Book: Тюрьма имени свободы



Тюрьма имени свободы

Феликс Кривин

ТЮРЬМА ИМЕНИ СВОБОДЫ

Граждане большой дороги или В борьбе за худшую жизнь…

Тюрьма имени свободы

Не нами сказано

Нации, так же, как индивиды, могут жить двояко: либо воруя, либо производя.

Сен-Симон

Кто имеет меньше, чем желает, должен знать, что он имеет больше, чем заслуживает.

Лихтенберг

Требуется больше мужества, нежели принято думать, чтобы назвать себя своим настоящим именем.

Дидро

Если бы Бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая зла друг другу.

Эпикур

Люди не могли бы жить в обществе, если бы не водили друг друга за нос.

Ларошфуко

Смазку получает то колесо, которое скрипит громче всех.

Генри Шоу

Когда дорога вся в цветах, то уже не спрашивают, куда она ведет.

Франс

Диктатура преисподней

Иван Грозный шел из преисподней на небеса. Ему казалось, что где-то здесь должна быть дорога, минуя жизнь, потому что через жизнь попасть на небеса у него не получилось. Главная его ошибка состояла в том, что он был живой человек, а пока человек живой, он подвержен человеческим слабостям. А чем больше слабостей, тем больше хочется из них сделать силу.

Например, такая слабость, как страх. У него было много страха, и, чтоб сделать из него смелость, приходилось прибегать к самым решительным действиям. Но из этих действий снова рождался страх, и снова приходилось делать что-то решительное. Он старался так запугать свой народ, чтоб на фоне его страха собственный страх выглядел смелостью, но это только увеличивало его страх. Вот она, человеческая слабость!

Или такая слабость, как любовь. Сколько у него было жен, и к каждой он питал какую-то слабость. Из-за слабости к Василисе он убил ее мужа — не мог же он при живом муже жениться на женщине! Потом из слабости к Василисе он убил ее любовника. А саму Василису не убил, такая получилась неувязка. Если б он хоть ее не похоронил! А то похоронить похоронил, а убить упустил из виду.

— Товарищ Грозный!

Иван Васильевич не поверил своим ушам: за четыреста лет преисподней его никто не окликал, а все, наоборот, сторонились.

— Товарищ Сталин, — представился незнакомец. — Я вас знаю, вы мой любимый исторический деятель. Я видел вас на картине товарища Репина, вы там убиваете своего сына.

Понемногу разговорились. Выяснилось, что товарищ Сталин тоже направляется из преисподней на небеса, хотя идет почему-то навстречу Ивану Васильевичу. Оба удивились этому обстоятельству и пришли к выводу, что преисподняя находится с двух сторон, поэтому нужно свернуть в третью сторону.

Пошли в третью. Товарищ Сталин жаловался на товарища Троцкого, который к тому же был еврей, и это, конечно, многое объясняло. Иван Васильевич подумал: может, и Курбский был еврей? Ведь и он, как Троцкий, сбежал за границу, все евреи бегут за границу, потому что им нравится все заграничное.

Иван Васильевич понял свою ошибку. Если б он перед тем, как человека казнить, объявлял его евреем, народ бы лучше принял его политику. Так и оглашать всенародно: князь Долгорукий — еврей, князь Воротынский — еврей. Знал бы народ, что они евреи, он бы сам с ними расправился.

Товарищ Сталин между тем рассказывал, как он ввел крепостное право под видом борьбы за светлое будущее. Будущее бывает очень светлым, только надо, чтоб оно всегда оставалось будущим и никогда не становилось настоящим.

И вдруг товарищ Сталин прервал свой рассказ и закричал:

— Товарищ Ленин! Владимир Ильич! Это же я, Коба, ваш верный друг и единомышленник!

— А, это вы, товарищ Сталин, — сказал товарищ. Ленин, подходя. — А вы уверены, что верным путем идете, товарищи?

Сталин был не уверен. Поэтому он перевел разговор:

— А помните, Владимир Ильич, как мы с вами грабили награбленное? Товарищ Грозный, вы когда-нибудь грабили награбленное? Извините, товарищ Ленин, я не представил: это товарищ Грозный. Да, тот самый, из Рюриковичей.

— А, Иван Четвертый! — протянул Владимир Ильич с характерным классовым прищуром, словно этот царь не заслужил, чтоб на него смотрели во все глаза. — Значит, направляетесь в преисподнюю? А я как раз из преисподней.

— Но это мы из преисподней! — воскликнул государь всея Руси.

— Нет уж, дудки, батенька! Это я иду из преисподней. Небольшая эмиграция в ожидании революционного момента.

— Ничего не понимаю, — развел руками царь. — Выходит, мы со всех сторон окружены преисподней?

— Не окружены, а защищены, — внес поправку Владимир Ильич. — Чем больше вокруг преисподней, тем надежней защищены небеса.

— Так что же нам делать, товарищ Ленин? — спросил товарищ Сталин, похолодев. Он похолодел еще в конце прижизненного пути, но только сейчас это по-настоящему почувствовал.

— А что делать? Мы же в центре, на небесах, — ответил вождь мирового пролетариата. — Только не следует забывать, что небеса — понятие классовое, и самый прочный и надежный порядок для небес — это диктатура преисподней.

Притча о борьбе за свободу

Перед смертью в Брюсселе в 1928 году барон Врангель вспомнил, как они с батькой Махно били большевиков, и рассказал такую притчу.

Добро и зло боролись за свободу. Локоть к локтю, плечо к плечу. Отвоевали свободу и не знают, как дальше быть. Как поделить между собой свободу?

На этом барон Врангель умер, и притча осталась недосказанной.

Перед смертью в Париже в 1934 году батька Махно вспомнил, как они с большевиками били Врангеля, и рассказал такую притчу.

Добро и зло боролись за свободу. Локоть к локтю, плечо к плечу. Борьба за свободу объединяет добрых и злых, но, что делать со свободой, ни те, ни другие не знают.

Тут батька испустил дух, и притча осталась недосказанной.

В тридцатые годы, перед смертью в застенках НКВД, красные командиры вспоминали, как они били Врангеля и Махно, но эти показания следствие не интересовали, поэтому притча опять осталась недосказанной.

До конца ее узнали много лет спустя, когда рассекретили секретные архивы. И вот что тогда выяснилось.

Добро и зло боролись за свободу. Локоть к локтю, плечо к плечу. Отвоевали свободу, но это оказалась не свобода, а что-то другое, совершенно на нее не похожее.

Добро, конечно, тут же репрессировали. А за ним потащили и его родственников — доброту, добропорядочность и даже самую маленькую, еще несовершеннолетнюю, добродетель.

Вышли люди из секретных архивов и говорят: так вот почему мы такие недобросердечные, недоброжелательные. И в работе недобросовестные, и живем не по-добрососедски. И что мы ни произведем, все у нас какое-то недобротное, недоброкачественное..

И вздохнули не по-доброму. Разучились по-доброму вздыхать.

Чингиз-демократия

Когда татаро-монголы уходили с русской земли, им хотелось оставить по себе какую-то память. Чтоб потом о них говорили:

— А помните, как у нас было при иге? Эх, золотая была орда!

Смотря с чем сравнивать. По сравнению с нынешними, орда была действительно золотая.

Хан Ахмат, большой души человек, высказался в том смысле, что оставить надо не какую-то мелочь, а что-то большое, может быть, даже великое. И тут он вспомнил, что великое по-монгольски — чингиз, и очень обрадовался:

— Оставим-ка мы им на память наше великое чингиз. Пусть у них отныне все будет с нашим великим акцентом.

Так оно и случилось. Уже первый русский царь был не просто царь Иван, а Чингиз Иван и вдобавок Грозный. И первый русский император был не просто император Петр, а Чингиз Петр, то есть Петр Великий.

А когда наступила Чингиз-революция (Великая революция) и в стране стали строить Чингиз-социализм (Великий социализм), тут уже что ни чин, то чингиз, хоть и малый чин, а чингизом себя воображает. И все, что в стране делалось, было чингиз, то есть с акцентом не то ига, не то нашествия.

А потом грянула Чингиз-демократия. Тут уже и чином быть не надо. Кто ни пожелает, тот и чингиз. И была бы эта орда золотая, но все золото исчезло неизвестно куда.

И тогда началось нашествие на другие страны. Чингиз-нашествие. Но теперь уже ничего не завоевывая, а просто завывая:

— Мы стары, как татары, мы голы, как монголы… Подайте сколько не жалко на наше светлое будущее, на нашу великую орду!

Потомок победившего пролетариата

На окраине Копенгагена живет потомок победившего пролетариата. Типичный датчанин. Государственный служащий. О победившем пролетариате у него весьма смутное представление, к тому же излагает он все это по-датски, так что действительность в его рассказе, возможно, изрядно искажена.

Впрочем, люди, знающие действительность, утверждают, что искаженность — естественное ее состояние. Она рождается искаженной, и все романтики мира не могут привести ее в надлежащий вид. И тогда они устраивают революции, которые сметают со своего пути и самих романтиков, и саму действительность, оставляя нечто, не похожее ни на что и совершенно не пригодное для жизни.

Дедушка датчанина был рабочий-металлист — профессия, весьма престижная в стране победившего пролетариата. Рабочие-металлисты были стране нужны, — правда, не для металлоработ, а для политического руководства другими работами. Были среди рабочих-металлистов народные комиссары, красные командиры, а дедушку бросили на руководство пошивочной мастерской, обшивать победивший пролетариат, чтоб ему было в чем шагать по пути задуманного коммунизма.

Прежде дедушке приходилось держать иголку исключительно в виде конечной продукции, но никак не в виде орудия дальнейшего производства. Что нужно делать иголкой дальше, дедушка знал только приблизительно, поэтому он подобрал для этой работы надежных ребят, настоящих пролетариев, главным образом металлистов. За плечами у каждого был опыт революции и гражданской войны, однако опыта шитья ни у кого не было. Но ведь опыт, если разобраться, результат прошлых лет, а пролетариат силен не прошлым, а будущим.

Шили флаги, знамена, красные скатерти для торжественных заседаний, поскольку у этой продукции несложная технология: отрезал кусок материи — и продукция готова. План, спущенный на костюмы, выполняли на знаменах и скатертях. Победившему пролетариату было под чем заседать, было за чем заседать, но в чем заседать катастрофически не хватало.

Многочисленные комиссии ни к чему не привели, поскольку не в их компетенции было посягать на знамена. Все замечания портных-профессионалов дедушка называл борьбой за власть, говорил, что нам пытаются подбросить чуждые настроения. При этом дедушка так сжимал кулаки, что комиссия спешила покинуть мастерскую, а клиенты боялись приблизиться на километр: кулаки были видны именно на таком расстоянии.

Как профессиональный революционер дедушка не признавал никаких других профессионалов — только профессионалов революции. Но эти профессионалы умели делать только революцию, а революция стране теперь уже была не нужна. То, что прежде называлось революцией, теперь называлось контрреволюцией, и профессиональные революционеры легко становились контрреволюционерами.

Так случилось и с дедушкой. Какой-то высокий руководитель, которому вместо костюма прислали знамя, увидел в этом насмешку, надругательство над нашими знаменами. Приговор висел в воздухе: расстрел заведующему, а подчиненным каторжные работы.

Дедушка не стал дожидаться приговора и, спешно покинув страну, какими-то путями добрался до города Копенгагена. Вообще-то он направлялся не в Копенгаген, он прочитал в газете о Гаагской конференции и то ли по созвучию, то ли еще почему-то спутал город Гаагу с городом Копенгагеном.

Город дедушке понравился, он даже хотел в нем открыть пошивочную мастерскую. Но в стране капитала для любого дела нужен капитал, а его-то как раз у дедушки не было. И не было рабочих-металлистов, которых можно было бы сплотить в пошивочный коллектив, чтобы придать этому делу политическое направление. А что касается первой его профессии, то не возвращаться же в металлисты человеку, который привык работать с людьми. И пошел дедушка в ресторан вышибалой (по-датски было другое название) — руководить нарушителями порядка.

Вот где пригодились его кулаки, которые он научился сжимать в стране победившего пролетариата. Посетители от них так шарахались, что в ближайших ресторанах хозяева уволили своих вышибал и безмятежно существовали в сфере дедушкиного влияния.

Так, не разжимая кулаков, дедушка дослужился до пенсии. За это время женился, стал отцом, потом дедушкой, и все это не разжимая кулаков.

Люди, сравнительно близко знавшие дедушку (особенно приближаться к нему никто не решался), отзывались о нем хорошо, прочили ему блестящее прошлое. Говорили, что он мог стать мастером какого угодно дела, если б только не поленился разжать кулаки. Для всякой работы нужно прежде всего разжать кулаки, а этого не умеют в стране победившего пролетариата.



Власть и оппозиция

Пришли бандиты к власти, а разбойники ушли в оппозицию. То есть стали следить со стороны, что бандиты делают неправильно, и критиковать их за эти неправильные действия.

Например, в бюджете на текущий год пятнадцать процентов было выделено на грабежи и всего лишь восемь процентов на квартирные кражи. Как же при этом развивать экономику? А на вооруженные нападения с целью причинения телесного и другого ущерба и вовсе выделено пять процентов. А ведь сюда входит и любовь. Не с первого взгляда, а с первого действия.

Бандиты много чего делали неправильно, поэтому народ все чаще вспоминал благородных разбойников, которые у богатых отнимали, а бедным обещали раздать. Правда, прошли только первый этап: отнять отняли, а раздать не успели.

Ничего, когда снова придут к власти, раздадут. Теперь, когда половина дела фактически сделана, остальное будет не так трудно.

Что касается бандитов, то они были в принципе против того, чтобы у богатых отнимать, потому что сами очень быстро становились богатыми. Как же им было у себя отнимать, а тем более допустить, чтоб у них отнимали другие?

За это разбойники тоже критиковали бандитов, упирая на то, что, когда они, разбойники, придут к власти, они будут только раздавать, ничего ни у кого не отнимая.

Конечно, народу это нравилось. Кому не понравится, когда ему дают? Это намного приятнее, чем когда отнимают.

Так и случилось, что разбойники пришли к власти, а бандиты ушли в оппозицию. Народ затаил дыхание: ну, сейчас будут раздавать. Но никто ничего не раздает. Потому что эти бандиты все разграбили и теперь нечего раздавать народу.

— Нужно еще немного поотнимать, — говорят разбойники. — Поотнимаем, поотнимаем, а потом уже будем раздавать.

Возмущается народ. И оппозиция возмущается вместе с народом.

А благородные разбойники начинают отнимать у богатых, чтобы потом, конечно, бедным раздать, но у богатых богатство в таких местах, что его не отнимешь, — надежно спрятано. Приходится отнимать у бедных. У этих все их добро на виду.

С одной зарплаты отнимешь, с другой отнимешь, так оно постепенно и собирается.

Отнимают разбойники, а как время приходит раздавать, уходят в оппозицию, чтоб возмущаться вместе с народом.

Бандиты придут, награбят — и уходят в оппозицию, чтоб возмущаться вместе с народом.

Не поймешь, кто грабит, кто возмущается. Ясно только, что все с народом, все за народ. Грабители и ограбленные — едины.

Всё — путем!

Путем великих

Если в глубины веков заглянуть или же просто поверить исследователям, для всех великих — единственный путь: путь от преследователей — к последователям.

Путем малых

Не умирает вечное искусство, но как найти достойные пути в том мире, где господствуют два чувства: страх потерять и страсть приобрести?

Путем простой перестановки

ХО-ТИ ти-хо…

Путем обвальной демократии

И все не так, и все некстати, повсюду хаос и разброд, поскольку зад не хочет сзади, а тоже норовит вперед.

Путем свободы слова от всего

Трясем запретные плоды и сами подставляем головы. Такие с правдою лады! Она гола, и все мы — голые.

Путем единственной свободы

Среди засилья несвобод одна гуляет по отчизне из года в год, из рода в род: свобода от хорошей жизни.

Путем простой перестановки

В имени ИВАН — вся жизнь Ивана: НИВА — для работы, ВИНА — для удовольствия, детский НАИВ — в неумении отличить одно от другого и вечная ВИНА по этому поводу.

Путем житейского истолкования

К чему ведет идиотизм политизированной жизни? В народе импрессионизм — один из видов сионизма.

Путем единственно возможной победы

Если мы победим…

Уберите, пожалуйста, «если»!

Пусть оно отдохнет, погуляет, понежится в кресле…

Пусть послушает джаз, оперетту, эстрадную песню…

Почитает…

А мы — победим!

Доброе дело

Как хотелось сделать что-то хорошее! Какое-нибудь доброе, нужное, полезное дело…

Семенов снял со стола кастрюлю, окунул в нее половую тряпку и принялся мыть пол. В кастрюле был недавно сваренный кофе.

Кофе лучше всего подходит для мытья полов: кофе коричневый и полы коричневые. И все же Семенову посоветовали бы заняться чем-то другим. Каким-то другим хорошим и нужным делом.

Но никого поблизости не было. Семенов был в квартире один. А было в ту пору Семенову три года.

Он обмакивал тряпку в кастрюлю, но выкрутить ее не умел и тащил тряпку по полу, истекающую этой непривычной для нее влагой. И, наступив на тряпку, падал и сам окунался во влагу, так что вскоре уже не мог отличить тряпку от рубашки своей и штанов.

Он был весь во власти вдохновенного творческого труда. В первый раз он понял, что труд может приносить радость. И, уже совершенно обессилев, он возил тряпкой по полу, который становился все коричневее, потому что мыл его Семенов коричневым кофе.

Мыл и думал: вот мама обрадуется! Придет, захочет мыть пол, а он уже чистый. «А кто это у нас так хорошо вымыл пол?» — спросит мама, но Семенов ей не скажет. Пусть сама догадается.

Что было дальше, Семенову не хочется вспоминать.

А еще дальше он вырос.

И, несмотря на первую неудачу, у него не пропало желание делать добро. Сколько в жизни доброго, но еще не сделанного.

Семенов это делал всю жизнь. И всякий раз испытывал радость труда и надежду, что кто-то обрадуется. Труд ведь должен приносить радость не только тому, кто трудится, но и другим…

— Подсудимый Семенов, встаньте!

Семенов продолжал сидеть. Он сидел в грязной коричневой луже и смотрел на дело своих рук…

Если бы мама была жива… Она б, наверно, опять не обрадовалась…

Шпильки и шпульки

Преступная банда токарей по металлу должна была выпускать шпульки, а выпускала шпильки, экономя металл и пуская его на сторону.

Преступная банда работников торговли получала шпильки, которые в накладных значились как шпульки, но продавались как шпильки, имеющие значительно больший спрос.

Преступная банда правоохранительных органов, разматывая эту цепь преступлений, вышла на преступников, но арестовала честных людей, не имевших отношения ни к шпилькам, ни к шпулькам.

Преступная банда судей, ясно видя невиновность обвиняемых, намотала им порядочный срок.

Честный журналист попытался разоблачить все эти преступления, но, вовлеченный в преступную банду журналистов, написал серию хвалебных очерков о работниках производства, торговли и, конечно, нашей славной милиции.

Честный читатель никогда бы не стал их читать, но, вовлеченный в преступную банду читателей, прочитал всю серию, от первой до последней строчки, и даже написал благодарственный отзыв в редакцию.

Чтобы рассеять все эти бандформирования, прогрессивные силы страны стали объединяться в партии, союзы, моторизованные дивизии, но при этом объединялись в банды. В бандформирования. Потому что ведь и партия, бывший их рулевой, тоже была не партия. И Союз нерушимый республик свободных тоже, в сущности, был не союз, а одно из наиболее крупных в истории бандформирований.

Законы антиквариата

Первый закон антиквариата: если из двух редких вещей одну уничтожить, то цена оставшейся возрастет не вдвое, а вчетверо.

Допустим, у нас два куска мяса по пять кусков за кусок (на жаргоне «кусок» означал тысячу рублей, но сегодня тысяча уже не кусок, а всего лишь кусочек). Так вот, один из кусков мяса вы уничтожаете, сжигаете, закапываете, бросаете собакам, а оставшийся продаете, но уже не за пять, а за двадцать кусков. И у вас покупают. Почему? Потому, что очень кушать хочется.

Но и мясокомбинат, который продает мясо по два куска за кусок, тоже находит выход из положения. Он один кусок (мяса) закапывает, сжигает, съедает, а второй продает, но уже за восемь кусков. А завод, который производит бензин для мясокомбината по восемь кусков за ведро, одно ведро выливает, сжигает, а второе продает мясокомбинату за тридцать два куска. А фабрика рубашек для работников мясокомбината — за каждую по десять кусков — одну рубашку рвет, сжигает, закапывает, а вторую продает за сорок кусков.

Но потом они начинают соображать: а собственно, зачем все это рвать, сжигать, закапывать, когда можно просто меньше производить? Производить, допустим, не массовые, а редкие, антикварные предметы.

И тут вступает в действие второй закон антиквариата: чем меньше произвел, тем меньше продал, а чем меньше продал, тем больше заработал.

Граждане большой дороги

Мы живем на большой дороге, и жизнь наша полна неудобств: либо она на колесах, либо под колесами. Жизнь на колесах утомительней, но длинней, а под колесами короче, но спокойнее.

Дорога наша уходит вдаль. Одним концом — в светлое будущее, другим — в проклятое прошлое, но каждый ее отрезок находится в настоящем, и от этого масса неудобств. Потому что большая дорога не приспособлена для жизни в настоящем. Здесь у тебя в любую минуту могут потребовать: «Снимай пиджак!», «Отдай кошелек!». А то вдруг скомандуют: «Ложись!» — не посмотрят и на то, что ты женщина.

Дорога наша не в пустыне, она проходит мимо городов, и каждый из нас норовит в них забежать, глотнуть свежего воздуха. Или еще чего-нибудь глотнуть, потому что на большой дороге глотать практически нечего. Когда мы появляемся в этих городах, нас сразу узнают: а, это те, что с большой дороги!

Да, мы с большой дороги, мы спешим в светлое будущее, но спешить все трудней, потому что дорога неровная и опасная, колеса снимают прямо на ходу, и на дороге уже вообще ничего не осталось, кроме дорожных указателей.

И вдруг выясняется, что указатели повернуты не туда. Их уже давно отвернули от светлого будущего, но до прошлого недовернули, и теперь мы не знаем куда идти. Правда, идти уже никуда не хочется, хочется нормально пожить в настоящем, как живут люди в окружающих городах.

И тогда все громче начинают звучать голоса, требующие отставки регулировщиков. «Долой регулировщиков!»

Но регулировщики не уходят. Куда им с такой дороги уходить? Кто им где безропотно отдаст кошелек, снимет пиджак и ляжет по команде «ложись!» в сырую, плохо заасфальтированную землю?

Исповедь утопающего

Выбрался я на сушу из болота. Одной ногой выбрался, а другой пока там. Пробую сушу ногой и чувствую какое-то неудобство. Твердо как-то. И холодно: со всех сторон обдувает.

А болото мягкое, теплое. Правда, засасывает, это плохо. Но, с другой стороны, засасывает все-таки в тепло. В тихое, безмятежное бульканье.

Так и стою: одной ногой на суше, другой в болоте. И не знаю: то ли выбираться совсем, то ли уж совсем назад возвращаться.

Оно-то хорошее дело — выбраться наконец на сушу из болота. К новой жизни от прежней погибели. Но неудобства есть.

Обратите внимание: в новой жизни масса всяческих неудобств. В болоте уже как-то привык, угрелся, расслабился. Можно спокойно погружаться, никуда не спешить.

— Чав, чав, чав…

Это меня болото засасывает. Обволакивает, убаюкивает, обчмокивает со всех сторон…

Все-таки суша пока еще для жизни не приспособлена. Так-то она хороша, только для жизни не приспособлена. Даже непонятно: как на ней люди живут?

Великая страна Андорра

1. Андоррская мафия

В Андорре нет мафии. Даже трудно себе представить.

Тут сразу возникает вопрос: кто же у них руководит государством? Кто руководит политикой, экономикой, полицией, наконец?

Допустим, понадобится, чтоб в стране исчезли зубочистки. Если это дело пустить на самотек, они в одном магазине исчезнут, а в другом появятся. А для того, чтоб они исчезли сразу всюду, нужна организация. Нужно, чтобы кто-то этим руководил.

Или возникнет потребность остановить движение транспорта. Чтоб в течение какого-то времени ничто нигде не двигалось, не шевелилось. Увеличить в стране преступность, смертность, резко снизить рождаемость и снабжаемость, — кто за это возьмется?

Или возникнет потребность стравить между собой андоррских жителей — французов, испанцев и каталонцев, превратить их во французофобов, испанофобов, каталонофобов. Вспомнить испанскую инквизицию и наполеоновские войны, чтобы начать искать виноватых. Неужели этим должно заниматься правительство?

Хорошо, допустим, правительство. А кто будет руководить правительством? Кто возглавит наступательные военные действия правительства против народа и оборонительные действия народа, чтобы потом пожать плоды всех побед и всех поражений?

Андорра — слишком маленькая страна для таких широких военных действий.

Но ведь не может треугольник состоять из двух углов. Даже Бермудский треугольник, в котором все исчезает, не допустит исчезновения хотя бы одного угла.

Так и в государстве. Один угол — народ, второй угол — правительство. А где третий угол?

В Андорре его не видно. Но это вовсе не значит, что его нет.

2. Проблемы демократии

Места не столь отдаленные в Андорре столь не отдаленные, что просто некуда послать человека. Чуть-чуть послал — и человек уже за бугром. И не просто за бугром, а за целым горным массивом.

В каких-то случаях это выход из положения, но если посылать лучшие силы за бугор, не оскудеет ли народ и не придет ли в упадок государство? И какие тут этапы большого пути, если человека элементарно вывести на этап невозможно? Ему даже не запретишь поселяться в радиусе тридцати километров — нет в Андорре такого радиуса.

Можно, конечно, запретить въезд в столицу, в Андорру-ла-Вьеху. Только ты ла-въехал, как тебя тут же ла-выехали. Но ла-въехать в Андорру совершенно необязательно: из любого конца государства в нее можно ла-войти пешком.

Попробуйте в таких условиях управлять демократией! А ведь демократией, товарищи, надо управлять, если мы не хотим, чтоб она нами управляла. А как управлять демократией, если климат везде одинаковый — что на андоррском юге, что на андоррском севере? Ни тебе Магадана, ни Колымы — просто некуда послать человека!

3. Почему Андорра не вышла к морю?

Нехорошо захватывать чужие земли, но бывают такие обстоятельства, когда без этого просто не обойтись. Например, стране нужно выйти к морю, а между ней и морем другая страна. Где же выход? Выхода нет. Выход приходится искать на чужой территории.

История это допускает и даже записывает в число заслуг того государственного деятеля, который обеспечил своей стране выход к морю. И многие поколения будут его вспоминать и ездить к морю в отпуск и на каникулы.

Почему же Андорра не вышла к морю? Вокруг нее столько морей. Тут же, поблизости, в каких-нибудь двухстах километрах, Средиземное море, нужно только прихватить кусочек Франции или Испании. Но Андорра не стала бы такой великой, как если бы вышла к Атлантическому океану — через всю Испанию и Португалию. А еще лучше — через всю Евразию к Тихому океану. Вот тогда бы Андорра стала великой страной.

Потому что только далекая цель рождает великую энергию. Особенно если этой цели совсем не видно.

Андорре, правда, и близких целей не видно: она в плотном окружении гор. Ей не видно ничего из того, что у нее снаружи, а видно лишь то, что у нее внутри. Поэтому ей приходится быть великой страной, не выходя за пределы своего государства.

Открытие Франции

Во Францию Семенов прибыл с единственной фразой: «Парле ву франсе?» — что должно было означать: «Вы разговариваете по-французски?»

Первый же француз, которому он задал этот вопрос, остановился и выразил желание поговорить по-французски. С минуту Семенов соображал, о чем бы поговорить по-французски, но, так и не вспомнив, повторил свое единственное: «Парле ву франсе?»

Разговор как будто налаживался. Семенов улыбался французу, француз улыбался в ответ, а затем, чтобы поддержать разговор, Семенов как бы между прочим спросил: «Пар-ле ву франсе?» («Вы разговариваете по-французски?»)

«Шпрехен зи дойч?» — внезапно спросил француз, перейдя почему-то на немецкий язык, хотя разговор велся по-французски. Однако Семенов не стал разговаривать по-немецки: в конце концов, они были во Франции. Поэтому Семенов вернулся к французскому языку.

«Спик инглиш?» — осведомился француз, но Семенов отказался разговаривать и по-английски. На этом разговор и кончился.

Другие французы вели себя точно так же: с минуту послушав Семенова, они переходили на другой язык, потом на третий и так далее.

«Французы — славные ребята, — рассказывал Семенов, вернувшись домой. — Они такие любезные, общительные. Но знаете, какая у французов главная национальная черта? Больше всего они не любят говорить по-французски».



Демпомпончик

Жил-был один Народ, и была у него жена Демократия. Народ был уже довольно старый, а Демократия совсем молоденькая, только начинала жить.

Любил Народ свою жену Демократию. Ах ты, говорит, моя Демокрашечка! Демокрасоточка! Демпомпончик!

А Демократия называла мужа просто Народ. Не уменьшительно, а уважительно. Если Народ уменьшительно называть, он может обидеться.

И однажды случилось так, что захватили Демократию преступные элементы. Проще говоря, разбойники. А сложней говоря — мафиозные структуры. Она упросила мужа выпустить их из тюрьмы, ну и они тут же ее захватили.

Заставляют на себя работать. Демократия, конечно, отказывается. Ах, говорит, это нехорошо! Непорядочно. В демократическом обществе, говорит, нравственность должна быть на первом месте.

Отворачивается от преступников, опускает глаза. Но самой очень хочется поработать. Она ведь не старуха, не калека, бродят в ней молодые силы, только неизвестно, куда забредут.

Отворачивалась, отворачивалась, а потом возьми да и повернись к ним лицом. А чего в самом деле? Раз по-честному работать не дают, не сидеть же ей сложа руки!

Способная оказалась, трудолюбивая. Ей говорят: надо ограбить население. Но не так, как грабят на больших дорогах, а аккуратно, демократическим путем. Провести соответствующие законы через парламент.

У мужа ее был дружок по имени Парламент. Такой болтун, горлопан, шут гороховый. Все Народу расхваливал Демократию, а только муж отвернется, начинал к ней клинья подбивать.

И вот через этот Парламент теперь нужно было проводить законы. Специальные законы для противозаконной деятельности. А почему бы не провести? И Демократия проводит. А для исполнителей — статус неприкосновенности, чтобы к ним не прикоснуться ни с какой стороны.

Мафиози на Демократию не нарадуются. Преступники носят ее на руках. Разбойники устраивают ей бенефис из каждого разбоя.

Но Народ недоволен. Трудно ему пережить разлуку с любимой женой Демократией. И собрался он со своими старыми силами, и освободил жену, а всех преступников и разбойников отправил за решетку. Не отправил только мафиози — они у него работали на ответственных должностях.

Конец, как говорится, делу венец, но хватились венца, а его нет. Украли. И конца нет. Тоже украли. Поэтому все это до сих пор не кончается.

Демократия уже привыкла работать на преступников — очень на них работать было интересно. Ребята все молодые, хваткие, на работу падкие. На таких и Демократии хочется работать.

И она работает. Они по тюрьмам сидят, а она работает.

Удивляется Народ: все, что у него в государстве работает, работает на преступления, а что не работает на преступления, то не работает вообще.

Отбивается Народ от законов, как прежде отбивался от беззакония. Может, думает, опять ввести тоталитарный режим, чтоб ни один закон вообще не работал.

Но не хочется расставаться с Демократией. Он же любит ее. И хоть радости у Народа мало, но на Демократию он не нарадуется:

— Ах ты моя Демокралечка, — говорит. — Демократулечка! Демпомпончик!

Процент рая в жизни ада

Пифагор уверял, что живет уже не первую жизнь, а время между жизнями проводит в аду, что тоже имеет свой смысл, так как после ада любая жизнь покажется раем.

Многие сомневались. На фоне ада жизнь, конечно, выглядит более привлекательно, но не слишком ли много ада на одну жизнь? Находились и трезвые материалисты, которые, не веря в потустороннюю жизнь, считали, что и рай, и ад у нас в земной жизни, только распределены они неравномерно: у одних сплошной рай, у других сплошной ад. Нужно их классово перераспределить, тогда и будет все нормально.

Но сначала нужно было подсчитать, каким должно быть соотношение ада и рая в жизни каждого человека в отдельности, чтобы потом суммировать это для населения в целом.

Стали считать. Долго считали. Пифагор на этом деле выбился в великие математики. Но жизни ему не хватило, чтобы все это подсчитать, и он продолжал считать в последующих жизнях. Сегодня уже определенно известно, что во второй своей жизни Пифагор был Архимедом, еще в какой-то Декартом, затем Лейбницем. Лобачевским и так далее.

А люди между тем ждут, когда им увеличат процент рая в жизни ада. Потому что ада у них по-прежнему много, а рая — дефицит.

А потом какой-то очень плохой математик, и даже вовсе не математик, взял да все перераспределил, не дожидаясь, когда оно будет подсчитано. И в результате превратил жизнь в такой ад, что по сравнению с ним потусторонний ад показался не адом, а раем.

Как избавиться от земного шара

На Земле было много цивилизаций, но всем им мешало то, что Земля круглая и что она вращается вокруг Солнца.

То, что Земля круглая, уже в самой первой цивилизации обнаружил ученый Фифагор, подвергнутый за это публичному осуждению. Потому что когда Земля круглая, по ней неудобно ходить, все время куда-то сваливаешься.

Но Фифагор сказал:

— Когда Земля круглая, все мы повернуты лицом друг к другу. Одни повернуты лицом, потому что повернуты лицом, а те, что повернуты спиной, тоже повернуты лицом, только лица их разделены земным шаром.

Однако на плоской Земле тоже живут не дураки. Фифагору сказали:

— Когда Земля круглая, все мы повернуты друг к другу спиной. Одни повернуты спиной, потому что повернуты спиной, а те, что повернуты лицом, тоже повернуты спиной, только спины их разделены земным шаром.

То есть нанесли Фифагору удар его же оружием.

После смерти Фифагора люди продолжали жить на плоской Земле, но постоянно чувствовали: куда-то они сваливаются. Куда можно сваливаться на плоской Земле?

Великий ученый Архивед соорудил такую пушку, снаряды которой летели по кривой, и это наводило на мысль, что Земля все же круглая. Последователи Архиведа взяли эту мысль на вооружение и стреляли из пушки по всем, кто был не согласен с его учением. Тогда все успокоились и стали устраиваться на круглой Земле.

И тут появляется Пуперник и говорит:

— Рано радуетесь! Земля вращается вокруг Солнца.

Как, с какой стати? Мало того, что мы живем на круглой Земле и постоянно куда-то сваливаемся, так мы еще вращаемся вокруг Солнца! Валимся и вращаемся, валимся и вращаемся! Как же можно жить на такой Земле?

Трудно было жить. И не удержалась цивилизация. Такая была хорошая цивилизация — и не удержалась. Провалилась неизвестно куда.

За ней пришла другая и тоже провалилась неизвестно куда.

Может, потому, что люди никак не могли договориться между собой? Их постоянно — то сзади, то спереди — что-то разделяло.

И тогда жители Земли пришли к выводу: их разделяет земной шар. Если бы не земной шар, они бы жили в полном согласии, душа в душу, рука об руку, одной большой и дружной семьей.

Но как избавиться от земного шара?

Вот над этим ломали головы ученые позднейших цивилизаций.

Но всякий раз получалось, что не они избавлялись от земного шара, а земной шар избавлялся от них. И все они куда-то проваливались.

Почему так получалось? Это остается загадкой и для нашей цивилизации.

Однако наука неуклонно движется вперед. Ученые не смыкают глаз, не покладают рук… И уже скоро, скоро… Осталось совсем недолго ждать… Еще один эксперимент, другой эксперимент — и мы наконец избавимся, навсегда избавимся от земного шара!

Гномикиада

1

Жизнь — это просто гномикиада, — так утверждают гномики ада, тихо сгорая и повторяя: «Где же ты, где ты, гномикирая?»

2

Качали головами гномики и сокрушались: «Поглядите-ка: мы развалили экономику, теперь развалим и политику… Хоть мы как будто все исправили и все как будто мы наладили, — что не раскрадено — развалено, что не развалено — раскрадено…»

3

Гномик гномика не слышит и не реагирует: у него на шапке пыжик звуки изолирует.

Только зря он счастьем пышет, зря так важно движется: никакой это на пыжик, это кролик пыжится.

4

Братцы вы мои, родные, близкие! Губим мы друг друга, это факт! Вгорячах кому-то правду выскажешь, — смотришь, тут инсульт, а там инфаркт…

И хотел бы, да нельзя иначе ведь: все-то мы у жизни на краю. Если жизнь другим не укорачивать, нечем будет удлинить свою.

5

Сокрушались гномики: нет печальней повести, мы всю жизнь работали для очистки совести, не щадили ни себя, ни родных, ни близких… Глядь, а совести-то нет: вся ушла в очистки.

6

Нет у нас ни покоя, ни сна: все боимся, боимся чего-то. То боимся, что будет война, то боимся, что снимут с работы. То боимся, что скажет сосед, то дрожим, от ревизии кроясь…

Трудно жить не за страх, а за совесть: страху много, а совести нет.

7

Перед громадой магазинною стояли гномики за водкою. А очередь такая длинная, а жизнь у гномиков короткая… Такие маленькие, робкие, они стоят — и выпить хочется…

А водки мало, жизнь короткая — не разберешь, что раньше кончится.

В борьбе за худшую жизнь

Один из выдающихся мыслителей нашего времени высказал интересную мысль, что жизнь в раю не могла бы возникнуть и развиваться, ибо жизнь эволюционирует лишь перед лицом грозящей опасности. (Станислав Лем, «Сумма технологии»). Другими словами: жизнь возникает не от хорошей жизни.

Допустив на минуту (в качестве антинаучной гипотезы) существование рая и ада, мы вынуждены будем смириться с существованием жизни только в аду, где грозящих опасностей хоть отбавляй, — следовательно, для жизни созданы все условия.

И тогда мы с удовлетворением сможем отметить, что в нашей стране созданы самые лучшие условия для жизни. Вообще-то худшие, но для жизни — самые лучшие.

Лучшие люди в нашем отечестве всегда умирали за худшую жизнь. Думали, что умирают за лучшую, а умирали за худшую. Как умирали народники за лучшую жизнь народа! Сколько крови пролили, а в результате — худшая жизнь. А сколько крови пролили большевики! Они ведь тоже хотели как лучше, а не как хуже. А в результате — хуже некуда. Все валится, рушится, летит в тартарары… Но тут кстати вспомнить мысль второго выдающегося мыслителя нашего времени: «У высших животных потребность и способность разрушать возрастает пропорционально степени их разумности». (Конрад Лоренц, «Кольцо царя Соломона»).

Так на что же нам жаловаться? Мы эволюционируем намного лучше других, поскольку с нами никто не сравнится по числу грозящих опасностей. А если учесть, сколько мы разрушили и еще разрушим, разумность наша неуклонно растет, и мы, как никто другой, оправдываем высокое звание: человек разумный.

Исповедь лестничной ступеньки

Мы ступеньки, мы на лестнице живем. С виду мы все одинаковые, но на самом деле это не так, потому что одни у нас выше, а другие ниже.

У нас удивительная лестница: она ведет снизу вверх и одновременно сверху вниз, — так что никогда не знаешь, куда в данный момент ведет наша лестница.

Вверх вести труднее, потому что видишь только тех, кто выше тебя, и получается, что ты ниже всех, а кому это приятно? От этого и одышка, и общее недомогание. Нет сил двигаться и поневоле остаешься на месте.

Но и вниз вести мало радости. Когда чувствуешь, что ты выше всех, опускаться не хочется, и тоже остаешься на месте.

Вверх ведешь — но остаешься на месте.

Вниз ведешь — но остаешься на месте.

Потому что только так можно сохранить занимаемое положение.

А в жизни ступенек главное что? Движение? Как бы не так! Занимаемое положение.

Хоть мы и скрипим, конечно, что вот, мол, надо бы, чтоб никто ни над кем не возвышался, но скрипим мы при виде тех, кто над нами, а при виде тех, кто под нами, мы тут же успокаиваемся.

Были б мы все равны, у нас бы тут вообще никого не было видно. И лестницы самой не было бы. Ровная дорога — и никого не видать.

А так у нас лестница. Одни выше, другие ниже, но каждая ступенька на своем месте видна.

Может, это и есть демократия? Не та, при которой все равны, а та, при которой каждого видно.

Брызги действительности

* * *

Маркс говорил, что пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Знал ли он слова Гете: «Страшен тот, кому нечего терять»?

* * *

В семнадцатом году большевики обменяли Временное правительство на временные трудности, и с тех пор никак не удается совершить обратный обмен, потому что ни одно правительство не считает себя временным.

* * *

Когда много власти, она начинает мыслить и чувствовать за человека. Когда много денег, они начинают мыслить и чувствовать за человека. И лишь когда нет ни власти, ни денег, человек может мыслить и чувствовать самостоятельно.

* * *

Мало выйти из гоголевской шинели, нужно еще знать, куда идти.

* * *

В наше время просить политическое убежище уже мало. Надо сразу просить не убежище, а бомбоубежище.

* * *

Слово «фашизм» в переводе означает: «вязанка хвороста».

Поэтому его так легко разжечь.

* * *

Начинается с того, что живые шагают по трупам, а кончается тем, что мертвые шагают по живым.

* * *

— Зажили ли раны?

— И раны — зажилили…

* * *

Иные ветераны, как палки, вытащенные из колес, любят повспоминать, как они способствовали нашему движению.

* * *

Видно, все же не зря у слова «нахальство» тот же корень, что и у слова «холуйство», а у слова «хвала» тот же корень, что у слова «хула».

* * *

Жизнь — как единственное дитя: ее любишь тем больше, чем меньше она того заслуживает.

* * *

Нет, из этой жизни живым не вырвешься!

* * *

Говорят, в состоянии клинической смерти некоторые чувствуют себя очень хорошо. Но разве это не естественно после нашей клинической жизни?

Эссе, сэр!

***

С тех пор, как мы перестали быть товарищами, мы сразу все стали господами. Но мы не господа, не настоящие господа, точно так же, как не были настоящими товарищами. Поэтому предпочтительнее обращение «сэр», статус которого ни у кого не вызывает сомнений.

Эссе, сэр! «Эссе» в переводе означает «проба пера», так почему бы нам не попробовать? А если мы в чем-то и ошибемся, то ведь еще древние заметили, что человеку свойственно ошибаться, поскольку, как они говорили, человеку не чуждо ничто человеческое.

Итак, сэр, начнем с того, что не чуждо.

Ничто человеческое

В основополагающей формуле: «Кто был ничем, тот станет всем», — заключена вековая мечта всех нищих, голодных, бесправных, бездарных, безмозглых, бесчестных, бесстыжих и бессовестных. Государство победившего люмпен-пролетариата было рассчитано именно на них.

Говоря, что ничто человеческое им не чуждо, древние вряд ли могли предположить, что это ничто, отделившись от человека, возьмет над ним власть и начнет его перелепливать по своему образу и подобию. Что возникнет государство, в котором на всех руководящих постах будет восседать ничто человеческое. А если пост окажется не руководящим, то ничто человеческое все силы приложит, чтобы сделать его руководящим, — будет ли это пост чиновника, дворника, сантехника или просто мальчика на побегушках. Потому что в стране победившего люмпен-пролетариата каждый, кто был ничем, должен непременно стать всем, чтобы подняться над другими из своего ничтожества.

Конечно, это ничто, придя к власти, прежде всего постаралось избавиться от тех, кто представлял собой что-то. Сначала оно избавилось от богатых, национализировав чужое добро, затем от недостаточно нищих (коллективизация и раскулачивание) и наконец от умных, талантливых, с царем в голове, потому что царь в голове опасен для любой власти.

Эссе, сэр! Время, однако, шло, и ничто, которое стало всем, все больше тревожилось: а вдруг оно снова станет ничем? И тогда оно отменило диктатуру люмпен-пролетариата и объявило, что отныне мы все будем жить по-человечески, поскольку ничто человеческое нам не чуждо. И пока население соображало, как это нужно жить по-человечески, ничто человеческое уже стало так жить.

Но от этого, сэр, оно не стало более человеческим. Ничто есть ничто, в нем всегда нечеловеческого больше, чем человеческого, хотя в чем-то оно человеческому не чуждо.

Первопроходцы светлого будущего

Сэр, по принципу стада можно построить сносную жизнь только для пастухов, чтобы остальных свободно доить и стричь, и даже резать, удовлетворяя свои потребности. И при этом говорить стаду: ваши дети будут жить лучше вас. Ваши внуки будут жить лучше вас. Как будто их не будут доить и стричь, а также резать, когда возникнет потребность.

Это была дьявольская выдумка — подсунуть людям вместо настоящего будущее, чтобы они работали в настоящем, а за работу получали в будущем. В светлом будущем, где кому-то будет светло, но кому именно — из нашей темноты не видно.

Первопроходцам уже и теперь светло. Они называются первопроходцами будущего, но светло им жить уже в настоящем. Где работал первопроходец Вышинский в голодные двадцатые годы? Начальником распределительного отдела Наркомпрода. Продукты распределял. А в тридцатые годы он уже жизни распределял: у кого отобрать, а кому пока оставить.

Эссе, сэр! Первопроходцы всегда стремились закрепить за собой власть, потому что власть кормит намного лучше, чем работа. Особенно когда работой ничего заработать нельзя — как при нашем развитом социализме и эмбриональном капитализме. Пройдут первопроходцы — самое лучшее съедят, за ними среднепроходцы подъедят, а заднепроходцам уже ничего не достается. И тогда заднепроходцы, разочаровавшись в светлом будущем, начинают требовать, чтобы им вернули их прошлое, которое отсюда выглядит намного светлей.

Но первопроходцы устремлены в будущее. Среди них и прежние пастухи, и новые, которые еще недавно были баранами. И все они выступают от имени стада как его полномочные представители. От имени стада они режут, доят и стригут, от имени стада превращают цветущую землю в пустыню. Зачем им пустыня? Сэр, это совсем нетрудно понять. Им нужно, чтобы голоса вопиющих в пустыне стали голосами их избирателей.

Люди результата

Путь человека результата начинается в том блаженном возрасте, когда он вырастает, как цветок, из горшка, и мама нетерпеливо спрашивает: «Ты уже?»

Он уже, сэр. На данном горшке он уже, но впереди у него множество других результатов.

Потому что он — человек результата. В школе он узнает, что Иван Грозный был изверг и злодей, но по результатам хороший человек, потому что он укрепил и расширил наше государство.

А декабристы, люди сами по себе хорошие, результата дать не смогли, потому что были страшно далеки от народа.

Эссе, сэр! Мы — люди результата. Дорога к нему длинная, финиша не видно, но он где-то есть. Когда-нибудь мы к нему придем, прибежим — пусть не мы, а те, что бегут за нами. Наши дети, наши внуки. Никто в мире уже не хочет бежать по нашей дороге, а мы бежим, мы умеем только бежать.

Но результат убегает от нас быстрей, чем мы к нему! приближаемся. Он бежит так быстро, что прибегает к нам с другой стороны и теперь не убегает, а за нами гонится.

Мы оглядываемся и приходим в ужас: Боже, какой результат! Морда страшная, злая, голодная, готовая все проглотить, на своем пути.

Эссе, сэр, проба пера! И этот результат мы столько лет догоняли! Неужели мы только для того его догоняли, чтоб теперь так позорно, так панически от него убегать?

Проект борьбы с преступностью

С преступниками, сэр, надо поступать с той же строгостью, что и с остальными гражданами государства, поскольку все граждане должны иметь с преступниками равные права.

Обчистил, допустим, вор квартиру, выбирается из окна, а под окном его дожидается налоговый инспектор. Оценивает украденное, выписывает квитанцию — сколько нужно внести в пользу государства. Украл на сто тысяч — девяносто девять отдай государству, а тысячу можешь оставить себе. Вынул у прохожего тысячу из кармана — девятьсот девяносто отдай государству, а на твою десятку оно не станет претендовать.

Частично это уже делается: украденное у частного лица конфискуется в пользу государства.

Можно и для пострадавших ввести налог на украденную стоимость. Для государства это будет добавочная стоимость — плюс к той добавочной, которую оно получает с продаж.

Эссе, сэр! Надо, чтобы преступник не мог сделать шагу без налогового инспектора, чтобы на всех углах, вместо милиционеров, стояли налоговые инспектора. Надо так придавить преступников налогами, чтоб им невыгодно было воровать. Точно так же, как мы придавили остальное производство.

Производство уже остановилось, преступность тоже остановится. Надо лишь создать такие условия, чтоб невыгодно было грабить, чтоб невыгодно было насиловать, убивать.

Римское право гласит: ищи, кому это выгодно. А если никому невыгодно, тогда некого будет и искать.

Проект всеобщего благосостояния

Со всеобщим благосостоянием дела у нас обстоят не так плохо. Многие граждане уже значительно повысили свое благосостояние, некоторые из них очень сильно повысили. Например, члены правительства, народные депутаты, генералы и адмиралы нашей доблестной армии, руководители крупных коммерческих структур. С этой частью населения у нас все обстоит благополучно.

Остается частичное благосостояние сделать всеобщим. Для этого имеется ряд замечательных, но, к сожалению, неосуществимых проектов. Наиболее осуществимым представляется один.

Нужно все население пропустить через правительственные, парламентские и коммерческие структуры. Все равно ведь от кадровых перемен ничего в государстве не меняется. Хоть и правильно сказано, что кадры решают все, но решают они исключительно для себя, тогда как должны решать для всего населения. Вот почему все население должно быть пропущено через эти руководящие структуры.

Попал туда на недельку — и обеспечен на всю оставшуюся жизнь. Другой попал — и другой обеспечен. И так все население.

Конечно, населения у нас много, но не так уж мало и руководящих структур. А времени до всеобщего благосостояния столько, что все население может через эти структуры пройти, вернуться назад и снова пройти. И опять вернуться — на все те же исходные позиции.

Светлый путь

Вы помните, сэр, как мы шли с вами к свету? Вышли затемно, чтобы прийти до темноты. Идем — и за каждым темнота в виде тени. Мы от нее уходим, к свету идем, а она за нами тянется. Правда, внизу, у наших ног, а это уже победа над мраком.

Вы помните, сэр, наш мрак? Один что-то взял по-крупному, другой что-то дал по-крупному. Третий в тени собственной жены завел себе совершенно постороннюю женщину. А у четвертого — надо же такое, сэр! — раскрыли в тени целую организацию. Он, конечно, оправдывается: все, мол, делалось за его спиной. Но спина-то его, а деньги казенные.

Да, темно мы жили. На иного посмотришь: сам маленький, плюгавенький, а темноту отбрасывает на километр. Но уже скоро, скоро с этим будет покончено. Наконец-то мы идем к свету!

Некоторые, правда, упираются: раньше, когда тени были длинные, они могли чего хочешь достать. И до пятого этажа достать. И до десятого этажа достать. А теперь и до второго не дотянешься: тени сокращаются по мере приближения к свету.

Сокращаются, но становятся гуще, темней. Меньше темных дел, но они более темные. Режут, не зная кого. Грабят, не зная кого. А какой-то старик завел себе новую семью, причем не в тени жены, а в тени совершенно незнакомой женщины. Ну, народ, понятно, восхищается: молодец, говорят, на старости лет!

Когда совсем к свету придем, будем жить как на ладони. Источник света над головой, и никуда от него не спрячешься. А как жить при этом, у всех на виду? У нас такое окажется на виду, что прошлая темнота покажется нам светлым раем.

Дополнение к сказанному

Блажен, кто верует (Грибоедов), блаженней — кто ворует.


Преступление и наказание растут на одном стебле (Эмерой), но преступление лучше плодоносит.


Платон мне друг, но истина дороже (Сократ) обходится.


Великие умы сходятся (Вольтер), но не всегда для великих дел.


Если враг не сдается, — его уничтожают (Горький). Если друг не сдается, с ним делают то же самое.


К честной жизни ведут многие пути (Цицерон), но нет среди них ни одного легкого.


Собственность — это воровство (Прудон), в особенности государственная собственность.


История всех существовавших до сих пор обществ была историей борьбы классов (Маркс) с цивилизацией.


Да, жалок тот, в ком совесть не чиста (Пушкин), и в ком чиста, и вообще в ком совесть.

Тюрьма имени свободы или Ностальгия по холере

Тюрьма имени свободы

Не нами сказано

Овца и волк по-разному понимают слово «свобода», в этом суть разногласий, господствующих в человеческом обществе.

Линкольн

Когда исчезает суд совести, обществу остается суд, в котором председательствуют тюремщики и палачи.

Фосколо

Забота тюремщика отдает эшафотом.

Гюго

У нас у всех достанет сил перенести несчастье ближнего.

Ларошфуко

Человек способен примириться с любой несправедливостью, если он при ней родился.

Марк Твен

С какой легкостью и самодовольством злодействует человек, когда он верит, что творит благое дело!

Паскаль

Где великий человек раскрывает свои мысли, там и Голгофа.

Гейне

В стране баррикад

Капля учила стихи: «Где с пулей — встань, с винтовкой — ложись, где каплей льешься с массами…»

В стране баррикад это была обычная ситуация, но Капля немножко не понимала: почему нужно вставать с пулей, а ложиться с винтовкой, а не наоборот? Но Капле нравились эти стихи. Ей нравилось быть каплей в бурном потоке.

И совсем ей не обязательно знать, куда мчится этот поток: орошает ли он поля, или затопляет населенные пункты. Она считает себя живительной влагой, но если ей скажут: с пулей встань, с винтовкой ложись… Капля твердо знает (хотя какая твердость у жидкости!), что тот, кто сегодня течет не с нами, течет против нас, льет воду не на ту мельницу. Однажды и о ней подумали, что она льет воду не на ту мельницу. Ей ничего не сказали, но она почувствовала вокруг какое-то охлаждение. Какое-то странное молчание. Будто на похоронах, а она как будто в гробу.

Ей захотелось оправдаться, но она не знала в чем. И перед кем. Никто ее не обвиняет, но Капля чувствует: атака на нее началась. Как в кинофильме «Чапаев»: пам-пам, пам-пам, пам-пара-рам-пам… Психическая атака. Вот тогда она дала себе слово: всегда литься с массами и никогда, никогда не выделяться из масс.

Капля была мягкая, чувствительная, а Винтик твердый и умный. Поэтому он писал книгу. Правда, в стол. Писал, писал и все в стол, в стол. Такое было впечатление, будто он ввинчивается в стол, но почему-то считалось, что он стол расшатывает, а не укрепляет. Его уже предупреждали: не расшатывай! Но он иначе не мог.

И однажды он услышал: пам-пам, пам-пам, пам-пара-рам-пам… Психическая атака. Та, в «Чапаеве», еще не была такая психическая, там, по крайней мере, было видно, откуда наступают. А тут — ну совершенно ничего нет, но что-то назревает, сгущается. И тихо так, еле слышно: пам-пам, пам-пам, пам-пара-рам-пам… Не на вас, а мимо вас. Но мимо вас, а не кого-то другого. Свистят мимо взгляды, как пули на войне. И вдруг — тихо так, вкрадчиво:

— А что автор хотел сказать в своем произведении?

Школьный вопрос. Как будто автор хотел сказать одно, а сказал совершенно другое.

И — без всякого перехода — здравицы, аплодисменты. Всем уже ясно, что автор хотел сказать. Такого в то время никто не хотел сказать, а автор хотел, он пытался. Он был по ту сторону баррикад, когда все были по эту. У него хватило твердости.

На баррикаде устанавливаются микрофоны, и все начинают от них выступать. От одного микрофона Винтик, от другого Капля, они теперь народные избранники. Раньше им говорить не давали, им мешали… Кстати, где они, те, кто мешал? Где их косые взгляды, неясные лица? Все взгляды прямые, лица ясные и открытые. И Капле от этого так легко. Вот когда она по-настоящему льется с массами. Каплей, конечно, а чем же еще? Чтобы литься с массами, нужно непременно быть каплей.

Сны Вассермана

Вассерману снились исторические сны. В одном он был Сократ, в другом — Юлий Цезарь. Кстати, познакомился с Клеопатрой, симпатичная женщина.

А однажды приснилось Вассерману, что он Чингисхан и ведет на Русь орду, причем не татаро-монголов, а татаро-евреев. И вдруг евреи взбунтовались: не хотим, говорят, идти на Русь, там наши родные братья украинцы. Лучше мы пойдем на Америку или на Западную Европу. Там, кстати, лучше и со снабжением.

В другой раз Вассерману приснилось, что он Фердинанд Арагонский. А жена у него Изабелла Кастильская. Они надеялись, что от этого брака родится Испания, а она все никак не рождалась, потому что ей мешали местные арабы.

Торквемада говорит: надо арабов отделить от государства. А заодно и евреев. Почему евреев? Разве кто-нибудь говорил про евреев? Почему у нас чуть что — сразу евреи?

Торквемада — башковитый старик! — говорит: нельзя арабов отделять без евреев. Они связаны исторически.

Но евреи — богатство нации, доказывает Вассерман-Фердинанд.

— Отделять надо по-умному, — объясняет башковитый старик. — Сначала отделить богатство от евреев, а уже потом евреев от государства.

Стали прикидывать, куда девать евреев. У арабов хоть есть арабские страны, а евреям вообще деваться некуда.

Жена Изабелла говорит: — Тут ко мне приходил Колумб. Он собирается что-то открыть, и тогда евреям сразу будет куда ехать.

Все так и случилось. В текущем во сне у Вассермана 1492 году арабов и евреев с треском вышибли из Испании, и в том же самом году (надо же, успел!) Христофор Колумб открыл Америку.

Правда, арабы и евреи долго еще не могли отделаться друг от друга. Вассерман уже давно проснулся, а они все никак не могли отделаться.

«И это называется — товарищи по несчастью! Столько было несчастий, что уже давно можно было стать товарищами!» — думал Вассерман, погружаясь в сон, где народы его страны как раз становились товарищами после известного несчастья 1917 года.

Проект профессионализации любительской страны

У нас любительская страна, для нее главное, чтоб ее любили. Поэтому к профессионалам она всегда относилась с некоторым опасением: а вдруг они не будут ее любить? И кроме того: профессионалам надо платить, а любители готовы работать бесплатно.

Хотя начиналась наша страна не с любителей, а с профессионалов. С профессиональных революционеров. Но когда революция закончилась, им негде было проявить свой профессионализм, и они попытались продлить в стране революцию, разжечь затухающую классовую борьбу. Ведь это было единственное, что они умели делать.

Но с годами стало ясно, что любовь к своей стране не может заменить профессионального к ней отношения. Как бы врач ни любил больного, он его не вылечит, если не умеет лечить. И как бы глава правительства ни любил быть главой правительства, он, помимо этого, должен уметь профессионально руководить государством.

И тогда в стране широким фронтом развернулось сражение за профессионализм. Первой, как ей и положено, вступила в сражение армия. Солдаты и офицеры были за профессиональную армию, генералы и маршалы — за непрофессиональную. Потому что непрофессиональной армией легче руководить. С любителей вообще меньше спрашивается.

А кто у нас будет делать бесплатную работу? Наша государственная система рассчитана на то, чтобы какая-то часть населения делала бесплатную работу. Раньше ее делали колхозники в колхозах, заключенные в лагерях, а теперь вся надежда на армию. Поэтому генералитет высказывается в том смысле, что для профессиональной армии страна еще не созрела. Понадобится слишком много времени и средств: ведь каждого солдата нужно обучить и при этом им деньги платить, а не то, что платят сегодня.

Но на самом деле это не так: в нашей армии все профессионалы. Генералы — профессиональные офицеры, офицеры — профессиональные сержанты, сержанты — профессиональные солдаты, солдаты — профессиональное гражданское население. И для того, чтоб создать профессиональную армию, понадобится всего несколько передвижений: маршалы разжалуются в генералы, генералы — в офицеры, офицеры — в сержанты, сержанты — в солдаты, солдаты — в гражданское население.

И сразу вся армия станет профессиональной. Сэкономленные средства пойдут на повышение зарплат. И сразу отпадет необходимость воровать, эксплуатировать труд солдат, продавать оружие частным бандам.

То же самое и на производстве: разжаловать академиков в профессора, профессоров — в инженеры, инженеров — в рабочие. И рабочих разжаловать: лишить жалования, если работать не хотят.

Но пока не получается. Наша привычная классовая борьба все больше переходит в кассовую борьбу: кто больше загребет, тот и победитель.

Слова, выкинутые из песни

1. Советский простой человек

Советский простой человек спал и видел во сне, как он по полюсу гордо шагает, меняет движение рек…

В дверь постучали. Советский простой человек думал, что стучат у него во сне, но во сне за дверью никого не было. Он отошел от двери и зашагал с песней по жизни, закаляясь в битвах и труде…

В дверь опять постучали, и он понял, что стучат не во сне. Он встал, накинул пиджак и пошел открывать по-настоящему.

В квартиру вошел тоже простой советский человек, но в военной форме и с ордером на арест, в сопровождении еще нескольких, таких же простых и таких же советских. Простого советского человека увели, затем увезли и посадили в камеру. Из камеры его водили на допрос, причем непременно ночью, поэтому он сначала думал, что все это с ним происходит во сне. Но от того, что с ним происходило, можно было либо проснуться, либо навеки уснуть, и он понял, что все это происходит в действительности.

Когда советский простой человек признался во всем, что от него требовали, его вывели на этап, и он прошел этап за этапом все этапы большого пути, о которых поется в песне.

За колючей проволокой оказалось много простых советских людей, и конвоировали их тоже простые советские люди. И когда те, которые были на вышках с пулеметами, смотрели вниз, им казалось, что из партийного гимна сюда согнали всех проклятьем заклейменных, весь мир голодных и рабов.

Через двадцать лет простого советского человека реабилитировали, сказав, что напрасно его в ту ночь разбудили, пусть бы он дальше спал и видел во сне, как он проходит как хозяин необъятной родины своей. А еще через тридцать лет государство признало свои ошибки и объявило, что нужно было жить по-другому. Но советский простой человек уже не мог жить по-другому, он вообще никак не мог жить, потому что жизнь его кончилась еще раньше, на одном из этапов большого пути.

2. Пред родиной вечно в долгу

У советского человека было постоянное ощущение, что он что-то должен своей родине. Он даже песню такую сочинил: «Но где бы я ни был и что бы ни делал, пред родиной вечно в долгу».

Черт побери! Работаешь на нее, работаешь — и все равно в долгу. Но как мы залезли в такие долги? Что нам такого сделала родина, что мы принуждены всю жизнь с ней расплачиваться?

Любовь — чувство прихотливое, переменчивое, но родину нужно любить всю жизнь одну и ту же. Попробуй ей изменить, как ты изменяешь мелким родственникам! За измену родственникам не судят, а тут так осудят, что не увидишь ни родины, ни родственников. Поэтому советского человека старались не выпускать из страны, чтоб оградить его от соблазна полюбить другую родину. Хотя и перед другой родиной у советского человека был долг, который он называл интернациональным долгом.

Живет он, допустим, у себя, на своей родине, и вдруг спохватывается: что-то он другой родине должен. И тогда он собирает своих воинов-интернационалистов и вводит их как ни в чем не бывало в другую страну. Астрологи утверждают, что обычно это происходило в год Обезьяны. Или накануне года Обезьяны. Возможно, в память о том, что в год Обезьяны 1380-й мы прогнали со своей земли татаро-монгольских интернационалистов. А в год Обезьяны 1812-й — французских интернационалистов. А в год Обезьяны 1944-й — немецких интернационалистов.

Оно очень древнее — чувство долга перед чужой родиной. Но и современное при этом. Сейчас, когда на месте нашей бывшей советской родины появилось много несоветских родин, многие бросились выполнять этот долг. Тут уже смешались все долги — национальные, интернациональные, — не поймешь, кто какой выполняет.

Но некоторые уже приходят к мысли: лучше нам, как в песне поется, быть пред родиной вечно в долгу, чем вот так выполнять свой долг перед родиной.

Разговор с товарищами

— Товарищ Дзержинский, почему вы переименовали ЧК? Не потому ли, что ваши чрезвычайные дела стали повседневными, будничными делами?

— Что и говорить, работы прибавилось.

— Но почему ГПУ? Как расшифровать ГПУ? Или, может, не нужно расшифровывать?

— Почему же, давайте расшифруем. ГПУ — это Государственное Политическое Управление.

— Что-то вроде Политбюро?

— Нет, зачем же… хотя в общем-то…

— Товарищ Ягода, почему вы переименовали ГПУ? Там хоть было ясно, что сажают за политику. А что такое НКВД?

— Народный Комиссариат Внутренних Дел.

— Ничего себе, товарищ Ягода. Значит, у нашего государства нет других внутренних дел, кроме как сажать и расстреливать?

— Спросите у Ежова. Он занимался этим более вплотную, чем я.

— Товарищ Ежов! Николай Иванович! Даже как-то неудобно. В бане мы моемся, так она и называется баней. В парикмахерской стрижемся, так она и называется парикмахерской. А здесь сажают, расстреливают, а называют какими-то загадочными внутренними делами.

— Я ничего не называл, ничего не переименовывал. НКВД принял, НКВД сдал. Да и был я недолго — всего-то два года.

— Неужели два года? А успели вы много. Натворили внутренних дел.

— Наломали внутренних дров. Меня ж за это и расстреляли.

— Товарищ Берия, вы крупный специалист по внутренним делам. Неужели мордовать людей — это и есть внутренние дела нашего государства?

— Как вы не понимаете? Внутренние — это на случай, если станут интересоваться другие государства. Им можно будет ответить: это наши внутренние дела.

— Товарищ Шелепин! — Спросите у Семичастного! — Товарищ Семичастный! — Спросите у Андропова! — Товарищ Андропов! — Спросите у Чебрикова! — Товарищ Чебриков! — Спросите у Крючкова! — Товарищ Крючков!

— Неужели ко мне? Значит, все же разрешили свидание. А то сидишь здесь, сидишь…

— Вы же у себя, товарищ Крючков. Так что поудобней устраивайтесь, чувствуйте себя, как дома…

Сидит товарищ Крючков. Это его внутренние дела. Которые, как он надеется, обеспечат ему государственную безопасность, а там и проложат путь к политическому управлению. Государственному Политическому Управлению. Зашифрованно — ГПУ.

Живые и мертвые

Живого муравья не всегда бывает легко отличить от мертвого, и это приводит к печальным недоразумениям.

Приходят к муравью друзья, печально хмурят брови:

— Хотим тебя похоронить, прости на этом слове.

— Да что вы, братцы, я живой! Зачем вы сняли шапки?

Качают братцы головой, заламывают лапки.

— Наш милый брат! Наш добрый друг! Нам бесконечно жалко! — и муравья они берут, влекут его на свалку.

Но он не мертвый, он живой, во здравии и силе, а потому идет домой, а не лежит в могиле.

Приходят к муравью друзья: — Старик, ты нас не понял. Мы выплакали все глаза, а ты не похоронен.

И, взяв беднягу без труда, как милого дружочка, они ведут его туда, где можно ставить точку.

Но он не мертвый, он живой и жить еще способен, а потому идет домой, а не лежит во гробе.

Друзья, конечно, тут как тут, и, к уговорам глухи, они опять его берут… Ну, словом, в том же духе.

Из всех гробниц, из всех могил сбегал домой покойник, покуда не сообразил, что там лежать-спокойней. Никто тебя не теребит, никто не докучает, и все живые муравьи в тебе души не чаят.

С тех пор бедняга муравей лежит вдали от дома. И кто-то из его друзей, смеясь, сказал другому:

— Как будто малый не дурак, а главного не понял. Других хоронят разве так! А он — взаправду помер.

Процесс выживания в серной кислоте

Жить в серной кислоте нельзя, в ней можно только выживать, а это далеко не одно и то же. Хотя некоторые всю жизнь выживают, но при этом думают, что живут.

Есть три ступени выживания: не совсем жизнь, совсем не жизнь и просто уже совсем, без всякого упоминания жизни. При выживании эти ступени должны идти в обратной последовательности, но обычно последовательность бывает именно эта.

Серная кислота — жидкость, поэтому, чтобы в ней выжить, нужно прежде всего не утонуть. А для этого необходимо наладить дыхание и правильное водоснабжение организма.

Вдыхаем кислород — выдыхаем сероводород. Пьем воду — сплевываем серу. Как будто ничего сложного, но нет уверенности в завтрашнем дне. Живешь, как на пороховой бочке, точнее, на серном ведре, потому что в каждой бочке пороха содержится ведро серы.

Для уверенности в завтрашнем дне нужен углерод. Углерод — один из главных элементов жизни, а сера — элемент смерти, например в том же порохе. Она не создает, а убивает жизнь.

Избавиться от серы — это был бы прогресс, но в условиях серной кислоты любой прогресс оборачивается реакцией. Реакцией обмена, замещения, вытеснения. Кто кого вытеснит, тот и выживает.

Плывем на рынок. Осторожно, чтоб не утонуть. Тут каждый норовит утопить, поэтому нужно быть очень внимательным.

Обстановка на рынке взрывоопасная, криминогенная, поэтому постоянно требуется сера. Но могут возникнуть моральные проблемы. Обменяв нашу серу на углерод, мы усугубим криминогенную обстановку. Кому-то от нашей серы непоздоровится.

Однако выживание несовместимо с моральными соображениями. Каждый выживает сам по себе. Сам за себя. Исключительно в собственных интересах.

Все в порядке! На какое-то время мы выжили в серной кислоте. Но лишь на короткое время. Если расслабиться, начать просто жить, то долго не проживешь, потому что жизнь в серной кислоте практически невозможна.

Только выживание. А оно требует постоянного напряжения. Это только в сказках можно жить-выживать. На выживание в серной кислоте никакого здоровья не хватит.

Ностальгия по холере

Сегодня у нас чума, а когда-то была холера. Холера — болезнь для избранных, ею болеют только люди. Если уж заболел холерой, можешь быть уверен, что ты — человек (иногда не хватает этой уверенности). А если чумой заболел, то это еще вопрос, потому что чумой болеет и всякая нечисть.

Эх, холера! Вот это была болезнь! От нее даже иногда выздоравливали. Некоторые еще лучше себя чувствовали, чем до болезни, говорили, что холера прибавила им здоровья.

А холерные бараки? Разве их можно сравнить с чумными ямами? Причем каждый больной холерой имел право на место в холерном бараке, среди людей, потому что холера — болезнь человеческая. А сегодня у нас ничего человеческого почти не осталось. Свалят тебя в чумную яму, польют известью, и лежи, отсыпайся.

И мы еще были недовольны. Холерой недовольны! Хотя лежали не в ямах, а в нормальных барачных условиях, и некоторые даже выздоравливали. Но все равно мы были недовольны. Вот и имеем теперь чуму.

Конечно, чума — более демократическая болезнь, потому что ей подвержена всякая тварь, а не только избранное человечество. Но демократия хороша, когда она вытаскивает из ямы, а не сваливает в нее.

Хотя некоторые и сейчас, при чуме, продолжают ругать холеру. Говорят, что это было закрытое барачное общество. Им подавай открытую яму, чтоб можно было известь открыто воровать, сплавлять ее на все четыре открытые стороны.

Но в большинстве своем народ вспоминает холеру хорошо и надеется, что она еще, возможно, вернется. И провозглашает народ:

— Холера на нашу голову! Где ты, холера на нашу голову?

И на свадьбах, именинах и других торжествах самое лучшее пожелание:

— Чтоб тебя холера забрала!

Цап-номенклатура

Как понятно из названия, речь идет о работниках аппарата. Не фотоаппарата. Не киноаппарата. А Центрального Аппарата по созданию в стране неудобств.

ЦАП-номенклатура создает неудобства как для общества в целом, так и для каждого человека в отдельности. Перекрывает движение, пишет на дверях: «Хода нет» или и того страшнее: «Нет выхода». При этом, не оставляя гражданам ни входа, ни выхода, ЦАП-номенклатура следит за тем, чтобы они не скапливались в неположенных местах, — то есть во всех местах, за исключением очередей, поскольку в очередях граждане не нарушают, а соблюдают порядок. Если бы всех людей страны выстроить в одну очередь, в стране был бы идеальный порядок. Все стояли бы в порядке очереди, а на беспорядок просто не хватило бы людей.

А зачем вообще нужны неудобства? Почему бы не строить жизнь из одних удобств? Все дело в том, что удобств хватает лишь на небольшую часть населения, а для остальной части удобства заменяет преодоление неудобств. Что-то достал, выстоял, выбегал. Чем больше неудобств, тем больше возможности их преодоления, а значит — создание того, что заменяет в нашей жизни отсутствующие удобства.

Представьте, что в ваш совершенно здоровый организм вставлен аппарат, регулирующий все жизненные процессы. Когда, например, делать выдох, а когда вдох, когда вещества усваивать, а когда напрочь удалять из организма. Все это, конечно, осуществляется и само по себе, но если поручить руководство этими процессами аппарату, это войдет в привычку и станет необходимостью.

И вот вы вдохнули. Пора выдыхать. Но из аппарата почему-то команда не поступает. Что-то там заело, а возможно, все силы брошены на желудочный сок. И вы сидите, сжав губы и изо всех сил удерживая воздух, поскольку на выдох еще нет указания.

И вдруг поступает указание: вдохнуть. Как, опять вдохнуть? Вы же еще не выдохнули!

Наверняка, они что-то там напутали в аппарате, но приходится вдыхать, хотя это почти невозможно. Что значит — невозможно? Для аппарата нет ничего невозможного, и вы вдохнете еще раз, если поступит команда вдохнуть еще раз.

А потом внезапно все ваши силы будут брошены на выделение желудочного сока, хотя время обеда еще не пришло и придет ли вообще — неизвестно. Зарплату задерживают, в магазинах шаром покати, а все силы брошены на выделение желудочного сока.

Но и к этому можно привыкнуть, научиться вместо сока выделять кислород, а вместо выдоха просто моргать глазами. И тогда появится уверенность, что без этого аппарата организм вообще не может функционировать.

Вот почему работники аппарата пользуются таким уважением. Организм их не уважает, он их всячески отторгает, но поступает команда выделять уважение — и он выделяет уважение. И выделит всенародную любовь, когда поступит такая команда.

Созвездие близнецов

Как образно выразился поэт, партия и Ленин были близнецы-братья. Не все с этим согласятся, потому что Ленин мальчик, а партия — девочка. Как же они могли быть братьями? Но и сестрами их назвать нельзя.

Они настолько были близнецы, что когда говорили Ленин, подразумевали — партия. А когда говорили партия, подразумевали — Ленин.

Но партия была девочка, и она стала делать ошибки. И столько наделала ошибок, что стало ясно: партия и Ленин — не близнецы. Скорее близнецы Ленин и демократия.

Так думали, пока не открылись архивы. А когда они открылись, о Ленине узнали такое, что сразу поняли: они с демократией не близнецы. Демократии близнец народ, только народ — и никто больше.

Но тут и демократия стала делать ошибки и такое вытворять, будто она и партия — близнецы-братья. Хотя они обе девочки. Девочки, но близнецы-братья.

И народ остался один. То есть, не то чтобы один. Народ не может быть один, потому что его всегда много.

Его так много, что где-то он и с Лениным близнецы-братья, где-то и со Сталиным близнецы-братья…

А где-то и с демократией. Хотя это ему нелегко. Ох как это ему нелегко!

Потому что народ — мальчик, а демократия — девочка.

Охота на бекаса

Один смекалистый бекас в охотничьем сезоне весь продовольственный запас назначил к обороне: построил крепость из харчей и зажил там, всередке, вдвоем с напарницей своей, двоюродной нететкой.

А за стеною — страшный суд: снаряды и фугасы, стрельба, пальба — идет в лесу охота на бекаса. Но он и цел, и невредим, живет себе в охотку.

— Давай немного поедим, — советует нететка.

— Молчи! Не накликай беды! — бекас ворчит сердито. — У нас еда не для еды, а для самозащиты.

А тут — гремит со всех сторон, ну просто нету спасу! Вокруг охотничий сезон, охота на бекаса.

— Вот так живешь… какая честь? К тому же век короткий… А если даже не поесть… — печалится нететка.

Ничто бекаса не спасет, ему не будет жизни: грызет нететка и грызет. И наконец — догрызла.

Лежит он, лапки вверх задрав, безропотно и кротко. И кто был прав, а кто не прав, но голод — он не тетка. Хоть выстрой крепость до небес, и это не поможет: когда снаружи враг не съест, то изнутри изгложет.

Тюрьма имени Свободы

В честь победы над тоталитарным режимом городской тюрьме было присвоено имя Свободы. Тюрьма имени Свободы (не путать с колонией имени Независимости).

Корреспондент местной газеты Семен Дедуля, впрочем, молодой еще человек, предъявил у входа редакционное удостоверение, но оказалось, что тюрьма уже вошла в рынок и впускает не по удостоверениям, а по деньгам. Дедулю это не смутило: он как раз получил зарплату и, легко оплатив свой вход, проследовал от ворот к центральному корпусу.

Но здесь его остановили и, не взглянув на удостоверение, снова впустили по деньгам. Секретарше директора он вытряс на стол последние остатки зарплаты.

Генеральный директор, давний завсегдатай подобных мест, начал свою карьеру с того, что приватизировал тюремную камеру, получив возможность запирать ее изнутри. Когда освободилась камера по соседству, он приватизировал и ее, открыв небольшое коммерческое предприятие по перераспределению передач, которые теперь назывались гуманитарной помощью. Дело быстро росло, и вскоре директор приватизировал целый этаж, затем еще этаж, пока вся тюрьма не перешла в его собственность. Многочисленные его подельники и сокамерники по прежним отсидкам стали его спонсорами и держателями акций. Впрочем, акции распределялись как среди уголовных, так и среди правоохранительных лиц, создавших по стране немало совместных предприятий.

Генеральный директор тюрьмы был великий мечтатель. Дедуля вспомнил другого великого мечтателя, который приватизировал старую тюрьму народов, преобразовав ее в новую тюрьму народов. В теперешних условиях это было трудней, потребовались крупные капиталовложения. Метр полезной площади сегодня стоит полдоллара в неделю, но это все же дешевле, чем в гостинице, поэтому здесь иногда останавливаются даже иностранцы.

Директор подвел корреспондента к окну, за которым простирался сад — вплоть до забора с колючей проволокой.

— Посмотрите на этот сад. Его сажали заключенные. — Директор улыбнулся: — Их сажают — и они сажают, это естественно. А как вам нравятся эти скульптуры? Пока что это Ленин, но мы уже договорились с Грецией. А вон там, в кустах, видите домик? Это дом свиданий, пользуется большой популярностью в городе. Дороговато, правда: пребывание в саду — четверть доллара в час, а в самом домике — два доллара. Собираемся построить еще несколько домов свиданий, чтоб удовлетворить растущие запросы не только заключенных, но и остального населения города.

Все это было прекрасно. Но когда Дедуля простился с директором, оказалось, что за выход нужно платить еще больше, чем за вход. С удивлением узнав, что у корреспондента нет денег, директор предложил самый простой и естественный выход из положения:

— Посидите пока у нас. Большой камеры не обещаю, только то, что бесплатно положено. Питание тоже на уровне бесплатного. Свидания раз в полгода, баня раз в десять дней.

Так и остался Дедуля в тюрьме. Стал работать в тюремной газете. Со временем приватизировал газету, развил большую редакционную деятельность. Появились и доллары. Раз в неделю встречается в доме свиданий с женой, а с детьми и того дешевле — прямо в саду, за четверть доллара. Собирается приватизировать еще две-три камеры, чтобы забрать семью, а если дела пойдут хорошо, то и остальных родственников, чтоб они не мучились на свободе.

Наука просыпаться

Приснился я себе молодым, здоровым и в отличном настроении. Даже сам себе не поверил. Не может быть, думаю. Наверно, это я себе снюсь.

Приснился я себе в городе Киеве, на берегу Средиземного моря. Спускаешься с Владимирской горки и в море — бултых! А из моря выходишь прямо к Золотым Воротам.

Когда пришла пора просыпаться, я подумал: а не прихватить ли чего из сна? Напаковал два чемодана, притащился на пропускной пункт — туда, где у нас просыпаются.

Досмотр проводил майор госбезопасности, знакомый мне по прежним временам. Он сделал вид, что меня не узнал, — видно, пересмотрел свои прежние позиции.

— Что это у вас в чемоданах? — спрашивает майор. — Ух, какие тяжелые!

— Да ничего там такого нет. Немного здоровья, немного молодости. Там, куда я проснусь, у меня со здоровьем плоховато.

— Не положено, — говорит майор и вытряхивает из чемоданов все содержимое. А потом требует вывернуть карманы, из которых у меня уже капает Средиземное море.

Я говорю: как же так? Ведь я не чужое беру, свое же здоровье, свою же молодость. А что до моря этого Средиземного, гражданин начальник, так его же от нескольких капелек не убудет.

— Вот здесь и пользуйтесь, — говорит майор, — а просыпаться с этим не положено.

— Но не могу же я совсем не просыпаться!

— Ну почему же… Некоторые не просыпаются.

Но я все же проснулся. Причем даже с лучшим самочувствием, чем уснул. И не могу понять: откуда такое самочувствие? Ведь все здоровье я оставил там, откуда проснулся.

А потом вспомнил: когда паковал чемоданы, несколько крошек кинул в рот, чтоб не пропадали. Вот только их и удалось вывезти.

Когда в следующий раз я приснился себе в городе Киеве, то уже не стал паковать чемоданы. Проглотил, сколько проглотилось, и — вперед!

Майор (он уже успел стать полковником) даже обиделся:

— А где ваши чемоданы? Без чемоданов я не могу производить таможенный досмотр!

Но я ему только карманы вывернул и проснулся как ни в чем не бывало.

И опять себя лучше почувствовал. Наглотался во сне здоровья.

Теперь я понимаю, почему врачи советуют больше спать. Потому что во сне здоровья много, а в жизни — в обрез. И если ты не дурак (а ты, конечно, не дурак, если, живя в таких условиях, до сих пор ухитряешься просыпаться), то ты все, что угодно, вывезешь, и не только из сна — с того света.

Жизнь такая, что и во сне приходится не дремать. Если во сне дремать, можно вообще не проснуться.

Брызги действительности

* * *

Если всех преступников выпустить на свободу, то честного человека сможет защитить только тюрьма… Собственно говоря, именно это она и делает.

* * *

Закон — что запретный знак у дороги: не запрещение в принципе, а предложение ехать в объезд.

* * *

Никита Сергеевич Хрущев любил говорить о героизме. «Героизм в наших условиях — не только порыв, упорство, прилежание. Это вместе с тем умение, знания, высокая культура…»

Это ж до чего нужно было довести страну, чтобы в ней культура стала героизмом!

***

Когда человек поднимает одну руку, он отдает только голос, а когда две руки — он отдает все.

* * *

В тоталитарном государстве молчание — знак несогласия.

* * *

Когда народ безмолвствует, он тише воды, ниже травы. В народе тихость всегда сочетается с низостью.

* * *

У советских издателей к писателям было двоякое отношение: одних они любили печатать, но не читать, а других — читать, но не печатать.

* * *

В спортивных соревнованиях для закрытых помещений на первое место вышли Бутырки, на второе — Лефортово.

* * *

В высокоразвитых странах гора идет к Магомету. В слаборазвитых — Магомет идет к горе. А наш Магомет выдавал на-гора. Семьдесят лет он выдавал на-гора, пока все это оттуда не свалилось ему на голову.

* * *

В своей неустанной борьбе советский человек преследовал высокую, благородную цель. Непонятно только, за что он ее преследовал.

Свобода действий

1

Из глубинной черноты небес, когда больше ждать не станет мочи, звезды возникают как протест будущего дня — царящей ночи. Потому что не исчезнет прочь темнота, не сменит зиму лето, — такова космическая ночь, в ней напрасно ожидать рассвета. И взывать напрасно к небесам, небеса мертвы и безответны. Тут уж либо загорайся сам, либо стань таким же беспросветным. Главное — развеять этот страх, вспыхнуть мыслью, гневом и талантом…

И сгорают звезды на кострах, как всегда сгорают протестанты.

2

Почему из травинки не выросло дерево? Потому что травника в себе неуверена. Сколько их, неуверенных, топчут и косят, сколько топят дождями, снегами заносят, сколько гнут их в дугу, а они — ни гугу. Только мысли у каждой: а что я могу?

Миллиарды травинок — и все не уверены. Разве может из этого вырасти дерево?

3

Как различить, где белое, а где черное? Как распознать, где черное, а где белое? К белой вершине тропинка взбегает горная, к черной земле снежинка жмется несмелая. Черные дни тоскуют о белых ночах, белые ночи вздыхают о черной темени. И голова, что белеет на ваших плечах, видится черной в каком-то далеком времени…

Белым по черному — это времени след. Черным по белому — это листы газеты. Буквы бегут. И тоскует вопрос по ответу — так же, как где-то по вопросу тоскует ответ.

4

Переливаете? Переливайте. Не торопитесь, но и не зевайте. В пустое из порожнего и снова в порожнее — туда же! — из пустого.

Внимательней. Спокойней. В этом деле особенное надобно искусство. Туда… сюда… обратно… Вы у цели: в пустом порожне, а в порожнем — пусто!

Эссе, сэр!

Презентация старой басни

Хочу вам напомнить, сэр, как проказница Мартышка, Осел, Козел да косолапый Мишка затеяли сыграть квартет. Прежде они никогда такого не затевали, а теперь вдруг затеяли.

Трудно было на первых порах. То ли опыта у них не было, то ли образования, то ли музыкального слуха. Всем им медведь на ухо наступил, но теперь он признал, что поступил неправильно, и занял подобающее место в квартете. И все остальные заняли подобающие места.

Но впоследствии им пришлось пересаживаться, потому что с музыкой у них почему-то не получалось. То ли опыта не было, то ли образования, то ли медведь опять кому-то на ухо наступил.

В таких обстоятельствах неудачи принято валить друг на друга, но они не валили, а были друг к другу очень внимательны: «Ты с басом, Мишенька, садись против альта, я, прима, сяду против вторы…» Потому что между ними не было обеденного стола. А усади их за стол, да еще вдобавок на голодный желудок, и чтоб еды на всех не хватало, — тут бы у них такая пошла музыка!

Медведь, который прежде только на ухо наступал, теперь бы любому на горло наступил, чтоб вырвать кусок пожирнее. И весь Мартышкин труд был бы направлен не на высокое искусство, а на то, чтобы Осла оставить в дураках, а Козла сделать козлом отпущения.

Человекообразность в борьбе с обезьяноподобностью

Вспомним, сэр, еще более давние времена, когда не затихала борьба между человекообразными (предлюдьми) и обезьяноподобными (постобезьянами). Предчеловек звучал более гордо, но производил жалкое впечатление. Уж очень неубедительно выглядела его человекообразность на фоне всеобщей обезьяноподобности. В то время человекообразность считалась несовместимой с обезьяноподобностью, хотя они всегда совмещались и до сих пор совмещаются едва ли не в каждом человеке.

Несмотря на свое жалкое положение в обществе постобезьян, предчеловек одерживал все более решительные победы. Хотя, может, и не такие уж решительные и не такие уж победы: в победе ведь всегда есть что-то от поражения. Тем не менее человекообразность ширилась на земле, и лишь в отдельные периоды сквозь нее прорывалась торжествующая обезьяноподобность. Может быть, потому, что человекообразность насаждалась обезьяноподобными методами, и это отпугивало от нее широкие обезьяноподобные массы. Их, например, заставляли выщипывать шерсть, чтобы ускорить процесс превращения в человека.

Это было мучительно и по старым понятиям неприлично. Народ оказывался голым, а среди него ведь были и женщины. И какой смысл звучать гордо, если выглядишь голо? За такой вопрос нередко состригали голову.

Двухтомный Большой Энциклопедический словарь в прежних своих изданиях был однотомным. Не Большим, а Советским. Но с тех пор, как он перестал быть советским, в нем прибавился целый том — из тех слов, о которых прежде умалчивалось. Однако исчезло и кое-что, о чем прежде говорилось.

Где, например, статья о концлагерях, столь внушительная в прежних изданиях? Из лагерей остались одни пионерские и военные, а из концентрационного — лишь концентрационный стол, понятие безобидное, сугубо техническое. А как же концлагеря? Почему о них такое гробовое молчание?

Не потому ли, что прежде говорилось лишь о немецких лагерях, а теперь вроде нужно сказать и о советских? А сказать пока язык не поворачивается. Поэтому лучше ни о каких не говорить — ни о советских, ни о немецких.

Даже при том, что словарь уже не Советский, а просто Большой, некоторые слова в него просто не вписываются. Где понятие сексот? Не вписывается. Где понятие стукач? Не вписывается.

И концентрационные лагеря не вписываются. Идут военные, пионерские, и дальше — тишина. Путь к правде, сэр, лежит через молчание.

Искусство искусственного отбора

Великий селекционер всех времен был одновременно отцом всех народов. Как отец он владел наследственностью, а как селекционер ее преодолевал.

Трудится, допустим, в науке ученый, тоже, кстати, селекционер. Условно назовем его Вавилов. И этот, сэр, ученый Вавилов замечательных результатов достиг, но политически совершенно неуправляем. И тогда рядом с ним ставится другой селекционер. Условно назовем его Лысенко. Человек, научно невежественный, но политически ко всему готовый.

Вот тут и включается механизм искусственного отбора. Используется, с одной стороны, подкормка, а с другой — отбраковка, чтобы одного вырастить, а другого укоротить.

Или возьмем двух писателей. И одного — условно назовем его Павленко — будем подкармливать, награждать, а другого, — допустим, Платонова — не то что подкармливать, а даже не будем печатать. И в результате Павленко у нас станет великим классиком, а Платонов будет улицы подметать. Расчет на то, что Павленко заменит Платонова и читатели, вместо того, чтоб читать Платонова, привыкнут читать исключительно Павленко.

Но вот проходит время, сэр, и что же оказывается? Читатели читают Платонова, а о Павленко понятия не имеют.

Не заменил Павленко Платонова, не заменил Вавилова Лысенко. Не заменил искусственный отбор естественного отбора.

С чего начинается свобода

Вы помните, сэр, с чего у нас начиналась свобода? Вот именно: с освобождения цен. Оказывается, больше всего у нас томились в неволе цены.

Вырвались они на свободу: нулищами вращают, зубищами щелкают, а всем остальным загребают, что на пути попадет.

То, за что прежде жизнь отдавали, теперь за это три жизни спрашивают. А откуда возьмешь три жизни? Да еще при такой инфляции, когда и одна жизнь ни черта не стоит…

Но некоторые живут. Те, которые прежде рыскали, кого бы за горло взять, теперь хватают, не сходя с места. Их называют посредниками. Они занимают позицию между тем, кто берет за горло, и тем, кого берут.

В цивилизованном обществе без посредника нельзя. В государственном механизме шестеренки расположены так, что без посредника никак не могут соединиться. Нужна еще одна шестеренка, сэр, чтобы зубчики дотянулись до зубчиков.

Но мы-то, сэр, живем не в механизме. Мы всю жизнь своими пятеренками, пятеренками, для нас шестеренка — невиданный технический прогресс.

Эссе, сэр, проба пера! Кто бы там чего ни пробовал, а нам остаются только наши пятеренки…

Условие выживания

Еще недавно в нашей квартире все занимались не своим делом. Утюг забивал гвозди, хотя круг естественных обязанностей у него был другой. Кастрюля вошла во вкус хранения воды, поскольку в нашем доме вода бывала только ночью. А кресло было завалено книгами, на него никто не садился.

И вдруг в один прекрасный день всем пришлось вернуться к естественным своим обязанностям.

Это было трудно, сэр. Утюг гладил белье, но ему все время хотелось трахнуть кого-нибудь по голове, вогнать куда-нибудь по самую шляпку. Кастрюля шипела от возмущения, когда ее ставили на огонь, а кресло любой зад воспринимало как личное оскорбление.

Эссе, сэр! Не кажется ли вам, что такое случилось и с нами? Мы всегда стремились к нормальной жизни, но ведь мы в ней не выживем. Мы привыкли выживать, мы только и делаем, что выживаем, но это, учтите, в ненормальных условиях. В бессмысленных, нелепых, дичайших условиях. Мы выживали в несчастье, а в счастье мы не выживем, сэр!

Дополнение к сказанному

Свобода есть осознанная необходимость (Энгельс) сидеть в тюрьме.


Превосходная должность быть на земле человеком (Горький), только за нее мало платят и много расплачиваются.


Во Франции надо быть либо наковальней, либо молотом (Вольтер). В России обычное положение человека — между молотом и наковальней.


Даже самый робкий предпочел бы один раз упасть, чем все время висеть (Сенека). Но у робких обычно нет выбора.


Смерть для того поставлена в конце жизни, чтоб удобней к ней приготовиться (Козьма Прутков). Однако уже изобретено множество способов переставить ее в середину и даже в начало, избавляя человека от излишних приготовлений.


Мир — высшее благо, какого люди желают в этой жизни (Сервантес), но нередко достигают в другой.


Теория без практики мертва, практика без теории слепа (Сталин). И куда же они нас завели, эти слепые и мертвые!

Стульчик для народа или Пророк в рублевом пространстве

Тюрьма имени свободы

Не нами сказано

Величие народа вовсе не измеряется его численностью, как величие человека не измеряется его ростом.

Гюго

У подданных деспота нет родины. Мысль о ней вытеснена корыстью, честолюбием, раболепством.

Лабрюйер

Не слово, а несчастье есть учитель глупцов.

Демокрит

Человек, властвуя над другими, утрачивает собственную свободу.

Ф. Бекон

Шаг идущих вслед громче, чем шаг ведущих.

Генри Шоу

Когда читаешь эпитафии, кажется, что спасти мир можно, только воскресив мертвых и похоронив живых.

Элдридж

Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией.

Ларошфуко

Воспоминания в тесном полярном кругу

Долгими полярными вечерами, переходящими в сплошную полярную ночь, старые лемминги любят вспоминать, как они ходили в атаку. Или это была не атака? Некоторые сегодня склонны считать, что это была не атака, а паника: кто-то побежит, а остальные за ним. Следуют? Или преследуют?

Этого не знал даже тот, впереди бежавший. Вроде сначала следовали и вдруг стали преследовать. Но направления не изменили. Для них было все равно — следовать или преследовать, главное — не сбиться с пути. Если кто-то собьется, замешкается, он будет растоптан в один момент.

Но впоследствии может оказаться, что следовали они вовсе не за тем и не туда и преследовали совсем не тех, кого следовало. И тогда они будут вспоминать растоптанных, воздавать им почести, которые не успели воздать при жизни.

Вспоминают старые лемминги… Места у них такие, где никто никогда не ел досыта, какой тут разговор о духовной пище, если элементарно нечего грызть. Остается только вспоминать, как они топтали друг друга на этом славном пути, как ходили в атаку за тем, кто шел впереди, и на того, кто шел впереди…

И вдруг прослышат: где-то что-то грызут — и снова устремятся, даже не уточняя: следуют они или преследуют…

Потом внезапно остановятся, разбредутся по тундре и будут мирно пастись, пока не сработает рефлекс атаки и не превратит стадо в стаю, устремленную в едином броске.

И снова соберутся в своем тесном полярном кругу и будут вспоминать, как они ходили в атаку, и непременно вспомнят тех, кто водил их, кто шел впереди…

И это всегда будут те, которых они растоптали.

Пророк в рублевом пространстве

1. Страна пространства во времени

Наша страна — страна пространства, поэтому она так слабо развивается во времени. Не то, что какая-нибудь Япония, которой остается развиваться только во времени — из-за острого дефицита пространства.

Япония бы рада развиваться помедленнее, но притормозить ее может только пространство. А мы ей своего пространства не отдадим. Нам самим тормоза нужнее, чем двигатели.

2. Страна пространства в сердцах народа

Патриотизм — это тяга к родной земле, и чем больше земля, тем большие на ней живут патриоты. Если б мы жили на Луне, мы были б никудышными патриотами, потому что Луна притягивает намного слабей, чем Земля.

А у нас вдобавок еще и страна большая. Мы в нашей стране такие большие патриоты, что в других странах только удивляются. Одно непонятно: почему при таком большом патриотизме из нашей страны люди бегут? Как они преодолевают огромное притяжение нашего пространства?

3. Страна пространства в развитии

По подсчетам ученых, территория нашей страны с 1550 года каждые двадцать минут увеличивалась на территорию государства Монако. Постоим за хлебом в очереди — и мы уже больше на целое Монако. За молоком или мясом — на два, на три Монако. А на прием к большому начальнику — тут уже и десятью Монако не обойтись.

Вот так за четыреста лет увеличилась наша страна на сто пятьдесят тысяч Монако. Это очень большое достижение. Одно непонятно: почему в нашей стране живется плохо, а в Монако живется хорошо?

4. Пророк в рублевом пространстве

Нехватка у нас товаров объясняется избытком денег у населения. Деньги население зарабатывает быстрей, чем производит под эти деньги товары. Прибежит оно в магазин за маслом, а масла нет. Потому что на масло оно уже заработало, но произвести его еще не успело.

Очень быстро зарабатывает население. Так быстро, что государство не успевает деньги печатать. Хотя печатает оно тоже быстро. Так быстро, что население не успевает деньги получать.

За границей думают: не фальшивые ли у нас деньги, что их так быстро печатают? Перестали принимать на всякий случай.

Приходится нашим рублям ограничиваться своим рублевым пространством. Но почему-то наши товары боятся наших рублей. Все время от них куда-то прячутся, а то и насовсем исчезают.

Может, верно говорят, что нет пророка в своем отечестве? Но и в чужом отечестве наши рубли…

Примерно так же, как мы, — что в своем, что в чужом отечестве.

Завтрашние покупатели

Город Сузрань лежит как раз на полдороге между древним Суздалем и древней Сызранью и населен частично суздальцами, частично сызранцами, а более всего коренными сузранцами. Или сыздальцами, как они любят себя называть. Они часто спорят, как себя называть, нередко за спорами забывая поесть, тем более, что из еды им мало что на глаза попадается.

Любимые книги сузранцев — «Философия нищеты» и «Нищета философии» Прудона и Маркса. К «Блеску и нищете куртизанок» писателя Бальзака они относятся более сдержанно. Причина состоит в том, что в Сузрани куртизанок нет. В этом месте у них разрыв: после женщин высоконравственных сразу начинаются проститутки. Вот так идут нравственные, нравственные, и вдруг — хлоп! — пошли косяком проститутки. Потому что куртизанки — женщины легкого поведения, а проститутки — женщины тяжелого труда. А при тяжелом труде не до легкого поведения.

— Приехал однажды в Сузрань человек из города Сузгорода. Походил по городу, а в городе ничего нет. Кроме, конечно, памятников архитектуры. А так, чтоб в магазинах, этого нет. Когда идея овладевает массами, она овладевает всем, чем владели массы.

Был поздний вечер, магазины были закрыты, но у дверей каждого кто-то сидел. Сузгородец подумал, что это сторожа, но это оказались завтрашние покупатели. Так сказать, завтрашний день сузранской торговли.

— Будете за мной, — сказал приезжему покупатель с цветочком в петлице, который он время от времени понюхивал, чтобы не уснуть.

— А вы за чем сидите?

— Откуда я знаю? Что выбросят, за тем и сижу. А не выбросят — и так посижу. — Он понюхал цветок. — Вообще-то мы люди везучие, нам только с начальством не везет. Особенно с Главным Руководителем Области, сокращенно — ГРОБ, так мы его называем. Вообще-то все они люди хорошие, только неопытные. Мы-то думаем, что выбираем опытных, но только выборы кончатся, они начинают мотаться за опытом по всему свету. ГР О Б-коммунисты мотались во Францию, в Италию, ГР О Б-демократы — в Америку и в Японию, ну и еще в Швейцарию, где очень хорошие банки. А нынешние независимые уже и на карту не глядят, носятся, как угорелые, по всему свету. Они ведь не только для себя набираются опыта, а и для детей, и для родственников, и на продажу. ГРОБ-коммунисты и ГРОБ-демократы до конца жизни запаслись, теперь эти запасаются.

— Послушайте, — сказал приезжий человек, — я в ваших газетах читал, что сегодняшняя нищета — залог завтрашнего процветания. Но почему именно нищета, а не, допустим, богатство?

— Ну вот еще, откуда у нас богатство? Нам едва хватает на командировки за опытом. Мы ведь живем по пословице: с миру по нитке…

— Голому сорочка? — блеснул эрудицией гость.

— Ну почему же голому? Одетому сорочка. А с голого нитка. Если с голых не брать по нитке, тогда одетых не во что будет одеть. А если одетых не одевать, они же будут раздетые…

Сузранец вынул из петлицы цветок.

— Посмотрите на этот цветок. Он бы тоже хотел процветать со всех сторон, но это противоречило бы законам его природы. Процветать можно только сверху — и народам и цветам. Посмотрите на наш народ: уж на что нищий, а разве он сверху не процветает?

К ним подошла женщина тяжелого труда. Жила бы она в какой-нибудь богатой стране, она бы была женщиной легкого поведения, но здесь об этом нечего и думать.

— Посидите с нами, — сказал женщине сузранец и вручил ей цветок. Но женщина сидеть не могла: у нее была совсем другая работа.

Исповедь созидателя

Дом мы начали строить с крыши, чтобы сразу определить высоту наших замыслов. Прежде ведь как бывало? Замыслы грандиозные, многоэтажные, но до второго этажа дойдешь — раствор кончился, до третьего — кирпич не завезли, а до четвертого просто фантазии не хватает.

А если с крыши начинать и оттуда к земле двигаться, тут уже другое дело: не в неизвестность уходишь, а вроде возвращаешься домой.

Для рабочего человека самый любимый процесс в работе — возвращаться с работы домой. Так что лучше всего начинать строительство с крыши.

Крышу варили на земле, а потом поднимали до нужного уровня. Поднимали нормально, но не успели краны отъехать, крыша рухнула на землю, значительно увеличив себестоимость здания.

Ну, тут-то нам все понятно: чтобы снизить себестоимость, нужно повысить производительность.

Повысили производительность до десятого этажа, а себестоимость повысилась до одиннадцатого. Потому что крыша опять загремела.

Повысили производительность до одиннадцатого, а себестоимость повысилась до двенадцатого.

Кто-то высказал предположение: там же крыше просто держаться не на чем.

Как это не на чем? А наши планы? А наш энтузиазм? А наши, наконец, повышенные обязательства? «Вира!» — кричим, а она майна вниз. Мы «Вира!» — а она майна вниз.

Наверно, дождь будет: слышите, как гремит в небесах?

Это не гром. Это опять гремит наша крыша.

Выбор гения

1

Науке просто повезло с Ньютоном, что не был он бездельник и глупец, не говорил с начальством грубым тоном, не разбивал доверчивых сердец, что отличался скромным поведеньем, был чист и безобиден, как дитя, всем личным, персональным тяготеньям всемирное навеки предпочтя.

Науке просто повезло с Ньютоном, что он не пил и в карты не играл, не нарушал общественных законов и тех, что сам в науке открывал. Иначе б изменился ход событий, и мы могли бы убедиться в том, что для больших физических открытий у нас бы был совсем другой Ньютон.

2

Строптивому судьба не тетка, ему повсюду неуют: где кроткому дают на водку, строптивого за пьянку бьют. Строптивого жена не любит, и дети у него не мед. Где кроткие выходят в люди, строптивый голову свернет.

Не сядет он в машину «волгу», ногами кормится, как волк. Живут строптивые недолго: почертыхался — и умолк.

А кроткий всеми уважаем: работа, крепкая семья… С ним ласкова жена чужая — та, что строптивому своя.

3

Кочуют деньги по дорогам — и золотой, и медный грош. То их скопится слишком много, то их со свечкой не найдешь.

Подобно им кочуют мысли — случайный гость и частый гость. От денег мысли не зависят, они всегда кочуют врозь.

И будет вечно, как бывало с тех пор, как существует свет: где много денег — мыслей мало, где много мыслей — денег нет.

Футболист № 1

Капитан нашей команды очень здорово бегал за мячом, но по мячу не бил, чтоб не попасть чего доброго в свои ворота. Такое в футболе бывает: ударишь по воротам, а они, оказывается, свои. Однажды самый красивый гол сезона вынужден был уступить место другому, менее красивому, потому что оказался голом в свои ворота, что сильно снижало его достоинства.

Наш капитан в свои ворота не забивал. И в чужие не забивал, не отличая свои от чужих в стремительной атаке. Но от мяча капитан не отставал, все время находился с ним рядом. И кто бы ни ударил, и куда бы ни ударил, — капитан уже тут как тут, бежит за мячом в заданном направлении.

Трибуны сотрясались от восторга. Болельщики — свои и чужие — устраивали капитану овации. В газетах крупным планом печатались фотографии: капитан бежит за мячом. Тут же анализировались различные эпизоды: однажды капитан через все поле бежал за мячом и бежал бы и дальше, но дальше уже были ворота. И капитан очень технично не ударил по мячу, что было особенно кстати, учитывая, что ворота оказались свои. Газеты отмечали и заслугу вратаря, который вовремя взял мяч, буквально сняв его с ноги своего капитана, но при этом газеты выражали уверенность, что в последний момент капитан все равно увернулся бы от мяча, как уже не раз уворачивался.

Всемирная ассоциация болельщиков признала капитана футболистом № 1. Главными качествами его игры были названы стремительность, неудержимость, напор и неустрашимая осторожность.

Потеря качества при выигрыше темпа

На десятой минуте гроссмейстер сделал первый ход. Он играл белыми. И все вокруг болели за белых. Кроме черных, которые болели за себя.

После первого, очень сильного хода белых черные пришли в замешательство. Такого начала еще не было в теории, да и вообще в истории шахмат. Просчитав все варианты, черные нашли очень сильное продолжение.

На двадцатой минуте гроссмейстер понял, что черные наступают. Он пожертвовал качество, но, не найдя более действенного средства защиты, повернул доску на сто восемьдесят градусов и стал играть за черных.

Белые надолго задумались. Затем невероятным усилием воли они выровняли игру и медленно пошли в наступление.

Теперь пришла пора задуматься черным. Гроссмейстер лихорадочно искал контригру. Он пожертвовал качество, на этот раз качество черных, но, так и не найдя контригры, повернул доску и стал играть за белых. При этом он напомнил, что с самого начала играл за белых и даже был инициатором первого хода.

Болельщики вздохнули с облегчением: они могли снова болеть за белых. Они старались не вспоминать те минуты, когда болели за черных, поддавшись авторитету гроссмейстера.

Но черные не сдавались. Постепенно они выровняли игру и пошли в наступление.

Гроссмейстер пожертвовал качество и стал играть за черных.

Тогда белые пошли в наступление.

Гроссмейстер пожертвовал качество и стал играть за белых.

Тогда черные пошли в наступление.

Доска вертелась все в более быстром темпе, теряя качество с обеих сторон, и когда уже совсем никакого качества не осталось, гроссмейстер вышел из партии. Он вышел из партии и стал играть совсем в другую игру.

А шахматная партия продолжалась. С потерей остатков качества и количества фигур оба пути к победе вели к поражению, и болельщики, уже не имея сил болеть, ругали гроссмейстера, который довел партию до такого катастрофического состояния…

Наверно, они забыли, кто начал эту партию, кто был инициатором первого хода…

Лучшее место в автобусе

В автобусе самое удобное место у водителя, поэтому на нем любят сидеть даже те, которые не умеют водить автобус. Кстати, нередко именно они, не умеющие, лучше всех умеют сидеть у руля.

Но пассажиры, конечно, недовольны. Им неважно, как водитель сидит у руля, им важно, чтоб автобус двигался.

Начинают выяснять, почему автобус не двигается. Спрашивают у водителя, но он не может отвлекаться на разговоры: он занят тем, что сидит у руля.

Да и что он может сказать? Что он не умеет водить автобус? Но тогда его заменят другим водителем. А этого ему б не хотелось. Он уже привык сидеть у руля и даже не представляет себя на другом месте.

И что ему остается? Переложить свое неумение на других, внушить пассажирам, что это они не умеют ездить в автобусе. Пускай сначала научатся ездить, а потом уже требуют, чтоб автобус двигался.

Неумение ездить — самое уязвимое место у пассажиров. Их ведь никогда этому не учили, они вообще не задумывались, умеют они ездить в автобусе или не умеют.

Тут же находятся самые неумелые, и их дружно высаживают из автобуса те, которые не умеют средне или чуть-чуть.

Потом те, которые не умеют чуть-чуть, высаживают тех, которые не умеют средне.

В результате все пассажиры оказываются высаженными из автобуса и начинают дружно его толкать.

Наконец-то автобус движется! Скорость, правда, не слишком большая, да и пассажирам приходится нелегко, но только так они научатся ездить в автобусе. К тому же их вдохновляет вид сидящего у руля водителя. Конечно, он никакой не водитель, и откуда он только взялся на нашу голову, но зато вы на него посмотрите, нет, вы только на него посмотрите: как он замечательно сидит у руля!

Вопрос о власти

На Руси всегда было столько власти, что бери — не хочу. Но если кто возьмет по неосторожности, тут же на него кидаются и начинают отнимать. И при этом кричат: — Центральный вопрос — это вопрос о власти!

Отнимут и бросят. Валяется власть под ногами, бери — не хочу. Но чуть кто захочет — опять на него кидаются.

Совсем извелись. Ни работать некогда, ни отдыхать, ни поднимать культуру на более высокий уровень. Потому что центральный вопрос — это вопрос о власти.

Послали к варягам, чтобы они взяли власть. Нам, говорят, нужна твердая рука. Не такая, чтоб работала, а такая, чтоб нами володела. Чтобы всех держала за руки, не давала делать чего не положено.

Удивились варяги: как же можно работать, если всех держать за руки? Но на всякий случай решили попробовать. Не устояли перед соблазном.

Трудно было. Одной рукой собирать земли под единую власть, а другой держать народ за руки, чтоб не делал чего не надо. Иван — уже Четвертый! — догадался: надо всю власть так направить против народа, чтоб народ постоянно чувствовал, тогда его не придется держать. Самодержавие должно держаться само, но, конечно, надо, чтоб народ чувствовал.

Потом не раз посылали к варягам, приглашали приходить, володеть. Вкладывать капиталы, развивать культуру и образование.

Но при этом не забывали, что центральный вопрос — это вопрос о власти.

Большевики, которые свергли царя, так и сказали:

— Центральный вопрос — это вопрос о власти.

Демократы, которые свергли большевиков, так и сказали:

— Центральный вопрос — это вопрос о власти.

А власти столько, что бери — не хочу. Но лишь кто-то захочет взять, как все на него кидаются.

Некогда работать, некогда отдыхать, некогда поднимать культуру и экономику. Потому что центральный вопрос — это вопрос о власти.

Стульчик для народа

Эту историю я помню уже столько лет, что пора бы ее рассказать, пока не забылась.

Тогдашний руководитель нашей республики, большой и непредсказуемой души человек (которая могла разместиться в нем только горизонтально), любил охотиться в здешних лесах, умиротворенных тишиной послевоенного времени. Он выезжал с большой свитой приближенных и егерей и, когда одуревшего от безмятежности зверя подгоняли ему под прицел, расставлял ноги, слегка сгибал их в коленях (совсем как Гулливер на рисунке Жана Гранвиля) и — нажимал на спуск.

И однажды, когда он присогнул ноги в коленях, кто-то сзади подставил сидение о четырех ножках и спинке, на которую можно откинуться, — специальный стульчик, изготовленный для руководителя республики, чтоб ему не стрелять из неудобного положения, а расположиться для выстрела с полным комфортом.

Руководитель сел, откинулся, нажал на спуск. Получилось очень удобно.

— Хорошая вещь, — сказал он, вставая и беря в руки стульчик, чтоб внимательно его рассмотреть. — Надо будет наладить массовое производство.

Он ведь ничего плохого сказать не хотел, он прежде всего подумал о народе. Другой бы на его месте и не вспомнил, а он вспомнил, подумал. Позаботился, чтоб народу было удобно стрелять, когда доведется выехать на охоту. Чтоб не стоять на полусогнутых, а расположиться поудобней, как того заслуживает наш народ.

Об одном не подумал глава республики: кто будет народу стульчик подставлять? Одной рукой придется целиться и предъявлять разрешение на охоту, а другой подгонять зверя и стульчик подставлять.

Тут и зверь расхохочется. Но приближенные были серьезны. Хотя внутренне, может, они хохотали, но внешне сдерживались. Лучше всего помалкивать, пока охота не на тебя.

Исповедь слегка трезвого человека

Я тут встретился с быком, был я раньше с ним знаком — то ли виделись в Москве, то ли в Питере. И сидим мы с ним вдвоем, то ли курим, то ли пьем, рассуждаем, есть ли жизнь на Юпитере.

А Юпитер — это я. Дома у меня семья, и на службе у меня положение. Нет, постой, не так, старик. Он — Юпитер, а я — бык. Вот какие с ним у нас отношения.

Извините, гражданин, или я сижу один? Разве мы с тобой, кретин, не приятели? Ты Юпитер, а я — бык, ты к хорошему привык, все по батюшке тебя, не по матери.

У тебя такая жизнь, что куда ни повернись и о чем ни заикнись — мигом сделают. Не дозволено быку, а тебе — мерси боку! И Европа для тебя — лебедь белая…

Ну чего ты лезешь в крик? Ты Юпитер или бык? Или мы с тобой, старик, просто жители? Я один или вдвоем? Мы тут курим или пьем? Мы о чем?

Да все про жизнь…

На Юпитере.

Может, эта жизнь легка, но не та, что у быка. Та мне нравится пока чуть поболее. И хоть что-то на веку не дозволено быку, но ведь счастье-то, оно-в недозволенном!

Долой потребности!

1. Зачем государству население?

Почему наше государство бросает деньги на ветер так, будто хозяйство ведут сумасшедшие? Нет, они не сумасшедшие, а на ветер бросают государственные деньги потому, что их оттуда легче хватать и набивать ими личные карманы. Потом уже не установишь, что попало в карманы, а что просто ветром унесло.

Чтобы брать то, что плохо лежит, лучше всего сделать так, чтобы все лежало плохо.

Государство играет с населением в игру, в которой население все время проигрывает, потому что правила игры устанавливает государство. И меняет их по ходу игры.

— По правилам нужно так! — обижается население.

— Нет, по правилам нужно вот так, я уже поменяло правила, — объясняет государство.

Что остается населению? Ему остается жить по правилам государства. Брать все, что плохо лежит. Государство повысит цены, чтобы возместить уворованное, — население еще больше пускается воровать. Население больше уворует — цены еще больше повышаются.

И все же государство не может без населения. Потому что ему нужны рабочие руки. Но чем больше рук, тем больше ртов, а это уже для государства лишнее. Во-первых, всех не накормишь, а во-вторых, всех не переслушаешь. Вот если б только руки! И только ноги, чтоб шагать в указанном направлении! И только уши, чтоб слушать команду!

Вот тогда государство было бы довольно своим населением. И население было бы довольно своим государством.

2. Как разбогатеть в нашем государстве?

В нашем государстве трудно разбогатеть. Зарплаты у нас маленькие, деньги наши ничего не стоят, да еще государство то и дело заглядывает населению в карман: не обогатилось ли оно, чтоб его раскулачить?

Раскулачивают у нас здорово, а обогащаются пока еще слабо.

Помните курс рубля, который применялся при валютном обслуживании? Называть это обслуживанием-все равно, что называть обслуживанием грабеж на большой дороге. Вот для иностранцев это обслуживание: их заваливают рублями в обмен за каждый их доллар или франк.

Население думало, что это происки международного капитала, но оказалось, что это наше государство такое придумало. Оно меняло наши деньги на иностранные, как меняют отечественную макулатуру на Александра Дюма. Но когда населению платили зарплату, государство не вспоминало, что это макулатурные деньги, оно делало вид, что деньги настоящие, да еще переживало, не много ли дало. Считалось, что у населения слишком много накопилось макулатуры, но о том, что это макулатура, конечно, умалчивалось.

Благодаря такому валютному обслуживанию, в нашем государстве обогащались только иностранцы. И что оставалось населению? Как было обогатиться населению?

Выход оставался один: для того, чтоб обогатиться в нашей стране, нужно было прежде всего стать иностранцем.

3. Долой потребности!

От каждого по способности, каждому за труд. А потом, от труда, каждому по потребностям.

Но у некоторых способности маленькие, а потребности — будь здоров. Способности только учатся головку держать, а потребности уже тянутся за государственной премией. Причем наблюдается такая закономерность: чем меньше способности, тем больше потребности. Как же их удовлетворить, если способностей не хватает?

Приспособились жить, минуя способности. Просто получать по труду. От каждого по труду и каждому по потребностям.

Но и труд у нас только учится головку держать. Потребности уже разъезжают на мерседесах, дети их уже получили американское гражданство, а труд все еще агукает в колыбельке и делает ручкой: дай, дай! Головку не держит, а уже соображает, что такое потребности!

Пусть пока подрастет, наберется сил. Мы ведь привыкли работать, минуя труд, и не по способностям, а исключительно по потребностям.

Так что же делать? А ничего. Способности миновали, труд миновали, даст Бог, минуем и потребности.

Правда, их миновать трудней. Очень уж они большие. Говоря словами поэта, их не объехать, не обойти, единственный выход — взорвать.

Вот это было бы хорошо: уничтожить потребности. Стереть их с лица земли, развеять по ветру.

Но это трудно. Считай, невозможно. Труд-то у нас маленький, крохотный, вроде Чеченской Республики, а потребности — огромные, безграничные, как вся необъятная Россия.

На картошке

Инженер-программист, профессор бывшей философии и театральный саксофонист продавали на базаре картошку. Лучше бы им рассредоточиться, чтобы охватить большую аудиторию, но они привыкли держаться вместе — и на рыбалке, и в застольной компании, — а главное, дело было новое, непривычное и требовалось морально поддержать друг друга.

Покупатели подходили, приценивались, но покупать не спешили, отдавая предпочтение картошке не с дачных участков, а с приусадебных, где за ней больше присмотра.

— Надо их как-то заинтересовать, — сказал профессор бывшей философии. — Поговорить о чем-нибудь интересном. Ну-ка, Степа, расскажи, что вы там ставите у себя в театре.

В театре ставили «Авгия». Не того Авгия, что из статуправления, и не того, что с механического завода. Этот Авгий был древнегреческий царь, у которого Геракл чистил конюшни.

— Представляете? — увлеченно рассказывал саксофонист. — Авгий выходит из конюшни, а навстречу ему Геракл. И тут я вступаю на саксофоне.

— А помните, хлопцы, как мы раньше ездили на картошку? — мечтательно вздохнул профессор бывшей философии. — Ни сажать ее не нужно, ни за ней ухаживать, бери ее готовенькую прямо из земли. И целый день на чистом воздухе. Костерок, шашлычок… А уж этой картошки сколько перепечешь — такого и в пекле чертям не привидится.

— День поработаешь — и домой привозишь ведро картошки, — сказал инженер-программист.

— Мы на этой картошке больше спектаклей давали, чем теперь за целый сезон, — перевел разговор саксофонист на любимые рельсы. — Теперь не то что зрителей, даже артистов невозможно собрать. Не говоря уже о том, что Авгий вообще уезжает в Америку. А пьеса интересная. Автор считает, что очистка авгиевых конюшен — это подвиг не Геракла, а Авгия. Потому что Авгий сделал главное: предал гласности состояние этих конюшен. Раньше все делали вид, что в конюшнях идеальный порядок, лошади ходят в белоснежных манишках и сморкаются в батистовые платочки. И вдруг — как гром среди ясного неба: сидим в дерьме.

— Да, уж хуже не придумаешь, — сказал профессор бывшей философии. Но тут у него купили кило картошки, и он успокоился.

— Сначала этому не поверили, — продолжал саксофонист. — Все ведь выросли в этом дерьме, воспитались, получили образование. А как же, говорят, наши регулярные смотры чистоты, олимпиады аккуратности, фестивали незапятнанности? Неужели это все дерьмо? — Саксофонист улыбнулся гордо и застенчиво: — И тут я вступаю на саксофоне.

— Ты у нас всегда вступишь вовремя, — похвалил товарища программист.

— Я вступаю — и появляется Геракл. Геракл — свежий человек, он вырос не в дерьме и даже не в конюшне. Ему со стороны видно, в чем они там сидят, но на всякий случай он спрашивает у Авгия: «Это у вас что? Уж не дерьмо ли?» Авгий мог бы отрицать, но он всю жизнь готовился к подвигу. И он произносит эту ключевую, подвижническую фразу: «Еще какое дерьмо!»

— Я бы этого Авгия повесил на первом суку, — сказал профессор бывшей философии. — Сказать сказал, а кто будет вывозить? Дядя?

По пьесе, да и по мифу вывозить должен был Геракл. Авгий вынес сор из избы в переносном смысле, объявив о его существовании, а Геракл должен был сделать это буквально.

— Но когда? Уже десять лет, как на весь мир объявлено, что сидим в дерьме, а кто у нас дерьмо вывозит? — шумел профессор бывшей философии.

— Вывозить-то вывозят, но не дерьмо, — подключился к разговору кто-то из покупателей. — Его ведь, дерьмо, в швейцарские банки не принимают.

— Это нам ввозят дерьмо, — откликнулся другой покупатель. — К нашему дерьму еще ихнее. Импортное.

— А сам Авгий в это время по заграницам мотается и всех оповещает, что мы сидим в дерьме, — сказал профессор бывшей философии и машинально продолжил: — Да нет, это не дерьмо, это картошка. Сколько вам? Полкилограммчика?

Но покупатель уже охладел к картошке. Его воспламенил разговор.

— Нечего рассчитывать на гераклов, — говорил покупатель, пренебрегая картошкой. — Нашим гераклам не до подвигов, они все здесь, на базаре.

— А что вы думаете? — оживился саксофонист. — Мы так и поставим. Жаль только, что Авгий уезжает в Америку. Да и на роль Геракла надо кого-то искать.

— И на роль зрителя надо кого-то искать. Ведь ваши зрители тоже все здесь, на базаре, — сказал профессор бывшей философии.

Русские мозганы

Жизнь в России была бы совсем другая, если бы в ней вовремя перекрывали утечку мозгов. Узнал, допустим, первый царь Николай, что декабристы разбудили Герцена, и назначил его министром по делам мозгов. С такого высокого поста не спрыгнешь в направлении ближнего, а тем более дальнего зарубежья. И «Колокол» Герцена не будил бы кого не надо, а созывал все российские мозги под священные знамена царя и отечества.

А второй царь Николай вызвал бы своего министра по делам мозгов и спросил бы:

— Кто там у нас за границей? Плеханов? Ленин? Но это же наши лучшие мозги! Немедленно верните их и назначьте моими заместителями!

И вернулись бы Георгий Валентинович и Владимир Ильич, и дали бы им все, чтобы им не хотелось устраивать революцию. И жили бы мы без революции — какая бы у нас была сегодня атмосфера!

В Израиле приборы, создающие необходимую атмосферу, называют мозганами, потому что хорошую атмосферу без мозгов не создашь. В России с приборами хуже, но с мозгами хорошо, здесь не приборы, а люди истинные мозганы. И разве эти мозганы не могли бы создать в России приличную жизнь: согреть страну, когда ей холодно, и освежить, когда ей жарко и душно? Но они утекают на запад, чтобы их чего доброго не отправили на восток. В России такой суровый восток, и всех мозганов почему-то туда отправляют.

И все-таки мозги утекают на запад. Текут и текут. Их гонят на восток, а они утекают на запад.

И если на западе сегодня так хорошо, если там такая приятная атмосфера — когда надо, теплая, когда надо, прохладная, — то, может быть, это в какой-то степени и потому, что над ней трудились русские мозганы?

Ведь не зря в Израиле называют кондиционеры мозганами — на русский манер. Хотя работают они на другой манер, о чем ясно говорится в гарантии.

Плач инда

Из конца в конец некогда древней Руси раздается плач инда по утраченному величию.

В ту далекую пору жили на земле три братских народа: инды, укры и евры. Инды происходили из Индии, но прошли через всю Европу. Укры происходили из Европы, но прошли через всю Индию. И в результате тут и там образовалась индоевропейская культура, к которой древние евры не имели никакого отношения, поскольку не проходили ни через Индию, ни через Европу, а прошли через пустыню Синай, возвращаясь из плена египетского.

Праматерь всех языков и сейчас еще называют санскритом, но, согласно новейшим источникам, это был язык древних укров. Сами укры об этом не знали и очень удивились, узнав, поскольку на языке санскрите не разговаривали. Но плач инда расставил все по своим местам.

На место был поставлен и древний город Иерусалим, который, как оказалось, первоначально назывался Руса-Лель — в честь Леля, бога русов, как любили называть себя укры (теперь уже не любят — не те времена!).

При таком известии в Руса-Леле поднялся переполох. В местной газете «Беседэр» (что-то вроде нашего «Собеседника») была напечатана статья Маркони Галицкого, который нагнал страху на евров, вспомнив галицкие свои времена. Статья немедленно была переведена на санскрит, еврит и укрит, но плач инда не вызвал сочувствия в сердцах этих благородных народов.

Однако плач не унимался. Он настаивал на том, что этруски — это никакие не руски, а украински. Это на их территории возник Древний Рим, а за ним Италия со своим Возрождением. Со своим Леонардой, Миколой Анджело и Петраркой (правильнее: Петренкой). И вся эта индтальянская культура является украденной индской (сокращенно — украиндской).

Теперь понятно, кто изобрел колесо, а кто его не изобретал, кто первым приручил коня и вообще положил начало цивилизации. А кто положил начало, должен положить и конец, — не случайно автор плача баллотируется в народные депутаты.

Тут уже переполошились и франки, и англы, и те же инды, заявившие, что с автором плача они не имеют ничего общего. А благородные укры смеялись: не зря этот автор придумал Руса-Лель. Не иначе как в эти трудные для всех времена и он затосковал по исторической родине.

Правда — торжествует!

Вышла правда в сверкающий зал — из забвенья, из тьмы, из тумана. Отвели для нее пьедестал, тот, что раньше служил для обмана.

Натерпелась она на веку, надорвала сермяжные силы, ну и хочется быть наверху… А чего же? Она заслужила.

… Сколько было радости! Туш. Цветы. Удивлялись искренне:

— Это ты?

Сомневались дружески:

— Ну, даешь! Неужели правда? А может, врешь?

И в душе почувствовав: не к добру, — отвечала правда:

— Конечно, вру. Правда-то я правда, но только я не вдохну, не выдохну без вранья.

Тут засомневались вокруг опять: как же, чтобы правда — и стала врать? Но один очкастый прошел вперед:

— Так она ж, товарищи, врет, что врет. Если ты, товарищи, врешь, что врешь, это правда чистая, а не ложь.

Тут, конечно, мысли у всех вразброд:

— Ну, а если врет она, что врет, что врет?

— Или даже больше, — шумел народ, — врет она, что врет она, что врет, что врет?

— Наврала с три короба, а лжи ничуть? Ну, загнул очкастый, не разогнуть! Это ж чтобы правды на грош набрать, сколько ж полагается нам наврать?

… А она — улыбается в зал, как всегда, и проста, и желанна. Возвышает ее пьедестал — тот, что раньше служил для обмана.

«МЕРТВЫЕ ДУШИ» БЕЗ ЧИЧИКОВА

Вольнолюбивые мотивы все больше овладевали художественной литературой, и дошло до того, что главы «Мертвых душ» заявили о своей независимости.

Независимый Плюшкин побирался по своей главе, но уже не так, как прежде, бывало, побирался. Теперь он побирался как глава независимой главы, статус которой не уступал статусу романа. А независимый Собакевич хмуро косился на обеденный стол, с которого словно ветром сдуло знаменитую «няню», начиненную бараньими мозгами и ножками, и индюка размером с быка…

Что-то плохо стало с обедами. Прежде продукты завозили под Чичикова, который обедал то в одной, то в другой главе, теперь же поставки резко сократились. В качестве ответной меры Собакевич объявил, что отныне будет продавать мертвых душ только за валюту, как это принято в цивилизованном обществе.

При этих словах оживился давно умерший плотник Пробка Степан и от имени мертвых душ сделал встречное заявление. Он сказал, что, если б им платили валютой, они б еще подумали, умирать им или не умирать.

Неуважай-Корыто, мертвая его душа, проворчал, что теперь каждый только и думает о собственном корыте. А кто у нас не уважает корыто? Он один не уважает корыто. Так сказал Неуважай-Корыто и навеки замолчал.

Независимая Коробочка с большим опозданием сообразила, что под видом покупки мертвых душ Чичиков подбирался к ее покойному мужу. Чтоб лишить ее, старуху, даже покойника. Эту вдовью гипотезу развил в неожиданную сторону сосед из четвертой главы Ноздрев, сообщивший, что Чичиков — известный в Херсонской губернии некрофил, он живет с покойниками, плодя незаконных детей, которые призраками бродят по Европе.

Все эти страхи, однако, отступали перед главным экономическим обстоятельством: в отсутствие Чичикова мертвые души не находили спроса. Несмотря на усиленную рекламу, возвещавшую о незаурядных достоинствах усопших, без Чичикова торговля не шла.

И тут прибегает мальчонка из одиннадцатой главы. Высунул из кармана краешек завтрака и давай развивать коммерческую деятельность.

Купили у него завтрак, стали его кормить обедами из старых запасов. А как раскормили до взрослого состояния, смотрят — да это же Павел Иванович Чичиков, инженер человеческих душ, из главы своего детства явился.

И сразу все наладилось. Стали продавать Чичикову мертвых душ — и пошло-поехало, как в прежнем романе. Особенно Ноздрев радовался.

— Я, — говорит, — за Павла Ивановича душу отдам. Вернее, продам. Но только не ему, потому что это не в моих интересах.

Но если по-честному, радовался Ноздрев не этому. Радовался он тому, что всучил-таки Чичикову птицу-тройку по изрядной цене.

Помните — там, в конце романа: «Эх, тройка, птица-тройка, кто тебя выдумал?»

Теперь-то все прояснилось. Выдумал птицу-тройку, оказывается, Ноздрев. Для того и выдумал, чтоб продать подороже.

Продолжение истории города Глупова, рассказанной историком Салтыковым-Щедриным

Когда земля затряслась и солнце померкло, все вокруг оцепенело и история прекратила течение свое. Прекратила, но продолжалась в оцепенении.

Она и прежде цепенела время от времени, особенно при градоначальнике Онуфрии Негодяеве, разобравшем, как вы помните, мостовые, способствовавшие движению, и из их камня воздвигнувшем памятники, олицетворявшие неподвижность.

Но случилось так, что один из памятников пришпорил коня и стал объезжать город, объявив себя градоначальником Онуфрием Негодяевым Вторым. При таком известии глуповцы вышли из оцепенения и стали кричать «ураул!» — нечто среднее между выражением восторга и ужаса, которые в их сердцах существовали неразделимо.

Город выходил из оцепенения. Правда, хаотично, неорганизованно — одна улица налево, другая направо. Гродоначальник требовал, чтоб они выходили из оцепенения в строгом порядке, но его слова не оказывали никакого воздействия. Улицы не только разбегались в разные стороны, но некоторые даже выражали намерение отсоединиться от города и то ли существовать самостоятельно, то ли присоединиться к другому городу или даже государству.

Территориальная целостность Глупова была под угрозой. Она всегда была под угрозой, когда возникала попытка что-то от города отсоединить, а при попытке присоединить целостность еще более укреплялась. Поэтому на протяжении своей истории город Глупов только и делал, что отнимал улицы у соседних городов, увеличивая свою территориальную целостность и неприкосновенность.

И вот теперь улицы, так надежно и прочно присоединенные, стали отделяться. Улица Великогреческая, основанная, как нетрудно вспомнить, градоначальником Ламврокакисом (тем самым, который, по свидетельству Историка, пытался повысить культуру, насаждая в городе классическое образование, но умер в расцвете дел, заеденный клопами), — так вот, улица Великогреческая требовала присоединения к Греции, а именно, к городу Афины, откуда происходило классическое образование. Улица же Большая Черкесская, основанная черкесом Ксаверием Микаладзе (тем, что умер от истощения сил, пытаясь удвоить население города), добивалась присоединения к Карачаево-Черкесии, с отсоединением от последней Карачаева и присоединением города Новочеркасска.

Этого нельзя было допустить. Нельзя было ставить под угрозу территориальную целостность и национальные интересы города Глупова. Интересы грека Ламврокакиса, черкеса Микаладзе, татаро-монгола Урус-Кугуш-Кильдибеева, который брал штурмом город Глупов в качестве его же градоначальника.

У Негодяева задача была легче. Ему не нужно было брать штурмом целый город, он мог ограничиться отдельными улицами. Только улицы следовало брать не все сразу, а по одной, мобилизуя против каждой улицы целый город.

Военные действия вызвали у обывателей неоднозначную реакцию. Одни кричали «ура!», другие-«караул!», но в общем получался привычный «ураул!», в котором сливались восторг и ужас населения.

Великогреческая лежала в развалинах. Большая Черкесская лежала в развалинах. И целостность, и неприкосновенность великого города лежали в развалинах, а на вершине развалин стоял градоначальник Онуфрий Негодяев Второй и раздумывал, куда бы дальше двинуть Историю.

Но История не двигалась, она опять прекратила течение свое и впала в оцепенение еще большее, чем впадала прежде. Онуфрий Негодяев возвышался над делом своих рук и окидывал взглядом необъятные просторы, подыскивая целое место для восстановления территориальной целостности.

Но вокруг не было ни одного целого места. Все места были завалены развалинами.

Показания, данные писателями Гомером, Шекспиром и Львом Толстым в отделении милиции города Ивано-Петровска по делу о сожжении газетножурнального ларька 1[1]

Показание Шекспира

Шекспир Василий Иванович, будучи доставлен в отделение милиции для дачи показаний, сообщил следующее.

12 июля текущего года он, Шекспир, вместе с двумя своими товарищами — Гомером Иваном Михайловичем и Львом Толстым Степаном Николаевичем — зашли в закусочную «Ветерок» на предмет препровождения времени. Здесь он, Шекспир, заказал пол-литра с огурцом, Лев Толстой заказал пол-литра с огурцом, а Гомер ничего не заказал, ссылаясь на то, что ему сегодня еще предстоит работать над бессмертной поэмой «Одиссея». Но когда принесли заказ, Гомер пил, как троянский конь, и чуть ли не один прикончил всю выпивку, а заодно и закуску. Воспользовавшись отлучкой Гомера по мелкой надобности, Лев Толстой Степан Николаевич и Шекспир Василий Иванович разработали план, как высадить Гомера из денег.

Когда Гомер Иван Михайлович вернулся по отбытии мелкой надобности, Шекспир якобы неожиданно вспомнил, что в журнале «Отечественные записки» лежит разгромная рецензия на поэму Гомера «Илиада», написанная их общим товарищем по перу Данте Алигьери Петром Семеновичем. После этого сообщения Гомер сразу протрезвел и мог опять сойти за непьющего человека. Оказывается, у них с Данте приятельские отношения и последний даже высказывался в том смысле, что «Илиада» — лучшее его произведение, если не считать «Одиссею», которую Данте знает пока лишь в отрывках, по которая в отрывках еще лучше, чем «Илиада» целиком, потому что она быстрее читается. И еще Данте говорил, что, если Гомер, кроме «Илиады» и «Одиссеи», больше вообще ничего не напишет, имя его все равно в литературе останется.

В своих показаниях Шекспир вынужден был признать, что Гомер был очень расстроен таким вероломством со стороны приятеля и даже заказал пол-литра с огурцом. Когда выпили и закусили, Шекспир как бы между прочим обронил, что на месте Гомера он бы не смолчал, тем более, что по «Божественной комедии» Данте давно плачет отрицательная рецензия. Шекспир сказал это просто так, для затравки, поскольку «Божественную комедию» он, естественно, не читал. «Илиаду» он тоже не читал. На заданный ему вопрос, что же он в таком случае читал, Шекспир назвал три произведения: «Гамлет», «Король Лир» и «Ромео и Джульетта».

Упоминание о «Божественной комедии» до того разозлило Гомера, что он заказал еще пол-литра с огурцом, наскоро выпил и ушел, сославшись на то, что ему еще нужно сегодня работать над «Одиссеей». Но Шекспиру показалось, что он шел работать не над «Одиссеей», а над рецензией на поэму Данте Алигьери «Божественная комедия».

Показание Гомера

Гомер Иван Михайлович, доставленной в отделение милиции для дачи показаний по делу о сожжении газетно-журнального ларька, на заданный вопрос: над чем он работал в тот вечер, вернувшись из закусочной «Ветерок», — откровенно признался, что работал не над «Одиссеей», а над рецензией. Не то чтобы он читал «Божественную комедию», он ее скорее не читал, чем читал, а рецензию стал писать не от прочтения, а от обиды.

При этом Гомер начал приставать к работникам милиции с компрометирующим правоохранительные органы вопросом: а читали ли они сами «Божественную комедию»? На это ему было указано, что здесь не он задает вопросы, и Гомер мог лишь добавить, что еще не встречад человека, который прочитал бы «Божественную комедию» от начала и до конца.

Только теперь Гомеру стало ясно откровенное восклицание Данте: «Умри, Гомер, лучше не напишешь!» То есть лучше умри и не пиши. Разве такое говорится между приятелями?

Далее в своих показаниях Гомер Иван Михайлович сообщил, что как раз в то время, когда он работал над рецензией, к нему зашел Лев Толстой Степан Николаевич и сказал, что рецензию из «Отечественных записок» можно забрать, используя толстовские личные связи. Придется только Гомеру съездить в редакцию и повести сотрудников в ресторан.

Предложение было соблазнительное, но требовало больших затрат. Дорога туда и обратно, гостиница, да еще сколько выложишь в ресторане. Может, ограничиться корчагой вина? Привезти и распить прямо в редакции.

Пока что Гомер решил закончить рецензию — уж очень она складно получалась. Это даже хорошо, что он не читал «Божественную комедию»: когда пишешь о том, чего не читал, не так привязан к тексту и можно говорить по большому счету, не мелочась.

В общем, рецензия получилась. Отправив ее в журнал «Сын Отечества», который имел давние счеты с «Отечественными записками», Гомер стал готовиться в дорогу. Он раздобыл корчагу вина, жена наготовила целый чемодан всякой снеди, и Гомер двинулся в столицу — выручать из беды свое бессмертное произведение.

Показание Льва Толстого

Лев Толстой Степан Николаевич, доставленный в отделение милиции для дачи показаний о сожжении газетно-журнального ларька, подтвердил, что действительно советовал Гомеру забрать из редакции рецензию и подсказал, как это можно сделать. Но везти с собой корчагу — такого Лев Толстой не мог посоветовать. Он сам, когда пробивал издание романа «Война и мир», привез в издательство Брокгауза и Ефрона корчагу вина и оставил ее за дверью — не вваливаться же с корчагой к незнакомым издателям. А когда познакомились и Брокгауз с Ефроном согласились выпить по маленькой, за дверью корчаги не оказалось. Хотя на вид — вполне культурное учреждение.

Работники милиции посмеялись над незадачливым коррупционером и предложили держаться поближе к предмету; дознания. Но Лев Толстой еще припомнил, как ездил в министерство культуры пробивать пьесу «Власть тьмы». Там он тоже оставил корчагу за дверью, и ее тоже увели. Это в министерстве культуры! Как же он после этого может советовать возить корчаги товарищам по перу?

На вопрос, откуда им с Шекспиром было известно, что в редакции «Отечественных записок» лежит рецензия Данте Алигьери, Толстой объяснил, что там никакой рецензии не было. Это уже потом, после того, как они разыграли Гомера, Толстой попросил Данте написать рецензию. А то получилось бы неудобно: Гомер приезжает за рецензией, а никакой рецензии фактически нет. Гомер мог подумать, что Толстой с Шекспиром его обманули.

В милиции спросили: а почему, когда в Толстом заговорила его знаменитая толстовская совесть, он не признался Гомеру, что они его разыграли с рецензией? Тогда не пришлось бы Гомеру ездить в столицу, а Данте писать рецензию. Но Толстой сказал, что тогда бы тоже получилось, что они с Шекспиром Гомера обманывали. А этого Толстому не хотелось: он был слишком большой правдолюб.

По признанию Толстого, Данте не сразу согласился писать рецензию, поскольку рецензии — это не его жанр. Написать поэму на четырнадцать тысяч строк — это его жанр, но это сейчас от него не требовалось. И все же Данте согласился. Очень уж ему хотелось напечататься в «Отечественных записках». Ему оттуда все время возвращали рукописи, даже «Божественную комедию» вернули, сославшись на то, что она написана ямбом, а у них от этих ямбов уже трещит редакционный портфель. Предложили переделать на анапест, который, в сущности, тот же ямб, только в стопе на один слог больше. Но это же надо все переписывать. А тут Лев Толстой обещал похлопотать. Пусть, говорит, для начала хоть рецензию напечатают.

Вот так и оказалась рецензия Данте в «Отечественных записках». Что, в общем, естественно: и автор солидный, и вполне солидный журнал.

Дополнительное показание Гомера

Гомер Иван Михайлович сделал дополнительное признание о том, как он ехал в столицу нашей родины, имея при себе корчагу вина и чемодан с продуктами для коррупционных действий. Компания в купе подобралась веселая, всю дорогу пили и закусывали, и Гомер сослепу не разглядел, что пьют и закусывают из его корчаги и чемодана. Он-то думал, что угощают его, а получилось, что угощает он. Совершенно посторонних людей — вот какая получилась накладка.

В общем, приехал он в редакцию пустым, и пришлось вести сотрудников в ресторан, плюс еще увязался кое-кто из авторского актива. Он, Гомер, сослепу не разглядел актив, а обнаружил лишь тогда, когда расплачивался.

Провожали его на поезд всей редакцией, и он опять не разглядел актив. Хорошо посидели, чуть не пропустили поезд на Ивано-Петровск. И только утром, уже подъезжая к Ивано-Петровску, Гомер спохватился прочитать: что же этот графоман написал в своей разгромной рецензии.

Прочитал — и ахнул: рецензия была положительная!

Нет, положительная — это не то слово. Рецензия была хвалебная, восторженная. Ведь они же были приятели — разве мог Данте что-то другое про него написать? И он, Гомер, своими руками забрал эту рецензию из журнала! Да еще, чтоб отдачи, два дня поил и кормил всю редакцию и авторский актив!

Давая эти показания, Гомер плакал, как малый ребенок, прямо в отделении милиции. Потому что Данте Алигьери, этот истинный, великий поэт, вложил всю свою звонкую силу поэта в рецензию, а как Гомер его отблагодарил? Лживой, пасквильной стряпней на его нетленную, поистине божественную поэму!

Нужно было что-то срочно предпринимать, как-то остановить эту ужасную, несправедливую клевету на великую книгу. Толстой тут ничем не мог помочь: у него не было никого в «Сыне Отечества». И не могло быть. Это был такой журнал, который нужно бросить в огонь, не читая.

Но если нельзя остановить рецензию, может, как-то остановить журнал, перехватить его на последнем этапе?.. И тогда Гомер вспомнил пожар Трои, Лев Толстой вспомнил пожар Москвы… А Шекспир… Вы же знаете Шекспира… Если он загорелся идеей, то будет гореть до тех пор, пока не сожжет, не испепелит все вокруг…

— Вы имеете в виду ларек? — спросили в милиции.

— Ларек. Газетный и журнальный ларек, — сказал Гомер, плача уже не только об одном товарище по перу, но и о другом своем великом товарище.

Когда же рак свистнет, а рыба запоет?

Жила на свете собака. Простая такая собака. Но верящая однако, что свистнет когда-нибудь рак. В унылой собачьей жизни приходят такие мысли: что, дескать, когда рак свистнет, наступит счастье собак.

Она отыскала рака. Простого такого рака. Но он не свистел, а плакал, печально скрививши рот. И рак объяснил со всхлипом, что скажет судьбе спасибо, когда он отыщет рыбу, которая запоет.

Ну, рыбу они отыскали. И тоже нашли в печали. Они ее утешали, а после учили петь. И рыба, вытянув губы, запела сипло и грубо, что легче, мол, дать ей дуба, чем жизнь такую терпеть.

Поскольку рыба запела, а это уже полдела, собака ждать не хотела и тут же за рака взялась. Она то журила рака, то с ним затевала драку, — ну, словом, к раку собака свою применила власть.

И рак еле слышно свистнул, как будто от боли пискнул, как будто от страха взвизгнул испуганный жизнью рак.

Посвистывал рак уныло, и рыба тоскливо выла, но все же не наступило желанное счастье собак.

Какая ж причина, однако, что все это кончилось крахом? Хотя бы одна собака на это дала ответ.

Напрасны поиски счастья, ужасны происки счастья, а что до приисков счастья — их просто на свете нет.

Брызги действительности

* * *

Аграрное государство вывозит сельскохозяйственную продукцию, а ввозит промышленную. Промышленное государство вывозит промышленную продукцию, а ввозит сельскохозяйственную.

А как назвать государство, которое ввозит и то и другое, а вывозит полезные ископаемые? Ископаемое государство?

* * *

Зарплаты камней преткновения намного превосходят зарплаты краеугольных камней.

* * *

В своих «Дневниках» врач Льва Толстого приводит такие слова писателя: «Во мне еще живет атавизм — патриотизм, с которым я, разумеется, борюсь».

Всего один «изм» — и уже борюсь. А каково бороться нам, когда в нас живут марксизм-ленинизм, шовинизм, паразитизм, иногда полный идиотизм? Трудно бороться. Поэтому мы и не боремся.

* * *

Система убита, но некуда вывезти труп. Он разлагается, и жить при нем еще тяжелей, чем было при живой системе.

***

То, что «добрый» и «доблестный» одного корня, могло бы дать замечательные плоды, если б не третье слово того же корня: «удобный». Нас все время тянет к удобному — больше, чем к доброму и доблестному.

* * *

Истина, рожденная в споре, уже по этой своей природе не может быть бесспорной истиной.

* * *

Вся наша советская история укладывается в слова: «С новым подъемом…», «С огромным подъемом…», «С небывалым подъемом…»

Не было бы у нас столько подъемов, мы бы сегодня так больно не падали.

***

Маленькая старушка любит ходить на похороны, но при этом рассказывает только о собственных болезнях. «Вот у меня хуже было…»

Хотя — что может быть хуже, чем у покойника? Если, конечно, хоронят не тебя, а ты хоронишь кого-то другого.

* * *

После вечера встречи с любимым писателем один его почитатель говорит другому почитателю: «Он вам подписал книгу? А я свою забыл дома. Покажите, как он подписывает, я себе сам подпишу».

* * *

Сектор Газа не внушает таких серьезных опасений, какие внушает сектор нефти и газа.

* * *

Когда постсоветский человек покинул пост советского человека, он узнал, что такое настоящий пост.

* * *

Мы шагаем шагом победным — и все время по бедным, по бедным!

Эссе, сэр!

Приватизация человека человеком

Человек-животное общественное. Эта истина, высказанная Аристотелем, была известна задолго до него. При первобытнообщинном строе человек был в большей мере общественным и животным, чем при Аристотеле, поэтому не исключено, что определение, подхваченное великим философом, возникло именно в это время.

Однако первобытнообщинный строй не оправдал вековых чаяний человечества. Только общие жены имелись в достатке, все же остальное было в ограниченном количестве и давалось с большим трудом. Человечество явно сбилось с пути, и не у кого было спросить дорогу к светлому будущему.

И тогда началась первая в истории приватизация: человек стал приватизировать человека.

Это был долгий и мучительный процесс. Приватизация всегда мучительный процесс, тем более приватизация человека человеком. Никто не хочет быть приватизированным, каждый норовит приватизировать другого. В общем, началась борьба: кто кого приватизирует. При этом механизм приватизации еще не был выработан, никаких законов еще не было, а народ волнуется, спешит с приватизацией, но при этом с опаской оглядывается — как бы не приватизировали самого. Никто не хочет быть собственностью, каждый собственником стать норовит, хотя собственностью быть спокойней, с нее меньше спрашивается.

Когда закончили приватизацию, смотрят — у них рабовладельческий строй. Деприватизировались, ничего не скажешь. Были свободные граждане, а стали рабы. А ведь человек — животное общественное, как же он в частной собственности оказался?

Это уже вопрос Аристотелю. Но Аристотель молчит. Вместо него отвечает Цицерон: человеку свойственно ошибаться.

Благоглупости

Вы обратили внимание, сэр, что иногда слову приходится доживать до истинного смысла? Родится оно с одним смыслом, каким-нибудь незначительным и даже не особенно ему подходящим, и живет с этим смыслом много лет, пока не проявится истинный его смысл. И мы недоумеваем, как это слово, рожденное как будто специально для нашего времени, могло появиться раньше, столько лет существовать, дожидаясь, когда изменившаяся жизнь наделит его истинным смыслом.

Так произошло со щедринским словцом «благоглупости», первоначально обозначавшим глупости, произносимые важным тоном, а также пустяки, совершаемые с большой серьезностью. И вдруг у слова появилось другое значение: глупость, выдаваемая за благо.

Потому что появились такие глупости. Все государственные глупости, разорившие и опустошившие нашу страну и наши души, выдавались за величайшее благо для нас. Поэтому безобидный здравый смысл стал крамольным и даже преступным. И с ним, со здравым смыслом, началась упорная, длительная война, которая и сейчас еще не кончается.

Эссе, сэр, проба пера! На этой войне гибнет все, кроме глупостей, совершаемых якобы во благо.

Большая судьба маленького человека

Эссе, сэр! У меня к вам вопрос: почему маленький человек, столь популярный в литературе прошлого, совершенно исчез в советской литературе? Нас уверяли, что маленькие выросли, но, может, это потому, что больших укоротили?

Если напустить на литературу девятнадцатого века наши тридцатые, сороковые, пятидесятые годы, куда денутся ее Чацкие, Дубровские, Рудины, где будут ее Рахметовы и Тарасы Бульбы? Чацких ликвидируют за космополитизм, Тарасов Бульб за национализм, Рахметова и Рудина — за революционные мысли, Дубровского — за революционные действия. И сразу маленький человек станет выше, потому что ниже станут великие. Самыми великими станут Онегины, Течорины, Обломовы, но и они покажутся лишними, и их устранят как лишних людей.

Потому что — вы заметили, сэр? — мыслящие люди всегда лишние в нашем государстве.

Глядишь — и Акакий Акакиевич станет большим человеком. Голько вряд ли. Ему не дадут. Потому что над ним поднимутся пришибеевы, над пришибеевыми — угрюм-бурчеевы, а там посмотришь — над всеми возвышаются Смердяковы.

Гений — это терпение

Посредственность придумала утешительную пословицу: гений — это терпение. Гению-то что: ему стоит распрямиться — и он уже на высоте, а посредственности, чтоб подняться на высоту, приходится долго и трудно взбираться. Не раз на пути сорвешься, на спинку упадешь, ножками сучишь, пока кто-то не сжалится, не поможет перевернуться. А только на ноги поставили — и снова ты полез, пополз, покарабкался… И опять сорвался, ножками сучишь. Но все равно лезешь.

Зато как до самого верха долез, тут ты гений, тут ты уже ни в ком не нуждаешься. Они все внизу остались, рты пораскрывали, слушают, что ты им оттуда, сверху рассказываешь. И записывают твои слова: гений — это терпение. Гений — э-то тер-пе-ни-е…

И ты уже не только гений, ты уже и герой. Потому что геройство — это тоже терпение. Ох какое это терпение! За своей звездой Героя легендарный Клим Ворошилов простоял одиннадцать лет мирного времени, легендарный Буденный — тринадцать лет мирного времени. А легендарный Брежнев — двадцать один год за первой, тридцать один за второй, тридцать три за третьей, тридцать шесть за четвертой…

Чтобы дожить до таких подвигов, нужно жить очень долго. Тут мало не погибнуть на войне, приходится и после войны запастись богатырским терпением.

А главное — наверх взобраться, ножками отсучив, преданно заглядывая в глаза тем, кто на этом пути ставит тебя на ножки.

Культ лилипута

До окраин нашей страны выражение «культ личности» доходило иногда в искаженном виде. Якуты, например, говорили: «куль лишний взял». Это было понятней, да и ближе к истине, поскольку устраняло совершенно необязательное в данном случае понятие «личность». Ведь это могла быть и не личность. И даже чаще всего была не личность. Культ Гулливера у лилипутов — это, конечно, культ личности, но как назвать культ лилипута?

Трудно себе представить культ Моцарта, культ Шекспира. Культ личности — это пьедестал, на который поднимается личность маленькая — и при жизни, непременно при жизни. Чтобы выстроить такой пьедестал, нужно иметь огромную бригаду строителей, целое государство строителей. Культ собственной личности собственными руками не возведешь.

А в выражении «куль лишний взял» никакая личность не требуется. Есть определенная ценность — куль, — и есть человек, незаконно его присвоивший. Разве культ личности — это что-то другое?

Сколько мы набросали в этот куль! И не в один куль. Нам попадались личности маленькие, и каждой требовался огромный куль, который служил для нее пьедесталом.

Наполняли всем миром. Раз ему в куль, раз себе в кулечек. Чем больше кинешь в куль, тем больше достанется в кулечек.

Куль лишний взял человек, а мы все свидетели. И выступаем как свидетели.

Но мы не свидетели, мы сообщники. Ему в куль — себе в кулечек. И другому в куль — себе в кулечек. И третьему…

Как много сообщников — целая страна!

Донкихоты и мельницы

Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой. И когда не прикажет, становится любой. Кто ее слушает, эту страну? Недавно она, если помните, приказала долго жить, а мы еще больше умираем.

Экономисты говорят: государству нужны не донкихоты, а мельницы. Потому что фантазий у нас хватает, а с хлебом зарез. Пора, говорят экономисты, перестать молоть ерунду и руками размахивать, надо и молоть, и размахивать с толком.

В известном споре донкихотов с мельницами государство всегда принимало сторону мельниц. И все государственные учреждения, начиная с дошкольных и кончая правительственными, делали все, чтоб из донкихотов вырастали хорошие мельницы. Мельницы, которые, не отвлекаясь фантазиями, трудолюбиво и добросовестно мелют муку.

Как сказал по телевизору известный в то время писатель: что такое подвиг, друзья? Подвиг — это когда каждый занимается своим делом.

Страну, в которой любое дело — подвиг, можно смело назвать героической. Голодной, нищей, криминальной, но — героической. Мельницы героически борются за каждый мешок зерна, а донкихоты борются за отсутствующую справедливость. Что нам нужно больше: чтоб у нас было вдоволь зерна, а справедливости не хватало, или чтоб справедливостью мы завалили страну, а зерно привозили из Америки?

Вопрос, конечно, можно поставить, но с ответом не получается. И со справедливостью не получается. И особенно с зерном.

И уже мельницы, не решив проблему зерна, расправляют крылья для борьбы, а донкихоты, махнув рукой на борьбу, продают свои рыцарские доспехи за предметы первой домашней необходимости.

Племена на все времена

Эссе, сэр! С крыши многоэтажного здания взывало бодрящее: «Выполним!»

Остальная часть призыва отвалилась, а поднимать ее на такую высоту было некому, несмотря на всеобщий большой подъем. В общем — подъем, а в частности — поднять некому.

По улице шли пионеры разных времен, всегда готовые быть готовыми. Хоть им никто уже не кричал: «Будь готов!», да и к чему быть готовым на заслуженном отдыхе? Но они все равно пребывали в готовности. Каждый — всегда готов.

Из щедринских времен до нас доносится вопль человека, который на извечный вопрос: «за что?» — не получает другого ответа, кроме: «будь готов!».

«Всегда готов!» — отвечают пионеры нашего времени.

«Не к тому будь готов, чтоб исполнить, а к тому, чтоб претерпеть», — разъясняет классик.

Интересно! А мы что делаем, сэр? Мы же именно это и делаем. Исполняем плохо, претерпеваем хорошо, да у нас и нельзя иначе, когда все из рук валится, кроме оружия классовой борьбы.

Шагай вперед, пионерское племя!

Шагай вперед, комсомольское племя!

Шагай вперед, пенсионное племя!

И вот мы с новым подъемом (хотя фанерку поднять все же некому), все с новым и новым подъемом шагаем — племена на все времена…

Всегда готовые… к чему? Ко всему.

Мы всегда готовы быть готовыми.

Дополнение к сказанному

***

Деньги не пахнут (Веспасиан). Особенно если деньгами не пахнет.

***

Аппетит приходит во время еды (Рабле), но не всегда еда приходит во время аппетита.

***

И скучно, и грустно, и некому руку подать (Лермонтов), но зато есть, кому подать в руку.

***

В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот достигнет ее сияющих вершин (Маркс), кто сумеет их отличить от зияющих пропастей.

***

Хлеб открывает любой рот (Лец). И закрывает.

***

Мы ехали шагом, мы мчались в боях и яблочко-песню держали в зубах… (Светлов). А что сегодня у нас в зубах? Ни песни, ни яблочка…

***

Я к вам приду в коммунистическое далеко (Маяковский), если кого-нибудь там застану.

Четыре действия любви или Эволюция продолжается

Тюрьма имени свободы

Не нами сказано

***

Все люди без исключения стремятся к счастью. Это — мотив всех действий всех людей, даже тех, которые намерены повеситься.

Паскаль

***

Что за охота мечтать о своем счастье? Оно — как здоровье: когда его не замечаешь, значит, оно есть.

Тургенев

***

Ум всегда в дураках у сердца.

Ларошфуко

***

В любви теряют разум, в браке замечают эту потерю.

Сафир

***

Брак — это лихорадка навыворот: начинается с жара, а кончается холодом.

Гиппократ

***

Каждый час, посвященный ненависти, — это вечность, отнятая у любви.

Берне

***

Надежда — хороший завтрак, но плохой ужин.

Ф. Бэкон

В жизни раз бывает восемнадцать лет

Им как раз было восемнадцать.

— Я тебя люблю, — сказал он.

— Мама говорит, что любить можно только родственников. Кроме папы. Потому что он уже нам не родственник. Он нас не любит. — Она вздохнула: — Мужчины не умеют любить.

— А женщины? Если хочешь знать, женщины еще больше не умеют.

— Никто не умеет любить, только родственники, — рассудительно сказала она.

Им было восемнадцать. Восемнадцать на двоих. Тяжелые ранцы пригибали их к земле, приближая к земным проблемам.

— Все равно я тебя люблю, — решительно сказал он. — Люблю, хотя мы с тобой не родственники.

— Так не бывает, — твердо сказала девочка.

— А я знаю, что бывает! Хочешь, завтра спросим у всего класса?

Спрашивать надо было у второго класса. У второго Б.

— Как же ты спросишь? Скажешь, что меня любишь?

— А ты не хочешь?

— Нет, почему же… А ты больше ни про кого не скажешь, только про меня?

— А про кого еще?

— Ну, не знаю… Может, ты еще кого-то любишь из девочек… Раз ты любишь не только родственников.

— А если я им скажу, что люблю тебя, ты меня полюбишь?

— Может быть. Если ты не будешь любить других девочек. Как мой папа.

Назавтра он стоял у доски, как будто его вызвала учительница, хотя на переменках учительницы не вызывают, и говорил:

— Послушайте! Замолчите на минутку! Я хочу что-то сказать.

Все хотели сказать, и никто не хотел слушать.

— Я люблю Лену! — крикнул он.

В классе было четыре Лены, и одна из них, та, самая главная, забеспокоилась: может, он любит всех четырех?

— Дурак! — сказала чужая Лена.

Он не обиделся. Дурак — вовсе не обидное слово. Нет такого дня, чтоб кого-нибудь не назвали дураком. Это потом, когда вырастешь, начинаешь обижаться. Поэтому взрослого не принято называть дураком. Не потому что он не дурак, а потому что обижается.

— Жених и невеста! — крикнул кто-то с задней парты.

Это уже было обидно, хотя взрослые на такие слова не обижаются. Им даже приятно, когда их называют женихом и невестой. А ребенок скорей согласится, чтоб его называли дураком.

Но мальчик и тут не обиделся.

— Я люблю Лену, — сказал он. — И она меня любит. Правда, Лена?

Он взял ее за руку и потащил к доске, чтобы она у доски ему ответила. Она любила отвечать у доски.

— Дурак! — сказала чужая Лена, теперь уже поняв, что он любит не ее. Самые противоположные настроения она умела выразить одним словом.

Класс, в котором по случаю перемены все было вверх дном, перевернулся вниз дном и затих. Потом перевернулся опять и взорвался криком и смехом.

— Отпусти руку, — сказала Лена.

Он отпустил.

— Я думал, ты меня уже любишь.

— Дурак, — сказали четыре Лены — три чужие и одна своя. Сейчас они стояли рядом и были похожи друг на дружку, и остальные девочки и даже мальчики были похожи на них.

В жизни раз бывает восемнадцать лет. Но это когда двое. А он теперь был один. Поэтому ему было ровно в два раза меньше.

Как обезьяны стали красивыми

Что характерно для обезьян: они всегда были некрасивыми. Ну сами посудите: руки вместо ног — разве это красиво? Ноги вместо рук — это другая крайность, всего должно быть в меру, а главное — поровну: две ноги, две руки.

А осанка? Разве то, что у обезьяны, можно назвать осанкой? Обезьяна сутулится, горбится, не поймешь, когда она в вертикальном, а когда в горизонтальном положении (для лентяев — идеальный вариант).

Теперь посмотрите на ее лицо: оно же все в морщинах! Когда морщины в старости, это нормально и даже иногда вызывает симпатию, но у обезьяны морщины всю жизнь. Всю жизнь! Как будто у нее никогда не бывает молодости.

И еще эти губы, вытянутые вперед, как будто обезьяна хочет вас расцеловать, но кто же захочет с ней целоваться? Поэтому количество обезьян на земле катастрофически уменьшается.

Когда обезьяны это заметили, самые умные из них сказали: мир спасет красота. Мир обезьян спасет красота, поэтому хочешь не хочешь, а надо становиться красивыми.

Не все с этим согласились. Многие махнули на свою внешность рукой и навсегда остались обезьянами. Вытягивают губы, но никто их не хочет целовать, и количество их от этого уменьшается.

Но самые умные и настойчивые упорно вырабатывали осанку, старались ходить на двух, а не на четырех руках, удаляли с лица морщины, а волосы на теле выщипывали, оставляя их лишь в самых укромных местах.

Это был великий труд, который, как известно, и создал человека. И постепенно люди все меньше походили на обезьян, и их всем хотелось целовать, все время целовать и целовать, отчего количество их постоянно увеличивалось.

Первым спохватился Мальтус.

— Люди! — воскликнул он. — Опомнитесь! Что вы делаете? Перестаньте целоваться, вы же скоро не сможете себя прокормить!

Но люди уже не могли остановиться — такими они стали красивыми. Как посмотрят друг на друга, так сразу и начинают целоваться.

И сегодня люди — единственные живые существа на земле, которых становится все больше и больше. И если так будет продолжаться, то мир не спасет, а погубит красота.

Эволюция продолжается!

Интересно, сколько в наше время понадобилось бы обезьяне лет, чтобы превратиться в человека. Сто лет? Тысяча лет? Три тысячи лет?

Да нисколько! Ее бы просто назначили человеком.

Допустим, кто-то у нее в людях есть, какой-то знакомый или дальний родственник, он бы с кем-то там переговорил, нельзя ли, мол, обойтись без эволюции, уж очень достойная обезьяна и семейные обстоятельства у нее, не может она, ну не может дожидаться эволюции… И нашлись бы возможности: кого-нибудь бы переместили, кого-то понизили и обезьяну в люди — хлоп! И на дверях кабинета написали бы: «Человек», — хотя там, за дверью, сидела бы обезьяна.

И никто бы не усомнился, что это человек. Ну, подумаешь, немножко зарос, столько дел, некогда было побриться. А то, что не соображает, тоже можно понять: работа ответственная, широкий масштаб, все это охватить — не хватит никакого соображения.

И просидела бы обезьяна в кабинете до пенсии, да еще получала бы благодарности, если б начальству не возражала. А она бы и не возражала. Возражают те, у кого членораздельная речь, а эти нечленораздельные, да еще в уютном кабинете, на приличном довольствии, — эти всегда со всем согласны, если это, конечно, лично их не касается. Наступи такой обезьяне лично на хвост, она еще как завопит, запротестует, хотя вообще-то, в принципе, против наступления на хвосты она не возражает. Пока это собственного хвоста не касается.

Мне, конечно, могут возразить, что это путь не эволюционный, что такого в природе не может быть. В природе — конечно. Потому что природа развивается по своим законам. А если обойти законы, как мы это делаем? Сколько мы таких обезьян в люди произвели! Да еще, как в старые, первобытные времена, дали им в руки палку!

Мы и сейчас их производим, вы разве не заметили? Производим, производим! Очеловечиваем обезьян. Эволюция продолжается!

Прекрасная Розамунда

У короля лангобардов Альбоина была жена Розамунда, изумительная женщина. И был у него щитоносец — таких щитоносцев сегодня нет.

Дело было в шестом веке, когда с вандалами и гуннами уже было покончено, а с татаро-монголами еще не начинали. Так что был небольшой просвет между поздней дикостью и ранним средневековьем, как раз подходящий для расцвета цивилизации.

И вот на одном из обедов король подносит любимой супруге кубок с вином, а она смотрит — что-то знакомое. Присмотрелась — да это же череп ее родного отца!

Как, папа уже умер? Вот это неожиданность! Поднесла кубок к губам, но пить почему-то расхотелось.

Говоря откровенно, она обиделась за отца. И так сильно обиделась, что попросила верного щитоносца прикончить своего повелителя.

Щитоносцу что, он согласился. А когда с Альбоином было покончено, они вдвоем бежали в Равенну, к тамошнему правителю, который согласился им дать приют при условии, что Розамунда выйдет за него замуж.

Выйти, конечно, можно, но щитоносца куда девать? За время побега у них сложились такие отношения, что он мог бы не понять такого поступка.

Чтобы как-то выйти из положения, Розамунда поднесла ему кубок с ядом.

Щитоносец пьет и чувствует — что-то не то. Вино определенно чем-то разбавлено. И тогда он предложил Розамунде допить кубок до конца, поскольку ему уже больше не хотелось.

Розамунда, конечно, отказывалась, говорила, что для нее это слишком крепко, но пришлось ей допить вино.

В общем, что тут сказать? Муж умер, любовник умер, а теперь еще вдобавок и она сама умерла. Когда мудрец говорил, что все люди смертны, он, вероятно, имел в виду именно эту ситуацию.

Лжеорлеанская лжедева

До женитьбы Жан д’Арк носил другую фамилию, но, женившись, взял фамилию жены, посчитав ее более подходящей для мужчины.

У жены, правда, фамилия тоже была не своя. В то время многие строили из себя орлеанских девственниц, уверяя, что им удалось избежать костра, и мужчины им верили, а некоторые даже на них женились.

Муж Жанны догадывался, что его жена не настоящая Жанна д’Арк, но закрывал на это глаза в интересах семейной жизни. Жена была красивая женщина и к тому же хорошая хозяйка, она так вкусно готовила, что, глядя на нее за обедом, муж буквально изнемогал от нежности и любви.

По праздникам к ним приходили гости. В эти дни жена особенно вкусно и много готовила, поэтому Жанд’Арк любил гостей и слыл в округе общительным человеком.

Уже на первом блюде он загорался любовью к жене и начинал рассказывать о ее подвигах, то и дело прося ее положить ему что-нибудь на тарелку. Но по мере насыщения он все чаще останавливался на том, что в подвигах его супруги было сделано не так, и говорил, как бы поступил он, если б ему поручили совершить эти подвиги. А к концу рассказа, уже отвалившись от стола, приходил к окончательному выводу, что подвиги — это вообще не женское дело.

Жена с ним соглашалась. Да, если б ей сегодня поручили вести в бой полки, она бы делала это совсем по-другому. Потому что теперь она знает, муж ее научил.

И все было хорошо, все было бы хорошо (потому что без «бы» ведь хорошо не бывает), но Жан д’Арк все чаще думал с досадой: ну почему, почему его жена не настоящая Жанна д’Арк? Она могла бы научиться готовить, ухаживать за детьми, она бы делала все, что положено делать женщине, но при этом в их семье все было бы совсем по-другому.

Все было бы по-другому, если б она, его Жанна, не сгорела на костре. Они ведь даже не успели познакомиться, а она уже сгорела на костре. Ну почему, почему она сгорела на костре?

Он уже любил ее — ту, сгоревшую на костре, больше этой, на костре не сгоревшей, и пепел от костра Жанны д’Арк засыпал его семейный очаг, который становился все холоднее и холоднее…

Две любви писателя петрова

Когда знаменитый писатель Иван Петров был еще совсем молодым писателем и даже еще совсем не писателем, он приехал в Москву по своим литературным, в то время еще мало литературным или вообще не литературным делам. И здесь, в столичной гостинице, он познакомился с женщиной, ну просто потрясающей женщиной, если учесть, что у себя в провинции она работала секретарем обкома. Но это он узнал позже, а сначала он смотрел на нее просто как на женщину, а она смотрела на него как на молодого человека. Это было ей тем более интересно, что сама она не была такой уж молодой, ей было сорок лет, а ему всего только двадцать. Но они легко преодолели эти разделяющие их двадцать лет и, запершись в гостиничном номере, три дня яростно любили друг друга. Она махнула рукой на свои партийные дела, он наплевал на свои еще не вполне литературные, и они занимались только тем, что принадлежали друг другу. Так земля, даже самая скудная, буйно колосится, когда она кому-то принадлежит, а когда никому не принадлежит, превращается в безжизненную пустыню.

Всю жизнь писатель Иван Петров не мог забыть эту женщину. То есть имя ее он, конечно, забыл и лицо забыл, но помнил, что она была секретарем обкома. И рассказывая впоследствии об этой трехдневной любви, он прежде всего сообщал: «Она была секретарь обкома». Или еще более интригующе: «Вам никогда не случалось иметь дело с секретарями обкома?» Или даже так: «О, секретари обкома — это нечто! Уверяю вас, это нечто!»

Случилось это давно, еще в начале тридцатых. А в начале семидесятых Иван Петров уже был знаменит, он жил в Москве, верней, семья его жила в Москве, а он на даче под Москвой, чтоб иметь свободу для литературной деятельности.

И в какой-то день, в разгар его литературной деятельности, на дачу к нему постучали. У калитки стояла девушка и смотрела на него широко открытыми глазами.

«Это вы?» — спросила девушка.

«Да, — сказал писатель, — это я».

«К вам можно войти?»

Писатель сказал: «Войдите».

Девушка вошла.

«Так вот вы какой, — сказала она, продолжая смотреть на него широко открытыми глазами. — Я вас таким и представляла. Я вас знаю с детства, вы для меня такой близкий человек. Ближе, чем мой муж. Потому что мужа я знаю только год, а вас я знаю с детства. Можно, я сяду?»

«Садитесь», — сказал писатель Иван Петров.

«Я вас полюбила с первой книжки, так что, можно сказать, вы — моя первая любовь. Мне подарили вас на день рождения. И на всю жизнь. Можно, я вас поцелую?»

«Поцелуйте», — сказал писатель Иван Петров.

Утром они пили чай.

«Петя…» — нежно сказала девушка.

«Почему Петя?» — поинтересовался писатель Петров.

«Потому что Петя… Потому что знаменитый Петр Иванов для меня теперь просто Петя».

«Но я не Петр Иванов, а Иван Петров», — сказал писатель Иван Петров с некоторым раздражением.

«Так вы не Петя Иванов? — удивилась девушка. И засмеялась. — Я думала, что вы Петя Иванов, а вы, оказывается, Ваня Петров. — Она поцеловала его. — Значит, я всю жизнь любила писателя Ивана Петрова».

Четыре действия любви

Четыре действия любви — как четыре действия арифметики. Но в арифметике самое сложное действие — деление, а в любви оно — самое простое. Простейшее. И встречается только у простейших. Или, как их еще называют, у одноклеточных.

Одноклеточные моралисты признают только одноклеточную любовь и наставляют подрастающее поколение:

— Смотрите, как нужно делиться, в этом нет ничего неприличного. Запомните, как это делается, чтобы, когда вырастете, тоже могли разделиться. А то так и проживете жизнь без любви.

Когда появилось второе действие любви — сложение, — это возмутило весь одноклеточный мир и считалось верхом безнравственности.

— Подумать только — любовь вдвоем! — возмущались одноклеточные. — Любовь — это дело сугубо личное, индивидуальное, она должна совершаться наедине с собой, а тут в любви участвуют посторонние!

Однако любовь с посторонними все больше входила в жизнь, пока не овладела всем миром. Кто только не складывался за прошедшие сотни миллионов лет: жуки и крокодилы, улитки и каракатицы. А люди? Лучше всех, конечно, складывались люди. Потому что, перед тем как сложиться, они вздыхали, говорили нежные слова и даже сочиняли стихи и пели серенады.

Правда, не все. Некоторые просто складывались, без всяких стихов и серенад. Хотя находились и такие, которые стихи и серенады предпочитали самому действию сложения.

Это уже было четвертое действие — умножение. Самая высокая точка в развитии любви.

Так любил Данте Беатриче. Она была замужем, а он был женат, но это не мешало любви-умножению. И благодаря любви Данте умножилась любовь на земле.

Но есть еще третье действие любви — любовь-вычитание. Или, как ее называют, любовь по расчету. Каждый только и смотрит, чего бы у другого отнять. Старик женится на молодой-отнимает у нее молодость, молодая выходит за старика — отнимает у него богатство.

Чем-то эта любовь похожа на любовь одноклеточных. С той разницей, что одноклеточные делят свое, а эти норовят разделить чужое.

Сложение и умножение — вот действия истинной любви. Это можно с уверенностью сказать, пройдя путь от любви одноклеточной до любви великого Данте.

Письмо папаши Портинери своему зятю Симону

Любезный зятек, я вот что хочу спросить: почему твоей жене пишет стихи посторонний мужчина? Или у нее нет мужа, и ей уже и стихи написать некому?

Я знаю этого Данте, он живет на нашей улице, но мы не настолько близкие соседи, чтобы он обращался к моей дочери со стихами. Хотя она заслуживает и не таких стихов, и даже намного лучших стихов (те, которые он пишет, не особенно хорошие: сразу видно, что писал чужой человек). Ты, дорогой Симон, знаешь не хуже меня, каких стихов заслуживает наша Беатриче. Когда ты ее взял из родительского дома, она была чиста, как слеза ребенка, а теперь она чиста, как слеза замужней женщины. Боже мой, Симон, неужели моей дочери суждены одни только слезы? Потому что, когда тебе пишет стихи чужой человек, в этом, поверь, мало радости.

Интересно, о чем бы писал этот Данте, если б не наша девочка? Это она сделала его поэтом, но почему именно его? Ведь у нее есть законный муж, так почему же она сделала поэтом совершенно постороннего человека? Хотя они и знакомы с детства, но ты-то знаешь ее лучше, ведь ты ее муж. Так почему же ты не пишешь стихи, как Данте? Я уверен, что у тебя получится, стоит только тебе захотеть. Еще как получится! Когда Данте прочитает твои стихи, он вообще забудет, как стихи пишутся. Он и сейчас не очень хорошо это знает, иначе б не писал, что глаза Беатриче излучают свет. Уж мы-то с тобой знаем нашу Беатриче, разве ее глаза излучают свет? Лично я этого не заметил. Я уже со всех сторон присматривался — ну не излучают они света, Симон! Возможно, где-то рядом горела свеча, а ему показалось, что свет излучают глаза Беатриче. Так стихи не пишут. Писатель должен знать жизнь, а в жизни глаза светятся только у кошек.

У меня к тебе, зятек, большая личная просьба: покажи этому Данте, как нужно писать стихи, пусть он убедится, что с законным супругом тягаться нечего. Ты сможешь, Симон, у тебя получится. Если у чужого человека получилось, то у мужа получится лучше в тысячу раз.

Отец нашей девочки, чистой, как слеза (Господи, сколько слез!), Фолько Портинери.

Законы сохранения любви

1

Эта старая крепость все рыцарей ждет, хоть для боя она старовата. Но мечтает она, чтобы брали ее так, как крепости брали когда-то. Чтобы было и страха, и трепета всласть, и сомнений, и мыслей преступных. Чтоб она, подавляя желание пасть, долго-долго была неприступной.

Дорогая, ты слышишь: вокруг тишина, ни снаряды, ни бомбы не рвутся. Мы с тобою в такие живем времена, когда крепости сами сдаются.

2

Когда, веселый и курносый, не знал я жизнь «от сих до сих», любил я женщин русокосых — и русых, и слегка косых.

Когда, с душою непорочной, я не растратил сердца пыл, любил я женщин худосочных — худых, но сочных я любил.

Но жизнь сказала мне: довольно! Оставь забавы молодым. И стал я нынче сердобольным — я стал сердитым и больным.

Но не идет любовь на убыль, когда мечты идут ко дну, и я остался женолюбом, поскольку я люблю жену.

3

Богатой красавице нужно одеться, богато одеться, чтоб после раздеться. А бедной красавице нужно раздеться и снова раздеться — чтоб как-то одеться.

Так что ж для чего? Чтоб раздеться — одеться? А может, верней, чтоб одеться — раздеться?

И некуда деться, и некуда деться от вечных вопросов, где цель, а где средство.

4

Говорил мужчина даме: «Есть закон теплообмена. И тепло, что между нами, исчезает постепенно».

Но другой закон угоден даме был. Она сказала: «До сих пор еще в природе ничего не исчезало».

И мужчина вдохновенно поддержал подруги мненье: «Это верно, во вселенной все, как в камере храпенья. Где-то там, за неба краем, кто-то вспыхнет с новой силой… Для того и остываем, чтобы им тепла хватило».

Исповедь голого человека

Голого человека голыми руками возьмешь.

Лежу я как-то в лечебной ванне. Тут же и сестричка в белом халатике смотрит на меня внимательным взглядом.

Я начинаю соображать. Она здесь, в водолечебнице, столько видит нашего брата. Могла бы уже и не смотреть. Могло бы ее мутить от этого зрелища. А она смотрит. Ну прямо не отрывает глаз. Значит, я чем-то выделяюсь из общей курортной массы.

Я откидываю прядь со лба и придаю лицу задумчивое выражение. И вытягиваюсь, чтобы казаться выше. И лежу.

С женщинами у меня сложные отношения. Не то чтобы мне жениться не хотелось, мне хотелось, мне многие нравились, и я многим предлагал руку и сердце. Но этих женщин разве поймешь? Одна на руку согласна — сердце ее не устраивает, другой только сердце и подавай, кричит: «Убери руки!»

И вот впервые на меня смотрят не отрывая глаз. И вдобавок такая молоденькая. Ее бы с ее внимательным взглядом в девятый класс, на урок географии. Но, наверно, ей здесь интересней. Потому что я такой человек. Хоть и голый, но способный заинтересовать женщину.

Я плотней прикрываю рот, где у меня недостает переднего зуба, и поворачиваю голову в профиль, чтобы как-то скрасить свой фас.

И лежу. И так мне хорошо, как будто я сбросил тридцать лет, — так эти ванны действуют на человека.

И тут она наклоняется ко мне и шепчет еле слышно — только для нас двоих: — Вам не нужна водолазка для мальчика?

От этих слов я проваливаюсь под воду, будто я сам водолаз.

— У меня нет мальчика, — говорю, появляясь на поверхности.

— А колготки для девочки?

— У меня нет девочки.

— А комбинация для жены?

Сказать, что у меня нет жены, она может подумать, будто я с ней заигрываю. А заигрывать в таком виде…

В конце концов я покупаю и водолазку для мальчика, и колготки для девочки, и две комбинации — для жены и еще для одной женщины.

Потому что голого человека голыми руками возьмешь.

Мужчины и женщины

Там, где женщина должна мужаться, мужчина должен жениться.

Это каламбур. Но сегодня он уже не так, как прежде, отражает действительность. Женщине все еще приходится мужаться, но мужчина жениться уже не должен. Хочет — женится, не хочет — не женится. Поэтому женщине приходится мужаться вдвойне.

Как это случилось? Мы все время пеклись о женской чести, а мужскую прохлопали. Только в армии пока еще отдают честь, но скоро и там будет отдавать нечего. Одни женщины будут по-прежнему отдавать честь. Если будет кому отдавать.

В животном мире равновесие между полами иногда регулируется чувством противоречия: встретил при появлении на свет женщину — становишься мужчиной, встретил мужчину — становишься женщиной. У нас же, несмотря на очень развитое чувство противоречия, для того, чтобы стать мужчиной, недостаточно встретить женщину. Нужно встретить мужчину-отца, мужчину-учителя. А где их встретишь, если они встречаются все реже и реже?

Удивительно, что для армии у нас всегда хватает мужчин, хотя солдаты нам нужны лишь время от времени, а отцы и учителя — постоянно. И если эти мужчины не воспитают мужчин, то в армии придется очень сильно мужаться. Да и в мирной жизни, потому что она у нас уже почти как военная жизнь.

Если б у нас, как это бывает в природе, мужчиной становились от одной-единственной встречи с женщиной! Дома одни женщины, в школе одни женщины… Представляете, сколько б у нас было мужчин? А при таком количестве мужчин — сколько б у нас было женщин!

А на войне, представляете? Две армии встретились, и тут же одна из них превращается в женщин. Одновременно и победа, и награда победителю, причем и победа, и награда — обеим воюющим сторонам.

И тут же обе стороны, вместо того, чтоб мужаться, как это положено на войне, начинают жениться в срочном порядке. Прямо на поле брани. Но это уже не та брань. Потому что милые бранятся — только тешатся.

Неравнодушный человек

Жил на свете Неравнодушный человек. Добрый и порядочный, только увлекающийся, как многие неравнодушные люди.

Увлекся он как-то одной симпатичной девушкой. Девушка тонула в море, а он мимо проплывал и увлекся.

Подхватил девушку и поплыл. Плывет и думает: если эту девушку откачать и привести в чувство, возможно, это будет как раз такое чувство, какое он к ней испытывает.

И вдруг он видит: плывет какой-то человек стилем брасс и держит в зубах вещи. Наверно, украл. Совершил преступление, а милиция недоглядела.

Закинул Неравнодушный человек девушку в первую попавшуюся рыбацкую лодку, а сам погнался за вором. Плывет и думает: если этого вора поймать и сдать в милицию, одним вором будет меньше, и это, конечно, будет хорошо.

А девушка в лодке осталась, вышла замуж за рыбака. Много детей у них родилось, много рыбы наловилось.

Между тем Неравнодушный человек догонял преступника. Догонял, догонял, но еще не догнал, когда увидел, что на берегу хулиганы пристают к девушке. Не к той, которая тонула, а другой, но тоже очень симпатичной.

Оставил преступника Неравнодушный человек, бросился девушке на помощь. Большая драка была.

А тут и милиционер подходит. Тот самый, который плыл стилем брасс. Он тогда переплывал с одного участка на другой, а в зубах держал свою милицейскую форму.

Объяснил ему Неравнодушный человек, что тут хулиганы приставали к девушке, но девушка неожиданно говорит:

— А если я хочу, чтоб ко мне приставали? Что я буду за девушка, если ко мне не будут приставать?

Тут милиционер посмотрел на Неравнодушного человека и узнал в нем того подозрительного субъекта, который за ним гнался, когда он плыл стилем брасс. И не исключено, что хотел отобрать у него его милицейскую форму.

— Пройдемте, гражданин, в отделение, — сказал милиционер, радуясь, что форма у него уже не в зубах и он может приступить к выполнению своих милицейских обязанностей.

Женский час

В районной бане женский час, и мужчины томятся в ожидании. Мужчины — это полтора мальчишки и два с половиной старика. Я в числе полутора мальчишек. Я слушаю, как женщины плещутся за стеной. Я еще никогда не слышал, как плещутся женщины.

Старикам на это наплевать. Их мысли заняты вещами более основательными. Событиями на фронте, планами на урожай. Идет весна 1944 года.

В дверях появляется всем известный капитан, начальник местной милиции. Он пришел помыться. Он не привык ждать: у него оперативная работа.

Перепуганный банщик взывает к его целомудрию, но капитан уже за дверью. Оттуда доносится визг. Потом визг стихает. Снова слышится плеск. Я слушаю, как плещутся женщины, и мне слышится в этом плеске фальшивая нота: это плещется капитан.

Старики ухмыляются. В чистом виде женская тема их давно не интересует, но если есть, что сказать, почему не сказать?

— Ну, пропал капитан, — перемигиваются старики, — обезглавят бабы нашу милицию.

Банщику не нравится их зубоскальство. Поскольку порядок уже не восстановить, он пытается оправдать его нарушение:

— Чего скалитесь? Почитай, три года не видели мужика, на вас им, что ли, огрызков, любоваться? Пускай поглядят, пускай удостоверятся, что еще не все для них потеряно в жизни.

— Что верно, то верно, — соглашаются старики, — совсем они тут с нами состарились…

Женский час кончился. Из бани выходят распаренные, румяные женщины во главе с румяным, распаренным капитаном. Капитан козыряет, перед тем как перейти к очередным оперативным делам, и уходит, напутствуемый приглашениями не пропустить и следующего женского часа. Все довольны, всем весело.

И старики одобряют:

— Молодец, капитан!

— Милицию не учи. Милиция знает, где ее помощь требуется.

Маленький еврейский погром

Ходаев женился на еврейке, чтобы иметь у себя дома свой маленький еврейский погром. В больших погромах он боялся участвовать, а потребность была. У многих есть такая потребность, только она наружу не всегда прорывается.

Погромы ведь существуют не только для сведения национальных или идеологических счетов, но и для самоутверждения, укрепления веры в себя. Ах, вы такие умные? Такие образованные? А мы вас — пуф! — и куда оно денется, все ваше превосходство.

В нищей стране погромы решают и проблемы экономические. Давно замечено, что проблемы нищей страны не имеют справедливых решений.

У себя на работе, — а он работал, между прочим, в милиции, — Ходаев был тише воды, ниже травы, преступность с ним делала, что хотела. И он все терпел, помалкивал, дожидаясь того часа, когда в спокойной домашней обстановке смохсет проявить необузданную силу своего характера.

Жена у него была красавица, но он этого не замечал. Потому что жена ему была нужна не для любви, а для погромов.

Звали жену Рита. Ходаев нашел, ее в только что освобожденной от румын Бессарабии, а с началом войны эвакуировался с ней в город Ташкент, где продолжил робкую милицейскую деятельность, сопровождаемую безудержной домашней разрядкой.

Рита была соучастницей его погромов, изо всех сил старалась, чтоб соседи не услышали, а потом, когда он засыпал, долго себя отхаживала, обкладывала пластырями, маскировала ссадины и синяки, чтоб соседи не увидели. Можно сказать, что на их семейном поле боя он был солдатом, а она медицинской сестрой, выносившей себя с поля боя.

Однажды, когда Ходаев был на ночном дежурстве, в комнате у Риты появился Боренька. Он появился как-то странно: залез в окно и стал осматриваться по сторонам, приглядываясь к разным предметам.

И вдруг он увидел Риту и сразу понял, что она-то ему и нужна, что все, что он вынес из прежних квартир, не стоит одного ее взгляда.

— Меня зовут Боря, — сказал Боренька.

— А меня Рита.

— Да, конечно, Рита, — сказал он, не сводя с нее потрясенных глаз. — Я пришел за тобой, Рита.

Она не удивилась. Она давно ждала, что за ней кто-нибудь придет. Она только спросила:

— А откуда ты меня знаешь?

— Я всю жизнь тебя знаю, — сказал Боренька.

И сразу началась их любовь. А чего им было тянуть? Главное было сказано.

— Боренька, — говорила Рита, — я все время тебя ждала. Я так долго тебя ждала…

— А я тебя искал. Все квартиры излазил. Но в какую ни залезу — тебя нет.

Он рассказывал о своей маме. Они до войны жили в Киеве. Как хорошо, что освободили Бессарабию, иначе бы они никогда не встретились здесь, в Ташкенте.

Она ему ничего не сказала о своих домашних погромах. Боренька мог бы неправильно понять и выместить свой гнев на Ходаеве. А разве Ходаев виноват, что у него такой необузданный характер, но он нигде не может его проявить — ни с начальством, ни с преступниками? Только в семейной жизни, потому что только в семейной жизни человек может быть до конца собой.

Она написала ему записку: «Дорогой Ходаев, ты не сердись, пожалуйста, но я встретила человека. И я ухожу».

Они стали собирать ее вещи. Только самое необходимое. Раньше Боренька брал самое ценное, а теперь — только самое необходимое, да и то не для себя.

Его схватили, когда они вылезали из окна. Могли бы выйти в дверь, но не хотелось встречаться с соседями.

Сначала вылез он — и тут же его схватили. Его уже искали.

Рита всю ночь проплакала. Во время погромов сдерживалась, а тут — не смогла.

За окном занимался день, день нового погрома. После дежурства, на котором приходилось себя сдерживать, Ходаеву требовалась особенная разрядка.

Боренька появился через три года. Стал собирать Ритины вещи — только ее и только самые необходимые. Чтоб не подвергать Риту опасности, попросил ее выйти в дверь. Но когда она вышла на улицу, его уже взяли.

На этот раз он вернулся через пять лет, на следующий — через восемь. Его считали закоренелым рецидивистом, хотя он лазил только в одно окно — в окно любимой женщины.

Между тем жизнь с Ходаевым превращалась для Риты в один сплошной погром. Она бы давно ушла от мужа, но боялась, что Боренька ее не найдет: город большой, а страна еще больше.

А он спешил отсидеть очередной срок, но отсидеть поскорей никак не получалось.

Он спешил поскорей отсидеть, она спешила поскорей дождаться, и, подгоняемая ими обоими, жизнь летела быстрей и быстрей.

Ходаев первый устал от погромов и ушел от Риты к другой женщине. И теперь Рита могла спокойно ждать Бореньку и об одном лишь беспокоилась: сумеет ли он забраться в окно. Все-таки он был уже не так молод.

Как-то летней ночью ее разбудили странные удары под окном. Как будто что-то там падало, тяжело ударяясь о землю.

Она выглянула из окна и увидела Бореньку. Он лез к ней в окно. Срывался, падал, но упорно лез к ней в окно.

Она протянула ему ключ от двери. Он улыбнулся и покачал головой.

За все эти годы, прошедшие вдали от нее, он так и не научился ходить в двери.

Все люди — ангелы

По телевизору показывали сумасшедший дом, разбомбленный доблестными российскими войсками. Войска были российские, бомбы российские, объекты нанесения ударов — тоже российские. Ну чем не сумасшедший дом?

Медицинский персонал разбежался, больные остались одни и понемногу обживали свои развалины. Они ухаживали друг за другом, заменяя сбежавший персонал, и не было среди них буйных, буйными были обстоятельства. Буйными были самолеты, бронетехника, тяжелые орудия и гранатометы. Но те, кто приводил их в действие, были опять-таки люди тихие, спокойные. Ни в чем не повинные российские пареньки.

Они выполняли приказ. Такая у них была служба.

То одно, то другое лицо появляется в кадре, останавливая на зрителях испуганный взгляд, словно не мы их, а они нас разглядывают, пытаясь понять, как эти нормальные, психически здоровые люди могли допустить в мире такую ненормальность.

Огромная Россия ведет войну с крохотной своей территорией, с чеченским городом Грозным, следуя примеру другого Грозного, не города, а царя, который ходил войной на собственный город Новгород. Тот поход был более победоносным, — может быть, потому, что царь сам участвовал в походе, а нынешний царь не участвует, он следит за событиями из Москвы, мобилизовав для своей защиты несметные силы, которых как раз и не хватает на поле сражения.

Больные бродят по развалинам, как по нормальному сумасшедшему дому, не замечая, что живут уже под открытым небом, и только ежатся от холода и от страха.

Я тоже жил когда-то под открытым небом — на стадионе, в еще не разрушенном Сталинграде. Был аншлаг, хотя футбола не было. Все скамейки заполнили беженцы той, далекой теперь, войны.

И жила на нашей скамье сумасшедшая девушка, похожая на героинь Купера и Майн Рида, но у тех героинь жизнь была намного интересней, им не приходилось жить под бомбами среди моря незнакомых людей.

Девушка была очень красивая: темноволосая, синеглазая — и с тех пор я полюбил темноволосых и синеглазых. И тогда я тоже влюбился. Мне было тринадцать лет.

Девушка была старше и, конечно, меня не замечала. Но она вообще ничего вокруг не замечала. Так распорядилась ее болезнь.

Девушка жила на нашей скамейке вместе со своим дедушкой, не сумасшедшим, но тоже порядком выжившим из ума.

У него как раз перед этим убило бабушку, и он никак не мог к этому привыкнуть. Он прижимал к себе больную внучку и говорил ей, что все хорошо, все устроится, ты посмотри, говорил он, какой большой стадион, мы с тобой никогда не жили на стадионе.

Мы жили на скамейке почти рядом, через одного жильца, и мне хотелось совершить с ним обмен, чтобы жить рядом с девушкой, но я боялся, что моя мама не согласится, потому что у нее уже установились добрососедские отношения со старухой, которая жила с другой стороны.

И вот мне снова тринадцать лет, и я, каким-то образом переместившись по другую сторону экрана, живу в развалинах сумасшедшего дома, прямо под бомбами наших доблестных летчиков и на глазах у наших доблестных телезрителей, которым чем-то интересна наша жизнь — до тех пор, пока она не мешает их собственной жизни.

А девушка так же красива, как была тогда, в мои первые тринадцать лет, она ничуть не изменилась за годы, прошедшие между нашей скамейкой и нашими развалинами.

А дедушка ее за полвека еще больше постарел, он лежит в постели, каким-то чудом уцелевшей под бомбами. В ногах у дедушки, на уцелевшем стуле чужая бабушка вяжет чулок, надеясь, что это соседство с дедушкой создаст впечатление безмятежной семейной жизни.

Иногда ко мне приходят мои друзья из разбомбленного дома сирот (его тоже показывают по телевизору). Мы играем в то, что у есть еда, что у нас есть дом и нам ни капельки не страшно.

Среди развалин сумасшедшего дома бродит Оскар, нобелевский лауреат, который здесь, под открытым небом, ведет открытый спор с Чарлзом Дарвином. Оказывается, во всем виноват Дарвин. Это он вернул человека в звериное состояние, внушив ему, что он происходит от обезьяны. По сравнению с обезьяной любая реакция — прогресс, и Дарвин вверг человечество в пучину этого обезьяньего прогресса.

Быть человеком на фоне обезьяны намного легче, чем на фоне чего-то божественного. Для того, чтоб выдать свои злодеяния за прогресс, ничего лучше не придумаешь, чем сравнить себя с обезьяной.

Но люди не обезьяны, люди ангелы, и каждый приходит на землю с небес для прохождения срочной службы, или, как ее называют, земной повинности. Задача состоит в том, чтобы прожить жизнь и остаться ангелом, но это дьявольски трудно. Во всей вселенной нет таких соблазнов, как на земле, и ангелы постоянно впадают в грех, изменяясь от каждого греховного поступка. Если б они жили, как требует небесный устав, они бы не старели и навсегда сохраняли молодость. Но вы вокруг посмотрите: все люди — ангелы, а сколько среди них стариков! В детстве ангелочек, а под конец — старый черт, вот до чего земная жизнь доводит ангелов!

Потому-то Дарвин и решил заменить ангела обезьяной. Чтоб человек в любом случае выигрывал от сравнения.

Это был тайный умысел выдать регресс за прогресс. С этого и началась история двадцатого века. То мы переходили от капитализма к социализму, выдавая регресс за прогресс. Стали переходить от социализма к капитализму — опять же выдаем регресс за прогресс. Это все та же обезьяна, на фоне которой можно выглядеть по-человечески.

Так утверждает Оскар, нобелевский лауреат. Но Иван Степанович с ним не согласен. Иван Степанович — марксист-дарвинист, и он верит в светлый путь от обезьяньей дикости к вершинам человеческого прогресса. Он верит в равенство всех людей и народов, и это тоже заложено в теории Дарвина. Ведь обезьяны в своем стаде равны и отличаются только грубой физической силой. Так и народы большого государства: они равны, но отличаются грубой силой, которую применяет большой народ по отношению к маленькому народу.

Иван Степанович строит коммунизм. Он его строил всю жизнь, но ему постоянно не хватало строительного материала. Сейчас он строит его из битого кирпича, которого сколько угодно в развалинах, однако постройка его все время заваливается. Иван Степанович нервничает, выходит из себя и требует, чтоб мы не шумели, не мешали и шли играть в развалины дома сирот.

— Если вы утверждаете, что все люди — ангелы, то объясните мне: где же у них крылья, — раздраженно говорит он Оскару, нобелевскому лауреату.

Оскар ему отвечает. Ангелам крылья ни к чему. Они свободно плавают в небе, как космонавт Леонов, когда он вышел из корабля в космическое пространство. Но древние люди этого не знали и, насмотревшись на летающих птиц и насекомых, стали изображать ангелов с крыльями.

Но если б даже у ангелов были крылья, их бы все равно у них отбирали, посылая на землю, чтоб они не мотались постоянно на небо за инструкциями. В том-то и состоит земная служба, чтобы действовать не по инструкциям, а на свой страх и риск.

Оскар очень умный человек, хотя и сумасшедший. Некоторые не отличают сумасшедших от дураков, но дураки никогда не бывают сумасшедшими. С глупости сойти невозможно, сойти можно только с ума, освобождая его для более широких и масштабных действий.

Есть у нас еще Ибрагим, большой патриот великого Российского государства. Всякий раз, как российская авиация прилетает нас бомбить, Ибрагим блаженно улыбается:

— Это наши! Ну чего вы пугаетесь, глупые, это же наши!

Так он утешает женщин. С тех пор, как рухнула стена между женским и мужским отделением, у нас появилось кого утешать, и это всем прибавило мужественности.

Теперь мы живем все вместе, у нас большая семья. И женщины сразу же принялись за уборку. Они убирают битые кирпичи в наших развалинах, лишая Ивана Степановича строительного материала, и скоро ему опять будет не из чего строить свой коммунизм.

Женщины хотят строить дом, а не коммунизм. Потому что в доме тепло, а в коммунизме может быть всякое. Еще никто не жил в коммунизме, может быть, в нем вообще нельзя жить.

В дарвинизме тоже нельзя жить, это мне уже совершенно ясно. Оскар готовит общественное мнение против Дарвина. Откуда-то ему стало известно, что в свой дообезьяний период Дарвин написал четырехтомный труд о сидячих ракообразных — почему бы ему не ограничиться сидячими ракообразными? Так нет же, ему зачем-то понадобилось заняться нашим происхождением, закладывая основы страшному, кровавому двадцатому веку.

Я перемещаюсь на первоначальную сторону телевизионного экрана, чтобы посмотреть, как мы все выглядим в развалинах сумасшедшего дома. Это очень печальное зрелище, и я спешу туда вернуться, но в это время кадр меняется, и я попадаю прямо в портрет генерала Грачева. Теперь я изображен на этом портрете, и под портретом написано: «Генерал Грачев».

Мне очень стыдно, и любому было бы стыдно. Ведь на меня смотрят миллионы зрителей, и все они видят, что я — генерал Грачев. Я пытаюсь вырваться из рамок портрета, сбежать в мой родной сумасшедний дом, где у меня любимая девушка, где Оскар борется с Дарвином, где Иван Степанович строит свой коммунизм, а Ибрагим приветствует бомбящие его самолеты, а главное, самое главное, где мне тринадцать, всего лишь тринадцать лет, и я ни за что в этом мире не отвечаю….

Но с портрета не сбежишь. Грачев, наверно, и сам был бы рад сбежать, но у него не получится. Теперь уже — не получится.

Ненавидеть легче, чем любить

1

Кто говорит — подошва или снег? Их голоса слились в едином скрипе. Быть может, это слезы или смех, а может быть, — простуда, как при гриппе.

Кто говорит — песок или волна? Дождь или крыша, в неумолчном споре?

Но вот заговорила тишина… Чей это голос — неба или поля?

Там ветер заблудился в сосняке, там лист весенний ливнем потревожен…

Все говорят на общем языке, который мы найти никак не можем.

2

Ненавидеть легче, чем любить. Помнить тяжелее, чем забыть. Спрашивать не то, что отвечать. И трудней окончить, чем начать.

Прошлое маячит за спиной, будущее просит не губить. И одно, одно всему виной: ненавидеть легче, чем любить.

Как оно уводит далеко, это беззаботное «легко»! С ним уже давно пора кончать… Но трудней окончить, чем начать.

3

Как чужую женщину, ту, что недоступна, от которой ничего не ждешь, прошлое и будущее полюбить не трудно, потому что с ними не живешь.

Как родную женщину, близкую, как воздух, тот, каким попробуй надышись, прошлое и будущее разлюбить не просто, потому что между ними — жизнь.

Полковник Пономарев и его жена Катенька

Сколько людей, столько и судеб. А если город большой, с миллионным населением, то и судеб в нем не меньше миллиона. Но человека хоть можно отличить по внешности, а у судьбы внешности нет, поэтому ее легко с другой перепутать.

И случилось так, что отбилась судьба от своего человека. Засмотрелась на другого, более симпатичного, и подумала: вот бы мне такого! Хватилась, а своего-то и нет.

Человек тоже был хорош. Чего было от судьбы бегать? Ему сколько раз было говорено: от судьбы не уйдешь. А он ушел, теперь пусть на себя пеняет.

А жил еще в этом городе полковник Пономарев с молодой женой Катенькой. Красивая была жена, а полковник так себе. Как говорят, ни кожи, ни рожи. В таком высоком звании можно было выглядеть попригляднее.

Но человек был хороший, к тому же большой шутник. С тех пор, как он познакомился со своей женой, она все время смеялась, и сама не заметила, как вышла за него замуж.

И вот лежат они как-то в постели. Жена читает книжку, полковник предается размышлениям. Надо будет, думает, сделать в этой спальне ремонт. А то жена у него молодая, а спальня какая-то старая.

Судьба полковничья между тем дремала в углу, но услышав такие мысли, проснулась и говорит: «Дурак ты, хотя и полковник. Разве дело в помещении? Ты посмотри, что твоя жена читает! Ты бы ей для постели какую-нибудь другую книжку припас. Или нитки мулине. Для вышивания гладью.

Жена читала книжку «Отцы и дети». Очень ее интересовал этот вопрос. Но начинать надо было не с книжки. Но и не с ремонта, о чем и доложила полковнику его судьба. Однако он, занятый своими мыслями, не услышал.

Утром вызывает к себе полковник начхоза, то есть начальника по всяким хозяйственным делам, и говорит, что так, мол, и так, надо ему в квартире спальню отремонтировать. Переклеить обои, побелить потолок. Пусть берет начхоз пару-тройку солдат и начинает завтра с утра пораньше.

А про себя думает: эх и разыграю я этого начхоза! Посмеемся мы над ним с женой Катенькой.

Между тем судьба, которая тут же в кабинете сидит (она и в кабинете полковника сидит, хотя сама не в полковничьем звании), шепчет ему из-за спинки кресла:

Не разыгрывай! Даже и не думай разыгрывать!

Но полковник то ли не слышит, то ли не подчиняется. Кто такая для него судьба? У него по три звезды с каждой стороны, а у нее вообще ни одной, с какой же стати он будет ей подчиняться?

Начхоз щелкнул каблуками и говорит:

— Есть!

И судьба начхозовская тоже сказала: «Есть!» Такова судьба армейская: только успевай щелкать каблуками.

С утра пораньше привел начхоз целый взвод, как для военных действий. Соседи позапирались, выглядывают из щелей: неужели, думают, война, как бы в дом бомба не шарахнула.

Правда, клеить обои умел только один, остальные слонялись по квартире, рассматривали семейные фотографии и при виде на них жены Катеньки чмокали губами, а при виде полковника вытягивались во фрунт.

Полковник в это время читал на балконе газету и давал сверху вниз какие-то указания. Даже дома не знаешь покоя — такова офицерская жизнь.

В общем, выполнил взвод поставленную задачу. Переклеил обои, побелил потолок. После этого полковник отправил его в казарму, а начхозу говорит тоном Мюллера из кинофильма «Семнадцать мгновений весны»: «А вас, товарищ начхоз, я попрошу задержаться».

Начхоз — ничего не поделаешь — щелкнул каблуками и задержался. И тут полковник неожиданно говорит:

— Может, пообедаем?

Начхоз подумал: почему бы и не пообедать? Он вообще обедал каждый день, почему же сегодняшний день должен быть исключением?

— Сейчас я позвоню в ресторан и скажу, чтоб принесли обед, — говорит полковник. — В какой позвонить ресторан: в «Националь» или в «Звезды Парижа?»

Начхоз выбрал «Звезды Парижа». Его не удивило, что полковник звонит в ресторан. Если бы звонил какой-нибудь лейтенант, ресторан мог бы не подчиниться, но полковника не ослушаешься.

Звонит полковник в ресторан «Звезды Парижа.

— Алё, это «Звезды Парижа»? Принесите мне обед на две персоны. — И спрашивает у начхоза: — Ты борщ будешь? Значит, борщ два раза. Котлеты будешь? Котлеты два раза. Два раза компот. Ну и закуску разную. А что будем пить, спрашивает у начхоза. — Пол-литра два раза, потом — судя по обстоятельствам.

Дал полковник точный адрес, чтоб в другую квартиру не занесли, и сидят они с начхозом, разговаривают на различные строевые темы. Хотя у начхоза должность не строевая, но ему приятно на строевые темы поговорить.

А тем временем судьба, которая отбилась от человека, бродит по городу, пристает то к одному, то к другому, но всюду ей от ворот поворот. Поскольку не зря сказано: у каждого человека своя судьба и другой судьбы ему не положено.

Однажды даже попала в милицию. Не в саму милицию, а в то, что было написано милиции на роду. Очень страшное, прямо-таки бандитское оказалось место, напрямую связанное с тем, что написано на роду мафии и всяким бандитским группировкам.

Кое-как вырвалась, выдав себя за судьбу известного в городе уголовного элемента. И, ища прикрытия, увязалась за хорошенькой женщиной, легкомысленная судьба которой задержалась у ее приятельницы, вернее, у судьбы ее приятельницы. А женщина эта была той самой официанткой, которая несла полковнику обед, заказанный в ресторане Звезды Парижа.

Но на самом деле это была не официантка, а жена полковника, и шла она не из ресторана, а от своей приятельницы, где готовила для полковника обед на две персоны. Так полковник хотел разыграть начхоза, чтобы тот подумал, будто ему подчиняются все рестораны города.

Жена полковника так спешно должна была нести обед, что ее судьба не успела закончить разговор с судьбой приятельницы и продолжала с ней болтать как ни в чем не бывало. А заблудившаяся судьба, увидев женщину без судьбы, да еще вдобавок такую хорошенькую, увязалась за ней и явилась на квартиру полковника.

Как увидел начхоз официантку (он думал, что она официантка), то хоть и был он начхоз и ему было на все начхать (каламбур полковника), но тут он вскочил, вытянулся во фрунт и от восхищения ничего не мог добавить.

— А эта официанточка ничего, — поддал жару полковник.

Кое-как пришел начхоз в себя, но не садится, а приглашает сесть официантку.

— Только, — говорит, — после вас. Разрешите, товарищ полковник, сесть после женщины.

Полковник подмигнул женщине и разрешил. Женщина подмигнула полковнику и села.

Сидят, обедают. Начхоз, с разрешения полковника, приглашает официантку выпить и закусить, но она отказывается, говорит, что она на работе. Конечно, она на работе, быть женой полковника, да еще такого непривлекательного, это работа — будь здоров, но начхоз ведь этого не знает и, с разрешения полковника, пристает все настойчивей. Говорит ей разные комплименты, ах, какая вы, дескать, вся из себя. Полковник слушает и внутренне смеется над начхозом. Он думает, что и жена его внутренне смеется, но душа женщины — темный лес, и никогда нс знаешь, когда она в душе смеется, а когда серьезная.

Полковник доволен. Он уже устал говорить жене комплименты, пусть, думает, пока начхоз их поговорит, а он, полковник, пока отдохнет и пообедает.

А жена Катенька, которая никакая не официантка, про себя смекает: а этот начхоз ничего, симпатичный. И какие у него бицепсы! Это даже не бицепсы, а трицепсы. И даже четырицеггсы. Так подумала жена Катенька, потому что по-латыни умела думать только до трех.

А заблудившаяся судьба уже так прилепилась к жене полковника, что стала выбирать для нее кавалера и выбрала, конечно, начхоза, как более молодого и более симпатичного.

Судьба полковника ей говорит:

— Ты что это, идиотка? Это же посторонний человек! А муж ее не он, а тот, что постарше званием.

А судьба начхоза молчит. Она, конечно, на стороне начхоза, но, как армейская судьба, не может нарушить субординацию.

Полковник между тем жене подмигивает: давай, мол, давай! И начхозу подмигивает в том же смысле. И даже выходит на балкон — посмотреть, что бы там такое отремонтировать.

Начхоз наливает уже из второй пол-литры себе и официантке (он все еще думает, что она официантка), пододвигает ей бутерброд и уже хочет выпить на брудершафт, но все время путает брудершафт с бутербродом. А жена полковника смеется и стесняется, и говорит: «Никак нет!» — уже подражая обращению начхоза к полковнику, а потом, уже сдаваясь, но продолжая подражать, говорит: «Так точно!», но на брудершафт пока не пьет, потому что по-немецки она дошла только до бутерброда, а до брудершафта еще не дошла, тем более с малознакомым, хотя и симпатичным ей человеком.

Судьба полковника, пользуясь своим более высоким званием, пытается приструнить судьбу начхоза, требует, чтобы этот пьяный солдафон не приставал к женщине, но судьба якобы официантки и якобы жены полковника, а на самом деле совсем другого, никому не известного человека, тем более, возможно, неразборчивого в любовных связях, не желает смотреть на звездочки и, вопреки субординации, выбирает начхоза.

В общем, начхоз искушает женщину, женщина искушает судьбу, причем даже не свою, потому что ее судьба все еще гостит у судьбы ее приятельницы, а полковник хохочет на балконе. Он так хохочет на балконе, что соседи выглядывают из щелей, а выглянув, успокаиваются: значит, угроза войны прошла, раз полковник в таком веселом расположении.

Но напрасно полковник веселился. Его судьбу, оставшуюся в подавляющем меньшинстве, уже связывали веревками, точнее, тем, что было начертано на роду у веревок, чтоб она не мешала тому, что начертано на роду у жены полковника и его начхоза. И вот она уже лежит, связанная, а ее сторожат две судьбы, которые смотрят все с большей симпатией друг на друга.

Отсмеявшись, полковник приходит с балкона, одним глазом подмигивая жене, а другим начхозу. Он видит, что жена его смеется, и радуется за нее, не понимая истинной причины ее веселья. А глядя на начхоза, он предвкушает, как будет всем рассказывать о том, как опростоволосился начхоз, потому что еще не понимает, кто по-настоящему тут опростоволосился.

С разрешения полковника начхоз провожает жену полковника в ресторан, потому что все еще принимает ее за официантку. Там они еще немножко выпивают и закусывают, а потом начхоз провожает жену полковника еще дальше, уже в совершенно неведомом направлении.

А полковник, оставшись один, уже не сдерживается и смеется так, что соседи думают, будто все-таки началась война, и начинают звонить во все концы, чтоб узнать подробности. Полковник смеется так, что новые обои начинают в некоторых местах трескаться. Такая удачная получилась шутка.

Наконец прибежала от приятельницы судьба его жены и, увидев связанную судьбу полковника, схватилась за то, что было ей предначертано на месте головы. И было от чего. Потому что она поняла: жена полковника больше к нему не вернется. Она ведь, судьба, знала, что будет с женой полковника наперед.

Такова была судьба. Жена полковника осталась жить с начхозом, поступила на работу в ресторан, правда, не в «Звезды Парижа», потому что такого ресторана в их городе не было. Может, в Париже был, но она не особенно верила, что ее начхоза переведут когда-нибудь в Париж, поэтому поступила в ресторан типа закусочной, без названия, а просто под номером 27. Закусочная 27. Тоже звучит неплохо.

А полковник Пономарев остался один со своей судьбой и с судьбой своей бывшей жены, которой просто некуда было деться. Теперь о нем заботятся две судьбы, так что ему вроде бы можно позавидовать, но никто ему не завидует, потому что судьбы никому не видны, а то, что полковника бросила жена, это видно каждому.

Это только кажется, что две судьбы лучше, чем одна. А на самом деле от этого одни неприятности. Две судьбы никак не могут поладить между собой, никак не могут принять ни одного решения.

Поэтому полковника до сих пор не повысили в звании. Судьба полковника говорит:

— Надо дать ему звание генерал-майора.

А судьба его бывшей жены возражает:

— Почему майора? Он же уже полковник, а полковник выше, чем майор!

— Но он же будет генерал-майор! — доказывает сведущая в этих делах судьба полковника.

— Генерал, но все же майор! — не соглашается судьба бывшей жены полковника.

Слушает высшее начальство эти пререкания и ничего не может понять. Так и остается полковник полковником.

Письма кита Севы динозавру Аркадию из моря на сушу

Конец Мезозоя (более точная дата отсутствует).

Письмо первое

Здравствуй, Адик, ну что тебе сказать? Вот мы и на исторической родине. Тетя Маня чувствует себя хорошо, дети не вылазят из воды, целыми днями купаются. И никто не понимает: зачем наши предки затеяли свой исход из моря на сушу? Надо же смотреть, куда исходишь и откуда. Разве может любовь к родной земле заменить любовь к родной воде? Тем более, что вода нам более родная, чем суша.

К нам, сухопутным, здесь относятся хорошо, хотя и посмеиваются над нашей внешностью и манерой держаться. Сами они гладкие, безволосые, да еще, вдобавок, заостренные с двух концов — это чтоб легче в воде передвигаться. Тетя Маня первым делом принялась выщипывать себе брови, как будто дело в бровях. А дядя Изя говорит, что ему не хватает воздуха родины.

С воздухом здесь вообще дело дохлое, им здесь никто не дышит. Но мы у себя привыкли, нам воздух подавай. Недавно мы с Риточкой высунулись подышать, а муж ее нас застукал. Такой устроил скандал! А все вокруг удивляются: они тут понятия не имеют, что такое горячая кровь.

Ты не поверишь, Адик: я здесь сбросил четыре тонны. Телом расту, а вес сбрасываю. Дядя Изя смеется, говорит, что ничего я не сбрасываю, просто в воде все кажется легче, чем на суше.

Адик, я и сам замечаю: здесь жизнь намного легче, только дышится тяжело. Наверно, дядя Изя прав: нам не хватает воздуха родины.

Письмо второе

Адик, мы уже столько времени в воде, что на суше нас бы давно считали утопленниками. Но мы не утопленники. Больше того, мы живем. Тетя Маня чувствует себя хорошо, да и все мы как рыбы в воде, хотя с рыбами нам еще рано тягаться.

Здесь очень высокий уровень жизни. Но не для всех. Есть такие, что всю жизнь остаются на дне, но есть и такие, что поднимаются до самой поверхности. А какой у нас был на суше уровень? Все, как говорится, жили на дне, но этого даже не замечали.

Правда, для того, чтоб достичь высокого уровня в море, нужно уметь держаться на воде. Иначе в два счета утонешь. Для тех, кто не умеет плавать, здесь организованы специальные курсы по плаванию, но ходить на курсы можно долго, а утонуть в один момент. Без ложной скромности скажу: я уже довольно прилично плаваю (заговорила кровь предков!). Мне даже поручили заниматься с Риточкой. Она способная, все усваивает хорошо, вот только плавание ей дается плохо.

Я часто вспоминаю, как мы жили на суше. Здешние не верят, они считают, что на суше жизни нет. Я им говорю: а как же Адик? Но они говорят, что не знают никакого Адика. Приезжай, Адик, надо же, чтоб тебя узнали и здесь!

Письмо третье

Море, Адик, похоже на бескрайнюю степь, но в него можно нырнуть, а в степь не нырнешь, если тебя, конечно, не закопают. И вдобавок море можно видеть насквозь. Сверху смотрить — видишь дно, снизу смотришь — видишь небо. Ты бы, конечно, хотел увидеть небо. Ты потому и на задние ноги встал, и вырос таким большим, что хотел дотянуться до неба. А я вырос длинным, потому что до моря дотягивался.

Адик, ну как ты там выживаешь? Я слышал, что на суше теперь не поживают, как в прежние времена, а только выживают. Мне это трудно представить. Так же, наверно, как тебе трудно представить, каким красивым бывает море, если смотреть на него не с берега, а из самой его глубины. Вот когда по-настоящему видишь закат, потому что ведь солнце на закате уходит в море.

Правда, иногда нас одолевает морская болезнь. Она почему-то прежде всего ударяет в нос, поэтому мы называем ее ностальгия.

Но ты не бойся, Адик, приезжай! Ну, пощиплет немного в носу, глаза послезятся, но это будет совсем незаметно, потому что вокруг такая же соленая вода.

Приезжай, Адик! Хватит тебе выживать, поживи хоть немного! Дядя Изя говорит, что если все время бороться за выживание, рано или поздно начнешь вымирать. А может, выживание — это и есть вымирание?

Приезжай, Адик!

Примечание издателя

Кит Сева был прав: выживание — это вымирание. В конце Мезозоя, почти семьдесят миллионов лет назад, киты вернулись в море, на свою историческую родину, и тогда же, в то же самое время, на суше вымерли динозавры. Выживали, выживали, а в результате вымерли. А ведь Сева их предупреждал.

Волны набегают на берег, и каждая — послание из морской стихии на сушу. И в каждом послании вопрос: как вы там, на суше, выживаете?

Почти семьдесят миллионов лет прошло, нет в живых ни кита Севы, ни динозавра Аркадия, ни тети Мани, ни дяди Изи… Даже Риточки нет в живых, хотя она была такая молоденькая!

А послания все идут и идут. И будут идти до тех пор, пока волны набегают на берег…

Тургеневские места

Писатель Гарий Цыбуляк живет во Франции. Как Тургенев. И так же пишет литературные произведения, которые, правда, пока не печатают. До лучших времен. А лучшие времена во Франции все почему-то не наступают.

Когда он жил у себя на родине, там тоже не наступали лучшие времена. Родина была большая, на нее лучшего не напасешься, но она у Гария была не одна. Родины его были расположены по принципу матрешки: сверху самая большая, на весь Союз, за ней родина поменьше, на республику, затем на город, на улицу, на дом, а в самой середке — он, Гарий Цыбуляк, самая родная, самая любимая родина.

Так уже исторически сложилось, что в большой родине было сосредоточено все плохое, поэтому Гарий боролся за независимость родины той, что поменьше, от самой большой. Но когда удалось отделить меньшую родину от большей, оказалось, что все плохое никуда не делось, его даже стало больше, потому что оно сконцентрировалось на меньшей территории.

Тогда Гарий стал бороться за независимость еще меньшей родины от сравнительно большой. Но плохое опять никуда не делось, а сгустилось еще на меньшей территории.

Так доборолся Цыбуляк до самой маленькой матрешки и, спасая ее, уехал во Францию. В тургеневские места. Хотя можно их назвать и гоголевскими местами. Русская литература всегда частично писалась во Франции, так почему бы здесь не появиться и цыбуляковским местам?

Живя в Париже, Гарий часто прогуливался по рю де Ришелье, которая чем-то ему напоминала его родную улицу Ришельевскую. И однажды, прогуливаясь, он встретил Толика с Малой Арнаутской, который метался по французской столице, ища, где бы тут преподавать физику.

Толик был учитель физики, один из лучших в Одессе. Но быть лучшим в Одессе его не устроило. И вот он в Париже. Ампер, Кулон, Гей-Люссак. Супруги Кюри, супруги Жолио-Кюри. Этот город трудно удивить хорошими физиками.

— Гарик, — сказал Толик с Малой Арнаутской, где он тоже в свое время боролся за независимость, — ты знаешь, Гарик, независимость и зависимость — это два полюса одного магнита. Сколько ни дели на части магнит, в нем невозможно отделить положительный полюс от отрицательного. Точно так же и в жизни: положительное нельзя выделить в чистом виде.

Они стояли на рю де Ришелье, тоже, в сущности, улице Ришельевской, которую, однако, никогда не переименовывали в улицу Ленина, поэтому на ней было приятно стоять. Но и немного грустно. Потому что с той, переименованной улицей была связана вся их жизнь, а с этой ничего не было связано.

Связано — это зависимость, не связано — независимость, и в целом они составляют магнит. Но почему-то так получается, что этот магнит тянет тебя в Париж, когда ты стоишь в Одессе на улице Ришельевской, и начинает тянуть в Одессу, едва ты перемещаешься на рю де Ришелье…

Напутствие в другую жизнь

1

Какой длинный поезд! Идет и идет! Таких поездов не бывает на свете. Уже и вагонам теряется счет. Наверное, это не поезд, а ветер.

Какой длинный ветер! Ревет и ревет! Наверное, он опоясал полмира. Его голова у Карпатских высот, а хвост еще где-то в районе Памира.

А длинное время бредет наугад, как будто теряя последние силы… И только потом, оглянувшись назад, увидишь, как все это коротко было.

2

Изгибы ли это, изломы пути, фантазия зрения или усталость, но то, что манило тебя впереди, в какой-то момент позади оказалось.

А ты не заметил. Нелепый финал нарушил святые законы природы: так быстро ты гнался, что все обогнал: и лучшие чувства, и лучшие годы.

А может, случилось наоборот: не ты, а они до того торопились и так далеко забежали вперед, что вдруг за спиной у тебя очутились.

Они неподвижно стоят позади, а ты все уходишь, уходишь куда-то…

Пора возвращаться на круги свои.

Но круги не круги уже, а квадраты.

3

Быть может, станешь ты рекой, тогда глядеть придется в оба: не разливаться широко — иначе можно стать потопом.

Быть может, станешь ты костром, тогда пылай. Но не мешало б не подниматься высоко — иначе можно стать пожаром.

Да, это очень нелегко-любую жизнь прожить без риска: ни широко, ни высоко, ни далеко, ни слишком близко.

Брызги действительности

* * *

Мы все время опаздываем к нашему светлому будущему. Оно нас все ждет и ждет, и темнеет, и мрачнеет в ожидании, и пока мы до него доберемся, оно уже такое беспросветное, такое страшное — хоть святых выноси.

* * *

Из комплекса неполноценности к комплексу чрезмерной полноценности ведет коротенький мостик, на котором совершаются самые драматические события. Здесь рождаются тираны — гитлеры, сталины…

И на том же мостике, но на обратном пути, рождаются философы. Столкновения между теми и другими неизбежны, поскольку мостик не только коротенький, но и узенький, и на нем невозможно разойтись.

* * *

Чем глупее человек, тем больше требуется ума, чтобы скрыть свою глупость. Вот откуда берутся наши великие умники!

* * *

Когда-то слово «врать» означало «говорить». Просто говорить, даже самую подлинную правду.

Но люди так редко врали правду, что благородное слово «врать» было навеки скомпрометировано, и теперь никто уже не врет правду. Теперь заправляют арапа, пудрят мозги, забивают баки, вешают лапшу на уши, — и все это вместо того, чтобы честно врать истинную правду.

* * *

Не из каменного ли века дошла до нас эта привычка — стоять на пьедестале, простерши руку в неведомую даль, и указывать другим путь, по которому сам не можешь сделать и шагу?

***

Стоило ли преодолевать застой, чтобы потом столько лет безуспешно добиваться стабильности?

* * *

В семье как в семье: каждый борется за свою независимость. Муж борется за независимость от жены, жена — за независимость от мужа, дети — за независимость от родителей.

Борются, борются, а когда доборются, смотрят — каждому при независимости чего-то не хватает. Мужу не хватает женской заботы, жене — мужской защиты, детям — заботы и защиты. Вместо этого у них независимость.

* * *

Еще не до конца определена роль женщин в русской революции. Ведь это под влиянием женщин мужчины становятся более мужчинами, чем это требуется для нормального развития общества. Да и сама русская женщина, как известно, если уж коня на скаку остановит, то так, что всему ее отечеству придется долго шагать пешком.

* * *

Заслуживает внимания пример жуков-богомолов. Жена богомола в пылу страсти буквально поедом его ест, но даже съеденный до половины, он продолжает выполнять свои супружеские обязанности. Богомол понимает: супружеские обязанности не ограничиваются любовью. Настоящий супруг должен не только любить, но и кормить свою супругу.

* * *

Она говорит о своем знакомом: «Он такой молчаливый!»

И о другом своем знакомом: «Он такой молчаливый!»

У нее все молчаливые: она же никому не дает слова сказать.

Счастье не имеет настоящего времени. Только будущее и прошедшее.

* * *

Человек разумный — это человек, раз умный — раз нет, раз умный — два нет, раз умный — три нет… И так далее, по мере развития человечества.

Эссе, сэр!

Любовь к родине

Родина имеет общий корень со словами рождение, природа, народ, — может быть, она и включает все эти понятия? Место, где ты родился, где живет твой народ и где тебя окружает родная природа. Но на исторической родине можно и не родиться, и народ там может быть другой, и природа другая, тебе не знакомая. Может быть, историческая родина состоит только из исторических событий?

Эссе, сэр, проба пера! Наша родина состояла из исторических событий, которые не прибавляли ей ничего, кроме территории. Казанское ханство, Крымское ханство, Кокандское ханство и так далее — очень и очень далеко. Чем не историческая родина — при таком количестве исторических событий?

Представьте себе, я родился в небольшом городке, а родина у меня — одна шестая часть земной суши. Вы слышали про остров Сахалин? Так это, сэр, моя родина. Родился я ближе к Парижу, к Мадриду, но родина моя — Сахалин. Сейчас, правда, уже нет, потому что несколько лет назад моя родина резко сократилась. То приращивалась, приращивалась — одно ханство, другое ханство, а потом — бац, и ничего этого нет. Одно ханство, Крымское, правда, осталось.

Еще недавно моей родиной был город Кенигсберг. С 1724 по 1804 год он был родиной великого Канта, а с 1945-го стал моей родиной. И получилось, что мы с Кантом земляки. С той разницей, что великий философ прожил в этом городе безвыездно всю жизнь, а я там вообще не был ни разу. Но ведь и наш с Кантом земляк Михаил Иванович Калинин тоже не был в Кенигсберге ни разу, а в честь него город переименовали в Калининград.

И все потому, что за два столетия город трижды захватывали русские войска. Три исторических события, связанных с одним городом, — разве этого не достаточно, чтобы он стал исторической родиной для тех, кто его захватил?

Так Кенигсберг постепенно стал моей родиной. И Сибирь стала моей родиной (спасибо Ермаку!), и Средняя Азия, и Курильские острова. Моя родина была очень широка, но сегодня она резко сократилась. Росла, росла — и вдруг сократилась. Сразу в четыре раза. Такие-то, сэр, дела…

А какая была родина! В сорок раз больше Франции, в шестьсот раз больше Дании. Это ж какую необъятную душу нужно иметь, чтобы любить такую необъятную родину!

Вот почему у нас души не хватало, а у датчан еще и оставалось. Они могли расходовать душу на всякие пустяки, а у нас ее не хватало даже на любовь к родине. Хотя мы больше всего говорили именно об этой любви.

Эссе, сэр, проба пера! На нашей с вами родине, сэр, будущее борется с прошлым, не оставляя места для настоящего. Поэтому, несмотря на огромные просторы, для нормальной человеческой родины у нас места нет. Есть место только для исторической, с которой сначала уходят, а потом возвращаются, причем совсем не те, что ушли, и по прошествии долгой-долгой истории…

Эволюция прошлого

В истории много новостей и всякий раз появляются какие-то новые. Вдруг мы узнаем, что рабочий класс России был против разгона Учредительного собрания. Мы-то думали, что рабочие сами его разогнали, а они, наоборот, старались его защитить, за что и были расстреляны из пулеметов.

Вот это новость! Семьдесят с лишним лет, а совсем как новенькая!

А император Николай Второй? Раньше мы думали, что он и его семья были люди плохие, а расстреляли их люди хорошие, теперь же выясняется, что все было наоборот.

Или тот же Столыпин. В последнее время всем стало ясно, что он был прогрессивный деятель, а мы считали, что он был махровый реакционер. А с Лениным получилось наоборот: он, оказывается, был довольно-таки реакционный деятель, а от нас столько лет это скрывали.

Эссе, сэр! А какие новости обнаружены про революцию! Даже неудобно об этом говорить. Мы привыкли, что революция лучше, чем эволюция, намного лучше. Но это, сэр, не так. А новости про построение социализма в нашей стране? На подходе уже новости про вторичное построение капитализма, которые пока что еще не полностью рассекречены.

Сэр, мы ведь с вами были уверены, что прошлое мертво, а оно, оказывается, живет, развивается, эволюционирует буквально у нас на глазах. И знаете, что я подумал, сэр? Если историей пользоваться бережно, хранить ее в надежных местах, то события долго не стареют. Выпустишь их из хранилища через двести лет, а они совсем как новенькие. И тогда можно их брать, как из холодильника продукты, освобождая место для более свежих новостей.

Дума о Ермаке

На дорогах Латвии я встретил знакомого якута и сказал моему другу рижанину:

— Вот идет якут.

Потом меня окликнул знакомый туркмен, с которым мы путешествовали по дорогам Каракалпакии. Мы обрадовались, обнялись, и тут рижанин спросил совершенно некстати:

— Вы якут?

— Я туркмен! — гордо сказал туркмен, обидевшись, что его приняли за якута. Хотя якут очень хороший человек. Он живет в тех местах, куда людей присылают на исправление, и жизнь в этих местах делает его все лучше и лучше.

Но и якут бы обиделся, если б его приняли за туркмена. Зачем якута принимать за туркмена? Как будто туркмен лучше, чем якут.

Каждый дорожит своей национальностью и не променяет ее ни на какую другую национальность. А если иногда и меняет, то значит — дело плохо, для его национальности наступили трудные времена.

Но бывает и так, что на одной и той же земле живут люди разных национальностей, причем, одна из них коренная, а другая вроде пристяжной. Везут-то они общий воз одинаково, но коренная при случае не преминет сказать: мои корни здесь, а где твои корни, пристяжная?

Выходит, что коренная дома, а пристяжная в гостях. Хотя она родилась в гостях, и предки ее родились в гостях, но в гостях — это все равно не дома. Дома все-таки лучше, но где у пристяжной дом, если она испокон веков пристегнута к этой территории?

На таких огромных просторах не так просто разобраться, кто в гостях, а кто не в гостях. Для того, чтобы в этом разобраться, нужно сначала ответить на такой вопрос: когда Ермак покорял Сибирь, коренное население там уже было или оно пришло вместе с завоевателем?

Эволюция любви

Эссе, сэр! Любовь к родине должна быть взаимной, иначе это не любовь, а сущее наказание. Все мы помним, как древние халдеи любили древнюю Месопотамию. Потому что они в ней родились и прадеды их в ней родились. Но прапрадеды родились в другом месте, и этого не могла им забыть Месопотамия.

Сэр, мы с вами знаем лучше других, как Месопотамия не любила халдеев. Она их просто на дух не переваривала. Потомственные месопотамцы всячески их ущемляли, унижали, обзывали халдеями. И хотя они на самом деле были халдеи, но когда обзывают, это уже совсем иначе звучит.

Халдеям было обидно, но они считали, что на родину обижаться нельзя. Тем более на такую великую родину. В те времена Месопотамия была великой страной, колыбелью трех братских народов: месопотамцев, вавилонцев и ассирийцев. Халдеи среди этих народов не числились, хотя их народ тоже был достаточно братским и великим.

И тут, сэр, я хочу вас спросить: если Месопотамия так не любила халдеев, почему же халдеи должны были любить Месопотамию?

Они не должны были любить. Но они любили. Потому что у них не было другой страны. Кроме Месопотамии, им любить было абсолютно нечего.

Так бы оно шло и дальше, но эволюция, сэр, великая эволюция! В процессе эволюции царем всех этих братских народов стал халдей Навуходоносор, человек нехороший, которого действительно не за что было любить, но Месопотамия его полюбила. А вместе с ним и всех остальных халдеев полюбила. И говорила Месопотамия: ах, халдеи — это такой замечательный народ! Они такие умные, такие начитанные! А сколько они всего понаоткрывали и понаизобретали, и как они прославили свою родную Месопотамию! Нашу общую Месопотамию, колыбель четырех братских народов!

Великая бронзовая эволюция

Вы, конечно, помните, сэр, что в каменном веке мы мечтали о веке золотом, а наступил медный, еще более трудный, чем каменный. Потому что камни валялись у всех под ногами, а медь приходилось добывать буквально из-под земли. Но нам говорили: это временные трудности, издержки переходного периода от каменного века к золотому.

На закате медного века грянула Великая Бронзовая эволюция, и то, что раньше получалось естественным путем, теперь приходилось производить искусственным способом. Сначала добывать из-под земли, а потом производить искусственным способом. Потому что, хотя Великая Бронзовая эволюция была провозглашена, но бронза практически не встречалась в природе.

Конечно, это были временные трудности, издержки переходного периода от медного века к золотому. Немножко подождем, наберемся терпения, мы еще будем жить в золотом веке.

Все чаще стали оглядываться на пройденный путь, на века, от которых не осталось камня на камне, где давно уже умолкли медные трубы, возвещавшие золотой век.

И тут возникло сомнение: а может, золотой век уже позади? Не впереди, а позади? Как же мы его пропустили?

Эссе, сер! Наше светлое будущее постепенно превращалось в светлое прошлое, а мечта в легенду. Возьмите каменный век. Да, конечно, в каменном веке под ногами валялось не золото, но ведь валялось же под ногами! Или медный век возьмите. Многое приходилось добывать из-под земли, но оно по крайней мере встречалось в природе!

А теперь почти ничего не встречается. Чего ни хватишься, ничего нет. Одни памятники в бронзе в честь Великой Бронзовой эволюции.

Последние слова выживающего

Сэр!

Зрея и мужая год от года, наконец-то вырвались и мы из тюрьмы по имени Свобода на свободу имени Тюрьмы.

Дополнение к сказанному

Человечество смеясь расстается со своим прошлым (Маркс) и плача встречается со своим будущим.


Прекраснейшая из обезьян безобразна, если ее сравнить с родом человеческим (Гераклит). То же самое можно сказать и о прекраснейшем из людей, если возьмется сравнивать обезьяна.


Любви все возрасты покорны (Пушкин), но одного покорства бывает недостаточно.


Все модные пороки слывут добродетелями (Мольер), поэтому добродетели никак не войдут в моду.


Дети — цветы жизни (Горький), а ягодки будут впереди.


И нам сочувствие дается, как нам дается благодать (Тютчев), поэтому чем меньше благодати, тем меньше сочувствия.


Клячу истории загоним (Маяковский), а на вырученные деньги купим себе другую историю.

Примечания

1

По понятным причинам подлинные фамилии живых писателей заменены фамилиями умерших, но не менее известных читателю. Названия литературных произведений и журналов также изменены.


home | my bookshelf | | Тюрьма имени свободы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу