Book: Раубриттер (III. - Fidem)



Раубриттер (III. - Fidem)

Раубриттер (III. - Fidem)

Часть 1

III. - FIDEM

Каждое чудо должно найти свое объяснение,

иначе оно просто невыносимо.

Святой Карл Пражский

- Любезный! Вы паромщик?

Человек в соломенной шляпе и с трубкой в зубах приоткрыл глаза, серые и невыразительные, как заполненные дождевой водой отпечатки копыт в земле.

- Чего желаете?

- Желаю переправиться на остров и поскорее. Во сколько это обойдется?

Паромщик не удостоил его вторым взглядом. Вместо этого он коротко затянулся из пеньковой трубки, исторгнув в воздух клуб желтоватого дыма. Судя по запавшим глазам и мелким кровоточащим язвам на губах, курил он какой-то синтетический алколоид, но Гримберт сомневался, что это был благородный экгонилбензоат. Скорее, какая-то дьявольская смесь из львиного хвоста, голубого лотоса и шалфея, популярная в здешних краях. Мертвый немигающий взгляд паромщика, устремленный к стылым океанским водам, говорил о том, что он курил ее достаточно долго, чтобы его нервная система давно превратилась в подобие выжженной чрезмерным напряжением электрической сети.

- Переправиться? Да пожалуйста, - ответил он равнодушно, - Шесть асов за двоих, еще три – за доспех. Паром отчаливает через два часа.

- Отлично. Мой оруженосец заплатит. Но я хотел бы отправиться сейчас.

Это не произвело на паромщика никакого впечатления.

- Паром к Грауштейну отправляется через два часа.

- Ну ты, бездельник! – рыкнул Берхард, теряя терпение, - Разуй свои овечьи бельма! Не видишь что ли, что перед тобой рыцарь?

Паромщик равнодушно скользнул взглядом по броне «Серого Судьи». Судя по всему, доспех не внушил ему надлежащего благоговения, и Гримберт понимал, отчего. Его доспех настолько же походил на тех рыцарей, что рисуют обычно на афишах, возвещая начало какого-нибудь турнира, насколько сам паромщик – на Святого Петра. Ни пышного плюмажа, ни выписанного хорошей краской герба на груди, ни свиты – одна лишь невыразительная серая сталь, и та не полированная, а потертая, обожженная, покрытая оспинами старых попаданий и латками наспех заделанных пробоин. Даже расчехли он оба своих трехдюймовых орудия, едва ли это заставило «Серого Судью» выглядеть хоть сколько-нибудь представительнее.

- Нынче в Грауштейне рыцарей больше, чем козьего дерьма на тропе, - паромщик сплюнул себе под ноги сгусток синеватой от курева слюны, - Только за сегодня троих перевез. Прут и прут, как черти…

Берхард с глухим ворчанием опустил руку на рукоять суковатой дубинки. Гримберт с удовольствием понаблюдал бы за тем, как он преподает паромщику урок хороших манер, а то и сам бы превратил наглеца в кровавую ветошь короткой пулеметной очередью, но с сожалением признал, что в этот раз придется сдержаться.

- Брось этого осла, Берхард, - раздраженно приказал он, - Я на «Судье» переправлюсь по дну, а ты дождись парома и доставь мулов с припасами. Заодно сэкономим пару монет…

- Не советую, мессер, - паромщик коротко зевнул, продемонстрировав изъеденную ядовитым зельем пасть, полную сгнивших зубов, - Не то придется мне осколки вашего доспеха еще пару дней из воды выуживать. Большие-то хоть на переплав сдать можно, а от мелких одна морока…

- Что ты несешь? – Гримберт вновь едва удержался от того, чтобы перерубить его пополам хлесткой пулеметной очередью, - Какие еще осколки?

Паромщик коротко кивнул в сторону океанской глади.

- Донные мины. Их еще в старину ставили, от кельтов, значит. Так и ржавеют с тех пор на донышке. Взрыватели магнитные, чуткость у них большая. Человека или там корову не тронут, а кто в доспехе вброд пойдет, обратно уже не выйдет, вот как.

Гримберт едва не заскрипел зубами. Стоило это предвидеть. Монастыри монахов-рыцарей часто оборудовались подобно крепостям, возводя многочисленные эшелоны обороны, ему следовало догадаться, что Грауштейн не являет собой исключения. Донные мины – серьезная штука, с такой стоит считаться.

- Ах ты дьявол…

- Да обождите вы, мессер, - буркнул паромщик, выбивая трубку, уже более миролюбиво, - Через два часа переправлю вас на остров, бережно, как Ной - зайчонка. Если хотите знать, на пароме паломники с самого раннего утра ждут, и ничего. Даже рыцарь один имеется, вроде вас, и ждет, как миленький, не ругается.

- Заплати этому мерзавцу девять асов, Берхард. Так что, много народу нынче на острове?

Девять медных монет, переданных Берхардом паромщику, не сделали его более приветливым, но немного разговорили. Некоторым металлам свойственно потрясающе влиять на человеческое поведение и образ мышления, подумал Гримберт со смешком. Меди, серебру, золоту. И, конечно же, свинцу. Последний, по его мнению, всегда был наиболее ходовым, способным дать фору даже платине высшей очистки.

- Прежде не особо-то было, по правде говоря. Что им тут делать-то, в северных краях, мышей гонять? А как чудо снизошло на монастырь, значит, так и поперли, словно грачи на бахчу.

- Сплошь лазариты, небось?

Язвы на лице паромщика не походили на печать лепры, из чего Гримберт заключил, что тот не является послушником Ордена Святого Лазаря, наибольшее – обсервантом, обслуживающим монастырь и ведущим монашеский уклад жизни.

- Лазаритов-то больше, конечно, но и обычные люди бывают, даже рыцари.

- Что, всем охота взглянуть на чудо?

Паромщик посерьезнел.

- Пятка Святого Лазаря не каждый день мироточит. Столько паломников из окрестных графств собралось, что как бы весь остров под воду не ушел. Каждый день по две-три сотни переправляю. Как приор про чудо объявил, так и началось…

Гримберту показалось, что он ощутил тонкий писк зуммера, предупреждающего о захвате цели, тревожный и в то же время неизъяснимо приятный.

- А что настоятель монастыря? – как можно небрежнее осведомился он, - Тоже на острове?

- Это приор-то? А то как же. Проповеди ежедневно читает паломникам.

- Должно быть, очень усердной веры человек.

- Необычайно усердной, - подтвердил паромщик, возясь с кремнём, - Нрав у него, честно сказать, иной раз жестковат, но, как по мне, иной раз лучше жесткая солома, чем мягкая перина.

Гримберт улыбнулся, зная, что за стальным ликом «Серого Судьи» его улыбка останется незамеченной.

- Да, - произнес он негромко, - У меня тоже остались о нем именно такие впечатления. Что ж, Берхард, не будем докучать нашему любезному властителю вод пустыми расспросами. Если у нас есть два часа, лучше потратить их наилучшим образом. Например, запастись морским песком и попытаться соскоблить окалину с брони.

***

«Серый Судья» шел неохотно, сердито ворча изношенными потрохами, точно немощный старый конь, которого жестокосердный хозяин поставил под плуг, не обращая внимания на жалобы. Потроха эти были не единожды чинены, но все никак не могли притереться друг к другу, отчего Гримберту иной раз казалось, что его доспех норовит развалиться на ходу.

Но «Серый Судья» никогда не разваливался. Он пер вперед с мрачной решимостью стального механизма, слепо выполняя волю своего хозяина и монотонно кляня ее же своим механическим голосом. Иногда Гримберту было почти по-человечески его жаль.

- Главный редуктор дребезжит, - вздохнул он, - И снова течет масло. Заменить бы поршни, да только где в этих краях найти приличную кузницу…

- Три дня марша без передыху любой доспех утрясут так, что гайки полетят, - проворчал Берхард, ведший мулов впереди, - Не сиделось тебе в Провансе, мессир? Девки там свежие и душистые, как сено, погреба ломятся от снеди, а дворяне ленивы и беспечны, как ожиревшие коты. Пора урожая наступает… Сколько подвод мы бы успели перехватить? Сколько пустующих замков тряхнуть? А тебя, значит, на север потянуло? Мощам святым поклониться? Ну вот и хлебай, что налито.

- Даже раубриттерам полезно помнить о своей бессмертной душе! – с улыбкой заметил Гримберт, - Чем тебе не нравится север?

Берхард нахмурился, помогая мулу за узду миновать глубокую промоину, образованную отпечатком чьей-то рыцарской ноги. Отпечатков было много, причем свежих, так что мулам приходилось несладко.

- Паршивый край, - буркнул он, - Холодно и мокро, что зимой, что летом. Все хиреет из года в год, земля преет и гниет, а солнца здесь и подавно сорок лет не видали. Как по мне, отсюда даже разбойники давно удрали без оглядки.

Гримберт смолчал, хотя внутренне был согласен с оруженосцем.

Дорога к побережью, по которой они спускались, была столь извилиста и крута, что он с трудом удерживал «Судью» от сползания на залитую жидкой грязью обочину. Еще недавно эта дорога была захиревшей горной тропой, но многие сотни ног, копыт и колес в короткое время превратили ее в нахоженную колею. Сколько людей прошло здесь за последние дни? Тысячи, судя по этим отпечаткам. Тысячи паломников, устремившихся на зов истинного чуда, пробудившегося в Грауштейне. Тысячи оборванных бедолаг, согласных идти на край света, лишь бы обрести милость Святого Лазаря. Но к ним Гримберт, в отличие от доспеха, жалости не испытывал.

В одном месте грязи оказалось столько, что ему пришлось смести бронированным плечом несколько сухих деревьев, чтобы Берхард смог соорудить из них небольшую гать. Это не улучшило настроения оруженосца ни на грош.

- Завязнешь в этой грязи – не жди, что вытаскивать тебя буду, - ворчал он, ожесточенно работая топором, - так и утонешь здесь, паучье отродье. Не знаю, что там за чудеса эта пятка показывает, как по мне, уже чудо, что ты сюда своим ходов дошел. Три дня без остановки, чтоб тебя!

- «Судье» не привыкать к передрягам, - Гримберт мысленно похлопал доспех по щербатой серой броне, - Он у нас тертый старик.

- Это консервная банка, - огрызнулся Берхард, - Ты не хуже меня знаешь, что он едва на ходу. У тебя снова барахлит внутренняя энергосеть. Малейший скачок напряжения в ней, и половина внутренних узлов выходит из строя. Хочу посмотреть, как ты взвоешь, оставшись в разгар боя без целеуказателя или радара…

- Мы заменим проводку и предохранители, как только представится возможность.

Но смягчить нрав старого барона было не проще, чем притупить закаленный сердечник бронебойного снаряда глиняной крошкой.

- Смотри, как бы нам вскоре не пришлось заменить и то, что в середке, - буркнул он, проверяя ногой гать, - Сколько ты уже торчишь в своем доспехе? Четыре дня?

- Три.

- Три! Странно, что твои мозги еще не закипели в черепе, мессир. Тебе стоило хотя бы иногда вытаскивать нейроштифты из головы да выбираться наружу, пока сам в мощи не превратился.

Гримберт слабо улыбнулся, даже не зная, отразилась ли эта улыбка на его лице. Его настоящем лице. Он так давно сросся с тяжелым телом «Серого Судьи», что почти не получал ощущений от того комка плоти, который съежился внутри серой брони. Даже предельно примитивная, устаревшая и, пожалуй, унизительная процедура ввода и вывода пищи и продуктов жизнедеятельности не могла заставить его надолго отключаться от нейро-интерфейса.

- Прекрати ворчать, старик, - небрежно бросил Гримберт, - Подумай лучше о своей бессмертной душе. Разве мало мы с тобой за последнее время грехов на себя взяли?

- На роту ландскнехтов хватит, - отозвался Берхард, сверкнув острой, как мавританский кинжал, ухмылкой, - Это если после Рождества брать. А если до…

- Вот именно. Так не пора ли воспользоваться случаем, чтобы приникнуть к Божественной благодати, раз уж сам Господь соизволил явить чудо?

- Сарказм удается тебе не лучше, чем портовой шлюхе – ласка, - буркнул Берхард, мгновенно сбрасывая фальшивую личину. Так с боевого доспеха слетает брезентовое покрытие, обнажая бронированную сталь, - Паук, который задумался о том, как бы спасти свою душу – живот надорвать можно!

- Ты оскорбляешь мою христианскую добродетель, - произнес Гримберт с выражением уязвленного смирения, хоть и знал, что грубые динамики «Судьи» превратят любую интонацию в бесцветный шум, - Даже последний раубриттер имеет право на спасение души.

Берхард беззлобно хлестнул отстающего мула хворостиной по крупу.

- Не держи меня за дурака, мессир, - посоветовал он, - Последние три дня мы мчались к морю будто мучимый жаждой пьяница к бадье с водой. Покинули сытный Прованс, где могли бы славно перезимовать, и бросились сломя голову на север. И это при том, что ходовая «Судьи» выработала половину ресурса, а с подшипниками и вовсе дрянь творится… Что за чудо должно было случится в этом растреклятом монастыре, чтоб ты ринулся к нему, точно похотливый дьякон за юбкой?

Миновав крутой поворот, они подошли к паромной переправе. Отсюда уже можно было увидеть океан, прежде прятавшийся за осклизлыми холмами и зарослями болезненных шипастых деревьев. Бескрайняя водная гладь обычно придает сил усталым путникам, но Гримберт не ощутил облегчения, внутренности его все еще стонали после многих часов непрерывной тряски.

Сарматский океан. Говорят, когда-то он вздымался и бурлил под градом выпущенных снарядов, исчерченный острыми килями кельтских десантных кораблей. Сейчас же взгляд Гримберта равнодушно скользил по его гладкой, почти не нарушаемой волнами, поверхности. Он казался сонным, вялым, равнодушным, точно был заполнен не водой, а вяло колыхающимися слоями болотной жижи. Кое-где на его поверхности виднелись щербатые гранитные обломки небольших островов, таких же безжизненных, как и он сам.

Этот океан мертв, подумал Гримберт, мертв, как мертвы мощи Святого Лазаря. Как мертвы мои глазные нервы. И если когда-то в его недрах была жизнь, она давно ушла отсюда или переродилась в такие формы, которые не имеют ничего общего со знакомыми нам.

- Я знаю, зачем ты здесь, мессир.

Одно из достоинств того, что твоя уязвимая плоть спрятана за дюймами броневой стали, заключена в том, что многотонное тело не подвержено обычным нервным реакциям. Оно не вздрогнет от неожиданности. За это Гримберт тоже его ценил.

- Что?

- Я не дурак, - мрачно обронил оруженосец, - Я заметил, как ты расспрашивал паромщика о приоре. Кажется, он интересовал тебя даже больше, чем чудотворная пятка, из-за которой разразился весь шум.

- С твоей наблюдательностью впору работать в святой инквизиции, - пробормотал Гримберт, невольно уязвленный, - Странно, что тебя устраивают лавры оруженосца.

- Даже там мне едва ли попадались бы такие отчаянные лжецы, как ты, Паук, - спокойно парировал Берхард, - Этот приор – твой давний приятель, не так ли? Один из тех, кто лишил тебя титула?

Гримберт вздохнул. Автоматика «Серого Судьи» позволяла насыщать кровь кислородом в автоматическом режиме, но время от времени он делал это самостоятельно – чтобы не атрофировались без нагрузки легкие.

- Его зовут Герард. Священник. Приор Ордена Святого Лазаря. Да, он из моих старых приятелей. Из тех, что заварили в свое время Похлебку по-Арборийски.

- Я так и подумал. А теперь убеди меня в том, что ты не выжил из ума, мессир. В том, что твои мозги еще не превратились в похлебку от постоянного контакта с нейро-интерфейсом.

- Что?

- Остров сейчас должен быть набит святошами под завязку. Одних только братьев-рыцарей Ордена должно быть несколько дюжин. Поэтому скажи мне сейчас, прежде чем мы достигнем парома, что ведет тебя в Грауштейн? Если это месть, здесь наши дороги расходятся, Паук. Я возьму причитающуюся мне часть меди, одного мула, поверну обратно и, может, плюну напоследок тебе в спину.

Гримберт помедлил с ответом, аккуратно перенося вес «Серого Судьи» с одной ноги на другую.

- Знаешь, многие сочли сумасшедшим Давида, когда он принялся собирать камни. Эти камни он собирался вложить в пращу, чтобы повергнуть непобедимого Голиафа. Грауштейн станет первым моим камнем, Берхард.

Оруженосец ощерился:

- Ненавижу, когда ты начинаешь плести из слов паутину. Может, маркграфы именно так и изъясняются, да только ты уже не маркграф, а раубриттер, да и я – не графиня с задранной юбкой.

Гримберт сделал еще один глубокий вдох. Иногда с Берхардом было непросто, но он уже давно уяснил, что разнообразные достоинства этого человека с лихвой компенсируют многие же его неудобства.

- Их было семеро. Семеро человек, которые состряпали заговор. Они же и пожали его плоды, уничтожив маркграфа Туринского. Последние два года я следил за их судьбами, насколько это возможно. Судьбы эти складывались по-разному, у кого-то лучше, у кого-то хуже, но все семеро получили по своему куску сладкого пирога. И вот что странно. Шесть из этих судеб видно отчетливо, как золотые нити в вышитом гобелене. Иногда они теряются, но ненадолго. Достаточно подставить ухо слухам, как их судьбы начинают обрастать новыми подробностями и деталями. Маркграф Гунтерих. Граф Лаубер. Сенешаль Алафрид. Граф Леодегарий. Граф Вьенн. Бургграф Клеф. Догадываешься, кого здесь не хватает?

- Герард, приор Ордена Святого Лазаря.



- Да. Он словно канул в воду после штурма Арбории. Вместо того, чтобы распространять по завоеванным землям Слово Божье к вящей славе Ордена Святого Лазаря, приор Герард будто пропал, растворился, распался на атомы. Еще немного – и я бы поверил в то, что он живым вознесся в Царствие Небесное! И теперь восседает одесную от Господа, кротко и смиренно глядя вниз сквозь прорехи в облацех на наши грехи…

- Ты все еще разишь ядом, как старый паук.

Гримберт и в самом деле ощутил под языком кислую горечь. Он охотно сплюнул бы ее в землю, удобряя и без того ядовитую здешнюю почву, кабы не сидел в тесной клети рыцарского кокпита, сдавленный со всех сторон сталью.

- Он так и не возвратился в свой старый приорат, монастырь Гроттаферрато. Этот прокаженный мерзавец пропал, будто его никогда и не существовало. И это в то время, когда он должен был упиваться славой покорителя Арбории!

- Что если он просто удалился от суетного мира, чтобы посвятить свою жизнь молитвам и очищению души? - неохотно спросил Берхард, - Я слышал, среди монахов такое не редкость.

Гримберт рассмеялся. Скрежещущий смех «Судьи» заставил одного мула шарахнуться в сторону, едва не вырвав из руки Берхарда узду.

- Только не Герард. Только не он. Я видел его, Берхард. Тогда, еще до Арбории. Это была кипящая ярость Господня, отлитая в человеческой форме. И скорее я поверю в то, что его величество принял магометанство, чем в то, что человек вроде Герарда может по доброй воле удалиться в скит. Можешь себе вообразить мое изумление, когда три дня назад до деревушки, в которой мы с тобой обретались, донесся слух о снисхождении Чуда Господнего на безвестный монастырь Грауштейн, о чем возвещает его настоятель, приор Ордена Святого Лазаря отец Герард?

- Значит, это не месть?

- Нет. Пока нет. Это вылазка в стан врага, мой друг. Именно поэтому я попросил тебя три дня назад стереть с брони все фальшивые знаки и гербы, которыми мы прежде пользовались. «Серый Судья» стар и неуклюж, но в умелых руках он станет отличным лазутчиком.

- Прикинемся паломниками?

- Именно так. В Грауштейне сейчас должно быть до черта народу, включая и рыцарей-раубриттеров. Слившись с ними, я смогу узнать многое о своем заклятом враге. Подобрать тот самый камень, который пробьет его бронированный лоб.

Кажется, этот ответ устроил Берхарда. По крайней мере, тот перестал хмуриться. По крайней мере, он вновь взял мулов под уздцы и во время всего спуска не произнес больше ни слова. Гримберт счел это обнадеживающим знаком.

***

Паром, как и ожидал Гримберт, оказался архаичной грузовой платформой, похожей на панцирь исполинской черепахи. Он был покрыт застаревшими шрамами так плотно, будто сам не раз принимал участие в морских баталиях. Разглядывая тронутые ржавчиной грузовые деки и палубу, Гримберт мрачно подумал о том, что стоит на поверхности Сарматского океана разразиться хотя бы небольшому шторму, эта посудина пойдет на дно вместе со всеми своими пассажирами.

Пассажиров набралось изрядно, это было видно даже издалека. По меньшей мере половина палубы была занята пестрой толпой, в которой сенсоры «Серого Судьи» не замечали вкраплений благородного бархата или шелка, одни лишь лохмотья и грубое некрашеное сукно. Чернь из всех прибрежных графств спешила в Грауштейн.

Ждут своей очереди прикоснуться к чуду, с мрачным смешком подумал Гримберт, разглядывая эту толпу с явственным отвращением. Запустить скрюченные пальцы в горячий котелок, прежде чем чудо не выдохлось и не потеряло свой дразнящий аппетитный запах.

Ветераны неведомо каких войн, нетерпеливо переминающиеся на грубых костылях. Сгорбленные тяжелым трудом сироты в дырявых обносках. Увечные и калеки, беспрестанно расчесывающие свои язвы. Скорбные вдовы в одинаковых черных накидках. Горланящие нищие, похожие на снующих под ногами мохнатых бесов. А еще – воры и мошенники всех мастей, бездомные, сумасшедшие, юродивые, кающиеся… Все они рвались засвидетельствовать свое почтение мироточащей пятке Святого Лазаря.

На какое-то время Грауштейнское Чудо превратит этот затерянный в северной глуши монастырь в путеводную звезду для всех страждущих, обездоленных, лишенных и алкающих. Они потянутся сюда длинными вереницами со всех сторон света к вящей радости Ордена, оставляя на мостовой Грауштейна щедрые подношения вперемешку с вшами из своих лохмотьев. На какое-то время жизнь в монастыре забурлит подобно гейзеру. Возникнут торговые лавки, обеспечивающие желающих всем необходимым, от нательных крестов с молекулой пота Святого Андрея до скверных консервов из лошадиного мяса. Появятся, будто из ниоткуда, ростовщики и купцы, а вслед за ними – ремесленники, проститутки, разбойники, шулеры, продавцы наркотических зелий, менялы, охранники… На какое-то время Грауштейн обратится настоящим городом наподобие миниатюрного Иерусалима. Но лишь на какое-то время.

Империя огромна, а запас чудес у Господа воистину безграничен. Уже завтра в каком-нибудь соборе в Нанте замироточит крест, спустя два дня в Барселоне родится теленок с пятном в форме лика Христова на спине, а еще неделю спустя в Монтепульчано потрясенный бродяга увидит под покровом ночи призрачный силуэт почившей много лет назад Святой Агнессы…

И река мгновенно хлынет обратно в свои берега. Стихнет людской гомон, пропадут шумные процессии паломников, натоптанный к переправе тракт вновь обратится тонкой тропкой, а нелюдимый паромщик будет сутками напролет ждать хотя бы одного желающего переправиться на ту сторону. Останется лишь то, что существовало здесь всегда, еще до прихода человека – мертвый серый камень и равномерный плеск равнодушных волн.

- Гляди, мессир, рыцарский доспех на погрузочной платформе.

- Вижу, - кратко ответил Гримберт, - Видимо, это и есть наш незадачливый попутчик, который ждет с самого утра.

- Ну и рухлядь же… Пожалуй, даст фору нашему «Судье», такая же консервная банка.

- Имей уважение к рыцарскому званию, мерзавец.

Ему стоило большого труда произнести это нарочито ровным тоном – машина, стоявшая на погрузочной деке, своим видом вызывала не больше уважения, чем ярмарочный шут. Небольшая, непропорционально сложенная, она напоминала карлика с гипертрофированной головой и тонкими ногами, а орудийные стволы выглядели несуразно маленькими даже по сравнению с трехдюймовками «Серого Судьи».

- Модель «Юстус», - Гримберт с интересом рассматривал отдельные детали, пользуясь увеличением визора, - Не такое уж и старье, как может показаться. Их закончили выпускать лет сорок назад.

- Этими пушками только воробьев гонять, - брезгливо заметил Берхард, - К тому же, я даже отсюда вижу нерациональную схему бронирования, перетяжеленный шлем и по меньшей мере спорную ходовую часть. Этот уродец не продержится и минуты в бою с настоящим рыцарем.

- Когда-то имперские кузни выпускали «Юстусов» сотнями, точно кастрюли. Если мне не изменяет память, это было во время последнего сарацинского нашествия, когда последних защитников Триполитанского графства едва не сбросили в Средиземное море. Это дитя военного времени, мой друг, уродливое, как и все отпрыски войны.

- Его стоило бы придушить в колыбели.

- Так и случилось. Отец рассказывал, что «Юстусы» массово выбывали из строя еще до того, как успевали вступить в бой. Неудачная конструкция, крайне посредственная баллистика орудий и столь несовершенная система охлаждения, что многие защитники Триполи, говорят, сварились вкрутую прямо в собственных доспехах. Я удивлен тем, что кто-то из «Юстусов» еще коптит небо. Хотел бы я знать, каким ветром его занесло так далеко на север.

- Тебе представится такая возможность, мессир. Если я не ошибаюсь, его хозяин развалился в тени и похлебывает вино из фляги. Отважный малый. Будь я владельцем этого железного болвана, не рискнул бы даже носа показать наружу.

- Представимся, - решил Гримберт, направляя послушного «Судью» к погрузочной деке, - К тому же, рыцарский кодекс требует проявления вежливости в любой ситуации. Будем ему верны.

Кажется, у владельца «Юстуса» были такие же странные представления о рыцарской вежливости, как и о современном доспехе. Вместо того, чтобы принять соответствующую позу и отвесить короткий поклон, как того требовал этикет, он лишь благодушно махнул рукой:

- Шагайте сюда, старина. Смелее, здесь хватит места для нас обоих! Только не раздавите меня ненароком своими ножищами! Давайте, выбирайтесь и ложитесь в тень. Жарковато, а? Судя по вашим теплоотводам, там у вас внутри настоящая душегубка!

- Немного душно, - признал Гримберт, - Но мне не привыкать.

- Закаляете душу, загодя готовя ее к Геенне Огненной? Это не может не внушать уважения!

- Ну, уж райских кущей мне точно не видать, - заметил Гримберт, - Не после того, что я произнес за последние два часа, трясясь на этих-то амортизаторах по окрестным холмам.

В темных глазах владельца «Юстуса» мелькнуло что-то похожее на интерес.

- Ого. Чувство юмора! Редкий товар в этой части империи. Что ж, выбирайтесь наконец из своей скорлупы и предадимся, подобно древним варварам, простым жизненным радостям! У меня есть фляга вина с барбитуратом, а это лучшее средство для знакомства, кроме того, как ничто другое позволяет скоротать время до отплытия. К сожалению, этой флягой мои активы и исчерпываются. Но если у вас завалялось пара медных монет и есть оруженосец или слуга, можете послать его в ближайшую деревню за хлебом. Кроме того, из окон здешней корчмы я отчетливо слышал запах тушеных колбас. Думаю, два таких славных рыцаря, как мы с вами, могут бросить им вызов и одолеть по меньшей мере футов шесть, прежде чем погибнут от желудочной грыжи!

- В высшей мере заманчивое предложение, - согласился Гримберт, - Однако есть обстоятельство, которое мешает мне разделить с вами трапезу, сир. Я не могу покинуть этот доспех.

- Это еще отчего?

- Обет. Я дал обещание перед ликом Господа не снимать своих доспехов три года, три месяца и три дня.

На лице лежащего в тени рыцаря отразился неподдельный интерес.

- Так вы что же, святоша? Подумать только! Мне доводилось знать одного священника из Меца, тот тоже был мастак давать обеты по любому поводу. При этом хитрец был отчаянный. К примеру, если дело было в пост, он давал торжественный обет съесть половину жареного гуся – и представьте себе, съедал, заливаясь слезами. Или, скажем, в воскресенье давал обет весь день не вставать с постели. Никогда не видел человека, более искреннего в вере! На какие только жертвы он не был готов ради своей бессмертной души!

- Я не священник. Мой обет вполне… светского свойства, а об обстоятельствах я бы сейчас распространяться не хотел.

- Как я могу не поверить собрату-рыцарю? – незнакомец прижал ладонь к сердцу, - Однако теперь меня снедает любопытство. О каких еще обетах следует знать вашему невольному попутчику? Не давали ли вы обет петь во все горло кабацкие песни при свете луны? Быть может, маршировать при звуках грома? Палить в людей, задающих неудобные вопросы?

- Ничего такого, - заверил его Гримберт, - Только лишь называть свое имя встречным, а также демонстрировать какой бы то ни было герб.

Словоохотливый незнакомец понимающе кивнул.

- Благородный рыцарь без герба. Весьма возвышенное побуждение, столь редкое в наш век, когда краска и чернила безжалостно вытесняют те жидкости, которые были популярны среди наших предков, кровь и вино. В наше время вообще многие склонны излишне много внимания уделять картинке на груди, скрупулёзно подсчитывая количество перьев на хвосте геральдического петуха. Знаете, у меня был один приятель из Швабии, мелкий барон, земли у которого было достаточно лишь для того, чтоб уместить рядом корову, лошадь и курицу, для шляпы места уже не хватило бы. Он и бароном-то стал случайно, отец у него был скорняком. Так вот, вы не поверите, насколько этот парень был охоч до гербов! Часами рассуждать мог о том, какому гербу какой намёт или бурелет полагается, какая тинктура к нему подходит, сколько колосьев должно быть в поле… А как справил себе доспех, так совсем из ума выжил на этой почве. На последние гроши заказал себе герб, да какой! Клянусь этой флягой, у меня голова кружилась, стоило только взглянуть на него. Чего там только не было! Ангелы, грифоны, кони, орлы, единороги, быки, змеи, вепри, даже, кажется, один дракон… Все это перемежалось виноградными лозами, большими и малыми коронами, книгами, кинжалами, звездами, хризмами, крестами самых разных форм и размеров, копьями и Бог знает, чем еще. Говорю вам, это был не герб, а какое-то фантастическое полотно, которое можно было читать днями напролет, словно книгу! Ничего удивительнее в жизни не видел.

- Отдает тщеславием, - заметил Гримберт нейтрально.

Сам он последние несколько минут разглядывал герб незнакомца на груди доспеха. Давно не подновляемый, нанесенный не лучшей краской, он заметно истерся, но все же оставался читаем – угловатая черная птица, сидящая на крепостной стене. Герб был лаконичный, если не сказать скромный. Все геральдические птицы, которых прежде видел Гримберт, отличались весьма вздорным и боевым нравом – топорщили крылья, хищно открывали клювы, а то и терзали вражеский череп. Эта птица была другой, маленькой и невзрачной, похожей на примостившуюся на крепостной стене ворону.

- Парень попросту начитался рыцарских романов и был не в меру восторжен. Многих из нас это чувство обуревает в юности, прежде чем мы накидываем на неукротимый порыв страсти шоры зрелого опыта. Так и он рвался в бой, горя желанием показать всему миру свой герб и утвердить рыцарские добродетели. Доспех у него был плохонький, старый изношенный «Клавам» третьей модели, с текущим реактором и через раз заедающими пушками, но это его, конечно, не остановило.

- И как сложилась его судьба?

- Печально, - незнакомец глотнул из фляги, - Как и у всех юных дураков на этом свете по заведенной издавна традиции. Стоило ему отойти на десяток километров от вотчины, как судьба свела его с другим рыцарем. Проклятый герб сыграл своему хозяину плохую службу. Увидев его, другой рыцарь вообразил, что судьба свела его с самим чемпионом герцогства, не меньше. И тут же вызвал его на бой. Настоящий, без имитационных снарядов. От первого же выстрела у дурака заклинило орудия и, прежде чем он сумел перезарядиться, противник разнес его кабину вместе с ним. Доспех еще несколько месяцев лежал в канаве, прежде чем его растащили по окрестным кузницам, а щит, говорят, до сих пор висит в какой-то корчме на радость выпивающим знатокам геральдики.

- Поучительная история.

- Вы так считаете? – рассказчик смахнул с губ обильную винную капель, - По-моему, если она чему-то и учит, то только тому, что надо поменьше слушать историй. А теперь позвольте мне исправить впечатление неотесанного и болтливого болвана, которое я успел на вас произвести, и наконец представиться. Хуго фон Химмельрейх, рыцарь. Если вам окажется бывать в Нижней Саксонии, там я известен некоторым по прозвищу Шварцрабэ, что на северном наречии означает «Черная ворона». Впрочем, если вам в самом деле попадется человек, уверяющий, что знает меня, советую не слушать его рассказов – наверняка они полнятся самой настоящей клеветой!

Имя показалось ему знакомым. Оно походило на старый истершийся указательный знак возле дороги, смутно узнаваемый, но, в то же время, совершенно незнакомый. Сколько подобных знаков встретилось ему на пути за последние два года? Сотни?

Тысячи, подумал он, многие тысячи.

- Простите, нам с вами не приходилось прежде встречаться?

- Полагаю, что нет. Ваш доспех не из тех, что легко забыть, уж простите за откровенность.

Гримберт не почувствовал себя уязвленным. «Серому Судье» доводилось вызывать куда более саркастичные и ядовитые замечания, среди которых реплика сира Черной Вороны могла бы, пожалуй, сойти за комплимент. Ему, большому и выносливому механическому существу, было не привыкать служить мишенью для упражнений в остроумии, самые изобретательные насмешки причиняли ему не больше вреда, чем горсть сушеного гороха – лобовой броне. Гримберту потребовалось куда больше времени, чтобы научиться сносить их с христианским смирением.

Как-то раз в Амьене мальчишки с постоялого двора, улучив безлунную ночь, щедро измазали «Судью» дёгтем, так что им с Берхардом пришлось весь следующий день оттирать его тряпками и песком.

- Фон Химмельрейх… Возможно, мне приходилось слышать что-то о вашем роде. Полагаю, он из старых?

- Древний имперский род, - подтвердил Шварцрабэ, убирая флягу, - Даже более древний, чем та курица, которую подали мне в трактире этим утром. Замка у меня отродясь на водилось, что же до земли, мне хватит совсем небольшого куска, когда придет час. Ах да, совсем забыл. Эта груда железа, которая ржавеет неподалеку, именуется «Беспечный Бес». Она может выглядеть неказистой, но именно она сберегает мою жизнь на протяжении последних двадцати лет, а это не так легко, как может показаться!



«Беспечный Бес»? Гримберт едва сдержался от того, чтобы присвистнуть. Интересно, каких трудов стоило сиру Шварцрабэ уговорить местного епископа освятить машину с таким названием?

Если кто и был занят настоящим делом, пока рыцари непринужденно болтали, так это Берхард. Привязав нагруженных мулов к поручням парома, он неспешно и основательно проверил упряжь и подковы, после чего набрал несколько горстей крупного морского песка и принялся полировать броню «Судьи». Несмотря на то, что работал бывший барон с таким видом, будто это занятие поглощает его внимание без остатка, Гримберт доподлинно знал, что тот прекрасно слышит каждое сказанное слово. Это качество с равным успехом можно было отнести как к перечню его достоинств, так и недостатков.

Шварцрабэ с удовольствием зевнул, глядя на яркое солнце, спелой виноградиной висящее в небе.

- У вас верный хронометр, сир инкогнито? Сколько еще до отплытия этой лохани?

- Паромщик утверждает, что два часа.

- Два часа… - Шварцрабэ горестно закатил глаза, - Какая жалость, что вы не можете выбраться из своей скорлупы. Мы разложили бы карты и славно сыграли прямо тут в «Скат» или «Баранью голову». Впрочем, как благородный рыцарь, вынужден предупредить - в одном только Вольфсбурге меня выгнали из трех кабаков за шулерство.

Интересный тип, подумал Гримберт, невольно разглядывая разглагольствующего рыцаря, беззаботно пьющего вино в тени своего доспеха. Судя по всему, один из тех бедолаг-раубриттеров, которые вынуждены рыскать по всей империи, ища не столько подвигов, сколько пропитания. На востоке таких немного, там все еще достаточно земли, чтоб обеспечить всех баронских отпрысков, но чем ближе к сердцу старой империи, тем их больше. Что ж, этот, по крайней мере, не позволит мне скучать за время пути.

- Вы не похожи на паломника, сир Хуго, - произнес он нейтральным тоном.

Шварцрабэ встрепенулся.

- Смею на то надеяться! Если я на кого и похож, то только на своего покойного батюшку, но, положа руку на сердце, и на то имеются некоторые сомнения…

- Так отчего же вы отправляетесь в Грауштейн?

- Помилуйте, разве мог я оставаться в стороне, когда в монастыре происходят такие вещи? Замироточила пятка Святого Лазаря! Это ли не настоящее чудо?

- Должно быть, микрофоны моего доспеха окончательно вышли из строя, потому что я не улавливаю в вашем голосе надлежащего случаю почтения, сир.

Шварцрабэ расхохотался.

- Если я что-то и люблю в этой жизни, кроме вина и партии в карты, так это чудеса, сир инкогнито. Смею заметить, я не последний знаток чудес, хоть и не имею духовного сана. Признаться, чудеса влекли меня с самого детства. Видимо, в сошествии духа Господнего мне, как каждому ребенку, чудилось истинное волшебство. Только с возрастом я не утратил любопытства. Более того, я развил это чувство путем постоянных упражнений. И если эти несчастные в лохмотьях, толпящиеся позади вас на пароме, мечтают прильнуть к чуду, чтобы выложить свои немудрящие желания, я собираюсь познать чудо в полной мере. Изучить его и сполна насладится причастностью к нему.

- Так вы ученый? – с интересом спросил Гримберт.

Шварцрабэ с достоинством кивнул.

- Истинно так. Странствуя по герцогствам и графствам, не имея подходящего занятия, чтобы применить себя, я обнаружил большую тягу ко всякого рода чудесам, где бы они ни происходили. Только за последний год мне попались три, можете себе вообразить?

- А еще говорят, что Божья благодать все реже спускается на землю, - с преувеличенной скорбью вздохнул Гримберт, - Полагаю, чудеса были стоящие?

- Уж можете поверить слову рыцаря, старина! – с готовностью отозвался Шварцрабэ, - Хуго фон Химмельрейх лгать не станет. Не далее как в этом году в одной деревушке под Кобленцом мне рассказали об одном крестьянине, который слег, парализованный, много лет да так и остался недвижим. Лишенный возможности пить и есть, он целыми днями лежал без движения, принимая подношения от добровольной паствы, при этом немало не теряя в весе! Говорят, местный епископ прочил его в святые! Мыслимо ли, человек, кормясь лишь духовной пищей, сохраняет не только жизнь, но даже румянец на щеках!

- Поразительно, - согласился Гримберт, - Значит, у вас была возможность прикоснуться к истинному чуду?

Шварцрабэ с важностью кивнул.

- Даже более того, мне суждено было явить еще одно. Увидев неподвижного крестьянина, возлежащего среди даров и подношений, я достал свой кнут. С виду это самый обычный кнут, даже непримечательный, только в него вплетен волос из лошадиного хвоста, принадлежавший кобыле, на которой когда-то въехал в Иерусалим сам Готфруа де Бульон. Этой плеткой я и взялся охаживать чудотворца. Тут-то и случилось истинное чудо. Господь не только даровал мученику мгновенное излечение, но и наделил такой скоростью, что тот быстрее зайца выскочил наружу и устремился прочь. Если вычисления «Беспечного Беса» верны, сохраняя дарованную Господом скорость он должен был достичь Руана самое малое за два часа!

- Невероятно.

Шварцрабэ с наставительным видом поднял палец.

- Чудеса часто бывают непостижимы для грубого человеческого ума без должной теологической подготовки. Однако я в меру сил тщусь их постичь и часто проявляю в этом недюжинное упорство, так уж у меня душа устроена. Но знали бы вы, как это порой непросто!

- Охотно верю, сир Хуго, охотно верю.

- Вот, скажем, этой весной проезжал я один городок, сейчас уж и не вспомню названия. Тамошний священник тоже сделался чудотворцем. Макал руку в бочонок с обычной водой, утверждая, что тем самым освятил ее, сделав чудодейственной. Эту воду покупали у него три окрестных прихода, расплачиваясь чистым серебром. Говорят, хватало одной капли чтобы излечить болезнь Гентингтона или запущенную опухоль. Скажете, не чудо?

Гримберт не смог сдержать улыбку.

- Вы и его смогли улучшить?

- Боюсь, что нет, - вздохнул Шварцрабэ, встряхивая флягу, чтобы проверить, сколько там осталось вина, - Напротив, с моим появлением чудо перестало являть себя людям. Рассудив, что раз уж одного погружения руки священника достаточно, чтобы сделать воду чудодейственной, я собрался было погрузить его в бочку целиком. А чтоб вода как следует настоялась, подержать так пару часов – для верности. Я до сих пор думаю, что если бы мне дали возможность осуществить этот план, одной каплей той чудодейственной воды можно было бы поднимать мертвецов из земли! Увы мне. Сам священник усомнился в моей методе. А сомнение, как вы знаете, худший враг веры. Его сомнение было столь сильно, что вода мгновенно утратила свою силу и с тех пор годилась только для поения коней.

Гримберт с удовольствием рассмеялся. Новый знакомый положительно начинал ему нравиться.

- Значит, теперь вы вознамерились приникнуть к мироточащей пятке Святого Лазаря?

Шварцрабэ кивнул с самым серьезным видом.

- Как я могу пройти мимо, если господин приор уже раструбил об этом на все герцогство? Чудеса мимолётны и я хотел бы успеть изучить его, прежде чем оно закончится. К тому же, у данной конкретной пятки есть любопытные детали.

- Не больше, чем у любого другого куска некротизированной плоти в ларце из золота и серебра.

- Ошибаетесь, старина, очень ошибаетесь! Во-первых, это единственная в мире пятка Святого Лазаря.

- Вот как?

- Смею вас заверить. Если все дошедшие до меня известия верны, в мире сейчас обретается три головы Святого Лазаря, восемь рук, четыре ноги и, самое малое, двадцать ребер. Черт возьми, мне остается только восхитится упорством этого парня! Если бы я выглядел таким образом, молил бы Спасителя не воскрешать меня!

- Когда-то у меня был знакомый, который мог бы дать ему фору, - пробормотал Гримберт, предусмотрительно отключив микрофон, - Но едва ли он произвел бы на вас доброе впечатление…

- И только одна! Заметьте – одна! Одна пятка. Мало того, эта пятка даже без ноги пропутешествовала по земле втрое больше, чем я сам за все тридцать лет жизни!

- Это еще как?

- Согласно житию святых, запечатленному преподобным доминиканцем Иаковом Ворагинским, Святой Лазарь почил в Марселе, однако его мощи были обретены в самых разных местах, от Ларнаки до Константинополя. Это я и прежде замечал, останки святых ужасно беспокойны, они никогда не могут благопристойно лежать там, где их закопали. Так вот, пятка святого была обретена в землях гордых лехитов далеко на востоке. Там она вела необременительный образ жизни в монастыре местечка под названием Брок, о котором вы наверняка и не слыхали. Однако лет около ста назад ей надоело оставаться на месте и она тронулась в путь на запад, дойдя до самого Сарматского океана.

- Еще одно чудо?

- Можно сказать и так. Однако в империи подобные чудеса случаются слишком часто, чтоб в их честь называть соборы. Проще говоря, рыцари Святого Лазаря разграбили Брок, чтоб обрести там свою святыню, после чего водворили ее в Грауштейн, где расположен здешний приорат Ордена. Мало того, она сама принялась творить чудеса!

- Кажется, она замироточила?

Шварцрабэ кивнул.

- Именно так!

- Может, расскажете про это чудо? Мы с моим оруженосцем прибыли издалека и, боюсь, не посвящены в детали.

- Охотно расскажу, сир инкогнито, охотно расскажу. Слушайте, мы знакомы всего несколько минут, а мне уже осточертело звать вас инкогнито. Ничто не угнетает так, как невозможность назвать человека по имени. Но раз уж вы сами его отринули… Не против, если я стану называть вас сир Гризео? Знаете, что означает это слово?

- «Серый». Я знаю латынь.

- Под цвет вашего доспеха. Так вот, сир Гризео… Не далее, как неделю назад Господь соизволил явить чудо и пятка Святого Лазаря начала источать благословенную мирру.

- Ей полагается смазывать раны? Она убирает морщины?

- Это было бы слишком просто, - покачал головой Шварцрабэ, - Такое чудо годится только для какого-нибудь мелкого храма, а не для целого монастыря. Раз в день местный приор собирает всех монахов и паломников на литургию, во время которой читает проповедь и демонстрирует священный ковчег. После чего все присутствующие ощущают снизошедшую благодать, да так, что едва не валятся с ног, ощущая себя безгрешными детьми.

- Звучит любопытно.

- Вот и я так считаю. Жду не дождусь возможности изучить это интересное явление.

- И лучше бы вам делать это без хлыста в руке.

Шварцрабэ выставил вперед руки в жесте, долженствующем означать возмущенное отрицание.

- О, я не собираюсь ввязываться в войну. «Беспечный Бес» славный парень, но никакой вояка. Мне будет довольно понаблюдать за чудом вблизи, чтобы составить о нем впечатление. Думаю, мне будет довольно пары часов. Прибыть на остров, побывать на проповеди – и отчалить обратно первым же паромом. Досадно лишь, что приходится столько времени ждать ради этого. Я сойду с ума от скуки, если придется сидеть вот так и пялиться в море еще два часа. Слушайте, я тут подумал… А ваш оруженосец, он-то играет в карты?..

***

Грауштейн. Гримберт знал, что на грубом и царапающем язык северном наречии это слово означает «серый камень» и теперь, наблюдая за тем, как на горизонте медленно растет зыбкая громада монастыря, размышлял о том, до чего же цепко некоторые слова прирастают друг к другу.

Приорат Ордена Святого Лазаря на острове официально именовался монастырем Лазоревой Субботы, но Гримберту еще не встречался в здешних краях человек, который называл бы его иначе чем Грауштейном. Монастырь лазаритов исподволь захватил название острова, присвоив его себе и теперь, ощущая под ногами «Судьи» мягкую дрожь грузовой палубы, Гримберт все больше понимал, почему.

Грауштейн. Серый камень.

Остров словно выбирался из моря – этакое оплывшее древнее чудовище, посеревшее от бесчисленных прожитых лет, обточенное океанскими волнами до состояния бесцветного булыжника. Монастырь, примостившийся на его спине, издалека выглядел наростом на шкуре, причудливым моллюском, намертво уцепившимся за каменную плоть.

Говорят, кельты в эпоху своего могущества трижды обрушивались на остров, пытаясь вогнать его обратно в океан вместе с защитниками – и трижды откатывались, бессильные что-либо противопоставить ярости монахов-рыцарей.

Монастырь и сейчас выглядел неприступным. Чем ближе паром подходил к негостеприимному берегу, тем с большей резкостью равнодушные глаза «Судьи» различали высокие стены крепкого камня, узкие хребты контрфорсов и крепостные башни, похожие на изломанные остатки древних костей. Кто бы ни возводил этот монастырь много веков тому назад, он не питал иллюзий относительно того, какая судьба его ждет. В те времена каждый монастырь делался крепостью, и не только крепостью веры.

- Я представлял его меньше, - пробормотал Берхард, - Экая громада…

У него не было механических глаз «Судьи», но, кажется, бывший контрабандист не испытывал потребности в дополнительных оптических приборах.

Гримберт усмехнулся.

- Ты еще не видел монастыря Святого Бенедикта госпитальеров или иезуитского Сен-Мишеля. По сравнению с ними Грауштейн – мелкая часовня с частоколом.

- Выглядит достаточно крепким, чтоб выдержать даже Небесный Огонь.

- Небесный Огонь – это миф, выдуманный святошами, чтоб держать в страхе всесильных сеньоров. Скорее я поверю в то, что земная твердь покоится на трех китах, чем в то, что высоко над нашими головами располагаются орудия невероятной мощи, способные превратить крепость в россыпь головешек.

- Эти устройства называются орбитальными плазменными платформами, - спокойно заметил Берхард, - И я слышал, что Ватикан сохранил контроль над парой подобных штук.

- Расскажи о Небесном Огне нашему новому знакомому, уверен, он найдет это занимательным и заслуживающим самого пристального изучения.

Берхард пренебрежительно фыркнул.

- Сиру Нищей Вороне? Благодарю покорно. Кажется, он нашел себе занятие поинтереснее.

- Чем он занят? Я потерял его из виду, как только мы отплыли.

- Насколько я могу судить, толчется среди паломников, пытаясь сбыть перстень из фальшивого золота. Едва ли он в этом преуспеет – судя по всему, здешние почитатели святой пятки никогда не держали в руках больше медяка.

- Что ты о нем думаешь?

Берхард задумался. Гримберт знал, что задумчивость однорукого оруженосца редко длится более двух-трех секунд, но к выводам, которые обычно за ней следуют, стоит отнестись со всей возможной серьезностью.

- Вертопрах, бездельник и баламут, - кратко ответил оруженосец, - Но на счет карт не соврал, шельмует ловко. Я подглядел у него пару интересных трюков, которых не знал сам.

- Интересный тип. Вспомнить бы еще, где я слышал это имя…

- Пристрастие к болтовне, картам и вину никому еще не сослужило добрую службу. На твоем месте, я держался бы от него подальше, мессир. Такие люди обладают талантом притягивать к себе неприятности.

Берхард был прав, Гримберт и сам сделал подобный вывод. Все эти безземельные рыцари-раубриттеры, сорняки, младшие отпрыски баронского семени, сродни осколкам, которым не сидится в ране. Слишком беспокойные, чтобы удержаться на одном месте, слишком алчные, чтобы обрести сеньора и покровителя, они разносятся током крови по всей империи, образуя в слабых ее местах тромбы и кровотечения. Такие редко заканчивают жизнь в бою, как их титулованные предки, чаще – в нелепом рыцарском поединке или на плахе. И, судя по всему, сиру Хуго скорее уготовано второе.

- Согласен. Он выглядит как пройдоха. Не удивлюсь, если в монастырь наведался только для того, чтобы проверить, не удастся ли стащить отсюда какой-нибудь лакомый кусок.

- В таком случае, ему придется попотеть, - буркнул Берхард, не сводя взгляда с медленно приближающейся громады Грауштейна, - Последние лакомые куски отсюда, кажется, вынесли еще монастырские мыши лет этак двадцать назад.

Наблюдая за тем, как Грауштейн медленно выплавляется из глади Сарматского океана, приобретая объем, Гримберт мысленно согласился с ним. Несмотря на то, что до монастыря было еще добрых пять миль, даже с такого расстояния было видно, что монастырь Святого Лазаря знавал и лучшие времена. Монументальные стены, возведенные чтобы противостоять варварским мортирам и рыцарским клиньям, за прошедшие века не покосились ни на сантиметр, но носили на себе безжалостные признаки упадка сродни следам некроза на человеческой ткани. Их явно давно не подновляли и не ремонтировали, а выглядывающие из-за них суставчатые пальцы крепостных башен выглядели запущенными и нежилыми. Вот уж воистину Грауштейн, безрадостно подумал Гримберт, серый камень на сером камне.

- Выглядит как склеп моей прабабки, - пробормотал Берхард, - Не думал, что Орден лазаритов пришел в такое запустение, чтобы перестать следить за своим хозяйством.

- Орден переживает не лучшие времена, это не для кого не секрет. Но сломили его не бретонцы, велеты, бритты, лангобарды, сарацины, мавры, вестготы, свевы, аланы или вандалы. И уж точно не кельты. По-настоящему его сломили Рачьи Войны.

Берхард насупил брови. Проживший всю жизнь в Салуццо, он имел весьма приблизительное представление о событиях в большом свете и никогда не интересовался политикой Святого Престола или императорского двора.

- Неудивительно, что единственные претенденты на этот кусок окаменевшего навоза – морские раки.

- Рачья Война не имеет отношения к ракам.

- Тогда почему она именуется рачьей?

Он собирался было ответить Берхарду, но вместо этого едва не взвыл от боли – в самом центре гипоталамуса вдруг полыхнуло так, словно кто-то всадил в темя окованный железом клюв боевой мотыги. Мир, который он видел глазами «Судьи», пошел грубой рябью и сделался пугающе нечетким, по механическому телу разлилась пугающая слабость. По счастью, это длилось лишь несколько секунд. Боль, помедлив, отступила, схлынув, будто утянутая океанским отливом, зрение прояснилось. Гримберт мысленно выругался – по-франкийски, не на мелодичной латыни.

Бросок напряжения во внутренней сети, как раз то, о чем предупреждал Берхард. Трехдневный марш почти без отдыха, на пределе возможностей ходовой и внутренних агрегатов, мог вымотать куда более прочный и выносливый доспех, для «Судьи» же это и подавно было нагрузкой на пределе допустимого. О том, что у человеческого тела тоже предусмотрен определенный запас биологической прочности, он старался не задумываться.

Гримберт торопливо проверил показания основных систем. Жизнеобеспечение, вооружение, сенсоры, вычислители – все как будто бы работало без перебоев. Только тогда, с облегчением выдохнув, он вспомнил, что Берхард все еще ждет его ответа.

- Когда раков варят, они приобретают красный цвет. Красный, как кардинальская сутана. Но дело не только в цвете. Знаешь, как дерутся раки?

- Не интересовался.

- Они дерутся на самом дне, куда не проникает солнечный свет, среди вечной темноты и холода. Очень ожесточенно, отхватывая друг от друга целые куски. Точно такая же война кипит между досточтимыми прелатами и отцами Церкви, только о ней не возвещают герольды и выстрелы орудий. Это очень тихая война где-то глубоко на самом дне, о которой мы можем судить лишь по редким всплескам на поверхности, но она бывает такой же ожесточенной, как крестьянский бунт или баронская резня. Епископы и кардиналы тянут одеяло на себя, не обращая внимания на треск швов, а церкви, приходы, кафедры, монастыри и Ордена – не то фигуры на шахматном столе, не то – блюда на обеденном.

- Святоши делят свой собственный пирог, - кивнул Берхард, - Не думай, что я вчера родился, мессир.

- Еще как делят. Иногда мне кажется, что кардинальские интриги принесли его святейшеству больше головной боли, чем все ереси мира вместе взятые. За епископские кафедры подчас разыгрываются более кровопролитные сражения, чем за города и замки, Берхард. А рыцарские Ордена зачастую служат в этих сражениях не только личными армиями, но и предметом торга.

- Значит, у Ордена Святого Лазаря не нашлось толковых игроков?

- Куда им до иезуитов, госпитальеров и бенедиктинцев… За последние двести лет лазариты здорово утратили свои позиции. Кое-где им еще удается поддерживать свое присутствие, содержа сильные приораты и дружины монахов-рыцарей, но только не здесь, на северных рубежах. Грауштейн – не твердыня веры, скорее, символ былого величия, которому уже никогда не обрести настоящей мощи. Пока случались набеги кельтов, Грауштейн еще мог выполнять роль прибрежной крепости, но последнего кельта видели здесь во времена моего деда. С тех пор Грауштейн сделался чем-то вроде заброшенного провинциального прихода. Сюда отправляют тех, кто по какой-то причине сделался не нужен Ордену на большой земле. Нерадивых священников, древних стариков, бестолковых обсервантов и никчемных братьев-рыцарей.

- Вот почему ты так изумился тому, что этот твой Герард забрался сюда, на край мира?

- Да. Насколько я помню, он всегда был пламенным воином Христовым, но если в окрестностях острова и есть, кому нести слово Господне, так это тунцу - если тот, конечно, еще не издох от зашкаливающего количества аммиака в воде.

- И на какие мысли это тебя наводит?

- Это бегство, - глядя на тягучую, как жидкий свинец, морскую волну, Гримберт ощутил во рту соленый привкус, к которому примешивалась едкая нефтяная вонь, - Приор Герард от чего-то бежал. Так поспешно, что даже не пожал причитающиеся ему лавры.

- Не вздумай льстить себе, уверяя, будто он бежал от тебя.

Как и полагается рыцарю, Берхард хорошо знал уязвимое место его доспеха. Даже безоружный, он умел вогнать в него острый отравленный шип. Гримберт на несколько секунд прикусил язык, чтобы сдержать излишне резкий, рвущийся наружу, ответ.

- Не от меня. Но я готов продать половину своей бессмертной души, чтобы узнать – от кого. Если у господина приора есть столь могущественные враги, способные загнать бесноватого монаха на край земли, мне бы очень пригодилась любая информация о них.

- Вылазка, не бой. Ты уже говорил.

- Верно. Будем благопристойными паломниками. Подивимся на чудодейственную пятку старого мертвеца, выслушаем пару-другую поучительных проповедей и, исполнившись божественной благодати, вернемся к привычному ремеслу. Утащив с собой при этом столько информации, сколько окажется возможным.

- Отрадно видеть, что Паук еще не разучился соображать. Я только надеюсь, что он будет вести себя достаточно осторожно, чтобы у монастыря Грауштейн не появилась еще одна святыня в придачу к пятке Святого Лазаря.

- Какая? – поинтересовался Гримберт с нехорошим чувством.

- Голова маркграфа Туринского. Едва ли она станет мироточить, но монастырь Грауштейн еще много лет будет собирать тысячи желающих поглядеть на голову такого идиота.

***

Это было похоже на танец. Две тяжелые махины сближались, так стремительно, что едва не сшибались лоб-в-лоб, но искусности рыцарей хватало для того, чтоб выдерживать дистанцию, не допуская столкновения.

Они кружили друг вокруг друга, точно голодные хищники, но выстрелов все не было, орудийные стволы молчали, отчего издали казалось, будто это не поединок, а самый настоящий танец – причудливый и резкий танец двух огромных стальных тел. Резкие повороты, гул предельно напряженных стальных жил - без сомнения, это был поединок, только по каким-то странным, незнакомым Гримберту, правилам.

- Что это еще за кадриль? – осведомился он, наблюдая за диковинным зрелищем с почтительного расстояния, - Если это бой, какого черта они не стреляют?

- Что, никогда не слышали про «Шлахтунг»? – добродушно осведомился Шварцрабэ, - Господи, из какой дыры вы явились, сир Гризео?

Сам он наблюдал за странным поединком с куда большим удобством, расположившись прямо на шлеме «Беспечного Беса», беззаботно, точно мальчишка на черепичной крыше, разве что ногами в воздухе не болтал.

Уж этот-то точно не испытывал чрезмерной привязанности к своему доспеху – едва лишь паломники оказались во внутреннем дворе монастыря, как он уже распахнул верхний люк, спеша выбраться наружу. Гримберт не мог его в этом винить – архаичное устройство «Беспечного Беса» не предполагало развитой вентиляционной системы, а дни все еще стояли по-осеннему теплые.

- «Шлахтунг»? Что это такое?

- Новомодная забава, набирающая популярность в некоторых северных землях. Говорят, изобретение герцога Вюртембергского.

- Не слышал о его рыцарских подвигах, но уверен, его ждет недурная карьера танцмейстера в Аахене.

Шварцрабэ хохотнул.

- Полагаю, герцогу Вюртембергскому просто надоело наблюдать, как рыцари его свиты разносят друг друга в хлам, пользуясь малейшим поводом. Вы ведь сами знаете, как популярны поединки рыцарской чести при дворе. Достаточно тебе чихнуть не в ту сторону – и рядом уже выстроится очередь оскорбленных дуэлянтов.

Гримберт подумал о том, что сиру Черной Вороне, несмотря на заявленную древность рода, едва ли приходилось бывать даже при графском дворе. Но благоразумно не стал обращать на это внимания.

- Вот как?

- Говорят, за одну долгую зиму, когда в Вюртемберге долго не сходил снег, герцогское знамя потеряло три четверти своих рыцарей – и это при том, что никаких военных действий не было! Вообразите себе бешенство герцога, а заодно и сумму, которая ушла на ремонт доспехов. Тогда-то он и придумал «Шлахтунг». Если подумать, в этом даже есть определенный шик.

- Поединок без снарядов? – Гримберт не скрывал сарказма, - О, не сомневаюсь. Отчего бы им просто не вылезти из доспехов и не отхлестать друг друга носовыми платками?

Шварцрабэ явно наслаждался его замешательством.

- У них есть снаряды. Имитационные. По одному на бойца. Но по правилам «Шлахтунга» результативным считается только выстрел, произведенный точно в кабину противника.

Гримберт понимающе кивнул.

- Тогда понятно, отчего они не стреляют. Всего один шанс на победу.

- Принято считать, что в «Шлахтунге» есть своя особая элегантность. Он подходит для тех, кто не привык попусту терзать гашетку, но мнит себя мастером маневра. По правде сказать, для этого требуется очень приличная координация движений, не говоря уже об опыте. Не знаю, чего ради столкнулись лбами эти двое, но новичков среди них нет.

Гримберт склонен был с этим согласиться. Рыцари, ведшие бой на просторном монастырском подворье, явно не были дилетантами в этом странном поединке. Их машины постоянно находились в движении, подчас демонстрируя удивительную для махин такого класса грацию. Лязгали железные члены, грозно шипела гидравлика, тяжелые стальные ступни вышибали из гранитных плит мелкую крошку вперемешку с искрами.

И в самом деле, похоже на танец, подумал Гримберт. Натиск, отход, резкий маневр, поворот… Рыцари обступали друг друга, пытаясь неожиданным маневром поймать противника в невыгодной для него позиции, чтоб разрядить орудие в его единственную уязвимую точку, но выстрела все не было – судя по всему, пилоты почти не уступали друг другу в мастерстве при том, что определенно обладали разным стилем.

Тяжелый штурмовой «Хастум» никогда не создавался для маневренного боя. Как и подобает истому тяжеловесу, нагруженному тоннами бронированной стали, он пытался одолеть своего противника коротким энергичным натиском, вынуждая того уходить в ожесточенную маневренную оборону. Выкрашенный в глухой серый цвет с багровыми полосами, «Хастум» был похож на тяжело топчущегося носорога и сходство это было усилено глухим мощным шлемом по типу пехотного хундсхугеля. Тяжелые мортиры на его плечах молчали, но Гримберт подумал, что если бы им вздумалось заговорить, серый камень Грауштейна не стал бы для рыцаря серьезной преградой.

Эта машина явно не вчера вышла из кузницы. Даже с почтительного расстояния Гримберт различал многочисленные вмятины и оспины на ее броне – явственный признак того, что ее владельцу довелось пробовать свои силы не только в новомодном «Шлахтунге» с имитационными снарядами. Об этом свидетельствовали и бесчисленные памятные сигнумы, нанесенные краской на броню. Гримберт не мог распознать и половины из них, но если те, что были ему знакомы, не лгали, эта машина участвовала по меньшей мере в десятке Крестовых Походов, что само по себе внушало почтение – и к рыцарю и к его доспеху.

- «Ржавый Жнец», - Гримберт прочел горящую на визоре сигнатуру вслух, - Чертовски подходящее имя, как по мне.

- Если мне не изменяет зрение, на его доспехе ястреб в красно-белую клетку, - Шварцрабэ в задумчивости потер узкий подбородок, - Это значит, он из Моравии. Тамошние рыцари славятся как славные рубаки, хоть и тяжелого нрава. Помоги святая пятка его противнику…

Противником «Жнеца» была машина совсем другого класса, и это сразу бросалось в глаза. В отличие от штурмовых «Хастусов», внешне похожих на тяжелые волчьи капканы со смертоносными челюстями, «Сангусы» никогда не проектировались для штурма хорошо подготовленной обороны и осады, это были стремительные машины среднего класса, не несущие серьезного вооружения, но обладающие превосходной маневренностью. В империи «Сангусы» не стяжали себе значительной славы, это были капризные и сложные в управлении машины, но Гримберт знал их истинный потенциал и всегда воспринимал в качестве опасных противников. Рыцарь, способный овладеть управлением «Сангусом» на должном уровне, стоил трех. И судя по тому, как двигался этот, носящий звучное имя «Варахиил», его владелец был отнюдь не новичком.

«Варахиил» бесстрашно встречал натиск «Жнеца», как тростинка встречает порыв тяжелого ветра. Ни мгновения не оставаясь на месте, он беспрерывно маневрировал, пользуясь тяжеловесной статью своего оппонента, ловко разворачивался, укрывая уязвимую кабину от атаки, и сам стремительно контратаковал, вынуждая того самого уходить в оборону. Тонкая броня «Варахиила» была выкрашена в белый и золотой цвета. Изогнутые и тонкие бронепластины не были предназначены для того, чтоб выдерживать шквал вражеского огня, но они даровали рыцарю изящество, не свойственное смертоносному инструменту. Если «Жнец» походил на заряженный волчий капкан, ждущий удобного случая, чтоб смять противника и уничтожить, «Варахиил» был белоснежной лилией, танцующей на ветру, но Гримберт, наблюдавший за поединком, хорошо сознавал, что это отнюдь не безобидный цветок…

- Ах, черт, недурно, недурно… - Шварцрабэ восхищенно треснул кулаком по броне своего «Беса», - Слушайте, любезный сир Гризео, а не побиться ли нам об заклад? По маленькой, пять монет. Я бы, пожалуй, поставил на «Варахиила». Что скажете?

Гримберт поморщился. Сир Хуго обладал определенным обаянием, что делало его интересным собеседником, однако своим непринужденным и даже легкомысленным поведением зачастую привлекал к себе излишне много внимания. Того самого внимания, которого Гримберт собирался по возможности избегать, оказавшись в логове лазаритов. Он с удовольствием позабыл бы об их знакомстве, приступив к прощупыванию почвы, кабы не сам сир Хуго. Тот вел себя так, будто они с Гримбертом были давними приятелями, так что стоило «Серому Судье» сойти с парома, как «Беспечный Бес» сделался его постоянным спутником. Это не причиняло неудобства - комментарии Шварцрабэ зачастую были ядовиты, но остроумны - однако иногда сбивало с толку.

- Спасибо, воздержусь, - немного сухо отозвался Гримберт.

- Боитесь повредить своей рыцарской добродетели, участвуя в азартных играх?

- Боюсь остаться без гроша в кармане. А этим неминуемо закончится, если я примусь делать ставки всякий раз, когда увижу очередных болванов, затеявших поединок черт знает из-за чего.

Внутренне он был согласен со Шварцрабэ. Поединок еще не был закончен, но опытный рыцарь всегда знает, на что обратить внимание. «Ржавый Жнец» ни на минуту не прекращал натиска, но сразу делалось ясно, что он не обладает достаточной выносливостью, чтобы развить его, обратив в победу. Тяжелая громада из щербатого металла быстро теряла дыхание, чего нельзя было сказать о ее противнике.

«Варахиил» стремительно отходил в сторону, беспрестанно маневрируя, сбивая «Жнецу» прицел и уклоняясь, закручивая своего неповоротливого оппонента в сложном танце из постоянных финтов, ложных выпадов и контратак. Раз за разом «Жнец» устремлялся вперед, пытаясь смять его оборону, но этот натиск быстро ослабевал, когда выяснялось, что никакой обороны и нет. Способный в одиночку крушить крепостные стены, он тщетно пытался поразить пустоту, активно работая орудийными стволами и раз за разом неумолимо опаздывая.

Гримберт даже посочувствовал этому неукротимому стальному зверю, опаленному множеством битв. В обычном бою «Жнец» еще смог бы потягаться с «Варахиилом», обратив против него свою чудовищную огневую мощь, но новомодный «Шлахтунг» с его хитрыми правилами не оставлял ему шансов. Едва ли мироточащая пятка Святого Лазаря способна была свершить чудо.

В стороне от сражающихся выстроились шеренгой другие доспехи, но ни один из них не обладал чертами, которые могли бы заинтересовать Гримберта. Наметанный глаз быстро вычленил из пестрого сборища разномастных машин два или три десятка с бросающимся в глаза зеленым крестом, знаком принадлежности к воинству Святого Лазаря, больше похожему на свору отощавших бездомных собак. Однако прочие доспехи на их фоне едва ли выглядели сверкающими жемчужинами. Это были сплошь устаревшие машины, худо-бедно подлатанные и зачастую несущие на себе неуместно броские гербы.

- Судя по всему, здесь собрался сброд со всех окрестных графств, - Гримберт заставил динамики «Судьи» звучать так тихо, чтоб голос разобрал только Берхард, - Только взгляни на весь этот хлам! Я удивлен уже тем, что все они смогли дотащиться до Грауштейна, не развалившись на части!

- Младшие баронские сыновья, - столь же тихо отозвался оруженосец, глядевший на схватку без особого интереса, - Самое жадное, нетерпеливое и никчемное племя в здешних краях. Не имеющие ни земли, ни денег, они зачастую устремляются туда, где что-то происходит в надежде урвать хоть толику славы или золота, и неважно, что это, мелкий мятеж, война или явление чуда.

Хорошо, что этого не услышал поглощенный поединком Шварцрабэ, иначе наверняка бы воспринял на свой счет.

- Разве более титулованные рыцари не собираются почтить Грауштейн своим присутствием? Я не вижу ни одного графского герба.

- Их и не будет, - заверил его Берхард, - Какому уважающему себя сеньору придет в голову тащиться в этот медвежий угол, чтобы полюбоваться на чертову пятку? Уверяю, мессир, все окрестные графья прекрасно знают цену подобному чуду. Не будь в этом захудалом монастыре пятки Святого Лазаря, замироточило бы хоть даже и тележное колесо. Этот твой приятель Герард попросту пытается поправить состояние своего приората, зазвав побольше паломников. Неудивительно, что стягиваются сюда такие же братья-монахи, как он сам, и прочая шваль. Едва ли ему удастся много выручить с этой задумки.

- Не ляпни чего-то подобного в присутствии священника, - посоветовал ему Гримберт, - Иначе тебе несдобровать. Уверяю, эти господа в рясах относятся к своему чуду самым серьезным образом, а огневой мощи «Судьи» не хватит, чтобы сдержать это ржавое воинство.

- Не буду, - буркнул Берхард, - А теперь, если позволишь, я отведу мулов в конюшню и попытаюсь раздобыть для них хоть бы горсть сена. Чертовы твари боятся грохота.

- Отведи. И заодно постарайся выведать по пути все, что удастся. Если хозяйством у них занимаются облаты или обсерванты, еще лучше. Может, эти будут поболтливее самих монахов.

Берхард удалился, ведя под узду мулов. Бросив взгляд на площадку, Гримберт заметил, что рисунок боя немного изменился. «Жнец» отчаянно пытался сохранить за собой инициативу, но та утекала, как вода из пробитого радиатора. «Варахиил» ожесточенно атаковал его с разных сторон, пытаясь подгадать момент, когда шлем тяжеловеса окажется на траектории огня его орудий. И, судя по всему, ждать оставалось недолго.

- Глубокоуважаемые! – Шварцрабэ приставил ко рту ладони, обращаясь к наблюдающим за поединком зрителям общим числом в несколько десятков, - Не будет ли кто-нибудь из вас любезен сообщить, что за славные рыцари сошлись в схватке, а также повод, который свел их вместе?

Гримберт поморщился, и было от чего. Большую часть зрителей составляли сами же монахи, некрозные слуги Святого Лазаря. Вернее одинаковых коричневых ряс их выдавала благословенная печать лепры, намертво въевшаяся в лица. Удивительно, что болезни, осененной славой святого, была свойственна истинно дьявольская изобретательность. Она никогда не оставляла одинаковых следов, всякую свою жертву уродуя по-своему, на оригинальный манер.

Лица некоторых представляли собой подобие свисающей клочьями гнилой мешковины, другие же, напротив, были чисты, если не считать зловещего потемнения на лбу, жутковатого загара, возвещающего о скором поражении плоти. У некоторых болезнь пожирала носы, оставляя на их месте хлюпающие провалы, или челюсти, превращая рты в подобие открытых кровоточащих язв. Некоторых монахов лепра скручивала, будто пытаясь свить из них пряжу, или наоборот, превращала в подобие туго налитых скверной бурдюков.

Наблюдая сквозь визор «Судьи» за норовящими заживо слезть скальпами, перекрученными костями и жуткими ухмылками, Гримберт искренне поблагодарил Господа за замкнутый цикл очистки воздуха, благодаря которому он сам оставался в безопасности. Шварцрабэ, судя по всему, лучше фильтрационных установок охраняла его собственная беспечность.

- Тот, который на «Ржавом Жнеце», это сир Томаш фон Глатц. А на «Варахиилле» - сир Анжей Ягеллон по прозвищу Стерх из Брока.

Ответивший Шварцрабэ не был монахом, кожа его была чиста. Да и не в характере братьев-лазоритов было облачаться в расшитые коллеты с пышными воротниками. Это облачение не могло скрыть необычайно дородную фигуру, живот которой безжалостно выпирал под много раз чиненным и штопанным бархатом. Вот ведь увалень, подумал Гримберт с мимолетной брезгливостью, хотел бы я знать, сколько оруженосцев требуется, чтоб запихать брюхо этого рыцаря в доспех?

- Хуго фон Химмельрейх, странствующий рыцарь, - отрекомендовался Шварцрабэ, с легкостью спрыгивая вниз и протягивая руку толстяку, - К вашим услугам, сир.

- Фран… Сир Франц Бюхер. К вашим!

От Гримберта не укрылось замешательство юнца, как и легкая дрожь его пухлой руки в цепкой хватке Шварцрабэ.

- Если не секрет, сир Франц, сколько полных лет вы прожили на белом свете?

Должно быть, сиру Францу не раз задавали этот вопрос, его пухлые щеки осветились изнутри румянцем.

- Достаточно, чтобы быть посвященным в рыцари.

Лет семнадцать, прикинул мысленно Гримберт. Сущий молочный поросенок. Человек, посвящавший тебя в рыцари, или был в плохом расположении духа или отличался редким остроумием. В Турине я приказал бы срезать с твоей жирной спины два-три ремня, если бы ты только осмелился подойти с тряпкой к «Золотому Туру». А тут - подумать только – рыцарь!

Однако Шварцрабэ, похоже, был далек от подобных мыслей.

- Не сомневаюсь, сир Франц, не сомневаюсь! – он потряс руку толстяка, может быть, излишне энергично, но с выражением искреннего восхищения на лице, - Более того, уверен, что если бы нам пришлось сойтись в поединке, вы бы задали мне славную трепку!

- Признаться, я… Не очень-то опытен в поединке. Меня посвятили лишь год назад и…

- Прискорбно, что скромность не значится среди семи христианских добродетелей, - заметил Шварцрабэ, - Иначе вы бы непременно стали ее земным воплощением.

Румянец Франца Бюхера стал гуще.

- Я… Мой доспех стоит на правом фланге, второй с краю. Зовется «Стальная Гора».

Взглянув в указанном направлении, Гримберт лишь беззвучно выругался. Сооружение, неудачно названное Францем «Стальной Горой», являло собой немалое сходство со своим хозяином – нелепое нагромождение брони и разномастных орудий, многие из которых, судя по всему, были изношены настолько, что представляли собой скорее причудливое украшение, чем инструмент боя.

Однако Шварцрабэ цыкнул зубом с таким выражением, будто увидел самого «Великого Горгона», не меньше.

- Недурная машина, - заметил он тоном знатока, - Тонн пятнадцать?

- Восемнадцать.

- Вспомогательная силовая – дизель?

- Два двухтактных. Это… старая модель.

- Старая – значит, проверенная временем! Ох, совсем забыл представить вам моего приятеля, сира Гризеои его «Судью». Сир Гризео – тот еще молчальник, однако обладает зорким глазом и острым языком, что подчас важнее пушек. А теперь, когда мы свели наконец знакомство, умоляю, сир Франц, утолите наше любопытство, рассказав, что здесь происходит и какому поводу мы обязаны за столь интересное зрелище.

А он не дурак молоть языком, подумал Гримберт с некоторой уважительностью. И льстить. Он не знаком с Францем и минуты, а тот уже пыжится от гордости и, судя по всему, готов рассказать все на свете, включая количество бастардов своего папаши. Пожалуй, с этим Шварцрабэ надо поосторожнее, он определенно относится к тем людям, которые способны вскрыть чужую броню без кумулятивных снарядов.

- Сир Ягеллон вызвал на поединок сира Томаша, но приор Герард запретил использовать на территории монастыря настоящие снаряды, вот они и остановились на «Шлахтунге».

- Так вы знаете обоих?

- Познакомились немного в пути, - судя по смущенному кивку их нового знакомого, уже этот факт казался ему поводом для гордости, - Прибыли вместе на вчерашнем пароме.

- Значит, эти двое всего за день нашли повод для размолвки? Неплохо! Совсем неплохо! – Шварцрабэ сверкнул глазами, - Надеюсь, здесь была замешана какая-то темная история с прекрасной дамой? Какие-то мрачные родовые тайны? Нет ничего хуже поединков под надуманным предлогом, порожденных скукой или тщеславием.

- Сир Томаш и сир Ягеллон не сошлись во взглядах на веру, - уклончиво ответил Франц, - Сир Ягеллон не смог согласиться с высказыванием сира Томаша касательно Пресвятой Богородицы, что и послужило причиной вызова.

- Подумать только! – восхитился Шварцрабэ, - Во времена моей молодости среди рыцарей было обычным делом вызывать друг друга на бой из-за пролитой кружки пива или мимолетной пощечины. Отрадно видеть, что нынче господа рыцари ломают копья из-за вопросов веры, точно ученые святые отцы.

Франц смутился еще больше.

- Мне кажется, предмет их спора был далек от теологии, - пробормотал он, - Сир Томаш – старый воин и иногда допускает несдержанность, особенно когда находится в дурном настроении, как сегодня. Сир Ягеллону помянул с благодарностью Деву Марию, на что сир Томаш, маявшийся мигренью, заметил, что не видит в житии Богоматери никаких чудес. По его словам, он знавал в Брно одну чистую непорочную девицу, которая отличалась всеми мыслимыми добродетелями, выстаивала все службы в церкви и исповедовалась раз в неделю, при этом отличалась невинностью голубки, однако это не мешало ей рожать аккуратно раз в год, что твоей лошади.

- Весьма неосторожное замечание, - заметил Шварцрабэ деланно небрежным тоном, - Что ж, мир огромен и многолик, сир Бюхер, и иногда эти лики способны запутать кого угодно. Мне доводилось видеть маркитанток, скромных, как монахини, и монахинь, обладающих такими пороками в самих низменных человеческих сферах, что могли бы сойти за дьяволиц. Однако…

- Бога ради, не сейчас! – одернул его Гримберт, - Кажется, бой вот-вот закончится.

***

Он оказался прав. Поединок продлился еще двадцать секунд или немногим более того. «Ржавый Жнец» устремился было в решительное наступление, оттесняя массивным корпусом своего более легкого противника, и в какой-то момент Гримберту даже показалось, что тот откроется, подарив сиру Томашу победу. Но он недооценил сира Ягеллона, кем бы тот ни был.

Мастерским движением тот крутанулся вокруг своей оси, так легко, будто управлял не многотонной боевой машиной, а соломенной куклой. И прежде чем медлительный «Жнец» успел сориентироваться, все уже было кончено – орудие «Варахиила» выплюнуло короткий оранжевый язык пламени. На фоне лязга стальных доспехов и грохота брусчатки выстрел прозвучал негромко, но бой мгновенно прекратился сам собой. «Ржавый Жнец» замер почти тот час. На его глухом тяжелом шлеме темнела небольшая угольно-черная опалина, почти незаметная на фоне многочисленных шрамов и отметин на броневой стали, но поставившая неумолимую точку в поединке – безжалостный символ поражения.

- Прощайте, мои пять монет, - вздохнул Шварцрабэ, укоризненно поглядывая на «Серого Судьи», - Что ж, могу засвидетельствовать, что победа была славной и совершенно честной.

Монахи-рыцари встретили эту победу молча, не проявляя чувств. Кажется, единственным из присутствующих, на кого она по-настоящему произвела впечатление, был Франц Бюхер. Он заворожено наблюдал, как боевые машины, раскаленные после боя, медленно опускаются наземь, окутанные клубами пыли и пара. Ни дать ни взять, сейчас представлял себя на месте победителя, позволив воображению пририсовывать к этой упоительной картине восторженных дам и лавровые венки.

Сопляк, подумал Гримберт, испытывая более раздражение, чем злость. Простодушный сопляк, начитавшийся рыцарских романов и ждущий очереди проявить себя. Такие обычно долго не живут, восторженность и романтизм – худшие спутники для раубриттера. С другой стороны, никогда не знаешь, как тобой распорядится судьба. Вдруг Францу встретится на жизненном пути щедрый сеньор, готовый возложить на него необременительные обязанности – и тот встретит старость в собственном, пусть и небольшом, замке, окруженный многочисленными отпрысками и теплом семейного очага…

Сир Ягеллон соскочил на землю легко и изящно, почти беззвучно, оправдывая свое прозвище – Стерх из Брока. В нем и верно угадывалось нечто птичье, быть может, из-за худощавой фигуры, по-орлиному внимательного взгляда и какой-то холодной сдержанности, свойственной многим хищным птицам. Облачен он был в щеголеватый комбинезон, расшитый серебряной и золотой нитью, но наметанный глаз Гримберта мгновенно определил, что его броскость – скорее заслуга портного, чем свидетельство платежеспособности хозяина. На комбинезоне угадывались аккуратно зашитые прорехи и потертости, безжалостные признаки того, что сир Ягеллон знавал и лучшие времена. Еще более явственным признаком было то, что к раскаленному после боя «Варахиилу» не устремились слуги и оруженосцы, спешащие проверить уровень масла, заменить смазку и смахнуть с золоченой брони въевшуюся пыль. Однако сир Ягеллон держался с таким холодным достоинством, будто и вправду был орлом в окружении облезших ворон.

Держится как граф, подумал Гримберт, хотя по всем признакам – такой же нищий раубриттер, как и все прочие, собравшиеся здесь. Но, без сомнения, опасный противник, раз умеет использовать возможности своего доспеха на все сто процентов.

Насколько «Жнец» и «Варахиил» представляли собой совершенно разные машины, настолько и их хозяева не походили друг на друга, более того, являли собой полную противоположность.

Хозяин «Ржавого Жнеца» вывалился из кабины тяжело, как куль с отсыревшей мукой. Сир Томаш фон Глатц выглядел так, словно его несколько дней растягивали на дыбе, разрывая и дробя каждый сустав и каждую кость. Скособоченный, чудовищно сутулый, подволакивающий ногу, он двигался с тяжелой порывистостью старого механизма, который, даже будучи предельно изношенным, все еще остается на ходу. Но страшнее всего было его лицо, походившее на бледно-багровую маску, состоящую, казалось, из сплошной рубцовой ткани, перекошенную и туго натянутую на череп. Одна глазница запеклась в коричневой корке застарелого ожога, из другой на мир тяжело и сердито взирал глаз с неестественно белой радужкой, будто бы выжженный изнутри.

- Поздравляю с победой, юноша, - хрипло бросил он Ягеллону, невозмутимо стоящему возле своего доспеха, - Заверяю, будь я лет на пять моложе, она не далась бы вам столь легко!

Ягеллон взглянул на него с истинно-птичьим безразличием, как смотрят обычно на деталь обстановки, не имеющую особенной важности.

- Надеюсь, пять лет назад вы внимательнее следили за своим языком.

Томаш заворчал, глядя на своего соперника исподлобья.

- Самодовольный павлин… Думаете, этот балет, который вы называете поединком, хоть в малейшей мере похож на настоящий бой? Что вам знать об этом?

И без того бледная кожа Ягеллона приблизилась на пару тонов к холодному мрамору.

- Благодарю за бой. Я обязательно извещу вас, если захочу узнать ваши соображения касательно этого.

Но если он хотел охладить пышущего жаром Томаша, то лишь зря тратил время.

- Бой – это не проклятые пируэты! – тот осклабился, - Это испепеляющий огонь, бьющий вам прямо в лицо! Это земляные валы и эскарпы! Это бронебойные батареи, кроющие фланговым, и горящая нефть под ногами! А вы…

Пожалуй, эти двое сейчас вцепятся друг другу в глотки, злорадно подумал Гримберт, даже без доспеха. Чувствуется, что оба напряжены, видно, долгое ожидание грауштейнского чуда не наделило их души христианским смирением.

Шварцрабэ выскочил, словно чертик из табакерки. Гибкий, подвижный, улыбающийся, как паяц из уличного театра, он очутился между Ягеллоном и Томашем так легко, будто был закадычным приятелем обоих.

- Превосходный бой! – с жаром произнес он, пожимая руки, которые отнюдь не стремились ему навстречу, - Признаться, прежде я самонадеянно мнил себя человеком, разбирающимся в «Шлахтунге», но теперь вижу, что не гожусь вам обоим даже в подметки. Какой бой! Потрясающе, просто потрясающе. Если бы некрозные братья сообразили взимать плату со зрителей за его просмотр, то завлекли бы в Грауштейн куда больше паломников, чем какая-то пятка. Сир Хуго фон Химмельрейх – к вашим услугам! Так уж случилось, что у меня в кармане завалялось несколько монет и я охотно потрачу этот капитал на монастырское пиво, чтоб спрыснуть эту славную победу и заодно выслушать ее детали от участников. Что скажете?

Его слова не нашли горячего отклика. Томаш молча вырвал руку и заковылял к своему доспеху, что-то нечленораздельно бормоча на ходу. Двигался он так, будто в его позвоночнике не осталось ни одного целого позвонка, а во внутренностях со стороны на сторону перекатывался тяжелый чугунный шар.

Кусок упрямой плоти, подумал Гримберт с каким-то болезненным уважением. Явно провел в доспехе не один десяток лет, тот украшен сигнумами битв со всех сторон, точно птичьим пометом.

- Благодарю за приглашение, - Ягеллон взглянул на Шварцрабэ без злости, но явственно подчеркивая сухостью голоса разделяющую их пропасть, - Однако вынужден его отклонить. С минуты на минуту господин приор возвестит о начале службы, а мне бы не хотелось пропустить литургию, восседая за кружкой.

Он вежливо кивнул им и тоже удалился, неестественно прямой, с высоко поднятой головой.

Даже не орел среди ворон – павлин на курином подворье, с желчной усмешкой подумал Гримберт, прав был старый Томаш. Судя по говору, безусловно лехит, да и черты подходящие. И, как все лехиты, пыжится от гордости, несмотря на то, что беден как церковная мышь. Если бы хотя бы часть его гонора можно было переплавить в золото, он стал бы богаче императорского казначея.

- Что думаете? – осведомился Шварцрабэ у Гримберта и Франца, потирая руки.

То, что его предложение оказалось отклонено, кажется, немало его не огорчило. Вероятно, все поражения в своей жизни сир Шварцрабэ привык встречать с легкостью и улыбкой. Гримберт мрачно подумал о том, какую улыбку тот выжал бы из себя, доведись ему побывать в шкуре маркграфа Туринского.

- Думаю, старый рыцарь прав. Лет пять назад этот поединок мог закончиться иначе.

Шварцрабэ взглянул на него с веселым изумлением.

- «Старый рыцарь», сир Гризео? Хотите сказать, вы его не узнали?

- Я недавно в этих краях, - осторожно ответил Гримберт, - И не имею удовольствия быть знакомым со здешними рыцарями даже заочно.

- Я сразу заподозрил, как только увидел все эти бесчисленные сигнумы, и только сейчас вспомнил. Это ведь Красавчик Томаш из Моравии, не так ли, сир Бюхер?

- Совершенно верно, - пухлый Франц попытался кивнуть с небрежным достоинством, как взрослый, - Без сомнения, это он и есть.

- Досадно, что мне удалось толком переброситься с ним словом!

- Ну и кто таков этот Томаш? – сухо поинтересовался Гримберт, - Хотя подозреваю, что Красавчиком его нарекли не случайно, в этом качестве он затмил бы многих известных мне сердцеедов.

Шварцрабэ искренне рассмеялся.

- Вы сразу понравились мне за свое чувство юмора, старина. Сир Томаш фон Глатц, быть может, не первое копье герцогства, но определенно пользуется известностью.

- Он похож на старого скотобойца, а не на рыцаря.

- Это потому, что каждая битва, в которой он принимал участие, отщипнула от его фигуры кусочек мяса.

- Он в самом деле побывал в таком количестве битв, как говорят сигнумы на его броне?

- В самом деле, - кивнул Шварцрабэ, - Говорят, если в какой-то битве не присутствовал случайно Красавчик Томаш, она впоследствии признавалась несостоявшейся. Что говорить, я слышал, за ним числится два десятка Крестовых Походов. Два десятка!

- Это… заслуживает уважения, - вынужден был признать Гримберт, - Но едва ли симпатии. Мне он показался весьма… грубым.

Шварцрабэ щелкнул языком.

- О, нрав Томаша – притча во языцех! Голодный стервятник на его фоне – знаток придворных манер и такта. Однако я могу понять его. Для вас или для меня война – дело чести или долга. Неприятное и довольно редкое событие, о котором позволительно вспоминать лишь за трактирным столом в окружении друзей, уснащая вымышленные истории гроздьями спелых метафор. Для него же война – нечто другое. Это ремесло, которому он посвятил всю свою жизнь без остатка.

- Не похоже, чтобы оно обеспечило его старость.

- Еще одно подтверждение тому, что слухи часто безосновательны, мой друг сир Гризео. Многие за глаза считают сира Томаша беспринципным головорезом и охочим до золота старым разбойником, но мы с вами имеем возможность убедиться в обратном. Как видите, выбранная им стезя не покрыла его ни славой, ни златом. Однако среди прочих рыцарей его выделяет одна важная черта. Стоит папскому легату взяться за горн, возвещая начало очередного похода в сердце Антиохии, чтоб вразумить неразумных еретиков, как сир Томаш уже захлопывает люк своего «Жнеца», пока все прочие еще только полируют шпоры. Бьюсь об заклад, он может рассказать немало интересного о своей жизни и свершениях, вот только редкий миннезингер захочет украсить подобными деталями свою «крестовую песнь»…

- А я бы не отказался послушать, - Франц все еще не мог оторвать взгляда от неуклюжей громады «Жнеца», - Уверен, многие истории сира Томаша весьма поучительны.

Хоть он попытался произнести это нарочито нейтральным тоном, Гримберт едва не прыснул в микрофон, до того детским сделалось в этот миг лицо владельца «Стальной Скалы».

Пожалуй, этим тебе и следовало заняться, подумал он, сидеть, держась за мамашину юбку, и слушать истории о славных рыцарях, утверждающих добродетель и веру силой своих орудий, вместо того, чтоб шляться в компании раубриттеров в поисках не нужных приключений. Буде необходимость, этот Томаш сожрет тебя как спелый инжир, не жуя, и даже не спросит, как звать.

- Никогда бы не предположил, что в этом человеке бьется сердце истого христианина, - произнес он вслух, чем вызвал у Шварцрабэ очередной приступ веселья.

- Христианина? Помилуй вас Бог, сир Гризео! Как говорят в Моравии, если Красавчику Томашу вздумается исповедоваться, священник поседеет еще до того, как тот дойдет до момента, как научился ходить. Вот почему я меньше всего на свете ожидал повстречать его тут, в Грауштейне.

- Запоздалое раскаянье? – предположил Гримберт с усмешкой, - Говорят, на закате жизни даже разбойники испытывают желание очистить душу. Вам ведь доводилось слышать про некоего Варраву?..

Шварцрабэ фыркнул.

- Скорее вы найдете жемчужину в навозной куче, чем душу – в Красавчике Томаше.

- Однако же он зачем-то явился в Грауштейн. Неужто тоже жаждет лицезреть святыню лазаритов?

- Хотел бы я знать, старина, - отозвался Шварцрабэ задумчиво, - Признаться, с этой целью я и собирался накачать старого разбойника пивом, чтоб выведать это, да видно, не судьба…

Заглушая его, над монастырем поплыл тягучий и густой, как варенье, медный звон благовеста. Паломники на монастырском подворье встрепенулись и плещущей людской волной стали стягиваться в сторону громады собора, на вершине которой уже не умолкая бил колокол. Рыцари-монахи, стоявшие наособицу, тоже бросились бежать, но не к собору, а в сторону шеренги орденских доспехов.

- Пора бы и нам… - Франц двинулся в сторону своей развалюхи с грозным названием, - Увидимся после службы!

- Так уж обязательнонапяливать на себя эту груду железа? – осведомился Шварцрабэ недовольным тоном, который показался Гримберту немного наигранным.

- Приор Герард настоятельно просил всех рыцарей прибыть в надлежащем облачении.

Шварцрабэ неохотно положил руку на ступени «Беспечного Беса» и возвел глаза вверх.

- Церковные службы всегда навевают на меня дремоту, - пожаловался он, - Пятка Святого Лазаря явит истинное чудо, если я не засну. Не сочтите за труд, сир Гризео, рявкните на третьем канале, если я вдруг вздумаю храпеть.

- Если только сам не усну, - пообещал Гримберт, - Если что и интересует меня меньше всего, так это здешний приор и его сказки.

Удивительно, но ложь на освященной монастырской земле далась ему без напряжения, проскочив сквозь горло легко, как протеиновая смесь сквозь гастростомическую трубку. Разве что во внутренностях что-то легко задребезжало, точно лежащие там осколки души отозвались вибрацией тягучему колокольному звону.

***

- Был болен некто Лазарь из Вифании, из селения, где жили Мария и Марфа. Мария, брат которой был болен, была той, кто помазала ноги Господы миром и оттерла волосами своими. Сестры послали ее сказать Ему: «Господи! Вот лежит тот, кого ты любишь, при смерти…»

Болезнь не пощадила лица приора Герарда, в этом Гримберт убедился с немало сдерживаемым злорадством, едва лишь только началась литургия. И прежде похожее на скверно пропеченный мясной пирог, сейчас оно являло собой столь неприятную картину, что подчас отводили взгляды даже стоящие вокруг алтаря юные послушники в расшитых золотом одеждах.

Возрастом немногим младше Франца, они уже были посвящены в Орден Святого Лазаря, что подтверждалось почти невидимой печатью лепры на их лицах – неестественно темными, будто от загара, лбами, маленькими, сочащимися влагой, бугорками на щеках и пигментными пятнами причудливых очертаний. Гримберт знал, что они не испытывают боли, болезнь в первую очередь милосердно убивает нервные окончания, но останется ли крепка их вера, когда лица начнут бугриться, будто пытаясь слезть со своих мест, носы провалятся, а кожа покроется гноящимися рубцами?

- Иисус говорил о смерти его, а они думали, что Он говорит о сне обыкновенном, - приору Герарду не было необходимости заглядывать в книгу, которую он держал в руках. Без сомнения, он знал содержание Евангелия дословно, - Тогда Иисус сказал им прямо: «Лазарь умер! И радуюсь за вас, что меня не было там, дабы вы уверовали, но пойдем к нему».

Печать благословенной лепры въелась в его лицо столь глубоко, что почти начисто стерла с него всякое сходство с человеческим, превратив в подобие разбухшей и местами тронутой гниением картофелины. Чтобы дать своему приору возможность смотреть на мир собственными глазами и членораздельно говорить, лекарям Ордена пришлось предпринять немалые усилия. Все лицо Герарда было усеяно выпирающими из некрозных складок стальными стяжками, штифтами и заплатами. Кое-где они были посажены на грубые винты, кое-где уходили прямо в разбухшую плоть и были тронуты ржавчиной. Гримберт мрачно подумал о том, что если бы из лица многоуважаемого прелата вытащить эти несколько фунтов засевшей в нем стали, оно, пожалуй, шлепнулось бы целиком на пол подобно медузе.

Стоящий посреди алтарного возвышения, с Евангелием в руках, в простой холщовой альбе, подпоясанной веревкой, приор Герард в своей мрачной торжественности напоминал багряноликого ангела, явившегося возвестить наступление Страшного Суда, и это жутковатое сходство усиливалось горящим взглядом его гноящихся глаз. Наткнувшись на этот взгляд, вздрагивали даже выстроившиеся вдоль нефа стальные фигуры, закованные в латную броню. Пожалуй, этот человек мог бы бросится на штурм Арбории безо всякого доспеха, подумал Гримберт, испытывая болезненные до скрежета судороги мышц, и разогнать вооруженных еретиков одним лишь Словом Божьим.

- Иисус, придя, нашел, что Лазарь уже четыре дня во гробу...

Торжественная литургия в честь снисхождения чуда на Грауштейн началась не так, как ожидал Гримберт. Приор Герард не стал читать респонсориального псалома, как не коснулся и оффертория с анафорой. Поднявшись на возвышение рядом с ракой, он открыл тяжелое Евангелие и сразу принялся читать, не обращая внимания на утробный рокот толпы, схожий с тяжелым шелестом Сарматского океана.

Рака поначалу вызвала у Гримберта естественное любопытство, которое, однако, быстро прошло. За толстым бронированным стеклом на подушке из алой парчи лежал небольшой сверток, обвязанный бархатными лентами, серый и съежившийся. Гримберт ощущал себя разочарованным, пятка Святого Лазаря выглядела невыразительно, как лабораторный образец ткани, испорченный неправильным хранением и неуместно богато украшенный. Ему приходилось видеть куда более впечатляющие образцы. Например, желчный пузырь Святого Алферио в аббатстве Святой Троице, что в Кава-де-Тирени. Помещенный в питательный раствор, он до сих пор функционировал, вызывая благоговение у паствы. Или вот глаз Святой Батильды, бережно сохраняемый в Фонтенельском аббатстве... Говорят, иногда он плачет кровавыми слезами, предвещая голодный год, или дрожит, когда чувствует войну. На их фоне пятка Святого Лазаря выглядела совершенно невыразительно. Гримберт ощутил на губах презрительную усмешку. Паломникам следовало бы потребовать компенсации.

- Марфа, услышав, что идет Иисус, пошла к нему навстречу…

Несмотря на то, что приор Герард давно лишился губ, отчего его голос звучал невнятно и неразборчиво, он оставался превосходным оратором. Его голос быстро укротил шелест бескрайнего человеческого моря и теперь плыл над ним, волнующий и рокочущий. Толпа беспокойно ежилась, стоило ему сбавить несколько тонов, и сладострастно обмирала, когда голос приора несся вверх.

Один снаряд, подумал Гримберт, силясь отодвинуть бесплотную мысль подальше от пиктограммы активации оружейных систем в визоре «Судьи». Всего один снаряд – и эта раздувшаяся кукла превратится в шлепок кровавой мякоти на алтаре. Вот уж точно будет чудо, только едва ли братья-лазариты поспешат занести его в летописи…

Не пробиться, это он понял сразу, едва лишь заняв причитающееся ему в нефе место рядом с другими рыцарями. Даже если каким-то образом ему удастся покинуть собор, не превратившись в груду дымящегося железа, братья-монахи неизбежно возьмут свое. Единственная нить, связывающая остров с сушей – это паром. Превосходная мишень для всех орудий монастыря.

- Иисус говорит – воскреснет брат твой…

Гримберт вздрогнул, услышав резкий хлопок, так похожий на выстрел. И с опозданием понял, что издала его захлопнутое в скрюченных руках приора Герарда.

- Хватит, - неожиданно четко произнес он, глядя на толпу сверху вниз, - Довольно. Я могу читать дальше. Про камень, который откатили от пещеры. Про Лазаря, которому Иискус сказал: «Лазарь! Иди вон!». Но многие из вас и без того знают Евангелие на память. Едва ли вы находитесь здесь потому, что хотите услышать его еще раз. Чего же вы хотите? Зачем явились?

По толпе прошел взволнованный шелест, беспокойный и нечленораздельный. Гримберт видел, как паломники недоуменно озираются – резкий переход приора вывел их из привычного состояния молитвенного транса.

- Я скажу вам, почему вы в Грауштейне, - Герард отложил громоздкое Евангелие и провел скрюченными почерневшими пальцами по стеклу раки, - Вы здесь из-за чуда.

Из толпы вырвалось несколько возгласов, быстро утонувших в ее беспокойном клекоте.

- Вы ждете чуда. Вы явились, чтобы прикоснуться к нему. Приникнуть. Не понимая ни природы чуда, ни его сути, вы рефлекторно желаете обладать им, идете на его зов. Как голодные псы, ощущающие запах несвежей кости.

Лишенные век глаза приора Герарда казались выпученными и потемневшими, как несвежие маслины, но Гримберту показалось, что сейчас они различают каждого из многотысячной толпы в соборе, включая его самого, съежившегося внутри стальной скорлупы.

- Так давайте же. Вот оно! – Герард сделал короткий, как выпад кинжалом, жест в сторону раки, - Вот чудо, которого вы так алкали. Попросите у него того, что собирались, отправляясь в Грауштен! Ты, попроси пятку Святого Лазаря, чтоб она исцелила чирьи на твоем лице! А ты, в дурацком шапероне, попроси у нее вернуть зрение. Что-то еще? Просите, просите смело, это же чудо Господне! Попросите у него здоровья, как у графа, чтоб в ваших жилах вновь текла живая кровь со свежими эритроцитами! Попросите золота, чтобы не есть до конца жизни картофельные очистки, запивая радиоактивной водой! Смелее! Попросите защиту от баронского произвола и зависти соседей! Ну!

Гримберт ощутил, как дрожь прошла даже по литой рыцарской шеренге. Слова, сказанные Герардом, не просто распаляли паству, они жгли изнутри, вырывая из сотен глоток протяжный вздох.

- Для вас чудо – это то, к чему можно прикоснуться, - с неожиданной горечью произнес Герард, глядя сверху вниз на толпу, - То, от чего можно отщипнуть кусочек. И это значит, что вы ни черта не знаете о чуде!

Гримберт услышал щелчок рации на коротком диапазоне.

- А святой отец не дурак полоснуть словом, - в голосе Шварцрабэ сквозило невольное уважение, - Хотел бы я посмотреть на него в бою…

- Вы жаждете чуда, - приор Герард на миг отвел пылающий взгляд от толпы в сторону раки с мощами и впередистоящие испытали кратковременное облегчение, - Вы молите о чуде, как нищие молят о блестящей монете, не сознавая сути этого таинства, охваченные одной лишь человеческой жадностью, извечным из грехов. Для вас чудо – это изобилие пищи, созданное из нескольких хлебцов или возможность упиться дармовым вином, сотворенным из воды. Разве в силах вы постичь Божью благодать, явленную через это чудо? Разве в силах осознать, чему именно свидетелями стали? Нет. Вы не причащаетесь чудом, вы пожираете его, как голодные крысы. И оттого ваши души обречены источать зловоние, как крысиные потроха.

В чертах приора Герарда на миг проступили гипертрофированные жуткие черты «Вопящего Ангела» - тяжелые изломы бронепластин, угловатый шлем-бургиньот, короткие отростки реактивных минометов.

- Чудо – это не ярмарочный фокус, - голос Герарда враз сделался тише, вынудив толпу беспокойно прилить к алтарному возвышению, чтобы не пропустить ни единого его слова, - Не фейерверк, нужный лишь для того, чтоб на секунду оторвать вас от миски с похлебкой, вызвав удивленный вздох. Это величайшее из таинств, чья природа непостижима и загадочна. Никто не знает, когда дух Господний являет себя, по какой причине и с какой целью вмешивается в привычную ткань мироздания. Только дураку позволено считать, будто, являя чудо, Господь намеревается потрепать вас по голове, как симпатичную шлюху, только лишь за то, что вы выполняете свой христианский долг. Чудо Господне непознаваемо, как человеческий геном. Оно может быть даром, но может быть и наказанием. Может быть ответом на вопрос, но может быть и самим вопросом.

Он изменился, подумал Гримберт, снижая громкость динамиков, чтоб отстраниться от гремящей под свободами собора проповеди. Что-то в нем изменилось. Сразу и не сказать, что именно, но изменение угадывается, как угадывается модификация внутренних органов в изношенном постаревшем теле. Приор Герард остался все тем же пламенным рыцарем-монахом, которого он помнил по Арбории, однако теперь его жар ощущался иначе. Опаляющий сердца слушателей, он в то же время казался проникнутым какой-то непонятной внутренней горечью. У Гримберта возникло невольное ощущение, что бичуя толпу словом, святой отец и сам страдает от этого, будто удары невидимого хлыста терзают его собственное тело.

Эге, подумал Гримберт, а не стал ли наш приор, чего доброго, флагелянтом? Впрочем, едва ли. Его плоть и без того едва держится на костях, вздумай он истязать себя кнутом, вся она сползла бы давным-давно на пол…

- Чудо… - нараспев произнес Герард, на миг закатив обрамленные гниющей кожей глаза к расписанному куполу собора, с которого вниз глядели меланхоличные и пустые лики святых, - Если считать чудо ответом, обращенным душе верующего, невольно возникает вопрос, как должно его ждать, с христианским ли смирением, как всякую весть от Господа нашего, или дерзновением, тщась постигнуть таинство? Ибо разве не сказано в Евангелии – «Стучите, и отворят вам?».

Толпа одобрительно загудела. Гримберт не видел лиц, но видел замершие в напряжении фигуры, обращенные к алтарю. Подчиненные голосу проповедника, они вновь впадали в сладостный полу-осознанный транс, будто в церковных курительницах вместо ладана горел очищенный опий.

- Вы пришли сюда, в Грауштейн, оттого, что жаждете чуда, - Герард вновь пристально взглянул на прихожан, будто впервые их увидел, - Что ж, быть может, это не так и плохо? Может, многих из вас ведет не столько прихоть и любопытство, сколько дерзновение души? Попытка задать Господу вопрос, слишком сложный, чтобы быть обращенным в слова или молитву?

Гримберт точно знал, что привело его в Грауштейн. Потакая его соблазну, на экране визора, существующем только в его мозгу, возник прицельный маркер, заключивший приора с распростертыми руками в серую окружность. Нет, через силу приказал ему Гримберт. Не сейчас. Маркер, мигнув, пропал.

- Я дам вам чудо, - приор Герард вытянулся во весь рост, сделавшись вдруг больше, по его обвисшему лицу, усеянному железными заклепками и штифтами, прошла короткая судорога, - Слышите? Позволю вам прикоснуться сегодня к чуду. Отворю дверь, в которую вы стучите, и позволю увидеть, что находится за ней. Но помните, праведники и грешники, никто не знает, в каком обличье явится к вам чудо. Станет оно для вас отрадой или наказанием, вопросом или ответом. Я лишь приоткрываю вам дверь, дозволяя вашей душе получить то, что ей уготовано!

Герард замолчал, но находящаяся под впечатлением толпа безмолвствовала, словно ожидая какого-то жеста, долженствующего обозначать окончание сложного ритуала. Они не поняли ничего из сказанного, подумал Гримберт, ощущая мимолетное презрение к этой колышущейся массе, и не собирались понимать. Они явились поглазеть на чудо и торжественно осенить себя крестным знамением, а не слушать слова. Пусть на минуту, но ощутить снизошедшую на них благодать, от которой перестанут зудеть сифилитичные язвы и беспокойная совесть. Они ждали чуда, а Герард дал им лишь слова. Нет, ему никогда не стать епископом.

- А теперь помолимся вместе о Господнем снисхождении, - приор Ордена Святого Лазаря сложил вместе изувеченные болезнью ладони, - Сейчас я прочту “Credo”, “Agnus Dei” и еще несколько приличествующих моменту молитв, а вы внимайте и постарайтесь ощутить колебания собственной души. Что же до господ рыцарей, прошу вас переключить ваши радиостанции на прием в средневолновом диапазоне. Специальная низкочастотная передача позволит всем нам настроиться на единый резонанс и восславить Господа мысленно, слившись с нами в едином хоре.

У Гримберта не было никакого желания сливаться в хоре под руководством приора Герарда, но он на всякий случай приказал «Судье» просканировать средневолновый диапазон и автоматически начать прием. Послушная машина колебалась лишь несколько секунд, после чего оглушила хозяина потоком шипящих и скрежещущих звуков, от которых его ушные нервы послали в мозг мощные болевые импульсы.

Это было похоже на мелодию, пропущенную сквозь мясорубку и превратившуюся в какофонию, ворох бессвязных, хаотически наложенных друг на друга, звуков. В ней угадывались зачатки ритмики и, кажется, какие-то оборванные фрагменты клавесина в сочетании с человеческой речью, но слушать подобное было невыносимо. Черт побери, так и оглохнуть недолго…

Что ж, подумал Гримберт, стиснув зубы, мои глаза достались графу Лауберу. Будет справедливо, если уши достанутся приору Герарду…

Коротким мысленным приказом он отключил радиостанцию, погрузив кабину «Серого Судьи» в блаженную, не рождающую эха, тишину.

Часть 2

После высоких каменных сводов монастырского собора, украшенных ликами неизвестных ему святых, низкое небо Грауштейна показалось ему огромным выгоревшим экраном, нависающим над Сарматским океаном. Но он не стал останавливаться, чтобы бросить на него лишний взгляд.

Прочь, приказал он «Судье». Надо найти Берхарда и двигаться в сторону парома. Вылазка была дерзкой, но надо признаться себе самому, совершенно бесполезной. Глупо было думать, что двухчасовое созерцание пятки в стеклянном ящике поможет мне найти уязвимое место Герарда. Напротив, я подверг себя бессмысленному риску.

Ему потребовалось несколько минут, чтоб миновать каменный портал, столпившиеся там рыцари Ордена образовали столь серьезную плотину, что на время почти полностью перекрыли хлещущий из собора людской поток. Но выбравшись на свободу, он враз почувствовал себя легче, будто вышел из-под невидимого поля излучения, распространяемого приором Герардом и его некрозной святыней.

«Я дам вам чудо». Осколки проповеди все еще звенели под сводами черепа, точно засевшая внутри шрапнель. Мерзкий предатель. Клятвопреступник. Лжец. Ты дашь мне чудо, если возьмешь мушкет и всадишь себе в глотку заряд дроби. Тогда я покину Грауштейн исполнившись христианского благоговения. Чертов гнилой святоша, самоуверенный проповедник, проклятый разлагающийся труп…

У входа на монастырское подворье, миновав крепостную башню, он едва не налетел на того, кого меньше всего ожидал тут обнаружить – на «Варахиила». Почти изящный в своей иллюзорной легкости, рыцарский доспех неподвижно возвышался в полу-боевом положении, сам похожий на крепостную башню вычурной формы, бронированный шлем сдвинут в сторону, демонстрируя пустой кокпит. Сам сир Ягеллон стоял внизу, тоже неподвижный, и что-то разглядывал, но что именно – Гримберт с высоты «Судьи» не смог бы сказать наверняка.

Он собирался пройти мимо, но его остановил голос.

- Сир Гризео?

Меньше всего он ожидал, что горделивый лехит окликнет его – бледный и сосредоточенный, тот не выглядел человеком, жаждущим разговора. Но акустический монитор «Серого Судьи» демонстрировал, что этот звук не был галлюцинацией.

- Меня зовут не…

- Вам понравилась служба?

Ягеллон спросил это без интереса, но Гримберту показалось, что холодные глаза Стерха из Брока внимательно ощупывают серую броню «Судьи», будто силясь найти на них какую-то зацепку или брешь.

- Не могу сказать, что сведущ в проповедях, но приор Герард определенно умеет брать за душу.

- А как вам заключительная часть?

Вероятно, он имел в виду ту часть молитвы, которую приор Герард отправил в радиоэфир и о содержании которой Гримберт не имел даже смутного представления.

- Весьма… недурно.

- Мне тоже так показалось, - глаза Ягеллона несколько раз моргнули, отчего его лицо на миг сделалось вполне человеческим и даже по-женственному красивым, - Эти чарующие псалмы в невероятном диапазоне… Это многоголосие… Будто ангелы поют в небесной высоте, неправда ли?

- Совершенно верно. Необычайно красиво.

- Это правда, что вы дали обет не снимать рыцарского доспеха?

Вопрос был неожиданный и резкий – сродни мастерскому выпаду в «Шлахтунге», в котором сир Ягеллон, несомненно, был превосходным мастером.

- Да, именно так.

- Но вы, кажется, не причисляете себя к кому-либо Ордену?

- Нет, я мирянин.

- Облат? Обсервант?

- Боюсь, что нет. Я недостаточно силен духом, чтобы вести монашеский образ жизни, однако в меру сил стараюсь по крайней мере не гневить Господа понапрасну.

- Вы сильны в вашей вере?

Гримберт беззвучно выругался сквозь зубы. Меньше всего на свете ему хотелось терять время в богословских беседах с Ягеллоном.

- Вера горит в моем сердце, но должен признать, что я… не всегда уделяю должное внимание церковным обрядам.

Этот ответ был сродни маневру уклонения, разве что в этот раз он уклонялся не от баллистических снарядов или лучей лайтера. Однако Ягеллон не выказал ни удивления, ни раздражения, лишь смиренно прикрыл на несколько секунд глаза.

- Слепая вера – то же самое, что рыцарь с поврежденными сенсорами, - произнес он своим певучим голосом, - Многие склонны придавать ей излишне много внимания, не понимая, что вера – это не суть христианства, а всего лишь канал, благодаря которому мы черпаем божественную благодать.

- Благодать? – не удержался Гримберт, надеясь, что несовершенный микрофон «Судьи» отфильтрует саркастичные нотки из его голоса, - Вот как?

- Многие теологи спорят о том, что есть Божественная благодать, - ответил Ягеллон тем же смиренным тоном, - Что до меня, я считаю, что благодать есть знание. Разве не к знаниям жадно стремится наша душа, едва лишь оказавшись в этом мире? Открыв впервые глаза, мы уже алчно желаем познать этот мир со всеми его явными и тайными законами, скрытыми течениями и изменчивыми ветрами. Именно познанию мира мы посвящаем свою жизнь, отдавая себе в этом отчет или нет. Господь – есть великое знание, к которому мы можем причаститься, если соблюдать должное старание. В этом суть веры, сир Гризео. А не в том, чтобы отстаивать литургию с постным лицом, ожидая момента, когда можно будет выпить приторного вина, символизирующего соединительную ткань из плазмы, напичканной эритроцитами и тромбоцитами.

Фанатик, с отвращением подумал Гримберт. Как он и предполагал, за невыразительным мраморным фасадом Ягеллона скрывался истовый рыцарь Церкви, отринувший все искушения и соблазны жизни ради возможности черпать познания из бездонного источника и превративший себя ради этого в холодный хирургический инструмент истинной веры.

- Господня благодать могла бы коснуться гораздо большего числа людей, если бы Святой Престол не старался ее регулировать, - язвительно заметил он, - В прошлом году в Орлеане императорские фабрики выбросили в сточные воды годовую дозу фторида натрия. Обычный водяной фильтр замкнутого контура спас бы тысячи жизней – если бы епископская кафедра не грозила лоботомией за его использование. Этой весной в Лотарингии вспыхнула чума. Разреши Святой Престол антибиотики, это сохранило бы по меньшей мере сто тысяч жизней. Как жаль, что все эти люди оказались недостойны божественной благодати!

Ягеллон взглянул на него с неподдельным интересом.

- Многие полагают важнейшей из добродетелей веру, но как по мне, гораздо большего уважения заслуживает умеренность. Умеренность – свойство зрелого ума, иногда человеку требуется прожить всю жизнь, чтоб это свойство вызрело в нем, как вызревает виноградная лоза. Дайте ребенку возможность тащить в рот все, что ему вздумается – и он объестся до заворота кишок. Дайте пьянице бездонную бочку – и он утонет в ней, пытаясь выхлебать до дна.

- Несложно рассуждать об умеренности, когда сам можешь с легкостью черпать из источника божественной благодати!

- Так уж устроен человек, сир Гризео, что жадность часто заменяет ему чувство меры, а алчность – рассудок. Вам ведь известно, чем кончилась та эпоха, когда всякому человеку было дозволено без ограничений использовать накопленные знания в своих интересах?

- Темные Проклятые Века, - отозвался Гримберт, - Я не теолог, но имею некоторое представление о том периоде.

- Темные Проклятые Века, - напевно согласился Ягеллон, - Время, когда человек в своей извечной самонадеянности возомнил себя хозяином знаний, всеведущим творцом и повелителем. Вы знаете, что последовало за этим. Слепые эксперименты в области энергии атома, молекулярной трансформации, генетике, микробиологии едва не стерли следы жизни с лица всей планеты. Человечество все еще не сумело взрастить в себе умеренность, хоть и мнит себя самым разумным биологическим видом. Оно все еще дико, жадно, самоуверенно и по-звериному хитро. Оно неизбежно попытается использовать всякое знание для собственной выгоды, не взирая на последствия, опьяненное своей иллюзорной силой над материей. Если технологии сулят богатство или власть, нет никаких рамок, моральных или естественных, которое оно не разорвало бы ради этого. Вы хотите даровать черни водный фильтр? Через год в Орлеане появится бомба на его основе. Желаете осчастливить жителей Лотарингии антибиотиками? Не пройдет и пяти лет, как возникнут созданные на их основе сложнокомпонентные яды…

Гримберт невольно ощутил подобие уважения. Этот Стерх из Брока, кем бы он ни был, оказался ловок не только в рыцарском поединке, но и в схоластике. Будь они в Турине, возможно, Гримберт нашел бы несколько часов времени, чтобы разбить его доводы, безжалостно и планомерно, как разбивают вражеское войско выверенные тактические действия. Возможно, он даже получил бы от этого удовольствие.

- Вы – прекрасный собеседник, сир Ягеллон, - вежливо заметил Гримберт, - Я с удовольствием бы посвятил этому спору больше времени, если бы не причины объективного характера, требующие от меня скорее покинуть Грауштейн…

Его прервал треск рации. Горящий индикатор показывал, что передача идет на открытом канале в коротком диапазоне, но вместо слов в кабину «Судьи» пробивался лишь рваный треск, за которым почти не было слышно слов.

- Сс-с-сср-р-р… Гррр-ррр-зз-з-з…

- Минуту, - буркнул он раздраженно, - У меня проблемы с радиостанцией.

Он мысленно вызвал на визор панель управления связью, в очередной раз поморщившись при виде этого громоздкого и совершенно нелепо устроенного анахронизма. Радиостанция была в порядке и принимала сигналы во всем спектре, это он понял почти сразу. Проблема была в протоколах связи. «Серый Судья» в очередной раз после броска напряжения во внутренней силовой сети, к которой была подключены и средства связи, попросту позабыл ключевые параметры, вернувшись к привычным ему настройкам, устаревшим на добрую сотню лет.

Этот фокус он выкидывал не впервые и Гримберт, привычно выругавшись, активировал нужные протоколы вручную. Ржавый чурбан… Что ж, по крайней мере, это объясняло, отчего заключительная часть проповеди приора Герарда прошла мимо него, превратившись в какофонию из бессвязных сигналов. Механический рыцарь попросту временно оглох, потеряв связь с внешним миром. Простительная слабость для старика. Гримберт устало усмехнулся.

- С-сир Г-г-гризео?

Сквозь полосу стремительно тающих помех в кабину ворвался голос Шварцрабэ.

Веселый и бесцеремонный, он явно принадлежал человеку, который стремился предаться простым жизненным радостям вместо того, чтобы обдумывать надлежащим образом проповедь приора Герарда. Видимо, у него были свои вполне сложившиеся соображения о природе божественной благодати.

- Слушаю.

- Немедленно направляйте ваши стопы в сторону здешнего рефектория.

- Что такое рефекторий?

- Монастырская трапезная. Кажется, сегодня ей есть, чем попотчевать нас кроме кислого пива. Поверите или нет, но мне удалось заарканить нашего угрюмого сира Томаша и взять с него слово поведать о некоторых славных свершениях из его прошлого. Сир Франц тоже здесь и изнывает от нетерпения.

- С удовольствием присоединился бы к вам, но меня ждет паром.

- Бросьте, я уже справлялся на счет парома, он отойдет только через несколько часов. Вы ничем не рискуете.

В словах Шварцрабэ была толика правды. Если ему суждено еще несколько часов проторчать в этом сером каменном гнезде веры, он куда охотнее посвятил бы их россказням Красавчика Томаша, чем любованию монастырским зодчеством и теологическим спорам с Ягеллоном. В любом случае, ни то, ни другое не приблизит его к Герарду.

- Не представляю, как вам удалось вынудить Томаша к этому соглашению.

Шварцрабэ польщенно рассмеялся.

- Помните, старина, если в мире и есть нечто обладающее большей пробивной мощью, чем бронебойный подкалиберный снаряд, так это лесть. Ну же, жду вас внутри. Отбой.

Ягеллон терпеливо ждал, когда Гримберт закончит разговор.

- Радиовызов? – осведомился он безразличным тоном.

- Да. Приглашение в рефекторий. Кажется, сир Томаш наконец готов побаловать наши уши парой-другой историй из его богатого прошлого и ожидает публику. Как вы относитесь к этой идее?

- У меня сложилось не самое приятное мнение об этом человеке, - холодно отозвался Ягеллон, - Хоть и не могу отрицать того, что он достойный противник.

- Тем интереснее послушать его болтовню, - заметил Гримберт, - Разве она станет не зримым подтверждением вашей теории о вопиющей греховности человеческого начала?

Ягеллон не относился к тем людям, которые долгое принимают решение, Гримберт понял это еще по тактике «Варахиила», стремительной и резкой.

- Я с вами, сир Гризео. Но исключительно из-за скуки, а не потому, что испытываю праздный интерес к историям старого бандита.

- Что ж, тогда нам осталось лишь догадаться, где искать этот самый рефекторий.

***

С последним они справились без особого труда. Несмотря на то, что подворье Грауштейна было занято великим множеством построек, «Стальная Скала», «Ржавый Жнец» и «Беспечный Бес», замершие у входа, указывали на монастырскую трапезную яснее, чем Вифлеемская звезда. Гримберт с облегчением убедился в том, что это здание, как и прочие, сооружено лазуритами с учетом размером рыцарского доспеха, а значит, он, скорее всего, не раздавит никого из братьев, вторгнувшись внутрь в «Сером Судье».

Внутри оказалось на удивление просторно, но Гримберт, оказавшись внутри, все равно заслужил неодобрительные взгляды собравшихся. Ничего удивительного, учитывая, что любого неосторожного движения рыцарского доспеха было достаточно, чтоб превратить в щепу любой из обеденных столов.

- Сир Гризео! Сир Ягеллон! Сюда!

Шварцрабэ, Франц и Томаш сумели устроиться с максимально возможным в их ситуации удобством, захватив себе большой угловой стол, на котором, подобно фигурам на шахматной доске в сложной и затянувшейся партии, расположились пивные кружки, крынки с мёдом и сыром, а также чищенные орехи – все, что монастырь Грауштейн смог предложить господам рыцарям. Гримберт угрюмо подумал о том, что ему не достанется даже этого, единственное, на что он сейчас мог рассчитывать – несколько глотков соленой протеиновой смеси из загубника.

- …тут-то я и понял, что дело не к добру, - беспалые ломкие руки Томаша походили на сухие древесные ветви, побывавшие во фрезеровочном станке, но жестикулировали необычайно быстро, - У этого сира Оттона было двукратное преимущество по орудиям, кроме того, я к тому времени уже выработал весь моторесурс и трясся как припадочный. Ну, думаю, доигрался ты, Красавчик. Сейчас разделает меня в два залпа…

Гримберт заставил «Серого Судьи» замереть с торцевой стороны стола, опустившись на пару футов. Он все равно выглядел чудовищно большим и неуклюжим по сравнению с сидящими людьми, но уже словно занимал меньше объема в пространстве. Сир Томаш с удивительной сноровкой обхватил кружку и одним глотком влил в себя сразу половину мутной жижи из нее.

- Что было дальше? – жадно спросил Франц. Едва перед ним стояла нетронутой – кажется, он боялся пропустить даже слово, - Ушли в маневр?

- Какой уж маневр на такой-то дистанции… - старый раубриттер закашлялся и сплюнул под стол пивную пену, - Нет, у меня в запасе был прием получше. Стоило сиру Оттану закатить мне первую оплеуху основным калибром, как я выкинул вот что. Отключил охладительную систему и впрыснул в двигатели побольше горючки, отчего мой «Жнец» натурально перхнул черным дымом, как костер какой. И тотчас замер на месте.

Франц нахмурился, пытаясь понять, куда он ведет, а Шварцрабэ уже беззвучно хохотал:

- Хитрец! Ах, хитрец! Заставили его поверить в то, что подбиты, а?

Томаш кивнул.

- Именно так. Будь сир Оттон поосторожнее, закатал бы мне пару горячих прямых для верности, но очень уж он горяч был. Как увидел, что «Жнец» встал и коптит, что твоя свеча, выскочил из кабины и бросился ко мне. Наверно, хотел повнимательнее рассмотреть мои сигнумы, чтоб миннезингеры ничего не упустили в славной песне о его победе! Ну и растяпа!

- И вы, конечно, не упустили своего?

Томаш осклабился, демонстрируя беззубые розовые челюсти:

- Сожри меня черт, если б упустил! Подпустил его поближе и стеганул пулеметами так, что только клочья от него полетели!

- И вы считаете это славной победой? – осведомился Ягеллон, - Воспользоваться обманом, чтоб выманить противника из доспеха? Не вижу здесь никакой доблести.

- Доблести я и не искал, - Томаш рыгнул и ударил себя в грудь, - Я хотел сохранить свою шкуру. Правда, с тех пор я стараюсь не показываться в Аквитании, а то ее, чего доброго, сдерут дружки сира Оттона и приколотят к какому-нибудь столбу…

Ягеллон не стал вступать в спор. Дождавшись, когда монастырский служка поставит перед ним кружку, он отхлебнул из нее, с таким достоинством, будто присутствовал на приеме у герцога, не меньше, и скривился:

- Какая кислятина… Из чего они его варят, из мух?

- Судя по всему, из прошлогодних, - вставил Шварцрабэ, - К тому же приправляют кустарным синтетическим мускаридином…

- Бывало и хуже, - Томаш звучно хлебнул пенной жижи, - Как-то под Иерусалимом у нас закончилась вода, так что приходилось пить воду из систем охлаждения. Вот то была дрянь так дрянь…

- Вы участвовали в Крестовых Походах? – почтительно осведомился Франц, - В скольки из них? Я видел сигнумы битв на вашем доспехе, но лишь немногие мне знакомы. Красное Ратовище, Серая Чума, Кёльнская Мясорубка, Колесование, Триста Чумных, Расколотые Кости, Санктум…

- В восемнадцати. Честнее было бы сказать, в двадцати, да только два святоши поспешили вымарать из своего Информатория и поскорее забыть. В первый раз все кончилось в Никее. Это христианский город на той стороне моря. Мы должны были там передохнуть после трехнедельного марша по пустыне, чтоб подготовится к броску на Иерусалим, да только вышло все паскудно, как всегда бывает в курятнике, если туда заявилась дюжина хорьков. Сперва папский легат рассорился вдрызг с императорским коннетаблем. Говорят, что из-за тактики, но мне кажется, они просто делили епископские да графские короны еще не завоеванных земель и немного не сошлись в расчетах. Потом граф Альбона выставил претензии графу Кресси – эти двое издавна на ножах были. Барон Мантейфель заявил, что не двинет свои отряды, пока его ландскнехтам не заплатят вперед уговоренного три тысячи монет. Барон Мерси объявил его предателем и хотел вызвать на поединок, но почти тотчас сам скончался от передозировки непроверенным византийским морфием. Маркиз де Севинье предался удовлетворению своих противоестественных похотей и в скором времени до того преуспел, что в городе едва не начался бунт. Граф Сансерра покончил с собой, граф Бигорра окончательно выжил из ума и утонул прямо в доспехе посреди озера Аскания, граф де Лаваль принялся распускать несуразные слухи… Словом, не прошло и недели, как мирная Никея превратилась в полыхающий под нашими задницами костер. Кто-то споро принялся за грабежи, кто-то бежал восвояси, кто-то начал отчаянные интриги… Императорский коннетабль пытался было восстановить порядок, но куда там. Еще через неделю легкая пехота сарацин ударила по городу так, что все мы бросились врассыпную, как дикари под пулеметным огнем. Теперь понимаете, почему в честь этого славного похода не рисуют сигнумов?

Франц что-то неразборчиво пробормотал. Судя по немного осоловевшему взгляду, это была уже не первая кружка монастырского пива, опрокинутая им за этот день. Томаш же выглядел так, будто хлебал обычную воду. Ну, этого-то, пожалуй, и целая бочка наземь не свалит…

- Узнаю славные традиции франкийского войска, - пробормотал Гримберт, - Даже в лучшие времена оно похоже на свору бешенных собак, которые еще не перегрызли друг другу глотки только потому, что слышат щелчки императорского кнута.

Томаш покосился на него с раздражением на изувеченном лице – видно, замечание исподволь уязвило его.

- Не вижу на вашей броне ни единого сигнума, сир Гризео. Или вы слишком скромны, чтоб наносить их на доспех?

- Это часть обета, который я добровольно возложил на себя.

- Обет… - проскрипел раубриттер, придирчиво разглядывая сырную корку, - Нынешние рыцари ни черта не смыслят в этом. Рады нацепить на себя обетов, будто это какое-нибудь украшение вроде броши… В наше время к обетам относились куда серьезнее, и все равно много глупостей от них происходило. Как в тот раз с Сигириком из Брно… Вижу, сир Шварцрабэ уже ухмыляется, видно, ему эта история знакома.

- Расскажите! – немного заплетающимся языком попросил Франц, - Пожалуйста, сир Томаш.

Томаш фон Глатц что-то проворчал. Несмотря на то, что держался он насуплено и недружелюбно, чувствовалось, что интерес рыцарей подогревает его самолюбие. Шварцрабэ, хитрый мерзавец, был прав, лесть зачастую может вскрыть даже те доспехи, против которых бессильны подкалиберные снаряды.

- Вы знаете, что такое Путь Святого Иакова?

- Паломнический маршрут в Иберии, - отозвался Ягеллон, прежде молчавший, - Идет через Пиренеи и…

- Говорят, тому, кто дал обет пройти Путем Святого Иакова, Господь дает здоровья на двенадцать лет и удачу во всех начинаниях, - Томаш пожевал тонкими бесцветными губами, - Только не очень-то многие горели желанием.

Ягеллон хрустнул суставами тонких пальцев.

- Это отнюдь не легкая прогулка, - заметил он сухо, - Три недели, и сплошь до диким местам. Разбойники, варвары, радиационные пустоши… Тур, Бордо, Эстелла, Бургос, Виллабилла, Леон, Арзуа…

- Сир Сигирик вознамерился пройти его в одиночестве, кроме того, подобно нашему сиру Гризео, взял на себя обет не снимать доспеха, пока не закончит путь, вернувшись в Брно на то же самое место, где стоял.

- Достойный обет! – пробормотал Франц, - Это… достойный рыцаря обет!

Ягеллон покосился на юного рыцаря с неодобрением. Тот явно хлебнул лишнего и, хоть еще сохранял надежное положение за столом, взгляд его немного расфокусировался, а язык ощутимо заплетался. Что ж, подумал Гримберт с мысленной ухмылкой, мальчишка еще поблагодарит судьбу за то, что выбрался из доспехов. Немного в мире есть менее приятных вещей, чем необходимость освободить желудок в тесной кабине…

Томаш обвел сидящих взглядом. Его неестественно бледный глаз казался затянутым слепым бельмом, однако выдерживать его прикосновение оказалось непросто, даже Шварцрабэ перестал улыбаться на несколько секунд.

- Все придворные пришли в восторг. В ту пору как раз установилась мода на всякого рода обеты, а прекрасные дамы млели от подобного рода историй. Я уже тогда назвал сира Сигирка идиотом, но все прочие были на его стороне. Маркграф Моравский, в знамя которого входил сир Сигирик, даже объявил о готовности устроить шикарное торжество в честь своего вассала.

Томаш замолчал и молчал неоправданно долго, бессмысленно двигая кружку по столу увечной рукой. Никто из рыцарей не осмеливался заговорить, точно опасаясь перебить неспешный ход его мысли.

- Так уж совпало, что следующие три недели или около того я провел в Брно. Моему «Жнецу» был нужен капитальный ремонт и замена редукторов, так что я торчал при дворе маркграфа, как последний дурак. На меня и так там смотрели, как на бродячего пса, ну да это к делу не относится… Я видел, какой переполох воцарился во дворце, когда дозорные с башни закричали о приближении сира Сигирика. И сир Сигирик явился. Вошел в тронный зал, печатая шаг, и все увидели, что паломничество стало для него отнюдь не легкой прогулкой. Доспех был обожжен и покрыт вмятинами, однако держался ровно и с достоинством. Сир Сигирик молча занял место в центре залы и дал всем присутствующим возможность чествовать его. Правду сказать, держался он как настоящий герой, молча и с достоинством. Не бахвалился, не живописал опасности, не унижался в ложной скромности. Молча выслушал бесчисленные похвальные речи и прочувствованные благодарности. Не шевельнулся, пока оркестр маркграфа услаждал его слух изысканной музыкой. Даже во время роскошного пира, устроенного в его честь, остался недвижим аки статуя.

Франц заметно напрягся, поглощенный рассказом. Шварцрабэ слушал его с легкой улыбкой на губах, как будто уже знал, чем все закончится. Ягеллон хмурился, без всякого смысла водя черенком вилки по истертой столешнице, точно выписывая на ней непонятные письмена.

- В пирах и торжественных речах прошел целый день, сир Сигирик молча внимал, но сам не подавал никаких сигналов и не спешил выбраться наружу. К исходу дня придворные стали шептаться, разлилось что-то вроде беспокойства. Не странно ли, что герой столько молчит? Может, он не считает свой обет выполненным и чего-то ждет? Маркграф, тоже испытывавший душевное беспокойство, прямо обратился к нему, но сир Сигирик твердо сохранял молчание. Это уже походило на непристойность, шутка, в чем бы она ни заключалась, оказалась затянута. Кажется, только тогда сообразили послать за слугами и пилой. И тогда…

- Ну? – первым не выдержал Франц, - Чем все закончилось.

- Все закончилось скверно, сир Бюхер. Потому что только лишь стих визг лезвия, прогрызающего бронеплиты, прямиком на убранный пиршественный стол рухнуло зловонное полуразложившееся тело. Сир Сигирик выполнил свой обет.

- Но как такое могло статься? – растерянно спросил Франц, - Он же…

Томаш хрипло рассмеялся, наслаждаясь его обескураженностью.

- Двигался? Да, конечно. Автопилот. Сир Сигирик умер вскоре после того, как начал свое паломничество. Передозировка стимуляторов – не выдержало сердца. Все это время его доспех нес по радиоактивным пустошам гниющий труп своего хозяина. Этакая самоходная рака с мощами. Только сир Сигирик, как выяснилось, был отнюдь не святой… Я слышал, с тех пор паломничество Путем Святого Иоанна потеряло в тех краях былую популярность.

Гримберт в который раз поблагодарил небо за то, что его лицо надежно укрыто пластами непроницаемой для взгляда серой брони, а то, чего доброго, пришлось бы объяснять благородным рыцарям причину возникшей на нем саркастичной ухмылки. История про сира Сигирика была известна ему как минимум в четырех различных вариантах, при этом ни один из них не касался ни паломничества, ни каких бы то ни было обетов. Самый правдоподобный из них утверждал, что сир Сигирик был настолько неумерен в чревоугодии, что в какой-то момент попросту не смог выбраться из своего доспеха, где в конце концов и задохнулся, как крыса в норе.

Однако прерывать разглагольствования фон Глатца он не собирался. Сбавив громкость динамиков до необходимого минимума, сам он мысленно раз за разом возвращался к проповеди приора Герарда. Он думал, что позабыл ее, но сейчас, сидя в кабине «Судьи», обнаружил, что помнит многое почти дословно.

Я позволю вам прикоснуться сегодня к чуду. Отворю дверь, в которую вы стучите, и позволю увидеть, что находится за ней.

В представлении Гримберта совсем не такая проповедь была уместна перед лицом сошедшего чуда. Чуда, которого так долго ждал заброшенный и посеревший от старости Грауштейн. Хороший проповедник не упустил бы такого шанса, он напоил бы паству сладкими душеспасительными речами, пронизанными апостольской мудростью и укрепленными надлежащими и к месту приведенными цитатами из святых отцов. Слова же Герарда были горьки, как яд. Он словно швырял чудо в лицо собравшимся, не испытывая при этом ни душевного трепета, ни почитания, одну лишь горячую презрительную ярость.

Он знал, понял Гримберт. Знал цену этого чуда, такого нелепого и бесполезного. Вот откуда это сочащееся презрение в его словах. Люди, которые собрались в Грауштейне со всех окрестностей, не хотели истинного чуда, как не ждали и сошествия духа Господнего. Они явились за ярмарочным фокусом, о котором можно будет после с придыханием рассказывать соседям. За необременительным ритуалом, который приятно будет вспоминать. За жалкой надеждой, которую можно будет баюкать в истерзанной сеньорскими кнутами душе.

Этим людям не нужно было чудо – и Герард это знал, как никто другой.

- …но когда на меня двинулись сразу два берберца, тут даже у меня сердце в пятки ушло. Двое на одного! И оба в доспехах по высшему классу!

Очнувшись от задумчивости, он обнаружил, что диспозиция за столом почти не изменилась. Красавчик Томаш что-то рассказывал, ожесточенно жестикулируя руками и усеивая стол перед собой капелью желтой слюны. Ягеллон внимал ему с холодным интересом. Шварцрабэ, сам уже немного набравшийся, пьяно хохотал и то и дело хлопал себя по ляжкам. А вот Франц уже, кажется, покинул их общество прежде времени. Еще не отключившийся, он сидел на своем месте, уставившись в пустоту немигающим стекленеющим взглядом, сам похожий на опустевший и брошенный хозяином доспех.

- Берберцы! – Шварцрабэ пренебрежительно махнул рукой, - Скажите на милость! Я имел дело с берберцами. Может, на море они и опасны, но на твердой земле с ними разделается даже ребенок. Я как-то за один бой уложил два десятка!

Это звучало откровенным бахвальством, Гримберт сомневался, что сиру Хуго вообще доводилось сталкиваться с кровожадными африканскими пиратами, но сейчас никто из присутствующих не собирался заострять на этом внимания, истории обрастали фантастическими подробностями быстрее, чем раковая клетка – кровеносными сосудами. Того и гляди, дело дойдет до мантикор и великанов…

- Два берберца, может, это и не много, да только я остался без снарядов! – хриплый голос Томаша без труда перекрывал все прочие, - Как вам такое?

Все заговорили вразнобой, как обычно случается в трактире.

- Ну, без снарядов, допустим, это ерунда…

- Я всегда беру в боеукладку один дополнительный!

- Маневр! Только маневр!..

- Другой бы на моем месте обмочил шоссы, - Томаш обвел всех за столом торжествующим взглядом, - Да и я бы обмочил, если бы не оставил свой мочевой пузырь под Мецем двадцать лет назад. Пришла мне в голову одна штука… Зарядил я в ствол осветительную ракету, последнюю, что оставалась, да и всадил прямиком в того подлеца, что ко мне ближе был.

- Ракету? Да толку?

- А то и толку! – Томаш яростно припечатал слова ударом ладони, так, что даже стол скрипнул, - Угодил ему аккурат в кабину! Ну и полыхнуло! Вышиб у него на секунду всю видимость, вот что! Крутанулся он на месте, выстрелил – да прямо в своего собрата. Прямое попадание! В бок! А тот от неожиданности тоже всадил – и тоже по корпусу! Ну и сгорели оба к чертям…

- Невероятно! – Шварцрабэ принялся аплодировать, ухмыляясь, - Никогда бы не поверил!

- Если эта история правдива… - Ягеллон сделал паузу, которая более трезвым собеседникам показалась бы многозначительной, - Если эта история правдива, вам, сир Томаш, надлежало бы отправиться в ближайшую церковь и поставить там самую большую свечу, ибо такое стечение обстоятельств можно объяснить только чудом.

Красавчик Томаш пренебрежительно рыгнул.

- Чудом было то, что будучи в Силезии я не отбросил копыта от тифа. А это… Только лишь расчет и умение нанести верный удар. Рыцарь не уповает на чудо, сир Ягеллон, как бы святоши не пытались уверить нас в обратном!

Однако вывести из себя Ягеллона было не самой простой задачей.

- Чудо – это не неопалимый куст или разошедшееся в стороны море, - сдержанно заметил он, буравя Томаша немигающим взглядом, - Я думал, приор Герард в своей сегодняшней проповеди вполне доходчиво это изложил.

- Ни черта не понял из его проповеди! – громыхнул Томаш, - Деревенский поп и тот смышленее говорит. Пятка эта ваша смердящая… Смотреть тошно.

Этот тип точно не умрет своей смертью, подумал Гримберт не без злорадства. И случится это не в очередном Крестовом походе, а прямо тут – братья-лазариты растерзают старого дурака на части. Вот уж порадуется Шварцрабэ подобной истории…

- Вам следует внимательно следить за тем, что произносите, сир, - в этот раз от Ягеллона повеяло таким холодом, что Гримберту невольно захотелось съежиться даже в изолированной кабине «Судьи», - Иначе я буду вынужден вновь пригласить вас для выяснения разногласий, но уже за пределами Грауштейна и, уверяю, в этот раз мы обойдемся без имитационных снарядов…

Его угроза не произвела на Красавчика Томаша видимого впечатления.

- Притушите реактор, - грубо посоветовал он, - Что до чудес, мне приходилось видеть такие чудеса, что сам старикашка Моисей открыл бы рот! Вам приходилось слышать про монастырь кармелитов под Назаретом?

- Возможно.

- Там обитало душ двести, все – истые святоши вроде здешних. Рады были целыми днями бить поклоны и пороть себя плетьми, пока не прознали, что к монастырю их полным ходом прет армия Абдулхабира Третьего, сарацинского царя в тех землях, провозгласившего себя последним защитником от христианства. Мы не раз угощали его огнем и сталью, да и ему случалось поджечь нам хвост.

Шварцрабэ подхватил горсть орехов и метко швырнул их в рот.

- Я слышал, рассказы о яростной святой борьбе между Папой Римском и Абдулхабиром немного… преувеличены, - жуя, сообщил он, - Говорят даже, они не раз шли на переговоры, а то и помогали друг другу, когда того требовали обстоятельства.

- Все верно, сир ворона, - Томаш сыто рыгнул и смахнул с губ пивную пену, - Это рыба с птицей не столкуется, а святоши с сарацинами – запросто. Это для нас они смертельные враги, а на деле часто подкладывают друг другу на тарелки самые сладкие куски, как сеньоры на званом обеде. Только в тот раз выходило так, сто столковаться не выйдет. Папский престол провернул какую-то сделку с венецианским зерном и вышло так, что Абдулхабир вышел в ней дураком. А так делать не полагалось. Он и двинул свою орду на Иерусалим, а прежде чем осадить его, решил захватить тот самый монастырь кармелитов под Назаретом, он как раз по пути был. И помешать ему у нас возможности никакой не было, христианская армия тогда сидела под Тамрой, пытаясь запихнуть истекающие кровью кишки обратно в распоротые животы, такая там была сеча…

- Уверен, это захватывающая история, - холодно произнес Ягеллон, поднимаясь, - Только в моем лице ей едва ли найти благодарного слушателя. Господа, к вашим услугам и да хранит всех вас Господь.

С достоинством поклонившись, он вышел из рефектория, прямой как спица.

- Слабак, - скрипуче усмехнулся Томаш, - Все они такие, святоши. Как молиться за славу оружия, так это пожалуйста, а как знать, каким образом оно на деле бывает… Словом, Абдулхабир двинулся на монастырь и уже скоро сделалось ясно, что кармелитам придется несладко. Стены куцые, рыцарей – раз-два и обчелся, и те почти без снарядов, словом, только на чудо уповать им и оставалось. Стали они призывать чудо. Молились истово днями напролет, ждали милосердия Господнего. Уж не знаю, в каком виде им представлялось это чудо, да только молитвы их были услышаны.

Томаш вновь надолго замолчал, явно испытывая терпение собеседников.

- Ну и что там? – не удержался Гримберт, - С чудом?

- А то, сир Гризео. Абдулхабира Святой Престол задобрил, сбыв ему пару приграничных городов и тысячу-другую рабов. А спустя месяц или около того мы вошли в тот самый кармелитский монастырь. Мы ожидали увидеть тела несчастных, расчлененных на части, распятых на крестах – всем известно, как магометане относятся к пленным, особенно монахам. Но ничего такого нам не встретилось. Монастырь был совершенно пуст. Ни капли крови, ни волоска. Все выглядело так, будто обитатели спокойненько оставили его в целости и сохранности, включая теплицы, мастерские и богатый винный погреб. Оставили и удалились в неизвестном направлении, точно бесплотные души.

- Тела могли спрятать, - заметил Шварцрабэ, с аппетитом откусывая от краюхи хлеба, - Сарацины большие мастера на всякие хитрости.

- Перековали всю землю окрест – ни одного тела. И в рабство их тоже не угоняли, это было нам известно. Пропали монахи. Все. Начисто. Неделю мы не знали, что и думать. Наконец папский легат, собрав нас, объявил, что свершилось чудо. Господь в своей милости взял всех кармелитов на небо при жизни, укрыв их от ярости сарацин. На радостях было решено устроить праздник. Разожгли костры, вытащили последние сухари, да не в воду же их макать… Вспомнив про винный погреб, споро вытащили пару бочек самого благородного вина, протянули кружки… Не знали мы, что Господь в своей непостижимой мудрости явил нам совсем другое чудо. Обратил обратно вино в кровь.

Гримберт ощутил колючую наледь где-то внизу живота.

- Это…

- Это были они, - спокойно кивнул Томаш, - Все двести душ. Сарацины раздавили их в прессах для вина и разлили по бочкам. Как вам такое чудо, благородные сиры?..

Шварцрабэ, утратив аппетит, мял в руках хлеб.

- Да уж… - пробормотал он, - Знаете вы толк в…

Меньше всего в этот момент Гримберт ожидал услышать смех. Но это, несомненно, был смех. Сфокусировав сенсоры, Гримберт обнаружил, что издает его Франц Бюхер. Толстяк пытался побороть его, обхватив себя за грудь, но смех все равно выбирался из него с треском, как воздух из дырявого бурдюка. Его толстая шея тряслась, на глазах выступили слезы. Он смеялся, всхлипывая и суча ногами под столом, смеялся так, будто услышал самую забавную историю в своей не очень-то длинной жизни.

- Франц! – Шварцрабэ укоризненно взглянул на владельца «Стальной Горы», - Похвально, что вы демонстрируете столь нужное для рыцаря пренебрежение к лишениям, но не опрометчиво ли это?.. В конце концов…

- Ох… Ох!..

- Господи, да что это с вами, Франц?

Франц, пошатываясь, поднялся из-за стола, сотрясаемый смехом. Он стонал и вздрагивал, словно пытаясь закупорить этот смех внутри, но тот неудержимо рвался наружу, клокоча в глотке. Взгляд у Франца сделался лихорадочно блестящим, прыгающим. Он метался из стороны в сторону, отражаясь от стен, не в силах на чем-нибудь остановится, точно бесконечно рикошетирующий осколок снаряда. С ним что-то было не так. Гримберт понял это с опозданием, наблюдая за тем, как Шварцрабэ обеспокоенно тянется рукой к плечу толстяка.

- Назад! – рявкнул он, - Не прикасайтесь к нему!

- Что? – Шварцрабэ был озадачен и не понимал, что происходит.

- Прочь!

Не прекращая смеяться, Франц сплел пальцы на животе. Гримберт успел заметить, как те стремительно выгибаются под неестественным углом, прежде чем раздался хруст, похожий на хруст сухого хвороста. Кто-то из монахов издал изумленный возглас.

- Господи! Он только что сломал себе…

Франц всхлипывал, вздрагивая всем телом. В его туше будто поселилась какая-то сила, сжимавшая его требуху подобно огромной змее, отчего объемный живот трепетал. Смех уже не казался смехом – сейчас это был хриплый утробный рык, рвущийся сквозь стиснутые зубы. Но страшнее всего были его глаза. Гримберт успел заглянуть в них, пока Франц пятился от стола, болтая в воздухе сломанными пальцами, похожими на гроздь причудливых бледных фруктов. Глаза эти принадлежали не человеку. Неестественно широко распахнувшиеся, они утратили все свойственные человеку эмоции, превратившись в две ледяные полыньи, внутри которых горел едкий огонь.

- Франц!

- У него припадок. Уложите его на пол и разожмите зубы!..

- Воды!

- Его пальцы! Его…

Они не видели того, что видели настроенные на полумрак сенсоры «Серого Судьи». Того, как всхлипывающий в пароксизме страшного веселья Франц Бюхер вдруг широко улыбнулся и между зубов по пухлому подбородку потекла кровь.

Он откусил себе язык, подумал Гримберт с непонятным ему самому спокойствием. Парень только что откусил себе язык.

Сразу несколько людей в темных монашеских рясах попытались схватить Франца за руки. Они не видели лихорадочного блеска его глаз, они не видели стекающей по подбородку крови.

- Назад! – рыкнул Гримберт во всю силу стальных легких, - Назад, дураки!

Но было уже слишком поздно.

***

Ближайшему монаху, взявшему было его за плечо, Франц вырвал зубами горло. Это вышло так быстро, что несчастный сам не успел осознать произошедшего – попятился назад, недоуменно подставляя ладони под багровый водопад, и не замечая обнаженных изломанных труб пищевода и трахеи, торчащих из-за кадыка.

Кто-то испуганно завопил и попытался отскочить в сторону, но его ослабленный проказой череп тихо хрустнул, когда кулак Франца с исполинской силой вмял височную кость глубоко в мозг.

Франц бросился на монахов молча, без молитвы и боевого клича, единственным издаваемым им звуком был спазматический хрип легких – отзвук чудовищного смеха, что разрывал его грудь минуту назад. Но он не смеялся. Он убивал.

Наиболее отчаянные братья-рыцари попытались схватить его, но это было не проще, чем удержать в руках крутящийся мельничный жернов. Франц легко расшвырял их, отбросив в стороны точно тряпичных кукол. Только внутри у них была не вата, что подтвердила алая капель, мгновенно залившая разгромленные столы и каменные плиты.

Кто-то взвыл, прижимая руки к разорванному боку, кто-то беспомощно мычал, катаясь по полу с размозженными ребрами. Франц не дрался. В его хаотичных нечеловеческих движениях, от которых трещали его напряженные сверх предела человеческие кости, не было ни тонко рассчитанной бойца, ни природной грации хищника. Он походил на обезумевшую куклу на руке уличного шарманщика – тряпичную куклу, которая бьется в агонии, терзая в клочья всякого, кто имел несчастье оказаться к ней слишком близко.

Какой-то новициат, лицо которого еще не успела украсить печать лепры, попытался прикрыть живот руками, но сломанные пальцы Франца, заключавшие в себе какую-то чудовищную нечеловеческую силу, вонзились ему в живот, разорвав диафрагму и вытащив наружу сизые оболочки кишечника. Другой хотел было отскочить в сторону, но тут же оказался распластан на полу и наполовину освежеван.

Франц уже не казался неповоротливым и толстым. Он двигался со скоростью, которой невозможно было ожидать от человека его комплекции и, несмотря на то, что его движения казались случайными, никуда не направленными, очень быстро сделалось видно, что он двигается вполне осознанно, настигая лазаритов и обрушивая на них все новые и новые остервенелые удары.

Несмотря на преимущество электронных сенсоров доспеха, Гримберт почти мгновенно потерял возможность ориентироваться в происходящем, слишком много вокруг него оказалось двигающихся фигур. Кто-то в последней отчаянной попытке пытался пробиться к безумствующему рыцарю, кто-то, напротив, тщился отползти от него прочь, зажимая кровоточащие раны и придерживая переломанные конечности. У всех физических величин в одно мгновенье исчезли пространственные координаты, отчего в создавшемся хаосе невозможно было определить их действительное местоположение. Кажется, где-то под опрокинутым столом стонал Шварцрабэ.

В развернувшемся побоище единственным, кто сохранил хоть какое-то хладнокровие, оказался Красавчик Томаш. С трудом взобравшись на стол, изувеченный горбун выхватил из-под робы небольшой серебрянный лайтер и принялся вколачивать в бурлящее человеческое месиво ослепительные лучи, отчего по трапезной, мешаясь с щекочущим запахом крови, поплыла вонь обожженного мяса.

Рыцари Ордена Святого Лазаря были обучены битве, но источенная болезнью плоть, столкнувшись с нечеловеческой яростью безумца, не была надежным подспорьем. Лишенная защиты броневой стали, она ничего не могла противопоставить хаотичным ударам Франца, полосующим ее вдоль и поперек. Пытаясь повалить его, монахи лишь мешали друг другу, те же из них, кто соприкоснулся с его убийственной яростью, спешили, завывая, убраться подальше, отчего столпотворение делалось еще большим.

В этом столпотворении Францу не требовалось выбирать цели, он рвал в клочья всех, имевших несчастье оказаться рядом, и делал это с пугающей нечеловеческой эффективностью. Гримберт на миг встретился с ним взглядом и вздрогнул. С залитого кровью лица, которое уже не выглядело мальчишеским, на него взирали мертвые, сделавшиеся стеклянными, глаза безумца. На глазах у Гримберта луч лайтера срезал ему ухо вместе с половиной подбородка, но Франц даже не вздрогнул. Он продолжал свою страшную жатву.

Перед Гримбертом вдруг возникло искаженное лицо Томаша.

- Да стреляйте же, Гризео! Стреляйте, чтоб вас!

Стрелять… «Серый Судья» медленно соображал, но приказ изготовиться к бою относился к категории приоритетных. С коротким комариным писком полумрак монастырского рефектория утратил лишние тона, сделавшись почти черно-белым и безжалостно острым – автоматика нарочно привела контрастность к максимуму, чтоб облегчить поиск цели и наведение орудий.

Орудия ему не понадобятся, это он понял еще до того, как прицельный маркер попытался заключить в объятья мечущуюся фигуру Франца. Вздумай он стрелять из пушек в этой давке, не уцелеть и оставшимся братьям – боекомплект был заполнен осколочно-фугасными снарядами. Единственная надежда - на пулеметы.

«Серый Судья» создавался для боя с себе подобными громадами, закованными в броневую сталь рыцарями, его приводы наводки не были рассчитаны на поражение столь малых и быстро перемещающихся целей. Выпущенная им с близкого расстояния свинцовая плеть пронеслась мимо неистовствующего окровавленного существа, бывшего когда-то Францем Бюхером, вдавила в стену какого-то монаха и превратила его в дергающиеся клочья мешковины, окутанные каменной пылью.

Дьявол. Гримберт скорректировал огонь, но вторая очередь легла не намного ближе, перемолов опрокинутый стол и пару укрывавшихся за ним фигур. Безжалостная четкость визора теперь лишь раздражала – Гримберт отчетливо видел, как пули кромсают гниющие тела под монашескими рясами, вышибая из них осколки деформированных костей вперемешку с дымящимся мясом.

Но в третий раз он все-таки попал.

Франц завертелся вокруг своей оси – кинетической энергии нескольких пуль, угодивших ему в торс, хватило даже для того, чтоб противостоять его дьявольской силе. Человеческая плоть не может воспротивиться законам физики, разве что поддержанная чудом. Но чудо, вселившееся во Франца, уже утратило свою силу – чудовищное, убийственное, звериное чудо – оставив его корчиться на полу. Не человек, а человекоподобный огрызок, покрытый алой бахромой сорванной кожи, весь изломанный, истекающий кровью и желчью, извивающийся подобно змее с перебитой спиной…

- Пошлите за приором! – хрипло рявкнул Томаш, - Немедля! И несите веревки. Он лишь ранен, мы должны…

Веревки не потребовались. Потому что Франц вдруг захохотал, обнажив рваную рану рта в обрамлении осколков зубов. Его слезящиеся глаза ничего не видели, но он хохотал, сотрясаясь и вздрагивая, точно хотел из последних сил вдоволь насмеяться перед тем последним пределом, который вдруг распахнулся перед ним. И Гримберт подумал, что эти глаза видят перед собой отнюдь не райские врата…

Существо, прежде бывшее Францем, подняло истерзанные руки и обхватило себя за шею, не переставая хохотать. Но ведь не хочет оно…

Рывок был такой чудовищной силы, что явственно затрещали позвонки, а челюсть отскочила в сторону, точно на шарнире. Еще рывок – и из ослепших глазниц хлынула черная кровь.

- Боже, он хочет…

Третий рывок оказался последним. С хрустом, похожим на хруст сминаемого яблока, существо выворотило собственную голову из плечей и мгновенно замерло, наконец перестав смеяться. Гримберт смотрел на него, забыв даже поставить еще дымящееся оружие на предохранители.

Картина была страшной. Весь рефекторий был завален телами, безжизненно распростертыми или вяло извивающимися. Отовсюду доносился стон, кое-кто из монашеской братии принялся переворачивать изрешеченные пулями столы, пытаясь восстановить хоть какой-то порядок, кто-то дрожащим голосом затянул молитву.

Первым, кого Гримберт смог узнать, был Шварцрабэ. Выбравшийся из-под обломков, впервые утративший свою смешливость, хозяин «Беспечного Беса» выглядел так, словно перенес самую страшную битву в своей жизни.

- Все кончено, - сказал ему Гримберт. Больше для того, чтоб заглушить заунывную молитву, читаемую уцелевшими братьями, чем для того, чтобы ободрить, - Он мертв.

Шварцрабэ взглянул на «Судьи» с горькой усмешкой, от которой Гримберта передернуло.

- Кончено? Господь с вами, сир Гризео, как бы я хотел надеяться на то, что вы правы!

***

Приор Герард долго молчал. Стоящий в окружении изрешеченных пулями обломков, он сам выглядел изувеченной статуей, водруженной кем-то на опустевшем поле битвы. Лазариты уже успели вынести тела своих собратьев и теперь спешно присыпали опилками багровые лужи, извлекая из них остатки человеческой плоти, похожие на клочья беспорядочного разросшегося бледного мха, но работы им предстояло еще много.

Черт возьми, подумал Гримберт с мрачной усмешкой, даже если они будут работать до заката, рефекторий от этого не перестанет быть похожим на бойню. Защищенный фильтрами доспеха, он не ощущал запаха пролитого пива, крови и паленого мяса, но достаточно хорошо себе его представлял.

- Это мое последнее слово, сир Томаш. Ворота Грауштейна останутся закрыты вплоть до моих последующих распоряжений.

Любого другого тон его голоса заставил бы замолчать, но Красавчик Томаш был сделан из другого теста – куда более грубого и горького, чем то, которое шло на монастырский хлеб.

- Не много ли вы себе позволяете, приор? - пророкотал калека, сверкая единственным глазом, - Потрудитесь объяснить!

Шварцрабэ осторожно взял его за рукав. Все еще покрытый пылью и свежими ссадинами, он на удивление быстро вернул себе контроль над собственным телом, но не душевную безмятежность.

- Сир фон Глатц немного не сдержан, но его недоумение находит отклик во всех нас, господин прелат. Мы чтим уставы вашего монастыря, равно как и ваше право верховного управления, однако смею напомнить, что на рыцарей его величества оно не распространяется. Мы не имеем отношения к Ордену.

Стальные пластины, благодаря которым лицо приора Герарда оставалось единым целым, зловеще скрипнули.

- Не имеете, - обронил он негромко, - А люди, которые погибли здесь, имели. Пятеро братьев-рыцарей, трое обсервантов и еще трое новициантов-послушников. За один день мой приорат потерял больше людей, чем в стычке с еретиками. И я скорее собственными руками приколочу к воротам Грауштейна полумесяц со звездой, чем оставлю этот случай без должного расследования.

- Вот ваше расследование, - грубо бросил Томаш, косясь на приора из-под клочковатых бровей, - Валяется в углу без головы. Чего вам еще надо?

Он был прав. Угрюмые братья-лазориты сновали по разгромленному рефекторию, собирая в холщовые мешки разрозненные фрагменты того, что час назад жило, дышало и называло себя сиром Францем Бюхером. И, кажется, эта работа не вызывала у них большого восторга.

- Мне надо установить виновного. И до тех пор, пока я этого не сделаю, ворота Грауштейна будут оставаться закрыты.

Томаш недовольно передернул кривыми плечами.

- Да парень попросту из ума выжил! Мозговая горячка или как это называется! Дело неприятное, но иногда случается. Мой дядька из Брно был такого же нрава. Как выпивал лишнюю бутылку вина, так сущим демоном делался, четверо удержать не могли. Человек пять до смерти забил, пока ему в кабацкой драке кистенем затылок не проломили.

- Франц не был похож на безумца, - заметил Шварцрабэ, тоже пристально наблюдавший за тем, как остатки хозяина «Стальной Горы» выносят из рефектория, - Мне показалось, это был вполне здравомыслящий молодой человек. Может, не выдающегося ума, но и не безумец. Не знаю, что на него нашло.

- Много вы знаете о безумцах, - сварливо отозвался Томаш, - Говорят, у некоторых это в полнолуние случается или от душевных переживаний каких. Мой дядька из Брно тоже вот…

Шварцрабэ вздохнул.

- О, я видел много безумцев. Один мой приятель делался совершенно безумен при звуках флейты. Прямо-таки совершенно терял человеческий облик, приходилось пускать ему кровь, пока не успокаивался. Это все из-за осколка бретонской шрапнели, что засел у него в голове, что-то он там у него, должно быть, пережимал… А мой кузен всю жизнь до самой смерти пребывал в уверенности, что он – чудом уцелевший при Угольном Побоище Папа Луций Двенадцатый, и даже писал украдкой буллы на обрывках бумаги. Но никогда прежде я не видел, чтоб человек, охваченный безумием, с такой яростью бросался бы на прочих. Господи, я слышал, как хрустели его собственные кости, когда он терзал тех несчастных. Он был будто бы… одержим.

Последнее слово Шварцрабэ произнес неуверенно, как бы удивляясь самому себе. Гримберт отметил беспокойный ропот лазаритов, убиравших останки страшного пиршества. Никто из них не осмелился произнести что-то вслух, однако общая мысль, охватившая их, была столь явственной, что казалась радиопередачей, звучащей во всех слышимых диапазонах.

- Мы проведем все надлежащие проверки, - одним взглядом приор Герард заставил своих прокаженных послушников вернуться к работе, - Может, мы не госпитальеры, но в Грауштейне найдется оборудование, чтобы сделать все необходимое. Возможно, подобный эффект был вызван передозировкой каких-то запрещенных Святым Престолом стимуляторов или опухолью в мозгу… Как бы то ни было, повторю сказанное ранее. Все паломники, находящиеся здесь, могут пользоваться гостеприимством Грауштейна до той поры, пока я не сочту возможным открыть ворота. Не беспокойтесь, Орден предоставит вам все необходимое. Кельи и пропитание для вас и ваших слуг, а также Слово Божье для поддержания духа. Это все, что Грауштейн может предоставить к вашим услугам. А теперь настоятельно прошу вас удалиться – моим людям предстоит здесь много работы.

Из рефектория «Серый Судья» вышел так резко, что едва не раздавил нескольких лазоритов, возящихся у входа с окровавленными носилками. Стараясь не поддаваться жару клокочущей в венах ярости, Гримберт заставил себя сбавить ход и резко изменить направление.

Монастырские крысы! Гнилое отродье! Проклятые святоши!

Грауштейн уже казался ему гигантской клетью из серого камня, прутья которой столь плотно подогнаны один к другому, что даже воздух с трудом проникает внутрь. Клетью, куда он самонадеянно залез по доброй воле, убедив себя в том, что ему ничего не грозит. Возомнив себя непревзойденным шпионом. И вот – пожалуйста. Застрял, как крыса в капкане.

- Сохраняй хладнокровие, Паук.

Гримберт вздрогнул от неожиданности.

- Дьявол тебя разбери, Берхард!

- Ты злишься – и это заметно со стороны. На твоем месте я бы не привлекал к себе лишнее внимание, оно явно не пойдет тебе на пользу в данных обстоятельствах.

Берхард был прав. На монастырском подворье «Серый Судья» заметил не меньше полудюжины рыцарей с невзрачными эмблемами Ордена. Прибывшие по тревоге, они оцепили рефекторий и замерли в сонной неподвижности, но Гримберт знал, что это ощущение обманчиво. Возможно, их оружейные системы активированы и ждут лишь короткого мысленного приказа, чтобы обрушить на подозрительного чужака всю мощь своего огня. Он буквально кожей ощущал висящую над ним подобно ангельскому нимбу отметку-целеуказатель.

Гримберт перевел дух, позволяя свежему кислороду окатить легкие, проникнуть в кровь и немного освежить мысли. Это потребовало немного времени, но принесло свои плоды, он вернул себе способность мыслить спокойно и ясно. Горячая кровь и без того причинила ему много проблем в прошлом.

- Ты уже в курсе произошедшего?

Берхард мрачно усмехнулся из-под шляпы.

- Весь монастырь в курсе.

- Паром еще на ходу?

- Вытащен на берег и оцеплен братьями-рыцарями. Но я не думаю, что ты настолько глуп, чтоб попытаться отбить его силой.

Нет, подумал Гримберт. Ты презираешь меня, однако я не настолько глуп. Гарнизонных пушек Грауштейна, может, недостаточно, чтобы отбить нападение кельтов, но вполне достаточно, чтобы превратить меня вместе с паромом в мелкую металлическую крошку на дне Сарматского океана.

- Ничего не поделаешь, придется нам какое-то время побыть гостями Герарда, - пробормотал он, - Похоже, он настроен весьма серьезно, а я не в том положении, чтобы вступать с ним в спор.

- Какие будут распоряжения, мессир?

Гримберт скрипнул зубами. Ядовитый сарказм Берхарда он улавливал не хуже жесткого гамма-излучения.

- Запасемся христианским смирением, барон. Раз уж нам не избежать гостеприимства Грауштейна, будем использовать его наилучшим образом. Попытаемся выведать все грязные секреты, которые святоши не успели спрятать под замок.

- Если ты рассчитываешь на меня, не ожидай слишком многого. Едва ли я сойду за своего в этом прокаженном братстве.

- Не умаляй своих талантов, Берхард, ты даже у Вельзевула выведаешь рецепт серного варева. Кроме того, монастырь сейчас под завязку набит паломниками, что тоже нам на руку. Чем глубже людское море, тем больше течений в нем ходит. Слейся с толпой и собирай всю информацию, до которой дотянешься.

- Отличная затея, - Берхард не посчитал нужным изображать энтузиазм, - Ну а ты чем займешься?

Гримберт сделал глубокий вдох.

- Буду молиться святой пятке, - усмехнулся он, - Что еще мне остается?

***

Утренний звон Грауштейна не наполнял душу радостью, как это делали мелодичные колокола Турина. Его тяжелый вибрирующий голос казался ввинчивающимся в мозг острым стержнем, от которого под теменем быстро разливалась тягучей жижей мигрень.

Рассвет разливался над островом точно жидкое варево из солдатского котелка, полное всякой серой дряни, и даже силуэты облаков казались разварившейся рыбешкой. Глядя на них, Гримберт попытался прогнать из головы зудящую в черепе мошкару.

Когда он в последний раз спал? Он и точно не помнил. Пять? Шесть дней назад? Да, кажется, шесть. Сперва этот стремительный марш на север, во время которого он гнал «Судью» так, будто за ним неслась вся бретонская армия, потом Грауштейн, под сводами которого и подавно было не сомкнуть глаз…

Если верить самописцу «Серого Судьи», регистрирующего всплески мозговых волн, время от времени его владелец проваливался в забытье, но его едва ли можно было назвать полноценным сном, дающим отдых нервным центрам. Скорее, периодами беспамятства сродни обмороку.

Для того, чтоб уснуть, надо отключить себя от машины. От большого бронированного тела, сделавшись тем, кем он давно перестал себя считать – скорчившимся внутри груди великана калекой. Беспомощным, как устрица, извлеченная щипцами и водруженная на фарфоровую тарелку в обрамлении соуса и спаржи.

Гримберт мрачно усмехнулся, наблюдая за тем, как солнце неохотно озаряет жидким светом серую громаду Грауштейна. Ему и прежде доводилось по нескольку дней не выбираться из брони, но в этот раз он, кажется, побил все прежние рекорды. Должно быть, он уже на пороге церебрастении, если еще не шагнул за него.

В отличие от машинного разума, слабый человеческий мозг не создан для постоянных нагрузок, его нервные центры со временем неизбежно начинают сбоить, теряя крупицы обрабатываемой информации, а вместе с ними и четкость мысли. Если не дать ему отдыха, он в конце концов сожжет сам себя.

За прошедшие дни Гримберт несколько раз клал пальцы на гроздь нейро-штифтов, торчащих из головы, но всякий раз малодушно убирал руку. Он не мог себя заставить отключиться от «Судьи». Тут, в Грауштейне, где даже каменная кладка казалась проникнута зловонием приора Герарда, выделенная ему одиночная келья выглядела ловушкой, застывшей с распахнутыми челюстями. Ему казалось, что в тот же миг, как он обесточит доспех, внутрь хлынут фигуры в монашеских рясах, вооруженные вибро-пилами, горелками и ломами. Визг стали, грохот отбойных молотков – и вот уже из треснувшей стальной скорлупы грубые руки вытаскивают скорчившееся от ужаса человекоподобное существо, жалкое, бледное и покрытое слизью, точно новорожденный плод. Он даже представлял ликующие крики и смех – так явственно, будто уже слышал их.

Галлюцинации, господин маркграф, вот что это. Они неизбежно придут вслед за бессонницей и нарушениями памяти, если вы не вытащите эти железные хвосты из своего мозга. А за галлюцинациями и…

- Будь я немного лучше воспитан, заметил бы, что вы нашли неплохой вид, сир Гризео. Но будем справедливы, приятель, с этого острова во все стороны открывается одинаково паршивый вид.

Гримберт усмехнулся. Не галлюцинация. Пока еще нет. Галлюцинации бывают пугающими или зловещими, но никогда - фамильярными. Это не в их природе.

- Не думал, что вороны – ранние пташки.

Шварцрабэ остановился в нескольких футах от «Серого Судьи», вглядываясь в вяло ворочающуюся толщу океанских вод. За прошедшее время он немного осунулся, даже нос, как будто бы, обострился – зримое подтверждение того, что Грауштейн высасывает силы из своих пленников.

- Не могу спать из-за проклятых колоколов, - пожаловался он, - Ей-Богу, еще два дня в этом каменном мешке - и я пересчитаю все колокольни главным калибром!

- Может, снотворное?

Шварцрабэ досадливо потер свой бледный висок.

- Моя нервная система истощена самой разнообразной химией, чтобы уснуть, мне понадобится лошадиная доза пентобарбитала.

- Я слышал, лучшее снотворное – это добрые вести. Кажется, у меня как раз есть порция.

Шварцрабэ немного оживился, темные глаза сверкнули.

- Ого! Это то, чего я жду уже три дня. Ну же, не томите, сир Гризео, интриган вы этакий, выкладывайте!

- Четверть часа назад приор Герард сделал сообщение в коротковолновом диапазоне на общей волне. Кажется, монахи закончили резать то, что осталось от Франца.

Шварцрабэ вновь напустил на себя скучающий вид.

- И, конечно, ничего не обнаружили.

- Кровь почти полностью чиста, - подтвердил Гримберт, - если не считать небольших доз оксикодона и ацеторфина. Кажется, наш мальчик был не столь чист, как полагается в его юном возрасте. Пониженное количество эритроцитов, следы талассемии и геморрагического васкулита. Плюс оспа и сифилис. Обычный букет, как для раубриттера.

- Какая-то из этих болезней заставляет человека превращаться в безумное чудовище?

- Вы и без меня знаете ответ.

Шварцрабэ поднял с земли небольшой камешек и щелчком отправил его в воду. Сарматский океан принял это подношение молча, почти без всплеска, как веками принимал все прочие, одушевленные или мертвые.

- А что на счет нервной системы?

- Повреждения головного мозга, но незначительные. Точечные инсульты и разрывы мозговых оболочек. Но это скорее следствие его приступа, а не самой болезни.

- Что бы ни привело его к смерти, это было не монастырское пиво, - рассудительно заметил Шварцрабэ, - Видимо, какая-то запущенная малоизвестная генетическая болезнь, дождавшаяся своего часа. Что-то сродни мине, которая может лежать в земле годами, но стоит на нее наступить… Что ж, участь Франца, конечно, страшна, однако пожелаем его душе, где бы она ни обреталась, спокойствия и умиротворения. Ну а теперь прочь горести и тревоги! Почтив мертвых, должно озаботиться живыми! Теперь приор Герард соблаговолит нас выпустить?

- Полагаю, теперь у него нет иного выхода. Однако я пока не вижу, чтоб паром пришел в движение.

Шварцрабэ потеребил острый подбородок, что-то обдумывая. Несмотря на то, что он все еще глядел в толщу Сарматского океана, Гримберт был уверен, что заботят его сейчас не обрывки бурых водорослей и не устлавшие дно осколки раковин, похожие на расколотые много веков назад кости.

- Этот приор Герард – просто кремень. Железный старик! Но знаете, сир Гризео, мне кажется, он не так прост, как хочет казаться.

- Что вы имеете в виду?

- Судьба весьма странно одарила меня при рождении. Я скверно разбираюсь в искусствах, ужасно пою и, без сомнения, ничего не смыслю в рыцарском поединке. Но если я в чем-то и разбираюсь, так это в людях.

- Вот как? – не удержался Гримберт, - Я полагал, ваша сильная сторона – карты.

К его удивлению Шварцрабэ не встретил эту шутку улыбкой. Напротив, его взгляд немного посерел, будто отражая цвет тяжелой океанской глади.

- Совершенно верно, - серьезно подтвердил он, - И сейчас внутренний голос настойчиво твердит мне, что приор Герард, по рассеянности или с умыслом, держит пару неучтенных карт в рукаве своей сутаны.

Это замечание не заставило Гримберта растеряться, внутренне он был готов к чему-то подобному.

- Что это значит?

- Это как с колокольным звоном. Люди обычно склонны задумываться о том, что слышат. Это вполне естественно, согласитесь, так уж мы устроены. Однако так уж сложилось, что последние три дня я размышляю больше не о том, что слышу, а о том, чего не слышу.

- Простите, из-за бессонницы я скверно соображаю. Что вы имеете в виду?

- Радиостанция, - Шварцрабэ поднял вверх указательный палец, острый, как мусульманский минарет, - В Грауштейне, как вам, наверно, известно, установлена весьма мощная радиостанция. В дни величия Ордена Святого Лазаря она транслировала на многие десятки километров псалмы и проповеди, она же возвестила жителям окрестных городов о сошествии чуда Господня на пятку в стеклянном ящике. Но последние четыре дня она молчит, будто кто-то наложил на нее обет молчания. Я имею в виду средний и длинный диапазоны частот, те самые, которые используются для связи на большие расстояния. Что вы об этом скажете?

Ничего, мрачно подумал Гримберт. Мне паршиво, как может быть паршиво человеку, проведшему пять или шесть дней в стальной скорлупе, связанному с ней торчащими из мозга кабелями. Меня тошнит от этого монастыря, от запаха разложения, царящего в нем, и от приора Герарда. И я слишком устал, чтобы разгадывать твои проклятые загадки, ворона ты этакая.

- Вы находите это странным?

Шварцрабэ кивнул.

- В данной ситуации – пожалуй. Разве не долг приора Герарда сообщить о разыгравшейся трагедии в капитул Ордена? Но «Беспечный Бес» за все три дня со смерти Франца не отметил ни одной передачи в длинноволновом диапазоне. Грауштейн молчит, старина.

«Серому Судье» потребовалось полминуты, чтобы подтвердить сказанное Шварцрабэ. Радиостанция монастыря регулярно фонтанировала всплесками в коротковолновом диапазоне, возвещая о начале молитвы или службы, делая множество объявлений по внутренней связи, но тем и ограничивалось.

- Вы сами сказали, сир Хуго, приор Герард не так прост, как кажется, - осторожно произнес Гримберт, - Его молчание меня не удивляет. Вы ведь знаете, в каком запустении пребывал Грауштейн до снисхождения чуда?

Шварцрабэ нетерпеливо кивнул.

- Мне не нужен баллистический анализатор, чтоб уловить направление вашей мысли, старина. Франц Бюхер своей неудачной смертью угодил господину прелату аккурат на больную мозоль. И теперь тот отчаянно пытается разобраться в произошедшем, прежде чем ставить в известность Святой Престол. Рачьи войны, а?

Шварцрабэ произнес это спокойным тоном, склонив на бок голову и сделавшись как никогда похожим на угловатую черную ворону со своего герба. Гримберт ощутил укол досады. Выберись он из своей стальной скорлупы, сошел бы разве что за новорожденного голубя со своими атрофированными мышцами и бледной от недостатка солнечного света кожей.

- Аплодирую вашей проницательности, сир Химмельрейх.

- Здесь не требуется проницательность, лишь общее представление о том, как устроен изнутри Святой Престол, дружище. Может, со стороны он и выглядит нерушимой крепостью веры, да только мы с вами знаем его внутренние законы.

- Папские прелаты и нунции травят друг друга самыми коварными нейро-токсинами, кардиналы, как и много лет назад, предпочитают отравленные стилеты, ну а епископы рады помутузить друг дружку жезлами по лысине.

Шварцрабэ рассмеялся.

- В точку. Формально подчиненные Папе, Ордена часто служат фигурами в игре, где начинающему не уразуметь и половины свода правил. Подобно живым организмам в бесконечном цикле жизни они появляются из ниоткуда и пожирают друг друга или, напротив, атрофируются, чтоб уйти в небытие, дав дорогу прочим. Учитывая, что за каждым орденом маячат кардинальские и епископские тени, игра делается особо пикантной.

А ты неглуп, подумал Гримберт. Вспомнить бы еще, где я слышал твое имя… В Аквитании? В Корбейле? В Венессене? За последние два года мы с Берхардом исходили до черта земель. Империя франков полнится коронами, точно насекомыми на пшеничном колосе, иногда утром мы просыпались в одном графстве, а к обеду уже миновали четвертое. Но где мне встречалось это имя прежде? В списках победителей рыцарских турниров? В герцогских реестрах? В трактирах? Где ты встречался мне прежде, Хуго фон Химмельсрейх? Чертова церебрастения уже лишила меня памяти, но это имя зудит где-то в подкорке, точно заноза…

- Предполагаете интригу? – спросил он кратко.

- Скажем так – не стал бы ее исключать. Кто-то мог воспользоваться удачным моментом, чтоб подкинуть свинью поклонникам Святого Лазаря. Например, нарочно направить в паломничество к святым мощам психически нестабильного юношу, больного опасной болезнью, рассчитывая на то, что обилие новых впечатлений и религиозный экстаз станут триггером для последующего безумства. Фокус вполне в духе иезуитов, госпитальеров или…

Шварцрабэ принялся перечислять Ордена, загибая пальцы, но Гримберт его уже не слышал, потому что в кабине «Судьи» тревожно запищала радиостанция. Короткий диапазон, машинально определил Гримберт. Сигнал не был зашифрован и передавался на открытом канале, поэтому «Серому Судье» не составляло труда его принять и воспроизвести.

Без «Беспечного Беса» Шварцрабэ никак не смог бы услышать эту передачу, однако одновременно с началом ее трансляции внезапно замолчал, сделавшись сосредоточенным.

- Колокола вдруг перестали бить, - сообщил он, нахмурившись, - Мне приятно, что эта какофония прекратилась, но в то же время отчего-то тревожно. За все три дня я ни разу не слышал, чтобы утренняя служба хоть раз прерывалась. Может…

- Свежие новости, - отрывисто произнес Гримберт.

Шварцрабэ подобрался, вновь сделавшись похожим на ворону, только в этот раз хищно замершую.

- Мне не нравится ваш голос, приятель. Только не говорите, что нам придется задержаться в Грауштейне еще хотя бы на день, эта новость убьет меня.

Гримберт пожалел, что не может усмехнуться ему в лицо, скрытый броней «Судьи».

- Можно посмотреть на это и со светлой стороны. Возможно, вас убьет нечто другое.

***

Ему не требовалась помощь рации, чтобы определить нужное направление. Все людские течения Грауштейна двигались в одну сторону, точно тромбоциты, неумолимым током крови стягивающиеся к ране. И хоть рана эта не была обрамлена привычным багрянцем, Гримберт сразу понял, где ее следует искать. Южная оконечность, возле монастырского скриптория.

Шварцрабэ не отставал от него. Крошечный по сравнению с тяжело ухающим «Серым Судьяом», он не был отягощен лишним мясом на костях и даже в толпе передвигался стремительно, точно плывущая в потоке острая щепка.

Дальше скриптория дорогу людскому потоку преградила дамба, состоящая из бронированной стали. Сразу пятеро рыцарей Ордена стояли шеренгой, выстроившись плечом к плечу. Их орудия были подняты вверх, но Гримберт готов был поклясться, что снаряды досланы в патронники, а оружейные системы активированы. Где-то за их головами виднелись знакомые сигнатуры «Варахиила» и «Ржавого Жнеца».

Ближайший рыцарь Ордена хотел было преградить ему дорогу, двинувшись встречным курсом на пересечение, но замер на месте и вернулся в строй. Едва ли его впечатлила огневая мощь «Серого Судьи», он сам был куда более современной и внушительной машиной. Возможно, получил по радио приказ не мешать ему. Гримберт не собирался задерживаться, чтобы выяснять это.

Теперь его путеводными звездами были «Вараихил» и «Ржавый Жнец». Неподвижно замершие сигнатуры светились возле приземистых корпусов, в которых Гримберт, сверившись со схемой Грауштейна, признал мастерские. Тут работали обсерванты Ордена Святого Лазаря – монашествующие обитатели монастыря, которые пока не были одарены благосклонностью лепры. Но сейчас Гримберт не слышал сделавшегося давно привычным скрипа ткацких станков.

- Какого дьявола здесь случилось?

Владетель Грауштейна не был облачен в бронированную сталь, в отличие от рыцарей, которые его обступали, но это не заставляло его казаться беззащитным. Напротив, его взгляд содержал в себя столько сдерживаемой потенциальной энергии, что Гримберту померещился протяжный скрип торсионов «Судьи» - многотонная туша словно врезалась в прозрачный барьер, резко сбавив ход.

- Явились на запах крови, сир Гризео, или как вам там угодно именоваться? Черт подери, не удивительно, что вас, раубриттеров, считают стервятниками…

Взгляд гноящихся глаз, обрамленных складками некрозной кожи, был исполнен ярости, но за этой яростью было еще что-то. Страх, вдруг понял Гримберт. Приор Грауштейна боялся. Этот страх опьянял сильнее, чем самый сильнодействующий наркотический коктейль, отчего «Серый Судья» бесстрастно отметил возросший ритм колебаний сердечной мышцы. Лишенный разума и чувств, бесприкословный механический солдат, он не знал, что это такое – видеть страх в глазах своего врага.

- Вы сами заперли стервятников в клетке, господин прелат. Стоит ли удивляться этому?

Обычно словоохотливый Шварцрабэ по какой-то причине не спешил принять участие в беседе двух рыцарей, напротив, сделался зловеще сосредоточен.

- Хламидиоз Святого Фомы… - пробормотал он, глядя на что-то, что находилось за пределами зоны видимости «Судьи», - Какой изувер сотворил с ним это?

Гримберт сделал короткий шаг в сторону, чтоб увеличить обзор. На пороге мастерской лежало что-то, сперва показавшееся ему бесформенным подобием утыканной иголками швейной подушечки. Медлительные сенсоры «Судьи» зажужжали, меняя фокусное расстояние. И только тогда он увидел.

Это было человеком. Без сомнения, когда-то оно было сотворено по образу и подобию Господа - это он понял по обрывкам темной мешковины, напоминающей монашескую рясу - но сейчас от этого сходства почти ничего не осталось. Тело раздулось, ощетинившись во все стороны невообразимым количеством разнообразных шипов, в которых Гримберт с содроганием узнал вполне обыкновенные предметы, частично позаимствованные из мастерской. Большие и малые иглы, ножницы, веретена от ткацких станков, стило, кухонные ножи, куски заостренной стали, осколки стекла… Несчастный был истыкан настолько, что на его теле, превратившемся в хлюпающую медузоподобную тушу, не осталось ни одного свободного дюйма. Под конец в дело пошли даже острые металлические обрезки и деревянные щепки.

- Уму непостижимо… - пробормотал Гримберт, - Сколько ненависти надо испытывать, чтобы истерзать подобным образом человеческое существо.

- Ненависти ли? – пробормотал «Ржавый Жнец» дребезжащим голосом старого Томаша, - Говорят, пока он был жив, хохотал как безумный. Видите, даже щеки лопнули?..

На истерзанном и свисающем клочьями лице мертвеца Гримберт в самом деле увидел неестественно широкую улыбку, похожую на распахнутый алый капкан. Повыше нее зияли два черных провала, которые когда-то были глазницами. Прежде чем в них вонзили обломки прялки, разворотив до неузнаваемости. Гримберт малодушно приказал «Судье» приглушить этот участок изображения.

- Так он…

- Да. Как Франц. Внутри еще семь мертвецов. Все разорваны так, будто по ним били шрапнелью в упор.

- Курва мачь… - пробормотал по-лехитски Ягеллон, чей «Варахиил» стоял неподалеку, - Цо за кхори дрань мущиш быць абы зробыць то самэму… Простите. Мне сложно представить, что человек может учинить со своим телом нечто подобное. Убив всех в мастерской, он кажется вознамерился узнать, сколько боли может выдержать человеческое тело, утыкав себя всем, что попалось ему под руку.

- О дьявол.

В мрачном оскале «Жнеца», покрытом коростой из грязи и ржавчины Гримберту померещилась презрительная усмешка Томаша.

- Если вам неприятно смотреть на это, сир Гризео, я бы не рекомендовал вам заходить в кузницу.

- Что там? – спросил Гримберт с нехорошим предчувствием.

- То, что заставит вас строго поститься следующие три дня. Размозженные молотами останки еще троих. Кузнец и его подмастерья.

- Хотите сказать, этот безумец перед тем, как устроить бойню в мастерской, побывал в кузне?

- Нет, - в этот раз он действительно расслышал хриплый смешок Томаша, - Тот, второй, который порезвился в кузне, избрал для себя другую кончину. Он забрался в гидравлический пресс и включил его. Можете на него полюбоваться, теперь он занимает меньше места в пространстве, чем пятка Святого Лазаря…

- Замолчите! – приор Герард тяжело повернулся к рыцарям, - На Грауштейн обрушилось горе. И я не позволю проклятым раубриттерам зубоскалить на этот счет! Мы потеряли еще двух братьев, не считая обсервантов. Еще двенадцать душ отправились в райский чертог.

- Десять, - поправил его Ягеллон, сохранявший противоестественное спокойствие, - Души самоубийц не могут достичь небес, так что фактически…

Металлические скрепы на лице приора Герарда задрожали. На скуле беззвучно лопнула мясистая розовая кожа, обнажая рыхлые белые волокна под ней, похожие на варенное рыбье мясо.

- Мой приказ, - его негромкий голос жутковато контрастировал с яростным выражением на обезображенном лице и лишь его гул выдавал огромное внутреннее напряжение, - С этого момента монастырь Субботы Лазаревой находится на осадном положении. Всем братьям-рыцарям немедленно облачиться в боевые доспехи и не снимать их под страхом серьезного наказания. Установить круглосуточные патрули и караулы так, чтоб защитить все живые души на территории Грауштейна.

Один из монахов, стоявших за его спиной, почтительно коснулся раздутым багровым пальцем плеча приора.

- Господин прелат… В Грауштейне две тысячи четыреста душ.

- И будет еще больше, когда мы вновь распахнем ворота!

- Они разделены по двадцати дормиториям, где весьма… тесно. Мы не сможем обеспечить охрану всем паломникам.

Приор Герард размышлял несколько секунд, гнилостные волдыри на его лице раздувались и опадали в такт дыханию.

- Вы правы, брат… Что ж, если пастуху надо защитить своих агнцев от волка, ему придется собрать их в стадо. Главный собор Грауштейна достаточно велик, чтоб вместить две тысячи людей. Прикажите паломникам собраться там и обеспечьте защитный периметр. Все боеспособные рыцари Ордена будут стоять на страже собора!

Шварцрабэ тихо присвистнул:

- Вот это да… Ставки все выше, господа, и масть подошла интересная. Жаль, что нас до сих пор не известили, в какую игру мы играем.

Гримберт ощутил в ушах тяжелый гул крови.

- Не будьте идиотом, приор.

- Что? – Герард уставился на него так, будто динамики «Серого Судьи» провозгласили хвалу пророку Мухаммеду, - Что вы сказали, сир Гризео?

Гримберт приказал «Серому Судье» взять контроль над дыханием. Не подавать кислорода больше необходимого – сейчас ему нужна ясная голова.

- Вы делаете ошибку, - произнес он, надеясь, что полностью контролирует свои голосовые связки, - Запирая всех агнцев в одном месте, вы прямо-таки приглашаете волка принять участие в пиршестве.

Приор Герард смерил его взглядом. И хоть «Серый Судья» едва ли не вдвое превышал его ростом, Гримберт вдруг ощутил, до чего тонка его лобовая броня и уязвимы узлы. Словно перед ним возвышался не тяжело больной человек, покрытый изъязвленной плотью, а бронированная громада «Вопящего Ангела» с изготовленным к бою орудиями.

- Еще не родился тот волк, который сможет совладать с тремя дюжинами рыцарей Ордена Святого Лазаря, - твердо произнес Герард, - Или у вас есть свои соображения на этот счет?

- Тот, кто рыщет сейчас по Грауштейну, куда опаснее волка. Кто-то выпустил его здесь. И пока ворота заперты, он останется с нами. Пока ошибка не стала роковой, отмените свое решение. Откройте ворота. Пошлите запрос о помощи в капитул.

- Вы осмеливаетесь оспаривать мое право отдавать приказы на монастырской земле?

- Осмеливаюсь утверждать, что избранная вами тактика приведет к еще более страшным последствиям, господин прелат. А значит, это не конец. Это начало.

От гримасы приора Герарда из его вздувшейся челюсти медленно вышло две перепачканные белесым гноем заклепки.

- Послушайте меня, сир Гризео. Как глава приората Ордена я должен быть примером для братьев, являя собой христианскую терпимость и смирение. Но мне все чаще кажется, что я излишне злоупотребляю этой обязанностью. Еще слово – и я прикажу братьям-рыцарям раскроить ту ржавую лохань, которую вы именуете доспехом, чтоб посмотреть в ваше истинное лицо.

Гримберт ощутил противнейший зуд в костях. И хоть он знал, что это чисто психосоматическая реакция, ему казалось, будто тело подобным образом реагирует на прицельные маркеры лазаритов, сдавившие его в непроницаемое кольцо.

Молчи, приказал он себе. Берхард был прав, недостаток хладнокровия погубит тебя. И очень повезет, если не сию минуту.

Приор Герард все еще не спускал с «Серого Судьи» своего внимательного взгляда. Из-за отсутствия век и бугристой кожи лица казалось, будто этот взгляд принадлежит молчаливому аллигатору, изучающего свою добычу перед смертоносным броском.

- Однако я благодарен сиру Гризео за то, что он напомнил мне о господах раубриттерах, которые пользуются гостеприимством Грауштейна наряду с прочими паломниками. Данной мне на монастырской земле властью приказываю всем господам раубриттерам разоружиться. Сдать весь боекомплект в арсеналы монастыря и опечатать патронники. Утаивший хотя бы один снаряд будет считаться злонамеренным врагом Грауштейна со всеми истекающими последствиями. Тела убрать. Всё.

В сопровождении своей гнилой свиты приор Герард двинулся прочь, не глядя более ни на мертвеца, ни на «Серого Судью». Поступь его была тяжела и неуклюжа, Гримберт невольно задумался о том, было ли ее причиной разрушение соединительной ткани в суставах.

Разворот, приказал он «Серому Судье». Произвольный маршрут в случайном направлении на предельно низкой скорости.

Сейчас ему требовалась не точка назначения, а время. Время, чтобы оживить утомленные бессонницей и постоянным нейро-контактом мозговые клетки. Заставить их работать в нормальном режиме.

«Серый Судья» послушно развернулся вокруг своей оси, но успел сделать лишь один шаг, после чего замер без движения. Гримберт выругался. Но это не было ошибкой автоматики, как он сперва подумал. На пути у «Судьи», спокойно разглядывая его, стояла человеческая фигура.

- Так, приятель... А вот теперь, мне кажется, пришла пора нам с вами кое-что обсудить.

***

Подходящее место нашлось на окраине Грауштейна, за монастырскими складами. Размещенные вдали от жилых строений, часовен и дормиториев, оплывшие и потрескавшиеся, они напоминали больших серых чудовищ, обленившихся от старости. Братья-лазариты мелькали здесь лишь изредка, видимо поэтому Шварцрабэ и выбрал это место.

- Здесь, - решил он, - Здесь тише всего.

С самым непринужденным видом он выбил пыль из своих кюлотов и уселся на каменные ступени.

- Сир Гризео? Я знаю, вы не славитесь многословием и нахожу вашу молчаливость образцовой рыцарской добродетелью, однако в данный момент вынужден просить вас не сдерживать свой язык.

- Почему вы думаете, будто мне есть, что сказать? – мрачно поинтересовался Гримберт.

Шварцрабэ вновь внимательно взглянул на него. И хоть глаза у него остались прежними смешливыми глазами сира фон Химмельрейха, за этой смешливостью вдруг обнаружилось нечто прохладное – как за разогретой солнцем крышкой колодца скрывается ледяная вода.

- Иногда я позволяю другим людям считать себя дураком. Обычно это происходит когда я хочу сбыть им пару никуда не годных карт или поднять ставки. Но в этот раз речь идет не о паре медяшек, а о чем-то большем. Мы все слышали ваш разговор с приором. Вы говорили с убежденностью человека, который знает, о чем говорит. И эта убежденность нам очень не понравилась. Разве не так, господа раубриттеры?

- Так, - кабина «Ржавого Жнеца» со скрежетом разомкнулась, выпуская хромающего Томаша, - Я заметил это еще три дня назад, да не подавал виду. Когда Франц… Когда бедняга Франц только поднялся, сир Гризео сразу крикнул, чтоб все отошли от него, хотя никто толком еще не успел ничего сообразить. Он уже тогда знал, верно?

- Вы ошибаетесь, если думаете, будто я знаю, что происходит в Грауштейне, - сдержанно произнес Гримберт, - Лишь предположения, и в тех загадок больше, чем в манускриптах Альберта Великого…

Шварцрабэ кивнул.

- Выслушаем и предположения. Может, хоть они подскажут нам, что за чертовщина тут творится.

- Испытание.

- Что? – все повернулись в сторону стоявшего неподвижно «Варахиила».

- Испытание, - спокойно повторил Ягеллон своим невыразительным высоким голосом, - Вы еще не поняли? Господь явил нам чудо, как мы и хотели. То чудо, которое мы заслуживали.

- Что вы имеете в виду, сир?

Стерх из Брока ни на кого не смотрел. Покинув свой доспех, он замер в его тени, по его лицу блуждала слабая улыбка.

- Мы. Мы все явились в Грауштейн, алчно жаждая чуда. Вымогая его у Всевышнего, как жадный нищий вымогает монету у богача. Мы не стремились очиститься, чтобы заслужить его, мы просто требовали его, как нечто, что положено нам по праву. И мы рассердили Его. Он даровал свое чудо Грауштейну, страшное чудо, которое отделит истинно верующих от прочих.

- Ладаном запахло, аж тошно… - презрительно проворчал Томаш, махая перед лицом беспалой ладонью, - Ладно, мнение сира святоши мы выслушали. Есть у кого другие предположения?

- Демоны, - Гримберт ожидал, что Шварцрабэ улыбнется при этих словах, но тот не улыбнулся, - Ими завладели демоны.

- Не валяйте дурака! – рыкнул Томаш, - И без вас тошно! Как вспомню того парня, истыканного подобно дикобразу…

- Уверяю, я серьезен, как сборщик податей в последний день месяца. За последний час я успел ознакомиться с некоторыми версиями, они внезапно стали очень популярны. Вы слышали про Грессиля? Это демон, который выглядит как летающая ящерица с фиолетовыми крыльями как у летучей мыши, олицетворение кровожадности и злобы. Он наполняет помыслы своих жертв неутолимой яростью, заставляя терзать друг друга.

- Не видел я здесь ящериц с крыльями… - неуверенно пробормотал Томаш, -

Шварцрабэ развел руками.

- Если вам не нравится Грессиль, есть и иные варианты. Например, герцог Валефор, шестой владетель ада. Или губернатор Форас, что распоряжается двадцатью девятью легионами демонов…

Ягеллон осенил себя крестным знамением. Немного нервозно, как показалось Гримберту.

- Мы стоим на монастырской земле. Здесь демоны не имеют силы!

- Сир Гризео? – Шварцрабэ перевел взгляд на «Судью», - Кажется, пришло время вам взять слово. Помнится, вы сказали приору, тот, кто рыщет по Грауштейну, куда опаснее волка. И кто-то выпустил его. Я ничего не перепутал?

Гримберт мрачно усмехнулся.

- А у вас, оказывается, отличная память, сир Хуго.

- Незаменимое свойство за карточным столом, - без улыбки отозвался Шварцрабэ, - А теперь поведайте нам, о ком вы говорили. Кто рыщет в Грауштейне?

Последний вопрос он задал с вкрадчивой мягкостью инквизитора, но Гримберт ощутил в нем отголоски звенящей стали. Совсем не той ржавой стали, из которой состояла обшивка «Беспечного Беса». Скорее, того высоколегированного сплава, из которого делают бритвенно-острые стилеты для наемных убийц.

- Вы правы, сир Хуго. Это демон. Но не Грессиль, не Валефор и не Форас. Едва ли его имя встретится вам в «Малом ключе Соломона», Книге Товита или «Компендум Малефекарум». Его зовут Керржес. Кому-нибудь из вас приходилось встречать его? Может, вам, сир Хуго?

Шварцрабэ вздрогнул. Едва заметно, будто прикусил язык.

- Нет, черт возьми. Отродясь не бывал в Лангобардии.

Гримберт испытал слабое подобие интереса.

- Отчего вы решили, что он из Лангобардии?

- Это слово, которое вы произнесли… Керржес. Мне показалось, что оно из лангобардского наречия, с которым я мельком знаком, вот и подумал...

- Совершенно верно. С лангобардского языка это имя переводится как «кровавая пена на губах мертвеца». Керржес рожден не в аду, как прочие демоны, а там, в королевстве лангобардов.

- Отродясь там не бывал, - мотнул головой Томаш, - Слишком сыро для моих костей, я предпочитаю места поюжнее…

- И мне не приходилось, - Стерх из Брока высокомерно качнул головой, - Земля проклятых безбожников, где все пропитано ариманской ересью.

- Она не всегда была такой. Думаю, сир Ягеллон куда лучше меня мог бы объяснить суть противоречий между Лангобардией и Святым Престолом, но попытаюсь вкратце описать самое необходимое. Долгое время Папа снисходительно относился к арианству, полагая его отколовшимся осколком христианской веры, не заслуживающим сурового наказания. Но с каждым годом противоречия росли и ширились, появлялись трещины в догматах и литургиях, датах церковных праздников и предметах облачения… Это похоже на две сущности с разным генетическим кодом, заточенные в едином организме. Рано или поздно должен был произойти разрыв. И он произошел. Лангобардское королевство разорвало конкордат с Ватиканом, послав Его Святейшеству символический дар в виде изжаренного в масле Папского нунция. Святой Престол понял символизм этого послания.

- Зря вы прикидывались молчуном все это время, - заметил Шварцрабэ, - Вы недурно рассказываете истории.

Гримберт не обратил на него внимания. Сейчас его мысли занимало иное.

- Лангобардия оказалась отрезанным от франкской империи ломтем. Но так как ломоть был большой и богатый, неудивительно, что со временем он сделался точкой притяжения масс. Тех масс, которые по многим причинам пытались сторониться ока Святого Престола и когтей Инквизиции.

Ангельское лицо Ягеллона потемнело.

- Схизматиков, чернокнижников и дьяволопоклонников!

- Думаю, приор Герард целиком разделяет вашу точку зрения, - спокойно согласился Гримберт, - Но есть и другая. Которая говорит о том, что Лангобардия в скором времени стала центром великого множества самых разных культов, наук, верований, течений и сект. Оккультизм, генетика, эзотерика, микробиология, антропософия, теургия, герметизм, трансплантология, каббала…Все это образовало крайне причудливые и разнородные сплавы. Некоторые – безобидные, состоящие из философов и теологов, другие – весьма опасные.

- Ближе к сути! – одернул его Томаш, чей белесый выгоревший глаз нетерпеливо сверкал, - К какому из них относится ваш приятель Керржес?

- К опасным. К смертельно опасным.

- А вы неплохо разбираетесь в лангобардских порядках, - произнес Ягеллон.

И хоть он произнес это невыразительно, не вкладывая в слова особенного смысла, Гримберт ощутил неприятный ртутный холодок в гортани.

- Мне приходилось бывать на восточных рубежах империи. Как, кстати, и приору Герарду. Вы ведь знаете, что он был одним из штурмовавших Арборию? Ту битву еще назвали Похлебкой по-Арборийски.

Ягеллон и Томаш переглянулись, но никто из них не произнес ни слова. Молчал и Шварцрабэ, сосредоточенно разглядывавший носки своих сапог. Гримберт вдруг ощутил безмерную усталость - будто говорил не несколько минут, а добрый час. В горле запершило, как от глотка соленого раствора глюкозы из загубника.

- «Кержесс» - не демон. Это технология.

***

- Значит, «Керржес»… - Шварцрабэ поморщился, точно пробуя это колючее имя на вкус, - Что он такое?

- Самый кровожадный убийца из всех существующих. Нейро-агент. Своеобразный коктейль, обладающий инвазивным воздействием на человеческую нервную систему. У меня крайне смутные представления о его устройстве и принципе действия, но не думаю, что Святой Престол может похвастаться большим. Лангобарды удивительно ревностно относятся к своим технологиям.

- Так это что-то вроде боевого стимулятора?

- «Керржес» - это не боевой стимулятор. «Керржес» - это чистая демоническая ярость, превращающая человека в истекающую кровью машину для причинения боли. Не спрашивайте меня о том, как он устроен, я ничего не смогу вам сказать. Знаю лишь, что его активная часть каким-то образом внедряется в подкорку человеческого мозга, после чего учиняет там настоящую резню. От сложнейшей системы синапсов остается лишь примитивная в своем варварском устройстве схема. Сознание, память, личность – все это превращается в кровавые обрезки. То, что остается от человека, уже не способно рассуждать. И не пытается. В ответ на определенные раздражители «Керржес» заставляет уцелевшие нейроны мозга вырабатывать нечеловеческие дозы эндорфинов, от которых мозг в самом скором времени буквально закипает.

- Наслаждение, - Шварцрабэ обвел всех взглядом, исполненным отвращения, - Это то, что испытывал Франц, кромсая людей. Наслаждение.

- Вот почему он смеялся, даже когда его собственное тело рвалось на части. В обмен на боль, которую он испытывал, «Кержесс» даровал ему величайшее наслаждение. Я уже видел подобное в Лангобардии. Видел, как пехотинцы, заливаясь хохотом, бежали вперед, не обращая внимания на наполовину снесенную мечом голову. Как обрушивались на противника, не замечая, что идут по собственным выпущенным внутренностям.

Ягеллон вздрогнул.

- Дьявольское, воистину дьявольское изобретение. Только нечестивые еретики в силах создать нечто подобное!

Шварцрабэ издал короткий злой смешок.

- Скорее, лишь приспособили к собственным нуждам то, чем окормляет их всеблагая церковь. Не помните ли, как лет десять назад некто Бодолевос был осужден церковным судом в Нанте за распространяемую им ересь мессалианства? Милосердно не желая проливать его кровь, святоши отпустили его на все четыре стороны, одарив перед этим штукой под названием «Розенрот». Проще говоря, в его мозгу произвели небольшую операцию, перепаяв пару синапсов. С того дня его нервная система стала работать задом наперед. Оставаясь в покое, он испытывал нечеловеческие мучения, будто его рвут на части, и лишь причиняя себе боль, приходил в нормальное состояние. Говорят, он прожил еще года три или четыре, а когда его тело нашли, то не сразу смогли опознать, до того он себя изувечил. Когда он уже не мог держать нож, чтоб наносить себе все новые и новые раны, то до кости обгрыз мясо со всех мест, до которых только мог дотянуться зубами. Так что не грешите на лангобардов, сир Ягеллон, может они и не ангелы, но и не такие изуверы, как вам хочется видеть.

- Не такие изуверы? Они использовали биологическое оружие против членов Ордена! Это, по-вашему…

- Хватит! – Томаш исподлобья взглянул на обоих сразу, - Плевать мне на эти дрязги, вот что. Если эта штука… Этот «Керржес»… Словом, выходит, что кто-то использовал его в Грауштейне? В тысячах миль от Лангобардии? С какой бы это стати, хотел бы я знать!

- Орден Святого Лазаря три года назад участвовал в штурме Арбории, - заметил Гримберт, - Возможно, лангобарды решили, что время раздать долги.

Воцарилось молчание – тягучая тишина, похожая на ту густую жижу, что образовывается в бочке из-под вина, если туда попала зараза. Гримберту даже показалось на миг, что он ощущает едкий запах гниющего винограда.

Первым заговорил Шварцрабэ.

- Что ж… - пробормотал он, обводя всех взглядом, - Новости сира Гризео не сняли гнета с моей души, однако немного прояснили ситуацию. А я из тех, кто согласен биться даже с превосходящими силами врага, лишь бы радар работал без помех. Значит, диверсия лангобардов? Не стану отрицать, обстряпано умело, даже по-иезуитски расчетливо. Праздник снисхождения духа Господнего на Грауштейн неизбежно вызвало бы приток паломников и страждущих. Для тайного агента спрятать свою личину под рваниной нищего не представляет большой сложности, да и пронести склянку с «Керржесом» тоже…

- Не обязательно склянку, - перебил его Гримберт, - Я уже сказал, мы ни черта толком не знаем об этом ядовитом зелье, не знаем и того, как оно внедряется в мозг, прежде чем начать свою работу. «Керржес» может быть порошком или инъекционным раствором, микроскопическим возбудителем или газом… Может, это вовсе нечто вроде направленного излучателя!

Шварцрабэ отмахнулся от этих слов, как от докучливой мухи.

- Сейчас это неважно, старина. А важно то, что стараниями нашего лангобардского приятеля и приора Герарда мы все оказались в очень скверном положении. Мы заперты вместе с «Керржесом». И не имеем ни малейшего представления, когда он выйдет на охоту в следующий раз. А ведь, если подумать…

Гримберт знал, о чем задумался сир Хуго. Он ощущал болезненный звон этой мысли на единой общей радиоволне, несмотря на то, что радиостанция «Судьи» была выключена. Сейчас все они думали об одном и том же.

- Ерунда! – отрывисто произнес Томаш, - Уж мы-то в безопасности. Внутри доспехов никакому «Керржесу» до нас не добраться. Даже старая рухлядь вроде «Ржавого Жнеца» оборудована герметичной кабиной и системой фильтрации!

- Это верно, - согласился Гримберт, - Какова бы ни была природа «Керржеса», внутрь боевого доспеха ему не забраться.

Шварцрабэ резко поднялся на ноги.

- Одними нами нынешнее население Грауштейна не исчерпывается. Здесь тысячи людей, приятель! Все эти крестьяне из окрестных деревень, выжившие из ума кликуши, убогие, дети, калеки… Только вообразите, что тут может начаться, если «Керржес» начнет пировать по-настоящему! Да весь Грауштейн в мгновение ока превратится в кровавую яму! Люди начнут рвать друг друга в клочья, точно в безднах ада!

- Будем справедливы, - Ягеллон скорбно вздохнул, - Меня ужасает мысль о том, что может постигнуть этих людей, но мы не должны забывать, что это чернь. Сейчас нам стоит подумать в первую очередь о том, как обеспечить собственную безопасность, а потом…

Шварцрабэ взглянул в его сторону и недобро усмехнулся.

- Чернь. Значит, вы готовы наблюдать, как их скормят «Керржесу», сир Стерх?

Ягеллон стиснул зубы, отчего на его узком бледном подбородке выступили ясно видимые желваки, такие острые, будто под тонкой кожей располагались острые стальные выступы.

- Одна мысль об этом причиняет мне боль. Меня утешает лишь то, что смерть эта будет мученической. Их тела познают невероятные страдания, но их души устремятся вверх, отмывшись от земных грехов. В некотором смысле это значит, что чудо Грауштейна было не напрасным. Признаю, страшное чудо, однако…

- Замолчите, - Шварцрабэ и сам побледнел от злости, отчего его лицо на миг показалось Гримберту незнакомым, - Слышать не хочу! Говорите, как чертовы святоши! Души устремятся вверх… Мученичество… Вы что же, еще не поняли, что происходит? Скажите им, сир Гризео! Скажите же, чтоб вас!

- Приор Герард имел в прошлом дело с лангобардами и лично штурмовал Арборию. Без сомнения, он знает, что такое «Керржес», поскольку имел возможность с ним столкнуться. Может, проказа сожрала его тело, но не мозги. Он понял, с чем имеет дело, как только умер Франц. Именно поэтому он приказал закрыть ворота Грауштейна. Именно поэтому отказал мне сегодня. Он знает.

Томаш заворчал, беспокойно озираясь, его голова с трудом ворочалась на искривленной согнутой шее.

- Вот уж и наш молчун запел, как соловей… О чем это вы с сиром Хуго толкуете, а?

- Он знает! – нетерпеливо повторил за Гримберта Шварцрабэ, - И это говорит только об одном. Приор Герард заодно с еретиками.

- Курвица… - выдохнул одними губами Ягеллон, - Это уже чересчур даже по вашим меркам! Вы сознаете, какие последствия может иметь подобное обвинение?

- Я сознаю, какие последствия может иметь «Керржес», если его не остановить, - холодно отчеканил Шварцрабэ, - Грауштейн в скором времени может превратиться в котел, наполненный разделанным мясом! И, кажется, это вполне отвечает интересам господина прелата.

Томаш скрипнул флангами изувеченных рук, его уцелевший глаз загорелся холодной яростью. На миг Гримберту почудилось, что перед ним вместо калеки-старика стоит сам «Ржавый Жнец», нетерпеливо лязгая орудийными затворами – двадцать тонн раскаленной стали.

- Мерр-р-рзавец… Значит, решил ловить на живца? Дать ему бой! Может, нас четверо и машины у нас старье, но если воспользоваться преимуществом внезапности, мы можем надеяться на удачу. В Антиохии у нас бывало не лучше, но выбирались… Главное – внезапность. Я пойду в авангарде, вы будете прикрывать мне фланги и…

Шварцрабэ покачал головой.

- Никаких шансов. Если на что-то и уповать в случае открытого столкновения, так это на здешнюю радиостанцию. Если мы успеем взять ее под контроль, пока люди Герарда не придут в себя, можно наладить связь с большой землей и другими монастырями. Если капитул Ордена Святого Лазаря узнает, что приор Герард хладнокровно наблюдает, как его паствой пируют еретические технологии, он позавидует бедняге Францу. Быть может, его самого признают пособником еретиков и тогда не миновать инквизиторского суда.

Гримберт заставил «Серого Судьи» поднять вверх оба орудийных ствола и шевельнул пулеметами в спонсонах. Жест был не человеческий, но достаточно внушительный, чтобы вокруг него мгновенно установилась тишина.

- Хватит, - приказал он устало, - Вы ухватили суть, но не истину. Что нам меньше всего надо, так это столкновение с силами Герарда. Оглянитесь. Вокруг нас дюжины настороженных братьев-рыцарей. Они не дадут нам даже добраться до радиостанции. Не будем давать им повода превратить нас в горящие обломки.

Томаш недоверчиво уставился на него.

- Но если приор еретик…

- Он не еретик. Он пламенный воин Христа. Беда в том, что сейчас его планы почти полностью совпадают с планами еретиков.

- Он хочет перебить побольше собственной паствы? – саркастично осведомился Ягеллон.

- В Грауштейне свершилось чудо. И приор Герард лучше всех понимает, что это чудо может или уничтожить его или возвысить до невиданных высот. Вот почему он приказал разоружить нас – не хочет, чтобы мы вмешивались.

- Поясните, будьте добры.

- Если еретик найдет способ сбежать после всего совершенного, приор Герард погиб. Он лишился шести братьев-монахов и доброй дюжины прочих. Он допустил, чтобы чудо Грауштейна опорочили и залили человеческой кровью. И это в то время, когда Орден лазаритов и так переживает не самые лучшие времена. Такого капитул ему не простит. Хорошо, если отправит до конца дней отшельничать в скит, а не замурует в какой-нибудь каменой келье прямо здесь, под монастырем.

Шварцрабэ наморщил лоб.

- Но если он поймает еретика…

- Верно. Пока он держит на замке ворота Грауштейна, еретик вынужден оставаться здесь. И если приор Герард сможет схватить его за горло…

Томаш хрипло хохотнул.

- Индульгенция от всех грехов!

- Да. Живой шпион лангобардов сам по себе – редкая удача, на которую Орден в другой ситуации не мог бы и рассчитывать. Но «Керржес»… Завладев технологией «Керржеса», лазариты получат в свое руки оружие, которого нет даже у Папы. Это будет не просто доводом в их извечной Рачьей войне, это станет кирпичом в основании их нового возвышения. Приор Герард не просто будет прощен, он с лихвой получит все лавры, которые причитались ему за неудачный поход в лангобардские земли. Черт возьми, не удивлюсь, если он получит епископскую кафедру!

К его удивлению, этот короткий рассказ произвел впечатление. Даже холодно державшийся Ягелон сделал несколько коротких нервных шагов из стороны в сторону.

- Значит, он не отопрет ворот… - пробормотал Ягеллон, во взгляде которого впервые появилась растерянность, - До тех пор, пока не поймает еретика.

- Ну хоть наши-то шкуры в безопасности… - проворчал Томаш, - Хоть за то беспокоиться не придется. Черни-то, конечно, поляжет немало, но ей и так-то жить не сто лет. Не «Керржес», так оспа или наводнение…

- Наша опасность – не «Керржес», - произнес Гримберт, надеясь, что его голос лишен предательских модуляций, по которым можно было бы распознать чувства, - Наша опасность – сам приор. Как бы ни обернулось дело, победой или поражением, мы четверо будем ему костью в горле. Ненужными свидетелями, которые запечатлеют или его позор или его страшную, купленную страшной ценой, победу. Поверьте, совершенно не напрасно он приказал нам сдать боекомплект. Он уже сейчас знает, чем все обернется.

Томаш тяжело опустился на ступени. Еще недавно Гримберту казалось, будто в теле старого калеки заключен ядерный реактор, питающий его силы. Сейчас же он казался совершенной развалиной, которой стоит большого труда не рассыпаться трухой.

- Проклятый святоша… - пробормотал Томаш, - Проклятый монастырь, проклятая пятка… А я – проклятый безмозглый дурак. Вздумал под конец жизни к мощам святым припасть, чудо обрести, значит… Как будто бывают такие чудеса, которые могут душу старого раубриттера отмыть… Вот тебе и чудо. Получай, значит, что заслужил.

- Не будем отчаиваться прежде времени, - заметил Шварцрабэ с наигранной беспечностью, - Мы живы, а это уже кое-что да значит. Нас четверо, не так уж мало!

- Четыре старых машины против трех дюжин рыцарей Ордена и безумного приора, - Ягеллону потребовалось лишь несколько секунд, чтобы подвести мысленную черту под этим несложным уравнением, - Долгий же будет бой… Что же нам делать?

- Запастись снарядами, - зло бросил Томаш, - Вы как знаете, а я спрячу пару десятков, прежде чем позволю опечатать патронники и советую вам поступить так же. Старая печенка подсказывает мне, что в этом чертовом монастыре снаряды скоро могут стать самым дорогим товаром…

Шварцрабэ слабо улыбнулся.

- Ввязаться в бой – штука не хитрая. Мне кажется, за серой броней сира Гризео скрывается весьма светлая голова. Быть может, в ней возникнет спасительный план?

Гримберт вздохнул и несколько секунд молчал, мысленно готовя ответ, хоть в этом и не было никакой необходимости – ответ давно был готов. И он даже ощутил подобие удовлетворения, поскольку этот ответ, в отличие от много сказанного прежде, был целиком и полностью правдив.

- Нет, - сказал он, - Никакого плана у меня нет.

Часть 3

- Мессир?

Гримберту удалось сдержать удивленный возглас, но не рык раздражения, который последовал вслед за ним.

- Черт побери, Берхард! В следующий раз, когда ты захочешь попытаться подобраться ко мне незамеченным, мои орудия могут не оказаться на предохранителе. Помни об этом.

- Когда в последний раз ты отключался от этого железного чурбана?

- Дней пять назад.

- Я так и думал. Внутри, должно быть, уже смердит как в солдатском нужнике. Заработаешь пролежни – спасайся как знаешь.

- Уж извини, но не с твоими манерами исполнять роль заботливой кормилицы, - пробормотал Гримберт, немного уязвленный.

- У тебя слабеет реакция. И зрение. Я бы мог подобраться к тебе даже верхом на пьяной корове. Лучше бы тебе отключиться от доспеха, пока мозги в черепе не закипели. Ты ведь знаешь, что до этого дойдет, верно?

- Долго ты здесь был?

- Ты имеешь в виду, достаточно ли долго, чтоб услышать все необходимое? Да, мессир.

Берхард расположился в тени. Неподвижный, сосредоточенный, с невыразительным морщинистым лицом, он словно сам состоял из того же серого камня, из которого был сложен Грауштейн. Только еще более прочного.

- Вот как? И что думаешь на этот счет?

- Ты опять совершаешь свою извечную ошибку, Паук. Опять пытаешься стать хитрее всех, забыв, что именно в этом заключена самая большая опасность для хитреца. Чего ты пытался добиться? Настроить их против приора? Свершить месть чужими руками?

- Мне будет приятнее жить на этом свете, зная, что не только я желаю его смерти.

- Ты не сказал им.

- Не сказал чего?

Взгляд Берхарда не сделался мягче. Внимательный и настороженный, он бурил доспех «Судьи» в районе лобовой брони.

- Того, о чем догадался еще давно. Один из них и есть еретик, верно?

Гримберт усмехнулся. Дьявольская проницательность бывшего барона подчас заставляла его ощущать себя неуютно. Долгое отшельничество в Альбах научило этого человека наблюдать и, что еще важнее, тщательно сопоставлять результаты своих наблюдений. Иные живыми из Альб не возвращались.

- Иногда мне кажется, что вместо своего потрепанного шаперона ты достоин носить другой головной убор. Например, кардинальскую биретту, а то и папскую тиару…

Может, лесть и была мощнейшим оружием, как уверял Шварцрабэ, но против бывшего барона Кеплера она оказалась бессильна.

- Это очевидно, - сухо заметил тот, - Достаточно лишь иметь на плечах голову, а не ночной горшок. Глупо считать, что убийца пробрался в Грауштейн, напялив на себя лохмотья паломника. Да, это недурная маскировка, особенно учитывая, сколько сотен этих изъеденных вшами дураков обретается здесь в последнее время, но вздумай убийца сделать подобное, он сам загнал бы себя в крайне неудобное положение.

- Что ты имеешь в виду?

- Последние три ночи я сплю вместе с прочим сбродом в монастырских дормиториях, так что знаю, о чем говорю. Поверь, у нас в Салуццо даже скот расположен в куда более комфортных условиях. Не говоря уже о том, что в Грауштейне паломники отнюдь не чувствуют себя как дома. Им отведено лишь несколько построек, между которыми они могут передвигаться, да и там сложно укрыться от внимательного взгляда братьев-рыцарей и здешних соглядатаев. Ты всерьез полагаешь, что в подобных условиях можно без опаски выбирать себе цель и использовать «Керржес»? Тут даже отлить нельзя так, чтоб не попасться никому на глаза!

- Я пришел к этому же выводу, - сдержанно согласился Гримберт, - Убийца не пойдет на такой риск, ведь речь идет не только о его жизни, но и о технологии, которая ни в коем случае не должна попасть в руки святош. Нет, он поступил куда хитрее. Явился в Грауштейн под личиной рыцаря-раубриттера. Это дает ему весомые преимущества. Можно заявиться на поклонение чудодейственной пятке, не вызывая вопросов. Можно иметь свободу маневра и передвижения. Можно смонтировать в доспехе всю необходимую аппаратуру – если для «Керржеса», конечно, нужна аппаратура… Единственное, в чем ты ошибся, мой старый друг, это в мотиве. Один из этих трех действительно убийца. Но это еще не делает его еретиком.

- Что? – глаза Берхарда сверкнули на грязном морщинистом лице.

Это невыразительное лицо могло принадлежать самым разным людям, в чем Гримберт имел возможность убедиться. Опытному охотнику, саркастичному философу, безжалостному наемнику, безобидному старику или хладнокровному палачу. Но лицом труса оно никогда не было.

Гримберт помолчал, вслушиваясь в мягкий гул силовой установки «Судьи». Этот звук обычно успокаивал его, но не сейчас. Сейчас он казался ему тревожным, будто большая стальная машина тоже нервничала.

- Только в дешевых спектаклях вензель на окровавленном кинжале выдает убийцу, словно указующий перст. Лангобарды могут выглядеть упрямыми и коварными варварами, но они не дураки. Даже если бы им вздумалось мстить за события трехлетней давности, они выбрали бы более значимую мишень, чем крошечный монастырь Ордена лазаритов в северном захолустье. Скорее, их гнев пал бы на Лаубера или самого сенешаля… Кроме того, подобная атака, обернувшаяся бойней среди христианских рыцарей, да еще с использованием еретических технологий, заставила бы Святой Престол, и так не до конца забывший прошлые обиды, ссать раскаленным елеем. Хороший зачин для того, чтоб объявить следующий Крестовый поход – но уже на восток, закончить то, что не закончили мы…

- Ты много болтаешь, - холодно заметил Берхард, - Опять упиваешься собственной хитростью вместо того, чтобы делать логические выводы.

- Мой вывод прост. Убийца – один из этих трех. Но он не связан с лангобардами. Скорее всего, ему удалось каким-то образом заполучить одну из их технологий. И у него была причина, чтобы пустить ее в ход. Здесь, в Грауштейне.

- Ни один из них даже не был в Лангобардии.

- С их слов, - возразил Гримберт, - Проверить это мы не в силах. Но, по большому счету, это и не играет значительной роли. Куда важнее то, что заставило мнимого убийцу пустить «Керржес» в ход. Если мы догадаемся о его истинных мотивах, то узнаем и уязвимые места. Беда лишь в том, что каждый из троих имел на то свою причину. С кого начнем?

- С Красавчика Томаша.

Гримберт одобрительно кивнул.

- И я в первую очередь о нем подумал. Этот человек щедро платил своим мясом и своей кровью за все авантюры Святого Престола. Побывал в двух десятках Крестовых походов, но не получил ни богатства, ни славы, одни лишь старые раны и не менее скверные воспоминания. Ему есть, какие претензии выставлять Ордену. Он явился в Грауштейн не для того, чтоб чудо очистило его почерневшую от пролитой крови душу, да и не верит он в чудеса. Он явился, чтобы отплатить святощам той же монетой, которой они расплачивались с ним все эти годы. Устроить страшную бойню сродни той, в которой он участвовал в Антиохии, но теперь уже без всяких сарацин и еретиков. Заставить святош схватиться друг с другом и рвать зубами. Устроить свое небольшое, но очень кровавое чудо. Не в честь Господа – в честь своей погубленной души.

Берхард коротко кивнул, принимая ответ.

- Годится. А что с Ягеллоном?

- С благородным Анжеем Ягеллоном? Тут мне пришлось поломать голову, но ответ обнаружился даже ближе, чем я рассчитывал.

- Уж его-то ты не подозреваешь в ненависти к Святому Престолу?

- Нет, что ты. Наш сир Ягеллон – праведник в его представлении, добрый христианин и благородный рыцарь. Но и у него есть весомый повод превратить Грауштейн в геенну огненную.

- Какой?

- Местечко, из которого он родом. Вспомни его прозвище.

- Стерх из Брока?

- Да. Помнишь, что рассказывал нам на переправе Шварцрабэ?

- Этот бездельник горазд болтать о чем угодно, хоть о воде в реке.

- Верно. Но кое-что интересное он все же сболтнул. Про обретение мощей Святого Лазаря. Дело в том, что его пятка была обретена именно в Броке, причем много лет тому назад. Брок – это маленький лехитский городок на востоке. Когда-то давно лазариты разорили его, чтобы вернуть свое сокровище.

- Теперь смекаю, - протянул Берхард, - Вот к чему ты…

- Сир Ягеллон – ревностный христианин, но, как и все лехиты, отличается крайне болезненным гонором, который в сочетании с гипертрофированными представлениями о чести иногда выделяет при горении больше температуры, чем термитный снаряд. В свое время Орден Святого Лазаря сделал многое, чтобы оставить о себе в тех краях недобрую память. Брок был разграблен и почти уничтожен братьями-рыцарями, а его единственная драгоценная реликвия оказалась далеко на северо-западе, в Грауштейне.

- Значит, ему нужна пятка?

- Да. Он явился за тем, что было похищено у его предков. Устроив в монастыре кровавый хаос, он имеет недурной шанс наложить на ее руку, пока все ловят несуществующего лангобардского убийцу. По-своему элегантно, разве нет?

- Пускай. А что до твоего приятеля, сира Нищей Вороны?

Гримберт коротко качнул головой.

- Он мне не приятель. Честно говоря, на первый взгляд он кажется наименее вероятной кандидатурой на роль убийцы. Истинный раубриттер - беспечный гуляка, болтун и пьяница, не следящий ни за карманом, ни за языком. Но обрати внимание, за этой неказистой вывеской иногда вырисовывается нечто куда более зловещее. Точно под слоем краски проступает старый герб. Кстати, ты не припоминаешь, где мы могли слышать это имя – Хуго фон Химмельсрейх? Мне отчего-то отчаянно кажется, что человек с подобным именем мне когда-то встречался…

- Просиди еще пару дней с проводами в мозгу – и вспомнишь, как встречался с Папой Римским в трактире, - ответил Берхард с непроницаемым выражением лица, - Ну так что с ним?

- Он сыплет шутками, но я отчетливо вижу, что его злость по отношению к Святому Престолу – самой высокой пробы. Возможно, у нее есть основание, а может, и нет. Как бы то ни было, Шварцрабэ отчаянно презирает Церковь и творимые ее именем чудеса. В этом смысле пятка Святого Лазаря дала ему превосходный шанс свести счеты. Представь себе только… Вместо божественной благодати на толпу снисходит кровожадная ярость. Вместо очищения души и исцеления калек – страшная бойня. Подобное может погубить не только Орден лазаритов, давно ставший рудиментом ушедшей эпохи, но и подрубить на корню авторитет Церкви, который веками утверждался здесь, на севере.

- Что ж, признаю, ты сохранил голову на плечах, - в устах другого человека это прозвучало бы одобрением, но Берхард даже в эти слова вложил сдержанное презрение, - По крайней мере, ты не так глуп, как мне уже было показалось. Но это отнюдь не облегчает твоей участи.

- Не облегчает, - согласился Гримберт, - Чья бы ни взяла, приора или нашего тайного убийцы, в скором времени радиостанция Грауштейна заработает на всех частотах и тогда здесь сделается тесно от фигур в темных сутанах. Начнется разбирательство, и такое дотошное, что позавидует сама инквизиция. Нечего и думать сохранить свое инкогнито в таких условиях. Значит, надо думать о том, как убраться отсюда с наименьшими потерями.

- Есть какие-то мысли на этот счет?

Гримберт устало улыбнулся.

- Остается уповать на пятку Святого Лазаря. Если кому-то под силу совершить чудо, вытащив нас отсюда живыми, так это ей.

***

Гримберт думал, что за шесть дней пребывания в Грауштейне успел выучить голоса всех его проклятых колоколов. Тяжелое уханье зовущей к трапезе секильи, утробный звон кампаны, возвещающей о начале мессы, даже отдаленное звяканье тинтиннабулума. Но в этот раз звон монастырских колоколов, вторгшийся в его сон, показался ему незнакомым. Колокола будто пытались заглушить друг друга - слишком рваный ритм, слишком хаотическая многоголосица – и били с таким остервенением, словно звонарь терзал их в наркотическом исступлении, выпив смертельную дозу парегорика.

Гримберт зарычал сквозь сон. Вынужденный спать в кабине «Серого Судьи», во сне он ощущал себя плодом, стиснутым в жестком стальном лоне, и это ощущение усиливалось равнодушным холодным гулом доспеха. Такой сон не освежал, не давал сил. Он просто позволял Гримберту забыться на несколько коротких часов, даря телу милосердное отупение сомнамбулы.

- Заткнитесь! – рявкнул Гримберт, - Клянусь, я разнесу эту колокольню на…

- У тебя больше нет снарядов, не забыл? И это не колокола. Это выстрелы.

Спокойный голос Берхарда сдул с него остатки сонливости. Теперь Гримберт отчетливо слышал и сам, тот грохот, что доносился до кельи сквозь каменную толщу стен, не был голосом монастырских колоколов. Это были выстрелы. Уханье крупнокалиберных мортир, перемежаемое злыми яростными хлопками вспомогательной артиллерии и дребезжащими, захлебывающимися от злости, пулеметными очередями.

У каждого боя есть свой рисунок. Это первое, что понял Гримберт в свое время, когда отец объяснял ему азы рыцарской тактики. Опытный рыцарь по одному лишь звуку перестрелки, не имея данных радаров и баллистических вычислителей, может многое сказать о бое. Засада звучит как несимметричный дуэт, в котором одна партия исторгает из себя остервенелый рев, а другая отзывается неуверенными и разрозненными щелчками. Осада – размеренный монотонный гул огромных животных, неспешно крушащих вражеский хребет. Атака на встречных курсах – свирепый яростный лай. Но тут… Это звучало как какофония. Как оркестр, в котором каждому инструменту вздумалось играть собственную партитуру без всякого ритма и логики. Как хаотичная пальба вроде той, что учиняют по большим праздникам варвары.

- Началось, - Гримберт ощутил во рту сухое зловоние. Будто сама полость рта была ракой для пролежавших внутри много лет изгнивших мощей, - Еще не знаю, что, но что-то определенно началось. Там словно… настоящий бой!

- Вероятно, приор Герард сделал свой ход.

- У меня давно уже нет впечатления, будто он держит партию в руках…

«Серый Судья» громко загудел. Механическому существу не нужен был сон, но чтобы не тратить энергию реактор переходил на холостые обороты. Сейчас же он возвращался к жизни. Боевой режим. Гримберт ощутил сладкое адреналиновое жжение под языком. Как будто он сам скидывал с себя клочья паутины, просыпаясь для настоящей работы. Перешедший в тактический режим визор со стариковской медлительностью принялся чертить баллистические схемы и графики, но Гримберт не надеялся на его помощь.

- Куда ты собрался, мессир?

- Наверх, - коротко ответил он, - Не знаю, что там происходит, но это лучше, чем ожидать своего конца здесь, в каменной норе. Заряжай орудия, Берхард.

Оруженосец осклабился.

- Чем, позволь спросить? Ослиным дерьмом? Мы сдали весь боекомплект в арсенал! Твой жестяной болванчик безоружен!

- Заряжай, Берхард, - спокойно произнес Гримберт, - Сколько тебе удалось спрятать?

Берхард достал нож и с тихим треском срезал с патронников «Судьи» восковые монастырские печати с символом Ордена Святого Лазаря. Потом сдвинул тюки прелого сена, служившие ему лежанкой, обнажая ряды тусклых металлических конусов, похожих на диковинные плоды.

- Четырнадцать трехдюймовых. Хотел припрятать пару пулеметных лент, да было поздно.

- На две-три минуты боя, - прикинул Гримберт, - Что ж, это даже больше, чем я рассчитывал. Загружай.

Берхарду потребовалось несколько невыносимо долгих минут, чтобы загрузить снаряды в приемники. Сервоприводы «Серого Судьи» с готовностью глотали их, сопровождая утробным гулом затворов. На тактическом визоре стали появляться привычные пиктограммы загруженного боекомплекта. Мало, очень мало. Трехдюймовки «Судьи» не шли ни в какое сравнение с современными орудиями братьев-монахов, обладающими превосходной баллистикой и высокой кинетической энергией снарядов. Хлопушки, не более того. Гримберт мрачно усмехнулся, разворачивая «Судьи» к выходу. Если ситуация и верно настолько плоха, его не спасут все пушки франкской империи.

- Оставайся здесь, Берхард.

- Надеюсь, ты не станешь лезть в бой.

- Все последние шесть дней я только то и делал, что надеялся.

Тяжелее всего было подниматься вверх. Несмотря на широкие ступени из серого камня, не стершиеся за много веков существования монастыря, гироскопы «Судьи» с трудом справлялись со своей работой, из-за чего его многотонное стальное тело двигалось неуверенно и медленно. Но все-таки двигалось. Дверь кельи была заперта, но это уже не играло существенной роли – «Серый Судья» ударил в нее на ходу тяжелым наплечником, выворотив со своего места и превратив в россыпь хрустящей под ногами древесной трухи.

Ночью Грауштейн выглядел еще более зловещим, чем в сумерках. Его глухой серый цвет в инфракрасном свете прожекторов сделался безжизненным и глухим, как истлевший погребальный саван, а многочисленные постройки, стены которых еще хранили вмятины от кельтских снарядов, напоминали какие-то чудовищные зиккураты, озаряемые колючими вспышками орудийных выстрелов. Точно этого было мало, радиостанция «Судьи» выдала сразу ворох сигналов на всех диапазонах, окружающий эфир вскипел сразу десятками сообщений. Гримберт рефлекторно переключился на ближайшую волну и стиснул зубы, потому что вместо человеческой речи динамики «Судьи» изрыгнули что-то страшное – нечленораздельное бормотание, перемежаемое дьявольским хохотом и скрежетом зубов. Такие звуки может издавать человек, которого заживо перемалывают в огромной мясорубке. Он попробовал еще несколько сигналов, но с тем же успехом. На какую бы частоту он не переключился, слышен был лишь нечеловеческий рев, наполненный то ли болью, то ли сладострастным исступлением.

Этой ночью весь эфир вокруг Грауштейна принадлежал демонам, пирующим на его частотах.

Гримберт ощутил, как в кости пробирается противная малярийная липкость. Он знал этот голос. Голос, которым смеялся перед смертью безумный Франц. Голос «Керржеса». Вероятно, кто-то из одержимых монахов захватил радиостанцию и теперь творит там свое кровавое пиршество. И он не один, мрачно подумал Гримберт, пытаясь разобрать показания тактического визора.

Перестрелка грохотала по всему монастырю, распарывая темноту, как сотни коротких острых кинжалов распарывают старую мешковину. От уханья мортир и тяжелых орудий, не смягчаемых амортизаторами «Судьи», земля под ногами предательски покачивалась. Где-то вразнобой били полуавтоматические орудия, перекрывая друг друга и без умолка трещали пулемета. Хаотически-безумный рисунок боя, в котором невозможно было вычленить отдельные партии или стороны. Приор Герард выявил все-таки еретика-убийцу и обрушил на него свой гнев? Или кто-то из раубриттеров попытался сыграть на опережение? Гримберт не мог этого определить, как не мог определить общую тактическую диспозицию. Мир вокруг грохотал беспорядочной канонадой, будто пытаясь уничтожить сам себя, как жертвы «Керржеса».

Самый скверный бой – бой в неизвестности. Но единственный способ превратить эту неизвестность в совокупность величин и факторов – стать ее частью. Именно это Гримберт и намеревался сделать.

Он почти успел обогнуть небольшую старую часовню, примостившуюся на отшибе монастырского подворья, когда навстречу ему прямо сквозь забор вывалилась в облаке каменной пыли огромная скрежещущая металлом фигура. Доспех тяжелого класса, два торчащих под нелепыми углами шестидюймовых орудия, мальтийский крест с острыми хвостами на броневой пластине – все это Гримберт успел заметить до того, как бортовая аппаратура отобразила его идентификационный сигнум.

Пробиться в эфир сквозь хохочущих на всех радиочастотах демонов нечего было и думать, Гримберт мгновенно включил внешние динамики доспеха.

- Во имя Господа и Святой Церкви! – хрипло выкрикнул он в микрофон, - Я друг Грауштейна!

Рыцарь-лазарит внезапно замер, будто только сейчас заметил «Судьи». Двигавшийся с какой-то странной порывистостью, он выглядел так, будто уже побывал в серьезном бою и получил значительные повреждения, при том, что на его бронепластинах не было видно пробоин. Возможно, перебои с силовой передачей или…

Рыцарь засмеялся.

Это было настолько жутко и противоестественно, что Гримберт ощутил себя вплавленным в холодную сталь пилотского кресла. Рыцарь с зеленым крестом на броне смеялся, сотрясаясь, точно от многочисленных попаданий, и нелепо размахивая стволами, будто пьяница, которому не терпится пуститься в пляс. Этот смех транслировался динамиками, но казалось, что смеется вся многотонная боевая машина, смеется судорожно, исторгая из своих механических потрохов все живое, что прежде там было.

Дьявол, подумал Гримберт. Чертов трижды трахнутый дьявол.

Он выстрелил быстрее, чем успел об этом подумать или выверить прицел, подсознание само побудило «Судьи» дать залп. Лазарит пошатнулся, когда трехдюймовый снаряд ударил его в грудь, расплескивая желтые искры. Бумммм. Это походило на удар малого монастырского колокола.

- При умножении нечестивых умножается беззаконие! - судорожный смех на несколько секунд превратился в сбивчивую почти нечленораздельную речь, - Но праведники увидят падение их!

Лазарит дал залп сразу из двух орудий, подняв вокруг «Судьи» два грохочущих дымных фонтана из земли вперемешку с каменной крошкой. Он заставил доспех отшатнуться, выигрывая больше пространство для маневра, чем время. Маневр. Не стоять на месте. Собственные мысли казались тугими комками сгустившейся крови внутри внезапно сжавшегося черепа.

«Судья» покорно двинулся вправо, спиральным маневром пытаясь обойти содрогающегося лазарита. Тот что-то завывал через динамики сквозь лязг перезаряжающейся автоматики, исторгая из орудий серую копоть сгоревшего пороха.

- Не будь слишком строг и не выставляй себя… Кто за добро воздает злом… Кто находится между живыми, тому еще есть надежда!

Тяжелые орудия требовали времени на перезарядку. Пока автоматика продует каналы ствола от гари, пока орудийные элеваторы загрузят в патронники новые снаряды… Секунды три, прикинул Гримберт. Или кто-то, занявший место Гримберта, потому что сам он в этот миг уменьшился до размеров сжавшейся в омертвевшем затылке точки. Три секунды. Если «Судья» не споткнется, если не засбоит не знавший ремонта сустав, если не сорвется траектория, он успеет выйти из зоны обстрела, выиграв два или три фута…

Не успел.

Ему показалось, будто под ногами у «Судьи» отворяется адская бездна, раздирая материю и все сущее в клочья. Грохот пришел удивительно поздно, когда Гримберт, судорожно мотая головой, пытался избавиться от невесть откуда взявшейся разноцветной мошкары на сетчатке глаз, но этот грохот едва не разорвал в клочья его барабанные перепонки, смяв в кровоточащий ком все содержимое черепа.

Мимо, хладнокровно произнес кто-то, снаряд разорвался под ногами. Возможно, сам Господь, которому вздумалось взглянуть на Грауштейн сквозь чернильный покров ночных облаков.

- Не выдумывай лжи на брата своего… Кто роет яму, сам падет в нее… Не завидуй славе грешника…

Спокойно, сказал тот же хладнокровный голос. Это «Витиум», одна из первых модификаций. У них пятидюймовая лобовая броня, не возьмешь даже в упор. Но в основании шлема броневой пояс ослаблен – неудачная попытка конструкторов вместить в заданный объем бронекорпуса развитую гидравлику башни. Если накрыть силовой узел, а еще лучше, заклинить бронеколпак…

Гримберт выстрелил. В звенящей тишине, установившейся после оглушительного грохота, прицельный маркер сам собой скользнул на надлежащее место в основании вражеского шлема и утвердился там, легко и просто, как шелковая митра на епископе. Первый выстрел ушел рикошетом, опалив истерзанную сполохами выстрелов ночь бледным огненным лепестком. Зато второй вошел под нужным углом.

Кинетической энергии трехдюймового снаряда не могло хватить для пробития лобовой брони даже со столь близкого расстояния. Гримберт на это и не надеялся. В груди рыцаря-лазарита осталась неглубокая темная вмятина сродни оспине, однако этого оказалось достаточно. Рыцарь-лазарит перестал хаотично вращать орудиями и поник, ссутулившись всем многотонным телом, из-под вентиляционных отверстий потянулся черный дым горящей смазки и изоляции, верный признак того, что гидравлика и электроника оказались выведены из строя. Без них многотонная махина представляла собой не большую опасность, чем чучело на пшеничном поле.

- Не давайте святыни… кто возвышает себя… сеявшие со слезами…

Давясь смехом, лазарит пытался сдвинуться с места, но не мог. В этом смехе Гримберту чудился хруст вывернутой челюсти и хрип рвущихся в клочья легких. Этот смех буквально разрывал его на части.

«Керржес», подумал он. Вот кто сейчас мечется от бессилия, тщетно пытаясь заглушить свою неутолимую жажду болью, чужой или своей собственной. «Кержесс» оказался в ловушке – и внутри доспеха и внутри человеческого тела.

«Судья» успел сделать еще два неспешных шага, прежде чем бронированный шлем «Витиума» сдвинулся в сторону, сорванный со своих креплений аварийными пиропатронами. В углублении его кокпита, где обычно сидел рыцарь, билось страшное окровавленное существо, чей скрежет уже ничем не напоминал смех. Стиснутое со всех сторон коконом амортизационных нитей, оно не могло выбраться со своего места и судорожно металось из стороны в сторону, не обращая внимания на треск собственной плоти.

Гримберт поморщился. Не в силах высвободиться, чтобы нести боль, «Керржес» пожирал сам себя. Человек в кабине бился в ужасных судорогах, выламывая руки и ноги из суставов, кресло уже было залито его кровью, на которую он не обращал внимания. Это выглядело страшной пыткой, которую человеческое тело учиняет само себе, без судьи и палача. Пыткой, которая длилась столь долго, что Гримберт испытал соблазн поднять одну из трехдюймовок и разнести вдребезги кабину «Витиума», превратившуюся в трон адских мучений для своего обитателя.

- Нет, - пробормотал он, отворачиваясь, - Пожалуй, снаряды мне еще пригодятся.

Лазарит бился в своих оковах еще несколько секунд. Сперва хрустнула, не выдержав чудовищного напряжения гортань, отчего хрип превратился в едва различимое бульканье, а подбородок оказался залит ярко-розовой пенящейся кровью. Глаза вылезли из орбит, превратившись в мутные окровавленные пузыри. Потом тело несчастного выгнулось так, будто сквозь него прошел разряд во много тысяч вольт. Сквозь треск рвущихся мышц был различим утробный хруст костей – человеческое тело сдавало свой последний и бесполезный рубеж обороны, разрывая себя на части немыслимым напряжением. Меньше чем в пять секунд все было кончено. В кокпите «Витиума» остался истекать кровью человекообразный сверток, выглядящий так, будто его расстреляли разрывными пулями.

Гримберт собирался двинуться вглубь сверкающей вспышками ночи, когда обнаружил в спектре доступных радиочастот передачу. Если прочие судорожно перхали радиосигналами, исторгая их из себя, как покойный лазарит смех, эта выглядела на удивление стабильной. Коротким мысленным приказом Гримберт подключился к ней. И не испытал ни малейшего удивления, когда внутри «Серого Судьи» прозвучал хорошо знакомый ему голос приора Герарда.

- Всем, кто меня слышит. Всем, кто может принимать сигнал. Во имя всех существующих добродетелей, двигайтесь к собору. Видит Господь, самое страшное еще впереди, но если наша вера сильна, мы… Дьявол… Лучше вам поспешить, пока небо не рухнуло на Грауштейн!

***

Гримберту никогда не приходилось видеть «Вопящего Ангела» в деле. Во время штурма Арбории лазариты пробивались через восточные ворота в другом направлении, им не суждено было столкнуться с окровавленными остатками Туринского знамени. Быть может, Лаубер просто не хотел делать их частью своего триумфа, частью победы над изменником-маркграфом по прозвищу Паук.

Однако Гримберту не было нужды сталкиваться в поединке с «Вопящим Ангелом», чтобы оценить его эффективность. Ему, человеку, знающему в деталях характеристики всех используемых в империи доспехов с десятками их модификаций, достаточно было скупых цифр, чтобы в полной мере представить боевые возможности «Ангела» и его роль на поле боя. Это была машина класса «Кастеллум», которую многие сочли бы устаревшей, тридцатитонный приземистый исполин на трех суставчатых ногах, массивный, как крепостной барбакан, и это сходство усиливалось высоким цилиндрическим шлемом-топфхелмом. Рожденный во время правления предыдущего императора, «Кастеллум» не разрабатывался, как машина для поля боя. Это была массивная и тяжело вооруженная осадная башня, созданная для того, чтобы проламывать стены мятежных крепостей и обращать в кровавую пыль их защитников. Его основное оружие, четыре чудовищные восьмидюймовые мортиры, могли превратить в россыпи щебня любое укрепление, имевшее неосторожность встать на его пути. И хотя многие отмечали невысокую точность осадных мортир в скоротечном бою на близкой дистанции и слабую для такой боевой массы силовую установку, Гримберт не без оснований полагал, что технологии Святого Престола могли в значительной мере изменить данные ему при рождении характеристики самым неприятным для противника образом.

Гримберт знал, что в бою «Вопящий Ангел» должен быть самим исчадием ада, с которым было бы непросто совладать даже «Золотому Туру». Но то, что он увидел на площади перед собором, не было боем. По крайней мере, не было боем в привычном ему понимании.

В любом бою есть две противодействующие стороны. Они могут пользоваться различными приемами, обманывать друг друга, контратаковать, уклоняться от боя, совершать маневры и ложные атаки, провоцировать, бежать, но это всегда будут две противоборствующие силы – это так же естественно, как небо и земля, размещенные Божьей волей друг напротив друга. Бой, который открылся ему, не был боем. Это было слепое и беспорядочное побоище, в котором не было ни сторон, ни маневров, ни даже осмысленных действий.

Так мог бы выглядеть Сарматский океан, если бы его вдруг охватил шторм. Ни формаций, ни построений, один лишь яростный гул сминаемого металла, заглушаемый хриплым лязгом десятков бьющих в упор орудий. Рыцари сшибались друг с другом, остервенело хлеща во все стороны гибельным огнем, с такой яростью, которую Гримберту не приходилось видеть даже у остервеневших еретиков. Казалось, каждый из них бился сейчас со всем миром, то осыпая беспорядочным беглым огнем соседей, то бессмысленно терзая монастырские постройки пулеметным огнем и исчерчивая пульсирующими бичами трассеров ночное небо.

Это были не явившиеся из глубины веков кельты, не лангобарды. В ослепительных вспышках прямых попаданий и накрытий Гримберт видел колючие мальтийские кресты на бронепластинах. И того, что он видел, оказалось довольно, чтобы понять – эти рыцари уже вышли из-под подчинения приората Ордена. Теперь их единственным повелителем был демон адских глубин по имени «Керржес».

На глазах у Гримберта тяжелый штурмовой «Армис» всей своей массой ударил в стоящего к нему боком «Петрам», а когда того развернуло вокруг своей оси колоссальной силой удара, обрушил на него огонь вспомогательного калибра, с остервенением голодного хищника вырывая клочья металла из корпуса. Тот ответил главным калибром, оторвав «Армису» ногу, и тот, покачнувшись, тяжело ухнул на серый камень, а мигом спустя превратился в чадящий изнутри пламенем ком из перекрученной стали. Вместо того, чтоб праздновать победу, «Петрам», резко повернувшись, будто пьяный, разворотил стену монастырского дормитория беспорядочным беглым огнем и сам рухнул вниз под каскадами камня и перекрытий, когда на него обрушилась многотонная крыша.

Не бой – побоище. Бессмысленное, но оттого еще более яростное, полное ревущего огня, точно огромная горящая мельница. Обратившиеся в диких зверей рыцари Ордена впивались друг в друга, разя направо и налево гибельным огнем в упор.

- Стойте! Во имя Господа и Святого Лазаря, стойте! Сопротивляйтесь дьявольскому искушению! Боритесь, братья мои!

Приор Герард не бежал от боя – даже в таком страшном его проявлении. «Вопящий Ангел» возвышался среди прочих рыцарей – огромная бронированная башня с открытыми зевами осадных бомбард, уже опаленная и покрытая вмятина, но все еще незыблемая, как твердыня самого Ватикана.

- Укрощайте свой гнев! Помните про свою бессме…

Кто-то из рыцарей, развернувшись рывком, всадил в лобовую броню «Ангела» сдвоенный залп главного калибра, заставив приора Герарда умолкнуть на полуслове. Подобного выстрела хватило бы, чтоб превратить «Серого Судьи» в тлеющий остов, но «Ангел» был рассчитан и не на такие повреждения. Рыкнув сервоприводами, он развернул торс с удивительной для такой туши проворностью, а в следующий миг одна из осадных мортир с оглушительным гулом изрыгнула из себя скомканную вуаль порохового выстрела, который начисто снес шлем мятежного лазарита.

- Братья! Сохраняйте веру! Вы – защитники Грауштейна!

Они не слышали его. Люди, заключенные в броню с зелеными крестами, уже утратили возможность что-либо слышать, понял Гримберт. Радиоэфир все еще клокотал бессмысленными всплесками демонического хохота, но эти звуки производились не людьми. Это был «Керржес». Грохочущий на всех частотах, терзающий небо вспышками выстрелов, это был вырвавшийся на свободу демон.

Еще один рыцарь, споткнувшись, обрушил на «Вопящего Ангела» серию из автоматических пушек, изъязвившую боковую часть его брони россыпью металлических оспин. «Ангел» пошатнулся и ударил в ответ, оторвав тому ногу и обрушив на землю. Добить противника он не успел – сразу несколько прямых попаданий сотрясли тяжелый корпус.

Сейчас они набросятся на него, понял Гримберт. Эти безумцы потеряли вместе с разумом возможность сознавать цель. Сейчас они бессмысленно терзают себя, наслаждаясь тем, как их собственный мозг закипает в нечеловеческих дозах эндорфинов. Но каким-то звериным чутьем они ощущают чужака, как иммуноглобулины – присутствие посторонних примесей в токе крови. Это значит, рано или поздно они набросятся на него всем скопом и растерзают, какая бы сила ни была заключена в тяжелом осадном доспехе.

- Братья!..

Еще один рыцарь бросился напрямик к «Вопящему Ангелу», паля во все стороны, но оказался смят титаническим ударом мортиры и отлетел в сторону, точно оловянный солдатик.

Если бы обезумевшие лазариты сохранили способность мыслить, сопротивление «Вопящего Ангела» едва ли продолжалось дольше минуты. Сосредоточенный слаженный огонь их пушек мог если и не сокрушить лобовую броню, то вывести из строя узлы орудийной и двигательной системы, превратив грозного противника в беспомощную марионетку. Но «Керржес» лишил их тактического сознания, как лишил всех прочих человеческих чувств, превратив сложную нейронную сеть их мозга в россыпь кровавых комков, стиснутую костями черепа. Пытаясь добраться до приора, безумцы больше мешали друг другу, перекрывая секторы огня и задевая свои же порядки беспорядочными выстрелами.

«Вопящий Ангел» заворчал всеми своими сочленениями. Снаружи состоящий из закаленной бронированной стали, а внутри – из тронутого гнилью человеческого мяса, он не пытался отступить, даже окруженный со всех сторон.

- Послушайте меня, бра…

Голос приора утонул в грохоте автоматического огня.

Его сомнут, понял Гримберт, ощутив сладостную щекотку вдоль позвоночника. Даже самая крепкая сталь не сможет сопротивляться бесконечно. Его бывшие слуги, поступившие в услужение к «Керржесу», сожрут его с потрохами. Месть свершится. Он увидит, как несокрушимая твердыня веры под названием «Вопящий Ангел» падает ниц, распадаясь на части, и в ее размозженной кабине копошится хрипящий кусок мяса, когда-то называвший себя приором Герардом. Гримберт ощутил секундное блаженство, представляя себе это во всех деталях.

Но лишь секундное, короткое, как эффект от дозы экгонилбензоата.

Смерть приора станет смертью для всех узников Грауштейна, включая его. Лишенные помощи извне и снарядов, они не смогут стать преградой для бушующего «Керржеса». Даже если им удастся пробиться к радиостанции, та может быть защищена личными кодами Герарда, и тогда…

Гримберт зарычал, до боли стиснув зубы. Единственный случай за несколько лет, когда его враг оказался уязвим – и тем он не в силах воспользоваться! Вот уж точно чудо Господне!

- Дьявол, дьявол, дьявол… - прошептал он и, коротко выдохнув, решительно включил громкую связь, - Говорит сир Гризео. Иду на помощь приору Герарду возле собора. Все боеспособные рыцари, двигайтесь в ту же сторону.

***

Он оказался не в бою. Это было первое, о чем он смог подумать, оказавшись внутри бушующего стального шквала. Бой, каким бы он ни был, состоит из тактических элементов, сочетание которых он давно научился загодя предугадывать, а то и выстраивать необходимым ему образом. Здесь же не было ничего кроме слепой ярости.

От первого залпа «Судья» уклонился легко — стволы лазарита плясали так хаотично и непредсказуемо, что не попали бы и в собор. Секундой или двумя позже, когда дистанция уменьшилась до предельно-близкой, Гримберт понял, отчего, увидев внутренности вражеского кокпита за мутным слоем бронестекла. Кабина рыцаря-монаха представляла собой подобие окровавленной клетки, внутри которой металось что-то человекоподобное, покрытое бахромой свисающей кожи. Удивительно было, как в таком состоянии это существо могло вообще управлять доспехом, не то, что выверять прицельные маркеры…

Гримберт ударил трехдюймовкой почти в упор, но снаряд с жалобным лязгом лишь скользнул по выпученной стальной морде, оставив глубокую рваную борозду. Как забавно, отстранено подумал он, стараясь дышать в ритм с «Серым Судьяом», срастись с ним в единое цело. Как забавно — бронированная голова отчаянно защищает свое содержимое, давно превратившееся в труху…

Он разрядил второе орудие, и вновь безо всякого толка — доспех лазарита раскачивался из стороны в сторону с такой непредсказуемой амплитудой, что снаряд отклонился от точки прицеливания по меньшей мере на два фута, вновь угодив в массивную нижнюю часть шлема. Гримберт выругался. Визор «Судьи» демонстрировал в углу десять небольших окружностей, символизирующих остаток его боезапаса. Если он и дальше будет тратить снаряды так бездумно…

- Гризео! Прочь!

Гримберт заставил «Серого Судьи» сделать поворот, столь резкий, что от инерции заскрипели стальные кости. И он не ошибся. Лазарит поднял раскачивающиеся орудийные стволы, но выстрелить не успел, потому что превратился в бесформенную дымную кляксу, из которой по брусчатке площади подобием шрапнели прыснули мелкие металлические осколки. Когда дым рассеялся, стало видно, что рыцарь потерял не только свою прочную бронированную голову, но и добрую половину торса.

- Премного благодарен, - пробормотал он в микрофон, - Но…

- Не изображайте из себя воителя, черт бы вас побрал! - рявкнул откуда-то приор Герард, - Не с вашими пушчонками! Если хотите быть полезным, просто маневрируйте и отвлекайте их внимание!

- Не поздно ли вами овладел приступ благоразумия, приор? - рыкнул в ответ Гримберт, не сдержавшись, - Вы сами превратили Грауштейн в крысиную ловушку! Вы погубили своих братьев!

Он ожидал, что прелат даст волю клокочущему внутри гневу, но Герард сумел удержать контроль над чувствами.

- Я сам буду держать ответ за свои ошибки. Видит Господь, я совершил их слишком много. Единственное, что мы можем сделать сейчас — не натворить новых. И, хотим мы того или нет, для этого нам придется работать сообща.

Гримберт хотел было огрызнуться, но не успел - со всех сторон его уже обступили пьяно шатающиеся лазариты. И пусть фокус их орудий плясал самым непредсказуемым образом, от количества потенциальной энергии, которая в любой миг могла обрушиться на «Судьи», у Гримберта заныли скулы. Это будет самый безумный, самый непредсказуемый и самый странный бой…

Не останавливаться. Во что бы то ни стало — не останавливаться. Оказавшись в центре шторма, корабль обязан маневрировать, иначе его развернет боком к волне, опрокинет и сомнет. То, что окружало его со всех сторон, тоже было штормом — клокочущей в дикой ярости стихией, лишенной разума или чувств. Слепой неодолимой силой, столкновение в лоб с которой означает смерть. Если он хочет уцелеть, ему придется подстраиваться под нее. Определять вектора силы и скользить вдоль них, как в танце, поджидая удобный момент.

И шторм начался. Безумный, страшный, грохочущий, вроде тех, что часто сотрясают своей яростью летнее небо Турина. Здесь не было волн, но в гуле бронированной стали Гримберту мерещилась бездонная океанская сила.

С этого момента «Судья» больше не останавливался. Его алгоритмы могли вести его в автоматическом режиме по заранее заданному курсу, но Гримберт не мог рассчитывать на автопилот. Сейчас, когда мельчайшая ошибка стоила жизни им обоим, он мог доверять только ручному управлению.

Шаг. Поворот на семнадцать градусов. Ускорение. Резкая остановка. Разворот влево на сорок градусов. Три резких шага. Разворот.

Он ощущал себя одиноким путником, зажатым между огромных гор, только эти горы не оставались на месте, они сами двигались непредсказуемым курсом, сшибаясь друг с другом и изрыгая шквал огня. Грохота он уже не слышал — повинуясь приказу хозяина «Серый Судья» отключил его от всех звуков окружающего мира, иначе оглушающий грохот канонады давно сжег его слуховые нервы. Если в обычном бою разрывы снарядов помогали ориентироваться в происходящем, здесь от них не было никакого проку.

Разворот на семнадцать градусов. Резкое ускорение. Обманный шаг. Смена курса.

Почти сразу он превратился в мишень. Может, лазариты и сделались безумными животными, но даже животным свойственны инстинкты, безошибочные в своей биологической лаконичности. И эти инстинкты, уцелевшие в той резне, что учинил в их мозгах «Керржес», подсказывали им чужака. Чужака, которого надо было разорвать в первую очередь, прежде чем вцепиться друг другу в глотки.

Разворот. Шаг. Ускорение. Разворот.

Будь «Серый Судья» тяжелее тонн на пять и отличайся он большим ростом, у него не было бы ни единого шанса пройти сквозь этот кипящий огненный вал. Большие машины вроде «Вопящего Ангела» не созданы для маневренного боя. Предназначенные для того, чтобы прогрызать сложную многоэшелонированную систему вражеской обороны и нести исполинские орудия, способные сминать крепостные стены, они обладают слишком большими габаритами и импульсом инерции, который практически невозможно мгновенно погасить. Но «Серый Судья» был лишен этих недостатков. И пусть он не обладал выдающейся скоростью, его маневренность позволяла ему обходить противников до того, как они успевали стабилизировать свои орудия.

Двадцать градусов влево. Разво…

В голове полыхнул черным пламенем беззвучный разрыв, погрузив на миг весь окружающий мир в булькающую ледяную темноту. Это было похоже на мгновенное погружение в ледяную океанскую воду, из которой он почти тотчас вынырнул, задыхающийся и дрожащий. Внутренности «Серого Судьи» задребезжали, а может, это дребезжали его собственные зубы.

Близкое накрытие, каркнул внутренний голос. Возможно, контузия. Гримберт зарычал, пытаясь сохранить равновесие. Не останавливаться — во что бы то ни стало, не останавливаться. Судя по всему, на броне шлема лопнул фугасный снаряд, но ходовая часть функционирует, управление в норме…

От второго выстрела он ушел чудом. Хотел сделать правый поворот, но в последний миг передумал — и сделал левый на три четверти. Это спасло ему жизнь, потому что снаряд, тяжело ухнувший на том месте, где он предполагал находиться, был не фугасным, а комбинированным бронебойным. Почему медлят мортиры приора? Почему…

Небо пошатнулось на своем месте, когда лазарита накрыло прямое попадание, раскроив его бронированный корпус подобно консервной банке и вытряхнув на брусчатку мелкий металлический сор. Может, у приора Герарда и сгнили веки, но глаза все еще были достаточно остры.

- Влево! - рявкнул радиоэфир голосом приора, - Не стой, как статуя!

И танец продолжился. Танец в обжигающей буре, лишенный и подобия грациозности, наполненный огнем и скрежетом стали. В какой-то момент Гримберт ощутил, что уже не отдает мысленных приказов «Судье», что тот двигается будто бы по собственной воле, искусно маневрируя между грохочущих огненных цветков. Время от времени он стрелял, но больше для того, чтобы привлечь внимание своих безумных противников, чем руководствуясь желанием причинить им серьезный ущерб. Мортиры приора Герарда, не идущие ни в какое сравнение с его трехдюймовками, и так учиняли в хаотических рыцарских порядках ужасную жатву, кромсая их, точно огромным плугом.

Маневрирование в подобной манере требовало сильного расточительства сил. Слишком много факторов для анализа, слишком много вводных, слишком много источников угроз. «Золотой Тур» с легкостью взял бы на себя большую часть задач, включая алгоритмы движения и уклонения, но «Серый Судья» не был «Золотым Туром», он требовал постоянного неослабевающего контроля со стороны рыцаря, грозя катастрофой за любую ошибку.

В какой-то миг Гримберт утратил возможность постоянно держать концентрацию, и поле боя рассыпалось, подобно мозаике с церковного свода, на сотни и тысячи несвязанных друг с другом деталей.

Залитый кровью монах, ворча, грызет собственные пальцы, зажатый в остове доспеха. Объятый пламенем рыцарь слепо бьется раз за разом в стену собора, механически, как заводная кукла. Двое других сцепились в единое целое и, забывшись, лупят друг друга орудийными стволами, точно пьяные докеры, то ли израсходовав боекомплект, то ли потеряв даже те цепочки нейронов, которые отвечали за навыки стрельбы...

Но Гримберт знал, что долго эта страшная битва не продлится. Можно поддерживать предельную мысленную концентрацию какое-то время, не доверяя контроль автоматике, но каждая минута опустошает отнюдь не бездонный запас сил. От чудовищного напряжения голову ломило, будто в каждый висок вогнали по цельнокованному гвоздю, поле визора время от времени озарялось бесцветными тускло пульсирующими звездами.

Поворот, поворот, поворот…

В какой-то миг он ошибется. Незначительно, на один или два градуса. Но этого окажется достаточно, чтобы смять броню «Судьи», точно яичную скорлупу. Нельзя уповать на удачу вечно.

Чей-то выстрел ударил его в грудь, развернув на полоборота и едва не опрокинув. Повреждение внешних бронепластин, утечка масла, перебиты патрубки охлаждающей системы. Почти тотчас лязгающая очередь из автоматической пушки хлестнула по правому наплечнику. Это не я совершил ошибку, подумал Гримберт. Просто нельзя испытывать удачу бесконечно. Он сам сунулся в этот безумный водоворот.

Еще одно прямое попадание сотрясло корпус «Серого Судьи», заставив Гримберта вскрикнуть. Следующее станет последним, хладнокровно подумал он. Возможно, я вовсе не успею его почувствовать, просто скользну в ледяную толщу воды, стирающей все мысли и чувства…

Его обступили со всех сторон. И хоть фигуры эти шатались, изрыгая огонь, он сразу понял, что отрезан. Неуклюжие и безумные, они все еще оставались убийцами, и он разъярил их достаточно для того, чтоб они забыли про все на свете.

Гримберт всадил снаряд в чью-то лобовую броню, рванул «Судьи» в сторону, понимая, что это уже ничего не даст, жалея лишь о том, что не успел перед смертью увидеть гибель приора Герарда…

- В сторону, чтоб тебя!

Что-то огромное, неповоротливое и исторгающее из себя потоки раскаленного воздуха врезалось в лазаритов с тыла. Это было какое-то библейское чудовище, покрытое ржавчиной тысяч веков, но все еще живое — и оглушительно рычащее. Ослепительно полыхнувшим лучом лайтера оно ударило по кабине ближайшего рыцаря, превращая ее в подобие раскрывающегося цветочного бутона, теряющего раскаленные от жара лепестки. Кажется, среди обломков мелькнуло тело монаха, рассеченное на дюжины частей и болтающееся в амортизационной сетке.

«Ржавый Жнец» походил на какое-то варварское орудие, чудовищное в своей жестокости. Он не искал элегантных ходов, он действовал с грубым напором, если у него и были тактические схемы, то примитивного свойства, грубые, как сам сир Томаш. Но при этом они были безжалостно эффективны.

Тех лазаритов, которые сумели ускользнуть от этого натиска, аккуратно добивал «Варахиил». Этот двигался по полю боя почти беззвучно, легко уклоняясь от огневого контакта и вступая в бой только на тех условиях, которые считал для себя выгодными. Росчерки его огня казались изящными и почти незаметными в общем гуле, но Гримберт видел, до чего они смертоносны.

Эти двое стоили целой армии. Подстраховывая и прикрывая друг друга, они смяли лазаритов с безжалостностью горной лавины и разметали по всей площади. Даже будь безумные монахи хоть сколько-нибудь организованы, это едва ли дало бы им в бою какие-либо преимущества. Бой быстро превратился в бойню, в истязание, в охоту. Лазариты не искали бегства, но Томаш и Ягеллон ловко отсекали их друг от друга и разделывали, хладнокровно и споро, как охотники разделывают перепелок на привале.

Гримберт не заметил того момента, когда все закончилось. Возможно, он не заметил бы и прямого попадания — мозг с трудом ворочался в своем костяном ложе, истощенный до предела и с трудом сознающий окружающее.

- Закончили.

«Ржавый Жнец» устало опустил еще дымящиеся стволы орудий. Вголосе его хозяина не было радости, лишь холодное удовлетворение человека, выполнившего свою работу. Где-то невдалеке от него вдоль шеренги обломков шествовал царственный «Варахиил», короткими методичными залпами добивая тех лазаритов, которые подавали признаки жизни. Бойня закончилась. Безумие отступило от Грауштейна. Ощущая тяжело гудящую боль в затылке, Гримберт заставил «Судьи» оглянуться, чтобы найти приора Герарда — и нашел его.

«Вопящий Ангел» возвышался над всеми, сам похожий на выжженный изнутри и брошенный людьми собор. Его броня была опалена почти всплошную, а местами висела металлической бахромой, напоминая источенную лепрой плоть самого приора. Последний час он сам провел в аду, однако не сошел с места даже под ураганным огнем своих бывших братьев. Скольких из них он сам убил в этом бою? С опозданием Гримберт понял, что неподвижность «Вопящего Ангела» вызвана не повреждениями.

- Закончили, - повторил за Томашем Герард на общей волне.

Это не был звучный голос приора Герарда, это был скрипучий и тихий голос мертвеца.

- Сколько… Сколько братьев осталось в строю? - голос Ягеллона звучал с отдышкой, несмотря на показную легкость, его «Варахиилу» тоже нелегко дался этот бой, - Надо подсчитать потери.

- Нет нужды. Все братья мертвы.

Гримберт зачем-то оглянулся, хоть в этом и не было нужды. Площадь перед собором была усыпана обломками, все еще чадящими жирным дымом, кое-где груды доспехов напоминали горные завалы. Кое-где еще дергались бессильно конечности и орудийные стволы, но на них уже никто не обращал внимания — это было свидетельством не жизни, а ее отсутствия, механической агонии.

- Ну и картина… - на площадь, аккуратно обходя обломки, вышел «Беспечный Бес», - Приношу извинения за то, что не принял участия раньше. Мой доспех не создан для подобных побоищ, боюсь, я бы больше отвлекал вас, чем приносил пользу.

- Пустое, сир Хуго, - устало ответил Томаш, - Едва ли кто-то из присутствующих сомневается в вашей рыцарской добродетели.

- Если вы хотите увидеть нечто еще более ужасающее, загляните в собор, - обронил приор Герард тяжело.

- В собор? - не понял Гримберт, - Что там?

Опаленная и покрытая свежими шрамами голова «Вопящего Ангела», скрипнув, повернулась в его сторону.

- Паломники. Когда началась тревога, я приказал отправить всех паломников туда, под защиту братьев-рыцарей.

- Холерна падлина! - выругался по-лехитски Ягеллон, первым понявший, что это означает, - Это было до того, как ваши братья… Как они…

- До. Я думал, они станут надежной защитой для любой угрозы, которая грозит Грауштайна. Вместо этого они стали его палачами. Там, внутри, по меньшей мере две тысячи мертвецов. Паломники, явившиеся поклониться чуду. Чуду, которое я возвестил.

Гримберт стиснул зубы. Несмотря на оглушение после боя и подступающую к горлу тошноту, он в сотый миг секунды представил это. Несколько тысяч безоружных человек, спрятавшихся в каменной громаде. И три дюжины стальных великанов, одержимых жаждой крови, надвигающиеся на них сплошной шеренгой.

Ягеллон вновь выругался. Даже легкий на язык Шварцрабэ отчего-то не нашел нужных слов, молча уставился линзами «Беспечного Беса» в сторону собора.

- Что ж… - пробормотал он через несколько секунд, - Теперь, надо думать, там до черта мертвых пяток. Наверно, можно найти им какое-то применение...

Гримберт заставил «Серого Судьи» сделать несколько шагов по направлению к неподвижному «Ангелу».

- Это ваша вина, приор. Вы сделали все для того, чтоб это страшное чудо свершилось. И многое сверх того.

Будь в приоре Герарде хоть малая толика той обжигающей силы, что заставляла его проповедовать или вести рыцарей на штурм Арбории, он испепелил бы «Серого Судьи» на месте. Однако восьмидюймовые мортиры даже не шевельнулись в своих спонсонах.

- И буду гореть в адском пламени за это. Я не знал… Не мог предположить, что «Керржес» сможет пробраться в рыцарские доспехи.

- Но он пробрался, - зло произнес Гримберт, - Пробрался и сожрал мозги ваших братьев!

- Хотел бы я знать, как подобное могло случиться? - пробормотал Шварцрабэ как бы про себя, но на общей волне, - И не кажется ли вам, что наш драгоценный «Керржес» испытывает, подобно гурману, тягу к мясу определенного сорта? Он пирует только рыцарями.

- Те двое, что погибли в мастерских, были без доспеха, - почти тут же ответил Ягеллон, - «Керржес» мог настигнуть их с такой же легкостью, как и прочих.

- Те — да. Но эти? - «Беспечный Бес» провел широкую дугу стволом своего орудия, описывая россыпи дымящихся, выпотрошенных изнутри, доспехов, И хоть орудие его было откровенно смехотворным на фоне прочих, жест получился на удивление внушительным, даже зловещим, - Три дюжины. Вы понимаете, что это значит?

- Не хотелось бы, да понимаю, - огрызнулся Томаш, - «Керржес» знает щель в доспехах.

- Возможно, только в доспехах Ордена? - неуверенно предположил Ягеллон, - Заметьте, ни один из нас не стал его жертвой.

- Дело не в этом, - возразил Шварцрабэ с интонацией, которая отчего-то не понравилась Гримберту, - Я думаю, раз «Керржес» смог проникнуть в щели монастырского доспеха, с такой же легкостью он справился бы с любым из наших. Он не сделал этого по одной простой причине. По той, с которой сир Гризео так и не осмелился с нами поделиться.

Они все посмотрели на него, даже замерший опаленным могильным изваянием приор.

- О чем он говорит, сир Гризео?

Ладно, вздохнул Гримберт. Все равно когда-то это должно было случиться.

- «Керржес» не сожрал нас пятерых по той причине, что один из нас — его хозяин. Человек, который обладает над ним властью. Уцелей он один, когда все прочие обратятся в безумствующих психопатов, это неизменно навлечет на него подозрения инквизиции и Святого Престола. Так что он решил затаиться — до тех времен, пока не сможет покинуть Грауштейн.

Сочленения «Вопящего Ангела» негромко скрипнули.

- Один из вас. Я был прав. С самого начала — один из вас…

Мортира поднялась на несколько дюймов, отчего Гримберт смог заглянуть в ее огромный зев. Скорость нейро-передачи «Серого Судьи» невелика, едва ли он даже успеет что-то заметить, если…

- Опусти свои колотушки! - мрачно приказал Томаш. «Ржавый Жнец» занял боевую позицию по правую сторону от приора, его орудия тоже оказались угрожающе поднятыми, демонстрируя серьезность намерений, - Может, среди нас четверых и есть чертов убийца, да только из тебя неважный судья, и это ты уже доказал. Только попробуй выстрелить, и сильно об этом пожалеешь. Против нас всех тебе не устоять.

В его словах был резон. При всей своей устрашающей мощи едва ли потрепанный в бою «Вопящий Ангел» сможет справиться одновременно с такими противниками, как «Ржавый Жнец» и «Варахиил», пусть даже сможет списать со счетов «Беспечного Беса» и «Серого Судьи». А еще, с затаенным злорадством подумал Гримберт, он сам не знает, в кого стрелять. И отчаянно мучится выбором. Один шанс из четырех — не так уж много, учитывая, что его собственная голова висит на волоске…

Хронометр «Судьи» отмерил сорок пять секунд тревожной тишины. Пять фигур замерли друг напротив друга, изготовившись к бою. Гримберт ощутил предательскую слабость. Не в теле, которого он давно не чувствовал, точно то было бесполезным рудиментарным отростком. В мыслях. Даже поверхностный анализ схватки говорил о том, что ее результат окажется непредсказуем и, почти наверняка, плачевен для него самого, кто бы ни коснулся гашетки первым.

- У меня есть предложение, - когда Ягеллон заговорил, Гримберт ощутил мгновенный укол страха, ему показалось, что чьи-то нервы сейчас не выдержат, отреагировав на этот голос мысленной командой, - Наше положение весьма затруднительное. Его суть заключена в том, что мы боимся доверять друг другу. Раз мы не можем позволить никому из нас выступать судьей, надо обратиться за помощью.

- Сунуться в руки инквизиторов? - мрачно хохотнул Томаш, - Вот уж добрый совет…

- Лучше руки инквизиторов, чем снаряд в упор. Их меры подчас жестки, но они найдут убийцу. Мы должны обратиться за помощью. Возможно, это…

Гримберт не сразу понял, что треск, который он слышит в радиоэфире, это смех. Смеялся Шварцрабэ. Смеялся искренне, даже исступленно, точно вдруг забыл про наведенные на него орудия.

- Рад, что вы находите это положение смешным, - сдержанно заметил Ягеллон.

- Простите, господа… - Шварцрабэ с трудом перевел дыхание, - Я смеюсь не над вами. Предложение сира Стерха из Брока вполне уместное, как по мне, однако же в значительной мере устарело. Если вы уповаете на помощь Инквизиции или Святого Престола, вынужден вас расстроить. В ближайшее время монастырь Грауштейн не принимает гостей.

Томаш издал негодующий возглас.

- Что это вы такое несете, черт вас побери?

- Правильно ли я понимаю, что монастырская радиостанция расположена в той небольшой ротонде, что за рефекторием?

«Вопящий Ангел» со скрежетом развернул в его направлении свой шлем.

- Она пострадала.

- Разнесена в клочья, - спокойно заметил Шварцрабэ, - Вместе с оборудованием и обслугой. И, если мне позволено будет заметить, речь идет не о случайном выстреле. Тот, кто ее уничтожил, хотел сделать так, чтоб Грауштейн онемел.

Гримберту показалось, что «Вопящий Ангел» покачнулся. Ну и грохоту же будет, если такая махина обрушится вниз, невольно подумал он. Но «Вопящий Ангел» не упал – приор Герард вовремя вернул контроль над гироскопами и стабилизаторами.

- Диверсия… - пробормотал он, запинаясь, - Пока «Керржес» бесновался, пожирая несчастных в соборе, кто-то воспользовался случаем и уничтожил радиоцентр…

- Об этом я и толкую, - подтвердил Шварцрабэ нетерпеливо, - Взгляните правде в глаза, приор, если мы и можем просить у кого-то помощи, то только у небесного воинства, а мне бы не хотелось задерживаться здесь лишний час, уж простите меня за откровенность. Я уже видел достаточно чудес… Так что если вы сохранили остатки здравомыслия, распорядитесь открыть ворота – и я первым покажу пример, бросившись отсюда наутек!

- На пароме? – осведомился Ягеллон сдержанно.

- Что ж, если вам известны другие пути…

- Если вы планировали сбежать из Грауштейна на пароме, сир Хуго, спешу вас обрадовать. Кажется, впервые в жизни у вас появилось достаточно времени, чтобы задуматься о спасении вашей души и обратиться с молитвами к Творцу.

Из голоса Шварцрабэ мгновенно пропала смешливость.

- Что это вы имеете в виду, старина? – осведомился он сухо, - Какая-то из шуточек, которые понятны лишь выпускникам духовной семинарии? Вот что, я сыт по горло чудесами Грауштейна и собираюсь припустить отсюда со всей возможной скоростью, так что будьте добры, не стойте на дороге, а то…

- Парома больше нет.

- Что?!

- Вы и сами заметите это, если соблаговолите посмотреть в направлении вон того столба дыма. Превращен в обломки и, по всей видимости, догорает.

Гримберт пожалел, что Шварцрабэ в этот момент находится внутри доспеха – его вытянувшееся лицо должно было выглядеть весьма забавно. А вот «Вопящий Ангел» выглядел как угодно, но только не забавно. Его мортиры тревожно двигались из стороны в сторону, выцеливая то одного рыцаря, то другого. И всякий раз, заглянув в их бездонные зевы, Гримберт ощущал на спине липкую испарину. Кто знает, насколько крепки разъеденные проказой нервы?

- Диверсия… - это слово заклокотало в изъязвленном, усеянном заклепками, рту приора, - Пока «Керржес» терзал моих людей, кто-то хладнокровно уничтожил радиостанцию и паром. И это один из вас четверых.

- Запоздалое озарение! - огрызнулся Шварцрабэ, - Может, это вы сами и сделали, чтобы наверняка запереть убийцу в своем проклятом каменном гнезде?

- Вы смеете обвинять меня в этом?!

Гримберт некоторое время молчал, пытаясь сосредоточиться не на дерзких словах, а на собственном размеренном дыхании. Это было непросто, после напряжения боя воздух в кабине «Серого Судьи» был горячий и соленый, пот разъедал отвыкшую от солнечного света кожу. Время сказать, подумал он. Пока ситуация не накалилась до той степени, когда мы в самом деле начнем палить друг по другу. В этой игре я окажусь в самом скверном положении.

- Тихо, - произнес он, с удовольствием ощутив, как вокруг него устанавливается скрипучая, наполненная гулом броневой стали и шипением гидравлики, тишина, - Последнее, что нам стоит сейчас делать, это озлобляться друг на друга. Ситуацию можно решить лишь одним образом.

- И каким же? – осведомился Шварцрабэ язвительно.

- Наиболее простым. Я назову убийцу.

***

Южная башня Грауштейна сохранилась хуже прочих. Едва ли виной были кельтские снаряды, скорее, ее подточил сам Сарматский океан, слизав мощный когда-то барбакан и превратив южную башню в подобие большого, выпирающего из серой туши, валуна.

На ее вершине хватило бы места для сотни пехотинцев, но рыцари ощущали себя куда более скованно, пустого пространства оставалось недостаточно для того, чтобы свободно маневрировать. Возможно, именно поэтому приор собрал их всех тут, подумал Гримберт отстраненно, наблюдая, как внизу, за изъеденным частоколом остроконечных каменных зубцов, неспешно колышется вода. Возможно, старик не так глуп, как мне казалось. Впрочем, уже все равно.

- Что это за фокусы? – сварливо осведомился Томаш. Его «Жнецу» долгий подъем по каменным ступеням дался сложнее всего и теперь он сам тяжело отдувался, - Какого дьявола мы должны торчать здесь?

- Сцена, - с усмешкой заметил Шварцрабэ из нутра «Беспечного Беса», - Господин приор вознамерился найти подходящую сцену для последнего акта. Ну а арию будет исполнять сир Гризео…

- Заткнитесь! – хрипло приказал приор Герард, - Видит Господь, я и так уже достаточно терпел вас тут. Один из вас убийца, и сир Гризео знает, кто.

- Возможно, он сам? – с ледяным спокойствием произнес Ягеллон, - Извините за подозрения, но вы, вероятно, сами заметили, что обстановка в последнее время изрядно накалилась…

- Отсюда убийце не сбежать, - в голосе приора Герарда Гримберту послышалась мрачная торжественность, - Здесь нет путей для отступления. Разве что вниз, в воду… Если убийца будет разоблачен, ему не уйти от расплаты.

Томаш проворчал что-то нечленораздельное на своем варварском наречии, но Гримберт был слишком занят, чтобы пытаться разобрать его смысл.

- Пусть так, - согласился Ягеллон, - Но есть еще одна опасность. Допустим… Допустим, сир Гризео произнесет имя. Имя одного из нас. С этого момента хозяин «Керржеса» будет знать, что все кончено. Маскировочный покров бесполезен, а значит, остается лишь сопротивляться. Вдруг он достаточно проворен, чтобы, пока мы потрясены, нанести нам серьезные повреждения? Ураганный огонь на ближней дистанции может быть смертелен для любого из нас.

- Боитесь за себя? - презрительно осведомился Томаш.

- Уж больше, чем за вас, - презрительно отозвался Ягеллон, - Не хочется вручать исход в руки слепой судьбе.

- Трусливый святоша!..

- Безмозглый старый пень…

- Хватит, - динамики «Вопящего Ангела» были достаточно сильны, чтоб заглушить все прочие голоса, - Я понимаю опасения сира Ягеллона. Он прав. Если убийца в самом деле среди нас, он немедля откроет огонь, едва лишь услышав свое имя. У нас всего пять машин, причем две из них не годятся для настоящего боя. Но кажется, я знаю, как обезоружить убийцу еще до того, как он проявил свою сущность.

- Вот как? – заинтересовался Шварцрабэ, - Что же вы предложите?

Приор Герард произнес всего одно слово и слово это оказалось столь неожиданно, что Гримберт от неожиданности хмыкнул. Не это слово должно было сорваться с гнилых губ приора.

- «Шлахтунг»? – оскалился Томаш, - Нашли время думать о развлечениях!

- Я говорю не про развлечение, - во рту приора хрустнула какая-то пластина, - В этот раз –никаких имитационных снарядов. По правилам «Шлахтунга» у каждой машины есть лишь один-единственный снаряд. Мы поступим также. Разрядим боекомплект, оставив лишь один снаряд.

- Это не поединок, это безумие.

- Убийца хитер и опасен. Разоблаченный, он не остановится ни перед чем. Но у него есть недостаток. Он – одиночка.

- Кажется, я понимаю, к чему ведет наш любезный приор, - усмехнулся Шварцрабэ, - Один снаряд – один шанс, так? Даже использовав преимущество внезапности, хозяин «Керржеса» одним-единственным снарядом не сможет причинить вред сразу оставшимся четверым. Что ж, в этом есть разумное зерно, только как бы не растерлось оно в муку…

- Еще чего! - «Ржавый Жнец» крутанулся, разведя стволы орудий, - Что это по-вашему, ярмарочная лотерея?!

Мгновением позже все бомбарды «Вопящего Ангела» и «Варахиила» уставились на него.

- Открыть люки выгрузки! - холодно приказал приор, - Это касается всех. У каждого должно остаться по одному снаряду. Того, кто будет сопротивляться, я уничтожу на месте, а потом уже сир Гризео скажет, был ли этот человек убийцей.

- Вы выжили из ума! И вы и этот чертов Гризео! Мы даже лица его никогда не видели, а собираемся слушать, кого он собирается оклеветать?!

- Выгрузить боекомплект, сир Томаш. Немедленно.

- Дьявол…

От корпуса «Ржавого Жнеца» отстрелились вышибные панели, на серый камень покатились пузатые медные снаряды, похожие на монастырские бочонки с вином. Его примеру последовал «Варахиил», с той лишь разницей, что его снаряды были меньше калибром.

- Дальше. Сир Хуго. Сир Гризео.

- Почему мы должны делать это под вашим прицелом? - желчно осведомился Шварцрабэ, - Что, если вы захотите всех нас надуть? Оставите пару лишних снарядов — и готово…

- Я не убийца. Я не разрушал радиостанцию и меньше всего хотел бы пожертвовать своими братьями.

- Что ж, в этом есть толика справедливости…

«Беспечный Бес» тоже принялся опустошать боекомплект.

- Сир Гризео? Я жду. Не думайте, что буду испытывать к вас снисхождение в случае вашего отказа. В конце концов, ваше обещание назвать убийцу может быть всего-навсего ловушкой.

Как жаль, что эту ловушку расставлял не я, подумал Гримберт. Берхард был прав, если бы я был столь дальновиден, как хочу себя убедить, то сам расставлял бы силки вместо того, чтоб пытаться из них выбраться. И то, что я знаю убийцу, скорее чудесное совпадение, чем заслуга. Что ж, пора доиграть эту партию до конца.

Современные модели доспехов имели возможность почти мгновенно избавиться от боекомплекта — единственный способ избежать взрыва в случае пожара на борту, но «Серый Судья» не мог похвастаться подобным. Чтобы опустошить и так небольшой арсенал Гримберт заставил обе трехдюймовки активно работать затворами и откатными механизмами, со звоном изрыгая снаряды.

- Покажите мне данные ваших визоров! - приказал приор Герард, - Больше я не собираюсь верить на слово раубриттерам.

Поколебавшись, Гримберт позволил «Серому Судье» продемонстрировать «Вопящему Ангелу» показания внутренних датчиков. В углу визора темнела одна крохотная, похожая на маковое зернышко, точка. Судя по всему, показания всех рыцарей удовлетворили приора Герарда — один за одним его доспех отрыгнул огромные восьмидюймовые снаряды.

- Интересный расклад, - сдержанно заметил Шварцрабэ, не скрывая сарказма, - По классическим правилам «Шлахтунга» в поединке участвуют двое. Нас же пятеро. До слез обидно, что мне и здесь, судя по всему, не дадут сделать ставку…

- Хватит балагана! - процедил Томаш, - Сыт по горло. Я не очень-то люблю байки про все эти рыцарские добродетели, так что говорю открыто, стоит кому-то из вас дернуться — и я мигом разделаю его на части.

- Назовите имя, - «Варахиил» переступил с ноги на ногу, - Имя, сир Гризео. Кто убийца? Кто натравил «Керржес» на Грауштейн?

- Имя! - тяжело и веско повторил приор Герард, - И будь, что будет.

Имя. Гримберт попытался прислушаться к своему дыханию, чтоб сосредоточить мысли, но не услышал его за оглушительными ударами сердца. Ему достаточно произнести всего одно слово, чтобы произошло нечто непредсказуемое. Чудо, подумал он с внутренней усмешкой, которая жгла губы. Чудо ведь это в своем роде непредсказуемая данность, произошедшая против всех логических предпосылок. Продукт хаотической алогичности, посланный в произвольный момент времени, который в то же время считается символом веры. Кажется, в последнее время вокруг меня происходит слишком много чудес…

Он включил динамики «Серого Судьи» на всю громкость, кашлянул, оживляя голосовые связки. И назвал имя.

***

Шварцрабэ рассмеялся. Показалось Гримберту, или его смех впервые звучал немного неестественно?

- Я знал, что наш приятель сир Гризео тот еще шутник, но в этот раз он превзошел сам себя.

Никто кроме него не засмеялся.

- Оставайтесь на месте! - челюсть приора Герарда клацнула металлом, - Малейшее движение — и сам архангел Гавриил не спасет вас от смерти! Орудия — вниз!

Кажется, Шварцрабэ понял, что шутки закончились. Под прицелом чудовищных мортир «Вопящего Ангела» «Беспечный Бес» покорно опустил стволы своих орудий. И путь они могли показаться совсем небольшими даже по сравнению с орудиями «Судьи», Гримберт ощутил невольное облегчение. Злая сила, подчинившая себе Грауштейн, не была мертва, не была даже обезоружена. Но она впервые стала зримой и уязвимой.

Злая сила? Гримберт отчаянно надеялся, что не допустил ошибки.

- Послушайте, приятель, шутка затягивается. Торчать под чужим прицелом — чертовски неприятно, а кроме того, это вызывает ужасную жажду. Скажите, что вы пошутили, я достану флягу и по чести поделюсь с вами. Уфф, ну и нагнали вы на меня страху, если честно. Но я не сержусь на вас. Уверен, через пару лет, сидя в трактире, мы с вами вспомним эту историю — и оба хорошо посмеемся.

Гримберт не ощущал желания смеяться. Он ощущал желание заключить фигуру «Беспечного Беса» в прицельный маркер и стереть ее из окружающего мира, как художник стирает лишний угодивший на холст мазок.

Этот человек неделю находился возле него. Беспечно шутил, зубоскалил, держась с ним, как с лучшим приятелем. Все это время он был хозяином «Керржеса», рукотворного демона, пирующим нейронами чужого мозга. А ведь мы не так и сильно различаемся, с мрачной усмешкой подумал Гримберт, есть ли у меня право судить его? Он такой же мститель, как и я, только я вознамерился отомстить одному-единственному человеку, а он вызвал на бой целый Орден, а может, и весь Святой Престол. Для этого надо иметь немалое мужество. Черт возьми, он мне даже симпатичен. Но есть одна вещь, которая делает его не моим союзником, а моим смертельным врагом. В его плане — я всего лишь одна из действующих величин, которой можно пожертвовать ради достижения цели. Проблема лишь в том, что в моем собственном все выглядит немного иначе.

- Вам лучше бы подкрепить свои обвинения, сир Гризео, - сухо заметил Ягеллон, - В конце концов сейчас речь идет не о жульничестве в карты.

- Хорош обвинитель, - проворчал Томаш, - Сам прячет лицо! Может, он сам и есть замаскированный лангобард!

- Не будем спешить, - успокаивающим тоном произнес Шварцрабэ, - Что точно никак не поможет делу, так это ложные обвинения. Сейчас мы все на взводе, такова уж ситуация. Я не виню сира Гризео в том, что он пошел на поводу у своих подозрений. Я и сам готов разить ими направо и налево. Но мы изменим духу рыцарства, если позволим себе действовать подобным образом. Давайте успокоимся, разрядим орудия...

Его голос звучал умиротворяюще, как гул ветра в густой ивовой кроне. И хоть рыцари оставались недвижимы, невольно казалось, будто этот голос проникает сквозь броневую сталь, размягчая ее содержимое. Как проникал каким-то образом сам «Керржес», не встречая сопротивления. Еще минута, понял Гримберт, и им самим станет стыдно за то, что направили орудия на своего старого доброго приятеля Шварцрабэ…

- Может, у меня нет герба, но я не из тех, кто привык бросать голословные обвинения, - произнес Гримберт, - Есть подтверждения. Ровно три.

- Три? - искренне удивился Шварцрабэ, - Я-то думал, вы не испытываете порочной тяги к символизму, ну да ладно… Готов выслушать их, полагая господ, которые окружают меня с активированными орудиями беспристрастным судом присяжных.

- Вываливайте, - раздраженно бросил Томаш, - И закончим с этим!

- Первое, - Гримберт машинально загнул палец, хоть «Судья» и был бессилен отобразить этот жест, - Стоило мне произнести имя «Керржеса», как сир Хуго тут же помянул Лангобардию. В которой, по его словам, никогда не был.

Гримберт ожидал, что Шварцрабэ встретит этот удар по-рыцарски, блокировав или ответив мгновенной контратакой, но тот лишь хмыкнул.

- Клянусь добрым именем фон Химмельрейхов, если и прочие ваши доказательства подобного рода, мы все даром теряем время, приятель. Я же сказал, мне на своем веку приходилось немало попутешествовать, неудивительно, что я нахватался обрывков всяких наречий и языков. В Лангобардии же я действительно никогда не был.

Разведка боем закончилась, понял Гримберт. Время заговорить орудиям. Накрыть вражеские порядки кипящей полосой разрывов, растерзать их построения и отшвырнуть от рубежей.

- Чем вы объясните свое отсутствие этой ночью в бою возле собора?

Шварцрабэ издал смешок.

- Наличием здравого смысла, разумеется. Из «Беспечного Беса» такой же воитель, как из сборщика податей — апостол! Я предпочел не лезть в пекло, уж не сочтите это проявлением трусости, тем более, что вы и так неплохо управились, как я погляжу.

- Вы отсутствовали как раз в то время, когда кто-то разгромил паром и радиостанцию.

- Вы смеетесь, сир Гризео? Монастырь был наполнен выжившими из ума рыцарями, каждый из которых только того и желал, как бы разнести все вокруг себя в клочья!

- Все одержимые рыцари находились возле собора, куда их созвал приор. И даже окажись иные из них в других частях монастыря, мне кажется крайне странным то, что они с такой избирательностью выбрали себе цели.

Порядки Шварцрабэ оказались крепки. Даже вздрогнув, они не потеряли своих позиций, лишь перестроились.

- Монастырь набит психопатами, а вы желаете, чтобы я держал ответ за все, что в нем происходит? Увольте, приятель, но на такое старик Шварцрабэ не подписывался.

- Ваши доводы имеют смысл, сир Гризео, - осторожно заметил Ягеллон, - Но сир Хуго прав, едва ли их можно считать исчерпывающими. Возможно, он в самом деле по старой шулерской привычке не открывает нам всех карт, но только из этого считать его злонамеренным убийцей…

- Благодарю, - «Беспечный Бес» на пару градусов склонил бронированный торс, неуклюже изобразив короткий поклон, - Отрадно знать, что в кои-то веки моя репутация сыграла во благо…

- И где ваш третий решительный довод? - нетерпеливо спросил приор Герард, - Для человека, скрывающего свое лицо, вы и без того отняли у нас достаточно времени, сир Гризео!

Гримберт с удовольствием ощутил напряжение в голосе приора, слышимое даже сквозь хлюпанье пораженных некротическими процессами тканей. Он надеялся, что это напряжение рано или поздно убьет его. Может, приор Герард и был силен в своей вере, но, в конце концов, даже Самсон погиб, погребенный под руинами обрушенного им самим храма. Храм приора Герарда также был разрушен – его собственной самонадеянностью и алчностью.

- Мой последний довод весьма прост, господа. Человек, стоящий сейчас перед вами и называющий себя сиром Хуго фон Химмельрейхом из Нижней Саксонии – не тот, за кого себя выдает. Он самозванец, явившийся в Грауштейн со злым умыслом.

Он ожидал удивленных возгласов или даже ругательств, однако не услышал ничего кроме шелеста ветра, облизывающего серые громады Грауштейна.

- Вот это новость! – рассмеялся Шварцрабэ, - В этот раз сир Гризео и в самом деле нашел способ меня удивить. В смутные времена приходится нам жить, сиры, коли уже и самому себе верить нельзя. Я-то, представляете, все еще был уверен, что я – это я! Напомните мне немногим позже, я расскажу славную историю про викария, который вообразил себя Святым Домиником…

Приор Герард был настроен куда менее легкомысленно.

- Самозванство – тяжелый грех, - тяжело произнес он, - Не говоря уже о том, что подобное обвинение странно звучит от человека, скрывающего свое лицо, имя и герб!

- Мне это известно, - заверил его Гримберт, - Однако, согласитесь, одно дело – скрывать имя во имя данного обета, и совсем другое – принимать ложную личину с целью проникнуть в монастырь, смешавшись с прочими паломниками.

Приор Герард размышлял некоторое время.

- Этот довод будет принят во внимание, - глухо произнес он, - Если вы соблаговолите предоставить надлежащие доказательства. У вас есть подтверждения того, что сир Хуго – самозванец?

- Только устные. Дело в том, что я был знаком с сиром Хуго фон Химмельрейхом из Нижней Саксонии. Настоящим сиром фон Хуго. И могу вам рассказать об этом.

- Рассказать! – Томаш презрительно фыркнул, - Однако же! Ну и как нам узнать, что эта история не брехня? Так ведь каждый сочинить может, мол, встречал такого-то и такого…

- Я расскажу вам, как это было, - спокойно произнес Гримберт, - А когда закончу, любой из вас может в лицо мне заявить, что эта история – ложь. Даю слово человека без герба и имени, я даже не стану приводить доводы в свою защиту.

- А вы мастер поднимать ставки, - пробормотал Шварцрабэ, - По сравнению с этой игрой «Шлахтунг» не увлекательнее, чем кидаться камнями по лягушкам. Рассказывайте, старина, вы уже завладели нашим любопытством. И если история выйдет удачной, я буду первым, кто вам зааплодирует!

***

Хорошей истории нужно вступление, эта истина так же вековечна, как и та, что требует предварять сытную трапезу изысканным аперитивом, звучную оперу – легкой увертюрой, а рыцарский поединок – церемониальным приветствием. Слушателям надо время, чтобы настроиться на волну рассказчика. Но Гримберт знал, что сейчас у него этого времени нет.

- Это было неподалеку от Лангенхагена что-то около полутора лет назад, в Нижней Саксонии. Мы с моим оруженосцем завершали долгий и утомительный переход. Медь в моем кошеле звенела так редко, что редкие затесавшиеся туда гроши мы предпочитали тратить на хлеб и пиво, а не на свечки Святому Николаю, покровителю путников, так что дорога наша с самого начала складывалась паршивым образом. Под Изернхагеном на нас напали разбойники – какие-то одичавшие кондотьеры, решившие, видимо, что всякий, обладающий рыцарским доспехом, уж точно имеет в кармане пару монет. Их цепы и палицы против брони «Серого Судьи» были что иголки против панциря, а вот старая противотанковая мина, которую они где-то раздобыли, едва не отправила меня к праотцам. Мне повезло, отделался легкой контузией и даже сохранил ход, но в охлаждающей системе реакторе открылась течь и в скором времени «Судья» обещал сделаться стальным гробом для меня самого.

- В те края вообще опасно соваться в одиночку, - пробормотал Томаш, ни к кому конкретно не обращаясь, - Истинно говорят, недобрый край. С тех пор, как Мансфельды впились в глотку Розенам, а выводок Бурхандингеров примкнул к протестантам, в Нижней Саксонии воцарились звериные нравы. До сих пор говорят, что если хочешь посадить там виноград, просто воткни лозу в землю — земля напитана кровью до такой степени, что не потребуется даже поливать росток…

- Мы с Берхардом продолжили путь, хоть и были на последнем издыхании. Без еды, практически без патронов, без карты, мы не рассчитывали даже добраться до Лангенхагена. «Серый Судья» шел на малой передаче, его трясло так, что я ощущал себя великомучеником Герардом Венгерским, коего язычники сбросили с горы в бочке с гвоздями. Кроме того, меня отчаянно мутило. На тот момент я получал добрых три зиверта в час и не думал, что смогу долго продержаться. Вообразите себе наше удивление и радость, когда в ночной темноте мы вдруг обнаружили отблеск чьего-то костра! Рядом с дорожным шатром обнаружился рыцарский доспех и это обстоятельство заставило нас с Берхардом надолго задуматься, вместо того, чтоб выйти, как полагается добрым путникам, и поздороваться.

Томаш понимающе хмыкнул.

- И то верно. Рыцари в тех краях что дикие волки, все голодные, нищие и оттого злые. То, что именуется в более плодородных краях империи рыцарским поединком, чаще всего и похоже на драку волков — короткую, предельно яростную и кровожадную. В честь проигравших миннезингеры не складывают песен, их растаскивают на запчасти столь же жалкие победители.

- Край порока и братоубийственной войны, - подтвердил неохотно Ягеллон, тоже внимательно слушавший, - Вот, что бывает, когда люди в гордыне своей отрицают Святой Престол, польстившись на посулы реформаторов…

- Сейчас речь не о том, - прервал его Гримберт, - А о том, что я тогда думал, наблюдая за костром. Меня мутило так, что собственные внутренности казались липкой кучей лошадиного помета. Пользуясь темнотой, я мог бы всадить снаряд в рыцаря у костра, но даже это не гарантировало мне удачного исхода. Искушение в моей душе боролось со страхом, и борьба это была такая, что нервные окончания скручивались узлами. И тут он окликнул меня. До сих пор помню в точности, что он сказал. «Эй, любезный! - крикнул он во тьму, - Смелее, идите на свет. Добрым христианам нечего бояться друг друга! Не обещаю вам королевских яств, но сегодня днем я недурно поохотился и, вдобавок, запасся чистой водой. Запасы невелики, но на нас двоих уж как-нибудь хватит!»

- Благородный человек, - сдержанно согласился Ягеллон, - Такие редкость в Нижней Саксонии.

- Да, - ответил Гримберт, не заметив, что переходит на шепот, - Благородный человек. Его звали сир Хуго фон Химмельрейх и на его гербе была одинокая черная птица вроде галки или вороны. Это был такой же несчастный раубриттер, как я сам, младший сын в каком-то чахлом, хоть и древнем, баронском роду. Он был немногим младше меня самого, но, клянусь, он даже не шевельнул орудийными стволами, приглашая меня к огню. А уже это, поверьте, требует огромной выдержки и большого благородства.

Гримберт ощутил во рту пронзительный кислый привкус. Точно такой, какой он испытывал той ночью, изнывая от голода и хронической лучевой болезни, стиснутый жесткими потрохами «Судьи».

- Мы с ним сидели несколько часов вокруг костра, беседуя, как и полагается собратьям-рыцарям. Когда мы с оруженосцем утолили голод и жажду, сир Хуго поделился с нами новостями и безопасными маршрутами. Словом, вел себя так, как полагается вести рыцарю по отношению к своему собрату. Мы беседовали всю ночь, делясь друг с другом опытом и рассказами о землях, в которых нам приходилось побывать. Несомненно, он был умен и недурно начитан, что редкость для рыцаря, кроме того, обладал отличными познаниями в мироустройстве, теологии и картографии. Превосходный собеседник, один из лучших, что мне приходилось встречать.

«Беспечный Бес» стоял неподвижно, не выдавая чувства сидящего внутри рыцаря ни единым движением, но Гримберт знал, что Шварцрабэ напряженно слушает. Куда внимательнее, должно быть, чем слушал проповедь приора Герарда в соборе.

- Ну и что дальше? – нетерпеливо спросил Томаш, - Ваша история затягивается, сир Гризео. К тому моменту, когда вы доберетесь до сути, мне придется чистить доспех от ржавчины!

- История уже закончена, - негромко произнес Гримберт, - С тех пор мне никогда не приходилось видеть сира Хуго.

- И этот человек…

- Это не сир Хуго фон Химмельрейх.

- Вы совершенно в этом уверены? Я все еще не…

- Совершенно уверен, - спокойно заметил Гримберт, - Потому что собственноручно расстрелял сира Хуго фон Химмельрейха тем же днем на рассвете. Он повернулся к костру, чтобы подбросить дров, и в этот момент я всадил ему в спину короткую пулеметную очередь.

Он рухнул прямо в костер, беззвучно и молча. Берхард закопал его там же, в лесной чаще. Вот почему его смерть не попала в церковный Информаторий и осталась незамеченной приором Герардом и всем миром. Формально юный сир Хуго все еще жив и странствует где-то в отдаленных краях, давно никому не показываясь на глаза. Прекрасная личина для самозванца, не желающего, чтоб его разоблачили. Именно ее и взял себе человек в «Беспечном Бесе», явившись в Грауштейн.

- Почему? – звенящим от напряжения голосом спросил Ягеллон, - Почему вы так поступили?

Гримберт вздохнул.

- Почему? Потому что я – раубриттер. Мне требовались припасы, деньги, патроны. И раздобыть я их мог только таким образом. Вы же не будете судить волка за то, что он задушил овцу?

- Это… Это омерзительно, - пробормотал приор Герард, - Отвратительный и бесчестный поступок, идущий вразрез со всеми мыслимыми рыцарскими добродетелями!

- Верно, - согласился Гримберт, - Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда обещал, что вы поверите моей истории? Кто в здравом уме выдумал бы такую? Кто попрал бы собственную рыцарскую честь?

- Вы чудовище, сир Гризео. Не знаю, какое лицо скрывается за вашей броней, но это лицо чудовища.

- Может, и так, - легко согласился Гримберт, - Но нам, чудовищам, непросто уживаться в одном ареале, особенно таком замкнутом, как Грауштейн. Мне приходилось совершать в высшей мере неприятные поступки, но я не натравливал «Керржеса» на ничего не подозревающих людей. Этот сделал человек, называющий себя Шварцрабэ.

- Он прав, - со сдерживаемым отвращением заметил Ягеллон, - То, что совершил сир Гризео, отвратительно, грязно, но сейчас это вопрос его совести, нам же надо решить вопрос жизни.

«Вопящий Ангел» тяжело повернулся на своих огромных, как колонны, ногах.

- Значит, это он?

- Это он, - подтвердил Гримберт, - Я не знаю, как его зовут, не знаю и того, что вело его. Но у него определенно были счеты со Святым Престолом, а может, и с Орденом Святого Лазаря. Быть может, кого-то из его родни огульно обвинили в ереси или колдовстве. А может, какой-то не в меру жадный аббат лишил его родовых земель или… Черт возьми, это неважно. Важно то, что он, вооружившись добытым где-то «Керржесом» решил показать вам цену чуда. Явить такое чудо, при упоминании о котором люди еще сто лет будут вздрагивать. И он своего добился. Поздравляю. Теперь вы неразрывно связаны с этим чудом, приор.

Приор Герард сумел сохранить контроль не только над доспехом, но и над собственным голосом.

- У вас есть, что сказать по этому поводу, сир Ху… сир?

«Беспечный Бес» молча стоял, глядя на «Вопящего Ангела» тусклыми глазками сенсоров. Гримберт вдруг понял, почему последние несколько минут на вершине южной башни ему мерещился какой-то новый непривычный звук. Это не ветер Сарматского океана впервые за сотни веков изменил тональность. Он ошибся. Звуки Грауштейна остались прежними, просто из них впервые за долгое время пропала одна составляющая. Слишком давно он не слышал голоса Шварцрабэ.

- Сир! – «Вопящий Ангел» из неподвижной статуи превратился в тяжело лязгающего исполина, - Немедленно покиньте свой доспех. Если вы желаете оправдаться, церковный трибунал даст вам таковую возможность позднее. Опустите орудия и покиньте доспех. Считаю до трех!

Шварцрабэ засмеялся. Это был негромкий звук, однако его было достаточно, чтоб Гримберт ощутил злую колючую дрожь в кончиках пальцев. Этот мерзавец смеется. Видимо, еще не подозревает, что его шутка зашла слишком далеко. Что ж, у него будет время посмеяться, когда за него возьмется инквизиция. У него будет очень много времени посмеяться…

- Покинуть доспех!

«Варахиил» и «Ржавый Жнец» тоже развернули в сторону «Беспечного Беса» свои орудия. Ему не уйти, с облегчением понял Гримберт. На вершине южной башни было недостаточно места для маневра, а единственного снаряда, который имелся в распоряжении самозванца не хватило бы для того, чтоб нанести кому-то из оппонентов хоть мало-мальски заметный урок.

Шварцрабэ продолжал смеяться. Гримберт ожидал, что тот сейчас переведет дух и воскликнет что-нибудь вроде «Какая потрясающая история!» или «Вот это да, клянусь своей требухой!», однако Шварцрабэ ничего не говорил. Он смеялся, негромко всхлипывая, как смеется человек, который не в силах остановиться. Смеялся, как человек, услышавший чертовски хорошую шутку. Как…

- О дьявол… - пробормотал Гримберт, - Все в сторону!

***

Будь «Серый Судья» тяжелее на несколько тонн, он не успел бы уйти. «Беспечный Бес» устремился вперед с неожиданной для него скоростью, точно шел на таранный удар. Но это не было ни атакующим маневром, ни уклонением. Гримберт понял это, когда услышал хруст столетнего камня и увидел, как разлетается серым крошевом ограждение башни, смятое броней.

Кажется, какое-то время он еще слышал смех Шварцрабэ. Но это могло ему показаться.

«Беспечный Бес» ушел в воду беззвучно, свинцовые пласты Сарматского океана разошлись под ним, мгновенно поглотив и оставив на поверхности лишь колючий, похожий на разрыв снаряда, всплеск. И тот почти тут же пропал.

Несколько секунд прошли в тяжелой тишине – ни один из рыцарей не знал, чем ее заполнить.

- Может, повезет… - пробормотал Томаш, - Мерзавцам, говорят, часто везет. К тому же мины наверняка старые, могли и…

На поверхности океана оглушительно лопнул небольшой гейзер, подняв в воздух столб воды, рассыпавшийся в верхней точке мелкой, похожей на шрапнель, водяной пылью. Кажется, в водяных брызгах можно было разглядеть бесформенные куски брони, но за это Гримберт не мог поручиться, не доставало разрешающей способности визора. Но что он видел очень отчетливо, так это пятно масла, растекшееся на поверхности вслед за этим и похожее на увеличенную во много раз чернильную кляксу. Кляксу вроде тех, что иногда по рассеянности оставляют на дорогой бумаге нерадивые писцы скриптория, и которая невольно становится насмешливым в своей бесформенности окончанием чьей-то сложной и аккуратно выстроенной мысли.

Так всегда устроено в жизни, подумал Гримберт, глядя на последнюю отметину, которую Шварцрабэ суждено было оставить в мире, быстро растекающуюся по поверхности воды и переливающуюся маслянистой пленкой на солнце.

- Чертов хлыщ… - мрачно обронил Томаш, тоже наблюдавший за масляным пятном глазами «Жнеца», - Даже помереть не смог как следует.

- Он…. – голос приора Герарда скрипнул, словно все стальные скобы и фиксаторы, удерживавшие на месте его челюсть, вдруг оказались проникнуты ржавчиной, - Он…

Наверно, сейчас уместно было бы привести изречение какого-нибудь святого отца, выхолощенное и отдающее ладаном, но Гримберт ни одного из них не знал на память. С другой стороны, едва ли это пролило бы бальзам на покрытую зияющими ранами душу приора.

- Весьма изящный способ самоубийства, - произнес он вместо этого, - Покончил с собой тем единственным оружием, что у него оставалось. Будь я наделен большей фантазией, сказал бы, что это символично. Но, как по мне, он просто получил свое.

- Это ведь был «Керржес»? – неуверенно спросил Ягеллон.

- Да. Оказавшись в безвыходном положении, Шварцрабэ натравил его на себя. Может, он был болтуном, но выход нашел вполне достойный. Для подобного нужна смелость. Как по мне, это подходящий последний аккорд для Грауштейнского Чуда. В конце концов демон сожрал того, кем был призван.

- Credo in Deum, Patrem omnipotentem, - пробормотал приор Герард в полузабытьи, - Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum…

- Можем вместе помолиться за его душу, господин приор, - голос Ягеллона понизился до того, что едва не перешел в шепот, - Пытаясь избежать суда, сир Хуго обрек ее на страдания, о которых не мог и помыслить, но мы можем облегчить его участь, если…

Гримберт ощутил, как в его глотке лопнул колючий комок вроде застарелого нарыва. Но если нарыв обычно исторгает из себя гной, этот исторг наружу лишь колючий злой смех.

- Бросьте, сир Ягеллон. Вы в самом деле считаете, что приор Герард оплакивает душу Шварцрабэ? Он оплакивает свою собственную участь, поскольку понимает, что его ждет. Он сам сделал свой монастырь ставкой в рискованной игре, призом в которой был «Керржес». И в последнюю секунду этот приз был вырван слепой судьбой из его жадно скрюченных рук. А вместо ставки осталась лишь горсть серого пепла.

- «Керржес» уничтожен?

- Ушел в толщу вод подобно библейскому чудовищу, как видите, оставив лишь разлившееся по поверхности маслянистое пятно. Погиб вместе с хозяином. Досадно, теперь уже никто не возьмется сказать, как он действовал и что из себя представлял. Как сумел обойти рыцарскую защиту. Может, это и справедливо, а? Ответы, которые дают демоны, редко приносят радость.

«Вопящий Ангел» больше не походил на исполненную ярости боевую машину. Теперь это было неподвижное изваяние из щербатого обожженного металла, возвышающееся на краю монастырской башни. Изваяние, внутри которого сейчас, должно быть, скорчился, подвывая от ужаса и предчувствий, гниющий ком плоти, именовавший себя прежде приором Герардом.

Гримберт не знал, как накажет его капитул Ордена за Грауштейнское Чудо, но не сомневался в том, что тот проявит недюжинную изобретательность, свойственную святошам в Рачьей войне. На счет этого у него было много предположений, в высшей степени заманчивых и стимулирующих воображение.

Быть может, его наградят прогрессирующей формой фибродисплазии, которая подвергнет его и без того изувеченное тело мучительной кальцинации, превращая соединительные ткани и мышцы в сплошную бесконечно разрастающуюся кость – пока та не начнет рвать остатки покровов, вырываясь наружу, навеки заточая умирающего приора в сплошной костяной экзоскелет.

А может, в его ткани внедрят сотни раковых клеток, обеспечив их питательным раствором и стимулирующими гормонами. Сотни внутренних чудовищ начнут заживо рвать приора Герарда, точно волчья стая, превращая его в одну огромную, исходящую кровью, язву.

Или же его наградят каким-нибудь сложным аутоиммунным заболеванием из тех, что штучно создаются Святым Престолом в удаленных от мира монастыря – одним из тех, которые заставляют антитела остервенеть в припадке неуемного голода, атакуя клетки собственного тела, отчего то пожирает само себе, захлебываясь в лимфе и продуктах распада тканей.

Гримберт не знал, какую пытку выберет для приора Герарда Святой Престол, но очень хотел представить ее себе во всех подробностях.

Правильно говорят святоши, самоуверенность – это могильный камень всех устремлений. И чем крупнее игра, тем больше шансов, что этот камень размозжит твои кости. Шварцрабэ тоже самоуверенно полагал, что может бесконечно поднимать ставку, но вот он – превратившийся в расползающееся по воде масляное пятно, вместе со всеми его хитростями, амбициями и устремлениями. По сути, подумал Гримберт с колючей усмешкой, Шварцрабэ тоже погубило чудо, пусть и не то, которое он пытался сотворить. Какова была вероятность того, что два года назад в лесу я повстречаю именно того человека, чью личину он решил присвоить? В империи тысячи рыцарей, но карты сошлись именно так – к несчастью для него.

- Бедный малый, - пробормотал он, заставляя «Серого Судьи» отвернуться от Сарматского океана, - Мне он в некотором смысле даже нравился. Но он сделал ошибку, которую часто совершают неопытные шулера. Сел играть с судьбой.

Томаш встретил его слова тяжелым кивком «Жнеца».

- А судьба всегда играет, как старая сука.

В невыразительном голосе Ягеллона послышалось нечто вроде усмешки.

- Вечно забывает карты в рукаве.

Рыцари негромко засмеялись, мгновением позже к ним присоединился и Гримберт. На смену напряженным боевым позам, подготовленным к отдаче орудий пришли более расслабленные, да и сами орудия давно смотрели вниз в походном режиме. Однако этот смех почему-то не родил внутри Гримберта облегчения, напротив, задребезжал в тончайшей электросети нервной системы, рождая внутри тревожный треск. Это было похоже на внутренний зуммер «Серого Судьи», предупреждающий об опасности.

Но опасности не было. Гримберт машинально проверил радиационный фон и состав воздуха в кабине – ничего угрожающего. Изнуренный передозировкой ацетилхолина мозг, похожий на разварившееся тряпье в костяной чаще, отчаянно отказывался трактовать сообщаемые ему тревожные сигналы. Гримберт дрожащей рукой провел по покрытому коркой из пота и грязи лицу.

Переутомление. Просто сильнейшее нервное переутомление. Надо как можно скорее покинуть эту обитель серого камня и больше никогда не вспоминать о ней. Месть свершилась, свершилась так, как и должна была, если его что-то и гнетет, так это кислотные ожоги, оставленные его собственной совестью. Через какое-то время они зарубцуются и покроются нечувствительной коркой, а там…

Судьба… старая сука… карты в рукаве…

Он вдруг ощутил себя так, будто по его венам вместо крови потек жидкий азот. В горле еще продолжал трещать смех, а внутренности уже обожгло ослепительной истиной, распахнувшейся вдруг тысячей пастей с бритвенно-острыми зубами. Измочаленный в кашу мозг отчаянно пытался поспеть, но походил на барахлящий компьютер, захлебывающийся в каскадах неправильно заданных команд.

Судьба… Карты… Сука…

Арбория.

Это слово оказалось крохотным ключом, отпирающим ледяную бездну.

Ягеллон и Томаш внезапно перестали смеяться. Возможно… С мучительным, точно тишина перед разрывом снаряда, опозданием Гримберт сообразил, что произнес последнее слово вслух.

- Арбория.

- Что?

- Похлебка по-Арборийски. Вы были там, оба. Так ведь? Среди прочих раубриттеров.

- Что вы такое несете, сир Гризео?

- Неопытные шулера часто совершают эту ошибку – садятся играть с судьбой. Не зная о том, что судьба – это старая сука, она вечно забывает карты в рукаве.

«Ржавый Жнец» и «Варахиил» едва качнулись друг на встречу другу. Будь они людьми, это походило бы на неуверенное переглядывание.

- Просто старая поговорка, - хмыкнул Ягеллон, - Мы просто продолжили ее, только и всего. В чем дело?

- Это не очень старая поговорка, - тихо произнес Гримберт, - Ее придумал я на совете, который собрал сенешаль. Вы были там. Вы слышали ее за несколько часов до штурма Арбории, разве не так? Но вы сказали, что никогда не имели дело с лангобардами.

Он услышал тяжелый гул – это сервоприводы «Вопящего Ангела» развернули его лицом к «Серому Судье». В хлюпающем голосе приора Герард Гримберту послышалось что-то вроде благоговейного удивления.

- Гримберт? Маркграф Гримберт? Это вы?

Он попятился. «Серый Судья» отреагировал на непроизвольный мысленный импульс хозяина, механически сместив точку опоры.

Смех приора Герарда звучал так, будто ему в глотку влили расплавленный свинец. Но он смеялся бесконечно долго, и все это время Гримберт пытался восстановить контроль над собственными мыслями, обратившимися вдруг клубком из хаотично свернутых и полыхающих разрядами проводов.

Арбория. Лангобарды. Томаш и Ягеллон. Приор. Снова лангобарды. «Керржес». Ему вдруг отчаянно захотелось лишиться сознания. На короткий миг погрузить мозг в блаженную темноту, обесточить все эти провода, подающие в мозг путанные бессмысленные сигналы.

Как давно он спал по-настоящему? Когда вытаскивал из головы нейроштифты?

Проклятая самоуверенность. Вот и Берхард говорил. Судьба, старая сука…

- Маркграф Туринский. Гримберт. Паук, - гнилой рот приора Гримберта, казалось, ласкал эти слова, обсасывая, точно сладкие кости, - Как удивительно встретить вас здесь, так далеко от своих родовых владений. С каких пор вам стал не мил Турин с его сладкими виноградниками? Что заставило отправиться в эти не благодатные северные земли?

- Паломничество, - с вызовом ответил Гримберт, - Но, кажется, я уже увидел все, что собирался.

- Мне отрадно, что вы посетили мой монастырь. Как вам чудо?

- Такое же зловонное, как вы сами.

- Паук… - это слово родило во рту приора лязг смыкающегося металла, - Все такой же самоуверенный и самовлюбленный, как прежде. Погрязший в гордыне грешник, лишившийся своей золотой брони. Жаль, я не могу заглянуть сейчас тебе в глаза. В последний раз, когда мы виделись, это было не трудно – они лежали на подносе.

Он не боится, понял Гримберт. Партия где-то не сошлась. Поверженный и раздавленный проигрышем приор Герард говорил так, будто искренне наслаждался своим положением. Будто и не проиграл. Будто Грауштейн стал для него не могильной плитой, а полем выигранного боя.

Будто…

Он вдруг понял, что именно вызывает в нем безотчетную тревогу, теребящую гудящие от напряжения нервы. Не слизкое бормотание гниющих губ. Не яростное, исполненное искренней ненависти, дыхание приора. А то молчание, с которым «Ржавый Жнец» и «Варахиил» встали напротив «Вопящего Ангела», спиной к нему. Не так, как становятся противники – скорее, как преданные слуги, защищающие хозяина броней. Как будто трехдюймовки «Судьи» могли представлять для него хоть какую-то угрозу…

- Никогда бы не подумал, что за неказистой серой броней может скрываться твое лицо, - скрепы, держащие лицо приора Герарда единым целым, вновь лязгнули, - Настоящее чудо. Вновь чудо. В последнее время вокруг сделалось слишком много чудес, ты так не считаешь?

Гримберт отступил еще на шаг, мысленно пытаясь вспомнить, где начинаются ступени башни.

- Это проклятое чудо сотворил ты, приор!

- Знаешь, когда-то я думал, что чудо – это сошествие духа Господнего. Испытание или же ответ. А может, вопрос, обращенный к чему-то в твоей душе. Что природа чуда непостижима в принципе. В силах ли человек, глядя на инъекционный сосуд, постичь, какие химические реакции его содержимое запустит в теле? Дураки считают, что чудо – это вернувшееся зрение или пропавшие с задницы чирьи. Или истекающие благовонными маслами конечности в хрустальных ларцах. Я не уставал твердить, что это не так. Сотни, тысячи проповедей за эти годы. Ум – это не тот инструмент, что нужен для постижения чуда, потому что чудо адресовано не уму, а душе. Оно может быть сладким медом, кислым вином или горькой хинной – только Господь знает, что именно твоей душе нужно сейчас. Поэтому и принимать чудо стоит не с мерками и весами, вычисляя, сколь сильно оно нарушает привычные нам законы бытия, а с христианским смирением и искренней благодарностью. Так я говорил раньше, пока не понял, что такое чудо на самом деле. Пока не столкнулся с ним сам.

Голос Приора Герарда больше не казался Гримберту зловещим. Напротив, задумчивым, отчасти даже напевным. Только напевности этой не была свойственна привычная проповедям мелодика. В ней сквозило что-то другое. Смутно знакомое, как будто слышанное когда-то, но позабытое…

- Я ошибался, Паук. Ошибался много лет. То, что мы называем чудом – не драгоценный дар и не испытание. Просто вероятностное отклонение. Погрешность в уравнении. Событие из гипотетического спектра, по какой-то причине проникшее в реальную, скроенную из чисел, данность. Чудо никому не посылается, потому что чудо даже нельзя назвать объектом. Чудо – это цепь упущений, случайностей, погрешностей и отклонений, следствием которой делается искаженный результат очевидной казалось бы реакции. Чудо – это ошибка, Гримберт. Иногда сложная и почти неповторимая, иногда глупая и примитивная.

- Мне тоже показалось, что Святой Лазарь серьезно ошибся, поручив вашим заботам свою пятку.

Приор Герард фыркнул – звук получился липкий и влажный, как от соприкосновения ладони с перезревшим и рыхлым плодом.

- Пятка – не чудо. Фикция, приманка, но не чудо. А вот то, что я приказал запереть Грауштейн после смерти Франца – это чудо. Событие, которое не должно было случиться, но которое случилось – из-за тебя. Можешь чувствовать себя польщенным Паук, теперь ты в какой-то мере чудотворец. Дважды чудотворец, учитывая, что «Керржес» по какой-то причине пощадил тебя.

«Керржес» пощадил… Чудо… Закрытые ворота. Он должен найти в этом связь, пока не стало поздно. Но связи не было, были лишь разрозненные фрагменты воспоминаний, которые никак не хотели обрастать логическими связями.

- Так ты запер монастырь из-за меня? – спросил он, надеясь, что этот вслепую заданный вопрос нечаянно угодит в цель, как пущенный наугад снаряд.

- Представь себе. Только не ради Гримберта Туринского, а ради таинственного гостя без герба. Проклятая мнительность! Я полагал, тебя послали они. Они не могли оставить меня в покое, им требовалось узнать, что творится в Грауштейне, прощупать, как обычно, засунуть свой нос… Чертовы гниющие праведники! Даже сослав меня в Грауштейн, они не смогли смириться с тем, что я сделался выше них. Как иронично, что ты в самом деле стал для них чудотворцем. И моей ошибкой.

Гримберту показалось, что он увидел разгадку – та будто мелькнула в визоре смазанным пятном. Вроде того, что оставляет иногда на радаре скользнувшая по небу птичья стая. Или расплывающееся в воде масляное пятно. Надо было лишь понять ее, изучить. Но это требовало времени – того времени, которого у него оставалось совсем мало.

- Больше никаких чудес, - голос приора Герарда задребезжал, что могло означать смех, но могло быть и судорогой голосовых связок, - Больше никаких ошибок. Хватит. Ты утомил меня, Паук.

- Приор Герард…

- Томаш, Ягеллон. Разнесите это слепое отродье в клочья.

Часть 4

Бегство. Вновь бегство.

Заточенное внутри стальной скорлупы тело стонало, точно изувеченный плод, жизнь которого вот-вот будет прервана немилосердным инструментом хирурга. Тело хотело жить, оно источало тысячи злых гормонов и жидкостей, дрожало, всхлипывало, дергалось, будто могло простыми мышечными усилиями хоть немного отсрочить прекращение существования.

Единственное, чем Гримберт сейчас мог помочь ему – забыть про него. Срастись со своей стальной серой кожей и забыть, что глубоко под ней помещается несколько десятков фунтов агонизирующей беспомощной плоти. Сейчас он не Гримберт по прозвищу Паук, не маркграф Туринский. Он – «Серый Судья». И то, сколько он проживет, зависит от того, насколько он свыкся с этой данностью.

Он управлял доспехом, словно кораблем в шторм, отчаянно бросая его из стороны в сторону, заставляя обходить бесчисленные монастырские постройки – дормитории, рефектории, склады, кузни, часовни и еще множество других, о чьем предназначении ему ничего не было известно. Лабиринт из серого камня, сквозь который он продирался, местами делался настолько узким, что бронированные плечи-спонсоны «Судьи» сдирали со зданий эркеры, балконы и пристройки, обрушивая их вниз каскадами серой пыли и заставляя обломки камней вразнобой грохотать по бронированной спине. Иногда он делал это специально, сшибая на полном ходу постройки, чтобы повисшая за ним пыльная пелена дала ему несколько спасительных секунд, послужив дымовой завесой.

Погоня грохотала за ним, в ее оглушающем лязге Гримберт угадывал тяжелую поступь «Ржавого Жнеца», перемежаемую стремительными шагами «Варахиила». Голоса их орудий также разнились. Тяжелые гаубицы Томаша ухали так, что из окон полупрозрачными хрустальными водопадами высыпалось битое стекло, а там, где снаряды встречали препятствие, оставались огромные проломы, словно сотворенные кулаками бушующего великана. Серый камень Грауштейна многое выдержал на своем веку, но гнев «Ржавого Жнеца» крушил его методично и мощно, как боевой цеп крошит старые человеческие кости, снося углы зданий и заставляя крыши проваливаться внутрь. Лай автоматических орудий «Варахиила» на фоне этого страшного гула был почти не заметен, но Гримберт знал, что и они смертельно-опасны. Пушки Стерха из Брока работали с куда большей точностью, оставляя в стенах россыпи пыльных гейзеров и потроша целые этажи.

Сперва Гримберт пытался считать выстрелы, потом перестал. «Шлахтунг»? По одному снаряду на ствол? Очередное близкое накрытие швырнуло «Серого Судьи» об угол часовни с такой силой, что он едва не проглотил язык, но не перестал смеяться – тело рвало изнутри агонизирующим злым смехом. Рыцарский поединок. Равные условия. Черт, они даже не пытались экономить снаряды, наверняка их боеукладки забиты под завязку! Нелепый спектакль с опустошением арсеналов с самого начала был уловкой. На которую он, мнящий себя самым хитроумным, клюнул как записной болван.

Автоматическая очередь размолола в пыль вычурный картуш с гербом Святого Лазаря в каких-нибудь трех футах от кабины «Судьи». Зарычав, Гримберт рванул вправо так резко, что снес угол какой-то постройки и едва сам не застрял в обломках.

Не погоня, понял он, пытаясь унять судороги самой уязвимой части своего стального тела и ощущая во рту липкую соленую пену. Скорее, охота. Они забавляются, гоняя меня, точно графские борзые – зайца. Формально «Серый Судья», являясь машиной более легкого класса, имел незначительное преимущество в скорости, но сейчас от него было не больше толку, чем загнанному зайцу – от его длинных ног. Заставляя «Серого Судьи» на пределе сил отчаянно маневрировать, он лишь отдалял неизбежное, как грешник отдаляет от себя адские муки, упрямо ворочаясь на смертном ложе.

Преследователи не пытались состязаться с ним в скорости. Превосходно зная устройство монастыря, они каждый раз находили кратчайшие маршруты, неумолимо срезая разделявшее их расстояния. Завалы, которые Гримберт устраивал на своем пути, обрушивая бронированными плечами стены, почти не задерживали их, а обманные ходы не сбивали с толку. Они следовали за ним безошибочно и, судя по тому, что разрывы снарядов подбирались все ближе, погоня не обещала чрезмерно затянуться.

- Ты, верно, думаешь, что очень проворный паук? – полускрытый зданием «Ржавый Жнец» расхохотался скрипучим голосом Томаша, - Не льсти себе. Если я не размазал тебя до сих пор, как размазываю башмаком твоих собратьев, то только лишь потому, что собираюсь вдоволь повеселиться напоследок.

Где-то высоко над головой Гримберта от прямого попадания гаубицы лопнул вдребезги примостившийся к крепостной башне подобно птичьему гнезду машикуль, обрушив вниз целую лавину из камня и дерева. Эта лавина ударила по плечу «Серого Судьи», с такой силой, что гироскопы взвыли от напряжения, а Гримберт на мгновение ослеп, пытаясь судорожным усилием удержать равновесие.

- Не напоминает Арборию, ваша светлость? Ох и драпали же вы тогда, только пятки золотые сверкали… Ну и жалел же я, что не смог всадить там бронебойный вам в спину!

Следующий выстрел угодил в колокольню, которую «Судья» миновал двумя секундами раньше, с корнем сметя венчающую ее изящную башенку- пинакль. Резко развернувшись вправо, Гримберт едва не угодил в смертельную ловушку – по узкой улочке к нему стремительно подбирался «Варахиил», похожий на огромного стального богомола. Гримберт ощутил хруст собственных зубов– кажется, он сомкнул челюсти так сильно, что некоторые из них лопнули на своих местах, залив рот жидкой холодной кровью, отдающей соленым привкусом электролита. Не теряя времени на разворот, он бросил «Судьи» прямо сквозь здание, пытаясь уйти от хлестнувших плетей автоматического огня, мгновенно превративших улочку в осыпающееся ущелье. Серая броня оказалась прочнее серого камня – здание затрещало и лопнуло, обрушившись вокруг него, по мостовой запрыгали дребезжащим разноцветным крошевом осколки витража. Успел – очередь Ягеллона лишь зацепила «Судьи» своим хвостом, заставив сталь беспокойно загудеть.

Гримберт зарычал, не замечая текущей по лицу крови. Не спасение, всего лишь выигранная секунда. Это не было боем, и он знал об этом с самого начала. Загнанный заяц может надеяться на чудо, в последний миг юркнув в нору на графском поле. Если, конечно, зайцы молятся Господу и верят в чудеса. Но ему самому юркнуть некуда. Грауштейн – не поле, а кусок примостившегося посреди океана камня, который не будет служить ему убежищем бесконечно. Рано или поздно «Ржавый Жнец» и «Варахиил» сожмут клещи, выгнав его на открытое пространство. И раздавят, как не в меру много вообразившего о себе паука.

- А ты ведь удивил нас, ваша светлость! – Томаш явно получал удовольствие от этой охоты. Настолько, что иногда даже сдерживал шаг своего доспеха, даря «Судье» небольшую фору, - Мы-то поначалу тебя за шпиона приняли. Крысу епископскую или там даже кардинальскую. Тех мясом не корми, дай все вынюхать и донести. Мы это смекнули, когда тебя «Керржес» не взял. Всех прочих сожрал как цыплят, а вас со Шварцрабэ не тронул. Но до него все равно дотянулся, хоть и позже, я так думаю, это из-за того, что мозг у того из-за вина и дряни всякой не варил толком. А ты…

Гримберт, глотая кровь, резко развернул «Судью» влево и едва не угодил под прямое попадание – автоматические пушки Ягеллона со скрежетом пробороздили по стене две дымные черты, расшвыривая далеко в стороны обломки кирпича и изогнутые прутья арматуры.

- А ты задал нам задачку, ваша светлость. Мы с Ягеллоном хотели тебя раздавить, как все кончилось, но приор Герард запретил. Подумал, раз ты «Керржесу» не по зубам оказался, да еще и лицо скрываешь, с тобой дело нечисто. Пусть крутится, сказал, пусть вертит своим крысиным хвостом, все равно ему не догадаться. А если вздумает расследование проводить, то поддакивать ему и делать вид, что все за чистую монету принимаете. Ну мы и играли, как по нотам. Только веришь ли, когда ты обличать Шварцрабэ принялся, мне пришлось микрофоны в кабине отключить – хохотал я как безумный!

Гримберт не позволял себе вслушиваться в слова Томаша, приказав «Судье» записывать все сказанное на магнитные нити. Сейчас он не мог отвлечь и часть своего мозга на это. Нужно искать выход. Выход из лабиринта, который в то же время является и его убежищем, но с каждым мгновением делается все меньше, тая на глазах.

Он не сможет укрываться в развалинах вечно. Остаток его жизни исчисляется минутами, да и тех в запасе осталось совсем немного. По телу, цепляясь колючими когтями за истекающие теплой кровью внутренние органы и скрежеща по позвоночнику, пополз страх. Не уйти. Есть много тактических ходов и комбинаций, но ни одна из них не предполагает таких условий. Легкий доспех с единственным снарядом против двух машин подобного класса. Разве что если Господь в насмешку над ним, раздавленным пауком, сотворит чудо…

Очередной снаряд тряхнул кабину так, что Гримберт едва не провалился в разверзшуюся над ним черную щель, но каким-то образом удержал сознание, точно осколки драгоценностей в костяной шкатулке. Отчасти это помогло – лишившись управления в виде сознания, примитивные механизмы мозга рефлекторно погнали тело к ближайшему укрытию. «Серый Судья» натужно заскрипел старыми приводами и механическими сухожилиями, сокращая расстояние.

Укрытие было большое, украшенное бесчисленными шпилями и могучими контрфорсами, оно выглядело знакомым, но лишь оказавшись в его тени, оглушенный мозг сообразил, что это. Главный собор Грауштейна. Стены его столь прочны, что, пожалуй, не поддадутся даже осадным мортирам, но это не убежище, это ловушка. Заперев его внутри, Томаш и Ягеллон смогут закончить охоту в одну минуту. Один-единственный снаряд трехдюймовки для них – что заячьи когти против своры ощетинившихся клыками псов. Разве только чудо – очередное проклятое, никчемное, бесполезное, отвратительное, нелепое…

Гримберт замер, пытаясь расшифровать спутанные сигналы подсознания. Оно о чем-то сигнализировало, подавая ему знаки, оно уже что-то сопоставило, придумало, спроецировало, и теперь отчаянно пульсировало нейронами, пытаясь довести до него что-то важное.

Чудо. Конечно. Ему просто нужно чудо.

Гримберт решительно развернул «Судьи» и направил его сквозь массивный портал внутрь собора. Если это ошибка, со скрипящим мысленным смешком подумал он, то в этом есть и хорошие стороны – это будет последней ошибкой в моей жизни.

Он получил небольшой выигрыш во времени – «Ржавый Жнец» и «Варахиил» вынуждены были повторять его траекторию, не в силах срезать расстояние. Крошечный, смехотворный выигрыш, исчисляемый секундами. Но «Серый Судья» знал, как его использовать наилучшим образом.

***

Гримберт догадывался, что увидит внутри собора, но это знание было сухим, как скупые строчки протокола диагностики. Но даже в блеклом бесцветном визоре «Судьи» картина оказалась столь противоестественной и жуткой, что он потерял несколько бесценных секунд, впустую хватая губами воздух.

Это напоминало пиршественный стол для явившихся из ада демонов. Стол, блюда на котором давно остыли, но по какой-то причине не были убраны заботливыми слугами, оставшись лежать в хаотическом беспорядке.

«Керржес», вспомнил он, ощущая неестественную сухость во рту. Здесь пировал его величество «Керржес», алчно поглощая человеческую плоть и усеивая останками трапезы внутреннее убранство.

Тела лежали повсюду, от обрамляющего вход натрикса до трансепта с алтарным возвышением. Гримберту не раз приходилось увидеть усеянное трупами поле боя, подчас останков было столь много, что через завалы не могли пробраться даже рыцари. Но там это было полем боя в его естественном обрамлении. Обломки доспехов, сжатое в мертвых руках оружие, сломанные копья и слепо устремленные в небо глаза. Даже когда охваченные жаждой крови туринские рыцари в клочья кромсали отступающие вражеские порядки, после них не оставалось ничего подобного.

Дело было не в ярости, обычной на войне.

То, что пировало внутри собора, было охвачено не яростью боя, но смертельным голодом. Оно обгладывало тела так, будто пыталось уничтожить в них все признаки человеческой природы, обратив в бесформенные клочки биомассы. Растерзанные пулями тела были изувечены до такой степени, что почти смешались с обломками церковных скамей и убранством. Раздробленные грудные клетки, разорванные животы, смятые головы и оторванные конечности – вот что осталось от людей, явившихся в Грауштейн за своей порцией чуда. Они сами стали его частью.

Взгляд Гримберта спотыкался, цепляясь за отдельные фрагменты и части этой безумной картины, но все же двигался в нужном направлении, туда, где над грудами изувеченных тел возвышался алтарь. Залитая кровью позолота казалась черной, отчего алтарь выглядел зловещим, как капище язычников после массового жертвоприношения, но Гримберт с облегчением разглядел в его глубине хрустальную каплю раки с мощами. Целая, хоть и посеченная осколками, она все еще сохранила достаточную прозрачность, чтоб можно было разглядеть богато украшенный тряпичный сверток внутри.

Иногда даже пауку позволительно надеяться на чудо.

Гримберт заставил «Серого Судьи» двинуться вдоль нефа к алтарю, стараясь на обращать внимания на то, с какой упругостью стальные лапы касаются пола. По ощущениям это было похоже на пересечение вброд небольшой речушки с ее хлюпающим илом и скользкими берегами. Только в этот раз это был не ил…

Он не дошел до алтаря около пятидесяти футов. Нагромождения человеческих тел превратились в холмы, доходящие «Судье» почти до кабины. Это был не камень Грауштейна, а куда более мягкая и податливая материя. Если он попытается штурмовать эти завалы, лишь увязнет в них, а то и вовсе опрокинет доспех. Гримберт замер, кусая губы и не чувствуя боли.

Своды собора едва заметно задрожали в ритм тяжелому уханью шагов. Рядом, машинально определил Гримберт, футов сто. Сколько секунд жизни это означало? Десять? Двадцать? Он скомкал эту мысль и вырвал с корнем. Сейчас нельзя было думать числами. Сейчас он должен был положиться на слепую жажду жизни, чтобы пренебречь физическими величинами. Кто-то сказал, что чудо – это не пища для разума, разум никогда не сможет принять чудо.

- Что ты забыл внутри, Паук? Только не говори, что решил помолиться. Мы с сиром Ягеллоном не станем ждать, разве что это будет какая-нибудь очень короткая молитва!

Гримберт положил руку на металлическую пуповину, оканчивающуюся гроздью нейро-шунтов в его черепе и сделал три коротких вдоха. Видит Бог, ему понадобится каждая капля воздуха. Если содержимое его мозга не превратиться в булькающее варево. Если инсульт не разорвет хрупкие нервные ткани подкорки. Если…

Мир погас, перестав существовать. Его просто выключили, будто Господь, устав, попросту обесточил все сущее одним мановением пальца. Но где-то в вечной темнотемелькнула искра. Она не была сознанием, не была даже мыслью, но этой тающей в вечной ледяной тьме искрой Гримберт ощутил свое существование где-то на самом краю жизни. И потянулся, сам не зная, куда. В этом не было мотива, не было цели, но всякая жизнь, даже примитивная, отчаянно тянется куда-то.

Гримберт даже не уловил мгновения, когда вновь стал существовать.

Он ощутил себя так, будто вынырнул из обжигающе холодной руки, дробя телом хрупкие слои льда. И едва не закричал от ужаса, обнаружив, что у него нет тела. Что его прочное и выносливое стальное тело пропало, оставив вместо себя что-то скользкое, слизкое, слабо ворочающееся и беспомощное, напоминающее потрепанную штормом медузу.

Ему потребовалось мучительное усилие воли, чтобы понять: это тело – это и есть он.

Крохотное, хрупкое, бессильное, точно исторгнутый раньше срока из утробы эмбрион, оно мучилось от жары и холода одновременно, тысячи его нервных окончаний стонали, заглушая друг друга, наперебой докладывая о повреждениях, болях и странных ощущениях. Оно ворочалось в какой-то жидкости – моча? кровь? вода? – и даже воздух глотало с трудом.

Надо выбраться наружу. Одна эта мысль вызывала судороги в атрофированных мышцах и мечущиеся эхом в потрохах вопли ужаса, но Гримберт уже нащупал тонкими, как цыплячьи кости, пальцами рукоять люка. Она мучительно долго не поддавалась – не хватало сил. Привыкшее питаться энергией атомного распада, тело с трудом помнило метаболические процессы, протекающие в его недрах, и разучилось черпать в них силы. Но оно было упрямым, это тело. Упрямым и настойчивым.

Люк поддался так неожиданно, что Гримберт не успел ни испугаться, ни обрадоваться.

Падение оказалось коротким и, к его удивлению, совсем не болезненным – судя по всему, нервные рецепторы были оглушены и на какое-то время потеряли способность передавать в мозг болевые сигналы. Это имело и обратную сторону – перестав понимать язык своего тела, он не мог с уверенностью даже определить его положение в пространстве. Сообщение, которое оно передавало, были спутанными и непонятными, будто на незнакомом языке и у Гримберта уходило ужасно много времени, чтобы в них разобраться, вспоминая, как сокращаются мышцы его тела.

Я словно паразит, подумал он, отчаянно пытаясь перекатиться на живот. Паразит, впервые оторвавшийся от своего носителя и лишенный его силы, впервые за долгое время вынужденный рассчитывать лишь на себя.

Вместо холодных каменных плит под ним оказалось что-то мягкое, податливое. Скрюченные пальцы Гримберта наткнулись на деревянные пуговицы, потом на чей-то закостеневший подбородок, покрытый коркой засохшей слюны или желчи. Рефлекторно попытавшись оттолкнуться, он провалился рукой по самый локоть в чью-то хлюпающую требуху, нашпигованную острыми костяными осколками и холодным ливером.

Мертвецы. Я ползу по груде расстрелянных мертвецов.

Это было труднее, чем ползти по болоту. Его собственные кости от напряжения трещали, точно только что вытащенные из костра головешки. Долгая неподвижность вымыла из них кальций, сделав хрупкими и слабыми. Каждый раз, цепляясь за чей-то неподвижный бок или твердое, как булыжник, плечо, Гримберт ожидал услышать страшный хруст, но его тело оказалось выносливее, чем он ожидал. Извиваясь, точно змея с перебитой спиной, оно все же ползло в полной темноте, ощущая вокруг себя лишь окоченевшие человеческие остовы.

Вечная ночь, заполненная мертвецами. Сотнями скрюченных человеческих тел, по которым я ползу. Вот как выглядит ад на самом деле. Брошенные во тьме груды неодушевленных предметов, потерявших полезность и сделавшихся никчемными деталями обстановки вроде церковной мебели. Выхолощенные телесные оболочки.

Мертвецы сопротивлялись ему. Его пальцы цеплялись за их спутанные волосы и одежду, тела под ним ворочались, будто пытаясь устроиться поудобнее и разбуженные от сладостного сна.

Сохраняй направление, приказал себе Гримберт. Если он собьется с курса – все кончено. Здесь, в мире вечной ночи, не бывает путеводных звезд. Достаточно отклониться от намеченного пути на половину фута – и всё.

Он одолел около половины пути, когда что-то большое и тяжело ухающее ворвалось в собор. У Гримберта не было зрения, но все прочие органы чувств взвизгнули от ужаса – это было настоящее чудовище, огромное, стальное и пышущее яростью. Великан-людоед из детских сказок. И этот великан шел по его, Гримберта, следу. Трусливая мысль холодным комочком растаяла в затылке – может, затаиться? Среди груд растерзанных тел можно найти укрытие. Подобное стремится к подобному, а он наверняка внешне мало отличим от трупа. Но Гримберт не позволил себе остановиться. Герард не позволит ему ускользнуть. Скорее, прикажет Ягеллону и Томашу сжечь все тела термобарическими боеприпасами или даже обрушит своды собора.

- О, значит выполз из своей шкуры? Пытаешься спрятаться среди собратьев, Паук?

Рука Гримберта коснулась чего-то твердого, и это было так неожиданно, что он едва ее не отдернул. Камень. Алтарь. Он дополз до алтаря. Где же была рака? Чуть в глубине, это он помнил отчетливо, надо принять немного влево и…

- Надеешься на помощь? Зря? У нас гораздо больше времени, чем ты можешь представить. Орден забеспокоится лишь через несколько дней. Пока монахи из других приоратов доберутся до Грауштейна, пройдет по меньшей мере неделя. Ты готов неделю гнить среди трупов, Паук? Знаешь, когда я бродил по Арбории после штурма, там было куда больше мертвецов. Лангобарды, франки, все вперемешку, как помет на птичьем дворе. Тебе бы понравилось там валяться. Ягеллон, ты его видишь?.. Нет? Он тут. Тут, я знаю.

Гримберт наткнулся на скользкий бок раки и пальцы затрепетали от волнения. Ему ни за что не поднять тяжелую металлическую крышку, мышцы слишком сильно атрофированы, но он помнил зияющие дыры в стекле. Если просунуть через них руку…

- Там, в Арбории, ты гнал нас на убой, точно скот. Загонял на минные поля, швырял на пушки. Знаешь, я ведь едва выжил в той мясорубке. Едва не изжарился в «Жнеце», как в медном быке. Едва не задохнулся. Едва не рухнул в чертов ров. Думаешь, я пошел в Лангобардию, чтобы искоренять ересь? Или за твою обосранную графскую честь? Нам обещали славную поживу в Арбории. Два дня свободного грабежа от рассвета и до заката. Но мы не получили своего. Как только бой был окончен, оказалось, что маркграф Туринский вроде как мертв, а город выжжен что твое пепелище и над ним уж развевается знамя сенешаля, дери его черти за кишки. Я два дня ходил по чьим-то выпотрошенным животам, но не нашел и дюжины медных монет. А потом…

Не замечая боли в порезанных об осколки раки пальцев, Гримберт нащупал крошечный сверток, обвязанный лентами. Он думал, что пятка Святого Лазаря будет мягкой на ощупь, но ошибся – она была твердой и ломкой, как высушенная птичья лапка. От нее едва ощутимо пахло химическими запахами бальзамирующих жидкостей.

Гримберт поднял ее над головой, будто знамя.

- Эй! – легкие затрещали от напряжения, точно много раз штопанные мешки, - Посмотрите сюда, разбойничье отродье!

- Паук? Неужто подал голос? – Томаш усмехнулся, - Или не лежится тебе среди приятелей?

- Ваша пятка, - говорить было так тяжело, что слова выстреливали по два-три, точно патроны с отсечкой автоматики, - Ваша чертова пятка. Попробуйте выстрелить в меня сейчас – и от вашего смердящего чуда не останется даже ногтя.

Они замерли у входа – он чувствовал это так же отчетливо, как истончившиеся кости внутри ноги Святого Лазаря. Две огромные стальные махины, под которыми скрипел пол. Наверняка их орудия сейчас наведены прямо на него – он ощутил щекотку в основании черепа – но все еще молчат.

- Давайте! – изо всех сил крикнул он, - Выстрелите! Объясните приору, почему его главное сокровище превратилось в пепел. А он сам сможет объяснить это Ордену? За Грауштейн его, пожалуй, кастрируют и выжгут мозг. Но за пятку… За пятку его подвергнут таким пыткам, что самому сатане на том свете станет тошно! Стреляйте! Ну же, стреляйте!

Звуком, прервавшим его, был смех. Тяжелый хриплый смех Красавчика Томаша, похожий на скрежет, который издает нож, царапающий подгоревший бок старого казана.

- Можешь сожрать ее с тушеным луком, идиот. Так ничего и не понял, верно?

- Стой.

Гримберт легко узнал голос Анжея Ягеллона, холодный, как порыв северного ветра, дующего на Сарматским океаном.

- Чего тебе? – нетерпеливо осведомился Томаш, - Это всего лишь кусок несвежего мяса!

- Это мощи святого, - непререкаемым тоном отозвался хозяин «Варахиила», - Положи их на место, Паук. Иначе, обещаю, самые страшные сарацинские пытки покажутся тебе сущей ерундой по сравнению с тем, что тебя ждет.

Гримберт усмехнулся в ответ.

- Во франкской империи добрая дюжина маркграфов. А сколько пяток у Святого Лазаря?

- Отпусти ее. Приор попросил подарить тебе легкую смерть, но ты искушаешь меня нарушить обещание.

- Уйди с линии огня! – неприязненно буркнул Томаш, - Смотреть тошно. Носитесь с этой пяткой, как черт знает с чем. Кусок гнилого мяса эта твоя пятка!

- Эти мощи принадлежат собору в Броке.

Томаш сдавленно зарычал, как пес, чьего загривка коснулась чужая рука.

- Отвали в сторону, говорю.

- Он отдаст ее мне. Или я запихну его собственные останки в раку. Едва ли много паломников явятся, чтоб поклониться Святому Гримберту…

- Опомнись, дурак! – зло огрызнулся Томаш, - Теперь у тебя больше богатств, чем во всем вашем Броке! Один только «Керржес» сделает нас герцогами! А ведь кроме нет осталось еще много всего. Герард говорит, сокровищницы лангобардов хватит, чтоб обеспечить наших правнуков! А ты думаешь о какой-то пятке?

Гримберту показалось, что он слышит тяжелое дыхание Ягеллона – несмотря на свою обычную сдержанность, тот, кажется, был раздражен настолько, что частично утратил над собой контроль.

- Я говорю о священном достоянии всего лехитского народа. Мощи вернутся в Брок!

- Уйди в сторону, ты заслоняешь цель! – раздраженно потребовал Томаш, - Не собираюсь рисковать головой из-за твоей глупости! Если дознаватели Ордена пронюхают об этом, весь план отправится к чертям!

- Туда отправишься и ты, если встанешь между мной и Святым Лазарем. Опусти орудия, ты, старый дурак!

- Учти, я выстрелю даже если ты окажешься на линии огня.

- Не выстрелишь, - холодно ответил Ягеллон, - Господь не даст тебе этого сделать. Я спасаю святыню.

- Прочь!

- Я иду. И ты не…

Гримберту показалось, что тысячелетние своды собора обрушились ему на голову, но это были лишь осколки мозаики, которая украшала стены, сорванные со своих мест чудовищным грохотом выстрела.

Второй выстрел ударил почти тотчас за первым, третий раздался несколькими секундами спустя, а потом их сразу полыхнуло столько, что сознание Гримберта, задребезжав, наконец милосердно погасло.

***

Жизнь возвращалась к нему медленно, неохотно, словно с отвращением забираясь в давно опостылевшее и изношенное тело. Неприятный, утомительный процесс, который приносил ему боль. Удивительно, успел подумать он, чувствуя, как сознание ворочается в костяной чаше, умирать, оказывается, куда легче, чем воскресать. В таком случае не завидую Лазарю, поднятого со своего смертного ложа…

- Очнулся, мессир? – он услышал гулкий хлопок по металлу.

Жизнь не просто вернулась, она обрела форму и цвета, пусть даже приглушенной гаммы. Он снова видел мир глазами «Серого Судьи».

- Берхард… - он ощупал пространство руками и обнаружил жесткие углы кокпита, знакомые ему, как собственные выпирающие кости, - Это ты дотащил меня до доспеха?

- Да, и работка была не из простых, даром, что весу в тебе – как в полудохлой индейке.

- Спасибо.

- Скажи на милость… Я думал, в этот раз тебя уже обязательно пристрелят.

- Ты же знаешь, мы, раубриттеры, живучи как крысы.

Берхард легко захлопнул люк снаружи и покачал головой.

- Не удивлюсь, если ты и сатану уже втянул в какую-то свою интригу, Паук.

Гримберт улыбнулся, ощущая как к телу медленно возвращается чувствительность. Укрытое в стальном коконе, оно ощущало себя на своем месте, так что даже боль была по-своему приятна.

«Ржавый Жнец» уже не выглядел грозной боевой машиной. Он привалился к стене, опустив тяжелую голову, из-под лопнувшей лобовой брони с негромким треском вырывалось пламя. Прямо напротив него замер «Варахиил», потерявший свою смертоносную грациозность. Орудия «Жнеца» оставили в его корпусе огромные пробоины, но сам Стерх из Брока был еще жив – вяло копошился в амортизационной сети, обводя мир не видящим взглядом.

- Ловкий трюк, - Берхард с интересом разглядывал поверженных рыцарей, - Не думал, что тебе удастся стравить их между собой.

- Мне бы и не удалось, кабы не милость господина приора. Этот снаряд здорово мне помог.

- В кого ты выстрелил?

- Ни в кого. Я приказал «Судье» выпалить вслепую через минуту после того, как я покину кабину. У заговорщиков часто сдают нервы, а эти двое и без того готовы были растерзать друг дружку.

- Иногда я пытаюсь понять, что именно позволяет тебе выбраться живым из очередной переделки, Паук, твое необъяснимое везение или твоя потрясающая самонадеянность?

Ягеллон наконец смог выбраться из разбитой вдребезги кабины, но на этом его силы иссякли – роняя изо рта капли, он привалился к своему поверженному доспеху, оставляя на золоте темно-карминовые разводы.

- Берхард, будь добр…

- Без труда, мессир.

Берхард подобрал с пола увесистый осколок витража с куском свинцового переплета, деловито взвесил в руке и, хмыкнув, подошел к лежащему Ягеллону. Тот попытался отползти, но не смог. Коротко выдохнув, Берхард обрушил осколок ему на переносицу и удовлетворенно кивнул. Несколько раз дернувшись, Стерх из Брока сделался так же недвижим, как и его доспех.

- А что Красавчик Томаш?

Берхард заглянул в расколотую кабину «Жнеца» и поморщился.

- Если ты надеялся на кусок с румяной корочкой, то уже опоздал. Чертовски пережарено, как по мне.

- Он и при жизни был суховат.

Берхард кивнул, оценив шутку, но не улыбнулся.

- Тебе лучше поспешить, мессир. Если это уханье означает именно то, что я думаю, «Вопящий Ангел» несется сюда на всех парах.

Гримберт знал об этом. Как знал и о том, что оруженосец ошибается – последний шанс покинуть собор он упустил около сорока секунд назад. В любом случае, это едва ли что-то меняет, подумал он устало, пытаясь устроить на подголовнике отчаянно гудящую голову. Нечего и думать спастись от приора, пока он находится на Грауштейне. И уж конечно нет смысла ввязываться в бой – даже при полном боекомплекте «Судья» не продержался бы против «Ангела» и минуты.

Возможно, есть и другие способы отсрочить неминуемое? Вспомнить, почему его прозвали Пауком. Сплести тонкое кружево из завуалированных угроз, намеков, посулов, лжи и лести… Набросить его на приора, пытаясь выиграть время. Может, он еще не до конца исчерпал положенный ему запас чудес?..

- Один вопрос, Берхард.

- Это должен быть короткий вопрос, мессир.

- Ты ведь знал, что Шварцрабэ – не тот, за кого себя выдает? Ты-то помнил это имя? И ту встречу в лесу?

Берхард не переменился в лице.

- Возможно, мессир.

- И ничего не сказал мне.

- Не сказал, мессир.

- Какая досада, что я истратил последний снаряд… Почему ты это сделал? Хотел втравить меня в неприятности? Наблюдать за тем, как проклятого Паука наконец уничтожат?

Берхард покачал головой. Скупой на жесты, он никогда не выкладывал в движения больше энергии, чем необходимо.

- Нет. Хотел посмотреть, как долго мирозданию будет угодно прощать тебе твои глупости.

Гримберт усмехнулся.

- И как счет?

- Ты уже задолжал ему свыше всяких пределов.

Да, подумал Гримберт, задолжал.

- Куда собрался, мессир? – спросил Берхард, когда «Судья» стал неуклюже поворачиваться среди обломков и распластанных тел. Некоторые из них сминались беззвучно, другие издавали хруст, заставлявший Гримберта брезгливо стиснуть зубы.

- Наружу. Не хочу умирать как крыса в каменной норе. Оставайся тут. Делай то, что умеешь лучше всего – прячься. Рано или поздно тут появятся другие люди. Может, у них будут рясы иного цвета или иной формы тонзура, неважно. Расскажи им все, что знаешь про Чудо Грауштейна. Про «Керржес». Про меня. Черт побери, может, хотя бы с того света мне удастся достать Герарда…

- Выходи, Паук!

Приор Герард не воспользовался радиосвязью. Микрофоны «Вопящего Ангела», способные заглушать канонаду на поле боя и гнать в атаку тысячи пехотинцев, разразились таким ревом, что на полу разгромленного собора задребезжали осколки витражей.

- Выходи или я похороню тебя прямо там!

Гримберт собирался сказать еще что-то на прощание Берхарду, но обнаружил, что того уже нет на прежнем месте.

- А ты молодец, - усмехнулся он, - Я всегда говорил, что лучшее качество для толкового оруженосца – это чутье…

- Паук!

- Отключи свои чертовы Иерихонские трубы – я уже иду.

***

«Вопящий Ангел» возвышался напротив портала и сам походил на собор – огромное изваяние из металла, украшенное крестами и символами Ордена. Бронированные наплечники-спонсоны, из которых торчали жерла осадных мортир, напоминали церковные купола, а венчающая тяжелое тело голова – капеллу. Не хватает только колоколен, мрачно подумал Гримберт. И траурного звона огромных колоколов.

«Серый Судья» остановился в полусотне футов от него. На фоне «Ангела» он казался несуразно крошечным подобием, которое, копируя отдельные узлы и пропорции, в то же время казалось созданным словно в насмешку над грозным стальным воином. Сотворенным по образу и подобию, но при этом совершенно бессильным.

- Они мертвы?

Гримберт ожидал, что приор Герард будет в ярости, однако вопрос прозвучал на удивление сухо.

- Да, - лаконично ответил он, - Оба.

Пластины, скрепляющие гнилую плоть приора, коротко звякнули:

- Поделом. Алчность никогда не доводит до добра. А эти двое были столь глупы, что готовы были украсть медный грош, сидя на груде золота. Никогда нельзя иметь дела с раубриттерами.

- Они не были хозяевами «Керржеса», - медленно произнес Гримберт, - Ты был.

Прошло несколько долгих секунд тишины, в течении которых приор Герард никак не выражал свою реакцию. Что было на его гнилом лице? Торжествующая усмешка или злая гримаса? Презрительный оскал или затаенный испуг? Гримберт дорого бы дал за возможность это узнать, однако в его распоряжении не было никаких ценностей, которые он мог бы предложить мирозданию за нее.

«Вопящий Ангел» исторг из своей луженой глотки короткий рык, в котором Гримберт не без труда распознал смешок приора.

- Глупец никогда не сможет управлять демоном. Однако было бы нечестно умалять их заслуги. В конце концов, они были теми, кто нашел «Керржеса», а это уже немало.

Он не стрелял. Осадные мортиры молчали, хоть Гримберт и не сомневался в том, что «Судья» находится у них в прицеле. В такой позиции не спасет никакой маневр, почти спокойно отметил он. Доспех бесполезен, орудийные казенники пусты. Его единственное оружие, то, которым он разил своих врагов, это слова.

- Арбория, - он произнес это слово так осторожно, как будто оно одно могло заставить сработать спусковые крючки «Ангела», - Это все началось в Арбории, ведь так? Похлебка по-Арборийски.

Выстрела не было. Возможно, он выбрал нужное слово.

- Похлебка по-Арборийски, - подтвердил приор Герард, - Быстро соображаешь, Паук. Никто из нас не получил от нее того, что ожидал, верно?

Гримберт ощутил, что его зубы складываются в злой волчий оскал, несмотря на сильно атрофированные мышцы челюсти. Будь перед ним приор Герард во плоти, он, пожалуй, мог бы пустить их в ход, настолько силен был соблазн. И плевать на то, какой вкус будет у его гнилого мяса…

- И ты еще смеешь жаловаться, клятвопреступник? Ты получил недостаточную плату за свою измену?

- Никто не получил, - тон приора был на удивление спокойным, почти примирительным, - Выгоду от заговоров получают те, кто их затевает. В выигрыше остались только сенешаль и граф Лаубер, они наложили лапы на большую часть трофеев. Ну еще Клеф, этот скудоумный дикарь, он получил город. Все прочие остались в дураках. Вместо победоносной кампании – бойня. Вместо богатой добычи – страшные потери. Я сам потерял многих тогда. Орден был недоволен – и не скрывал этого.

- Стоило направить жалобу графу Лауберу. Уверен, он восстановил бы справедливость!

Бронированный лик «Ангела» не умел менять выражения, но Гримберту показалось, что приор Герард в своей кабине досадливо скривился.

- Мы все оказались в паршивом положении, Паук. Чтобы уменьшить недовольство среди раубриттеров, сенешаль отдал им Арборию на разграбление. Дикое это было зрелище, признаться. Несколько дней по догорающим руинам рыскали десятки голодных стальных зверей, пытаясь вырывать куски мяса друг у друга. Добыча была скудна и не оправдывала наших потерь, многие роптали. Но некоторым из них все же повезло. Два раубриттера обнаружили под сгоревшим лангобардским храмом потайное хранилище. Они надеялись поживиться золотом, но к своему разочарованию обнаружили лишь мусор – рукописи и фолианты, исписанные непонятным им языком.

- Это были Ягеллон и Томаш?

- Да, они самые. В жизни не поверил бы, что эти двое могут работать сообща, но голод порой творит чудеса. Не имея ни малейшего представления, обладателями чего стали, они разобрали отдельные еретические сигнумы и благоразумно решили обратиться к единственному человеку в Арбории, наделенным церковным саном.

- К тебе.

Приор Герард едко усмехнулся.

- Склоняю голову перед твоей прозорливостью, Паук. Да, ко мне. Вообрази себе мое изумление, когда я обнаружил, что найденные ими инкунабулы – не сборники языческих молитв и трактаты впавших в ересь теологов, а кропотливо собранная база данных, полнящаяся самыми необычайными вещами. Некоторые из которых с точки зрения Святого Престола могли быть как проклятыми еретическими искушениями, так и драгоценными дарами.

- Но ты не сообщил об этом Ордену.

- Месяцем ранее без сомнения сообщил был. Но штурм Арбории что-то изменил во мне. Не снаружи, как болезнь, пирующая моими клетками. Внутри. Я потерял своих лучших братьев-рыцарей, уничтожил великое множество еретиков, но Орден дал мне понять, что недоволен моими действиями. Я спасал души, а капитул хотел, чтоб я спасал золото для его прелатов и землю для его будущих монастырей. Я начал изучать книги сам, не допустив к ним прочих братьев по вере. Это было истинное богатство, Паук! Такое, что в императорской казне не хватило бы золота, чтобы его приобрести!

Голос приора Герарда снизился до страстного шепота, перемежающегося бульканьем.

Еретик, с отвращением понял Гримберт. Вот, что стало с приором Герардом, верным сыном Святого Престола. Почувствовав себя брошенным своими же братьями, он нашел успокоение в ереси, приглушившей боль как душевную, поедающую его изнутри, так и телесную, пирующую его тканями.

- Сидя на там богатстве – и бежать из Арбории? Или ты думал, что в северном климате твоя шкура будет гнить медленнее?

Должно быть, это было слишком резко – приор Герард зашипел, будто кто-то проткнул его бугрящуюся вздутую кожу иглой, выпуская скопившиеся от разложения газы.

- Мне следовало попросить у сенешаля твой язык, пока Лаубер выковыривал глаза… Или ты в самом деле думаешь, что я по доброй воле отправился в Грауштейн? Чертовы святоши из капитула что-то заподозрили. Я не посвящал никого из рыцарей Ордена в свой секрет, только Томаш и Ягеллон знали правду, но они-то держали рты на замке. Скорее всего, кто-то из братьев донес на меня в капитул.

- Значит, так ты и заработал билет в Грауштейн?

Герард издал кислый хлюпающий смешок, похожий на плеск воды в прохудившемся мехе.

- Прямых улик против меня не было, но одних подозрений было достаточно, чтоб отправить меня в самый глухой приорат империи. Возможно, они думали, что холодный северный воздух наставит меня на путь истинный. Они не знали, что мне удалось прихватить с собой большую часть лангобардского наследия. Как и того, что некоторые технологии уже открылись мне. Где-то сложные и запутанные, где-то непредсказуемые, где-то по-дьявольски изобретательные, они были, без сомнения, еретическими, но главное – они работали!

- «Керржес».

- Да. Он. Дьявольская тварь, которую я сумел выдрессировать и поставить себе на службу.

- Чтобы натравить на беспомощных людей.

Приор Герард зашипел от злости.

- Нет, Паук. Чтобы натравить на Орден. Орден Святого Лазаря, который раз за разом швырял меня в огонь, а когда решил, что я утратил полезность – списал в утиль, как отработанный лабораторный материал. Орден, который алчно жаждет славы и власти, не заботясь о том, какой ценой они куплены… Для этого мне нужно было чудо.

- И ты сотворил его.

Герард засмеялся. Смех был неприятный, скрежещущий, и Гримберт поморщился при мысли о том, как трутся от этого смеха все железяки, скрепляющие лицо приора воедино.

- Да. Я сотворил чудо. Мироточащая пятка Святого Лазаря! Чернь любит подобные чудеса, они кажутся ей чем-то вроде бесплатной похлебки. Но на самом деле я рассчитывал не на чернь, мне нужны были другие паломники. Братья-рыцари Святого Лазаря, которые стали стягиваться в Грауштейн со всей империи подобно тому, как трупные мухи стягиваются на запах мертвечины!

Ты и сам мертвец, подумал Гримберт. Скалящийся от злости, ликующий мертвец, превративший Грауштейн в огромный некрополь.

- Почему «Керржес»? – спросил он напрямик.

Видно, его вопрос доставил удовольствие приору Герарду, потому что динамики «Вопящего Ангела» в ответ транслировали его негромкий смех.

- Только «Керржес» мог уничтожить то, чем дорожат подонки в чистеньких сутанах, которым никогда не приходилось вдыхать вонь человеческого мяса на горящих улицах. То, с чем не справились бы осадные орудия, ядовитые газы и реактивные минометы. Я хотел уничтожить раз и навсегда репутацию Ордена. Его доброе имя. Грауштейнское Чудо сделает это лучше бубонной чумы. Только вообрази эту картину… Десятки рыцарей-монахов по всей империи, недавно вернувшиеся из паломничества к чудотворной пятке, вдруг впадают в ярость и неистовство! По герцогствам и графствам вспыхивает беспорядочная стрельба, оборачивающаяся неисчислимыми жертвами! Кровожадные демоны с зеленым крестом на броне разносят в щепы своими орудиями дома и трактиры, постоялые дворы и крепости!..

- Твое проклятое чудо продлилось лишь три дня.

- Этого хватило, чтобы распустить по метастазы по всем кровяным потокам империи. По меньшей мере два десятка рыцарей покинули Грауштейн, неся в себе дьявольские дары «Керржеса». Я хотел выпустить в мир больше, куда больше, однако все испортил мальчишка.

- Франц Бюхер?

- Он самый. Эти чертовы сосунки, норовящие напялить дедушкины доспехи, все равно, что яйца, лезущие на сковородку. Они всегда причиняют одни только неприятности.

Гримберт вспомнил Франца – в тот момент, когда он был мечтающим о рыцарских подвигах юношей, владельцем «Стальной Горы», а не окровавленным чудовищем, беснующимся среди мертвых тел.

- В этом и была его вина? Слишком наивен?

- Слишком молод! – раздраженно бросил приор, - Слишком быстрый метаболизм в нервных тканях. То, что должно было длится несколько дней, у него прошло в считанные часы. «Керржес» слишком рано вырвался на свободу. Это порядком испортило мой план – пришлось вводить карантин и запирать ворота Грауштейна, оставив внутри многих братьев, уже зараженных лангобардской дрянью.

- Ты мог не запирать ворота Грауштейна. Позволить рыцарям покинуть его.

Герард вновь засмеялся. Этот хлюпающий звук напоминал звук лопающихся перезрелых виноградин под чьей-то тяжелой ногой.

- Мог бы. Но только не после того, как ты заявился в Грауштейн, чтоб тебя! Посуди сам – рыцарь без имени и герба, не открывающий своего лица, не испытывающий никакого интереса к чуду, но отчего-то присоединившийся к прочим раубриттерам. Мало того, обладающий некоторыми весьма интересными познаниями по части еретических практик Лангобардии!

- Ты… ты принял меня за шпиона.

- А за кого еще я мог тебя принять? – рыкнул приор Герард, на миг теряя самообладание, - За Святого Пантелеймона?

Гримберт издал небрежный смешок онемевшим горлом.

- В Грауштейне собрались десятки монахов-рыцарей. Любой из них мог быть шпионом капитула.

- У Святого Престола много ушей и много глаз, Паук, и далеко не все из них соединены с кровеносной системой Ордена Святого Лазаря. Есть прочие Ордена, которые годами интриговали против него, подтачивая и разрушая былую мощь. Есть кардиналы и епископы, ведущие свои партии, подчас столь же незаметные, как швы на шелковой мантии. Есть Ватикан, который пишет правила, но который далеко не всегда сам же ведет по ним игру. Есть Инквизиция, в конце концов…

Страх. Гримберт улыбнулся при этой мысли. Проклятый ты чудотворец, еретик, убийца, заговорщик… Даже спрятавшись за каменными стенами Грауштейна, ты до черта боялся того, что когтистая рука Церкви переберется через них, чтоб сцапать тебя. Повелевая демонами и владея несметными сокровищами – все равно боялся, истекая гнилостным потом.

- Ты испугался, - произнес он вслух, - После того, как умер Франц, ты не мог позволить себе бездействие. Слишком многие знали, что ты участвовал в Лангобардской кампании, а значит, прекрасно знал симптомы «Керржеса». Если бы ты не отреагировал на это, заперев монастырь, святые отцы нашли бы повод задать тебе вопросы. Много вопросов из числа тех, что задаются неспешным тоном, пока на жаровне греются клещи. Твоя плоть не может чувствовать боль, но, думаю, если бы Святой Престол узнал, что ты позволил «Керржесу» выскользнуть из Грауштейна, он придумал бы для тебя что-то специальное.

В голосе приора Герарда не прозвучало страха, как не звучало его в неистовом реве «Вопящего Ангела», несущегося в бой.

- Верно, - согласился он, - Я не мог притвориться дураком, поскольку мне доподлинно известно, что дураки горят на костре так же ярко, как и самые большие хитрецы. Я должен был действовать так, как полагалось приору. Запечатать монастырь вместе с инфекцией, проникшей в него. Не поступи я так, уже сейчас находился бы в каком-нибудь маленьком монастыре с непроизносимым названием, в обществе человека с колпаком на голове. Что же до клещей…

- Однако при этом ты не направил сигнал о помощи в капитул, - перебил его Гримберт, - Тонкая игра, господин приор. Решил изобразить амбициозного ревнителя веры, жаждущего изловить убийцу собственными руками. Когда в Грауштейне появятся дознаватели, тебе останется лишь развести руками, списав все жертвы на неумолимой рок и происки покойного Шварцрабэ, не так ли? И, надо думать, Церковь благосклонно примет твое раскаянье.

- Не примет, - спокойно ответил Герард, - Мне не простят гибели стольких братьев. Но того времени, что будет длится расследование, мне хватит, чтобы покинуть Грауштейн, а в скором времени – и Франкскую империю. С тем состоянием, что я располагаю, мне будут рады что в Византии, что в Бретани, что даже в варварских землях.

- Но для чего ты уничтожил паром и радиостанцию?

- Это сделал не я, а Красавчик Томаш и Ягеллон.

- Но по твоему приказу.

- Разумеется. Я с самого начала подозревал в тебе церковного соглядатая, но после ночной бойни это стало для меня очевидным.

Гримберт хотел задать вопрос, но тот рассыпался пеплом на языке, оставив тягучую горечь золы.

- Я был одним из тех, на кого не подействовал «Керржес».

Приор Герард одобрительно хмыкнул.

- Верно соображаешь. Вас было четверо. Но Томаш и Ягеллон и не были его мишенью, оставались лишь вы со Шварцрабэ. И вот это заставило меня крепко понервничать, Паук. «Керржес» должен был сожрать вас вместе с прочими братьями-рыцарями, однако по какой-то причине не сделал этого. Ну, со Шварцрабэ вскоре все стало ясно. Думаю, все дело в той наркотической дряни, которой он постоянно пичкал себя. Она замедлила скорость нейро-медиаторов, затормозив «Керржеса» и отсрочив неизбежное на несколько часов. А вот ты…

В протяжном голосе приора Герарда появилась задумчивость. Задумчивость, которая отчего-то очень не понравилась Гримберту.

- Ты хочешь сказать, я…

- Оказался ему не по зубам? – приор усмехнулся, - В каком-то роде. По крайней мере, ты единственный в Грауштейне, для кого он сделал исключение. Немногие могут рассчитывать на подобное одолжение со стороны демона, а?

Гримберт ощутил, как сердце, прежде стучавшее в груди подобно паровому молоту, пропустило несколько ударов, точно барахлящий двигатель.

Значит, «Керржес» был послан и по его душу тоже. Но не выполнил приказа. А может… В легких мучительно засаднило, будто вместо очищенного воздуха «Судья» заставил его вдохнуть едкий дизельный выхлоп.

Может, «Керржес» не отказался выполнить приказ. Просто выжидает, затаившись неприметной тенью в нейронах его мозга, ждет момента, чтобы впиться в них зубами, превратив Гримберта в пляшущую от всепожирающей ненависти человекоподобную куклу…

Хвала непроницаемой маске «Серого Судьи» - приор Герард не заметил мига его слабости.

- Рыцарь без имени и герба, против которого оказался бессилен даже лангобардский демон – разумеется, после этого я уже не сомневался, что ты послан Святым Престолом. А это приводило к ряду весьма существенных проблем. Я не мог позволить покинуть тебе остров, не убедившись в том, что ты ничего не заподозрил. Мне надо было выяснить, о чем ты догадываешься, что подозреваешь, что сообщишь своим патронам…

- И если бы у тебя имелись подозрения против тебя, Ягеллона или Красавчика Томаша…

- ...ты бы не пережил эту ночь, - закончил за него Герард, - Совершенно верно. Пал бы от выстрела какого-нибудь обезумевшего рыцаря, о чем я бы собственноручно сделал запись в отчете. Но мне повезло. Ты впился в глотку Шварцрабэ, который к тому моменту сам уже был полумертв. Удачное стечение обстоятельств. Однако Господь подчас вносит неожиданные замечания в самые хитро проработанные планы, верно?

- Твой план провалился.

Это тоже не разозлило Герарда.

- Скажем так, удался не в полной мере, - сдержанно ответил он, - Мне не удалось выпустить на просторы империи всех своих питомцев, это верно. Но уже то, что случилось, станет смертельным ударом для Ордена Святого Лазаря. Цвет лазаритского рыцарства уничтожил сам себя в приступе безумной ярости. Ты ведь знаешь, как Церковь относится к убийцам и самоубийцам, Паук?

Гримберт промолчал. Он знал.

- Убей я их собственноручно или замани в ловушку – они стали бы мучениками и павшими воинами Христа. Однако заставив их наброситься друг на друга, я поступил несравнимо умнее. Я погубил не только их, но и их души. Их прах не обретет спокойствия в монастырском склепе. В их честь не будут звучать молитвы. Для своих уцелевших собратьев они навеки останутся самоубийцами и душегубами. Как думаешь, Орден перенесет такой удар?

Да, подумал Гримберт, это может сработать. Для обескровленного и лишенного былой силы Ордена Святого Лазаря это может стать смертельным ударом. Кто по доброй воле захочет посвятить жизнь Ордену, братья которого устроили кровавую вакханалию? Кто станет молиться пятке, сотворившей страшное Грауштейнское Чудо?

- Ты погубил не только своих братьев, Герард. Как на счет тех сотен паломников, чьи тела лежат в храме? Ради чего они расстались с жизнью?

- Паломники… - судя по звуку, Герард звучно сплюнул, - Не пытайся облачиться в тоги милосердия, Паук, они идут тебе не больше, чем ядовитой змее – герцогская корона. Ты ведь думаешь сейчас отнюдь не об этих погибших агнцах.

- О чем же я думаю?

- О том, почему я позволяю себе болтать с тобой вместо того, чтоб превратить в пепел. Мало того, рассказываю тебе детали, которые тебе определенно не стоило бы знать. Ну же, подумай. Прояви свой хваленый паучий ум.

Гримберту потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

- Ты не хочешь меня убивать, - осторожно произнес он, стараясь не смотреть в сторону распахнутых пастей осадных мортир «Ангела», - Иначе уже сделал бы это. Ты хочешь… предложить мне что-то.

- Я сразу понял, что ты смышлен, - голос приора Герарда звучал удовлетворенно, - Еще тогда, когда мы впервые встретились. Может, не так умен и изворотлив как Лаубер, однако в тебе есть хорошие задатки.

- Если тебе нужен компаньон…

- Мне не нужен компаньон, - мягко перебил его Герард, - Мне нужен свидетель.

- Что ты имеешь в виду?

- Грауштейн на краю земли, но не за ним. Самое позднее через несколько дней сюда прибудут дознаватели и учинят такое расследование, которое не учинял даже Господь по поводу пропавшего яблока в Эдеме. Они будут рыть носом землю вплоть до адских глубин, если понадобится, выясняя причины и обстоятельства. Ягеллон и Томаш мертвы. Это были алчные ублюдки, но они были мне нужны. Они могли бы подтвердить перед церковным судом нужную нам версию. Однако теперь их нет, а если я убью тебя, то останусь единственным уцелевшим рыцарем во всем Грауштейне. Очень неудобная позиция для защиты. Я хотел бы сделать то, что логично в моем положении. Упрочить свои шансы.

- И что я должен буду сказать?

- Правду, - кажется, приор улыбнулся, - Правду в том виде, в котором она устроит дознавателей Ордена и в котором она еще недавно устраивала тебя. Хозяином «Керржеса» был Шварцрабэ, самозванец, убийца и безумный антихрист. Он проник в монастырь, чтобы устроить бойню, но, разоблаченный, вынужден был покончить с собой.

- Они будут проверять.

- Плевать! – резко отозвался приор, - Улики разнесены в пыль и похоронены на дне океана.

Помедлив, Гримберт задал вопрос. Так аккуратно и мягко, будто тот был снарядом с неисправным взрывателем, застрявшим в стволе. Этот вопрос занимал его слишком давно – уже несколько минут – с тех пор, как он осознал, к чему идет разговор.

- Что я получу взамен?

Короткий смешок Герарда был свидетельством того, что приор все понял верно.

- Наконец я узнаю маркграфа Туринского, а не испуганного мальчишку в старом доспехе! Ты получишь все то, что тебе причитается, Паук. Мы оба изгои, разве не так? Меня предал Святой Престол, тебя – император и его клевреты. Но мы не безоружны. О нет, не безоружны. Мы всадим в обрюзгший живот наших обидчиков раскаленное копье, заставив их извиваться от боли и просить снисхождения.

- Снова «Керржес»?

- Забудь про него, это ерунда, вздор. На фоне прочих лангобардских демонов он лишь глупый щенок! Ты хочешь поквитаться с графом Лаубером, не так ли? Ты сможешь сделать это. Обречь его на ужасные мучения. Его и всех прочих. Может быть, даже самого…

Герард не закончил, но сказанного было довольно для того, чтобы Гримберт стиснул зубы. Словно откуда-то из стылых потрохов увечного тела могло выбраться слово «нет» и силой протиснуться между сведенными судорогой губами.

- Один вопрос, - он облизал пересохшие губы, - У меня остался один вопрос.

Челюсть приора Герарда издала нетерпеливый хруст.

- Слушаю.

- Как ты управляешь «Керржесом»? Как натравливаешь его на жертву?

- Не самый уместный момент для любопытства.

- Это не любопытство, - он качнул головой, - Это вопрос самосохранения. Если мы с тобой заключим пакт, я не хочу, чтоб в какой-то момент ты скормил ему меня, как скормил своих несчастных собратьев.

Гримберт слышал дыхание приора Герарда, хриплое и размеренное. Из-за сгнившего носа оно время от времени обращалось в клекот.

- Я думал, ты и сам давно сообразил, раз уж нашел способ защититься от него там, в соборе. «Керржес» не сожрал тебя. Быть может, у тебя есть какая-то врожденная иммунная защита от него, какие-то антитела. А может, ты ему просто отвратителен настолько, что не годишься даже в пищу…

- В соборе?..

- На проповеди. Или она тебе не запомнилась? Черт возьми, а я ведь долго ее готовил…

Проповедь. Собор.

Гримберт вспомнил огромное пространство собора, еще не заваленное растерзанными телами. Забитые людьми нефы. Шеренгу из бронированной стали. Вспомнил пылающий искренним гневом голос проповедника и тусклый блеск хрустального куба на алтаре.

Я дам вам чудо, произнесло с алтарного возвышения существо, покрытое гнилой плотью.

Слышите? Позволю вам прикоснуться сегодня к чуду. Отворю дверь, в которую вы стучите, и позволю увидеть, что находится за ней…

А потом….

- Проповедь, - произнес Гримберт сухими, как у мертвеца губами, - Это было во время проповеди, не так ли? Ее последняя часть. Радиопередача. «Керржес» - это не яд и не излучение. Это… это…

Судя по влажному шелесту, приор Герард облизал свои истлевшие губы.

- «Керржес» - это и есть демон. Демон сознания. Чтобы он попал в мозг жертве, нужно отворить ему дверь. Лангобарды знали, как эта дверь называется. Они использовали для этого слово из лексикона древних еретиков. «Гипнос» - «Сон». «Керржес» - это не более чем сочетание определенных сигналов, импульсов. Слов, изображений, звуков, химических веществ, стимуляторов.... Мне потребовалось почти два года, чтобы улучшить его. Превратить в нечто большее.

- Ты превратил его в радиопередачу.

- В цепь математических команд, если быть точным. Закодированные надлежащим образом, эти команды передаются в компьютер доспеха, подключенный к мозгу пилота. И делают все необходимое, активируя различные мозговые центры. Никаких пентаграмм, ритуальных ножей и прочих анахронизмов. Достаточно принять закодированную радиопередачу – и дело сделано. Демон спущен с цепи.

- И ты включил ее в свою проповедь. В самый первый день.

- Да. Братья-рыцари так привыкли полагаться на надежность своих доспехов. Герметичные кабины, системы фильтрации воздуха, радиационные экраны… Они были уверены, что «Керржес» до них не доберется. А он добрался. Именно там, где они чувствовали себя безопаснее всего. Некоторым демонам свойственна ироничность.

Гримберту захотелось рассмеяться злым хриплым смехом, чтобы выпустить колючую дрожь, теребившую его грудь изнутри. Еще одно маленькое, бесполезное и необъяснимое чудо.

Его спас не ум. Не выдержка. Не способность загодя планировать сложные сочетания переменных и позиций. Не умение давать верную оценку и анализ.

Его спасла плохо работающая рация «Серого Судьи».

Не способная принимать без помех код «Керржеса», она случайно нарушила передачу сложной последовательности импульсов, превратив кровожадного демона в бессмысленные колебания радиоэфира.

Его спасла ошибка. Цепь случайных событий, никак не связанная ни с его волей, ни с ним самим. Предопределенная случайность из числа тех, что вмешиваются даже в самые сложные планы, непоправимо меняя их ход.

Его спасло чудо.

- Ну что? – нетерпеливо спросил Герард, - Я устал от разговоров. Этого достаточно?

Да, подумал Гримберт, этого достаточно. Может, ты сам сатана в человеческом обличье, приор Герард, но ты мне подходишь. Может, я еще трижды прокляну себя за то, что принимаю твое предложение, но я, по крайней мере, смогу прожить достаточно долго, чтоб это сделать. А если это поможет мне хотя бы на один шаг подобраться ближе к Лауберу…

- Да. Вполне достаточно.

Для махины вроде «Вопящего Ангела» даже обычный поворот был не самым простым маневром, требующим времени. Но приор Герард совершил его в каких-нибудь две или три секунды, дав возможность и Гримберту рассмотреть говорившего, прежде стоявшего в его тени.

Это был человек – высокий, даже долговязый, беспечно привалившийся плечом к каменной кладке и спокойно взирающий на «Ангела» снизу вверх. Учитывая разницу в их росте, это требовало изрядного хладнокровия.

- Вполне достаточно, - повторил Шварцрабэ с улыбкой, - Даже для самого взыскательного судьи. Ваши показания, приор Герард, надежно зафиксированы и будут переданы для надлежащего рассмотрения.

Еще одно чудо, подумал Гримберт, ощущая неприятный звон в ушах. Еще одно бессмысленное, бесполезное и непонятное чудо…

«Вопящий Ангел» рыкнул силовой установкой, направляя вниз свои страшные орудия. Одного их выстрела было достаточно для того, чтоб превратить Шварцрабэ даже не в пепел, а в развеянные по ветру молекулы органических соединений. Но самозваный сир Хуго фон Химельрейх смотрел на него без малейших признаков страха в насмешливых серых глазах.

- Откуда ты тут взялся? – процедил приор Герард, - Ты мертв. Взорвался на мине. Мы все…

- Мина… - Шварцрабэ поморщился, - Небольшая импровизация, хотя, спорить не стану, вышло эффектно. Что это вы так на меня смотрите, как будто я дух праведника, сошедший на землю? Или у меня уже появился светящийся нимб над головой? Что ж, тем удобнее будет играть в карты, выйдет недурная экономия на свечах.

- Мы все видели, как ты…

Шварцрабэ невозмутимо пожал плечами.

- Телеметрия. Меня не было в том доспехе. Не самая сложная технология, хотя едва ли ее рассекретят ближайшие лет двести или триста.

- Это ты… - выдох приора Герарда был похож на выхлоп тяжелого дизеля, - Ты – шпион!

Шварцрабэ отвесил короткий шутовской поклон.

- К вашим услугам. Вы даже не представляете, какими только словами меня не именовали в прошлом. Издержки моей профессии. Вы, по крайней мере, в своем предположении ушли не дальше прочих.

- Я сотру тебя в порошок…

- А вот это будет опрометчиво с вашей стороны, господин прелат, - отозвался Шварцрабэ спокойно, - Все ваши слова и поступки фиксируются. И, конечно, в скором времени получат надлежащую оценку.

Приор Герард зарычал от сдерживаемой ярости. Так, будто его нутро уже было охвачено адским пламенем «Керржеса». Но Гримберт был уверен, что это не так. Слишком хитрый зверь. Такой не станет уничтожать себя, пока остается хоть малейший шанс на спасение.

«Вопящий Ангел» ударил лапой в землю с такой силой, что с головы Шварцрабэ едва не слетел берет.

- Ты пожалеешь, самозванец! – проскрипел приор Герард, - Ты провокатор и лжец. Я сделаю все, чтоб на судебном разбирательстве капитул увидел твою суть!..

Шварцрабэ приподнял бровь.

- Судебном разбирательстве? – осведомился он, - Простите, но разве я обещал вам судебное разбирательство? Я лишь сказал, что ваши действия получат надлежащую оценку. Ваши показания уже зафиксированы надлежащим образом. Так что ваше дальнейшее участие в процессе не является обязательным.

Гримберту показалось, что «Вопящий Ангел» сейчас выстрелит. Что гниющие скрюченные пальцы уже тянутся к гашетке и через долю секунды ослепительный сполох уничтожит крошечную человеческую фигурку, разметав ее в клочья…

- Сир Гримберт, - окликнул его Шварцрабэ, - Будет лучше, если вы сейчас понизите уровень освещения в своем визоре. Мне бы не хотелось повредить ваши глазные нервы, приятель.

Изображение в визоре «Судьи» послушно потускнело. Гримберт сделал это машинально, хоть и не знал зачем. Просто в голосе Шварцрабэ было нечто такое, что не позволяло отнести его слова к пустяковой просьбе или формальности. Но задать вопрос он не успел. Потому что где-то высоко-высоко над Грауштейном полыхнула короткая вспышка. Это было похоже на каплю солнечного света, сгустившуюся до такой степени, что материя кругом испарялась от невероятного жара. Эта капля обрушилась, пробив серое небо над островом и на какой-то миг, кажется, даже Сарматский океан попытался отхлынуть в стороны с ее пути. Она падала как-то странно, то ли неимоверно долго, то ли невероятно быстро, Гримберт сам не мог понять. Мог лишь проследить взглядом ее траекторию, последняя точка которой вдруг оказалась где-то рядом, там, где еще можно было различить залитую ярким светом громаду «Вопящего Ангела».

Возможно, это архангел спускается вниз, подумал Гримберт. Долго смотревший на царящую внизу несправедливость, он наконец не выдержал и устремился к грешной земле, держа свой пылающий, сотканный из гнева Господа, меч…

А потом визор погас сам собой.

***

Сперва ему показалось, что его зрительные нервы и верно сожжены – плотная темнота окружала его со всех сторон. Но темнота эта оказалась короче летней ночи. Она стремительно светлела, и Гримберт с опозданием понял, что зрительные нервы в порядке. Просто «Серый Судья» позаботился о своем хозяине, на время отключив сенсоры.

Шварцрабэ стоял на прежнем месте, а вот «Вопящий Ангел» исчез. Уж не вознесся ли приор Герард живым на небо? Гримберт взглянул в небо и обнаружил в густом облачном покрове крохотное отверстие сродни чернильному пятну. Неужели в самом деле спустившийся архангел взял доспех Герарда в объятья и…

- Плазма, - Шварцрабэ удовлетворенно кивнул, глядя куда-то в сторону, - Чертовски большой перерасход энергии, но температура выше, чем в адских котлах. Иногда мне кажется, что Сатана должен быть благодарен Святому Престолу – в конце концов, иногда мы действительно берем на себя часть его работы.

Гримберт сообразил бросить взгляд туда, куда тот смотрел, и обнаружил в гранитной мостовой Грауштейна глубокий котлован, все еще исходящий паром. Температура, образовавшая его, была столь чудовищна, что камень спекся с песком, образовав по краю что-то вроде непрозрачного грязно-серого кварца. Внутри котлована можно было разглядеть светящуюся малиновым жижу, на поверхности которой медленно кружились бесформенные обломки. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять – эта лужа расплавленного металла – все, что осталось от приора Герарда и «Вопящего Ангела».

Правая рука Гримберта непроизвольно дернулась, будто хотела рефлекторно осенить его крестным знамением. Но, скорее всего, это было просто судорогой.

- Это… Это ведь Небесный Огонь?

- У него много названий, приятель, - мягко улыбнулся в ответ Шварцрабэ, -Есть среди них и такое. Иногда вообще забавно поразмышлять на досуге о том, сколь много названий у знакомых нам явлений и до чего мы запутали сами себя, пытаясь сопоставлять их друг с другом.

Шварцрабэ улыбался, приветливо глядя на «Судью», но Гримберт не мог ответить ему тем же. Кожу мучительно жгло – должно быть, так ощущают себя грешники на Страшном Суде, наблюдая за улыбкой Господа и пытаясь понять, что в ней сокрыто, любовь или скорбь. Возможно, стоит ему сделать неосторожное движение или произнести ненужное слово, как от него тоже останется лужа расплавленного металла. Наверно, он даже не успеет заметить сверкнувший в вышине меч архангела…

- Кто вы такой? – тихо спросил он.

- Вы уверены, что это тот вопрос, который вы хотите задать сейчас?

- Черт… Вы же знаете, что я имею в виду. На кого вы работаете? Орден? Сам епископ? Или…

Шварцрабэ смотрел на него с улыбкой, значение которой невозможно было расшифровать, как невозможно расшифровать засекреченный радиосигнал, не зная надлежащих кодов. Этот человек и сам был кодом, подумал Гримберт, неизвестно где возникшим и неизвестно кому отправленным. Он, Гримберт, служил для него не адресатом, а лишь промежуточной станцией.

- Мне стоит поблагодарить вас, приятель, за оказанную услугу.

- Услугу?

- С вашей стороны было крайне благородно подвергать себя опасности, выведывая у еретика подробности. Введя его в обман и прикинувшись его союзником, вы позволили ему выболтать некоторые весьма важные детали. И мой… мой работодатель это ценит. Вы ведь сразу заметили меня, не так ли?

Гримберту показалась, что слюна во рту стала густой и горячей. Сглотнуть ее оказалось не проще, чем проглотить ком расплавленного металла.

- Конечно. Приметил вас, как только вы появились. Самонадеянные старики вроде Герарда любят поболтать, мне оставалось лишь надеяться, что все сказанное дойдет до ваших ушей.

- Он и верно был самонадеянным стариком, - подтвердил Шварцрабэ, глядя в сторону дымящейся воронки, сделавшейся надгробием приора Грауштейна, - А еще – очень опасным и хитрым врагом истинной веры. У нас были подозрения на счет него еще с Арбории, но тогда мы не успели получить надлежащих доказательств, очень уж ловко он действовал. Зато теперь все прояснилось наилучшим образом.

- А вы… Я…

Гримберт попытался задать вопрос, засевший занозой в языке, но сбился на середине. Отдельные слова упорно не хотели складываться в цельную конструкцию. Однако Шварцрабэ охотно пришел ему на помощь.

- Есть ли у моего работодателя претензии к вам, маркграф? Нет, нету. Вы оказали ему услугу, а прочие дела… Знаете, он старается не влезать в светские дрязги. Все эти дворцовые интриги, заговоры, месть… Вы даже не представляете, сколько у него прочих проблем. Если вы понимаете, что я хочу сказать.

- Да… Конечно. Я понимаю.

- Через восемь часов сюда прибудет помощь, - Шварцрабэ, зевнув, стряхнул с сапога комок грязи, - Будет много людей, много шума. Грауштейн надолго перестанет быть тихим местечком. Вам лучше бы отдохнуть, приятель. В последнее время у вас было много хлопот. И как знать, сколько еще впереди, а? Да хранит вас Господь. Жаль, что мы так и не перекинулись с вами в картишки, мне кажется, из вас получился бы стоящий игрок.

Он подмигнул Гримберту и, насвистывая что-то себе под нос, легко зашагал прочь. Гримберт хотел было машинально двинуться следом, но понял, что этого не стоит делать. Даже окруженный серым камнем, Шварцрабэ выглядел так, будто ему достаточно оттолкнуться, чтоб взмыть над островом подобно птице. Большой черной вороне с внимательным взглядом.

Гримберт вдруг понял, что даже если он бросит «Судью» следом в попытке догнать его, уже за поворотом мостовая окажется пуста. Там не будет ни следов, ни воронки, ни каких бы то ни было признаков высокого долговязого человека в черном берете. Радиоволны редко оставляют после себя какие-либо следы.

- Эй!.. – несмело крикнул Гримберт ему вслед.

- Да, приятель? – отозвался Шварцрабэ не оборачиваясь.

- Пятка! Я имею в виду, она же до сих пор лежит там, эта ваша проклятая пятка! Не хотите ее забрать? Я думал, она важна вам или…

Шварцрабэ не остановился, лишь дернул угловатым плечом.

- Не стоит волноваться из-за нее. По нашим подсчетам, у Святого Лазаря примерно четырнадцать пяток. И знаете, далеко не все из них способны творить чудеса…

/26 августа - 22 октября 2019 г./


home | my bookshelf | | Раубриттер (III. - Fidem) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу