Book: Скандал у озера



Скандал у озера

Мари-Бернадетт Дюпюи

Скандал у озера

© Les éditions JCL, Canada, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Слова благодарности

Мсье Жан-Клоду Ларушу,

моему издателю, который столь эмоционально поведал мне о тревожных 1920-х годах, отмеченных развязавшейся на озере Сен-Жан трагедией, побудив таким образом снова углубиться в историю этого края, который так мне дорог.

Со всем уважением и искренней дружбой.

Моему сыну Яну, волшебнику образов, которым я так горжусь и которого со всей своей материнской любовью хочу поблагодарить за преданную поддержку и ценные советы!

Слова автора

Припомните, дорогие читатели Несколько лет назад, вдохновившись первым знакомством с исторической деревушкой Валь-Жальбер[1], я начала свою сагу «Сиротка».


Благодаря шести романам саги я имела возможность не раз побывать в Квебеке, где во время странствий по замечательному региону Сагеней-Лак-Сен-Жан приобрела столь дорогих моему сердцу друзей.


Во время последней такой поездки издатель рассказал мне о трагедии, произошедшей на озере в 1920-е годы и достигшей наибольших размахов в 1926 и 1928 гг. Я сразу же подумала о создании романа, действие которого разворачивалось бы в этот волнительный период. Когда я ознакомилась с документами, написание такой книги стало для меня необходимостью, настолько меня поразило горе людей, живших тогда у озера. Они столкнулись с повышением уровня воды, оказавшимся разрушительным для их среды обитания и запасов плодов постоянного труда, с тех пор как они поселилась на этих превосходных для ведения сельского хозяйства землях. Так я смогла опереться на подлинные истории, которые терпеливо собирала.


Конечно же, я ни в коем случае не преследую цели заново возбуждать какие бы то ни было дискуссии это не моя работа. Я хотела в первую очередь описать быт одной семьи, а также отобразить повседневную жизнь всей провинции, создавая образы других персонажей, с тем чтобы в который раз отдать должное этой стране, ставшей для меня второй родиной.


Я хотела бы также напомнить, что любые совпадения с жившими ранее или реально живущими в наши дни личностями случайны, за исключением, конечно, тех, кто согласился быть упомянутым в моем произведении.


Сейчас я предлагаю вам последовать за мной. Отправимся в прошлое, чтобы узнать о судьбах Жасент и Пьера

Глава 1

Слезы на рассвете

Сен-Прим, озеро Сен-Жан, суббота, 26 мая, 1928

Светало. Заря бросала на землю тусклый свет, однако прогнать с бледнеющего неба ярко-желтую четвертушку луны ей не удавалось. Призрачные тени танцевали по неспокойной поверхности большого озера, по которому пробегали высокие волны, поднятые ветром и еще какой-то таинственной силой. Странно, но вокруг не слышно было пения птиц, тишину не нарушал ни малейший шорох, за исключением какого-то размеренного шепота, похожего на отдаленное дыхание затонувшего монстра.

Паком вздрогнул. Он шел вдоль берега, взволнованный и в то же время очарованный. Его массивные каучуковые сапоги, испачканные грязью, на каждом шагу вязли в размякшей и рыхлой земле. Никто не просил его наблюдать за подъемом уровня воды, но он исправно выполнял эту задачу. В своем оставшемся на детском уровне сознании он был уверен в том, что таким образом приносит пользу местным жителям. Его взгляд высматривал малейшую тревожную деталь, а широкие ноздри раздувались над густыми черными усами.

Его считали простаком, но простаком добродушным. Из всех разговоров, которые он слышал вокруг, он понял только одно: все должно было повториться и теперь стоит ждать слез, стиснув зубы, как часто повторяла Брижит, его мать. Эти слова ужасали Пакома. Он чувствовал, что жители Сен-Прима, как и он, тоже чего-то боятся, но до конца не понимал, чего именно. Зима уже закончилась, эта страшная квебекская зима с невероятно обильными снегопадами; после таяния такого количества снега реки вышли из берегов. Но на этот раз дело было не в одной лишь природе.

Молодой человек встряхнул головой, своей многострадальной головой, в которой бешеным вихрем проносились слова и цифры, а ему так хотелось упорядочить мысли, разложить по полочкам все, что смешалось в его голове: плотины, Иль-Малинь, мост Таше, гидроэлектростанции, правительство… подъем уровня воды в озере с 19,5 до 24 и с 20,28 до 25.

Мэр, который очень хорошо относился к Пакому, попытался объяснить ему суть проблемы. В 1926 году крупная американская компания построила плотины на реках Гранд-Дешарж и Птит-Дешарж, текущих из озера Сен-Жан в город Альма[2], и с тех пор объем воды в озере стал стремительно увеличиваться. С давних пор уровень воды в озере Сен-Жан измеряли с помощью рейки с градуированной шкалой, установленной на набережной Роберваля. Но до постройки плотин даже весной, во время бурных паводков, уровень воды редко доходил до отметки 18. Для Пакома все эти объяснения казались сплошной тарабарщиной: он ничего не понимал. Тем не менее он принял решение присматривать за берегом: по крайней мере за новым берегом, который представлял собой полоску травы, омываемую волнами озера. Вскоре путь ему преградил ствол поваленного дерева. Он стал перелезать через ствол с ощущением, будто совершает настоящий подвиг. Древесина цвета слоновой кости была скользкой.

– Господи Иисусе!

Его левая нога застряла между двух веток. Паком зашатался и упал лицом вниз так, что его нос едва не оказался в озере.

– Ох! Что я вижу!

Уж не бредит ли он? Лучи солнца отражались от голубоватого камня и серебряного кольца с жемчужиной, которые находились примерно в двух сантиметрах от поверхности воды. Кольцо искрилось на чьей-то руке, такой же красивой, как и само украшение, – это была крохотная ручка молочно-белого цвета. Сердце Пакома бешено заколотилось. Широко раскрытыми от ужаса глазами он смотрел на голую руку, плечо, затем его взгляду открылись изящная шея, волосы, похожие на водоросли… Наконец он смог рассмотреть и лицо.

– Эмма… Эмма Клутье…

На несколько мгновений он остолбенел от этого жутковатого зрелища, а затем оцепенение сменилось паникой. Упираясь ладонями в рыхлую почву, Паком заметался в надежде освободить ногу. Из его глотки вырвался гортанный хрип, постепенно переходящий в протяжный ужасающий вопль. Он ушел далеко от Сен-Прима, никто не мог его услышать, а даже если бы каким-то чудом это и произошло, его вопль приняли бы за крик заблудившегося животного – попавшей в беду коровы или овечки.

После многократных усилий Пакому все же удалось встать на ноги. Он потерял один ботинок, но, не обращая на это ни малейшего внимания, топтался в грязи, не в силах решить, что же делать дальше.

«Мне нужно вытащить Эмму отсюда… Нет, лучше побежать к ее родителям… Нет, я не могу оставить ее в озере, нужно сначала вытащить ее на землю», – размышлял он в растерянности.

Но если разум его был недостаточно силен, то мышцы работали превосходно. Паком, обладая телосложением борца, запросто мог носить тяжелые тюки или, когда снега наваливало особенно много, перевозить дрова, запрягшись в семейные сани.

«Я вытащу ее отсюда, аккуратно положу на землю, а потом побегу рассказать Клутье». Чувствуя облегчение, оттого что решение наконец было принято, молодой человек подхватил легкое тело Эммы под мышки. Утопая в грязи, он начал тащить тело вверх на берег. Наконец из его горла вырвался сдавленный стон облегчения – он опустил тело на твердую почву, на довольно большом расстоянии от неспокойной воды. Это была нелегкая работа, заставившая его хорошенько попотеть. Поскольку он не решался крепко ухватить тело, то одежда Эммы скользила под его пальцами. Он был смущен тем, что может так запросто ее касаться. Его руки ощущали ее оледеневшее тело и касались ее груди.

– Прости меня, Эмма, видишь, как мне пришлось тебя потрясти! Как это тебя так угораздило? Плохое озеро, дрянное озеро! – методично приговаривал Паком.

Встав возле утопленницы, Паком снял картуз и перекрестился.

– Плохое озеро! – с чувством повторил он.

На Эмме Клутье были красное платье и серый жилет. Ее темные волосы, обычно вьющиеся, теперь были словно приклеены к голове. В феврале ей исполнилось девятнадцать лет.

– Вот горе-то! – пробормотал Паком и со всех ног пустился бежать к ферме Шамплена Клутье.

* * *

Шамплен и Альберта Клутье, наследники первых колонистов, поселившихся на этих землях несколько десятилетий тому назад, готовились к тому, чтобы оставить дом, в котором прожило уже не одно поколение их предков. Дом представлял собой массивное строение из ели, с широкой террасой под навесом, гостиной, просторной кухней и расположенными по обеим сторонам коридора комнатами на втором этаже. На первом этаже, позади гостиной, находилось небольшое помещение – это была комната Сидони, средней дочери, как часто говорили, посмеиваясь, в семье: она появилась на свет на двенадцать минут раньше своего брата-близнеца Лорика.

От природы никуда не денешься. У супругов Клутье было четверо детей: Жасент, красивая девушка двадцати трех лет, работающая медсестрой в больнице Сен-Мишель в Робервале, близнецы Сидони и Лорик, которые были младше Жасент на два года, а также девятнадцатилетняя Эмма, девушка со строптивым характером. Несмотря на свое увлечение танцами и кино, Эмма совсем недавно получила должность преподавательницы в школе Сен-Жерома[3], что ужасно не понравилось ее матери: Альберта не находила себе места, оттого что младшая дочь находится на расстоянии в несколько десятков километров от бдительного родительского ока.

Однако пока Альберту беспокоили другие проблемы. Вода приближалась к уровню пола.

– Шамплен, нужно перенести мебель на второй этаж! – с тревогой в голосе сказала она своему мужу. – Боже, снова эти неприятности! А овец и ягнят нужно перевезти к дедушке Фердинанду. Тебе стоило бы обратиться к кому-то за помощью. Озиас Руа на своем внедорожнике мог бы подъехать к затопленному дому.

– Моя дорогая, Озиас со вчерашнего дня только этим и занимается, – ответил ей муж-великан; обе его штанины были закатаны до колен. – Наверное, он уже жалеет, что занял денег и купил такую машину.

– И все же вы с ним хорошие друзья! – настаивала жена, вспоминая радостное лицо Озиаса, одного из самых зажиточных землевладельцев Сен-Прима, который когда-то за ней ухаживал.

– Вот именно, и я не хотел бы этим злоупотреблять, я и так часто прошу его об услугах. К тому же некоторые пострадали больше нашего. В Сен-Методе, например, ситуация похуже. Там целые улицы превратились в реки. Недавно я говорил с Жактансом. Он мне такое рассказал… Особенно у него развязался язык после того, как вчера вечером он пропустил стаканчик в Grand Café. Знаешь, что ответили мэру Сен-Метода, когда он позвонил какой-то большой шишке, управляющему сетью компаний, чтобы попросить у того весельных лодок?

– Нет…

– А то, что, если им нужны лодки, пусть платят за них из своего кармана! Ты вообще понимаешь? Правительству наплевать на нас, компаниям тоже. Если бы мне попался на глаза этот тип, который так ответил…

– Папа, а мой «Зингер»? – послышался тихий голосок Сидони. – Помоги мне, нужно затащить его в мою комнату. Так высоко вода уж точно не доберется.

Шамплен окинул дочь сердитым взглядом.

– Твоя швейная машинка? Ей ничего не грозит. Или ты думаешь, что она заржавеет? – насмешливо заворчал отец.

– Только подумай, Шамплен, ее купили всего год назад! Было бы так обидно, если бы она поломалась! – исполненным уважения тоном возразила Альберта.

– Ведь свои инструменты ты уже спрятал на сеновале! – заметила Сидони.

Отец кивнул все с тем же недовольным выражением лица. События отдавали горьким привкусом дежавю. Шамплен Клутье, высокий сильный седой кареглазый мужчина, в свои сорок восемь лет не привык опускать руки перед трудностями. Его отец и дедушка всю жизнь проработали на земле, на этой прекрасной плодородной земле, простирающейся вокруг озера Сен-Жан. Продолжая семейную традицию, Шамплен сеял пшеницу и ячмень, но, помимо этого, занимался и разведением баранов.

А это не всегда было просто. Зима с ее льдами и снегами подвергала землю суровым испытаниям. Часто весной вода выходила из берегов, наводняя луга и поля, но особо опасаться было нечего. Все быстро возвращалось на круги своя. Так было до тех пор, пока компании не выстроили плотины вокруг острова Малинь. Два года тому назад, в июне 1926-го, наводнения принесли страдания и нищету в Сен-Прим и окрестности, навсегда затопив тысячи гектаров земли и нанеся серьезные убытки более чем восьмистам местным земледельцам, в числе которых был и Шамплен Клутье.

– Бог мне свидетель, – вспылил он, – нас хотят вытурить отсюда, забрать у нас все, все до последнего! Но я не дам себя обмануть и на этот раз добьюсь возмещения убытков, даже если придется отправиться в Квебек и требовать этого у самих господ министров!

– Папа, моя швейная машинка! – теряла терпение дочь. – Перестань ворчать, этим делу не поможешь, лучше постарайся свести ущерб к минимуму!

– Как же, тебе важна только твоя машинка! – зло отрезал отец.

– Это мой рабочий инструмент. У меня заказы. Мне казалось, вас с мамой обрадовало то, что я немного зарабатываю пошивом одежды.

Встревоженная девушка вышла на крыльцо и обеспокоенно посмотрела вниз: у ее каучуковых сапог плескалась, постепенно просачиваясь в помещение, мутная вода. Сидони была прелестной молодой девушкой, с тонкими чертами лица, прямым носом, разлетающимися бровями, напоминающими крылья птиц, зелеными глазами и длинными темными вьющимися волосами. Учитывая погодные условия, она собрала волосы в высокую прическу и повязала на голове платок.

– Лорику следовало бы остаться здесь, с нами, – не унималась она. – Эмма тоже уже должна быть дома. Мы не обойдемся без их помощи. А Жасент угораздило забрать их с собой для помощи сестрам в больнице!

– Сидони, не говори так! – упрекнула ее мать. – Жасент знает, что делает. Мы-то еще можем справиться сами, но больные и прикованные к постели – другое дело.

– Может быть, и так, но, учитывая то, что поезда теперь ходят очень плохо, помощи от этих троих придется ждать еще долго.

Бросив за окно встревоженный взгляд, Шамплен успокаивающе поднял руку. Неотступно и непреодолимо вода озера затапливала его земли, разливаясь по всей территории фермы, особенно страдали участки, находящиеся рядом с берегом озера и с устьем разлившейся реки Ирокуа.

– Ладно, хватит спорить, давай уже затащим твою машинку!

Он легонько подтолкнул дочь к ее мастерской, когда дом внезапно потряс хриплый вопль.

– Мсье Клутье, вот так несчастье! – кричал Паком, перепрыгивая через ступеньки крыльца и оставляя за собой кучки грязи.

– Что случилось, мой мальчик? – сухо спросил хозяин. – Если твоей матушке нужна помощь, попроси-ка лучше в другом месте, мне сейчас так же непросто, как и всем остальным.

Сидони уже давно не боялась внешнего вида соседа – Паком никогда не отличался опрятностью, но сейчас он выглядел особенно неприятно: растрепанные волосы, красные щеки, из носа течет, штаны и обувь испачканы желтоватой грязью.

– Эмма… там, в озере… Малышка Эмма… мертва, нужно спешить, мсье Клутье.

Роберваль, больница, тот же день, то же время

Жасент была измучена. Она так мало спала за последние два дня! Во всей больнице царило тягостное напряжение, такое же тягостное, как удушливая влажность вокруг и ощущение липкого холода, от которого под конец месяца просто нельзя было избавиться. Молодая медсестра набросила поверх белого халата льняную куртку, застегнув ее на все пуговицы.

– Мадемуазель Клутье, скажите, нас будут эвакуировать? – капризным голосом спросила ее пациентка, пожилая женщина семидесяти шести лет.

– Пока нет, мадам Бушар. Самая серьезная проблема – это отопление. Если обогревательные котлы выйдут из строя, тогда и правда придется задуматься об эвакуации некоторых пациентов.

– И куда их будут везти?

– Мы заранее обдумаем это. Матушка-настоятельница уверяет, что в коллеже будет достаточно места. Не волнуйтесь, мадам Бушар, я принесу вам еще одно одеяло.

– Но как же будут перевозить больных?

Жасент едва сдержала исполненный бессилия вздох. Она давно задавала себе этот же вопрос. «Какая ужасная катастрофа! – говорила она про себя. – Два года назад газеты бы вынесли в заголовок слово “трагедия”». Все с той же доброжелательной ободряющей улыбкой она уже собиралась выйти из палаты, которую мадам Бушар разделяла с Марией Тессье, женщиной постарше.

– Подождите немного, – попросила последняя. – Расскажите нам новости, мадемуазель…

– Новости? Но я ничего не знаю, я почти не выходила из больницы. Коллеги говорят, что некоторые улицы затопило. Автомобили не могут проехать. Вчера вечером я видела упряжную лошадь, которая тащила за собой большую черную машину, – наверняка для того, чтобы поставить ее в более безопасное место.



– Боже, какое горе! – вздохнула Мария Тессье. – Никогда раньше мы такого не видели, никогда. Послушайте, мадемуазель, я очень хорошо помню, что рассказывал мне отец. Однажды на Птит-Дешарж уже строили плотину, чтобы облегчить перевозку древесины, но, так как строительство причиняло неудобства прибрежным жителям, все быстро прекратили.

– Возможно, – согласилась Жасент. – Не так давно жители Сен-Гедеона умоляли правительство заставить компанию «Дюк Прис» открыть запруды на Птит-Дешарж, но это освободило бы миллионы бревен, что нанесло бы Альме серьезный ущерб. Нужно молить Бога о том, чтобы ситуация не ухудшилась. А теперь я должна вас оставить, дамы.

Жасент вышла в коридор, ее нервы были напряжены до предела. Весь персонал больницы был необычайно возбужден, у всех на устах было одно слово, которое молодая медсестра сама часто повторяла по ночам: эвакуация.

«Как же найти пристанище для всех? – волновалась Жасент. – Разве в монастыре урсулинок хватит места?..» Охваченная беспокойством, она прислонилась к стене. Безумие мужчин, строящих плотины в неподходящих для этого местах, жалобы пациентов и всеобщая паника – все это ее ужасно угнетало. А еще ей не давал покоя поспешный уход из дома Эммы накануне, около десяти вечера. «Мне не нужно было строить из себя моралистку и отчитывать сестру. В том, что произошло с Эммой, не только ее вина», – упрекала она себя, и сердце ее разрывалось от страдания.

Доктор Иван Гослен, который давно волочился за ней, с обеспокоенным выражением лица подошел к девушке. Он пожирал Жасент страстным взглядом. Старшую дочь Клутье природа наградила неоспоримой красотой, и в свои двадцать три года она покоряла сердца всех мужчин, которые встречались на ее жизненном пути. Довольно высокая, стройная и пышногрудая, она обладала благородным лицом с безупречными чертами: прямой и тонкий нос, высокий лоб, выразительно очерченный рот с пухлыми губами, голубые глаза, длинные роскошные волосы каштанового цвета с золотым отливом, почти рыжие. Наряду с такой внешностью она вызывала какое-то необъяснимое притяжение, что производило еще больший эффект на мужчин.

Однако сама она над этим посмеивалась и никогда не пользовалась своими чарами, с детства поглощенная учебой и стремлением надеть белый медицинский халат.

– Вы устали? – спросил у нее доктор, слегка коснувшись ее плеча. – Возвращайтесь домой, Жасент! Вы на ногах со вчерашнего утра!

– Нет, мсье, через час я заканчиваю дежурство, как-нибудь продержусь.

Она поспешно удалилась: жадный взгляд доктора, который он даже не пытался скрыть, раздражал Жасент и приводил ее в отчаяние.

Сен-Прим, озеро Сен-Жан, тот же день, то же время

В безумном состоянии Альберта, Сидони и Шамплен бросились из дома за Пакомом, который жестами указывал, куда нужно следовать: он не в силах был произнести ни слова, эмоции переполняли его. Он выдержал зрелище лежащей в прозрачном водном саване Эммы; он смог перенести ее тело на сушу, но невероятная боль, которую Паком прочитал во взглядах членов семьи Клутье, затуманила его рассудок.

Умственно отсталый Паком, пытаясь быстрее довести семью Клутье до Эммы, повел их по затопленному полю, и теперь все они были по колено во воде.

– Боже всемогущий, где же она? – пронзительно кричала мать.

– О господи, это невозможно! – эхом вторил муж.

Сидони молчала, ее горло словно сдавили невидимые тиски. Она первой заметила на траве бездыханное тело сестры.

– Там, вот она, Эмма… В своем красном платье, в платье, которое она так любила!

– Эмма, Эмма! – завопила Альберта, бросившись к дочери. – Моя милая, моя малышка! Нет, нет!

– Я отнял ее у озера. Страшное озеро! – заикаясь, шептал Паком.

Ближайший сосед Клутье, Жактанс Тибо, услышал их отчаянные крики. Он бегом пустился по грязной дороге, ведущей к узкой полоске земли, где покоилось тело Эммы.

Шамплен, обогнав супругу и дочь, первым подбежал к безжизненному телу, упал перед ним на колени и обхватил голову дочери своими широкими мозолистыми ладонями.

– Господи, почему? Горе нам, горе всем нам! – в отчаянии причитал он. – Я дрожал от страха за свои земли и свой скот, а потерял плоть от плоти моей, Эмму, мою малышку! Как же так?

Подбежав к дочери, Альберта оттолкнула мужа. Крича и стеная, она упала на тело утопленницы. Зрелище было таким страшным, что Паком начал протяжно выть, словно раненое животное, и оглушительное эхо его стонов заставило леденеть кровь в жилах подбегавшего Жактанса Тибо. Он остановился приблизительно в двадцати метрах от ужасающей картины.

– Господи Иисусе! – прошептал он, осеняя себя крестным знаменем. – Но что она тут делала, бедняжка Эмма?

Оцепеневшая от ужаса Сидони беззвучно плакала. Она раньше уже видела мертвых, но это были ее умершая от гриппа бабушка и еще какой-то старик из деревни. В обоих случаях усопшие были почтенного возраста и мирно покоились в своих гостиных, аккуратно причесанные и по-праздничному одетые: лица их светились спокойствием.

– Только не Эмма, нет, только не ты, Эмма, – шептала она пересохшими губами.

– Чтоб они были прокляты, все эти члены правительства и владельцы компаний, – поднимаясь, разразился гневом отец, словно призывая в свидетели всех окружающих. – Они убили мою малышку. Она утонула, не знаю как, но утонула! Господи, что же произошло? Если бы вода не поднялась так высоко!

– Правильно говоришь, Клутье! – подлил масла в огонь сосед, широкими шагами подходя к ним ближе. – Может быть, будут и другие утопленники! Мы боялись за нашу скотину, но вот первая жертва – бедняжка Эмма. Как подумаю, что вчера я еще улыбался, глядя, как резвятся двое моих мальчишек, пуская бумажные кораблики с нашего крыльца. Я говорил себе, что хуже, чем было во времена большого наводнения, быть не может, но каково? Тогда мы смогли пережить буйство озера, но это не похоже на то, что было раньше. Я вам скажу так: если парни из компаний не откроют плотину, мы возьмемся за это сами. Я думаю, что это лишь начало! Да, только начало.

Шамплен не ответил. Заливаясь слезами и словно лишившись рассудка, Альберта продолжала прижимать к себе свое дитя. Ее материнская боль была такой невыносимой, что она сама хотела умереть здесь же, на этом самом месте. Потерять Эмму, не слышать больше ее непринужденного смеха, ее веселого голоса – это казалось ей непостижимым. У нее всегда была какая-то необъяснимая особая привязанность к младшей дочери, она называла ее своим «маленьким цветочком». Не в силах смириться с действительностью, она принялась целовать ледяные щеки и лоб своей дочери, бессознательно баюкая ее тело.

– Нужно отнести ее домой, мама, – мягко произнесла Сидони, пытаясь держаться.

– Домой, – повторила мать. – И как мы будем за ней ухаживать, за нашей малышкой? Сегодня вечером вода зальет весь пол в гостиной.

– Господин кюре что-то придумает, Альберта. Нужно его предупредить, – сухо отрезал Шамплен.

Больше он ничего не сказал. Он резким тоном заставил жену подняться. Глядя прямо перед собой, сжав губы, он поднял тело дочери, взяв ее одной рукой под колени, а другой поддерживая спину. На мгновение он пошатнулся под своей скорбной ношей, однако тут же выпрямился и тяжело зашагал по направлению к ферме.

– Если я могу чем-то помочь… – осмелился предложить Жактанс.

– Иди в деревню и расскажи всем о нашем горе! – ответил Шамплен Клутье. – Пойди с ним, Паком, тебе стоило бы вернуться домой и переодеться. Спасибо, мальчик мой.

– Я вынул Эмму из воды, да, я хорошо сделал.

– Конечно, Паком, мы все очень тебе благодарны, – отозвалась Сидони, думая о том, что ведь через какое-то время тело сестры могло уйти глубоко под воду.

Она бросила взгляд на небо: утренний свет начал блекнуть. Мрачные тучи перекрыли путь робким проблескам солнечного света. Внезапно полил дождь, холодный и настолько сильный, что это похоже было на библейский потоп. После короткой передышки нескончаемый кошмар начинался снова.

– О боже! – стала причитать Сидони. – Если сегодня будет лить так же, как вчера, что же мы будем делать?

Альберта пожала плечами, ее темные волосы рассыпались по спине. Детям достались от матери тонкие черты лица и необыкновенно очаровательная улыбка. Сейчас она следовала за мужем, не отрывая завороженного взгляда от ног дочери, мерно покачивающихся на руках у Шамплена, словно в них еще теплилась жизнь. Они вышли на дорогу, которая вела от озера к Сен-Приму: старенькая прямая тропинка, в конце которой виднелся их дом, окруженный амбаром, овчарней и сараем. Вода все прибывала.

– Пойду запрягу Звонка, чтобы отвезти малышку в деревню, – сухо сказал Шамплен.

– Папа, а про дедушку ты подумал? – взволнованно спросила Сидони. – Плохая новость обрушится на него как снег на голову – ты ведь попросил Жактанса всем рассказать!

Фердинанд Лавиолетт, отец Альберты, будучи вдовцом вот уже шесть лет, жил в небольшом домике на окраине Сен-Прима, напротив одной из муниципальных школ.

– Ты права, нужно ехать как можно скорее, – согласился отец.

Все трое зашли в сарай, механично, словно роботы, с наполненными ужасом и болью глазами. Звонок, уже довольно старый конь, был привязан здесь, в небольшом стойле. Животное приветствовало их пронзительным ржанием.

– Ты чувствуешь смерть, парень, – проворчал хозяин.

Двое женщин стали быстро застилать тележку соломой; все это время Шамплен не выпускал дочь из рук. Наконец он смог уложить ее, и в этот момент нечеловеческий стон вырвался у него из груди.

– Кажется, что она просто спит, – прошептала Альберта. – Если господина кюре не окажется дома, нас нужно будет отвезти к Матильде. Я поднимусь за чистым бельем для моей малышки.

– Не ходи, мама, я сама принесу все, что нужно, – прервала ее Сидони. – Мы наденем на Эмму мое белое платье. Я возьму свой парикмахерский набор. Мы с Матильдой сделаем из нее красавицу.

Возможность позаботиться о своей сестре и говорить о ней, как о живом человеке, успокаивала ее, не позволяя упасть в пропасть отчаяния.

* * *

Кюре тревожно вглядывался в надвигающийся неотвратимый апокалипсис. Шел ливень, шквальный ветер свирепствовал вокруг, а до самого горизонта разлилось огромное свинцовое озеро, по которому время от времени пробегали устрашающие волны.

Священник как раз выходил из церкви, когда увидел, что к нему со всех ног спешит Жактанс Тибо – мужчина казался необычайно взволнованным.

– Господин кюре, Эмма Клутье утонула! – крикнул он срывающимся, почти жалобным голосом. – Горе моим несчастным соседям! Ее нашел Паком. Думаю, нужно идти к ним.

А вот и первая жертва непогоды – невинное дитя, которого некогда окрестил кюре.

Не задавая лишних вопросов и не взывая к Господу, кюре немедленно направился к ферме Шамплена, крепко сжимая в руке свой большой черный зонт. Чуть помедлив, Жактанс отправился вслед за ним.

– Знаете, господин кюре, мне нужно будет отвести своих коров на луга Озиаса Руа: до него-то вода никогда не доберется.

– Пожалуй, так будет лучше. Озиас не откажет тебе в помощи. Нам нужно держаться друг за друга – это только начало. Но уже сейчас жителям Сен-Метода приходится гораздо тяжелее нашего.

Накануне в Робервале, расположенном в семи километрах от озера, в верхнем течении реки Тикуапе, священник встретил местного знакомого кюре. Тот показал ему письмо, которое он как раз собирался отправить в газету Progrés du Saguenay[4]; но уверенности в том, что письмо когда-то будет опубликовано, у него не было.


Начиная с прошлой недели, деревня Сен-Метод превратилась в настоящее море. Мы продвигаемся по дорогам на наспех сколоченных лодках. В нижней части деревни полы в домах на два-три фута погружены в воду. Двадцать пять семей вынуждены были покинуть свои жилища, чтобы искать приюта в соседних деревнях. В наиболее высоких точках деревни подвалы в домах полностью погружены под воду. Дорога, ведущая от Сен-Фелисьена к Мистассини, а также другие, менее значимые пути коммуникаций заблокированы. Можно перемещаться лишь в сторону Нормандена, с трудом пересекая на лодке ручей, ширина которого сейчас достигла 250 метров[5].


Нагнувшись над сиденьем своей повозки, Шамплен еще издалека разглядел силуэты кюре и своего соседа. Он вел лошадь под дикое блеянье своей отары, доносившееся из запертой овчарни. Позади него, укрывшись защищающим от ливня брезентом, Альберта и Сидони тихо молились, сидя на соломе рядом с телом малышки Эммы. У Шамплена было такое чувство, будто его прокляли, изуродовали его тело, разорвали душу; но плакать он не мог, он просто задыхался от бессильной злости. «Господи Боже, за что же ты нас так наказал, что мы натворили? Что я натворил?» – все повторял Шамплен.

А жизнь продолжалась, бросаясь, словно полоумная, в сине-зеленые волны озера Сен-Жан.

Роберваль, больница, тот же день, то же время

Жасент спустилась в столовую, чтобы выпить чашечку кофе. Она чувствовала себя подавленной без явной на то причины, поэтому связывала свою печаль с непрекращающимся ливнем и мертвенной серостью утра.

– Только взгляните на это, мадемуазель Клутье! – пожаловалась монахиня, занятая нарезкой хлеба.

Больница Сен-Мишель, площадь которой три года назад увеличили, была основана в 1918 году сестрами-августинками из больницы Сен-Валье в Шикутими. Та же конгрегация вела дела в больнице, которая, помимо лечения больных, принимала в своих стенах бедняков, сирот и стариков.

Монахиня кивнула в сторону странного зрелища, которое открывалось из большого окна столовой. К крыльцу приближалась лодка с тремя августинками, одна из них стояла на корме, направляя лодку при помощи деревянной жерди. Жасент улыбнулась, преисполненная восхищения перед этими святыми женщинами, которые, несмотря на свои малоподходящие для такого занятия одежды, смело передвигались по затопленному городу.

– Интересно, как можно добраться до улицы Марку, не замочив колен, – задумчиво произнесла она. – Когда я отправила туда брата немного отдохнуть, он вынужден был взять мой велосипед.

– Оставайтесь, мадемуазель Клутье, я возьму для вас раскладушку. На чердаке осталось еще две или три.

– Знаю: я видела их, когда помогала сестре Пьеретте поднять туда ее цыплят. Хоть эти несчастные птички будут в безопасности. Благодарю вас за предложение, но я хотела бы провести несколько часов у себя дома. Я что-нибудь придумаю.

В этот момент в проеме двери, выходящей в коридор, показался доктор Гослен. Лицо у него было таким серьезным, что медсестра и монахиня невольно замерли в ожидании: обе не сомневались в том, что случилось какое-то несчастье.

– Жасент, вас просят к телефону, – произнес доктор. – Ваша сестра Сидони. Поторопитесь.

– Господи, что-то с родителями? – воскликнула Жасент, бросаясь к доктору.

– Идемте, телефон в регистратуре, – ответил Гослен, обнимая ее за талию. – Мне очень жаль, Жасент.

Она сразу же все поняла. Кого-то из ее семьи не стало. Она отчаянно молилась, чтобы это было не так, однако внутренний голос повторял ей, что случилось непоправимое.

– Речь идет об Эмме, – добавил доктор.

– Об Эмме? Это невозможно, она сейчас у меня дома. Как же так! Наверняка она снова что-то натворила.

– Она утонула, Жасент. Возьмите два выходных, если понадобится – три.

Эти слова стучали в голове девушки, но ей не удавалось связать их воедино: Эмма, мертва, Эмма, утонула. Доктор протянул ей трубку. Она судорожно вцепилась в нее в состоянии, близком к обмороку. Но кошмар стал реальностью в тот момент, когда она услышала дрожащий голос Сидони:

– Жасент? О боже, я боялась, что ты уже уехала на улицу Марку. Тогда мне было бы непросто с тобой связаться… Я звоню тебе из дома кюре. Жасент, это ужасно: наша малышка Эмма мертва. Кюре сказал, что она – первая жертва наводнения. Паком нашел ее возле ствола какого-то дерева, она была под водой, в своем красном платье. Жасент, вы с Лориком должны немедленно приехать. Мама словно повредилась в рассудке, я ее не узнаю.

– Конечно, мы сделаем все возможное, чтобы приехать скорее, Сидони. Лорик дома, я ему все расскажу. Мы сядем на поезд – хорошо, что они еще ходят. Не волнуйся, ничто не помешает нам быть рядом с вами. Господи! Эмма, нет, нет…

Жасент медленно положила трубку, доктор Гослен сочувственно на нее смотрел. Ее лицо было мертвенно-бледным, в глазах стояли слезы.

– Мне действительно очень жаль, – сказал он. – Мои искренние соболезнования. Если я могу чем-то вам помочь – только скажите.

– Спасибо, но я не знаю, чем тут поможешь. Моя сестра утонула. А я думала, что она в полной безопасности, дома… Я пока не знаю, как это случилось, что произошло…

– Это ужасная трагедия! – сочувственно произнес Гослен. – Я одолжу у сестер-августинок лодку и отвезу вас на улицу Марку. Мне это не впервые. Вчера я со стетоскопом на шее уже плавал на лодке к своим пациентам. Люди легко поддаются панике, особенно старики. У них сейчас нет возможности приехать в больницу, так как кругом вода, а значит, выезжать нужно нам.



Жасент внимательно его слушала, жадно ловя каждое слово, даже самое банальное, только бы не думать о своей личной трагедии. Она отдала бы все на свете, чтобы повернуть время вспять и не слышать, как Сидони, рыдая, сообщает ей о смерти Эммы.

– Если вы сможете одолжить лодку, то у меня не останется другого выбора, – ответила Жасент безразличным голосом.

Горе и угрызения совести вели в ее душе ожесточенный бой. В развитии событий последних нескольких часов явно произошел какой-то сбой. «Мне не нужно было просить у Эммы помощи; она ехала навестить родителей, остановилась в Робервале по дороге из Сен-Жерома в Сен-Прим, – рассуждала она. – Но в больнице нам не хватало рук. Банки с консервами уже плавали в подвале, нужно было их выловить, разложить по полкам. Боже мой, если бы сестра не работала со мной, не было бы ни нашего разговора, ни последовавшей за ним ссоры. Эмма не сбежала бы и была бы сейчас жива. О господи, мне кажется, что своими упреками и нотациями я убила ее, бросила в смертельные объятия озера!»

– Жасент, вы готовы? Жасент? – позвал ее доктор.

Она посмотрела на него своими ясными светло-голубыми глазами. Доктору показалось, что он увидел в них животный страх.

– У вас сильнейший шок, я понимаю, – прошептал он, похлопывая ее по щеке. – Но нужно держаться, Жасент, нужно быть сильной ради вашей семьи.

Он подошел к ней ближе, опасаясь, что она вот-вот упадет в обморок. Но девушка отступила и решительно выпрямилась, гордо подняв голову.

– Я не намерена давать слабину, мсье. Зайду в гардероб, заберу пальто и сумку.

– Очень хорошо. Я же со своей стороны объясню ситуацию матушке-настоятельнице. Вас тут очень ценят. Постигшее вас несчастье касается нас всех.

– Спасибо, – поблагодарила она еще раз. – Не будем терять время.

* * *

Двадцать минут спустя доктор и Жасент покинули больницу – та превратилась в странный островок из кирпичей и камней. Внушительный фасад здания отражался в темной воде, как в огромном магическом зеркале. Лодочка, покачиваясь на небольших волнах, проплывала по парку, лавируя между немногочисленными и частично погруженными в воду деревьями. Гослен направлял лодку с помощью шеста; доктор был одет в желтый непромокаемый плащ с капюшоном, надвинутым прямо на густые брови. Как истинный католик, он поспешил прокомментировать развернувшийся перед ними фантастический пейзаж:

– Нельзя не вспомнить библейские тексты о потопе: дождь падал на землю сорок дней и сорок ночей.

Жасент, укрываясь от дождя под зонтом, ответила доктору из вежливости:

– Будем молиться о том, чтобы он закончился. Может быть, нас постигла Божья кара? Людям нужно искупить столько грехов!

Доктор ответил не сразу: его удивили слова Жасент. Боясь совершить оплошность, он решил не говорить девушке о том, какой несправедливостью считал жестокую смерть Эммы Клутье.

– Не будем путаться в теологических спорах, дорогая моя Жасент. В конце концов, весной река, выходя из берегов, всегда наносила ущерб берегам. Конечно, плотины на острове Малинь ситуацию не улучшают, но в скором будущем экономический прогресс удовлетворит каждого. Производство электроэнергии необходимо для развития заводов, а заводы – это новые рабочие места, комфорт, более здоровый образ жизни.

Девушка уже давно привыкла к таким разговорам. Поглощенная тихим скольжением лодки по воде, она ничего не отвечала. Внезапно в метре от лодки она увидела в воде какой-то черный комок шерсти. Это была утонувшая кошка, со вздутым животом и открытой пастью с маленькими острыми зубками, которым не достанется больше ни одна мышка.

– Какой ужас! – вырвалось у нее.

– Не смотрите туда, – попытался отвлечь ее Гослен. – Взгляните лучше налево: видите, что люди придумали для того, чтобы проникать к себе в дом через окно!

Жасент заметила пару, карабкающуюся по импровизированному мостику, состоящему из широких палок, наваленных на тележку и поднимающихся до самого окна.

– Везде одно сплошное горе, – тихо сказала девушка.

– Я понимаю вашу печаль и отчаяние, Жасент. Знайте, что если вам понадобится дружеская помощь, то я всегда буду рядом. Я так хорошо к вам отношусь… даже более чем хорошо.

Он не закончил фразу, предполагая, что она и так поймет его намек. Уровень воды под лодкой постепенно уменьшался. Они плыли по бульвару Сен-Жозеф. На углу улицы Марку мать и ее дети шлепали по влажной земле.

– Я выйду здесь. Вы можете спокойно возвращаться! – заявила Жасент, закрывая зонт. – Большое спасибо, доктор, это было действительно очень любезно с вашей стороны.

– Возможно, будет благоразумнее, если я проведу вас до дома?

– Не стоит, самое большее, чем я рискую, это промочить свои ботинки. Я должна сообщить брату прискорбную новость. И я хотела бы подготовиться к этому в одиночестве.

Гослен вынужден был отступить перед волей Жасент. Он помог ей ступить на грязную почву, при этом на какое-то мгновение задержал ее руку в своей. Несмотря на то что ему стукнуло сорок с лишним и волосы уже начинали покрываться сединой, он всерьез надеялся жениться на ней.

– До скорого, Жасент, я всей душой с вами и вашей семьей.

Она снова поблагодарила доктора, затем повернулась к нему спиной и ушла.

* * *

Лорик спал на диване, в комнате, служащей одновременно столовой и гостиной. Внезапное появление старшей сестры не разбудило его, даже после того как она с силой захлопнула за собой дверь и резко бросила на пол сумку. Охваченная болью и отчаянием, Жасент принялась трясти брата.

– Вставай скорее!

– Да не кричи ты, – пробормотал он. – Черт возьми! Мне снился такой хороший сон!

Он заморгал, приподнялся, опершись на локоть, и слабо улыбнулся своими тонкими губами. У него были темные волосы и серо-голубые глаза – он совсем не был похож на Сидони, хоть они и были близнецами: сестра была воплощением изящества и грации, тогда как брат был крепкого телосложения, с унаследованными от отца орлиным носом и тяжелой челюстью.

– Лорик, в котором часу ушла Эмма?

– Не знаю. И что значит «ушла»? Я даже не слышал, как она вернулась. Я был очень уставшим, дико хотел спать. Хочешь сказать, что она не в твоей комнате? – удивленно спросил Лорик, присаживаясь.

– Мне бы так хотелось, чтобы она там была! – прошептала Жасент, в свою очередь садясь на край дивана. – Мне нужно понять. Она ушла из больницы через два часа после тебя, бросив мне в лицо, что идет к тебе. Уверяю тебя, Лорик, я попросила у нее прощения за то, что была с ней такой суровой, и я хорошо запомнила ее последние слова: «Я не держу на тебя зла, не волнуйся. Я пойду домой. Мне нужно поспать, так будет лучше». Точно так, слово в слово. Значит, ты должен был ее увидеть, и она все же была здесь, потому что на ней было ее красное платье. Это значит, что здесь она переоделась.

Каждое слово Жасент произносила медленно и четко, с надрывом в голосе. Лорик заволновался, и его сознание стало проясняться:

– Что случилось? Эмма попала в аварию?

– Она умерла, Лорик, утонула… Не здесь, недалеко от Сен-Прима.

Брат протер глаза, отгоняя от себя остатки сна. Он отказывался верить в услышанное.

– Нет, нет! Что ты такое говоришь? – воскликнул он. – Если это одна из ваших шуточек, то мне она не нравится!

Однако он чувствовал, что это была правда: он понял это по потерянному виду Жасент, по слезам, градом стекающим по ее лицу. Она взяла брата за плечи и пристально посмотрела на него затуманенным взглядом.

– Мне кажется, что это я виновата в ее смерти, Лорик! Я должна доверить тебе тайну. Эмма была беременна; она призналась мне в этом вчера вечером, во время моего перерыва. У подонка, который сделал ей ребенка, не было намерения на ней жениться. Она думала избавиться от ребенка и попросила у меня совета. Ты же знаешь Эмму! Всегда такая ветреная, вечно на своих гулянках и танцах. Ты знаешь и меня, с моими принципами, моими взглядами на брак и на добродетель. Я прочитала ей кучу нотаций, я осуждала ее, унижала, а ведь она молила меня о поддержке, просила помощи. А я лишь сильнее ее ранила. Лорик, а если она покончила с собой?

Лорик убрал руки сестры со своих плеч: она больно вонзилась в них ногтями. Затем легонько оттолкнул ее и встал с дивана.

– Боже, этого не может быть! – шептал он, пытаясь найти сигареты. – Я не могу в это поверить. Как ты узнала о ее смерти?

– Сидони позвонила мне из дома кюре. Она так плакала, что я поняла лишь половину из того, что она говорила. Эмму якобы нашел Паком, наш умственно отсталый сосед. Ты должен поехать туда, Лорик. Сядь на поезд, а если в дороге случится поломка, постарайся что-нибудь придумать, чтобы приехать к нашим как можно скорее. Если понадобится – иди пешком. Думаю, двенадцать километров не смогут тебя напугать, ты же всегда мечтал стать бегуном. Только надень сапоги и плащ: идет сильный дождь. Кажется, что в последние дни природа мстит человечеству.

– Природа? Это не природа, Жасент. Наводнения, заморозки, ливни – ко всему этому в нашей стране уже давно привыкли. Настоящее зло исходит от представителей американских компаний, этой шайки прогрессистов, одержимых жаждой наживы. Это им понадобились электроэнергия и приносимая ею прибыль.

Лорик замолчал, переводя дыхание, затем перешел на шепот:

– Боже мой, неужели все это имеет значение, теперь, когда Эмма мертва? Но покончить с собой она не могла, это точно, только не она! Если бы она была в отчаянии, я бы наверняка сегодня это заметил.

– Нет, перед тобой она скрывала свое горе, к тому же у вас не было времени поговорить. Мы втроем были так заняты тем, что бегали по больнице, из подвалов на чердаки, с чердаков в подвалы! Но если бы ты только видел, что с ней случилось потом… Она буквально сходила с ума, все время повторяла мне, что отец от нее откажется, что мама будет разочарована ее поведением. Ей было страшно, страшно и стыдно.

– И все же ей ничего не стоило рассказать обо всем мне. Я бы как следует поговорил с тем типом, к которому она наведывалась в гости, и он бы еще пожалел, что родился на свет. Потом мы бы их поженили, и родители ничего не смогли бы сделать.

Жасент смахнула слезы кончиками пальцев. Она бросила на брата полный отчаяния взгляд, затем поднялась с дивана:

– Пойду посмотрю в своей комнате – может быть, она оставила нам письмо?

– Она сказала тебе имя того типа? Я бы хотел с ним встретиться и поговорить по душам.

Лорик сжал кулаки, лицо его исказилось яростью. Он столкнулся с непоправимым и был сейчас в том состоянии, когда ему хотелось крушить все вокруг, чтобы выразить свое отчаяние и свою боль.

– Нет, имени не говорила, – бросила Жасент, следуя в соседнюю комнату.

Едва переступив порог, она уловила запах дешевых духов Эммы: было такое ощущение, что сестра только-только прошла мимо нее. Сердце у Жасент забилось от бешеного волнения. Хоть она и была приверженкой науки, нельзя было сказать, что она совсем не верила в паранормальные явления. «Спокойно, мне нужно успокоиться», – убеждала она себя, осматривая комнату.

Покрывало было немного примято, должно быть, сестра ненадолго ложилась в постель. Она заглянула под подушки, проверила содержимое ящичков у изголовья кровати: все тщетно. У шкафа валялись брошенные прямо на пол вещи. Жасент смотрела на них, и ее охватило безудержное желание плакать.

– Ее серая юбка, корсаж, жилет… Одежда, в которой она приехала вчера из Сен-Жерома. Это было надето на Эмму, когда она работала со мной в больнице, – вслух произнесла Жасент.

Лорик, мертвенно-бледный, подошел к сестре.

– Ты нашла что-нибудь? – спросил он.

– Пока нет. Но она точно заходила сюда, чтобы переодеться. Почему она выбрала именно красное платье, свое любимое?

Жасент на мгновение закрыла глаза. Ей вспомнилось, как в начале апреля они сидели втроем, она и две ее сестры: Жасент сидела между Сидони и Эммой. Сестры радостно болтали, теребя в руках кусок красной материи.

– Ты сошьешь точно по модели, Сидо? – волновалась Эмма, которую сестры часто называли малышкой, что жутко выводило ее из себя.

– Ну конечно! Я же не новичок в этом деле, к тому же выкройка уже готова! На следующей неделе будет первая примерка. Ты будешь самой модной учительницей в мире!

Эта сцена так живо встала перед глазами Жасент, так живо и красочно… Все было так хорошо: печка в швейной мастерской тихонько потрескивала, иней рисовал на окнах фантастические узоры и посреди разбросанных на столе модных журналов дымился зеленый эмалевый чайничек.

– Господи, Лорик, мы были тогда так счастливы и не осознавали этого!

Брат обнял ее. Рыдая, Жасент укрылась в его объятиях и дала волю слезам.

– Поезжай скорее, – спустя какое-то время попросила она его. – Прошу тебя.

– А ты? Ты тоже должна ехать. Похоже, ты хочешь от меня избавиться.

– Что ты такое говоришь? Я приеду к вам сегодня вечером, обещаю. Лорик, я не спала несколько дней. Я немного отдохну и сразу же отправлюсь в дорогу.

– Мне было бы спокойнее, если бы ты поехала со мной сейчас. Кстати, как ты добралась сюда из больницы?

– Доктор Гослен одолжил у сестры Пьеретты лодку.

Жасент оставила вещи сестры в ванной, расположенной рядом с ее комнатой.

– Я все еще чувствую запах Эмминых духов! – вздохнула она. – Если бы ты не спал так беспробудно, Лорик, ты бы слышал, как она пришла вчера вечером, ты бы смог ее успокоить! Только представь: сразу после нашей ссоры она приехала сюда, а ты даже не проснулся! Она надела свое красное платье и отправилась топиться в озере! Ты был пьян! Давай, признавайся!

– Ну да, я выпил пару капель джина. Но не надо во всем обвинять меня, Жасент! – стал защищаться брат, ударив кулаком по шкафу. – Ты не можешь знать, что творилось у нее в голове! Почему она дошла до самого Сен-Прима, почему бросилась в воду именно там? Она могла сделать это и в Робервале! Или ей тут не хватило воды? Где доказательства, что Эмма больше не хотела жить? Я скорее думаю, что она шла домой, чтобы рассказать все маме. Было темно, она упала или же ее толкнули специально. Этот дурачок Паком: почему ты думаешь, что он не мог ее изнасиловать, а потом утопить, чтобы скрыть следы своего преступления? Ему же никогда не удавалось познакомиться с девушкой!

– Паком? Да что за глупости, Лорик! Если бы этот несчастный парень был способен на такое, мы бы все давно об этом знали! Он никогда не доставлял нам хлопот!

Жасент сняла свои промокшие ботинки и колготы. В комнате было темно – единственное окно занавешено льняными шторами, а день был серым и сумрачным, несмотря на раннее время. Она босиком подошла к окну и раздвинула шторы.

– Ай! – внезапно вскрикнула она от боли.

Наклонившись, чтобы увидеть, на что она так неосторожно наступила, Жасент обнаружила на полу осколки флакона от духов.

– Это Эммины духи, Лорик. Теперь неудивительно, почему запах был таким резким.

– Ты сильно порезалась?

– Мне все равно. Как думаешь, она специально разбила флакон?

– Мы этого никогда не узнаем, бедная моя Жасент. Я соберу осколки.

– Не нужно, я сама. Прошу тебя, Лорик, скорее поезжай к родителям! Им сейчас очень тяжело. Папе и Сидони будет легче, если ты будешь рядом. Бедная мама, я не могу даже представить, что она сейчас чувствует; Эмма была для нее всем.

Молодой человек с детства привык слушаться сестру. Он без возражений собрался в дорогу, одевшись соответствующе для того, чтобы встретиться лицом к лицу с проливным дождем и затопленной деревней; но ушел он с тяжелым сердцем. Бушующая стихия пугала его не так, как отчаяние близких.

* * *

Когда брат уехал, Жасент почувствовала себя свободней. Она быстро умылась, причесалась, надела черное льняное платье. С трепетной нежностью она сложила вещи сестры – подол Эмминой юбки был еще влажным от дождя. Складывая ее серый жилет, она почувствовала в его кармане какое-то уплотнение, затем достала оттуда сложенный вчетверо листок.

– Господи боже, это письмо, – пронеслось в голове у нее.

Ее глаза наполнились слезами, когда она узнала красивый почерк Эммы с его аккуратно выведенными заглавными буквами.


Моей любви, моей потерянной и столь жестокой любви.

Я приняла лучшее решение. Мне остается один путь умереть. Ты больше меня не любишь, ты насмехаешься над ребенком, которого я жду, над нашим ребенком. Поэтому я хочу исчезнуть, покончить с существованием, которое больше не имеет цели, так как мне нужно продолжать идти по жизни вдали от тебя, единственного человека, которого я так сильно люблю. Но обременять себя нежеланным ребенком я тоже не хочу: его незаконное рождение лишит меня должности преподавательницы.

Это письмо прощание. Все смешалось в моем сознании и твое любимое лицо, и мои мечты, которые невозможно осуществить! У меня нет больше мужества, но я найду его в себе, чтобы броситься в сумасшедшие воды озера! И ты больше обо мне никогда не услышишь. Сегодня вечером, да, сегодня вечером я буду мертва.

Эмма

– Нет, нет, нет! – закричала Жасент. – Эмма, ты не имела права, слышишь? Не имела права так с нами поступить!

В ужасе она прислонилась к стене, прерывисто дыша.

– Как молодая девятнадцатилетняя девушка, красивая и образованная, могла такое написать? – спрашивала она себя. – Мы ничего о ней не знали, ничего не знали о том, кем она была на самом деле! Умереть из-за мужчины! А если все это из-за Пьера? И почему письмо все еще было у нее?

Об отдыхе уже не могло быть и речи. Даже если бы она и попробовала поспать, ее возбужденное состояние никогда не позволило бы ей заснуть и на минутку. Она знала об Эмме то, чего не знал Лорик, и у нее возникла идея отправиться в Ривербенд, чтобы расспросить о мужчине, которого еще совсем недавно так любила ее сестра.

Через полчаса Жасент уже была на заднем сиденье такси, которое поймала на вокзале; рядом с ней в машине оказался какой-то пожилой мужчина в коричневом пальто. В связи с чрезвычайной ситуацией на дорогах, вызванной непогодой, водители предлагали пассажирам групповые поездки.

Закрыв глаза, Жасент позволила шуму двигателя себя убаюкать. Ей не хотелось думать о приезде домой, не хотелось думать о том моменте, когда ей придется навсегда попрощаться с Эммой, их малышкой. Но поток воспоминаний нахлынул на нее против ее воли, такой же мощный и коварный, как и огромное озеро, поглотившее окружавшие его земли.

Эмма появилась на свет в самую холодную и жестокую зиму, которую когда-либо доводилось переживать жителям Квебека, в то самое время, когда озеро Сен-Жан покрылось льдом, превратившись в огромную белоснежную равнину, которую не без вполне оправданного чувства страха пересекали на санях с запряженными в них собаками местные храбрецы – вода взяла в плен не одного неосторожного ездока. Их дом в Сен-Приме сотрясался от криков Альберты: ей было очень больно. Женщина уже произвела на свет своего первенца, затем близнецов, и оба раза роды проходили без мучений; но в этот раз мать подвергалась настоящей пытке.

«Может быть, именно поэтому Эмма всегда была маминой любимицей: ее рождение причинило маме столько страданий! – думала Жасент. – Это лишено логики, но порой человеческая душа – потемки! Может быть, Эмма любила солнце, летнюю жару и свет именно потому, что провела первые месяцы своей жизни в ледяном и страшном мире…»

Это бесконечное «может быть»… Взрослея, Эмма становилась все более шаловливой и непослушной. Девочка любила проводить время, гуляя с мальчишками из деревни, она никогда не помогала по дому. «Да, она была кокеткой с самого детства! – вспоминала Жасент, и вновь у нее на глаза наворачивались слезы. – Эмме всегда нравилось краситься, словно в шутку, для игры, но косметики у нас не было, поэтому веки она красила кусочками угля, щеки обмазывала мукой, губы – черничным соком… после этого она была похожа на настоящего маленького клоуна!»

Проблемы начались, когда Эмме исполнилось пятнадцать. Она превратилась в очаровательную девушку, наделенную сполна всеми женскими прелестями, из-за чего казалась гораздо старше своего возраста; тогда она стала сбегать из дому, гулять по деревне под руку с мальчиками, всегда разными. И Жасент вместе с Сидони отчитывали ее, даже наказывали, но никогда не рассказывали о ее проделках маме.

Жасент тяжело вздохнула. Она открыла глаза и погрузилась в созерцание мрачного пейзажа: лил серый, почти черный дождь, повсюду – мутная, как и всегда при наводнениях, вода, которая увлекала за собой куда-то вдаль свои трофеи в виде деревьев, сучьев и даже кухонных приборов, унесенных с первого этажа какого-то заброшенного дома.

– Ужасное зрелище, не правда ли, мадемуазель? – неожиданно спросил второй пассажир такси.

Присутствие этого мужчины удручало Жасент – лучше бы ехать одной. Ей не хотелось с ним разговаривать и обмениваться впечатлениями о происходящем за окном.

– Я из Сен-Жерома, – тем не менее продолжал незнакомец. – Летом 1926 года наводнения разрушили самый большой лес вязов в Северной Америке. Я плакал, мадемуазель, да, плакал, глядя на эти прекрасные деревья, которые десятки лет мужественно боролись со всеми превратностями природы, а теперь были принесены в жертву ради сумасшедших прибылей компаний. И только для чего? Чтобы обеспечить электричеством новые заводы для развития экономики в регионе! Но ведь наши отцы и деды обходились как-то без всех этих современных изобретений, лампочек, уличного освещения… Они работали на земле, плодородной земле, которая кормила страну.

– Я знаю, мсье. Мне жаль, но я хотела бы собраться с мыслями – сегодня я потеряла родную сестру.

– О, мадемуазель, простите меня! Примите мои соболезнования!

– Спасибо, мсье.

Жасент закрыла глаза, повернувшись к окну автомобиля и приняв позу человека, который хотел бы, чтобы его оставили в покое: ощущение, которое, как она искренне думала, ей никогда не придется испытывать. «Кто убил Эмму – Пьер или я?» – спрашивала она себя.

Этот мучительный вопрос вновь разбередил ее открывшуюся душевную рану. И как бы из тумана выплывало озаренное ясным взглядом лицо, лицо, которое она никогда не сможет забыть.

«Пьер, если это ты, я буду ненавидеть тебя до последнего своего вздоха», – поклялась Жасент.

Глава 2

Разногласия

До Ривербенда, промышленного пригорода Альмы на острове Малинь, Жасент пришлось ехать два часа.

«А я-то была уверена, что никогда сюда не вернусь!» – подумала она.

Оставшийся путь ей пришлось пройти пешком, что помогло немного успокоиться и прийти в себя. И все же, когда она с мертвенно-бледным лицом остановилась у крыльца нового здания, ничем не отличающегося от десятков других таких же домов в округе, на сердце у нее было тяжело. Она не была уверена, что по субботам у Пьера выходной.

Дрожа, она подняла воротник своего бежевого плаща, поправила фетровую шляпку с опущенными полями, из которых выбилась прядь непокорных огненных волос, и сложила помятый от ветра зонтик. Жасент как раз собиралась подняться по ступенькам и постучать в дверь, как та сама открылась перед ней.

– Жасент? Вот так сюрприз!

Пьер Дебьен улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой.

– Заходи скорее, не стой под дождем!

– Я не переступлю порог твоего дома.

Голос ее был ледяным.

– Тогда хотя бы спрячься под навес.

Мужчина больше ничего не добавил, ошарашенный как самим визитом Жасент, так и ее агрессивным тоном.

Жасент согласилась подняться на небольшую крытую террасу. Она не решалась поднять голову – была слишком взволнована встречей с Пьером, которого втайне любила уже не один год и за которого мечтала выйти замуж. Нескольких секунд хватило, чтобы разбудить в ее невинной душе с трудом подавленные чувства. Про себя она молилась: «Боже, помоги мне! Я должна устоять перед очарованием его голоса, привлекательностью его тела. Я должна бороться с желанием оказаться в его руках, ласкать его лицо, его дорогое лицо».

Пьеру Дебьену было двадцать шесть лет. Он жил и работал в Ривербенде, но родом был из Сен-Фелисьена.

Кто бы не хотел жить в Ривербенде? – писала Эмма сестре несколько месяцев назад. – Надеюсь, однажды я получу должность преподавательницы именно там, недалеко от Пьера. Это очень комфортабельный и современный город.

Ривербенд был построен три года назад компанией Price Brothers and Company, и в этот молодой город стекались в основном рабочие из соседних городов и англоговорящие управленцы. В городе располагалась большая и очень успешная бумажная фабрика, на которой Пьер работал бригадиром.

Пьер был высоким мужчиной атлетического телосложения, с правильными чертами лица, излучающего трогательную нежность, которая таилась в его серо-голубых глазах. Он был дьявольски соблазнительным. Ни одна женщина не могла устоять перед его чарами. И Жасент, и Эмма также оказались в плену его обаяния.

– Что тебя сюда привело? – взволнованно спросил Пьер. – Я думал, ты уже забыла, где я живу.

– Как я могла забыть?

Жасент вздрогнула, вспомнив тот летний вечер, когда Пьер привез ее сюда, чтобы похвастаться своим новым жилищем. Они смеялись, держась за руки; оба были возбуждены в предвкушении долгожданной ночи любви.

– В тот единственный раз, когда я переступила порог твоего дома, – холодно сказала Жасент, – я совершила самую большую ошибку в своей жизни. – Слава богу, обошлось без последствий.

Сконфуженный, Пьер ничего не ответил. Было бессмысленно ворошить прошлое.

– Я хочу задать тебе вопрос, дело касается моей сестры, – продолжала Жасент, все еще не поднимая на него глаз. – Как далеко зашла ваша любовная связь?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Отвечай!

– Я не видел Эмму уже несколько недель.

– Сколько именно?

Пьер начинал терять терпение. Дул сильный ветер, ливень проникал в их укрытие вместе со шквалами ветра.

– Жасент, если с Эммой что-то случилось, лучше поговорить об этом в доме. Я только что выздоровел после болезни, а сейчас стою в одной рубашке. Я чувствую себя так, словно я на допросе. Скажи, что происходит?

– Хорошо, я скажу тебе, я ведь за этим и пришла. Эмма, моя младшая сестра, утонула в озере, это случилось прошлой ночью. Она ждала ребенка от мужчины, который отказывался на ней жениться. Охваченная страхом обесчестить и опозорить нашу семью, она предпочла покончить с собой. Я знаю, что вы были близки и что она тебя любила.

Вмиг кровь прилила к лицу Пьера – он понял, что его обвиняют. В ужасе он прижался к стене дома. В его широко открытых глазах одновременно читались жгучая боль и недоверие.

– Что ты несешь?

– Я говорю чистую правду. О! Только не строй из себя невинного ангелочка, ты мне противен!

Теперь, известив Пьера о том, что ее младшая сестра умерла, она почувствовала, как в ней просыпаются мужество и боевой дух. Жасент подняла глаза и посмотрела на своего бывшего жениха с презрением, граничащим с ненавистью. Пьер стойко выдержал осуждающий взгляд этих светлых глаз – взгляд, который однажды уже покорил его.

– Я никоим образом не причастен к этой трагедии, – серьезно произнес он. – С января я не виделся с твоей сестрой, несмотря на то что у меня не раз была возможность с ней встретиться. Не могу поверить… Эмма мертва… в девятнадцать лет. Мне очень жаль, Жасент.

Девушка сдержала рыдания, рвущиеся у нее из груди; ей была отвратительна его трусость, ей было больно.

– Ты лжешь, Пьер, ты лжешь. Эмма часто мне писала. Она получила должность в Сен-Жероме в октябре, и я знаю, что все лето вы встречались с ней здесь, в этом проклятом новом доме, в доме, где мы с тобой занимались любовью! Ты будто бы говорил ей о женитьбе.

– Ничего подобного! Это неправда!

Жасент хотелось дать ему пощечину. В своих обвинениях она отталкивалась от писем Эммы, своей исполненной нежности сестренки, сердце которой столь легко поддавалось увлечениям!

– Если уж ты такой трус, то попробуй отрицать, что не был ее любовником этим летом и осенью! Она доверяла тебе, иначе не пожертвовала бы ради тебя своей добродетелью!

– Это слова, всего лишь слова! – возразил Пьер. – Ты говоришь о ее добродетели, смотри-ка! Но ведь я был у нее не первым, Жасент. Твоя сестра вела совсем не целомудренный образ жизни, и тебе это хорошо известно.

– Ну давай, начни ее обвинять, она ведь уже не может себя защитить! Теперь ее легко можно очернять, оскорблять ее память. Может быть, ты был и не первым ее мужчиной, это так, но ты был последним ее возлюбленным, и это ты сделал ей ребенка! Как ты можешь быть таким трусливым, Пьер Дебьен? Я считала тебя честным человеком.

Голос Жасент выдавал ее нестерпимые страдания, это тронуло и потрясло Пьера. Понимая, что она сейчас переживает, он инстинктивно протянул к ней руку, желая ее успокоить. Но девушка отстранилась, закипая от ярости.

– Не подходи ко мне, мне не нужна твоя жалость. Я узнала о ее смерти в больнице. Сидони умоляла меня сразу же ехать в Сен-Прим. Но мне необходимо было побыть одной, чтобы собраться с мыслями, и я сразу же решила приехать сюда, чтобы задать тебе вопросы, которые мне не давали покоя. Я отправила Лорика к родителям, а затем обнаружила прощальное письмо Эммы. Имей мужество его прочитать, может, тогда тебе будет понятнее.

Пьер прочитал последние строчки, написанные рукой своей юной умершей любовницы. Ошеломленный, он сложил письмо и отдал его Жасент; молодая женщина в исступлении добавила:

– Я не могла смотреть на муки моих родителей, прежде чем не узнаю, кто стал причиной смерти сестры. Мне нужно продолжать жить, понимаешь? И ненавидеть виновного. Я не хочу, чтобы наши с ним пути пересеклись.

– Тогда ищи его, Жасент, но не здесь. Это письмо адресовано не мне. Буду с тобой предельно откровенен: Эмма бросалась мне на шею, подстраивала все так, чтобы видеться со мной каждую субботу, каждое воскресенье. Да, в конце концов я сдался под ее натиском. Она была такой славной, такой жизнерадостной! Я признаю́ свою вину. Мне не стоило заводить отношения с твоей сестрой. Однако я не железный, и мне казалось, что я смогу полюбить ее так же сильно, как она любит меня. Я могу поклясться тебе: если бы она призналась мне в том, что носит моего ребенка, я бы без колебаний женился на ней.

Такое внезапное откровение смутило Жасент: в гневных словах Пьера она почувствовала уязвленность, он был явно оскорблен.

– Она сказала тебе о том, что именно я – отец ребенка? – спросил он.

– Нет. Господи! Я уже не знаю, что и думать. Я так виню себя!

– Но почему?

– Ты не знаешь о ситуации в Робервале. Озеро поглощает город, больница Сен-Мишель изолирована: вода подступила к ней со всех сторон. В Сен-Жероме ситуация такая же, об этом мне рассказала Эмма, когда я позвонила ей в школу. В воскресенье она собиралась приехать в Сен-Прим на обед к родителям. Я попросила ее выехать раньше, чтобы по дороге домой она помогла мне в больнице. Она приехала в пятницу, Лорик тоже вызвался помочь. Вместе мы переносили на верхние этажи больничное оборудование и дополнительные кровати, на случай если бы не удалось эвакуировать всех пациентов. Но Эмма в тот день казалась мне какой-то странной, грустной, словно бы отсутствовала. Я воспользовалась перерывом в работе, чтобы расспросить у нее, в чем дело. Бедняжка, она сразу со слезами на глазах рассказала мне про свою беременность. Я была так ошеломлена ее рассказом, что тут же стала бросать ей в лицо резкие упреки, требовала раскрыть имя ее мужчины. И в то же время я жутко боялась его услышать, Пьер… Но сестра сказала только, что отец ребенка никогда на ней не женится, что он ее не любит. Я даже не помню, что ей на это ответила. Не найдя у меня поддержки, она сильно побледнела и убежала.

– Боже, хорошего же ты обо мне мнения, если думаешь, что я мог так поступить с Эммой! – сокрушался Пьер.

Он заметил, что Жасент дрожит всем телом, а зубы ее стучат от холода. Ему захотелось, как раньше, утешить ее, защитить эту несчастную девушку, которая лишь хотела казаться сильной и неуязвимой.

– Прошу тебя, не упрямься, зайдем в дом, – прошептал он. – Чего ты боишься, в самом деле? Я налью тебе чаю; чайник как раз только закипел.

Но она ни на минуту не допускала мысли о том, чтобы принять его предложение. Так они и продолжали разговаривать, под порывами ветра, на насыщенном влагой и запахом древесины воздухе.

– Вчера я заметила на пальце Эммы кольцо, – сказала Жасент. – Меня это несколько удивило. Серебряное кольцо с голубым камнем.

– Это был мой прощальный подарок. Мы увидели это кольцо в витрине какого-то магазина в Альме, во время праздников, и оно ей очень нравилось.

Жасент с негодованием набросилась на Пьера, осыпая его градом ударов:

– Лжец, грязный лжец! Это был подарок любовника для своей любовницы! Ты бросил мою сестру, ты отказался от нее, а если ты действительно не знаешь о ее беременности, то только потому, что она не решилась тебе рассказать! Ты убил ее, грязный бабник, чертов донжуан!

Пьер невозмутимо стерпел и этот приступ гнева. Наконец, увидев, что она постепенно успокаивается, он осторожно взял девушку за запястья.

– Жасент, послушай меня наконец! Теперь, когда ты выплеснула свою злобу, тебе стало легче? Выслушай меня, я тоже имею право высказаться. Кто из нас двоих страдал больше? Два года назад, через много месяцев после нашей помолвки, я сделал тебе предложение. После стольких пылких поцелуев, взаимных обещаний, после той ночи, которую мы провели здесь, в этом доме. В ту ночь я чувствовал себя самым счастливым мужчиной на свете, я был сполна удовлетворен. Удовлетворено было не только мое тело, но и моя душа, мое сердце. Я так любил тебя! В моих глазах ты была единственной достойной девушкой. Но ты не захотела быть со мной, ты меня бросила, приведя в качестве объяснения какие-то глупые аргументы.

– Не такими уж глупыми они были! – крикнула Жасент, рыдая.

В этот момент Пьер нашел ее невероятно красивой. Шокированный драматическими обстоятельствами их встречи, он внезапно осознал, какая пропасть пролегла между ними после ее ухода. Он не мог удержаться и, приблизившись к ней, взял ее лицо в свои руки.

– Нет, твои аргументы были поистине глупыми и нелепыми! – настаивал он. – Уж не ты ли говорила мне, что не спешишь выходить замуж, что ты должна учиться, потому что хочешь стать медсестрой? Ты также утверждала, что твои родители не одобрили бы твоего решения выйти за меня, потому что я поддерживал строительство плотин на острове Малинь, а еще потому что я считал, что масштабное производство электроэнергии откроет новые рабочие места для многих жителей нашей страны. Так я рассуждал в августе 1926-го, после трагедии на озере, о которой кричали тогда все заголовки газет.

– Да, после первой трагедии! – отрезала Жасент сухо. – А теперь надвигается вторая, еще более ужасная, но ничего не изменилось! Понятно, что не будет официальной конфискации имущества, однако не будет также существенного возмещения убытков. Но что станет с моей семьей, которая работает на земле уже не один десяток лет, на земле, доставшейся моему отцу в наследство от дедушки, а дедушке – от прадедушки? А что будет с домом нашей семьи? Я счастлива, что не ношу твоей фамилии. К тому же какое будущее было мне уготовано? Я ведь тоже могу освежить твою память… Ты не хотел, чтобы я работала. Я должна была стать домохозяйкой, вечно стоящей у плиты в переднике, я должна была готовить тебе суп в окружении своры детей, которых ты бы мне сделал! Неплохая перспектива, спасибо.

Побледнев, Пьер отступил на шаг – злоба Жасент глубоко ранила его.

– Так в моем понимании выглядела идеальная семья. Я мечтал о том, чтобы знать, что ты дома, пока я работаю на бумажной фабрике, мечтал о том, чтобы засыпать рядом с тобой. Без сомнения, я ошибался. Ты выбрала одиночество и свое призвание медсестры. Я не сержусь. Я потерял тебя, мне было очень тяжело, и, если бы Эмма могла меня утешить, я бы остался с ней. Но у нас с твоей сестрой была просто банальная интрижка.

– Интрижка! Но не для нее. Мне было тяжело писать ей о том, что я желаю вам обоим счастья. Я сохранила ее письма, они наполнены тобой. Эмма не злилась на меня, она была уверена, что я перевернула страницу и ты больше ничего для меня не значишь. До сегодняшнего дня это было неправдой. Сейчас я наконец могу тебя ненавидеть и сумею изгнать тебя из своего сердца.

Жасент бегом пустилась вниз по скользким ступенькам. Она задыхалась, терзаемая невыносимой болью. «Зачем мне знать, он это или кто-то другой, зачем знать, кто был последним любовником Эммы? – думала она. – Ничто никогда больше не вернет ее!»

В тот же миг она услышала гудок автомобиля. Черная хромированная машина остановилась у дома Пьера. Внутри сидела пара, но различить, кто это, не представлялось возможным – по окнам машины ручьями стекали капли дождя, а дворники уже были выключены. Из автомобиля вышла женщина, на ходу открывая зонтик. «Эльфин Ганье! Что она здесь делает?» – удивилась Жасент.

Она ревниво проследила за элегантным силуэтом одной из самых обеспеченных женщин Роберваля. Это была блондинка с коротко подстриженными, по последней моде, волосами; ее расстегнутое пальто открывало бархатное платье прямого кроя, а ее стройные длинные ноги плотно облегали чулки цвета слоновой кости.

– Какая встреча! – вскрикнула она, узнав Жасент. – Я думала, вы не выходите из своей больницы, мадемуазель Клутье! Вас что, уволили?

Тон Эльфин был полон иронии. В этот момент из машины вышел водитель, держа над головой куртку, чтобы не промокнуть. Это был брат Эльфин, Валлас Ганье, элегантный юноша с такими же светлыми волосами, как и у его сестры.

– Не слушайте мою сестру, Жасент. Вы имеете право идти туда, куда вам вздумается, и, очевидно, вы очень храбры, если вас не пугают погода и все эти наводнения.

– Я не обращаю внимания на слова людей, которые мне безразличны, Валлас. Но благодарю вас, вы наделены редким качеством – добротой, – ответила Жасент. – Прошу меня извинить, но мне нужно успеть на поезд, я возвращаюсь в Роберваль.

– Тогда позвольте мне вас подвезти! – предложил Валлас. – Думаю, по дороге еще можно проехать. Я подвез Эльфин, она хотела навестить Пьера. Пока родителей нет в городе, мы живем у нашего дяди Освальда, старшего брата матери: его дом здесь, в Ривербенде. Сестра сможет вернуться туда пешком. Она ведь всем проповедует пользу физических упражнений!

Присутствие Эльфин создавало неловкость, поэтому Жасент решила промолчать. Она все еще колебалась, когда вдруг увидела, как Эльфин бросилась под навес и поцеловала Пьера в губы. Ее сердце, которое и так подверглось жестокому испытанию, сначала замерло, а потом бешено забилось.

– Они почти помолвлены, – прошептал ей на ухо Валлас.

– Господи боже! В таком случае быстрее отвезите меня отсюда, прошу вас, – тихо ответила Жасент.

– С удовольствием.

Она последовала за Валласом, не в силах совладать с бушевавшей в ней яростью. Однако Пьер догнал ее и на бегу схватил за руку:

– Жасент, мы не договорили!

– Мне больше нечего тебе сказать. Прощай! Надеюсь, мучительные угрызения совести лягут на твои плечи тяжелым бременем.

Эльфин обиженно надула губы. Ярко-красная помада только еще лучше подчеркнула их капризное выражение.

– Угрызения совести? На что она намекает? – громко спросила Эльфин. – Пьер, я имею право знать.

На какой-то момент эта сцена показалась Жасент нереальной: нескончаемый дождь, пронзительный голос Эльфин, закрывающаяся дверца авто, промокший Валлас, заводящий машину, а за стеклом, по которому струились капли дождя, – лицо Пьера, во взгляде которого боролись гнев и любовь.

Наконец машина тронулась и медленно поехала по улице вдоль одинаковых новых домов, окруженных небольшими садиками.

– Вы выглядите уставшей, – осмелился заметить Валлас. Он был старшим сыном в богатой и знатной робервальской семье Ганье, члены которой были горячими сторонниками прогресса.

– Я бы многое отдала, чтобы поспать часок и не думать ни о чем, – призналась Жасент.

– Тогда закрывайте ваши прекрасные глазки и отдыхайте!

Сиденье было очень удобным, а мерный звук мотора успокаивал.

– У меня не получится заснуть. Скажите, ваша сестра действительно намерена выйти замуж за Пьера Дебьена?

– Думаю, вероятность того, что это произойдет, довольно большая. Наш отец, будучи человеком консервативных взглядов в том, что касается вопросов морали, скрепя сердце согласился на возможный союз, когда выбор Эльфин пал на Пьера. Сестра твердит, что Пьер – мужчина ее жизни. Скажу вам по секрету, что сегодня она настояла отвезти ее к нему, но я не одобряю этих ее капризов. Каждый раз, когда наши родители уезжают в Квебек, она позволяет себе такие вольности. Моя очередь задать вам бестактный вопрос: почему вы говорили Пьеру об угрызениях совести, которые он якобы должен испытывать? Меня очень удивили эти ваши слова.

Жасент не ответила. Тогда Валлас решился выдвинуть свою гипотезу.

– Вы намекали на то, как он повел себя с вами раньше? Ведь, насколько я знаю, вы должны были пожениться! Лично я так и не понял, как он смог от вас отказаться…

– Вы ошибаетесь, но мне не очень хотелось бы об этом говорить. Вы правильно заметили: это было раньше.

Валлас кивнул, и Жасент закрыла глаза, как он ей посоветовал, однако заснуть у нее не получалось. В ее мозгу вихрем проносились черные мысли, столь же коварные и разрушительные, как и бушующая водная стихия. Словно кадры немого кино, перед ней мелькали все персонажи ее собственной истории, в которой Пьеру была отведена главная роль.

Единственный сын учителя младших классов из Сен-Фелисьена, Пьер рано потерял мать. В школьные годы во время каникул он проезжал на велосипеде одиннадцать километров от Сен-Фелисьена до Сен-Прима, чтобы искупаться в озере. Лорик завязал с ним дружбу – Пьер казался ему таким любезным, к тому же Лорика так восхищали вежливость и незаурядные способности к плаванию новоиспеченного друга, что он просто не мог не познакомить его с тремя своими сестрами. Так сложилась веселая компания ребятишек, которые, смеясь и играя, бегали по соседним деревням, долинам, лугам и пляжам.

Когда Пьер подрос, он стал помогать родителям Лорика работать в поле, что очень радовало Шамплена Клутье.

Жасент вспомнилось, что, когда ей исполнилось четырнадцать, а ему – семнадцать, ее мама начала незаметно за ней присматривать, посмеиваясь над тем, как она краснела при одном только упоминании имени Пьера. «А следующим летом я в него влюбилась, – мысленно говорила она сама с собой, – и тогда я была полностью уверена в том, что, кроме него, больше никогда никого не смогу полюбить. Сидони и Эмма уверяли меня, что я была одной из самых красивых девушек в округе и что он обязательно на мне женится. Увы, в тот день, когда мы впервые серьезно заговорили о браке после двух лет помолвки, я ему отказала: ради учебы, ради того, чтобы моя жизнь не была похожа на мамину, на жизнь обычных женщин. Если бы я тогда согласилась, трагедии бы не произошло. Эмма была бы жива».

Эта печальная мысль заставила ее громко вздохнуть. Валлас заинтригованно повернул голову и увидел, как она молча плачет, спрятав лицо в ладонях.

– А этот Пьер Дебьен умеет разбивать женские сердца! – безразлично заметил Валлас. – Да ладно, ни о чем не жалейте, вы заслуживаете гораздо большего!

– И снова вы ошибаетесь, – отрезала она, вытирая слезы кончиками пальцев. – У меня есть серьезная причина для слез. Моя младшая сестра умерла. Эмма, мамин лучик света. Знаю, эта фраза кажется банальной, но мама была очень привязана к Эмме, потому что произвела ее на свет к вечеру в самый разгар зимы. Она была такой розовенькой, такой милой с золотистым пушком на головке! Настоящий лучик света в темноте.

Жасент не могла сдержать рыданий. Не выключая двигатель, Валлас остановил машину на обочине.

– Господи, я не знал! Мои искренние соболезнования, Жасент. Как же Эмма умерла? Несчастный случай? Или, может, она болела?

– Этой ночью она утонула в озере. Я еще не видела ее. Доктор Гослен позволил мне не выходить на работу. На ближайшие несколько дней я возвращаюсь к родителям.

– Жасент, в таком случае позвольте мне вам помочь! Я могу подвезти вас до Сен-Прима или хотя бы попытаться – это будет зависеть от состояния дороги. Боже, Эмма мертва! Я не могу в это поверить. Значит, ваша сестра стала первой жертвой этих страшных наводнений.

До этого Жасент не рассматривала гибель сестры в таком аспекте. О политических волнениях, вызванных трагическими событиями весны 1926 года, писали все газеты Квебека. Жасент сразу представила толпу жадных до сенсации журналистов, осаждающих членов ее семьи, если дело получит огласку. Перед ней предстала новая дилемма. «Если я скрою от родителей правду, как я и собиралась сделать, журналисты воспользуются нашим трауром, чтобы снова разжечь в прессе споры о плотинах, – лихорадочно думала Жасент. – Но как же признаться родителям в том, что Эмма покончила с собой?»

Она почувствовала легкое прикосновение к своей щеке. Это была рука Валласа, рука ухоженного, следящего за собой мужчины, с безупречно ровными ногтями и нежной кожей. Заместитель директора банка в Робервале, он, должно быть, никогда не работал на земле и не колол на зиму дров.

– Прошу вас, не надо, – твердо возразила девушка.

– Я хотел вас успокоить, только и всего! – заверил Валлас. – Жасент, мы ведь с вами хорошие друзья!

– Потому что я оставляю свои жалкие сбережения у вас в банке или же потому что, выходя из церкви после мессы, мы обмениваемся короткими фразами?

– И то и другое… А вы не забыли, когда прошлым летом я угостил вас чаем и пирожным в кафе на террасе «Шато Роберваля»?

По губам Жасент скользнула мимолетная улыбка, которую Валлас воспринял с благодарностью.

Как и у его сестры Эльфин, у Валласа Ганье были светлые волосы и голубые глаза, причем какие-то особенно светлые, почти прозрачные. Правильные черты лица, крупный нос, тонкие губы, квадратный подбородок придавали ему мужественности. Его считали красивым мужчиной, но в свои тридцать с чем-то лет он все еще оставался холостяком.

– Дружба – это и вправду очень ценно, – вздохнула Жасент. – Спасибо, что так заботитесь обо мне.

Он чуть было не сказал ей все, что чувствовал в эту минуту, но вовремя сдержался. Момент был совсем неподходящий. Смерть Эммы проложила между ним и прекрасной медсестрой глубокую пропасть. Однако он твердо решил завоевать Жасент. Хотя по натуре он был человеком осторожным, он все же решился спросить:

– Значит, вы приехали к Пьеру Дебьену, чтобы сообщить ему печальную новость о смерти Эммы, я правильно понимаю?

– Да, все верно. Я подумала, Пьер должен об этом знать, ведь уже не один месяц он поддерживал с моей сестрой греховную связь. Поэтому я так возмутилась и пришла в ярость, когда вы рассказали мне о его планах жениться на вашей сестре.

– Я был в курсе их связи. Пьер утверждает, что порвал с Эммой в середине января. Естественно, Эльфин умоляла меня ничего не говорить родителям, которые, как вы сами понимаете, не захотели бы видеть в нашем доме такого зятя.

– Мне сложно представить Пьера в вашей семье, – тихо произнесла Жасент. – Он очень далек от таких кругов.

– Эльфин всегда получает все, чего хочет, любыми возможными способами. Что ж, маме придется приспособиться к клетчатым рубашкам и каучуковым сапогам простого бригадира, которые станут топтать ее лакированный паркет… О! Мне снова удалось заставить вас улыбнуться!

Валлас вновь позволил себе погладить Жасент по щеке. На этот раз она не возражала.

Сен-Прим, ферма Клутье, тот же день, спустя три часа

Навалив сена для овец и лошади, Лорик с отцом занесли наконец швейную машинку Сидони на верхний этаж.

– Фух, сделали доброе дельце, – пробурчал Шамплен в бороду. – Твоя сестра так волновалась! Что ж, это, как она говорит, ее рабочий инструмент.

– Если дождь перестанет, а парни из электрической компании откроют все шлюзы на Птит-Дешарж, вода спадет, папа. И мы приведем дом в порядок.

– Ты думаешь, мы еще сможем тут жить и работать? Два года назад я уже потерял несколько участков пашни. Теперь я потеряю больше, а надеяться на субсидии от правительства бесполезно. Ты знаешь, что отвечают эти господа из компаний, когда кто-то осмеливается попросить у них помощи? «Если вам нужна помощь, платите!» Это позор, сын мой.

– Папа, успокойся, пожалуйста. Слезами горю не поможешь.

Шамплен тряхнул головой. Он жаловался на ужасающую несправедливость по отношению к своей семье, к семьям всех жителей, дома которых расположены у озера, с одной лишь целью – не взвыть от отчаяния. Тело Эммы перевезли к Матильде, женщине, которая жила недалеко от церкви и помогала кюре по хозяйству. Как только ее оденут в похоронные одежды, тело будет выставлено в церкви, чтобы деревенские жители смогли попрощаться с Эммой и провести ее в последний путь.

– А где Жасент? Она запаздывает! – проворчал Шамплен.

– Она очень устала и хотела немного поспать.

– Ну и время она выбрала для отдыха, когда Эммы больше нет с нами!

Они спускались по лестнице, отец шел впереди. Казалось, дождь льет с удвоенной силой.

– Как нам будет ее не хватать! – скорбно произнес отец.

Голос его дрогнул, и Шамплен затрясся от рыданий. Лорик крепко обнял отца. Именно в этот момент Жасент и увидела их.

– Папа! – крикнула она. – Ох, папа, бедный мой папа!

Шамплен, побледнев, взглянул на дочь – его рот был полуоткрыт, а глаза полны слез. Жасент бросилась к нему, но отец властным жестом остановил девушку.

– Ты должна со мной объясниться! – отчеканил он сурово. – Ты – старшая в семье. Почему ты позволила младшей сестре уйти одной, ночью? Прекрасно зная о том, что все вокруг затопила вода! Почему, Жасент? Я всегда рассчитывал на тебя, но ты меня разочаровала. Я спрашиваю тебя в присутствии брата, который не смог мне ответить. Итак, говори! Что твоя сестра делала в этих краях, разодевшись, как будто собралась на танцы? Когда я увидел ее, нашу малышку Эмму, лежащую на земле, такую бесплотную и бездыханную, я не смог тогда задать себе этот вопрос. Меня словно громом поразило, на какое-то время я просто лишился рассудка. Но теперь я к этому вернулся, и мне все больше кажется, что здесь что-то неладно.

Он ткнул указательным пальцем прямо дочери в лоб; на его лице читалась еле сдерживаемая ярость. Растерявшись, Жасент бросила на брата взгляд затравленного зверька.

– Что ты мне на это скажешь? – не унимался Шамплен.

– Ничего, папа, мне нечего сказать, – дрожащим голосом произнесла Жасент. – Я не знаю, что произошло. Эмма ушла из больницы и вернулась ко мне домой, Лорик в это время спал и не слышал, как она пришла. А потом, насколько я понимаю, она пыталась добраться к вам, в Сен-Прим, но, увы, живой она сюда не попала… Папа, мне так жаль, я так несчастна! А ты во всем обвиняешь меня!

Заливаясь слезами, Жасент вышла на крыльцо. Теперь она хотела только одного: убежать из дома, из своего родного дома, где она выросла, где прошли ее счастливые детские годы. Дом казался ей сейчас враждебным, негостеприимным, мрачным и холодным. К тому же в этот серый день было так мало солнца, что стоило уже зажигать керосиновые лампы. Лорик вышел следом за сестрой.

– Я хочу увидеть маму и Сидони, – обратилась к брату Жасент. – Где они?

– У Матильды. Сейчас я туда поеду. А ты пока подожди папу. Он готовит одежду, в которой проведет ночь возле Эммы у дедушки Фердинанда.

– Знаешь, Лорик, я бы сама хотела сейчас утопиться в озере, чтобы ни о чем не думать и избавиться от этого кошмара. У меня больше нет сил.

Обыденное существование, которое она терпеливо вела до сих пор, без особых радостей, но и без печалей, разбивалось на кусочки. Все ее стремления, все жертвы оказались тщетными. Способная ученица, прилежная работница, Жасент привыкла довольствоваться малым. Она скромно принимала благодарность от больных и похвалы от монахинь и врачей. Зарплаты ей вполне хватало на оплату жилья и на довольно скромное пропитание. Что же касается ее одежды, всегда безупречной, то этим она была обязана умелым рукам Сидони, за исключением разве что только плаща, приобретенного в кредит в одном из магазинов Роберваля, где она обычно покупала себе еще и обувь.

– Господи, не говори глупостей! – проворчал брат. – Хватит! Мама нуждается во всех нас, без нашей поддержки она никогда не сможет пережить смерть Эммы.

– Мы и сами никогда не сможем, Лорик.

Жасент решила показать брату прощальное письмо Эммы, но не успела. Он быстрым шагом отправился прочь по двору, вода доходила ему до лодыжек. Вскоре показался отец с большим свертком одежды в руках.

– У тебя будет во что переодеться? – крикнул он дочери.

– Я – в траурном платье, а в сумке у меня лежат чистые ботинки и чулки. Я смогла зайти домой и взять все необходимое – меня подвезли на машине.

– Жасент, ты правда не знаешь, что могло так внезапно заставить Эмму отправиться к нам? – недоверчиво спросил Шамплен. – Мы с мамой ждали вас только завтра, всех троих.

– Да, на совместный обед, я помню. Так ты сказал мне по телефону, когда я была в больнице.

Тело Шамплена охватила леденящая дрожь, и он бросил яростный взгляд на темное небо, откуда все лило и лило не переставая.

– Господь решил по-другому, – прошептал он, перекрестившись.

– Папа, скорее всего, Эмма повела себя, как всегда, делая то, что ей вздумается, кажется, она действительно была уверена, что так или иначе доберется до дома.

– Конечно, это так на нее похоже, на нашу маленькую Эмму. Но если бы озеро не затопило наши земли, если бы эти гнусные типы с гидроэлектростанции открыли шлюзы, Эмма была бы сейчас жива. Об этой трагедии еще заговорят, я тебе обещаю. Об этом напишут во всех газетах, в Робервале и в Квебеке, и правительство узнает, что из-за продажных чиновников погибла невинная молодая девушка, узнает, что именно разрушило жизни всех, кто честно трудится на полях и в лесах, прилегающих к озеру. Клянусь, скандал втопчет в грязь всех этих господ в чистеньких костюмах и галстуках, которые отсиживаются в своих сухоньких кабинетах. Они подписывают всякие бумажки, даже не задумываясь о тех бедах, которые в итоге выпадают простому народу. Завтра я позвоню в редакцию. Le Colon точно заинтересуется этим делом, эта газета – на стороне фермеров и земледельцев. Там напечатают статью. Я пришлю им самую красивую фотографию нашей малышки Эммы.

– Папа, ты не должен никого обвинять, – решительно возразила Жасент. – Это было бы нечестно.

– Что это значит? Черт возьми, ты скажешь, наконец, все?

Шамплен, выйдя из себя, схватил дочь за плечи и стал трясти.

– Эмма покончила с собой, папа, вот в чем правда! Возьми, прочти это письмо. Лорик ушел как раз перед тем, как я его нашла. Он тоже не знает.

– Что? Эмма? Покончила с собой? Ты лжешь! – прорычал отец.

Шамплен пробежал глазами письмо. Внезапно он стал удивительно спокойным, сложил письмо вчетверо и спрятал во внутреннем кармане своей велюровой куртки.

– Мама не должна об этом узнать, – сдавленно произнес он холодным и далеким голосом. – Господин кюре – тоже. Никто не должен узнать эту жуткую правду. Может быть, мы расскажем Лорику и Сидони, но только тогда, когда я посчитаю нужным. Но ни мать, ни местные жители об этом знать не должны. Пообещай мне это.

– Папа, а ты пообещай мне в свою очередь, что не будешь использовать смерть Эммы, чтобы рассказывать прессе всякие глупости! – ответила Жасент на слова отца.

– Но тогда мы не сможем требовать возмещения убытков! – возмутился Шамплен. – Мы потеряли урожай, нас ограбили! Зачем же и дальше гнуть спину? Ты хоть понимаешь весь масштаб наших потерь?!

– Я все понимаю, но это не значит, что мы вправе опускаться до такой лжи, оскверняя этим Эммино имя! Я отказываюсь видеть портрет сестры на первых полосах всех ежедневных газет, отказываюсь читать сплетни о причинах ее гибели! Нет ни единого свидетеля.

– Замолчи! – приказал Жасент отец, сверля дочь налитыми кровью глазами; челюсть его ходила от негодования. – Мы поговорим об этом позже. А сегодня нам нужно молиться о вечном упокое грешницы.

– Не надо, папа! – прокричала Жасент, нервы ее были натянуты до предела. – Не говори так об Эмме!

«Ад спустился на землю, ад без огня и демонов! – подумала она. – Ад, который называется потопом».

Ривербенд, дом Пьера Дебьена, тот же день, то же время

Лежа на диване, покрытом коричневым шерстяным пледом, Эльфин курила американскую сигарету. Она сняла свои туфли на высоких каблуках, а под голову положила подушку. Пьер сидел возле чугунной печки, повернувшись к ней спиной. Молодые люди только что согрелись чаем и перекусили печеньем. Их чаепитие сопровождалось классическим любовным сюжетом: несколько поцелуев, которые Эльфин сочла чересчур холодными. Как ни старались они не касаться темы, которая повисла в воздухе, но избежать ее было нельзя.

– Ты такой мрачный из-за нее, из-за Жасент Клутье? – наконец спросила Эльфин. – Пьер, после ее ухода ты даже по-настоящему меня не поцеловал.

– Прошу тебя, Эльфин, мне не хочется об этом говорить.

– А меня это волнует. Думаю, она пришла клеиться к тебе! Устала от своего целибата, смотри-ка! Хотя Валлас охотно бы на ней женился, да и доктор Гослен тоже, – сказала она, представляя, как доктор падает перед Жасент на колени. – Каждый раз, когда он к нам заходит, мы вынуждены выслушивать его излияния о прекрасной мадемуазель Клутье, которую с недавних пор он называет просто Жасент. Она работает в его отделении.

Пьер стиснул зубы, кулаки его сжались – слова Эльфин его задели. По своей природе он был человеком легкомысленным, даже беспечным, но только тогда, когда дело касалось отношений с кем-либо. Свою сосредоточенность и неусыпную бдительность он проявлял в работе.

– Жасент приехала без предупреждения, – небрежно бросил Пьер. – И я забыл, что ты обещала зайти сегодня.

– А если мы поженимся, ты забудешь, в чьей постели спишь? – съязвила Эльфин. – Пьер, подойди ко мне. Ты не в настроении, но я знаю, как тебя развеселить. У нас есть время. Я пообещала дяде Освальду вернуться только к ужину.

Эльфин, мало заботясь о своей добродетели, любила плотские удовольствия. До юного бригадира у нее была связь со студентом из Шикутими.

– Я сейчас действительно не в настроении, – мягко возразил Пьер.

Не обращая внимания на его слова, Эльфин поднялась, подбежала к креслу, где сидел Пьер, и устроилась у него на коленях. Она прижалась к любовнику, словно кошечка, обхватив руками его шею. Мужчина почувствовал соблазнительный запах ее духов, и это сразу напомнило ему о любовных играх, в которые они играли два дня назад.

– Пьер, – прошептала Эльфин, приблизившись к самому его уху, – давай поднимемся в твою комнату и задвинем шторы, чтобы не видеть больше этого жуткого дождя.

Она искала губами губы Пьера и, взяв его руку, положила ее себе на грудь: маленькую, теплую и нежную. Дыхание Эльфин участилось, повинуясь сумасшедшему желанию, которое вызывал в ней этот мужчина. Он едва не уступил ей, едва не отдался зарождающемуся в его чреслах возбуждению. Однако в это мгновение перед его взором возник образ Жасент, кутающейся в свой серый непромокаемый плащ, ее нежное лицо, ее пылающие розовые губы. Затем другой образ предстал в его распаленном мозгу: обнаженная Эмма под его телом, с темными, обрамляющими лицо волосами, смеющаяся и словно чувствующая гордость за свое молодое, жадное до наслаждений тело.

– Нет. Я проведу тебя к дяде, – решительно заявил он, отталкивая Эльфин. – Я же сказал, у меня нет настроения.

Она вызывающе окинула его взглядом с ног до головы:

– Осторожно, Пьер, со мной так не разговаривают!

– И что ты сделаешь, чтобы меня наказать? Разорвешь нашу помолвку, о которой мы еще не заявляли? Что ж, если ты хочешь…

– Но, Пьер, я же люблю тебя, – сдалась Эльфин, опасаясь его потерять. – Ты снова очарован этой Жасент Клутье? Но ведь она отвергла тебя! Смирись с этим наконец!

Пьер стоял посреди комнаты, засунув руки в карманы брюк; на лице застыло выражение бесконечной печали.

– Хорошо, я скажу тебе, ты все равно рано или поздно узнаешь. Эмма, сестра Жасент, умерла прошлой ночью. Утонула.

– Утонула! – ошеломленно воскликнула Эльфин. – Боже мой, это ужасно! Но это не так уж и удивительно, в такую погоду нужно быть предельно осторожным. Мне жаль, я не могла догадаться, что тебя тревожит. Значит, Жасент приехала к тебе, чтобы рассказать об этом? Но она ведь могла и позвонить. Господи, тебе все это, должно быть, кажется странным.

– Странным – это не то слово. Я в ужасе, мои мысли только об этом. Эмма, такая веселая, такая жизнерадостная! Ей не было и двадцати. И мне она очень нравилась.

Эльфин закурила вторую сигарету, нервно расхаживая по комнате. Ее голубые глаза помутнели – это было верным признаком ее гнева.

– А сказал бы ты то же самое обо мне: «Мне она очень нравилась», – если бы я завтра умерла? Судя по тому, что ты рассказывал, вы с ней встречались на протяжении нескольких месяцев и она свято верила в то, что ты на ней женишься. Но получилось не так, как она хотела. Иначе, я полагаю, она бы тебе не уступила.

– Господи, давай не будем говорить об Эмме! Оставим ее в покое. Я часто проявлял к ней неуважение, это правда, я не был с ней честен, как и с тобой. Некоторым мужчинам удается усмирять свои желания. Но, увы, мне это не под силу.

Он пожал плечами и отошел к печке, чтобы подкинуть еще немного дров. Последние слова Жасент, которые она бросила ему в лицо, не давали Пьеру покоя. «Чтобы мучительные угрызения совести тяжким бременем легли на мои плечи?! Да, похоже, это уже началось. Я хотел бы провалиться сквозь землю», – пронеслось у него в голове.

– Ты не ответил, – не унималась его любовница. – Сказал бы ты обо мне то же самое, Пьер? Я в этом сомневаюсь. Способен ли ты вообще любить по-настоящему? Ты соблазнил Эмму, потом ее бросил. Значит ли это, что и мне не избежать подобного к себе отношения? Только что ты перечеркнул наши намерения обручиться. И это совсем неучтиво с твоей стороны, потому что я люблю тебя, хочу прожить рядом с тобой всю жизнь, подарить тебе детей и…

– Замолчи! – оборвал ее Пьер. – Умоляю тебя, замолчи! Сейчас не время донимать меня своими тирадами! С меня довольно! Давай будем честными, Эльфин. Ты хотела меня, ты искусно сплела вокруг меня паутину, я ни на минуту не мог расслабиться, пока ты не достигла наконец своей цели. Но вот в чем заключается правда: я могу спать еще с сотней женщин, но ни одна не заставит меня забыть Жасент. Вот в этом все дело, понимаешь? Ты довольна? Я был полным идиотом, когда послушал ее и позволил ей тогда уйти… И почему я не искал с ней встречи два последних года?.. Думаю, она все еще меня любит. Но теперь уже слишком поздно.

Пьер посмотрел на Эльфин отстраненным взглядом. Ее же взгляд таил угрозу.

– А как же мы? – ледяным тоном спросила она.

– Нас больше нет. Мы хорошо провели время, но сердцу не прикажешь: я тебя не люблю.

– Грязный хам! – крикнула она, яростно обрушивая на него град пощечин. – Ты ничтожество, Пьер Дебьен, просто ничтожество!

Однако спустя мгновение она бросилась ему на шею, жадно впиваясь в его губы. Даже теперь, будучи униженной, брошенной, она пыталась не упустить свой последний шанс, не в силах отказаться от Пьера. Но он снова оттолкнул ее.

– Не опускайся так низко! Не надо, Эльфин, пожалуйста, с твоей-то гордостью! У нас нет будущего, и ты прекрасно об этом знаешь. Ты говорила родителям и брату о помолвке только потому, что хотела их успокоить. На сегодня хватит, обувайся и надевай свое пальто, я проведу тебя к дяде.

Эльфин подчинилась, дрожа от бушевавшей в ней злости. Перед тем как выйти, она бросила горький взгляд на комнату, где они с Пьером провели столько чудесных вечеров. Пьер обставил дом со вкусом: деревянные панели, окрашенные в светло-бежевый цвет, двойные гардины теплого коричневого цвета, белые хлопчатобумажные занавески, обшитые бахромой. Мебель, уже довольно старая, досталась ему в наследство от дальних родственников. Эльфин нравилась эта простая обстановка, которая так отличалась от той, в которой жила ее семья.

– Значит, стоило только Жасент появиться, как ты уже готов меня прогнать! А если я расскажу отцу, что спала с тобой, что беременна от тебя, что ты должен как можно скорее на мне жениться?

Пьер ответил не сразу. Он медленно надел замшевую куртку, затем принялся обувать ботинки. Его решительность напугала Эльфин.

– Заставить меня на тебе жениться… что ж, это очень плохая идея. Я тебя возненавижу, ты это знаешь. Нам не стоит говорить об этом, тем более сегодня. Я рассказал тебе о смерти Эммы, но тебе это безразлично. Для тебя важны только твоя ничтожная особа, твоя собственная правда и твой эгоизм.

Эльфин разрыдалась: Пьер больно ее задел. Но он ошибался – смерть Эммы очень опечалила ее, просто Эльфин этого не выказывала.

– Как ты можешь утверждать, будто знаешь, что я чувствую? Думаешь, это известие не причинило мне боли? Ты не дал мне возможности выразить мои чувства. Буквально сразу ты бросил мне в лицо, что любишь Жасент. Меня трогает смерть любого человека. Я была готова разделить твою боль, утешить тебя, потому что это действительно ужасная трагедия.

– Трагедия, конечно… – кивнул Пьер.

Правда была в другом, но он не позволял себе в этом признаться. Он чувствовал, что катится куда-то в пропасть, при этом хорошо осознавая, что только что повел себя несправедливо. Стыдясь своего поведения, Пьер приоткрыл входную дверь – он очутился лицом к лицу с мрачным и дождливым пейзажем. Ветер покачивал хрупкие березки, посаженные вдоль аллеи, по небу плыли тяжелые свинцовые тучи. И в этот момент мужество покинуло его.

– Давай останемся здесь еще ненадолго, – вздохнул мужчина. – Извини меня, я не понимаю, что говорю и что делаю.

Эльфин прижалась к нему, просунула руки под его куртку и склонила голову ему на плечо.

– И ты прости меня. Я не хочу тебе зла, Пьер. Я понимаю твое состояние, у тебя есть на то причины. Даже если ты еще любишь Жасент, мы с тобой тем не менее могли бы остаться друзьями, – прошептала она, втайне надеясь выиграть время, смягчить Пьера.

– Может, ты и права. Но все же мне тяжело в это поверить.

* * *

Пьеру было четыре с половиной года, когда его мать умерла от пневмонии. Отец так и не женился во второй раз. Он воспитывал своего единственного сына в строгости; мальчик от природы был очень смышленым, при этом мечтательным и чувствительным, что в глазах учителя младших классов являлось большим недостатком. Лишенный материнского внимания, ребенок всегда тянулся к обществу женщин, неосознанно пользуясь своим обаянием и неподражаемой улыбкой, чтобы привлечь к себе внимание всех девушек в округе. Его симпатия к молодому Лорику Клутье намного усилилась, после того как он познакомился с тремя его сестрами.

– Ты хочешь поужинать с нами, Пьер? – часто предлагала ему Альберта, ставшая для мальчика-сироты воплощением идеальной матери.

Окруженная роем своих ребятишек, мадам Клутье, повязав передник, старалась уследить за каждым из них, успевая при этом месить тесто для хлеба, взбивать яйца на омлет, печь тоненькие блины, поливая их кленовым сиропом; по всем уголкам дома разносилось радостное и возбужденное «Мама!» Пьеру очень нравилось, как она готовит. Он был счастлив сидеть за их семейным столом, оглушенный смехом и шутками Жасент, Сидони и малышки Эммы.

Прошли годы, и воспоминания о собственной матери у Пьера стерлись. Он пытался оживить их, подолгу рассматривая единственную фотографию мамы: пожелтевший снимок, сделанный в день свадьбы родителей.

– Ты – мамин портрет в мужском обличье, – часто повторял отец, вспоминая свою покойную супругу, очаровательную Бреанну.

Пьер не знал, стоит ли считать это комплиментом, учитывая печальный тон, каким Ксавье Дебьен обычно произносил эти слова. Разобраться ему помогла Альберта Клутье.

– Я была знакома с твоей матерью, – как-то раз сказала она Пьеру. – Это была очень красивая женщина, к тому же очень романтичная! Когда твой отец сделал ей предложение, она сразу же согласилась, не раздумывая ни минуты, хотя он был старше ее на целых десять лет. У них были очень разные характеры. Твоя мама любила чтение и долгие прогулки, за домашние дела бралась неохотно. Но главное, она покоряла всех своей улыбкой и прекрасными голубыми глазами. В точности как ты, Пьер.

Повзрослев, Пьер понял, что шарм, которым он обладал, – весьма ценное качество. Он привлекал не только юных девушек, но и зрелых женщин. Свое первое любовное приключение он пережил в объятиях симпатичной вдовы, которая была вдвое его старше. За ней последовали многие другие, но чувства Пьера зажигались минутной вспышкой и столь же быстро угасали, потому что сердце его накрепко завоевала Жасент, эта как будто родившаяся из непроницаемого кокона прекрасная бабочка. Впервые она одарила его настоящим любовным поцелуем в день его восемнадцатилетия.

«Я уже тогда любил ее. Потом стал обожать, – думал Пьер, когда Эльфин сжимала его в объятиях. – Она уехала в Монреаль учиться на медсестру, и я думал, что потерял ее, боялся, что она обо мне забудет. Но она заверила меня, что это невозможно, что мы навсегда связаны одной нитью! Господи, Жасент! Теперь я окончательно тебя потерял! И я никогда себе этого не прощу».

Пьер закрыл глаза, опустил голову, ища забытья на губах своей любовницы. Нужно быстрее забыть о смерти Эммы, о печали, о тяжести угрызений совести… с помощью горького опьянения удовольствием. Забыть, проклиная себя за свою слабость.

Сен-Прим, церковь, тот же день, шесть часов вечера

В маленькой церквушке были зажжены около десятка свечей. Кто-то из местных жителей сорвал в своем саду первые распустившиеся лилии, чтобы украсить ими подножие алтаря. Эмма Клутье лежала на столе, покрытом белой скатертью; лицо ее излучало умиротворение. Отовсюду слышался шепот приглушенных молитв, прерываемых сдавленными рыданиями. Жители Сен-Прима окружили семью юной усопшей. На покойной было белое платье, руки были скрещены на груди.

Семье Клутье выражали соболезнования, сочувственно похлопывали то одного, то другого родственника покойной по плечу, не решаясь задавать какие-либо вопросы – для этого было не время и не место.

Охваченная горем, Жасент не отрывала взгляда от кольца, сверкающего на безымянном пальце левой руки Эммы. Шамплен хотел его снять, но Альберта не дала супругу этого сделать, испустив истошный, почти дикий вопль:

– Нет, оставь его! Если малышка надела его в тот вечер, пусть теперь оно останется с ней навсегда.

Шамплен был вынужден покориться, но посматривал на жену косо, едва сдерживая свои эмоции, – он-то знал причину смерти дочери. Подобная тайна была для него нелегкой ношей, под ее тяжестью он задыхался. Как для человека добропорядочного, набожного, рьяно заботящегося о своей чести и о чести своих детей, это стало настоящим испытанием. Соседи списывали его неадекватное поведение на вполне понятное в его положении отчаяние, на вполне оправданное исступление.

Лорик, одетый в черный костюм, поддерживал близняшку за талию. Сестра беззвучно плакала – она была подавлена. Сидони потратила целый час на то, чтобы отстирать Эммино красное платье, и сейчас оно сушилось над печкой у Матильды дома – там сестру наряжали в последний путь.

– Я поглажу его, и завтра мы наденем его на Эмму, в нем ее и опустят в гроб. Эмма должна отправиться на тот свет в своем любимом платье, платье, которое я сшила специально для нее.

Альберта с этим согласилась, не подозревая, какие мысли в этот миг роились в голове ее супруга: «Платье развратницы, декольтированное и слишком короткое. Господи, прости меня!»

Кюре, попросив у прихожан тишины, произнес краткую речь. Жасент не слышала ни слова. Она смотрела теперь не на скромное украшение Эммы, а на профиль сестры, на ее чуть вздернутый нос, пухлые губы, на ее выпуклый лоб. Ее воспаленный разум мысленно взывал к младшей сестре:

«Зачем ты нас оставила, зачем? Как могла я догадаться о том, как сильно ты страдаешь, когда ты вчера ушла от меня навсегда, ушла в вечность? Я недооценила глубину отчаяния, которое тебя разъедало; я пренебрегла твоим страхом, вогнавшим тебя в безысходность. Я стала отчитывать тебя, как четырехлетнюю девочку, твердя, что ты причинишь родителям невероятную боль. В действительности умерли два человека. Это ты, Эмма, и твой ребенок. Сидони еще не знает об этом, Сидони, которая потакала тебе в твоих тайных любовных вылазках. Эмма, ты не знаешь, какую боль ты причинила мне, когда рассказала о своей связи с Пьером, когда искренне призналась мне, что единственной твоей мечтой было выйти за него замуж, чувствовать его объятия каждый час, днем и ночью! Так ты мне тогда говорила. Эти слова вонзились мне в самое сердце, как шипы, которые всякий раз ранят мою душу. Бывало такое, что я восставала против тебя, я старалась тебя возненавидеть. Эмма, неужели мужчина, которого ты любила до такой степени, что предпочла смерть жизни без него, – это он? Неужели именно он – отец того малыша, которым ты пожертвовала вместе с собой?»

Жасент почти теряла сознание. За целый день она не взяла в рот ни крошки и уже несколько ночей совсем не спала. Никто не заметил ее недомогания: Альберта, сжимая в руках четки, казалось, ничего вокруг не слышала и не видела, дедушка Фердинанд, убитый горем, с жаром молился, Сидони с Лориком – тоже, Шамплен Клутье куда-то исчез.

Ее состояние видел Паком: сегодня он был одет в строгий безупречный костюм, его волосы были причесаны и напомажены. Жасент вдруг сильно побледнела и пошатнулась. Паком, неистово жестикулируя, испустил пронзительный вопль, но все же успел подхватить девушку и не дал ей упасть на пол.

– Жасент! Она тоже умерла! – простонал он. – Умерла! Эмма! Жасент!

– Она упала в обморок, Паком! – тихо проворчал в ответ на это Озиас Руа. – Дай ее мне, отпусти ее!

Озиас попытался перехватить Жасент, но Паком не выпускал ее из рук, окидывая окружившую его толпу растерянным взглядом. Лорик в мгновение ока подбежал к Пакому, упорно прижимающему его старшую сестру к себе, и подозрительно глянул на него. Внезапно молодой человек взорвался.

– Отпусти ее, тебе говорят! – закричал он не своим голосом. – Убери от Жасент свои грязные лапы, идиот!

В этот момент подбежал кюре, за ним – Сидони. Они увидели, как Лорик в бешенстве ударил съежившегося от страха Пакома по лицу – кровь потекла тонкой струйкой. Озиас воспользовался этим, чтобы подхватить Жасент и отнести ее на одну из скамей, стоящих в отдалении.

– Эмму убило не озеро, это все он, Паком! Вы видели, как он сжал мою сестру? Убийца, убийца! – вопил взбесившийся Лорик, которого уже подхватили под руки Жактанс Тибо и мэр Сен-Прима.

Женщины закричали от ужаса. Брижит, овдовевшая десять лет назад мать Пакома, стала громко возмущаться:

– Мой сын и мухи не обидит! Лорик, ты бредишь!

Поднявшийся невообразимый шум привел Жасент в чувство. Она ощутила нежные объятия Сидони, ее щеку у своей щеки.

– Боже мой, отчего все-таки умерла Эмма? – прошептала Сидони ей на ухо.

– От любви, всего лишь от любви, – так же тихо ответила Жасент. – Прошу тебя, обними меня крепче, обними так, как мы обнимали друг друга в детстве, когда ты боялась грозы. Теперь страшно мне, Сидони.

Глава 3

Ложь

Сен-Прим, церковь, тот же день, вечер

В церквушке было все еще неспокойно. За окнами дул сильный ветер, и некоторым казалось, что они слышали, как волны бьются о стены домов. Наверное, это была всего лишь иллюзия, вызванная продолжающейся бурей. Брижит Пеллетье, мать Пакома, тоже продолжала возмущаться:

– Обвинять моего сына, невинного мальчика, божьего ангелочка! – причитала она. – Тебе должно быть стыдно, Лорик, за то, что ты так зверски набросился на моего сына, а ведь он вытащил твою сестру из озера! Берегись, я могу и в суд на тебя подать!

– Горе затмило его разум, Брижит. Он извинится, – дрожащим голосом защищал внука Фердинанд Лавиолетт.

Семидесятивосьмилетний старик успокаивающе похлопал по плечу оскорбленную мать.

– Правда, раньше Лорик Клутье вел себя благовоспитанно! – утешал мать мэр. – Он ляпнул не подумав. Куда покатится наш мир, если мы станем убивать друг друга?

Глядя на дрожащего от волнения Пакома, на его разбитый нос, на его рассеченную губу и затуманенный взгляд, Лорик устыдился своего импульсивного поведения.

– Вы все правы, я совсем потерял голову и теперь сожалею об этом. Прошу у вас прощения, мадам Пеллетье. И у тебя, Паком.

– И все же ты назвал моего сына убийцей! Ты зашел слишком далеко! – упорствовала Брижит. – Если бы не он, то в этой беспрерывно прибывающей воде вы бы никогда не нашли Эмму!

– Дорогая Брижит, мы это понимаем, – перебил ее кюре, удрученный всей этой ситуацией. – Ваш сын поступил очень хорошо. Теперь вам следовало бы вернуться домой, чтобы привести его в порядок и обработать рану.

– Да, святой отец, у меня и не было намерения задерживаться тут надолго. Пойдем, Паком. Ничего не бойся, дитя мое, Бог нас любит. Водное безумие обходит наш дом стороной. Не то что дома других.

Бросив напоследок эту колкость, мать взяла слабоумного за руку и попрощалась со всеми, высокомерно кивнув головой.

Кюре поспешил сразу же обратиться к прихожанам с речью. Под сводами церкви прозвучал его мощный голос:

– Для нас настали трудные времена. Нам нужно сохранять мужество. Должен ли я напоминать вам, что смерть ребенка более жестока и несправедлива, чем потеря материальных благ? Сегодня я слышал не одну жалобу: кто-то сетует на испорченное сено, кто-то – на промокшие мешки с мукой. Но впереди и новые урожаи, и новые сенокосы. То, что было разрушено, можно построить заново, если человек способен сделать дом из досок с помощью гвоздей и молотка. Подумайте теперь о горе Шамплена и Альберты, об отце и матери, потерявших свое дитя, – только лишь Господу Богу подвластно открыть для Эммы райские врата и подарить ей вечную жизнь. Помолимся еще раз за Эмму и ее семью.

Когда Сидони увидела, как толпа занимает свои места на скамейках, она тут же помогла Жасент приподняться. К ним подошла женщина, на лице ее играла нежная улыбка. Это была Матильда; несмотря на свои шестьдесят семь лет, она обладала роскошными темными волосами, такими же темными, как и ее бездонной глубины глаза.

– Возвращайся к матери, Сидони. Я отведу твою сестру к себе. Ей нужно набраться сил, – прошептала Матильда. – От небольшой рюмочки джина и куска пирога со свининой ее щечки быстро порозовеют.

– Спасибо, Матильда, – ответила Сидони. – Это очень любезно с твоей стороны; так я буду спокойна за нее.

– Но мне уже лучше, – заверила Жасент; ей не хотелось доставлять пожилой женщине лишние хлопоты.

– Идем, ты сейчас даже не в состоянии спорить, – отрезала Матильда.

Придерживая Жасент за талию, Матильда помогла ей дойти до двери. В Сен-Приме местные жители часто приходили к Матильде за советом. Если мэр и кюре не могли решить проблему, то люди шли к ней – на ее здравый смысл всегда можно было положиться, к тому же она прекрасно разбиралась в лекарственных растениях. В дополнение к этим качествам она отличалась еще и своим бескорыстием.

У входа в церковь Жасент увидела своего отца: он оживленно обсуждал что-то с тремя соседями. При виде Матильды и Жасент четверо мужчин внезапно замолчали.

– Продолжайте болтать, господа, если вы занимаетесь только этим! – крикнула им Матильда.

Мужчины раздраженно пожали плечами, а Шамплен спросил у женщин:

– Куда это вы вдвоем направляетесь?

– Нравится вам это или нет – домой! – ответила Матильда. – Мы скоро вернемся.

Шамплен покачал головой, сделав вид, что ему это безразлично. Но на какое-то мгновение Жасент почувствовала на себе предупреждающий взгляд его темных глаз – молчи, молчи любой ценой, а если понадобится – лги и притворяйся. Жасент отвернулась, не в силах уже ни испытывать какие-то чувства, ни сопротивляться.

Мужчины тихо продолжили беседу.

– Ты прав, Шамплен, нужно действовать. Пора использовать прессу. Мы можем довериться журналистам, они-то уж придумают нужные заголовки, которые заставят чиновников пошевелиться, – говорил один.

– А если это только навлечет на нас неприятности? – осторожно спросил мужчина в надвинутой на лоб шапке. – Нужно учесть, Клутье, что сегодня утром, да и вчера тоже, на берегу озера плавали деревянные брусья – обломки разрушенного стихией моста через Мистассини. Эмма могла упасть в озеро и удариться о плывущий в воде ствол!

– Ну и что? Сам подумай: она ведь все равно упала в воду! – заметил третий мужчина.

Слушая их рассуждения, возбужденный Шамплен, опьяневший от гнева, за которым он тщательно скрывал свою боль, совсем забыл о том, что речь шла о его девятнадцатилетней дочери, о его Эмме, по шелковым волосам и нежной щечке которой он больше никогда не сможет ласково потрепать рукой. Эмма стала знамением, символом всеобщего отчаяния, отчаяния всех этих людей, столкнувшихся с разрушающими водами возмутившегося озера.

– Зачем ломать себе голову? – рявкнул он. – Моя дочь утонула, утонула наверняка потому, что хотела добраться домой по затопленной дороге! Об этом будут писать все газеты, и это заставит министров и чиновников сделать хоть что-то. Мы же ничего не знаем, а возможно, есть и другие жертвы!

Собеседники Шамплена вполголоса согласились с его словами. Все они были одеты в черное – на фоне размытого дождем ночного пейзажа их было почти не видно. Только их бледные лица угадывались в темноте. Они еще какое-то время неподвижно стояли перед церковью, с волнением наблюдая за тем, как неумолимо прибывает вода в мрачном, как сумерки, озере, накатывая на берег пока еще небольшими волнами.

– А теперь давайте помолимся! – заключил Шамплен.

* * *

Как только дверь дома Матильды закрылась, отгородив женщин от разбушевавшейся стихии, Жасент сразу же почувствовала себя лучше. Сидя у покрытой эмалью чугунной печки, она наслаждалась мягким розовым светом, падающим от керосиновой лампы на блестящие металлические кастрюли, расставленные на покрытых красной тканью полках. Из кухни доносился легкий аромат выпечки, смешанный с приятным запахом приготовленного на пару мяса и соблазнительным ароматом горячего кофе.

– Угощаю тебя, чем обещала, красавица! – обратилась к ней Матильда. – Я оставила пирог в печке. Но сначала выпей-ка вот это.

Хозяйка подала Жасент бокал карибу – довольно сложного коктейля на основе портвейна, смешанного с виски и водкой.

– Думаю, что на пустой желудок не очень-то правильно…

– Да нет же, мой карибу приятный, словно мед. Ты нуждаешься в тепле, Жасент. Тебе нужно отогреться, как снаружи, так и внутри.

– Это правда, внутри меня холод. У меня такое ощущение, что я умерла вместе со своей сестрой.

– Не говори глупостей! Потерять близкого человека – это тяжелое испытание, я понимаю, но однажды ты снова вернешься к счастливой жизни.

– Не думаю, – вздохнула Жасент и залпом выпила бокал карибу.

Матильда принесла пирог в глубокой тарелке и протянула своей гостье вилку.

– Набирайся сил, – подбодрила она Жасент. – Дай мне хоть раз позаботиться о тебе, барышня, как заботишься ты о своих пациентах в больнице. Я часто говорю с твоей матерью. Она гордится тобой, ты знаешь?

– Она никогда не говорила мне об этом.

Жасент попробовала угощение хозяйки. Корочка пирога была мягкой и душистой, как и кусочки мяса, запеченные в золотистом тесте вместе с картошкой. Жасент ела с неожиданным для себя аппетитом, почти животным, прикрыв от удовольствия глаза.

– Так-то лучше, – сказала Матильда, задумчиво глядя на Жасент.

Дети супругов Клутье росли на ее глазах. По пути в школу они часто проходили под ее окнами. Всегда были веселыми, очень вежливыми. «Мои разбойники», как часто повторяла Альберта, наряжая своих отпрысков к мессе…

– Очень вкусно, – призналась Жасент.

– Еще чашечка кофе – и можешь возвращаться в церковь.

– Да, мне нужно до конца выдержать этот удар. Вечером мы будем возле Эммы у дедушки Фердинанда. Если честно, я бы с удовольствием прилегла отдохнуть.

– Ты говоришь красиво, и манеры у тебя, как у настоящей леди… – посмеиваясь, произнесла хозяйка. – Ничто не мешает тебе прилечь на моем диване. Я скажу твоим родителям, что ты слишком устала. Будешь ты рядом с сестрой или здесь – это ничего не изменит. Душа ее должна воспарить; молитвы помогут здесь гораздо больше, чем слезы. Жасент, я очень волнуюсь за твою мать. Сегодня днем, когда мы одевали Эмму, она воспринимала все так, будто ее дочь всего лишь спит… Она задавала ей вопросы, на которые сама же и отвечала. А ее глаза… они не были похожи на глаза человека, который полностью отдает себе отчет в том, что происходит вокруг. Альберта – женщина с добрейшим сердцем, которая с самого моего появления в Сен-Приме всегда была со мной любезна и уважительна, в то время как другие жители приняли меня поначалу в штыки! Все, кроме кюре. Он поистине святой человек!

Женщина налила Жасент кофе в щербатую чашечку.

– Попробуй-ка этот нектар.

– Вы думаете, мама лишится рассудка? – взволнованно спросила Жасент.

Матильда внимательно посмотрела на нее черными зрачками своих живых и блестящих глаз, казавшихся чрезмерно яркими на фоне изборожденной морщинами бескровной кожи пожилой женщины.

– Пока она может видеть Эмму, прикасаться к ней, говорить с ней – ее рассудок будет сохранять свою ясность. Но после похорон твоей сестры… я думаю, следует опасаться худшего. Твой отец ничего не замечает. Что-то грызет его, но я не могу понять, что именно.

– Может быть, смерть дочери? Или это недостаточная причина? – раздраженно спросила Жасент.

– С тех пор как тело Эммы перенесли в церковь, он не пролил ни единой слезинки, с его уст не сорвалось ни одного нежного слова. Правда, утром он плакал, он был в отчаянии, как и твоя мать, как и мы все. Но что-то в нем изменилось, как будто его душа возмутилась, а его боль превратилась в бунт.

Дрожа от нервного напряжения, Жасент сделала вид, что поднимается, чтобы избежать проницательного взгляда Матильды. Она вспомнила ходившие по деревне слухи: поговаривали, что в жилах Матильды течет индейская кровь, что она является правнучкой шамана гуронов[6]. Рассказывали, что в молодости ее поведение не отличалось строгостью. Однако никто не знал, где прошли ее молодые годы. В Сен-Прим Матильда приехала под руку с каким-то лесорубом, который представил ее всем как свою супругу, но обручальных колец они не носили, а бурные ссоры затевали прямо на улице. Мужчина умер, оставив ей дом, в котором она и живет с тех пор, да трех овец – вот и все богатство. Кюре нанял ее для поддержания порядка в своем доме и в церкви, чтобы таким образом явить пример терпимости к любому прихожанину.

Шли годы, и Матильда постепенно завоевывала сердца местных жителей, вызывая их расположение к себе небольшими услугами, которые оказывала им задаром. Никто лучше нее не мог справиться с резями в животе у коров, помочь курице разродиться, подстричь баранов… Те, кто продолжал обвинять Матильду в безбожии, в конце концов успокоились: она всегда проявляла свою истинную безусловную веру.

– Почему ты уже уходишь? – спросила женщина у Жасент. – Тут тебе ничто не угрожает. Вот снаружи – другое дело. Природа в ярости, озеро все шире разливается, рычит, бросается на нас, словно злобный зверь, готовый поглотить все на своем пути.

– Мое место – с семьей. Спасибо вам за все.

Голос Жасент был слаб, ее неумолимо клонило в сон. Матильда видела, как Жасент на мгновение закрыла глаза, но тут же вздрогнула, быстро заморгала, окинув все вокруг непонимающим взглядом. Она готова была вот-вот заснуть.

– Бедняжка моя, зачем же так мучить себя? Иди-ка сюда.

Матильда энергичным движением обхватила Жасент за талию, подвела к узкому дивану, покрытому мягкой овчиной, и уложила. Изнуренная девушка постепенно погружалась в это безмятежное забытье, когда вдруг, как будто издалека, из глубин ее сознания выплыли странные, пугающие слова:

«Озеро давно ждет вас: твоего брата, сестер и тебя. Эмму оно забрало первой».

Матильда нежным материнским прикосновением к волосам Жасент как бы смахнула с ее лба это грозное предостережение, полученное на пороге в мир сновидений.

Сен-Прим, дом Матильды, воскресенье, 27 мая, 1928, утро

Жасент проснулась от какого-то шума. Она резко приподнялась с дивана, удивившись тому, что видит дневной свет в окне чужого, не знакомого ей дома.

– Стучат! Это наверняка за тобой, – обратилась к ней Матильда.

– Боже мой, это невозможно! Я проспала у вас целую ночь? Значит, родители оставались возле Эммы без меня? Отец с дедушкой придут в ярость! Бедный дедушка, ему и так очень тяжело!

Взволнованная Жасент поспешно вскочила, в то время как хозяйка пошла открывать гостю дверь.

– Здравствуйте, мадам. Мне сказали, что мадемуазель Клутье у вас. Я хотел бы с ней поговорить.

Жасент очень удивилась, узнав голос доктора Ивана Гослена. Она быстрым движением разгладила складки на юбке, поправила прическу.

– Входите, мсье. Может быть, налить вам кофе или чаю? – предложила Матильда.

– Спасибо, не откажусь, мадам.

Эта ситуация немного смутила Жасент, ведь до этого она всегда видела доктора только в больнице, за исключением их недавней поездки в город на лодке. На нем были кожаные сапоги, льняной плащ и шляпа.

– Простите меня, – виновато произнесла Жасент. – Я так устала, что проспала здесь не один час.

– Не извиняйтесь, что вы, – ответил доктор, сочувствующе улыбаясь. – Я, как никто другой, знаю, как вы преданы нашей больнице. Что ж поделать, человеческий организм устроен так, что сон ему просто необходим… И ваши родственники это очень хорошо поняли. Двадцать минут назад я познакомился с вашим отцом. Он поведал мне о своих злоключениях. Бо́льшая часть территории его пастбищ затоплена, и он не сможет собрать сено для своих баранов.

– Они найдут чем питаться в летнее время, – сказала Матильда, вытирая посуду. – Садитесь же.

Она уверенными движениями поставила на стол три чашки, два фарфоровых графина, сахарницу и тарелку с золотистым печеньем.

– Доктор, зачем вы сюда приехали? – спросила Жасент вполголоса, опускаясь на табурет.

– Матушка-настоятельница сейчас находится в женской обители Сен-Прима. В этом нет ничего удивительного, так как это заведение содержится сестрами из Нотр-Дам-дю-Бон-Консей в Шикутими.

– Мне это известно, – коротко ответила Жасент. – Я закончила там среднюю школу.

– Я не знал. Но дело не в этом. Одна из воспитанниц страдает от сильнейшей астмы. Меня попросили приехать сюда на такси, чтобы на нем мы могли отвезти девушку в больницу Роберваля. Пока ее готовят к поездке, у меня образовалось свободное время, и я решил воспользоваться им, чтобы выразить свои соболезнования вашим родным. Мне сказали, где их найти, и я отправился к мсье Лавиолетту, вашему дедушке. Ваша сестра Сидони, с которой я до этого времени не имел удовольствия познакомиться, сказала мне, что вы провели ночь у этой дамы… Полагаю, вы и есть Матильда?

– Да, это я. Я работаю на господина кюре и Господа нашего, доктор. Еще я ухаживаю за покойными. Вчера я нарядила Эмму в последний путь.

– Да, действительно, мне говорили… Скажите, вы не заметили на ней ничего необычного? Подозрительные следы, может, какую-то рану в интимной области? Поверьте моему опыту, когда происходит нечто необъяснимое, стоит отнестись к этому с подозрением… Как мы можем быть уверенными в том, что Эмма просто утонула? Разрешите дать вам совет, Жасент. Свяжитесь с полицией и попросите их сделать вскрытие. Кто знает?..

– Но зачем? – испуганно воскликнула Жасент; решительный тон, которым доктор высказал свои предположения, насторожил ее. – Эмма утонула, ее нашли в воде. Зачем же додумывать какие-то страшные события? Нужно позволить моей сестре упокоиться с миром. Я никогда не допущу, чтобы ее резали, чтобы издевались над ее телом!

Иван Гослен кашлянул, допивая кофе под пристальным взглядом Матильды.

– Простите меня, Жасент, я никоим образом не хотел задеть ваши чувства, – сказал доктор. – Однако как только я приехал в Сен-Прим, едва ступив ногами на землю, я тут же узнал, что ваш брат подозревает в убийстве Эммы некоего слабоумного парня, Пакома. Может быть, он это совершил неосознанно; одно необдуманное движение – и готово… со слабоумными такое случается… Нужно как минимум внимательно осмотреть тело вашей сестры.

– Вам лучше уйти, доктор Гослен, – отрезала Жасент. – Смерть Эммы касается только меня и моей семьи. Посторонним не стоит вмешиваться.

После этих слов Жасент резко поднялась. Поведение доктора разозлило ее. Видимо, ему казалось, что он повышает свою значимость, выдвигая глупые гипотезы. Она внимательно смотрела, как он прикуривает. Возраст Гослена приближался к сорока годам. Он уже заметно начинал лысеть и носил очки. В его крупных чертах лица было что-то отталкивающее, но что именно – сказать было трудно. Тем не менее малопривлекательная внешность отнюдь не мешала ему чувствовать себя обольстителем.

– Не беспокойтесь, доктор, – вмешалась Матильда, – у меня тоже возникла такая мысль, поэтому я внимательно осмотрела бедняжку, когда мыла ее. На теле нет ни ранений, ни следов от побоев или насилия. Мы никогда не узнаем, что произошло той ночью на берегу озера, и нам нужно дать Эмме спокойно отойти в мир иной.

– Что ж, если вы в этом уверены… – пробормотал Гослен, откланиваясь. – Я просто хотел предложить вам свою помощь. До свидания, Жасент, до свидания, мадам. И спасибо за кофе, он превосходный.

Матильда закрыла за Госленом дверь. Сегодня на ней было льняное серое платье, а на широкой груди красовалась разноцветная шаль. С возрастом резкие черты ее лица стали мягче, однако матовый цвет кожи и волевой лоб остались прежними. Она поменяла прическу. Вместо вчерашнего пучка, собранного на затылке, теперь ее голову венчала толстая коса.

Убедившись в том, что незваный гость пересек улицу и направился в сторону обители, она насмешливо сказала:

– Интересно, все врачи в Робервале такие милые? Он же настоящий мордоворот!

Ошарашенная такой характеристикой, Жасент невольно улыбнулась, однако через мгновение ее улыбка перешла в нервный смех, граничащий с истерикой.

– Доктор Гослен мордоворот! – давилась от смеха Жасент. – Теперь я всегда буду вспоминать эти слова при встрече с ним.

– Заодно и обо мне вспомнишь. Ну-ка, поцелуй меня в знак благодарности! Тебя уже ждут, собирайся скорее. И заходи ко мне на днях, поболтаем. Этой ночью я стояла у тела Эммы и молилась за ее душу. Ничего не бойся.

Жасент смущенно поцеловала Матильду в щеку. Стоя на пороге, она еще некоторое время колебалась – ей не хотелось уходить от Матильды с ее трогательной заботой.

– Спасибо, – прошептала Жасент. – Обещаю вам, что скоро вернусь.

* * *

Дождь лил не переставая, было все так же ветрено. Если вода, стремительно поднимающаяся в озере и в реках его бассейна, обошла стороной близстоящие к церкви дома, то покосным лугам и возделанным полям местных ферм пощады не было. В том числе и ферме семьи Клутье. Идя по улице, Жасент услышала крики, блеянье и собачий лай. Люди суетились, укрывая от опасности живность, убирая ящики с провизией. Солидарность приносила свои плоды: оказавшиеся в беде находили приют у соседей, друзей или родственников.

– Мадемуазель Клутье! – окликнул ее чей-то голос.

К Жасент быстрым шагом подошла матушка-настоятельница больницы Роберваля; ее добродушное лицо было омрачено печалью.

– Мадемуазель, прежде чем вернуться в больницу, я хотела бы выразить вам свои самые искренние соболезнования. Подумать только: ваша сестра так великодушно помогала нам только позавчера! Какое несчастье! Мы будем молиться за вас, за нее и за всю вашу семью.

– Спасибо! Но мне очень стыдно – я проспала всю ночь, оставив родных наедине с горем.

Монахиня взяла Жасент за руку – ей хотелось хоть как-то ободрить девушку, вселить в нее мужество:

– Вы больше ничего не могли сделать… после тех кошмарных часов, которые мы провели в тягостном ожидании, опасаясь, что больных придется эвакуировать из больницы. Этого до сих пор не случилось, при этом ситуация только ухудшилась. В больнице вышла из строя система отопления, в коллеже – тоже. Улицы Нотр-Дам и Артюр полностью затоплены; по всему бульвару Сен-Жозеф плавают ветки деревьев. Мое дорогое дитя, ни в чем себя не вините. К вашему физическому истощению добавился еще и такой печальный траур. Знайте, что сестер из обители Сен-Прима очень тронула смерть Эммы. Они будут молиться за нее здесь, а мы все – в Робервале. Мы можем лишь положиться на волю Господа. Доктор Гослен рассказал мне о вашем горе, но когда я вас увидела, то захотела сама сказать вам пару слов.

– Благодарю вас, матушка. Не теряйте из-за меня времени… Вас ждет такси.

– Разве утешение страждущей души – трата времени? Но вы правы: состояние девочки, которую мы перевозим, нельзя назвать удовлетворительным. Передайте своим родителям мое искреннее сочувствие.

Матушка удалилась, а Жасент пошла в противоположную сторону, чтобы встретиться со своими родителями. Ее дедушка жил на улице Лаберж, в небольшом домике, к которому, однако, прилегал большой участок земли, – там он ухаживал за огородом и огромным курятником. Бывший служащий железной дороги зарабатывал теперь на жизнь, продавая яйца и птицу.

Жасент открыла калитку, и знакомое поскрипывание сразу мысленно перенесло ее на многие годы назад, в детство, когда они с сестрами забегали к бабушке с дедушкой, возвращаясь из школы. Сапоги Жасент увязали в топкой от разлившейся воды земле сада. Зеленая весенняя трава была грязной: она примялась от многочисленных шагов. Жасент взбежала по ступенькам крыльца и открыла дверь. Внутри царила тягостная могильная тишина. Со сдавленным сердцем она вошла в небольшую гостиную с опущенными занавесками. Там было темно, но горели свечи.

Альберта сидела возле тела Эммы, покоившегося на столе, застланного, как в церкви, белой простыней. Полуприкрыв глаза и беззвучно шевеля губами, она, казалось, читала молитвы. Фердинанд держал ее за руку. Сидони стояла позади них и, увидев Жасент, бросилась к ней.

– Ну наконец ты пришла… Ты хоть хорошо отдохнула?

– Да, но я сожалею об этом. Матильда должна была меня разбудить. Но я не могла ее упрекать… Она посчитала, что так будет лучше. Где папа и Лорик?

– Вода все поднимается – нужно было вывести стадо из овчарни. Они отведут животных к Озиасу Руа, а потом отправятся в похоронное бюро за гробом.

Сестры вновь обнялись. Жасент бросила взгляд на тело Эммы: ее лицо было прикрыто широким квадратом тюля с кружевной каемкой.

– Мамина вуаль для первого причастия, которую мы все носили, – прошептала Сидони. – Лорик обнаружил ее дома сегодня на рассвете. Мама очень ею дорожила. Ее поведение волнует меня. Жасент, я хотела бы ненадолго выйти на свежий воздух.

– Иди, конечно, я останусь здесь. Я так расстроена, что пропустила ночное бдение!

– Тише вы, – возмутилась их мать. – Не шумите, моя малышка так сладко спит!

Встревоженная Сидони выбежала на крыльцо, нервы ее были на пределе. Жасент в волнении опустилась перед Альбертой на колени.

– Мама, посмотри на меня, умоляю тебя. Эмма не спит. Она умерла.

– Нет, нет, не говори глупостей. Она простудилась. Ей лучше отдохнуть. Если меня не будет рядом, когда Эмма проснется, она будет плакать. Я ее знаю, она боится темноты. Только не задувай свечи!

– Оставь ее, Жасент, – мягко сказал Фердинанд. – Мы с Сидони уже пробовали ее образумить, но она отказывается принимать действительность. Может быть, так даже лучше.

– Отец, не говори так громко, ты разбудишь малышку, – вздохнула Альберта.

Она покачала головой и ласково улыбнулась. Придя в ужас при виде ее блаженного выражения лица, Жасент попыталась вспомнить все, что ей было известно о приступах психического расстройства. «Это временное состояние, что-то вроде амнезии, при которой отрицается реальность, невыносимая реальность. Может быть, так мама защищается от боли для того, чтобы самой не умереть. Но что произойдет, когда гроб заколотят и опустят в землю?» Не в силах ответить на этот вопрос, Жасент еще больше встревожилась.

За время учебы она однажды сталкивалась с похожим случаем: молодая женщина будто потеряла рассудок, после того как ее супруг погиб в результате несчастного случая, и отказывалась признавать его смерть. Врачи прописали ей тогда барбитал[7], чтобы она могла упокоиться и заснуть. «Я все же могла бы попросить у доктора Гослена совета», – упрекнула она себя.

Вспомнив про барбитал, Жасент на миг застыла – внезапная мысль пронеслась у нее в голове. В памяти возник небольшой эпизод, произошедший в пятницу вечером в аптеке больницы. Ее взору, как будто наяву, представилась живая Эмма, складывающая бинты для перевязки в небольшой шкафчик и передвигающая тюбики и флаконы. Перед тем как закрыть дверцу шкафчика, сестра что-то проворно засунула в карман своего жилета, Жасент в этом не сомневалась.

«Тогда я была такой уставшей, что не придала этому значения. К тому же мне нужно было еще сложить простыни и отнести их в бельевую. Боже мой, как же выяснить, что случилось в действительности? Наверное, мне никогда не суждено узнать о том, что произошло между тем, как она сбежала из больницы, и ее смертью. Следовало бы поискать свидетелей. Ведь она могла взять такси».

Жасент охватило желание вернуться в Роберваль и заняться расследованием, которое представлялось ей неотложным и невероятно важным. Она поднялась с колен и, покусывая нижнюю губу, села на табурет, сложив руки на коленях: это была ее детская привычка.

– Я не видел тебя с тех пор, как закончились праздники, Жасент, – мягко заметил дедушка. – Я знаю о твоей жизни от Сидони. Знаешь, я предложил ей открыть свое ателье здесь, у меня дома. Мне было бы не так скучно. Теперь она, конечно, не захочет. Какое же горе, правда? Я не могу в это поверить. Однако нашей малышки больше нет, она лежит здесь, такая холодная и бледная.

На его глаза навернулись слезы, и старик громко зарыдал. На нем была торжественная одежда: костюм, белая хлопковая рубашка и галстук; его седые волосы были напомажены.

– Господи боже, да вы прекратите шуметь или нет?! – сетовала Альберта. – Я бы тоже хотела немного вздремнуть вместе со своей малышкой.

– Отличная идея, мама. Иди отдохни в своей комнате, – спокойно предложила Жасент. – Я проведу тебя. Не волнуйся, я побуду с Эммой. Я не раз так делала, когда ты помогала папе стричь овец, помнишь? Пойдем.

Она мягко, но решительно провела мать на второй этаж.

– Разбудишь меня, если она меня позовет, – пробормотала Альберта.

– Обещаю.

Успокоившись, Альберта наконец улеглась. Жасент укрыла ее разноцветным стеганым одеялом, и через несколько мгновений мать уже забылась сном под преисполненным сочувствия взглядом старшей дочери.

– Дорогая, любимая моя мамочка, если бы я только могла взять на себя твою боль, все твое горе! – прошептала Жасент.

Несмотря на сильную душевную боль и отчаяние, Жасент неустанно задавалась вопросами. «Сумка Эммы! Ее не было у меня дома, значит, она ее забрала. Куда же она пропала?»

Жасент на цыпочках спустилась вниз. Сидони уже вернулась и ждала ее у лестницы. Капли дождя поблескивали на ее темных волосах, спадающих красивыми локонами ей на лоб. Одетая в черное, с удивительно тонкими чертами лица, порозовевшего сейчас от ветра, сестра показалась Жасент очаровательной. «Теперь из сестер у меня осталась только она! – подумала Жасент. – Наши общие детские мечты уже никогда не осуществятся».

– Помнишь, Сидо, как мы втроем хотели отправиться в Нью-Йорк? Это была Эммина идея. Она изучила карту и знала названия всех главных улиц.

– И спрашивала меня, на какой поезд нужно сесть, чтобы туда добраться! – добавил Фердинанд, выходя из кухни. – В свое время я даже отложил немного денег, чтобы помочь вам заплатить за билеты, когда придет время. Деньги эти у меня до сих пор хранились тут, в железной коробке. Теперь эти деньги пойдут на похороны. Шамплену сейчас туго.

– Ох! Дедушка, как это грустно! – всхлипывая, сказала Сидони.

Готовый вновь расплакаться старик прижал внучку к себе. Тогда Жасент произнесла:

– У меня есть небольшие сбережения в банке. Я покрою эти расходы. Ничего не отдавай папе, дедушка. Кто знает, может быть, через год-два мы с Сидони все-таки сможем поехать в путешествие – так мы почтим память Эммы.

– Да, это было бы хорошо, – согласилась сестра.

– Внученьки мои любимые, я приготовил чай. Он придаст нам сил.

Старика все еще била мелкая дрожь: жестокий удар судьбы потряс его до глубины души. Девушки догадались, что он отчаянно цепляется за эти домашние будничные занятия в тщетной надежде успокоиться.

* * *

Спустя два часа Жасент шла по дороге, прямо ведущей к озеру. Она уходила от безразличия отца, от его холодных, исполненных ненависти слов. Он еще не связывался с прессой, но грозился сделать это непосредственно перед завтрашними похоронами.

Убедившись в том, что мать крепко спит, Жасент вышла из дому, рассчитывая вернуться как можно скорее, чтобы присутствовать при всей церемонии погребения Эммы, в тот решающий миг, который мог вывести Альберту из состояния безумия.

«Я должна найти эту сумку. Ведь никто не возвращался на то место, где Паком нашел Эмму. Бедный парень, он, конечно, не обратил внимания на сумку, которая, возможно, осталась там», – размышляла она.

Еще задолго до того, как Жасент дошла до ведущей к озеру дороги, она поняла всю безуспешность своей затеи. Вода озера, сверкая металлическим блеском, сплошь покрыла лишь неделей ранее возделанные для посева луга и поля и небольшими волнами зыбилась по земной поверхности. Порывы ветра доносили до Жасент мощные раскаты грома. Озеро было в ярости. Оно затопило пляж, на котором она играла в детстве, и теперь по нему мерно проплывали ветки и целые стволы деревьев. Пляж был омыт дождем и выглядел таким же темным и мрачным, как и низко нависшее над ним небо с тяжелыми серо-голубыми тучами.

«Это бесполезно. Та узкая полоска земли, о которой говорила Сидони, исчезла. Нет никаких следов».

Девушка остановилась и, дрожа от холода и отчаяния, подняла воротник своего плаща. Внезапно картинка перед ее глазами оживилась. Она увидела двух лошадей с жеребенком: они словно выплыли из тополиной рощи. Они брели по затопленному лугу, растерянно оглядываясь вокруг. Жеребец шел с трудом: вода доходила ему до брюха. Почти в то же мгновение Жасент заметила какую-то лодочку-плоскодонку, ею с помощью шеста управлял мужчина. Она узнала в нем соседа своих родителей, Жактанса Тибо, и помахала ему рукой.

– Они идут к тебе, Жасент! – прокричал ей Жактанс. – Попробуй поймать жеребца, у него на шее веревка!

– Постараюсь! – крикнула Жасент в ответ.

Животные не пугали ее, ведь она с детства привыкла к общению с ними. Это происшествие показалось Жасент как нельзя кстати: если она поможет соседу, то сможет рассчитывать взамен и на его помощь. Не заботясь о том, что у нее намокнут ноги, протянув руку, девушка стала продвигаться вперед, тихонько посвистывая. То, что нравилось их старому Звонку, могло привлечь и его соплеменников. Ей хватило нескольких минут, чтобы добраться до напуганной кобылицы.

– Иди ко мне, моя красавица! Тебе будет намного лучше в конюшне! Ты, наверное, проголодалась. Тише, тише, – повторяла Жасент ласковым голосом, который так успокаивал пациентов в больнице.

Ее пальцы сжались на промокшей насквозь веревке, свисающей с шеи жеребца. Тем временем Жактанс уже привязал свою лодку к стволу какого-то деревца и кинулся помогать девушке. На нем были высокие каучуковые сапоги.

– Век буду тебе обязан, Жасент! – радостно произнес мужчина. – Если бы не ты, я бы до ночи за ними гонялся. Теперь нужно отвести их в безопасное место. К счастью, конюшня стоит на холме возле дома и вода не сможет подняться так высоко.

– Вы в этом уверены?

– Сегодня уже ни в чем нельзя быть уверенным. А ты что здесь делаешь, одна, под таким дождем? Ты шла забрать что-то из своего дома?

– Нет, я просто хотела посмотреть на то место, где Паком нашел мою сестру. Мне кажется, с ней была ее сумка… Это глупо, я понимаю, но если бы я ее нашла – мне было бы легче.

Жактанс в задумчивости почесал подбородок. Он обернулся и взглянул назад, затем грустно посмотрел на Жасент:

– Я хорошо помню то место, где твои несчастные родители увидели Эмму в ее красном платье, лежащую на земле. Но никто не скажет, как долго Паком ее нес. Я знаю только то, о чем болтал вчера этот бедняга, когда мы выходили из церкви: что он споткнулся о ствол какого-то дерева… или о пень… Господи, я заставил тебя плакать! Послушай, Жасент, я заведу лошадей домой и вернусь за тобой. Мы сможем доплыть на лодке, куда ты захочешь… если у тебя, конечно, есть время.

– Это было бы очень любезно с вашей стороны, – согласилась Жасент, слабо улыбнувшись. – Я проведу вас, вместе мы дойдем быстрее.

Супруга Жактанса, Артемиз, тридцативосьмилетняя беременная женщина, уже высматривала их, стоя на крыльце. Рядом с матерью копошились маленькие сыновья.

– Господи боже, наконец-то лошади спасены! – воскликнула она. – Здравствуй, Жасент. Я приду завтра на похороны, передай матери. Какое горе, боже! А ты здесь нечасто появляешься, с тех пор как начала работать в больнице.

– Увы, мадам Тибо, у меня очень плотный график.

Жасент не хотела начинать разговор – ее снедала ностальгия и на душе у нее скребли кошки. «Да, я была по-настоящему счастлива дома, в Сен-Приме! Я любила бегать к озеру, собирать камешки, отводить баранов на пастбище… Часто со мной ходил Пьер…» – мысли унесли ее в прошлое.

Чтобы прийти в себя, Жасент принялась гладить жеребенка. Точно так же, как и его мать-кобылица, он был обречен тянуть лямку трудовой жизни, а вместе с ней – и всю упряжку семьи Тибо.

– Вот и славно, они в безопасности! – порадовался Жактанс, закрывая за собой дверь.

– Налить вам чаю? – предложила Артемиз, не покидая своего наблюдательного поста.

– Возвращайся в дом! Мне надо отвести кое-куда мадемуазель.

Супруга немедленно повиновалась, несмотря на то что была весьма заинтригована. Такая явная покорность всегда раздражала Жасент. Вообще поведение замужних женщин вызывало у нее неприятие: не один год она наблюдала за тем, как мать покорно подчиняется власти Шамплена Клутье. Именно желание оставаться свободной подтолкнуло ее отказать Пьеру.

– Устраивайся посредине и крепко держись, – посоветовал Жактанс, когда девушка села в лодку. – Здесь неглубоко, но я не хочу, чтобы ты упала.

– Не беспокойтесь за меня, – ответила Жасент. – Моя сестра мертва, поэтому все остальное…

– Боже, не говори такого, в твоем-то возрасте! Чуть меньше десяти лет назад, во время эпидемии испанского гриппа, я потерял брата, родителей и двоюродную сестру. Мне казалось, что жизнь больше никогда не будет меня радовать. Однако со временем я постепенно пришел в себя. Я надел кольцо на палец Артемиз – она мне очень нравилась… Она подарила мне двоих сыновей. Но что я рассказываю тебе о том, что ты и так знаешь! Супруга часто болтает с Альбертой.

Лодка скользила по неспокойной воде. Жактанс управлял с помощью шеста. В солнечную погоду Жасент могла бы яснее различить сушу, где-то поросшую травой, где-то превратившуюся в грязное месиво, но сегодня, несмотря на дневное время, одиннадцать утра, было достаточно темно. В конце концов она отчаялась увидеть нужное место, когда вдруг какие-то детали пейзажа показались ей знакомыми: плетеная изгородь меж лугов, дорожные столбы, березовая роща…

– Мы почти на месте! – внезапно крикнул Жактанс. – Место, куда Паком отнес тело Эммы, должно быть где-то здесь, справа от тебя. Под лодкой теперь стало глубже: значит, почва ближе к озеру проседает. Что ж, по правде говоря, теперь мы уже не знаем, насколько широко разлилось озеро.

– Выходит, Паком мог подняться прямо из воды, – предположила Жасент.

– Не обязательно, – проворчал мужчина. – Если хорошо присмотреться, мы заметим ствол дерева. Если дерево долго находится в воде – оно белеет. Это сразу бросится нам в глаза.

Услужливый Жактанс, исполненный сочувствия к горю Жасент, описал по воде целый круг. Он погружал свою жердь в озеро, затем вынимал ее, не переставая взбалтывать воду в поисках того, что могло бы преградить им путь. Наконец он победоносно воскликнул:

– Вот этот чертов ствол, он длинный и плотно засел в воде! Смотри, здесь, слева!

Жасент в волнении наклонилась и заметила в воде бледное, извилистое, усеянное изломанными ветками очертание дерева. Жасент перестала воспринимать происходящее – комок подступил к горлу, и она представила, как ее маленькая сестренка лежит здесь, такая же белая и неподвижная, как это дерево.

– Нет, нет, – простонала она.

Ей необходимо было понять, что заставило Эмму броситься в озеро именно здесь, так близко к Сен-Приму. Теперь ее начали одолевать сомнения, подобные тем, что волновали доктора Гослена. «Почему она выбрала именно такой способ лишить себя жизни? Почему так близко от нашего дома? Эмма обожала маму. Как будто она предвидела последствия своего поступка, предположила, что все будет происходить именно так: кто-то из соседей найдет ее тело, родители в ужасе прибегут… Лорик прав – ведь она могла сделать это и в Робервале».

Словно зачарованная, Жасент внимательно осматривала все, что находилось рядом со стволом дерева, корни которого напоминали чью-то непослушную шевелюру. Она всем сердцем надеялась заметить в воде блеск белого кожаного ремешка или серебристой застежки: это означало бы, что сумка сестры в этой коричневатой массе найдена.

Внезапно, к неописуемому ужасу Жактанса, девушка переступила через край лодки и прыгнула в воду, доходившую ей до пояса.

– Ты что, спятила? Что ты делаешь? Это опасно, поднимайся сейчас же!

Ворчливый ветер дул все крепче; вдоль берега все выше поднимались волны, готовые обрушиться на затопленные земли.

– Жасент! Что я скажу твоему отцу, если и ты утонешь?

– Я неплохая пловчиха, Пьер Дебьен когда-то научил меня плавать брассом и кролем. – Вы помните Пьера Дебьена? – спросила девушка, шаря руками в воде и прощупывая ногами пористую почву возле утонувшей коряги.

– Дебьен? Тот тип, что получил работу на электростанции в Иль-Малине? Конечно, помню. Он раньше часто к вам приходил.

– Теперь он бригадир на бумажной фабрике в Ривербенде. А на электростанции он проработал всего месяц. Ох! Тут ничего нет, ничего!

Жасент выпрямилась, передернувшись от холода; с волос стекали капли воды, шарф намок, руки были в грязи.

– Поднимайся быстро, сейчас же! – ворчал сосед. – Что такого важного произойдет, если ты найдешь эту чертову сумку? Будь благоразумной – Эмму уже не вернуть.

– Может быть, сумка поможет мне узнать правду о смерти сестры! Или по крайней мере я найду хоть какое-то объяснение случившемуся.

Жасент снова принялась за безуспешные поиски, подстегиваемая своими собственными словами, – в ее сердце, помимо поселившихся в нем печали и боли, закралось страшное подозрение, с недавних пор не дающее ей покоя. «А что, если Эмма не покончила с собой? Ведь по пути из Роберваля в Сен-Прим она могла отказаться от своего намерения, особенно после того как она так близко подошла к нашему дому. Возможно даже, она видела свет в окнах нашего дома… Как же она могла не подумать о матери, которая любила ее больше всех на свете, больше Лорика, Сидони и меня, вместе взятых?»

Сен-Прим, улица Потвен, дом Пеллетье, тот же день, то же время

Коварный случай, который столь ловко играет человеческими судьбами, распорядился так, что как раз в это время Паком находился в сортире, расположенном, как было принято в то время, снаружи материнского дома, в глубине сада. Это деревянное строение, которое каждые пять лет не забывали перекрашивать в пастельный синий цвет, было одним из любимых его укрытий. Паком любил смотреть на небо сквозь небольшое ромбовидное отверстие в двери или же, как и этим утром, слушать, как барабанит по крыше дождь.

– Как мне тута спокойно и хорошо! – думал он, имитируя местный говор своего покойного отца.

Он не забыл проверить, плотно ли закрыта дверь на внутренний засов. Никто не должен был его беспокоить: он хотел внимательно рассмотреть свое найденное сокровище. Мать готовила обед на кухне, она еще долго не отойдет от плиты. «Мамочка будет недовольна!»

При этой мысли он захихикал. Паком сидел на краю соснового унитаза, который мать раз в неделю старательно вымывала жавелевой водой. Несмотря на свое слабоумие, он все же позаботился о том, чтобы опустить крышку, хоть неприятный запах почти его не беспокоил.

Лукаво прищурив глаза, он достал из холщовой хозяйственной сумки женскую белую кожаную сумочку с длинным ремешком и серебристой застежкой. Он несколько раз провел пальцами по мягкой коже. Паком не спешил исследовать содержимое своего клада: он хотел сполна насладиться радостью обладания, возможностью хранить свою находку втайне от всех.

«Это мое, мое, да, папа?»

Преждевременная смерть Иньяса Пеллетье, его отца, бывшего водопроводчика, очень повлияла на Пакома. Учитывая то, что рассудок Пакома был на уровне рассудка ребенка и каждая мысль давалась ему с трудом, видеть мучения своего любимого отца и защитника было для него страшным испытанием.

Душераздирающие крики Брижит, овдовевшей к сорока годам, ужасали его не меньше. Трагедия эта произошла, когда Паком был еще подростком.

– Тебе было четырнадцать, мой бедный Паком, когда умер твой отец! – настойчиво вбивала в его голову мать.

С тех пор прошло уже десять лет, но Паком все никак не взрослел. В своем аномальном развитии он оставался все тем же ребенком с неестественно крепким для него телосложением.

– Что вы хотите, он отстает в развитии, – говорила мама соседкам в присутствии сына. – Я долго рожала его. Когда доктор щипцами вынул его из меня, малыш был весь синий. Если бы не Матильда, его бы похоронили уже тогда. Это она спасла его.

– Он не более несчастен, чем все остальные, – отвечали Брижит. – К тому же этот крепыш всегда готов каждому подсобить.

Никакие слова не задевали Пакома – стоило ему их услышать, как он сразу же все забывал. Ему нравилась его жизнь. Большой гурман, он обожал лакомиться блюдами, которые готовила мать. Он был очень любопытным и часами бродил по округе, ожидая, пока кто-то попросит его об услуге.

– Какой у меня красивенький подарочек, – говорил себе Паком, улыбаясь.

Он уже не помнил, дала ли ему Эмма Клутье эту белую кожаную сумку. А может, он и украл ее, этот славный аксессуар милых девушек. Слабая память отказывалась возвращать его в туманный вечер на берегу озера.

В лихорадочном возбуждении он наконец открыл сумку и заглянул внутрь. Все было аккуратно разложено. Паком осторожно взял в руки губную помаду, придя в восторг от ее приятного запаха. Затем положил помаду обратно в сумку и достал разноцветный шелковый платок с обшитой зелеными нитками каемкой; он потер его о свою плохо выбритую щеку.

– Это тоже пахнет хорошо, – пробормотал он, убирая платок в сумку.

Без особого интереса он скользнул взглядом по металлическому ключу, велюровому кошельку, записной книжке с карандашом внутри. Затем предельно бережно он вытащил герметично закрытый алюминиевый тюбик.

– Конфетки для сна, – веско произнес он. – Их не нужно есть, если не хочешь спать.

Неожиданно в его мозгу пронеслась мысль, никак, однако, не задержавшаяся в его памяти. Она была подобна мимолетному дуновению ветерка, который лишь на долю секунды всполошил былинку. Но Жасент отдала бы многое, чтобы перехватить эту мысль, несмотря на зловещий смысл, таившийся в ней: «Это плохие конфеты, Паком, я не хочу тебе их давать».

Внезапно погрустнев (а грусть – это чувство, которого Паком всегда опасался), слабоумный встряхнул тюбик. Звук постукивающих в тюбике таблеток барбитала показался ему забавным – это развеяло его печаль.

– Смешно, ой как смешно! – развеселился он.

Снаружи послышался резкий голос матери. Она звала сына. Придя в ужас, он быстро убрал тюбик в сумочку Эммы, затем сунул ее в свою холщовую хозяйственную сумку и запрятал все под куртку.

– Паком, ты где? – кричала Брижит. – Покажись маме, разбойник! Мне нужны дрова для печки.

Для матери Паком оставался невинным ребенком. Он приоткрыл дверь сортира и рассмеялся:

– Я быстро, мама, иди домой. Я принесу тебе дров, много дров!

Мать ушла, вернувшись к печке, где на медленном огне жарились бобы с салом. Паком побежал к деревянному сараю, который находился на другом конце сада, и спрятал свое сокровище в старый ящик, заваленный тряпками и пожелтевшими газетами.

«Завтра я обязательно поем конфетки!» – пообещал он себе.

Сен-Прим, улица Лаберж, дом Фердинанда, тот же день

Жасент вернулась к дедушке подавленной. Она промокла с головы до пят. Сидони встретила ее упреками:

– Где ты была все это время? Чем ты была так занята?

– Нам нужно поговорить, я только переоденусь, – тихо ответила ей сестра. – Ты все поймешь.

Спустя несколько минут сестры уселись на кровати друг напротив друга в спальне на втором этаже. В доме было спокойно, везде царила глубокая тишина. Альберта еще спала; Фердинанд занимался своим курятником, где теперь находилась часть стада его зятя, остальные животные были заперты у Озиаса Руа. Шамплен и Лорик отправились на поиски сена.

Жасент, выглядевшая мешковато в старой одежде покойной бабушки Олимпии, вытирала полотенцем свои мокрые волосы.

– Я не могу в это поверить, – в третий раз произнесла Сидони, ошеломленная тем, что только что рассказала ей Жасент. – Эмма покончила с собой? Как мы могли догадаться, что она беременна, что она мучилась до такой степени, чтобы решиться на такое? Боже мой, мама никогда не должна об этом узнать, папа прав. Почему ты не сказала мне ни слова сегодня утром? Или вчера, в церкви?

– Согласись, у нас не было возможности побыть наедине и минутки.

– Допустим, однако сегодня, если бы я знала правду, я бы пошла с тобой на озеро. Нам обязательно нужно найти сумку Эммы, чтобы проверить, были у нее какие-то таблетки или нет.

Неожиданно побледнев, Сидони приложила руку ко рту, глаза ее расширились – казалось, она о чем-то глубоко задумалась, но через минуту заговорила снова:

– Пьер осмеливается утверждать, что это не он отец ребенка, которого ждала наша сестра. Я уверена, что он врет, Жасент. Господи, эта история действительно ужасна. И все же кое-что не дает мне покоя. Отказ от борьбы – это непохоже на Эмму. Характер у нее всегда был сильный – полная противоположность моему. Я вела себя с ней слишком мягко, часто потакала во всех ее любовных приключениях и тайных вылазках из дому… особенно после твоего отъезда в Монреаль. Ей в то время было шестнадцать. Ты думаешь, она лишилась невинности еще тогда? Она была такой юной!

– Мы никогда этого не узнаем, Сидони. И все же нередко девушки в таком возрасте уже выходят замуж. Вчера папа, прочитав письмо Эммы, назвал ее грешницей. По-моему, существуют грехи гораздо страшнее грехов плотских. Но ты пришла к тому же выводу, что и я: это и впрямь совсем не похоже на Эмму. Она могла написать прощальное письмо в порыве отчаяния, но через какое-то время изменить свое решение. Хотеть смерти – это одно, решиться на подобное – совсем другое, особенно в ее возрасте. Боже мой, сейчас я задаю себе столько вопросов… а может быть, доктор Гослен был прав?

– О чем ты?

– Сегодня утром он навестил меня у Матильды: советовал предупредить полицию, чтобы они провели вскрытие. Конечно же, я отказалась, потому что читала письмо Эммы, свидетельствующее о том, что она искала смерти. Я ни при каких обстоятельствах не могла рассказать ему о том, что мне известно.

Сестры обменялись тревожными взглядами. Они не знали, что делать дальше.

– Обсуждать это уже нет смысла, – вздохнула Сидони. – Мы знаем только одно: наша малышка Эмма оставила нас. Мы уже начинаем забывать о нашей сестренке, говоря о ней в прошедшем времени, в то время как она одиноко лежит там, внизу…

– Забывать? Никогда, Сидо! Тем хуже для папы. Я сейчас же пойду на почту, позвоню оттуда в полицию Роберваля. Если это будет необходимо, они начнут расследование.

В это мгновение дверь в комнату стремительно открылась – в проеме появился Шамплен, с побагровевшим от ярости лицом и выпученными глазами; вид у него был устрашающим.

– Я уже давно вас подслушиваю, – прошипел он. – Вам повезло, что мама еще спит, иначе она могла бы застукать вас за этой болтовней. Предупреждаю тебя, Жасент, если ты позвонишь в полицию или расскажешь кому-нибудь об этой истории с самоубийством, твоей ноги в нашем доме больше не будет. Я откажусь от тебя, у меня больше не будет дочери. Я потерял одну, могу потерять и другую. Здесь, в Сен-Приме, будет только одна версия смерти Эммы. Она утонула случайно, пытаясь добраться к дому своей семьи, семьи честной и уважаемой. На завтра заказана святая месса, и Эмму положат в благословенную землю. Сидони, тебя я тоже предупредил.

После этой тирады отец поднял сжатую в кулак мускулистую руку, словно угрожая дочерям подвергнуть их еще более серьезному наказанию, чем отцовское отречение.

– Вы поняли? – прошептал он, все еще опасаясь разбудить супругу.

– А если мне наплевать на нашу честь и на наш дом? – вызывающим тоном парировала Жасент. – Если я предпочитаю узнать правду, пусть даже из-за этого никогда больше не смогу быть со своей семьей?

– Это станет доказательством того, что у тебя нет сердца, что ты готова пожертвовать своей матерью, готова добить ее этой своей правдой. Подумай обо всем этом.

– Папа, я буду хранить тайну, – пообещала отцу Сидони. – Мама не вынесет, если память об Эмме будет очернена.

– Я тоже не хочу причинить маме боль. Ты победил, – вздохнула Жасент.

– И еще: спустись-ка вниз, убери свои вещи – они занимают всю кухню.

– Я сушила одежду, папа. Я хотела дойти до фермы пешком и промокла до нитки.

Отец недоверчиво прищурил веки, затем проворчал:

– Никогда не видел дождя, который был бы способен настолько промочить одежду.

Девушка поднялась и подошла к отцу, который был выше ее на голову:

– Я искала сумку Эммы в том месте, где Паком нашел ее тело. Жактанс привез меня на лодке, и я по пояс зашла в воду. Теперь ты доволен? Мне необходимо было знать, почему она умерла именно там, как она утонула. Я буду всю жизнь задавать себе эти вопросы, папа.

– Лучше бы ты поискала того подонка, который сделал ей ребенка! – пробурчал отец. – Если бы не он, ничего бы не случилось. Ладно, причешись как следует и спускайтесь, вы обе. Работник похоронного бюро привезет гроб во второй половине дня, после обеда. Нужно помочь вашему дедушке, он не очень хорошо себя чувствует.

Шамплен вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Жасент покачала головой, подавленная отцовской суровостью, побежденная его волей. У нее было странное ощущение того, будто она вернулась в детство, снова почувствовав себя той маленькой девочкой, которая не решается восстать против авторитета этого мужчины. Сидони подошла к сестре, нежно провела рукой по ее волосам.

– Он слышал не все, иначе упомянул бы Пьера, – прошептала она Жасент на ухо. – Ты еще любишь его, сестренка?

– Это уже неважно! Я упустила одну маленькую деталь: они с Эльфин Ганье скоро поженятся.

– И ты называешь это маленькой деталью? Ведь это значит, что он не соврал: он не смог бы одновременно встречаться и с Эльфин, и с Эммой, даже несмотря на свою репутацию ветреного донжуана!

– Не знаю. Мне все равно, Сидони. Пусть женится хоть на самом дьяволе; он заставил нашу сестренку страдать. В своем письме она говорит, что не хочет жить вдали от мужчины, которого любит.

– Я хотела бы прочитать его. Папа должен мне его показать… Или ты думаешь, он его уже сжег?

– Я в этом уверена. Честно говоря, после этой ужасной трагедии любовь внушает мне отвращение. Если у меня и оставались какие-то чувства к Пьеру, то все они испарились вчера вечером, в церкви, когда я увидела тело Эммы. Но это не укладывается в голове – отказаться от жизни по причине того, что тобой пренебрег мужчина! Как по мне, то это нелепость и такой поступок нельзя считать нормальным.

Сидони уклончиво пожала плечами. Жители Сен-Прима нахваливали мудрость и серьезность этой девушки. Никто еще не видел ее под руку с парнем. Будучи красивой, но обладая совсем не той красотой, что была у Жасент, она вызывала восхищение у всех холостяков в деревне, однако сама не обращала на них ни малейшего внимания. Сплетницы судачили, что она закончит свои дни в монастыре. И все же причина добродетельного поведения девушки крылась совсем в другом: до сих пор младшая Клутье еще не встретила мужчину, который пришелся бы ей по душе. Даже притягательный Пьер Дебьен оставлял ее равнодушной.

– Пойдем скорее помогать дедушке, – предложила она. – Теперь я уже не знаю, что и думать. Я хотела бы, чтобы Эмма воскресла, подобно Лазарю, и рассказала нам, что произошло. Ради нашей любимой мамы я пообещала отцу молчать, но, думаю, в моей жизни не будет больше ни единой спокойной минуты.

– Я знаю… Нам остается только смириться, Сидо. Может быть, я все себе надумала… В своем прощальном письме Эмма довольно четко все объяснила. Должно быть, она приехала сюда на такси, прошла вдоль озера, проглотила лекарства и отдалась на волю волн, будучи уверенной в том, что вскоре ее тело унесет вода. Свидетелей не было. Идем, нужно сказать правду хотя бы Лорику.

Взявшись за руки, сестры вышли из комнаты. Они даже не подозревали, что на соседней улице жил человек, который мог бы внести ясность в их мысли, но лишь при том маловероятном условии, если бы обладал здравой памятью. А пока Паком думал только о том, как с удовольствием проглотить приготовленные его матерью бобы со свининой.

Глава 4

Пьер Дебьен

Озеро Сен-Жан, тот же день

Деревянная моторная лодка плыла по озеру Сен-Жан, походившему теперь на разъяренное море из-за ветра, дождя и неустанно поднимающегося уровня воды, этой узницы плотин острова Малинь. Двое мужчин, сидящих в лодке, казавшейся ничтожно маленькой посреди этой угрюмо бурлящей вселенной, зачарованно и с некой долей почтения наблюдали за гневом природы. Одного из них звали Пьер Дебьен, другого – Дави.

Бывший жених Жасент решил в это воскресенье отправиться в Сен-Метод, где его ожидал все еще дающий уроки в Сен-Фелисьене отец, Ксавье Дебьен, который приехал на помощь к своему отцу, деду Пьера, почтенному Боромею Дебьену.

– Мы должны срочно эвакуировать стариков, женщин и детей. Если бы ты мог нам помочь! – такими были слова, с которыми Ксавье обратился к сыну во время их короткого телефонного разговора, постоянно прерываемого потрескиванием и шипением. Пьер ни минуты не колебался. Он не боялся опоздать на следующее утро на бумажную фабрику. Нужно было спешить на помощь, и он посчитал, что быстрее всего можно будет добраться до дома дедушки по озеру.

В то же утро он отправился к приятелю Дави, одному из своих рабочих, чтобы одолжить у того моторную лодку.

– Я поеду с тобой. Вдвоем мы сможем помочь многим, – тут же принял решение двадцатитрехлетний Дави. Его отец был англичанином, мать – ирландкой; результатом такого смешения кровей были веснушки, усеявшие всю его кожу, золотистого отлива кудри, невероятно голубые глаза и немного вздернутый нос. Несмотря на свое происхождение, он вырос в Квебеке и по-французски говорил бегло, с едва заметным акцентом.

– Спасибо, я этого не забуду. Хороший приятель в придачу к лодке – о таком я не мог и мечтать! – воскликнул растроганный Пьер.

Теперь они вместе боролись с непогодой. Лодка раскачивалась на пенящихся гребнями волнах, однако это не мешало двум друзьям переговариваться. Чтобы перекрыть шум мотора, им приходилось повышать голос.

– Ты познакомишься с моим дедушкой Боромеем! – говорил Пьер. – Он неординарный человек, просто живая энциклопедия. Как и отец, дедушка в свое время преподавал. А на обратном пути я хотел бы заехать в Сен-Прим – выразить соболезнования семье Клутье.

– А когда будут похороны? – спросил Дави, не раз видевший Эмму, которая довольно часто заезжала в Ривербенд. – Когда ты попросил меня одолжить тебе лодку, я подумал, что ты, наверное, хочешь поехать на похороны. Ведь тебе очень нравилась Эмма.

– Нет, я не поеду на похороны, – сказал Пьер. – К тому же я не взял с собой соответствующей одежды, – добавил он в качестве отговорки.

– Одежду можно у кого-то одолжить, Пьер! Ты должен пойти на кладбище, должен с ней попрощаться.

– Родители Эммы не знали, что у нас с ней была связь, иначе Шамплен Клутье заставил бы меня на ней жениться. Помнишь, я говорил тебе о ее сестре, Жасент? Вот с ней мы были помолвлены. Нет, я не буду желанным гостем на похоронах. Теперь я думаю, что лучше и не заезжать в Сен-Прим. Будет благоразумнее, если я просто отправлю письмо с соболезнованиями.

Пьер замолчал и, стиснув зубы, погрузился в свои мысли. В его глазах, казавшихся сейчас скорее серыми, нежели голубыми из-за проплывающих по небу туч, читалась боль. Пьера, так же, как и Жасент, жестокая смерть Эммы выбила из обыденной колеи, нарушила его жизненное равновесие, такое приятно монотонное, особенно в последние месяцы.

Пунктуальный, методичный, строгий с рабочими, но при этом никогда не злоупотребляющий своей властью, Пьер много трудился на фабрике. Дома же он следил за порядком и чистотой, сам готовил и убирал. Он немного читал перед сном, рано ложился и спал относительно спокойно. Последние два месяца он изредка разделял постель с Эльфин Ганье: она вполне удовлетворяла его чрезмерную чувственность. Когда она заговорила с ним о браке, он в первую очередь подумал о возможности лестного для него восхождения по социальной лестнице, а уж затем – и об избавлении от временами досаждающего одиночества. Но все это было до визита Жасент, до того переломного момента, когда она бросила ему в лицо эти оскорбительные слова, обвиняя его в смерти Эммы.

«В глубине души я надеялся, что однажды она вернется, бросится мне на шею, скажет, что передумала, что мы не можем жить друг без друга, – размышлял Пьер. – Я тысячу раз представлял себе нашу встречу и тысячу раз ошибался. А теперь она меня ненавидит и презирает. Если бы только я не сблизился с Эммой! Если бы мне удалось тогда отнестись к ней только как к младшей сестренке, которой запрещено касаться!»

– Эй, Пьер, да ты витаешь в облаках! – крикнул Дави. – Смотри, ты сбился с курса! Я подменю тебя, иначе нам никогда не добраться до Сен-Метода!

– Прости меня! Меня отвлекли тяжелые мысли. Мы с тобой хорошие друзья, Дави, и я могу признаться тебе: у меня нет повода собой гордиться.

– О чем это ты? Давай, говори начистоту, здесь тебя никто не услышит. Я не стану тебя осуждать.

– Я плохо обращаюсь с женщинами. Это происходит со мной уже не первый год, и, наверное, мне не под силу с этим совладать.

Дави, сидя впереди, обернулся и подмигнул другу:

– Серьезности в тебе мало, в этом ты прав. Сначала Жасент, потом Эмма, сейчас Эльфин… Лично мне хватило бы одной, для начала.

– Для начала чего? – усмехнулся Пьер.

– Ну… делать великие дела, – посмеиваясь, ответил Дави, имитируя квебекский акцент, что часто приводило Пьера в бешенство. – Я невинен, как…

Конец фразы унес порыв ветра, и Пьер скорчил смешную гримасу. Он иногда завидовал своему более спокойному другу. «Это мой недостаток, почти что мой крест! – молчаливо упрекал себя Пьер. – Вчера я не смог устоять перед Эльфин, несмотря на то что на сердце у меня было тяжело, ведь я только что узнал о смерти Эммы, только что вновь встретился с Жасент. Говорят, плоть слаба, но в моем случае это слишком мягко сказано».

– Мы подплываем к Робервалю, – произнес Дави. – Смотри, сколько домов окружено водой со всех сторон, и проклятые волны бьют в стены, точно как в Сен-Жероме! Боже мой, если дождь не прекратится, если компания «Дюк Прис» не откроет шлюзы плотин, город будет погребен под водой!

– Ты прав, черт возьми! Чего они ждут? Скольких жертв? – распалился Пьер. – Вперед, приятель, еще довольно далеко! Подниматься по Тикуапе – это то еще удовольствие!

– Это уж точно! Но если бы нам пришлось работать веслами – было бы еще хуже! Зато если бы мы гребли ими против течения, то накачали бы себе вот такие бицепсы! – засмеялся Дави. – Что ни говори, а мотор – отличное изобретение!

Друзья подмигнули друг другу; их лиц почти не было видно под капюшонами дождевых плащей. Дави бросил последний взгляд на ушедшую под воду набережную Роберваля, на корабли, оставленные на волю волн у причала.

«В чем Пьер не прав, – подумал рабочий, – так это в том, что водит своих девушек в постель до свадьбы! Он все-таки чертов везунчик: пока что ни одна от него не забеременела, иначе у него на пальце уже блестело бы обручальное кольцо! Однако надо отдать ему должное – он выбирает только красавиц».

Жасент он видел лишь на фотографии, но с Эммой был знаком лично, а в прошлом месяце познакомился и с Эльфин. О таких девушках можно только мечтать! Особенно ему нравилась Эмма – ее веселый нрав, кокетливое личико и пухлые губки, которые она всегда подводила красным. Когда Дави узнал о ее смерти, то не смог сдержать слез и, не стыдясь, разрыдался прямо в присутствии Пьера.

– Господи! Она утонула! – Дави был в отчаянии.

Как и Эльфин, он, конечно, не знал о том, что это было самоубийство. Пьер инстинктивно хранил эту ужасную тайну, имея все основания предполагать, что и семья Клутье поступит так же. Для ревностных католиков факт лишения себя жизни заслуживает серьезного порицания, а Церковь считает самоубийство тяжким грехом, за исключением случаев, когда его совершает безумец.

«Должно быть, Эммой тогда овладело невероятное отчаяние и она не смогла справиться со своей болью», – подумал Пьер, снедаемый чувством вины…

После ухода Эльфин в тот вечер, когда он узнал о смерти Эммы, Пьер дал волю своей печали и угрызениям совести – он напился, злясь на себя, а заодно и на весь мир.

Затем полночи он, словно в лихорадке, вспоминал лучшие мгновения, проведенные с Жасент, благословенное время помолвки, когда они часто, рука об руку, прогуливались по деревне в сопровождении Лорика и Сидони.

– Могли бы вы оставить нас ненадолго? – обращалась к ним Жасент.

– Что же, как всегда, – смеясь, отвечал Лорик.

Тогда они наслаждались присутствием друг друга под сенью кленов, опьяненные пылкими объятиями тесно прижатых тел, жадные до страстных поцелуев и теряющие от них рассудок. Сколько раз Жасент чуть было не уступала его мольбам, но в последний момент, когда его рука уже добиралась до заветной цели, передумывала?

– После свадьбы у тебя будет полная свобода, – кокетливо говорила она, в утешение одаривая Пьера веселой улыбкой.

Они так любили друг друга, между ними была такая душевная близость, что Пьер ни на миг не усомнился в обещаниях, которыми они обменивались. Поэтому разочарование оказалось еще более жестоким. Не в силах бороться с бессонницей, он задавал себе один и тот же вопрос: в чем была настоящая причина отказа Жасент? И не мог найти ответа. Тогда он понял, какую печальную роль сыграла в его судьбе Эмма. «Я мстил, – терзал себя Пьер. – Изначально я этого не осознавал, но в тот день, когда Эмма призналась, что написала Жасент о наших отношениях, я испытал странное удовлетворение. Я последний из негодяев: я надеялся, что смогу вызвать ревность обожаемой мной женщины, воспользовавшись ее сестрой, восемнадцатилетней девушкой».

Он не признавал за собой ни одного смягчающего его вину обстоятельства, совершенно забыв о том, до какой степени его поразило тогда поведение самой Эммы.

Первый раз повзрослевшую Эмму он случайно встретил в ресторане «Арвида», весьма популярном среди любителей потанцевать под джазовою музыку. Юная девушка сидела за столиком с тремя мужчинами его возраста, и уже это показалось ему странным. Заметив на себе его взгляд, она сразу же оставила своих кавалеров и подошла к нему. Стояло лето, на ней было легкое платьице. Руки были оголены, дешевая цепочка спускалась на грудь. Он сразу же ощутил чувственный призыв, исходящий от ее тела, возбужденного алкоголем и танцами. Уже тогда Пьер понял, что она выросла полной противоположностью своих старших сестер, что ее не особо заботили добродетель и репутация, что она была одержима физической близостью.

В тот же вечер она ему отдалась. Отдалась лихорадочно и удивительно смело – немногие девушки проявляют такую уверенность в постели.

– Я знала, что рано или поздно с нами это случится, – заверила она Пьера, после того как все произошло. – Это был только вопрос времени.

Все это Пьер вспоминал, лежа на диване, на котором всего несколько часов назад нежилась Эльфин. Однако вскоре он погрузился в беспокойный сон. Первое, что пришло ему на ум после пробуждения, – мысль о словах Жасент. Она должна была ему поверить – он никогда не оставил бы Эмму беременной, не он отец ребенка, которого она носила.

«Тогда кто же?..»

Этот вопрос не давал ему покоя и теперь, когда по его лицу хлестал ледяной дождь, а руки окоченели от холода. Вокруг него бушевало озеро, его мрачные зыбкие волны таили в себе угрозу.

– Знаешь, Дави, – внезапно произнес Пьер, – когда-то я пообещал пересечь наше озеро вплавь[8]. Пора потренироваться.

– Ты с ума сошел? Ты не сможешь!

– Посмотрим. Веди лодку прямо за мной, на случай если я потеряю сознание.

На лице Пьера заиграла лукавая улыбка. В то утро, когда они с Жасент впервые поцеловались, он пообещал ей, что однажды совершит подобный подвиг.

Сен-Метод, тот же день

Стоя в большой лодке, фотограф Мари-Кристин Бернар делала снимки Сен-Метода. Ей важно было запечатлеть каждую сцену, и жители деревни охотно позировали ей, утешаясь мыслями о том, что их несчастьям будут доказательства. Ничто не ускользало от ее объектива: мужчины, прячущие своих овец в плоскодонные лодочки, по очереди перенося каждое животное на руках; стоящая на крыльце вместе со своими детьми женщина с почерневшим от горя лицом и безумным взглядом, ожидающая нового подъема воды… Дома́, бо́льшую часть которых уже покинули жители, походили на одинокие островки.

– Отсюда нужно всех эвакуировать, – сказал мужчина, управляющий лодкой. – Обо всем, что тут происходит, вы напишете в газете.

– Конечно, я сделала заметки, которые передам главному редактору. Я очень рада, что он отправил меня сюда, все это просто невероятно. Фактически я выполняю работу журналиста. Ввиду происходящих событий нужно успевать на всех фронтах.

Мари-Кристин замолчала: ей надо было сфотографировать подростков, возившихся возле лодки. Стоя в воде, один из них держал за веревку черно-белую корову.

– Где укроются жители Сен-Метода? – взволнованно спросила она.

– Где смогут, черт подери! Может, у знакомых или родственников в Сент-Эдвиже и Сен-Фелисьене.

Журналистка повернулась к мужчине спиной, и он посмотрел на нее оценивающе. Несмотря на практичную одежду, соответствующую погоде, – непромокаемый плащ и сапоги, – женщина, на его взгляд, явно была горожанкой. Причем невероятно хорошенькой – со светлыми, собранными на затылке волосами, чуть вздернутым носиком и большими глазами довольно необычного цвета: зеленого с золотисто-карими вкраплениями.

– Это настоящая трагедия! – воскликнула она. – Я интересовалась наводнениями 1926 года, но это… такого я и представить не могла.

В этот момент ее внимание привлекло необычное зрелище. Две лодки подъехали к дому, на крыльце которого, восседая в своем кресле-качалке, активно жестикулировал какой-то старик с белыми как снег волосами.

– Я не уеду отсюда! – кричал он людям в лодках, пока те швартовались.

Мари-Кристин прекратила снимать, продолжая наблюдать за развитием событий: Пьер и Дави (а это были они) наконец добрались до Сен-Метода, однако сначала Ксавье Дебьен, а затем и знаменитый дедушка Боромей встретили молодых людей прохладно.

– Я ждал тебя раньше, Пьер! – сказал Ксавье Дебьен, мужчина с седоватой бородкой; на нем были костюм и шляпа. – Уже почти время ужина.

– Мне жаль, папа, добраться сюда оказалось сложнее, чем мы думали: по озеру плавают огромные ветки, деревья… да еще и это течение.

Дави решил не вмешиваться. Боромей Дебьен с высокомерным видом закурил свою трубку. Выдохнув клуб дыма, он заявил:

– Не стоило тебя беспокоить, Пьер. Я наблюдал за другими домами: вода не поднимается до второго этажа. Поэтому я никуда отсюда не уеду. Я поднял наверх в свою комнату переносную печку, сало, яйца и бутылочку карибу. Я готов выдержать осаду.

– Отец, будь же благоразумен! – вспылил Ксавье. – Я приехал за тобой. А Пьера я попросил приехать, чтобы он помог перенести некоторые твои вещи. Могу тебя огорчить: вода еще поднимется. Эвакуация обязательна, мэр лично сообщил мне это.

– Все это вздор, сынок. Но раз уж вы все приехали и семья в сборе, приглашаю всех остаться у меня на ночь.

– Ну же, дедушка, благоразумнее будет уехать, – мягко настаивал Пьер. – Тебе будет спокойнее в Сен-Фелисьене.

– А как же мои кошки? – жаловался старик. – Что с ними будет, моими маленькими, если я уеду? Несчастные создания, я запер их на чердаке. Послушай, как они там мяукают!

– К черту твоих кошек! – проворчал Ксавье Дебьен. – Даже если ты какое-то время продержишься на втором этаже, земля будет непригодна к возделыванию, когда вода спадет. Не будет больше огорода, не будет твердой почвы! Пока они не откроют плотины на Гранд-Дешарж, наводнение будет продолжаться! Нам нужно молить Господа о том, чтобы он послал в головы директоров компаний хоть одну светлую мысль!

Пьер подошел к дедушке; на ступеньки крыльца набегали небольшие волны. Внук нежно постучал старика по плечу, затем скрутил себе сигарету.

– Погляди-ка! – внезапно оживился Боромей. – Твоя прекрасная блондинка!

Услышав его возглас, Пьер подумал, что дедушка имеет в виду стоящую в лодке с фотоаппаратом в руке молодую женщину, которую он заметил еще раньше. Но он опешил, узнав белый шарф, повязанный на светлых, почти золотистых волосах с рыжеватым отливом: в проплывающей мимо большой моторной лодке была Жасент. Управлял лодкой один из врачей Сен-Метода.

– Вы еще не поженились? – лукаво спросил старик. – Поторопитесь, а то я не успею повеселиться на вашей свадьбе: вы похороните меня раньше.

Со времени начала работы в Ривербенде Пьер приезжал в Сен-Метод только на Новый год, вместе с отцом, с которым отмечал Рождество. Все остальное время он довольствовался перепиской с дедушкой, по правде говоря, тоже довольно нерегулярной.

– Я думал, дедушка, что писал тебе: мы с Жасент расстались.

– Я не помню… Вот незадача! Как жаль! Почему же она здесь?

– Думаю, кому-то из местных понадобились врач с медсестрой, – пробормотал Пьер – он задавал себе тот же вопрос.

Моторная лодка тем временем продолжала свой путь по реке, увозя Жасент и оставляя позади серебристый след в виде буквы V.

– Кажется, они направляются к ферме Плурдов, – сказал Ксавье Дебьен.

– Молодая женщина, что живет там, должна рожать через две недели, – заметил Боромей. – Судя по всему, малыш решил появиться на свет чуть раньше!

Мари-Кристин Бернар, находившаяся в этот момент в другой лодке на довольно большом расстоянии, терпеливо выжидала. Наконец она окликнула мужчин, помахав им рукой:

– Господа, не позволите ли вы мне запечатлеть вас четверых?

– Хорошо, но сначала подплывите ближе! – ответил Ксавье. – Вам же нужны доказательства того, с чем нам приходится бороться.

Он был убежденным противником лихорадки прогресса, охватившей некоторых его соотечественников, также его возмущало злоупотребление властью американских компаний, которые приняли решение построить гидроэлектростанцию на Иль-Малине. Будучи выходцем из семьи колонистов, он и представить себе не мог, как можно ради использования энергии воды уничтожить прекрасные пахотные земли фермеров.

– Край Лак-Сен-Жан перестал быть житницей Квебека, – громко добавил он.

Журналистка согласилась с его словами, так как знала толк в этом вопросе. Она смогла получить доступ ко многим официальным документам, а также к статьям двухгодичной давности, касающимся, в частности, борьбы Онезима Трамблея[9], земледельца из Сен-Жерома, против компании «Дюк Прис».

Рулевой направил лодку к дому старика. Пьер же, словно выпав из реальности, не мог оторвать взгляд от лодки, в которой удалялась Жасент. С бешено бьющимся сердцем он ощущал пропасть, которая отныне их разделяла. Должно быть, из-за гибели Эммы она его ненавидит, да и из-за визита Эльфин в Ривербенд тоже. Увивающийся за Жасент Валлас Ганье уже наверняка позаботился о том, чтобы рассказать ей об их с Эльфин помолвке.

«А кто бы не хотел взять ее себе в жены? – размышлял он. – Меня преследует ее тело, ее поцелуи, ее исступленная страсть! Только ее я по-настоящему любил, только с ней понял, что значат выражения: две души, слившиеся воедино; достойное рая наслаждение; необыкновенная радость, превышающая всякое наслаждение».

* * *

Жасент старалась взять себя в руки: при виде Пьера на крыльце Боромея Дебьена у нее перехватило дыхание, как от резкого удара в солнечное сплетение. Побледнев и тяжело дыша, она склонила голову, оказавшись во власти необъяснимого недомогания.

– Мадемуазель Клутье, вам нехорошо? – спросил доктор Аделяр Ланжелье, пятидесятивосьмилетний мужчина с седой бородой.

– Должно быть, меня укачало, – солгала Жасент. – Я не привыкла к поездкам в лодке, тем более в таких условиях. Ваша лодка чересчур современна и быстроходна.

– Разрешите еще раз извиниться перед вами. Я побеспокоил вас в день траура, оторвал от семьи, которой сейчас так нужна ваша поддержка. Господи, я ни на минуту не перестаю думать о вашей младшей сестре. Умереть в девятнадцать лет – как же это несправедливо!

– Не вините себя, доктор! Я предпочитаю работать, приносить людям пользу. Часы, которые мы проводим у изголовья умерших, кажутся бесконечными, и пережить их крайне сложно.

В появлении Жасент в Сен-Методе не было ничего необычного, даже несмотря на то, что в ее пребывание здесь вмешался случай. Доктор Ланжелье, владелец новейшей моторной лодки, подвез одного мальчугана с матерью до Роберваля. У ребенка был туберкулез легких, и его состояние требовало срочной госпитализации. Доктор воспользовался поездкой, чтобы закупить нужные медикаменты в городской аптеке.

На обратном пути он остановился в Сен-Приме, недалеко от фермы Клутье. К счастью, на нем были высокие каучуковые резиновые сапоги, поэтому он без особого труда смог зайти на ужин к мэру городка – тот был его приятелем. Мужчины говорили о наводнениях, о грядущих убытках, об отношении правительства к сложившейся ситуации, словом, обо всем, что интересовало всех жителей края, вплоть до самого Квебека. Перед уходом Ланжелье позвонил супруге – подвал их дома, расположенного на некотором расстоянии от реки, был полностью затоплен, но само жилище оставалось нетронутым.

От жены он узнал, что одна из жительниц Сен-Метода вечером должна рожать. Речь шла о супруге одного из скотоводов, занимающегося разведением коров: тот погнал стадо в соседнюю деревушку Норманден, подальше от наступающей воды. Его жена на сносях отправила двенадцатилетнего сына за медицинской помощью.

– А еще старушка Ортанс упала, расшибла себе лоб, – добавила супруга Ланжелье, помогающая мужу с записями пациентов. – Следовало бы зашить рану, она довольно серьезная.

– Боже, мне нужна будет помощь, я же не могу разорваться на части! – сетовал доктор.

Тогда-то мэр и рассказал доктору о Жасент Клутье, дипломированной медсестре, работающей в больнице Роберваля.

– Здесь она пребывает в краткосрочном отпуске – завтра хоронят ее младшую сестру Эмму. Бедняжка утонула в озере. Идемте, я подброшу вас до улицы Лаберж. Вся семья собралась сейчас у Фердинанда Лавиолетта, их дедушки.

Жасент мыла посуду после семейного ужина. Она немедленно согласилась сопровождать доктора. Сидони сменила ее у раковины, Лорик нашел где-то белый платок, заменивший Жасент колпак медсестры. Заботясь о своей репутации, Шамплен не решился возразить.

Уже стоя на пороге дома, Жасент посоветовала отцу:

– Папа, ко времени положения в гроб мама точно проснется. Если она по-прежнему будет отрицать реальность, скажи ей, что это кровать для Эммы, так ей будет удобнее спать. В любом случае с ней нужно быть мягким и терпеливым.

– Мы сделаем все, что нужно, – ответил отец, приутихнув в присутствии мэра и доктора – представительность этих мужчин явно смущала его.

Это были интеллигентные и довольно состоятельные господа.

Два часа спустя моторная лодка уже лавировала по затопленным улицам Сен-Метода. В местах, где уровень воды был не очень высоким, Ланжелье снимал мотор и садился за весла.

«Пьер тоже здесь! Но это и неудивительно, ему нужно помочь перевезти дедушку Боромея», – думала Жасент, поднимаясь по ступенькам вслед за доктором.

Со второго этажа доносились оглушительные крики. Они прошли первый этаж; вода доходила до щиколоток.

– Господи, эти люди должны были еще вчера покинуть дом! – ворчал доктор. – Муж предпочел заниматься коровами, оставив жену с двенадцатилетним сыном!

– Думаю, в своей комнате этой женщине ничего не угрожает, – ответила Жасент. – Люди не хотят покидать свои жилища, доказательство этому я видела в Робервале. Они не могут забрать с собой все свои вещи, к тому же они боятся того, что в пути их обчистят… Каждый надеется, что эта паника продлится недолго, что озеро вскоре отступит.

– Когда же? Ничто не указывает на то, что вода собирается убывать!

– Здесь кто-то есть? – услышали они голос, исполненный боли. – Господи, доктор, это вы? Входите же!

Одна из дверей на лестничной площадке была приоткрыта. Врач с медсестрой оказались перед двуспальной кроватью, на которой стонала роженица. Лицо ее было покрыто красными пятнами, из глаз текли слезы, а руки были сложены на животе, который, несмотря на скрывающие его покрывала, был заметно круглым.

– Спасибо тебе, Господи, – прошептала женщина. – Я уж думала, что никто не придет. Мне так страшно… Эта барышня с вами?

– Не беспокойтесь, это дипломированная медсестра.

– Доктор, у меня отошли воды. Боли частые и очень сильные. А где мой сын?.. Вы его не видели? Он взял нашу лошадь. Я так волнуюсь за него!

– Вы были бы в безопасности, мадам Плурд, если бы следовали всем рекомендациям нашего мэра. Вам нужно было уехать из дому, особенно учитывая ваше положение.

Женщина обиженно нахмурилась, однако новые схватки заставили ее закричать:

– Мне больно, доктор, жуткая боль! Мадемуазель, ребенок скоро родится, нужна горячая вода и тазик. Белье здесь, на столе.

– Я обо всем позабочусь, мадам, не волнуйтесь! – мягко ответила Жасент. – Ах, кажется, я услышала лошадиное ржание. Думаю, это вернулся ваш сын. Как его зовут?

– Жюль. Если вам понадобится помощь, обратитесь к нему, он ловкий парень.

А упомянутый Жюль уже яростно барабанил в дверь. Мальчик следовал указаниям, которые дала ему мать, не решаясь ворваться в ее комнату. К нему вышла высокая и очень красивая молодая женщина.

– Здравствуйте, мадам. Ребенок уже родился?

– Нет, мальчик мой, пока нет, но до наступления ночи он появится на свет. Ты можешь сказать мне, где и как можно нагреть воду? Мне понадобятся миска и большой таз.

Жюль озабоченно почесал свою темную шевелюру.

– Ну… печка внизу. Утром ее не растапливали, кухню затопило. Мама думала, что получится быстро уехать отсюда. А потом у нее начались боли.

– У вас есть спиртовка?

– Да, я спущусь поискать ее, заодно возьму миски.

– Большое спасибо. И не волнуйся, с твоей мамой доктор, а я медсестра.

– Хорошо, мадам, я побегу.

* * *

Пьер находился всего в нескольких шагах от фермы Плурдов. Он все не мог решить, как ему поступить. Отец с дедушкой на первом этаже упаковывали троих дедушкиных котов в ящик. Им помогал Дави: парень очень хотел быть полезным. Боромей Дебьен наконец согласился пожить какое-то время у сына.

«Ох уж этот дедуля! – думал Пьер. – Он не соглашался только для видимости, хотел, чтобы его хорошо попросили, строил из себя храбреца! Теперь он будет рад помучить папу своими капризами».

От этой мысли он расплылся в улыбке. Пьер посмотрел на лодку отца, мерно колышущуюся на воде у крыльца. Он сгорал от желания увидеть Жасент, попытаться с ней поговорить, но боялся помешать ей. Не понимая до конца, что она делала в компании доктора из Сен-Метода, он пришел к выводу, что она сопровождала его в качестве медсестры. «Все-таки странно, что она не осталась в Сен-Приме с родными», – подумал он.

Однако он видел в этом хороший знак: это значило, что они могли бы встретиться в деревне и он попытался бы заговорить с ней, доказать ей свои добрые намерения.

– Мсье? – окликнул его женский голос.

Пьер отбросил сигарету и поднял голову. Мимо дома шла журналистка, которая пять минут назад фотографировала их. Женщина присела на одну из лавок лодки.

– Пожилой господин решился наконец уехать? – спросила она, мягко посмеиваясь.

– Да, но нам нужно взять с собой еще его котов.

– Я это сразу поняла. Он так за ними убивался.

– Не волнуйтесь на этот счет… Впрочем, в вашей профессии нужно быть любопытным, всегда находиться в состоянии готовности.

Журналистка восприняла замечание Пьера как упрек. Ее большие зеленые глаза с золотым отливом потемнели.

– Люди имеют право на информацию, особенно те, кто страдает от несправедливости, – вздохнула она.

Пьер нашел ее очень красивой. Мысленно он сравнивал ее с Жасент: это было его манией. Со своей стороны Мари-Кристин видела перед собой привлекательного мужчину, наделенного редкостным обаянием в силу своего мечтательного взгляда и приятного голоса.

– Когда я сюда приехала, в мэрии я узнала, что в Сен-Приме уже есть первая жертва наводнения, – сказала она. – Молодая девушка девятнадцати лет. Я думаю, эта ужасная трагедия ляжет в основу моей статьи.

– Нет, я не советую вам этого делать! – воскликнул Пьер. – Я хорошо знаю эту семью. Я знал и девушку. Не стоит спекулировать на ее смерти.

Ошеломленная такой внезапной вспыльчивостью мужчины, Мари-Кристин раздраженно ответила:

– Какая же это спекуляция, мсье? Вы плохо осведомлены: вчера вечером отец девушки позвонил моему главному редактору. Он желает, чтобы эта информация распространилась, ибо убежден, что его дочь стала жертвой поднятия воды в озере.

Пьер удивился – из слов журналистки он заключил, что Шамплен Клутье не знал ничего о настоящей причине смерти Эммы. Необходимость разговора с Жасент стала еще более острой.

Появление Дави положило конец их беседе. Друг Пьера настолько был нагружен деревянными ящиками, из которых раздавалось жалобное мяуканье, что почти на ощупь пробирался к крыльцу.

– Стой, иначе свалишься в воду!

Следом вышел Ксавье, в руках у него был чемодан. Боромей показался последним; на нем были пальто и шерстяная шапка.

– Беру вас в свидетельницы, красавица! – воскликнул старик, чрезвычайно бойкий для своих восьмидесяти четырех лет. – Меня силой увозят из дома.

– Дай человеку спокойно работать, папа, – проворчал Ксавье. – Не будем мешкать. Пьер, иди-ка сюда, помоги мне. Этот чемодан весит целую тонну.

– Желаю вам удачи, мсье. До свидания! – прокричала им журналистка.

– Не переживай, Боромей! – добавил мужчина из лодки. – Ты еще тут не самый несчастный.

– Сен-Фелисьену тоже грозит опасность! – негодовал Ксавье. – Не знаю даже, смогут ли мои ученики прийти завтра на занятия.

Мужчины обменялись еще несколькими фразами, но Пьер уже ничего не слышал. Он думал только об одном: ему хотелось встретиться с Жасент, сказать ей, как он ее любит, заверить в том, что, если понадобится, он будет ждать ее не один год. Эльфин Ганье ничего для него не значит, он мог свято поклясться в этом Жасент.

– Что будем делать дальше? – осведомился Дави.

– У меня есть еще вещи, которые нужно увезти, – ответил Боромей. – Пьерро, поднимись наверх, забери мой аккордеон. Еще я хочу забрать с собой кресло-качалку. Всегда курю в нем свою трубку. Тащите в лодку и его, ребята.

После короткого затишья снова полил дождь. Зеленоглазая журналистка уложила свой фотоаппарат в дорожную сумку и раскрыла зонтик, в то время как лодка, на которой она приплыла в Сен-Метод, все удалялась.

– Дави, – прошептал Пьер на ухо другу, – ты мог бы поехать с моим отцом? Я догоню вас чуть позже. Я хотел бы подождать возвращения доктора: так у меня будет шанс перекинуться с Жасент парой-тройкой слов.

– Ну ты и чудной! Если там проходят роды, доктор вернется еще не скоро.

– Иногда все происходит быстро. В худшем случае я проедусь на лодке к ферме Плурдов, предложу им свою помощь. Они же не оставят там эту женщину с новорожденным!

– Поступай, как считаешь нужным, – миролюбиво ответил Дави. – Но договорись для начала с отцом. Я думаю, ему твоя затея совсем не понравится.

* * *

В шесть часов вечера Антуанетта Плурд произвела на свет чудного мальчика; роды прошли довольно быстро и без осложнений.

– Мой муж будет очень доволен, – радовалась роженица; ее лоб был влажным, в глазах светилась гордость. – Он хотел еще одного мальчика.

– В таком случае ему было бы неплохо поторопиться, – отрезал доктор Ланжелье. – Мадам, я не могу оставить вас здесь. Будет лучше отвезти вас в мой кабинет.

– Но муж не будет знать, где я нахожусь!

– Я скажу ему, мама! – прозвенел голос Жюля, который с восхищением смотрел на розовое тельце своего светловолосого младшего братика. – Я подожду его. К тому же я не могу бросить нашу лошадь, вода в амбаре уже по колено!

– Ты не можешь остаться один, Жюль, – заявила Жасент. – Это опасно, некоторые здания уже рушатся из-за потока воды.

– Нам это не грозит, – ухмыльнулся подросток. – Папа построил очень крепкий дом!

Доктор сокрушенно вздохнул – он думал о мадемуазель Ортанс, продавщице галантереи, разбившей лоб, – нужно было зашить ей рану. Естественно, о роженице нужно было позаботиться в первую очередь, но и о торговке, шестидесятилетней и весьма сварливой женщине, тоже не следовало забывать.

– Лошадью займется твой отец, когда вернется домой, – отрезал он. – Перевезти твою матушку на лодке – уже нелегкая задача. Слава богу, что ее состояние это позволяет.

Жасент поддержала доктора. Ассистируя ему и умело успокаивая при этом роженицу, Жасент на какое-то время смогла отвлечься от сумятицы, царящей в ее душе. Однако передышка оказалась короткой: крики младенца остро напомнили ей о трагедии, случившейся с ее сестрой. Эмма носила в себе ребенка, невинное существо, которое она принесла в жертву на алтарь неразделенной любви.

«Как же это замечательно – дарить жизнь! – размышляла она. – Рождение ребенка всегда очаровывает меня: тело женщины оживает, порождая новую жизнь, концентрирует все свои силы на таинственной работе и наконец разверзается, чтобы эта новая жизнь увидела свет! Чудесный младенец, полностью зависящий от взрослых… Он подрастает, и вот это уже обворожительный мальчик или очаровательная девочка, глядишь – и уже взрослый, готовый любить и заводить своих детей, или же наоборот, человек, подверженный пагубным страстям…»

Она вспомнила, как ее мать, лежа на кровати, баюкала маленькую Эмму, прижимая девочку к своей полной груди. По щекам Жасент текли слезы, но она не чувствовала этого. Жюль протянул девушке носовой платок сомнительной чистоты.

– Почему вы плачете, мадемуазель? – тихо спросил мальчик.

– Жюль, такие вопросы задавать невежливо, – вмешалась Антуанетта Плурд.

Доктор успел рассказать роженице о несчастье, постигшем семью Жасент: он воспользовался моментом, пока медсестра спускалась вниз вылить содержимое тазика.

– Мне просто грустно, – ответила Жюлю Жасент, – и я очень растрогана. Мадам, как вы назовете мальчика?

– Почему бы не назвать его Моисеем? – предложил Ланжелье. – Это было бы очень символично – Моисей, спасающий народ от потопа.

– Да, красивое имя! – обрадовалась мать. – Но, доктор, мне очень неловко находиться у вас! Мне нужно перевезти белье и вещи малыша! Когда Казимир вернется, он будет очень разочарован моим отсутствием.

– Разочарован? – воскликнул доктор в нетерпении. – Но почему? Потому что у него родился долгожданный сын, потому что вы хорошо и бодро себя чувствуете? Вы не можете оставаться здесь, мадам Плурд. Как же мне вас в этом убедить? Скорей всего, уже завтра у вашей лестницы будет полно воды! А вы сейчас нуждаетесь в отдыхе и теплой еде!

– Но куда же нам податься? Поблизости у нас нет никого из знакомых. Казимир купил этот участок более десяти лет назад. Раньше мы жили недалеко от Квебека. Мой муж так тяжело работал, чтобы вырубить лес и обработать землю! Он построил дом своими руками. Поначалу мы с ним спали под холщовым навесом, как дикари!

– Мне очень жаль, мадам, но я думаю, что пострадают многие фермы, расположенные вблизи озера Сен-Жан. С тех пор как построили плотины, тысячи гектаров земли стали непригодными под пахоту.

– Ваши слова пугают меня, доктор. Но ведь правительство обязано возместить нам ущерб!

– Только если вам удастся доказать, что повреждения нанесены именно вследствие наводнения, – уточнил Ланжелье. – Проверять это будут землемеры, как и два года назад.

Жасент и Жюль слушали этот разговор, но воспринимали его по-разному. Девушка оставалась почти равнодушной: подобные споры утомили ее; ребенок же, понимая, какие трудности придется теперь пережить родителям, чувствовал, как в нем зарождается паника.

– Как бы там ни было, нужно оставаться оптимистами, – отрезал доктор. – Хватит разговоров: оставить вас на волю наводнения я не могу. Мадемуазель Клутье, вы возьмете ребенка. Я же помогу мадам Плурд спуститься. А ты, мальчик мой, понесешь все то, что понадобится твоей маме. Ты ведь умеешь складывать чемоданы?

– Да, мсье! А как же наша лошадь? Папа поручил мне отвезти ее в деревню. Может быть, у вас есть какое-то помещение, куда не доходит вода?

– Позади моего дома есть небольшой деревянный сарай, но с утра вода, должно быть, уже успела туда проникнуть. Тем хуже для животного! Не привязывай ее, лошадь сама найдет, где лучше укрыться.

– Но я никогда не смогу так поступить! – пробормотал Жюль, готовый расплакаться. – Лучше я поеду верхом, пока она еще может идти. Нам нужно на север, в лес – он далеко от реки.

Мальчик пулей вылетел из комнаты, сбегая по лестнице. Жасент бросилась вслед за ним:

– Жюль, вернись, это опасно…

– Не беспокойтесь, мадемуазель! Пока! – послышалось в ответ.

Уставшая и в то же время раздраженная Жасент присела на ступеньку. Жюль вскоре вернулся – ему нужно было переодеть штаны и обуть другие ботинки, потому что вода на первом этаже доходила ему уже до середины бедер. Чтобы добраться до чулана, ему пришлось бороться с сильным течением. «Он хотя бы умеет плавать?» – в волнении спрашивала себя Жасент.

Все смешалось в ее сознании: черные глаза Матильды, мордоворот Гослен, ангельское личико Эммы, застывшее в смертельной маске, ее неудачное путешествие в лодке с Жактансом и Пьер, снова Пьер! Сейчас он тоже в Сен-Методе, менее чем в километре от нее. Внезапно в этом хаосе образов в голове у нее промелькнуло смутное воспоминание. Это было три года назад, во время праздников. Радуясь своей помолвке, влюбленные решили навестить дедушку Боромея.

«Я испекла тогда торт, а Пьер купил бутылку хорошего вина. Падал снег. Мы на санях добирались из Сен-Прима, нас вез славный Звонок. Ох! Мы совсем не спешили и целовались каждую минуту! Как Боромей был счастлив! Он играл нам на аккордеоне, и мы танцевали вокруг его кресла…»

– Мадемуазель Клутье! – позвал ее Ланжелье. – Не будем задерживаться, мадам Плурд считает, что с ее сыном все будет в порядке.

Доктор стоял на лестничной площадке. Жасент быстро встала и поднялась по лестнице.

– Может быть, есть другой выход, – нерешительно произнесла она. – Езжайте, доктор! Вам нужно позаботиться о женщине с разбитым лбом! Я могу остаться на ночь и присмотреть за Антуанеттой. Дом ведь не рухнет! Я могу приготовить ей поесть и поменять младенцу пеленки.

– Но мы же договаривались, что до наступления ночи я отвезу вас в Сен-Прим! – удивился доктор. – Вашим родителям это не понравится! Я заметил недовольное выражение лица вашего отца, уже когда приехал за вами.

– Но чем я смогу им помочь? Воскресить сестру я не в силах, к тому же там будут Сидони, моя старшая сестра, и мой брат Лорик. А вы отвезете меня домой завтра. Похороны состоятся в первой половине дня.

Доктор подозрительно посмотрел на Жасент, догадываясь, что она по какой-то причине не хочет находиться рядом со своей семьей.

– Но я несу ответственность за вашу безопасность, мадемуазель! Мы познакомились с вами только сегодня! Конечно, вы во многом мне помогли, но я предпочел бы знать, что в условленное время вы вернетесь домой, в Сен-Прим!

Жасент нахмурилась. Ее внутренний протест придал ей сил:

– Доктор, но ведь мы не договаривались с вами о времени. Я уже не маленькая девочка; в Робервале у меня жилье и работа. Согласитесь, что во время нашей с вами поездки мы также могли встретить людей, нуждающихся в помощи. Непредвиденные обстоятельства в нашем с вами деле – не редкость, во время своей учебы я успела убедиться в этом на собственном опыте. Я искренне полагаю, что мадам Плурд будет спокойнее, если с ней останется медсестра. Ее мужу не придется по возвращении снова пускаться в путь, чтобы увидеться с супругой и новорожденным сыном. Я прекрасно со всем справлюсь. В комнате я видела чьи-то сапоги; на первом этаже я смогу приготовить поесть.

– Хорошо, хорошо! – вздохнул доктор, поднимая обе руки в знак того, что Жасент победила. – В конце концов, я не имею права диктовать вам, как следует себя вести. Я уезжаю. Так по крайней мере я буду спокоен, что вы присмотрите и за Жюлем. Вот у кого характер не по возрасту!

– Как раз хотела вам сказать об этом, – призналась Жасент, успокоившись.

Остаться здесь, посреди затопленных земель, – она чувствовала, что так ей будет легче, хотя она с трудом смогла бы объяснить причины такого своего решения. «Это так, и все!» – сказала она себе.

Антуанетта Плурд тепло поблагодарила Жасент, радуясь тому, что не придется покидать свою комнату, и наслаждаясь присутствием заботливой медсестры, которая сразу же поменяла простыни и взбила подушки. Фермерша встретит своего супруга с расчесанными волосами, переплетенными лентой, и красивым малышом у груди.

– Я уверена, что вы проголодались, – сказала Жасент, как только женщины остались одни. – Сейчас приготовлю вам что-нибудь поесть.

* * *

Пьер сидел на подоконнике с сигаретой во рту. Волосы его развевались на ветру: он казался стражем покинутого дома, отражение которого смутно блестело в мрачной воде. Прошло уже два часа, с тех пор как его отец, дедушка и Дави ушли в непроглядную пучину небытия, исчезнув из поля зрения в большой лодке, которую Дебьены приобрели около десяти лет назад. Они должны были добраться до сухой земли, где Ксавье оставил грузовик, одолженный им накануне у одного бакалейщика из Сен-Фелисьена.

– Я догоню вас, как только сложу еще кое-что в лодку! – заверил мужчин Пьер.

Он понимал, что сдержать свое слово ему будет трудно. Но чем больше проходило времени, тем упорнее он отказывался уезжать, настолько ему хотелось увидеть Жасент, – доктор Ланжелье не мог не проехать мимо крыльца дома Боромея. Наконец послышался шум мотора – к Пьеру приближалась новенькая лодка доктора.

«Черт возьми, он один! – вскоре разглядел Пьер. – Где же она?»

Взволнованный Пьер встал во весь рост на крыльце, размахивая руками, чтобы привлечь внимание Ланжелье. Доктор в удивлении выключил мотор, и лодка замедлила свое движение.

– Кто-то ранен, болен? – спросил он. – Что-то со стариком Дебьеном?

– Нет, доктор! Вы узнаете меня? Я его внук!

– Узнаю, конечно. Мне жаль, но у меня мало времени.

– Простите, но я заметил вместе с вами, в лодке, мою бывшую невесту, Жасент Клутье. Где она?

– Она осталась с мадам Плурд и ее малышом на ночь, мы договорились об этом. У меня еще остались пациенты… А вы были обручены? Я не знал. Что ж, эта девушка точно знает, чего хочет!

– Да, это так, именно поэтому она и отказалась выйти за меня… Не стану больше вас задерживать, доктор.

Мужчины попрощались. Пьер направился в кухню дедушки, налил себе полный стакан виски. «Я не уеду отсюда! – подумал он. – Сегодня вечером, моя прекрасная Жасент, мы с тобой должны встретиться как друзья. Или почти друзья».

Он снова вышел на крыльцо. Солнце садилось, его лучи были серыми и гнетущими. Звуки разбивающейся о преграду воды напоминали заунывную мелодию. В этом размытом дождем пейзаже Пьер вдруг увидел запряженную лошадь, прорезающую потоки воды своей широкой грудью. Какой-то мальчуган в шапочке подбадривал животное, вцепившись руками в загривок.

– Куда ты идешь? – взволнованно крикнул ему Пьер.

– К сухой земле, на север! – засмеялся в ответ Жюль. – А знаете, мсье, у меня родился братик! А еще меня поцеловала красивая девушка, когда я приехал домой, на нашу ферму Плурдов!

– Ах ты дрянной везунчик! Ладно, поторопись, но попроси укрытия у кого-то из жителей! И смотри не потеряйся в лесу!

Жюль Плурд продолжал смеяться: наивный мальчик, опьяненный обретенной свободой. Сердце Пьера сжалось – он позавидовал мальчишке. «Как было бы хорошо, если бы люди оставались детьми до конца жизни, – подумал он. – Никаких забот, никаких любовных переживаний. Хотя даже в этом я не уверен. Эмма, еще будучи маленькой девочкой, утверждала, что любит меня».

* * *

Надев тяжелые, доходящие до колен сапоги, Жасент спустилась на кухню. Она развела огонь в чугунной печи, разогрела рагу из говядины, картошки и репы. «Когда Антуанетта проснется, сможет поесть горячего. Это придаст ей сил. Я рада, что они с ребенком уснули, они должны отдохнуть», – думала она.

У нее была привычка мысленно называть своих пациентов по именам. Она следила за тем, чтобы сохранять между собой и ними некоторую дистанцию и соблюдать при обращении к ним все установленные нормы. Сейчас Жасент любила свою работу как никогда. Она надеялась, что ей посчастливится заниматься этим всю жизнь. «Я так хотела стать врачом!» – думала она. Однако учеба была долгой и сложной; к тому же женщины в медицине не приветствовались. Тем не менее временами она возвращалась к своим мечтам, и теперь, в этот вечер, она черпала спокойствие в своих невоплощенных фантазиях: она представляла, как за работу в какой-то крупной клинике Квебека или Монреаля ей присуждают звание врача… Слабый шум во дворе вернул Жасент к реальности.

«Наверное, приехал мсье Плурд! Должно быть, ему одолжили лодку».

Через мгновение она услышала, как кто-то насвистывает знакомую ей песенку, кажется, «Рядом с моей блондинкой». Она уже не сомневалась, что это супруг Антуанетты вернулся домой. Его поэтическое настроение было вполне объяснимо: должно быть, он встретил доктора Ланжелье и тот рассказал ему о рождении второго сына. Отложив кастрюлю в сторону, Жасент зашлепала по воде к окну.

– Пьер! – прошептала она.

В ее душе смешались гнев и какая-то необъяснимая радость. В смятении она вышла на крыльцо. Пьер подгонял лодку к стене дома. Он выключил мотор, чтобы не наделать шуму, а в качестве жерди использовал одно из весел.

– Я должен с тобой поговорить, – взмолился он.

– У меня нет времени, и нам не о чем говорить, – тихо ответила Жасент.

– Это не займет много времени, меня ждут в Сен-Фелисьене. Жасент, ты должна меня выслушать. Нельзя обвинять людей так беспочвенно, как ты это сделала вчера утром.

Веревкой Пьер привязал лодку к одной из перекладин деревянной балюстрады, затем сделал несколько шагов в сторону Жасент. Она невольно сжалась, разволновавшись от его такого близкого присутствия. Неоспоримая власть, которой он подчинил все ее чувства, была ниспослана как проклятие.

– Тогда говори быстрее! – приказала она. – Мадам Плурд сейчас спит, но я не хотела бы оставлять ее надолго одну.

Пьер устало отмахнулся от этих подробностей, в свою очередь взволнованный тем, что ощущает ее дыхание, замечает, как предательски дрожат бледно-розовые уголки ее губ. Жасент избегала его взгляда; она оставалась холодной и отчужденной.

– Эмма не носила моего ребенка, я клянусь тебе, Жасент. Согласен, мне не стоило вступать с твоей сестрой в связь. Но я сожалею об этом, потому что я виноват в ее страданиях. Мне стыдно, очень стыдно, и меня невероятно печалит ее смерть. Я бы так хотел исправить свои ошибки! Хочешь, я найду отца ее ребенка? Наверняка Эмма влюбилась в другого мужчину. Я найду его и заставлю объясниться.

Внезапный неистовый порыв ветра чуть не сбил их с ног. На Жасент была надета жилетка с короткими рукавами – девушка съежилась от холода. Не раздумывая, Пьер инстинктивно привлек ее к себе. Истосковавшись по нежности, Жасент уступила.

– Я несерьезный парень, скорее глупец, – вздохнул он. – Особенно в том, что касается девушек. Ты была моим единственным шансом измениться в лучшую сторону.

Жасент покачала головой, готовая расплакаться от отчаяния.

– Женившись на Эльфин Ганье, ты станешь обеспеченным и солидным мужчиной. Что изменится, если мы узнаем, от кого забеременела моя сестра? Если бы ты видел, как она, неподвижная, лежала на столе в белом платье и тюлевая вуаль покрывала ее лицо! Словно восковая статуя! Тогда бы ты понял, как я презираю всех тех, кто причинил ей страдания.

Жасент высвободилась из объятий Пьера, испугавшись того, что к ней возвращаются давние чувства.

– Я не хочу ранить тебя еще сильнее, Жасент, но мне необходимо сказать тебе еще кое-что. Эмма очень отличалась от вас с Сидони. Она была не такой добродетельной, и…

– Замолчи, хватит очернять мою сестру! Мы с Сидо не обманывались насчет того, какой она была. Когда мы читали ей нотации, она только смеялась нам в лицо, называла будущими монашками. На самом деле вы прекрасно друг другу подходили. Ты кажешься непохожим на многих мужчин, Пьер, поэтому девушки, рискуя своей репутацией, ночуют у тебя дома. Эльфин смело бросается тебе на шею, осыпая тебя поцелуями прямо у меня с ее братом на глазах. Я догадываюсь о том, что произошло между вами дальше. Лучше бы тебе поторопиться с вашей свадьбой.

Жасент, оставаясь непоколебимой, направилась в дом. Пьер не отступал от нее ни на шаг.

– Я презираю Эльфин, и ее деньги, и ее прекрасный дом в Робервале, – тихо произнес он. – Вчера я решительно заявил ей, что у меня есть только ты, что я всегда буду любить только тебя. После нашего разрыва я не осмеливался искать с тобой встречи, боялся даже писать тебе: я был очень зол, чувствовал себя униженным. Да, возможно, переспав с твоей сестрой, я таким недостойным образом отомстил тебе: эта мысль мне пришла в голову только сегодня. Я стыжусь этого, но Эмме было все равно – она получила то, что хотела.

Жасент, вся в слезах, подняла обе руки, собираясь закрыть уши. Пьер помешал ей, поймав ее за запястья.

– Уходи! – приказала ему Жасент. – Ты приехал, чтобы снова меня мучить, чтобы чернить память моей бедной сестры! Оставь меня в покое. Я уже и так достаточно настрадалась. Душа и плоть каждого из нас подвергаются испытаниям. Если бы ты видел лицо Лорика в тот момент, когда мы с Сидо рассказали ему о том, что Эмма покончила с собой… Охваченный ужасом, он весь дрожал от возмущения. Он мечтает найти виновного, чтобы ему было кому отомстить.

Пьер смотрел на Жасент затуманенным взором, не в силах оторвать от нее глаз. При воспоминании о последнем их любовном свидании из его груди вырвался невольный стон. Это прекрасное тело, скрытое под длинной черной юбкой и неказистым серым жилетом… он видел его обнаженным, видел его мягкие округлые линии. Ему казалось, что он чувствует запах ее тела, гладит ее шелковистую кожу.

– Прошу тебя, оставь меня, – сказала Жасент, и в ее голосе слышалась ненависть. – Теперь у нас нет никаких шансов быть вместе.

– Тогда скажи мне об этом, глядя в глаза! Почему же ты опускаешь голову? Почему ты не сопротивлялась, когда я обнял тебя?

Попав в плен его пылкого, страстного взгляда, Жасент растерялась. Безумная любовь, которую вызывал в ней этот мужчина, разрывала ей сердце. Она безнадежно поддавалась этой неудержимой и колдовской силе, толкавшей ее к нему.

– Почему, Пьер, почему? – простонала она.

Он притянул Жасент к себе, прильнув к ее губам, словно жаждущий – к роднику. На какое-то мгновение Жасент забылась, сраженная и опьяненная от нахлынувшего чувства. Но уже через несколько секунд к ней вернулся рассудок: туман влечения развеял пронзительный крик новорожденного, донесшийся из дома.

– Прошу тебя, уходи, уходи сейчас же, – взмолилась Жасент. – Я должна возвращаться к мадам Плурд. Нужно приготовить ей поесть и успокоить ребенка.

– Позволь мне вернуться сюда сегодня ночью, прошу тебя!

– Нет, Пьер, сжалься надо мной, лучше езжай к отцу. Этот поцелуй ничего не значит, это всего лишь мимолетное возвращение в прошлое, мгновение безумия. Давай ничего не будем менять в наших жизнях. У тебя есть Эльфин, у меня – работа, кроме того, я в трауре. И это надолго.

Жасент грустно смотрела на Пьера, с ужасом осознавая, что навсегда теряет любовь, которую приносит сейчас в жертву. Другого мужчины в ее жизни не будет, но она должна была его бросить. Бросить вновь.

– Пожалуйста, уважай мое решение, – пробормотала она, бросаясь в дом.

Она взбежала по лестнице и поспешила в комнату. Антуанетта в этот момент пыталась дать грудь громко кричащему младенцу.

– Ах, мадемуазель! Я как раз хотела звать вас на помощь! Моисей не хочет брать грудь! Боже милостивый! Мой Жюль, едва родившись, сразу же захотел есть!

– Дайте-ка мне его.

Она взяла ребенка из рук матери, стала баюкать. Эта ноша, почти невесомая и такая нежная, уняла тревогу Жасент. Ребенок успокоился, часто моргая, словно чтобы снять пелену с синеватых зрачков. «Два года назад я тоже могла бы стать матерью, и на моем лице было бы такое же преисполненное счастьем выражение, как у Антуанетты», – подумала Жасент, охваченная внезапным приступом ностальгии.

Фермерша смотрела на нее, лежа на боку; ночная рубашка ее была расстегнута. Темные вьющиеся волосы женщины, не касаясь плеч, аккуратно обрамляли ее посвежевшее румяное лицо.

– Он ведь не болен, мадемуазель? – тревожилась она. – Я потеряла троих детей, родившихся после Жюля: мальчик умер во сне, когда ему было всего четыре месяца, а двоих дочек унес грипп. Мы с мужем достаточно настрадались. Я очень хочу, чтобы наш Моисей был таким же крепким мальчиком, как и старший сын.

– Мне очень жаль, мадам. Нет ничего тяжелее утраты любимого существа.

– Доктор Ланжелье рассказал мне о том, что случилось с вашей сестрой. Однако у вас хватает мужества работать!

– Мне очень сложно оставаться без дела, – призналась Жасент. – Возьмите пока этого маленького господина. Он уснул, а я сейчас спущусь поискать вам еды.

Несмотря на принятое решение, Жасент в глубине души надеялась увидеть Пьера все там же, на крыльце. Но его не было.

Глава 5

Жертва озера

Сен-Прим, кладбище, понедельник, 28 мая, 1928

На кладбище Сен-Прима, расположенном совсем недалеко от церкви, пополудни толпились люди. Жители всей деревни пришли проводить Эмму в последний путь. Только несколько семей, обосновавшихся в этих краях совсем недавно, не были знакомы с младшей дочерью Клутье. Однако и они пришли на похороны, сочувствуя горю семьи погибшей девушки. Что же касается всех остальных, то каждому из них чем-то запомнилась юная девушка, будь то при обычном обмене приветствиями на главной улице или же в разговоре перед кассой магазина.

Жасент и Сидони поддерживали Альберту, все еще погруженную мыслями в тот светлый мир, где ее любимая девочка была жива.

– Это скверно, что вы не дали матери возможности увидеть, как кладут в гроб ее дочь, как закрывается крышка гроба, что она не смогла даже поцеловать свою дочь в последний раз, – тихо сказала Матильда, подойдя к девушкам.

Лорик, облаченный в черный костюм, бросил на нее недружелюбный взгляд – в своем горе он и без ее упреков был не в силах осмыслить ни самоубийство сестры, ни отцовский приказ держать правду в тайне.

– Зачем вы вмешиваетесь? – проворчал он. – Так по крайней мере наша мать не страдает!

– Она будет страдать еще сильнее, когда к ней вернется разум! С мертвецами принято прощаться, молиться за упокой их души!

– Имейте же совесть! Сейчас не время спорить! – вполголоса оборвала их Сидони. – Что подумают люди? А папа?

Шамплен обернулся – слух у него был превосходный. Выражение его лица было скрыто за маской сдержанного смирения, что являло полную противоположность поведению его тестя, Фердинанда Лавиолетта, – бедный старик безутешно рыдал, цепляясь за руку Лорика.

«Я никогда больше не увижу улыбки сестры!» – думала Жасент; на голове у нее был повязан черный платок.

Доктор Ланжелье привез ее в Сен-Прим около полудня и остался на похоронах. Скрывшись под зонтиком от дождя, доктор печально смотрел на деревянный гроб, опущенный в глубокую, вырытую на рассвете в набухшей от влаги земле яму.

Кюре произносил речь, подготовленную накануне; из-за условий, поставленных Шампленом Клутье, ему пришлось исписать множество черновиков. Фермер настойчиво потребовал, чтобы кюре говорил об Эмме как о первой жертве наводнения. Под этим следовало понимать – о первой жертве правительства и электрической компании Иль-Малиня.

– Мне нужно подумать, – ответил ему кюре.

В итоге он все же не сделал требуемого заявления, поскольку под конец его проповеди речь зашла о подобных несчастных случаях, происходивших ранее в этих краях во время весенних паводков.

Жактанс Тибо со слезами на глазах покачал головой. Кюре окропил могилу святой водой. Не оставляя дедушку, Лорик первым кинул в могилу горстку скользкой от влаги земли. Затем подошла Жасент, вслед за ней – Сидони. Матильда знаком показала им, что присмотрит за матерью.

Мари-Кристин Бернар, стоя чуть в стороне от этого печального собрания, готовилась запечатлеть всю церемонию. Она получила разрешение от Шамплена, но замялась, почувствовав свою неуместность в этой гнетущей атмосфере, быстро спрятала фотоаппарат в сумку, довольствуясь всего лишь одним снимком, который наверняка не получился выдающимся из-за всех этих раскрытых зонтов и мрачного неба с тяжелыми тучами. Статья была практически готова; ее подкрепляло множество проникновенных историй, рассказанных местными жителями, а завершалась она трагической вестью о гибели молодой девушки из Сен-Прима. Она погибла, утонув в озере, – именно так неоднократно повторял ей пылающий гневом и преисполненный отчаяния отец.

Жасент осторожно вглядывалась в лица, надеясь и в то же время опасаясь увидеть среди собравшихся Пьера. Она узнала фотографа – молодую светловолосую женщину – накануне Жасент видела ее в Сен-Методе, в лодке.

Жасент была уверена, что девушка не из местных; заинтригованная, она обратилась к незнакомке:

– Здравствуйте, мадемуазель! Вы были Эмминой подругой? Я ее старшая сестра.

– Добрый день… Нет, я из газеты Le Colon. Сегодня утром я встречалась с вашим отцом по его просьбе.

– Господи, какое упрямство! – не сдержалась Жасент. – Мадам, я умоляю вас: не делайте из моей сестры жертву! Мы выросли здесь, у озера, и часто случалось так, что мой брат, сестры или даже я едва не тонули в озере: всему виной неосторожность или глупость. К сожалению, мне нечего вам больше рассказать, но если вы уважаете правду, то забудьте о фантазиях моего отца. Это только его домыслы! Что же касается матери, то она пережила такое потрясение! Разве можно спекулировать на семейной трагедии ради того, чтобы продать клочок бумаги со статьей?

Пораженная словами Жасент, Мари-Кристин не знала, что ответить. Ее большие, обычно веселые глаза приняли серьезное выражение.

– Вам не о чем беспокоиться, мадемуазель Клутье! У меня не было намерения писать подобное… Я разделяю ваше мнение: человек может утонуть где угодно и когда угодно. Если вы мне не верите, я отправлю вам почтой номер газеты, где будет напечатана статья. Я понимаю вашу боль и боль ваших несчастных родителей. Я так вам всем сочувствую! До свидания, мадемуазель! Мне нужно идти, такси ждет.

– До свидания. И спасибо!

Жасент снова заняла свое место возле матери. Альберта посмотрела на дочь невидящим взглядом, затем пробормотала:

– Я бы хотела вернуться домой. Что мы делаем тут, на кладбище? У меня замерзли ноги! Может быть, уже пришло письмо от Эммы! Подумайте только, Матильда: моя малышка преподает в престижной школе Сен-Жерома!

– Я знаю, Альберта, вы мне рассказывали, – ответила Матильда с состраданием в голосе. – Я отведу вас к вашему отцу, на улицу Лаберж.

– Хорошо, пойдемте!

Сидони в ужасе схватила Жасент за руку. Не было необходимости что-либо говорить. Столкнувшись с умопомрачением матери, которое превращало Альберту в умалишенную, сестры испытывали лишь одно чувство – чувство обреченности.

– Мама пугает меня, – вздохнул Лорик. – Скоро они с этим психом Пакомом станут славной парочкой! Слава богу, Брижит не притащила его на кладбище. У меня нет ни малейшего желания смотреть на кривляния этого идиота.

– Не будь таким жестоким! – упрекнула брата Жасент.

– Да, Жасент права! Ты уже ударил его без причины! Не злись на этого бедолагу! – поддержала сестру Сидони.

– Он мне противен, и я не могу ничего с этим поделать.

Кюре уже ушел, большинство людей тоже. У всех сейчас было столько забот! Ситуация ухудшалась. Мэр Сен-Прима как раз беседовал об этом с Шампленом, побледневшим от обуревавшей его злости.

– Уровень воды в Робервале достиг двадцати трех футов, почти все улицы затоплены, по ним уже ни пройти ни проехать. Власти создали службу спасения. Больница будет эвакуирована.

– Пусть вода поднимается, мне плевать! – огрызнулся фермер. – Только что я похоронил одну из своих дочерей!

– Если бы вы только видели, во что превратился Сен-Метод! – решился вмешаться доктор Ланжелье, присоединившийся к мужчинам. – Но люди не желают верить в то, что происходит, некоторые жители хотят остаться в своих жилищах, они убеждены, что вода скоро спадет и жизнь войдет в привычную колею! Но ведь все равно земля пропадет, она не будет больше пригодна для возделывания.

Шамплен пожал плечами, мрачно осматриваясь. Брижит Пеллетье поприветствовала его скорбным кивком головы. Затем с подобающим печальному событию видом направилась пожать фермеру руку:

– Мои соболезнования, мсье Клутье.

– Большое спасибо. Где вы оставили сына? – из вежливости поинтересовался Шамплен.

– Паком заснул на диване после того, как поел. Он так громко храпел, бедняжка, хотя обычно его сон беспокойный. Мне так и не удалось разбудить его на церемонию, несмотря на то что он заснул в одежде для похорон.

– Вам стоит лучше прятать бутылки с джином, мадам Пеллетье! – посоветовал мэр. – Не так ли, дорогой друг?

Вопрос был адресован доктору Ланжелье. Но доктор воздержался от категоричного мнения на этот счет.

– Алкоголь в небольших дозах еще никому не вредил! – нетвердо произнес он.

– Именно так я всегда говорю, доктор! – согласилась Брижит. – Но меня беспокоит такой глубокий сон Пакома. Лучше я поскорее пойду домой. До свидания, мсье.

Жасент слышала их разговор; она задержалась, чтобы поговорить с отцом, по-прежнему вглядываясь в удаляющиеся мужские силуэты. Пришел ли Пьер попрощаться с Эммой? Раздосадованная тем, насколько слабой она становится рядом с этим мужчиной, Жасент долго размышляла об их последнем поцелуе. «Я не вижу его здесь. И тем не менее он мог бы прийти. Он бы ничем не рисковал – наши родители никогда не знали, что они с Эммой были любовниками. Мы с Сидони в очередной раз тогда уступили капризам малышки и сохранили ее тайну в секрете. Моя бедная маленькая сестричка, она действительно верила в то, что Пьер на ней женится!»

В этот момент к ней обратилась Брижит:

– Жасент, я подумала, что ты ведь медсестра… Может быть, ты придешь взглянуть, что с моим мальчиком?

– У него что, сиеста? – с иронией поинтересовалась Жасент.

Вот уже много лет она испытывала по отношению к Брижит какую-то инстинктивную антипатию.

– Если это кажется вам ненормальным, – продолжала она, – попросите врача Сен-Прима его осмотреть. Насколько я помню, Пакомом обычно занимается он.

– Но визит медсестры, должно быть, стоит не так дорого… Кроме того, с твоей стороны это было бы справедливо – ведь я не подавала в суд на твоего брата. Откуда мне знать: может быть, сонливость моего сына – последствие позавчерашнего удара?

По словам Сидони, Лорик, ударив Пакома, хватил лишнего. К тому же улица Потвен находилась в двух шагах от дома дедушки.

– Да, я приду, мадам Пеллетье… примерно через четверть часа. В целом я с вами согласна. Вы ничего не будете мне должны.

– Спасибо, Жасент, ты добрая девушка. Ты говорила со мной немного свысока, но когда несчастье гложет сердце – здесь не до вежливости.

Мать Пакома повернулась. Шамплен, простившийся к этому времени с мэром, взял старшую дочь под руку.

– Ты правильно сделала, когда улизнула вчера в Сен-Метод и провела там ночь. В противном случае я бы подумал, что это ты заставила господина кюре не называть Эмму жертвой наводнения, – шепотом процедил он дочери на ухо. – Я говорил с журналисткой – надеюсь, в статье она напишет то, что посоветовал ей я. Трагедия затронет еще много людей. Что от тебя хотела вдова Пеллетье?

– Ничего особенного, папа. По поводу статьи я как раз хотела тебя предупредить: мне тоже удалось поговорить с той журналистикой. Она отказывается спекулировать на Эмминой смерти. Мне стало гораздо спокойнее. Скандал, построенный на лжи, не принесет нам добра.

Отец, все еще пылая яростью, сильнее сжал локоть Жасент; он потащил дочь в сторону церкви, откуда они могли бы направиться к улице Лаберж.

– Ты бы лучше поддержала меня. Я борюсь против несправедливости власть имущих. И ради кого все это, знаешь? Ради твоего брата и Сидони. Земля и дом, если от них что-то останется, достанутся им. Ты была не против.

– Я по-прежнему не против, папа. Я во многом с тобой согласна, но не в этом вопросе. Эмма покончила с собой от страха, стыдясь разочаровать вас с мамой. Кюре бы все понял, если бы мы рассказали ему правду.

– Больше ни слова об этом, – проворчал Шамплен. – Мне нужно как можно скорее забыть о том, что заставило твою сестру желать себе смерти, иначе я помешаюсь в рассудке, как и твоя несчастная матушка.

Они продолжали идти молча, каждый оставался при своем мнении. Отец знал, что Жасент была серьезным противником, и этому было простое объяснение: его дочь была очень на него похожа. Та же сила характера, та же непоколебимая решимость. Он всегда гордился ею, однако ни разу не высказал своего восхищения вслух.

* * *

Через четверть часа Жасент, как и обещала, постучала в дверь к Брижит Пеллетье. На сердце у нее скребли кошки, оттого что она снова оставила Сидони с Лориком одних: теперь им приходилось справляться с негодованием Шамплена, помешательством Альберты и отчаянием дедушки.

– Не беспокойся, за мамой присмотрит Матильда, – заверила ее сестра. – Правильно сделала, что согласилась помочь Пакому, это немного сгладит нашу вину за проступок Лорика. Я пока приготовлю на вечер пути́н. Помнишь, бабушка часто готовила нам это блюдо, когда мы здесь ужинали?

Пути́н, блюдо родом из Нью-Брансуика, представлял собой запеченный в печи отварной картофель с кусочками мяса. Покойная супруга Фердинанда Лавиолетта была родом из этой восточной канадской провинции и любила готовить блюда своего родного края, приготовление которых к тому же не было затратным.

– Ах, вот и ты! Входи скорее! – воскликнула Брижит, увидев Жасент на пороге своего дома. – Знаешь, Паком до сих пор спит… Я так и не смогла его добудиться. Он храпит там, на диване в гостиной.

Немного взволнованная этими словами, Жасент подошла к изголовью кровати, на которой спал Паком. На первый взгляд казалось, что он находится в полукоматозном состоянии, лежа с широко раскрытым ртом, наполовину уткнувшись головой в подушку.

– Я не знаю, что делать! – простонала мать. – Я стянула с него грязные сапоги, чтобы они не запачкали покрывало, а он даже не пошевельнулся!

– Мне понадобится чайная ложка, мадам Пеллетье: мне нужно осмотреть его язык. Принесите еще холодной воды и немного спирта. И сварите крепкий кофе.

Оказавшись наедине с Пакомом, Жасент пристально вгляделась в застывшее лицо спящего, на котором особо выделялись крупный нос и низкий лоб. Девушка изучила огромные руки с длинными пальцами. Под ногтями у него засохла черная грязь. «Эти руки касались Эммы, они вытащили ее из воды. А ведь она так любила танцевать в объятиях красивых парней! Однако последним ее сжимал в объятиях именно Паком. Печальный парадокс», – подумала девушка.

Будучи подростками, трое сестер Клутье, смеясь, убегали от дюжего мальчишки с вечно безумным выражением лица, к тому же заики. Милосердия с их стороны было, конечно, маловато. Но следует заметить, что, несмотря на все старания Брижит ухаживать за ним, от него часто плохо пахло. Зимой он забывал вытирать себе нос, а летом – вытирать со лба пот.

– Паком, пора просыпаться, – громко сказал девушка, легонько шлепнув его по щеке.

Паком даже не вздрогнул. Жасент приподняла веко левого глаза, тогда как правым глазом он был зарыт в подушку, но не заметила никаких тревожных признаков. Тем временем Брижит вернулась.

– На него это совсем не похоже: он никогда так не спит. Я принесла чайную ложку.

– На языке налет, – заметила Жасент после короткого осмотра. – Такое ощущение, что он впал в кому, вызванную большим количеством алкоголя… но странно: запаха не ощущается. Все же проверьте содержимое бутылок.

Жасент напрягла свою память и стала прокручивать в голове лекции по токсикологии. «Если бы у него было субарахноидальное кровоизлияние или другой приступ… Нет, скорее похоже на искусственный сон, как если бы он выпил успокоительное… Барбитал!»

От этой мысли Жасент невольно вздрогнула. Она вспомнила, с каким рвением взялась за поиски Эмминой сумки, чтобы проверить, действительно ли ее младшая сестра украла из больницы тюбик с барбиталом.

– Мой сын не выпил и капли виски! – крикнула Брижит своим пронзительным голосом. – Я слежу за этим, ему не удается меня провести.

Жасент лихорадочно размышляла. Паком легко мог подобрать сумку, найти в ней лекарства и проглотить их. Ей необходимо было привести его в чувство. Жасент делала все, что полагается в таких случаях: смочила лицо и шею холодной водой, легонько побила по щекам, но пока не решалась дать ему выпить горячий кофе.

– О господи, мне нужно в туалет! – пожаловалась хозяйка. – Продолжай, так он скоро придет в себя!

«Если только дело не в барбитале! – взволнованно подумала Жасент. – Ведь если он ради забавы проглотил слишком много этих таблеток, ему грозит смертельная опасность».

Жасент подумала также, что несчастный Паком – это единственный человек, который мог рассказать ей, что случилось на озере на самом деле.

– Паком, просыпайся, давай же! – отчаянно умоляла Жасент.

Девушка хотела дать ему выпить кофе, но от волнения руки у нее дрожали так, что часть напитка пролилась больному на грудь. Паком вздрогнул, застонал, затем захрапел еще громче в знак негодования. Но через мгновение он совершенно неожиданно открыл один глаз, в котором читалось изумление, зевнул и пошевелил толстыми губами.

– Хорошо, Паком, очень хорошо! – похвалила его Жасент. – Ты напугал нас. Ты меня узнаешь?

– Мама… Я хочу к маме, – пробормотал Паком.

– Она рядом, не волнуйся. Я здесь, чтобы тебя вылечить.

Паком посмотрел на нее затуманенным взглядом, даже не пытаясь подняться.

– Что ты съел, Паком, чтобы так долго проспать? Ты можешь сказать мне, я не буду тебя ругать. Я не хочу тебе зла. Если ты объяснишь мне, что ты проглотил, я смогу помочь тебе, дать нужное лекарство.

Слово «нужный» звучало для Пакома особенным образом: он ассоциировал его со словом «конфета»[10]. Он, так и не оправившись от изумления, почесал нос, изо рта у него потекла слюна.

– Эмма, конфеты Эммы, – просипел он, готовый снова погрузиться в сон.

С бешено бьющимся сердцем Жасент проворно приподняла его голову, пробуя дать ему выпить остатки кофе.

– Скажи мне, Паком, где ты нашел эти конфеты? В сумке Эммы?

Слабоумный оттолкнул девушку так, что она едва не упала на пол, и пронзительно стал звать мать.

– Успокойся, ну же, – не сдавалась Жасент. – Будь умницей, расскажи мне об Эмме, моей сестричке.

Паком стал кривляться, затем снова уткнулся лицом в подушку; его массивное тело стало нервно подергиваться. Таким его и застала Брижит, вбежав, запыхавшись, в комнату.

– Он кричал, я слышала из сада! Господи Иисусе, тебе удалось его разбудить, Жасент! Спасибо! Но что же с ним такое?

Жасент хотела сохранить в тайне самоубийство сестры, поэтому колебалась с ответом. Наконец она решилась на полуправду.

– Мадам Пеллетье, в пятницу Эмма помогала мне по работе в больнице. Кажется, в ее сумке было снотворное, она часто страдала от бессонницы, – соврала девушка. – Этой сумке никто не придал значения, однако она не могла отправиться в Сен-Прим без нее. Паком вполне мог ее найти. Только что я, как мне кажется, поняла, что он, намекая на конфеты, имел в виду Эммины таблетки.

– О господи, если это так, то он мог умереть, мой бедный сыночек! Паком, ну-ка посмотри на мать. Ты ел конфеты? Не стесняйся, отвечай нам. Ты взял сумку Эммы, когда вытащил ее из озера?

Жасент ловила каждый звук, который мог послышаться с дивана, даже если слова Пакома были бы приглушены из-за того, что он лежал лицом вниз. Брижит сухим, не терпящим возражения тоном заставила его сесть. Женщина уже давно приноровилась к особому поведению своего отсталого в развитии сына.

– Прекрати сейчас же, Паком, нам нужно с тобой поговорить! Ты должен рассказать, что ты натворил. Вчера утром Жасент вместе с Жактансом искали сумку Эммы!

Так Брижит косвенно дала понять Жасент о том, что была в курсе ее тщетных поисков в компании их общего соседа. Наверняка Жактанс рассказал обо всем супруге, а та в свою очередь не преминула разнести слух. С той скоростью, с которой Артемиз Тибо и Брижит Пеллетье распространяли сплетни, было понятно, что скоро все жители деревни будут в курсе этой истории, если уже не в курсе.

– Я не брал сумку! – прорычал Паком.

– Если ты не брал сумку, то где же ты нашел Эммины конфеты? – удивилась мать.

– Я не знаю.

Насупившись, Паком упрямо погрузился в молчание. Женщины обменялись обеспокоенными взглядами.

– Мы обшарим весь дом! – заявила Брижит. – Он глуп… или по крайней мере недостаточно умен для того, чтобы далеко спрятать сумку.

Но Жасент начинала в этом сомневаться. Как-то на одном из практических занятий ей довелось ухаживать за умственно отсталым, и девушка помнила, что он проявлял тогда большую изобретательность и склонность к хитрым уловкам. «Дети вполне способны обвести нас вокруг пальца! – подумала она. – А чем его разум отличается от ума ребенка? На самом деле он не такой уж и глупый, раз сразу же вынес сестру на сушу».

– Для начала посмотрю в его комнате, – сказала Брижит. – Будь умницей, Паком, иначе не получишь десерт.

Великан, казалось бы, пропустил эту угрозу мимо ушей. Как только шаги матери стихли, он стал ухмыляться:

– Эмма сказала, что конфетки плохие, она не хотела мне их давать, но Паком так любит конфетки…

Преисполненный гордости за себя, он засмеялся страшным беззвучным смехом. Побледнев, Жактанс принялась расспрашивать его:

– Эмма говорила с тобой? Ты видел Эмму живой? Паком, пожалуйста, скажи мне, когда это было? Ты же понимаешь, что это очень важно? Это моя сестра, мне необходимо знать.

Но Паком не слушал. Он все еще тихонько посмеивался с довольной физиономией, сложив руки на своей широченной груди. Терпению Жасент пришел конец. Однако ей удалось удержаться от того, чтобы дать ему оплеуху или хорошенько встряхнуть: она знала, что такое решение было бы наихудшим, что лучше его задобрить.

– Если ты все мне расскажешь, я дам тебе настоящие сладости, Паком: карамельки, анисовые конфеты… Я куплю их тебе, если ты вернешь мне сумку Эммы. Прятать ее – это очень нехорошо, а еще хуже – есть плохие конфеты! Из-за них ты очень долго спишь, твоя мама переживает за тебя!

Паком отрицательно замотал головой, исполненный странного упрямства. Внезапно в голову Жасент закралось ужасное подозрение:

«А если Лорик все-таки был прав? Если Эмму убил Паком?»

Жасент посмотрела на Пакома с отвращением. Брижит спускалась вниз по лестнице, в руках у нее ничего не было.

– Нигде ничего нет, даже на чердаке: там он часто роется в моих старых вещах. Тебе лучше сейчас уйти, Жасент: я своего сына знаю, его не стоит подгонять. Я не отойду от него ни на минуту. Когда он окончательно проснется, я все у него выведаю, у этого паршивца.

– Думаю, это сделать необходимо, мадам. Если он проглотит еще хоть немного снотворного, это может обернуться несчастьем.

Бессильная что-либо изменить, Жасент покинула дом Брижит. Она могла бы настаивать, могла бы рассказать то, что услышала от него, Брижит, но, столкнувшись с этой новой загадкой, она поняла, что почва уходит у нее из-под ног. Вернувшись на улицу Лаберж, она первым делом отвела в сторонку отца и Сидони, чтобы объяснить им ситуацию. Лорик в это время ушел к Озиасу Руа: это облегчило ее задачу – брат мог бы сделать из ее рассказа слишком поспешные выводы.

– Вот черт! – проворчал Шамплен, когда Жасент закончила. – Что ты мелешь? У этого парнишки в мозгу ни одной извилины! Он кормит тебя россказнями, потому что уж очень его потрясло это зрелище – мертвая Эмма в воде. Ты сводишь меня с ума этой своей чепухой про конфеты! Я хорошо знаю Брижит Пеллетье. Она любит налегать на горячительный карибу, и ее паренек наверняка не отстает от мамаши. Жасент, твоя сестра лежит в могиле. Ты можешь хоть горы сдвинуть – она не вернется, чтобы и дальше позорить себя. Лучше бы ты позаботилась о своей матери. Матильда пытается привести ее в чувство, дедушка Фердинанд – тоже, но Альберта упорно твердит, что хочет сесть на поезд в Сен-Жером и навестить свою малышку. Страданиям нашим не видно конца.

Сидони положила руку на плечо Жасент, успокаивая ее. Шамплен, оставив их одних, ушел, продолжая раздраженно ворчать.

– Я думаю, папа прав. Как можно верить тому, что говорит Паком?

– Одно ясно точно: он принял барбитал. И наверняка он держал в руках Эммину сумку. А еще он говорил с ней… Когда, Сидони, когда же это могло быть?

– Ты вся дрожишь, и у тебя такое лицо, что можно испугаться. Пойдем выпьем по чашечке чая. Брижит уже привыкла к причудам своего сына. Ей удастся заставить его рассказать, что случилось. А пока для нас главное, Жасент, – это мама… Но умоляю тебя, ни слова Лорику: он может снова затеять драку с Пакомом – у нас будут неприятности.

Не в силах больше сопротивляться, Жасент сдалась. Она хотела бы ни о чем не думать, отказаться от желания узнать правду. Внезапно к девушке пришло смутное осознание того, что смерть Эммы сеет в ее семье разлад, более того, как будто с ее смертью в их дом ворвался ветер, повергнувший всех в панику. Этот ветер был мрачнее и суровее норд-веста[11], коварнее восставшей приозерной водной стихии. Он был способен погубить их всех.

Она перебирала в памяти события последних дней. Менее чем за три дня до похорон она виделась с Пьером, который утверждал, что порвал с Эльфин Ганье, но при этом они целовались. Лорик, который всегда был очень мирным и вежливым юношей, напал на слабоумного, ранил его, беспричинно обвинив в убийстве. Ее мать, неутомимая добрячка, яростная католичка, читающая всем проповеди о том, что нужно смириться с судьбой, если происходит несчастье, теряла рассудок.

«К тому же еще Гослен. Я почувствовала в его взгляде похоть… Он порочен, он хочет мной обладать…» – в который раз подумала Жасент.

При этом она напрочь забыла о галантности и внимании к ней со стороны Валласа Ганье, с готовностью называющего себя ее другом. Жасент была подавлена всеми этими настораживающими обстоятельствами. Что еще таит в себе жестокая гибель Эммы?

– Пойдем в гостиную, – мягко предложила Сидони. – Кюре уже здесь, он тоже пытается привести в чувство маму, но все напрасно.

Жасент последовала за сестрой, безучастная и молчаливая.

Сен-Прим, улица Лаберж, тот же день, вечер

Сидони накрыла на стол. Одетая в черное платье, с перетянутыми траурной лентой волосами, она невидящим взглядом смотрела на графин с водой. Дедушка уже сидел за столом – веки его подрагивали, нос распух от слез.

– Не успели мы похоронить нашу Эмму, такую юную, так теперь моя Альберта теряет рассудок…

Тяжесть такого горя была для старика непосильной. Он протянул к внучке дрожащую руку:

– Я хотел бы поскорее умереть, Сидони.

– Не говори так, дедушка! Подумай о нас. Лорик, Жасент и я – мы все тебя любим, мы хотим еще долго быть рядом с тобой! Знаешь, моя мысль о том, чтобы открыть здесь, в деревне, свое ателье, нравится мне все больше и больше.

– Я думал, ты от нее откажешься… Ты должна помогать родителям, поддерживать отца.

– Одно другому не мешает, дедушка. После обеда я буду работать над заказами. Поначалу я буду спать на ферме. Таким образом, по утрам я смогу помогать папе и Лорику.

– Ты просто льешь мне бальзам на душу, моя хорошая, – улыбнулся Фердинанд.

Внезапно затрясся потолок – кто-то тяжело ходил взад-вперед на втором этаже. Это хождение сопровождалось громким криком – Жасент с отцом продолжали спорить.

– Да что с ними такое? – сетовал Фердинанд.

– Ты же знаешь папу! Когда ему плохо, он злится на весь мир! Сейчас досталось Лорику из-за того, что он пригласил к нам доктора Ланжелье. Так как Ланжелье – близкий друг мэра, Лорик задержался с ним поболтать. Брат рассказал ему о маме, и доктор порекомендовал вколоть ей успокоительное. Совет оказался хорошим: благодаря уколу мама спокойно проспит до утра. Вот только папа хотел, чтобы маму осмотрел его старый знакомый – доктор Клод из Сен-Прима, а не неизвестный ему врач из Сен-Метода.

– А что за лекарство он вколол моей Альберте? Со всеми этими новшествами… я уже ничему не доверяю.

– Успокоительное, обычное успокоительное. Иначе она бы побежала на вокзал с намерением сесть на поезд и отыскать Эмму! Боже милостивый, бедная наша мама!

Незаметно вздохнув, Сидони разложила по тарелкам полотенца для рук. Из теплой печки приятно пахло ее стряпней.

– Налить тебе стаканчик шерри, дедушка? – ласково предложила она. – Я тоже выпью, нам сейчас это не помешает.

– Не откажусь.

Они грустно улыбнулись друг другу.

– Знаешь, Сидони, я хотел бы понять, как Эмма могла утонуть… И когда. Почему она шла в Сен-Прим так поздно?

– Мы с Жасент тоже задаемся этим вопросом.

– А Шамплен не видит в этом ничего удивительного?

– Видит…

В этот момент спустилась Жасент, Шамплен шел сзади. Оба они вошли в комнату с каменными лицами, глаза обоих гневно блестели.

– Как только Лорик вернется, можем приступать к ужину, – сказала Сидони притворно-непринужденным тоном.

Лорик как раз заканчивал насыпать сено овцам. Вскоре он ворвался в столовую – щеки у него раскраснелись от ветра, но вид был печальный. За ним в комнату вошла Брижит Пеллетье.

– Я воспользовалась тем, что дверь открыта, – словно оправдываясь, сказала она. – Не так ли, Лорик? Мне не пришлось стучать.

Гостья остановилась на пороге, чтобы не запачкать паркет гостиной. Она была укутана в широкое шерстяное пальто и клеенчатую шапочку, с которой стекали тяжелые капли воды – дождь все не заканчивался. Жасент бросилась к женщине.

– Паком вам что-то рассказал? – тихо спросила она.

– Нет, но он молча привел меня туда, куда спрятал сумку твоей сестры. Я поспешила принести ее тебе.

В столовой образовалась глубокая тишина. Сидони бросила тревожный взгляд на брата, затем на отца: казалось, он обратился в статую.

– Не нужно злиться на моего сына, он не хотел ничего плохого, – добавила Брижит, словно призывая их всех в свидетели. – Я думаю, что, прежде чем вытащить Эмму из воды, он положил сумку в куртку. А потом просто забыл об этом сказать. И, конечно же, он с ней играл, я его знаю. Меня это очень беспокоит. Если бы он проглотил все таблетки, его могло бы уже не быть в живых…

Брижит не знала, что Фердинанд и Лорик не были посвящены в эту историю. Они слушали женщину с нескрываемым удивлением. Жасент обернулась к ним, опасаясь вспышки гнева брата:

– Я все вам объясню, папа уже в курсе. Мадам Пеллетье, верните, пожалуйста, нам сумку…

– Конечно, возьми. Ладно, я поспешу домой, не люблю оставлять Пакома без присмотра. Он наказан – я уложила его в постель.

Жасент взяла из рук женщины драгоценную сумку из белой кожи, с длинным ремешком и серебристой застежкой.

– Я вам очень благодарна, правда, – прошептала Жасент; слезы застилали ей глаза.

Брижит посмотрела на девушку как-то странно: ее взгляд мог бы показаться сочувствующим, однако в нем сквозила некая холодность.

– Не стоит докучать моему сыну, – вполголоса произнесла она.

– Конечно нет.

– В таком случае всем до свидания!

Жасент закрыла за вдовой дверь. Она оттягивала неприятный момент, когда придется объясниться с домашними. Лорик подбежал к ней, готовый вырвать сумку у нее из рук.

– Оставь ее мне, – взмолилась Жасент. – Прошу тебя, нам всем нужно поговорить.

– Да что, в конце концов, происходит? – удивился Фердинанд.

Шамплен залпом осушил стакан шерри и тяжело поднялся со стула.

– Не беспокойтесь, отец, все очень просто, – произнес он. – Лорик, присядь. Вчера утром Жасент подумала о том, что у Эммы с собой была сумка.

Голос Шамплена дрогнул. Мужчина собрался и продолжал уже более уверенно:

– Естественно, она захотела ее найти: вы же знаете, какая она упрямая. К тому же она знала, что наша малышка принимала таблетки от бессонницы, там, в Сен-Жероме. Эмме было грустно вдалеке от нас, она умирала со скуки, а сон все никак не шел. И тут после похорон мадам Пеллетье рассказывает о своем дуралее, что он все никак не может проснуться. Жасент сразу же подумала о таблетках, которые были у Эммы в сумке. Должно быть, Паком подобрал сумку и обшарил ее. Бедный парень! Он ничего не соображает! Он подумал, что это сладости.

Фердинанд с сомнением посмотрел на Шамплена. Объяснения зятя казались ему какими-то туманными.

– Почему ты ничего мне не сказала, Жасент? – взорвался Лорик. – А ты знала, Сидони?

– Да…

– И когда вы собирались мне об этом рассказать? Папа, ты ведь тоже знал. Почему вы меня игнорируете? Может быть, вы считаете меня тупицей, но я совсем не такой! Скажите, вас это не волнует? Снова этот Паком! Когда же он мог взять эту сумку? Папа, ты говорил, что он прибежал рассказать вам об Эмме. Попробуйте вспомнить, держал ли он что-то в руках.

Отец пожал плечами, однако сделал вид, что вспоминает.

– Я не знаю, Лорик. Меня словно громом поразило, я ничего вокруг не видел, – наконец ответил он.

Сидони увидела, как Лорик сжимает и разжимает кулаки. Она попробовала успокоить брата:

– Я тоже присутствовала при этом. Паком был тогда в толстой холщовой куртке. Он мог спрятать сумку в одном из карманов. Мы все были так шокированы! Он наверняка забыл нам о ней рассказать. Лорик, если бы ты его видел… он вопил от ужаса! Почему ты его подозреваешь? Он никогда не причинял никому зла, даже мухи не обидел!

– Как я могу быть в этом уверенным? Он целыми днями шатается по деревне. Его мать часто на него жалуется. Да он может сделать все, что захочешь!

– Ни слова больше о Пакоме! Все уже решено, и ваши споры не вернут нам Эмму! – отрезал Шамплен, подойдя к Жасент. – Дай-ка мне эту сумку, дочка, я уберу ее.

– Нет, папа, я имею право подержать ее немного у себя.

Жасент осторожно отступила, нисколько не сомневаясь в том, что отец сначала осмотрит содержимое сумки, а потом ее уничтожит. Родной отец стал для нее словно чужим незнакомцем с ледяным сердцем; его заботила исключительно честь семьи. Если бы Жасент не опасалась причинить беспокойство дедушке, она продолжила бы серьезный спор, разгоревшийся десять минут назад между ней и Шампленом. «Как бы я хотела, чтобы он разделил мою точку зрения, что случилось нечто странное… но он отказывался это признавать, тогда как я уверена, да, теперь точно уверена в том, что Паком говорил с Эммой перед самой ее смертью», – злилась она, вспоминая ссору с отцом.

– Как по мне, это ничего не меняет: знать, покончила твоя сестра жизнь самоубийством или же утонула по неосторожности! – сухо заключил отец. – Она забеременела, не будучи обвенчанной перед Господом Богом. Если бы я узнал об этом раньше, если бы она решилась прийти домой и признаться в этом грехе, я бы выгнал ее из дому.

Потрясенная такой суровостью и черствостью отца, Жасент решила во что бы то ни стало уехать на следующий день в Роберваль, но тот факт, что Эммина сумка, которую она сейчас прижимала к своему бешено колотящемуся сердцу, осталась у нее, пошатнул ее решение.

– Может быть, все-таки поужинаем? – осторожно предложила Сидони. – Дедушка голоден, он устал. Папа, Лорик, садитесь за стол. Ты тоже, Жасент. Тесто, наверное, уже перестояло. В память об Эмме, из уважения к маме, которой сейчас очень тяжело, нам нужно держаться вместе.

Сидони обладала достаточной силой убеждения и перед лицом испытаний вела себя с непоколебимым достоинством. Внезапно смутившись от ее резонных слов, Шамплен с Лориком не посмели ее ослушаться. Но Жасент сейчас было не до ужина.

– Не обижайтесь, но ужинать здесь я не могу. Я вернусь через час! – заявила старшая сестра.

– Куда ты опять побежала? – заворчал Фердинанд.

– Мне нужно навестить Матильду, – ответила девушка. – Я обещала.

Стараясь избегать пристального взгляда отца, Жасент схватила с вешалки свой плащ и поспешно вышла на улицу.

* * *

Матильда ложкой мешала густой гороховый суп, когда в дверь постучали. Женщина посмотрела на стенные часы над буфетом.

«Неужели это господин кюре такой нетерпеливый? – подумала она. – Даже этого святого человека иногда мучает голод».

– Входите, не нужно стоять под дождем в такую дрянную погоду! – крикнула хозяйка, накрывая кастрюлю крышкой. – Все уже готово.

Матильда очень удивилась, увидев на пороге Жасент Клутье, мертвенно бледную, с осунувшимся лицом и прилипшими к плечам мокрыми волосами.

– Господи? Случилось несчастье? Твоя мать…

– Нет, она спит; доктор вколол ей успокоительное. Матильда, прошу прощения за беспокойство; мне очень нужно с вами поговорить.

Старая женщина покачала головой, словно прекрасно все поняла.

– Располагайся и согревайся. Я скоро вернусь: мне нужно отнести господину кюре ужин.

Подбадривающе улыбнувшись, Матильда завернулась в шерстяную шаль и, взяв кастрюлю, вышла на улицу. Оставшись в доме одна, Жасент сняла плащ и разулась. Усевшись на диване по-турецки, девушка стала вертеть Эммину сумку в руках, думая о том, какие оправдания перед родными можно придумать, чтобы проверить наконец ее содержимое. «Может быть, мне не стоит открывать ее здесь… лучше подождать, пока мы останемся с Сидони наедине… Но папа способен вырвать ее у меня из рук и бросить в печку. Он не решился сделать этого при дедушке, но кто знает, что бы случилось, если бы мы были одни».

Девушка медленно потянула застежку, осторожно раскрыла сумку, поочередно заглянув в каждое из двух кожаных отделений. Ее сердцебиение участилось. Едва дыша, Жасент делала теперь почти те же движения, что и Паком накануне, внимательно рассматривая каждый предмет. С тех пор как Эмма стала независимой (к слову, она очень гордилась этим фактом), Жасент не держала в руках личные вещи младшей сестры.

– Губная помада, – прошептала она. – Тюбик с таблетками, кошелек, маленькая записная книжка. Но внутри она вся сухая.

Это наблюдение ставило перед ней новую загадку. Обещая себе поразмыслить об этом позже, Жасент взяла в руки блокнот, не решаясь сразу же приступить к чтению. Это был еженедельник, на каждой странице – дата и день недели. На странице, помеченной 1 января 1928 года, – несколько зачеркнутых строчек. В глаза бросилось имя: Пьер. Жасент поспешно закрыла блокнот и убрала его в сумку.

«Имею ли я право читать то, что писала сестра? Злилась бы она на меня?» – спрашивала себя Жасент, переполненная эмоциями. Растерявшись, с застывшим взглядом, она продолжала задаваться вопросами. Матильда вернулась довольно быстро, застав свою гостью в этом состоянии.

– Господин кюре валится с ног от усталости… Господи боже, если бы я не следила за тем, как он питается, от него бы сейчас осталась одна тень, да и только, – сказала она. – О чем же, моя красавица, ты хотела со мной поговорить?

– Я уже и не знаю…

– Да нет же, ты очень хорошо знаешь. Наверняка о сумке своей сестры. Это случайно не она, вот эта сумка, что ты прижимаешь к сердцу? Бедная моя девочка, у Жактанса Тибо длинный язык, да и Артемиз не отстает… Все любопытные Сен-Прима уже в курсе. Не расстраивайся, ты правильно сделала, что нашла ее.

Матильда присела возле девушки и с сочувствием посмотрела на нее своими черными пытливыми глазами.

– Отцу на это наплевать. Он отказывается слушать, когда я говорю ему о том, что меня волнует. Даже Сидони кажется равнодушной. Лорик стал бы на мою сторону, но он просто ослеп в исступлении…

Жасент замолкла: волей отца она была вынуждена хранить безмолвие. Перед ней стоял сложный выбор. В этот момент теплые крепкие руки Матильды сжали руки молодой женщины, которые все еще покоились на белой кожаной сумке.

– Я не могу заткнуть себе уши, когда люди сплетничают, но я никогда не выдавала чужих секретов. Может быть, расскажешь мне, что тебя беспокоит… Тебе это необходимо, иначе ты бы не бросила свою семью во время ужина, чтобы бежать ко мне.

Находясь в своем скромном жилище, Матильда тщательно подбирала слова, и даже голос ее звучал мягко, будто был окутан прозрачным туманом. С серьезным выражением лица, на котором словно была отпечатана мудрость тысячелетий, она нисколько не была похожа на ту язвительную старуху, рубящую правду с плеча, какой ее знавали в деревне.

– Я презираю ложь. Часто она сеет горе. Я была неправа, когда смолчала, Матильда. Теперь я в растерянности, я никому не доверяю. Могу ли я действительно на вас положиться?

– Иначе тебя бы здесь не было.

Грустно улыбаясь одними уголками губ, Жасент подробно рассказала Матильде все, что было связано со смертью Эммы, не опуская своего визита к Пьеру и отношений, которые он поддерживал с ее сестрой. Она призналась в том, что Эмма покончила с собой, рассказала о письме и о решении отца соблюсти внешние приличия. Матильда ни разу ее не перебила. Наконец прозвучали последние слова рассказа, в которых таилась безмерная печаль:

– Может быть, виноват Паком… Эмма говорила с ним. Значит, он видел ее еще живой. У меня есть своего рода доказательство: внутри сумка сухая, даже не влажная. То есть Паком взял сумку перед тем, как Эмма утонула!

– Нет, должно быть какое-то другое объяснение. Этот бедолага совсем не порочен и вовсе не жесток. Если бы он плохо обращался с девушками – это давно было бы всем известно. Несмотря на то что с виду он здоровяк, он все еще остается ребенком, невинным ребенком. Ты можешь мне верить: если бы он был плохим человеком, я бы точно это заметила. Боже мой… я не решилась тогда вам сказать, что Эмма была беременна. Я заметила это, когда готовила ее к положению в гроб. Едва заметная округлость внизу живота. У меня в таких делах глаз наметан. Там, где я раньше жила, я подрабатывала акушеркой.

– И вы можете поклясться, что на ней не было ни следов от ударов, ни синяков?

– Я не увидела ничего необычного.

– Почему вы не рассказали моей матери и Сидони о том, что Эмма была беременна?

– Эмма не была ни помолвлена, ни замужем. Твои родители и так достаточно пережили. Я не хотела усиливать их горе бесчестьем и позором покойной дочери. Однако сестра твоя была, конечно, девушкой непростой…

Призадумавшись, Жасент ответила не сразу.

В эти скорбные дни ее все чаще и чаще мучило странное ощущение: будто она совсем не знала Эмму, особенно в эти последние три года, которые сестра провела вдалеке от Сен-Прима.

– Я так злюсь на себя за то, что держалась с ней свысока тогда, в больнице, в пятницу вечером! Сидони проявила бы понимание. Она более снисходительна… И, возможно, тогда ничего бы не случилось.

– Сидони не испытывала по отношению к Эмме ни сочувствия, ни ревности, – тихо произнесла Матильда, мягко проводя рукой по щеке Жасент.

– Ревности?

– Когда вы с Пьером еще были помолвлены, я как-то встретила вас на улице: вы гуляли, держась за руки. Вы были очень красивой парой. Любовь парила над вами, словно сияющий нимб. Я не знала о том, что этот парень после тебя встречался с Эммой… Но ведь ты об этом знала! И даже если ты и отказала ему, то все равно чувствовала себя разочарованной, униженной и несчастной.

Эти слова поразили Жасент своим откровением. Она вспомнила, какой была в Ривербенде: стоило ей лишь подумать о том, что отцом ребенка был Пьер, она тут же переполнялась ненавистью. К горлу подступили слезы, и она разрыдалась.

– Почему Эмма рассказала о своем положении мне? Почему именно мне? – всхлипывала она. – Мы планировали вернуться в Сен-Прим в субботу. Она же могла довериться Сидони.

– К сожалению, на это ответа у меня нет, Бог мне свидетель, – печально покачала головой Матильда. – Но не могу сказать, что это так уж меня удивляет: шила в мешке не утаишь. В тот вечер Эмма работала с тобой и монашками… Она не могла больше молчать. Я очень хочу тебе помочь, Жасент. Паком любит меня. Он часто околачивается здесь, особенно когда я лечу овец. Иногда он убирает у меня в сарае, и я даю ему за это монетку-другую. Если ему захочется поговорить об Эмме – я предупрежу тебя. Тебя надолго отпустили?

– Доктор Гослен сказал, что у меня есть три дня, не считая субботы и воскресенья. Но я предпочитаю вернуться в Роберваль уже завтра, самое позднее – послезавтра. Сестрам, наверное, приходится туго, если вода поднялась еще выше.

– Она будет подниматься, пока власти не откроют шлюзы в плотинах, – сказала Матильда. – У служащих компаний нет ни жалости, ни уважения к нам: к твоему отцу, Жактансу Тибо и многим другим. Сражаться против них – что пнем об сосну, это ничего не изменит. Онезим Трамблей, честный человек, фермер из Сен-Жерома, понял это на собственном опыте. Скоро он потеряет все или почти все свои земли. Но он борется, возглавляет протестное движение. Правительство рано или поздно должно будет обратить на это внимание. Ах, да я утомляю тебя своими разговорами… Тебе уже пора уходить? Что же, иди. Скажи мне только, как себя чувствует твоя мама?

– Что я могу сейчас для нее сделать? Сидони не отходила от нее ни на шаг. У нее лучше моего получается утешать маму.

– Боже милостивый, послушать тебя – так ты вообще не нужна никому в доме. Ты слишком строга к себе, Жасент.

– Отец только обрадуется, если я уйду с его пути. Тогда он сможет напечатать в газетах свою гнусную ложь.

В этот момент Матильда вдруг протянула руку ко лбу девушки. Указательным пальцем она осторожно провела по небольшому, почти незаметному рубцу у корней волос.

– Откуда это у тебя? Едва различимый шрам. В тот вечер я не обратила на него внимания.

– С неосторожными и непослушными детьми такое часто происходит… Спасибо за заботу. Матильда, я думаю, вам пора ужинать… Я вернусь к дедушке. Но вы так ничего и не сказали, что вы думаете о смерти Эммы. Действительно ли она покончила с собой? Она утверждает это в письме, но я никак не могу в это поверить.

– Я разделяю твои сомнения, Жасент. Если бы провели полицейское расследование, правда, возможно, раскрылась бы… но теперь слишком поздно.

Жасент согласилась; она чувствовала себя неловко по причине того, что не последовала советам доктора Гослена. Она снова вынуждена была покориться воле отца. В нервном напряжении девушка поднялась, обулась, надела плащ, затем боязливо взяла Эммину сумку, вспоминая строчки, написанные рукой ее сестры: строчки, в которых упоминалось имя Пьера. Чтение дневника, скорее всего, причинит ей еще бо́льшую боль, несмотря на пылкие уверения ее бывшего жениха, несмотря на их последний поцелуй. Понадобится много сил и усердия, думала она, чтобы стереть из памяти два года разлуки, омраченных молчанием, обидами и обоюдными упреками.

– До свидания, детка. Приходи, когда хочешь, – улыбнулась Матильда.

– Спасибо еще раз… Я могу вас поцеловать?

– Конечно, можешь!

* * *

Идя по улице Лаберж, Жасент думала о том, насколько чуткой и внимательной оказалась Матильда. В семье Клутье нежности были не в почете. Альберта выражала свою материнскую любовь улыбками и сдержанной заботой. Исключение мать делала только для Эммы: та, как только научилась говорить, стала требовать поцелуев в свои круглые щечки. Несмотря на недовольство отца, Эмма часто бросалась Альберте на шею или прижималась к материнской юбке. Шамплен постепенно капитулировал: кокетливые рожицы младшей дочери вызывали у него умиление. «Мы просто были не вправе требовать родительской нежности!» – подытожила Жасент.

Она провела пальцем по шраму на лбу. Горло сдавили тягостные воспоминания, и она заплакала. В этот момент какой-то прохожий задел ее плечом.

– Черт возьми, смотри куда идешь! – рявкнул знакомый голос.

– Лорик? Прости, конечно, но я могу сказать тебе то же самое! Ты несешься, как на пожар!

– Ну конечно, Лорик – несчастная жертва, разгуливающая под дождем, чтобы за руку привести тебя к дедушке! Ты вообще знаешь, который час?

Девушка остановилась, чтобы перевести дыхание – ее сердце бешено колотилось. «Я подумала, что это Пьер», – пронеслось у нее в голове.

– Жасент, пора тебе прекращать свои глупости! – заворчал Лорик. – Дедушка лег, не притронувшись к еде, Сидони страдает над грязной посудой, а папа мечется по комнате, словно зверь в клетке. Он не захотел ничего объяснять мне насчет этой чертовой сумки и таблеток, от которых так долго спал Паком. Неужели ты не понимаешь, что я был прав, когда назвал этого идиота убийцей? Господи, если выяснится, что сестру убил он, я сведу с ним счеты!

Жасент пристально посмотрела на его лицо, освещенное уличным фонарем. Ей было жаль его, да и себя тоже.

– Но Эмма покончила с собой, Лорик! Зачем ты ищешь виновных в ее смерти?

– Потому что ты тоже их ищешь, – ответил он. – И я готов помочь тебе.

Жасент взяла брата за руку, потерлась щекой о его плечо. Лорик сдержал слезы.

– Все это ужасно! – пролепетал он. – Ты можешь показать мне сумку? Я в глаза не видел письмо Эммы; папа делает вид, что не слышит меня, когда я говорю, что хочу его прочитать… А ты убегаешь к Матильде с этой чертовой сумкой…

По дороге Жасент удалось незаметно вынуть из сумки записную книжку и карандаш и спрятать их в кармане своего плаща. Она покорно уступила просьбе брата. Лорик, так же как и она, открыл белую кожаную сумку, коснулся губной помады, кошелька и тюбика с лекарствами.

– Ничего особенного, – вздохнул Лорик.

– Пойдем скорее домой, – поторопила его сестра.

Сен-Прим, улица Лаберж, тот же день, час ночи

Лежа на старой кроватной сетке, хранящейся на чердаке дедушкиного дома, Жасент пристально смотрела на слабо мерцающий огонек свечи. Завернувшись в теплое одеяло, она слушала свист ветра и шум дождя, барабанившего по крыше. В доме было всего две пригодные для жилья комнаты. Сидони спала с мамой в спальне; Шамплен и Лорик устроились на матрасах в комнате, которую использовали как чулан, с тем чтобы предоставить бывшую детскую комнату Фердинанду.

«Как мне здесь хорошо! – думала Жасент. – Я спала тут маленькой, когда ходила в приходскую школу».

Пальцы правой руки вцепились в записную книжку Эммы. Сейчас или никогда – нужно было набраться смелости. «Какая же я трусливая! – подумала она. – Чего я боюсь? Что бы я там ни прочитала, хуже уже не будет. Мы все так несчастны, нас всех снедает печаль. Даже папу, я уверена».

С пересохшими губами и бешено колотящимся сердцем девушка приподнялась и открыла блокнот наугад, но так, чтобы не попасть на первую страницу: январь, когда, если верить тому, что говорил Пьер, они с Эммой расстались. Жасент попала на 8—9 февраля. На страницах были пятна от чернил, небрежно зачеркнутые строчки, как будто расписывали перо чернильной ручки. Жасент перевернула страницу. На листочке, соответствующем 10 и 11 февраля, с левой стороны листа Эмма написала карандашом:


Пойти к стоматологу.

Жюльет Лафонтен сегодня утром не было. Приходила ее мама она боится, что у девочки бронхит. Как минимум неделю мне придется обходиться без своей лучшей ученицы.

Получила от мамы, моей милой мамочки, хорошенькую поздравительную открытку в честь дня рождения. Какая жалость! В следующее воскресенье я не смогу поехать в Сен-Прим снова эти снежные заносы!


Глаза Жасент застилали теплые слезы. Эти строчки, где речь шла о повседневной жизни, строчки, написанные аккуратным Эмминым почерком, создавали странное впечатление: будто сестры были рядом. Читать было больно, но одновременно это же и успокаивало. Шмыгнув носом, Жасент вытерла слезы: теперь ее охватило желание прочитать каждое слово в блокноте. Она разобрала фразы, написанные на правой странице.


В последнее время я плохая девочка. Мне следовало сообщить Жасент, что я больше не вижусь с Пьером. Я думаю, он все еще ее любит. Может быть, у нее есть шанс снова его завоевать. Если, конечно, ее это интересует. Жасент и Сидони для меня живые загадки. Как они могут обходиться без мужчин?

Ну вот, снова: мне нужно было бы стыдиться подобных мыслей. Но по крайней мере они не ложатся тяжким бременем на совесть.

Но все же как хорошо любить и быть любимой!


Это признание, возле которого Эмма нарисовала сердечко, заставило Жасент залиться горькими слезами.

Так Жасент получила доказательство того, что в этот период у Эммы был новый возлюбленный. Пьер действительно невиновен, он не солгал ей. Внезапно Жасент стало стыдно за то, что она беспочвенно его обвиняла, и она дала волю слезам, рыдая все сильнее и сильнее. Однако благодаря этим нескольким словам в ее сердце снова расцветала надежда.

Немного успокоившись, она перечитала первую фразу, имеющую отношение к ней и Сидони; она показалось ей ироничной. В ней не было ничего нового. Но замечание о тяжести на совести заинтриговало девушку.

– Что же ты делала со своей жизнью, сестричка? – тихо спросила Жасент.

Она пролистала блокнот, будучи уверенной в том, что не найдет там ничего особо важного или глубоко личного. Эмма культивировала в себе искусство притворства и лжи. Так она сохраняла свою свободу в подростковом возрасте. Когда ее назначили на должность учительницы, она стала тщательно следить за своей репутацией.

«После того как спадет вода, нужно будет съездить в Сен-Жером и забрать ее личные вещи. У Лорика есть водительские права. Мы одолжим машину, или же мне поможет Пьер», – подумала Жасент.

Вспыхнувшее пламя ненависти, которое она еще недавно разжигала по отношению к своему бывшему жениху, теперь едва тлело, готовое совсем потухнуть. Он не виноват в смерти Эммы, в этом больше не было сомнений. Она отважилась вспомнить нежность его губ на своих губах и то чувство защищенности, которое исходило от его рук, обвивавших ее дрожащее тело.

– Я должна прочитать, все прочитать, – прошептала она.

Порыв ветра чуть не задул свечу. Повернувшись, чтобы сесть поудобнее, Жасент случайно уронила драгоценный блокнот. Она наклонилась, подняла его за одну из картонных обложек, и одна из последних страниц раскрылась перед ней. Эта страница была помечена датой, которая должна была наступить через семь месяцев: 26 декабря 1928 года. По сути, она должна была бы оставаться пустой.

«Кажется, это письмо!»

Это действительно было письмо – Жасент очень быстро в этом убедилась, несмотря на слабый свет свечи.

– Но… что это значит?

Некоторые слова были перечеркнуты. Она читала то, что очень походило на черновик – черновик прощального письма, которое Эмма Клутье написала своему таинственному возлюбленному.

Глава 6

Дневник Эммы

Сен-Прим, улица Лаберж, вторник, 29 мая, 1928, утро

Жасент заснула посреди ночи в каком-то неопределенном состоянии смятения и тревоги, после того как прочитала весь Эммин дневник, от корки до корки. Часто при этом она прерывала чтение, вполголоса вопрошая:

– Зачем она это письмо написала дважды?

Этот вопрос не давал Жасент покоя, разрывая ей сердце, и без того подверженное суровому испытанию. Она не находила ответа. Еще немного – и она побежала бы к Матильде, а может, разбудила бы все свое семейство, чтобы призвать их в свидетели или устроить что-то вроде семейного совета. Наконец силы ее иссякли, и ей удалось провалиться в сон.

Уже забрезжил рассвет, когда сон, походивший на кошмар, перенес ее в общество погибшей сестры. Эмма поднялась из своего гроба, стоящего прямо на земле посреди главной улицы в деревне, возле церкви. Одетая в красное платье, с сумкой на плече, она раздраженным жестом поправила волосы, почти механическими движениями поворачивая голову и глядя поочередно то направо, то налево. Словно по волшебству, откуда-то появился Паком. На нем был его воскресный костюм, он смеялся и пытался обнять Эмму за талию.

– Ты милый, из тебя будет хороший муж! – напевала Эмма визгливым голосом, затем тоже принялась смеяться пронзительным смехом помешанной, который сменился продолжительным, исполненным ужаса криком.

Жуткий крик все не стихал – он и разбудил Жасент. Объятая почти животным страхом, девушка, прерывисто дыша, села на кровати. Постепенно она стала узнавать знакомую обстановку чердака, где бабушка с дедушкой складывали старую мебель. Однако крик не прекращался. Вскоре ей удалось разобрать громкие умоляющие возгласы Лорика, смешанные с отцовскими выкриками.

– Боже мой, мама!

Жасент увидела, что заснула, даже не сняв ни чулок, ни черного шерстяного платья. Она обулась и, перепрыгивая через ступеньки, побежала к комнате, где накануне Альберту уложили в постель. От открывшегося перед ней зрелища в ее жилах застыла кровь. Мать в нервном припадке корчилась в одеялах. Сидони и Лорик держали ей руки. Дедушка в одних кальсонах, с худыми голыми лодыжками, прислонившись к стене, молился, рыдая. Что касается Шамплена, то он, неряшливо одетый, с всклокоченным волосами и диким выражением лица, пытался грубо урезонить супругу.

– Успокойся, Альберта! Ну да, Эмма умерла. Как будто ты этого не знала!

С выпученными глазами и блуждающим взглядом несчастная мать выла белугой, не переставая; щеки ее были исцарапаны. В одной руке она держала прядь собственных волос, которые она, должно быть, сама и выдернула.

– Жасент, нужно, чтобы доктор пришел еще раз, ей необходим второй укол. Прошу тебя, сходи за ним! – умоляла Сидони.

– Хватит уже этих проклятых лекарств, от которых она только спит! – прогремел Шамплен. – Каждый раз, когда она будет просыпаться, нас будет ждать тот же цирк! Ты слышишь меня, Альберта? Замолчи, говорю тебе, замолчи!

Побледнев, Лорик бросил на отца полный ненависти взгляд.

– Прекрати хоть ты кричать, так ты еще сильнее ее тревожишь! – осадил отца Лорик.

– Мама, моя мамочка! – простонала Жасент, подходя к ее постели. – Умоляю тебя, поговори с нами. Скажи, почему ты так сильно кричишь.

Она опасалась худшего: состояния настоящего помешательства, окончательного, которое требовало бы, наверное, помещения матери в психиатрическую больницу, вдали от семьи. Ко всеобщему удивлению, Альберта замерла, ее лицо исказилось, в глазах заметалась паника:

– Эмма умерла. Моя любимая малышка умерла, там, у озера. Я хотела бы ее увидеть, поцеловать в последний раз.

Сидони разразилась слезами, Лорик ослабил свою хватку. Как и Жасент, они почувствовали слабое облегчение. Казалось, мать пришла в себя.

– Господи, ты жутко нас напугала, – произнес Шамплен. – Фердинанд, присядьте, вы весь дрожите.

Старик отрицательно покачал головой. Альберта отупевшим взглядом посмотрела на отца:

– Мой бедный папа, вот какое у нас горе! Зачем производить детей на свет, если Господь забирает их во цвете лет? Сидони, какой сегодня день? Где моя Эмма? Наверняка в гостиной. Господин кюре не мог оставить ее в церкви.

Никто не решался ответить ей. Обеспокоенные лица детей, мужа и растерянное лицо отца встревожили Альберту. Подняв голову с подушки, она вытянула руку, в которой была зажата прядь волос, и разжала ладонь, бессильно роняя мрачное доказательство своего помешательства на пол.

– Мама, сегодня вторник, 29 мая, – предельно ласково сказала Жасент. – Ты была больна, очень больна. Тебя практически не было с нами, ты не понимала, что происходит. Доктор Ланжелье сделал тебе укол, чтобы ты смогла отдохнуть. Мы похоронили Эмму вчера.

– Боже мой, вчера! Моя малышка… на кладбище… уже… без меня. Я даже не поцеловала ее.

Все семейство боялось дышать, опасаясь нового срыва. Но Альберта провела пальцем по красным следам на своих щеках.

– Какой стыд! – прошептала она, рассматривая свой наряд. – Кто надел на меня эту ночную рубашку?

– Матильда, после похорон, – объяснила Жасент.

– Сидони, я хотела бы умыться и пристойно одеться. Затем ты проведешь меня на кладбище.

– Я рад, женушка, что разум вернулся к тебе, – сказал Шамплен, все еще недоверчиво глядя на Альберту. – Мы с твоим отцом оставим тебя с дочерьми. Идемте, Фердинанд, в вашем возрасте негоже разгуливать в таком виде. Лорик, поторопись, пора насыпать овцам сено.

Трое мужчин вышли, закрыв за собой дверь. В напряженном ожидании малейшего подозрительного симптома Жасент неотрывно смотрела на мать. Она обратила внимание на одно обстоятельство: Альберта обращалась исключительно к Сидони. И смотрела она тоже только на нее.

– Мы пойдем все втроем, мама, – сказала Жасент, словно напоминая матери о своем присутствии. – Если хочешь, я могу срезать лилии в дедушкином саду.

– Не стоит утруждаться, у Сидони по части букетов вкус лучше. Если сегодня вторник, твой отпуск закончился. Тебе не следует терять место в больнице.

Теперь стало очевидно: безумие покинуло Альберту. Она ясно выражала свои мысли, ориентировалась во времени и пространстве.

– Я думаю уехать завтра, мама, или сегодня вечером, – тихо ответила Жасент; ее не покидало тягостное ощущение того, что она здесь лишняя, более того – невидимая.

Понимая состояние Жасент, Сидони вмешалась:

– Не беспокойся, мама, по поводу работы Жасент, главврач позволил ей взять три дня отпуска. Бедная наша мамочка, нам обеим было очень тяжело видеть тебя в таком состоянии. Ты провела ночь у тела Эммы вместе с нами, но тебе казалось, что она спит, ты видела ее еще маленькой девочкой. Потом ты порывалась навестить ее в Сен-Жероме. Ты вела себя крайне эмоционально. Лорик вызвал оказавшегося неподалеку доктора Ланжелье из Сен-Метода – он остался на ужин с нашим мэром. Укол успокоительного помог тебе, мама, сегодня ты пришла в себя.

– Да, я проснулась, узнала комнату и сразу же представила свою дорогую малышку, такую красивую в белом платье; ее тело было выставлено в церкви. Я подумала, что недостаточно за нее молилась, что, уснув, так надолго оставила ее одну.

– Но почему же ты так громко кричала? – расспрашивала Сидони, нежно обнимая маму рукой.

– А какая мать не будет кричать от отчаяния, когда ее ребенок умер? У меня на сердце такая печаль… я хотела умереть, умереть, как она, погибнуть! Но теперь все позади. Не бойся, Сидони. Лучше помоги мне подняться.

Она отодвинула простынь и одеяло, считая на пальцах:

– Суббота, воскресенье, понедельник… Господи, что обо мне подумал господин кюре?

– Он соболезновал тебе, часто интересовался твоим самочувствием, – ответила Жасент. – Мама, ведь ты была на похоронах Эммы. Сидони причесала тебя; на тебе были твоя черная куртка и красивая серая юбка. Ты не помнишь?

– Нет, совсем не помню. Хотя церковь я, кажется, припоминаю. Я молилась. Ваш дедушка сидел рядом со мной. А потом все смешалось. Но сейчас я вновь увидела перед собой Эмму, мой лучик света, распластанную у моих ног в шумящей вокруг воде; она была холодная, а в своем красном платье выглядела мраморно-белой. Этого я не забуду никогда! До самой смерти буду помнить ее такой, какой она была в то утро, ее красивые промокшие волосы, закрытые веки. Господи, я готова умереть, как только ты того пожелаешь.

Сидони воздержалась от слов утешения, которые уже собиралась было произнести, – в этой обстановке они показались ей банальными. Она надеялась, что время сделает свое дело, смягчит невыносимую жестокость этого траура.

– Мама, обопрись об мою руку, тебе нужно освежиться. Ты наденешь свою серую юбку и черный жилет, на шею капнешь пару капель моего одеколона. Эмма хотела бы, чтобы ты поправилась, чтобы ты хорошо ела. Она любила тебя всем сердцем; доставь ей удовольствие, не говори о смерти. Ты нужна нам: Жасент, Лорику, мне и отцу.

Альберта кивнула головой. Встав с постели, она едва держалась на ногах, поэтому в страхе схватилась за Сидони:

– Господи Иисусе, что со мной такое?

– С субботы ты почти ничего не ела, – объяснила Жасент. – Это обычная слабость; она скоро пройдет, если ты начнешь питаться как следует.

– Говоришь, словно доктор, – сказала мать, даже не удостоив дочь взглядом.

– Мама, что я сделала или сказала не так? – рассердилась Жасент, оскорбленная до глубины души. – Я здесь, я тоже с тобой. В комнате не только Сидони!

Жасент была не в силах больше терпеть такое необъяснимое безразличие.

Альберта Клутье медленно, с суровым выражением лица, обернулась к старшей дочери. Жасент плакала, такая хрупкая в своих темных одеждах, с длинными растрепанными волосами.

– Самое время плакать, бедная моя Жасент. Мы с отцом перекинулись парой слов, когда перевозили Эмму в деревню. Ты не выполнила своего долга, не уследила за нашей малышкой. Что она делала на берегу озера, ночью, тогда как должна была в это время спать у тебя дома вместе с Лориком? Если бы ты ее тогда не оставила, она была бы жива.

Сидони отвернулась, ее щеки пылали от смущения.

– Сидо, ты знала, что родители так обо мне думают? – дрожащим голосом спросила Жасент. – Ты знала и скрыла это от меня?

– Я не хотела причинить тебе боль.

– Что ж, у тебя получилось!

Она выбежала из комнаты, поднялась на чердак. Ей понадобилось достаточно силы воли, чтобы не выкрикнуть матери, что присматривать за Эммой было сложно, ведь она с подросткового возраста делала то, что хотела.

– Я ухожу отсюда, – пробормотала она, собирая свои вещи.

Жасент позаботилась о том, чтобы спрятать блокнот в белую кожаную сумочку Эммы. Довольно скромных размеров, она легко поместилась в глубине широкой клеенчатой дорожной сумки, которую Жасент захватила с улицы Марку, чтобы сложить туда свои туфли-лодочки, щетку для волос и две пары чулок.

– Тем хуже, тем хуже, тем хуже! – повторяла она сквозь зубы. – Пусть остаются с ложью Эммы, с ее секретами! Им всем плевать на правду!

Ее больница, этот каменный островок в погруженном под воду Робервале, казалась ей надежной пристанью, где ее ценили и уважали, где она чувствовала себя нужной. Спустя пять минут она уже бегом спускалась по лестнице, стремясь поскорее добраться на вокзал и молясь о том, чтобы сразу же сесть на поезд, если железная дорога вообще не повреждена и не затоплена.

Но тут посреди прихожей она увидела дедушку: он лежал на полу и прижимал руку к груди.

– Дедушка, боже мой!

Она быстро сняла сумку, наклонилась к старику и стала его осматривать.

«Пульс есть, сердце слабо бьется. Ему стало нехорошо наверняка из-за усталости и эмоций».

Жасент привыкла переносить на себе больных. Девушка принялась аккуратно приподнимать Фердинанда, для большей надежности взяв его под мышки. В ужасе вниз сбежала Сидони:

– Я услышала, как ты кричишь! Господи, наш дорогой дедуля, что с ним случилось? Он не…

– Да нет же, ему просто нехорошо. Помоги мне положить его на диван в гостиной, – приказала сестра, тяжело дыша. – Я испугалась, так испугалась, когда подумала, что мы и его можем потерять!

Сестры уложили Фердинанда на узкую кушетку. Жасент приподняла его ноги и аккуратно уложила их на высокую вышитую подушку.

– Возвращайся к маме скорее, Сидони, – проговорила она.

– Нет, я останусь здесь. Мама хочет мыться самостоятельно. Такая перемена меня пугает. Можно сказать, она внезапно обрела свое прежнее состояние.

Жасент, казалось, не слышит сестру. Она побежала на кухню, налила в стакан шерри и взяла кусочек белого сахара. Сидони в нерешительности стояла на пороге гостиной.

– Ты уверена, что он поправится? – спросила она. – Ответь, не жалей меня. Я так люблю тебя, Жасент!

– Тогда поднимись к маме, я переживаю за нее. Никогда не знаешь… Нам может казаться, что с ней уже все хорошо, а через две минуты ей придет в голову мысль выброситься в окно.

Предупреждение Жасент подействовало. Сидони вмиг исчезла. Фердинанд открыл рот и испустил протяжный стон.

– Мой дедуля, ты приходишь в себя, – прошептала Жасент, целуя его в щеку. – Возьми этот сахар, я смочила его в алкоголе. Когда тебе станет лучше, мы с тобой вместе поедим.

Фердинанд последовал ее совету, одарив внучку нежным взглядом и неловко погладив Жасент по лбу.

– Моя прекрасная санитарка, я доставляю тебе неприятности, да? Я натягивал штаны там, наверху, и вдруг почувствовал, что меня шатает. Когда я смотрел, как Альберта с криками раздирает себе лицо, я подумал, что мое старое сердце не выдержит. А вчера вечером у меня не было сил проглотить стряпню Сидони; горло словно сдавило, к тому же ты убежала куда-то посреди ночи, когда свистел свирепый ветер, а дождь все лил не переставая… Бог наказывает нас, Жасент.

Фердинанд выпрямился и сел, встряхнул своей почти облысевшей головой, на которой оставался только венок из седоватых волосков. Затем поднялся с дивана, поправляя перекрутившуюся лямку подтяжки. Жасент прижалась к нему. Даже сейчас, когда он согнулся под тяжестью лет, Фердинанд был выше внучки на целых полголовы.

– Крепкий кофе, тосты с вареньем и хорошим куском масла из Дома Перрон[12] – и ты сможешь пойти навестить свой курятник, – мягко сказала она.

– Ты права, моя крошка. Жизнь должна продолжаться. Кстати, я хотел бы наведаться к соседям, рассказать им, как чувствует себя Альберта. Они ведь были на похоронах.

– Ты пойдешь после обеда, а для начала давай позавтракаем.

Старик пришел в себя, лицо его порозовело, и он с оживлением принялся рассказывать внучке о соседях. Жасент внимательно его слушала; ее утешило то, что ему было лучше.

– Франк Дрюжон с супругой Рене обосновались здесь в прошлом году. Франк – бывший военный. Рене – очаровательная женщина, очень скромная. Они французы, но во время войны Франк сдружился на фронте с одним из жителей Квебека. Позже, когда он сделался рантье, он переехал сюда, в Сен-Прим, обосновавшись на берегу озера. Они очень приятные люди. Иногда по вечерам мы все втроем играем в белот[13], а по утрам, когда я приношу им свежие яйца, Франк читает мне газеты. Он покупает Le Colon. Мои глаза уже не те, что раньше, мне следовало бы носить пенсне.

– Очки, дедушка. Это очень хорошо – дожить без них до твоего возраста.

Она усадила старика за кухонный стол, разожгла печь и поставила чайник. Внезапно Жасент вспомнила о сумке, которую бросила на полу в прихожей.

– Я сейчас вернусь.

Жасент вернулась почти мгновенно; лицо ее было таким бледным, что Фердинанд забеспокоился:

– Эге, да что с тобой, милая? Ты будешь завтракать в пальто?

– Конечно нет! Я забыла свою сумку, о нее кто-то мог бы споткнуться.

Она сбросила с себя плащ, сложила его на спинке стула. В нее закрался смутный, леденящий душу страх. «Никто не должен прочитать Эммин дневник, – твердила она себе. – Но папа может сию же минуту вернуться и потребовать у меня сумку сестры, как требовал вчера. Я не отважилась показать черновик письма ни Сидони, ни Лорику. Что они обо всем этом подумают?»

С невозмутимым выражением лица она отрезала кусок хлеба и намазала его тонким слоем масла из соображений экономии. В старинной чугунной печи пыхтел огонь. Жасент представила, как она бросает в пламя дневник Эммы, как забывает о его содержании и возвращается к привычному ритму жизни: одинокое существование, наполненное мудростью и трудолюбием.

– Эге, малышка, мы все сейчас печалимся! – сетовал дедушка. – И все же твоей маме, кажется, немного лучше. Прислушайся к шагам на лестнице.

Альберта и Сидони спустились на кухню: обе одного роста, обе одетые в черное.

– Тебе стало нехорошо, бедный мой папа! Сидони мне рассказала, – произнесла Альберта мрачным голосом. – Я прошу у тебя прощения за то, что привлекла к себе слишком много внимания. Но отныне я сумею держать себя в руках.

– Наверняка тебе помогло лекарство доктора Ланжелье, дочка, – осмелился предположить Фердинанд. – Ты голодна?

– Немного. Увы! Организм заявляет о своих желаниях.

С этими словами Альберта подвинула стул к столу, ближе к отцу. Сидони сделала так же.

– В память об Эмме мы должны держаться друг друга, – уверенно сказала она, на этот раз прямо взглянув в глаза старшей сестры.

Жасент поспешно поднялась, чтобы приготовить чай и кофе. В полной растерянности она размышляла о том, как лучше себя повести.

«Я не должна держать зла ни на маму, ни на Сидони, ни даже на папу. В сложившихся обстоятельствах мое место – здесь, рядом с ними. К тому же я должна присмотреть за дедушкой. Но я нужна и в больнице. Если я уеду сегодня вечером, завтра я смогу уже быть в Сен-Жероме. Нет, дорогу туда затопило. У Пьера в Сен-Методе был баркас… А что, если меня подвезет он?»

Эта мысль заставила ее вздрогнуть – перед ее глазами вновь мелькнули написанные карандашом строчки дневника, в которых шла речь о том, что Пьер все еще ее любит и что у нее есть шанс вновь его завоевать.

– А почему бы и нет? – громко сказала она, стоя перед печкой с горшком из эмалированного железа в руке.

– Жасент? – в недоумении окликнула ее Сидони. – О чем ты задумалась?

– О нас троих, о нашей семье, – соврала она. – Зачем терзать себя и в чем-то обвинять? Ты права, Сидо, мы должны держаться друг друга, несмотря ни на что.

По щекам Альберты текли слезы, тяжелыми каплями падая на жилет. Подборок едва заметно дрожал. К ней вернулась память, а вместе с ней и тяжелый груз, груз их безутешного горя. Во имя благопристойности и преданности своему мужу, во имя четверых детей, которых она произвела на свет, она похоронит в себе всю боль своей ноющей раны, открытой раны, которая никогда не зарубцуется. Пройдут дни, и все снова увидят ее за замешиванием теста для хлеба, стиркой простынь, стрижкой овец и пряжей шерсти, не подозревая о том, что это всего лишь дает ей возможность выжить.

– Я была неправа, обвиняя тебя, моя Жасент, – произнесла мать с мольбой в голосе. – Эмма была хорошенькой легкой бабочкой, которую удержать было невозможно. Ты не могла зорко присматривать за ней и одновременно выполнять свою работу в больнице. Иди ко мне, моя хорошая, поцелуй маму! Горе делает человека несправедливым.

– Мама, моя дорогая мамочка, – заплакала Жасент, бросаясь к Альберте. – И все же я так на себя злюсь! К тому же со времени моего приезда в Сен-Прим я так и не смогла с тобой поговорить. Все вместе: Сидони, Лорик и я – мы смогли бы тебя утешить! Если понадобится, я буду жить на ферме, предложу мэру открыть в деревне должность медсестры. Доктор Клод уже стар, здесь я тоже смогу принести пользу, мама.

Жасент села ей на колени, чтобы крепче ее обнять; лицом она уткнулась маме в плечо. Зеленые глаза Сидони были влажными от нахлынувших на нее эмоций: она нашла эту сцену изумительно красивой, достойной библейской картины. Будучи в душе тонкой натурой, чувствительной к эстетике жестов и поведения, Сидони выражала свой природный талант посредством тканей, которые она без конца кроила, обметывала, сшивала и перешивала.

Альберта поправила золотистую прядь на лбу старшей дочери, затем прошептала:

– Мы срежем лилии вместе, все втроем, и пойдем на кладбище. Мне не терпится помолиться над могилой Эммы, нашей малышки Эммы.

Сен-Прим, улица Лаберж, тот же день, до полудня

Фердинанд Лавиолетт, зачесав свои редкие волосы назад и надев черный костюм с белой рубашкой, только что вошел к своим соседям, Рене и Франку Дрюжонам. В знак приветствия он приподнял свою коричневую фетровую шляпу, на губах у него играла застенчивая улыбка.

– Добрый день, мои дорогие друзья, – сказал он. – Решил нанести вам небольшой визит. Это немного отвлечет меня. Вы ведь были на кладбище, так? Но я не помню, поздоровался ли я там с вами.

– Мы выразили вам свои соболезнования, – ответила Рене, милая пятидесятидвухлетняя женщина с ясными сине-зелеными глазами и каштановыми волосами до плеч.

– Вы были так подавлены, дорогой мой Фердинанд, что, казалось, едва нас узнали, – подтвердил ее супруг. – Ваше состояние можно понять. Присаживайтесь, что же вы стоите! Говорят, из-за наводнений обстановка в деревне очень напряжена.

Франк Дрюжон сидел в большом кожаном кресле, с трубкой во рту, что отнюдь не мешало ему разговаривать. В левой руке он держал очередной выпуск газеты Le Colon, которую ежедневно и внимательно просматривал.

– Как поживает ваша дочь, дорогой мсье? – поинтересовалась Рене, едва уловимым жестом дотронувшись до крестильного медальона, блестевшего на ее бежевом корсаже.

По своей природе она была женщиной скромной, потому пока не решалась назвать Альберту по имени.

– Хвала Господу, на рассвете к Альберте вернулся рассудок, но перед тем она повергла всех нас в ужас своим жутким нервным припадком, – рассказывал старик. – Ей удалось справиться с депрессией, которая сводила ее с ума и заставляла верить в то, что наша малышка Эмма спит или что она уехала в Сен-Жером. От этого ее исцеления на сердце у меня стало легче, хоть печали моей не убавилось.

Супруги обменялись обеспокоенными взглядами, полными сострадания.

– Мы думали о вас каждый день, – продолжала Рене Дрюжон. – Могу я предложить вам стаканчик порто? Мы купили его во время нашей последней поездки в Шикутими. Там торговля процветает.

– Не откажусь, мадам Рене. Моя внучка Жасент, медсестра, советует мне пить перед едой что-нибудь бодрящее… разумеется, в меру.

– Может быть, почитать вам, Фердинанд? – предложил Франк, и на губах у него заиграла мягкая лукавая улыбка. – Вы не знаете, что у нас творится, еще с пятницы! Я как ваш информатор вынужден был сидеть без работы!

Бывшему военному было почти шестьдесят, но он сохранил хорошую форму и проницательный взгляд своих зеленых с коричневым отливом глаз. Его роскошную шевелюру каштанового цвета, густая прядь которой свисала ему на лоб, уже кое-где покрыла седина.

– И от этого не откажусь! – пошутил Фердинанд. – Жасент посоветовала мне купить пенсне, но, если мое зрение улучшится, у меня больше не будет повода вас беспокоить.

– О! Мсье Лавиолетт, вы никогда нас не беспокоите! – возразила Рене, протягивая старику стаканчик порто.

Франк тем временем зажег трубку и поправил очки. Он изучал газету в поисках наиболее интересной, на его взгляд, статьи.

– Новости с фронта, как говорили во Франции во время последней войны! – воскликнул он. – Теперь о паводке на озере пишут на первых полосах газет! Послушайте-ка это:


В середине прошлой недели до Шикутими дошли слухи об уже нанесенном или же возможном неотвратимом ущербе в регионе Сагеней-Лак-Сен-Жан. В четверг мы узнали сначала о том, что подходы к мосту Таше, который пересекает Гранд-Дешарж в непосредственной близости от озера, затоплены и находятся под несколькими футами воды и что якобы сам мост в любой момент может быть снесен водой. Позже нам стало известно, что некоторые жители Альмы испытывают огромные затруднения: они вынуждены были покинуть свое жилье, пострадавшее от стремительных потоков Птит-Дешарж, а также те дома, которые расположены в опасной близости от реки.


Франк Дрюжон остановился, чтобы перевести дыхание.

– Слава богу, Сен-Приму, кажется, грозит меньшая опасность, чем этим деревням! – воскликнула его супруга.

– На этот счет вы можете быть спокойны, мадам Рене! – заверил Фердинанд. – Здесь вода не такая неспокойная, как со стороны острова Малинь. Этим летом вы могли бы отправиться туда на прогулку. На Гранд-Дешарж и Птит-Дешарж стоит взглянуть… От мощных потоков воды шум там стоит впечатляющий!

– Слушайте продолжение, – весело продолжил чтец, – написано занятно, да и поэзии не лишено, черт возьми!


Случилось это в то время, когда сотрудник журнала Progrés du Saguenay выехал в регион Лак-Сен-Жан. Он отправился туда, чтобы выяснить, в каком состоянии местность, и лично убедиться в том, действительно ли есть основания для тревожных вестей, поступающих оттуда. Короткая прогулка в итоге растянулась на весь день, вечер и ночь вплоть до следующего дня, под все непрекращающимся дождем. Это была прогулка по дорогам, по которым чаще всего проехать очень трудно, по дорогам, сплошь усеянным глубокими мутными лужами, ставившими в тупик тех редких автомобилистов, которые все же решались эти препятствия преодолеть.

Все ямы в полях полностью затоплены водой непрекращающегося дождя. Под серым небом с этим тоскливым дождем, который льет на протяжении уже многих дней, перед нами, путешествующими по этому благословенному сельскохозяйственному краю, открывается чудесное и одновременно удручающее зрелище. Чудесное потому что холмы, долины и широко раскинувшиеся поля со столь плодородной землей окрашены в красивый изумрудно-зеленый цвет. Удручающее потому что благодатная почва этой земли, мощь которой земледельцы могли наблюдать совсем недавно, когда она, радуя глаз весенними красками, приносила невиданные урожаи, теперь, по причине неблагоприятных погодных условий, уже не сможет дать ожидаемого результата[14].


– Боже мой, грядет самая настоящая экономическая катастрофа! – сокрушалась Рене Дрюжон. – Но материальные убытки – это полбеды. Нас ждет кое-что похуже.

Женщина нежно и с пониманием посмотрела на Фердинанда, тем самым демонстрируя ему, что разделяет его боль. Что до Франка, то он занялся поисками другого номера газеты, шаря по шаткому, на одной ножке, столику, на котором возле медной пепельницы была навалена целая гора прессы.

– О! Вот вчерашняя статья, – огласил он, после чего снова принялся за чтение своим хорошо поставленным и звучным голосом.


Ситуация в Робервале постоянно ухудшается; ожидается, что вода в озере поднимется еще на два, а то и все три фута. В настоящее время во множестве домов на берегу озера затоплены подвалы, некоторые семьи вынуждены были искать приюта в других краях. Многие улицы затоплены.

Холодильник мясника Буавена залит и не работает. В больнице размышляют о том, есть ли необходимость эвакуировать больных в Шикутими. Отопительная система вследствие повышения уровня воды не функционирует. То же касается и братской школы. Уровень воды в реке Перибонка ситуацию не улучшает вода постоянно поднимается.

Прекратил курсировать поезд между Сен-Фелисьеном и Робервалем, рассказывают нам на месте.


– «Рассказывают нам на месте», – озадаченно повторил Фердинанд. – Тем не менее мне кажется, что вчера вечером я слышал свист локомотива. Это печально: к вечеру Жасент хочет отправиться в Роберваль. Она тревожится за больных. И, судя по тому, что пишут в вашей газете, Франк, она права. Если начнется эвакуация, эти несчастные станут паниковать.

– Может быть, власти подключили на местах службу такси? – попытался успокоить его Франк.

– Ваша внучка уже собирается уезжать, в то время как ее сестру похоронили только вчера? – удивилась Рене. – Было бы лучше, если бы она еще какое-то время побыла с вами!

Ее лицо выражало искреннее участие и заботу. Сложив руки на коленях и немного склонив голову набок, она излучала глубокую набожность и безграничное милосердие.

– Она пообещала мне вернуться в воскресенье, – ответил старик.

– Мой дорогой Фердинанд, – обратился к нему хозяин, – если вам что-либо понадобится, будь то помощь по дому или лишние руки в курятнике, – смело обращайтесь ко мне! Я очень люблю Сен-Прим, но временами праздность меня тяготит.

– Спасибо вам обоим! Ваше соседство приносит мне огромную радость. Вы для меня стали друзьями, а не просто соседями… Черт, я забыл принести вам яйца! После всего, что на меня навалилось, я стал забывать о своих обязанностях! Я вернусь после обеда.

Сокрушаясь, старик взял в руки шляпу и поднялся. Растроганная Рене проводила его до прихожей.

– Не стоит так переживать по поводу яиц! Если захотите – возвращайтесь к нам на кофе, если не захотите – отдыхайте!

– У меня еще есть что почитать! – добавил хозяин, который последовал за ними.

– Вы очень любезны, правда, – ответил Фердинанд.

Супруги смотрели, как гость осторожно спускается по блестящим от дождя ступенькам крыльца. Темно-серое небо низко нависало над землей. Дождь не прекращался.

– Какое жуткое несчастье их постигло – такая юная девушка утонула! – прошептала Рене.

– Ты права! Так несправедливо умереть, не успев и пожить-то на свете! – тихо ответил ей супруг.

* * *

В это время Альберта молилась, стоя на коленях перед могилой своей дочери – скромным холмиком темной земли, отчасти скрытым под букетами цветов, над которым возвышался крест из белого дерева. Стоя позади матери, Сидони в свою очередь с искренним воодушевлением предавалась молитве. Жасент не могла отвести взгляд от надписи, выгравированной прямо на нежной кленовой древесине:

«Эмма-Мари-Жюлианн Клутье 19091928».

После того, что прочитала Жасент этой ночью, она была в таком состоянии, что ей не помогли бы никакие молитвы. «Теперь я уже не знаю, какой ты была на самом деле, Эмма! – мысленно сокрушалась она. – Слова настолько отражают сущность человека! На многих страницах, этих проклятых страницах своего дневника, ты, похоже, насмехаешься над Сидони и надо мной, и многое сбивает меня с толку».

Жасент на мгновение закрыла глаза. Она вдруг вспомнила почерк Эммы и прописную букву М с завитком, которая так часто встречалась в ее записях, начиная с февраля. Если бы не припадок Альберты на рассвете, а затем не дедушкино недомогание, у нее было бы время поразмыслить над этим и довериться Лорику и Сидони. Но теперь она колебалась, опасаясь снова посеять в семье разногласия и сомнения.

– Жасент, зонт! – вывела ее из раздумий Сидони. – Мама почти вся под дождем!

– Прости…

Сестра пожала плечами и оглянулась, встревоженная шумом хлюпающих шагов, приглушенных влажной землей. По направлению к ним двигались две мужские фигуры, облаченные в дождевики с капюшонами.

– Пьер? – удивленно воскликнула Сидони.

От произнесенного имени Жасент застыла на месте, а Альберте пришлось оторваться от молитвы. Мать попыталась подняться с колен, но сразу ей это не удалось – у нее затекли ноги. Пьер бросился к женщине и помог ей встать.

– Дорогая мадам Клутье, я хотел бы выразить вам свои самые искренние соболезнования. Вчера я, увы, не смог прийти на похороны.

– Хорошо, что ты пришел, Пьер, – пробормотала Альберта в слезах. – Я не видела тебя уже два года. Господи, как мы все тогда были счастливы!

Взволнованный Пьер поцеловал Альберту в щеку, вопреки тому что жителям этого региона была присуща почтительная сдержанность. Эта женщина в его жизни сумела заполнить пустоту, которую оставила в нем смерть родной матери.

– Ты все еще работаешь в Ривербенде? – спросила она, не отпуская рук Пьера.

– Работаю, конечно! Я помогал папе перевезти дедушку. Сен-Метод сильно пострадал от паводка. Деревня почти опустела. Ситуация в Сен-Фелисьене не лучше. Подойди, Дави, познакомишься.

Окаменев, Жасент слушала Пьера, не отрывая от него взгляда. На лице бывшего жениха она прочла душевное волнение и неподдельное сочувствие. Его низкий теплый голос волновал ее, равно как и манящий блеск его голубых глаз.

– Дави работает под моим началом, – представил Пьер своего друга. – Жасент, Сидони, старшие сестры Эммы. Альберта, их мать.

Рабочий снял капюшон и встряхнул своей рыжей шевелюрой. Он пожал троим женщинам руки, смущенно шепча слова соболезнования. Наконец он протянул Пьеру букет:

– Твои цветы!

– Спасибо, Дави!

С осунувшимся от страданий лицом Пьер Дебьен дрожащими руками возложил скромный букет на могилу. Едва слышно он прочитал молитву и перекрестился. Альберта, вся в слезах, качала головой.

– У нас есть моторная лодка, – сообщил Дави, смущаясь от оценивающего взгляда, которым смотрела на него Сидони. – Пьер позвонил начальнику. На понедельник и вторник нас отпустили в связи с наводнением и его последствиями.

– В некоторых ситуациях эти парни проявляют участие, – добавил Пьер. – Мой хозяин – из таких. Он понял, что я должен был поддержать папу и дедушку Боромея. Я рассказал ему и о гибели Эммы.

Ни разу не разомкнув губ, Жасент стояла неподвижно, и ее длинные золотистые волосы трепал ветер. Сидони взяла ее за локоть:

– Пора возвращаться, особенно если ты планируешь сесть на вечерний поезд. Мама, ты идешь?

Холодность Сидони по отношению к Пьеру была очевидной. Она все еще подозревала его в отцовстве Эмминого ребенка.

– Поезда не будет, – произнес Дави. – Мост, по которому проходила железная дорога между Робервалем и Сен-Примом, разрушен.

– Я – медсестра в больнице! Сестры-августинки нуждаются в помощи, – сказала Жасент, вежливо улыбнувшись. – Попробую поймать такси.

– У нас в баркасе есть место, Жасент, если тебя это устроит, – предложил Пьер.

Он ожидал услышать категоричный отказ, несмотря на то что принял все меры предосторожности – его предложение было сделано в присутствии матери и сестры Жасент.

– Когда вы уезжаете? – просто спросила Жасент. – Я буду готова не раньше чем через час, а может, даже два.

– Мы не спешим, – заверил ее Дави, удивившись инициативе друга. – Но управлять лодкой сейчас сложно: ее качают сильные волны.

– У меня нет выбора, – быстро сказала Жасент. – Где вы причалили?

– Деревенскую набережную тоже затопило, так что там мы не смогли пришвартоваться, – ответил Пьер. – Мы бросили якорь недалеко от вашей фермы. Я смог поздороваться с мсье Шампленом и Лориком. Они были рады меня видеть. Лорик сказал, что вы на кладбище, а так как я все равно хотел сюда прийти… Господи, я молюсь, чтобы ваше имущество не сильно пострадало, чтобы вода не поднялась выше! Мы будем ждать тебя на лодке через два часа.

– Договорились! Спасибо вам обоим! – ответила Жасент.

Дави с серьезным видом кивнул. Он был очарован прелестным личиком Сидони, однако она теперь не проявляла к нему ни малейшего интереса.

– А тебя, матрос, я приглашаю позавтракать со мной в кафе на улице Пресипаль, – сказал ему Пьер. – Там мы будем в укрытии.

Альберта похлопала по плечу красивого юношу, которого приняла когда-то под свою опеку.

– Позаботьтесь о моей дочери, мсье, – попросила она. – Жасент права, что хочет вернуться на работу. Мы остановились у моего отца, на улице Лаберж, а там тесновато. До свидания, Пьер, до свидания, Дави.

Спокойный голос матери и ее любезность удивили сестер. Они расценили это как то, что она уже смирилась с потерей Эммы. Успокоившись, они с обеих сторон взяли мать под руки и направились в сторону церкви.

Пьер нервно скрутил сигарету. Он сожалел о том, что ему не удастся побыть с Жасент наедине во время обратного пути, но в то же время он не мог оставить Дави в Сен-Приме. Раздосадованный, он смотрел на угрюмый деревянный крест на могиле. Мысли его приняли мрачное направление. «Эмма здесь, в ящике из досок, холодная, навеки одинокая. Над ней – земля и гвозди! Боже мой, почему? Она так любила смеяться, танцевать, развлекаться! Не всегда это было разумно. Предчувствовала ли она, что ее дни сочтены и она должна успеть взять от жизни все, что возможно?»

Он вытер слезу, читая «Отче наш». Дави дернул его за рукав:

– О! К тебе идут. Я вас оставлю, жду тебя в кафе.

Жасент вернулась обратно, нерешительным шагом приблизившись к Пьеру. Как только они оказались одни, она прошептала:

– Пьер, давай немного пройдемся! Я хотела бы с тобой поговорить. Но не здесь, не возле Эмминой могилы.

Пьер не переставал удивляться поведению Жасент – сначала она приняла его предложение подняться на борт лодки, а теперь сама ищет его общества!

– Я хотела поблагодарить тебя за то, что ты не вспоминал при маме об Эммином самоубийстве, – начала Жасент. – Я должна была бы предупредить тебя в тот вечер, в Сен-Методе, но тогда не подумала об этом или просто не успела. Папа в курсе, Лорик с Сидони тоже, но мама и дедушка Фердинанд – нет.

Она вкратце рассказала Пьеру о том, что случилось с Альбертой.

– С сегодняшнего утра мама ведет себя здраво, но мы тогда очень испугались за нее, особенно я. Я уже сталкивалась со случаями внезапного помутнения рассудка, когда училась в Монреале. Возможно, ради нас ей приходится сейчас делать нечеловеческие усилия.

– Вы скоро собираетесь рассказать ей правду? – взволнованно спросил Пьер. – Так было бы лучше.

– Если правда вообще существует, – неопределенно ответила Жасент. – А мой отец… ты говоришь, он был рад тебя увидеть. Ты в этом уверен, Пьер? Лорик – да, я согласна, он так тобой восхищался! Ты был ему примером для подражания, его лучшим другом.

Прежде чем ответить, Пьер восстановил в памяти картину своей встречи с отцом Жасент:

– Шамплен разбирал прошлогодние солому и сено, сортировал снопы в ангаре. Да, он хорошо меня принял. По большому счету, из-за чего бы ему на меня злиться? Из-за того, что я работаю на бумажной фабрике в Ривербенде? Но почему? Он презирает ленивых людей; он не может упрекать меня в том, что я своим трудом зарабатываю себе на жизнь. Конечно, если бы он узнал о моей связи с Эммой, я бы недорого оценил свое милое личико.

– Свое милое личико? – поморщилась Жасент. – Ты становишься самодовольным.

– Не хочу тебя злить, но я лишь повторил глупость Эльфин Ганье.

– Ты мог бы сейчас не называть ее имени? Я рассказала Сидони, что вы помолвлены. Она была ошеломлена.

– Ты вполне можешь говорить об этом в прошедшем времени, я порвал с ней. В тот же вечер, когда ты ко мне пришла.

Пьер замолчал и посмотрел Жасент прямо в глаза. Ветер ерошил его каштановые пряди. В последние несколько дней он не брился: щеки его начинали порастать бородкой, а над чувственными губами пробивались тонкие усики. Жасент охватило непреодолимое желание поцеловать его в губы, как тогда, на крыльце фермы Плурдов.

– Ты должна мне верить, – настаивал он. – Без тебя мне жизнь немила. Мне не стоило уступать ни твоей сестре… ни Эльфин.

– Однако именно женщины жалуются на то, что уступили мужчине, – горько заметила Жасент. – Но мне все равно. Ты был свободен, я отказалась выйти за тебя… Пьер, я не решилась сказать тебе о том, что меня волнует, в присутствии твоего друга Дави. Мне понадобится твоя помощь, завтра или послезавтра. Я хотела бы отправиться в Сен-Жером, к Эмме домой. Я предупрежу родителей. Нужно привезти ее вещи и освободить ее жилище, это возле школы. Я хотела бы заняться этим именно с тобой. Для родителей, Сидони и Лорика это было бы слишком болезненно.

– Но не для тебя? – спросил он сочувственно: он не сомневался, что она жертвует собой.

– Скажем, я отношусь к ситуации по-другому. Пьер, я должна идти, иначе мы отправимся в путь слишком поздно. Полагаю, завтра утром вам с Дави нужно быть на работе. Не хочу вас задерживать. Так или иначе, плыть ночью будет небезопасно.

В своем черном платке, наброшенном на волосы, Жасент казалась потерянной и хрупкой.

– Что-то случилось, Жасент?

– Я расскажу тебе, когда мы отправимся в Сен-Жером. А возможно, и раньше…

Пьер взял руку Жасент в свою и сжал ее пальцы. Она высвободилась не сразу.

– Мы возле дома Матильды. Я хотела бы попрощаться с ней. Она довольно странная женщина. В детстве я ее остерегалась: поговаривали, что у нее индейская кровь и дурной нрав. Она выполняет обязанности гувернантки у кюре. Люди приняли ее и теперь часто приходят к ней за советами.

– Кажется, я встречал ее, когда бывал в этих краях. Пышущая здоровьем брюнетка с матовой кожей?

Жасент натянуто улыбнулась:

– Она помнит тебя. Вчера вечером она говорила, что мы были красивой парой и что любовь витала над нами, словно пылающий нимб. Пьер, я ошиблась, когда обвинила тебя столь поспешно. Прости меня! До скорого!

С этими словами она постучала в дверь дома Матильды. Пьер отступил, не в силах повернуться к Жасент спиной, но при этом улыбаясь во весь рот. «Она попросила у меня прощения!» – думал он, окрыленный зарождающейся надеждой.

* * *

– Матильда, я пришла попрощаться с вами, – сказала Жасент, едва переступив порог дома, в котором царили уют и теплота.

– Ты убегаешь, милая, возвращаешься в свое одинокое жилище, туда, в Роберваль, – заключила старуха вместо ответа. – Как чувствует себя твоя мама?

– Лучше, иначе у меня не хватило бы мужества оставить ее. Матильда, у меня совсем нет времени; я пообещала поужинать в кругу семьи, но открыться мне некому.

– Даже этому красивому парню, Пьеру? Я видела его из окна. Ваши сердца бьются в унисон, моя красавица. Смотри-ка, а я не ошибаюсь, у тебя порозовели щечки. Угостить тебя стаканчиком моего карибу? Я делаю его из белого и черничного вина. Чернику я собираю только при лунном свете, а не когда заблагорассудится, как это делают мои соседи! К тому же я не добавляю туда ни виски, ни красного вина. Даже господину кюре нравится мой напиток.

Матильда посчитала, что легкий кивок подбородка гостьи означает согласие. Она усадила Жасент и сама села рядом.

– В сумке Эммы была записная книжка, дневник, куда она простым карандашом записывала свои мысли, – быстро произнесла Жасент. – То, что я прочла… Боже мой, как вам объяснить? После того, что я прочла, Эмма стала для меня незнакомкой. Если бы я не узнала ее почерк, то подумала бы, что этот чертов дневник принадлежит не ей, а кому-то из ее подруг. Но это не так: она пишет обо мне и Сидони, да и о маме тоже. Хуже того – на последних страницах, датируемых декабрем, было то же письмо, то самое ужасное письмо, в котором она прощается с нами и в котором сообщает о своем решении покончить с собой. Матильда, я не решилась рассказать об этом сестре и брату. Что вы об этом думаете? Помогите мне, я постоянно в поисках ответа, и мне кажется, будто я горю в аду. Начиная с той ночи мое сердце бьется словно сумасшедшее.

В возбуждении Жасент сбивчиво рассказала Матильде об утренних событиях: о том, как Альберта проснулась, как пришла в себя, как дедушке стало плохо.

– Бедный Фердинанд! Скажи ему, чтобы он зашел ко мне, милая. Я приготовлю для него пакетик с успокаивающими растениями. Альберта сможет пить такую же настойку. А ты вздохни глубже, полной грудью, так, так… Расслабь руки – ты как будто сдавливаешь шею цыпленка.

Жасент заставила себя повиноваться, с ужасом представив, как душит невинную птичку. Матильда сверлила ее взглядом, проницательным и одновременно внимательным.

– Дыши еще… постой, теперь не двигайся.

Несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, хозяйка дома была живой и энергичной женщиной. Она резво поднялась и взяла с полки стеклянную банку, затем вторую. Открыв их на столе, Матильда вынула оттуда сухие листья темно-зеленого цвета и принялась растирать их на ладони. Затем она раскрыла ладонь и поднесла ее к носу Жасент.

– Мелисса и мята. Вдохни хорошенько их аромат, и сердце твое успокоится. С тобой ничего серьезного, только слишком много тревоги, печали и сомнений. Позволь мне тебе помочь.

Полуприкрыв веки, Матильда положила свою горячую сильную руку между грудей Жасент. Странная церемония, во время которой целительница издавала тихие стоны, длилась несколько минут.

– Чтобы обрести покой, ты должна искать истину, моя красавица.

– Но как? – простонала Жасент.

– Сейчас ты чувствуешь себя лучше?

– Стучит не так сильно, – призналась Жасент, показывая на грудь.

Матильда убрала руку и принялась складывать банки. Она также позаботилась о том, чтобы перемешать содержимое кастрюли, над которой поднимался приятный аромат.

– Я варю для нашего славного кюре супчик из конских бобов. Бобы уже готовы. Я заправлю их салом, капустой и луком.

– В начале зимы мама часто готовила нам такой суп, – вспомнила Жасент. – Матильда, прошу вас, ответьте: как узнать, что все-таки произошло?

– Это, должно быть, не так уж и сложно. Поговори с полицией и покажи им дневник. Если бы мой покойный муж сейчас меня слышал, взорвался бы от смеха. Чтобы я спокойно говорила о полиции… В молодости я ведь не всегда была добропорядочной гражданкой.

Не обращая внимания на признания Матильды, Жасент возразила:

– Если полицейские займутся расследованием гибели Эммы, если прочитают ее дневник, то станут осаждать вопросами родителей. Мама узнает о самоубийстве. Они захотят сделать вскрытие. Эксгумировать тело моей сестры, разрезать его… это будет ужасно. Нет, на это я не согласна, так как вся ответственность за привлечение полиции ляжет на меня. В семье меня уже ненавидят, однако не хотят полностью отказываться от меня. Господи, я бы так хотела никогда не видеть эту сумку с дневником… Я хотела бы заснуть и проснуться на три месяца раньше.

Еле сдерживая рыдания, Жасент бросила взгляд на стенные часы. Она поспешно поднялась.

– Спасибо, Матильда. Мы скоро увидимся. Я решила отказаться от должности медсестры, по крайней мере в своей больнице. Я могла бы устроиться санитаркой здесь, в Сен-Приме. Я нужна дедушке.

– Своей матери тоже, а еще Сидони, Лорику и даже Шамплену, хоть он и держит марку свирепого медведя. Следуй своей интуиции, поступай, как считаешь нужным. Что же касается меня, то я всегда буду рада снова увидеть тебя в деревне. До свидания, милая.

На сей раз Жасент не решилась поцеловать женщину. И все же она ненадолго задержала на ней свой взгляд, желая запечатлеть в памяти ее облик, облик своей тайной помощницы: мадонна, голова которой увенчана толстой русой косой, с чистыми правильными чертами неподвластного времени лица, с исполненным мудрости и доброты взглядом.

* * *

Пьер присоединился к Дави в прокуренном и шумном зале Grand Café Сен-Прима, работающего как ресторан. Заведение прилегало к универсаму, где продавались бакалейные продукты, скобяной товар, свежая рыба и даже, если верить выставленному перед витриной насосу, бензин.

– Сколько здесь народу! Мне интересно, когда нас, наконец, обслужат, – проворчал Дави с зажатой в зубах сигаретой. – Ожидая тебя, я заказал лимонад, но пока его не принесли.

– У всех время завтрака, друг мой. А что ты хотел – выставить посетителей за дверь? – пробурчал Пьер. – У тебя разгорелся аппетит!

– Да уж, с этим не поспоришь.

Они обменялись веселыми взглядами. От природы бережливый, если не сказать прижимистый, Ксавье Дебьен удивлялся накануне количеству поглощаемой Дави еды. Старик Боромей, находивший это забавным, подтрунивал над парнем:

– Ты прожорлив, как медведь, мой мальчик. Если ты женишься, твоей жене придется попотеть, чтобы тебя насытить.

Друзья вспоминали о проведенных в Сен-Фелисьене вечерах, пока к ним не подошел наконец владелец заведения с кухонным полотенцем в руках принять их заказ. В то же мгновение Пьер заметил в окне Жасент, бегущую в сторону улицы Лаберж. У него подпрыгнуло сердце. Ему захотелось поскорее оказаться в условленном месте.

– Омлет с луком и филе дорадо в соусе, – заказал Дави с видом гурмана.

– Мне то ж самое, – пробормотал Пьер.

– Ты снова влюблен в Жасент Клутье, – тихо сказал его друг. – Ты просто пожирал ее глазами! Меня это очень смущало там, на кладбище.

– Кто бы говорил – ты сам смотрел на Сидони, раскрыв рот!

Дави зарделся и принялся теребить салфетку для рук.

– Я никогда не видел такой красивой девушки, – признался он. – Но она сначала изучила меня с головы до пят, а после даже не глянула в мою сторону.

– Это естественно, она только что похоронила свою младшую сестру. В жизни есть моменты, когда по отношению к людям становишься глухим и слепым. Может быть, когда-нибудь у тебя с ней что-то и сложится.

Несмотря на стоящий в зале шум, Пьер говорил тихо. Местные же мужчины, облокотившиеся о стойку, громко спорили. Обсуждали они все то же – наводнение.

– Даже во время паводка в 1908 году вода не поднималась так высоко. В тот год она достигла 19,8 фута, а сегодня превышает отметку в 23,8 – на четыре фута больше! Помню, тогда мне было двенадцать и родители поднимали на третий этаж всю мебель и провизию.

– В Сен-Методе, Сен-Жедеоне и Сен-Жероме – то же самое! – отвечал его собеседник. – Все навалилось сразу: снег тает, дождь не перестает, эти плотины возле острова Малинь… Такое ощущение, что американские компании выкупили всю воду в озере и ближайших реках! Ахинея! Скоро дойдет до того, что они заплатят за снежную бурю, зиму и заодно за все ледники в наших реках.

– Пусть откроют шлюзы! Тогда мы избежим худшего, – вмешался хозяин ресторана. – Я слышал, что сельскохозяйственные машины в Сен-Методе уже под водой, вместе с повозками.

– Не стоит жаловаться, телефоны еще работают, – заметил другой посетитель.

Дави рассеянно слушал эти разговоры, поджидая официанта. Глядя на мечтательную физиономию Пьера, он отважился предположить:

– Могу поспорить, что ты хотел бы послать меня ко всем чертям, чтобы спокойно провести время в лодке наедине со своей бывшей невестой.

– Нет, совсем нет! Ты оказал мне серьезную услугу. Я не настолько неблагодарный, чтобы захотеть вернуться в Роберваль без тебя.

– Конечно, но ты был бы не против, если бы по пути из Сен-Прима в Роберваль меня бы не было с вами, – ответил Дави с насмешкой.

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, что собираешься возвращаться пешком? Дави, мы приехали вместе, вместе и уедем. Думаю, у меня еще будет возможность увидеться с Жасент наедине. Мы успели с ней переговорить. У меня появилась надежда, вот так, утешительная надежда!

Друзья замолчали. Каждый из них мысленно видел перед собой желанный образ. Посетители вокруг них продолжали болтать: они ругали правительство, а также возмущались строительством гидроэлектростанций.

– Мы не можем плевать на прогресс, – проревел какой-то мужчина богатырского телосложения. – Все-таки электричество и поезд, который пустили в Дольбо, где многие парни нашли работу на новых заводах, – это неплохо. Я сын и внук свободных поселенцев, но я считаю, что нужно жить в ногу со временем.

Он залпом осушил стакан бренди и вышел на улицу, сдвинув на затылок картуз. Пьер собирался сказать Дави о том, что он думает на этот счет, но в этот момент к их столику проворно подошла энергичная девушка, дочь владельца кафе.

– Ваши омлеты, господа. Уровень воды в озере не мешает курицам нестись, а сыроварням – изготавливать лучший чеддер в Квебеке! – весело произнесла она. – Приятного аппетита!

В этом заведении двое друзей выглядели чужестранцами. Жители деревни уже не удивлялись чужакам. В последнее время сюда стекалось много любопытных журналистов или же туристов, жаждущих острых ощущений. Почтенного вида старик, сидящий за столиком перед аппетитным куском пирога со свининой, посчитал нужным добавить:

– И все же у нас в Сен-Приме есть утопленница. Значит, прогресс…

Пьер весь напрягся, его щеки горели от стыда. Он уже мечтал снова завоевать Жасент, в то время как всего шесть месяцев назад, в канун Рождества, Эмма, живая и соблазнительная, извивалась от удовольствия в его кровати и ее упругая юная плоть горела и дрожала под ним в экстазе, содрогаясь от ненасытного желания.

«Мир твоей душе, девочка! Господи, если бы я только знал, кто довел тебя до смерти!»

Глава 7

Остров Кулёвр

Сен-Прим, улица Лаберж, тот же день

Жасент нашла семью в полном сборе на кухне Фердинанда. Дедушка сидел во главе стола, как в былые времена, когда его супруга Олимпия приглашала всех на ужин после воскресной мессы. Шамплен сидел напротив Фердинанда, рядом с ним – Альберта, слева от нее – Сидони. Увидев Жасент, Лорик взглядом указал ей на пустой стул рядом с собой.

– Где ты опять была? – проворчал отец. – Твоя сестра приготовила вкусный ужин. А ты болтаешься непонятно где.

– Простите меня, я заходила попрощаться с Матильдой. Это настолько необычная женщина! У меня был приступ тахикардии, а она помогла мне с ним справиться.

– Говори на нашем языке, чтобы мы тебя понимали! – ответил фермер – у него было явно жуткое настроение. – Прибереги медицинский жаргон для своих больных.

– Проще говоря, мое сердце билось так быстро, что я боялась, что мне станет плохо! – сухо ответила Жасент.

После столь резкого ответа повисло тягостное молчание.

– Кажется, Матильда помогает многим в Сен-Приме и в округе, – заметила Сидони, – но лично я больше доверяю настоящим врачам.

Она встала из-за стола и достала из печи большую круглую тарелку, почти до краев наполненную аппетитным омлетом насыщенного желтого цвета. Она подала на стол и салат, украшенный кружочками корнишона.

– Я приготовила омлет с салом, – добавила она. – В курятнике у дедушки нашлось много яиц: в последние дни он их не собирал. Утки тоже снесли яйца. Блюдо оставалось в печи. Мы ждали только тебя, Жасент.

– Солома и сено испорчены, – объявил Лорик, положив руку на плечо Жасент. – Когда вода спадет, стадо сможет щипать траву, но я буду сильно удивлен, если следующей зимой мы соберем много сена. То же касается и соломы.

– Может быть, если лето будет засушливым… – усталым голосом начала Жасент.

– Ты меня удивляешь, дочка, – проворчал Шамплен. – Чтобы возместить все убытки, понадобится шесть летних месяцев.

Альберта ткнула вилкой в тарелку, при этом рука ее дрожала. Она пыталась держаться достойно и мужественно, однако будущее без младшей дочери наводило на нее ужас. На протяжении многих лет она c радостью и полной отдачей вела хозяйство, помогала мужу собирать на полях сено, пшеницу и ячмень, участвовала в стрижке овец, чесала и пряла шерсть, часто качая при этом одной ногой люльку своих младенцев. Характер Шамплена всегда был жестким, а со временем он еще больше почерствел, но по отношению к нему Альберта проявляла уважение и привязанность. Потребность же ее в том, чтобы любить и быть любимой, удовлетворяли ее дети.

– Мама, все в порядке? – взволнованно спросила Сидони, которую все еще беспокоило мамино состояние.

– Ну да! У меня совсем нет аппетита. И твой отец так волнуется! Нам не нужно было селиться так близко к озеру.

– И где же ты хотела обосноваться? – прорычал Шамплен. – Это лучшие земли в округе. По крайней мере, были лучшими.

Закипая от злости, он налил себе чаю и залпом выпил.

– Жасент, я слышал, что Пьер Дебьен и один из его приятелей отвезут тебя в Роберваль на лодке, – слабым голосом произнес Фердинанд. – Мне это не по душе, внучка. Ты понимаешь почему. А если мы и тебя потеряем? Ветер усиливается, озеро неспокойно. Проклятое озеро!

Старик вытер слезы кончиком пальцев. Он пытался восстановить дыхание, безразлично уставившись в свою тарелку.

– Ну же, дедушка, окажи честь моему омлету! – взмолилась Сидони.

– Да, ты должен немного поесть, – поддержала сестру Жасент, взволнованная дедушкиным отчаянием. – А за меня не волнуйся. Как бы там ни было, железная дорога вышла из строя. Мне было бы удобнее приехать в Роберваль до вечера. С моторной лодкой мы доберемся туда быстро. Я доверяю Пьеру и его другу. Они уже ездили в Сен-Метод в воскресенье.

– Не переживай, дедушка, если кто-то и внушает мне доверие, то это Пьер, – заметил Лорик. – Я был очень рад увидеть его здесь.

Парень замолчал; его охватила внезапная ностальгия по детству и юношеству, и он сокрушался по поводу нынешних обстоятельств, которые неожиданно вновь свели их с Пьером вместе.

Заявления сестры и брата приводили Сидони в ярость. Она не могла больше сдерживаться и резко заявила:

– Люди меняются. Кому в наше время можно доверять?

– Пьер – честный и хорошо воспитанный молодой человек, – возразила Альберта. – Он принес букет цветов на Эммину могилу.

– Это меньшее, что он мог сделать, – холодно ответила Сидони. Ее слова причиняли Жасент боль.

– Что это ты говоришь? – угрожающе спросил отец. – Почему это меньшее, что он мог сделать?

– Да прекратите вы! – воскликнул Лорик. – Пьер часто бывал у нас на ферме; он видел, как росла Эмма. В том, что он принес цветы, нет ничего удивительного. С его стороны это простая вежливость. Все, я ухожу. Такие застолья отбивают у меня аппетит.

Опять наступила тишина, прерываемая тихим тиканьем настольных часов в гостиной. Шамплен снова принялся за чай. Альберта отказывалась проглотить хотя бы кусочек, Фердинанд – тоже.

– Хочу вас предупредить: сегодня вечером, за ужином, меню будет то же, – объявила Сидони, глотая слезы.

Жасент прожевала кусочек хлеба; ее преследовала мысль о дневнике Эммы, о том, что она в нем прочла накануне. «Я должна поговорить об этом с Сидо, чтобы она больше не обвиняла несправедливо Пьера. Сегодня она мне высказывает свое мнение, а завтра может заговорить об этом с папой. Боже мой, этого нельзя допустить!» – подумала Жасент, поднимаясь, чтобы помочь убрать со стола.

– Выйду присмотрю за овцами, – сказал Шамплен. – Пойдем, Жасент, мне нужно с тобой поговорить. Немедленно.

Девушка последовала за отцом в просторный загон, поросший молодой зеленой травкой. Под мелким дождем они шли друг за другом среди уток и куриц с пестрым оперением. К ним подбежал ягненок, подпрыгнул, затем к бросился к своей матери.

– Стадо спасено, – обратилась она к отцу.

– Да, но семья распадается, – пробурчал он. – Куда ты засунула Эммину сумку? Когда ты уедешь, я объясню твоей матери, как мы ее обнаружили: спишу все на забывчивость Пакома. Ты ходила к Матильде, чтобы отдать ей сумку, пока я не прибрал ее к рукам?

Шамплен возвышался над дочкой на целую голову. Стиснув челюсти, он наклонился и устремил на нее взгляд своих карих глаз.

– Ты найдешь сумку в передней, я повешу ее на вешалку. Вчера я действительно спрятала сумку, чтобы ее случайно не обнаружила мама. Меня немного утешало то, что сумка была со мной. Там были только губная помада, кошелек, ключ и тюбик барбитала. Только аккуратно, эти таблетки опасны.

– Можно их дать твоей маме, если с ней снова случится припадок?

– Поговори сначала с доктором Клодом, папа, прошу тебя.

– Но Эмма принимала их от бессонницы! Значит, это не отрава!

– Все зависит от дозы. Паком, хоть он и крепкий парень, не выдержал; он проспал много часов. Должно быть, Эмма делила таблетки на две части.

– Ни слова Дебьенам о письме твоей сестры и о ее самоубийстве! Ты меня слышишь? Лорик и Сидони поклялись, что будут молчать. Значит, и ты не будешь болтать об этом направо и налево. Хотя ты и старшая, ты тоже должна мне подчиняться.

Жасент рассеянно провела рукой по лбу, дотронувшись до шрама, который накануне заметила Матильда. Беловатый след, спрятанный за прядью волос, временами выглядел как клеймо на животном.

– Да, папа, я буду тебя слушать.

Эти самые слова она произнесла еще ребенком, стоя в потемках амбара с рассеченным лбом. Шамплен назавтра собирался отправить на тот свет выводок щенков, с которыми не хотел возиться. Жасент, противясь такому решению, попыталась задобрить отца, пообещав ему находить для щенков еду. Но усилия ее были тщетны. Тогда она вбила себе в голову мысль о том, что на рассвете ей нужно спрятать суку вместе с ее щенятами. Когда отец заметил, что щенки исчезли, он пришел в ярость, а Жасент не смогла сдержать победоносной улыбки. Шамплен все понял. Не обращая внимания на мольбы Альберты, в присутствии ошеломленных Лорика, Сидони и Эммы, фермер дал старшей дочери несколько таких сильных пощечин, что она, как подкошенная, рухнула на доски. Из одной из них торчал гвоздь – он и порезал ей лоб.

Не на шутку испугавшись и помогая дочке подняться, Шамплен пробормотал слова извинения, а затем быстро ушел, сжимая в руках топорик. «А щенков тогда он все-таки нашел! – вспомнила Жасент с горечью. – Вернувшись, он спросил меня, буду ли я теперь ему повиноваться. И тогда я произнесла те же слова, что сказала сейчас, словно хорошо выдрессированное животное».

– Я тебе это советую, – сказал он, поворачиваясь к ней спиной. – Да, настоятельно советую тебе меня слушать.

В тот момент Жасент поняла, что нуждается в поддержке, в ком-то, кто мог бы внимательно ее выслушать, в ком-то, кто хорошо знал бы ее семью и Эмму. «Пьер! Он сможет мне помочь».

– Это все, что ты хотел мне сказать, папа? – спросила она окрепшим голосом. – Я вернусь в дом, я не взяла пальто.

– Да, иди.

Она поискала глазами Лорика, но брата возле стада не было.

«Тем хуже, мне нужно только дождаться воскресенья».

Дом Фердинанда казался опустевшим. Однако в кладовой, примыкающей к кухне, Жасент обнаружила Сидони. Кладовка представляла собой мрачное помещение, стены которого покрывали ломящиеся от разного рода провизии полки: консервы с желтым и зеленым горохом, банки с вареньем, помидорами и медом, бутылки кленового сиропа, металлические коробки, на этикетках которых стояли надписи: макаронные изделия, рис, вермишель, чечевица… Сидони с необычайным рвением подметала пол – грубый дощатый настил.

– Ты выглядишь смешно, Жасент, – бросила она. – Господи, послушала б ты свой голос, когда ты произносишь имя Пьера! Он выдает тебя: сразу чувствуется, что ты готова броситься ему в объятия, все простить. Как ты так можешь, ведь Эмма…

– Прошу тебя, Сидо, не горячись. Мне действительно очень жаль, но я не смогла рассказать тебе раньше. В сумке Эммы был дневник. Этой ночью я прочитала ее записи. Я хотела показать его тебе сегодня утром, но не смогла. Одно очевидно: Пьер не имеет к беременности нашей сестры никакого отношения. Начиная с конца февраля она говорит о встречах с неким М. Вместо имени есть только буква и точка. И потом…

– И что же потом, говори! – взмолилась Сидони, враз побледнев.

Жасент посмотрела сквозь приоткрытую дверь кладовой на кухню, опасаясь того, что их могут подслушать.

– Ничего не бойся, мама и дедушка поднялись наверх отдыхать, – заверила сестру Сидони. – Лорик всегда так шумит, что ему точно не застать нас врасплох.

Жасент тихо, но эмоционально передала Сидони те фразы из дневника Эммы, которые ее наиболее потрясли.

– По большому счету, волноваться тут нечего, – сделала вывод Сидони. – Хорошо, значит, отец Эмминого ребенка – не Пьер. Она встретила другого мужчину, что, впрочем, меня не удивляет.

– Если тебя это не удивляет, почему ты обвиняла Пьера?

– Жасент, Пьера обвиняла не я, а ты. Ты поступаешь, как тебе вздумается. Да, прошлой ночью я легла спать рядом с мамой, но ты же могла прийти за мной! И мы бы вместе прочитали дневник.

– Я этого и хотела, поверь! Но я не могу оставить его здесь у тебя: родители не должны узнать о его существовании.

Сидони убрала метлу – она не могла скрыть своего раздражения:

– Жасент, Эмма утонула, она мертва. Мы должны молиться за упокой ее души. В конце концов, какая разница, кто был ее последним мужчиной, с которым она хотела развлекаться и которому хотела нравиться? Я бы хотела, чтобы ты не думала больше ни о таблетках, ни о сумке. Я бы хотела мирно оплакивать свою сестру. Зачем ворошить улей, копаться в грязном белье? Нам нужно только продолжать жить, сохранив светлый Эммин образ, ее ребяческие улыбки, ее шаловливость и веселость. Тебе следовало бы сжечь этот проклятый дневник. Мне не хочется даже видеть его и к нему прикасаться. Увы, я никогда не обманывалась насчет темперамента нашей сестренки. Поразмыслив немного, я подумала, что два или три десятка лет назад она могла бы стать чьей-нибудь женой или даже матерью еще в пятнадцать. В этом возрасте жены поселенцев считали себя уже взрослыми женщинами. Просто Эмме нужно было рано выйти замуж.

– По-твоему, мы обе – сварливые старые девы? – уныло пошутила Жасент.

– Нет, ничуть. Ты обожала Пьера, вы были помолвлены, но ты порвала с ним, чтобы продолжить свою учебу. Это было твое право. Что касается меня, то я застряла в Сен-Приме; я никогда отсюда не выезжаю. Я могла бы описать тебе лица всех здешних мужчин моего возраста или чуть постарше, так как всех их уже изучила, но никто из них мне не нравится. Мне не пристало мечтать о большой любви, о том, что когда-нибудь я увижу у забора нашей фермы того, кто сумеет наполнить радостью мою душу, сердце и тело. Это глупо, но когда я играю в эту игру, представляя себе своего единственного, то вижу перед собой Лорика.

– Нашего брата? – растерянно пробормотала Жасент.

– Господи Иисусе, не делай такие глаза, я не влюбилась в своего близнеца. Но он тоже остается холостяком, мы с ним беседуем о литературе и сельском хозяйстве, мы вместе работаем, проводим вечера. Его присутствия мне достаточно. Мне было бы тяжело с ним расстаться.

– Но, Сидони, ты не можешь сравнивать такую жизнь с бытом семейной пары! На мой взгляд, здесь не хватает основного компонента: ночи, супружеской постели, детей, рожденных от такой близости…

Молодая девушка задумчиво смотрела своими зелеными глазами на выставленные в ряд банки. Ее изящный профиль напоминал оттиск на греческой гравюре.

– Если он, как ты говоришь, так важен, этот компонент, то почему ты предпочла учебу и работу любви Пьера?

Жасент, понимая правоту сестры, взяла ее за руку и повела за собой на кухню.

– Время идет, мне нужно идти к Пьеру и Дави. Только поднимусь поцеловать маму и дедушку. Сидо, если я смогу освободиться, то вернусь в субботу или воскресенье. Я буду держать Эммин дневник у себя. Но я не все тебе рассказала. Есть еще что-то вроде черновика…

– Ради бога! – взмолилась Сидони. – Прошу тебя, не сейчас. С меня довольно твоих историй, Пакома, таблеток, сумки… Что это изменит? Эмма на кладбище, она заслуживает доли уважения. Поцелуй-ка свою сестру, я собираюсь в универсам за черной тканью. Мне нужно сшить траурное платье на лето.

* * *

Спустя несколько минут Жасент, завернувшись в плащ и надев на голову платок, шагала по грязной дорожке, ведущей к семейной ферме. Она плакала не переставая, и дождь смывал ее слезы. Ее молчаливый отъезд с улицы Лаберж можно было принять за побег. Она сравнивала себя с паршивой овцой, которую держат в стороне от стада. Жасент не понимала поведения отца и сестры: ей казалось, что оно граничит с трусостью.

«Они закрывают на все глаза, сознательно обманываются. Папа отрицает самоубийство Эммы, хочет забыть о том, что она была беременна. Сестра тоже хочет сохранить все в тайне».

Жасент жалела о том, что Лорик ушел: он ведь говорил, что готов помочь.

«И я бегу к Пьеру. Пусть хоть я останусь честной. Да, я счастлива, что он предложил мне поехать с ним на лодке, да, я счастлива увидеть его снова, поговорить с ним», – думала она.

В настоящее время ее бывший жених представлялся ей мирной и надежной гаванью, дружеским плечом, на котором можно вволю выплакаться. Жасент не заботило то, что она выставит свои чувства напоказ перед Дави. Он показался ей хорошим парнем. «Даже если я брошусь Пьеру в объятия и вволю выплачусь, почему бы Дави осуждать меня? Он знает об Эмме, он был на кладбище».

Жасент видела крышу дома, где она выросла, крыши сарая и конюшни. Тихая сероватая вода окружала каждое здание; она покрывала луга и дорогу, и поверхность ее ощетинилась множеством острых травинок: признак того, что уровень воды спал. Молодая женщина нетерпеливо всматривалась в озеро, ожидая увидеть там лодку и силуэты двоих молодых людей. Неожиданно ее кто-то окликнул:

– Мадемуазель Клутье, можно вас на минутку?

Этот пронзительный голос принадлежал Артемиз Тибо. Стоя на крыльце своего дома в сером, натянувшемся на животе платье, женщина махала Жасент рукой. Брижит Пеллетье стояла рядом с ней, под навесом. Жасент вынуждена была вернуться и пересечь липкий участок земли с многочисленными лужами. Она была рада, что из предосторожности надела сапоги Сидони.

– Мы увидели, как вы идете, и я удивилась, куда это вы можете направляться в такую погоду! – сказала мать Пакома.

– Я возвращаюсь в Роберваль на моторной лодке, – объяснила Жасент, раздраженная такой внезапной несвоевременной задержкой. – Железная дорога в неисправности.

– Все же вы могли предупредить меня, – добавила Брижит. – Со вчерашнего дня я пытаюсь оказать вам услугу и разговорить своего сынишку.

Артемиз Тибо согласно кивнула головой, глаза ее горели от любопытства. Было абсолютно очевидно, что супруга Жактанса давно в курсе истории с сумкой и таблетками.

– Трое моих разбойников наверняка не оправились бы, если бы проглотили такие гадкие таблетки…

– Я знаю, но худшего мы избежали, – нервно ответила Жасент. – Мадам Пеллетье, если у вас будут новости, пишите мне в больницу Роберваля. Паком действительно ничего больше не рассказал? Где он?

– У Матильды. Колет ей дрова. С такой-то влагой нужно хорошо топить в доме, да еще и готовить… – пожаловалась Брижит. – Но знаете, мадемуазель Клутье, Паком уже забыл о сумке вашей сестры. Я спрашивала его, но все без толку. Он забавлялся со своими игральными костями. Бедный мальчик!

– Спасибо, что пытались мне помочь, мадам Пеллетье. Берегите себя, Артемиз. Когда должен родиться ребенок?

– В июле, не раньше.

– Не делайте лишних усилий: так будет безопаснее.

Вежливо улыбнувшись, Жасент попрощалась с женщинами. Она снова зашагала по направлению к пляжу, теперь уже полностью погруженному в воду. Ее охватила смутная тревога: она до сих пор не видела ни Пьера с Дави, ни вообще какой-нибудь лодки. Подходя к ферме Клутье, как местные называли отцовские владения, она уже полностью шлепала по воде. И тут до нее донеслись звуки оживленной дискуссии, затем ее снова кто-то окликнул:

– Стой на месте, мы идем к тебе!

Это был Лорик. Он выбежал из конюшни, за ним – Пьер.

– Я искал удобное место, чтобы ты смогла подняться на борт! – крикнул ей Пьер. – Лорик посоветовал мне подвести лодку ближе к вашему сараю. Я перенесу тебя, Жасент, иначе вода дойдет тебе до колен.

– А где твой товарищ? И что здесь делаешь ты, Лорик?

– Я пришел попрощаться со своим другом Пьером и выкурить с ним по сигарете, – ответил он. – Мы пообещали друг другу узнать всю правду о смерти Эммы.

Девушка снова почувствовала себя отверженной, словно недостойной быть чьей-либо соучастницей. Она поочередно с укором посмотрела на друзей.

– И как это вам удастся, если один из вас в Ривербенде, а другой – в Сен-Приме? Лорик, мы не должны распространяться об этом.

– Но Пьер должен был знать, что Эмма покончила жизнь самоубийством. Он давно почти что член нашей семьи. К тому же вы были помолвлены.

Не в силах больше возражать, Жасент капитулировала. Пьер не спускал с нее взгляда своих серо-голубых глаз. Она догадалась, что Пьер не рассказал Лорику о ее визите в прошлую субботу и что, должно быть, признания брата ему пришлось выслушивать, изображая удивление.

– Где твой друг Дави? – спросила она. – В городе?

– Он уже едет в Ривербенд, – ответил Лорик за Пьера. – Мы встретились все втроем в Grand Café. Пьер с Дави как раз только позавтракали.

– Дави решил забраться в фургон каких-то парней из энергетической компании – они собрались добраться до Альмы через Сент-Эдвиж, объехав дорогу, ведущую вдоль озера.

– Но почему? Я не предполагала остаться с тобой наедине. К тому же это непристойно.

Лорик попросил у Пьера еще одну сигарету. Он прикурил и, прищурившись, посмотрел на встревоженное лицо своей сестры.

– Думаю, ты уже совершеннолетняя, – пошутил он. – О том, что Дави не пришел на встречу с Пьером, буду знать только я. Жасент, лучше признай, что тебе не хочется грести, если в моторе не хватит бензина!

– Глупости! В этом случае грести буду я, – засмеялся Пьер. – Мы приплывем очень быстро. Да и ветер будет толкать нас в сторону Роберваля.

– Ну тогда едем сейчас же. Лорик, позаботься о маме, Сидони и дедушке.

– Решено! Хорошей дороги. Отдаю сестру в твои руки, Пьер.

– Я о ней позабочусь, – заверил тот.

Не предупредив Жасент, он поднял ее на руки. Она была вынуждена обнять его за шею. Так они прошли несколько метров, отделявших их от деревянной лодки. «Я должен был нести ее так два года назад, входя в свой дом после бракосочетания в церкви, – думал Пьер, возбужденный близостью их тел. – Да, на тебе было бы красивое платье, а твои распущенные волосы венчали бы цветы, живые или искусственные, все равно какие».

Охваченный сладостными фантазиями, Пьер помог Жасент устроиться на одной из скамей лодки. Взволнованная Жасент погрузилась в созерцание пейзажа, неизменная серость которого удручала ее. Небо было покрыто тяжелой цепью облаков цвета пепла. Озеро было такого же свинцового оттенка. С пляжа Сен-Прима семья Клутье всегда могла наблюдать широкую полоску земли – мыс Сен-Метод. Полуостров, покрытый кленовыми деревьями, березами и елями, сейчас частично погрузился в воду. И только холмы вдоль берега, покрытые белой пеной, проступали светлым пятном на фоне мрачной картины.

– Тебе страшно? – прошептал Пьер – молчание Жасент волновало его.

– Нет. Чего мне бояться?

– Поломки мотора, – ответил Пьер, и его голос был серьезным.

Не сказав больше ни слова, он отвязал якорную веревку лодки и отъехал от сарая, управляя с помощью служившего жердью весла; корпус лодки местами задевал почву. Но вскоре он уже смог завести мотор, и лодка покинула затопленную зону.

– Жасент, ты хотела поговорить со мной без свидетелей, – сказал Пьер, когда они отдалились от берега. – Я тебя слушаю. Оглянись вокруг: эта водная пустыня отделяет нас от всего. Нет даже чаек: ветер словно унес их на край света.

– Ты ошибаешься. Я вижу одну или две, там, вдалеке.

Внезапно она закрыла глаза, но тут же, сложив руки у рта, открыла.

– Что случилось? – воскликнул Пьер. – Тебя укачало? Мне очень жаль, сильно шатает.

– Нет, с этим все в порядке. Но мне очень грустно. Мне не дают покоя совершенные мной ошибки, особенно по отношению к тебе. Я чувствую себя такой жалкой! Отец меня презирает; он обвиняет меня в том, что я не выполнила свой долг старшей сестры. Мама тоже укоряла меня в этом. Последние три дня я сражаюсь с ветряными мельницами, как Дон Кихот. Да, я хотела поговорить с тобой в надежде, что ты поможешь мне разобраться с гибелью Эммы.

– Я сделаю для этого даже невозможное, Жасент. Я очень тронут, что ты снова одариваешь меня своим доверием и дружбой, хотя мне это и кажется невероятным.

Она опустила голову, боясь крикнуть ему, что готова вновь отдать ему свою любовь: любовь, которая переполняла ее душу. Сейчас она чувствовала себя счастливой: они оба сидели в одной лодке, она слушала его голос, и он ей улыбался.

– Таким уж невероятным? Но ведь я не оттолкнула тебя тогда, в Сен-Методе. Что бы случилось, если бы малыш мадам Плурд не заплакал?

– Ты знаешь, что они с мужем решили остаться в доме? Ходят слухи о буксирном судне, которое правительство выделяет для всеобщей эвакуации. Люди должны увезти мебель, вещи, продукты. Вода подтачивает некоторые постройки, а особенно – старые дома, как, например, в Сен-Жероме. Об этом нам рассказали парни из энергетической компании.

– Боже мой, Плурды должны уезжать! У них новорожденный ребенок. А Жюль, их сын, думал только о том, как спасти их лошадь!

– Мэру удастся образумить их до того, как они поймут, что уже слишком поздно, – вздохнул Пьер.

По мере того как глубина воды под лодкой возрастала, волны становились все больше и больше. Жасент совершила ошибку, посмотрев на движущуюся массу разбушевавшихся потоков.

– Мне страшно от этой взбушевавшейся воды, я боюсь этого озера, – призналась девушка изменившимся голосом. – Я вспомнила! Когда я уснула у Матильды, в субботу вечером, мне показалось, что я слышу странную фразу: «Озеро давно ждет вас: твоего брата, сестер и тебя. Эмму оно забрало первой».

В страхе она вцепилась в борта лодки, широко расставив руки; в ее затуманенном взгляде застыл испуг. От качки у нее закружилась голова.

– Прошу тебя, успокойся, – увещевал ее Пьер. – Твои нервы на пределе, я тебя знаю: тебе нужно поспать и отдохнуть. Озеро не забрало Эмму, и оно не заберет ни тебя, ни Лорика, ни Сидони. Это всего лишь озеро, а не фантастическое создание. Помнишь, в ясные летние дни я учил тебя плавать? Раньше тебе нравилось наше озеро.

– Тогда оно было послушным. А сейчас… такое ощущение, что это какой-то монстр, превратившийся в озеро, впивается когтями в наши земли, чтобы посеять несчастье и разруху. Господи, если бы ты знал, как я страдаю с того момента, когда в субботу утром узнала о смерти сестры! Мне плевать, если она меня презирала, если она бессовестно нас одурачивала, – я ее любила.

Пьер не мог отпустить руль, иначе судно могло бы завертеться; а если бы он выключил мотор, лодку могло бы отнести течением. Он мучился, опасаясь нервного срыва, который мог бы толкнуть Жасент на безумный поступок. «Такое странное поведение случается абсолютно неожиданно, и люди даже не успевают понять, что произошло! – размышлял он. – Люди, которым становится нехорошо или у которых начинает кружиться голова, внезапно поднимаются и бросаются в воду. Об этом мне рассказывал отец».

– Жасент, – ласково позвал Пьер, – там небезопасно! Я не могу ничего сделать, но ты можешь. Осторожно встань со скамейки и пересядь сюда, ко мне в ноги, и повернись спиной. Так я не дам тебе упасть в воду. Ты будешь за меня держаться. Умоляю тебя! Ах! Как жаль, что нет Дави! Я такой глупый!

– Ты что-то придумал, чтобы избавиться от него, да? – пролепетала Жасент.

– Да, я хотел сказать тебе об этом, но ты была не в состоянии слушать. А пока давай займемся самым неотложным! Послушай меня, иди сюда!

Но она отрицательно покачала головой и посмотрела вдаль. Затем ее взгляд опустился на воду у борта. На мгновение ей показалось, что она увидела в воде тело женщины в красном платье; волны растрепали ее волосы. От этого видения у нее застучали зубы. Увидев это, Пьер одной рукой властно притянул ее за талию, заставив сесть на дно лодки, и сжал ее своими коленями и бедрами.

– Моя дорогая, моя милая, отдыхай, дыши глубоко, я рядом, я тебя защищаю. Успокойся. Знаешь, я люблю тебя так же, как и раньше, да, люблю всей душой.

Еще чуть-чуть – и он готов был разрыдаться. Жасент постепенно притихла: она чувствовала себя узницей в его крепких бедрах. Его ровное дыхание успокаивало ее. Она положила голову ему на живот и устремила взор в небо. Дождь временно прекратился, но тучи, подгоняемые ветром, неслись по небу в бешеной скачке.

Так говорить ей было гораздо легче: собеседник не волновал ее и не приводил в смущение взглядом. Жасент подробно рассказала ему обо всем, что делала и что узнала в течение последних дней, перебирая в воспоминаниях все те часы, которые она провела в Сен-Приме, Сен-Методе, у Матильды, у Брижит, с Жактансом Тибо, Сидони и отцом. Она постаралась как можно точнее описать Пьеру свои растущие сомнения, а в завершение своего рассказа она поведала о том, что прочла Эммин дневник, а также черновик ее прощального письма, о котором не смогла рассказать ни Сидони, ни Лорику.

Временами комок подкатывал к ее горлу, она запиналась, дрожала, и для Пьера это было поводом наклониться к Жасент и поцеловать ее в лоб, в тот бледный шрам, который был так хорошо знаком ему. Когда Жасент закончила свое повествование, Пьер некоторое время молчал.

– Я не понимаю позицию Шамплена и Сидони, – наконец произнес он. – Жасент, дорогая, ты права, Эмма не покончила жизнь самоубийством. А даже если она все-таки его совершила – зачем это скрывать? Во имя сохранения чести Клутье? Чтобы напечатать статью, очерняющую правительство? Как мне кажется, Паком знает больше, чем мы все. Если бы ты рассказала мне обо всем в Сен-Методе, я бы не поехал к отцу и мы с Лориком и Дави постарались бы Пакома разговорить.

– Матильда говорит, что он славный парень. Что его нужно задобрить, не вести себя с ним резко. Я ни в чем его не обвиняю. Он мог встретить Эмму на берегу озера, поговорить с ней, а затем уйти. Возможно, он украл у нее сумку. Но который был час? Почему Паком разгуливал так поздно? Или рано… Я не перестаю задавать себе этот вопрос.

– Нужно предупредить полицию, Жасент. Доктор Гослен был прав, Матильда тоже. Мне даже кажется странным то, что вы похоронили Эмму так скоро, без всякого расследования.

– И это еще одна моя ошибка. В тот же вечер по возвращении из Ривербенда я показала Эммино письмо папе. Для него, Лорика и для меня это был суицид, для всех остальных жителей деревни – несчастный случай. Пьер, если я расскажу полиции все то, что знаю, случится ужасное: мама узнает правду, тело будет эксгумировано, будет произведено вскрытие. Во время учебы я присутствовала на такой процедуре. Это отвратительно. И еще: эта «М» ни о чем тебе не говорит? Ты знаком со многими жителями Альмы, Сен-Жерома и Арвиды. Умоляю тебя, подумай хорошенько. Ты говорил, что в середине января вы с сестрой снова виделись. Она была одна? У нее не было возлюбленного?

– Имен и фамилий, начинающихся на «М», – десятки. Может быть, это прозвище. Я подумаю, обещаю.

В этот момент на них со всех силой обрушился шквал ветра. По лодке застучал ливень; Пьер должен был контролировать ее курс, чтобы не сбиться с нужного направления. Он не выпускал из виду берег, нетерпеливо ожидая появления наиболее заметных сооружений Роберваля: больницы, отеля «Шато Роберваль», монастыря урсулинок. Он без устали всматривался в окрестности, а также следил за бревнами, занесенными в эти края рекой Мистассини и плавающими теперь на поверхности воды.

– Нам еще далеко? – спросила молодая женщина.

– Увы, мы приближаемся! Мне будет тяжело с тобой расставаться. Когда ты хочешь, чтобы я отвез тебя в Сен-Жером, чтобы забрать Эммины вещи?

– Завтра вечером, если ты сможешь, – прошептала она. – Теперь, когда ты в курсе всей ситуации, я чувствую себя намного спокойнее. Я хотела бы видеть тебя, сесть напротив. Позволь мне вернуться на скамейку.

– Хорошо, но руку твою я не отпущу. Будь осторожна!

В тот момент, когда Жасент уже собиралась подняться, Пьер задержал ее, страдая оттого, что не будет ощущать рядом с собой ее тела. Они посмотрели друг на друга неотрывным взглядом, преисполненным боли и нежности, словно встретились после долгой разлуки, во время которой у них не было вестей друг о друге, но при этом они не теряли надежды воссоединиться.

– Мой Пьер, – прошептала она. – Слава богу, что ты рядом, со мной.

– Жасент, я не должен был…

Она прижалась к нему и поцелуем заставила замолчать. Сейчас даже самые страшные катастрофы, которые могли обрушиться на мир, не помешали бы ей прижаться губами к губам своего возлюбленного, почувствовать его тепло, его запах. Пьер выключил мотор и отпустил штурвал, чтобы хоть на несколько мгновений страстно сжать ее в своих объятиях. Так они и сидели, обнявшись, опьяненные всепоглощающим чувством, которое испытывали от этого трепетного и одновременно неистового соединения их губ.

Тем временем лодку относило мощным и капризным течением, усиленным паводками на реках Мистассини, Ирокуа, Тикуапе и Перибонке.

– Может быть, останешься сегодня у меня? – прошептала Жасент Пьеру на ухо. – Мне тоже не хочется с тобой расставаться.

Пьер как будто очнулся от глубокого сна, черты его прояснились; он был счастлив, но в то же время удивлен. В тот момент, когда он с улыбкой готов был согласиться на ее предложение, он увидел лицо Жасент, искаженное от ужаса.

– Осторожно, сзади!

Сильный удар, сопровождаемый оглушительным треском, сотряс лодку. Они натолкнулись на огромный дрейфующий ствол дерева. Пьер даже не успел обернуться. От яростного толчка нос лодки приподнялся, и Пьер, потеряв равновесие, боком упал в воду. Все произошло очень быстро. У Жасент возникло ощущение, что они стали жертвами кошмара или какой-то молниеносной галлюцинации.

– Пьер? – позвала она, не решаясь встать. – Пьер, отзовись, прошу тебя!

Не успела она это сказать, как заметила, что на дне лодки плещется мутный сероватый поток. В это же мгновение в борт вцепились руки Пьера: промокший до нитки, с прилипшими к голове волосами, он вынырнул из воды.

– Не бойся, моя хорошая, мы выберемся! – крикнул он. – Помоги мне подняться – мне мешает одежда, она стала тяжелой.

– Да, да, – пробормотала она.

Помогая Пьеру залезть на борт, Жасент мимолетом бросила взгляд на кожаную сумку, которую перед этим спрятала под лавку. «Боже мой, дневник Эммы! Нельзя, чтобы он намок, а главное – нельзя, чтобы письмо стерлось! Никто не поверит мне, если я потеряю это доказательство: доказательство того, что в ее самоубийстве было не все так ясно», – подумала она.

– Жасент, нужно вычерпать воду, – спокойно сказал Пьер, не поддаваясь панике.

Он открыл свой полотняный сверток, откуда достал большую алюминиевую кружку. В борьбе с прибывающей водой это «оружие» выглядело довольно примитивным, но лучшего у него не было.

– Мы пойдем ко дну? – взволнованно спросила Жасент. – Брешь слишком большая…

– Я знаю, – ответил он, бросая обеспокоенный взгляд на темные берега, виднеющиеся вблизи. – К тому же мы уже проскочили Роберваль. Продолжай пока черпать воду, мне нужно запустить мотор. Мы можем достичь острова Кулёвр и, если повезет, причалить там.

– Но я не вижу его, – всхлипывала Жасент.

– Там, справа, присмотрись лучше. Он выглядит сейчас немного меньшим, чем обычно, потому что частично затоплен, как и почти все вокруг. Но там наверняка будет участок суши. Можно различить деревья!

К Жасент вернулась надежда – Пьер был прав. Она спрятала сумку под плащ, у груди. Сумка была довольно объемная, занимала много места и сковывала движения, но у нее не было выбора. Она принялась усердно черпать воду, сосредоточившись на этом занятии.

– Почему бы тебе не попробовать достичь Роберваля? – наконец спросила она, понимая, что ее труд никоим образом не улучшает ситуацию.

– Я пользуюсь течением; оно толкает нас к острову. Я часто бывал там в последние месяцы, добирался туда даже вплавь. Там я, надеюсь, найду, чем можно залатать лодку. Под деревьями находятся небольшие домики.

– Но мы же не будем там ночевать? – взволнованно спросила Жасент.

– Надеюсь, что нет. Возможно, к нам придут на помощь. В Сен-Фелисьене я слышал, что в Сен-Метод должен прибыть пароход «Перро»[15], чтобы отвезти семьи в надежное место. Мы сможем разжечь костер и таким образом дать о себе знать. Мне жаль, Жасент, это снова моя вина. Если бы я не захотел тебя поцеловать…

– Нет, это я не смогла справиться со своим желанием, – с улыбкой произнесла она.

Несмотря на свое плачевное положение, они обменялись радостными улыбками, которые вернули их в юношество, в эту благословенную пору беспечности.

Сен-Прим, дом Матильды, тот же день, то же время

Паком с жадностью поглощал кусок сладкого пирога, который подала ему Матильда к чаю с молоком. Она любила готовить и угощать близких своей стряпней. Сидя напротив мальчика, она с удовлетворением наблюдала за тем, как он ест.

– Ну что, тебе нравится, мой милый? Я открыла банку черники: я каждое лето ее консервирую. А для сливок взбила яйцо с кленовым сиропом.

– Вкусно, мне нравится, – сказал Паком с полным ртом.

– Когда будешь колоть мне дрова – в благодарность, помимо денег, я буду готовить тебе сладкое. Любая работа должна быть оплачена.

Матильде не давали покоя признания, сделанные Жасент сегодня утром. Чтобы помочь молодой медсестре и одновременно утолить свое любопытство, она хотела понять, что произошло тогда на берегу озера.

– А ты лакомка! – весело расхохоталась она, имитируя его простоватый говор.

В ее жилах текла унаследованная от предков-гуронов хитрость, а также тяга к сражениям, пусть даже без оружия. Она думала, что Паком доверится ей, если она станет вести себя так же, как он. Ей даже стало интересно, сумеет ли она расположить его к разговору. «Он отказался отвечать на вопросы матери о сумке Эммы, – думала она, наблюдая за Пакомом. – Все-таки он ее боится… Когда его стала расспрашивать Жасент – он замкнулся в себе! Его мозг работает медленно, но все же работает».

– Могу взять еще? – промямлил Паком; на усах у него блестел крем, уголки губ были измазаны черничным вареньем.

– Хорошо, но сначала я вытру тебе ротик, – ласково ответила Матильда.

Она поднялась из-за стола, чтобы взять влажную салфетку. Вернувшись к Пакому, женщина увидела, что он с беспечным видом вытирает губы красивым, окаймленным зеленой нитью носовым платком в цветочек. Обычно Паком, вытирая в сарае пот со лба, пользовался большим куском хлопчатобумажной шотландки, которую доставал из кармана.

Заинтригованная Матильда хранила молчание. Теперь Паком нюхал платок, приложив его к своим сомкнутым векам.

– Ты хочешь плакать? – спросила Матильда, охваченная неясным предчувствием. – Твой носовой платок очень красивый! Тебе повезло!

Слабоумный питал к этой женщине нежные чувства – она всегда ему улыбалась и угощала вкусной едой.

– Эмма грустная, а не я, Эмма плачет, а не я, – прошептал он.

– Когда? Маленькой девочкой?

– Нет… большая… со мной… она плакала.

Ничего не сказав, Матильда отрезала второй кусок пирога. Знания, которыми она обладала по части человеческой души, подсказывали ей, что лучше подождать, не стоит торопить события. Если Пакома не расспрашивать, он может продолжить говорить.

– Скажи-ка, мой мальчик, а что, если мы выпьем по стаканчику моего карибу? – участливо предложила Матильда. – Но ты ничего не скажешь маме, мой сладкий, иначе она разозлится.

– Черт возьми, я хочу, – согласился Паком, смеясь от радости.

– Твой папа Иньяс так чертыхался, когда попадал молотком себе по пальцам! Как-то раз я его лечила.

– Папа был хороший, – заявил Паком, зачарованно глядя в свою тарелку, на которой снова появилось сладкое.

Он отпил немного вина, откусил кусок пирога и снова принялся за вино; Матильда не спускала с него внимательного взгляда. Паком уронил платок на стол, рядом с так и не использованной салфеткой.

– Твоя мама тоже очень хорошая. Она дала тебе красивый платок, – сказала старуха.

– Не мама, а Эмма. Нет, не Эмма, я нашел в ее сумке, платок, в сумке Эммы, в такой белой, красивой сумке… У меня больше нет сумки, мама ее забрала.

– А сумку ты тоже нашел?

Паком обратил к Матильде широкую лукавую улыбку. Он немного повертелся на стуле.

– Я не знаю…

В этот момент в дверь стали барабанить. Не дожидаясь ответа, в дом ворвалась Брижит Пеллетье, охваченная гневом.

– Ну что это за манеры? Нужно возвращаться домой, Паком. Скажите, Матильда, вы вообще видели, который час? Я всегда неспокойна, когда мой сынишка гуляет где-то допоздна.

Матильда извинилась; она была раздосадована. Быстро убрав со стола стаканы, она украдкой взяла платок. Брижит, сверлящая сына суровым взглядом, ничего не заметила. Паком, которого оторвали от приятного занятия, надел свой картуз и, ворча, вышел. Женщины попрощались. Тайну раскрыть не удалось.

Остров Кулёвр, тот же день, два часа спустя

В хижине было темно. Пьеру удалось растопить старую ржавую печку с помощью почти не намокших опилок, валяющихся на полу, и досок, на которые пришлось разобрать небольшой подвесной шкаф. Жасент сидела на пороге их временного укрытия, предварительно очистив хижину еловой веткой, которую она использовала в качестве метлы. На острове, поглощенном безумными паводками последних дней, можно было разглядеть только молодые деревца, растущие в его центре.

– Нам очень повезло, что вода так высоко поднялась! – крикнул Пьер. – Там, куда мы приплыли, перед пляжем очень много скал. Это опасное место, особенно для лодок.

Шум потрескивающего огня частично заглушал его голос. Жасент от волнения кусала губы – она знала, что Пьер, стоявший у нее за спиной, был сейчас обнажен. Он грелся, разложив свою одежду на ветвях хвороста, чтобы она хоть немного просохла. По этой причине Жасент упрямо не оборачивалась.

– Особенно нам повезло, что у тебя в сумке оказались сухие спички, – громко ответила она.

– Мне правда очень жаль, – бросил он, но прозвучало это не совсем убедительно. – Тебе нравится здешний пейзаж?

– Да, я, похоже, одна из первых, кто любуется паводком озера Сен-Жан. Но, если бы я была на острове одна, такое зрелище показалось бы мне зловещим.

Удивительно, но они оба старались избегать разговоров о постигшей их трагедии, о трауре, сомнениях, обидах. Против всякой логики смерть Эммы сблизила и примирила молодых людей.

– Ты еще долго будешь сидеть ко мне спиной? – спросил Пьер.

– Так будет лучше.

– Медсестры имеют дело как с женщинами, так и с мужчинами. Тебе следовало бы привыкнуть… А впрочем, не волнуйся: в сумке у меня есть сменное нижнее белье.

Жасент закрыла глаза: ее богатое воображение живо воссоздало желанное тело Пьера, тело, которое она не забыла. Ощущая сухость во рту и неровное биение своего сердца, она еще раз убедилась в том, что дневник ее сестры не пострадал из-за их с Пьером злоключений.

– Слушай, во внутреннем кармане моей сумки есть карамельки! – воскликнула она. – Нам будет чем поужинать.

– Поужинать? Здесь? Я думал, что как только я отогреюсь, а одежда высохнет, то сразу же примусь за починку лодки, чтобы отвезти тебя домой.

– В это время года дни долгие, даже если солнце ни на миг не выходит из-за туч. К тому же я пошутила. Иногда нужно и посмеяться, не всегда же плакать!

– Я так люблю твой смех! – признался он. – Я помню, что, как только ты изображала серьезную девушку, я начинал щекотать тебя, только для того чтобы услышать, как ты смеешься. Жасент, не бойся: я сяду рядом, но не обижу тебя. Я взял с собой нижнее белье на случай, если бы мне пришлось задержаться у отца в Сен-Фелисьене. И оно пригодилось… Но в его доме ничего не изменилось, и там, в моей комнате, еще осталась моя старая одежда.

Жасент нежно улыбнулась, вспоминая один из летних дней, проведенных у Ксавье Дебьена. Они приехали к нему, чтобы сообщить о своей будущей помолвке. После завтрака учитель ушел проводить урок, и Пьер воспользовался этим, чтобы отвести Жасент в свою комнату. Придя в возбуждение от внезапной близости, они целовались до изнеможения. Тогда влюбленные, дрожа от желания, впервые позволили себе смелые ласки.

– О чем ты думаешь? – спросил Пьер, подражая хриплому голосу Боромея.

– Угадай…

– Про тот день, который мы целиком провели в моей комнате в Сен-Фелисьене, – ответил Пьер.

Пьер устроился рядом; на нем были белая майка и длинные серые кальсоны. Они сидели совсем близко. Жасент не смогла не поддаться соблазну полюбоваться его мускулистыми бедрами хорошего пловца, его сильными икрами. Взволнованная, она сосредоточенно стала вглядываться в глубь озера, которое, казалось, собирается поглотить остров.

– Ты ждешь появления Ашуапа?[16] – шепнул он ей на ухо.

– Ашуапа? Какое смешное имя! Думаю, это что-то индейское, что-то на языке монтанье[17].

– Не знаю, но так люди называют монстра, который будто бы живет в нашем озере и которого многие будто бы видели. Древние индейские легенды гласят, что его убежище находится здесь, на острове Кулёвр, который в народе раньше называли островом Злого духа.

Жасент вздрогнула: хоть она и не верила в подобные истории, но на всякий случай придвинулась ближе к Пьеру.

– Почему же тогда этот остров носит название Кулёвр, то есть Змеиный?

– Племена, которые обитали в округе, ненавидели змей. Поэтому они обратились в миссионерство с просьбой разрешить им загнать всех змей на этот крохотный участок земли.

– Ты хочешь напугать меня своими несусветными историями, и все только для того, чтобы…

– Чтобы что?

Жасент бросила на него растерянный взгляд своих светло-бирюзовых глаз. Не в силах больше сдерживаться, она прижалась к Пьеру. Он нежно обнял ее одной рукой за плечи.

– Когда я буду достаточно натренирован для того, чтобы вплавь пересечь озеро от берега до берега, я, может быть, и повстречаюсь с этим монстром Ашуапом.

– Но плавать так далеко – это безумие, Пьер!

– Дави будет следовать за мной на лодке. Если меня схватит судорога или ногу мне откусит Ашуап, Дави придет мне на помощь, – пошутил он. – Только при условии, если я починю его несчастное судно.

Пьер замолчал, слишком взволнованный прикосновением длинных волос Жасент к своей щеке. Она тихо вздохнула, и Пьер понял, что ей отрадно находиться подле него.

– Отдыхай, любовь моя, – сказал он нежно. – Отдыхай от всего. Тучи исчезнут, снова взойдет солнце, распустятся цветы, а по озеру, которое вновь станет небесно-голубым, будут плавать белые парусники.

– А что будет с нами? Есть ли у нас будущее, Пьер? Это нелепо, но в Сен-Приме я была такой несчастной! Я чувствовала себя настолько одинокой, что мечтала о том, чтобы побыть с тобой хоть пару часов, хоть несколько минут… Ты словно чудом появился на кладбище. Боже мой, Эмма… Я дышу, я улыбаюсь, а она мертва. Я думала, что забыла те места и те чувства, которые у меня были три года назад, в начале нашей любви.

– Я все время любил только тебя, – сказал Пьер. – Но я повел себя ужасно, и теперь не понимаю почему. Почему я бросился в объятия малышки Эммы, как мы ее называли? Почему я согласился встречаться с Эльфин? Прости, Жасент, это мой самый большой недостаток: стоит девушке состроить мне глазки, как я чувствую перед ней свое бессилие. Однако с тобой и с самим собой я хочу быть честным. В те моменты я думал, что имею все основания спать с любой женщиной, раз ты от меня отказалась.

– В конце концов, это моя ошибка, – посетовала Жасент, огорченная откровенностью Пьера. Его слова были для нее оскорбительны.

– Нет, ты была вправе учиться, чтобы получить профессию. Прости меня, дорогая. Господи, я хотел бы надолго остаться в этой хижине, чтобы никто нас не беспокоил. Я смог бы исправить свои ошибки, утешить тебя, доказать свои добрые намерения.

– Может быть, останемся здесь хотя бы на сегодняшний вечер? – тихо предложила Жасент, но голос ее прозвучал натянуто. – Ты попробуешь починить лодку до наступления ночи, а на рассвете отвезешь меня в Роберваль. Но на свою бумажную фабрику ты точно опоздаешь!

– Определенно! В глубине души мне на это наплевать. Если понадобится – я уйду с этой должности. Работа есть и в других местах: в Дольбо, в Альме, да повсюду. Жасент, ты правда этого хочешь? Ты хочешь спать здесь, на острове Злого духа, в логове монстра?

Она покивала головой и потянулась к нему губами. Это было обещание, такое же горячее и манящее, как и огонь, который весело потрескивал за их спинами, подпитанный сосновыми шишками и сухими ветками.

* * *

Пока Пьер, облачившись во все еще влажные штаны и рубашку, оценивал степень поломки лодки, Жасент пыталась немного привести в порядок полуразвалившуюся хижину, где им предстояло провести ночь. Она жаждала получить хоть толику счастья от сумрачного настоящего, поэтому больше не задавала себе вопросов, несмотря на огромную печаль, что ее грызла, ведь она искренне страдала от того, что потеряла свою младшую сестру. Слова и фразы, которые она прочитала в дневнике Эммы, как будто опустили ее с небес на землю, против ее же воли. «Я никогда не думала, что Эмма такая черствая, такая высокомерная. В ее записях часто проскальзывает недовольство, она называет меня холодной, суровой и неспособной любить. Сидони она использовала, как ей заблагорассудится. Она щадила только маму».

Чем активнее она занималась подготовкой их с Пьером гнездышка, тем свободнее текли ее мысли: она взвешивала и анализировала прочитанные в дневнике фразы.

Жасент ненадолго вышла из хижины – запаслась поблескивающими от влаги ветками и сложила их у печки. «Скоро они высохнут», – подумала она.

Ловким движением она сняла с себя плащ и повесила его на гвоздь. Ей показалось, что ее юбка и жилет – черное и серое – были под стать затянутому хмурыми облаками небу и темным, с металлическим отливом, водам озера. Чтобы немного освежить свой вид, Жасент распустила волосы и причесала их кончиками пальцев. Затем девушка, немного смутившись, взяла в руки все еще влажную, тяжелую куртку из коричневого сукна.

– Это будет нашей постелью, – сказала она, потершись щекой о плотную ткань.

Дыхание ее участилось. Так, что там еще написала Эмма?


«В последние несколько дней, когда мы с Пьером встречались в Робервале, он меня не понимал. Уговаривал меня быть сдержанной, осторожной. Я подтверждаю: они с Жасент были бы хорошей парой. Спасибо Господу (или дьяволу) за то, что познакомил меня с М!»


От воспоминания об этих строках мурашки забегали по спине Жасент, и она бессознательно перекрестилась. Она спасла дневник от воды, но теперь ею овладело искушение бросить его в огонь. Однако это было мимолетное желание, и она вновь принялась за работу.

Когда Пьер вернулся, она протянула к нему руки.

– Добро пожаловать домой, мсье Дебьен! – воскликнула она.

Пол был чисто подметен, старая печка посапывала – знакомый успокаивающий звук. На плоском камне лежали три завернутые в серебристую бумагу карамели. В глубине шкафа Жасент нашла старую покореженную кастрюлю. Туда она положила термос Пьера: так налитый в него кофе лучше сохранял тепло.

– Печенье! – удивился он, заметив пачку сливочных бисквитов, своих любимых.

– Это было у тебя в сумке, – объяснила она. – Наверное, твой отец или дедушка подложили тебе печенье тайком от тебя. Ты голоден, дорогой?

– Голоден как волк, – ответил он, обнимая Жасент. – Голоден, как невиданный мифический монстр, давно поджидающий нас на этом жутком острове.

Пьер погладил распущенные волосы Жасент, струящиеся по ее спине, нежно провел пальцами по кончику носа и подбородку, затем с трепетом поцеловал шрам у нее на лбу.

– Я не смог починить лодку, – сказал он ей на ухо.

– Очень жаль, – прошептала Жасент, приближаясь губами к губам любимого мужчины. – Озеро держит нас в плену, и это прекрасно.

Глава 8

Воды озера

Остров Кулёвр, тот же день, вечер

Жасент и Пьер долго целовались и ласкали друг друга, однако не уступали снедающей их любовной страсти. На пороге более интимных ласк, присущих любовникам, их сдерживало чрезмерное волнение.

День все не хотел умирать. Влюбленные чувствовали себя как будто виноватыми в проявлении своих светлых, безоблачных чувств на фоне этой зловещей осени, когда воды озера превратились в некое подобие зверя, необузданного, стремительно несущегося, разъяренного, подтачивающего сваи мостов и фундаменты домов, убивающего на своем пути молодые ростки.

Сидя у печки, они лакомились теплым кофе и сдобным печеньем.

– Как мы сможем вернуться в Роберваль? – тихо спросила Жасент. – Когда ты сказал, что не можешь починить лодку, я ответила, что это к лучшему, но сейчас начинаю волноваться. Хоть я и могу рассчитывать на снисходительность главврача больницы и на понимание сестер, мои отгулы все же заканчиваются этим вечером. А твоя работа? Ты же не хочешь ее лишиться из-за какого-то абсурдного непредвиденного случая, которого мы могли бы избежать, если бы вели себя более благоразумно!

Пьер ответил не сразу, разочарованный тем, что Жасент так быстро спустилась на землю и немного отдалилась от него.

– Пока у меня нет ответа, – сказал Пьер задумчиво. – В крайнем случае мы могли бы поджечь хижину, чтобы привлечь к себе внимание. Тогда, может быть, за нами приедут. Однако всего несколько минут назад ты казалась довольной тем, что стала узницей этого острова! Что произошло? Посмотри на меня! Ты избегаешь моего взгляда. Почему?

– Ты очень хорошо знаешь почему. Я злюсь на себя. Я вела себя неразумно. Даже в лодке я опрометчиво рисковала… Пьер, я подумала… На какое будущее мы можем надеяться? Я ношу траур по Эмме, с которой у тебя, на мой взгляд, была слишком долгая романтическая авантюра. Если я стану уступать своим чувствам в те моменты, когда нахожусь в твоих объятиях, к чему это нас приведет? Когда наше приключение останется позади, я буду страдать еще сильнее: оттого что буду видеться с тобой крайне редко… или же не видеться совсем. Я пережила достаточно боли из-за того, что потеряла тебя однажды. Я предпочитаю на этом поставить крест. Умоляю тебя, нам как-то нужно уезжать отсюда. До наступления ночи тебе следовало бы изучить то, что осталось от острова. Кто-то мог здесь оставить лодку или барку, пусть небольшую.

– Мне так не кажется, но, если ты правда этого хочешь, я сделаю все возможное.

– Или же, как ты и предлагал, сожжем эту несчастную хижину, которая совсем скоро обвалится. Из-за наводнений люди сейчас бдительны, полиция и пожарные настороже. Они наверняка заметят языки пламени.

Пьер безропотно покорился. Он осмотрел свою шерстяную куртку, чтобы проверить, высохла ли она. Жасент низко опустила голову. В мыслях она уже видела себя обнаженной на этой брезентовой куртке, которая могла бы стать их счастливым ложем.

– Мне жаль, – вздохнула она. – Но есть еще кое-что. Понимаешь, с тех пор как мы порвали, у меня не было других мужчин. Тогда как у тебя была Эмма, Эльфин и другие, имен которых я не знаю.

Пьер чувствовал, что вот сейчас он может навсегда потерять женщину его жизни. А ведь они только встретились после долгой разлуки, и Пьер считал эту встречу чудесной! Жасент снова уйдет в работу и в свою семью, которая проявляет к ней так мало нежности. Он молча схватил девушку за запястья, чтобы заставить ее подняться.

– Нет, – воскликнул он. – Нет и нет! Я слишком страдал от разлуки с тобой. Мне плевать на будущее, как и на прошлое. Когда-нибудь, возможно, уже завтра или послезавтра, я расскажу тебе больше об Эмме и Эльфин. Жасент, если ты ускользнешь от меня этим вечером, у нас не будет больше шансов. Я уверен: все будет навсегда кончено! Посмотри на меня, прошу тебя!

Она упрямо не поднимала голову, часть ее лица скрывали огненные волосы. Пьер ласково положил ладони на ее щеки, приподнял ее лицо и пристально в него посмотрел. Уставшая от треволнений Жасент закрыла глаза.

– Почему ты отказываешься быть счастливой, хотя бы этой ночью? – в голосе Пьера звучала бесконечная нежность. – Посмотри на меня.

Жасент часто заморгала – она была на грани паники. Наконец она сдалась и, взглянув на Пьера, утонула в его отливающих синевой ясных серых глазах, в которых читались трепетная нежность и безграничное обожание. Она увидела в них несокрушимую силу любви, непреодолимую мощь его мужского обаяния. С мучительным стоном она бросилась к нему.

– Я так тебя люблю! – вырвался у нее крик признания.

Пьер поцеловал Жасент, не опасаясь раскрыть перед ней своего неистового желания обладать ею. Жадные ласки и поцелуи, временами прерывающиеся короткими словами нежности, сломили ее сопротивление. Пьер больше не отпускал ее. Он непрерывно шептал ей на ухо, как все это время мечтал о ней, о ее прекрасном теле, о том, как страдал от ее отказа.

Обхватив ее талию, Пьер с прерывающимся дыханием увлек ее за собой на пол.

– Иди сюда, не бойся, – повторял он.

Он сел спиной к стене и усадил ее к себе на живот так, чтобы она уперлась спиной в его согнутые ноги. Она покорно откинулась на его бедра, а Пьер тем временем ласкал ее грудь через шерстяную ткань жилета.

– Ни о чем не думай, отдайся воле желания, – прошептал он. – Мы далеко от всего; есть только ты и я.

Осторожным искусным движением он расстегнул пуговицы на сером жилете Жасент, таком темном по сравнению с ее белым шелковым телом. Он нащупал верх ее сорочки из розового атласа с кружевным нагрудником.

– Ты не замерзла? – обеспокоенно спросил он.

– Нет, совсем нет…

Он медленно оголил ее плечи, опустив бретельки сорочки, а затем и белого бюстгальтера. Ее грудь оказалась в его ладонях; он стал ласково ее сжимать и гладить. Ему нужно было лишь немного наклониться, чтобы прильнуть губами к ее светло-коричневому соску. Она застонала от наслаждения и откинулась назад, охваченная прекрасными воспоминаниями об их первой близости, об их единственной ночи любви:

«Я лежала на его кровати; он неторопливо меня раздел. Мне было страшно, я была смущена из-за света свечи. Но он заставил меня потерять голову, лаская мою грудь, целуя ее, как сейчас. И тогда, пренебрегая всеми своими страхами, я захотела, чтобы он вошел в меня».

С горящими щеками она вспомнила, что тогда они занимались любовью до самого рассвета. Понимая ее смущение, Пьер привлек ее к себе и нежно овладел ее губами. Она была очень чувствительна к поцелуям, к прелюдии и к акту страстного слияния двух тел. Когда их дыхание стало ровнее, Жасент поднялась и приподняла свою длинную черную юбку.

– Помоги мне, – взмолилась она, внезапно почувствовав нетерпение.

Он дотронулся щекой до мягкого шелка ее бедер; у нее вырвался неожиданный смешок – его борода немного ее щекотала. Пьер снял с нее трусики и уткнулся в темный треугольник внизу ее живота.

– Жасент, моя дорогая!

Он что-то бормотал, опьяненный счастьем и охваченный все нарастающим желанием. Кончиками пальцев он словно изучал ее ноги и колени. Она высвободилась из его объятий, чтобы бросить на землю тяжелую куртку, которая висела на гвозде. С чувственной улыбкой на устах она легла на нее, обмотав бедра юбкой.

– Я жду тебя, Пьер, любовь моя, – сказала она, готовая заплакать.

Он поспешно разделся и лег рядом с ней. Он хотел бы еще долго покрывать ее поцелуями и ласками, хотел любоваться ею. Но она, казалось, опасалась того, что какое-нибудь внезапное происшествие снова разлучит их. Тогда он осторожно прекратил свои прелюдии. Дотронувшись опытной рукой до ее сокровенного цветка, пылающего и уже достаточно влажного, он растянулся над ней и медленно, с наслаждением проник в нее. Оба погрузились в сладкую нирвану – жесткий пол уплыл из-под их разгоряченных тел, и они не слышали ни безумных шквалов ветра, ни раскатистого грохота озера.

Ничто больше не имело значения, кроме их тел, упоенных удовольствием, экстазом и исступлением, граничащим с безумием. Они не замечали ни ночи, опустившейся на остров, ни деревьев вокруг, шатающихся от порывистого ветра.

* * *

Они не смогли бы сказать, сколько времени провели в таком единении, опьяненные криками радости и глухими стонами.

Наконец, пресыщенные и изможденные, они вернулись в реальность. Дождь барабанил по кровле, капли воды монотонно стучали. Влюбленные улыбнулись друг другу, охваченные счастьем, и снова поцеловались. Пьер первым прервал это волшебство.

– Мне жаль, – сетовал он, – я не смог себя контролировать… Но, если ты забеременеешь, я отвезу тебя за тысячи километров отсюда, в Штаты, туда, где никто нас не знает.

– Я не забеременею, – ответила она вполголоса. – Не забывай, что я медсестра; за время учебы в Монреале я кое-чему научилась. Японский гинеколог Кийосаки Огино изучил циклы женской менструации. Он высчитал дни, когда у женщины нет шансов зачать ребенка. Исходя из разработанной им схемы, я ничем не рискую. Церковь не одобряет его методику, и, возможно, доктор ошибается, но, если хорошенько поразмыслить, его выводы логичны.

Слова Жасент показались Пьеру циничными, он нахмурился.

– Ты рассказывала об этом Эмме? – спросил он.

– Нет. Хотя, зная о ее образе жизни, я, наверное, должна была это сделать. Но чаще всего женщин, особенно женщин верующих, шокирует мысль о том, чтобы помешать рождению ребенка. Однажды я попробовала поговорить об этом с одной молодой матерью в лечебнице. В двадцать шесть лет она родила уже пятого ребенка. Она сказала, что ее достойный супруг был бы раздосадован, если бы она в скором времени не подарила ему шестого.

Пьер улыбнулся какой-то разочарованной улыбкой. В своих рассказах об истории колонизации Квебека его отец часто превозносил традицию, господствующую в больших семьях: их целью было увеличение количества поселенцев, готовых к завоеванию земель, к их вспахиванию и окультуриванию.

– Ты помнишь мадам Розу из Сен-Метода? У нее было восемнадцать детей и шестьдесят правнуков! Она часто хвалилась этим перед моим отцом!

– Конечно, помню! Она отпраздновала свое столетие, окруженная целой толпой своих потомков, – ответила Жасент умиленно. – Казалось, в этой семье царила всеобъемлющая любовь.

Она вздохнула и собрала свои вещи. Пьер оделся не спеша, словно желая продлить сладкие минуты недавнего наслаждения.

– Пойду поищу сухих веток, – сказал он. – Лучше заранее их подготовить, они ведь еще должны высохнуть.

– Погоди, останься еще ненадолго. Я хотела бы, чтобы ты перечитал письмо Эммы… то есть черновик письма, написанный в ее дневнике. Ты уже читал его в Ривербенде, но тогда я обвиняла тебя в ее смерти и ты был шокирован… Мне необходимо знать твое мнение, потому что в прошлом году ты был ближе к ней, чем мы все.

– Это не может подождать? Нам вместе так хорошо!

– Пьер, я буду постоянно думать обо всей этой истории, она будет мучить меня, как только я останусь одна или вернусь на работу в больницу. Мне еще предстоит пережить сочувствие своих коллег. Мне будут задавать вопросы, в то время как у меня нет ни одного ответа, в то время как я лишь пытаюсь все понять.

– Хорошо. Я пообещал тебе помочь, и я не нарушу своего слова.

Жасент, растроганная словами Пьера, протянула ему Эммин дневник с письмом. Он внимательно на него посмотрел, как будто в руках у него был заветный талисман. Всего несколько листков, из которых достаточно было прочесть лишь пару слов, нацарапанных серым карандашом или чернилами, чтобы посеять в его душе бурю, парализовать ядом сомнения.

– Черновик ближе к концу дневника, там, где декабрь, – уточнила Жасент.

Пьер с серьезным и увлеченным видом прочитал один раз, затем перечитал еще раз.

– Мне кажется, что какие-то фразы кажутся искренними, тогда как другие, наоборот, звучат фальшиво, – сказал он. – Ты этого не заметила?

– Увы, заметила, но я списала это на счет ее меланхолии. И все же…

– Что такое?

– Кое-что меня немного смущало и смущает по-прежнему.

Она силилась сдержать подступившие к горлу слезы, на ее лице читалась нерешительность, как у ребенка, который боится совершить какую-то ошибку, сказать какую-то глупость. Пьер вновь ощутил всю неизмеримую силу своей любви к ней, все еще сожалея о том, как повел себя после их разрыва.

– Мне не стоило тогда подчиняться тебе, – сказал он. – Я всего лишь несчастный идиот, если так быстро сложил руки. Мы могли пожениться. Ты бы занималась в Монреале, я бы наверняка нашел там какую-нибудь работу, рядом с тобой. Прости меня, любимая.

Жасент положила голову на его плечо, думая в это время о том, как бы лучше передать ему свои чувства в отношении письма.

– Это письмо не похоже на стиль остальных записей, которые она делала в своем дневнике, – осторожно продолжила девушка. – Ты знаешь, что произошло, я подробно тебе рассказала. Все это, если коротко, выглядит так: она сбежала из больницы, направилась на улицу Марку, надела свое красное платье, написала письмо или даже два письма, а затем поехала в Сен-Прим, чтобы там утопиться. Пьер, кто бы перед смертью создавал черновик такого письма? Уж точно не юный начинающий педагог!

Влюбленные замолчали, затерянные в своих мыслях, освобожденные от неосознанных желаний плоти, но все еще жаждущие ласки, благословенного присутствия друг друга. Робкие размышления, в которые Пьер пустился в свою очередь, пытаясь найти какое-то решение, перемежались с невероятно нежными поцелуями. Ободренная его близостью и предупредительностью, Жасент дала волю слезам умиротворения.

Внезапно характерный шум мотора в непосредственной близости от острова заставил их подпрыгнуть. Через мгновение стали слышны мужские голоса. Они кого-то звали. Молодые люди поднялись и вышли из хижины. Они увидели большую моторную барку, в которой находились двое полицейских с электрическими фонариками в руках. Они вели свое судно вдоль затопленного берега, мимо того места, где была пришвартована лодка Дави.

– Эй, – крикнул им Пьер, размахивая руками, – я наткнулся на бревно и пробил брешь в лодке! Мы смогли причалить к острову, и я разжег огонь, чтобы мы могли просушиться.

– Вы поступили правильно. Мы патрулировали вдоль берега и заметили дым и свет. Раненых нет? – участливо спросил один из полицейских.

– Нет, все хорошо.

Жасент тем временем уже собирала их вещи и надевала плащ. Неожиданная мелодрама, которую они с Пьером только что пережили, станет частью самых сокровенных ее воспоминаний. Взяв в руки тяжелую куртку своего любовника, она поднесла ее к лицу и потерлась о нее щекой. «Как недолго все продолжалось! – сожалела она. – Но я его еще увижу; мы вместе поедем в Сен-Жером».

* * *

По дороге полицейские проинформировали Пьера о ситуации в Робервале. Положение не улучшалось.

– Мы – члены спасательной команды, – сказал старший из них. – Город практически изолирован. По улицам Нотр-Дам, Артюр и многим другим можно передвигаться только на лодках. Вода достигла второго этажа больницы.

– Больных эвакуировали? – спросила Жасент. – Я работаю там медсестрой, в отделении доктора Гослена.

– Эвакуация запланирована на завтрашнее утро, мадемуазель. Проблемой, как говорила матушка-настоятельница, остаются транспорт и надежное размещение. Поскольку поезда больше не ходят, то, для того чтобы отвезти наиболее слабых в Шикутими, нужно подождать какое-то коммерческое судно. К тому же теперь не работают ни телефон, ни телеграф.

– Я не знаю, как мне вернуться завтра утром в Ривербенд, – заметил Пьер. – С воскресенья я использовал лодку одного из своих рабочих, но теперь, из-за больших бревен снесенной течением эстакады Сен-Фелисьена, она тоже вышла из строя. Мой отец преподает там. Мы эвакуировали моего дедушку из Сен-Метода… или, скорее, из того, что от него осталось. Управляющие «Дюк Прис» не собираются открыть шлюзы Гранд-Дешарж?

– Увы, пока об этом ничего не известно, – проворчал один из спасателей. – А по поводу бревен: их много плавает по улице Сен-Жозеф, а потом они тонут неизвестно где. Мадемуазель, где вы живете?

– Улица Марку…

Полицейские предложили Жасент высадить ее в конце улицы, что позволило бы ей, пройдя по тротуару, добраться до своего дома, не сильно замочив ноги.

Жасент кивнула в знак согласия. Она готовилась вернуться в свою квартиру, где она, размышляя о смерти Эммы, наверняка будет чувствовать себя очень одиноко.

– Я переночую у друга, – сказал Пьер. – Завтра я придумаю какой-нибудь способ добраться до Ривербенда.

После того как моторная барка уплыла в глубь фантасмагорического пейзажа из почти полностью погруженного под воду Роберваля, Жасент тихо спросила:

– И кто же этот друг?

– Я наверняка найду кого-нибудь, если хорошенько пораскину мозгами, но я не хочу оставлять тебя, Жасент. Даже если мы не можем пожениться в ближайшее время, я надеюсь, что мы все равно рано или поздно станем мужем и женой.

– Если бы мой отец тебя услышал, он бы рассвирепел, – сыронизировала Жасент. Она была растрогана решением Пьера и смущена его веселым тоном. – Я буду ждать тебя. Спасибо.

Роберваль, дом семьи Ганье, среда, 30 мая, 1928

Эльфин, сидя в домашнем халате в своей комнате на втором этаже, смотрела в окно с видом на озеро. Она видела сад, превратившийся в большую лужу коричневатой воды, из которой пробивались розы, гортензии и декоративные кустарники – все они успешно акклиматизировались благодаря уходу ее матери. Это зрелище расстроило ее, как, впрочем, и тусклый утренний свет, удручающе печальный.

«Сколько еще это будет продолжаться?» – спрашивала она себя.

Ценой титанических усилий Эльфин удалось вернуться в Роберваль, ведь родители собирались приехать из Квебека в тот же вечер. Потеряв надежду встретиться с Пьером, она не видела смысла оставаться у дяди Освальда в Ривербенде. Нужно было выполнять все капризы этого стареющего мужчины, по вечерам спорить из-за партии в шахматы, слушать его рассказы об участии в первых серьезных лесоразработках региона… «Какой самодовольный! – возмущалась она. – К тому же он следит за мной. В воскресенье, когда мне удалось прибежать к Пьеру домой, он последовал за мной на машине. Как бы там ни было, но Пьера дома не оказалось. Ни в воскресенье, ни в понедельник».

Она повернулась спиной к прискорбному пейзажу пожираемой наводнениями страны и спустилась к своему брату в столовую, декорированную в венецианском стиле.

– Боже, Эльфин, как рано ты встаешь! – расхохотался Валлас, не переставая намазывать маслом в меру поджаренный тост. – Позавтракать со мной – это очень мило с твоей стороны! Валентина приготовила кофе и чай. Если хочешь горячего шоколада, пойди на кухню и попроси у нее.

– Нет, я выпью чай. Валлас, мне скучно! Я проснулась очень рано, а ночь провела плохо. Наверное, мне снились кошмары из-за проделанной дороги. Да и дядя Освальд не переставал ворчать. Хочешь, я его спародирую?

– Ну давай.

Эльфин налила себе чай, добавила в чашку каплю молока, затем принялась изображать своего дядю, подражая его суровой мимике:

– «Ну что, племянница, если моя машина поломается из-за того, что ты решила вернуться в Роберваль, ответственность за это будет на тебе. Ни один автомобилист не отважится туда поехать в такую ужасную погоду! А эти ямы… если мы увязнем, толкать будешь ты, Эльфин. Ты такая капризная, своенравная…» – и так далее и тому подобное. Стоп, я забыла самое худшее: «И еще я буду присматривать за тобой, я не буду скрывать от твоих родителей постоянные твои вылазки к твоему жениху. Ну или к так называемому жениху».

– Ну вот, жестокий дядя потакает твоим причудам, но не может удержаться от того, чтобы не читать тебе проповеди.

Валлас ласково посмеивался над сестрой. У него была привычка поддразнивать Эльфин, относиться к ней немного свысока. Он был старше сестры на одиннадцать лет и напоминал ей об этом при малейшей возможности.

– Дядя Освальд должен был повиноваться тебе, не осмеливаясь ни жаловаться, ни перечить! – добавил Валлас авторитетным тоном. – Я разделяю его мнение по поводу Пьера Дебьена: этот твой каприз просто смешон!

– Не утруждайся: Пьер хочет порвать со мной из-за твоей прелестной мадемуазель Клутье. В субботу я посмотрела на нее вблизи. Не понимаю, что мужчины в ней находят.

Она приняла безразличный вид, но брат услышал в ее голосе нотки душевного страдания.

– Забудь поскорее этого типа, Эльфин, он тебя недостоин, как недостоин и Жасент Клутье. Я немного с ней знаком; это действительно замечательная девушка, хорошо воспитанная, образованная. Если бы я смог на ней жениться, она бы с легкостью влилась в нашу семью.

Встревоженная этими словами, Эльфин пристально посмотрела на брата. Не будучи безумно влюбленным в красивую медсестру, Валлас тем не менее часто о ней говорил, искал с ней встреч в городе.

– Что это значит – «если бы я смог на ней жениться»? У тебя есть все шансы, потому что я не откажусь от Пьера. У него не выйдет избавиться от меня так легко, как он избавился от несчастной Эммы. Я другого склада; он все будет делать так, как я того захочу, и…

– Эльфин, мне кажется, ты проиграла эту партию. Следовательно, и я тоже. Я понял это в субботу, когда она опрометью ринулась в мою машину, увидев, как ты поцеловала Пьера в губы. В тот вечер я отвез ее в Сен-Прим. Она очень страдала. Пыталась изображать пренебрежение по отношению к своему бывшему жениху, но могу тебя уверить: ее мучила не только гибель сестры, но и встреча с Пьером, мысль о том, что вы с ним вместе. Я не хочу бороться против столь сильных чувств. И тебе я советую поискать себе другого возлюбленного, пока ты еще прислушиваешься к моим советам. Эльфин, ты мне это обещала. Ты по крайней мере вела себя благоразумно? Я разрешил тебе провести время с Пьером только при одном условии: ты не позволишь ему ничего, что в будущем могло бы навредить твоей репутации.

Эльфин запротестовала, мастерски изображая возмущение:

– Мое слово – кремень, Валлас. Однако…

– Однако что?

– Пьер настойчиво хотел сжечь все мосты, но я смогла ему помешать.

Она закрыла глаза, на сердце было тяжело. В голове Эльфин роились воспоминания: обнаженный любовник, его сильное тело, такое гибкое и горячее, его поцелуи, его взгляд, затуманенный наслаждением.

– Что с тобой? – удивился брат. – Эльфин, ты ничего от меня не скрываешь?

– Нет, я просто несчастна, вот и все. Я не могу представить свою жизнь без Пьера. Я стану его женой, вот увидишь. Мне удастся выйти за него замуж, пройти с ним к алтарю в белом платье какого-нибудь, безусловно, сногсшибательного покроя. Наша кузина Фелиция уже продемонстрировала подобную настойчивость, и сейчас у нее крепкий брак.

– Однако в начале их отношений ее прелестный доктор не собирался сочетаться с ней законным браком… – заметил Валлас. – Ладно, поеду в банк. Мне нужно хорошенько снарядиться, иначе придется принимать своих клиентов в грязных штанах и испачканных кроссовках. Я решил отправиться на велосипеде – почтальон без проблем доехал до нас на своем двухколесном.

В этот момент Эльфин заметила лежащий на краю стола номер газеты Le Colon, на которую был подписан ее отец.

– Мы не получили Progrés du Saguenay… Наверняка из-за поломок на железнодорожных путях, – вздохнул ее брат. – Кстати, я сомневаюсь, что родители вернутся, когда обещали. Поезда не ходят в Роберваль.

– Не вижу, что интересного папа находит в этой местной газетенке, – заметила Эльфин. – Он ведь считает себя ярым защитником экономического развития страны… Вот уже два года земледельцы только и делают, что ноют, но при этом они рады появлению электричества и возможности доехать в Дольбо на поезде.

Эльфин с надутым выражением лица взяла в руки газету и презрительно пробежала глазами первую страницу. Внезапно ее внимание привлекло одно имя.

– Ну вот еще что! – воскликнула она. – Пишут о смерти Эммы Клутье. Послушай, это поместили на первую полосу!

Она принялась читать своим тонким пронзительным голосом:


Юная преподавательница жертва паводка на озере.

Эмма Клутье, родившаяся в Сен-Приме в почтенной деревенской семье, утонула в ночь с субботы на воскресенье. Родители девушки намереваются подать в суд на компанию «Дюк Прис», а также призвать к ответу правительство, обвиняемое ими в этом жестоком трауре, причиной которого, по их словам, послужили чрезвычайные паводки на озере Сен-Жан. К природному катаклизму, масштабы которого не прекращают расти, сея панику и приводя к ужасающим разрушениям, добавилась еще одна трагедия. Вода продолжает подниматься.


– О боже, несчастные! Чего они хотят добиться? – произнес Валлас. – Эта статья навредит им больше, чем что-либо другое…

– Это смешно, даже если журналист, конечно же, попытается оставаться нейтральным. Господи, произошел прискорбный несчастный случай, но не обвинять же в этом правительство и столь серьезную компанию…

* * *

Жасент вернулась на работу в больницу и теперь, сидя в столовой, размышляла точно так же, как и ее соперница. На ней был длинный медицинский халат, колпак медсестры открывал лоб; только что она прочитала в газете короткую заметку о смерти Эммы. Сестра-послушница принесла ей чашечку кофе и смущенно посмотрела на газету.

– Доктор Гослен принес ее сегодня утром, мадемуазель! Он наверняка знал, что сегодня вы возвращаетесь на работу.

– Я ничего не понимаю! Я ведь отговорила папу от публикации такой статьи! – ответила Жасент с тягостным ощущением того, что Мари-Кристин Бернар, симпатичная журналистка, которая показалась ей понимающей и искренней, ее предала.

– Когда горе слишком велико, некоторые люди чувствуют необходимость бороться за справедливость, – вздохнула монашка.

Не сказав больше ни слова, она взяла в руки метлу и тряпку для уборки затопленного пола. Вода просочилась под двери и достигла первого этажа больницы. Огород был уничтожен. Волны смели опустевший курятник.

С разрешения епархии матушка-настоятельница принялась за организацию эвакуации больных. Сестры-августинки еще никогда не молились так усердно, как в эти дни, а для пущей защиты от бедствия монашки повесили на каждое окно медальоны с изображением святых.

– Мне нужно идти, – сказала Жасент, – скоро обход.

Она вышла, глубоко опечаленная газетной статьей, черные буквы заголовка которой танцевали в ее сознании. Чтобы придать себе мужества, она вспомнила о мгновениях нежности, о проведенном с Пьером времени на острове Кулёвр.

«Мы были словно отрезаны от мира. Но, очутившись у меня дома, мы почувствовали такую скорбь и к тому же такую усталость, что не в силах были больше ни целоваться, ни разговаривать. Пьер быстро уснул на диване, и я спала одна в комнате. Несмотря на то что я проветрила комнату, от запаха Эмминых духов у меня кружилась голова; это было ужасно! И ее вещи… Мне нужно будет их постирать».

Выйдя из палаты на втором этаже, Жасент увидела доктора Гослена.

– Моя дорогая Жасент, вы вернулись! – доктор не скрывал своей радости.

– В этом нет ничего удивительного, мой отпуск подошел к концу.

– Никто не стал бы вас упрекать, если бы вы решили остаться с семьей еще на денек…

С сочувствующей физиономией он положил свою хищную тяжелую руку на плечо медсестры. Жасент тут же отступила назад, возмущенная этим жестом, который казался ей неуместным.

– Извините, доктор, мне нужно работать. Меня заваливают вопросами… Пожилых людей очень взволновала новость об эвакуации.

– Конечно, мы все очень взволнованы! Но уделите мне всего одну минуту. Я хотел сказать, что вы можете на меня рассчитывать, моя дражайшая Жасент, что бы ни случилось.

Раздраженная его сладковато-приторным голосом и горящим похотью, а отнюдь не уважением или любовью, взглядом, она сухо его осадила:

– Благодарю, но меня поддерживает любимый человек, мой жених. Мы с ним поженимся как можно скорее.

Огорошенный, доктор поднял руки к небу, плохо скрывая свою досаду:

– Вы помолвлены? С кем же? Вы же ведете жизнь монашки!

– Я нашла мужчину своей жизни, – заверила она сдавленным голосом, в волнении отдаляясь от Гослена: она не решилась вслух произнести то, что отныне было для нее свято.

Доктор посмотрел ей в глаза. В них читалось желание залепить ему пощечину.

«Что бы это значило?» – спрашивал он себя. В голову ему приходили лишь шаблонные фразы о неблагодарности некоторых уж очень самоуверенных и манерных девиц.

* * *

Час дня. Темно-серое небо, еще полное будущих ливней, низко нависало над землей. Роберваль был полностью изолирован и с недавних пор лишен связи. По озеру, порывисто вздымаясь, катились угрожающие волны, гулко бьющие теперь в стены больницы. Присланные мэрией спасатели патрулировали окрестности на борту большой лодки.

Жасент стояла на улице, позади большого здания, с той его стороны, куда вода еще не дошла: фасад здания напротив служил некой временной дамбой. Подавленная, она вышла подышать воздухом, пока персонал учреждения завтракал. Ей не давала покоя статья в Le Colon, а еще мысль о Пьере, который уже должен был бы оказаться в Ривербенде. Он уехал в шесть часов утра, поцеловав ее – теплую, нежную и томную после сна.

– Я только заберу свою машину, – прошептал он ей на ухо. – Вернусь завтра вечером. Мы поедем в Сен-Жером, если, конечно, нам удастся туда добраться.

Девушка предполагала, что ее возлюбленный переживает из-за лодки Дави, а также из-за опоздания на бумажную фабрику. Ее утешало и окрыляло одно: они с Пьером, как и прежде, были единым целым – не только когда занимались любовью, но и каждую секунду – это сквозило в их улыбках, взглядах, словах.

Так рассуждала Жасент, в то время как из подъехавшего такси вышла молодая блондинка в черном непромокаемом плаще с капюшоном и помахала ей рукой, быстрым шагом приближаясь к крыльцу. Жасент узнала Мари-Кристин Бернар; та явно была не в духе – красивые сине-зеленые глаза девушки блестели от возмущения.

– Мадемуазель Клутье, какая удача! – воскликнула журналистка. – Первой, кого я встретила в городе, оказались именно вы, а ведь именно для встречи с вами я и приехала сюда.

– Зато я не стану вас приветствовать, – дерзко ответила Жасент. – Я ведь вам доверилась! Сегодня утром, прочитав статью, я была по-настоящему разочарована.

Они стояли лицом к лицу; обе женщины были одного роста.

– Мадемуазель, уверяю вас, я в этом не виновата. Я добилась объяснений от владельца нашей газеты. Должно быть, ваш отец позвонил ему в понедельник; линии еще не были повреждены, не так ли? Я точно не знаю, как это удалось вашему отцу, но он смог убедить моего начальника опубликовать эту статью. Более того: мне влепили выговор из-за того, что по возвращении в редакцию я ничего не написала об этой трагедии, о смерти вашей сестры. Мне пришлось оправдываться, поскольку я искренне разделяю ваше мнение, но главный редактор не захотел ничего слушать. Тогда я села в такси и приехала сюда, чтобы извиниться перед вами. Мне действительно не хочется, чтобы вы думали, что я способна нарушить данное мною слово.

Жасент покинули всякие сомнения: пылкие слова журналистки, которую просто трясло от переполняющих ее чувств, окончательно убедили ее в доброжелательности Мари-Кристин.

– В таком случае спасибо вам за то, что приехали, особенно в такое время, при таком состоянии дорог. К тому же возвращаться вам придется пешком, так как такси уже уехало.

– Ладно, я сама разберусь с обратной дорогой, к тому же мне хотелось бы сделать снимки больницы со стороны озера. Кажется, вода уже внутри здания…

– Да, подвал затопило. Я могу провести вас, если хотите. Я приступаю к работе только через полчаса.

– Это очень любезно.

Женщины улыбнулись друг другу, почувствовав взаимную симпатию. Недолго думая, Жасент рассказала журналистке, до какой степени ее шокировала первая полоса газеты.

– Может быть, это звучит нелепо, но у меня такое ощущение, будто я выставила трагическую судьбу моей сестры на всеобщее обозрение. Мой отец хотел опубликовать и ее фотографию. К счастью, он этого не сделал.

– Ваша сестра умела плавать?

– Как настоящая сирена! Она ничего не боялась. Я предполагаю, что она утонула от внезапного недомогания или падения, хоть на ее теле и не оказалось никаких ран, – вынужденно солгала Жасент.

– Мне так жаль! – вздохнула Мари-Кристин. – Умереть в девятнадцать лет, на заре жизни, – это ужасающая несправедливость. Ваша мать, должно быть, в отчаянии. У меня есть дочка двенадцати лет, которую я обожаю. Я могу понять, какую боль эта трагедия причинила вашим родителям. Поэтому поведение вашего отца не кажется мне удивительным. Но давайте не будем о грустном!

Они дошли до большого строения, об угол которого с грохотом разбивались серебристые волны. Журналистка сделала несколько снимков, в то время как Жасент наблюдала за ней задумчивым взглядом.

– Почему вы выбрали эту профессию? Мне кажется, немногие женщины становятся журналистками. Представляете, я почти не путешествовала. Только из Сен-Прима в Роберваль! Но провела два года в Монреале.

– На ваш вопрос я могла бы вам ответить таким же вопросом: почему вы стали медсестрой? Но я знаю, что ваша профессия необходима. Она намного нужнее, чем моя. Господи Иисусе, ветер поднимается!

Женщины укрылись за дверями главного входа в больницу – паводок пощадил это место.

– И все же вы не ответили! – настаивала Жасент, испытывая радость от обычной беседы после всех ожесточенных дискуссий, вызванных смертью Эммы.

– Я хотела работать. Мой муж это понял. Я люблю движение, новизну, встречи. Думаю, своим призванием я обязана дедушке Гюставу: возможно, несколько экстравагантному, но на самом деле замечательному человеку. Он иллюзионист, поэтому часто показывал нам, своим внукам, фокусы, когда мы достаточно подросли, чтобы нас стали интересовать его чудачества. Как-то раз он даже сумел разыграть нас так, что мы почувствовали себя невидимыми. Словом, именно он привил мне любовь к фантазиям и оригинальности. Но я, наверное, утомляю вас своими рассказами…

– Совсем нет, вы нисколько меня не утомляете! Я сама очень привязана к своему дедушке Фердинанду, отцу моей матери. Бедный мой дедушка, в последние дни, несмотря на всю свою боль, он проявил ко мне столько заботы! У него теперь новые соседи – французы, и он ходит к ним, чтобы послушать, что пишут в Le Colon! Самому ему читать тяжело – ему следовало бы носить очки.

Растроганная, Мари-Кристин слегка дотронулась до предплечья Жасент:

– Дедушек и бабушек стоит ценить, не так ли? Мадемуазель Клутье, мне надо продолжать работу на месте событий. Надеюсь когда-нибудь увидеть вас снова.

– Я тоже, – с улыбкой ответила Жасент.

Они обменялись рукопожатием. Эта встреча успокоила Жасент: она решила забыть о статье. «Люди постепенно забудут, – подумала она. – Как бы там ни было, но, когда происходит какая-то трагедия или несчастный случай, газеты всегда спешат написать об этом в своих колонках».

Однако этот день, который и так начался довольно нетрадиционно, таил в себе еще один очень неприятный сюрприз. Едва Жасент принялась за свои обязанности, как столкнулась со всеобщей паникой, царившей в палатах. В частности, двое из ее пациенток, Жермен Бушар и Мария Тессье, подготовили для ее нервов тяжелое испытание. Обе были вдовами, не имели близких родственников и обе приближались к восьмидесяти годам. Они постоянно причитали, беспрерывно проверяли содержимое своих скудных пожитков, молились… В ведомостях больницы они были помечены как «неимущие».

– Сохраняйте спокойствие, матушка-настоятельница сделает все наилучшим образом для каждого больного, – втолковывала им Жасент. – Когда уровень воды спадет, все образуется – вы вернетесь в эту палату.

– Моя дорогая, будет ли у нас в коллеже пища? – хныкала одна.

– Как мы туда доберемся? – стонала другая. – В лодке? А если она перевернется?..

Будучи терпеливой медсестрой, Жасент, вооружившись улыбкой, успокаивала всех, обещая, что все будет хорошо, что она лично все проконтролирует. Ей также пришлось утешать и двоих подростков: брата и сестру, страдающих от туберкулеза. Высокая влажность и отсутствие отопления отягчали их и без того нестабильное состояние.

– Доктор Гослен посчитал нужным выдать вам электрический обогреватель. Так в помещении будет теплее.

В этих хлопотах пробежал день, наступил вечер. Жасент уже собиралась надеть пальто, чтобы отправиться домой, когда в холл, в котором все еще бурлило оживление, словно в муравейнике, в котором сестры и последние посетители сновали туда-сюда, стремительно ворвалась Эльфин Ганье. Матушка-настоятельница стояла на пороге своего кабинета, беседуя с одним из докторов.

– Мадемуазель Клутье! – воскликнула Эльфин, как всегда, невероятно элегантная: на ней был темно-синий костюм безукоризненного кроя, а на светлой голове красовалась очаровательная шляпка. – Кажется, вы торопитесь?

– Прошу вас, позвольте мне пройти, – тихо сказала Жасент. – Мне нечего вам сказать.

– А мне как раз есть что сказать! – громко ответила Эльфин. – Абсолютно случайно я узнала, что вы хвалитесь тем, что вновь вернули своего возлюбленного. Наверняка речь идет о вашем бывшем женихе, который на самом деле мой. Думается мне, вы по дешевке продали свою монашескую добродетель, чтобы его заполучить!

В воздухе вмиг повисла тягостная тишина. Низенькая монашка, которой с виду было около тридцати лет, подошла к женщинам, собираясь попросить говорить тише, но в этот момент Эльфин нарочито громко воскликнула:

– Неужели вам не стыдно рассказывать о своих интрижках тут, где люди мучаются, к тому же когда вы только что похоронили одну из сестер?!

– Да замолчите же, наконец!

В сдавленном голосе Жасент звучало бешенство. Ее сердце билось так, словно вот-вот разорвется от стыда и гнева.

Матушка-настоятельница не смогла больше этого вынести. Она энергичным шагом направилась к женщинам.

– Мадемуазель, мне не известна причина, по которой вы позволяете себе так бесцеремонно повышать голос в моем заведении, но если вам необходимо свести с кем-либо счеты, то делайте это на улице. Что же касается вас, Жасент, я надеюсь, что услышанное только что мною – клевета! Мы дорожим моральными качествами наших медсестер. Такая сцена неприлична.

– Мне жаль, матушка, – прошептала Жасент. – Я прошу у вас прощения. Мадемуазель Ганье обвиняет меня безосновательно. Я не знаю, по какой причине.

– Лицемерка! – закричала Эльфин. – Мое обвинение не беспочвенно. Мы с братом завтракали с моим крестным, доктором Госленом, и он поведал нам о вашем бахвальстве и, что еще хуже, – о ваших досужих вымыслах!

Чтобы не усугублять скандал, спровоцированный посетительницей, Жасент поспешно вышла. Матушка-настоятельница придирчиво посмотрела на шумную привлекательную блондинку, отметив при этом, что речь ее тем не менее отличается грамотностью.

– Итак, вы – мадемуазель Ганье? – очень тихо спросила она.

– Да, и я не отважилась бы вести себя подобным образом, сестра, если бы мое сердце не было разбито. Мужчина, завоеванием которого хвасталась Жасент Клутье, – не кто иной, как мой жених. Мы должны пожениться в июле, – соврала она, не колеблясь ни секунды. – Когда я узнала правду, то от возмущения просто не смогла сдержать себя. Мой отец делает значительные пожертвования в вашу больницу. Мы честные люди, добрые католики. Простите меня, я пойду. Мне жаль.

Эльфин скорчила обиженную гримасу, развернулась и бросилась на улицу. Она, конечно, преувеличивала свою душевную боль, хотя действительно страдала. Разрывая отношения с ней в субботу, Пьер вел себя демонстративно и решительно. Он ни разу не сказал о том, что любит ее, выставляя, словно щит, свою неизменную страсть к Жасент. Но когда доктор Гослен в порыве ревности и обиды повторил слова прекрасной медсестры, отверженная любовница решила навредить своей сопернице.

Ее вторжение в больницу было тщательно продумано, и этому поспособствовали указания доктора.

– Вы еще здесь? – рявкнула Эльфин поджидавшей ее на улице Жасент.

– Мне, в отличие от вас, не нужны свидетели для сведения счетов, – ответила медсестра. – Вы сделали это умышленно! Теперь матушка-настоятельница перестанет мне доверять, да и другие сестры тоже!

– Вам нужно было всего лишь держать язык за зубами! Но вы, наверное, забавлялись, зная, что раните доктора Гослена! А он-то надеялся на вас жениться. Знаете, кто вы? Карьеристка! Мой брат тоже попал в ваши сети.

– Если бы я была, как вы выражаетесь, карьеристкой, то предпочла бы выйти замуж за Валласа Ганье, а не за Пьера Дебьена. Однако, нравится вам это или нет, я все еще люблю Пьера. Мы смогли вновь обрести друг друга, и я не совершу ту же ошибку дважды. На этот раз я стану его женой, и мы поженимся сразу, как это станет возможным.

Ошеломленная Эльфин не знала, что ответить. Она охотно бы влепила Жасент пощечину. Девушка казалась ей в равной мере и привлекательной, и чувственной; ее волнистые красивые волосы эффектно развевались на ветру под маленькой черной шляпкой, которая хорошо сочеталась с длинной приталенной курткой темно-серого цвета.

– Я вам не верю! – завизжала она. – Если Пьер подтвердит ваши слова, я приму меры.

– Какие меры?

– Меры, чтобы как можно быстрее убрать вас с моей дороги. К слову, в субботу, после вашего отъезда, я осталась дома у своего жениха. Я утешила его, и он по достоинству оценил мои таланты в этой области. Он не может устоять передо мной!

Жасент была шокирована, но ей удалось не попасться в это ловушку. Она бросила на знатную мещанку полный презрения взгляд, а затем спокойно произнесла:

– В субботу вы были вместе, но меня это заботить не должно. Отныне с этим покончено, мадемуазель Ганье. Вчерашний вечер Пьер провел у меня, и завтра мы увидимся снова. До свидания!

С этими словами она быстро зашагала прочь, почти физически ощущая, что если бы Эльфин была вооружена, то вполне могла бы выстрелить Жасент в спину: настолько убийственным был взгляд, которым та ее провожала.

Сен-Прим, дом семьи Дрюжон, четверг, 31 мая, 1928, утро

Фердинанд Лавиолетт только что постучал в дверь своих соседей, Франка и Рене: он принес им яйца. Старик чувствовал потребность выйти из своих четырех стен, увидеть свежие лица, а не постоянно наблюдать изможденное горем лицо своей дочери Альберты или насупленную физиономию своего зятя Шамплена, который не переставал вынашивать смутные планы мести за свою злосчастную судьбу.

Зайдя под навес, старик снял шляпу и поправил воротник рубашки. Из уважения к окружающим он всегда тщательно следил за своей внешностью.

Внезапно из дома послышался звонкий и очень приятный голос, напевающий мелодию из оперетты. Голос принадлежал Рене[18]:

Ночь любви дарует нам блаженство опьяненья.

Нежных роз вдыхаем мы волшебный аромат.

Краток миг любовных грез, так пей нектар забвенья.

Ты любим, пока цветет желаний дивный сад.

Даруй нам любовь,

Даруй нам любовь,

Краткий миг опьяненья.

Даруй нам любовь,

Даруй нам любовь,

Сладкий яд забвенья.

Сладкий яд забвенья.

Сладкий яд. Сладкий яд[19]

В то же мгновение Франк Дрюжон открыл окно и поприветствовал гостя:

– Входите, Фердинанд. Моя супруга занимается глажкой и, как обычно, напевает песенку.

Растроганный, очарованный мелодией и голосом Рене, Фердинанд смахнул слезу. Затем протянул соседу выложенную соломой корзинку, куда сложил дюжину яиц со скорлупой цвета слоновой кости.

– Яйца у нас еще не закончились, зато теперь будет повод приготовить пышный омлет, – заверил Франк. – Я как раз отложил вам кроссворды… может быть, это немного вас отвлечет. Я вырезал их для вас из другой газеты, которую по субботам покупаю в универсаме.

– А! Я слышал о них, но не совсем понимаю, что они собой представляют, – признался Фердинанд.

– Это изобретение одного англичанина, Артура Уинна. Он опубликовал первую кроссвордную сетку в 1913 году, в New York World. Постепенно игра усовершенствовалась. Я же познакомился с ней во Франции, четыре года назад, когда еженедельник Le Dimanche-Illustré поместил кроссворд в рубрику «Загадочная мозаика». Вскоре дань моде отдали и другие газеты: Le Gaulois, LExcelsior… Но сначала присядьте! У вас, мой друг, очень уставший вид.

– Я подустал от всего происходящего, вы правы, – признался старик, ободренный, однако, добродушной улыбкой и ясными, излучающими симпатию глазами Франка Дрюжона. – Покажите мне ваши кроссворды; может быть, они меня немного развлекут.

– Непременно, можете мне поверить.

В этот момент появилась Рене Дрюжон. Она перестала напевать и даже бросила глажку, чтобы немного поболтать со своим старым соседом, которому жизнь уготовила столь жестокое испытание.

– Здравствуйте, Фердинанд, – приветливо поздоровалась женщина. – Я знала, что вы здесь, поэтому сразу отправилась на кухню, чтобы угостить вас цикорием. В углу печи у меня всегда стоит горячая вода. Я всем рекомендую пить цикорий: по сравнению с кофе он менее вреден для сердца и нервной системы.

С такими словами эта сдержанно элегантная женщина со светло-русыми волосами, обрамляющими ее лицо, подала Фердинанду чашечку на блюдце с печеньем.

– Я так доволен, что вы оба у меня есть! – радовался Фердинанд. – Вы меня балуете, видит бог! С тем горем, что на нас свалилось…

Супруги Дрюжон уселись по обе стороны от него, в кресла с цветочной обшивкой. По уже заведенному обычаю Франк взял в руки номер газеты Le Colon, но сейчас в его жесте не было привычного энтузиазма. Рене смущенно протянула мужу остальные страницы.

– Почитаем немного, Фердинанд? – предложил он. – Послушайте-ка это: люди на пределе, и я их понимаю.

Заявление, дошедшее до нас прямо из региона Лак-Сен-Жан

Господин каноник Лавуа и мсье Жозеф Жирар в своем обращении требуют вмешательства властей с целью прекращения все усиливающегося наводнения. Прошлой ночью рухнул мост Таше. Эстакада разбита, и ее частями заблокирован сброс воды.

Этим утром мы получили следующее сообщение:

Сен-Жедеон, газета Le Progrés du Saguenay, Шикутими

Сегодня утром уровень воды на мелководье озера достиг отметки 24,1. Пять сбросов из семи на Птит-Дешарж закрыты. Паводок блокирует дорогу; строения вязнут в иле; убытки, нанесенные из-за перекрытых задвижек на шлюзах, неисчислимы. Мы призываем власть заставить компании открыть все сбросы воды на плотинах. На протяжении последних сорока пяти лет подобного наводнения еще не наблюдалось, даже в период, когда шлюзов не было. Вода по-прежнему поднимается.

Подпись: Э. Лавуа, Жозеф Жирар

– Я тоже никогда подобного не видел, – сказал старик. – Хотя по работе мне приходилось часто бывать на озере: зимой, летом, весной и осенью. Во время нашего с Олимпией свадебного путешествия мы пересекли его на «Мистассини», красивом белом корабле. Если бы я знал, что однажды здесь, в Сен-Приме, утонет моя внучка…

Фердинанд беззвучно заплакал. Растроганный Франк похлопал его по плечу, пытаясь успокоить.

– В газете есть статья о вашей малышке Эмме, – тихо сказала Рене. – Кажется, ваш зять решительно настроен взвалить всю ответственность за ужасное несчастье на компанию «Дюк Прис». Мы понимаем его поведение, не волнуйтесь. Но мы с супругом были раздосадованы. Мы не знали, предупредил ли он вас о своей жалобе.

– Нет, нет, я ничего об этом не знал. Шамплен преувеличивает. Эмма с детства умела плавать, и ей хорошо были известны все подступы к пляжу. Лично я думаю, что в этой истории есть что-то мутное. Я свое мнение не высказывал, а если бы я это сделал – мне бы все равно никто не поверил: все приняли бы мои слова за старческое слабоумие. Все, кроме моей Жасент. Мне кажется, она слишком изводит себя из-за всей этой трагедии.

Сильный порыв северо-восточного ветра заставил его замолчать. Дом задрожал. Снова пошел дождь. Все трое почувствовали яростный рокот большого, объятого безумием озера. Рене перекрестилась. Франк закурил свою трубку.

– Черт возьми, если так будет продолжаться, нам всем конец! – воскликнул Фердинанд.

* * *

Между домами супругов Дрюжон и Фердинанда Лавиолетта возвышалось еще одно здание, уже два года как заброшенное. Краска снаружи начинала облупливаться. За сероватыми оконными рамами, в каждом углу которых висели пыльные паутины, желтели занавески десятилетней давности. Сидони, поджидавшая под навесом возвращения дедушки, с интересом рассматривала пустующее жилище.

Будучи вынужденной жить на улице Лаберж до спада воды, молодая портниха воспользовалась случаем, чтобы основательно изучить дом дедушки, с тем чтобы устроить в нем деревенское ателье. Но места было мало, и она не могла себе представить, как будет принимать гостей в узенькой, плотно заставленной мебелью комнатушке.

«Если Жасент действительно хочет работать медсестрой в Сен-Приме, как она говорила, мы могли бы разделить с ней этот дом. Что поделаешь: в Нью-Йорк нам не суждено поехать! Потратим здесь деньги, которые дедуля отложил для нас».

Раньше у Сидони не было возможности обустроить помещение по своему вкусу. Она представила, как перекрашивает дощатый настил и перегородки между стенами в цвета, которые выберет сама, как шьет шторы, соответствующие воображаемому интерьеру дома, в котором больше не придется сталкиваться со вспышками отцовского гнева. Шамплен Клутье всегда проявлял властность, а также строгость, временами доходящую до насилия, повергающего детей в трепет. С тех пор как умерла Эмма, он походил на бомбу замедленного действия, готовую взорваться от малейшего шума.

Сидони сокрушенно вздохнула. Как она сможет оставить мать без должного ухода на ферме, лежащей теперь на плечах одного Лорика? «Еще одна сказочная мечта, всего лишь мечта», – подумала она.

Взгляд ее блуждал по обветшалому фасаду заброшенного дома, когда ее увидел Лорик: брат возвращался после кормления овец. Сидони показалось ему хрупкой, миниатюрной и безгранично печальной. Он покровительственно обнял сестру одной рукой и поцеловал ее волосы.

– Держись, моя Сидо, когда-нибудь все устроится. Непременно!

Она прижалась к брату и закрыла глаза. Такими их увидела Альберта, приоткрыв дверь дома. Мать отступила назад, перекрестилась и принялась молиться.

Глава 9

Секреты Эммы Клутье

Сен-Жером, комната Эммы, тот же день

Воды затопили мыс Сен-Жером, чтобы затем, словно хищник, жаждущий крови, обрушить свою безудержную пену на стены домов и ангаров. После такого штурма во́ды озера мирно растеклись по улицам и садам: они успокоились, с тем чтобы всецело завоевать землю, традиционно принадлежащую людям. Как и в Робервале, Сен-Приме или Сен-Методе, здесь в тусклом зловещем свете открывался все тот же безутешный пейзаж: затянутое облаками небо, ливни, молодая растительность, погребенная под страшной водной вселенной.

Стоя у входа в школу Сен-Жерома, Жасент спрашивала себя, не исчезли ли еще в природе солнце и голубое небо. Но ее руку сжимал Пьер – это не давало ей до конца впасть в отчаяние.

Они ждали мэра, который в десятке метров от них разговаривал с новой преподавательницей – темноволосой женщиной приблизительно сорока лет. Как только женщина простилась с мэром, тот подошел к ним.

– Мы пришли к согласию, мадемуазель Клутье! – воскликнул он. – Я предоставлю в ваше распоряжение помещение, куда вы сможете сложить вещи вашей сестры. Когда приходит беда, необходимо помогать ближнему. Видите слева от вас то здание?

– Благодарю вас, мсье, – тихо ответила Жасент.

Глава муниципалитета в третий раз выразил свои соболезнования, подчеркнув, какой эмоциональный шок и потрясение он испытал, узнав о гибели Эммы.

– В понедельник утром меня проинформировал об этом ваш брат с помощью телеграфа, но, к счастью, вы приехали лично, поскольку телефоном мы больше не располагаем. Нам очень повезло, что наша деревня была построена в стороне от озера, на возвышенной местности. Занятия в классе продолжатся завтра. Вода, безусловно, спадет.

– Ситуация должна улучшиться: говорят, что шлюзы плотин на Гранд-Дешарж откроют, – сообщил Пьер. – Это уже не просто слухи. Убытки становятся слишком значительными. Властям придется действовать.

Мэр покачал головой, пристально вглядываясь в молодого человека любопытным и одновременно недоверчивым взглядом: с тех пор как вода начала разливаться, нервы у него были на пределе. Ему было интересно, что связывает этих двоих его посетителей. При этом мэр был уверен, что уже видел Пьера возле школы в прошлом году. Он предпочел осведомиться:

– Простите меня, мсье, не вы ли были возлюбленным Эммы Клутье?

Жасент в смущении высвободила свою руку из руки любимого. Чтобы сразу пресечь дискуссию, она сочла нужным объяснить:

– Действительно, мои младшие сестры и брат с детства были очень близки с мсье Дебьеном, который в то время жил в Сен-Фелисьене. Он часто помогал нам на ферме. Да, вы правы, мсье Дебьен и моя сестра встречались, но этой зимой они расстались. В этом нет ничего предосудительного, всякое бывает. Я бы не смогла разобраться в вещах Эммы без его помощи. Теперь мы можем пройти в помещение?

– Конечно, мадемуазель. Благодарю вас за вашу искренность, точнее, за прямоту. Значит, мадам Лебель обоснуется здесь завтра. Вчера я показал ей дом; все нужно оставить в чистоте. И еще одно уточнение: кровать, мебель и предметы быта являются собственностью муниципалитета. Ваша сестра привезла с собой сундук, платяной шкаф и соломенное кресло. На этом, молодые люди, разрешите мне вас покинуть.

Он попрощался с ними, с удовлетворением думая о том, что новая преподавательница, обладающая малопривлекательной внешностью и, очевидно, серьезно настроенная, создаст ему меньше хлопот, чем чересчур хорошенькая Эмма Клутье, которая часто сказывалась больной, отменяла уроки и вообще казалась какой-то несобранной, даже беспечной.

– Может быть, сначала пойдем в ее класс? – предложила Жасент.

Они зашли в школу, и Жасент открыла нужную дверь. Она внимательно посмотрела на пюпитры из светлого дерева, на географические карты, развешанные между окон, и на черную доску. В помещении пахло воском, чернилами и мелом. Жасент посмотрела на кафедру, где стоял учительский стол. Она без труда представила на этой кафедре Эмму, сидящую за столом: с ее темными кудрями, собранными на макушке узлом, в темной юбке и белом корсаже со стоящим воротником. Рабочую одежду для Эммы выкроила и сшила Сидони: портниха гордилась выбранными моделями.

– Боже мой, мне следовало бы навестить ее вместе с мамой, но у нас всегда не хватало времени, – призналась Жасент. – Пьер, как бы я хотела никогда не находить тот дневник!

– Пойдем, прошу тебя. Такие моменты очень неприятны. Мне больно видеть тебя такой грустной.

– Я еще долго буду такой.

Жасент повернулась к Пьеру, внимательно всматриваясь в его лицо. В это мгновение он казался ей сосредоточением всего самого доброго и лучшего, что только может быть в мире.

– Спасибо за то, что ты здесь… несмотря ни на что, мой Пьер.

Они вышли из школы и направились к стоящему неподалеку дому, в котором находилась Эммина квартира. Пьер первым вошел в широкий коридор с висящими в линию металлическими крючками. Он показал Жасент на лестницу.

– Ты уже был здесь? – шепотом поинтересовалась она.

– Да, но не поднимался выше второй ступеньки. Твоя сестра заботилась о своей репутации; она дорожила своей должностью.

С тяжелым сердцем Жасент подумала о том, что он запросто мог ей солгать, из чувства сострадания.

Пьер погладил Жасент по щеке и повел за собой по коридору. Они молча поднялись по лестнице, оба ушедшие в воспоминания об Эмме, однако каждый – на свой лад.

«В тот день, когда я пришел к школе, – вспоминал Пьер, – Эмма увидела меня из окна своей квартиры и крикнула, чтобы я подождал, пока она спустится. Была суббота, мы собирались ужинать в каком-то дорогом ресторане в Шикутими. Она хотела показать себя красивой, надеть свое новое зеленое платье. Господи, какой она была оживленной, обаятельной, болтливой! Но все же я считал ее слишком экстравагантной. Ее вызывающие манеры заставляли меня испытывать неловкость…»

Прежде чем войти в помещение, Жасент на несколько секунд остановилась.

«На самом деле Эмма бежала от жизни на ферме. В этом она призналась мне и Сидо. Преподавать она хотела прежде всего для того, чтобы жить, как ей заблагорассудится, чтобы больше не помогать родителям стричь овец или замешивать тесто. Она шептала нам о том, что ничто не помешает ей танцевать и развлекаться, что для того, чтобы добраться до Шикутими или Эбервиля, стоит только сесть на поезд. Почему она так сильно отличалась от нас? Почему так жаждала развлечений?»

Пьер снова опередил Жасент. Они очутились в большой, скромно обставленной комнате. Односпальная кровать с железными стойками, шкаф, круглый стол, заваленный книгами, газетами и бумагами. Засохшие полевые цветы чахли в фарфоровой вазе, стоящей на обрамленном коричневыми занавесками подоконнике. Жасент обнаружила небольшую комнатку, переделанную в кухню, с раковиной и маленькой деревянной печкой. Жилище казалось заброшенным. Возле горы наваленных грязных тарелок на линолеуме валялась тряпка. Вещи были разбросаны на поручнях лестничной площадки и на спинке стула. Пол явно давно не подметали. К тому же в помещении было холодно.

– Можно подумать, что Эмма проводила здесь немного времени, – растерянно произнесла Жасент. – Вперед, за работу! Тебе следовало бы разжечь печь, Пьер. Это уменьшит влажность.

Жасент сняла пальто и принялась за уборку, где-то в глубине души возникло смутное, уже знакомое ей тревожное чувство. Ощущение того, что она плохо знала свою младшую сестру, все усиливалось. Она нервно убрала разбросанное белье и сложила его в найденный под кроватью чемодан.

– Мне понадобится еще один! – вздохнула она.

Пьер порылся в шкафу, затем вытащил оттуда большую холщовую сумку.

– Это подойдет? – спросил он.

Жасент находилась во власти смутных образов, она едва осмеливалась посмотреть Пьеру в глаза. Касаясь Эмминого бюстгальтера или шелковой юбки, она представляла обнаженных Пьера и сестру, занимающихся любовью. Потом она мысленно раздевала Эльфин Ганье, охваченная внезапным возмущением при мысли о том, что еще только в субботу вечером эта девушка спала с ним, отдавалась ему, пресыщенная их объятиями. «Точно как я на острове Кулёвр!» – подумала она: самолюбие Жасент было глубоко задето.

– Ты действительно думаешь, что я способна привязать к себе мужчину, который обладает такой властью над женщинами? – внезапно громко спросила она. – Мы еще очень молоды. Еще многие годы ты будешь оставаться привлекательным.

Пьер сидел на корточках возле печи, из которой распространялось успокаивающее гудение, смешанное с запахом сухой горящей древесины; на его лице отразилось что-то вроде извиняющейся улыбки.

– А ты хотела бы, чтобы я стал уродливым и отталкивающим? – попробовал пошутить он.

– Да нет же, – ответила она сдавленным голосом.

Она вкратце рассказала Пьеру о скандале, устроенном Эльфин накануне в прихожей больницы, и последовавшей за этим перебранке. Тронутый ее отчаянием, Пьер обнял Жасент.

– Мне правда жаль, моя дорогая красавица. В субботу, когда ты уехала с Валласом, я делал все возможное, чтобы избавиться от Эльфин. Я был обескуражен. Ты несправедливо обвинила меня, и я не сомневался, что ты еще долго будешь меня ненавидеть. Однако, как только я увидел тебя, мне хотелось лишь одного: оправдаться перед тобой, сказать тебе, что я всегда любил лишь тебя. Я порвал с Эльфин, выпил лишнего. Ей удалось заговорить мне зубы, она умоляла остаться друзьями… Вот так.

– Вот так?

– Я был несчастен. Я не устоял перед ней, в последний раз.

– В этом и заключается твоя проблема. Ты неспособен сопротивляться женщине.

Он поцеловал ее в губы быстрым, но исполненным страсти поцелуем.

– Отныне я буду видеть только тебя, я уверен в этом всем сердцем. Если мы случайно пересечемся с Эльфин, я скажу ей, что думаю о ее поведении. Черт возьми, она не должна была оскорблять тебя в больнице, не должна была лгать, утверждая, что мы с ней официально помолвлены. Поверь мне, Жасент, у меня никогда не было намерения на ней жениться. Есть идея! Я мог бы попросить встречи с матушкой-настоятельницей и объяснить ей, что слова Эльфин – полная чушь.

– Спасибо, Пьер, но не стоит. Ладно, за работу!

Жасент взялась за метлу. В течение получаса они не обменялись больше ни единым словом. Пьер поставил воду нагреваться. Закатав рукава рубашки до локтей, он как раз заканчивал мыть посуду, когда Жасент принялась разбирать гору наваленных на столе документов. Среди них было много писем, некоторые из них – из Сен-Прима: письма их матери, Сидони, самой Жасент, открытки от Фердинанда. «Ни единой весточки от возможного возлюбленного! – молча удивлялась девушка. – Может быть, переписку более личного характера Эмма прятала? Я уверена, что этот М. для сестры много значил, что наверняка это он – отец ребенка, которого она носила».

Однако она все откладывала тот момент, когда придется приступить к поискам каких-то доказательств. Заметив дощатый ящик, в котором, должно быть, лежали фрукты, Жасент наполнила его книгами, по большей части французскими романами. Под последним томом она нашла назначения врача: сложенные вдвое листки. Реквизиты можно было легко разобрать. Она тихо прочла:

«Доктор Теодор Мюррей, Сен-Жером».

Написанные пером назначения разобрать было трудно, но только не для Жасент: уж она-то привыкла к размашистому и энергичному врачебному почерку. «Сироп против кашля, аспирин, глазные капли, мазь против укусов насекомых», – читала Жасент, не видя в этих записях ничего важного или необычного.

Но среди документов было еще несколько справок – они свидетельствовали о том, что в связи с состоянием здоровья мадемуазель Эмма Клутье нуждается в четырехдневном отпуске. Заметив, что Жасент изучает какие-то документы, Пьер присоединился к ней.

– Что это? – поинтересовался он, вытирая руки тряпкой.

– Эмма, должно быть, нехорошо себя чувствовала в этот период, в марте или апреле.

– Я знаю Теодора Мюррея. Он женат на Фелиции, кузине Эльфин. Они живут в богатом здании, недалеко от дома священника.

– Следовало бы навестить этого доктора. Он смог бы рассказать нам, какие проблемы со здоровьем были у моей сестры.

– Просто начало беременности, – предположил Пьер. – Будущие матери часто страдают от плохого самочувствия.

– Когда мама была беременна, у нее никогда такого не случалось. Или же она не говорила нам об этом… Но я соглашусь тобой: у некоторых женщин начинается тошнота, бывают даже случаи обмороков.

Жасент сложила бумаги доктора в свою сумку, затем они с Пьером закончили уборку. Вскоре шкаф опустел, полки тоже, а матрас был сложен на сетке кровати.

Им осталось только заехать в помещение, выделенное мэром, чтобы оставить там платяной шкаф и кресло. Пьер погрузил ящик с книгами и чемоданы в багажник своего купленного по дешевке форда с помятым капотом и со спицованными колесами.

– В субботу я заеду за этой мебелью. Я мог бы отвезти ее в Сен-Прим. Я надеюсь, что вода спадет и ездить по дорогам станет легче, чем в последние дни. Ты ведь тоже хочешь увидеться со своей семьей, заодно я смогу подвезти и тебя.

Они разговаривали в темном помещении, куда складировали мебель Эммы. Пьер привлек Жасент к себе и нежно поцеловал в губы. Она безуспешно старалась сдержать его натиск, но он искусно и ласково продолжал ее добиваться. Постепенно пьянея от его горячих губ и требовательных поцелуев, она перестала ориентироваться в пространстве и времени. Сладостный озноб жарко пробежал у нее по спине, и, пронесшись вдоль позвоночника, в низ живота опустилась волна наслаждения. Наконец она, еле переводя дыхание, высвободилась из его объятий.

– О, ты, ты! – задыхалась она. – А если бы нас увидели?

– Здесь нет ни души – только мы. Дорогая моя, я должен признаться тебе: я оставил свою должность бригадира.

– Но это глупость! – возразила Жасент, отталкивая Пьера. – Зачем? Я просила тебя быть благоразумным.

– Все это мне порядком надоело. Я вкалывал на бумажной фабрике около трех лет, но такая работа была мне не по душе. Ты знаешь, что все это время я откладывал половину своей зарплаты? Я не транжира; я хотел, чтобы у меня были свободные деньги на случай, если мне захочется попутешествовать или покинуть страну. Даже после того как я верну Дави деньги за починку его лодки, уверяю тебя, у меня останутся средства, чтобы побездельничать несколько месяцев.

– Когда вы поедете за его лодкой?

– В воскресенье его отец поможет отвезти ее на буксире. Дави ни в чем меня не винит, он хороший парень. Я буду скучать по нему, к тому же он отличный работник – лучший среди всех моих подчиненных. Он хочет купить новый подержанный мотор, чтобы можно было быстрее передвигаться по озеру. У него будет возможность навещать меня, потому что я подумываю о том, чтобы поселиться в Сен-Методе, на первое время – у дедушки. Если мне однажды действительно понадобится работа, я смогу устроиться в Дольбо – им все время нужны работники. Жасент, я хотел освободить последующие несколько недель для тебя. Если ты все же решишь уйти из больницы и работать медсестрой в Сен-Приме – мы будем недалеко друг от друга.

Жасент согласно кивнула, вспоминая, что в понедельник вечером, когда Пьер спал у нее дома, рассказала ему об этом своем намерении.

– Дорогая моя, я хотел бы жить рядом с тобой, начиная с этого же вечера, до самой старости! Мне так тебя не хватало!

– Мы не можем пожениться раньше чем через год: нужно соблюсти траур.

– Ты не вдова; речь идет о твоей сестре. Шести месяцев траура будет достаточно.

Жасент вышла из помещения со слезами на глазах. Она была не в силах думать о браке, настолько тяжелым был груз ее печали и предстоящей неизвестности. Пьер догнал ее и придержал за запястье:

– Прости меня, я такой бестактный! Себя не изменишь! Я не надеялся даже на десятую долю того, что со мной произошло. Ты простила меня, и мы снова обрели друг друга. Давай сменим тему. Ты хочешь, чтобы мы заехали к доктору Мюррею?

– Мюррей… Боже мой, Пьер, его фамилия начинается на «М»! А если это он – незнакомец, которого Эмма обозначала таким образом? – предположила Жасент, доставая дневник из своей сумки. – Пятнадцатого марта она написала: «Мы с М. договорились. Наконец чуточку свободы, только мы и никого больше!» В начале апреля – такая запись: «М. пообещал отвезти меня этим летом в Квебек».

– Нет, Жасент, что-то не вяжется. Начнем с того, что Мюррей – это фамилия, а не имя, к тому же у доктора есть очаровательная супруга, которая подарила ему ребенка. «М.» может обозначать кого угодно: Марселя, Матюрена, Матье, Мориса и вообще кого хочешь.

– Конечно… Но мы можем хотя бы наведаться к нему, чтобы больше разузнать о моей сестре. Она могла консультироваться с ним по поводу своей беременности.

– Доктора дорожат конфиденциальностью информации. Он наверняка ответил бы полиции, но нам… это бы меня удивило.

– Я – сестра одной из его пациенток, которая погибла при несколько необычных обстоятельствах. Он может уступить! Я готова рассказать ему о том, что Эмма покончила с собой.

* * *

Фелиция Мюррей, урожденная Ганье, выделила часть своего приданого на приобретение богатого дома с видом на жилище священника: прекрасное строение из красного кирпича с многочисленными белыми окнами и широкими навесами, защищающими ряд террас с колоннами и балюстрадами все того же снежно-белого цвета. Как и говорил про свою кузину Валлас Ганье, эта молодая женщина, вооружившись своим состоянием, вела войну на выживание: она поставила себе цель во что бы то ни стало выйти замуж за Теодора Мюррея. Они несколько раз пересекались в салонах «Шато Роберваля» и на борту «Сент-Генри», судна, курсирующего между Сен-Кер-де-Мари, Сен-Жедеоном и Сен-Жеромом.

Фелиция, обладая пылким и волевым характером, сумела соблазнить красавца доктора, как она его называла. Он на это не сетовал, будучи горячо любимым тестем и тещей, щедрость которых позволила ему дополнительно оснастить современную, и без того хорошо оборудованную смотровую. У них был четырехлетний сын Вильфрид, и теперь молодые родители готовились к появлению второго ребенка. Чтобы молодая мать излишне не уставала, супруги уже несколько месяцев держали в доме горничную.

Именно эта дюжая особа, в черном платье с передником, с седеющими волосами, затянутыми в пучок, и противной бородавкой на подбородке, открыла Жасент дверь.

– Здравствуйте, мадам! Будьте добры, могу ли я повидаться с доктором? – вежливо спросила Жасент.

– Он сейчас на консультации, но вы можете пройти в зал ожидания и присесть, мадемуазель.

Пьер остался за рулем машины. Он выключил мотор и прикурил сигарету. Жасент только что исчезла в большом здании, почти таком же впечатляющем, как дом священника. Он откинул голову назад и кончиком пальца взъерошил пряди своих темных, слегка вьющихся волос. Его жизнь принимала другой оборот, и он испытывал в связи с этим внутреннее ликование, однако сдерживаемое смертью Эммы. «Мне ее жаль, она, должно быть, была действительно в полном отчаянии, чтобы решиться со всем покончить в свои девятнадцать лет, – подумал он. – Это глупо, выход можно было найти! Черт возьми! Почему она писала черновик своего прощального письма? Это ненормально!»

Жасент тем временем готовилась ко встрече с Теодором Мюрреем. Она заняла место на мягком стуле, обитом коричневой кожей, напротив какого-то элегантного пожилого мужчины в костюме-тройке, который украдкой за ней наблюдал.

– Уже поздно, – внезапно заявил он, посмотрев на свои часы. – Сомневаюсь, что вы сможете попасть к нему, мадемуазель.

– Думаю, это не займет много времени, – ответила Жасент.

– Я пришел с астмой. С такой влажностью приступы учащаются.

– Действительно, настоятельница больницы в Робервале в последнее время сильно страдает от этого недуга из-за наводнений. Вода проникает повсюду.

– А я вас узнал! – воскликнул мужчина. – Вы ехали со мной в такси в прошлую субботу! Я вышел в Сен-Жероме.

Он бросил сочувственный взгляд на ее черную юбку и темно-серый жилет. Эта красивая женщина носила траур; она потеряла сестру, он очень хорошо это запомнил.

– Не буду больше вас беспокоить, мадемуазель, – сказал он с вежливой улыбкой.

– Вы не беспокоите меня, мсье! Я тоже вас вспомнила. Вы говорили мне о прекрасном вязовом лесе, исчезнувшем два года назад из-за паводков.

– Да, и поверьте, с тех пор я всем сердцем поддерживаю Комитет защиты пострадавших земледельцев, объединяющий более трех сотен фермеров, и его президента Онезима Трамблея, душу этого движения, если можно так выразиться.

– Моему отцу следовало бы к ним присоединиться! – вполголоса заявила Жасент.

Она спрашивала себя, читал ли ее собеседник статью в газете, называющую Эмму жертвой паводков. Но в этот момент в дверях зала ожидания появился доктор Мюррей.

– Мсье Тюркот, – объявил он.

Мужчины пожали друг другу руки и зашли в смотровую. Жасент осталась одна. Доктор успел бросить на девушку внимательный взгляд, в котором она уловила тревогу. Теодор Мюррей был весьма привлекательным. Этот красивый мужчина, без сомнения, был способен вскружить голову ее сестре. Высокий, стройный, с бронзовым от загара цветом кожи и коротко подстриженными черными волосами, на волевом лице под тонкими усиками выделялись резко очерченные яркие губы.

«А если это был он? – подумала Жасент. – Нет, это невозможно, у меня слишком богатое воображение. Он женат, у него ребенок. Он не мог ответить на Эммину любовь. Существуют нравственные принципы, так же как и уважение к определенным ценностям, даже если любовь может ввести нас в заблуждение. Я могу послужить тому доказательством».

Она вспомнила себя в хижине на острове Кулёвр, полуголую, исполненную плотского исступления от поцелуев Пьера. Однако, к ее большому удивлению, она не чувствовала ни стыда, ни сожалений. «Мы обручимся и скоро поженимся. Мы искренне любим друг друга уже многие годы», – думала она.

Блуждая в своих мыслях, она вздрогнула от неожиданности, когда доктор Мюррей снова появился в проходе, несколько недовольным тоном пробормотав «мадемуазель». Она поспешно последовала за ним.

– Присаживайтесь, – сказал он, едва они вошли в смотровую. – Что вас беспокоит?

Жасент пристально посмотрела на него, сбитая с толку холодным, почти раздраженным тоном доктора. Прежде чем она успела сказать хоть слово, едва заметная боковая дверь приоткрылась. Молодая блондинка с вьющимися волосами, подстриженными по последней моде, сделала шаг в их направлении; ее синее платье явно выдавало ее беременность.

– Я думала, у тебя больше никого нет, Теодор, – с улыбкой сказала она. – Сегодня к нам на ужин приезжают мои родители, не задерживайся.

– Я скоро приду, моя прелесть! Прошу меня простить, мадемуазель, моя супруга сердится, – сказал он, обращаясь к Жасент.

– Я понимаю, – пробормотала она, уже упрекая себя в том, что осмелилась подозревать доктора. – Не беспокойтесь, это не займет много времени. На самом деле я не больна. Я пришла к вам, чтобы навести справки о своей сестре, Эмме Клутье, одной из ваших пациенток. Я нашла в ее квартире подписанные вами назначения. Она преподавала здесь, в Сен-Жероме. Она консультировалась у вас в прошлом месяце.

Оправдывая свой визит, Жасент достала имеющиеся у нее документы и положила их на стол доктора Мюррея. Казалось, он пришел в замешательство.

– Эмма Клутье… конечно, – напряженно вздохнул он. – Я прочитал о ее гибели в газете. Трагедия за трагедией, не так ли? В последнее время мне приходится бегать из одного конца города в другой. Люди обеспокоены. Они простужаются, а влажность способствует приступам астмы и ревматизма. Вокруг атмосфера всеобщей паники.

Речь его была беглой, жесты – нервными, взгляд – ускользающим.

– Что вы хотите знать? – спросил он, перечитав свои рецепты и справки о болезни.

– Что беспокоило мою сестру, когда она на несколько дней прервала занятия?

Доктор и медсестра испытующе смотрели друг на друга – оба оставались непреклонны. Жасент не знала, было ли известно доктору о беременности Эммы. Он же был готов выставить в свою защиту неопровержимый аргумент врачебной тайны. Повисла гнетущая тишина: только их дыхание отбивало едва уловимый ухом ритм.

– Я не хотела бы злоупотреблять вашим временем, доктор, – внезапно решилась Жасент. – Честно говоря, я убеждена в том, что моя сестра покончила с собой по причине беременности. Об этом знает мой отец, брат и еще одна сестра, но мы скрыли это от мамы: она невероятно потрясена смертью Эммы.

– Господи всемогущий! – воскликнул доктор Мюррей, явно застигнутый врасплох. – Какие у вас основания утверждать подобное?

– Эмма оставила мне прощальное письмо, где она во всем признается и объясняет свое желание умереть.

– Бедная девушка! – воскликнул он. – Мадемуазель Клутье, мне очень жаль! Подобной трагедии, должно быть, можно было бы избежать. Как бы там ни было, но мир меняется. Почему она просто не рассказала правду вашим родителям? Вам известно, кто отец ребенка? Он должен был взять на себя ответственность.

– Конечно, – прошептала Жасент. – Мне не стоило вас беспокоить. Я думала, что, возможно, именно вы диагностировали ее беременность.

– Увы, нет! Ваша сестра обращалась ко мне по причине легкого недомогания – мигрени и болей в спине. Обследования, которые я провел, были иного характера. То есть я хочу сказать, что они не позволили мне констатировать беременность.

Теодор Мюррей резко поднялся и снял свой длинный медицинский халат. Жасент осталась сидеть, так что доктору в нетерпении пришлось посмотреть на часы.

– Мадемуазель, мне понятны ваша печаль и ваше возмущение, но чем я могу быть вам полезен? Даже если бы я сообщил вашей сестре о том, что она беременна, я никоим образом не смог бы вам помочь пережить этот траур. Спрошу прямо: что вам нужно?

– Я ищу сведения о человеке, который заставил мою маленькую Эмму поверить в то, что он ее любит, женится на ней, и который не побоялся ее скомпрометировать, вступив с ней в связь безо всякой предосторожности. Словом, я ищу того, кто из-за своего легкомыслия, беспечности и эгоизма стал причиной ее смерти. Я подумала, что, возможно, этот мерзавец проживает в Сен-Жероме.

Жасент в свою очередь поднялась и собрала со стола бумаги с подписью доктора.

– Вы так и не рассказали мне о причинах перерыва в работе из-за недомоганий, – настаивала она.

Доктору Мюррею пришлось выдержать пристальный взгляд ее сине-зеленых глаз, в котором светилось глубокое переживание.

– Усталость, сильная усталость, – ответил он. – Начало преподавательской карьеры может быть изнурительным, если ученики оказываются непослушными и плохо воспитанными.

– В своих письмах Эмма ни разу не жаловалась на учеников. У нее был достаточно твердый характер, чтобы поддерживать дисциплину в классе.

– В таком случае вы осведомлены гораздо лучше моего, чтобы делать какие-либо выводы. Мне жаль, мадемуазель. Вы слышали мою супругу, меня ждут.

– Да, я ухожу… Спасибо, доктор.

Расстроенная Жасент, не зная, что и думать, опустила голову. Это позволило ей заметить, как сильно дрожат руки доктора. Это продолжалось всего мгновение, так как доктор поспешно спрятал руки в карманы брюк.

– Вы сможете выйти через зал ожидания, – заявил доктор. – Вы без труда найдете дорогу. Мои соболезнования, мадемуазель Клутье.

– Спасибо, доктор.

Просторный вестибюль, стены которого были обшиты светлым дубом и украшены картинами, был погружен в полумрак. Двойная дверь, должно быть, вела в остальную часть дома – на навощенном паркете под дверью угадывался луч света, и до слуха Жасент донесся детский крик, за которым последовал женский голос. «Молодая счастливая пара, состоятельная, даже зажиточная… Вскоре на свет появится второй ребенок… Но ведь его руки дрожали», – рассуждала она.

Пьер нежно встретил ее, погладив по щеке и поцеловав кончики пальцев.

– И как все прошло? – спросил он.

Жасент подробно пересказала ему разговор. Лицо его приняло озадаченное выражение, и вдруг он прошептал:

– Кто-то наблюдает за нами из-за портьер.

– Наверное, горничная. Поедем скорее, Пьер. Может быть, я ошибаюсь, но этот мужчина вполне мог соблазнить Эмму, или же она соблазнила его, что в принципе одно и то же. Если бы его руки так не дрожали, я чувствовала бы себя намного спокойней.

Они сели в машину, и Пьер повернул ключ зажигания. Прежде чем завестись, двигатель запыхтел и затрещал. Пьер взялся за руль. Он поехал в сторону церкви, строительство которой завершалось. Это было прекрасное сооружение, украшенное двумя внушительных размеров колоколами стреловидной формы.

– Жасент, допустим, ты все угадала верно. У этого доктора была связь с Эммой, что меня не удивило бы. И он не мог исправить свои ошибки, будучи женатым мужчиной, отцом и всеми уважаемым человеком. В таком случае ответственность за смерть твоей сестры – на нем, однако ей не следовало в него влюбляться. Ложась в постель с женатым мужчиной, Эмма знала, чем рискует.

– Ты прав, и я искренне об этом сожалею. Пьер, я прошу тебя, я должна сохранять мужество, даже если от этого придется страдать. Последние два года я нечасто виделась с Эммой, только на праздники, у нас, в Сен-Приме. Ты должен рассказать мне о твоих чувствах по отношению к ней, о твоих впечатлениях на тот период, когда вы встречались, описать мне ее поведение. Я уже говорила тебе, что записи, которые я прочла в ее дневнике, меня ошеломили. Это не похоже на мою сестричку, всегда такую веселую, с ее грациозными ужимками и кокетством. Нет, мне открылась совсем другая сторона ее личности. И это было ужасающе.

– Но, Жасент, в кого ты играешь? – мягко возразил Пьер. – В детектива? Допрашивать доктора Мюррея, обыскивать Эммину квартиру – все это не твоя работа. Если из-за Эмминого дневника и прощального письма у тебя есть сомнения по поводу смерти сестры – поговори с начальником полиции в Робервале.

– Я сделаю это, когда у меня будут по меньшей мере хоть какие-то достоверные факты.

Пьер продолжал осторожно вести машину, на этот раз – по направлению к Робервалю. Несмотря на то что дорога была покрыта тонким слоем воды, видимость была достаточно хорошей. Озеро казалось спокойным.

Сен-Жером, дом доктора Мюррея, тот же день, вечер

Горничная включила светильники в гостиной и столовой. Мягкий золотистый свет подчеркивал богатый декор этого престижного жилища. Искусно отделанные камины, лакированная мебель, велюровые портьеры, бронзовые статуэтки – все было тщательно и со вкусом подобрано хозяйкой дома. Светловолосый мальчуган весело прыгал за отцом из комнаты в комнату, пока тот с озабоченным видом прохаживался взад-вперед. Фелиция сидела в широком кресле. Она вышивала на слюнявчике инициалы.

– Кто была эта девушка в зале ожидания? – небрежно спросила она. – Раньше я ее не видела. Она не местная.

– Действительно. Но тебе не стоило без стука входить в смотровую прямо посреди консультации с этим банальным предлогом про ужин с родителями.

– Было уже за семь вечера. И я имею право сохранять нашу семейную жизнь. Ты обследовал ее?

Теодор Мюррей ощутил, как укол ревности заставил дрожать голос его жены. Он резко остановился и достал сигару из стоящей на камине коробки.

– Иди-ка на кухню, – обратился он к своему сыну, который все еще вертелся вокруг отца. – Девони подаст тебе ужин.

– Да, папа…

Звонкий колокольчик детского голоса странным эхом отозвался в голове у доктора. В надежде избежать неприятного разговора он склонился над Фелицией и погладил ее по волосам.

– Как ты сегодня себя чувствуешь, моя прелесть?

– Ребенок сильно шевелится. У меня все еще болит спина слева.

Он опустил руку на спину супруги и принялся массировать больное место.

– Ты не ответил, Теодор. Кто эта девушка? Она такая красавица!

– Сестра Эммы Клутье, – сухо признался он. – Я так и не понял, что ей было нужно. В школе она нашла какое-то выписанное мной назначение и просила каких-то разъяснений.

Молчание Фелиции не сулило ничего хорошего. Он, продолжая массировать ее спину, осмелился погладить ее округлый живот.

– Значит, нас никогда не оставят в покое, – наконец печально произнесла она.

– Прошу тебя, не заблуждайся! Эта несчастная преподавательница утонула. Я так полагаю, ее родные приехали, чтобы забрать вещи девушки. Поэтому ее сестра меня и навестила.

– Теодор, я не хотела бы слышать больше ни единого слова про Эмму Клутье или ее семью. Я достаточно настрадалась, когда заподозрила, что у вас с этой распутницей роман.

Доктор Мюррей выпрямился и принялся ходить взад-вперед по гостиной.

– Бог мне свидетель: не моя вина, если одна из моих пациенток, пусть юная и довольно милая, остановила свой выбор на мне! – разгорячился он. – Я ее обезнадежил, и с тех пор ее ноги здесь больше не было. На что ты еще жалуешься? Мы с тобой женаты, я уважаю таинство брака, я уважаю тебя. А посему образумься немного! Я не могу принимать исключительно пациентов мужского пола или дурнушек. Я выйду на пять минут, выкурю сигару: запах дыма вызывает у тебя тошноту.

– Да что за муха тебя укусила, Теодор? – Фелиция была удивлена запальчивостью мужа.

– Ты мне не доверяешь, это досадно, – ответил он, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

В прихожей он натянул куртку и надел шляпу. Ноги привели его в сад дома священника. Оттуда он зашагал в сторону церкви, воздушные шпили которой, казалось, доставали до самых облаков.

«Эмма! Боже мой, Эмма, как же я любил тебя! – в мыслях повторял он. – Ты открыла для меня смысл слова “любить”. Благодаря тебе, твоему беззаботному смеху, твоим жарким поцелуям я наконец впервые ощутил, как сильно может биться мое сердце! Но судьба велела, чтобы мы встретились слишком поздно, когда у меня на пальце уже было обручальное кольцо, когда я уже стал врачом, репутация которого целиком зависела от финансовой щедрости моих тестя и тещи!»

Поток горьких мыслей волновал его кровь, стучащую у висков. Он зашагал быстрее, прямо к берегу озера. Не чувствовалось больше ни малейшего дуновения ветра. Сен-Жером в полном безмолвии погрузился в вечерние сумерки.

«Этим летом, Эмма, пока Фелиция гостила бы у родителей в Шикутими, я хотел поехать с тобой в Квебек… У меня родится ребенок, но он не будет твоим».

По гладким смуглым щекам доктора Мюррея потекли слезы. Он бросил окурок сигары в грязную лужу. «Скандала удалось избежать, моя дорогая Фелиция. Но я потерял Эмму, ее тело, ее улыбку, утратил ее ласки». Подавленный, со скорбным лицом, он развернулся и смиренно побрел обратно домой.

Роберваль, больница, пятница, 1 июня, 1928

Жасент и матушка-настоятельница сидели друг напротив друга по обе стороны массивного инкрустированного стола. На монахиню навалилось огромное количество различных организационных проблем, и она пыталась поочередно с ними разобраться. Этим пятничным утром она решила начать с эпизода, случившегося за день до этого с юной медсестрой.

– Мадемуазель Клутье, вас, должно быть, интересует, почему я вас пригласила. Мне никогда не приходилось нарекать ни на ваши услуги, ни на ваши навыки, ни на ваше воспитание. Но я не могу пренебречь крайне неприятным инцидентом, произошедшим в среду вечером, когда мадемуазель Ганье в присутствии посетителей, доктора и нескольких наших сестер резко заговорила с вами в прихожей нашей больницы.

– Мне искренне жаль, матушка, – пробормотала Жасент.

– Если бы дело было только в этом, бедное мое дитя! – вздохнула настоятельница. – По причине наводнений мы часто принимаем у себя представителей власти и членов спасательной команды. Я ни в коей мере не поощряю болтовню, но один из полицейских рассказал послушнице, которая хорошо с вами знакома, что одна из наших медсестер, находясь в понедельник в опасности на острове Кулёвр, была там в компании какого-то мужчины. Он описал вас. В этом у нас не было сомнений, вы обладаете характерной внешностью. Мадемуазель Клутье, если предположить, что вас обоих не отвезли бы тогда в Роберваль, что бы случилось той ночью? Будьте откровенны. Вы были с женихом Эльфин Ганье?

– Я действительно была там с Пьером Дебьеном, – ответила Жасент, понимая, что ей уже нечего терять.

Поначалу она растерялась, но постепенно в ней стало расти возмущение: она так часто раболепствовала перед отцом из страха его жестокости, так же как и перед докторами и их студентами в Монреале, всегда охочими до грязных шуточек в адрес начинающих медсестер. Здесь, в стенах больницы, она безропотно терпела недвусмысленные намеки доктора Гослена и власть матушки-настоятельницы, святой женщины, которой она, бесспорно, восхищалась, однако которая держала в своей власти весь персонал больницы.

– Пусть Господь вас простит, мадемуазель Клутье. Я ожидала другого объяснения: что речь шла о вашем брате или дяде.

– Более трех лет назад мы с Пьером были обручены. Я должна была выйти за него замуж, но отказалась ради того, чтобы продолжить учебу. Отказалась от настоящей официальной помолвки. Мадемуазель Ганье соврала. Между ней и Пьером Дебьеном не было ничего серьезного. У меня нет желания ни оправдываться, ни обманывать вас. Если вы, матушка, желаете меня уволить за неподобающее поведение, то я не вижу никаких препятствий для того, чтобы вы это сделали. У меня у самой было намерение устроиться медсестрой в Сен-Приме. Я предпочитаю работать, находясь ближе к своим близким: они тяжело потрясены смертью сестры.

Монахиня пробормотала слова молитвы и отвернулась. Она посчитала излишним рассказывать Жасент о том, что накануне к ней пожаловала Эльфин Ганье. Скромно одетая молодая женщина, без макияжа и со скорбным выражением лица, поведала монахине, умоляя ту сохранить все в строжайшей тайне, что ее жених оказался явно недостойным уважения человеком. «От брата я узнала, что у Пьера Дебьена была связь с Эммой Клутье, которая продлилась шесть месяцев, – в слезах заверила Эльфин. – А теперь настала очередь ее старшей сестры. Я сломлена, я в отчаянии, матушка».

Из груди монахини вырвался тяжелый вздох. Она слегка дотронулась до креста, украшающего ее черное платье, затем все же решилась посмотреть на Жасент:

– Уволить вас будет лучшим решением, мадемуазель Клутье. Но завтра вы еще выйдете на работу. Вода начинает спадать, дождь прекратился, но нам не нужно терять бдительности. Я предупрежу бухгалтера, чтобы он в конце дня рассчитался с вами. Господь мне свидетель: у меня нет выбора.

– Благодарю вас, матушка, и мне жаль, что я доставила всем столько неприятностей.

– Я буду сожалеть о вас, мадемуазель. Скажите, вы знаете о том, что сегодня во второй половине дня во главе с кюре Лизоттом мы отмечаем праздник деревьев? На празднике будет присутствовать министр земельных и лесных ресурсов, а также другие почетные гости. Я приду, если смогу освободиться. Я очень рада тому, что праздник освящения деревьев не отменили. Это символ надежды, возрождения, несмотря на все те испытания, через которые мы прошли. Вы можете подняться к себе, Жасент.

Никогда раньше настоятельница не называла Жасент по имени. Девушка увидела в этом особенное внимание, дружеский знак. Она вышла, подарив матушке на прощание невероятно ласковую улыбку.

«Праздник деревьев! – вспомнилось ей. – Девчонкой Эмма из кожи вон лезла, чтобы мы отвезли ее на празднование. Мама покупала нам билеты на поезд, а Сидони прихорашивала нашу малышку: та была счастлива при мысли о том, что увидит церемонию, толпу людей, услышит фанфары Вовера! Тогда мы были так счастливы!»

Жасент прошла по широкому коридору и поднялась по блестящим, стертым от бесконечной беготни ступенькам. На фоне этого былого счастья временами проступал устрашающий силуэт, имя которому было Шамплен Клутье. «Мы так старались не противоречить отцу, не вызвать его гнева! – подумала она, стоя перед дверью в палату для детей, страдающих туберкулезом. – Однако буря всегда была неминуема. Он наводил на нас ужас». С бьющимся сердцем она представила, насколько сильно Эмма боялась реакции отца при мысли, что ей предстоит рассказать ему о своей беременности, о плоде преступной связи. И она уже не понимала, как Эммин суицид мог вызывать у нее сомнения.

«Пусть она была не такой, как я о ней думала вдали от нее, более дерзкой в своих высказываниях, более насмешливой, пусть у нее было два, три любовника, пусть даже больше, но она была по-настоящему в отчаянии, когда уходила от меня в пятницу вечером. Возможно, она хотела поговорить с мамой и Сидони, пока папа спит, но в темноте утонула».

Не заходя в палату к своим маленьким больным, Жасент прижалась лбом к стене. Ее утонченный профиль выражал смятение, когда доктор Гослен застал молодую женщину в таком положении.

– Я вас искал, мадемуазель Клутье, – холодно сказал он голосом, лишенным обыкновенно свойственной ему приторности. – У меня для вас письмо из Сен-Прима. Мне отдал его почтальон. Мне стало известно, что настоятельница хочет вас уволить.

– Она это уже сделала, я ухожу из больницы завтра.

– Как жаль!

С таким лаконичным комментарием он удалился, переполненный унижением отвергнутого воздыхателя. Жасент смерила его безразличным взглядом и раскрыла конверт. Почерк был ей незнаком. На оборотной стороне конверта она разобрала имя: мадам Брижит Пеллетье, вдова. «И правда, я совсем забыла о Пакоме. Возможно, он таки говорил с Эммой, – подумала она. – Его мать пообещала написать мне, если узнает что-нибудь существенное».

Жасент в волнении распечатала конверт и принялась читать – во рту у нее пересохло, сердце бешено застучало.


Дорогая Жасент!

Я отказываюсь разговорить своего сынишку. Я снова спросила его о сумке Эммы, но у него началась истерика, потом он надулся. Он стал вести себя со мной, со своей бедной матушкой, совсем неуважительно.

Если вы в скором времени вернетесь в Сен-Прим, я заранее прошу вас оставить Пакома в покое: так будет лучше для всех.

Брижит Пеллетье

– Господи, зачем же в таком случае мне писать? Только для того, чтобы сообщить об этом? – тихо сетовала Жасент.

* * *

Больница казалась пустынной. Матушка-настоятельница и три сестры ушли на знаменитый праздник освящения деревьев, в котором принимали участие вся знать Роберваля и представители городской власти. Небо прояснилось, вода немного спала и, как писала местная пресса, пока не поднялся северо-восточный ветер, город чувствовал себя в безопасности.

Жасент облокотилась на подоконник одного из широко открытых окон на кухне – воздух потеплел. Девушка бездумно слушала эхо фанфар. Она оставалась равнодушной к гулу духовых инструментов, глухим звукам барабанов и веселым аккордам труб.

Мысленно она представила кюре Лизотта, мужчину почтенного возраста, со свойственной ему легкой улыбкой на губах, счастливого оттого, что после всех этих страшных дней, представлявшихся всем концом света, можно отпраздновать традиционный праздник деревьев. Детишки Роберваля, должно быть, спешили насладиться музыкальным концертом, а дамы из высшего общества гордо щеголяли своими нарядами.

– Мадемуазель Клутье, – прервала ее мысли сестра-послушница, – полдник готов. Для мадам Тессье и мадам Бушар – обезжиренное молоко без сахара и поджаренный хлеб. Если они станут жаловаться на то, что им не дали масла, – скажите, что таковы новые указания доктора Гослена.

– Очень хорошо, заодно я сделаю мадам Бушар укол, – ответила Жасент.

– Сегодня вы почти со мной не разговаривали. Может быть, вы злитесь на меня за то, что я почувствовала себя обязанной передать настоятельнице слова того полицейского? Бог мне свидетель, дорогая мадемуазель: я думала, что поступаю правильно. Надеюсь, у вас из-за меня не будет неприятностей.

– Завтра я ухожу из больницы, но вы в этом не виноваты, сестра Кларисса. Как бы там ни было, я была намерена сама это сделать. Днем раньше, днем позже… это уже не имело значения. Вы поступили так, как вам подсказывала совесть. Жестокая гибель сестры невероятно печалит меня. У меня больше нет мужества, чтобы жить вдали от семьи.

Послушница протерла стекла очков, затем вытерла глаза: она плакала от сожаления. Охваченная внезапным порывом, она схватила руки Жасент и сжала их в своих руках, морщинистых и покрасневших от хлопот по хозяйству:

– Нам будет вас не хватать, мадемуазель Клутье.

– Это очень любезно. Мне тоже будет не хватать вас, сестра Кларисса. Вы варите лучший на свете кофе.

Жасент взяла поднос и вышла. В глубине души она радовалась тому, что не поговорила со старой монахиней дольше: та оставалась верной своей репутации большой болтуньи, в чем и исповедовалась перед каждой воскресной мессой.

Обойдя больных, ликующих оттого, что их не эвакуировали, она, пройдя по коридору, направилась в бельевую. На полпути она заметила крупную женщину в шляпе и дождевом плаще: улыбаясь, та энергичным шагом приближалась к ней. Жасент мгновенно узнала ее по обезображивающей лицо бородавке на подбородке. Это была гувернантка доктора Мюррея.

– Здравствуйте, мадам, – любезно обратилась к ней Жасент. – Вы кого-то ищете?

– Ради бога, не утруждайтесь! Я уже приходила в воскресенье, я знаю дорогу. Моего мужа госпитализировали с бронхитом. В пятницу у меня выходной, вот я и пришла его проведать. Значит, вы здесь медсестра, а приезжаете на консультацию к доктору Мюррею из Сен-Жерома!

В вопросе горничной чувствовалась нотка неподдельного любопытства. Жасент спрашивала себя, могла ли эта женщина слышать что-либо из ее разговора с доктором, в то же время думая о том, что она в последние месяцы, должно быть, часто виделась с Эммой.

– Я приезжала не на консультацию, мадам. Это был личный вопрос. Вы давно у него работаете?

– С первого же часа, то есть около шести лет, – заверила Девони Лафонтен, хитро поглядывая на Жасент.

– В таком случае вы наверняка пересекались с моей сестрой, преподавательницей в школе Сен-Жерома, Эммой Клутье. Красивая молодая девушка, темные вьющиеся волосы, очень кокетливая.

– Господи, та юная девочка, которая утонула недалеко от Сен-Прима, была вашей сестрой? Боже милостивый, мне очень жаль. Мои соболезнования. Хоть и на неделю запоздавшие.

Сердце Жасент забилось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Она не решалась задать горничной Мюрреев конкретные вопросы, однако интуиция подсказывала ей, что это следует сделать. Радостная физиономия женщины помрачнела. Жасент заинтриговала еще одна деталь: теперь горничная стояла неподвижно, словно ждала продолжения дискуссии.

– Да, я подумала, что ее доктор, возможно, смог бы сообщить мне некоторые сведения об Эмме – так звали мою сестру. Я нашла в ее квартире предписания врача, и вот… – выпалила Жасент прерывающимся от волнения голосом. – Моя просьба в какой-то мере могла показаться ему необычной, но нас с родителями беспокоило то, что Эмма была предоставлена самой себе.

– Я не хотела бы возводить напраслину, мадемуазель, но думаю, что доктору нравилась ваша сестра. Она действительно была очень хорошенькой, да еще и такой веселой: лучик солнышка! И такая красивая улыбка, когда я открывала ей двери! Бедная малышка! Боже милостивый, не стоит плакать! Извините, это мои слова вас так расстроили.

– Нет-нет! Слова, которые вы произнесли: лучик солнышка! Так ее называла мама, нашу Эмму. Мадам, вы говорите, доктору нравилась моя сестра… Что это, по-вашему, означает? Он женатый мужчина. Вчера вечером я видела его супругу.

Девони Лафонтен не любила хозяйку: зачастую Фелиция Мюррей вела себя высокомерно, была властной и требовательной. Горничная склонила голову и пристально посмотрела на Жасент: во взгляде ее чувствовалось сочувствие.

– Женат, женат… так-то это так, но это не всегда означает верность. Красавец мсье Теодор, стоило только мадам уехать в Шикутими к родне, давал мне отпуск и, как мне кажется, позволял себе совершать короткие поездки в светской компании. В марте, в апреле, три дня тут, три дня там… Но не подумайте, я не имею в виду вашу сестру, она казалась мне девушкой серьезной. Как-то я даже предостерегла ее, предупредив, что доктор – тот еще бабник. Ох, я себе болтаю, а муж меня уже заждался! До свидания, мадемуазель. Может быть, мы с вами скоро увидимся…

– До свидания, мадам, и спасибо!

Жасент, потрясенная, закрылась в бельевой. Теперь она была уверена в том, что доктор Мюррей и был тем мужчиной, которого Эмма в своем дневнике обозначала как «М.».

«Пьер прав, я играю в детектива! – упрекнула она себя. – Но, если у меня будет доказательство, всего лишь одно доказательство, я смогу по крайней мере ненавидеть того, кто подтолкнул Эмму к смерти. Если же это доктор Мюррей, то я дам ему понять, что нельзя злоупотреблять любовью молодой женщины, нельзя отталкивать ее после того, как сделал ей ребенка. Если его жена узнает правду – тем хуже для него: пусть тогда они оба страдают, как страдаю я, как страдают мама, Сидони, Лорик и отец!»

Она рухнула на табурет и ударилась головой о дверцу шкафа. После нескольких беззвучных всхлипываний она неловким жестом протерла глаза кулаком и выпрямилась. Затем уверенно поправила колпак на голове.

В мозгу Жасент пронеслась невеселая мысль. Должно быть, ее упорство в разгадывании загадки, которую представляла для нее Эмма со своими секретами, не нравилось Пьеру: он ведь так обрадовался их неожиданному воссоединению. «И все же он пообещал мне помочь! – успокоила она себя. – Завтра я увижу его. Он отвезет меня в Сен-Прим».

Накануне, на улице Марку, Пьеру так и не удалось поспать. Он вернулся в Ривербенд и, нагруженный различными делами, провел там целый день. Жасент мечтала вновь его увидеть, взять его за руку, обнять. Стена холодности и недоверия, разделявшая их еще несколько дней назад, рухнула, разрушенная сладостным и трепетным пробуждением их страсти.

* * *

Девони сидела у изголовья мужа. Пятидесятидвухлетний Бертран Лафонтен казался ей таким несчастным в своей полосатой пижаме с покоившейся на большой подушке темноволосой головой. По профессии лесоруб, он был потомком самых первых поселенцев Сен-Жерома, обосновавшихся на берегу реки Кушпаганиш. Летописи их рода гласили, что в его жилах текла кровь индейцев: некогда соседями его предков были около трех десятков монтанье, дикарей, как их называли.

– Как ты себя чувствуешь? – в третий раз спросила Девони мужа.

– Здесь свистит уже меньше, – пробормотал он, показывая на грудь. – Доктор назначил мне припарки из горчичного порошка. Это помогает, но у меня еще держится жар.

– Скоро ты встанешь на ноги, особенно если погода улучшится. Боже милостивый, если бы ты только видел, каким было озеро вчера и в понедельник! Паводки нанесли серьезный ущерб. Наш зять вынужден был затащить своих телку и поросенка в шаланду. Бедные животные слово ошалели.

Супруг покачал головой: он был слишком измотан болезнью, чтобы пускаться в разговоры о паводках и о том, что они натворили.

– В больнице за мной хорошо смотрят, я в безопасности. Здесь я меньше обо всем этом думаю.

– Ты видел медсестру, молодую симпатичную женщину с красивыми глазами – мадемуазель Клутье? – спросила Девони с серьезным выражением лица.

– Да, вчера она даже ставила мне на спину банки. Сильно же пекло…

– Она – сестра той преподавательницы из наших краев, утопленницы. Красивая брюнетка… Я тебе много о ней рассказывала. Теперь я спрашиваю себя, стоило ли мне поведать ей все, что мне известно…

– Попридержи свой язык, Девони! Если ты потеряешь место – что мы будем делать?

– Но мне было больно на нее смотреть. Она плакала, когда я говорила о ее сестре.

– Она будет плакать еще сильнее, если ты расскажешь ей всю правду.

Жуткий приступ кашля заставил больного замолчать. Лицо его побагровело, искаженное гримасой боли; бронхи горели. Когда приступ закончился, мужчина погрузился в благостную дремоту.

Девони сдержала глубокий вздох. Она волновалась за мужа, но не решалась дотронуться до его лба, усыпанного мелкими капельками пота.

«Бертран прав, мне нужно всего лишь попридержать язык, – подумала она. – У хозяйки непростой характер. Но сколько всего мне доводилось слышать! Боже, я не могла поступить по-другому. Часто доктор с женой кричали так громко! И все из-за мадемуазель Клутье».

Горничная вынула из своей хозяйственной сумки вязание и спицы, посчитала петли. Выходной день она хотела посвятить вязанию: нужно было закончить шарф. Жасент застала ее за разматыванием большого клубка шерсти. Ее супруг спал, и из его полуоткрытого рта вырывался тоненький свист.

Случай пациента Бертрана Лафонтена, который заявил, что курит на протяжении вот уже многих лет, беспокоил доктора Гослена: он опасался пневмонии. На следующий день ему был назначен рентген.

– А! Вы здесь! – пробормотала Жасент. – Ваш супруг кашлял?

– Жуткий кашель, мадемуазель. С тех пор он отдыхает. Вы не станете его будить?

– Мне нужно измерить температуру, пульс и давление, мадам. Вы можете остаться.

– Нет, нет, я выйду. Пойду пока в уборную.

Девони сложила свое вязание и поднялась. Проходя мимо Жасент, она все же не удержалась и призналась ей в том, что неотступно вертелось в ее голове:

– Мне все же нужно вам рассказать, мадемуазель, это сильнее меня. И меня это очень беспокоит. Я думаю, что мой хозяин, доктор, обесчестил вашу младшую сестру, которая в него влюбилась, – прошептала она, затем прислонила указательный палец к губам, тем самым попросив Жасент сохранять это в строжайшей тайне.

С этими словами женщина бросилась в коридор, сожалея о том, что снова ослушалась мужа. На какое-то мгновение Жасент, ошарашенная, застыла на месте. И хоть славная горничная ничего не утверждала, ее слова фактически были свидетельским показанием, на которое Жасент так надеялась. Она уже заканчивала осмотр больного, когда Девони появилась снова.

– Спасибо, мадам. Вы не можете представить, насколько для меня важно то, что вы только что мне доверили.

– Это останется между нами, правда? – прошептала Девони с довольным выражением лица.

Глава 10

По воле бурь

Роберваль, больница, суббота, 2 июня, 1928, утро

Жасент разбудил свист ветра. Она провела неспокойную ночь, полную кошмаров, прерывающихся бессонницей, когда она терялась в беспорядочных мыслях; одни были тревожнее других, но все они – сосредоточены на волнующих словах Девони Лафонтен.

Внезапно ветер рванул с удвоенной силой. Жасент почувствовала, как завибрировали стены вместе с дымовыми трубами на крыше. Стал отчетливо слышен грохот волн, бьющихся вдалеке.

– Это буря, поднялся северо-восточный ветер! Боже мой! – прошептала она.

Через полчаса медсестра должна была отправиться в больницу. Она быстро натянула длинную прямую юбку, давно вышедшую из моды, обула сапоги.

«Дети в больнице, должно быть, напуганы!» – думала Жасент, застилая постель.

Ей казалось, что ее пациенты в больнице находятся в опасности. Жасент не была столь тщеславной, чтобы думать, что она незаменима, однако она поспешила отправиться на работу, повязав на голову платок и накинув узкий в талии плащ. Стоячая вода волновалась под шквалами ветра. Город казался опустевшим. Все закрывались в домах, покорно подчиняясь натиску бури. Какой-то автомобиль медленно поднимался по улице Нотр-Дам, разбрасывая на своем пути коричневые комки грязи.

«Хаос, всюду хаос!» – вертелось в голове у практически бегущей Жасент. Ей едва удалось проскользнуть под падающей черепицей, вырванной ветром из крыши сарая. Перед входом в офис Центра телефонной связи, линии которой накануне были восстановлены, она натолкнулась на девушку-оператора – бледная от страха, та уходила после окончания своей смены.

– Будьте осторожны, мадам! – крикнула ей Жасент. – Укройтесь в больнице, если не знаете, куда идти. Здание прочное.

В растерянности девушка последовала за Жасент. По дороге она объяснила срывающимся голосом:

– Один дом уже снесло. На этот раз город точно будет разрушен…

Наконец они вошли в прихожую больницы. Глазам Жасент предстала невообразимая паника, охватившая всех вокруг. Вооруженные ящиками с инструментами, мужчины с досками под мышками направлялись в палаты, расположенные на первом этаже. Сестра-послушница бросилась к Жасент и ее спутнице; рукава ее ризы были подвернуты.

– Мадемуазель Клутье, слава богу, вы здесь, целая и невредимая! Мэр отправил к нам этих господ, они будут баррикадировать окна и двери со стороны озера. Вы слышите? Волны бьют о заднюю стену. Больные напуганы. Отовсюду лишь жалобы и стоны.

– Я сейчас же поднимаюсь наверх, сестра Кларисса.

– Настоятельница делает обход, пока сестры молятся в палатах наиболее испуганных пациентов. Будем надеяться, что медальоны святых, висящие на каждом окне, защитят нас.

Жасент доверила несчастную девушку-оператора послушнице, советуя ей приготовить кофе.

– День обещает быть долгим. Нам нужно зарядиться энергией.

Завывания северо-восточного ветра смешивались с безумным гулом волн. Лампы мигали в такт сокрушительным ударам, сотрясающим столбы электрических проводов и бьющим о фасад массивного здания больницы. Внезапно раздался оглушительный шум, который слышали, затаив дыхание, все, особенно те, кто был на втором этаже. Часть крытого прохода вместе с верандой оторвало.

Сестры-августинки, медсестры и врачи бежали по коридорам, у всех на лицах читалось выражение страха. Жасент бросилась в палату к Марии Тессье: закрыв глаза, та сидела на кровати со скрещенными ладонями. Старуха едва слышно молилась. Почувствовав, как рука юной медсестры коснулась ее лба, она открыла глаза.

– Ничего не бойтесь, мадам Тессье, здание очень прочное. Господи, а где мадам Бушар?

– Она встала, чтобы пойти в туалет! Подумайте только: от этого гвалта все внутри переворачивается!

– Не двигайтесь, продолжайте молиться: так советует матушка-настоятельница. Пойду поищу вашу соседку по палате. Пока вы остаетесь здесь, вам ничего не угрожает.

Жасент нашла мадам Бушар всю в слезах. Ее ночная рубашка была испачкана. Жасент встретилась в коридоре со своей коллегой Алис, которая несла на руках девочку примерно двух лет. Ребенок кричал, цепляясь за шею медсестры.

– Наши сироты очень напуганы. Я собрала их всех в одной палате; буду им петь и рассказывать считалочки, – объяснила Алис. – Думаю, на этот раз мы будем вынуждены эвакуировать больных.

– Это будет опасно, ветер сносит черепицу и даже целые здания. Озеро разбушевалось. Вы правы: нам остается молиться и петь.

Сен-Прим, ферма Клутье, тот же день, то же время

Услышав первые атаки северо-восточного ветра, Сидони с Лориком замерли, опустив руки. Вода отступила от фермы на несколько метров, и они воспользовались этим, чтобы привести дом в порядок. Для Сидони главным было спустить швейную машинку на первый этаж, в импровизированное ателье.

– Может быть, правильнее будет ничего не трогать, – заметил ее брат. – Северо-восточный ветер еще поднимет волны!

– Да нет же, вода начала спадать, ты сам так говорил вчера вечером. Я помыла полы. Нужно, чтобы мама, вернувшись, увидела, что все лежит на своих местах. Дедушке только в радость заботиться о ней, но все же ей хотелось бы возвратиться в свой родной дом. Вот увидишь: если тучи исчезнут, если снова засияет солнце – жизнь пойдет своим чередом. Завтра утром папа хочет привести стадо обратно.

– Черт возьми, как воет! – не унимался брат. – Не знаю, вернется ли Жасент вечером. От нее – ни весточки.

– Это естественно, ведь ничего не работает: ни телефон, ни телеграф. Ладно, пойдем.

– Но твоя чертова машина весит немало. Давай подождем папу!

– Об этом и речи быть не может. Главное – осторожнее!

Брат с сестрой медленно продвигались к лестничной площадке, неся в руках швейную машинку Сидони. От такого способа передвижения – а шли они боком, повернувшись друг к другу лицом, – оба нервно прыснули от смеха.

– Поставим ее ненадолго, – взмолилась Сидони, охваченная безудержным смехом. – Боже милостивый, что на меня нашло? С тех пор как Эмма умерла, я не могла даже улыбнуться.

– Это случилось ровно неделю назад. Постепенно дни перейдут в месяцы, месяцы – в годы. Мы всегда будем помнить Эмму, в ее красном платье, и это наводнение – самое страшное из всех, что когда-либо случались, – ответил Лорик, пожав плечами.

Он бросил на свою сестру-близняшку исполненный безграничной грусти взгляд:

– Я скажу тебе ужасную вещь, Сидони, которую сможешь понять только ты. После того как Эмма умерла, я часто думал о том, что, если бы утонула ты, я не смог бы этого пережить. Я бы покончил с собой.

Сидони растерянно опустила голову:

– Не говори глупости, Лорик. Жизнь священна. Нужно иметь мужество перебороть все испытания, чтобы двигаться дальше. Наша мама – тому пример. Она неимоверно страдает, но держится ради нас, ради папы и дедушки. Ладно, хватит болтать, спускаем мой «Зингер»! Сегодня мы будем ужинать здесь, у нас. Я хочу зажечь печь и камин в гостиной, приготовить пирог со свининой. Я знаю, что родители будут рады оказаться дома. К счастью, вода не причинила ему серьезного ущерба.

По дороге в мастерскую юной портнихи они не обменялись больше ни словом. Сидони установила машинку на место, затем, все еще не глядя на брата, принялась разжигать свою маленькую деревянную печку.

– Нужно убрать отсюда воду, – пробормотала она.

Северо-восточный ветер продолжал свистеть и завывать на крыше. От этого стоял такой оглушительный шум, что брат с сестрой не сразу разобрали пронзительные крики, смешавшиеся в единый сумасшедший концерт. Привязанная цепью собака их ближайшего соседа Жактанса Тибо принялась яростно лаять. Неожиданно Сидони показалось, что ей удалось разобрать знакомый голос.

– Скорее, кажется, это мама! – воскликнула она, увлекая брата за собой на крыльцо. Зрелище, которое предстало перед их глазами, поначалу их ошеломило. По грязной дороге бежала Альберта, босая, в ночной рубашке, поверх которой была надета юбка; взгляд у нее был дикий, длинные темные волосы развевались на ветру, а из груди вырывался непрекращающийся вопль:

– Эмма! Эмма! Эмма!

– Боже мой! Мама! – прошептал Лорик, придя в ужас. – У нее снова припадок, она окончательно сходит с ума!

Артемиз и Жактанс наблюдали за этой сценой, укрывшись под своим навесом.

– Она держит листок бумаги, – заметила Сидони.

Альберта активно жестикулировала и кричала, не переставая звать Эмму. Но два этих крохотных слога растворялись в окружающем грохоте.

– Нужно ее остановить, она бежит прямо к озеру, она хочет утопиться! – встревожился Лорик. – Бежим!

Они поспешили к матери, решительно настроенные задержать ее, помешать совершить этот отчаянный поступок. Однако, к их огромному удивлению, несчастная сама бросилась к ним навстречу.

– Письмо, это Эмма, я нашла письмо Эммы! – прокричала им Альберта, размахивая листком бумаги. – Шамплену не удалось его спрятать. Мои детки, мои бедные детки, ваша сестра покончила жизнь самоубийством! Мой прекрасный цветок, мой лучик солнца! Она убила себя из страха перед отцом!

Сидони протянула к матери руки, но Альберта отрицательно покачала головой.

– Я тоже хотела бы броситься в озеро! Если бы вы знали, как бы это облегчило мои страдания! Больше никаких мыслей, никакой боли здесь, в сердце! Но я не сделаю этого ради вас, ради Жасент и ради дедушки, который этого не вынесет!

– Мама, прошу тебя, успокойся! – умоляла Сидони, привлекая мать к себе.

Альберта не сопротивлялась. Она вручила Сидони прощальное письмо Эммы, помятое, мокрое от капель дождя и слез.

– Я заберу его! – сказала Сидони. – Я хочу его прочитать и спрятать. Его нужно сохранить.

– Вы не удивлены! – воскликнула Альберта. – Вы все об этом знали, а мне никто даже слова не сказал! Я имела право знать правду. Моя дорогая малышка ждала ребенка; утопившись, она убила и его.

– Мама, мне жаль, – сказал Лорик. – Папа заставил нас пообещать сохранить это в тайне, чтобы пощадить тебя. Понимаешь? Он считал, что будет лучше, если ты поверишь в несчастный случай.

– Но это не несчастный случай! Моя малышка, должно быть, бродила где-то возле нашего дома, обезумев от стыда и страха, и предпочла смерть стычке со своим отцом, с этой грязной скотиной!

Изумлению Сидони не было предела. Еще никогда их мать не высказывала ни единого замечания, ни единого упрека по отношению к своему супругу.

– Он воспользовался ситуацией! – задыхалась Альберта. – Он осмелился опубликовать статью, чтобы использовать в своих интересах гибель Эммы, сделать из нее жертву паводков! На этот раз ему не будет прощения!

– Пойдем в дом, мама! – взмолилась Сидони. – Я найду для тебя какую-нибудь одежду и обувь, причешу тебя. Жактанс с женой смотрят на нас. Они не могут нас слышать, но все же!

– Пусть слушают, – отрезала мать. – Я могу пойти к ним, рассказать то, что узнала, меня это не волнует. Я в ярости, дети мои, да, в безудержной ярости.

В этот момент Лорик показал сестре на упряжку, которая приближалась к ним галопом. Оба узнали лошадь; в повозке, держа вожжи в руках, стоял их отец. Он боролся с порывами ветра, его седые волосы свободно развевались, его мощное тело с трудом удерживало равновесие. Альберта тоже обернулась. Увидев супруга, женщина нахмурилась.

– Господи, ты жива! – пробормотал Шамплен, остановив Звонка во дворе фермы.

Он быстро выпрыгнул из повозки – его бледное как мел лицо осунулось.

– Не приближайся! – завопила Альберта. – Я ненавижу тебя, проклинаю! Единственное, что для тебя важно, – это земля, твоя земля, зерно и сено! Когда я вышла за тебя, я стала вкалывать как проклятая, потому что ты покупал все новые участки, которые нужно было вспахивать и возделывать! По твоей вине я потеряла троих малышей: я изводила себя, но никогда не жаловалась! Да, троих малышей, которые вышли из моего живота, вышли в болях и страданиях, но я молчала. А теперь я потеряла Эмму, мою дочь. Почему, Шамплен? Давай, скажи мне, почему?

Фермер, словно каменное изваяние, оторопело смотрел на супругу, как будто видел ее впервые. Понимая, в каком оцепенении находятся сейчас Сидони и Лорик, он успокаивающе поднял руку:

– Бедная моя Альберта, ты все еще бредишь. Приедет доктор и сделает тебе укол. Дети, отведите мать на улицу Лаберж и уложите ее в постель.

– Нет, я не хочу никаких уколов и ложиться тоже не буду. Я возвращаюсь сюда, к себе, в свой дом, и я запрещаю тебе переступать его порог, Шамплен Клутье! Больше ты ко мне не прикоснешься, клянусь перед Господом Богом!

Сидони, ошеломленная и шокированная, разразилась рыданиями. Так же, как и отец, она открывала для себя другую Альберту – разрумянившуюся от гнева, с растрепанными волосами. Но худшее было впереди. Лорик за руку отвел мать в сарай – возможно, из желания избежать любопытства соседей. Шамплен, как обычно, пошел туда распрягать лошадь.

– Оставь меня, сынок!

Приказ матери прозвучал, словно удар плетью.

Лорик отступил назад и обнял Сидони за плечи. Они наблюдали за тем, как родители, стоя в двух метрах друг от друга, затеяли перебранку.

– Спрашиваю тебя еще раз, Шамплен, – кричала Альберта, направляя на мужа указательный палец. – Почему Эмма так боялась тебя? Я могу ответить за тебя: как только ты понял, что она любит танцевать, наряжаться и кокетничать, – ты стал угрожать ей, что один неверный шаг – и ты отрекаешься от нее. Своим ремнем ты постоянно отбивал у нее охоту к веселью. Но от кого же она унаследовала свой темперамент, от кого?

– Замолчи же, ты просто смешна, женщина, – хриплым голосом прорычал Шамплен. – Не стоит ворошить прошлое. Ведь мы с тобой, в сущности, хорошо ладили!

– Совсем не ладили, Шамплен Клутье, никогда! – возразила Альберта; она выглядела беззащитной в своей белой и легкой ночной сорочке, трепыхающейся на ветру. – Я не любила тебя, я любила другого, но у меня, бедной девочки, не было права на выбор. Ты этим пользовался, ты брал то, что хотел, но что тебе не принадлежало. Господь мне свидетель: часто в кошмарах мне снится та летняя ночь, ночь, когда ты взял меня силой, потому что был совершенно пьяный, а я не могла защититься. Ты притащил меня, ударил, бросил на пол. Я тщетно пыталась вырваться: мне это было не под силу. Хорошенько слушай, Сидони, как мужчина всего за несколько минут крадет честь порядочной девушки. А потом несчастная, снедаемая стыдом, навеки запятнанная, только и может, что плакать. Она говорит «прощай» милому парню, которого нежно любила, выходит замуж за мерзавца, который ее изнасиловал, а когда производит на свет дитя, ей не удается его полюбить, этот плод насилия, плод позора.

– Жасент… Не о ней ли ты говоришь, мама? – Лорик пришел в негодование.

– Да, я говорю о Жасент, которая росла в моем чреве, в то время как я задыхалась от ненависти.

Альберта заскрежетала зубами от холода и злости. Ошеломленный Шамплен молча потупил взор.

– Не стоило тебе выкладывать все это, – наконец проворчал он. – Какого черта нашим близнецам нужно знать об этой истории?

– Эмма была влюблена и носила в себе плод этой любви, – ответила супруга. – Но это не столь тяжкое преступление, как твое, Шамплен. Если бы она призналась тебе в своей ошибке, во имя справедливости ты должен был бы простить ее. Но ты бы не сделал этого: ты ведь считаешь себя важной персоной, достойной безмерного уважения! А ты всего лишь подлец, мерзавец! Ты убил ее своей жестокостью, а я – своей слабостью! Она знала, что я неспособна ее защитить.

Повисло долгое молчание. Лорик заметил, что буря успокоилась, что до них больше не доносится гул волн на озере. Сидони, прижимаясь к брату, тоже это отметила.

– Я думал, что искупил свою вину, – медленно проговорил Шамплен, по очереди окидывая всех взглядом. – Я ошибался. Черт, значит, недостаточно было того, что я женился на вашей матери, предоставил ей дом, белье и шерсть для пряжи.

– Нет, недостаточно, – отрезала Альберта. – А сейчас – уходи! Уходи, я тебе говорю!

– Куда ты, черт возьми, хочешь, чтобы я ушел? К твоему отцу? Я же не слепой! Старик Лавиолетт относится ко мне, как к паршивой собаке, потому что еще тогда узнал правду о нашем браке. Но, Альберта, меня мучили угрызения совести, и ты хорошо это знаешь! Ты говоришь о любви! Я любил тебя, и я все еще тебя люблю. Могу ли я, пока ты в таком состоянии, постелить себе в сарае соломенный тюфяк?

– Хорошо, можешь спать здесь, – уступила Альберта.

С этими словами она, полная достоинства, направилась к дому. Ее босые ноги, мокрые и испачканные грязью, вязли в пропитанной водой земле.

Сидони закрыла глаза, чтобы прогнать от себя образ матери: изменившейся, разгневанной, исполненной горечи. «А я так надеялась вечером утешить маму вкусным ужином, теплым и чистым домом! – думала она. – Боже мой, как она жила эти двадцать три года вместе с папой, как спала с ним в одной кровати, если настолько его ненавидела? То, что я только что видела и слышала, – неправда! Мама всегда была такой веселой! Казалось, она вполне довольна своей судьбой!»

Лорика удивила столь быстрая капитуляция отца, побежденного своей миниатюрной супругой, едва достававшей ему до подбородка. Он вспомнил легенду о Давиде и великане Голиафе, которую им рассказывали на занятиях катехизисом. «Колосс, в голову которому кинули небольшой камешек, повержен, он больше не способен навредить! Никто никогда не осмеливался дать папе отпор, ни в округе, ни дома. Только Жасент».

Ривербенд, дом Пьера Дебьена, тот же день, после обеда

Северо-восточный ветер дошел и до Ривербенда, но не успела паника, вызванная жуткими порывами ветра, начаться, как буря, к большому облегчению населения, затихла. Пьер был спокоен. Он аккуратно складывал в чемодан свои вещи, в то время как Дави огорченно наблюдал за другом.

– Значит, ты переезжаешь? Так жаль, что я больше не буду видеть тебя с утра и до вечера… и не смогу неожиданно нагрянуть к тебе, чтобы пропустить с тобой по стаканчику! – сетовал Дави.

Он облокотился о подоконник, его рыжая шевелюра была взъерошена.

– И все же бросать работу, не подумав как следует, – такое нечасто встретишь, – добавил он. – Могу сказать тебе, что парни с бумажной фабрики шушукались за твоей спиной.

– Что ж, если им так нравится болтать… К тому же, по-моему, на мое место довольно быстро поставили Потвена. Он давно мечтал поиграть в бригадира. Я осчастливил человека!

– А когда ты съедешь с квартиры?

– Сначала отвезу в Сен-Фелисьен все самое необходимое. Я хотел поселиться в доме у дедушки, в Сен-Методе, но оттуда идут тревожные слухи… говорят, вода подмыла некоторые здания. То, что там происходило, ужасно. Прибывшим на помощь матросам приходилось спасать целые семьи, перебравшиеся жить на чердаки. Я прочитал об этом в Le Progrés du Saguenay.

Пьер застегнул большой фетровый чемодан и проверил содержимое своего ящика. Он бросил дружеский взгляд на Дави, который в этот момент прикуривал американскую сигарету.

– Ты живешь с родителями. Если встретишь симпатичную девушку по своему вкусу, то сможешь снять здесь помещение.

– Хотелось бы, чтобы она была похожа на Сидони, твою будущую свояченицу. Я очень доволен, что моя лодка послужила вашему с Жасент примирению.

Дави имел право знать о постигшем парочку кораблекрушении. Пьеру удалось, не вдаваясь в подробности, поведать другу о сокровенных моментах их с Жасент общения, любовного примирения, которое привело их к намерению пожениться.

– В общем, между вами большая любовь, – мечтательно вздохнул Дави. – Хотел бы и я однажды познать такую…

– Осторожно: это может причинить боль, даже если это того стоит. Может, вместо того чтобы болтать, погрузим вещи в машину? Этим вечером я везу Жасент в Сен-Прим. Я так сочувствую ей! Ее родители, сестра и брат так скорбят! А вот я часто злюсь на себя – мне кажется, что я недостаточно печалюсь об Эмме. Когда я думаю об этом по ночам – мне хочется плакать. Я даже молюсь за нее, и все же…

– Все же что?

– У меня странное ощущение: словно это Эмма примирила нас с Жасент, указав мне верный путь. Последние два года я втайне избегал поездок в Роберваль, Сен-Прим и даже Сен-Фелисьен. Потом все закрутилось, как в калейдоскопе. Я увиделся с единственной женщиной, которую любил и люблю. Я встретился со своим старым другом Лориком и смог позаботиться о дедушке Боромее.

Характерный шум автомобильного двигателя резко оборвал разговор приятелей. Дави посмотрел в окно.

– К тебе гости! – усмехнулся он. – Сливки общества!

Заинтригованный, Пьер поспешно вышел на улицу. Он узнал машину Валласа Ганье, Rover Light Six с блестящим металлическим кузовом. Из машины вышел Валлас, за ним – седоволосый мужчина лет пятидесяти с надменно торчащими усами – Люсьен Ганье. Эльфин осталась сидеть на заднем сиденье.

– Пьер Дебьен, полагаю? – спросил мужчина. – Мне необходимо с вами поговорить.

– Слушаю вас! – ответил Пьер, приближаясь к собеседнику.

Так случилось, что к первой встрече с отцом молодой женщины Пьер оказался небритым; он был одет в холщовые охотничьи брюки и полинявшую клетчатую рубашку. Контраст с Люсьеном и Валласом был разительным: на обоих мужчинах были безупречные городские костюмы и накрахмаленные рубашки с галстуками, а на головах красовались черные фетровые шляпы.

– Эльфин решительно неразборчива! – брезгливо пробурчал Люсьен. – Я буду краток, Дебьен. От такого человека, как вы, не стоит ожидать хороших манер или хоть грамма воспитанности, но обесчестить мою единственную дочь, после того как пообещали жениться на ней, – в этом вы зашли слишком далеко.

– Я никогда не обещал Эльфин жениться на ней, – сухо отрезал Пьер.

– Еще назовите ее лгуньей! – громыхнул Люсьен Ганье. – Бедное дитя снедают стыд и печаль, а вы так бесцеремонно уперлись в меня взглядом! Тут нечем гордиться. Если вам угодно знать, мы с супругой были очень обеспокоены, когда Эльфин заявила, что выходит замуж за бригадира из Ривербенда. Несмотря ни на что, мы готовы были с вами встретиться, потому что для нас важно только счастье нашей дочери.

Мужчина казался искренним. Пьер без труда представил, какую комедию довелось разыграть его бывшей любовнице, чтобы спровоцировать отцовский гнев и возмущение. Он чувствовал себя загнанным в ловушку, голова у него пошла кругом. Отдавая себе отчет в своих пороках, но тем не менее будучи честным человеком, Пьер признавал свою вину. «Шамплен Клутье мог бы сказать мне те же слова, если б узнал, что я спал с Эммой, но, конечно, тон его был бы другим», – подумал он.

– Мне жаль, мсье, – громко сказал он. – Мне понятна печаль Эльфин – она говорила, что любит меня. Что же касается меня, то я любил ее недостаточно сильно, для того чтобы у меня возникла мысль сделать ее своей женой.

– Но достаточно сильно, что уложить ее в постель, да, мерзавец? – прогремел Ганье, со всей силы влепив Пьеру пощечину.

– Отец, подожди, не надо так! – воскликнул Валлас, который до этого времени не раскрывал рта.

– А ты не вмешивайся! Я доверил тебе сестру, но ты следишь за ней не лучше дяди Освальда! И что в результате: по возвращении из Квебека я нахожу свою дочь в отчаянии и узнаю, что над ней поглумился какой-то дешевый обольститель! Но вы пожалеете об этом, Дебьен. У меня есть связи, директор бумажной фабрики – мой друг. Вас уволят, и я все сделаю, чтобы в будущем вы не смогли найти работу.

С этими словами он указательным пальцем ткнул в грудь неподвижно стоящего и невозмутимого Пьера:

– Я молю Бога, чтобы он избавил нас от большего позора. Вы понимаете, что я хочу сказать? Позора, который заставил бы вас сполна искупить свою вину!

Дави следил за этой сценой из открытого окна. В тот момент, когда Ганье ударил Пьера, он едва сдержал крик возмущения. Теперь же он ждал хлесткого ответа своего друга, невозмутимость которого его несколько разочаровывала.

– Я буду молиться о том же, мсье, – наконец ответил Пьер. – Я не держу на вас зла, вы защищаете свою дочь, с которой я обошелся недостойно, в чем сознаюсь. Но я хотел бы восстановить правдивую картину. Я никогда не обещал ей ни женитьбы, ни венчания. Это была ее инициатива. Ваши деньги, ваши вложения в компании, которые в последнее время привели к настоящей катастрофе, – все это меня не интересует. Что же касается моей работы – то пусть это вас не беспокоит, я как раз только что уволился и возвращаюсь домой, в Сен-Фелисьен. Работать я буду, помогая бедным людям, которые лишились своих домов и не имеют возможности переехать, спасая то, что еще может быть спасено: огороды, сеновалы, скот… От Эльфин я знаю, как вы стремитесь к тому, чтобы экономика региона развивалась и какой вклад в это вы внесли благодаря своим чертовым деньгам. Я не из вашего круга, это правда, и, поверьте, очень этому рад, мсье Ганье.

Сидя в машине, Эльфин в волнении покусывала свой шелковый шарф. Она разрывалась между неистовой жаждой мести и желанием подбежать к Пьеру и попросить у него прощения. Интуитивно осознавая, что этот мужчина навсегда для нее потерян, она странным образом все еще находилась во власти его редкостной и чарующей красоты, его непреодолимого обаяния. Однако он достанется Жасент Клутье: это она будет целовать его теплые, нежные и сладострастные губы, это она будет ласкать его крепкую спину, его упругие бедра. «Почему она, почему?» – злилась Эльфин, и у нее на глаза наворачивались слезы.

Обескураженный словами Пьера, Люсьен открыл дверцу автомобиля – он хотел поскорее покинуть это место.

– Я рад, что моя дочь вырвалась из ваших когтей, – бросил он напоследок уже менее решительно. – Валлас, садись за руль, я сяду рядом с твоей сестрой.

Дави воспользовался моментом и, выбежав на улицу, отвесил Пьеру дружеский тумак, в то время как сам Пьер не сводил удивленного взгляда с Валласа. Последний сделал поистине странный жест: он подошел к своему сопернику и протянул ему руку.

– Без обид, Дебьен! Я узнал, что вы снова завоевали сердце Жасент. Сделайте ее счастливой, она этого заслуживает, – прошептал он.

– Этого я и добиваюсь, не беспокойтесь.

Валлас круто развернулся, сел за руль, хлопнув дверцей. Роскошное авто тронулось с места.

– Скатертью дорога! – проворчал Дави. – А ты славно заставил этого старого ряженого замолчать! Я восхищен тобой – ты умеешь толково говорить! Я-то думал, ты сразу же наградишь его ответной пощечиной.

– Такое мне даже в голову не пришло. И потом, если бы у меня была дочь, а какой-то парень повел бы себя с ней так, как это сделал я с Эммой и Эльфин, он получил бы у меня не пощечину, а увесистый хук с правой. Ладно, за дело! Мне не терпится приехать в Роберваль и увидеться с Жасент. Она дает мне второй шанс, я не должен его упустить. Я знаю, что она нравилась Валласу Ганье и что он уже начинал ее обхаживать.

– По сравнению с тобой он – хорошая партия! – пошутил Дави, лукаво подмигнув Пьеру.

– Попридержи язык, дружище! За работу!

Роберваль, улица Марку, тот же день, пять часов вечера

Жасент двигалась по направлению к улице Марку.

Она окончательно ушла из больницы. На сердце у нее было тяжело, оттого что ей пришлось бросить своих пациентов: детей, больных туберкулезом, неимущих, пожилых одиноких женщин, таких как Мария Тессье и Жермен Бушар. Она уносила свой медицинский халат, шапочку и зарплату за май. Если бы матушка-настоятельница не уволила ее, Жасент подождала бы до конца июля, чтобы уйти самой, а после – обустроила бы свой кабинет в Сен-Приме.

«Предоставить все воле случая, отдаться в руки судьбы – это, в сущности, не так уж и плохо», – думала она. Со смиренной улыбкой на губах она сравнила себя с веточкой, гонимой волнами озера, этого огромного неукротимого озера, глухой рокот которого убаюкивал ее в детстве. Зимой оно, превращаясь в гигантский каток с покрытой инеем растительностью по берегам, становилось прекрасным местом для игр.

– Это был последний приступ безумия этой весны, – сказала послушница, подавая Жасент чашку чая с ломтиком хлеба, намазанным слоем темно-сиреневого и блестящего черничного варенья, которое монахини заготавливали каждое лето.

За бурей последовало глубокое спокойствие, но оно относилось только к небу и присмиревшему озеру. Теперь нужно было устранять поломки: ремонтировать крытый проход больницы, веранду, пристройки, кровлю, привести в порядок сад, в котором пропадали молодые побеги, погребенные под толщей воды вместе с надеждой на хорошее лето. Некоторые улицы до сих пор были затоплены, деревянные тротуары – повреждены, ограды – повалены. Такую же удручающую картину можно было встретить повсюду в городе. Стая чаек кружила над берегом в поисках отбросов.

«Интересно, на какой прием я могу рассчитывать в Сен-Приме», – переживала Жасент, переступая через толстенный брус на углу бульвара Сен-Жозеф.

Она решила не торопить события. Она всегда может положиться на Матильду с ее мрачным проницательным взглядом, с ее ворчливостью и одновременно теплотой, с приятными ароматами, разносящимися по ее кухне, так же, как и рассчитывать на безграничную привязанность дедушки Фердинанда и на понимание Лорика. Наверное, Сидони тоже будет рада увидеться с сестрой, несмотря на то что у них возникли разногласия по поводу Эмминого дневника.

Словно для того, чтобы вселить в Жасент надежду, тучи рассеялись, уступая место лучам солнца. Казалось, пейзаж оживился и заиграл красками. Растроганная этим зрелищем, юная медсестра любовалась растущим за оградой хилым кустиком, бледно-желтые цветы которого внезапно озарило солнце.

– Ну наконец солнце! – прокричала ей одна из соседок, выглядывая из окна со щеткой для уборки пыли в руке. – Кажется, худшее уже позади.

– Надеюсь, вы правы, – согласилась Жасент.

– И все же со всей этой водой была настоящая катастрофа. Мой сын, он приехал из Сен-Симеона, рассказал мне, что там разрушены два дома, а четыре шлюза поломаны, вместе с подпорками моста Дюфур. Боже милостивый, починка обойдется так дорого! До свидания, мадемуазель!

– Я не знаю, когда мы с вами снова увидимся. Я уезжаю, возвращаюсь к себе, в Сен-Прим.

– Что же так? Как жаль!

Жасент уклончиво пожала плечами и улыбнулась на прощание домохозяйке. Мысль о далеком будущем, когда она, как и эта соседка, будет жить с Пьером в их собственном доме, отозвалась в ее душе радостным трепетом. «По утрам я буду готовить ему яичницу с беконом; по всей кухне будет разноситься приятный аромат. У нас будет ребенок, летом он будет играть под сенью яблони, а я буду расстилать ему покрывало! Маленький мальчик, нет, девочка или оба! – принялась мечтать Жасент. – Еще мы заведем собаку, черно-белую!»

С такими радужными мыслями Жасент добралась до своего дома. Ее жизнь принимала совсем неожиданный для нее оборот, и нельзя сказать, что он ей не нравился. Трагическая смерть Эммы ассоциировалась у нее теперь с внезапно налетевшим ураганом, который полностью разрушил привычную жизнь. Тем же вечером ей предстояло узнать, что этот же губительный ураган сорвал маски с членов ее семьи.

Сен-Прим, ферма Клутье, тот же день, вечер

Сидони следила за тем, как варится суп из желтого горошка – любимое блюдо Лорика. Из стоящей на печке чугунной эмалированной кастрюли исходил приятный аромат – смесь тимьяна, сельдерея и лука. В печи потрескивал огонь. Ощущение этого тепла, сражающегося с чрезмерной влажностью, возвращало Сидони в повседневность.

– Так хорошо оказаться дома, правда, мама? – спросила она, бросая тревожный взгляд на сидящую за столом Альберту.

– Твой дедушка, должно быть, сейчас чувствует себя таким одиноким! – ответила мать.

– Я зашла к нему по дороге из универсама. Дедуля сказал, что ужинает у соседей, французов. Они действительно очень славные люди. Мама, как думаешь: может, лучше зажарить мясо целым куском, вместо того чтобы порезать его на кусочки и поставить вариться с горохом?

– Сидони, хватит лукавить! Спасибо тебе за все твои усилия. Ты помыла полы во всем доме, принесла и украсила дом лилиями, но ты же прекрасно видишь, как обстоят дела!

Альберта перебирала четки; бусинки цвета слоновой кости резко контрастировали с темным деревом стола. На ней было черное платье, волосы были уложены в пучок на затылке.

– Наша семья распалась под натиском сокрушительной бури, гораздо худшей, чем все природные ураганы. Эмма покоится на кладбище. Вы с Лориком узнали правду о вашем отце и о нашем с ним браке. Жасент дорого заплатила за то, при каких обстоятельствах появилась на свет. Не будет больше ни торжественных семейных ужинов, ни песен в праздничные дни.

Сидони вытерла руки, накрыла кастрюлю крышкой и присела напротив матери. Она чувствовала себя достаточно взрослой для того, чтобы серьезно поговорить о постигшей их катастрофе.

– Мама, будь откровенной. Если ты так ненавидела папу, то зачем все это время жила с ним, спала с ним в одной постели? Как появились на свет брат, я, Эмма и те малыши, которых ты потеряла, едва они родились?

– Все дело в смирении, Сидони, и в принятии судьбы. Шамплен любил меня: в этом я никогда не сомневалась. Он часто молил меня о прощении. И я терпела его. Так было в первые годы нашего брака. С течением времени он все больше стал проявлять жестокость, и я начала его бояться. Его злоба была направлена не на меня – на вас. Боже мой, с того дня, когда он ударил Жасент и она рассекла себе лоб, у меня появилась мечта уехать с вами, с моими детьми, как можно дальше от гнева этого человека.

– Но сегодня он не осмелился ожесточиться против тебя, несмотря на все то, что ты ему сказала!

– Ему было стыдно, очень стыдно! Я вывела его на чистую воду у вас на глазах. Я уничтожила взлелеянный им образ добропорядочного человека, которого ни в чем нельзя упрекнуть.

По щекам Альберты текли слезы. Сидони вынула из кармана своего передника носовой платок и вытерла их.

– Ты вела себя очень храбро, мама! Умоляю тебя: возможно, нам и нужно лукавить, чтобы стойко держаться вместе, продолжая жить дальше. Будет ненормально, если папа годами станет ютиться в сарае. Лорик, конечно, отнес ему раскладушку и спиртовку, но что скажут люди? Что скажет кюре?

– Я подумаю об этом, доченька. Ты права: нужно соблюсти внешние приличия… Если бы ты ночевала в своей мастерской, я могла бы занять твою комнату. Но позже, не сегодня и не завтра.

– Послушай! По дороге едет машина! – вскрикнула Сидони, вскакивая со стула. – Господи, эти люди увязнут! Вода спала, но повсюду столько грязи!

Она выглянула в окно. Как она и предполагала, автомобиль остановился примерно в тридцати метрах от фермы, и задние колеса, погрязнув в пористой почве, буксовали. Из черной машины вышла какая-то женщина, следом за ней показался водитель.

– Это Жасент и Пьер Дебьен. Мама, что мы ей скажем? Как объяснить, почему папа не вправе заходить к нам в дом?

– Иди к ней! Не бойся, Сидони.

Тем временем Лорик уже бросился на помощь Пьеру. Изучив ситуацию с фордом друга, он воскликнул:

– Садись за руль, я тебя подтолкну. Отойди, Жасент, а то запачкаешь юбку.

– Лучше я позову папу, он, наверное, где-то здесь, – предположила Жасент.

– Нет, не стоит его беспокоить, – отрезал брат с излишней поспешностью. – Подожди нас возле сарая. Тебе стоило нас предупредить о приезде!

– Я не смогла: телефонные линии еще не починили. К тому же я вам говорила, что приеду в воскресенье…

Жасент вошла во двор фермы, успокоенная тем, что увидела, как приветливо светятся окна, а из трубы поднимается струйка дыма. Вышла Сидони, в сером платье и синем переднике; ее волосы были заплетены в косичку. Она сбежала по скользким ступенькам, бросилась к сестре и порывисто ее обняла.

– Как мне тебя не хватало, Жасент. Я так рада, что ты здесь! – прошептала она ей на ухо. – Я должна тебя предупредить: мама нашла Эммино письмо. Я уж подумала, что она окончательно утратит рассудок, но нет. Она была так разъярена, она ужасно разозлилась на папу. И запретила ему переступать порог дома. Он проведет вечер и ночь в сарае.

– Ты не шутишь?

– Нет. Мне пришлось рассказать маме все, что знала.

– Мне стало легче, оттого что она наконец в курсе. Так будет лучше. Боже, как она, наверное, страдает! Мне не терпится ее поцеловать. Сидо, я уволилась из больницы. В Сен-Прим, домой, я вернулась насовсем. Идем, я все расскажу тебе вечером, не сейчас. Как думаешь: я могу пригласить Пьера на ужин, несмотря на то что произошло с папой?

Сидони удивилась, однако, очарованная прекрасным лицом и нежным взглядом голубых глаз старшей сестры, уступила.

– Конечно! Есть гороховый суп. И все-таки предупреди его, скажи, что родители серьезно поссорились.

* * *

Альберта встретила Пьера очень тепло. В ее глазах он все еще был подростком, который остался без матери. Она всегда хранила для него кусочек пирога на случай, если он зайдет в гости. Ободренный присутствием лучшего друга, Лорик забыл, что он должен присматривать за отцом, покорность и подавленность которого его тревожили. Однако Сидони, разделяющая опасения брата, три раза отправлялась в сарай, под предлогом того чтобы отнести отцу миску супа, хлеб и пуховое одеяло.

– Не бойся, дочка, – сказал ей Шамплен, вытягиваясь на своей импровизированной постели. – Я не собираюсь вешаться. В семье не будет двух самоубийств. Альберта молчала на протяжении двадцати трех лет; у нее есть право на месть. Завтра я приведу наших овец – скоро время их стричь. Я на своей земле, и неважно, где я сплю.

Сидони поцеловала отца в лоб. Она не могла выказать по отношению к нему холодность или презрение. От самого рождения до этого жуткого мая 1928 года этот человек оберегал ее от всех неприятностей.

Было уже полдесятого, когда Пьер откланялся. Жасент проводила его до машины. Оба подняли головы к темно-голубому небу, усеянному звездами.

– Как красиво! – воскликнула Жасент в восхищении. – Почти нет туч. Смотри: там, на востоке, только что взошла луна. Завтра она будет полной. Неудивительно, что поднялся северо-западный ветер и прогнал плохую погоду! Словно перевернулась страница.

Вместо ответа Пьер обнял ее и поцеловал в губы, прежде чем тихо произнести:

– Я сдержу свое обещание: я отвезу тебя в Сен-Жером, как только ты пожелаешь. Можешь писать моему отцу, в Сен-Фелисьен.

– Спасибо. У меня нет выбора: я должна понять, что произошло. Иначе я никогда не осмелюсь быть счастливой, по-настоящему счастливой.

По пути из Роберваля на ферму Жасент рассказала Пьеру о горничной доктора Мюррея, конфиденциальные признания которой подтверждали ее подозрения насчет доктора. Пьер в свою очередь рассказал Жасент о непрошеном визите Люсьена Ганье, надеясь доказать ей, что блондинка Эльфин окончательно ушла из его жизни.

После отъезда Пьера в доме Клутье начался довольно необычный вечер, сопровождаемый потрескиванием поленьев в печке и разговорами полушепотом. Спать никто не ложился. Лица у всех были бледными из-за огромного напряжения, вызванного каждым сказанным словом или малейшим откровением.

Альберта стойко выслушала рассказ Жасент. Одни слова приводили мать в трепет, другие вызывали негодование. Временами она подносила руку к сердцу, словно для того, чтобы защитить и успокоить его. Сидони и Лорик испытывали те же чувства, особенно когда рассказ Жасент дошел до истории с красивым доктором из Сен-Жерома. Никто из них и не подумал подсчитать, сколько раз за этот вечер в комнате прозвучало Эммино имя, однако постепенно покойная словно заняла свое место за семейным столом. Ее очаровательное личико постоянно стояло перед глазами всех членов семьи Клутье, а ее звонкий смех и тоненький голосок эхом отдавались у них в ушах. Они больше не воспринимали ее как погребенное тело, как узницу своего гроба: она превратилась для них в возвышенный образ, душа которого резвилась на воде озера и в тени двора.

– Это я виновата, в первую очередь вина на мне, – заявила Сидони, после того как часы на колокольне Сен-Прима пробили полночь. – Мама, я хотела уберечь тебя от тревог и печалей, поэтому скрывала от тебя все Эммины выходки. Она с пятнадцати лет не выносила, когда в чем-то ограничивали ее свободу. Я устраивала все так, чтобы она могла потихоньку ходить на танцы или встречаться в деревне с понравившимся парнем.

– Я не была слепой, – призналась Альберта. – Я догадывалась о том, что моя славная бабочка не боялась обжечь себе крылышки. На мне тоже лежит вина, Сидони. Я закрыла глаза на ее непослушание, жажду развлечений и удовольствий… возможно, потому что мое детство и юность были слишком печальными…

В это мгновение Жасент почувствовала на себе неотрывный взгляд матери, полный сожаления и угрызений совести. Она редко удостаивалась такого взгляда, поэтому от него ее проняла внутренняя дрожь.

– Дай мне руку, детка, дорогая, – вздохнула Альберта. – Ты оказалась достаточно смелой, достаточно решительной в своем стремлении узнать правду о смерти Эммы. Сегодня я вскрыла наконец тот нарыв, который причинял мне столько боли и который не давал мне доказать тебе свою материнскую любовь. Теперь все кончено, наконец у меня открылись глаза, моя красавица Жасент, и теперь я смогу искренне дарить тебе свою любовь и ласку. Хорошо, что ты приехала в Сен-Прим и продолжишь работать здесь. Я очень этому рада.

– Но, мама, почему ты так говоришь?

– Сидони и Лорик понимают меня. Ты должна принять то, что я сейчас тебе расскажу, принять и не страдать от этого. Мы и так достаточно настрадались. Деточка, я взвалила на тебя ношу, которую ты не должна была нести.

Дрожа и заливаясь слезами, Альберта поведала старшей дочери постыдный секрет ее рождения, но рассказ ее был довольно сдержан, без бурных эмоций и горестных рыданий.

– Ах! Так вот в чем дело! – просто сказала девушка, когда мать закончила.

Настало длительное молчание; их пальцы переплелись в выражении взаимопонимания их общих тревог.

– Больше всего мне жаль тебя, – добавила Жасент. – Мама, тебе стоило рассказать мне об этом гораздо раньше. Я часто задавалась вопросом, что со мной не так, почему меня наказывают и отчитывают чаще, чем брата и сестер. Папа повел себя очень плохо, с этим я согласна, но ты должна была сопротивляться, пожаловаться его или своим родителям! Почему ты подчинилась нелепым условностям?

– Возможно, я считала себя виноватой в том, что у меня было новое платье, что я смеялась громче и танцевала больше других девушек, – призналась мать. – К тому же, хоть и против своей воли, я предала мужчину, которого мечтала видеть своим женихом. Я чувствовала себя запятнанной, недостойной его. И предпочла выйти замуж за Шамплена.

– Бедная моя мама, это ужасно! – воскликнула Сидони.

– Тебе не стоило приносить себя в жертву! – согласился Лорик. – А я так уважал отца! Сегодня он упал со своего пьедестала.

В католической семье, где скромность не позволяла откровенничать, редко можно было услышать подобного рода признания. Но у Жасент на душе стало легче – ей претило повиновение законам нравственности, которые часто оказывались лицемерными. Она единственная из семьи жила далеко от Сен-Прима, и годы обучения на медсестру вовлекли ее в суматоху большого города – Монреаля, где ей волей судьбы пришлось столкнуться с человеческой бедностью и людьми всех существующих социальных классов. Тому периоду она была обязана широтой своих взглядов и способностью современно мыслить.

– Тебе следовало бы простить папу, если сможешь, – сказала Жасент ко всеобщему изумлению, – несмотря на то что его тогдашнее поведение вызывает в тебе, как и во мне, негодование. Благодаря его упорному труду никто из нас никогда не ощущал недостатка в чем-либо. Все эти годы он был твоим спутником. И если он заставил нас пообещать скрыть от тебя самоубийство Эммы, то наверняка лишь с целью пощадить тебя, чтобы ты сохранила в сердце совершенный образ нашей сестренки.

– Дело точно в этом, мама, – поддержала ее Сидони. – И мы втроем были с ним согласны.

– Вы ошибаетесь, дети мои, – твердо сказала Альберта. – Шамплен нашел в гибели Эммы возможность заявить виновникам наводнений о своем неприятии их политики. Суицид по причине стыда или любовного разочарования не вызвал бы у прессы особого интереса. Позавчера в кафе ваш отец встретился с журналистом из Квебека. Он предоставил ему фотографию Эммы, а также выплеснул на него всю свою обиду, всю боль, оттого что свою драгоценную землю он видит опустошенной наводнениями. Он думает только об этом – о том, что не сможет засеять поля, что луга дадут меньше сена. Господи, почему Эмма не пришла поговорить со мной, только со мной одной? Я смогла бы ей так или иначе помочь. Она была бы жива. Господи, святая Дева Мария, сделайте чудо, верните мне мой цветочек, мой лучик солнца!

На глазах у притихших детей мать резко поднялась и в молитвенном жесте сложила руки у губ. Она вздрагивала от рыданий, в позе античной плакальщицы прислонившись лбом к висящему на стене распятию.

– Давайте ложиться, – сказал Лорик. – Мне завтра рано вставать. Мама, пойдем наверх. Как бы там ни было, это несчастье чему-то нас научило. В нашей семье нет больше места ни секретам, ни лжи.

Жасент, измученная наплывом эмоций, опустила голову под выразительным взглядом Сидони. Брат ошибался: он, как и родители, не знал о том, что на протяжении нескольких месяцев Пьер был близок с Эммой.

«Пьер, которого я люблю всем своим существом, Пьер, который станет моим мужем! Боже, будь милостив, прости меня, прости!» Полуприкрыв веки, Жасент с упоением молилась про себя. Сидони понимающе погладила Жасент по волосам и щеке.

– Никому не нужно об этом знать, – прошептала она ей на ухо. – Возможно, вчера я подумала бы по-другому, но ты имеешь право на счастье, Жасент, и твое счастье – Пьер. Я видела, как он на тебя смотрит. Ты – единственная женщина, которая имеет для него значение.

– Сидо, дорогая, спасибо тебе, спасибо! Благодаря тебе меня больше ничто не страшит.

Сен-Прим, ферма Клутье, воскресенье, 3 июня, 1928, утро

Было шесть часов утра. Пурпурно-золотой огненный шар отражался в спокойных водах озера. Бледно-голубое небо было усеяно лиловыми тучами, окаймленными ослепительным светом.

Альберта и ее дочери любовались роскошным рассветом, подаренным прекрасным весенним утром. На крыше курятника пел соседский петух; со стороны деревни лаяли собаки. Вскоре в ответ на этот хорошо знакомый им концерт послышались блеяние и стук крошечных копыт по дороге.

Отара Клутье возвращалась домой. Впереди всех, позвякивая цепочкой с бубенцами, семенил баран. За ним поспевали овцы, тоненько повизгивающие ягнята и родившиеся в прошлом году барашки. Свежий воздух был пропитан резким запахом их шерстного пота. Старый Звонок издал радостное ржание, словно обрадовавшись возвращению своих товарищей. Привычная жизнь вступала в свои права. При теплой солнечной погоде трава отрастет, а деревья вновь наденут летнюю листву.

– Мама, не плачь, – взмолилась Сидони. – Время залечит наши раны. Смотри, Лорик машет нам!

Мать помахала сыну в ответ. Однако она не сводила взгляда с высокого силуэта супруга, шедшего за отарой с низко опущенной головой, словно кающийся грешник. Глухая ненависть, которую она старательно культивировала в себе со времени их вынужденной женитьбы, ушла куда-то вглубь, ослабленная проведенной в молитвах ночью и приносящими освобождение слезами.

Альберта знала, что однажды Жасент выйдет замуж за Пьера Дебьена, что пара подарит ей внуков, которых она будет любить. Когда Лорик и Сидони в свою очередь найдут свою судьбу, им удастся разорвать ту особую связь, которая бывает только у близнецов, и тогда другие внуки, не менее любимые, будут резвиться во дворе фермы и на ближайшем пляже. Шамплен поступил низко, но все потому, что, сгорая от желания, сходил с ума от любви к ней. Мужчина, которого она хотела видеть своим мужем, погиб в Вердене, добровольно участвуя в ужасной мировой войне, которая закончилась десятью годами ранее.

– Жасент, – вздохнула Альберта, – пойди к отцу, скажи ему, чтобы приходил к нам пить кофе. Ты права: зачем выгонять из дома верного спутника жизни?

Дочь сразу же побежала к отцу. Она думала о том, что злобный монстр из древних легенд уже уснул на дне большого озера и что теперь он на многие десятилетия оставит в покое несчастных людей, обитающих на берегах его владений.

Сен-Прим, заброшенный дом, тот же день, после обеда

Сидони с Жасент критично рассматривали заброшенное обветшалое строение, возвышающееся между ухоженным жилищем Дрюжонов и домом их дедушки. Вдоль забора, находящегося в плачевном состоянии, со стороны дома росли кусты шиповника.

– В тот день, когда мне в голову пришла эта идея, я не решилась одна сюда зайти, – объяснила Сидони. – Но вдвоем мы можем это сделать. Никто нас не осудит.

– Если мы решим его снять, то в первую очередь нам нужно найти хозяина, – ответила ей сестра. – Сидо, не злись, но я считаю, что мама нуждается в том, чтобы мы несколько месяцев пожили с ней под одной крышей.

– Но ведь ты решила устроиться медсестрой в Сен-Приме из-за смерти Эммы! Мы будем недалеко от дома. Ничто не мешает нам ужинать на ферме и оставаться там на ночь после того, как день мы проведем здесь.

– Ты кое о чем забываешь. Люди, которым понадобятся мои услуги, должны привыкнуть к тому, что я нахожусь в одном и том же месте, днем и ночью. Они будут недовольны, если им придется идти на ферму, особенно посреди зимы. Ладно, пойдем.

Сестры пересекли сад и устремились к покрытому широким навесом крыльцу типичной в их регионе постройки. Открыв дверь, Сидони первой направилась к широкой прихожей. На полу лежали слой пыли и обрывки палой листвы. В расположении комнат не было ничего оригинального. По правую от сестер сторону – большая кухня, которая, должно быть, служила и столовой; по левую – столь же просторная гостиная. В спертом воздухе отдавало влагой и плесенью.

– Здесь сохранилась мебель, – удивленно прошептала Жасент. – Если привести тут все в порядок и проветривать помещение в течение недели, мы могли бы очень скоро здесь обосноваться. У нас будет достаточно места.

– Да, из гостиной я сделала бы ателье. Там уже висит большое зеркало, которое прекрасно послужит для примерок.

– А меня вполне устроит кухня. Я установлю ширму, чтобы отгородить смотровой стол. Но я бы перекрасила здесь все в белый и желтый цвета.

У сестер оставалось довольно смутное воспоминание о тех, кто здесь жил, еще с того времени, как они занимались в школе при женской обители Сен-Прима. Альберта запрещала им шататься по деревне: что по пути в школу, что обратно. Четверо детей Клутье навещали бабушку с дедушкой только по воскресеньям, после мессы. Дети ужинали на улице Лаберж, и их гораздо больше интересовал торт со сливочным кремом, чем соседи.

– А теперь давай поднимемся! – воскликнула Сидони, обрадованная тем, что Жасент воодушевилась ее идеей.

Они обошли четыре комнаты, где были оставлены детские кроватки с решетками, шкафы и комоды с мраморной поверхностью. На окнах висели изорванные в клочья остатки посеревших штор. Часть лестничной площадки занимал туалет.

Не в силах устоять перед любопытством, сестры направились на чердак, к которому вела узкая крутая лестница. Маленькое окошко оставалось открытым, и пол, столь же грязный, как и на первом этаже, был весь пропитан водой.

– Отсюда открывается хороший вид на озеро и нашу ферму, а еще на ферму Тибо, – заметила Жасент.

– Да, забираясь сюда, мы могли бы руками приветствовать маму, когда она будет выходить на крыльцо, – согласилась Сидони. – Так что ты об этом думаешь, сестренка?

– Это место идеально подходит! Пойдем, нужно расспросить дедушку. Он наверняка знает, к кому нам следует обратиться.

Глава 11

Теодор Мюррей

Сен-Прим, улица Лаберж, воскресенье, 3 июня, 1928, утро

На столе в кухне дымился чайник. Фердинанд Лавиолетт сам захотел расставить три чашки, розовую стеклянную сахарницу и коробку с печеньем.

– Вы молодцы, что пришли меня навестить, – радовался старик, по очереди разглядывая своих внучек.

– Теперь, когда мы вернулись на ферму, ты будешь чувствовать себя таким одиноким! – посочувствовала Сидони.

– Я привык, детка. Дом кажется мне печальным, но это для меня не в новинку. Мы с вашей бабушкой были здесь очень счастливы! Я ни к чему не притронулся; оставил все ее вещи, так что меня не покидает ощущение, что она все еще здесь. К тому же у меня хорошие соседи. Теперь я обращаюсь к ним по именам: они настояли на этом сегодня утром. Франк одолжил мне прошлогодние французские журналы с кроссвордами. Если бы вы знали, как это занимает мои мысли… Когда я ищу ответы, я меньше думаю о нашей Эмме. Наконец ты вернулась, Жасент! Я удивился, когда сегодня утром Лорик сообщил мне эту новость. Еще он рассказал, что ты бросила свою работу в больнице Роберваля. Знаешь, мне кажется, что это не совсем правильное решение! Я думал, ты повременишь с этим.

– Мне необходимо было что-то изменить, дедушка, – ответила Жасент. – Было сложно там оставаться, вдали от всех вас. Матушка-настоятельница это поняла. Меня быстро заменят. Это случилось всего лишь чуть раньше, чем я предполагала. По этому случаю я думала встретиться завтра с мэром, ведь он мог бы предложить мне какое-то помещение, но у нас с Сидони возникла идея снять соседний домик.

Фердинанд с недовольным видом насупил брови. Он безмолвно наливал чай. Руки его задрожали.

– Что с тобой, дедушка? – обеспокоенно спросила Сидони.

– Я надеялся поговорить с вами обеими о другом, о том, что меня волнует… вот что со мной, – пробурчал он. – Не стоило бы забывать о смерти вашей сестры. Я говорил об этом соседям: в этой истории что-то неладно. Моего мнения никто не спросил. Но вам я сейчас его выскажу.

– Мы тебя слушаем, – сказала Жасент – решительный вид деда встревожил ее.

Они с сестрой вздрогнули от неожиданности, когда Фердинанд вдруг резко ударил кулаком по столу.

– Возможно, это был не несчастный случай, – заявил он. – Когда этот дурачок Паком нашел ее, стоило предупредить полицию. Как она могла утонуть? Она же плавала лучше всех! Черт возьми, я не слабоумный, не глухой и не слепой. Вчера ваша мать выскочила отсюда в одной ночной рубашке, с босыми ногами и пустилась бежать, громко проклиная вашего отца, который был тем временем на ферме. Альберта держала в руках листок бумаги. Но ты, Сидони, когда зашла после обеда по пути из универсама, ничего мне не сказала, ничего не объяснила. Господи, какое это несчастье – быть стариком! Если бы мне удалось вернуть свои ноги двадцатилетнего парня, я бы все обшарил, поговорил бы с жителями деревни, с матерью Пакома, например. Жасент, Брижит принесла тебе сумку Эммы; я сидел тогда здесь, за этим самым столом. Шамплен начал нести какой-то вздор, но я в это не поверил. Что от меня скрывают?

Сестры многозначительно переглянулись. Сидони попробовала перевести тему:

– Мы расскажем тебе, дедушка, обещаем. А пока мы хотели бы спросить у тебя, кому принадлежит дом по соседству. Мы с Жасент хотели бы его арендовать. Я могла бы открыть там ателье, Жасент – врачебный кабинет. Мы бы жили рядом с тобой, а на велосипедах быстро добирались бы на ферму.

Странно, но после этих слов губы Фердинанда вдруг растянулись в улыбке, выражение его лица смягчилось.

– Соседний дом? Он принадлежал одной женщине, учительнице, которую жители Сен-Прима прозвали Прекрасной Англичанкой. Все дома на улице Лаберж были построены после большого пожара 1870 года. Бедные мои девочки, лучше каждый год переживать наводнения, подобные нынешнему, чем такой пожар. Муниципалитет Роберваль, в состав которого входили Сен-Прим, Сен-Фелисьен, Шамбор и Роберваль, пострадал больше всего. Осталось около пятидесяти построек; у ста пятидесяти семей из двухсот больше не было крыши над головой. Я видел жуткие сцены, такие, от которых можно поседеть раньше времени. Охваченные пламенем овцы неслись, не видя перед собой дороги, люди искали хоть какую-то воду, пытались обернуться влажной листвой или просто взбирались на деревья. Это случилось как раз в мае, весна тогда была сухой, очень сухой. Кто-то сжигал поваленные деревья, расчищая просеку, а лес тогда был совсем рядом. Поднялся северный ветер. Он принес распространившийся вокруг запах серы и пламя, быстро покрывшее округу. Огонь приближался со скоростью бегущей галопом лошади.

– Боже мой! – вся дрожа, воскликнула Сидони.

– Почему ты не рассказывал нам этого раньше, дедушка? – спросила Жасент.

– Я не хотел вас пугать. У нас с вашей бабушкой было столько ужасных воспоминаний о том пожаре! Хотелось как можно скорее забыть об этой картине конца света, о криках тех, кто сгорал заживо. В Шамборе – пятеро погибших и много изувеченных, а сколько случаев помешательства! Вся провизия была уничтожена, а также дома, белье, инструменты, стройматериалы… Загорелся даже остров Траверс из-за занесенных на него ветром тлеющих угольков. А затем началось движение всеобщей солидарности. Те, кого беда минула, развозили зерно и провизию, делились бельем и одеждой. Среди дымящихся поленьев я нашел прожаренного кролика, мы с моим братом и Олимпией съели его. Вашей бабушке тогда было шестнадцать, мне – двадцать.

– Вы были уже помолвлены? – поинтересовалась Жасент.

– Нет, наши родители были соседями. Отец Олимпии из старинного семейства Савуа родом из Акадии. Покинув Квебек, они купили землю здесь.

Почувствовав жажду, Фердинанд сделал несколько глотков теплого чая.

– Но почему же соседний дом сейчас пустует? – спросила заинтригованная Сидони.

– Во время войны его занимала одна супружеская пара. Мужчина работал на сыроварне, а женщина сажала овощи и занималась садом. У них было трое сыновей. Им здесь не нравилось. И они уехали, куда – не знаю.

– Я смутно их припоминаю, – сказала Жасент. – А кто жил в доме после них?

– Другая пара, детей у них не было. Оба скончались от чахотки в больнице Роберваля, – угрюмо ответил старик. – После них все осталось, как было, даже мебель никто не забрал.

– Но ведь все эти люди должны были у кого-то арендовать дом! Дедушка, если им до сих пор владеет эта твоя Прекрасная Англичанка, мы могли бы ей написать.

– Мэр должен знать, где она живет. Может быть, кюре тоже в курсе. Ее звали мисс Сьюзен Валлис! В первое время после нашей женитьбы ваша бабушка даже немного ревновала, когда мы стали соседями.

Охваченный ностальгией, Фердинанд меланхолично улыбнулся, однако улыбка быстро сошла с его лица.

– А теперь поговорим об Эмме! – он вернулся к первоначальной теме. – Вы заставляете меня болтать попусту. Я понимаю, что ваши мысли занимают сейчас разные творческие планы. Вот только еще не прошло и недели, как ваша сестра упокоилась на кладбище. Не следовало бы выказывать к ней неуважение, а вы так или иначе это делаете.

Он снова ударил ладонью по столу. Внезапно сестры увидели в его лице незнакомое им прежде выражение. За изможденными чертами и морщинами благодаря блеску в глазах и волевому выражению лица можно было разглядеть в нем прежнего мужчину.

– Нам очень тяжело, – сокрушалась Сидони. – Ведь мы с Жасент знали Эмму лучше, чем ты. Обстоятельства ее гибели действительно очень странные. Как бы тебе сказать…

Заметив, что сестра колеблется, покраснев от смущения, Жасент сделала ей знак замолчать. Она чуть склонилась к Фердинанду и посмотрела на него в упор своими бирюзовыми глазами.

– Ты имеешь право все знать, дедушка. Поэтому слушай внимательно, это непросто объяснить. Тебя это может шокировать.

– Говори же! – отрезал Фердинанд. – Не сахарный – не растаю, девочка моя!

Сен-Прим, дом Матильды, тот же день, два часа спустя

Жасент застала Матильду за развешиванием белья. Сначала она тщетно стучала в приоткрытую дверь, а затем обошла дом, сад и две небольшие деревянные пристройки на заднем дворе, пока не увидела хозяйку.

– Боже милостивый, у меня гости, какой приятный сюрприз! – воскликнула Матильда. – Подходи, я почти закончила.

– Я вам помогу.

– Хорошо, но доставь мне удовольствие, прекрати уже эти чопорные выканья. Я в таком возрасте, что могла бы быть твоей бабушкой. Обращайся ко мне на «ты».

– Извините… извини, я привыкла обращаться так к пациентам в больнице.

Матильда кивнула, зажимая в зубах прищепку. Она наклонилась, чтобы взять из большой корзины две наволочки. Жасент тем временем достала несколько носовых платков. Все они были в серую и бежевую клетку, кроме одного – самого маленького, в цветочек и с каемкой цвета весенней зелени.

– Паком забыл его у меня. Мне не терпелось увидеться с тобой, чтобы поговорить об этом. В прошлый понедельник он ел у меня дома. Когда он вытер лицо этим платком, я поинтересовалась, где он достал такую красивую вещь. Если верить словам Пакома, он взял его в сумке твоей сестры. Еще он сказал, что твоя сестра плакала. Сердце сразу запрыгало у меня в груди. Вот только как можно узнать от него что-либо наверняка? Он мог увидеть, как Эмма плачет, еще задолго до трагедии. Увы, он не захотел говорить, где нашел сумку. А потом пришла его мать и едва не закатила скандал, словно я отобрала у нее ребенка.

– Боже мой, он сохранил ее платок, – слабым голосом прошептала Жасент, теребя в руках шелковую ткань. – Матильда, безумство озера утихло, вода отступает, но в моей семье буря продолжается. И успокоится она еще нескоро. Я узнала кое-что об Эмме.

– У тебя есть время со мной поговорить?

– Да, конечно, мне нужна твоя светлая голова.

Выражение «светлая голова» заставило Матильду рассмеяться. Прижав корзину к бедру, она повела свою гостью в дом. Внутри их встретил приятный аромат жаренных на медленном огне овощей и милый беспорядок. На диване дремал кот, а проход от печи к столу загораживала вязанка хвороста.

– Сегодня после обеда я ходила прогуляться, – сказала хозяйка, будто оправдываясь за ералаш. – Хотела собственными глазами увидеть, как спадает вода, а заодно поискать кое-какие растения. С таким-то солнышком природа быстро вступит в свои права. Хочешь стаканчик карибу? Или, может быть, чаю?

– Карибу. Это придаст мне храбрости.

Женщины уселись в задушевной полутьме комнаты, освещенной единственным окном, на которое падала тень от церкви.

– Только что, – начала девушка, – мы с Сидони рассказали дедушке правду об Эмме – он разгневался, с другой стороны, он никогда не верил в несчастный случай. Дедушка сказал, что глупо было не предупредить полицию. Несмотря на все, что я ему объяснила, он сделал вывод, что Эмма покончила жизнь самоубийством. Он довольствуется наличием прощального письма и отчаянием Эммы после того, как она поняла, что беременна… В общем, ты знаешь эту историю. Он обвиняет во всем нашего отца, и, после того как я узнала, на что тот способен, меня это ничуть не удивляет. Но это еще не все!

Придя в возбуждение, Жасент, обливаясь слезами, рассказала Матильде о произошедших накануне событиях: о своем разговоре с доктором Мюрреем и о признаниях Альберты. Она закончила рассказ упоминанием о Пьере Дебьене, об их воссоединении и возрождающейся любви, а также о своем окончательном возвращении в Сен-Прим.

– Если вы попали на остров Кулёвр, то, возможно, это было неслучайно, – заметила Матильда, лукаво улыбаясь. – Некоторые утверждают, что этот остров – обитель злых духов, но я в это не верю. Остров вас примирил. И я очень этому рада, моя красавица. Не позволяй печали разрушить твое счастье. Трагедия, которую в юности пережила твоя мать, не должна помешать быть счастливой тебе. Знаешь, я всегда чувствовала, что между Шампленом и Альбертой существует какая-то тайна. И этот человек, твой отец, все это время жил с неспокойной совестью, которая и вызывала приступы гнева. И вот теперь нарыв лопнул. Ты узнала, какова история твоего появления на свет, но ты должна двигаться дальше. День за днем твои страдания будут уменьшаться, и в конце концов ты освободишься от них.

– Только тогда, когда меня покинут все сомнения, – вздохнула Жасент.

– Как ты думаешь поступить с доктором?

– Я должна еще раз с ним увидеться. Надеюсь, у него хватит смелости признать свою вину и попросить у нас прощения, у меня и моей семьи. Он не первый женатый мужчина, изменивший своей жене и соблазнивший молодую девушку. Но отказаться от нее, бросить ее потому, что она носит его ребенка, – это подло. Я хотела бы, чтобы он по меньшей мере раскаялся.

Матильда налила себе второй стакан карибу, не сводя глаз с Жасент, которая все еще держала в руках Эммин платок, теперь уже смятый и почти сухой из-за того, что девушка не переставала его теребить.

– Ты ничего не добьешься тем, что этот мужчина испытает угрызения совести, Жасент. Корень проблемы… Ах! Мсье кюре так часто говорит: корень проблемы… В общем, этот самый корень – письмо твоей сестры. Если ты поймешь, почему она написала два письма, где сообщает о своем решении покончить с собой, ты узнаешь правду. Ты говорила об этом с матерью и Лориком вчера вечером? Кажется, в своем рассказе ты об этом не упоминала.

– Нет, я не решилась поговорить с ними об этом. Знает только Пьер, а теперь и ты. Наши разговоры в семье и так настолько тягостны!

– Ты должна им признаться, даже отцу. Чем больше людей будут ломать над этим голову – тем больше будет шансов найти ответ. И я согласна с твоим дедушкой: нужно было сообщить о гибели Эммы в полицию.

– Матильда, я не могла допустить того, что тело моей сестры станут подвергать вскрытию. Возможно, я была неправа… На самом деле самым простым было бы признать Эммино самоубийство, забыть о докторе и сжечь дневник вместе с письмом. Ничто не вернет нам Эмму. Зачем же тогда суетиться попусту?

Колокол глухо пробил семь ударов. Жасент поднялась.

– Спасибо, что ты здесь, Матильда. Прости, мне надо идти.

– Если бы у меня была дочка, я хотела бы, чтобы она была похожа на тебя, моя красавица. Раз ты окончательно вернулась в Сен-Прим – приходи, когда захочешь. Ладно, иди! Мне нужно отнести господину кюре суп.

Жасент медленно пошла к выходу. Уже стоя на пороге, она на мгновение задержалась, затем повернулась к Матильде:

– Матильда, ты могла бы спросить у кюре, знает ли он адрес Сьюзен Валлис? Это наверняка пожилая женщина, хозяйка заброшенного дома по улице Лаберж. Я вернусь к тебе завтра утром, вдруг ты сможешь что-то узнать. Если же нет – пойду к мэру. Мы с Сидони хотели бы арендовать этот дом и переделать одну часть под ателье, а другую – под смотровую для медсестры Клутье.

– Что ж, хорошая мысль!

На улице женщины расстались. Матильда проследила за изящным силуэтом Жасент нежным взглядом своих черных, подернутых дымкой глаз. «Она должна доверять мне, моя красавица, и дальше посвящать меня в тайны своей семьи. Бедная Альберта, я чувствовала эту боль в ее сердце и в ее теле, боль, которую она так глубоко запрятала! Всегда такая вежливая, такая предупредительная! – размышляла Матильда. – Ей следовало бы послать своего грубияна-мужа к черту, но она простит его, я это точно знаю! И это случится задолго до того, как выпадет первый снег!»

Сен-Прим, ферма Клутье, среда, 6 июня, 1928

В этот день Жасент получила первое письмо от Пьера. Он коротко написал о том, чему посвятил понедельник и вторник: помогал жителям Сен-Метода, так как некоторые семьи уже вернулись домой. Два отрывка из письма она зачитала в кругу своей семьи:


Чаще всего в плачевном состоянии находятся первые этажи домов, их разъедают влага и грязь. Если в доме есть электрические устройства все они повреждены. Женщины берутся за генеральную уборку, надеясь на то, что удастся спустить мебель с чердаков, куда ее перенесли в некоторых семьях. Я помог Плурдам (они назвали своего новорожденного Моисеем) починить ограду курятника: она не выстояла под натиском волн, как, впрочем, и одна из стен амбара. Мадам Плурд передает тебе привет и просит поблагодарить за то, что ты осталась с ней на всю ночь, в то время как вода вокруг ее жилища безжалостно поднималась.


– Это та женщина, которая родила в прошлое воскресенье? – поинтересовалась Сидони.

– Да, Антуанетта Плурд. Доктор Ланжелье предложил ей назвать сына Моисеем, и она последовала его совету, – ответила Жасент, прежде чем продолжить чтение:


Сен-Фелисьен пострадал не так сильно, как Сен-Метод, но река там еще ленится отступать, словно не хочет возвращаться в свое русло. По дорогам передвигаться можно, если не боишься запачкать ботинки или колеса автомобиля. Моему дедушке Боромею здесь нравится. Он забавляется тем, что из окна наблюдает, как школьники на переменах играют во дворе.

Каждый пытается спасти на своих огородах то, что еще возможно, но, несмотря на возвращение солнца, в почве все еще слишком много воды и местные земледельцы в панике. Они боятся, что им не хватит зерна, сена и вообще запасов на зиму.


– Ситуация везде одинаковая, – заметила Сидони. – Нужно, чтобы правительство возместило прибрежным жителям ущерб. Пьер умеет хорошо писать! Когда ты сын преподавателя, в классе приходится стараться больше остальных!

Жасент пожала плечами. Отложив на мгновение свое занятие, Альберта склонила голову набок, и на ее губах заиграла лучезарная улыбка. Она починила свой ткацкий станок – подарок на свадьбу от родителей мужа. Небольшая машинка вот уже десять лет валялась на чердаке.

– За последние три года я напряла много шерсти, но мы так ничего и не продали, – сказала она дочерям. – Если ты откроешь собственное ателье, Сидони, можно будет выставить на продажу платки и свитера, которые я связала. В ближайшие месяцы каждая копейка будет у нас на счету.

Шамплен, все еще смущенный и до неузнаваемости покорный, прибавил:

– А ты хорошо придумала, Альберта!

– Стадо не пострадало от наводнения; нужно извлекать пользу из наших овец, – продолжала она, не удостоив супруга и взглядом.

– Следующей зимой нужно будет их чем-то кормить! Жактанс думает так же – мы не уверены, что соберем этим летом достаточно сена. Мои земли между рекой Ирокуа и озером превратились в болото. Трава гниет.

Шамплен горько сетовал на то, как он страдает из-за убытков, которые понесла их семья. Он разыгрывал из себя жертву, с тем чтобы дети, которые узнали о его поступках в прошлом, не считали его злодеем. Все из тех же соображений – загладить свою вину – он отправил в редакцию Progrés du Saguenay телеграмму, в которой запретил публиковать статьи об Эмме с ее портретом. К большому облегчению Жасент, депеша пришла как раз вовремя.

Что же касается Лорика, то в том, как его отец повел себя в прошлом, он увидел возможность обеспечить себе влияние над этим человеком, чей властный деспотизм подчинял его с самого детства. Он нарочито подчеркнуто высказывал свое мнение о состоянии посевов, участков земли, нуждающихся в очистке, о ягнятах, которых следовало отлучить от овец. Шамплен согласно кивал головой, в душе считая сына молодым хорохорящимся петухом.

– И все же будь поаккуратней, – посоветовала Сидони своему брату.

– А что? Я его ненавижу, презираю! Как вы можете терпеть его здесь, у нас дома, после всего того, что маме пришлось из-за него пережить? Он уничтожил ее своим эгоизмом!

– Не преувеличивай, Лорик! Мы обязаны папе жизнью. Если бы мама вышла замуж за другого, нас бы не было, а я, знаешь ли, очень рада тому, что ты у меня есть!

Этот разговор произошел накануне вечером, в сарае. Сидони хотела поцеловать брата в щеку, но он резко повернулся и их губы соприкоснулись. Это могло бы их рассмешить, но они, смутившись, быстро отошли друг от друга, словно преступники, которые расходятся после того, как совершили злодеяние.

* * *

Во второй половине дня Жасент направилась в почтовое отделение. Она ответила Пьеру, написав, как ей его не хватает и как она надеется вскоре увидеться с ним. Этот крик души, начертанный дрожащей от волнения рукой, вторил признаниям молодого человека, которые она несколько раз читала и перечитывала, одиноко стоя на крыльце родительского дома. Пьер завершал свое письмо словами любви.


Дорогая моя, ты у меня в мыслях с утра и до самого вечера, даже ночью. Я так много думаю о тебе, о нас, что становлюсь еще более рассеянным, чем обычно. Мне не терпится отвезти тебя в Сен-Жером, увидеть тебя, обнять. Как только посчитаешь нужным встретиться дай мне знать.


Скромность помешала девушке ответить Пьеру в том же вольном духе, но она была уверена, что любимый сумеет прочитать между строк. Второе письмо Жасент оправила в Квебек на адрес Сьюзен Валлис: женщина проживала там на улице Парлуар, в верхней части города, возле монастыря урсулинок – как рассказал кюре Матильде, это самое древнее образовательное учреждение для женщин в Северной Америке. «Лишь бы нам не пришлось долго ждать ответа от этой дамочки!» – думала Жасент, глядя на то, как оба конверта аккуратно легли в почтовую сумку из плотной бежевой ткани.

Вскоре после этого она уже стучала в двери старого доктора Фортена. Для разговора с доктором она выбрала серый корсаж с длинными рукавами и черную юбку; волосы собрала в высокую прическу.

Видный доктор принял медсестру у себя в смотровой. Сидя за огромным столом из лакированного дерева, он дал Жасент возможность рассказать о ее проекте; при этом лицо его было непроницаемо, а очки сдвинуты к кончику носа.

– Выходит, мадемуазель Клутье, что вы, едва получив диплом, решили вернуться в лоно семьи и составить мне конкуренцию? Как будто не хватает того, что Матильда тайком и совершенно бесплатно лечит добрую половину моих земляков!

– Да нет же, доктор, я подумала, что могла бы быть вам полезной, в каком-то смысле – помогать вам. Вчера утром я встречалась с господином мэром; моя идея воодушевила его. То есть я никоим образом не собираюсь с вами соперничать!

– Вы так красивы, что этого было бы непросто избежать. Я просто подтрунивал над вами, дитя мое! В свои семьдесят два я имею полное право на отдых, супруга часто повторяет мне это. Безусловно, на мое место придет другой доктор. Я наведу нужные справки. А пока я был бы очень рад, зная, что за моими пациентами присматривает дипломированная медсестра. Надеюсь, у вас в скором времени получится арендовать дом в Сен-Приме. Как только вы там устроитесь – дайте мне знать, я отправлю вам людей. Там у вас будет чем заняться. Роды (в любое время дня и ночи), травмированные лесорубы, ожоги, ревматизм… Желаю вам удачи, мадемуазель Клутье. Жасент… ветрянка в 1910 году, в пять лет, в 1919-м – бронхит. Память у меня еще неплохая, верно?

Доктор Фортен поправил очки и немного наклонился к девушке.

– Мы потеряли вашу младшую сестру Эмму. Какое несчастье! В день похорон меня не было, но я осматривал ее, у Матильды, перед тем как ее обмыли и одели. В горле у меня стоял ком, когда я подписывал разрешение на захоронение малышки, которую видел на следующий день после ее рождения, в середине самой суровой из здешних зим.

– Когда я приехала в субботу вечером, Эмма уже была в церкви, – пробормотала Жасент. – Я была изнурена – я не спала сутки. Из-за наводнения в больнице Роберваля творилось что-то невообразимое… Я не знала, что это вы подписали разрешение на захоронение.

– Увы, это была формальность! Без которой я мог бы обойтись.

– И, по вашему заключению, смерть наступила оттого, что Эмма утонула? – тихо спросила доктора Жасент.

– Исходя из моего осмотра – да, несомненно.

– Ну конечно! Что за глупый вопрос! Прошу прощения, доктор. Не буду больше вас беспокоить. Доктор Фортен, я искренне хочу поблагодарить вас за понимание. Да, я забыла, у меня есть еще один вопрос, если вы позволите. Вы знакомы с доктором Теодором Мюрреем? Эмма несколько раз консультировалась у него, так как в последние месяцы жила в Сен-Жероме.

– Однажды я имел возможность пересечься с ним в Робервале, на одном из наших профессиональных собраний. Замечательный человек. Мне шепнули, что ему пришлось тяжело работать, чтобы стать врачом, ведь он был из бедной семьи. Но он удачно женился и благодаря браку смог завести свое дело, прикупив современную аппаратуру. Вы заставляете меня болтать лишнее, медсестра Клутье. В нашей с вами профессии необходима сдержанность. Значит, до скорого.

– До свидания. Большое спасибо, доктор.

Выйдя на улицу, Жасент запрокинула голову наверх, чтобы полюбоваться ярко-лазурным небом. Затем девушка быстрым шагом направилась к дому Матильды, которую навещала при любой удобной возможности. Поскольку дверь была открыта, Жасент переступила порог и на мгновение замерла. За столом сидел Паком, поглощая порцию пирога.

– Добрый вечер, – прошептала она. – Ты один? Где Матильда?

Слабоумный бросил на нее испуганный взгляд, спеша проглотить последний кусок.

– У господина кюре, – проворчал он.

Чувствуя себя неловко, Жасент присела на стул. Она с отвращением смотрела на странное выражение лица Пакома, на его густые брови и невыразительный подбородок. Усилия, которые прикладывала Брижит Пеллетье, чтобы приучить его к чистоте, были тщетными. Волосы были спутаны, усы лоснились. Под ногтями – грязь, рубашка засалена.

– Это был пирог. Ты его хотела?

– Нет. В любом случае он уже закончился.

Раскрыв рот, Паком начал раскачиваться из стороны в сторону. Жасент снова подумала о том, что он разговаривал с Эммой перед ее смертью. Осмелев, оттого что они находятся наедине, она снова предприняла попытку его разговорить.

– У меня есть кое-что из твоих вещей, Паком. Ты забыл это здесь. Смотри!

Жасент вынула из кармана юбки Эммин платок, который она, выстирав и пригладив, бережно хранила.

– Матильда сказала мне, что это твое. Я возвращаю его тебе. Он чистый.

Гримасничая, Паком отрицательно покачал головой. Жасент положила перед ним сложенный вчетверо платок.

– Я не хочу, он Эммин, бедняжка Эмма, утонула, плохое озеро. А еще он плохо пахнет…

– А раньше платок пахнул хорошо? Духами Эммы? Она была моей младшей сестрой, ты помнишь? Паком, будь умницей, я хотела бы знать, когда ты видел Эмму. Где была ее сумка, ее красивая белая сумка? Ты говорил еще, что моя сестра плакала, но когда?

И тут произошел один, на первый взгляд, незначительный казус. Растроганная собственным вопросом и теми образами, которые она воскрешала в памяти, Жасент заплакала.

– Не надо плакать, – пролепетал Паком. – Я хороший, не плачь… Если я тебе расскажу, не нужно никому говорить.

– Никому, – заверила его она, молясь о том, чтобы Матильда задержалась у кюре – ее возвращение могло оборвать эту едва завязавшуюся беседу.

– Эмма приехала на машине… Машина уехала. Я увидел Эмму, она шла к озеру. Красавица Эмма, я за ней пошел. Потом мы говорили. Она открыла сумку, достала конфеты, но я их не взял.

– Это тогда она сказала тебе, что эти конфеты плохие? – мягко спросила Жасент.

– Да, – кривляясь, пробормотал он. – Потом Эмма сказала, чтобы я ушел, но я спрятался у Жактанса.

– Ты помнишь, который был час?

– Я уже поужинал. Мама даже не заметила, как я вышел.

Паком опустил голову; он казался возбужденным. Быстрым движением он схватил бутылку карибу и отхлебнул прямо из горлышка.

– Вино нельзя.

Он задумчиво ухмыльнулся и стал подбирать со своей тарелки крошки пирога.

– Что Эмма делала? – настаивала молодая женщина, сгорая от нетерпения и волнения; она была несколько удивлена тем, что обнаружила у Пакома некую живость ума.

– Я не знаю, но она сказала, чтобы я ушел.

– Паком, умоляю тебя, что она делала, пока ты прятался?

– Она шла у воды. Нехорошее озеро… Потом приехала другая машина. Выбежал какой-то мсье, забрал Эмму. Красивая сумка упала. Я ее подобрал и быстро ушел. Теперь мне надо возвращаться. А то мама будет злиться.

Не дожидаясь ответа Жасент, Паком поднялся, перевернув свой стул, и выбежал на улицу. Жасент окликнула его, но так тихо, что он ее не услышал. В этот момент появилась Матильда, на ней не было лица. Она вошла через маленькую дверцу, ведущую в деревянный сарай.

– Я слышала ваш разговор, – призналась она. – Господи всемогущий, что же ты теперь будешь делать, голубушка?

– Сначала все как следует обдумаю. Если перевести на человеческий язык все то, что рассказал бедняга Паком, из этого следует, что Эмма приехала сюда, в Сен-Прим, на такси или же с кем-то, кто ее высадил. Его рассказ неясен… Можно подумать, что такси ждало ее… Хотя нет, «выбежал какой-то мсье, забрал Эмму» – это означает что-то другое. Зато теперь у меня есть наконец объяснение этой истории с сумкой, и я понимаю, почему внутри нее было сухо.

– Я того же мнения. Знаешь, Жасент, Пакому сложно разговаривать так, как всем нам, но он не такой уж и глупый. Об этом свидетельствует то, что свою тайну он не сохранил. Он мог бы еще долго молчать.

– И почему же, как ты считаешь? Он ни в чем не виноват, он мог ответить мне, когда я расспрашивала его тогда, в день похорон.

– Может быть, ему было стыдно или же он боялся из-за сумки Эммы. Он любит собирать отовсюду разные безделушки, но мать отчитывает его за это, называет вором. Поэтому он и стал играть в молчанку. Как бы там ни было, но тебе, детка, удалось развязать ему язык.

В голосе Матильды не чувствовалось ни воодушевления, ни удовлетворения. Она тяжело опустилась на стул и налила себе вина.

– Ничего хорошего эта история не предвещает.

– Да, ничего хорошего, но и ничего конкретного. Мне жаль, но я пойду. Не сердись на меня, Матильда. Завтра утром мы с Лориком сядем на поезд. К счастью, железнодорожные пути починили. Мне нужно повидаться с доктором Мюрреем.

– Минутку, не убегай так быстро. Ты решилась рассказать своим об этой странной истории с письмом?

– Я сказала об этом Сидони, и она прочитала все записи в Эммином дневнике. Пока она не соглашается на то, чтобы мы рассказали об этом родителям и брату. Она утверждает, что это причинит маме боль, что она станет задавать себе массу вопросов, как и я, а это принесет ей новые страдания. Я понимаю ее. В сущности, это, возможно, не имеет ни малейшего значения.

– Я бы не была в этом так уверена, голубушка! Вполне возможно, что все в точности до наоборот.

Жасент не знала, что ответить. Она ушла, не забыв поцеловать на прощание свою пожилую подругу – это уже стало традицией.

Роберваль, дом семьи Ганье, тот же день, вечер

Ганье пригласили родственников на обед: они хотели как-то отвлечь Эльфин от ее любовных переживаний и отпраздновать наступление ясной погоды. На Корали, супруге Люсьена, было прямое, выкроенное по последней моде платье с зелеными стразами, доходившее ей до середины лодыжек. Ее лоб обрамлял тюрбан, который выгодно подчеркивал ее пепельные кудри.

– Подумать только: во время всех этих наводнений мы были в Квебеке! – вздохнула Корали, держа в руке бокал. – Мы следили за событиями на расстоянии, узнавали обо всем из газет.

Фелиция Мюррей, ее племянница, к которой она обращалась, молча кивнула. У нее больше не было никакого желания говорить о паводках на озере, пострадавших фермерах, домах и мостах, унесенных жестокими водами.

– Я думаю, все сильно преувеличено, – вмешался Люсьен. – Валлас мог вести автомобиль, даже когда по дорогам, как они пишут, проехать было невозможно. Не так ли, Валлас?

– И все же, отец, на дорогу, которая обычно занимает минут тридцать, мы тратили несколько часов! Давайте уже садиться за стол! Я голоден.

– Тебе придется подождать: мы ждем нашего дорогого друга Ивана. Еще немного джина, Теодор?

– С удовольствием, – ответил доктор; в черном костюме, белой рубашке и галстуке-бабочке он выглядел очень элегантно.

Эльфин сидела в широком, обитом красным велюром кресле и курила сигарету. На ней было узкое прямое атласное платье цвета слоновой кости, украшенное на груди жемчужинами; она выставляла на всеобщее обозрение свои стройные красивые ноги, затянутые в шелковые чулки. Она изображала удрученный вид, однако в душе кипела от ярости: задето было ее самолюбие. Она была уверена, что в силах победить Жасент Клутье. Осознав, как ошибалась, Эльфин озлобилась и сделалась угрюмой. Валентина, горничная, стала жертвой ее плохого настроения, когда принесла тосты с заправленным лимонным соком муссом из лосося.

– Мадемуазель? – прошептала она, ставя перед Эльфин массивное серебряное блюдо.

К несчастью, лист салата, украшавший тосты, упал прямо на роскошный наряд Эльфин.

– Дура! – завопила та. – Ты запачкала мой шарф! Мама, посмотри! Я уверена, она сделала это нарочно.

Корали Ганье поспешила оценить масштабы катастрофы.

– Это всего лишь маленькое пятнышко, не стоит так расстраиваться! А вы, Валентина, впредь будьте внимательнее.

– Мне очень жаль, мадам.

– Однажды ваша неуклюжесть погубит вас! – съязвила Корали, раздраженная случившимся.

Горничная со слезами на глазах вновь пробормотала слова извинения.

– Поставьте поднос и возвращайтесь на кухню, – приказала Эльфин. После чего сердито заявила, что она поднимется наверх переодеться.

Валлас пожал плечами. Поведение сестры и родителей его угнетало, но он ничего не говорил, дабы не подливать масла в огонь.

– Становится все сложнее найти приличных домработниц, – заметила его кузина Фелиция.

– Нам нечего сетовать на Девони, моя прелесть, – ответил Теодор. – Сегодня она смотрит за ребенком. Если бы не она – нам пришлось бы брать с собой Уилфреда.

– Я щедро ей плачу, к тому же она уточнила, что соглашается сегодня на работу только потому, что ее супруг все еще в больнице.

– Может быть, поговорим о чем-то более приятном? – резко оборвала их Корали Ганье. – Я очень рада видеть вас обоих по прошествии всех этих жутких дней. Не так ли, Люсьен? Мы опасались обнаружить полностью опустошенный сад, но, слава небесам, мои гортензии, посаженные шесть лет назад, выстояли. Я привезла черенки из Квебека, купила их тогда по хорошей цене. Они очень быстро принялись – я горжусь этим.

– Ты никогда не изменишься, мама, – вспылил Валлас. – Пострадал весь регион Лак-Сен-Жан, люди потеряли свои земли, некоторые лишились даже своих домов, а ты, находясь в безопасности в апартаментах отеля «Шато Фронтенак» в Квебеке, волновалась за декоративные кустики.

Корали смерила сына холодным взглядом.

– Однако я предпочла бы шлепать босиком по воде, если бы это смогло уберечь твою сестру от пагубной связи с рабочим из Ривербенда, – парировала она. – И это происходило на твоих глазах!

– Он бригадир, – поправил мать Валлас. – И я не собирался становиться ее тенью, ей уже двадцать два года!

– Бригадир или рабочий – неважно: это не тот мужчина, который ей нужен, – лениво произнес Люсьен. – Я рад, что эта Клутье избавила нас от Пьера Дебьена.

Теодор вздрогнул, к его счастью, никто этого не заметил. Он налил себе третий стакан джина, стараясь казаться непринужденным.

– Медсестра Клутье, – повторила Фелиция. – Та, чья сестра утонула в Сен-Приме?

– Она самая, – вмешался хозяин дома. – Могу признаться вам, моя племянница, что наш друг Иван Гослен надеялся на ней жениться. Но эта девушка посмеялась ему прямо в лицо, угрожая своим вновь обретенным возлюбленным! Вскоре он рассказал о своем злоключении Эльфин – он часто обедает в «Шато Робервале» со своей крестницей. Иван не знал, что Жасент Клутье и Пьер Дебьен раньше были помолвлены и что теперь наша дуреха частенько захаживает к Пьеру.

– Отец, ты считаешь Эльфин дурехой? – ухмыльнулся Валлас. – Она была бы рада об этом узнать. Вы с матерью очень плохо знаете своих детей.

Он прикурил небольшую сигару, слегка успокоившись, оттого что ему удалось сохранить в тайне свою симпатию к прекрасной медсестре, которую в семье приняли бы не лучше, чем Пьера Дебьена. Однако если бы у Жасент возникли по отношению к нему какие-то чувства, то в таком случае – и он твердо это знал – он переехал бы из богатого жилища Ганье и купил бы для них какой-нибудь уютный домик. В свои тридцать три года он все еще жил с родителями из соображений удобства и до своей встречи с Жасент считал себя счастливым холостяком. Они познакомились около года назад, когда девушка открыла в его банке счет, чтобы положить на него свою первую зарплату…

В это мгновение появился доктор Иван Гослен, в костюме, с напомаженными темными редкими волосами.

– Прошу прощения за опоздание, друзья мои: неотложный случай в больнице, но мне удалось освободиться довольно быстро. Корали, вы очаровательны. Фелиция, вы потрясающе выглядите. Материнство очень вам к лицу, – с улыбкой добавил доктор.

Будущая мать расправила складки своего широкого платья и инстинктивно коснулась рукой выпирающего живота.

– Спасибо, Иван.

– Где же моя маленькая дорогая крестница? – поинтересовался доктор, после чего пожал руку Валласу и заключил в объятия Люсьена.

Подростками оба мужчины воспитывались в школе монахов-маристов в Робервале. Их дружба и зародилась в те давние времена.

– Эльфин пришлось переодеться, – объяснила Корали. – Она скоро спустится. Пойдемте к столу, баранья ножка скоро будет готова.

* * *

Из своей комнаты Эльфин услышала низкий голос крестного. Стоя в белье и туфлях-лодочках, она в исступлении швыряла часть своего гардероба на навощенный паркет.

– Зачем наводить красоту? – разразилась она тихой бранью. – Для кого? На этот раз все кончено.

Эльфин уже утром ощутила спазмы внизу живота – сейчас она увидела следы крови на своих атласных трусиках. Это было начало неизбежных месячных кровотечений, которые она обычно ненавидела; в этом же месяце они просто привели ее в отчаяние.

– Если бы я хотя бы смогла забеременеть! – стонала она. – Тогда Пьер был бы обязан на мне жениться, даже если бы папа был против.

Сдерживая безутешные рыдания, она натянула красную хлопковую жилетку и коричневую трикотажную юбку: повседневная одежда, в которой она чувствовала себя комфортно. Увидев дочь в таком виде, мать изобразила недовольную гримасу.

– Эльфин, ты могла бы сделать над собой усилие! – сухо бросила она.

– Или же остаться в белом! – сказал брат, явно намереваясь привести отца в раздражение.

– Я сейчас не в настроении выслушивать ваши замечания, – отрезала Эльфин.

Наступила напряженная тишина. Сразу же по приезде Фелиция и Теодор удостоились откровенности Корали Ганье – та рассказала им о трагедии Эльфин, обесчещенной и брошенной подлым Пьером Дебьеном. Иван Гослен тоже был в курсе этой истории: Люсьен навестил его в больнице, чтобы пригласить на сегодняшний ужин.

Каждый был предупрежден: лучше избегать малейших намеков на эту тему. Собравшиеся принялись обсуждать нашумевшую трагедию озера Сен-Жак, о которой пресса гудела уже около десяти дней.

– Я – сторонник прогресса, – утверждал Гослен. – Построенные гидроэлектростанции еще принесут нам огромную пользу. Однако нас в Робервале эта трагедия сильно подкосила. Погреба больницы еще долго будут непригодны, несмотря на то что уровень воды понижается. Система отопления требует серьезного ремонта. Все это время я передвигался в лодке, как и наши сестры-августинки.

– Вам правда было так тяжко, Иван? – усмехнулась Корали. – Валлас сказал нам, что главный фасад здания был вполне доступен, потому что волны бились о задний фасад больницы.

– Бились – не то слово, моя дорогая Корали. Первый этаж был полностью затоплен. Если нам необходимо было быстро добраться до каких-то затопленных улиц, время можно было выиграть, лишь перемещаясь на лодке.

– В Альме люди были очень напуганы, – вмешался доктор Мюррей. – Течение было невероятно сильным. Некоторые семьи приняли решение уехать, взяв с собой лишь самое необходимое. В газете я прочитал, что где-то близ Альмы пришлось удерживать здания с помощью стальных тросов, иначе бы их унесло.

– Да, действительно, я тоже об этом читал. Вы ведь из Сен-Жерома, Теодор… скажите, что нового слышно о борьбе за фермерские интересы их лидера Онезима Трамблея? – поинтересовался Иван Гослен. – Кажется, он делает все возможное, чтобы объединить своих сторонников, тем самым запугивая министров. Множество людей – на его стороне: они требуют возмещения убытков, жалуются на то, что их ограбили, обманули. Какого черта! Рано или поздно им все возместят!

– Лучше бы рано, чем поздно, – вздохнул Валлас.

– Его, как вы выражаетесь, борьба его же и изнуряет, но лично я им восхищаюсь, – смело признался Теодор Мюррей.

Валентина, с опухшим от пролитых тайком слез лицом, подавала закуски: салат из краснокочанной капусты и вареные яйца, заправленные майонезом. Пока горничная отходила от стола, Эльфин раздраженно следила за ней взглядом.

– Какая же она дура! – процедила она сквозь зубы. – Нужно ее уволить, мама.

– Было бы досадно, она очень хорошо готовит, дорогая. Ну же, перестань быть такой ворчуньей, это тебе не к лицу!

– Ну спасибо. Давай, проворачивай нож в моей ране, напоминай мне, что я недостаточно красива для того, чтобы завоевать любимого мужчину. Ах да! По сравнению с пресловутой Жасент я слишком бледная, не так ли? Впрочем, раз здесь присутствуют двое горячих поклонников мадемуазель Клутье, они, несомненно, смогут рассказать нам все о ее способностях соблазнять мужчин.

Люсьен чуть было не поперхнулся. Он строго посмотрел на свою дочь долгим взглядом:

– Прошу тебя, не выставляй себя на посмешище, Эльфин. Эти глупые разговоры сейчас неуместны. К тому же кто второй поклонник?

– Валлас! Ты же по достоинству оцениваешь мою соперницу?

– Это что-то новенькое! – вспылила Корали Ганье. – Сейчас же прекрати нести чушь, твой отец прав.

– Почему же? Можн