Book: Господин мертвец



Господин мертвец

Константин Соловьёв

ГОСПОДИН МЕРТВЕЦ

ГЛАВА 1

Пoстучитесь в грoбы и спрoсите

у мертвецoв, не хoтят ли oни вoскреснуть,

и oни oтрицaтельнo пoкaчaют гoлoвaми.

Артур Шопенгауэр

Этот странный солдат почему-то сразу привлек внимание Дирка. Он сидел на корточках у чадящего костерка и, обхватив рукавицей жестяную консервную банку, то совал ее в огонь, то вынимал, изучая ее содержимое самым внимательным образом. Банка была обычной, из-под консервированных бобов. Но солдат был так увлечен процессом, что не заметил даже скрипа тормозов подъехавшего тяжелого «Мариенвагена».

Дирк выбрался с пассажирского места, оправляя на себе форму. После тряски в душной металлической скорлупе, пропитанной острыми, всегда сопутствующими броневикам запахами, сам себе он казался куском ветоши, пролежавшим несколько лет в банке из-под керосина. Ощущение твердой земли под ногами доставляло немалое удовольствие. Нечто подобное, наверно, ощущают моряки, покинувшие шаткую палубу корабля — бесконечно родную, но уже порядком опостылевшую. Сходство с кораблем было и в самом деле явным. Прямые острые линии «Мариенвагена» напоминали хищный контур боевого корабля, увенчанный приземистой башней главного калибра, разве что вместо артиллерийских орудий бронеавтомобиль располагал лишь пулеметом. Его задранный вверх ствол без интереса изучал низкое, укутанное легкими облаками, фландрийское небо.

Дирк огляделся, чтобы понять, не слишком ли сильно они оторвались от взвода, и удовлетворенно кивнул сам себе — три трехтонных грузовых «Бенца» его взвода немного отстали, преодолевая перепаханное воронками поле, но теперь быстро приближались. Не в пример «Мариенвагену» выглядели они куда менее броско, просто пыльные коробки на колесах, подпрыгивающие на кочках и ухабах.

— Кажется, взвод Йонера остался позади, — комментировал Дирк вслух, захлопывая тяжелую дверцу, — Должно быть, они завязли в той низинке за бывшим лесом.

— Возможно, они остались ждать мейстера, — предположил его спутник, сидевший на месте водителя. От долгой езды в стальном ящике, из всех окон которого в наличии было лишь прикрытое бронещитком небольшое отверстие, позволяющее обозревать дорогу, он не раскраснелся, напротив, сохранял заметную бледность. Как и сам Дирк.

— Может быть. В любом случае, люфтмейстер Хаас оказался бы слишком ленив, чтобы сообщить нам это. Или же слишком пьян. Значит, мы прибыли первыми, опередив всю роту, а, Карл-Йохан? И славно. Когда нам в последний раз приходилось бывать в авангарде?

Водитель, которого он назвал Карлом-Йоханом, тоже выбрался из броневика и зачем-то несколько раз ударил каблуком сапога по гусеницам, заляпанным засохшей глиной и клочьями жухлого сена. Если он и собирался хоть частично преуменьшить количество налипшей на сапоги грязи, особенного успеха это действие не возымело. Гостеприимная фландрийская грязь с благодарным бульканьем едва ли не по колено принимала ногу всякого, кто имел неосторожность выбраться из броневика.

— Кисель по-бельгийски, — сокрушенно вздохнул Карл-Йохан, — И по-моему любимому классическому рецепту.

Несмотря на тон, выглядел он не очень удрученным. Живые глаза со смешливой искринкой взирали на окружающий мир, не выказывая жалоб.

— В скором времени мы добавим в него морс по-французски, — обнадеживающе кивнул ему Дирк, — Не переживайте, ефрейтор, скучать нам здесь не придется. А пока не худо было бы определиться, не занесло ли нас к черту на рога.

— Я старался держаться уцелевших ориентиров и инструкций мейстера. Но не моя вина, если мы сейчас стоим где-нибудь посреди Голландии. Проклятые пушки не один год трудились на славу, чтобы усложнить бельгийским школярам уроки географии.

— Зато с обозначением месторождений металлов у них никогда не будет проблем, — в тон ему пошутил Дирк, — Из этой земли сталь будут выковыривать еще лет двести. Вон там, я думаю, окопался двести четырнадцатый.

— Вполне вероятно, — сдержанно согласился Карл-Йохан, с хрустом разминая шею.

— Что ж, по-вашему, это не траншеи?

— Это траншеи, господин унтер, да только вопрос в том, те ли это траншеи, которые нам нужны. В этом аду немудрено перепутать и землю с небом, так что я не удивлюсь, если нас занесло в кромешную глушь, а не в расположение двести четырнадцатого полка. Мало ли траншей понакопали здесь за четыре года…

— Ну, это-то нетрудно узнать, — заметил Дирк и гулко постучал кулаком по кузову «Мариенвагена», — Ефрейтор Клейн, Шеффер, Риттер, выбирайтесь оттуда! Я пока узнаю обстановку.

— Пошлите разузнать Шеффера, — предложил Карл-Йохан, — Он все-таки ваш денщик. Бегать — это его работа.

— Ерунда, — отозвался Дирк, — Схожу сам. Приятно размять кости после тряски в этой керосиновой банке.

Идти было сложно, и Дирк быстро пожалел о том, что вызвался идти сам, вместо того, чтоб отправить кого-то из нижних чинов. Грязь была не так глубока, как осенью, а Дирк знал, что представляет из себя Фландрия в те месяцы, когда вездесущее болото по-настоящему засасывает все живое: траншеи, людей, лошадей, технику, растекаясь жирной глинистой жижей до самого горизонта. Здешняя весна в этом отношении куда приятней.

И все-таки идти было неудобно, черно-серое месиво неохотно отпускало подошвы, издавая огорченные вздохи и хлюпая на несколько голосов. Кое-где видны были редкие доски настила сродни тропкам на болоте, но подновляли их изредка и без должного старания, многие сотни подошв, колес и копыт глубоко вмяли настил в грязь, некоторые доски были расколоты, а то и превращены в щепу. Было заметно, что ими никто не занимался всерьез. Кое-где из земли торчали странные колья, которые Дирк сперва принял за вешки, обозначающие дороги. Но это были лишь остатки деревьев, чьи стволы оказались срублены осколками давным-давно. Эти зазубренные, торчащие из земли, жала придавали окружающей панораме болезненный, неприятный вид. Как занозы, торчащие в чьей-то разлагающейся серой кожи.

Вытягивая ноги из грязи, Дирк подумал о том, что грязь сейчас представляет наименьшую проблему. Но именно наименьшие проблемы обыкновенно портят все в первую очередь.

Странный солдат, сидящий на корточках возле костра, без интереса скользнул по Дирку взглядом, когда тот подошел поближе и оказался в поле его зрения. Взгляд был совершенно равнодушный. Таким взглядом смотрят только на привычные, не представляющие интереса, вещи. На старый котелок или грязную тряпку. Дирк подумал, что даже будь он одет по всей форме, этот странный тип и тогда бы не проявил бы ни малейшего любопытства.

— Эй, приятель! — дружелюбно обратился к нему Дирк, — Послушай, это двести четырнадцатый?

Солдат с банкой на секунду отвлекся от своего странного занятия, лишь для того чтобы смерить Дирка еще одним безразличным взглядом. Сейчас выбравшийся из броневика человек в странной серой форме лишь отвлекал его.

— Что?

— Это двести четырнадцатый пехотный полк, говорю? Командир — оберст фон Мердер?

Солдат не удостоил его ответом. Снова сунул консервную банку в огонь и стал зачарованно наблюдать за ней. Сейчас весь мир для него сузился до размеров кострища, и унтер-офицер Дирк Корф определенно не являлся его частью.

«Контуженный что ли? — подумал Дирк с сдерживаемым нетерпением, — Впрочем, не похож. У контуженных взгляд делается прозрачный».

— Четырнадцатый, — вдруг ответил солдат, не глядя на него, — А может, и нет. Какая разница? Хоть четырнадцатый, хоть тысяча четырнадцатый. Никакой разницы. Тут уже самому черту все равно…

— Так уж и все равно?

— Без разницы. Когда шрапнель в голову попадает, тут внутренность вся наружу вылазит, будь хоть четырнадцатый, хоть даже и пятнадцатый. Или что же, в раю тоже будут по частям сортировать? Вроде как двести четырнадцатому полку в одном месте квартировать надо?

Дирку захотелось рассмеяться этому безумному ответу, до того нелепо тот прозвучал, но он сдержал себя.

— Да ты, приятель, философ. Что там у тебя в банке такое?

Солдат больше не смотрел на него. Вероятно, он окончательно решил, что Дирк не представляет для него интереса.

— Жук, — сказал он.

— Какой еще жук?

— Мелкий, вроде вши. По весне вылез, наверно.

— И что ты с ним делаешь?

— В огонь сую. Его припекает, и он лапками сучить начинает, бегать… А как из банки выберешься… Бегает как полоумный. Точно пуалю[1] на адской сковородке, — странный солдат тихо засмеялся, и смех его прозвучал хрипло — как сердитый треск жука в жестяной банке.

— Так что же ты его мучаешь?

— Место здесь, видать, такое, что всем мучаться положено. Мы свое мучаемся, по человеческой доле, он, стало быть, по своей, жучиной… Нас подпалит, мы ножками дрыгаем. Особенно когда французы гаубицы заведут, как третьего дня. Всякому отмучаться должно. Человек ли, жук… Нет в этом никакой разницы, вот что я скажу.

Дирк вздохнул. От этого парня, пожалуй, ничего не добьешься. Но должен же здесь быть хоть один нормальный человек?

Он огляделся, выискивая признаки жизни в мире, состоящем из всех известных оттенков черного цвета.

Жизнь была здесь, но она спешила спрятаться под землю, где царила относительная безопасность. Траншеи начинались метрах в ста от того места, где стоял Дирк. Отсюда они выглядели причудливым темным узором ломаных линий, больше напоминавшим систему марсианских каналов, чем что-либо, сотворенное человеческими руками. В длину они тянулись насколько хватало глаз, уходили пунктиром в горизонт. Должно быть, какой-нибудь великан вооружился огромным плугом и потащил его за собой, оставляя после себя глубокие шрамы в земле.

На поверхность пробивались лишь незначительные признаки жизни, сама она закопалась на многие метры вниз. Жизнь в этих краях была настороженна и боязлива. И на то были причины.

Дирк попытался представить, сколько времени и сил заняло возведение этих позиций, и решил, что не меньше нескольких месяцев. Перед ним простирался настоящий город, заглубившийся в землю, обширнейший лабиринт, состоящий из бесконечного количества траншей, крытых переходов, лазов, ответвлений, блиндажей, укрытий и складов. И пусть на поверхности оставалось лишь немногое, самая вершина айсберга, об истинном размере оборонительных позиций можно было судить по мокнущим в грязи маскировочным сеткам, изредка торчащим антеннам и прочим признакам, различимым лишь вблизи.

Этот город был населен и, хотя его обитателей сложно было рассмотреть, Дирк мог разглядеть шевеление в траншеях. С расстояния это шевеление казалось бессмысленным, как движения муравьев, снующих по муравейнику. Виднелись выцветшие под солнцем кителя, мокрые плащи, потертые металлические каски, мутный табачный дымок, чьи-то лица, кажущиеся мелкими белесыми пятнышками, обращенные в его сторону.

Совершенно ничего необычного. Дирк разглядел ровные квадраты пулеметных гнезд, увитые колючей проволокой, ходы сообщения, поросшие бурьяном бруствера, к которым лопата не прикасалась как минимум несколько недель.

Кое-где выглядывали тонкие печные трубы, похожие на направленные в зенит противовоздушные орудия. Еще доносились звуки — тот особенный шелест, в котором невозможно различить что-то отдельное, который образован большим количеством находящихся вместе людей. Над одной из траншей блеснули линзы бинокля. Но судя по тому, что никто не спешил выбраться на открытое пространство, чтобы поприветствовать прибывших, вряд ли они были здесь желанными гостями.

Дирк этому не удивился.

«Четырнадцатый или тысяча четырнадцатый, — подумал он, механически разглядывая сложный узор траншей, в котором копошились люди, — В сущности, никакой разницы. Как сказал мой новый знакомый, даже самому черту уже все равно. И, кажется, он совершенно прав».

Там, где заканчивались передние линии траншей, начиналась нейтральная полоса — холмистая, тянущаяся вдаль бесконечной неровной лентой, в изобилии поросшая желто-зеленым прошлогодним кустарником. Когда-то здесь была настоящая степь, но разрывы снарядов перепахали ее по-своему, разрывая податливую земляную плоть. Глубокие воронки поросли густой травой и теперь выглядели так, будто были здесь всегда, с самого сотворения мира. Наверно, пройдет не одна сотня лет, прежде чем эрозия почвы и ветер уничтожат эти следы. А может, они так навсегда здесь и останутся — одним из бессмысленных следов человеческого пребывания.

От нейтральной полосы тянуло опасностью, Дирк подавил желание поежиться, глядя на нее. Он словно взглянул на кусок инопланетного ландшафта, атмосфера над которым вместо воздуха содержала неизвестный, но очень ядовитый газ. На такую землю не хотелось становиться ногой. Хотя, казалось бы, земля и земля, даром, что перепахана, как ухоженная грядка…

Километра через два или три — Дирк не мог поручиться за точное расстояние — можно было разглядеть что-то еще, какие-то темные полосы, сливающиеся в одну. Тоже траншеи. И, судя по всему, французские. Еще несколько дней назад бывшие германскими. Наверно, сейчас в них царило такое же оживление, и невидимые ему люди тоже прикладывали к глазам бинокли. Дирк машинально прикинул дистанцию. Какой-нибудь прыткий лягушатник может не удержаться и пальнуть, несмотря на ничтожный шанс попасть. Быть может, любопытный глаз оптического прицела уже уставился ему в грудь, и чей-то палец нежно гладит отполированную частыми прикосновениями спусковую скобу.

Дирк отмахнулся от этой мысли. Даже окажись у лягушатников столь меткий и безрассудный стрелок, расстояние между позициями сделает выстрел бесполезным — тут винтовка с самым кучным боем даст разлет метров на двадцать. Жаль, бинокля нет, оставил в «Мари»… И все же, когда он шел обратно к броневику, между лопатками неприятно ныло, как от царапающей спину, неправильно отрегулированной, портупеи.

Пока он изучал окрестности, грузовики его взвода успели подъехать и замереть неподалеку от «Мариенвагена». В них не было ничего от хищных линий броневика, их круглые, заляпанные грязью, фары придавали металлическим мордам обиженное и удивленное выражение вроде того, что встречается обычно на лицах стариков. Через борта беззвучно прыгали люди в серой форме и замирали неподалеку. Недавние пассажиры сноровисто оправляли амуницию и оружие, по сторонам смотрели с интересом, но без особого любопытства.

— Ефрейтор Бауэр! — крикнул Дирк, ощущая удовлетворение от того, как легко его голос разносится над полем, подхватываемый ветром, — Построить взвод в две шеренги!

— Так точно, господин унтер! — отозвался верный Карл-Йохан, он же ефрейтор Бауэр, — «Листья!» В две шеренги! Живо!

Карл-Йохан обращался со взводом легко, как пианист, одними лишь кончиками пальцев заставляющий сложный инструмент издать арпеджио. Он не кричал, не ругал нижних чинов, не отдавал нетерпеливых команд командирам отделений, не проклинал извечную грязь, из которой десятки сапог выбивали бесчисленные фонтаны. Присутствие ефрейтора Бауэра зачастую даже не ощущалось, но сама его фигура, стройная, облитая, как и прочие, серым сукном, оказавшись в сколь угодно хаотичном сплетении человеческих тел, становилась той точкой стабильности, вокруг которой немедленно происходило естественное упорядочивание. Такой дар есть у немногих, и Карл-Йохан, заместитель командира взвода, обладал им в полной мере.

Солдаты стали выстраиваться возле грузовиков, и прошло не более двадцати секунд, прежде чем копошащаяся в кузовах разнородная человеческая масса обратилась двумя неподвижными, отлитыми из стали, линиями, идеально ровными и единообразными.

Дирк привычно оглядел строй, определяя, все ли на месте, хоть и знал, что все. Толль, Юнгер, Лемм, Классен, Штейн, Фриш… Взгляд выхватывал знакомые лица из шеренг, быстро, как затвор выхватывает патроны из снаряженной пулеметной ленты. Впрочем, сейчас они все были похожи друг на друга, бледные лица выделялись на фоне темно-серого форменного сукна.

На левом фланге выстроились штальзарги Кейзерлинга, тонны неподвижной вороненой стали. Они походили на замершие перед началом шахматной партии фигуры, отлитые в готическом стиле. Их перевозили по трое в грузовике, слишком уж тяжелы, и выгрузка их проходила медленнее всего. Огромные тела шлепались в грязь тяжело, как неразорвавшиеся снаряды. Грязь разлеталась далеко в стороны под их ногами, больше похожими на лапы. Штальзарги всегда выглядели зловеще, вот и сейчас Дирк мысленно поежился, представив на мгновение, что испытал бы француз, окажись сейчас на его месте, и встретив взгляд бездонных провалов-глазниц в глухих заваренных забралах… Кейзерлинг, командир отделения штальзаргов, неразборчиво что-то проворчал, и его молчаливые подчиненные образовали ровную линию, не нарушаемую даже случайным движением или вздохом.



За штальзаргами выстроилось пулеметное отделение Клейна. Сам Клейн, невысокий, кряжистый, похожий на пролежавшую многие годы на солнцепеке корягу и ставшую оттого совершенно каменной, отдавал команды быстро и четко, периодически снабжая их сочным траншейным ругательством для доходчивости. Ему редко требовалось более пятнадцати секунд чтобы построить своих парней.

Вот и сейчас пулеметчики второго отделения стояли идеально ровным порядком, толстые стволы замерли над их головами как пики древних германцев. Обычному человеку непросто было бы закинуть тяжелый «MG-08» за спину как простую винтовку, но обычных людей здесь и не было. Взгляд Дирка привычно остановился на Кае Тиммермане, небрежно державшем на ремне чудовищный противотанковый пулемет, весивший куда больше него самого, помедлил секунду — и двинулся дальше.

В третьем отделении под руководством Тоттлебена тоже хватало примечательных лиц, на которых взгляд замирал, спотыкался.

Жареный Курт, выглядящий так, точно его выкопали из могилы час назад, здоровяк Лемм, сам огромный, как штальзарг, Франк Зиверс по кличке «Шкуродер», Тихий Маркус… Единственное, что их роднило, кроме одинаковой формы без всяких знаков различия — лица. Почти каждое было отмечено особой печатью, смысл которой был понятен наблюдательному человеку. У кого-то вместо глаза зиял затянутый бледной кожей и грубо зашитый провал, у другого не доставало носа, а на его месте виднелось лишь что-то бесформенное, сплющенное страшным ударом, или не хватало целого ряда зубов. Сам Тоттлебен, бледный и торжественный, как статуя, выглядел на этом фоне вполне естественно. Сетка шрамов, из-за которой его лицо было похоже на расчерченную карту, когда-то багровая, а теперь серая, как грязный лед, помогала ему сохранять непроницаемое выражение.

Четвертое отделение Мерца. И здесь сплошь старые знакомые. Ромберг, Эшман, похожий на голодного грифа Варга, вечно хмурый Мертвый Майор…

Глаза всего взвода были сейчас устремлены на него, Дирка, и как всегда в такие моменты ему показалось, что он заглянул в бесстрастное и равнодушное лицо мертвеца с огромными угольными глазами. Его заместитель, Карл-Йохан Бауэр, сейчас тоже был частью этого неподвижного строя, и даже денщик Шеффер занял в нем свое место. Цепь людей казалась выплавленной из тяжелого серого металла. И Дирк как никогда был уверен в прочности каждого ее звена.

— Взвод, внимание! — громко сказал он, выступая в центр, — Мы прибыли в расположение двести четырнадцатого полка. Сейчас мы торчим на виду у французов, и если нас еще не угостили из полевых «шнайдеров» и «пюто», так только потому, что им жалко тратить на вас снаряды. Немедленно приступить к маскировке. Грузовики и бронетранспортеры отвести в подлесок и закопать. Полный профиль. Забросать дерном и ветками. Ответственный — командир второго отделения ефрейтор Клейн. Срок на работу — два часа. Приступать немедленно. Ефрейтор Бауэр, ко мне. Остальные — приступить к работе!

— Вы уверены, что мы не ошиблись, господин унтер? — спросил Карл-Йохан, когда они остались вдвоем, — Это и верно четырнадцатый?

— Полагаю, что да. По крайней мере, больше некому. Тот парень у костра полностью рехнулся, так что нам придется найти кого-то другого, чтобы расспросить. В любом случае я не собираюсь торчать перед лягушатниками как мишень в тире. Замаскируем автомобили — и можно будет разобраться, куда нас занесло.

— Я видел в бинокль офицера, который направлялся к нам. Думаю, он скоро здесь появится.

— Офицер?

— Кажется, лейтенант. Не разглядел точно. Он-то точно скажет, четырнадцатый это полк или нет.

— Вы правы, ефрейтор, подождем здешнего аборигена.

Офицера не пришлось долго ждать. Кто-то забарабанил по стальному боку «Мариенвагена», быстро и нетерпеливо.

— Эй! Кто такие? Где командир?

— Вот и он, — хмыкнул Карл-Йохан, — Быстро явился.

— Мы здесь! — крикнул Дирк, — Обойдите!

Офицер показался из-за броневика, и Дирк понял, что острый глаз Карла-Йохана не подвел его — это и в самом деле был пехотный лейтенант. Довольно молодой, как прикинул Дирк, лет двадцати пяти, едва ли больше. Но судя по тому, как он держался, и по тому, как скользнул по ним настороженным и внимательным взглядом, не отнимая руки от расстегнутой кобуры, он провел здесь не один день.

Особая фронтовая манера держаться сквозила в каждом его жесте, вне зависимости от того, поправлял ли он ремень или доставал портсигар. Он не выглядел стремительным или хищным, как представляют своих героев батальные романисты, напротив, в нем сквозила определенная неспешность, тщательно просчитанная медлительность. Но медлительность не беспомощная, а определенного свойства, сродни медлительности замершего на солнцепеке аллигатора.

Дирк оценил удобные короткие сапоги «аборигена», его тщательно подогнанное обмундирование, едва различимые знаки отличия, и пришел к выводу, что тот хлебает фландрийский кисель не меньше полугода. Да, за такой срок может появиться фронтовая манера держаться.

— Кто такие? — требовательно повторил лейтенант, разглядывавший тем временем форму прибывших, — Что за часть?

Его замешательство, которое он старался скрыть за показной грубостью, было понятно — форма новоприбывших хоть и была пошита из обычного солдатского серого сукна, ни единой своей деталью не сообщала о том, к какой части относится отряд, а равно и к какому роду войск. Однако острый взгляд лейтенанта различил на форме Дирка знаки отличия унтер-офицера. И теперь лейтенант ждал ответа.

Дирк и Карл-Йохан отдали честь. Лейтенант вяло козырнул в ответ — видимо, он не относился к тем людям, которые чтут формальности на поле боя. А в том, что укрытое грязью поле может стать полем боя в считанные секунды, не сомневался никто из присутствующих.

— Третья штурмовая рота, — сказал Дирк, в свою очередь разглядывая гостя.

— Так это вы!.. Вы должны были прибыть четыре часа назад! Штабные телеграфисты едва не порвали все свои провода, разыскивая вас!

— Не сразу вас нашли, пришлось поплутать по округе… Эти проклятые снаряды изменили местность до того, что все германские карты уже бесполезны.

— Скоро придется менять и учебники географии, — буркнул лейтенант, с отвращением сбрасывая с подошвы жирный ломоть грязи, — Раз уж не получилось с учебниками истории…

— Я готов был поклясться, что в трех километрах от вашего полка находится лес, но мы не заметили ничего подобного.

— Леса нет скоро уже как год, — неохотно ответил лейтенант, — Что пушки выкорчевали, что сгорело в феврале восемнадцатого… Однако я не могу понять, что за форма на вас. Вы не из семнадцатого батальона?

— Никак нет, господин лейтенант. 302-й батальон Чумного Легиона, штурмовая рота «Веселые Висельники».

Дирк часто видел, как неожиданно меняется человеческий взгляд. Как секунду назад блестевшие живые глаза, принадлежащие обычному человеку, вдруг мертвеют, покрываются изнутри тончайшей ледяной корочкой. А их хозяин, сохранивший на лице удивленное выражение, падает лицом в землю, и между пальцев у него течет что-то густое и темное.

Что-то подобное произошло и с лейтенантом. Он даже поддался назад, словно его тело уловило исходящую от Дирка опасность, и отреагировало на нее, в то время как потрясенный мозг еще пытался осмыслить происходящее. Опасность, которая опытным фронтовиком улавливается рефлекторно, сродни свисту снаряда.

На открытом и, в общем-то, приятном лице, украшенном аккуратными усами, промелькнуло выражение отвращения и ужаса. Это Дирку тоже часто приходилось видеть.

— В-вы… смеетесь что ли? — лейтенант стиснул зубы и перестал казаться молодым и сколько-нибудь вежливым, — Это шутка?

— Едва ли.

— Чумной Легион?

— Только лишь его рота.

— Поверить не могу. Мы запросили подкрепление чтобы вышвырнуть лягушатников из наших же траншей, и что мы получили? Тухлое мясо?

— Могло быть хуже, — спокойно заметил Дирк, — Вы могли ничего не получить.

Это замечание прошло для лейтенанта незамеченным. Наверно, сейчас у того появилось слишком много собственных мыслей. И редкие из них можно было назвать приятными.

— Я думал, нам пришлют… — он заколебался, — людей. Нормальных солдат, вы понимаете.

— А я со своей стороны рассчитывал, что нас отправят не в осточертевшую Фландрию, а куда-нибудь в более живописные места. Например, на Лазурный берег. Так что мы оба, полагаю, можем считать себя обманутыми в лучших ожиданиях.

Лейтенант уставился на него с таким выражением, точно шутка показалась ему в высшей степени нелепой и даже сумасшедшей. Наверно, четвертью часа ранее Дирк сам также смотрел на странного солдата с консервной банкой в руке.

— Так вы… вы оба… О, дьявол.

— Мы оба, — вежливо подтвердил Дирк, — Но не думаю, что это станет проблемой.

— Станет проблемой? Вы смеетесь? Если мы не получим подкрепления, завтра лягушатники нанесут еще один удар, и мы потеряем даже то, что осталось! Проблемой?.. Черт возьми, да! Это наверняка станет проблемой. Наверно, это какая-то ошибка. Нам не нужно тухлое мясо! Убирайтесь в свои гробы и укатывайте.

— Если это ошибка, вы сможете обсудить ее с моим командиром, — сказал Дирк, и добавил в свой голос немного холодка. Совсем немного. Того холодка, что лежит на мраморной могильной плите, прикрытой тенью, в жаркий летний день. Но в сочетании с прямым взглядом это произвело должное впечатление, лейтенант сбавил тон, — Думаю, вам удастся разрешить ее к нашему обоюдному удовлетворению.

— Командиром? А вы кто?

— Унтер-офицер Дирк Корф, командир второго взвода «Веселых Висельников».

— Кто вами командует?

— Наш тоттмейстер, хауптман Бергер. Но его еще нет на месте, мы обогнали его на марше. Состояние дорог отвратительное, его «походная кухня»[2] застряла в перелеске недалеко отсюда. Думаю, он появится здесь через час или два.

— У меня приказ оберста фон Мердера, командующего двести четырнадцатым полком, доставить к нему командира прибывшей роты.

— Увы, не могу вам ничем помочь. Наш единственный люфтмейстер вместе с ним, а обычные линии связи протянуть, как вы понимаете, еще не успели.

— Значит, вы единственный старший чин роты, присутствующий здесь?

— Именно так.

Лейтенант о чем-то задумался, но не очень надолго. К счастью, он относился к тем людям, которые быстро принимают решения. Ценное качество для всякого, оказавшегося в здешних краях.

— Хорошо, тогда со мной пойдете вы.

— Я всего лишь унтер-офицер, вряд ли господин оберст сочтет меня подходящим представителем роты. Кроме того, мое присутствие…

— Следуйте за мной.

— Так точно, господин лейтенант.

Прежде чем уйти, Дирк повернулся к Карлу-Йохану:

— Закончить работу без меня, ефрейтор. Я схожу к хозяевам и выясню, что у них здесь творится. Спрячьте транспорт и подготовьте отдельные стрелковые окопы для взвода. Нечего нам пока соваться в общие траншеи… Ах да, если прибудет мейстер Бергер, попросите лейтенанта Хааса чтобы сразу связался со мной по своим люфтмейстерским каналам.

— Так точно, господин унтер! Шеффера с собой не возьмете? Я могу крикнуть ему.

— Нет, — быстро сказал Дирк, — Обойдусь без денщика. Нечего снаряжать целую делегацию. Выполняйте!

Вместе с лейтенантом они двинулись туда, где Дирк недавно обозревал укрепленный район. Лейтенант шел уверенно, твердо выдерживая направление. Судя по всему, лабиринт из десятков или даже сотен ходов давно был ему знаком не хуже, чем комнаты в родном доме. Значит, не из штабных котов. Дирк отметил, что, несмотря на долгую жизнь под открытым небом, в немилосердной фландрийской грязи лейтенант выглядел более чем опрятно — чистая выглаженная форма, аккуратно подстриженные усы, выбритый подбородок, даже пикельхельм[3] выглядел новеньким, и был обтянут чистой тканью без единой прорехи.

Дирк не любил аккуратистов и излишних педантов, но ценил редко встречающуюся у фронтовиков способность оставаться человеком даже в окопах. Если человеку не все равно как он выглядит даже тогда, когда французские гаубицы ровняют землю с небом, а со всех сторон бьет смертоносный свинцовый шквал, это говорит о немалой выдержке и самообладании. Важные качества для офицера. Дирк надеялся, что у оберста таких людей много. Ради его же пользы.

Странный солдат, гонявший жука в банке, остался на прежнем месте у кострища. Он лежал на спине, подстелив плащ, заложив руки за голову, и внимательно смотрел в небо. Наверно, жук, с которым он развлекался, сбежал или сдох.

— Кстати, кто это? — спросил Дирк, когда они проходили неподалеку.

— А что вам?

— Да странный тип.

— Абель, рядовой. Местный сумасшедший.

— А почему он не в траншеях?

— Потому что даже если ему оторвет осколком голову, он глупее не станет! — резко ответил лейтенант, — Унтер, вы не слишком много задаете вопросов?

— Извините, господин лейтенант. Больше вопросов не имею.

На самом деле, у него было множество вопросов. Какова численность французов на этом участке фронта и из каких они частей? Есть ли танки? Сколько артиллерийских батарей выявлено в непосредственной близости? Ведется ли подземно-минная война? Случаются ли налеты аэропланов? Есть ли схемы минных полей?

Эти вопросы полагается решать основательно, ведь каждый из них — тот кирпич, из которых складывается общая ситуация. Выбей или криво поставь один, и вместо цельного понимания тактической обстановки у тебя окажется никчемное нагромождение фактов. Такие вопросы решаются в батальонных и ротных штабах, в блиндажах, в землянках, на наблюдательных пунктах, да и просто в траншеях, примостившись с «цейсом» возле бруствера. Обмен подобными вопросами между «стариками» и прибывшими, «аборигенами» и «гостями» составляет обязательный ритуал, которому всякий офицер отдаст все свое свободное время.

Лейтенант из двести четырнадцатого не собирался поддерживать эту добрую традицию. И Дирк, вынужденный разглядывать его крепкую спину, пришел к выводу, что лезть с расспросами бессмысленно.

От Дирка не укрылось, что лейтенант старался держаться подальше от него. Вполне понятное для всякого человека желание, видимо безотчетный страх заставлял считаться с собой даже такую выдержанную и дисциплинированную натуру, как этот лейтенант.

«Нельзя его винить, — подумал Дирк, соблюдая принятый лейтенантом интервал, — Он еще неплохо держится. Были люди, которые при встрече со мной падали в обморок или мочились от страха. А он лишь скорчил такое лицо, словно ему подали на обед несвежую колбасу».

Они спустились в траншею, воспользовавшись замаскированной, почти незаметной со стороны, лестницей, и продолжили путь уже в ней. Траншея была широкая, выкопанная в лучших традициях из имперского «Наставления по саперной службе». И даже без помощи линейки Дирк был готов поклясться в том, что ширина рва по дну составляет ровно два метра, и ни одним миллиметром меньше. Достаточно просторная траншея, чтобы два человека могли идти бок о бок. Но лейтенант двигался впереди, точно посередке, и унтеру оставалось только следовать за ним.

Эти траншеи знавали и лучшие времена.

Со стороны этого не было заметно, но стоило оказаться внутри, чтобы сразу понять — здесь давно не было человека. В некоторых местах земля обвалилась, отчего траншея походила на небрежно выкопанную канаву для водопроводных труб, иные брустверы размыло практически под основание, некогда любовно выровненные бермы[4] местами почти неразличимы. Конечно, дела у двести четырнадцатого пехотного полка в течение последнего года шли далеко не лучшим образом, но Дирк скорее поверил бы в то, что кайзер принял мусульманскую веру, чем в то, что оберст позволил траншеям придти в подобное состояние. Нет, здесь явно не ступала нога человека на протяжении долгого времени. В некоторых местах пол траншеи успел порасти травой и ржавым мхом. Пустующие канавы выдавали места, где прежде был телефонный кабель, от траверсов[5] осталось лишь по паре мешков. Несколько раз Дирк чуть не наступал на мертвых ежей.

«Унылая картина, — решил он, озираясь, — Точно идешь по брошенному дому, в котором уже оползли обои и протекла крыша».

Наконец им начали встречаться люди. Обычные пехотинцы в потрепанных серых кителях, «штейнграу[6]» которых на фоне мундира самого Дирка казался бледно-серым, под цвет фландрийской грязи. При виде широко шагающего лейтенанта они вскакивали и отдавали честь, статуями замирая вдоль стен. Кажется, нынешней ночью они пережили нечто похуже, чем ледяная вода в траншее. У некоторых головы были обмотаны грязным бинтом из гофрированной бумаги, сквозь который проступили коричневые пятна, другие держали руки на перевязи. У некоторых угадывался пустой рукав. Но было еще что-то, указывавшее на то, что эти люди не так давно прошли сквозь тяжелое испытание. Особенное выражение их лиц, кажущееся одновременно забитым и ожесточившимся.



Лица солдат посерели и казались твердыми на ощупь, как маски из плотного, но подгнившего дерева. В глазах у многих плавал скользкий, как угорь, страх. Этот взгляд тоже был хорошо известен Дирку. Страх затаенный, тщательно прикрытый, но норовящий прыснуть из глаз, стоит лишь их обладателю встретить чей-то взгляд. Страх перед чем-то, что эти люди недавно пережили.

От них пахло тяжелым запахом пота, грязи и мочи. И еще здесь царил тошнотворный сладковатый запах, который был верным спутником гангрены. Дирк улыбнулся ему, как старому знакомому. Этот запах он знал в совершенстве, со всеми его тысячами оттенков.

Окопной блохой закопошилась в сознании мысль — вот он, Дирк, идет среди солдат, и на его фоне они кажутся не живыми людьми, а странными существами, явившимися с другой планеты, жалкими и уродливыми. Где в них прекрасная и гордая жизнь, чье совершенство принято воспевать? В гноящихся от газа глазах? В беззубых провалах ртов? В острых кадыках, торчащих из тощих грязных шей? Где след этой силы, которая сидит под пожелтевшей тонкой кожей и называется жизнью? Которая делает их выше солдат Чумного Легиона?

Но эти странные существа, оборванные, обессилевшие, черные от гари, истощенные до крайности, едва шевелящиеся в своих земляных норах, похожие скорее на озлобленных оборванцев, чем на армию кайзера, все еще оставались людьми. Свидетельства тому Дирк видел во множестве.

Блиндажи, мимо которых проходили Дирк с лейтенантом, в большинстве своем были затоплены, перекошены и производили впечатление скорее братских могил, чем убежищ. Внутри было по колено воды, из темных недр доносился тяжелый липкий запах разложения, перекрытия часто были разрушены прямым попаданием или развалились ворохом подгнивших бревен.

Но почти все блиндажи были подписаны, где углем или краской по дощечке, где гвоздем по металлу, и Дирк, идя импровизированной улицей, читал эти надписи: «Общежитие юных гимназисток № 3», «Швайнсбург[7]», «Клоповница», «Трижды проклятое дважды обрушенное убежище имени Х.К.Б. фон Мольтке», снова «Клоповница», но под номером пятым, «Отель Фландрия», «Пивная «Свежий Иприт», «Блошиная казарма», «Гороховая батарея», «Пансион для благородных особ всех полов», «Глист и свирель», «Сапожный взвод», «Вюрцбургская резиденция, вход платный»…

Нехитрый окопный юмор просачивался быстрее, чем масло из пробитой шрапнелью масленки, въедался в каждую пору этого сырого земляного города, в каждую складку кожи его обитателей. Жизнь была здесь, в этих раскисших земляных ущельях, полных едва шевелящихся в грязи человекоподобных существ, жизнь не бьющая ключом, привычная, сытая, а другая: липким крысиным язычком прибирающая крохи тепла и выныривающая на поверхность то доносящимся издалека тягучим напевом гармоники, то прыскающая хриплым жутковатым смехом, то пляшущая в звоне невесть откуда здесь взявшегося бутылочного стекла. Эти люди, смотревшие на Дирка безумными глазами, были живы и, забыв про события последних дней, радовались тому, что могут дышать и видеть.

Обитатели траншей занимались кто чем горазд. Некоторые, расположившись на раскисших земляных приступках, играли в карты, другие спали, свернувшись в самых немыслимых позах и закутавшись в рванину, читали окопные листки или сворачивали папиросы — из них же. Кое-где слышался спор или сочные, с характерными выражениями, окопные анекдоты.

В соседней траншее дрались. Едва держащиеся на ногах пехотинцы в тишине, нарушаемой лишь хриплым дыханием, с ненавистью мутузили друг друга кулаками и подошвами сапог, сцепившись как дряхлые бродячие псы в уличной драке.

Но когда офицеры проходили мимо них, Дирк ощущал чужое пристальное внимание, незримое, но скользящее по нему. Нехорошее, настороженное внимание, полное самой настоящей злобы. Дирк встречал солдатские глаза и горящий в них огонек безошибочно выдавал их мысли. Обходя грязные тела, он ждал, когда первый из солдат произнесет это слово.

И это произошло довольно скоро.

Сперва слово шелестело где-то за их спинами, неуверенное, следующее за ними по пятам как трусливая крыса, привлеченная запахом хлебных корок. Но чем дальше они продвигались, тем громче и звучнее оно становилось. Это слово набрало силу и теперь обернулось подобием ветра — того самого сквозняка, что дует иногда в глубоких окопах, гудящего, как вихрь в печной трубе. Теперь оно звучало не только сзади, но и впереди. И когда Дирк проходил мимо, чьи-то рты повторяли его снова и снова, почти беззвучно.

— Мертвец.

— Мертвец.

— Покойник.

— Тухлое мясо.

— Мертвец.

— Нежить.

— Мертвяк.

— Начинка для гроба…

Его появление встречали полные ненависти и страха глаза. Но выдержать его взгляд они не могли. Дирк чувствовал их спиной, как ранее ощущал невидимый прицел французской винтовки. Наверно, только из-за страха перед лейтенантом они могли выразить ненависть лишь в этом свистящем шепоте, который преследовал идущих по пятам. Страх перед офицером был обыденным, мелочным, но именно он сдерживал их. Дирк это знал.

— Надо было подождать тоттмейстера Бергера, командира нашей роты, — сказал он вслух, глядя на ровно подстриженный лейтенантский затылок под пикельхельмом, — Мое появление в расположении полка вряд ли принесет что-то хорошее. Вы знаете, как быстро распространяются в траншеях слухи.

— У меня приказ оберста — привести командира. И я собираюсь его выполнить, даже если вы сам сатана в человеческом обличье.

— Едва ли мое появление хорошо скажется на моральном состоянии ваших солдат. Сейчас, полагаю, их настрой и так неважен после, — Дирк чуть не сказал «поражения», но вовремя исправился, — вашего недавнего отступления.

— А вы чего ожидали? — огрызнулся лейтенант на ходу, — Что они забросают вас цветами и оливковыми ветвями?

— Я служу императору во славу Германии, как и они. Как и вы.

Наверно, он зря это произнес. Дирк видел, как напряглась спина лейтенанта, имя которого он позабыл узнать.

— Не смейте так говорить!

— Почему же?

— Вы не имеете на это права! Мои солдаты с гордостью умрут за своего императора!

— Тогда отличие между нами только в том, что я уже это сделал, пока они собирались, — заметил Дирк, — И явился сюда, чтобы проделать этот номер во второй раз.

— И чего вы требуете на этом основании? — лейтенант смерил его тяжелым неприятным взглядом. Здесь, в окружении привычных траншей и знакомых лиц, он чувствовал себя увереннее. Но не лучше.

Лучше бы найти с ним общий язык, решил Дирк. Пока он способен говорить и смотреть в лицо, пока между ними остается тончайший мостик, под который уже заложена взрывчатка, мостик, который в любое мгновение может рассыпаться прахом, оставляя лишь два крутых берега и бездонную пропасть между ними.

— Я ничего не требую, лейтенант. Но я хочу, чтобы вы относились ко мне более спокойно. Я не говорю про солдат. Они часто верят во всякую ерунду, и дай Бог, если один из тысячи видел Чумной Легион за работой. Но они знают слухи. Они нас боятся. И ненавидят. Поэтому никто и никогда не создавал смешанные части. То, что нас прислали сюда усилить ваш двести четырнадцатый полк — вынужденная мера. Но вы, господин лейтенант… Я понимаю, что могу быть вам неприятен. Заверяю, это вполне естественно. Однако вы офицер. Если завтра начнется наступление на французский участок, мой взвод могут приписать к вашему отряду — и тогда нам придется работать вместе. Честно говоря, мне совершенно плевать, какие именно чувства я у вас вызываю. Мне это безразлично, как безразличны многие другие вещи. Но это не должно отразиться на наших взаимоотношениях по службе. Понимаете? Я не хочу терять своих солдат только лишь потому, что мы с вами не сошлись характерами. Это единственное, что меня сейчас волнует. А красную ковровую дорожку и оливковые ветви можете приберечь для другого случая.

Лейтенант остановился. Так внезапно, что Дирк врезался бы ему в спину, если бы обладал немногим менее развитой реакцией.

— Вы осмеливаетесь давать мне советы? — неожиданно хриплым голосом спросил лейтенант, словно в один миг подхватил жестокую простуду, — Вы даже не настоящий унтер, черт вас возьми!

— Просто я подумал, что иной возможности для разговора нам с вами может и не представиться, — как можно искреннее произнес Дирк, — Возможно, нам с вами придется делить этот кусок земли на протяжении долгого времени. Может быть, нескольких месяцев. А может, нас обоих завтра ждет французская пуля. Война — довольно непредсказуемая штука. Именно поэтому я бы хотел быть уверенным в том, что могу полагаться на вас, когда здесь станет по-настоящему жарко.

— Замолчите! — рявкнул лейтенант. Даже глаза у него побелели от сдерживаемого гнева, — Вы не человек! Вы всего лишь покойник, мертвец, поднятое из могилы тоттмейстерскими чарами тело! Вы гниете и от вас смердит, как от самого настоящего покойника! Если вы считаете… — он даже поперхнулся, видимо не хватило воздуха на всю тираду, — Если вы полагаете, что мы с вашими… вашими мертвецами будем действовать в едином строю, то я сразу могу сказать, что это невозможно! Живые не воют вместе с мертвыми!

— Верно, хоть мертвым позволительно воевать против живых, — согласился Дирк, спокойно выдержав его взгляд, — Знаете, немногие любят нашу компанию. Но мы, мертвецы, лучшие солдаты среди всей германской армии. И если вы не согласны с этим, значит, ни разу не сталкивались с Чумным Легионом. Мы прибыли, чтобы спасти вас от разгрома. А раз так, вам, вероятно, стоит пересмотреть некоторые свои воззрения. Пока противоречия между нами не привели к чему-то, о чем кто-то из нас может пожалеть.

— Вы… Вы угрожаете мне? — взгляд лейтенанта сверкнул сталью. Не полированной сталью наградного оружия, а сталью, прошедшей несколько лет фронтовой закалки, тяжелой, грубой, которую тысячи рук сделали подобием матового зеркала.

«Не боится, — понял Дирк с иррациональным удовольствием, — Смелый парень. Но ненавидит изо всех сил, и искренне. С ним будет тяжело».

Еще он подумал о том, что они с лейтенантом остановились в удачном месте, вдалеке от чужих глаз. Стань эта сцена достоянием солдатских глаз и ушей, вряд ли она прибавила бы Чумному Легиону уважения среди пехоты.

— Не забывайтесь, унтер! — отчеканил лейтенант. Голос его лязгнул, как замок хорошо почищенной и смазанной гаубицы, — Какую бы форму не напялил на вас ваш хозяин-тоттмейстер, вы здесь не более чем ряженный мертвеца, ходячая кукла! И если вы позволите себе подобное отношение в дальнейшем, я обойдусь с вами соответственно!

Дирк мысленно улыбнулся. Кажется, этот парень еще не понял, с кем именно он связался.

«Лучше бы и дальше пребывал в неведении».

— Извините, можно вашу лопатку, лейтенант?

Наверно, это было слишком неожиданно для него.

— Что?

— Лопатку. Ту, что у вас на поясе.

— Какого дьявола вам нужна моя лопатка?

— Один маленький фокус. Обещаю, что верну ее вам сразу же. Это очень наглядный фокус, поясняющий различие между обычным человеком и солдатом Чумного Легиона.

— Я не собираюсь смотреть балаганные фокусы!

— Это сущая мелочь, уверяю вас. Но она облегчит жизнь и мне и вам.

Дирк протянул руку ладонью вверх и лейтенант, поколебавшись, вытащил из хрустящего кожаного чехла на ремне саперную лопатку. Лопатка была хорошая, отслужившая не один год — отполированное до блеска древко, отточенные края, равно удобные как для рытья окопов, так и для рукопашной, прочный темляк. Дирку даже стало ее жаль. В конце концов, это всего лишь инструмент, верно и преданно служивший своему хозяину. Как и сам Дирк.

Но инструменты обычно живут меньше своих хозяев. Такова их природа.

Дирк взял протянутую ему лопатку, прижал набалдашником к груди и взялся обеими ладонями за плоский штык. Как и полагается хорошему инструменту, сталь не имела никаких признаков ржавчины. Когда она вдруг заскрипела, лейтенант едва не вскрикнул.

— Что вы делаете?

— Показываю наглядный пример, лейтенант.

Сталь под пальцами Дирка скрипела и сворачивалась. Закаленный стальной штык медленно заворачивался рулоном, как мягкая жестяная крышка на банке консервированных сардин. Дирк делал это пальцами одной руки, второй лишь немного помогая себе. Когда он добрался до середины, жалобно запели заклепки, выворачиваемые из своих привычных гнезд.

Он справился менее, чем за полминуты.

— Держите, господин лейтенант, — вежливо сказал Дирк, подав то, что недавно было лопаткой, обратно.

Теперь это с трудом походило на инструмент. Весь штык до самого основания был свернут, как бумажная трубочка, и лейтенант, инстинктивно попытавшись распрямить его, лишь тяжело задышал.

— Вы намеренно сломали инструмент! Это армейское имущество. Я напишу рапорт о злонамеренной порче!

— Это было лишь наглядное пособие, господин лейтенант. Я бы советовал вам не выбрасывать ее, а хранить и время от времени вспоминать. Дело в том, что мы, мертвецы, куда сильнее обычных людей. Да, по нам этого обычно не скажешь. Мы выглядим в точности так, как выглядели при жизни. Но мы в несколько раз сильнее любого циркового силача, наши рефлексы и скорость также увеличены. Особенность нервной ткани, трудно объяснить, мы ведь оба не ученые, а солдаты. А еще, видите ли, нас очень сложно убить.

— Это угроза, — сказал лейтенант гораздо тише, но достаточно уверенно, — Вы пытаетесь запугать меня своими мертвецкими фокусами. Может, это хороший трюк на ярмарке, но я — не барышня, а фронтовой офицер, и мертвецов видел больше, чем…

— Нет, лейтенант, это не угроза, — аккуратно прервал его Дирк, наблюдая за тем, как глаза собеседника наполняются тревогой, как чернилами, — Это напоминание о том, что не стоит ссориться с мертвецами. Мы в большинстве своем спокойный народ. Горячая кровь располагает к поспешности и разного рода глупостям, но в нас она не течет. Мы созданы для войны, и не любим, когда к нам относятся неподобающим образом. Мы не претендуем на то, чтобы называться людьми. Мы не станем хлебать с вами из одного котелка. В конце концов, мы давно мертвы, и это правда. И, верите ли, мои ребята с куда большим удовольствием спали бы сейчас под зеленой травкой, слушая разглагольствования о том, какую жертву они принесли ради своего Отечества. Но мы глотаем фландрийскую грязь наравне с вами. В этом мире нас держат только силы нашего тоттмейстера. И если кто-то намеренно старается нас обидеть… Рано или поздно у него это получается.

Лейтенант не ответил. Он еще раз посмотрел на изувеченную лопатку, сплюнул себе под ноги и отшвырнул бесполезный инструмент в сторону.

— Шевелитесь быстрее, унтер, — сухо сказал он, без всякой надобности поправляя шлем, — Если вы, конечно, собираетесь воевать, а не показывать балаганные фокусы целый день.

В штабной блиндаж они вошли в прежнем порядке — лейтенант впереди, Дирк сзади. Это оказалось достаточно просторное помещение, заглубленное метра на четыре, с осыпавшейся, но недавно подновленной земляной лестницей. Свидетельства того, что его только недавно начали вновь обживать, были очевидны. Кисло пахло плесенью — за месяцы запустения вода пробралась внутрь, и тут было сыро, как в старом погребе. Дирк мог только посочувствовать штабным офицерам двести четырнадцатого полка. Он сам не боялся холода или ревматизма, но для обычного человека постоянное пребывание в подобном помещении должно быть довольно неприятно, а то и чревато «траншейной лихорадкой».

Обстановка оказалась вполне рабочей. Сбитые из досок столы, гудящие электрические лампы над ними, крепкий запах табака, карты на стенах. Среди обилия офицеров можно было и запутаться, слишком уж многих вместил в себе гостеприимный штабной блиндаж.

Но оберста фон Мердера можно было узнать в группе штабных офицеров, даже не глядя на погоны. Синий мундир с эполетами и красным обшлагом сидел на нем безукоризненно, с той особой элегантностью, которая вырабатывается лишь долгой службой, и ничем кроме. Щурясь, чтобы привыкнуть к здешнему освещению, резкому и желтоватому, Дирк подумал о том, что на любом оберсте мундир сидит как влитой. И вряд ли от того, что его подгоняет по фигуре хороший портной — скорее это фигура с годами меняется, подстраиваясь под каждую складку мундира. Если так, у оберста фон Мердера должен был уйти не один год для того, чтоб его не очень выдающийся, но ощутимый живот заполнил необходимый объем.

Лицо Дирку было незнакомо: немного отечное, с крупными чертами, свойственными дородным людям, оно хранило невозмутимое и величественное выражение, как у каменного льва, лежащего на ступенях какого-нибудь важного и большого здания. В густой ухоженной бороде в изобилии встречалась седина, а то, что еще не успело поседеть, было рыжеватым от табака. Глаза — пронзительные, острые, внимательные. Такие не шарят слепо по сторонами, а перескакивают с одной важной вещи на другую, и всякая вещь, оказавшаяся под таким взглядом, словно бы делается меньше в размерах.

И в самом деле, оберст. Такой выглядел бы оберстом даже в мундире рядового, слишком уж выдает стать и манера держать себя. Движения тяжелые, веские, просчитанные, ни одного лишнего шага, ни единого ненужного жеста. Не человек, а живое олицетворение стратегического потенциала, даже воздух в окружении которого должен делаться густым и пропитанным флюидами мощи германской армии.

Если бы оберст фон Мердер носил монокль, то был бы живой карикатурой на германских штабных офицеров — такой, какие обычно печатают в «Панче» и прочих английских газетах. Но оберст фон Мердер не носил монокля, обладая, по всей видимости, отличным зрением.

Когда Дирк вошел в блиндаж следом за лейтенантом, оберст изучал одну из карт, водя по ней невидимые линии коротким огрызком карандаша.

— Да? — спросил он требовательно, поднимая от стола голову, — Лейтенант! Вы привели командира роты? Давайте его немедленно сюда! Сюда его!

Сопровождающий Дирка пехотный лейтенант вытянулся по стойке «смирно», демонстрируя отлично сложенную фигуру, хоть и порядком отощавшую на траншейных харчах.

— Извините, господин оберст. Ротный хауптман еще не прибыл. Я привел старшего офицера, командира одного из взводов.

Оберст быстро нашел Дирка взглядом. Даже среди обилия штабных офицеров это было несложно — Дирк единственный из присутствующих носил не синий пехотный мундир, а серый, хоть и с унтер-офицерской галунной обшивкой. Там, где у обычного офицера на погонах располагался номер, указывающий на положение полка в дивизии, у Дирка было пусто, а сами погоны отличались глухим серым цветом.

— Унтер-офицер второго взвода штурмовой роты «Веселые Висельники», — Дирк вытянулся во весь рост и едва не задел головой качающуюся лампу, — Триста второй батальон Чумного Легиона. Временно замещаю командира роты, тоттмейстера Бергера.

Оберст уставился на него так, точно увидел перед собой француза в полном боевом облачении — и с извивающейся лягушкой во рту. Тишина, упавшая вслед за произнесенными словами, походила на тишину, которая обычно следует после разорвавшегося неподалеку тяжелого фугаса. Зловещая тишина, от которой воздух становится горячим и тяжелым, которая облепляет все живое и душит его.

Тяжелый и основательный взгляд оберста фон Мердера уперся в Дирка, едва не провертев в нем приличную дыру, и удивленно застыл, как бы наткнувшись на непонятное и досадное препятствие.

— Вы сказали «Чумной Легион», унтер?

— Так точно, господин оберст.

— Невероятно… — пробормотал оберст фон Мердер, зачем-то оглядываясь, — Господа, как вам это нравится? Что же это, издеваются они над нами? Унтер, вы хотите сказать, что нам прислали мертвецов?

— Так точно, господин оберст.

— Это ни в какие ворота… — забормотал фон Мердер, сердито глядя на Дирка, — Они там рехнулись у себя в штабе, вот что… За каким дьяволом нам нужны мертвецы? А? Чего молчите? Я сам этих мертвецов отгружать могу! Вагонами! Двести с лишком человек за вчерашний день. Первосортные! Не угодно ли?

— Я всего лишь командир штурмового взвода, — сказал Дирк, хоть и понимал, что вопрос к нему не относится.

— Штурмового взвода мертвецов!

— Так точно, господин оберст. Мертвецов.

— И сами мертвец?

— Так точно, господин оберст. Сам мертвец.

Оберст смотрел на него с отвращением и вместе с тем удивлением. Как смотрят на какую-то отвратительную и в то же время необычную находку вроде жутковатого идола каннибалов или пыточный инструмент.

Слово, преследовавшее Дирка в траншее, засунуло свою крысиную морду в штабной блиндаж, потом протиснулось целиком и заскользило из угла в угол, огибая столы с разложенными картами, отравляя воздух.

Мертвец.

Мертвец.

Мертвец.

Оберст фон Мердер вытер мощный покатый лоб тыльной стороной ладони. Демонстративно — несмотря на всю напряженность и необычность ситуации, на нем не было ни единой капли пота.

— Вы вообще знаете, что у нас здесь происходит? Знаете, где у нас лягушатники сидят? Здесь! — оберст рванул себя за форменный ворот, на миг обнажив дряблую кожу шеи, ткань затрещала, — И что мы получаем? Тоттмейстерские игрушки? Отвратительно! Нам нужны полноценные солдаты, а не эти… этот… Марионетки эти! Двести четырнадцатый полк за всю свою историю никогда не сотрудничал с тоттмейстерами! Поганое племя… Известно вам это? Отвечайте, унтер!

— Известно, господин оберст. Как и то, что славная история вашего полка может закончиться в ближайшие дни, если вы не получите подкрепления.

Больше удивленный, чем разозленный этой неожиданной дерзостью, фон Мердер даже крякнул от неожиданности.

— Вот это дело! Не слишком ли вы смелы, как для покойника, унтер?

— Если мне будет позволено заметить, меня и при жизни мало кто мог упрекнуть в трусости, господин оберст.

Этот ответ почему-то понравился оберсту. Дирк понял это — по тому как офицер запустил руку в свою основательную бороду и подергал ее, словно проверяя на прочность.

— За словом, значит, в карман не лезете? Мкхм. Хорошо. Хорошо! Значит, считаете, что ваши гниющие орды здесь нам нужны?

— Так точно. Насколько я знаю, третьего дня французы нанесли по вашему расположению серьезный удар. Полку удалось отойти на запасные позиции двухгодичной давности, но с большими потерями. Французы закрепятся на ваших прежних рубежах, после чего, несомненно, нанесут повторный удар. Это лишь вопрос времени. У сухопутного штаба нет резервов на этой части фронта, поскольку практически все боеспособные части заняты в южном контрнаступлении. Поэтому отправили нас. Мы — последний резерв.

— Вы? Резерв? — оберст немузыкально рассмеялся, — Очаровательно! Храни Бог Германию, если ее последняя надежда — мертвецы! Да на что же вы годитесь, покойники? Всякая дрянь, поднятая этими тоттмейстерами-гробокопателями из могил… Добропорядочному христианину не дело восставать из мертвых и брать в руки оружие. Это… богопротивно, наконец!

— Согласен с вами, — Дирку оставалось лишь кивнуть, — Но иногда мертвым приходится защищать живых, а не наоборот. В Чумном Легионе служат мертвецы, это верно. Но никто не поднимал нас из могил… Разве что, из мелких рвов, в которые иногда сбрасывают тела похоронные команды после боя. Мы все были солдатами. И мы готовы выполнить свой долг до конца… Во второй раз.

— Вряд ли из вас получится что-то большее, чем мишени для французских винтовок. Дьявол, хотел бы я сейчас иметь под началом роту штейнмейстеров… Или хотя бы отряд фойрмейстеров. Они бы быстро превратили позиции лягушатников в дымящиеся руины. А мертвецы?.. К чему они мне? Поверьте мне, это поле видело достаточно трупов, чтоб его требовалось удобрять еще раз, теперь уже ходячей мертвечиной.

— Мы не просто мертвецы, — твердо сказал Дирк, — Мы штурмовая рота «Веселые Висельники». Если вы собираетесь отбить назад свои позиции, для этого мы годимся наилучшим образом. Это наша работа. Думаю, у вас будет шанс проверить «Висельников» в бою. И после этого вы перемените свое мнение о Чумном Легионе.

Оберст прищурился. Пусть первое произведенное им впечатление оказалось неважным, Дирк ощутил определенное уважение к этому стареющему грубияну. В конце концов его рассудок был достаточно силен, чтобы сковать раскалившийся темперамент и не дать ему выхода. По своему опыту Дирк знал, что на это способны немногие. Человек, способный спрятать свой страх и свой гнев, может быть хорошим союзником. И опасным врагом.

Осталось выяснить, в каком качестве выступит фон Мердер.

— Оружия я вам не дам, уясните сразу, — сказал тот тем временем, сердито отдуваясь, — У меня слишком мало штыков и пулеметов, чтоб я одаривал ими мертвецкие части. Одних только винтовок — половинная норма…

— Этого не потребуется, полагаю.

— То есть, ваш сброд покойников в достаточной мере вооружен?

— Как и положено по штату штурмовой роте. Быть может, немногим лучше. Специфика штурмовых действий требует хорошего снабжения. Кроме того, мертвецы куда легче управляются с тяжелым оружием.

— Структура?.. — быстро спросил фон Мердер.

— Четыре штурмовых взвода, по семь пулеметов в каждом. Противотанковое отделение с пятью тяжелыми ружьями модели «Т». Собственное минометное отделение с четырьмя легкими минометами «семь и пять». Рота полностью укомплектована, двести шестьдесят семь человек по штату.

— И сколько из них живых? — отрывисто спросил кто-то из-за спины фон Мердера.

— Четверо. Наш тоттмейстер, хауптман Бергер, офицер связи люфтмейстер Хаас, начальник интендантского отряда фельдфебель Брюннер и лейтенант отделения управления Зейдель.

— Недурно, — пробормотал кто-то из штабной свиты, Дирк разглядел погоны майора, — Двадцать четыре пулемета на роту, да минометы… Сейчас живых так не комплектуют, как мертвецов!

— У меня на батарее меньше трети орудий в строю, — сказал на это какой-то седой хауптман-артиллерист, глядящий на Дирка с неприкрытым отвращением, — Видно, надо сдохнуть, чтоб наверху наконец вспомнили про тебя и прислали хоть ржавую дедушкину саблю…

— Помимо этого есть техника, — сказал Дирк, не обращая внимания на колючий шепот, пробежавший по углам, — Штабной танк «A7V», четыре броневика «Мариенваген», по одному на взвод, и собственный авто-парк — трехтонки «Бенц» и тягач марки «Ланц».

— А аэропланов у вас нет? — спросил майор язвительно, — Или, может быть, дирижабли?

— Нет. Они нам не требуются. «Веселые Висельники» — штурмовая рота. Мы захватываем укрепленные позиции. Для этого аэропланы не нужны.

— Хорошо… — оберст рассеянно побарабанил пальцами по столу, — Вы сказали про целый батальон. Где он?

— Триста второй батальон весь переброшен сюда. Но каждая рота сейчас действует обособленно от других. Мы получили приказ укрепить двести четырнадцатый пехотный полк и, по возможности, отбить захваченные у вас позиции. Кроме нас в батальоне еще три штурмовые роты — «Мертвая Стража», «Расколотые Черепа» и «Гангренозные Рыцари». Я не посвящен в их приказы, но уверен, что хауптман Бергер знает об этом больше меня. Предполагаю, что «Расколотые Черепа» находятся сейчас значительно севернее нас, а «Гангренозные Рыцари» — южнее. В совокупности мы можем создать надежный оборонительный район протяженностью до ста-ста пятидесяти…

— Какие отвратительные названия, — с чувством сказал оберст, — Они все такие?

— Специфика нашего Легиона, — кивнул Дирк, — Помимо четырех штурмовых рот в нашем батальоне существует разведывательная рота «Тифозные Крысы», а также артиллерийская батарея «Смрадные Ангелы». У меня нет информации о местонахождении этих частей в настоящий момент.

— Я всегда знал, что Чумной Легион — это дьявольское изобретение. Дьявола и его подручных-тоттмейстеров. Но, Бога ради, хотя бы именовать это можно было как-то благозвучнее?.. А, черт с вами, унтер. Значит, вы уверены, что сможете нам помочь?

— Так точно, господин оберст. Мертвецы сражаются гораздо упорнее обычных людей.

— Я слышал, что вы живучее, но знаете что — никакая живучесть вам не поможет, если вы собираетесь атаковать в лоб французские позиции. Точнее, наши бывшие позиции, которые французы уже успели хорошенько обжить. Будь ты хоть трижды мертвецом, а пуля тебя отыщет! Или не пуля, а шрапнель или газ…

— Газ не действует на нас, — сказал Дирк, — Ведь мы не дышим. Что же до пуль и шрапнели, только повреждения мозга могут убить поднятого тоттмейстером мертвеца. Мозга и позвоночника. Чтобы свести риск к минимуму, мы используем специальные штурмовые доспехи Чумного Легиона. А еще мы сильнее, — он поискал взглядом лейтенанта, который имел возможность убедиться в правоте этих слов, но не нашел его, — И мы практикуем специальную тактику. Которая позволяет использовать наши способности с наибольшей эффективностью.

— А еще вы не устаете и не чувствуете боли, это верно?

— Верно, господин оберст. Любые раны, которые мы получаем на поле боя, не могут нас остановить. Но они и не исцеляются. Мертвая плоть не может заживлять себя.

Оберст скривился, лицо исказилось болезненной судорогой, как у глотнувшего хлорного газа из щедрого подарка сэра Ливенса[8].

— Это все звучит как бахвальство, унтер. Но у вас будет возможность доказать, чего стоят ваши слова. Будьте уверены, я дам вам такую возможность. Если мы не выбьем французов с позиций в течение двух дней, мы не сможем этого сделать вообще. Что ж, если Германию могут спасти лишь мертвецы, мы предоставим им этот шанс. Вы свободны, унтер. Сегодня в семнадцать часов я собираю совещание штаба. Рекомендую вашему хауптману явиться в назначенное время вместе со своими офицерами.

— Так точно, господин оберст! — с облегчением сказал Дирк. Беседа в окружении враждебно настроенных штабистов уже утомила его, вымотала, как затянувшееся наступление в постоянном огневом контакте.

«Мертвые не устают? — мысленно усмехнулся он, — Еще как устают!».

— Тогда убирайтесь из моего штаба! Здесь уже смердит так, словно рядом расположилась колбасная лавка с лежалым товаром… — оберст досадливо дернул бороду, — Ну, ступайте!

Несмотря на то, что Дирку не требовался воздух, выйдя из блиндажа, он с удовольствием набрал полную грудь. Липкая сырость подземного штаба неохотно отпустила его. Наверно, подобная атмосфера царит в старых склепах.

С трудом вспоминая направление, Дирк двинулся в обратный путь. Это было непросто. Лейтенант так быстро вел его, что Дирк с трудом запомнил дорогу. В узких переулках немудрено было заблудиться. Вокруг было множество солдат, но Дирк счел за лучшее не обращаться к ним, спрашивая направление. И без того его форма и чересчур бледное лицо привлекали к себе больше внимания, чем он бы того хотел. Люди расступались перед ним, в каком направлении он ни шел, даже опаленные огнем фронтовики с оружием в руках, встречающиеся на его пути, стремились сделаться незаметными. Кто-то украдкой крестился, кто-то клал руку на цевье винтовки. Дирк подумал, что решение не брать с собой денщика, как и командиров отделений, было совершенно верным. Если появление одного «Висельника» стало причиной растущей тревоги в полку, целая делегация могла вызвать настоящую панику.

Когда-то было еще хуже, вспомнил он. Да, наверняка хуже. Когда части Чумного Легиона только начали поступать в войска. Того самого Чумного Легиона, которым пугали непослушных детей еще с наполеоновских войн.

Это началось в восемнадцатом году, когда даже самым безрассудным головам в Генеральном штабе стало ясно, что авантюра вроде плана Шлиффена[9] обречена на провал, и французы вот-вот перейдут в глубокое стратегическое наступление. И, в отличие от благословенного четырнадцатого года, у ставки уже не было резерва вроде фойрмейстерских и штейнмейстерских гвардейских отрядов, которые в свое время сровняли с землей половину Франции. Лучшие магильеры лежали в русских болотах и фландрийских топях. Тогда и пригодились мертвецы тоттмейстеров. Они спасли Империю в восемнадцатом году. И им же предстояло спасти ее сейчас.

От безрадостных размышлений Дирка оторвало знакомое ощущение зуда в правом виске. Он терпеть не мог это чувство, но знал, что оно обозначает. Вызов люфтмейстера. Хаас, чтоб его, кто же еще!

Ощущение быстро распространялось — отдалось пульсирующим уколом в затылке, прошлось колючей плетью по позвоночнику, и заскрежетало в черепе. Чтобы не упасть от внезапной слабости, Дирк привалился спиной к обшитой досками стене траншеи.

Говорят, хороший люфтмейстер устанавливает связь безболезненно, одним коротким щелчком. Для этого нужен серьезный опыт, а главное — соответствующее желание. Штатный люфтмейстер «Веселых Висельников» лейтенант Хаас никогда не утруждал себя чем-нибудь подобным. Видимо, полагал, что церемониться с мертвецами нечего. А может, ему просто было наплевать на это. Зная Хааса некоторое время, Дирк все равно не мог определить, какая из причин для того более весома. Каждый раз, когда Хаас устанавливал связь с его мозгом, это было похоже на удар увесистым камнем по голове, даже хуже. По крайней мере, камень не проникает тебе в череп и не начинает вибрировать там с такой силой, что подгибаются ноги…

Какой-то пехотный ефрейтор, примостившийся на траверс и жующий галету, при виде Дирка побледнел и стал пятиться до тех пор, пока не пропал. Дирк не нашел в этом ничего удивительного. Если видишь, как бледный мертвец, бредущий по траншее, вдруг начинает корчиться в судорогах — всегда лучше на всякий случай держаться от него подальше. Ведь известно, что рок благоволит не только смелым, но и предусмотрительным.

«Дирк!»

«Боже всемогущий!»

«Не угадал».

Легкий смешок.

«Я думал, мне в голову попала бронебойная пуля. Ты обеспечил мне мигрень на весь остаток дня».

«Ноющий мертвец жалок, Дирк. Помни об этом».

«Не трать мое время, люфтмейстер. Местные ребята того и гляди на всякий случай вобьют мне в сердце осиновый кол и похоронят в ближайшей воронке с Библией в руках, пока я болтаю с тобой».

«Я думал, это средство от вурдалаков».

«От рассеянных мертвецов тоже годится. Какого черта ты меня вызвал? Я уже шел обратно».

«Ты сам хотел чтобы я предупредил тебя, когда ваш дорогой мейстер заявится в расположение полка».

Верно. Он совсем забыл об этом.

«Значит, тоттмейстер Бергер уже здесь?»

«Прибыл две минуты назад. У нас ушло четыре часа, чтобы вытянуть его бронированную развалину из грязи. Отвратительные дороги. Немного помяли одну гусеницу. Брюннер обещал исправить».

Ощущение от разговора с люфтмейстером было необычным, наверно даже слишком необычным для того, чтобы можно было назвать его приятным. Это было, словно… Дирк однажды попытался сформулировать свои ощущения. Это было так, словно невидимый собеседник, чьи слова рождаются у тебя в голове, говорит, стоя на улице в звенящий двадцатиградусный мороз. Его слова, покидая рот, превращаются в облачка пара, состоящего из тысяч ледяных снежинок. И это облако мелко искрошенного льда влетает сквозь ухо внутрь твоего черепа и рассыпается там, высвобождая замерзшие слова.

На самом деле Дирк знал, что принцип работы воздушной связи люфтмейстеров не имеет с этим ничего общего. Хозяева воздуха просто образовывали акустический канал, своего рода невидимый провод, по которому звук доставлялся прямо во внутреннее ухо адресата. Говорят, к этому ощущению можно привыкнуть, если общаться с люфтмейстерами на протяжении долгого времени. А еще говорят, что от этого может рано или поздно треснуть голова. Дирк не собирался проверять.

Он хорошо помнил одного французского пехотинца, который вломился в землянку люфтмейстера Хааса в октябре прошлого года. Здоровый был парень, на голову выше самого Дирка. С винтовкой в руках. Он радостно оскалился и поднял ее, готовясь пригвоздить Хааса к стене здоровенным штыком, как булавкой прикалывают к подушечке бабочку. Дирк рванул из кобуры «Марс», понимая, что ему ни за что не успеть. Штык был слишком близко к беззащитной магильерской шее.

Люфтмейстер Хаас отчего-то не стал уворачиваться или хвататься за пистолет. Он просто взглянул на этого француза — как-то по-особенному взглянул — и тот вдруг выронил винтовку. Он даже успел вскрикнуть, зачем-то прижав руки к ушам. А потом его голова лопнула, как воздушный шар вроде тех, что покупают детям на ярмарках. Шар, который надули слишком сильно. Была голова — и нет. Только вся землянка заляпана свежей дымящейся кровью, а по полу рассыпаны чьи-то зубы. «Давление, — сказал тогда Хаас, — Внутри черепа оно тоже существует. Я просто организовал ему прямой разговор с Богом». Дирк не понял, но интересоваться не стал. Он лишь укрепился во мнении, что любые отношения с магильером чреваты самыми неприятными последствиями. Чему он сам был примером.

«Ты уже представился здешнему сеньору-владетелю?» — поинтересовался Хаас. В его вечно сонном голосе не было особенного интереса. Как и прочих эмоций — люфтмейстер, подобно своим собратьям, если и был способен испытывать эмоции, редко позволял себе их выказывать.

«Да. Оберст фон Мердер. Очень милый старик. Пригласил Бергера к себе в гости на пять часов. Кажется, завтра готовится война».

«Я передам ему, Дирк, — пообещал Хаас. На несколько секунд он замолчал и Дирк собирался уже мысленно окликнуть его, заметив, что не очень-то удобно изображать эпилептика, когда магильер вновь заговорил, — Уже передал. Старик просит тебя зайти к нему, как только вернешься».

«Зачем?»

«Спросишь у него сам».

«Хорошо. А теперь вылазь из моей головы!»

«Как скажешь».

Опять смешок.

Обрыв связи произошел так резко, что Дирк едва удержал равновесие.

ГЛАВА 2

Странно, какой ужас мы всегда

испытываем при виде мертвеца!

Генри Райдер Хаггард.

Когда он вернулся к тому месту, где около двух часов назад оставил броневик, там все разительно переменилось.

И «Мариенваген» и грузовики исчезли. Судя по тому, что никаких следов вокруг видно не было, его «Висельники» постарались на славу. Первичная траншея была уже почти готова. Под руководством Карла-Йохана второй взвод закончил основную работу и теперь насыпал бруствера и маскировал их дерном. Кое-где уже успели соорудить лисьи норы и перекрытия в три-четыре слоя из земли и дерева. Конечно, на роль серьезного укрепления траншея пока не годилась, но Дирк подумал о том, что если французам вздумается пристрелять свои полевые орудия по живой мишени, их ждет серьезное разочарование.

При его появлении кто-то крикнул и мертвецы, бросив лопаты, стали строиться. Дирк лишь махнул им рукой, и те вернулись к работе. Лопаты мелькали в их руках, как лопасти авиационного двигателя. Профиль траншеи менялся на глазах и Дирк позволил себе постоять несколько минут, наблюдая за оживленной работой. Никакому взводу было не по силам возвести рубеж так быстро, за считанные часы.

День выдался теплый, но никто из солдат не снял кителя, некоторые лишь закатали рукава. Бледные лица были совершенно сухи, ни капли пота. В работе не принимали участия только штальзарги, их огромные ковшевидные руки, вооруженные обоюдоострыми когтями, здесь не годились. Слишком уж неуклюжи для такой работы. Да и попробуй заставь штальзарга копать, если ты не тоттмейстер… Кейзерлинг расположил великанов своего отделения поодаль, и те возвышались неподвижными серыми статуями, равнодушно глядя себе под ноги.

— Все в порядке, ефрейтор? — спросил Дирк у Карла-Йохана, подходя ближе.

— Так точно, — отозвался заместитель, — Успеваем. Между прочим, у нас уже почин.

Сам Карл-Йохан не работал, лишь наблюдал за тем, как орудуют лопатами другие.

— Умудрились ухлопать лягушатника? Да где ж вы его раздобыли? Мы всего два часа как расположились.

— Второе отделение постаралось, — ухмыльнулся обычно серьезный Карл-Йохан.

— Юнгер, конечно?

— Он.

Юнгер негласно считался лучшим снайпером взвода, так что Дирк не собирался удивляться. Это было в его манере.

— Но до французских позиций километров пять.

— Наблюдатель на нейтральной полосе. В воронке сидел. Две тысячи триста метров. Я сам запись в снайперской книжке заверил. Точно в яблочко.

Юнгер, как и прочие снайпера, предпочитал использовать на больших дистанциях громоздкий «T-Gewehr», тринадцатимиллиметровое противотанковое ружье, обладающее невероятно сильным боем. Тяжелая бронебойная пуля, способная с близкой дистанции пробить двадцать миллиметров танковой брони, попадая в человеческое тело, не оставляла раненных. Но Юнгер был требователен даже к себе, так что «в яблочко» бил при любой возможности.

Дирк подумал о том, что французам еще повезло — противотанковое отделение Херцога расположилось где-то на заднем краю только наметившегося укрепрайона «Веселых Висельников», иначе бы давно включилось в соревнование, и одним наблюдателем для французов бы не закончилось. У противотанковой винтовки модели «Т» небольшой ресурс ствола, но танки штурмовой роте «Висельников» попадались довольно редко, поэтому тоттмейстер Бергер время от времени разрешал ребятам Херцога развлечься.

— Передай Юнгеру мою благодарность. Но если он еще раз возьмется за оружие до того, как подготовит рубеж, поставлю его таскать ящики с патронами.

— Ясно.

— В остальном все тихо?

— Практически, — Карл-Йохан показал большим и указательным пальцами что-то маленькое, размером с пистолетную гильзу, — Были три делегации. Из двести четырнадцатого.

— Превосходно. Хорошо же в полку за порядком следят, если нижние чины бегают как тараканы белым днем… Без осложнений?

— Все чисто. Как узнали, кто мы, улепетывали быстрее, чем от лягушатников накануне.

— Добро. На будущее — делегации гонять к черту. Они нам тут еще устроят… Спасибо, хоть не солдатские комитеты. Хотя и до этого дойдут рано или поздно.

Дирк сел на корточки и взял со свежего бруствера горсть земли, сам не зная зачем. Земля была прохладной и липкой. Не удивительно для апреля в этих краях. Он покатал слизкие комья по ладони. Ощущение было неприятным, но запах свежей земли успокаивал.

Карл-Йохан истолковал этот жест по-своему.

— Хорошо бы углубиться, — сказал он, — До заката успеем.

— Ни к чему. Я думаю, уже завтра мы будем сидеть во французских окопах. Мейстер не из тех, кто медлит. Вы знаете мейстера.

— Я знаю мейстера.

— Пойду к нему. Доложусь.

Как из-под земли выскочил Шеффер, молчаливый и исполнительный денщик. Дирк позволил ему двигаться следом, на некотором удалении. Польза от этого вряд ли была, но Шеффер в глубине души полагал, что его задача — сопровождать своего унтера в любой ситуации и в любое время суток. Разубедить его в этом было невозможно, Дирк не особенно и пытался. Нравится виться хвостом — пускай. Иногда, когда возникала необходимость быстро передать указание кому-то из командиров отделений или соседних взводов, Шеффер справлялся с этим лучше любого курьера из отделения управления Зейделя.

Дирку не требовалось спрашивать, где тоттмейстер Бергер. Он ощущал присутствие своего мейстера безошибочно, как магнитная стрелка компаса ощущает северный полюс. Или как собака чувствует, где находится хозяин.

Дирк уверенно направился к неглубокой впадине, поросшей редким, но достаточно густым орешником. Расположить там пункт управления было неглупой идеей, Зейдель выбрал верное место. Конечно, отсюда до передовой добираться добрый час, зато французская полевая артиллерия не представляет особых хлопот, да и пули в случае чего залетать не будут. Для мертвецов особой роли нет, но живые люди любят спать в палатке, а не в сырой земле или провонявшем бензином танке.

— Эй! — окликнули его справа, — Куда спешим, унтер?

Голос был знакомым, и Дирку не пришлось тратить много времени, чтобы вспомнить его обладателя.

— Отто, где ты, черт побери? Опять закопались в землю как кроты?

Он уже заметил высунувшегося по пояс из замаскированной траншеи человека в такой же, как и у него, форме унтера, и теперь корил себя за то, что не разглядел того раньше.

Отто Йонер, командир первого взвода, считал себя специалистом по маскировке. Раньше он служил в саперных частях, и в глубине души полагал солдатскую лопату не меньшим оружием, чем карабин. «Солдат — как червяк, — поговаривал он обычно, — Чем глубже зароется, тем меньше шанс, что угодит на корм рыбам». Ему удалось довести эту идиому до своего взвода, и при малейшей возможности первый взвод окапывался первым во всей роте, демонстрируя завидную сноровку. «Сердца» не просто умели махать лопатами, они делали это со знанием дела, всякий раз так превосходно маскируя позицию, что обнаружить ее можно было лишь пройдясь сверху.

Дирк с удовольствием оглядел произведение их рук. Рубеж был замаскирован мастерски. Сверху на свежие траншеи были наброшены маскировочные сети, всегда подлатанные и соответствующей расцветки. Но Йонер не забыл и о надежности своих полевых укреплений. Там, где подчиненные Дирка успели соорудить навесы от огня и «лисьи норы», «сердца» создали несколько блиндажей, противоосколочные перекрытия и основательные брустверы. Дирк не удивился, обнаружив загодя отрытую запасную позицию.

Подобный рубеж мог выдержать без особенного вреда плотный огонь тяжелых гаубиц в течении нескольких часов.

— Мне бы на твоем месте было жаль всякий раз покидать такое теплое гнездышко, — сказал он, подходя ближе, — Половина Фландрии уже перекопана вами всплошную.

Отто Йонер усмехнулся в ответ.

— Когда удача входит, ум выходит, Дирк. Догадываюсь, что мейстер вознамерится атаковать по своему обыкновению на рассвете, но вряд ли он согласовывает свои планы в штабе лягушатников. Если они опередят нас с ударом, я предпочитаю иметь подготовленную для боя позицию.

— Не опередят. Уверен, сейчас они спешат оборудовать наши окопы под себя. Французы чувствуют контратаку. Тут и дурак почувствует.

Йонер выбрался из траншеи одним быстрым гибким движением, как большая кошка.

— Прогуляемся вместе до штаба? — предложил он, — Мне тоже надо повидать мейстера.

— Я не против компании.

Они зашагали вместе, оставив Шеффера следовать за ними беззвучной тенью. Даже в расположении роты денщик был вооружен как для боя — гранаты на ремне, «трещотка» в руках и шипованная траншейная палица на боку. Попытки Дирка объяснить настойчивому Шефферу, что в телохранителях он не нуждается, всякий раз терпели крах. Шеффер был из той породы молчаливых людей, которые редко открывают рот, но, приняв решение, держатся его до последнего, не тратя времени на споры. Конечно, тоттмейстер живо вправил бы ему мозги, но Дирк предпочитал разбираться с подчиненными самостоятельно.

Однажды Кристоф Ланг, командир третьего взвода «Веселых Висельников», имел неосторожность при тоттмейстере Бергере посетовать на то, что его заместитель слишком болтлив. Бергер лишь бросил на бедолагу взгляд — и челюсть того свело такой судорогой, что еще две недели он не мог открыть рта. «В следующий раз я заставлю тебя отрезать язык собственными руками», — сказал тоттмейстер Бергер. И все окружающие поняли, что это не было шуткой или преувеличением.

Это был хороший урок. Но со своими подчиненными Дирк старался разбираться самостоятельно.

Сам он предпочитал передвигаться налегке, не имея никаких вещей кроме унтеровской планшетки и привычной кобуры с «Марсом», но Йонер прихватил с собой небольшую книжицу и теперь на ходу листал страницы. Чтение было давней страстью командира «сердец». Никому непостижимыми путями он умудрялся добывать книги там, где их отродясь не видели. Его походная библиотека занимала четыре увесистых вещмешка.

— Опять беллетристика? — спросил Дирк с вежливым интересом.

— Что? Нет. Не совсем. Хочешь послушать?

— Не знаю. Проза?

— Стихи. Тебе понравятся. Да вот…

Йонер откашлялся и, перевернув несколько страниц, своим мягким поставленным баритоном продекламировал:


Ты после смерти, милая, живешь:

Кровь льется в розах и цветет в весне.

И всё же…


Очей твоих сиянье в небесах.

Твой звонкий смех в журчании ручья.

И всё же…


В закате трепет золотых волос.

В рассвете — груди белые твои.

И всё же…


Невинность — в белом серебре росы.

И нежность — в белоснежной пене волн.

И всё же…


Душа твоя — прозрачный лунный свет…

И вздохи моря вечером: всё — ты.

И всё же!..


— Недурно, — сказал Дирк, — Но этот человек ни черта не знает о смерти, если пишет такое.

— Он поэт, а не солдат. Ему позволительно. Это Стивен Филипс.

— Англичанин?

— Кажется.

— Тогда на твоем месте я бы спрятал эту книжонку подальше. Нагрянет инспекция — еще упекут за распространение вражеской агитационной литературы.

Они рассмеялись. Звучащий в унисон смех двух человек посреди перепаханного воронками поля, прозвучал неожиданно мелодично, хоть и неуместно.

Дирку нравилось общество Йонера и он полагал, что ощущение это было взаимным. Йонер умел быть жестким и решительным командиром, он полностью соответствовал своему званию и среди «Висельников» считался одним из лучших унтеров. Не удивительно, что он уже полтора года командовал первым взводом, «сердцами». В бою это был другой человек. Решительный, не рассуждающий, грозный, словно древний кровожадный гунн, перешагнувший многовековую пропасть. Его взвод обычно вспарывал вражескую оборону как траншейный нож — гнилую ткань мундира. Пленные после них оставались редко. Но вдали от грохота орудий унтер-офицер Отто Йонер мог быть совсем иным — эрудированным собеседником, ценителем литературы и просто внимательным слушателем.

— Будет еще хуже, если эту книжку увидит мейстер, — сказал бывший сапер, — Он может не удержаться от показательного примера. Поднимет какую-нибудь помершую два года назад пейзанку и покажет… золотые волосы и белые груди. Хотя вряд ли. Ротштадт в пятнадцати километрах, если не больше. Разве что у лягушатников на передовой есть проститутки… Я бы не удивился.

— Он еще жив? — спросил Дирк.

— Кто?

— Этот твой… Стивенс.

— Филипс. Нет. Умер в пятнадцатом году.

— Подумай, было бы интересно, если бы мейстер поднял его.

— Что ты несешь, Дирк? Он же умер не на передовой, а где-то в глухом тылу. Может, в самом Лондоне.

— Да без разницы, я просто к примеру. «Ты после смерти, милая, живешь…» Я думаю, собственная смерть помогла бы ему получше поразмыслить над этой темой. Кто знает, может после этого он написал бы иное стихотворение, куда более жизненное?

— Мертвый поэт — это всегда пошло. Вряд ли он создал бы что-то стоящее.

— Как знать, Отто, как знать?..

Йонер улыбнулся и заложил книгу пальцем.

— Были уже желающие. Про Дидье слышал?

— Вряд ли. Француз?

— Да, француз. Жил в прошлом веке и писал недурные стихи. А потом решил умереть чтобы, цитирую, познать волшебство жизни с другой, темной, стороны. В его время тоттмейстеры наконец научились сохранять разум своим мертвецам. Громкое дело было. Ватикан, как обычно, запретил это как надругательство над человеческой природой, кого-то даже предали анафеме, но потом…

— Так что этот поэт?

— А, Дидье… В общем, он застрелился. В сердце. У него был приятель из французских тоттмейстеров. Кстати, знаешь, как лягушатники называют своих тоттмейстеров?.. «Патрон де ля морт»! Идиотское название, верно? Пустил, короче говоря, себе пулю в сердце, а потом его и подняли. Тепленького, так сказать. Это наш брат две недели может в канаве гнить, прежде чем его в Чумной Легион призовут. Поэты — это другое. Выпил перед смертью рюмку абсента, надел чистый фрак, взвел пистолет…

— Что ж, написал?

Йонер цокнул языком.

— Что-то написал. Только через две недели сжег все свои черновики, взял охотничье ружье и пальнул себе в голову… Голова всмятку. Чтоб уже окончательно, значит. С тех пор покойники стихов не пишут. И, надо думать, это хорошо.

Он вновь открыл книгу и, наверно, хотел опять что-то процитировать. Дирку не хотелось слушать английских стихов, поэтому он спросил:

— «Бубенцы» и «желуди» уже расположились?

— «Желуди» точно встали, метров четыреста от твоих траншей на запад. Ребята Крейцера еще на подходе. Я слышал, у них сломался грузовик, пришлось выгрузить штальзаргов и вести их пешком. Не удивлюсь, если только на закате явятся.

— Зато когда колода будет в сборе[10], пуалю не поздоровится. Фронт узкий, возьмем их на вилы быстрее, чем они сожрут своих утренних жаб…

Йонер прищурился, покусывая короткий жесткий ус.

— Не загадывай наперед, Дирк. Я слышал, лягушатники притащили свои проклятые трехфунтовки.

— Неужто нас ждали?

— Не исключено. Трехфунтовки и еще эти их «пюто». Мерзкая штука.

— Пойдем под прикрытием штальзаргов.

— Там видно будет. Наверняка мейстер уже соорудил на горячую руку какой-то план. А вон, кстати, и наша «полевая кухня».

Танк Дирк разглядел не сразу, лишь когда они стали спускаться в ложбину. Если бы не колея, не разглядел бы вовсе. Опытный водитель — должно быть, сам Бакке, командир транспортного отделения — загнал «походную кухню» в самый низ, удобно устроив за большим валуном. Апрельская листва была редкой, и танк уже завалили хворостом и травой, чтобы не разглядели французские аэропланы. Теперь, спрятав гусеницы в земле, он походил на хижину или бункер, и открытые окошки бойниц лишь усиливали это сходство.

Разве что бункера редко красят в глубокий черный цвет. И уж точно на них не наносят обозначения вроде кайзеровского креста с черепом в центре, под которым стоят цифры «302». Дирк знал, что с другой стороны танка есть обозначение их роты — стилизованное изображение веревки и петли. Начальник интендантской части Брюннер не скупился на краску, и эмблемы подновлялись не реже раза в месяц. Вдоль борта красовалось название, выведенное острым и колючим готическим шрифтом — «Морриган[11]» — но сейчас его нельзя было рассмотреть из-за маскировочных сетей и веток. Дирк подмигнул танку, как старому знакомому. В некотором роде так оно и было — они с «Морриганом» знали друг друга не первый год.

Он любил танки, хоть и не имел к ним отношения. Эти неуклюжие механические существа, похожие на грустных старых хищников, умели вызывать если не страх, то почтительное уважение.

Несмотря на то, что курсовое орудие было демонтировано и на его месте красовался отлитый из металла череп с непропорционально большими глазницами, «Морриган» умел выглядеть грозно. Даже молчащий, с выключенным двигателем, танк производил впечатление настоящего инструмента войны, временно отложенного. Как повешенный на стенной крюк боевой молот, который в любой момент может ощутить прикосновение руки хозяина. Дирку, как всегда в такие моменты, показалось, что он ощутил ауру стального гиганта. Вторгся в принадлежащий ему мир, состоящий из холодной стали.

Возле танка суетился лейтенант Зейдель — распекал курьеров из отделения управления. Помня, как лейтенант не любит нежданных гостей, Дирк поднял руку, собираясь окликнуть его. Но не успел.

Груда прошлогодних листьев перед ним с Йонером вдруг задрожала — и прыснула в стороны обломками ветвей и мелким сором. Под ней оказалось что-то большое, и теперь это большое вдруг возвысилось над ними, распространяя тяжелый запах смазки и железа. Дирк хоть и забыл давно пьянящие ощущения страха, ощутил неприятный сосущий холодок под сердцем, наблюдая как из-под листьев появляется самое неприятное подобие человека из всех, известных ему.

Даже грозный восьмисоткилограммовый штальзарг показался бы заводной детской игрушкой по сравнению с этим подобием человека. Оно не было очень массивным или большим, но из-за причудливых форм глаз случайно зрителя не сразу мог определиться с истинным размером. Так иногда бывает с некоторыми вещами. А существо, появившееся перед ними, с большей вероятностью было именно вещью, а не человеком.

Сталь. Много хищно-изогнутой стали. Это могло бы походить на стандартную броню «Висельников», но металлические руки и ноги были так тонки, что сразу было понятно — внутри этих доспехов не может находиться человек. Разве что человеческий скелет. Тонкие как у стрекозы ноги, тонкие руки, в изобилии украшенные треугольными шипами, острые ребра, в районе грудины сплетающиеся и образующие бронированную плиту с эмблемой Чумного Легиона. Так могли выглядеть человеческие кости, облитые блестящей черной сталью, на которые водрузили фрагменты старинного рыцарского доспеха. Над всем этим поднималась голова. Литой хундсгугель[12] с вытянутым забралом, образовывавшим стальной клюв. В прорезях-глазницах царила темнота, не нарушаемая блеском глаз. Может из-за этого взгляд стального воина-скелета казался таким тяжелым. Как будто на тебя смотрит сама смерть.

Сравнение было уместным. Дирк знал, что сторожевой «пест-кемпфер[13]» способен разорвать нарушителя быстрее, чем огромная мясорубка. Рефлекс заставил его безотчетно положить руку на кобуру. Напрасный жест — чтобы одолеть нечто подобное, потребуется куда более серьезное оружие.

Йонер выругался — он выронил свою книгу. Это не было следствием неожиданности — его организм не выделял адреналина — просто командир первого взвода тоже инстинктивно потянулся за оружием. Выбирая между книгой и пистолетом, он никогда не ошибался.

— Ах ты рыбья башка!.. Что пялишься? Дьявол, мне стоило догадаться, что мейстер выставит охранение.

— Мы на передовой, — напомнил Дирк, не в силах отвести взгляда от кемпфера. Взгляд невидимых глаз гипнотизировал, как бездонная пропасть, — Никогда не знаешь, где встретишь диверсионный отряд или лазутчиков. Разумная мера предосторожности.

— По крайней мере, он мог принять нас за своих. В конце концов, в некотором плане мы с ним родственники!

— Именно поэтому он еще не разорвал нас на тысячу мелких клочков, которые не склеили бы даже все тоттмейстеры Империи.

Кемпфер наблюдал за ними, немного покачиваясь на своих длинных стальных ногах. В его движениях было нечто грациозное, но слишком резкое для обычного человека. Так могло двигаться человекоподобное насекомое или большая фабричная деталь.

Но он не был ни насекомым, ни человеком в полном смысле этого слова. Это был лишь один из безмолвных стражей тоттмейстера, образовывавших отделение охранения роты. Бездумный, лишенный сознания и разума, мертвец в доспехах. Простейший автомат, в который было заложено лишь одно умение — уничтожать тех, кто хочет причинить вред его хозяину. Или просто появляется не в том месте.

Только примитивные нервные реакции и много злости. Тоттмейстеры обычно достаточно дорожили своей жизнью и защищали ее соответствующим образом.

Кемпферы не носили огнестрельного оружия. Их зачаточный разум был слишком слаб, чтобы справиться с ним. Вместо этого их руки были оборудованы лезвиями сродни штыкам, не такими, как у штальзаргов, а более длинными и тонкими. Один взмах подобным оружием мог с легкостью рассечь человека пополам. Кемпферы обладали нечеловеческими рефлексами, и когда приходило время действовать, действовали без колебаний. Если бы Дирк был в привычных доспехах Легиона и с чем-то более серьезным, чем «Марс», он мог бы надеяться на схватку на равных. Но сейчас он чувствовал себя отвратительно уязвимым.

— Я вызову мейстера, — сказал Йонер и прикрыл глаза.

Выжидающе замерший кемпфер вдруг заворочался и вновь скрылся в листьях. Для столь большого существа он двигался удивительно быстро и ловко. Спустя несколько секунд о его присутствии напоминал только быстро слабеющий запах смазки.

— Есть, — вздохнул унтер, подбирая с земли свою книгу, — Мейстер отозвал своих псов. Пошли. Он ждет нас в «Морригане».

Они приблизились к танку и отдали честь лейтенанту Зейделю, который не обратил на них внимания. Высокий и тощий, сам похожий на кемпфера в человеческом обличье, он выговаривал за какую-то оплошность курьерам своего отделения. Но Дирк и Йонер все равно почтительно замерли на несколько секунд перед ним. Это диктовалось не столько его званием, сколько положением в роте.

Лейтенант Зейдель был человеком. Мундир у него не отличался от мундиров остальных офицеров «Веселых висельников», но сидел на нем необычайно ладно. В любую погоду и при любых обстоятельствах серое сукно было чистейшим, как из прачечной, а густые темные волосы аккуратно расчесаны. И даже если приходилось передвигаться по колено в болоте, на лейтенантских сапогах не было ни единого развода.

Дирк давно бросил попытки понять, как у Зейделя это выходит. Вполне вероятно, что этого не знал и сам Зейдель. Он просто был другим существом, живущим в параллельном с ними мире и хладнокровно разглядывающим их сквозь прозрачную непроницаемую стену. Вот и сейчас он окинул их взглядом, который будто пробился через многослойный танковый триплекс.

Дверь в высоком борту «Морригана» была распахнута. В том, что тоттмейстер Бергер находится внутри, Дирк не сомневался. Он всегда ощущал присутствие командира роты, даже если их разделяло несколько метров стали, земли или камня. В этом чувстве не было ничего странного. Оно было доступно любому из «Висельников» — связь тоттмейстера с поднятыми им мертвецами крепче самого прочного стального троса. Того самого стального троса, с помощью которого ловкие пальцы тоттмейстера удерживают душу от падения в ад.

Если бы Дирка попросили описать ощущение, которое он испытывал, это далось бы ему с трудом. Наверно, так человек, находящийся в кромешной тьме, ощущает вблизи себя чье-то присутствие, не выдаваемое ни звуком, ни запахом, ни колебаниями температуры. Он просто ощущает, что рядом с ним кто-то есть. И достаточно протянуть руку, чтобы его коснуться. Но Дирка никогда не просили о подобном.

Пригибаясь, чтобы шагнуть в проем, он ласково провел по теплым грубым заклепкам стального зверя. Еще один бессмысленный жест. «Морриган» не мог ощущать его прикосновения. Он был существом другого рода. Внутри было душно, здесь воздух состоял не из азота и кислорода, а из других элементов, привычных всякому, кто проводит много времени внутри стальной скорлупы. Удушливый чад остывающего двигателя, такой острый, что щиплет в носоглотке. Привычный запах паленой резины — то ли где-то плавилась проводка, то ли уплотнитель. Еще пахло металлом, точнее тем особенным запахом, который издает металл, отполированный тысячами прикосновений человеческих рук — немного кисло, но приятно. Как может пахнуть старый и потертый медный подсвечник.

Они с Йонером забрались друг за другом внутрь, в темное и теплое нутро «Морригана». Здесь было тесно. Несмотря на то, что Бергер распорядился расчистить заднюю пулеметную площадку, убрав тяжелые «MG» и зарядные ящики, для трех рослых человек здесь было достаточно тесно.

Третьим был лейтенант связи, люфтмейстер Хаас. Сидя на жесткой металлической скамье, где обычно располагались кормовые пулеметчики, он пребывал в своем обычном состоянии, похожем на транс. Тощее тело в серой форме безвольно привалилось к переборке, голова висела на шее как перезрелый плод и угрожающе раскачивалась из стороны в сторону. Люфтмейстер Хаас являл собой полную противоположность лейтенанту Зейделю, несмотря на то, что комплекция их была сходна. Если форма Зейделя всегда была чиста и отглажена, Хаас выглядел так, точно последние две недели жил в ржавом грязном трюме. Китель вечно зиял прорехами, ткань была помятой и несвежей, и само лицо магильера было столь же помятым и несвежим. Но хуже всего был взгляд лейтенанта связи. Пустой и мутный, как грязное оконное стекло, он был устремлен в никуда, и пугающе походил на мертвецкий. Дирк знал, что подобное состояние транса обычно для люфтмейстеров, мысли которых витают в разреженных слоях атмосферы, а брошенное на произвол судьбы тело похоже на курильщика опиума. Но глядеть в пустые глаза было неприятно даже тому, кто сам был мертвецом.

— Д-дирк… — пробормотал Хаас заплетающимся языком, — Вот т-ты где… К шефу? Давай, давай… Шагай. Ждет… Тащи свои мертвые кости…

Даже когда люфтмейстер смотрел на человека, его глаза оставались такими же пустыми. Может, поэтому у люфтмейстеров обычно так мало собеседников, не считая тех, которым они всовывают свои мысли в голову на расстоянии. Несмотря на то, что Дирк полагал, будто с лейтенантом Хаасом у него неплохие отношения, они даже обращались друг к другу на «ты», даже он старался не проводить здесь много времени. Общество беззвучно шевелящего губами человека с мертвым рыбьим взглядом способно было испортить настроение. Не говоря уже о других особенностях люфтмейстера.

Дирк скривился — от лейтенанта несло крепчайшим запахом дешевого рома. Дополненная отнюдь не освежающим ароматом его собственного пота и застоявшегося воздуха, эта смесь перебивала даже застарелый запах бензина и копоти.

Хаас попытался сказать еще что-то, но силы оставили его — и голова вновь повисла на тонкой шее.

— Пьян, — констатировал брезгливо Йонер, — Пьян как свинья. В третий раз на этой неделе.

— И когда только успел? Я разговаривал с ним не больше часа назад, он показался мне трезвым.

— Много ли надо времени… Вот увидишь, когда-нибудь он допьется и загремит под трибунал. Недопустимо, чтобы связь роты зависела от подобного человека, который закладывает за воротник начиная с завтрака.

— Хаас — под трибунал? Едва ли. Думаешь, в Ордене Люфтмейстеров большая очередь на вакансии в Чумном Легионе? Кто в здравом уме будет отдавать под суд люфтмейстера, и неплохого?

— Тот, кому дорога голова на плечах. Ладно, сегодня лягушатники не почтят нас своим присутствием. Но если мы лишимся нашего единственного связиста в бою?

— Мейстеру не нужен люфтмейстер, чтобы связаться с нами. В голове у каждого из нас — своя маленькая радио-станция.

«И провода не обрезать», — добавил Дирк мысленно.

— Связь с нами, мертвецами, это одно, — рассудительно сказал Йонер, — Но если мейстеру потребуется связаться с частями полка, например, чтобы запросить артиллерию, ему придется уповать только лишь на курьеров Зейделя.

— Завтра нам артиллерия не пригодится. Хватит одного лишь моего взвода.

Йонер не стал с ним спорить.

— Посмотрим, — просто сказал он, — Может, однажды ты пожалеешь об этом — когда Хаас спьяну подключится к тебе и случайно превратит твой мозг в тыквенную подливку.

Они протиснулись мимо забитых пулеметных портов и массивного сердца танка. Последнее оказалось самым сложным — основные внутренние механизмы «Морригана» были заключены в огромную тумбу, по размерам сопоставимую с садовым домиком, и находилась она в самом центре танка, оставляя по бокам лишь небольшие проходы в носовую часть. На самом ее верху, на уровне человеческого роста, эта тумба переходила в узкую площадку с парой сидений. Низкий потолок над ними выгибался небольшой рубкой, сквозь распахнутые люки которой внутрь проникал дневной свет. Сейчас штатные места водителя и командира были пусты — «Морриган» не собирался никуда двигаться.

Протиснувшись по тоннелю, похожему на узкий лаз подводной лодки, «Висельники» попали в носовой отсек. Здесь было куда просторнее, чем сзади. Будь это обычный линейный танк, тут царила бы теснота, как в чулане. Но тоттмейстер Бергер, не первый год использовавший танк в качестве своего штаба, кабинета и личного блиндажа, не собирался тратить свободное место на бесполезный металл.

Фланкирующие пулеметы были сняты, как и сзади, об их существовании напоминали только вырезанные бойницы, которые открывались в случае теплой погоды, чтоб пропустить внутрь свежий воздух, всегда бывший в дефиците. Лишившийся курсового пятидесятисемимиллиметрового орудия, носовой отсек «Морригана», вытянутый как у корабля, сделался просторен — настолько, насколько это возможно. Находясь здесь, можно было представить, что ты очутился в небольшой каюте военного катера. Сходство усилилось бы до полного, повесь обитатель этого импровизированного кабинета на стену карту.

Но тоттмейстер Бергер был противником любых лишних вещей, и не собирался загромождать отвоеванное пространство ненужными предметами. Всю обстановку составляли две узкие скамьи, оббитые мягкой кожей, откидной штабной столик по правому борту, лампа в алом абажуре и одна небольшая полка. На полке лежали аккуратно сложенные карты, футляр с курительной трубкой, потертый «маузер» в кобуре и несколько книг. Их названия были неизвестны Дирку — переплеты делались на заказ, из плотной черной ткани с мелким серебряным тиснением. Но он отчего-то был уверен, что в свободное время мейстер вряд ли читает английских поэтов.

В присутствии мейстера Дирку всякий раз безотчетно хотелось набрать полную грудь воздуха. Ему давно не требовалось насыщать кровь кислородом, но бороться с этой привычкой было тяжело. Почти всякий человек, столкнувшийся с тоттмейстером Рольфом Бергером, хауптманом штурмовой роты «Веселые Висельники» Чумного Легиона, отмечал необычную духоту, царящую в том помещении, где он находился. Это замечал даже Хаас. «Я готов поклясться в том, что каждая молекула воздуха вокруг него ничем не отличается от прочих, которыми мы дышим, — сказал он как-то Дирку, убедившись, что тоттмейстера нет рядом, — Но сам замечаю, что когда становишься рядом с ним, какая-то сухость в горле, и дыхание сбивается. Как будто очутился в склепе и все горло забито костяной пылью, тленом давно умерших людей».

Само присутствие этого человека могло произвести на его собеседника самый разительный эффект. Говорят, были и такие, которые падали в обморок при виде тоттмейстера Бергера. Дирк охотно бы в это поверил.

Когда они вошли в импровизированный кабинет, тоттмейстер читал что-то на телеграфном бланке, развернув его к лампе. Он хмурился, как хмурится человек, прочитавший сводку погоды, предвещающую дождь. Алый отсвет абажура мягко ложился на стол, бумаги и тоттмейстерское лицо, делая последнее непроницаемым, как у высеченного из багрового камня истукана с какого-нибудь дальнего острова…

— Садитесь, господа, — сказал тоттмейстер Бергер, не отрываясь от чтения, — Сейчас освобожусь.

Ему не требовалось поднимать глаза, чтобы узнать, кто вошел. Дирк и Йонер уселись на противоположную скамью. По штату в носовом отделении танка должно было располагаться пять человек — два пулеметчика, наводчик орудия, заряжающий и механик. Поэтому трое мужчин ощущали здесь себя вполне просторно. На самом деле их было четверо, но этот четвертый сохранил в себе столь мало человеческого, что не занимал много места.

Это было сердце «Морригана», воплощенное в золоченом металле и хроме. Оно много лет составляло с танком единое целое. Если быть точным, имя «Морриган» с рождения носил сам танк, бездушная стальная туша. Но со временем также стали звать и его постоянного жильца, который составлял компанию тоттмейстеру Бергеру и почти никогда не выбирался наружу.

Иногда его звали «Морриганом», по имени танка, но чаще — просто «Морри», уважая его мужское начало. Впрочем, сам он никогда не понимал важности имени и не отличал мужского от женского. У него не было пола в привычном понимании этого слова, а еще он от природы не умел обижаться.

«Морриган-Морри» величественно возвышался у стены, торжественный и в то же время беспомощный, как фамильные стенные часы, доставшиеся от предков, богато украшенные и немного капризные. Он представлял собой гладкую колонну золоченого металла, достигающую в высоту не более полутора метров и прикрепленную прочными скобами к внутренней обшивке танка. Края ее были закруглены, как у газового баллона, а поверхность украшена искусным тонким орнаментом из ломанных линий. Ни рук, ни ног, ни иных конечностей «Морриган» не имел. Они не требовались ему для выполнения своих функций.

При взгляде на это устройство Дирк всегда думал о том, до чего же должно быть тесно «Морригану» внутри подобной стальной колбы, пусть и искусно украшенной подобно саркофагу древнего фараона. Орнамент нарушался лишь в нескольких местах. На лицевой панели «Морригана» располагалась узкая стеклянная щель и небольшое отверстие, забранное крупной решеткой. Ни кнопок, ни верньеров, ни рычагов. Трудно было поверить, что это самое тонкое и сложное устройство на борту танка.

Дирк знал, что на обратной стороне «Морригана» находится маленькая жестяная нашлепка вроде тех, что крепятся на фабриках к газовым плитам. Жестяная табличка гласила: «Айхгорн, Астер и Ко, арифмометры и точные машины. Виттенберг, Грюн-штрассе 17. Портативное ЛМ-устройство второго поколения. Только для специалистов. Поставляется в полной комплектации».

Никто точно не знал, что обозначает это самое «ЛМ-устройство». Дирк предполагал, что это расшифровывается как «логически-меметическое», но с ним были не все согласны. Унтер-офицер Ланг из третьего взвода считал, что это значит «линейно-математическое», а начальник интендантского отделения фельдфебель Брюннер — «ленивый мерзавец». Поинтересоваться мнением тоттмейстера никто не рискнул, а сам «Морриган» хранил на этот счет полное молчание.

— Сообщение, — сказал тоттмейстер Бергер, продолжая разглядывать телеграфный бланк, голос у него был мягкий, но не очень мелодичный, поскрипывающий, как влажные шины по гравию на малом ходу, но при этом с безупречным выговором, — Шифр «Вотан-три». В штаб роты «Смрадные Ангелы», майору Крэнке. «Настоящим сообщаю, что отряд в расположение прибыл. Непосредственный контакт с противником подтверждаю. Данные разведки временно отсутствуют. Разрабатываю план штурма по стандартной тактической схеме. Помощь не требуется. Постскриптум. И держите пушки сухими, господа, мне кажется, что мы здесь надолго». Все. Зашифровать, подготовить к отправке. Доложить по готовности.

— Принято, мейстер, — с готовностью отозвался «Морриган» из своего угла, — Будет выполнено приблизительно через шестнадцать минут.

Голос «Морри» был глубокий, резонирующий, но неестественные паузы между словами и странная мелодика, нехарактерная для человеческой речи, производили на неподготовленного слушателя неоднозначное впечатление. Так мог бы говорить глухой человек, каким-то образом обучившийся пользоваться языком. Или сумасшедший, для которого слова давно потеряли свое значение, став бессмысленным набором звуков. Но «Морри» не был глух и уж точно не был сумасшедшим.

— Что у вас? — нетерпеливо спросил тоттмейстер Бергер, откладывая бланк в стопку со сложенными картами, — По порядку. И лучше побыстрее, чертова уйма работы.

Тоттмейстер был облачен в свою обычную форму, офицерского кроя мундир глубокого серого цвета с двумя рядами блестящих пуговиц и стоячим красным воротником. Положенный ему хауптманский пехотный мундир он надевал лишь изредка, предпочитая, по его выражению, «не звенеть эполетами как пугало». Однако же китель был застегнут на все пуговицы, несмотря на царящую внутри танка липкую жару. Единственным послаблением комфорту была снятая фуражка да отставленная в угол сабля с витым шнуром.

Дирк когда-то читал, что лет сто назад тоттмейстеры носили на боку тяжелый изогнутый кацбальгер[14]. С подобным оружием тоттмейстера Бергера было бы сложно представить. Даже «маузер» на его полке выглядел не столько оружием, сколько скучным, оставленным без дела, предметом обихода, который лишь путается под руками и собирает пыль. Парадные «зубочистки» он и вовсе пристегивал к поясу только во время выполнения каких-либо торжественных действий, каковых обычно всячески избегал. Если бы не Брюннер, сабля давно заржавела бы в тесных ножнах.

От пехотной формы облачение тоттмейстера отличалось лишь цветом, да необычными погонами: две тусклых хауптманских звезды на черной подкладке, но между ними вместо кайзерского вензеля — изображенный витой нитью черный же череп. Если бы тоттмейстеру по какой-то причине вздумалось переменить форму, он бы стал неотличим от тысяч других пехотных офицеров во Фландрии.

«Нет, не стал бы, — подумал Дирк, отвечая кивком на приглашающий жест Йонера и делая шаг вперед, — Только не он. Эти глаза выдали бы его где угодно. Не человеческие, особенные, тоттмейстерские».

Думать о таких вещах, глядя на своего мейстера, было верхом безрассудства. Тот способен был прочесть его мысли с легкостью, с которой опытный телеграфист принимает «морзянку». Поэтому Дирк постарался переменить их ход, обратившись к чему-то недавнему. Привычный мысленный прием дался ему без труда. Но он слишком хорошо знал тоттмейстера Бергера, чтобы полагать, будто подобный трюк может защитить его мысли от всепроникающего сознания хозяина «Веселых Висельников».

— Хотите похвастаться, унтер? — спросил тоттмейстер Бергер с усмешкой, — Открыли счет, значит?

— Так точно, мейстер. Первого француза записали.

— Кто?

— Юнгер из второго отделения. Снайпер.

— Хороший стрелок, — кивнул Бергер, — Верный глаз. А теперь к сути.

— Оберст…

— На счет оберста. Я слышал, вы уже гостили у него и даже выполняли функции моего представителя, унтер-офицер Корф?

— Так точно, мейстер. Мой взвод прибыл первым. И мне пришлось нанести визит в штаб двести четырнадцатого полка на правах полномочного представителя роты.

— Не собираюсь корить за это. Расскажите ваши впечатления от встречи.

«Ты же видишь мои мысли яснее, чем собственную фуражку, — подумал Дирк. Точнее, подумал кто-то вместо него, и эта мысль тоненькой струйкой серого порохового дыма проскочила под другими его мыслями, более тяжелыми и основательными, — Неужели тебе доставляет удовольствие это слушать?»

Как и прежде, стоя перед мейстером, безраздельным властителем его тела и души, Дирк ощущал себя…

Раньше он часто пытался вспомнить, было ли ему известно в прошлой жизни подобное чувство. Не восторга, не почитания, не униженности, не страха, не почтения, не брезгливости и не благоговения — а всех этих ощущений в равной мере, смешанных в бурлящий, невозможно крепкий, коктейль. Насколько прост был тоттмейстер Бергер снаружи, настолько сложна была его внутренняя суть, в обществе которой ни одно человеческое чувство восприятия не могло передать нужные ощущения.

Он был… Дирк никогда не мог понять, каков мейстер на самом деле. Как простое зеркало не в силах отразить бесплотную душу, так ни единое слово из всех известных человеческих языков не могло в полной мере отразить суть тоттмейстера Бергера. Он мог показаться угрюмым, спокойным, раздражительным, миролюбивым, напряженным, нетерпеливым, флегматичным, саркастичным, болезненным, утомленным, напористым, бессильным, скучающим… И все это в один единственный миг. А в следующий миг смотрящему делалось совершенно ясно, что ничего этого нет и в помине, а есть что-то другое, непонятное, непривычное и не вполне человеческое. И единственное, что делается совершенно ясно в такой миг — то, что с этим лучше не соприкасаться.

Дирку же выбирать не приходилось. Этому человеку он принадлежал безраздельно, душой, телом, мыслями и потрохами.

— У меня не было возможности оценить профессиональные качества оберста, мейстер, — сказал он сдержанно, — Но он произвел впечатление вполне серьезного человека и грамотного офицера. Осторожный. Пытается производить репутацию несдержанного и прямолинейного командира, этакого рубаки, но он гораздо умнее, чем хочет казаться. С Чумным Легионом прежде дела не имел и не особо представляет, чего от него ждать. Боится и презирает в равной мере. Наверно, это все.

— Как обстановка в его штабе?

— Паники я не заметил. Хотя некоторые ее признаки появились в связи с моим приходом.

— Значит, вы их напугали, унтер?

— Напугал. Они даже не представляли, что им могут прислать мертвецов.

Коротким щелчком тоттмейстер Бергер выключил лампу, алое сияние пропало, и лицо магильера сделалось вполне человеческого, привычного, цвета. Может, бледнее некоторых, но не настолько, как у подчиненных ему мертвецов. Обычное лицо уставшего человека, разменявшего пятый десяток лет, но еще не поддавшегося влиянию возраста в полной мере. Немного набрякшие веки, опустившиеся углы губ, седина. Если человеческое лицо можно уподобить полевым укреплениям, тоттмейстер Бергер держал оборону надежно и основательно, его порядком потрепанные артиллерией блиндажи оставались неприступны и не собирались выбрасывать белый флаг. Такие люди стареют медленно, неохотно.

— Значит, господин оберст перепугался? Перепугался мертвецов? — тоттмейстер Бергер улыбнулся. Улыбка получилась насмешливой, с кислинкой, — Они бы предпочли, чтоб ставка прислала им фойрмейстеров его императорского лейб-гвардейского полка? Фойрмейстеры куда приятней в работе, знаете ли. Выстроились шеренгой, махнули рукой как в сказке — и все французы в мгновение ока обратились пеплом… Смешные люди. Не боятся убивать, но боятся мертвецов. Как будто сами рано или поздно не умрут. Впрочем, без нашей помощи это случится довольно скоро. Так совещание сегодня?

— В пять пополудни. В их штабе.

Тоттмейстер Бергер достал брегет — серебряный корпус с монограммой, скромный кожаный ремешок — щелкнул крышкой.

— Скоро, — сказал он, — И мое присутствие там определенно необходимо. Унтер-офицер Корф, я извещу лейтенанта Зейделя, а вы подыщите подходящий конвой для моей группы из своего взвода. Мертвецов пять. Пожалуй, не стоит брать туда кемпферов, иначе штабисты точно рехнутся… Кстати, вы тоже пойдете с нами.

Это было неожиданно. Тоттмейстер Бергер часто созывал своих командиров взводов, когда собирал совещание роты. Иногда это было необходимо — Хаас, будучи лейтенантом, ничего не смыслил в тактике, Зейдель же никогда не командовал штурмовыми отрядами и, презирая мертвецов, слабо разбирался в реалиях подобного боя. Унтер-офицерам «сердец», «листьев», «желудей» и «бубенцов» не раз приходилось встречаться с тоттмейстером за тактическими картами. Но совещание в штабе полка незнакомой части… Дирк задумался. Это было что-то новое.

— Предупредить унтер-офицеров Крейцера и Ланга? — спросил он.

— Нет. Унтер Йонер, к вам это тоже не относится. С нами пойдете только вы, унтер Корф.

— Но мейстер… — Дирк запнулся, не поспевая за его мыслью, — Разве это… Я хочу сказать, так ли необходимо мое участие?

— Да, унтер. Нет, вам не потребуется ничего говорить. Будете молчать и слушать других.

Дирк осторожно взглянул на мейстера, пытаясь понять, не шутит ли тот. Но по лицу тоттмейстера сказать об этом было невозможно. Поди пойми, когда магильер шутит…

Тоттмейстер Бергер с улыбкой наблюдал за замешательством Дирка, не спеша подсказывать ему ответ. А ответ, несомненно, был где-то рядом.

Серые глаза тоттмейстера Бергера смотрели на «Висельников» внимательно, и в этот момент казались еще более нечеловеческими, чем обычно. В них не крылось ничего страшного. В радужке не полыхал адский огонь, зрачки не светились алым. Словом, не было ничего из того, что приписывает тоттмейстерскому взгляду молва. Просто серые глаза, терпеливо ждущие ответа, подсвеченные, как алым отсветом абажура, легким огоньком насмешки.

Лицо тоттмейстера Бергера можно было назвать приятным. Оно не было красивым, как у тех офицеров, чьи литые профили печатают в газетах, в кинохронике подобные лица тоже редко мелькали. Это было потертое и по-своему открытое лицо старого служаки, и это странным образом располагало к нему. Лицо немолодого и многое повидавшего хауптмана, в котором нет ничего лишнего. Неглубокие морщины, залегшие у глаз. Коротко подстриженные под уставную прическу волосы, переливающиеся мягким серебром частой седины. Аккуратные усы с приподнятыми на старомодный манер кончиками. Запах хорошего одеколона и кофе.

Словом, ничего выдающегося.

В людях с таким лицом нет ничего примечательного. Подобные черты имеют тысячи имперских офицеров. Они служат в армии, верно отдавая долг своему императору, но обычно они недостаточно гибки, чтобы подняться выше хауптмана, и недостаточно упорны, чтобы проложить дорогу там, где она необходима. Их извечная прусская основательность — основательность хорошо сложенного дома — делает их устойчивыми и надежными армейскими шестеренками, но не более того.

К шестидесяти годам такие люди выходят на пенсию, оставляя на память о службе парадную саблю с дарственной надписью и вензелем царствующей особы. Небольшое хозяйство, достаточно нехлопотное, но позволяющее все еще чувствовать себя нужным, обильные домашние обеды, кружка пива в ближайшем трактире, с такими же стариками, мелкие городские пересуды и чашка крепкого кофе после ужина с дешевой сигарой.

К семидесяти они обычно умирают, оставив после себя пришедший в упадок дом, полный тараканов, дальних наследников, каких-нибудь племянников, грызущихся из-за векселей, и надгробную плиту на местном кладбище, выполненную из подделки под розовый мрамор с веской строкой «Верный слуга императора и Отечества».

Тоттмейстер Бергер смотрел на Дирка, то ли ожидая его реакции, то ли просто потому, что нашел в лице своего подчиненного что-то примечательное. Этого взгляда невозможно было не замечать, от него нельзя было отмахнуться. Холодные серые огни уставились на него в упор, равнодушные, ослепляющие и совершенно, совершенно нечеловеческие. В них было и спокойствие сумерек и предрассветная тревога. Они могли обжечь серым пламенем и тут же выстудить засмотревшегося на них лютым холодом, от которого в голове начинало звенеть, как в ледяном куполе. Очень тяжело найти нужные слова, когда на тебя в упор смотрят такие глаза.

Дирк все-таки не отвел взгляда. И по весело мигнувшим огонькам в глазах магильера понял — правильно, что не отвел. Тоттмейстер Бергер чему-то улыбнулся, может, замешательству своего недогадливого унтера, а может, собственным мыслям. Или же его, Дирка, мыслям.

— Все верно, унтер-офицер Корф. Вы правильно все поняли. Теперь произнесите это вслух.

— Вы хотите напугать штабистов и оберста, — медленно сказал Дирк, подбирая слова с осторожностью сапера, снаряжающего мину, — Но не сильно. И для этого подхожу я.

— Да. Вы уже несколько сбили с них спесь, так что отлично подойдете на эту роль, — тоттмейстер Бергер энергично потер виски, словно заводя ключом невидимый механизм в своей голове, — Пусть немного понервничают. Их там целая свита, как воронье на майском поле. И, конечно, все звенят под весом орденов. А я не хочу долго препираться. Не люблю штабные склоки.

— Если вы считаете, что это необходимо.

— Считаю, — легко произнес тоттмейстер Бергер, — Люди боятся представителей нашего Ордена. Так повелось. Но они офицеры и считают себя мужчинами. А значит, будут играть в независимость даже перед лицом катастрофы, путаться у меня под ногами и всяческим образом тратить время, которого и так немного. Поэтому их надо немного оглушить, в их же интересах. Как лекари в стародавние времена оглушали колотушкой нерадивых пациентов, чтоб вырвать зуб. Мне придется поступить схожим образом. Иначе они будут мешать мне спасать их жалкие штабные шкуры. Унтер-офицер Йонер, что у вас?

— Это из-за Бруно, мейстер, — Йонер облизнул губы, как будто это могло смягчить их.

— У меня без малого три сотни мертвецов в роте, а вы полагаете, что я помню каждого поименно?

— Штальзарг из моего взвода, мейстер.

— Ах, штальзарг… Что с ним? Совсем плох?

— Он стар. Ему уже три года.

— Большой срок для штальзарга, — согласился тоттмейстер Бергер, — Я понимаю, что вы хотите сказать. И чувствую ваше беспокойство.

На лице Йонера мелькнуло облегчение. Гораздо проще говорить с человеком, который понимает твои мысли. Даже те из них, которые ты сам не хочешь до конца додумать.

— Он отличный солдат, — сказал Йонер, в голосе бывшего сапера появились извиняющиеся нотки, — Но вы же понимаете… Он становится стар, а это может быть непредсказуемо. Он почти перестал узнавать окружающих. Сегодня не узнал даже меня. Он целыми днями просто стоит на одном месте и пялится в землю. Я даже не уверен, что смогу заставить его пойти в атаку завтра.

— Не беспокойтесь, унтер, я разберусь с вашим штальзаргом. Если он и в самом деле так плох, как вы считаете, мне стоит предложить ему оставить Чумной Легион.

— Спасибо, мейстер, — с чувством произнес Йонер. Он действительно был благодарен за то, что Бергер избавил его от мучительных объяснений, — В бою я сам прикрыл бы его грудью, но это… Тяжело смотреть, как он медленно сходит с ума.

— Не надо оправданий. Все понятно без слов. Завтра отправьте его в бой, и если выживет, приведите ко мне. Я дам бедному Бруно упокоение. Видит небо, если у него и были грехи, они все прощены.

— Я могу рассчитывать на замену?

Бергер пожал плечами. Для человека в офицерском мундире это был нехарактерный жест.

— Сами знаете, не могу обещать. Я бы с радостью предоставил вам любое тело по вашему выбору. Тем более, что после французского наступления тел должно быть в избытке. Но вы знаете правила игры. Поднять я могу лишь того мертвеца, у которого вы найдете в кармане прошение о посмертном зачислении в Чумной Легион. Никак иначе. А таких дураков, к сожалению, в последнее время встречается мало. Но думаю, мы что-то придумаем, унтер Йонер. Унтер Корф, ваши мертвецы в порядке?

— В полном, мейстер, — сказал Дирк.

Но какой смысл лгать человеку, который не просто видит тебя насквозь, но который является твоей частью?

— Вы уверены?

— Ефрейтор Мерц, — неохотно сказал Дирк, — Командир моего четвертого отделения. Он тоже не молод. Но еще держится. Просто иногда медленно реагирует.

Дирк почувствовал, что если сейчас же не скажет что-то в его защиту, Бергер нахмурится и прикажет то же, что и Йонеру — привести Мерца к нему после боя. Чтобы дать ему заслуженное упокоение. И принять на его место другого мертвеца. Желательно, свежего. Из тех, которые сегодня еще дышат. Кто разбирается в этих вещах лучше тоттмейстера…

— Он в порядке, мейстер. Я знаю его не один год. Ефрейтор Мерц — один из опытнейших моих мертвецов. Думаю, это мимолетная слабость. Когда он увидит французов, он сделается злее голодного льва.

— Уверены в этом? Или просто пытаетесь выгородить подчиненного?

— Уверен, — Дирк почувствовал себя спокойнее. В конце концов, сейчас он говорил истинную правду, — Конечно.

Серые глаза мигнули и оставили его в покое. Отчего он испытал мгновенное облегчение — как летчик на крошечном хрупком аэроплане, которого отпускает вдруг ослепляющий луч зенитных прожекторов.

— Хорошо. Но помните, унтер, что вы отвечаете за ваш взвод. Во время боя я могу управлять другим отрядом и вовремя не успеть вмешаться. А значит, цена вашей ошибки может быть велика.

— Я понимаю это. Даю слово, если я замечу, что Ольгер или кто-нибудь другой становится неуправляем или опасен для отряда, я лично убью его. Или отведу к вам для упокоения.

— Мне это подходит. В любом случае завтра будет слишком жарко чтобы решать подобные вопросы. Идемте.

ГЛАВА 3

Труп — это карман, который

смерть выворачивает и опустошает.

Виктор Гюго

Тоттмейстер Бергер был пунктуален, и это качество редко кем-то ставилось под сомнение. К штабному блиндажу он в сопровождении конвоя из мертвецов подошел за пять минут до назначенного срока. Процессия образовалась достаточно необычная, чтобы часовые напряглись. Сам Бергер, Дирк, лейтенант Зейдель и пять человек охранения. В легких весенних сумерках их серая форма без отличительных знаков части привлекала внимание. И Дирк полагал, что больше внимания, чем им было необходимо.

Сложнее всего было составить группу сопровождения. Он сразу отбросил штальзаргов Кейзерлинга, стальные воины были слишком велики, чтобы свободно шествовать по траншеям, а дрожь земли под их ногами переполошит всю часть. И уж наверняка найдется какой-нибудь нервный часовой, который при виде них откроет огонь или лишится чувств. Нет, штальзарги, несмотря на свой внушительный вид, явно не годились на роль торжественного сопровождения. С остальными обстояло тоже не лучшим образом. Жареный Курт или Тихий Маркус — превосходные кандидаты в телохранители, каждый из них настоящая боевая машина, откалиброванная и взведенная. Но их внешний вид испугает первого же встречного до одури. Эти ребята половину своей жизни провели в рукопашной и выглядели соответственно. «Половину своей второй жизни, — подумал Дирк, — И добрую часть первой».

Ральф Классен исполнителен, собран и дисциплинирован, но ему семнадцать лет. И всегда останется семнадцать, сколько незаживающих ран на нем не оставили бы французские штыки. В полку начнут судачить, что Чумной Легион набирает мертвых детей. И так судачат, но к чему лишний повод?.. Зиверс из четвертого отделения выглядит пристойно и даже представительно, но этот человек хладнокровный убийца, и выдает себя взглядом. Когда убьешь несколько сотен человек, по твоему взгляду окружающие люди начинают что-то понимать. Лемм из четвертого? Огромный и статный, как лейб-гвардеец придворного кайзерского полка, которым он когда-то и был. Но неуклюж и глуповат. Мертвый Майор выглядит внушительнее самого оберста, но у него скверный характер, и слишком раздражителен — если не держать ухо востро, может что-то выкинуть. У Варги лицо ангела, но повадки голодной гиены. У гранатометчика Юльке выбит один глаз. Шперлинг слишком плох, некроз поедает его заживо, и запах вокруг него соответствующий.

В конце концов Дирк поручил это дело Карлу-Йохану, и ефрейтор Бауэр в очередной раз доказал, что на него можно положиться в подобном вопросе. Он быстро отобрал четверых — самоубийцу Геллера, тихого и молчаливого парня, гранатометчика Эшмана, командира пулеметного отделения ефрейтора Клейна и молодого Штейна. Пятым вызвался Шеффер. Когда отряд был составлен, Дирк спросил у тоттмейстера, не надеть ли доспехи, но Бергер ответил отрицательно. Поразмыслив, Дирк решил, что мейстер прав. У Чумного Легиона еще будет время произвести впечатление.

Без доспехов он чувствовал себя неуютно. Их привычная тяжесть давно ощущалась им как собственная. Бывало, он не снимал их неделями. В этом не было никаких неудобств — мертвецы не справляют нужду и не ощущают жары. Облаченный лишь в тонкую серую ткань мундира, Дирк ощущал себя до отвращения уязвимым. Но он знал, что с этим придется смириться на некоторое время.

Когда «Висельники» подошли к штабу, часовые, кажется, лишь большим усилием воли заставили себя не снимать с плеч карабины. Дирк с усмешкой подумал о том, что в их страхе нет ничего удивительного. Когда в быстро сгущающихся сумерках видишь процессию людей с мертвецки-бледными лицами, облаченных в серую, как истлевший саван, форму, помимо воли захочешь ощутить в руках оружие. А еще Дирк подумал о том, что если бы у «Висельников» этим вечером были другие планы, испуганные подростки с непомерно большими винтовками умерли бы быстрее, чем успели толком испугаться.

Но они отправлялись не на войну. Война будет завтра.

— Рота «Веселые Висельники», — сказал Дирк главному по караулу, такому же безобразно-щуплому и юному, как прочее воинство фон Мердера, — Господин хауптман Бергер на совещание к господину оберсту фон Мердеру. И сопровождающие офицеры роты.

Караул посторонился с их пути, даже быстрее, чем это требовалось.

И они вошли.

Тишина — это первое, что заметил Дирк. Она вошла в помещение вместе с ними и распростерла над собравшимися здесь людьми свои тяжелые кожистые крылья. Секунду назад здесь звучали голоса, и как в несыгранном оркестре они перебивали друг друга, гремели одновременно, сплетались в какофонию монотонного людского гомона. Но когда они вошли, все стихло.

Сопровождающие остались снаружи, вместе с тоттмейстером Бергером и Зейделем в блиндаж зашел лишь Дирк. Это было частью игры мейстера. Он хорошо разбирался в людях, неважно, живых или мертвых, поэтому их появление произвело необходимый эффект.

Здесь собралось человек пятнадцать — наверно, все старшие офицеры полка. Среди изобилия майорских, хауптманских и лейтенантских погон унтерский галун Дирка смотрелся дешевой позолотой. Взгляды всех присутствующих сосредоточились на нем. Ощущать их было неприятно, как десятки прикосновений липких мух. Но Дирк заставил себя выглядеть бесстрастно.

Оберст был здесь же. Раскрасневшийся после горячего чая, он бродил вокруг стола, сжимая в руке дымящий стакан и отдуваясь. Большой, плотный, обильно потеющий, он не мог надолго оставлять свое большое тело в неподвижности, высвобожденная напряженными мыслями энергия требовала выхода.

На скрип дверной пружины он поднял голову. И увидел вошедших.

— Это вы, — сказал оберст через силу, — Хорошо.

Кажется, тоттмейстер Бергер понравился оберсту фон Мердеру еще меньше, чем Дирк. И Дирк мог ему лишь посочувствовать. Одно дело — разговаривать с живым мертвецом. Это неприятно, это даже отвратительно, но для человека, который в своей жизни видел множество трупов, в общем-то терпимо. Даже если этот труп передвигается на двух ногах и носит форму унтер-офицера. Но тоттмейстер — это уже нечто другое. Куда более опасное и менее понятное. Не мертвец, но и не человек. Что-то страшное, на время принявшее человеческую форму. Что-то враждебное, искусно облаченное в человеческую плоть, как вражеский шпион облачен в германскую форму.

Тоттмейстер Бергер словно бы и не замечал затруднительной ситуации, которая мгновенно образовалась в штабе. Сквозь тяжелую тишину он двигался легко и свободно, ничем не стесненный. Козырнул, остановился перед картой, с интересом разглядывая собравшихся. Лицо его было предельно серьезно, но Дирк, стоявший рядом, чувствовал его настроение легкой щекоткой в собственных висках. Мейстеру было смешно и он едва сдерживался от того, чтобы не улыбнуться, глядя на этих людей в мундирах, которые, несмотря на усы, мундиры и сабли, выглядели в его обществе как напуганные дети.

— Вы хауптман Бергер? — прямо спросил оберст.

Глупый вопрос. Но надо же с чего-то начинать.

— Так точно, господин оберст. Я командую ротой «Веселые Висельники» Чумного Легиона.

— Я вижу, вы не один.

— Точно. Позвольте представить моих подчиненных. Это лейтенант Зейдель, командир отделения управления моей роты. Лейтенант Хаас, представляющий нашу связь, не смог придти. Весна в этом году слишком сырая, кажется, он заболел.

— Я говорю про… это.

— Это унтер-офицер Дирк, командир одного из моих взводов. Он пришел со мной.

— Не сомневаюсь, господин хауптман, — язвительно заметил оберст, — Вряд ли здешние мертвецы сопровождают кого-то кроме вас.

Офицеры штаба негромко засмеялись. Но Бергера это ничуть не задело.

— Он из моих людей, — сказал он спокойно, — Еще пятеро стоят снаружи. Я решил, что приглашать их внутрь будет неблагоразумно.

— Вы притащили мертвецов в мой полк?

— Это моя свита. Надеюсь, вас не пугают мертвецы, господин оберст.

— Меня не пугают, — четко и раздельно проговорил фон Мердер. От негодования он дышал еще тяжелее, чем обычно. Негодование это пока находилось под покровом презрительного недоумения, как готовые к штурму танки ждут своего часа под тяжелым брезентом. Дирк не сомневался в том, что оберст хорошо умеет контролировать свои чувства и не дает им воли раньше времени, — Меня не пугают мертвецы, хауптман, я видел слишком многих за последнюю неделю. Но что меня удивляет, так это то, что нам, несмотря на всю отчаянность сложившегося положения, присылают подкрепление второй, так сказать, свежести.

Возможно, кого-нибудь другого он смог бы задавить своим презрением, сбить с толку, оглушить и с самого начала заставить принять его правила игры. Но не тоттмейстера Бергера. Не очень любивший дискуссии, малообщительный, даже молчаливый, тоттмейстер Бергер, как и все представители его Ордена, отличался характерной особенностью. Он не любил играть по чьим-то правилам, кроме своих.

Там, где план оберста фон Мердера предусматривал развитие сложного диалога по всем законам позиционной войны, с тяжеловесным вступлением уничижающих реплик сродни артподготовке, с обстоятельными, как бетонные блиндажи, аргументами — тоттмейстер Бергер действовал решительно и быстро, предприняв молниеносный штурм.

— Хорошо, — сказал он, глядя исключительно на оберста фон Мердера и игнорируя его многочисленное окружение, — Хорошо, что вас не пугают мертвецы. Потому что если мы уйдем отсюда, через два дня здесь будет не меньше трех тысяч мертвецов. И некоторые из них будут очень похожи на собравшихся здесь. Может быть, тогда я даже загляну. Я вижу здесь много красивых мундиров, а у меня всегда была страсть — собрать собственный военный оркестр с хорошей выправкой и шикарной формой. Господа, кто-нибудь из вас умеет играть на музыкальных инструментах?..

Его спокойный тон произвел впечатление.

— Хауптман! — оберст уставился на него, свирепо шевельнув нижней челюстью, — Может, среди вашего брата гробокопателя подобный юмор и считается признаком высшего шика, но здесь, как вы изволите видеть, не лучшее для него место! Мой полк потерял двести человек за последние два дня!

— И потеряет еще больше, если мы немедленно не нанесем контрудар с целью вернуть ваши прежние позиции.

— Смелое заявление.

Тоттмейстер пожал плечами.

— Вы сами знаете, что французы не будут долго сидеть в ваших бывших траншеях. Подтянуть тылы, перегруппировать атакующие силы, подвезти боеприпасы. День, может два. Потом они придут сюда. Хищник всегда возвращается туда, где он чует запах крови жертвы. Французы почуяли вашу слабость, вашу кровь. Это значит, что они попытаются ударить вновь в самое ближайшее время. А за вашей спиной лишь поля да топи. Больше никаких запасных позиций. Отходить в этот раз некуда. И помощи, кстати, не будет.

Последняя фраза заставила собравшихся глухо заворчать. Ни дать ни взять, свора голодных псов, подумалось Дирку. Псов, увидевших какого-то странного, до сих пор им неизвестного, зверя. Зловещего, странного и откровенно пугающего. Они до сих пор не знали, как вести себя с этим зверем, и Дирк вполне понимал их смущение.

Но оберст фон Мердер был их вожаком и вожаком крепким, проверенным, из тех, кто первым встречает любого противника и не отступает перед опасностью.

— То есть ваши мертвецы — наша последняя надежда, хауптман? — нахмурился он, — Вы это хотите сказать?

— Да, господин оберст. И мои мертвецы смогут сделать то, чего не сможет сделать ни один отряд кайзера. Они атакуют французские позиции. Сейчас меня не интересует препирательство с вами. Как вы знаете, я вам не подчинен. Придан в усиление, что есть простая формальность. У меня есть… свое ведомство. Но я все-таки пришел для того чтобы скоординировать завтрашнюю операцию.

— Завтрашнюю? — оберст был так удивлен этим напором, мягким, но в то же время сминающим препятствия, как ленивая океанская волна, что даже не рассердился, — Вы собираетесь атаковать завтра?

— Да, на рассвете.

— Почему на рассвете?

— Это наше время, — пояснил тоттмейстер Бергер спокойно, — «Веселые Висельники» всегда штурмуют на рассвете. Можете считать это частью нашей тактики. Человек на рассвете уязвимее всего. Кроме того, наши доспехи выкрашены в серый цвет. Значит, мы сможем ближе подобраться незамеченными. Мне нужна карта позиций и сводка вашей разведки о силах противника.

— Должен заметить, что вы ведете себя… весьма дерзко.

— Как человек, знающий смерть, я хорошо знаю, насколько коротка жизнь, господин оберст. Поэтому предпочитаю не терять ее драгоценные мгновения. Итак, у нас есть хорошая карта? Моя, к сожалению, неточна и, кроме того, во многом утратила актуальность.

— Как и половина карт мира с четырнадцатого года, — обронил оберст с неприязнью, но подал знак одному из младших чинов.

К деревянным доскам, которыми были оббиты стены блиндажа, длинными иглами прикололи карту. Дирк попытался запечатлеть ее у себя в мозгу. Это оказалось не так и просто. Карта пестрела большим количеством деталей. Схематичный рисунок вражеских укреплений походил на странную головоломку из ломанных линий, пересекающих друг друга под самыми странными углами.

Заштрихованные области, красные и синие отметки, нарисованные от руки химическим карандашом цифры, какие-то засечки, пунктиры, абрисы… Человек, не умеющий читать тактическую карту, вряд ли смог бы разобраться в том, что увидел. Но у Дирка не было подобных сложностей. Он сразу разглядел контуры вражеского оборонительного пункта и с трудом удержался от того, чтоб уважительно присвистнуть.

— Наверно, эту позицию готовили несколько лет.

Не стоило говорить этого вслух. При звуке его голоса офицеры опять глухо зароптали. Но сейчас они были не интересны Дирку.

— Когда-то эту линию укреплений соорудили за три дня, — неохотно сказал оберст фон Мердер, глядя на Дирка с настоящим отвращением, — У нас был взвод штейнмейстеров. Они умеют работать с землей и камнем.

Что ж, подумал Дирк, наличие штейнмейстеров многое могло объяснить. И огромное количество укрепленных конструкций самого разного назначения и устройства, и сеть тоннелей, а также крытых и открытых переходов, которые связывали весь район в подобие гигантской паутины. Паутины, которая способна поглотить целую тучу мелкой мошкары. И оставить от нее только шелуху хитинового покрова…

Всякий раз, когда Дирк смотрел на детальную схему хорошо подготовленного укрепленного пункта, у него возникала ассоциация с городом. Ломанные линии траншей и ходов сообщения, соединяясь друг с другом, образовывали широкие проспекты, извилистые улицы и путанные переулки — точно и в самом деле разглядываешь карту не очень большого, но сложно-устроенного провинциального городка. Только построенного не по канонам античных зодчих или прогрессивных имперских архитекторов, а по чертежу безумца, который легко смешивает линии в беспорядочную кучу.

«Это и есть город, — подумал Дирк, позволив взгляду свободно скользить по причудливым линиями, считывая их диковинный узор, — Ведь в нем солдаты живут годами. Едят, спят, оправляются, курят, беседуют, выполняют приказы, лечатся, умирают. Города-призраки, которые являются из пустоты, стоит лишь начаться войне. И в эту же пустоту переселяются сотни тысяч его горожан».

Город на схеме оберста фон Мердера был велик. Больше любого иного, виденного Дирком в своей жизни. От многообразия условных отметок рябило в глазах, тысячи траншей-улиц образовывали столь сложные переплетения, что взгляд против воли начинал путаться, теряться.

Недавнюю позицию двести четырнадцатого полка, теперь занятую французами, могла бы оборонять целая дивизия полного состава. Десятки и сотни штабов, блиндажей разной степени защищенности и заглубления, казарм, подземных казематов и складов, тайных ходов, наблюдательных пунктов, госпиталей, ремонтных мастерских, столовых, оружейных, и снова — штабы, казармы, лазареты…

Неудивительно, что полк фон Мердера не смог долго оборонять этот укрепленный район циклопического размера, как пять человек не могут оборонять целую крепость. Когда-то эти укрепления строились для других частей. Наверно, предполагалось, что на этом отрезке фронта пройдут тяжелые бои, требующие серьезной фортификации. Но война — существо капризное в той же мере, в какой и жестокое. Где-то стрелки на штабных картах свернули не туда, по обе линии фронта отдали соответствующие приказы — и укрепленный район, готовый принять в свои сырые недра тысячи солдат, был вынужден довольствоваться лишь полком фон Мердера, который больше создавал видимость обороны, чем оборонял.

С весенним контрнаступлением германских войск на юге этот участок фронта окончательно потерял значимость, оставшись лишь крохотной второстепенной точкой в оборонительной цепи кайзерской армии. До тех пор, пока французы не решились внезапным штурмом на неожиданном направлении не перекрасить ее в свои цвета.

Размах строительства впечатлял. Чтобы соорудить нечто подобное, надо хорошо постараться. Впрочем, имперские штейнмейстеры, владетели земных недр, отлично разбираются в подобных вопросах. Послушная их воле земля вздымается фонтанами в тех местах, на которые они указывают пальцами, оставляя после себя готовые лазы. Поверхность в этот момент дрожит — это в недрах почвы копошатся без посторонней помощи камни и осколки валунов, которые стягиваются друг к другу, образуя крепчайшие перекрытия подземных казематов. Штейнмейстеры — признанные мастера возведения каменных и земляных укреплений. В этом их сила.

Дирк взглянул на карту с уважением. Теперь он понимал горький пессимизм собравшихся. Здесь было, отчего впасть в уныние. Укрепления такой сложности практически невозможно уничтожить или серьезно повредить. Даже если бы в распоряжении фон Мердера оказалось несколько десятков тяжелых осадных орудий, он мог бы месяцами напролет бомбардировать вражеские позиции, не нанеся французам серьезного урона. Заглубленные в землю на многометровую глубину блиндажи и укрытия, замаскированные наблюдательные точки, подземные тоннели, позволяющие перебрасывать силы к передней линии за считанные минуты, артиллерийские позиции и многое другое. Это был смертоносный лабиринт, возведенный при помощи магильерских сил, настолько сложный и огромный, что при одной мысли о его штурме могла закружиться голова.

Дирку приходилось видеть прежде подобную картину, и он хорошо представлял, во что может превратиться штурм таких позиций.

Это будет не атака, это будет холодная механизированная бойня. Изломанные зубы траншей встретят кричащие пехотные цепи, перемелют их, и выплюнут обратно куски окровавленного мяса. Свинцовые плети пулеметного огня хлестнут со всех сторон, превращая тех напуганных людей, которых он видел сегодня в окопах, в разбросанные по полю неподвижные куклы, равнодушные и глядящие в небо пустыми глазами. А потом в мелодию боя, состоящую из клекота пуль и визга умирающих, вступит артиллерия.

Тяжелые орудия. Легкие орудия. Минометы. Шрапнель. Металл будет вгрызаться в теплое, еще парящее, мясо, и рвать его в клочья, крошить кости и выстилать дымящуюся землю бесформенными обрывками серого солдатского сукна. Дирк знал, как это обычно бывает.

Атака завязнет. Все эти беспомощные юнцы с винтовками, бледнеющие при виде ходячего мертвеца, останутся там. С вывернутыми наизнанку внутренностями, с оторванными ногами, с содранными скальпами и выбитыми ударной волной глазами. Они будут лежать среди холодных апрельских луж, засыпанные латунными россыпями гильз, до тех пор, пока благосклонная Госпожа не сжалится над этими беспомощными игрушками, и не закроет каждому глаза сухими костлявыми пальцами.

Имперские штейнмейстеры, возводившие много лет назад это чудо фортификационного искусства, хорошо знали свое дело. Они учли все. Расположение траншей, которые могли поддерживать друг друга, грамотно рассчитанные сектора огня, позволяющие накрыть все окружающее губительными залпами, запасные позиции и укрепленные точки, неподвластные полевой артиллерии и защищенные многими метрами камня. Даже если бы атакующим в силу их числа или безрассудства удалось бы добраться до переднего края обороны, это не принесло бы им ни одного шанса.

Замаскированные пулеметные точки, способные выкосить за несколько минут целые взвода кинжальным фланкирующим огнем, минные заграждения и целые баррикады из камней и колючей проволоки, смертоносные тупики, тайные ходы, огневые мешки… В природе не было силы, способной одолеть подобную преграду. И уж точно ее не было у оберста фон Мердера. Штейнмейстеры были профессионалами своего дела, подумал Дирк, но кое-что они не предусмотрели.

Они исходили из того, что их оборону будут пытаться прорвать живые люди.

— Превосходная система укреплений, — одобрительно сказал тоттмейстер Бергер. У него был тон человека, сдержанно похвалившего хорошую картину в чужой гостиной, — С вашей стороны было немного опрометчиво подарить ее французам, не так ли?

— У лягушатников по десять откормленных гренадер с пулеметом против каждого немецкого мальчишки! — рявкнул оберст, — От моего полка осталось едва ли две трети! Чем прикажете защищать это? Лампасами? Мой полк был растянут как нитка!

— А французы, конечно, ударили неожиданно?

— Неожиданно, как сифилис у обслуги из фронтового борделя, — зло пророкотал фон Мердер, пытаясь мерить своими широкими шагами ограниченное пространство штабного блиндажа, — Мы слишком полагались на эти укрепления. Идеальная крепость, мышь не проскочит… К тому же были уверены, что, пока кипит юг, французы нипочем не станут влезать в грызню здесь. А они влезли.

— Решительность и даже дерзость — хорошее подспорье в штурме, — индифферентно заметил тоттмейстер Бергер.

— Дерзости галльским петухам не занимать! Мы ждали, что они начнут с артподготовки. Кому придет в голову атаковать такие укрепления без пушек? Вместо этого они пошли на штурм. Не дав нам времени опомнится. Через час после первого выстрела первая траншея была уже взята, а наша идеальная крепость зашаталась, как старый курятник. Добро еще, мне удалось организовать упорядоченное отступление…

— Не беспокойтесь, господин оберст. Я думаю, ситуация не так плоха, как кажется.

— Ситуация была бы плоха, если бы я получил хорошую штурмовую роту, а лучше батальон. Но мне прислали вместо пехоты просроченные консервы. И поэтому она гораздо хуже, чем кажется, господин тоттмейстер!

Слово «тоттмейстер» он произнес с нескрываемым отвращением, что явно позабавило самого магильера.

— Мои гнилые консервы атакуют завтра на рассвете, — пообещал он, — И если я получу от вас по пфеннигу за каждого мертвого француза, вам придется принимать парад в честь победы без штанов.

Дирк подумал, что оберст, и без того пребывающий не в лучшем расположении духа, сейчас окончательно выйдет из себя и позовет охрану чтобы заключить тоттмейстера Бергера под арест. Слишком уж исказилось его лицо. Но тот внезапно успокоился. Тяжело выдохнул, несколько раз промокнул лоб платком, через силу отпил мутной воды из стакана, и вдруг заговорил обычным тоном, голосом раздраженного, уставшего, но все-таки способного держать себя в руках человека:

— Оставим подобные разговоры. Вы заявили о себе как о человеке, которому дорого время. Я тоже его ценю. Разведка сообщает, что французы сейчас укрепляют позиции, и делают это довольно споро. Работы у них не очень много. Подготавливают передний край, подвозят боеприпасы, насыпают брустверы с нашей стороны, протягивают линии связи. С каждой минутой призрачный шанс потеснить их тает. Если вы готовите операцию, нам надо обсудить детали.

— Разумные слова опытного офицера, — легко согласился Бергер, — Именно поэтому я здесь. Для начала распорядитесь передать мне пять экземпляров карт. Они понадобятся командирам штурмовых взводов.

— Вы получите карты.

— Каковы силы противника на этом участке?

Фон Мердер кивнул какому-то человеку с бородкой с погонами майора, и тот, достав из кармана мятый лист, забубнил:

— Проверка… источники… По приблизительной сводке… Мы считаем, не меньше двух полков. Неизвестно, какие подкрепления они успели подтянуть за последние два дня, но мы исходим из приблизительной численности в пять-шесть тысяч человек.

Пять-шесть тысяч. Дирку оставалось только покачать головой. Если от сил фон Мердера, по его словам, осталось две трети, это означало одного немца на двух-трех французов. Нехитрая траншейная арифметика. Причем двух-трех французов, сидящих в не простреливаемом удобном окопе с пулеметом, сухих, уверенных в себе и сытых.

В обычной ситуации любая атака была бы безумством. Хуже, чем безумством, добровольным самоубийством. Любой штабной офицер, только сравнив выписанные аккуратным каллиграфическим почерком выкладки, сказал бы это не задумываясь. Двести четырнадцатый полк обречен. Вернее, чем человек, приставивший к виску револьвер с полным барабаном. Единственный разумный способ сохранить пусть частичную боеспособность подразделения — намертво закопаться в землю и молиться за косоглазие французских артиллеристов. Но нападение…

— Много артиллерии. Полевые орудия, гаубицы, легкие и средние минометы, несколько батарей газометов.

Майор стал сыпать цифрами калибров и количества вражеских батарей, тоттмейстер Бергер рассеянно слушал их с выражением вежливой скуки на лице.

— Да, — сказал он, когда перечисление было закончено, — Это много.

— Если все их орудия выстрелят одновременно, у нас после весны сразу наступит осень, — проворчал оберст. Он мерил шагами пространство блиндажа. Ноги у него были длинные, под стать массивному телу, а блиндаж был совсем невелик, оттого получалось немного, — Это не говоря о ручной артиллерии и пулеметах. Скорострельные пушки Гочкисса, «Сен-Этьены», «Шоши» и прочая дрянь. Они нашпигуют ваших покойников свинцом так, что те не смогут сделать и шагу.

— Пулеметы меня не слишком беспокоят. Легкие пушки куда опаснее. Прямое попадание разрывает человека на куски, даже в доспехе.

— Доспехе!.. — оберст, не сдержавшись, фыркнул, — Если вы о саперных кирасах, забудьте сразу. Они бесполезны против пуль, уж мы-то это знаем.

— У «Веселых Висельников» собственное обмундирование.

— Способное остановить пулеметную пулю? Это уж, конечно, вздор.

— Нет. Стандартный штурмовой доспех мертвеца весит восемьдесят килограмм. Шестимиллиметровая пакетная сталь, укрепленный каркас и тяжелый шлем. Винтовочная пуля способна его пробить только с близкой дистанции.

Фон Мердер устремил на тоттмейстера Бергера тяжелый взгляд утомленных и воспаленных глаз:

— Восемьдесят килограмм? Да вы смеетесь, хауптман!

— Нет, ничуть. Мои мертвецы достаточно сильны. И если вам кажется, что это много, то вы еще не видели моих штальзаргов.

— О, не сомневаюсь, что их у вас запасено с избытком! — кисло улыбнулся оберст, — Только вряд ли лягушатники будут впечатлены вашими гробами[15].

— Штальзаргами у нас в Чумном Легионе принято называть тяжелые единицы прорыва. В каком-то роде это действительно стальной саркофаг на ногах. Но внутри него заключен мертвец, послушный моим приказам. Штальзарг весит до тонны, и его броню может пробить разве что артиллерийское орудие прямой наводкой. В моей роте их около тридцати. Они способны смести самую плотную оборону.

— Решили возродить рыцарские времена? Напрасная затея, хауптман, хоть и смелая. Сейчас на поле боя властвует Его Величество пулемет, и все эти попытки создать надежную броню, пусть даже при помощи мертвецов… Эти ваши штальзарги, должно быть, дьявольское орудие. При случае я бы взглянул на них. Вы, случайно, не прихватили с собой кого-нибудь из водителей?

— У штальзаргов нет водителя, господин оберст. Это одно нерушимое целое. Мертвец заковывается в корпус штальзарга без возможности выбраться. Вокруг него укрепляется броневой короб. Любые люки или отверстия ослабили бы конструкцию.

Фон Мердер едва не поперхнулся.

— Вы замуровываете своих мертвецов в стальные коробки?

— Далеко не всех, — ответил тоттмейстер, глядя ему в глаза, — Обычные мертвецы без сильных повреждений идут в штурмовую пехоту. Штальзаргом становится тот, кто… от кого осталось довольно мало. По сути, требуется лишь голова и позвоночник, плюс какой-то незначительный костный каркас. Я поддерживаю жизнедеятельность мозга, остальное он делает сам. К слову сказать, далеко не каждый несчастный годится для подобного. Человеческий разум слаб, как и плоть. Оказавшись запертыми в стальной коробке, люди, чье тело было практически уничтожено в бою, нередко теряют самообладание. Слишком большая эмоциональная нагрузка. Наш мозг — странная штука. Он согласен управлять телом, даже если знает, что оно мертво, и распознает симптомы разложения на нем. Но стоит лишить его видимого и привычного тела, оставив в неприкосновенности разум и дав ему более надежную и сильную оболочку, как дух начинает слабеть. Штальзарг редко живет более двух лет. Хотя мне встречались исключительные образцы, которым приписывают по пять или даже десять!.. Рано или поздно он сходит с ума. С этим ничего не поделаешь. Тогда я заменяю, как вы выразились, водителя. И снова веду его в бой.

— Человека, придумавшего подобное, стоило бы приговорить к самой страшной казни, — пробормотал оберст, — Значит, так вы распоряжаетесь теми мертвыми беднягами, которые попадают вам в лапы? Уничтожаете сперва тело, а потом и разум?

— Мы лишь слуги. Орден тоттмейстеров служит Империи уже триста лет. И знаете, не в первый раз нам приходится делать то, что не вяжется с образом добропорядочного магильера, — заметил Бергер, спокойно принявший выпад, — Завтра эти штальзарги спасут много жизней. И если кто-нибудь из них погибнет, я сделаю все, чтобы он не мучался, и приму его смерть как смерть своего верного и достойного солдата.

— Необычайно трогательно… — тихо сказал майор с бородкой, отвечавший за разведку.

Тоттмейст ер Бергер лишь взглянул на него, и тот замолк, точно прикусил язык.

— Какая помощь нужна вашей роте? — прямо спросил оберст.

— Я сомневаюсь, что у вас найдется, что мне предложить. Доверьте мертвым их работу. Впрочем… Я видел артиллерийские батареи, когда мы подъезжали. В каком они состоянии?

— Старые орудия, и мало, но на что-то еще сгодятся. Две батареи пятнадцатифунтовых «Эрхардов». Старый хлам, но что есть… Батарея стомиллиметровок. И батарея тяжелых гаубиц в четыре орудия. Всего… двадцать восемь стволов.

«Из которых двадцать четыре непригодны для штурма хорошо укрепленной позиции», — хотел было сказать Дирк. Но сдержал себя. В разговоре двух высокопоставленных офицеров не были предусмотрены третьи роли. Даже штабные офицеры предпочитали быть молчаливыми слушателями. Впрочем, может их слишком сильно пугал сам тоттмейстер. От Дирка не укрылось, как они боятся встречать его взгляд.

Пожалуй, если бы сейчас в блиндаж ворвался штальзарг, залитый кровью, ревущий, и грохочущий, как грузовой паровоз, они бы и то предпочли его общество компании человека в сером мундире и с черепами на погонах.

Дирк попытался вспомнить, боялся ли он так тоттмейстеров прежде чем оказался зачислен в Чумной Легион. Ему показалось, что это произошло очень давно, может полста лет назад. Время у мертвых текло по-иному. Иногда ему с трудом верилось, что прошло немногим более полутора лет. А ведь если бы не тоттмейстер Бергер, все могло бы сложиться по-другому. Дирк рефлекторно потер грудь пониже левой ключицы. Этот машинальный жест раздражал его самого, но отвыкнуть от него было невозможно. Есть вещи, которые преследуют тебя всю жизнь. Точнее, так — есть вещи, которые преследуют тебя даже после нее.

Тоттмейстер Бергер и фон Мердер все это время о чем-то говорили. Судя по тому, что голоса их звучали не так резко, как прежде, они нашли точку соприкосновения интересов и теперь обсуждали план штурма.

— …огневая подготовка перед штурмом? Четыре гаубицы — это, конечно, ерунда, но они смогут наделать шороху, особенно на рассвете!

— Не надо гаубиц, господин оберст. И вообще подготовительного огня. Мы придем как смерть на рассвете к умирающему. Тихо. И возьмем свое.

— Наступление без арт-подготовки? На французский манер?

— Да. Нам не нужен шум. Мы выдвинемся в пехотном строю без стрельбы. Нас разделяет достаточно большое расстояние, а местность открыта. Я не хочу, чтобы проснувшиеся французы угостили моих мертвецов из их проклятых «Пюто» и «Гочкиссов».

— Что толку? Их наблюдатели все равно заметят вас.

— Когда это произойдет, мы приблизимся на хороший километр. На рассвете здесь часто случается туман, особенно в апреле. Это нам на руку.

— Из тумана, а? Как «Летучий Голландец»? — оберст пососал мундштук трубки, но раскуривать ее не стал. Старый блиндаж не успели оснастить вентиляцией, воздух и так был спертый.

— Именно так, господин оберст. Как «Летучий Голландец» с экипажем из мертвых моряков. Который появляется из ниоткуда, забирает души всех, кто его видел, и исчезает вновь.

— По какой тактике вы будете действовать?

— По привычной. Наша цель — добраться до переднего края обороны и занять траншею. После этого половина победы, считайте, у нас на руках. В тесных траншеях мои мертвецы соберут настоящую жатву. В этом деле у них есть опыт. Затем начнется планомерный захват примыкающих траншей и ходов сообщения. Быстрыми решительными ударами мои взвода рассекут вражескую оборону на изолированные участки, займут ключевые пункты, уничтожат штабы и артиллерийские расчеты. Без тяжелых пулеметов и скорострельных пушек, в рукопашном бою, французы ничего не смогут противопоставить «Висельникам».

— У французов найдется кое-что кроме пулеметов и пушек, — мрачно произнес оберст, — По данным разведки, там присутствуют и магильеры.

От Дирка не укрылось то, как затвердел взгляд его мейстера. Если бы не присутствие большого количества старших чинов, он сам прокомментировал эту новость несколькими увесистыми проклятьями. Магильеры — это паршиво. Опытный магильер, вне зависимости от того, к какому Ордену принадлежит, может за минуту заполнить добрую сотню солдатских гробов. И даже Госпожа-Смерть не дарует своим слугам полной защиты — и воздух и огонь и камень в равной мере могут нанести серьезный урон мертвому телу.

А если там окажутся тоттмейстеры? Дирк нахмурился. Это будет настоящее веселье. Но он быстро прогнал эту мысль из головы. Тоттмейстеры во Франции — как их там называл Йонер?.. — тоже не пользуются особенным почетом, их части весьма редки. И уж совсем мала вероятность того, что кто-то из французских тоттмейстеров окажется так далеко на севере, в перепаханной снарядами сырой земле Фландрии.

— Кто именно? — требовательно спросил тоттмейстер Бергер.

— Фойрмейстеры. Вряд ли это линейная часть, скорее всего небольшая группа, одна из тех, которые лягушатники придают своим артиллерийским батареям. Наблюдатели утверждают, что видели несколько фойрмейстерских мундиров. Может, их всего пятеро. Или десятеро. В любом случае вам лучше знать об этом заранее.

— Спасибо, мы учтем это. В тесном ближнем бою даже магильеры обычно весьма уязвимы.

— Наверно, поэтому некоторые из них во время боевых действий предпочитают сидеть в танке и подальше от линии фронта?

Тоттмейстер Бергер взглянул на оберста — и тот, видимо увидев в темных глазах тоттмейстера свое отражение, вздрогнул. Мейстер «Веселых Висельников» умел по-особенному смотреть на людей. Как на мертвых, так и на живых. От его внимательного взгляда, устремленного в упор, у Дирка механически сжимались челюсти, а по спине пробегали скользкие ледяные мурашки. Должно быть, и живые люди в такие моменты испытывали что-то сходное. Хотя они были в несравненно лучшем положении — они, по крайней мере, были не в его власти.

— Я не хожу в атаку, господин оберст, это верно. И не по собственной прихоти. Это прямо запрещает устав моего Ордена. Моя смерть от шальной пули станет причиной гибели всей роты. А значит, это совершенно неоправданный риск.

— Ваши… мертвецы умирают вместе со своим хозяином?

Тоттмейстер Бергер кивнул.

— Они живы только до тех пор, пока жив я, поднявший их тоттмейстер. Как только я умру, их души вернутся обратно к Госпоже.

— Госпоже? — фон Мердер непонимающе искривил полуседую бровь.

— Госпоже-Смерти, — не меняясь в лице, пояснил тоттмейстер Бергер, — Да, мы именуем смерть своей госпожой.

— Нелепица. Как смерть может быть женщиной?..[16]

— А почему нет? — тоттмейстер Бергер оставался убийственно-серьезен, — Противопоставление мужского начала женскому. Смерть — это второе рождение для многих. А еще смерть необычайно коварна, капризна, ветрена и глупа. Поверьте, смерть может быть только женщиной…

— Это даже не глупость, это черт знает что! Не хватало только, чтоб ваши душегубы принялись проповедовать в окопах подобную ересь! Ни один добрый христианин не согласится с подобным отвратительным допущением!

Тоттмейстер Бергер лишь махнул рукой, как если бы отмахивался от мухи. Довольно медленной и совершенно не опасной мухи.

— В этом нет ничего религиозного, лишь символизм. Как известно, Бог — это жизнь. Но, если так, ее противоположность, смерть, нельзя уподоблять дьяволу. Смерть не имеет отношения к греховности, порокам или искушению, напротив, каждый христианин проходит через нее. И гостит в ее чертогах, прежде чем оказаться в Царствии Небесном. И для каждого смерть становится венцом его земных деяний. Значит, она — лишь поворотный пункт того, что мы именуем душой. Раз так, ее можно считать одним из ликов Господа. Оттого мы называем ее Госпожа-Смерть — или просто Госпожа. Надеюсь, вы не хотите развивать эту тему, хоть я бы охотно и поддержал ее…

— Не хочу, — оберст резко дернул головой, — Вернемся к деталям. Скажите, какую помощь может предоставить в штурме мой полк, и я посмотрю, что я смогу предоставить.

— Не стоит, господин оберст. Я бы не хотел, чтоб после этого боя моя рота пополнилась… новичками.

Оберст фон Мердер явно почувствовал облегчение от отказа, он и сам не горел желанием посылать своих солдат на верную смерть.

— В таком случае, — сказал он, — Мы сможем поддержать вас только артиллерийским огнем. И храни вас Бог, вас и ваших мертвецов.

— У нас есть не только пушки, господин оберст!

Голос раздался из группы штабных офицеров, и теперь они сами озирались, пытаясь понять, кто же тот безумец, который посмел так дерзко противоречить командиру полка. Но он особо и не скрывался. Напротив, распрямил плечи и уверенно смотрел перед собой.

Дирк даже особенно не удивился, узнав в нем своего нового знакомого, пехотного лейтенанта, лопатку которого он скатал, как тюбик. Присутствие лейтенанта на совещании штаба полка говорило о том, что он не последний человек здесь. И судя по тому, что оберст не спешил дать гневную отповедь зарвавшемуся офицеру, тот пользовался некоторым уважением.

— Это лейтенант Крамер, — сказал фон Мердер тоттмейстеру, — Командир нашего штурмового отряда.

— Не знал, что у вас есть штурмовой отряд, — вежливо ответил тоттмейстер Бергер.

Ирония, заключенные в этих словах, оставила оберста равнодушным, но лейтенант Крамер вспыхнул, как спичка.

— Да, у нас есть штурмовой отряд! — горячо сказал он, смерив тоттмейстера неприязненным взглядом, — И уверяю вас, что это лучшие штурмовики на пятьсот километров в округе! Французы боятся нас, как огня, и должен заметить, не случайно. У них уже был повод составить о нас мнение. Я считаю, что мой отряд должен принимать участие в штурмовой операции.

— Вот как? — тоттмейстер Бергер понимающе кивнул, но Дирк видел на его губах усмешку, зыбкую, как облачка шрапнельных разрывов в небесной высоте, — Понимаю ваш энтузиазм, лейтенант. Отлично понимаю. Как и всякий порядочный немец, вы рветесь в бой, не считаясь с риском. Очень похвально! Сколько человек в вашем отряде?

— Два неполных взвода, сорок восемь штыков.

— Немного. В штурмовых взводах «Веселых Висельников» состоит двести двадцать четыре мертвеца.

— В бою один живой человек стоит пятерых мертвецов!

— Я бы так не сказал. Увы, я считаю возможным отказаться от предложенной вами помощи, лейтенант, хоть и благодарен за нее. Мои мертвецы будут действовать сами. Как говорил мой мудрый старый отец, никогда не стоит смешивать портвейн со шнапсом. Не будем же и смешивать мертвое с живым…

— Тогда я буду апеллировать к мнению непосредственного начальника, — отчеканил Крамер твердо, уставившись на магильера с неприкрытым вызовом, — Господин оберст, я настоятельно прошу вашего разрешения на ввод в бой моего штурмового отряда. Господин тоттмейстер может сколь угодно долго рассказывать про своих непобедимых покойников, но они не сравнятся с моими ребятами.

— Лейтенант оберст собрал и в самом деле отличную штурмовую команду, — сказал оберст. Как и всякий осторожный человек, он не стал сразу делать вывода, но пытливо оглядел всех присутствующих, — Они испортили много крови французам, даже приняв бой на самых невыгодных условиях. Я бы сказал, что штурмовая команда лейтенанта Крамера отлично знакома с противником и чувствует себя в окопах как в родной стихии…


— Если бой в траншеях вам привычен и знаком, отчего же вы находитесь здесь, лейтенант, а не там? — тоттмейстер Бергер махнул рукой по направлению к французским траншеям.

Это было откровенной насмешкой, и Дирк с удовлетворением кивнул сам себе, заметив, что Крамер принял ее, не дрогнув. На его месте какой-нибудь горячий фронтовой офицер уже отвесил бы тоттмейстеру Бергеру основательную пощечину. Но у этого Крамера было то, что делает обычного офицера хорошим штурмовиком — выдержка.

— Мы были там, — ответил лейтенант, во взгляде которого отчетливо виднелись тлеющие огоньки ненависти, — Но тогда у меня было четыре взвода. И, будьте уверены, ни один не оставил своего места до моего свистка. Вчерашнее бегство стоило мне половины людей. За каждого из них лягушатники заплатили хорошую цену своими головами!

— Охотно верю. Но дело в том, что завтрашняя операция потребует от ваших людей немного более, чем то, что способен выдержать человек. Вы можете потерять тех, кто остался.

Лейтенант Крамер не относился к числу людей, которых легко запугать. Даже тоттмейстеру.

— Нам приходилось ходить на пулеметы, — отозвался он, — Не впервой.

— Мы навлечем на свои головы настоящий шквал свинца. И те, кто доберется до траншей, окажутся лишь во втором круге ада.

— Неважно. Это наша работа, и я не собираюсь сидеть и смотреть, как ее выполняют мертвецы. Как будто живые не могут самостоятельно защитить себя.

— Это опасное дело, лейтенант, — неохотно сказал оберст, — Подумайте хорошенько. Мне бы не хотелось потерять последних опытных солдат полка в самоубийственной атаке на пулеметы.

— Какой бы опасной и неприятной не была бы работа, мы ее выполним, — решительно сказал лейтенант, — Мы солдаты и выполняем свой долг перед кайзером и Германией. Эти гниющие мертвецы, быть может, на что-то и способны, но доверять им победу безрассудно. Они лишь пушечное мясо, и не далеко не первой свежести. Настоящая победа невозможна без человека. Без нас.

Смелый, подумал Дирк, изучая открытое лицо лейтенанта и его горящие глаза. Смелый и безрассудный. Был бы даже симпатичен, если бы не эта смешная заносчивость. Штурмовые отряды, элита, гвардия… Сколько таких мальчишек полегло между Берлином и Парижем, с развороченными животами и размозженными черепами? Наверно, многие из них тоже думали, что судьба отрядила их выполнять свою работу, и не доверили бы эту честь мертвецам в серой форме. Этот человек и в самом деле хотел броситься на французские пулеметы, и испытывал почти детскую обиду от того, что может лишиться этой возможности. Наверно, в каждом человеке живет самоубийца, и иногда перехватывает поводья. Чтобы быть командиром штурмового отряда, определенно надо являться самоубийцей.

— Хорошо, лейтенант, — сказал оберст, — Ваш отряд тоже будет участвовать в бою. Начинайте приготовления.

— Спасибо, господин оберст, — лейтенант Крамер коротко кивнул, приняв победу как должное, — Обещаю вам, что мы не подведем ваших ожиданий.

— Но можете подвести ожидания ваших матерей, — недовольно пробормотал тоттмейстер Бергер, — Ваша выходка задаст работы кайзеровским почтальонам… Ладно, я не буду спорить с мнением господина оберста, это его люди, и его приказ. На подготовку у нас мало времени, едва ли семь часов. Рассвет весной ранний. Давайте рассмотрим диспозицию, и я очерчу схему наступления.

— Кажется, вы не очень-то доверяете обычным людям? — усмехнулся оберст, разворачивая хрустящую карту.

— Так точно, господин оберст, — темные глаза тоттмейстера мигнули, — Мертвецов я понимаю гораздо лучше.


В расположение своего взвода Дирк вернулся лишь через два часа. Сумерки давно успели стать ночью, глухой и беззвездной, как часто бывает во Фландрии весной. Дирк пожалел о том, что не успел при свете дня детально изучить рельеф между немецкими и французскими траншеями. Возможно, через несколько часов какая-то кочка или воронка может спасти ему жизнь. С невеселой усмешкой, невидимой в темноте, он подумал о том, что это вполне по-человечески — только смерть учит осмотрительности.

Отыскать дорогу было еще сложнее, чем днем, по приказу тоттмейстера во всех взводах были приняты меры затемнения, чтобы не выдать французским наблюдателям с их мощными подзорными трубами и перископами увеличившуюся численность полка.

— Завтра здесь будет жарко… — рассеянно сказал Дирк вслух.

— Так точно, господин унтер, — с готовностью согласился ефрейтор Клейн, держащийся немного позади, — Мы зададим пуалю такую трепку, что они сами позеленеют, как лягушки!

В темноте бледное лицо командира второго отделения улыбалось. И эта улыбка не была напускной. Клейн предвкушал завтрашний день, ждал его, и был немного возбужден, как обычно бывало перед боем.

«Клейн просто любит свою работу, — подумал Дирк, — Как любит ее любой специалист своего дела. Это естественно».

Он попытался прислушаться к собственным ощущениям. Явственнее всего ощущалось беспокойство. Оно лежало в его груди как тяжелая бухта колючей проволоки, покалывая тупыми шипами. Беспокойство было понятным, привычным. Он беспокоился о том, сможет ли выполнить поставленную мейстером задачу, и о том, скольких мертвецов из своего взвода потеряет завтра. Как хорошо не была бы распланирована операция, за кем-то завтра Госпожа придет во второй раз. Может, за кем-то из тех, кто сейчас идет за его спиной. Может, за Клейном. Может, за ним самим.

Но кроме беспокойства было что-то еще. Что-то теребящее, приятно ноющее, тоже знакомое. Предвкушение боя. Совершенно нет смысла лгать себе самому. Он успел заскучать по привычному весу брони, по гладкому полированному металлу, такому же холодному, как и кожа под ним. По шероховатой рукояти боевой палицы и тому, как она оттягивает руку при ударе. По треску чужих костей, который подсказывает, что ты все сделал правильно, а главное — быстрее и лучше, чем тот, кто хотел тебя убить. Даже по особенному воздуху, который витает над полем боя, полному сгоревшего пороха, острому, как изысканный соус, и пьянящему, как старое вино.

Глупо отпираться, он ждал этого боя с нетерпением, не меньше чем Клейн, и не меньше, чем бойцы из его взвода. Он, Дирк Корф, создан для боя, и отрицать это бесполезно, как утверждать, что топор создан не для рубки, а пуля не для выстрела. Он ждал момента, когда встретит неприятеля лицом к лицу, чтобы увидеть в этом лице страх и запоздалое раскаянье. Перед тем как обрушить на него палицу и стереть с него всякое выражение.

«А ведь среди «Веселых Висельников» у меня репутация одного из самых выдержанных и дисциплинированных офицеров, — отстраненно подумал Дирк, — Но если даже я с нетерпением жду боя и того момента, когда смогу забрать чью-то жизнь, что же испытывают простые солдаты?»

Из кустов скользнула чья-то тень. Она двигалась так быстро, что даже обостренные инстинкты Дирка не успели среагировать. Он успел положить руку на рукоять пистолета, но и только. В следующую секунду тень оказалась перед его лицом, и он ощутил прикосновение холодного металла к горлу. Позади него раздался предупреждающий окрик и лязг затворов. Лицо нападающего, прикрытое плотной тканью капюшона, показалось Дирку знакомым. В нем чего-то не доставало. Знакомым оказался и узкий стилетообразный нож, чье вороненое лезвие было едва видно. Сейчас оно упиралось Дирку в яремную вену.

— Тихий Маркус! Ты выбрал чертовски неподходящее время для охоты. И очень неподходящее место!

Человек с ножом замер, точно застигнутый врасплох. Затем он убрал нож, отступил на шаг и сбросил капюшон. Конечно же, это был Тихий Маркус. Ночь была безлунной, так что он, судя по всему, решил развлечь себя охотой на французских лазутчиков.

— Болван! — рявкнул Клейн, забрасывая на плечо пулемет, который держал легко, точно деревянную игрушку, — Когда-нибудь ты заработаешь пулю из-за такого фокуса!

Тихий Маркус склонил голову перед Дирком, точно виноватый ученик. Таким образом он обычно выражал свое сожаление. Делать это доводилось ему редко — он был одним из старейших мертвецов в роте, и одним из самых опытных головорезов, известных Дирку.

Нижней челюсти у Тихого Маркуса не было. Осколок снаряда, унесший его жизнь два года назад, отсек ее начисто, оставив только желтоватые крупные зубы верхней челюсти, серое нёбо под ними и провал пищевода. Когда Тихий Маркус шевелился, были видны клочья языка, свисающие из алого обнаженного мяса.

Он тоже стареет, решил Дирк, глядя на смущенного бойца с ножом в руке. Еще пару месяцев назад Тихий Маркус нипочем не допустил бы подобной оплошности.

— А если бы ты налетел на полковой патруль? Брюннер потратил бы все свои нитки, штопая тебя. Ладно, не извиняйся. Завтра у тебя будет возможность исправить свою ошибку. И надеюсь, что ты ей воспользуешься.

Тихий Маркус кивнул. Его взгляд говорил о том, что эту возможность он не упустит.

— Теперь проводи нас в расположение взвода. Я не хочу плутать здесь до самого рассвета!

Чтобы добраться до временного лагеря они потратили едва ли более десяти минут. Дирк с удовлетворением убедился в том, что под руководством Карла-Йохана все работы по инженерному оснащению были выполнены наилучшим образом. Траншеи были надежно укрыты, где землей, где маскировочной сеткой. Разглядеть их можно было лишь приблизившись на пятьдесят метров. Конечно, до взвода Йонера «листьям» в этом отношении было еще далеко, но Дирк все равно испытал позволительное удовлетворение. В конце концов, ночевать им здесь лишь единожды. Следующую ночь они встретят во французских траншеях.

— Приказ по взводу, — бросил он Клейну, следовавшему за ним, — Приступить к подготовке. Штурм на рассвете. Надеть доспехи, проверить, разобрать и смазать оружие. Командиров отделений и Карла-Йохана — ко мне в блиндаж.

— Так точно, господин унтер, — Клейн нырнул в траншею с ловкостью, которая не вязалась с кажущейся тяжестью его массивной фигуры. Дирк ощутил радость в голосе ефрейтора. И неудивительно. Предбоевая подготовка оружия — не просто приказ, это маленький ритуал, который «Веселые Висельники» всякий раз проводили с торжественностью священнодейства.

Дирк распустил группу сопровождения, оставив только молчаливого Шеффера, в сопровождении которого спустился вниз. Его мертвецы хорошо поработали сегодня. Конечно, траншеи были обустроены наспех, в них ощущалось отсутствие обжитости и они не шли ни в какое сравнение с расположением полка. Земляные стены не были обшиты досками, козырьки кое-где были насыпаны не очень аккуратно, ряды колючей проволоки можно было сделать гуще, но это не играло существенной роли.

К внутреннему устройству придраться было невозможно, все было выполнено с детальным соблюдением наставления по саперным работам, каждый миллиметр был выверен с ювелирной точностью. Широкий проход, аккуратные бермы, ниши для боеприпасов, разверстые зевы лисьих нор, добротные прочные перекрытия.

Единственное, что не понравилось Дирку, сырость. Земля была сырой, и воздух в ней тоже казался сырым, неприятным на вкус. В этой проклятой Фландрии, кажется, дожди идут каждый день. Как и другие «Висельники», Дирк не любил сырость. Сырость может стать причиной простуды или артрита, если твое сердце еще бьется, в ней ржавеет оружие и портится провизия. Но и для мертвеца она не несет ничего хорошего. Постоянная высокая влажность стимулирует процесс разложения, заторможенный магильерскими силами тоттмейстера. Тронутая некрозом плоть начинает медленно разлагаться. Дирк подумал о том, что если они не наденут доспехи, скоро в траншее будет вонять, как на старой скотобойне.

Когда он шел, сидящие на приступках «Висельники» вскакивали и вытягивались по стойке, провожая его глазами. В их глазах Дирк тоже видел радость и предвкушение. «Веселые Висельники» по его лицу понимали, что скоро им представится случай славно повеселиться. И не собирались упускать его.

Блиндаж, подготовленный для штаба взвода, по размеру был куда скромнее того, что занимал оберст. Но в нем уже стоял свежесбитый стол, а керосиновые лампы на стенах освещали небольшое пространство достаточно ярко. Потолок был выполнен в четыре наката и вполне мог выдержать прямое попадание снаряда среднего калибра. Его личный рабочий кабинет, который он завтра без сожаления покинет.

Ефрейторы Клейн, Тоттлебен, Мерц и Карл-Йохан уже ждали его там, видимо, поспешили сразу же, как только получили сообщение командира. Опорный пункт «листьев» еще не успел по-настоящему разрастись, его можно было одолеть из конца в конец за пару минут. Последним пришел командир первого отделения, Кейзерлинг. Те, кто делал блиндаж, то ли не учли габариты штальзарга, то ли не успели в достаточной мере расширить проход. Кейзерлинг некоторое время сопел, пытаясь протиснуться боком, потом решительно развернулся. Блиндаж затрясся, как от близкого разрыва, Клейн охнул в притворном испуге. С потолка посыпалась земля, керосиновые лампы качнулись на стенах.

Штальзарг действительно был огромен, его голова возвышалась над собравшимися на добрых полметра. Большая груда черного железа, негромко звенящего при движении. В его обществе Дирк казался сам себе ребенком, тайком нацепившим отцовский мундир. Стальные руки штальзарга, каждая толщиной с водопроводную трубу, могли разорвать человека без особых усилий, но, точно и этого было мало, чья-то фантазия украсила их несколькими зловещими обоюдоострыми когтями, каждый размером с нож от плуга. И Дирк знал, что это оружие в узких пространствах траншей представляет из себя грозную силу. Штальзарги не уповали на скорость, и не обременяли себя тактикой. Они просто перли вперед, как танки, и их след был украшен хлюпающей под ногами кровью.

— Тесно, — сказал Кейзерлинг, замирая возле стола. Стоило ему прикоснуться к нему, стол рассыпался бы, поэтому штальзарг благоразумно замер. Общался он обычно короткими рубленными фразами. Будучи, как и все штальзарги, неразговорчивым, он предпочитал действовать вместо того, чтобы болтать.

Заточенные в стальную скорлупу, которую невозможно снять без специальных инструментов и газовой горелки, заключенные на всю оставшуюся жизнь в склеп на ногах, штальзарги даже среди мертвецов выделялись своим суровым нравом. Это было слишком большой нагрузкой на психику искалеченного мертвого тела. Наделенные огромной силой, почти неуязвимые, они быстро деградировали, превращаясь в бездумные боевые машины, в которых умирало все человеческое, что было прежде. Штальзаргов обычно называли по именам — своих фамилий чаще всего они сами не помнили. Как и многого остального. В бой их вела дремлющая внутри ярость и воля тоттмейстера. Когда бой заканчивался, их точно выключали. Они замирали без движения, как статуи, и могли так стоять днями напролет. Бой был единственной вещью, которая могла сломить овладевающее ими оцепенение.

В противовес прочим представителям своего вида, Кейзерлинг отличался если не острым умом, то хорошей сметкой. Поэтому Дирк и назначил его в свое время командиром первого отделения. По мнению остальных командиров взводов это было ошибкой.

«Отделение штальзаргов — глупость, — сказал как-то Дирку прямолинейный унтер-офицер Крейцер, командир четвертого взвода, — Но это было бы еще терпимо, если бы над ними был обычный мертвец. Штальзарг на роли командира — это сущий бред. Даже если он окажется способен руководить своими болванами, в первом же бою он загонит их в болото, где все они и утонут!».

Дирк знал, что подобная организация идет в разрез с принятой в Чумном Легионе негласной доктриной, в соответствии с которой штальзарги придавались каждому отделению, а не концентрировались в одном. Это давало отрядам большую тактическую гибкость — в каждом отделении было по два-три штальзарга, играющих роль стального щита и идеального оружия для мясорубки в условиях тесных пространств.

Но было в этом новшестве Дирка и достоинство, незамеченное Крейцером. Отделение штальзаргов во взводе «листьев» превратилось в особенный инструмент, что-то вроде боевого молота. Этот молот проламывал оборону там, где прочие инструменты были бессильны. Дюжина штальзаргов Кейзерлинга, выстроившись цепью, могла атаковать передний край обороны под самым губительным огнем, позволяя избежать ненужных потерь, а также подавляя своим видом обороняющихся. Тут было, отчего испытать страх.

Когда на тебя надвигается огромная стальная махина, от литой груди которой отскакивают пулеметные пули, и ее жуткие когти скрежещут по земле, уже обагренные кровью… Не было ничего удивительного, что отделение Кейзерлинга имело успех. Даже тоттмейстер Бергер, сперва отнесшийся к нововведению Дирка с сомнением, в конце концов одобрил его. Но в прочих взводах эта практика не прижилась. Отряд штальзаргов насмешливо именовали «ржавым отделением» или «дюжиной болванов». Сами штальзарги не реагировали на эти смешки. Как не реагировали обычно и на прочие слова, обращенные к ним. У этих великанов, лишенных лиц и похожих друг на друга, как изваяния одного обезумевшего скульптора, были свои отношения как со смертью, так и с жизнью.

Кейзерлинг нравился Дирку. Спокойный и невозмутимый, как ледяной утес, он мало говорил, но когда говорил, не тратил слов на то, что и так было ясно. Его не очень быстрый, но ясный и четкий, как отлаженный много лет назад механизм часов, ум схватывал необходимое и оперировал только теми деталями, которые имели значение. Иногда Дирк думал о том, что если бы в Генеральном штабе заседали штальзарги вроде Кейзерлинга, война сложилась бы иначе. По крайней мере, они не черпали бы весеннюю фландрийскую грязь.

— Штурм назначен на четыре утра, — сказал Дирк, раскладывая захваченную с собой карту, — Диспозиция уже нанесена. Предлагаю ознакомиться со схемой.

Все четверо — Мерц, Клейн, Тоттлебен и Карл-Йохан — склонились над куском бумаги, покрытым сложным узором, состоящим из ровных типографских линий и карандашных штрихов. Кейзерлингу не было нужды наклоняться, с высоты своего роста он и без того видел достаточно хорошо.

— Мы атакуем на правом фланге, — констатировал ефрейтор Тоттлебен, командир третьего отделения, хмурясь, — Но атакуем далеко не в центре французских позиций. Значит, весь наш правый бок будет оголен.

— Это так. Слева нас будут поддерживать «бубенцы» Крейцера. Взвода Йонера и Ланга, соответственно, займут левый и крайний левый участки.

Тоттлебена это не обрадовало.

— Мы соберем на себя половину французских пуль. По нам будут палить не только фронтовые участки, но и эти, — серым пальцем с треснувшим ногтем Тоттлебен отметил несколько точек на карте, — Это крайне скверно, господин унтер-офицер. Мы и так наиболее уязвимы в момент подхода к переднему краю обороны, а так мы еще получим плотный фланкирующий огонь с ближней дистанции как минимум из двух траншей, и Бог знает из скольки замаскированных пулеметных точек.

— Пулеметные точки долго не проживут, мои ребята быстро стряхнут с них пыль, — пообещал Клейн. Он с нежностью погладил ствол своего «MG». Это была старая модель, не ручной пулемет «08/18», начавший недавно поступать в войска, а его предок, с толстым, как снаряд, кожухом водяного охлаждения. Эта модель могла стрелять только со станка и не была приспособлена для того чтобы таскать ее в руках и, тем более, вести огонь на ходу. Но у Клейна было на этот счет особое мнение. Если бы с ним ознакомился сам Фалькенхайн[17], старика наверняка бы хватил удар.

Пулемет был лишен элегантности, это была грубая и неприхотливая машина войны, созданная для того чтобы швырять в землю лицом атакующие цепи пехоты. В нем не было изысканных линий или изящества винтовок и пистолетов. Как и многие вещи, созданные единственно для войны, он был красив не внешней, а внутренней красотой, которая открывалась далеко не каждому.

Чтобы вести из своего любимца огонь на ходу, Клейн, прибегнув к помощи интенданта Брюннера, соорудил целую систему прочных кожаных ремней, охватывающую его плотный массивный корпус подобно лошадиной сбруе. Пулемет в таком положении мог удобно располагаться в руках стрелка. Правда, снимать все это с себя было неудобно, Клейн и не снимал. Тридцать с лишком килограмм стали, висящие на его плече, ничуть его не затрудняли. Примеру своего командира следовало все пулеметное отделение. И не случайно — Клейн был прекрасным пулеметчиком, настоящим мастером своего дела.

— Пулеметные точки долго не проживут, — повторил он, — Уж дайте нам подобраться к ним поближе, и мы заставим этих шлюхиных сынов заткнуться навсегда.

— Не увлекайтесь, ефрейтор, — сказал ему Дирк, — Наша первейшая задача — очутиться в траншеях, и каждая секунда опоздания будет лишним граммом на противоположной чаше весов. Оборона очень плотная, и если она развернется во всю силу, если заговорит каждый ствол, смотрящий в нашу сторону, она сметет всю роту как коса — пучок сухой травы. Не помогут даже доспехи штальзаргов.

— Есть еще артиллерия, господин унтер, — осторожно напомнил Тоттлебен.

— Да, ефрейтор. Наш расчет на то, что внезапность штурма даст нам необходимые секунды, а наша скорость позволит преодолеть большую часть разделяющего расстояния прежде, чем артиллерия противника подаст свой голос. Несомненно, орудия пристреляны по нашему краю обороны. Французы готовы к штурму, но к штурму обычному, в который ходят живые люди. Которые двигаются медленно, залегают у каждой кочки, боясь свиста пуль над головой, вязнут в грязи и долго преодолевают колючую проволоку. «Висельникам» нет нужды действовать подобным образом. Мы бросимся на их позиции со всей возможной скоростью. Не останавливаясь, не залегая, не меняя направления. Конечно, пулеметы заговорят сразу. Но артиллеристы не успеют быстро внести поправки, разрывы их снарядов будут ложиться за нашими спинами. А потом мы окажемся во вражеских траншеях, и снаряды нас беспокоить уже не будут.

— Безумный забег, — сказал Тоттлебен. Его светлые как сено волосы делали мертвенную бледность лица еще заметнее. Когда он говорил, тонкая кадыкастая шея немного приподнималась. Так, что видна была маленькая дырка над левой ключицей с темными от пороховых газов краями — след пистолетной пули, унесшей его жизнь несколько лет назад, — Я тут прикинул… Даже если будет туман, даже если французы всю ночь отмечали победу и пьяны как сапожники… Даже если их наблюдатели не успеют заметить, как мы выдвигаемся с позиций…

— Меньше «даже», ефрейтор! К чему вы ведете?

— Если верить карте, между нашими траншеями четыре километра и триста сорок метров. Скорее всего, у нас получится одолеть триста-четыреста метров до того, как нас заметят. Пятьсот — в случае удачи. Это значит, что к тому моменту, когда по нам начнут стрелять, до переднего края обороны останется три километра и восемьсот метров.

— Пошла гулять арифметика… — недовольно пробормотал Клейн. Грубоватый и несдержанный на язык, он не любил точные выкладки Тоттлебена, насмешливо именуя их «чернильной наукой».

Мерц и Кейзерлинг смотрели на карту в полном молчании. Штальзарг редко брал слово до того, как его об этом просили, а командир четвертого отделения в последнее время был вял и апатичен. Мерц был одним из старейших мертвецов в роте, и Дирк с беспокойством поглядывал на него, машинально прикидывая его состояние. Взгляд ефрейтора был мутен и равнодушен, но поймав его на мгновение, Дирк ощутил в нем понимание и движение мысли.

Тяжело быстро поспевать за словами и вылущивать цифры, когда твой мозг тронут некрозом и постепенно отказывает тебе. Когда память предает тебя, как перебитые осколками ноги, когда окружающие лица становятся незнакомыми, когда даже слова неумолимо утрачивают свой смысл…

«Надо разобраться с ним, — жестко сказал сам себе Дирк, вновь обращаясь к схеме, — Только у меня не хватает духу для этого. Разобраться с Мерцом. Нет, займусь этим после штурма. Может, Госпожа будет милосердна и сама распорядится на этот счет».

— …допустим, с такого расстояния они палить не начнут, — Тоттлебен все это время говорил и теперь Дирку пришлось напряженно вслушиваться, пытаясь нагнать пропущенное, — Допустим, они подпустят нас на два километра прежде чем открыть огонь. У нас нет данных о количестве вражеских пулеметов, но если прикинуть… Тут, тут, тут, здесь… Конечно, прибавятся еще ручные… Я бы сказал, на нашем участке прорыва их сосредоточено около полутора десятков. «Гочкисс» модели четырнадцатого года выпускает до шестисот пуль в минуту. Всего, значит, лягушатники выльют на нас девять тысяч пуль. Повторяю — за одну минуту. Расстояние в два километра мы преодолеем примерно за двенадцать минут. Если бы мы двигались без штальзаргов, вышло бы около пяти-шести. Извините, Кейзерлинг, не в обиду вам. Нас во взводе пятьдесят шесть душ всего. Довольно легко посчитать. Всего за время наступления «листья» получат около ста восьми тысяч пуль. И каждый из нас — тысяча девятьсот двадцать восемь штук персонально. По сто шестьдесят в минуту на брата.

— Любите вы эти цифры… — буркнул Клейн, отворачиваясь, — У лягушатников будут так трястись руки, что попадать в цель будет едва ли одна из сотни.

— Разумеется, — вежливо согласился Тоттлебен, — В подобных расчетах много погрешностей. Во-первых, мы будем передвигаться быстрее, чем они рассчитывают, и это тоже будет сбивать прицел. Во-вторых, наши доспехи неплохо держат попадания пулеметных пуль. Но это все на дистанции в два километра или около того. С каждым нашим шагом эти факторы будут все менее и менее значимы. И в момент, когда мы окажемся на расстоянии метров в двести от вражеских траншей, накал будет наиболее велик. Это будет настоящий свинцовый град. Заметьте, что я не упомянул про винтовки, которых там, конечно, хватает. А также про траншейную скорострельную артиллерию. И про ручные гранаты. И про минометы.

— Скажите, ефрейтор Тоттлебен, вы до войны точно не занимались точными науками? — поинтересовался Дирк, подбадривая подчиненного улыбкой.

Но Тоттлебен ответил с присущей ему серьезностью.

— Никак нет, господин унтер, — отозвался командир третьего отделения, — Я продавал капусту в Лейпциге.

— Ваша любовь к цифрам вызывает уважение. И заслуженное. Все то, что вы пытались передать нам с помощью чисел, я изложу более кратко и в словах. Там будет дьявольски жарко, господа. Как в самом настоящем аду. Или даже жарче. Французского свинца в любом случае мы хлебнем прилично. Но наше положение не так уж плохо. Как только французы заметят нас, полк откроет огонь по их передней линии из всех имеющихся в наличии орудий. Мейстер отговорил оберста устраивать арт-подготовку, которая не принесет никакого эффекта, зато насторожит французов и сорвет преимущество внезапности. Нет, пушки заговорят лишь тогда, когда мы одолеем треть расстояния до траншей.

— Видел я здешние пушки, — Клейн сплюнул с досадой, — Пара тяжелых гаубиц да пятнадцатифунтовые хлопушки.

— Верно, большого вреда они не нанесут. Они сделают главное — заставят французские расчеты нырнуть поглубже в окопы. Выигрывая для нас время. Это должно заткнуть их пулеметы и скорострельные пушки, хотя бы на несколько минут.

— Хороший ход, — кивнул Тоттлебен, — Мне нравится эта мысль. Французы будут удивлены.

— Конечно. Они привыкли к тому, что артиллерия поддерживает наступающие цепи, но с продвижением пехоты переносит огонь вглубь позиций чтобы не выкосить собственные наступающие порядки. В такие моменты лягушатники обычно и выкатывают свои «гочкиссы» на прямую наводку. Срезая всех в радиусе досягаемости. А мы сделаем иначе. Наша артиллерия будет до последнего бить по переднему краю обороны, мешая пулеметным расчетам поднять голову. Конечно, это означает некоторый риск для нас. Обычные осколки не пробьют доспеха, но если наводчики где-то ошибутся или изношенные стволы старых «Экхардов» подведут… Так что номер в любом случае смертельный, господа. Но мы его выполним и получим свои овации. Как делали прежде.

— Что будет дальше? — проскрипел Мерц.

Он впервые с момента начала обсуждения подал голос, и все вздрогнули, точно забыли, что он тоже присутствует на совещании.

«Скоро и забудем, — подумал Дирк, глядя на ветерана, — Он уже начал слабеть. И мы все это понимаем, хотя и не подаем вида. И он тоже понимает, и тоже старается сделать вид, что ничего не происходит. Мерц становится рассеян, забывчив, путает слова. И с каждым днем его состояние ухудшается. Этого пока не видит мейстер, но это вижу я. И другие офицеры тоже должны видеть».

Рано или поздно Мерц покинет их, это Дирк понимал отчетливо и ясно. У каждого мертвеца есть свой срок службы, на который Госпожа-Смерть милостиво соглашается его отпустить. Мертвое тело, даже залатанное и усиленное способностями тоттмейстера, не вечно. И это, наверно, хорошо, иначе на Земле бы жили миллионы мертвецов, не оставив места обычным людям.

Скоро, через несколько недель, а то и дней, ефрейтор Петер Мерц, командир четвертого отделения «Веселых Висельников», полностью выплатит свой долг Отчизне.

— Мы занимаем передовую траншею, — сказал Дирк вслух, чтобы заглушить неприятные мысли, — Это будет сложнее всего. Нашего появления будут ждать. Здесь мне рассказывать вам нечего, вы сами знаете, что делать. Очистить ее надо быстро и слаженно. Слева нам помогут ребята из взвода Крейцера, но уповать на них не стоит. Возможно, они сами встретят трудности в продвижении и запоздают. Торчать под огнем и ждать их мы не сможем. Первоочередные цели, как и прежде, пулеметные расчеты, офицеры, гранатометчики. После этого мы занимаем эти ходы сообщения, — он указал на карте, — берем их под контроль, отрезая возможные пути для подкрепления, и я подаю сигнал, одна зеленая ракета.

— Кому сигнал, господин унтер?

Эту часть Дирку хотелось бы пропустить.

— Штурмовой команде лейтенанта Крамера.

— Это еще что за тип? — поинтересовался Клейн, — Вы хотите сказать, что местное воинство из полудохлых ворон собирается двинуть в этот ад вслед за нами?

— Именно это я и хочу сказать, ефрейтор. Нам с мейстером удалось убедить офицеров в штабе не пускать их вместе с нами. Но они тоже чистят сейчас штыки. Люди Крамера будут идти второй волной, после того как мы обеспечим им относительную безопасность, вырезав угрозу первой линии. Они будут зачищать траншеи после того, как там пройдем мы.

— Неразумно, — сказал Тоттлебен, что-то прикидывая. Наверно, сейчас его мысли состояли из привычного набора цифр, которые он тасовал с недоступной обычному человеку ловкостью, сверяя их, сопоставляя и что-то постоянно высчитывая.

— Это вздор, — пророкотал Мерц. Под землистого цвета кожей вздулись желваки, грозя порвать ее, — Нам не нужно подкрепление, особенно там. Зачистка траншей — сложная работа. Две руки с ней справятся хорошо, а три будут мешать друг другу.

— Разделяю ваше мнение, — согласился Дирк, — Но обсуждать это мы не можем. Решение оберста фон Мердера вступило в силу.

— В голове у этого оберста из двести четырнадцатого наверно больше червей, чем у самого дряхлого мертвеца.

— Безумная идея Крамера в его лице нашла себе хорошую почву. Этот Крамер просто рвется в бой, закусив удила, и апеллировать к его разуму сейчас невозможно. Французы хорошо проредили его штурмовую команду и вышвырнули ее остатки из собственных укреплений. А ведь они считались в полку самой надежной и опытной его частью. Это позор посильнее пощечины, и лейтенант Крамер сделает все, чтоб его смыть. Но оберст… У него свои мотивы.

— Не хочет делиться победой, — кратко сказал Мерц.

Дирк улыбнулся. Может, Мерц и начинал выглядеть полумертвой развалиной, но думал он все еще быстро. А это хорошее качество для человека, который управляет штурмовым взводом.

— Да, вроде того. Он не хочет чтобы в штабе, — Дирк ткнул пальцем в земляной потолок блиндажа, — решили, что полк под его руководством небоеспособен и терпит поражения одно за другим. После того, как они больше года сидели в этом болоте, обеспечивая работой лишь окопных клопов, о фон Мердере наверху должно быть не лучшее мнение. Если его спасут мертвецы, это будет не только сильным ударом по самолюбию, но и по его репутации. Поэтому он с готовностью отрядил с нами Крамера. В этом случае штурм будет считаться совместными действиями наших частей. И он получит половину оливковых ветвей, если не большую их часть.

— Если оберста убьют, надеюсь, его отправят в нашу роту, — пробормотал Клейн, покачав головой, — И я сделаю его своим денщиком.

— Хватит с нас чинов, ефрейтор, — усмехнулся ворчливому пулеметчику Дирк, — У нас и так есть Мертвый Майор. Или вы решили собрать у себя все масти, вплоть до генералов?

— Было бы не худо. Будь я тоттмейстером, поднимал бы всех дохлых генералов, собирал в ротные коробки и заставлял маршировать дни и ночи напролет по улицам. Чеканя шаг, как на плацу, оттягивая носок. И чем больше карт за свою жизнь генерал изгадил стрелками, тем упорнее чтоб он маршировал. Может, тогда у тех господ стратегов, кто еще жив, появится мысль не повторять ошибок…

Собравшиеся рассмеялись, все, кроме Кейзерлинга. Чувство юмора у Клейна было грубовато, под стать ему самому, но действенно.

— Итак, получив сигнал, лейтенант Крамер со своими парнями выдвигается и занимает первую линию, которую мы ему оставляем. Он должен углубиться в оборону не более чем на пятьдесят метров. Дальше будут действовать «Висельники». У французов на этом участке наверняка сосредоточено несколько штурмовых отрядов, которые на боях в траншеях собаку съели, и которым не терпится показать бошам[18] вроде нас, где раки зимуют. Поэтому продвижение вглубь позиций может быть даже более опасным, чем подавление первой траншеи. Мы знаем, что могут предложить нам господа лягушатники. Гранаты, огнеметы, пики, кинжалы, пистолеты… Они умеют драться в траншеях, и уже не раз это доказывали. Наша броня прочна, но нет такой брони, которая будет выдерживать вечно, помните об этом. Возможно, нам удастся вызвать кратковременную панику. Если так, этим надо будет пользоваться. Уничтожать штабы, расчеты орудий, унтеров и офицеров.

— Нам придется разделиться, — пробормотал Мерц непослушным горлом, сильно хрипя, — Большая протяженность. Целый лабиринт.

— Верно. Действовать взводом здесь невозможно. Мы будем мешать друг другу, и только. Траншеи широки, но недостаточно. Рано или просто нас просто окружат, зажмут огнем со всех сторон и закидают гранатами, как рыбу в озере. Все отделения будут действовать по отдельности. Первое отделение двигается здесь, — Дирк провел пальцем по бумаге, — Его задача обеспечить нам прочный правый фланг, с которого французы могут нанести контр-удар. Здесь три основных перехода и несколько лазов. Двенадцать штальзаргов смогут полностью их блокировать, обеспечив остальным трем взводам возможность быстро двинуться вглубь. Они будут водонепроницаемой переборкой этого корабля, изолируют наш штурм от непрошенного внимания всей французской оравы.

— Понял, — глухо сказал Кейзерлинг, — Мы справимся.

Больше он ничего не говорил, да в этом и не было нужды. Дирк и так знал, что они справятся. Дюжина штальзаргов в тесных переходах выполнит свою задачу лучше, чем десяток пулеметов.

— Залог победы — стремительность, — продолжил он, — Мы ударим в самую сердцевину, все разом, как заряд шрапнели. Идти будем по расходящимся направлениям. Клейн, вот ваш участок. Бойцы второго отделения занимают траншеи второй линии, — Дирк провел пальцам по ломанным отрезкам карты, убедившись в том, что Клейн внимательно изучает обстановку, — Мы должны обезопасить их, прежде чем развивать наступление. Если не выжмем оттуда всех французов, штурм провалится. К тому же, это своеобразные рокады[19], которые они смогут использовать во время контр-удара чтобы оперативно перекидывать силы. Вы и ваши пулеметчики лишите их этой возможности. Здесь много прямых отрезков, перекрестков и крупных транспортных артерий, все прямо создано для пулеметов.

— Понял, господин унтер, — Клейн козырнул.

— Третье и четвертое отделения развивают наступление по этим расходящимся направлениям. Возьмем французов в клещи. Каждое из отделений разделится на четыре отряда, по три-четыре бойца в каждом. Здесь уже отмечены маршруты движения групп и приоритетные цели. Основная задача третьего отделения — штаб, который скорее всего располагается в одном из этих блиндажей. Они возведены по высшему классу, пятнадцать метров углубления и многослойные перекрытия из камня и бетона. Наверняка французы по достоинству это оценят. На их месте я бы точно расположил там штаб. Четвертое отделение Мерца двигается восточнее, занимая оружейные склады и казематы. Здесь тоже будет много работы. Обратите внимание на огромное количество лазов и убежищ, индивидуальных и даже взводных.

— Как головка проклятого швейцарского сыра, — пробормотал Клейн.

Сравнение было удачным, но Дирк кашлянул, и командир второго отделения предпочел замолчать.

— Вы должны зачистить каждое из них по маршруту своего движения. Выискивайте и уничтожайте эти норы, гранатами или в рукопашной. Нам меньше всего нужен удар в спину. Порядок движения вы знаете без меня. Основные группы прокладывают путь, вспомогательные, с колючей проволокой, мешками и минами блокируют второстепенные направления и перекрестки, выполняя роль барикадеров. Нам надо разрушить эту сеть до основания. А для этого надо уничтожить ее ключевые точки. Расчет боевой группы без изменений. Впереди гранатометчик, за ним двое бойцов со штурмовым оружием, и замыкающий, тоже с гранатами, который гарантирует безопасность арьергарда. После выполнения поставленной задачи командиры отделений подают сигнал, по две красных ракеты. После этого мы закрепляемся и начинаем планомерную зачистку всех пропущенных участков. Если сыграем по нотам, к этому моменту ни о какой организованной обороне не может идти и речи. Французы будут десятками сдаваться в плен. Ефрейтор Тоттлебен, я вижу, у вас вопрос? Задавайте.

— Как будет организовано взаимодействие с отрядом лейтенанта Крамера? Мы привыкли работать друг с другом, его бойцы могут… оказывать негативное воздействие на привычную схему.

Безукоризненно-вежливый Тоттлебен как всегда старался выражаться нейтрально. Но его беспокойство было понятно собравшимся.

Дирк вздохнул. Старые привычки оставались очень живучи. Даже утратив необходимость дышать, он все еще набирал воздух в грудь, когда требовалось сосредоточиться или затронуть сложную тему.

— Взаимодействие весьма сложно, — наконец сказал он, — У него намечен свой маршрут, западнее нас, на стыке с Крейцером, но, судя по его выражению лица мне показалось, что он не будет особенно стремиться держаться на нем.

— Если его горе-вояки сунутся под мои пулеметы, пусть не пеняют, — проворчал нахмурившийся Клейн.

Кейзерлинг склонил стальную голову в кивке, соглашаясь с ним. Дирку захотелось сказать, что если вояки Крамера наткнутся на штальзаргов, штурмовой отряд двести четырнадцатого полка ждет еще один позор, похожий на приступ общей дезинтерии.

— После совещания я отозвал лейтенанта в сторону, — нехотя сказал Дирк, — И предложил обсудить вопрос взаимодействия, чтобы не допустить ошибок с обеих сторон.

— И что он ответил?

— Лейтенант вежливо заметил, что от меня смердит как от старого утопленника, и мои мертвецы могут убираться обратно в могилы кормить крыс, потому что его люди в траншейной войне понимают куда больше нашего, и советоваться по этому поводу с человеком, у которого мозг давно сгнил, пустая трата времени. Да, в общих чертах это звучало как-то так.

— Если он попадется мне, я отрежу ему голову, — холодно пообещал Клейн, — И подарю мейстеру. Он давно сокрушается о том, что «Морри» стал слабоват памятью.

— Этому подарку он не обрадуется. Насколько я успел узнать лейтенанта, он упрям как осел и болезненно самолюбив. Из такого вряд ли получится хорошее вместилище для знаний. Нам придется работать вместе с ним. Надеюсь, лишь единственный раз. И еще надеюсь, что мы не поубиваем друг друга завтра. Что у вас еще, ефрейтор Тоттлебен?

— Господин унтер, я хотел узнать, с каким отделением пойдете вы.

Вопрос был сложен, и Дирк приберегал его напоследок. Обычно он шел в составе третьего или четвертого отделения, с Мерцем или Тоттлебеном. Это позволяло ему находится в гуще боя, координируя силы и легко ориентируясь в мгновенно меняющейся обстановке траншейного боя. Все командиры отделений знали это. Но в этот раз выбор оказался труден. С одной стороны, ему лучше пойти с четвертым отделением Мерца. Старый ефрейтор, несмотря на то, что выглядит еще вполне пристойно, может совершить ошибку. Дирк не верил в это, но рациональная часть его сознания подсказывала, что это возможно.

«Молодость — не ошибка, старость — не заслуга», как говорил интендант Брюннер, подтрунивая над заслуженными ветеранами. Операция сложная, и оставлять отделение на попечение Мерца может быть опасно. С другой стороны, основной целью удара «листьев» был штаб. Оружейные склады, которые предстояло занять четвертому отделению, не представляли особой ценности. Значит, его обязанность, как командира взвода, быть на острие главного удара.

— Я пойду с отделением ефрейтора Тоттлебена, — сказал Дирк. Тоттлебен сдержанно кивнул.

Идти в одном отряде с командиром взвода было привилегией, но сложной. Все твои успехи в бою будут видны унтер-офицеру, а значит, больше возможностей выслужиться перед ним, продемонстрировав свои способности и способности бойцов. С другой стороны, ему будут видны и допущенные просчеты. А они нет-нет, да и случаются. Особенно в таком непредсказуемом действе, как траншейный бой.

— Все, — сказал Дирк, заканчивая совещание, — В ближайшее время я начерчу карты, по одному экземпляру для каждого. Сейчас возвращайтесь в расположение своих отделений и готовьте бойцов. Я хочу, чтобы к рассвету они были полностью готовы, как оловянные солдатики на параде. Проверить оружие, боезапас, амуницию, получить у Брюннера недостающее, подогнать доспехи. У нас три или четыре часа времени, это весьма мало. Взять двойной комплект ручных гранат. Нет, лучше тройной. Барикадерам запастись колючей проволокой и мешками. Выполнять.

— Так точно, господин унтер! — вразнобой отозвались командиры отделений.

Они вышли, и Кейзерлинг своими механическими плечами опять разворотил дверной проем, отчего карту засыпало землей. Дирк задумчиво смел с бумаги земляные крошки и провел пальцем по изображению.

Много линий, много штрихов, много красок — ни дать, ни взять какой-то сложный алхимический чертеж. Через несколько часов все эти линии и стрелки явят свое истинное обличье, обернутся летящей в лицо каменной крошкой, качающимся под ногами от близких разрывов полом и искаженными криками боли и ярости. Как знаток живописи различает в красках холста едва заметные детали, так и Дирк в скупых линиях штабной карты видел то, что скрыто от постороннего взгляда. Через несколько часов он сможет убедиться в этом.

Верный Шеффер уже стоял в блиндаже, вытянувшись во весь рост и ожидая приказов. Он тоже ощущал это грядущее буйство красок и ощущений, и радовался ему, как и всякий «Висельник», предчувствующий бой. Обычно скупое невыразительное лицо озарилось легкой улыбкой. Он ждал слов, и унтер-офицер даже знал, каких именно.

— Подготовь мои доспехи и оружие, — приказал ему Дирк, — Скоро в бой.

ГЛАВА 4

Назвать имена мертвых — значит

снова возвратить их к жизни.

Мишель Моран

Дирк любил предрассветные часы. Именно для этого момента суток природа припасла особенные краски, частью изменив уже существующие, а частью — придумав новые, нигде более не встречающиеся. Холодный серый шелк неба, встречая рассвет нового дня, приобретал самые разные оттенки. То он был серым, как только что извлеченные из ящиков снаряды. То серым, как выхлопные газы «Мариенвагена». То серым, как кожа остывающего мертвеца. Каждый новый оттенок напоминал о чем-то своем и, смешиваясь на этом гигантском холсте, тысячи серых оттенков рождали захватывающую дух картину, трепещущую, зыбкую и ежесекундно меняющуюся.

И еще запах.

Рассвет для Дирка всегда пах сталью, мокрой ледяной сталью, которую вытащили из ножен. Тревожный запах, подстегивающий все чувства. Это было время «Веселых Висельников», и каждый из замерших в траншее мертвецов особенным образом чувствовал его зов.

Иногда Дирк пытался понять, было ли это чувство вложено в них тоттмейстером, или же за долгие месяцы и годы оно просто стало частью их. Ожидание битвы на рассвете. Внутреннее напряжение — когда собственные руки, держащие оружие, кажутся отлитыми из металла, а в голове легко звенит крохотный молоточек, отстукивающий последние секунды перед командой.

«Веселые Висельники» всегда атаковали на рассвете. Это было частью их традиций и своеобразного боевого кодекса. На рассвете человек наиболее уязвим. Свинцовое небо прижимает его к земле, и рожденный в первых лучах солнца воздух кажется ледяным, пробирающимся в тело и крадущим драгоценные крохи тепла. Все живое ослаблено в предрассветный час.

Дирк сидел в траншее, привалившись спиной к земляной стене. Холодные краски рождающегося дня изукрасили землю, преобразив изрытое воронками поле. Теперь оно казалось призрачным, нереальным. В нем что-то пощелкивало, трещало — то ли просыпались ранние насекомые, то ли ветер играл в молодой траве. Дирк любил такие минуты. Ему нравилось наблюдать за тем, как рассвет меняет все вокруг, подготавливая его к появлению солнца. Мир, которого коснулся рассвет, уже выглядит не так, как вчерашний. Небо создано из свинца, серебра и стали. И растянутые в нем облака кажутся плоским, ненастоящими.

«Веселые Висельники» сидели в передней траншее, сжимая в руках оружие, и ждали команды. Часы Дирка показывали без восьми минут четыре утра. Это значило, что все скоро начнется. Он в очередной раз ощутит бьющий в лицо воздух, треск травы под ногами, глухое уханье чужих шагов. Еще один забег наперегонки со смертью. И Госпожа вновь будет смотреть на него, улыбаясь. Раздумывая, не прибрать ли излишне шустрого унтера, не унести ли его от хлопот и тревог в свое липкое, как логово земляного паука, царство.

Дирк ощущал беспокойство, и это беспокойство странным образом было ему приятно. Даже усидеть на месте в такую минуту было сложно. Хотелось действий, хотелось чувствовать, как тело пересиливает привычную нагрузку, как отдается в плече удар, и как лопается чья-то голова под ним.

— Сидите здесь, — сказал он Карлу-Йохану, который привалился к брустверу и внимательно изучал поле в бинокль, — Я пройдусь, посмотрю.

В этом не было необходимости, его заместитель проверил все еще полчаса назад. А если Карл-Йохан сказал, что все нормально, это значило, что волноваться не о чем. Но сейчас Дирку надо было пройтись, прогоняя лишнее напряжение, и он отправился по траншее, разглядывая своих бойцов.

Они уже надели доспехи и преобразились. Вчерашние пехотинцы в неказистой форме, теперь они выглядели куда как внушительнее. Тяжелая сталь облекла их фигуры особенной грацией, сделав еще менее похожими на людей. Теперь они были похожи на выкованную в адском горниле армию големов. Бездвижных, замерших, стиснувших свое грозное оружие. И Дирк знал, что скоро услышит звук, который нарушит эту обманчивую неподвижность, швырнет вперед стальные цепи — на огонь, на смерть, на влажный треск костей и запах сгоревшего пороха.

Цвет доспехов был серым, таким же, как их мундиры, избранный цвет «Веселых Висельников», когда-то определенный им самим тоттмейстером. У серого цвета есть тысячи различных оттенков, и едва ли половина их известна человеческому глазу. Дирк не знал, как называется этот оттенок, и есть ли у него название, но он всегда ощущал с ним странное родство.

Серый цвет «Висельников» был особенным цветом. В нем чувствовалась сила, глубина, мощь. Это был цвет некрашеной брони или ледяной поверхности зимнего моря. Цвет, который нес опасность и вместе с тем равнодушие. Он не был крикливым, в отличие от багровой раскраски «Адских Керберов», или нарочито-грозным, как зловещие черные и красные полосы «Чумных Гончих». В нем не было переливающихся павлиньих цветов гордых «Южных Утопленников» и сложных переплетающихся узоров «Истлевших», от которого кружится голова.

Серый цвет знаменовал собой не доблесть в бою или адское пламя, он был отсутствием всякого цвета, и был символом предрешенности, той силы, с которой невозможно бороться. Дирк полагал, что если у Госпожи и есть чертоги, они окрашены именно в этот цвет. Холодный и мертвенный серый оттенок. Оттенок рассветного неба перед боем. Оттенок стали.

Траншея на этом участке была не широка, и «Висельникам» приходилось сидеть неподвижно, чтобы не мешать друг другу. В доспехах каждый из них походил на великана, да и являлся им.

Восемьдесят килограмм толстой крупповской стали обладают способностью делать из человека нечто такое, с чем не хочется находиться рядом. Огромные литые нагрудники, лишенные каких-либо обозначений или гербов, способные выдержать пулеметную очередь. Массивные полукруглые наплечники, каждый из которых мог служить защитным куполом для легкой пушки. Спинные пластины, налегающие одна на другую и образующие увеличенное во много раз подобие рачьей шейки, защищающее позвоночник. Тяжелые стальные поножи. Кованные сапоги с острыми носами, способные пробить насквозь человека. Трубчатые наручи с хитроумными фиксаторами. Латные рукавицы, потертые от долгого употребления. Все это не только походило на средневековый рыцарский доспех, но по своей сути и являлось его современной копией, усовершенствованной специалистами Чумного Легиона, и немного доработанной. Обычный человек, навьючь на него столько стали, не смог бы сделать и пяти шагов, не говоря уже о том, чтобы взять в руки оружие и сражаться. Но для «Висельников» этот вес не был излишним.

— Надеть шлемы! — приказал Дирк, и похожий на эхо отзвук его голоса побежал по траншее — это бойцы передавали его дальше. Вслед за этим раздался негромкий лязг железа.

Шлемы «Висельников» были выполнены в виде стилизованных стальных черепов. Большие и тяжелые, с узкими прорезями-глазницами, они надежно защищали самую уязвимую часть их тела. На шлемах не было ни рогов, ни плюмажей. Мейстер Бергер полагал, что красота всякого оружия таится в его свойствах, и нет нужды украшать то, чья задача лишь нести смерть. В этом «Висельники» были полностью с ним согласны. Единственными отметками на их доспехах были эмблема роты на правом плече, черная петля с узлом Линча и тринадцатью шлагами[20], а также обозначение взвода на левом. Ничего лишнего. Ничего из того, что не имеет в своей основе прямого назначения.

Полсотни стальных черепов, одинаковых и жутких, смотрели на Дирка со всех сторон. Ровная вереница стальных тел, замерших в полной готовности выполнить его приказ. Слуги самой Госпожи, готовые принести ей в жертву любое встреченное ими проявление жизни.

— Проверить оружие! — приказал Дирк. Тоттмейстер Бергер наверняка захочет обратиться перед боем с напутственной речью. Будет лучше, если все необходимые приготовления будут произведены заранее.

Вновь зазвенела сталь — «Висельники» проверяли свои привычные инструменты, хотя в этом и не было особой нужды. Дирк был уверен, что каждый ствол в его взводе вычищен и смазан еще с вечера, а лезвия наточены до бритвенной остроты.

«Висельники» не ходили на штурм со стандартным оружием. В тесных траншеях карабины Маузера были лишь обузой. Слишком длинны, неуклюжи, и не обеспечивают достаточной огневой мощи. Бой на близких дистанциях, сопряженный с необходимостью стремительно атаковать, уничтожая укрепления и спрятавшихся в них солдат, требовал иного подхода. Но экспериментировать не было нужды.

Четыре с половиной года позиционной войны, щедро наполнявшей траншеи отборным немецким, французским, русским, английским и австрийским мясом, дали рождение штурмовым отрядам, со своей собственной тактикой и укомплектованием. «Веселые Висельники» лишь заимствовали их, незначительно видоизменяя там, где мертвое тело могло справиться лучше живого. Это была естественная эволюция военного дела, и мертвецам Бергера оставалось только пользоваться ее смертоносными плодами.

Вместо карабинов некоторые бойцы держали на коленях обрезы тяжелых охотничьих ружей. Спиленный приклад и укороченный ствол позволяли управлять получившимся огромным пистолетом довольно сносно, а сила отдачи не беспокоила чересчур сильно мертвые кости. Конечно, при этом страдала кучность, но в траншеях, где дистанция боя обычно составляла от двух до десяти метров, а ситуация подчас сводит противников вплотную, это была не великая жертва. На таком расстоянии сноп крупной картечи, состоящей из рубленных гвоздей, проволоки и прочего металлического сора, способен выпотрошить человека как тушу на бойне. Или даже двух-трех за раз, покалечив и лишив боеспособности еще нескольких.

От подобного не бывает спасения. Ни французская пехотная кираса марки «Симоне, Геслюен и К», ни полотняные многослойные бронежилеты «томми»[21] не помеха всепроникающей стали. Единственным существенным минусом этого грозного окопного оружия был боезапас — всего по два патрона в стволах. В горячке боя они выпускались за считанные секунды, перезарядка же, дело хлопотное и требующее определенного времени, вносило весомый элемент риска. Поэтому многие обрезы или, как их еще называли, «траншейные метлы», оборудовались дополнительными устройствами, которые и в голову не пришли бы хозяевам выпустивших их заводов. Например, гибкие петли-темляки, позволяющие выпустить после выстрела оружие из руки и схватить кинжал или гранату.

Были и более сложные варианты, за эволюцией которых Дирк следил с интересом. Некоторые «Висельники» снабжали цевье обреза хомутом с четырьмя-пятью длинными шипами, выточенными из гвоздей или осколков мин. Такое комбинированное оружие, подражание арсеналу древних германцев, сложнее было удерживать, зато его можно было пускать в ход в качестве булавы, чем многие и пользовались.

Больше всего повезло Фрицу Рошеру из четвертого отделения. Ему всегда везло, и в этом не было ничего удивительного. Он, единственный из всей роты, был настоящим висельником, что, по мнению старослужащих, и было источником его постоянного и невероятного везения. Полгода назад Рошер умудрился добыть во французских окопах трофейный пятизарядный «винчестер» в отличном состоянии. Грозная и надежная боевая машина производства Американских штатов, превосходная в своей непритязательной форме. Рошер, терзаясь выбором, предложил ее командиру, но Дирк отказался принимать подарок. С тех пор «винчестер» был при Рошере. И, судя по количеству зарубок, которыми висельник варварски портил хорошее дерево, отсчитал уже не один десяток чужих жизней.

Самому Дирку как унтер-офицеру был положена «трещотка», которой он, однако, редко пользовался, предпочитая доверять ее Шефферу. Пистолет-пулемет марки «Шмайсер» был, безусловно, хорош, и по праву считался одним из самых знаменательных достижений германской военной промышленности. Легкий, компактный, с дисковым магазином на тридцать два патрона, он обладал скорострельностью, сравнимой со скорострельностью пулемета — четыреста пятьдесят выстрелов в минуту! «Трещотка», казалось, была идеальным средством для зачистки вражеских траншей, но были у нее и недостатки.

Даже на близкой дистанции девятимиллиметровый «патрон люггера» не обладал достаточной пробивающей способностью, чтобы гарантированно убить или вывести из строя противника. Пехотные кирасы, портупеи, ремни, несколько слоев одежды, бинокли, кобуры, эполеты, каски, подсумки — всем этим французы были увешаны с ног до головы. Легкая пистолетная пуля зачастую слишком быстро тратила свою энергию, отклоняясь от траектории или оставляя после себя легкие ранения. А Дирк не собирался предоставлять лягушатникам шанс стрелять ему в спину. К тому же конструкция дискового магазина была ненадежна, и возня с ним занимала драгоценное время. Довольно быстро Дирк отказался от этой забавной, но бесполезной игрушки, подарив ее Шефферу. Денщику она пришлась по вкусу.

Некоторое время среди «Висельников» была распространена кратковременная фронтовая мода ходить в атаку, вооружившись несколькими пистолетами. Сторонники этой методы утверждали, что скорострельное оружие в каждой руке позволяет бойцу быть более гибким в тактическом отношении. Пара стареньких «рейхсревольверов» или трофейных «уэбли» позволяла сосредоточить относительно плотный огонь в одном направлении, при этом была возможность стрелять сразу по двум целям.

Однако вопрос сложной и долгой перезарядки револьвера оставался открытым. Там, где стрелок из обреза мог несколькими быстрыми движениями переломить ствол и заменить стрелянные патроны новыми, обладателю револьверов приходилось искать укрытие и наполнять барабаны в течении длительного времени. Достаточно длительного чтобы перед ним упал ребристый стальной фрукт мосье Лемона[22].

Тупик этой изначально глупой затеи пытались преодолеть самыми разными способами. Наиболее распространенный заключался в том чтобы брать в бой не два револьвера, а четыре или даже шесть. Расположенные в специальных кобурах на торсе, они быстро сменяли друг друга в случае необходимости.

Однажды Фриш, предприимчивый и шустрый еврей из пулеметного отделения Клейна, умудрился раздобыть сразу восемь револьверов, и даже соорудил какую-то сложную сбрую для их переноски. Как-то раз он в таком виде попался на глаза Дирку, и унтер не смог сдержать смеха. В обрамлении множества оттопыривающихся кобур «Висельник» был похож то ли на сумасшедшего «коу-боя», то ли на перегруженную ломовую лошадь. «Бросьте это, рядовой, — посоветовал Фришу Дирк, — Бог дал вам две руки, так займите работой их. Если бы мне понадобился восьмирукий паук, я бы попросил мейстера».

Наибольшая огневая сила была сосредоточена в распоряжении второго отделения, и ефрейтор Клейн не без гордости называл своих бойцов «громовержцами». В этом сравнении была толика правды. Семь пулеметов второго отделения по масштабу производимых ими разрушений и количеству мертвецов на квадратный метр вполне могли затмить славу какого-то старого греческого божка. Их работа всегда была слышна издалека. Эти стальные оргАны начинали свою партию внезапно, их тяжелый лязгающий стрекот, лишенный единого ритма, обладал отчего-то успокаивающим действием. Звук работы большого сложного механизма, идеально вычищенного и смазанного, только и всего. Что-то подобное, наверно, может издавать большой станок, работающий на полных оборотах.

К пулеметам Дирк всегда относился уважительно, как и всякий солдат, успевший повидать их в деле. Он не раз видел следы их работы, тела людей, распростертые на земле прерывистой линией — там, где их пехотную цепь настигла свинцовая плеть. И уложила лицом в землю. Дирку доводилось держать в руках самое разное оружие, выпущенное на фабриках всех воюющих сейчас стран мира, но даже самые точные и смертоносные винтовки и пистолеты не могли сравниться с тем, что ощущаешь при прикосновении к пулемету. В этих неуклюжих тупорылых уродцах была заключена особая сила. Особая харизма, дремлющая в тяжелом металле.

«Это понятно, — однажды сказал унтер Крейцер, когда Дирк поделился с ним этой мыслью, — Подобное ощущает каждый, но выразить не может. Вы когда-нибудь ощущали разницу между винтовкой и пулеметом?». Дирк заметил, что это глупый вопрос. Даже зеленый гимназист как-нибудь отличит винтовку от пулемета. «Вы не поняли, — сказал Крейцер нетерпеливо, — У них же аура совершенно другая, понимаете? Хотя, казалось бы, какой черт?.. Металл один и тот же, с одних фабрик. Даже патрон одинаковый. Та штучка, что прилетает тебе в голову и расплескивает твои мозги по земле, как ряженку из треснувшего кувшина. Но берешь в руки винтовку и чувствуешь ее как часть своего тела. Германскую, французскую, любую… А прикасаешься к пулемету — как будто руку на загривок голодного секача положил».

Метафоры Крейцер всегда подбирал несколько странные, но Дирк с ним согласился. Было в пулеметах нечто подобное. Эта самая злая искра, сидящая внутри. «А отличие просто, — сказал Крейцер, сворачивая папиросу, — Винтовка — это инструмент убийства. Ты нажимаешь на спуск и убиваешь своего врага. Перед этим ты целишься в него и ощущаешь, как бьется его сердце. А потом убиваешь. Элемент искусства. Только ты, твой враг и твоя винтовка. У пулемета этого нет. Он станок, машина. Он создан не для убийства, а для уничтожения, для перемалывания в фарш, как в колбасных цехах. Это промышленное орудие, и поэтому оно так бездушно. Это-то в нем и пугает».

На вооружении второго отделения было семь пулеметов. Пять из них были простыми “MG” старого образца, потрепанными, но надежными боевыми машинами. Пулеметчики по примеру Клейна носили их на руках, не испытывая при этом дискомфорта. Это позволило в несколько раз усилить огневую мощь взвода «листьев». Там, где обычные пулеметчики штурмовых команд падали под вражеским обстрелом и пытались прикрыть свои наступающие порядки, не задев их при этом, «Висельники» Клейна двигались в общей цепи, ни на мгновенье не прекращая своего гибельного огня.

Конечно, даже наделенному нечеловеческой силой пулеметчику сложно было попасть на бегу точно в цель, особенно из пулемета, снятого со станка и не приспособленного для подобной стрельбы. Но они создавали по своему курсу достаточно плотную огневую завесу, чтобы отбить у обороняющихся желание высовываться слишком сильно из окопа. После чего бегущие в первых рядах выкашивали их расчеты гранатами и штыками.

Шестым в пулеметном отделении был «браунинг» Риттера, которого Клейн не без гордости называл лучшим пулеметчиком не только своего отделения, но и всей роты. В устах скупого на похвалу Клейна это многого стоило. Никто не понимал, отчего Риттер привязался к старому «браунингу», найденному им под изрешеченным телом предыдущего владельца. Может быть, Риттер, как и всякий пулеметчик, тоже ощущал особенную ауру оружия. Иногда Дирк слышал звук его «браунинга», казавшийся более легким и звенящим на фоне утробного рокота “MG”. И всякий раз, когда он слышал этот звук, это означало, что как минимум парой французов на этой земле стало меньше.

Седьмым же по счету было то, что пулеметом могло считаться лишь с большой натяжкой. Для этого оружия, обладателем которого был Кай Тиммерман, существовало специальное название — «противотанковый пулемет». «MG 18 TUF» — так звали это чудовище по документации, хотя сам Тиммерман ласково звал его Ирмой. Огромное тяжелое тело «Ирмы» больше походило на пушку, чем на пулемет. Глядя на звенья тринадцатимиллиметровых снарядов, лежащих рядом с ней, сложно было представить, что она способна пожирать их со скоростью до трех сотен в минуту. С расстояния более полукилометра она вскрывала корпус английского “Марк-V[23]” так же легко, как стальной консервный нож вскрывает консервную банку, вываливая на землю месиво, состоящее из фрагментов экипажа, бортовой брони и внутреннего оборудования.

Достанься это чудовище линейной части, его расчет состоял бы из пяти человек. Но Тиммерман никому не собирался доверять свою «Ирму». С пулеметом он управлялся сам, используя второй номер лишь для подноса патронов. Высокий, крепкий как дерево, с непроницаемым обветренным лицом и рано поседевшими волосами, он говорил редко, как штальзарг. И мог взглянуть так, что даже у мертвеца, наткнувшегося на этот взгляд, отдавалось холодком в сердце. Как будто он сам был оружием, только по какой-то ошибке отлитым в человеческую форму. Но собеседников у него обычно не находилось. Никому не хотелось отрывать его от «Ирмы».

Еще во взводе было два огнеметчика, Толль из третьего отделения и Ромберг из четвертого. Несмотря на схожесть, которая неизменно возникает между людьми, занятыми одним делом, особенно таким специфическим, как сжигание людей заживо, они мало походили друг на друга.

Толль был добродушным рыжим увальнем откуда-то из Нижней Саксонии. На мир он смотрел бесхитростно и простодушно, как большой ребенок, несмотря на то, что в Чумной Легион ему пришлось записаться в тридцать четыре года. Такие люди не бывают солдатами, думал Дирк, глядя на то, как Толль, деловито засучив рукава, разбирает свое оружие, нежно удерживая баллон с углекислотой. Парой лет ранее офицер ландвера[24], только увидевший это прямодушное лицо с бровями, похожими на клочки сена и носом-картошкой, должен был рассмеяться и отослать его обратно, в его родной Росдорф или Дрансфельд или Зебург — короче, туда, где Эрих Толль, сапожных дел мастер, прожил, ничего не подозревая, тридцать четыре года своей простой неказистой жизни.

Толль являл собой полную противоположность тому, как должен выглядеть солдат на службе кайзера. Его коренастое тело в любом мундире выглядело как мешок с мукой. Это, правда, не мешало огнеметчику быть проворным и даже неожиданно ловким. Должно быть, долгое сидение с дратвой за верстаком научило его определенной сноровке. Но это было лишь полбеды. Система воинских чинов была для Толля темным лесом вроде Шварцвальда. Ему не дано было отличить сержанта от вице-фельдфебеля, а вице-фельдфебеля — от лейтенанта. На галуны, отвороты, обшлаги и кокарды он взирал без всякого интереса. Только он мог отрапортовать майору «Так точно, господин унтер-офицер» и, глядя на его красное, как помидор, лицо, даже не понимать, что произошло.

Разбирая винтовку на занятиях по стрелковому делу, он умудрялся не только не собрать оружия, но и растерять половину деталей. Науку картографии Эрих Толль постичь не мог, даже если бы ему пришлось провести над картами весь остаток своей жизни. Подпустить его к орудиям, даже подносить снаряды, никто не решился. Толлю нечего было делать в армии, и каждый день, прожитый им, подтверждал это с удручающим постоянством.

Ему надо было оставаться в его маленьком городишке, тачать хорошие крепкие сапоги, добродушно покрикивая на жену и гладя толстого домашнего кота, в летний полдень дремать в сливовом саду за чашкой кофе, а по выходным играть с приятелями в кегли. Но Толль вознамерился отдать свой долг Отчизне — и Отчизна имела неосторожность принять его. «Мне без погон делать нечего, — говорил сам Толль, сыто жмурясь и не замечая царящих вокруг него в лендвере насмешек и оскорблений, — Мне к хозяйству надо, а кто ж меня возьмет, без погон… Послужу два годика, а там и домой[25]».

Иногда Дирк задумывался о том, что же руководило тоттмейстером Бергером, когда тот, без интереса рассматривая сложенные в ряд мертвые тела на одной из разгромленных арт-ударом батарей, вдруг попросил поднести поближе мертвеца с широким одутловатым лицом и рыжими, как клочья сена, бровями, чьи внутренности лежали неаккуратной грудой неподалеку от него. Дирк не знал этого. Но был уверен, что мейстер разглядел что-то. Какую-то особенную метку, которая и сделала его частью Чумного Легиона.

«Забирайте эту падаль, — буркнул фельдфебель, глядя на тоттмейстера с отвращением и хорошо скрываемым ужасом, — Нам он здесь ни живой не нужен, ни мертвый. Пусть по вашему ведомству послужит».

Толль оказался превосходным огнеметчиком. Он ничуть не изменился с тех пор, как погиб, разве что его живот немного сдал в объеме — Брюннер набил его тем, что попалось под руку. Все те же глаза большого ребенка, взирающие на мир удивленно и добродушно. Как будто мир ему когда-то что-то честно пообещал, и он, Эрих Толль, это непременно получит, надо только терпеливо подождать. И он ждал. Огнемет казался игрушкой в его больших, но удивительно ловких руках. Толль мог разобрать его за считанные минуты, может быть даже с закрытыми глазами. Огненный дракон, спрятавшийся в большом ранце, был полностью покорен ему.

Толль не задумывался о своей новой работе. Кажется, даже собственную смерть он воспринял на удивление спокойно. «Помер, ну так что ж, — казалось, говорили его спокойные щурящиеся глаза, — Кому-то надо помирать. Вот, значит, теперь я сам помер. Ну а призвали в Чумной Легион — значит, надо так. Не всем мертвецам в земле лежать, надо и работать кому-то». Может, он думал не так, а как-то схоже. Дирк не расспрашивал его. Конечно, никакой огнеметчик не мог сравниться с фойрмейстером, который был способен сжечь десяток человек на расстоянии в двести шагов одним небрежным жестом. Но попробуй заполучи того фойрмейстера, если половина магильеров полегла на французских и бельгийских полях еще в шестнадцатом году, а оставшиеся едва волочат ноги.

Новая работа Толля была сложнее прежней, но он выполнял ее без нареканий, с упорством и трудолюбием истинного, в десятом поколении, саксонца. Его огнемет с громким влажным шипением извергал из себя оранжевый трепещущий язык огня и все, чего он касался, обращалось пеплом и золой. Не каждый солдат способен стать настоящим огнеметчиком. Одно дело — раскроить голову французу в рукопашной, другое — хладнокровно наблюдать, как человек превращается в воющий и истошно кричащий факел, распространяющий смрадную вонь вроде той, что бывает, если в кучу сжигаемых осенью листьев проказники-гимназисты швырнут дохлую кошку. Толль делал это спокойно, уверенно и с выражением усердия на лице. Так, словно выполнял обыденную, привычную и давно знакомую работу, которую все-таки кому-то надо выполнять. Он не пользовался большим уважением среди «Веселых висельников», но и желающих посмеяться над ним здесь не находилось. Его это устраивало.

Ромберг был слеплен из другого теста. Жесткого, горького и царапающего язык, как то, из которого пекут солдатский хлеб. В противоположность Толлю он был худ, и лицо у него было настолько тощим, что все его черты казались истончившимися, острыми. Над перебитым и свернутым носом располагались глаза, по-волчьи желтоватые, немигающие. Когда он открывал рот, было видно, что зубов у него во рту почти нет. Но Ромберг был по природе молчалив, так что заметить это было сложно. А может, он сделался замкнут после того, как попал в плен к французам в ходе февральского наступления семнадцатого года.

Следующий год, проведенный в каком-то концентрационном лагере под Арс-сюр-Мозель, Вряд ли был для него удачен. От цинги он лишился зубов, от морозов — пальцев на ногах, а свирепствующая в лагере желтуха придала его взгляду болезненную желтизну. В конце концов, он умер от голода, вместе с сотнями других таких же солдат. Но, в отличие от многих, вернулся обратно в Германию, хоть и странным путем. Когда весной следующего года Людендорф нанес свой знаменитый удар, сокрушивший наступающих французов и откинувший их, как хороший хук швыряет на канаты зазевавшегося боксера, кому-то во французском штабе пришла в голову отличная мысль.

Они собрали в лагерях несколько грузовиков мертвых немецких солдат, в число которых попал и Ромберг, вывезли их поближе к линии фронта и расположили мертвецов эффектными рядами, начертав на земле надпись, не лишенную типично-французского остроумия: «Boches Cher! Bienvenue sur le sol français![26]».

Ромберг работал с удовольствием и, хоть он никогда не улыбался, это можно было заметить по его взгляду. Огненная струя его огнемета била в провалы блиндажей, исторгая из их глубин нечленораздельные вопли и острый запах гари. В узких петлях ходов сообщения присутствие Ромберга быстро становилось заметным. То здесь, то там на земле и камне чернела копоть, иногда отдаленно напоминавшая человеческие силуэты, а под ногами попадались свертки горелого тряпья, распространяющие приторно-сладкий запах паленого мяса.

Но огнестрельным оружием арсенал «Висельников» отнюдь не исчерпывался. Каждый из них был подходящим образом вооружен для боя в траншеях, там, где узкие переходы, тесные лазы, баррикады и траверса создавали множество препятствий для стрельбы. В этом направлении действовала своя собственная эволюция, с течением которой заточенные саперные лопатки уступили место более продуманным и смертоносным образцам.

Каждый из «Висельников» был вооружен ножом. Это были не те игрушки, которые поставлялись в войска Рейхсвером, подходящие для того чтобы разделать гуся, но совершенно не годящиеся для хорошего боя. Их заменило нечто более серьезное — траншейные кинжалы с длинным узким лезвием, граненым как стилет. Таким ножом сложно порезать, но он способен пробить человека насквозь, вместе с шинелью, ремнем и подсумками. Для владения им не требовалось набирать высокий балл на занятиях по фехтованию или штыковому бою. Это простое и надежное оружие действовало столь же просто и эффективно, как и сами «Висельники». Сильный удар по восходящей линии в живот или подреберное пространство, направленный от бедра, гарантированно выводил противника из строя, если достигал цели. При этом траншейный кинжал был легче и маневреннее любого штыка, чья излишняя длина отнюдь не компенсировалась высокими боевыми качествами.

«Бой в траншее — это не дуэль, — объяснял Жареный Курт новичкам на занятиях по ножевому бою, — Это драка насмерть. Поняли, вы, дохлые щенки? Как драка ночью на улице. Нет правил, нет жандармов, нет рефери. Ты ударил, тебя ударили, все. Тот, кто ударил вторым, уже мертв. А какое оружие лучше всего для уличной драки? Обычный нож. Всади его под ребра тому ублюдку, который первым протянул к тебе лапу, и встречай следующего! Вот так! Так! Или так! — в его руке кинжал мелькал крохотной верткой молнией, вился между пальцев, свистел, рассекая воздух, — В горло! В глаз! Под ключицу! В пах! Это поножовщина, здесь нет правил, нет очков. Обратный хват — и сверху! В позвоночник! В затылок! В почки!»

Траншейный кинжал почти всегда был самодельным, его форма зачастую зависела лишь от пожеланий хозяина. Дирку приходилось видеть самые различные образцы. Некоторые имели узкое длинное лезвие с пилой на обухе вроде той, что была на штык-ножах саперных частей. Попавшему в плен с подобным оружием концентрационный лагерь не грозил, его убивали на месте, зачастую этим же штыком. Очень уж страшные раны оставляла миниатюрная пила, на выходе из человеческого тела способная развалить его пополам или вскрыть грудную клетку ребрами наружу. Другие обладали развитой гардой, своей формой напоминавшей литой кастет, иногда шипованный, и в бою выполняли эти же функции. Третьи, напротив, отличались широким длинным лезвием, которым наносились рубящие удары, способные легко отделить голову врага от туловища или руки от торса. Были и более примитивные поделки, изготовленные из заточенных арматурных прутьев. Реалии боя в тесном пространстве и собственные пожелания подчас рождали самые разные произведения окопного искусства, различные во внешнем виде, но сходные в одном — все они предназначались для быстрого и эффективного убийства.

Кроме ножей взвод Дирка был обеспечен и иным арсеналом, обладание которым сделало бы честь средневековой разбойничьей банде. Архаичная форма этого оружия прекрасно сочеталась с функциональностью и удобством. Почти у каждого «Висельника» при себе была тяжелая палица, которая обычно являлась основным инструментом на вражеской территории. Длиной не больше локтя, она была способна наносить страшные удары, раскраивающие черепа вместе с каской, крушащие ребра и вышибающие зубы вперемешку с челюстями.

Некоторые палицы изготавливались из прочного деревянного древка, на которое был насажен пустой корпус пехотной гранаты. Жареный Курт презрительно именовал такие «колотушками», хотя со своей работой они справлялись наилучшим образом. Самую простую «колотушку» можно получить, если взять подходящую палку и плотно обмотать один ее конец клубком прочной колючей проволоки. Или забить несколько гвоздей. Более сложные образцы представляли собой настоящие рыцарские булавы, украшенные со всех сторон треугольными шипами, или шестоперы с их хищными плавниками, способными раздробить кости даже сквозь кирасу. «Веселые Висельники» в большинстве своем предпочитали литые палицы с массивным цилиндрическим бойком, имевшим вместо длинных шипов выдающиеся на пару сантиметров жесткие ребра. Такая не застрянет в проломленных костях, не зацепится за телефонный кабель, ремень или одежду в горячке окопного боя.

Встречались и кистени — стальной груз на сыромятном ремешке. Они выглядели как игрушки, но подобной игрушкой можно было укладывать по человеку за каждый удар, достаточно набить руку. У многих были топоры, простое и эффективное оружие, не требующее особой подготовки. Узкое лезвие на длинном древке, напоминающее томагавки аборигенов Нового Света. На месте обуха оно иногда украшалось стальным зубом, похожим на клюв кирки. Такая штука без проблем могла пробить даже самую прочную каску — и то, что находилось под ней. Топором было удобно и блокировать удары и наносить их, используя одну руку или обе. Кое-кто из бойцов, бывало, сооружал себе и более причудливое оружие.

Например, Петер Юльке, гранатометчик третьего отделения, использовал штуку, которую он называл «свинобой». Это было что-то вроде молотка на длинной ручке, и Юльке утверждал, что в его деревне этот инструмент испокон веков использовался для забивания больших хряков. Узкий граненый боек с хрустом входил в самую толстую кость, оставляя после себя крохотное аккуратное отверстие диаметром не больше мизинца. «Что сгодится для свиньи, сойдет и для француза», — рассудил Юльке. Не раз и не два после этого Дирк при сортировке мертвецов в занятых траншеях находил мертвых французов, которые выглядели как живые, не имея при этом никаких видимых повреждений. У таких обычно в затылке или под ухом обнаруживалось крошечное, почти не кровящее отверстие, оставленное жалом «свинобоя». Закаленная на свиньях рука Юльке почти никогда не знала промаха.

Свое оружие было и у Лемма. И неудивительно — возвышаясь над прочими на целую голову, он имел руки необъятной толщины, которые могли сойти за стволы деревьев, а каждый его кулак был размером с крупную дыню. Обычная палица в подобном кулаке выглядела карандашом. Лемм не был наделен природой острым умом, как и многие люди богатырского телосложения, восполняя нехватку сообразительности прилежностью и терпением. Однажды увидев, как этот великан лупит тренировочное чучело неошкуренным бревном, отчего то ходит ходуном на залитом бетоном постаменте, Жареный Курт покачал головой и обратился за помощью к Брюннеру.

Вместе им удалось соорудить нечто такое, что пришлось Лемму по нраву. Наверно, это можно было назвать боевым цепом — отрезок трубы, похожий на ежа из-за усеявших его штырей, был присоединен с помощью цепи к столь же грозному металлическому древку. Эта конструкция весила килограмм тридцать, но глядя на то, как Лемм разгуливает с ней, держа на плече, как прогулочную тросточку, верилось в это с трудом.

В бою этот боевой цеп уничтожал любую оборону в том месте, где с ней соприкасался. Прочные баррикады из мешков, бревен, колючей проволоки и камня разлетались в щепки. Однажды Дирк видел, как удар этого чудовищного оружия уложил на месте сразу трех французов. Вложенной в него силы хватило бы и на пятерых, но в тесных земляных закоулках Лемму приходилось довольствоваться тем, что было. Во взводе шутили, что с таким боевым цепом не страшно выйти и против танка. И толика справедливости в этом была.

Еще были гранаты. Их брали с запасом, столько, сколько возможно — по десять штук, двадцать, даже тридцать. При зачистке траншей граната представляет собой немаловажный инструмент. «Веселые Висельники» чаще всего были хорошо защищены от любого огнестрельного или холодного оружия, но привычка запускать в подозрительное место гранату, была живучей в равной степени у обычных штурмовиков и у мертвых.

Наиболее сложной была работа у гранатометчика штурмовой группы. Он шел по зигзагообразным ходам первым, используя обе руки для того чтобы метать свои смертоносные снаряды по навесной траектории за углы траншеи. Именно за ними штурмовиков обычно подстерегали опасности, скрытые резкими поворотами от линии огня атакующих. Для такой работы нужно было иметь твердую руку и верный глаз. В третьем отделении лучшим гранатометчиком считался Юльке, тот самый, что дырявил французские головы «свинобоем», но с ним по этой части мог поспорить и Эшман из четвертого.

«Висельник» в полной боевой экипировке представлял из себя странное зрелище. Со всех сторон поверх стального доспеха он был опутан ремнями, подсумками, инструментом и оружием. Наверно, даже саперам не приходилось навьючивать на себя столько всего. Это была целая мобильная крепость, способная действовать как в составе группы, так и самостоятельно. И последнее вовсе не было редкостью. В хаотичных переплетениях чужих траншей, где сложно было держаться ориентиров, а ситуация подчас менялась молниеносно, штурмовые подразделения нередко рассыпались на пары или действовали поодиночке, иногда в течение нескольких часов или даже дней.

В своем роде «Висельники» были болезнетворными организмами, запущенными в огромное тело и путешествовавшими по его артериям и венам, стараясь поразить как можно больше жизненно-важных центров и органов. Успех штурма зависел от того, удастся ли им нащупать уязвимые места и обрушить защитные системы этого организма. И даже нечеловеческая сила мертвецов и прочные доспехи не могли служить надежной гарантией, когда в дело вступал мощный иммунитет.

«Мертвецы в рыцарских доспехах, — подумал Дирк отстраненно, — Обвешанные гранатами, с ружьями, боевыми топорами и пиками в руках, насмешка самой смерти над человеческой жаждой убийства. Когда-то рыцари были символом доблести и справедливости, пусть это не мешало им отрывать друг другу головы, а теперь под сверкающими доспехами мертвое, издающее знакомый запах мертвечины, мясо. Мертвое воинство в стальной броне».

Перед боем «Висельники» становились сосредоточены и молчаливы, возбуждение отступало, как последние лоскуты ночи отступают со стремительно светлеющего неба. Дирку было знакомо это чувство. Тело немеет, становится непослушным, тугим. Как будто заранее готовится испытать все возможные нагрузки. Сейчас ты сидишь в окопе, привалившись к земляной стене, и видишь только верхушки травинок, шелестящие на ветру. А через минуту ты уже будешь бежать между воронками прямо на ощерившиеся пулеметами амбразуры, и в голове твоей, пустой и гулкой, будет звенеть лишь одна мысль. Выжить.

Мертвецы не испытывают страха. Никто не паниковал, не теребил оружия, не вздрагивал. В последнюю минуту перед боем «Висельники» испытывали лишь спокойную сосредоточенность сродни медитативному трансу. Так может ощущать себя оружие перед выстрелом. Ни страха, ни эмоций, лишь ощущение холодной стали и готовность отозваться щелчком спускового крючка на усилие хозяина.

Сейчас, разглядывая скрытые шлемами лица своих бойцов, Дирк думал не о ждущих их французских пулеметах, а о том, что слуги всегда похожи на своего хозяина. И если в мире живых это часто звучит как метафора, то в Чумном Легионе — несомненная истина. Молчаливая воля хозяина-тоттмейстера настраивала всех на один лад. Словно каждый из них сейчас был радио-приемником, и все они настроились на одну и ту же волну. Волну эту невозможно было засечь или обозначить, но ее присутствие ощущалось всеми, от унтеров и ефрейторов до самого последнего бойца.

Характер мейстера в некоторой мере передавался и его отряду, людям, в которых он вдохнул жизнь или ее подобие. Когда-то Дирк считал, что это миф. Когда-то давно, когда само слово «тоттмейстер» еще обозначало для него нечто таинственное и жуткое, а упоминание Чумного Легиона рождало короткий укол стылого страха. О, тогда он знал много сказок и легенд о мертвецах, которых воля проклятого колдуна заставила вновь взять в руки оружие. Вроде того, что тоттмейстер вливает мертвецу в рот каплю своей гнилой крови чтобы подчинить его разум. Эта кровь становится частью воскресшего, а сам он становится частью тоттмейстера, перенимая его привычки, умения и знания, превращаясь в его беспомощную копию.

Это было выдумкой — мейстер Бергер никого не поил собственной кровью. Он вообще не любил ее вид. Но всякая легенда, содержащая в себе ложь, подчас содержит и зерно истины, которое не сразу разглядишь.

Они все, «Веселые Висельники», были частью Бергера, хотелось им мириться с этим или нет. Как и у прочих отрядов Чумного Легиона, их связь со своим мейстером, держащая их в затянутом сгоревшим порохом мире живых, проводила не только его приказы, но и нечто большее.

У каждой роты Чумного Легиона был свой неизменный мейстер, со смертью которого кончалось и ее служение. И в каждой роте были свои традиции, правила, своя тактика, своя организация, свои цвета и обозначения. В этом не было ничего удивительного.

«Адские Керберы» вселяли во врагов ужас своей демонической яростью, которая бросала их вперед, невзирая на потери. Они крушили врага тяжелыми топорами, похожими на мясницкие, и издавали при этом такой рев, что с их пути нередко бежали даже гвардейские части. В бою они не рассуждали и действовали инстинктивно, как дикие звери, что часто приносило наилучший результат на поле боя. По слухам, таким же был их мейстер, старый Ханс фон Грайер, за которым ходила слава безумца, безрассудного рубаки и бретера[27]. Его «Адские Керберы» унаследовали от него если не все черты, то большую их часть. Конечно, Грайер мог устанавливать в своей роте любые порядки, какие ему вздумается, но его мертвые бойцы не просто следовали им, за годы службы они начинали воплощать в себе его воззрения и образ мыслей. Слишком быстро и охотно — даже для солдат, которые стремятся походить на своего командира.

Или взять «Смеющихся Покойников» Фридриха Вадера, которые прославились не только благодаря своим военным успехам, но и из-за свойственного только им циничного отношения к жизни и смерти. Все, кто сталкивался с этой ротой, отмечали, что ее бойцы апатичны, но при этом не лишены чувства юмора, и охотно шутят даже на те темы, которые у обычного человека вызывают дрожь. В этом они точно повторяли характер их мейстера Вадера, хоть каждый из них и являлся индивидом со своим именем, прошлым, и воспоминаниями.

Так и «Веселые Висельники», набранные в разные годы на самых разных полях сражений, в некоторых чертах своего характера незримо походили на мейстера Бергера. Слишком очевидное сходство чтобы быть случайным.

«Мы его дети, — невесело подумал Дирк, пересчитывая гранаты, — Вместе с жизнью он вдохнул в нас частичку себя. Не столь большую чтобы превратить нас в его копии, но достаточную, чтобы мы стали родственниками. В этой роте двести шестьдесят четыре Бергера, но двести шестьдесят три из них предпочитают об этом не задумываться».

И еще он подумал, что им повезло с мейстером.

Бергер был собран, всегда спокоен, молчалив и уверен в себе. Этими же качествами отличались и его мертвецы. Они не нервничали перед боем, они не впадали в кровавую ярость, они приходили и делали свою работу. Сосредоточенно, планомерно, даже размеренно. Иногда Дирк задумывался, сколько в нем самом осталось от того Дирка, в чьем теле он живет, а какую часть разума занимает невидимый Бергер. Мысли эти были неприятны, но избавиться от них было трудно. Они появлялись как непрошенные гости и заседали в мозгу маленькими острыми занозами, которые невозможно выковырять.

Все могло бы быть хуже. Бергер мог быть безумным психопатом, помешанным на убийствах или великой роли Германии в новом мире. Значит ли это, что и они все, все двести шестьдесят четыре человека, сделались бы безумны?.. Дирк не был уверен, что хотел бы знать ответ. В конце концов, тоттмейстер Бергер был далеко не худшим представителем своего Ордена. А, пожалуй, насколько Дирку приходилось встречаться с коллегами мейстера, и лучше многих. Спокойный, ироничный, умеющий слушать, но по-своему самолюбивый, производящий впечатление равнодушного и даже замкнутого, Бергер был хорошим примером для подражания. Даже если это подражание принимало неосознанную форму.

— Эй, «Висельники»! — Дирку пришлось постараться, чтоб его голос разнесся от одного края взвода до другого, — Тому, кто первый срубит француза в траншее, даю талер!

Это объявление вызвало радостные смешки и пересуды.

— Можете сразу отдать его мне, господин унтер, — сказал Жареный Курт, — Потому что я отправлю в грязь пятерых, еще прежде чем эти увальни добегут до траншеи.

Жареный Курт еще не успел надеть свой шлем-череп, и Дирк хорошо видел его лицо, осклабившееся в недоброй улыбке. То, что осталось от его лица. Увидь эту улыбку французы — поседели бы в минуту.

— Не спеши, красавчик, — отозвался Эшман, — И убери свои лапы от моего талера!

Вокруг раздались саркастичные смешки и подначки. Мало кто из «Висельников» мог рассчитывать на выигрыш там, где за дело брался Жареный Курт. Опытный боец, воевавший в Чумном Легионе не первый год, в рукопашном бою он был настоящим кошмаром для французов. Не человек, а фабричный станок для превращения солдат в французской форме в начинку для мясного пирога. Он с равной легкостью орудовал что топором, что булавой, а траншейный кинжал в его руках омывался кровью так часто, что даже постоянная чистка и полировка не могли спасти его от мелких пятен ржавчины. Но все же среди «Веселых висельников» были те, кто мог с ним поспорить.

Франк Зиверс по прозвищу Шкуродер встретил слова Жареного Курта одобрительным кивком, как бы принимая вызов. Эти двое часто соревновались в успехах и, справедливости ради, позиции Зиверса можно было назвать весьма устойчивыми. В сутолоке траншейного боя он орудовал не так безрассудно и дерзко, как Жареный Курт, но бил всегда единожды и наверняка. Один удар — один труп. Расчетливо и ловко, как опытный забойщик скота. Его прозвище пристало к нему не случайно. Однажды какой-то английский пехотинец улучил подходящий момент и всадил свой игольчатый штык ему в спину, в одно из сочленений доспеха. Удар был что надо, он раздробил Зиверсу пару ребер и пронзил насквозь, до самой грудины. Мертвецы не способны чувствовать боль, но внешний вид Зиверса был непоправимо испорчен — Вряд ли теперь у него появилось бы желание предстать перед кем бы то ни было с обнаженным торсом. Одним движением мертвец сломал английскую винтовку пополам, а потом добрался и до ее хозяина. Он мог бы сломать ему шею двумя пальцами, как двухнедельному цыпленку, но тогда его вряд ли прозвали бы Шкуродером. Он достал свой нож и срезал с несчастного томми всю шкуру, как срезают ее с животных на живодерне. Заживо. Говорят, бедняга был еще жив, когда Зиверс закончил свою работу. Свой отвратительный трофей Зиверс с гордостью принес в расположение части и даже собирался надлежащим образом обработать, чтобы набить из него чучело. Но Дирк в категорической форме приказал избавиться от него. Не хватало еще приумножать запах мертвой плоти, и так следовавший за ними по пятам.

Тихий Маркус ничего не сказал, да и не мог сказать, но Дирк не сомневался, что он покажет себя с наилучшей стороны. Тихий Маркус не любил палицы и топоры, да они были ему и ни к чему. Даже в тяжелом громоздком доспехе он двигался точно легкая неустойчивая весенняя тень, которая скользит по земле, то растекаясь, то вновь образовывая четкий абрис. Он орудовал парой длинных кинжалов, похожих на старомодные испанские даги. Эти клинки не выглядели грозными по сравнению с окованными шипастыми палицами, кистенями и боевыми цепами, но стоило один раз увидеть их в деле чтобы понять — с их хозяином связываться не стоит. Тихий Маркус с одинаковой ловкостью орудовал обеими руками, и кинжалы чертили вокруг него быстро тающий узор, состоящий из потревоженного металлом воздуха. Этот узор сложно было разглядеть, но тот, кого он касался, беззвучно падал, рассеченный длинными лезвиями на несколько ломтей.

Штальзарги в споре тоже не участвовали. Они замерли у подготовленных специально для них проходов — молчаливые стальные фигуры, немного ссутулившиеся перед рывком. Тяжелым махинам сложно было одолеть резкий подъем, но они справятся с этим, когда раздастся сигнал.

Дирк взглянул на часы. Без трех минут четыре утра. Значит, сейчас все начнется. Он надел шлем. Мир, бывший только что большим и необъятным, съежился до небольшого кусочка, видимого в узких прорезях. Больше ему и не требуется. Он проверил оружие, хотя нужды в этом и не было — Шеффер давно сделал за него все необходимое. Гранаты на проволочных фиксаторах на поясе. Замершая за правым плечом в кожаных петлях булава. Кинжал у левой подмышки с соблазнительно выставленной вперед потертой рукоятью. Короткая пика, прикрепленная к предплечью. Обрез охотничьего ружья в левой руке. Не хватало лишь привычной кобуры с «Марсом» на боку, но тут уж ничего не поделаешь — сегодняшняя работа не для него. Сегодня их ждет мясорубка, в которой изящное и точное оружие не пригодится.

Дирк осторожно выглянул из траншеи. Французских позиций видно не было, все поле оказалось затянуто туманом. Его грязно-молочные разводы растянулись над землей, превратив окружающее поле, перепаханное снарядами, в клубящуюся неоднородную кашу, в которой проглядывали то облака, то участки жухлой высокой травы. В эту кашу им предстоит окунуться с головой. Запах тумана, кажущийся тоже липким, приятно щекотал носоглотку. От сырости полированная поверхность доспеха покрылась мелкой водяной капелью. Как будто кто-то украсил сталь крошечными слюдяными украшениями.

Вскоре эта картина изменится. Навстречу из тумана ударят слаженно пулеметы, и земля под ногами затрещит, пронзенная сотнями юрких свинцовых насекомых. Дирк поднял руку в условленном сигнале. Он означал полную готовность.

В разных местах шеренги раздались крики командиров отделений, прерывающие шутливую перебранку и споры.

Приготовиться! Проверить оружие! Двухминутная готовность!

Каждый боец заблаговременно подготовил свой участок для того, чтобы можно было быстро выбраться из траншеи. За несколько часов до штурма «Висельники» сняли часть бруствера, сделав в грунте небольшие выемки. По сторонам их закрепили железные скобы и арматурные прутья. Ухватившись за них руками, легко было оказаться наверху одним рывком.

Голос тоттмейстера Бергера Дирк услышал, когда до четырех часов оставалось немногим более полутора минут. Этот голос появился из ниоткуда, соткался из шелеста густого вязкого воздуха. Он звучал внутри головы, но звучал иначе, чем бесцеремонный голос Хааса. Когда на связь выходил лейтенант-люфтмейстер, собственная голова становилась похожа на резонатор какого-то музыкального инструмента, и чужой голос заставлял ее раскалываться на куски, вибрируя внутри. Голос Бергера был особенный. Еще минуту назад его не было, но теперь, когда Дирк слышал его, ему казалось, что этот голос постоянно был с ним, в его голове, просто прежде хранил молчание.

«Веселые Висельники»! Сегодня вам вновь предстоит выполнить ваш долг. Я не собираюсь читать вам пламенную речь о враге, который только и ждет возможности сокрушить Германию, втоптать в пепел ее руины, и изнасиловать ваших матерей и жен. Вы больше не граждане этой страны, ваша смерть на поле боя с оружием в руках освободила вас от клятвы верности кайзеру. Вы служите чему-то большему, чем кайзер. Вы служите самой Смерти. Каждый из вас присягнул ей и на каждого из вас Госпожа смотрит с улыбкой. Сегодня мы проверим, не подведете ли вы ее ожиданий!»

Дирк представил тоттмейстера Бергера. Сейчас магильер наверняка находился в переднем отсеке «Морригана», и Дирк мог видеть его так хорошо, как если бы сидел сейчас рядом. Окна и бойницы наглухо закрыты, чтобы не пустить внутрь сырость, Бергер в своем извечном сером мундире, застегнутом на все пуговицы, сидит за откинутым столиком, на котором разложены карты, линейки и карандаши. Перед ним стоит стакан теплого чая, который он еще не отпил. Искаженное лицо Хааса напротив. Потрескивающая радиостанция. На карте — резкие карандашные линии. В этих линиях — сам Дирк и его люди. И другие мертвецы. Все они нарисованы на карте, их жизни — точки, пунктирные линии и штрихи.

«Сегодня вы будете сражаться не за себя. И не за почести. Мертвые не могут заслужить славы, как и покрыть себя позором. А вы все мертвы. Никого из вас не представят к ордену, не наградят крестом. Мертвецы не получают наград. Даже если вы вырвете победу у самого дьявола, никто не вспомнит вас. Никто не помянет «Веселых Висельников», которые храбро сражались на полях войны, укрывая их своими телами, выполняя долг, возложенный на них после смерти. Те люди, жизнь и спокойствие которых вы сегодня покупаете, ненавидят вас и боятся. Даже больше, чем французов или англичан. Нет, вы не получите славы — ни здесь, ни где-нибудь еще. И сегодня вы будете биться не за нее».

Бергера слушали внимательно, как слушали бы голос самого архангела, вещавший с неба. «Висельники» замерли, стараясь не пропустить ни одного слова. Это тоже было частью ритуала. Они все сейчас слышали одно и то же, эти неподвижные мертвецы, закованные в сталь. И для каждого из них слова тоттмейстера несли свой, особенный смысл.

Жареный Курт замер, так и не вложив в ножны свой кинжал, остроту которого проверял перед этим. Молодой Ральф Классен, семнадцатилетний мальчишка, застыл столбом, запрокинув голову, как будто это могло помочь ему лучше слышать. Неповоротливый огромный Лемм, забросив за спину свой боевой цеп, вслушивался в эти слова. И Тихий Маркус. И огнеметчик Толль. И Клейн. И Эшман. И Мертвый Майор. Все они сейчас обратились в слух, забыв про поле, по которому жирными комьями растекался туман, про оружие в руках, про серое небо над головой и пулеметы, смотрящие им в лицо где-то на другом конце мира.

«Вы будете сражаться потому, что вы солдаты. Вы потеряли право называться людьми, но солдатами вы все еще остались. У вас нет семей. Вы больше не сыновья, не братья, не мужья. Ваши семьи получили похоронные извещения, и эти извещения были абсолютно правдивы. Каждый из вас мертв. Кого-то сразило осколком, кто-то был пронзен штыком, другого убила пуля. Вся ваша прошлая жизнь не принадлежит вам. Смерть стерла все то, чем вы обладали. Ваши семьи, ваши имена, ваши звания и добрую память. Поэтому вы сражаетесь во сто крат лучше людей. Вы сильнее их. Вам больше нечего терять, ведь у вас нет даже гробов. Вы — сила Смерти в ее исконном обличье, олицетворение ее, созданное в самом аду! Вы можете лишь убивать, и умеете это делать. Сегодня вы будете убивать не ради Германии, не ради кайзера или высших идей. А только потому, что это единственное, что у вас есть, это то, что вы умеете делать в совершенстве! Сегодня вы выполните свою работу!»

Дирку показалось, что он слышит рокот. Вроде того, что издает волна, наткнувшись на острые камни. Странный звук, тревожный и нарастающий с каждой секундой, дрожал в рассветном сыром воздухе. Этот утробный глухой рык издавали «Висельники». Слова мейстера разбудили в них злость, особенную злость боя, которая сладко томится в груди и заставляет подрагивать пальцы, сомкнувшиеся на оружии. Дирк почувствовал, что и сам ощерился под стальным шлемом, губы разошлись, обнажив скрежещущие зубы. Это ощущение было его собственным, мейстер лишь сконцентрировал его, направив слова в нужное русло.

Они не люди. Они мертвецы, которые умеют лишь убивать. И они выполнят свою работу.

«Веселые Висельники», этот день принадлежит вам! — голос невидимого тоттмейстера Бергера задрожал от напряжения, и Дирк почувствовал на губах привкус крови, хотя крови в его теле давно не было, — Сокрушите тех, кто убил вас! Вырвите их сердца и растопчите! Покажите им, что такое Смерть! Железо и тлен!»

— Железо и тлен! — рявкнули десятки глоток. Крик получился слаженный, резкий, как выстрел тяжелой мортиры, расколовший весеннее утро на тысячи осколков. Откуда-то слева из тумана до Дирка донесся отзвук, похожий на эхо, и он понял, что это кричал взвод Крейцера.

Дирк взглянул на часы — в последний раз перед тем, как спрятать их. Три минуты пятого.

— Вперед! — крикнул голос в его голове, — За Смерть!

— За Смерть! — крикнул сам Дирк, подняв руку со сжатым кулаком и подавая сигнал.

— За Смерть! — закричали командиры отделений.

— За Госпожу!

— За Германию!

— За Господа Бога и «Рейнметалл»!

Штальзарги как огромные бульдозеры пришли в движение и подались вперед, выбираясь из траншеи, в воздухе повисла густая земляная пыль. Сквозь нее Дирк видел лишь мелькающие доспехи.

Дирк переложил ружье в правую руку, левой схватился за скобу и, подтянувшись, оказался наверху. После тесноты траншеи и запаха сырой земли затянутое туманом поле показалось ему бездонной пропастью, распахнувшейся перед глазами.

Штурм начался.

ГЛАВА 5

С молчанием живых смириться труднее,

чем с молчанием мертвых.

Фредерик Бегбедер

Бежать было трудно — тяжелые сапоги вязли в грязи, поверхность которой была прихвачена легким ночным холодом. На каждом шагу Дирк проваливался по щиколотку. Это было похоже на бег по болоту. По болоту, у края которого тебя ждут пулеметы. Дирку очень хотелось верить в то, что французы не заметили начала штурма. Туман был не очень густой, в его клочьях серые доспехи «Висельников» терялись через пятьдесят метров, но это не могло продолжаться вечно.

«Наверняка с туманом помог Хаас, — подумал Дирк, — Хорошо бы проклятый магильер смог удержать его хотя бы минут десять».

Управление погодой всегда находилось в компетенции люфтмейстеров. Им по силам было сотворить хоть проливной ливень, хоть грохочущую грозу среди ясного дня. Но подобные задачи всегда выполнялись группой магильеров. Один человек, сколь ни был он одарен магильерским талантом, быстро выдохнется. Хааса тоже не хватит надолго.

Иметь поддержку магильерского отряда — мечта любой штурмовой группы. Это схоже с покровительством самих богов. Отделение люфтмейстеров может превратить оборону в настоящий ад — еще до того, как в траншеи посыплются закованные в сталь бойцы.

Люфтмейстеры поднимают ледяной ветер, который ревет в переходах и лазах, терзая живую теплую плоть, заставляя замерзать орудийную смазку и воду в пулеметных кожухах. Они пускают на позиции пылевую бурю, в которой свистят мелкие камни, поражающие цель лучше шрапнели. Эти камни вышибают глаза, разбивают в хрустальную пыль линзы перископов, прошивают навылет каски наблюдателей и легкие полевые укрепления. Наступать под прикрытием люфтмейстеров — сущее удовольствие. Но сегодня у них был один Хаас. И Дирк надеялся, что тот свалится без сил только после того, как «Висельники» выберутся на финишную прямую.

Дирк нагнал свой взвод и убедился в том, что «листья» двигаются с полным соблюдением построения. Впереди маячили выпуклые черные спины штальзаргов Кейзерлинга, похожие на панцири толстых майских жуков. Они перли по мокрой земле, огромные, разбрасывающие вокруг себя землю, как тяжелые сложные машины или танки. Несмотря на их огромную массу, двигались они весьма проворно. Медленнее, чем обычный «Висельник», но все же достаточно быстро, чтобы пересечь поле за двенадцать минут, как прикидывал Тоттлебен.

Что он там говорил?.. Сто шестьдесят пуль в минуту на каждого? Дирк почувствовал, что улыбается под стальным шлемом-черепом. Улыбка была бессмысленная, ничем не вызванная, но приятная. Он чувствовал себя частью силы, которая вот-вот обрушится на ничего не подозревающего врага, и раздробит его оборону и боевые порядки, как хрупкую кость. Не ради мейстера, не ради почета или славы. Ради Госпожи Смерти. Он отправит французов в ад — туда, куда они сами хотели его швырнуть. Он, вернувшийся из смерти Дирк Корф, живой мертвец!

— Ефрейтор Мерц, подтянуть отделение! — крикнул он на ходу, — Не отставать!

Ребята Мерца бежали в третьей шеренге, после штальзаргов и пулеметчиков Клейна. Их строй потерял монолитность, кто-то выбился вперед, кто-то отстал. Плохо. Раньше Мерц им такого не позволял.

Сколько они уже пробежали? Двести метров? Пятьсот? Дирк не имел об этом представления. Они бежали почти вслепую, хотя туман, окружавший их, и делался прозрачнее с каждым шагом. Грязно-молочная белизна уступала место серой взвеси, парящей в воздухе. Еще через несколько сотен метров туман окончательно рассеется. И удивленные сонные французы увидят перед собой боевые порядки «Веселых Висельников».

Несмотря на то, что ноги вязли в земле, бежать стало легче. Ему не требовалось насыщать тело воздухом, и легкие пребывали в полном покое. Одышка, давний враг штурмовых групп, не преследовала его. Самый сложный этап любого штурма — подобраться к неприятелю. Этот бросок должен быть стремительным, быстрым, неудержимым, как удар морской волны об мол. Малейшая задержка чревата срывом штурма и гибелью всей группы. Стоит только остановиться, залечь под пулеметным шквалом, сметающим все живое, как штурм закончен. Проснувшаяся артиллерия уничтожит любые проявления жизни на нейтральной полосе, а те, кто выживут в воронках, уже не будут представлять собой боеспособного отряда. Поэтому — никаких остановок. Только вперед. Бежать изо всех сил, не рассуждая, не думая, забыв про инстинкт самосохранения.

Больше всего мешали воронки. Они появлялись под ногами из ниоткуда, как сокрытые в тумане жадно распахнутые рты. Дирк перепрыгивал их, с трудом сохраняя равновесие и не теряя темпа. Коварная штука эти воронки, коварнее некоторых мин. Стоит споткнуться, рухнуть вниз, и все. Перелом — неприятная штука для живого человека, но для мертвеца это билет на заслуженный отдых. Пусть нет боли, сломанная кость не даст нормально передвигаться, обездвижит и превратит в удобную мишень. Безногий мертвец — бесполезная в своем роде вещь.

Дирк нашел Карла-Йохана, того выделяло обозначение на наплечнике, в котором под кленовым листом вместо цифры была горизонтальная линия, отличительный знак заместителя командира взвода. Сейчас все они были одним монолитным стальным кулаком, у них не было лиц, и отличать бойцов друг от друга можно было только по обозначениям.

— Контакт с Крейцером есть? — спросил ефрейтора Дирк.

— Так точно. Они немного отстали, но не сильно. Метров пятьдесят.

— Толстые увальни… Мы так примем на себя весь огонь.

— Связаться с ним?

— Нет. Без толку. Продолжаем движение в этом же темпе. Пусть нагоняет. У него в запасе несколько минут.

— Туман рассеивается.

— Вижу.

Туман действительно отступал, и стремительнее, чем хотелось бы Дирку. Но он был уверен, что Хаас сделал все, что от него зависит. Сейчас тощий магильер наверняка валяется в полуобморочном состоянии в теплом чреве танка. В ближайшие сутки у роты вряд ли будет связь. Но она им и не нужна. На поле боя вызов люфтмейстера может стоить жизни. Слова тоттмейстера Бергера найдут их, где бы они не находились. Точно подтверждая это, в его голове раздался тихий голос мейстера:

«Внимание, унтер-офицер Корф. Судя по всему, вы подходите к границе видимости. Будьте готовы».

«Понял, мейстер. Идем хорошо, отстающих нет. Крейцер вровень?» — открывать рот не было нужды. Заготовленные слова ложились в мысли, которые были видны тоттмейстеру не хуже, чем линии на карте.

«Уже да. Он ликвидировал разрыв. Идете наравне».

«Хорошо».

«Артиллерия накроет французские позиции, как только проснется хоть один пулемет. Но особенно на нее не уповайте».

«Скажите Вайсу чтоб добавил пару мин лично от меня».

Дирк ощутил легкую щекотку, бегущую вниз по позвоночнику, в груди родилось терпкое ощущение. Это означало, что тоттмейстер улыбнулся на своем конце невидимого провода.

«Я передам, — пообещал он, — Вперед. Железо и тлен, унтер».

— Железо и тлен! — выкрикнул Дирк вслух, — Отделения, набрать интервал! Выходим из тумана с минуты на минуту!

Отделения выполнили его приказ почти синхронно. Бойцы раздались в стороны, теперь между бегущими было по три-четыре места пустого пространства. Построение средней плотности, рекомендованное для штурма хорошо укрепленных долговременных сооружений. Когда предстояло атаковать пулеметы, «Висельники» смыкались, образуя плотное построение вроде древней германской «свиньи» — ощетинившегося стволами и лезвиями стального клина. В этом случае первое отделение штальзаргов принимало весь огонь на себя, защищая бегущих сзади. Но если у противника есть артиллерия и полевые скорострельные пушки, это построение может стать смертельным для большей части его участников. Один тяжелый пятнадцатисантиметровый снаряд, угоди он в подобный строй, превратит его в месиво стали и мертвой плоти. Дирк не хотел предоставлять французским артиллеристам удобную мишень.

Они вынырнули из тумана внезапно. Белесый кисель, в котором они двигались, делался все светлее, истончался, мелькал просветами, и наконец пропал, разом, точно его сдуло. Может, у французов тоже есть люфтмейстеры на этом участке обороны? Оберст не предупреждал о них. С другой стороны, люфтмейстеры всегда есть при крупных армейских соединениях, они обеспечивают связь между штабами — ту связь, которую нельзя доверить телеграфу или телефонному проводу. Значит, кто-то из них мог удивиться необычно густому утреннему туману и дунуть на него, обнажая серое поле с частыми язвами воронок. Просто из любопытства. И очень удивиться, увидев в серых лучах рассвета бегущие разомкнутым строем фигуры.

Дирк увидел французские позиции и беззвучно выругался сквозь зубы. Из расположения полка они казались зыбкой едва угадываемой линией на горизонте, чем-то вроде невысокой горной гряды, тянущейся на несколько километров. И только теперь «Висельники» могли оценить участок штурма вблизи.

Первая траншея была видна невооруженным взглядом, несмотря на то, что их разделяло приличное расстояние.

Она выглядела игрушечной, созданной из маленьких деталей детского конструктора. В некоторых местах вместо бруствера высились ровные ряды мешков, опутанных поверху колючей проволокой. Мешки высились в три или четыре ряда, образуя хорошую защиту и от осколков и от пуль, между ними должны были быть невидимые издалека бойницы. Французы, без сомнения, хорошо трудились эти два дня. Там, где не было мешков, возвышались невысокие земляные валы — укрепленные брустверы, нарушаемые лишь единообразными холмами, за которыми скрывались укрепленные точки и орудия. Дирк скрипнул зубами. Наблюдатели оберста фон Мердера, должно быть, были слепы или пьяны, если не разглядели все изменения, которые произошли здесь. Французы не теряли времени даром. Тыльную траншею бывших немецких укреплений, не предназначенную для отражения натиска, они превратили в превосходно укрепленную позицию, и размеры фортификации Дирк мог только представлять. Это был не просто окоп, набитый солдатами, это была настоящая крепость, выстроенная по всем правилам искусства, быстро и качественно.

Выглядела она не очень внушительно. Что внушительного может быть в едва видимых, а больше угадываемых, линиях траншей, над которыми поднимаются заграждения из колючей проволоки? Но Дирк не один год провел на фронте и хорошо представлял себе истинные масштабы того, с чем им придется столкнуться через несколько минут.

Это и в самом деле была крепость, чей неприступный фасад смотрел на них мертвыми пока бойницами. И то, что она располагалась в земле, не имея ни одной каменной стены или рва с воротами, не делало ее менее смертоносной.

С развитием артиллерии всякая крепость, выстроенная из камня, была обречена. Тяжелые снаряды гаубиц и мортирные бомбы могли размолоть любой камень, вне зависимости от его прочности и ухищрений конструктора. Что толку от каменных стен многометровой толщины, если батарея тяжелых орудий за несколько часов превратит их в дымящиеся руины? Развитие фортификации двигалось неспешно, но верно. Сперва высокие крепостные стены сменились низкими приземистыми бастионами, флешами и равелинами. Они были менее уязвимы для артиллерийского огня и позволяли обороняющимся силам сосредоточить подходящую огневую мощь, защищенную камнем.

Но каждая новая война опрокидывала предыдущие представления о фортификации, которые считались незыблемыми десятки лет, и возвещала новые правила. К девятнадцатому году, на изломе мировой войны, крепость не поднималась из земли более, чем на метр. Все укрепленные позиции располагались не ввысь, а вниз. Позиции орудий, пулеметные гнезда, штабы, наблюдательные пункты, склады, госпитали, расположения частей — все это зарывалось в землю, стремилось спрятаться от гибельного артиллерийского огня, образуя огромные земляные лабиринты, устроенные по сложным схемам.

Такие укрепления были защищены от самого жестокого огня. На них можно было высыпать тысячи тонн снарядов, мин и бомб, заливать газом и огнем — без сколь-нибудь серьезного результата. Подземные укрытия надежно укрывали защитников и орудийные расчеты. Даже размолотая, перепаханная снарядами первая линия обороны могла неделями и месяцами не сдаваться противнику, огрызаясь пулеметным огнем и кромсая наступающие порядки пехоты.

Теперь, увидев воочию труд безвестных штейнмейстеров, Дирк понял, отчего оберст так спешил с наступлением. Потеря подобного укрепленного района была не просто очередным поражением в длинной череде неудач двести четырнадцатого полка. Это была катастрофа стратегического характера. За такие не прощают.

— Чертовы лягушатники! — Карл-Йохан тоже успел изучить панораму. И она ему не понравилась, — На наших картах не было и половины этих укреплений!

— Знаю, — отозвался Дирк, — Но мы уже не можем остановиться или повернуть. Подгоняй ребят изо всех сил! Пусть несутся как сумасшедшие. Может, у нас все-таки будет шанс проскочить.

— Второе отделение! Клейн! Живее! Юнгер, Штейн, пошевеливайтесь! Тиммерман! Мерц, твои мертвецы тащатся как дохлые клячи! Подгони их! Кейзерлинг, выжимай на полную!

Дирк прикинул, что до передовых траншей им оставалось не менее полутора километров. «Может, они нас не видят до сих пор, — прошептал слабый голос надежды, — Пулеметы молчат. Эти несчастные лягушатники дрыхнут в своих укрытиях».

Но Дирк чувствовал, что это не так. Несмотря на то, что укрепления казались такими же безжизненными, как и прежде, он каким-то истончившимся, зудящим в костях, чувством ощущал движение, сокрытое за землей, камнем и колючей проволокой. Это особенное чувство смотрящего тебе в грудь ствола невозможно выразить, оно заставляет сердце трепыхаться болезненным тряпочным мешочком, а кровь делает жидкой и грязной, как весенняя слякоть. Конечно, если у тебя есть бьющееся сердце и кровь в жилах. Смерть может избавить от многих неприятных ощущений, в том числе и от страха. Но самоубийственная атака в лоб на вражеские позиции от этого делается не менее неприятной.

«Помрем здесь, в этой безумной атаке, — пронеслась еще одна мысль, жаркая и трепещущая, как хвост кометы, — Все до единого. Сейчас оживут пулеметы и…»

Он заставил себя не додумывать мысль до конца. Воображение и без того рисовало эту картину болезненными красками на грубом холсте восприятия. С каждым шагом, который приближал их к французским позициям, воздух казался более тяжелым и плотным. Они словно погружались под воду, и к многокилограммовому весу доспехов и снаряжения присоединилось давление, которое жало со всех сторон сразу, сдавливая плоть в стальном коконе.

Дирк знал, что мир вот-вот изменится. В мире внезапно станет очень много свинца и огня. И еще злого свиста пуль и звона, с которым они плющатся о кирасы. И весь этот застывший в неуверенном рассветном свечении пейзаж, кажущийся сонным и мягким, оживет колючими вспышками выстрелов и криками сотен глоток.

Почему они не стреляют? «Стреляйте! — захотелось крикнуть Дирку во весь голос, — Стреляйте, ублюдки!». Бежать вперед, глядя в лицо невидимым пулеметчикам, было невыносимо. То же самое, что смотреть на руку, занесенную для удара.

Дирк давно не испытывал страха, но что есть страх, если не ощущение опасности и мысль о скорой гибели? Будь ты хоть трижды мертвым, это не сделает тебя самоубийцей, способным принять окончание существования не моргнув и глазом. Именно эта пытка, пытка тишиной, ожиданием, была сложнее всего. Дирк знал, что все закончится, как только раздадутся первые выстрелы. После этого не будет никакого страха. Будут только привычные рефлексы, заставляющие тело двигаться, двигаться быстро и решительно.

Метрах в двухстах левее он заметил взвод Крейцера. Фигурки его бойцов тоже казались маленькими и игрушечными, серая броня на фоне прошлогодней травы выделялась как шкура змеи. Где-то за ним должен был бежать и взвод Ланга, но Дирк его не видел, да и не было времени смотреть по сторонам.

Пулеметы молчали, и Дирк чувствовал, как каменеют пальцы, сжимающие ружье. Эти проклятые лягушатники просто дрыхнут, подумал он, заставляя себя смотреть не на бойницы, перекрытия и мешки с песком, а себе под ноги. Все просто. Они уверены, что потрепанный полк фон Мердера сейчас скулит и зализывает раны, не помышляя о контр-атаке. И они знают, что сил у него нет. Эти бездельники просто дрыхнут на своих постах, вот что. Все французы ужасные лентяи, это известно. Вот и сейчас они валяются, обняв во сне свои «Шоши» и «Гочкиссы», обдавая друг друга винным перегаром. И наблюдатели уселись играть в карты на поцелуи французских красоток, им нечего пялиться в перископы на холодный и влажный рассвет. А офицеры сейчас сидят в теплых блиндажах, уютных и обшитых досками, попивая горячий ароматный кофе и заедая его этими их французскими булками, длинными, как штыки. Они и называются как-то похоже… Байонет? Багинет?..

«Нет, — возразил ему голос, холодный как лезвие ножа, — Они не спят. Они просто хотят подпустить нас поближе, чтоб ударить пулеметами в упор».

Дирк взглянул на укрепления. Теперь они уже не казались игрушечными. Они выглядели одним большим распахнутым медвежьим капканом. Полтора километра, если не меньше. Дирку показалось, что он уже ощущает запах французов. Дым замаскированных печных труб, запах дегтя для сапогов, оружейной смазки, горячей каши, пота, ржавчины, нечистот, пороха, свежих опилок и конского навоза. Запах, который безраздельно царствует над любой воинской частью, какой бы флаг не развивался на ее флагштоке.

Но почему они не стреляют, дьявол их разрази?

— Слишком тихо! У меня такое ощущение, — прокричал ему на ухо Карл-Йохан, бегущий рядом, — что они там все… О черт!

Дирк услышал ровный стук пулемета где-то впереди и успел удивиться, как тихо и медленно тот работает. Словно кто-то обмотал жестяной бочонок из-под воды толстой мешковиной, сел на него верхом и забарабанил по поверхности пальцами. Ту-ду-ду-бу-дум. Ту-бу-ту-ту-ту. Этот звук был совсем не страшный, даже наоборот. Но Дирк увидел, как земля в трех или четырех метрах от него вздыбилась вереницей крохотных грязевых фонтанчиков.

Должно быть, это было сигналом. Потому что в следующую секунду рассветную тишину утра разорвало в мелкие лоскуты. Это было внезапно, как переход из темного подвала в ярко освещенную комнату. Переменилось не просто что-то вокруг них, переменился весь мир. В нем вдруг расцвело множество белых и оранжевых звезд, и каждую из них сопровождал тяжелый басовитый перестук.

— Началось! — успел крикнуть Дирк перед тем, как их по-настоящему накрыло.

А спустя еще секунду они очутились в эпицентре землетрясения. Земля под ними вдруг начала дрожать и выстреливать вверх пыльными хвостами клокочущих гейзеров, которых становилось все больше и больше. Она стала кипеть, как суп в горшке. Вокруг порядков «Веселых Висельников» и внутри них поднялись серые пыльные облака. Где-то рядом зазвенела сталь — пули пробарабанили по доспехам, обиженно взвизгивая рикошетами.

— Не останавливаться! — закричал Карл-Йохан, — Вперед! Вперед!

Подгонять «Висельников» не было нужды, они двигались на предельной скорости, понимая, что только она сейчас может спасти их. Но привычный голос Карла-Йохана не был лишним в хаосе звуков, воцарившемся вокруг них и состоявшим из скрежета металла и хруста, с которым пули впивались в подмороженную землю.

«Мы как чертова стая уток, по которым палят из здоровенной уточницы[28], - подумал Дирк, — И если это продолжится еще две минуты, нам оборвут все перья».

Сколько пулеметов по ним ведут огонь? Пять? Шесть? Десять? Сейчас это невозможно было определить. Каждый металлический голос накладывался на прочие, образуя рвущую барабанные перепонки какофонию.

Настоящий концерт. И это была только прелюдия, свою партию еще не исполнила артиллерия.

Где-то рядом заскрежетала сталь, посыпались искры. Это бегущий в передней шеренге штальзарг принял в корпус короткую пулеметную очередь. Доспех не был пробит, но совокупная энергия тяжелых пуль заставила его на мгновенье приостановиться, как тяжелый грузовой автомобиль, встретивший на пути тонкое, но упругое дерево.

Французы быстро пристрелялись. Полтора километра — немалое расстояние, и редко найдется меткий стрелок, способный послать пулю из винтовки и угодить в цель на такой дистанции. Но для пулемета полтора километра — не так уж много. Особенно когда его цель — большие громоздкие фигуры, бегущие в не очень рассеянном построении. Несколько раз свинцовые плети хлестнули по сторонам от них, вздымая тонкие земляные фонтанчики и беззвучно поднимая в воздух клочья посеченной жухлой травы. Дирк понял, что это «вилка». Пулеметные расчеты французов пристреливались чтобы обрушить на них всю тяжесть своей ненависти к бошам. К дерзким, безумным бошам, осмелившимся атаковать в лоб, так, словно на дворе четырнадцатый год, а против них — сопляки-новобранцы. К уже мертвым бошам, которые быстро расплатятся за свою самонадеянность.

Сразу три или четыре пулемета обрушили на взвод «листьев» свой жалящий огонь, и Дирк подумал, что сейчас оглохнет. Визг пуль и скрежет металла слились воедино, породив леденящее душу содрогание воздуха. Что-то вроде того, что бывает, когда фреза врезается в неровность на зажатой в тисках детали и начинает верещать, исторгая запах горячей металлический стружки. Только этой деталью были сейчас они сами.

Шеренга штальзаргов качнулась, принимая на себя большую часть этого удара. Мгновенье Дирку казалось, что двое или трое не выдержат натиска и упадут. Как ни сильна была заговоренная тоттмейстером плоть, как ни крепки броневые плиты доспехов, но выдержать с такого расстояния концентрированный пулеметный огонь тяжело даже танку.

При всей своей массивности штальзарги не могли послужить непроницаемым щитом. Стальной град забарабанил по головам и плечам бегущих следом за ними, преимущественно по пулеметному отделению Клейна. Тот пока не подавал команды стрелять — с подобного расстояния, на бегу, стрельба представляла собой только бессмысленную трату патронов. А патроны им еще пригодятся — когда они окажутся в траншеях.

О да, тогда они найдут применение каждой пуле.

Следующая порция свинца хлестнула по ним с яростью шипящего в воздухе хлыста, готового вспороть, разорвать и рассечь любое препятствие на своем пути. «Веселые Висельники» рефлекторно пригнули головы, чтобы защитить лица. Их плечи и торсы укрылись искрами. В нескольких метрах от Дирка кто-то из второго отделения вдруг споткнулся на всем ходу и, вскинув руки, рухнул в землю, мгновенно провалившись в нее, как в воду. Серый доспех мелькнул перед глазами и исчез. Дирк успел только увидеть развороченную пулей глазницу шлема, ставшую круглой и удивленной.

Одновременно с этим он ощутил резкий толчок в грудь, от которого клацнули зубы. Точно он со всего маху налетел на впереди бегущего, врезавшись в его стальную спину собственным телом. Но до того было не меньше трех метров. Дирк опустил взгляд и сквозь прорези шлема увидел неровную белесую царапину на панцире. Если бы не доспехи, эта пуля ударила бы его в грудь, расколов несколько ребер, прошила насквозь и вышвырнула пониже лопатки, превратившейся в мелкое костяное крошево, ком внутренностей.

Спустя секунду, которая потребовалась ему, чтобы понять, что это было попадание, еще две пули ударили его в правое бедро, отчего Дирка развернуло на бегу левым боком вперед. На мгновенье он замер, преодолевая чудовищное давление, пытавшееся опрокинуть его. Если бы он не смог сохранить равновесия, то упал сейчас лицом в землю — как тот «Висельник», что поймал в глазницу пулю. А сейчас он не мог оставить взвод без командира. Дирк продолжил бег, стараясь держаться за прикрывающей их стеной штальзаргов. Наплечник бегущего рядом Карла-Йохана оказался исчерчен тремя или четырьмя глубокими бороздами — знак того, что и его заместитель успел поймать несколько французских пуль.

Он взглянул вперед. Между покачивающимися силуэтами штальзаргов были видны позиции, ставшие ощутимо ближе, но все же слишком далекие для того чтобы надеяться покрыть это расстояние в пару минут. Метров восемьсот, прикинул Дирк. Сколько еще человек потеряет его взвод, прежде чем приблизиться на дистанцию действительного огня?

«Мейстер! — сказал он мысленно, отправляя каждую мысль-слово в пустоту, точно паля из пистолета в ночь, — Плотный пулеметный огонь. Потерял одного. Становится все жарче. Нужна артиллерия».

И пустота отозвалась ему уставшим голосом Бергера.

«Я вижу. Продолжайте наступление, унтер».

«Если не заглушить пулеметы хотя бы на пару минут, наступать будет некому. Сейчас мы держимся, но на близкой дистанции нас превратят в решето».

Глупо было говорить тоттмейстеру то, что он и сам превосходно понимал.

«Еще минуту, унтер-офицер Корф. Нам нужна минута, чтобы вскрыть все их огневые точки. После этого мы обрушим на них весь гнев ада».

Разумеется. Старый прием. Чем садить снарядами вслепую, перепахивая землю, куда проще вычислить пулеметные гнезда, чтобы подавить их прямым накрытием. Оберст не собирался понапрасну сотрясать воздух, и был в этом прав.

«Понял. Мы будем ждать».

Самым неприятным сейчас был не стук французских пуль, а собственная беспомощность. Они слепо бежали на поливающие их огнем пулеметы, и единственное, что они могли сейчас сделать — опустить вниз головы, чтобы в лицо не ударила шальная пуля. Теперь визг и скрежет не прекращался ни на секунду. Они точно продирались сквозь бесконечные заросли колючей проволоки, чьи шипы царапали броню с отвратительным, пилящим слуховой нерв, звуком. Дирк видел пульсирующие рваные звезды вражеских пулеметов, бесконечно далеких и недосягаемых. Сейчас единственное, чего он хотел — оказаться там. Перенестись сквозь пространство, преодолев полосу кипящей от пуль сырой земли, оказаться в траншее и обрушить свой гнев на чью-то голову в выпуклой, как яйцо, каске Адриана[29].

Они бежали, как безумные, и стрекот пулеметов, бивший их в грудь, заставлял челюсти сжиматься намертво, как от сильнейшей боли. Упал еще один «Висельник» на правом фланге. Пулеметная очередь ударила его в голову, с утробным хрустом размолов толстую сталь и кости под ней. Словно открылся серый металлический бутон, высвобождая из себя багрово-серое месиво, в котором можно было рассмотреть неровные осколки зубов.

Безумная гонка наперегонки со смертью, только они бежали не от нее, а к ней. На ощетинившиеся пулеметными гнездами французские траншеи, на рваные клочья порохового дыма, болтающиеся над ними, как грязное белье на веревке. Ни один человеческий разум не вынес бы подобного безумия. Инстинкт самосохранения слишком силен. Дирк помнил тех, с кем он бежал в одной цепи тогда, когда еще не получил честь считаться членом Чумного Легиона.

Есть граница, за которой человеческий страх за свою жизнь становится не просто силен, он делается единственной силой, которая управляет телом. Его невозможно переломить, как хладнокровен бы ты ни был. Этот страх просто сминает все мысли, не оставляя для них места, и швыряет тело в землю. Закапываться голыми руками, не обращая внимания на обломанные ногти и сломанные пальцы. Под огнем не существует бесстрашия. Под огнем человек превращается в дергающуюся тряпичную куклу, лишенную мыслей или чувств. Разрывы снарядов и свист пуль гипнотизируют его до полной потери восприятия, оставляя лишь недвижимый, окоченевший от страха, остов. Сама мысль о том, что надо идти вперед, туда, где визжит и грохочет смерть, делается невыносима. В таком состоянии ему можно угрожать оружием, бить, отвешивать пощечины. Но ничто не сможет его поднять на ноги и бросить в атаку, туда, где смерть равнодушно перемалывает землю и людей, обращая их в одно целое.

Мертвецы лишены подобного страха. Но сейчас, чувствуя, как с каждой секундой становится тяжелее хватка сжимающих их челюстей, Дирк ощутил слабый отголосок паники. Слишком много огня. Слишком много пулеметов. Свинцовый град хлестал им в лицо, и это было похоже на попытку встретить страшную, крушащую камень на своем пути, бурю. В него попало уже не меньше десятка пуль, главным образом в правый бок и плечо. Попадания оставляли глубокие вмятины и борозды на полированной серой стали.

И еще — увеличивающееся с каждой минутой ощущение беспомощности. Проклятый Тоттлебен со своими расчетами! Он мог просто сказать, что их швырнут в самое горнило ада, где даже металл плавится, не выдерживая колоссального давления. Впрочем, для этого ему не нужен был Тоттлебен. Это было понятно задолго до штурма.

«Пушечное мясо» — знакомые слова всплыли в сознании, отстранившемся вдруг от происходящего. Забавно, что это сочетание придумали сами французы. Мясо для пушек, которое швыряют на растерзание огню и стали, как высыпают в воду прикормку для рыб. У войны бесконечный аппетит, она может сожрать столько пушечного мяса, сколько ей предложат. Большими широкими ломтями, под соусом из запекшейся крови и сырой фландрийской земли.

Посмотрим, сколько удастся ей сожрать мертвого мяса. Мертвого упрямого мяса, которое лезет вперед, точно безумное, неразмышляющего, нечувствующего, бездумного, яростного, окровавленного…

Что-то с силой ударилось о его правый наплечник и Дирк, помотав головой, заставил себя вынырнуть из звенящего водоворота собственных мыслей. Иногда на него находило что-то подобное. В гуще боя, когда вокруг все взрывается, рвется на части, кричит и стонет, защитный механизм рассудка, все еще не научившийся отключаться со смертью тела, иногда брал вверх, уводя его мысль куда-то вдаль от кипящей земли и запаха сгоревшего пороха. Дирк подумал, что в него ударила очередная пуля, но это был Карл-Йохан, хлопнувший его по плечу, чтоб привлечь внимание.

— Плохо дело! — крикнул заместитель командира, немного отстав, чтоб оказаться рядом с Дирком, — У лягушатников больше пулеметов, чем медяков у уличной шлюхи!

Грохот стали почти заглушал его слова, Дирку пришлось напрячь слух, чтобы разобрать хоть что-то. Окружающий мир, в котором всего несколько минут занялся рассвет, стал темен, как в сумерках. На самом деле они шли в огромном облаке земляной пыли, поднятой пулями и собственными ногами.

— Мейстер обещал пушки!

— Я не слышу пушек!

— Услышите! — пообещал Дирк, — Надо тащиться вперед во весь дух! Остановимся — все. Амба! Только вперед!

А потом где-то далеко за их спинами несколько раз что-то гулко хлопнуло. И в глубине французских позиций вдруг поднялись серые, медленно тающие в воздухе, причудливые цветы, высокие и шипастые. Потом пришел грохот разрывов. Или грохот возник раньше? В звенящем и скрежещущем аду все звуки смешались в беспорядке, утратив свою суть. Здесь, под шквальным огнем, у звуков не было причины, как не было их и у всего остального. Просто вокруг них что-то происходило, вертелась мешанина цветов, запахов, звуков и чувств. Даже само время тут текло иначе.

Пулеметы на миг замолчали, дав мертвецам небольшую передышку. Всего несколько секунд, которых хватило полуоглохшему Дирку, чтобы окинуть взглядом боевой порядок взвода и убедиться, что все на своих местах. До траншей оставалось не меньше пятисот метров, самых трудных, способных сожрать за пару минут не роту, а несколько полнокровных полков. Дирк видел, как это бывает.

— Вперед! — крикнул он так громко, как только мог, — Вперед, «Висельники!» Железо и тлен!

За их спинами пушки теперь стучали не умолкая. Дав несколько пристрелочных залпов, они стали поливать французские позиции, и Дирк ощутил едва ли не блаженство, наблюдая за тем, как эта невидимая стихия обрушивается в своей слепой ярости на жалящие их пулеметы. Четыре батареи оберста фон Мердера были бессильны нанести французам хоть сколько-нибудь серьезный ущерб, но они честно выполняли свою работу, поднимая в сырой воздух рассветного утра тонны земли и камня. Между траншеями вырастали все новые разрывы, по земле потянулось густое пылевое облако, которое затопило бруствера и колючую проволоку, как призрачное, поднявшееся из ниоткуда, море. Сколько у них будет времени, прежде чем французские батареи нанесут ответный удар?..

— Не останавливаться! — крикнул Дирк, — Командирам доложить о потерях!

— Потерял двоих, — доложил Клейн отрывисто, — Минус один пулемет.

— Одного, — лаконично отозвался Тоттлебен сзади, — Еще двух зацепило, но могут двигаться.

— Рассредоточиться! Осталось метров четыреста! Быть готовыми для рывка!

В ревущем хоре артиллерийских орудий выдавались отдельные голоса. Дирк слышал уханье тяжелых гаубиц полка, от которого даже трясущаяся под ногами земля на мгновенье застывала — чтобы в следующий миг подскочить вверх. Так на столе подскакивает разложенная крупа, если треснуть по столешнице ладонью. И каждый раз после этого где-то за бесчисленными линиями тонущих в земле траншей что-то оглушительно лопалось, заглушая все прочие звуки боя.

Легкие минометы Вайса, напротив, были едва слышны, они хлопали друг за другом, еле различимые в этом адском хоре, но Дирк знал, что ребята Вайса кладут свои мины выверено и точно, как на полигоне. Конечно, им далеко было до «Смрадных Ангелов» с их иерихонскими трубами, признанных мастеров в артиллерийском деле, но эффект и без того был достигнут — стрельба пулеметов хоть и не стихла полностью, но стала куда менее беспокоящей. Французам нужно было время, чтобы придти в себя от неожиданности и вновь подобраться к пулеметам, не обращая внимания на зловещий свист осколков. Они были всего лишь людьми.

Дирк не собирался задерживаться на одном месте для того, чтобы наблюдать за панорамой и стремительно меняющимся пейзажем. Орудия двести четырнадцатого полка благодаря внезапности хорошо удивили французов, но спустя несколько минут, поборов естественный и рефлекторный страх тела, те поймут, что большой опасности германские батареи для их укреплений не представляют. Единственное, что они могут сделать — обрушить на позиции пару тонн раскаленного свинца, заставив лягушатников вжаться в землю. Разрывы снарядов на расстоянии могли выглядеть внушительно, но это была не та сила, которая способна причинить настоящий вред. Подобный арт-обстрел мог разве что потрепать нервы обороняющимся и заставить их сбавить пыл. Вряд ли хоть один снаряд накрыл траншею или уязвимую точку укреплений. Однако на глазах у «Висельников» «чемодан» тяжелой гаубицы удивительно удачно лег прямым попаданием на небольшой приземистый холм в глубине обороны, где, по всей видимости, находился блиндаж. С такого расстояния они не услышали треска, с которым снаряд пробил метры перекрытий, лишь увидели черный столб дыма, поднявшийся из провала в земле, увидели осколки тлеющих бревен, разлетевшиеся далеко вокруг. Для кого-то этот блиндаж стал общим склепом. Но это было больше удачей, чем результатом действий артиллерийских наблюдателей или наводчиков. Уповать на ее повторение не стоило.

Французская артиллерия не заставила себя долго ждать с ответом.

Где-то за горизонтом слаженно ухнули орудия — и поле позади «Веселых висельников» оказалось разделено на множество частей высоким черным частоколом разрывов, пропахавших землю. Снаряды упали со значительным перелетом, как и предполагал Дирк, метров на двести, но удар был такой силы, что он пошатнулся. Кто-то из бежавших в задней шеренге упал — не то потерял равновесие, не то поймал пулю.

Дирк не мог позволить себе остановиться сейчас. Французские артиллеристы, может, и лентяи, но не дураки. Где-то сейчас наблюдатели, к чьим лицам приросли бинокли и перископы, кричат по-французски в трубки полевого телефона, и на замаскированных во многих километрах батареях суетятся подносчики снарядов, а наводчики спешно вносят поправки в прицел. Они не ожидали, что германские самоубийцы устремятся к своей смерти бегом, даже не пытаясь залечь и не обращая внимания на пулеметы. Они не сталкивались с подобным. А если бы сталкивались — Дирк ощутил на своем лице, спрятанном под шлемом, похожую на оскал улыбку — сейчас бы бежали в тыл без оглядки, побросав винтовки и замки орудий.

Сложно было представить, что еще десять минут тому назад над этим полем стояла тишина. Несколько десятков французских орудий разорвали ее, как голодные псы тряпку. От этой тишины не осталось и следа. Земля под ногами вибрировала и дрожала — как будто в ее толще кто-то запустил огромный танковый двигатель, который порыкивал, стучал, трясся и чадил дымом.

Дыма и верно хватало. Мертвецы бежали в клочьях порохового дыма и поднятой пыли, не видя друг друга, продвигаясь практически наугад, как глухой ночью. Карл-Йохан верно чувствовал направление и вел взвод, Дирку не пришлось поправлять его.

Несколько раз взвод окатило шрапнельным веером. Пули вышибали из доспехов целые снопы искр, опрокидывая «Висельников», как наперстки. Упавшему помогали подняться и тянули вперед. Жирная фландрийская грязь висела пластами на серых доспехах.

Артиллерия молотила позади бегущих, и по полю вслед за «Висельниками» катился вал, за которым, казалось, сама плоть мира уже не существовала, раздробленная ревущими снарядами в пыль.

А потом Дирк услышал новый звук в грохоте боя, и этот звук ему очень не понравился. Резкий и тонкий хлопок, отвратительно знакомый. Он звучал не страшно и, приглушенный прочими звуками, был едва слышен за грохотом артиллерии. Но на некоторые вещи у Дирка был особый слух. Как и у других «Висельников».

— Это «Гочкисс!» — крикнул Фриц Рошер, которого Дирк узнал только по двойке под кленовым листом, — Слышите? «Четыре-семь!».

— Несколько штук, — определил Эшман, — Я знал, что они выкатят эти дьявольские штуки на прямую наводку, как только мы приблизимся.

«Гочкиссы» «четыре-семь» ненавидели все «Висельники», и даже сильнее, чем французские пулеметы и артиллерию. Сорокасемимиллиметровая скорострельная пушка Гочкисса изначально была создана для вооружения боевых кораблей, и в этой роли не снискала себе большой славы. Но потом кому-то пришло в голову передать ее линейным частям на суше, используя в качестве скорострельного траншейного орудия, которое можно разместить на передовой как обычный пулемет.

С тех пор зловещие хлопки «Гочкиссов» каждый из «Висельников» узнавал на слух. Эти хлопки возвещали о том, что где-то рядом находится оружие сокрушительной мощи, выстрел которого может превратить любого бойца Чумного Легиона в ком мятого металла. В сочетании с высокой скорострельностью это была сила, с которой приходилось считаться.

Первый снаряд промахнулся — ушел правее на каких-нибудь пять метров. Может, у наводчика просто дрогнула рука, когда он направлял ствол. Ведь и он был всего лишь человеком. Дирк только увидел, как прыснула во все стороны земля, обдав его доспехи грязью. Стреляли по ним. Не по взводу Крейцера, движущемуся левее и со значительным опозданием, а по «листьям». Какой-то французский храбрец, наплевав на свист осколков вокруг, вылез наверх и приник к своей проклятой пушке. У него будет полно времени. До траншеи метров триста, тяжелые последние три сотни метров. Для «четыре-семь» — это стрельба в упор. Как в детском тире. Дирк стиснул зубы.

— Клейн, огонь! — приказал он, — Огонь из всех пулеметов по курсу!

Ефрейтор повернул к нему лицо, неузнаваемое в глухом шлеме. Бесстрастный стальной череп, оскалившийся в зловещей ухмылке.

— Слишком далеко! Без толку!

Спорить не было времени.

— Стреляйте! — от его приказа ефрейтор Клейн дернулся, как от попадания пули.

— Понял. Второе отделение, огонь! Заткнуть пушки! Выпотрошите их траншею!

«Висельники» второго отделения не задавали вопросов. Они выдвинулись из-за широких спин штальзаргов, вскидывая свои тяжелые “MG”. Этот прием был отработан не раз и не два. И не на тренировочной полосе.

Пулеметы заработали все разом, и земля по курсу всколыхнулась, зашевелилась, прыснула во все стороны, поднимая в воздух посеченную пулями траву. Огненный вал докатился до французских траншей и обрушился на них, взвизгивая рикошетами и утробно стуча о камень. Ребята Клейна были специалистами в своем деле, как и прочие «Висельники». Конечно, они уже давно разметили сектор обстрела — так чтобы зона поражения была максимально широка по фронту. Сейчас они не целились, это было невозможно. Но на позиции французов обрушилось достаточно большое количество свинца, чтобы те скорчились за укрытиями, не рискуя высовываться. Броневые щитки пулеметов на таком расстоянии не могли дать им хоть сколько-нибудь надежной защиты, и мешки с землей перестали быть серьезным препятствием. Они упустили свое время. И Дирк собирался воспользоваться этой ошибкой. Живые люди часто делают ошибки. Слишком трусливы, слишком неуверенны. И некоторые ошибки становятся последними в их жизни.

Дирк немного отстал, чтобы бежать вровень с шеренгой третьего отделения Тоттлебена. Он различил юного Классена, огнеметчика Толля, которого легко было узнать по баллону за спиной, Юльке, Мертвого Майора, Лемма, Тихого Маркуса. Сейчас все они были пронумерованными частями одного громыхающего стального механизма, который на полных парах несся вперед, чтоб раздавить, смять и сокрушить.

— Будьте готовы! — крикнул им Дирк, — Осталось метров двести!

Они все знали, что будет дальше. Когда до траншей останется совсем немного, метров пятьдесят, они обгонят медлительных штальзаргов и пулеметчиков Клейна, чтобы первыми прыгнуть вниз. Последний рывок, финишная прямая. Для штурмовика это сродни экзамену. Если пулеметы не подавлены и орудия бьют в упор, эти пятьдесят метров станут для тебя последними. То же самое, что нырнуть вниз головой в огромную мясорубку. Здесь уже не спасут широкие спины штальзаргов и неожиданность. Но это необходимо. Французы уже приготовили гранаты и ждут не дождутся возможности пустить их в ход. Если не сорвать рывком это расстояние и не ворваться в траншею, половина первых двух отделений будет выкошена под корень.

— Готовы, господин унтер! — крикнул Классен в ответ.

В руках у него был большой боевой багор, который он держал обеими руками. Классену было семнадцать лет, из которых полгода он провел в Чумном Легионе. Но этот парень быстро учился. Когда-нибудь, когда шальная пуля снесет голову Тоттлебену, Классен станет командиром третьего отделения. Если до того не умрет во второй раз…

— В первую очередь расчеты и гранатометчики! — крикнул Дирк, сам не зная, слышат ли его «Висельники», — Падайте им на головы. Нет времени для маневров. Сразу в рукопашную. Слишком много народу в траншее, можем задеть друг друга.

Никому из бегущих сейчас в шеренге третьего отделения не требовалось этого объяснять. Дирк подумал о том, что говорит это все сам для себя. Своего рода защитное заклинание перед боем. Еще надо было сказать Толлю чтобы был осторожнее с огнеметом.

— Толль! — крикнул Дирк, — Когда ворвемся в…

Закончить он не успел. Мир, и без того напоминавший внутренности бочонка с железным хламом, который кто-то немилосердно трусит, вдруг лопнул серым звенящим пузырем, отчего все его составляющие полетели в разные стороны. Словно что-то взорвалось внутри его головы, ударив осколками черепа по стальной изнанке шлема.

Дирк ощутил, что куда-то летит, во что-то врезается, куда-то катится. Кажется, этот проклятый мир наконец лопнул по швам и на них упало само небо, разбившись на тысячи кусков.

Попадание. В него попал снаряд. «Значит, среди лягушатников еще остались толковые артиллеристы», — подумал он, пытаясь этой бессмысленной мыслью заглушить другую, которая закопошилась в мозгу.

Все. Отвоевался, унтер Корф. Прямое попадание. Разорвало в клочья. Теперь нет тела, даже мертвого, а есть одна лишь голова, отброшенная в исковерканном шлеме на несколько метров. Которую мейстер подберет после боя. Если захочет возиться по колено в грязи и несвежей требухе…

Дирк в ярости нащупал единственную твердую поверхность из тех, что окружали его в непроглядной темноте, и попытался оттолкнуться от нее руками. И испытал радость, увидев грязное серое небо над собой. По крайней мере, у него есть руки. А значит, он может держать оружие. И унести с собой в небытие хотя бы одного ублюдка-лягушатника.

Он сам не заметил, как поднялся. Тело выполнило его приказ рефлекторно, потому что так привыкло. Упорное тело. Мертвецы двигаются, пока голова остается на плечах. Это в их природе.

Первым делом он отыскал взглядом свой взвод. «Листья» не прервали бега, их удаляющиеся спины серели неподалеку. Все верно. Каким бы ни был ущерб, они должны добраться до передовых позиций. Он сам их этому учил. Цель оправдывает потери.

Дирк с трудом выпрямился. Мир перед глазами раскачивался, словно близким разрывом его сорвало с креплений, но, в общем-то, ничем не отличался от прежнего. И грохотал он, как и прежде. Слух не покинул его, просто на какое-то время отключился от восприятия. Тоже защитный механизм.

Рядом поднялся Мертвый Майор, помотал головой, подхватил оброненный топор, испачканный землей, проворчав:

— Сукины дети, чуть не отправили нас прямиком в ад.

Мертвый Майор всегда был мрачен, и на то были причины, как и у каждого, приписанного к Чумному Легиону. Падение лицом в грязь не улучшило его настроения. На лицевой стороне шлема, изображавшей оскал черепа, мокрая земля образовала несколько больших клякс, в которых повисли метелки сухого бурьяна. Дирк машинально обтер собственный шлем.

Бежавший между ними в шеренге Классен тоже поднимался, немного пошатываясь.

— Это было близко, — сказал он, стараясь говорить голосом прожженного фронтовика, скупо комментирующего подобную мелочь, — В какую-то секунду я подумал, что… А где мой…

Он обвел взглядом вокруг, видимо в поисках своего багра. Дирк сразу увидел его. Багор лежал возле ног Классена, неглубоко зарывшись в податливую почву. Но он изменился, и Дирк сразу понял, отчего. У багра появилось ответвление, идущее перпендикулярно древку из средней его части. Точно старое полированное дерево вдруг пустило большой побег. Этот побег состоял из перекрученной серой стали, в которой торчали лохмотья чего-то рыхлого и мягкого, а еще — неровный, удивительно белый, обломок кости. Классен не сразу понял, что произошло. Он поднялся на ноги и уставился на странную находку.

Есть вещи, которые просто не ожидаешь увидеть перед собой.

Левого бока у него не было. В том месте, куда пришлось попадание «четыре-семь», панцирь поплыл складками, словно горячий воск. Шестимиллиметровая сталь была выкручена и смята, как шляпка гвоздя, расплющенная неловким ударом молотка. В ее проломе можно было разглядеть изгиб тонкого ребра и влажную мякоть внутренностей. Не алых, как у живого человека, а сероватых, такого же цвета, как грязь под ногами.

Классен медленно, как сомнамбула, поднял уцелевшую руку и ощупал то место, где прежде располагалось его правое плечо. Так человек, продирающийся сквозь колючие заросли, осторожно ощупывает себя, проверяя, не порвал ли он пиджак из хорошего сукна. Осторожно и нерешительно. И Дирк порадовался тому, что не может сейчас видеть его лица.

Классен тихо застонал, и стон этот был не просто неприятен, он был неестественен и оттого звучал вдвойне жутко. Так стонет никудышный актер на подмостках, изображающий ужасную боль от пронзившей его шпаги. С надрывом, и в то же время с осекающейся интонацией, точно не веря самому себе. Но Дирк знал, что боль, которую испытывает сейчас бедолага, самая настоящая. Фантомная боль — вот как это называется. Если ничего не сделать, Классен сейчас усядется на слизкую землю и останется сидеть, безумными глазами глядя на оторванную руку в обкладке из искореженного металла, которая все еще сжимала багор.

Они с Мертвым Майором быстро переглянулись. Напрасное движение — за искаженными ликами черепов они не могли видеть лиц. Но в то же время поняли друг друга.

— Встать! — рявкнул Мертвый Майор, подхватывая под локоть Классена, который стал шататься, точно потерявшая равновесие статуя, — Чего замер? Щенок! Шевелись! Вперед! Двести метров! А ну шевелись!

Классен беспомощно уставился на него, оставшейся дрожащей рукой, которая едва его слушалась, пытаясь указать на то, что осталось лежать на земле. Он пытался что-то сказать, но язык не слушался его.

— Рядовой Классен! — Дирк ударил мертвеца стальной перчаткой в грудь. Не сильно, но достаточно чтобы встряхнуть. Живого человека этот удар свалил бы с ног, — Вы тут прохлаждаться вздумали, пока взвод выполняет свою задачу? Под трибунал захотелось? Приказ — продолжать атаку!

То ли интонации в его голосе сработали правильно, разбудив слепые рефлексы, вбитые фельдфебелями в обучающем лагере, то ли незримо помог тоттмейстер Бергер, но Классен вдруг кивнул, и глаза его, превратившиеся было в незрячие масляные огоньки, вдруг обрели подобие осмысленного взгляда. Классен потянулся к своему злосчастному багру. Дирк представил, как он поднимет свое оружие из грязи, с болтающейся на нем искалеченной рукой, так и не разжавшей свою хватку, и поморщился.

— Забудь про него! Хватай нож и вперед! Времени нет!

Классен извлек из ножен свой кинжал, и, увлекаемый с двух сторон Мертвым Майором и Дирком, побежал вперед, туда, где в редких разрывах серых пороховых облаков виднелись спины наступающего взвода.

«Молодец Карл-Йохан, — подумал Дирк, стараясь бежать с удвоенной скоростью, — Не остановился. Повел ребят дальше. Все правильно сделал. Он ничем не мог нам помочь. Даже если бы я валялся, разорванный снарядом надвое, он не имел права задерживать штурм. Задержка — это провал. А провал стоит дороже какого-нибудь мертвеца».

Дьявольский «Гочкисс» все еще бил, и его резкий отрывистый голос в общем хоре орудий, рвавших воздух над полем, казался невыносимым. Как крики какого-то злого упрямого животного. Еще дважды в стороне от них из земли выстреливал двухметровый фонтан, как струя из спины какого-нибудь огромного подземного кита. Дирк не был уверен, что неизвестный наводчик метил именно в них, скорее всего, целился по фронту бегущего впереди взвода.

— Когда…. когда я доберусь… я… голыми руками… такое, что сама Божья Матерь зарыдает… — бормотал Мертвый Майор, чей голос доносился до Дирка в промежутках между взрывами снарядов.

Дирк надеялся, что наводчики единственного работающего «Гочкиса» стреляют в панике, наспех наводя прицел. Когда перед тобой возникает ряд фигур в серой стали, с оскалившимися черепами вместо лиц, уже занесшие над головой пики, палицы и топоры, редко кто сохранит невозмутимость, как на стрельбище. Но его надеждам не суждено было оправдаться. Кто бы ни наводил «четыре-семь», делал он это хладнокровно, и как минимум дважды им пришлось в этом убедиться.

Один раз они заметили остатки штальзарга из первого отделения. Его огромное стальное тело лежало, раскинув вооруженные когтями руки, и глухая маска без выражения смотрела в небо слепыми глазницами. Штальзарг уже не боялся ржавчины. Его грудь была разворочена прямым попаданием, и толстые броневые листы раскрылись неровными лепестками подобно шкатулке с секретом, обнажая сердцевину стального воина, из которой еще шел дым. Дирк не хотел заглядывать внутрь. Он и без того представлял себе, что находится за прочной оболочкой. Но штальзарг лежал у них на пути, и обходить его, теряя драгоценные секунды из-за нелепой брезгливости, было бы глупо. Слишком по-человечески.

По счастью, ничего особенно неприятного они не увидели. Только огромный развороченный панцирь, который, казалось, лопнул изнутри, рассыпав свои внутренности вокруг. Дирк вспомнил сравнение с майским жуком, которое пришло ему на ум когда-то давно, до начала боя, триста лет назад, и подумал, что так выглядел бы жук, угодивший под колесо автомобиля. Железо. Много железа. Бесформенные обломки и отдельные куски самых причудливых форм, будто исторгнутые часовым механизмом огромного размера.

Дирку показалось, что в мешанине осколков брони и внешней обшивки он краем глаза заметил что-то, отличающееся от них по цвету. Что-то совсем небольшое, с ребенка размером, потому что взрослый человек, даже если содрать с него всю плоть, не сможет занимать так мало объема среди брони. Дирк увидел кусок позвоночника, свисающий из стального тела, как обрывок пустого шланга. Но это могло ему показаться — спустя секунду, когда он уже отвернулся, воображение дорисовало картину, и обломок позвоночника уже выглядел, как обрывок какого-то тряпья. Дирк не собирался оборачиваться, чтобы узнать это наверняка. Он лишь взглянул на номер поверженного штальзарга, выведенный белой краской на его наплечнике. Шестой.

Дирк ощутил мимолетное облегчение — невидимая птица овеяла его своим крылом. Это был не Кейзерлинг, и не Штерн. Дирк даже не помнил его имени. А теперь было лучше и не вспоминать, потому что для него оно всегда будет неразрывно связано с видом развороченного тела.

Второй труп они обнаружили немногим позже. Он лежал в странной позе, раскинув руки в стороны — как человек, собравшийся прыгать в воду и изготовившийся для этого. Снаряд «Гочкисса» снес ему половину головы, оставив кусок шлема, похожий на выклеванный изнутри воронами грецкий орех.

— Крюгер, — отчетливо сказал Мертвый Майор, и Дирк успел удивиться, почему слышит голос своего подчиненного в этом кромешном аду, где все звуки состоят из грохота, визга и скрежета.

Дирк вспомнил Крюгера. Невысокий парень лет двадцати двух, кажется из Эссена. У него еще был забавный говор вроде того, что бывает у всех коренных жителей Вестфалии. Память услужливо выдала лицо, которого больше не существовало в этом мире, которое лопнуло под ударом стального сердечника как ломкое печенье в пальцах ребенка. Дирк попытался вспомнить что-то о Крюгере — зачем?.. — но не вспомнил ничего, кроме того, что он на построении взвода вечно ошибался в шеренгах и лез вперед, на что Мерц лишь сердился, а Карл-Йохан вздыхал и называл его «этот господин Каша-в-рот». Воспоминание было лишнее, никчемное, и Дирк стер его мысленным усилием. У мертвецов нет памяти, ни доброй, ни иной.

«Мертвые не имеют срама» — так, кажется, сказал какой-то из древних русских князей. Рядовой Крюгер искупил все свои грехи службой в Чумном Легионе, и теперь покинул его. Только и всего.

Когда они догнали взвод, до французских позиций оставалось совсем немного. Можно было различить поднимающиеся над бруствером пулеметные щитки, мельтешащие верхушки касок и уходящие вдаль траншеи второй и третьей линий. Только оказавшись на границе выгрызенного в камне города, можно было осознать его настоящие размеры и прикинуть, сколько кубометров земли и камня высвободили штейнмейстеры, чтобы создать нечто подобное. Дирку показалось, что он вышел на берег океана и увидел перед собой его безбрежное пространство с бесчисленным множеством ломаных волн. Только здесь каждая волна была огневым рубежом, полным французских касок и поднятых вверх штыков.

— Принимаю командование! — крикнул Дирк, поравнявшись со взводом.

Карл-Йохан кивнул ему, и в этом кивке Дирку почудилось облегчение.

— Рад вас видеть! — крикнул в ответ заместитель, — Мы уже думали, французы вас разделали!

— Им придется постараться получше, если они хотят заполучить мою смердящую шкуру!

Они рассмеялись, и смех этот в окружающем грохоте прозвучал жутковато, как скрежет врат ада. Теперь и Дирк испытал короткое облегчение. Они добрались. Несмотря на жестокий огонь и потери. А значит, «Веселые Висельники» смогут выполнить свой долг.

Море, открывавшееся перед ними, было не спокойным, оно бурлило десятками разрывов, каждый из которых вздымал над его поверхностью столб черно-серого дыма — точно над местом падения снаряда взметалась мантия, сотканная из невесомой ткани и медленно опадавшая. Артиллеристы оберста фон Мердера следовали своим приказам и не собирались прекращать огонь. Даже теперь, когда «Веселые Висельники» подошли к переднему краю обороны.

Несколько пулеметов все еще били по ним в упор, и если раньше их перестук казался медленным и негромким, доносившимся через подушку, то теперь был слышен лязг самих пулеметов и отрывистые команды расчетов. «Три пулемета, — решил Дирк, — Нет, четыре».

Два из них он видел. Один прямо напротив них, другой правее, на два часа. Оба били короткими расчетливыми очередями, экономя патроны, тонкие как тростинки стволы «Сен-Этьенов» равномерно дергались, исторгая из себя обжигающий сетчатку глаза оранжевый огонь. На близком расстоянии этот огонь был гибелен, и Дирк почувствовал себя и свой взвод кузнечиками, бегущими прямиком на барабан газонокосилки. Еще один из мертвецов третьего отделения выбыл из боя с развороченной пулями грудью — он зашатался, как пьяный, выронил ружье и беззвучно осел на колени, а потом завалился на бок. Какая-то из пуль, должно быть, добралась до его позвоночника и превратила его в труху. Пулемет на правом фланге был еще более неприятен, он терзал шеренги прерывистым фланкирующим огнем, от которого «Висельников» не закрывали прочные панцири штальзаргов. Один из мертвецов, бежавших неподалеку от Дирка, вскрикнул и упал, схватившись за ногу. Кажется, это был Штейн. Из неровных отверстий в его правом бедре поднимался едва заметный дым. Но он оперся прикладом ружья о землю, поднялся и, выкрикнув что-то нечленораздельное, обращенное к бьющим в упор «Сен-Этьенам», побежал дальше. Мертвецы — упрямый народ. Они могут двигаться до тех пор, пока очередное удачное попадание не снесет их голову.

— Где пулеметы? — спросил Дирк у Карла-Йохана, похлопав его по плечу чтобы привлечь внимание в этом рвущемся и звенящем аду, — Я вижу только два!

— Один на левом фланге, одиннадцать часов, — Карл-Йохан ткнул металлическим пальцем, указывая направление, — Один правее, на трех часах. Они в бойницах. Но можно заметить.

— А «четыре-семь»?

— Правый фланг, метров двести!

Дирк присмотрелся и действительно заметил орудие — только благодаря тому, что оно в этот момент выбросило из себя длинный узкий язык пламени, подняв фонтан земли на приличном удалении от их боевых порядков, с заметным опозданием. Он вынужден был признать, что позицию французы подготовили тщательно, и со знанием дела. Они насыпали полукольцом холм, чья обращенная к германским окопам сторона была укреплена мешками и камнем. Это сужало сектор обстрела трехфунтовки, но при этом позволяло ей и ее расчету не опасаться фронтального огня, оставляя для стрельбы пространство слева и справа. Куцый нос «Гочкисса» лишь немного выдавался из импровизированной маленькой крепости, над укрытием, и Дирк смирился с тем, что из их текущего положения поразить орудие невозможно. Не сейчас. Не под кинжальным огнем пулеметов. Единственным способом хоть как-то угомонить дьявольский «Гочкисс» можно было, лишь забросав его гранатами. Но Дирк быстро отмел эту мысль. Даже если бы во взводе было бы великое множество метких гранатометчиков, способных поразить подобную цель с расстояния в полторы сотни метров, французы наверняка предусмотрели нечто подобное и укрепили над орудием противо-гранатные сетки и осколочные щиты. Нет, «Гочкиссу» придется немного подождать. До тех пор, пока они не выжгут эту язву изнутри.

К счастью для самих «Висельников» теперь, когда они оказались вблизи, «четыре-семь» причиняла значительно меньше беспокойства, земляные шипы ее попаданий вырастали позади атакующих порядков взвода. Тяжелый ствол поворачивался, пытаясь догнать их, но тщетно. Теперь дьявольский «Гочкисс» был на их правом фланге, и высокая угловая скорость мертвецов не позволяла ему достаточно быстро развернуть ствол. Дирк со злорадством подумал, что один из шальных осколков мог повредить станок орудия. Или же, что более вероятно, конструкция «Гочкисса» не предусматривала столь быстрого разворота, в конце концов, это орудие не проектировалось для стрельбы по быстро передвигающейся пехоте.

— Тоттлебен, расстояние!

Ефрейтор ответил быстро, как будто заранее заготовил ответ.

— Сто двадцать метров. Приблизительно.

Зная командира своего третьего отделения, Дирк был уверен в том, что погрешность при оценке расстояния, заключавшаяся в слове «приблизительно» составляла не более метра. В таких вещах Тоттлебен редко ошибался.

— Третье и четвертое отделение! Гранаты! К бою! — в рваном ритме бьющих в упор пулеметов фразы получались тоже рубленные, резкие.

Последние две шеренги отстали на шаг, высвобождая тусклые металлические цилиндры на длинных рукоятях. Они ждали этой команды и заранее успели подготовить по паре гранат каждый — снять с проволочного крючка на поясе и отвинтить торцевой защитный колпачок.

— Готовься!

Дирк сам снял с ремня гранату. И, обхватив ее перепачканными в земле стальными пальцами, вдруг ощутил несоответствующее минуте спокойствие. Граната была единственной вещью в окружающем мире, над которой не властны были перемены. Центр стабильности всего окружающего, маленький и приятно оттягивающий руку. Будут меняться кайзеры на престоле и границы Германской Империи, названия войн и лица сослуживцев, будут меняться ландшафты, бомбардируемые тысячами снарядов и мин, но кое-что останется таким же неизменным, как и прежде. Маленький железный цилиндр на деревянной ручке, чьи размеры, форма и цвет неподвластны каким бы то ни было изменениям.

Реперная точка[30] самой человеческой цивилизации расцветающего огнем двадцатого века. И достаточно положить на него руку, чтобы ощутить это надежное постоянство, заключенное в гладком металле.

— Огонь! — крикнул Дирк, — Гранатами огонь, «Висельники»! Огонь!

Из полой рукояти выпало маленькое фарфоровое кольцо с прикрепленной к нему нитью. Дирк резко потянул за него и, помедлив секунду, которая показалась необычно долгой, распрямил правую руку, посылая снаряд вперед, к французским траншеям. Граната обратилась тающей в небе серой точкой. И за ней последовали еще два десятка, когда «Висельники» слаженно выполнили команду.

Метание гранаты — одно из первых упражнений в частях ландвера, которому обучают резервистов. Обучают надежно, со свойственной только германским учебным лагерям педантичностью, добиваясь полного автоматизма действий. До тех пор, пока граната не начинает казаться самой естественной и привычной в мире вещью. Солдат не должен бояться ее, в этом заключается основное назначение подобных упражнений. Солдат должен забыть о том, что снаряд в его руке в любую секунду может обернуться снопом всепоглощающего пламени, который оторвет ему руку или растерзает, как стая голодных волков лежалый труп. Новички, едва лишь дернув запальный шнур, испытывают приступ паники и стараются избавиться от гранаты так, точно она раскалена добела и жжет их пальцы.

Это серьезная ошибка. Прежде чем терочный запал передаст искру основному заряду, пройдет не меньше пяти секунд. Это очень много времени — для человека, который пару лет провел на фронте. «Висельники» не спешили. Каждый из них давно знал свою цель, об этом позаботились командиры отделений. Гранаты должны накрыть переднюю полосу укреплений, проложив по ней плотную ленту разрывов, которая уничтожит или оглушит первую линию защитников, мешая им собраться перед тем, как встретить штыками штурмовые группы.

Дирк не сомневался в том, что французы сами успели подготовить гранаты, ввинтить запалы и расположить их на бермах. И какой-то французский офицер сейчас, приникнув к перископу, отсчитывает, немилосердно грассируя: «Сто двадцать! Сто десять! Сто! Приготовиться!». Для обычного человека дальность броска гранаты составляет около сорока метров. Иные способны метать на пятьдесят или даже шестьдесят, но таких всегда мало.

Годы позиционной войны и извечная солдатская смекалка породили некоторые достаточно оригинальные способы увеличить это расстояние — как правило, чтобы забросить гранату во вражеский окоп, отстоящий от позиций на большем расстоянии, чем полсотни метров. Дирк в свое время видел английские «катапульты Лича» — интересное приспособление, похожее на большую рогатку или баллисту, и способное послать гранату на приличное расстояние. Французы же предпочитали катапульты собственной конструкции, с вертикальным блоком, использующим энергию пластинчатых пружин. Однако крайне посредственная точность и кустарное производство не позволяли считать это устройство представляющим серьезную опасность. «Веселые Висельники» же были способны послать гранату на сто метров без применения дополнительных устройств, одной лишь силой мускулов.

Лучше всего с гранатами управлялись Юльке из третьего отделения и Эшман из четвертого. Для того, чтоб попасть на таком расстоянии в цель или хотя бы заставить гранату упасть поблизости от вражеских траншей, мало обладать высокой силой, требуется наметанный глазомер и точная рука. Оба обладали этими качествами в полной мере.

Иногда, когда выдавалось свободное время вдалеке от линии фронта, они вызывали друг друга на шутливый поединок. Правила были просты. Они расставляли на удалении от окопов мишени, обычно банки из-под консервов или топливные бочонки, и начинали бомбардировать их булыжниками, соревнуясь в меткости. Соревнование обычно длилось недолго — редко проходило более трех минут, прежде чем все мишени оказывались выбиты. Некоторые из них поражались так мастерски, что Дирк не поручился бы за то, что ему удалось бы попасть в них из своего «Марса».

Теперь гранатометчикам предстояло в деле доказать свои навыки.

— Готовься! — вновь крикнул Дирк, — Огонь!

Второй залп гранат устремился вперед, еще до того, как разорвались те, что были пущены ранее. Метание на бегу не отличается высокой точностью, хорошо если в траншею попадет одна из каждого пущенного десятка, но и без того они обещали произвести подходящий эффект на французов. В первой траншее сейчас должно было собраться множество народа. Сонные, поднятые по тревоге солдаты, торопливо примыкающие штыки к винтовкам и готовящие гранаты. Злые, осипшие от крика офицеры с никелированными свистками и револьверами на витом шнуре. Побледневшие от жара раскаленных пулеметов расчеты, отупевшие от бесконечной изматывающей пальбы. Все они сейчас суетились, не зная, что над их головами в круглых касках уже несутся к земле крошечные серые точки, в каждой из которых заключена искра великого огня.

У французов было время сообразить, что они были атакованы не группой самоубийц. Даже самоубийцы не могут так настойчиво бежать на поливающие их свинцом орудия и пулеметы. И где-то по тесным траншеям уже прокатилось слово, рожденное в глухом ропоте солдатского шепота. Мертвецы. Мертвецы наступают. Проклятый Чумной Легион, под чьими истлевшими знаменами поднятые тоттмейстерами разлагающиеся покойники обрушиваются на добрых христиан подобно чуме.

Даже если у французов было время среагировать, вряд ли они распорядились им должным образом. Дирк не сомневался в том, что, даже встретив непривычного противника, с которым им не приходилось сталкиваться, французские офицеры ни на шаг не отступили от привычной, испытанной веками в траншеях Вердена, Ипра и Соммы, тактики боя. Которая в данном случае гласила, что прорывающиеся пехотные порядки противника уничтожаются огнем пулеметов и артиллерии, до тех пор, пока не подойдут на дальность около сорока метров. После чего обороняющиеся закидывают их гранатами и, при поддержке пулеметов, поднимаются во встречный штыковой бой. Наверно, эта тактика была недурна, если считалась действенной столько лет. Но в ней был изъян, который в этот день стоил жизни всем тем, кто находился в передней траншее.

Она не была рассчитана на мертвецов.

По сравнению с разрывом снаряда хлопок гранаты почти неслышим на поле боя. Сто шестьдесят с лишком грамм аммонала — это не очень много для того места, над которым содрогается от рева орудий небо и трещит по швам горизонт. И ничего эффектного во взрыве гранаты тоже нет. Она не образует огромной воронки, как от попадания тяжелого «чемодана», не лопается с оглушительным визгом осколков, как мина. Просто хлопок — и облако пыли, колыхнувшееся над землей шляпкой большого приземистого гриба.

Дирк видел, как над траншеей через неравные промежутки вспухли густые шапки разрывов. Отсюда он не слышал шуршания застревающих в земле и досках осколков, и звона, с которым эти осколки барабанили по каскам, броневым щиткам и перегородкам. Но ему был знаком этот звук, и он знал, что французы его точно услышали. Его — и еще резкие крики своих раненных товарищей. Несмотря на возведенные перегородки, траверса и противоосколочные укрытия два десятка гранат не могли не задеть хоть кого-то в траншее. В замкнутом пространстве осколочная граната чинит опустошение вроде того, что производит отточенная коса, двигаясь в ломкой сухой траве. Сейчас первая траншея должна была превратиться в настоящий ад. Гранату сложно назвать смертоносным оружием, она им и не является. Ее назначение — калечить и выводить из строя. И уж с этим она справляется получше шрапнели.

Дирку казалось, что сейчас он видит внутренности траншеи так хорошо, как если бы сам находился среди французских солдат. Забитые людьми проходы, разбросанные в беспорядке каски, шомпола, патроны и снарядные ящики. Искаженные от неожиданности и страха лица. И взрывы гранат. Раненные не сразу начинают кричать. Даже тот, кому осколком срубило руку, может несколько минут пребывать в шоке, сквозь который не ощущает боли. Говорят, одному парню под Брюгге пулеметная пуля снесла нижнюю челюсть вместе со всеми зубами и языком. И он заметил это только через пару часов, когда вернулся с передовой и попытался донести до рта ложку. Звучит глупо, но есть вещи, в которые привыкаешь верить, даже если не очень хочется. Дирк своими глазами видел одного молодого ефрейтора, которому минометная мина оторвала пальцы на правой руке — и тот ощутил это только тогда, когда понял, что не может стрелять из винтовки.

В траншее закричали, и Дирк расслышал этот крик даже на расстоянии тех пятидесяти или шестидесяти метров, которые отделяли его от того места. Гранаты нашли свою цель. Когда в траншее множество солдат, хоть какой-нибудь осколок да находит ее. И вот уже кто-то лежит, скрючившись, как ребенок, обхватив себя за изрезанный в клочья живот. А кто-то другой воет, уставившись на обрубки пальцев. Или прижимает руки к лицу, пытаясь нащупать глаза и понять, на месте ли они. Кому-то шальным осколком, отраженным перегородкой, вскрыло гортань, и теперь он беспомощно хрипит, и из-под его пальцев, прижатых к кадыку, пузырится ярко-алая на фоне посеревшей кожи кровь.

Второй залп лег еще удачнее первого. Несколько разрывов произошло на поверхности, но не меньше половины гранат угодили точно внутрь. И в тесных кишках-лабиринтах траншей плоть смешалась с металлом.

Какая-то из гранат удачно накрыла пулеметное гнездо. Над броневым щитком поднялась и опала пыль, лежащие рядом мешки встрепенулись, точно земля внутри них вдруг пришла в движение. В просвете мелькнула безвольно повисшая голова пулеметчика. Хорошее попадание, чувствуется рука опытного гранатометчика.

Оставшиеся три пулемета неуверенно замолчали. Дирк не надеялся на то, что их расчеты пострадали, скорее всего захлестнувшие траншею осколки подняли там панику, превратив людей, еще минуту назад сжимавших винтовки со штыками, в обезумевших животных. Такое тоже случается. Кто-то падает и пытается забиться в щель, не замечая ничего вокруг, другие сломя голову пытаются удрать по ходам сообщения в тыл, но их слишком много, они мешают друг другу, сталкиваясь за тесными переборками, и вот уже трещат чьи-то кости, и напрасно, надрываясь, свистит в свой никелированный свисток офицер…

Пулеметы отделения Клейна били по брустверу практически в упор, поднимая на его гребне песчаные смерчи. Полметра слежавшейся земли не были серьезной преградой для пулеметных пуль. Возле замолкшего пулемета появился француз. Он подхватил «Сен-Этьен», пытаясь развернуть его в сторону нападавших. Но в следующую секунду пыльный след пляшущих на бруствере пуль коснулся его — и с сухим хрустом превратил лицо и грудь в неоднородное месиво из костей и ткани. Француз не успел даже вскрикнуть.

Зато кричали другие. «Висельники» приблизились достаточно близко, чтобы слышать голоса, и голосов этих оказалось много. Беспомощно звенящие, как осколки фаянсовой посуды на полу, французские слова были для них лишь набором звуков.

— Mon Dieu! — рыдал кто-то совсем рядом. Голос был тонкий, пронзительный, плачущий, как у перепуганного насмерть мальчишки, — Pierre, aide-moi! Je pense que j'ai blessé… Pierre[31]!

До траншеи оставалось едва ли метров двадцать.

— Третье и четвертое отделение! — крикнул Дирк, подняв руку с зажатым ружьем, — На штурм! Железо и тлен!

Мертвецы заревели, издав рокочущий нечленораздельный возглас. Им не нужны были слова. Потому что не слова вели их сюда. И не словами можно было выразить ту ненависть, которую они сейчас испытывали. Они рвались вперед, и даже сотня пулеметов, ударивших в упор, не смогла бы их сейчас остановить. Сейчас они были воплощением Госпожи-Смерти, и пламя самого ада горело в их жилах, готовое выплеснуться и испепелить все окружающее. Они рвались мстить за товарищей, оставшихся лежать позади, в сырой фландрийской земле. Но более, чем за товарищей, они спешили отомстить за самих себя.

Дирк бежал наравне со всеми, по правую руку от него бежал Карл-Йохан. Сейчас они тоже были частью огромного стального лезвия, готового вонзиться во французские позиции и вспороть их, как туго натянутый живот.

— Pierre, aide-moi!..

Они взбежали на насыпь почти одновременно, тяжелые стальные сапоги раздавили укрытый дерном бруствер, как выстроенный детьми песочный замок. Изнанка траншеи открылась им полостью внутри тела, с которого хирург срезал кожу ланцетом. Широкая земляная кишка, извивающаяся бесконечным червем в обе стороны. Несмотря на глухой шлем, в нос сразу же ударил запах крови, сгоревшего пороха, сырой земли и раскаленного металла.

Здесь были люди. Много людей. От обилия серо-синих французских мундиров могла закружиться голова. Так иногда, приподнимая камень, видишь под ним водоворот шевелящихся насекомых и, не в силах сосредоточить взгляд на чем-то одном, можешь наблюдать лишь беспорядочное и хаотичное бурление. Дирк в один момент увидел десятки лиц, полускрытых касками и кепи, десятки сверкающих штыков, шинелей, медных пуговиц, изогнутых усов, замерших пулеметов, разбросанных гранат — и все это в одно крохотное мгновенье, которого не хватило бы даже пуле чтобы пронзить тело, отразилось в его глазах. Все это он увидел сквозь защитную сетку из колючей проволоки, закрепленную в прочных горизонтальных рамах над траншеей.

Французы не теряли зря времени. Но вряд ли их спасет подобная предусмотрительность.

Услышав треск земли, кто-то запрокинул голову — и заорал, вскидывая длинную винтовку. Но прежде, чем он закончил крик, в руке Карла-Йохана негромко хлопнул револьвер — и француз нелепо дернулся, мотнув головой, из затылка которой плеснуло кровью на грубые доски настила.

Дирк позволил себе потратить целую секунду, чтобы увидеть мертвенный серый ужас, проступающий на лицах защитников. Он знал, что должен сделать, знал, что произойдет, и это знание наполнило его спокойствием и уверенностью.

«Вперед, Дирк, — шепнул голос мейстера Бергера, и Дирку показалось, что тот сейчас стоит за его спиной в длинном ряду стальных бойцов, — Отдай Госпоже ее долю!»

Он не собирался разочаровывать Госпожу.

— «Висельники»! — рявкнул Дирк, и его голос прокатился над траншеей, гулкий, как разрыв гранаты, — Вперед! Железо и тлен!

И, оттолкнувшись от податливой земли, прыгнул в траншею, навстречу густым рядам колючей проволоки.

ГЛАВА 6

Береги в себе то, чего не можешь сказать словами.

Например, уважение к мертвым.

Что должно остаться — останется, что уйдёт — то уйдёт.

Харуки Мураками

В последний раз что-то подобное он ощущал, когда протискивался сквозь густой хвойный подлесок, разводя руками тугие и упругие ветви, ощетинившиеся невообразимым количеством иголок. Ему приходилось продираться между ними, почти ничего не видя в густой зелени и вдыхая тяжелый смолистый запах. Он шел напролом, встречая сопротивление множества ветвей, тонул в пряно пахнущих иголках и не видел ничего вокруг. Невозможно выбирать направление, когда угодил в настоящую хвойную чащу. Все вокруг состоит из однообразной зелени, которая хватает тебя за сукно мундира и пытается остановить, и тысячи рук держат тебя со всех сторон, потрескивая от напряжения. В такой тесноте невозможно высвободить руку, чтобы достать тесак и проложить себе путь, да и не поможет он — упругая хвоя со звоном отбрасывает лезвие. Можно только пригнуть голову, чтобы в лицо не лезли иглы, ссутулиться и переть напролом, как лось. Уповая лишь на то, что эта чаща закончится быстрее, чем у тебя выйдут последние силы.

Когда Дирк нырнул в переплетение колючей проволоки, испуганно и хрипло зазвеневшей под его телом, он на мгновение ощутил что-то похожее. Словно снова протискивался сквозь хвойную чащу, опутанный тугими колючими ветвями. Только тут пахло не смолой. И ветви были металлические. Они скрипели и лопались под ним, не в силах сопротивляться весу его доспехов. Но все же немного замедлили его. И несколько мгновений его жизни прошли в этом странном ощущении затянувшегося падения, сопровождаемого треском колючей проволоки и визгом ее шипов, скользящих по панцирю. Если бы на подобный прыжок осмелился обычный человек в пехотной форме, от него осталось бы несколько трепещущих алых кусков мяса, растянутых на стальных струнах, словно для сушки на солнце. Но Дирк проломил это препятствие насквозь и рухнул прямо в траншею, опутанный колючей проволокой с ног до головы.

Дирк не смог устоять на ногах, несмотря на то, что проволока существенно замедлила его падение. Одной ногой он приземлился на что-то податливое и мягкое, хрустнувшее под каблуком. Как набитый землей мешок, в середке которого остались пустоты. Только вряд ли кто шьет мешки из отливающего серым синего французского сукна. И еще мешки не валяются в беспорядке на дне траншеи. Упав на левое колено, еще немного оглушенный падением, Дирк уставился на незнакомое бледное лицо, выделяющееся на фоне рыхлой земли. Глаза распахнуты, вся роговица отливает черным, и совершенно невозможно понять, мертвому они принадлежат человеку или живому. На тощей бледной шее — несколько влажных алых росчерков, неровных и угловатых — как будто кто-то пытался оставить свою роспись на этой тонкой коже, вооружившись хирургическим инструментом. Кажется, этот человек еще пытался дышать, несмотря на то, что глаза его смотрели в упор на Дирка и не видели его. Лопнувшие под его ногой ребра судорожно подрагивали, пытаясь втянуть в легкие еще глоток воздуха, который уже ничем не мог помочь их хозяину. Но человеческое тело упрямо. Даже с разорванным осколками горлом и сломанной грудной клеткой оно хотело жить, и делало для этого все возможное. Дирк даже ощутил что-то вроде сочувствия. Если бы у него было время, он не пожалел бы пары секунд для удара милосердия. Но именно времени у него сейчас и не было.

Первого француза Дирк убил еще прежде, чем поднялся с колена. Этот француз стоял и пялился на него, даже не пытаясь поднять винтовку, которую держал за цевье, уперев прикладом в землю. Просто стоял и смотрел на эту странную штуку, которая рухнула на их траншею сверху в скрежете разрываемой колючей проволоки. Даже рот раскрыт в немом изумлении. Еще не страх — у него даже не было времени испугаться — просто оцепенение организма, встретившего нечто такое, что не может существовать, и еще не понявшего, как на это отреагировать. Рыцаря в средневековых доспехах, у которого вместо головы хищно щерится стальной череп. Дирк пырнул парализованного француза пикой, и это получилось легко и быстро. Граненое лезвие с хрустом вошло между ключицами, отшвырнув француза на полшага и заставив выронить бесполезную винтовку. Дирк рванул древко назад, не позволяя ему застрять в шейных позвонках. Простое действие, которое его тело выполнило само, не утруждая разум. Рефлекторное, как оправление портупеи. «Первый», — только и подумал Дирк, глядя как француз шатается, будто пьяный, и ноги его уже подламываются, не в силах удержать тело, ставшее внезапно тяжелее в несколько раз. Из развороченной шеи хлестало красным, как из прохудившегося винного бочонка. Так и не успевший испугаться француз держал под ней ладони лодочкой в нелепой и глупой попытке сохранить эту алую жидкость, стремительно покидающую его тело, не дать ей впитаться в землю под ногами. Дирк встал и ударом локтя отшвырнул его вбок, чтоб тот не загораживал проход. Самое паршивое в рукопашной схватке — когда под ногами путаются мертвецы. Кроме тех, что способны держать оружие.

Следующий француз бежал на него, точно безумный. Каска съехала ему на лицо, и Дирк не видел его глаз. Винтовку он держал наперевес, обеими руками, не делая попыток развернуть ее штыком вперед. Вряд ли он собирался атаковать, скорее всего, бежал, не помня под собой ног, перепуганный взрывами гранат, и близким пулеметным огнем «Висельников» отделения Клейна. Дирк слишком поздно его заметил. Он мог выставить вперед пику, но тогда пуалю нанизался бы на нее как на вертел, времени же вытаскивать ее из тела у него могло и не быть. Поэтому он отвел острие в сторону, выставив навстречу бегущему литой стальной наплечник с изображением висельного узла. Удар показался ему совсем не сильным, его лишь немного качнуло на ногах. Удар пулеметной пули куда ощутимее. Но французу этого хватило. Он врезался в стальную стену со всего размаху и звон ударившейся о сталь винтовки смешался с хрустом сломанных костей. Бесформенным комом он рухнул вниз, под ноги Дирку. Кажется, француз был еще жив, и тело его дрожало прерывистой крупной дрожью. Как тельце птицы, врезавшееся в полете в оконное стекло. Если смотреть на него, кажется, что можно увидеть остатки жизни, трепещущей и беспомощной, заточенной в остывающей оболочке. Дирк перешагнул через него.

Где-то за его спиной звенела потревоженная колючая проволока и кричали люди — это отделения Мерца и Тоттлебена последовали за ним, падая подобно бомбам в заполненную перепуганными солдатами траншею. Дирк оказался крайним на правом фланге своего взвода. Это означало, что за свою спину он может не беспокоится. И еще это означало, что сейчас он окажется в самой гуще боя, когда французы устремятся на этот участок чтобы ликвидировать прорыв и вышвырнуть проклятых бошей из своей передовой траншеи.

А потом на него устремились сразу трое, и размышлять о тактической обстановке стало некогда.

Этих уже гнал вперед не слепой страх. Они были перепуганы, это Дирк видел по их лицам, ставшими рыхлыми как земля под ногами, но страх их был другой. Особенного свойства.

В палитре страха, доступной человеку, есть множество оттенков, как и у серого цвета. Есть страх душащий, который заставляет человека скорчиться, вжавшись в землю, превращая его в ком воющей плоти, бездумной и бесчувственной. Такое можно увидеть на позиции, куда обрушились удары тяжелых гаубиц, перемешав землю, сталь и камень. Такие люди ничего не соображают и не способны даже бежать — ноги не подчиняются им.

Есть особый страх бегства, тонкий и пронизывающий все тело от пяток до спинного мозга, режущий изнутри раскаленной острой струной. Те, в кого он проник, бегут как сумасшедшие, не разбирая ничего вокруг. Они будут бежать, даже если свистнувший рядом снаряд оторвет им ноги по колено. Будут подниматься на обрубки и ковылять дальше.

Есть страх опустошающий, Дирку было знакомо и его лицо. Такой высасывает силы вместе с кровью, оставляя пустую и холодную оболочку, бурдюк из человеческой плоти. В ней тлеет подобие жизни, но эта искра уже никогда не разожжет костра. Такой человек может брести, вслепую, уставившись себе под ноги, но на самом деле даже не глядя, куда ступает. Может что-то произнести. Или бросить несколько слов в телефонную трубку, прежде чем достать из кобуры пистолет и вставить его себе в рот. Эти люди уже мертвы. Страх уже убил их, оставив лишь былое подобие живого тела.

Но есть и другой страх, страх горячий, кипящий в крови, который наполняет голову звенящими костями мыслей и бросает на опасность. На верную смерть. Еще один цвет в бесконечной палитре, тоже знакомый Дирку. Такой страх приходит тогда, когда отчаянье превышает точку кипения и вырывается наружу. Когда человеку кажется, что он уже мертв, и он вкладывает свои последние силы в безнадежный удар, устремляясь туда, где страшнее всего. Он чувствует взгляд Госпожи Смерти, ощущает ее гнилостное дыхание, и особенный страх заставляет его броситься ей прямо в пасть. Словно в попытке напугать саму смерть, устремившись на нее. Прыгнуть с головой в пышущее жаром горнило. Швырнуть собственное тело как жертвоприношение, словно чтобы заслужить если не страх, так уважение Госпожи, которая может сжалиться и сохранить жизнь. Такие люди часто встречаются в окопах. До смерти перепуганные, они вдруг хватают оружие и устремляются вперед в безрассудной атаке. Но ведет их не ярость и не расчет, а страх, поедающий их изнутри.

Траншея была достаточно широка, чтобы по ней могли передвигаться трое человек плечом к плечу. Но французы были слишком напуганы, чтобы оценивать эффективность построения. Может быть, они видели одного лишь Дирка и не слышали криков за его спиной, возвещающих о том, что «Веселые Висельники» уже принесли первые жертвы своей Госпоже, и не собираются останавливаться. И Дирк, опутанный переплетениями свисающей с него колючей проволоки, с оскаленной стальной маской вместо лица, казался им олицетворением всего самого отвратительного, стальным чудовищем, вторгшимся в их траншею. Двое французов бежали впереди, третий немного поодаль. Кажется, они что-то кричали — из-за царящего вокруг грохота и гула снарядов, перемалывающих землю, Дирк видел лишь их рты, беззвучно открывающиеся и закрывающиеся.

Эти пуалю оказались умнее своих предшественников. Страх сожрал их сердца уже после того, как они сообразили, что противник каким-то образом под шквальным пулеметным огнем умудрился прорваться в передовые траншеи, оттого они готовились к ближнему бою. Тот, что слева, держал в руке отомкнутый винтовочный штык. На взгляд Дирка, это было не лучшее оружие для рукопашной. Длинное узкое лезвие можно всадить в живот или грудь, и оно без труда пробьет противника насквозь, как игла куклу из воска. Но чтобы вытащить оружие из тела надо приложить значительное усилие, упершись тому в грудь ногой. В течение этого времени обладатель штыка остается безоружным, за что часто расплачивается головой. Иногда в буквальном смысле. У второго был в руках револьвер. Оружие третьего Дирк не успел рассмотреть — он собирался сперва убить первых двух.

Француз вскинул револьвер и Дирк рефлекторно пригнул голову. Мягкая и легкая пистолетная пуля не представляла для него серьезной опасности, но если бы она попала в глазницу, ее свинцовые фрагменты могли бы угодить в глаз, или даже прошить голову насквозь. Такие случаи хоть и редко, но случались. Именно поэтому некоторые штурмовые роты вроде «Воющих Мертвецов» или «Грохочущих Костей» использовали шлемы с укрепленными сеткой глазницами. «Висельники» предпочитали мириться с незначительной опасностью, не заслоняя дополнительной защитой и без того узкое поле зрения.

Француз успел выстрелить три раза. Рука у него дрожала, и даже с десяти шагов разброс был очень силен. Одна пуля ударила Дирка в шлем над левой бровью, другая в правый наплечник, третья в живот. Каждое попадание он ощущал легким толчком, неспособным даже нарушить его равновесия. Звук сплющившихся о броню пуль напоминал стук молоточка в мастерской часовщика. Туньк, туньк, тюньк. Вооруженный штыком француз бросился на Дирка под прикрытием огня, то ли полагая, что эти комариные укусы способны серьезно сковать мертвеца, то ли — это было более вероятно — просто устремился в слепую атаку при первой же возможности. Будь француз опытнее и хладнокровнее, он мог бы рассчитывать проскочить под поднятой рукой и ударить своим жалом в соединение доспехов, загнав острую сталь в щель между ними. Но он не был ни опытным, ни хладнокровным. Страх гнал его вперед с оружием в руках, и это оружие сейчас было бесполезней детской игрушки. Француз бросился прямо на него, занося свой штык, словно намеревался вогнать его прямо в стальной нагрудник.

Если он собирался принести свою жизнь в жертву Госпоже, Дирк мог лишь помочь ему в этом.

Он выставил перед собой пику, горизонтально зажатую в кулаке, перекрывая пехотинцу дорогу. И когда тот, врезавшись в неожиданное препятствие, взмахнул штыком, коротко без замаха ударил пуалю в лицо стволом ружья, которое удерживал в правой руке, точно простой дубинкой. Он не вкладывал в этот удар большой силы, да этого и не требовалось. Лицо француза треснуло, точно каленый орех в щипцах кондитера. Хрустнула сорванная челюсть, на мгновенье преобразовав гримасу на лице француза в какую-то жуткую перекошенную улыбку. Удар раздробил всю левую сторону его черепа, от лба до подбородка, превратив глазницу в наполненное удивлением и кровью озерцо в изломанных берегах костей. Но вряд ли этот глаз еще мог что-то видеть. Дирк укрылся безвольным телом, уже мертвым, хоть и стоящим на ногах, от четвертого выстрела и услышал сухой треск, с которым пуля вошла в чужую спину. Пустая предосторожность, рефлекс. Но именно привычки и рефлексы имеют наибольшую власть над человеком, Дирк это знал доподлинно. Умирающий безотчетно пытается втянуть в себя воздух, который ему уже не поможет, а живой мертвец неосознанно делает все возможное чтобы избежать смерти, хотя он и без того уже мертв.

Миром правят привычки. Даже если мир съеживается до размеров траншеи.

За то время, что понадобилось Дирку, чтобы преодолеть десять шагов, француз успел выпустить еще две пули. Смерть его товарища, чей череп превратился в подобие разобранной головоломки, кое-как соединенной в одно целое при помощи каски, наполнила его новым чувством. Страхом не опасности, но предчувствия смерти. Рука окостенела, и зажатый в ней револьвер прыгал из стороны в сторону, как ложка в руке эпилептика. Еще одна пуля ушла в землю в полутора метрах от Дирка, другая царапнула по касательной его бедро. Когда Дирк навис над французом, тот продолжал нажимать спусковой крючок, отчего курок бил по опустошенному барабану. Кажется, француз даже не понимал того, что надо перезарядить оружие. Взглянув в его глаза, полупрозрачные и пустые, Дирк понял, что этот человек вряд ли был способен понимать хоть что-то из происходящего вокруг. Страх уничтожил его разум, оставив лишь бесполезное тело. Дирк ударил его локтем снизу вверх и плоский шип налокотника разорвал серо-синий мундир от паха до самой шеи. Француз выронил бесполезный револьвер и уставился на собственный живот. Толстый кожаный ремень был рассечен возле пряжки, чисто, как бритвой, и теперь болтался на нем, удерживаемый лишь тонкой шлейкой портупеи, идущей через грудь. Француз привалился к стене и тихо вскрикнул, когда из-под вспоротой и почерневшей ткани на земляной пол шлепнулся серо-алый ком его внутренностей, парящий в сыром весеннем воздухе. Но вместо того, чтобы попытаться подхватить собственные кишки, вырывающиеся из живота, как бессознательно делали многие умирающие, он почему-то схватился за рассеченный ремень и быстро слабеющими пальцами пытался стянуть его воедино. Как будто нарушение формы одежды еще имело для него какое-то значение.

Дирк замешкался, наблюдая за ним, и это едва не стало роковой ошибкой. Краем глаза он успел заметить, как третий француз, бежавший поодаль, поднимает к груди что-то тяжелое, блеснувшее металлом, и резко повернулся левым боком, укрываясь прочным литым наплечником. Кажется, он сделал это вовремя. Резкий толчок, сопровождающийся звоном стали о сталь, подсказал ему, что и среди французов встречаются хладнокровные ребята, которые не сбивают прицела даже при виде того, как чудовища из ночных кошмаров убивают их товарищей. Вторая пуля ударила его в левый бок, и, несмотря на толстую сталь панциря Дирк ощутил себя так, точно пропустил увесистый хук, от которого все внутренности под сталью слиплись в один большой ком. Это уже был не револьвер, а что-то куда основательнее. Что-то, что может пробить более тонкую броню поножей или живота, если стрелок догадается не тратить боезапас впустую, паля ему в грудь. А он догадается, подумалось Дирку. Эти ублюдки всегда оказываются очень догадливы в самый неподходящий момент. И очень смелы.

Уронив ружье и позволив ему болтаться на кожаной петле темляка, Дирк правой рукой схватил за шею умирающего француза, все еще пытающегося соединить на своем вспоротом животе половинки ремня и, легко приподняв, швырнул его на стрелка, как набитое сеном пугало. Это был не лучший метательный снаряд из тех, что были в его распоряжении, но хватило и его. Третий выстрел слепо ударил в стену траншеи, выбив отверстие в досках обшивки, и Дирк услышал удаляющийся топот подкованных сапог. Стрелок убегал без оглядки, не выпуская из рук обрез винтовки Лебеля, магазин которого так и не успел опустошить. Умный парень. Но недостаточно быстрый. Эти качества редко соединяются в одном человеке. Метров через десять траншея резко поворачивала, образуя тупой угол. Стандартное инженерное решение, благодаря которому вся траншея не простреливалась прямым огнем прорвавшегося противника, и снаряд, угодивший в нее, в лучшем случае уничтожал своими осколками лишь тех, кому не посчастливилось оказаться рядом. Но именно оно погубило жизнь незадачливого стрелка, который не совладал со своим страхом. Он бежал слишком быстро, и сила инерции перед самым поворотом заставила его удариться плечом в стену, разворачивая корпус. Дирку хватило этой секунды. Он метнул свою пику, как короткий дротик, и ощутил, что попал еще прежде, чем услышал приглушенный земляными стенами крик. Пика — не самый удобный метательный снаряд, но определенно удобнее человеческого тела. Она вошла французу в левый бок под лопаткой и пронзила насквозь, пришпилив к стене, как пришпиливают вьющуюся жимолость к деревянной стене дома. Француз, выронив свое оружие, попытался схватиться за торчащую из его бока пику, но даже если бы ему это удалось, это вряд ли изменило бы что-то в его жизни. В тех четырех или пяти секундах жизни, которые у него еще оставались.

Услышав скрип шагов за своей спиной, Дирк резко развернулся, подхватив ружье, но это был Карл-Йохан. Он уже выбросил бесполезный пистолет и теперь был вооружен короткой палицей. Судя по тому, что с нее свисали лохмотья кожи с остатками чьих-то волос, палица уже успела побывать в деле.

— Порядок, господин унтер, — сказал Карл-Йохан спокойно, — Первое и второе отделения уже внизу.

Это означало, что штальзарги Кейзерлинга и пулеметчики Клейна, воспользовавшись тем, что третье и четвертое отделения расчистили для них часть траншеи, присоединились к ним. А еще это значило, что надо развивать наступление, не теряя ни единой секунды. Именно сейчас взвод был наиболее уязвим, как уязвим топор, крепко засевший в дубовом полене. Даже широкая, подготовленная лучшими штейнмейстарами Германии, траншея не позволяла «Висельникам» двигаться более, чем по двое в ряд. И вся ударная сила взвода сейчас была заперта в тесном пространстве передней линии обороны. Если рассматривать укрепления французов как огромное тело, обладающее своими органами и иммунной системой, второй взвод был аналогом порции яда, пробившим толстую кожу и впрыснутым в вену. Если он распространится по системе кровоснабжения, то станет причиной смерти. Но если что-то замедлит его продвижение, организм изолирует опасный очаг, и кто-то рано или поздно прижжет место проникновения яда.

— Потери? — привычно спросил Дирк.

Для детального доклада не было времени, и Карл-Йохан это понимал. Сейчас командира интересовало только то, какие потери понес взвод, добираясь до первой траншеи, и остался ли он боеспособен в достаточной мере, чтобы выполнять свою задачу.

— Пятеро или шестеро. В основном из второго отделения. Как минимум один штальзарг.

— Как там на другом фланге? Соединились с Крейцером?

— Никак нет. Французов тьма тьмущая. И, кажется, Крейцер повел свой взвод левее, чем предусмотрено по схеме нападения. Расхождение получилось метров на двести, если не больше.

Крейцер. Похоже на него. Несмотря на то, что наиболее плотный огонь был сосредоточен на «листьях», держащих правый ударный фланг, унтер-офицер Себастиан Крейцер предпочел сдвинуть фронт атаки еще левее — чтобы обезопасить своих бойцов. Вряд ли его заботило то, что при этом на взвод Дирка будет устремлено еще больше стволов, чем предусматривал план тоттмейстера Бергера. Зная своего коллегу, командира третьего взвода, Дирк не сомневался, что Крейцер прекрасно отдавал себе отчет в собственных действиях.

Дирк хотел было помянуть Крейцера бранным словом, но присутствие Карла-Йохана остановило его. Унтер-офицеры всегда должны быть едины перед лицом нижних чинов. Но Карл-Йохан, кажется, прочитал его мысли с легкостью тоттмейстера.

— Возможно, это не было случайностью, — тактично сказал его заместитель, — И это не похоже на ошибку.

— Потому что унтер Крейцер не делает ошибок, — отозвался Дирк, — Дьявольский хитрец этот Крейцер. Он воспользовался нами как прикрытием! Вот почему он отстал еще до того, как мы вошли в огневой контакт. Чертов хитрый лис! Позволил нам первыми сунуться в топку!

Сравнение вышло неудачным, и Дирк понимал, почему. Унтер-офицер Крейцер не был похож на лиса, несмотря на всю свою хитрость. Скорее, это была хищная птица. Голодная злая сова, двигающаяся с невероятной стремительностью и знающая каждый шаг своей жертвы наперед. И ее клюв уже сомкнулся на французском горле.

В глубине души Дирк понимал, что Крейцер не совершил ничего предосудительного. Еще до начала штурма было очевидно, что «листья» понесут наибольшие потери. Крейцер просто позволил им сыграть роль отвлекающего пугала, а сам отстал и ударил левее, воспользовавшись тем, что половина французских пулеметов смотрят на мертвецов Дирка. С точки зрения тактики этот прием обеспечил ему меньшие потери среди личного состава и, кроме того, для многих увлеченных боем французов его появление стало неожиданностью. Очевидным минусом было то, что между «листьями» и «бубенцами» образовалось что-то вроде каверны, наполненной французами. Огорошенные внезапным вторжением мертвецов и смятые с двух сторон, вряд ли они представляли собой серьезную опасность, но Дирк, хорошо знавший реалии траншейной войны, понимал, что недооценивать этот фактор определенно не стоит.

Разбитый и обращенный в бегство противник может остановиться, восстановить боеспособность и стать чертовски неприятной занозой в заднице. Или штыком в горле. Разрозненность двух штурмовых взводов лишала их основного преимущества, особенно важного в первые минуты после занятия траншеи — мобильности. Не соединившись и не образовав единого плацдарма, они не могли углубляться в оборону противника, растягивая силы, потому что изолированные французы в любой момент могли воспрянуть духом и нанести сильнейший удар во фланг или тыл штурмовым группам. Это значило, что сопротивление на этом участке необходимо подавить в кратчайшее время, прежде, чем противник догадался воспользоваться разрозненностью атакующих и усилить вбитый между ними клин, направив к этому участку подкрепления. Карл-Йохан терпеливо ждал приказов командира и Дирк порадовался тому, что под стальным шлемом мрачная гримаса на его лице невидна окружающим. Тщательно разработанный план в первые же минуты штурма оказался нарушен и его фрагменты, как падающие костяшки домино, рассыпались на глазах, делая невозможным основную задачу. Значит, стоило принимать решительные меры, прежде не запланированные. Импровизация может принести успех не только в рукопашной схватке, но и в тактическом искусстве.

— Карл-Йохан! Берите пулеметчиков и четвертое отделение Мерца, — приказал он, — Выжмите лягушатников с левого фланга любой ценой. С Крейцером я поговорю позже. Штальзарги помогут вам на основных направлениях, но потом они нужны будут мне здесь. Отделение Тоттлебена следом за мной. Будем развивать наступление здесь, пока вы крепите наши тылы. Уйдем вглубь, как падальщики в мертвую тушу.

— Понял вас, — Карл-Йохан коротко кивнул и, развернувшись, побежал в ту сторону, откуда доносились выстрелы и взрывы гранат. Судя по этим звукам, дела на левом фланге обстояли не так хорошо, как можно было предположить. Французы выдержали первый натиск и первую, самую страшную пытку, страхом. Теперь собирались дать хороший отпор. Двести метров занятых противником траншей, не просто приспособленных для обороны, а созданных для нее лучшими мастерами империи, двести метров смертельной опасности, напичканных пулеметами, винтовками, может быть даже минами — это было препятствием даже для «Висельников».

Дирк подумал, что сам должен был возглавить атаку на левом фланге. Он даже открыл рот, собираясь окрикнуть удаляющегося Карла-Йохана, но не сделал этого. Судьба штурма сейчас решалась не там, а здесь, на правом фланге. Именно правый фланг надо отсечь, решительно и быстро, как топор палача отсекает голову приговоренного, чтобы предотвратить подкрепления для французов и разрубить рыхлое тело их обороны надвое. А значит, он должен остаться тут, на острие удара и убедиться в том, что хотя бы часть «Висельников» выполнит основную боевую задачу.

В ожидании людей Тоттлебена Дирк осмотрел траншею, выискивая раненных. «Висельники» оставляют после себя только мертвецов. В этом был и практический смысл. Полгода назад, в сентябре, один умирающий пуалю схватил связку гранат и бросился под ноги Хайнману, тогдашнему командиру третьего отделения. Хайнман успел размозжить ему голову, но слишком поздно — чудовищной силы взрыв смял его доспехи и превратил их внутренности в кисель. Сам Хайнман был еще жив, но от него осталось слишком мало даже для того чтобы поместить его в тяжелый корпус штальзарга. Поэтому Дирк не уставал напоминать «Висельникам» об осторожности. Он не хотел, чтобы еще кто-то расплатился своей жизнью за невнимательность.

Пятеро французов, с которыми он расправился, лежали без движения. Неудивительно, после таких ран не выживают. Но кроме них в траншее и так хватало французов, скошенных пулеметчиками Клейна и гранатами. Они лежали на земле, привалившись к грубому дощатому настилу, похожие на мебель, которую кто-то расшвырял в беспорядке. Дирк не любил созерцать мертвецов, это всегда напоминало ему о незримом сходстве между ними. Только он сам был мертвецом привилегированным, способным, благодаря тоттмейстеру, сражаться с оружием в руках, а эти были лишь бездушными остатками, ненужными вещами, сваленными друг на друга, высосанной оболочкой. «И я мог бы лежать так же, — подумал Дирк, разглядывая незнакомые лица людей, которых он никогда прежде не видел, — с проломленной пулей каской, под которой вместо головы хлюпает лопнувший мозг. Или с оторванными близким разрывом снаряда руками. Или просто с дыркой в груди, глядя в небо».

Мысль о том, что эти люди умерли, глядя в небо, которое не было для них родным, и вообще не имело к ним никакого отношения, была неприятна. Но приятные мысли редко рождались в его голове, когда приходилось смотреть на полную мертвецов траншею. Несмотря на то, что все французы сделались похожи в тот миг, когда их жизнь окончилась, стали вещами одного рода, в равной степени бесполезными, каждый из них являл собой кусочек великого полотна смерти, которое Госпожа щедро рисует, не жалея красок и холста. За каждым мертвецом можно было увидеть маленькую историю, крохотный кусочек которой стал его своеобразной могильной плитой и эпитафией. Жизни этих людей были неизвестны Дирку, и жизни эти были уже закончены, внесены в гроссбух Госпожи. Ему никогда не узнать, о чем думали эти люди, пока жили, что любили или чего боялись. Их жизни были уже закрыты.

Но их смерти могли рассказать гораздо больше.

Тот человек, которого он раздавил, спрыгнув в траншею, был капралом, судя по двум шерстяным галунам над обшлагом. У него было морщинистое лицо, которое при жизни, наверно, часто краснело, особенно в минуты гнева, и короткие, порыжевшие от табака, усы. Иссеченное осколками гранаты горло теперь было неподвижно и бледно, как освобожденная от коры ветвь дерева. Он руководил обороной на этом участке, и делал это до тех пор, пока перед ним не разорвалась брошенная кем-то из «Висельников» Дирка граната.

«Давайте же, дьяволы, живее! — должно быть орал он по-французски за секунду до того, как чьи-то пальцы, дернув за запальный шнур, подвели жирную черту под его жизнью, — Треклятые боши в ста метрах! Примкнуть штыки, быстро! Или вы хотите, чтобы они посыпались вам на головы, как куриный помет?..».

В руке у него был револьвер со взведенным курком, которым он так и не успел воспользоваться. На плече у мертвого капрала алел двойной витой шнур аксельбанта, кажущийся сейчас бледным на фоне его собственной крови. Подобным награждают тех, кто прослужил не один год и получил не меньше десятка благодарностей от начальства за беспорочную службу. Знал ли этот французский капрал, что его служба закончится здесь и сейчас, когда закованный в сталь человек раздавит его грудную клетку, как спичечный коробок? Чувствовал ли он дыхание Госпожи на своей шее, когда отстранял от лица резиновые окуляры окопного перископа и подбадривал своих людей, чувствуя в крови горячее бурление скорой схватки, взводя курок револьвера, который ему так и не пригодился?

Привалившись лицом к все еще горячей стали, лежал пулеметный расчет. Второй номер держал в руках патронную ленту, извлеченную из ящика, но передать ее стрелку так и не успел. Совсем молодой парень, едва ли старше искалеченного сегодня Классена. После смерти лицо его разгладилось, став совсем уж мальчишечьим. Когда он был жив, наверняка выглядел взрослее, потому что упрямо выдвигал вперед подбородок, тронутый легким пухом, и хмурил брови, представляя то, как его пулемет будет косить бошей — точно тяжелые пшеничные колосья спелых нив Прованса осенью.

И когда он увидел серые шеренги, выныривающие из тумана, кажущиеся маленькими и игрушечными фигурки, он подумал в первую очередь о том, что нельзя выдавать страха лицом, что его товарищи не должны усомниться в его отваге. Он открывал ледяные от росы ящики, извлекал из них длинные звенящие ленты и подавал их стрелку, наблюдая за тем, как пулемет жадно пожирает их, отрыгивая пороховым дымом. Как в широком, словно целый мир, поле клочьями летит срубленная пулями трава, распространяя тот особенный запах, который царит на лугу, где отдыхает утомленный долгим трудом косарь. Может, он успел увидеть самого Дирка, резкий силуэт его фигуры на фоне серого неба. И успел порадоваться тому, что вовсе это не так страшно, как он представлял раньше, и старшие товарищи наверняка после боя заметят, что он вел себя хладнокровно, как настоящий обстрелянный ветеран…

А потом по пулемету хлестнула тяжелая свинцовая плеть «MG», превратив бронированный щиток и сам «Сен-Этьен» в груду раскаленного и уже бесполезного металла, и стрелок безвольно отвалился от своего орудия, потому что его голова состояла из стальных лохмотьев шлема вперемешку с алой бахромой плоти. Вряд ли второй номер, похожий на юного Классена, пережил его более чем на несколько секунд. Он вытащил патронную ленту, да так и замер с ней в руках, глядя на мертвого пулеметчика и мертвый пулемет. И, может, мысль о том, что он тоже уже мертв, коснулась холодным ветерком его затылка. Прежде чем шальная пуля, срикошетив от остатков пулеметного щитка, вошла ему под левым глазом и вышла из затылка, отчего его лицо вновь стало молодым, как у мальчишки, несмотря на упрямо выдвинутый подбородок и пух на нем.

Неподалеку сидел еще один мертвец. Смерть часто усаживает своих новых подданных в необычные позы, как бы приглашая еще живых посмеяться над ними, своими бывшими собратьями. Иной лежит, раскинув руки, точно пловец, неведомой силой извлеченный из воды и брошенный лицом в сырую землю. Другой держит холодными и твердыми губами папиросу, не замечая, что она давно потухла, глядя потемневшими, как от ржавчины, глазами в пустоту перед собой. После штурма во вражеской траншее можно найти мертвецов в самых разных позах. Мертвецов, играющих в карты, мертвецов, открывающих консервы или мертвецов, удобно спящих на закатанных шинелях. Но этот, которого Дирк прежде не видел, сел сам. Лицо у него было болезненное и худое, но смешливое. Такие часто смеются, и даже сейчас губы его, не сдерживаемые больше волей мертвого разума, словно пытались изогнуться в привычную улыбку. Его последние минуты пронеслись перед мысленным взглядом Дирка, как проносится трещащая лента кинофильма на которой люди двигаются отрывисто и резко.

Осколок гранаты ударил француза в шею и, хоть осколок этот был очень мал, у него хватило силы, чтобы пропороть толстую ткань отложного воротника на кителе и чиркнуть по шее. Правая сторона кителя была черна от крови, и под сидящим мертвецом она собралась большой лужей, уже почти впитавшейся в землю. Особая фландрийская земля, которая может впитывать в себя влагу бесконечно, никогда не насыщаясь. Она может месяцами впитывать в себя грязную дождевую воду, которую извергают дырявые от шрапнели небеса. Но больше всего она любит алую влагу цвета молодого вина. Может когда-нибудь она вновь вернется на поверхность ярким цветом цветущих на месте былых боев вишен или пышными кронами орешника.

Парень с мертвым улыбающимся лицом этого уже не увидит. Он умер не сразу, это Дирк понял по распечатанному индивидуальному пакету, бинт из которого трепыхался на ветру, все еще зажатый в мертвых пальцах, как крошечный флаг. Француз истекал кровью несколько минут, а вокруг него царил настоящий ад, и никто уже не обращал на него, умирающего, внимания. Он уже выпал из их жизни, хотя его сердце еще билось. Может, это он так отчаянно и долго кричал «Pierre, aide-moi!», призывая какого-то Пьера? Дирк не хотел гадать. Если и так, негодяй Пьер, бросивший своего раненного друга, вряд ли сможет долго наслаждаться жизнью. Скорее, он уже лежит в той же траншее, не успев далеко уйти, с распоротым пикой горлом или разорванным животом.

Дирк ощутил шевеление возле своей ноги и отскочил в сторону, схватившись левой рукой за рукоять кинжала. Казалось невероятным, что кто-то из находившихся здесь французов может быть жив, ведь он осмотрел каждого. Все они были несомненно мертвы, а глаз Дирка в таких вещах не ошибался. Еще больше он изумился, увидев, что шевелится тело капрала с двойным красным аксельбантом. Того самого, горло которого было изрезано осколками, а ребра смяты стальными сапогами. Люди не живут с подобными ранами. И уж точно не шарят вокруг себя руками, пытаясь отыскать точку опоры.

Когда капрал неожиданно сел, Дирк был настолько удивлен, что даже не вонзил ему в сердце кинжал, хоть и намеревался это сделать. Он никогда прежде не ошибался в таких вещах. Даже мысль о том, что человек в таком состоянии может шевелиться, была невозможна. Глаза капрала были открыты и смотрели прямо на него, но сейчас они были пусты, как два отверстия, ведущих в ледяную черную пустоту мертвого разума. Такое иногда случается у тяжело контуженных. Капрал смотрел сквозь Дирка, не видя его, и вряд ли ли этот ускользнувший из ада полутруп знал о его присутствии. Но когда его рот вдруг распахнулся, залив китель черной кровью, Дирк вздрогнул.

— Унтер-офицер Корф! Почему сидите на месте? Для вас война уже закончилась?

Голос капрала хрипел, кашлял и спотыкался, точно звучал со старой граммофонной пластинки, вздувшейся от времени. В этом не было ничего странного — лопнувшие легкие, проткнутые обломками ребер, не способствуют ясной членораздельной речи. Капрал стал вращать своими пустыми глазами, отчего показалось, что сейчас они выкатятся из орбит и упадут на землю.

Дирк, выхвативший из ножен кинжал, выругался.

— Мейстер?

— А кто еще, черт возьми? Святой Август? — каркнул мертвый капрал.

Проклятый тоттмейстер Бергер. Если бы сердце Дирка еще работало, сейчас оно стучало бы как заводная игрушка. Шуточка вполне в духе тоттмейстера. Мейстер «Веселых Висельников» не отличался веселым нравом, но иной раз, под настроение, мог выкинуть какой-нибудь фокус, из-за которого обычные люди часто падали в обморок. Особенно когда был чем-то раздражен. Например, прошлой осенью, когда «Веселые Висельники» помогали под Лебекке сдержать прорыв французов, командующий местными частями майор, которому Бергер тогда формально был подчинен, распек его за то, что после очередного боя тоттмейстер не представил ему рапорта о потерях врага. Майор был старым запекшимся в боях служакой с Железным Крестом 2-го класса на кителе, а Бергер был крепко не в духе. За две недели тяжелых боев «Висельников» крепко потрепало, французы перли вперед как одержимые и чтобы их сдержать требовалось не воинство мертвецов, а сам Вельзевул с огненными вилами. В строю тогда осталась едва ли половина роты, а сам Бергер лежал с простреленной рукой. «Нужны сведенья о потерях? — спросил тогда тоттмейстер ледяным тоном, нехорошо прищурившись, — Я распоряжусь чтобы их доставили, господин майор». Господин майор с достоинством кивнул. Если до него и доходили слухи о специфическом чувстве юмора тоттмейстеров, вряд ли он придавал им большое значение.

Но ему пришлось изменить мнение, когда в дверь его штаба среди ночи забарабанили чьи-то руки. Перепуганный караул доложил нечто ужасное — штаб окружен французами, но французами совершенно мертвыми. Майор согласился с тем, что сведения о потерях будут доставлены незамедлительно, но тоттмейстер оставил способ доставки на свое усмотрение. Штаб батальона был взят в клещи мертвецами. Посеченными осколками, хромающими на обрубках ног, лишившимися рук и внутренностей. Это была настолько жуткая картина, что караул сбежал, не разбирая дороги, а несчастный «господин майор» с Железным Крестом 2-го класса и его адъютанты забаррикадировались в штабе.

Их ожидала долгая ночь. Один за другим мертвецы подходили к запертой двери, скреблись в нее закостеневшими руками и хрипели в щель, произнося свое имя и часть. У майора была отличная возможность составить впечатление о французских потерях из первых уст. Но он не воспользовался ею. К утру, когда мертвецы, выполнив свою задачу, попадали и сделалось возможным открыть наконец дверь, подчиненные нашли майора в состоянии помутившегося рассудка. Он никого не узнавал, вздрагивал от каждого звука и, конечно, к управлению войсками был непригоден. Через день его отослали на излечение, как повредившегося разумом вследствие долгих и тяжелых боев. Кажется, даже наградили еще одним Железным Крестом. Прибывший ему на смену офицер к чувству юмора тоттмейстеров относился куда как осторожнее. И отношений с Бергером старался не портить.

Вот и сейчас Бергер пребывал не в духе, оттого выбрал подобный способ общения. Видимо, «Висельники» потратили больше времени, чем ожидалось, и каждая минута, истраченная ими впустую, приближала тот момент, когда ленивые лягушатники одумаются, сообразят, что произошло и задавят штурм в зародыше.

— Ожидаю отделение Тоттлебена чтобы возглавить его и продолжить штурм, — доложил Дирк. Докладываться мертвому французскому капралу было непривычно, особенно учитывая его пустой взгляд и густую кровь, застоявшуюся во рту, которая текла по подбородку через промежутки в зубах, — Половину взвода отрядил на левый фланг, там у нас затор. Крейцер слишком забрал влево и…

— Я знаю, — отрезал тоттмейстер, — Он тоже выполняет свою задачу.

Бергер сам разрабатывал план штурма и не мог не заметить самовольного маневра Крейцера, который подставил под удар «листья» Дирка. Но сейчас он не считал нужным делиться своими соображениями с Дирком. Это было разумно. Ни один из боев не развивается так, как запланировано, и стрелки на карте часто так и остаются бессмысленными линиями, имеющими такое же отношение к происходящему, что и каракули ребенка. Если мейстер считает, что Крейцер нарушил его указания и этим поставил под угрозу всю операцию, он разберется с унтером, но сделает это лишь тогда, когда над траншеями воцарится тишина. А до тех пор никаких взысканий и ссор между офицерами. Дирк находил этот подход правильным.

— Остальные справляются? — спросил он. С левого фланга доносилась постоянная стрельба, и в изломанных траншеях, искажавших любые звуки, было непонятно, что происходит у Ланга и Йонера.

— Йонер закрепился, — прохрипел мертвый капрал, тараща пустые глаза, — У Ланга хуже. Они вскрыли свежую траншею, о которой мы не знали, и попали под сильный отсечный огонь. Йонер попытается помочь им. Но у вас другая задача, унтер.

— Так точно, мейстер.

— Так выполняйте ее! Не знаю, будет ли время у пуалю чтобы застирать перепачканные штаны, но через несколько минут они разберутся, что к чему. Выполняйте!

Мертвый капрал прохрипел что-то неразборчивое, его нижняя челюсть отвисла и задрожала. А потом он упал, но не так, как падает обессилевший или раненный человек, а ничком, как деревянная кукла. Пустая оболочка, ничего более.

Отделение Тоттлебена пробилось к Дирку лишь через несколько минут.

— Мои извинения, господин унтер! — сам Тоттлебен выглядел помятым, его нагрудник хранил на себе вмятины от доброго десятка пуль. Видно, расчистка ходов сообщения, ведущих от первой траншеи вглубь обороны, далась ему нелегко. На сверкающем стальном шлеме виднелось несколько глубоких царапин, — Эти мерзавцы укрылись с ручным пулеметом, и нам пришлось давить их, как тараканов в щели…

За ним маячили другие, Дирк узнал Жареного Курта, Тихого Маркуса, огнеметчика Толля, огромного Лемма, Мертвого Майора, гранатометчика Юльке… В траншее сразу стало тесно. Полтора десятка «Висельников» в массивной броне перегораживали ее плотнее, чем любая баррикада. Но кого-то из отделения не хватало, и Дирк сразу понял, кого.

— Где Классен? — спросил он.

Жаль, если парень не добежал до траншеи. Дирк позабыл про него, бросив на попечение Мертвого Майора. В ту минуту он не мог иначе. И все равно почувствовал укол стыда.

— Я оставил его с ребятами Клейна, — сказал Тоттлебен, — С одной рукой от него здесь проку мало.

Может, звучало это грубовато, но Тоттлебен был прав, и Дирк одобрительно кивнул.

— Действуем, — приказал он, — Ефрейтор, возьмите семь человек и продолжайте движение по первой линии. Я с остальными продолжу движение вглубь. В этом бардаке штальзарги не скоро займут свои позиции. Значит, мы с вами должны наглухо обложить этот фланг и парализовать все возможные силы противника на этом участке. Мы не должны допустить, чтобы лягушатники перебросили подкрепления. Действовать настолько быстро, насколько это возможно. Потери вторичны. Выполнять!

Тоттлебен козырнул, латная перчатка породила глухой звон, коснувшись шлема. Ему не требовалось ничего повторять, и Дирк был уверен, что ефрейтор куда лучше него самого помнит извилистые линии траншей, которые видел на карте. Отделение быстро распалось надвое, и Дирк с удовольствием убедился, что ему достались Толль с его огнеметом, Мертвый Майор, Жареный Курт и Юльке. Расклад был верен — сейчас ему требовались опытные мертвецы, те, кто в траншеях чувствовал себя как дома. Лемм силен, но слишком неповоротлив, и когда-нибудь это будет стоить ему головы. Тихий Маркус, напротив, ловок, как дикий зверь, но сейчас ловкость им ни к чему. Они должны бронированным кулаком сокрушить остатки обороняющих первую линию. И блокировать правый фланг. Здесь нужен небольшой, но слаженно действующий отряд, и Тоттлебен еще раз доказал, что не случайно занимает должность командира отделения, грамотно разобрав бойцов по штурмовым группам.

— Держитесь, — сказал Дирк ему на прощание, — Свидимся позже.

— Так точно, господин унтер.

Дирк осмотрел оставшихся под его началом бойцов.

— Юльке идет впереди и чистит траншею перед нашими носами. Я не хочу, чтоб какой-то прыткий негодяй выкатил «Льюис» и положил всех нас носом в грязь. Толль следом. Основное внимание — на боковые проходы. Мы хорошо всполошили это гнездо и сейчас к передовой траншее стягиваются все здешние крысы, чтобы ликвидировать прорыв. Мы не должны этого допустить. Жареный Курт вместе со мной, Майор замыкающим.

Это было похоже на распределение ролей в захолустном театре. Повторять ничего не требовалось, каждый из «Висельников» знал свое место в штурмовой группе. Новичков здесь не было. Жареный Курт и Майор воевали в Чумном Легионе с шестнадцатого года, остальные мало им уступали.

— Вперед, «Висельники»!

Они двинулись по траншее, разбившись на части — Толль и Юльке впереди, Жареный Курт рядом, Мертвый Майор — немного отстав. Расстояние между авангардом, центральной частью и арьергардом было не меньше четырех метров. Тоже одна из тех вещей, о которых молчат учебники по тактике, которым учишься только здесь, в чужих траншеях. Какой бы удар не был сейчас нанесен по штурмовой группе, вне зависимости от направления он не мог уничтожить более трети ее состава.

Проходя мимо пригвожденного к стене француза, Дирк вырвал свою пику, но, осмотрев ее, был вынужден отбросить. Острие легко пронзило тело насквозь, но на выходе, перед тем, как уйти в землю, врезалось в цевье винтовки, и перекаленный наконечник лишился большей своей части. Дирк вытащил прикрепленную к правому боку палицу и помахал ей в воздухе, привыкая к весу.

— Кстати, — сказал он Жаренному Курту, двигающемуся рядом, — Первый француз был на счету Карла-Йохана. Вы не против, если я отдам ему тот талер?

— Ничуть, господин унтер, — «Висельник» осклабился, и Дирк порадовался тому, что не может сейчас видеть его лица, — Но на счет следующего талера не спешите. Я думаю, у меня еще будет шанс его заработать.

«Жаренным» Курта прозвали после одного случая в семнадцатом году, когда «Веселые Висельники» зачищали английский опорный пункт. Какой-то томми, удивительно ловкий и шустрый, с огнеметом за плечом, успел выпустить в мертвеца тугую струю пламени, прежде чем рухнуть с проломленной головой. Стальные доспехи защитили Курта от невыносимого жара, но огнеметная смесь прилипла к ним, превратив мертвеца на несколько минут в живой факел. Толстая сталь не расплавилась, но раскалилась до такой степени, что плоть, заключенная в ней, медленно поджарилась, как кусок ветчины в духовке. Это не сказалось лучшим образом на характере Курта, которого отныне начали называть Жаренным Куртом. Он и прежде славился злостью в рукопашном бою, но после того, как получил прозвище, сделался подлинным чудовищем для французов. Он всегда сражался в первых рядах, в равной мере отлично орудуя палицей, кинжалом или топором. Иногда он бился без шлема и, хоть это было запрещено приказом мейстера Бергера, ужасное лицо Жареного Курта вселяло в противника такой ужас, что столкновение быстро превращалось в резню беглецов. Иметь в своей штурмовой группе Жареного Курта считалось весомой удачей. Ему можно было без опаски доверить прикрывать спину, зная, что мимо него не проскользнет и мышь.

Они двигались быстрым шагом и каждая пара держалась противоположной стороны траншеи. Это помогало замечать укрывшихся в нишах французов, а кроме того позволяло сосредотачивать огонь по фронту, не боясь задеть впереди идущих. Опыт — лучшая школа из всех возможных.

Дирк гадал, что сейчас происходит во французском штабе. Он представлял, что там творится. Набитый офицерами блиндаж вроде того, в котором расположился оберст фон Мердер, но куда лучше подготовленный. Укрепленный бетонными плитами и камнем, спрятанный на десятиметровой глубине, отчего на полу вечно зеленеет мох, а воздух кажется сырым и густым, как на болоте. Сейчас штаб должен походить на потревоженный улей. Ежеминутно вбегают и выбегают адъютанты, сталкиваясь на пороге и грохоча подкованными сапогами по лестницам. Они несут записки и узкие ленты телеграфных сводок. Все это кладется на стол — донесения о потерях, отчеты командиров батарей, оперативные донесения начальников обороны отдельных участков. «Силы противника численностью до батальона вклинились на участке обороны между пунктами «Акут» и «Гравис». Рота майора Лефлера была вытеснена из занимаемых позиций и перегруппировывается по линии «Ерок»-«Сихари», удерживая занимаемый рубеж». «Слышу звуки боя, направление — северо-северо-восток. Жду указаний». «Нарушена связь с точкой «Куббуц», скорее всего противнику удалось отсечь ее от нашего расположения». «Направляю третью роту капитана Дюкасса с тем, чтобы усилить позиции на восточном направлении».

Штабные офицеры сейчас склонились над картами, пытаясь по этим клочкам бумаги воссоздать картину того, что происходит вокруг блиндажа. Курьеры бегут один за другим, и каждый приносит вести, как хорошие, так и плохие. Некоторые неясны, другие вовсе противоречат друг другу. Французские офицеры понимают, что проклятые, заколдованные от пуль, боши, выбитые из этих траншей два дня назад и, судя по заверениям разведки, утратившие боеспособность, вернулись, и сделали это так внезапно, что пронзили оборону на нескольких участках и теперь ведут бои в траншеях. Въедаясь все глубже с каждой минутой боя.

Сеть укреплений — как огромная паутина, растянувшаяся на многие километры. И сейчас штабные офицеры как внимательные пауки пытаются по вибрации отдельных нитей понять, где произошел разрыв. Участок прорыва выяснен, но надо определить направление основного удара. Выставить на его пути нерушимый заслон, сковать молниеносными фланговыми атаками, подготовить контр-штурмовые отряды, которые ударят безрассудным бошам в тыл. Кусая усы и мусоля карандаши, офицеры пишут, и неровные буквы прыгают по серой бумаге: «Капитану Карре выдвинутся в точку «Вария» и поддержать там оборону». «Любой ценой не дать противнику занять линию «Ерок»-«Сихари». «Саперные взвода Жуо и Лаббе направить в точку «Лан» и держать в резерве, готовыми бросить на преследование противника».

Курьеры хватают брошенные на стол записки и убегают, грохоча сапогами, от их топота дрожит потолок и качаются под потолком тревожными лунами яркие лампы. Но с каждой минутой боя донесений становится все больше. Цифры, условные обозначения, названия точек, рубежей и опорных пунктов смешиваются в один хлещущий без остановки поток. Наступающий противник не медлит, он наносит удар за ударом вглубь обороны, вбивает в нее клинья и не стоит на месте, ползет как змеиный яд по сложной сети вен. Он обходит узлы обороны, отрезает их от резервов, разбивает поодиночке, петляет, уклоняясь от окружения, бьет в спину, разрывает коммуникации и появляется там, где его не ждут.

На столах десяток телефонных аппаратов — чувствительные нервы-провода растянуты между частями и тоже передают вести, тревожные и непонятные. Офицеры хватают трубки и прижимают их к уху с отвращением, как уродливых насекомых — полированный лак наушников покрыт потом и раздражает истончившиеся слуховые нервы хриплыми криками.

— Докладываю, пули не берут!.. Какие-то доспехи, кирасы… Видимо, тяжелые саперные части!

— Рота капитана Карре в точке «Вария» противника не встретила, но по пути попала в засаду, десять нижних чинов…

— Вы что, сдохли там все?! Я уже полчаса прошу подкрепления!.. «Ерок»? К дьяволу вас и ваш «Ерок», там одни мертвецы…

— Докладываю, противник продвигается плотными порядками в… Прием! Не слышу! Теряю связь!.. Противник…

— Всем частям Марейля! Приказ! Оставаться на занимаемых… Идти на помощь слишком… Повторяю! Всем частям Марейля…

— Бога ради, у кого-то есть связь с двадцатым взводом? В последний раз мы видели его, когда…

— Линия связи двадцать-двадцать два перебита! Вся связь с…

— Никаких действий до моего приказа!.. Пойдете под трибунал!..

— Лейтенант-полковник Жерве!.. Что там у вас творится? Почему я…

Телефоны гудят ежесекундно, и нервы-провода соединяют с невидимыми людьми, которые кричат в трубку, что-то требуют, спрашивают и приказывают. Наверно, они даже не представляют, какой ад творится в штабе, где воздух из-за множества собравшихся людей застыл тяжелым грозовым фронтом, и делается все плотнее и вязче с каждой секундой. Линии на картах бегут в разные стороны, перечеркивают друг друга и кружат, испещряя ровную поверхность вязью нечитаемых знаков. Штабные офицеры двигаются отрывисто и резко, как загнанные псы, они рвут руками воротники, чтобы глотнуть немного воздуха, но здесь, под землей, воздуха уже нет, лишь растворенный в густом и тяжелом инертном газе запах растерянности.

А потом в отрывочных донесениях, рапортах и призывах о помощи появляется еще одно слово. Сперва его произносят с нервной усмешкой, презрительно кривя губы. Потом с затаенным страхом. С недоверием. И, наконец, это слово звенит в помещении штаба, вновь и вновь отражаемое надежными каменными стенами, и прыгает с языка на язык, и распространяет вокруг себя нестерпимое зловоние, так что собравшимся хочется сполоснуть рот. Но слишком поздно, от этого слова уже не укрыться, спрятавшись как от тяжелого снаряда под землей. Оно уже вокруг них. Оно покрывает карты серыми трупными пятнами. Скрежещет в телефонных трубках за хрипом помех. Трещит в мыслях, как трущиеся друг об друга кости под могильной плитой.

Мертвецы. Мертвецы наступают. Они все ближе. Их невозможно убить, потому что они уже мертвы. Дьявольское порождение германских тоттмейстеров, разлагающиеся чудовища в серой броне…

Дирк заставил себя отвлечься от подобных мыслей, как бы приятны они ни были.

— Где-то здесь должен быть их «Гочкисс», — сказал он вслух, — Будет славно, если нам удастся разобраться с ним.

— Обслуга скорее всего уже бежала, — сказал Мертвый Майор, — Но нам в любом случае предстоит это проверить.

За последние несколько минут им не попалось ни единого француза. Траншея, по которой они пробирались, еще недавно кипящая жизнью и синяя от мундиров, теперь казалась пустой и покинутой. Они словно двигались по улице мертвого города, еще хранившей следы присутствия человека, но уже навсегда обезлюдившей. Под ногами валялись вещи, рассыпанные в беспорядке. Винтовочные обоймы, нераспечатанные снарядные ящики, пуговицы, затоптанные окурки, гвозди, мотки колючей проволоки, инструменты, фуражки, солдатские кружки. Нападение застало обороняющихся врасплох, и наспех обжитые траншеи, брошенные своими новыми обитателями, были тому доказательством. Озираться не было времени, но Дирк машинально подмечал детали, сам не зная, зачем. Все эти вещи не имели никакого значения, особенно сейчас, когда каждая минута могла решить судьбу всего штурма.

Когда-то давным-давно, до службы в Чумном Легионе, и до самой войны, Дирк любил, проходя по улицам, заглядывать в невысокие окна домов. Он никогда не подглядывал за людьми, чужая жизнь его не интересовала. Куда больше ему нравились пустые комнаты, в которых никого не было. Это была его игра, странная и бессмысленная игра человека, который привык к одиночеству и пустым улицам. Комнаты попадались самые разные — обжитые, неряшливые, темные, ухоженные, полупустые, заставленные мебелью. Гостиные, кухни, спальни и приемные. Дирк никогда не останавливался у окна, смысл его игры был в том, чтоб одним взглядом охватить это принадлежащее кому-то пространство. Одна секунда чужой жизни перед глазами. Никогда больше. Так он когда-то решил. И за эту секунду, пока взгляд перепрыгивает с одного предмета на другой, бежит по трещине в штукатурке или увязает в толстом ковре, надо сделать одну и очень простую вещь. Представить, что эта комната принадлежит тебе, и что ты жил в ней с самого детства. Представить чужие, никогда прежде не виденные предметы и детали обстановки частью собственной жизни. Глупая, детская игра. Она пришла ему в голову, когда он был мальчишкой-гимназистом, но иногда самые глупые вещи, попавшие в жизнь случайно или по ошибке, как залетевший в автомобиль кусочек гравия, остаются в ней до самого конца.

Можно было представить, что огромный письменный стол, стоящий в углу чьего-то мрачного кабинета — твой старейший спутник и друг. Закрывая глаза, Дирк даже ощущал его прикосновение, шероховатое покрытие старого лака и особенный запах хорошего дерева. Можно было представить, что писанный масляными красками натюрморт с запотевшим зимним оконцем и тарелкой янтарных, как мед, мандаринов, ты видел с самого детства. И эта неказистая картина, купленная на ярмарке за пару франков, олицетворяет для тебя что-то особенное, по-домашнему теплое, привычное. Дирк видел дряхлый ветхий шкаф, и представлял себе, как трехлетним мальчишкой играет в его темных и душных недрах, вдыхая запах мундиров и платьев другой, уже прошедшей, эпохи. Или смотрел на рояль, который оставался перед его глазами всего лишь крохотную секунду, и представлял, как локоны девушки, которую он никогда не знал, легко касаются клавиш…

Отголосок этой нелепой и полузабытой игры пришел к нему здесь, на западном фронте. Дирк смотрел на разбросанные вещи, которые, скорее всего, уже никогда не найдут своих прежних хозяев, и воображение дорисовывало недостающие детали, обращая каждую из этих вещей в маленькую историю.

Он видел трубку со сломанным чубуком, валяющуюся на земле, и представлял ее тяжелый, как у всякой старой трубки, вкус. Вот он держит ее, раскуривая на рассвете, ежась от отвратительного тумана, который ползет от немецких позиций будто наваждение. Курить на пустой желудок дело неправильное, но если боши таки вылезут из своих щелей, завтрак сегодня припозднится, если он вообще будет, этот завтрак… У табака с утра другой вкус, резкий и острый. Словно вдыхаешь не дым табачных листьев, а копоть горящего танка. Надо дотянуть трубочку, пока вновь не крикнули становиться на дежурство и всматриваться до рези в глазах в этот белый кисель. «Боши! — вдруг орет кто-то под ухом, и он морщится, понимая, что и верно кашеносов можно не ждать, да что там завтрак, даже трубку докурить не выйдет. «Расчеты, к орудиям! — орет офицер своей луженой глоткой, — Становись живее!». Он осторожно выбивает трубку и прячет ее за пазуху, но озябшие пальцы случайно выпускают черенок. Шаг в сторону — и хруст под тяжелым каблуком сапога, отдавшийся в самом сердце. Любимая черешневая трубка, с пятнадцатого года служит, и вот на тебе…

Или вот эти очки с выбитой линзой и обломанной дужкой. Дирк мог представить, как беспокойно протирает их грязным носовым платком, скорчившись от холода возле пулемета. Это едва помогает, проходит минута — и стекла вновь покрыты мелкой капелью, сквозь которую мир кажется разбитым на множество кусков и неровно склеенным. А потом для этого не остается времени, потому что на траншею начинает рушиться само небо, и земля вздымает вверх грязно-серые столбы, рассыпающиеся крупной горячей пылью. Он пытается нырнуть в «лисью нору» и даже берется за рукоять деревянного щита, прикрывающего лаз, но на другом конце траншеи вдруг раздается оглушительный треск и во все стороны летят обломки досок вперемешку с землей. Он успевает удивиться тому, что близкий разрыв не так уж и страшен, как его описывают те, кто пережил подобное. А потом его собственные ноги вдруг подламываются, как будто этот германский снаряд одним махом вытянул из них все силы, обратив в тонкие деревяшки. К нему бегут какие-то люди с носилками и поднимают его. Он хочет сказать, что все в порядке, просто подвернул ногу, но понимает, что язык не слушается его. Он в волнении снимает очки, чтобы в очередной раз протереть их, но рука, засунутая в карман кителя за носовым платком, вдруг натыкается на колючую бахрому вспоротой ткани. И что-то хлюпающее под ней. Его кладут на брезентовые носилки, воняющие мочой, и несут куда-то, сквозь накатывающийся сон он видит лишь нечеткие контуры зарождающихся в небе рассветных облаков. Когда он пытается нащупать очки, то не находит их — должно быть, свалились с его груди от тряски. Но даже это уже кажется ему неважным. Хочется просто закрыть глаза и подремать, ведь рассветный сон, как известно, самый сладкий. Он это и делает…

— Пулемет, — отрывисто сказал Юльке, замерев перед очередным поворотом траншеи. В каждой руке у него было по гранате. На обычном поясе гранат умещается не больше восьми или десяти штук, но гранатометчик использовал специальные подсумки, которые опоясывали его со всех сторон. В них вмещалось десятка полтора, если не больше. И Дирк сомневался, что у Юльке останется хоть одна граната к тому моменту, когда штурм закончится.

Когда он сказал это, Дирк и сам услышал отрывистый перестук «Сен-Этьена». В грохоте боя он был лишь одним из тонких, едва слышимых голосов, выводящих свою партию. Но у Юльке был чуткий слух. Не удивительно для гранатометчика, который двигается на острие штурмовой группы и рискует больше других. Юльке уверял, что способен услышать чужое дыхание еще до поворота, а вонь французского пота и гнилых сапог бросается в нос за двадцать метров.

Не было времени думать, по кому бьет пулемет, если все «Висельники» уже в траншее. Может, кто-то в панике опустошает ленту, паля по германским позициям. Но нет, стрельба была методичной, короткими очередями. В панике так не стреляют. Но сейчас это не имело значения. Одна из приоритетных задач штурмовых групп — уничтожить орудия и расчеты — чтобы в проломленную ими брешь могли хлынуть отряды оберста фон Мердера.

Подавать команду или считать вслух Дирк не стал. У Юльке набита рука и, несмотря на отсутствие глаза, отличное чувство расстояния, нечего сбивать ему прицел. Толль, держащийся рядом с ним, показал оттопыренный большой палец. Его ничуть не смущало то, что через несколько секунд он превратит живых людей в агонизирующие полыхающие костры. С баллонами на спине, органично дополняющими его доспех, он выглядел немного неуклюжим, но это было лишь иллюзией. В бою он двигался едва ли медленнее остальных.

Юльке достал из подсумков на боку «тандем» — так он называл две гранаты, чьи запальные шнуры были сплетены между собой, превращая их в своеобразное боло вроде тех, которыми орудуют аборигены Полинезии и прочие дикари. Он взял по гранате в каждую руку и, мгновенье помедлив, резко развел их в разные стороны, инициировав оба запала одновременно. Теперь у него было от четырех до пяти секунд, чтобы освободиться от опасного груза. Но Юльке знал цену каждой секунде и не спешил. Чтобы рассчитать, в какой точке траектории разорвется граната, надо было обладать не только опытом, но и особенным чутьем. У Юльке было и то и другое. Когда Дирку уже казалось, что сейчас его отбросит усиленным эхом взрывов и по забралу забарабанят куски брони, бывшие когда-то Петером Юльке, одноглазый гранатометчик перенес вес тела на левую ногу и, потянувшись, точно отбивая ракеткой высоко запущенный волан, метнул «тандем» вперед и вверх.

Метать гранаты за угол было неэффективно, об этом знали еще штурмовые отряды, набранные из обычных людей. Граната будет лететь, пока не встретит препятствие, которым может оказаться противоосколочный щит, траверс или обшитая досками стена траншеи. Значит, момент будет упущен, и даже если шальные осколки поцарапают нескольких впереди стоящих французов, это не принесет должного эффекта. Другое дело — когда граната шлепается прямо с небес, брошенная по навесной траектории из одного участка зигзагообразной траншеи в другой. Ловко брошенная граната может выкосить осколками целое отделение, занявшее там оборону.

Метнув «тандем», Юльке проворно отскочил в сторону, освобождая Дирку и Жареному Курту место рядом с огнеметчиком. Он выполнил свою роль и теперь пропускал их вперед. Мертвый Майор остался в десяти метрах позади, прикрывать их спину. Слишком многие штурмовые группы расплатились жизнями за излишнюю самоуверенность. Ведь, как известно, наиболее уязвим тот противник, который сам изготовился к атаке.

За углом грохотнуло, резко и гулко. Как при коротком обвале в горах. С бруствера посыпалась земля. Это и было сигналом.

ГЛАВА 7

Максимальным чувством юмора обладают умершие:

они смеются надо всем.

Станислав Ежи Лец

Наблюдать за работой огнемета вблизи Дирку приходилось сотни раз. Но всякий раз он удивлялся тому, как эта грубая и уродливая машина, обвившая человека кожаными лямками и ремнями, как удав, способна производить такой разрушительный эффект.

Толль обычно предпочитал средний пехотный огнемет модели «Клейф», точнее его сдвоенную версию, известную как «Двойной Клейф». Она позволяла переносить сразу два бака для огнесмеси и гарантировала до полуминуты постоянного горения, чего было вполне достаточно. Излишняя масса Толля не пугала, семьдесят с лишком килограмм не были для «Висельника» тяжелой ношей, хоть и сковывали отчасти его движения. В хозяйстве у Толля был и тяжелый «Гроф», обладающий нравом безумного дракона, но сегодня он предпочел «Двойной Клейф». Столитровый бак тяжелого огнемета — хорошая штука, но только если тебе не приходится бежать с ним по узким траншеям. Помня о том, что отразившаяся рикошетом пуля или шальной осколок гранаты может превратить самого огнеметчика в столб рычащего и ревущего пламени, которое невозможно сбить.

Как только раздался сдвоенный взрыв гранат, Толль высунулся из-за укрытия. Пусковое устройство для огнесмеси, которое он держал в руках, не выглядело грозным, скорее — игрушечным подобием винтовки с коротким шлангом. Так могла бы выглядеть винтовка, если бы ее собирал слепой, никогда не видевший оружия. Но Дирк знал, на что способна эта штука, называемая огнеметным брандспойтом.

Сперва раздалось шипение, негромкое, но отчетливое. Оно длилось совсем недолго, может быть треть секунды, которой хватило Дирку, чтобы представить баллон азота под сильнейшим давлением, и открывающийся в нутро адской машины клапан. Шипение вдруг сменилось резким коротким свистом, за которым последовал гулкий влажный хлопок. Нечто подобное можно услышать, если хлопнуть мокрыми ладонями. Пусковое устройство выплюнуло из себя что-то невидимое, едва заметно дернувшись от внезапного усилия. А потом из него развернулся ревущий и гудящий огненный язык, ударивший вперед, туда, где должен был быть пулеметный расчет. Этот язык стегнул по земле с еще одним хлопком, и Дирк против воли отшатнулся, ощутив его невероятный жар. Помимо пламени огнемет изрыгал облака густейшего черного дыма, которые вырывались из сопла, перемешавшись с тугой струей всепожирающего огня.

Огнемет выдохнул лишь раз, но и без того Дирку показалось, что он сжег весь пригодный для дыхания воздух на сотню метров в округе, оставив в атмосфере лишь едкий керосиновый чад. Гул пламени сменился негромким шипением остывающего металла. В воздухе еще плыло марево, сквозь которое окружающее преломлялось, как в неисправном перископе. Толль быстро отодвинулся в сторону, пропуская вперед Дирка и Жареного Курта. Теперь и его работа здесь была закончена.

Когда они ворвались на пулеметную позицию, земля все еще горела. Там, где ее лизнул «Двойной Клейф», шипели длинные огненные лужи, чадящие черным дымом. Траншея в этом месте расширялась, образуя неровную окружность — для удобства работы пулеметчиков. Она была разделена перегородкой на две части, в каждой из которых располагался хорошо замаскированный и защищенный пулемет с обслугой. Первое, что ощутил Дирк — запах паленого мяса. Сладковатый аромат человеческой плоти, тающей в оранжевом огне, и треск лопающегося от жара сукна. Французы не успели даже закричать, когда Толль превратил пулеметную позицию в смрадное кострище. Один лежал неподалеку от входа. Приняв в себя основной удар огненного языка, он обратился потрескивающим неподвижным костром, в котором можно было рассмотреть что-то вроде объемного куля, набитого тряпьем. Сходство с человеком он уже утратил. Второй корчился у стены. Пламя трепетало на нем, словно он облачился в яркие, развеваемые ветром, одежды, обтекало его — и тонкая человеческая фигура дрожала внутри него, как тающий свечной фитиль. Несчастный даже не кричал, должно быть огонь уже отыскал и жадно сожрал его голосовые связки. Но он еще пытался двигаться, и Дирк подумал, что Госпожа была излишне жестока к нему. Что ж, в конце концов каждый получает лишь то, что заслужил. Если в этом мире кто-то и справедлив по-настоящему, так это сама Смерть.

— Alerte! Pour la bataille[32]! — надсадно заорал кто-то.

Пулеметы уже не стреляли. Теперь они слепо смотрели стволами в небо. У пулеметчиков и обслуги появились более важные дела. Человек восемь или десять, понял Дирк, шагали им навстречу. Несмотря на разрывы гранат и догорающих солдат, которым не повезло оказаться слишком близко к Толлю, его появление не вызвало паники. Как ни страшен был закованный в панцирь мертвец с лишенным кожи черепом вместо лица, ворвавшийся к ним, французы сумели сохранить самообладание или его зачатки. Эта позиция еще не успела познать на себе гнев «Веселых Висельников», еще не была охвачена паническим ужасом перед штурмующими. Ему предстояло это исправить.

Французы действовали на редкость организовано, что было скорее заслугой вбитых на передовой рефлексов, чем личной храбрости. Обученный солдат в подобной ситуации не рассуждает, как не рассуждает рука, которую разум инстинктивно отдергивает от огня, ощутив боль. Или как лейкоциты в крови бросаются в атаку на незваных пришельцев.

Дирк не успел сделать и шага, как сразу две или три пистолетные пули лопнули у него на нагруднике, отдавшись в ушах неприятным звоном. Французы были готовы к вторжению и держали оружие наготове. Почти тотчас несколько пехотинцев, бросив бесполезные в траншеях винтовки, бросились на него, стремительно и проворно, точно стая псов, спешащая обойти со всех сторон более крупную и неповоротливую добычу. В руках у них мелькнули пехотные ножи, а один, самый крупный и широкоплечий, уже замахнулся топором. Топор был переточен из плотницкого на манер древней франциски[33]. Эти ребята понимали толк в рукопашной.

Дирк даже не успел выстрелить — французские дьяволы подскочили слишком быстро. Один, не теряя времени, ткнул его длинным лезвием в бок, видимо рассчитывая найти острием уязвимое место в панцире. Дирк, не глядя, ударил его локтем в лицо, но француз и тут оказался проворен. Не попытайся он увернуться, этот удар раздавил бы его голову, а так стальной локоть лишь полоснул его, скользнув по каске. Француз взвизгнул, падая на спину и прижимая руку к голове. Удар, едва не лишивший его жизни, наполовину лишил его скальпа — и уха в придачу. Пытаясь увернуться от града следующих ударов, Дирк вслепую ударил распростертое тело ногой. И по тому, как хрустнуло под каблуком, понял, что попал в цель.

Но теперь на нем повисли сразу четверо. Здоровяк с топором обрушил на него свое оружие и Дирк, пятящийся под напором со всех сторон, смог лишь защититься наплечником. Удар был хорош, и силы, вложенной в него, было достаточно, чтобы развалить обычного человека на две зеркальные половинки. Броня тревожно загудела, и Дирк мимоходом подумал, что на правом наплечнике уже появилась глубокая борозда, не угрожавшая его телу, но достаточно серьезная, чтобы непоправимо испортить эмблему «Веселых Висельников».

Один из французов проскочил под его рукой, пока Дирк парировал палицей следующий удар топором, и попытался всадить ему в пах свой кинжал. Возможно, ему бы это даже удалось, если бы он внезапно не споткнулся обо что-то, находившееся за пределами видимости Дирка. Зато он хорошо увидел, как голова француза лопнула с сухим треском, как перезревший орех. Конечно же, это был Жареный Курт, которому не терпелось вмешаться в схватку. Он немного отстал от Дирка, чтобы не стеснять его движений и дать возможность в случае серьезного отпора нырнуть обратно, и теперь спешил наверстать упущенное. Кто-то из французов разрядил в него ружье, и земля вокруг «Висельника» вскипела. Жареный Курт издал рык, от которого могло сжаться сердце у самого бесстрашного человека. В этом звуке была звериная жажда крови, и ничего более. Никаких угроз, проклятий или обещаний. Существо, издавшее этот рык, предвещало, что все находящиеся здесь и слышащие его, скоро будут мертвы. Владелец ружья стал судорожно перезаряжать его, негнущимися пальцами вытягивая из гнезд патронташа патроны. Смелый парень. Но вряд ли его смелость выручит его сегодня, когда он столкнулся лицом к лицу с Чумным Легионом, воинством самой Смерти. Еще трое или четверо открыли по «Висельнику» огонь из пистолетов. Жареный Курт устремился на них, с яростным ревом раскручивая кистень. Возле Дирка он не задержался, рассудив, что унтер вполне справится сам.

Даже вторжение столь жуткого чудовища, как Жареный Курт, не лишило их остатков мужества. Напротив, лишь подстегнуло в их бесполезной атаке. Верзила с топором еще раз обрушил лезвие на Дирка, стараясь снести ему голову под корень. Какой-то рыжий француз, с головы которого скатилась каска, пытался обойти Дирка, сжимая импровизированную пику с перекрестьем, выточенную из арматурного прута. Третий молотил его саперной лопаткой, мешая сосредоточиться и разобраться с другими противниками. Дирк почувствовал, что сейчас и сам зарычит, как зверь. Проклятые пуалю облепили его, как голодные насекомые, совершенно не понимая того, что живое тело никогда не сможет одолеть мертвое. Если так, уже очень скоро Госпожа самолично преподаст им урок.

А он, Дирк, будет лишь орудием в ее руках.

Отпихнув боком француза с лопаткой, Дирк резко выбросил вперед палицу, пытаясь перешибить древко вновь нависшего над ним топора. Это ему не удалось, но вышло даже лучше — укрепленный стальными полосами боек палицы врезался в пальцы верзилы и, судя по негромкому хрусту, раздробил их в мелкие осколки. Француз взвыл, широко разинув рот, в котором не доставало нескольких зубов. Дирк мог согласиться с тем, что это было неприятно. Прежде чем тому пришло в голову подумать об обороне, Дирк ткнул ружьем прямо в распахнутый рот, как копьем. Обрезанный ствол вышиб оставшиеся зубы и глубоко вошел в податливую мякоть за ними, лишь немного не достав до шейных позвонков. Впрочем, и с распоротым горлом без помощи лебенсмейстера долго не живут. Из носа верзилы хлынула кровь, но теперь он не мог выразить боль, которая завладела его телом, голосом. Он уставился на Дирка глазами, которые вдруг стали почти прозрачными — то ли из-за текущих из них ручьем слез, то ли из-за охватившего его ужаса. В отличие от Карла Варги из четвертого отделения, Дирк не наслаждался мучениями своих врагов. Он качнул рукой, заставляя забывшего про топор бойца замереть напротив того, что спешно заряжал ружье за его спиной. И нажал спусковой крючок.

Вряд ли француз успел почувствовать хоть что-то. Пороховые газы, вырвавшиеся из дула, разорвали его голову, как надутый бумажный пакет. Благодаря повышенной скорости восприятия Дирк успел заметить, как надуваются его щеки, а глаза, в которых мгновенье назад не было ничего кроме боли и страха, округляются, как от безмерного удивления. Потом щеки лопнули, исторгнув в стороны содержимое ротовой полости и глотки двумя кипящими фонтанами. А потом лопнула и голова — в оглушительном треске выстрела. Сноп крупной картечи прошел сквозь нее, уничтожив толстые кости, которые не смогли разрушить рвущиеся наружу пороховые газы.

Нечто похожее Дирк видел, когда много лет назад — на самом деле прошло лишь три или четыре года — они с другими резервистами смеха ради засовывали в пустую бочку взрывпакет и разбегались в разные стороны. Бочка лопалась точно бомба, и ее осколки разлетались в разные стороны. Нечто подобное произошло и с головой француза. Она попросту исчезла, оставив лишь обезглавленное тело с дергающимся кадыком и алую взвесь в воздухе.

Солдат, перезаряжавший ружье, который стоял позади него, выронил свое оружие и теперь молча разевал рот, как угодившая на кухонный стол рыба. Он находился слишком близко и принял на себя основной заряд картечи — после того, как тот прошел сквозь голову его приятеля-пуалю. В последний момент он успел инстинктивно вскинуть ружье к животу, защищаясь им, но совершенно тщетно — стальное крошево вскрыло его грудь широкими рваными дырами, в проемах которых виднелись осколки ребер. Жареный Курт отсалютовал Дирку палицей, благодаря за помощь.

Гибель товарища, который только что сражался с тобой плечом к плечу, у живого человека может вызвать одну реакцию из двух возможных. Или страх вопьется ледяными зубами ему в кишки, принудив бросить оружие и бежать без оглядки. Или же наделит его безоглядной яростью, заставляя слепо броситься на врага, не обращая внимания на раны. Так действует раненный зверь, зажатый в угол. И даже последний трус под влиянием этой жарко вспыхнувшей ярости способен броситься грудью на опасность, точно величайший храбрец. Эта черта всех живых существ, и во всех она проявляется одинаково.

Французы не стали бежать. Напротив, они набросились на Дирка с утроенной злостью. Рыжий был проворен, словно сам дьявол. Небольшого роста, едва достающий «Висельнику» до плеча, он вился вокруг него, тыкая своей пикой в поисках слабых мест панциря. И Дирк понимал, что рано или поздно он найдет то, что ищет. Даже лучшая крупповская сталь имеет уязвимые места. Второй, с лопаткой, молотил его по рукам и груди, не обращая внимания на то, что штык уже почти откололся от древка.

Улучив момент, Дирк резко развернулся, цепляя плечом вояку с лопаткой и отталкивая его, лишая равновесия. Тот не впервые сражался в рукопашной, это чувствовалось сразу, но удар стального тела, масса которого в несколько раз превышала его собственную, заставил француза отлететь к стенке. Этого было достаточно. Палица Дирка описала короткую петлю и врезалась ему в живот тупым торцом. Удар вышел не очень элегантный, но в него было вложено достаточно сил, чтобы перестать считать француза за противника. И в самом деле, тот мгновенно выбыл из боя, обхватив себя руками поперек живота, внутри которого внутренние органы смешались в однородную кашу.

Этого рыжий с пикой уже не выдержал. Заорав что-то пронзительное, он подскочил к Дирку и, ухватившись за крестовину двумя руками, попытался вогнать пику в шов панциря одним сильным ударом. Возможно, у него могло что-то получиться. При всей своей прочности доспехи в ближнем бою были уязвимы для холодного оружия, особенно стыки броневых пластин и суставы. Француз был достаточно опытен и проворен, чтобы вогнать свою пику под ребра Дирку. Но позволив эмоциям взять верх, он потерял свое главное преимущество. А через секунду после этого потерял и собственную жизнь.

Дирк отбил поспешный удар стволом ружья и, когда француз вместо того, чтобы отскочить на безопасное расстояние, попытался ударить вновь, встретил его подбородок быстрым, без замаха, апперкотом. Рыжая голова мотнулась вверх, запрокидываясь едва ли не за спину. Тело еще несколько секунд стояло на пошатывающихся ногах, но теперь в нем не было ни ярости, ни нетерпения, только слепая агония гибнущего механизма. Так двигатель автомобиля, пробитый осколками в нескольких местах, скрежещет своими деталями, медленно и неохотно замирая. До последних секунд он пытается работать, качать топливо и греметь поршнями, не из упорства — сталь лишена сознания — а просто потому, что это единственное, для чего он создан и что умеет делать.

Так и человеческое тело умирает неохотно, медленно. Оно дрожит в мягкой хватке Госпожи Смерти, еще не понимая, что все закончено. Француз шлепнулся на землю, упруго и гулко, точно плотно набитая подушка. И Дирк, сразу же забыв про него, развернулся, готовый помочь Жаренному Курту.

Вряд ли его помощь здесь требовалась. Жареный Курт превосходно справлялся и сам. След из изувеченных мертвых тел на земле указывал его путь, и этот путь еще не был закончен. Кистень в руках Жареного Курта свистел как кнут, и его хлесткие удары можно было заметить только в крайних точках их траекторий — там, где они соприкасались с костями и плотью. Четверо французов уже лежали на земле, и каждое тело было неестественно искривлено, как в предсмертной судороге. На глазах Дирка один из французских офицеров, кажется, сержант, опустошив барабан револьвера, тонко вскрикнул и выхватил кортик. С подобным успехом он мог броситься и на танк. Жареный Курт ткнул его концом палицы, заставляя потерять равновесие, сбивая с линии атаки, а потом вдруг наклонился всем корпусом, впечатав забрало собственного шлема прямо в лицо споткнувшегося француза. Два черепа столкнулись в страшном ударе, и стальной оказался прочнее. Офицер беззвучно рухнул наземь, выронив свой бесполезный кортик. Его лицо своими чертами теперь походило на портрет, выполненный кистью Хуана Гриса[34]. Но в палитре испанца вряд ли было столько оттенков красного цвета. Зато оскал шлема Жаренного Дирка, украсившись алым, обрел жутковатое сходство с обнаженными лицевыми костями черепа. Дирк отстраненно подумал о том, что сейчас и сам, должно быть, залит чужой кровью. Иначе в рукопашной и не бывает.

Французов осталось лишь трое — один судорожно заряжал револьвер, в спешке роняя патроны, двое других прикрывали его с ножами в руках. О нападении они уже не помышляли. Судя по их искаженным лицам, страх почти парализовал их, не оставив места для мыслей и чувств. Сейчас они видели только подбирающегося к ним Жареного Курта, но были бессильны даже поднять оружие. Эта схватка должна была кончиться через несколько секунд. Но сколько подобных им еще предстоит сегодня?

Дирк собирался оставить всех трех Жаренному Курту, но потом решил, что уклоняться от боя недостойно командира взвода. Даже когда бой уже давно похож на резню. Если его подчиненные пачкаются в крови и грязи, нечего блюсти чистоту.

Француз, стоявший правее, даже облегчил его задачу. Он не стал уклоняться от удара, напротив, выставил вперед тонкое лезвие, точно пытаясь парировать им тяжелую палицу с граненым бойком. Это была самая глупая мысль в его жизни. И самая последняя. Потому что палица, даже не ощутив этого препятствия, врезалась ему в шею, заставив голову повиснуть на перебитом позвоночнике. Это была быстрая смерть, прекращение существования без лишней боли.

Жареный Курт уже добрался до второго противника. Видя, что опасности уже нет, он не спешил и, казалось, наслаждался поединком, несмотря на то, что у его оппонента не было и тени шанса. Быстрым движением он хлестнул француза по руке, отчего та переломилась посредине и выпустила нож. Это движение было лишним, Жареному Курту не составляло труда проломить противнику голову первым же ударом. Но это бесполезное сопротивление было частью игры, а все игры заканчивались для его врагов одинаково. Француз, не обращая внимания на боль в сломанной руке, а скорее всего еще не чувствуя ее, попытался перехватить палицу другой рукой. Но редкий живой человек был способен состязаться с мертвым мастером рукопашного боя в скорости и реакции. Он схватил лишь воздух. Палица, описавшая короткий полукруг, уже неслась обратно. Она врезалась в бедро француза и тот, резко и шумно выдохнув, как обычно делают, входя в холодную воду, повалился на землю. Любой другой на его месте сейчас уже выл бы от боли, но этот — крепкая кость — еще пытался дотянуться до брошенного ножа. Третьим ударом Жареный Курт прекратил эти тщетные попытки.

Офицер уже успел зарядить дрожащими пальцами револьвер, но теперь, увидев приближающихся мертвецов, почему-то утратил желание стрелять. Он прижался спиной к стене, сжав оружие двумя руками, и взгляд у него был по-настоящему сумасшедший. Дирк собирался было шагнуть к нему и одним ударом положить конец его страху. Это лучше, чем оставлять его на забаву Жаренному Курту. Но не успел. Француз внезапно вскрикнул, и ствол револьвера уткнулся ему в подбородок. Звук выстрела хлопнул совсем негромко, как пробка из бутылки с легким игристым вином. Но вместо золотистой жидкости доски и землю украсила темно-красная.

— Отчаянный, — усмехнулся Жареный Курт, глядя на тело, — Не думал, что духу хватит.

Дирк хотел было сказать, что смелость тут ни при чем. Просто у француза не выдержали нервы, и тело механически попыталось любой ценой прекратить царящий ужас, эвакуировать разум из мира, который обернулся ночным кошмаром. Но вместо этого сказал другое:

— Они дрались достаточно смело.

— Недостаточно чтобы сохранить жизнь. Их можно было душить голыми руками, как новорожденных цыплят.

— Это обычная пехота. Набравшаяся немного опыта, но и только. Вряд ли им когда-то прежде приходилось сталкиваться с Чумным Легионом, разве что слышали страшные истории о нем.

Дирк переломил ружье, скользкое от покрывшей его крови, выкинул из ствола стреляную гильзу и перезарядил оружие. Теперь оно вновь было готово к работе.

— Думаете, дальше будет сложнее?

— Да, — сказал Дирк, — Будет. Они не ждали нашего удара, и не были к нему готовы. Но они быстро разберутся, что к чему. Полагаю, скоро мы столкнемся с куда более серьезным сопротивлением.

— Гренадеры? — осведомился Жареный Курт. С унтером он держался вежливо, но с особенным достоинством, обычным для ветерана взвода. Такие, как он, не козыряют и не стоят по стойке «смирно», как свежие мертвецы, влившиеся в Чумной Легион.

— Скорее всего. И не мальчишки в форме, а куда более серьезные противники. Из рассказов фон Мердера я понял, что здесь их не меньше батальона. И вооружены самым наилучшим образом — тяжелые кирасы, огнеметы, ручные пулеметы…

— Даже если им удастся задержать нас на одном направлении, мы обойдем их и ударим в спину, — уверенно сказал мертвец, — У нас достаточно штурмовых групп, чтобы наделать в их обороне больше дырок, чем в хорошем сыре.

Дирк покачал головой.

— Я не думаю, что они будут сидеть и ждать, когда мы придем. Наверняка у них есть опыт контр-штурмовых действий. Полагаю, они разобьются на небольшие группы и попытаются поджечь нам хвосты. Это было бы наиболее эффективным решением. Будут подкарауливать нас и отсекать друг от друга.

— И да помогут им лягушачьи боги, — пробормотал Жареный Курт, стряхивая с палицы кровь и серые комья чьего-то мозга.

— Группа, вперед!

Юльке и Толль вышли из-за укрытия и заняли свои прежние позиции в авангарде. Они были готовы придти на помощь в любой момент, но в мимолетней резне вроде той, что «Висельники» учинили на пулеметных позициях, их участие не требовалось, все это время они страховали отряд с тыла.

Мертвый Майор показался позже всех. Его боевой топор лишился половины древка, а лезвие было обильно заляпано красным. Мертвый Майор был молчалив даже по меркам «Веселых Висельников», за которыми давно установилась слава самых флегматичных мертвецов в Чумном Легионе. Его голос можно было услышать реже всех прочих. Он говорил лишь в тех случаях, когда это было действительно необходимо.

— Что сзади? — спросил его Дирк.

— Лягушатники, — безразлично ответил Мертвый Майор, — Пробрались через верх.

Значит, среагировали даже быстрее, чем ему думалось. Наверно, довольно отчаянные парни, если рискнули вылезти из траншей и преодолеть несколько десятков метров по поверхности, где артиллерия двести четырнадцатого полка продолжает сыпать осколками. Но недостаточно удачливые, если им пришлось встретиться с Мертвым Майором.

— Сколько их было?

— Пятеро. Один ушел.

На подробный рассказ можно было не рассчитывать, но сейчас Дирку и не требовались подробности. Французы перешли к активным действиям — вот все, что ему надо было знать.

— Дальше идем осторожнее, — приказал он, оглядывая своих мертвецов, — Уменьшить дистанцию до трех метров. Быть готовыми к нападению с тыла или сверху. Кажется, мы разбудили пчел, господа. Гранаты держать наготове. И не заденьте друг друга. Замыкающий — особое внимание.

Мертвый Майор кивнул. Для французов, которые осмелятся ударить в тыл их штурмовой группе, этот кивок был равнозначен движению ножа гильотины.

Мертвый Майор и в самом деле был майором — прежде, чем вступить в Чумной Легион. Для того, чтобы в этом убедиться, не требовалось изучать его офицерскую книжку. У него была особая осанка, особая манера двигаться. В его присутствии даже унтер-офицеры и лейтенанты роты машинально вытягивались по стойке. Он мог одним взглядом заткнуть рот любому болтуну или же коротким движением головы заставить человека вмерзнуть в свои сапоги. Особенная офицерская порода, к девятнадцатому году почти пропавшая из штабов. Мертвый Майор был воякой старой закалки. Поговаривали, что он громил лягушатников еще под Седаном и, несмотря на несоответствие в возрасте, этому мог поверить любой, заглянувший ему в глаза. Они не выражали гнева или ярости, и взгляд их не делался обжигающим во время схватки. Во взгляде Мертвого Майора было лишь низкое грозовое небо, затянутое черными тучами. Или пороховыми клубами.

В Чумной Легион он попал по странной прихоти судьбы. Старшие офицеры тоже погибают на фронте, но куда реже прочих. Мертвый Майор, который тогда еще не был мертвым, имел все шансы если не дожить до конца войны, то хотя бы не разделить участь своих подопечных. Даже угоди он к французам, его ждал концентрационный лагерь и вполне сносные условия существования. Статус старшего офицера гарантировал если не все удобства, то хотя бы минимум из них. Но он не попал в плен.

В семнадцатом году его батальон был окружен у какой-то бельгийской деревушки с нелепым, как у всех бельгийских деревень, названием. Французы ударили так стремительно, что опрокинули соседние части и, прежде чем в штабе полка кто-то осознал, что произошло, все уже было кончено. Батальон Мертвого Майора взяли в клещи и даже самому последнему дураку, в жизни не видевшему штабных карт, стало ясно, что сопротивление будет недолгим. Есть ситуации, которые, как безнадежное положение на шахматной доске, очевидны и не имеют нескольких вариантов развития. Батальон Мертвого Майора оказался в огневом котле, содержимое которого уже начало закипать под ударами тяжелых осадных гаубиц. Условия были просты, как в тактической задачке в офицерском училище. Перед тем, как кольцо сомкнулось, ощетинившись французскими штыками, им удалось связаться со штабом дивизии. Там все понимали, но помочь им ничем не могли. Разрозненным, чудом избежавшим окружения и гибели частям надо было отойти на перегруппировку, чтобы вновь образовать единую линию фронта. Это значило — никакой помощи, никаких резервов. «Занимайте позицию сколько сможете, — приказали из штаба дивизии, — И да пребудет с вами Бог и Германия». Помощи Господа Бога Мертвый Майор предпочел бы пару ударных батальонов, но выбирать было не из чего.

По расчетам штаба дивизии батальон должен был продержаться до четырех часов. По расчетам самого Майора — не более шести. Но они продержались все восемнадцать. Французы не могли наступать, оставив у себя в тылу огрызающийся огнем котел, им требовалось задавить батальон, и они не жалели для этого сил. Несколько сотен орудий засыпали укрепления снарядами, размалывая в каменную крошку укрытия и блиндажи, а с неба зло ревущие пропеллерами «Фарманы» сбрасывали смерть, отлитую в металлические капли. Воздух выгорел над позициями, вместо него был иприт и дым сгоревшего пороха. Через три часа боя от батальона осталось две роты. Через десять — два взвода. Но каждый раз, когда синие мундиры устремлялись в наступление по перепаханному полю, из полуразрушенных траншей поднимались солдаты Майора с пулеметами — и пехотные цепи, захлебнувшись собственной кровью, откатывались обратно. Восемнадцать часов они держали укрепления под бесконечным огнем артиллерии и ударами, которые сыпались со всех сторон. Батальон таял на глазах, но, как упрямая заноза, оставался на своем месте. С ними были Бог и Германия.

Последние из выживших начали медленно сходить с ума — человеческий рассудок не в силах выдержать почти сутки грохочущего ада. И безнадежности, которой в воздухе было разлито еще больше, чем иприта из французских газометов. Когда от батальона осталось двадцать человек, уцелевшие офицеры предложили Майору бежать. Оставаться не было никакой необходимости — батальон выполнил не только то, что мог, но и в тысячу раз более того. Выполнил то, что было за пределом человеческих возможностей. Они выиграли время, столь необходимое разрозненной и потерявшей боеспособность дивизии, хотя сами и не знали об этом. Как не знали и того, что через несколько часов литые копья германского контр-удара пронзят французский фронт, как кусок мягкого подгнившего мяса — и отбросят далеко назад. Но они — Майор и его люди — этого не знали.

Французы прислали парламентера. Он предлагал условия капитуляции, более чем достойные для их положения. Сохранение жизни всем солдатам, офицерам — сохранение знамен, документов и личного оружия. Французы понимали, что обескровленный батальон, от которого осталась дюжина человек, не продержится и получаса, и это предложение не имело особенного практического смысла. Важен был лишь факт сдачи. Майор, которому до получения приставки «Мертвый» оставались считанные минуты, в ответ вышиб парламентеру из «маузера» мозги. Он хорошо понимал значение фактов.

«Мы сделали все, что смогли, — якобы сказал он, откладывая карты и застегивая мундир на начищенные пуговицы. Выстрелы уже грохотали около самого штаба, — Если вестовой принесет мне орден, передайте, что я занял оборону в пятом круге[35] и жду дальнейших распоряжений». Дирк сомневался, что Мертвый Майор говорил что-то подобное. Во-первых, он и при жизни был молчалив, а во-вторых — из его батальона не выжил ни один человек, который смог бы донести эти последние слова. Но последние минуты жизни Мертвого Майора были ему известны со слов тоттмейстера. Майор снял со стены карабин, повесил на пояс несколько гранат и вышел из штаба — туда, где слышались выстрелы и крики на французском языке. И успел убить четверых, прежде чем выпущенная из винтовки Лебеля пуля заставила его рухнуть ничком, разорвав его печень и селезенку.

Когда спустя несколько часов французы были вышвырнуты с захваченных позиций и обращены в бегство, тело Майора нашли в окопе и опознали. Его ждали заслуженные почести — посмертная награда, мраморный обелиск на военном кладбище с надписью «Пал на поле битвы, защищая Германию», и все, что полагается в таких случаях. Но его судьба сложилась иначе. Когда кто-то проверял личное дело покойного, в нем обнаружили прошение, составленное им по всей форме за несколько месяцев до смерти. В соответствии с установленным порядком, решением кайзера и циркуляром Ордена Тоттмейстеров, он разрешал использовать свое тело после смерти для нужд армии и империи. То есть передавал его в пользование Чумного Легиона.

Должно быть, он представлял себе службу в Чумном Легионе немного иначе, предполагая, что его разум будет упокоен, душа вручена Господу, с которым они вместе рука об руку защищали укрепления под гибельным огнем, а бездушное тело продолжит нести смерть ненавистным французам. Если так, он должен был быть очень удивлен и расстроен, обнаружив себя в полном сознании — но с переставшим биться сердцем — в составе роты «Веселые Висельники». Но пути назад с этого момента у него не было. Если жизнь принадлежала только ему, то мертвое тело находилось в полной собственности тоттмейстера Бергера. Судьба, предавшая его в лучших помыслах, запасла еще один позор для него — он, заслуженный майор, отдавший империи тридцать лет беспорочной службы, проливавший кровь на всех фронтах и погибший как герой с оружием в руках, был лишен всех чинов и званий. Устав Чумного Легиона был прост и непререкаем. Среди мертвецов нет аристократов и черни, нет достойных и недостойных. Смерть всех их уровняла в правах.

Поначалу Мертвый Майор не стал ценным приобретением для роты. Взвод Ланга, к которому он был приписан, стал глухо роптать — новоприбывший «Висельник» к сослуживцам относился высокомерно и грубо, а старших офицеров в чине унтер-офицера отказывался воспринимать как свое начальство. Он умер майором, и полагал, что остался им и после смерти. Приказы Бергера ему пришлось выполнять, ведь его тело находилось в полной власти тоттмейстера, но прочим офицерам было тяжело. Когда Дирк, чей взвод тогда испытывал сильнейшую нехватку опытных солдат, попросил перевести непокорного мертвеца к «листьям», Ланг лишь с облегчением вздохнул. Дирку неожиданно удалось сладить с Мертвым Майором, хоть он и сам не очень понимал, как именно. Он не выказывал старому вояке особенного уважения, не обращался к нему «господин майор» и не пытался утешить его самолюбие. В Чумном Легионе есть правила, которые возникли триста лет назад, и которых надо придерживаться, раз уж тебе не повезло дважды — умереть, и оказаться здесь.

Но постепенно они стали понимать друг друга. Дирк при случае обращался за помощью к Мертвому Майору, разбирая сложную тактическую схему. И тот, соскучившись по штабной работе, охотно ему помогал. Со своей стороны он, хоть и не вслух, признал унтер-офицера Корфа за командира, пусть и не спешил этого демонстрировать. Они никогда не заговаривали о субординации и подчинении, но в то же время между ними установилась связь, благодаря которой Мертвый Майор действительно стал частью третьего отделения. И весьма ценной частью. У Мертвого Майора было много достоинств, и умение разбираться в тактике было не последним из них.

— Я прикрою тыл, — просто сказал он.

Они продолжили движение. Казалось, что траншея будет тянуться бесконечно, как пересохшее русло длиннейшей реки, до тех пор, пока не впадет в какое-нибудь море. Дирку уже представлялся шанс оценить объем работ, проделанных императорскими штейнмейстерами, но все равно он не мог избавиться от чувства сродни благоговению, когда представлял, сколько тысяч тонн камня было извлечено из недр земли магильерскими силами. Наверно, этими же усилиями можно было построить город размером с Мец. Или высечь гигантский памятник, высотой в половину километра. Но штейнмейстеры получили приказ и выполнили его — со своим обычным старанием.

Несколько раз они натыкались на французов, но серьезного сопротивления не встречали — схватки были скоротечны и редко длились более нескольких секунд. Тех, кто выжил после гранат Юльке или огненного дыхания Толля, мимоходом добивали. Для этого не требовалось много времени. Куда больше хлопот приносили укрытия. Траншея была испещрена «лисьими» норами и убежищами всех возможных видов. Самыми простыми по своему устройству были индивидуальные ниши — слепые горизонтальные норы до пары метров в глубину, снабженные пригнанным по размеру входа щитом с ручками. В такой норе человек среднего телосложения мог сидеть лишь скорчившись, как горбун, но затекшие ноги и трещащая спина — не такие уж и страшные вещи. По крайней мере, для того, кто хоть раз в жизни видел, как снаряд влетает в переполненную людьми траншею. Эти ниши занимались личным составом при артобстреле и не были предназначены для длительного времяпрепровождения.

Некоторые из них были заняты, в чем Дирк быстро убедился. Разбираться с ними было просто — впереди идущие выламывали щиты ударами тяжелых стальных сапог. Дальше в ход шли пики. Отворачиваясь от очередного мертвеца, сжавшегося в земляной норе, Дирк думал о том, неужели эти люди сознательно предпочли подобную погибель смерти с оружием в руках. Это казалось ему странным, непонятным. Но он напоминал себе о том, что его образ мыслей давно уже не совпадает с тем, что считается нормальным у живых людей. Смерть, его старая знакомая и Госпожа, для них была наполнена невыносимым ужасом, и именно ужас гнал их прочь от опасности, заставлял прятаться в тесные щели, как вспугнутых в чулане крыс.

Стандартные укрытия, именовавшиеся в «Наставлении по саперной службе» громоздким сочетанием «Unterschlupfe im Schuetzengrabe[36]», доставляли куда больше хлопот, и требовали повышенного внимания. Их входы располагались, как и у индивидуальных ячеек, в передней стене траншеи, но за ними находились не узкие норы, а хорошо обустроенные убежища на два-три человека. Отличная вещь — например, для пулеметного расчета, застигнутого внезапным арт-ударом. Или для засады, если хочешь встретить огнем в упор ничего не подозревающую штурмовую группу. Их крышки изготовлялись не из досок, а из хорошей стали, и иногда даже имели отверстия-бойницы.

Первая подобная находка едва не стоила головы гранатометчику Юльке. Он уже собирался дернуть за кольцо гранаты, зачищая следующий виток траншеи, когда на его спине пониже лопатки со звоном разлетелось в стороны несколько желтоватых искр. Он вскрикнул — больше от неожиданности, чем от страха или боли. Дирк увидел небольшое черное отверстие в серой броне и понял, что пуля пробила доспех. Если бы она пришлась в затылок шлема, Юльке прекратил бы свое существование еще прежде, чем понял, что произошло. Гранатометчик быстро упал на землю, укрываясь от огня, хлестнувшего из ниоткуда. Над его головой стена траншеи лопнула несколькими пузырями, оставившими после себя аккуратные маленькие дырки, похожие на отверстия вроде тех, что оставляют в почве дождевые черви. Только это были очень большие черви, каждый по восемь миллиметров в диаметре.

Одним прыжком Дирк подскочил к замаскированному щиту и ударил в его центр стальным кулаком. Пальцы прошли сквозь препятствие, почти не встретив сопротивления. Внутри убежища кто-то закричал. Дирк рванул щит на себя, и тот легко отделился, оставив полосы металла на петлях. Изнутри ударило запахом сгоревшего пороха, Дирк различил в темноте бледные человеческие лица, искаженные страхом, тяжелое, еще дымящееся, тело пулемета, сжатые в руках гранаты…

— Толль! — крикнул он, отскакивая в сторону. Его спасла только внезапность. По тому месту, где он только что стоял, изнутри ударил свинец. Много свинца. Эти ребята хорошо подготовились к засаде. И, даже потеряв преимущество неожиданности, могли размолоть в порошок любую встреченную штурмовую группу. Пулемет на близкой дистанции не оставлял шанса даже в тяжелом доспехе «Веселых Висельников». Но спрятавшись в тесной раковине убежища, охотники сами загнали себя в смертельную ловушку.

Толлю не требовалось напоминания. Он быстро развернулся, устремляя уродливый срез брандспойта с подрагивающим язычком пламени на дыру в стене. И с шипением выплюнул внутрь нее ослепительное огненное копье, от которого едва ли не всю траншею заволокло черным дымом. Дирк отошел лишь на пару метров. Даже сквозь шлем он ощутил лицом обжигающий ветер, глаза резануло, как бывает, если наклониться над дымным костром. Убежище превратилось в один трещащий и гудящий костер, в глубине которого можно было расслышать чей-то захлебывающийся крик.

Дирк уже хотел отойти в сторону, когда из этой дыры в сам ад вдруг выскочило существо, уже не похожее на человека. Охваченное жидким огнем, образовавшим его новую кожу, дико верещащее, распространяющее вокруг себя смрадный запах жженого мяса, оно устремилось на Дирка, размахивая руками, с которых капало пламя, оставляя на земле крохотные чадящие островки. Сложно было понять, было ли это последней отчаянной атакой или лишь рефлексом, заставившим мучительно гибнущее тело слепо действовать, ища спасения за пределами гудящей доменной печи. Дирк не собирался в этом разбираться. Удар палицы пробил огненному существу висок — и оно, издав резко оборвавшийся вой, рухнуло мешком наземь. Дирк отошел от него подальше.

— Плохо работаем, — сказал он, обращаясь ко всем сразу, — Если бы у них хватило мозгов пропустить всю группу и ударить нам в спину, в роте сейчас было бы на пять вакансий больше.

Одноглазый Юльке с мрачным видом ковырял пальцем в дырке, оставшейся на его спине. Отверстие не было сквозным, энергии пули не хватило для того чтобы пробить доспех насквозь. Но и без этого можно было представить, что сотворила тяжелая пулеметная пуля с заключенным внутри телом, дав пару рикошетов. Пожалуй, Юльке еще повезло в том, что пуля не задела позвоночника. Иначе его путь закончился бы прямо здесь.

— Придется тебе навестить Брюннера, — сказал ему Дирк, — Думаю, он заштопает тебя как надо.

— Я сам виноват, господин унтер, — отозвался гранатометчик, — Мне стоило быть осмотрительнее.

Он понимал свою ошибку и Дирк не собирался пенять ему за это. Не сейчас, по крайней мере. Для лишенного регенерационных сил мертвеца даже царапина становится украшением на весь срок оставшегося существования в этом теле. Французская пуля станет для Юльке вечным напоминанием о собственной неосторожности.

Дальше они двигались внимательнее. И это помогло им избежать неприятностей. Находя очередное укрытие, Юльке или Толль подавали знак. После этого все происходило быстро. Кто-то срывал с креплений крышку, а другой бросал внутрь гранату. Привычная техника, отработанная за долгие месяцы траншейной войны. Скрежет металла, стук гранаты, прыгающей по настилу, чей-то удивленный или испуганный выкрик — и отверстие за твоей спиной выбрасывает облако земли и дыма вперемешку с лоскутами ткани и мелкими обломками. Это было не сложнее, чем глушить рыбу в реке.

Для того, чтобы добраться до нужной точки, у их группы ушло около сорока минут по подсчетам Дирка. Больше, чем он планировал и в два раза больше, чем следовало по плану. Но штурм с самого начала пошел не так, как задумывался. Вместо слаженного и распланированного движения штурмовых групп «Веселые Висельники» раздробились на не связанные между собой отряды, которые блуждали вслепую, и при случае не были способны поддержать друг друга. Скверное развитие событий, но для французской обороны, также дезориентированной и разбитой на части, это вряд ли стало бы приятной новостью.

— Похлебка, — сказал Мертвый Майор негромко, когда группа остановилась на кратковременную передышку с тем, чтоб оценить ситуацию и выбрать направление движения, — Белая похлебка, вот что это.

Мертвым мышцам не нужен отдых, но Дирк по опыту знал, что длительное продвижение сквозь оборону без передышки плохо сказывается на внимательности и концентрации. Отдых нужен не телу, но разуму.

— Что? — не понял Дирк. Мертвый Майор так редко открывал рот, если его не спрашивали, что подобное событие всегда становилось предметом обсуждений в отделении Тоттлебена.

На время передышки Майор снял шлем, хоть это и строго запрещалось тоттмейстером Бергером. Глядя на него, Дирк подумал о том, что некоторые люди умеют стареть красиво. Лицо у них не отекает, губы не отвисают, и кожа не делается дряблой, лишь покрывается мелкими морщинами. И седина в волосах кажется не грязным снегом, а налетом тусклого серебра. Мертвый Майор определенно относился к тем, кто умеет стареть красиво. Даже сейчас, сидя в укрытой дымом траншее с окровавленным топором в руках, он выглядел импозантно и сохранял полный собственного достоинства вид, точно восседал в своем офицерском клубе с чашкой кофе и номером «Фёлькишер беобахтер». Все-таки настоящий офицер в любой обстановке выглядит офицером.

— Белая похлебка, — сказал он, улыбнувшись в короткие усы, тоже отмеченные сединой, — Ее неплохо умеют варить в Баварии. Много мяса в густом молочном соусе. Все вперемешку. Невозможно увидеть, что ешь.

Дирк улыбнулся. Он понял, о чем говорит Мертвый Майор.

— Вы имеете в виду, что у нас тут тоже все перемешано и не разберешь, что где?

— Именно так.

Сравнение было верным. Сейчас они были в самой настоящей похлебке, все составляющие которой перемешались до полной невозможности их разобрать. Германские отряды рассекли оборону на отдельные участки, но и сами были разобщены. А их постоянное передвижение мешало французам организовать продуктивные контр-действия. Для траншейной войны это состояние, названное Майором «похлебкой» не было чем-то необычным. Для штурмовых частей действия в разрозненном порядке, без привязки к ориентирам и местонахождению противников и союзников, были не в новинку. Поэтому еще со времен возникновения саперных батальонов в них набирали людей особенного склада, и основополагающими качествами для штурмовика были не выдающаяся физическая подготовка или меткий глаз, а способность действовать предельно быстро и решительно в постоянно меняющейся обстановке траншейного боя. Здесь не существовало четко очерченных позиций, направлений атаки, ориентиров и целей. Здесь бой вспыхивал непредсказуемо, в любой точке, отступление молниеносно превращалось в контр-удар, а отсутствие единой линии фронта превращало весь штурм в грызню заточенных в одном ящике крыс.

— Похлебка, — подтвердил Дирк, проверяя оставшиеся гранаты, — Хорошо сказано. И нам надо спешить, если не хотим чтобы нас кто-то отправил в пасть. Вперед, «Висельники». Привал закончен.

— Куда лететь… — проворчал недовольный Юльке. Он рассовывал по своей амуниции трофейные французские гранаты и не успел закончить, — Отдохнуть бы минуту.

— Отдыхать будем в чертогах Госпожи. Но пока еще не заслужили. Вперед, рядовой Юльке!

И они снова устремились вперед по изломанным линиям траншеи, огибая углы и перегородки. В некоторых местах траншея сужалась, превращаясь из двухметрового земляного ущелья в тонкий лаз, сквозь который мог протиснуться лишь один человек, и то боком. Эти необычные переходы были вызваны не странной фантазией штейнмейстеров, а их богатым фортификационным опытом. В подобных местах удобно устраивать оборону, останавливая прорвавшегося вглубь укрепленного района противника. Узкий проход заставляет атакующих двигаться по одному и один-единственный пулемет в силах сдержать наступление целого взвода. Но, к их счастью, большая часть подобных рубежей была брошена — находившиеся здесь отряды, попав под молниеносный удар, предпочли отойти для перегруппировки, французские же гренадеры использовали, подобно им самим, тактику внезапных ударов, предпочитая не сидеть на одном месте.

Но несколько раз им пришлось надолго остановиться. В одном из длинных прямых отрезков траншеи кто-то из французов догадался установить пулемет, соорудив импровизированное гнездо из мешков с землей и колючей проволоки. Проклятый «Льюис» бил почти в упор, превращая десятиметровый земляной коридор в финишную прямую самой смерти. Здесь не было укрытий, и всякий, осмелившийся пересечь невидимую линию, становился превосходной мишенью. Над злосчастным пулеметом были установлены противоосколочные щиты, и гранаты, которые Юльке точным броском отправил пулеметчику-пуалю, разорвались в воздухе, отскочив от рифленого металла. Дирк, высунувшись из-за угла, дважды нажал на спусковой крючок своего ружья, надеясь, что несколько осколков картечи могут проникнуть в амбразуру и ранить стрелка или даже, при особой удаче, вывести из строя пулемет. Но этого не случилось — и дьявольская машина оживала, стоило кому-то из «Висельников» сунуться за угол. От ее голоса, как от рыка пробудившегося дракона, вибрировала вся траншея.

— Хорошо засел, — признал Жареный Курт, потирая несколько свежих глубоких борозд на предплечье. Если бы не его выдающаяся реакция, руки у него уже могло бы и не быть.

— Подождем, пока у него закончатся патроны? — предложил Юльке. Но без уверенности в голосе. Даже он, не самый сообразительный мертвец в роте, понимал, что если у кого-то хватило мозгов выстроить подобное сооружение, запершее траншею словно неприступный форт, вряд ли он забыл про запас патронов.

— Нет, — решительно сказал Дирк, — У него может там быть пара ящиков. Если остановимся, это будет значить, что он выполнил свою задачу. Обход?

— Маловероятно, — подал голос Мертвый Майор, — Если я верно помню карту, ближайший ход сообщения мы прошли двадцать минут назад.

— Надо брать его здесь, — сказал Дирк, — Я не знаю, что творится в остальных местах обороны, но мы до сих пор не выполнили свою боевую задачу. Тратить время непозволительно.

— Тогда через верх, — негромко произнес Жареный Курт.

— Верх…

Это было разумное предложение, но не очень приятное. Несмотря на то, что они подавили огневые точки первой линии и частично рассекли оборону на изолированные участки, большая часть этих участков еще была способна к автономному сопротивлению — как некоторые отсеки тонущего корабля в течении долгого времени сохраняют воздух и плавучесть. И сейчас они были заняты делом — Дирк слышал, что над их головами идет стрельба, не очень плотная, но ощутимая. Это вели огонь пулеметы и орудия других линий, сокрытых в глубине укрепленного района. Многоэшелонированная оборона — вот как это называется. Можно захватить одну траншею, или пять, или даже двадцать — и все равно останутся очаги, продолжающие стрельбу.

Подняться наверх — рискованное дело. Сейчас это понимали все в штурмовой группе, даже Толль, который предпочитал сосредотачиваться на своем огнемете, не вникая в тактические схемы. То же самое, что сунуться на стрельбище, нарисовав у себя на груди красный круг.

Дирк обвел глазами свой небольшой отряд. Все четверо молча ждали его приказа. И даже если этот приказ будет самоубийством, они его выполнят. «Веселые Висельники» не останавливаются в достижении своей цели. Дирк ощутил момент слабости, мимолетный, но неприятный. Как будто все кости его тела под действием некроза вдруг истончились, стали хрупкими и способными сломаться от малейшего шага. Это было недостойно унтер-офицера «Висельников», но есть вещи, с которыми тяжело бороться.

— Хорошо, — сказал он. Облегчение от принятого решения помогло ему взять мысли под контроль, — Поднимемся наверх. Тут должно быть метров двадцать, будем надеяться, что проскочим. Пойдем только мы с Куртом. Остальные ждут здесь.

Мертвый Майор кивнул, выражая согласие. Но считал ли он это наилучшим вариантом? Свои мысли старый вояка всегда хранил при себе.

— Жареный Курт?

— Я готов, господин унтер. Но мне кажется, будет лучше, если я пойду один.

— Смело.

— Я привлеку меньше внимания. Двое — это уже толпа, господин унтер. И вдвое больше шансов поймать пулеметную очередь.

— Тебе может понадобиться помощь там, — Дирк махнул рукой по направлению к «Льюису».

— Не думаю. Там несколько человек. Я сверну им шеи за пару секунд. Место узкое, вдвоем мы будем больше мешать друг другу.

Дирку пришлось согласиться с этим. Жареный Курт был прав — это та ситуация, когда один мертвец может быть полезней дюжины.

— Действуйте! — сказал Дирк, — Как только мы услышим стрельбу, бросимся на пулемет. И я надеюсь, что к тому моменту он уже будет молчать. Иначе вам придется подыскать себе другого командира взвода.

Жареный Курт ухмыльнулся, это чувствовалось даже за глухим шлемом.

— Будет сделано, господин унтер!

Из траншеи он выскользнул легко, словно и не был облачен в тяжелый доспех. Схватился рукой за выпирающий из стены крюк, оттолкнулся ногами — и почти бесшумно исчез за бруствером. Лишь мелькнули подошвы стальных сапог. Дирк ожидал оглушающего треска пулеметов и того отвратительного звона, с которым они пробивают толстую сталь. Но мелодия боя не изменилась, и каждый голос в ней исполнял свою партию без отступлений. Значит, Курту удалось незамеченным покинуть траншею.

— Ждем, — сказал он оставшимся мертвецам, — Ему может понадобиться несколько минут чтобы подобраться к ним вплотную. Мы с Мертвым Майором идем первыми, Толль стоит здесь и прикрывает тыл, а Юльке…

В этот раз тоттмейстер Бергер не воспользовался мертвым французом для вызова, хотя тел вокруг хватало в избытке. Дирк ощутил короткое головокружение и от неожиданности схватился за стену, чтобы не упасть. Мейстер обычно заботился о том чтобы не вызвать у своих подопечных мертвецов неприятных ощущений. Но только не тогда, когда бывал рассержен или раздражен. А сейчас, кажется, был именно такой случай. Он еще ничего не сказал, но само ощущение его голоса, заключенного в крошечную пылевую бурю в дальнем уголке сознания Дирка, подсказывало, что голос этот не скажет ничего хорошего.

«Унтер Корф! Где ваша группа?»

Человек, говорящий таким голосом, не ждет ответа, он ждет оправданий.

— Немного задержались, мейстер, — ответил Дирк, морщась, как от мигрени. И это действительно было похоже на мигрень, — У нас тут пулемет. Вынужденная остановка.

«Остановка? Вы смеетесь, унтер-офицер Корф? — поинтересовался Бергер, и голос его показался ледяным. Точно кто-то взял обжигающе-холодный кусок колотого льда и втиснул его в череп Дирка. В этот момент смеяться Дирку не хотелось. Он чувствовал злость тоттмейстера Бергера — что-то пошло не так, они теряют время, и сопротивление до сих пор не подавлено. Это не только срыв операции и потеря репутации «Веселых Висельников». Это означает, что потеряет лицо сам тоттмейстер Бергер. И у оберста фон Мердера будет законный повод усмехнуться, подводя результат. Жареный Курт — вот кто на самом деле потерял лицо, подумал Дирк, ожидая вспышки гнева мейстера.

— Я отправил одного из своих людей уничтожить расчет, — сказал он, ощущая, что его язык произносит слова быстрее, чем ему того хотелось, с непозволительной поспешностью для человека, который держит ситуацию под контролем. Не более, чем иллюзия — его рот сейчас был закрыт, и с Бергером общалось лишь его сознание, покорное воле мейстера.

Как моряки предчувствуют шторм, лишь ощутив лицом прикосновение резкого холодного ветра, так Дирк предчувствовал, что скажет тоттмейстер Бергер. И это ему уже не нравилось. Если спокойный, как замерзшее море, тоттмейстер выходит из себя — тут жди беды.

«Клейн потерял половину отделения. Крейцера уже теснят. А вы не можете подавить чертов пулемет?»

Тоттмейстер Бергер мог видеть глазами любого из своих подопечных и, конечно, если бы взглянул на «чертов пулемет», признал бы остановку оправданной. Есть укрепления, которые можно взять единственно с наскока, быстрым и безрассудным ударом. А есть те укрепления, которые сшибают излишне горячие головы на лету. Француз, окопавшийся с «Льюисом», был опытным пулеметчиком. Но сейчас Бергера не интересовали детали. Он был в том состоянии, когда всякая мелочь, идущая вразрез с тщательно выверенным планом, кажется не случайностью, а злонамеренной ошибкой. Такое иногда случается с самыми выдержанными людьми. Даже с тоттмейстерами.

— У него очень удачная позиция, мейстер, — сказал Дирк, понимая, что никакие его слова уже не изменят принятого Бергером решения. Принятого, но еще не озвученного, — Дайте нам три минуты и…

«Со смертью не торгуются, унтер, — сказал Бергер холодно, — Если вы не способны выполнить свою боевую задачу, я сам поведу вас в атаку».

«Ты же с самого начала собирался это сделать, — подумал Дирк, ощущая тяжелую волну отчаянья, поднявшуюся в его мыслях при этих словах, — Тебе не нужны были мои слова, ты, старый хитрый смертоед…»

Он ощутил, как цепенеет тело. Говорят, что-то похожее испытывают контуженные. Руки и ноги немеют, отнимаются, становятся неподвластными мозгу кусками плоти. Где-то рядом испуганно вскрикнул Толль. Он не слышал слов Бергера, и это было для него неожиданностью. Но огнеметчик хорошо понимал, что это означает. Как и остальные.

— Дьявол, — выдохнул Мертвый Майор, скрипнув зубами, — Этот безумец, кажется, решил бросить нас на пулемет!

— Да, скорее всего именно так, — сказал Дирк.

Ощущение того, что он оказался заперт в чужом теле, которое не подчиняется ему, было неприятно до такой степени, что желудок пытался съежиться, как старая тряпка. В этом не было боли, но было нечто не в пример худшее. В первую секунду онемели только пальцы на руках. Словно он опустил их в ледяную воду и держал некоторое время. Потом по позвоночнику скользнула сухая колючая искра, оставляющая за собой легкое покалывание. Она добралась до затылка, на мгновенье затихла, а потом хлопнула — так, точно у него в голове лопнула рождественская хлопушка, осветив своды черепа мертвенным синеватым светом. Когда Дирк смог открыть глаза, тело ему уже не принадлежало. Еще одно мгновение головокружения — когда ему показалось, что он не сможет сохранить равновесия на чужих негнущихся ногах. Но он не упал — новый хозяин тела умел обращаться с ним не хуже, чем сам Дирк. «Не новый, — подумал он, глядя за тем, как его собственная рука деловито погладила боек палицы, — Единственный и полноправный».

Остальные «Висельники» тоже двигались. Их движения выглядели скованными, как у людей, проведших в забытье много времени, и не помнящих массы и габаритов своего тела. Но построились они за несколько секунд. Дирк не видел лиц мертвецов, но и без того знал, что их лица сейчас искажены и бледны еще больше обычного.

«Все в порядке, — хотел было сказать он, чтобы ободрить их. Пусть слышат голос своего командира вместо шепота страха, — Мы быстро справимся с этим». Но не смог открыть и рта. Тоттмейстер Бергер не желал, чтобы его марионетки болтали во время боя. А сейчас они принадлежали ему как никогда ранее. Дирк опять представил своего мейстера в глубине «Морригана», в крохотном кабинете, окруженного со всех сторон танковой сталью. Говорят, первые смертоеды, еще прежде, чем императору угодно было позвать их на службу и учредить Орден Тоттмейстеров, прятались в катакомбах — в узких маленьких кельях, где проводили почти все время в жутких ритуалах и совершенствовании дьявольских умений. Если так, импровизированный кабинет Бергера в танке был весьма похож на подобную келью. И сам он, прикрывший глаза, как всегда во время работы, должен был быть похож на истово молящегося.

А еще Дирк успел подумать о том, что хорошо бы было, если б Жареный Курт, видимо сохранивший способность управлять своим телом, нашел пулеметчика до того, как узкий тоннель превратится в склад закаленной стали и несвежей плоти.

Потом думать стало некогда.

Они начали без подготовки, но она им и не требовалась. Бергер управлял своими мертвецами с той же легкостью, с какой уличный кукольник вертит своими неказистыми фигурками, каждая из которых болтается на его пальце. По иронии судьбы первыми выпало идти им с Майором — как планировал он сам. Но, может, у Бергера нашлось немного времени, чтобы прочесть его мысли, и он согласился с мнением своего унтера.

Они выскочили из-за угла так внезапно, что француз не сразу сообразил, что происходит. Вряд ли он ожидал, что атакующие, сколь безумны бы они ни были, бросятся все разом прямиком на пулемет. Но палец наверняка держал на спусковом крючке. Потому что стрелять он начал еще прежде, чем тело Дирка, врезавшись наплечником в стену траншеи, компенсируя инерцию прыжка, бросилось на баррикаду.

Дирк увидел толстый, как водопроводная труба, ствол «Льюиса», увидел, как тот шевельнулся — едва-едва — ловя его в прицел. Видел ли это же мейстер Бергер? И, что важнее, считал ли это важным? После этого штурма у него будет вдоволь мертвецов на любой, самый взыскательный, вкус. Большая часть из них французы, а значит, годны лишь для бездумных пест-кемпферов, чей разум придется стереть, но хватит ему и германского мяса, когда лейтенант Крамер поведет своих штурмовиков в атаку.

Француз начал стрелять прежде, чем сдвоенный зуб пулеметного прицела коснулся серой фигуры, но в тесном пространстве сузившейся траншеи промахнуться было тяжело, будь ты даже самым косым стрелком французской армии. Первые пули ударили в полуметре от ног Дирка, подняв с пола пыль и мелкую древесную крошку. Но это не могло его остановить, как не мог остановить конец света. Тело Дирка, внутри которого съежилось его беспомощное сознание, устремилось вперед, на бьющий в упор пулемет. Он не мог даже закрыть глаз, чтобы не видеть толстого дула, извергающего желто-синие, как из газовой горелки, рваные лепестки огня. Он бежал прямо на него.

Смерть притупляет страх, как и все прочие чувства, это неизбежная дань, которую ты платишь Госпоже Смерти, своего рода первый взнос перед основным платежом. Чувства не исчезают, но делаются более притупленными — точно кто-то набрасывает на них глухую темную шаль. Кто-то, кого не хочется лишний раз называть. Мертвецы не ощущают страха. Поэтому они лучшие солдаты — страх парализует волю и тело, заставляет принимать неверные решения, искажает восприятие, путает мысли. Мертвецам он незнаком. Человек, прошедший через саму смерть, забывает умение бояться. Его плоть принадлежит двум мирам сразу — и хоть раз заглянувший в тот, второй, укрытый вечной тьмой, вряд ли когда-нибудь в жизни испугается чего бы то ни было.

Но есть вещи, которые вызовут у тебя страх, будь ты хоть трехсотлетним мертвецом. И бьющий в лицо пулемет определенно относится к этим вещам. Дирк бежал, чувствуя, как страх запускает в его мертвое тело свои твердые и хрустящие пальцы. Чтобы разорвать его на части, чтобы ухватить клочья обескровленных внутренностей и вырвать их. Чтобы устроить настоящее пиршество. Страх шептал ему в ухо, и этот шепот был отчетливей голоса тоттмейстера. Страх подсказывал ему, что сейчас пулемет нащупает его своей уродливой тупой мордой, и ударит, разрывая его тело. Лопнут кости грудной клетки, открыв ее содержимое, как консервную банку. Позвоночник разлетится несколькими рваными кусками, подобно звеньям пулеметной ленты, и шлепнется позади него. Все то, что когда-то было частью его тела — желудок, легкие, печень, селезенка — замрет серыми клочьями на колючей проволоке. Как новогодняя гирлянда из самого ада. Он успеет все это почувствовать, но все равно не остановится. Остановился бы, если бы не тоттмейстер Бергер. Кого интересуют повреждения твоих старых кукол? Несколько пуль ударят в пах и ноги. Страх подсказывал ему, что сперва он услышит звон пробитых доспехов, и лишь потом ощутит запах паленой кости вроде того, что ощущаешь, когда сидишь в кресле дантиста. И еще почувствует, как скрежещут, упираясь изнутри в сталь, осколки его коленей и голени.

«А потом ты упадешь, — сказал ему страх, дыша в затылок гнилостной пастью, — Потому что у тебя больше не будет ног, и сам ты будешь выпотрошен, как курица вроде тех, что ты прежде покупал на птичьем рынке на Клаус-штрассе. Ты рухнешь на колени, врежешься головой в стену и замрешь одним большим неподвижным стальным комом, похожий на подбитый танк, весь запачканный землей и той серой слизью, что будет выделяться из твоих разорванных внутренностей. И если тебе повезет, следующие пули попадут в шлем. Их ты уже не увидишь. Не успеет среагировать глаз. Но, может, еще почувствуешь, как содержимое твоей головы несвежей кашей вылетает из затылка и украшает грязную стену, и вместе с ним вылетают твои мысли».

Но тоттмейстер Бергер, которому сейчас подчинялось его тело, не знал страха. Говорят, тоттмейстеры вообще не способны бояться.

Под ногами раздался звон, точно он на бегу наступил на что-то, брошенное посреди траншеи. Дирк едва не споткнулся, с опозданием сообразив, что это пули задели доспех. Он смотрел только вперед, на окутывающийся огнем ствол пулемета, за которым виднелся кусок французской каски и зыбкий полумесяц чужого лица. Даже если бы он захотел, опустить взгляд не получилось бы. Может, пули раздробили колено, превратив сустав в кашу из костей и сухожилий. Может, лишь задели ноги, пройдя по касательной. Сейчас это не имело никакого значения. И само сознание Дирка не имело значения, отделенное от окружающего мира непрошибаемой преградой.

Дирк ощущал себя так, словно сумасшедший забег по траншее длился добрую половину часа. Он бежал, но пулемет в дальнем конце ущелья не становился ближе. Может, он уже мертв? Может, это и есть ад, и бесконечно бьющий в лицо пулемет — это пытка, которую он вынужден будет терпеть? Или все это вовсе морок, насылаемый на его разум забавляющимся тоттмейстером?

Сейчас у него не было собственного тела, а была лишь оболочка, в которую оказался заключен его мозг, и эта оболочка была не отзывчивее деревянного гроба. Нечто похожее он ощущал, когда сидел в тесном «Мариенвагене», который немилосердно трусило на разбитой снарядами дороге. Ощущение того, что ты — крошечная разумная частица, окруженная со всех сторон бездушным грохочущим железом. И сейчас вокруг него происходило нечто подобное.

Каким-то невероятным движением телу Дирку удалось пригнуться как раз в тот момент, когда едва видимый пулеметчик рванул на себя ствол, заставляя «Льюис» задрать тупую морду. Невидимая молния ударила по тому месту, где он только что находился, и затрещала, распарывая все, что попадалось ей на пути. Потом обогнала Дирка, пытаясь поспеть за ним, но она двигалась слишком высоко. Слишком медленно. На берме стояли нехитрые солдатские пожитки, возможно принадлежащие уже мертвым людям, и пулемет со злым скрежетом разметал их во все стороны. Перед Дирком пролетела самодельная, выточенная из гильзы, кружка, смятая пулей. Кожаные лохмотья рюкзака, развевающиеся в воздухе диковинной птицей. Чья-то деревянная расческа, совершенно целая, хоть и потемневшая от грязи. Бинокль, прямо в воздухе исторгший из себя мелкую стеклянную крошку, с лопнувшими глазами-линзами. На голову и спину ему сыпалась труха — земля, деревянные щепки и обломки вещей. Похожее испытываешь, продираясь сквозь плотный кустарник в мелкий дождь.

Дирк добежал до баррикады и, не теряя времени, врезался в нее всем телом. Набитые мешки полетели в разные стороны, колючая проволока зазвенела, опутав руки. На несколько мгновений он потерял ориентацию в пространстве — весь мир теперь состоял из ветхой ткани, рвущейся под пальцами. Кажется, рядом кто-то испуганно вскрикнул. И Дирк ощутил рядом с собой шевеление. Его тело действовало само по себе, и даже быстрее, чем прежде. Несколькими резкими движениями оно отшвырнуло образовавшиеся завалы. Мешки разлетелись легко, точно набитые мягкой ватой. И Дирк вдруг заметил, что его правая рука сжимает что-то мягкое и трещащее под пальцами. Это было горло человека во французской форме, оно хрустело как яблочный кочан, и глаза у человека были совершенно сумасшедшие, вылезающие из орбит. Сперва лопнула его гортань, издав звук, схожий с тем, что можно услышать, когда ломается подгнившее древко лопаты. Затем лопнули шейные позвонки, и человек мгновенно обмяк.

Но то, что сейчас управляло телом Дирка, не довольствовалось только одной жизнью. Второй номер, молодой француз с искривленным носом, проворно ткнул Дирка штыком в подмышку, но это не помогло ему выиграть ни одной лишней секунды жизни. Удар стального кулака снес ему половину лица, разворотив податливые кости черепа. Третьего убил Мертвый Майор — его топор свистнул лишь единожды, но этого хватило, чтобы расколоть противника как сухое старое полено, от темени до самого низа.

Осталось еще двое. Эти, верно, подносили патроны к пулемету и теперь, увидев остатки баррикады и своих сослуживцев, не сговариваясь бросили оружие и устремились наутек. Рука Дирка сама собой поднялась, и зажатое в ней ружье так легко поймало в окружность прицела спины бегущих, как стрелка компаса ловит верное направление — сама собой и без малейших усилий. Расстояние быстро увеличивалось, но даже на такой дистанции картечь разорвет их, как медвежьи когти. Но выстрела не последовало. Потому что над траншеей появилось что-то большое, закрывшее неяркий утренний свет солнца. И обрушилось на бегущих, смяв их. Два раза быстро ударила палица — и Жареный Курт, убедившись, что проблема решена, козырнул командиру.

И Дирк почувствовал, что может ответить ему — та сила, которая тащила вперед его тело и управляла им, исчезла, оставив только гудящую от напряжения голову и немного подрагивающие пальцы. Первые секунды этого ощущения были неприятны. Собственное тело казалось пустым внутри, гулким и холодным, как оставленный на зиму открытым дом, выстуженный изнутри. Кожа Дирка давно утратила способность ощущать холод, но сейчас ему захотелось найти костерок и придвинутся к нему поближе чтобы согреться в этой ледяной скорлупе.

— Пожалуй, что неплохо. Может, в следующий раз вы получите свой талер.

— Ах ты черт… — пробормотал за его спиной Толль, — Ах ты…

«Все, — сказал голос тоттмейстера Бергера, в котором Дирку почудилось удовлетворение, — Дальше действуйте сами. И действуйте так быстро, как сможете. Если бы мне были нужны безмозглые куски мяса с оружием в руках, я бы отправил туда кемпферов. Но вы солдаты, так действуйте как солдаты!».

— Да, мейстер.

— Продолжать штурм. Если через час штаб не будет уничтожен, мне придется сделать вывод о том, что вы зря занимаете должность командира моего взвода. Подумайте об этом, унтер-офицер Корф.

И Бергер исчез. Точнее, исчез его голос из головы Дирка, но он все равно ощутил облегчение — как будто отпала необходимость смотреть тоттмейстеру в глаза.

— Ненавижу, когда он так делает, — сказал Юльке, — Это как… Ощущаешь себя перчаткой, которую кто-то натянул на руку. На очень грязную руку, если вы меня понимаете.

Говорить подобное в присутствии унтера было опрометчиво, но Дирк сделал вид, что не услышал. Среди солдат Чумного Легиона проявление неуважения к Ордену Тоттмейстеров считалось одним из серьезных нарушений. И для некоторых оно становилось последним. Но Дирк понимал, что сейчас ощущает гранатометчик. Потому что, и сам чувствовал нечто подобное.

— Порядок? — спросил он у Мертвого Майора.

Ему почему-то казалось, что старый вояка должен был быть рассержен больше всех прочих. Его гордость вряд ли могла спокойно принять тот факт, что тоттмейстер не задумываясь использовал их как болванчиков, своих управляемых кукол.

Но Майор был на удивление спокоен.

— Конечно, — сказал он, разглядывая глубокие вмятины на своем доспехе.

— Мейстер отлично сработал, — сказал Дирк. И хотя это была констатация факта, он уловил в своем голосе убеждающую интонацию, которую сам в него не закладывал, — Если бы мы попробовали провернуть что-то подобное без его помощи, как минимум трое валялось бы сейчас с лопнувшими головами.

Юльке вряд ли был с ним согласен, но, взглянув в глаза Дирка, он вспомнил о разумной осторожности, и ничего не сказал.

— Это потому что самим страшно. Мертвый или живой, а головы лишаться неохота. Я так думаю, господин унтер, — сказал огнеметчик, — А когда мейстер ведет, страха нет.

Дирк хотел было похвалить его, чтобы развеять немного атмосферу, которую они сейчас ощущали, все, кроме Жареного Курта. Но Мертвый Майор успел до него.

— Это нормально, рядовой Толль, — сказал он, поправляя на себе ремни с гранатами, — И объяснимо.

— Что именно? — с интересом спросил Дирк.

— То, что он не боится, — ответил «Висельник», — Когда бежишь в атаку, боишься за себя, а не за свои сапоги. Чего бояться за вещи?

— А мы…

— А мы его собственность, унтер Корф. Мы — его вещи.

ГЛАВА 8

В тёмные времена чисты только мертвецы.

Фредерик Бегбедер

Позицию «Гочкисса» они обнаружили через несколько минут. Здесь, в мире кипящей земли и черно-серого неба, время текло иначе, и каждая минута заключала в себе бездну времени, поэтому Дирку показалось, что они идут бесконечно долго. Орудие обнаружил Жареный Курт, который доложил, что «Гочкисс» продолжает вести огонь, хоть и не понятно, по чему — все штурмовые взвода «Веселых висельников» давно укрылись в траншеях, а отряд Крамера, не получив условленного сигнала, должен был еще оставаться на позициях двести четырнадцатого полка. Жареный Курт предположил, что чертовы французы палят наугад, стараясь создать огневую завесу, препятствующую введению в прорыв дополнительных штурмовых частей. Это звучало логично, но Дирк подумал, что у пуалю сейчас должно было быть много других забот.

— Батарею надо подавить, — сказал он решительно, — По кому бы она ни палила. Это очевидно.

— Она рядом, — сказал Жареный Курт, — Я видел ее под боком, когда выбрался наверх. Оттого и задержался немного — наблюдал.

— Много людей?

— Этого не знаю, но десяток точно будет. Там три «Гочкисса», с учетом заряжающих и наводчиков… Наверно, дюжина. Может, больше.

Дюжина французов, которые наверняка догадываются об их скором визите. На пять «Висельников», которые уже успели достаточно разогреться для хорошего боя. И желали отомстить «Гочкиссу» за тех, кто не дошел до траншей. С точки зрения Дирка, это была хорошая арифметика.

Батарею они застали врасплох. Юльке метнул одну за другой сразу три гранаты, но в этот раз они не стали дожидаться, когда грохот за земляной стеной возвестит о начале штурма — сразу бросились вперед. Доспех был надежной защитой от осколков, лишь близкий разрыв мог повредить телу под ним. Но затея все равно выглядела рискованной. Орудийная батарея — это не пулеметное гнездо, это небольшая крепость со своим гарнизоном, которая способна в течение долгого времени удерживать оборону, с какой бы стороны ни приближалась опасность. А трех «Гочкиссов» было достаточно для того чтобы превратить в мертвое железо несколько танковых взводов. Но сейчас их литые стволы смотрели в сторону оберста Мердера, и ничем не могли помочь обороняющимся, когда «Висельники» ворвались внутрь.

Стоявшие в охранении погибли первыми. Они должны были оборонять подход к батарее, но не смогли спасти даже собственные жизни. Возможно, это будет главным источником мук для их душ в течение вечности. Ручной пулемет не помог им, как не помог и крик, который один из них успел издать перед смертью — прежде чем кистень в руках Жареного Курта с глухим чмоканьем коснулся его уха и, поворочавшись, натужно вышел оттуда, рассыпая за собой содержимое французского черепа. Второй мог продлить свою жизнь на несколько секунд, если бы догадался отскочить. Но вместо этого он прижался к пулемету, словно кусок холодного металла мог его защитить. Он даже не пытался стрелять, просто сросся с ним, схватившись, как утопающий за спасательный круг. Наверно, не единожды командиры внушали ему, что пулемет — это надежная штука, которая может тебя защитить от чего бы то ни было, даже от аэроплана. Но она совершенно бессильна, когда мертвец с оскаленными зубами, в серой стальной броне, вдруг вырастает перед тобой из-под земли. Удар палицы Дирка угодил ему по затылку, отчего с головы слетела каска, а сама голова безвольно закачалась на раздробленной шее.

Толль со своим огнеметом остался прикрывать тыл. На орудийной батарее должно было быть полно снарядов, и Дирк не хотел чтобы огненный язык лизнул снарядные ящики. Он видел, что иногда бывает из-за этого.

Дирк отшвырнул с дороги безвольно обнимающего пулемет мертвеца и шагнул внутрь импровизированного бастиона, из которого доносилось утробное уханье пушек. За его спиной следовали Жареный Курт и Майор.

И только внутри они поняли, куда попали.

Французов было много, не десять и не дюжина, как они предполагали. На батарее собралось не меньше взвода. И в короткое мгновенье, когда все они застыли, застигнутые врасплох взрывами и криком умирающего, Дирк подумал, что из этой драки «Висельники» могут и не выбраться. Мысль была сухая, рефлекторная, и он не обратил на нее внимания. У орудий стояла обслуга, кто-то наводил ствол, кто-то еще держал в руках снаряд, офицеры сжимали трубки полевых телефонов, слушая доклады артиллерийских наблюдателей — но все глаза теперь были устремлены на «Висельников». На фоне синего французского сукна серая сталь выглядела не просто контрастно, она казалась цветом другой планеты. На них смотрели все, и эта непонятная, гнетущая, тяжелая пауза, длившаяся немногим более секунды, словно запечатлела всех их на невидимом холсте мироздания, заставив Дирка запомнить каждое лицо и каждую фигуру.

На полу лежали несколько раненных, зацепленных осколками. У одного рукав превратился в кроваво-грязную тряпку, другой хныкал, как ребенок, весь лоб у него был покрыт царапинами и веко с одного глаза сорвано, обнажая мутный, как сваренное яйцо, белок. Кто-то застыл с винтовкой в руках, пытаясь переставшими гнуться пальцами вставить снаряженную обойму. Какой-то молодой парень с повязкой санитара вытащил штык-нож и сам с удивлением и ужасом уставился на лезвие — точно пытаясь соотнести его и замерших «Висельников». Пожилой унтер с тонкими седыми бакенбардами поправляет фуражку. Видно, что этот жест он делает автоматически, просто руки, не получившие приказа от парализованного удивлением и страхом мозга, выполнили то, что выполняли обычно. Дирк услышал негромкий металлически «дзынь» — это чья-то полупустая фляга выпала из руки и ударилась о снарядный ящик. Звук этот был очень тих, но в эту секунду короткий звон казался громче грохочущих вокруг снарядов.

Секунда полной пустоты в обжигающем хаосе боя.

Ее хватило Дирку, чтобы понять — отступление невозможно. Этот паралич не будет продолжаться вечно, и стоит только французам увидеть спины, это станет концом всей группы. Даже если кто-то и избежит пули в затылок, его забросают гранатами. Без малого тридцать человек — все готовы и с оружием в руках. Эти не будут колебаться.

Дирк понял, что должен сделать. И если бы мейстер сейчас был в его мозгу, он бы улыбнулся.

— Вперед! — взревел Дирк так, что от него отшатнулись те, кто стоял ближе всего, — «Висельники», за Смерть! Отправим их в ад!

Дальше не требовалось ничего говорить, потому что тело начало действовать. В этот раз его уже не вела воля тоттмейстера, в его пустых жилах текло нечто куда более приятное. И несоизмеримо более древнее. Яд самого Каина, отфильтрованный и концентрированный тысячами поколений. Ствол ружья приподнялся, точно живой, и уставился по направлению к самому большому скоплению французов. Странный паралич уже прошел, и Дирк видел холодный блеск металла, прятавшийся прежде в кобурах и ножнах. Револьверы, карабины, булавы, траншейные ножи, цепи, кастеты, пики, гранаты, ручные пулеметы, стилеты, зазубренные крюки, багры, даже какое-то подобие короткой алебарды — он слышал голос чужого оружия, скрипучий и шероховатый, как пальцы скелета, скользящие по гробовой доске. Но все, что отличало сейчас живого от мертвеца, заключалось в том, что Дирк успел на секунду раньше.

Сдвоенный выстрел ружья подбросил руку и расколол тишину на куски. Кусков этих было много, они разлетелись во все стороны, как осколки разбитого зеркала, и в каждом из них был свой звук. Удивленный вскрик. Звон револьверного ствола, задевшего пряжку ремня. Шумный выдох. Хруст костей. Хлопок выстрела. Яростный выкрик. Хлопанье — точно тряпку молотило на сильном ветру. Предсмертный хрип. Дирк услышал каждый из этих звуков и подумал, что это мгновенье тоже растянется надолго, но он ошибся, потому что вокруг него все стало происходить очень быстро.

Выстрел прорубил просеку в толпе. Французы стояли кучно, и каждая картечина нашла свою цель. Кто-то завизжал, вскидывая руки к кровоточащему лицу, кто-то молча рухнул, превратившись из человека в синем мундире в неподвижный мешок еще дымящегося тряпья. Но Дирк уже не смотрел на них. Отбросив бесполезное ружье, он перехватил правой рукой палицу и устремился в самую гущу, не оглядываясь по сторонам. Он знал, что Жареный Курт и Майор поддержат его, но времени, чтобы убедиться в этом, у него не было.

Не было его и у противника.

Первый француз шагнул к нему сам, поднимая «колотушку» и Дирк подумал, что этот парень вряд ли хоть раз бывал в рукопашном бою. В хорошем рукопашном бою, похожем на внутренности грохочущей мясорубки. Никто не поднимает оружие так высоко и не делает таких длинных шагов. Наверно, лягушатник решил, что траншейный бой — это что-то вроде фехтовального турнира. У француза было время осознать свою ошибку, но не очень много — пока левый кулак Дирка, вспорхнувший снизу вверх, летел ему в лицо. Хлесткий удар, хруст костей или зубов, обмякшее тело, падающее как набравший ночной влажности сноп пшеницы, тяжело и мягко. Дирк уже повернулся к следующему. Этот был ловчее, но тоже не мастер. Наверно, у него не было наставников вроде Жареного Курта, которые вновь и вновь повторяли, что побеждает тот, кто бьет первым. Поэтому он не победил, а вместо этого сдавленно ухнул, когда стальные грани импровизированной булавы раздробили ему скулу, заставив глаз выскочить из глазницы, а ухо — болтаться лоскутом сырого мяса.

Впервые за долгое время — настоящий бой. Звенящий танец Госпожи Смерти, выбирающей себе новых кавалеров.

Кто-то, подобравшись сбоку, ловко огрел его по шлему топором, Дирк даже крякнул от неожиданности. Удар был хорош, и если бы пришелся по забралу, а не по темени, превратил бы нос мертвеца в котлету с хрящиком по-тьонвилльски, а то и вышиб бы челюсть. В рукопашной даже сталь не может дать тебе полной защиты. В голове у Дирка зазвенело, как в толстостенном казане, куда повар не глядя швырнул пару дюжин грязных вилок. Перед глазами проскочило несколько серых искр. Хороший удар. Но у его хозяина уже не было возможности признать это. Дирк левой рукой схватил его за локоть, мешая занести топор для еще одного сокрушительного удара. И изо всех сил сжал пальцы, ощущая под ними мягкое сопротивление чего-то упругого. То же самое, что сжать в кулаке непропеченный, но хрустящий снаружи кекс. Француз с топором вытаращил глаза, точно удивляясь тому, как быстро боль нашла себе дорогу в его теле и вонзила ядовитые когти-крючья в мозг, а потом закричал, забыв про болтающийся топор. Дирк, не отпуская того, что прежде было его локтем, рванул француза на себя, одновременно поднимая под углом правое колено. Звук, родившийся при столкновении шипованного наколенника с грудью неудачливого бойца, подсказал, что французов делают не из стали. А из чего-то более мягкого.

Теперь он не мог бы разобрать, где остальные «Висельники», даже если бы попытался. Потому что вокруг него уже не было отдельных людей, а было лишь мельтешение человеческих тел, быстрое, как спицы вращающегося колеса. Бездонный водоворот, в глубине которого спрятаны бритвенно-острые камни. И вода его давно перестала быть прозрачной, окрасившись алым соком спелых человеческих тел.

Дирк двигался, и тело отзывалось удивительно быстро и послушно. Это было приятное ощущение. Обычно оно настигает людей, слившихся со своей работой воедино. Когда кажется, что руки и ноги управляются не головой, а двигаются по собственным, только им понятным, траекториям. И движения тела вдруг порождают сложный неритмичный танец, в котором можно скользить бесконечно, ловя чьи-то удары, парируя и отбивая.

В безумной свалке боя, когда даже Дирк уже не понимал, где находится, он вдруг увидел Жареного Курта, который оказался совсем недалеко. Непобедимого «Висельника» повалили на землю и сразу трое или четверо французов сидели на нем сверху, пытаясь пробить шею и соединения доспехов своими кинжалами, похожими на панцербрехеры[37] старых, давно забытых, времен. Мимолетный поцелуй Госпожи, коснувшийся виска, подарил Дирку длившуюся несколько мгновений иллюзию. Он вдруг увидел вместо осыпающихся земляных стен, подбитых досками и щитами, острые обломки замковой стены. Танец боя и смерти остался прежним, но теперь неуловимо изменился. На месте Жареного Курта он увидел поверженного наземь рыцаря в серых доспехах, который продолжал сражаться, залитый кровью своих врагов, и каждый его удар становился для кого-то последним. По нему ползали отвратительные уродцы в легких кольчугах, их кривые сарацинские ножи скрежетали по благородной стали, выискивая в ней слабину. Рано или поздно самый ловкий из них сумеет вогнать лезвие в глазницу шлема — и тогда серый рыцарь обречен. Он был сильнее всех их вместе взятых, но упав, сделался хорошей мишенью. Иллюзия быстро рассыпалась, он опять увидел осатаневших французов и грязные стены траншеи. Дирк, прорубаясь сквозь шевелящийся вокруг него и под ним живой заслон, подумал, что и тысячу лет назад могло происходить точно то, что происходит сейчас. Меняются декорации, но сцена всегда остается на месте. Впрочем, тысячу лет назад магильеры еще не состояли на службе у императора. А были лишь отвратительными ворожеями, скрывавшимися от людей в пещерах и штольнях. Дирк отложил эту мысль до тех времен, пока не вернет Жареному Курту должок.

Несколькими ударами расчистив пространство перед собой, он рубанул одного из французов по спине. И услышал, как тело того треснуло — точно панцирь вареного рака в никелированных щипцах. Француз переломился пополам, оказавшись вдруг в немыслимой позе, и пропустил тот миг, когда на его лицо упала тонкая узкая тень. Кинжал самого Курта вошел ему в глазницу и, упершись в кость, развалил голову на две неровные половины. Дирк получил несколько ударов в спину, напоминающих о том, что у него есть и свои противники, но решил, что помочь «Висельнику» сейчас важнее.

Француз, тыкавший кинжалом в шею Курта, попытался откатиться в сторону, но зацепился полой кителя за наплечник и встретил свою смерть негромким криком, даже не попытавшись отсрочить ее. Жесткий боек палицы снес ему плечо вместе с ключицей, а затем и весь бок, расшвыряв вокруг сломанными спичками осколки ребер. Вряд ли он прожил после этого хотя бы полминуты. Третьего Жареный Курт добил сам — ударил растопыренными пальцами в живот. Даже будь на французе литая кираса, она не спасла бы его от подобного удара. Француз, забыв про кинжал в кулаке, взвыл и отскочил, но лучше бы он этого не делал — из его живота растянулась влажная красная гирлянда, в которой виднелись белые, как мучные черви, кольца. Наверно, этот человек умер от страха. Лишь взглянув вниз, чтобы понять, что за нить удерживает его возле «Висельника», он свалился, как подкошенный. Жареный Курт, сбросив в себя еще нескольких быстрыми ударами ладоней, от которых у его противников трещали и лопались кости, вскочил на ноги, и кинжал в его руке влился негромкой, но отчетливой жужжащей нотой в хаотично гремящий оркестр боя.

Что было дальше Дирк уже не видел, потому что в этот момент земля под ногами вдруг встала дыбом, взметнулась вверх — и его швырнуло куда-то в сторону, а потом впечатало в стену с такой силой, что голова едва не оторвалась от туловища вместе со шлемом. Это было словно безумное землетрясение, в центре которого он оказался. На несколько секунд он выбыл из боя, совершенно дезориентированный — в голове мелькали желтые хвосты комет, и он боялся пошевелиться, опасаясь услышать хруст собственных костей, перемешавшихся внутри панциря. Это было похоже на удар паровоза и, различив сквозь желтые сполохи глубокую вмятину на литом нагруднике, Дирк подумал, что ничем другим это и не могло быть. Разве что выстрел пушки был способен отшвырнуть «Висельника» в полном доспехе так легко, словно это была вырезанная из дерева кукла. Но все три «Гочкисса» сейчас стояли неподвижно, их начищенные толстые жала, отливающие медью, смотрели в другую сторону. Сейчас они были похожи на металлических животных, всеми забытых и брошенных. Дирк попытался подняться и с удивлением обнаружил, что хотя бы некоторые кости уцелели. По крайней мере, он смог оторваться от земли, в которую его вмяло, как цукат в сдобное тесто. А потом он понял, кто его ударил.

Этот пуалю оказался не просто велик. Он был настолько огромен, что окажись рядом с ним Лемм, возвышавшийся на голову над любым «Висельником», и то показался бы коротышкой. Трудно было поверить, что природа могла соорудить нечто подобное, но Дирк видел зримое подтверждение — и сейчас оно готовилось превратить его в кровавую лепешку — вроде тех, что остаются от прихлопнутого комара на стене.

Француз был ростом со штальзарга, если не больше, его гипертрофированное тело казалось отекшим и непропорциональным из-за мышц, и в нем не было красоты атлета, напротив, оно могло принадлежать только цирковому уродцу. Слишком неестественное сложение, какого не бывает даже у великанов вроде Лемма. Как будто кто-то взял человека и закачал в его плоть десятки литров жидкости, отчего она взбухла настоящими бурдюками. Лицо его тоже было не вполне человеческим. Все его черты словно подверглись чудовищной нагрузке еще в утробе матери, хрящи и кости выглядели спрессованными, слипшимися друг с другом. Как вылепленное ребенком из мягкой глины лицо, которое от сырости подтаяло и слиплось в кашицу. Огромная неровная челюсть, выпирающая с одной стороны, под коричневатыми губами видны зубы, которые могли принадлежать лошади, но не человеку — треугольные, желтые, упирающиеся друг в друга. От носа в этом лице был лишь провал, как у старого сифилитика, провал с двумя раздувающимися в розовом мясе ноздрями, зато глаза удались лучше всего. Широко посаженные, один немного выше другого, они уперлись в Дирка, и казались наполнены чем-то белесоватым и неоднородным, вроде застоявшегося молока. И еще в них была злость. Много злости.

Первой мыслью Дирка, которая появилась в звенящей от соприкосновения со стеной голове, была — «Черт возьми, где они нашли мундир для этого пугала?». Он был уверен, что ни один французский интендант не держал в хозяйстве ничего подобного. Синее сукно вздувалось и трещало, под ним переливались и опадали бурдюки мышц. Вторая мысль, более осознанная — «Где он был до этого?». Дирк был уверен, что в расположении батареи не видел ничего подобного. Значит, отвратительный великан укрывался где-то в отгороженных от орудий позициях, явившись на шум схватки. Не удивительно — кто потерпит такого увальня в и без того тесном пространстве…

И только потом пришла третья, самая главная мысль — о том, что спустя секунду думать уже будет некому.

Дирк оттолкнулся ногами от стены, подняв фонтан земли и щепок, и откатился в сторону. Тяжелая броня не была создана для гимнастических упражнений, сталь обиженно зазвенела, вспахивая шипами настил пола. Но все-таки он успел — потому что рядом с ним в землю ударило что-то огромное, тяжелое и стальное. Земля под Дирком резко встрепенулась, отчего он подлетел на несколько сантиметров вверх. Как снаряд тяжелой гаубицы с дефектным взрывателем, который не взорвался, но пробил глубокую шахту. Но это был не снаряд, что-то другое. Вокруг Дирка внезапно обнаружилось много свободного места. Полминуты назад он был стиснут со всех сторон чужими спинами и плечами, теперь же оказался в центре своеобразного пустыря. Французы отступились, не желая мешать своему гигантскому сослуживцу. Никто не хотел угодить под удар, от которого после человека останется не больше следов, чем от раздавленного дождевого червя. Дирк нашел взглядом Жареного Курта — тот уже поднялся, но сейчас был сжат серо-синими мундирами со всех сторон, и даже его кинжал, вспарывающий их ткань легче, чем портновские ножницы неудачную заготовку, сейчас не мог помочь ему выбраться из этого месива человеческих тел. Мертвого Майора Дирк не видел, но, судя по звукам, доносившимся сзади, сейчас он тоже был занят.

Француз-великан поднял свое оружие для нового удара. И Дирк не удивился, увидев огромный молот. Этот молот был взят не из ближайшей кузницы — потому что человек, сколь силен бы он ни был, не может орудовать чем-то подобным. Эта штука должна была весить не меньше полутоны. Полтонны отлитой из стали смерти на длинном древке. Не лучшее оружие для боя в тесных траншеях, но поражающая сила, не оставляющая после соприкосновения ничего живого, должно быть, позволяла мириться с его недостатками.

Исполин глухо и недобро заворчал, поспешно изготавливая молот для нового удара. Дирк поднялся на одно колено, ноги ощутимо пошатывались. Если бы им управлял тоттмейстер, было бы легче. Но Бергер был занят, и обращаться к нему значило терять то время, которое осталось в его распоряжении. Последние его крупицы. Француз скрежетнул зубами от натуги — даже для такого невообразимого здоровяка усилие требовалось недюжинное — и над головой Дирка завис кусок стали размером с наковальню. Он понял, что возможности увернуться не будет. Слишком мало вокруг места, и слишком медленно восстанавливается после перенесенного удара тело. Будь он человеком из живой плоти, этот удар убил бы его, несмотря на доспехи, сотрясение контузило и разорвало бы все его внутренности, как у рыбы, оглушенной брошенной в реку гранатой. Дирк не был человеком из живой плоти, но даже его тело, питающееся силами тоттмейстера, было не всесильно.

Француз коротко выдохнул — и обрушил свое страшное оружие, тень от которого на мгновенье накрыла Дирка целиком. Небольшое солнечное затмение, которое не видел никто кроме него. Которое окажется последним из того, что он видел после смерти, но до полного прекращения существования.

Отскочить он не успеет, разум услужливо подсказал ему это. И Дирк сделал то, что еще был способен. Размахнулся палицей — счастье, что не выскочила из руки в падении — и встретил ею стремительно опускающееся древко, пытаясь отвести его от себя. Он не успел понять, получилось у него это или нет, потому что следующая секунда была наполнена грохотом, звоном, скрежетом и сумасшедшей тряской, в которой мозг был неспособен воспринимать собственное тело и его положение в пространстве. Казалось, тело Дирка разрубили на тысячи кусков, сложили их в большой сосуд и трясли изо всех сил. Он только понял главное — что каким-то образом еще жив, и это его удовлетворило.

Молот врезался в землю в нескольких сантиметрах от него. Не смести его траекторию удар палицы, доспехи лопнули бы, выжимая из щелей фарш, в который превратилось бы его тело. Дирк взглянул на палицу, которая помогла ему, и понял, что как оружие она ему уже больше не пригодится. Стальная рукоять толщиной в два пальца была изогнута под немыслимым углом, будто ее сунули под гидравлический пресс. «А ведь повезло, — мелькнула мысль, — Она могла просто разлететься на части».

Гигант на некоторое время потерял равновесие. Тяжеленный молот, отлетевший в сторону от намеченной точки, заставил его пошатнуться на неуклюжих непропорционально маленьких ногах. И дать Дирку несколько секунд для того чтобы вновь подняться.

Дирк бросил бесполезную изувеченную палицу и быстрым движением выхватил из поясных ножен траншейный нож. Он редко пользовался этим оружием, предпочитая держать противника на расстоянии, но сейчас это было все, что осталось в его арсенале. На худой конец он мог схватиться с этим дьявольским порождением и на кулаках, но в этом случае их силы были бы равны. А Дирк не любил предоставлять своим противникам преимущества.

Кинжал пел в воздухе, он двигался сам собой, и удерживающая его рука была лишь его продолжением, как парашют при осветительной ракете. Дирк даже не знал, куда он вонзится, оружие само выбирало себе цель, оставив сознанию решение более важных вопросов. Кинжал вошел в предплечье француза-великана, мягко, как в набитую подушку, лишь треснуло форменное серо-синее сукно. Рука была столь велика, что с другой ее стороны показался лишь самый кончик лезвия. Дирк нажал на рукоять, используя кинжал в качестве рычага — и треск сломанных лучевых костей подсказал ему, что великан не столь уж крепок, как можно было предположить.

Всего лишь плоть. А живая плоть всегда слаба.

Дирк вырвал кинжал, и вовремя — великан, бросив свой страшный молот, прижал к груди покалеченную руку, издав то ли рык, то ли глухой стон. Каким бы беспомощным ни был разум, заточенный в этой горе мышц, он был способен ощущать боль. А боли сейчас было много.

Увидев, что их Голиаф ранен и временно вышел из битвы, сразу трое французов устремились к Дирку со всех сторон. Теперь они не опасались гигантского молота и могли действовать в привычной им манере. И по тому, как они взялись за дело, Дирк понял, что это не вчерашние новобранцы. Слишком быстро и слаженно действуют. Они обступили его почти ровным треугольником, зажав между собой, и стоило ему развернуться к кому-то из них, как тот отскакивал, позволяя товарищам атаковать в спину. Хорошая тактика, и Дирк быстро оценил ее преимущества, получив несколько чувствительных ударов между лопатками и в поясницу. Он привык сражаться в траншеях, самая широкая из которых не превышала двух метров, и в подобных условиях, когда стороны чаще всего оказывались лицом друг к другу, бой в окружении был редкостью. Даже если штурмовую группу прижали с двух сторон — а такое иногда случалось — рядом всегда был товарищ, которому можно было доверить спину. Но у Мертвого Майора и Жареного Курта сейчас были свои заботы.

То, что эти противники не были новичками, было понятно и по их оружию. Никаких бесполезных штыков или саперных лопаток, у каждого было по боевому кайлу — подобию горняцких кирок с плоским острым клювом на одной стороне. Среди «Висельников» это оружие не получило серьезного распространения, в плотном порядке удобнее орудовать более компактным и управляемым инструментом. Наверно, Жареный Курт только посмеялся бы, увидев подобное, и подобрал бы для него какое-нибудь обидное слово. Но Дирку сейчас было не до смеха — ему удавалось подставлять под удары лезвий прочные наплечники, но первый же хороший удар в спину разворотит ему позвоночник.

Мерзкое ощущение — ощущать себя беспомощным, даже с оружием в руках. Тактика французов была отточена, наверно не в одном десятке схваток. Как наглые вороны, клюющие кота, они набрасывались с разных сторон, но всегда были слишком осторожны, чтобы увлечься и пропустить контр-атаку. Стоило Дирку устремиться к одному, как он тут же начинал вилять, переходя в гибкую подвижную оборону и отбиваясь прочным древком, усиленным стальными полосами. Траншейный кинжал — оружие ближнего боя, он не давал Дирку возможности размозжить наглецу голову, сметя защиту. Дирк был уверен в том, что быстрый натиск поможет ему подобраться достаточно близко и всадить лезвие в грудь французу — вокруг них билось множество людей, никто не сможет пятиться бесконечно. Но так же он был уверен и в том, что стоит ему увлечься одним противником, как двое других моментально обрушат ему на затылок и спину свои боевые кирки.

Раненный гигант все еще баюкал свою окровавленную руку, но в его неразборчивом бормотании слышалось еще что-то кроме боли. Скоро он оправится, может, не в достаточной степени, чтобы вновь схватить молот, но все же. Значит, действовать предстояло быстро.

Дирк атаковал одного из французов градом беспорядочных быстрых ударов. Тот привычно отступил, парируя большую часть кайлом, и двое его компаньонов ощутимо напряглись, выгадывая момент, когда спина Дирка будет представлять собой идеальную мишень. Жареный Курт учил «Висельников», что траншейный бой — это драка насмерть в подворотне, в которой нет ни стратегии, ни единого плана, рассчитанного на длительность более трех секунд. Только вихрь ударов, каждый из которых должен оказаться быстрее и сильнее ударов противника. Только стремительная атака, заканчивающаяся после того, как враг мертв. Но если бы Дирк всегда придерживался этих правил, вряд ли тоттмейстер Бергер сделал бы его командиром взвода.

Нанося удары правой рукой, левую он прижал к животу, поверх ремня. Вполне естественная поза человека, который защищает собственный живот. Наверно, об этом подумали и французы. Один из них скользнул ему за спину, держась в трех шагах позади и занося оружие для удара. Верное дело — так должно быть думал он сейчас на своем французском языке, глядя на беззащитную спину Дирка. А может, он думал о чем-то другом. Но наверняка он удивился, когда левая рука Дирка вдруг оторвалась от ремня и выстрелила в его сторону. Может быть, он даже увидел свою смерть, несущуюся к нему, и в его голове пронеслось какое-нибудь французское слово, символизирующее приход Госпожи.

Дирк метнул гранату почти не целясь, левой рукой и из неудобного положения, от живота. Такой бросок не может получиться хорошим — не попадешь и в амбар с десяти шагов. Но его цель находилась куда ближе.

Стальной цилиндр ударил француза в лицо, и вложенной в этот бросок силы оказалось достаточно чтобы сломить слабое сопротивление лицевых костей черепа. Его лицо превратилось в одну открытую рану, из которой торчала деревянная рукоять с так и не снятым предохранительным колпачком.

«Так вот что имеют в виду инструкторы ландвера, когда говорят новобранцам о том, что даже незаряженная граната раз в год способна убить», — подумал Дирк.

Следующий пуалю умер так быстро, что, наверно, к Святому Петру он попадет одновременно со своим приятелем. Он подобрался к Дирку слишком быстро, и слишком поздно понял, что человек в тяжелых доспехах тоже способен быстро двигаться. Быстрее обычного человека. Дирк подставил руку под опускающийся стальной клюв кайла. Этого француз не ожидал. Ни один сумасшедший не станет парировать подобный удар, пусть даже рукой в стальной перчатке — плоское лезвие в лучшем случае пробьет руку насквозь, а то и вовсе оторвет кисть. Правду говорят, эти гунны все безумны… Но Дирк не собирался встречать рукой удар острия. Одним быстрым движением он перехватил рукоять в самой верхней ее части, схватившись пальцами за рога боевой кирки и, отскочив в сторону, продолжил ее движение, начатое чужими руками. Дав ему часть собственной силы. Наверно, так себя ощущает дровосек, вложивший весь вес в удар колуном по бревну, который внезапно заметил, что никакого бревна нет, и топор по дуге приближается к его ногам. Удар вышел хороший. Лезвие вошло французу в пах по самую рукоять. Он широко открыл рот, словно большое количество воздуха могло погасить ту боль, которая резанула его изнутри. Дирк избавил его от лишних страданий, быстро чиркнув лезвием по шее. Француз уставился на багровый ручей, безнадежно испачкавший его форму. И рухнул быстрее, чем Дирк успел сделать следующий шаг.

Третий, забыв про хладнокровие, бросился бежать. Вступать в бой один на один с мертвецом он не желал, и вряд ли это было трусостью. Наверно, он мог даже уцелеть. В суматохе боя скрыться с обреченной батареи не составляло труда. «Веселые Висельники» перерезали едва ли половину всех сообщений между очагами сопротивления. Он мог забиться в какое-нибудь убежище и сдаться отряду Крамера, когда тот будет заканчивать уборку. И может после этого даже остаться в живых — если штурмовики Крамера к тому моменту достаточно насмотрятся на искромсанные тела. Конечно, лагерь для интернированных вряд ли отличается в лучшую сторону от жизни в окопах, но… Однако этот парень, должно быть, приглянулся Госпоже. Для бегства он выбрал неудачный путь — мимо орудующего топором Мертвого Майора. Бегущую на него фигуру в синем мундире тот принял за атакующего. И перерубил пополам одним коротким взмахом руки.

Звероподобный француз, чья рука была похожа на вывороченный корень с отростками обнаженных костей, еще не оправился окончательно от раны. И не удивительно — обычного человека подобная боль скорее всего лишила бы чувств. Но не подобное существо. Он разглядывал Дирка с высоты своего почти трехметрового роста, и за белесыми глазами легко угадывалась мысль, завладевшая его примитивным мозгом. Стоит ли еще раз нападать на эту странную серую букашку, которая умеет причинять такие неприятные ощущения?

— Давай, — сказал ему Дирк, прочистив горло, — Иди сюда, жабье отродье.

Похожее на тролля существо в синем мундире ощерилось, обнажая желтые неровные зубы. Вряд ли оно понимало немецкий, или вообще было способно понимать речь другого человека, но смысл оно уловило безошибочно. Что ж, два человека всегда могут понять друг друга. Даже если ни один из них не является человеком в полном смысле этого слова.

Во втором раунде Дирк не собирался отдавать инициативу своему противнику. Даже без молота этот великан представлял собой опасность, и опасность смертельную. Дирк бросился на него, держа кинжал обратным хватом, острием вниз. Опущенное предплечье мешало противнику видеть лезвие и угадывать, куда именно оно направлено. Не последнее дело, если ты собираешься вспороть противнику живот, как туго натянутую поверхность полкового барабана.

Дирк знал, что успеет. Великан был слишком медлителен, как и всякое существо, наделенное подобной силой. Даже если он сумеет разгадать маневр «Висельника», раненная рука помешает ему вовремя отреагировать. Но будет поздно, потому что сталь рассечет его необъятное брюхо, выпуская наружу внутренности. Каким бы он ни был сильным, это убьет его.

Но плану не суждено было осуществиться. Кто-то вдруг выдернул из-под Дирка землю и он ощутил себя пулей, покидающей дульный срез — вокруг в вихре закрутились куски неба, людей и траншеи. Он пытался как-то извернуться, чтобы смягчить падение, но это сложно сделать, когда не понимаешь собственного положения в пространстве. Ему оставалось только сгруппироваться, чтоб встретить удар без лишних повреждений вроде сломанных конечностей.

Удар пришелся в плечо, и Дирк успел этому обрадоваться — приземлись он на голову, пожалуй даже толстый шлем не спас бы его от переломанных позвонков. Но радость была кратковременна. Заключенной в сбивший его удар силы было достаточно, чтобы пронести его еще несколько метров по земле, задевая тела мертвых и еще живых французов. Рядом кто-то закричал от боли — должно быть, тело «Висельника» в стальном доспехе, использованное в качестве снаряда, чувствительно задело его, а то и переломало половину костей. Но для злорадства времени уже не оставалось. Последние метры Дирк проехал на животе. Когда он смог остановиться и поднять голову, оказалось, что в шлеме полно земли. Не удивительно, учитывая что он пропахал половину траншеи забралом. Земля была в глазах, в носу, скрипела на зубах. Дирк ударил себя латной перчаткой по шлему, чтобы хоть частично избавиться от нее. Когда ты живой человек и твои слезные железы работают, как у живого человека, пыль в глазах неприятна, но и только. Но в противном случае она может ослепить тебя на несколько минут. Дирк понимал, что в течение нескольких секунд он будет абсолютно беззащитен. И, судя по тому, с какой скоростью орудовал гигант, этих нескольких секунд должно хватить ему.

— Юльке! — крикнул Дирк, стараясь перекричать крики, звон, треск и глухие звуки ударов рукопашной, окружившие его сплошным кольцом, — Залп! Залп!

Он надеялся на то, что Юльке остался на своем месте. Гранатометчик мог поспешить на шум боя, чтобы помочь своим. Вполне объяснимое желание и для живого человека, и для мертвеца. Мало кто способен оставаться на месте, позволяя приказу сдерживать себя, и в то же время слыша, как твои сослуживцы гибнут в страшной сече, лишенные помощи и поддержки. Но одной из главных черт всякого гранатометчика была хладнокровность. Иногда она требовалась более, чем самый выверенный глазомер. И Дирк хотел верить в то, что Юльке не оставил своего места.

— Залп! Залп!

Дирк перевернулся на бок, когда вновь ощутил противодействие чудовищной силы. Но в этот раз она не собиралась отшвыривать его. Она стремительно подняла его в воздух, и краткая секунда полета обернулась скользким приступом тошноты, обвившим желудок. Дирк попытался вырваться, но с тем же успехом можно было спорить с законом притяжения. Он ощутил едкий запах чужого тела, неприятный, как подтухшая капуста. Француз и в самом деле не терял времени. Он схватил Дирка здоровой рукой поперек туловища, пригвоздив обе руки к торсу, и теперь прижал его к своему огромному животу. Дирку показалось, что он слышит гудение стальных мышечных волокон, когда рука гиганта напряглась, чтобы раздавить его. У этого чудовища была сила гидравлического пресса, нагрудник тревожно заскрипел. Подобный скрип обычно слышат подводники, находясь на большой глубине — это исполинская тяжесть воды сдавливает их тонкую стальную скорлупу. Теперь это слышал и Дирк. В любой ситуации он старался трезво оценивать свои шансы, и сейчас понимал, что времени у него осталось совсем немного. Если хватка не ослабнет, литой нагрудник просто сомнется, раздавленный этой страшной силой, с которой невозможно совладать. А вместе с ним окажется раздавленным и его тело.

На выручку Дирку пришел Мертвый Майор. В него самого вцепилось несколько французов, болтавшихся на нем словно псы на медвежьей туше. Мертвый Майор, не обращая на них внимания, бросился на помощь командиру. Топор в его руках был погнут, точно побывал на наковальне, но «Висельник» держал его крепко, и уже заносил над головой, чтобы одним ударом отправить отвратительное чудовище в те места, из которых оно появилось. Как и Дирк, он был обманут кажущейся неповоротливостью противника. Дирк крикнул ему, предупреждая, но поздно — великан, быстро повернувшись, встретил Мертвого Майора ударом локтя. Звук этого удара походил на тот, что случается, когда орудийный снаряд соприкасается с танковой броней. Утробный стальной звон, столь низкий, что у всякого, оказавшегося поблизости, начинают ныть и вибрировать корни зубов. Этот удар отправил Мертвого Майора в воздух, приподняв над землей на добрых полтора метра. Французам, которые висели на нем, пытаясь проткнуть ножами, пришлось еще хуже — когда Мертвый Майор врезался в стену, оставив в ней приличных размеров вмятину, некоторые из них лопнули кровавыми медузами.

На помощь Жареного Курта рассчитывать не приходилось, французы зажали его в углу, беспрерывно атакуя. Они действовали слаженно и в полном соответствии с общепринятой тактикой — штурмовую группу надо разбить на части и уничтожать их одну за другой, начиная с самой опасной ее составляющей. Дирк попытался выбраться из смертельных объятий французского великана, но это было равносильно попытке разорвать свое туловище пополам. В его противнике была заключена сила, превосходящая даже его собственную. Сила, невозможная для обычного смертного. Прижатый к его огромной груди, Дирк слышал мерные удары сердца в ней. Кто бы ни наградил этого выродка чудовищной силой, это была не Госпожа, в этом он не сомневался.

Сталь доспехов заскрипела и поддалась, прогибаясь внутрь. Ей оставалось совсем немного. После чего она сомнется, раздавив тело, заключенное в сером доспехе. И он даже не почувствует боли, когда его кости и внутренности превратятся в подобие однородных мясных консервов.

Дирк резко откинул голову назад, надеясь стальным затылком шлема размозжить противнику лицо, но тот был слишком хитер или слишком опытен, чтобы попасться на подобный прием. Зато Дирк увидел скользнувшие в небе короткие серые тени. Их было много, пять или шесть, и они неслись над землей бесшумно, параллельным курсом, как странной формы птичий косяк. Дирк еще не понял, что это, а тело уже отреагировало, быстро опустив голову вниз. В некоторых вещах тело разбиралось куда лучше медлительного разума.

Небо над ними разорвалось несколькими резкими хлопками, которые на короткий миг заставили все прочие звуки отступить. А потом пролилось вниз страшным стальным дождем.

Дирк слышал, как закричали французы, прижавшие к стене Жареного Курта. И видел, как форменное синее сукно их мундиров на плечах и спинах обращается рваной бахромой, сквозь которую можно рассмотреть развороченные мышцы и обнаженные кости. Смерть хлестнула сверху, и под ударом ее лап вскипела земля в траншее — словно по ней, как по устью пересохшей реки, вдруг устремился сметающий все на своем пути поток. Деревянные щиты трещали и рвались на части. Маскировочные сети превращались в лоскуты, парящие в небе подобно морским скатам. «Гочкиссы» тревожно зазвенели на своих позициях, задетые невидимыми когтями. Плоть поддавалась им куда легче.

Дирк тоже ощутил прикосновение стального дождя, его доспехи загудели, отражая десятки одновременных попаданий. Как кастрюля, в которую бросили горсть фасоли. Хорошо, что он успел опустить голову, иначе несколько осколков могли попасть в глазницы шлема. Осколков было много, Юльке метнул не меньше полудюжины гранат, рассчитав время запала таким образом, чтобы те взорвались в воздухе, накрывая все находящиеся на позиции лавиной осколков. Все живое, что не успело скрыться, оказалось на пути у этой лавины, и теперь агонизировало. Граната не предназначена для того чтобы убить человека. В этом механизме заложена другая цель. Сотни высвобожденных взрывом осколков ищут незащищенную человеческую плоть и рвут ее десятками глубоких порезов, превращая в лохмотья одежду и то, что укрывается под ней. Их силы недостаточно, чтобы пробить каску, но они находят уязвимые места, которых так много в человеческом теле, и превращают его в кричащую от боли куклу, истекающую кровью и неспособную взять в руки оружие. Такой человек перестает быть солдатом.

Дирк почувствовал, что сила, пытавшаяся превратить его в лепешку, слабеет и, воспользовавшись этим, освободил одну руку. Он ударил локтем назад, вслепую, туда, где должен был находиться живот великана. И по тому, как вооруженный шипом локоть ушел в слой чего-то плотного, но податливого, понял, что попал.

Великан заревел от боли, и этот рев, проникая в уши, грозил разорвать голову на черепки. Он выпустил Дирка, «Висельник» упал на землю, быстро разворачиваясь для следующего удара. Гранаты Юльке не пощадили чудовище, сняв с его головы половину скальпа, теперь висящую кроваво-красной тряпкой на лице. Там, где прежде был лоб, виднелась покатая обнаженная кость, и Дирк машинально отметил, что даже строение черепа у этого великана не похоже на человеческое. Один глаз исчез, вместо него остался хлюпающий серый провал, внутри которого можно было различить остатки роговицы. Могло показаться, что глаз попросту лопнул и втянулся сам в себя. Левую щеку срезало осколками, лицо великана было искажено уродливой ухмылкой вроде тех, которые обычно рисуют на огородных пугалах.

Любой человек на его месте уже впал бы в спасительный шок, обратившись бесчувственным телом. Но запас жизненных сил этого француза, который явно не принадлежал к обычным людям, казался безграничен. Наверно, он был способен биться, даже лишившись рук и ног.

Но этот бой ему не выиграть. Потому что любое живое создание, сколь сильно оно ни было, не в силах сопротивляться слугам Госпожи. Жизнь слаба, и эту слабость она вдыхает во все свои творения. Жизнь боится боли и ран, ее хрупкая красота совершенства легко разрушима и непостоянна. Если бы мертвые существа были способны к эволюции, на всей планете не осталось бы ни единого дышащего организма.

Кроме силы и выносливости Госпожа дает своим слугам кое-что еще.

Дирк попытался нащупать кинжал и понял, что того больше нет. Он потерял свое последнее оружие. Вокруг него валялись французские мертвецы, искалеченные «Висельниками», и их арсенал был к его услугам. Дирк подхватил было длинный узкий кинжал, чья рукоять, должно быть, еще хранила тепло чужой руки, но передумал. Таким жалом не взять огромную тушу, разве что если разделать, подобно мяснику, каждый ее сустав. Слишком много жизненных сил. Чертовски, необъяснимо много.

Француз издал очередной страшный рык, звучащий еще менее человечески из-за разорванного рта, и тяжелой быстрой поступью вновь устремился на лежащего Дирка. Все прочее его сейчас не интересовало. В том месте, куда угодил локоть «Висельника», немного повыше широчайшей портупеи, в синем мундире образовалось отверстие, достаточно большое, чтобы просунуть туда руку. Но эта рана тоже не беспокоила гиганта, он двигался почти так же легко, как и прежде. Он был слеплен из жесткого теста, не из того, которое обыкновенно отпускается на простых людей. Если даже это не смогло его остановить, лишь немного замедлить, жизненная сила гипертрофированного тела и подавно была неимоверной. Дирк отбросил кинжал — здесь этот инструмент едва ли принесет пользу. Другая его рука нащупала револьвер, чей шнурок еще тянулся к мертвому офицеру, точно пуповина, связывающая их. Тоже не годится, легкие пистолетные пули не в силах причинить серьезный урон подобному человекоподобному чудовищу.

Глядя, как оно неумолимо приближается, переставляя свои непропорциональные ноги-колонны, Дирк понял, что времени у него совсем мало. Ему нужно оружие — любое оружие. Он слепо зашарил вокруг себя ладонями, пытаясь найти хоть что-то соответствующее. Дважды переходившие из рук в руки траншеи и раньше не содержались в образцовом порядке, теперь же пол был завален обломками, мусором и человеческими телами. Куски ограждений, мотки колючей проволоки, посуда, снаряженные обоймы, каски, газетные листы, катушки проводов, растрепанные карты, походные рюкзаки, лопатки, фляги, обрывки камуфляжных сеток — все это смешалось в бессмысленное нагромождение, в котором невозможно было различить ни единой отдельной вещи. Зыбкое и бесполезное месиво, которое всегда воцаряется там, где порядок уступает место хаосу боя. Ударившись о боковину какого-то ящика, Дирк собирался было оттолкнуть его, мысленно считая оставшиеся до столкновения с гигантом секунды. Но, случайно коснувшись его содержимого, передумал. Новый инструмент, который удобно лег ему в руку, был массивен и непривычен, но настоящий солдат способен управиться с любым инструментом. Даже самым непривычным.

Дирк даже не попытался уклониться от встречи с ревущим от ярости гигантом. Вместо этого он выступил вперед и позволил этой первобытной сокрушающей силе врезаться в него. Это было похоже на попытку остановить несущийся на всех парах трехтонный грузовик. Дирк услышал, как хрустнули под сталью его собственные кости, и понадеялся, что они остались целы. «Висельник» и гигант врезались в стену вместе, слившись воедино, точно гротескное и отвратительное подобие Богемских Сестер[38]. На несколько секунд Дирк перестал видеть противника — поднятые им облака из земли и пыли накрыли траншею, заполнив ее непрозрачным коричневым туманом. Но сейчас ему не требовалось зрение. После очередного сильнейшего удара мир еще трясся, как в беззвучном землетрясении, и собственные движения казались слабыми и неуверенными, но Дирк не стал ждать. Оттолкнувшись ногой от разрушенной стены, он резко подтянулся, мгновенно оказавшись прижатым вровень с французом. Теперь их головы были на одном уровне, и даже в кипящей горячке боя Дирк ощутил секундный приступ тошноты, когда забрало его шлема оказалось прижато к чужому разорванному лицу, из ощеренного рта которого свисали липкие канаты алой слюны и осколки огромных зубов.

Дирк поднял правую руку с зажатым в ней оружием и резко опустил ее на грудь гиганта. Под латным кулаком хрустнуло, когда продолговатый предмет вошел сквозь податливую мягкую кожу и жировую прослойку в тело французского Голиафа. Тот заворчал, видимо боль сумела проскочить в его отгороженное от могучего тела едва брезжащее сознание, и отчасти задеть его. Гигант уставился на странную стальную занозу, засевшую немногим ниже ключицы. Ее идеально ровное тело имело цилиндрическую форму, а в торце располагался небольшой бронзовый глазок. Должно быть, гигант решил, что это очередная разновидность человеческого оружия, слишком маленького и слабого, чтобы навредить ему. А может, он ничего не решил, потому что его сознание было слишком слабо для того чтобы делать выводы и анализировать окружающие события. Поэтому он, забыв про висящего на нем Дирка, просто потянулся здоровой рукой, чтобы вытащить из своего тела этот неприятный предмет, который причинял ему боль. Не подозревая, что на свете существуют вещи вроде трехфунтового пушечного снаряда.

Дирк сжал пальцы в кулак, коротко размахнулся, и ударил прямо в аккуратную окружность капсюля. Сперва ничего не происходило. Ему показалось, что прошло уже несколько секунд, а порох в металлической гильзе даже не думает воспламеняться. Возможно, отсыревший снаряд или…

Сотрясение оказалось столь сильно, что сознание Дирка отключилось на какое-то время. Даже мертвецы могут падать без чувств. Почти четыреста грамм бездымного пороха, превратившиеся в голодный огонь внутри металлической гильзы в полуметре от него, породили достаточно мощную взрывную волну для того чтобы мертвый мозг тряхануло в черепной коробке, заставив окружающий мир пропасть в черно-алой вспышке. Дирк ощутил, что его тело куда-то медленно падает, точно засасываемое черной воронкой, чей жадный рот распахнулся посреди усеянной мертвецами батареи. Французский вояка подевался неизвестно куда, по крайней мере Дирк больше не чувствовал его чудовищной хватки, и не ощущал запаха чужого пота. Солнце погасло, весь мир стал черным, и съежился, словно обожженный. Он начал дробиться на части, и все эти части, разлетаясь в воздухе жирным пеплом, стали беззвучно таять. Дирк почувствовал, что и сам тает, и это ощущение было последним, прежде чем черная волна поднялась и накрыла его с головой, а в ушах прогремел чей-то хриплый нечеловеческий кашель.

«Госпожа, — подумал Дирк, и в краткую секунду перехода от существования к несуществованию ему удалось вплести длинную витиеватую мысль, — Ты призываешь меня? Неужели я уже достаточно послужил тоттмейстерам? Ты вновь открываешь передо мной свой чертог?».

Но когда он вновь открыл глаза, мир все еще был прежним. Грохочущим в рваных спазмах пушечной канонады, затянутый серым дымом и заляпанный остывающей кровью. Дирк лежал в хлюпающей грязи, среди мертвых людей, кажущихся наспех одетыми и брошенными в груду манекенами, обломков и мусора. Небо, висящее над ним, было мутным, укрытым стелющимся туманом, и Дирк понял, что это ветер несет над траншеей остатки пороховых цветов и поднятой земли. Потом он услышал и гул орудий — быстрое злое чавканье скорострельных пушек, утробные хлопки гаубиц, звон полевых пушек. Бой еще не закончился. Он снова в самом пекле — и Госпожа отказалась принимать его раньше времени.

Дирк поискал глазами огромного француза, и долго не мог найти его. Трехфунтовый снаряд «Гочкисса» обладает немалой силой, но разорвать в клочья столь большое тело было бы не под силу даже ему. Потом Дирк нашел его, и понял, почему сразу не опознал — несокрушимый великан довольно сильно изменился. Теперь он походил на огромную рыбину, которую кто-то наполовину разделал, выпотрошив нутро, но сделал это грубо и неряшливо. Его плечи и голова исчезли, и только киселеподобная алая слякоть на стенах траншеи указывала на их существование в прошлом. То, что осталось от француза, лежало, раскинув ноги в разные стороны, останки его внутренностей мокрыми кулями были разбросаны вокруг. Но Дирку все равно показалось, что стоит ему сделать шаг, как свежеосвежеванная туша поднимется и вновь устремится в атаку. Правая рука гудела, точно по ней несколько часов кряду били кузнечным молотом, но ее не оторвало взрывом снаряда, и Дирк был этим вполне доволен. Но успокоится он только тогда, когда снимет доспехи и убедится, что его тело не приобрело за этот бесконечно долгий день новых отметин.

Отсутствие боли и пониженная чувствительность распадающихся нервных волокон подчас играли с солдатами Чумного Легиона недобрую шутку. Дирк вспомнил Хельмута, белобрысого пулеметчика из Ландсберга, который когда-то служил в четвертом отделении Мерца. Ловкий и умелый солдат, вынесший из трех лет резни на Восточном фронте достаточно опыта, чтобы считаться одним из лучших солдат во всей роте, он был надежным подспорьем во взводе. Никто среди «Веселых Висельников» не сомневался, что Хельмуту суждено умереть от старости, когда тоттмейстер Бергер сочтет его полностью выполнившим свой долг и упокоит в земле со всеми почестями, положенным мертвецу. Его не брала пуля, против него был бессилен французский штык. В бою он действовал так хладнокровно и спокойно, точно не кромсал топором французских солдат, а лишь вертел барабаны и кольца угломеров, наводя орудие. Вспарывая животы и дробя черепа, он был спокоен, как рыбак, созерцающий дневной улов. Полнейшее самообладание, бывшее некогда одной из основных черт кайзеровских солдат, в полной мере воплотилось в Хельмуте. В роте, смеясь, поговаривали про него, что если сам Господь Бог снизойдет на землю посреди артиллерийских разрывов и предложит Хельмуту чин ангела-привратника, тот лишь пожмет плечами и спросит, много ли платят жалованья.

Но и ему однажды изменила удача. Отбивая контратаку французов в прошлом году, тоттмейстер Бергер был вынужден ввести свою роту в бой, не располагая последними картами местности. Кто-то в штабе не посчитал нужным снабжать мертвецов подобными вещами. И не было ничего удивительного в том, что отделение Мерца, преследуя отступающего противника и кромсая его огнем, оказалось на германском же минном поле, прикрывающем фланг. На том, которое должно было спасти укрепленный район от французов. Из всего отделения не повезло только Хельмуту. Земля под «Висельником» вспучилась и лопнула пузырем, как застоявшийся нарыв, засыпав остальных комьями грязи. Им повезло, что в качестве мины обороняющиеся использовали снаряд малого калибра, снабженный взрывателем нажимного действия. Догадайся кто из саперов положить тяжелый фугас, от всего четвертого отделения остались бы только осколки железа да кости. Отброшенный на несколько метров взрывом Хельмут поднялся на своих ногах, взрывной волной его крепко контузило, но мощности импровизированной мины не хватило, чтобы разворотить прочный стальной доспех. Не веря самому себе, он зашатался, как пьяный. Уцелеть во взрыве, который должен был разодрать его на части — тут было, отчего изменить привычному хладнокровию. Сбежавшиеся «Висельники» поздравили его, как поздравляют мертвеца, избежавшего второй смерти. Позже они же говорили, что Хельмут впервые за все время в Чумном Легионе в тот день выглядел почти как человек.

До тех пор, пока вечером не попытался снять тяжелый доспех, в который был облачен. Говорят, зрелище было еще отвратительнее того, что видят студенты-медики в анатомическом театре. Взрывная волна мины не смогла одолеть сталь, но то, что было под сталью, оказалось не столь прочным. Слухи говорили, что от всего тела у него остался лишь изломанный скелет с обрывками сухожилий. Все остальное, все мягкие ткани и внутренние органы, под воздействием ужасной силы изменились необратимо. «Это было как пирог, господин унтер, — сказал потом один солдат из очевидцев, — Меня бы вырвало, если б у меня был желудок. Он снимал доспехи, а тело вытекало из них, как сырая начинка из непропеченного пирога».

Хладнокровие не изменило Хельмуту и в последний день его службы в Чумном Легионе. Убедившись, что от его тела осталось меньше, чем обычно кладут в могилу, он лишь криво усмехнулся, а потом со своим прежним спокойствием попросил всех «Висельников», находившихся в казарме, выйти на минуту. И все вышли, хоть и понимали, что это означает. Обратно они вернулись только после того, как услышали негромкий одиночный хлопок «вальтера». Хельмут лежал посреди казармы с пистолетом в руке, и глядел в потолок — такой же спокойный, каким был всю жизнь. Записки он не оставил. Мертвецы не пишут прощальных писем.

Дирк несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки. Они слушались, и это оставляло надежду, что тело под доспехом цело. В любом случае, убедиться в этом он сможет нескоро. Только потом он обратил внимание на то, что шум рукопашной стих. Он больше не слышал звона металла, криков, выстрелов и прочих звуков, которые обычно сопровождают траншейную резню. Возможно, бой уже закончился, пока он лежал. Дирк попытался встать и обнаружил, что на нем лежит мертвый француз в рваном мундире. В этом не было ничего странного — все пространство батареи было завалено мертвецами в серо-синей форме, во многих местах тела образовывали настоящие курганы, из которых торчали обнаженные, запачканные землей руки, поникшие головы с пустыми лицами или бесформенные части тела, своим видом уже не напоминающие людей. Дирк скосил глаза, чтобы увидеть орудия и облегченно вздохнул — все три «Гочкисса» лишились замков и панорам, а стволы выглядели неестественно вздувшимися. Значит, хотя бы эту задачу штурмовая группа выполнила. Но черт подери, сколько же тут покойников!..

Дирк спихнул с себя мертвеца, какого-то дородного капрала со сплющенным виском, из-за которого один глаз казался удивленным и насмешливым, и почти сразу ощутил движение возле себя. Он попытался схватить лежащий рядом чей-то нож, но в следующее мгновение с облегчением вздохнул, нависшее над ним лицо принадлежало Жареному Курту и выражало озабоченность — в той мере, в какой были способны опаленные адским пламенем мимические мышцы.

— Слава Богу, — сказал «Висельник», протягивая ему руку чтобы помочь подняться, — Вовремя вы нашлись, господин унтер. Мы уже стали бояться, не случилось ли с вами чего.

— И верно, случилось. Кажется, я немного простыл, пока лежал на мокрой земле. Я уже почти забыл, какова на вкус грязь Фландрии.

У Дирка не было настроения шутить, но после хорошей контузии поработать языком не лишнее. Если он заплетается или запаздывает, дело может быть плохо. Таких из Чумного Легиона комиссуют — Бергеру не нужны трясущиеся сломанные куклы, не способные выполнять его приказы. Но собственный голос показался ему живым и естественным, и ухмылка Жареного Курта лишь подтвердила это.

— Видел, как вы уложили эту свинью, — сказал он одобрительно, кивая в сторону выпотрошенной туши, — Ну и работенка была, никому не пожелаешь. Уж извините, что на помощь не пришли, нам самим в тот момент жарковато было.

Курт не лгал, напротив, то, что он обозначил как «жарковато» для любого другого бойца «Веселых Висельников» могло обозначать самую страшную в жизни сечу. Доспехи подчиненного служили лучшим доказательством — усеянные зарубками, вмятинами, и отверстиями, они выглядели как человеческий макет, который в течение долгого времени подвергался истязаниям на полигоне в качестве мишени. Даже на лице у Жареного Курта красовалась отметина, глубокий порез под правым глазом, оставленный, видимо, лезвием кинжала, которое успело войти в глазницу шлема.

— Все в порядке, — сказал Дирк, поднимаясь с его помощью, — Мне не нужна была помощь. Хотя, справедливости ради, это самый здоровенный лягушатник из всех, что мне приходилось видеть в своей жизни. Осталось от него не многое, но гляньте хотя бы на его ноги!

— Этим вечером в аду будет знатная суматоха, бесам придется найти сковородку подходящего размера, а это будет непросто!

— Жуткий тип, — сказал одноглазый Юльке, с отвращением разглядывая оторванную кисть, окажись в которой его голова, она показалась бы не крупнее грецкого ореха, — И совершенно нечеловеческое строение, вот что интересно. Хотел бы я знать, какая сила его изуродовала.

— Жизнь.

Голос был сухой и хриплый, его обладатель редко пользовался им, и голосовые связки успели частично атрофироваться.

— В каком смысле?

— Жизнь, — повторил Мертвый Майор недовольно.

Примостившись на груде мешков, он вытирал лезвие топора куском какой-то тряпки. Шлем он тоже снял, но лицо его было не эмоциональнее стального забрала — сухое, под стать голосу, обтянутое тонкой коричневой кожей с мелкой насечкой из морщин и застаревших шрамов. Дирку не вовремя подумалось, что лицо у Мертвого Майора похоже на предмет, который на долгое время положили в шкаф. Ненужный предмет, годами покрывающийся пылью и извлекаемый лишь изредка. Живыми на этом лице казались лишь глаза. Насмешливые, ясные, они обладали свойством оглушать собеседника, сбивать с мысли, путаться, — Юльке спросил, какая сила изуродовала этого парня. Его изуродовала жизнь, унтер. Эта дама сама не прочь поразвлечься иной раз… Это Нойерменш.

— Не похоже на французское имя, — машинально заметил Дирк.

— Оно немецкое, — отозвался «Висельник», даже не глядя на него, — И принадлежит оно не человеку. Это название программы. «План «Нойер-Менш[39]», не слышали? Я думал, что вы образованный человек, унтер.

Мертвый Майор после смерти перестал соблюдать субординацию. К командиру обращался просто, как к своему личному денщику, и с таким выражением, что Дирку всякий раз безотчетно самому хотелось козырнуть. Но с этим приходилось мириться. Мертвый Майор был слишком ценным имуществом его взвода, чтобы списать его. Кроме того — это тоже приходилось учитывать — он никогда не говорил просто так.

— Не слышал.

— Не удивительно. Даже среди стариков вроде меня оно давно уже не на слуху. Но это, конечно, он. Слишком велико сходство.

Мертвый Майор никогда не любил болтать, иногда Дирку казалось, что всякого случайного собеседника он использует лишь как звуковой фон для собственных мыслей.

— Что значит «Нойер-Менш»? — требовательно спросил Дирк, — Если тут обнаружатся его братья, я хочу сообщить об этом мейстеру. Это может стать серьезной проблемой.

— О, сомневаюсь.

— Почему?

— Это штучный продукт. Природа никогда не могла бы произвести что-либо столь противоестественное.

— Магильеры, — утвердительно произнес Дирк. Намек Мертвого Майора был более чем прозрачен. Да и интуиция подсказывала ему, что подобное не могло обойтись без вмешательства посторонних сил. Даже у уродливых плодов, которые ему когда-то приходилось видеть в университете, не было столь явно выраженных и отвратительных черт.

— Так точно. Лебенсмейстеры, если быть точным. Служители жизни, разорви их шрапнелью… У нас эта программа, «Ноейр-Менш», была учреждена в девяностых годах. Предыдущий кайзер, Фридрих Третий, дал разрешение на ее запуск. И сам закрыл через тринадцать лет. Лягушатники, значит, додумались до этого только сейчас. Они всегда медленно соображали.

Лебенсмейстеры… Дирк уже забыл, когда в последний раз видел кого-нибудь из их братии. Служители Ордена Лебенсмейстеров прежде были частыми гостями на передовой, особенно там, где не хватало фельдшеров. Вечно сосредоточенные, с лицами столь пустыми, что казались светящимися, лебенсмейстеры безраздельно властвовали в брезентовых палатках походных лазаретов. Смрадное царство гноя, гангренозных язв и вскрытых солдатских животов было их собственным полем боя. Едва заметными движениями рук они останавливали кровотечения, пережимали крупные вены, собирали расколотые кости, отнимали конечности и отправляли в спасительное забытье тех, кому не хватило морфия. Ангелы в белоснежных окровавленных хитонах. Лебенсмейстеров в окопах ценили на вес золота, особенно в периоды больших наступлений, но любовью они никогда не пользовались. Может, потому, что даже жизни они спасали с бесстрастностью хирургических инструментов, сохраняя свое извечное равнодушие на лице. Казалось, их совершенно не волнует, будет жить человек или нет. Они просто выполняли свою работу, механически изучая пациентов бесстрастными объективами серых глаз.

— Паршивцы эти лебенсмейстеры, — одноглазый Юльке, поспешно набивавший подсумки французскими гранатами, скривился, — Не любят они нашего брата мертвеца. Жизнелюбы, чтоб их… Глаза оловянные, аж холодом веет. Мне однажды, еще при жизни, один такой порывался брюхо зашить. Я в него чуть сапогом не запустил. «Проваливай, цапля тифозная! — так и крикнул — Я честный солдат и заслужил человеческого фельдшера!»

— Спокойнее, Юльке, — оборвал его Дирк, — Что это за программа, майор? Что за «Нойерменш»?

— Еще одно наивысшее благо, — ухмылка Мертвого Майора выглядела перекошенной открывшейся раной, — Которым господа магильеры собирались облагодетельствовать Германию. Программа по выведению нового человека, конечно. Улучшенного, обновленного. Лебенсмейстеры уверяли, что в силах исправить просчеты Господа Бога. Создать новый сияющий храм человеческого тела — так они говорили в свое время — прорастить семя новой человеческой ветви, в которой будет сочетаться мудрость природы и познания имперских магильеров.

— Слышал, что были попытки, — сказал Дирк, принимая от Жареного Курта свой кинжал и вкладывая его в ножны, — Но не знал, что были и результаты.

— Потому что результаты оказались не теми, которыми захотелось бы хвастать. Именно поэтому программа была тихо закрыта, а лебенсмейстеры до сих пор бледнеют при упоминании о «Нойер-Менше». На какое-то время у них, полагаю, отбило охоту лезть со своими чарами дальше запретной линии.

— Значит, улучшенные люди? Новая порода?

— Да. Невероятно сильные, рослые, неутомимые, наделенные железным здоровьем, способные жить по двести лет, обладающие способностями лучших атлетов. Мысли лебенсмейстеров, которые они вынашивали не один десяток лет, в свое время были популярны при дворе. В ту пору многие увлекались ницшеанством, а Орден обещал создать настоящего «сверх-человека», который может дать основу новой Германии, впустить свежую силу в застоявшуюся кровь. Неудивительно, что старый болван кайзер сдался и санкционировал программу. Искушение властью — вот то оружие, которое уничтожит нас когда-нибудь, унтер, а вовсе не какие-нибудь лучи смерти или новый газ. Против него у нас нет ни защиты, ни иммунитета…

— Как появились эти выродки? — спросил Дирк нетерпеливо. Философствовать ему хотелось в последнюю очередь.

— Лебенсмейстеры воздействовали своими силами на плод в утробе матери. Изменяли его свойства. Дети рождались и впрямь очень здоровыми, невероятно быстро растущими, крепкими, как юные боги, но всю программу закрыли прежде, чем самому старшему из «новых людей» исполнилось четырнадцать.

— Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, отчего. Кажется, новая ветвь, привитая к старому человеческому древу, дала кислые плоды.

Мертвый Майор удовлетворенно кивнул, рассматривая свой топор.

— Именно так. Уродства новых Гаргантюа, явные и скрытые, были столь многочисленны и страшны, что программу пришлось остановить. Лебенсмейстеры поняли, что заигрались. От их усилий вышли лишь сырые комки плоти, пусть наделенные невероятной силой и живучестью, но столь отвратительные и, в придачу, столь безмозглые, что даже наибольших оптимистов скрючило, когда они увидели эти образчики обновленной германской расы.

— Их можно было бы направлять на фронт.

— Едва ли. Они не способны к выполнению даже простейших приказов. Примитивные животные, лишенные инстинкта самосохранения. Даже цепная собака куда умнее. От них не было бы толку на поле боя.

— Судя по мундиру, в который был одет этот парень, французы так не считают.

— Но даже у них достаточно мозгов чтобы понимать — некоторые игрушки не случайно стоят на самой высокой полке. Думаю, перед нами один из несчастных образцов аналогичной программы, скорее всего один из последних в своем роде.

— Это обнадеживает. Я бы не хотел столкнуться со взводом подобных громил.

— Шанс ничтожен. Куда больше я бы опасался фойрмейстеров, если, конечно, разведка Мердера не отличается склонностью к фантазиям.

— Я тоже, — сказал Дирк.

Он с трудом нашел свое ружье, погребенное под французскими телами, и перезарядил его. Палицу отыскать не удалось, но он подыскал ей замену в виде прочного стального прута длиной в пару локтей, заточенного с одной стороны, имеющего противовес и поперечину. Предыдущему хозяину импровизированная пика послужила не лучшим образом, но сейчас это не имело значения. Дирк был уверен, что быстро привыкнет к новому оружию.

За время передышки «Висельники» не сидели на месте. Толль проверял давление азота и огнесмеси в своих резервуарах, регулируя сложную систему подвески. Юльке, успевший запастись трофейными гранатами, второпях минировал «на бечевку» проход. Жареный Курт проворно поправлял иззубренную кромку своего кинжала о снарядный ящик. Каждый «Висельник» знал, что лишняя минута в чужих траншеях — это смертельная опасность, и использовал ее с максимальной эффективностью. Им не требовалась еда или отдых, и это позволяло экономить время, главный ресурс штурмовых отрядов.

Сверившись со схемой, Дирк счел возможным сообщить своему отряду хорошие новости:

— Мы практически добрались до конечной точки. Метров через пятьдесят должны найти один из главных путей сообщения, уходящий вглубь обороны. И перекрыть его в глубину не меньше чем на двести метров.

— Сложновато будет без подмоги, господин унтер, — сказал Юльке, надевая шлем, скрывший его непослушные вихры и провал вместо глаза, — Мы не знаем, где Клейн и его уцелевшие пулеметы. Если они завязли на другом фланге…

Юльке не закончил, но и без того Дирк понимал, что имеет в виду гранатометчик. Удержать две сотни метров, и не второстепенной траншеи, а одной из главных магистралей внутри французских укреплений, имея пять мертвецов — задача практически безрассудная. Французы, сколь ни были бы они напуганы и разобщены, никогда не бросят на произвол подобный проход, имеющий сейчас важность стратегического. Без пулеметов им не удержать его. «Висельники», ждущие приказов Дирка, понимали это не хуже него самого.

— Трижды не умирают, — сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно беззаботно, — И потом, нам не придется торчать там долго. Мы дождемся штальзаргов Кейзерлинга, эта линия под их ответственностью. Оставим их там, а сами пойдем дальше. Нас еще ждет штаб.

Дирку хотелось бы знать, куда подевались штальзарги, и способны ли они еще выполнять боевую задачу. Но делиться сомнениями с подчиненными — верный способ снизить боевой дух в штурмовой команде.

— Железо и тлен! — возвестил он, потрясая оружием.

И почувствовал, как становится легче в груди, когда «Висельники» ответили ему дружным ревом.

ГЛАВА 9

На свете живут всемогущие люди

и немощные, бедные и богатые,

но их трупы воняют одинаково.

Адольф Гитлер

К отмеченной на схеме точке они подошли через несколько минут, и Дирк с облегчением заметил, что укрепить ее соответствующим образом французы не удосужились. Вполне в духе безрассудных галльских петухов.

Вместо серьезной обороны в ключевой позиции «Висельники» обнаружили французское пехотное отделение при двух пулеметах. Солдаты были необычайно молоды, и форма на них сидела угловато, не успев схватиться по фигуре, дешевое сукно казалась твердым и скрипящим. Новобранцы, решил Дирк, подбираясь поближе, чтобы рассмотреть детали. Какой-нибудь свежесформированный батальон, выделенный из резерва тыла для участия в большом наступлении.

Известная практика.

Молодых солдат, не успевших толком нюхнуть пороха, направляют вторым или третьим эшелоном туда, где затевается что-то большое и жаркое. Наступая позади опытных частей, они учатся поддерживать их огнем и взаимодействовать с другими отрядами, при этом из-за меньшего риска смертность в их рядах не столь высока. Своего рода обкатка огнем, приучение к фронтовой жизни.

Должно быть, оборона уже трещала по всем швам, если удерживать эту точку поставили необстрелянных подростков. Конечно, два пулемета — сила и в неопытных руках, но это не та сила, которая способна была удержать пятерых «Висельников».

Некоторое время Дирк наблюдал за французами, прижавшись к земле. Его впечатления были верны — серьезного сопротивления здесь можно было не ожидать. Любой опытный фронтовик давно бы заметил его, эти же вели себя довольно беззаботно, да и несуразно. Вместо того, чтобы рассредоточиться небольшими группами, прикрывая друг друга и имея возможность сосредоточить огонь в любом направлении, они сгрудились у маленького чадящего костерка, грея озябшие руки и пыхтя самокрутками на взрослый манер. Лишь некоторые держали в руках винтовки, и по тому, как неловко они это делали, можно было подумать, что еще вчера они бегали с игрушечными. Пулеметные расчеты даже не пытались замаскировать свои позиции, то ли уповая на свою сокрушительную мощь, то ли просто не предполагая, сколь быстро может преодолеть десять метров открытого пространства человек, который умеет двигаться в траншеях. Единственное призвание которого — убивать до тех пор, пока не истек отпущенный ему самой Смертью срок.

Дирк подобрался достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговоров и, хоть он не знал французского, это не мешало ему разобраться в картине. Голоса, полные нарочитой грубоватости, но еще звонкие, как у гимназистов, раскрасневшиеся лица и неестественный смех рассказали ему все необходимое. Французы говорили громко, курили не скрываясь, клали оружие на землю — в общем, делали все то, за что любой офицер, рассвирепев, отправил бы их всем отделением на гауптвахту. Но среди них не было видно ни одного опытного солдата. Просто сборище неоперившихся детей, которые считают, что все происходящее — часть увлекательной взрослой игры, в которой им наконец дозволено поучаствовать. Они прибыли сюда несколько дней назад и успели увидеть, как трусливые боши бегут под ударами французского огня, может даже сами успели поучаствовать в штурме.

Это было так естественно и приятно, видеть бегущего врага и сознавать собственную силу. Свист пуль, прежде пугающий, теперь казался им занятной мелодией, в которую их винтовки вразнобой вплетали собственные ноты. Они уже предвкушали завтрашний штурм, когда нерушимые пехотные цепи серо-синего цвета накатятся на германские позиции, и выжгут подчистую тех, кого еще недавно пощадил испепеляющий французский гнев. Никакой пощады грязным бошам! Никакого снисхождения. И каждый из них окончательно станет взрослым, окрасив алым штык своей винтовки. Об этом позже можно будет писать домой письмо, осторожно выбирая выражения, но в то же время бравируя, как бы нехотя припоминая жуткие подробности. Об этом можно будет рассказать девушке, юной Кларе или Элен, прибыв в отпуск в родные края, расправляя плечи и чувствуя, как обтягивает их уже порядком потрепанный мундир, в некоторых местах которого острым гвоздем воссозданы дырки от пуль. Об этом можно будет как бы случайно упомянуть в кафе, назло сердитому метрдотелю, прежде не пускавшему гимназистов за столик. О том, как здорово бежали боши, и как они падали, жалкие и беспомощные, когда пули били их между лопаток. О том, какой особенный на вкус был воздух в день французской победы…

Но вместо этого их ожидало совсем другое.

На рассвете в их сырой блиндаж, где пахло древесной плесенью, горелой кашей, гнилым сеном и оружейным маслом, ворвался взмокший офицер с сумасшедшими глазами, и объявил тревогу. Они в спешке оделись, выгоняя хлопками из-под сукна мундиров щипающие за кожу клочья промозглого ледяного тумана. Офицер приказал им идти к точке «Вария», найти там пехотный взвод и укрепить его оборону при помощи пулеметов. Они пытались что-то спросить, но офицер сам ничего толком не знал — телефонный аппарат в штабе батальона изрыгал из себя бессмысленные обрывки приказов, перемежаемые ругательствами. Потом земля затряслась, точно пробужденная десятком злых нетерпеливых вулканов, и над ней встали пороховые облака, черные и серые, как причудливые ночные цветы. Это тоже не было особенно страшно, и единственное, чего они боялись, мчась по траншеям и придерживая на бегу неудобные каски — потерять запасные обоймы или штыки.

Они прибыли в точку «Вария» и расположились там со своими пулеметами. Взвод, который они должны были укрепить, куда-то пропал, и ни единой души, у которой можно было бы спросить, что делать дальше и почему так часто и зло стучат где-то рядом пушки, не было вокруг. Наверно, боши попытались устроить вылазку, но их отогнали плотным огнем и сейчас, окружив со всех сторон, добивают огрызающиеся остатки. Ведь иначе и быть не может. Даже ребенку известно, что бошу никогда не одолеть француза, особенно во французских траншеях, а они уже не были детьми. Они были мужчинами и только ждали возможности укрепить свой новый статус, возвестив о нем всему миру гулким винтовочным хлопком. И сейчас они вслушивались в отзвуки гудящего где-то рядом боя, сжимая в оцепеневших руках тяжелую неудобную сталь оружия. Маленький костерок давал совсем немного тепла, и мокрое сукно лишь парило, толком не высыхая. Дым скверного табака щипал изнутри, а нервы гудели от напряжения, восторга и страха. Они ждали этот бой, ждали как прежде не ждали ничего в жизни.

Дети. Дирк вздохнул, и привычный запах сырой земли, подгнившего дерева и ржавого железа показался ему еще отвратительнее, чем обычно. Он с куда большим удовольствием свернул бы шею тем, кто их сюда отправил. Выйти бы сейчас из-за укрытия, подумал он, и гаркнуть на них как следует — чтоб бросились наутек как зайцы, пачкая штаны и обгоняя друг друга. Им на школьной скамье сидеть, выясняя длину Сены, а не на грязной земле под обстрелом. «Не ной, — одернул его внутренний голос, холодный и шершавый, как змеиная кожа, — Десятки тысяч германских мальчишек сейчас точно также сидят в сырых окопах, кутаясь в рваную форму с чужого плеча, с одной винтовкой на двоих, перепуганные и в то же время отчаянно гордые, что именно им судьба уготовила защищать Отечество. В то время как осмелевшие от своей безнаказанности англичане, американцы и французы травят их газом, расстреливают с аэропланов, давят танками. Им никто не предлагает бросить оружие и вернуться домой. Так почему ты должен дарить жизнь детям их убийц? Если Смерть назвала тебя своим глашатаем, надо исполнить эту обязанность до конца».

А они даже не замечали его. Переговаривались, тараторя на своем птичьем языке. То и дело поминали какого-то Себастьяна, и по тому, как краснел один из них, неловкий юноша с застенчивым взглядом, Себастьяном был именно он. Может, они прознали, что дома его ждет подружка, и теперь спешили уязвить не колкой еще ребяческой шуткой, в которой больше зависти, чем злости. Другой, чернявый как цыган, все пытался что-то рассказать, должно быть, какой-то свежий анекдот, услышанный от фронтовиков, но его никто не слушал, и он, вновь и вновь прерываясь, в досаде хлопал по сырым спинам кулаком. Еще один, в очках, скорчился у самой стены, не понимая, что мокрая древесина обшивки крадет его тепло, а не греет, трет руки и дышит в кулаки, даже не думая оглянуться. Трое устроились играть в самодельные карты и шлепают размокшими бумажками, не обращая внимания на царящий вокруг грохот боя.

Дирк снял с ремня гранату и вывинтил предохранительный колпачок. С такого расстояния промаха не даст даже безусый вольноопределяющийся. Взрыв разметет синие мундиры в разные стороны, оставив только ворохи трясущегося и стонущего тряпья. Таких можно даже не добивать. Пусть лежат, пугая предсмертным плачем спешащие подкрепления. Тоже действенный трюк, один из многих тысяч, усвоенных тут. Но силы дернуть за фарфоровое кольцо не было, а граната, казалось, приросла к руке. Дирк вернулся к остальным «Висельникам», ползком, так никем и незамеченный.

— Толль, — сказал он, ища взглядом огнеметчика, — Это задача для огнемета. Восемь душ, пара пулеметов. Накрыть их. Раза два или три, чтобы наверняка.

Толль деловито кивнул. Сжигать людей было его работой, а работу свою он всегда выполнял на совесть, даже когда тачал сапоги. Без лишних вопросов он скользнул за траверс, и Дирк ощутил несколько бездонных секунд тишины, которые нужны были огнеметчику, чтобы подобраться на несколько метров ближе к ничего не подозревающему врагу и прицелиться.

«Госпожа, — сказал Дирк мысленно, и тело его против воли напряглось, ожидая грозного змеиного шипения огнемета, возвещающего муки и смерть, — Прими этих людей на свое попечение, и будь к ним добра. Они еще не успели достаточно нагрешить, чтобы ты наказывала их страданиями».

Огнемет зашипел и несколько раз плюнул, рокоча от сдерживаемого жара. Гул пламени, от которого дрожал воздух вокруг, заглушал даже тугие хлопки огнесмеси. Дирк ощутил привычную волну теплого воздуха, проникшую сквозь забрало. Она пахла керосином — тревожный, неприятный запах.

Они закричали, когда огненный кнут стеганул их, превращая ткань в тлеющие трещащие лоскуты, а плоть под ней — в золу. Смерть поглотила их мимоходом, но им пришлось испытать муки ее обжигающего языка, прежде чем растворится в ее бездонных чертогах. У людей могут быть разные голоса, но крики боли всегда звучат одинаково. В крике боли не остается ничего человеческого, только страдание гибнущего тела. Теперь бы Дирк уже не мог различить голоса французов — ни того застенчивого, которого, верно, звали Себастьяном, ни чернявого, ни прочих. Они все стали одинаковыми в мгновение своей смерти. Потом крики стихли, и Дирку показалось, что он слышит треск тлеющих бесформенных тел. Всего лишь иллюзия — с такого расстояния даже его острый слух не мог различить подобные детали.

— Порядок, — сказал Толль, выглядывая из-за траверса и показывая оттопыренный большой палец, — Как куропатки.

В его голосе не было злорадства, лишь удовлетворение человека, хорошо сделавшего свою работу. Толль не был садистом и не получал удовольствия от мучения тех, на чьи головы извергнулся кипящий гнев «Двойного Клейфа». Иногда Дирку казалось, что среди всех мертвецов роты огнеметчик имеет самый практичный и трезвый взгляд на войну. В чем-то он даже завидовал ему.

— Двигаемся, — коротко приказал Дирк, перехватывая импровизированную пику, еще не притершуюся по руке.

Когда они проходили мимо того, что осталось от французских новобранцев, он не отвел взгляда, хотя брезгливость подсказывала ему сделать это. Они сидели так кучно, что первый же заряд накрыл их, и сделал бегство невозможным. Теперь они лежали на закопченной земле, неровно, друг на друге, как обугленные головешки в недавно погасшем костре. Остатки маскировочных сетей тлели над ними, и казалось, что небо над этим участком окопа полно чадящих огненных мотыльков. Много остро пахнущего дыма от догорающих досок, амуниции и брезента, и остатки всепожирающего пламени, крошечные, трепещущие на ветру, огоньки. В коме остывающей обугленной плоти, потерявшем человекоподобную форму и тихо трещащем, Дирк различил почти нетронутую огнем руку. Из опаленного рукава высовывалась испачканная в земле и масле тощая кисть, державшая несколько карт. Дирк поблагодарил судьбу и тоттмейстера за то, что желудок в его теле давно не выполняет свою работу, иначе продвижение группы пришлось бы замедлить на несколько секунд.

«Это война, — подумал он, отворачиваясь, и пытаясь простотой этой бессмысленной фразы вытеснить все прочие мысли, отвлекающие его, — Это война. Это война. Это война».

На развилке он приказал Толлю занять позицию и держать оборону до подхода штальзаргов. Дирку не улыбалось, углубившись во вражескую оборону, получить удар в спину. Конечно, вряд ли французы достаточно разобрались в хаосе боя, чтобы скоординировать свои усилия и направить контрудар через переднюю траншею, оставленную «Висельниками» и пустую, но несколько лет службы в Чумном Легионе приучили его к тому, что риск бывает разумным и неразумным. Ставить на кон судьбу штурмовой группы и ее командира едва ли можно было считать риском разумным. Зато теперь он мог не волноваться за тыл — подготовивший себе позицию опытный огнеметчик в тесных и извилистых закоулках куда опаснее пулемета.

Покинув переднюю траншею, широкую как бульвар, с ее знакомыми контурами и нагромождениями баррикад, Дирк ощутил мимолетнее сожаление. Ход сообщения, ведущий вглубь обороны, был не в пример уже, и двое «Висельников» хоть и могли двигаться плечом к плечу, были при этом скованы в движениях — серьезный недостаток, когда придется вступить в бой.

Дирк приказал двигаться по одному, с интервалом в три-четыре метра. Конечно, это снижало боевую эффективность авангарда, но позволяло быстро передвигаться и не стеснять себя в движениях. Порядок внутри штурмовой группы тоже изменился — сам Дирк теперь шел первым, сжимая в одной руке пику, в другой ружье, Юльке двигался за ним. В широких траншеях гранатометчик занимает передовую позицию, чтобы оглушить оборону и быстро уступить место своим товарищам, но когда двигаешься по ходам сообщения, это неэффективно. Здесь гранатометчику проще метать свои смертоносные снаряды через голову впередиидущего, расчищая ему путь. Мертвый Майор и Жареный Курт двигались в арьергарде, но работы при этом у них стало даже больше.

Грамотная штурмовая группа, вклинившаяся в оборону противника, не просто пронзает его тело, как стрела, она оставляет за собой зияющую рваную рану и рвет кровеносные сосуды, причиняя телу невыносимую боль и, что важнее, выпуская вместе с кровью жизненные силы. Оба замыкающих «Висельника» хорошо знали свою работу. У каждого из них был необходимый инвентарь — закрепленные на спине катушки колючей проволоки, вязанки тонких стальных прутьев и многое другое из арсенала штурмовых групп, откуда Чумной Легион позаимствовал наиболее эффективные находки.

Ходы сообщений в противоположность привычным траншеям, не являлись огневыми рубежами, они обеспечивали лишь возможность обороняющимся быстро менять позицию, выдвигая резервы на передний край или отводя потрепанные подразделения в тыл для перегруппировки. По ним же эвакуировали раненных, снабжали передовую снарядами и едой, слали курьеров с донесениями.

Даже в положении долговременной позиционной войны, когда противоборствующие стороны не сдвигаются с места, в траншеях царит постоянное движение, напоминающее движение муравьев в муравейнике. И чем больше человек сосредоточено на участке обороны, тем оживленнее это движение. Чтобы оно не мешало бойцам выполнять свои задачи, каждая позиция со временем обрастает целой транспортной сетью, состоящей из десятков, а то и сотен ходов, тоннелей и лазов. От основных улиц-артерий отходят мелкие второстепенные, сплетающиеся друг с другом под самыми причудливыми углами. Постороннему человеку, оказавшемуся здесь, могло показаться, что он очутился в лабиринте, но каждый из ходов сообщения устроен далеко не случайным образом. Он выполняет свою роль в общей системе обороны, позволяя обороняющимся быстро перебрасывать силы с одного участка на другой, стягивая их туда, откуда его медлительный мозг-штаб ощущает болевые сигналы.

Ходов было множество, и даже Дирк, в распоряжении которого была перенесенная с карты схема, быстро запутался. Часть ходов была старой, отрытой еще имперскими штейнмейстерами. Другие ходы выглядели совсем свежими и хранили следы солдатских лопат — должно быть, французы, обосновавшись здесь, решили расширить транспортную сеть, приспособив ее к своим нуждам. Ориентироваться в этой системе тоннелей без компаса было практически невозможно, даже самый наметанный глаз через какое-то время начинал терять направление, и это тоже было частью оборонительной тактики. Но «Веселые Висельники» двигались уверенно, выдерживая темп — даже без досконального знания всей системы сообщений их обостренное лисье чутье позволяло сносно распознавать окружение.

Минуя наиболее крупные ходы, Мертвый Майор и Жареный Курт оставляли подарки для французов. Несколько вбитых ударом литого кулака прутьев с натянутой между ними колючей проволокой надежно блокировали ходы на некоторое время. Одна из тысяч маленьких хитростей штурмовых частей. У наступающих обычно припасены с собой кусачки и ножницы по металлу, позволяющие рассечь проволочное заграждение, но обороняющиеся часто оказываются не готовы встретить в знакомых траншеях подобное препятствие, способное распороть зазевавшегося солдата вдоль и поперек.

Некоторые ходы минировались — «Висельники» использовали для этого обычные гранаты или самодельные мины, сделанные из консервных банок, внутри которых находился примитивный взрыватель натяжного действия и горсть мелких сапожных гвоздей или металлических обрезков. Минирование требовало больше времени, необходимо было не только скрытно расположить мину в земляной нише, но и завести тонкую проволоку на расстоянии ладони от земли, что требовало определенных навыков. Поэтому «на бечевку» минировали обычно только крупные ходы, иногда оставляя растяжки и за собой — отличный способ удивить погоню.

Помимо этого «Висельники», запуская руки в специальные сумки у бедер, швыряли на землю щедрыми пригоршнями «шиповник». Мировая война была щедра на изобретения, призванные калечить и лишать жизни, она воплотила в себе тысячи самых садистских устройств и способов, соперничающих друг с другом, но «шиповник» даже по этим меркам был неприятной штукой. Дирк слышал, что его использовали еще пять столетий назад, и склонен был этому верить. По-настоящему удачные вещи редко забываются. Англичане называли его «василек», сербы — «лопух», а русские — «чеснок», но суть от этого не менялась. «Шиповник» являл собой торжество минимализма, настолько простое и очевидное, что наверняка название для него отыскалось бы и в самых древних языках.

Он состоял из нескольких кусков заточенной с обоих концов толстой проволоки, переплетенных в подобие пирамиды так, чтобы в любом положении устремлять вверх как минимум один шип. Самый простой «шиповник» делался непосредственно на фронте, из обрезков колючей проволоки. Но он же и менее эффективный. Любой солдат, который провел в траншеях больше года, знает, что самый хороший «шиповник» можно соорудить из гвоздей — не тонких сапожных, а тех, что идут на снарядные ящики. Такой может пропороть насквозь самую толстую подошву и войти в мясо надежнее, чем гарпун.

Еще лучше, если есть время соорудить при помощи ножа или надфиля зазубрины. Тогда «шиповник» впивается в плоть так крепко, что вырвать его можно лишь с куском мяса. Стальные сапоги «Висельников» служили надежной защитой от подобных находок, но французам придется вдоволь помучаться. Человек, наступивший на «шиповник», обычно выбывает из боя, так в него и не вступив, а иногда даже умирает от кровопотери. Бывают и менее везучие — те, которые, оступившись от боли, падают на засеянное «шиповником» пространство. Таких обычно не спасают даже лебенсмейстеры.

Сопротивления «Висельники» не встречали, и Дирк решил, что остальные отряды оттянули на себя все боеспособные силы обороняющихся. Это было удачно — им предоставлялся шанс проскочить весь отмеченный путь, не ввязываясь в стычки и не теряя времени. Несколько раз они встречали небольшие разрозненные отряды или одиночек, и те и другие не могли оказать достаточного сопротивления хотя бы для того, чтоб задержать штурмовую команду или сковать боем. Узкие ходы позволяли Дирку сокрушать вражескую оборону, просто давя ее. Французы, которым не повезло оказаться на его пути, отлетали, как ватные куклы, «Висельники» растаптывали их, не замедляя хода, оставляя на грязном и затоптанном земляном полу алые отпечатки.

Дирк решил пройти еще метров сто, прежде чем подавать сигнал Крамеру. Присутствие самонадеянного лейтенанта требовалось ему сейчас меньше всего, но теперь он, по крайней мере, знал, что тот не подвергнется серьезной опасности, проникнув в оборону — передний край французских позиций уже не был способен причи