручники. Правда, в кино герой был обвинен напрасно, на самом деле он не был виноват.

– Василий Николаевич, – вдруг позвал его Прохоров, и Коломиец вздрогнул. – Вы где?

– Извините, – пробормотал он. – Задумался.

– Проблемы? – Прохоров испытующе смотрел на гостя.

– Да! – решился Коломиец. Помедлив, сказал: – Я убил человека.

Наступила странная тишина, которую Коломиец принял за осуждение. Только Медяк шевельнулся в своем углу. Потом Прохоров сказал:

– Я выиграл.

Коломиец, недоумевая, посмотрел на него.

– Я выиграл, – повторил Прохоров. Он оперся руками о постель, пытаясь подтянуться и устроиться поудобнее, но силы отказали ему, и он упал обратно на подушки. Закашлялся надрывным, рвущим слабые легкие, кашлем.

Медяк бесшумно вынырнул из своего угла, подставил таз, прошептал Коломийцу:

– Кликните Зою, вторая комната налево, быстрее!

Коломиец, натыкаясь на мебель, поспешил прочь. В коридоре рванул на себя одну дверь, другую и увидел Зою. Сказал, запнувшись и краснея, как мальчик: «Пожалуйста, Валерию Андреевичу плохо!»

Но она уже поняла, зачем он здесь. Сорвалась с постели, где лежала одетая, сунула ноги в тапочки, схватила со стола коробку и выбежала из комнаты. Коломиец посторонился, пропуская ее. Уловил знакомый легкий и нежный запах ее духов.

В коридоре он уселся в большое позолоченное кресло, уперся локтями в колени, уставился в пол. Ему слышно было, как в комнате Прохорова двинули стул, потом что-то упало, звякнуло стекло. Все эти звуки напомнили ему последние дни Лизы.

Медяк возник перед ним бесшумно, как привидение:

– Пойдемте, Василий Николаевич, нам нужно поговорить. – Голос его был тих и бесцветен. Таким же бесцветным было его лицо. Запомнить его было невозможно. Человек-невидимка.

– Как он? – спросил Коломиец.

– В порядке, спит. Прошу, – он указал рукой в конец коридора, где, как знал Коломиец, находился кабинет хозяина.

– Послушайте, – вспомнил Коломиец, уже на ходу, – почему он сказал, что выиграл?

– Мы держали пари, – ответил Медяк, – признаетесь вы в убийстве или нет. Я ставил против, Валерий Андреевич – за. Он выиграл.

– Откуда вы знаете?

Медяк не ответил, лишь пожал плечами. И Коломиец поежился, почувствовав себя маленьким и ничтожным, куклой на веревочках, за которые дергает кто-то, прячущийся в тени.

– Зачем я вам? – спросил он прямо, решив, что хватит играть в кошки-мышки.

– Сейчас объясню, – также прямо ответил Медяк, нисколько не удивившись вопросу. И, когда они уже вошли в кабинет, сказал: – Вам не следует беспокоиться, Василий Николаевич. Человек, которого вы убили, защищаясь, был очень плохим. Я бы сказал, что он был в большей степени зверем, чем человеком. Валерий Андреевич просил передать вам, что снимает этот грех с вашей души. Ну, да я думаю, он и сам вам об этом скажет. Я полагаю, человечество должно быть вам благодарно за ваш рыцарский поступок.

И снова Коломиец удивился тому, как говорит этот незаметный человек. Посмотрел подозрительно, не издевается ли. Но в пустых невыразительных глазах Медяка не было насмешки.

– Пожалуйста, – сказал он, указывая на диван, – усаживайтесь поудобнее. Разговор предстоит долгий.

– А тот человек, на даче? – спросил Коломиец. – Что там произошло? За что его убили? Откуда у него документы генерала Медведева?

– Тот человек был близким другом генеральши Медведевой. Его не убили, Василий Николаевич, он умер от сердечного приступа. Как к нему попали документы? Не знаю. Никто не знает и уже не узнает. Возможно, Медведева отдала их ему на хранение. А может, он сам их взял… Брат его был связан с генералом, и он подумал… ну, скажем, что имеет на них право. Не знаю. Да и неважно это теперь, поверьте!

Они помолчали.

– Зачем я вам? – снова спросил Коломиец.

– Больше нет никого, – просто сказал Медяк. – Знаете, как бывает, – людей много, а личностей нет. Больше просто некому. Родственник ваш, Трубников Иван Федорович, передумал баллотироваться в мэры. Оно и к лучшему, человек он никчемный. А вы… Валерий Андреевич вас очень уважает. Правда, до выборов осталось совсем ничего, но ввиду того, что выбыл один из кандидатов, я думаю, разрешат зарегистрировать нового.

– А если я откажусь?

– Вольному воля, спасенному рай. Только вы не спешите, Василий Николаевич. Мы поговорим с вами, обсудим все честь честью. И вы подумаете. Обязательно подумаете, а потом будете решать. На все воля Божья. Принуждать силой вас никто не станет, разумеется. Дело сугубо добровольное. Человек должен понимать, на что идет. Управлять городом – это вам не заводом руководить. Поговорим, и вы подумаете. Обещаете?

Коломиец с удивлением вслушивался в слова Медяка. «Воля Божья», «вольному воля, спасенному рай», «честь честью» – эти слова, уместные в устах человека интеллигентного и верующего, старой закваски, были неожиданны в устах Медяка, который, как чувствовал Коломиец, вел жизнь далеко не праведную и интеллигентом не был. Равно как и Прохоров.

«Праведную – не праведную! – подумал он. – Кто им судья?»

Только не он, Коломиец.

Глава 33,

Она же эпилог. Весна

Кончалось лето. Дни стояли не одуряюще жаркие, с быстрыми летними грозами и пышной зеленью, а спокойные, теплые и сухие. По утрам было уже прохладно, на траве долго не высыхала роса, а ночи были по-осеннему холодные, с маленькими и далекими звездами. Растворилось и исчезло, как и не было, его дрожащее полуденное марево. Легкий ветерок приносил запахи реки, сена и яблок. Небо днем было глубоким, синим, без единого облачка, воздух прозрачен, и резкими стали светотени.

В один прекрасный день конца августа двое неторопливо шли по улице, рассматривая номера домов. Один из них был полковник Кузнецов Леонид Максимович, а другой, держащийся за его руку, – мальчик лет четырех, крупный, светловолосый, в синей курточке и новых белых кроссовках.

– Ну вот, Федор, – сказал Кузнецов, – мы у цели нашего путешествия.

– Путешествия? – повторил звонко мальчик.

– Да, путешествия. Это значит, что мы пришли.

Он отворил калитку и пропустил мальчика вперед. Тот сделал несколько шагов по вымощенной плиткой дорожке и остановился, оглядываясь на Кузнецова.

– Смелее, Федор! Здесь живут хорошие люди, – подбодрил Кузнецов.

Навстречу гостям вышел большой кот тигровой масти. Остановился перед ними, задрал хвост и мяукнул басом.

– Кошка! – сказал Федор и показал на кота пальцем.

– По-моему, это кот, – отвечал Кузнецов. – Я вообще-то не очень разбираюсь в этих вещах. Может, и кошка. Хотя, судя по… лицу, скорее все-таки кот. Эй, – закричал он, – есть кто дома?

Никто не отозвался на зов, и мужчина с мальчиком пошли по дорожке дальше, завернули за угол дома и оказались у входной двери. Кот следовал за ними. Перед домом, как раз напротив крыльца, стоял старый сарай, приспособленный под мастерскую. Двое мужчин копались в моторе старого низкого автомобиля с широкими крыльями и большими, как фонари, фарами. Кузнецов и Федор подошли ближе. Один из мужчин, помоложе, заметил их, разогнулся и что-то сказал другому. Тот взглянул, сказал обрадованно:

– Леонид Максимович, какими судьбами? Вот так сюрприз! А мы тут доводим до ума этот музейный экспонат, – он махнул рукой на автомобиль. – Купил за бесценок четыре года назад, и все руки не доходят. Довоенная модель, «Мерседес-Бенц», мечта всякого коллекционера. Сиденья – настоящая кожа, и мотор еще побегает. Не машина – игрушка. Лучше новой будет. А кто это с вами? Внучок?

– Здравствуйте, Владимир Михайлович. Дима, привет! – отвечал Кузнецов. – А это Федор, мой крестник. Шли мимо и решили навестить хороших людей. Да, Федор?

– Да! – Мальчик, прячась за Кузнецова, рассматривал незнакомых мужчин.

– Здравствуй, Федор, – Фоменко вытер руку тряпкой и протянул мальчику. Федор осторожно вложил маленькую, пухлую, исцарапанную ладошку в руку мужчины.

– Там у вас большая кошка! – сказал он.

– Это кот Шарик!

Федор громко расхохотался.

– Шарики бывают собаки, а не кошки!

Взрослые с улыбкой смотрели на мальчика.

– Что же мы стоим? – спохватился Фоменко. – Пошли, сейчас обедать будем. А то мы совсем заработались.

– Да как-то неудобно, – сказал Кузнецов весело, без особого смущения. – Свалились, как снег на голову. С нас, непрошеных, и чая хватит. Правда, Федор?

– Правда! – подтвердил мальчик, переводя взгляд с одного мужского лица на другое.

– Хороший пацан, – сказал Фоменко. – А картошки жареной хочешь? – Он присел на корточки перед Федором.

– Хочу!

– Аппетит у нас отменный, – сказал Кузнецов. – Настоящий мужской аппетит. Пошли, Федор! – Он протянул руку, мальчик в ответ протянул свою, и они все вместе отправились в дом.

Гость и хозяин сидели за столом. Дима хлопотал по хозяйству, приносил и уносил тарелки. Кузнецов исподтишка наблюдал за ним.

– Отец, – говорил Дима, – какие чашки взять? Отец, – говорил он через минуту, – а где заварка?

Мужчины разговаривали. Федор сидел на полу, смотрел по телевизору мультик и громко смеялся. На тарелочке перед ним лежало печенье.

– Славный мужичок, – сказал Фоменко.

– Нравится? – спросил Кузнецов. – Вообще-то, Владимир Михайлович, я пришел к вам по делу. – Он отпил из своей чашки. – Наш мальчик – сирота, а я, в какой-то мере, отвечаю за него. Опекун. Неофициально, так сказать. За ним присматривала одна старушка, но она стала совсем плохая, все время болеет. Да и не компания она ему. Мальчику нужна мужская рука. Вот я и забрал Федора.

Мальчик, услышав свое имя, оглянулся на мужчин и улыбнулся.

– Он отличный парень, самостоятельный, серьезный. У него никого нет, и вот я подумал… А что, если… – Он замолчал, собираясь с духом. – Владимир Михайлович, и ты, Дима… хотите взять его к себе?

* * *

…Прошел почти год после описываемых событий. Зима была долгая, снежная и холодная. Казалось, весна никогда не наступит. Но закончился февраль, и пришел март. С ярким солнцем и ветрами. Запахло талым снегом и мокрой землей. По небу понеслись белые облака. Зачирикали воробьи, радуясь теплу. Старушки на всех городских углах продавали подснежники и мимозу.

Было воскресенье – спокойный, теплый и дождливый день. Дождь шел – скорее туман, чем дождь. Небо исчезло, а вместо него наверху ворочалось что-то низкое, неопределенно-серое, разбухшее от влаги.

Коломиец положил цветы на могилу жены – парниковые, сладко и пряно пахнущие нарциссы. Было сумеречно из-за дождя, памятники и деревья сливались и были неразличимы уже в десятке шагов. Он постоял немного, пытаясь вызвать в памяти лицо жены. Вспомнил, как они спускались по реке на байдарках, как ночевали в палатке. Как лежали, прижавшись друг к другу, слушая дождь, барабанящий в брезент палатки. Правда, то был другой дождь. То был скорый летний радостный дождь…

Он помнил запах волос Лизы, а вот лица вспомнить не мог. Голос, чистый, чуть надтреснутый… Лиза прекрасно пела…

Коломиец вздохнул и подумал, что Верочка давно не звонила и не приезжала. У нее своя жизнь, своя компания. В ее возрасте родители не нужны.

«Если бы Лиза была жива, – подумал он, – Верочка приезжала бы чаще».

Дочь позвонила в его день рождения, полтора месяца назад, поздравила. Была радостная, возбужденная. Кричала: «Папка, я тебя люблю!»

Он вышел за ограду могилы, затворил за собой чугунную литую калитку и неторопливо пошел по аллее к выходу.

Вдруг он услышал негромкий женский смех и остановился, удивленный. Смех здесь звучал странно. Осторожно ступая, он подошел к живой изгороди из невысоких деревьев туи, заглянул за них. Увидел женщину, сидящую на низкой лавочке. Она разговаривала с кем-то, кого он не видел. Коломиец, ругая себя за любопытство, придвинулся ближе, но никого рядом с женщиной не увидел. Она была одна.

– Ты представляешь, – заговорила она снова, и морозец пробежал по его плечам, – пришла почти вся наша группа. Зоня постарался, достал адреса, разослал приглашения. Мы собрались в центре, около главпочтамта, а потом уже все вместе поехали к Зоне. У него, оказывается, шикарная вилла в Усовичах. Он встречал нас, такой важный, солидный. Пришли почти все. И Светка, и молодожены, и Шанины. Кирилл Семенович пришел один – Иза уже полгода гостит у приятельницы во Франции и возвращаться, кажется, не собирается. Он был очень любезен, поцеловал мне руку, представляешь? – Женщина рассмеялась. – Заглянул на минутку сын Зони – бизнесмен. Такой же маленький, как и Зоня, но очень важный и деловой. И остался с нами до конца. У них завод алкогольных напитков – алкаш, как называет его Зоня.

В одной из комнат – а на вилле их восемь – устроен музей собственной продукции. Одной водки четыре вида, еще ликеры и наливки по бабкиным рецептам. Мне понравилась водка «Хан Гирей» в плоской маленькой фляге. Очень удобно класть в карман. «В честь предка», – объяснил Зоня. Их фамилия – «Гирик», уверяет Зоня, происходит от «самого Гирея».

Олег Гирик не отходил от меня весь вечер, все рассказывал, как страшно занят, на личную жизнь совсем не хватает времени. Так что, стоит мне захотеть…

Она снова засмеялась, потом закрыла лицо руками и заплакала.

Коломиец стоял, прячась за туями, испытывая неловкость за то, что подслушивает, но не смог заставить себя уйти. Он вспомнил эту женщину. Тогда, почти год назад, он привез ее к подружке и даже не успел хорошенько рассмотреть. Ему было не до того. Потом позвонил Иван, и он ушел. Иногда он думал, что надо бы зайти к Людмиле, узнать, как и что, да так и не собрался. Он рассматривал женщину, удивляясь тому, что узнал ее. Сейчас она выглядела совсем по-другому. Черная одежда, непокрытая голова, влажные от дождя волосы. Когда она заплакала и закрыла лицо ладонями, ему захотелось подойти к ней и сказать… что-нибудь… погладить по голове…

– Все вспоминали Индию, – продолжала она, вытирая слезы, – и тебя вспоминали, как ты читал индийскую книжку и краснел. Помнишь? Светка лезла с вопросами о любви, а потом Людмила рыдала у меня на груди… о своем Леньке. Мне было жалко ее и смешно, когда я представила себе Леньку, пьяненького, рвущего струны гитары, хрипящего «Чаттануга-чучу!»

И луна была такая громадная и висела так низко, что до нее можно было дотянуться рукой. И я сказала Людмиле, что луна эта видела индийских богов, любящих друг друга… И я сказала, луна, пошли мне большую любовь, на всю жизнь, до самой смерти! Я совсем не думала о тебе, я вообще ни о ком не думала. Мне было радостно, и казалось, что впереди только хорошее. Теперь, когда я вспоминаю тот вечер, я думаю, что это был заговор… Да, да, не смейся, самый настоящий заговор против меня. Против нас. Заговор желтой луны и бога из индийской книжки. А когда Людмила спросила, кто он, я ответила… что ты! Твое имя пришло мне в голову вдруг, внезапно. Я совсем о тебе не думала… честное слово!

Помнишь, как ты открыл мне дверь, и мы стояли и смотрели друг на друга, а потом ты посторонился, и я вошла… Я увидела, что пальцы твои дрожат, и это меня приободрило – тебе тоже было страшно!

Она помолчала, потом сказала задумчиво:

– Знаешь, я думаю, что всякая любовь – это заговор и насмешка богов, потому что все проходит… Все проходит так быстро, так бесследно и так больно… Нет выигравших, а только одни проигравшие… а все, что мы строим и выдумываем, – это карточный дом… Жизнь, любовь, привязанности… все это – всего-навсего карточный дом, и достаточно легкого щелчка…

Коломиец попятился, осторожно ступая по мокрой дорожке, и пошел к воротам. Дождь закончился, в просветах туч проглянуло бледное фиолетовое солнце и отразилось в мокром асфальте. Коломиец прошел мимо старушек, продававших подснежники, мимозы и круглые, раскрашенные букетики бессмертника, перевязанные цветными ленточками, подошел к своей машине, темно-синему «BMW» последней модели.

Сидя в машине, он смотрел на кладбищенские ворота, синие купола новой, неоштукатуренной еще, церкви. На куполах были криво нарисованы золотые звезды. Солнце скрылось в набежавших тучах, и заморосил слабый мелкий дождь.

Он так задумался, что едва не пропустил тонкую женскую фигуру в черной одежде, выходящую из ворот кладбища. Он выскочил из машины и стоял, ожидая, когда она поравняется с ним.

– Римма Владимировна, позвольте, я отвезу вас домой, – сказал он.

Римма похудела и поблекла за последний год, лицо ее было печальным. Но Коломиец не знал ее прежней, и она казалась ему очень красивой. Она остановилась, настороженно и вопросительно взглянув ему в лицо. Он поспешил объяснить, что его зовут Василий Николаевич Коломиец, и они встречались раньше, один раз, в обстоятельствах не очень, так сказать… Он беспомощно замолчал, стоял, смущаясь, под ее пристальным взглядом.

– Я помню вас, – сказала она и пошла прочь.

Он нагнал ее у большой старой березы с белым, светящимся сквозь пелену дождя стволом и сказал:

– Я отвезу вас домой, Римма Владимировна. У вас ведь даже зонта нет, вы промокнете и простудитесь…

Она остановилась нерешительно. Дождь припустил сильнее, вздувая пузыри на асфальте. Она провела рукой по мокрым волосам.

– Пожалуйста, – сказал Коломиец, – я же не могу оставить вас под дождем. Пожалуйста!

Примечания

1

См. роман И. Бачинской «Японский парфюмер».

2

Mind your own business; Keep privacy (англ.). – Не суй нос в чужие дела. Держи дистанцию.

3

Terrific! (англ.) – Потрясающе!

4

Ты слышишь меня? Послушай! (иврит.).

5

Я в порядке. Успокойся! (иврит.).

6

Ищите женщину – фр.

7

Juice? Coffee? Tea? (англ.) – Сок? Кофе? Чай?

8

Change (англ.) – меняться, обмен.

9

Лингам (санскр.) – основной образ Шивы; в большинстве случаев представляет собою вертикально поставленный цилиндр с закругленной или полусферической вершиной. В настоящий момент большинство ученых сходятся во мнении, что Лингам представляет собой эрегированный пенис или фаллос.

10

Это водка, День Победы! Вторая мировая война (англ.).

11

A-ha! Second world war! Yes! I know! (англ.) – А-ах! Вторая мировая война! Да, я знаю.

12

O’key! I am o’key, Jenny! Don’t worry! I am fine! (англ.) – Я в порядке, Дженни! Не беспокойся, я в порядке!

13

Имеется в виду Омар Хайям. Один из героев О’Генри называл его Омар Ха. Эм.

14

МВФ – Международный валютный фонд.

15

Сецессия – разновидность стиля модерн; то же, что арт нуво, югендштиль.


home | my bookshelf | | Два путника в ночи |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу