Book: Дом с химерами



Дом с химерами

Инна Бачинская

Дом с химерами

…а кроме того, в жизни полно всякого такого, чему и название-то придумать трудно! Чертовщина – не чертовщина… Кто-то верит, кто-то нет, но у каждого есть что сказать по данному поводу. Даже продвинутые люди, умнейшие, образованнейшие, гордость передовой науки и страны в целом – и те не чужды, так сказать, удовольствия порассуждать насчет привидений, полтергейстов, призраков и проклятия старых могил…

Неизвестный автор. Из Лекции номер тринадцать Эзотерического цикла чтений о непознанном и непознаваемом.

Все действующие лица и события романа вымышлены. Всякое сходство их с реальными людьми и событиями абсолютно случайно.

Автор

© Бачинская И.Ю., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

…Молодая женщина неподвижно лежала на ковре у двери прямо в полоске света, падающей из прихожей. Люстра в гостиной не горела, и комната была наполнена неверными разноцветными бликами от экрана работающего телевизора. Показывали конкурс бальных танцев из Лондона. Гибкая смуглая пара скользила по круглому залу в ритмах танго. Он в черном фраке, она – с гладко причесанной головой, в ярко-красном длинном платье ярусами, с разрезом, открывающим бедро, в черных туфельках на каблуках… Зрители восторженно хлопали после каждого отточенного движения…

Женщина лежала в неудобной позе, слегка завалившись на бок, разбросав руки. Короткая юбочка, топик на бретельках… На правой ноге – красная атласная туфелька, левая – босая. Длинные белые волосы; голова повернута к телевизору – светлые глаза устремлены на экран. На полу – разорванная цепочка белого металла с синим камешком и вязанная крючком шапочка-шлем… Розовый шарф с блестками…

Комната утопала в полумраке. От прихожей, где горел плафон, бежала длинная световая дорожка…

Красивая мебель: большой мягкий диван цвета топленого молока, на нем – с десяток подушечек: круглых, в виде сердца, длинных, с кистями… Желтые, зеленые, темно-оранжевые, вышитые и гобеленовые. Буфет-ретро – деликатный блеск хрусталя за стеклом; картины на стенах; полированный журнальный столик; светлый ковер с завернувшимся краем; задернутые бордовые драпри тяжелой ткани на окнах; кресло в углу комнаты под негорящим торшером из дерева и металла – темно-желтый абажур с длинными кистями, которые чуть шевелил поток воздуха…

Плоский экран телевизора на стене против дивана… Громкая музыка – танго, танцевали мужчина и женщина… Экзотическая пара…

В комнате стояла удивительная, потусторонняя тишина, которую нарушал лишь мерный скребущий звук – жесткая тяжелая портьера слегка раскачивалась в потоке воздуха и скребла по полу…

Сквозняк раскачивал также незапертую входную дверь – ее, видимо, с силой и поспешно захлопнули, она ударилась о косяк, но автоматический замок не сработал, и она осталась приоткрытой.

Снаружи раздался негромкий звук остановившегося лифта, слабое чмоканье отодвигаемой панели и затем – стремительные шаги. Они замерли у двери; человек медлил, раздумывая, – незапертая дверь его озадачила. Он осторожно толкнул ее…

В прихожей горел неяркий светильник, озаряя шкаф во всю стену с зеркалами и комод, на котором стояла ваза с сухими цветами. Человек заметил на полу длинный розовый шарф и остановился в удивлении. Стараясь ступать бесшумно, он сделал шаг к двери в гостиную и застыл, резко втянув в себя воздух, когда увидел лежащую на полу женщину. Человек стоял на пороге, рассматривая ее: светлые волосы, разметавшиеся по полу, разбросанные руки ладонями кверху, острые коленки; взгляд его приковали три ярких предмета в полосе света: синий камешек на цепочке белого металла, красная атласная туфелька под стеклянным журнальным столиком и белая, вязанная крючком шапочка…

Человек резко повернулся и бросился вон. На сей раз дверь захлопнулась по-настоящему, перестало тянуть сквознячком, и тотчас же прекратился неприятный скребущий звук. В квартире наступила тишина…

Глава 1

Екатерина и Галка

Ах, только бы тройка не сбилась бы с круга,

Бубенчик не смолк под дугой…

Две вечных подруги – любовь и разлука —

Не ходят одна без другой.

Булат Окуджава. «Любовь и разлука»

Телефон взорвался на рассвете. Я увидела извергающийся вулкан и огненные потоки лавы. Они, трезвоня, сползали по крутым склонам прямо на меня. А я не могла двинуться с места, стояла в ступоре и ужасе под изрыгающей звенящее пламя стеной. Уф! Приснится же… Я схватила трубку.

– Алло! Катюха, ты?

Галка… Подруга детства, девочка с моего двора…[1] Действительно, вулкан – сон в руку. С утречка пораньше, не терпится ей! В последний раз мы общались вечность назад – вчера днем! Она забежала в «Охоту» по пути в детский спортивный лагерь, где обитала троица малолетних монстриков – Лисочка, Славик и Ритка, на которых поступила жалоба от директора лагеря. Это вам не кот начхал – от самого директора! Галка заскочила ко мне передохнуть и набраться сил перед скандалом с лагерным начальством, а также чтобы выкричать мне, как ее замотало, достало и затюкало собственное семейство, слава богу, хоть любимый супружник свалил по родительскому адресу для релаксации.

– Думала, проведу две недели как белый человек, одна, цельный день в ночной рубашке, отосплюсь, готовить ни фига не надо, пройдусь по лавкам… И на тебе! Облом! – кричала Галка, размахивая руками. На скулах ее выступили красные пятна, короткие, жесткие от лака блондинистые перышки встали дыбом. – Тягают в этот долбаный лагерь каждый день, воспитатели, прости господи! Не умеете с детьми – не лезьте! Если выпрут, куда я их дену? Школа на каникулах, продленка не работает, Павлуша в отпуске!

Павлуша – старшенький, прочно стоящий на ногах и самый положительный из всей команды – спокойный, уравновешенный, с чувством ответственности, что редкость по теперешним временам.

– Просто ума не приложу! – кричит Галка. – Это все Ритка! Это она их с толку сбивает! Убью! Сдам свекрови на все лето, пусть знает! А то и воспитываю не так, и балованные, и ленивые, и то не так, и это! Нате, берите, кушайте любимых внуков! Воспитывайте, как своего недоделанного сыночка! Катюха, ну что мне делать? Может, дунем вместе? Я скажу, что ты вроде как из ментовки, проверить обстановку, вроде как жалобы на них пишут, припугнем, а? Покажешь корочки…

Она смотрела на меня с мольбой и надеждой, но я сказала, что жду клиента, в конторе никого нет, все на боевом задании, Петюша заболел, а моя правая рука пенсионер Гавриленко отпросился к жене на дачу. Потому ну никак не могу! Я знаю Галку: покричит – и прекрасно разберется сама, мне до нее как до неба в умении разрулить конфликтную ситуацию. Тем более боюсь я педагогов, еще со школы, прямо в ступор впадаю, ни слова не могу выдавить, только корочками махать… Тоже, между прочим, дурацкая затея. Не те это корочки, хоть и красного цвета.

Зовут меня Екатерина Берест, я владелица охранного предприятия «Королевская охота», доставшегося мне в наследство от дяди Андрея Николаевича Скобелева, маминого брата. Правда, тогда это была еще не «Охота», а «Щит и меч», в лучших оперативных традициях. Чем мы занимаемся, возможно, поинтересуется читатель. Отвечу с удовольствием и чувством законной гордости: мы предоставляем охрану и курьерские услуги. Если вам угрожают и нужен телохранитель, или требуется доставить деньги или документы, или предстоит сверхважная встреча, мы приходим на помощь и предлагаем классных ребят. С лицензиями, разумеется, – и умеющих держать язык за зубами. И никаких имен, что всем удобно. Заказы принимаются по телефону за несколько дней – дата, время и количество «охотников». О месте сообщается по телефону за два часа до встречи. Вот так. Все это придумал дядька Андрей Николаевич, сыскарь до мозга костей, с мощными мозгами аналитика…

Никто не верил, что я, скромная учительница английского языка, потяну «мужской» бизнес, советовали избавиться, спихнуть, пока не поздно, продать; тут же набежали желающие купить – снисходительные крутые альфа-мужики, которые смотрели на меня с кривыми ухмылками представителей высшей расы. Я организовала летучку с «охотниками», призвав дядиного соратника по оперативной работе, ныне пенсионера Гавриленко, и поставила вопрос ребром: что будем делать, ребята? Можно продать – вон очередь стоит, не проблема, и цена вроде ничего, подходящая, но… Но личики у них какие-то сомнительные, да и репутация пятнистая. А «Щит» – чистый красивый бизнес, дядькино детище, в которое он вложил свои понятия о чести и порядочности и просил оставить в семье, не скидывать со счетов, и реноме у нас заслуженное, а эти неизвестно чем будут заниматься, может, наркоторговлей или разбоем. Одним словом – что будем делать, ребята? Прошу честно и откровенно высказать свои соображения и мысли…

– Болт им! – высказал общее мнение Петюша, один из «охотников».

– Подавятся!

– С деньгами нажухают!

– Наберут беспредельщиков!

И еще много всяких эмоциональных высказываний.

– В гробу мы их видали! – подвел черту «охотник» Славик.

Короче, все осталось, как при дяде, только название… Несмотря на сопротивление, я настояла на «Королевской охоте», которое они тут же заклеймили как выпендрежное, бабское и книжное, но которое тем не менее прижилось. «Королевскя охота»! Красиво! Так и видишь разноцветную кавалькаду всадников на зеленом лугу – звуки охотничьего рожка, развеваются плюмажи, лают борзые, дует легкий ветерок и светит яркое солнце…

Это было… Ох, сколько же натикало с тех пор? Если, как на войне, год за два, то много. Всякое бывало: и едва не прогорели, и наезжали на нас, и налоговая цеплялась… Но уцелели. Живы-здоровы, кредиты погасили, долги отдали, налоги платим исправно. И реноме заслуженное, все знают.

Личная жизнь… Галка считает, что я сама виновата – не на тех ставлю. Друг сердечный Юрий Алексеевич Югжеев морочил мне голову целых семь лет, появляясь внезапно, как черт из табакерки, и бесследно исчезая. Галка его терпеть не могла, он платил ей тем же. Был еще спортсмен Владик… Запомнился отменным аппетитом, замечательным пищеварением и вечно прекрасным настроением.

Потом появился Ситников Александр Павлович, Галкин супергерой – произносится с закатыванием глаз и придыханием: «С-с-ситникоф-ф-ф!» Ох, этот Ситников! Пришел, увидел, победил и… все. Финита. И плачущая барышня у разбитого корыта.

Не знаю! Не знаю, почему! Я не видела его полгода. Допускаю, я была не права, но имею я право на ошибку или нет? И вообще, женщина не должна звонить первой. А его вечные подколки насчет «Охоты»!.. Галка кричала, что я дура, что такие мужики, как Ситников, на улице не валяются. Конечно, зачем на улице, если можно на царских размеров кожаном диване в миллионерском пентхаусе? После виски и кофе, после трудового дня…

Да продай ты ее к чертовой матери, кричала Галка, эту свою проклятую «Охоту»! Или скинь на пенсионера Гавриленко! Выходи замуж, пока зовет, нарожай детей… И прикуси свой длинный язык, промолчи хоть раз в жизни! Смотри, Катюха, говорила Галка, грозя пальчиком, время тикает, можно опоздать, останешься в девках.

Можно, кто же спорит. Конечно, можно.

На Галкиной шее пятеро оглоедов. Четверо – детишки, пятый – супруг Веник, бездельник и как бы поэт. Классное выражение «как бы»! Ни то ни се – а как бы! Как бы поэт, как бы стихи пишет, как бы работает иногда. И никакой тебе как бы ответственности. Как бы отец троим маленьким оглоедам – близнецам Лисочке и Славику и отпетой оторве Ритке, младшенькой. Галкин первенец Павлуша, который родился до брака, вовсе не оглоед, а замечательный и кругом положительный молодой человек – кстати, работает у Ситникова. От него Галке известны все сплетни про моего бывшего бойфренда…

… – Катюха, сядь! – прокричала Галка. – Я тебе сейчас такое!

– Что случилось? – пробормотала я, чувствуя, как екнуло внутри. – Что?

– Сядь, говорю. Села?

– Галина, что с тобой? Я еще не вставала… Сколько сейчас? Господи, шесть утра! Ты что, совсем?

– Лежишь? Еще лучше. Не вставай и слушай! Твой Ситников женится! – выпалила Галка.

Я промолчала.

– Слышишь? Твой Александр женится! Свадьба через три недели! А ведь я говорила! Я предупреждала! А ты как… не знаю кто! Допрыгалась? Работает у Регины Чумаровой, моделька. Тощая, длинная, одета – зашибись! На полголовы длиннее, оглобля! Катюха, ты меня слышишь? И сразу после свадьбы – на Канары!

Я молчала. Потом осторожно положила трубку на рычаг. Легла и накрылась одеялом до самой макушки. В моей голове не было ни одной мысли, она была звонка и пуста, а тело стало невесомым…

Телефон зазвенел снова. Я не шевельнулась. Он все звенел и звенел, противно, настырно, как… как мусорная машина, сумасшедшая цикада, школьный звонок из ночного кошмара…

А я надеялась, что он позвонит и скажет как ни в чем не бывало… Саша, Сашенька… Господи, как больно! Больно, больно, больно… В сердце, в глазах… И картинки: сверкающий океан, смеющийся Ситников, капельки океанской воды на загорелой коже, на шее – лиана из белых и розовых цветов, подарок от гостиницы в Канди; бунгало с пятиспальной… шестиспальной… семиспальной кроватью, послеполуденный пряный зной, черные деревянные жалюзи опущены, отчего комната с белеными стенами – полутемная и полосатая, по стенам снуют, надолго застывая, крошечные зеленые ящерки… гекконы.

– Иди ко мне!

Шепот, смех, сильные руки, твердые губы, горячее, нагретое солнцем тело… запах и голос… слабость в коленках… блики солнца под закрытыми веками… бесконечные раскаленные пески смятых простыней… взлеты и падения на мощных океанских волнах…

Телефон наконец заткнулся. Я лежу под одеялом не шевелясь. Мне жарко, меня трясет. Подумаешь! Не конец света. Не конец, не конец, не конец…

Я стараюсь не всхлипывать, слезы, горячие и соленые, стекают к вискам…

Боль в сердце, боль в глазах…



Глава 2

Странное знакомство

– Это плакат?! – взвилась Людмила Ивановна.

– По-моему, плакат. А что?

– «Гадить на клумбах строго воспрещается»! Это плакат, я тебя спрашиваю?

– Объяснитесь, Людмила Ивановна. Какие претензии? Я вас не понимаю. – Вениамин Павлович сложил руки на груди, вздернул голову. – По-моему, все предельно ясно. Вы же не станете утверждать, что…

– Я тебе сейчас объясню, какие! – перебила художника Людмила Ивановна. – Пиши заявление и выметайся к чертовой матери! Я думала, ты человек, а ты раздолбай! Глаза б мои тебя не видели!

– Я художник! – гордо заявил Вениамин Павлович. – Не понимаю, зачем кричать. Интеллигентные люди всегда могут договориться, прийти, так сказать, к консенсусу. Кроме того, вы ворвались без стука.

– Бессовестный ты тип, а не художник! – вскричала женщина, наступая. – Чтоб духу твоего…

– А деньги за проделанную работу?

Людмила Ивановна с трудом сдержалась и, тяжело ступая, вышла из котельной. Громко лязгнула металлическая дверь, и наступила тишина. Еле слышно гудела вода в трубах. Мимо окна процокали туфли на высоких каблуках. Вениамин Павлович задумчиво рассматривал плакат.

– Вениамин Павлович, тут к вам пришли, – подала голос секретарша Нина, вчерашняя школьница. Она скромно стояла в углу, пережидая грозу. Рядом с ней обнаружилась неизвестная женщина. Удивленный Вениамин Павлович оторвался от плаката и уставился на незнакомку. Та была одета скромно, но со вкусом: черный брючный костюм, белая блузка, гладко причесанная голова и бесцветное лицо без следов косметики. Вениамин Павлович содрогнулся: женщина как две капли воды походила на его школьную учительницу физики по кличке Ядохимикат. Но была, правда, помоложе. Возраст в диапазоне от тридцати до пятидесяти, прикинул художник. А так – вылитая физичка. Даже оторопь берет.

– Прошу! – Вениамин Павлович широко повел рукой, указывая на ободранную кушетку. – Я вас внимательно слушаю.

Незнакомка нерешительно оглянулась на девушку и не двинулась с места.

– Нина, оставь нас, – строго сказал Вениамин Павлович.

Девушка с выражением неудовольствия на детской физиономии вышла. Женщина смотрела на художника, и на лице ее читалась борьба.

– Может, вы собираетесь заказать свой портрет? – пришел ей на помощь Вениамин Павлович. – Что-нибудь в духе Кранаха? У вас подходящий типаж. На фоне природы. Или яблони с красными яблоками. Знаете, сочная зелень лета, красные яблоки и бледная белокурая женщина… Класс! Могу показать образцы. Можно под Рубенса. Знатная патрицианка в белом, с кудряшками и флажком.

– Нет, – неприветливо сказала женщина, пожав плечами. – Я к вам по другому делу.

– Насчет долга? Долговая полиция? Это вас Славик натравил?

– Да нет же! Какая полиция… Вы… вы знакомы с Ларисой Андрейченко?

– Знаком ли я с Ларисой Андрейченко! – воскликнул Вениамин Павлович, всплеснув руками. – Конечно, я знаком с Ларисой Андрейченко. Причем довольно близко. Опять-таки, если вы за деньгами, то должен вас заверить… – Он приложил руки к груди и закрыл глаза. – Так как на данном этапе испытываю определенные финансовые…

– При чем тут деньги? – с досадой перебила женщина. – Не нужны мне ваши деньги!

– Это хорошо! – с энтузиазмом воскликнул Вениамин Павлович. – Это в корне меняет дело, потому что денег у меня на данном этапе нет, если честно. А что вам до Ларисы Андрейченко?

– Вы… Она ваша жена?

– Ну… допустим, – сказал Вениамин Павлович после небольшой заминки. – А чем, так сказать… А что?

– Мы могли бы поговорить где-нибудь в другом месте? – Женщина обвела котельную выразительным взглядом.

– Я понимаю, – покивал головой Вениамин Павлович. – Это вам не «Хилтон». Где же? – Он задумался. Внезапно его осенило: – Может, пойдем к вам? Я как раз свободен.

– Нет! – поспешно ответила женщина. – Лучше в парк. Тут рядом парк.

– Парк! Там полно наркоманов и малолетних преступников. Лучше в погребок. Тоже рядом, через дорогу.

Женщина с некоторым сомнением кивнула.

Через десять минут они входили в пивной погребок. Там было полутемно, нестройно гудели мужские голоса, орал телевизор и остро пахло разлитым пивом и старыми дрожжами. Женщина поморщилась.

– Сюда! – руководил Вениамин Павлович. – К окну. Простите, я не знаю, как вас зовут.

– Веня, привет! – раздалось из ближайшего угла. – Как житуха?

– Прекрасно! – с энтузиазмом отозвался Вениамин Павлович. – Как сам?

– Путем. Санька Косой спрашивал про тебя…

– Знаю! Он мне звонил. Прошу вас, мадам! Кстати, мы не познакомились. Вениамин Павлович. Можно просто Вениамин. – Он вопросительно посмотрел на свою спутницу.

– Ольга Борисовна.

– Очень приятно. Пивка?

– Спасибо, я не пью пива.

– Тогда, может, сок? Или винца?

– Спасибо, ничего.

– Ну нет, я так не могу, – возразил Вениамин Павлович, разводя руками. – Я пью, а дама сидит и смотрит.

– Хорошо, тогда сок, – недовольно произнесла женщина. – Апельсиновый.

– Апельсиновый? Прекрасно! Я сейчас!

Вениамин Павлович направился к бару. По дороге его окликали, хлопали по плечу, спрашивали о чем-то и теребили. Видимо, он был здесь популярен. Художник останавливался и вступал в разговоры. Женщина, назвавшаяся Ольгой Борисовной, с раздражением следила за ломаной его передвижений. Ноздри ее тонкого носа раздувались, рот сжался в узкую полоску, взгляд не предвещал ничего хорошего.

Вениамин Павлович наконец вернулся с большой кружкой пива и стаканом сока. Склонился в шутливом поклоне:

– Прошу вас, мадам. Ваш сок! Будьте как дома.

После чего приник к кружке. Пил он долго и с удовольствием. Равномерно двигался кадык на тощей шее. Он даже глаза закрыл от удовольствия.

Ольга Борисовна пить не стала. Она рассматривала художника в упор. Красно-синие витражные стекла пивной создавали уютный полумрак, в котором лица посетителей виделись как бы в легком туманце. Физиономия Вениамина Павловича тоже виделась как бы в туманце, кожа стала смуглой, волосы и глаза казались темными. И появилось в нем что-то южное, испанское, даже мефистофельское. Лет ему около сорока, прикинула она, хотя сказать наверняка трудно. Был он худ, даже тощ, жилист, одет в джинсы и черную футболку. В вырезе футболки виднелась серебряная монетка.

Художник наконец оторвался от кружки. Достал носовой платок, промокнул губы. Взглянул на Ольгу Борисовну, приподнял бровь.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказала она.

Он наклонился к ней:

– Можно погромче! Ничего не слышно!

– Мне нужно с вами поговорить! – прокричала она.

– О чем? – прокричал он в ответ. – Люсь, выруби звук!

Если барменша Люся и услышала призыв, то ничем этого не выказала и ухом не повела. На экране демонстрировались мотогонки. Мелькали разукрашенные плоские автомобили, ревущие фаны, мужики с флажками и раздолбанная трасса. Из-под колес вылетали сочные шматы грязи.

– Настоящий мужской спорт! – прокричал Вениамин Павлович. – Я в молодости тоже увлекался! Я вас слушаю!

– Лариса Андрейченко…

– Вень, привет! – Очередной приятель, здоровый мужик с красным лицом. Сильно на взводе. Завис, видимо, надолго. – Подхалтурить не хочешь? Оформить торговый зал надо.

– Оформим! Позвони мне вечерком, лады?

– Лады! – Мужик скользнул взглядом по Ольге Борисовне. Одобрительно подмигнул и хлопнул Вениамина Павловича по плечу.

– Извините, это по работе. – Художник снова наклонился к собеседнице. – Свой брат, мазила. Тут все свои, между прочим. Вы знаете, как мы называем этот бар? «Барбизон»![2] Тут и тусовка, и биржа, и последние новости! – Он рассмеялся. Но наткнулся взглядом на взгляд Ольги Борисовны – и лицо его стало строгим. – Я вас слушаю!

– Лариса Андрейченко… – снова начала Ольга Борисовна, но закончить не сумела. Подошел новый желающий пообщаться. Молодой, очень красивый парень в кожаной куртке.

– Вень, привет, поговорить надо! Совет нужен.

– Славик, не сейчас. Видишь, я занят.

– Я позвоню вечером.

– Давай.

Они проводили парня взглядом.

– Хороший человек, но как художник – полный неудачник. – Себя Вениамин Павлович, видимо, считал любимцем фортуны. – И в семейной жизни та же фигня, извините. Слабый, характера ни на грош. Да! Так о чем мы?

Но поговорить им все не удавалось. Вениамина Павловича буквально рвали на части. Он был нужен всем. Он допивал уже вторую кружку, со всеми, казалось, пообщался, но появлялись все новые лица. Ольга Борисовна посмотрела на часы.

– Вы спешите?

– Мне нужно возвращаться на работу, – сказала она сухо.

– А по какому хоть вопросу?

– По личному.

– По личному? – удивился художник. Задумался. – Знаете, а давайте ко мне! Я живу тут рядом. Никогда не замечал, как здесь шумно. Никаких условий. А где вы работаете?

Ольга Борисовна не ответила. Она раздумывала. Скользнула взглядом по художнику. Поджала губы.

– Хорошо, пойдемте, – произнесла наконец.

– А сок?

– Спасибо, я не хочу.

И они ушли.


Жилище художника пребывало в полной гармонии с его личностью. Причем гармония начиналась уже в прихожей, заваленной каким-то хламом. Вениамин Павлович непринужденно отодвинул хлам ногой. Однокомнатная квартира, гостиная – она же спальня. Задернутые шторы, полумрак. Громадная раздолбанная кушетка, бесчисленные мелкие и крупные подушки. На журнальном столике – три стакана, пустая водочная бутылка и пластиковая тарелка.

– Прошу вас! – Художник указал на диван. Ни малейшего смущения не читалось на его лице. – Я сейчас.

Он сгреб бутылку и стаканы и понес из комнаты. Вернулся, раздернул шторы, распахнул балконную дверь. В комнату ворвался солнечный свет и обозначил изрядный столб пыли. На стене висели картины. Ольга Борисовна подошла ближе. Мрачноватый сельский пейзаж: дом, увитый плющом, покатая крыша с высокой трубой, собака у крыльца. Предгрозовое настроение, наклонившиеся верхушки деревьев. Художнику удалось передать движение – порыв ветра и несущиеся грозовые тучи. Непогода.

– Это ваше?

Художник хмыкнул.

– Это Морланд. Но в каком-то смысле и мое. Я когда-то увлекался, своих мыслей не было, вот и копировал. Дарил поклонницам.

Следующая картина изображала берег реки: заросли ивняка под порывами ветра, песчаный пляж, свинцовая полоска воды и грозовые тучи. То же мрачное настроение, тот же стиль.

– И это… Морланд?

– Нет! Это мое.

– Почему так мрачно? Вы не похожи на пессимиста.

– Это по молодости, крайности, так сказать. Знаете, ищешь себя, мечешься, душу рвешь. Нарываешься, одним словом. И это… соответственно! – он махнул рукой в сторону картины.

– То есть это вы – ранний? – В ее словах прозвучал сарказм, то ли нечаянный, то ли намеренный.

– Ранний.

– А где поздний?

Он пожал плечами.

– В галерее? – не удержалась она.

– В галерее.

– Впрочем, я видела! Плакат!

– Плакат, ага.

Он даже не рассердился, хотя ей хотелось уколоть его. Его благодушие действовало ей на нервы.

– Жить-то надо. Присаживайтесь. Чай, кофе?

– Ничего, спасибо. Лариса Андрейченко тоже здесь живет? Это ведь ваша жена?

– Жена. Вы с ней знакомы?

– Не имела чести, – процедила Ольга Борисовна. Помедлила и выстрелила: – Ваша жена – любовница моего мужа.

– Ларка захомутала вашего мужа? – расхохотался Вениамин Павлович. – Она может!

– Вас это, кажется, совсем не трогает? – возмутилась Ольга Борисовна.

– Почему же, трогает. Очень даже трогает. А от меня вы чего хотите?

– Как чего?! Ну… воздействия!

– Как вы себе представляете это воздействие? Провести беседу? Запереть в кладовке?

– Но это же ваша жена!

– А он… этот козел – ваш муж!

– Как вы смеете!

– Вы пришли сюда и заявили, что Ларка… – Художник запнулся – видимо, удержался от неприличного словца. – Встречается с вашим мужем. Почему бы вам не поговорить с мужем?

– Не ваше дело!

– Ладно, сдаюсь. Женская логика всегда ставила меня в тупик. Что я должен сделать? Знаете, Оля, вы даже похорошели, честное слово! Глаза сверкают, румянец… У вас пуговичка на блузке расстегнулась!

Ольга Борисовна схватилась за ворот блузки.

– Я вам не Оля!

– А сколько вам лет? Тридцать? Сорок?

– При чем тут я?! – окончательно вышла из себя Ольга Борисовна – нет, ну каков хам! – Допустим, тридцать четыре.

– Да? Прекрасный возраст! Возраст вершины. Да не переживайте вы так! Сочувствую, честное слово. Ларка рушит вашу семейную жизнь. Устоявшуюся, счастливую, достойную семейную жизнь. А если у них любовь? Любовь – это святое. Вы об этом подумали?

– Любовь? Это разврат, а не любовь!

– Ларка совершеннолетняя… – Художник на миг задумался. – Хотя иногда мне кажется, что пацанка. Но по паспорту совершеннолетняя. Имеет право.

– То есть вы ничего не собираетесь…

– Давайте я напишу вас! В виде… Ну, хотя бы Иродиады! С головой Иоанна-крестителя на блюде. Вы сейчас такая выразительная!

– Какая Иродиада! Что вы несете? – захлебнулась от негодования Ольга Борисовна. – Вы можете говорить серьезно?

– Я серьезен как никогда! Можете отрезать мне голову.

Он сделал к Ольге Борисовне шаг и наклонил голову. Она отскочила в сторону.

– Вы ненормальный?!

– Нормальных людей в наше время практически нет. Технологический прогресс, экология, стрессы и все такое. Думаете, вы нормальная? Извините за выражение, в хорошем смысле слова.

– Не знаю, – горько сказала Ольга Борисовна. – Не уверена. Иначе я бы сюда не пришла.

Она направилась вон из комнаты.

– Подождите! – закричал художник. – Я не хотел вас обидеть. Вы нормальная! Вы самая нормальная из всех моих знакомых дам, честное слово! Я понимаю вашу озабоченность, но что же тут поделаешь? Хотите совет?

Ольга Борисовна приостановилась на пороге.

– Оставьте их в покое! Я знаю Ларку, ей все быстро надоедает, типичный Водолей. Она его бросит, вот увидите. Мужик хоть стоящий? – Не дождавшись ответа, ответил сам себе: – Стоящий, раз вы так за него… боретесь. Даже завидно, честное слово.

Ольга Борисовна пролетела по коридору, перепрыгивая через давешний хлам, и выскочила на лестничную площадку. От возмущения она не стала вызывать лифт и побежала вниз, звонко цокая каблучками. Вениамин Павлович стоял на пороге, задумчиво смотрел ей вслед. Потом поднял с пола перламутровую пуговку, повертел в пальцах…


А Ольга Борисовна вернулась в свой кабинет, включила компьютер и стала искать… Как его? Кранах! Ага, вот и мы! Лукас Кранах. На фоне яблони, судя по красным яблокам. Ева. В чем мать родила. Рядом Адам. Длинные бледные тела, рыжеватые волосы, несовременные пустые лица. Шестнадцатый век, Германия. Плоско, скупо, четко. А вот еще – «Три грации»: все те же белые тела, мягкие тряпичные фигуры, невыразительные лица… И ее в таком же стиле? Этот плакатный мазила предложил изобразить ее в виде… Евы? Это как – обнаженной, что ли? Ольга Борисовна порозовела от возмущения. Неужели она такая же… бесцветная? Разумеется, по сравнению с его женой – уж она-то раскрашена, как все эти… Ольга Борисовна споткнулась, даже в мыслях не желая произносить это слово. «Да чего там, скажи! Ты же одна! – подначила она саму себя. – Как все эти – шлюхи, да?» Ну, шлюха, а что это меняет? Факт остается фактом. Интересно, сколько ей? Этой… Ларе!

«Сорок лет! – вдруг вспомнила она. – Он сказал – сорок лет! Свинья! Неужели…» Она нашарила в ящике стола косметичку, достала зеркальце. Попыталась рассмотреть собственное отражение, но тут же с досадой захлопнула косметичку, бросила обратно – разве в этом крошечном зеркальце что-нибудь увидишь? А она, дура, поспешила доложить, что тридцать четыре! Да пусть думает что угодно! Хоть пятьдесят! Кого волнует его мнение? Сказала вслух: «Скотина! Мазила!»

Покосилась на дверь, строго кашлянула и придвинула к себе пачку бумаг. Но ей не работалось. Говорят, муж и жена – одна сатана. На мужа она уже посмотрела – неудачник, пьяница, разгильдяй. А Лара?..

«Господи, ну на что польстился? – подумала она о собственном муже. – На жену этого… депрессивного мазилы из жэка!» – Ольга Борисовна имела в виду мрачноватый речной пейзаж.

Как будто, окажись Вениамин Павлович, скажем, директором банка, ей было бы легче!

«Да, легче, – сказала она себе. – Конечно, легче!»

Почему – Ольга Борисовна не знала. Просто она так чувствовала. Жену директора банка она могла себе представить, а Лару – жену дешевого художника – нет. Жена директора банка – знакомое зло, причем из их круга, а эта Лара… Черт его знает, что за штучка! Все эти богемные тусовки, натурщицы, пьянство, скорый секс, наркотики для нее, Ольги, – терра инкогнита. Сегодня она получила первое представление об их мире.

Про Лару ей рассказала приятельница Татьяна. Увидела, как Толя высаживал ее из машины, и они целовались. Увидела и узнала – они пересеклись на какой-то выставке, эта женщина тусовалась там полуголая и сильно на взводе, при живом муже, тоже художнике! Причем он, кажется, даже выставлялся. Его картину Татьяна не запомнила, но фамилия в памяти застряла.

«Хватит!» – оборвала себя Ольга Борисовна. Она была недовольна собой – не нужно было идти, нарываться на оскорбления, этот тип ни на что не способен, недаром его жена завела любовника. И он ей не помощник. Тут ей пришло в голову, что ведь и Толя завел любовницу…



«Это унизительно, в конце концов! – сказала она себе. – Что же делать?»

Она пребывала в растерянности, и лекарство тут было лишь одно: работать, работать и работать. Вкалывать до полной отключки мозгов. Как многие трудоголики, Ольга Борисовна чувствовала себя комфортно только с бумагами, цифрами и компьютером. Она решительно взяла верхний листок из пачки и углубилась в его изучение. Но мысли ее постоянно возвращались к художнику… как его? Вениамин Павлович! Она вспоминала его лицо в полумраке дешевой забегаловки, в бликах красного и синего от витражного окна, что делало его похожим на Мефистофеля. Она фыркнула: Мефистофель, как же! Смешно! Дешевый мазила из жэка! Алкаш! Как он припал к кружке… Присосался прямо! Только кадыком дергал. Сразу видно, что пьющий. И дружбаны того же пошиба, так и стреляли глазами, и она сидела, как на витрине… Они небось подумали, что они… гм… друзья… близкие. Фу, глупость! Да пусть думают что хотят! Не нужно было соглашаться… И вообще. Ничего не нужно было. Не нужно было встречаться с ним… На что, интересно, она рассчитывала?

Ольга Павловна задумалась. Она представляла себе встречу с мужем Толиной любовницы иначе… Был когда-то похожий фильм с Марчелло Мастроянни и Джулией Эндрюс. Она думала, что они, как товарищи по несчастью, обсудят создавшееся положение и наметят план действий – что-то такое мнилось ей, какие-то картины рисовались… Они пьют кофе по-венски в приличном кафе, пахнет ванилью, горят светильники Тиффани, на стеклянных абажурах – яркие выпуклые бабочки и стрекозы, на столах – тугие скатерти и живые цветы… Художник, красивый, прекрасно одетый человек с шейным платком – коричневым в желтую крапинку… Он печален, в темных глазах слезы, он рассказывает ей о своей роковой любви к этой женщине… своей жене, а она, Ольга Борисовна, рассказывает ему о Толе, помешивая в чашке крошечной серебряной ложечкой…

И что в итоге? Она горько рассмеялась…

Глава 3

Старые друзья

Артист – я постепенно познаю,

Какую жизнь со мной сыграла шутку злую:

Чужую жизнь играю, как свою,

И, стало быть, свою играю, как чужую.

Валентин Гафт

Виталий Вербицкий спустился в вестибюль, повел взглядом. Навстречу ему поднялся с дивана тощий, скромно одетый молодой человек. Около дивана стоял небольшой черный чемодан. Режиссер всмотрелся. Долгую минуту мужчины изучали друг друга…

Режиссер Молодежного театра Виталий Вербицкий был видным мужчиной: рост под два метра, зычный голос, коса-блонд до пояса. И одевался он нестандартно, с огоньком: туники, тоги, широченные слаксы, бусы и цепи. Сандалии римского легионера с заклепками, предмет гордости – отдельная тема. Вербицкий рассекал по улицам города – и авто тормозили, и происходили ДТП, и народ пялился. А некоторые даже бежали следом с мобильником и фотографировали. Слава, однако! И в Молодежный театр не попасть, билетики за три квартала с тройной переплатой, и репертуар сомнительный. То есть репертуар в полном порядке: известные имена, известные названия, крутая классика. Но тексты подавались в обработке режиссера или, как принято сейчас говорить, по мотивам. Причем с налетом как бы нездоровой эротики, кстати и некстати, чаще некстати… Хотя кого этим сейчас удивишь! По мотивам «Пигмалиона», по мотивам «За двумя зайцами», по мотивам «Дяди Вани» и так далее. Одна мысль постоянно будоражила город: а что наш Виталя выкинет на сей раз? Представление на площади? Уличное шествие в театральных костюмах? Балаган в городском парке с клоунами, скоморохами и полуприличными частушками в псевдонародном стиле? Даже те, кто был в театре в последний раз еще в детском саду, с удовольствием включались в обсуждения и таким образом приобщались к искусству. Как сказал один средней руки чиновник из управления культуры, человек читающий и не чуждый интеллигентского как бы диссидентства: «Если бы Виталия Вербицкого не существовало в природе, то его следовало бы выдумать». Город гордился Виталием. Сам же он называл себя «бродителем умов» или попросту «бродилкой». Театр два раза закрывали, снова открывали, неоднократно публиковали о нем ядовитые материалы, но слишком колоритной фигурой был режиссер, чтобы взять его голыми руками. Тем более у него были видные поклонники и, главное, поклонницы. А еще по городу ходили слухи, что столичные театры все пороги истоптали в надежде наложить лапу на культового режиссера, но не тут-то было! Лапы прочь от нашего Витали! Режиссер позиционировал себя как патриота, верного горожанина и одного из столпов общества в области прекрасного.

Долгую минуту они рассматривали друг друга…

Молодой мужчина, как мы уже заметили, был скромно одет, добавьте сюда – плохо выбрит, худ и сутул, казалось, он перенес тяжелую болезнь. Длинные темные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Худое смуглое лицо, не лишенное привлекательности, неуверенный взгляд пронзительно-синих глаз, неуверенная улыбка – похоже, он был готов к тому, что ему откажут…

– Глебушка! – зычно вскричал Виталий, ринувшись на пришельца. – Глебушка Кочубей! Разбойник! Штукарь! Какими судьбами?

Мужчины обнялись.

– Пошли посидим в «Сове»! Расскажешь!

И они отправились в «Белую сову», которая по ночам радовала завсегдатаев и ценителей прекрасного стриптизом, а днем была обычным рестораном с разумными ценами.

– Ну, рассказывай, Глебыч! Где ты? Слух был, что в берлинском «Бурлеске». На побывку домой? В родные пенаты потянуло? Надолго? – Виталий засыпал друга вопросами.

– Был в «Бурлеске», да… Клоунада, буффонада… Все было. Было, и прошло. Знаешь, Виталя, все приедается в конце концов. Надоело гаерствовать, надоело фиглярствовать. Хочется для души. Старость, видать. – Голос у него был приятного теплого тембра и слегка сиплый.

– Время собирать камни?

– Наверное. Как ты, Виталя? Нинка писала, у тебя свой театр… Вы с ней… все?

– Все, Глебыч. Давно уже. Сам знаешь, любовь приходит и уходит. Сам сказал, все приедается – любимые женщины в том числе. Театр свой, неплохой коллектив, работает на энтузиазме, зарплаты просто смешные. В драме еще туда-сюда, а у нас в Молодежном нищета. Спасаемся корпоративами. Ну да ладно, еще не вечер. За нас!

– Я вообще-то не пью, – сообщил Глеб. – В завязке.

– Как это не пьешь? – удивился Вербицкий. – Здоровье?

– Здоровье. Чуть не подох, квасил по-черному, пока галюники не начались. Едва вытащили… Решил – все!

– А мы по чуть-чуть, за встречу! Хотя лично я считаю, что недопой хуже перепоя. Глебыч, ты же знаешь, у нас без этого нельзя… Каждый день на пределе. Поехали! Непьющий артист – такой же стилистический нонсенс, как непьющий сапожник.

Глеб нерешительно взял рюмку, отпил. Вербицкий глотнул как удав, шумно втянул в себя воздух.

– Аж слезу вышибает! – сказал с удовольствием, откусывая от куска хлеба. – Я сегодня с утречка уже принял – у костюмерши дочка родила. Без мужа, в семье одни бабы. Хотя по теперешним временам, может, оно и лучше – мужик теперича хлипкий пошел, да и не прокормишь. И новорожденный – тоже девчонка. Господи, как я тебе рад, Глебыч! Ты молодец, что вернулся к корням, так сказать! Всех растеряли, забурели, заматерели, все по барабану. Фиглярство, говоришь? Театр – фиглярство и есть. Есть высокое, есть ниже плинтуса, а все едино – фиглярство. Проживаешь чужие жизни… Говоришь чужие слова… И самое гнусное, Глебыч, что привыкаешь и в жизни фиглярствовать, все на публику, даже когда один и дверь закрыта. Даже ночью с бабой, пардон, – как на сцене. Уже и не знаешь, кто ты есть на самом деле, уже не цельная личность, а… фигляр! Вечно примеряешь на себя разношенный кафтан, зипун какой-нибудь засаленный, который до тебя надевали сотни… – В словах его была горечь, то ли настоящая, то ли напускная. – Ты с кем, Глебыч? Женат?

Глеб покачал головой – нет. Подумал и сказал:

– Был, на немке, тоже актриса. Знаешь, Виталя, им проще. Они другие, никаких истерик, никаких надрывов, запоев, рвания с себя рубахи… Про́клятые мы, что ли? Все на пределе, все на грани…

– Что с них взять, с буржуев! – заметил Виталий снисходительно, по новой разливая водку. Глеб уже не протестовал. – Бюргеры – они и есть бюргеры и филистеры. Какие планы, Глебыч? Ты к нам надолго, кстати? Я познакомлю тебя с ребятами… Я рассказывал, что есть такой Глеб Кочубей, талантище… Монстр! В Берлине работает, у немчур, это вам, говорю, не наш Молодежный! На валюту пашет! В столице Европы! На родине театра-кабаре, бурлеска и вертепа… Во! Как ни хороши фрицы, а без нашего человека никуда. Потому как душа у нашего человека, и особенно актера, горит и зажигает, сгорая, понял?

Язык у Виталия уже слегка заплетался, и мысль теряла четкость, но по-прежнему была образна и цветиста. И голос по-прежнему был сильным и звучным.

– Виталя, мне нужна работа, – сказал вдруг Глеб, откладывая вилку. – Возьмешь к себе? Я вернулся навсегда.

– Тебе нужна работа? – изумился Вербицкий. – Навсегда? Ты чего, Глебыч? После Европы – сюда, в наш театр абсурда? Какого хрена? Что случилось?

– Осточертело все. Бестолковости нашей не хватает, разгильдяйства, все у них правильно, все по полочкам… Искренности, наконец, не хватает, чтоб вот так прийти к другу и припасть… Не знаю! А только понял – пора назад.

– Э, нет, брат! Ты мне это брось! У меня эта наша вос… вспе… тая… одним словом, бестолковость – уже во где! Достала! – Вербицкий помотал пальцем под носом гостя. – Всякая мразь мнит себя художником, так и норовят мордой в дерьмо, а рожи! Жуткие! Жут-чай-шие рожи, я тебе доложу! Весь внутренний недомир – на физии, добрый Боженька наказал. И главное, уверены, что понимают в высоком иск… искусстве… Кинули его на театр – и он сразу стал разбираться в драматургии, зараза! Гоголя на них нет, бесогонов! Снобы, блин! Нет хуже нашего сноба, Глебыч! И главное – на пустом месте… Пустейшем! Ни образования тебе, ни широты, речь безграмотная, кто такой Шиллер или Мольер – понятия не имеют. Да что там Шиллер и Мольер, своих не знают! Один прогиб и уважают… Холуйство процветает, деньгами порченны. Ну ничего, я тоже не теряюсь… Прикладываю будь здоров! Хотя с оглядкой – перегнешь палку, не дадут тугриков. Тут надо быть дипломатом, Глебыч. Уметь вертеться. Ты небось отвык в своих Европах вертеться, а мы тем и живы. Как сказал один англосакс: «Все мы погрязли в болоте, но некоторые из нас смотрят на звезды!» Так и мы: в дерьме, но смотрим на звезды.

– Я думал, сейчас полегче, – заметил Глеб.

– Да у нас ничего никогда не меняется, Глебыч! Заповедник гоблинов. – Вербицкий замолчал, присмотрелся к Глебу и спросил неожиданно трезвым голосом: – Что случилось, Глебыч? Только без чеса.

– Как на духу, – усмехнулся Глеб. – Я и мой дружок, Саша Кравченко, надумали открыть там свой театр, нам обещали грант и кредит. Адвокат дельный попался, женат на нашей. Короче, грант мы проели, влезли в долги, адвокат оказался сукиным сыном. Саша умер… Сердце. Я остался у разбитого корыта, спасибо, не подсел, но потрепали здорово. И только одна мысль была: домой! Добежать, доползти, хоть как, понимаешь? Чтоб помереть на родине.

– Понимаю, Глебыч, чего же тут… Все мы идеалисты чертовы, все нам кажется, что можно вернуться к истокам и припасть. А помирать нам рано, понял? Ничего, хлебнешь родного раздолбайства и разгильдяйства по самые помидоры – мигом рванешь обратно к бошам.

– Нет. – В этом коротком слове прозвучала такая убежденность, что Виталий промолчал – только кивнул.

– Я хочу осенью запустить «Шесть уроков танцев» Альфиери[3], классная вещичка. Знаешь?

– Знаешь, видел в берлинском «Ренессансе». Думаешь, публика примет?

– Примет. Чуть подкорректируем, добавим местного колорита – пойдет на ура. Юмор, музычка – вальс, фокстрот, танго, ча-ча-ча… И главное – смысл! Терпимость, доброта – то, чего нам всем не хватает в наше гнусное время. Хочешь попробовать Майкла?

Глеб задумался.

– Танцевать умеешь? Ты же был в бурлеске!

– Сложная роль, – нерешительно сказал Глеб. – Я, если честно, выбился из формы… Не знаю даже, Виталя. Чувствую себя сбитым летчиком…

– Ты мне это брось, старик! Сбитым, недобитым, недолетевшим… Всем хреново, все в дерьме, Глебыч, и надо тащить себя оттуда за… э-э-э… волосы, понял? Сейчас у нас мертвый сезон, до сентября, зайдем ко мне, я дам текст. Почитаешь, примеришь, лады?

Глеб кивнул, все еще сомневаясь.

– И главное, Глебыч, не напрягайся, полегче! Это твой типаж, ты же типичный жиголо на вид… Пардон, конечно, с твоими синими брызгами. Роль невесомая: безработный актер, свой брат, попивающий, кроме того, гей, подрабатывает уроками танцев, и в гробу он их всех видал! Живет одним днем, не заморачивается. И старая занудная перечница, вдова священника, вся из себя правильная, которой за каким-то расшибеном захотелось танцевать. И антагонизм, постепенно переходящий в симпатию… Ну да ты в курсе. Я пробовал Жабика, но Жабик и есть Жабик, да и внешность подгуляла, а тут нужен трагикомический красавчик. Как?

Глеб снова кивнул.

– Супер. У тебя как с жильем? Ты где?

Глеб пожал плечами.

– Гостиница? Есть нормальные, по карману – правда, за чертой оседлости.

– Знаешь, Виталя, я на нуле, если честно.

– Понял, не дурак… – Вербицкий задумался. – Зайдем к нам в бухгалтерию, посмотрим, сколько можно подкинуть. Напишешь заявление на работу и на помощь. Кошкины слезы, но на хлеб пока хватит. А жилье… – Он снова задумался, на его выразительном лице явственно читалась работа мысли. – Можно было бы у меня, но там сейчас Толик Глущенко со своей новой, ушел от жены… А я у своей знакомой. Временно, ничего серьезного, не сегодня завтра нужно сваливать, чтобы не возбуждать неоправданных надежд. Господи, ну что им всем так неймется? Замуж, семья, дети, петля на шею… Ты как в этом плане?

– Сейчас один.

– Ага, хорошо. Одного легче пристроить. Куда же тебя девать?.. – размышлял вслух Вербицкий. – Ты как в смысле быта?

– Нормально, всеяден. Вода, топчан, закрыть дверь…

– Есть тут одно местечко – бывшее общежитие работников культуры, сейчас пустует, никак не снесут. Ждут, пока само рухнет. За Марьиной Рощей, на Вербной, семь. Домина двухэтажный, старинной кладки, думали этномузей открыть, да денег на ремонт нет. Там проживали всякие лузеры из актеров и музыкантов, но, по-моему, несколько месяцев уже никого нет. Евстигнеева, из последних, вышла замуж, переехала к мужу. Жабик… Петя Зосимов тоже ушел, говорит, комфорта маловато и жутко одному, особенно ночью. Кликуха – «Приют лицедея» или просто «Приют». Можно там пока, до лучших времен. Запомни, Глебыч, нет ненужных вещей – всегда есть кто-то, кому это ненужное нужно. Как сказал пророк, оставшееся от гусеницы ела саранча, оставшееся от саранчи ели кузнечики, и оставшееся от кузнечиков доели мошки. Последняя копейка, последняя крошка – ты выбросил, а кому-то в масть. Понял? Вот и вся философия жизни. Как?

– Согласен.

– По рукам! Считай, что вилла твоя. Два этажа – и ты один на пляже. Можно репетировать до полной отключки. Или кирять! Не забоишься?

Глеб улыбнулся, чувствуя, что жизнь, кажется, налаживается.

– Спасибо, Виталя. Не забоюсь и жду в гости, как только устроюсь. У меня еще пара коробок в аэропорту.

– Все пучком, Глебыч! Жизнь жутко интересна, коварна, зараза, и все-таки удивительна! На посошок, дружище! До сих пор опомниться не могу, что ты… как явление Христа народу, е-мое!

Глава 4

Ольга Борисовна

Обида на «этого типа» улеглась, через пару дней Ольга Борисовна и не вспоминала уже о своем странном приключении, вся отдалась любимому банковскому делу и буквально горела на работе. Художник напомнил о себе сам – в один прекрасный день переступил порог ее кабинета. Ольга Борисовна подняла взгляд от стола и обомлела: батюшки-светы! Вениамин Павлович собственной персоной! Побрит, пострижен, в приличном костюме, при галстуке. С большим кожаным портфелем – для солидности, видимо. Даже ликом посветлел, и торжественен.

– Не ждали? – Он радостно улыбался.

– Не ждала, – сухо ответила Ольга Борисовна, неприветливо меряя художника взглядом. Смерить взглядом так, что мало не покажется, – о, это она умела!

– Оказался рядом, дай, думаю, зайду! – Художник продолжал улыбаться во весь рот, словно не замечал более чем сдержанного приема.

– Вы говорили с женой? – взяла быка за рога Ольга Павловна.

– Не успел. Замотался вусмерть. Вы не поверите, Оля…

– И решили зайти сказать мне об этом? – перебила она, вкладывая в невинную фразу приличную меру уксуса.

– Рядом был, говорю же. А вы поговорили с мужем?

Ей показалось, художник ухмыльнулся.

– Нет, – ответила она сухо.

– Тоже замотались?

Ольга Борисовна вздернула голову и раздула ноздри. «Замотались»! Она не нашлась, что сказать, а художник пояснил:

– Я нанимался на работу. Тут, по соседству.

– Не взяли? – поспешила позлорадствовать Ольга Борисовна.

– Кажется, взяли.

– А жэк?

– Придется выбирать! – Он пожал плечами. – Предлагаю отметить. У вас когда обед?

– Боюсь, я не смогу… – высокомерно начала Ольга Борисовна.

– Да ладно, я же не в постель вас зову! – брякнул художник.

– Что вы себе позволяете? – взвилась Ольга Борисовна.

– Это цитата из пьесы, честное слово. Застряла в памяти. Тут рядом есть неплохой ресторанчик…

– Где, разумеется, вас все знают!

– Ну… не исключаю. «Белая сова». Приходилось бывать?

– Это же ночной клуб!

– Ночью клуб, днем ресторан. Пошли! У них баранина – пальчики оближешь. Отметим начало моей новой карьеры. Честное слово, это вам не «Барбизон». И скатерти чистые. Кроме того, нам нужно выработать план действий. Совместных.

Ольга Борисовна растерялась, что происходило с ней очень редко. Почти никогда. Художник смотрел выжидающе. Она обежала его взглядом – побрит, пострижен, при галстуке – и порозовела при мысли, что он проделал все это ради нее, а насчет работы врет. Конечно, врет. И поговорить им все-таки нужно. Она кивнула, все еще сомневаясь. И тут же с неудовольствием поймала себя на мысли, что впервые в жизни не знает, как поступить, и почему-то идет на поводу этого… типа. Уже во второй раз.


К ее удивлению, художник был способен пользоваться ножом и вилкой.

– Чем же вы будете теперь заниматься? – спросила она.

– Оформлением торгового зала и витрин. Росписью по стенам и потолкам.

«Неужели не врет?» – подумала она и спросила ехидно:

– Платят больше, чем в жэке?

– Больше, но радости меньше.

– Почему? – изумилась она.

– Атмосфера сильно деловая для такого разгильдяя, как я. К тому же всякие… чудаки кишки мотают, диктуют, учат. И сроки поджимают. В жэке попроще.

– Вас же выгнали! За плакат! – с удовольствием напомнила она.

Художник засмеялся.

– Это был не их плакат, Людмила Ивановна не разобралась. Она нормальный человек, только работа собачья. Ребята попросили нарисовать пару плакатов для капустника, принесли тексты. А истопник Саныч подслушал и донес – левые заказы, караул, чужие шляются, покрадут трубы. Она и бросилась. А тут вы как раз подгадали…

– Извините! – с сарказмом произнесла Ольга Борисовна.

– Да ладно, кто старое помянет… Мы уже выяснили с ней отношения, все в порядке.

– Почему вы не поговорили с женой?

Художник задумался, рассматривая пустой подиум. Потом перевел взгляд на Ольгу Борисовну.

– Да так как-то… Не получилось. Если честно, я ее не видел.

– Как не видели? – изумилась Ольга Борисовна. – А где же она?

– Видите ли, мы живем раздельно, – потупился художник. – Уже два года.

– Вы… Вы! Чего же вы мне голову морочили?! – вскричала Ольга Борисовна, и кончик носа у нее побелел, как бывало всегда в минуты волнения. – Почему же вы мне сразу не сказали?

– Не успел. У меня реакция замедленная. С детства. Как вам баранина?

– Вы! План совместных действий! Совести у вас нет!

– Да это так, для понта, чтобы вы не отказались. Просим прощения. Мне очень хотелось пригласить вас на обед. С забегаловкой не получилось, она вам не понравилась. Мне даже неудобно, что я вас туда… честное слово! Правда, баранина класс?

– При чем тут баранина! Вы… Мы же… – от возмущения Ольга Борисовна стала заикаться.

– Ну скажите, правда, класс?

– Неплохая, – нехотя признала Ольга Борисовна. – Но вы должны были…

– Лучшая в городе! – перебил Вениамин Павлович. – Хотя нет. Лучшая у меня. Приглашаю в выходные на природу, оцените сами.

– Спасибо, я буду занята, – сухо, скупо, с достоинством. Молодец! Поставила на место.

Он порылся в кармане пиджака, достал визитную карточку.

– Вот! Если передумаете, звоните.

– Не передумаю. «Размечтался!» – последнее – про себя.

– Там хорошо. Река, песчаная отмель, рыба играет. И погоду обещали клевую.

– Спасибо, но вряд ли.


Остаток дня Ольга Борисовна находилась под впечатлением от встречи с художником. Пеняла себе за глупость – не нужно было соглашаться! Побежала как девчонка, снова попалась на удочку. Пошла на поводу. У кого? У этого… с позволения сказать! Она придумывала все новые аргументы, почему не нужно было обедать с художником, мысленно выясняла с ним отношения и вяло доругивалась, если можно так выразиться. Ольга Борисовна никогда не унижалась до ругани и склок. Это было ей несвойственно. Она умела себя поставить и никогда не выпускала инициативы из рук. Художник ее раздражал. Тем более что они два года в разводе! Неудивительно!

– Что неудивительно? – спросил строго внутренний голос.

– Ну, что она… эта женщина, Лара, ушла от него… Разве с ним можно о серьезных вещах? Он же клоун! И вообще.

– То ли дело Толя… – съехидничал внутренний голос. – Умный, честный, порядочный, первоклассный специалист и не клоун, да?

– Отстань! И без тебя тошно! – одернула его Ольга Борисовна.

От подобных мыслей ей захотелось домой. Закрыть за собой дверь и отрезать… их всех. Приготовить ужин. Кухня всегда ее успокаивала. Включить телевизор, пусть бормочет себе тихонько, неторопливо резать зелень и овощи, жарить отбивные. Толя любит отбивные.

…Дома ее ждал приятный сюрприз. Муж вышел навстречу в фартуке с ушастым кроликом и надписью «Я в доме хозяин!», в квартире вкусно пахло едой. Он поцеловал ее в лоб, взял из рук сумку. Ольга Борисовна благодарно прижалась к мужу и едва не всхлипнула от умиления. Какая дура! Опустилась! Унизилась! Забыла, что она жена! Любовниц много, а жена одна. Говорят, они не могут иначе. И тут не только секс, тут еще и самоутверждение. Работа, семья, любовница – и он на коне! Есть о чем поговорить в бане с другими самцами. У нее мелькнула мысль, маленькая такая приятная мыслишка, что, может, эта… Лара его бросила и он теперь на коленях… приполз. Знающие люди говорят, для удачной семейной жизни нужны прыжки на стороне. Может, правда. Секс на стороне и легкое чувство вины – прекрасная приправа к пресному семейному блюду.

…Они сидели за красиво сервированным столом. Муж хлопотал, передавая ей бокал с вином, хлеб, соль. Участливо расспрашивал, как прошел день. Наливал вино. Блестело столовое серебро, сверкал хрусталь бокалов, радовали свежие цветы – ее любимые бледно-сиреневые орхидеи, – все как в лучших домах, на картинке из журнала. Ольга Борисовна отвечала мужу, кивала, улыбалась. А он вдруг сказал:

– Оленька, мне придется уехать, снова командировка, не сумел отвертеться. Очень некстати, масса работы, но ты же понимаешь! – Он развел руками с выражением комичной беспомощности на красивом лице.

Ольга Борисовна окаменела. Сидела с приклеенной улыбкой, с зажатой в руке вилкой. Только удержать себя в руках! Не опускаться до уровня базарной торговки. Главное, не опускаться.

– Как неожиданно… Конечно, я понимаю. Надолго? – Ей удалось сохранить доброжелательный тон.

– На неделю. Выехать придется уже завтра, с утречка пораньше. Поеду на машине. Страшно не хочется… – ему, в свою очередь, удалось скорчить печальную гримасу.

Еще и кривляется, сволочь!

– Завтра? В четверг? – бледно удивилась она. – А как же выходные?

– Знаешь, придется работать и в выходные. А ты тут без меня пока отдохнешь.

Он весело рассмеялся. Он был так доволен, что не умел этого скрыть. Он был уже в другом месте, с другой женщиной. Он был отвратителен и прозрачен, как стекляшка. А она, образцово-показательная жена, делала вид, что верит. Ольга Борисовна едва не задохнулась от гнева. Ей хотелось метнуть в мужа вилку, она даже пальцы сжала так, что побелели косточки. Прямо в его радостную карикатурно-красивую лживую физиономию. Но она удержалась. Главное – не опускаться. Ее кредо.

Муж гремел на кухне посудой – вызвался убрать от радости, что отстрелялся и самое трудное уже позади. Ольга Борисовна тупо смотрела на экран телевизора. Она была растеряна и деморализована. Даже дом-крепость, так любимый ею, собранный по крупице, вдумчиво и со вкусом, не помогал. Она рассеянно скользила взглядом по прекрасной светлой мебели, ковру на полу в целое состояние… Нежно светился драгоценный хрусталь, матово сияло серебро. Ее дом, ее крепость, недосягаемый для бурь, уютный закрытый мирок… Она чувствовала, как он зашатался, накренился, дал течь и готов потонуть. И поняла, что пойдет на все, чтобы не дать ему потонуть…

Глава 5

«Приют лицедея»

Здесь – тише радость и спокойней горе.

Живешь, как в милом и безгрешном сне.

И каждый миг, подобно капле в море,

Теряется в бесстрастной тишине.

Дмитрий Мережковский. «Родное»

…И вот они здесь. Вербная, семь – сразу за Марьиной Рощей взять влево и вглубь. Приземистый, двухэтажный, слегка вросший в землю дом с небольшими тусклыми глазами-оконцами уставился на них устало и печально, словно оправдываясь: да, господа, все в прошлом, увы, пролетело, промчалось, просвистело, как и не было… И что же тут поделаешь? Так проходит слава земная, как говорили древние. Одичавший сад-парк вокруг дома, орущее в верхушках воронье, чириканье беспородных воробьев, позеленевший мрамор крыльца и ступеней. Полуживые колонны… Дом производил впечатление опустившегося и впавшего в нищету престарелого аристократа с разбитым моноклем в прищуренном глазу в фирменных подтяжках, но с бахромой по низу штанин и в штопаных штиблетах.

Высокая старинная дверь, поперек приколочена пара досок… Здоровенными гвоздями. Действительно, не живут. Вербицкий решительно дернул одну из досок к себе, она с легкостью оторвалась, и он едва удержался на ногах. За первой доской последовала вторая. Глеб со скрежетом провернул ключ в замочной скважине и потянул за ручку. Дверь осталась недвижимой. Вербицкий пристроил доски на перилах и пришел на помощь. В итоге ручка осталась у них в руках, а дверь так и не дрогнула.

– Что за шняга! – Вербицкий пнул дверь ногой, и она, вдруг страшно заскрипев, поехала на них, словно ее толкнули изнутри. – Твою дивизию! – рявкнул режиссер, отскакивая. – Какого черта?

Ответом ему было молчание. Они переглянулись. Глеб, усмехнувшись, первым переступил порог. Вербицкий, на всякий случай бросив на порог оторванную доску и оглянувшись по сторонам, шагнул следом. Под ногами захрустело битое стекло. Внутри было сыро, сумрачно и стоял тот печальный дух тления и пустоты, который отличает брошенные дома. Где-то там, над головой, угадывался высокий потолок, там же мутно светлел серый от пыли плафон; луч света из раскрытой двери падал на щербатую деревянную витую лестницу, ведущую наверх; какие-то ящики и кипа не то театральных афиш, не то старых газет и тряпья были свалены в углу.

– М-да… – проговорил режиссер ошеломленно. – Обстановочка, однако. Не ожидал такого… беспредела, это же полный абзац! Мы тут киряли всей кодлой, совсем недавно… Когда же? – Он поднял глаза к потолку. – Когда наша Евстигнеева замуж выходила, как сейчас помню… – Он повернулся к Глебу: – Что будем делать, Глебыч?

– Мне нравится, – сказал Глеб. – Спокойно, тихо, никаких соседей.

Режиссер фыркнул:

– Да уж! Ты подумай, Глебыч, а я обзвоню ребят, может, кто пустит… Не навеки же!

– Не нужно, Виталя, я остаюсь здесь. А где… жилье?

– На втором этаже. На первом – зал для приемов, там свалена всякая списанная рухлядь из театров и музея, – кухня-столовая, вроде плита была и буфет с посудой, дальше ванная… Пошли, посмотришь.

Они вошли в бывший зал для приемов, заваленный обшарпанными столами и тумбами, с наглухо забитыми окнами; затем в столовую – плита была на месте, но газового баллона не обнаружилось – лишь сиротливо торчали пыльные трубочки; зато в буфете пряталась забытая посуда – тарелки, несколько кастрюль, вилки с кривыми зубцами и ложки; в сахарнице виднелся желтый закаменевший сахар, и кофе тоже наличествовал – на донышке мятой кофейной жестянки.

Режиссер открутил кран, оттуда с жалобным стоном полилась ржавая вода.

Они переглянулись.

– Нормально! – махнул рукой Глеб. – Что человеку еще нужно, если подумать?

Вербицкий рассмеялся.

– Разве что, если очень подумать! Пошли, найдем тебе апартаменты. А ты, Глебушка, оптимист! – сказал он одобрительно, когда они уже поднимались по страшно скрипевшей винтовой лестнице. – Прошу! – Он распахнул первую дверь.

Это была небольшая комната с окном и кроватью; еще тут были письменный стол, кресло, пара стульев, тумбочка и платяной шкаф. На стене висело зеркало в облупленной раме, покрытое черными пятнами. За незашторенным окном угадывался сад. На подоконнике стоял керамический горшок с серым от пыли кактусом. Похоже, живым.

– Шикарно! – заметил Вербицкий. – Номер-люкс. Даже не ожидал. Посмотрим остальные?

Следующая дверь была заперта; третья комната – пуста, с пачкой газет в углу; четвертая – с окном, забитым досками, и бугристым диваном. Всего же имелось семь дверей. Пятая, шестая и седьмая – по другую сторону коридора…

– Не нужно, Виталя, я возьму первую, – остановил друга Глеб. – Спасибо тебе.

– Не на чем. Сейчас смотаемся ко мне, тебе нужны простыни, какое-то барахло на обзаведение, потом в гастроном, здесь рядом, и отметим начало твоей новой жизни. Знаешь, если я свалю от своей акулы, то составлю тебе компанию. А что? Как ты говоришь, здесь спокойно и тихо, как на погосте, и, главное, никаких соседей, чего нет даже на погосте. И репетировать можно, и музыку до упора… Все можно! Сам себе хозяин.

Он пощелкал выключателем. Оба, задрав голову, выжидательно смотрели на пыльную электрическую лампочку под потолком. Свет так и не зажегся.

– Отключили, – догадался режиссер. – Не забыть свечи. Пошли, Глебыч.


…Они праздновали новоселье до глубокой ночи. Вербицкий рассказывал о своем театре, о козлах, которые все время лезут под руку, и о своих женщинах. Они вспоминали однокашников и профессуру – «иных уж нет, а те далече!». Разлетелись по миру, как осколки разбитой вазы, и связи порвались.

– Есть, правда, «одноклассники» и фейсбуки, но, понимаешь, какая беда, Глебыч, говорить-то не о чем, как оказалось! Не о чем говорить! Живы, работа, дети, жены, дача, нехватка денег, дурное начальство, болячки – у одного цирроз, у другого сердце. Ну, там фотки еще – снова жены, дети, собачки. Никто не стал Качаловым, и никто не стал Станиславским, никто не написал пьесу и не снял кино. Все как у всех: рутина, оскомина на зубах от серости жизни, банька, покер, бабы… Это в лучшем случае. А какие были планы! Наполеоновские! – Виталий вдруг рассмеялся. Глеб взглянул вопросительно.

– Кстати, шуточку нарыл в Интернете. Говорят, сейчас в сумасшедших домах совсем перевелись наполеоны. Знаешь, почему?

Глеб улыбнулся и покачал головой.

– Потому что современные психи не знают, кто такой Наполеон! – Режиссер захохотал. Он рассказывал эту шутку всем, кто попадался на пути, уже неделю, но она и теперь нравилась ему ничуть не меньше. – Невежество зашкаливает!

В начале двенадцатого ночи Вербицкий наконец стал прощаться. Он был не прочь остаться на ночь, они хорошо сидели, но его женщина звонила каждые пятнадцать минут – контролировала, выражала озабоченность и недовольство. Вербицкий раздувал ноздри, отвечал сдержанно, но при этом делал непристойные жесты свободной рукой.

Глеб со свечкой спустился вниз проводить товарища. Огонек трепетал на сквознячке. Они постояли на крыльце до приезда такси, и Виталий, наказав запереть двери – входную и квартирную, а завтра с утречка отзвониться и доложить, как прошла ночь, наконец отбыл, спросив напоследок, как он, Глеб, относится к нежитям и привидениям. Глеб послал его к черту, и Виталя, по-мефистофельски захохотав, испарился в клубах фиолетового дыма. А Глеб Кочубей остался один. Он стоял на крыльце, пока был слышен шум двигателя, потом запер дверь и пошел к себе… К себе! Звучит-то как! К себе наверх.

Спать не хотелось, и он до трех убирался в своей новой квартире: мыл пол, найдя в подсобке старый таз со сколотой эмалью и тряпку, потом окно и подоконник. Из сада тянуло ночной сыростью и запахами земли и зелени. Затем он, не торопясь, раскладывал свои вещи в шкафу и ящиках письменного стола. Мелькнула было мысль пройтись по дому со свечкой, осмотреться и изучить окрестности, но он рассудил, что утро вечера мудренее, успеется завтра. Помывшись холодной водой под краном на кухне, он упал на кровать, накрылся с головой одолженным у Виталия одеялом и отключился. Последней была мысль о том, что он, похоже, вернулся домой…

Глава 6

Какое-то время назад. Любовники

Я вас люблю, – хоть я бешусь,

Хоть это труд и стыд напрасный,

И в этой глупости несчастной

У ваших ног я признаюсь!

Мне не к лицу и не по летам…

Пора, пора мне быть умней!

Пушкин. «Признание»

Машина затормозила у газетной стекляшки, и молодая женщина в черном коротком платьице скользнула на переднее сиденье рядом с шофером. Мужчина за рулем нетерпеливо сгреб ее, приник к губам. Прошептал, отрываясь:

– Ларка, любовь моя! Я чуть с ума не сошел! У нас три дня, поедем к Пашке, он в отъезде. Целую неделю на природе!

– Ты обещал в Италию, – увернулась женщина.

– Пока не получается, подожди немного, – виновато ответил мужчина.

– Мне осточертело отдыхать в загородных домах твоих приятелей! Как бомжи! Я хочу в Италию, в приличный отель, хочу в оперу, хочу в Монако! Я хочу свой дом! Ты обещал!

– Ларочка, потерпи немного, у нас все будет.

– Ты с женой говорил?

– Нет еще, ты же понимаешь, это не так просто. Ольга…

– Не хочу слышать ее имени! – перебила женщина. – Я сама с ней поговорю. Кстати, я подала на развод. Венька в ногах валялся, просил не спешить. Он пьет, на себя стал не похож. А был талант. Талантище!

– Ларочка, я не думаю, что нам следует торопиться…

– Трухаешь? Ты как девочка, Тосик, всех боишься! Своей жены, знакомых, соседей. Думаешь, никто не знает, что у тебя любовница? И жена твоя знает, я уверена, не дура же она у тебя. Неужели ты ничего не замечаешь?

– Ларочка, мы обсудим это, я тебе обещаю, честное слово. У меня подарок для тебя… Сейчас! Вот!

Анатолий сунул руку в карман пиджака, достал маленькую бархатную коробочку. Женщина взяла, открыла. Достала кольцо с крупным голубым самоцветом в обрамлении мелких бриллиантов. Надела на палец, отвела руку, полюбовалась.

– Нравится?

– Тосик, ты меня балуешь! Это… что?

– Аквамарин, под цвет твоих глаз. Не сердись, Ларка, ты же знаешь, как я тебя люблю… Я жить без тебя не могу, минуты считаю до встречи. Ты меня любишь?

– А за что тебя любить? – фыркнула Лара. – Трус, слова не держишь, своей благоверной, как огня, боишься. Не боец.

– Все у нас будет, Ларочка, поверь. Нужно только немного потерпеть. К тебе заезжать будем? Или сразу на природу?

– Заедем за ночной сорочкой.

– Зачем тебе ночная сорочка? – рассмеялся мужчина. – Возьми купальник. Продукты я купил. Ты правда подала на развод?

– Правда. Пора нам с тобой узаконить наши отношения. Согласен?

– Ларка, ты же знаешь, как я тебя люблю.

– Вот и докажи. Тем более… – Она запнулась.

– Что?

– Тем более у нас будет ребенок.

– Что? – Машина вильнула в сторону. – Ты уверена?

– Уверена. Ты не рад?

– Рад, конечно, но… как-то неожиданно.

– Ты же плакался, что детей нет!

– Я рад… Честное слово.

– Ну и хорошо. Только имей в виду, что теперь нужно решаться. Моему ребенку нужен отец.

– Я поговорю с Олей… Обязательно.

– Не называй при мне ее имени!

– Извини, Ларочка. Знаешь, все это так неожиданно…

– Не умри от счастья, любимый. Ты кого хочешь – мальчика или девочку?

Мужчина, которого она называла Тосиком, не ответил, всматриваясь в поток автомобилей, летящих навстречу. Лицо у него было растерянным. Он искоса взглядывал на подругу и тут же отводил глаза…

Лара чувствовала его взгляды и мысленно ухмылялась. Ну и трус же! Совсем мужики перевелись. Ну ничего, зато денежный. Женится как миленький, деваться ему некуда.

Машина въехала во двор, остановилась у третьего подъезда. Анатолий выскочил из машины, распахнул дверцу, помог Ларе выбраться. Они обнявшись пошли к дому. У двери мужчина развернул ее к себе, приник к губам…

– Тосик, потерпи! – расхохоталась Лара, отталкивая его. – У нас целых три дня! Отпусти!

Они вошли в подъезд, и тяжелая дверь громко захлопнулась за ними.

За кустом сирени в глубине двора на скамейке сидела женщина. Бесцветная, в черном платье с белым воротничком, с ниткой жемчуга на шее. Она сидела неподвижно, обхватив руками свои плечи, словно ей было холодно, раздувая ноздри, и взгляд ее, прикованный к захлопнувшейся двери подъезда, не предвещал ничего доброго. Это была Ольга Павловна…

* * *

Глеба Кочубея разбудили птичий гвалт – вороны, синицы и воробьи орали как на пожаре. В окно, затененное ветками, пробивался зеленый свет. Днем его новое жилище поражало убогостью и пустотой еще в большей степени, чем при свечах. Ободранный письменный стол, на нем две пустые бутылки, стаканы и тарелки с какой-то засохшей дрянью; огарок свечи, прилепленный к щербатому блюдцу; несколько стульев и тумбочка у кровати; рассохшийся паркетный пол, затертый, бесцветный, щелястый; покоробившиеся плинтусы. Потрепанное колченогое кресло, знававшее лучшие времена. Кровать на панцирной сетке – как качели. Его новое жилье… Итог жизни. Снова нуль, снова с нуля.

Он стал раскачиваться, и пружины жалобно заскрипели. Взлетая и падая, он рассматривал лепной медальон в центре потолка – с него свисала на сером от пыли шнуре голая электрическая лампочка. Трещины, штукатурка, осыпающаяся белыми лепестками… Лепестками роз, как в одной старинной песне… Японочки, сестры «Пинац», пели, кажется, «Каникулы любви». У мамы была целая коллекция грампластинок, он втихаря таскал их, усаживался на стул задом-наперед и гудел, представляя, что едет на машине, и крутил черный виниловый «руль». Было ему тогда года три или четыре…

Вставать не хотелось. Он взглянул на часы – одиннадцать. Нужно позвонить Витале, доложиться – жив, мол, и здоров, ночь прошла без происшествий. Потом выскочить, купить продукты и еще свечей, и оглядеть окрестности. Еще найти душевую комнату и осмотреть дом на предмет нахождения чего-нибудь полезного в хозяйстве. Дел непочатый край, сказал он себе, желая подбодрить, потому что уже подкатывала к горлу тоскливая и безнадежная волна… Сейчас мы встанем, умоемся, позвоним Витале, прогоним текст пьесы…

Виталий был весь в пылу скандала со своей подругой – услышав голос Глеба, он проорал:

– Глебушка, я перезвоню! Сейчас никак! Да заткнись ты, ни фига не слышно! Это не тебе, Глебыч! Привет!

«А кому хорошо?» – подумал Глеб философски и отправился на кухню умываться.

Вода из крана текла уже не такая ржавая, и он не только умылся, но и, набрав ее в кастрюлю, облился на крыльце. Душевую он нашел, но головка душа была отломана. Ухнул, растерся жестким махровым полотенцем – подарком Витали, помахал руками, поприседал и побежал одеваться.

Через полчаса Глеб запер дверь и отправился на экскурсию. Прошел по дорожке полумертвого сада, заросшего чертополохом и одичавшими кустами жасмина, который благоухал нежно и сладко, полюбовался усохшими корявыми деревьями, похожими на привидения.

У перекошенной калитки он оглянулся. Благородной формы, штучной работы, с разбитым мрамором крыльца и колонн и немытыми стеклами окон, дом выглядел печально и одиноко. Глеб нашел свое окно на втором этаже…

…Это была окраина города, в прошлом – деревня с барским домом. Канула в Лету эпоха, и барский дом дышал на ладан, доживая последние дни.

Глеб зашел в продуктовый магазинчик, где время, казалось, остановилось – разбитная крикливая продавщица из советских кинофильмов запросто общалась с покупателями, называя их по имени. Она с любопытством скользнула по нему взглядом и по-свойски спросила:

– А вы кто же будете? Дачник?

Глеб сказал, что живет здесь.

– Снимаете? – уточнила она, и все, кто был в магазинчике, уставились на Глеба.

– Нет, в бывшем общежитии, – ответил он, проклиная отечественную простоту нравов, от которой отвык за годы жизни в Германии.

– В «Театре»? – спросила она.

– В театре? – озадаченно повторил Глеб.

– Ну да! Там артисты жили, три месяца уже, как никого нет. Значит, опять заселяют? Не боитесь, что прибьет? Он же в аварийном состоянии.

– Ништяк, еще постоит, – включился старик с матерчатой торбой. – Раньше на совесть строили.

– А вы артист? – спросила продавщица, заглядывая ему в глаза.

Глеб кивнул.

– Ты это… парень, смотри в оба, – сказал старик. – А то мало ли чего… – Он пошевелил пальцами.

– А как вас звать?

Глеб назвался.

– А я Валя! Будем знакомы. Вы, если надо чего, не стесняйтесь. Пол помыть, убраться… Я тут всех знаю.

– Там света нет, – сказал Глеб.

– Отрезали? – всплеснула руками женщина в черном плаще. – За неуплату?

– Сносить собираются, – объяснила Валя. – Надо свечки.

– Ты, парень, поосторожнее с огнем, еще пожар устроишь, не ровен час. Нам тут только пожара не хватало. А в жэке знают, что ты заселился?

– Петрович, успокойся! «Театр» на балансе культуры, они хозяева. Имеют право.

– Опять пьянки-гулянки, – пробурчал Петрович. – Знаем мы этих артистов. Точно спалят!

Валя подмигнула Глебу – не обращай, мол, внимания.

– А вы из какого театра?

– Из Молодежного.

– Это там, где Виталик? – обрадовалась она. – Тут еще Петя Зосимов жил, тоже из Молодежного. Хороший парень. Говорил, не дом, а… этот… где люди из воска.

– Паноптикум?

– Ага. Тут у нас всякое говорят, лично я не верю. Бабки темные, чего только не придумают.

Глеб не стал уточнять, что она имеет в виду. Распрощался и, нагруженный продуктами, отправился домой. Дав себе слово впредь возить продукты из города.

Он распихал продукты в буфете, посетовав, что нет холодильника. Вдруг пришло в голову, что двести лет назад в этом доме тоже жили без электричества, при свечах, и сейчас время сделало виток и вернулось туда же, только на новом уровне – более цивилизованном. Он хмыкнул – это как посмотреть.

Глеб сделал себе бутерброд и открыл бутылку пива. Хотелось кофе, но газа, увы, не было. Нужно купить что-нибудь… Плитку, хоть чаю горячего попить. Или кофе. И тут ему до смерти захотелось кофе – крепкого, свежемолотого, – даже в глазах потемнело. Ладно, что-нибудь придумаем, успокоил он себя.

Он сбегал за пьесой, протер стол и разложил на нем листки с текстом. Пил пиво, закусывал бутербродом и читал пьесу. Она была ему знакома, он видел ее в берлинском «Ренессансе», как уже упоминалось, и, читая, вспоминал актера, игравшего Майкла, и представлял себе, как сыграл бы это сам. Глеб подумал, что ему для репетиций нужна музыка. Танго, фокстрот, вальс… И вдруг почувствовал такой прилив энергии, что закружилась голова. Соскучился по сцене…

Звонок мобильника заставил его вздрогнуть. Это был Виталий Вербицкий.

– Привет, Глебыч! Ты как? Приспособился? Ты извини, не мог с тобой утром поговорить. Ты дома?

Глеб невольно рассмеялся.

– Дома! Заходи. Да, послушай, у тебя нет плеера… музыка нужна.

– Привезу! – обрадовался Виталий. – Так ты согласен?

– Пока не знаю. И еще. Может, какая-нибудь походная плитка? Заимообразно. Хоть чаю вскипятить. Или кофе.

– Не вопрос! У нас есть все, Глебыч. Привезу. Слушай, ты по комнатам еще не шарился? Мебель, то-се. Может, я у тебя останусь, я вроде как бездомный – эта дура меня выперла. Вернее, я сам. Условия она, видите ли, ставит! Мне, Виталию Вербицкому! Ха-ха-ха! Трижды. А у ребят медовый месяц, не хочется рушить. Пусть пока у меня поживут. Ну, все, лечу, Глебыч! До скорого! Господи, как я рад, что ты вернулся!

Он примчался через два часа, нагруженный сумками. Глеб сидел на крыльце, заканчивая читать пьесу. День перевалил за половину, воронье утихло, и в углах сада уже сгущались тени – оттуда тянуло холодком.

…И снова была роскошь общения. На сад опустилась ночь, зажглись звезды. Окно было распахнуто, свежий ветерок шевелил газету на столе, а из сада долетали тонкие пронзительные запахи травы и жасмина. Они вспоминали ребят, девочек, которых любили, строили планы на будущее. Жизнь была, оказывается, прекрасна и удивительна, нужно только правильно расставить акценты и не требовать запредельного. Взаимопонимание, вино, творчество – чего ж еще, мой друг?

Около полуночи позвонила женщина Вербицкого, и он засобирался домой.

– Опомнилась! – саркастически бросил напоследок. – На коленях, в соплях, прощения просит. Я позвоню завтра, Глебыч. Бывай!

Глава 7

Явление

Здравствуй, уважаемый сайт шизенет. Мне 36 лет, я не женат. Уже очень давно меня беспокоят посторонние звуки и голоса в голове. Ночью, в момент погружения в сон, под черепной коробкой начинается шум, переходящий в слова…

Из письма на сайт shizеnet.сru

Глеб проснулся ночью, словно его толкнули. Тьма стояла кромешная, хоть глаз выколи. Из раскрытого окна тянуло неприятным холодным сквознячком. Ему показалось, он услышал голос… шепот… где-то рядом. Глеб рывком сел в кровати – жалобно звякнули пружины, – и прислушался. Даже дышать перестал. В ушах тонко и противно зазвенело.

– Кто здесь? – явственно услышал он тихий и какой-то бестелесный голос.

Его обдало горячей волной – неужели снова галюники?

– Кто здесь? – повторил голос.

– Кто вы? – спросил Глеб, сглатывая и непроизвольно крестясь – во второй раз в жизни. В первый раз он сделал это, готовясь предстать перед приемной комиссией в театральное.

– Я здесь живу. А вы?

– Здесь никто не живет! – возразил Глеб, стараясь придать голосу твердость и в то же время понимая абсурдность происходящего.

– Я здесь живу. Вы кто? – повторил голос.

– Человек, – ответил Глеб, помедлив. Можно не верить в… во все это при дневном свете, но сейчас, в кромешней тьме, вера его поколебалась – ему стало не по себе. Он чувствовал, как острым сквознячком тянет вдоль спины. – А… вы?

Ему показалось, он услышал вздох.

– Тоже человек… Когда вы пришли?

– Вчера. – Глеб больше не колебался. Голос спрашивал, он отвечал. – А вы?

Молчание, вздох. Потом:

– Я здесь всегда… Вы кто?

– Актер. А вы?

Ему не ответили. Прошла томительная минута, другая, третья… На первом этаже что-то упало. Глеб одним прыжком слетел с кровати и бросился к двери. Она была заперта, и он перевел дух. Спина оказалась совсем мокрой, сердце колотилось в горле. Он почувствовал, как дрожат руки, и пробормотал: «Однако…»

Ему не сразу удалось зажечь свечку. Неверный огонек осветил комнату, гору одежды на стуле, пустые бутылки на столе. Он запер окно, подумав, что завтра же нужно повесить хоть какую-нибудь тряпку, а то весь как на ладони… Хотя какие ладони? Ветки скрывают лучше всякой тряпки… Скрывают… Скрывают следы крови, преступления… Хватит! Пить надо умереннее!

Подумав, он взял листок с текстом пьесы, перевернул и записал по памяти вопросы голоса и свои ответы. Потом допил то, что оставалось в одной из бутылок, и задул свечу…

Как ни странно, ему удалось уснуть. Проснулся на рассвете, разбуженный приглушенными криками птиц. Протянул руку, взял с тумбочки исписанный листок. Поднес к глазам, надеясь, что ему привиделся дурной сон и листок окажется пуст. Но надеждам его не суждено было осуществиться. Вкривь и вкось на листке был записан диалог…

«Кто здесь? – Глебу показалось, он снова слышит слабый шелестящий голос. – Кто вы? Здесь никто не живет… Что вы здесь делаете? Кто здесь? Кто здесь? Кто здесь? Кто вы? Я тоже человек…»

Он задумался. Все в нем протестовало против вчерашнего, и он стал убеждать себя, что… Что? Перебрал вчера? Слышит голоса? Шизанулся? Опять? Ему стало страшно – вспомнилась больница…

Он отворил окно и пошел вниз по… нет, не скрипучей! По визжащей лестнице. Снова облился на крыльце холодной водой, сварил кофе на воняющей бензином походной плитке, которую вчера притащил режиссер. Сидя на крыльце, с наслаждением выпил большую кружку. Лицо его было мрачным. Потом нашел щетку с повылезшей щетиной, запер входную дверь и решительно отправился исследовать дом, твердо решив докопаться до истины. Шариться, как сказал Виталий. Докопаться… Если удастся. Если она существует, истина. Равно как и владелец голоса. Или его источник…

Он внимательно осмотрел уже знакомую кухню-столовую, заглянул под столы. Изучил все ящики буфета, заглянул под ящики, ожидая бог знает чего – тайников, секретов, забытых любовных писем. Он прекрасно понимал, что в такой мебели, дешевой прессованной мебели для общежитий, никаких секретов скрываться не может, а лишь одни неприличные слова, вырезанные ножичком, но нужно было хоть чем-то себя занять.

После столовой он отправился в зал для приемов, забитый рухлядью, потыкал там щеткой, даже опустился на колени, заглянув под шкафы и перевернутые столы. Шкафы были пусты, в одном он нашел поясок от женского платья…

Ванная комната была совершенно пуста – с красными от ржавчины умывальниками и «откушенным» душем. Единственное ее окно было замазано белой краской. На подоконнике сиротливо стоял пустой и пыльный флакон из-под шампуня.

Следующая дверь, четвертая по счету, вела в комнату непонятного назначения – здесь ровным счетом ничего не было. На стенах остались белые пятна, напоминающие привидения – там, где когда-то стояла мебель. Стенной шкаф, который Глеб не сразу заметил, также оказался пуст. Из-за темной тряпки на окне здесь царил сумрак.

Последняя дверь вела в подвал. Он с трудом открыл ее, и оттуда дохнуло сыростью и гнилью. Изувеченные деревянные ступеньки вели вниз. Свеча осветила с десяток ступенек и кирпичную кладку стен, покрытых паутиной. Он постоял нерешительно, раздумывая. Оглянулся через плечо, прислушался. Тишина в доме стояла гробовая, а из подвала уже выползала наружу липкая густая чернота. Глеб поежился и закрыл дверь. Подумав, принес из кухни стул и подпер ручку. Все. Первый этаж готов. Чуждых элементов не выявлено. Можно приступать ко второму.

…Он медленно поднимался по визжащей лестнице. Ему в голову пришла мысль, что это хорошо! Хорошо, что она так… звучит! Этот треск и мертвого разбудит. Мысль была, с одной стороны, бодрящей, а с другой – не очень.

Он мельком заглянул в свою комнату. Там все было в порядке. Комнату наполнял зеленый свет, она даже показалась Глебу уютной.

Вторая комната – а всего с одной стороны их было четыре, а с другой три – оказалась закрыта. Глеб подергал за ручку, но несильно, опасаясь оторвать. Потом заглянул в комнату через замочную скважину, недоумевая: кому понадобилось запирать дверь на ключ и где этот ключ может теперь находиться? Комната была пуста – во всяком случае, ее видимая часть.

Третья комната была почти пуста – в углу лежала кипа старых пожелтевших газет. В четвертой находился раздолбанный бугристый диван, журнальный столик и тумбочка со старыми журналами. И здесь было забито окно, что удивило Глеба – зачем?

Две комнаты по другую сторону тоже оказались практически пустыми, если не считать тряпья по углам. Третья дверь вела на чердачную лестницу. Эта дверь заскрипела немазаной телегой и медленно, нехотя подалась от его толчка. Глеб снова зажег свечку, ступил на первую ступеньку и начал осторожно подниматься, держась рукой за перила. Тут было темно, и огонек свечи трепетал на сквозняке, пронизывающем дом. Глеб добрался до верхней площадки и увидел низкую дверь на чердак. Он подергал за ручку – дверь была заперта. Из-под щели внизу пробивался неясный свет. Глеб уже собирался прилечь на пол и заглянуть в щель, как вдруг услышал, как где-то далеко внизу оглушительно хлопнула дверь! В следующий миг воздушный вихрь пронесся по дому и погасил свечу в его руке. Глеб, оступившись от неожиданности, кубарем скатился с лестницы и растянулся на площадке внизу. В довершение ко всему дверь на чердачную лестницу с грохотом захлопнулась, и он оказался в кромешней тьме.

Ошеломленный падением, он стал на четвереньки и попытался подняться. И тут же охнул от боли в правом колене. Кое-как добравшись до двери, он налег на нее, но дверь не дрогнула.

– Японский бог! – воскликнул Глеб ошарашенно. – Что за фигня? Пять минут назад эта чертова дверь была открыта! Привидения шалят?

Глеб попытался рассмеяться, но получилось неубедительно. Он вспомнил ночной голос и почувствовал, как спина покрывается холодной испариной.

Он стоял, привалившись спиной к стене, и ошалело соображал, что же теперь делать. Выругал себя за то, что не взял с собой мобильник. Потрогал колено и зашипел от боли. И в тот же момент услышал медленные и осторожные шаги за дверью. Ему показалось, что человек шел на цыпочках, замирая, словно прислушивался. Глеб собирался окликнуть его, но инстинкт самосохранения удержал рвущийся из глотки крик о помощи.

Он стоял под дверью, согнувшись в три погибели, инстинктивно стараясь занимать как можно меньше места, и напряженно вслушивался в приближающиеся шаги в коридоре. В голове билась мысль о том, что страх впаян в гены человека – он вспомнил читанную недавно заметку о том, что немцы нашли ген страха и определили, что страх передается по наследству. И никуда человек не денется…

Глава 8

Какое-то время назад. Любовь и ненависть. Двое в загородном доме

Судьба замедлила сурово

На росстани лесных дорог…

Я ждал и отойти не мог,

Я шел и возвращался снова…

Максимилиан Волошин. «Судьба замедлила сурово…»

…Они снова поссорились. Они ссорились все чаще в последнее время. Лара требовала от него развода, и Анатолий с тоской думал, что оказался меж двух огней. А ведь как красиво все начиналось! Лара – тонкая, нежная, женственная, такая непохожая на жену Ольгу. Ольга была сдержанной, бесцветной и немногословной, в постели она читала служебные отчеты – возмущенно фыркала и аккуратно правила карандашиком. Он исподтишка рассматривал жену… Лицо ее лоснилось от крема, между бровей залегла глубокая вертикальная морщинка… Бесцветные брови, бесцветные ресницы, короткие ногти с бесцветным лаком… Он вздыхал. К счастью, она была так занята работой, что ни о чем не догадывалась, взглядов его не видела и вздохов не слышала.

Лара по сравнению с ней была как родник с живой водой. Секс с Ларой был как взрыв, секс с Ольгой… Анатолий давно забыл, каким был секс с женой. У них нормальные отношения, они делятся впечатлениями, рассказывают новости по работе, советуются друг с дружкой. Они друзья и партнеры. У Ольги мозги как счетная машина, она рациональна, сдержанна и никогда не опускается до базарных свар…

А Ларка наоборот… Ларкина крикливость безумно очаровывала его поначалу… Даже это засчитывалось ей в плюс. Живая, яркая, жадная до развлечений, никаких диет, все делает с радостью – пьет кофе, ест, одевается, расхаживает нагишом, всегда готова… ответить его желаниям, даже самым фантастическим… Всегда и везде! Он вспоминал, как он мчался на квартиру друга в обеденный перерыв, как, подыхая от нетерпения, стоял под дверью, поджидая Ларку, как сдергивал с себя галстук, чтобы не терять времени. Тогда у них еще не было «своей» квартиры, он снял ее потом – она влетает в копейку, – в центре, с прекрасной мебелью. Заслышав ее шаги, которые узнал бы среди тысяч других, он, не дожидаясь звонка, распахивал дверь и втаскивал ее внутрь. Объятия их были бурны, они впивались друг в дружку, Ларка уворачивалась, хохоча, а у него свет мерк в глазах. Ураган по имени Лара! Они падали на кровать, на диван, в кресло, даже на ковер на полу и… и… не разнимая рук, не разнимая губ… Она, извиваясь, стаскивала одежду…

Ольга никогда не позволила бы себе разгуливать по дому нагишом, и желания у нее были очень и очень… э-э-э… скромными в известном смысле.

Ох, Ларка! Восторг и боль! Потрясающая фигура, прекрасная кожа, густейшие волосы… Даже веснушки на носу как у Примаверы… И маленькие аккуратные ушки! Как она визжала от восторга, когда он подарил ей бриллиантовые сережки! С ней он чувствовал себя щенком – молодым, глупым и счастливым.

Он понимал ее мужа, который так безнадежно боролся за это чудо! Мелкий художник, вечная нехватка денег – что он мог ей дать? Ларка рассказывала, что он безумно любит ее, не дает проходу, в ногах валяется. Угрожает и бешено ревнует… Он ударил ее – она показала Анатолию синяк на руке, – схватил и не хотел отпускать. Анатолий целовал синяк, умирая от любви и желания.

Она строила планы их дальнейшей жизни, а он слушал и помалкивал. Решил для себя когда-то, что семейная жизнь его вполне устраивает, жена Ольга – достойнейший человек, у них свой круг, прекрасная работа, дом, друзья, рушить все это из-за… Ему казалось, что он раздвоился, и теперь их двое – он и другой он. Первый был полон чувств, готов бежать за Ларой на край света, он клялся в любви, верил себе и горел от молодого бурного нетерпения, а другой наблюдал за ним снисходительно… И оба, не сговариваясь, знали, что будет дальше.

Он думал, что Лара принимает правила игры, но, оказалось, ошибся – она стала все чаще заговаривать о будущем. Их совместном будущем. И Анатолий наливался тоской, предвидя, что разрыв будет болезненным. Не дай бог узнает Ольга! Прекрасная работа, которая обломилась благодаря подруге Ольги Татьяне – ее муж был его, Анатолия, начальником… Татьяна, испугавшись за свой собственный брак, сделает все, чтобы он оказался на улице. И ребенок… В свое время на семейном совете они с Ольгой решили, что ребенок им не нужен… Пока, а там видно будет. Он, Анатолий, не готов… Он представил себе крики, болезни, бессонные ночи, вечное раздражение Лары – какая из нее мать! Девчонка! И сексу конец. И ему, Анатолию, тоже конец.

Лара спала, а к нему сон не шел. Он лежал, прислушиваясь к ее тихому дыханию, и вспоминал, как целовал ее, спящую, а она не то спала, не то притворялась, подыгрывая ему, и он, теряя сознание от возбуждения, был осторожен и медлителен, боясь разбудить ее…

Что же делать? Она угрожает рассказать все Ольге. И, опять-таки, ребенок… Ларка пойдет до конца… Такие, как она, всегда идут до конца, им нечего терять, и они не боятся скандала. Он говорил себе, что все его друзья уже во втором браке, что ничего страшного не произойдет… Тем не менее, понимая, что жена из Ларки никудышная. Гулять ночью, спать до обеда, жить на одном кофе и чипсах, ужинать в ресторане… тусоваться до упаду… меняться партнерами. Богема в самом расхожем о ней представлении. И он, Анатолий, застегнутый на все пуговицы, привыкший к галстуку и свежей рубашке каждый день, к работе по двенадцать часов в сутки… Готов он ради любви разрушить свой мир? Свою жизнь? Не любви, а постели – давайте уж посмотрим правде в глаза!

Может, поговорить с ее мужем, мелькнула у него мысль. Сказать ему… что? Забирай свою Лару, я уже наигрался? Даже не смешно.

Ему не хотелось спать. Он поднялся. Побрел на кухню. Поморщился при виде немытой посуды – Ольга никогда не оставила бы немытой посуды. Надел фартук хозяйки и принялся мыть посуду – ему нужно было хоть чем-то себя занять. Закончив, подумал, не протереть ли пол, но махнул рукой – ему хотелось сесть, взять сигарету и… ни о чем не думать. Закрыть глаза, отпивать кофе, затягиваться…

Что же делать?

Глава 9

Продолжение знакомства

Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами…

Марина Цветаева

…Кончался рабочий день. Народ шумно собирался домой. Всех где-то ждали. Ольга Борисовна взглянула на визитную карточку художника – маленький белый прямоугольник с именем и телефоном. Не дождетесь! Она смахнула карточку на пол. Вот вам! Нахал!

Потом стала набирать номер по памяти. Загадала: если ошибется – так тому и быть, судьба; не ошибется – посмотрим.

Он ответил сразу, как ждал. Не удивился.

– Знаете… – начала неуверенно Ольга Борисовна. – Вы сказали… пригласили…

– Я выезжаю сегодня в ночь.

– Почему сегодня? – вскрикнула Ольга Борисовна. – Я не успею собраться!

– Не хочется пропускать зарю. И рыба клюет на рассвете как зверь. Ничего не нужно, там нет людей. Возьмите купальный костюм и пару свитеров. Утром холодно. Можно зубную щетку. Я заеду за вами в девять. Успеете?

– Успею, но…

– Давайте адрес! – перебил он.

«Нет, ну каков нахал! – возмутилась Ольга Борисовна запоздало. – Зубную щетку!»

Она сидела, уставившись в пространство. Думала. Порыв прошел, и она уже жалела, что позвонила художнику. Еще не поздно отказаться. Ну его к черту! Сомнительный, скользкий тип. Рука потянулась к телефону. Но тут она представила себе пустую квартиру, тишину, бесконечные одинокие вечера, надоевший телевизор – и убрала руку.

…У художника оказалась вполне приличная машина, «Хонда Аккорд». Не новая, но вполне приличная. Темно-синяя. Ольга Борисовна расположилась рядом с ним, и они тронулись в путь. На север, на его дачу, что рядом с рекой. Она смотрела в окно, вернее, делала вид, что смотрит, а сама разглядывала художника – украдкой, короткими пулеметными очередями. Как сказала однажды приятельница Татьяна об очередном любовнике: нормальный мужик – маленькие глазки, большой нос. Художник был тоже нормальный мужик – большой нос, ежик волос, узкий рот. Руки-ноги на месте. Кадык в вороте клетчатой рубашки. Царапина на правой руке. Почувствовав ее взгляд, он вопросительно повернулся.

– Еще долго? – поспешно поинтересовалась Ольга Борисовна.

– Часа два. Устали?

Ольга Борисовна промолчала.

Они съехали с шоссе. Машина завиляла по лугу и нырнула в лес. Свет фар выхватывал стволы деревьев, кусты, а один раз даже рыжую косулю, стремглав метнувшуюся от машины. Ольга Борисовна вскрикнула. Выбоины с водой, ветки кустов, царапающие оконное стекло, взлеты и падения – это было бесконечно. Но вдруг все закончилось. Машина остановилась.

Измученная, Ольга Борисовна выбралась из машины, стала на неверные ноги, полной грудью вдохнула холодный сырой воздух.

– Дорога, конечно, не автобан, – заметил художник, ухмыльнувшись. – Зато добраться практически нереально, тут никто не ездит. А значит, никакой толпы. Добро пожаловать в мой дом!

Дом! Громко сказано! Скрюченный деревянный домик, недоразумение, рыбачья хижина, а не дача. Дачи в понимании Ольги Борисовна выглядели совсем иначе. И, похоже, это недоразумение было здесь единственным. Среди девственной природы. Покосившийся плетень, заросший травой дворик, лопухи до крыши.

– Это дом? – не удержалась Ольга Борисовна, вкладывая в эту короткую фразу изрядно сарказма и иронии.

– Это Ларкина дача, – ответил художник, с трудом растворяя скрипучую дверь. – Наследство от бабки. Прошу!

Внутри было сухо, тепло и пахло пылью. Он зажег лампу. Затрещал фитиль. Неверный огонь осветил углы, стол, несколько табуреток, колченогий деревянный топчан, криво висящую ситцевую занавеску. Обстановочка.

– Располагайтесь, Ольга… Борисовна!

Ольга Борисовна выразительно посмотрела на топчан, перевела взгляд на художника.

– Я в спальнике во дворе, – сказал он. – Сейчас костерок, чайку заварим на травах! Осваивайтесь и выходите.

Похоже, он не испытывал ни малейшего смущения от того, что привез ее в этот… эту дыру!

– Я устала и хочу лечь, – сказала Ольга Борисовна сухо.

– Разбудить вас утром? Хотите посмотреть восход?

– Нет. Спокойной ночи.

Он ответил: «Спокойной ночи», и вышел. А она осталась. В странном месте, в странное время, в компании странного человека, который будет спать в спальнике за дверью. На улице. Она села за стол и задумалась. Из-под прикрытой двери тянуло легким сквознячком. Колебалась ситцевая занавеска. На кривых нечистых стенах шевелились тени. Ольга Борисовна вытянула руку. Громадная тень пробежала через потолок, уткнулась в стену – кривая палка с отростками. Пахло пылью и сеном. Она встала, подошла к двери, осторожно потянула. Дверь со скрипом подалась. Снаружи было свежо. Светила луна. Двухмерный мир вокруг был как черненое серебро. Она спустилась с крыльца. С подветренной стороны дома чисто и ярко горел костерок. Вениамин Павлович сидел на бревне и смотрел в огонь. На земле около него стояла кружка. Вдруг он сказал, не оборачиваясь:

– Хотите чаю?

Ольга Борисовна вздрогнула. Подошла ближе. Он налил из закопченного чайника в щербатую кружку. Протянул. Она, поколебавшись, взяла. Кружка обожгла пальцы. Чай пах удивительно.

– Это чабрец, ромашка и шалфей. Сам собирал, чистый продукт. Экология тут потрясающая. Он без сахара.

– Спасибо.

Она уселась на бревно напротив. Пригубила чай. Вкус – горьковатый. Ей было некомфортно. Хотелось что-то объяснить ему, доказать, что-то недосказанное висело в воздухе, требовало слов и фраз.

Вениамин Павлович вдруг поднялся и ушел в дом. Вернулся с ватным одеялом и подушкой, бросил на траву.

– Ложитесь!

– Что? – Ольга Борисовна так растерялась, что даже привстала с бревна.

– Ложитесь и смотрите на звезды. Костер сейчас догорит.

– Но…

Он взял ее за руку, заставил сесть на одеяло. Рука у него была железная. Ей стало страшно. Мгновенный ужас пробежал по спине.

– Не бойтесь, Ольга Борисовна. Я не буду к вам приставать. Честное слово! И вообще, я гей.

– Что? – пролепетала она.

– Гей. Такая сексуальная ориентация. Для дам не опасен. Ложитесь! Я покажу вам небо в алмазах.

«Ненормальный, – подумала она неуверенно. Легла. Одеяло оказалось мягким, от него пахло сыростью и немного псиной. – Неужели правда гей? Богема! А вдруг бисексуальный?»

– Смотрите же! Вверх смотрите! И расслабьтесь, здесь никого нет. Я отвернулся. Ну!

Она посмотрела. Вверху было светло от больших и маленьких звезд. Ей показалось, что они медленно поворачиваются вокруг невидимой небесной оси. Гигантская рука неторопливо мешала небесное варево в небесном котле. Она пропустила момент, когда вступила в это кружение. Вступила, раскинула руки и полетела. Маленькая точка среди звезд…

Было очень тихо. Догорал костер. Она повернула голову. Художник лежал с другой стороны, забросив руки за голову. Красноватый огонь освещал его профиль – крупный нос, резкий подбородок. А другая половина в темноте, подумала она вдруг. Как планета. Человек-планета. Неужели гей? Она чувствовала необъяснимое разочарование и еще что-то… еще что-то… обиду?

Тихо, светло. Стена леса вокруг. Невидимая река. Ей показалось, она слышит плеск воды. Небесное кружение. Она не заметила, как уснула…


…Разбудил ее шорох. Она скосила глаза, стараясь не шевельнуться. Был день. Из травы выглядывал… Сначала она подумала, что это собака. Потом сообразила, что лиса. Маленькая, темно-рыжая, с черными ушами. С поднятой передней лапкой. Глаза их встретились, зверек бесшумно попятился и исчез в лопухах. Ольга Борисовна осознала, что лежит на одеяле, во дворе, накрытая тяжелой… периной? Оказалось, замызганной кожаной курткой на меху. Светило солнце. Трава была еще мокрая. Сверкала роса. Было свежо, цвиринькали птицы. Сорвался ветерок, зашелестели ветки.

Ольга Борисовна отбросила куртку и села. Пробежалась рукой по груди, застегнутым джинсам. Осмотрелась. Днем все здесь было другим. Домик тонул в зелени. По обе стороны скособоченного крыльца росли гигантские мальвы с бордовыми цветками. В траве посверкивали блеклые голубые колокольчики и мелкие розовые звездочки. На месте костра – седая кучка золы. Ольга Борисовна стянула с себя свитер и пошла в дом.

Достала из сумки зубную щетку и шагнула за занавеску, ожидая найти там умывальник. Но там был лишь старый шкафчик с посудой. Из-под пожелтевшей газеты на полу выглядывали рулоны холста. Ольга Борисовна подняла верхний, развернула: свинцовая река, грозовые тучи, пригнутые ветром ветки ив. Опять! А что-нибудь, кроме туч, подумала она. Развернула следующий рулон и замерла с вытянутыми руками. На холсте была изображена девушка. Она сидела на деревянном крыльце в мужской распахнутой рубашке, босая. Видна была грудь, маленькая округлая грудка. Солнце било ей в лицо, она смеялась. Видны были веснушки на носу. Лариса? Ларка? Ольга Борисовна свернула холст в рулон и положила на место. Прикрыла газетой и вышла из дома.

Река оказалась совсем рядом – неширокая, небыстрая, гладкая. Берег, на котором стояла с полотенцем и зубной щеткой Ольга Борисовна, был пологий, а противоположный – обрывистый. За рекой, насколько хватало глаз, виднелся луг. Здесь – полоска пляжа, песок и заросли ивняка. Нос Ольги Борисовны уловил незнакомые запахи. Пахла речная вода – болотом, травой и рыбой; мокрый песок; зелень. Всюду были разбросаны черные ракушки мидий.

На той стороне вода вымыла пещерку, на козырьке чудом держалась осина. Белые корни пронизывали пещеру и уходили в воду. Осина изо всех сил цеплялась за жизнь. Ольга Борисовна подумала, что дерево скоро упадет. Ствол был черно-зеленый, листья – круглые и серебристые. Из воды упруго торчала сочная болотная трава с кисточками бело-розовых цветов. Сверху висело акварельное облачко, одно-единственное в бесконечной синеве.

И ни души – только она, Ольга Борисовна, между небом и землей. Как бельмо на глазу. Неуместная. С зубной щеткой, которая здесь тоже неуместна.

Художника нигде не было видно. Ольга Борисовна зябко повела плечами. Вспомнила, что у дома видела машину. Значит, не уехал. Мысль была вполне глупой, но разве мы властны над своими мыслями? Еще она подумала, что никогда еще, ни разу за всю свою жизнь, не была до такой степени одна! Первозданно одна. Брошена на произвол природы. Вот она, природа! Осина и река. И она, Ольга Борисовна, – инородное тело!

Вода в реке оказалась неожиданно холодной. Мягко просвечивало песчаное дно. Оно неторопливо уходило в глубину, вода темнела, и дальше дна уже не было. Ольга Борисовна умылась. Вскрикивая, зашла в воду по колено. Постояла. И вдруг, подпрыгнув, рухнула, подняв фонтан брызг. Ушла в воду с головой, вынырнула, охнув. И поплыла на другой берег.

И уже оттуда увидела художника. Он неподвижно сидел с удочкой за поворотом реки. В соломенной шляпе. Рядом – белое пластиковое ведро, видимо для добычи. Он помахал ей, но она сделала вид, что не заметила.

Цепляясь за корни, выбралась на противоположный берег и пошла в луг.

И тут же бесконечное пространство обрушилось на нее. В мире остались только две краски – голубая и зеленая. А она посередине – связующим звеном. Тропинка была теплой и мягкой. Ольга Борисовна шла и шла в неизвестность по теплой и мягкой тропинке. Трава хлестала по ногам, жужжали… Все жужжало и звенело! Не звенело, а верещало от восторга и радости жизни!

Солнце начало меж тем припекать. Замигало впереди марево – бочажок – голубой глаз. Стрекозы чиркали-пикировали в воду, у самой поверхности взмывая кверху…

А она все шла. А потом свернула с тропинки и улеглась в траву. Зажмурилась, под веками стало красно. Вспомнила девушку с картины. Наверное, Ларка. Больше некому. Соперница. А она, Ольга Борисовна, на ее даче. В гостях у соперницы. А где хозяйка? В командировке?

Над лицом Ольги Борисовны покачивался стебель, по нему ползла зеленая букашка. Другая ползла по ее ноге. Третья по плечу. Ее, похоже, приняли в зеленый клуб, и теперь она здесь своя…

Глава 10

Продолжение знакомства (заключение)

…Солнце стояло в зените, когда она подходила к реке. Откуда-то тянуло дымом. На том берегу показался Вениамин Павлович, обнаженный до пояса, и махал рукой.

Вода была обжигающе холодной. Ольга Борисовна выбралась из реки. Художник с интересом наблюдал.

– Вы обгорели! Не больно?

– Нет. Как рыба?

– На уху есть. Сомик и два леща. Пошли завтракать. Я обещал вам баранину.

Он пропустил ее вперед и сказал в спину:

– У вас хорошая фигура.

Ольга Борисовна притворилась, что не услышала.

В тени дома был сервирован стол. Посередине – блюдо с мясом, по бокам две тарелки с зеленью, помидорами и огурцами. Хлеб. Бутылка красного вина. А запах! Это же с ума сойти, какой тут стоял запах! Ольга Борисовна невольно сглотнула.

– Прошу! – Художник повел рукой.

Ольга Борисовна села.

– Я готов скушать собаку, – сказал художник. – Я еще вчера собирался, но вы отключились. А одному не хотелось. Как пахнет, а?

Ольга Борисовна кивнула.

– Как спалось?

– Нормально. Я видела лисичку!

– Здесь их много. Людей нет, до ближайшей деревни тридцать километров. Вода холодная, не замерзли?

Он отломил кусочек хлеба, сунул в рот.

– Почему она такая холодная?

– Родников много. Зато чистая, как слеза.

– Я видела ваши картины. Это… Лара?

– Она.

– А вы… вы развелись, потому что вы… гей?

– Я… кто? – Художник поперхнулся и недоуменно на нее уставился.

– Гей! Вы же сказали!

– А! Ну да. Нет, не поэтому. Да мы и не разведены.

– Но вы же сказали!

– Я сказал, что мы не живем вместе.

– Но если вы не живете вместе, то почему не разводитесь?

Художник пожал плечами. Разлил вино по стаканам. Потер руки, крякнул.

– Эх, хорошо! Давайте, налетайте!

Он залпом выпил вино, вцепился зубами в мясо. Откусил от краюхи хлеба, сунул в рот половину помидора и пучок зелени. С треском зажевал. Снова налил вина.

– Ну как? – выговорил с набитым ртом.

Ольга Борисовна кивнула. Пригубила вино. И только сейчас почувствовала, как проголодалась. От запаха еды ее замутило. Мясо было необычным на вкус и, кажется, не вполне готовым – сочилось кровью. Она снова отхлебнула вина. И тут же опьянела. И залпом допила. Утерлась рукой. И пошла в атаку:

– Вы считаете, это правильно?

– Что? – не понял художник.

– Ну, вот так жить, как вы! Вам же на все плевать! Ни семьи, ни денег, ни работы! Даже не разводитесь, потому что вам плевать!

Вениамин Павлович смотрел на нее молча, даже жевать перестал.

– Думаете, я не понимаю? Вы же осуждаете меня, считаете мещанкой! Вы богема, а я… Я! – Ольга Борисовна даже немного заикалась от возбуждения. – Я же вижу, как вы смотрите на меня! С головой на блюде! Кранах! Ваша ирония насчет моего мужа неуместна! Он… он достойнейший человек – мой муж! – Вспомнив мужа, Ольга Борисовна едва не заплакала. – Да, я борюсь за него! Да! За семью! И вообще! За все нужно бороться, а не… не… по течению! За все! За дружбу, за любовь, за место под солнцем! Ничего не дается даром! Ни-че-го! – Она помотала пальцем перед носом художника. – Жизнь – это борьба! Это вам не плакаты по жэкам… мазать. А вы осуждаете! Вы… Да кто вы такой, чтобы… Видеть вас не могу! И ваши картины! На фоне яблок! В костюме Евы! Хотите… я разденусь? – С Ольгой Борисовной творилось что-то невообразимое.

– Не нужно, – сказал Вениамин Павлович, с любопытством на нее глядя. – У меня хорошее воображение.

Он пододвинул ей полный стакан.

– Да как вы смеете!! – Ольга Борисовна схватила стакан, отхлебнула и закашлялась.

– Закусывайте, а то, не дай бог, опьянеете.

– Ненавижу! Молчать! Вам и возразить нечего!

– Нечего, – признал он. – Кругом виноват. Возьмите кусочек, вот. И хлебушка. Молодец! Пить будете?

– Убирайтесь! Я не могу вас видеть! Вы… из… ив… изв-ра-щеец! – Она всхлипнула и расплакалась.

– Художники – ребята такие, – согласился Вениамин Павлович. – С ними ухо востро держать надо. А вот мы сейчас полегонечку, потихоньку – и в тенечек, на травку. Это у нас от свежего воздуха, кислородный шок. Отдохнем, придем в себя. А там и уха подоспеет.

Приговаривая, он вытащил Ольгу Борисовну из-за стола. Она сопротивлялась, кажется, даже попыталась укусить его за руку.

– Не хочу уху!! – выкрикивала Ольга Борисовна, отбиваясь. – И вообще мне домой надо!

Вениамин Павлович положил ее на спальный мешок, прикрыл кухонным полотенцем. И вернулся к прерванному позднему завтраку. Он жевал мясо и зелень, с удовольствием поглядывая на спящую Ольгу Борисовну. Пил вино. Когда закончилась бутылка, принес из машины другую.


…Ольга Борисовна проснулась на закате. Все вокруг было залито густым оранжевым светом. Она, охнув, поднялась. Болела голова. Горели плечи и спина. Во рту было омерзительно. И тем не менее хотелось есть. Она подошла к столу. В черной сумке на длинном ремешке, в бумажном пакете лежали хлеб и мясо. Она взяла пакет и пошла на берег. Уселась на песок и стала есть.

Она жевала и смотрела на реку. Вода полыхала огнем, небо из голубого стало синим. Осина на том берегу все еще держалась. Плескалась рыба. Большая черная мидия незаметно глазу передвигалась к воде. За ней в песке тянулась глубокая влажная борозда.

Поев, Ольга Борисовна пошла по берегу куда глаза глядят. Художника не было видно, видимо, он все еще ловил рыбу… Где-то там. Она смутно помнила, что они, кажется… поговорили. Она сказала ему все, что о нем думает. Как оказалась на спальном мешке, она не помнила.

«Терпеть не могу красное вино!» – сказала она себе, как будто оправдывалась.

…Когда она вернулась, у дома горел костер. На перекладине висел казан. Вениамин Павлович стоял рядом, мешал ложкой. Лицо у него было одухотворенным. Сильно пахло лавровым листом и дымом.

Ольга Борисовна переоделась и подошла к костру. Протянула руки.

– Накрывайте на стол! – строго сказал художник. – Посуда за занавеской.

Они в молчании ели уху. Ольга Борисовна наконец выдавила из себя:

– Вы извините… Я, кажется, наговорила лишнего.

Художник задумался. Поднял брови, вытянул губы трубочкой, покивал печально.

– Да нет, все правильно. Вы все правильно сказали. Я не борец. Я плыву по течению. Я шут, я циркач…

Ольга Борисовна взглянула подозрительно – издевается?

– А если серьезно… Знаете, ценности бывают разные. Мои… – Он не закончил фразы, обвел взглядом заросший дворик, деревья, костер.

– Это не ценности! – немедленно взвилась Ольга Борисовна. – Это просто… есть. Ценности нужно заработать. Ценности – это счет в банке, престижная школа для детей, хороший врач. Это картины в галерее, а не на полу под газетой! Ценности – это прочный мир. А ваш мир…

– А ваш мир прочный? – перебил он. – Зачем вам человек, за которого нужно бороться? Вы что, любите его?

– Люблю!

– Не врите! Он что, одна из ваших ценностей? Собственность?

– Не ваше дело! Вам не понять.

– Когда-то жены бегали в партком.

– Я бы не побежала!

– Конечно, нет. Вы умная женщина, вы бы не стали портить ему карьеру. Вы бы встретились с мужем любовницы…

– По-вашему, я должна ее жалеть? А что бы сделали вы?

– Не знаю. Да и не подходят вам мои рецепты.

– То-то. Может, я и не права, но…

– Вранья не хочется, – сказал он примирительно. – Последнее дело – вранье. Смотреть в глаза и врать…

Ольга Борисовна почувствовала, как защипало в глазах. Только не разреветься!

– Хотите вина? – спросил художник.

Она кивнула:

– Чуть-чуть.

Художник рассмеялся. Ольга Борисовна тоже рассмеялась и сказала:

– Мой муж уехал в командировку. Подозреваю, с вашей женой. А я тут с вами.

– Вот горе-то! Что же нам теперь делать?

Они посмотрели друг на друга и снова рассмеялись.

– За ценности! – сказал он, поднимая стакан.

– Аминь! – вырвалось у Ольги Борисовны.

* * *

…Разглядывая себя в зеркале, Ольга Борисовна отметила, что загар ей к лицу. Она была дома, в своей розово-голубой ванной комнате с зеркальными шкафчиками и десятками нарядных баночек и флаконов. Глаза стали ярче, губы обветрились, даже обгоревший нос не портил впечатления. Руки же от мытья посуды…

Она улыбнулась, вспомнив, как спросила его, чем мыть, а он ответил – песком, не будем нарушать экологию. Песком и в реке. Надо было взять резиновые перчатки. Она рассмеялась, представив себе, как моет посуду в реке в резиновых перчатках…

Она сидела на краю ванны, полная воспоминаний… Звонок телефона вывел ее из транса. Это был Толя, муж.

– Оленька, ты как, моя хорошая? – закричал он радостно.

– Нормально, – ответила она ровно, чувствуя, как зазвенело в ушах от напряжения. – А ты?

– Работы до чертиков, – пожаловался он. – Страшно хочу домой. Соскучился по тебе, Олюшка!

Ноздри тонкого носа Ольги Павловны раздулись, и кончик его побелел от ярости. Она чувствовала, как темнеет в глазах от ненависти к мужу. Подонок! Соскучился он!

Ненавижу! Тебя и твою… Она вспомнила картину из хижины – девушка на крыльце, веснушки, беззаботная улыбка, прищуренные голубые глаза… в рубашке… своего мужа…

От радужного настроения не осталось и следа.

«Дрянь! – Она сжала кулаки. – Не отдам!»

Глава 11

Чай втроем

Дремала душа, как слепая,

Так пыльные спят зеркала…

Николай Гумилев. «Дремала душа…»

Виталий Вербицкий поднялся на второй этаж, медленно пошел по коридору. Он и сам не знал, почему старается ступать тихо, прислушивается и поминутно озирается. Комната Глеба была пуста.

– Чертов дом! – бормотал режиссер. – Недаром Жабик свалил… И врал, что видел… этого! Дятел! А Глебыч где? Куда делся? – Он остановился затаив дыхание – ему послышался звук – не то стон, не то шорох… – Да что же это такое… Глебыч! – закричал он. – Ты где?

Откуда-то снизу раздался неясный крик. Виталий попятился, еще секунда, и он бросился бы вон из проклятого дома, но тут он явственно услышал:

– Виталя, я на лестнице! Захлопнулась дверь!

– Какая дверь? – обрадовался режиссер. – Где?

– Последняя слева!

Вербицкий потянул за ручку, и дверь нехотя открылась.

– Ты чего, Глебыч? Она же не заперта!

Глеб выбрался наружу.

– Черт ее знает, Виталя! Не открывалась!

– Что случилось, Глебыч? С какого перепугу тебя туда понесло? Что там, кстати?

– Проверил дом… На всякий случай… – Глеб не собирался рассказывать другу о ночной истории. – Там чердак, дверь закрыта. Хотел открыть, но погасла свечка, и я… вот. Колено зацепил, черт! Этого только не хватало!

– Ты мне смотри, с коленями. Тебе танцевать! Нашел чего?

– Ничего. В одной конуре есть диван, так что милости просим, когда погонят.

– Привидений нету?

– Не видел, – сказал после паузы Глеб.

– Жаль, жаль… Где им быть, беднягам, в двадцать первом веке, как не тут? Последний приют.

– Виталя, а ты как вошел? – вдруг спросил Глеб.

– А ты чего не запираешься? – ответил вопросом на вопрос режиссер.

– Я заперся… Запер входную дверь на щетку!

– Глебыч, ты чего? Входная дверь была открыта!

– Но я же помню… – пробормотал Глеб.

– Пошли посидим! Не заморачивайся, нам ли воров бояться? Сейчас Жабик подгребет, забежал в сельпо к Валентине, соскучился. Кстати, Глебыч, рекомендую! Классная баба – добрая, веселая, жратвы завсегда принесет. Что с тобой, Глебыч? Как неродной, чес-с-слово! Случилось чего?

– Все в порядке, – ответил Глеб, мучительно пытаясь вспомнить, запер ли входную дверь. Он мог бы поклясться, что запер…

Внизу хлопнула дверь, раздался топот.

– Жабик! – обрадовался режиссер. – Комплект. Где парадная скатерть и столовое серебро?

Жабик оказался невысоким тощим парнем, большеротым, с круглыми зеленовато-желтыми глазами слегка навыкате. Жабик и есть.

– Рад, рад! – Он сердечно пожал Глебу руку. – Петр Зосимов. Как же, как же, наслышаны, прожужжены в ушах и проедены до дырок в мозгах! Насчет гениального таланта из-за бугра. Валентина интересуется, между прочим, спрашивала, надолго ли. Так что, уступаю пальму, так сказать. Как тебе в Приюте? Не страшно? – Что-то было в его голосе…

Глеб пожал плечами.

– А я скучаю… Мы называли его «Приют»! Дом, домина! И сердце ноет и болит! Лучшие годы отданы и проведены… Сколько воспоминаний, сколько выпито и ро́злито! Какие компании! Это же охренеть, сколько всего было! Я занимал партаменты с диваном… – он бурно вздохнул. – Эх, жизнь-жестянка! Ляля Бо тоже тут обиталась… пока не вышла замуж. Мы ее пугали привидениями, она визжала, как недорезанная.

– Ляля Бо? – переспросил Глеб.

– Сценическое имя, – хихикнул Жабик.

– На самом деле Ирка Евстигнеева, – объяснил режиссер. – Мамаша на свадьбе развлекала нас байками из ейного детства – оказывается, Евстигнеева, будучи младенцем, все время ныла и жаловалась: «Ляля бо!» То есть якобы наподдали ей. Так и прижилось в коллективе – Ляля Бо!

…Они снова хорошо сидели. Рот у Жабика не закрывался, анекдоты, дурацкие истории, театральный фольклор – все это сыпалось из него, как горох из рваного мешка. Виталя с отеческой гордостью подмигивал Глебу – вот, мол, мои кадры!

Глеб молчал, пил, оглушая себя водкой, полный беспокойства, причины которого не мог объяснить. Подумаешь, дверь! Ну, забыл, бывает, бывало и раньше. Какой идиот сюда полезет, брать здесь нечего. Дом… – Невольно он подумал о доме с большой буквы, как и Жабик… Дом! «Приют лицедея». Дом стоял заколоченный, Виталя оторвал доски, и он, Глеб, отпер дверь здоровенным ключом… Здесь никого не было… И нет! Он старался не думать о том, что дверь на чердак захлопнулась неким странным образом, и если бы не Виталя, он бы умер там с голоду. Что ты несешь, дурак, оборвал он себя. Выбрался бы! Выломал бы эту чертову дверь и выбрался бы!

– А чего Дом? Домина классный! Личность! – рассуждал уже изрядно на взводе Жабик. – Столько видел всего! Двести лет! Страшно подумать. Здесь любили, трахались, убивали, предавали… Жуть! Полно скелетов по шкафам.

– Какие шкафы, Петруччо! Ты чего? Здесь нет шкафов, здесь вообще ничего нет! – возразил режиссер.

– Фигура речи, Виталя. Не в шкафах, а в стенах – во сколько! – Он развел руки в стороны. – Скелеты в стенках… И в подвале!

– Так, этому больше не наливать! – скомандовал режиссер, накрывая стакан Жабика ладонью. – Не будем переводить продукт.

– Ни фига ты, Виталя, не понимаешь… матерьялист проклятый! А вот Глебыч меня… очень даже! Правда, Глебыч?

Он смотрел на Глеба своими круглыми выпуклыми глазами, и были в них ожидание, азарт, любопытство.

Глеб пожал плечами и взял стакан…


…Они долго прощались на крыльце, обнимаясь, клянясь в вечной дружбе, оглашая окрестности криками и будоража птиц. Потом Глеб запер дверь, хорошенько подергал за ручку и пошел к себе, заслоняя трепетный огонек свечи рукой. Он также запер дверь свой кельи… партаментов, как сказал Жабик, и закрыл окно. Разделся, лег и задул свечу.

И тут он снова услышал голос…

– Кто здесь? Кто вы? Вы человек? – спрашивало неведомое существо


…Он так и не уснул до утра. Утром поднялся, поспешно оделся и уехал в город.

Он сидел в маленьком полутемном кафе, пил третью чашку кофе, допивал коньяк. Думал. Вернее, не думал вовсе, а сидел, тупо глядя на экран работающего в углу телевизора.

Кафе было почти пустым, лишь за столиком впереди сидела женщина. Глеб вдруг наклонился и негромко сказал:

– Простите, вы верите в привидения?

Женщина с удивлением обернулась. Это была Екатерина Берест…

Глава 12

Театр теней

Молодая женщина стояла в вестибюле, поджидая лифт, и от нечего делать рассматривала цветы в горшках на полу. Дом был приличный, снять квартиру здесь стоило немало. Горели бра, в вестибюле было светло. Бесшумно опустилась кабина, скользнула в сторону панель. Она вошла внутрь, нажала на кнопку третьего этажа.

Отперла дверь, вошла, щелкнула кнопкой, включая свет, прислушалась – ей почудился какой-то звук. Затем отправилась в спальню…

Через несколько минут она вышла из спальни, мельком взглянув на себя в зеркало в прихожей, и шагнула через порог гостиной…


…Она не сняла с шеи розовый шарф, что облегчило убийце задачу – ему оставалось лишь дернуть за концы шарфа, скрутить и затянуть. Женщина не успела даже вскрикнуть. Ломая длинные ногти, она рвала шарф с шеи. Через пару минут все было кончено. Убийца разжал руки. Ее тело тяжело опустилось на пол…

Убийца постоял над ней, словно раздумывал. Потом взял с журнального столика пульт, «побегал» по каналам, нашел музыкальную программу – показывали конкурс бальных танцев. Гибкая пара танцевала танго, он в смокинге, она в красном платье клеш ярусами…

Обойдя женщину на полу и стараясь не смотреть на нее, убийца вышел в прихожую. Прислушался, приложив ухо к двери. Вздрогнул, увидев свое отражение в стенном зеркале…

На лестничной площадке было тихо. Убийца осторожно открыл дверь, помедлил и побежал вниз. Он так спешил, что не стал вызывать лифт; кроме того, он не хотел поднимать шум. Дверь за ним захлопнулась…

На полу гостиной, у самой двери, в полосе света из прихожей, неподвижно лежала женщина… Молодая, с красивыми блестящими волосами, с веснушками на переносице. С розовым шарфом на шее. Громко работал телевизор, передавали конкурс бального танца. Экзотическая пара скользила по залу.

В прихожей было светло – убийца, уходя, не выключил свет.

В комнате стояла удивительная, потусторонняя тишина, которую нарушал лишь мерный скребущий звук – жесткая парчовая портьера слегка раскачивалась в потоке воздуха и скребла по полу…

Сквозняк раскачивал также незапертую входную дверь – убийца с силой захлопнул ее, она ударилась о косяк, но автоматический замок не сработал, и дверь осталась приоткрытой.

…Снаружи раздались шаги. Человек остановился перед дверью. Заметив, что она не заперта, удивленно замер и оглянулся; затем толкнул ее и вошел в квартиру. В прихожей горела неяркая лампа, освещая шкаф во всю стену с зеркалами и комод, на котором стояла ваза с сухими цветами. Из гостиной доносилась музыка. Человек, рассмеявшись, стремительно бросился в темную гостиную. Остановился на пороге. Скользящий взгляд споткнулся о неподвижную фигуру женщины, лежащей на полу у двери, и человек отпрянул, с шумом втянув в себя воздух. Долгий миг он рассматривал ее светлые волосы, блики от работающего телевизора на лице, руки, разбросанные ладонями кверху, острые коленки; взгляд его приковали три ярких предмета в полоске света: синий камешек на разорванной цепочке белого металла на полу, красная лакированная туфелька, отлетевшая под стеклянный журнальный столик, и ажурная белая шапочка…

Человек помедлил, словно раздумывая. Потом осторожно попятился, не выпуская женщину на полу из виду, и, стараясь ступать бесшумно, направился в спальню…

…Человек вышел из спальни спустя несколько минут. Остановился, как и тот, первый, и прислушался. Потом осторожно открыл дверь и выскользнул на лестничную площадку…

На сей раз дверь захлопнулась по-настоящему, перестало тянуть сквознячком, и тотчас же прекратился неприятный скребущий звук…

На экране по-прежнему танцевали мужчина и женщина – тот, кто приходил, так и не углубился в комнату, и телевизор продолжал работать. Страстное, зажигающее кровь танго, отточенные движения танцоров, летящие оборки красного платья, глаза в глаза, объятия, сильные руки…

Телевизор работал всю ночь, весь следующий день и следующую ночь. Танцы сменились программой для взрослых, затем старым фильмом, утренними новостями, передачей «Готовим вместе» и так далее. На полу лежала мертвая женщина с розовым шарфом на шее; голова ее была повернута – казалось, она смотрит на экран…

…В понедельник утром в дверь позвонили раз, другой, а затем в замочной скважине заскрежетал ключ. Дверь открылась. Женщина – немолодая, полная, одышливая – поставила на пол сумку с продуктами, сбросила туфли и босиком отправилась в ванную. Открутила кран, с наслаждением умылась. Потом сдернула с хромированных распялок использованные полотенца, сунула в стиральную машину и достала из стенного шкафчика свежие. Аккуратно развесила.

Бормоча себе под нос, отправилась в гостиную. Не веря своим глазам, уставилась на женщину на полу…

Потрясенная, поднесла руку к горлу и попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хрип…

Глава 13

А вы верите в привидения?

…Об этом происшествии много было толков; но оно ничем не объяснилось. Замечательно только то, что все те, которые рассказывали об этом происшествии, умерли чрез две недели после своего рассказа…

Владимир Одоевский. «Привидение»

…Кафе было почти пустым. Я сидела за столиком у стены, рассеянно уставясь на экран телевизора. Галка запаздывала. Кроме меня, здесь находились всего трое: молодой человек в синем свитере, расположившийся позади меня, да пара в углу. Вдруг он негромко сказал мне в спину: «Простите, вы верите в привидения?»

Я с удивлением обернулась. Он смотрел на меня очень серьезно, и я поняла, что он не шутит. Пьяный? Псих? Неспокойные, пронзительно-синие глаза на худом смуглом лице – легкий синий свитер подчеркивал их цвет, длинные темные волосы забраны в конский хвост. Густые брови, крупный рот, позавчерашняя щетина…

Лицо фанатика или мученика в готическом стиле. Я невольно бросила взгляд на пару, сидевшую в углу, – хорошо, что я не одна. Маленькое полутемное кафе, такое уютное, уже казалось чуть ли не зловещим. Я перевела взгляд на странного парня. Он смотрел на меня в упор, и во взгляде его были беспокойство и ожидание.

– Привидения? – повторила я, чтобы выиграть время. – Наверное, не верю… Никогда не видела.

– Я тоже не видел, – сказал парень, и я уже была готова рассмеяться, решив, что он пошутил, что это была попытка привлечь мое внимание и познакомиться, но я ошиблась. – Я их не видел, но слышал! Можно я пересяду к вам? – Не дожидаясь моего согласия, он перенес чашку на мой столик. Бросил на спинку стула куртку. – Глеб Кочубей! – Он шутливо вытянулся и щелкнул каблуками. – Почти безработный актер. – Он пытался шутить, но получалось не очень – уж слишком неспокойными были его глаза.

– Екатерина Берест. А почему… почти?

Он смотрел на меня улыбаясь – улыбка у него была хорошая, и я невольно улыбнулась в ответ.

– Я написал заявление в ваш Молодежный театр, но приживусь ли там – не знаю. С испытательным сроком, так сказать.

– Про привидения – из вашей новой роли?

– Нет, про привидения из моей новой жизни. Я нормальный, честное слово. И непьющий, во всяком случае, в последнее время. Так, отметили с друзьями мой приезд, посидели слегка…

– А где привидения?

– Вы не будете смеяться?

– Не буду.

– Честное слово?

Я рассмеялась. Дверь вдруг распахнулась, и на пороге появилась взмыленная Галка. Она обвела взглядом кафе, выхватила меня и уставилась на парня. Потом ринулась к нам.

– Моя подруга Галина, – представила я ее. – Опаздываешь!

– Глеб Кочубей! – Парень привстал. – Очень приятно.

Галка протянула руку, рассматривая его во все глаза. Была она в белых рейтузах и красной с золотом тунике, с большой холщовой торбой через плечо; коротенькие прядки белых волос, намертво схваченные лаком, стояли дыбом. От нее, казалось, летели искры, и яркие цвета добавляли энергетики.

– Галюсь, мы тут беседуем о привидениях. Как ты к ним относишься?

– К привидениям? – Галка вытаращила глаза. – К каким привидениям?

– Обыкновенным! Ты в них веришь?

– На самом деле или в принципе?

– А что, есть разница? – удивился Глеб.

– Конечно, есть! На самом деле не верю, потому что никогда не видела. Это мое субъективное мнение. А в принципе… Черт его знает! Если я никогда не видела четвертого измерения, то это не значит, что его нет.

Наступила тишина. Мы с Глебом переглянулись.

– Хорошо сказано, – сказал Глеб после паузы. – Так есть или нету?

– А вы их видели?

– Нет. Я их слышал.

– Может, мыши? – предположила Галка. – Я еще понимаю, где-нибудь в замке, в Англии, но у нас, в нашем городе все на виду, старых домов – раз-два и обчелся. В одном банк, в другом институт микробиологии. Где вы их слышали?

– Есть еще один старый дом, ему около двухсот лет. На окраине, улица Вербная, семь, недалеко от реки. Старый барский дом, бывшее общежитие работников культуры. Подпольная кличка «Приют лицедея».

– Привидения в общежитии?

– Да нет, общежития там уже нет, дом пустует уже несколько месяцев. Теперь там один я, временно, пока не подыщу что-нибудь.

– Понятно, – кивнула Галка. – А что вы слышали?

– Вы не думаете, что я ненормальный?

– Вы пьющий? – деловито спросила Галка.

Я пихнула ее под столом коленом, но парень не обиделся.

– У меня были проблемы с этим делом, но сейчас я в норме. Пью как все. Мой друг считает, что непьющий актер – такой же стилистический нонсенс, как непьющий сапожник.

– Вы актер?

– Да, в каком-то смысле. Я работал в берлинском театре «Бурлеск» – водевили, танцы, кабаре. Скорее, затейник и клоун.

Я отвела взгляд – он был мало похож на клоуна. Хотя, говорят, что «сценические» юмористы – на самом деле серьезные и часто печальные люди.

– И что вы слышали? – продолжала Галка.

Он ненадолго задумался, потом сказал, махнув рукой:

– Да ладно! Все глупости! Мало ли чего не привидится и не прислышится… Там даже света нет, приходится жечь свечи. Представьте себе: ночь, кромешная тьма, всякие трески и шорохи, ветки стучат в окно… Вот воображение и взбрыкнуло. Дом хотят снести, но пока нет денег. Хотели сделать этнографический музей, но передумали. Жаль, конечно, дом еще крепкий, ему бы хороший ремонт… Если бы у меня были деньги, я бы его купил, честное слово!

– А привидение? – напомнила Галка.

– Привидение… – Он вздохнул. – Даже не знаю…

– Ну! – подбодрила Галка.

– Я слышал голос. Ночью.

– Что он сказал? Приказал убить кого-нибудь? – глаза у Галки загорелись.

Глеб рассмеялся:

– Нет! Он спросил, кто я такой.

– Женский?

– Не знаю. Очень тихий, я не понял.

– Спросил, кто вы такой, и все?

– Нет, было еще… – Он достал из кармана куртки сложенный вчетверо листок. – Вот!

Мы склонились над листком.

– Это же какая-то роль! – воскликнула Галка.

– На обратной стороне. Я записал его вопросы и свои ответы. По памяти, уже потом. Пока зажег свечку, что-то ушло, потом не все вспомнил. Сами понимаете… Но в основном все правильно. Его слова я подчеркнул.

На другой стороне были вкривь и вкось набросаны несколько строчек:

– Кто здесь?

– Кто вы?

– Я здесь живу.

– Здесь никто не живет. Кто вы?

– Кто вы? Человек?

– Да, я человек.

– Что вы здесь делаете?

– Я актер. Я теперь здесь живу.

– Что это такое?

– Кто вы?

Мы закончили читать и уставились на парня.

– Я не все запомнил, может, не в таком порядке. Но за смысл ручаюсь! На мой последний вопрос оно не ответило. Просто исчезло. Я спросил: «Кто вы?» – а оно исчезло.

– А раньше вы тоже слышали голоса? – спросила Галка.

– Нет, голосов не было. Были другие вещи.

– Какие?

– Страхи, фобии… Но это в прошлом.

– Может, стресс?

– Черт его знает. В эту ночь я снова его слышал. Те же вопросы… И один новый. Оно спросило, живой ли я. Сказало буквально: «Вы живой

Галка издала что-то вроде «ах!» и прикрыла рот ладошкой. Наступило долгое молчание.

Я смотрела на него испытующе – не похоже, что валяет дурака. Я не знала, верить ли… Ерунда, конечно, не верю! Может, роль репетирует. Или проблемы с головой, сейчас полно неадекватных личностей. Я взглянула на Галку, она ответила мне недоуменным взглядом.

– А кто там жил до вас? – спросила я.

– Последний живой… – он хмыкнул, – съехал оттуда несколько месяцев назад, это актер Молодежного театра Петя Зосимов. Я там всего четыре дня.

– А вы у него не спрашивали? – подхватила Галка. – Если он там жил, то…

– Не спрашивал. Мы вчера сидели втроем – Петя, подпольная кличка Жабик, мой друг Виталик Вербицкий и я… Понимаете, я не хотел выглядеть шизоидом!

– Виталий Вербицкий – ваш друг? – воскликнула Галка. – Из Молодежного?

– Да, мы учились вместе. Понимаете, вчера мне показалось, что Петя-Жабик на что-то намекал… Знаете, у них очень маленькие зарплаты, а в Приюте бесплатно, и я подумал, странно…

– …что он ушел оттуда? Испугался! – всплеснула руками Галка.

– Примерно так я и подумал.

– Позвонить и спросить! – деловито сказала Галка. – И всех делов! Номер есть?

– Он подумает, что я двинулся головой. Мы с ним только вчера познакомились, и я не думаю, что…

– Я вас умоляю! – перебила его Галка. – Сейчас все двинутые. Давайте его сюда, мы с ним сами поговорим. Прямо сейчас! Звоните!

Я фыркнула – а еще говорит, что я занимаюсь всякой фигней и вечно лезу не в свое дело. А сама? Но одного у нее не отнимешь – энтузиазма и напористости. Прет, как танк, никаких вам: ах, неудобно! ах, что они обо мне подумают? ах, не так поймут! В отличие от меня – я вся в сомнениях, всегда боюсь задеть, обидеть, отказать… Хотя Ситников считал, что у меня тот еще характер… характерец. Я неприметно вздохнула.

Короче говоря, этот Петя-Жабик Зосимов прибежал через полчаса. Небольшой, вертлявый, болтливый, он представился нам и упал на свободный стул.

– Ну и жарища! – простонал. – Бьет все рекорды! Чисто тебе Африка!

– Пива? – предложил Глеб.

– Давай! Холодненького! Девчонки, а вы кто? Что-то я не видел вас на подмостках.

– Я многодетная мать, – сказала Галка. – Екатерина – частный детектив.

– Кто?! – изумился Петя. – Детектив? Ты чего, Глебыч, нанял детектива? Вот это я понимаю, деловой подход! Ойропа!

– Вы детектив? – Глеб изумился не меньше, чем Петя.

– Галина шутит, я не детектив. Просто работаю в охране. А что, по-вашему, Глебу нужны услуги детектива?

– Так ты охрану нанял? Лучше бы квартирку сменил.

– Никого я не нанимал! Мы только что познакомились. Пей пиво давай.

Мы смотрели, как он пьет. Делал он это долго, шумно глотая, закрыв глаза от наслаждения. Допив, отставил кружку и спросил:

– Ну-с, в чем дело, господа? Где горит?

– Вы видели в «Приюте» привидения? – взяла быка за рога Галка.

Молодец! Я бы мямлила до второго пришествия.

Петя перевел взгляд с Глеба на Галку, потом на меня. Подумал и сказал:

– Ну, видел.

– Видел? – изумился Глеб. – Что ты видел?

– Хрен его знает, что! Что-то. А только я на другой день свалил оттуда без памяти. Барышня, еще пивка! – крикнул он девушке-официантке. – На всех! Разговор серьезный, всухую не получится. Я даже рад, Глебыч, что ты спросил. А то я уже думал, что сдвиг по фазе.

– А чего ж ты не сказал? – спросил Глеб.

– О чем? Что видел привидение? А ты бы мне поверил? Тем более я и сам не уверен, что видел. Да и при Витальке не хотелось, если честно.

– Так что же вы видели? – спросила я.

– Висельника!

– Кого?!

– Висельника. На первом этаже! Я вернулся поздно… Как сейчас помню – двенадцатого марта, отмечали день рождения Ромы Дяченко. Включил свет, тогда еще был свет, его потом обрезали, и смотрю – он висит в проеме двери, той, что в зал! Висит, раскачивается… Ну, я офигел! Выскочил пулей на крыльцо, оттуда на улицу и первым делом позвонил в ментовку. А потом Витале! Причем дверь была заперта, ключ у меня. Менты приехали через десять минут. Я чуть умом не тронулся! Повел их в дом, говорю, неизвестный человек повесился! Там, кроме меня, ни души не было. Двое пошли со мной, еще двое побежали за дом. Входим – вот, говорю!

Петя делает драматическую паузу. Рот у Галки открыт, Глеб побледнел, впившись в Петю взглядом.

– Входим мы, и меня как колом по голове: исчез висельник! Ноги у меня подкосились, чуть не падаю… И мысль кувалдой – как же так? Глазам своим не верю, а они говорят – где труп? Вот тут однозначно висел, отвечаю, и показываю рукой. А они спрашивают: пил? Пил, говорю, день рождения справляли, но, честное слово, я как стеклышко! Ну, один, грубый такой, говорит: а ты знаешь, козел, что бывает за такие шуточки? Ребята, отвечаю, честное слово, был! Вот здесь, на этом самом месте!

Тут те двое подошли, которые за дом ходили, где тело, спрашивают. А один на меня показывает – вот оно, говорит. Тут, к счастью, Виталя подгреб, все им объяснил насчет дня рождения и актерской возбудимой натуры, взял меня на поруки, пообещал им контрамарки на премьеру, и они свалили.

Виталя тут же мне по шее заехал. Смотрит на меня, пальцем у виска крутит – совсем, спрашивает, с катушек слетел? Ну, покрепче, конечно, выразился, не при девушках будь сказано… – Петя покосился на нас. – Я говорю ему: Виталя, говорю, был висельник! Клянусь честью, говорю. Я же своими глазами! Вот здесь! На этом самом месте! Пятнадцать минут назад! Я даже заорал, когда увидел, – висит, раскачивается. Тут меня вдруг как кувалдой по башке: ваша, говорю, работа? Виталя, говорю, вы чего? Совсем охренели? А если бы я дуба врезал? Хорошо, что на рауше, реакция заторможенная, а ежели б тверезый?

В ту ночь я ночевал у Витали, а на другой день забрал шмотки из Приюта. Неделю у него кантовался, пока хату не нашел.

– И что это было? – спросил Глеб.

– Не знаю, Глебыч. Понятия не имею. Когда Виталя сказал, что ты живешь в Приюте, я чуть в осадок не выпал. Говорю ему, ты чего, говорю, там же чертовщина, а он говорит, ничего, Глебуха чел бывалый, отобьется! Тем более он на мели, и куда прикажешь его девать? А что? Ты видел что-нибудь?

– Не видел. Слышал.

– Слышал? – выдохнул Петя. – Что он сказал?

Я протянула ему листок. Он прочитал.

– И все? А ты уверен? Тут же всего десяток слов! Может, приснилось?

– Я не спал. Вчера обследовал дом, проверил все комнаты…

– Ты что, думал найти его?

– Не знаю, что я думал. В эту ночь снова был голос. Действительно, какая-то ерундовина там творится. Я помню, что запер входную дверь, а Виталя говорит, была отперта – он и вошел. И дверь на чердак захлопнулась, а сквозняк погасил свечку… Если бы не Виталя…

– Ты бы съехал оттуда от греха подальше, – сказал Петя. – Я в эти дела не верю, но хрен его знает! Хочешь, поспрошаю насчет хаты? Можно у меня, пока не найдешь.

– Спасибо, Петя. Я хочу еще посмотреть… На чердаке, там маленькая дверца, и она была заперта. И в подвале.

– В подвале пусто, там вообще ничего нет. Ребята думали, может, какие-нибудь соленья забытые, лазили… Он здоровенный, этот подвалище! Может, и подземный ход есть – старые дома все с подземными ходами.

– Понимаете, я сам себе не верю, – сказал с тоской Глеб. – Вот сейчас сижу и думаю: о чем мы говорим? Какие привидения, какие голоса? Двадцать первый век! Что за бред… Только этого мне в жизни еще не хватало!

– Возможно, там ядовитые испарения, и у человека галлюцинации, – сказала Галка. – И мерещится всякое. Дом ведь старый.

Ей никто не ответил…

Глава 14

Проклятие памяти

…Он возвращался туда мысленно снова и снова – память, мысли, картины сверлом ввинчивались в виски и затылок, пульсируя, беспокоя, и не желали уходить. Он перестал спать, ворочался без сна на мятых сбитых простынях, прислушиваясь, вспоминая, по крупице просеивая детали, пытаясь убедить себя, что у него не было выхода, что игра стоила свеч и он не мог поступить иначе – слишком много стояло на кону. Он вскакивал, бежал на кухню – крошечную, темную, пропахшую немытыми кастрюлями келью, – пил воду прямо из крана. Вода была отвратительная – отдавала железом и хлоркой. По захламленному коридору он возвращался в спальню, падал на кровать и закрывал глаза. И снова наваливались проклятые видения…

Если бы можно было вернуть тот проклятый день, вечер, когда он увидел ее… Далилу! С длинными светлыми волосами… Танцующую на столе Иродиаду, с лукавой улыбкой и лукавым язычком меж розовых губ, гибкую, тонкую, как плеть лианы, как виноградная лоза…

«Прекрасны ланиты твои под подвесками, шея твоя в ожерельях…»

Она была прекрасна! Он помнил, как желание скрутило его со страшной силой, глаза их встретились, и ему показалось, что между ними проскочила искра взаимопонимания: мы с тобой одной крови!

Глупая история, глупейшая… А ведь могло получиться! Господи, как красиво все начиналось! Глаза в глаза, и руки сцеплены до боли… Не везет тебе ни в карты, ни в любви! Блаженный, думал он найти приют и душу на пути, как сказал поэт. Не твоя стезя, увы. Прими и смирись. Так уже было не раз… Так? Нет! Так не было!

Но кажется, все тихо. Никаких ниточек, никаких следов, никаких свидетелей…

Жар-птица! Как она танцевала! Огонь! Фейерверк! Гибкое горячее тело, такое живое! Запах ее тела сводил с ума! А в постели! У него никогда не было такой женщины…

Мужчина поднялся с опостылевшего ложа, подошел к окну. Темно и пусто. Жалкий двор. Над ним даже Вселенная кажется жалкой и ничтожной. Жалкие звезды, жалкая луна, похожая на кусок сыра с пятнами плесени. За стенкой работает телевизор – сосед смотрит порно, слышны стоны и вздохи. Скотина! Древний сморщенный старец… Его передернуло от отвращения.

…Они танцевали, а на экране показывали конкурс бальных танцев! Танго! Они танцевали и целовались, и он чувствовал себя счастливым. Ему казалось, он встретил свою половинку. Он вдруг с особой остротой понял, что был обделен любовью, лаской, да что там лаской – даже дружбой! Эта сторона жизни для него терра инкогнита! И он потерял голову, он рассказал ей все! То, что не доверил даже дневнику, то, что было только в мыслях. Наполеоновские планы, от которых кружилась голова, блестящее заслуженное будущее… Он открывал ей душу, она внимательно слушала, задавала вопросы. Он протянул ей руку, сказал, что они – одно целое, так он чувствует. Они пили шампанские, она смеялась… Звонкий нежный смех, как хрустальный колокольчик. Он чувствовал родство душ, родство тел…

У него так давно не было женщины… Ночные бдения, крепчайший кофе, сигареты… Он никак не бросит курить. И работа, работа, работа – до изнеможения… Иногда он приводил к себе проституток, они умели его расшевелить. Иногда он ловил себя на мысли, что уже не сможет с обычной женщиной… Ему было проще с ними – никаких обязательств, спарились и разбежались. И он привык думать, что его стезя – одиночество, творчество, Олимп, куда он взберется в одиночку, – таков его удел, такова судьба. Шикзаль, как говорила одна старая немка. Шикзаль. Против этого не попрешь. Что до секса… Что ж, есть удовольствия не менее сильные. Сколько он себя помнил, он был странным малым… «Очкарик», «яйцеголовый», «интеллегуй-соплежуй» – неполный перечень его прозвищ. Ему было легче с книгами, чем с людьми. Однажды он понял, что презирает их – сильных, твердолобых, скорых на расправу, с крепкими головами, набитыми трухой, и крепкими желудками, способными переварить любую дрянь. У них была сила, а у него мозги. И он сумел отомстить: он поднялся, а они остались – кто спился, кто попал в места не столь отдаленные, да так и не вернулся. Он известен в своих кругах, он мастер, он дождался своего часа. А дальше нужно осторожно, невесомо, оглядываясь через плечо – не дышат ли в спину, не подглядывают ли, не готовы ли вырвать из рук, – идти вперед. И напрасно он считает, что ему не везет с женщинами! Напрасно. Ему сказочно повезло с женщиной, он сорвал куш. Просто разные бывают женщины. И его будущее празднично и светло. Он так поверил, что осталось всего чуть-чуть, совсем немного, самую малость, что непозволительно расслабился. Он, такой осторожный, подозрительный, никому не доверяющий! Волк! Сильный бесстрашный волк-одиночка!

А она смеялась над ним! Она сказала ему, что он слабак! Она сказала, чтобы он убирался вон и забыл номер ее телефона! Она лежала в кровати, обнаженная, заложив за голову руки, смотрела на него и смеялась. И это после того, как он открыл ей душу и позвал с собой. Дрянь!

Он ушел, хлопнув дверью. Он возвращался пешком, повторял в такт шагам: дрянь, дрянь, дрянь!

А потом до утра раздумывал, что же теперь делать. Как исправить собственную глупость, как заставить ее молчать. И получалось, что заставить ее молчать можно только одним способом. Он вспомнил, как стоял в прихожей и, повинуясь привычке заглядывать в любую щель, осторожно потянул ящик тумбочки и увидел там ворох каких-то квитанций и ключ, и его осенило! Он понял, что нужно делать…

…Он ожидал ее, едва не теряя сознания от истерического возбуждения, чутко прислушиваясь к звукам извне, чувствуя, как чешется влажное тело. Скрежет ключа в замочной скважине едва не заставил его вскрикнуть. Он прислонился спиной к стене, так дрожали колени, сжимая в руке принесенный с собой витой шнур с торшера. Она, не заходя в комнату, прошла не то в ванную, не то в спальню. Он ждал. Заслышав ее невесомые и неторопливые шаги в коридоре, он затаил дыхание. Она мешкала где-то там, и он подумал: если она не войдет в гостиную сию минуту, он выскочит из своего укрытия и бросится вон.

Она вошла – он почувствовал знакомый запах ее духов и волос, увидел знакомый розовый шарф. Он забыл о шнуре, он видел только розовый шарф. Она протянула руку – попыталась включить свет. Пощелкала, но свет не зажегся. Он был всего в шаге от нее, за ее спиной, испытывая испепеляющую ярость от того, что из-за нее, из-за этой твари, он должен… В его голове надрывно крутилась заезженной пластинкой одна мысль: «Рубикон, Рубикон, Рубикон…» И вдруг громовый голос в голове – как приказ, как выстрел, как удар: «Цель!»

Глава 15

Алиби

Вениамин Павлович, разгоряченный, испачканный краской, зычно кричал на подмастерье Славика, выражая недовольство его работой. Славик, красивый рослый парень, тот самый, в кожаной курточке, что был в «Барбизоне», вяло отвечал с мостков в том смысле, что все идет по плану, поэтому успокойся, Вень, и нечего пуп надрывать.

– Или ты сейчас же все переделаешь, или иди к растакой-то матери! – поставил ультиматум Вениамин Павлович. – Я тебе поверил, ты клялся! Плакал, что денег нет и женка из дому гонит! Пожалел, а ты, разгильдяй, только квасишь и портачишь! Глаза б мои тебя не видели! Последнее предупреждение, понял?

– Понял, понял… – проворчал Славик. – Последнее предупреждение! Напугал! – Последнее – про себя.

Напарники оформляли торговый зал универсама. Заказ был солидный, денежный, и Вениамин Павлович пригласил Славика и еще одного паренька-оформителя Колю, не очень умелого, но старательного и добросовестного. Заказчик непременно хотел росписи по потолку, Вениамин Павлович подготовил с десяток эскизов, в частности на мотивы «Сотворения Адама» Микеланджело, ну, все знают: мускулистый обнаженный Адам и Творец в белых одеяниях, в окружении ангелов, тянутся друг к другу – неимоверной красоты кисти рук, вытянутые указательные пальцы вот-вот соприкоснутся… Вениамин Павлович поместил всю компанию в облако из продуктов, овощей, цветов и фруктов. Тут были фантастические зубатые рыбы, пышные осьминоги, розовые окорока, гигантские грозди разноцветного винограда, райские яблоки, снопы пшеницы и охапки экзотических цветов. Это была замечательная идея и фантастически красивый эскиз, и заказчик, который ни сном ни духом не знал про великого живописца, был потрясен. Это было дорогое удовольствие, которое ударило его по карману, но он, почесав в затылке, согласился платить…

Вениамин Павлович все еще возился с эскизами, когда в зал вошел посторонний человек и направился прямиком к художнику.

– Капитан Астахов, – представился он. – Заречный ровэдэ. Венимамин Павлович Андрейченко, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил художник. – Чем могу, так сказать?

– Вениамин Павлович, мы не могли бы поговорить наедине… – Капитан повел глазами в сторону Славика, который свесился с мостков и зашевелил ушами от любопытства.

– Да, да, конечно! Прошу сюда, в подсобку, здесь никто не помешает. Я вас слушаю, – сказал художник, закрывая за ними дверь в подсобку.

– Лариса Ивановна Андрейченко – ваша жена?

– Моя. Что случилось?

– Вениамин Павлович, где вы были четырнадцатого июля, в субботу, между десятью вечера и полуночью?

– А чем вызван ваш вопрос? С ней что-нибудь случилось?

– Вчера Лариса Анатольевна Андрейченко была обнаружена убитой в квартире двадцать два по адресу Театральный переулок, восемь.

– Ларка убита?! – Вениамин Павлович был потрясен. – Но… как же так? Не может… вы уверены?

– В квартире были найдены сумочка, паспорт и личные вещи вашей жены. Вам известно, как она оказалась в этой квартире?

– Она живет там… наверное. Но… как ее?.. – Художник взмахнул рукой.

– Она была задушена шарфом. Почему она там живет?

– Мы уже два года как разбежались. Я знал, что у нее кто-то есть…

– То есть вы знали, что у вашей жены был любовник?

– Скорее, предполагал. Но ничего более. Мы редко виделись, и Лара никогда ничего не рассказывала.

– Почему вы предполагали, что у вашей жены был любовник?

Художник задумался.

– Она… как бы вам сказать… красивая, яркая, жизнерадостная… Она многим нравится. Мне трудно представить себе, что она была одна… Тем более… – Он заколебался.

– Тем более? – повторил капитан Астахов.

– Тем более, на жизнь нужны деньги, правда? Лара не работала…

– Вы не пытались выяснить с ней отношения? Помириться?

Художник покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Она свободный человек… была… Мы прожили вместе около шести лет и, если честно, устали от нашей семейной жизни и друг от дружки… Я – угрюмый тип с тяжелым характером, домосед, терпеть не могу тусовок, как это сейчас называется, путешествий, толпы… Для меня река, рыбалка, костерок – лучший отдых. А Ларке хотелось праздника… Бедная!

Некоторое время капитан Астахов сверлил художника недоверчивым взглядом, потом спросил:

– Так где же вы были в означенное время?

– Не может быть… – повторил художник. – Я? – Он потер лоб. – Сегодня у нас что? Семнадцатое, вторник… Я был на реке с ночевкой, уехал в субботу утром, вернулся вчера, в понедельник, во второй половине дня. У меня там рыбацкая хижина… – Он вдруг осекся. – Ларкина хижина… Господи! Не могу поверить!

– Вениамин Павлович, я попрошу вас проехать со мной для опознания.

Они вышли из подсобки.

– Коля! – позвал Вениамин Павлович тощего паренька. – Будешь за старшего. Я позвоню. – Он повернулся к капитану Астахову: – Мне нужно переодеться…

…Они вышли. Славик и Коля смотрели им вслед. Славик соскочил с мостков, бросил:

– Пойду перекурю. Ты, Колян, особенно не парься, Веньки до вечера уже не будет.

– Откуда ты знаешь? – спросил паренек.

– Чуйка подсказывает, – ответил опытный Славик. – Видал того чувака? Тут дело серьезное, похоже, попал наш Венька.


…Помещение морга находилось в длинном полуподвале, окна в нем предусмотрены не были. На потолке через каждые два метра горели неяркие лампочки в проволочных сетках. Длинные столы, пустота, тяжелый запах дезинфекции.

Вениамин Павлович заметно побледнел. Капитан Астахов не спускал с него испытующего взгляда. Санитар сдернул белое покрывало, художник сглотнул – судорожно дернулся острый кадык. Он скользнул взглядом по страшному отекшему лицу женщины и тотчас отвернулся.

– Не могу поверить… – выговорил с трудом.

Они вышли на центральную улицу и распрощались. Капитан Астахов попросил художника явиться завтра в десять ноль-ноль в тринадцатый кабинет.

– Вы не суеверны? – спросил. – Адрес знаете?

– Знаю.

– Тогда до встречи, Вениамин Павлович. И очень прошу вас, никаких неожиданностей, договорились?

Капитан Астахов устремился в родной райотдел, а художник бездумно забрел в парк, сел на скамейку и задумался…


Капитан Астахов постучался в дверь, услышал: «Войдите!», и решительно переступил порог.

– Ну что там, Николай? – спросил его начальник полковник Кузнецов. – Говорил с мужем? Как опознание?

– Говорил. Убитая – Лариса Ивановна Андрейченко. Алиби у него нет. Говорит, был на рыбалке, уехал в субботу утром, четырнадцатого, вернулся вчера под вечер. Был один.

– Что он за человек?

– Художник-оформитель, не знаменитость, средней руки. Оформляет универсам. Не мог поверить, что его жена убита, даже стал заикаться. Они не живут вместе уже два года. Как я понимаю, эта Лара вела легкомысленный образ жизни, у нее были любовники… И вот что странно… – Он запнулся. – Понимаете, они не разведены. То есть она все еще его жена. И он знал, что у нее были любовники!

– И что же тут странного?

– А вы бы потерпели, чтобы у вашей жены… – Капитан прикусил язык.

Кузнецов не обиделся, только хмыкнул.

– Разные бывают ситуации, Николай. Тем более это богема, нам не понять.

– А может, он надеялся, что она вернется? Может, он любил ее?

– Может. Чья квартира?

– Квартиру снимает некий Анатолий Владимирович Дронов, завотделом консалтинговой фирмы «Зодиак».

– Что за птица?

– Приличный человек, кругом положительный, не жадный, по словам хозяйки квартиры. В данное время отсутствует – в командировке. Возвращается завтра, в среду. По-видимому, любовник жертвы.

– У него есть семья?

– Женат, детей нет. Жена – директор банка «Авизо».

– Нужно с ней поговорить. И выяснить насчет алиби… обоих. Что еще показала хозяйка квартиры?

– Хозяйка квартиры – Розалия Максимовна Кравцова, не работает, на пенсии. До сих пор не может опомниться. Все время повторяет, что пришла убраться примерно в одиннадцать утра в понедельник. Она согласилась убирать и покупать жильцам продукты, приходила по понедельникам. Как я понимаю, жертва хозяйством не занималась. Поменяла полотенца, а потом услышала, что работает телевизор, пошла туда, а там… И главное, голос пропал! Хочет закричать, а голоса нет. Один хрип, и сердце схватило… Чуть не померла на месте, говорит, даже упала в обморок. Очнулась – лежит на полу рядом с телом… Такого страха, говорит, натерпелась, не передать.

Квартира принадлежит сыну, он с семьей в данное время пребывает за границей, в Германии, работает программистом; уже три года. А она его квартиру сдает. Дронов снял квартиру для своей любовницы, Лары Андрейченко.

Розалия Максимовна говорит, человек он хороший, небедный, платил исправно, а что любовница молодая, так это… кто как в жизни устроился. Вроде сам там не жил, бывал наездами. Про семью его ей ничего не известно, и не ее это дело. Она приходила по понедельникам, в одиннадцать утра, убирала, мыла, чистила, разгребала холодильник. Лару видела только однажды, но относилась к ней неодобрительно – ленивая, чашки за собой не вымоет… Потому, наверное, Анатолий Владимирович на ней и не женился… Кому ж такая неумеха ленивая нужна?

Соседи знают о жильцах больше, особенно пенсионерка из двадцать третьей квартиры. Очень ценный свидетель… Упаси бог от таких соседей! Она показала, что Дронов и Лара часто ссорились, особенно в последнее время. Причем даже на улице и на лестничной площадке. Она кричала, он уговаривал. Она, по показаниям соседки, неприятная, высокомерная, ни с кем не здоровалась и ужасно одевалась – юбка до пупа, а пуп весь на виду. Он, наоборот, вежливый, улыбчивый, всегда поздоровается и скажет что-нибудь приятное. Свидетельница не понимает, что привлекло такого солидного и положительного мужчину, как Анатолий Владимирович, к такой вертихвостке, как эта Лара.

– Хотя, как говорят, о мертвых ничего, кроме хорошего, – сказала соседка, поджав губы. – Дожились!

Она была старой любопытной грымзой, отравлявшей жизнь всему дому, но как свидетелю ей цены не было. Радуясь возможности выложить все дворовые сплетни, она пустилась во все тяжкие. Капитан Астахов внимательно слушал.

– Женатый человек! И она не постеснялась, нахалка!

– Откуда вы знаете, что он женат? – спросил Коля.

Она сбилась с мысли, запнулась, смотрела на капитана бессмысленно, приоткрыв рот.

– Я видела их в городе! Анатолия Владимировича с женой, очень положительная женщина, не чета… этой! То есть я сразу поняла, что жена. Скромно одетая, ненамазанная, сразу видно, глубоко порядочный человек. Не понимаю я мужчин! Ни стыда ни совести! Эти, вроде Лары, как акулы! Хищницы!

– Когда вы видели Дронова в последний раз?

– Дня три уже не было… вроде. Не видела.

– А Лару?

– Видела в субботу вечером – она явилась домой без пятнадцати одиннадцать. (Коля ухмыльнулся про себя такой точности.) Не успел он уехать, как она загуляла! Вся из себя расфуфыренная, шарфик розовый…

– Она была одна?

Соседка задумалась. Капитану казалось, она выдерживает борьбу с собой – ей страшно хотелось присочинить, но она не решилась.

– Одна, врать не буду, – сказала наконец. Не удержалась и добавила: – Может, ее дружок потом пришел. Пришел и убил. Я всегда говорила, такая жизнь до добра не доведет. Смертоубийства в нашем доме еще не было. Позор! Мне знакомые звонили, расспрашивали, я чуть со стыда не сгорела. До́жили! Люди уже пальцами показывают!

Она, раздувая ноздри крупного носа, помогая себе руками, выплевывала свои жалобы на «этих девчонок, которые так и норовят отбить приличного мужчину». Ей бы власть! О-о-о, она быстро навела бы порядок! Она пошла на третий заход, и капитан понял, что услышал уже весь репертуар, а значит, можно прощаться. Он поблагодарил «этого монстра», как он мысленно окрестил свидетельницу, и произнес ритуальную фразу: если, мол, вспомните чего новенького, не стесняйтесь, звоните, вот вам мой телефончик! Она благоговейно приняла Колину визитку и спрятала под вазочку на столе.

Остальные соседи как свидетели не шли ни в какое сравнение с «этим монстром», и, разочарованный, Коля отбыл, не узнав ничего нового.


На другой день после полудня капитан Астахов вернулся на место преступления – на всякий случай. Он открыл дверь, вошел, покосившись на дверь «монстра». Прошелся по комнатам – гостиной и спальне; заглянул на кухню и в ванную. Он и сам толком не знал, что ищет. Но была, значит, мысль, зреющая где-то в подсознании, – о чем-то упущенном… Что-то торкнуло его и насторожило. Накануне он все здесь осмотрел, заглянул в ящики комода, под столы и даже под ковер на полу, зная, что люди часто устраивают там тайник – его гражданская жена Ирочка, например, прятала там заначку.

…Он сидел в кресле в гостиной, и взгляд его скользил по комнате. Капитан раздумывал. Сегодня среда, четвертый день с момента убийства, а им почти ничего не известно. Надеюсь, думал капитан, счастливый любовник прояснит ситуацию. Пора бы ему вернуться, на работе сказали, ждут в среду.

Вопросы, вопросы… Почему убийца выключил свет в гостиной и оставил в прихожей? Почему он не выключил телевизор? Как он попал в квартиру? Следов взлома обнаружено не было. Похоже, его впустили…

Картина в голове у капитана вырисовывалась следующая: в субботу жертва вернулась домой в десять сорок пять. Она была одна. Отперла дверь, вошла в прихожую; положила на комод сумочку, прошла в гостиную, включила свет, взяла с журнального столика пульт и включила телевизор… До сих пор более или менее понятно.

Затем появился убийца. Он позвонил в дверь, и жертва открыла. Следы взлома отсутствуют, как уже было упомянуто. Убийца и жертва, несомненно, были знакомы.

Убийца воспользовался шарфом жертвы, который мог находиться на вешалке в прихожей, если она сняла его, или у нее на шее, если не успела, и тогда получается, что он пришел вслед за ней. Значит ли это, что убийство было непреднамеренным? Он позвонил, и она ему открыла. Он вошел. А что было дальше? Дальше случилось нечто, что заставило его схватить шарф с вешалки или попросту затянуть его на шее жертвы, если он все еще был на ней.

Потом он выключил свет в гостиной и ушел. Оставив работающий телевизор и свет в прихожей…

Глава 16

Охота за странностями

…Короче, ввалились мы в «Приют» всей гурьбой. По дороге Галка развлекала нас страшилками из последней передачи по тэвэ про аномальные явления, про какой-то проклятый дом, где в незапамятные времена произошло страшное убийство, и душа жертвы, не осознав, что она умерла, до сих пор бродит там и думает, что живая. И является жителям, пугая их до смерти. Или самоубийство: повесился кто-нибудь и время от времени показывается живым людям, похоже, предупреждает, а о чем – неизвестно. А потом опять исчезает.

Я, слушая краем уха Галкины истории, спрашивала себя, куда меня несет, зачем и что я рассчитываю там увидеть или найти. Очередного висельника? Даже не смешно. Пить меньше надо, ребята. А все Галка, любопытная Варвара!

Глеб молчал; Петя занудно выспрашивал у Галки детали про блуждающие души. Эта парочка спелась мгновенно!

Я не смотрю эту передачу и вообще далека от темы. Правда ли, нет – никогда не задумывалась. Не видела ни привидений, ни астральных тел. И мои знакомые не видели. И Галка не видела. Галкин Веник, правда, утверждает, что иногда под настроение выходит в астрал, даже стихи написал: «Я лечу среди звезд, прикасаясь к лучам, и немею в астрале короны беззвучной…» Непонятно, но красиво, или другими словами – бред сивой кобылы. Ну да папа Веник – человек неординарный, ему дай волю – не то еще увидит. Галка называет его дармоедом, но в душе гордится тем, что Веника иногда печатает «Наша газета» в рубрике «Молодые поэты», правда, без фотографии.

…Мы высыпали из такси, Глеб расплатился. Пошел вперед – хозяин! Мы гурьбой устремились следом, стараясь не отставать.

М-да… неприятное это оказалось местечко, доложу я вам. Заросший сад, полуживые деревья, как привидения… Черт! Я не нарочно, честное слово! Просто навеяло.

Дом – двухэтажный особняк в глубине сада – мрачный, замерший, какой-то притаившийся, с облупленной штукатуркой, с тускло поблескивающими слепыми окнами. Крыльцо и колонны – из мрамора, когда-то белого, сейчас серого, стертого временем, будто обкусанного чьими-то жадными зубами. Массивная арочная дверь со следами гвоздей от оторванных досок…

Заскрежетал ключ, дверь с трудом распахнулась, и мы вошли. Бывший паркетный пол жалобно скрипел под ногами, словно жаловался. Полумрак, запах тления, печальная тишина встретили нас… Горе вам, брошенные дома, пережившие своих хозяев и свою эпоху!

– Вот здесь он висел! – Возбужденный, Петя Жабик подбежал к двери справа. – В проеме! На этом самом месте! Длинный, вытянутый… вот здесь!

Мы подошли ближе. Дверь была открыта – за ней располагался большой зал, забитый старой рухлядью. Мы постояли на пороге, рассматривая рухлядь и дверной косяк.

Высота проема – около двух метров, прикинула я. Следов вбитого крюка нет – на чем же он висел? Если висел…

– А что там? – Галка заглянула в следующую дверь.

– Там кухня! – поспешил Глеб. Выглядел он смущенным – не то мерзостью запустения, не то общей странностью этого места. – Дальше – ванная комната.

– Воду не отключили? – деловито спросил Петя.

– Пока нет. А я на втором этаже…

Мы поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Здесь было почти темно – в торце под потолком неярко светилось круглое оконце.

– Прошу! – Глеб открыл первую дверь. – Моя келья.

Я дернула Галку за рукав и прошептала:

– Тебе не надоело ловить привидения?

– Вы здесь слышали голос? – спросила Галка, отмахиваясь от меня.

– Здесь.

– А откуда он доносился? – спросил Петя.

Я только вздохнула. Актеры – ладно, они как дети, привыкли играть, но многодетная мать… Не понимаю!

– Отовсюду, – ответил Глеб. – У меня есть вино, хотите?

– Давай! – обрадовался Петя. – Бутыльмент – самое то в данном раскладе, иначе мозги едут. Тут нужен перманентный кайф.

– А где дверь на чердак? – спросила неугомонная Галка.

Глеб повел нас к двери на чердак. За ней была лестница из десятка ступеней, и на крохотной площадке наверху еще одна дверь, совсем низкая. Галка решительно потопала наверх. Я – за ней. Таково обаяние настоящего лидера – и не хочешь, а делаешь! Дальше Петя, и Глеб замыкал шествие. Я заметила, как он сунул под наружную дверь ключ от входа в дом – на всякий пожарный.

Галка решительно дернула за ручку, и верхняя дверь, натужно заскрипев, медленно подалась. На лестницу упал сноп неяркого света, заклубилась пыль. Галка, согнувшись в три погибели, полезла в дверь. За ней – я, за мной – Петя. Это был чердак, куда последние сто лет не ступала нога человека. Толстый слой пыли ковром застилал пол, почерневшие деревянные стропила были покрыты глубокими трещинами; в слуховом оконце отсутствовали стекла, и до нас донесся пронзительный птичий щебет. Потянуло сквознячком, где-то внизу хлопнула дверь. Глеб с приглушенным воплем скатился вниз по ступенькам.

– Глебыч, ты чего? – заорал Петя.

– Подержу, чтобы не захлопнулась! Посмотрите, что там! – закричал в ответ Глеб. – Не провалитесь, дому двести лет, все сгнило к черту!

Смотреть на чердаке было решительно нечего. Если здесь и были привидения, то сейчас они попрятались. Но вряд ли, конечно, они вообще сюда захаживали. Зимой здесь холод собачий, ветер задувает во все щели, и через выбитое окно наметает сугроб. Я бы на месте привидения поискала что-нибудь поближе к теплу и людям.

Мы, согнувшись и держась за стропила, уклоняясь от тенет паутины, осторожно прогулялись в одну сторону, затем в другую. Стоять во весь рост можно было лишь в центре, к углам крыша скатывалась вниз – там клубились густые черные тени. В центре стояли пустые ящики и валялось несколько кирпичей – не то принесенных кем-то с неизвестной целью, не то выпавших из каминной трубы. Петя деловито постучал по ней кулаком – раздались негромкий шорох и стук, словно что-то провалилось внутри, и мы переглянулись.

– Воронье гнездо. – Петя быстро убрал руку и кашлянул. – Ну что, двинули обратно?

И мы двинули обратно. Галка выступала первой, за ней – я, и Петя – замыкающим. Мы шли, утопая в вековой пыли – каждый шаг вздымал мягкое облачко.

Галка пролезла в низкую дверь, и тут вдруг мы услышали… звук! Едва слышный протяжный жалобный не то стон, не то всхлип…

Мы, затаив дыхание, замерли. Я почувствовала, как зашевелились волосы на макушке.

– Что это? – выдохнул мне в спину Петя. – Ты слышала?

– Слышала, – ответила я шепотом. – Сквозняк, наверное.

Галка всунула голову в дверь.

– Вы идете? Что?

И тут звук повторился. Легкий, невесомый… В нем были жалоба, тоска, безнадежность…

Галка издала полузадушенный крик. Я почувствовала, как взмокла спина. Петя подталкивал меня в спину кулаком.

– Вы идете? – раздался снизу голос Глеба.

Галка кубарем покатилась вниз, за ней летела я. Следом – Петя. Дверь грохнула, захлопываясь за нами. Казалось, весь дом тряхнуло, и мы оказались в непроглядной тьме. И тут же по стенам заплясал яркий луч электрического фонарика.

– Сюда! – командовал Глеб, дирижируя фонариком. – Что случилось? Вы что-то видели?

– Пошли отсюда! – У Пети прорезался голос. – Ну, Глебыч… Говорил же, какого черта переться к этим аномальным явлениям! Оно тебе надо? Голоса, стоны… Все равно не верю! Поверю, когда потрогаю лично своей родной рукой. Давай, доставай бутыльмент! А то пересохло на фиг!

– А твой висельник? – напомнил Глеб.

– Мой висельник – материальное тело, и я видел его собственными глазами. Он висел! Молча. И я бы его потрогал, если бы успел… Если бы он не испарился.

– Ага, видел! А потом разбирался с ментами.

– Именно что видел! А потом разбирался с ментами. Менты – тоже люди, – прибавил он ни к селу ни к городу.

Следующие полчаса мы сидели в комнатке Глеба, пили красное вино и обменивались впечатлениями.

– Что вы слышали? – в который уже раз спрашивал Глеб. – Голос?

– Звук! Мы слышали стон умирающего человека! А-а-а-а! – жутко изобразил Жабик. – Аж мороз по коже и общее опупение. Я бежал за девчонками, последним, бегу и думаю, ну, сейчас оно меня за жабры хвать! И дверь захлопнет!

– Просто стон или слова? Что оно сказало? – настаивал Глеб.

– Ничего! – вскрикнула Галка, прижимая ладошки к щекам. – Оно ничего не сказало! Только застонало… аж волосы дыбом! А слов не было. Вроде не было. Катюха, слова были или нет? Я не разобрала. Оно как застонет! Меня ноги сами так и понесли, и сердце как ненормальное! А когда дверь захлопнулась – ну, все, думаю, с концами! Большой привет от аномальных явлений. Чуть мозгами не тронулась. Катюха, что оно сказало?

Я пожала плечами:

– Ничего не сказало, просто застонало. Это был не человек.

Жабик демонически захохотал.

– Конечно, не человек! Кроме нас, людей там не было. Это был нечеловек!

– Перестань, и так тошно! – восторженно закричала Галка.

Тошно ей не было – наоборот, она была счастлива. Как же, как же! Аномальные явления не в зомбоящике, а наяву! Щеки горят, в глазах туман – от приятных разговоров, приятной компании и красного.

Так, в приятных разговорах и домыслах, приводя все новые красочные детали чердачного похода, мы допили бутылку, и Глеб достал другую. Я уже не протестовала и не рвалась домой. Голова кружилась – странное происшествие на чердаке плюс вино лишили меня воли. Я сидела на кровати Глеба, подложив под спину подушку, мне было уютно; он сидел рядом и время от времени касался плечом моего плеча. Вино подействовало на меня умиротворяюще, я опьянела, и стоны на чердаке этого… Кого? Какие стоны? О чем вы? Что, собственно, произошло? Старый дом, каминные трубы в трещинах, всюду сквозняки… И в результате мерещатся всякие звуки, голоса и захлопнувшиеся двери. Просто смешно! Мы же взрослые люди. Неужели кто-то верит в эту чушь? А если даже и привидения – ну и что? Пущай! Все, что я могу вообразить себе, имеет право на существование.

– Это душа! – сказала вдруг Галка. – Душа человека, который когда-то здесь жил…

– А почему на чердаке? Выбрала самое уютное место и навеки поселилась! – Я все еще сопротивлялась, исключительно из духа противоречия.

– Я на тебя удивляюсь, Катюха, – заметила Галка, приподнимая бровь. – Это же очевидно, что душа!

– Не факт, что на чердаке. Звук шел непонятно откуда, – сказал Петя. – Отовсюду.

– Вот именно! – подтвердила Галка. – Она живет здесь, а мы нахально ввалились. Потревожили, вот она и стонала. Жаловалась.

– Кто живет? – не поняла я – в голове у меня туманилось. Плечо Глеба было теплым и сильным. Я скосила глаза – он сидел ссутулившись, уставившись взглядом в пол…

– Душа! Мы говорим о ду-ше! – с нажимом сказала Галка. – Катюха, ты в порядке?

– Глеб, вы тоже верите? – спросила я.

Он ответил не сразу:

– Верь, не верь, но ведь что-то происходит. И голос, и двери, которые захлопываются ни с того ни с сего. Верь, не верь… – повторил он и пожал плечами.

…За окном меж тем стемнело. Глеб поднялся и зажег две свечи; и лица наши в свете неверного дерганого красноватого пламени тотчас стали чужими. Что-то было такое в этой сцене, что навеяло мысль о тайном сборище заговорщиков, о тайной вечере, колдовстве, масонстве… Старинный дом с привидениями, эхо давно отзвучавших голосов, чьи-то осторожные шаги, стоны… Тут только фильмы ужасов снимать. Я поежилась…

И тем не менее было чувство, что все это понарошку, не на самом деле, притворство… Потому что ну не бывает этого, потому что не бывает никогда! Не верю! И передач не смотрю. Такое уж я трезвое, бесполетное и скучное существо. А все эти ваши голоса – одно щекотание нервов. Галка тоже не верит, просто прикалывается. И Петя прикалывается… Для остроты жизни. Глеб? Я бросила взгляд на хозяина. В неверном свете свечи худое лицо его еще больше напоминало лик мученика. Не знаю, не похоже, что прикалывается…

Как бы там ни было, а мы хорошо сидели! И компания была славная. Обсудив в подробностях чердак и висельника, мы вспомнили о голосе. Я достала из сумки листок и прочитала громким шепотом:

– Кто здесь?

– Кто вы? – подхватил Глеб дрожащим голосом.

– Я здесь жи-и-иву-у-у-у… – снова я в роли привидения, как будто бы даже подвывая слегка.

– Здесь никто не живет. Кто вы?

– Кто в-ы-ы? – Пауза. – Человек?

– Да, я человек.

– Что вы-ы-ы здесь делаете?

– Я актер. Я здесь живу.

– Что это такое? Кто вы-ы-ы? – Новая пауза. – Иди-и-ите к нам!

– Катюха, перестань! – вскрикнула Галка, ежась и обхватывая себя руками. – У меня прямо мороз по коже!

– Кстати, а вы обратили внимание, что оно обращается к собеседнику на «вы»? Во всех легендах на «ты», а оно на «вы», что странно…

– Катюха, не о том ты! Это тебе не детектив.

Красиво сказано. Конечно, не детектив. В любом детективе события поддаются логическому объяснению, а здесь – привидение! Голос привидения. У привидений не бывает голоса, потому что они тень. Все равно не верю! То есть, кажется, не верю…

Трепетали на сквознячке огоньки, потрескивали свечи, из полумертвого сада тянуло сыростью и тленом.

Мы молчали – пролетел ангел.

Даже Петя молчал – похоже, не знал, что сказать, или полностью высказался. И вдруг мы услышали шаги! Медленные и тяжелые, как шаги командора, неотвратимые, как судьба… Шаги в коридоре, все ближе, ближе…

Галка беззвучно охнула, выпучила глаза и зажала рот рукой. Петя Жабик, наоборот, открыл рот и хватал воздух, как большая глупая рыба; Глеб вцепился руками в край кровати. Я почувствовала, как мое колотящееся сердце переместилось в горло – еще секунда, и оно выскочит!

Мы застыли, напряженно прислушиваясь…

Глава 17

Неутешный любовник

…Капитан Астахов так глубоко задумался, что не сразу осознал, что кто-то пытается открыть входную дверь – в замочной скважине скрежетал ключ. Коля вскочил с дивана, перелетел через гостиную и замер в ожидании с правой стороны от двери. Входная дверь открылась и захлопнулась. Было слышно, как человек поставил на тумбочку тяжелый портфель или сумку. Судя по удаляющимся шагам, он отправился на кухню. Капитан перевел дух и осторожно выглянул. Но тотчас же спрятался снова – шаги приближались! Человек – это был мужчина – вошел в гостиную, постоял, осматриваясь. Затем уселся на диван и… только сейчас заметил капитана. Он выпрямился и изумленно уставился на него.

– Кто вы такой?

– Анатолий Владимирович Дронов? – спросил в свою очередь капитан Астахов, все еще стоя у двери.

– А вы… муж Лары? – Мужчина судорожно сглотнул, и капитан понял, что тот испугался. – Я давно хотел встретиться с вами… Как вы сюда попали? – вдруг перебил он себя – похоже, опомнился. – Что вы здесь делаете? Где Лара?

– Вы видели, что дверь опечатана? – спросил капитан.

– Не обратил внимания! Там было что-то приклеено и сорвано. Что вы здесь делаете?

Капитан достал удостоверение и представился.

– Что… что случилось? – не сразу сумел выговорить Дронов.

Капитан рассматривал мужчину: из красавчиков, прекрасно одет, похоже, чувствует себя хозяином жизни. С чего же он так переполошился?

– Садитесь, Анатолий Владимирович, в ногах правды нет.

Дронов упал в кресло.

– Где вы были четырнадцатого июля с десяти часов вечера до полуночи? – спросил капитан жестко.

– Был всю неделю в командировке… – Дронов потер лоб. – И в субботу! Пришлось задержаться. Я уехал во вторник, десятого, и вернулся только что. Всю неделю я был в Зареченске, у нас там филиал. Да скажете вы наконец, что случилось?

– Ваши коллеги показали, что вы убыли девятого, в понедельник.

Дронов побагровел.

– Ну, да, в понедельник… Вы были у меня на работе? В чем, собственно, дело?

– Так в понедельник или во вторник?

На Дронова была жалко смотреть.

– Во вторник… Но я не понимаю, по какому праву вы…

– А где же вы были в понедельник, девятого? – перебил капитан.

– Здесь. – Дронов сник.

– Один? – безжалостно спросил капитан.

– Нет…

– Кем вам приходится Андрейченко Лариса Ивановна?

– Лариса… знакомая.

– Это ее квартира?

– Нет, она снимает… Где она? Что случилось?

– Лариса Ивановна Андрейченко была убита четырнадцатого июля между десятью и двенадцатью вечера.

– Как убита? – вскрикнул побледневший Дронов. – Что значит… убита? – Он задергал узел галстука. – Не понимаю… Вы уже нашли, кто?..

– Ищем. Значит, вы утверждаете, что гражданка Андрейченко снимала эту квартиру…

– Нет, вы не так меня поняли. Эту квартиру снимал я.

– А ее пустили пожить, так? И собирались поговорить с ее мужем? О чем?

Дронов замялся.

– Ну, вообще… Лара подала на развод, а он был против…

– А вы?

– Для меня это было полной неожиданностью, мы никогда не обсуждали… нашей частной жизни… – Прозвучало это глупо, и Дронов отвел взгляд в сторону.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, мы никогда не виделись.

– Вы женаты?

Дронов побагровел:

– Да.

– Ваша жена знает, что вы собирались узаконить отношения с гражданкой Андрейченко?

– Нет, конечно! Ничего я не собирался… О господи, если Оля узнает! – Он закрыл лицо руками.

«Да что же ты такой хлипкий? – подумал капитан. – Как шкодить, так герой…»

– Если ваша любовница подала на развод, то, видимо, рассчитывала на вас. Вы часто ссорились? – выстрелил он.

– Мы? – Дронов бессмысленно смотрел на капитана. – Нет… ну было иногда, как обычно…

– То есть вы не собирались разводиться с женой?

– Конечно, нет! У нас прекрасная семья, моя жена замечательный человек… – Он запнулся – до него дошла нелепость славословий по адресу жены в данной ситуации. – Вы же меня понимаете… Лара… Она была как луч света! Яркая, жизнерадостная, жадная до жизни. Но… как бы вам это сказать… Она была женой для художника, понимаете? Мы были очень разные… Я работаю по двенадцать часов в сутки, а ей нужны были развлечения, понимаете? А меня развлечения утомляют… Мы никогда не обсуждали возможность брака, честное слово!

Речь его стала гладкой, ему казалось, он нашел верный тон и слова, чтобы донести до опера смысл своих отношений с Ларой. Чисто по-мужски, в силу мужской солидарности… Тот должен понять, что Лара – красотка, девушка для развлечений, на время… А он серьезный человек, у которого замечательная жена, и разводиться он не собирался.

– Муж Лары знал, что она встречается с вами?

– Конечно! – поспешил Дронов. – Он не хотел давать ей развод, ревновал, он избил ее.

– Откуда вам это известно?

– Она сама рассказывала, я видел синяки на руке, вот здесь. – Он показал на своей руке, где были синяки.

– И вы решили с ним поговорить?

– Я? Ну… да.

«Страшно не было?» – вертелось на языке капитана.

– Но не успели? – сказал он вслух.

– Так получилось… – Дронов развел руками. – Не могу поверить…

– Когда вы говорили с ней в последний раз?

– Я звонил ей каждый день два-три раза. Последний раз в субботу утром, мы поговорили…

Он запнулся, вспомнив, что Лара требовала, чтобы он приехал на выходные, а он сказал, что задержится, нужно поработать… но постарается. Она назвала его мудозвоном и отключилась. Оля тоже была недовольна, что он снова в командировке, но держала свои чувства при себе. Оля… Такая спокойная, умница, им всегда есть о чем поговорить… И она его безумно любит! Он вдруг почувствовал, как ему хочется домой. В их красивую дорогую квартиру, где так уютно… Боже, какой дурак! Ведь чувствовал, что связь с Ларой – ошибка, за которую придется дорого заплатить. А что, если Оля не простит его? Тогда он будет на коленях вымаливать прощение…

– Больше вы ей не звонили? – прервал его размышления капитан, с любопытством за ним наблюдавший.

– Звонил, но она не отвечала. Понимаете, она на меня обиделась…

– За что?

– Она хотела, чтобы я приехал на выходные…

– Сегодня среда, – заметил капитан. – Она не отвечала на звонки с вечера субботы… Вас это не насторожило?

– Нет. Понимаете, у Лары взрывной характер, она могла исчезнуть из дома на день-другой, отключиться…

– И куда же она исчезала?

– Я не знаю, – сказал Дронов после паузы.

– И никаких мыслей?

– У нее было много знакомых…

– Мужчин в том числе?

– Да, наверное… Я не знаю, она про них не рассказывала.

– На чем вы добирались до Зареченска?

– Я был на своей машине.

– Вас кто-нибудь видел в субботу вечером?

– Я был один у себя в номере, взял из офиса бумаги… Неужели вы думаете, что я мог… Я любил ее! – Он закрыл лицо руками. – Как это случилось?

– Лара была задушена шарфом.

– Шарфом? Где?

– Здесь, в квартире.

– Здесь? – вскричал Дронов. – Как здесь? Как он сюда попал?

– Возможно, у убийцы был ключ, так как следов взлома мы не обнаружили. Или Лара впустила его сама.

– Ключ? Но… откуда у него ключ?

– Сколько всего было ключей?

– У меня один, у Лары и еще один в тумбочке в прихожей. Нужно проверить! – Он вскочил, готовый бежать проверять.

– Мы нашли этот ключ, – остановил его капитан. – Больше не было?

– Нет, по-моему. Как же он вошел?

– Я вижу только одну возможность.

– Вы думаете, его впустила Лара?

– Его или ее. Мы не знаем, кто убийца.

– Женщина?! Вы думаете, это могла быть женщина?

– У Лары были подруги?

– Не знаю, я ни одной не видел. Или нет, подождите! Видел! Зовут Дашей. Один раз всего, мы заехали за вещами на квартиру Лары, они вместе снимали…

– Как долго вы вместе?

– Четыре месяца.

– Вы не собирались расстаться с ней? Если Лара подала на развод, то она на что-то рассчитывала, – снова поднял тему капитан. – Возможно, она встречалась с вашей женой?

Дронов усиленно соображал.

– Не думаю, Оля бы сказала… Моя жена – прекрасный человек… – добавил он ни к селу ни к городу.

– Или собиралась встретиться?

– Она мне об этом ничего не говорила. Не думаю…

– Почему?

– Ну, как бы вам… Не те у нас были отношения, понимаете? Никаких претензий, никаких ожиданий, сегодня вместе, а завтра…

– Но квартиру ей вы сняли.

– Ну, да… снял. Скорее для себя. Иногда хочется отдохнуть от семейной жизни, побыть одному… – Дронов окончательно запутался и замолчал.

– Квартиру вы сняли четыре месяца назад, и с Ларой вы вместе четыре месяца, и она проживала в этой квартире, – бил и колол капитан. – Как часто вы приходили сюда отдохнуть от семейной жизни?

– Вы как-то все не так понимаете… – пробормотал Дронов.

– У вашей подруги был розовый шарф?

– Не помню. Я женскую одежду не очень запоминаю.

– В квартире хранились ювелирные изделия, деньги?

– Ну да… наверное. Не могу сказать точно, не знаю.

– Анатолий Владимирович, завтра попрошу к нам на беседу, в двенадцать ноль-ноль. Надеюсь, вы не собираетесь покинуть город?

– Не собираюсь. А вы… вы будете информировать мою жену?

– Нам придется с ней побеседовать.

– Она ничего не знает!

– Теперь узнает, – безжалостно сказал капитан. – Вы домой сейчас? Пошли.

* * *

– Какой-то он хлипкий, – доложил капитан Астахов полковнику Кузнецову спустя полтора часа. – Я застал его врасплох. Он вернулся из командировки и первым делом прибежал на квартиру, а там я. Судя по его испугу, он ничего не знал об убийстве. Или хороший актер. Он принял меня за мужа Лары… Или сделал вид, что принял. Юлил, заикался… Причем не столько переживал из-за любовницы, как из-за того, что узнает жена. Мелкий пакостник. Дорого одет, хорошая должность, хорошая зарплата – такая квартира стоит немало. Если хотите мое мнение, то эта Лариса крутила им как хотела. Она подала на развод – он проговорился с перепугу, но они, по его словам, не обсуждали тему возможного брака. Представляете себе ситуацию: любовница заявляет, что подала на развод, а он в ответ молчит… Потому и подала, что рассчитывала на брак, как я понимаю. Она уже два года не живет с мужем, а на развод подала только сейчас, когда встретилась с Дроновым. Он как огня боится жены, аж в лице переменился, когда я сказал, что собираюсь поговорить с ней.

– Ты думаешь, он способен на убийство?

– Не знаю. Он трус. Но если Лара настаивала, а он не собирался связывать себя… Она могла угрожать ему. Черт его знает! Трусы тоже способны на крайние меры.

– Алиби у него есть?

– Алиби нет. По его словам, он был один в номере. Вернулся только сегодня, в среду, в час дня. Ездил на своей машине. Я вызвал его на завтра на двенадцать.

– Лады. А жену? Как ее?

– Ольга Павловна Дронова, директор банка «Авизо». Я зайду к ней на работу завтра. Сегодня он с ней поговорит, покается, попросит прощения…

– Она ничего не знала?

– Дронов говорит, что не знала. Спросим.

– Я знал жен, которые убивали любовницу мужа, – заметил Кузнецов. – А этот художник, ее муж, он что, действительно бил ее?

– Дронов говорит, что он ее страшно ревновал, а недавно избил, показывал, где были синяки. Но вряд ли бил, не тот типаж. Художник подойдет к нам завтра в десять. Знаете, странно, что в квартире не найдены ювелирные изделия и деньги. Дронов не знает, что там было – врет, по-моему. Не хочет признаваться, что дарил любовнице дорогие подарки. И следы обыска отсутствуют. Похоже, убийца знал, что брать и где это лежит. Кстати, он побежал к любовнице, а не домой, это говорит в его пользу – он ничего не знал. Но не принес цветы! – обличающе сказал капитан. – Он должен был принести ей цветы.

– И о чем это говорит, по-твоему? – Кузнецов с любопытством смотрел на подчиненного.

– Может, все-таки знал и зашел забрать какие-то вещи или бумаги, а его испуг – спектакль? Или… Или он собирался серьезно поговорить с ней и поставить точку в их отношениях. Тут не до цветов. В командировке все обдумал и решился. Я уверен, что она требовала, чтобы он оставил жену.

– Что она за человек? Была…

– Муж сказал, красивая, яркая, жизнерадостная… Нигде не работала. Дронов содержал ее. Почему-то я думаю, что характер у нее был сильный, и с ней не справлялся ни муж, ни любовник. Знаете, такие сильные личности часто нарываются… Убийца ее боялся, чем-то она его достала. Причем они были знакомы, и она, скорее всего, сама ему открыла.

– Спроси у хозяйки, сколько было ключей.

– Уже спрашивал. Четыре. Три ключа она отдала Дронову, один оставался у нее. Она живет одна, ключ все время при ней, взять некому. Мы все их нашли. Один по-прежнему у Дронова, другой в сумочке у жертвы, третий в тумбочке в прихожей.

Глава 18

Дела давно минувших дней…

А ларчик просто открывался…

Иван Крылов. «Ларчик»

…Шаги затихли под дверью. Мы окаменели – сидели словно в столбняке. Петя вдруг дунул на свечи, и они погасли. Тьма наступила кромешная. Из-под двери вырвался слабый луч света. Галка судорожно втянула в себя воздух. В дверь ударили – похоже, ногой, и она с грохотом распахнулась. Нас поочередно обежал луч фонарика, остановился на полупустой бутылке и стаканах, и мужской голос рявкнул:

– Вы что тут, с ума все посходили? Киряете в темноте! Втихаря!

– Виталя! – выдохнул Петя. – Как хорошо, что ты пришел!

Глеб защелкал зажигалкой. Снова вспыхнули свечи.

– Знакомься, Виталя. Это Галина, это Катя, мои друзья. А это Виталий Вербицкий, режиссер Молодежного.

– Девочки, привет! Интересно, с какого перепугу вы сидели в темноте?

– Мы же не знали, кто там ходит… – туманно объяснил Петя.

– Вроде как спрятались? – уточнил режиссер. – Красивая задумка. Кого же вы боялись?

Давно я не чувствовала себя так по-идиотски.

– Мы были на чердаке, потом разговаривали… – неуверенно произнес Петя.

– На чердаке? Вы все поперлись на чердак? Зачем? Тебе, Глебыч, мало прошлого раза? Если бы не я, сидел бы ты там об сю пору. И ты, Петруччо, туда же! Про висельника уже доложился?

Режиссер назидал и вразумлял нас как малых детей. У него был глубокий звучный голос, и сейчас в нем слышались издевательские нотки. Мне показалось, что он любуется собой.

Вербицкий был культовой фигурой. Его знал весь город. Он был эксцентричной личностью, о которой ходили легенды, равно как и анекдоты. Он мог позволить себе все, от расхаживания по городу в тоге римского сенатора и лавровом венке на длинных белых локонах до репетиций в полночь на Черном озере, где и днем-то страшновато. Но мы, молчком сидящие в темноте за бутылкой, оказались выше его понимания. Я представила нас со стороны – четыре пары уставившихся на него перепуганных глаз – и фыркнула. Галка пихнула меня коленкой, пробормотав что-то вроде «веди себя прилично».

Глеб вдруг сказал:

– Подожди, Виталя, здесь действительно что-то происходит.

– В смысле? – снисходительно спросил режиссер.

– Я слышал голос.

– Тебе был голос? – преувеличенно удивился Виталий. – И что он сказал?

Я протянула ему листок, и он пробежал глазами набросанные вкривь и вкось строчки. Поднял на нас глаза. Пауза затягивалась.

– Добавь сюда висельника, – произнес Петя Жабик в никуда.

– Забудь! – окоротил его режиссер. – Не было висельника. А это… – Он вертел в руках листок. – Белая горячка? – предположил. – Глебыч, ты как с этим делом?

Глеб пожал плечами и промолчал.

– Вы прямо как дети. Вот, читайте! – Он вытащил из папки газету, бросил на тумбочку, которая служила нам столом. – Третья страница. Раздел «Краеведение». Свежая пресса.

Это был последний номер местной «Нашей газеты».

Петя развернул газету, наклонился ближе к свечам и с выражением прочитал: «Уголок краеведения. Памятники архитектуры. Дом с химерами».

Оказывается, бывшее общежитие культпросвета было не чем иным, как архитектурным объектом, известным в городских анналах как Дом с химерами. Изначально по обе стороны крыльца стояли два мраморных сфинкса – химеры. Они исчезли примерно в девятнадцатом году прошлого столетия, во время Гражданской войны. Были не то украдены, не то разбиты и выброшены на свалку. Построил дом в середине девятнадцатого века архитектор Иван Шобер, из немцев. Его предок Карл Шобер, как гласит семейная легенда, в 1630 году или около того прибыл в Польшу в свите французского инженера де Боплана, приглашенного королем Владиславом IV для возведения фортификационных сооружений по южным границам Украины – она входила тогда в состав королевства Польского. Домой он не вернулся – переезжал из Польши в Литву, оттуда в Россию, снова на Украину, пока, пятидесяти лет от роду, не осел в нашем городе, где женился и обзавелся детьми.

Его правнуку Степану Яковлевичу Шоберу был пожалован дворянский титул за заслуги в градостроительстве. Его потомок Иван Петрович Шобер служил по инженерному ведомству и даже строил у нас в городе железную дорогу.

Последняя представительница рода Шоберов, Каролина Августовна Хоменко – умерла полгода назад в возрасте девяноста восьми лет. Всю жизнь она трудилась на ниве просвещения – учительницей немецкого языка во второй городской школе. Детей у нее не было. Автор статьи имел честь быть с ней знакомым, от нее он узнал о семье Шоберов – скромных тружеников, инженеров, архитекторов, учителей…

Дом Шоберов, или Дом с химерами, сегодня находится в плачевном состоянии, что есть несмываемый позор для городских властей! Пару лет назад его пытались снести, но Обществу охраны памятников удалось отстоять ветерана, и теперь он медленно разрушается. Бездушные мздоимцы-чиновники пытаются доказать, что никакой исторической ценности здание не представляет, что Иван Шобер был никому не известным местечковым архитектором, а значит, кто даст больше, того и право. И вот снова поползли упорные слухи, что уже есть решение снести Дом с химерами – принятое тайно, в кулуарах, за закрытыми дверями. Кому-то не терпится захватить лакомый земельный участок около реки…

«Господа, будем реалистами! – восклицал автор статьи. – Возможно, Иван Шобер и не являлся выдающимся архитектором, но дом, которому чуть ли не двести лет, заслуживает уважения, как свидетель исторических событий, имевших место в нашем родном городе. Как ветеран, переживший несколько войн и революций.

Дом с химерами – наше прошлое, наше историческое наследие. Мы не позволим его разрушить или продать в жадные лапы нуворишей и олигархов!» – заканчивалась статья.

Петя Жабик читал громко, с выражением, словно был на сцене. Он закончил читать, отложил газету. Мы молчали, переваривая информацию.

– Все слышали? Вот так! – сказал режиссер, как припечатал. – Никаких кровавых драм, никаких душераздирающих убийств, никаких привидений. Заурядный дом, заурядная семья. Бюргеры. Понятно? И эта последняя представительница не упоминает ни о чем подобном…

– Кто автор? – спросила я.

– Какой-то тип из музея. Историк-краевед… – ответил Петя. – Сейчас посмотрю! Евгений Гусев, дыр исторических наук. Кстати, в горле чего-то опять пересохло… кто будет? – Он потянулся за бутылкой.

– Всем все понятно? – подводя итоги, спросил режиссер. – И не надо тут изображать из себя этих… блокбастеров! Наливай, Жабик!

Мы снова выпили. Я – без всякого удовольствия. Голоса, привидения, стоны… Я почувствовала, что с меня хватит – да что это за вечер такой потусторонний выдался!

Наступила тишина. Все, кроме Виталия Вербицкого, выглядели какими-то пришибленными – как хулиганы, которых строгий учитель застал на месте преступления и устроил выволочку.

– Мне пора, уже поздно… – Я поднялась. Галка, к моему удивлению, не запротестовала. Ребята тоже…

…Они гурьбой вышли проводить нас. Мы постояли на крыльце, дожидаясь такси. Было уже совсем темно; из полумертвого сада наползала зябкая сырость. Я старалась туда не смотреть. Над нами слабо светилось окно – в комнате Глеба горели свечи. Мне показалось, я увидела мелькнувшую там тень, и поспешно отвернулась. Хватит!

– Спокойной ночи! – Глеб вдруг привлек меня к себе, прикоснулся губами к виску. – Я позвоню! – шепнул.

Глава 19

О Ларе Андрейченко

– Что случилось? – спросила Галка в машине.

– Ничего, просто настроение какое-то потустороннее… после всех этих аномалий. Поехали ко мне. Позвони своим… Пожалуйста! – взмолилась я.

Детишек ее все-таки вышибли из лагеря за дурное поведение, и теперь они хулиганили дома. Галка молча достала из сумочки мобильный телефон.

– Вень, это я, привет! Как вы? – С минуту она слушала, потом закричала: – Где? Ты потащил их к своим родителям? Мы так не договаривались! Я не гуляла, я была с Катюхой, я же говорила! Иди ты знаешь, куда! – Она швырнула телефон обратно в сумочку. – Нет, ну ты подумай! – Разгоряченная, она повернулась ко мне: – Зла не хватает! Раз в жизни попросила посидеть с детьми, так он потащил их к мамочке! Полюбуйтесь, мол, какая она мамаша! Детей бросает на произвол судьбы, а сама шляется неизвестно где. Они меня и так терпеть не могут. Бегемот проклятый!

Галка старше Веника на семь лет, чего ей никогда не могла простить свекровь. В перечень грехов добавлялся также нагулянный в ранней юности ребенок – мальчик Павлик. Плюс невоспитанность общих троих – близнецов Славика и Лисочки и младшенькой Ритки. И бедный Веник, у которого слабое здоровье, должен кормить всю эту ораву. Бегемотом Галка назвала его с досады, Веник скорее похож на мелкого грызуна. Он не очень заморачивается прокормом оравы и вечно сидит без работы. Блуждает в Интернете и пишет стихи о прогулках в астрале; время от времени сбегает к мамочке. Содержат семью Галка и старшенький Павлик, кругом положительный молодой человек, который трудится у бизнесмена Ситникова. Я вздыхаю, вспомнив о Ситникове, – прямо условный рефлекс какой-то! Как Ситников – так вздох больной коровы.

– Галюсь, не убивайся ты так! Ну, взяли бабушка и дедушка внуков, не чужие ведь. Поиграют и вернут. Пускай воспитывают и прививают манеры. Расслабься! Поедем ко мне, сделаем ужин, посидим… Мы так давно не общались по-человечески, эта вечная спешка…

– Поехали, – говорит Галка и озабоченно вздыхает. – Холодильник небось пустой? Знаю я тебя.

– Заскочим в гастроном! Не проблема.

Я живу в собственном доме – небольшом, аккуратном, как домик из печенья из сказки про Гензеля и Гретель. Его сработал своими руками мой дядя Андрей, брат мамы, и дом достался мне в наследство, равно как и «Королевская охота» – в прошлом «Щит и меч». Дом когда-то был на окраине, в частном секторе, среди садов и зелени, а теперь вокруг выросли высотки, и я знаю, что рано или поздно придет и его черед… Но от души надеюсь, что еще не скоро или что о нем и вовсе забыли. Разве так не бывает? Документ утерян, бумаги из реестра пропали, случилось маленькое самовозгорание в архиве, и вообще, участок числится парковой зоной между многоэтажными монстрами, то есть его как бы и нет. Дом-невидимка. Каждый день я с трепетом достаю почту – а вдруг там сообщение, что согласно генеральному плану благоустройства города такая-то сессия такого-то совета приняла решение за номером таким-то о сносе частного владения как мешающего благоустройству и планированию подведомственной городу территории, из-за чего меры по обеспечению выполнения решения назначены к немедленному исполнению? И заранее холодею от этой мысли.

Галка меня успокаивает. Подумаешь, говорит она, да ты радоваться должна, что свалишь из этой частной собственности! У тебя же все время что-нибудь ломается – то отопление, то канализация, то труба. Дому мужик нужен!

– Вроде твоего Веника, – говорю я, и она хохочет. А я думаю, какое счастье, что у меня есть Галка! Неунывающий стойкий оловянный солдатик, удобная рыдательная жилетка и сильное плечо, с готовностью подставляемое в грустную минуту. На многие вещи мы смотрим одинаково. На многие, но не на все. На друга сердечного Юрия Алексеевича мы смотрели совершенно по-разному, если его можно назвать вещью. Галка его терпеть не могла, он платил ей тем же. А я…

– Семь лет этот хлыст морочил тебе голову! – кричала Галка, пытаясь меня образумить. – Это чучело гороховое! Это… этот… скользкий тип с писклявым голосом!

Я смеюсь – вот уж скользким мой друг не был! Высокомерным – да! Снобом – трижды да! Занудой – четырежды! Неприятным, неприветливым, заносчивым – да, да, да! Но ни скользким, ни гибким он не был. Скорее угловатым и шероховатым. Вы спросите – ну и зачем он нужен тебе такой… несовершенный? Или как-нибудь покрепче. Не знаю. Неисповедимы пути любви – и нечего тут, как говорит наш новый знакомый, культовый режиссер Виталий Вербицкий. За сегодняшний вечер он повторил «нечего тут» раз десять, доказывая, что привидений не бывает.

…Мы встретились, когда я зализывала раны после развода… Да-да, был такой эпизод в моей биографии – неудачное детское замужество, продлившееся около года. А расстались мы через семь лет, после истории с прекрасной Вероникой…[4] Семь лет бурных, через пень-колоду, отношений! Расстались мирно, без слез и упреков. И тогда же на горизонте появился Ситников. Упрямый, прущий напролом как танк, предприимчивый бизнесмен Ситников.

Ах, Ситников! Галка принимает его за образец во всех отношениях, перечень достоинств Ситникова заезжен, как любимый компакт мамы, тот, где поет Кикабидзе… А я не оценила, не уступила, не проявила, не распознала… Ну и сиди теперь дома, как дурак с немытой шеей! Или, наоборот, с мытой, но в одиночестве.

– Ну и что ты об этом всем думаешь? – спросила Галка, когда мы сидели на кухне за ужином. – О Доме с химерами и вообще?

– Не знаю, Галюсь. Ничего не думаю. Все это как-то… нереально. Удивительно, что они верят. Может, притворяются? Голоса, висельники, чердаки… Не знаю. Мне кажется, они играют не только в театре, но и в жизни, эти актеры.

– Может, и играют. Но, знаешь, Катюха, что-то в этом есть. Я однажды смотрела передачу…

От пронзительного телефонного звонка мы обе вздрогнули и переглянулись. Я посмотрела на часы – начало двенадцатого. Поздновато для звонков. Телефон звонил, надрываясь – «большой», домашний, по которому сейчас уже почти никто не звонит.

– Возьми! – приказала Галка. – Может… – Она запнулась, но я прекрасно поняла, что она хотела сказать: «Может, Ситников!» Она все еще надеялась, бедная моя подружка.

– Добрый вечер, – услышала я незнакомый мужской голос. – Мне нужна Катя Берест…

– Кто? – Галка умирала от любопытства.

– Простите, с кем имею…

– Моя фамилия Андрейченко, я муж Лары Куровицкой. Вы, кажется, учились вместе.

– Да, учились… – произнесла я растерянно. – Но…

– Кто?! – снова прошипела Галка, пихая меня локтем.

– Муж Лариски Куровицкой, моей одноклассницы, художник! – прошипела я в ответ, прикрывая трубку. – Мы с ней сто лет не виделись! Не мешай! Я вас слушаю! – сказала официально в трубку.

– Извините, что беспокою. Понимаете, Лариса… умерла. А вы ее знали…

– Как умерла? – вырвалось у меня.

– Катя, мы не могли бы поговорить? Пожалуйста. Если можно, завтра.

– Да, да, пожалуйста… – пробормотала я в недоумении. – Где?

– Вы не могли бы подойти к двенадцати в «Магнолию», что на площади? Я там работаю. Придете?

– Приду, но я, честное слово, не знаю…

– Спасибо, Катя. Буду ждать. До встречи.

– Как вас зовут? – закричала я, но ответом мне была тишина – художник уже отключился.

«Магнолия» – гастроном, он сказал, что работает там… Художник?

– Да скажешь ты наконец, кто это? – возмутилась Галка. Она деловито накрывала на стол.

– Я же сказала! Муж моей одноклассницы, Лариски Куровицкой.

– Что ему надо?

– Он сказал, что она умерла…

– Как умерла? – ахнула Галка. – От чего? Ты садись, садись, Катюша!

– Не знаю… Есть чего-то расхотелось… – Я все еще пребывала в обалдении.

– Вы дружили? А мы по чуть-чуть. И помянуть надо… – Галка достала из холодильника бутылку белого вина.

– Нет, мы просто учились в одном классе… – Я представила себе смеющееся лицо Ларисы, дерзкие голубые глаза, светлые вьющиеся волосы… – Знаешь, Галюсь, она была самая красивая в классе и школе, яркая, ничего не боялась. Прогуливала уроки, грубила учителям. За ней полшколы бегало – и старшеклассники, и курсанты летного. Даже наш учитель физики… Вечно из-за нее кто-то дрался, вечно кто-то поджидал ее после занятий. Не могу поверить… Просто в голове не укладывается…

…Последний раз я видела ее лет восемь назад. Она налетела на меня на площади, потащила в кафе, рассказала, что выходит замуж за известного художника по фамилии Андрейченко. Показывала кольцо. Была такая радостная, шумная, хохотала, спрашивала, с кем я, и я постеснялась сказать, что на днях развелась с Эриком, и соврала, что собираюсь замуж за артиста нашего театра. Сказала и похолодела: а вдруг она начнет выспрашивать, как его зовут, – у нее были самые обширные знакомства. Но она ни о чем не спросила. Потребовала записную книжку, нацарапала номер своего телефона…

– И все?

– И все. Знаешь, Галюсь, за все восемь лет мы ни разу друг дружке не позвонили. И вдруг звонок этого Андрейченко! Какой-то странный вечер, странная история с этим Домом с химерами: привидения, дурацкий поход на чердак, голоса… Как-то все слепилось в кучу… И вдруг Лариска Куровицкая! Как гром среди ясного неба!

– Не очень ясного… – заметила Галка. – Скорее, наоборот. Вечерок, конечно, выдался… Прямо мороз по коже! Пусть земля ей будет пухом. Такая молодая… – Она вздохнула. – Вот так живешь и не знаешь, что с тобой будет через минуту. Не чокаемся!

Мы выпили. Вино было легким, нежным и пахло виноградом. Мы наворачивали за милую душу. Я обычно не ем после шести, но уж очень вечерок выдался неоднозначный.

– Знаешь, а мне этот Глеб понравился, – вдруг сказала Галка. – А Вербицкий вообще! – Она закатила глаза. – Нормальный мужик, а слухи про него – вранье! И красавец из себя. Викинг! Как ты думаешь, Жабик на самом деле видел висельника?

Прыжки мысли, однако.

– Галюсь, о чем ты? Какой висельник! Твой Жабик вернулся теплый из гостей… День рождения отмечал, помнишь? И куда он мог деться, если висел? Не верю. И следов от крюка там не видно. И Вербицкий сказал, что не было висельника.

– По-моему, он на тебя глаз положил.

– Вербицкий?

– Глеб. Но лично я не советую. – Галка вдруг ахает.

– Что? – пугаюсь я.

– Ты сказала Ларисе, что выходишь замуж за актера!

– Ну и что?

– Сегодня ты познакомилась с Глебом, и он актер… И тут же ты узнаешь, что она умерла. Странное совпадение. Судьба!

Бессвязно, но убедительно.

Мы уставились друг на друга, и Галка сказала:

– Верь, не верь, а что-то все-таки есть. Вот ты не смотришь про аномальные явления, а я точно знаю…

– И что это, по-твоему? – перебила я.

– Как что? – Галка даже руками всплеснула от моей тупости. – Знак!

– И что мне с ним делать? – Я оглянулась на темное окно.

– Ждать. Они повторят знак. Если человек не понял с первого раза, они повторяют. До трех раз.

– Кто?

– Они. С той стороны. Видимо, она не может там успокоиться, эта твоя Лариса. Повторят еще раз и объяснят.

– Слушай, может, хватит? И так тошно! Все равно не верю. Давай лучше про любовь, – сказала я и тут же прикусила язык. Для Галки тема любви – это когда про незабвенного Ситникова. Но тут уж говори – не говори… Наверное, он уже на Канарах с молодой женой. До чего же мне паршиво…

– Любовь-морковь, – пробормотала Галка. – Я не верю в любовь.

– Почему?

– По кочану. Ты не веришь в привидения, а я не верю в любовь.

Какова логика, а? Я невольно рассмеялась…

* * *

…А мальчики, проводив гостей, задержались на крыльце Дома с химерами. Тьма вокруг стояла кромешная, и окно Глеба на втором этаже светилось как маяк – надежда заблудших мореплавателей.

– Хорошие девчонки, – заметил режиссер, закуривая. – Старые знакомые?

– Да нет, сегодня познакомились, – ответил Глеб. – В кафе.

– Глебыч, может, ко мне сегодня? – сказал Петя. – У меня есть раскладушка. А то на душе как-то неспокойно, ей-богу!

– Спасибо, Петя, не хочу стеснять. Я у себя. Кстати, тут в саду какие-то могилы.

– Могилы?! – воскликнул Жабик и оглянулся на темный сад. – Какие еще могилы? Откуда ты знаешь?

– Случайно заметил, в зарослях.

– А чего ты шлялся по саду? Мало тебе чердака?

– Там яблоки… Думал нарвать, оказалось, зеленые еще. Серые гранитные надгробья лежат в траве, замшелые такие, все в трещинах.

– Висельник, не иначе! – фыркнул режиссер.

– Откуда они там взялись? – Жабик снова оглянулся на сад.

– Господа, у меня идея! – вдруг сказал Вербицкий. – Глебыч, ты тут лопат не видел?

– Виталя, может, не надо? – Жабик выразительно взглянул на Глеба.

– Надо, Петя, надо!

– Не видел. Зачем тебе лопаты? – вступил Глеб.

– Вы со своими дурными разговорами меня достали уже. Пойдем и раскопаем. Я вам докажу! Привидения они тут видели, алконавты гребаные! – Режиссер от возмущения хватил кулаком по двери и зашипел от боли.

– Виталя, давай завтра, – сказал после паузы Глеб, поймав новый выразительный взгляд Жабика.

– Хочу сейчас! Прям сию минуту! И поставим точку в этом гребаном деле. Навсегда. Поняли, слабаки?

Глеб и Петя снова переглянулись.

– Виталя, давай завтра днем, а? Я у Валентины лопаты возьму. Глебыч, ты как?

– Фонари слабоватые, Виталя, лучше днем, – поддержал Жабика Глеб. – Да и лопат нет. Пошли, досидим, а завтра с утречка пораньше и раскопаем.

Петя вдруг издал полузадушенный звук и взмахнул руками.

– Э-э-э… т-т-ам! Там! Смотрит! Глебыч, у тебя! Виталя! – Он тыкал рукой куда-то вверх.

Глеб и режиссер задрали головы.

– В окне! – прошипел Петя.

– Ну, я тебя сейчас! – взревел режиссер, бросаясь в дом. За ним – Глеб, и замыкающим Петя. Они протопали наверх, как стадо бизонов. Режиссер рванул дверь – взметнулись языки свечного пламени; они сгрудились на пороге. Комната была пуста.

– Куда эта… сука делась?! Я же своими глазами! В окне!

– Висельник! – прошептал Петя, крестясь и оглядываясь. – Опять! А ты не верил. Ты его видел, Глебыч?

– Видел… кажется.

Режиссер бросился по коридору, дергая за ручки дверей. Двери с треском распахивались.

– Где он? – ревел режиссер. – Убью!

– Виталя, остынь! – Глеб перехватил режиссера за талию. – Пошли!

…Они сидели еще около часа, полностью протрезвевшие, принимая по новой, обсуждая странное происшествие.

– Что вы видели? – уже в который раз вопрошал режиссер.

– Тень! – уже в который раз отвечал Петя. – Тень в этом самом окне! – Петя кивал на окно.

– Не знаю, пламя на сквозняке… Движение было, кажется… Не знаю! – говорил Глеб с сомнением.

– Завтра же с лопатами! Раскопаю все к чертовой матери! Лично! И забью дверь досками! – клялся режиссер, ударяя себя кулаком в грудь. – Вы меня еще не знаете! Проклятый дом! Петя, пусть Глебыч у тебя перекантуется эту ночь, а завтра мы тут все разнесем на… к такой-то матери! Наливай!

…Они ушли наконец после долгих уговоров, криков, а затем прощаний, и Глеб остался один. Он едва держался на ногах от усталости, был пьян, и ему было море по колено. И привидений он не боялся. Наоборот, ему снова хотелось услышать голос и, если удастся, поговорить с ним или с ней и спросить, кто оно такое…

Он проводил ребят, запер дверь и медленно и тяжело стал подниматься по лестнице, освещая ступеньки фонариком. Дверь в его комнату была открыта, там горели свечи, и в коридоре висела туманная вязкая серость. Он подошел к двери и услышал легкий шелест справа… Резко повернулся, всмотрелся, и ему показался в конце коридора силуэт человека… женщины… Тонкая, высокая, она неподвижно стояла у стены…

Глава 20

Художник

Утром я позвонила на работу, сказала, что не приду по семейным обстоятельствам. Деликатный пенсионер Гавриленко спросил: может, надо чего? Так ты не стесняйся, Катенька, скажи… Я заверила старика, что все в порядке, просто кое-что накопилось по хозяйству. Понимай, как знаешь. Накопилось, и точка. После чего отправилась на кухню готовить завтрак. Утром мне достаточно овсянки и кофе, но Галка, по ее собственному выражению, привыкла завтракать как нормальный человек.

– Галюсь! – Я потрясла ее за плечо. – Вставай! Завтрак на столе.

– Который час? – Галка рывком сбросила одеяло. – Мне пора домой!

– Еще рано. Твои в гостях, так что расслабься. Сейчас позавтракаем. Знаешь, что я приготовила?

Галка втянула носом воздух, зажмурилась.

– Неужели жареная картошка? Ты чего, Катюха? Картошку с утра? Для меня?

– Для нас. Иди умывайся.

– Иду. Катюха, я так тебя люблю! – Галка шмыгнула носом…


…В двенадцать я подошла к «Магнолии» и увидела, что там ремонт. Дверь была закрыта, и я постучала. С той стороны подошел молодой человек и развел руками – видимо, давал понять, что магазин не работает. Я закричала: «Мне господина Андрейченко!»

Он кивнул и ушел. Через пять минут появился человек… Это был художник. Он открыл дверь:

– Катя, вы? Здравствуйте. Я сейчас, только скажу ребятам, подождите пять минут. Совсем упустил время… Тут уличное кафе рядом, подождите там.

…Я опустилась в легкое пластиковое креслице. Андрейченко пришел через несколько минут, сел напротив. Он умылся – лицо еще было влажно. Лет сорока или чуть больше, темноволосый, с худощавым лицом и внимательными черными глазами, он откровенно рассматривал меня.

– Как вас зовут? – спросила я.

– Вениамин Павлович. Можно Вениамин. Вы учились с Ларой…

– Училась, в школе. Что с ней случилось?

Он ответил после паузы:

– Она погибла. Вы извините, что я так, с налету. Если честно, мне и поговорить не с кем. – Он внимательно рассматривал меня своими черными глазами.

– Как погибла? – вырвалось у меня. – Авария?

– Нет. Кофе?

Я кивнула. Он подозвал официантку.

– Что случилось? – повторила я.

– Когда вы виделись с Ларой в последний раз? – Он не ответил на мой вопрос.

– Восемь лет назад. Она была такая счастливая, рассказывала, что выходит замуж за известного художника. Мы посидели в «Белой сове»…

Он хмыкнул:

– Да уж, известный. Лара любила «Белую сову», часто бывала там. Вы дружили в школе?

– Нет, пожалуй. Мы были просто в хороших отношениях.

– Понятно.

– Вы сказали… погибла? Как это произошло?

– Лара была убита. Задушена шарфом… Четырнадцатого июля около одиннадцати вечера…

– О господи! – вскрикнула я. – Это грабители? Уже знают, кто?

Он пожал плечами:

– Я только что с допроса, пока ничего.

– Вы подозреваемый? – Мне стало не по себе – он не производил впечатления убийцы.

– Вряд ли. Да я и не был ни разу у нее в квартире. Последнее время мы не жили вместе. Как я понимаю, вы тоже там не были?

Странный вопрос!

Я покачала головой – нет.

– У Лары было много знакомых, она могла привести человека с улицы… Говорила мне: ему или ей некуда идти, пусть переночует у нас… – Он помолчал, лицо его было задумчиво. Он словно погрузился в прошлое. – Не думаю, что подозревают. Скорее, для порядка, щупают везде. Как я уже сказал, мы не жили вместе последние два года. Лариса намного моложе… Когда мы встретились, она была совсем девчонкой, а я – зрелым, солидным, разведенным уже… дважды. Да и характеры у нас оказались разными. Впрочем, я чувствовал нутром, что это, скорее всего, ненадолго. Но надежда обычно побеждает опыт, как вам известно. – Он невесело улыбнулся. – Влюбился как мальчишка, стал бегать по дискотекам, носить молодежные тряпки – так меня распирало доказать ей, что я еще хоть куда. Влюбленные люди глупеют, давно замечено, и нет дурака хуже, чем старый дурак. Стал халтурить на трех работах – молодая жена, вечная нехватка денег… Жизнь как на вулкане – полная непредсказуемость и неуправляемость. Но был в этой жизни своеобразный шарм… бесшабашность, энергетика, забубенность какая-то… Компании, гулянки ночи напролет… – Он вздохнул. – И уже ничего этого не повторить… К сожалению или к счастью.

Так мы протянули шесть лет, и наступил момент, когда я вдруг опомнился и спросил себя: не надоело прыгать? И ответил честно: надоело! Как там говорится у одного старого автора – что-то про ум, который требовал живой сказки, и про душу, которая просила покоя… Кажется, так.

Мне казалось, он говорит для себя. Подводит черту, подводит итоги…

– Вы разведены?

– Нет, как-то руки не дошли. Лара подала на развод три недели назад, и я подумал, что она встретила кого-то.

– Вы с ней часто виделись?

– Нечасто. Но она знала, что может на меня рассчитывать. Она всегда это знала… – Он снова помолчал и вдруг спросил: – Какая она была в школе?

– Яркая, красивая, бунтарка… Она дала мне ваш телефон, а я записала ей свой.

Он кивнул.

– Я нашел ваш номер в ее записной книжке. Она и сейчас такая же… – он запнулся, – …была. – Вытащил из заднего кармана джинсов бумажник, достал фотографию. – Вот!

Я взяла карточку. Лариса стала еще красивее – зрелая, уверенная в себе женщина со смеющимися глазами, в которых застыло радостное ожидание подарков судьбы. Я чувствовала, как художник сверлит меня взглядом.

– Никак не могу поверить, что ее нет… – сказал он. – Нелепо, бессмысленно… Я готов понять, если бы ограбление, но не похоже, все на месте… И телевизор работал. В субботу вечером она вернулась домой одна, около одиннадцати, ее видели соседи. А обнаружила ее хозяйка квартиры в понедельник. Она лежала на полу в гостиной, у двери. В комнате работал телевизор, – повторил он, видимо, продолжавший работать телевизор задел его воображение. – Убийца выключил в гостиной свет, но почему-то оставил работающий телевизор. Телевизор работал до прихода хозяйки, чуть ли не два дня. Мне опер рассказал. А в прихожей почему-то не выключил, там свет горел. Они считают, что Лара сама впустила убийцу. – Он печально и настойчиво смотрел на меня, словно ожидал каких-то слов утешения или откровения.

– Она жила одна?

– Квартиру снимал ее друг, его не было в городе всю неделю. Он вырывался к ней, когда мог, как я понимаю.

– Они собирались пожениться?

– Не уверен, – сказал он после паузы. – Вернее, не знаю. Он женат. Я ему не завидую, – прибавил он. – Но понимаю.

– Вы с ним знакомы?

– Нет… – Мне показалось, он запнулся. – Как я понимаю, мы с ним оба ходим в подозреваемых. Одна из их дежурных версий: я узнал о женитьбе, пришел выяснить отношения и в пылу драки убил Лару. Алиби у меня нет. Не думаю, что они всерьез меня подозревают, иначе бы задержали. А так, видите, гуляю пока на свободе. Но вполне допускаю, что если не найдут убийцу, то примутся за меня. Я легкая добыча.

– Кто говорил с вами?

– Капитан Астахов, а сегодня полковник Кузнецов.

– Леонид Максимович?

– Знаете его?

Я кивнула.

– Я ни с кем это не обсуждаю. Эта история… просто дичь какая-то! Я ничего не понимаю. Спасибо вам, Катя. Как я понимаю, вы с Ларой не дружили – уж очень вы разные. Вы работаете?

– Работаю. В охранном агентстве «Королевская охота».

– Как? – переспросил Андрейченко.

– «Королевская охота». А вообще я учительница.

– Что же вы делаете в охране?

– Руковожу. Это мое агентство, семейный бизнес, так сказать. Досталось мне по наследству.

Он рассмеялся.

– Ничего себе наследство! Как же вы управляетесь с ним? Вы такая… женственная!

Я почувствовала, как загорелись уши, и, пытаясь скрыть смущение, спросила:

– А что вы делаете в «Магнолии»?

– Оформляю торговый зал. Я больше оформитель, чем художник. Хотя по старой памяти могу еще что-то изобразить. Хотите, позову вас, когда закончу?

– Хочу!

Он кивнул, улыбнулся и встал. Мы обменялись рукопожатием. Я смотрела ему вслед, у «Магнолии» он обернулся и помахал мне. Я помахала в ответ. Фотография Лары осталась лежать на столе, полуприкрытая моей сумочкой.

Ну что вам сказать? Он мне понравился. Спокойный, сдержанный, умный… Интересно, какой он художник. Наша встреча оставила у меня легкое чувство недоумения – зачем он меня позвал? От одиночества?

Бесшабашная Лариска Куровицкая и художник-оформитель Андрейченко рядом явно не смотрелись. Вениамин Андрейченко… Тут я сообразила, что его зовут так же, как мужа Галки. Но муж Галки был Веником или Венькой, вечным пацаном, а художник был Вениамином, и имена эти были такими же разными, как они сами.

Я сидела в парке и думала. Вспоминала его слова. Шарф как орудие убийства. Возможно, женщина? А почему работал телевизор? Почему он выключил свет в комнате и оставил в прихожей? Машинально? Уходя, протянул руку и щелкнул кнопкой? Тогда непонятно, почему он оставил свет в прихожей. Ему нужно было выскользнуть из квартиры незаметно, он стоял за дверью, прислушиваясь к звукам на лестничной площадке, потом осторожно открыл дверь… Я бы выключила.

Кем он приходился Ларисе? Он или она? Может, это ее любовник? Тот, который снял квартиру? Он сказал, Лариса впустила убийцу сама… Она пришла домой около одиннадцати, одна, значит, убийца пришел позже, они были знакомы, и она открыла ему… Она ему открыла, они перебросились парой слов, она повернулась и пошла вперед, а он шел сзади. Она вошла в комнату, и тут он накинул шарф… Она осталась лежать у двери, а он, возможно, даже не вошел в комнату… Поэтому телевизор продолжал работать…

Собиралась замуж… Видимо, собиралась, раз подала на развод. Ее друга не было в городе всю неделю. Надеюсь, у него есть алиби. И вообще, я давно уже не общалась с Леонидом Максимовичем…

И еще. Художник говорил о Ларисе как о живой. Убийство жены он воспринял без надрыва, скорее, с печалью. Сказал: «Эта история – просто дичь какая-то». Что бы это значило? Равнодушие? Не похоже – он вспоминал их совместную жизнь с теплом и ностальгией. Мне показалось, работающий телевизор, который уже некому было смотреть, поразил его больше, чем убийство. Что это – творческая натура? Или сознание цепляется за всякую мелочь, чтобы отвлечься от кошмара?..

Она открыла убийце сама, ergo – это был не чужой. Вот что самое главное, по-моему.

Я спрятала фотографию Ларисы в сумочку. Сначала мелькнула мысль зайти в «Магнолию» и вернуть ее художнику, но тут мне пришла в голову некая идея… А что, если попробовать восстановить в деталях последний день Ларисы – как в детективных романах: где была, с кем встречалась, когда вернулась?.. Вернее, откуда!

Я знала, что Леонид Максимович не погладит по головке за подобные художества, но ведь он сам говорил, что у меня прекрасно развита интуиция и логика тоже необычная, а кто может понять женщину лучше другой женщины? А когда у меня появятся интересные версии и, если повезет, подозреваемые, я под предлогом знакомства с Ларисой и ее мужем попрошу встречи с Кузнецовым и все это ему выложу. Посмотрим!


…Андрейченко, оставшись один, достал из кармана записную книжку, раскрыл и поставил птичку против верхнего имени в столбце…

Глава 21

Семейные зарисовки

– Оля, нам нужно поговорить…

Ольга Борисовна взглянула вопросительно, приподняла бровь. Муж выглядел неважно – с синяками под измученными глазами, осунувшийся, бледный.

– Говори, – сказала она ровно, и кончик ее тонкого носа побелел от скрываемого волнения.

– Я должен признаться тебе кое в чем…

Голос Анатолия упал до шепота. Он чувствовал себя препаршиво, но деваться было некуда. Они возьмутся за нее, удивительно, что до сих пор не взялись. И ему лучше самому рассказать…

Ольга Борисовна молча смотрела на мужа, и лицо ее оставалось бесстрастным.

– Я очень виноват перед тобой, Оля… – Эта фраза далась ему с трудом. – Я обманул тебя… Я не знаю, что сказать в свое оправдание. Я сделал глупость, но ведь ты знаешь, как я люблю тебя… У нас крепкая семья… Я не понимаю, как это случилось, я сошел с ума… Мы же близкие люди… Олюшка!

Анатолий вдруг соскользнул с кресла на пол и на коленях подполз к жене. На угрюмом лице Ольги Борисовны не дрогнул ни один мускул. Руки ее, сжатые в кулаки, по-прежнему неподвижно лежали на коленях.

– Оля, пожалуйста, не молчи! Я заслужил любой кары! Я дурак, я негодяй, если бы ты только знала, как я жалею обо всем… В глубине души я всегда знал, что это все ненадолго…

– Толя, в чем дело? – холодно спросила Ольга Борисовна.

– Понимаешь, Олюшка, несколько месяцев назад я встретил женщину… Это было случайное знакомство, никуда не ведущее… как я думал, но потом… Я не знаю, как это получилось, что мы встретились снова и… и… стали встречаться. Но ты должна понять, что я ни минуты не думал, что… Я не собирался завязывать серьезные отношения, это все было несерьезно, я прекрасно понимал, что мы разные… Ты часто задерживаешься, у тебя все мысли о работе, а я… Понимаешь, мне часто недоставало внимания, как я думал… Мы, мужчины, часто летим на огонь…

Анатолий говорил, словно в горячечном бреду, внутренний голос подсказывал ему, что главное – не останавливаться, и он нес что-то вовсе маловразумительное. И это было так не похоже на него – самоуверенного, знающего, чего хочет, высокомерного. Ольга Борисовна вдруг подумала, что он, наверное, действительно ее любит, а то, что заигрался в свои самцовские игры… На то он и самец. Говорят, они никогда не взрослеют. А она? Она его любит? Она гордилась мужем, они прекрасная пара, на них везде смотрят, где бы они ни появились… И она твердо решила, что никому его не отдаст. Было, решила. И приняла меры. Она пошла на все. И вот он на коленях – мужчина, ради которого она пошла на все. Что же она теперь чувствует?

– Я видела вас, – вдруг сказала Ольга Борисовна. – Месяц назад.

– Ты видела нас? И ты знала, что я… что мы… Ты все знала?

– Знала. И ждала, когда ты опомнишься.

– Я опомнился, Олюшка! – вскричал Анатолий. – То, что произошло, открыло мне глаза. Меня подозревают… То есть идет следствие.

– В чем тебя подозревают? – Ольга Борисовна как будто не удивилась.

– Моя знакомая убита четырнадцатого июля… Я был в командировке в Зареченске всю неделю, помнишь? Но они копают…

– Разве у тебя нет алиби? Ты же останавливался в гостинице.

– Да, но… Я был в номере один, они могут подумать все, что угодно. И я был на своей машине, то есть никаких проездных документов у меня нет.

– Где ее убили? – Они составляли странный контраст – перепуганный, юлящий Анатолий и спокойная, слишком спокойная Ольга Борисовна.

– В квартире, где она жила…

– За квартиру платил ты? – деловито, сухо, как на допросе.

– Да, но я собирался… Я уже сказал хозяйке, что это последний месяц, понимаешь, я понял, что ничего не нужно…

– Как долго вы были вместе?

– Ну, точно не могу сказать… Около четырех месяцев, наверное, но я хочу сказать…

– Ты ее любил? – спросила все тем же ровным голосом Ольга Борисовна, и Анатолий внутренне поежился.

– Ну я… я же говорю тебе, я не понимал, что происходит… Не осознавал до конца!

– Да будь ты мужиком хоть раз в жизни! – вдруг закричала тонким и отчаянным голосом Ольга Борисовна, вскакивая с кресла. – Что ты юлишь все время? Что ты врешь? Да скажи ты честно, что любил ее! Можешь ты не врать хоть раз в жизни? Ты мужчина или не мужчина? Ты смотрел мне в глаза и врал! Врал! Подло врал! Ты уезжал в командировки и брал ее с собой! И сейчас эту женщину убили, а ты рассказываешь, что не понимал, что происходит! Да есть в тебе хоть капля порядочности? Сочувствия? Испугался за свою шкуру? Трясешься, что подумают на тебя? Что придется платить? Как шкодить, так горазд, а как платить, так сразу в кусты?

Она кричала так, что звенело в ушах. Переходила на визг, потрясала кулаками и топала ногами. Анатолий смотрел на жену и не узнавал ее. Куда делась привычная сдержанность Ольги Борисовны? Которой она так кичилась – ничто никогда не могло вывести ее из себя. Где высокомерие? Олимпийское спокойствие? Бесстрастность? Перед ним была скандальная баба, торговка с рынка, крикливая скандалистка! Необходимо заметить, что не только Анатолий не узнавал Ольгу Борисовну, она и сама себя не узнавала. Внутри ее сидела незнакомая женщина и со злобой изрыгала проклятия в адрес мужа. Голова у Ольги Борисовны кружилась, голос был чужой и отвратительный, сорванное горло болело. Она испытывала сейчас испепеляющую ненависть к мужу – за свое долгое молчание, надежду, что все как-нибудь само образуется, за то, что пошла на все, чтобы удержать его. И где-то глубоко внутри мелькнула мысль: как же мало мы себя знаем!

– Почему ты не сказала, что знала про нас? – опомнился и пошел в наступление Анатолий. – Если бы ты сказала, мы бы все обсудили, мы бы вышли на решение! Ты моя жена, ты должна была протянуть мне руку! Да, я оступился! Но ведь я имею право на взаимопонимание!

– Вышли на решение? Оступился? Взаимопонимание? Почему я должна решать за тебя? Ты врал мне в глаза! Видеть тебя не могу! Убирайся! Ты виноват, что ее убили!

– Что ты несешь? При чем тут я? – рявкнул Анатолий. – Может, ты? Если ты знала про нас… Ты же никогда ничего не прощаешь! Тебя на работе боятся до чертиков!

– Меня боятся? – Ольга Борисовна от возмущения задохнулась. – Да как ты смеешь?!

– Оля, прости! – опомнился Анатолий. – О чем мы… Оленька, пожалуйста, давай поговорим как взрослые люди. Мы должны держаться вместе… Мы вместе восемь лет, неужели мы перечеркнем все это? Ты хочешь бросить меня?

Ольга Борисовна задумалась, искоса поглядывая на мужа. Потом нехотя сказала:

– Нет.

– Вот видишь! – обрадовался Анатолий. – Мы пройдем через это испытание, мы выйдем из него сильнее. В жизни всякое бывает… Признаю, я сошел с ума. Но это не конец… Я люблю тебя, Оленька!

Он подошел к Ольге Борисовне и попытался обнять его. Она отпрянула…

Глава 22

Начало

Комиссар Мэгре в тяжелом длинном пальто, впитавшем всю влагу парижского беспросветно-дождливого осеннего дня, входит в кабачок «Пять мушкетеров», что на Рю де Плесси-Мусси-Кусси, и заказывает кружку анисовой водки. Достает из кармана громадный клетчатый носовой платок, разворачивает и оглушительно сморкается…

Как бы из романа о комиссаре Мэгре.

– Галюсь, сегодня мы идем в «Белую сову», – сказала я Галке.

– Что празднуем? – обрадовалась она. – С актерами?

– Нет, сами. По другому поводу.

– По какому, интересно?

– Я виделась с мужем Ларисы Куровицкой…

Галка ахнула.

– И что? Что он рассказал? Что с ней случилось?

– Галюсь, я около твоего дома. Детишки вернулись?

– Поднимайся, я тебя накормлю! Не вернулись. По-моему, они меня бросили.

И я поднялась. Лифт болтало как космический корабль при прохождении через туманность или черную дыру, и я была готова к тому, что он вместо того, чтобы подниматься, зависнет или рухнет вниз. Каждый раз я даю себе слово не пользоваться лифтом в Галкином доме – кроме вышеупомянутых страхов, он вызывает у меня клаустрофобию, а еще местные хулиганы сожгли кнопки, и я всегда промахиваюсь с этажом. На этот раз я приехала на шестой вместо пятого, и Галка, которая в курсе, закричала снизу, чтобы я спускалась. Она, поджидая меня, уже стояла в открытых дверях. Радостная, шумная, в распахнутом красном халате. Красный – ее любимый цвет.

– Они что, до сих пор там? – спросила я.

– У его матери! – с нажимом сказала Галка. – Ты права, пусть! Наиграются – вернут. Куда мы сегодня?

– В «Белую сову». Начинается игра в великих детективов. Лариса Куровицкая была убита в собственной квартире, следов взлома нет. То есть…

– Убита?! – Галка схватилась за сердце. – Как убита?

– Ее задушили шарфом.

– Какой ужас! – Галка испуганно вытаращила глаза. – Его еще не поймали?

– Нет, кажется. Ее муж ничего не знает. Этим делом занимаются… угадай, кто!

– Кто?

– Кузнецов Леонид Максимович! И капитан Астахов.

– Ой! – обрадовалась Галка. – А помнишь, как Леонид Максимович хвалил нашу интуицию?

Леонид Максимович хвалил мою интуицию, а не нашу, но я промолчала.

– А что говорит ее муж?

– Они расстались два года назад, он лет на десять или на пятнадцать старше. Художник-оформитель, работает на ремонте в «Магнолии», той, что на площади. Самый обыкновенный, ничем не выдающийся художник-оформитель. Знаешь, он говорил о ней, как будто она живая. По-моему, он еще любит ее. Знаешь, Галюсь, мне показалось, жизнь с ней была самым прекрасным временем его жизни. Он сказал, что все в прошлом, вся их бурная жизнь, тусовки, дискотеки, дым коромыслом, вечные гости… К сожалению или к счастью, потому что рано или поздно наступает время собирать камни. Он так сказал это, что прямо комок в горле! Мне его жалко – обыкновенный человек, скромный художник-оформитель и Лариска Куровицкая, женщина-вамп, жар-птица… Конечно, ничего общего у них не было. И такой трагичный финал…

– У нее кто-то был?

– У нее был друг, который снимал ей квартиру в центре. Три недели назад она подала на развод, я думаю, он сделал ей предложение, и она собралась замуж. Ее убили дома. Мне сказали, что следы взлома отсутствуют.

– Она впустила его сама! – догадалась Галка.

– Похоже на то. Она, видимо, знала своего убийцу.

– Может, ее друг? Подала на развод, и ее тут же убили. Может, он не хотел жениться?

– Может.

Галка покивала.

– А в «Сову» с какой радости?

– Понимаешь, я подумала, что мы могли бы восстановить ее последний день или хотя бы вечер. Ну, что делала, с кем встречалась. Андрейченко… Кстати, он тоже Вениамин! Он сказал, что она любила бывать в «Белой сове», и я думаю, ее там знают, и может, им еще ничего не известно об убийстве. У меня есть ее фотография. Возможно, она была там вечером четырнадцатого июля.

– Я уверена, что с ними уже говорили, – заметила Галка. – Кузнецов – умнейший мужик.

– Может. Но я почему-то думаю, что нам доверятся больше.

– Ты скажешь, что ты опер?

– Нет, Галюсь, мы пойдем как рядовые посетители.

– Катюха, о чем ты говоришь? Туда просто так не попасть! Запись за полгода.

– Я все продумала, – успокоила я Галку. – Мы позвоним Леше Добродееву…

Алексей Добродеев был другом бизнесмена Ситникова. Журналист, культовая фигура, всеобщий любимец и знакомец, со связями, автор бесчисленных «желтоватых статей» обо всем на свете – о летающих тарелках, полтергейсте, раскопках трехъярусных пещер под городом, аномалиях, таинственных находках, страшилках тайного масонского ордена и детях индиго. Попасть в «Белую сову» без записи за полгода для него пара пустяков.

– А что мы наденем? – спросила Галка. – Нужно вечернее платье!

Действительно, нужно. Я как-то не подумала. Может, черное? Которое я надевала на позапрошлый Новый год, то самое «нахальное», как сказала Галка – с высоким разрезом на бедре? Беспроигрышный вариант… Тем более другого все равно нет. Я вздохнула, вспомнив о Ситникове… Ему мое платье очень понравилось, и мы танцевали до утра…

– Я надену черное. С разрезом.

– А я красное! – заявила Галка. – Павлуша подарил на день рождения!

– Павлуша подарил тебе платье? – удивилась я. – Ты не говорила.

– Я собиралась его вернуть, дорогущее… Не успела. Они вместе выбирали – Павлуша и его девочка. Я ему сказала – лучше бы деньгами, куда мне такое. Я сейчас! – Галка метнулась в спальню.

Она появилась через десять минут в ярко-красном платье… У меня отвисла челюсть. Галка – маленькая и полная; ее новое платье было до пят, из блестящей ткани, с полупрозрачными рукавами, рюшами вокруг шеи и двумя громадными пуговицами на груди, причем белыми. Моя подруга напоминала, о господи, клоуна! Не хватало лишь клетчатой кепки.

– Ну как? – горделиво спросила Галка, оглаживая себя по бокам. – По-моему, в самый раз для «Совы». У них там еще и стриптиз.

Каким боком к платью стриптиз, я не поняла. Лучше бы она его вернула. Но, кажется, поздно – Галка держала в руке оторванный ярлык.

– Ничего… – проблеяла я. – Но… как-то очень смело…

Галка – прекрасный физиономист. Улыбка сползла с ее лица.

– Хреново?

– Хреново, – честно ответила я. – Но знаешь… Подожди, Галюсь! – Меня осенила прекрасная мысль. – Мы его сейчас переделаем! – Я вскочила. – Рюши к черту! Они укорачивают шею. Пуговицы убрать! И короче – чуть за колено. Давай иголку и нитки, я намечу.

После примерно часовых усилий платье приобрело нормальный вид… Почти нормальный. Глубокий вырез на груди, прозрачные рукава до локтя, короткая юбка… Если бы не режущий глаза цвет! Но тут уже ничего не поделаешь.

– Ну как? – спросила Галка.

– Класс! – ответила я искренне.

Галка повеселела.

– Звони Добродееву! Эх, Катюха, я сто лет не была на людях!

Леша Добродеев страшно обрадовался.

– Малышаня! – закричал он в трубку. – Катенька Берест! Куда же ты пропала, разбойница? А я у всех спрашиваю! И никто ничего толком не знает!

У кого, интересно? У нас один общий знакомый – Ситников, и чего тут спрашивать? Лешу, как всегда, несло.

– Леша, нужна помощь. – Я взяла быка за рога.

– Катенька, я тебя внимательно слушаю.

– Нам нужно попасть сегодня в «Белую сову», поможешь?

– В «Белую сову»? – удивился Добродеев. – Именно сегодня?

– Именно сегодня.

– Понял. Кому «нам»?

– Мне и моей подруге Галине. У нее сегодня день рождения, – соврала я.

– Дай подумать… – Он замолчал на долгую минуту. Потом решительно произнес: – Сделаем! В девять у входа. Старик Добродеев будет ждать. Старику Добродееву никто никогда не отказывает, у него связи и реноме. Целую, малышаня!

– Ну что? – спросила Галка.

– Старик Добродеев сказал, что будет ждать в девять у входа. У тебя сегодня день рождения – не забудь.

Галка хихикнула.


Короче говоря, ровно в девять мы появились у «Белой совы», разодетые в пух и прах. Галка, как вы уже знаете, в красном и коротком, и я – в черном и длинном с разрезом. Короткий и длинный. Пат и Паташон. Мы влезли в разношерстную толпу жаждущих попасть на праздник, выглядывая Лешу Добродеева. Его нигде не было. «Белая сова» – самый популярный ночной клуб в городе, и пробиться туда – непростая задача. Я лично не была там ни разу. Ситников… Я вздохнула. Ситников любил бар «Тутси», где встречался с деловыми партнерами. В «Тутси» – спокойно, немноголюдно и сонно. В отличие от «Совы», о которой я была наслышана, где случаются шумные драки с вызовом ОМОНа и бросанием мебелью. Плюс стриптиз, конечно. Все вместе – экзотика. И самое интересное – днем это заведение работает, как нормальный, средней руки ресторан, и толпы там нет и в помине. А ночью… Бразильский карнавал, космический перевалочный пункт со всякими пришельцами, и Ноев ковчег – забубенно отрывающаяся толпа в боевой раскраске, и не поймешь уже, где сильный пол, а где слабый – сплошной унисекс. Причем вся эта вакханалия начинается уже на подступах к вертепу.

Теснимые со всех сторон, мы растерянно топтались у входа, оглушительная музыка и гомон резали слух, кого-то уже тянули прочь охранники в черной униформе. Леша Добродеев опаздывал на двадцать минут.

– Дохлый номер! – прокричала Галка. – Еще пять минут, и я ухожу. А твой Добродеев – трепло!

– Пошли! – сказала я, хватая ее за руку. И в эту самую минуту, как в сказке, на нас налетел громогласный и восторженный Леша Добродеев в черном костюме и при галстуке-бабочке. Был он внушителен, толст, слегка растрепан и самую малость пьян. Хотя в последнем не уверена – Леша пил как лошадь, и ни в одном глазу! Только треску становилось больше и движения делались размашистее.

– Малышаня! Девчонки! – ревел Леша, прижимая нас к своей пухлой груди. – А я уже обыскался! Катенька! Галина? Рад знакомству! Пошли!

– Это со мной! Пресса! – важно бросил он охраннику, и мы оказались внутри. Протолкались в угол справа от подиума, к столику, на котором стояла табличка «Зарезервировано». – Прошу! Мой личный стол! – Леша помог усесться сначала мне, потом Галке и махнул рукой официанту.

– За именинницу! – объявил он, поднимая бокал шампанского.

Мы выпили. Я пьянею от яблочного сока, и шампанское для меня катастрофа. С одной стороны. А с другой – это уже не я. Это неизвестная мне женщина, которая стреляет глазами, хохочет от глупых Лешкиных шуток, произносит глупые тосты и не прочь с кем-нибудь сцепиться. Ситников говорил, что после рюмашки вылазит мое настоящее скрытое нутро. Вырывается с винными парами и свободно воспаряет, и сразу видно, кто есть кто. И что я опасная женщина, и он меня боится, и вообще дурак, что связался. Юмор такой.

Ситников… Иди к черту, Ситников! Вместе со своей длинной оглоблей! Подумаешь! В гробу я тебя видала! К своему ужасу, я вдруг почувствовала, как защипало в глазах, и поспешно выкрикнула:

– За тебя, Лешенька! Спасибо!

Леша важно кивнул. Мы снова выпили. Леша рассказал супердурацкий анекдот, и я фальшиво захохотала. Галка в своем красном платье и с круглой головой с торчащими перышками напоминала капусту кольраби – это тоже было неимоверно смешно, я так и покатилась.

– Дурак Ситников, – вдруг сказал ни с того ни с сего Леша, разглядывая меня своими круглыми пьяными глазами. – Я ему так и сказал: «Ду-р-рак ты, Сашка!»

– А вы ее знаете? – спросила Галка, и уши ее зашевелились от любопытства.

– Не то слово! – махнул рукой Добродеев. – Это я их познакомил.

Черт бы тебя подрал, проклятый сводник! Кто бы сомневался, что без тебя не обошлось!

– Ритка Кононенко, классная девчонка, красотка, известная тусовщица. Львица! За ней всегда табун, а Сашка ревнует, сходит с ума, он же лидер у нас. Там такая сумасшедшая любовь!

Галка стрельнула в меня глазами. Поразительная бестактность! Интересно, он еще помнит, что я… что мы с Ситниковым… И Галка тоже хороша! Я поднялась, покачнулась и направилась к бару. Давайте, перемывайте нам кости – Ситникову и мне, – а я пас! Кроме того, согласно моему плану, детали которого я еще смутно помнила, источником информации о Ларисе Андрейченко должен стать бармен. Я взгромоздилась на высокий табурет – повезло, какой-то тип неосторожно соскользнул на пол, – и призывно махнула рукой.

– «Кампари», водка, лед! – твердо произнесла я.

Любимый напиток Ситникова. Вот привязался! Не к добру.

– Как там Ларка Андрейченко? – выдохнула я, холодея от собственного нахальства. – Чего-то пропала. В курсе?

Если он ответит, что не знает такой, покажу фотографию. Бармен взглянул внимательно.

– Не видел. Знакомая?

– Одноклассница. В прошлую субботу пересеклись, обещала позвонить… Послушай, а ведь это не ты! – выстрелила я наугад. – Тут был другой, имя еще такое… – Я замялась.

– Валдис, – подсказал бармен, пристально меня разглядывая.

– Точно! Валдис. То есть, кажется, Валдис. Я торчала тут до трех, а он свалил… Обещал и свалил! – Я принялась рыться в сумочке. Меня повело в сторону, и какой-то мужчина твердой рукой подхватил меня.

Я почувствовала, как подкатил к горлу горячий пульсирующий ком, и вцепилась в край барной стойки. Этого мне только не хватало! Я же терпеть не могу водку!

– Ой! Мне, кажется… плохо…

Мужчина снял меня с табурета – бармен подмигнул не то мне, не то ему, – и повел через толпу к выходу. Мы ступили в прохладную ночь. Улица была пуста – народ уже рассосался. В воздухе был разлит неверный розоватый свет от рекламных огней, в неопределенном небе мерцало несколько тусклых звезд.

– Вам лучше? – спросил мужчина, и я впервые обратила на него внимание. Был это высокий темноволосый человек с серьезным лицом и внимательными глазами. У него были сильные руки.

– Вы кто? – спросила я.

– Евгений. А вы?

– Екатерина.

– Часто бываете здесь?

– Ну что вы! Почти не бываю! То есть никогда.

С чего это я вдруг стала оправдываться?

Вдруг дверь распахнулась, и на нас ринулась Галка.

– Катюха, ты жива?!

За ней выкатился Леша Добродеев.

– Ты кто такой? Руки убери, давай! Ну! – вскричала Галка, отдирая от меня руку мужчины – он все еще поддерживал меня под локоть.

– Жень, ты? – вскричал, в свою очередь, Леша Добродеев. – А мы смотрим, какой-то тип нашу Катерину потащил, как волк овечку, и Галочка говорит, сейчас умыкнет на органы. Мы и рванули спасать. А это, оказывается, ты, дорогой мой человек! – Леша бросился на Евгения и обнял его.

– Привет, Леша. Молодец, что успел, а то я – человек опасный. – Он осторожно выбрался из объятий Добродеева.

– Это мой друг и коллега Женя Гусев! – объявил Добродеев. – Знаменитый ученый, доктор наук, почетный академик Берлинской академии, автор…

– Дом с химерами! – Я хлопнула себя по лбу. – Историк! Не может быть!

– Это вы статью? – обрадовалась Галка. – Читали! Оч-чень интересно написано.

– Пошли, ребята, – сказал Добродеев. – Женя, ты один? Прошу к нам. У Галочки сегодня день рождения!


Евгений Гусев развлекал нас разговорами о раскопках, музейных запасниках, которые нужно разбирать, о нехватке денег на культуру и падении интереса к науке в общем и к истории в частности. Галка спросила, чьи могилы в саду, и он долго объяснял, что могил, как таковых, там нет, а неподалеку был монастырь, при нем кладбище – в революцию его разрушили, а памятники, возможно, спрятали у Дома с химерами, закопали в саду. Лично он никаких памятников там не видел – надо будет сходить посмотреть. Мы с Галкой переглянулись – всего-то! И никаких тайных захоронений, старинных кладбищ и тем более привидений. Все просто как старая дверь, заколоченная досками.

Он был интересным собеседником, этот Евгений, но излишне академичным, попросту говоря, занудным. Я пришла в себя и с тоской поглядывала в сторону бара, понимая, что второй мой заход туда выглядел бы странно. И весь мой план разузнать про Ларису потерпел крах. Леша порывался рассказывать всякие эпизоды из собственной жизни, тоже вполне занудные, и наше праздничное настроение сдулось, как шарик, проколотый гвоздиком. В два ночи я наконец сообразила сказать, что нам пора.

Мальчики, разумеется, пошли провожать. Евгений попутно рассказывал историю каждой улицы по дороге домой – мы шли пешком, и я держалась из последних сил, чувствуя, что сию минуту свалюсь и усну прямо на тротуаре, а перед этим вывихну себе челюсть, всласть зевнув. Леша тоже сник и все больше молчал, что было на него не похоже. У моего дома он заметил, что теперь все равно не уснуть, и неплохо бы чайку, но я сделала вид, что не поняла, и они, потоптавшись на тротуаре, откланялись. Причем Евгений спросил мой телефончик.

Я заперла дверь, и мы наконец остались одни.

– Господи, как я устала! – простонала Галка, мотая по очереди одной и другой ногой, сбрасывая туфли на высоком каблуке. – Не понимаю, как люди таскаются туда каждый день? Это же адский труд! – Она заглянула в зеркало. – Ну и физия! Я у тебя сегодня, моих все равно нет дома. А этот Евгений ничего, умный, только нудный. Между прочим, положил на тебя глаз. А вообще, странная история: позавчера мы читаем про Дом с химерами, а сегодня – пожалте вам, автор! Мистика. Звезды сложились – и бац! Все мы пересеклись. Видимо, одинокий, не успел жениться. Конечно, серьезный, умница – как он Лешкин фонтан заткнул! Тот и рта боялся раскрыть. Эрудит. А то, что говорит много, так можно ведь и не слушать. Мужики все как один болтливые. А еще говорят, что мы, женщины. Лишь бы не пил. Знаешь, Катюха, я бы тоже чайку не против… Если ты проснулась.

– Не против, – я достала из сумочки щетку для волос. Следом выпал сложенный листок бумаги. Я подняла его, с недоумением повертела в руках. Там была всего одна строчка, нацарапанная наспех: Валдис, Музык. 18/12, и номер мобильного телефона…

– Что это? – спросила Галка.

– Кажется, адрес бармена, который работал в субботу, четырнадцатого. Его зовут Валдис.

– А откуда ты знаешь его адрес?

– Ничего я не знаю, я эту бумажку впервые вижу. И не вздумай сказать, что я ничего не помню после шампанского. Наверное, бармен, больше некому. Я спросила его про Ларису и кто работал четырнадцатого июля.

– Что за шпионские игры?

Я пожала плечами:

– Почему шпионские? Я спросила, он нарисовал адрес. Сервис на уровне.

– Звони! – скомандовала Галка.

– И что сказать? Кстати, уже три утра.

– Спросишь про Ларису.

– А он пошлет. Давай подождем до утра, недолго осталось.

– Я бы позвонила прямо сейчас. Ладно, я в душ! А ты пока чайник поставь.

Глава 23

Муж и жена…

– Ольга Борисовна, к вам посетитель! – Секретарша Людмила всунула голову в кабинет начальницы.

– Я занята! – недовольно бросила Ольга Борисовна.

– Это из полиции! – громко прошептала Людмила.

Ольга Борисовна кивнула. К визиту полиции она была готова. Главное – держаться с достоинством и не показать, как стыдно и больно. Однозначные ответы, спокойно, без эмоций, слегка удивленно – не может быть! Вы уверены? А я здесь при чем?

– Капитан Астахов, – представился вошедший. – Ольга Борисовна, мы можем поговорить?

Как будто у нее есть выбор!

– Я вас слушаю, – произнесла она бесстрастно.

– Ольга Борисовна, дело касается убийства подруги вашего мужа…

– Простите? Как вы сказали? Убийства? Какого убийства?

– Убийства Ларисы Андрейченко, любовницы вашего мужа. Вам известно, что у вашего мужа была любовница?

– Ничего не понимаю! – Брови Ольги Борисовны недоуменно взметнулись. – Какая любовница? Какое убийство?

– Ольга Борисовна, вам известно, что у вашего мужа была любовница? – повторил капитан, сверля ее взглядом.

– Разумеется, неизвестно. Мы женаты уже восемь лет, и я полностью доверяю мужу. Я вам не верю, – она мысленно поморщилась – неубедительно и сухо. Больше эмоций!

– И тем не менее это так. Любовница вашего мужа, Лариса Андрейченко жила в Театральном переулке, дом номер восемь, в квартире, снятой вашим мужем…

Как всегда в минуты волнения, кончик носа у Ольги Борисовны побелел. Она вскинула голову и испепелила капитана Астахова уничтожающим взглядом.

– Вы уверены?

– Уверен. То есть вы утверждаете, что вам ничего не было известно об отношениях вашего мужа и Ларисы Андрейченко?

– Впервые слышу. Вы явились сюда, чтобы дискредитировать моего мужа, с ложными обвинениями? В чем, собственно, вы нас обвиняете? Нам что, нужен адвокат?

Капитан Астахов отметил это «нас».

– Пока ни в чем. Вы утверждаете, что муж не говорил вам о вызовах в полицию, о допросах?

– Не говорил.

– Странно, что он ничего вам не сказал. Если у вас, по вашим словам, в семье доверительные отношения, то он должен был все вам рассказать. Вашему мужу тяжело – убита женщина, с которой он встречался, которую, возможно, любил… – с удовольствием сказал Коля, хотя это было не его собачье дело. Но уж очень несимпатична была особа, сидевшая за столом, словно аршин проглотила, ни удивления, ни испуга на бесцветном лице…


– Я понимаю Дронова, – сказал капитан своему начальнику Кузнецову спустя пару часов. – Это не женщина, а робот. Тощая, бледная, ненамазанная. В черном костюме и белой блузке – в такую жару! Правда, там кондиционер. Говорит, ничего не знала. Она и теперь ничего не хочет знать. Убита любовница ее мужа – а она тут при чем? И Дронов ни при чем. Он ей ничего не говорил – видимо, не счел нужным ввиду незначительности события. Убита и убита. У них в семье доверительные отношения, а я его дискредитирую. Они оба выше этого… Жена одна, а любовниц… кому как повезет. А вообще странно, что он ничего ей не сказал. Трусоват, не боец – такие, как Дронов, боятся жен как огня…

– Потому и не сказал, – заметил Кузнецов.

– Но он не мог не понимать, что мы поговорим с ней.

– Люди часто совершают нелогичные поступки, сам знаешь. Сейчас он придет, вот и спроси.


…В кабинете наступила тишина. Кузнецов и Коля Астахов с интересом рассматривали Дронова, который высказал свое возмущение по поводу ежедневных вызовов на допросы, вместо того чтобы ловить убийцу. Он пришел в себя и держался с достоинством. Он уже ничем не напоминал того испуганного человека, каким запомнил его капитан Астахов при первой встрече. Он даже позволял себе иронию по поводу абсолютно ясного, с его точки зрения, дела об убийстве Ларисы Андрейченко. Типичное ограбление с последующим убийством! Непонятно, какие претензии лично к нему. Он говорил о своей убитой любовнице как о постороннем человеке, взяв на себя роль просто знакомого. Просто знакомого, каких у нее было немерено.

Ранее капитан Коля Астахов, человек в силу профессии достаточно циничный, заметил своему начальнику Кузнецову, что Дронов – редкая сволочь, но лично он, Коля, сомневается, что он убийца.

– Хотя… – Коля задумался. – Если она его доставала требованием жениться… Как мне кажется, жениться он не хотел.

– Это не повод для убийства, – заметил Кузнецов.

– Согласен. Да и кишка у него тонка. Тут чувствуется план: задумал, рассчитал и ударил. То есть задушил. Но… черт его знает! Я лично считаю, что если приспичит, то и Дронов… – Он красноречиво пожал плечами.


… – Скажите, вашей жене было известно, что у вас есть любовница? – спросил Кузнецов.

Дронов задумался. Кузнецов не торопил.

– Было, – сказал Дронов наконец.

– В прошлый раз вы показали, что она ничего не знала, – напомнил капитан.

– Я думал, что она не знала… Но она сказала, что знала. Мы вчера поговорили начистоту, и она сказала, что все знала. Она видела нас вместе… – Дронов замолчал, глядя в пол. Было видно, насколько ему не по себе, и высокомерия поубавилось.

– Господин Дронов, давайте еще раз по порядку, – сказал Кузнецов. – В субботу четырнадцатого июля вы находились… где?

– Я еще раз официально заявляю вам, что в субботу четырнадцатого июля я находился в командировке в Зареченске, где пребывал со вторника десятого. Вернулся домой в среду восемнадцатого.

– То есть с десятого по восемнадцатое июля вы безвыездно находились в Зареченске? Правильно?

– Я уже сказал, что я все это время находился в Зареченске. Могу повторить, но я понимаю цели ваших расспросов! – В голосе Дронова чувствовалось раздражение.

– Вы уверены?

– Да, уверен. Я еще раз повторяю вам, я был в Зареченске.

– Прослушайте, Анатолий Владимирович, беседу с работником гостиницы, где вы останавливались. Наш сотрудник, известный вам капитан Астахов, побывал в Зареченске и поговорил с персоналом гостиницы.

Кузнецов вытащил из ящика стола портативный магнитофон, щелкнул кнопкой.

– Назовитесь, пожалуйста, – услышали они голос капитана Астахова.

– Алена Никитична Рядно, дежурный администратор гостиницы «Зареченск».

– Скажите, пожалуйста, Алена Никитична, в вашей гостинице останавливался гражданин Дронов, и если останавливался, то когда?

– Останавливался. Господин Дронов был у нас с десятого по восемнадцатое июля. Восемнадцатого в восемь ноль-ноль утра он рассчитался и выехал. Машина его все это время находилась на гостиничной парковке.

– Он все время оставался в гостинице?

– Ну да, завтракал в девять, ужинал в восемь, иногда допоздна сидел в баре.

– А четырнадцатого июля он никуда не отлучался?

– Четырнадцатого июля… это в субботу? – Женщина сделала паузу, видимо, сверяясь с календарем. – В субботу четырнадцатого июля Дронов взял машину с гостиничной парковки в семь вечера, в журнале есть запись, и сказал дежурному, что вернется в понедельник утром.

– Позвольте… – дернулся Дронов. – Я объясню!

Кузнецов остановил его жестом.

– А когда же он вернулся?

– В десять утра в воскресенье.

Кузнецов остановил запись. Они оба смотрели на побагровевшего Дронова.

– Я не придал значения… – пробормотал Дронов. – Я действительно пытался выехать из Зареченска… Я собирался вернуться в понедельник, но пробил шину и простоял на шоссе пару часов, менял колесо. Потом заехал в ресторан поужинать…

– А где же вы были до десяти утра воскресенья?

На Дронова было жалко смотреть. После продолжительного молчания он выдавил:

– У знакомой.

– Как ее зовут? – спросил Кузнецов.

– Зоя, фамилии не знаю.

– Как давно вы знакомы?

– Мы познакомились в ресторане.

– Название ресторана?

– Какой-то на окраине. Кажется… что-то космическое… сейчас… «Альтаир»! Да, точно, «Альтаир»!

– Вы познакомились в ресторане и она сразу же пригласила вас к себе?

– Ну да. Поймите меня правильно, я работал по двенадцать часов в сутки, мне нужно было расслабиться… Возможно, я выпил лишнего и…

– То есть алиби у вас нет, получается.

Дронов не ответил.

– Гражданин Дронов, мы вынуждены вас задержать по подозрению в убийстве гражданки Андрейченко, – сказал Кузнецов.

– По какому праву? Вы не посмеете! Я не убивал! Я ее любил! Вы, в конце концов, можете найти эту женщину, если нужно…

– Которую? – спросил капитан, и в его голосе прозвучала ирония.

– Ну… из ресторана, Зою! Она подтвердит, что я был у нее.

– Не факт, что подтвердит. Но мы все-таки попробуем найти ее. Почему вы соврали, что всю ночь с четырнадцатого на пятнадцатое июля провели у себя в номере?

– Какая разница, где я был? Вы что, всерьез думаете, что я мог убить Лару? Я любил ее! Я действительно собирался заскочить домой на выходные, тут всего несколько часов… Но я же говорю вам – пришлось менять колесо, и я устал…

– А жена знала о том, что вы решили заскочить домой, или вы хотели сделать ей сюрприз? – ехидно спросил капитан.

Дронов побагровел.

– Вам кто-нибудь помогал с колесом? – спросил Кузнецов.

– Нет, я был один… Я хочу позвонить своему адвокату!

– Ваше право.


– Я передумал, – заявил капитан Астахов, когда задержанного увели. – Они оба мне нравятся. Они стоят друг друга. И если один из супругов убийца, то я ставлю на жену. А как ловко он заложил ее! Она его простила, а он ей нож в спину – оказывается, она знала о его любви. А с другой стороны, жена убила его любимую женщину, чего с ней церемониться. И вот теперь мне по-человечески интересно: если они выскочат из этой передряги, то останутся вместе или разбегутся? И будет ли оставшийся на воле носить передачи и ездить на свидания к осужденному при другом раскладе?

– Как-то ты очень спешишь, Коля, – заметил Кузнецов, внимательно рассматривая подчиненного. – Знаешь, в народе говорят: муж и жена – одна сатана?

Глава 24

Новости «Приюта»

На другой день Глеб Кочубей начисто забыл о дурацком решении Виталия Вербицкого устроить в саду раскопки. Утро, даже самое хмурое, обладает удивительной особенностью разгонять демонов. Кроме того, было у него чувство, что теперешнее его пристанище временно, что дрогнет стрелка, и компас его судьбы покажет новое направление. Зрело где-то внутри чувство скорых перемен, чувство, что фортуна бросила кости и выпала ему дальняя дорога и счастливая встреча…

Вставать не хотелось, и он лежал в своем провисшем ложе, как в гамаке, слегка покачиваясь и рассматривая трещины на потолке. После вчерашних посиделок голова трещала и мысли расползались, как тараканы. И планов никаких, и смысла нет ни в чем. Ночной голос молчит, и возникает вопрос: а был ли? Или это плод его, Глеба, фантазии, подогретой парами? Голос не голос, но было еще что-то… Он помнил, как юркнул в свою келью и подпер ручку двери спинкой стула. Зачем-то он это проделал! Надо бы вставить замок, да не хочется возиться. Все временно. А с другой стороны – зачем? Входная дверь закрыта на гигантских размеров ключ… Вот он, на столе – Глеб привстал, чтобы убедиться. Ключ был на месте. Так что же это было? Он вспомнил неясный женский силуэт в конце коридора, у серого круглого оконца… Белая горячка? Он дернулся – кровать качнулась и выбросила его вон. Он отодвинул стул и схватил фонарик. Он и сам еще не знал толком, куда собирается бежать с фонариком и что искать. Но лежать больше не мог, мозг требовал немедленного действия.

Он вздрогнул, когда снизу раздались глухие удары и крики. Бросился вниз по визжащей лестнице. Отпер дверь. На крыльце стояла пестрая группка – четверо молодых людей и девушка. Все с лопатами.

– Глебыч, принимай гостей на субботник! Это Ляля Бо! – объявил режиссер. Девушка в красном сарафанчике присела в реверансе. – Это Арик! – Длинный бородач, темноволосый, с неожиданно светлыми глазами, протянул Глебу руку. – Жабика ты знаешь, – продолжал он. – А это наш почетный гость Федор Алексеев из параллельной реальности, философ.

– Добрый день, Глеб. – Федор протянул Глебу руку. Был это молодой человек с приятным лицом и смеющимися глазами. – Очень приятно. Философ – очень громко, всего-навсего скромный препод. Или препфил. Насчет параллельной реальности Виталя снова преувеличивает – так, спорадические выходы в астрал, ничего более. Да и то… все реже. Стареем.

– Куда? – не понял Глеб.

– В астрал. Интересуетесь?

– Вы действительно выходите в астрал? – вмешалась Ляля Бо. – На самом деле? По правде?

– На самом деле, по правде. Выхожу иногда, под настроение.

– Покажете?

– Ну!

– Евстигнеева, не приставай к философу! – попенял ей режиссер.

– Я тоже хочу в астрал!

– Ты чего, мать, совсем с катушек слетела? Какой, к черту, астрал! Федя прикалывается, это юмор такой для продвинутых.

– Скучный ты человек, Виталя, – обиделась Евстигнеева. – Я же понимаю, что юмор! Что я, совсем ку-ку?

– Вы извините, Ляля, я действительно шутил, – сказал Федор.

– Вообще-то я Ирина, – сообщила она.

– Ляля Бо – ваше сценическое имя! – догадался Федор.

Молодые люди заржали.

– Это кликуха такая, – объяснил Арик. – Ну чего ты, Ирка? Мы же любя. Ляля Бо! Серебряный век! Декаданс! Звучит гордо.

– Как прошла ночь, Глебыч? Что снилось? Голоса были? – деловито спросил режиссер.

– Ничего не было, – ответил тот.

– Виталий сказал, что вы живете здесь один, – сказал Федор Алексеев. – Я читал статью о Доме с химерами…

– Один.

– Насчет дома все правильно, хотя химеры – тю-тю, давно нету. Но зато в наличии привидения, – заметил режиссер. – Ну что, двинули копать?

– Привидения? Я правильно понял? Здесь есть привидения? – спросил Федор.

– Ты понял правильно. Привидений до черта! Да, Глебыч?

Глеб не ответил. Федор переводил взгляд с одного на другого.

– А копать что будем?

– Старые могилы. В саду.

– Зачем?

– Надо же с чего-то начинать, – неопределенно ответил режиссер. – Начнем с могил, потом возьмемся за дом. Я эту… этого… привидения из-под земли достану! – Он потряс в воздухе кулаком. – И поставим точку.

– Ты веришь в привидения?

– Я? По-твоему, я похож на человека, который верит в привидения?

– Не похож. А зачем тогда копать?

– А вдруг!

– Господа, что происходит? – взмолился Федор. – Просветите убогого. Виталий позвонил ни свет ни заря, вытащил сюда, все с лопатами. Могилы в саду, привидения… В чем дело?

– Пошли, поговорим на точке, – сказал режиссер и зашагал через заросли крапивы, кустов ежевики и терна к виднеющимся в углу сада каменным плитам. Остальные потянулись следом. Ляля Бо все время взвизгивала и потирала ужаленные противным растением места. Воронье наверху встретило их оголтелым карканьем.

– Точно крыша поехала, – шепнул Глебу озабоченный Жабик. – При чем тут могилы? Я бы не трогал… Мало ли чего.

Они продрались через тернии и стали полукругом вокруг замшелых и расколотых надгробий. Было их два.

– Интересно, чьи это могилы? – произнес Арик в пространство.

– Могилы нельзя трогать! – громко прошептала Ляля Бо. – А то проклятие падет на голову осквернителей. Непонятно, чьи.

– Наверное, членов семьи Шоберов. Ты статью читала? – спросил Жабик.

– Не читала. А почему здесь?

– Ну, они были немцы и типа протестанты или католики, на нашем кладбище им не в масть, вот их и поклали здесь. Или вовсе самоубийцы.

Ляля Бо ахнула, зажав рот рукой.

– Подождите! – Федор Алексеев нагнулся, рассматривая серую каменную плиту, лежащую на земле. Смахнул рукой сухие ветки и листья – открылись полустертые буквы. – Старец Ваня Золотенький… – принялся разбирать он. – Дальше нечетко… в одна тысяча семьсот двадцать… каком-то, преставился в Бозе… в одна тысяча восемьсот третьем. Да упокоится с миром душа твоя…

– Старец Ваня Золотенький? – с недоумением повторил Жабик. – А Шоберы где?

Никто ему не ответил.

– А это памятник игуменье Ельницкого женского монастыря, матери Феодосии… – продолжил Федор, расчистив плиту рядом.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Жабик. – Откуда они тут?

– Здесь неподалеку был когда-то монастырь, я думаю, памятники оттуда, – сказал Федор. – В девятнадцатом году его разорили и кладбище уничтожили. Эти надгробья, наверное, перенесли сюда, чтобы спасти. Возможно, они были спрятаны в земле, а черные археологи раскопали…

– Так это только памятники или… они тоже? – спросила Ляля Бо. – Какой ужас! Бедные!

– Трудно сказать. Возможно, здесь когда-то было полное захоронение, а что осталось сейчас – одному Богу известно.

– Может, это их души бродят по дому?.. – пробормотал Жабик.

– Можно привести все в порядок, – сказал Федор. – Я готов принять участие.

– Напрасный труд! Дом снесут, и их выбросят на свалку, – возразила Ляля Бо. – Здесь будет аквапарк.

Наступила неловкая пауза.

– Может, не снесут, – наконец сказал Арик. – Охрана памятников не позволит.

– Ой, я вас умоляю! – пропела Ляля Бо. – Кто с ними теперь считается? Их не сегодня завтра вообще прикроют. Бешеные деньги, господа! Вечно одно и то же!

– Можно организовать студентов, – заметил Федор. – У меня есть замечательные ребята. Да и автор статьи, Женя Гусев, мой знакомый, с удовольствием ввяжется. Он вообще фанат.

– И стоять насмерть, – добавил Арик. – В конце концов, это общежитие рабкульта.

– У меня родилась мысль! – Вербицкий поднял указательный палец. – А не устроить ли здесь филиал Молодежного? – Он обвел всех присутствующих взглядом. – У нас же теснота, плюнуть некуда. И назвать «Приют лицедея. Авангард-студия».

– Дохлый номер, – хмыкнул Жабик. – Не отдадут.

– Не нравишься ты мне в последнее время, Петруччо, какой-то прет из тебя нехороший пессимизм! Посмотрим. Главное – ввязаться! – подытожил режиссер. – Федя, за тобой ребятишки. А вообще, господа, как вам известно, революции делают молодняк или военные. Первые – идеалисты без инстинкта самосохранения, у вторых – стволы и походная связь. Предлагаю отметить! Можно на воздухе.

Они гуськом потянулись из сада. Сложили лопаты и уселись на ступеньках крыльца, в глубокой тени старого дома. Настроение у всех было приподнятое – впереди забрезжили новые горизонты, и обещалась новая интересная жизнь. Виталий разлил водку в пластиковые стаканы; Ляля Бо нарезала хлеб и колбасу и красиво разложила на бумажных тарелочках. Прямо на верхней ступеньке.

– За Дом с химерами! – сказал режиссер, поднимая стакан.

– За «Приют лицедея»! – воскликнула Ляля Бо.

– Аминь! – подхватил Жабик.

– Ремонт нужен, – заметил Арик скучным голосом, поднимая стакан. – А откуда деньги?

– Главное – идея! – Виталий опрокинул стакан и громко выдохнул. – Найдем баблонавта, подержимся за вымя. Не парься! У меня есть пара толстых гусиков на примете. Как это я раньше… Инерция, господа. Инерция! – Он постучал себя пальцем по лбу. – А ведь идея-то плодотворная! Убрать стены, устроить зрительный зал на сотню мест… У меня есть знакомый архитектор, распишет все в лучшем виде, причем задаром.

– А что, если это они! – взволнованно воскликнула Ляля Бо. – Точно!

– Кто? – спросил Жабик.

– Они! Старец Ваня Золотенький и монахиня!

– Старец и монахиня – что? – не понял Арик.

Никто не понял. Все недоуменно смотрели на Лялю Бо.

– Они нам подсказали… – Ляля Бо прижала руки к груди. – Господи, ну как вы не понимаете! Они за нас!

– В том смысле… что они нам помогут спасти Дом? – осторожно спросил Жабик – словно на ощупь пробирался. – Или что? Лялька, ты… это, не суесловь втуне!

– Ну да!

– Ага! Помогут! Что помогут-то? Устроить тут балаган? – скептически спросил Арик.

– По-твоему, лучше, если аквапарк? Или казино? Или массажный салон? Театр все-таки – высокое искусство.

– Все-таки… Ладно, умники! – припечатал Вербицкий. – Помогут – хорошо, мы их тоже не оставим. Посмотрим, что они могут против бабла. Арик, наливай!


… – А теперь расскажите про привидения, – предложил Федор Алексеев. – А то все намеками. Давайте по очереди. Я весь внимание.

– Интересуешься как философ? – хмыкнул режиссер.

– Как агностик. Кто первый?

Актеры переглянулись.

– Я! – Ляля Бо подняла руку. – Я жила здесь четыре месяца, тут еще были трое детей с первого курса музучилища – Аркаша с трубой, Маринка с флейтой и Наташа со скрипкой. Их не хотели брать на квартиру. И Жабик… Петя Зосимов. – Она кивнула на Жабика. – Потом они переехали, а мы с Жабиком остались. Я ничего такого не видела, но были шаги на потолке.

– На потолке?

– В смысле, наверху. Как бы на чердаке.

– Чего же ты не сказала? – спросил Жабик.

– Чего говорить-то? Что кто-то лазит по чердаку? Даже не смешно. Дверь была закрыта, чужих не было. Я даже подумала, что это Жабик прикалывается, выскочила однажды, а он поднимается по лестнице снизу… На бровях, чуть живой, а я только что слышала шаги.

– Ладно врать! – обиделся Жабик. – Нормальный я поднимался. Это ты выскочила, как… не знаю что. Призрак оперы! Я чуть со ступенек не загремел!

– И все? – спросил Федор.

– Стонал кто-то несколько раз. Прямо сердце останавливалось. Я с головой накроюсь, уши зажму… Свет оставляла. А днем думаю – что за фигня! Дом старый, щели везде, дерево скрипит… А потом съехала и почувствовала такое облегчение – не передать. Это чьи-то души там…

– Ты бы меньше про аномальные явления смотрела, – посоветовал Арик.

– Ага, поживи тут! Сам аномальным станешь.

– Петя?

– Ну… я видел, – сказал Жабик, покосившись на режиссера. – Да. Видел. Но мне никто не верит. Виталя говорит, галюники с перепою. Но, во-первых, я пока добрался из города, проветрился, а во-вторых, он был!

– Кто?

– Висельник! Висел на двери в зал… Я чуть дуба не врезал! Висит, покачивается. А когда приехали менты, его уже не было. Растаял.

– Растаял… – проворчал режиссер. – Слез и ушел.

– Ясно, – сказал Федор. – Глеб?

– Не знаю. Не уверен.

– Давай, Глебыч! – подбодрил его Жабик. – Я тебе верю! Это такой дом… Глыба, а не дом! И могилы в саду. Дом-личность!

– Тут какая-то чехарда с дверями – то они закрыты, то открыты, то сквозняк их захлопывает, – начал Глеб. – И не открываются. А через минуту снова открыты.

Прозвучало это как-то несерьезно, словно бабки сидели у подъезда и пугали друг дружку нестрашными россказнями.

– И все? – спросил Федор.

– Нет. Еще был голос… Но ты же сам понимаешь, это нелепость! – Было видно, как ему неловко.

– Голос? Что он сказал?

Глеб вытащил из кармана мятый листок, с которым не расставался. Протянул Федору. Тот взял. Прочитал раз, другой.

– Это было сколько раз?

– Два.

– Одно и то же?

– Да. Только во второй раз он спросил, живой ли я.

– И что ты сказал? – спросил Арик.

Жабик фыркнул.

– Сказал, что живой. И тоже спросил, живой ли он. Он не ответил.

– Что скажешь, Федя? – спросил Вербицкий? – Каков вердикт? Ты у нас человек ученый.

– Трудно сказать. Слишком неопределенно – стоны, двери, шаги…

– А висельник? – напомнил Жабик.

– Слишком субъективно… Принимая во внимание состояние реципиента.

– И я о том же! – подхватил режиссер.

– А голос?

– А вот голос – это интересно.

– Крутая белочка!

– Не похоже.

– А на что похоже?

Федор помолчал, потом сказал:

– Кому-нибудь из вас знаком термин «Китайская комната»?

Актеры переглянулись…

Глава 25

Бармен

Я рассматривала сереющее рассветное окно и думала о всякой всячине. Придется снова звонить на работу и сообщать, что сегодня они могут на меня не рассчитывать. Хорошо быть боссом… Мне было стыдно, но любопытство, любопытство… Я попыталась убедить себя, что Гавриленко будет только рад – ему нравится чувствовать себя начальником.

– Бессовестная любопытная кошка! – пискнул Каспар.

– Брысь! – ответила я.

– Сама брысь! – ответил он. – Работу забросила, глупостями занимаешься. А теперь еще и привидения вылезли… С ума сойти!

Я только вздохнула. Вы, конечно, спросите, кто такой Каспар? Каспар – это… Каспар. Умозрительный персонаж, страшно разговорчивый, бесцеремонный, лезущий в душу… Зануда, одним словом. В смысле, внутренний голос, с которым я пререкаюсь в самые сложные минуты жизни, причем зачастую доходит до драки. Сначала он назывался Каспер, как то славное пухлое привидение, похожее на воздушный шарик, а потом стал Каспаром, поскольку не обладал ни пухлостью, ни приятным характером. Так и лезет под руку со своими советами, воспитывает и зудит, и все это с лучшими намерениями, как он считает!

Почему вдруг кошка? Каспар намекал на восточную поговорку о том, что любопытство сгубило кошку, не иначе. Даже кошку. Вообще-то это философский вопрос – пойти на поводу своего любопытства и заглянуть за черту или не пойти и потом всю жизнь мучиться.

«Пойду!» – решила я и потянулась за мобильным телефоном. Гавриленко откликнулся немедленно, словно ожидал…

Мне предстоял визит к Валдису, бармену из «Белой совы». Я не понимала, зачем вчерашний бармен сунул мне адрес и телефон коллеги. Может, ошибся? Перепутал сумочки? Нет! Рядом со мной за барной стойкой сидели одни мужчины, и сумочек у них не было. После недолгих колебаний я решила не звонить, а попросту взять и заявиться – свалиться как снег на голову.

– Азарт ищейки, – вылез Каспар. – И эскапизм.

– При чем тут эскапизм?

– Ты бежишь от реальности. Потому что в реальности – Ситников и длинная моделька. Ты забиваешь себе мозги всякой… всяким… ерундой, одним словом, чтобы переключиться. Мне-то можешь не врать. Больно?

– Отстань, а? Больно, конечно. Не знаю, может, и эскапизм. А почему она на полголовы длиннее? Зачем ему женщина на полголовы длиннее? Зачем вообще мужчине женщина на полголовы длиннее?

– Какая разница? Если им хорошо вместе… Кто сказал: любви все возрасты покорны, а рост тем более, вдвойне?

– Дурак сказал!

– Неправильно! Сказал тот, у которого женщина была на полголовы длиннее.

– Или он был на полголовы короче.

Каспар промолчал, мое замечание показалось ему просто глупым. А с другой стороны – о чем тут спорить?

Им хорошо вместе… А мы-то всегда думаем, что лучше, чем с нами, не бывает. Еще как бывает! Лешка Добродеев сказал – светская львица. Тот еще типус, без него, разумеется, не обошлось. Сказал, что Ситников с ума сходит от ревности. Меня он тоже ревновал, но все больше к «Охоте». А может, ревность их подстегивает? Азарт, погоня, охота!.. Оттолкнуть других самцов, схватить, вцепиться зубами и напиться крови! А потом танцевать вокруг костра.

Интересно, они тоже дерутся подушками? И он спихивает ее с кровати? И поливает водой из чайника, когда она не хочет вставать на утреннюю пробежку в парке? А она визжит и дрыгает ногами? Или прячется за углом, а потом выскакивает и рычит «бу!»? И они «ходят головой», как говорит моя бабушка. И стены трясутся, и мой кот Купер орлом взлетает на шкаф от греха подальше и смотрит оттуда – снисходительно и мудро: «Как котята, честное слово! – говорит его взгляд. – Что с них взять! Человеческие котята…»

И он делает ей подарки…

Я вспомнила одежки, которые он привез мне из Америки, – крошечные трусики и топики с сердечками, блестками и Микки Маусом! И платье-супермини в золотой чешуе, и много еще чего в том же духе – целую торбу, и вид у него был такой же изумленный, как и у меня, – подарки выбирала герлфренд его нью-йоркского друга, молоденькая глупенькая мексиканочка… Я невольно рассмеялась.

Нет! Моделькам не дарят трусики с Микки Маусом! Им дарят бриллианты, «Ягуары» и меха. И перекусывают они не в первом попавшемся уличном кафе, а в «Английском клубе», который он терпеть не может за снобизм и показной аристократизм, потому что вкусы у него нормальные – плебейские.

Я вдруг увидела их: Ситникова в старой джинсовой рубахе и любимых белых брюках и ее – в черном вечернем платье с открытой спиной, с длинными белыми волосами; тонкую, с острыми худыми плечами и торчащими ключицами, с пустым взглядом в пространство, поверх голов. В скромном обаянии от-кутюр и блеске бриллиантов. На полголовы длиннее. Выступающую, загребающую длинными жеребячьими ногами, как на подиуме, и он рядом – угрюмо шарит глазами по толпе, ревнует, придерживает за локоть: мое, только попробуй!

Да… Такую не обольешь водой из чайника.

Надо будет сесть на диету! Давно собиралась. Все как-то руки не доходят.

Не знаю… Чем дольше живу на свете, тем меньше понимаю. Тайна за семью печатями – эта ваша любовь. Переступить и идти дальше. Тем более есть поводы для радости. Любимая работа, любимая подруга Галка, еще можно поехать на море, накупить ярких пляжных тряпок и непременно прекрасную шляпу с полями и цветком – дикой розой или… или гортензией какой-нибудь… И выступать во всем этом по пляжу, загребая ногами песок. Познакомиться там с хорошей, простой, развеселой компанией, взять себя за шиворот и дать пинка для тонуса, пить разбавленное вино бренда «ол инклюсив», танцевать до упаду, хохотать над дурацкими шутками записного приколиста, ездить на экскурсии – в горы, в море, в ботанический сад, к водопаду, к черту!

Не хочу. Не-хо-чу. Всюду Ситников. Даже сейчас он портит мне жизнь. Планида такая. Фатум. Черт бы тебя подрал, Ситников! Твой голос, твой взгляд, твоя улыбка… Твоя стремительная походка – не ходит, а летает. Твой запах. Ежик волос. Выгоревшие на солнце брови. Капли океана на коже. Ухмылка, прищуренные глаза, серые в зеленую крапинку… Кошачьи! Какой же ты гад, Ситников! Убирайся! Хватит!

Я вытираю слезы.

– Да ладно тебе, ты… это… Время – лучший врач, – шелестит Каспар. – Все проходит, пройдет и это – «как ветерок над полем ржи»…

Сочувствует никак.

– Отстань, а? И без тебя тошно.

Шаги в коридоре. Галка просунула в дверь голову.

– Катюха, ты спишь?

– Не сплю. Доброе утро!

Она заходит, садится на край кровати. Кровать угрожающе трещит. На Галке моя ночная сорочка – на бретельках, в розовых сердечках. За ней бесшумно входит мой кот Купер, садится на коврик у кровати, смотрит на меня и вопросительно произносит: «Мр-р-р?» Приглашение к завтраку.

– И мне чего-то не спится, – говорит со вздохом Галка. – Думаешь про него?

– Про кого?

Галка снова шумно вздыхает – прямо больная лошадь. Сейчас спросит, как героиня американского кино: хочешь поговорить об этом? Просто удивительно, как много всяких мелких фразочек из американских фильмов осело в нашем быту: ничего личного, просто бизнес; иди и возьми его, тайгер! Свет в конце тоннеля… Что там еще?

– Который час? – спрашиваю.

– Восемь. Встаем? Сегодня завтрак за мной. Хочешь жареной картошки?

Гримаса на моем лице настолько убедительна, что Галка ворчит:

– Конечно, какая картошка! Ну хоть блинчики! И кофий. Давай?

На ее лице – надежда и ожидание. Я киваю, хотя, сами понимаете, после вчерашнего загула кушать мне захочется не скоро. И головка тяжелая. Сейчас бы чего-нибудь холодненького и кофейку сверху. Но на лице Галки написано вдохновение: не иначе, прикидывает, что можно запихнуть в блины – мясо, повидло или яблоки.

– Только без мяса! – говорю я.

– Только не надо на меня давить! – отвечает Галка.

…Мы сидим за столом, нас трое, Купер – на своем месте, на табурете. Он уже перекусил и теперь присутствует за компанию, шевелит ушами и переводит взгляд с меня на Галку и обратно.

– Ты помнишь, что мы идем к бармену? – спрашиваю я. – Лучше пораньше, пока он дома.

– Непонятно, что он имел в виду? Может, он принял тебя за его знакомую? – раздумывает Галка. – Сунул адрес – с какого такого дива? Не понимаю! Ешь! Может, сметанки?

– У меня ее отродясь не водилось!

– Я вчера купила. У тебя ничего отродясь не водится. Потому и… – Она прикусывает язык.

Что и требовалось доказать: снова незабвенный Ситников! Очередная версия разрыва: пустой холодильник, перманентное отсутствие сметаны, и в результате – амор пердю! Мораль разрыва: их надо кормить, желательно каждые два часа, причем мясом. Потому как хищники. Можно подумать, моделька с утра до вечера на кухне, и холодильник ломится! Не смешите меня!

– Да ладно, – говорит Галка. – Не грусти, Катюха! Еще не вечер. Еще много замечательного и удивительного впереди, и самое главное – мы вместе!


…Улица Музыкальная около бывшей музыкальной фабрики, почти на окраине. Пятиэтажная хрущоба затрапезного вида, на балконах – склад ненужных вещей и тусклое белье на веревках.

Квартира двенадцать – в третьем подъезде. Дверь вполне приличная, металлическая, красивого шоколадного колера. Я нажимаю на зеленую кнопку звонка. Голос простуженной вороны – надтреснутый, дребезжащий. Шаркающие шаги, шевеление зрачка в дверном глазке:

– Кого надо?

– Валдис дома?

Заскрежетали замки, дверь распахнулась. На нас неприветливо смотрела безумного вида седая старуха в выцветшем халате. Посторонившись, она пропустила нас в прихожую.

– Вон его комната, – махнула рукой. – Спит, видать, после ночной смены. Стучите громче!

После ночной? Он же вчера не работал! Мы постучали. В ответ – тишина. Мы переглянулись, и Галка замолотила в дверь кулаком. С тем же результатом.

– Пошли!

Она решительно толкнула дверь, мы стали на пороге. В комнате царил полумрак – шторы были задернуты. Письменный стол, компьютер, полки с книгами. Большой кожаный диван, разноцветные подушки. На кофейном столике – чашка и вазочка с печеньем. На ковре у дивана…

Я, вскрикнув, схватила Галку за руку! Там лежал человек…

Он лежал на спине, разбросав руки. Около головы его, на светлом ковре, расплылось черное пятно. Молодой человек с русыми волосами, в синем махровом халате, босой. С черной запекшейся кровью на лице…

Мы замерли, схватившись за руки. Я почувствовала слабость в коленках, казалось, еще минута – и усядусь прямо на пороге.

– Катюха, звони Кузнецову, – прошептала Галка. – Есть номер?

Дрожащими пальцами я потыкала в кнопки мобильного телефона. Длинные гудки… Бесконечную минуту или две. И наконец знакомый голос:

– Екатерина Васильевна, вот так сюрприз! Порадовали старика. Как вы?

Едва не зарыдав от облегчения, я закричала:

– Леонид Максимович, тут человека убили!

В трубке наступило молчание.

– Алло! – позвала я.

– Человека убили? – переспросил он. – Вы где сейчас?

– У него дома! Музыкальная, восемнадцать, квартира двенадцать! Вы не могли бы приехать? Мы тут с Галиной!

Мне показалось, он хмыкнул.

– Ждите там, никого не пускайте и не двигайтесь с места. Сейчас приедем.

Глава 26

«Китайская комната»

– Представьте себе, господа, некую гипотетическую программу, записанную неким гипотетическим человеком – назовем его Икс, – начал Федор Алексеев, чувствуя себя как на лекции перед своими студиозусами, – с определенной целью, нам пока недоступной. Программа эта состоит из вопросов, произносимых… Назовем это существо условно Голос. Как создать ощущение осмысленного диалога Голоса и человека – в данном случае Глеба?

Актеры переглянулись, и режиссер сказал:

– Федя, как-то ты все усложняешь. Заговоры, иксы, диалоги с голосом… Я лично считаю, что все это игра затуманенного испарениями воображения.

– Мои предположения носят гипотетический характер, и я ни на чем не настаиваю. Все вышесказанное предлагается в качестве версии. Согласны?

Ляля Бо, пожирая его глазами, восторженно выдохнула:

– Да!

– Ладно. Идем поэтапно. Вот вам первый вопрос Голоса… – Он прочитал с листка: «Кто здесь?» А теперь, господа, попрошу собраться и представить ваши произвольные ответы на простенький вопрос «Кто здесь». Петя, ты первый! Тебя спросили… спросил некто среди ночи в пустом доме: «Кто здесь?» – и ты ему ответил. Что?

– Кто вы?! – в ужасе прохрипел Жабик, хватаясь за сердце.

– Кто это? – прошептала Ляля Бо, привстав и вытаращив глаза.

– Кто здесь? – рявкнул Арик. – А вот я тебя счас как пугну! Моду, понимашь, взяли!

– Хорошо! – похвалил Федор. – Очень образно. Итак, у нас три версии ответа на первый вопрос. Если поразмыслить, можно придумать еще, но пока достаточно. Поехали дальше. Снова Голос: «Я здесь живу. А вы?» – Федор обвел взглядом присутствующих. – Петя?

– Здесь никто не ж-ж-ж-ивет! Здесь одни пр-р-ривидения! – простонал Жабик, закатывая глаза и сползая на пол.

– Ври больше! А вот я те счас покажу, кто тут живет! – зловеще прохрипел Арик.

– Что значит живете? – спросил после заминки Глеб. Он был единственным участником опроса, кто не получал удовольствия от происходящего.

– Где живете? – выпалила Ляля Бо, испуганно оглядываясь. – Здесь? Или на чердаке? Вы меня видите?

– Где вы находитесь? Немедленно признавайтесь! – зарычал Жабик. – Ефрейтор Баран, наденьте на него наручники и к батарее гада!

– Отлично, господа! – похвалил Федор. – Сразу чувствуется театральная выучка. Поехали дальше. Голос: «Я здесь живу! Вы кто?»

– Человек. А вы кто? – Жабик.

– Есмь человек… – Глеб.

– Дед Пихто! А ты кто? – Арик, сварливым тоном.

– Хорошо. Теперь снова Голос: «Я тоже человек… Когда вы пришли?»

– Вчерась! – закричал Жабик.

– А вы? – спросила дрожащим голосом Ляля Бо, ломая руки. – Сначала вы скажите! Вы сначала!

– А ты когда? – не удержался режиссер.

– Хорошо. Дальше. Голос: «Я здесь всегда… Вы кто?»

– Актер!

– Лицедей!

– Квартирант!

– Жилец!

– Лузер!

– Висельник! – прорычал Жабик.

– И так далее, до бесконечности, – подвел черту Федор. – Вы сами все слышали, вы приняли участие в эксперименте и теперь ответьте мне: что это было?

Актеры переглянулись. Ляля Бо смотрела на Федора с восторженным ужасом. Никто не проронил ни слова. Наконец Арик откашлялся и сказал:

– Ну, я думаю… э-э-э… – и замолчал.

– А можно перейти сразу к раздаче слонов? – предложил режиссер. – Потому что никто ни хрена не понял в твоей философии.

– Мой друг капитан Астахов называет ее мутной. Ладно, переходим к раздаче слонов, – согласился Федор. – То, что вы услышали, господа, не что иное, как имитация осмысленного диалога между человеком и программой, написанной Иксом с неизвестной нам целью, – сказал он. – Вопросы, как вы сами убедились, построены таким образом, что любой из возможных ответов, даже самый нестандартный, – Федор кашлянул, – является прямым или непрямым ответом на вопрос Голоса, что создает иллюзию разумного диалога. Есть слабые и нелогичные места, но, согласитесь, господа, когда слышишь это ночью, в темноте, в пустом доме – то звучит убедительно. До сих пор понятно? – Он обвел аудиторию взглядом. Все кивнули.

– Хорошо. Так вот, это напоминает «Китайскую комнату» – знаменитый эксперимент, проведенный в 80-е годы прошлого столетия и доказывающий невозможность моделирования искусственного интеллекта[5]. Не буду входить в детали, как я уже сказал, диалог Голоса и Глеба не повторяет эксперимент, а лишь напоминает. И ключевые слова тут – иллюзия и имитация.

Федор вновь обвел присутствующих взглядом.

– Таким образом, ваш таинственный Голос, Глеб, вполне может оказаться записью, запущенной Иксом. То есть здесь налицо технология, а не мистика. И если обыскать дом, то, вполне вероятно, можно найти магнитофон. А вот зачем – это интересный вопрос. Как, по-вашему, господа? Кто он, наш таинственный Икс? Психоаналитик? Сумасшедший? Юморист? И что ему до нашего Глеба? И других? И существует ли устройство, записывающее ответы? Каким образом Икс использует их? Другими словами, как говорит господин Вербицкий, на хрен? То есть какова цель, господа?

– Может, этот механизм работает на автомате? – взволнованно предположила Ляля Бо. – Никакого Икса давно нет, а оно все работает и работает. Как летающая тарелка!

Наступило молчание. Вербицкий ухмыльнулся. Федор Алексеев также позволил себе улыбнуться.

– Ляля, ты думаешь, это пришельцы? – Жабик в ужасе зажал рот рукой и снова стал сползать со стула. – Нет, ты скажи!

– Конечно, пришельцы, – фыркнул Арик. – И твой висельник – тоже пришелец. Федя, а что вы думаете об этом?

– Есть два фактора – объективный и субъективный.

– Как это? – не поняла Ляля Бо.

– Элементарно. Субъективный фактор – человек, который слышал Голос.

– То есть наш Глеб? – уточнила Ляля Бо.

– Именно. Человеческая психика – сложный механизм, которым можно манипулировать с помощью… чего угодно. Алкоголя, внушения, наркотика… Даже состояние стресса делает человека беззащитным перед манипуляциями. Депрессия или потрясение также имеют немаловажное значение. Человек начинает видеть и слышать то, чего нет. Все читали в книжке или видели в кино, что можно слышать голоса, которые приказывают сделать нечто. Вы можете поручиться, что Глебу не послышался Голос?

Актеры переглянулись.

– Я – нет! – сказал режиссер. – Мы усидели в тот вечер пару банок. Тем более, извини, старик, – он взглянул на Глеба, – но ты сам говорил, что у тебя были проблемы с этим делом. – Он щелкнул себя пальцами по горлу. – Ты сейчас на распутье, ты растерян, не уверен в светлом будущем и не знаешь, что ждет тебя завтра. Тут не только голоса, а сам дьявол привидится… Одним словом, я за субъективный фактор! – Он поднял руку. – Между прочим, вопросики простенькие, мозг хомо сапиенса может наштамповать их в подсознании немерено, тем более актерский. А главное – кому это выгодно? Кому выгодно хлопать дверями и ходить по чердаку? На хрен?

– «На хрен» – из сферы объективного, – сказал Федор Алексеев. – Не знаю. Как вы понимаете, голосованием тут до истины не докопаться.

– А чем докопаться? – спросил Арик. – Мы все с лопатами.

– Лопаты не помогут. Нужно время. Посмотрим, что будет дальше.

– Ты бы свалил отсюда, Глебыч, от греха, – сказал Жабик. – Я приглашаю в свою берлогу.

– Спасибо, Петя. Я подумаю.

– Может, обыскать дом? – спросила Ляля Бо. – И найти его?

– Мысль дельная, – согласился Федор. – Таким образом, на данный момент у нас два возможных варианта решения. Первый: Глеб отсюда уходит, мы все забываем и ставим точку. И второй: мы обыскиваем дом и пытаемся докопаться до истины. Можно поставить на голосование. Кто за бегство в нирвану?

Руку подняли двое – режиссер и Жабик.

– За обыск?

Тоже двое – Ляля Бо и Арик.

– Я воздерживаюсь, – сказал Глеб. – Я просто не знаю, и не хочется признавать себя идиотом. Не знаю.

Теперь все выжидательно смотрели на Федора Алексеева. Тот, выдерживая интригу, загадочно молчал.

– Ну? – не выдержал Вербицкий.

– Я поговорю с Женей Гусевым, – сказал Федор. – Он парень с головой. Может, сообразит, что к чему. Если мы ввязываемся, то нужна система. Главное – ничего не упустить. А когда соберем информацию, рассортируем и посмотрим, что получилось.

– В смысле? – уточнил режиссер. – В статье ни о чем таком не было.

– Не обо всем напишешь. А вот разные слухи о… потустороннем, я уверен, имели место быть, и он не может о них не знать. Он фанат, и если слухи были, то он знает, не сомневайтесь. Можно еще поговорить с музыкантами. Ляля, возьметесь?

– Возьмусь!

– Валя из гастронома сказала, что люди всякое болтают, но она лично не верит, – вспомнил Глеб. Был он печален и молчалив.

– Валю беру на себя! – обрадовался Жабик. – Глебыч, чего нос повесил? Ты сегодня у меня?

– Спасибо, Петя, но… нет. Это просто смешно – бояться неизвестно кого. Кроме того, я уже привык, с Голосом как-то веселее…

– Смотри, старик! Так и с катушек слететь недолго!

– В таком случае пока все, – объявил Федор Алексеев. – Встречаемся завтра, здесь же, в десять ноль-ноль. Все согласны?

– Все! – восторженно воскликнула Ляля Бо.

Глава 27

На войне как на войне

…Они приехали через двадцать минут. Мы топтались у двери в комнату Валдиса, старухи безумного вида не просматривалось. Квартира казалась вымершей; где-то капало из крана; с лестничной площадки долетали невнятные голоса. Мы вздрогнули от режущего звука дверного звонка и переглянулись: кому открывать – нам или старухе? В квартире царила тишина. Старуха все не появлялась, и мы на цыпочках, осторожно, двинули в прихожую. Галка загремела замками.

Их было четверо: наши знакомые полковник Кузнецов и капитан Коля Астахов, и двое, которых мы не знали: один – маленький, седенький, с небольшим черным кейсом, и замыкающий, за спинами товарищей, – чернявый человек восточного типа с фотокамерой.

– Здравствуйте, девушки, – сказал Кузнецов. – Что тут у вас, показывайте.

– Здрасте, – пробормотал человек с фотокамерой. – Я Ашот.

– Лисица! – сказал седенький с чемоданом.

Я не сразу сообразила, что Лисица – видимо, его фамилия, и пробормотала:

– Екатерина Берест, а это Галина.

– Очень приятно, – ответил он, хотя приятного было мало. Вернее, не было вовсе. – Это ваша квартира?

– Нет, мы пришли… Просто пришли. Сюда!

Мы гуськом потянулись в комнату бармена. Коля Астахов открыл дверь, мы стали на пороге. Там ничего не изменилось: мужчина по-прежнему лежал на полу, и черное пятно было на месте.

– Вы заходили сюда? – спросил Кузнецов, поворачиваясь к нам.

– Не заходили, открыли дверь и сразу увидели… И сразу позвонили вам.

Невольно в моем голосе прозвучали скулящие нотки. Я ожидала, что Кузнецов скажет что-нибудь вроде: как вы сюда попали? Опять путаетесь под ногами! Куда вы опять влезли? И заранее приготовилась оправдываться, лихорадочно соображая, выложить ему все сразу или постепенно, по ходу дела.

– Кто это? Ваш знакомый?

– Нет. Его зовут Валдис… Наверное. Он бармен из «Белой совы».

– Кто еще живет в квартире?

– Нам открыла женщина… Старая.

– Коля, посмотри! – приказал Кузнецов.

Капитан Астахов удалился в недра квартиры.

– Давай, Ашотик.

Человек восточного типа проскользнул в комнату. Забегал в поисках ракурса, защелкал блицем. Я вдруг с удивлением услышала, как седой Лисица замурлыкал что-то себе под нос – я разобрала мелодию, похоже, ария Вертера: «О не буди меня, зефир младой весны…» Он казался вполне удовлетворенным жизнью и обстоятельствами – деловито пристроил на журнальном столике свой кейс, натянул резиновые перчатки, присел на корточки, рассматривая мертвого человека, и лицо у него при этом было вполне благодушным. Странный персонаж.

Капитан Астахов тем временем обнаружил и привел давешнюю седую и растрепанную старуху в халате. Увидев человека на полу, она шагнула в комнату и бог весть что собиралась сделать, но капитан придержал ее за плечо.

– Что? Что? – забормотала она, и безумие сквозило в ее диком взгляде. – Володька! Они вот пришли! – Она ткнула в нас пальцем. – Эти две, я открыла. Чего? Вы кто? Кто открыл?

– Кто это? – спросил Кузнецов.

– Володька Чернухин, квартирант. Чего надо? Обкрадут, никому нельзя открывать! Вот я сейчас на вас милицию! Вовка! – позвала она и попыталась вывернуться из-под руки капитана. – Кровь?! – вдруг произнесла она хрипло. – Добегался! А я ведь говорила, что добра не будет!

– От чего не будет добра? – спросил капитан.

– От дурных денег! К нему все время шныряли какие-то… И бабы. Вроде этих! – Старуха с отвращением посмотрела на нас и плюнула на пол. – Господи, спаси и помилуй… – Она опустилась на пол, впадая в транс и бормоча совсем уже неразборчиво…

Похоже, взять с нее было нечего. Капитан выдвинул ящик секретера, покопался в бумагах, вытащил паспорт.

– Чернухин Владимир Семенович, год рождения…

– Пробей!

Капитан достал из портфеля ноутбук.

– Ну-с. – Кузнецов повернулся к нам, стоявшим в остолбенении у двери. – Как вы сюда попали? Рассказывайте.

– Мы были вчера в «Белой сове», – начала я и оглянулась на Галку. Она одобрительно кивнула – не тушуйся, мол, отвечать будем вместе. – И там я спросила про бармена, который работал четырнадцатого июля… Его не было, а потом я нашла в сумочке адрес, уже когда мы пришли домой… Музыкальная, восемнадцать… Этот адрес. Мы пришли и нашли его… И сразу позвонили вам.

– Откуда взялся адрес?

– Наверное, его положил в сумочку другой бармен…

– Зачем вам Чернухин?

– Мы хотели спросить про Лару Куровицкую… То есть Андрейченко.

Кузнецов и Коля Астахов переглянулись.

– Зачем?

– Она моя одноклассница… Ее муж, художник Андрейченко, позвонил позавчера и сказал, что… ее убили.

– Вы с ним знакомы?

– Нет, он нашел мой номер в ее записной книжке. Номер домашнего телефона, я записала его восемь лет назад, а она мне дала свой.

– Чего он хотел?

– Не знаю. Просто сказал, что она… что ее убили. Еще спросил, какая она была в школе.

– Он просил вас о чем-нибудь?

– Нет! Да. Пригласил посмотреть «Магнолию», когда он закончит оформлять.

Кузнецов и Коля снова переглянулись.

– И что вы сделали после этого?

– Пошли в «Белую сову»…

– Почему именно туда?

– Андрейченко сказал, что Лара там часто бывала. И мы решили узнать, была ли она там четырнадцатого июля, а если была, то с кем ушла, и я спросила у бармена, кто работал четырнадцатого июля, и он сказал, что Валдис, а потом мы нашли его адрес – он выпал из сумочки… То есть листок из блокнота. Вот… – Я замолчала, выдохшись.

Кузнецов некоторое время рассматривал нас, потом сказал:

– И вы решили начать собственное расследование, потому что не доверяете правоохранительным органам, так?

Мы снова переглянулись. Что тут было говорить? Заливать о замечательной женской интуиции? И желании обставить (Ситников говорил «обштопать») ментов?

– Мы бы вам потом все рассказали! – выпалила Галка.

– Спасибо большое! – ядовито ответил Кузнецов. – А вот мы вас сейчас изолируем на семьдесят два часа за попытку ввести следствие в заблуждение, тогда будете знать, как пытаться вводить следствие в заблуждение! Игрушку себе нашли, понимаешь! Мы это уже обсуждали в прошлый раз, помните?[6] Лавры великого детектива не дают покоя? Скучно жить стало? Адреналина не хватает? Ищете приключений себе на… голову?

– Но ведь вы бы никогда не связали этого Валдиса с Ларой Андрейченко! – попыталась защититься я.

– А вы считаете, эти убийства связаны?

– Конечно! Я вчера спросила про бармена, который дежурил четырнадцатого, и про Лару Андрейченко, и его тут же убили.

– Вынужден вас разочаровать, деточка, – вмешался Лисица, – этот парень мертв около полутора суток. То есть его убили позавчера вечером – точнее скажу после экспертизы.

– А почему тогда его убили? – Я растерялась.

– Капитан Астахов, проводите… – после непродолжительного молчания распорядился Кузнецов, и в голосе его был металл.

Мне показалось, он хотел сказать «задержанных»…

– И завтра к десяти ко мне. Обе!

– Идемте, девушки! – Коля пропустил нас вперед. Мы вышли из квартиры, он последовал за нами. – Вопросик! – Он оглянулся на дверь. – Как он вам показался?

– Кто? – Я решила, что он говорит о своем начальнике.

– Андрейченко!

– В каком смысле? – Я удивилась еще больше.

– Зачем он вам позвонил? – Коля испытующе сверлил меня взглядом. – Вы были дружны с Ларисой?

– Нет, последний раз я видела ее восемь лет назад, она собиралась за него замуж. Ну, я думаю, рассказать хотел, поделиться, может, он одинок…

– Зачем?

Я пожала плечами.

– Что он за человек, по-вашему?

– Нормальный человек, мне он понравился. Вспоминал жизнь с Ларой… Кстати, они два года как расстались, а три недели назад она подала на развод. А вы уже знаете, кто ее?.. – Я не посмела сказать «убил». – Вы его подозреваете! – вдруг осенило меня.

– Мы всех подозреваем, – сурово ответил капитан Астахов.

– А друг Лары? Если она подала на развод, то, наверное, собиралась замуж?

– Это вам Андрейченко сказал?

– Ну да, кажется.

– А что он вам еще сказал?

– Что Лару убили… Задушили шарфом, и телевизор работал, и в прихожей горел свет. И что она часто бывала в «Белой сове», и еще была очень коммуникабельна, что у нее было много знакомых и друзей…

– А позвонил он почему-то вам, хотя вы друзьями не были. Почему?

– Не знаю. Не вижу ничего странного… Просто взял и позвонил.

Неправда! Мне эта мысль тоже приходила в голову – почему он позвонил именно мне?

Коля присел на подоконник, раскрыл свой ноутбук:

– Смотрите!

Мы заглянули. На экране – картинка: полутемная комната, в полосе света из прихожей лежит женщина с запрокинутой головой, лицо полузакрыто длинными волосами, на полу рядом – розовый шарф с блестками. Кадр из фильма ужасов. Полутень, полусвет, мертвая женщина и розовый шарф с блестками. Еще разноцветные блики от работающего телевизора…

– А почему он погасил свет в комнате? – спросила я, отводя взгляд.

– Возможно, на автомате. Спросим в свое время.

– А ее друг…

– Он задержан, – отозвался капитан. – Еще вопросы?

Мы с Галкой переглянулись.

– Тогда всего доброго. До завтра. Да… Хочу сказать, Екатерина Васильевна, что я глубоко верю в женскую интуицию, – он смотрел на нас, и что-то такое было в его взгляде…

Мы спустились вниз, вышли из ветхого подъезда.

– Что он имел в виду? – спросила Галка. – Когда сказал про интуицию? И вообще, что все это значит? Показал фотографию – зачем?

– Подтолкнуть наше воображение, – предположила я. – Не знаю. А Валдис при чем? Если его убили позавчера, то вчера вечером, когда я про него спрашивала, он был уже мертв… – Я поежилась. – Ничего не понимаю! И зачем вчерашний бармен сунул мне адрес? Получается, мотив убийства – вовсе не Лара? Валдиса убили до того, как мы начали задавать вопросы. Знаешь, Галюсь, у меня чувство, что мы ходим по кругу, машем руками, подозреваем всех подряд и ничего не понимаем! А смысл в чем-то, что мы напрочь упускаем. И еще этот Андрейченко… Странная история! Зачем он мне позвонил?


… – Ну что там у тебя? – спросил Кузнецов вернувшегося Колю.

– Этот Чернухин – та еще птица, – сказал Коля. – Привлекался два раза – за угон автомобиля и незаконный обмен валюты и, кроме того, проходил свидетелем в деле о торговле драгметаллами. А еще я подозреваю, что этот тип не брезговал сутенерством, потому и адресок девушкам подложили. Думаю, мы найдем тут много интересного…

Глава 28

Историк. Продолжение знакомства

Мы с Галкой сидели в кафе, перебирая детали утреннего события, как вдруг ожил мой мобильный телефон. Это был наш новый знакомый, историк Евгений Гусев. Я почувствовала, что краснею. Галка вопросительно дернула подбородком – я прикрыла микрофон рукой и прошипела: «Историк!»

Галка ухмыльнулась и подняла большой палец – так держать, мол. Спит и видит, как пристроить меня в хорошие руки!

– Катя, добрый день! Вот, решил позвонить… – Голос приятный, слегка неуверенный.

– Добрый день. А мы в парке около вашего музея, пьем кофе.

– Можно присоединиться?

– Милости просим.

Он пришел через десять минут – приятный молодой человек в синей рубахе с короткими рукавами и джинсах. Галка впилась в него глазами, я бросала взгляды украдкой. Вчера было темно, и разглядеть нового знакомого как следует нам не удалось. Короткие волосы, карие глаза, глуховатый, очень спокойный и неторопливый голос. Хорошие руки… Настоящий кабинетный ученый – так и представляешь себе, как сидит он, глубоко задумавшись, с нижней челюстью какого-нибудь питекантропа в руке… Впрочем, нет, он же не профессор антропологии, он профессор истории! И в руках у него некий артефакт, кусок камня, обтесанного в виде женской фигурки… И он сидит не шевелясь, смотрит на нее, весь там… Думает, представляет себе эту женщину, местную красавицу или жену вождя племени. Горит настольная лампа, ночь, тишина, звезда смотрит в окно…

– Хорошая погода, – говорит Евгений неуверенно.

– Шикарная! – подхватывает Галка, пихая меня коленом – выражает восторг, не иначе. – Мы собирались на пляж…

– У вас отпуск? – спрашивает Евгений.

– Нет, отгул, – говорю я.

– А я не работаю, – сообщает Галка.

Разговор не клеится. Евгений явно не мастер разговорного жанра. Из тех однобоких профи, которые способны говорить только о работе – вчера, например, рот не закрывал: история города, история улиц, история первых поселений на территории… Мне вдруг приходит в голову, что я тоже однобокий профи, и ни о чем, кроме «Охоты», говорить не умею – недаром Ситников взбунтовался. А с другой стороны – что я без «Охоты»? Дерево без веток.

Опять Ситников, всюду Ситников… Если он сейчас материализуется прямо здесь из воздуха и моих мыслей, я даже не удивлюсь.

– А мы были в Доме с химерами, – говорит Галка кокетливо, подталкивая Евгения к знакомой теме.

– Вы? А что вы там делали?

– Там живет наш знакомый, артист.

– Я не понимаю, как там можно жить. Дом в аварийном состоянии, там даже электричества нет.

– А мы жгли свечи, – хихикает Галка. – Романтика!

– А вы верите в сверхъестественные явления? – спрашиваю я.

Евгений задумывается. Мы ждем.

– Не знаю, – наконец говорит он неохотно. – Не видел.

– А этот Дом с химерами – там ничего такого не происходило? Необычного? – настаиваю я.

– Необычного? – переспрашивает он в недоумении.

– Ну, может, на уровне сплетен и слухов…

– Чем вызван ваш вопрос?

– Понимаете, в доме что-то происходит! Глеб Кочубей, который там живет, слышит голоса, а еще один человек видел висельника и сразу удрал оттуда.

– Разумное решение, – кивнул Евгений. – Слухи есть всегда, но я ученый и слухами не увлекаюсь.

– Какие слухи? – спрашивает Галка, и глаза у нее загораются.

Евгений вздыхает.

– Понимаете, есть такие несчастливые и неудачные места… дома, улицы, где вечно что-то происходит. Так называемые патогенные зоны. «Патос» по-гречески «страдание», как вы знаете. Этот дом с самого начала был патогенным…

– А что там происходило? Привидения?

– Да нет, наверное… – Видно было, что он колеблется. – Среди обитателей дома был очень высок процент самоубийств и насильственных смертей. Мне рассказала об этом последняя из Шоберов, Каролина Августовна. Ее мать умерла родами, а отца в девятнадцатом году сожгли бандиты. Нянька увезла ее в деревню и заклинала не возвращаться в этот дом, называла его проклятым. Якобы кто-то из Шоберов погубил невинную душу, и теперь весь их род проклят… Такие были слухи.

Дом был закончен в тысяча восемьсот сорок восьмом году, и с тех пор, как говорит легенда, среди прямых наследников в каждом поколении случалось несколько насильственных смертей и самоубийств. То ли вода там какая-то не такая, то ли река подземная протекает, то ли пещеры под ним, миазмы – не знаю. Дом разорили в Гражданскую – бандиты искали золото, все вынесли дочиста и подожгли; тогда же сожгли ее старика-отца – бросили в камин.

Галка ахнула.

– Извините, я не хотел вас пугать. Война есть война. С тех пор там сменилось много хозяев – да все не приживались, съезжали. Где-то в конце двадцатых там было даже ВЧК, и, говорят, расстреливали в подвалах, там все пропитано кровью.

– Страшный домик, – сказала Галка. – Надо сказать Глебу, чтобы ушел оттуда. А это правда, что его вот-вот снесут?

– Скорее всего, снесут. Там участок хороший, говорят, уже есть покупатели. Будет развлекательный центр. Охрана памятников пыталась отстоять, но – увы. Другие сейчас времена.

– А привидений нет?

– Привидения здесь! – Евгений постучал себя пальцем по лбу. – Человек – существо внушаемое. Но я не специалист, как вы понимаете. Помните: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»[7]

– Волны! – возбужденно воскликнула Галка. – Информационные! Я видела передачу. Ничего не пропадает, все записано, только мы не умеем читать. Иногда проявляется – перед грозой или во время магнитной бури, и тогда мы можем увидеть изображение висельника или Шобера с подсвечником, как он идет по дому, шаркая ногами…

Евгений пожал плечами. Я промолчала.

– Леша Добродеев очень хорошо о вас отзывается, – вдруг сказал Евгений. – Вы дружите?

– Мы знакомы. А вы?

– Я консультирую его по истории города. Правда, он склонен все…

– Переврать? – ляпнула я.

Евгений рассмеялся и кивнул.

– Рад, что мы встретились вчера. Я уже собирался уходить… Я вообще нечасто там бываю, так, настроение накатило. Леша сказал, что у вас день рождения? – Он взглянул на Галку.

– У меня? – удивилась Галка. – У меня двадцать пятого мая, я Близнец.

Я кашлянула.

– Нам нужно было попасть в «Сову», и мы сказали Леше, что день рождения. Вы уж нас не выдавайте! – поспешно сказала Галка. – Понимаете, произошло убийство Катюшиной одноклассницы, и мы решили…

– Убийство одноклассницы?

– Ну да, Лары Андрейченко. И мы пошли в «Сову», она там часто бывала… Хотели расспросить, может, ее видели в тот вечер.

– Разве оперативники не ищут убийц? Какое отношение к этому имеете вы?

– Они-то ищут, – вмешалась я, – но, понимаете, им не всегда скажут. Никто не хочет связываться. А мне позвонил ее муж…

– И что же вам сказали в «Сове»?

– Ничего. Тот бармен, который работал четырнадцатого июля, тоже убит. Я до сих пор не могу поверить, что Ларису… – Я не закончила фразу.

– Они подозревают ее друга, его уже арестовали, – вмешалась Галка.

– Задержали, – поправила я.

– Какая разница? – Она махнула рукой. – Раз схватили, уже не выпустят. Я уверена, это преступление на почве любви. Она хотела замуж, а он не хотел разводиться.

Я рассмеялась, но вообще-то мне было не до смеха. Галка, как всегда, поставила все с ног на голову.

Евгений улыбнулся:

– Будете продолжать?

Я покачала головой – нет.


Он проводил нас до выхода из парка. Попросил разрешения звонить. Я разрешила. И мы расстались.

– Ты ему нравишься, – сказала Галка. – Хороший парень, порядочный, но… – Она замялась.

– Думаешь, стоит? – спросила я. – А что «но»?

– Да он сидит в прошлом, как в окопе, ковыряется в земле и разных папирусах… А реальная жизнь ему по фигу. Ему никто не нужен.

– А зачем тогда он позвонил?

– Может, мама сказала, что пора жениться, – фыркнула Галка. – Откуда я знаю? Твой Лешка Добродеев – мужик, глаз горит, ни одной юбки в «Сове» не пропустил, крутил головой во все стороны, а этот… Ни рыба ни мясо. Но кидал на тебя косяки, значит, заинтересовался. Вечером расскажет маме, а мама скажет – приведи, я на нее посмотрю. Удивительно, что он вышивал в «Сове», это не его стиль. И мужья из таких хорошие – гулять не будет и готов жрать одни бутерброды, никаких тебе борщей или котлет. А ты хоть в противогазе – он даже не заметит. Вообще, Катюха, в любой ситуации есть свои плюсы и минусы. Редкий человек без недостатков…

Ага, и я даже знаю одного такого! Сейчас разовьет тему.

Но Галка развивать тему не стала, только вздохнула. Подумала и сказала:

– Катюха, чего-то я голодная, как волк! Пойдем к тебе? Могу сделать котлеты… Кстати, о котлетах.

– Давай лучше в «Детинец»! Приглашаю тебя на котлету с картошкой-фри и кетчупом! Ты не на диете?

– Какая, к черту, диета! Катюха, ты чего? Диета вредна для здоровья. И пивка!

– И пивка.

– И никаких привидений!

– И никаких привидений. Все! Баста! Достали уже своими привидениями.

* * *

…Я вставила ключ в замочную скважину, попыталась провернуть, и он застрял – ни туда ни сюда. Была ночь, фонарь у дома горел тускло-сиреневым светом; не светилось ни одно окно в доме напротив. Надо же было так загулять! Я оглянулась через плечо – мне почудился звук шагов. Никого! Я перевела дух. Проклятый ключ наконец ожил, и дверь распахнулась. Я вскочила внутрь и с силой захлопнула ее за собой. Прижалась спиной к стене, выравнивая дыхание. Мой дом, моя крепость! Знакомое тепло, знакомые запахи. А где Купер? Кота нет, не встречает. Я щелкаю кнопкой, зажигается свет. Ставлю сумочку на тумбочку, сбрасываю туфли, нашариваю тапочки. Иду в комнату – там темно, невнятно светится сиреневым окно, оно закрыто наполовину фигурой человека… Он неподвижен, он слишком высок, слишком… Что-то не так! Он… висит? Висельник? Вопль вырывается из моего горла! Блестит темный экран телевизора, и в нем, как в зеркале, отражается… другой человек, сидящий в кресле. Он неподвижен, я различаю светлые кисти рук на подлокотниках и светлые белки глаз. Колени мои подгибаются, из горла вместо нового вопля рвется хрип, пальцы до боли тычут в кнопку выключателя – щелк, щелк… Но свет не загорается.

Человек поднимается с кресла, в руках у него кроваво-красный шарф, зубы блестят в улыбке… Он медленно идет ко мне танцующим шагом – раз, два, три – поворот, и снова раз, два, три! Я отступаю, пячусь в полосе света из прихожей, чувствую его горячее дыхание на своем лице – мне кажется, он смеется – беззвучно… Я смотрю ему в лицо – кролик и удав… Чувство тоски, неотвратимости, близкого конца охватывает меня, и я перевожу взгляд на того, другого, что на окне, он взмахивает рукой – беги, мол! И я уворачиваюсь из-под руки человека с шарфом, и в тот же миг чувствую, как жесткая ткань захлестывается петлей на шее, как перехватывает дыхание… Я хриплю и рву шарф с шеи, ломая ногти, извиваясь всем телом…

…Меня трясут, и знакомый голос кричит:

– Катюша, что с тобой?! Проснись! Это я!

Я прихожу в себя – в спальне горит свет, Галка обнимает меня за плечи и приговаривает:

– Катюша, Катюша, очнись! Ну, все, все, все… Будет, успокойся. Это просто сон… Чертовы привидения!

– И картошка с пивом, – шепчу я. – На ночь… Я видела висельника!

Галка прижимает меня к себе, гладит по голове как маленькую. Я обвожу глазами спальню – она пуста, в дверном проеме никого нет. Галка стаскивает с меня влажную ночную сорочку. Кот, сидящий на коврике у кровати, лениво щурится, зрачки – вертикально, на морде – ирония.

– Ну и зачем, спрашивается, так орать? – удивляется мой кот. – Никак мышь приснилась? Просто удивительно, до чего вы, девчонки, трусихи!

– Галюсь, я знаю, как он ее убил! Все гораздо проще! Все совсем просто…

Глава 29

Беседа в казенном доме

Она придет! к ее устам Прижмусь устами я моими; Приют укромный будет нам Под сими вязами густыми!

Баратынский. «Ожидание»

В десять ноль-ноль мы были на допросе. Это оказался не просто допрос, а перекрестный допрос – нас выворачивали наизнанку оба – Леонид Максимович и капитан Коля Астахов. Одни и те же вопросы по несколько раз: о чем спрашивал Андрейченко, какие отношения связывали меня с Ларой, какие вопросы я задавала бармену и что мы увидели в комнате Валдиса.

Коля спросил также, каким образом мы попали в «Белую сову» – так как билетов туда простому смертному не достать, и какое отношение к Ларе имеет журналист Алексей Генрихович Добродеев. В этих вопросах не просматривалась система, мне казалось, они бьют наугад. А может, система имелась, но цивильному человеку вроде меня она была недоступна. С точки зрения моей женской логики смысла в вопросах было немного. Чувство, что мы все топчемся на месте и пропускаем нечто важное, не только не исчезло, а, наоборот, усилилось.

Кузнецова интересовало, знакомо ли нам имя Анатолий Владимирович Дронов, с кем из одноклассников я поддерживаю отношения и не звонил ли мне больше художник Андрейченко.

Я в свою очередь поинтересовалась, зачем бармен из «Белой совы» сунул мне адрес Валдиса. Я нисколько не сомневалась, что Коля уже вышел на этого бармена и тот раскоколся. Они не стали делать из этого тайны. Оказывается, Валдис знакомил одиноких женщин с интересными мужчинами, и его коллега принял меня за клиентку.

– Понятно. А Лару там видели в субботу?

– Выясняем, – туманно ответил Коля и тут же поинтересовался, не «вышла» ли я на соседей Лары Андрейченко и что новенького они мне сообщили. Я сказала, что не вышла, хотя подобная мысль меня посещала, но ведь они сами приказали мне не путаться у следствия под ногами… Капитан только хмыкнул. После вчерашней «утечки» тайн следствия в коридоре я не знала, что и думать – уж очень это смахивало на провокацию… В хорошем смысле слова, конечно. Капитан словно подталкивал меня к совершению противоправных действий, он как будто держал с кем-то пари – ввяжусь я в дело об убийстве или нет и что из этого выйдет. Астахов похвалил мою женскую интуицию, хотя он не из тех, кто разменивается на комплименты. Он как тот горнист из стихотворения Козьмы Пруткова, который, «подавая сигналы в рог, был справедлив, но строг». Они, конечно, профессионалы, кто бы спорил, но в то же время слишком… прямолинейны, слишком логичны, узколобы, что ли (ой, извините!), и на всякое событие смотрят с высоты своего оперативного опыта: а вот помню, было дело однажды… А у меня оперативного опыта, как вы понимаете, нет, не на того училась, и поэтому взгляд у меня незамыленный, свежий и непредвзятый, добавьте сюда нестандартную женскую логику, и вообще… Вдруг меня осенило, что я похожа на бигля в красном пальтишке из нью-йоркского аэропорта! Более чем странная ассоциация, скажете вы – каким, спрашивается, боком? Бигли – небольшие рыже-белые собачки с умненькими мордочками, а на пальтишке у них написано: «Сельхозбригада биглей», и они «вынюхивают» в пассажирском багаже запрещенные к ввозу сельхозпродукты. Вот мне и показалось, что капитан Коля запустил меня как бигля в багажный отсек и теперь с интересом и азартом наблюдает, потирая руки, что я там вынюхаю. Может, попроситься к ним нештатным детективом по кличке «Бигль»? Екатерина Бигль – агентесса номер ноль-ноль-ноль триста сорок восемь!

Я так задумалась, что не сразу осознала, что в кабинете стоит тишина и все с любопытством на меня смотрят.

Кое-что я, конечно, вынюхала – вот вам, получайте! Пользуйтесь моей добротой.

– Я знаю, почему убийца выключил свет в гостиной. То есть не выключил, а… И телевизор тоже.

* * *

А в Доме с химерами тем временем тоже происходили интересные события. В восемь утра позвонил Жабик и спросил, как прошла ночь.

– Не дождетесь, – ответил Глеб.

К десяти стали подтягиваться заговорщики. Пришел философ Федор Алексеев, привел с собой доктора исторических наук Евгения Гусева и юношу-студента Леню Лаптева; с небольшим опозданием явились актеры и еще двое типов из Общества охраны памятников. Виталий Вербицкий позвонил, что задерживается, но непременно будет. Как-то сразу так получилось, что лидером стал Евгений Гусев, которого тут же начали называть Историком. Он вкратце повторил все, что знал про дом, уверил, что ни в чем выдающемся ни семья Шоберов, ни дом с химерами замечены не были, но это тем не менее не повод для варварства. И так все меньше и меньше старины, а ведь строили на века, переживало войны и революции, а что теперь? Потолки падают на голову! Однодневки, предметы разового пользования. Ему, Евгению Гусеву, достоверно известно, что решение о сносе уже принято – заказчик торопится, обещает деньги в казну, а в городе, сами понимаете, денег нет. Как всегда, впрочем. Да и к ручкам прилипнет, не без того.

Они уселись на крыльце – похоже, это становилось традицией. Лёня и Жабик притащили с автобусной остановки раздолбанную скамейку и пару табуретов со «склада поломанной мебели».

– Нам нужно выработать стратегию и тактику, привлечь прессу, того же Лешу Добродеева, которого все знают, общественность, студентов, культработников, – говорил Евгений с интонациями закаленного трибуна. – Вместе мы сила. Через тернии к звездам! – Он потряс сжатым кулаком. – Пробьемся!

– А чего делать-то надо? – спросил Жабик. – Вооруженное восстание? У меня есть мелкашка.

– Правильно! – подхватил Лёня Лаптев. – Возьмем мэрию, потом…

– Лёня, философ работает головой, – заметил воспитаннику Федор Алексеев, странно молчаливый. – Думать нужно головой, а потом действовать другими частями тела.

– Привлечь эзотериков! У нас есть клуб! И тэвэ!

– Жителей района!

– Спелеологов!

– Найти спонсоров!

– Обыскать дом и найти магнитофон с Голосом!

Они были как дети, играющие в новую игру. С горящими глазами, возбужденные, радостные от необычности затеянного и желания творить благо. Люди, как правило, рождаются добрыми, а потом жизнь, обстоятельства и другие люди загоняют доброту глубоко внутрь, и она сидит там, как в тюрьме, а они тем временем творят непотребное…

Глеб не принимал участия в обсуждении планов спасения, сидел в стороне, рассеянно смотрел в сад. Он даже не слышал, о чем они говорили. Чувство близких перемен, охватившее его пару дней назад, исчезло напрочь, сменившись апатией. Он уже жалел, что вернулся. Начинать с нуля в его возрасте несолидно, а в Берлине хоть ребята знакомые и всегда взяли бы обратно. Потянуло домой, время собирать камни, ностальгия, тоска по родине… И что в итоге?

Ляля Бо наклонилась к нему, коснулась губами щеки:

– Что с тобой, Глебушка? Привидения достали? Ушел бы ты отсюда, право слово!

Ее волосы щекотали ему шею, он почувствовал тонкий и нежный запах ее духов… Он был ему знаком. Он вспомнил, как ночью лежал в своей келье, прислушивался, вяло думал, перебирал события своей жизни. Бывшая жена Хайди, умная, добрая, настоящий друг, они прожили вместе шесть лет, все эти годы его не оставляло ощущение временности происходящего и близких перемен. Она тоже чувствовала его настроение и, когда встретила одноклассника, не колеблясь, ушла к нему и через год родила мальчика. Они назвали сына Готтлиб – как она объяснила ему, это немецкая версия имени Глеб, и пошутила: «Двух самых близких мне людей зовут Готтлиб». Готтлиб – любимчик Бога. Не похоже что-то. Наверное, он все-таки Глеб – от «глыба». Хотя и на глыбу он не сильно тянет. Ни тебе любимчик Бога, ни тебе глыба. Недоразумение, которое никак не может прибиться к берегу – перманентно болтается между. Фигляр и есть. И вдобавок еще дурацкая история с домом… Притягивает он всякую бессмыслицу и нелепость, что ли?

Глеб со страхом гнал от себя мысль о том, что возвращаются его навязчивые состояния, тоска и депрессия… Взгляд скользнул по широкому ремешку часов – под ним белый шрам. Да-да, было и такое в его жизни. Попытка суицида и навязчивые состояния, как записано в медицинской карте.

Ляля Бо все еще щекотала его щеку душистым локоном. Приятный запах…

– Ты счастлива? – неожиданно спросил он.

– Нет! – не задумываясь, ответила она. – Лицедей должен выходить замуж и жениться только на лицедее. Мы другие, и понять нас может только такой же, как мы сами. Это в генах. В Средние века такие, как мы, колесили по городам и весям, потешая народ, любили, рожали и умирали в дороге… Это в генах.

– Виталий говорил, ты полгода назад вышла замуж.

– Достаточно недели, чтобы понять.

– Зачем тогда?

– А куда деваться? Пока молодая… У него квартира, а у меня «Приют», я спала и видела, как бы убраться отсюда подальше. И зарплата никакая. Героев нет, Глебушка, повывелись, как тараканы. А у него квартира в центре, четыре комнаты, нехилый заработок, и у меня наконец свой угол. Это был классический брак по расчету.

– Чем же он плох?

– Всем хорош, я не жалуюсь, но ведь и любовь нужна – как без любви? Ревнив, правда. Его бы воля – меня на ключ, а на окна решетку. С его точки зрения, все актрисы шлюхи. Я на него не рассчитываю – рано или поздно поймет, как лопухнулся, наиграется, – откладываю кое-что на будущую жизнь, ребеночка хочу родить…

Они разговаривали шепотом, пока остальные строили планы спасения «Приюта»…

– Что это, по-твоему? – спросил вдруг Глеб.

Ляля Бо сразу поняла, что он имеет в виду.

– Черт его знает! Какая-то муть подспудная из глубин. Знаешь, я думаю, дом – вроде резонатора, в смысле, то, что ты прячешь в себе от страха и неуверенности, он выдавливает. Вроде «Соляриса». Это наша муть, генетическая.

– Очень сложно. – Он не мог не улыбнуться. – Любишь фантастику?

– Люблю. Или как летающие тарелки – все верят, но никто толком не видел.

– Никто толком не видел… – повторил Глеб задумчиво. – Кстати, ты не видела здесь женщину? – решился он спросить.

– Женщину? – поразилась Ляля Бо. – Ты видел женщину?! Это что-то новенькое! Где?

– На втором этаже, там есть окно в торце, она стояла напротив.

– Какая она?

– Просто тень, если бы не слабый свет от окна, я бы и не заметил. Высокая, тонкая…

– Один раз? – деловито уточнила Ляля Бо.

– Два. Вчера – второй.

– Это был ее голос! – с энтузиазмом вскричала Ляля Бо. – Я не верю в «Китайскую комнату», слишком прямолинейно и очень по-мужски. Она жила здесь сто лет назад или даже двести и повесилась от несчастной любви, потому что ее бросили. И звали ее… – Ляля Бо на секунду задумалась, – Амалия Шобер! И теперь она бродит по ночам, ищет его!

– Возможно. А в воздухе стоял запах… Приятный такой, вроде твоих духов.

– «Сады Нила», муж подарил. Тебе правда нравится? По-моему, очень сладкий.

– Нравится. Нежный. Как и ты…

Ляля Бо порозовела.

– А что она сделает, когда найдет его? – спросил Глеб, не сумев сдержать улыбку.

– Кого?

– Того, кто ее бросил.

– Смеешься? – огорчилась Ляля Бо. – Вот так всегда, ни капли романтики! Заберет с собой и наконец успокоится.

В этом интересном месте их беседы раздался радостный вопль – появился опоздавший Виталий Вербицкий, и дебаты понеслись с новой силой. Потом компания повела новеньких показывать надгробия, и Евгений Гусев прочитал лекцию о том, откуда они взялись. Догадка Федора Алексеева подтвердилась. Действительно, когда-то неподалеку был монастырь, а при нем кладбище. И уцелевшие надгробия оттуда. Лежат с девятнадцатого года прошлого столетия, а всем наплевать. В этот сад добрых сто лет не ступала нога человека.

– Посадим цветы, – сказал Арик, у которого была дача.

– Можно летнюю сцену, – размечтался режиссер.

– Проклятия старых могил! – кричал Лёня Лаптев, потрясая тетрадкой с планом действий. – Этот гидропарк рухнет, не начав работать! Пригласить «аномальное» тэвэ с аппаратурой!

– Не будет тут гидропарка! – вторил ему Жабик. – Нутром чую! Этот Ваня Золотистый не позволит! Помяните мое слово! Кстати, Валя, продавщица, говорит, что дом проклятый, по ночам в окнах свет горит. Местный люд сюда ни ногой.

– Свет в окнах – это как-то нематериально, – возразил Арик. – Любой может зайти и зажечь свечку. Не доказательство.

– Ага, а привидения, по-твоему, очень материально! – фыркнул Жабик. – Или мой висельник. Какой, интересно, придурок полезет сюда ночью зажигать свечку?

– Эти детишки, музыканты, ничего такого не видели и не слышали, – вспомнила Ляля Бо. – Они так громко играли, что ни одно привидение не выдержало бы.

– Ладно, хватит! – воскликнул режиссер. – Достали уже своими привидениями. Я тут переговорил кое с кем, люди отнеслись с пониманием. Обещают подсобить.

– Ты думаешь, получится? – спросила Ляля Бо, наклоняясь к Глебу.

Тот пожал плечами.

– Не говори никому про женщину, ладно?

– Не скажу.

Потом они обыскали дом – с удовольствием и дурацкими шуточками насчет «Китайской комнаты», китайцев и привидений. Магнитофона не обнаружили. Не обошлось без физических травм. Жабик упал с лестницы, счастливо, правда, – ударился несильно головой и плечом. Он уверял, что его столкнули. Столкнуло что-то – мягко ударило в спину, и он покатился. А Лёня Лаптев прищемил палец чердачной дверью. Руководил «полетами» историк Евгений Гусев. Федор Алексеев участия в них не принимал, был странно нелюдим и рассеян, да и вообще находился снаружи, нарезая круги возле дома – надолго останавливался, руки в брюки, смотрел и думал, сохраняя на лице строгое и сосредоточенное выражение.

Глава 30

Кое-что о женской интуиции, а также логике

…Они уставились на меня, как на привидение.

– Интересно послушать, – сказал капитан Астахов. – Почему же там не было света?

– Потому что убийца ожидал Лару в квартире.

Они переглянулись.

– С какого перепугу… то есть – почему вы так решили?

– Вы были там днем?

– Днем. И что?

– А то, что вы не включали свет. Вы увидели, что лампочка не горит, и решили, что он выключил свет. Заданность восприятия. А в прихожей горит, потому что не выключил.

– А надо было включить? – спросил Коля.

– Если бы вы попытались включить свет, вы бы обнаружили, что он не включается, потому что убийца выкрутил лампочку… скорее всего. То есть я так думаю.

– Зачем?

– Чтобы Лара не включила свет, не заметила его и не стала кричать. Именно это доказывает, что он был уже в квартире – сидел и ждал. Вот вы… Когда вы входите в помещение, вы автоматически шарите рукой по стене, чтобы щелкнуть выключателем, правда? Я уверена, что она проделала то же самое, а свет не зажегся. Убийца стоял… Дверь там открывается справа налево, кажется – я помню на фотографии, – то есть он мог стоять справа от двери в гостиной и ждать. Она пришла, включила свет в прихожей, поставила сумочку на… Там есть какая-нибудь тумбочка или столик? Мне кажется, на фотографии я заметила что-то такое…

Капитан кивнул.

– На какой фотографии? – спросил Кузнецов.

– Ну, я показал девушкам фотографии… некоторые. – Коля смутился.

Кузнецов только вздохнул.

– Продолжайте, Екатерина Васильевна.

– Она поставила сумочку на тумбочку и вошла в гостиную. Я не думаю, что он принес шарф с собой… То есть я не знаю. Может, он планировал иначе, но на ней был шарф – знаете, женщины часто носят шарф как украшение, в несколько слоев, да еще и перекрутить можно, и концы назад узлом или спереди, и ему оставалось только подождать, пока она сделает шаг или два в комнату, и затянуть концы.

– Свидетельница из соседней квартиры показала, что на ней был шарф, розовый. А телевизор? – спросил капитан. – Кто включил телевизор, если, по-вашему, он притаился за дверью? Жертва не успела бы.

Екатерина согласно кивнула.

– Не успела бы. Убийца сам и включил. Уже потом… Кстати, какой канал?

– Местный.

– Я так и думала. Назовите это женской интуицией. Он включил именно этот канал, потому что там показывали конкурс бальных танцев из Лондона, весь вечер, с восьми до полуночи.

– Зачем? – не понял капитан.

– Что-то это значило для убийцы и, возможно, для жертвы. Для них обоих. Танцы – танго, ча-ча-ча, вальс. Причем начался конкурс за пару дней до четырнадцатого июля, по-моему, двенадцатого – нужно уточнить, и, возможно, что-то произошло между ними в один из этих дней – двенадцатого или тринадцатого. Допустим, свидание. Или знакомство. Или, наоборот, разрыв. Они смотрели танцы вместе; возможно, Лара танцевала; возможно, они танцевали вместе… Это как знак, понимаете? Что-то с ними связано, с этими танцами, иначе бы он не включил эту программу…

Они смотрели на меня как на диво. «Эко закрутила!» – читалось в глазах капитана.

– А потом он ушел, – продолжила я. – Постоял в прихожей, прислушиваясь, открыл дверь и выскользнул на лестницу. Про свет в прихожей он забыл, или не придал значения, или растерялся – старался поскорее уйти. Вот так, я думаю…

– А мотив?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Она мешала ему. Он пришел и деловито убил. Это было спланированное убийство – не спонтанное, во время ссоры, а хладнокровное. Возможно, месть. В пользу этого говорят танцы – что-то он пытался ей сказать, оставить последнее слово за собой, понимаете?

Наступила тишина.

– Да-а, Екатерина Васильевна… – протянул Кузнецов. – Признаться, удивили вы меня… Уже в который раз.

– Я бы еще раз поговорила с соседями – может, его видели. И в «Сове» поговорила бы, их там могли видеть вместе.

– Вокруг Андрейченко всегда крутились компании – и женщины, и мужчины, – сказал капитан. – Она была популярной личностью. У меня целый список ее поклонников, завсегдатаи в основном. Похоже, в отсутствие Дронова Лара не терялась. Проверим. Кстати, она жила в Театральном переулке, восемь, квартира двадцать два.

Кузнецов кашлянул.

– Лара была необыкновенная! – сказала я. – Самая красивая девочка в классе и в школе.

– Она занималась танцами? – спросил Кузнецов.

– Не помню. Может, потом уже, после школы.

Мы помолчали.

– Нужно попытаться восстановить те дни, когда показывали конкурс бальных танцев… До четырнадцатого, – осторожно начала я – мне не хотелось, чтобы они думали, будто я считаю себя умнее, и тем самым задеть их мужское и профессиональное самолюбие. – То есть я думаю, что-то произошло у них двенадцатого или тринадцатого июля, потому что четырнадцатого он пришел убить.

– А ключ? Откуда у него ключ?

– Если он из Лариной компании, то мог вытащить из ее сумочки… Нет! Тогда она не смогла бы открыть дверь, когда вернулась домой. Он мог взять запасной ключ, когда был у нее, то есть двенадцатого или тринадцатого…

– Там был запасной в ящике тумбочки, – заметил Коля.

– А четырнадцатого, уходя, положил на место, и никто ничего не заметил. И отпечатки стер.

– А насчет мотива никаких озарений? – спросил Коля, помолчав. – Может, хотите посмотреть остальные фотографии? Кстати, в квартире не было выявлено ни денег, ни драгоценностей, в то время как Дронов утверждает, что подарил Андрейченко серьги. Допускаю, что там находились и другие украшения. – Он смотрел на меня испытующе.

Я пожала плечами. Озарения меня не посетили, но я обещала подумать и, если что-нибудь еще придет нам обеим в голову, немедленно дать знать. Галка с готовностью кивнула – конечно! Как надумаем чего, так сразу дадим знать. Фотографии смотреть мы отказались и стали прощаться.

– Как она это делает? – спросил капитан Астахов своего начальника полковника Кузнецова. – Нашего философа Федю Алексеева иногда заносит, но у него хоть логика присутствует, да и оперативный опыт со счетов не скинешь, а тут… Даже не знаешь, что и сказать. Во сне ей привиделось, что ли?

– Женщины были и остаются загадкой для всего человечества, – заметил Кузнецов. – Но версия интересная – надо проверить лампочку. Что по «Сове»?

– Лара там свой человек, часто бывала, как я уже сказал. Она у них работала года два с перерывами – танцы и стриптиз. Так что танцами она занималась профессионально. Там же знакомилась с клиентами… В общем, девица без комплексов. Там с ней и познакомился Дронов, влюбился, снял квартиру, наобещал с три короба и поставил условие: или я, или стриптиз! Она выбрала его, что говорит о серьезности ее намерений. И подала на развод. А Дронов не спешил. Допускаю, что одумался. Взвесил все и понял, что не надо. Для любви годится, для серьезных отношений – нет. Он не дурак. Между прочим, она подрабатывала там, когда жила с Андрейченко, а он нам ничего не сказал. Вот и приходится узнавать про источник доходов жертвы от посторонних людей. Не понимаю я таких мужиков! Жена стриптизерша, полно любовников, ушла из дома, шляется неизвестно где, а ему хоть бы хны. Оформляет себе витрины и в ус не дует. Кстати, до Дронова она снимала квартиру вместе с подругой, тоже девицей без комплексов, а четыре месяца назад переехала к любимому человеку. Повезло мужику. Огребает теперь по полной. Я позвонил подруге, зовут Даша Тканко, телефон дал бармен… имечко такое нездешнее – Эрик Гунн. Пока не отвечает. Но я ее из-под земли достану. Узнала, что подругу убили, и от греха подальше залегла на дно. Бармен говорит – этот Эрик Гунн, – они выпивали вдвоем, и вечно толпа самцов вокруг. С кем она ушла четырнадцатого, он не знает, так как в тот вечер не работал, а Валдиса, который работал, убили. Теперь перепуган до смерти и хочет увольняться. Боится, что и его достанут. Причем сказать толком, за что, не может, заикается, мямлит, несет всякую чушь о предназначении и нехороших предчувствиях. Как я понимаю, на совести много чего накопилось. Кстати, это он сунул Екатерине записку с адресом Валдиса. Прохиндей тот еще. По-моему, сутенер по совместительству. Оба сутенеры. Надо бы присмотреться к этой «Сове». Какой-то притон, честное слово! Он принял Екатерину за ночную бабочку – лопухнулся, одним словом. А Екатерина… Надо же уметь так шифроваться! А на вид не скажешь – скромница, воспитанная, иностранные языки знает. Сколько, интересно, она приняла, если опытный профи так пролетел? – Коля задумчиво покачал головой. – То есть я хочу сказать, что, возможно, и не Дронов убийца. Мужиков там крутилось немерено. Не исключаю грабеж – кое-что у нее было: и Дронов дарил, и клиенты, а ведь мы ничего не нашли! Ни единой цацки. Если грабеж, то картина могла быть такая: он пришел ограбить, а она его застала, и он ее… – Коля щелкнул пальцами. – И тогда понятно, почему он использовал подручное средство – шарф жертвы. Кстати, бармен не помнит, носила ли она шарф. Он не собирался убивать, а когда она вернулась – перепугался, запаниковал, выключил свет и набросился на нее.

– А телевизор почему работал? Убийца смотрел бальные танцы?

Капитан задумался. Потом признал с досадой:

– Не лепится. И если Екатерина права насчет выкрученной лампочки, то он пришел убить. И ждал ее в квартире.

– А ключ у него откуда?

– Это проще всего, – сказал капитан. – Он мог вытащить ключ из ее сумочки, сделать слепок. Это человек из «совиной» тусовки. Я пройдусь по всему списку; кроме того, поговорю со скупщиками ювелирки. Из-под земли достану подругу убитой, Дашу Тканко. Она должна его знать. Если повезет, найду фотографии тусовки – сейчас щелкают все что ни попадя. Дронов всячески подчеркивает, что их связь не носила серьезного характера. А мы ему очную ставку с Дашей! И она покажет, что жертва собиралась замуж и хвасталась золотишком от жениха. Так что, как ни крути, он у нас главный подозреваемый… Пока. А вообще у нас на сегодня две версии: первая – грабитель и случайное убийство и вторая – убийство с заранее обдуманным намерением. В первой мотив в наличии, а со второй еще работать и работать.

– Нужно проверить лампочку, – напомнил Кузнецов.

– Однозначно, – кивнул капитан. – Проверим.


…А мы с Галкой после допроса отправились бродить по городу – прогуливать так прогуливать! Тем более причина уважительная. В «Охоте» уже забыли, как я выгляжу.

– Ты запомнила адрес Лары? – спросила я.

– Театральный переулок, восемь, квартира двадцать два, – немедленно ответила Галка. – Хочешь допросить соседей?

– Как, по-твоему, зачем он сообщил нам адрес?

– А зачем он показал нам фотографии? – сообразила Галка. – Они же в тупике! Не мог же он тебе прямым текстом – идите, мол, туда и расспросите соседей. Не мог? Не мог. И как бы по рассеянности слил инфу – упомянул адресок. Сунул втихаря, как твой бармен. Они все одинаковые, эти мужики, никакого креатива! Пошли, допросим соседей.

И мы отправились на улицу Театральную, оттуда свернули в Театральный переулок, нашли дом номер восемь и направились во двор – большой, тенистый, какой-то провинциальный – и не скажешь, что центр в пяти минутах.

Мы уселись на скамейку и попытались вычислить окна квартиры двадцать два.

В беседке в глубине двора сидела группа подростков с музыкой. После бабушек у подъезда и соседей по площадке подростки – самые наблюдательные свидетели. Не в силу самой наблюдательности, а в силу того, что вечно на посту, и, хочешь не хочешь, все видят. Тут главное – вытащить из них это увиденное.

– Пошли к ребятам, – сказала Галка, поднимаясь.

– Подожди, Галюсь, давай обдумаем, о чем спрашивать.

– Не смеши меня! – фыркнула Галка. – У меня четверо своих по лавкам, если помнишь. Я этих, извините за выражение, тинейджеров знаю как облупленных. Вставай!

Мы подошли к молодняку. Они подняли на нас скучающие глаза. Ничего хорошего от нас они не ждали, а ждали то ли очередной выволочки за ненормативную лексику, дурную громкую музыку, лень, зеленые ирокезы и дырки на джинсах, то ли ценных указаний насчет того, как жить дальше.

– Ребята, а это правда, что у вас тут старушку недавно убили? – взяла быка за рога Галка.

«Главное – сразу дать по голове, – инструктировала она меня спустя полчаса. – Удивить своей дуростью или неинформированностью, подцепить на крючок и заставить включиться. А там только слушай. Им же вставить нам фитиля – хлебом не корми!»

Услышали мы много интересного.

– Какая старушка?! – возмутился тощий длинный паренек в бейсбольной шапочке. – Вы, тетя, че! Она еще нестарая была!

– Ага, нестарая! Лет тридцать! Старуха! – возразила ему девочка с синими ногтями, стриженная наголо и похожая на странного ангела.

– Ты бы понимала!

– Шикарный прикид!

– И мужик на последнем «мерине», ва-а-ще!

– Всегда разные!

– Лара звали. Добрая – сигареты всегда даст.

– Мне однажды бабло сунула… Как бы под кайфом, много! Я думал, опомнится и отберет. Два дня в окопе просидел, потом встретились – а она мне: «Ну что, на сигаретки хватило? Без фанатизма давай, а то детей от табака не будет!» Классная тетка!

И так далее, в том же духе. Прямо «вау!», как говорят герои иноземных фильмов, когда заклинивает со словами.

– Звони капитану! – сказала Галка, когда мы оставили гостеприимные пределы двора Театрального переулка. – Вот так! Называется «мастер-класс». Учись, пока я жива.

Глава 31

Глеб Кочубей и ночь

У черной скалы на вершине холма,

Где не видно земли, где вечная мгла,

Где кажется, будто приходит конец,

Есть сумрачный остров разбитых сердец.

Ира Вайнер. «Остров разбитых сердец»

Активисты гомонили весь день, потом отправились в кафе и гомонили там тоже. До упора. Настроение у всех было приподнятое, планов – громадье, жизнь – интересна, прекрасна и удивительна. Евгений Гусев развлекал мистериями и страшилками из истории города: многоярусные пещеры, про́клятые старинные клады, монастырская библиотека пятнадцатого века, до сих пор не найденная. Федора Алексеева с ними не было – он откланялся раньше.

Ляля Бо и Глеб Кочубей сидели чуть в сторонке, за отдельным столиком, и она рассказывала о себе и о театре. Глеб слушал; был он по-прежнему молчалив и печален. Ляля Бо по ходу рассказа много смеялась, а один раз даже всплакнула. Пожалела, что в новой пьесе, которую собирается ставить Виталя, только одна женская роль, да и то для старухи, а вообще пьеса классная. Но трудная. Практически два актера, шикарные диалоги, юмор и танцы, и нужно уметь танцевать. «Шесть уроков танцев». Пасторшу будет играть Мила Авдеева, комическая старуха, народная, хотя стерва и пьющая. Все удивляются, какого рожна она забыла в Молодежном. А она из-за Витали. Последняя любовь и восхищение… Ляля Бо вздохнула. Постарайся ей понравиться, Виталя ее очень ценит.

Он вообще режиссер от Бога, у нас все ребята классные, рассказывала Ляля Бо. Одна семья, хотя не без приколов. И тесно – тут бы и пригодился «Приют». Арик, ты его уже знаешь, – очень мнительный и обидчивый, с дурацкими комплексами, упаси бог зацепить! Жабик – свой в доску и без комплексов, но… нужен присмотр. Без царя в голове. Способен на все: и галоши гвоздями прибить, и написать что-нибудь мелом на спине. Мила однажды его побила зонтиком – он нашел ее шиньон, надел и таскал, а она заливала, что волосы у нее свои. Жабик потом час стоял на коленях, просил прощения и целовал подол ее платья. Представляешь?

Ляля Бо все говорила и говорила, вводя Глеба в подводные течения театральной жизни – голос ее напоминал журчанье ручейка, – и его стало клонить ко сну.

Они расстались, когда уже стемнело. Жабик настойчиво приглашал Глеба к себе, но тот снова отказался. Странное дело, его тянуло в «Приют». Ляля Бо расцеловала его на прощание и перекрестила – как на войну отправляла. И он пошел к себе. По дороге с удивлением осознавая, что думает о «Приюте» как о родном доме, а привидение, пугавшее его в первые дни, уже кажется нестрашным, почти членом семьи. Оно не угрожало, не сбрасывало его с лестницы, не душило подушкой. Оно присутствовало где-то на заднем плане и не давало потрогать себя рукой. Оно создавало фон и ауру «Приюта», а каковы были его намерения, одному Богу известно. Глеб стал думать о нем как о реальном человеке. Голос, как определила романтическая Ляля Бо, принадлежал Амалии Шобер. Бедная Амалия Шобер, жертва несчастной любви, покончившая с собой и теперь бродящая неприкаянно по старому дому! Она сама, наверное, боится и шарахается от всякого звука. А еще ее, наверное, тянет к людям, так как она устала от одиночества…

Он толкнул заскрипевшую калитку и зашагал по тропинке к дому. В саду стояла темень – хоть глаз выколи. Глеб слышал, как где-то там, высоко в ветках, возятся и попискивают птицы. Ему почудилось движение у правого крыла дома, и он вздрогнул. Стал так пристально всматриваться в слабо белеющие стены, что зарябило в глазах. Но, видимо, померещилось – вокруг было тихо и сумрачно.

Он отпер дверь, чувствуя чье-то неуютное и недоброе присутствие за спиной, и, намеренно неторопливо проворачивая ключ, запер ее, хотя больше всего ему хотелось рвануть в свою келью и забаррикадироваться стулом. Светя фонариком, поднялся по визжащей лестнице. В келье зажег свечку. Неровное пламя отразилось в темном оконном стекле. Там также отразилось его лицо – черт нельзя было разобрать, только провалы глаз. «Как череп», – подумал Глеб, отводя взгляд.

Он достал початую бутылку коньяку, уже не в силах выдерживать сосущую тоску, выгрызающую внутренности, предвестницу знакомой жестокой депрессии. Подумал, что сорвался и стремительно летит в бездну… И вдруг вспомнил подвал дома, куда заглядывал недавно и откуда лезла сырая удушливая чернота; отвинтил пробку и стал пить из горлышка – задерживая дыхание и обжигая горло…

…Свеча таяла и потрескивала, догорая. В окно заглядывала ночь, и колючая звезда пробилась сквозь ветки деревьев. Дверь вдруг медленно приотворилась, и в Глебову келью бесшумно вплыла женщина. Была она тонкая и высокая, в длинном серо-лиловом платье, с распущенными волосами. Постояв на пороге и рассмотрев горящую свечу, спящего на разоренной постели мужчину и собственное отражение в ночном окне, она подошла к столу и опустилась на табурет. Глеб был похож на покойника – мертвенно бледный, с густой синевой во впадинах глаз, со сложенными на груди руками…

Женщина наклонилась над спящим и прошептала:

– Вы живы?

Эти слова произвели магическое действие – Глеб открыл глаза и затуманенным взором уставился на женщину. Лицо ее виделось ему неясно, в дымке. Оно словно переливалось мелкими искорками, и это мешало его рассмотреть. Глеб попытался поднять руку и прогнать видение, но рука ему не повиновалась. Огонек свечи дергался, догорая, отчего странно менялась ее мимика. Казалось, женщина гримасничает – то улыбается, то хмурится. Он пристально смотрел ей в глаза, она притягивала его как магнит железо.

– Вы живы? – повторила она едва слышно, и Глеб скорее догадался, чем расслышал ее слова.

– Жив, кажется… – пробормотал он.

– Послушайте… – Она оглянулась на дверь. – Сейчас погаснет свеча… Послушайте! Вам нужно уйти. Завтра же. Уходите. И больше не возвращайтесь. Никогда. Никогда. Никогда. Обещайте, что не вернетесь… Пожалуйста!

– Почему? – удалось выговорить ему, и он не узнал собственный голос. Он все тянул к ней руку, но его рука ловила лишь воздух.

– Так нужно. Пообещайте.

– Кто вы? Амалия?

– Уходите, я вас умоляю!

– Почему?

– Иначе вы умрете. Здесь плохо.

– Кто вы?

Она приложила палец к губам, призывая к молчанию, словно прислушивалась. Он подумал, что она слышит звуки и голоса других сущностей, недоступные ему. Вдруг она поспешно кивнула, легко поднялась и поплыла к двери. На пороге обернулась и прошептала:

– Уходите! Здесь смерть! – и снова приложила палец к губам: молчите!

И словно в ответ на ее слова послышались звуки органа. Медленные, глубокие, бравурные, они продирали до костей, летели ниоткуда и леденили кровь. Это был траурный марш…

Глебу показалось, что женщина вскрикнула и покачнулась. Спустя миг ее не стало, только сквознячок мазнул по лицу…

…Глеб очнулся от беспамятства на рассвете. В комнате стоял зеленый полумрак, а через закрытое окно слышались птичьи голоса. На столе кривым грозящим перстом торчал потухший огарок свечи, фантастической фигурой растеклась по столу лужа застывшего воска. Рядом с ней лежала скомканная тряпочка, клочок ткани. Глеб бессмысленно уставился на него, протянул руку и взял. Это был крохотный дамский платочек, обшитый кружевом. Шелк, когда-то кремовый, выцвел и изветшал, в сером кружеве светились прорехи. Глеб понюхал лоскуток – он пах тлением и сухими травами. В уголке серым шелком была вышита микроскопическая буква A.

«Амалия Шобер!» – догадался он и вспомнил женщину, которая приходила ночью. В колеблющихся серо-лиловых одеждах, с длинными волосами и неясным переливающимся лицом в искорках, с глубокими тревожными провалами глаз. Он помнил, как она оглядывалась и призывала его к молчанию, прикладывая палец к губам. Ему показалось, он еще различает слабый аромат духов… Она что-то говорила… Шептала своим невесомым слабым голосом… Просила и предупреждала. Он попытался вспомнить… Что-то о смерти. Да! Она сказала, что ему нужно уйти из дома, иначе – смерть.

Ему нужно уйти из дома, иначе смерть! Он отчетливо вспомнил сумрачные звуки траурного марша, которые были ответом на слова Амалии…

Глеб рывком сел. Затылок взорвался болью. Он задел ногой пустую бутылку, она с грохотом выкатилась на середину комнаты, заставив его вздрогнуть. Его трясло.

Глеб достал спортивную сумку и начал бросать туда вещи.

«Хватит!» – острой иголкой билось в висках. Хватит! Есть ситуации, с которыми нельзя и не нужно бороться, а нужно принять их и уйти. Забыть. Куда угодно – к Жабику, в гостиницу, в парк на скамейку, к черту в преисподнюю! Подальше отсюда. Сколько угодно отрицай, но ведь она приходила! И Голос был! И сквозняки, и захлопнувшиеся двери! И сгоревший в камине последний Шобер, и надгробия в саду. И траурный марш, как пик и финал безумия…

Рвать отсюда без оглядки! Это не его, Глеба, тема. Пусть этим занимаются философ Федор Алексеев и материалист Виталя Вербицкий, а также трепетная лань Ляля Бо, которая своим женским чутьем угадала имя. Амалия. Хотя, возможно, Анна. Или Алина. Или Ангелика. Или еще как-нибудь. Любое имя, которое начинается на А. Ариция, Аэропа, Андромеда, Авдотья…

А также Жабик, увидевший висельника…

Они все – как ребятишки, прыгающие по старым могилам, не понимающие, с чем связались. С него, Глеба, хватит.

Он спустился по визжащей лестнице, отпер дверь, ступил на крыльцо. Неторопливо пошел по заросшей дорожке к калитке. От калитки обернулся и произнес:

– Прощай, «Приют»! Оставайся с миром.

Он открыл калитку, чувствуя на своей спине взгляд дома – его окон со старыми тусклыми стеклами, – укоряющий и сожалеющий. Глеб замедлил шаг, чувствуя себя дезертиром; сунул руку в карман и нащупал бесплотный кусочек ткани…

Глава 32

Другая женщина

Капитан Астахов положил трубку и посмотрел на начальника. На лице его было озадаченное выражение.

– Что-нибудь важное? – поинтересовался Кузнецов.

– Это Екатерина, – ответил подчиненный. – Говорит, что пообщалась с подростками из дома Лары Андрейченко. Они утверждают, что четырнадцатого июля Лара вернулась домой в половине двенадцатого, то есть в одиннадцать тридцать. Они ее хорошо знают и характеризуют положительно. А свидетельница из двадцать третьей квартиры утверждает, что Лара вернулась в десять сорок пять. Расхождение сорок пять минут – это вам не кот начхал.

– Кто-то из них ошибается, – сказал Кузнецов.

– Или не ошибается.

– Или не ошибается, – согласился Кузнецов. – Пройдись по адресу, поговори со свидетелями и заодно проверь лампочку.

И капитан Астахов ушел на боевое задание. Вернулся он через пару часов и доложился начальству. Оказалось, что молодняк, скорее всего, не ошибся, они доказали, что Лара Андрейченко вернулась на самом деле в полдвенадцатого, так как одного из них настоятельно позвали домой, и он пошел и столкнулся с ней у подъезда, они еще перекинулись парой слов, а дома мать кричала, что он обещал до одиннадцати, а уже полдвенадцатого.

– Так что будем исходить из того, что время установлено точно. Свидетельница из двадцать третьей квартиры показала, что действительно видела, как жертва вернулась домой, то есть она видела, как та, стоя спиной, открывала дверь – ей всегда слышно, как открывается замок, акустика там будь здоров, и она на всякий случай выглядывает в глазок. Женщина была в шапочке, вязанной крючком и закрывающей волосы, как у Лары, и все остальное тоже как у Лары – и рост, и молодая, и сумка белая, и розовый шарф. Лица женщины она не видела. Сработала заданность восприятия, как любит говорить Федор Алексеев. То есть, похоже, мы имеем двух женщин, которые вошли в квартиру в десять сорок пять и в половине двенадцатого, то есть с разницей в сорок пять минут. Сначала неизвестная женщина, затем Лара. И тут напрашивается вывод, что неизвестная женщина провела в квартире сорок пять минут в ожидании хозяйки, а когда та вернулась, убила ее.

– Ты показал ребятам фотографию Дроновой? – спросил Кузнецов.

– Показал. Фотография, как вы понимаете, «телефонная», но они ее опознали. Она была там за несколько дней до убийства, сидела на скамейке. Похоже, сторожила мужа, хотела убедиться в измене.

– Но это не объясняет исчезновение ювелирных изделий, я не думаю, что она могла ограбить жертву. И не объясняет включенного телевизора.

– Возможно, жертва держала свои цацки у подружки, той же Даши Тканко. Она до сих пор не появилась, но я ее достану. Носом чую, что прячется она недаром. А телевизор… Черт его знает! Кстати, по лампочке… – Коля загадочно замолчал.

– Лампочка была выкручена, – догадался Кузнецов. – Екатерина права?

– Екатерина права, лампочка была выкручена. Но раскладец у нас наметился новый: похоже, убийца – женщина.

– Нужно поговорить с банкиршей еще раз, вызывай.

– Она здесь, с семейным адвокатом, я наткнулся на них внизу и попросил подождать.

– Давай их сюда.

…Ольга Борисовна, недовольная и настроенная на драку, переступила порог кабинета. Сопровождал ее мэтр Рыдаев, культовый адвокат, на котором, по убеждению капитана Астахова, клейма негде ставить. Но не отнять – крутой профи.

– Мы пришли с жалобой на незаконный арест моего мужа, Дронова Анатолия Владимировича! – отчеканила Ольга Борисовна. – Потрудитесь объяснить, почему его удерживают под стражей, не предъявляя никаких обвинений.

– Присаживайтесь, господа, – пригласил Кузнецов. – Мы собирались вам звонить, Ольга Борисовна, разговор есть. Очень удачно, что вы к нам заглянули.

Мэтр Рыдаев кашлянул, оценив логику Кузнецова.

– Разговор о чем? Мне с вами не о чем разговаривать! – У Ольги Борисовны побелел кончик носа, как случалось всегда в минуты гнева.

– У нас к вам пара вопросов. Господин Рыдаев – адвокат вашего мужа или ваш тоже?

– А в чем дело?

– Ольга Борисовна, вы были знакомы с подругой вашего мужа Ларисой Ивановной Андрейченко? – спросил Кузнецов.

– Нет! Я вам уже говорила. Не имела удовольствия.

– И адрес ее вам неизвестен?

– Нет, разумеется! – выпалила она без запинки. – Я не понимаю… Это что, допрос?

– Так неизвестен или известен?

– Неизвестен.

– У нас есть показания свидетелей, которые видели вас во дворе дома номер восемь в переулке Театральном. Как вы это объясните?

Ольга Павловна вспыхнула:

– Вы что, подозреваете меня в убийстве?

– Вы не ответили на мой вопрос, Ольга Борисовна.

– Позвольте вмешаться… – начал мэтр Рыдаев.

– Подожди, Паша, я сама, – остановила его Ольга Борисовна. – Да, я была там. Хотела посмотреть на эту… женщину.

– То есть о любовнице вашего мужа вы узнали до убийства? И, видимо, не от мужа?

– О любовнице моего мужа мне рассказала моя приятельница – она видела их вместе. И узнала ее – это была жена художника Андрейченко, который выставлялся в художественной галерее. Она ее запомнила.

– То есть вы сказали нам неправду? Вы показали, что о любовнице вам рассказал муж уже после убийства, в то время как…

– Да какая разница! – вскричала Ольга Борисовна. – Каждый защищается как может! Я хотела посмотреть на нее.

– Откуда у вас адрес Ларисы Андрейченко?

– Ехала за Толей на машине, – после паузы неохотно ответила Ольга Борисовна.

– Вы говорили с ней?

– С ней? Нет, разумеется. О чем с ней говорить, с этой хищницей!

– А с кем, по-вашему, нужно было говорить?

– Ну… – Ольга Борисовна замялась.

– Вы встречались с мужем Ларисы, художником Андрейченко?

– Нужно же было что-то делать… – Она отвела взгляд. – Неужели вы не понимаете?

– Что вы ему сказали?

– Что его жена встречается с моим мужем, – неохотно сказала Ольга Борисовна.

– На что вы рассчитывали?

– На то, что он как-то воздействует на нее, примет меры. Поговорит, наконец. Это он вам рассказал?

– Сколько раз вы виделись?

– Один!

– Какое он произвел на вас впечатление?

Она пожала плечами:

– Я должна отвечать?

– У вас, как у всякой женщины, острый глаз. Можете не отвечать, если не хотите.

– Не знаю, что и сказать… – Ольга Борисовна задумалась. – Обыкновенный человек. А как художник… Не Морланд, конечно.

– Вам нравится Морланд?

– Нет. Депрессивный художник. Я в том смысле, что Андрейченко тоже безрадостный, но калибр, разумеется, не тот.

– Как вы его нашли?

– Узнала адрес в адресном бюро, во дворе спросила у соседей. Он работал в жэке, рядом с домом.

– Работал? А сейчас уже не работает?

Ольга Павловна опять вспыхнула.

– Откуда я знаю, где он работает! Я вообще ничего о нем не знаю. Я даже внешности его не запомнила. Мы виделись всего несколько минут.

– Он пообещал вам разобраться с женой?

– На что вы намекаете? Что он киллер и я наняла его убить жену? – закричала Ольга Павловна, от негодования покрываясь красными пятнами. – Ничего он мне не обещал!

Мэтр Рыдаев тронул ее за локоть, пытаясь успокоить. Она резко отмахнулась.

– Они расстались два года назад, никаких взаимных претензий. Поверьте, ему абсолютно все равно, с кем она и где! – Ольга Павловна глубоко вздохнула, удерживаясь от каких-то резких слов.

– Где вы были четырнадцатого июля между десятью вечера и двенадцатью? – спросил Кузнецов после паузы.

– Дома, смотрела телевизор. Толя… муж был в командировке. Вы собираетесь меня арестовать?

– Ну что вы, Ольга Борисовна! – вмешался Рыдаев. – Никто тут не говорит об аресте. Я готов представлять ваши интересы, я вас не оставлю.

– И что ты об этом думаешь? – спросил Кузнецов своего подчиненного после ухода подозреваемой и ее адвоката.

– Она их выследила, вышла на Андрейченко… Она все время врет, готова любого порвать за мужа… Та еще парочка! Она одного роста с Ларисой Андрейченко, обе примерно одинаковой комплекции, а ключ она могла вытащить из кармана мужа и сделать слепок. Она проникла в квартиру и ожидала там жертву. Лампочку выкрутила… Допускаю, что хотела поговорить… Хотя сомневаюсь – поговорить можно и на улице и лампочку не надо трогать. Мотив налицо – ревность, месть, желание сохранить семью. Она ни за что бы его не отпустила. Жуткая дамочка! – рассуждал капитан. – И характера хватило бы – директор банка. Привыкла рассчитывать и вычислять, голова работает как компьютер, хладнокровия и выдержки не занимать. Я – за! А то, что она потом включила телевизор – может, знала, что Лариса была танцовщицей… Вроде как – вот тебе, дотанцевалась! Получай! – Капитан взмахнул рукой.

Кузнецов неопределенно кивнул и сказал:

– Нужно обязательно найти подругу Ларисы, эту Дашу Тканко. И займись друзьями Андрейченко из «Белой совы». Кроме того, поговори еще раз с художником, спроси о знакомстве с женой подозреваемого. На допросе он забыл упомянуть об этом, а также о том, что его жена любила бывать в «Белой сове». И еще спроси, зачем он встречался с Екатериной Берест.

– Спрошу! – пообещал капитан Астахов.

– Она как-то странно горячилась, говоря об Андрейченко, тебе не показалось? И внешность его она не запомнила, и виделись они всего ничего, и обыкновенный, и незапоминающийся… Словно следы заметала. И оговорилась, сказала «работал»…

– Не заметил, – признался капитан, весь в мыслях о предстоящем задании. – Может, действительно он не произвел на нее никакого впечатления? Они разного поля ягоды. Она имела в виду – работал на тот момент, когда она его вычислила. Если вы хотите сказать, что они действовали на пару, то… даже не знаю. Будем работать.

Кузнецов кивнул…

Глава 33

Низвержение

Сладко мне твоей сестрою,

Милый рыцарь, быть;

Но любовию иною

Не могу любить:

При разлуке, при свиданье

Сердце в тишине —

И любви твоей страданье

Непонятно мне…

Шиллер. «Баллада»

Позвонил Галкин муж Веня и сказал, что они возвращаются домой, потому что его мама от них устала и у нее своих дел полно. В голосе его был укор.

– Катюха, я побежала? – виновато спросила Галка. – Не обижайся, лады?

– Конечно, Галюсь, беги! Я же говорила, что твоя свекровь наиграется и отдаст детишек. Позвони вечером.

И мы распрощались. Галка убежала, а я осталась. Пора на работу, но не хочется. Что удивительно – раньше я не могла и дня прожить без «Охоты». Наверное, пора на каникулы или менять род занятий. Открыть детективное агентство, например. Перепрофилировать «Охоту». Я рассмеялась, представив себе, как объявляю охотникам, что теперь они детективы. Интересная мысль! А пока я его не открыла, можно куда-нибудь на море, к развеселой компании простых и незатейливых соотечественников. Я вздохнула, почувствовав, что вокруг меня вдруг образовался вакуум. И Галка ускакала к семье. Я достала мобильный телефон, раздумывая, кому бы позвонить. Он взорвался у меня в руке звуками «Маленькой ночной серенады», и я вздрогнула. Что называется, счастливая случайность. Это был мой новый знакомый Глеб Кочубей, актер из Молодежного.

– Катя, добрый день! Это Глеб из Дома с химерами. Помните меня?

– Конечно! – обрадовалась я. – Вы еще там?

– Не знаю. В данный момент я в «Детинце». Приходите, Катя, пожалуйста, если вам больше нечего делать. Я очень хочу вас видеть.

– У вас все в порядке?

Голос его мне не понравился. Мне показалось, что артист пьян.

– Ну… почти. Придете?

– Приду. Ждите.

– Жду! – Он обрадовался. – Вы, Катя, действуете на меня как живительный бальзам, честное слово! Я хочу убедиться, что не сошел с ума.

Глеб Кочубей… Какой-то неприкаянный и бесприютный, без семьи, одинокий, в страшноватом Доме с химерами. Красив как жиголо на рекламе пенки для бритья, со своими синими глазами и черными блестящими волосами, в испано-карибском духе. Даже легкомысленный Петя Жабик сбежал оттуда, увидев висельника. Петя звал его к себе, а Глеб отказался. Почему? Мне вдруг показалось, что Глеб… как бы это объяснить подоходчивее… как бы странно это ни прозвучало, получает удовольствие от того, что там происходит! Все это выбивает его из рутины и безрадостных мыслей о собственном месте под солнцем. О каком месте под солнцем может идти речь, когда тут такая чертовщина! Возможно, он и сам этого не понимает. И еще Голос…

Говорят, человек, увидевший то, чего не может объяснить, тут же это забывает – его психика включает предохранители. И кто знает, как много странных вещей мы видели за всю свою жизнь. Видели и забыли. Этот Дом с химерами – он как наркотик: пугающие видения, чувство опасности, страх, адреналин… Так и тянет попробовать еще раз. И почему-то ничего не забывается – Жабик до сих пор вспоминает своего висельника.

…Глеб поднялся мне навстречу – я едва различила его в полутемном зале. Выглядел он плохо. Щетина, синева под глазами, воспаленные красные веки. У его столика стояла большая спортивная сумка.

– Спасибо, Катя! Извините, что я позвонил. Мне кажется, вы единственный трезвый человек среди всех моих здешних знакомых. Я имею в виду, с трезвой головой. Хотите кофе? Или коньяк?

– Глеб, вы завтракали? – Я скользнула взглядом по чашке кофе и крохотному графинчику коньяка.

– Не хочется.

– Я тоже не завтракала. У них тут есть блины с грибами, давайте? Я не могу одна.

Еще как могу! Но как по-другому убедить его, что нужно проглотить хоть что-нибудь? Я видела, что он колеблется.

– Как ваш Голос? – спросила я. – Вы еще в «Приюте»?

– Да, наверное. Голос? Нормально… – сказал он неуверенно, быстро взглядывая на меня и тут же отводя глаза.

– Глеб, что случилось?

– Понимаете, я даже не знаю, как сказать… Вчера весь день в «Приюте» были гости, сочиняли планы спасения тонущего, привлечения общественности, вплоть до скандала, шествий в костюмах и пикетов. Одним словом, шум, гам, толпа. Были все наши и двое новеньких: философ Федор Алексеев – нестандартный персонаж с очень странными идеями, и еще один человек из музея, это он написал статью…

– Евгений Гусев?

– Вы с ним знакомы?

– Знакома. И что же вы решили?

– Попытаться отбить «Приют» для Молодежного. Можно даже разделить его с музеем этнографии. Нужны деньги, и нужно, чтобы горожане возмутились. У вас есть влиятельные знакомые? Понимаете, большинство будет за аквапарк, народу в театр сейчас ходит немного, а тут крутая развлекаловка. В столице ходят, а здесь не очень. Не уверен, что получится. Да и власти захотят аквапарк – это живые деньги.

– У меня есть знакомый журналист, Леша Добродеев, я попрошу его дать материал о спасении «Приюта». Сначала Гусев, теперь Добродеев. Нужно ввязаться, а там посмотрим. А деньги… – Я вдруг представила себе, как обращаюсь за помощью к Ситникову… – Нужно подумать. Я считаю, прекрасная идея.

Мы помолчали. Мне казалось, что он не решается что-то сказать.

– Ляля Бо – это актриса, ее настоящее имя Ирина Евстигнеева, – начал он, – придумала, что в доме живет привидение Амалии Шобер, которая покончила жизнь самоубийством…

Я улыбнулась.

– Амалия Шобер? Женщину, кажется, там никто еще не видел.

– Ну я рассказал ей, что… Понимаете, Катя, от всех этих разговоров у меня уже крыша едет. А у нее воображение работает, как у всякой женщины, да еще и актриса. Вот она и придумала эту Амалию. А дело в том… Понимаете, я, кажется, видел на втором этаже человека… женщину.

– Вы уверены?

– В том-то и дело, что нет! – воскликнул он с досадой. – Вы же понимаете, приходят Виталя, Жабик, теперь еще и Арик и другие, причем не с пустыми руками. «Приют» стал вроде острова свободы, все дозволено. Другими словами, все лакают, как не в себя. Виталя вообще решил туда переселиться, говорит, все надоело, какой-то мертвый сезон по жизни, а тут хоть что-то происходит. И в таком размазанном состоянии я ее и увидел… В конце коридора, высокая, тонкая, на фоне окна – там в торце круглое оконце. И почти темно. А утром я ничего и не вспомнил бы, но осталось чувство оторопи, и еще я зачем-то подпер ручку двери спинкой стула. Зачем-то я это проделал, правда? – Он смотрел на меня сумасшедшими глазами, в них были надежда и тревога.

Оказывается, все гораздо хуже, чем я предполагала. Алкоголик с паранойей, кроме того, были проблемы раньше, он сам говорил. Называется «рецидив». Я неуверенно смотрела на него; он, дернув кадыком, сглотнул.

– Глеб, еще что-нибудь? – спросила я наобум.

– Да! Она приходила сегодня ночью! – выпалил он, решившись. – Вот! – Он сунул руку в карман джинсов.

– Что это? – спросила я, рассматривая серый комочек ткани на столе.

– Это ее носовой платок. Там еще вышита буква А, то есть Амалия Шобер. Нет, необязательно Амалия, это может быть любое имя на А. Ляля Бо как оракул… Или ведьма. Я всегда знал, что все женщины немного ведьмы.

– Она что-нибудь сказала? – Я проигнорировала замечание насчет ведьм.

– Она просила меня уйти из «Приюта», потому что там смерть. Она несколько раз повторила: «Уходите!»

– А… какая она?

– Высокая, в длинном платье, с длинными волосами. И лицо у нее переливалось искорками. Она была сиреневая! – Его глаза лихорадочно блестели; он вцепился побелевшими пальцами в край стола.

– Переливалось? Что значит переливалось?

– Ее лицо было трудно рассмотреть, и оно действительно переливалось. И искорки пробегали… Как на новогодней елке. Еще я запомнил запах.

«Серы?» – хотела спросить я, но удержалась.

– Нежный, тонкий, каких-то цветов…

– И вы решили уйти оттуда? – Я просто не знала, что думать. Мелькнула мысль позвонить режиссеру и сказать, что Глеб совсем плох.

– Я хотел уйти, но… теперь передумал. Спасибо, Катя!

– За что? – не поняла я.

– За понимание. Я вижу, вы мне верите. Знаете, как важно, когда тебе верят? Спасибо!

Это было не совсем так, вернее, это было совсем не так, но я промолчала. Не знала, что сказать. Желание позвонить режиссеру крепло с каждой секундой.

– То есть вы оттуда не уходите? Глеб, если хотите… – Я запнулась. – Если хотите, можно ко мне, у меня комната свободная, и денег брать я с вас не буду, честное слово! – Последняя фраза – неуклюжая шутка, маскирующая неловкость.

Он рассмеялся, пристально разглядывая меня своими синими глазами.

– Заманчиво, но… нет! Меня ждут в «Приюте». Я понял, Катя. Я все теперь понял.

Он легко поднялся, бросил на стол несколько смятых купюр, клюнул меня в щеку и вылетел из «Детинца». Я снова осталась одна – смущенная и недоумевающая.

* * *

А Глеб Кочубей полетел в «Приют»…

Он добрался туда на закате, чувствуя себя измученным физически и духовно, упал на продавленную кровать в своей келье и благополучно проспал до позднего вечера. Возможно, он проспал бы до следующего утра, но его разбудил громкий стук в дверь, а потом и камешек, звякнувший об оконное стекло. Глеб открыл глаза, с улыбкой обвел взглядом свое бедное жилище. Ему уже казалось странным, что еще несколько часов назад он был так напуган, что хотел сбежать отсюда…

Стук в дверь повторился. Глеб слетел с кровати, схватил фонарик и побежал вниз. Загремел ключом и посторонился, пропуская позднего гостя.

– Извини, старик, что поздно, – сказал тот. – Можно? Тоскливо стало одному. Ты не замечал, что дом притягивает? Привидения привидениями, а ведь тянет. Правда, я в них не верю. Это страшилки для женщин. Да и то не для всех. Женщины сейчас… – Он замялся, подбирая слово. – Воины! Помню один, итальянский кажется, фильм, там герой называл свою жену воином. Говорил: «Всю жизнь с воином, как на войне!» Они теперь воины, мой друг. А привидения остались в старых сказках, и нет ни единого достоверного живого свидетеля. Увы.

…Они хорошо сидели. Глеб на своей продавленной кровати, его собеседник на табурете напротив. Он оказался своим в доску, несмотря на некоторый душок академизма, так сказать, и очень правильную речь – так сейчас уже не говорят даже дикторы Центрального телевидения. И коньячок «Хеннесси», который он принес, тоже был хорош. Они рассуждали о женщинах, музыке, театре; они снова обсудили историю дома и коснулись привидений и сверхъестественного…

Глебу было хорошо. Его распирало желание рассказать своему гостю про Амалию Шобер, но он крепился. Только намекнул, не удержался, что в семье Шоберов были, наверное, красивые женщины, и одну из них непременно звали Амалия. Красивое имя для красивой женщины…

Гость усмехнулся и пожал плечами – может, и звали. Амалия – имя довольно распространенное, почему бы и нет. А что?

Глеб рассказал, что Ляля Бо выдумала, будто в доме живет дух Амалии Шобер. Глеба охватило чувство радости, ему давно не было так хорошо – скоро ночь, и, возможно, снова придет Амалия. Он жалел, что рассказал этой славной девушке Катюше про свою сиреневую женщину с искрами. Не нужно было. Он не понимал уже, почему запаниковал, пытался сбежать… Глупец! Амалия – его тайна, его сон, его надежда! Почему надежда, на что надежда – он затруднился бы объяснить, он просто так чувствовал. Это было то, что принадлежало только ему. Должно же быть хоть что-то в этом мире, что принадлежит только ему! Он сунул руку в карман, нащупал носовой платочек Амалии и счастливо рассмеялся.

Он сходит с ума? Прекрасно! Не худший способ сойти с ума. Амалия будет приходить к нему, и они будут разговаривать долго-долго!

Он рассеянно слушал своего гостя – от коньяка приятно туманилось в голове – и представлял себе, как ночью медленно откроется дверь и…

– А висельник? – спросил вдруг тот. – Не появлялся? – И они снова рассмеялись.

Глеб откинулся на подушку, закрыл глаза. Его гость сидел молча, не сводя с него внимательного взгляда. Прошло пять минут, потом десять. Глеб не шевелился. Гость протянул руку, коснулся пальцами его лица – Глеб не отреагировал, – и потянулся за портфелем. Раскрыл, достал веревку с петлей на конце, молоток, какие-то железки. Раскрыл настежь дверь, стал на табурет и начал вколачивать одну из железок в косяк двери. Дом ответил на удары глухим эхом, прокатившимся сверху донизу. Закончив, он подергал – железка сидела прочно. Затем соскочил с табурета, подошел к спящему человеку, застыл, разглядывая его. После чего, словно решившись, продел голову Глеба в петлю и, поднатужившись, поднял безвольное тело с кровати. Взгляд его упал на темное окно, он застыл, прислушиваясь, ругая себя за то, что не догадался закрыть проем какой-нибудь тряпкой…

* * *

…Всю предыдущую ночь я проворочалась, раздумывая о бедной Ларисе Куровицкой, о привидениях, об актерах Молодежного и нашем походе на чердак. Лариса… В ней было столько жизни и света, ее смерть не укладывалась у меня в сознании. И не только у меня – ее муж, теперь вдовец, художник Андрейченко, тоже не мог поверить… Я стала раздумывать, что «тоже». Почему-то встреча с ним не давала мне покоя. Я перебирала по косточкам наш разговор и не находила ровным счетом ничего подозрительного.

– Ты думаешь, он причастен к убийству? – спросил Каспар.

– Нет! Но…

– Но?

– Понимаешь, что-то было… Не знаю!

– Царапает?

– Царапает.

– Слово?

– Нет, скорее… Не знаю. Жест, мимика… Тон! Понимаешь, он говорил о ней как о живой. Кроме того, я не знаю, зачем он меня позвал, а все непонятное вызывает подозрения. Мы с ней не виделись восемь лет, я ничего о ней не знаю… Вот! Я ничего о ней не знаю.

– И что?

– А то, что я ничего не могла ему рассказать! Понимаешь, я ровным счетом ни-че-го не могла ему рассказать. А потому наша встреча не имела смысла. Кроме того, Лариса мертва, и какая теперь разница, что именно я могла бы о ней рассказать?

– И… что? – снова повторил Каспар в недоумении.

– А то, что наша встреча имела бы смысл, если бы Лариса была жива! Допустим, она исчезла, и он пытается разыскать ее. Он позвонил мне, еще кому-то, ее друзьям! Понимаешь?

– Не очень. Как-то ты все усложняешь, Катерина. Даже не знаю, что сказать, – озадачился Каспар. – Хотя не могу не признать, что-то в этом есть… Какая-то глубинная логика на уровне подсознания!

Именно! Очень глубинная и на уровне подсознания.

Поздно вечером, выдержав борьбу с Каспаром – он в пылу полемики назвал меня истеричкой, – я набрала Леонида Максимовича.

– Екатерина Васильевна, вы?

В его голосе я не услышала радости. Он не сказал «опять вы», удержался – и на том спасибо.

– Леонид Максимович, извините за поздний звонок, я… Понимаете, завтра я уже не решусь! – выпалила я. У меня было чувство человека, бросающегося в прорубь.

– Какие-то новые мысли? – вздохнул он.

– Я вас не разбудила? – опомнилась я.

– Ну что вы! Это такая мелочь! Приму снотворное еще раз. Я вас внимательно слушаю, Екатерина Васильевна.

– Только не смейтесь, Леонид Максимович. Понимаете… Я думаю, Лариса жива! И еще… Нужно спросить у ребят со двора, был ли на ней розовый шарф… Я как-то не сообразила сразу. И если не было, то, сами понимаете…

Глава 34

Убийство

Человек, сидя в кустах, наблюдал за домом. Он пропустил момент, когда на сцене появился новый персонаж, и заметил его, только когда тот постучался в дверь. А потом швырнул в окно камешек. Его впустили. Человек в кустах слышал невнятные голоса Глеба и ночного гостя, а потом увидел тени в окне комнаты актера. Окно было распахнуто, там горела свеча. Слов было не разобрать – голоса сливались в неясный гул. Ему показалось, что голос гостя ему знаком.

Озадаченный, он подошел ближе и стал под окном, но слов было все равно не разобрать. Он слышал смех, звяканье стекла, звук падения ножа или вилки…

Потом все стихло. И потянулись томительно долгие минуты. Человек стоял, прислушиваясь. Висела томительная тишина. Вдруг раздались глухие равномерные удары…

Человек отпрыгнул от дома и бросился к двери – она была заперта. Он побежал за угол. Подскочил к заколоченному окну и стал поспешно сдергивать подгнившие доски. Протиснулся в образовавшуюся щель, упал на пол на той стороне. Вскочил и, прислушиваясь, осторожно двинулся к лестнице, прижимаясь к стене. Когда он достиг первой ступеньки, ему послышался неясный крик наверху и сразу же грохот, похоже, упавшей табуретки, и потом протяжный, страшный стон…

Чертыхнувшись, он включил фонарик и взлетел наверх по угрожающе гремящим ступенькам. Дверь в комнату Глеба была распахнута. Металось на сквозняке пламя свечи. Глеб, скрутившись в клубок, лежал на полу около стола; у двери на боку лежал другой человек – похоже, без сознания. Голова его была в крови – на полу растекалась черная лужица крови, – а лицо закрыто волосами. Федор Алексеев – а это был он, – переступив через незнакомца, опустился на корточки перед Глебом и дотронулся до его шеи – тот был жив. Федор осторожно снял веревку с шеи артиста. Незнакомец на полу застонал и шевельнулся, приходя в себя. Федор развернул его к себе и с изумлением узнал историка Евгения Гусева! Недолго думая, он скрутил руки историка веревкой. Взгляд его упал на вбитый в дверной косяк крюк, на недопитую бутылку коньяка, на опрокинутую табуретку…

Он осторожно перенес Глеба на кровать и достал из кармана мобильный телефон…

…Капитану Астахову снился убийца, стоящий за дверью, а он, капитан Астахов, на цыпочках входил в темную комнату, сжимая в руке пистолет. Он слышал тяжелое дыхание убийцы, но не мог понять, слева тот стоит от двери или справа. Он сделал шаг, другой, третий… и собирался уже с криком «Руки вверх!» броситься на преступника, как вдруг в дверь позвонили. Отвратительный, дребезжащий, пронзительный звук! Капитан Астахов чертыхнулся и… проснулся. Часы показывали три утра, и мобильный телефон на тумбочке рядом с кроватью дребезжал, захлебываясь звуками бравурного марша.

– Ты, Федька, совсем с катушек слетел! – заорал капитан Астахов, узнав позывные. – Какого черта?

– Коля, я в Доме с химерами…

– Какие химеры! Ты что… – Коля даже стал заикаться от ярости. – Я тебя, Федька, убью когда-нибудь! Ты что там делаешь ночью? Бессонницей маешься?

– Подожди, Коля, я по делу. Тут, похоже, покушение на убийство, приезжай.

– Чего? – мигом проснулся капитан. – Куда?

– В Дом с химерами, адрес: Вербная, семь. Побыстрее, дороги пустые…

Капитан Астахов прибыл через двадцать семь минут. Федор ожидал его на крыльце. Он помахал фонариком…

– Ну? – неприветливо произнес капитан. – Куда ты опять вляпался?

– Пошли! – буркнул Федор, запирая за другом дверь.

Капитан Астахов с удивлением озирался, но видел немного – вокруг стоял кромешний мрак. Они стали подниматься по лестнице, ступеньки угрожающе трещали, и капитан невольно схватился за перила. Луч фонарика плясал, выхватывая старое стертое дерево панелей и ступенек.

Федор привел его в комнату Глеба. Дверь по-прежнему была распахнута настежь, и горела свеча; поперек коридора лежала длинная полоска света. Незнакомый капитану человек без сознания лежал на кровати; другой, связанный, лежал на полу. Капитан остановил взгляд на его окровавленной голове и спросил:

– Кто на кого покушался?

– Насколько я понимаю, вот этот… – Федор указал на человека на полу, – его зовут Евгений Гусев, он историк, работает в музее, пытался повесить вот этого. – Он указал на человека, лежащего на кровати. – Его зовут Глеб Кочубей, он актер из Молодежного.

– Что значит «насколько я понимаю»?

– Это значит, что меня здесь в тот момент не было.

– А где же ты был?

– В саду, сторожил окно. Хотел увидеть, кто туда влезет.

Капитан с минуту рассматривал друга, потом сказал:

– Может, объяснишь, что здесь происходит? За каким расшибеном историк хотел повесить артиста? Чем он ему мешал?

– Не знаю. То есть не уверен.

– Давай сначала, – предложил Коля, с силой проведя по лицу ладонями. – И помедленнее – я еще не проснулся.

– Скажу что знаю. Дом с химерами хотят снести. Раньше здесь было общежитие работников культуры, актеров в основном. Но уже с полгода никого нет. И вдруг тут поселился бездомный актер Глеб Кочубей. И сразу началась какая-то чертовщина – то шаги, то голоса, то двери хлопают без всякой причины. А предыдущий жилец видел висельника, после чего сразу удрал. Я в эти вещи не верю, как ты понимаешь, и сразу заподозрил, что кто-то пытается выжить Глеба из дома с какой-то целью. Причем умные люди советовали артисту убраться отсюда, но он не внял. Меня привел в дом режиссер Молодежного Виталий Вербицкий; я услышал все страшилки про привидения и некий Голос, который задавал вопросы, и даже увидел запись «диалога» с ним. Мы потом проиграли его по ролям, для наглядности. (Коля хмыкнул.) Самое интересное, что они… не все, конечно, но поверили! Двадцать первый век, неглупые люди, читающие – и поверили в эту мистическую чушь! А другой неглупый человек с неизвестной целью их дурачил. Я пошел побродить вокруг дома, чтобы узнать, каким образом это привидение попадает внутрь, когда дверь на замке. И обнаружил, что доски на заколоченном окне первого этажа прилегают неплотно и их легко отодвинуть. Глеб отказался уйти из дома, и я подумал, что его попытаются выжить более действенным способом, но не предполагал, что настолько действенным. Тем более дом вот-вот снесут, а значит, «выживателю» нужно поторопиться. Если бы артист по пьяни и со страху повесился, то ни один здравомыслящий человек не подошел бы к дому и на пушечный выстрел. Тем более у Глеба и раньше были проблемы с алкоголем. И этот, – Федор ткнул пальцем в историка, – решил ему помочь.

– Зачем?

– Я думаю, он ищет что-то, и посторонние ему мешают.

– Клад?

– Вроде того. Но его здесь уже нет, я думаю.

– Откуда ты знаешь?

– Догадался.

– Загадками говоришь, философ, – заметил капитан.

Историк вдруг застонал, и оба на него уставились.

– Это ты его приложил? – спросил капитан, рассматривая кровь на голове Гусева.

– Нет, когда я прибыл, они оба были в коме.

– А кто? – Капитан огляделся. – Жуткое местечко. Неужели артист? Похоже, кирпичом… – Он тронул носком кроссовки темно-красный кирпич, лежащий у ножки стола.

– Вряд ли, он едва живой, – с сомнением произнес Федор. – Не знаю. Значит, был кто-то еще. Я никого не видел… – Он невольно оглянулся. – Ты заберешь его, надеюсь? Если бы ему не дали кирпичом по голове, он бы повесил Глеба.

– Идиотская история! – в сердцах сказал Коля. – Мало мне Лары Андрейченко… Совсем свихнулись на кладах! Надо бы обыскать дом, ведь ударил же его кто-то. Сейчас вызову бригаду, обрадую ребят…

– И «Скорую». Глеб выглядит плоховато, неизвестно, чем он его опоил. Если здесь и был кто-то, кроме этих двоих, то вряд ли он еще тут, – заметил Федор. – Не забывай про окно внизу. Лично я больше никого не видел.

Глава 35

Исчезновение

– Что там за ночная история с убийством? – спросил утром Кузнецов своего помощника капитана Астахова. – Мне в семь утра звонил Лисица.

– Наш пострел везде поспел! Уже знает! История не с убийством, а с покушением на убийство, абсолютно дурацкая. Хотите взглянуть на подозреваемого? Сейчас его доставят для разговора.

– Кто тебя вызвал?

– Федор Алексеев, в три утра.

– Федор? А он тут каким боком?

– Он сам вам расскажет. Я вызвал его на беседу на одиннадцать, – с удовольствием сказал капитан.

Кузнецов рассмеялся.

– Лады. Давай подозреваемого.

…Историк Евгений Гусев был бледен, с глубокими тенями под глазами. Голова его была перевязана, и он напоминал младенца в белом чепчике. На воротничке рубахи запеклась черная кровь.

– Я хочу объяснить… – начал он. – Вы все неправильно поняли! Я не собирался никого убивать.

– А что вы собирались? – скептически спросил капитан.

– Это была инсценировка, понимаете? Это было как последнее прибежище, чтобы уберечь Дом с химерами, наше наследие! Его собираются снести, мы хотим ударить в набат и…

– И для наглядности повесить артиста, – закончил за него капитан.

– Я не собирался его вешать! – повысил голос Гусев. – Я же сказал!

– А снотворное ему кто в коньяк подмешал?

– Понятия не имею! Возможно, он сам. Я хотел привлечь внимание общественности к дому. А веревка должна была оборваться, я собирался ее перерезать. Его бы нашли утром без сознания, ну, пресса там, коллеги актеры, шум, резонанс, и все завертелось бы вокруг дома, и его не удалось бы снести втихую.

– А если бы он помер, то шуму было бы еще больше, – сказал капитан. – И все решили бы, что это самоубийство. Кто вас ударил?

– Меня? Не помню… – Историк потрогал голову, на лице его отразилось удивление.

– Что произошло между вами и Кочубеем?

– Кто такой Кочубей? – спросил историк.

– Где вы были этой ночью?

– Ночью? В Доме с химерами. Там живет актер, его зовут Глеб, он там один во всем доме, и я пришел поговорить.

– О чем?

– Ни о чем конкретно. О жизни. Мы обсуждали, как спасти дом.

– А потом вы решили его повесить?

– Да нет же! Вы меня не слушаете! Я же сказал! – повысил голос Гусев и тут же схватился за голову. – Черт, с головой что-то… Все плывет. Вы сказали, меня ударили? Кто? Что там вообще произошло? Я ничего не помню…

– Мы не знаем. Расскажите лучше, как вы пытались повесить артиста.

– Я же сказал… У меня нет причин желать ему зла, мы едва знакомы. Мы начинаем движение за спасение дома… Сами понимаете, это наше наследие… наследие… наследие… – Он вдруг зажал уши руками, закрыл глаза и стал раскачиваться.

Кузнецов и Коля переглянулись. Коля пожал плечами.

– Гражданин Гусев. – Он тронул историка за плечо. Тот шарахнулся, упал на пол, свернулся в клубок и замер.

– На психиатрическую экспертизу! – распорядился Кузнецов. – Пусть его посмотрит Лемберг. Получить кирпичом по голове…

– Да притворяется он! – в сердцах воскликнул капитан после того, как Гусева вывели из кабинета. Тот, не сопротивляясь, вышел, только бормотал что-то неразборчивое и держался за голову.

– Как там второй фигурант? – спросил Кузнецов.

– Жертва чувствует себя нормально, я звонил. Живая. То есть живой. Промыли желудок, сегодня отпустят. Привезу, посмотрите на него. Может, он помнит, что произошло и кто там еще крутился? Дом с химерами – неприятное местечко, доложу вам, я бы лично держался от него подальше. А этому артисту, Глебу Кочубею, жить негде, вот его туда и определили. Федя говорил, там странные вещи творятся…

– Например?

– Голоса, шорохи, чуть ли не привидения. Я вообще про дом только сегодня ночью услышал. Мне еще привидений для полного счастья не хватало! Тут с живыми бы разобраться… А Федор с артистами дружит, наслушался всякого. Он мне чего-то про «Китайскую комнату» заливал, но мне было не до того. Вот придет – сам расскажет… – Коля посмотрел на часы. – Через двадцать две минуты.

– «Китайская комната?» – заинтересовался Кузнецов. – Кто же устроил там «Китайскую комнату»?

– Спросите у философа.

– Кстати, Лисица сказал, что тебе на днях звонили из морга насчет тела Ларисы Андрейченко, а тут он случайно узнал, что его еще не забрали.

– Как не забрали? Я звонил Андрейченко, он обещал. Позвоню еще раз. Случайно он узнал… Дронов пока у нас, так что придется Андрейченко брать расходы на себя. А то могут скинуться – не чужая ведь. Я сегодня вплотную займусь списком друзей Андрейченко. Ее подруга не отвечает, на квартире не появлялась. Хозяйка говорит, что девушка платит аккуратно, заплатила до конца месяца, а потом сказала, что уезжает к жениху.

– Может, уже уехала?

– Не похоже. Вещи на месте, украшения, косметика. Хозяйка говорит…

Его перебил стук в дверь. Это был Федор Алексеев.

– Федя! – обрадовался Кузнецов. – Сколько лет, сколько зим! Ну, здравствуй, здравствуй! Возмужал, солидный стал… Присаживайся! Докторскую защитил уже?

– Здравствуйте, Леонид Максимович, рад вас видеть. Пока не защитил, в перспективе.

– К нам не надумал возвращаться? А то, вижу, соскучился по оперативной работе.

– Соскучился. Думаю, Леонид Максимович. Я только что от Глеба Кочубея, он уже пришел в себя, но почти ничего не помнит. Только как пришел Гусев, как они сидели. Он еще удивился – они едва знакомы, виделись всего раз. И обрадовался – в доме и днем одиноко, а по ночам так и вовсе жутковато. А тут член братства по спасению дома, свой человек. Они сидели, пили, разговаривали. Гусев принес хороший коньяк. А потом провал, говорит, очнулся уже в больнице, в реанимации.

– То есть он не помнит, как его пытались повесить? Но хоть что-нибудь он должен помнить?

– Он помнит, как они сидели и пили. А дальше ничего, только, говорит, плечо болит – видимо, ушибся, когда падал. Как я понимаю, Гусев вбил крюк в косяк двери, накинул петлю ему на шею, и тут вдруг его ударили. Я видел кровь на кирпиче…

– Ты уверен, что это не артист?

– Уверен. Глеб был без сознания. Там был еще кто-то. На орудии, возможно, сохранились пальчики.

– Уже работаем, – вклинился капитан. – Может, привидение?

– И все-таки, Федя, каков мотив? – спросил Кузнецов.

– А что говорит Гусев?

– Историк строит из себя психа, – сказал капитан.

– Понятно. Я думаю, ему нужно было выкурить Глеба из дома. Так же, как он выкурил других. Он все перепробовал: и Голос – я думаю, при обыске там будет найден динамик, – и захлопывающиеся двери, и стоны, но безуспешно. Тогда он пошел на крайние меры. Глеб – проблемный парень, бывший алкоголик… Все решили бы, что это самоубийство.

– А стонал кто?

– Сквозняк, я думаю. Возможно, горлышко разбитой бутылки, этот фокус несложно устроить.

– Допустим, все решили бы, что это самоубийство, ладно. А глубинный, так сказать, мотив?

– Дом скоро снесут, а ему нужно найти там нечто, некую ценную вещь. Настолько ценную, что ради нее можно пойти на убийство. Несколько месяцев назад он беседовал с последней представительницей рода Шоберов, Каролиной Августовной Хоменко, и, видимо, она ему что-то рассказала. Спустя пару месяцев она умерла, ей было уже за девяносто. Гусев написал статью про дом, надеясь привлечь к нему внимание и повлиять на решение городских властей о сносе, и стал искать. Проникал он в дом через забитое окно – дверь была заперта, – и шарил там, но безуспешно. Когда мы собирались в доме в последний раз, я походил вокруг и обнаружил это окно. Дальше было уже просто.

– Ты понял, что это Гусев?

– Нет, конечно. Я не знал, кто это. Я встречался с Гусевым раньше, он, конечно, странноватый парень, как все фанатики… Нет, я его не подозревал. Он умен, образован, досконально знает город, его историю, может рассказать о каждой улице… Но, как вы понимаете, в привидения я тоже не верил. Особенно после Голоса. Тут уже попахивало технологиями. Актеры, как люди эмоциональные, верили или делали вид, что верят, но им можно, это особая каста. А Голос – это уже перебор.

– «Китайская комната», – фыркнул капитан.

– Ну, вроде того. В том смысле, что это была имитация осмысленного диалога между Голосом и человеком, что всегда производит впечатление, особенно если дело происходит ночью, да еще в таком месте.

Я чувствовал, что он спешит, что ему нужно найти эту вещь до сноса, и начал дежурить у дома, держа в поле зрения забитое окно. Во вторую ночь моего дежурства пришел Гусев, и Глеб открыл ему. То есть я тогда не знал, что это Гусев. И снова ничего не заподозрил…

– Заданность восприятия? – ехидно спросил капитан. – Ты нацелился на окно, а подозреваемый вошел через дверь?

Федор развел руками и склонил голову.

– Я подошел к дому, пытался услышать, о чем они говорят… На этом этапе я уже начал подозревать, вернее, прозревать. А потом услышал крик и грохот – упала табуретка – и бросился к забитому окну. Дверь была закрыта, если помните. Сдернул доски, ввалился внутрь, ободрал руки… – Он показал исцарапанные ладони. – И помчался наверх. А там увидел… то, что увидел. Оба лежали на полу, без сознания. Но живые. Я поднял Глеба и положил на кровать, снял с шеи петлю. У Гусева была окровавлена голова. И кирпич рядом…

– Да-а… – протянул Кузнецов. – То есть Гусев действительно хотел убить артиста? Он говорит, что это был тактический ход для привлечения внимания к дому, что он не собирался никого убивать, что артиста нашли бы, что он перерезал бы веревку, поднялся бы шум… Как по-твоему, это может быть правдой?

– Черт его знает! – развел руками Федор. – Мысль о том, что Женя Гусев хотел убить человека, – дикость! В голове не укладывается. Но, с другой стороны, он фанатик, а мы ведь не знаем, о чем шла речь. Что стояло на кону… Фантазия у него богатая, вполне мог измыслить что-нибудь нестандартное. Гусев был одержим. То, что он устраивал все эти шоу с висельниками, шагами на чердаке, Голосом, говорит об одержимости, как я понимаю. Тут нужен психиатр.

– А что это может быть? – спросил Кузнецов. – Что за клад?

– Клад, но не в расхожем смысле – золото, монеты, камни. Не думаю. Тут что-то посерьезнее, раз он все это затеял.

– Ночью ты сказал, что клада там уже нет, – вспомнил капитан. – Что ты имел в виду?

Федор задумался.

– Понимаете, Гусев – профессионал, он знает, где искать. И если за несколько месяцев он ничего не нашел, то, возможно, там уже ничего нет. В пользу этого говорит и еще один факт. Гусев на собрании Общества спасения дома рассказал… назовем это легендой! Легенду о том, что последний представитель рода Шоберов погиб в октябре девятнадцатого, в Гражданскую. Город переходил из рук в руки – тут у нас орудовали банды анархиста Лютого; Черного монаха – по слухам, из бывших монахов; был и вовсе отпетый – Чухна. Бандиты облюбовали дом – он был удачно расположен, просматривались все подходы. Каролине тогда было года четыре, она была поздним ребенком – мать умерла родами, ей было уже около сорока, отцу – за шестьдесят. Каролина вспоминала больших грубых мужчин, которые стреляли по окнам и остаткам люстры, очень кричали и топали сапогами. Дом был разграблен, и они жили в двух комнатах наверху: она со старой няней в детской, и отец в своем кабинете – он все время читал и почти не выходил, у него было больное сердце. Она вспоминала, что один из страшных разбойников однажды дал им хлеб и леденцы. То есть ребенка и двух стариков, похоже, никто не трогал, и брать у них было уже нечего. А потом случилась трагедия: старика Шобера бросили в горящий камин. Каролина рассказала, что она стояла на лестнице, оцепенев от ужаса, а отец лежал в камине головой и руками, там горел огонь, а страшные люди стояли вокруг. Она закричала и убежала…

– Ты думаешь, они пытались узнать, где он прячет клад? – спросил капитан.

– Исключить этого, разумеется, нельзя, но у меня другая версия. Как вы понимаете, это чистой воды гипотеза, но она объясняет, почему Гусев с его опытом ничего не нашел. Может, у вас есть дельные мысли? – Он замолчал, выжидательно глядя на них.

Кузнецов и Коля переглянулись, и Коля сказал:

– Не томи, философ, выкладывай!

– Извольте…

И Федор выложил им свою версию. Когда он закончил, Коля покрутил головой и сказал после продолжительной паузы:

– Ну, ты, философ, даешь! А доказательства?

Федор пожал плечами.

– Кстати, – вспомнил Кузнецов, когда за Федором закрылась дверь, – ночью мне позвонила Екатерина и сказала…

– Ночью? – удивился Коля. – С какого перепугу? Опять кого-нибудь замочили?

– Да нет, скорее, наоборот. Не знаю даже, как сказать, капитан…

– Опять женская логика?

Кузнецов кивнул.

– Понимаешь, она думает, что Лара Андрейченко жива.

– Что?! – не поверил своим ушам капитан. – Лара Андрейченко жива? Почему она так думает?

– Надо бы уточнить у соседки Лары и ребят со двора про шарф. На убитой был розовой шарф, вот и спроси у ребят, был ли шарф на Ларе, когда она вернулась домой. Как я понимаю, это может стать ключом.

Наступила долгая пауза. Начальник и подчиненный молча смотрели друг на друга.

– Ну, я тебя! – пробормотал капитан, неизвестно к кому обращаясь.


…Спустя несколько часов капитан Астахов позвонил своему начальнику полковнику Кузнецову и доложил, что пропал свидетель по делу об убийстве Ларисы Андрейченко, а именно ее муж, художник-оформитель Вениамин Андрейченко. На работу не явился, телефон не отвечает, коллеги понятия не имеют, где он, – Андрейченко ничего им не говорил, а у них с утра была назначена встреча с заказчиком. Художник не появился и не позвонил, и заказчик был очень недоволен…

– Я проскочу к нему домой, – сказал Коля. – Не нравится мне это исчезновение, что-то тут не то. Особенно в свете озарений королевской охотницы!

Но дома художника тоже не оказалось…

Глава 36

Момент истины

Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу.

От Марка, Евангелие, 4, 22

Капитан Астахов оставил машину в небольшой рощице и дальше пошел пешком. Где находится дача художника Андрейченко, он представлял себе смутно и теперь продирался через пышные заросли ивняка, стараясь производить как можно меньше шума. Капитан не думал, что подозреваемый может оказать сопротивление и начать отстреливаться, но ожидал, что тот может попросту сбежать. А потому нужно было захватить его врасплох.

Чертыхаясь, он плутал в прибрежных кущах, чувствуя, что теряет направление, и наконец вывалился на длинный песчаный берег без малейших следов пребывания человека. Капитан Астахов огляделся, заметил тонкую струйку дыма метрах в трехстах и, проваливаясь в песок, пошел в ту сторону.

День был неяркий, какой-то задумчивый… Солнце рассеянно светило через облачка; едва слышно плескала мелкая волна небыстрой речки. Коля вдохнул полной грудью и подумал, что хорошо бы закатиться сюда на пару деньков с ночевкой, с костром, наловить рыбы… В хорошей компании, мужской, разумеется, потому что ну какой отдых с женщинами? Взять с собой Федора, Савелия Зотова… Тут он вспомнил, что Федор давно зовет в хижину дяди Алика, которая стоит на берегу Магистерского озера. Дядя Алик – подпольная кличка их доброго знакомого, адвоката Алика Дрючина, который бывает там раз в пятилетку. Федор зовет, а он ни разу… Дурак! Ну, с Савелием ясно – у него семья, а ему, капитану Астахову, что мешает? Ирка будет только рада, сразу рванет по лавкам (Ирка была гражданской женой капитана)…

Маленький домик среди буйной зелени – покосившаяся избушка Бабы-яги – открылся ему внезапно. Пахло костром; прозрачный дымок мелко вился из-за стены, и капитан на цыпочках отправился в обход дома. Интересная картина предстала его изумленному взору: по обе стороны костра на обрубках бревна сидели двое! Это были художник-оформитель Вениамин Андрейченко и молодая женщина в шортах и клетчатой мужской рубахе – светловолосая и голубоглазая. У обоих в руках были кружки с чаем. Женщина что-то горячо доказывала, художник, видимо, не соглашаясь, резко взмахивал рукой. Капитан с изумлением узнал в женщине погибшую Лару Андрейченко.

– Венька, не морочь мне голову! – донеслось до капитана. – Достал уже! Ты мужик или не мужик? Сколько можно? Если я тебе сказала, что…

Капитан, не веря своим глазам, сделал неосторожный шаг и наступил на ветку. Ветка треснула, и парочка повернулась в его сторону. Молодая женщина на полуслове умолкла, вскочила и выпустила из рук кружку – та покатилась по траве. Женщина же отпрыгнула от костра и собиралась было нырнуть в заросли ивняка, но Андрейченко рявкнул, тоже вскочив: «Лара, сядь! Добегалась, хватит!»

Женщина нехотя опустилась обратно на бревно, подняла кружку, исподлобья уставилась на остолбеневшего Колю Астахова.

– Присаживайтесь, капитан, – сказал Андрейченко, указывая на короткий чурбан. – А мы тут обсуждаем сложившуюся ситуацию в мирной и дружественной обстановке. Хотите чаю? На травах? Сам собирал.

Коля уселся на чурбан, принял от художника кружку с чаем, пахнущим полынью и немного лимоном, и строго сказал:

– Я вас слушаю.

– Это моя жена Лариса Ивановна Андрейченко, как вы, должно быть, догадались, – начал художник. – Я так и знал, что вы меня найдете. Когда вы сообщили, что я могу забрать тело, я не знал, что делать. Я даже не мог с ней поговорить, ее нигде не было. Не мог же я забрать чужое тело!

– При опознании вы подтвердили, что это труп вашей жены, – деревянным голосом напомнил капитан.

– Виноват, подтвердил, – развел руками художник. – А что мне оставалось делать? Сказать, что это не она? И потом, я не был уверен, честное слово! Они были похожи, и я сомневался… Кроме того, откуда я знал, во что она вляпалась? Мне нужно было сначала поговорить с ней. И я стал звонить по всем номерам из ее записной книжки. Это была дохлая затея, я понимаю, но нужно было делать хоть что-то!

– Кто убитая?

– Моя подруга Даша Тканко, – отозвалась Лара. – То есть я считала ее своей подругой, мы раньше снимали вместе квартиру, она из нашей тусовки. Оказалось, что никакая она не подруга, а наоборот…

– Что она делала в вашей квартире? – перебил капитан.

– Она явилась за моими брюликами… Такая подлость! – воскликнула Лара. – Я рассказывала ей, что Толя Дронов подарил мне серьги и кольцо, и она решила их прикарманить. Вытащила ключ из моей сумочки – мы все сидели в «Сове», – и прямиком ко мне. Мы там часто сидели, я раньше танцевала в «Сове», а потом Толя Дронов сказал, чтобы я бросила… Мы собирались пожениться, и он не хотел… Одним словом, Дашка сказала, у нее встреча, и ушла. А сама рванула ко мне. А он принял ее за меня и убил.

– Кто убил? Дронов?

– Тосик? – Лара расхохоталась. – Нет, конечно! Он мухи не обидит и своей благоверной боится как огня.

– То есть это не Дронов и вы знаете, кто убийца? А вам известно, что Дронов арестован?

– Ну, известно. Я звонила ему, а он не отвечал. То есть я предполагала, что он арестован. Я хотела прийти к вам, но не успела. Честное слово! Я бы пришла! Потом…

– Кто?

– Ну… один человек. Мы познакомились в «Сове», он свистел, что он писатель и журналист, зовут Андреем… В общем, пудрил мозги!

– Почему свистел?

– Да он вообще какой-то… не знаю! Неадекватный. Старый, а туда же! Прыжки, дурацкие понты… – Лара метнула взгляд на мужа. Андрейченко неприметно вздохнул, что не укрылось от взгляда Коли. – А потом пришел убить меня. Ну не сволочь?

– Почему вы так думаете? – спросил капитан.

– Господи, неужели не понятно? – воскликнула Лара, всплеснув руками. – Он же язык распустил!

– Мне непонятно, – сказал капитан. – Зачем ему убивать вас? Что значит распустил язык? Вы давно его знаете?

– То и значит! Я же говорю, мы познакомились в «Сове», он начал нести что попало, цепляться, одним словом… А мне по барабану, не мой типаж.

Андрейченко снова вздохнул и покачал головой.

– Ну, потом он угостил всех коктейлем и пригласил Дашку танцевать – она танцует как бревно… – Лара осеклась. – Танцевала… А потом пригласил меня и пошел провожать…

– Когда это было? – спросил капитан.

– За два дня до… Короче, двенадцатого июля. Кажется, двенадцатого. Мы постояли у моего дома, и я пригласила его. Мы смотрели по телику бальные танцы, немного танцевали. Он очень хвалил меня, свистел, что участвовал в конкурсе и даже получил приз! А я засмеялась, потому что танцует он средненько. Он даже обиделся. А потом… – Лара задумалась. – А потом он стал приставать… И я сказала ему, чтобы убирался вон.

– Лара! – с нажимом произнес Андрейченко.

– Ну что сразу Лара! Что ты меня все время воспитываешь! Надоело! – в досаде воскликнула она.

– Вот разведемся, тогда и живи как знаешь. А если меня вызывают на опознание и тягают на допросы, то изволь терпеть.

– Почему же он решил вас убить? – повторил капитан, перебивая воспитательно-семейную сцену. – Только без вранья.

Лара медлила с ответом. Было видно, что она выдерживает борьбу с собой. Она взглядывала поочередно на мужа и на капитана.

– Лара! – с нажимом произнес Андрейченко.

– Да ладно, Вень, не парься! Я, конечно, там не присутствовала, но больше некому. То есть я уверена, что он. Он наклюкался… Ну, тогда, в первый раз, наговорил лишнего, а чтобы я не разболтала, решил меня убрать.

– Что же он вам наговорил?

Взгляд Лары блуждал по реке, песчаному берегу, лугу за рекой, и было заметно, как не хочется ей раскрывать карты. На мужчин она не смотрела.

– Я слушаю! – напомнил о себе капитан.

Она вздохнула.

– Ну, он рассказал, что в Доме с химерами спрятан клад и он его почти нашел. Безумно ценный, тянет на несколько лимонов зелени, якобы ему рассказала последняя из рода этих… забыла фамилию, владелица дома. И еще всякие детали, я не запомнила. На другой день он мне позвонил, но я опять сказала, чтобы отвалил и забыл этот номер. И тогда он пришел меня убить, чтобы я никому не разболтала. А Дашка вытащила мой ключ, ушла раньше и прямиком ко мне… Подруга, называется!

– Я тебе давно говорил, что подобные друзья до добра не доведут, – встрял Андрейченко тоном заботливого папаши.

Коля с трудом сдержал ухмылку.

– Да ладно тебе! – отмахнулась Лара. – Ты за всех своих друзей можешь поручиться?

– За всех!

– Не смеши мои тапочки! А помнишь, как тебя Ромчик подсидел и перехватил заказ?

– Когда это было!

– Как, по-вашему, он попал в квартиру? – прервал спор супругов капитан.

– Понятия не имею. – Лара пожала плечами. – Может, она его впустила.

– В ящике тумбочки в прихожей, по словам Дронова, лежал запасной ключ. После ухода вашего… друга вы не проверяли, был ли он на месте?

– Не проверяла, конечно. Я и не знала, что там ключ – я в эту тумбочку вообще никогда не заглядывала. Но… подождите, если там был ключ… – Лара задумалась. – Вы хотите сказать, что он спер ключ еще двенадцатого, когда уходил, и… – Она ахнула. – Он ждал меня в квартире! Я сказала, что Дронов в командировке до конца недели, и он пришел меня убить! Стопудово! Вот сволочь! А Дашка подставилась…

– А работающий телевизор? – вспомнил художник. – Он что, включил телевизор… потом? Убил и включил телевизор?

– Ну да! Снова показывали конкурс бальных танцев, его всю неделю крутили, и он, чтобы отомстить, включил телик! На тебе, смотри даже мертвая! Это же… офигеть! Если бы не Дашка, он бы меня… – Она прищелкнула языком.

– Что за клад? – спросил капитан.

– Лара! – снова произнес художник.

– Да ладно тебе, Веня… – Она шумно вздохнула. – Ну, это, одним словом, первая печатная книга. Библия! Немецкая, ей почти пятьсот лет, и каждый том – их два – тянет на пять или даже шесть лимонов. И он трепал, что вот-вот найдет ее и свалит куда подальше. Приглашал валить вместе, между прочим. Язык заплетается, какие-то слова заковыристые, ни черта не понять, да еще и по-иностранному. И глаза страшные. Я думала, лапшу вешает и свистит. А в тот вечер, четырнадцатого, вернулась домой, ищу в сумочке ключ, и вдруг вижу, что дверь открыта. Что, думаю, за фигня? Забыла утром запереть? Вхожу, в прихожей горит свет, а у порога в комнате лежит женщина. Я с копыт! Потом оклемалась маленько, присмотрелась – батюшки-светы! Дашка! И шарф розовый ее! И сумочка на тумбочке раскрытая, а там, в полиэтиленовом пакете, мои вещички! Я сначала думала, что она пришла не одна, а со своим дружком – есть у нее один такой, на подхвате, – и он ее убил, но потом сообразила, что он забрал бы золото. Значит, не он. И тут меня осенило: Андрей! Зачистка свидетеля!

Капитан при последних словах Лары не удержался от ухмылки.

– Разболтался, а потом пожалел. И пришел заткнуть мне рот. Вот сволочь! И еще телик включил! Нормально, да? Псих!

– Как он выглядит? – спросил капитан.

– Да никак! Ни рыба ни мясо. Он у меня в мобилке, сейчас покажу! – Лара сунула руку в карман шортов. – Вот! Тут все наши.

Капитан Астахов взял телефон, присмотрелся и удовлетворенно кивнул, узнав в Андрее историка Евгения Гусева.

– Почему же вы не позвонили в полицию?

– Я хотела! Честное слово! – Она прижала руки к груди и посмотрела на капитана взглядом маленькой девочки. – А потом подумала, что он может попытаться убить меня еще раз… Ну, если узнает, что не убил в первый раз, то есть что это была не я. И я решила спрятаться… пока. Забрала ее сумочку, свою оставила, документы и… Вот.

– И где же вы прятались? – Капитан взглянул на художника.

– Я ничего не знал! Клянусь! – поспешил заверить его Андрейченко.

– Выбор у меня был небольшой, как вы понимаете, – ухмыльнулась Лара. – В Доме с химерами, конечно. Там в окне на нижнем этаже доски отстают, я и влезла. И заняла комнату на втором этаже – где диван. Старый, грязный… Ужас! Там, наверное, клопы!

– И стали искать клад, – подсказал капитан.

– Ага, и стала искать клад. Между прочим, не я одна. Его все искали! И тот артист, его Глеб зовут, который там жил, и все остальные. Лазили везде – на чердаке, внизу, в подвале. И даже в саду – там полно старинных могил, прямо жуть берет. И Андрей с ними. Когда я его увидела – чуть не грохнулась, аж поджилки затряслись! Никто даже не подозревал, что он убийца! Он из себя лидера изображал, а сам шарился по дому, когда артист уходил.

– Ты хоть понимаешь, как ты рисковала? – спросил художник.

Лара пожала плечами.

– Они все говорили про привидения, прямо как дети! – Она рассмеялась. – А Глеб мне мешал, и я решила его… нейтрализовать. Пришла ночью в его комнату, он был под парами… Вообще они квасят как свиньи, эти актеры. Богема! Пришла и шепчу: «Уходите! Здесь смерть!» – ну, и еще всякие страшилки. А потом врубила траурный марш. А он глазки вытаращил, рот открыл, руками заслоняется… А я в длинном платье, намазалась как вампир, блестки прилепила. И платочек с кружевом ему подкинула – нашла в диване, там полно старого барахла. А он бормочет: «Амалия!» – и глаза сумасшедшие! Синие, почти черные такие глазищи… – Лара вздохнула, помолчала немного. – Ну, собрал он утром вещички и смылся. Я обрадовалась – подействовало! Сейчас, думаю, я без шума и пыли пройдусь по закоулкам. Пока нет упыря Андрюши. Не тут-то было! Глеб вечером опять вернулся, романтик. А я только закончила первый этаж. А ночью вдруг заявился на огонек и сам убивец. Меня аж в жар бросило – не к добру, думаю. Как в воду глядела! Они там пили коньяк и орали – строили планы, как спасти дом, а я стояла за дверью и слушала. А потом артист вырубился, и Андрей стал прибивать к косяку крюк. Я сначала не догнала, с чего это он, на ночь глядя, хозяйством занялся. А потом меня как по башке бабахнуло – это же он крюк прилаживает, чтобы Глеба повесить! Якобы тот сам повесился, под кайфом. Чтобы ни одна живая душа больше не сунулась в этот проклятый дом и не мешала ему искать. Ах ты, думаю, сволочь! Что задумал! Дашки тебе мало, душегубу?

Смотрю, надевает на Глеба петлю, поднимает… И тогда я ему по башке кирпичом! – Лара взмахнула рукой. – Он с копыт, как подкошенный… Оба! Я все время таскала с собой полкирпича, на всякий пожарный. Я, конечно, не верю – какие, к черту, привидения, двадцать первый век… Просто смешно! Но береженого Бог бережет, как говорит бабуля. И тут вдруг слышу, кто-то летит по лестнице, спотыкается! Я чуть не рухнула рядом с ними! Только успела выскочить из комнаты и за дверь, как смотрю – какой-то мужик мчится через пять ступенек, с фонариком! Пока он там с ними разбирался, я спустилась вниз – лестница почти не скрипит, если идти по стеночке, – и в окно! И только одна мысль крутится: а вдруг я его приговорила? Он так грохнулся на пол – аж дом тряхнуло! А Глеб сверху.

– Она примчалась ко мне в три утра, – сказал Андрейченко. – И все рассказала. Вы мне позвонили несколько дней назад насчет тела, и я ушел в подполье, сюда. Я не знал, что делать, мне нужно было подумать. Вы понимаете, убитая женщина в квартире Лары… Что я мог подумать?

– Он подумал, что это я ее! – всплеснула руками Лара, обращаясь к капитану. – Представляете? – Она повернулась к мужу: – Ты, Венька, совсем с катушек слетел! Запомни, устроить мочилово в собственной квартире может только последний идиот!

Андрейченко и капитан переглянулись.

– А я в ту ночь вернулся за теплыми вещичками, ночи стоят холодные, – поспешно сказал художник. – А тут Лара. Я схватил ее – и сюда. Сидели, беседовали, а тут вы… к счастью. Она хотела вернуться в дом и все-таки найти клад.

– Пять лимонов на улице не валяются. А он сдрейфил! – обличила мужа Лара.

– Мой друг-философ считает, что клада там нет, – заметил капитан.

– Как это нет? А куда же он делся? Андрею рассказала последняя из ихней семьи, все правда! Хотите в долю?

Она с ухмылкой смотрела на капитана своими васильковыми глазами, в которых прыгали черти, и Коля почувствовал, как у него начинают гореть уши…


… – Понимаете, Леонид Максимович, она не ушла из дома, несмотря на то, что там был убийца. Отчаянная девица. И мне почему-то кажется, что дело тут не только в кладе… – глубокомысленно заявил капитан Астахов своему начальнику, отчитываясь о встрече с художником и Ларой Андрейченко.

– А в чем?

– Она не хотела оставлять этого артиста наедине с убийцей.

– Ты думаешь? – удивился Кузнецов.

– Ну! Она так говорила о нем: и беззащитный, и одинокий, и глазищи синие… И явилась к нему под видом Амалии Шобер, а могла ведь дать кирпичом по макушке. Она девица решительная и без царя в голове. Неспроста это.

– Как я понимаю, ей нравятся мужчины денежные, а артист беден, как церковная мышь, – заметил Кузнецов.

– И на старуху бывает проруха! – мудро заметил капитан. – И не все в жизни измеряется деньгами.

Кузнецов кивнул…

Глава 37

…И опять новости «Приюта»

…Шуму наделала эта история – не передать! В городе только и разговоров было, что о Доме с химерами, тамошних привидениях и убийстве артиста. Слухи роились и множились. Число убитых артистов уже достигло трех. А в саду таинственным образом открылись чудотворные останки. Народ валом повалил посмотреть и пощупать дом собственными руками. Слухи, сплетни, толки, причем из самых достоверных источников – в том числе о том, что дом отдают под филиал Молодежного театра – креативный Виталий Вербицкий постарался, распустил слушок. И даже название уже придумано: «Приют лицедея». Теперь снести дом втихаря не получится!

Никакие озарения больше не посещали ни меня, ни Галку, и мы были отрезаны от следствия по убийству Лары Андрейченко. Глеб рассказал, что произошло в доме в ту ночь, – мы снова сидели в «Детинце», обсуждали последние события. Галка ахала, я была подавлена, мне казалось, что произошла какая-то чудовищная ошибка. Евгений Гусев – умница, прекрасный специалист, кругом положительный молодой человек – убийца? «А мотив, – спросила я. – Почему он хотел вас убить?» – «Наследство Шоберов, – сказал Глеб. – Оно спрятано в доме, а я ему мешал. И Голос – его рук дело, прав был Федор со своей «Китайской комнатой».

– Меня спасла Амалия Шобер, – сказал он, понизив голос. – Вы, конечно, не поверите, но она была… есть! Если бы не она… Я чувствую, она где-то рядом!

Мы с Галкой переглянулись. Галка покачала головой…

В один прекрасный день позвонил Кузнецов и ввел меня в курс событий – как он сказал, из чувства благодарности и в знак восхищения. Оказалось, что убита была не Лариса Андрейченко, а ее подруга – убийца попросту промахнулся. Кто убийца? Им оказался, к моему изумлению, Евгений Гусев! Сообщение, что Лара жива, меня не удивило, я подозревала, что она жива. А вот что убийцей оказался Евгений Гусев… Невероятно! Как? Почему? Что их связывало?

– А мотив, – спросила я.

– Екатерина Васильевна, обещаю рассказать вам все после окончания следствия, честное слово! – заверил меня Кузнецов. – А пока могу сказать только одно: вы меня снова удивили своей нестандартной женской логикой, интуицией и озарениями. Вот так.

…Мы собрались в доме – все Общество спасения Дома с химерами. Вытащили из зала хромые стулья и расселись на крыльце. Из сада доносились щебет птиц и благоухание жасмина. Все были возбуждены и полны замечательных идей.

Молодежный театр явился в полном составе во главе с режиссером Виталием Вербицким, включая героя дня Глеба Кочубея – бледного и печального, которого опекала Ляля Бо; примчался студент Лёня Лаптев с товарищами и разномастные активисты; само собой разумеется, прибыл брызжущий энтузиазмом журналист Леша Добродеев; пришел философ Федор Алексеев и привел с собой никому не известную скромную девушку в голубом сарафанчике, с хвостиком волос, украшенных голубым бантиком. К моему изумлению, я узнала в ней Ларису Куровицкую. Заметив меня, она кивнула, протиснулась ко мне через толпу, и мы обнялись.

– Это ты? – спросила я, отстраняясь и разглядывая ее. – Живьем или привидение?

Она расхохоталась.

– Это я! Живьем, честное слово! Катюша, извини Веньку за тот звонок, он всем знакомым звонил, думал узнать обо мне. Всех взбудоражил и перепугал до смерти. И сам перепугался. Художники – они, знаешь, какие паникеры! А Венька особенно.

Ничего себе – паникеры! Любой бы запаниковал на его месте.

– Лариса, что случилось? Кто была та девушка?

– Моя знакомая. Она вообще не при делах, он перепутал ее со мной. Вот и не верь после этого в судьбу.

– Почему он хотел тебя убить?

– Катенька, я все тебе расскажу! Потом! Ладно? Веня говорит, ты ему очень понравилась! – Она чмокнула меня в щеку и убежала на свое место.

– Так это твоя Лариска? – Галка вытаращила глаза. – Красотка, ничего не скажешь. И живая! А я не верила…

– Живая. С ней всегда истории. И в школе, и сейчас. – Я вспомнила свой ночной звонок Кузнецову…

– Я все-таки не понимаю, как ты догадалась, что она жива?

– Наверное, из-за художника, Галюсь. Понимаешь, он говорил о ней как о живой, в нем не чувствовалось… Знаешь, когда погибает родной человек, это горе, недоумение, это сильное чувство! Ничего этого не было, понимаешь? И я подумала: а вдруг ошибка? И он знает, что это не Лариса? Тогда становится понятно, почему он позвонил мне… Лариса сказала, он всем знакомым звонил.

– С красивыми всегда так, – вздохнула Галка.


…Разговоры вились вокруг ночного происшествия с Глебом и, разумеется, вокруг клада, спрятанного в доме.

– Я же говорил! – кричал Жабик. – Надо было сваливать отсюда! Этот Гусев мне сразу не показался, сноб несчастный! И еще этот висельник! А ведь никто не верил! Думали, я псих!

– Обыскать и найти клад, – бубнил Арик. – А Гусев сволочь! Мы его как родного, а он…

– Продать и сделать ремонт!

– Изображал тут из себя! Душегуб!

– Слушай, Федя, а как ты догадался? – в который уже раз спрашивал режиссер. – Как ты подгадал в ту самую минуту? Предчувствие? Дедукция?

– Глебушке сказочно повезло! – закатывала глаза Ляля Бо. – Это ду́хи из сада вмешались. Я же говорила! Они за нас!

– Ага, повезло прям сказочно, – саркастически фыркал Жабик. – Чуть лапти не сплел!

Те, кто был посвящен в историю дома, наскоро пересказывали события вновь прибывшим. Обстановка была накалена – привидения, убийство, клад, таинственные надгробия в саду распалили воображение присутствующих. Это было как фейерверк, карнавал, приземление летающей тарелки на городской площади, посреди набившей оскомину каждодневной рутины.

– Немедленно обыскать! С миноискателем! – надрывался Жабик. – Виталя! Ты обещал достать миноискатель!

– Обыщем. Остынь, Петруччо. Все будет пучком.

– Даешь «Пр-р-риют лицедея»! Не отдадим ни пяди! Духи предков за нас!

– Молодежный, авангард-студия!

– Костьми ляжем!

– Найдем клад!

– Поднимем общественность!

– Переселимся в дом и не допустим! Ляжем под бульдозер!

Глеб Кочубей в прениях участия не принимал, равно как и Федор Алексеев и его спутница – скромная девушка в голубом сарафанчике с ярко-голубыми глазами. Глеб был печален, погружен в свои мысли; время от времени взглядывал на спутницу Федора и тут же отводил взгляд, испытывая странное чувство, что уже видел ее раньше. Глаза их встретились, и девушка подмигнула Глебу, что его немало озадачило.

– Если найдем клад, то можно обойтись без спонсоров! – горячился Лёня Лаптев. – Я тут прикинул стоимость ремонта, у меня брат в строительном бизнесе. Организуем волонтеров, скинемся, кто сколько может! – Он потрясал блокнотом с расчетами.

– Само собой, – поддержал его Жабик. – Не будем унижаться перед толстосумами.

Все говорили разом, кричали, размахивали руками, вскакивали с мест. У каждого был свой план спасения. Эхо голосов металось по дому, сливаясь с галдежом ворон в саду и шелестом сквозняков, гоняющих тучи пыли сверху донизу, и казалось, дом вздрагивает от новых жизненных токов, вливающихся в его старые жилы.

Федор Алексеев поднял руки, призывая к тишине.

– Внимание, господа! Позвольте мне! – Он дождался тишины и сказал: – Вынужден вас разочаровать, но боюсь, что без спонсоров не обойтись. Подозреваю, что клада в доме уже нет.

– Как это уже нет?! – взвился Жабик. – Федя, ты чего? Ведь историк искал! Он Глебыча чуть не убил из-за клада!

– Федя, ты уверен? – спросил режиссер.

– Ни-че-го не по-ни-маю!

– А куда же он делся? Федя!

Тишина вдруг наступила такая, что было слышно, как потрескивают старые деревянные перекрытия. Все смотрели на Федора требовательно и выжидательно, и он почувствовал себя душителем младенцев и бессердечным злодеем, возвращающим их на землю и лишающим иллюзий. Он немного помедлил и спросил:

– Как, по-вашему, господа, почему Гусев ничего не нашел?

– Не успел!

– Не там искал!

– Не так все просто, – возразил Федор. – Не забывайте, что он профессионал, историк. У него был оригинальный план дома и последующие – здание несколько раз перестраивалось. Если он ничего не нашел, то, возможно, и искать было нечего? – Он обвел притихшую аудиторию многозначительным взглядом.

– Федя, огласи весь список, пожалуйста, – сказал режиссер. – Не рви душу. А мы все обсудим и придем к общему знаменателю. Ты сказал, клада нет. А был?

– Был. Гусеву рассказала о нем Каролина Августовна, последняя из Шоберов. Он бросился искать, и… ему в итоге отказало чувство реальности. («Крыша поехала», – подсказал Жабик.) Именно. И он пошел на крайние меры, выживая из дома сначала актеров, а потом Глеба. Я знаком с Евгением, правда, не близко. Он одинок, фанатично любит историю, все лето на раскопках, благо вокруг города полно старых поселений. Мне всегда казалось, что он живет в своем собственном мире, весь в прошлом. Вся эта история с убийством – просто дичь, до сих пор не могу поверить…

– Женька Гусев всегда был с большим прибабахом, – негромко заметил Леша Добродеев. – И не женат ни разу, – добавил он ни к селу ни к городу.

– То есть ты хочешь сказать, что клад нашли раньше? – уточнил режиссер. – Что ты хочешь сказать, Федя?

– Не обязательно. Я хочу сказать, что он исчез. Пропал.

– Как это?

– Загадками говоришь, философ!

– Федорыч, по-моему, ты хватил, – сказал Добродеев. – Женька Гусев далеко не дурак, несмотря на бзики, и если он искал, значит, клад существует.

– Федор Андреевич, по-моему, вы не правы! – выкрикнул Лёня Лаптев. – Мы вас очень уважаем как философа, но не согласны! Нужно искать! Давайте проголосуем!

– Ша, господа! – призвал к порядку Вербицкий, поднимая руку. – Федя, излагай!

– Извольте. Надеюсь, все помнят историю последнего Шобера, отца Каролины? Помните, Гусев рассказывал?

– Бандиты сожгли его в камине!

– Верно. Легенда говорит, что бандиты бросили его в горящий камин. Времена были жестокие и страшные… – Он сделал паузу. – А если допустить, что все было не так, что его не бросали в камин?

Ответом ему была тишина. Даже неугомонный журналист Леша Добродеев растерялся и не знал, что сказать.

– Судите сами, господа, – продолжал Федор. – Вот факты. Часть первая. Каролине четыре года; в доме живут бандиты, которые топают сапогами, горланят песни и стреляют в люстру; Каролина с няней и ее престарелый отец с больным сердцем безвылазно сидят наверху. Однажды бандиты дали ей хлеба и леденцов. Какой вывод можно сделать из сказанного? – Новая пауза. – Судя по всему, бандиты не проявляли к ним враждебности и даже подкармливали. Похоже, отчаянные головорезы пожалели двух беззащитных стариков и ребенка. Согласны?

Не дождавшись ответа, он продолжил:

– Считаем, консенсус. Поехали дальше. Часть вторая. Однажды – это был конец октября – Каролина вышла из своей комнаты. С верхней ступеньки лестницы она увидела следующую картину: пылает камин, вокруг него стоят бандиты, а в камине лежит головой внутрь ее отец. Она, перепуганная, бросилась к няне. Это было рождением легенды о зверском поступке бандитов, которые разожгли камин и бросили туда старого Шобера. Кстати, камин был вон там! – Он указал рукой, где именно был камин. – В холле, у глухой стены. Теперь его нет, но на чердаке до сих пор торчит каминная труба…

И, наконец, часть третья. Старушка рассказала Гусеву о… скажем, семейной реликвии, которую привез из Германии первый Шобер, в семнадцатом веке, и Гусев стал ее искать. Но реликвии, я думаю, уже нет. Это моя версия. Почему? Подумайте! Я дал вам в руки все козыри.

Он обвел аудиторию взглядом – ответом ему было молчание.

– Екатерина, капитан Астахов говорил о вашей потрясающей интуиции. Никаких мыслей? – спросил он, с улыбкой глядя на меня.

Я вспыхнула и пробормотала:

– Ну что вы, капитан Астахов пошутил… Дайте подумать… Этот клад… Это были не ценности, не золото? То есть не металл? – Что-то брезжило в моей голове – ощущение было такое, словно я пробираюсь через заросли колючек.

– Однозначно. Это было не золото, – ответил Федор. – И не металл.

– Откуда ты знаешь, что это было? – выскочил Жабик.

– Был конец октября, уже похолодало, и они разожгли камин… – Я словно видела перед собой трагическую сцену, имевшую место около века назад.

– Ну да, и, пьяные, бросили туда старика!

– А Каролина увидела!

– Екатерина! – воскликнул Федор, поднимая руки, чтобы гвалт утих.

– Это было что-то… картина, книга, карта… Что-то, что горит! – выпалила я.

– Браво, Екатерина! – Федор захлопал в ладоши.

– Старый Шобер бросился в камин, чтобы спасти эту вещь! Он прятал ее в камине, а когда увидел, что бандиты разожгли огонь, бросился ее спасать. Он умер от разрыва сердца, когда понял, что его сокровище погибло.

– Верно! Скорее всего, так и было. Я восхищен, Екатерина, – Федор поклонился. – Ваша логика безупречна! Таким образом, вопрос о спонсорах по-прежнему актуален.

– И что это было? – спросил Жабик. – Может, ты и это знаешь?

– Это была печатная Библия Иоганна Гутенберга, которая считается началом истории европейского книгопечатания и была создана примерно в тысяча четыреста пятидесятом году. Семейная реликвия семейства Шоберов. Это самая дорогая в мире книга.

– Откуда ты знаешь, что это было? – спросил Арик. – Это могло быть что угодно! Картина, например.

– Это была Библия, – сказал Федор. – Каролина рассказала о ней Гусеву, и он решил, что раз она не была найдена, то все еще находится в доме. А найдена она не была, иначе были бы слухи – такую находку не утаишь. У меня есть свидетель, господа, который подтвердит, что это была именно Библия Гутенберга. Прошу любить и жаловать: новый член Общества спасения Лара Андрейченко!

Улыбающийся Федор повернулся к девушке в голубом сарафанчике. Та поднялась, поклонилась и сделала реверанс.

– Откуда ты знаешь? – снова выкрикнул Жабик.

– Мне рассказал Гусев, – сказала девушка. – Мы были знакомы. Я даже начала искать эту Библию… Самостоятельно.

Встретившись взглядом с Глебом, она снова подмигнула, и он вспомнил, где ее видел! И спросил:

– Это ты его кирпичом?

– Я. Извини за Амалию. И за музыку. Ты мне мешал, и я решила выкурить тебя из дома.

– Да нет, ничего, пожалуйста. Я всегда всем мешаю… – пробормотал Глеб. – Спасибо!

– Кирпичом? – удивился Жабик. – Кого?

– Гусева! Он пытался повесить Глеба, и я стукнула его кирпичом, – непринужденно объяснила Лара. – И Глеб свалился на пол. Ушибся?

Глеб улыбнулся и кивнул, рассматривая девушку – яркие ее глаза и веснушки на переносице, – ему казалось, он узнает в ней сиреневую женщину Амалию…

– Так это ты его? Я думал, Глебыча Федя спас! – воскликнул Жабик.

– Глеба спасла Лара, – сказал Федор. – Если бы не она… Я мог не успеть.

– Какая потрясающая тема! – вскочил взволнованный Леша Добродеев. – Бомба! Библия, убийство, старинная легенда, проклятие дома Шоберов, старые могилы, призрак Амалии – это же с ума сойти! Народ это любит. Нужны детали. Федорыч, слышишь? И вы… Лара! – Он галантно поклонился.

Федор рассмеялся. Леша Добродеев, похожий на пионера-отличника своей круглой физиономией и честным взглядом круглых голубых глаз, был известен неудержимой и совершенно бессовестной фантазией – свои материалы он сочинял с ходу, нисколько не озабочиваясь достоверностью, как говорили его коллеги-журналисты, «на голубом добродеевском глазу»…


…Они еще долго сидели на крыльце Дома с химерами – кто на табуретках, кто на ступеньках. Разговор вертелся вокруг спасения «Приюта», и лишь молодые люди – Лёня Лаптев и его друзья, голова к голове, за пышными кустами жасмина, – тихонько бубнили, не желая соглашаться с утратой прекрасной легенды, а также надежды. Иногда они увлекались, голоса их становились громче, и тогда оттуда доносилось возбужденное: «На чердаке! В подвале! Фонари… веревку… каминная труба! Раскопать! Миноискателем! В стенах! Найдем и тогда посмотрим! Необязательно Библия, может, еще что-нибудь! В старых домах всегда клады!»

И так далее, и тому подобное…


…Историку Евгению Гусеву было предъявлено обвинение в убийстве Дарьи Тканко и в покушении на убийство Глеба Кочубея. Следствие установило, что к убийству бармена из «Белой совы» Валдиса он причастен не был – с барменом разобрался кто-то из своих, слишком неоднозначной фигурой был покойный и жизнь вел также пеструю и неоднозначную.

Глава 38

Прощание

А напоследок я скажу:

прощай, любить не обязуйся.

С ума схожу. Иль восхожу

к высокой степени безумства…

Белла Ахмадулина. «Прощание»

Третий этаж, длинный коридор, знакомая дверь с табличкой «Генеральный директор». Я вошла. Из-за стола на меня уставилась секретарша Лилечка, Лилия Владимировна. Она смутилась, вспыхнула, привстала. Она не знала, как на меня реагировать. Когда-то мы были в умеренно дружеских отношениях.

– Лилечка, привет! – беспечно говорю я.

– Катя… добрый день!

– Я к господину Ситникову.

– Да, конечно, я сейчас спрошу!

Она готова сквозь землю провалиться, она не знает, как держать себя со мной, никаких распоряжений на мой счет, видимо, не поступало. Или, наоборот, поступало?

Я иду мимо ее стола, она хватает трубку телефона, тут же кладет обратно. Я открываю дверь и слышу окрик:

– Я же просил никого не впускать!

Я с треском захлопываю дверь, Ситников поднимает на меня глаза и начинает медленно багроветь.

– Здравствуй, Саша, – говорю я.

Я хотела сказать, «господин Ситников», но в последний миг удержалась, побоявшись, что это прозвучит издевательски.

Он молча смотрит на меня – впал в ступор, не иначе. Необходимо заметить, что Ситников изменился к лучшему: стильная прическа, костюм, галстук – это при его-то нелюбви к костюмам и галстукам, которые его «душат», и вообще ко всякому официозу. Новая женщина явно приложила руку к его имиджу.

– Мне нужно поговорить с тобой, – произношу я.

Он выскакивает из-за стола, неловко отодвигает кресло у журнального столика в углу, делает приглашающий жест рукой.

– Здравствуй, Катя, рад тебя видеть, – говорит он и добавляет громче: – Лиля, нам кофе! – Он прекрасно знает, что секретарша подслушивает под дверью, сгорая от любопытства.

Мы сидим по обе стороны низкого журнального столика, испытывая странное смущение, хотя, казалось бы, ну что здесь такого? Не чужие ведь. Два года прекрасных отношений. Я удерживаю вздох.

– Как ты? – Ситников наконец придумал, о чем спросить.

– Хорошо, спасибо. У тебя тут много перемен. – Я обвожу взглядом кабинет, над которым поработал дизайнер: новая мебель, стеклянные шкафы с золотыми корешками каменных книг – энциклопедий, словарей и справочников, – из тех, что никогда не вытаскиваются и не читаются; белые жалюзи, кремовые гардины – все солидно, богато. Прежде здесь было проще. Я вспомнила, как часто бывала здесь, просто забегала, соскучившись, и он бросался ко мне, как утопающий, и я уворачивалась от его рук и поцелуев, хохоча, пугая его и себя, крича: «Пусти! Ой, кто-то идет!»

Наши глаза встретились, я поняла, что ему вспомнилось то же самое…

Открылась дверь, и Лиля вкатила столик с кофейником и чашками. Зыркая в мою сторону, она торопливо расставила чашки на журнальном столике.

– Мы сами, спасибо! – бросил Ситников, и она с сожалением вышла. – Как ты? – снова спросил он, хватая кофейник.

– Нормально. А ты?

– Нормально. Жарко сегодня! – он утер лоб носовым платком.

Жарко? Не заметила… Очень тонкое замечание. Говорить нам, похоже, не о чем. Мы оба испытываем чувство неловкости и отводим взгляд. Не нужно было приходить… Или нет, все правильно! Нужно поставить точку, раз и навсегда. Кроме того, я пришла не просто так, а по делу. Галка порывалась идти со мной и сидеть в приемной – она еще надеялась, что у нас с Ситниковым «слепится», но я пресекла ее намерение в зародыше.

– Саша…

– Да! – Он вздрагивает и впервые смотрит мне в глаза.

– У меня к тебе просьба. Нужны деньги…

– Тебе?

Я рассмеялась.

– Нет! – не удержалась и добавила: – Мне от тебя ничего не нужно! – В моих словах прозвучала невольная обида. – Тут у нас образовалась группа поддержки Молодежного театра, мы хотим отбить для них Дом с химерами, а то его собираются снести.

– Дом с химерами? – Ситников, похоже, удивился. – Что такое Дом с химерами?

– Дом, которому около двухсот лет, на берегу реки, между городом и Посадовкой. Эту землю собирается выкупить Речицкий и устроить там гидропарк. Ну, ты знаешь – с лодками, скутерами, пляжами, кафешками. А мы хотим его для театра – помещение, как ты сам знаешь, у них тесное.

Не уверена, что знает. Ситникову шляться по театрам некогда – надо крутить бизнес. Но был тут один нюанс… нюансик! Нюансик, но весомый. Имя Речицкого – вечного конкурента – действовало на Ситникова, как красная тряпка на быка. Скажете, некрасиво? Согласна, но ведь правда же! Святая правда. В глазах Ситникова меж тем появился стальной блеск. Признаться, именно на это я и рассчитывала. Нет-нет, я не хочу сказать, что Ситников был жлобом и стяжателем, который вырвет кусок хлеба из горла голодного! Он давал деньги на местный детский дом, на новогодние праздники двум городским школам – тем, в которых учился, на приют для бездомных собак, которых давно пора убрать из города. Он был нормальным, Саша Ситников, горячим, безудержным, грубоватым, но не бессердечным. А тут еще и Речицкий…

– Адрес! – произнес он жестко.

Кажется, клюнуло!

– Вербная, семь. Это по центральному шоссе в сторону Посадовки…

– Знаю! Что именно нужно?

– Деньги и связи. Понимаешь, там когда-то хотели устроить этнографический музей, но не было денег. На снос денег тоже нет, но, понимаешь, идея про снос – это как пробный камень: промолчит город или не промолчит. Если проглотит, то Речицкий тут же отсчитает деньги. Зачем сносить, спрашивается, если нет желающих купить участок? Значит, есть, и все называют Речицкого. В самом крайнем случае можно устроить там и музей, и театр, там много места, два этажа, и сад – в нем тоже можно давать спектакли. Ребята из Молодежного поднимают всех – музей, охрану памятников, археологов. Твой друг Леша Добродеев делает материал. Удивительно, что он не обратился к тебе…

При упоминании имени Добродеева Ситников дернул плечом, словно отгонял назойливую муху.

– Ребята из Молодежного? Вербицкий?

– Вербицкий. Знаешь, я всегда думала, что он, если честно, не совсем вменяемый… Вроде придурка. А он просто прикалывается – ему нужно удивлять и поражать публику, он настоящий лицедей, балаганщик… Кстати, в этом доме до недавнего времени было общежитие работников культуры.

– Ты, как я посмотрю, сдружилась с артистами? – неприятным голосом спросил Ситников.

Кажется, я перегнула палку, забыв, что Александр Павлович – собственник и хищник, и, несмотря на близкую свадьбу с новой невестой, ничто не забыто. Он, набычившись, смотрел на меня, а мне хотелось подразнить его и ответить: «Ага, сдружилась! Классные ребята!» Но для пользы дела следовало попридержать язык, как учит подруга детства Галина, и шагать прямиком к цели. А самый простой путь к цели, красная тряпка перед носом быка, наш враг номер один – аферист Речицкий, который затевает стройку века – гидропарк, разрушая при этом исторические культурные ценности.

И я ответила:

– Да нет, Саша, я почти никого там не знаю. Это Лешкины знакомые. Кстати, я недавно виделась с ним – он рассказал, что принимал участие в устройстве твоего счастья.

Сорвалось с языка!

– Мы давно не виделись, – процедил Ситников и снова дернул плечом.

Никак разбежались? После такой замечательной услуги, как знакомство с женщиной-вамп? Вопиющая неблагодарность, Александр Павлович! Да после того, как этот сводник устроил встречу с женщиной вашей мечты, ему полагается почетное место в вашем доме на всю оставшуюся жизнь! И французский коньячок в придачу. А тут получается – познакомил с моделькой и пшел вон? От Лешки просто так не отцепишься, а тут давно не виделись! Странно.

– Сколько вам нужно? – спросил Ситников.

Я вытащила из сумочки блокнот и ручку и, как опытный банковский служащий, написала на листке сумму. Протянула ему блокнот. Руки наши соприкоснулись, и мы оба отдернули их. Блокнот упал на чашку с недопитым кофе, чашка опрокинулась; мы оба смотрели на ручеек кофе, резво бегущий по столу. «Как моя разбитая жизнь», – сказала бы Галка.

– Двумя траншами, – сказал Ситников, отрываясь от ручейка. – У вас там есть грамотный бухгалтер?

– Я спрошу. Спасибо, Саша.

Кажется, финита? Поднимайтесь, Екатерина Васильевна, и освободите помещение. Я поднялась, протянула ему руку. Он, поколебавшись, взял. И тотчас я почувствовала, как нас обоих тряхнуло. Мы смотрели в глаза друг дружке – время остановилось. Мне казалось, он вспоминает… Он помнит! Он все помнит! И картинка, яркая радостная картинка у нас – одна на двоих: сверкающий океан, обжигающий белый песок, ленивое шевеление пальмовых листьев, пронзительные крики павлинов… безмятежный летний день… И желание, которое захлестывало нас и било через край… И чувство, что это навсегда, что мы вернемся и будем возвращаться вечно, что это нельзя разорвать, проесть, уничтожить, что это неисчерпаемо!

Мне казалось, Саша сейчас скажет… он скажет: «Катюха, дурында моя, мы сошли с ума! Как мы могли? Я же подыхаю от любви! Я подыхаю без тебя! Что с нами случилось?»

Мы не разнимали рук, они все еще были вместе – Сашкина горячая сильная рука и моя…

Говори! Скажи хоть что-нибудь! Не молчи!

И в этот самый миг дверь распахнулась, и в кабинет без стука стремительно вошла женщина. Высокая, с длинными платиновыми волосами, в белом платье с высоким разрезом на бедре, в туфлях на высоких каблуках. Я вспомнила свое новогоднее платье с «бессовестным» разрезом, которое провисело в шкафу ненадеванное чуть не два года – стеснялась, дуреха! А с другой стороны – вещи нужно уметь носить!

Она была хороша! Да что там хороша… Она была ослепительна! И она умела носить вещи. Всякая вещь смотрелась бы на ней как произведение искусства. Женщина с обложки. С ней ворвалось облако крепкого парфюма, вокруг головы воссиял нимб – она приняла стойку спиной к окну. Ситников выпустил мою руку. Мы все смотрели друг на друга.

– Саша, познакомь нас! – Голос сирены.

– Это Екатерина, это Рита.

«Екатерина, Рита» – и все! Рассказал бы, кем мы тебе приходимся, интересно ведь! Бывшая подруга Екатерина и невеста Рита, только не подеритесь, девочки.

«Держи себя в руках», – сказал Каспар чопорно.

Ох, этот Каспар! Его тут только не хватало!

«Держи себя в руках, – повторил Каспар. – Надеюсь, вы не вцепитесь друг дружке в волосы?»

– Екатерина? Я слышала о вас от Добродеева. Он говорил, вы дружите.

Я дружила не только с Добродеевым…

– Мы знакомы. – Во второй раз за последнее время мне приходится объяснять, в каких я отношениях с Лешкой.

– Саша, извини, что я ворвалась на ходу! – Она повернулась к Ситникову. – У меня возникла небольшая проблемка!

Она выразительно взглянула на меня, и у меня появилось желание усесться обратно в кресло, но вместо этого я сказала:

– Я уже ухожу. Рада была познакомиться.

– Я тоже. Вы хоть решили свои дела? Я не помешала? – В голосе – преувеличенное запоздалое беспокойство: ах, я такая стремительная, ворвалась без спроса, как близкий человек, но я понимаю, у вас тут свои деловые отношения. Она переводила ироничный взгляд с меня на Ситникова.

– Хочешь кофе? – спросил Ситников – в голосе грозовые нотки. Есть еще порох в пороховницах, оказывается! – Сядь, передохни.

– Конечно, Сашенька! – отозвалась она с готовностью. – Ой, кофе разлился!

Мысль о том, что она сейчас вломит ему за меня и за обещанный взнос – если он, разумеется, признается, – была мне и приятна, и неприятна. Так тебе и надо! И вместе с тем я испытывала сожаление – такую женщину можно было пожелать врагу! Притвора, манерная, мотовка, разумеется, и вообще… Что вообще, спросите вы? Да все, что угодно! То есть ничего хорошего, кроме внешности. Да и то, если поскрести хорошенько, неизвестно, что от нее останется.

Такой я увидела невесту Ситникова. Скажете, во мне взыграло оскорбленное самолюбие? Или даже ревность? Не знаю, может, и взыграло… взыграли. Я ведь человек, и ничто человеческое… и так далее. Тем более слабая брошенная женщина. Подушками, во всяком случае, они бросаться не будут. И поливать водой из чайника он ее тоже не будет.

«Как будто это так важно! – фыркнул Каспар. – Ну, не будут и не будут. Они найдут другие развлечения. Поездку на Канары, например».

Видение смеющегося загорелого Ситникова с капельками океанской воды на плечах мигнуло и погасло. Теперь действительно все. Дура! Вообразила себе! Яркие картинки, горячие руки, вечное лето! Все кончается, все когда-нибудь кончается – ничего не удержать навечно. Все просыплется, как нагретый солнцем песок сквозь пальцы. И ничего уже не вернуть…

Каспар вздохнул, но промолчал. Как на похоронах, честное слово! Ничего, как-нибудь выкарабкаемся… Жизнь продолжается, и впереди еще много хорошего. Я представила себе ее туалеты на Канарах и шикарный отель, где они будут жить, бутики и рестораны… и подавила вздох. Еще и зависть, оказывается.

– Завидовать некрасиво! – вылез Каспар. – И грех.

– Пошел вон!

Я улыбнулась судорожной улыбкой, больше похожей на гримасу, кивнула обоим и пошла к выходу, покачивая бедрами… Пытаясь, во всяком случае, и прекрасно при этом понимая, что до нее мне ох как далеко! Сжав кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Зная, что они смотрят мне вслед. Только не разреветься! Только не разреветься перед ними! Перед ней! Не доставить ей подобного удовольствия… Я ожидала, что она скажет мне в спину что-нибудь вроде: «Заходите, не забывайте!» – с изрядной долей сарказма, но она промолчала. Ситников тоже не проронил ни слова. Гробовую тишину нарушали только мои шаги…

Лиля вскочила при моем появлении.

– Лилечка, до свидания!

– До свидания, – отозвалась она. – Я так рада… Я думала, у вас…Ой, вы только не подумайте… – залепетала она, прикладывая ладошки к горящим щекам. – Вы не знаете, Катя, она его приворожила! Все говорят! – Последнее – шепотом, покосившись на дверь ситниковского кабинета. – Она всех своих сюда устроила!

Еще и ведьма! Похоже, попали вы, Александр Павлович. Бог в помощь!

К моему изумлению, на улице меня ожидала Галка. Она бросилась ко мне, как истомленный жаждой путник к живительному источнику.

– Ну что? Получилось? – В ее глазах была надежда, и вряд ли она имела в виду благотворительный бизнес.

– Получилось! Все в порядке. А ты как сюда попала?

– Ну, в общем…

– Шла мимо?

– Катюха, неужели ты ничего не понимаешь? – простонала Галка. – Ведь уводят! Пятнадцатого августа свадьба. А ты… бесчувственная! Как бревно, честное слово!

В глазах ее стояли слезы. Неужели моя подруга до сих пор надеялась, что мы взглянем друг другу в глаза, опомнимся и он отставит длинную модельку? А ведь она на голову длиннее, вспомнила я, и еще каблуки! Чувствуется характер! Не уступлю ни пяди! А то, что ты на голову короче, – твои проблемы. Точка.

– Последний шанс? – хмыкнула я, хотя мне хотелось завыть от отчаяния.

Галка махнула рукой.

– Деньги хоть дал?

– Кажется, дал. Если не отнимут. Там теперь двое хозяев, – не удержалась.

Галка смотрела на меня с состраданием, как на свежеиспеченную вдову с выводком детишек, и у меня мелькнула мысль, что, может, и не стоила моя «Охота» такой жертвы. Но я задавила подлую мысль в зародыше – «Охота» здесь ни при чем, здесь дело в принципе! Не нужно забывать, что я самостоятельная и независимая личность. Кроме того, он даже не пытался… Он ничего не пытался! Мог ведь позвонить… А Лешка Добродеев все-таки скотина! Никогда не прощу, чертов сводник!

* * *

…А скотина и чертов сводник Лешка Добродеев тем временем погряз в литературном творчестве – вдохновенно строчил историко-детективный опус на тему Дома с химерами, он же «Приют лицедея». Добродеев споро бегал толстыми пальцами по клавиатуре компьютера, даже повторял вслух отдельные фразы, словно пробовал на вкус, и все время подбадривал себя восторженными выкриками: «Прекрасно сказано!», «Гениально!», «Молодец, Добродеев!» и «Так держать, курилка!»

Собираясь придать своему произведению некий сакрально-мистический оттенок, он ночь напролет шерстил эзотерические сайты в поисках красивого эпиграфа, душераздирающих рассказов очевидцев о непознанном и всяких других страшилок. И сейчас деловито вставлял в свой текст нарытое за ночь. На столе рядом с компьютером стояла большая кружка с кофе и блюдце с крошечными маковыми рогаликами.

«Есть многое на свете, друг Горацио… – бормотал журналист между возгласами восторга. – Ох, многое! Очень много всего… что и в дурном сне не снилось… мудрецам… и не приснится! А Добродеев, как всегда, в курсе, на коне, с флагом, и впереди планеты всей! Ох уж этот Добродеев! Снимаю шляпу перед его творческим гением!»

И так далее, и тому подобное…

Глава 39

Бум!

…Не видя, не любя, не внемля, не жалея,

Погружена в себя и в свой бездушный сон, —

Она – из мрамора немая Галатея…

Семен Надсон. «Не знаю отчего»

– Ой, Ольга Борисовна! – закричала секретарша Людмила. – Тут к вам…

– Доброе утро, Людмила. Вы подготовили материалы, которые я просила? – перебила Ольга Борисовна. Она умела, как никто, пресекать ненужные разговоры. – Пожалуйста, вызовите ко мне заведующих отделами. На десять.

Она села за свой громадный письменный стол, включила компьютер. Ольга Борисовна любила свою работу. Работа была ее вторым домом. Тем более в сложившихся обстоятельствах… Она подняла глаза от экрана и… обомлела! Между окном и дверью, как раз против ее стола, висела картина. Река, песок, заросли ивняка, кусок плетеного тына и две мальвы, склонившиеся друг к другу – как намек на некую связь и тайну. Яркий солнечный день. Голубое выцветшее небо, белое облачко, как перышко райской птицы…

Ольга Борисовна задохнулась, ей стало жарко. Она приложила ладони к щекам. Зачем-то сбросила туфли и на цыпочках, босиком, подошла к картине. Потрогала раму, провела рукой по шероховатому холсту.

Людмила вошла и стала на пороге, улыбаясь во весь рот – непозволительная вольность!

– Классная картина! Он пришел, говорит: «Она знает и ждет!» Сам и повесил. Попросил меня стать у вашего стола, искал ракурс. Это ваш знакомый? Очень приятный мужчина. Все шутил. Такой приколист!

«Она знает и ждет»? Сознание выхватило лишь эти три слова – и как это прикажете понимать? Ольга Борисовна хотела возмутиться, она чувствовала, что ей следует возмутиться и поставить на место – не то художника, не то Людмилу, – но все смотрела на картину, не в силах оторвать взгляд…

Под серебряным стаканом для карандашей белел сложенный листок бумаги. Ольга Борисовна помедлила, прежде чем протянула руку. Судьба сделала стойку. Ольга Борисовна вытащила листок, развернула. Там были вкривь и вкось написаны всего две строчки:

«В пятницу в девять, как обычно. Обещали погоду. Возьмите резиновые перчатки. До встречи. Я не гей! Честное слово».

И подпись: «Ваш Вениамин».

Ольга Борисовна пожала плечами и невольно рассмеялась. Клоун!


…Она вернулась домой – в свою крепость. Слава богу, эта дикая история осталась позади. Они нашли в себе силы переступить через нее и идти дальше. В жизни всякое случается, и мудрость в том, чтобы переступить и идти дальше.

Открыл ей Толя. Принял сумку, поцеловал в лоб. Они были как путешественники, вернувшиеся после долгогих странствий под сень родного дома. Они были неделимы, они были одним целым…

Стол был накрыт, сверкали хрусталь и серебро. И орхидеи тоже были, бледно-сиреневые. Сплошное комильфо. Все, как и раньше, в их лучшие дни. Любимое белое вино Ольги Борисовны, тушеная рыба, тоже любимая. Теплое чувство к мужу шевельнулось в груди Ольги Борисовны. Проблемы приходят и уходят, а жизнь и традиции продолжаются. А кто в жизни не спотыкался? Нужно уметь прощать. Тем более Толя поклялся, что порвал с этой женщиной окончательно – она, оказывается, знала, кто убийца, и пальцем не шевельнула, чтобы вытащить его из тюрьмы. Немыслимая подлость! Просто в голове не укладывается! Толя получил хороший урок…

Ольга Борисовна мыла руки, с негодованием вспоминала последние события и рассматривала себя в зеркале, заключенном в богатую золотую раму. Отметила мельком, что нос слегка шелушится, а на скулах рдеют красные пятна – едва заметные, – последствия речного загара. И глаза, кажется, стали ярче. Или это игра света? Правда, она стала подкрашивать веки, чуть-чуть, совсем незаметно…

Она тщательно закрутила кран, не глядя, потянула к себе махровое полотенце. Чувство собственной уместности и привычной среды, чувство родных стен охватило ее со страшной силой, и она подумала: «Ненавижу перемены!» и еще: «Господи, как я устала!»

Она посидела немного с закрытыми глазами на краю ванны, потом распахнула дверцу шкафчика и достала из-за разноцветных флакончиков губную помаду в золотом футлярчике. Она не пользовалась губной помадой принципиально, а эту купила пару дней назад совершенно неожиданно, повинуясь странному импульсу. Она раскрутила тюбик и стала красить губы. Потом коснулась помадой скул и подбородка, осторожно растерла мизинцем… С любопытством посмотрела, что получилось, улыбнулась своему отражению, вскинула голову, повела плечом…

– Оленька, все на столе! – сказали из-за двери.

Ольга Борисовна, пойманная на горячем, беззвучно ахнула и сунула помаду обратно в шкаф. После чего схватила полотенце и с силой провела по лицу.

– Иду!

…Муж с наигранным оживлением рассказывал о работе и расспрашивал Ольгу Борисовну, как прошел ее день. Она подробно отвечала, а в голове крутилась раздражающая мысль, что она в театре, а на сцене – семейный ужин, и актеры произносят заезженный и затертый, как старая пластинка, текст, надоевший до оскомины. Произносят уже в сотый раз, с одними и теми же интонациями и паузами в одних и тех же местах, и ровным счетом ничего при этом не чувствуют. Она прогнала прочь дурацкую мысль и снова подумала, что мудрость супружества – в умении прощать. Они – одна команда, и это самое главное.

Толя развивал план поездки куда-нибудь на море, в Испанию или Италию, в красивое место, в какой-нибудь маленький приморский городок, где тротуары из белого ракушечника, чистые пляжи и прозрачное море или даже океан. И десятки бутичков и кафе под полосатыми маркизами прямо на улице, и пахнет жареным мясом, свежим хлебом, кофе и цветами.

Ольга Борисовна слушала, улыбалась и одобрительно кивала.

Высокие старинные часы в углу мелодично пробили восемь; потом едва слышно звякнули на половине девятого. Затем стали бить девять – бесконечно долго; звуки накладывались один на другой, создавая стереоэффект. Мелодичный звон раздавался отовсюду – казалось, сыпались стеклянные подвески разбитой люстры, и каждый осколок вонзался Ольге Борисовне в сердце. Она представила себе, как художник сидит в своей «Хонде» около ее дома и ждет, поглядывая на часы. В машине темно, возможно, работает радио. Передают легкую инструментальную музыку. Он поминутно смотрит на часы; переводит взгляд на ее окна. Если бы кто-то заглянул в машину через боковое окно, то увидел бы его четкий профиль – крупный нос и торчащий подбородок. И серебряную монетку в вороте рубашки. И зеленые огоньки на приборной доске…

Она смотрела на мужа и видела, как шевелятся его губы, поднимаются брови, как он отбрасывает назад волосы, взмахивает рукой в такт словам. И не слышала ни единого слова.

Старинный механизм мелодично обозначил половину десятого.

Ольга Борисовна сидела с приклеенной улыбкой, вцепившись пальцами в край стола. И не сразу осознала, что муж спрашивает ее о чем-то.

– Как, Оленька? Согласна? – повторил он.

Долгую минуту она смотрела на него невидящим взглядом и вдруг выскочила из-за стола. Метнулась в спальню, распахнула шкаф, схватила свитер, пижаму, еще какие-то вещи, не понимая, что хватает и зачем. С охапкой вещей в руках она побежала в ванную комнату, затем на кухню…

Растерянный муж ходил следом и беспомощно повторял:

– Оленька, что случилось? Что ты делаешь?

…Ольга Борисовна, задохнувшись, слетела по ступенькам и выскочила из подъезда, побежала через двор на улицу. Улица была пуста.

Не может быть!

Ольга Борисовна повернула к перекрестку, чувствуя – еще немного, и она разрыдается!

Не замеченная ею машина впереди мигнула фарами…

* * *

…Они снова лежали под звездным небом. По обе стороны от костерка, горевшего чисто и ровно. Чуть пахло дымом, и было удивительно тихо.

Ночь была такая фантастическая! Снова сияли низкие звезды, и кто-то мешал громадной ложкой в небесном котле. Заметно посвежело, и с реки потянуло сыростью. Немыслимо далеко вверху пролетел спутник – прошил звездное небо слева направо. А может, это был космический корабль с человеком. Интересно, о чем он думал? О глобальных космических проблемах или о своих, маленьких, земных и незначительных?

«Наверное, он просто хочет вернуться домой, – решила Ольга Борисовна. Самое главное – вернуться домой! Остальное неважно. Пока он там…»

Реклама

Коган

Человек без сердца

Глава 1

Психотерапевт Иван Кравцов сидел у окна в мягком плюшевом кресле. Из открытой форточки доносился уличный гул; дерзкий весенний ветер трепал занавеску и нагло гулял по комнате, выдувая уютное тепло. Джек (так его величали друзья в честь персонажа книги про доктора Джекила и мистера Хайда) чувствовал легкий озноб, но не предпринимал попыток закрыть окно. Ведь тогда он снова окажется в тишине – изматывающей, ужасающей тишине, от которой так отчаянно бежал.

Джек не видел окружающий мир уже месяц. Целая вечность без цвета, без света, без смысла. Две операции, обследования, бессонные ночи и попытки удержать ускользающую надежду – и все это для того, чтобы услышать окончательный приговор: «На данный момент вернуть зрение не представляется возможным». Сегодня в клинике ему озвучили неутешительные результаты лечения и предоставили адреса реабилитационных центров для инвалидов по зрению. Он вежливо поблагодарил врачей, приехал домой на такси, поднялся в квартиру и, пройдя в гостиную, сел у окна.

Странное оцепенение охватило его. Он перестал ориентироваться во времени, не замечая, как минуты превращались в часы, как день сменился вечером, а вечер – ночью. Стих суетливый шум за окном. В комнате стало совсем холодно.

Джек думал о том, что с детства он стремился к независимости. Ванечка Кравцов был единственным ребенком в семье, однако излишней опеки не терпел абсолютно. Едва научившись говорить, дал понять родителям, что предпочитает полагаться на свой вкус и принимать собственные решения. Родители Вани были мудры, к тому же единственный сын проявлял удивительное для своего возраста здравомыслие. Ни отец, ни мать не противились ранней самостоятельности ребенка. А тот, в свою очередь, ценил оказанное ему доверие и не злоупотреблял им. Даже в выпускном классе, когда родители всерьез озаботились выбором его будущей профессии, он не чувствовал никакого давления с их стороны. Родственники по маминой линии являлись врачами, а дедушка был известнейшим в стране нейрохирургом. И хотя отец отношения к медицине не имел, он явно был не против, чтобы сын развивался в этом направлении.

Ожесточенных споров в семье не велось. Варианты дальнейшего обучения обсуждались после ужина, тихо и спокойно, с аргументами «за» и «против». Ваня внимательно слушал, озвучивал свои желания и опасения и получал развернутые ответы. В итоге он принял взвешенное решение и, окончив школу, поступил в мединститут на факультет психологии.

Ему всегда нравилось изучать людей и мотивы их поступков, он умел докопаться до истинных причин их поведения. Выбранная специальность предоставляла Джеку широкие возможности для совершенствования таких навыков. За время учебы он не пропустил ни одной лекции, штудируя дополнительные материалы и посещая научные семинары. К последнему курсу некоторые предметы студент Кравцов знал лучше иных преподавателей.

Умение видеть то, чего не видит большинство людей, позволяло ему ощущать себя если не избранным, то хотя бы не частью толпы. Даже в компании близких друзей Джек всегда оставался своеобразной темной лошадкой, чьи помыслы крайне сложно угадать. Он никогда не откровенничал, рассказывал о себе ровно столько, сколько нужно для поддержания в товарищах чувства доверия и сопричастности. Они замечали его уловки, однако не делали из этого проблем. Джеку вообще повезло с приятелями. Они принимали друг друга со всеми особенностями и недостатками, не пытались никого переделывать под себя. Им было весело и интересно вместе. Компания образовалась в средних классах школы и не распадалась долгие годы. Все было хорошо до недавнего времени…

Когда случился тот самый поворотный момент, запустивший механизм распада? Не тогда ли, когда Глеб, терзаемый сомнениями, все-таки начал пятый круг? Захватывающий, прекрасный, злополучный пятый круг…

Еще в школе они придумали игру, которая стала их общей тайной. Суть игры заключалась в том, что каждый из четверых по очереди озвучивал свое желание. Товарищи должны помочь осуществить его любой ценой, какова бы она ни была. Первый круг состоял из простых желаний. Со временем они становились все циничней и изощренней. После четвертого круга Глеб решил выйти из игры. В компании он был самым впечатлительным. Джеку нравились эксперименты и адреналин, Макс не любил ничего усложнять, а Елизавета легко контролировала свои эмоции. Джек переживал за Глеба и подозревал, что его склонность к рефлексии еще сыграет злую шутку. Так и произошло.

Последние пару лет Джек грезил идеей внушить человеку искусственную амнезию. Его всегда манили эксперименты над разумом, но в силу объективных причин разгуляться не получалось. Те немногие пациенты, которые соглашались на гипноз, преследовали цели незамысловатые и предельно конкретные, например, перестать бояться сексуальных неудач. С такими задачами психотерапевт Кравцов справлялся легко и без энтузиазма. Ему хотелось большего.

Чуть меньше года назад идея о собственном эксперименте переросла в намерение. Обстоятельства сложились самым благоприятным образом: Глеб, Макс и Елизавета уже реализовали свои желания. Джек имел право завершить пятый круг. И он не замедлил своим правом воспользоваться.

Они нашли подходящую жертву. Подготовили квартиру, куда предполагалось поселить лишенного памяти подопытного, чтобы Джеку было удобно за ним наблюдать. Все было предусмотрено и перепроверено сотню раз и прошло бы без сучка без задоринки, если бы не внезапное вмешательство Глеба.

Он тогда переживал не лучший период в жизни – родной брат погиб, жена сбежала, отношения с друзьями накалились. Но даже проницательный Джек не мог предположить, насколько сильна депрессия Глеба. Так сильна, что в его голове родилась абсолютно дикая мысль – добровольно отказаться от своего прошлого. Глеб не желал помнить ни единого события прежней жизни. Он хотел умереть – немедленно и безвозвратно. Джек понимал, что если ответит Глебу отказом, тот наложит на себя руки. И Кравцов согласился.

К чему лукавить – это был волнующий опыт. Пожалуй, столь сильных эмоций психотерапевт Кравцов не испытывал ни разу. Одно дело ставить эксперимент над незнакомцем, и совсем другое – перекраивать близкого человека, создавая новую личность. Жаль, что эта новая личность недолго находилась под его наблюдением, предпочтя свободу и сбежав от своего создателя. Джек утешился быстро, понимая: рано или поздно память к Глебу вернется, и он появится на горизонте. А чтобы ожидание блудного друга не было унылым, эксперимент по внушению амнезии можно повторить с кем-то другим[8].

Джек поежился от холода и усмехнулся: теперь ему сложно даже приготовить себе завтрак, а уж об играх с чужим сознанием речь вообще не идет. Вот так живешь, наслаждаясь каждым моментом настоящего, строишь планы, возбуждаешься от собственной дерзости и вдруг в один миг теряешь все, что принадлежало тебе по праву. Нелепое ранение глазного яблока – такая мелочь для современной медицины. Джек переживал, но ни на секунду не допускал мысли, что навсегда останется слепым. Заставлял себя рассуждать здраво и не впадать в отчаяние. Это было трудно, но у него просто не оставалось другого выхода. В критических ситуациях самое опасное – поддаться эмоциям. Только дай слабину – и защитные барьеры, спасающие от безумия, рухнут ко всем чертям. Джек не мог так рисковать.

В сотый раз мысленно прокручивал утренний разговор с врачом и никак не мог поверить в то, что ничего нельзя изменить, что по-прежнему никогда не будет и отныне ему предстоит жить в темноте. Помилуйте, да какая же это жизнь? Даже если он научится ориентироваться в пространстве и самостоятельно обеспечивать себя необходимым, есть ли смысл в таком существовании?

К горлу подступила тошнота, и Джеку понадобились усилия, чтобы справиться с приступом. Психосоматика, чтоб ее… Мозг не в состоянии переварить ситуацию, и организм реагирует соответствующе. Вот так проблюешься на пол и даже убраться не сможешь. Макс предлагал остаться у него, но Джек настоял на возвращении домой. Устал жить в гостях и чувствовать на себе сочувствующие взгляды друга, его жены, даже их нелепой собаки, которая ни разу не гавкнула на незнакомца. Вероятно, не посчитала слепого угрозой.

Вопреки протестам Макса, несколько дней назад Джек перебрался в свою квартиру. В бытовом плане стало труднее, зато отпала необходимость притворяться. В присутствии Макса Джек изображал оптимистичную стойкость, расходуя на это много душевных сил. Не то чтобы Кравцов стеснялся проявлений слабости, нет. Просто пока он не встретил человека, которому бы захотел довериться. Тот же Макс – верный друг, но понять определенные вещи не в состоянии. Объяснять ему природу своих страхов и сомнений занятие энергозатратное и пустое. Они мыслят разными категориями.

В компании ближе всех по духу ему была Елизавета, покуда не поддалась неизбежной женской слабости. Это ж надо – столько лет спокойно дружить и ни с того ни с сего влюбиться. Стремление к сильным впечатлениям Джек не осуждал. Захотелось страсти – пожалуйста, выбери кого-то на стороне да развлекись. Но зачем поганить устоявшиеся отношения? Еще недавно незрелый поступок подруги, как и некоторые другие события, всерьез огорчали Ивана. Сейчас же воспоминания почти не вызывали эмоций, проносясь подвижным фоном мимо одной стабильной мысли.

Зрение никогда не восстановится.

Зрение. Никогда. Не восстановится.

Джек ощущал себя лежащим на операционном столе пациентом, которому вскрыли грудную клетку. По какой-то причине он остается в сознании и внимательно следит за происходящим. Боли нет. Лишь леденящий ужас от представшей глазам картины. Собственное сердце – обнаженное, красное, скользкое – пульсирует в нескольких сантиметрах от лица. И столь омерзительно прекрасно это зрелище, и столь тошнотворно чарующ запах крови, что хочется или закрыть рану руками, или вырвать чертово сердце… Только бы не чувствовать. Не мыслить. Не осознавать весь этот кошмар.

Джек вздрогнул, когда раздался звонок мобильного. Все еще пребывая во власти галлюцинации, он автоматически нащупал в кармане трубку и поднес к уху:

– Слушаю.

– Здорово, старик, это я. – Голос Макса звучал нарочито бодро. – Как ты там? Какие новости? Врачи сказали что-нибудь толковое?

– Не сказали.

– Почему? Ты сегодня ездил в клинику? Ты в порядке?

Джек сделал глубокий вдох, унимая внезапное раздражение. Говорить не хотелось. Однако, если не успокоить приятеля, тот мгновенно явится со спасательной миссией.

– Да, я в порядке. В больницу ездил, с врачом говорил. Пока ничего определенного. Результаты последней операции еще не ясны.

В трубке послышалось недовольное сопение:

– Может, мне с врачом поговорить? Что он там воду мутит? И так уже до хрена времени прошло.

– Макс, я ценю твои порывы, но сейчас они ни к чему, – как можно мягче ответил Джек. – Все идет своим чередом. Не суетись. Договорились? У меня все нормально.

– Давай я приеду, привезу продуктов. Надьку заодно прихвачу, чтобы она нормальный обед приготовила, – не унимался друг.

Джек сжал-разжал кулак, призывая самообладание.

– Спасибо. Тех продуктов, что ты привез позавчера, хватит на несколько недель. Пожалуйста, не беспокойся. Если мне что-то понадобится, я тебе позвоню.

Максим хмыкнул:

– И почему у меня такое чувство, что если я сейчас не отстану, то буду послан? Ладно, старик, больше не надоедаю. Вы, психопаты, странные ребята. Наберу тебе на неделе.

– Спасибо. – Джек с облегчением положил трубку. Несколько минут сидел неподвижно, вслушиваясь в монотонный гул автомобилей, затем решительно встал и, нащупав ручку, закрыл окно.

Если он немедленно не прекратит размышлять, то повредит рассудок. Нужно заставить себя заснуть. Завтра будет новый день. И, возможно, новые решения. Перед тем как он впал в тревожное забытье, где-то на задворках сознания промелькнула чудовищная догадка: жизнь закончена. Иван Кравцов родился, вырос и умер в возрасте тридцати трех лет…

Примечания

1

История дружбы Екатерины и Галки – в романах «Японский парфюмер» и «Два путника в ночи»; там же – история любви… любовей Екатерины.

2

Деревня Барбизон (Франция), куда уезжали на полевые сессии столичные художники. От названия деревни происходит Барбизонская школа, ее представители писали преимущественно пейзажи и были предтечами импрессионистов…

3

Six Dance Lessons in Six Weeks (англ.) – «Шесть уроков танцев за шесть недель», пьеса известного американского драматурга Ричарда Альфиери. История немолодой дамы, которая решила обучаться танцам – по одному уроку в неделю. Неприязнь к учителю танцев, молодому человеку с массой недостатков, перерастает в искренние теплые отношения и дружбу…

4

Роман «Японский парфюмер».

5

«Китайская комната» – эксперимент, описанный американским «философом сознания» Джоном Серлем. По результатам эксперимента критикуется возможность моделирования человеческого понимания, в частности естественного языка, путем создания «искусственного интеллекта». То, что проделал Федор Алексеев, можно ассоциировать с экспериментом весьма условно. Но тем не менее…

6

Романы «Японский парфюмер» и «Два путника в ночи».

7

Слова Гамлета. В. Шекспир. «Гамлет».

8

Читайте об этом в романах Татьяны Коган «Только для посвященных» и «Мир, где все наоборот», издательство «Эксмо».


home | my bookshelf | | Дом с химерами |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу