Book: Темный ангел одиночества



Темный ангел одиночества

Инна Бачинская

Темный ангел одиночества

© Бачинская И. Ю., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Ангел бледный, синеглазый,

Ты идешь во мгле аллеи.

Звезд вечерние алмазы

Над тобой горят светлее.

Ангел бледный, озаренный

Бледным светом фонаря…

В. Брюсов. «Ангел белый»

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

…Ранний зимний вечер в большом городе. Река красных автомобильных огней, красно-зелено-желтые вспышки светофоров, синие сумерки, хруст льда, шорох, топот, шарканье, цоканье – броуновское движение толпы; неясный гул голосов; смех. Народ плывет мимо освещенных окон-аквариумов, банков и магазинов, внутри – клерки, мониторы, пестрый товар, ярко упакованная еда, стекло с разноцветным алкоголем и винами.

Не холодно. Пахнет снегом. Первая звезда на севере, бледная – мешают городские огни. Парк пуст, бел, холоден и задумчив. Стены сугробов по сторонам аллеи как военные укрепления, по периметру вала – пушки, черные, чугунные, тяжелые; массивные колеса, которые уже никогда никуда не покатят, и дула торчком, из которых уже никто никогда не выстрелит. Все. Отгремело, отстрадалось, затянулось. Оружие молчит, говорят музы – новобрачные фотографируются на фоне да детишки виснут – такая вот символика и связь поколений и молодой побег на старом стволе.

Малиновые с зеленым сполохи на западе, глубокая синева на востоке, на холме у горизонта силуэты луковиц собора и колокольни Троицы. Когда тихо, и перезвон долетает.

Днем растаяло, сейчас, под вечер, подмерзло, от хруста ломит в ушах. Кому придет в голову забрести вечером в пустой парк? Собак выводят рано утром и поздно вечером, а сейчас безвременье, и в парке чувствуется некая затаенность – городские шумы как сквозь подушку, густой темнеющий воздух, легкие звучки непонятного происхождения – не то ветки потрескивают, не то сорвалась и полетела в сугроб шишка, не то снежный ком. И запах снега, в котором арбуз, крахмальная простыня, мокрые варежки и талая вода.

Женщина – ее звали Юнона – шла по аллее, цокала каблуками, прятала руки в широких рукавах шубы; длинные волосы рассыпались по плечам, Евгений говорит – волчья грива. Просто шла. И рассеянно думала о всяких значительных и незначительных, но приятных вещах. О том, что нужно зайти купить что-нибудь к ужину, о новом шелковом халатике-кимоно, о том, что сегодня придет Евгений. Евгений… Радость, томление, усталость отступает, и цифры, деньги, проценты тоже отступают… Как же мало это все значит, если придет Евгений!

Даже в цокоте каблуков его имя: Ев-ге-ний, Ев-ге-ний, Ев-ге-ний… Гений.

Она не сразу заметила сидящую на скамейке женщину. Юнона замерла – она готова была поклясться, что парк был пуст еще минуту назад и на скамейке никто не сидел. Редкие снежинки пролетали в голубоватом свете фонаря с разбитым стеклом, скамейка утопала в нетронутом сугробе, дорожки к ней протоптано не было. На скамейке неподвижно сидела женщина в белой норковой шубке – Юноне был виден ее профиль. По-прежнему летел косо снег; он мягко ложился на короткие рыжие волосы женщины. Она сидела, опираясь на ажурную металлическую спинку, всматривалась в догорающий закат. Короткий нос, вздернутый подбородок.

Юнона поднесла руку к горлу, сглотнула. Ей стало жарко – она неуверенно переступила на месте. Расстегнула шубу. Сделала шаг к скамейке и позвала:

– Марта?

Женщина на скамейке осталась неподвижной. Пугающе неподвижной. Юнону снова окатило жаркой волной.

– Марта?! Ты?!

И снова ничего не случилось. Женщина словно не услышала – по-прежнему смотрела вдаль. Юнона присела на край скамейки и позвала еще раз. И тогда женщина повернула голову, взглянула через плечо и улыбнулась знакомой неровной улыбкой – чуть приподняв правый уголок рта. Улыбкой, которую Юнона так ненавидела. Синие глаза казались черными. Она молча смотрела на Юнону, и в ее неуверенной улыбке был вопрос.

И Юнона, отчаянная, бесшабашная, сильная Юнона вдруг забормотала жалко:

– Марта, ты? Ты? Но ведь… мы все… как же так? Как глупо, нелепо! Честное слово, я не понимаю…

Она осеклась и вдруг почувствовала, что дрожит. От жаркой волны не осталось и следа. Накатило, полыхнуло, ушло… Ей было холодно, неуютно, слова не шли с языка, что за напасть?

– Возьми себя в руки! – приказала себе Юнона. – И прекрати мямлить!

Обычно это помогало. Обычно, но не сейчас. Губы свело, зубы выбивали дробь, и появилась в висках тонкая противная ноющая боль – как сверло вгрызалось. Юноне показалось, что она теряет сознание.

Сверло с визгом вгрызалось в череп; по вискам побежали тонкие теплые струйки. Ей стало страшно – кровь? Юнона прижала пальцы к вискам, потом поднесла к глазам. Ничего! Не кровь. Показалось. Фу, глупость!

Евгений говорил, она приносит удачу. Амулет. Талисман. Оберег. Марта.

Ненавижу!

Они смотрели друг на друга. Юнона – сцепив зубы, та, другая – с неровной рассеянной улыбкой. Горел фонарь с разбитым стеклом, летел косой снег. Умирал запредельный закат. Троицкие колокольни растворились в сумерках, от золотой луковицы осталась слабая светлая точка. Вот… сейчас исчезнет. Исчезла! Теперь – ночь.

Откуда же ты взялась, Марта?

– Марта, ты… как… – Жалкий лепет. – Где ты?! – Глупее не придумаешь.

Где она может быть, как, по-твоему?

– А Евгений знает? Ты… Я часто думала о тебе! Да, я тебя не любила, но… честное слово! Да скажи ты что-нибудь! – выкрикнула Юнона в отчаянии.

Марта приветливо кивнула и поднялась. Шагнула из круга света в темноту, пошла в глубь пустого темного парка и через минуту слилась со снегом в своей белой шубе, а Юнона осталась. Замерзшая, она сидела на скамейке и смотрела вслед Марте, никого уже не видя. Наконец с трудом поднялась – колени сковало холодом. Сунула ледяные пальцы в широкие рукава. О Марте напоминали лишь следы в светлом круге – короткая птичья цепочка, невидимая за его пределами. Глухая тишина, летящий снег, пустой парк.

Бред! Это же бред! Этого просто не может быть! Да что же это…

Кажется, она что-то сказала. Что? Не вспомнить. Какое-то слово – шевельнулись губы… Слово… может, имя? Юнона. Да! Она сказала «Юнона»! Да! Или… нет?

…Юнона вышла из парка в сияющий город – городские шумы, автомобили, толпа – и с удивлением поняла, что плачет. Огни фар и уличных фонарей расплывались, искрили, подмигивали. Лицу было холодно. Она нашарила в сумочке мобильный телефон. Подруга душевная Зося…

– Я только что видела Марту. – Как в омут головой.

Зося ахает. Пауза. Проходит бесконечная минута. Зося молчит. Юнона отключается, сует мобильник в сумку.

Улица вибрирует в огнях реклам. Народу заметно поубавилось. Юнона шагает как робот, не замечая массовки. Шагающий робот. Рекламирующий… а что же он у нас рекламирует? Последние коммуникационные модели? Ай-фоны-пады-моды? Ароматизированные прокладки с усиками? Суперпятновыводитель «Галактика»? Или практикум-семинар «Как добиться успеха в этой долбаной жизни»?

Юнона устала. Жизнь тускла, впереди пустота. Ночные бдения в любимом кабинете, любимая работа, любимые цифры…

И все.

Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить, мне некого больше любить…

Глава 1

Гостиница. Несколько лет назад

Женщина торопливо шла по длинному коридору гостиницы, рассматривая золотые цифры на дверях. Хрустальные бра, картины, деревья в китайских горшках, приятный запах лаванды. «Континенталь» – самая крутая городская гостиница, и она подумала, что на этот раз клиент попался приличный.

Она давно перестала стесняться… Сначала было противно, гадко до обморока – она подолгу стояла под душем, содрогаясь от отвращения, смывала с себя следы рук… мерзких лап. Потом долго сидела на кухне, босая, в махровом халате, отхлебывала коньяк из высокого стакана, постепенно тупея. Взгляд туманился, в голове начинало шуметь, мысли рвались, не додумываясь до конца. И тогда приходило облегчение. Цепляясь плечами за стенки, она брела в спальню, падала на кровать и проваливалась в мутный и тяжелый сон.

Иногда попадались вменяемые, но чаще друзья и партнеры Николая были просто подонками. Пьяными, грубыми подонками. Сцепив зубы, закрыв глаза, стараясь не дышать, она считала про себя секунды и минуты до последних конвульсий… клиента.

Некоторые хотели поговорить, им было интересно, почему да как, даже с их точки зрения, точки зрения морально-ущербных маргиналов, промышляющих на помойках и задворках жизни, часто на самом дне, то, что происходило с ней, было неправильно.

Она отделывалась короткими фразами, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не закричать от отчаяния. Иногда они говорили о своих семьях – жене и детях, с чувством превосходства, давая понять, что она дрянь, гостиничная шлюха, женщина, не стоящая внимания. А она повторяла себе: ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Бежать! Куда угодно! К черту, в преисподнюю, в тартарары! Полы мыть, пачкать руки, а не душу!

Человек ко всему привыкает. Через год она привыкла и больше не помышляла о бунте. Отупела. Говорила себе, что… подумаешь! Ее не убудет, Коля ее любит, вот-вот придут большие деньги, и они уедут! Купят дом… где-нибудь, когда-нибудь… в будущем. Нужно просто потерпеть немного, все будет. Если бы она покопалась у себя в душе, она поняла бы, что уже ничего не ждет, катится себе по инерции, день да ночь – сутки прочь – гостиничный номер, случайный пьяный мужик, потом горячий душ, стакан коньяка и полуобморочный сон. Любимый человек рядом. Всякая бывает любовь, у одних такая, у других сякая. Такая ее планида.

Она неторопливо красилась, сидя перед зеркалом; надевала красивое белье. Доставала безумно дорогие туфли – «рабочие», подумала угрюмо; прикасалась пробочкой дорогого парфюма к вискам, запястьям, ложбинке на груди; долго расчесывала свои длинные блестящие волосы – это называлось придать себе товарный вид. Красивое платье, плащ или шубка в зависимости от сезона, сумочка, перчатки… и можно выступать.

Она негромко постучала. Раздались неторопливые шаги, щелкнул замок, и дверь открылась. Крупный человек лет сорока, видный, в костюме, а не в халате или, чего хуже, в трусах – в простоте и жлобстве, бывало и такое, – стоял на пороге. Не похоже, что пьяный.

Он молча посторонился, и она вошла.

– Прошу вас! – Он сделал жест в сторону дивана. – Водки? Виски? Шампанского?

– Шампанского, пожалуйста, – сказала она.

Он достал из серванта бокалы, ловко откупорил бутылку, разлил. Пододвинул открытую коробку шоколадных конфет. Они выпили. Он откровенно ее разглядывал.

– Как вас зовут?

– Елена.

Она назвалась чужим именем – называть ему свое настоящее ей не хотелось. Это было как хрупкая стена между ними, как дистанция и последняя черта, и переступать ее она не желала. Было бы уместно спросить, как его имя, но она промолчала. Скорее всего, он соврет. Да и какая ей разница? Ее молчание не было бунтом, оно говорило лишь о равнодушии. Если бы она посмела, она бы сказала ему:

– Пожалуйста, побыстрее. Не надо разговоров «за жизнь», не надо лезть мне в душу.

Если бы она была бунтаркой, она бы прошипела:

– На, подавись! Чтоб ты сдох, сволочь!

Но бунтаркой она не была – разве бунтарка придет в гостиницу к незнакомому мужику и позволит ему… все?

Он откровенно рассматривал ее. Она упорно смотрела в сторону, чувствуя его настойчивый взгляд, чувствуя, как вспыхивают шея, лицо и уши.

– Хотите, поужинаем вместе? – вдруг спросил он. – Можно суши или цыпленка. Здесь хорошая кухня. Хотите? Я закажу.

Она кивнула. Он, казалось, обрадовался:

– Прекрасно! Не люблю ужинать один. Завтракать – нормально, а ужинать – увольте! Спасибо. Кстати, меня зовут Олег Максимович.

У него был приятный голос, мужественное лицо и красивые руки.

– Я у вас впервые, – сказал он. – Красивый город, старинный, патриархальный, с устоями… и эти золотые луковицы и конусы. Я никогда не видел на соборах конусы, седая старина, должно быть.

– Вы много путешествуете? – осмелилась спросить она.

– Приходится, по роду службы.

Она ожидала, что он скажет, чем занимается, но он промолчал. В дверь постучали – доставили ужин.

Несколько минут они ели молча.

– Как? – спросил он.

– Вкусно, спасибо.

– Еще шампанского? – Он снова наполнил бокалы.

– Вы давно знаете Николая? – вдруг спросила она, чувствуя себя бесшабашной и смелой. Что-то она почувствовала в нем – и это что-то мало сочеталось с Николаем и его друзьями.

– Нет, пару дней всего. Но слышал о нем от… людей. Вы с ним женаты?

– Нет.

– Давно вы вместе?

– Два года.

– Понятно. – Он задумался. Ей показалось, он хочет о чем-то спросить, но не решается, и она взглянула вопросительно. – Лена, зачем вам это?

Он все-таки спросил. Похоже, разговора «за жизнь» не избежать.

Она молчала, глядя в стол. Потом сказала:

– Не знаю. Сначала мне казалось, я спасаю его, любовь была, теперь… не знаю. Жалею, наверное. Коля пытается не играть… бывает, выдерживает по месяцу, один раз даже два, а потом срывается. Карты… это хуже наркомании. Он страшно мучается, кается, чувствует себя виноватым. Однажды хотел покончить с собой. У него друзья не очень порядочные… я не люблю их, они сбивают его с толку. Я делаю что могу. Он как ребенок, он пропадет без меня.

Он помолчал, потом сказал:

– Вы удивительно преданный человек, Елена. А еще говорят, что жертвенной любви в наше время уже нет. И часто вы… – Он замялся.

Она побагровела. Странное дело, она не стеснялась случайных дружков Николая, чувствуя себя другой, повторяя себе, что их грязь ее не испачкает. А этот говорил с ней так… по-человечески, участливо. Она словно взглянула на себя его глазами и почувствовала такой стыд, что перехватило горло.

– Нет, не часто… – Она не узнала собственного голоса. – Иногда ему везет и он выигрывает…

– Иногда… но чаще проигрывает?

– Чаще проигрывает, вот и вам проиграл.

Он кивнул. Разлил остатки шампанского.

– За вас, Елена! И за выигрыш в жизни и любви!

Она подумала, что он привык выигрывать, и в нем чувствуется хозяин жизни. Он не похож на Николая… что было ей удивительно – она забыла, что в мире существуют такие… такие… значительные люди – никакого мельтешения, надувания щек, хвастовства; люди, знающие себе цену и знающие, чего хотят. И еще она удивилась, что этот и Николай оказались за одним игорным столом, калибры у них были разные – мелкий аферист Николай, промышляющий по полуподпольным картежным притонам, и этот… козырный, с правильной речью и ухоженными руками.

Да-да, она отдавала себе отчет в том, что Николай был мелким аферистом, без образования, не привыкший работать. Но он был добрым малым, щедрым и веселым, он любил ее. Он делал ей подарки. Однажды, когда он попросил ее об… одолжении, он расплакался и сказал, что он последняя сволочь и слабак, проигрался в пух, все понимает про себя и знает, что Бог его накажет. И если она откажется или даже бросит его, он поймет…

И она растаяла. Ее никогда не баловали добрым словом – отец пил, избивал мать; та срывала досаду на дочке, которая всегда была виновата.

Мужчина взял пульт, вспыхнул экран плоского телевизора на стене – музыкальный канал, ретро. Негромкая музыка, что-то ностальгически-элегическое… сладкая жалоба скрипки. Он протянул ей руку. Она, помедлив, протянула в ответ свою. Подумала – разве сейчас так танцуют? У него сильная теплая рука… Она чувствовала его возбуждение, сердце его билось мощно, рывками. Объятия под музыку как преддверие постели…

…– Хочешь совет? – спросил он. – Уходи от него, он дрянь-человек.

– Вы его не знаете, – пробормотала она, сознавая всю нелепость ситуации – она в постели с чужим мужчиной по просьбе своего… кто он ей? Бойфренд? Жених? Гражданский муж?

«Сутенер!» – вдруг мелькнула мысль.

…по просьбе своего сутенера, продувшегося накануне в картишки! Спасательный круг, скорая помощь, разменная монета. Дешевка.

– Он помог мне, когда умерла мама, дал денег…

…Умерла мама, и она растерялась. Мама долго болела, у нее был рак, и она, работавшая на трех работах, вкалывающая, света белого не видя, осталась одна. Вдруг. Теперь можно было остановиться и перевести дух. Раздать долги. И сойти с ума от одиночества и страха, который приходил ночью вместе с бессонницей.

Пришлось продать квартиру. Деваться ей было некуда, и она напросилась к сестре матери, тете Нике. Собрала чемоданы и отправилась в белый свет.

Она всегда ее боялась – тетя Ника была старшей сестрой и всех строила и наставляла: младшую сестру – за то, что терпит алкаша-мужа, ее, Нонну, – за непутевость, собственного мужа – за лень, глупость, неумение заводить дружбу с нужными людьми.



Ей были неприятны слова тетки о матери, хотя в душе она не могла с ней не согласиться. Но есть вещи, которые нужно чувствовать, их необязательно произносить. Существуют приличия, золотой фонд человечества, помогающий выжить, – их нужно соблюдать. О мертвых ничего, кроме… и так далее. Все знают.

– Ну и что? – Он, улыбаясь, смотрел ей в глаза. – Ты уже рассчиталась. Здоровая, красивая… У тебя есть какая-нибудь профессия?

– Я закончила торговый техникум.

– Почему бы не попробовать… – Он запнулся, и она мысленно закончила за него: «…зарабатывать головой, а не телом?»

– Ты красивая, – повторил он, целуя ее. – Подумай над тем, что я сказал.

Он принес еще одну бутылку шампанского. Она смотрела на его руки, движения их были красивы и уверенны. Пробка взлетела в потолок, она почувствовала холодные брызги на коже и вскрикнула, закрываясь простыней.

– Разучился, извини. – Он протянул ей бокал. Они смотрели друг на друга, он вытер капельки вина с ее плеча…

– Где ты живешь? – спросил он потом. – Я отвезу тебя.

Он привез ее домой, помог выбраться из машины. Они стояли молча у его темно-синего «Мерседеса»; он медлил, а она, замерев, ожидала, неизвестно чего, каких-то слов. Ей не хотелось уходить…

– Послушай… – начал он, и было видно, что он колеблется. – Послушай, я не хотел тебе говорить…

Она смотрела на него потемневшими глазами.

– Наверное, нужно сказать. Твой парень не проиграл вчера, он выиграл. Он первоклассный игрок, и, как я понимаю, он всегда выигрывает. А ты… я заплатил ему, понимаешь? Он предложил, и я заплатил… – Он положил руку ей на плечо.

– Неправда! – закричала она, отшатываясь. – Я вам не верю!

– Спроси у него. Он подонок. Уходи от него, а то пропадешь. – Он снова положил руку ей на плечо, легонько сжал…

…Она переступила порог их квартиры, не раздеваясь, упала на диван и зарыдала. Какой бы ничтожной и жалкой ни была ее жизнь до сих пор, сейчас она была еще более ничтожной и жалкой. Она захлебывалась слезами и кричала: «Неправда!», зная и понимая разумом и сердцем, что этот сказал правду.

Человеку всегда есть, куда падать, до дна далеко…

Глава 2

Екатерина и Галка

Дверной звонок застал меня врасплох. Я слонялась по квартире неумытая, с нечищеными зубами, все еще в ночной сорочке по случаю субботы и прикидывала, что делать. Умыться, одеться, сварить кофе и пройтись по магазинам? Или умыться, одеться и дунуть прямиком в офис и заняться бумагами? А кофе выпить прямо там. К чему это кокетство, как говорит Галка – Галина Николаевна, подруга детства, девочка из моего двора. К чему это кокетство, говорит Галка, признайся, что жить не можешь без своей конторы, и переселяйся туда насовсем. Поставь раскладушку и принеси тапочки. На фиг тебе дом, семья, любимый человек, наконец? Ты же вся там, в своей «Охоте»! Ты забыла, что ты существо женского пола…

Существо! Именно! Не женщина, а существо!

– Глаза б мои тебя не видели! – в сердцах восклицает Галка. – Господи, и в кого же ты такая нескладеха? Твой хлыст семь лет морочил тебе голову, а ты молча рыдала мне в жилетку!

«Молча рыдала мне в жилетку»! Ничего подобного, я не рыдала… ну да, иногда жаловалась. К психотерапевтам мы непривычные, потому жалуемся друзьям.

– Может, хлыщ? – вяло отбивалась я.

– Какая разница!

Действительно, никакой. Важна интонация, под которую подгоняется смысл.

«Хлыст» или «хлыщ» – Юрий Алексеевич Югжеев[1], на которого я убила семь лет сознательной жизни. Галка его терпеть не могла, он платил ей тем же. Мы встречались, расставались, нас снова сталкивало, кружило и вертело в водовороте бытия… Красиво: вертело в водовороте бытия! То есть ты щепка, и тебя вертит, стукая лбом и локтями в стены, образно выражаясь. Или тобой вертят. Если вы спросите меня, а была ли любовь, вряд ли я сумею ответить. Наверное, была, семь лет все-таки, это вам не фунт изюму и не кошка начхала, как говорит Галка. Высокомерный скучающий самец двухметрового роста с неприятным тонким голосом и специфическим чувством юмора – прошу любить и жаловать, бывший друг, любезный Юрий Алексеевич Югжеев! Бывший врач, ныне тапер в престижном ресторане, на которого потрачено семь лет жизни. Расстались мы, устав друг от друга, холодно и равнодушно. Тем более у него появилась новая подруга, как я подозревала. Закончилась их история плохо, и с тех пор я его не видела… два года уже. Тем более у меня… тем более я… одним словом, у меня случилась новая любовь – Александр Ситников, я встряла в дело об убийстве его жены… Каким боком, спросите вы. Не по долгу службы, а токмо любопытства ради и привычки совать нос, куда не следует. Забегая вперед, скажу, что наша история тоже закончилась плохо. Вернее, ничем.

Дело в том, что я владею охранным предприятием «Королевская охота», доставшимся мне от дяди Андрея Николаевича Скобелева, брата мамы. Конечно, можно было бы продать бизнес в хорошие руки и жить себе припеваючи, но дядя вложил в него душу, и отдать его детище чужим людям…

Господи, как я надеялась, что проблема рассосется сама собой, что не нужно будет принимать решения и заниматься делом, мне неинтересным, незнакомым и ненужным! Но пришлось, некуда было деваться. На помощь мне пришел старинный соратник дяди, тоже оперативник в прошлом, ныне на пенсии – Гавриленко. Отрядная кличка «Пенсионер Гавриленко». Он сказал скупо, не умея растекаться мыслью: «Ты, Катюша, эта… погоди, не руби сплеча. Подумай, прикинь, дядькино дело ведь, семейное… почитай, вот так взять и выкинуть и трава не расти? А мы всегда подмогнем, в случае… чего, ребята у Андрея служат стоящие, поверь мне, не с улицы взятые. Хорошие кадры, надежные. Ты не спеши, главное, и поговори с людьми».

В итоге я, учительница английского языка, которая ни уха ни рыла в бизнесе, охране, оружии, налогах и так далее, стала «мадам охранницей», как называет меня друг Ситникова – желтоватый журналист Леша Добродеев. Он же Пионер, Лоботомик, Энтузиаст, и еще с добрый десяток похожих кличек – за прыжки, всеядность и готовность немедленно бежать и бурно участвовать в любом событии, будь то презентация, театральная премьера, открытие, закрытие, вручение медалей и орденов, юбилей и прочая, – личность, известная в городе, знаковая и даже где-то культовая.

Несколько раз клиенты, по ошибке принимая нас за детективное бюро, заявлялись со своими проблемами, и я, объяснив им, как дважды два, что они ошиблись и пришли не по адресу, тем не менее встревала. Любопытство, желание помочь, не в последнюю очередь – возможность продемонстрировать замечательную женскую интуицию, за которую меня хвалит полковник Кузнецов, а также азартное желание вставить фитиля оперативникам… очень человеческое чувство, между прочим! Вся эта гремучая смесь рвалась наружу и…

– Лучше бы замуж вышла и не занималась фигней! – Галка досадливо машет рукой. Между прочим, она тоже с готовностью занимается фигней – торгует косметикой, средствами для похудения, ягодными чаями для улучшения цвета лица. С переменным успехом. Иногда зарабатывает – Галка человек коммуникабельный, разговорчивый, из тех, кто в очереди подробно расскажет, как тушить мясо с помидорами и делать салат «Морской бриз». Зарабатывает немного, но на карманные расходы хватает. Иногда прогорает и клянется, что больше никогда! Ни за какие коврижки и посулы! Не поведется на эту туфту! Потом снова ведется, зарабатывает или прогорает… и так далее. Я кричу: «Опять? Ты же обещала?» – «Катюха, на этот раз – верняк, – отвечает Галка. – Скидывают по пять кило в день. Железно!» Она считает, что ей полагается от жизни хоть какая-то конфета, а то сплошная проза. Замужняя женщина, четверо спиногрызов – старшенький, Павлуша, правда, уже пристроен, на своих хлебах, а близнецы Лисочка и Славик и младшенькая Ритка пока на родительской шее – понимай, на Галкиной, – долг перед обществом выполнен, можно и отвлечься для души. За неимением бурной светской, супружеской и творческой жизни сойдет гербалайф, зеленый кофе и косметика «Мадам Роша́». Галка называет ее «Мадам Ро́жа». Галкин муж, Веник, который пишет стихи, время от времени сбегает от опостылевшего семейства к родителям расслабиться и хлебнуть воздуха свободы.

– Этот придурок снова смылся к мамочке! – в сердцах кричит в телефонную трубку Галка. – Нет, ты только подумай! Просто зла не хватает! Устал лежать на диване! Бегемот проклятый!

Веник – тонкий и субтильный, с мечтательными тоскующими глазами, моложе Галки на семь лет и на бегемота совсем не похож.

– Да ладно, не рви сердце, – успокаивала я Галку. – Вернется как миленький, не в первый раз. А хочешь, выгони его. Поменяй замки, не отвечай на звонки, пусть знает.

– Точно! Поменяю, не буду отвечать, выгоню! Пусть знает! Достал уже! Мельтешит туда-сюда, туда-сюда, аж в глазах рябит, долбодятел!

Отдохнув недельку-другую, Веник возвращается домой, и Галка на радостях делает прическу и закатывает пир на весь мир. Она не слушает моих советов, равно как и я пропускаю мимо ушей ее наставления. Мы все время наступаем на одни и те же грабли, увы. Это вовсе не значит, что все должны заткнуться со своими советами и не отсвечивать. Нет! Советы нужно давать, а уж последуют им или нет – дело десятое. Все равно не убережешься от всех тех глупостей, спотыканий и нелепостей, которые написаны у тебя на роду. Будь ты хоть семи пядей во лбу. Протащит судьба по ним, как по булыжникам, потопчется по твоему хребту, похихикает издевательски и покрутит пальцем у виска. Такова жизнь.

Роман с бизнесменом Ситниковым продолжался почти два года, как я уже упоминала. Бизнесмен не был похож на друга любезного Юрия, но по-своему неприемлем для паритетных отношений. Лидер, альфа-дог, мачо – нетерпим, крут, командует, решает за всех. А ты, женщина, молчи и будь красивой, поняла? Радуй глаз мужчины. На тебе деньги, пройдись по лавкам, прикупи шмоток, и на хрен тебе твоя «Охота»?

– Не понимаешь ты своего счастья, Катюха! – стонала Галка, закатывая глаза. – Да я бы за него… как в омут головой! Да за ним как за каменной стеной! Умница, не жлоб, не хлыст, как некоторые, коллектив на него молится!

Галкин старшенький, Павлуша, работает у Ситникова, и Галка знает все тамошние сплетни. Полгода назад она, как сорока на хвосте, принесла новость о предстоящей женитьбе Ситникова на тощей модельке от Регины Чумаровой – городской культовой фигуры, держательницы Дома моделей. Причем на полголовы длиннее. Моделька то есть. Галка не удержалась, разумеется, – выкричалась насчет того, что «знала, чувствовала нутром, говорила, предупреждала»! Потом расплакалась – она уже относилась к нему как к члену семьи, а тут такой облом!

Это было летом, сейчас начало декабря, скоро Новый год, снега навалило по крыши. Рана затянулась, но все еще болит. И всякие расхожие житейские мудрости, вроде того что – ах, мы не сошлись характерами, мы такие разные, мы оба люди дела, все к лучшему и вообще, с какой стати я должна уступать? – не помогают ни капельки. Все равно больно. Еще как! Но кто же в том признается?

Осталась на бобах… интересно, «бобылка» от «боб»? А часики-то тикают – тик-так, тик-так, лето-зима, новое лето – новая зима… вот так жизнь и проходит. Пока ты занят дурацким делом, она, хихикая, бежит мимо.

Галка обращается со мной как со стеклянной вазой, шепотом и на «вы». Звонит, проявляет заботу, вытаскивает погулять. И смотрит несчастными глазами больной коровы. Ее распирает от желания выложить сплетни о супружеской жизни Ситникова, но она, щадя меня, крепится из всех сил. Только и обронила, что медовый месяц молодые провели на Канарах…

Почему мы расстались, спросите вы? И как? После очередной ссоры. А ссорились мы исключительно на тему «бизнес-леди и ее роль в окружающей среде», а также «кому это на фиг надо?». Все начиналось вполне невинно, с шуточек о моем семейном бизнесе, простых, как валенки, «охотниках», пенсионере Гавриленко, который боится телефона, не говоря уже о компьютере.

И я взорвалась! День был тяжелый, погода скверная, а ситниковские шуточки уже на зубах навязли. И я ответила в том смысле, что не его собачье дело, чем я занимаюсь, не нравится – скатертью дорога, никто не держит, не надоело?

Кажется, я обозвала его шовинистом с комплексом превосходства, которому не нужна личность, а нужна игрушка, но я не игрушка, а, наоборот, полноценная личность, а потому… потому… не дождетесь! Не помню, что я еще кричала. Не помню. Помню только звон в ушах от собственного противного визга.

В итоге он поднялся и ушел, хлопнув дверью. У него тоже был тяжелый день, и погода достала. И своя гордость, пусть даже шовинистическая. И вообще, нас очень обижает, когда наши шуточки не «всасываются» и никто не смеется. Через неделю я поняла, что дело, кажется, зашло куда-то в тупик, мне бы позвонить, сделав вид, что все в ажуре и «может, поужинаем вместе?». Но я закусила удила – бывают такие состояния у человека, когда самые невинные замечания вызывают взрыв и человек идет вразнос. Потом жалеет, но… гордость, проклятая гордость! И вечное – а почему это я первая?

Он не позвонил ни через месяц, ни через два. А потом позвонила Галка, в семь утра, и сказала, что… да вы уже знаете! Сядь, сказала Галка. Твой Ситников женится!

Больно, больно, больно…

Мое второе «я» по имени Каспар со стоном вздыхало, откашливалось и робко пыталось убедить меня, что еще не вечер и впереди еще много хорошего, но уверенности в голосе не было.

Почему Каспар, спросите вы? Почему вдруг Каспар? Что за Каспар такой? Потому! Вроде того мультяшного привидения, то ли есть, то ли нету. Внутренний голос, второе «я», вечно сомневающееся, зудящее, упрекающее…

Даже Купер, мой кот, что-то чувствовал – вспрыгивал мне на колени, громко мурлыкал и терся макушкой о мое лицо. Проделывал он это не в надежде, что обломится лишний кусок, а жалея меня. Дожила…

Ладно, хватит ныть, одернула я себя. На чем мы остановились? Суббота, утро, летная погода, я в раздумьях, куда отправиться и где пить кофе. Звонок в дверь. На часах – десять. Кто бы это? Как там у классика: «Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне… поздний гость приюта просит…», и так далее. Только мой гость ранний. И я эту раннюю пташку прекрасно знаю. Прибежала с утречка пораньше проявить заботу, сварить кофе и нажарить картошки. Галка лечит жареной картошкой нервные срывы и депрессии, причем, необходимо заметить, помогает. Во всяком случае, ей самой. А если с пивом, тогда вообще!

Я не ошиблась! Галка, румяная, холодная, пахнущая морозом, бросилась мне на шею и закричала:

– Катюха, погодка – зашибись! Пошли подышим! Я своих бросила на Веника, в конце концов, отец он или не отец? Пусть воспитывает.

Мы пили кофе и болтали под уютное бормотание телевизора на холодильнике. Вдруг Галка сказала страшным голосом:

– Тише! Повторяют вчерашние новости! Я уже видела!

Такси столкнулось с внедорожником, вопли сирен, гаишники, «Скорая»… Суетятся люди в белых халатах, на носилках женщина без сознания, глаза закрыты, белая шубка распахнута, правая рука свесилась – блеснуло колечко. На углу Пятницкой и проспекта Мира, по вине водителя внедорожника. Сюжет идет минуту – женщина на носилках, возбужденный частящий голос репортера…

– Вот она, наша жизнь, миг – и нету! – заметила Галка философски. – Бедная женщина…

Мы допили кофе и отправились в парк, где гуляло полгорода. Золотые купола, незамерзшая река с дымящейся лиловой водой, сверкающий лед по кромке берега, занесенные снегом пляжи и луга за рекой – сколько глаз хватает. На горизонте стоял стеной черный лес, горело солнце, и небо светилось синевой…

День был прекрасный, и я впервые за долгое время подумала, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Галка почувствовала мое настроение и сказала:

– Катюха, ты не забыла, что через три недели Новый год? Придешь к нам, поняла?

Что ни говори, а Новый год – это самый радостный праздник, – ты снова маленькая, все впереди и подарки под елкой! Я вспомнила, как два года назад, тридцать первого декабря, в десять вечера, Ситников позвонил и сказал…

– Эй! – Галка дернула меня за рукав. – Ты чего, Катюха? Выше нос, мы еще постриптизим!

…он сказал, что хочет поздравить меня, а я ответила… Мы накануне разбежались навсегда, и я не ожидала его звонка! Я даже не думала о нем… Или нет, думала, но не верила, что он позвонит, и когда услышала в трубке его голос…

Я снова вздыхаю. Перед глазами картинка: я, радостная, примеряю вечернее платье, длинное, черное, с алмазной пылью на плечах и груди, поднимаю кверху волосы… Я тороплюсь, потому что нужно успеть до его прихода, а времени остается совсем ничего.



Я привела его к Галке… Он потом сказал – на смотрины, и Галка влюбилась в него с первого взгляда. Ее Веник сбежал в очередной раз, и Ситников был единственным мужчиной на нашем новогоднем девичнике. Он ухаживал за дамами – была еще Галкина безмужняя соседка Аля, та, что безуспешно посещает клуб знакомств, – открывал шампанское, рассказывал смешные истории, играл в прятки с детьми. И танцевал со всеми по очереди. Мы танцевали, глаза в глаза, настроение у меня было шальное, и он вдруг поцеловал меня – легко, украдкой, преувеличенно испуганно оглянувшись, и мы так и покатились…

Мы хохотали до упаду над его незатейливыми шуточками, потом пошли на площадь к елке, и Ситников выиграл приз в тире – плюшевого медвежонка. Медвежонок до сих пор сидит на моем диване. Наверное, это было счастье…

А потом он женился на модельке, напомнил Каспар.

А потом он женился на модельке…

Галка смотрела на меня во все глаза, и я поняла, что ей вспомнилось то же самое.

Когда влюбляешься, то думаешь, что это навсегда, что между вами протянулась… нет, не ниточка, а канат, навеки вас соединивший, что можно кричать, и скандалить, и бросаться подушками, что все это понарошку – театр, игра, укрощение строптивого, понимая в глубине души, что все вздор и не повод для драки, что можно бы уступить, признать неправоту, смолчать, сделать усилие, но нет! Как же поступиться принципами, почему я, а не он… и вообще, как говорили древние: ссоры влюбленных – возрождение любови. Верно, все так, но… лишь до определенной черты, после которой начинается усталость, раздражение и желание покоя и тишины.

– Признайся, ты была не права, – зудит Каспар. – Умные люди всегда могут договориться.

– Заткнись!

– Юпитер, ты сердишься, значит, не прав! – ноет Каспар.

– Ты что-то сказала? – спрашивает Галка.

Я качаю головой – нет. Молчу как рыба, барахтаюсь в теплой воде памяти.

– Хочешь мороженого? Вот теремок! Шоколадное, с орешками! – соблазняет Галка.

– Знаешь, Галюсь, мне все время кажется, что я сейчас на них наткнусь, – говорю я неожиданно для себя. В моем голосе скулящие нотки и жалоба. Я шарю взглядом по лицам, вся в ожидании, что вот-вот… Она в шикарной шубе, он в своей короткой куртке – мы покупали ее вместе… Они смеются, она смотрит на него влюбленными глазами, а он – сильный, самоуверенный, счастливый! Хватит!

– Не наткнешься, – говорит Галка, окинув меня сожалеющим взглядом. – Они сейчас в Риме, останутся до Рождества, а на Новый год домой. Не хотела говорить…

Я молчу – а что же тут скажешь? Мне больно… Господи, как мне больно! В горле ком, глазам мокро и холодно. И яркая картинка перед глазами: Рим, близкое Рождество, их Рождество, иллюминация, гирлянды разноцветных фонариков, елки на площадях… Мессы и литургии в церквях, прекрасная музыка, поют суперзнаменитости. Он что, всех своих женщин возит в Рим?

Мы были там вместе, отель «Вилла Пиранделло». Сто лет назад…

Эх, Катюха, стоит ли твоя «Охота» этого? Не слишком ли велика плата?

Галка и Каспар молчат. В моей голове заезженной пластинкой крутятся полузабытые строчки: «О темный ангел одиночества, ты веешь вновь и шепчешь вновь свои пророчества – не верь в любовь…»[2]

О темный ангел одиночества, о темный ангел одиночества, о темный ангел…

Глава 3

Клиент

Он пришел почти перед закрытием – большой, прекрасно одетый, в возрасте до пятидесяти. На плечах его сверкали снежинки. Он отряхнулся у порога, напомнив мне большого пса, снял черную норковую шапку.

– Добрый вечер. Госпожа Берест? – Улыбка, подкупающе теплый взгляд…

– Да. Здравствуйте. Чем могу?

– Я прочитал о вас в газете, прекрасная статья. Этот Лео Глюк – талантливый репортер.

Я почувствовала, что краснею. Лео Глюк – «сценическое» имя Леши Добродеева, ситниковского приятеля, доставшегося мне по наследству. Вернее, одно из. Он пишет на разные темы – от истории городских катакомб до летающих тарелок, – и все под разными именами. Он давно собирался «разоблачить» меня перед народом, да все руки не доходили, а несколько дней назад вдруг позвонил и закричал:

– Малышаня, я тут про тебя материалец накропал, ты не против?

Я сказала, что хотела бы прочитать, но Леша жизнерадостно заявил, что пришлет газету, материал уже сдан, завтра тиснут – ивуаля! И к чему нам всякие недужные формальности и дамское кокетство.

– Завтра проснешься знаменитой, малышаня. Ты же знаешь, как я тебя люблю? Поверь старику Добродееву: материал – пальчики оближешь!

Ну что вам сказать… В статье было все: и романтика опасной профессии, и женской и просто человеческой красоты, и суровых будней, и работы до упаду по ночам, когда город спит, и скупых слез счастья, когда удается уберечь кого-нибудь от бандитской пули.

«Бред какой-то, – пробормотала я, чувствуя, как вспыхивают уши. – Совсем свихнулся, лучше бы сочинял про тарелки».

Можете представить себе восторг «охотников» – они выучили статью наизусть и цитировали где ни попадя, а Петюша сказал:

– Ты чего, Катюха, классная заметка, теперь клиент косяком повалит. А он прав, этот Лева – ты у нас «нежная и тонкая, стремительная, как королевская яхта, с танцующими движениями»! – Он не выдержал и заржал. – Аж дух захватывает! Талантище!

Галке статья очень понравилась, и она стала зачитывать прямо по телефону самые красивые места, и я отключилась. Сначала я хотела позвонить Добродееву и высказать все, что о нем думаю, но потом поняла, что он так меня видит! Он не насмехается – он действительно так меня видит. Стремительной и танцующей, как яхта в океане. Лешка болтлив – рот не закрывается, фантазия зашкаливает, у него свое видение… меня, людей, окружающей среды, он пребывает в перманентном восхищении по любому поводу и верит в летающие тарелки. Или делает вид, что верит, причем очень убедительно. Так он устроен. Прекрасный характер!

А с другой стороны, никто никогда не называл меня танцующей яхтой. Конечно, можно хихикать и скалить зубы, но ведь красиво! Красиво, черт подери! Легкий бриз, надутые паруса, счастливые острова на горизонте… Борзому перу Лешки принадлежал репортаж о балерине нашего театра, где он поделился своими глубокими впечатлениями от ее танца: так и кажется, будто у нее не две ноги, а много больше! Весь театр от злорадного восторга выпал в осадок. А яхта… это вам не лишние ноги!

– А давай переименуем контору в «Танцующую яхту», а? – зубоскалил Петюша. – А что, тоже красиво! – В свое время он изо всех сопротивлялся «Королевской охоте», при дядьке мы назывались скупо и по-мужски: «Щит и меч».

– Я вас слушаю, – сказала я официально. – Прошу вас, садитесь.

Он сел напротив, внимательно меня разглядывая, улыбаясь. Приятное лицо, седые виски, хорошо и дорого одет. Красивая одежда – моя слабость. Ситникову, например, было глубоко наплевать на свой внешний вид… Я вздыхаю, смотрю вопросительно.

– Я ищу человека, женщину, – говорит он.

– Мы не детективное агентство, мы охрана. Телохранители, – отвечаю я. – Так что не по адресу.

– Я знаю, я навел справки. Но вы… – Он вздохнул. – Давайте с самого начала. Вас зовут Екатерина?..

– Васильевна.

– Очень приятно, я – Сергей Владимирович. Несколько лет назад, Екатерина Васильевна, а точнее восемь, был убит и ограблен мой близкий друг. Убийцу не нашли. Это случилось в городе Н. Женщину, его подругу, тоже не нашли, она исчезла. Дело провисло и в конце концов было закрыто, насколько мне известно. Она из вашего города, и я подумал, что она могла вернуться домой. Мне нужно найти ее и расспросить, что там произошло. Я не думаю, что она убийца, но… поручиться не могу, как вы понимаете. Кроме того, я читал о вас в газете, и там было прямо сказано: помогает правоохранительным органам в следственной работе.

– Но я не могу, это не наш профиль, – запротестовала я. – Мы не ищем пропавших людей.

– Прошу вас, не отказывайте мне сразу, Екатерина Васильевна. Я в вашем городе всего пару дней, только с поезда, у меня здесь никого нет. Я обратился в местный адресный стол, но там Нонна Гарань – так ее зовут – не значится.

– Почему только сейчас? – невольно заинтересовалась я.

– Раньше не получалось. Меня не было в стране, я смог вернуться только сейчас. Вы умная женщина, у вас знакомства в определенных сферах, это ваш город, наконец…

– Почему бы вам не нанять детектива?

Он слегка пожал плечами:

– Я верю в женскую интуицию, Екатерина Васильевна. Кто может разыскать женщину в стогу сена, если не другая женщина? Этот Лео Глюк так замечательно написал о вашей женской интуиции…

Я вспыхнула, взглянула испытующе. Чертов Лешка! Если этот процитирует про танцующую яхту, я откажу ему! Но он не процитировал про яхту, наверное, почувствовал что-то. В его глазах не было насмешки, он смотрел на меня доброжелательно, чуть улыбаясь, и я невольно улыбнулась в ответ.

Он расценил мою улыбку как согласие и сказал:

– Ну и прекрасно! Обсудим детали. У меня есть кое-какая информация о ней…

Он раскрыл кожаную папку и достал пластиковый файл, протянул мне. Я взяла, полная любопытства. Не удержалась – Каспар называет это «детективным зудом». Там был исписанный листок – имя, примерный возраст, местный адрес. И любительская фотография. Цветная, с преобладанием зеленого, как будто снимали под водой, с размытым фокусом, снятая дешевой мыльницей…

– Я был по этому адресу – квартира сдается, жильцы нигде не регистрируются. То есть она могла снимать эту квартиру, но никто ее не помнит, даже владельцы. Возможно, снимал кто-то другой, а она просто жила там. Мой друг встретил Нонну в этом городе около десяти лет назад, и она уехала с ним. Я никогда ее не встречал, но видел на фотографии. На этой. – Он кивнул на фотографию.

– Подождите… – все еще сопротивлялась я. – Я не уверена, что…

– Я знаю, что она была не то моделью, не то актрисой, и ее фотография висела в витрине фотоателье в центре города, друг рассказывал. Он увидел ее и сразу влюбился. Познакомился, и они стали встречаться. А потом уехали вместе. – Он помолчал. – Я понимаю ваши опасения, Екатерина Васильевна, но почему бы не попробовать? Терять нам нечего.

Он улыбался своей подкупающей улыбкой. «В чем в чем, а в обаянии ему не откажешь», – подумала я.

– Хорошо, я попробую, – с сомнением произнесла я, рассматривая фотографию женщины в светлом плаще у колонны старинного здания; через плечо у нее висела сумочка, и она прижимала к груди не то куклу, не то медвежонка красного цвета. У нее были темные волосы, челка, закрывающая лоб, вьющаяся прядка падала на глаз. – Здесь ничего нельзя рассмотреть…

– Понимаю, – перебил он. – Я все понимаю, дорогая Екатерина Васильевна. Попробуйте, я не требую большего. Как бы там ни было, фотография дает представление о росте Нонны, ее стати. Смотрите, у нее длинная шея, округлые плечи, она худощавая, цвет волос, как я понимаю, не примета. – Он рассмеялся. – У меня есть ваш телефон, я буду звонить. Вот моя визитка. – Он протянул мне белый прямоугольник.

Он преувеличенно серьезно называл меня по имени-отчеству, повторял мое имя, рассматривал… нет, присматривался ко мне с доброжелательным любопытством и легкой иронией. В конце концов у меня загорелись щеки и кончики ушей. Вот наказание! Краснею, как школьница… даже неловко.

– «Сергей Владимирович Шеремет, бизнес-консалтинг», – прочитала я.

– В каком-то смысле мы коллеги, – пошутил он, поднимаясь. – До свидания, Екатерина Васильевна. – Он поднялся, протянул мне руку, я протянула свою – и он задержал ее…

…А вечером, легок на помине, позвонил Леша Добродеев и сказал, что мы идем в гости. Завтра вечером. В одну обалденно интересную компанию. Его старые друзья, замечательные люди, творческая интеллигенция – страшно яйцеголовые, но классные ребята. Особенно Женька, который профессор и пишет книжки. И отказов он не принимает. Форма одежды вечерняя, смокинг и бабочка.

– Слышишь, малышаня! – кричал радостно Леша. – Сто лет тебя не видел! Надеюсь, они тебе понравятся. Я подхвачу тебя завтра в восемь. Они все бьют копытом, хотят тебя увидеть и потрогать. Читали мой материал, восторг полнейший! Никто и понятия не имел, что такая замечательная личность прозябает у нас в городе. Я горд, малышаня, говорю – моя старинная подруга, Екатерина Берест, потрясающая женщина!

«Женщина-яхта!» – подумала я.

– Леша, я боюсь незнакомых компаний…

– А я? – удивился он. – Ты же не одна, с тобой же я, твой верный паж!

Я только хмыкнула – хорош паж! С живым весом в сто сорок кэгэ! Да-да, не меньше, что не мешает ему, тряся изрядным животом, вприпрыжку нестись по жизни.

– Ничего не хочу слышать! – кричал Лешка. – А то закопалась, ушла в подполье… До завтра! С большим приветом, твой верный друг Алексей Добродеев! Чмок тебя! Чмок, чмок, чмок!

С громким кучерским чмоканьем он отключился, и я осталась одна, вся в сомнениях – идти или не идти, какое платье надеть, и вообще, нужно ли – я теряюсь при чужих. Одним словом – быть или не быть. Права Галка – теряю социальные навыки, шарахаюсь от людей, разучилась быть красивой и беззаботной… Рабочая лошадка! Вот-вот, не танцующая яхта, а рабочая лошадь. И Ситников намекал… в смысле требовал – Ситников не умеет намекать, Ситников умеет требовать и рубить сплеча! Да брось ты, Катюха, свой небабский бизнес, требовал Ситников. На хрен тебе эта обуза? Ты красивая женщина, я тебя люблю… Нет! Ситников ни разу не сказал, что любит меня. Ни разу! В глазах защипало… Ну вот, начинается! Вот наказание, сколько можно? Пережито, забыто… Стоять, смирно! Подбородок вперед, зубы сцепить, брови нахмурить. И не реветь! Раз-два, левой! Вперед, в спальню, на смотр парадной одежды.

Короче говоря, достала я из шкафа все свои платья, бросила на кровать, принялась примерять одно за другим. Крутилась перед зеркалом, вешала на себя бижутерию, рассматривала ногти, забывшие о маникюре…

Остановилась я на темно-синем платье с глубоким вырезом, сказала: «Выше нос, Катюха!» – и уселась перед зеркалом, высыпав перед собой гору косметики. Принялась неторопливо краситься… репетировать!

Купер уселся рядом, щурясь, поставив зрачки вертикально, не сводил с меня внимательных глаз – похоже, удивлялся.

– Ты… это… полегче, – нарисовался озабоченный Каспар. – Эти интеллигенты… у них другие ценности, между прочим. И с бижу осторожней, нитка жемчуга… или там медальон с бирюзой, и хватит. Сейчас уже никто не красится, никакой агрессии, разве что малолетки. И бесцветный лак на ногтях – упаси боже, никаких фиолетов и малины!

– Только не надо учить меня жить! – ответила я, намазывая губы бежевой помадой. – Сам с усам!

О моем новом клиенте, бизнес-консультанте Сергее Владимировиче Шеремете, я совершенно забыла…

Глава 4

Мрак и ночь

Девушка постучала, за дверью номера раздались неторопливые шаги. Дверь распахнулась – на пороге стоял высокий мужчина в свитере и джинсах. Девушка улыбнулась – он посторонился, пропуская ее.

Некоторое время они рассматривали друг друга. Девушка – рослая, хорошо одетая, сильно накрашенная – с той неистребимой печатью в облике, на лице, в глазах, которую налагает продажа любовных утех за деньги. Профессионалка. Профи. Деловита – расчет по времени, твердая такса: за час, за два, за ночь, и деньги вперед. Удобна – ничего не стесняется, ничему не удивляется, совокупились – и разбежались навеки. Хорошая актриса – отыграет и страсть, и наивность; по желанию клиента расскажет историю падения – в двенадцать лет, в одиннадцать, в десять… от рук соседа, мужика сорока… – оценивающий взгляд на клиента… – сорока пяти, директора школы, кругом положительного, тем самым разжигая партнера и выкладывая такие детали, от которых его начинает плющить похлеще, чем от виагры. Она знает о них все – об их тайных мыслях и желаниях, самых гнусных, самых грязных; с ней легко, свои деньги она честно отрабатывает. А деньги, нужно заметить, немалые. Девушка для состоятельных.

О, как он их ненавидел! За деловитость, бесчувственность, жесткость, за то, что всякий может их купить… Но при его образе жизни он мог позволить себе только такой полуфабрикат, фастфуд, «живое мясо». И, разрываясь от презрения к ним и похоти, он прибегал к их услугам.

Девушка улыбнулась.

– Меня зовут Лиза. – Мила, дружелюбна, в глазах равнодушие и пустота. – Может, выпьем? Я люблю шампанское.

Она сидела на диване, не касаясь спинки – как на рауте. Приличная девушка из хорошей семьи. Прекрасно одетая. И шампанское она не лакала, а пила медленно, маленькими глотками. И взгляд не нахальный. Встречаясь с ним глазами, она чуть улыбалась. Он не стал пить, поставил свой бокал на журнальный столик. Он видел ее горло, она пила, и по горлу словно пробегала маленькая волна… Он непроизвольно сглотнул. Красивые волосы – каштановые, – на чем он всегда настаивал. Гостиничный дежурный, сутенер по совместительству, сказал, закатывая глаза, что есть у него девочка… натуральная блондинка… Нет, сказал он, волосы должны быть каштановыми.

…Она провела ладонью по его щеке, и он притянул ее к себе. Целовалась она профессионально. Он, пьянея и теряя голову, впился в ее рот. Она застонала – то ли он сделал ей больно, то ли подыгрывая ему, – а ее руки уже расстегивали ворот его рубахи…

…Она была хороша! Она недаром брала деньги. Уже потом она лежала нагая, опираясь на подушки, запрокинув за голову руки, с улыбкой глядя на него. Прекрасное тело, длинные ноги, прекрасные каштановые волосы, умеренный загар… Он жадно рассматривал ее, чувствуя, как подкатывает из глубин то самое состояние, которого он боялся и тайно желал, потому что только оно давало ему разрядку на некоторое время, недолгий промежуток расслабленности и облегчения… до следующего раза, приступа, обострения…

Она протянула руку – собиралась погладить по лицу или груди. Он перехватил руку и спросил хрипло, как ее зовут.

Лиза, ответила она с улыбкой, а взгляд невольно метнулся к часам на тумбочке – который час, сколько осталось до конца… сеанса и можно ли уже… завершать. Она казалась спокойной, но он видел, что ей не по себе – она почувствовала что-то своим обостренным чутьем профессионалки. Он видел ее насквозь… Он всех их видел насквозь, к сожалению, мужчин и женщин, и знал, что последует дальше. Он тоже был профи. Это чувство было его наркотиком, и он, как всякий наркоман, должен был принять дозу. Всякий раз он надеялся, что повторится чувство некой сопричастности, похожести, одной крови… его и женщины, но чувства этого все не было.

Она попыталась вскочить с постели, но он отбросил ее назад. Она закричала, и он закрыл ей рот ладонью. В глазах женщины был ужас. Она извивалась, пытаясь освободиться, – он чувствовал ее сильное горячее тело; она укусила его – он вскрикнул от боли и отдернул руку. Зверея, сжал ее шею и давил все сильнее и сильнее… пока она не затихла. И тогда он убрал руки…

Прилег рядом с телом, достал с прикроватной тумбочки сигареты, затянулся. Он устал и хотел спать; голова была пуста – там тонко, по-комариному, звенело…

…Он проспал два часа. Проснувшись, он был бодр и собран, давешнего «размазанного» состояния не было и в помине. Он поднялся, не глядя, набросил простыню на мертвое тело и стал одеваться. Спокойно, неторопливо собрал в кожаную сумку пустую бутылку от шампанского, бокалы, пепельницу; носовым платком тщательно протер ручки и поверхности, на которых могли остаться отпечатки пальцев. Тщательно осмотрел пол, журнальный столик, затем ванную комнату. Мельком взглянул на себя в зеркало, кивнул – привет, курилка!

О девушке он уже не помнил…

Постоял у двери, прислушиваясь к звукам снаружи, дождался тишины и шагнул за порог. Не торопясь пошел к служебному выходу на лестницу, минуя лифт. Через несколько минут он появился в вестибюле – там было людно – и проследовал до выхода. Кивнул швейцару и смешался с толпой…


…Его видел дежурный, который оформил клиента в гостиницу; паспорт принадлежал человеку, заявившему о краже документов около полугода назад, – некоему Лыгарю Семену Владимировичу. Девушку звали Людмила Прохорова, и дежурный понятия не имел, когда и как она попала в номер – народу много, головы поднять нельзя. Как раз подгадали студенты-туристы. Он в изумлении таращил глаза и разводил руками…

Майор Мельник, который проводил беседу, разу-меется, ему не поверил, зная, что система поставки девушек клиентам работает бесперебойно и номера здесь снимаются не только на сутки, но и на пару часов. Но он промолчал, сделав вид, что это ему неизвестно – пусть говорит пока что знает, а потом вместе будут вспоминать детали.

Как он выглядел? Дежурный задумался. Он прекрасно знал, что оперативник видит его насквозь, но в чем же его вина? Он позвонил Людмиле со своего мобильника… ну прихватят его… и что? Мужчине было одиноко, хотел поговорить… Кто же знал, что этот псих замочит… не повезло, Людка нормальная деваха… была. Не он первый, не он последний. Менты смотрят на это сквозь пальцы, дело житейское, живи и давай жить другим.

– Ну как… нормальный, средних лет, в затемненных очках, крупная оправа, – начал он вспоминать, морща лоб от усердия. Оправа черная, крупная, квадратная… кажется… стекла затемненные; в кепи, темно-сером; волосы вроде темные, ничего, что бросалось бы в глаза. Черное пальто, бежевый с черным клетчатый шарф; в перчатках… все время – даже заполняя бланк, перчаток не снял… Я еще подумал, что, может, прячет какой-нибудь дефект, вроде как фаланги нет или ноготь облез, поделился дежурный. – Голос негромкий, спокойный, расплатился наличными, некрупными купюрами, кажется… причем деньги доставал из портмоне, опять не сняв перчаток. Портмоне дорогое, черной кожи, с монограммой. Какими купюрами? – Дежурный задумался, потом пожал плечами: – Ну да, снял на сутки, до двенадцати следующего дня. Ее обнаружила утром горничная, пришлось отпаивать валокордином, у них такого еще не случалось. Когда и как ушел? Наверное, еще вечером – как раз приехала тургруппа, народу было много, галдеж, ну, спустился по лестнице, наверное. Если бы лифтом, то могли заметить. А по лестнице – не видно, дверь всегда открыта. И прямиком на выход. Ключ унес с собой. Может, Михалыч видел, он дежурил вчера…


…Майор Мельник, слывший среди коллег тугодумом и занудой, просмотрел сводки по стране и обнаружил, что убийство Людмилы Прохоровой – девятое в ряду подобных, чтобы не сказать – идентичных. То есть убийство произошло в гостинице, девушка была представительницей древнейшей профессии, номер был снят на сутки, паспорт клиент предъявил краденый, внешность его ничем в глаза не бросалась, и в четырех случаях обратили внимание, что он не снял перчаток – дело было осенью и зимой. А ведь могли быть и другие случаи, не столь узнаваемые… Получалось, что некто передвигался по стране, вернее, по центральной ее части – все убийства были совершены в крупных центральных городах, – возможно, по роду службы, являясь представителем крупной компании, ревизором, аудитором, инструктором, – и попутно совершал убийства по четко отработанной схеме. Потому и не засветился до сих пор.

Значит, убийца – человек в городе временный, приехал в командировку и остановился в приличной гостинице, предъявив чужой, скорее всего, паспорт. Один из. Дежурный сказал, что клиент производил впечатление денежного и солидного, а потому гостиница должна быть приличной. Отсюда и начнем, решил майор Мельник…

Глава 5

В гостях

По дороге Леша развлекал меня рассказами о замечательных людях, которые ждут меня не дождутся.

– Павлик и Нина замечательные ребята! – выкликал Лешка. – Он в банке генеральный директор, Нина не работает – душа-человек, вот увидишь, она тебе понравится! Оба понравятся! Женька Немировский – умница филолог, лингвист, пишет книжки. Профессор. Его подруга Марта тоже будет, редкая красавица, доложу я тебе. Они замечательная пара. Лолка придет, переводчица – девушка ядовитая, язычок раздвоенный, но эрудитка, каких мало. Всю классику в оригинале, на всех эуропских языках. Ну, кто еще… может, Иван еще, ее бывший, заглянет, но не факт. Юнона обязательно, директор банка, Пашина коллега, характер нордический. Как взглянет – аж до костей пробирает! Умна… но если честно, малышаня, я ее боюсь. Вообще, она случайный человек в компании, полезное знакомство, так сказать, особенно для Павлика.

…Нина понравилась мне сразу – миловидная, приветливая, в скромной кремовой блузке и черной юбке. Она искренне обрадовалась нам – помогла раздеться, расцеловалась с Лешкой; он вручил ей цветы и коробку шоколада.

Мы были первыми. Даже Павлика, мужа, еще не было – задержался на работе. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что можно не торопясь осмотреться, плохо – потому что приперлись первыми – не терпится им, что ли? В доме вкусно пахло едой. Я огляделась – светлая мебель, много цветов, даже дерево под потолок в керамической бочке на полу – фикус с мелкими листочками.

Нина накрывала на стол, я вызвалась помочь, она обрадовалась. Лешка гудел рядом, развлекая нас городскими сплетнями.

Она была небольшая, быстрая, с темными длинными волосами и карими глазами, и красавицей не назовешь, но было в ней что-то до того искреннее, до того доброжелательное, что… красавица! Конечно, красавица, решила я.

Я вздрогнула, когда раздался дверной звонок.

– Павлик! – Нина побежала открывать.

Он стремительно вошел в комнату – большой, краснолицый, с крупной бритой головой, засверкавшей в свете люстры, – и комната сразу ужалась в размерах. Обнялся с Лешей, пробасил:

– Лешка, привет, дружбан! – Приобнял меня: – Екатерина! Рад! Как же, как же, читали, в курсе. Теперь, как только нужна охрана, – сразу к вам!

Я рассматривала его во все глаза – в нем всего было щедро: рост, стать, голос, мощная грудная клетка, большие руки и ноги. Богатырь!

Снова звонок – и новый гость.

– Знакомься, малышаня, Евгений Немировский!

Видимо, тот самый Женька – интеллектуальный центр компании, яйцеголовый, что пишет книжки. Один. А где же Марта? Лешка тут спросил:

– А где Марточка, моя любимица?

Евгений пробормотал, что Марта не совсем здорова, но получилось у него неубедительно. Поссорились, решила я. Был он тонкий, длинный, с приятными, несколько мелковатыми чертами лица. Что-то мучило его, он был хмур и неразговорчив. Я поминутно ловила на себе его внимательный взгляд. Встречаясь со мной глазами, он тут же принимался рассматривать то картины на стене, то люстру.

Потом пришла Лола, переводчица, читающая классику в оригинале. Знаю я эту породу – прокуренная, тощая, с хриплым голосом, с десятком звякающих браслетов. Сильно намазанная. Громогласная, самоуверенная и злая. Стриженная под беби. В клетчатой юбке до пола и длинном черном свитере. От нее несло табаком и мрачным парфюмом. Она энергично тряхнула мою руку своей костлявой и холодной рукой – звякнули браслеты:

– Рада, весьма! Лешка Глюк все уши нам прожужжал! И яхта, и танцует, и стреляет из пистолета! – Тон у нее был насмешливый, она рассматривала меня в упор. Я поежилась.

Она подошла к Евгению, сидевшему на диване, упала рядом. Спросила:

– А где Марточка? Как же ты без Марточки? Она жива?

Евгений болезненно поморщился и сказал, что Марта нездорова. Я видела, как Лола смотрела на него с непонятным выражением, раздувая ноздри… что-то происходило между этими двумя… Она сидела, касаясь плечом его плеча, и он отодвинулся.

Потом пришла Юнона – высокая, самоуверенная, красивая. Дорого одетая. Она вежливо и безразлично сказала, что рада знакомству со мной, скользнула взглядом по паре на диване и уселась в кресло. Моя персона не вызвала ее интереса, статьи Лешкиной она не читала.

– Господа, прошу к столу! – зычно объявил появившийся из кухни Павлик. – Остался последний гость, но семеро одного не ждут. Опоздавшим накроем на кухне. Прошу!

Лешка настырно ухаживал за мной и за Лолой, подкладывал, наливал и трещал без умолку. Оказалось, у Нины и Павлика сегодня годовщина свадьбы. Шесть лет в строю, сказал Павлик, вручая жене подарок – маленькую черную коробочку – и целуя в лоб. Нина вспыхнула, обняла мужа, прижалась головой к его груди.

– Горько! – рявкнул Лешка, поднимая фужер с шампанским.

Павлик поцеловал жену. Поцелуй получился долгим, все смотрели на них, наступила тишина…

– Ангел пролетел! – пробубнил драматическим шепотом Лешка. – Аж завидно. Долгих лет вам, ребята! Ура!

Новый гость позвонил в дверь, когда мы приканчивали вторую бутылку шампанского. Павлик извинился и вышел. Из прихожей слышались голоса. Они появились на пороге, и я вздрогнула – это был друг любезный Юрий Алексеевич Югжеев! Я смотрела на него, не веря глазам… Вот так поворот сюжета!

– Это Юрий, мой школьный товарищ, – представил гостя Павлик. – Юра, будь как дома. Это Юнона, Евгений, Лола, Леша Добродеев, наш папарацци, и Катюша, спетая компания замечательных людей.

Взгляд Юрия уперся в меня, на лице появилось изумление, и он стал медленно багроветь.

Семь долгих лет… В итоге мы надоели друг дружке и разбежались без слез и сожалений… даже отношений не выяснили – просто перестали созваниваться. А потом случился незабвенный Ситников, а потом… а потом… суп с котом. Он женился на длинной модели, а я до сих пор делаю вид, что мне по барабану. А Галка до сих пор смотрит на меня взглядом больной коровы, хотя считает, что виновата в разрыве я. Ну не Ситников же, кругом положительный и вообще штучная работа.

Я непроизвольно вздыхаю – кажется, я уже говорила об этом. Ладно, проехали. Больше не буду, честное слово!

Юрия усадили между Евгением и Лолой, и он немедленно стал сверлить меня неприятным взглядом. Я делала вид, что в упор его не вижу. Не понимаю, как можно было… Не понимаю! Он рождал во мне неприятие на подсознательном уровне. Позер, зануда и сноб. Мы не виделись около двух лет. Один? Не женился? Не похоже, да и кто его выдержит? Раздувая ноздри, я рассматривала его пулеметными очередями. Постарел курилка, постарел. Длинные кудри поредели, собраны в жидкий хвостик, нос обвис, выражение физии (одно из его излюбленных словечек!) кисло-высокомерное. Но по-прежнему значителен, солиден, чувствуется порода: квадратный подбородок, римский нос, прекрасной формы голова… красивые руки. Не отнимешь, признаю. Благородные седины и богемность. Лола тут же сделала стойку – поминутно просила передать воду, положить салат, налить вина…

…А потом мы говорили о любви. Распределившись, кто на диван, кто в кресла. Инициатором выступил Лешка, которому хотелось болтать и не терпелось рассказать историю, имевшую место быть с ним этим летом.

Ему дали слово, и он со вкусом, не торопясь, делая паузы в нужных местах, во время которых отхлебывал из своего бокала, рассказывал замечательную историю, приключившуюся с ним совсем недавно… не далее как этим летом. Не столько рассказал, сколько проиграл в лицах. В молодости, по слухам, он посещал театральную студию. Воображаю себе…

– Люблю бродить по городу, – задумчиво вещал Леша со сказительными интонациями в голосе, – просто так, без всякой цели, по многу часов… по паркам… с фотоаппаратом. Рассматриваю людей, новые дома… Наш город очень изменился, люди изменились, лица у них стали другие. И вот иду я по Пятницкой и вдруг вижу у бывшего кинотеатра, у самых ступенек, очаровательную троицу – двух девочек лет по пятнадцати и молодую даму поразительной красоты. Все в черном, очень взволнованные, останавливают прохожих, что-то им говорят… Никто, естественно, ни черта не понимает. Подхожу ближе и слышу – батюшки-светы! Да это ведь они по по-итальянски! Мой любимый язык! А у Добродеева, надобно вам заметить, итальянский абсолютно без акцента. – У Леши была манера говорить о себе в третьем лице, что зачастую сбивало с толку слушателя. – В Риме за своего принимают. Однажды я чуть ли не целый день таскал группу англичан по всему Риму. И они, естественно, были уверены, что я итальянец. Попросили говорить с ними по-итальянски, для практики, ну а там, где они не понимали, я, естественно, переходил на английский. Они почему-то решили, что я профессор истории, – скромно признался Леша, – и называли меня «профессоре». Ну, это уже совсем другая история.

Лола фыркнула, звякнула кольцами и закатила глаза.

– Да, так вот, подхожу я к этим женщинам, – продолжал Лешка, – говорю: «Буон джорно! Не могу ли я быть чем-нибудь полезен, мадам?» Девчушки завизжали от восторга, запрыгали и бросились мне на шею, принимая, естественно, за компатриота. За что люблю итальянцев, так это за их эмоциональность и непосредственность.

Молодая дама схватила мою руку: «Слава богу! Слава богу!» – шепчет, а на глазах слезы. Что оказывается… – Леша делает драматическую паузу. – Шестнадцать девочек из католического лицея в Турине и четыре учительницы приехали на экскурсию. Они принимали участие в конкурсе «Города Восточной Европы» и выиграли первый приз. Посетили ряд городов, приехали к нам и вдруг потерялись. Только что, сию минуту, вся группа была здесь, и вдруг никого не стало. И мобильник, как назло, сел.

Не беспокойтесь, синьора, говорю я учительнице, я вас в беде не оставлю. Как называется ваша гостиница?

Синьорита, говорит она и краснеет. Роется в сумочке, ничего не находит, смотрит на меня с ужасом. Ну, думаю, Добродеев, напряги свои серые клетки, сообрази, что теперь с ними делать! Леша замолкает и отхлебывает из стакана. – А что бы вы сделали на моем месте? – спрашивает он, обводя нас взглядом.

– Сдать в полицию – и всех делов! – не задумываясь, брякнула Лола. – И не устраивать цирк!

– В полицию? – ужасается Леша. – А они там протокол составлять начнут, документы требовать, свидетелей. А девчушки, смотрю, уставшие… Проголодались, спрашиваю. Глазки опустили, смутились. Пошли, говорю. И повел их к себе.

Пришли, усаживаю их в гостиной, располагайтесь, говорю, как дома, а сам на кухню стряпать. Она за мной – помочь. Как я ни отказывался, она ни в какую! Так мы и стряпали, в четыре руки. Я хлеб, мясо и овощи режу, она бутерброды делает… Милая женщина и поразительно красивая! – Он мечтательно вздыхает. – Рассказала, что окончила школу при монастыре, потом институт и теперь преподает географию и историю в католическом лицее. А лицей этот – закрытое учебное заведение, и вся жизнь ее проходит вдали от мира. И так мне ее жалко стало, не передать. А кухня тесная, двоим повернуться ну просто негде… Руки наши все время соприкасаются… Она краснеет и смущается… Да и я, признаться вам… – Лешка сконфуженно замолкает. – Признаться, чувствую что-то не то… Опомнись, Добродеев! – говорю я себе. Она же монахиня! Мы с ней нет-нет, да и встретимся глазами, и как будто искра проскакивает. Налил я всем вина красного, по чуть-чуть, хотя вино для итальянцев все равно что для нас вода, там даже дети пьют…

За встречу, говорю. Салют! «За встречу», – отвечает она тихо. Выпили. Девчушки раскраснелись, аппетит у них, как у молодых зверушек, – глотают, почти не жуя. Учительница им замечание сделала, напомнила о манерах. После обеда малышки расположились на диване, учительница в кресле, и я им спел несколько итальянских песен. И в том числе мою любимую – «О sole mio».

Леша негромко запел низким приятным голосом. Нина захлопала.

– Ну а дальше? – спросила Лола. – Ты ее хоть…

– Ребята, у кого рюмки пустые? – поспешно вмешалась Нина.

– Дальше… Дальше девочки задремали, а мы с ней еще долго сидели, сначала разговаривали, потом молча… Знаете, бывает, чувствуешь, что встретил родственную душу, и не важно, на каком языке она говорит, где живет. И так мне горько стало, что через час-другой мы расстанемся навсегда! – В голосе Леши зазвучали трагические нотки. – И она, вижу, чувствует то же самое. Потом подходит ко мне, Альоша, говорит… Я им, конечно, рассказал, что никакой я не итальянец! Альоша, говорит и кладет руки мне на плечи… глазищи черные, бездонные… губы кусает…

Лола пихает меня в бок острым локтем – звякают браслеты. Кто-то умный сказал, что лучшая история – недосказанная история. Мы молчим. Лицо у Леши печальное и строгое. Перед мысленным взором его очаровательная сценка: он, сильный, мужественный, и прекрасная итальянка, в глазах слезы… Он целует ее тонкие пальцы… убирает ее руки со своих плеч: «Не надо, нельзя…»

Лола снова фыркнула, щелкнула зажигалкой.

– Курить можно? – Она обводит взглядом гостей. – Как ее звали, хоть помнишь? Романтик ты наш!

Леша открывает рот, происходит небольшая заминка.

– Кьяра! – говорит он наконец.

Лола фыркает.

– Кьяра, Мьяра, Пьяра… свисти больше, Добродеев! И вообще, я не верю в любовь, слышишь, Добродеев? Какая, к черту, любовь при нашем жизненном темпе? Все хип-хап, на ходу, перепихнулись – и гуд бай! Всем все до лампочки! И не надо тут заливать.

– Лола, ты не права. Прекрасная история! – Нина погладила Лешку по щеке. – Спасибо, Лешенька.

Леша поцеловал ей руку. Юрий смотрел на меня в упор, без улыбки, исподлобья. Мы делали вид, что незнакомы, что было просто нелепо. Иногда он переводил испытующий взгляд на Лешу и Евгения, пытаясь, видимо, определить степень нашей близости. Евгений, похоже, не слушал вовсе и думал о своем. Юнона не сводила с него взгляда. Павлик, пританцовывая, убирал со стола. Он был наряжен в клетчатый красно-синий фартук с кроликом и морковкой. Мужчина в фартуке выглядит трогательно и беззащитно, так и кажется, что его можно взять голыми руками.

– А что думаете о любви вы, Юрий? – спросила вдруг Лола.

Юрий вздрогнул от неожиданности и после легкой заминки изрек:

– Любовь – это дуэль.

Я рассмеялась – вечный выпендреж! Просто тошнит!

– Согласна, – заявила Лола, кивнув. – Антагонизм, соперничество, война.

Родственные души, однако.

– Ничего вы, ребята, в любви не понимаете, – пробасил Павел. – Лешка, классная история. А что было потом?

Леша развел руками – увы.

– Знаете, господа, французы говорят: «Ле фам ки пас»[3] – женщины, которые проходят мимо… Знаете, господа, это была моя женщина, которая прошла мимо. – Он печально покивал.

– Да-а, Добродеев, однако, упустил ты свой шанец свалить в Италию, – сказала Лола. – Если не врешь, конечно.

– Кофе, чай? – спросила Нина.

– Кофе! – сказала Лола. И добавила мне на ухо: – А где, интересно, была его благоверная? На даче? Картошку окучивала? Бред сивой кобылы!

– Почему? – шепотом спрашиваю я.

– Случилось летом, а донес до общественности только сейчас? Это при его патологической болтливости? Кроме того, похожий сюжетец уже попадался мне где-то в литературе. Лешка все время врет! Да и имя выдумал прямо сейчас, с ходу. Ты с ним давно знакома?

– Пару лет.

– Должна знать. А кто этот Юрий? Чем занимается?

– Врач.

– Врач? Я думала, актер. Что-то в нем… этакое. Ты его знаешь? Что за человек?

Я пожала плечами и не ответила.

– Женька сегодня один, без женщины своей мечты, что есть удивительно – он без нее никуда, – продолжала Лола. – А наша Леди-деньги все глазки об него обломала, все надеется, бедная.

– Кто?

– Юнона! Леди-деньги, кликуха такая. Она с ума сходит, а ему по фигу. Ему с ней и говорить-то не о чем, она совсем темная, но деньги считает будь здоров. Господи, какая тоска! Всегда одно и то же. Лешка врет, банкирша молчит, Женька молится на Марту… Жаль, нет ее сегодня, посмотрела бы ты на это чудо! Кривляка, манерная, сюсюкает… Нина одна нормальная в этом паноптикуме. Конечно, с таким супружником! Пашка – настоящий мужик, и с деньгами. Господи, как хочется денежного мужика, чтобы ни о чем не думать и расслабиться! А попадается все время всякое дерьмо, которое надо содержать. Ты замужем?

Прыжки мысли, однако.

– Уже нет, – отвечаю. – Была.

– А что у тебя с Лешкой?

Я рассмеялась.

– Понятно. – Она достала новую сигарету.

Около полуночи стали прощаться. Евгений, к моему удивлению, ушел первым. Я была уверена, что он проводит Юнону или Лолу. Настроение у Юноны испортилось, что было видно невооруженным взглядом. Леша предложил отвезти ее домой, но она сказала, что доберется сама. Лола повесилась на Юрия – они ушли вместе.

Когда мы усаживались в такси, из-за афишной тумбы вынырнул человек. Это был Евгений.

Глава 6

Евгений и Марта

– Женя с нами, не против, малышаня? – спросил Добродеев. – Мы к нему, а потом я тебя закину домой. На полчасика всего, лады?

– Извините, Катя, за партизанские методы, но мне очень нужно поговорить с вами, – вмешался Евгений. – И я попросил Алексея… Пожалуйста, это очень важно.

– Конечно, пожалуйста, – пробормотала я, озадаченная.

– Спасибо, Катя. Вы не представляете себе… я пришел к ребятам только из-за вас.

– Катенька, я ничего не знал, это не заговор, малышаня, честное слово! – заюлил Добродеев. – Женя отказался идти к Павлику, а когда узнал, что будешь ты, сразу примчался.

Я пожала плечами, и мы поехали к Евгению Немировскому. Я думала, что увижу Марту – после слов Лолы мне хотелось посмотреть на нее. Но Марты дома не оказалось.

Евгений жил в старом доме, в большой квартире – не знаю, сколько было в ней комнат, думаю, по меньшей мере три. В гостиной – солидная тяжелая мебель, толстый ковер на полу в оливковых тонах, портьеры в масть, мерцание хрусталя, массивные диваны и кресла. Картины в старинных рамах – пейзажи, жанровые сцены; на одной – бурлаки, тянущие баржу, которые сюда явно не вписывались.

– Алеша, может, кофе? – произнес Евгений, и Добродеев, мигом сообразивший, что к чему, улетел на кухню. – Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, Катя.

Он смотрел на меня измученными больным глазами, и я подумала, что случилось непоправимое. И последние четыре часа он провел, умирая от беспокойства и считая минуты. Что же у него стряслось?

Он привел меня в кабинет, включил настольную лампу. Комната напоминала библиотеку – стены были закрыты стеллажами: здесь были старинные фолианты с золотыми корешками, современные издания – отдельные тома, потрепанные и новые, собрания сочинений, толстые журналы, мелкие брошюры и разноцветные папки, набитые бумагами.

– Спасибо, Катя… я… очень надеюсь, что вы сможете помочь. Больше бросаться мне некуда. Я с ума схожу… Так получилось, что в последние дни я был занят, мы проводили круглый стол по билингвизму. Тема очень популярна сейчас, когда многие соотечественники оказались за рубежом. Приехали коллеги из Франции, Бельгии, Италии, Штатов. Двоих я приютил у себя, а Марта ушла к себе. Мы живем на два дома – у нее своя квартира. В последний раз я говорил с ней в четверг утром… девятого декабря, все было в порядке, в тот день было открытие, работы невпроворот, всякие организационные вопросы. Потом, как водится, посидели у меня… На следующее утро, в пятницу, снова дым коромыслом, я позвонил Марте, но она не ответила, я наговорил на автоответчик. И все.

– Все?

– Все. Марта исчезла. Она не перезвонила мне в пятницу, а я не хватился – у нас был банкет, в субботу я был занят в первой половине дня, потом поехал к ней, но дома ее не было. На звонки она не отвечает, ее мобильный телефон молчит. Просто молчит, как будто его нет. В субботу я остался у нее, ждал, не ложился до утра, потом стал обзванивать больницы и травмпункты. Утром в воскресенье пошел в полицию, написал заявление. Мне сказали ждать, может, она вернется. Но… это полнейшая бессмыслица, она не могла уйти или уехать, не сказавшись, Марта не такой человек! Я не понимаю, что происходит! Сегодня вторник… пятый день! В воскресенье днем позвонила моя родственница и спросила, где Марта. Она рассказала, что в пятницу в вечерних новостях был сюжет о ДТП, и мелькнул кадр – женщина на носилках, и ей показалось, что это Марта. Я позвонил в студию, нашел знакомых, добился, чтобы мне показали ролик. У меня есть копия. Женщина действительно похожа на Марту, но поручиться не могу. Паспорта ее никто не проверял. Белая шубка, везде кровь, вопли сирен…

Он закрыл лицо руками и заплакал. Я никогда не видела, как плачут мужчины, поверьте, это было страшно. Я вскочила и бросилась вон из кабинета. По звукам нашла кухню – Добродеев колдовал над кофе и мурлыкал себе под нос что-то из итальянцев.

– Леша, воды! Евгению плохо!

Он схватил стакан, сунул под кран, и мы побежали в кабинет. Евгений пил, громко глотая, а мы смотрели на него.

– Что случилось? – спросил тихонько Добродеев. – Это… Марта?

Я кивнула:

– Марта пропала. Сегодня пятый день.

– И он только сейчас… Да я немедленно подниму на ноги весь город! – закричал Добродеев. – У меня везде свои люди! Да мы ее из-под земли… – Он осекся. – Женя, что случилось? – Он потряс Евгения за плечо. – Очнись! Ты можешь все старику Добродееву… ты же знаешь, как я ее люблю! Жень, не молчи, скажи хоть что-нибудь! Да говори же ты, наконец!

– Леша, не кричи, – сказала я. – Сядь и слушай. Только, как ты понимаешь, это не для прессы.

– Катенька, девочка моя, это как раз для прессы! Нужно звонить во все колокола! Кричать нужно! Муж Марты был известный человек, миллионер, мало ли… какие счеты и претензии… Может, с целью выкупа! Рассказывай, Женя. Старик Добродеев не вчера родился, он знает, что нужно делать.

Евгений, беспомощно взглянув на меня, повторил свой рассказ. Потом мы посмотрели ролик – минута всего, как взрыв, как удар. Я уже видела этот сюжет в новостях. Женщина на носилках, кровь, сирены, вспышки блицев…

– Это не Марта! – заявил Леша. – Похожа, но не она. Поверьте моему чутью! А ты проверил больницы? А… – Он взглянул на меня и запнулся, и я мысленно закончила фразу: –…морги?

– Я думал, Катя поможет, – хрипло произнес Евгений. – У нее связи, опыт…

– Я даже не знаю с чего начать… – запротестовала я. – Какой опыт!

– Я знаю! – деловито сказал Добродеев. – Евгений, соберись! Мне нужны фотографии Марты, паспортные данные, адрес, имена подруг.

– Леша, погоди. Я хочу, чтобы этим занялась Катя… понимаешь, ты… ты… как торпеда, а здесь нужно иначе… мне так кажется.

«Иначе? – подумала я. – Как иначе? Или он чего-то недоговаривает?»

– Не дурак, понял! – Леша не обиделся. – Мы будем обсуждать ходы вместе. Возможно, ты прав, женская интуиция… я бы назвал это хитростью, это, брат, большое дело! И потом, женщине не откажешь. (Что он имел в виду – одному Богу известно!) С чего начнем?

Евгений взглянул на меня, и я сказала:

– Леша, я устала, сейчас ночь, давай отправимся по домам, а завтра созвонимся.

Добродеев был разочарован. Он хотел немедленно бежать и действовать. Взглянув на поникшего Евгения, он перевел взгляд на меня и сдался.

Я спрятала в сумочку фотографию Марты, и мы отправились по домам. Прощаясь, Евгений сжал мне руку и заглянул в глаза. Шепнул одними губами: «Позвоните мне!» Я кивнула. Похоже, мы превратились в заговорщиков. Леша громогласно развивал план поисков, громогласно прощался, застегивал на мне шубу и обнимался с Евгением…

На улице он сказал:

– Пошли, малышаня, посидим где-нибудь. После кофию сна ни в одном глазу. Да и настроение скверное. Пошли! Детское время… – Он посмотрел на часы. – Два! Всего-навсего. Есть здесь одно местечко, открыто до трех.

И мы пошли в одно местечко. Это была полутемная нора, где сидели трое-четверо полуночников и пахло разлитым пивом. Лешка действительно всеяден! Мне хотелось расспросить о Марте. Лола сказала – манерная кривляка… Они оба – Марта и Евгений – интересовали меня все больше.

– Пиво будешь? – спросил Леша.

Я рассмеялась.

– Ну хоть что-нибудь, – настаивал он.

– Тогда воды.

Добродееву хотелось говорить. Его не нужно было понукать. Он выложил о своих друзьях все. Размахивая руками, шлепая ладонью о стол, хватаясь за голову.

– Женька типичный ученый, кабинетная душа, мозги гения. Занимается языкознанием, какой-то узкой темой, печатается за рубежом. Из старой интеллигенции, старые деньги – семья из богатых, плюс из-за бугра гонорары капают. Да ему много и не надо. Был женат дважды… женщины определенного типа летят на него тучами. Не успел оглянуться – бац! Женат. Хищницы, с деньгами. Вот и Юнона копытом бьет. Ее Павлик привел, какие-то у их банков общие дела оказались. Она увидела Евгения и сошла с ума. Директор банка, умная баба, боец, в отличие от Женьки, и коня остановит, если надо, и морду набьет хулигану, а лоска не хватает. И шарма. Женька наш – красавчик, умный, воспитанный… и витает над ним этакий душок академизма, который не купишь за деньги. Диплом купить можно, а тут настоящее – аура. Имя известное, профессорское: дед – академик, родители, тетка, кузены – все в науке и в литературе. И все время зовут почтить участием то симпозиум, то конференцию, посидеть в президиуме, получить премию. Теперь он перекинулся на билингвизм – а это проблема номер один в мире с ростом эмиграции.

А Марта… – Леша расплылся в улыбке. – Марта – это чудо! Не от мира сего. Их союз задуман на небесах, я всегда говорил. Муж-миллионер разбился на машине три года назад, то ли случайно, то ли заказуха, но дом и квартира остались при ней, капиталы, как я понимаю, тоже. Синеглазая, рыжая, с голосом сирены… спокойная, молчит, а вокруг сияние. И такая светлая радость на душе… так и воспаряешь! Они познакомились в кафе. Женька заскочил на минутку выпить кофе, а она ожидала там подружку. И место было только одно, рядом. Он спросил: «Можно?» Она подняла на него свои фиалковые глаза, и Женька пропал.

Знаешь, малышаня, если с ней что-то случилось, упаси бог, Женька не переживет. Пятый день… скверно! Ему бы сразу крик поднять, а он голову в песок… авось само как-нибудь. Не боец.

– Ее любят только мужчины? – спросила я.

– Ты про Лолку? – догадался Леша. – Она ее терпеть не может. Лолка – рабочая лошадь, пашет с утра до вечера, переводчица, гид, мотается с группами, привыкла разбираться с придурками – тот отстал, тот потерялся, тот отравился. У нее к Марте классовая ненависть. Она весь мир ненавидит. У нее был мужик, в меру дурковатый, при киностудии, не то режиссер, не то пятый помощник, но добродушный, нормальный, так она его шпыняла, пока не сбежал. Она умная, с ней редко кто сравнится. Всю жизнь по музеям – писатели, художники, архитектура, музыка… эрудитка. А по сути, несчастная баба.

Она раньше, до Марты еще, к Женьке подъезжала – как же, общие интересы, оба полиглоты, объездили полмира, есть о чем пообщаться, но он от нее как черт от ладана. Она и так, и этак, а потом вдруг Марта – как с неба упала… – Добродеев замолчал, припал к литровой кружке, которую удерживал обеими руками. Допил, отставил, промокнул рот салфеткой.

– Слушай, малышаня, Лолка мне шепнула, что ты знаешь этого… Юрия, одноклассника. Правда? – Он смотрел на меня любопытными и жадными глазами сплетника.

– Правда, Леша.

– А чего как чужие? Не признались?

Я пожала плечами и не ответила. Что тут скажешь? Что мы встречались семь лет и в результате пшик? Все коту под хвост? История моей жизни. Мне, в свою очередь, хотелось спросить о Ситникове, но я не посмела. Но Лешке тоже хотелось поговорить об этом, и он зашел издалека:

– Катенька, малышаня, а как ты?

То есть жива ли, не рыдаешь ли в подушку, не страдаешь бессонницей, не носишь ли его фотографию в медальоне на груди под сердцем?

– Нормально. У меня все нормально.

Он смотрит испытующе, я отвечаю честным взглядом, с трудом удерживаясь от зевка. Часы на площади бьют три.

– Леша, я сейчас усну! Я хочу домой.

…Он привез меня к моему дому и проводил до крыльца. Темнота хоть глаз выколи – фонарь около дома не горел. Такси мигнуло красными огоньками и исчезло. Я на ощупь вставила ключ в замочную скважину и вдруг почувствовала… чью-то руку на своем плече…

Глава 7

Бессонная ночь. Призраки

…Колени мои подкосились, вопль застрял в горле, и я бы мягко опустилась на заснеженное крыльцо, если бы чьи-то руки не подхватили меня…

– Катюша, извини, я напугал тебя!

Юрий! Никогда еще я так не радовалась тонкому неприятному голосу своего бывшего друга Юрия Алексеевича!

– Юрочка! – вскричала я, оборачиваясь. – Откуда ты взялся?

– Ожидал тебя, – ответил он, отступая, обескураженный моей радостью. – Хотел позвонить, но потом решил зайти. А тебя нет. Между прочим, уже половина четвертого. Кто этот человек?

– Мой друг. А если бы я не вернулась, ты ожидал бы до утра?

– Нет, – уронил он высокомерно. – Я уже собирался уходить.

«Ну и катись!» – рвалось у меня с языка, но я удержалась – прикусила язык, как советует подруга детства Галка.

Он взял у меня из руки ключ, отпер дверь.

– Замерз как собака. Я здесь уже два часа.

– Я думала, ты останешься у Лолы, – съязвила я.

– Она тоже думала. Кстати, расспрашивала о наших отношениях.

Он упал на диван, подложил под себя подушки, потер красные от холода руки.

– Как жизнь, Катюша? С кем ты? Ситников женился, говорят…

Между прочим, невзначай уколоть или пнуть – здесь ему не было равных. Он все обо мне знал! Интересовался? Или узнал случайно? Кажется, у нас нет общих знакомых. Я смотрела на него, старого… старинного друга… Залысины над мощным лбом мыслителя, серые… нет, стальные! Стальные глаза, жесткий взгляд, крупный неулыбчивый рот. Римский сенатор, военачальник, завоеватель. Лидер. С отвратительным характером злого карлика – угораздило же природу так лопухнуться!

Господи, это сколько же лет прошло? Он, видимо, подумал о том же и спросил:

– А ты помнишь, Катюша, как мы познакомились? Сядь, давай поговорим.

…Была весна, я готовилась к сессии, просиживала целыми днями в библиотеке. Однажды… Прекрасное «однажды», как в сказке! Однажды рядом оказался незнакомый молодой человек, читавший Китса в оригинале… Мы познакомились… Это было началом прекрасных тупиковых отношений, которые в итоге никуда не привели. Вернее, привели в тупик – на то они и тупиковые. Почему, спросите вы? Потому. Наверное, оба были не готовы, нетерпеливы, эгоистичны… и так дальше. Я влюбилась – он казался мне необыкновенным, его высокомерие, скуку, презрение к миру я принимала за гениальность – гениям все можно. Постепенно оказалось, что гениальность была ширмой, за которой сквозила пустота. А также характер… характерец. Я бунтовала, убегала, он безумно раздражал меня; потом нас снова сталкивало в жизненном водовороте… и так дальше, и тому подобное, по закону спирали. Галка скандалила со мной, доказывая, что Юрий пустышка и никогда не женится – ему и так хорошо, только мозги пудрит! А потом появился предприниматель Ситников… Я вздохнула, что не укрылось от Юрия.

– Да-а-а, – протянул он и тоже вздохнул. – Времена бегут и меняются, и мы меняемся вместе с ними. Ты переменилась, Катюша. Стала взрослой. Никак не могу согреться! – пожаловался он вдруг. – Можно кофейку?

Мы пили кофе. Меня уже тошнило от кофе! Ночь пропала окончательно… как в старом английском анекдоте. Часы показывали половину пятого.

– А ты с кем? – небрежно спросила я. Слишком небрежно. Как ни странно, мысль о том, что у него есть подруга, неприятно отозвалась где-то внутри.

Он пожал плечами, ухмыльнулся снисходительно, и я начала заводиться. Меня всегда бесила его высокомерная ухмылка.

– Тихо, тихо, тихо… – прошелестел Каспар. – Возьми себя в руки. Он же только и ждет, чтобы ты взорвалась и все увидели, какая ты вздорная, крикливая баба и вообще скандалистка. Улыбнись! Старый друг ожидал тебя два часа на морозе… зачем-то, а ты сразу в драку! Ты же любила его… Пусть теперь корчит иронические рожи, но ведь два часа на морозе – это тебе не кошка начхала!

Я улыбнулась, что его удивило. Он смотрел пристально, без улыбки, и вдруг схватил меня за плечо, притянул к себе…

Мы целовались… Я попробовала вырваться, но он не отпустил. Губы его были настойчивы, и я невольно ответила. Я снова была молодой глупой восторженной девчонкой в ожидании любви…

Каспар пробормотал что-то, всплеснул лапками и умолк – закрыл глаза и упал в обморок, не иначе. Он не знал, что сказать. И я не знала. Меня снова тянуло к Юрию, как тогда, той далекой весной, и не было бесконечных пустых и бесплодных лет между нами.

Одиночество до добра не доводит…

– Катюша, я люблю тебя, – прошептал он. – Как глупо мы растратили то, что было. Но еще не вечер. Мы свободны, независимы… Давай сначала? Я почитаю тебе Китса, хочешь? Про тигра?

…Мы лежали обнявшись. Юрий целовал мое лицо…

– Как я соскучился! Если бы ты только знала! Ты – мой человек, Катюша.

Мой человек, сцепившиеся шестеренки, ах, мы так похожи! Знаю! Это мы уже проходили… Слабости в коленках не наступило, похоже, я действительно повзрослела.

– Зачем он тебе? – прорезался Каспар.

– Не знаю, отстань, а?

…Мы проснулись в девять, и я тихонько выскользнула из-под одеяла. Постояла, рассматривая спящего Юрия, который даже во сне был значителен, как профиль на барельефе, и отправилась в ванную, сунув в карман халатика телефон. Он тут же ожил, и я закрыла за собой дверь. Это была Галка, сгоравшая от любопытства.

– Катюха, ну как? Как тебе в гостях? Что за люди?

– Нормально, – ответила я шепотом.

– Ты не одна? – догадалась Галка. – Кто у тебя? Добродеев?

Я засмеялась:

– О чем ты? Какой Добродеев?

– А кто?

– Никто.

– Я его знаю? – Галка умирала от любопытства. – Неужели… Ситников?! – В голосе ее прозвучала недоверчивая радость – она, бедная, все еще надеялась.

– Ты же сама сказала, что он в Риме, – напомнила я.

– Мало ли… – угасла она. – Ну? Рассказывай!

– Нечего рассказывать.

В проницательности Галке не откажешь. Она вдруг ахнула и сказала страшным голосом:

– Катюха, ты только меня не пугай! Неужели этот хлыст? Неужели опять на старые грабли? Ты с ума сошла!

– Катюша, ты с кем? – Юрий постучался и всунул голову в ванную комнату.

Галка, услышав его голос, завопила:

– Ты, мать, совсем с катушек слетела?

Я отключилась и спрятала телефон в карман.

– Это Галка, спрашивает, как я провела вечер.

Юрий скривился. Как я уже говорила, они друг дружку терпеть не могут.

– Тебе не пора на работу? – спросила я.

– У меня ночная работа.

– Снова ресторан?

– Бери выше – почти театр. Кабаре «Касабланка». Играю на фортепьянах, то есть на рояле. Могу устроить контрамарку с бесплатным свекольным соком. Его все равно никто не заказывает.

В своем репертуаре, вывернутое наизнанку чувство юмора, от которого я уже отвыкла.

– Спасибо. Я думала, ты вернулся к своим пациентам.

– Нет. Человек должен заниматься тем, что ему нравится. Мне нравится играть на рояле, тебе – командовать вооруженными мужиками. – В его голосе мне почудилась издевка. – Каждому свое, Катюша. Можно мне кофе? Ты не спешишь?

Да что же им всем моя «Охота» поперек горла! Вот и Ситников…

– Я… мне на десять! – выпалила я, хотя еще вчера сказала своей правой руке пенсионеру Гавриленко, что не приду. Мне хотелось остаться одной и подумать, с чего начать поиски пропавшей девушки – Нонны Гарань. А теперь еще и Марта добавилась. Одна исчезла восемь лет назад, другая – всего пять дней, и след еще горяч.

– Я приму душ, с твоего позволения, – сказал Юрий и легонько вытолкнул меня из ванной.

– Я тоже хочу принять душ! – закричала я. – Я первая!

Каспар хихикнул.

Юрий выпил кофе, отказался от бутерброда, сказал, что позвонит, и ушел, коснувшись губами моей щеки. От его вчерашней ностальгии и пыла остался лишь пепел.

– И что бы это значило? – спросил Каспар. – По-моему, он снова морочит тебе голову. Убедился, что ты свободна…

Тут затрезвонили в дверь, и влетела Галка – в дубленке, гусарских сапогах и волчьем треухе, – принеся с собой дымный морозный дух.

– Кофе будешь? – спросила я.

– Ты одна?

– Галюсь, только не надо! Мне и так тошно. И не выспалась. Ты завтракала? Садись и слушай. Пропали две девушки, которых нам предстоит найти.

– Как пропали? – ахнула Галка.

– В том-то и дело, что никто не знает как. Пропали… просто пропали.

Глава 8

Оперативные раздумья и план действий

…Комиссар Мэгре в тяжелом длинном пальто, впитавшем туманную влагу парижского беспросветно-дождливого осеннего вечера, входит в кабачок «Пять мушкетеров и сивый мерин», что на рю Плесси-Мусси-де Круассан, и заказывает кружку горячей анисовой водки. После чего достает из бездонного кармана громадный клетчатый носовой платок, разворачивает и трубно сморкается…

Как бы из романа о комиссаре Мэгре.

– Эта Нонна Гарань предположительно из нашего города, вот ее фотография.

Галка взяла фотографию, внимательно рассмотрела, повернула к свету и от света, кажется, даже понюхала и сказала разочарованно:

– Ничего не разобрать. Сплошная зелень. На тебя похожа, между прочим. Толку с такой фотки – ноль целых ноль десятых. Тем более старая.

– Ее фотография висела в витрине фотоателье, – сказала я. – Опять-таки предположительно она была не то актрисой, не то моделью. Отсюда и будем плясать. Десять лет назад она уехала отсюда со своим знакомым, потом его убили, а теперь друг убитого ищет ее, чтобы узнать подробности убийства. А фотография не столько для опознания, сколько для подталкивания…

– Подталкивания?

– Подталкивания памяти. Свидетель не помнит такую, а ты ему фотографию. Он и вспомнит. Если тебе показать мою фотографию, самую мутную, ты ведь узнаешь меня, правда?

Галка подняла бровь, выражая сомнение.

– Узнаю… наверное. А где же взять свидетеля?

– Будем искать.

– А что у нее в руке? Смотри, держит что-то!

Мы склонились над фотографией.

– Что-то красное, похоже, игрушка. Медвежонок… они бывают красные?

– Бывают всякие. А в лапах что-то блестящее… – Галка задумалась, видимо, вспоминая игрушки своей команды. Потом спросила: – Он думает, что Нонна убийца? Почему он не пошел в полицию?

– Не знаю, Галюсь. Дело в архиве, вряд ли снова откроют. Может, он не хочет шумихи… не знаю. Необязательно убийца, он не сказал, что считает ее убийцей.

– А кто он?

– Он оставил визитку. – Я покопалась в сумочке. – Вот!

– Сергей Вэ. Шеремет, – прочитала Галка. – Бизнес-консалтинг. А почему только сейчас?

– Он говорит, что был за границей, только сейчас вернулся.

– Может, сидел?

– Не похоже. Солидный, хорошо одетый… вряд ли.

– Зачем ему эта Нонна?

– Он хочет знать, как погиб его друг. Она неспроста исчезла – возможно, что-то знает.

– Не факт! Я бы на ее месте тоже исчезла – кому охота связываться с ментами?! А как он погиб?

– Он был убит в своей квартире, его ударили ножом в живот.

– А кто он такой… был?

– Предприниматель.

– Конкуренты!

– Кто угодно – сосед по даче, конкуренты, доставщик пиццы. Галюсь, мы ведь не убийц ищем. Мы ищем девушку, которая может что-то знать. Возможно, была при этом. Возможно, догадывалась, кто убийца.

– Потому и сбежала! А может, это она его?

– Клиент не верит, что она замешана. Но сама понимаешь…

– А в адресный стол?

– Такая нигде не значится, он уже был там.

– Но если она из нашего города… непонятно!

– Поменяла фамилию… не знаю. Сейчас все в электронной базе данных, может, потерялась при переносе.

– А вторая?

– Вторая – Марта Корнева, подруга Лешки Добродеева. Последний раз вышла на связь в четверг, девятого декабря, после чего пропала. В полиции велели ждать, авось вернется.

– Что значит – пропала?

– То и значит. Последний раз ее… муж – Евгений Немировский – говорил с ней в четверг утром, потом был страшно занят и…

– Но домой он хоть приходил ночевать? И не заметил, что жены нет?

– У нее своя квартира, они не женаты. Вернее, в гражданском браке. Он принимал участников круглого стола – он ученый, двое остановились у него, а Марта ушла к себе. А у него – то банкет, то кулуары, хватился только в субботу, поехал к ней домой – а ее нет. Он прождал ее всю ночь, но она так и не вернулась.

– Закон парных случаев – глубокомысленно сказала Галка. – Сначала Нонна, теперь Марта. И где же ты собираешься ее искать?

– Есть мысли… Помнишь сюжет про аварию в вечерних новостях? Мы еще кофе пили… был повтор. Евгений сказал, что женщина на носилках похожа на Марту.

Галка ахнула и всплеснула руками.

– Он даже сумел достать запись в телестудии. Отсюда и начнем.

– А он звонил в больницы?

– Звонил, нигде никаких следов.

– Покажи фотку!

Она долго рассматривала фотографию Марты. Марта была… вряд ли ее можно было назвать красивой – высокий лоб, острый подбородок, короткий нос, большие глаза… ничего особенного, но все вместе, вкупе с рыжими короткими волосами и, главное, выражение легкого как бы сожаления, понимания, всепрощения… не знаю! Еще неуверенная полуулыбка… Она словно говорила: мне всех вас страшно жаль…

– Какая-то она потусторонняя, – сказала Галка. – Несовременная. Ты думаешь, она жива?

Я только вздохнула.

– С чего начнем? – деловито спросила Галка.

Я вырвала из блокнота листок, взяла ручку, и мы принялись думать.

В результате раздумий Галка позвонила соседке, работавшей на «Скорой», и спросила, куда везут попавших в ДТП – в больницу, в травмопункт или… куда? Та ответила, что в ближайший травмопункт или больницу, так как служба «Скорой помощи» централизованная. Галка тут же спросила, куда могли доставить человека, попавшего в аварию на перекрестке Пятницкой и проспекта Мира. Оказалось, в травмопункт, если травмы несерьезные, на Строительную, или в районную больницу на Сиверскую, четырнадцать, если серьезные. А уже оттуда… домой или в морг.

Мы посмотрели друг на дружку. Теперь остается сходить на Строительную и спросить, не привозили ли к ним ту женщину. Или сразу звонить в морг, раз Евгений сказал, что в больницах Марты нет.

– Возьми корочки, – сказала Галка. – На всякий пожарный.

В травмопункте говорить с нами отказались, несмотря на корочки. В коридоре сидела очередь из укушенных, раненых, выпавших из окон, подравшихся, а также ежеминутно доставлялись новые пострадавшие, и объясняться с нами ни у кого не было времени. Галка схватила за рукав девочку в белом халате:

– Сестричка! На минутку! – Девочка приостановилась, и Галка выпалила: – Пропала моя сестра! Сбила машина, и нигде нет! Сказали, доставили к вам сюда. Ты не посмотришь, куда ее увезли?

Девочка не спросила, откуда нам это известно. Вместо этого она деловито сказала:

– Вы узнавали в больницах?

– Нигде нет! Уже пятый день ничего не знаем. Полиция говорит, ждите, и мы решили сами.

– Когда ее привезли?

– В пятницу, десятого декабря, вечером. Ее сбила машина на углу Пятницкой и проспекта Мира, в «Скорой» сказали, вроде увезли к вам. В белой шубке!

– Ждите, – шепнула девочка и исчезла. Вернулась она через пятнадцать минут, когда мы уже потеряли всякую надежду, и сказала: – Она была доставлена к нам в девять пятнадцать…

– И куда ее увезли?

– Никуда, она сама ушла.

– Как ушла? – не поверила я.

– Ушла. Лежала на носилках, а когда пришел врач, ее не было. Только одни носилки остались.

– Но она же была ранена, вся в крови! – настаивала я.

– Я не видела… – Девочка оглянулась. – Зоя говорила, что она была без сознания… и белая норковая шубка в крови. Наверное, очнулась и ушла. Такое тоже бывает. Зоя говорит, ее показывали по телевизору.

– Может, ее кто-нибудь увез?

Она пожала плечами и убежала.

Ошарашенные, мы переглянулись. Момент истины не состоялся. Мы постояли на улице, соображая, куда теперь. Летел редкий снег, светило солнце, трещал под ногами тонкий ледок на лужицах.

– Куда же она делась? – недоумевала Галка. – Если она ушла сама… куда? И где она сейчас? Пятый день… если жива. Может, сестричка ошиблась?

– Вряд ли. Она сказала, что к ней пришел врач, а ее не было. Она могла сказать, что не знает, но она ведь ее вспомнила. И Зоя ее узнала…

– Может, ее выкрали? С целью выкупа?

– Может. Тогда почему молчат?

– Нужно звонить ее подругам, – сказала Галка. – Знаешь, то, что ее нет уже пятый день… не нравится это мне!

– Я думаю, Евгений звонил…

– Не факт. Мужья часто не знают про подруг. Если бы у нас была ее записная книжка, например… Звони ему!

Я достала мобильный телефон. Евгений откликнулся сразу.

– Катя! Я думал о вас! Ну… что?

– Пока ничего. Я думаю, нужно звонить подругам Марты… вы кому-нибудь уже звонили?

Наступила пауза. Через долгую минуту Евгений сказал:

– У Марты нет подруг.

– Как нет? – не поверила я. – Вообще?

– Вы не понимаете, – заторопился он. – Марта домоседка, она много читает, слушает музыку, смотрит свои любимые фильмы. Она выходит только со мной. Я работаю у себя в кабинете, она тут же на диване… понимаете? Нам никто больше не нужен. Иногда мы ходим в театр или на концерт… еще к Паше и Нине. Продукты покупает домработница. Марта никогда не выходит одна, она боится улицы. Я уверен, это была не она на перекрестке… она просто не могла там быть!

– Что? – прошептала Галка в нетерпении. – Что он говорит?

– Евгений, если можно, дайте телефон вашей домработницы. Как ее зовут?

– Зачем? – вырвалось у него. – Вы думаете…

– Не знаю!

– Пишите, – сказал он с сомнением. – Ее зовут Алена Андреевна. Но я не понимаю… это совсем простая женщина, Марта с ней и не разговаривала никогда. Мы всегда уходим, когда она убирает или готовит.

– Что? – повторила Галка, когда я сунула телефон в сумочку.

– У Марты нет подруг, и она никогда не выходила одна из дома.

– Как это? – поразилась Галка. – Какой-то домострой! Или с головой проблемы… может, больная? Этот Евгений… что он собой представляет?

– Не семейный тиран, если ты это имеешь в виду. Спокойный, воспитанный, интеллигентный. Не думаю, что он запирал ее на ключ или отваживал подруг. Вряд ли больная – Лешка Добродеев в ней души не чает, они часто видятся. Он знал бы. Да и все остальные…

– Ничего не понимаю! – в сердцах воскликнула Галка. – Странные какие-то отношения… А что говорит о ней Лешка?

– Он говорит, что Марта нежная, светлая и молчаливая. Но даже когда молчит, то вокруг радость. Крыльев не хватает. Женщины ее не любят, между прочим. Была замужем за каким-то воротилой, он погиб в автомобильной катастрофе. Она осталась жива…

– Она тоже была в машине?

– Леша сказал, что ей повезло – ни царапины, а муж скончался на месте, до приезда «Скорой».

– А где ее подхватил Евгений?

– В кафе. Она ожидала подругу…

– У нее же нет подруг!

– Может, два года назад были. Она подняла на него глаза… фиалковые, сказал Лешка, и Евгений влюбился с первого взгляда. Кстати, он был женат уже два раза.

– Ничего себе, тихоня! – фыркнула Галка.

– Женщины его преследуют. И Юнона…

– Кто такая Юнона? – разумеется, спросила Галка.

– Банкирша, тоже была в гостях. Лешка говорит, влюблена в Евгения до потери пульса.

Галка ахнула:

– Это она Марту!

Я засмеялась:

– Ага, спрятала у себя на даче и держит на хлебе и воде!

Некоторое время мы шли молча. Потом Галка вспомнила:

– Ты сказала, у них есть домработница?

– Ты же слышала. Я взяла ее номер.

– Звони! – скомандовала Галка.

Домработница Алена Андреевна на звонки не отвечала.

– Пропала! – ахнула Галка. – Обе пропали!

– Работает, – ответила я. – И нет времени отвечать на дурацкие звонки…

– Послушай, Катюха! – воскликнула Галка, осененная новой идеей. – А его жены, они… живы? Может, и они пропали?

– Галюсь, ты чего? Ты не перепутала его с Синей Бородой?

– Во всех детективах говорится, что жен убивают мужья, и наоборот. Поэтому твой Евгений и шум не хотел поднимать, выжидал… – Она выразительно смотрит на меня.

– Ладно, поговорим с домработницей сначала, а потом… сообразим, что делать, – сказала я, подумав.

– Катюха, фотоателье! – вскрикнула страшным голосом Галка, и я схватилась за сердце – детективные упражнения и разговоры об убийствах до добра не доводят.

Глава 9

Поиски иголки в стогу сена

Фотоателье называлось «Киностудия». В витрине – десятка два фотографий красавиц – одетых, полураздетых, в костюмах с блестками, с широкими улыбками и наивно распахнутыми глазами.

Мы вошли. Очень красивая девушка за прилавком, годившаяся для рекламы фотоуслуг, окинула нас профессиональным взглядом, задержалась на Галкином волчьем треухе.

– Я вас слушаю! У нас до Нового года скидки десять процентов, вам повезло, – прощебетала она. – Что будем делать?

– Спасибо, но мы по другому вопросу, – сказала я.

– По другому? – удивилась она. – А у нас только фотосессии.

– Понимаете, мы ищем девушку, она когда-то фотографировалась у вас… – заторопилась Галка. – Это очень важно, ее разыскивает семья, так получилось, что она пропала…

– Так вы не фотографироваться? – Девушка была разочарована. – У нас многие фотографируются, мы лучшее ателье в городе. Что значит – пропала?

– Она не пропала, просто ее не могут найти, знаете, как в этой передаче – поменяла фамилию, вышла замуж…

– У вас есть ее данные? Фамилия?

– Нонна Гарань.

– Когда она была у нас?

– Лет десять назад.

– Сколько?! – воскликнула девушка, всплеснув руками. – Да мы только год как открылись!

– А до вас здесь тоже было фотоателье?

– Было, но оно сгорело. Хозяин продал помещение, и мы почти год делали ремонт.

– А как его зовут, не помните?

– Фамилия Денисенко, а зовут вроде Иван. Да он живет в этом же доме, на втором этаже. Только… – Она замялась. – Все ведь сгорело, весь архив… а этот Денисенко с большим приветом и пьет. Он себя не помнит, а тут клиентку… да еще десять лет прошло. Так что смотрите сами.

Мы попрощались с девушкой и вышли.

– Что будем делать? – спросила Галка. – Пошли к алкоголику?

– Сейчас? Рабочий день… вряд ли он дома, – заколебалась я.

– Если пьет, то дома. Принял с утречка и спокойно спит. Пошли, Катюха, раз уж мы тут. Может, он хоть что-то помнит. Если она была моделью или актрисой и фотография висела в витрине…

– Заплати – и твою повесят!

– Спасибо, не надо.

– Это придется по всем подъездам… по закону подлости он окажется в последнем.

Галка подумала и сказала:

– Четыре подъезда, с какого начнем?

– С первого, – не задумываясь, ответила я.

– Значит, идем в четвертый, начнем с конца наперекор закону! По коням! – скомандовала Галка.

– А код? – спросила я.

– Эх, Катюха, это даже младенцы знают! Жми на самые блестящие кнопки. По порядку.

Она оказалась права. Дверь гостеприимно распахнулась, и мы вошли в полутемный подъезд. Галка решительно позвонила в крайнюю квартиру.

– Кто там? – раздался дребезжащий голос очень старого человека.

– Извините, пожалуйста! – прокричала Галка. – Мы ищем фотографа Денисенко!

– Ваньку Денисенко? – Дверь открылась на длину цепочки, мы увидели любопытный глаз и седые букольки.

– Его! – сказала Галка. – Как его по отчеству?

– По отчеству? – С той стороны задумались. – Ильич вроде. Второй этаж, сорок вторая квартира. А чего он опять натворил?

– А чего он натворил в прошлый раз?

– Прыгал из окна в одних трусах, прямо в снег угодил. Пьяный в дымину. А вы не «Скорая», случайно? Может, Клава вызвала? Может, он чего над собой сделал?

– Спасибо большое, мы по другому вопросу! – Я оттащила Галку от двери; она, как я подозревала, была не прочь рассказать любопытной старушке, зачем мы здесь.

Номера на квартире сорок два не было, от него остался лишь бледный след. Мы позвонили. Потом еще раз. И снова. С тем же результатом. Тишина, как будто там вымерли.

– Он на работе, – сказала я.

– Контрольная попытка! – Галка ткнула на кнопку звонка, замолотила в дверь кулаком и пнула ногой.

Изнутри раздались неторопливые шаркающие шаги, и хриплый бас произнес:

– Ради бога! Иду, иду… трезвонят как на пожар, покоя от вас нет! Ну, чего я опять учинил? Убил кого? Ограбил? – Мужчина возился с замками, бормоча: – Черт, а где же… был же… ни сна, ни отдыха измученной душе!

Дверь наконец распахнулась. На пороге, вглядываясь в нас, стоял здоровенный волосатый мужик в зеленых трусах и босой.

– Ой! – радостно смутился он. – Я думал, Клавка, соседка! Я сейчас! Проходите, дамы! Раздевайтесь!

Он убежал куда-то в глубь квартиры. Мы переглянулись.

– Проходи… дама! – Галка подтолкнула меня. – Чего уж, раз пришли.

Большая квартира пребывала в состоянии полнейшего декаданса, ей не помешал бы хороший ремонт или генеральная уборка. Старая убитая мебель, одежда на спинках стульев и на диване, заставленный какой-то дрянью широкий подоконник. Неожиданно две красивые картины на стенах, оригиналы, похоже; черно-белые фотографии – лица в основном – и фарфоровая фигурка в углу, на высокой подставке – женщина с ребенком, – старинная по виду.

Хозяин прибежал через несколько минут. Был он одет в джинсы и белый свитер, умыт, судя по красной посвежевшей физиономии и влажным волосам, и причесан.

– Прошу! – Он повел рукой в сторону дивана.

Мы уселись и некоторое время рассматривали друг дружку. Иван напоминал разбойника с большой дороги или младенца – небритый, с красным носом пьяницы и круглыми, небесной голубизны глазами. Было ему, как я прикинула, лет сорок.

– Чай, кофе? – спросил он светски.

– Простите, вы Денисенко? – сообразила я с опозданием.

– Он самый! Иван Ильич Денисенко. Можно Иван. А вы…?

– Я – Галина, это Екатерина, – сказала Галка.

– Очень приятно! – Он привстал со стула, протянул руку сначала Галке, потом мне. – Как насчет кофе? Или чаю? – повторил он.

– Не нужно, спасибо, – сказала я.

– Мне кофе, – сказала Галка.

– Я сейчас! – Он снова убежал.

– Мне он понравился, – прошептала Галка. – Приветливый, обрадовался… Не похоже, что пьянь.

Иван Ильич появился через десять минут, толкая впереди себя хрупкий столик на колесах, который казался игрушечным в его здоровенных лапах.

– Прошу!

Мы взяли чашки. Кофе был неплох. Хозяин поглядывал на нас с удовольствием.

– Вкусно! – сказала Галка.

– То немногое, что я делаю хорошо! – похвастался он.

– Вы извините, что мы без звонка… – сказала я.

– Ну что вы! Я рад, а то, понимаете, одичал в своих палестинах, никого не вижу, растерял связи с миром. Что день грядущий мне готовит… ума не приложу.

– Мы хотели спросить про фотоателье…

Он развел руками:

– Увы! Было да сплыло. Скоро два года, как отдал. Почти задаром. А… что?

– Понимаете, мы ищем женщину…

– Женщину? – удивился Иван. – Какую женщину?

– Ее зовут Нонна Гарань, ее фотография висела в витрине одного из центральных ателье. Возможно, вашего.

– Когда?

– Десять лет назад.

Иван расхохотался:

– Десять лет назад? Да меня тогда и на свете не было! Я купил это чертово ателье два с половиной года назад, свалял дурака. Денег назанимал, планы строил, губы раскатал! Полгода мучился, а потом оно сгорело синим пламенем. Вы не поверите, но я обрадовался! Не мое это – бизнес, дурные деньги, учет… Я художник. – Он приложил руки к груди и склонил голову. – А зачем вам эта женщина?

– Понимаете, ее ищут родственники, – сказала я. – И попросили нас… они не из нашего города.

– А вы кто?

– Просто знакомые.

– Наследство?

– Мы не знаем.

Иван смотрел испытующе. И вдруг сказал:

– Один мой знакомый журналист написал замечательную статью про женщину-следопыта, у меня где-то есть газетка. Женщины сейчас перехватили инициативу повсеместно и гнобят нас, мужиков, как рабов на плантациях сахарного тростника!

– Лео Глюк? – подсказала Галка, улыбаясь во весь рот.

– Он самый. На самом деле Лешка Добродеев, мы с ним в одной компании тусовались. Читали?

– Имели удовольствие! – ответила я. – Жаль, что вы ничего не знаете о Нонне Гарань. Нам пора. Галина!

– Подождите, девчонки! – Он даже расстроился. – Куда? А еще по кофейку? Или чего покрепче? Расскажите лучше про эту Нонну… кто она такая?

– Моделька или актриса, – сказала Галка, которой явно не хотелось уходить.

– Актриса? – Иван задумался, наморщив лоб. – Не-а! – сказал через минуту. – Такой у нас нет и не было, я их всех наперечет знаю. А если моделька… можно спросить у Рощика или Игорька из Дома моделей, он партнер Регинки Чумаровой. Через них все городские красотки прошли – там не столько работа, сколько пиар. Как только девушка попадает к Регинке, то через полгода выходит замуж, уже замечено. Это вроде знака качества. Потому у них там проходной двор.

– Спасибо, – повторила я. – Нам пора.

– Подождите! – взмолился он. – Эта статья про женщину… Екатерина! – Он уставился на меня своими детскими круглыми глазами. – Это про вас?

Я неопределенно кивнула.

– Так вот почему вы ее ищете! – догадался он. – Вам нужно к Игорьку. Хотите, я с вами? Я там всех знаю.

– Конечно! – выскочила Галка. – Пошли!

Я пихнула ее локтем, но было поздно. Иван снова убежал, оставив нас одних.

– А чего, пусть идет с нами! – сказала Галка в ответ на мой выразительный взгляд. – Он их всех знает, всю богему. Человек бывалый…

Глава 10

Дом моделей «Икеара-Регия»

По дороге Иван развлекал нас байками из жизни местной богемы. Он знал всех: художников, артистов, кутюрье, моделек, оформителей, со всеми кирял в разное время и был на «ты».

– Виталя Вербицкий из Молодежного театра! – кричал Иван, размахивая руками. – Как же! Сколько раз, а количество – вспомнить страшно! А с другим Виталей – Щанским, – художник, мастер экстра-класса, постоянно выставляется в галереях у нас и за кордоном, полгода не просыхали, отмечали мою премию на канадской выставке! И с Игорьком Нгелу-Икеара – свой парень, хоть и с прибамбасами, а как он варит ихний африканский самопал! Из бамбука! Вырубает после первой!

Галка хохотала, Иван ей понравился – свой в доску! Я недоумевала – ладно, пьет, сейчас все пьют, а что еще? Фотоателье сгорело, сидит дома, а чем кормится? Сказал, что художник. Мне хотелось спросить, но я не решалась. Иван объяснил все сам. Он дипломированный фотограф, лауреат, победитель многочисленных конкурсов, работа сдельная, кое-что капает, на жизнь хватает. Недавно, например, на выставке в Торонто огреб. Тем более семьи нет. Бобыль. Лицо его погрустнело. Но ненадолго – жизнь продолжается, господа присяжные заседатели! Он снова замахал руками и загрохотал очередную байку. На сей раз про «Икеару-Регию».

– Ребята здорово раскрутились! – оптимистично сообщил Иван, когда подошли к высокой двери дома моделей «Икеара-Регия». В его голосе звучала гордость за друзей и никакой горечи. Как правило, рассказы об успехах других на фоне ваших неудач и сгоревшего фотоателье не могут не вмещать изрядной доли желчи, но Иван был искренен, как мне показалось. На его простодушной физиономии доброго разбойника из сказки не читалось никакой грусти.

– Регинка отвечает за финансы, – сказал он, – а Игорек за творчество, и никто никому не вставляет фитиля в… – Он поперхнулся и взмахнул рукой. – Хотя бывают нюансы, не без этого. Иногда по старой памяти зовут подсобить. Приходилось бывать?

– У них цены просто страшные, – сказала Галка.

– Зато распродажи хорошие. Вовик, начальство у себя? – обратился он к охраннику в темно-красной униформе с надписью золотыми буквами «Икеара-Регия» на околыше картуза. Тот кивнул, и мы потопали за Иваном на второй этаж. Он постучал в дверь с табличкой – золото на черном: «Генеральный директор», – и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь и пропел:

– Региночка, красавица, сто лет тебя не видел!

За письменным столом сидела, листая кипу бумаг, тумбообразная женщина в белом жакете – Регина Чумарова, совладелица дома, личность в городе популярная и почти культовая, постоянно мелькающая на телеэкране с советами и предсказаниями насчет моды в следующем сезоне, а также в передаче «Учись быть красивой».

– Иван, ты? – обрадовалась Регина, выскакивая из-за стола и сердечно с ним обнимаясь. – Куда ты делся? Чертушка тебя ищет уже неделю! В запое?

Была она большая и квадратная, пахло от нее тяжелыми удушливыми духами, а на пальцах и в ушах сверкали бриллианты. Голос у нее был зычный, фельдфебельский.

– Ну что ты, Региночка! – Иван покосился на нас. – Занят был… э-э-э… по работе. – Невооруженным глазом было видно, что соврал. – А чего искал? Надо чего?

– Наш придурок Ленька сломал ногу, лежит в гипсе, а нам надо срочно отснять новые модели. Лара Успенская делает про нас номер, почти сотня фоток, а работать некому. Ларка прислала своего… папарацци! – с отвращением выговорила Регина. – А тут нужен художник. Игорек кинулся к тебе, а тебя нигде нет. Дружок твой, Щанский, говорит, не иначе как в запое. А тут вдруг ты, собственной персоной! Аж глазам своим не верю! Прямо в масть. Возьмешься? Не обижу, ты меня знаешь.

– Возьмусь. Знакомься, Региночка. Екатерина Берест, частный детектив…

– Кто? – изумилась Регина, переводя взгляд с Ивана на меня. – Частный детектив? С какого бодуна?

– У нас к тебе дело. А это ее ассистент Галина Николаевна.

Галка важно кашлянула.

– Неужели Чертушка наследил? – с надеждой произнесла Регина, рассматривая нас. – Садитесь, девочки.

– Нет, Региночка, тут другое. Мы ищем девушку, которая работала у тебя, Нонну Гарань.

– Нонна Гарань? – Регина наморщила лоб. – Не припомню. Когда?

– Лет десять назад.

– Эка вспомнил! За десять лет знаешь сколько их тут перебывало?

– А может, в архиве посмотреть?

– Может. А зачем она вам?

– Ее ищут родственники, – сказала я.

– Богатые? – хохотнула Регина. – Как, говорите, ее зовут?

– Нонна Гарань. Ее фотография висела в витрине ателье.

– Твоего? – Регина повернулась к Ивану.

– Если бы моего, я бы знал.

– Ты бы знал, погорелец! – фыркнула Регина. – Ты себя хоть помнишь? Новое не надумал открывать?

– Упаси боже! – воскликнул Иван. – Не мое это, Региночка! Как сама?

– Покой нам только снится! – оптимистично сказала Регина. – Живем на адреналине. Чертушка как с цепи сорвался, каждый день драка!

Мы с Галкой переглянулись. Чертушка?

Дверь вдруг с треском распахнулась, и в кабинет ворвался негр с блестящей бритой головой – культовый дизайнер Игорек Нгелу-Икеара, видимо, тот самый Чертушка. В руках он держал сиреневый шелковый жакет.

– Стучаться надо! – рявкнула Регина. – Это тебе не ночлежка!

– Пить не надо в рабочее время! – парировал негр. – У нас политика открытых дверей!

– Это у тебя политика в… – Регина взглянула на нас и осеклась. – Ну?

– Баранки гну! Ты видела эти пуговицы?

– Ну и?..

– Жакет – выставочная модель, а пуговицы дешевка! Из пластика! Я же заказывал другие!

– Может, из золота? Совсем офигел? Кризис на дворе!

– Я отказываюсь работать! – Негр швырнул жакет на письменный стол, тот проехался по полированной поверхности, сбивая стакан с карандашами и фигурки зверей из розового кварца и малахита, и шлепнулся на пол уже с другой стороны стола. Сверху посыпалась всякая мелочь. – Сама разгребай!

Последовала немая сцена. Побагровевшая Регина раздувала ноздри, негр демонстративно упер руки в бока, и я подумала, что, не будь нас, эти двое подрались бы.

– Игорек! – вскричал Иван, поднимая с пола жакет. – Сколько лет, сколько зим! Региночка говорит, ты меня искал?

– Ох, извини, Иван! Совсем офонарел из-за этого чертова номера! Добрый день, девушки! – Негр поклонился нам и сердечно обнялся с Иваном. – Вы извините, у нас тут маленькое производственное совещание. Не обращайте внимания. Представляешь, Иван, Иллария выпускает «Елисейские Поля» с нашими моделями, а придурок Ленька сломал ногу! Возьмешься? Я уже всех обзвонил, никто про тебя ни сном ни духом!

– Возьмусь, – сказал Иван, рассматривая пуговицы на жакете. – Региночка, это, конечно, не мое собачье дело, но… пуговички не того-с, подгуляли. Дерьмовые пуговички, я бы сказал. Это я тебе как нейтральный художник и незаинтересованная сторона.

– А я о чем? – обрадовался Игорек. – Слышала? – Он повернулся к Регине.

– Первые три модели с твоими, остальные – пластик! – рявкнула Регина. – Все! А ты, Иван, не встревай!

– Пять! – топнул ногой дизайнер.

– Три!

– Пять!

– Четыре! – сдался Игорек. – По рукам!

– Иди к черту! Девчонки, извините за разборки. Игорь, это Екатерина Берест, частный детектив…

– Екатерина Берест? – вскричал негр, хлопнув себя ладошкой по блестящему черепу и закатывая глаза. – Екатерина Берест… Конечно! Я читал про вас! Королевская яхта! Замечательная статья!

Я вспыхнула.

– Королевская яхта? – переспросила Регина. – При чем тут яхта?

– Ну, ты же знаешь Лешку Добродеева, – ухмыльнулся Игорек. – То есть Лео Глюка. Читать местную прессу надо.

– Лешка классный журналист, – встрял Иван. – У него свое видение! Раз сказал, что королевская яхта, – значит, королевская яхта. И баста!

– Региночка, частный детектив по твою душу? – хихикнул Игорек. – На чем тебя прихватили на сей раз? Кто жертва?

– Мы ищем девушку, – поспешно вмешался Иван. – Ее зовут Нонна Гарань, она была у вас моделью.

– Не помню. Когда?

– Лет десять назад. Вот фотография.

– Нонна Гарань… Нонна Гарань… – Игорек задумчиво рассматривал фотографию. – Не было! – воскликнул он наконец. – Не было такой, я всех помню. Тут же ничего нельзя разобрать.

– Может, у Рощика?

– У Рощика? Десять лет назад? У него тогда даже помещения приличного не было.

– Темноволосая, кареглазая, рост примерно метр шестьдесят пять, – сказала я. – Она жила в нашем городе, возможно, работала у вас, а лет десять назад уехала.

– Точно не было! – сказал Игорек. – Метр шестьдесят пять не тот стандарт. Пошли ко мне, ребята! Посидим.

– А чего это к тебе? У меня тоже есть! – Регина вытащила из тумбы стола литровую бутыль виски. – Достань стаканы! Иван, разливай, ты у нас профи!

Следующий час мы провели в теплой и дружественной обстановке и познакомились со всеми городскими сплетнями. Через час я сказала, что нам пора. Иван с сожалением поддержал меня. Регина пригласила нас на кулуарную зимнюю распродажу, а Игорек пошел провожать. Он вышел с нами на улицу. Уже вечерело, небо было светло-синим, и сыпал мелкий жесткий снег. Рекой текли красные и зеленые огни автомобилей. Воздух был нехолодный и влажный.

– Я вспомнил! – вдруг сказал Игорек. – Я вспомнил эту Нонну! Она у нас не работала, не прошла по параметрам… и вообще. Ее привела наша бухгалтерша, Вероника Семеновна, она была не то ее племянницей, не то соседкой. У этой девушки умерла мать, и она была какая-то несчастная и забитая. Мне даже жалко ее стало…

– Она еще работает у вас, бухгалтерша?

– Уже нет. Но адрес могу найти. Как только раскопаю, сразу отзвонюсь.

Иван проводил нас до моего дома, и всю дорогу мы обсуждали, как найти Нонну и Марту. Про Марту и Евгения Иван давно ничего не слышал, хотя был знаком с обоими, а еще с Лешей Добродеевым и, как оказалось, с переводчицей Лолой, причем близко.

– Интересная женщина, – сказал он, вздохнув, – но неприкаянная! Мечется, ищет, а чего ищет – сама не знает. Так и просвищет жизнь. И злая – чуть что не так, сразу в драку, и по мозгам как врежет, хоть стой, хоть падай. Ей бы мужиком родиться… И умная, зараза! Мы с ней с полгода тусили, а потом я сбежал. Пока мозгами не поехал. Все воспитывала меня – и то не так, и это, я уже по стеночке ходил, затюкала так, что я рот боялся раскрыть. Честное слово, я ее боялся, хотя и уважал. А насчет выпить – упаси боже! Она профессору в рот заглядывала, в смысле Женьке, а он весь из себя и ноль внимания. Шарахался от нее как черт от ладана. Я плюнул в конце концов, махнул рукой… дальше, говорю, без меня, ребята. Тем более купил фотоателье, занят был… пока не сгорело. – Иван махнул рукой.

Мы подошли к моему дому, и Иван нехотя стал прощаться. Он переминался с ноги на ногу, шмыгал носом и все не уходил.

– А пошли к нам, – предложила Галка, пожалев его. – Моих сегодня нет, я у Катюши останусь. Устроим себе вечерок. Я картошки нажарю, мяса. А то стоять холодно.

– Ага, холодно! Так я сбегаю? – обрадовался Иван. – Я мигом! – И умчался.

Я посмотрела на Галку.

– А чего? – сказала она, оправдываясь. – Представляешь, придет домой, один, голодный, в пустую квартиру. Видела, как рванул! Знаешь, Катюша, тут важно не то, что ты пьющий, а то, какой ты после дозы. Мой Венька, например, начинает зудеть и мотать кишки; сосед Валик лезет драться; а Иван радуется как ребенок. Да это же мечта, а не мужик! Дура она, эта твоя Лола, хоть и умная.

– Хорош ребеночек, – пробурчала я, распахивая дверь. – Иди, жарь картошку!

Глава 11

Марта

Домработница Алена Андреевна долго не могла взять в толк, чего от нее хотят. Ну работает у Евгения Сергеевича и Марточки, приходит три раза в неделю, в понедельник, среду и пятницу, люди они хорошие, платят хорошо и без задержек. А чего надо-то? «И откудова у меня ее телефон?»

Я попросила о встрече, в любое время, Евгений Сергеевич в курсе, дело очень важное, не хотелось бы по телефону.

Женщина долго думала, вздыхала и наконец сказала, что до «следующей работы» у нее есть время и можно прямо сейчас. В голосе ее были неуверенность и сомнение.

Галка убежала к своему выводку, и я была одна – а жаль! Галка с ее знанием жизненных глубин и выкрутасов и коммуникабельностью умела находить верный тон и слова с представителями любых социальных слоев. А я… «Ты, Катюха, прямо как из Института благородных девиц – ну ни хрена в жизни не понимаешь!» – сказала однажды Галка в досаде после очередной неудачной попытки разоблачить друга сердечного Юрия Алексеевича. Не понимала я в жизни ни хрена абсолютно ни в чем, начиная со свежести сметаны в супермаркете и кончая пенсионером Гавриленко, который не только счастлив сидеть безвылазно в «Охоте», но готов еще и приплачивать за удовольствие. «Подумай сама, Катюха, что у него в жизни осталось? – говорила Галка в ответ на мои опасения, что обижаю старика частыми просьбами «посидеть» в конторе. – Болячки, супруга зудит – то сходи за хлебом, то в аптеку, то пропылесось ковер. А на рабочем месте? При деле, уважаем, в гуще событий. Да еще и при галстуке. Так что не бери в голову и гуляй в свое удовольствие. Замуж выйди, наконец! А он с удовольствием отдежурит».

Насчет «выйти замуж» – наша любимая тема и отдельный разговор. Вернее, Галкина любимая тема и ее же любимый разговор. Иногда как подумаешь: господи, до чего же все быстро, бесповоротно и ничего нельзя вернуть! А ведь только вчера… Я помню каждый наш день! И ведь были же планы на будущее, были! Обсуждали, хихикали, вроде понарошку, валяясь в постели, подтрунивая и подначивая, – вроде того, кто будет мыть посуду, когда поженимся, и вообще, кто будет главным. Ситников орал: «Не дождетесь!» или: «Купим новую!» Или: «В гробу я видал!» – под настроение, а на самом деле мы оба знали, что это серьезно… Увы. Не состоялось. Ситников теперь с новой женой в Риме… Римские каникулы как подарок любимой! А я… Я вздыхаю, как больная корова. А я здесь. Где и была.

– Сколько можно? – ворчит Каспар. – Толку теперь волосы рвать…

Толку мало, вернее, и вовсе нет… толку. Все равно не поможет.

Да, так о чем я? О том, что Галки, как социального толмача, со мной нет, и придется толковать двусмысленные словечки, гримаски и недомолвки Алены Андреевны самостоятельно. И стараться быть проще, как советует Галка, чтобы не напугать.

Я промахнулась в своих предвидениях. Гримасок, недомолвок и двусмысленных словечек не было вовсе! Алена Андреевна оказалась немногословной теткой, простой и незатейливой, как грабли (не мое!), и говорила, что думала – неторопливо, с расстановкой и как бы удивленно, – так и казалось, что в конце каждой фразы торчал убедительный знак вопроса. Брови ее стояли домиком.

Мы встретились у кафе, в центре, и я пригласила ее на чашку чая. Она подумала и согласилась. Мы сидели за столиком, откровенно рассматривая друг дружку. Алена Андреевна расстегнула норковый воротник ненового пальто.

– Алена Андреевна, вы давно служите у Евгения Сергеевича?

Она задумалась – на лице отразилась работа мысли. Наконец сказала:

– Десять лет уже будет.

Тут застопорило меня – о чем спросить? О том, что он за человек? Они оба? И я, недолго думая, взяла быка за рога:

– А вы знаете, что Марта пропала?

– Значит, это она в новостях? – ахнула Алена Андреевна, закрывая рот ладошкой. – Я еще сказала Мусе… это моя сестра, что похожа на Марту! Смотри, говорю, похожа на Марту! Значит, она. Господи, какое несчастье! Бедный Евгений Сергеич, как он теперь?

Странно, что она не спросила про Марту!

– Алена Андреевна, а что они за люди?

Несмотря на сонный вид, она любила поговорить – нужно было только нащупать болевую точку. Похоже, мне это удалось.

– Евгений Сергеич очень душевный, не жадный, у них вся семья такая. Я и тетку его знаю, и двоюродную сестру. Он всегда страдает из-за своей доброты. Я ходила к ним, когда он был женат, два раза. Не приведи господь! Я сказала, что ухожу, не могу больше… грубые, матершинницы, особенно первая… бросила в меня ночным кремом! Попала в стенку, крем вывалился на ковер! Сколько лет живу, никогда такого не видела. Он чуть не со слезами просил, а я ни в какую, ушла к его тетке – старая, лет восемьдесят, но в уме и при памяти, смешливая, книги не по-нашему читает и громко смеется, я сначала даже думала, что ку-ку, да красится, как девчонка, а он пришел и сказал, что развелся и чтобы я вернулась. А вторая отказалась от моей готовки – из ресторанов, вишь, им носили, на одни рестораны денег немерено выбрасывали, я ему так и сказала! Он сказал, что моя готовка ему лучше, но Влада… ее Влада звали, настаивает. Очень мягкий, слова поперек не скажет. На него так и летят всякие стервы и сразу на голову норовят. И давай командовать, чтобы все по-ихнему. Обратно развелся, с этой Владой тоже. Говорит однажды: «Алена Андреевна, я развожусь!» А я ему: «Поздравляю!» Потом еще одна ходила, тощая, прокуренная, вроде Люба или как-то похоже, чисто тебе солдат в юбке. Я аж похолодела, когда увидела, – ну, думаю, опять попался Евгений Сергеич! И так осторожно ему говорю: она неплохая, эта Люба, но уж очень много смолит! А у вас, говорю, астма. Был у него раз или два приступ астмы. Как бы, говорю, вам хуже не стало. Он и отвадил ее.

Я невольно улыбнулась – получалось, Евгений расставался со своими подругами и женами исключительно из-за Алены Андреевны, следуя ее добрым советам.

– А потом прихожу, а там Марта! – Алена Андреевна расплылась в улыбке. – У меня аж от сердца отлегло. – Она задумалась, все еще улыбаясь. Потом сказала: – Она живая, если вы чего думаете. Такие должны жить, не помирают вот так раз-два за здорово живешь. Живая. И не было ее там, на том перекрестке, да еще и вечером. Не верю! Похожа, и шуба такая, но не она. Марта все больше дома сидит, музыку крутит, кино смотрит, никуда не лезет. Книжки читает. Смотрит на меня, молчит, улыбается – глаза синие, как у ангела. Мы с ней и двух слов меж собой не сказали, а у меня на душе как ангельские трубы поют! И где, думаю, откопал Евгений Сергеич такое чудо? Третья жена, говорят, от дьявола, а эта – сущий ангел. Он работает в кабинете, а она рядом примостилась, на диване с книжечкой. И все за ручки, все вместе, и выходила только с ним. Как я понимаю, после аварии, когда ее муж погиб… большой человек, говорят, был, она боялась на улицу одна и машин боялась.

– Ее нет уже шесть дней, – сказала я. – Не могут найти.

– Как шесть дней? – ахнула она, всплеснув руками. – Да как же это? Я не знала… Евгений Сергеич велел пока не приходить. У него гости были из-за границы, даже ночевать оставались, и она ушла к родителям, квартира пустая уже сколько лет стоит. А мужнину они продали – сразу, как она к нему переехала. Пропала? Куда же пропала-то? Вы у нее в квартире смотрели? Она живет на Театральной, тут недалеко, в самом центре, дом старый. Может, дома. Больше негде ей быть. А по больницам искали?

– В больницах ее нет. Нигде нет. Может, у подруг…

– Какие подруги? – всплеснула руками Алена Андреевна. – Разве ж какая другая выдержит с ней? Они ж все до одной против нее мымры! – Алена Андреевна махнула рукой. – Бедный Евгений Сергеич! Это его сглазили!

– Кто?

– Мало ли лихих людей! Да хоть Люба эта. Или еще один, все время бегает, из газеты, толстый из себя. С Марты глаз не сводит, бросается, как волк на овечку, да за ручку – хвать! И ну целовать! Вот и сглазил. Она как чувствовала, что люди злые вокруг, из дома ни ногой. Стоит, бывало, у окна, смотрит на улицу, из-за занавесочки выглядывает…

«Одним из газеты», который все время бегал, был, видимо, журналист Леша Добродеев.

– Ой! – вдруг вскрикнула Алена Андреевна, хватаясь за голову. – Засиделась я с вами, бечь надо! Звоните в любой момент, чем смогу! – И исчезла.

А я осталась – допила чай и попыталась рассортировать полученную информацию. Ничего нового я не узнала: сидит дома, молчит, слушает музыку, ангел. Что-то торило дорожку в подсознании, какая-то мысль стремилась наружу… О любом человеке есть что сказать. И позитивного, и не очень – все мы черно-белые, полосатые, в клеточку, и только одна Марта воспаряла над в ослепительно-белых одеждах и с крыльями.

Галка, например, замечательный человек, но любит покричать, скандалистка, обожает жареную картошку, может одна умять коробку конфет, иногда туго с юмором, обожает сериалы и сплетни. Леша Добродеев – трепач, сплетник, все время врет, не дурак выпить, волочится за каждой юбкой, причем исключительно из любви к искусству, излишне восторженный – часто переигрывает. По слухам, любит подслушивать.

Ситников – мачо, лидер, паровой каток и шовинист. Сидеть и молчать! Все за мной! Плевать хотел на одежду – до полного неприличия – и всеяден. Пьет виски, после чего говорит гадости. Никогда потом не извиняется.

Вы понимаете, что я хочу сказать… Да и я сама – неуступчивая, помру, а не покорюсь, а все ваши женские штучки-дрючки – не дождетесь! Прямая, как рельса, говорит Галка. А о Марте все как один, как сговорились: ангел. И что бы это значило? Кроме Лолы, но у той личный интерес.

Я вытащила из сумочки фотографию Марты – она смотрела на меня улыбаясь – синие глаза, рыжая, с ямочками на щеках. Может, ничего не значило. Просто на фоне остальных действительно ангел. Но хоть что-то должно быть? Жадная, разбрасывает одежду, цыкает зубом, плюет на пол, наконец. Хоть что-то! Про Евгения понятно – мягок, добр, позволяет сесть себе на голову… им всем. Всем, кроме Марты, которая не пыталась. Какой смысл в ее исчезновении?

Лола ее терпеть не может. Юнона? Ревнует, наверное. Может, эти двое приложили руку… Галка уже выдвинула подобную версию – я ее высмеяла. Люди пропадают без следа – уходят из дома, и с концами. Теряют память, попадают в руки маньяков, машины сбивают. Некоторые исчезают, даже привезенные в травмопункт – с носилок. Таких, правда, мало. Вернее, всего одна – Марта! Не знаю, что и думать. Не с моими данными решать, что и как. Закон парных случаев… парных случаев или подлости. Призрачная Нонна, чей след давно остыл, и еще недавно реальная Марта, чей след с каждым днем становится холоднее. Боюсь, Евгений сильно переоценил мои скромные детективные способности.

Бедная Марта…

Оставив кафе, я бездумно шла по вечернему городу. Снегопад прекратился, землю накрыла неожиданная к ночи оттепель, и пронзительно и сладко запахло весной. Ноги принесли меня на улицу Театральную, к дому сорок шесть. Большой домина, из старых, как сказала Алена Андреевна, солидный подъезд, массивная арка; светилась половина окон примерно, вторая половина зияла черными провалами. На первом этаже – магазин с окнами, замазанными известкой, – ремонт, видимо. Памятуя Галкину науку, я ткнула в самые отполированные кнопки пульта, дверь открылась, и я вошла. Большой полутемный вестибюль, широкая мраморная лестница, длинное, с частым переплетом окно, уходящее наверх, старинные перила – удивительно, что нет консьержа, в домах такого класса должен наличествовать бородатый генерал-консьерж. Хотя стены подкопчены временем, свет тускл и мозаичный пол выщерблен; бросалась в глаза длинная трещина в оконном стекле – дому не повредил бы хороший ремонт. Пахло пылью. Квартиры находились на втором этаже и выше. Мне повезло, я попала во второй подъезд, и квартира десять находилась здесь, на третьем этаже. Дребезжащий громоздкий лифт, трясясь и лязгая, потащил меня наверх. Нас сопровождало глухое коридорное эхо. В кабине было жутко и почти темно. Чего я ожидала от визита к Марте, спросите вы. Не знаю, я действовала наобум. Потянуло взглянуть. А может, подействовали слова Алены Андреевны о том, что Марта дома – где же ей еще быть? Евгений забежал к ней в субботу, ее уже не было – уже или еще! – а в пятницу вечером ее телефон не отвечал. Я не знаю, был ли он там с тех пор – позвонить разве и спросить? Я достала из сумочки мобильный телефон, подержала в руке и сунула обратно – мне не хотелось говорить отсюда, из этой тишины с притаившимся эхом. Мне хотелось занимать здесь как можно меньше места. Чем-то угнетал меня этот дом…

Я остановилась перед дверью с золотыми цифрами «один» и «ноль» и нажала на кнопку звонка. Звонок издал жалобный звук, похожий на мяуканье котенка – раз, другой. Я замерла, прислушиваясь. На площадке горел неяркий свет, ниоткуда не доносилось ни звука. Забранная решеткой кабина лифта сбоку застыла черной дырой, и я старалась не выпускать ее из виду. Тишина здесь стояла гробовая. Я поежилась, испытывая непонятную тревогу. Ощутив на лице легкий вздох сквознячка, я тронула дверь. Она оказалась незапертой и подалась с негромким скрипом, который тем не менее показался мне оглушительным. Внутри было темно, тихо и пахло нежитью. Меня обдало горячей волной страха и перехватило дыхание. Стоя на пороге, вглядываясь в темноту, готовая рвануть прочь при малейшем движении там, я произнесла хрипло:

– Простите, пожалуйста, здесь есть кто-нибудь? Мне нужна Марта!

Отголосок моих слов прошелестел где-то в глубинах и замер. Неяркий свет падал с лестничной площадки в прихожую, тьма превратилась в полумрак, и я вдруг увидела на полу сначала собственную тень – черную, ломаную, уродливо вытянутую, – а затем… мне показалось, там лежит человек! Я почувствовала слабость в коленках и уперлась плечом в косяк. Через минуту поняла, что это был не человек, а всего лишь белая норковая шубка, небрежно сброшенная на пол. Она была испачкана засохшей черной кровью. То есть я подумала, что это была кровь.

– Марта! – закричала я, лихорадочно раздумывая, что делать: вызывать «Скорую», стучать к соседям или звонить Евгению. Рука моя нашарила выключатель, и яркий свет ударил по глазам. Черные пятна на белом мехе выглядели страшно и безысходно…

Из прихожей внутрь квартиры вели три двери, две из них были закрыты. Осторожно обойдя шубу, я шагнула к той, что была открыта, и стала на пороге. Это была, видимо, гостиная. В призрачном зеленоватом свете уличной рекламы слабо блестело стекло в серванте, большой телевизионный экран на стене напоминал кривое зеркало; тонко и нежно позванивали в струйке воздуха подвески на хрустальной люстре. Я все время сглатывала – в горле у меня пересохло, – в ушах тонко и противно звенело, а вдоль хребта словно бежали чьи-то холодные щекочущие лапки.

Кажется, я вскрикнула, увидев, что в кресле у журнального столика кто-то сидит…

Глава 12

Марта (заключение)

…Хрустальная люстра вспыхнула, как взорвалась. Глаза мои были прикованы к человеку в кресле. Это была Марта – я узнала ее. Она сидела очень прямо, странно неподвижная, напоминая манекен. В голубом платье с разорванным воротом и встрепанными рыжими волосами. На светлом ковре у ее ног валялись черные перчатки с камешками, сверкнувшими в огне люстры. Она не повернула головы в мою сторону, смотрела мимо, куда-то в пространство. Она улыбалась – на щеке обозначилась знакомая ямочка. Улыбка ее была бессмысленной – она, похоже, не заметила, что зажегся свет. То, что я испытывала, был уже не страх, а самый настоящий ужас – мне показалось, она мертва.

Я заставила себя подойти к ней. Она по-прежнему никак не реагировала на мое присутствие. Я тронула ее за плечо и негромко позвала:

– Марта!

Взгляд ее, скользнув по комнате, уперся в меня. Она была жива, но… что-то было не так. Все было не так! Мне казалось, что она меня не видит.

– Марта, – повторила я, беря ее за руку.

Ее рука была холодна как лед и безжизненна.

– Марта, что с вами? Вы меня слышите? – повторила я громче. – С вами все в порядке? Мы очень беспокоились, и Евгений, и Леша Добродеев. Марта, вы меня слышите?

Она по-прежнему улыбалась бессмысленной улыбкой и молчала. Глаза ее с расширенными зрачками смотрели на меня в упор и… не видели. Шок? Одурманена наркотиками?

– Марта, вы меня слышите? – закричала я в отчаянии. – Что с вами?

Я опустилась на диван, снова достала мобильник. Евгений отозвался сразу, словно ожидал звонка.

– Катя, да! Что? – В голосе его были страх и надежда.

– Евгений, Марта дома… у себя. Я пришла, а она здесь… в своей квартире. – Мой голос мне не повиновался.

– Как?! Вы нашли ее? – вскрикнул он. – Она у себя? Но как же так, ведь я был там! Я сейчас приеду!

…Я сидела на диване, не сводя глаз с Марты и одновременно чутко прислушиваясь к звукам в квартире. Мне пришло в голову, что здесь может быть кто-то еще. Тот, кто привел ее сюда, – вряд ли она сумела добраться самостоятельно. Мысль эта заставила меня поежиться и перевести взгляд на дверь. В квартире не было света – почему? Почему Марта сидела в темноте?

«Она пришла, когда было светло! – осенило меня. – Уселась в кресло и… просидела, не шевелясь… до сих пор? Не заметила, что стемнело? Видит в темноте? Или наоборот – не видит? Ничего не видит?»

Сколько же она так сидит? В субботу, во второй половине дня, Евгений был здесь, и Марты не было. Значит, получается, она здесь… с вечера субботы? Хотя, возможно, он был здесь еще не раз. Он метался по городу в поисках Марты. В пятницу ее сбила машина, «Скорая» привезла ее в травмопункт, она лежала на носилках в своей белой шубке, испачканной кровью…. Она ли? У меня перед глазами стояла белая шубка с засохшими черными пятнами, валяющаяся в прихожей. А потом Марта исчезла, и никто ничего не заметил. То ли сама ушла, то ли… не сама. А что было дальше? Ее привезли домой – потом, а где она была в ночь с пятницы на субботу? Как она попала сюда? Где она была все это время?

Я вздрогнула от звука хлопнувшей двери. Раздались торопливые шаги, и в комнату ворвался Евгений. Меня он, казалось, не заметил вовсе.

– Марта! – Он бросился к женщине в кресле, упал на колени. – Марточка! Родная моя! Слава богу, ты жива! – Он прижался лицом к ее рукам, лежащим безвольно на коленях. – Как ты меня испугала! И потом еще эта дурацкая передача… Позвонила тетка, говорит: твоя Марта попала в аварию, я сразу же бросился к тебе, а тебя нет… Я чуть с ума не сошел! – Он говорил очень быстро, глотая слова. – Бросился к Гоше, он сидит на новостях, выпросил запись… Смотрел раз десять и ничего не понял… Марточка, что случилось? – Он поднял голову, заглянул ей в лицо, начиная осознавать странность ее молчания. – Марта, что с тобой?

Я сидела молча. Евгений повернулся ко мне, он был растерян.

– Катя… она что-нибудь сказала?

Я покачала головой. Долгий миг мы смотрели друг на друга.

– Что случилось? – спросил он безнадежно. – Марта, ты меня слышишь? – Он потряс ее за плечи. Голова Марты мотнулась как у тряпичной куклы. Она не перестала улыбаться слабой бессмысленной улыбкой, в которой сквозило безумие, и на щеке ее обозначилась ямочка.

– Кто вам открыл? – Он повернулся ко мне.

– Дверь была не заперта. Она… Марта сидела в темноте. Я включила свет…

– В темноте? – Из того, что я сказала, он выхватил одну фразу. – Но почему?

Я пожала плечами.

– Марта! Ты меня узнаешь? – Он все еще надеялся. – Может, воды? Катя, что случилось?

– Я не знаю, похоже, она под действием лекарств. У нее зрачки расширены.

– Наркотики? Вы думаете? Что с ней сделали? – Он поправил разорванный воротник ее платья. – Марта!

– Я думаю, ей нужен врач.

Зазвонил мой мобильник, и я вздрогнула. Галка! Не ко времени. Я отключилась.

– Да, да! – заторопился он. – Сейчас! У меня есть знакомый доктор, Слава Кучинский… – Он стал поспешно тыкать в кнопки телефона; промахивался – так дрожали руки – и начинал сначала. – Славик, это Евгений! – закричал отчаянно. – Можешь приехать, это срочно! Пожалуйста! Адрес… – Он стал диктовать адрес. Он не поднялся с пола – так и сидел у ног Марты, привалившись к ее коленям.

Доктор Славик приехал через тридцать минут. Был это молодой человек с негустой бородкой и пучком волос на затылке. Выглядел он несерьезно. К тому же оказалось, что он хирург.

– Славик, посмотри, что с ней?

– Это твоя жена? – спросил Славик, наклоняясь над Мартой.

– Да. Понимаешь… – Евгений беспомощно взглянул на меня, я кивнула – давай, мол, все равно уже ничего не скрыть… – Понимаешь, она исчезла, сегодня шестой день, а в вечерних новостях в пятницу показали сюжет про аварию, и там была женщина, похожая на Марту…

Доктор Славик присвистнул.

– А где же она была все это время?

– Катя говорит… Познакомься, это моя знакомая Екатерина Берест, она искала Марту…

– Частный детектив? Это про вас статья? Королевская яхта?

Он ухмыльнулся, окинув меня с ног до головы оценивающим взглядом. Он был хирург, а все хирурги циники, как мы знаем. Частный детектив в его табели о рангах находился где-то между экстрасенсом и шаманом, и те и другие в его глазах были шарлатанами. Он привык лечить скальпелем. Я кивнула ему, и он расплылся до ушей.

– Ну… да. Катя говорит, что ту женщину привезли в травмопункт в пятницу вечером, и оттуда она исчезла.

– Исчезла? Что значит – исчезла? – удивился доктор Славик, пытаясь нащупать пульс на запястье Марты. Он приподнял ей веко, взял в руки ее голову, наклонил вперед, потом назад. Марта не реагировала.

– Просто исчезла. Слава, что с ней?

– Не знаю, чем-то ее, похоже… – Он поддернул рукав платья Марты на одной руке, затем на другой. – Во всяком случае, это был не укол. Опоили, скорее всего. Трудно сказать вот так сразу.

– Зачем? – в отчаянии закричал Евгений. – Кто?

– Жень, не рви сердце, жива ведь. Мы приведем ее в норму. Надо бы заявить…

– Заявить? – с недоумением повторил Евгений. – Зачем?

– Типичный киднеппинг. А как она попала домой? Кто-то должен был видеть, когда она вернулась, с кем, надо бы поспрошать соседей. Да и в травмопункте… люди просто так не пропадают, даже у нас.

– Мы не знаем, как она попала в квартиру и когда, дверь была не заперта. Ее не было несколько дней… в последний раз я заходил сюда в понедельник, позавчера. Мы живем у меня, это квартира родителей Марты, она стоит пустая уже несколько лет.

– Странная история, прямо детектив. – Он мельком взглянул на меня. – Надо бы ее в стационар, промыть желудок, взять анализы. Я бы показал психиатру. Можно Лембергу, он у нас самый толковый.

– Без больницы никак?

– Никак, Женя. Это всего на пару дней, ты можешь оставаться с ней, если хочешь.

Я поднялась, чувствуя, что больше не нужна. Евгений рассеянно пожал мне руку и попросил звонить. Доктор Слава проводил меня до двери и спросил:

– Ну-с, и что вы, коллега, обо всем этом думаете? Как детектив?

– Я не детектив, – ответила я. – Я просто знакомая. Пока не знаю.

– Странная история, – повторил он. – Ерунда какая-то, ей-богу. До свидания, Катя… ничего, что я вас по имени? Приятно было познакомиться. – Он сунул руку в карман: – Моя визитка. Звоните, если что. Но лучше просто так, пообщаться. – Он задержал мою руку в своей, заглянул в глаза. Я кивнула…

…Пока я была у Марты, наступила ночь. Стало холоднее, с севера прилетел ледяной ветерок, и в небе появились звезды – далекие, маленькие и замерзшие. Галка отозвалась мгновенно.

– Катюха, ты чего не отвечаешь? – закричала Галка. – Ты не одна? Опять? Неужели опять этот хмырь? Сколько можно!

– Галюсь, я была у Марты, – перебила я ее.

– У кого? Что значит – ты была у Марты?

– Я проходила мимо ее дома и решила зайти, а дверь была открыта…

Галка ахнула.

– Она была дома.

– Марта была дома?! А где же она… что случилось?

– Я позвонила Евгению, он тут же приехал. Мы не знаем, где она была. Она как будто невменяемая. Молчит, ни на что не реагирует, сидит неподвижно…

Галка снова ахнула:

– Как молчит? Совсем ничего?

– Совсем ничего. По-моему, она нас даже не заметила. Евгений вызвал своего знакомого врача, и тот сказал, что, возможно, наркотики, и еще сказал, что нужно в больницу. Евгений чуть с ума не сошел.

– Ты где сейчас? – спросила Галка.

– На Театральной, около ее дома.

– Подожди, Катюха! Я мигом! Хватаю тачку и лечу! Поговорить надо!

…Мы просидели в кафе «Тутси», которое оказалось поблизости, почти до полуночи. Благо народу было немного. Галка выспрашивала подробности, ее интересовали мельчайшие детали, она поминутно перебивала меня и вскрикивала громким шепотом, оглядываясь на посетителей:

– Ну, Катюха, ты отчаянная! Я бы ни за что! А вдруг там убийца? И света нет! Ужас! И она как мертвая! Неужели ни слова? Ни единого словечка? Разорванное платье? И шуба в крови? На полу? Кошмар! Значит, это она в новостях! И на носилках! А оттуда ее увезли… украли! И накачали какой-то дрянью! Может, пытали или с целью выкупа. А она убежала и как-то добралась до дома.

В голосе ее звучало сожаление, что все состоялось без ее участия…

Глава 13

Новости сыска

Майор Мельник и его группа прочесывали гостиницы города. Сначала центральные, потом помельче и победнее, включая мотели и кемпинги за городом. У них был фоторобот, составленный со слов дежурного из «Интер-Хилтон». Оперативники и курсанты полицейской школы опрашивали работников гостиниц, горничных и даже шоферов такси, дежурящих у гостиниц. Были задействованы десятки осведомителей.

Не обошли вниманием и местных путан, вывернув наизнанку их клиентуру. Несмотря на недовольство тех и других. Были проверены пункты проката автомобилей – такой козырный персонаж должен быть на машине, решил майор Мельник. Были задержаны восемнадцать человек, которые после допросов и мытарств были отпущены. Главного актера поймать не удалось. Не факт, что он остановился в гостинице – в городе процветал частный гостиничный бизнес; не факт, что он все еще в городе. Майор Мельник полагался на свое чутье, которое подсказывало ему, что он все еще здесь, а возможно, ему хотелось, чтобы он еще был здесь. Этот человек, серийный убийца, зачем-то приехал в их город – ведь не для того, чтобы убить девушку по вызову. Нет, было у него здесь дело. А потому не обошли вниманием кустарей сыска – частных агентов; в банках интересовались, не снимал ли кто крупные суммы, не получал ли переводы.

И в один прекрасный момент группа вышла на охранное предприятие «Королевская охота». Среди клиентов предприятия числились мелкие и крупные бизнесмены, банки, магазины, промышленные объекты. Владелица «Охоты» Екатерина Берест пребывала в отпуске, замещал ее бывший оперативник, ныне пенсионер, Иван Варфоломеевич Гавриленко. Он засуетился, вытащил картотеку клиентов, заметив, правда, что они не работают по частному сыску, а предоставляют охрану для различных мероприятий, корпоративов и деловых встреч, а также осуществляют доставку корреспонденции. Никого, отвечающего описанию человека из «Интер-Хилтон», среди клиентов предприятия не было. Кроме того, не было также чужих – все были свои, городские. Старик хотел было вызвать Екатерину Берест, но майор Мельник сказал, что пока не нужно. Иван Варфоломеевич дал им исчерпывающую информацию, и не нужно беспокоить хозяйку. Он представил себе мужеподобную мощную тетку с громким голосом и манерами фельдфебеля и поморщился.

Поисковая работа продолжалась, но безрезультатно и с меньшим рвением, согласно законам инерции…

* * *

Утром позвонил наш новый знакомый, дипломированный фотограф Иван Денисенко, и сказал, что ему только что звонил Игорек-Чертушка из Дома моделей и сообщил, что вспомнил фамилию сотрудницы, которая приводила Нонну Гарань наниматься в модели. Лепешко! Вероника Семеновна Лепешко, она работала у них бухгалтером, а шесть лет назад уволилась. Игорек разыскал ее адрес, она живет в Посадовке.

– Знаете, Катенька, мне давно не было так хорошо, – признался Иван. – Мы так славно посидели вчера! У вас славная подружка, такая теплая и хозяйственная. Все мои женщины ничего, кроме кофе, не умели, повезло же кому-то. Она замужем?

– Галка? Замужем.

– Конечно, такая женщина! – вздохнул он. – А дети есть?

– Четверо.

– Четверо? Великий человек велик во всем! – с пафосом произнес Иван. – А чем вы сегодня занимаетесь?

Я едва не рассмеялась – Иван, измученный одиночеством, рвался дружить.

– К сожалению, у меня много дел, сказала я, да и Галка занята семейством, так что извините.

Иван огорчился и предложил сопроводить меня в Посадовку. Он все в поселке знает, так как у Лолы там дом, и он, Иван, часто бывал там и даже жил месяцами, когда в его квартире был ремонт после потопа. Был такой момент в его жизни – трубу прорвало, и в результате потоп. Вечно одно и то же – то пожар, то потоп.

Я сказала, что подумаю. Он разочарованно простился. Галке он понравился, а мне… не знаю! Ивана слишком много, и он мельтешит, кроме того, пьет. Вчера почти один вылакал бутылку водки, нос стал малиновым, физиономия багровой, он размахивал руками и изображал своих знакомых, культовых в городе фигур, в лицах и запускал такие словеса, что уши вяли. Я представляла их вместе – злую, с раздвоенным язычком переводчицу Лолу и жизнерадостного пьяницу Ивана. Дипломированный фотограф! Наверное, его работы такие же жизнерадостные, как он сам. Галка хохотала как ненормальная; я же думала о Марте и почти не слушала. Эти двое спелись мгновенно. Результатом моих раздумий стала встреча на другой день с домработницей Аленой Андреевной и визит к Марте.

Марта… Марта нашлась, и моя миссия закончена, практически не начавшись. Но загадка осталась. Странная история Марты не давала мне покоя. Вчерашний хирург Славик сказал, надо бы опросить соседей, может, кто-то видел, как она пришла домой… просто интересно! Вряд ли в ее состоянии она могла самостоятельно добраться до дома. Можно еще раз опросить работников травмопункта и людей со «Скорой»…

– Опять лезешь куда не просят? – прорезался Каспар.

– Пока не лезу, но…

– …хочется?

– Отстань, а? Она теперь с Евгением, ей ничего не угрожает. Нужно позвонить, узнать, как она. Может, пришла в себя и хоть что-нибудь вспомнила. И есть простое объяснение…

Евгений ничем не смог меня порадовать – состояние Марты без перемен. Она молчит, ни на что не реагирует, сейчас они оба в городской больнице, в терапии.


…Посадовка, засыпанная снегом, выглядела как альпийская деревня на рождественской открытке. Улица Полевая, дом пятнадцать – сразу от остановки троллейбуса, сказал Иван, который все здесь знает. Дом был громадный, двухэтажный, под красной черепицей, с большими окнами. Из центральной трубы курился синеватый дымок. Я прошла по расчищенной дорожке к дому, ожидая, что на меня бросится злая собака, потому что здесь у всех должны быть собаки. Я не ошиблась – из-за угла дома на меня с лаем выскочил маленький кудлатый песик! Ткнулся в ноги и запрыгал мячиком.

– Ты не кусаешься? – спросила я, трепля его загривок.

– Кого надо? – раздалось грозное откуда-то сверху. – Женщина, вы к кому?

На основательном крыльце стояла толстуха в меховой безрукавке.

– Вероника Семеновна! – закричала я. – Я к вам!

Представляя себе нашу встречу, я была уверена, что она пригласит меня в дом, мнились мне также чай с вареньем и сушками и задушевный разговор о Нонне Гарань, не то знакомой, не то племяннице… Но суровая реальность опрокинула все мои планы. Приглашать меня в дом никто не собирался. Если со мной согласятся поговорить, то беседа произойдет на свежем воздухе. Странно, что у нее такой безобидный песик, ей бы подошел волкодав.

– В чем дело? – сурово вопросила женщина.

– Я ищу вашу племянницу Нонну Гарань! У вас есть ее адрес?

– Ничего у меня нету! – ответила она твердо. – И племянницы у меня нету.

– Может, не племянница, а знакомая, – настаивала я. – Мне сказали в Доме моделей, что вы приводили ее, хотели устроить на работу. У меня есть фотография!

– Приводила, десять лет назад. Меня подруга попросила, и я привела. Но ее не взяли. С тех пор я ее не видела. Да она и не из нашего города была, приезжая. Как приехала, так и уехала. Мне ваша фотография без надобности.

– Может, подруга знает?

– Подруга умерла.

Мы перекрикивались – она с крыльца, я, стоя посреди двора. Что-то мешало мне подойти ближе. Песик все прыгал вокруг меня. Она даже не спросила, зачем я ищу Нонну Гарань, молча смотрела, и выражение лица у нее было враждебным. Пауза затягивалась.

– Извините, – пробормотала я, делая несколько шагов по направлению к дому. – Может, еще кто-нибудь знает о ней? Она проживала в нашем городе, но в адресном бюро ничего нет…

– Ничего не знаю. А зачем она вам нужна? – Она все-таки спросила…

– Ее ищет один человек, они были знакомы когда-то, и он приехал в наш город, чтобы найти ее.

– А вы кто будете?

– Я… занимаюсь розыском, меня попросили.

– А что за человек?

– Обыкновенный клиент.

– Вы из полиции?

– Нет, я частным образом.

Она смотрела на меня тяжелым взглядом исподлобья, и мне было непонятно, почему она не выставит меня вон и что значат ее расспросы – праздное любопытство или… что-то другое. Она не производила впечатления любопытного человека – в ней чувствовалась кулацкая основательность и жесткость. Я стояла под прицелом ее неприветливых глаз, и мне хотелось поскорее убраться. Я чувствовала, что нужно уйти, но была словно в ступоре, понимая, что она та самая ниточка, что связывает меня с призрачной Нонной Гарань. Первая и последняя ниточка, и других у меня нет.

– Идите, девушка! – вдруг сказала она. – Ничего я не знаю.

Я хотела дать ей свой номер телефона, на всякий случай и по законам жанра, но язык мой словно прилип к гортани, и я не смогла выдавить ни слова. Молча кивнула и пошла к калитке. Песик побежал следом. Я чувствовала, что она смотрит мне вслед – как раз между лопаток, и там, как от луча лазера, горело красное пятнышко.

Я шла по пустой деревенской улице, постепенно приходя в себя. Сзади заскрипел снег, и меня вдруг тронули за плечо. Я с воплем отскочила в сторону.

– Напугала ведьма? – спросил нетрезвый пенек в волчьем малахае и ватнике. – Верка, она такая! Она своего мужика насмерть извела! А вы ей кто будете? Из налоговой?

– Нет, я по личному… – пробормотала я, отодвигаясь – от мужчины несло перегаром.

– Выгнала? – Он радостно ощерился.

– Нет, мы поговорили… все нормально. Извините… А вы ее хорошо знаете?

– Я?! Да, почитай, всю жизнь! С таких пор… – Он провел рукой над сугробом, что, видимо, значило – с младых ногтей. – Она и тогда была тигра!

– А ее сестра? – выстрелила я наобум.

– Сестра? Не было вроде сестры… не припомню, – сказал он с сомнением. – Мать была, помню – пивом торговала. Наторговала на дом. И дочка не теряется, деньжата водятся. На второй этаж заробила на паленой водке. А что?

– Ничего! Спасибо! – Я побежала по дорожке, от души надеясь, что он не побежит следом.

Теперь осталось позвонить клиенту и сказать, что облом. Никаких следов Нонны Гарань в нашем городе не выявлено. Как сказала бухгалтерша – не из нашего города! Как приехала, так и уехала. А фотоателье сгорело. Так что мы бы с нашим удовольствием, но извините, не фарт. А тем временем я… А чем же займусь я? Может, стоит появиться наконец на работе?

– Даже не смешно! – прорезался Каспар. – Нигде ты не появишься! То есть появишься, но… не там, а совсем в другом месте.

– Все-то ты знаешь! А тебе не показалась странной горячность этой женщины? Казалось бы, что за секреты? Пыталась устроить моделью девушку, за которую попросила подружка. А дальше пошел сплошной негатив – имени подружки она не назвала, в то время как девяносто девять процентов женщин ответили бы: Надя просила… или Зина, или Аня… и я привела ее к Регине; подруга умерла; девушка без корней – не из нашего города… а откуда? Не догадалась спросить! Хотя она ответила бы, что не помнит. И при всем при этом – расспросы, зачем мне это нужно и что за человек разыскивает.

– Ты как-то все… даже не знаю! – с досадой сказал Каспар. – Как в кривом зеркале! Все ставишь с ног на голову. А она-то всего-навсего сказала: не знаю, а зачем вам? Нормальная человеческая реакция. Люди вообще нелогичны, и смысл речей нужно понимать в принципе, а не исходя из каждого отдельного слова. А все эти языки жестов и мимики… ты же не психолог! Знаю, знаю, у тебя интуиция, логика, нестандартный образ мышления…

– Может, хватит? И вообще… мне сейчас не до Нонны.

– Ой, неужели Марта? Тайна Марты стучит в твое сердце и не дает покоя!

– Имеешь что-нибудь против?

Каспар задумался.

– Нет. Все равно без толку. Все равно сделаешь по-своему.

– Так и запишем.


…В седьмой квартире, что на втором этаже, судя по забитости серой пылью между дверью и порогом, давно никто не жил. Удивительно, что в нежилых квартирах даже двери «нежилые» – тусклые, скучные, с потемневшими замками. В восьмой чувствовалось движение, в глазке мелькнул блик… Я позвонила еще раз, и дверь тихонько отворилась на ширину цепочки. Там молчали, и было темно. Человека я не увидела – так, тень. В пустом молчащем доме.

– Извините, я хочу спросить…

– Вы аферистка? – спросили из-за двери. Голос слабый, сиплый.

Я растерялась.

– Нет, я…

– По ремонту?

По ремонту?

– Нет, я частный детектив.

– Кто?

– Частный детектив. Я хочу спросить про вашу соседку с третьего этажа…

– Я уж три года не выхожу, ноги болят. Ко мне племянница ходит, говорит, аферистов полно, никому не велит открывать. Если начнут ремонт, переселят к черту на кулички. Успеть бы помереть. У нас, почитай, весь дом пустой. Все выехали. Ее убили? – Человек за дверью закашлялся.

– Нет, она жива.

– А чего же тогда?

– Вы не видели, когда она вернулась домой? Это могло быть позавчера или вчера… Она из десятой квартиры, у меня есть фотография… – Номер был дохлый, вряд ли обладатель сиплого голоса видел хоть что-то…

Я не ошиблась – молчание было мне ответом. Потом дверь осторожно закрылась, звякнула цепочка и щелкнул замок. Я, преодолевая оторопь, стояла под дверью, ожидая неизвестно чего. Тишина в темном подъезде оглушала, была густой и тяжелой, и я подумала, что в этот полумертвый дом как нельзя более вписывается странная история Марты…

Квартира девять на третьем этаже была обитаема – оттуда неясно доносились крики, музыка, грохот от падения тяжелых предметов.

Я позвонила – скрежет звонка был устрашающим, казалось, весь дом содрогнулся. В коридоре раздался топот, и дверь распахнулась. На меня смотрел странный полураздетый молодой человек с раскрашенным лицом и длинными, стоящими дыбом красными волосами – парик? Я попятилась.

– Не бойтесь, – ухмыльнулся он. – Мы репетируем. Вы, наверное, Зоя? Валеры нет, уехал! Будет не скоро. Так что, сами понимаете, помочь ничем не можем. И адреса не оставил, извините. Сказал передать большой привет. Кроме того…

Дурацкая ситуация!

– Я не Зоя! – перебила я молодого человека. – Я по другому делу!

– По другому? – удивился он. – Вы кто вообще?

– Частный сыщик. Понимаете, мне нужно…

– Кто? – поразился он. – Зойка наняла частного сыщика? Совсем офигела, дурища! Я же говорил ему…

– Да нет! Я по поводу ваших соседей!

– Так вы не от Зойки?

– Нет! Я хочу спросить про соседей из десятой квартиры…

– Валера! – заорал молодой человек. – Тут к тебе пришли! Выходи! Говорит, не Зойка!

Появился новый молодой человек – тоже полуголый, тоже размалеванный, но в синем парике.

– Здрасьте, девушка! – Он с удовольствием окинул меня взглядом. – Чем могу? Мы репетируем, не бойтесь. Заходите! – Он отодвинулся, пропуская меня.

– Нет, спасибо. – Я отступила назад. Обстановка дома действовала мне на нервы, странные молодые люди оптимизма не добавляли. – Я хочу спросить про ваших соседей из десятой квартиры… вы их знаете?

Валера едва не вывалился из прихожей, уставившись на дверь десятой квартиры.

– Понятия не имею, кто там живет. Я думал, никто… тут вообще людей мало осталось. Я снимаю за копейки, и воды горячей никогда нет. Но зато можно репетировать, никто не жалуется. Мы из Авангард-студии Молодежного.

Я достала из сумочки фотографию Марты, уже ни на что не надеясь. Он взял, оба склонились, рассматривая.

– Видел! – вскричал он. – Подождите, когда это? В понедельник вечером! Точно! В понедельник вечером. Говорите, она из десятой? Там света никогда нет. Наши ребята пару раз промахивались, звонили туда, даже ногами стучали, и ни разу им не открыли. Я как раз выходил, а она стоит на крыльце. Я еще придержал дверь, пропустил. В белой шубке… воротник рукой зажала. Говорю: «Прошу, мадам!» – а она не ответила, прошла мимо. Даже не взглянула. Какая-то странная, как под кайфом, шубка расстегнутая, шарф по полу волочится…

– У нее была сумочка? – спросила я.

– Не помню, нет вроде. Я еще постоял, посмотрел ей вслед, думаю, куда, интересно, она направляется. А она остановилась перед лифтом, постояла… а там темно, я еще подумал – не видит кнопок, хотел помочь, спросить, кто нужен, но тут она отошла от лифта и стала подниматься по лестнице на второй этаж – идет, за перила цепляется, медленно… Она! Рыжая, с большими глазами, в светлой шубке, и лицо белое… как у японки! Я еще удивился, почему не на лифте. Правда, я тоже лифтом не пользуюсь – это корыто имеет подлючую привычку застревать между этажами. Пашка однажды просидел три часа, пока не нашли механика.

– А вы никого больше не видели? Никто не входил следом?

– Никто. Она была одна. А что?

– Она ушла из дома несколько дней назад. Она живет в другом месте, это ее старая квартира, и она почему-то пришла сюда.

– А где она сейчас?

– У себя, за ней приехал муж.

– Понятно! Загуляла дамочка, с кем не бывает.

– А больше вы никого здесь не видели? Может, в другой день.

– Ну, живут наверху какие-то персонажи, видел несколько раз. А здесь никого не видел, говорю же: думал, квартира пустая. А на пятом этаже крыша вообще проваленная. Не сегодня завтра поставят на капремонт или снесут к чертовой матери. Может, чайку? – предложил он любезно.

– Спасибо, я спешу! Может… – Я запнулась.

Он понял.

– Конечно, давайте телефончик, как только что вспомним – сразу отзвонимся! В лучших традициях детективного жанра.

Клоун в красном парике в знак восхищения находчивостью друга ткнул его кулаком в спину и закричал:

– Заходите! Гостям всегда рады!

Дверь захлопнулась. Я нерешительно подошла к десятой квартире, потянула за ручку двери. Дверь была заперта. Слева от меня зияла черная клетка лифта, снизу тянуло сквознячком; пахло тлением. Мне вдруг стало страшно…

Я слетела по лестнице, выскочила на улицу и перевела дух. Ну и домик!

Шла по улице – вечерело уже, во всю ширь неба полыхал оранжевый закат. А я пыталась слепить то, что знала о Марте. Повторяя в такт шагам, словно гвозди заколачивала…

Четверг, девятое декабря: во второй половине дня Марта ушла к себе, так у них должны были ночевать участники семинара по билингвизму. Взяла ключ и ушла.

Пятница, десятое: сюжет в вечерних новостях – ДТП на углу Пятницкой и проспекта Мира.

Суббота, одиннадцатое, вторая половина дня: Евгений был в квартире Марты – отпер дверь запасным ключом, квартира была пуста. Везде полный порядок, постель не тронута, вода отключена; холодильник отключен. То есть, похоже, Марты здесь не было вообще. Актер Валера, тот, что в синем парике, сказал, что у нее не было с собой сумочки. Где же тогда она держала ключ? И где теперь ее ключ? Я попыталась вспомнить, не было ли ключей на тумбочке в прихожей…

Воскресенье, двенадцатое: Леша Добродеев вытащил меня в гости с дальним прицелом познакомить с Евгением. Просьба Евгения о помощи.

Понедельник, тринадцатое: визит в травмопункт, информация о том, что женщину в белой норковой шубке действительно привезли около десяти вечера в пятницу, но она исчезла. Сестричка сказала: «Наверное, встала и ушла, так бывает». Интересно, много ли она видела таких, кто встал и ушел. Доктор Славик Кучинский сказал, что такого не бывает даже у них.

Вторник, четырнадцатое: поиски Нонны Гарань. Марта выпала из программы.

Среда, пятнадцатое: беседа с домработницей; визит к Марте, на всякий случай. По наитию. Дверь отперта, Марта дома. Невменяема.

Четверг, шестнадцатое: встреча со свидетелем из девятой квартиры – актером Валерой. Он опознал Марту на фотографии и сообщил, что видел, как она вернулась домой вечером в понедельник, то есть тринадцатого декабря. Она была одна, в странном состоянии.

А спустя еще день, в среду, я обнаружила ее сидящей в кресле в гостиной. Получается, с вечера понедельника Марта сидела в своей квартире, одна, в темноте… Я поежилась – мистика какая-то! Если она вернулась вечером, как говорит актер, то должна была включить свет. Она отперла дверь, вошла, сбросила на пол шубку и пошла в гостиную, где уселась в кресло. И проделала это в полнейшей темноте. Она не пыталась позвонить Евгению, не пыталась позвать на помощь… и если бы я не пришла, то кто знает, как долго она просидела бы… вот так. И дверь была не заперта.

А где она была с вечера четверга, когда отправилась к себе, если в субботу в квартире не было никаких следов ее присутствия, по словам Евгения? В пятницу был показан сюжет по телевизору, и мнения разделились: кто-то считал, что это Марта, кто-то не верил, что это она.

То есть получается, что Марта исчезла в четверг, мелькнула в пятницу, да и то под вопросом, и появилась в своей квартире только в понедельник вечером, то есть через четыре дня после исчезновения, если принять за точку отсчета вечер четверга.

И что бы все это значило? Где она была четверо суток?

Нужно поговорить с людьми со «Скорой», решила я, показать им фотографию и разрешить сомнения – Марта или не Марта.

И я отправилась в «Скорую». После пререканий и уговоров – а то уже задолбали эти «криминальные» репортеры – я получила секретную информацию – имена врача и сестрички, дежуривших в тот вечер. Доктор Панченко и Даша Брыль. Доктор был болен, свалился с температурой, а Даша в отгуле. Адрес? Короче, получила я и адрес. Это обошлось мне всего-навсего… да ладно, не суть! Главное, я его получила.

Девушка была дома – приятная, небольшого росточка, коротко остриженная. У ног ее вился пепельный сиамский кот, терся головой о подол и беззвучно мяукал, щуря янтарные глаза. Она сказала, что прекрасно помнит тот случай и женщину в белой шубке. Она была без сознания, и они повезли в травмопункт – надо бы в больницу, но побоялись не довезти. А там все-таки стационар.

– Что с ней было?

– Травма головы, шубка вся в крови, пульса не было… Я чуть не заплакала – молоденькая, хорошенькая.

Я протянула ей фотографию.

– Она! – обрадовалась девушка. – Где она? В больнице? Я хотела позвонить, спросить, как она, но руки не дошли – то одно, то другое.

– Скажите, Даша, она могла в ее состоянии встать с носилок и уйти?

– Ну что вы! – удивилась Даша. – Она была без сознания, и пульса почти не было. Я даже подумала, что она… – Девушка осеклась. – А где она сейчас?

– В больнице.

– Живая?

– Живая.

– Слава богу! – воскликнула она импульсивно. – А почему вы… – Она не закончила фразы, но я ее поняла. – А что же вам нужно?

– Спасибо, Даша, вы мне очень помогли.


Значит, все-таки Марта. И что мы имеем на данный момент, как любит повторять друг любезный Юрий Алексеевич. А на данный момент мы имеем загадочное исчезновение, а затем загадочное появление Марты… или явление. И загадочное пребывание ее неизвестно где. И странное ее состояние. И я не помню раны на голове…

Звонок мобильного заставил меня вздрогнуть. Это был Леша Добродеев…

Глава 14

Двое в зимнюю ночь. Интермедия

Они, не сговариваясь, сворачивали в боковые улочки, снова возвращались в центр, на площадь, и говорили, говорили, говорили…

Они не виделись три года, тогда им было тринадцать, сейчас – ему семнадцать, ей шестнадцать. Они росли вместе и были неразлучны. Их называли женихом и невестой, и они знали твердо: они могут жить через океан, но рано или поздно они будут вместе.

Лия с родителями уехала в Нью-Йорк три года назад, ее отца, известного эколога, автора нескольких монографий, пригласили поработать в Мичиганский технологический университет. «Не беспокойся, – сказала ему Лия, – мы вернемся, честное слово. Или я вернусь одна. Мир сейчас тесен, и время бежит быстро. Мы станем взрослыми, и никто нам не указ».

Они все знали друг о друге. Лия учится в хайскул, Игорь заканчивает музыкальное училище. Они знают все о жизни там и здесь – друзьях, учителях, родителях, школьных предметах. Ему говорили, что Лия не вернется, оттуда никто не возвращается, но он твердо знал, что она вернется. В январе проводится традиционный городской конкурс юных пианистов, который приобретает статус международного, впервые принимая исполнителей из Японии, Польши и Хорватии. С восьмого по двенадцатое января. Первый тур – сольная программа, второй – концерт с оркестром, и он участник. Десять часов в день! Он живет за пианино. Мама силком отрывает его от инструмента и выталкивает подышать.

Они встречаются каждый день в сетях, несмотря на разницу во времени. Ему кажется, что Лия его талисман. И словно нет между ними океана. Он ни о чем другом не может говорить…

– Ты изменилась, – говорит он ей, рассматривая ее лицо на экране.

– Постарела?

– Нет, стала еще красивее.

– А ты… ты… у тебя усы! – смеется она. – Ты скучаешь?

– Очень! А ты? – Он хочет спросить: – У тебя кто-то есть? – но не смеет, боится услышать «Да!».

– Не скажу! – смеется она. Вообще, она смеется много и охотно, поддразнивает его, и ее маленькое личико похоже на личико куклы из кукольного театра – шаловливое и радостное, совсем некрасивое. Уметь радоваться – тот же талант. – Ты счастлив?

– Я счастлив!

Ему хочется сказать так много, но он не умеет говорить много. И в этом они совпали – она говорит, он слушает. Конечно, счастье. И взаимопонимание, и хорошо вместе, даже молчать хорошо.

Сегодня утром вдруг – звонок в дверь. Он с неудовольствием оторвался от пианино. Это была Лия! Они стояли, внезапно оробев – он в прихожей, она на лестничной площадке, – пока он не догадался посторониться. И тогда она вошла – снег на вязаной шапочке, на плечах, запах снега и стужи…

– Лия… Это ты? Ты… надолго? – Он запинался, не веря глазам – живая, настоящая, из немыслимого далека!

– Это я, не очень. Я тоже рада! У тети Зары. Ты первый, потом договорилась с девчонками из класса! – отрапортовал она, и он счастливо рассмеялся от одного звука ее голоса. Он часто не поспевал за взлетами ее мысли. Она была стремительна, как ручей, а ему часто не хватало слов, чтобы рассказать о том, что он чувствовал.

Они стояли, неловко обнявшись, и он вдыхал родной запах ее волос.

Три дня! Целых три дня! Нет, на конкурс она не останется, но будет с ним… мыслями и душой.

– Ничего, – говорила она, – у нас все впереди. Я окончу колледж, ты приедешь ко мне… можно поступить в Джуллиард, ты талантище, Игорек! И работяга! Тебе там понравится, там размах, это Мекка! Музыканты со всего мира! Ты еще выступишь в Карнеги-холле, Игорек, и мир будет тебе аплодировать. А я буду сидеть в зрительном зале и гордиться, а потом принесу тебе цветы. Ты нагнешься и возьмешь букет! Весной – розовых пионов и жасмина, летом – голубых и лиловых ирисов, осенью – темно-красных георгинов. Мы все преодолеем, вот увидишь. Самое главное, что мы есть, правда? И мы вместе.

Он кивал согласно.

…Было много снега и не холодно. Снегопад прекратился – похоже, зима исчерпала декабрьские запасы и решила передохнуть. Иногда лишь посверкивали редкие снежинки в свете уличных фонарей; снег скрипел под ногами и пах крахмальными простынями.

Они отправились на площадь смотреть на елку. Елка была с трехэтажный дом, украшена гигантскими шарами и разноцветными лампочками, которые вспыхивали ритмично. Было людно, галдеж стоял страшный, и музыка была, что-то радостное – хрипло, невнятно, с трудом узнаваемо, – но даже это не могло испортить ему праздник.

Они бродили по центру, держась за руки, сворачивали в узкие пустые улочки и говорили, говорили, говорили. Вернее, говорила Лия, а он слушал звук ее голоса, не всегда улавливая смысл. Вот что было главным! Звук и ритм ее речи, которые совпадали с его внутренними вибрациями. Люди для него были звуком! Много людей сразу, толпа – какофонией. Шум деревьев и воды, посвист ветра, шорох маленького животного в траве – гармонией. Отец рокотал контрабасом, мать говорила негромко, голос ее был глуховат; учительница химии фальшивила, и у него начинало ломить в затылке. Звук Лии был чист, тонок, нежен, как флейта! Он мог сыграть Лию, как легкую и шаловливую пьесу – рондо, каприччио, вальс или польку.

Она дула на его холодные пальцы – тебе нужно беречь руки, – удерживая их в своих горячих маленьких ладонях…

Они шли по пустой улочке, забыв о времени. На площади пробили часы, они стали считать, но после седьмого удара сбились со счета и рассмеялись.

Навстречу им шла шумная компания подвыпивших молодых людей.

– Слышь, чувак, – обратился один из них к Игорю… – а чего это вы ночью гуляете? И малявка твоя замерзла! Хочешь, погрею? – Он шагнул к Лии.

Игорь рванулся, но второй парень его попридержал, больно ткнув кулаком в грудь. На Игоря пахнуло перегаром. Лия вскрикнула…

Глава 15

Грустная вечеря

Идти к ним мне не хотелось, но отвертеться я не сумела. Леша Добродеев заявил, что, во-первых, он привезет меня силком по просьбе трудящихся и, во-вторых, будет Евгений с последними новостями о Марте. И неужели я, как лицо заинтересованное и обнаружившее, не хочу знать, что случилось дальше? Я ответила, что хочу.

Собрались все: похудевший пасмурный Евгений, странно молчаливая Лола, серьезная тяжеловесная Юнона. Озабоченная Нина накрывала на стол, Паша, стараясь не шуметь, расставлял стулья. Все вели себя так, словно в доме покойник. Леша Добродеев сидел рядом с Евгением и громко вздыхал. Не было только Юрия – Паша сказал, что звал, но тот отказался. Он не позвонил мне ни разу с того вечера! Ну и не надо! Видеть его мне не хотелось, за минуту слабости было неловко. Права Галка – одиночество до добра не доводит.

Первой не выдержала Лола:

– Может, кто-нибудь скажет наконец, что происходит? Меня уже тошнит от ваших несчастных физиономий. Евгений! Это связано с Мартой? Что случилось?

– Марта попала в аварию, сейчас она в больнице, – сказал Евгений.

– В новостях она? – ахнула Нина. – Я боялась спросить.

– Когда? Я четыре дня была с группой в Австрии, отстала от событий, – сказала Лола. – Что, так серьезно?

– В прошлую пятницу, – сказал Евгений безжизненным голосом.

– Где она?

– В больнице.

– У меня есть знакомые врачи, – уронила Юнона. – Я могу поговорить, если нужна консультация.

– У нее хорошие врачи, – важно сказал Леша. – Мы приняли все меры.

– В какой больнице? – спросила Лола.

– В частной. Все будет хорошо, – сказал Леша.

– У нас есть частная больница? – удивилась Лола. – Впервые слышу!

– Какая разница! – Нина подошла к Евгению, погладила его по плечу: – Держись, Женечка. Скажи, если нужно что-нибудь.

– Что-то тут не то, – пробормотала сквозь зубы Лола. – Принцесса в частной клинике! Что-то новенькое.

– А что с ней? – спросил Паша. – Переломы, ушибы? А чего ты в прошлый раз не сказал?

– Понимаешь, Паша, какая штука, никто не знал, где она, – осторожно объяснил Леша Добродеев. – Она не вернулась домой, и… вот.

Евгений шевельнулся протестующе, но промолчал.

– То есть ее пришлось искать? У нее что, не было с собой документов?

– Не было, ее сумочка исчезла. Это случилось вечером, может, отлетела в сторону, никто не заметил.

– И когда же вы ее нашли? – спросила Лола.

Евгений коротко взглянул на меня.

– В субботу, в городской травматологии.

– И теперь она в частной больнице? – допытывалась Лола. – Что с ней? Действительно, так серьезно?

Евгений снова взглянул на меня, потом перевел взгляд на Лешку. Я поняла, что он не хочет рассказывать им все. Я даже не была уверена, что Леша Добродеев в курсе.

– Вывих плеча, ушибы, – вступил тот, словно разворачивая дымовую завесу.

– То есть ничего особенного? – настаивала Лола.

– Ребята, за стол! – объявил Паша. – Кто что будет пить? Девочки?

Лола, как и в прошлый раз, оказалась рядом со мной.

– Вечно с принцессой какие-то приколы, – прошептала мне в ухо. – Все не как у людей! Нам, простым смертным, и больница для бедных хороша, а ей подавай частную.

Она была мне неприятна своей вечной издевательской ухмылкой, которая делала ее похожей на ведьму. Я представляла их вместе – тощую злую Лолу и пьяноватого дипломированного фотографа Ивана, похожего на большого добродушного пса, и думала, что Ивану повезло – уж лучше одиночество, чем компания Лолы. И мысль мелькнула: лучше бы я осталась дома!

– А где твой друг? – продолжала она. – Юрий, кажется? Он сказал, что вы встречались и чуть не поженились.

– Встречались когда-то. Кстати, я познакомилась с твоим другом Иваном!

– Иваном? – неприятно удивилась она. – Где, интересно?

– Так, случайно пересеклись.

– Он еще не спился? – высокомерно спросила она.

– Пока нет. Наоборот, его пригласили оформлять юбилейный номер «Елисейских Полей», посвященный Дому моделей, – сказала я с удовольствием. – Его очень ценят как художника. И он получил главный приз на выставке в Торонто.

Она иронически хмыкнула и замолчала, и я подумала мстительно, что мне удалось испортить ей настроение. Она мне не нравилась. Я вспомнила, как Иван сказал, что она умная, но злая, и все время воспитывала его. И еще я подумала, что она всегда будет одна. Тут мне пришло в голову, что я ведь тоже одна.

Напрасно я сюда пришла. Непонятны игры Евгения… Зачем вообще им что-то объяснять? Зачем устраивать пресс-конференции, вызывая подозрения и вопросы Лолы и этой, из банка, – Леди-деньги. Вон как зыркает молча, себе на уме.

– Странная история, – вдруг сказал Паша. – Ты говоришь, в пятницу, а я видел Марту в субботу…

– Где? – встрепенулся Леша, даже жевать перестал.

– Я проезжал мимо центрального парка, она сидела на скамейке со стороны пушек. Похоже, она. В своей белой шубке, рыженькая. Днем, около двенадцати. Я еще подумал…

– Она же была в субботу в больнице! – резко перебила его Лола. – Евгений!

– Я не знаю, где она была! – в отчаянии закричал Евгений. Голос у него был тонкий и неприятный. – Она ушла из больницы, из травмопункта! Я ничего не знаю!

Не боец, сказала бы Галка. Слабак. Врать так врать.

– То есть ты хочешь сказать, что она очнулась и ушла, была неизвестно где, а потом снова попала в больницу? – спросила Лола, глядя на него в упор. – Или… что ты хочешь сказать?

– Я не знаю, что я хочу сказать. – Евгений уже угас. – Мне нечего сказать.

– Но я все-таки не понимаю… – Лола наткнулась на взгляд Леши и осеклась. Только прошипела сквозь зубы: – Идиотизм!

– Ты давно ее знаешь? – спросила я шепотом.

– Они вместе два года. Евгений как с ума сошел – Марточка, Марточка! А ведь ничего особенного, никакого образования, училась плохо. Вышла удачно замуж, попала с мужем в аварию, его насмерть, а ей хоть бы хны! – Она вдруг неслышно ахнула. – Это вторая авария! И снова жива и невредима!

– Она же в больнице, – напомнила я. – Откуда ты про нее знаешь? У вас общие знакомые?

– Мы учились в одной школе, она моложе на пару лет. Мне рассказала наша англичанка Ансанна – как-то столкнулись на улице, я и спросила, помнит ли она такую. Оказалось, помнит. Ничего особенного, никакая, училась плохо. А я ее совсем не помню, не обращала внимания.

– В какой школе?

– Во второй. Самая крутая в городе. А ты?

– Там же.

– Тебя я тоже не помню.

Я промолчала – разве старшеклассники обращают внимание на малявок?

– И все-таки я не понимаю, что-то тут не то! – Лола постучала пальцем по столу. – Но я узнаю! Не я буду.

– Зачем? – вырвалось у меня.

– Затем! Ненавижу, когда меня держат за джокера.

– Это не твои проблемы, – не удержалась я.

– Не мои, но я все равно узнаю.

В голосе Лолы мне почудилась злая радость. Она была ищейкой, взявшей след. Ее нос учуял запах жареного. Она была мне неприятна. Я поймала понимающий взгляд Леши и пожала плечами.

– За Марточку! – сказал Паша, поднимая рюмку. – Дай ей Бог!

– К ней можно? – спросила Нина. – Что принести?

– Пока не нужно, – поспешил Леша. – Евгений скажет, когда можно.

Евгений выпил залпом, страшно сморщился. Нина заботливо положила ему мяса с картошкой. Он уставился в тарелку, словно не понимая, что нужно делать. В воздухе тучей висела недоговоренность, все прятали глаза, не зная, что сказать. Нина была печальна, Лола недобро ухмылялась, Юнона сидела королевой – высоко поднятая голова, прямая спина – и рассеянно жевала какой-то листик. Ее рука, лежавшая на столе, касалась руки Евгения, и он своей руки не убирал. Лола не сводила с них злобного взгляда. Евгений… Евгений был пьян, на лице его появилось бессмысленное выражение – лицо с классически красивыми чертами казалось вылепленным из мягкой аморфной массы. Леша с удовольствием уминал все подряд – ничто не могло испортить ему аппетит. Паша был хмур, весь в мыслях о чем-то своем.

Я не понимала, зачем мы здесь. Может, замысел был разговорить их и узнать… что? Вряд ли, Евгению не до игр, ему явно плохо и страшно. Чего же он боится? Он боится за Марту. Или есть еще что-то? Может, это Лешкина затея? Он способен подвигать фигурки на шахматной доске, тот еще манипулятор. И что в итоге? Паша видел Марту в парке в субботу, и мы все, оказывается, учились в одной школе. Информация к размышлению. А может, он просто боится остаться один?

Недоговоренность и тайна. Вопросы, на которые нет ответов.

– Брось, не лезь, – прошептал Каспар. – Это не твоя тайна, бог с ними. Ведь нашлась, спасибо и на том.

– Отстань! – пробормотала я, и Лола бросила на меня острый взгляд исподлобья.

…Леша отвез меня домой и напросился на чай. Или кофе, все равно. И перекусить не помешало бы. Я рассмеялась, и он заявил, что у Паши с Ниной ничего не ел, так как обстановка не способствовала. Обстановочка была та еще, как на похоронах. А казалось бы, нужно радоваться – Марта нашлась, присмотрена, постепенно придет в себя, и жизнь снова войдет в колею. Леша был в своем репертуаре – пьяноват, болтлив и ура-оптимистичен.

– Не вижу трагедии! – заявил он, падая на диван. – Ну легкий сдвиг по фазе, подумаешь! Никто и не заметит. Она всегда была домоседка, говорит мало, ест мало, места занимает тоже мало. И спрашивается, что переменится? Сейчас нормальных нет, малышаня. – Язык у него заплетался.

– Легкий сдвиг? – повторила я с недоумением. – Что значит – легкий сдвиг? Что ты имеешь в виду?

– Она всегда была немного ку-ку, слегка… как бы это тебе поточнее… неадекватная! – махнул рукой Леша. – Хотя страшная лапочка. Я ее страшно люблю. Мы все любим. Наверное, после аварии, той, первой. А сейчас Женька боится, что она вообще потеряет память. Если она ушла из травмопункта в пятницу вечером и исчезла до вечера понедельника, то возникает вопрос – а где она была все это время? Сидела на скамейке в парке? А она молчит. Он думает, она его не узнает. А Лолка – язва, у нее кликуха по месту работы «змея», только это между нами, малышаня. И язык раздвоенный.

– Леша, подожди! Где она сейчас? Евгений сказал, частная больница. Что за частная больница?

Лешка отвел глаза, почесал кончик носа.

– Как тебе сказать… Это психбольница, малышаня! Обыкновенная психушка. То есть, конечно, не обыкновенная. Для денежных тузов, плюс анонимные алкоголики. Кроме того, у Лемберга – он главный там – какая-то особенная методика, там и наркоманы, и с Альцгеймером, говорят. Он гений в этой области. Если он не поможет, не поможет никто. Я говорил Женьке: сиди тихо, никто ничего не знает – ну заболела, ну выздоровеет. Сюжет из вечерних новостей забудется, жизнь катит дальше. Так нет, друзья должны знать! Мы всегда думаем, что кому-то есть до нас дело. Фиг тебе! Каждый умирает в одиночку. А теперь пойдут сплетни. Женька не боец, выдержки ноль, боится остаться один.

– Ты давно знаешь Марту? – перебила я.

– С тех пор, как она с Женькой. А что?

– Просто спросила. Чай, кофе?

Он задумался – только относительная воспитанность помешала ему сказать: и то и то.

После третьей чашки чая я прямым текстом сказала ему, что хочу спать. Он завернул манжет и удивленно посмотрел на часы. Было два ночи.

– Засиделся, однако, пора и честь знать, – фальшиво застеснялся он. – Спокойной ночи, малышаня. А то пошли на площадь смотреть елку, а? Я еще не видел!

Он рассматривал меня круглыми детскими глазами небесной голубизны, ожидая, должно быть, что я с радостью соглашусь и мы, взявшись за руки, побежим под елку. Или хотя бы я предложу еще кофе.

Таков Леша Добродеев – как пионер, всегда готов. Не дождавшись ни ответной радости, ни кофе, он разочарованно расцеловал меня в обе щеки и отбыл.

А я осталась переваривать информацию о том, что Марта в психбольнице и по-прежнему молчит; что Паша видел ее в парке в субботу в полдень; что учились мы в одной школе и у нас была одна учительница английского – незабываемая Ансанна, тот еще персонаж!

Глава 16

Свидание

Я совершенно забыла о Нонне Гарань, но мой клиент, бизнес-консультат Сергей Шеремет, напомнил о ней сам. Он позвонил и спросил, как продвигается его дело. Дело! Громко сказано. Я поспешила сказать, что у меня нет ничего нового, что я пыталась, но, увы! Он ответил, что нам нужно поговорить и он приглашает меня на ужин в «Английский клуб». Ого! «Английский клуб» – самый крутой ресторан в городе.

…Он ожидал меня в холле. Завидев, поднялся навстречу. Высокий, представительный, прекрасно одетый мужчина средних лет с благородной сединой на висках. Сергей Шеремет, бизнес-консультант. Я отчиталась наскоро по телефону, сообщила, что следы Нонны Гарань давно остыли и в нашем городе ее нет, скорее всего. Я не поняла, зачем нужна была личная встреча. Не привык ужинать в одиночестве? Заскучал в чужом городе?

– Вы пришли вовремя, – улыбаясь, заметил Шеремет. – Редкое качество для женщины. Рад вас видеть, Екатерина Васильевна.

Он называл меня полным именем с легкой не-обидной иронией.

– Это же работа, – возразила я, вспомнив, как друг любезный Юрий Алексеевич пилил меня за дурную привычку приходить на свидания вовремя. Он считал это неженственным и плебейским. Настоящая женщина должна быть женственной – капризничать, опаздывать, дуть губы, не отвечать на звонки, привирать… какой-то восемнадцатый век! А стоило мне опоздать, начинался пилеж в обратную сторону – он как дурак ждет, а меня все нет. Мужская логика. Не скоро я поняла, что потребность устраивать выволочки никак не зависела от моей вины: что бы я ни сделала, выволочка меня не миновала. Сейчас я спрашиваю себя: неужели это была я? Неужели понадобилось три бесконечных года, чтобы я стала платить той же монетой и бить наотмашь? Действительно, тупик. Тупик по имени любовь. Галка же считала, что он меня зазомбировал. Может, и так. Не знаю, а только помню, что от одного звука его голоса в телефонной трубке у меня подгибались колени.

– Вы красивая женщина, Екатерина Васильевна, – сказал он, когда мы уже сидели за столом и он откровенно меня рассматривал. – Почему вы не замужем?

Я вспыхнула, удерживая резкий ответ. Какое тебе дело!

Он понял и сказал мягко:

– Извините, я не должен был… Знаете, когда разъезжаешь по стране и видишь каждый день новые места и новые лица, невольно теряешь понятия о социальных табу. В путешествиях все запросто. Вы не представляете себе, насколько откровенны бывают люди со случайными попутчиками. Выкладывают семейные тайны, истории супружеских измен, хворей, мелких подлостей – словно исповедуются! Попутчик удобен тем, что не осудит и не выдаст, да и безразличен. Поговорили – и разбежались. Царапает что-то здесь, – он коснулся груди около сердца, – просится на волю. Мы – стадные животные. Я запросто могу написать книгу о нравах. А в ответ привыкаешь спрашивать, скажем, для поддержания разговора, а также в силу психологического интереса к породе хомо сапиенс. Еще раз извините.

– Почему вы решили, что я не замужем? – не удержалась я.

– В вас много юного, зрелости не чувствуется. Еще, пожалуй, некая неуверенность в себе. Замужние дамы обычно раскованнее и самоувереннее. И пришли вовремя. Вы даже не представляете себе, как много можно сказать о женщине, которая не опаздывает на свидания.

Он, улыбаясь, смотрел на меня. Не столько смотрел, сколько доброжелательно присматривался. Он был более чем зрел и источал те самые уверенность в себе и раскованность, которых не хватало мне. Я не знала, что сказать – я-то считала себя успешной, зрелой, раскованной… и так далее. Хотя, нет! Не считала. Делала вид, оставаясь внутри неуверенной и закомплексованной. Неужели это так бросается в глаза? Друг любезный Юрий Александрович пытался воспитать во мне самоуверенность, высокомерие и презрение к быдлу. Быдлом было все, что находилось за пределами его круга. Я оказалась плохой ученицей, и кончилось тем, что я обозвала его «сам быдло». Он был потрясен.

Эх, прекрасные дни юности, бескомпромиссной и прямодушной! Невольный вздох исторгся из моей груди, и я чувствовала, как горячая пульсирующая волна заливает щеки, уши, грудь.

– Извините, Катя, – снова сказал он. – Виноват. Теряю гибкость. – Он взял мою руку, поднес к губам.

Я с трудом удержалась, чтобы не вырвать руку из его горячих ладоней. Пульсирующая волна превратилась в цунами, и я чувствовала, что тону. Он все еще присматривался ко мне с благожелательным любопытством.

– Вы удивительная женщина, Катя.

– Я не смогу вам помочь, – пробормотала я. Мне хотелось уйти, мне было не по себе – его взгляд прожигал насквозь. Я представила себе, как вскакиваю и бегу из зала. – Я ничего не узнала и… Я хочу вернуть вам фотографию Нонны. – Я потянулась за сумочкой.

– Это не важно, – перебил он, – завтра я уезжаю. Задача оказалась сложнее, чем я предполагал. А кроме того… – Он задумался на миг. – Так ли важно, что произошло тогда? Моего друга не вернешь. Мы даже не можем быть уверены, что эта женщина жива. Оставим все, как есть, Катя. Это было чем-то вроде попытки отдать старый долг. Приступ ностальгии по былому. Есть вещи, которые навсегда останутся скрытыми, и тут уж ничего не поделаешь. Так?

Я вспомнила о Марте и кивнула.

– Спасибо, Катя. Жаль, что я уезжаю, мы могли бы продолжить знакомство.

Я вспыхнула. Он, улыбаясь, смотрел мне в глаза. В его глазах были вопрос и сожаление. Так мне показалось…


…Мы брели по заснеженной улице. Вечер был замечательный – тихий, светлый, с догорающими на востоке узкими малиновыми сполохами и первыми, робкими еще, звездами над головой. Он рассказывал о себе, поездках, смешных случаях из жизни. Он был прекрасным рассказчиком, он умел подметить смешное, трогательное и нелепое, он умел рассказывать. И голос у него был теплый, низкий… какой-то добродушный. Я много смеялась и не узнавала себя, я совершенно забыла о своем желании сбежать из ресторана. Настроение мелькнуло и ушло, и теперь не вспомнить, что его вызвало. Он мне нравился, и невольно я почувствовала сожаление, что он уезжает, и этот вечер – скорее всего прощание. Мы случайно столкнулись, разминулись, и теперь каждый пойдет своей дорогой. Такое завихрение судьбы. Завтра снова будет день и солнце, но мы больше не встретимся, наши дорожки разошлись, и каждый пошел своим путем. Вот такая мелодраматическая ностальгия по несбывшемуся. Тут мне пришло в голову, что никакой общей дорожки у нас не было, а была лишь случайная встреча, короткая, как вспышка, и какие тут могут быть сожаления? Что можно узнать о человеке, увидев его всего два раза в жизни? Отношения с другом любезным Юрием продолжались семь лет, и что, я могу сказать, что знаю его? Не знаю. То есть знаю… вернее, не то что знаю, а ничему уже не удивляюсь. И тот его порыв, и исчезновение утром, и то, что он не позвонил, – все это меня не удивило, Юрий был в своем репертуаре. Я даже почувствовала облегчение – не нужно было принимать решение, потому что от меня ничего не зависело. Юрий появился и исчез. Все. Удивило меня другое – почему я с такой готовностью снова сунула голову в петлю? Думая постоянно о Ситникове, вспоминая Ситникова и вздыхая при этом, как больная корова, я зачем-то позволила Юрию… Что это? И кто-то станет утверждать, что мы себя знаем? Опять те же грабли, сказала Галка и была тысячу раз права. Конечно, ей легко, у нее все просто. Тут мне стало стыдно – у Галки далеко не все просто! Веник, периодически сбегающий к маме, вечный пацан-переросток, который никогда толком не работал и чашки за собой не вымоет. И трое спиногрызов, которых нужно накормить, одеть и обуть. Галка крутится как белка в колесе! Шьет шапки из песца, вяжет шерстяные жакеты, взяла ночные дежурства в Институте микробиологии, торгует всякими гербалайфами. Свекор, нормальный дядька, подкидывает на жизнь, да и старшенький, Павлуша, кругом положительный, не забывает, помогает. Меньше, правда, чем раньше, – недавно женился и съехал. Галка покричала сгоряча, потом остыла и даже сказала: «Да разве я не понимаю? Достало родное раздолбайство. Он у меня мальчик серьезный… Не знаю, правда, в кого», – прибавила, подумав. В кого – тайна за семью печатями. Но я-то знаю! Помню я этого патлатого подростка, дружка Галкиного, который орал под гитару, как мартовский кот. Павлуша – нагулянный ребенок, о чем долго еще судачили наши дворовые сплетницы и о чем нет-нет да и вспомнит родная свекровь. И какой ведь удачный получился!

Так что все непросто у Галки. Тут, видимо, вопрос философский – важно не то, что проблемы и плохо, а то, как ты к этому относишься. Галка не заморачивается – выкричится, поскандалит, может разбить в сердцах тарелку – швырнуть в стену, – и бежит дальше. Туча, дождь, град, буря и снова солнце. Стойкий оловянный солдатик. Я так не могу, снова и снова я перемалываю в себе разные недужные проблемы, зализываю обиды, сочиняю остроумные ответы… когда уже поздно. Галка говорит, что я зануда; мама называет меня интровертом. Ситников… Ситников кричал: «Катюха, ты же ничего в этой жизни не понимаешь! Жизнь проста, как заячья капуста!» Я непроизвольно вздыхаю. «Ты это, не зацикливайся», – говорит Каспар голосом Галки. «Просто ты страшно зацикливаешься на всякой ерунде, а жизнь тем временем бежит мимо».

Ладно. О чем я? О том, что мы даже себя не знаем! Друг любезный Юрий, новый знакомый Шеремет под аккомпанемент мыслей о Ситникове и яркие картинки в придачу: на пляже – и океан сверкает; в лесу, и полно мухоморов, и земляничные поляны; в Венеции – и скрип уключин, и шаткая гондола, и жизнерадостные мандариновые корки в мутных водах канала. И появление на сцене Юрия. Выскочил, как черт из коробочки, – ох, не к добру! Знаю, проходили. Слабость, глупость, надежда на то, что ах! – вдруг все вернется и образуется… все-таки семь лет! Что-нибудь внезапно вспыхнет, эдакое прекрасное, и мы снова вместе. Вместе? Шутите? Не хочу я вместе! Только не с ним. С этим… с этим… позером и снобом с извращенным чувством юмора.

– Вы где? – спросил Шеремет, тронув меня за локоть. – Смотрите, какая красота! Зима – прекрасное время, всепрощающее.

Действительно, красота. На площади играла музыка и сияла елка. Ездили пони, впряженные в маленькие коляски. В крошечных теремках торговали кофе и чаем.

– Всепрощающее? – не поняла я.

– Снег, как всепрощение, – белый, легкий, очищающий. Скрывающий грязь.

«Как саван», – подумала я, но промолчала. Дурацкая мысль. Он прав – снег, зима, елка… радость! Самый детский праздник. А я зануда, права Галка!

– Кофе? – спросил он.

Я помотала головой.

– Я провожу вас, – сказал он. – Поздно.

И мы пошли по заснеженным улицам к моему дому. Мне было хорошо с ним. Он деликатно придерживал меня под локоть, снова что-то рассказывал. Он много ездил, он был бывалым человеком.

Всепрощающий снег все сыпал и сыпал. Город казался сказочным: зеленые и красные огни машин, сияющие елки в витринах, сиреневые уличные фонари в снежных шапках.


– Это ваш дом? Вы живете в собственном доме? – удивился он. – Никогда бы не подумал.

– Почему? – Теперь удивилась я.

– Дому нужен хозяин. А кто гвозди забивает? Вы такая хрупкая…

– Я сильная. А гвозди забивает мой двоюродный брат.

– Сильная! – Он рассмеялся. Похоже, ему не хотелось уходить. Часы на площади пробили полночь – двенадцать далеких глухих ударов. Время привидений, и поздновато для гостей. Мне тоже не хотелось, чтобы он уходил. Он вдруг притянул меня к себе, смахнул снег с волос и… Я почувствовала его запах… В конце концов, я свободная женщина! Галка не одобрила бы, но ее здесь нет, и необязательно признаваться. Можно пригласить его на кофе. Или чай. Еще есть вино. Вино в полночь… Все мы знаем, чем кончаются ночные посиделки с вином. Ну и что? Мы же современные люди! Мысли эти вихрем проносились в моей голове.

– Он тебе нравится? – осторожно вылез Каспар.

– Он мне нравится, – твердо ответила я.

Он кашлянул и сказал:

– Это бесперспективно.

– Знаю. Ну и что?

– Это твое одиночество. Потом будет еще хуже. Ты же сама понимаешь…

– Заткнись, а?

Он смотрел мне в глаза, удерживал за плечи. Прищуренные глаза, оценивающий взгляд. Мужественное лицо, жесткий рот, сильный подбородок. Хищник. Прикидывает, обломится или нет, сказала бы опытная Галка. Ну и что? Нет ни одного фильма, где герои сначала встречаются, а потом… все остальное. Сначала все остальное, а потом, может быть, продолжают отношения. А может, и нет. Ну и что? Мы же современные люди, черт подери!

Я почувствовала, что сейчас он меня поцелует. У него был вид человека, который собирается поцеловать женщину. Я перестала дышать и закрыла глаза, он медлил. Я слышала его тяжелое дыхание. Мне казалось, я чувствую гулкие толчки его сердца. А может, это было мое собственное сердце. А может, наши сердца, которые бились в унисон.

– Гм, странная патетика… – пробурчал Каспар. – Сериальная. Сердца в унисон, страсти-мордасти, накатившее желание, охватившее их… непременно «обоих». Охватившее их обоих. Скажи «до свидания» – и марш домой! Нет на тебя Галки, она бы тебе вправила мозги.

И тут вдруг как гром небесный раздался неприятный и до боли знакомый голос друга любезного Юрия Александровича, который подобрался к нам откуда-то сбоку:

– Добрый вечер, Катюша! Поздненько ты сегодня. Познакомишь нас?

Я вынырнула из состояния невесомости и отпрянула от Шеремета.

– Юрий? Ты откуда здесь?

– Я? Проходил мимо, смотрю – окна темные. Думал, ты давно спишь, оказалось, ты не спишь, а гуляешь. – В голосе его слышалась неприкрытая издевка. – Добрый вечер. – Он протянул руку. – Рад познакомиться. Юрий.

Рука его повисла в воздухе. Сергей смотрел на него в упор, и было что-то в его взгляде… Мне стало страшно.

– Это Юрий, – поспешила я, краснея, чувствуя себя школьницей, которую проводил домой мальчик из параллельного класса, чужак, а мальчик из ее класса собирается набить ему морду в силу пацанского кодекса чести. – Мой старинный друг.

Юрий убрал руку.

– Это хорошо, когда есть старинные друзья, – произнес Сергей. – Катя, спасибо за прекрасный вечер.

Он взял мою руку и поцеловал, отогнув край перчатки. На Юрия он не смотрел, словно забыл о его присутствии.

– Спокойной ночи!

Юрий взял меня за руку, заявляя права. Потянул к себе. И тогда Шеремет вдруг ударил его в грудь, резко и коротко взмахнув рукой. Юрий от неожиданности издал крякающий звук и отступил, но тут же рванулся на обидчика. Они сцепились. Не школьники, взрослые мужики. И что прикажете делать? Разнимать? Хорошо, хоть ночь, нет соседей. Вечно пьяного директора местной музыкальной школы и его придурковатой собаки, которая любит пиво и тоже постоянно подшофе. Уж эти двое не упустили бы шанс встрять.

– Перестаньте! – неуверенно крикнула я, отступая на безопасное расстояние. Боюсь я драк.

– Не лезь под руку, – прошептал Каспар. – Пусть дерутся. Дураков надо учить. У тебя же давно чешутся руки наподдать другу любезному? Вот пусть и получит.

Драка была короткой и закончилась тем, что Юрий оказался на земле с разбитым носом. Не глядя на нас, он взял в горсть снег, приложил к носу. Снег стал розовым.

Сергей рассматривал окровавленный кулак.

– Извините, Катя. По-дурацки получилось. Прощайте.

Он уходил прочь, я с сожалением смотрела вслед. Завтра утром он уезжает. Наша история закончилась, не начавшись. Действительно, по-дурацки.

– Что у тебя с ним? – спросил Юрий, все еще сидя на земле, и я опомнилась. Говорил он в нос, словно у него был насморк. Держал в руке ком окровавленного снега.

– Тебе не стыдно? – закричала я. – Ты что, шел за нами? Чего расселся, вставай!

– Не могу, я ранен и теряю кровь. Помоги мне встать. Я не шел, я ожидал тебя здесь.

Он смотрел на меня ухмыляясь, снизу вверх, из носа сочилась тонкая красная струйка. Несмотря на встряску, настроение у него было бодрое. Поле битвы осталось за ним. Ему удалось прогнать чужого самца.

– Сам встанешь! – сказала я и пошла к калитке. Он, кряхтя, поднялся и пошел следом. Я захлопнула калитку перед его носом.

– Ты, кажется, не обратила внимания, что он ударил меня первым, – сказал он обиженно.

– Потому что ты вел себя как сопляк! Откуда ты вообще взялся?

– Помешал? Извини, Катюша. Ты заметила, что он отказался пожать мне руку? Я с самыми добрыми намерениями, а он… как малолетка! Кто он такой?

– Не твое дело!

– Только не надо грубить.

Он вошел за мной, стянул дубленку, бросил на тумбочку. В гостиной растянулся на диване, подпихнул под себя подушки, запрокинул голову. Потрогал распухший нос и под носом. Рассмотрел руку, удовлетворенно кивнул, заметив кровь. Сказал расслабленно:

– Можно салфетку? По-моему, твой ухажер сломал мне нос.

Он намеренно выбрал самое гадкое и самое захватанное словечко из всех возможных.

– Марш в ванную! – приказала я. – И не вздумай испачкать диван.

– Ты жестокая, Катюша. Приготовь хотя бы кофе. Водка есть? Налей туда водки, побольше. Что-то мне плохо.

– Пошел вон!

– Какая ты все-таки грубая, Катюша! Я что, испортил романтическое свидание? – ехидно поинтересовался он. – Не ожидал! Когда мы с тобой виделись последний раз? Пару недель назад. По-моему, было неплохо. Мне и в голову не приходило, что у меня есть соперник! Не ожидал.

По-моему, было неплохо! Нахал! Что значит – неплохо?

Я не ответила на его выпады, чтобы не доставлять ему удовольствия. Удивительно, но драка не испортила ему настроения. Даже разбитый нос не испортил ему настроения. Похоже, чувствует себя победителем. Мне вдруг пришло в голову, что любой услышавший нас сразу бы решил, что Юрий жертва, а я мегера. Ну и пусть!

Ему стало скучно. Ему хотелось болтать, после дозы адреналина он испытывал эйфорию. Он последовал за мной на кухню. Встал, опираясь на косяк, сложив руки на груди. Во весь свой великолепный рост. Сопел разбитым носом.

– А водки? – спросил, когда я налила ему кофе.

– По-моему, тебе хватит. У вас в заведении всем служащим полагается?

– Не всем, только людям искусства, для разогрева. Кроме того, как говорит мой сосед-алкаш, пью на свои. Катюша, может, поженимся? – вдруг сказал он.

– Что?!

– Поженимся, говорю. Согласна?

– Ты мне уже делал предложение. – Я вложила в свои слова всю иронию, на какую была способна, но он был непрошибаем.

– И что? Ты отказалась? – спросил невозмутимо.

Издевается, скотина. Однажды ночью он разбудил меня телефонным звонком – ему не спалось, ему было одиноко и скучно. Была у него такая гадкая привычка – звонить по ночам. Ему хотелось читать мне стихи. Раньше я бы взлетела под потолок от подобного знака расположения, но в тот раз не почувствовала ничего, кроме раздражения. И он вдруг сказал: «Катюша, пойдешь за меня?» Это прозвучало как шутка. Во всяком случае, я так его поняла. То есть я не была уверена. Наши отношения успешно катились куда-то в тупик, и я не знала, хочу ли я за него замуж. Тем более на горизонте уже появился Галкин герой Александр Ситников. Произносится с придыханием и непременным закатыванием глаз.

– А ты не помнишь? – огрызнулась я.

– Конечно, помню. Я все про нас помню. Ты была не готова, ты была молодая и глупая. Подумай сама, Катюша, ну какая из тебя была бы жена! То ли дело – сейчас! И поклонников рой. Кстати, физия знакомая. Где я мог его видеть? – Он сделал вид, что задумался. – Между прочим, я так и не понял, с какого перепугу он полез в драку? Похоже, я ему не понравился. Но почему? Если честно, он мне тоже не понравился. Хорошо, хоть ножичком не пырнул, с такого станется. Рожа вполне бандитская. Неужели это твой новый герой? Что у тебя с ним?

Я швырнула в него чайной ложкой и ушла из кухни. Когда-то я восхищалась его специфическим чувством юмора – ах, он такой необыкновенный! Когда-то… Боже, какая дура! Его скука, высокомерие, назидательный тон, вечно дурное расположение духа, неуместная ирония и сарказм, которыми он упивался. Мне он казался такой утонченной натурой – музыка, стихи, книги… опять-таки чувство юмора. Плюс эрудиция. Он знал поразительно много! И прошло время, прежде чем я поняла, что все, что он читал и чем восхищался, не делало его ни терпимее, ни добрее. Скорее, наоборот. Хлыст, называла его Галка. Может, хлыщ, поправляла я Галку; какая разница, возражала она.

Я бросила на диван подушку и плед, черта с два теперь его выставишь. Он теперь будет дежурить под домом, чтобы не пропустить соперника. Тут вдруг задребезжал расколотый телефон в прихожей, и я вздрогнула. Шеремет? Вряд ли, он не знает номера моего домашнего. Это была Галка. Нутром чувствует жареное, не иначе.

– Катерина, ты в порядке? Твой мобильник не отвечает!

– В порядке. Ты знаешь, который теперь час?

– Но тебя же не было дома, – резонно заметила она. – Я волнуюсь! После той истории…

На пороге появился Юрий и громко спросил:

– Катюша, где водка?

– Кто это? – закричала Галка после драматической паузы. – Катерина, ты не одна? Это он? Этот хлыст? Опять? Ты же обещала!

Ничего я никому не обещала! Я отшвырнула трубку и, не отвечая Юрию, ушла в спальню. С силой захлопнула за собой дверь. Отстаньте все!

Улегшись, я вспомнила, что мне, кажется, сделали предложение, и рассмеялась. Под боком мурлыкал Купер и молча вздыхал Каспар, не зная, что сказать. В гостиной ворочался и трещал пружинами Юрий, укладываясь поудобнее на слишком коротком диване. У меня мелькнула мысль, что он может попытаться… гм, и сразу возникла картинка: я тащу тяжелый комод, чтобы забаррикадировать дверь. Каспар хихикнул. Молчать, приказала я и почувствовала, как погружаюсь в теплое мягкое пушистое облако сна. И тут же всплыла новая картинка. Я в белом, с букетом крошечных белых роз медленно иду… не столько иду, сколько продвигаюсь, едва волоча ноги и оставаясь на месте, как принято во сне, по длинному проходу меж скамеек с гостями, за мной волочится длинный атласный шлейф, звучит орган – свадебный марш, заунывный, больше похожий на траурный. Все смотрят на меня, лица мрачные, а жених ждет у алтаря. Шеремет! Жесткий взгляд, хищный рот, твердый подбородок. Рядом с ним Галка с заплаканным лицом, в красном платье, с букетом маленьких красных роз и Лола – тоже в красном, но с желтыми розами. Лицо злое, торчат тощие ключицы. А с другой стороны – Юрий, длинный, недовольный, с распухшим носом, и фотограф Иван Денисенко! Оба во фраках, с бабочками. В первом ряду гостей – Ситников с женой, длинной тощей моделькой. Наши взгляды встречаются, и я чувствую такую горечь, такую боль, что хватаюсь за сердце и падаю, выпуская из рук букет. Успевая заметить в последний момент чью-то длинную вытянутую ногу, об которую и спотыкаюсь. Розы рассыпаются по полу, чернеют и скукоживаются на глазах, превращаясь в обугленные головешки, из органа исторгается хриплый предсмертный стон, ему вторит из всех углов эхо. Я лежу на полу, почему-то на спине, платье залито кровью, надо мной расписной купол – святые смотрят вниз печально и строго. Галка кричит: «Опять? На те же грабли? Убью!»

Тоска, смятение, страх…

– Ты спишь? – Юрий просунул в дверь голову. – Ты не могла бы меня разбудить в семь? Боюсь проспать.

Голос гнусавый из-за разбитого носа. Ему досталось на орехи, как говорит бабушка. На орехи. При чем тут орехи? Непонятно почему Сергей полез драться. Он такой сдержанный, солидный – и вдруг как мальчишка… Непонятно. Имел на меня виды? А Юрий помешал? Из-за меня никогда еще не дрались, можно чувствовать себя польщенной. Даже в школе. Теперь могу при случае упомянуть небрежно, сказать что-нибудь вроде: ах эти мужчины такие странные, чуть что – сразу в драку! Вот и давеча двое из-за меня… И хихикнуть жеманно.

Вырванная из сна, я делаю вид, что сплю. Сон просто отвратительный! От него осталось невнятное чувство тоски и тревоги. Часы на тумбочке показывают половину третьего. Потоптавшись на пороге, Юрий с сожалением уходит. Молча, что удивительно. Парфянские стрелы – его излюбленное оружие. Наверное, поверил, что я сплю.

Под утро мне снилась женщина в кресле. Она сидела очень прямо, смотрела на меня с улыбкой и, протянув руку, подзывала к себе. Волосы у нее были ярко-рыжие, глаза синие, и была она красоткой. На полу у ее ног лежала маленькая черная перчатка, украшенная блестящими камешками…

…Разбудил меня телефонный звонок. Я испытала мгновенный ужас и зашлепала рукой по тумбочке, пытаясь нащупать мобильник. Это был Евгений Немировский. Я едва не застонала – в такую рань! Взгляд мой упал на прямоугольные часы на комоде, похожие на склеп, не хватало только черепа сверху – подарок Галки. Они показывали половину одиннадцатого. Юрия не было слышно – не то спит, не то умер. Я выглянула из спальни. Юрия в гостиной не было. Плед был аккуратно сложен, сверху лежала подушка, на подушке – большая конфета в ярком фантике. Прощальный подарок.

Юрий ускользнул по-английски, не прощаясь…

Глава 17

Разговор

Днем в «Белой сове» тихо и сумрачно. Днем ночной клуб превращается в скромное кафе, куда забредают редкие посетители, да и то случайно. Срабатывает заданность восприятия – всем прекрасно известна репутация «Совы» как вертепа со стриптизом и мордобоем. Но это ночью, как мы уже упомянули. А днем все здесь очень пристойно – хороший кофе, свежие бутерброды, неплохое вино. Едва слышная приятная уху музыка.

За столиком в углу сидели две женщины. Одна – молодая и миловидная, другая – толстая грубая бабеха с вишневым румянцем, в голубом пуховом берете. Говорила в основном бабеха – с придыханием, с надрывом, она почти тыкала руками в лицо миловидной, что-то горячо ей доказывая. Миловидная молча слушала, не пытаясь перебить. Вид у нее был подавленный.

– Никогда не позвонишь, никогда в гости не позовешь! А ведь не чужие! – упоенно выкликала бабеха. – Нет чтоб позвонить и спросить: как вы, тетя Ника? Как здоровье, может, лекарство какое надо? Или помощь какая? Сколько я тебе помогала, сколько просила за тебя! Как прижало, так мигом прилетала, так и так, мол, помогите, тетя Ника, погибаю, век благодарна буду, век не забуду. А без надобности так и носа не кажешь. Твоя покойная мать, царствие ей небесное, тоже, бывало: Никочка, Никочка, я ей никогда ни в чем не отказывала, всегда с дорогой душой. Она как чувствовала, просила не бросать тебя, ты ж одна на белом свете осталась, никого, кроме меня нету, а я про себя забывала, летела на помощь. А ты хоть бы словечко к празднику, хоть полсловечка! Может, этой дуры Ники уже и на свете нету, может, померла, так туда ей и дорога. Неинтересно. Правду говорят люди – за добрые дела расплата будет. А еще…

– Тетя Ника, ну зачем вы так, – перебила молодая женщина. – Я же звоню вам, никогда не отказываю…

– Ты меня еще попрекни давай! Попрекни куском хлеба! Конечно, ты богатая, все у тебя есть, ни в чем нужды не знаешь, а как старая тетка перебивается, никому и дела нет. И если ты когда-нибудь чем-то поделилась… так теперь попрекать надо?

Она говорила горячо, она раскраснелась, и было видно, что сцена доставляла ей истинное удовольствие. Она заводила себя, будоражила и чувствовала незаслуженно и несправедливо обиженной. В голосе ее проскальзывали надрывно-истерические нотки, лоб блестел от пота, лоснился нос. Она чувствовала себя актрисой на сцене, и покорность молодой женщины добавляла ей трепетного ощущения власти.

– Тетя Ника, я не попрекаю, я всегда с радостью помогу, я помню, что вы для меня сделали.

– Да уж помни, будь добра! Не забывай! Долг платежом красен. Ты меня предупреждала: если что – сразу сообщать. Так вот, была у меня какая-то женщина, спрашивала про тебя. Три дня назад, в пятницу. Я говорю: а кто вы такая и зачем она вам, кто ищет, а она говорит – клиент ищет. Так и сказала: «Нонну Гарань ищет клиент, поговорить хочет».

– Клиент?

– Ну да, вроде ты в розыске, она и ищет. Агентство у них по розыску пропавших людей. Я тебе тогда еще говорила – разгульная жизнь до добра не доведет, а ты: он хороший, вы его не знаете! А мне и знать не надо! Как увидела в первый раз, так и поняла про него все. Картежник, гулящий да балованный, глазами все зыркал да усмехался. Какая с таким семья! А вам, девкам, все любовь подавай. А там клейма негде ставить. И мать твоя покойная, моя непутевая сестра, тоже: любовь, любовь! Любовь дорого стоит. Твой папаша беспутный квасил водку да морду ей бил. Да так и свел в могилу. Нет, я всегда говорю: голову надо иметь! Голову! Головой жизнь строить, а не… – Она запнулась и махнула рукой.

– Что она еще говорила?

– Что говорила… Что ищет тебя серьезный человек, не иначе твой картежник, куда уж серьезнее. И про Дом моделей знает, куда я тебя устраивала, столько лет прошло, а они раскопали. Ты думала – все, забыли, ан нет – не все. До всего дошли, как шпионы какие, прости господи, никуда не скроешься.

– Она сказала, как ее зовут?

– А я не спрашивала. На кой мне ее имя? Да и тебе без надобности.

Наступила тягучая тишина. Тетка отпивала кофе и с удовольствием посматривала на печальную племянницу.

– Я не знаю, что у вас там случилось, отчего ты без памяти сбежала, а только чую, что, видать, ничего хорошего. Не знаю и знать не хочу. Не мое дело, я в чужие дела не лезу, своих хватает. Я тебя никогда не выдам, сама знаешь, хоть жизнь у меня нелегкая, перебиваюсь как могу. Крыша вот прохудилась, снегу навалило, а почистить не успели, вот и просела. И проводка электрическая который год на ладан дышит. О-хо-хо-хо, горе наше горькое, трудно безмужней… – Она пригорюнилась.

– Тетя Ника, я помогу с крышей. Вы только скажите, сколько надо. И с проводкой.

– Да за кого же ты меня принимаешь! – всплеснула руками бабеха. – Будто откупаешься! Мы же не чужие! Я же по-доброму пришла, доложила все как есть, я же беспокоюсь за тебя, а ты сразу…

Она не куражилась, она действительно верила, что пришла бескорыстно. Но даже если и куражилась, то самую малость, вживаясь в образ обеспокоенной родственницы, доброй самаритянки. И не надо тут про деньги!

– Тетя Ника, пожалуйста, вы же знаете, я с радостью. Жизнь трудная, я понимаю.

– Даже не знаю, что сказать… Я вот чего думаю: а если она пойдет дальше копать? Она показывала какие-то бумаги, и фотка твоя у них есть, я не стала смотреть, сказала, знать не знаю! Ни сестры, ни племянницы у меня нету. Идите, говорю, с богом, ничего не знаю.

Это было не совсем так, но как приятно было чувствовать собственную власть и испуг другого человека. Ни с чем не сравнимое сладкое чувство!

Молодая женщина пожала плечами. Потянулась за сумочкой. Она прекрасно знала цену тетке и знала, чем закончится встреча. Она подготовилась – в сумочке лежала пачка денег. Говорить было не о чем. Она знала, что тетка ее не выдаст, но платить придется, как было уже не раз. Тетя Ника тянула из нее деньги под разными предлогами, и она ни разу не посмела отказать. Все шло по накатанному сценарию: сначала напоминания, как она помогала сироте-племяннице, а перед тем своей непутевой сестре, как она душу вкладывала, от себя отрывала, куска недоедала; затем причитания о том, как у племянницы все хорошо, все есть, и дом, и муж хороший, и деньги; и под занавес о том, как трудно приходится ей самой и как все рушится – крыша, погреб, сарай, паровой котел; и как в связи с этим приходится ей крутиться – бедной одинокой вдове…

Так было до сих пор. Она смирилась и называла это данью. Это была плата за страховку на случай предвиденной опасности. Она платила, а опасность все не наступала. До сих пор. Но сейчас, похоже, что-то случилось, и ее ищут, после стольких лет. Она почти успокоилась, а теперь, похоже, ее уютный мирок зашатался. Она понимала обреченно, что платить придется по другому счету, и этот, другой, счет может оказаться ей не по силам. Возможно, придется. Она хребтом чувствовала опасность. Смотрела на тонкие губы тетки, бессовестные ее глаза, бородавку на подбородке и почти не вслушивалась в слова…

* * *

Шеремет стремительно шагал по пустынным улицам. Он с трудом удерживал дрожь в руках, чувствуя, как нарастает в нем горячий пульсирующий ком ненависти и бешенства. Он даже ударил кулаком в фонарный столб и выругался сквозь зубы от боли.

Он переступил порог небогатой гостинички, понимая, что соваться в первоклассную ему не с руки. Он нутром чувствовал опасность и нисколько не сомневался, что его ищут. Здесь стоял неистребимый запах прачечной, кухни и тошнотворного освежителя воздуха. Места были – номер люкс, и он заплатил за два дня вперед. Дежурный администратор, полная дама с овечьим лицом, сообщила, что ресторан работает до часу ночи, и гость успеет поужинать. Он ответил, что поужинает в номере и что не привык ужинать один. Они обменялись долгим взглядом, и она кивнула. Он получил ключ на груше и подумал, что давненько не видел ничего подобного. Есть места, где ничего никогда не меняется – гнилые стоячие болотца, заросшие сорной травой.

В номере он, задержав дыхание, поспешил открыть окно.

…Она пришла через полчаса. Он открыл дверь и отступил, сделав широкий жест рукой, заставил себя улыбнуться. Спрятал руки за спину, чтобы скрыть дрожь. Она не понравилась ему – слишком накрашена, плохо одета, от нее разило отвратительными сладкими духами.

Они ужинали… Она опьянела от слишком сладкого шампанского, хихикала, грозила пальцем и называла его «босс». Он чувствовал в себе горячую волну ненависти, от которой меркло в глазах и покалывало в пальцах, и давал себе минуту, другую, третью… до того, как затопит и сметет цунами. Он похрустел суставами пальцев…

Спустя два часа дежурная позвонила в номер, чтобы убедиться, что все в порядке и «девочка» еще там – она опасалась остаться без комиссионных. Ей никто не ответил. Через десять минут она позвонила снова. Затем, обеспокоенная, послала охранника проверить, что там происходит.

…Майор Мельник прибыл через сорок минут. Заплаканная и напуганная дежурная опознала в фотороботе Душителя. Она все время повторяла: такой солидный, такой респектабельный… кто бы мог подумать? Она даже не стала отпираться, что позвонила Светлане – так звали жертву – и сказала… Сказала, одним словом, что есть клиент.

Экспертиза установила, что Душитель не притронулся к жертве… в определенном смысле – она была одета, а кровать неразобрана. Оба сидели за столом, ужинали. Девушка пила шампанское и ела тушеное мясо с овощами, мужчина к своему бокалу не притронулся. Равно как и к еде. Он набросился на нее и задушил прямо за столом – жертва лежала на полу, укрытая с головой собственным пальто. После чего стер отпечатки пальцев и ушел.

Глава 18

Ночь

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день,

Искажена последней мукой.

Приди, как дальная звезда,

Как легкой звук иль дуновенье,

Иль как ужасное виденье,

Мне все равно, сюда! Сюда!..

А. С. Пушкин. «Заклинание»

– Спокойной ночи, Борис Маркович, – сказала дежурная сестричка Марина, помогая доктору Лембергу натянуть пальто. – Такси уже здесь.

– Мариночка, присмотри за мальчиком-музыкантом, боюсь я… – Доктор закашлялся.

– Борис Маркович, я купила вам сироп от кашля, обязательно примите на ночь. Присмотрю, не беспокойтесь. И завтра останьтесь дома, погода вон какая мокрая. А где шарф?

– Шарф? – удивился доктор Лемберг. – Да, да… помню, был шарф. И эта женщина, Мариночка… Молчит, сидит неподвижно, отсутствует, не реагирует… странное состояние. Ничего не понимаю! Старость, Мариночка, скверная вещь. Век живи, век учись, а мозг уже старый, не воспринимает модерна. В мое время не было таких мощных раздражителей, как Всемирная паутина с ее анонимностью. Человек, мягчайший, воспитаннейший, который на «вы» с собственным котом, пишет в сетях такое, что уму непостижимо! Агрессия, причем немотивированная, нетерпимость, ненависть к инакомыслию, чудовищные сексуальные ассоциации. Тяжелые времена настали, Мариночка. Психика не в состоянии адаптироваться к технологиям, не успевает за быстрой сменой картинок, опять-таки безумное, захлестывающее количество информации, сложные мобильные телефоны, а в итоге – социальная незрелость, неумение сосредоточиться и все та же агрессия. И новые психические расстройства тут как тут. Стрессы, слуховые и моторные галлюцинации, фейсбук-депрессии, зависимость от Интернета. А игры! Или вот еще новшество – номофобия! Что значит не что иное, как страх остаться без мобильного телефона. Каково? Или еще – киберхондрия! А, Мариночка? Киберхондрия! Юзер… жутковатое словечко! Так вот, этот самый юзер прочитал в Сети про симптомы заболевания и все нашел у себя. Караул! Жизнь закончилась. И термины новые уже успели напридумывать. Вот, например, встретил недавно: «эффект Гугл»! Воинствующее невежество, учиться не нужно, все прочитаю в Паутине. К черту книжки! К черту зубрежку! Новые времена, новые песни. А медицина – это в первую очередь зубрежка, Мариночка. – Доктор Лемберг вздохнул и покачал головой. Сказал задумчиво: – Хотя я бы не стал относить этот «эффект Гугл» к психическим состояниям. Нет, не стал бы. Человеческая психика, Мариночка, выбирает для решения задачи самый экономный вариант. Это классика. Но как бы там ни было, я ощущаю себя катастрофически отставшим от прогресса, у меня даже мобильного телефона нет.

– Ну что вы, Борис Маркович! – воскликнула Марина. – Вы замечательный специалист, к вам едут даже из-за границы. А мобильный телефон иметь необязательно, многие сейчас отказываются от них. Они же страшно отвлекают.

– Да? Спасибо, Мариночка. Могу сказать одно: чем больше я живу, тем меньше понимаю в жизни. Не успеваю адаптироваться. Но! – Он поднял кверху палец. – Но не агрессивен.

– Шарф! – напомнила сестричка. – В кармане.

– Да-да, спасибо. В кармане, надо же. – Доктор Лемберг зашарил по карманам. – А перчатки?

– Вот. – Марина протянула доктору Лембергу перчатки.

– Спасибо, деточка. Что бы я без вас делал? Спокойной ночи. Вы сказали ему мой адрес?

– Он знает, Борис Маркович. Это Коля, он всегда отвозит вас домой. Четвертый подъезд. Спокойной ночи.

Марина постояла на крыльце, пока доктор Лемберг суетливо усаживался в машину и что-то объяснял шоферу, потом заперла дверь и пошла к себе. Налила в синюю керамическую кружку крепкий чай из термоса, уселась в кресло, сбросила туфли. Впереди долгая ночь. Через час она пройдет по палатам, убедится, что все в порядке. Дай бог, чтобы ночь эта прошла спокойно. У них странные пациенты, и двое последних – мальчик музыкант и эта женщина…

Однажды доктор Лемберг сказал, что есть дороги, по которым невозможно вернуться назад, и Марина, глядя на этих двоих, всегда вспоминала его слова. Дороги, по которым невозможно вернуться. Эта женщина и мальчик уходили все дальше, и дороги их были из тех, думала Марина, по которым невозможно вернуться.

Доктор Лемберг также любил повторять, что демоны тревожат лишь тех, кто сам их тревожит, и Марина не могла понять, что и кого он имеет в виду. Если их пациентов, то тут еще вопрос, кто кого стал тревожить первым – то ли демоны их, то ли они, эти несчастные, демонов. Душевные болезни не приходят по желанию, и это не расплата за грехи, считала Марина. Нечто: сбой, толчок, – и вдруг теряется способность правильно оценивать мир вокруг, и человек попадает в королевство кривых зеркал. Как вирус в компьютере. Работает, дает картинку, а смысла уже нет. И тут тревожь демонов, не тревожь, а кривые зеркала преподнесут тебе такие картинки лжебытия, что невольно побежишь по тем дорогам, по которым нельзя вернуться. И тем, кто остается, ни за что не догадаться, куда тех завело, и ни университеты не помогут, ни диссертации, потому что в шкуру уходящего по тем дорогам не влезешь.

Можно придумать лекарства, электрошоки, довести до состояния растения, убрать часть мозга, но ответа все равно нет – почему? Однозначного нет. Конечно, генетика, наследственность, потрясения… но ведь есть что-то еще! Что-то еще. Что-то еще, что подталкивает и дает картинку перевернутого мира. Признано, что гении аномальны. Да, да, да! Гениальность запрограммирована в человеке как аномалия. Но не все с аномалиями гении. То есть гениальность как перл, один случай на тысячи, сотни тысяч, а остальные – пустая аномальная порода. Результат неудавшегося эксперимента.

Марина однажды увидела во сне бесконечный конвейер, на котором лежат неподвижные люди, и некто в белом халате и маске – лица не видно – вкладывает им в голову нечто, крошечный чип… Приснится же! Марина, будучи еще юной практиканткой, путано выложила все это доктору Лембергу. Тот задумался, «ушел в подсознание» и, пожевав губами, сказал наконец: «То есть вы, Мариночка, полагаете, что психические расстройства не что иное, как следствие неких злонамеренных экспериментов с психикой человека? Вроде двадцать пятого кадра или каких-нибудь психолучей? Зомбирование? В смысле, наведенное состояние? Кем же, если не секрет? Уж не пришельцами ли?» Марина смутилась и покраснела, а доктор Лемберг смотрел на нее с благожелательным любопытством. Потом произнес фразу, которой она не поняла: «Человечество безумно одиноко, Мариночка. А космос холодный и равнодушный. Хотелось бы думать, что кто-то заинтересован в нас хотя бы как в экспериментальном материале…»

Эта женщина, Марта, и мальчик-музыкант поступили в их частную психиатрическую лечебницу – «семейный дурдом», как называет его санитар Леша, – почти одновременно. С мальчиком понятно – на его глазах шпана зарезала подругу. Он бросился защищать ее, и его ударили несколько раз ножом. К счастью, раны оказались поверхностными и он выжил. К счастью или нет? Потому что жить он не хочет. Молчит, отказывается от пищи, пытался вскрыть себе вены осколком разбитого стакана. Борис Маркович любит повторять, что человек должен жить хотя бы ради любопытства. Но это старый человек, а у молодого намного больше причин жить, но молодые этого не понимают. Мать жалко – сидит целыми днями, что-то рассказывает ему, держит за руку. Боится, что он опять попытается… Старается не плакать. Сказала ей, Марине: слава богу, хоть живой. Время лучший врач, все знают. Говорят, он талантливый музыкант. Борис Маркович приказал поставить к нему в комнату пианино, перетащили из зала. Думали, потянет его к музыке. Но он даже не подошел. Лежит, смотрит в потолок. Страшный, худой, пальцами перебирает одеяло. Не сопротивляется, глотает таблетки, запивает водой. Можно заставить съесть кусок хлеба с сыром. Больше ничего.

– Понаблюдаем, – говорит Борис Маркович. – Не хотелось бы палить из пушки по воробьям, но суицидальные тенденции – это серьезно. Надеюсь, он лишь в начале пути…

Он провел с мальчиком несколько сеансов гипноза по собственной методике, но безрезультатно.

А эта женщина… ее зовут Марта. Хорошенькая, как ангел. Синеглазая, с короткими рыжими волосами. Что с ней случилось – непонятно. Ее сбила машина, показали в вечерних новостях – везде кровь, «Скорая», толпа зевак. Ее муж привез запись, они все смотрели. Причем мнения разделились – она или не она. Стопроцентной уверенности нет. «Скорая» доставила ее в травмопункт, а она исчезла оттуда, причем никто не видел как, и появилась через несколько дней в собственной квартире в состоянии транса. Муж бывает каждый день, сидит, гладит по волосам, говорит с ней, спрашивает о чем-то; переживает страшно, того и гляди, сам тронется. Она сидит в кресле, прямая, руки на коленях. На лице улыбка. Она не спит. Просто сидит не шевелясь. Борис Маркович считает, что это не улыбка, а сокращение лицевого нерва, возможно, паралич в результате травмы, что приводит к симуляции улыбки. Потому что никаких эмоций она не проявляет. Смотрит в пространство, не реагирует на звуки или уколы. Улыбается, и от ее улыбки мурашки по коже. Не сопротивляется, когда санитарка Лена умывает ее и причесывает. Послушно позволяет, с лица не сходит улыбка. Взгляд в никуда, зрачки расширены. Вряд ли понимает, что с ней происходит. Ее привезли в разорванном платье с пятнами засохшей крови, муж сказал, что шубка тоже в крови, а на теле ни ран, ни ссадин. Анализ ДНК показал, что кровь на шубке и на платье ее собственная. Непонятно. Марина старается об этом не думать.

Борис Маркович долго жевал губами, потом сказал: или муж ошибается, или в сюжете не она, или… мгновенная регенерация. «Но мгновенная регенерация из области фантастики, Мариночка, – сказал он, – а я человек скучный и склонен относить непонятное на счет недостатка информации. Хотя…» Тут он задумался, отставил кружку – они пили чай, – потыкал пространство чайной ложечкой. Потом сказал, что человечество знает еще так мало. Очень мало. Чудовищно мало. В теории мгновенная регенерация возможна, резервы в человеческом организме практически неисчерпаемы… нужна только команда мозга. А вот при каких условиях мозг даст эту команду – вопрос. До сих пор не известен ни один подобный случай. Тем более мы говорим о регенерации у примитивных форм, а с повышением сложности организма способность к регенерации снижается. То есть амебе и ящерице легче регенерировать, чем человеку. Но опять-таки, это не абсолютная истина. У человека тоже происходит регенерация – регенерируют эпидермис, костная ткань, печень… Почему именно они?

Доктор пожал плечами, помолчал, снова потыкал в воздух чайной ложечкой и добавил: «Может, она с другой планеты? Марсианка? Аэлита? Как вы думаете, Мариночка?»

Марина улыбается и тоже пожимает плечами, повторяя жест доктора Лемберга. Эти двое, думает Марина, появились у них почти одновременно. Что это? Совпадение? Закономерность? Закон парных случаев, в который верят все медики?

Она допила чай и поднялась. Бесшумно сколь-зила по коридору, заглядывая в палаты. У них в лечебнице восемь «постоянных» пациентов, из богатых – лечебница частная. Всюду цветы. Торшеры под розовыми абажурами – Борис Маркович любит розовый цвет, считает, что он успокаивает и поднимает тонус. Ковровые дорожки. Тишина. Приятно пахнет.

Она открыла дверь в палату мальчика-музыканта. Горел ночник на тумбочке – тоже розовый. Мальчик спал, глаза его были закрыты, руки лежали поверх одеяла. Марина присмотрелась: пальцы его беспокойно и мелко двигались, так же, как они двигались днем, когда он теребил одеяло. Ей пришло в голову, что ему снится, как он играет на пианино. Она тихонько закрыла дверь и пошла дальше…

Эта женщина, Марта, по-прежнему неподвижно сидела в кресле. В слабом свете ночника, почти в темноте. Борис Маркович сказал, что ее зрачки не реагируют на свет, она не видит. Широко открытые синие глаза были пусты, на лице – благожелательная улыбка, от которой у Марины уже в который раз мороз продрал по коже. Томография мозга патологии не выявила. Самое страшное, что в черепной коробке что-то происходит, она мыслит, думает о чем-то… или нет? Пустота? А улыбка вовсе не улыбка, а тоже пустота? Нормальный человек не может без сна, а эта женщина не спит почти неделю – все время, что она в лечебнице. Сидит в кресле не шевелясь, прямая, как манекен… Манекен! Вот оно! Марина снова почувствовала холодок вдоль хребта. Не живой человек, а манекен. Кукла!

На коврике перед креслом сидела роскошная персидская кошка, дымчато-серая, Веста. Доктор Лемберг показал Марине картинку в Интернете и сказал: «Мариночка, нам нужна именно такая кошка. С длинными волосиками и не старше месяца». Считается, что кошки обладают мощным психотерапевтическим потенциалом. Именно кошки, а не коты. Он даже обращался к ней не иначе как «коллега Веста». Кошка не мигая смотрела на неподвижную фигуру в кресле глазами цвета крыжовника.

Марина подумала, что Веста, возможно, чувствует что-то… Что-то не доступное ни человеку, ни прибору. С тех пор как эта женщина у них, Веста безвылазно сидит в ее комнате, на коврике напротив, и глаз не сводит с неподвижной фигуры.

Она подошла к Марте, дотронулась до ее руки. Рука была теплой. Пульс едва прощупывался. Марина наклонилась и заглянула ей в глаза. Марта смотрела на нее в упор, и Марина отшатнулась – на миг ей показалось, что в глазах этой женщины промелькнула осмысленность. Но тут же она поняла, что ей показалось. Взгляд Марты был пуст, на губах играла обычная бессмысленная улыбка.

Она осторожно прикрыла дверь, вышла в коридор. Оглянулась. В длинном коридоре было пусто и тихо; светили неяркие матовые шары светильников, похожие на луну. Марина прислонилась к стене, прижала руку к груди, сделала несколько глубоких вдохов. Сердце колотилось все тише. Что за истерика, подумала Марина, облизнув пересохшие губы. Глубокая тишина и полусвет были враждебными, полными потаенного нехорошего смысла. Вдруг раздался оглушительный грохот, и порыв ледяного ветра пронесся по коридору. Марина вскрикнула. Колени ее подогнулись, и она, тяжело опираясь спиной на стенку, медленно осела на пол. В наступившей тишине явственно раздавался странный ритмичный звук. Шаги? Марина дрожащими руками нащупала в кармане халата мобильный телефон, не сразу удалось ей набрать номер вахтера Миши…

До появления Миши она так и просидела на полу, прижимаясь спиной к стене, судорожно сжимая в руках телефон. Она увидела пар от собственного дыхания и поняла, что температура в доме резко упала. Она слышала лязг замков внизу – Миша отпирал дверь своими ключами, – но не могла пошевелиться. Топая, он поднимался по лестнице, она слышала, как он остановился на лестничной площадке и чертыхнулся. Потом шаги раздались рядом.

– Ты чего, мать, на полу расселась? – спросил Миша, приглядываясь к ней. – На лестнице окно раскрылось, ветер на улице страшный, чисто ураган. Днем не закрыли, ветер и ударил. Весь огород на полу. Я закрыл. Слава богу, стекло целое. Испугалась? – Он протянул ей руку. От него разило спиртным. Раньше она учинила бы ему разнос за подобные вольности, раньше, но не сейчас. Сейчас она едва не заплакала от облегчения.

– Ну все, все, будет, – приговаривал Миша. Был это корявый мужичок, на все руки мастер, но пьющий. – Какие мы нервные стали! Тебе, мать, хоть молоко с витаминами полагается? Или ликерчику на ночь? А?

– Мишенька! – лепетала Марина, все еще цепляясь за его ручищу. – Ты извини, что я так… сама не понимаю, что на меня нашло.

– Бывает всяко. Как померещится ни с того ни с сего, так и не знаешь, было или не было, а ты говоришь. То-то и оно, жизнь такая, – философски заметил Миша. – Пойдем, по чайку врежем для сугреву. Сейчас тепло пойдет, нормально. Вроде тихо, буйных нету. А Зинке скажи, чтобы окна проверяла, а то мало ли… Видишь, как шарахнуло. Погодка разгулялась, не приведи господь!

Миша любил поговорить, он симпатизировал ей, норовил сунуть то конфетку, то цветок, неизвестно где подобранный, и обычно Марина отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Обычно, но не сейчас. Сейчас она была ему рада, его сипловатый негромкий тенорок казался ей уютным и домашним, и все ее глупые страхи мигом улетучились. Она уже не понимала, почему так испугалась. Доктор Лемберг называл ее «трезвая головушка» и «царь-девица» и повторял, что на ней держится вся лечебница. А тут вдруг она, как истеричка, упала на пол, перепугалась до смерти. А оказалось, всего-навсего окно. А все из-за нее… из-за этой женщины.

Потом они пили чай. Миша, похоже, не собирался на пост, и Марина в конце концов сказала, что ей пора делать обход. Он понял и с сожалением поднялся. Стоя, допил чай, похлопал ее по плечу, тонко почувствовав, что уже можно, что они вроде как не чужие, и потопал на выход. Марина заперла дверь и осталась одна. Постояла в коридоре, прислушалась. В доме было тихо и покойно.

Она вышла на лестничную площадку рассмотреть урон, нанесенный шквалом. Лестничная площадка была усыпана разбитыми горшками, листьями и красными цветами гибискуса – любимыми цветами доктора Лемберга. С карниза криво свисала полуоторванная штора, и Марина догадалась, что равномерный стук, который она приняла за чьи-то шаги, издавали металлические кольца-крепления – ветер шевелил штору, и крепления ударялись о стену. Она покачала головой и принялась пристраивать поломанные растения в черепки с землей, рассудив, что до утра они продержатся, а там придет уборщица Зина.

Закончив, Марина отряхнула руки, зябко повела плечами и пошла к себе. Убрала чашки со стола, подумав, накапала в рюмку валерьянки; прилегла, накрывшись пледом. И только сейчас почувствовала, как разжимается внутри сжатый кулак страха и как охватывает ее теплое ощущение безопасности и покоя – преддверие сна…

Ничто больше не нарушало покоя лечебницы. Удивительно, но никто из обитателей палат так и не проснулся.


…Игорь открыл глаза – обстановка была незнакомой, и он попытался понять, где находится. На тумбочке рядом с его кроватью слабо горел ночник – розовый шар в белые продольные полоски, похожий на экзотическую ягоду. Он никогда не видел его раньше. Рядом стояла синяя фаянсовая кружка с изображением Моцарта в красном камзоле и белом парике. Кружка была знакомой, это была его кружка. В углу стояло чужое пианино. Он откинул одеяло и спустил на пол ноги. Попытался встать, но тут же ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть – ноги его не держали. Он снова лег и закрыл глаза. И вспомнил, как они шли по зимнему городу… Лия и он, Игорь. Как он открыл дверь и увидел на пороге Лию… Как подскочило и замерло на долгий миг сердце и понеслось вскачь. Это было счастье! Он снова переживал нелепую и страшную сцену… гнусные издевательские голоса и гогот тех! Он вспомнил, как стоял, не в силах двинуться с места, полный ярости и ужаса, вспомнил крик Лии.

Он закрыл уши руками, скрутился комком и завыл. Крик его, страшный и отчаянный, ударился в потолок и заметался в тесном пространстве. Он чувствовал, как разрывается от боли грудь. Хриплые и страшные рыдания рвались из его горла, пальцы судорожно рвали простыню. Крик Лии звучал в ушах. Ее голос – голос флейты, полный страха, отчаяния и безнадежности…

Сколько это продолжалось? Минуту? Две? Он бросился на них и тут же получил удар ножом в грудь и живот; он помнит боль и тепло. Несильную боль и тепло. И дальше уже ничего не было.

Ему показалось, что в комнате кто-то есть. Он затаился, прислушиваясь. Потом позвал неуверенно: «Лия?»

Ему показалось, он услышал: «Не плачь».

– Лия? – Он рывком сел. – Лия!

Комната была пуста. Он был один.

– Кто здесь? – Он до боли в глазах всматривался в полумрак, пытаясь рассмотреть кого-то, чье присутствие он чувствовал обостренным восприятием, как чувствует мельчайшее движение воздуха человек, лишенный кожи.

– Лия…

Слабый бестелесный голос, то ли был, то ли не было.

– Лия? Ты? Где ты, Лия? – Он вскочил с кровати, готовый бежать на зов. – Где ты? Господи, где ты?

Ему показалось, что он услышал: «Я здесь».

– Я виноват перед тобой! Я подонок! Я убийца! – Он рухнул на колени. – Лия!

– Почему?

– Я не защитил тебя! Я… испугался. Лучше бы меня убили!

Ему показалось, что он услышал легкий вздох. «Не думай об этом. Так случилось… так иногда случается. Ты не виноват».

– Ты не понимаешь! – воскликнул он в отчаянии. – Если бы я сразу… я бы… не знаю! А я подумал… понимаешь, я испугался, что они сломают мне пальцы! Я побоялся! Я ненавижу себя!

– Но ты же бросился на них…

– Не сразу! Я бросился не сразу! Тебя убивали, а я думал о руках! Подлость, подлость! Я оказался подлецом! Они убивали тебя, а я испугался! Как мне теперь жить, Лия? Я не могу и не хочу жить.

Наступило молчание. Потом он спросил:

– Где ты? Ты здесь? Ты не ушла?

– Я здесь.

– Лия, Лия, Лия… Ты у меня в голове? Я сошел с ума?

– Да. Нет. Не бойся.

– Я тебя не вижу.

– Смотри! Теперь видишь? В центре.

– Я вижу… свет. Это ты?

– Это я.

– Где ты?

– Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

– Всегда?

– Всегда. Везде. До конца.

– Ты не уйдешь?

– Нет. Поиграй мне.

– Я никогда больше не буду играть.

Наступила долгая тишина. Слабо горел ночник, похожий на странную розовую ягоду. Слабо светилась полированная поверхность инструмента.

– Лия? – позвал он. – Где ты?

– Я здесь. Ты должен играть, Игорек. Это не твое…

– Не мое?.. – повторил он с недоумением.

– Тебе дали в долг, и нужно отдавать.

– В долг? – Он все еще не понимал.

– В долг. Ты настроен как… инструмент, как солнечная батарея, ты вбираешь энергию и превращаешь ее в звук. Это не подарок, это в долг. И нужно отдавать, в этом смысл. Ты не можешь остановиться. Не смеешь. Таких, как ты, совсем мало…

– Кто дал?

Ему показалось, он услышал смешок. Ему не ответили.

– Лия? Ты есть?

– Я есть. Сыграй что-нибудь…

– Что?

– Выбери сам.

– Хорошо. Ты где?

Ему показалось, он почувствовал чью-то руку у себя на лбу.

– Мы увидимся когда-нибудь?

– Да.

– Когда?

– Когда придет время. Не торопи время.

– Ты будешь приходить?

– Я никуда не уйду. Я всегда буду с тобой.

– Я могу дотронуться до тебя? – Он протянул руку к столбу света. Пальцы его ощутили тепло и пустоту. – Лия? Я люблю тебя! На всю жизнь!

– Я знаю. Я тоже люблю тебя. Сыграй мне, Игорек…

…Игорь очнулся. Свет в центре комнаты, который он видел, или ему казалось, что видел, исчез. Голова его была пуста, чувство отчаяния притупилось. Ему казалось, он слышал голос Лии, тонкий и нежный… наяву или во сне, он не знал. Он яростно потер лицо ладонями, намеренно причиняя себе боль. Он хотел проснуться…


…Противно звякнул будильник, и Марина вздрогнула. Шесть! Уже утро. Ей показалось, она слышит музыку. Она замерла и прислушалась. Музыка. Она вскочила. Босиком, в одних чулках пробежала по коридору, приникла ухом к двери его комнаты. Негромкие неуверенные печальные звуки, слабые, неуверенные пальцы…

Она перекрестилась. Хотела тут же бежать звонить доктору Лембергу, обрадовать его, но усилием воли остановила себя…

Глава 19

Леди-деньги

Юнона. Верховная богиня с павлином и кукушкой. Богиня брака и материнства. Богиня домашнего очага и деторождения. И еще много других имен. И одно из них – Монета. Божество храма, где чеканятся деньги. Вот это в точку, это наше! Деньги!

Юнона-Монета. Леди-деньги.

Ни брака, ни семейного очага, ни материнства. Лишь деньги, лишь монеты. И любимый человек, болевая точка. Евгений Немировский. Любовь с первого взгляда. Нежданная, негаданная, безнадежная, несчастная. Несчастная любовь… Думала ли она, успешная Юнона, о том, что ее постигнет и согнет это горе… несчастная любовь? Звучит гадко и унизительно, так и видишь слабое, дрожащее, как студень, заплаканное существо, несчастливо влюбленное. Она, Юнона, всегда была победительницей. Сильная, предприимчивая, успешная, она твердой рукой брала от жизни то, что приглянулось. Деньги, шикарную квартиру, любимую машину, белый «Лексус», путешествия. Короткие немногочисленные романы она заканчивала сама, так как теряла интерес к парт-неру. Вот именно партнеру. Не было равных. Она представляла себе того, перед кем могла бы склонить голову… чуть-чуть, ну хотя бы опустить глаза, признать его первенство хотя бы в малом, потому что он герой, а она мягкая нежная… и так далее. То есть хочется быть мягкой и нежной. Не было равных. Ей претили грубая сила, напористость, хамская уверенность в себе соискателей ее руки, но тем не менее все равно хотелось героя. А какой герой без всего этого? Тут нужно определиться – или герой, или обыкновенный человек со всеми его слабостями, дурацкими претензиями и нелепыми обидами. Слабости Юнона презирала, а потому раздиралась от противоречий. Герои не бывают нежными и внимательными, а слабые не бывают героями.

К черту, думала Юнона, засиживаясь в своем кабинете до третьих петухов. Она опьянялась работой, испытывая своего рода «финансовый оргазм», как выразился однажды журналист Леша Добродеев, который собирался накропать о ней статью. Выразился в разговоре с другом Пашей, в доме которого состоялась их встреча. Леша умел припечатать, был у него такой дар – взять и припечатать, и еще долго его словеса в качестве анекдота бороздили городское пространство. Он еще сказал, что всегда восхищался такими женщинами, как Юнона, и это именно тот нечастый в природе случай, когда, как говорили древние, имя – это судьба. Потрясающая фемина, закатывал глаза и тряс толстыми щеками Леша Добродеев, масса достоинств, красота, стать, характер, так и хочется вскочить и вытянуться во фрунт. Но! «Но одна мысль о поползновении… э-э-э… на ее девичью честь пугает меня до чертиков! Она же тебя раздевает взглядом, как глянет, так ты сразу сир, наг и перепуган до смерти. Стоишь дурак дураком, рукой прикрываешься. – Леша потрясенно умолкал на долгую минуту, тряс толстыми щеками и потом добавлял: – Но вместе с тем глубоко уважаю. Голова. Мозги. Снимаю шляпу и низко кланяюсь. Но без крайней необходимости обойду десятой дорогой, как говаривала одна из моих, мир праху их, бабок».

Паша привел Юнону в свой дом в благодарность за дельные финансовые советы, и там они встретились – Юнона и Евгений. Грянул гром, вспыхнул свет, и запели ангелы. Он сидел в кресле, листал какую-то книгу. Она увидела его руки, тонкие запястья, манжеты белоснежной рубашки с запонками тусклого белого металла, в котором безошибочно определила платину. Почувствовав ее взгляд, он поднял голову, и глаза их встретились. Юнона почувствовала жаркую волну вдоль позвоночника.

– Знакомьтесь, ребята, – сказал Паша. – Это Юнона, фантастическая женщина, банковский гений, а это наш Женя Немировский, полиглот, ученый, профессор, писатель…

Евгений рассмеялся и встал, поцеловал ей руку. Он не стал возражать против рекомендации, выданной Пашей, но улыбка его говорила: не слушайте, он вам такого наговорит… Она вспыхнула, сглотнула слюну и облизнула мигом пересохшие губы.

Был ли он красив? Она не знала, да и не важно это было ни в тот момент, ни в последующие. Смуглый, темноволосый, кареглазый. Худощавый, тонкий, не сильный, не… не… Не герой, в ее понятии. Не лидер. Но улыбка, взгляд, манера поправлять очки, ирония, негромкий глуховатый голос, то, как он говорил: «Нет, ребята, я в корне не согласен», когда они сцеплялись по вопросам политики – кто сейчас не говорит о политике? – мягко, словно извиняясь, но не уступая ни пяди. Логика, блестящая аргументация, эрудиция. Будь Юнона ювелиром, она бы сравнила Евгения с алмазом чистейшей воды. Причем алмазом, который не подозревает, что он алмаз. Кажется, она нашла того, перед кем могла склонить гордую голову, – он был лидером в той области, которая была ей недоступна.

Короче, влюбилась Юнона в Евгения. Усилием воли заставляла себя не пялиться на него, но принимать участие в разговоре не смела, боялась ляпнуть глупость. Это она-то, которая никогда и нигде не терялась! Да и не знала зачастую, что сказать. Лола, умная, ядовитая и злая, с ходу просекла и поставила диагноз: фебрис эротика, что значит «любовная лихорадка». Сама она, как оказалось впоследствии, загибалась от того же недуга. Ох, эта Лола! В отличие от молчащей величественной Юноны она лезла с умными разговорами и вообще из кожи вон, чтобы показать, что они одной крови – она и Евгений: умные книжки, иностранные языки, вояжи за кордон, и вообще, есть что сказать и обсудить. Лезла-то она лезла, но ей не обламывалось. Потому что была Марта.

Да, была Марта. Марта, женщина Евгения. С точки зрения Юноны, никакая. Даже не домашняя хозяйка, потому что от домашней хозяйки требуется умение вести дом. Глядя на Марту, Юнона сомневалась, что та вообще пригодна хоть к чему-то. Марта уютно сидела в кресле, молчала, улыбалась рассеянно. Синеглазая и рыжеволосая. Лола била копытом и колола раздвоенным языком, Леша Добродеев булькал и пенился городскими сплетнями и творческими планами. Евгений со своей мягкой усмешкой доказывал и опровергал необидно; она, Юнона, сидела, как каменный истукан, только глазами водила. А Марта… вокруг нее было сияние!

Лола ее ненавидела. Если бы ненависть убивала, Марты давно с ними не было бы. Юнона? Наверное, тоже ненавидела. Нет, это слишком сильно. Скорее, не понимала, затруднялась определить, в чем тут дело со светом и сиянием, ну и недолюбливала, конечно. Соперница все-таки. Как сказала однажды пятидесятилетняя Марлен Дитрих про восемнадцатилетнюю Лиз Тейлор: «Да что в ней есть такого, чего нет во мне?» Так и Юнона задавала себе этот вопрос, хотя и знала в глубине души, что с Мартой ей не тягаться. Ни ей, ни Лоле, ни кому другому.

Она иногда застывала за компьютером, уставясь в пространство, мысленно вызывая картинку: любимое смуглое лицо, улыбка, смотрит прямо в глаза… Ее бросало в жар, и начинали дрожать руки. Подруга Зося, счастливая мать двоих детей и мужа Савелия – сомнительной внешности, но очень хорошего человека, – пыталась знакомить ее с друзьями мужа, со страстью подсовывала друга семьи, тоже профессора, но философии, красавчика с седыми висками, но Юнона не повелась. Профессор философии был умен, блестящ и наполнен собственным звоном, как колокольчик, ему не хватало мягкости Евгения, ему не хватало чего-то такого… Юнона пошевелила пальцами, и Зося сказала: «Ну и зря! – Подумав, добавила: – Хотя, я тебя понимаю…» Когда-то между ней и профессором намечался роман, но Зося благоразумно выбрала его друга Савелия.

Юнона мечтала, как в один прекрасный день… она и Евгений! Рядом, рука об руку, взаимопонимание с полуслова, с полувзгляда… Мечтать не грех. Она засыпала с мыслями о Евгении и просыпалась с мыслями о нем же. Пила кофе и думала о Евгении. Принимала душ, убирала в квартире, считала на калькуляторе, шла мимо магазинных витрин, в толпе, в одиночестве, за рулем… и рядом был Евгений. Наваждение, болезнь, лихорадка. Фебрис эротика. И если вдруг случится чудо и Марта исчезнет, растает, растворится… разве так не бывает? Тогда придет она, Юнона. Придет и останется.

Она и пришла. После того памятного вечера, когда Евгений рассказал, что Марта в больнице. Юнона помнила лицо Лолы, на котором промелькнула злая радость.

Она пришла с сумкой деликатесов из «Магнолии». Вечером, после работы. С полчаса сидела на скамейке во дворе, не решаясь шагнуть за черту. Он открыл, посторонился, и она вошла. Он взял сумку у нее из рук, помог раздеться.

Они сидели на большой кухне со старомодной солидной мебелью, украшенной грубоватой резьбой в народном стиле – не то стилизация, не то действительно лубок. Юнона разложила закуски на китайских тарелках с драконами, нарезала хлеб. Евгений открыл коньяк. Оба молчали.

– Спасибо, Юнона. – Евгений поднял на нее глаза. – Одному невыносимо, особенно сегодня. Днем я у Марты, вечером остаюсь один. Доктор Лемберг, известный психиатр…

Психиатр? Юноне показалось, что она ослышалась. Почему психиатр? Что с ней? Шок? Травма головы? Но она не переспросила. Пусть выговорится.

– Понимаете, Юнона, она как будто застыла, они не знают, что с ней. Доктор Лемберг говорит, есть новые методики, новые медикаменты, они опробуют все, а я уже и не знаю… – Он налил коньяк в фужеры. Взял свой, выпил залпом. Юнона лишь слегка пригубила. – Она не узнает меня, молчит, они считают, что она не видит… то есть ослепла.

– Она попала под машину… – полуспросила Юнона. – Это она по телевизору?

– Да. У нее на платье кровь, но нигде ни царапины. Ничего, и этого они тоже не понимают. Она сидит, не прилегла ни на минуту, улыбается, а лицо пустое. Я зову ее, беру за руку, она даже не смотрит. Как… как неживая! – В последних словах были надрыв и отчаяние. – Я не узнаю ее!

Ему нужно было выговориться. У него никого не было. Юнона подвернулась кстати. Он рассказывал, как метался по городу в поисках Марты, обзванивал больницы и морги. Перед Юноной сидел не спокойный рассудительный ироничный Евгений, которого она знала, а неизвестный ей растерянный человек. Она протянула было руку, сама не зная, что собирается сделать. То ли накрыть его руку ладонью, то ли сжать ободряюще плечо. Внутри ее все дрожало от робкой еще надежды. Конечно, дай бог ей поправиться, Юнона не желает ей зла, но если уж так случилось… Если уж так случилось, то она своего не упустит. Она была банкиршей и привыкла считать и просчитывать шаги и варианты. И сейчас она чуяла, что ее час приближается семимильными шагами. И чувство это делалась все яснее и яснее – Юнона была похожа на пуму, приготовившуюся к прыжку. Или стрелу, и тетива уже натянута. Она убрала руку…

– Я не знаю, что мне делать! – в отчаянии произнес Евгений. – Каждый день я надеюсь, я лечу к ней…

Юнона вдруг поняла, что он не называет жену по имени. Он говорил о Марте «она», так же как и она, Юнона. И это было общим между ними намеком на некое родство и близость.

«Как будто отстраняется, – пришло ей в голову. – Мы оба… отстраняемся».

– Спасибо, что вы пришли, Юнона, – говорил горячечно Евгений. – Последние дни никто не заходит и не звонит! По вечерам я схожу с ума, я брожу из угла в угол, неизвестность убивает. Мне страшно! Меня разрывает между надеждой и отчаянием, я никогда не чувствовал себя таким беспомощным и ничтожным. Не звонят… А если звонят, то их любопытство убивает, мне трудно врать, но что я могу сказать? Не могу и не хочу. Я должен был ехать на конференцию в Рим, но какая теперь конференция! Спасибо, Юнона! Вы такая спокойная, надежная, мне легче с вами. Вы умеете слушать.

Юнона затрепетала. Осмелилась положить руку на руку Евгения. Он с благодарностью ответил легким пожатием. Они сидели и держались за руки. Молча. В квартире стояла осязаемая густая тишина, лишь поскрипывал старый буфет и тонко и настырно звенело в батарее центрального отопления.

Евгений отнял руку и налил себе коньяка. Взглянул вопросительно на Юнону, она кивнула, и он долил в ее почти полный бокал. Он снова выпил залпом, не закусывая. Юнона положила ему в тарелку бутерброд, придвинула ближе. Он взглянул бессмысленно и вдруг, к ужасу Юноны, сморщил лицо и заплакал. Она вскочила, обогнула стол. Прижала его голову к груди, испытывая такую запредельную жалость, что сердце, казалось, рвалось в куски.

Он поднялся, и… Юнона потом не могла вспомнить, как случилось, что губы их встретились. Губы Евгения были горячими и солеными, он сгреб ее с неожиданной силой; она невольно застонала, и горячо ответила ему. Они целовались, забыв обо всем на свете; Юнона чувствовала его колено, настойчиво раздвигающее ее колени, она чувствовала его дыхание, пахнущее коньяком, и настойчивый язык; запах его волос, кожи и шерстяного свитера; а внизу ее живота медленно ворочался горячий, пульсирующий, рвущийся наружу шар. Она почувствовала его руку у себя на груди и…

И тут вдруг, как гром небесный, раздался пронзительный дверной звонок, отвратительный в своем реализме…

Глава 20

Третий лишний

Они замерли, вопросительно глядя друг на дружку. Юнона дрогнула бровью вопросительно, и Евгений прошептал:

– Не знаю, я никого не жду.

Он взглянул на часы – половина десятого. Звонок звенел и звенел. Они не шевелились, напоминая заговорщиков. Вдруг наступила тишина. Евгений приложил палец к губам. Юнона кивнула и на цыпочках вернулась на место. Евгений стоял, напряженно вслушиваясь. Звонок вдруг грянул снова, и оба вздрогнули.

– Откройте, – сказала Юнона. – Может, что-то важное.

– Да, да! – словно очнулся Евгений. – Конечно!

Юнона слышала, как он гремел замками. Дверь распахнулась, и раздался оживленный голос Лолы:

– Евгений, ты что, спишь? Трезвоню, трезвоню, всех соседей подняла! У тебя все в порядке?

Спустя минуту она появилась на пороге кухни и оторопело уставилась на Юнону. Лицо ее вытянулось и, казалось, усохло на глазах. Последовала немая сцена. Евгений топтался рядом.

– Добрый вечер, Лола, – ровно сказала Юнона.

Лола раздула ноздри.

– Я не помешала? – В голосе ее был яд.

– Ну что ты! – воскликнул Евгений с фальшивым энтузиазмом. – Молодец, что пришла. Я очень рад, девочки, честное слово. Садись! Коньяка?

Он суетливо пододвинул табурет, и Лола с прямой спиной уселась. Евгений достал из буфета бокал, налил коньяк.

– А что это вы коньяк фужерами? – спросила Лола.

– Это я, Лола, сидел, пил один из фужера, а тут Юнона. А меня малые дозы больше не берут.

– Брось, ты же не пьешь! Или за компанию? – Она остро взглянула на Юнону. Та промолчала.

– За Марту! – произнес Евгений, поднимая фужер.

Юнона снова пригубила; Лола отпила несколько глотков и отставила фужер, рассматривая в упор Юнону. Она была, как всегда, злая и полная яда; хмель на нее почти не действовал. Евгений залпом допил коньяк и закашлялся.

– Как Марта? – спросила Лола. – Может, наконец скажешь, где она? В какой больнице?

Он с трудом преодолел мучительный приступ кашля.

– Она у Лемберга.

– У Лемберга? – протянула Лола удивленно. – Но ведь Лемберг… У нее что, с головой проблемы? При чем тут Лемберг?

– Она перестала реагировать… не понимает, не отвечает… понимаешь? Ни-че-го. Они не знают, что с ней. Пробуют всякие методики… и ничего. – Язык у Евгения заплетался.

– Вот оно что, – пробормотала Лола. – А я-то думаю… Но хоть жива останется?

Юнона протестующе шевельнулась и спросила:

– Сделать тебе бутерброд?

Получилось демонстративно, по-хозяйски. Лола взглянула остро, дернула плечом. Она была растеряна и не знала, что сказать.

– Давай!

Евгений молчал, уставившись в стол.

– Да что вы как… не знаю! – с досадой воскликнула Лола. – Мы же не чужие! Что, так плохо?

Евгений кивнул. Юнона видела, что ему не по себе. Она подумала, что он боится Лолу…

– А ты часто здесь бываешь? – обратилась к ней Лола. – Утешаешь по-дружески? Похвально, похвально.

– Не часто.

Юноне не хотелось ввязываться в пустопорожний разговор, но молчание выглядело бы слишком демонстративным. Если бы они обе были в любом другом месте, Юнона не обратила бы на подколки Лолы ни малейшего внимания, но здесь, у Евгения… Не хватало еще скандала, с этой идиотки станется. Вон как смотрит, волчица!

– Понятно. Свет в конце туннеля?

Юнона не ответила.

– Девочки… мне нехорошо… пойду, прилягу… – Евгений попытался подняться и качнулся. Схватился за край стола.

Девушки вскочили. Подхватили его с обеих сторон, потащили вон из кухни. Определили на громадный диван. Юнона подсунула под голову подушку, Лола накрыла пледом. Они стояли и смотрели на мужчину своей мечты. Евгений, смертельно бледный, с запрокинутой мучительно головой и оскаленным ртом, хрипло дышал; изо рта тянулась нитка слюны. Рафинированный тонкий эстет Евгений, упившийся до положения риз. Они переглянулись вопросительно – что теперь?

– Может, чайку? – сказала Лола, и Юнона согласно кивнула. – Нельзя оставлять его одного.

И снова Юнона кивнула. Конечно, нельзя.

– Сколько он выпил? – спросила Лола, когда они устроились на кухне.

– Два фужера.

– Много. У него астма, он совсем не пьет. Вообще, странная история с Мартой. Что он тебе рассказывал?

– Почти ничего. Она не реагирует… ни на что не реагирует. Не узнает его, молчит.

– Не узнает? Это что, контузия после аварии?

– Они не знают. Он каждый день у нее.

– Еще бы! А где она была после аварии? Сколько? Два, три дня? В таком состоянии далеко не уйдешь.

Они говорили мирно, как союзники, склонившись голова к голове. До чая дело не дошло, но коньяк отпивали. Юнона сделала бутерброды.

И вдруг Лола спросила:

– Ты его любишь?

Юнона подумала и ответила:

– Люблю.

– Он был женат дважды, и все без толку, – сказала Лола. – Он ни с кем не может ужиться, слишком тонкий. У него психотип одиночки: это мое пространство, мои игрушки, а ты отойди, не тронь. Он никогда не раскрывается. Ты думаешь, почему он напился? Он не знает, что делать, понимаешь? Его вышибло из седла. Потому что слабак. А напиться – самое то, типичный эскапизм. Он никогда не принимал решений, у него и проблем-то по жизни не было. Мозги блестящие, но заточены на схоластику, на теорию, он кабинетный ученый. Академическая семья, родичи за бугром, богатые тетки – все готовое, все на блюдечке, не надо было вырывать у соперников, а тут такой… пердимонокль.

Юнона не знала, что такое эскапизм, и второе слово… монокль, но переспрашивать, разумеется, не стала. Смысл был ей ясен. Она догадывалась, что Евгений не герой, но какая разница? У нее, Юноны, характера на двоих, на троих, может, такой ей и нужен, а она, дура, искала героя.

– Мы с ним встречались, – уронила Лола, ухмыльнувшись кривовато.

– Ты?! – поразилась Юнона.

– Что, рылом не вышла?

– Да нет, – смутилась Юнона, хотя именно так и подумала. – Долго?

– Не очень. Три года назад.

– А Марта?

– Марта появилась потом. Если честно, я не знаю, что такое Марта! Ты не поверишь, я действительно не знаю, что она такое.

– В каком смысле? – не поняла Юнона.

– В прямом. Я не знаю, о чем она думает, потому что она молчит. За все время, что я ее знаю, она не сказала ничего! Ровным счетом ничего. Понимаешь? Ну, кроме зрасьте-до-свидания-спасибо. Ни одной мысли, ни одного суждения, ну, хотя бы про книжку прочитанную или кино, даже про тряпки, шопинг, даже сплетни сгодились бы. Ничего. Сидит, молчит, улыбается. Ты говоришь, она сейчас сидит и молчит? Она всегда была такая. Ума не приложу, о чем он с ней говорил!

Она замолчала, вспомнив с горечью и злобой, как приставала к Евгению. Он только развелся, уже во второй раз, и она засуетилась. Тогда с ней был Иван, но она сделала ставку на Евгения.

Иван… какие возлагались надежды! Бывший не то режиссер, не то сценарист. Околокиношник, одним словом. Богема. Она сходила с ума! От одного голоса в трубке дрожь в коленках и словесный ступор. Она влюбилась в него, когда он сказал: «Мы поклоняемся разным богам». А еще он любил повторять: «Все, что не убивает меня, делает меня сильнее». – И после паузы добавлял значительно: Ницше».

Идиотская, захватанная фраза! Но это сейчас, а тогда…

Лола была «дитем» слова. Слово значило в ее жизни все или почти все. На трех языках плюс родной. И когда он говорил насчет разных богов и при этом так смотрел, она чувствовала, что летит или падает. Трепет и желание. Радость узнавания. Свой.

Не сложилось. Иван оказался пьяницей, бездельником и треплом. Кроме культовой фразы насчет разных богов и «силы через убийство», за душой у него были еще три-четыре, которыми он пользовался в различных жизненных обстоятельствах, как медными грошами. И ни разу за все время ни цветка, ни перчатки. Якобы он выше этого.

Все приедается в конце концов. Кумир, не оправдавший ожидания, жалок.

А тут Евгений освободился. Он казался легкой добычей. Мягкий, спокойный, уклончивый. Кроме того, ах, у них так много общего! Языки, книги, поездки! Иван неплохой любовник, с ним хорошо, но он придурок, пустая порода. С Евгением, если честно, никак. Но зато потом можно поговорить и отвести душу. И статус. Появиться с Евгением на людях совсем не то что появиться на людях с Иваном. Хотя о чем можно судить с одного раза? Второй так и не состоялся. А она надеялась. Бог ты мой, как она надеялась! Бросалась как в омут головой. Дежурила под домом и выскакивала, завидев его сутуловатую фигуру – якобы случайно. Изводила звонками – не просто так, а сугубо по делу: удалось раскопать у букиниста в Лондоне уникальное издание Хомского (или что-нибудь столь же труднопостижимое и высоколобое) – «ты, кажется, интересовался». И потом – по-дружески, легко, ненавязчиво – может, пообедаем? Или поужинаем? Занят? Ну разумеется, как-нибудь в другой раз.

Другого раза не состоялось. А ведь знала, с самого начала знала. Чувствовала, что натужно, ненужно, но надеялась, даже постылого Ивана отшила. Ладно, Ивана не жалко, он стал ее раздражать. Примат!

А потом появилась Марта…

– Откуда она взялась? – спросила Юнона.

– Черт ее знает! – вырвалось злобно у Лолы. – Они познакомились на улице или в кафе. Случайно. Любовь с первого взгляда, ни больше ни меньше.

– Я слышала, ее муж погиб?

– Не то авария, не то конкуренты взорвали. Он был местный мафиози. Денег немерено, – Лола, ухмыльнувшись, покосилась на Юнону, вспомнив ее прозвище. – Его убило на месте, она выжила. Говорят, лежала месяц в больнице, в коме. Я помню, как он привел ее в первый раз к Паше с Ниной. Все так и бросились, засуетились, чудо какое! Ангелоподобная! Добродеев даже эпиграммой разразился… сейчас, сейчас… – Лола потерла лоб рукой и продекламировала издевательски: – Грустна, задумчива, она опять сидит и пьет одна, конечно, кофе, не иначе, в костюме чудном от Версаче. Идиот!

Лола помнит, что Лешкино произведение всем страшно понравилось – смешно! Потому что Марта пьет только воду. Она, Лола, надеялась, что эта курица скоро ему наскучит, ему с его острым умом и чувством юмора… Ничуть не бывало. Ходят, не разнимая рук. Ходили.

Марта. Ох, Марта. Она всегда раздражала Лолу, но по непонятной причине ни один из скорых Лолиных ярлыков к ней не лепился. Плюнув ядовитой слюной, Лола лепила ярлыки: «круглая дура», «ни рыба ни мясо», «индюшка», «инфантилка» – и все они опадали осенними листьями. Она и сама понимала, что не то – так, упражнения для злого интеллекта. Однажды ей пришло в голову, что Марта – самка, не в низменном значении, а в природном, в смысле архетип женщины, вызывающий убойной силы влечение. Женское начало. Эталон. Как метр в Бюро мер и весов. И не важно, что дура, уродка, пахнет потом, с кривыми руками. Не важно. Не суть. Правда, Марта была миловидной, и от нее приятно пахло этой, ее любимой, сладкой до тошноты «Принчипессой Боргезе», и руки не кривые. Это к слову, для выразительности, для передачи идеи. Месседжа. Но даже если бы пахло и кривые, то все равно! Даже если бы воняло! Все равно летели бы, пуская слюни и спотыкаясь. И Евгений в первых рядах. И попробуй объясни с точки зрения здравого смысла. Женского здравого смысла.

И ведь никаких усилий! Рассеянна, спокойна, потустороння. Над толпой. Ничего не замечая вокруг. Парит. С блаженной улыбкой, как у той, другой, культовой, обсосанной и обцелованной… безмозглой. Из Лувра. Моны Лизы.

Лола сидела, уставившись в пространство. Вспоминала. Юнона тоже молчала. Она устала, общество Лолы было ей неприятно, особенно сейчас, когда она узнала, что она и Евгений были любовниками. И еще была неловкость оттого, что она обсуждала Марту, которой почти не знала, с Лолой, которая ее терпеть не могла. Она подумала, что они теперь заговорщики, она, Юнона, и Лола… кошка драная, как она называла ее. Соперница. Дрянь. Она вдруг подумала, что нужно встать и уйти. Пусть эта остается. До утра. Все равно она не уйдет первой. Нужно быть выше. Юнона вскинула голову и раздула ноздри.

И тут вдруг раздался звонок в дверь. Еще один. Девушки как по команде взглянули на часы. Половина двенадцатого. Переглянулись вопросительно, и Лола на правах хозяйки и по праву первородства поднялась. Юнона осталась сидеть. Она слышала щелканье замка, звук раскрываемой двери и громкий, возбужденный голос Леши Добродеева:

– Лола, малышаня, ты? А Женька дома? Где этот разбойник? Спит?! А я тут притащил принять и закусон, сидит ведь голодный, чучело! Знаю я его!

Добродеев шумно раздевался, топал сапогами, сопел и откашливался, звонко троекратно лобызал Лолу, и все это не переставая болтать. Потом отправился на кухню выложить продукты. Увидел Юнону и застыл на пороге, заткнув наконец фонтан; глаза его изумленно полезли на лоб и стали совершенно круглые и глупые…

Глава 21

Марта

Кажется, я упоминала, что утром Юрий снова исчез по-английски, не попрощавшись. Я встала, а его уже не было. Удивительно, но я испытала чувство, близкое к разочарованию, хотя не могла не понимать, что это к лучшему, иначе мы бы снова поскандалили. Телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. Юрий! Но это был не Юрий, а Евгений Немиров-ский. Меня кольнуло нехорошее предчувствие. Да и голос у него был какой-то перевернутый.

– Добрый день, Катя… – Он запнулся.

– Женя, что случилось? Что-то с Мартой?

– Нет, с Мартой все так же. Катя, вы не звоните, и я решил сам… Я вас не разбудил?

– Нет, нет, что вы! Женя, я хотела позвонить, честное слово! Но все как-то руки не доходили…

– Я понимаю. Вы нашли Марту, Катя, вы единственная, кто все знает. Я боюсь телефонных звонков, мне кажется, они звонят… понимаете, я чувствую их любопытство, многие даже не знали ее, их расспросы меня убивают. А когда не звонят, мне еще тревожнее, словно поставили на нас крест, переступили и ушли, и я остался один. Я все время жду, что позвонят из больницы и скажут… – Он замолчал. – Понимаете?

Кажется, понимаю. Бедный Евгений!

– Ну что вы, Женя, все будет хорошо, – промямлила я. Перед глазами стояла картинка: Марта в кресле, в темноте, неподвижная, со своей странной неживой улыбочкой. – Что говорят врачи?

– Ничего. Они не понимают, что с ней. Транс, летаргия, кома…

– А к ней можно?

– Конечно! Я и сам хотел попросить вас. Доктор Лемберг говорит, никогда не знаешь, что может подтолкнуть. Это не может продолжаться бесконечно. Я бываю там каждый день, сижу с ней, рассказываю что-нибудь. Иногда мне кажется, она понимает. Доктор Лемберг замечательный врач, он говорит, что есть надежда. Всегда есть надежда. Вы можете прийти с пяти до семи. Я скажу в регистратуре, что вы член семьи. Спасибо, Катя, вы меня очень обяжете.

– Ну что вы! Конечно, приду. Знаете, Марта мне снилась. Она звала меня, представляете? Смотрела на меня и звала. Так явственно… А утром я подумала, что нужно позвонить вам.

– Катя, я вам очень благодарен, я не успел сказать. Вы нашли ее. Мне бы не пришло в голову искать ее на старой квартире, я же был там! Если бы не вы…

– Все будет хорошо, Женя, нужно просто время. Нужно верить.

– Я верю…

Голос у него был угасший, и я подумала, что он не верит. Не верит, что Марта придет в себя. Не верит, боится, не знает, куда бросаться.

Потом я позвонила Галке. На мобильный, который был отключен, и на домашний. То, что она до сих пор молчит, плохой знак. Обычно она звонит в семь утра, а тут почти одиннадцать. Рассердилась. Она все не брала трубку, но я не сдавалась. Я представила себе, как Галка сидит перед телефоном и повторяет упрямо: «Все равно не возьму!» Мне удалось вывести ее из себя. Она долго терпела, но второй визит «этого хлыста» оказался ей не по силам. Рана от женитьбы Ситникова еще не затянулась, Галка усилием воли удерживается от назиданий на тему: как привязать к себе настоящего мужика… Такого мужика! А тут Юрий, это недоразумение, это… этот… Одним словом, хватит! Разрыв дипломатических отношений и демарш.

Она наконец ответила. Сухо, сдержанно, высокомерно.

– Галюсь, привет! – залебезила я. – Я уже думала бежать к тебе! Мобильник отключен, домашний не отвечает. Ты в порядке?

– Я в порядке, – с нажимом произнесла Галка и замолчала.

– Галюсь, мне только что звонил Евгений, просил навестить Марту.

Галка молчала.

– Она не пришла в себя, но он думает, что, возможно, она что-то чувствует.

Каменное молчание в ответ. Но хоть трубку не вешает.

– Она до сих пор как зомби, представляешь? Я хочу сходить к ней сегодня, Евгений просил. Хочешь со мной? – Я морщусь от собственного фальшиво-оптимистичного тона.

Гробовое молчание на той стороне. Только потрескивает на линии и слышен чей-то запредельный бубнящий голос, но слов не разобрать. Я не выдерживаю и кричу:

– Это получилось случайно! Он спал на диване. Он подрался с Шереметом, и вообще не могла же я его, избитого и окровавленного, выгнать на улицу!

– Шеремет – это тот, который искал Нонну Гарань? – проявляет слабый интерес Галка. – Ты же ее не нашла.

– Не нашла, он уезжает и пригласил меня на ужин.

– На ужин? Клинья бьет? – оживилась Галка.

– Ну да, – не стала я возражать – Галку хлебом не корми, дай поговорить о любви. – А Юрий ждал меня около дома. Ну они и подрались.

– Этот хлыст подрался?! – не поверила Галка. – А Шеремет?

– Шеремет разбил ему нос, извинился и ушел. А Юрий остался. Что я должна была делать, по-твоему? А ты трубку не берешь!

– Он у тебя?

– Нет, он ушел. Я даже не слышала когда, проснулась, а его нет. – Галка издала невнятный звук, и я закричала: – Он спал на диване! Я же сказала! А я в спальне!

– Не ори, – осадила Галка. – Слышу. Ну и что ты теперь собираешься делать?

– В смысле? – не поняла я.

– Опять с ним?

– Он сделал мне предложение.

– А ты?

– А я… ничего пока. Думаешь, стоит?

– Давай. На свадьбу можешь меня не звать, я не приду. И вообще!

– Одной, по-твоему, лучше?

– Чем с таким – лучше одной. Я бы никогда за него не вышла. Раньше надо было головой думать.

Это, разумеется, о Ситникове.

– Раньше, позже… кто как умеет. Не все такие умные, как некоторые. Ладно, привет.

Я тоже обиделась и повесила трубку. И так тошно, а тут еще любимая подруга вместо того, чтобы поддержать… Сколько можно? Можно подумать, ее Веник лучше. Я бы за него тоже не вышла. Уж лучше Юрий.

Я постояла у телефона в надежде, что Галка перезвонит. Не дождавшись, пошла на кухню завтракать. Хотя не очень-то и хотелось, разговор с Галкой испортил мне настроение. Все вместе испортило мне настроение – и Юрий, и вчерашняя драка, и Шеремет… Я вспомнила свои сожаления – он уезжает, как жаль, такой интересный, и не понимала себя. Незнакомый человек, ну да, солидный, представительный, интересный, но… ведь драку начал он, а не Юрий! Я вспомнила выражение его лица, когда он ударил Юрия, и поежилась. Оскаленный рот, бешеные глаза… С чего вдруг, спрашивается? И то, как он сразу ушел… Поцеловал мне руку и ушел. Надеюсь, навсегда. Тут мне вдруг пришло в голову… мне пришло в голову, что, не будь там Юрия, я бы пригласила его к себе. Я застыла с банкой кофе, уставясь в пространство. Оскаленный рот и бешеные глаза… Мороз пробежал вдоль хребта.

Я включила кофеварку, и тут в дверь позвонили. Я вскрикнула и подскочила. Не открывать! Это Шеремет! Меня нет дома. Звонок повторился. Сейчас без приглашения в гости не ходят. Сбросив тапочки, на цыпочках, босиком я побежала в прихожую и приникла к глазку. Купер, полный любопытства, выскочил следом. На крыльце стоял дипломированный фотограф Иван Денисенко в извозчичьем тулупе. Красная физиономия его напоминала искаженное отражение на выпуклом самоварном боку. Голубые детские глаза смотрели прямо на меня. Я отшатнулась.

– Катя, это я, Иван! – сказал он из-за двери. – Надо поговорить.

Я переступала босыми ногами и раздумывала.

– Я решил прийти самолично, – сказал Иван. – По телефону легко отказать. Пожалуйста, Катя!

Психолог, однако! Черт! Неудобно… и что прикажете делать? Я щелкнула замком и открыла дверь. Морозный воздух рванулся в дом и превратился в пар. Иван в клубах пара переступил порог. Купер взвыл и в ужасе рванул из прихожей.

– Ой, котик! Испугался! Доброе утро, Катя! Ничего, что я так? Это вам! – Он нерешительно протянул мне какие-то веточки в хрустящей упаковке.

– Спасибо! Заходите, Иван. Кофе хотите?

– Не откажусь! – обрадовался он. – Холодрыга сегодня, аж до костей пробирает! А говорят, парниковый эффект! А вы почему босиком? Закаляетесь?

Каспар хихикнул. Я махнула рукой – не обращайте внимания, мол. Закаляюсь… привычка такая, разгуливать босиком. Иван шумно раздевался, я ушла на кухню. Достала вазу, определила туда веточки – сразу запахло травой. Это была нераспустившаяся мимоза – слабые жалкие трогательные ростки. Я достала тарелки и чашки. Он, потирая руки, появился на пороге. Большой, неуклюжий, в грубой вязки белом свитере и в таких же носках.

– Помочь?

– Нарежьте хлеб, если нетрудно.

– С удовольствием!

– Что-то случилось?

– Случилось? – Он недоумевающе уставился на меня.

– Ну… вы пришли.

– А-а-а! Нет! Я пришел… я хочу пригласить вас и Галину на прием в «Елисейские Поля», они хотят отметить начало фотосессии. Завтра в четыре. Придете? Пожалуйста! И Галочку возьмите обязательно. Может, позвонить ей?

Я пожала плечами.

– Давно хотел спросить… кто ее муж? – вел дальше Иван.

«Никто!» – едва не сорвалось у меня с языка, но я удержалась и пробормотала только:

– Он пишет…

– Журналист? – догадался Иван.

– Ага, журналист. И еще… переводчик.

«Совести у тебя нет!» – укорил Каспар.

– Замечательная женщина! – вздохнул Иван. – Вы сказали, четверо детей? Большие?

– Старший, Павлик, уже работает, средние – близнецы Славик и Лисочка, им девять, и еще Маргарита, ей семь.

– Я тоже хотел детей, – печально сказал Иван. – Но моя жена… первая, мы развелись. Художница, вся в творчестве. Она не хотела. И другие тоже не хотели.

– И Лола не хотела? – Я снова прикусила язык.

– Она мне очень понравилась, – признался Иван. – Скажите, Катя… – Он замялся. – А как у них с мужем?

«Сосчитай до десяти!» – посоветовал Каспар.

– Нормально, – соврала я. – Как у всех. – Не рассказывать же чужому человеку про недоделанного Веника, который вечно в бегах и работы нет. Тем более у Ивана работы тоже нет. Постоянной. Иван – богема, причем пьющая. Что поэт Веник, что фотограф Иван… два сапога пара! Правда, Веник не пьет. Вернее, пьет, но дозированно, не уходит в запой. Он бы и рад, но здоровье не позволяет, а здоровьем Веник очень дорожит.

– Жаль, – искренне огорчился Иван. – То есть я хочу сказать… очень рад. А вы, Катя… Вы замужем?

Я фыркнула, хотя настроение у меня, сами понимаете, было на нуле.

– А что? Есть кто-нибудь на примете?

«Нахалка!» – сказал осуждающе Каспар.

«А пусть не лезет с дурацкими вопросами!»

– Да нет, я так, – смутился Иван. – Знаете, Катя, я устал от одиночества. Я всегда считал себя сильным, самодостаточным, мне никто не был нужен. Бросался на смазливое личико, быстро перегорал… – Он помолчал. – А сейчас я понял – самое главное, когда рядом человек, надежный, добрый, а внешность… это такой обман!

Я вздохнула и промолчала.

– Да, я пью, – признался Иван. – Но головы не теряю и всегда могу бросить. В любой момент. Не верите?

Я снова пожала плечами. Похоже, придется выслушать исповедь. Сказать разве, что нужно бежать на работу?

– Могу бросить – однозначно. И заметьте, бросал неоднократно! Но жизнь сложная штука, сами понимаете…

Конечно, понимаю. Тоже мне, бином Ньютона. На тему сложной жизни можно трепаться бесконечно и оправдать ею абсолютно все. Пьянство, руки-крюки, лень, всеядность, непорядочность, вранье. Здоровый мужик, ему бы вагоны разгружать. Хотя зачем вагоны? Художник! Можно творить, вкалывать, а он ноет, а мы жалеем – ах, бедняжка, ах, творческий застой, ах, одиночество… потому и пьет. Правильно Лола его дезавуировала.

– Во сколько прием? – спросила я.

– В четыре. Придете? Приходите, Катя. Посмотрите на мои работы. Я и вас могу с Галочкой, на память, так сказать, увековечить.

Я представила себе увековеченный памятник черного гранита с печальным ангелочком, фыркнула и закашлялась.

Каспар погрозил пальцем.

– Я видела Лолу, – сказала я ни с того ни с сего. – У знакомых.

– У Паши и Нины?

– Вы их знаете?

– Я их всех знаю, бывал раньше. Как там Евгений? Лола с ума по нему сходила, а он нашел себе Марту. Я еще удивился – она совсем пустая девчонка, никакая, а Евгений – как наследный принц.

– Вы ее знаете?

– Мы когда-то жили в одном доме. Я уже взрослый был, а она соплячка, еще в школу бегала. Все сидела с подружками во дворе на лавочке, с такими же дурочками – они там с утра до вечера хихикали. Мать за волосья ее драла за дружков, за школу, весь дом был в курсе. Мать простая была, а отец инженер, в должности, хорошо жили, не бедствовали. Потом она замуж выскочила за какого-то бандюка. Ходила разодетая в пух, в золоте, размалеванная, с сигареткой. И вечно какие-то приблатненные вокруг и девочки под стать. Потом бандюка убили, и появился Евгений.

Приблатненные? Размалеванная? С сигареткой? Ангелоподобная Марта, любимая женщина Евгения? Предмет восхищения Добродеева и компании?

– А вы давно ее видели? – осторожно спросила я.

– Года два назад. Или даже три. Он привел ее к Паше, а я был там в последний раз, как оказалось. Мы с Лолой разбежались окончательно, и я перестал туда ходить. Паша звал, но я… все! Завязал. Она меня не узнала – я подошел, привет, говорю, Марта, а она глазками хлоп-хлоп, смотрит, рот открыла и молчит. Не помнишь меня, говорю. А она смотрит, глаза пустые, и не отвечает. Я подумал, что она не хочет вспоминать о бурной, так сказать, юности. Она, конечно, изменилась – и одета по-другому, и скромнее стала, и все больше молчала. А Евгений вокруг нее так и вился, да и все остальные тоже. Лола аж из кожи вылазила, несла какой-то заумный вздор, выпендривалась, а Евгений с Марты глаз не сводил, на нее – ноль внимания. Мне так обидно стало за нее, за себя… ведь могло получиться у нас! Да что же ты так унижаешься, думаю, перед кем? Ты же себе цены не сложишь, ты же у нас самая-пресамая! Знаете, Катя, если бы мы видели себя со стороны… честное слово, мы бы делали меньше глупостей. Но какое там со стороны – в упор не видим! Эмоции, чувства, страсти-мордасти! – Иван развел руками. – Так и живем.

– Человек не машина, – пробормотала я.

– Да разве ж я не понимаю! – воскликнул он, шлепнув себя ладонью по груди. – Знаете, когда мы с Лолой разбежались, я сначала запил, так мне обидно было, а потом сделал свою «городскую серию», за которую получил приз в Торонто. Лазил по городу с утра до вечера, искал, совался в такие дебри, что мама дорогая! Понимаете, счастливый человек не способен творить, я считаю, творчество – это ответ организма на стресс, отвлекающий маневр, чтобы вытащить из ямы. На, мол, тебе игрушку и не рви душу.

– А что в вашей городской серии?

– Задворки, окраина. То, чего никто не видит. Старые развалюхи, часто брошенные, бездомные собаки, дети, старики. Заросшие огороды и одичавшие сады. Двери…

– Двери?

– Ага. Двери старых домов. Резные, перекошенные, с немыслимыми замками, клямками, навесными, амбарными… А окна! Наличники, выщербленные деревянные кружева, тусклые стекла… Грустно и печально, отжившая эпоха. А крыльцо! Вы не поверите, Катя, сколько этих… язык не поворачивается сказать «домов»! И не сегодня завтра все это уйдет. Есть музеи деревянного зодчества, конечно, там самое интересное, причесанное и прилизанное, а сколько всего остается за бортом? А ведь это наша история. И самое интересное, там до сих пор живут! Во многих домиках отключен газ, а то и вовсе не было, свет отключен… И ведь живут! Выживают. Нам не понять.

Я смотрела на Ивана во все глаза. Действительно, художник и видит то, на что нормальный человек не обратит ни малейшего внимания, да и вряд ли забредет в те края. Лицо у него было печальное и вдохновенное, и мне стало стыдно за то, что я вижу в нем лишь бездельника-пьяницу. Видела то есть. А оказывается, художник. Правда, тема, по-моему, способна вогнать в депрессию даже записного оптимиста.

– Марта в больнице, – сказала я невпопад. – Попала в аварию.

– В аварию? Опять? – удивился Иван.

– Ее сбила машина. Она никого не узнает.

– Контузия?

Я пожала плечами.

– Ну, даст Бог… – неопределенно произнес Иван.

…Галка так и не позвонила. Иван намекал, что позвонить нужно мне, причем сию минуту, но я тоже звонить не стала, уклончиво объяснив, что она вряд ли дома. Разочарованный Иван выпил три чашки кофе, съел два бутерброда и откланялся, взяв с меня обещание быть в «Елисейских Полях». Обязательно с Галочкой.

Я послонялась по дому, раздумывая, не позвонить ли Галке еще раз – от ее молчания мне было неуютно. Галка отходчивая, покричит да успокоится, ну тарелку в сердцах швырнет, и снова солнце. Но не на сей раз. Ее молчание портило мне кровь, и самым неприятным было ощущение ее правоты. Не нужен мне Юрий, права Галка, те же грабли. Тысячу раз права. Но это в теории, а в реальности… ну пришел, подрался, получил по физиономии, и что прикажете делать? Выгнать на улицу? Из-за меня все-таки. Нужно позвонить. Я потыкала в кнопки, в трубке зазвенело тонко и пронзительно.

Галка так и не откликнулась.

* * *

…Лечебница доктора Лемберга располагалась в тупичке сразу за остановкой «Лесная» второго троллейбуса. Тупичок назывался Длинный канал, дом номер пять. Никакого канала там не было, а была канава, засыпанная снегом. Это был славный особнячок с колоннами, современными окнами и черепичной крышей с флюгером. Я разделась в фойе, и дежурная объяснила мне, как найти третью палату.

Я постучалась и вошла, не дожидаясь разрешения. Небольшая комната, светлая мебель, деревце в вазе на полу. В кресле лицом к окну и боком к двери неподвижно сидела Марта. В синем свитере и черных брюках. На коврике перед ней сидела роскошная сиамская кошка. Марта не обратила на меня внимания, а кошка внимательно посмотрела мне в глаза и беззвучно мяукнула, раскрыв розовую пасть.

Я уселась на табурет перед Мартой. Она смотрела в пространство перед собой; лицо ее было бессмысленным. Она улыбалась, и от ее улыбки у меня мороз продрал по коже.

– Здравствуйте, Марта, – начала я. – Как вы себя чувствуете?

Она молчала.

– Сегодня очень холодно, ночью насыпало снега. Скоро Новый год, на площади елка, детишки катаются на пони…

Марта улыбалась своей потусторонней улыбкой, кошка не сводила с меня внимательных зеленых глаз. Я чувствовала себя неуютно. У меня было чувство, что в кресле сидит не Марта, а манекен. С яркими голубыми глазами и нежной кожей. Неживой. Мои слова казались мне бессмысленными, они падали холодными стеклянными бусинами. Но Евгений просил поговорить с ней, вот я пришла и говорю.

– Тебя как зовут? – обратилась я к кошке.

Она раскрыла розовую пасть и снова беззвучно мяукнула.

– Марта, по-моему, она вас любит, – сказала я. – Славная подружка…

Подружка? Я вспомнила, как домработница Алена Андреевна сказала, что подруг у Марты нет, потому что кто же с ней сравнится? Она же ангел. И из дома она не выходит одна. И Евгений тоже говорил, что подруг у нее нет. А Иван сказал, что были блатные друзья и подружки, и мать драла за волосья. И не узнала она его…

Я смотрю на Марту – тонкое нежное кукольно-бессмысленное личико, фарфорово-голубые бессмысленные глаза, перламутровая кожа – и представляю, как мать таскает ее за короткие вьющиеся завитки.

– Марта, вы помните Ивана? Он был вашим соседом…

Марта молчит и улыбается.

– Скоро Новый год, – повторяю я. – Моя подруга Галина не разговаривает со мной. Потому что сердится. Она не одобряет моего образа жизни. Паша и Нина, Леша Добродеев очень за вас переживают. И Евгений. Алена Андреевна передает вам привет.

Это было не совсем так, но для пользы дела можно и соврать.

– Мы думаем о вас, Марта. Вы мне даже снились сегодня ночью…

Я продолжала говорить, рассказывала про Ситникова и друга любезного Юрия, про Галку, про Шеремета и через какое-то время уже не замечала ни ее каменной неподвижности, ни бессмысленной улыбки. Мне казалось, я говорю для себя, подвожу итоги своей жизни…

…Около восьми старшая сестра лечебницы Марина заглянула к Марте. Она знала, что у той была посетительница, которая пробыла около часа и ушла в начале восьмого. В комнате царил полумрак, горел ночник. Она увидела неподвижную фигуру в кресле, удивилась, что нет Весты, бессменного часового. Осторожно прикрыла дверь и отправилась в следующую палату. Но вдруг остановилась – что-то было не так!

Марина вернулась в комнату Марты, включила верхний свет и, ошеломленная, застыла на пороге. В кресле, где обычно сидела Марта, сейчас полулежала незнакомая женщина. Глаза ее были закрыты. Мертвая? Марина долгую минуту с ужасом смотрела на женщину, потом повернулась и выбежала вон…

Глава 22

Старые связи, старые грехи

Нина была дома одна. Паша позвонил, что задержится. В квартире было холодно, и ей было тревожно и зябко. Она набросила на плечи шаль, укрыла колени пледом. Забралась с ногами на диван, смотрела, не улавливая смысла, бесконечный сериал, бесцветный, как вода из крана.

Она перебирала в памяти встречу с тетей Никой, и тревога ее усиливалась. Она не понимала, кому понадобилось ее искать. Николай… Ее передернуло. Она вспомнила того человека, Олега Максимовича, ее последнего клиента. Она тогда назвалась Еленой…

Клиент! Она, Нонна, девушка по вызову, а сутенер – любимый человек, с которым она собиралась строить будущее, которое вот-вот должно было наступить. Когда Олег Максимович сказал ей, что Николай не проигрывает, а выигрывает, причем по-крупному, а ее продает дружкам… ну, скажем, ради любви к искусству, из-за привычки ничего не упускать и врожденной подлости, она почувствовала, что падает, летит вниз вдоль гладкой вертикальной стены, напрасно скользит руками в надежде зацепиться. Зацепиться было не за что. Она, дура наивная, верила, что выручает его, что он мучается, втаптывая ее в грязь… Как он смотрел на нее со слезами, как дрожал его голос, когда говорил, что она не обязана, что это в последний раз… Подонок! И ведь чувствовала, ведь понимала, что будущего у них нет! Не женятся на таких… Таким позволяют до поры быть рядом и при случае зарабатывают на них… На карманные расходы. Подлость! Он находился рядом, делил с ней стол и постель, они разговаривали о будущем, которое у них одно на двоих… Есть ли предел подлости? Она поняла тогда – предела подлости нет. Ни границ, ни предела…

Она сразу поверила этому человеку, Олегу Максимовичу, что-то было в нем внушающее доверие. Она еще удивилась, что они пересеклись – мелкий аферист и картежник Николай и солидный, прекрасно одетый Олег Максимович. С красивыми руками. У Николая была неприятная привычка грызть ногти, и он казался ей маленьким невоспитанным ребенком…

Нонна помнит, как вернулась домой в тот вечер – Олег Максимович привез ее в своей шикарной машине и сказал на прощание: «Брось его, а то пропадешь. Он подонок». Она закричала: «Не верю!» – а в глубине уже билось безнадежное и тягостное понимание, что ее используют, и вся грязь, в которую ее окунают, не во спасение, а неизвестно зачем, ради лишнего, не особенно нужного куска, возможно, любопытства – сколько еще она выдержит… И то, что происходит с ней, не что иное, как издевательство и подлость. Зачем, думала она, если не из-за денег? Потрафить дружкам? Посмеяться над ней? Она застонала, представив себе их смех. Они все знали! И смеялись над ней… Дура! Трижды дура. Подстилка. Преданная и проданная.

Николая не было дома. Она не раздеваясь рухнула на диван и завыла. Она в отчаянии кричала: «Неправда», уже принимая головой и сердцем, что все сказанное этим человеком правда.

Оказывается, человеку всегда есть куда падать, до дна далеко…


…Она вытащила из кладовки чемодан и принялась швырять туда свои вещи. Она торопилась, стараясь успеть до прихода Николая. Она не хотела его видеть. Ей было страшно и стыдно. Увидеть его лживые глаза, услышать лживые слова… она боялась, что поверит ему, что он скажет что-нибудь вроде: «Глупая, и ты поверила? Я люблю тебя! Я не смогу без тебя, мы одно целое, мы связаны навек…» И она поверит! Она снова попадется на его лесть и ласку. Поверит всему тому, что он повторяет как попугай, а она глотает с готовностью. И сейчас ей было невыносимо стыдно за свою веру, за глупость и любовь. Она, корчась от стыда и отвращения, вспоминала, как говорила себе: «Еще немного, и мы уедем… куда-нибудь, у нас будет свой дом, семья, дети…»

Она выдергивала ящики комода, хватала охапки тряпок, утрамбовывала в чемодан обувь, белье, бижутерию, документы. Достала из серванта деньги. Схватила с комода фигурку красного фетрового клоуна в цилиндре, с барабаном – подарок мамы. У клоуна была забавная раскрашенная рожа, веселые глаза и смеющийся рот до ушей. Человек, который смеется. При взгляде на него она невольно улыбалась. Николай называл его Баклан Вася. Если нажать кнопку снизу, включалась шарманка, Вася начинал бить в барабан и притопывать. Она сжалась и застыла с игрушкой в руке, заслышав шаги в коридоре…

…Нонна помнит, как вылетела из подъезда и побежала, оглядываясь, прочь от проклятого дома. Через пару кварталов ей удалось поймать такси, и она попросила отвезти ее на вокзал.

Около шести месяцев она прожила у двоюродной сестры мамы, тети Ники, шарахаясь от телефонных звонков и звука открываемой двери. Доказав себе, как дважды два четыре, что никто не будет ее искать, что она «обрубила концы», она тем не менее старалась не выходить лишний раз из дома. У тети Ники был крутой нрав, и она, Нонна, хлебнула с лихвой жизни бедной родственницы. Тетка попрекала куском хлеба, без конца рассуждала о своей доброте, которая всегда выходит ей боком, вспоминала младшую сестру, любимицу семьи, которой все сходило с рук, в то время как ей, Нике, пришлось пахать с восемнадцати! Как же! Умница, красавица, одета, обута, на выданье, вот только «прынца» подыскать. И она, Ника, несмотря на все это, сделала для нее все, что могла, наставляла, советовала, подкидывала деньги – и никакой отдачи. Вышла замуж по любви, а любовь, она никогда до добра не доведет. Головой надо было думать, повторяла тетка. «Любовь!» – произносила она с отвращением, и слово звучало в ее устах ругательством. Вышла за пьянь подзаборную, от которого одни тумаки и мат! Папаша твой малахольный! Прынц! Рот у тетки не закрывался. Она пилила племянницу за плохо вымытую посуду и невкусно приготовленную еду. Нонна терпела, сцепив зубы. Она поменяла паспорт, взяла фамилию матери и новое имя. На всякий случай. Она не смогла бы объяснить, чего боится. Она сбросила старое имя, как сбрасывает старую шкурку ящерица, и почувствовала себя новым человеком. Изменила прическу, перекрасилась – темные волосы в пепельно-русые. И только через год почувствовала, как разжалась пружина внутри, и она поверила, что свободна. Что та история умерла…

Она нашла работу мелкого клерка в «Мегабанке», генеральным директором которого был Павел Плющ. Однажды он заметил ее, расспросил приветливо, кто такая. Пошутил, засмеялся. Она казалась себе нечистой, некрасивой, ей казалось, коллеги все про нее понимают. А тут Павел Андреевич, на которого охотились все банковские безмужние девицы. Она глаз не смела на него поднять. В один прекрасный вечер после работы они столкнулись на выходе, слово за слово, и он пошел провожать ее. Потом еще раз, словно случайно, а потом пригласил за город. Она сжалась, понимая, чего он добивается, но отказать не посмела. К ее удивлению, он ничего себе не позволил. Они провели день на его даче, довольно скромной для генерального директора, жгли костер и он пек картошку. А она делала салат.

Почти всю ночь они просидели у костра. Он рассказывал о себе, и Нонна чувствовала, как разжимаются тиски страха. Она напоминала себе бездомную собаку, которая с недоверием откликается на доброе слово и хоронится по кустам, боясь выйти на зов. Паша был женат, есть ребенок, мальчик. Жена сейчас в Италии, сын с ней. Ему уже десять, и у него новый папа.

– Мы были очень разные, – сказал он. – Мария – актриса, я – скучный бухгалтер, домосед. Мы продержались вместе четыре года. Однажды она встретила художника-итальянца, любовь с первого взгляда, вспышка, страсть… Мы развелись, и она уехала. Забрала Сашу. Через три года развелась, снова вышла замуж. Знаешь, как сказано в Библии: кому много дано, с того много и спросится. Мария – яркий и безоглядный человек. Другими словами, большому кораблю – большое плавание. А я обжегся и испугался на всю оставшуюся жизнь. Так и живу бобылем. – Он рассмеялся.

Она исподтишка рассматривала его, удивляясь и не веря, что могла привлечь его внимание. Большой, с бритой крупной головой, с неторопливыми точными движениями хороших рук, негромким голосом, искренностью, с какой рассказывал о себе… он был удивительно домашним. И она с грустью чувствовала себя неинтересной, неразговорчивой, с прошлым, которое висит непомерным грузом, от которого ей никогда не избавиться. И если он больше не позовет ее… ну что ж, она поймет. Она сжималась от страха, ожидая, что он начнет расспрашивать о ее жизни, но он ни о чем не спросил. Шевелил прутом в костре; столбом летели искры, с шипением извивались огненные змейки; пахло горящими поленьями.

Спустя месяц он предложил ей переехать к нему. Она задохнулась, не зная, что сказать.

– Согласна? – спросил он.

Она кивнула. Это было шесть лет назад.

Тетка поздравила с кислым видом и напросилась в гости. Изучила мебель, сунула нос во все комнаты, с недовольным видом выспросила Пашу, сколько он зарабатывает, морщилась; бесцеремонно рассмотрела столовые приборы и посуду. Нонна сидела сама не своя от неловкости за хамство тетки. Паша понял и подмигнул.

– Держись за него, – вынесла вердикт тетка, когда они остались наедине. – Золотой мужик. Доверчивый, такому можно что угодно впарить, все схарчит. Считай, повезло.

Нонна вспыхнула, но промолчала. Она не верила своему счастью. Она готова была отдать за Пашу жизнь. Прошлое кружилось в водовороте, погружалось в омут, всплывали отдельные обломки, эпизоды, картинки, но все реже и реже со временем, и она наконец поверила, что оно ушло насовсем вместе с ночными кошмарами.

Они хотели ребенка, даже предприняли для этого какие-то шаги, но, увы. Нонна не теряла надежды… Нина, а не Нонна. Нонна тоже осталась в прошлом. Елена, Светлана, Эмма… все они остались в прошлом.


Паши все не было. Нина позвонила ему на мобильник, но абонент был недоступен. Она знала, что Паша, когда работает, часто отключается. Она сделала себе жасминовый чай. Тонкий цветочный запах поплыл по комнате. Чай остыл, она так и не притронулась к нему. Убогий сюжет сериала раздражал, и она выключила телевизор. Укутавшись в шаль, стояла у окна, смотрела вниз на освещенную фонарями заснеженную улицу. Скоро Новый год, к ним придут друзья. Леша Добродеев… Она улыбнулась, представив его толстые щеки и наивные глаза. Лола… Щучка, называл ее Паша. Ну и злая девка, говорил он. Придет Евгений… без Марты. Как она, кстати? Нужно будет позвонить и спросить. Бедная Марта… Неужели она так и не придет в себя? Евгений сказал, что ее можно навестить. Евгений ходит совсем потерянный. Юнона сделала стойку, насплетничал Добродеев. Лола тоже активизировалась. Пару дней назад он застал обеих у Евгения, причем за полночь. А сам профессор, в дымину пьяный, почивал на диване. А девушки-соперницы сидели на кухне и пили коньячок. Причем не закусывая. Леша говорит, чуть с катушек не слетел, хотя удивить его трудно, всякого навидался. И как, интересно, они собираются его делить, фыркал и тряс толстыми щеками Леша.

Нина поежилась… неужели Марта безнадежна? Странная история, загадка, у которой нет ответа. Вообще, Марта странная… Блаженная Марта! И как легко все они… сбросили ее со счетов. Даже Леша Добродеев, ее верный пес… А нам кажется, что мы незаменимы, что с нами уйдет целый мир и любимые будут оплакивать нас вечно…

«Прекрати», – сказала она себе. Завтра же она сходит к Марте… увидит все своими глазами… Принесет цветы. Она попыталась представить себе цветы для Марты… Синие ирисы? Оказывается, ирисы называются так в честь богини радуги Ириды. Лиловые орхидеи? Красные азалии? Нет, нет и нет. Не то. Она сказала себе, что узнает цветы для Марты в цветочном магазине – станет посередине и выберет то, на чем остановится взгляд. Цветы для Марты…

Еще придет знакомая Леши, Катя Берест. Она снова улыбнулась, вспомнив Лешину статью о замечательной женщине-детективе. Королевская яхта! Как сказал! Ох этот Леша с его восторгами и восхищениями. Ей пришло в голову, что Лешина готовность восхищаться и бежать куда угодно по первому зову говорит о детстве и нерастраченности. Редкое качество по теперешним временам, когда народ привык к пестроте и устал от быстрой смены картинок. Вот-вот, устал. И одноклассник Паши придет – Юрий, странный, молчаливый, мрачный человек, похожий на римского сенатора. Он врач, но играет на пианино в каком-то ночном клубе, и у него очень красивые руки. Лола сразу на него нацелилась… Тоже несчастная по-своему – злая, нетерпимая и умная. Гремучая смесь! Все понимает, а сделать ничего не может. Все мы на коротком поводке собственного характера, который есть судьба, подумала Нина. И сорваться мало кому удается, так и бегаем по кругу…

Начали быть часы, и она вздрогнула. Десять. Тревога ее усиливалась. Паша по-прежнему был недоступен. Она отпила остывший чай.

Она все смотрела вниз на заснеженную сказочную улицу, ожидая увидеть высокую фигуру Паши. Обычно он оставлял машину на стоянке за пару кварталов и шел домой пешком. Паши все не было. Летел легкий снег, посверкивая в свете фонарей. Часы пробили четверть одиннадцатого. Паша никогда еще не задерживался так надолго и всегда звонил. Нина металась по квартире, не зная, что предпринять. Она выбежала в прихожую, сорвала с вешалки шубу, готовая бежать в банк или ожидать Пашу на улице. Она не могла оставаться дома. Если бы не этот разговор с теткой… Ей было страшно, она рисовала себе картины одна страшней другой, но если бы ее спросили, чего она опасается, она бы не смогла ответить. Через столько лет… кому понадобилось ее искать?

Она торопливо натягивала сапоги, когда услышала шум лифта. Она застыла и прислушалась…

Глава 23

Исчезновение

Я почувствовала резкий неприятный запах и отшатнулась. Открыла глаза. Надо мной склонились двое: старик с торчащими дыбом волосами и молодая женщина в голубом форменном платье.

– Ну, вот и славненько, – обрадовался старик. – Кто вы, прелестное дитя?

Я молча смотрела на них. Голова была пуста – там не было ни единой мысли. Люди эти были мне незнакомы.

– Вы помните, как вас зовут? – спросил старик. – Меня зовут Борис Маркович Лемберг, а это наша старшая сестричка Мариночка! А вы кто?

– Я… Екатерина Берест…

– Екатерина Берест! Чудненько! А что с вами случилось? Как вы сюда попали?

– Я пришла проведать знакомую… Марту. Меня попросил Евгений…

– Евгений Немировский?

– Да.

– И что было дальше?

– Я сидела с Мартой, разговаривала…

– Разговаривали? Она с вами говорила?

Я задумалась.

– Нет, она молчала. Евгений сказал, нужно с ней говорить, и я говорила.

– И о чем же вы говорили?

– Ну… обо всем. Погода, Новый год, как мы все ее ждем. Тут еще была… – Я запнулась.

– Тут был еще кто-то?

– Да. Кошка!

– А! Коллега Веста, это наша психотерапевтическая кошка. Мариночка, где наше животное?

– Была здесь, – отозвалась Марина. – Поискать?

– Потом, Мариночка, потом. Ну-с, и что же было дальше? – спросил он благожелательно.

– Дальше? Ничего… А где Марта?

Они переглянулись.

– Вы ничего не помните? Где вы сидели?

– На табурете, а Марта в кресле… – Тут до меня дошло, что я сижу в кресле, а на табурете сидит доктор Лемберг. – Я, наверное, уснула. Гимнастка…

– Гимнастка? Где?

– Да… – Я потерла лоб. – На тумбочке… – Я перевела взгляд на фигурку гимнастки в красном трико. – Из цирка…

Доктор Лемберг посмотрел на гимнастку, пожевал губами.

– Она вам что-то напоминает?

– Не знаю… Да!

– И что же?

– Я не могу вспомнить. А где Марта?

– Мы не знаем, Катя. Можно я буду называть вас Катя?

Я кивнула.

– Куда же она… что случилось?

– Катя, постарайтесь вспомнить, как вы оказались в кресле.

Я задумалась. Я сидела напротив Марты, рассказывала ей… она улыбалась и смотрела мимо меня. Потом вдруг…

– Что? – спросил доктор Лемберг. – Что-то произошло?

– Она посмотрела на меня! Понимаете, посмотрела! Сидела, как манекен, а потом вдруг взглянула осмысленно!

– И что было дальше?

– Дальше? Дальше пришли вы. Марта ушла?

– Ушла, Катя. Марта ушла. Никто не видел как. То есть видели, но приняли ее за вас. Она предъявила номерок, взяла ваше пальто и ушла.

– Но она же… она же была как неживая!

– Была. Мы не знаем, что случилось, Катя. Она исчезла. Видимо, пришла в себя и исчезла.

– Она исчезала и раньше. Ее не было несколько дней… я нашла ее в квартире ее родителей, она сидела в темноте, а на шубке была кровь.

– Да, ее муж рассказывал. Так это вы ее нашли?

– Да. И теперь снова…

– Катя, мы сейчас поверим ваше давление. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – сказала я, подумав.

– Голова не болит? Не кружится? Слабость? Сухость во рту? Тошнота?

– Нет. Нормально.

– Хотите остаться у нас на ночь? На всякий случай. У нас как раз свободна славненькая комнатка…

– Нет, я хочу домой. Мне нужно позвонить.

– Не смею задерживать, – сказал доктор Лемберг разочарованно. – Адресочек оставьте и телефончик. И вообще… звоните, Катя. А если узнаете что-нибудь, сразу сообщите. Мариночка, немедленно вызовите Евгения Немировского. Да-а, дела… Кстати, нужно найти коллегу Весту. Надеюсь, она не исчезла?


Взмыленная Галка примчалась через полчаса, принесла свою безразмерную дубленку и клетчатый шарф.

– Катюха, ты жива? – простонала она. – Что случилось? Что с тобой все время случается? У меня уже никаких нервов не хватает!

– Галя, Марта ушла. Взяла мое пальто и ушла…

– Как ушла? – ахнула Галка. – Как же ее отпустили? Что здесь за порядки?

– Ее приняли за меня, она взяла мое пальто и ушла.

– Но вы же совсем разные! А ты где была?

– Разные. Я была здесь. Она взяла номерок и…

– Но она же была без сознания! – воскликнула Галка, всплескивая руками.

– Я не знаю, как она это проделала, совсем ничего не помню, понимаешь? Ничего!

– Подожди, Катюха, ты хочешь сказать… Что ты хочешь сказать? Она пришла в себя, и ты ничего не заметила?

– Нет. Наверное, пришла в себя, раз ушла.

– Она тебя загипнотизировала?

– Я не знаю! Я ничего не помню! Меня разбудил доктор Лемберг. Спрашивает, где Марта, а я ничего не понимаю. И голова тяжелая. Они хотят оставить меня до утра, на всякий случай.

– Может, останешься? А то мало ли… – Галка по-ежилась. – Я бы осталась с тобой, но Веник позавчера сбег к мамочке, и ребята одни. А куда же она пошла? Может, опять домой?

– Я здесь не останусь. Может, домой. Или в космос. Помнишь, Шеремет искал Нонну Гарань… Галюсь, я знаю, где она! Я вспомнила!

– Нонна Гарань? Катюха, ты в порядке? – Галка обеспокоенно уставилась на меня. – При чем тут Нонна Гарань? – Она вдруг ахнула. – Марта – это Нонна Гарань!

– Нет! Марта – это Марта, а Нонна Гарань… Я знаю, кто она!


– Ничего не понимаю, – говорил доктор Лемберг Марине. – И что вы обо всем этом думаете, Мариночка? Эта женщина очнулась… Это что, реакция на посетительницу, девушку Катю? Однажды она ее нашла, а теперь новый казус. То есть Марта совершила целенаправленное действие, погрузила в сон девушку Катю и ушла в ее пальто. С какой целью она это проделала? А, дружочек? Два вопроса: как и зачем? Всего-навсего два маленьких вопросика. Как и зачем? И масса второстепенных других: что это было? Анабиоз? Спячка? Что пробудило ее? Или просто пришло время проснуться? И вылететь, как бабочка из кокона? Почему такая необычная реакция на девушку Катю? Причем уже во второй раз. Возможно, сформировался условный рефлекс? Эта Катя играет важную роль в ее судьбе. Почему именно она? Что у них общего? Не понимаю…

А что такое Марта? Особая форма жизни? Нежить? Гуманоид? Помню, в одном американском фильме… А! – Он махнул рукой. – Не слушайте меня, Мариночка. Это я от бессилия. Вопросы, вопросы… И где она сейчас, позвольте вас спросить? Улетела на другую планету? Она не могла просто так встать и уйти, Мариночка. Но тем не менее она встала и ушла куда-то, предварительно усыпив девушку Катю. С определенной миссией, о которой нам ничегошеньки не известно. Вытащила номерок из ее сумки, взяла ее пальто и исчезла. А ведь это еще не все, Мариночка. Этот мальчик, Игорь, пианист… я имел с ним беседу сегодня утром, и он мне сказал, что к нему приходила его девочка – по-моему, ее зовут Лия, если я не ошибаюсь.

– Лия? Мне он ничего не говорил. Может, галлюцинации?

– Он с ней разговаривал, и она убедила его вернуться к музыке и сказала, что всегда будет с ним, хоть и живет сейчас в другом мире. Он глубоко несчастен, но он успокоился, понимаете, Мариночка? У него появилась цель – музыка. И он все время ждет ее. Понимаете, он больше не чувствует себя одиноким.

– Но ведь это… – начала было Марина и запнулась.

– Вы правы, Мариночка. Голоса в голове – это, конечно, аномалия, и еще совсем недавно таким пациентам мы ставили диагноз «шизофрения». Но какое-то время назад коллеги из Нидерландов признали голоса в голове нормой. Да-да, нормой, как это ни странно звучит. Оказывается, каждый двадцать пятый землянин слышит чужие голоса в собственной голове, и вопрос лишь в том, как он их интерпретирует. С этим можно не согласиться, но если голоса тебе не мешают, а наоборот… то пусть. И опять-таки коллега Веста… Вы обратили внимание, что она ушла из комнаты Марты? И где она сейчас? Я почти уверен, что она у Игоря. Ушла Марта – ушла кошка. Вот мы сейчас пойдем и проверим.

«А Веста… она тоже слышит голоса?» – хотела спросить Марина, но постеснялась.

Она отворила дверь в комнату Игоря. Мальчик сидел за пианино, перебирал клавиши.

– Т-с-с! – прошептал доктор Лемберг. – Вот она!

Кошка сидела на коврике, не спуская с мальчика глаз.

– Я всегда считал, что кошки обладают даром предвидения и особым чутьем, недаром они считались священными животными, – сказал доктор Лемберг, когда Марина осторожно прикрыла дверь. – Моя соседка, например, считает, что есть связь между кошками и другим миром. Или мирами. У нее шестнадцать кошек, и соседи считают ее сумасшедшей. Но при этом она женщина, приятная во всех отношениях и воспитанная до чрезвычайности. Выносит кошачий песок в пакетиках, перевязанных разноцветными ленточками. Такой шарм! Кроме того, она занимается вокалом – поет арии из опер. У меня нет слуха, мне трудно судить, но, по-моему, это просто ужасно. – Он задумался на миг, потом встрепенулся: – Да, так о чем мы? О кошках? Древний мир любил кошек, Мариночка! Не собак, не овец, не кур, а кошек! Вот и коллега Веста… ведь чувствует же что-то? Почему-то она не пошла следом за Мартой, а отправилась к Игорю. Как будто по приказу… – Он покивал. – Ну и что тут скажешь?

– Вы думаете, Марта… что? Марта послала ее к мальчику? – спросила озадаченная Марина.

– Именно. Сказала, ты мне больше не нужна, ты нужнее ему. Похоже на то, Мариночка.

Марина всматривалась в лицо доктора Лемберга, не понимая, шутит он или серьезен. Она часто его не понимала, что привело ее к мысли, что психиатры, которые все время сталкиваются с неадекватными персонажами, сами становятся неадекватными. Однажды доктор Лемберг процитировал какого-то философа, что-то насчет пропасти, в которую нельзя смотреть долго, а то она посмотрит на тебя. Марина тогда не поняла, а сейчас, кажется, понимает. Кто имеет дело с неадекватными людьми, сам становится неадекватным.

– Мы стали свидетелями цепи странных событий, Мариночка, – продолжал доктор Лемберг. – Можно сказать, нам посчастливилось. Судите сами. Появление этой женщины, Марты, и мальчика-музыканта. Странна сама по себе история Марты – помните, она исчезла на несколько дней, и никто не знал, где она была? Плюс мгновенная регенерация – после аварии на ней не осталось ни единой царапины. Это раз. – Доктор Лемберг загнул мизинец на левой руке. – Идем дальше. Коллега Веста переселилась в ее комнату, хотя она очень независимое животное и не выносит панибратства. Это два. – Доктор Лемберг загнул безымянный палец. – Мальчик Игорь, который не хотел жить, пришел в себя и сказал, что он уже не один, с ним его девочка – Лия, кажется, – и они теперь всегда будут вместе, и она просит его не бросать музыку. Вот вам три. А теперь загадочное исчезновение. Это… Сколько странностей мы насчитали, Мариночка? Я забыл загнуть палец.

– Четыре, – подсказала Марина.

– Четыре, ладно. И что мы теперь должны думать? Кто есть Марта? Что она здесь делает?

– Где? – вырвалось у Марины, голова у нее шла кругом.

– Здесь! – Доктор Лемберг обвел рукой пространство вокруг них. – Здесь. Я далек от мистики, Мариночка, я стар для этого. Я материалист… почти. Но я также знаю, что многие материалисты под занавес начинали верить в Бога. Пятьдесят нобелевских лауреатов верили в Бога. И верят… те, кто жив. А знаете, почему, Мариночка? Потому что нет ответов. Их просто нет. Альберт Эйнштейн сказал, что мы похожи на ребенка, попавшего в огромную библиотеку, в которой множество книг на разных языках. А ведь их кто-то зачем-то написал, а языка-то мы и не знаем. Вот и Марта – книга на неизвестном языке, Мариночка. Я счастлив, что это случилось со мной, и еще я счастлив оттого, что готов принять это чудо без недоверия и криков: «Этого не может быть, потому что не может быть никогда!» Я открыт, Мариночка. Я молод, потому что я не знаю еще так многого!

Марине показалось, что доктор Лемберг слегка пьян. Он позволял себе иногда рюмочку коньяка, становился разговорчивым, и тогда она зачастую не понимала его словес…

– Борис Маркович, вы думаете, что Марта…

– Я не знаю, Мариночка, что такое Марта. Я знаю лишь то, что ничего не знаю. Ну почти ничего. Вы позвонили ее мужу? Бедный парень, ему снова не повезло. Между нами, я далеко не уверен, что она отправилась домой. И тут возникает вопрос: а куда же она отправилась? И, главное, зачем? Какова ее миссия? И в данный момент ответов у нас на эти вопросы нет. Идемте, дружочек, отметим это неординарное событие…


…Галка выскочила на середину дороги, и тут же около нас затормозила черная машина, заляпанная грязью.

– Девчонки, куда вам? – прокричал в окно здоровенный детина.

Я назвала адрес Нины и Паши.

– Садитесь! – махнул он.

Глава 24

Сумбурный вечер

Нина натягивала шубу, когда в дверь позвонили.

Паша! Нина застонала от облегчения и бросилась к двери. Ломая пальцы, поспешно отпирала замки. Ей даже не пришло в голову, что у Паши свой ключ и он не станет звонить. Дверь распахнулась. Нина вскрикнула и попятилась при виде незнакомого человека. Он шагнул через порог и закрыл за собой дверь. Нина смотрела на него с ужасом. Ей удалось пробормотать:

– Что вы делаете? Вы… Кто вы такой?

Он смотрел на нее улыбаясь. Большой, солидный, прекрасно одетый, человек.

– Вы? – Нина опустилась на тумбочку. – Вы?!

– Добрый вечер, Нонна. Помнишь меня? – Он смотрел на нее с улыбкой. – Не ожидала? Много воды утекло с тех пор… помнишь? Я разденусь, не возражаешь?

– Что вам нужно? – хрипло выговорила Нина, голос ей не повиновался.

– Сейчас скажу. – Он снял пальто, аккуратно повесил. – Пошли поговорим.

– Сейчас придет муж… пожалуйста! – взмолилась она. – Уходите!

На нее жалко было смотреть. Лицо ее мгновенно осунулось и посерело. Она умоляюще протянула к нему руки.

– Ну-ну, не нужно трагедий. Неужели ты меня не вспоминала? Ни разу? А я-то думал, между нами проскочила искра. Знаешь, как бывает? Одна встреча – и память на всю жизнь. Я тебя не забыл. Даже фотографию твою храню. А ты изменилась, Нонна. Видишь, я знаю, что ты Нонна, хотя назвалась ты тогда Еленой. Я все про тебя знаю, моя девочка. Может, чайку?

– Пожалуйста, уйдите! Сейчас вернется муж…

– Павел Андреевич? Хороший человек, мне он понравился, хотя мы знакомы всего ничего.

– Вы… знаете Пашу?

– Познакомились сегодня. – Он поднес к глазам руку. – Час десять минут назад. Мы поговорили, обсудили наши проблемы…

– Ваши проблемы? – вскрикнула Нина. – У вас с Пашей нет проблем! Где он?

– Разве он не вернулся? Мы расстались полчаса назад! – В тоне Шеремета сквозила насмешка. – А насчет проблем… ошибаешься, Нонна. Как же нет проблем, если мы оба хотим одну и ту же женщину?

– Что вам нужно?! Что вы с ним сделали?

– Ничего не сделал. За кого ты меня принимаешь? Я же не убийца какой-нибудь, право слово. Спрашиваешь, что мне нужно? Сейчас скажу. – Он по-хозяйски уселся на диван. – Я бы не отказался от чая. Холодно сегодня. А за городом еще холоднее.

– Где Паша? – Нине стало страшно.

– Сначала чай.

Нина молча пошла из гостиной. Шеремет последовалза ней. – Я помогу.

– У тебя красивая квартира, – сказал он через минуту. – Богатый дом, солидный муж. Не то что этот… как же нам его назвать? Жулик? Аферист? Сутенер? Я имею в виду Николая.

Нина вздрогнула как от удара.

– Не бойся! Николай далеко и тебя не достанет. – Он сказал это с удовольствием, и было что-то в его голосе, от чего Нина содрогнулась.

– А ты, моя девочка, оказалась умницей. Не смогла простить, да? Собрала вещички – и на выход. Молодец. Николай был сволочью. Всю сознательную жизнь крысятничал, но всегда выходил сухим из воды. Умел вовремя подставить другого. Но на мне прокололся.

– Господи, о чем вы? – воскликнула Нина. – Вы сказали тогда про Николая… вы раскрыли мне глаза. Я благодарна вам… Что вам еще нужно?

– Я рад, что ты это помнишь. Хороший чай, – заметил он, отхлебывая из чашки. – Заварен грамотно. Слушай и не перебивай. Наверное, я страшный человек – с точки зрения обывателя. В моей жизни было всякое. Вот и Николай… Были и другие.

– Николай? Вы его… Что с ним?

– Забудь о нем. Его нет. Я сказал: в моей жизни было всякое, но это моя жизнь, и мне она нравится. Я всегда был свободен и справедлив. Я – расследователь, Нонна. Судья, палач, гончий пес… как тебе будет угодно. Есть такое созвездие – Гончие Псы, слышала? Мое созвездие. Все мы суеверны, даже самые сильные, нам нужны талисманы и обереги. У меня тут, – он дотронулся до груди, – серебряный ме-дальон, монетка с чеканкой – бегущая гончая. Так и я. Ты думаешь, я случайно вышел на Николая? О нет, далеко не случайно.

Нина судорожно сглотнула. Она вслушивалась в его слова и ничего не понимала. Гончий пес? Следователь, судья, палач? О чем он?

– Ты меня боишься? – Гость усмехнулся. – Тебе нечего бояться, Нонна. Знаешь, я часто думал о тебе, чем-то ты меня задела. Жизнь у меня пестрая, но рано или поздно все кончается. Пора на покой. И я подумал… – Он снова усмехнулся. – И я подумал, что ты единственная женщина, с которой мне было по-настоящему хорошо. Ты скажешь, Нонна, что я идеалист. Возможно. У меня было много женщин, я был женат дважды, а тебя помнил, не мог забыть. Искал похожих. Все время искал похожих на тебя. Ты подкупила меня жертвенностью, бескорыстием, верностью… Я был поражен, я не думал, что такое встречается в наше время. Я почувствовал ненависть к Николаю за то, что он проделывал с тобой. Мой счет к нему вырос. А ты, Нонна… Ты меня вспоминала хоть изредка? Я планирую уехать, далеко и навсегда. Вот только расплачусь с долгами. Если бы ты знала, как часто я думал о тебе! И здесь, в твоем городе… я все время чувствовал, что ты где-то рядом. Я даже нанял детектива… – Он рассмеялся. – Плохого детектива, который тем не менее привел меня к тебе. Я следил за твоей теткой, видел вас в кафе… Все оказалось так просто! Я узнал тебя сразу, хотя ты очень изменилась… я бы сказал, к лучшему. Я видел, что ты боишься эту женщину, и подумал, что она за это заплатит. Мы сейчас заедем к ней и… поговорим по душам. – Он снова рассмеялся, и Нина почувствовала леденящий ужас. – Все получат по заслугам, я всегда плачу по счетам. И мы уедем отсюда навсегда…

Нина отчаянно замотала головой:

– Нет! Это было давно! Я благодарна вам, но… пожалуйста, не нужно! Если бы не вы, я бы не решилась уйти от Николая, я знаю. Тетка сказала, что меня ищут, и я подумала, что это Николай… Мне не пришло в голову, что это вы! Зачем я вам? Я самая обыкновенная, вы ошибаетесь…

Она с мольбой тянула к нему руки, убеждая, что не стоит его внимания, что он ошибается, а в глубине уже зрели безнадежность, понимание, что он не отступится, и смертная тоска…

– Это ты ошибаешься, Нонна. Мы, конечно, почти незнакомы, мы виделись всего раз… Но мне было достаточно, чтобы понять – ты мой человек. Моя женщина. И мы уедем отсюда вместе. – Он помолчал, с улыбкой глядя на нее. – Почему ты не спросишь, как я вышел на Николая? Это была не случайность. Ты ничего обо мне не знаешь… у меня пестрая биография, я уже сказал. Я гончий пес, Нонна, я иду по следу и загоняю грешника. Я карающая рука правосудия, так сказать. Охотник за головами. И поверь, у меня репутация первоклассного специалиста. Я профи. Загнать должника, вернуть украденное, найти предателя или убрать ненужного свидетеля – тут мне нет равных. Но рано или поздно всему приходит конец, я устал… – Он ухмыльнулся. – Пора уйти со сцены и дать дорогу молодым. Но я привык отдавать долги. Это еще одна причина, почему я здесь…

Нина слушала его с недоумением, слабо понимая смысл слов.

– Много лет назад был ограблен дом очень богатого человека. Взяли золото, деньги, картины и коллекцию холодного оружия – около полусотни клинков. Именно их и потребовал заказчик. Остальное разделили ребята. Работа была затеяна ради одного клинка – кутара под названием «Язык бога смерти». Это самый необычный из всех индийских кинжалов – его лезвие треугольной формы и напоминает высунутый язык; этот клинок – непременный атрибут бога смерти Ямы. Клинку было около черырехсот лет, что само по себе делало его бесценным. Но еще более бесценным его делал громадный кашмирский сапфир в рукоятке, очень чистого синего цвета. Знаю лишь по описанию, найти его мне не удалось. Примерная стоимость камня около полутора миллионов долларов. Кинжал был передан заказчику, но уже без камня. Камень исчез. Заказчик был в ярости. Перетряхнули всех участников операции, рассчитали по минутам, где находилась коллекция… и ничего. Среди участников был Николай. Его никто не заподозрил, заподозрили другого человека. Погорячились при допросе, и… одним словом, он умер, а камень так и не нашли. Заказчик, не желая смириться, обратился ко мне, и я пошел по следу. Так я вышел на Николая… и на тебя. На другой день после нашей встречи я встретился с ним и спросил о камне. Я наблюдал за ним несколько недель и пришел к выводу, что это негодяй, способный на все. А когда он предложил мне тебя, я окончательно уверился… У меня нюх на предательство и ложь. – Шеремет замолчал.

Нина плакала.

– Когда я пришел к Николаю, тебя уже не было. Он сказал, что ты уехала. Он все отрицал, а потом сказал, что камень у тебя. К сожалению, я не мог заняться поисками раньше, занят был… – Он хмыкнул.

– У меня? – закричала Нина. – Я понятия не имела про камень! Это неправда!

Шеремет испытующе рассматривал ее.

– Николай был очень убедителен. А потом, бывают ситуации, когда не лгут… – Он улыбнулся, и Нина содрогнулась от страшной догадки. – У меня есть твоя фотография. – Он достал из бумажника знакомую цветную фотографию. – Вот! Всегда со мной. – Он сверлил ее взглядом. – Узнаешь?

Нина мельком взглянула на фотографию, перевела недоумевающий взгляд на Шеремета.

– Вот! – Он постучал пальцем по фотографии. – Узнаешь?

Нина продолжала с недоумением смотреть на него.

– Что это? – спросил он. – У тебя в руках.

– Это? – Она все еще не понимала. – Игрушка. Клоун.

– Она все еще у тебя?

Нина кивнула.

– Принеси!

Он пошел за ней в гостиную. Наблюдал, как она дрожащими руками открыла стеклянную дверцу серванта и достала красную фигурку клоуна. Протянула ему. Не сводя с нее пристального взгляда, он взял игрушку. Потряс, держа около уха. Подергал черный пьедестал, с силой нажал, пытаясь открутить. Ударил о стол, разнял на две части, вытряхнул на ладонь из полой верхней крохотный черный замшевый мешочек, затянутый кожаным шнурком. Нетерпеливо дернул за шнурок и вытряхнул на ладонь крупный синий камень. Нина как завороженная смотрела на находку.

– Неужели не знала? – опомнился первым Шеремет, переводя взгляд с камня на нее.

Она мотнула головой.

– Полтора миллиона зеленых в какой-то паршивой игрушке! – Он шагнул к ней. Затрещала под его ногами сломанная игрушка, и Нина вздрогнула. – Не соврал Николай. А я сомневался. И все эти годы камешек спокойно лежал себе в клоуне, а ты ни сном ни духом! Николай сказал, что ты оставила свое барахло и почти все деньги… Все оставила, а эту паршивую игрушку увезла? Что, дорога как память? Любимый человек подарил?

– Нет. Мама подарила… я еще маленькой была.

Наступила тишина. Нина смотрела в стол. Шеремет рассматривал ее со странным выражением.

– Собирайся! – сказал он внезапно. – Поедешь со мной.

– Куда? – Она испугалась.

– Далеко. Ты приносишь мне счастье. Женщина, которая владеет миллионным состоянием и не подозревает об этом! Это… из области фантастики. Я был уверен, что ты знала о камне, потому и сбежала. Я в тебе не ошибся, ты другая, ты… необыкновенная. Еще и бессребреница.

Он подошел к ней, попытался обнять. Нина закричала и отпрянула. Он рассмеялся.

– Моя недотрога!

Нина схватила нож. Он продолжал смеяться, притягивая ее к себе. Осторожно взял у нее нож, швырнул в угол кухни. Она уперлась ладонями ему в грудь.

– Ну-ну… – бормотал он, и казалось, что он уговаривает испуганное животное. – Зачем же так… если бы ты знала, как я тебя искал! – Он впился в ее рот жадными губами, притиснул к себе. И вдруг вскрикнул: – Дрянь! Кусаться? – Размахнулся и ударил ее по лицу. Нина закричала. Он ударил еще раз и еще. Она замолчала, закрыла лицо руками и сползла на пол.

– Умойся и возьми самое необходимое! – приказал он. – Мы уходим. Вставай!

Голос его был негромок и страшен. Переход от добродушия к агрессии был мгновенным. Он рывком поднял ее с пола, поставил на ноги.

– Десять минут. – Он взял замшевый мешочек, затянул шнурок, сунул в карман. – Не забудь документы.

– Где Паша? – спросила она, заглядывая ему в лицо. – Что вы с ним сделали?

– А где же это наш Паша? – издевательски повторил он. – Образцовый муж Паша! Он жив, если ты это имеешь в виду. Но если его не найдут… скажем, в течение часа, я не поручусь… – Он хмыкнул.

– Пожалуйста! – отчаянно закричала Нина, падая перед ним на колени. – У нас есть деньги, я отдам! Пожалуйста! Где он?

– Только без театра! Встань! Женщина не должна стоять на коленях, поняла? Не разочаровывай меня. Он жив, я же сказал. Когда мы выедем из вашего паршивого городишки, позвонишь… любому из своих знакомых и скажешь, где он – пусть заберут. И попрощаешься заодно. Сюда ты больше не вернешься. Я жду. На твоем месте я бы поторопился.

Нина с застывшим лицом, двигаясь как автомат, потянула на себя ящик серванта, достала паспорт, какие-то бумажки.

Шеремет с дивана наблюдал за ней, улыбаясь. Рука его была в кармане пиджака, и он все время нащупывал замшевый мешочек с сапфиром. Он чувствовал себя победителем. Он сорвал куш. Внутреннее чутье его не подвело. Он выиграл и женщину, и камень. Завтра, самое позднее послезавтра, они будут далеко за пределами этой страны. В его домике в горах, из окна которого видны заснеженные вершины, а воздух чист, как хрусталь. Только они вдвоем. Он представил себе снег на далеких вершинах, сизые ели в глубоких ущельях, веранду, залитую солнцем, на которой привык пить кофе по утрам – она будет приносить ему кофе, – и рассмеялся.

Вдруг он почувствовал странную нараставшую тяжесть в затылке и попытался встать…

Нина все еще возилась с бумагами. Она услышала, как Шеремет поднялся с дивана, и съежилась, ожидая окрика или удара. Она боялась оглянуться. Она слышала его шаги все ближе… он отбросил со своего пути стул, и тот упал на пол; она почувствовала его дыхание – он стоял у нее за спиной. Она представила, как он протягивает руку к ее шее, как сжимаются его пальцы, как хрустит под его пальцами горло. Она опустилась на пол и закрыла лицо руками.

Время замедлило бег и остановилось, в густом воздухе стоял неприятный комариный звон. Ужас парализовал ее. Она не смогла бы даже закричать. Сейчас, сейчас… Сейчас он…

И… ничего не случилось. После целой вечности тишины он, неверно и тяжело ступая, вышел в прихожую. Она слышала, как распахнулась дверь, с силой ударив о стену. Она слышала его шаги на лестнице – он не стал вызывать лифт, а стал спускаться, шагая все так же размеренно и неторопливо. Она выскочила в прихожую и захлопнула дверь; дрожащими руками набросила цепочку. Уселась на пол и завыла в голос. Она не знала, почему он ушел. Она не верила, что он ушел. Ей было страшно, как никогда в жизни. Она плакала и ударяла рукой по полу. С удивлением вдруг заметила кровь на пальцах и поднесла руки к глазам. Потрогала лицо, сморщилась и вскрикнула от боли. Но, как ни странно, ей стало легче – боль придавала смысл, боль говорила, что она жива, а этот страшный человек почему-то ушел…

Глава 25

Паша

Я нажала на красную кнопку звонка. В глубинах квартиры мелодично звякнуло.

– Нужно было предупредить по телефону, – сказала Галка. – Сейчас без звонка никто не приходит.

– Да ладно! – отмахнулась я. – Свои люди.

– Не откроют, – сказала Галка. – Так и будем тут стоять. Давай, звони. Номер есть?

И тут мы услышали шорох и сдавленный голос:

– Кто?

– Ниночка, это Катя! Открой! – обрадовалась я.

– Катюша! – Нина распахнула дверь.

– Это Галина, моя подруга… – начала я и осеклась, уставившись на Нину. Лицо ее было окровавлено, губа разбита. – Что с тобой?!

Она утерлась рукой и всхлипнула.

– Ниночка, родная, что с тобой? – повторила я потрясенно. – Что случилось? Вы поссорились?

Она замотала головой и зарыдала.

Я беспомощно взглянула на Галку. Галка никогда не теряется в отличие от меня и всегда знает, что нужно делать. Она отодвинула меня локтем и сказала деловито:

– Ниночка, пошли умоемся! Где ванная?

Я постояла в прихожей, соображая, что могло случиться. На всякий случай проверила, заперта ли дверь. Накинула цепочку. Мне вдруг пришло в голову, что Шеремет нашел Нину. Я отогнала эту мысль – он не мог ее найти! Каким образом? Он уехал утром… то есть сказал, что уедет. А Нина… У нее разбито лицо, она… Неужели Паша? Ни за что не поверю! Значит, все-таки Шеремет? Он был здесь! А где он сейчас? Я с опаской вошла в гостиную, ожидая увидеть там своего клиента. Гостиная была пуста. Бросился в глаза беспорядок – сдвинутый с обычного места стол, опрокинутый стул, открытые дверцы серванта, какие-то бумажки на полу. Похоже, здесь была драка. Я подняла с пола стул и уселась.

Вернулись Галка и Нина. На Нину страшно было смотреть – распухшее лицо, разбитая губа. Мы с Галкой переглянулись.

– Девочки, я боюсь, он убил Пашу… – Голос у Нины был безжизненный. – Лучше бы он убил меня.

– Ниночка, кто? Это… Шеремет?

– Это человек, которого я знала когда-то… Он пришел, чтобы забрать сапфир.

Мы с Галкой переглянулись – заговаривается? Какой сапфир?

– Он хотел, чтобы я уехала вместе с ним. Он сказал, что Паша… Паша…

Она закрыла лицо руками, стала раскачиваться из стороны в сторону и завыла страшно, безнадежно, как смертельно раненное животное.

Галка обняла ее, приговаривая:

– Ну-ну, успокойся, Ниночка… Все будет хорошо. Мы сейчас позвоним Паше…

– Где он? – спросила я.

– Не знаю… ушел, – с трудом выговорила Нина.

– Зачем ты его впустила?

– Я думала, это Паша. Я не знала, что думать, Паша не отвечал…

– Кто он такой?

– Десять лет назад его звали Олег Максимович, мы встретились всего один раз… Это я виновата! Если с Пашей что-то случилось, я не хочу жить! Это из-за меня!

– Ниночка, его зовут Сергей Владимирович Шеремет, он обратился ко мне с просьбой разыскать Нонну Гарань, и я нашла твою тетку. Понимаешь, он пришел ко мне в «Королевскую охоту», думал, мы детективное агентство, и попросил найти Нонну Гарань. Показал фотографию. Мы тебя сначала не узнали, я и Галка, потому что фотография старая и плохая, и еще красная игрушка… Мы думали сначала, что это медвежонок, а потом я вдруг вспомнила, что видела у тебя в серванте красного клоуна с барабаном. Он искал тебя, но он не знает, что ты Нина. Он сказал, что твоя фотография висела в витрине фотостудии, что ты была моделью. А фотостудия, оказывается, сгорела. Потом один знакомый, бывший друг Лолы… ты должна его помнить, Иван Денисенко… Нет-нет, Лола ничего не знает! – воскликнула я, заметив испуг на лице Нины. – Иван познакомил нас с дизайнером Дома моделей, Игорьком, и он вспомнил твою фамилию и дал адрес тетки. Но она ничего о тебе не знает… теперь я понимаю, что она не хотела ничего говорить. И я сказала Шеремету, что не смогла тебя найти, что тебя, скорее всего, нет в городе. И вернула фотографию. Он сказал, ничего страшного, спасибо, мол, и прощайте; завтра я уезжаю. Это было вчера. На том дело и кончилось. А мы решили предупредить тебя. Знаешь, Ниночка, он показался мне странным. То есть сначала понравился, такой солидный, представительный, прекрасно одетый, а потом я почувствовала… что-то не то. Он опасный человек, Ниночка. По-моему, что-то с головой. Он способен на все, и мы пришли предупредить… на всякий случай.

– Так это была ты? Тетя Ника говорила…

– Это была я. Он очень просил найти тебя, сказал, что чужой в городе, приехал всего на несколько дней, пытался искать сам, но безуспешно. Он решил, что у меня получится лучше. Он прочитал Лешкину статью и пришел. Дурацкая статья!

– Он не уехал! – воскликнула Нина. – Он пришел за камнем и сказал, что я должна уехать с ним, иначе Паша умрет…

– За каким камнем? – спросила Галка. – У тебя был драгоценный камень?

– Он был в клоуне… сапфир. Это моя детская игрушка…

– Я узнала его на фотографии! – воскликнула я. – Я думала сначала, что это медвежонок… мы с Галкой думали, а когда я была у Марты в больнице, меня вдруг осенило! Там была фигурка циркачки, и я вспомнила клоуна у вас в серванте. И вдруг поняла, что ты Нонна! Мы с Галкой искали вас обеих – тебя и Марту, и мне и в голову не приходило, что Нонна – это ты. С Мартой мне повезло больше, я ее все-таки нашла…

– С Мартой? – слабо удивилась Нина.

– Я нашла Марту, причем совершенно случайно, как по наитию. Она была в старой квартире родителей, представляешь? – заторопилась я, обрадованная, что Нина перестала плакать. – Сидела в кресле, в темноте… Евгений просил никому не говорить. А тебя найти я не смогла. А вообще, странно, как мы все переплелись…

– А теперь Марта опять исчезла, – сказала Галка.

– Марта исчезла? Как исчезла? Она же в больнице!

– Она была в больнице. Евгений попросил проведать, и я пошла к ней. Она мне приснилась, как будто зовет меня, а утром позвонил Евгений и попросил зайти к ней, на всякий случай, а вдруг она придет в себя. Он совсем плохой и, по-моему, теряет надежду. Она сидела в кресле точно так, как в родительской квартире, я ей рассказывала про нас, про Новый год, про снег, а она смотрела мимо и улыбалась. А потом открываю глаза, а надо мной доктор Лемберг и сестричка Марина, спрашивают, где Марта. Я сижу в кресле, на ее месте, а Марты нет. Оказалось, она ушла. Взяла мое пальто и ушла.

– Но Женя говорил, она в коме…

– Наверное, ей стало лучше. Ниночка, я не знаю! И не помню. Только что я с ней разговаривала, то есть не разговаривала, конечно, а рассказывала про нас, а потом вдруг – я в кресле, а надо мной доктор Лемберг и сестричка. А в середине провал. Ничего не помню. Получается, она взяла номерок у меня из сумки и получила в раздевалке мое пальто. Я сказала им, что, может, ее умыкнули. Но санитарка сказала, женщина предъявила номерок и взяла пальто. Она была одна. Она все время одна. Понимаешь, с ней постоянно что-то происходит, и этому нет объяснения. Ее видели в разных местах… вот и твой Паша видел ее в парке. Что она там делала? После аварии, после травмопункта? То есть, я хочу сказать, напрашивается мысль, что ее увозят, что-то с ней проделывают… понимаешь, кто-то, а не она сама. А на самом деле никого рядом с ней нет. Везде она одна. И еще кошка сидела и глаз с нее не сводила, а когда Марта исчезла, кошка тоже ушла.

– Ты не говорила про кошку! – заволновалась Галка. – Какая кошка?

Я пожала плечами:

– Больничная кошка, ее зовут Веста. Она все время сидела у Марты, а когда Марта ушла, кошка тоже ушла. В смысле, всюду загадки.

– Она ее загипнотизировала! – ахнула Галка. – Кошку! Катюха звонит, кричит, принеси одежду, я в лечебнице, скорее! Я ничего не пойму, думала, она попала в аварию, лечу, сама не своя, вся мокрая, вообразила себе!

– Я увидела фигурку циркачки на тумбочке и вдруг вспомнила клоуна, который у тебя в серванте. И поняла, что на фотографии ты держишь клоуна, а не медвежонка. И тут до меня дошло! – Я почувствовала, что повторяюсь.

– И Катюха говорит, нужно рассказать Нине про Шеремета, – перебила меня Галка. – Мы и рванули…

– А этот человек, Шеремет, ты его знаешь? – осторожно спросила я.

– Я не уверена. – Нина увела взгляд. – Может, под другим именем. Понимаете, девочки, в моей жизни было… всякое, я не хочу даже вспоминать. Паша ничего не знает, и если этот человек… – Она обхватила себя руками, словно ей стало холодно. – Столько лет прошло! Моя жизнь казалась мне такой надежной, такой устоявшейся, а теперь все рушится…

– Ниночка, хочешь, я позвоню Лешке? Он подскажет что-нибудь дельное…

– Не нужно! – вскрикнула она. – Лешка разнесет по всему городу!

– Он сказал, что его друг был убит, а девушка друга, Нонна Гарань, исчезла, и дело зависло. И он хочет спросить у нее, что там произошло…

– Я ничего не знаю! – закричала она. – Я понятия не имела, что Николай убит!

Отчаяние ее было столь велико, что я растерялась. Галка замахала на меня руками – молчи, мол.

– А где камень? – спросила она. – Ты сказала, сапфир?

– В клоуне! Я понятия не имела… Господи, он убил Николая! Николай сказал ему, что я украла камень! Но я не знала! Клянусь! Он ударил меня! Я сказала, что не поеду с ним! Он… он… глаза бешеные… Я думала, он меня убьет! А про камень я не знала, честное слово!

– Конечно, не знала, – сказала Галка, гладя ее по голове. – Никто бы не догадался. Я бы ни за что не догадалась! Мне бы это в голову не пришло. А откуда он взялся, этот камень? Сапфир?

Нина потерла лоб.

– Сапфир. Не помню… Он говорил, что кого-то ограбили, и Николай украл камень, он был в старинном кинжале… такое странное название… не помню… Он разломал клоуна. Не помню названия…

Мне показалось, Нина заговаривается.

– Бог с ним! – махнула рукой Галка. – Где он сейчас? Сапфир?

– Он унес! Он сидел на диване… он сказал, собрать вещи и документы, и сидел на диване, и вдруг… – Она замолчала. Мы переглянулись.

– И вдруг?.. – подтолкнула Галка.

– И вдруг встал с дивана… я думала, он хочет меня поторопить… – Нина поежилась. – А он молча вышел в прихожую, я даже боялась повернуть голову. Слышу, открывается дверь, потом захлопывается…

– Просто так взял и ушел? – не поверила я.

– Ну… да. Ушел… кажется.

Галка выразительно посмотрела на меня. Вздернула бровь. Я пожала плечами.

– Он сказал, что разрешит позвонить, когда мы выедем из города… чтобы Пашу нашли! А теперь…

– Может, он вернется? – сказала Галка. Мы снова переглянулись и, как по команде, помчались в прихожую. Тумбочка была неподъемная, но нам удалось подтащить ее к двери. – У-уф! – простонала Галка, падая на табурет. – Порядок! Пусть только сунется!

– Вы думаете, он вернется? – Нина появилась на пороге.

– Хочешь мира, готовься к войне! – сказала Галка. – У тебя есть валерьянка?

– В аптечке в ванной…

Галка разыскала в аптечке валерьянку, накапала Нине, потом себе. Вопросительно взглянула на меня – я замотала головой: не нужно. Я настороженно прислушивалась к шумам на лестнице, кожей чувствуя, что Шеремет вернется, и прикидывала, хватит ли тумбочки. Потом мне пришло в голову, что затея с баррикадой просто дурацкая, и стоит только позвонить… да кому угодно! Хоть моему двоюродному брату Кольке или Галкиному Павлику. Даже Евгению!

– Может, позвонить в полицию? – спросила Галка. – Пусть начинают поиски.

– А может, он соврал? – сказала я. – Может, Паша… мало ли что! Телефон разрядился, встретил школьного друга… или украли! В смысле, мобильник.

– Хотя без толку, – ответила себе Галка. – Они начинают искать через три дня, да и то нужно сначала заявление. Только ждать. Я бы позвонила твоему журналисту… как его?

Я покосилась на Нину. Она после потрясений вечера и валерьянки, казалось, перестала реагировать на нас и на наши слова – сгорбившись сидела на диване, уставившись в одну точку. Галка укрыла ее пледом. Нина даже не заметила.

– Еще немножко, – сказала я нерешительно. – И позвоним…

Телефонный звонок, раздавшийся в три утра, показался нам оглушительным…

Глава 26

Прощай, Марта

…Он пришел в себя от хриплого карканья ворон. Над ним висело низкое серое небо, с которого сеял мелкий ледяной дождь. Вечерело. Он лежал на земле. Вокруг были пустота и тишина. Он попытался сообразить, где он находится. Во рту был вязкий солоноватый привкус. «Кровь», – сообразил он. Попытался поднять руку и застонал от резкой боли в груди. Чуть повернув голову вбок, он увидел верхушки деревьев невдалеке и рядом полуразрушенную кирпичную стену. Над ухом каркнули громко и хрипло, и он вздрогнул. Еще повернул голову и увидел двух ворон, горбатых и нахохлившихся от холода. Они переступали неровно, выклевывая что-то из отвердевшего снега. «Вороны, – подумал он. – Почему вороны? Откуда вороны?»

Он понял, что лежит на снегу, но холода не чувствовалось. Кольнула мысль, что он парализован, потому и бесчувственен. Мысль эта не испугала его, до такой степени он был обессилен, другими словами, ему было все равно. Он подумал, что останется здесь до конца, и последнее, что увидит, будут вороны, которые подберутся ближе… и картинка мелькнула: чисто поле, и витязь мертвый, и ворон на груди примеривается клюнуть…

Он собирался позвонить Нине, но оказалось, что телефон разрядился. Он отправился домой пешком, погода была фантастическая, сыпал невесомый снежок. Когда же это было? Вчера? Тогда шел снег, а сейчас дождь? Сколько же он здесь лежит?

Он думал вытащить Нину на площадь, секретарша Света рассказала, что у елки каждый вечер гулянья, полно народа, музыка, и его вдруг потянуло туда со страшной силой, и всплыли всякие ностальгические картинки из детства. Он представлял, как они пьют горячий кофе, смотрят на детишек, катающихся на пони. Он почувствовал внезапную радость оттого, что скоро Новый год и у них соберутся друзья. Леша прочитает собственные стихи, конечно, о любви, смешные и трескучие – и Лола будет иронически фыркать. Злая девка, и становится все злее, возраст, видать; Юнона будет величественно молчать. Юнона – королева, к такой и подойти страшно. Но голова, голова… финансовый гений! Придут Катя Берест и ее бывший. Она была не в своей тарелке в их компании, и он несколько раз обращался к ней, желая подбодрить, спрашивал о какой-то ерунде. Он помнит, как удивился и растерялся Юрий, увидев у них Катю. Сунулся помогать ему, Паше, на кухню и рассказал, что они встречались когда-то. «Мне она нравится, – сказал он Юрию, – может, помиритесь, ребята?» Юрий поиграл бровями, почесал нос и пробормотал: «Посмотрим». Юрий тот еще персонаж! Он пригласил Юрия случайно, наткнулся на него на улице и, слово за слово, сказал: заходи, соберутся интересные ребята и девочки. Они учились в одном классе, но не дружили, наоборот, Юрий всегда раздражал его. Скукой, высокомерием, заумными фразами. Но это тогда, а сейчас они встретились впервые за много лет, обрадовались, обнялись… И он позвал его к себе.

Придет Евгений, как же без Евгения… может, и Марта. Марта, Марта… свет и сияние. Он часто думал, что Марта… как бы это сказать… необычная! Он долго подбирал слова для Марты и нашел наконец: не от мира сего. Блаженная. Он сказал Нине, что Марта блаженная, и Нина удивилась и согласилась. Нина… Паша улыбнулся и почувствовал резь в глазах. Он помнит, как увидел ее – неуверенную, боящуюся поднять глаза. Однажды он пошел провожать ее – они столкнулись в вестибюле банка, она думала, случайно, а он поджидал ее там. После жизни «на вулкане», как Леша Добродеев назвал его брак, и развода душа его искала покоя. И тут он увидел Нину. Оптимисты говорят: если судьба закрывает дверь, то, значит, открывает окно. Он человек осторожный, не рисковый, он узнал о ней все. Он нашел ключик к тетке, и злобная фурия выложила ему историю племянницы. Повторяя, что желает ей добра, с удовольствием топила в грязи. Ее устраивала племянница на коленях в качестве домашней прислуги, которую можно было шпынять безнаказанно. Она шипела, что Нонна всегда была непутевая, и мать ее тоже была непутевая, а отец вообще пьянь подзаборная, что порядочный человек на такую и не посмотрит. Она не постеснялась прийти к ним в дом «знакомиться» и старательно делала вид, что они незнакомы. Они оба делали вид, что встретились в первый раз. Он помнит страх и затравленность Нины – она боялась, как бы тетка не ляпнула лишнего, и сердце его сжималось от жалости. Любовь бывает всякая – бывает страсть, бывает восхищение, а бывает жалость… Кому как дано. Он хотел сказать ей, что знает о ней все, что это ничего, ерунда, но не посмел, побоялся нарушить хрупкое равновесие ее нового статуса.

Около него затормозил темно-синий «Мерседес», и водитель, опустив окно, спросил, как выехать к окружной. Он стал объяснять, а тот, распахнув дверцу, сказал, садись, друг, поможешь, а то я в вашем лабиринте совсем заплутал. Он сел. Тот рассказывал, что чужой в городе, дела у него тут, смеялся… а потом вдруг сказал, что знаком с Ниной. Он назвал ее Нонной, сказал, что они были знакомы когда-то. Нина жила с сутенером, который продавал ее своим дружкам, сказал он. Он продал Нонну ему… так они познакомились.

Он бил наотмашь, приводил детали близости с Нонной, словно мстя за что-то, и Паша, недолго думая, ударил его. Завизжали тормоза, машина вильнула, слетела с шоссе и остановилась. Паша с удивлением увидел, что они были в пригороде…

Они сцепились по-настоящему. Паша вдруг почувствовал резкую тянущую боль и горячие толчки внутри, и не сразу понял, что тот ударил его ножом, а горячие толчки – кровь. Это было последнее, что он помнил…

Он понимал, что нужно встать. Попытаться встать. Здесь его не найдут. Нужно добраться до дороги. Дорога рядом – ему казалось, он слышит шум машин. Он попытался представить себе, где находится. Кирпичные стены какого-то строения слабо светились в темноте. Ворон не было – он не заметил, когда он исчезли. Ощутимо стемнело, и дождь прекратился. Ему казалось, он знает это место. Вдали от дороги, у реки – здесь когда-то был силикатный заводик, работала драга, доставая со дна песок, а когда река обмелела и экологи подняли крик, его прикрыли. Паша прикинул, сколько до шоссе – получалось, метров триста. Он попытался подняться и застонал. Боль была везде. Он помнил, что тот ударил его в живот… и в грудь? Только сейчас он почувствовал ледяной холод земли…

Он представил себе, как мечется, не дождавшись его, Нина. Как обзванивает коллег и друзей. И вдруг его обожгла мысль, что тот сейчас у Нины, а она одна и беззащитна. Паша застонал и попытался вспомнить, что еще говорил тот. Он говорил, что Нонна задолжала ему и он пришел за долгом… Долг? Какой долг? Было что-то, чего он не знал о Нине? Нет! Не верю, подумал Паша. Тот ошибся или солгал. Он мстил ему за что-то… так мстят удачливому любовнику. Получается, дело не только в долге… тот любил Нину? И теперь он увезет ее, заставит уехать, пригрозит или пообещает спасти его, Павла, в обмен…

Он провалился в небытие, а когда пришел в себя, была ночь. Он увидел звезды и удивился, что еще жив. Вдруг он понял, что не один. Около него сидел человек…

– Не бойся, – сказал человек.

– Ты кто?

Человек рассмеялся, и он с удивлением узнал Марту. Он хотел сказать, что видел ее в парке и они все переживают за нее, но Марта приложила палец к губам, призывая к молчанию. Он видел ее неясно, словно в тумане, в тусклом столбе света. Он почувствовал ее теплую руку у себя на лице…

…Он почувствовал, что его трясут, переворачивают, несут куда-то. Были грубые громкие голоса мужчин, слов разобрать он не сумел. Был гул двигателя, свет фар. Потом его долго везли…

В больнице, когда он пришел в себя, ему рассказали, что подобрали его за городом шоферы-дальнобойщики, привезли в пригород и вызвали «Скорую». Сказали, мужика выбросили из машины. Один из них вспомнил, будто толкнуло его что-то, направило и указало… Ночь, темно, устали до чертиков. Видишь только шоссе, а он лежал на обочине, чудо, что вообще заметили…

Он увидел Нину… улыбнулся, попытался помахать рукой. Нина, рыдая, бросилась на колени, стала целовать ему руки. Сказала, что виновата, что это из-за нее… Но он оборвал ее – ему удалось поднести палец к губам – молчи!

А потом, когда уже мог говорить, он сказал, что это были грабители, двое отморозков, и она здесь ни при чем. Глупая, сказал он, ты ни при чем, это были просто грабители! Он хотел сказать, что все знает о ней и о том человеке, но не посмел… и решил – пусть все остается как есть. Самое главное, они вместе и он жив. Он хотел рассказать ей про Марту, как она привиделась ему в бреду, но уснул на полуслове, словно провалился.

Нина сидела, глубоко задумавшись, перебирая события ночи. Держала Пашу за руку. Иногда начинала плакать и тут же испуганно вытаскивала зеркальце и начинала наносить толстый слой тона, закрашивая синяки.

* * *

Майор Мельник проснулся от неприятного звука мобильного телефона. Это была не музыка, а пронзительные короткие звуки, от которых начинали ныть зубы. Майор Мельник был чужд романтики. Звонивший представился лейтенантом Зваричем и сообщил, что майору Мельнику нужно подъехать на опознание трупа в морг при второй городской больнице.

– Убийство? – спросил не проснувшийся еще майор Мельник, подавляя зевок. – Почему в морг?

– Не похоже. У мужика случился сердечный приступ прямо за рулем. Патруль ГАИ заметил машину с включенными фарами, ребята подошли и увидели, что он навалился на руль. Думали, пьяный, спит, а оказалось, умер. По заключению врача со «Скорой», вроде чисто, сердечный приступ.

– Ну и?.. – сдержанно спросил удивленный майор Мельник.

– Сотрудники морга обнаружили у него три паспорта на разные имена, в том числе на имя Лыгаря Семена Владимировича. И драгоценный камень при нем, похоже, фальшивый, уж очень большой. Между прочим, получается, покойник – интересная личность, мы тут с ребятами разошлись насчет фоторобота. Кто говорит похож, а кто – не очень….

– Лыгарь? – Майор Мельник вскочил с кровати. – Сейчас буду!

Майор Мельник улыбался очень редко. Лицо его всегда было серьезно и брови нахмурены. И был он скорее пессимист, чем оптимист в своих жизненных проявлениях. Улыбка его напоминала гримасу боли, отчего производила странное, даже зловещее впечатление. Обычно, но не сейчас. Выскакивая из прихожей, майор Мельник поймал свое отражение в зеркале и даже вздрогнул, приостановившись – не узнал! Человек в зеркале был счастлив – он широко улыбался, брови его не хмурились, а вихор, обычно тщательно приглаживаемый, победно торчал.

Глава 27

Марта. Новый год

Это был печальный Новый год. Тридцатого декабря мы похоронили Марту. Двадцать восьмого декабря ее нашли в парке на скамейке, в том самом месте, где ее однажды видел Паша. Сколько она там просидела, никто не знает. В ночь на двадцать восьмое повалил обильный снег, и над Мартой намело небольшой сугроб. Вердикт судмедэксперта гласил – замерзание до смерти. Двадцать шестого Марта взяла мое пальто и ушла из лечебницы. В тот же вечер Шеремет явился за сапфиром и исчез Паша. Его нашли под утро, и он рассказал Нине, что видел Марту. Нина по секрету рассказала нам и добавила, что это были, скорее всего, галлюцинации. И вороны, и кирпичная стена заводика ему тоже привиделись. С его ранениями он не мог добраться до шоссе, где его нашли. Шеремет выбросил его на обочину, к счастью, а не в лесу или в поле. Это был Шеремет, а не двое грабителей – Паша соврал! Это была ложь во спасение – он жалел Нину.

– Ой, не знаю, – сказала Галка многозначительно. – Ой, не знаю! Вы же помните, как в тот вечер все завертелось вверх тормашками и могло закончиться очень плохо. И в тот же вечер исчезла из больницы Марта… Не раньше и не позже, а именно в тот вечер. Неужели не ясно? Неужели надо объяснять? – Она подняла белесые бровки. – Она загипнотизировала Катерину, чтобы выбраться из больницы. И у Паши не галлюцинация, и вороны были, и стена была. Этот гончий пес бросил его умирать подальше от дороги, там, где его никогда не нашли бы. Ну как вы не понимаете?! – всплескивала руками Галка. – Это Марта спасла Пашу! И Нину! С чего это он вдруг взял и ушел? Причем не сказав ни слова, ни здрасьте вам, ни до свидания. Только что домогался, топал ногами, а то вдруг взял и ушел. Причем даже лифт не вызвал. Это она его увела! – Галка закатила глаза и затрясла головой. – И не надо тут ничего объяснять и доказывать! Дураку ясно!

В голосе ее звучало вдохновение, глаза горели. Она уже все поняла и разложила по полочкам. Галка – благодарный зритель всяких «Непознанное рядом», «Битвы чародеев», «Маги, на старт!».

– В жизни так много непонятных вещей, – волнуется Галка. – Просто ужас! Мы же ничего не знаем! Мы даже не знаем, откуда взялся человек. А ты говоришь!

Я ничего не говорю, я молчу. Молчу и слушаю. Мне нечего сказать. Никакого разумного объяснения у меня нет. То есть каждый отдельный случай объяснить можно, но все вместе не лепится. Последние несколько недель моя жизнь крутилась вокруг Марты. Она то исчезала, то появлялась снова, и никто не знал, где она была. Паша сказал, что видел ее в парке… То есть ему показалось, что это была Марта. И умерла она там – странным образом парк притягивал ее. Наш парк – старинный княжий двор – детинец, – полон мистики и тайны. Бог знает, что у нее было связано с этим местом. Говорят, там сумасшедшая энергетика и особенная аура, вот она и «подзаряжалась», считает Галка. Галка знает наверняка… в отличие от меня.

Вопросов полно, лавина вопросов… Как она сумела добраться до дома, куда исчезли ключи и сумочка, как она отперла дверь, если ключи были в исчезнувшей сумочке? Хотя что тут гадать? В данной ситуации напрашивается только одно объяснение: подошла к дому, взяла ключи из сумочки, а сумочку выронила… может так быть? Может. Я сама вытаскиваю ключи за квартал от дома. А потом ключи завалились за тумбочку в прихожей.

Ее видели молодые люди из соседней квартиры – она была в невменяемом состоянии… В невменяемом? Очень субъективно! А они сами в каком были состоянии?

А ее исчезновение из травмопункта? Вообще из разряда чудес. Но ведь бывает, сказала сестричка. Не часто, но бывает. А где, спрашивается, она была четыре дня? Или даже пять? Да мало ли! Сидела на вокзале. Или сняла номер в гостинице. Не знаю! А почему на ней не было ни одной царапины? Хотя на одежде была кровь? Тут моя фантазия буксует. Я пошарила в Интернете – оказывается, организм способен восстанавливать поврежденные ткани и даже целые органы. То есть в принципе это возможно.

А почему она замерзла? Она не должна была замерзнуть! Она не боялась холода… Значит ли это, что она не замерзла? И то, что с ней произошло, называется как-то по-другому?

Хватит, говорю я себе, и холодок пробегает по спине. Так можно додуматься до бог знает чего. Мало ли на свете загадок?! Одной больше, одной меньше…

Загадок на свете много, никто не спорит, но есть одно «но»: эта загадка случилась со мной! Я, я! Налетела на нее с разбега, потрогала рукой и попыталась поймать, но она выскользнула – прошла сквозь пальцы. Меня поманили, и я подошла. Протянула руку, и… ничего не случилось. Ни-че-го. И это «ничего» не дает мне покоя. Слышите? Загадка Марты не дает мне покоя и снится по ночам. И я начинаю снова и снова раскладывать пасьянс из фактов и фактиков, я знаю их наизусть. Я кручу их и так и этак, пытаюсь подогнать, склеить, сопоставить мельчайшие частички и заставить их совпасть. А время идет, и сглаживаются постепенно сиюминутные ощущения, догадки и прозрения, готовые вырваться из подсознания. Оглядываясь назад, я все больше и больше понимаю, что рационального объяснения этой истории нет. Все началось с аварии на Пятницкой, и я оказалась втянутой в самую гущу событий, в цепь случайностей. Застряла в сцепившихся зубчиками вращающихся колесиках и винтиках в сложном механизме судьбы. Была ли это случайность? Ответа у меня нет. Подозреваю, что и не будет.

Даже доктор Лемберг, светило отечественной психиатрической мысли, оказался в тупике. Кошка Веста, которая с Марты глаз не сводила, мальчик-музыкант… Почему люди рядом с ней становились другими, почему с ними что-то случалось? Этот мальчик… музыкант, стал слышать голос погибшей подружки. Паша видел ее ночью около себя, она утешала его. И этот страшный человек, Шеремет, вдруг ушел, не сказав ни слова на прощание… Просто встал и ушел. И даже кошка… Даже кошка!

Нет объяснения. Все крутится вокруг Марты. Марта, Марта, Марта… Везде Марта. Марта – ключ. И тут напрашивается вопрос – а что такое Марта на самом деле?

Есть Марта фотографа Ивана – ленивая девчонка, которую мать за плохие оценки и сомнительных дружков драла за волосья. Узнаете? Я – нет.

Есть Марта Евгения. Встреча с ней перевернула всю его жизнь. Ангелика, говорил Евгений. Ангелоподобная. Тонкая, нежная, молчаливая. Любила сидеть в его кабинете, когда он работал, и в душе у него разливались покой и радость.

Есть Марта Леши Добродеева и Паши – молчит, а вокруг сияние. И глаза синие-пресиние!

Есть Марта домработницы Алены Андреевны. Подруг не было, сидела дома, читала и смотрела кино, сказала Алена Андреевна. Святая, сказала она. Какие подруги? Кто ж с ней сравнится?

Есть Марта Лолы. Змеиное шипение, ревность и зависть…

Есть Марта, которую знала я. Было что-то… даже выговорить страшно, кликушество какое-то. И я никому! Дело в том, что я видела Марту! Я видела Марту в палате Паши. Но даже Галке об этом не сказала, не посмела. Пришли мы вдвоем с Лешей Добродеевым, с цветами и сумками. Леша зацепил в коридоре сестричку и распустил хвост, а я открыла дверь палаты и застыла на пороге. У изголовья спящего Паши сидела Марта. Наши глаза встретились, и она кивнула мне с улыбкой. Я невольно попятилась и оглянулась на Лешу, который приобнимал молоденькую сестричку и называл ее «малышаня». Спустя секунду Марты в палате уже не было. Когда я вошла, Паша был один. Как хотите, так и понимайте.

Было, не было… Ответа у меня нет. Не знаю. Ничего не знаю. Приняла как данность. И, как Галка, чувствую ниточку, натянутую между собой и Мартой. Помню, как она вдруг взглянула на меня осмысленно в лечебнице доктора Лемберга… и эта ее улыбка до сих пор у меня перед глазами. И потом, в палате Паши…

Я убеждаю себя, что мне показалось. Там никого не было. Там не могло никого быть. Я повторяю как заклинание: никого, ничего, показалось… Зная в глубине души, что мне не показалось!

Наверное, мне так легче. Наверное, я бескрылая – все во мне протестует против последних событий, которым нет объяснения. Наверное, я из тех, кто забывает увиденное чудо, потому что испытывает беспокойство и тревогу. Галка приняла чудо, я же… не знаю! Не умею я принимать чудо, мне хочется вывернуть его наизнанку, объяснить, истолковать, наклеить ярлык. Мы все разные. Не знаю, не знаю… Я стараюсь не думать о тайных узах, связывающих нас – меня и Марту, которой я почти не знала…


…Лола на похороны Марты не пришла. Наверное, поняла, что окончательно проиграла борьбу за Евгения. Да и не любила она Марту. Юнона стояла рядом с Евгением. Красивое ее лицо было бесстрастным. Они смотрелись парой. Ветер с заснеженных полей, раскинувшихся за кладбищем, швырял в нас пригоршни мелкого жесткого снега. Голова Евгения была непокрыта, от снега он казался седым. Он плакал; лицо его покраснело от холода. Толстый Леша Добродеев горой возвышался рядом со мной, шмыгал носом и гудел мне в ухо. Из-за свиста ветра до меня долетали лишь отдельные слова. Марта… Марта… Марта… печально гудел Леша, а мне казалось, гудит погребальный колокол. Я кивала. Нина плакала, Паша обнимал ее за плечи. Галка стояла по другую от меня сторону и тоже плакала. Поодаль горой возвышался дипломированный фотограф Иван Денисенко. Время от времени он щелкал камерой, наводя ее на то Марту, то на нас. Марта лежала в гробу вся в белых цветах, в белой вуали, как невеста, и снег не таял на ее бледном лице. В сплетенных пальцах она держала тонкую восковую свечку, оранжевую, обвитую белой ленточкой. Оранжевая тонкая свеча притягивала взгляд, она казалась теплой… Марта улыбалась знакомой слабой улыбкой, отчего казалось, что она спит и ей снится приятный сон.

Белизна, холод и необратимость…


Поминки были в доме Евгения. Мы вернулись с кладбища замерзшие и голодные. Юнона как-то незаметно взяла на себя роль хозяйки, и Леша не преминул драматически прошептать мне: «Король умер, да здравствует король!»

Он вызвался сказать слово о Марте и предупредил – не чокаемся. И говорил много, долго и витиевато.

– Марта, мы прощаемся с тобой сегодня, – говорил печально Леша. – Мы тебя не забудем, Марта. Ты нежданное чудо, которое появилось в нашей бренной жизни, как прощение, как светлый луч в дождливый сумрак, как цветок, распустившийся среди зимы, как надежда. Ты любовь и нежность. Мы недостойны тебя. Твой нежный голос, твоя улыбка, свет и сияние, исходившие от тебя… Ангелика, называл тебя Евгений, Ангелика называю тебя я. Ты всегда будешь стоять перед нашим мысленным взором в белоснежных одеждах, на недостижимой высоте, где-то там, в ослепительной синеве… Ты всегда будешь рядом с нами…

И так далее, и тому подобное. Он расплакался наконец, старый добрый сентиментальный Леша Добродеев, а за ним и все мы.

Вот и все.

Sic transit – короткая история любви Марты и Евгения.

Sic transit – короткая история блаженной Марты.

Прощай, Марта…


…А потом был Новый год… Я встречала его у Галки. Веник по традиции сбежал к мамочке. В итоге у нас получился девичник – была еще безмужняя Галкина соседка Аля, та самая вечная девушка, чьи разговоры вертелись в основном вокруг мужчин, которые теперь бескрылые, жадные до денег, избалованные и неромантичные. Мы с Галкой только переглядывались. Потом она ушла, и мы остались одни. Галка была печальна и неразговорчива. Она выглядела уставшей. Я думала, из-за сбежавшего Веника – оказалось, из-за фотографа Ивана Денисенко.

– Понимаешь, – сказала Галка, не глядя на меня – я не ожидала, что кто-то захочет меня. Я забыла, как нравиться мужикам, как флиртовать, как болтать всякие глупости, потому что в голове одна думка: как прокормить детишек? На Веньку надежда сама знаешь какая. А тут вдруг Иван! Как неожиданный праздник. Он водил меня на свою выставку, несколько раз мы были в ресторане, потом купили мне платье у Регины… Не сердись, Катюха, я не говорила тебе, мне было стыдно. Я боялась, что ты меня осудишь – многодетная мать, сомнительная внешность, не девочка… все такое.

– Глупая, я бы только порадовалась за тебя! – воскликнула я. – И что теперь?

– Ничего… – Галка пожала плечами. – Я сказала, что не могу. Что люблю мужа…

– Любишь? – не поверила я.

– Черт его знает! – ответила она искренне. – Привыкла, жалею… Знаешь, Катюха, иногда хочется взлететь, и такое чувство, что все еще впереди, что я все могу, что я сильная и молодая, что все будет хорошо! А потом снова плюхаешься в свое болото и понимаешь, что поезд давно ушел.

– Не ушел! Гони своего вечного пацана! Иван хороший человек, творческий…

– Ничего ты не понимаешь, Катюха, – перебивает Галка. – Куда я с такой обузой? Иван понятия не имеет, что такое дети, он сам как ребенок. Он такой же вечный пацан, как Веник. Сейчас мало осталось мужиков, сама знаешь.

Я похолодела, ожидая, что она заговорит о Ситникове. И не ошиблась.

– А помнишь тот Новый год, когда вы пришли вместе? – ностальгически спросила Галка. – Я сразу поняла, что он влюблен! На нем просто написано было, что он влюблен. Он так на тебя смотрел… у меня мурашки бежали по спине! Он так хотел тебе понравиться! Играл с детишками, острил, показывал фокусы, дурачился… а сам зыркал на тебя! Если бы ты знала, Катюха, какая я была счастливая! Ты встретила наконец стоящего мужика, а не хлыща какого-нибудь. – Она вздыхает.

«Перестань!» – хочется закричать мне. Мне хочется плакать. Я все помню. Я ничего не забыла.

Галка поняла.

– А чего это мы сидим без дела? – засуетилась она. – Катюха, наливай! За Новый год! За счастье! За нас!

А потом мы ходили на площадь смотреть на елку…


…И побежало время вперед, разделив реальность на «до Марты» и «после Марты». Говорят, прошлое хоронит своих мертвецов, а живые, вытерев слезы, идут дальше.

Мы не собираемся больше у Паши. Что-то ушло, какое-то связующее звено. Да и кому собираться? Евгений и Юнона вместе, и, если честно, видеть мне их не хочется. Да и Паше с Ниной… вряд ли. Я иногда звоню Нине, мы встречаемся, болтаем «за жизнь», старательно обходя события прошлого декабря. Иногда к нам присоединяется Галка. Нам хорошо вместе.

В последнюю нашу встречу Нина сказала, что поссорилась с теткой. Была она сама не своя и едва сдерживала слезы.

– Тетя Ника – мамина старшая сестра, – сказала Нина. – Мама ее всю жизнь боялась. И я ее боюсь. Она бессовестная и злая. Ну да ты с ней знакома… Если бы ты знала, Катюша, как я ее боюсь! – сказала Нина. – Она позвонила позавчера и сказала, что нужно встретиться. У меня сердце сжалось – что еще? Она соврала, что снова приходила та женщина по розыску и спрашивала меня. И таким загробным тоном: мол, ищут меня, но она кремень, могила, никогда меня не выдаст. Представляешь? Она тянула из меня деньги, а я не смела отказать. Она была как… как камень на шее! И вечные попреки, вечные намеки, что Паша может узнать обо мне… А потом, все-таки не чужая. А теперь она просто врет! Пугает. И я ей сказала, что не смогу прийти. И денег больше не дам. Как в омут кинулась. И повесила трубку.

Нина все-таки заплакала. Я протянула ей салфетку, и она засмеялась сквозь слезы.

Леша Добродеев как-то поник после смерти Марты и исчез надолго.

Лолу я ни разу с тех пор не видела.

Юрий, друг любезный, звонил пару раз, говорил ни о чем, а потом и вовсе исчез с горизонта. Возможно, мне показалось, но жизнь после Марты как-то потускнела. Галка окончательно отшила Ивана, потому что их отношения – дорога в никуда. Я думаю, она поспешила – встречи с Иваном помогали ей смотреть сквозь пальцы на выкрутасы папы Веника.

Я вспоминала Ситникова, но все реже. Говорят, время лучший врач. Тем более Галка, озабоченная своими проблемами, почти не говорила о нем. Я вздрагивала, завидев в толпе похожую фигуру, прекрасно зная, что Ситников шататься по городу не любит. Он из тех, кто даже за хлебом через дорогу отправляется на машине. Да и реже стал он мерещиться мне, раньше я видела его на каждом углу…

Так прошел год. И снова выпал снег, наступила зима, и все мы стали на год старше…

Глава 27

Лола

Лола лежала на диване, пила виски и смотрела «Любовника леди Чаттерлей» на английском. Фильм двуязычный, и Лола смотрит то на английском, то на французском. Когда герои стали бегать нагишом под дождем, Лола заплакала. Сцена была изумительно красива – зеленая поляна, цыганский дождь, сверкающие на солнце капли, и… они бегают, разбросав руки, и хохочут! Радость жизни зашкаливает, и Лола начинает плакать. Пьет виски, шмыгает носом и плачет. Пару дней назад она вернулась из Австрии, куда возила очередную группу идиотов… никого еще не видела, настроение хуже некуда, так как смысла ни в чем нет. И не будет она никогда бегать вот так под дождем… по мокрой траве… счастливая и влюбленная. И не бегала, даже когда была молодая. Не с кем было. Всю жизнь вокруг сплошная посредственность, какой там дождь! Нажраться, потрахаться, потрепаться. Убожество. Ну как тут жить дальше? Леди Чаттерлей бегала под дождем, и в какой-то миг свершилось волшебство – и под дождем бегала, взвизгивая от холодных струй, уже не леди Чаттерлей, а она, Лола. Не сорокатрехлетняя, с обвисшей скучной грудью, а… а… полная радости жизни, молодая и жадная. Она бежит по мокрой траве, мокрые стебли хлещут ее колени, мужчина смотрит восхищенно и…

Звонок! Черт бы тебя подрал! Скотина! Не брать. Телефон продолжает звонить. Лола тупо смотрит на захлебывающийся аппаратик. Не догадалась выключить! Протянула руку…

Иван! Вот неожиданность.

– Привет, – сказал Иван.

Лола промолчала, наливаясь темными соками.

– Э-э-э… – промычал Иван.

Лола молчала.

– Ну, как ты, мать? – спросил Иван неуверенно.

Лола продолжала уперто молчать, раздувая ноздри.

Иван – бывший, на которого возлагались надежды. Ничтожество! Лола подавила раздражение. Волшебство закончилось. «Ну, как ты, мать?» Идиот! Как она могла когда-то?.. А, ладно, все равно жизнь пропащая.

Ее безумно раздражала его дурацкая манера повторять набившие оскомину цитаты великих. По десять раз подряд.

– А что-нибудь свое? – однажды спросила она, будучи женщиной прямой и ядовитой. – Из собственного неизданного?

– Чего? – не врубился Иван.

– Господи, ну почему у меня супермозги нетерпимого к глупости скептика-циника-реформатора-зануды? – жаловалась неизвестно кому Лола, заламывая костлявые пальцы. – Зачем их так много? За что? Было бы как у безмозглой курицы, у той же Зоси, вышивальщицы бисером, приятельницы Юноны, или у той же Юноны… Впрочем, нет. Юнона – особая статья. Леди-деньги, а мозги гибкие – вон как она Евгения прибрала к рукам, залюбуешься. Конь и трепетная лань… Она – конь с яйцами и калькулятором в передних лапах, вернее, копытах, а он – трепетная лань.

Однажды Лоле пришло в голову, что Евгений дурак. Мысль была крамольная, и Лола расхохоталась. Но мысль не уходила, нежно трепетала внутри крылом бабочки, щекотала. Месть? При виде Евгения мысль испарялась – он был совершенен! Отшлифованная порода, благородный мрамор… каррарский. И антураж – безупречный вкус, трубка, ванильный табак, языки и фразы, недоступные толпе. Не говоря о печатных работах, еще более недоступных. Одно время она сравнивала их – Евгения и Ивана. И не смогла понять, кто лучше. Или хуже. Оба. Иван – этнический пьяница, в лучших отечественных традициях, враль и бездельник. Не без фантазии, правда. С ним легко, как на воздушном шаре. Правда, быстро надоедает и начинает тошнить от легкости. Евгений… См. выше. Тоже начинает тошнить, но уже от… от… совершенства? Дурак, не иначе. Нет ничего примитивнее совершенства, убеждает себя Лола…

– Господи, да уймись же ты наконец! – кричала она себе. – Будь самкой! Леди Чаттерлей! Марш под дождь, обнажись и бегай, бегай, бегай! Бегай, блин, по этой гребаной траве!

С кем? Лола представила себя бегающей с обнаженным Иваном… этому ничего не стоит по городу голяком! Было дело однажды – Иван бегал по дачному участку без одежды, разрисовав себя женскими губами. Весь в толстых красных губах, правда, будучи сильно подшофе. Тряс членами тела и волосатым бюстом. Б-р-р!

А с Евгением? Лола горько расхохоталась. Потом заплакала. Не с кем бегать! И нечего тут разводить.

В постели с Иваном, правда, неплохо. Даже хорошо. Но хочется мозгов. Особенно после секса. Извращенка!

С Евгением, увы, никак. Было, было… всего-навсего единожды. Они проговорили всю ночь… А потом он шарахался от нее, как черт от ладана. А она звонила, подстерегала, выскакивала внезапно… Любовь! Любовь? К черту такую любовь! Но зато потом можно поговорить. А потом появилась Марта, и она, Лола потеряла всякую надежду…

Марта… Тоже мне, фыркает Лола. Женщина-загадка. Неразгаданная. Сначала она, Лола, только глаза закатывала, когда Лешка Добродеев разводил турусы о ее загадочности. Сейчас она уже ни в чем не уверена. Было что-то… было. Что? Ответа нет. Неизвестно. И так уже и останется. Все равно не разгадать. «Успокойся, неудачница!» – говорит себе Лола. Год прошел… все прошло! Отпусти ее… пусть земля ей пухом! Как ни крути, она была безобидная, признайся! И было в ней что-то… что-то… потусторонность какая-то, отсутствие суеты, вневременность… «Хватит!» – кричит Лола.

А теперь нарисовался новый враг, похлеще – банкирша Юнона! Соперница. Хотя какая соперница! Даже смешно. Вернее, не смешно. А Евгений… как приз в турнире – кто сильнее толкается, тот и получит. И все-таки почему она, Юнона, эта… стенобитная машина, неотвратимая в движении, как рок, а не она, Лола? И тут ответа нет. Черт его знает! Проклятие на ней, каинова печать, не иначе… Может, деньги? Золотой телец? И бессребреник Евгений, оказывается, сребреник? Марта была богатой – муж оставил ей состояние. Теперь Юнона – Леди-деньги… Сколько ему платят за его дурацкие заумные книжки? Сколько людей в мире способны их прочитать и переварить, не вывихнув челюсть? Не детективы, чай…

– Чего тебе? – снизошла наконец Лола, слушая хриплое дыхание Ивана в трубке.

– Ничего, – быстро произнес Иван. – Просто. А… как ты? Вообще?

Ну не дурак? «А как ты вообще?»

– Нормально. Вообще.

– Ты… это… – запнулся Иван.

Да что это с ним? Потерял дар речи? Язык прикусил? Не похоже на него. Фонтан заткнуло? С чего вдруг? Она молча ждала.

– Рождество… – пробормотал Иван.

– И?..

– Просто сказал. Рождество… ангелы… Снег падает.

– Ангелы? – недоуменно повторила Лола. – Какие… ангелы? – Она с трудом удержалась от смачного словечка. – Ты что, хороший?

– Ну есть малость, – не стал отрицать Иван. – Встретил Васю Маркова, зашли в пивбар на проспекте, и…

– Слушай, не крути мне яйца! – завопила она. – Какой пивбар? Что надо?

– Ты злая, – сказал печально Иван. – А ведь у нас могло сложиться. И грубая…

– Да пошел ты! – обозлилась Лола. – Никогда бы у нас не сложилось!

– Почему? – по-дурацки спросил Иван.

– По кочану. Как бизнес?

Она знала, что пару лет назад Иван открыл фотостудию, которую назвал «Фотоиванплюс», причем в одно слово. Она тут же заявила, что более идиотского названия она еще не встречала. Какое-то неприличное звучание, как плевок. И будет гораздо лучше, сказала, если попросту: «Иван с плюсом», в три слова, вернее, в два с предлогом. Или «с большим плюсом». Правильнее с точки зрения стиля и смысла. А еще лучше «с приветом». Но Иван уперся. Украсил витрины картинками «до» и «после». «До» – серые, занюханные, плохо одетые личности. «После» – накрашенные, причесанные, отлакированные. Первые – живые, вторые – манекены. Есть прослойка, которой это нравится. Он и ей, Лоле, предлагал, но она послала его куда подальше. Интересно, как он управляется.

– Сгорел. – Она представила себе, как Иван пожал плечами.

– Как сгорел? – удивилась Лола. – В каком смысле?

– В прямом. Пожар. Ты что, не слышала?

– Откуда? – Лоле стало неловко за черствость. – Позвонил бы…

– Вот звоню… – произнес Иван с упреком.

– …а ты кидаешься, – закончила она фразу. – И что ты… сейчас? – В голосе ее против воли прозвучали виноватые нотки.

– В каком смысле?

– Делаешь что, спрашиваю!

– А! Ничего. Халтурю на свадьбах понемногу. Закончил «Городскую серию», отхватил канадскую премию. «Елисейские Поля» опять-таки подкидывают на жизнь. Думаю.

– Думаешь?! Ты?

– Я.

– О чем, интересно?

– О жизни.

– И что надумал?

– Ни хрена не понять. Знаешь… – Он запнулся.

– Ну?

– Я видел ангела! – выпалил Иван.

– Что?! – Лоле показалось, что она ослышалась.

– Ангела! Белый, а снег так и сыплет. И фонари, и люди вокруг, и елка на площади… А она стоит под фонарем, ждет зеленый… капюшон отбросила, вся в снегу, подняла лицо, смотрит в небо…

– Ты… совсем охренел? Кто стоит под фонарем?! – заорала Лола.

– Она! А потом посмотрела на меня, кивнула и засмеялась!

Ей показалось, что Иван всхлипнул. Допился! Кому черти, а ему ангел!

– И я понял… Понял! Простится и суета, и жалкость! Все простится! – заговорил Иван горячечно. – Не судят они там, а сочувствуют и жалеют, понимаешь? Она так улыбнулась, будто все про меня знает… и про баб, и про стыренные у тетки кольца, и про халтуру… про Вовку… он денег просил, а я сказал нету, а его и… амба! Я чуть с катушек не слетел… сука! А она смотрит и улыбается… Знает! Про все! И жалеет за все! За кратковременность, боль, ненависть к соседу, подлость, трусость, предательства… За все! Понимаешь, нам дан разум – наш судья и палач, и за этот разум мы все искупили, потому что такие мучения… такие мучения… ад кромешный на земле, тут, при жизни! Я понял главную вещь…

– Что ты несешь? – перебила Лола. – Какую вещь?

– Что после ничего нет! Ни-че-го. Точка. Ни награды, ни наказания. Все здесь, пока мы живы. Огребаем сполна.

– Сколько принял? – не удержалась Лола, испытывая смутную тревогу. Ей делалось неуютно, тоска накатывала и подступала к горлу. Вишь, как его проняло… с чего бы? Недалекий Иван, радостный пьяница, бегущий по жизни вприпрыжку, он был не похож на себя. Белая горячка? Или… что?

– Не надоело? – резко спросил он. – Сколько выпил? Сколько недопил? Ты что, ничего не понимаешь?

И это тоже был новый Иван. Прежний подставлял повинную шею, раз и навсегда приняв и согласившись, что она умнее. Бунт, однако.

– Что тебе надо? – рявкнула Лола. Смутная тревога испарилась, осталась одна злость.

– От тебя? – Он хмыкнул. – А что у тебя есть? Ничего у тебя нет! Нищая и бесплодная. И злая.

– Да пошел ты!! – завопила Лола, чувствуя, что сейчас разрыдается. – Да кто ты такой?!

– Никто, – померк Иван. – В том-то и дело, что никто. А ведь мне открылось! Мне!

– Что открылось?!

– Белый ангел открылся. Марта.

– Марта?! Какая… При чем здесь Марта?!

– Я видел Марту, – сказал Иван шепотом.

– Ты что, совсем? Охренел? Крыша поехала?! Допился?! – Лола задыхалась в отчаянии и колотила кулаком по дивану.

– Ты бескрылая, – сказал Иван. – Как и все бабы. Вы не способны верить. Шмотки, побрякушки, мужики, грязь. Видеть не могу.

– Иди в монастырь, Офелия, – ядовито произнесла Лола. На той стороне была тишина. Ни вздоха, ни шороха. – Иван? – позвала она. Но ей никто не ответил. Иван исчез. Как и не было.

И тогда она расплакалась. И попыталась вспомнить, что он ей сказал. Видел Марту. Марту?! Видел ангела. Под фонарем. Марта улыбалась…

Абсурд! Этого просто не может быть! Не может, не может, не может! Галюники! Белая горячка!

И еще он сказал, что прощение и наказание здесь, а не там. Сейчас, а не потом. И что они… нас жалеют. Кто они? И еще что-то… про смысл… и про пытку разумом… И о том, что там ничего нет…

Она пыталась вспомнить, но то, что говорил Иван, уже размывалось, покрывалось патиной, горизонтной дымкой, и исчезало…

Ей было не по себе, ей было жалко себя. Впервые в жизни так остро. А ведь жизнь проходит… И его тоже было жалко, и чувство вины тренькнуло где-то там глубоко… Она потянулась было к телефону, но рука замерла на полпути. А что сказать?

«Они жалеют, – сказал Иван. – Они нас. А мы… кого?»

Потом мелькнула мысль, что надо бы позвонить Женьке… сообщить… Что? Что Иван видел Марту?

Она плакала, вытирала слезы грубым шерстяным пледом, от которого горело лицо…

…А потом долго лежала в ванне, в облаке пены, сжимая в правой руке блестящее лезвие, протянув вперед левую – примериваясь, куда чиркнуть. На краю ванны стоял хрустальный стакан с виски. Она представляла, как порозовеет пена, как рванется через край розовая вода и зальет белый кафельный пол, как поплывут, покачиваясь, синие шелковые туфельки и синее кимоно с небрежным шалимаром всех цветов радуги. Яркая, приятная глазу картинка. И звякнет заключительным аккордом хрустальный стакан, сбитый агонизирующей рукой…

Она подняла глаза и вздрогнула – на нее смотрела безумно-напряженным взглядом незнакомая женщина с торчащими, как у Медузы горгоны, волосами и черным, искривленным мучительно ртом. Голова женщины существовала как бы отдельно в невесомом белом облаке, напоминающем взбитые сливки или снежный сугроб. Лоле пришло в голову, что голова была похожа на украшение на торте – не то цукат, не то гигантскую клубничину с круглыми глупыми глазами. Жуткая голова. И две торчащих из пены руки, в одной – сверкающая металлическая полоска…

С оторопью осознала Лола, что голова была ее собственной, отраженной в большом настенном зеркале. И руки тоже были ее собственными. «Ну и физия», – подумала с отвращением Лола. И представила, как найдут ее завтра или через неделю, скукоженную, зареванную, без макияжа, с обвисшей серой грудью и черными сосками…

Все на свете кончается плачем, сказал кто-то мудрый. И пока не наступил конец и плач… пока не наступил…

…Через полчаса она пила шампанское и досматривала фильм про леди Чаттерлей. В синем шелковом кимоно, причесанная, обильно накрашенная, благоухающая любимым парфюмом.

Когда раздался звонок в дверь, она неторопливо поднялась и отправилась в прихожую. Заглянула в зеркало попутно, осталась довольна собой. Не спрашивая, кто, загремела замками. Распахнула дверь, посторонилась. Иван осторожно вошел, вытаращился по-дурацки и спросил: «Ты не одна?»

Лола загадочно повела плечами…

Глава 28

Юнона

…Ранний зимний вечер в большом городе. Река красных автомобильных огней, красно-зелено-желтые вспышки светофоров, синие сумерки, хруст льда, шорох, шарканье шагов, цоканье каблуков, броуновское движение толпы; неясный гул голосов; смех. Народ плывет мимо освещенных окон-аквариумов банков и магазинов, внутри – клерки, мониторы, пестрый товар, ярко упакованная еда, стекло с разноцветным алкоголем и винами.

Не холодно. Пахнет снегом. Первая звезда на севере, бледная – мешают городские огни. Парк пуст, бел, холоден и задумчив. Стены сугробов по сторонам аллеи, как военные укрепления, по периметру вала – пушки, черные, чугунные, тяжелые; массивные колеса, которые уже никогда никуда не покатят, и дула торчком, из которых уже никто никогда не выстрелит. Все. Отгремело, отстрадалось, затянулось. Оружие молчит, говорят музы – новобрачные фотографируются на фоне да детишки виснут – такая вот символика и связь поколений и молодой побег на старом стволе…

Малиновые с зеленым сполохи на западе, глубокая синева на востоке, на холме у горизонта силуэты луковиц собора и колокольни Троицы. Когда тихо, и перезвон долетает.

Днем растаяло, сейчас, под вечер, подмерзло, от хруста ломит в ушах. Кому придет в голову забрести вечером в пустой парк? Собак выводят рано утром и поздно вечером, а сейчас безвременье, и в парке чувствуется некая затаенность – городские шумы как сквозь подушку, густой темнеющий воздух, легкие звуки непонятного происхождения – не то ветки потрескивают, не то сорвалась и полетела в сугроб шишка, не то снежный ком. И запах снега, в котором арбуз, крахмальная простыня, мокрые варежки и талая вода.

Юнона шла по аллее, цокала каблуками, прятала руки в широких рукавах шубы; длинные волосы рассыпались по плечам – Евгений говорит: волчья грива. Просто шла. И рассеянно думала о всяких значительных и незначительных, но приятных вещах. О том, что нужно зайти купить что-нибудь к ужину, о новом шелковом халатике-кимоно, о том, что сегодня придет Евгений. Евгений… радость, томление… усталость отступает, и цифры, деньги, проценты тоже отступают… Как же мало это все значит, если придет Евгений!

Даже в цокоте каблуков его имя: Ев-гений, Ев-гений, Ев-гений… Гений.

Она не сразу заметила сидящую на скамейке женщину. Юнона замерла – она готова была поклясться, что парк был пуст еще минуту назад и на скамейке никто не сидел. Редкие снежинки пролетали в голубоватом свете фонаря с разбитым стеклом, скамейка утопала в нетронутом сугробе, дорожки к ней протоптано не было. На скамейке неподвижно сидела женщина в белой норковой шубе – Юноне был виден ее профиль. По-прежнему летел косо снег; он мягко ложился на короткие рыжие волосы женщины. Она сидела, опираясь на ажурную спинку, всматриваясь в догорающий закат. Короткий нос, вздернутый подбородок.

Юнона поднесла руку к горлу, сглотнула. Ей стало жарко – она неуверенно переступила на месте. Расстегнула шубу. Сделала шаг к скамейке и позвала:

– Марта?

Женщина на скамейке осталась неподвижной. Пугающе неподвижной. Юнону снова окатило жаркой волной.

– Марта?! Ты?!


– А Евгений знает? – пробормотала она.

Вот-вот, Евгений! Самое главное, конечно! Евгений! Болевая точка. Выстраданный, долгожданный, вымоленный у судьбы, у неба, у Бога. Придет сегодня… и останется. До утра. Хоть так. Пока так, а потом… посмотрим! Уж она, Юнона, сумеет привязать. Незаметно, исподволь. Свобода? Конечно, дорогой, как тебе удобно, я же понимаю. Челночные рейсы туда-сюда – конечно, тебе нужно одиночество, свой чертов кабинет, своя чертова настольная лампа, ночные бдения, задернутая штора… ты человек творческий… сиди, смотри в стенку, ковыряй в носу, сочиняй. Крепкий чай в большой керамической кружке, коньяк в серебряной рюмке… Эстет.

Пишет. Сочиняет. Творит. Ковыряет в носу. Иногда ей хотелось заорать: «Эти твои гребаные высоколобые романы никому на фиг не нужны!» Но Юнона мудрая женщина – пиши, дорогой, это так… тонко! Удивительно! Грандиозно! Гениально!! Даже больно глазам, ушам, и скулы сводит… Последнее – про себя. Я тебе не блаженная Марта! Это – тоже про себя. Улыбчивая, молчаливая, незаметная, со своей мерзкой рассеянной улыбочкой, бездельница, иждивенка, вечная содержанка… Первый муж, крутой мужик с волчьим взглядом, оставил на беззаботную жизнь и вовремя… как бы это… изобразить поделикатнее… подставил лоб под бандитские пули конкурентов. Или что там у них произошло? Взрывчатка? Не важно.

Что они все в ней находили? Евгений говорил, что она леди. Тонкие пальцы, рассеянный взгляд, бледный рот…

Леди Марта. Ненавижу! До сих пор. Навсегда.

Я не такая! Я личность – жадная, нетерпеливая, сильная. Я совсем другая. Я… я… истребитель слабых! Победительница. Юнона. Протягиваю руку и беру. А ей в руки шло само… всю жизнь пруха.

Тут еще вопрос… вопросик… висит в воздухе. Зачем он тебе? Со своими ночными бдениями, убогими, никому не нужными книжками, скукой, депрессиями, капризами… Красив. Да, не отнимешь. До того красив, что сердце сжимается. От голоса по телефону боль в сердце и спазм в животе. Зачем? А зачем мне квартира в центре? Итальянская мебель? «Лексус» последней модели? Затем. Евгений – штучная работа, любимое дитя природы и обстоятельств. Хочу! Протягиваю руку осторожно, медленно, как к поющей птице, и – хвать! Теперь не вырвется! Да с таким даже по улице пройтись! А связи! Литературная тусовка, местные дворяне, снобы и бездельники всех мастей; а темы для разговоров – без словаря не суйся. Элита. Статус. Порода. А она, Юнона, – банкир. Леди-деньги, и в гробу она видала всех этих бездельников. Презирать-то презирает, а вот поди ж ты… бывает у них, посещает, радуется вниманию и приглашениям. С трепетом объясняет про проценты и вклады. Чувствует глубокое моральное удовлетворение, когда зовут. Вхожа. Имя у нее классное, спасибо матушке. Когда представляется: Юнона, сразу интерес во взгляде, удивление – надо же! Простого человека Юноной не назовут. И всякие попытки опуститься до Юны или Ноны пресекаются на корню. Юнона – и баста!

А эта… блаженная Марта… И ведь дура дурой! Юнона прекрасно помнит – молчит, смотрит, улыбается, а все на задних лапках. Марточка, посмотри! Марточка, как по-твоему? Марточка то, Марточка се. Давно нет, а торчит занозой и ноет…

Евгений говорил, она приносит удачу. Амулет. Талисман. Оберег.

Ненавижу! До сих пор. Навсегда. Себе-то можно не врать.

Они смотрели друг на друга. Юнона, сцепив зубы, та, другая, с неровной рассеянной улыбкой. Горел фонарь с разбитым стеклом, летел косой снег. Умирал запредельный закат. Троицкие колокольни растворились в сумерках, от золотой луковицы осталась слабая светлая точка. Вот… сейчас исчезнет. Исчезла! Теперь – ночь.

Откуда же ты взялась, Марта?

– Марта… ты… как… – Жалкий лепет. – Где ты?! – Глупее не придумаешь.

Где она может быть, как, по-твоему?

– А Евгений знает? Ты… я часто думала… Да, я тебя не любила, но, честное слово! Да скажи ты что-нибудь! – выкрикнула Юнона в отчаянии.

Марта приветливо кивнула и встала. Шагнула из круга света в темноту и пошла в глубь пустого темного парка и через минуту слилась со снегом в своей белой шубе, а Юнона осталась. Замерзшая, она сидела на скамейке и смотрела вслед Марте, никого уже не видя. Наконец с трудом поднялась – колени сковало холодом. Сунула ледяные пальцы в широкие рукава. О Марте напоминали лишь следы в светлом круге – короткая птичья цепочка, невидимая за его пределами. Глухая тишина, летящий снег, пустой парк.

Бред! Это же бред! Этого просто не может быть! Да что же это…

Кажется, она что-то сказала… Что? Не вспомнить. Какое-то слово… шевельнулись губы… слово… может, имя? Юнона. Да! Она сказала «Юнона»! Да! Или… нет?

Юнона вышла из парка в сияющий город – городские шумы, автомобили, толпа – и с удивлением поняла, что плачет. Огни фар и уличных фонарей расплывались, искрили, подмигивали. Лицу было холодно. Она нашарила в сумке мобильный телефон. И сказала, стараясь не всхлипнуть:

– Женя…

Она назвала его Женей! Непозволительная вольность, граничащая с кощунством. Он – Евгений. Так у них принято в семье. С самого первого вздоха – Евгений. Принято бабкой, урожденной… как ее? Черт бы вас всех подрал! Что ей, Юноне, до них? И что им до нее? Ах, Гекуба!

– Женя, я, кажется, заболела…

– Что-нибудь серьезное?

Глубокий теплый бас Евгения, вполне, впрочем, равнодушный, завибрировал в ухе Юноны. Знакомой волны и трепетания в членах не последовало. Что-нибудь серьезное? Это как понимать? СПИД? Заворот кишок? Что в его понимании серьезное? Крамольное раздражение зрело внутри. Не все выдерживают общения с гениями.

– Да так, пустяки. – И с неким неосознанным злорадством повторила: – Женя… Женя, мы не сможем увидеться сегодня. – Вот тебе! Не Евгений, а Женя.

Он помолчал. Кашлянул.

– Ну, что ж… Тогда до завтра? Звони. Поправляйся, Юнона.

Отбой. Коротко, безразлично. Ну и зачем он тебе?

– Твоя проблема в том, что ты хищница! – говорила задушевная подружка Зося, спокойная, как бегемот, мать двоих отпрысков, счастливая домашняя хозяйка. Бывшая вышивальщица бисером. – Тебе нужно поймать, придавить, поставить сверху ногу. Причем если сопротивляется – больше кайфу. А мужчина должен быть мужественным. Твой Евгений… ну что ты в нем нашла? На него ногу не поставишь. И знаешь почему? Не потому, что он сильный, а потому что он никакой. А тебе кажется, он сопротивляется, и это тебя заводит. А ему никто не нужен, и в этом его сила. Он позволяет быть рядом с собой, а если ты исчезнешь, он не заметит. А гонору, гонору! Сноб несчастный, аристократ! Еще неизвестно, какой из него аристократ!

Муж Зоси Савелий – главный редактор местного издательского дома «Арт нуво», и Зося прочитывает все дамские романы, как отечественные, так и зарубежные, которые издаются под его руководством. Юноне казалось, Зося жила не столько здесь, в нашей реальности, сколько в литературной. Жизни она почти не знала за неширокой надежной спиной любящего Савелия, а то, что она все-таки знала, было почерпнуто из вышеупомянутого источника. Не смейтесь! Источник не хуже любого другого – богатые плачут, хорошие бедные парни выигрывают миллион, золушки всех мастей ловят принца, а потом живут долго и счастливо, и так далее, и тому подобное. Скажете, не бывает? Еще как бывает! Зося уверена, что бывает. Зося – специалист в этих делах. Евгений ей не нравится, и она вовсе не считает его принцем, несмотря на происхождение, в которое не верит. А кроме того, бездельник!

– Чем он зарабатывает себе на жизнь, а? – рассудительно спрашивала Зося. – Чем? Скажи, чем? Его писаниями на хлеб не заработаешь. Наоборот! Савелий говорил, он издает книжки за свой кошт, а откуда дровишки? Неужели ты? – Она подозрительно смотрела на подругу. – Ты? А ты читала хоть что-нибудь? Это же невозможно продраться… Это же… Савелий говорит, крутой субъективизм и дешевая инфантильная псевдофилософия! А ведь мужику уже за сорок! Вечный мальчик! А внутри пусто.

Зося журчит, Юнона слушает вполуха, лежит на диване, слегка дремлет, подпихнув под себя подушки. Ей хорошо. Зосин дом – настоящая крепость, и кофе ее хорош, и коньячок на уровне, и холодильник полон. А у нее, Юноны, шаром покати. Зося без претензий, она действительно счастлива. Счастлива! Что удивительно в наше странное время, когда всем чего-то не хватает, – жадные глаза так и шарят локаторами, и мысль долбит: а чего это мне не хватает для полного… так сказать? Удовлетворения потребностей и счастья. У Савелия сомнительная внешность, он бескрыл, не курит трубки, не медитирует, не аристократ. Савелий просто скучная мужская особь. А Евгений наоборот… Ох, Евгений!

Мальчик или не мальчик, а… личность! Внешность, высокомерие, лоск – хозяин жизни! Со всеми на «ты» – фигурально выражаясь, конечно. Он и с бездомной собакой на «вы». Никакой фамильярности. Насчет писаний… Юнона попробовала как-то пролистать книжку Евгения. Не осилила с ее экономическим. А Евгений поднялся еще на пару ступенек пьедестала, а его тусовка… ой, извините, фан-клуб, показался недосягаемым, хотя и сомнения зародились – неужели читали? Неужели поняли? Неужели «всосали», как говорит соседский недоросль Харитон.

Появляясь на публике с Евгением, Юнона упивалась взглядами, даром что в основном молчала. Сказать ей было нечего. Но ведь и Марта молчала, не баловала болтовней. Евгений – психолингвист. Что это такое, Юнона представляет слабо. Евгений снизошел, объяснил, но она не поняла. То есть по частям вроде поняла, а вместе нет, не лепится, а главное – зачем? Юнона – банкир. Она могла бы рассказать о том, как работает банк и делаются деньги… тут она дока! Но эти выше денег! Интеллектуалка и переводчица Лола, подержанная лошадь, обскакавшая полмира, будучи изрядно на взводе, забыв, что в этой среде нужно остро соответствовать, а может, не сочла нужным, ляпнула когда-то Юноне эдак запросто, в рабоче-крестьянской транскрипции:

– Женька – козел! Любовь всей жизни – эта ломака. Тебе не светит. Никому не светит. Поняла, подруга? Потому что не способен, ярко выраженный нарциссизм, клиника, и… и… вообще.

Юнона до сих пор помнит. Тогда она промолчала, но подумала – посмотрим! Юнона – воин, отступать не привыкла.

Лолу на самом деле зовут Любой. Свое плебейское имя она терпеть не может. Ломака – это Марта. Что такое нарциссизм, Юнона не знала, но посмотрела в Интернете. «Вообще» значило, что Лоле не обломилось.

А ей, Юноне, обломилось. Ошиблась Лола.

Марта… Нужно было видеть, как Евгений подавал ей шубу! Как бережно, трепетно, нежно, улыбаясь бессмысленной и глупой улыбкой, укутывал, поправлял шарф – легкий синий шелковый шарфик, – застегивал. Марта рассеянно не попадала в рукава, благодарила, проводя ладонью по его лицу, улыбаясь своей мерзкой потусторонней улыбочкой…

Ангелоподобная. Angelica. Сколько можно? Отпусти ее с миром! Не отпускается…

Юнона набрала Зосю. Душа рыдала и требовала участия.

– Зось, я бросила Женьку, – сообщила Юнона тускло, сама не зная, верить ли, а только вдруг подумала, что хватит. Хватит! Достал. Козел. Псевдофилософ.

– Кого? – не врубилась Зося, привыкшая к «Евгению».

– Женьку. Надоело.

– Евгения? Ты его… что? А…

– Бросила. И еще… – Юнона замолкает. Зося тоже молчит, переваривает новость. Даже дышать перестала.

– И еще… ты знаешь… – Юнона колеблется.

– Ну?

– Я. Видела. Марту. – Сказала, как в омут головой бросилась.

Зося ахает. Пауза. Проходит бесконечная минута. Зося молчит. Юнона отключается, сует мобильник в сумку.

Улица вибрирует в огнях реклам. Народу заметно поубавилось. Юнона шагает как робот, не замечая массовки. Шагающий робот. Рекламирующий… а что же он у нас рекламирует? Мобильники? Ароматизированные прокладки с усиками? Суперпятновыводитель «Галактика»? Или практикум-семинар «Как добиться успеха в этой долбаной жизни и любви ко всяким козлам»?

Она устала. Жизнь тускла, впереди пустота. Ночные бдения в любимом кабинете. Ямщик, не гони лошадей, мне некуда больше спешить, мне некого больше любить…

Каждому свое. Хотя, если подумать, не худший вариант. Она любит цифры. Она, можно сказать, финансовый гений. Вот так. Каждому свое, и не вздумайте сорваться с поводка! Не получится. Да и нужно ли?

И теплая мелкая мстительная радость в душе из-за Женьки – последнее слово осталось за ней. Освободилась, дура. Послала. Теперь не нужно лезть из шкуры, чтобы соответствовать. Не по Сеньке колпак… или как там полагается? Шляпа? Шляпа – это она, Юнона. Юнона в шляпе.

Большое искусство – знать свое место.

И не нужно больше врать, что читала эту муру. И закатывать глаза в восторге. Юнона невольно рассмеялась. Свобода! Свобода и одиночество.

Мелькнула было мысль позвонить ему и рассказать про Марту, но Юнона эту мысль уничтожила в зародыше. Это теперь не ее проблема. Разбирайтесь сами…

Глава 29

Евгений

К вечеру снег повалил обильно. Машина буксовала. Ворота кладбища едва угадывались. Евгений бросил машину у ворот и вошел через боковую калитку, которая была не заперта. И пошел по главной аллее, уворачиваясь от ветра, а потом полез по сугробам. Перчатки он забыл в машине и теперь держал руки в карманах. Он двигался целеустремленно, напоминая автомат, ничего не видя из-за ослепляющего снега. Предвкушал, как потом… после разговора и покаяния, пустой и легкий, он доберется до дома, запрет за собой дверь и останется один. Зажжет все светильники и поставит близкого по духу Шопена – так же высокомерен, вселенски одинок, над толпой…

Завыла не то собака, не то волк. Короткий взлай-взвой с истеричными нотками. Евгений вздрогнул и остановился, прислушался. Кладбище было сравнительно новое, за городом, у леса. «Дурацкая затея… не нужно было к ночи», – мелькнула мысль. Завтра тоже день. Но он человек традиции, была традиция именно сегодня, шестого января, в ее день рождения. Она будет ждать.

Он лукавил. Не только традиция. Была еще… Юнона… Тяжесть на совести, Юнона. И вдруг свобода! Как его угораздило… от тоски, от одиночества… все мы стадные животные. Не его женщина, он пытался прекратить их отношения, но… «Как Колобок», вдруг подумал, от Лолы укатился, а от Юноны не укатишься. Юнона… страшная женщина, из тех, что ломают хребет… любителям Шопена. Разве он не понимает? Понимает. Леди-деньги. И вдруг она позвонила и сказала… О господи! Свобода. Вернее, она ничего такого не сказала, но он понял! Понял, что все! Финита. И какая разница, что послужило причиной… Ему все равно! Свобода.

Евгений был высокомерен, малодушен и нерешителен. Антураж играл свиту короля, а король был слабый. Леди-деньги вдруг позвонила и сказала… И мгновенно воссияли свет и радость. Лишь бы не передумала. И по традиции он шел к Марте… сказать, что он… что они по-прежнему вместе. Повиниться, склонить непутевую голову, получить прощение. Припасть.

Вой повторился ближе и, кажется, сзади. Евгений резко обернулся, всматриваясь в мельтешащий снег. Кругом закипало невообразимое – крутился снежный смерч и толкал в спину. И вой! Евгений вспомнил, что бездомные собаки нападают на людей, что-то такое он где-то читал. Вой раздался снова, завыли совсем близко, в несколько глоток, явственно, протяжно, угрожающе. Евгению померещился стягивающийся круг тварей с задранными к небу оскаленными мордами, и он тяжело побежал, как ему казалось, назад к воротам. Бежать было трудно, он ослеп, задохнулся и упал на колени. И тогда закричал. Крик его был слаб и немощен. Он почувствовал, как его толк-нули в плечо, отшатнулся и попытался встать, опираясь на руки. Его снова толкнули, мелькнула крупная лобастая голова. Он видел, как подтягиваются из пелены бесшумные серые тени.

«Безумие… безумие… нелепость… да что же это…» – бормотал Евгений. Он взмахнул рукой, отгоняя зверя, и тот, зарычав, вцепился в рукав дубленки. Евгений увидел длинные желтые резцы, почувствовал горячее нечистое дыхание на своем лице и потерял сознание…

Сквозь обморок он слышал выстрел, громкий визг, крики и отборный сочный мат, показавшийся ему музыкой. Его схватили за грудки и оторвали от земли.

– Живой? – рявкнули басом и дохнули густым перегаром.

– Живой, – хотел сказать Евгений, но голос ему не повиновался. Ноги тоже ему не повиновались, и он ухватился за здоровенного мужчину в распахнутом тулупе.

– Стоять можешь? – спросил мужчина. – Думал, не успею! Аж дух вышибло, так бег! Здоровый, зараза! – Он пнул валенком тушу зверя.

– Это волк? – пролепетал Евгений.

– А кто его… темно ж. Может, и волк. Или собака. Тут собак полно, одичали, жрут друг друга. Зимой жрать нечего, сам понимаешь. Они и жрут. Считай, повезло! А вы чего тут ночью? Дня мало?

– Как-то так… – промямлил Евгений. Ему показалось глупым рассказывать этому человеку о традиции.

– Приспичило?

– Ну… да.

– Бывает. Пошли!

– Куда?

– Ко мне! Чайку примем за спасение, отойдешь, баба твоя там сама не своя.

– Кто? – не понял Евгений.

– Кто? – повторил мужчина. – Женка твоя… или кто она тебе. Прибежала… Дверь стукнула, я аж вскинулся – неужто не запер? Тут ухо надо востро держать. Вбегает и кричит, там волки напали! Скорее! Я за ствол и ходу!

– Женщина?

– Ну. Я и побег. Успел, слава богу.

– Но я… право… – пробормотал Евгений, присматриваясь к мужчине, думая, что классический делириум тременс[4] налицо. Но… почему женщина? Опытные люди утверждают – зеленые черти, а не женщина.

– Идешь? Там разберемся. Ух и накатим сейчас! За спасение! Тут чаще за упокой, а мы за спасение. Во как привалило, живую душу спасти. За свои грехи рассчитался, какие ни есть, все разом!

И Евгений потащился следом за спасителем, щупая прокушенный рукав, прикидывая, а не придется ли теперь вкатывать сыворотку от бешенства.

В сторожке было тесно и очень жарко. В буржуйке ярко полыхали сосновые дрова. Пахло смолой.

– А где ж… баба? – удивился мужчина. Он шагнул за занавеску, пошуршал там, вышел с растерянным видом. – Ушла? – Он озадаченно уставился на Евгения. – Может, в машине?

Евгений позвенел ключами от машины.

– Чудеса, да и только! – сказал мужчина. – Садись!

Лепет Евгения, что он за рулем, хозяин в расчет не принял. Сказал коротко:

– Утром и поедешь! А сейчас стресс снимем. Не-е-е, ты мне теперь вроде как крестник, я тебя просто так не выпущу. Знаешь, как здесь одному… я, правда, привык, а поначалу – не приведи господь!

– Так куда ж она делась? – пригорюнился он после третьего стакана, свесил голову, подперся рукой. – Прибежала, как ангел, вся белая, волос рыжий, глаза такие… как огнем полыхают синим… кричит: там человека убивают!

Евгений не отвечал. Он пьянел мгновенно даже от благородных напитков, а напиток в сторожке был самопалом жуткого сизого цвета и запредельной крепости. Он откинулся на скамью, не успев закусить салом с хлебом и луком, и вырубился. Мужчина посмотрел с сожалением, даже презрительно. Налил себе снова. Выпил. Крякнул. И задумался о жизни, о ее бренности, о непознаваемом, которого навалом, особенно в ночь перед Рождеством, да еще в таком месте. Плодом раздумий был вывод о том, что баба эта… то есть женщина… даже не женщина, а дух… и было оно ангелом-хранителем этого слабака. Некоторое время он рассматривал храпящего Евгения. Дубленку тот так и не снял, шарф сбился за ухо, рот некрасиво приоткрылся. Храп был не молодецкий, как храпели мужики в семье спасителя, а какой-то скулящий, с присвистом. Слабак, подумал мужчина. И вот этому назначен такой ангел! Рыжий, с синими глазами! А какой ему самому ангел назначен? Какой-нибудь задохлик. По закону компенсации. Во-во! Этот по слабости все время нарывается, ему и ангел сильный полагается, а ему… мужчину звали Слава, а ему, Славе… то-то и оно. Он посмотрел задумчиво на свои пудовые кулаки, перевел взгляд на ружье… Он и сам в случае чего. Еще и ангелу подмогнуть сможет в случае чего… правда, он сам… этот, как его… агностик, но черт… то есть, кто ж его знает… может, и существуют… они. И он, Слава, своими собственными глазами… сподобился… вот!

Ночью снегопад прекратился. Слава вышел на крыльцо проветриться. Бутылек он прикончил и теперь чувствовал, что надо проветриться. Небо посветлело уже, и звезды поблекли. Сторожку замело по крышу. Тишина звенела. Воздух был ледян до дрожи и сладок. Слава почувствовал, как защипало в глазах. Он раскинул руки и заорал:

– Э-э-эх! Жизнь моя!

Он кричал еще что-то, нисколько не стесняясь – ночью на кладбище пусто, даже одичавшие собаки попрятались. Рев вырывался из его молодецкой глотки, он и сам не знал, чего орет, но что-то требовало выхода, мощно рвалось наружу, уходило в небо – не то благодарность за то, что жив, не то вопрос: а что дальше? Эхо металось между белых памятников, улетало в лес и пропадало среди деревьев.

Покричав, Слава, опустошенный, благостный, невесомый, вернулся в сторожку, повалился на топчан и уснул сном праведника, как провалился.

Евгений очнулся ранним утром и повел взглядом, соображая, где находится. Обстановка была, мягко выражаясь, не того-с. За занавеской храпели так, что дребезжали стекла в маленьком оконце. Голова раскалывалась, и Евгений с трудом припомнил вчерашний вечер. Собаки! Или волки. Он посмотрел на изувеченный рукав дубленки. Потискал в ладонях лицо. Нелепая история. И вдруг вспомнил – женщина! Он стащил себя с лавки, охнув от боли в отлежанных боках. Скрипнув дверью, вывалился на крыльцо и зажмурился, даже рукой прикрылся – так резануло по глазам. Мир вокруг был бел, бел без полутонов, без оттенков, без теней. Первозданно бел. Таким же белым было небо. Дорожки и памятники занесло. После некоторых усилий Евгений рассмотрел ворота, прикинул, где может быть машина и сумеет ли он запустить двигатель.

Он вернулся в сторожку, прислушался к храпу Славы. Вытащил бумажник, вывалил все, что там было, на стол, положил сверху свою визитку и на цыпочках пошел вон.

К его изумлению, бойкий тракторок уже чистил дорогу – ожидался наплыв посетителей.

Он ехал осторожно, рассматривая белый оживающий мир. Из труб потянулись прямые сизые дымы. Мысли Евгения были путаны и бессвязны. Он все время поглядывал на разорванный рукав – ведь было! И Слава с ружьем тоже был! И жуткое пойло, и хлеб с салом и луком! Было.

И женщина. Рыжая, с синими глазами. Он знал ее, но не желал себе признаваться.

Боялся? Может, и так. Господи, да что мы знаем о том, что… там? За пределом?

Выкатилось бледное солнце, снег полыхнул ему навстречу. Небо на глазах голубело, меж сугробов наметились голубые же рельефные тени.

«Ну, скажи! – приказал себе Евгений. – Ты же прекрасно знаешь! Это была… она

«Да что я знаю! – вскричал он мысленно. – Я ничего не знаю! Были собаки, был человек с ружьем! Была, не была… Не знаю!»

– Все во мне восстает против… я интеллигентный человек, я не страдаю кликушеством, – уговаривал он себя. – Не что иное, как классический делириум тременс кладбищенского сторожа. Горячечные видения. Вот. И больше ничего.

И тотчас стало ему тоскливо, будто отняли что-то, обещанное чудо, даденное уже и вырванное из рук.

– Марта! – сдался он, даже руками взмахнул. Машина вильнула. – Марта, я же подыхаю без тебя!

Он вспомнил не то собак, не то волков и содрогнулся.

– Марта… Марта… Марта…

Евгений плакал, шмыгал носом, утирался изувеченным рукавом, всматривался в полузанесенную снегом дорогу и думал, что… неужели есть смысл? Во всем этом? В жизни, в мире, во всем? Наверное, есть. А если есть смысл, то есть и надежда? Значит, недаром мы все тут, в одно время… И в каждом – смысл!

Смысл и надежда, повторял Евгений, не имея сил додумать и объяснить себе, что это значит.

Смысл и надежда… Мысли путались, не собрать было, Евгений тряс головой, чтобы не уснуть, даже укусил себя за руку…

Глава 30

Екатерина и Галка

…А жизнь тем временем катилась своим чередом. И в один далеко не прекрасный момент случилось то, чего я так боялась! Рок, судьба, фатум. Иными словами, письмо из мэрии с печатями, исходящим номером и лиловыми подписями особ, облеченных властью, со всякими крючкотворными «сим доводится до сведения» и «согласно решения районного совета» с сообщением, что согласно плану застройки нашего района в текущем году, принятого десятой городской сессией в таком-то году, исходя из циркуляра номер такого-то и согласно еще чего-то там… короче, мой дом подлежит сносу. Я вновь и вновь продиралась через смысл канцелярского текста, с трудом понимая, чего они от меня хотят. Моя частная застройка была последней в нашем районе, и я знала, что меня ожидает. Знала, но надеялась, что про меня забыли, посмотрели сквозь пальцы, потеряли документы и вообще реестр частников в нашем районе сгорел синим пламенем в результате пожара – в смысле, избирательно загорелся именно мой ящик. Знала, но не ожидала, что вот так, внезапно. Когда-нибудь, но не сейчас и не сегодня. И вдруг как гром с ясного неба! Мне предлагают на выбор квартиры в домах в новых районах – в индустриальной зоне, на севере, и в Посадовке, где сдается в первом квартале восьмиэтажный дом. И то и другое мне не нравится, но, похоже, деваться некуда. Посадовка хотя бы зеленая зона, там большой парк, переходящий в лес, и неглубокая речка Донка с песчаным дном. Придется покупать машину, оттуда черта с два куда-нибудь доберешься. Я позвонила Галке и пожаловалась. Она разахалась и закричала, что тотчас выезжает и чтобы я держалась. Не знаю, что она имела в виду. Час до ее прихода я бродила по дому, представляла, что я уеду, брошу его, а его снесут. Подгонят рычащий бульдозер и…

Я прислонилась к стене, погладила обои. Дом строил дядька, мамин брат. Мне он достался по наследству. Двоюродному брату Николаю отошла машина и дача, а мне дом и «Королевская охота». Дом… громко сказано! Домик. Прянично-карамельный домик из сказки, с любовью сработанный дядькиными руками. А теперь его под рычащий бульдозер…

Меня охватило чувство близких перемен – что-то закончилось в моей жизни, какой-то этап, эра, виток, и я вступаю в неизвестность. Рушится привычный теплый и уютный мир, пойдет под нож крошечный садик за окном, абрикосовое деревце и три куста роз – красных, кремовых и желтых. Ситников однажды купил их на выставке цветов и сам посадил, чем страшно удивил меня – к растениям он был вполне равнодушен, из цветов узнавал одну ромашку, а тут вдруг такой приступ агрофилии. Ходил, выбирал место, чтобы и тень, и солнце, и отсутствие сквозняков, как объяснил продавец-садовод. Брови нахмурены, губы сжаты, в руках лопата. Мужик при деле, любо-дорого посмотреть. Я сунулась было с советами, но он пресек на корню: сиди, женщина, и молчи! Земледелие – мужская работа. Сделай лучше кофе.

Последняя ниточка между мной и Ситниковым. Мне приходит в голову, что я могу забрать розы с собой и высадить на балконе. У меня теперь будет балкон, и ступать на землю я буду не с крыльца, а с пятого, десятого или пятнадцатого этажа. Впрочем, дом в Посадовке восьмиэтажный, так что никаких пятнадцатых этажей.

Я сделала кофе, вынесла ему в сад. Он, загоревший на жарком еще осеннем солнце, деловитый, с влажным от пота ежиком волос, уселся на крыльце, взял чашку. Попробовал, кивнул. «Может, руки вымоешь?» – спросила я. Он посмотрел на свои испачканные землей руки, вытер о джинсы и сказал, что земля не грязь. После чего с удовольствием принялся за кофе.

Я смотрела на розовые кусты в снегу, на них еще торчали черные скукоженные листья.

Хватит! Хватит. И не вздумай реветь!

Потом прилетела Галка, и мы ревели уже вдвоем. Как по покойнику.

– Ладно! – припечатала Галка. – Хорош реветь! Жизнь продолжается. Пашка ждет ребенка, хочешь к нам крестной? А я буду баба Галя.

– У Пашки будет ребенок? Ты не говорила!

– Я и сама не знала. Ребята только вчера сказали. Знаешь, Катюха, я поняла одну вещь. Все в мире относительно. Я жалела, что у меня с Иваном не получилось, что я его типа отшила. Ты не поверишь, бежать хотела, мириться, так тяжело на сердце, не передать! Как подумаю, что сама, своими руками, а ведь могло получиться, впору завыть. Вспоминала, как мы ходили на его выставку и он рассказывал про каждую фотографию, радостный, глаза сияют, представлял меня друзьям, а те с уважением, ручку целуют, художники, артисты… А я стою, ни живая ни мертвая, только силой воли руку не выдергиваю. Пришлось даже маникюр сделать. Я тысячу лет не выходила из дома! Кухня, Веник… глаза б мои не видели! Лежу ночью, ревмя реву. А тут ребята пришли и сказали, что ждут бебика. И сразу Иван отодвинулся! Может, и тебе? – Галка смотрит на меня просительно.

– Может, и мне… что? – не поняла я.

– Ну, ребеночка. Ты подумай, Катюха.

Я молчу. Я не знаю, что сказать. Оптимистка Галка считает, что плохи мои дела и от жизни нужно урвать хоть что-то, пока возможно. Галка читает в моем лице как в открытой книге.

– Катюха, я не то хотела сказать! – Она порывисто обнимает меня. – В смысле, ты еще встретишь хорошего человека, а пока, чтобы не терять время… – Запутавшись, она умолкает.

Конечно, встречу. Но не такого, как Ситников, не надейтесь. Ситников – штучная работа, и мы обе это знаем. Через три дня Новый год, и Ситников со своей моделькой на Канарах или в Риме. А я дома, одна, и Галка предлагает мне завести ребеночка, пока не поздно. И мой дом сносят. А говорят, жизнь полосатая. Полоска светлая, потом темная, потом снова светлая. А где моя светлая? И куда прикажете девать Купера? Тут у него свобода, а там… В глазах снова защипало.

– Новый год! – фальшиво радуется Галка, делая вид, что не замечает моих слез. – Елка! Обещают обильные снегопады. Можно на лыжах в Еловицу… Катюха, возьмем мой выводок – и в лес шишки сбивать! Хочешь?

– Хочу. Поможешь переехать?

– А то! Позовем Павлушу, ребят с его работы, Лешку Добродеева! Устроим субботник. Мы тебя не бросим, не бойся!

– Я хочу пересадить розы…

– Розы? На балкон? – Галка на миг задумывается, смотрит на меня долгим взглядом.

Сейчас ляпнет про Ситникова, думаю я и внутренне сжимаюсь. Но Галка лишь отводит глаза.

– Так, нужно составить план переезда и закупить коробки, – деловито говорит Галка. – У меня опыт, я три раза переезжала. Знаешь, Катюха, может, это и к лучшему. Ты начнешь новую жизнь, полно соседей, будешь среди людей. У меня за тебя всегда душа болела: а как ограбят? У тебя ни мужика, ни собаки, одна на выселках. А в большом доме безопаснее. Всегда кто-нибудь в гости заглянет, все слышно. А когда уезжаешь, можно ключи соседям оставить, чтобы цветочки поливали. Среди людей всегда теплее. Мы все праздники с соседями гуляли, помнишь?

– Помню. Мне придется купить машину, – говорю я невпопад.

– Купим! – радуется Галка. – Иномарку! Японскую! Будем кататься.

В общем, одни радости, одни беспросветные радости и скребущие радостные кошки в душе.

– Мы посадим на твоем балконе розы, – мечтательно говорит Галка. – Если они примутся, это будет маленьким чудом. Представляешь, ты сидишь, пьешь чай или кофе, а они цветут! Представляешь? То есть мы вдвоем сидим и пьем. Или вино.

– Представляю, – отвечаю я, хотя представить себе не могу ни нового дома, ни роз на балконе.

– Кушать не хочешь? – озабоченно спрашивает Галка. – Я принесла котлеты. У тебя есть вино? По-моему, с прошлого раза осталось, когда приходил Иван… – Она мимолетно вздыхает. – Давай перекусим, а то я за разговорами чего-то проголодалась. Ты не забыла, что скоро Новый год? – спрашивает она через минуту. – Я испеку «черного рыцаря». Принесешь «Асти». Ох, и кутнем, Катюха! Люблю Новый год! Выше нос, Катюха! Слушай, я тебе такое платье присмотрела в бутичке в «Мегацентре»! С ума сойти! Черное! Тебе идет черное, и стразики по вороту. И волосы поднять и заколоть. Ты же у нас красотка, Катюха. Просто загляденье! А мне черное не идет, мне лучше красное. Пойдем купим тебе, завтра же, прямо с утречка! Пошли?

В голосе ее восторг, глаза горят, на щеках румянец. Спасательные работы в разгаре. Я подавляю вздох и киваю.

– Ты хоть елку на площади видела? – спрашивает Галка, чтобы отвлечь меня. – А помнишь прошлый Новый год?

Помню. Конечно, помню. Воспоминание не из веселых. Мы хоронили Марту. Я с тех пор никого из них не встречала, кроме Нины. Еще Леша Добродеев звонил несколько раз. Больше никто. Галка видела в городе Евгения с Юноной…

– Как, по-твоему, у них сложится? – Галке хочется поговорить о любви. – Они красивая пара.

Я пожимаю плечами. Мне неприятно, что Евгений так быстро утешился. А с другой стороны – жизнь коротка, нужно спешить урвать. Вечная любовь только в сказках и легендах, мы же – люди приземленные. Юнона – женщина-воин, от такой не убежишь. Я вспоминаю, как она смотрела на Евгения, когда мы собирались у Паши с Ниной. Теперь не собираемся, дружба закончилась. Ушла Марта, и отношения рассыпались, как карточный домик.

Марта… Мы с Галкой иногда вспоминаем под настроение, пробегаем по тем событиям, пытаемся объяснить, истолковать и понять, что это было. Особенно под бутылку красного вина – Галка любит красное вино. Что это было… Постепенно что-то забывается, сглаживаются мелочи, и взамен вырисовывается нечто новое. Это называется мифотворчество. Людям нужны сказки. Марта – над, высоко в синеве, как сказал однажды Леша Добродеев.

Кстати, мне как-то позвонил доктор Лемберг, долго церемонно извинялся за беспокойство – его интересовало, как я. «Ночные кошмары, голоса, видения, странные фантазии? – с надеждой спрашивал он. – Возможно, внезапно пробудившиеся таланты? Вокал? Тяга к живописи? К сочинению стихов? «Ничего такого, – ответила я, – здорова и благополучна». Мне показалось, он был разочарован.

Ни Лолы, ни Ивана я ни разу с тех пор не видела. Впрочем, я об этом уже, кажется, говорила.

Я не знала Марту, нас столкнуло всего дважды. Трижды! Она была в трансе, застывшая, неживая, она была как манекен, как кукла… А тогда, в больнице, вдруг взглянула осмысленно! И потом, в палате Паши… Она была разная! Для каждого из нас она была другой. У каждого из нас своя Марта.

Марта – мостик между мирами, считает Галка. Медиум. Она слышала голоса с той стороны и потому сидела неподвижно. Она – монада, божья искра, считает Галка. Она купила себе «Азбуку непознанного» и черпает оттуда всякие непостижимые истории, примеряя их к Марте. Кроме того, Галка благодарный зритель тэвэ-передач на ту же тему, что здорово подталкивает ее и без того богатую фантазию.

– А что, среди нас полно всяких потусторонних сущностей, это научно доказанный факт, – авторитетно говорит Галка. – Ты только не смейся, Катюха! Есть специальная аппаратура, всякие датчики, да и очевидцы не дадут соврать. Эти сущности живут среди нас, никуда не лезут, не вмешиваются, только наблюдают. Вот и Марта! Помнишь, домработница рассказывала, что она все время сидит дома и книжки читает? То-то и оно, – говорит Галка многозначительно. – Жаль, что мы с ней не встретились, – вздыхает она. – Знаешь, Катюха, я думаю, она на самом деле погибла еще в первой аварии, когда взорвали их машину, а неизвестная сущность взяла и вселилась в ее тело. Что-то у них там случилось, и ей некуда было деваться. Заблудилась в космосе и залетела сюда к нам. Или потерялась. Или из параллельного мира. Взяла и вселилась. Они иногда вселяются. Пережидают, а потом улетают насовсем. Иногда не выдерживают и вмешиваются, помогают людям, жалеют.

– Если бы не Марта, – говорит Галка, – представляешь, что было бы с Пашей? А потом ее позвали, в смысле, обнаружили и вышли на связь – после второй аварии, а она сидела и ждала, когда за ней придут. Готовилась к переходу. А потом начался переход, и это дело обычно происходит в холоду́, поэтому она сидела в парке под снегом, а потом в пустой холодной квартире. Ученые не могут объяснить, но почему-то им нужен холод, и рядом с ними всегда понижается температура.

– Так что она жива, только где-то в другом мире, – говорит Галка с уверенностью. – А тело – это всего-навсего бренная оболочка и тлен. – Она пренебрежительно машет рукой. – Она помнит нас, можешь даже не сомневаться. И видит. Скучает, наверное. Смотрит вниз, улыбается. Евгений далеко не дурак, ну-ка вспомни, как он называл ее? Ангелоподобная! То-то и оно! – говорит Галка. – И кошка! И мальчик-музыкант! То-то и оно. Мы же ничего… ну ничегошеньки не знаем!

Я не возражаю. Галкин голос журчит как ручей.

– Знаешь, я думаю, что она иногда приходит, обязательно зимой, они у себя привыкли к космическому холоду, и тогда с нами случается что-то хорошее, чудо случается. Я часто о ней думаю. И вчера думала. А потом пришли ребята и сказали, что ждут ребеночка. А позавчера я чуть не упала, представляешь? И все-таки не упала. Скользота страшная, тротуары не чистят. Она как оберег или талисман. Нужно верить в чудо, Катюха. Я же могла сломать ногу или вообще убиться, но не упала, удержалась. Нужно только верить! Понимаешь, Катюха, нужно верить!

Интермедия

Слово о Марте

…Жила-была женщина, и звали ее Марта. Обыкновенная, ничем не выдающаяся, рыжеволосая, с сияющими синими глазами. Она мало говорила, больше молчала. Кто-то восхищался Мартой, кто-то, наоборот, не любил ее. Но и те и другие чувствовали, что она… другая. Я не была с ней знакома, и все, что мне известно о ней, я знаю от разных людей. От тонкого и деликатного Евгения Немировского, от шумного и восторженного Леши Добродеева, от доброй и мягкой Нины, от фотографа-художника Ивана Денисенко, пьяницы и фантазера. От ревнивой и злой Лолы. У каждого из них была своя Марта…

Другая… Все мы другие! По-разному другие. Возвращаясь к историям о Марте, я пытаюсь убедить себя, что ничего необычного в них нет. Если разобраться, да разложить по полочкам, да подумать хорошенько, то все кусочки мозаики лягут на свои места и в них не останется ничего фантастического. Теплота и свет, которые она излучала, ее странные состояния и исчезновения, мистическая связь с мальчиком-пианистом, и даже кошка Веста, не сводившая с нее взгляда… что тут правда, а что лишь наше воображение?

Нина рассказала мне, что Юнона видела в парке Марту. Ей об этом по секрету рассказала подруга Юноны Зося…

Иван Денисенко тоже видел Марту, она кивнула ему и улыбнулась. Иван рассказывает об этом всем, кто готов слушать, иногда плачет, бьет себя в грудь и кается, что грешник…

Евгений, стесняясь, рассказал Паше, что Марта спасла ему жизнь. «Понимаешь, это было как чудо, – сказал Евгений. – Я не понимаю, я не верю, я чужд мистики, но ведь было! Было!» Он с надеждой смотрит на трезвомыслящего банкира Пашу. Паша пожимает плечами и молчит. Он не знает, что сказать. Он тоже видел Марту…

Они действительно верят, что видели ее! Понимая разумом, что это невозможно, они тем не менее верят. И странная вещь: по их словам, они в тот момент находились на жизненном перекрестке, стояли задумавшись, не зная, куда свернуть. И тут вдруг… Марта!

Мне кажется, я тоже видела ее… Один короткий миг, одно мгновение. Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти ее лицо, улыбку, взгляд… но всякий раз картинка расплывается, бледнеет и исчезает.

Кто знает, кто знает… Что есть правда, а что вымысел? Игра нашего воображения? Жажда чуда? Попробуйте ответить, если сумеете.

Возможно, когда-нибудь придет осмысление ее истории, понимание, объяснение…

Или не придет.

Да и нужно ли?

Глава 31

С Новым годом!

…Тридцать первое декабря. В углу гостиной стоит маленькая елка. Последняя елка в моем доме. Каждый день в моем доме теперь последний. Не будет больше ни декабря, ни елки…

Настроение… Представляете? Говорят, с каким настроением встретишь Новый год, с таким и проживешь. Я достаю новое платье, купленное по настоянию Галки. Оно напоминает мне то, другое, с бессовестным разрезом.

…Ситников неожиданно позвонил и сказал: «Можно я с вами?» А я не знала, что ответить – растерялась. Держала трубку у уха, молчала, надеясь, что он не слышит, как колотится сердце. «Кладите вы первая, – сказал он. – На счет «три»! Раз, два, три!» Я смотрю на телефон. Телефон молчит. Я вздыхаю. Расстегиваю платье, «вступаю» в него и тяну вверх, изгибаясь. Узковато, все рельефы на виду. Но что-то в нем есть, конечно. Спина прямая, «чин ап»… то есть подбородок навскидку, взгляд дерзкий. Метнуть и увести в сторону загадочно. Разучилась, не получается. Я сомневалась, но Галка пихнула меня локтем и сказала тоном, не терпящим возражений: «Берем!»

Я постояла перед зеркалом, подняла волосы, заколола янтарной заколкой. Звонок мобильного телефона заставил меня вздрогнуть, и мысль обожгла: а вдруг?

Это была Галка.

– Катюха, ты как? – закричала она. – Готова? Заскочи в гастроном, возьмешь майонез, не хватило на салат. Голова кругом! Давай, ждем!

Я упаковала подарки детишкам, достала из холодильника майонез, сунула в сумочку духи для Галки. Звякнул телефон – оператор сообщил, что такси у дома.

Открыла мне Ритка, Галкина младшенькая, и сразу взяла быка за рога:

– Тетя Катя, а что ты мне подаришь?

– А что ты хочешь?

– Детский компьютер!

В мое время девочки хотели куклу. Детский компьютер – громоздкое разноцветное сооружение с клавиатурой, умеющее разговаривать, купленное по наводке Галки.

– Очень хочешь? – уточняю я.

– Очень, очень, очень! – заверещала Ритка.

– Тогда мы с Дедом Морозом…

– Дедов Морозов не бывает! Нам в школе говорили!

– Как это – не бывает? А подарки кто приносит?

– Мама и ты!

– Катюха! Привет! – В прихожую выскочила Галка, румяная, разгоряченная, с кухонным полотенцем через плечо. – Как это не бывает? – с ходу включилась в дискуссию. – Еще как бывают! Вот мы пойдем на площадь елку смотреть и Деда Мороза, а ты сиди дома, раз не бывают!

– Ладно, бывают, – согласилась хитрая Ритка.

– Катюха, раздевайся, давай шубу! – Галка вдруг ахает: – Какое платье! Шикарное! Просто шикарное! А ты не хотела! Скажи мне спасибо!

– А где Веник? – спрашиваю я.

– Папа удрал к бабушке! – кричит Ритка. – Она и нас приглашала, но мы не захотели. Ну его на фиг!

Галка отвешивает ей подзатыльник. Пожимает плечами и шепчет мне, косясь на Ритку:

– И правда, черт с ним! Нам и без него супер-пупер.

Я определяю подарки под елку. И вся троица – старшенькие, Славик и Лисочка, и Ритка тут же усаживаются на диван, не сводя взглядов с ярких упаковок.

– Мама, можно… ну мама! – ноет Ритка.

– Только попробуйте! – говорит Галка.

– А когда?

– Когда я скажу! Скажите спасибо, что не утром! До утра эта команда не доживет, – говорит она мне.

В начале двенадцатого мы усаживаемся за стол.

– Катюха, открывай шампанское! – командует Галка. – Будем провожать!

Открыть шампанское я не успеваю, в дверь звонят.

– Это Аля! – хихикнула Галка. – Со своим кавалером. Посмотрим на это чудо.

Она бежит в прихожую. Я слышу ее душераздирающий вопль и вскакиваю. Грабители!

И застываю на пороге прихожей, опираясь плечом о косяк. Мне кажется, я сейчас упаду – коленки мои подламываются, жаркой волной окатывает с затылка до пяток, губы пересыхают. Ситников, отряхивая снег с дубленки, пристраивает ее на вешалку. Галка повисает у него на шее. Он смотрит на меня поверх Галкиной головы в светлых кудряшках. Мы смотрим друг на дружку…

– Вот, шел мимо, – говорит он хрипло и откашливается. – Дай, думаю, зайду, поздравлю с праздником. Не прогоните?

Галка испускает новый восторженный вопль. На шум выбегают детишки, в прихожей определяется куча мала. Ритка тоже визжит и тут же запускает ручонки в изрядных размеров торбу, принесенную Ситниковым. Славик и Лисочка не отстают от Ритки. А Галка висит на ситниковской шее и не обращает ни малейшего внимания на вызывающее поведение молодняка.

…Ситников открывает шампанское.

– За старый год! – кричит Галка.

Она сияет. Короткие прядки волос, крутые кудряшки, намертво схваченные лаком, стоят дыбом; скулы рдеют розами; она суетится и совершает массу ненужных действий – поправляет скатерть, переставляет тарелки, раздает материнские тычки шалящим детишкам. Она счастлива. Я поминутно взглядываю на Ситникова. Мы сталкиваемся взглядами, и я поспешно отвожу глаза. Он тем не менее ухитряется подмигнуть мне. Но я вижу, что он смущен не меньше моего. А где супруга, хочется мне спросить. А чего это вы не в Риме, рвется у меня с языка. И с чего это тебя вдруг прибило к нашим берегам? И надолго ли? И что же такое у вас случилось, ребята? Любовная ссора, от которой с новой силой вспыхивает желание, особенно если один из вас на время сбежит к старой подруге? И… что дальше?

«Молчи за ради бога, горе мое», – шепчет Каспар. Не все нужно… гм… выражать вербально. В смысле, заткнись. Скажи спасибо и надейся. Поняла?

И я молчу, только вздыхаю. Ситников тоже молчит. Галка сияет и болтает за троих.

Я украдкой рассматриваю его руки, лицо, светлый ежик волос, красные с мороза уши… сглатываю непроизвольно, чувствуя ком в горле. И его голос – глуховатый, негромкий, от которого я отвыкла. И картинки: безмятежный сияющий день, безмятежный сияющий океан, радостный сияющий Ситников с цветочной желто-коричневой гирляндой на шее и пестром саронге; вот он бежит по раскаленному песку пляжа, высоко подбрасывая ноги; а вот мы оба в полумраке бунгало; шум прибоя, запах зеленых лимонов и большой черный жук на белой стене…

Вы не замечали, что люди делятся на тех, кто вспоминает только хорошее, и тех, кто помнит исключительно плохое? Я помню хорошее. Погружаюсь, перебираю, как яркие бусины, дни, минуты, слова и взгляды…

Полночь. Дребезжа, бьют часы на ратуше.

– За нас! За счастье! За Новый год! – вскакивает Галка.

Мы поднимаем бокалы. Детишки потрошат коробки с подарками. Уже можно. За столом – нас трое. Галка счастлива. Она сметает Ситникову в тарелку все подряд и выразительно смотрит на меня. Учись!

– Кстати, тебе привет, – обращается ко мне Ситников, прожевав очередной кусок. – Ох, и вкуснятина! Давненько не пробовал таких… разносолов. Отвык!

Интересно, как это понимать? Не кормят его дома, что ли? Польщенная Галка улыбается до ушей и, вздернув бровь, снова выразительно смотрит на меня. Что и требовалось доказать: их надо кормить! Правило номер один в ее личной камасутре. Кормить! А потом все остальное.

– О чем это… да! – продолжает Ситников. – Говорю, подвозил я сегодня твою подружку до площади. Представляете, девушки, бросилась под колеса, я едва успел затормозить, а она кричит: «Очень спешу, пожалуйста, до площади!» А потом вдруг говорит: «А я вас знаю! Видела с Катюшей! Поздравьте ее с Новым годом, желаю счастья вам обоим!» Ну, я и решился…

– Как ее зовут? – спрашиваю я внезапно осипшим голосом и смотрю на Галку.

– Ее зовут Мария. Или Марта… как-то так. Такая небольшая из себя, рыженькая, в белой шубке.

Галка отвечает мне потрясенным взглядом, открывает рот… и молчит. Она похожа на большую удивленную рыбу… эту, как ее? Камбалу! С круглыми глазами. Я сдерживаю нервный смешок. Ситников смотрит на меня, и в его глазах… не знаю! Там так много всего – радость, призыв, любовь… Любовь? Я вспыхиваю.

«Катюха, я все помню, – говорит его взгляд. – Какие же мы дураки! Я люблю тебя, дурында ты моя дорогая! Скажи, что больше не будешь! Ну!»

«Сам скажи», – отвечаю я взглядом.

– Ладно. Я больше не буду! – говорит Ситников вслух. – Честное слово!

Раздается взрыв, и мы с Галкой вскрикиваем. Оказалось, хлопушка. Детишки радостно хохочут…

Примечания

1

История Екатерины в романах «Японский парфюмер» и «Два путника в ночи».

2

Д. Мережковский. «Темный ангел».

3

Les femmes qui passent (фр.)

4

Delirium tremens (лат.) – белая горячка.


home | my bookshelf | | Темный ангел одиночества |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу