Book: Америциевый ключ (Геносказка)




Константин Соловьёв


АМЕРИЦИЕВЫЙ КЛЮЧ

(из цикла «Геносказка»)



Все дверные колокольчики на памяти Ганзеля звонили не вовремя. Вне зависимости от того, из чего они были сделаны - из меди, латуни, простого железа или жести - и вне зависимости от того, где висели, все они обладали удивительной способностью исторгать досаждающий звон в самый неудобный для этого момент.

Ганзель глухо заворчал, вытащив голову из кухонного шкафа, в который заглянул немногим ранее. И, конечно, дверной колокольчик не упустил своего, противно задребезжал. Пришлось оставить на месте вчерашнюю жаренную индейку, выломанная нога которой уже торчала у него в зубах подобием курительной трубки.

Греттель по своему обыкновению находилась в лаборатории, а значит, посетителей не ждала. Об этом сообщала собственноручно водруженная Ганзелем табличка за дверью. Может, просто ветер?..

Колокольчик издевательски прозвенел вновь. И вновь. И в третий раз. А потом уже затрезвонил без перерыва, точно снаружи разразилась самая настоящая буря.

Ганзель не любил гостей. Эту черту его характера не сломил за долгие годы даже людный Вальтербург. Тем более, что гости эти в ста случаях из ста, появлялись на пороге с одной-единственной целью – увидеть госпожу геноведьму. Ганзелю всегда мерещился исходящий от них призрачный и гадкий запашок геномагии. Иные гости, появлявшиеся на пороге, и на людей-то походили разве что со спины – в Гунналанде, как и в его столице, Вальтербурге, издавна обитало множество мулов.

Оттого Ганзель не спешил отпирать входную дверь. Но колокольчик не унимался. Он обладал столь противным дребезжащим голосом, что вывел Ганзеля из состояния душевного равновесия за неполную минуту. Быть может, если не отворять двери, посетитель догадается, что явился не вовремя, и уберется прочь? Но посетитель был настойчив. Пожалуй, неприлично настойчив даже по здешним представлениям о приличиях. Ганзель, выругавшись, подошел к двери, так и не выпустив из зубов индюшиной ноги.

- Проваливайте! – нечетко рявкнул он, легко распахивая массивную, окованную сталью, створку, - Приёма нет!

Он ожидал увидеть на пороге какого-нибудь мула – уродливого, как и все мулы, и недалекого. Кого-нибудь с лосиными рогами на макушке, паучьими лапами и пучком извивающихся щупалец на затылке. Кого-нибудь, кто свято уверен, что достаточно позвонить в волшебный дверной колокольчик, как навстречу выйдет геноведьма и взмахом руки выполнит его заветное желание. Именно об этом чаще всего и возвещал противный звон.

Ганзель даже приготовился вышвырнуть настойчивого дурака с крыльца и заранее сжал кулаки. Которые сами собой разжались, стоило лишь распахнуть дверь. Потому что никакого мула на крыльце не обнаружилось, а обнаружился вполне человекообразный господин – седой, тощий, ломкий, перепачканный городской пылью и улыбающийся. У него не было ни оленьих рогов, ни пучка щупалец на затылке, или же пришлось бы считать его гением маскировки, способным спрятать подобные детали под дешевым костюмом и неброской шапочкой. Старческие глаза смотрели достаточно ясно, а вот улыбка показалась Ганзелю наигранной, слишком нервной и даже немного заискивающей.

- Прошу покорно извинить, - торопливо заговорил он, едва лишь увидев Ганзеля, - Имею дело неотложной важности к госпоже геноведьме…

- Не принимает, - кратко отозвался Ганзель, собираясь решительно захлопнуть дверь перед носом непрошенного визитера.

Его ждала индюшка и бутылка охлажденного в погребе вина.

- Простите за настойчивость, но это действительно крайне срочно и не терпит отлагательств!

- Госпожа Греттель сейчас не принимает. Зайдите позже. А лучше завтра.

И тут сухой старик сделал то, что прежде не решался сделать ни один из посетителей этого дома, даже самый наглый. Он вдруг решительно сделал шаг и, прежде чем Ганзель успел опомниться, уже стоял в дверном проеме.

- Приношу извинения, - негромко, но твердо произнес он, - Если бы дело терпело, я бы ждал столько, сколько потребуется. Но в данном случае участие госпожи Греттель требуется мне прямо сейчас.

Индюшиная нога во рту Ганзеля хрустнула, мгновенно превратившись в месиво из мяса и костяных осколков. От одного только этого звука обычный человек должен был побелеть от страха. Некоторые и белели – слухи о нелюдимом и грозном нраве привратника госпожи геноведьмы, громилы с полной пастью акульих зубов, распространялись по городу не первый год. И безосновательными не были.

Старик вздрогнул, но отойти и не подумал. Удивительно настырный старик. Или же невероятно глупый. Не говоря ни слова, он сделал еще один шаг и очутился в прихожей, беспокойно озираясь. Наверно, стоило схватить его за тощую, как метла, шею и вышвырнуть наружу. Ганзель терпеть не мог бесцеремонных посетителей. Он даже протянул было руку, но пальцев на сухом кадыке так и не сомкнул.

Если человек столь дерзко вламывается в обитель геноведьмы, у него должны быть веские на то основания. Чертовски веские. Общеизвестно, что геноведьмы обожают превращать докучающих им наглецов в мокриц и гигантских амёб. Даже те гости, которых пригласили внутрь, иной раз по нескольку минут топтались на пороге, осеняя себя священным знамением двойной спирали, прежде чем решались зайти. И за последние семь лет, на памяти Ганзеля, ни один не осмелился сунуться внутрь без приглашения.

- А вы наглый старик, - пробормотал Ганзель, сплевывая через порог осколки индюшиной ноги, - Только вам это не поможет. Госпожа Греттель в лаборатории. Это значит, что вы не увидите ее, пока она не выйдет. Как ни крути, а придется вам обождать.

Костлявые плечи посетителя дрогнули.

- Не могли бы вы сообщить ей о моем приходе? Я не хотел бы отвлекать ее от важных исследований, но в силу обстоятельств покорно вынужден просить…

- Совершенно исключено, - решительно отрезал Ганзель, - Никто и ничто не войдет в лабораторию Греттель.

- Но…

- Очень опасно, знаете ли, отвлекать геноведьм от работы. Помните эпидемию нео-чумы в Вальтербурге три года назад? Это наша кухарка случайно открыла дверь в лабораторию, чтобы спросить, что подавать на ужин. Так что нет. Вам придется подождать. И раз уж вы оказались достаточно наглы, можете использовать для этого гостиную.

Последнего можно было и не говорить – старик уже находился в гостиной. С такой непринужденностью, будто был неотъемлемой ее частью. Причем не самой представительной. Ганзель хмуро наблюдал за тем, как странный посетитель меряет ковер нервными короткими шагами, обильно украшая его пятнами пыли со своего мятого костюма.

- Успокойтесь и сядьте, - раздраженно предложил он старику, - В глазах от вас рябит!

- Мало времени! – воскликнул тот, - Пока ключ у него, мы все в смертельной опасности! Возможно, каждая минута…

Его нервные движения раздражали даже больше, чем дребезжание дверного колокольчика. Ганзель мрачно наблюдал за тем, как старик шагает туда-сюда по комнате. Словно жертва гено-эксперимента, которой выжгли все нервные центры, кроме тех, что отвечают за безотчетную мышечную активность.

Ганзель заскрипел зубами. Даже если он вернется на кухню, этот старик своими восклицаниями и хрустом старых костей совершенно перебьет ему аппетит. Ганзель вспомнил о прохладной винной бутыли и вздохнул. Тяжело быть компаньоном геноведьмы.

- Значит, вот что, - сказал он, решительно хватая старика за костлявое плечо, - Изложите мне вкратце суть дела. В геномагии я понимаю не больше, чем в скорняжьем ремесле, но если дело ваше срочное, возможно, я осмелюсь побеспокоить госпожу геноведьму, и она займется вашим вопросом.

Прозрачные глаза старика засветились надеждой.

- Ключ! – воскликнул он, пытаясь обхватить Ганзеля за предплечье, - Все дело в ключе!

- Что с ним?

- Пропал. Украден. И не только он. Я еще не проверял опись, но кое-чего не хватает. Но главное – ключ!

- Какой ключ? – осведомился Ганзель, ничего не понимая.

- Америциевый ключ!

От старика несло кислым запахом старости и дешевого пива. Остатки седых волос были всклокочены, губы мелко дрожали. Не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтоб определить, что настойчивый посетитель пребывает в высшей стадии беспокойства.

Ганзель не любил таких посетителей. И без них ему хватало беспокойства в последние годы. Несмотря на то, что оседлая жизнь в Вальтербурге была не в пример лучше их прежней, кочевой, суетной и зачастую опасной, если ты живешь под одной крышей с геноведьмой, беспокойство ты будешь ощущать чаще, чем всякое другое чувство.

«Удивительно, - подумал Ганзель, взъерошивая поредевшие волосы на макушке, - Уж сколько всякой генетической магии я повидал за тридцать пять лет, что живу на свете, мог бы и привыкнуть, а все равно, каждый раз, как к Греттель заявится очередной проситель, точно екает что-то под печенкой… Видно, не в человеческих это силах – привыкнуть к геномагии».

- Что еще за ключ? От чулана что ли? – грубовато спросил он вслух, - Давайте по порядку. Прежде всего, как вас зовут?

Старик нетерпеливо дернул седой головой.

- Арло меня зовут. Ну или папаша Арло, так меня все соседи кличут. Спросите кого угодно на южной окраине, все знают папашу Арло.

- Теперь уже и не только на южной… - вздохнул Ганзель, - Каким ремеслом занимаетесь?

Старик выпятил тощую костлявую грудь, в которой угадывалось несколько лишних ребер.

- Я шарманщик. Точнее, был шарманщиком прежде. А теперь на пенсии.

- Ага, - сказал Ганзель сам себе.

Дело обретало хоть и зыбкую, но ясность. «Шарманщиками» в Гунналанде называли уличных гено-фокусников. Наверно, из-за того, что они бродили по улицам с био-синтезатором на груди, рукоять привода которого время от времени крутили. Только вместо музыки их аппарат исторгал из себя причудливые комки примитивной протоплазмы на радость детворе. Полу разумные пузыри всех мыслимых форм и цветов забавно ползали по мостовой, сливались друг с другом, отращивали ложноножки и свистели – нехитрое уличное развлечение.

Ганзель не раз наблюдал за «шарманщиками» в Вальтербурге и находил их ремесло достаточно забавным для неприхотливой публики. Но Греттель всякий раз морщилась при упоминании о них, и о причинах ее неприязни не требовалось спрашивать. Ганзель полагал, что дело в профессиональной ревности. Людям, посвятившим себя геномагии без остатка, неприятно, должно быть, наблюдать за тем, как их достижения используются в качестве ярмарочных фокусов.

- Ключ!.. – снова беспокойно забормотал старик, - Во что бы то ни стало надо его вернуть. Уму непостижимо, как я допустил это!

Ганзель вскипел. Акула, плавающая в невидимом море, стеганула хвостом.

- Еще одно упоминание о ключе, и я вышвырну вас наружу! Я же просил, изложите дело по порядку. У вас пропал какой-то ключ, я верно понял? Но отчего вы решили, что вам поможет геноведьма? Я же не зову геноведьму всякий раз, как не могу найти свои сапоги!

- Не просто пропал, - жарко зашептал папаша Арло, задирая голову, - Он украл его! Мой ключ! И сбежал с ним!

- Так идите к капитану городской стражи! Геномагия способна творить чудеса, но украденного она не ищет!

- Здесь все дело в том, кто украл!..

- И кто?

- Мой сын. Мой приемный сын. Это все проклятое дерево, теперь я убежден…

Ганзель чертыхнулся. Надо было сразу вышвырнуть этого сумасброда с крыльца.

- Какое еще дерево? Вы издеваетесь, папаша?

- Ничуть не издеваюсь! Все началось с дерева! Оно всему причиной!

Ганзель набрал в грудь побольше воздуха и медленно его выдохнул. Дерево. Сын. Ключ. Опасность. Ничего вразумительного из четырех этих пунктов не складывалось. Пока он раздумывал, не поздно ли взять «шарманщика» за шиворот и выставить за порог, папаша Арло, точно прочитав его мысли, торопливо зашептал:

- Вот как дело было… Началось все семь лет назад, как раз в тот год, когда вы с госпожой Греттель в Вальтербурге поселиться изволили. Расчищали мы тогда опушку, что к городской стене подступала. Очень уж много оттуда генетической заразы на город шло – то саранча размером с корову, то прочая нечисть, от которой житья никакого… Опушку ту давно гено-хворью попортило, деревья все гнилые и кривые, как в Железном лесу. Дрянь одна, словом, все стволы в язвах гнойных, а кое-где и зубы из коры торчат… И тут я вижу, значит, идет наш Джуз и тащит полено. Простите, Джузом мы нашего столярного кибера звали. Железа в нем пуда три, умишко куцый, как собачий хвост, но по части дерева опыт у него необычайный. Идет, значит, и тащит полено. Я сразу приметил, что древесина для нашего леса нехарактерная, очень уж гладкая, плотная, никакой гнили. У меня целая генетическая картотека есть гунналандской флоры, но такое дерево я впервые увидал. Мы, «шарманщики», до новых генетических образцов всегда любопытны. Профессиональное… Упросил я Джуза отдать мне странное полено – для анализов. Ну как упросил… Честно сказать, не сразу он мне его отдал. Даже до драки дошло. Но я семь лет назад был покрепче, чем сейчас… Получил-таки свое полено, хоть и с парой тумаков впридачу. Только анализы мало что дали, нет у меня техники подходящей. Да и таланта, прямо скажем, не Бог весть. То ли дело сестра ваша, госпожа Греттель…

Ганзель ощутил растущее беспокойство. Это было вполне в духе Греттель – взяться за изучение странной древесины. А теперь пожалуйста, какой-то сумасшедший старик норовит взять штурмом их дом, лепеча что-то о пропавшем ключе. Беспокойство было легким, но неприятным, как только что зародившаяся зубная боль, тянущая исподволь.

- Сперва сын у вас ключ украл, теперь вдруг дерево! Зачем вы мне про какой-то старый чурбан рассказываете, папаша Арло? Я вас попросил с самого начала рассказать, а вы…

Старик выпучил на него свои прозрачные глаза.

- Так ведь то полено – и есть мой сын!

Ганзель несколько секунд молчал.

- Так, - сказал он задумчиво, - Кажется, я понял. Ну разумеется. Полено – ваш сын. Оно украло ключ. Теперь все очевидно. Слушайте, папаша, а не бывает у вас такого, чтоб голову по утрам ломило, особенно в висках, или там голос какой-то, будто с неба?..

Старый «шарманщик» даже рассердился.

- Симптомы нейро-сифилиса я и без вас помню! – вспылил он, не прекращая своих беспокойных движений по гостиной, - Только с головой у меня все в порядке! Папаша Арло еще из ума не выжил! Дело, видите ли, тут вот в чем… Госпожа Греттель приняла у меня полено и провела над ним ряд анализов. Выяснилась удивительная вещь. Это дерево не случайно показалось мне странным. Цепь долгих и сложных генетических мутаций изменила его настолько, что от первичного фенотипа не осталось и следа. Имеются, к примеру, прозенхимные клетки, но вот структура проводящих тканей совершенно несвойственна любой древесной породе! Да и дереву вообще несвойственна. При этом наличествуют искаженные волокна либриформа, а эндодерма организованна образом, скорее характерным для фауны, чем для флоры…

Ганзель глухо заворчал. Он терпеть не мог геномагических словечек. От всех них несло какой-то затаенной скверной. Скверной, к которой он так и не смог привыкнуть за тридцать пять лет жизни под одной крышей с геноведьмой.

- По-человечески, папаша! – рявкнул он.

Поток тарабарщины мгновенно иссяк.

- Это было живое дерево.

- Оно что, заговорило с вами?

Старик досадливо дернул плечом:

- Не в том смысле живое. А в том, что его внутреннее строение было уникально. Очень сложное для флоры и абсолютно не схожее с любым существующим организмом. Это было как… В каком-то роде, это был зародыш новой жизни. Точнее, то, что могло им стать.

- Как по мне, в печку такое полено стоило швырнуть. Сварили бы на нем себе кашу.

- Вы немолоды, - печально усмехнулся «шарманщик», - А я – так и вовсе глубокий старик. Всю жизнь вертел ручку синтезатора, по улицам шлялся, золота не нажил, а все богатство – каморка, миска похлебки на ужин да нарисованный камин. Долго ли мне еще осталось?.. Ни детей у меня, ни подмастерьев никогда не было. В молодости не завел, а теперь уже и поздно. Вот мне и подумалось… Если это дерево может дать начало новой жизни, нельзя ли сделать из него подобие человечка? Обычного мальчишку, знаете ли. И эта мысль меня чрезвычайно приободрила. Было бы, кому носить уголь, убирать паутину, ходить в лавку. Да и я смог бы передать по наследству свое ремесло…

Ганзель едва не сложил рефлекторно ладони в охранительный символ двойной спирали. Хотя они упорно стремились сжаться в кулаки.

- Хорея Гентингтона! Уж не собираетесь ли вы сказать, что…

Старик обреченно кивнул.

- Ваша сестра, госпожа Греттель, была столь добра, что удовлетворила мою просьбу. Из странного полена она вырастила в лаборатории человека. Мальчика. Очень странный мальчишка получился. Вроде и человек, а вроде и дерево. Разные типы тканей срослись воедино, понимаете ли. Сразу и не разберешь, где что…

Ганзелю вдруг захотелось раздавить эту седую голову с ясными глазами. Воистину, верно говорят – чем страшнее беда, тем более невзрачный у нее глашатай. Наверно, лицо у него в этот миг было достаточно красноречивым. По крайней мере, папаша Арло мешком осел под его взглядом и даже попятился.



- Безумцы! – рявкнул Ганзель, глядя на старикашку сверху вниз, - Жить надоело? Голова не дорога? Вздумали творить мутантов, да еще где, в городе? На костре погреться захотелось?!

Что история про деревянного мальчика была не выдумкой сумасшедшего «шарманщика», он понял сразу же и безоговорочно. Слишком уж хорошо знал характер своей сестры. Настоящая геноведьма никогда не упустит случая принять вызов, и чем он сложнее, тем лучше. Неуемная жажда познания всего, что казалось геномагии, вкупе с полным равнодушием ко всему, что касалось человеческой жизни – в этом была вся Греттель. Иногда, накладываясь друг на друга, эти черты ее характера порождали нечто крайне необычное. И столь же опасное. Но вырастить из куска дерева подобие человека! Это было слишком даже для нее.

Пусть даже короли Гунналанда более терпимы к порождению генетической скверны, чем охранные сервы Мачехи из Шлараффенланда или лаленбургские монахи, даже у их терпения имелся предел. Предел, к которому очень близко подошла одна нетерпеливая и самонадеянная геноведьма из Вальтербурга. Разумеется, геноведьмы редко задумываются о таких мелочах. Из-за чего их периодически сжигают на площади или протыкают вилами.

Человек из дерева! Даже мысль об этом была отвратительна и противоестественна. Разумное существо, не имеющее и толики человеческого геноматериала!.. Даже в кишащем мулами Гунналанде такая мысль сама по себе была кощунством.

Ох, Греттель…

- Это омерзительно, - произнес Ганзель, взирая на папашу Арло с искренним презрением, - Омерзительно и противно человеческой природе. Уже не говоря о том, что смертельно-опасно. Вы даже не представляете, какие деревья попадаются в лесу! Если вас угораздило сотворить подобие мальчика из какой-нибудь ядовитой или хищной древесины…

- Нет-нет-нет, - забормотал старик, выставив ладони в протестующем жесте, - Он с рождения был славным мальчуганом. Он не хищный и не опасный, уж поверьте мне. Не прошло и месяца, как он уже разговаривал. А как исполнился год, вовсю помогал мне, лабораторию знал как свои пять пальцев… Я уже представлял, как к своему ремеслу его пристрою. Интеллект в нем, знаете ли, удивительный был изначально. Схватывал все на лету… Правда, он не был похож на других мальчишек. Это я сразу заметил. Вроде и движения у него человеческие, и голос даже, хоть и скрипит, как ветка на ветру, и взгляд, но вот образ мыслей, характер… Все-таки, природу не скроешь. Он ведь лишь внешне человекоподобен, а внутри – внутри все другое. Иная биохимия, иной метаболизм, иное устройство… Ни единой человеческой хромосомы!

- Стоило показывать его в цирке, - сухо заметил Ганзель, - Заработали бы больше, чем крутя «шарманку».

Старик потупился.

- Он ведь был мне как сын… Правда сказать, рос он своевольным, упрямым, как дуб. Рано начал дерзить, спорить. А что мне было делать? Я человек старый. Не розгами же его сечь? Да и толку? Думал, со временем он подрастет, станет рассудительнее. Но куда там! Чем дальше, тем хуже. Уже в три года Брутто сделался отъявленным хулиганом, первым на улице.

- Почему Брутто? – спросил Ганзель, не придумав, что еще спросить.

Старый «шарманщик» беспомощно улыбнулся сухими губами.

- Это от его полного имени, Бруттино. Видите ли, когда Джуз передал мне полено, из которого Брутто суждено было появиться на свет, оно выпало у него из манипуляторов и треснуло меня по лбу. Ну я тогда и ляпнул – «Славное полено, крепкое, и брутальности не занимать, чуть мозги из головы не вышибло!» Так и стал он Бруттино. Обычное человеческое имя деревянному мальчику носить сложно…

- Дурацкое имя, - бросил Ганзель, - Впрочем, не думаю, что дело в имени. Вы попытались вырастить в обществе существо, которое даже на половину ногтя не является человеком. А проще говоря, порождение никому неизвестных геномагических процессов!

Это существо непредсказуемо и может таить в себе любую опасность! Сжечь бы его в печи сразу, а вы его усыновили!

- Это верно, - признал удрученно папаша Арло, - Но кто ж тогда думал, семь лет назад… А теперь вот беда. Не уследил я за своим Брутто. Не заметил, когда из сорванца он превратился в преступника. Сам виноват, конечно, старый дурак. Сперва, как я уже сказал, он попросту хулиганил. Дерзил мне, воровал монеты от моей скудной выручки, колотил людей на улице. Я думал, это все возрастное. Все мы были несдержанны в юности. Но вместо этого видел, что человеческого в нем делается все меньше и меньше.

- Поблагодарите судьбу, что не убило ваше полено никого, - посоветовал Ганзель хмуро, - А что ключ от дома стащило – ерунда. Сами говорите, что золота не нажили. Послушайте доброго совета, папаша, пустили бы вы это полено на зубочистки, пока не поздно. Я в геномагической науке ничего не понимаю, но что нельзя всякую дрянь тащить в дом и воспитывать – это уж поверьте!

Папаша Арло не выглядел утешенным. Напротив, в его взгляде Ганзелю почудилась смертельная тоска.

- Лучше бы убил! – воскликнул он, - Лучше бы меня убил, чем ключ!..

- Да у вас у самого, кажется, термиты в голове завелись! – воскликнул Ганзель, теряя остатки терпения, и без того подточенного явлением старого «шарманщика», - Что за ключ, про который вы мне толкуете?

- Америциевый, - всхлипнул старик, - От камина.

- Какому дураку взбредет в голову запирать камин на ключ? – удивился Ганзель, - Что из него красть? Золу?

- Вы не понимаете! В камине этом – вся моя жизнь! И не только моя, если на то пошло… Камин – самое драгоценное, что у меня есть. И теперь ключ от него неведомо где!

Ганзель ощутил внезапное, но оттого не менее приятное облегчение. Картина, полная непонятных и странных штрихов, мгновенно прояснилась. История с разумным поленом, кажущаяся бредом душевнобольного, и в самом деле оказалась бредом душевнобольного. Когда старик, волнуясь, толковал про деревянного человека, Ганзель был сбит с толку его напором, но теперь, когда он стал толковать про ключ от камина, ситуация сделалась очевидной.

Нет ничего удивительного в том, что почтенный «шарманщик» выжил из ума на старости лет. Редко кто, занимаясь геномагией, сохраняет полноценный разум – чары исподволь, год за годом, забирают все человеческое. Старик, в сущности, не виноват в своем недуге. А вот он, Ганзель, дал маху, пустив его в дом. Надо было сразу за шкирку и… Не поздно ли сейчас? И одобрит ли Греттель подобные меры?

- Вот что, - сказал наконец Ганзель нарочито миролюбивым тоном, - Я сейчас схожу к госпоже геноведьме и спрошу совета по вашему делу, а вы извольте ждать тут.

Папаша Арло с готовностью закивал.

- Быстрее, умоляю вас! Дело жизни и смерти! Мало ли чего он натворит с этим ключом!

- Ждите здесь, - устало попросил Ганзель.



* * *



Лаборатория располагалась в подвале, и чтоб попасть в нее, пришлось миновать грязную, обильно покрытую пылью и паутиной, лестницу. Служанка наотрез отказывалась даже приближаться к обители геномагии, считая, что обратится в клопа, стоит лишь коснуться двери. Ну а сама госпожа геноведьма пыли попросту не замечала. Как и многих других вещей в окружающем мире.

Ганзель предупредительно постучал в дверь и, не получив ответа, зашел.

- Сестрица!

Ганзель терпеть не мог лаборатории и без существенной причины старался ее не посещать. Он не верил в то, что может превратиться в клопа, он даже знал предназначение некоторых приборов, но все равно, стоило ему оказаться здесь, в царстве булькающих сосудов и чмокающих автоклавов, пыхтящих горелок и шипящих колб, на душе становилось до крайности неуютно.

Словно оказался во рту огромного чудовища и сам не знаешь, когда его угораздит захлопнуть пасть. Кроме того, он знал, что невзрачные на первый вид жидкости, заточенные в сосуды разной формы и цвета, могут быть смертельными ядами или злокачественными нейро-агентами, способными за минуту превратить человека в дергающийся ком бездумной протоплазмы. Тут уж позавидуешь клопу…

Здесь не имелось чучела крокодила, которое, согласно сказкам, должно висеть в жилище каждой геноведьмы, не было курительниц, источающих ядовитый запах, и летучих мышей. Напротив, здесь все было обставлено с хирургической чистотой, но именно от нее делалось как-то неуютно, точно эта стерильность пропитывала сам воздух лаборатории.

Именно в таких местах, подумалось Ганзелю, и творятся самые отвратительные генетические чары. Не в подземельях, пропахших серой, а в таких вот лабораториях, где изгнан сам человеческий дух, где все бесстрастно, холодно и стерильно.

Греттель сидела на своем обычном месте, почти скрывшись за лабораторным столом. Как и следовало ожидать, его прихода она попросту не заметила. Судя по всему, с точки зрения геномага человек не очень-то отличается от пыли под ногами. Греттель была в своем обычном халате, давно утратившем изначальный цвет и кажущемся серым на фоне ее снежно-белых волос, неровно обстриженных и собранных в небрежный пучок. Она смотрела в окуляр неизвестного Ганзелю устройства, время от времени делая быстрые пометки на листе бумаги. Около дюжины пустых чашек из-под чая, хаотически размещенные на горизонтальных поверхностях, указывали на то, что госпожа геноведьма находится где-то в середине своей обычной трехдневной вахты.

Греттель была в лаборатории, но, если бы ему вздумалось сказать, что ее здесь нет, это тоже было бы правдой. Здесь находилась лишь ее оболочка, безразличная, отстраненная, холодная. Некоторый объем биологических органов и тканей, в которых протекали процессы метаболизма, не более того. Сама Греттель находилась где-то еще, отключившись от всех каналов информации, и вообще от того мира, где находился Ганзель. В каких мирах сейчас путешествовало ее пытливое сознание, он не хотел даже представлять.

Но все-таки он должен был попытаться.

- Сестрица!

Она даже не взглянула на него. Только рука немного дернулась, чертя уродливую, как паучья паутина, химическую формулу.

- Ужасное происшествие в Офире! – привыкшие к мертвой тишине, беспокойно зазвенели реторты в лаборатории, - Срочно требуется помощь геноведьмы! Генномодифицированный турнепс на днях проглотил целую семью. Старика, его жену, их внучку, пса, кошку и, кажется, мышь. Говорят, это какая-то хищная мутация, которая поглощает чужую генетическую информацию, присваивая ее…

- Вздор.

Ганзель улыбнулся. Кажется, госпожа геноведьма все-таки периодически возвращалась в мир живых.

- Между прочим, на счет турнепса - реальная история. Об этом недавно писали руританские газеты.

- Не читай газет, братец. Те, кто их пишет, ничего не смыслят в геномагии.

Греттель вернулась к наблюдению, тут же мгновенно забыв про присутствие Ганзеля. Это получалось у нее легко и совершенно автоматически, как у аппарата, который переключается между двумя режимами работы. Режимы Греттель звались «Настоящая жизнь» и «То, что ей мешает, включая старшего брата». Первый считался основным.

- Честно говоря, я пришел не из-за турнепса. У него оказалась какая-то аллергия на мышиную генетическую культуру, и он разложился прямо на грядке. Тебе известен некий папаша Арло, что живет в южной части Вальтербурга? Старый «шарманщик»?

- Угу.

Ответ Греттель был равнодушен и пуст, как стерильная среда в какой-нибудь колбе, ожидающая засева бактериологической культуры. И не выражал совершенно ничего, несмотря на свой внешний позитивный окрас. Госпожа геноведьма снова отправилась в иной мир, несравненно более интересный, богатый и захватывающий, чем никчемная обитель людей.

- Он действительно с головой не в ладах?

- Угу.

- Хорошо. Тогда я вышвырну его из дома, он меня уже порядком утомил. Рвется к тебе, как безумный, и все твердит про ключ. Кажется, у него в голове вместо мозга давно плещется похлебка. Несет полный вздор. У него, видишь ли, похитили ключ. Знаешь, от чего? От камина!

Он подождал реакции Греттель, но никакой реакции, конечно, не последовало. Можно было и не ждать.

- А знаешь, кто украл ключ? Мальчик-полено! Живой, наполовину деревянный, мальчик. Как тебе? О таком даже в газетах не пишут.

- Угу.

- Говорят, уличные «шарманщики» часто сходят с ума. Какое-то там излучение от их мобильных установок.... Такое бывает?

- Да.

- Даже грустно как-то смотреть на него. Выглядит до крайности жалко. Ключ, дерево, камин, приемный сын… Я сразу понял, что это бред воспаленного сознания, но выглядел этот Арло чрезвычайно убедительно, надо сказать. Это ведь чушь, правда? Про человека, сотворенного из полена? Такого ведь не бывает?

- Да, братец.

- Хорошо, - Ганзель ощутил, как улетучивается беспокойство, - Все-таки придется вытолкать старика на улицу. Главное, чтоб он со своими навязчивыми бреднями к страже не сунулся. Живо упекут в богадельню и разберут на клеточный материал.

- Угу.

Ганзель поспешил к двери, стараясь держаться подальше от булькающих автоклавов, похожих на сонных стальных чудовищ. У него ушло много лет, чтоб привыкнуть к их присутствию.

- Жалко дурака, - пробормотал он, смахивая повисшую в дверном проёме паутину, - Занимался бы своим ремеслом, детей смешил… А тут на старости лет ключ ему америциевый подавай…

Он уже вышел на лестницу, когда кто-то в лаборатории отрывисто сказал:

- Стой!

Ганзель замер. Едва ли автоклав в силах произнести подобный звук. Впрочем, мысль о том, что произнести его могла Греттель, казалась еще менее вероятной.

- Сестрица?..

Оказывается, Греттель успела бесшумно подняться. Ее прозрачные, ничего не выражающие глаза, сами похожие на окуляры какого-то сложного бездушного прибора, теперь самым внимательным образом были устремлены на него. Наверно, от такого взгляда и превращаются в клопа. По крайней мере, Ганзель сразу ощутил себя маленьким и беспомощным.

- Повтори, - потребовала она холодно.

- Жалко, говорю, старика…

- Ключ! Какой ключ?

- Да глупость какая-та. Ключ от камина. С каких пор камины на ключ запирают? Мало того, еще и америциевый…

- Цитрулинемия Святого Брюхера! – выругалась Греттель. Слишком эмоционально для лабораторного прибора. Почти по-человечески, - Старик Арло? Он еще там?

- Ну да, околачивается у нас в гостиной, уже весь ковер перепачкал. А что? Хочешь тоже послушать сказку про мальчика-полено?

- Это не сказка, - сквозь зубы сказала Греттель, - Пошли к нему. Немедленно.

- Только не говори, что этот каминный ключ и в самом деле существует!

- Несомненно. Он украден?

- Если верить старику…

- Я предупреждала его, - чужим и зловещим голосом произнесла Греттель, отбрасывая со лба нечесаную прядь белых волос, - Я говорила, что эта культура нуждается в лабораторном изучении! Что недопустимо выращивать ее дома, да еще и на правах приемного сына. Старый упрямец Арло! И ключ!..

- Да что за ключ такой? – спросил Ганзель, потеряв терпение, - Вы оба друг друга стоите! Человек-полено, ключ от камина!.. С ума посходили!

- Не сейчас, братец.

И он понял – не сейчас. Судя по тому, как обеспокоилась Греттель, выволочка может и подождать.

По лестнице она поднималась неслышно, лишь шелестел за спиной лабораторный халат. Ну точно привидение, устремившееся за добычей. В этот миг Ганзель не позавидовал старому «шарманщику». А еще, уловив так и не растворившееся беспокойство в собственном нутре, не позавидовал и самому себе. Какое-то предчувствие подтачивало его изнутри, монотонно, как древоточец подтачивает ствол дерева. Он никогда прежде не видел сестру в таком беспокойстве. А это уже о чем-то говорило. О чем-то крайне скверном, насколько он мог судить.

Папаша Арло встрепенулся, увидев Греттель. Вскочил на длинные сухие ноги, попытался что-то сказать, но челюсть лишь беспомощно задергалась.

- Доигрались? – жестко и зло спросила его Греттель. Посеревшие глаза опасно сверкали ртутью, - Я предлагала сжечь вашего приемного сына в лабораторной печи! Вы не послушали меня. Вы пошли наперекор всем заповедям геномагии! Вы убедили меня оставить под вашим контролем неизвестный организм, не имеющий ничего общего с генетической культурой человека! Я говорила вам, что он непредсказуем! Что вырасти из него может что угодно, в том числе и хищное растение!

Папаша Арло всхлипнул, на глазах его выступили бесцветные старческие слезы.

- Помилуйте, госпожа геноведьма! Виноват! Не мог предположить… Мне нужен был сын!

- Настолько нужен, что вы предпочли воспитывать генетическую химеру? – безжалостно спросила Греттель, - Кажется, теперь вы передумали?

- Не передумал, госпожа геноведьма. Мой Брутто – славный мальчуган. Конечно, он непослушный, немного несдержанный… Но я уверен, что сердце у него не злое.

- У него нет сердца! Он – разумное растение! Причем никто из нас, включая меня, не может поручиться за то, насколько разумное!

Папаша Арло стиснул зубы. Глаза его, хоть и смоченные слезами, глядели решительно.

- Он – все что есть у бедного старика. Пусть и растение. Пусть без сердца. Но я от него не отрекаюсь. Он мне как сын. Я лишь прошу помочь!

- Конечно. Теперь, после всех моих советов и увещеваний, вам нужна помощь.

- Не мне, - тихо сказал старик, - Всем нам.



Греттель взглянула на него так, что старого «шарманщика» чуть не отбросило в сторону. ым.

- Ключ, - ледяным тоном, от которого даже у Ганзеля по спине пробежали колючие мурашки, произнесла она, - Где америциевый ключ?

Старик скорчился, словно ожидая удара.

- У него. У Брутто.

Ганзель ожидал, что Греттель вышибет из старика дух одним взглядом. Что серый блеск ее глаз, сделавшись источником невидимого излучения, выжжет из папаши Арло душу, оставив на полу, вперемешку с пылью, тлеющий скелет. Но она лишь провела по лбу узкой бледной ладонью и молча опустилась в кресло. Мгновенное превращение из человека в геноведьму. Геноведьмам не нужны эмоции. Только информация.

- Когда это случилось? – спросила она уже другим тоном, деловым и нечеловечески-спокойным.

- Вчера поутру. Я обнаружил, что Брутто нет в его комнате и он не ночевал дома. Такое с ним иногда случается. В Вальтербурге слишком много местечек, способных соблазнить юношу. Ярмарка мулов, театр или какое-нибудь злачное местечко… Он и раньше иногда пропадал, я к этому привык. Иной раз, конечно, ругал его, но, знаете, в глубине души… Я думаю, он не хотел меня сердить, хоть и шалил, берег мои отцовские чувства.

- До ваших чувств ему дела не больше, чем росянке до чувств барахтающейся мухи, - отрубила Греттель, - Что с ключом?

- Я всегда держал его в собственном сейфе, госпожа геноведьма. Но вчера утром обнаружил, что сейф стоит открытым, а ключа нет. Больше его взять было некому. Я забеспокоился, но решил, что это лишь шалость. Брутто, как и все мальчишки, любит умыкнуть что-то, но не от злости, а шутя. Я думаю, ему просто хотелось ощутить себя владельцем ключа, пусть и на короткий срок. Я ждал его сутки. Не мог ночью уснуть. Потом обошел все места, где он обыкновенно пропадал, но не обнаружил его. Тогда я пошел к вам.

- Ваш Брутто знает, от чего этот ключ?

- Почти с рождения, - вздохнул «шарманщик», - Ему часто приходилось бывать за камином. Он помогал мне расставлять образцы, убирал пыль, занимался каталогизацией… О да, он знал, что это такое. Я же сам и рассказал ему, причем в красках. Не для того, чтоб запугать его, а для того, чтоб он преисполнился уважения и ответственности. Возможно… Возможно, я перестарался.

- Возможно, вы доверили самое страшное оружие в Вальтербурге и во всем Гунналанде безумному растению, - раздельно произнесла Греттель. Худая, бледная и неподвижная, она сидела в кресле подобно манекену, совершенно не в той позе, которая удобна человеческому телу, - Возможно, всем нам осталось жить считанные часы. Возможно, я уже не в силах вам помочь. Достаточно «возможно» для одного раза?

Папаша Арло сложил на груди руки. Выглядел он жалким и опустошенным. Как пустой автоклав, из которого выкипело содержимое. И Ганзелю вдруг показалось, что старый «шарманщик» ужасно несчастен. Даже не из-за того, что приходится держать ответ перед разъяренной геноведьмой, а ведь одного этого хватило бы, чтоб испачкать штаны. Из-за чего-то другого.

- Пропал не только ключ, - треснутым голосом сказал папаша Арло, - Пропало еще кое-что. Из того, что я накануне подготовил, но так и не успел перенести за камин. Пока

не знаю, что именно, надо проверить опись… Но я уверен, что это прихватил Бруттино.

- Превосходно, - едко бросила Греттель, не сводя с дрожащего старика своего ртутного взгляда, - Значит, кроме америциевого ключа в руках у вашего бастарда еще кое-что. Что-то, что он вполне мог продать на черном рынке, например. Или, любопытства ради, испробовать на себе. Никто ведь толком не знает, что делается в голове у деревянных мальчишек, верно?

Старый «шарманщик» посерел под цвет ее лабораторного халата. Ганзелю даже показалось, что он вот-вот лишится чувств прямо в гостиной, шлепнувшись на пол окончательно испачкав пылью ковер. Но какая-то сила позволила папаше Арло остаться на ногах. Он умоляюще выставил перед собой тощие костистые руки:

- Ради человеческого генокода, святого и нерушимого, госпожа геноведьма! Я признаю свою вину. Я тысячу раз неправ в том, что не доверился вашим предупреждениям! Я ведь не геномаг, я всего лишь уличный «шарманщик», умеющий показывать грошовые фокусы.

Кажется, взгляд Греттель немного смягчился.

- Одно только то, что похитили у вас, может стать кошмаром всего Гунналанда. Но, как ни парадоксально, сейчас оно – наименьшее из наших бед. Главное – америциевый ключ. Если он окажется не в тех руках, этот кошмар мы будем вспоминать как божественное благословение!

- Я…

- Ступайте домой, папаша Арло. Хоть вы пошли против моей воли, я не откажу вам в помощи. Хотя и не уверена, что моя помощь окажется действенна. Слишком много времени упущено. Что еще вы хотите?

Старик мялся в прихожей, силясь что-то сказать. Под взглядом Греттель он серел и комкался, напоминая вылепленный в человеческую форму мох.

- Мой мальчик… Бруттино. Найдите его, умоляю. Но не причиняйте вреда. Он дорог мне. Есть у него сердце или нет, но мы навеки связаны с ним. Если я узнаю, что с ним что-нибудь случится…

- Идите домой, - звучно сказала Греттель, даже не повернув головы в его сторону, - Составьте опись пропавшего. И караульте свой проклятый камин. У вашего деревянного бастарда есть ключ. Но кроме ключа нужно и то, что он отпирает. Закройте все двери и шлюзы, не выходите из дома, не открывайте на стук. А теперь уходите. Сейчас же.

Папаша Арло без слов выскочил за дверь. После него остались лишь россыпи пыли на ковре прихожей. Россыпи, которые Ганзель некоторое время задумчиво созерцал. Греттель тоже молчала. В этом не было ничего странного – ей редко требовались слова.

Ганзель вспомнил про холодную индюшку, но не сделал и шага в сторону кухни. Аппетит отчего-то пропал начисто. Словно все неприятные мысли и предчувствия оказались в желудке и теперь неспешно там переваривались.

- Я собираю наш багаж, сестрица? – спросил он громко, чтобы привлечь ее блуждающее в неведомых мирах внимание, - Если поспешим, успеем добраться через три дня в Офир – при попутном ветре. Или даже в Сильдавию.

- Что? – ее глаза заморгали.

- Время паковать вещи. Я не знаю, что ты натворила в этот раз, но отчего-то испытываю нестерпимое желание полюбоваться шпилями Вальтербурга с предельного расстояния.

- Интересное желание, - без всякого выражения обронила она.

- Нам столько раз приходилось бежать из города в город, из одного королевства в другое, что это стало рефлексом, - пояснил Ганзель, - И в этот раз, мне чудится, уже время затягивать походные сапоги. Ну или ты можешь убедить меня в том, что я не прав.

- Ты прав, братец. Этот город в любой момент может стать крайне неудачным местом.

- Тогда чего мы ждем? Бросим дом, к которому привыкли, скарб, который заработали годами работы, привычки, которыми успели обрасти – и бежим сломя голову к городским воротам!

Злости в его голосе было достаточно, чтоб растопить вечно окружавший Греттель лед. И на миг из-под равнодушной личины геноведьмы выглянуло совсем другое лицо – растерянной девочки, быстро моргающей большими прозрачными глазами.

- Не успеем, - сказала эта девочка, беспомощно качая головой, - Пройдет не меньше трех дней, прежде чем мы покинем королевство Гунналанд. А если ветер будет в нашу сторону…

- Хорошо. Мы остаемся. Тогда будь любезна объяснить мне, свидетелем чего я стал.

Она взглянула ему прямо в глаза. И хоть взгляд Греттель был ему знаком, тело рефлекторно дернулось. Не каждому по силам выдержать взгляд геноведьмы.

- Свидетелем глупости, братец. А еще – недальновидности, самонадеянности, тщеславия и беспринципности.

- Ого. Богатый багаж, как для старого «шарманщика».

- При чем тут папаша Арло? Я говорю про себя. А он виновен лишь в том, что слишком человек. Это простительный грех.

Она стиснула зубы так, что Ганзелю послышался скрип. Под тонкой бледной кожей возникли острые желваки.

- Вы действительно сделали это? Геноведьма и выживший из ума «шарманщик»? Создали полу-человека полу-растение? И позволили ему жить не в лабораторной клетке, а среди людей?

- Да, - просто сказала Греттель.

Испытывают ли геноведьмы раскаяние? Ганзель не знал этого. Но надеялся, что испытывают.

- Ферменты рестриктазы! – Ганзель, сам того не заметив, сломал подлокотник старого кресла, - Это безответственно даже для тебя, сестрица!

- Сегодня я не совершила бы такой ошибки. Но семь лет назад…

- Зачем ты сотворила подобное существо?

Греттель пожала плечами, а губы ее на миг сложились в грустную полу-усмешку.

- Потому что могла. Мне показалось это увлекательным опытом. Взять причудливое, не имеющее генетических аналогов, растение, и попытаться вылепить из него человека. Так, должно быть, юные боги играются с глиняными фигурками. Это сложно объяснить.

Это… как вызов собственным силам. Попытка сотворить нечто столь причудливое, что оно стало бы вызовом всей человеческой природе. Он ведь даже не мул, братец. У мулов, по крайней мере, есть человеческий генетический материал, хоть и горсточка…А он -человекоподобное растение. Мыслящее дерево, заточенное в человеческую форму. Совершенно уникальный организм, единственный на свете. Продукт двух несочетаемых биологических культур.

- В королевской кунсткамере, несомненно, нашлось бы место для такого экспоната!

- Я предупреждала старика о том, что рефлексы и инстинкты подобного организма непредсказуемы, что образ его мыслей может быть нам непонятен. Но он не слушал. Он так хотел сына. А я не слушала голоса разума.

Ну конечно. Геноведьмы часто не слышат – ни людей, ни голоса разума. Ганзель прошелся по испачканному ковру, без всякого смысла глядя себе под ноги. На ковре не было ничего, кроме пыльных пятен – напоминании о папаше Арло.

- Что за ключ вы поминали все время, сестрица?

- Особый ключ папаши Арло. Корпус из экранирующего металла, а внутри особый америциевый сплав, период полураспада – восемь тысяч лет. Его изотопы, распадаясь, испускают особую последовательность альфа-частиц, служащую кодом для замка.

- Для какого замка? От камина?

- Да. Его камин – никакой не камин. Камин лишь нарисован на холсте. За ним располагается вход в подземное хранилище, своеобразный саркофаг. Очень хорошо защищенное и спрятанное. И, по счастью, достаточно хорошо забытое. Скажем так, даже слухи о его существовании слышали всего несколько человек в этом городе.

- И что спрятано у старого дурака в камине? – спросил Ганзель мрачно, - Коллекция вересковых трубов? Запасные подштанники?

Ему очень не хотелось задавать этот вопрос. Он помнил испуг старика и кипящую ртуть в глазах сестры. Когда геномаги выказывают такие эмоции, обычному человеку остается лишь одно – во весь опор мчаться к городским воротам, и дальше, до тех пор, пока шпили Вальтербурга не скроются на горизонте. Но, кажется, для этого уже поздно.

- Ты уверен, что хочешь знать, братец? - вяло спросила Греттель.

- Нет, - честно сказал он, - Но, кажется, придется. Так что хранят за камином «шарманщики», сестрица? Кажется, речь идет не о пригоршне угольков, так ведь?

- За камином в каморке папаши Арло – самая большая по эту сторону океана коллекция модифицированных вирусных инфекций и возбудителей генетических заболеваний.

Ганзелю показалось, что он ослышался. Ему хотелось ослышаться. Но геноведьмы редко ошибаются. И никогда не оговариваются.

- Что-что?..

- Военные разработки и гражданские, - спокойно добавила Греттель, - Самые разные. Бубонная чума, гено-герпес, черный энцефалит, нео-проказа, собачья лихорадка, нейро-оспа, лихорадка денге и еще тысячи разных штаммов. Некоторым сотни лет, они выведены в довоенные времена. Но есть и свежие разработки. Чьи-то неудачные опыты и злые шутки, малоизученные культуры и паразитические виды. Словом, все, что оказалось слишком опасным, чтоб существовать вне стерильной пробирки. И все, что нашел папаша Арло.

- Храни нас Хиазма! – пробормотал Ганзель, - Целый зоопарк безумных хищников, заточенных в пробирки!

Впервые в жизни Ганзель ощутил, что бледнеет. Что кровь отливает от лица, а щеки делаются холодны, как лабораторный рефрижератор.

- Скорее, я сравнила бы эту коллекцию с арсеналом. Хищники могут и не тронуть человека, а все эти инфекции – агрессивные инструменты, причем не слепые, а нацеленные исключительно на человеческий генный материал. Если кому-то вздумается выпустить на свободу хотя бы малую их часть… Разбить хотя бы одну пробирку, пролив ее содержимое…

- Можешь не продолжать, - буркнул Ганзель. Он никогда не считал, что обладает богатым воображением, но в этот момент представил картину, от которой его бросило в ледяной малярийный пот.

- Генетическая инфекция распространиться почти мгновенно. Через воздух, воду, кровь и черт знает, что еще. Мгновенно окутает город, намертво вцепившись во всякого, в ком есть хотя бы щепотка человеческого генокода. И городские стены ее не остановят. Даже одна разбитая пробирка может втрое уменьшить население королевства. А в саркофаге за фальшивым камином их тысячи. Тысячи склянок, Ганзель. Представь, что будет, если они по какой-то причине разобьются все вместе.

Ганзель представил.

- Город погибнет?

- Возможно, не только город, но и весь Гунналанд, - отстраненно сказала Греттель, - И страшной, тяжелой смертью. Все, что было до этого, может показаться детскими шалостями, все эти генные бомбы, веками неконтролируемая модификация генокода, поколения генетических болезней и противоестественных опытов… В Вальтербурге распахнутся врата в ад, братец. Настоящий ад с чадящими котлами, полными генетической отравы. Вырвавшиеся на свободу генетические болезни мгновенно распространятся по округе и начнут пир. Одновременно. С равным удовольствием они будут пожирать и генофонд и фенотип. Жизни еще не родившихся детей и наши собственные.

- Стая опьяненных кровью шакалов, - пробормотал Ганзель. Кажется, ноги его мгновенно ослабли, сделавшись немощными, как у старого «шарманщика», - И все на свободе.

- Пусть будут шакалы. Они растерзают все, до чего смогут добраться. Наш генофонд, и так искалеченный бесчисленными эпидемиями и войнами, превратится в кровавую кашу. Уцелевшие генетические цепочки разлетятся в труху. Все сложные последовательности будут вывернуты наизнанку. И Гунналанд исчезнет. Превратится в лужу кипящей протоплазмы, в которой плавают головастики, чьи родители еще отчасти были людьми. Сотни объединенных генетических болезней, Ганзель. Одновременно.

- Можно утешаться, что мы едва ли это увидим, - пробормотал он.

- Не увидим. Они накинутся на нас, как бактерии – на питательный бульон. Чтобы пожирать и перестраивать последовательность наших хромосом и клеток, каждая – на свой вкус.

- Это как… Как если бы десять пьяных кузнецов пытались бы выковать один гвоздь?

Слабая улыбка Греттель показала, что она оценила сравнение.

- Как если бы эволюция сошла с ума и сожрала собственное потомство в попытке вылепить из него что-то новое. Миллионы процессов одновременно. Миллионы безумных, непредсказуемых, хаотичных мутаций в каждой клетке.

- Значит, процесс непредсказуем? – осторожно осведомился Ганзель.

- Слишком хорошо предсказуем его финал. Когда геномаг смешивает без всякого разбора множество различных веществ в одной пробирке, рано или поздно у него получится совершенно бесполезный раствор, который годен лишь на то, чтоб выплеснуть его в утилизатор. Через несколько минут после начала эпидемии мы все превратимся в такой раствор. В разлитую биомассу, полную искалеченных, мутировавших и уничтоженных клеток. Если нам повезет, останемся существовать, но в виде головастиков, барахтающихся в этой жиже.

Еще минуту назад Ганзелю хотелось выскочить на улицу, догнать «шарманщика» и оторвать его пустую седую голову от тощего костлявого тела. Но сказанное сестрой мгновенно опустошило его, оставив пульсировать в жилах вместо горячей крови бесцветный и холодный физраствор.

- Не слишком ли богатый арсенал для старого бедного «шарманщика»? – только и смог выдавить он, - Ведь он, считай, сидел на грудах золота!

Греттель безучастно пожала плечами.

- Не все собрано его руками, были и предшественники, предыдущие хранители саркофага. Они постарались на славу. Но и он преумножил коллекцию. Кое-что отбирал у больных смертельно-опасными болезнями, что-то вырезал из начинки неразорвавшихся генобомб. А еще - результаты неудачных селекций и прочий лабораторный мусор…

- Он не думал, что безопаснее собирать марки? – зло бросил Ганзель.

- Он думал, что делает это во благо, - произнесла Греттель, не переменяя неудобной позы, точно вросла в кресло, - Изолирует от общества то, что способно его уничтожить. Но, думаю, со временем это превратилось в его тайную страсть. Что-то вроде страсти коллекционера. Он с упоением рассказывал о новых образцах, сам возился со склянками, составлял описи… В жизни старого «шарманщика», если разобраться, не так уж много развлечений.

- Почему он не додумался уничтожить всю свою дьявольскую коллекцию?

- Не мог, - просто ответила Греттель, - Слишком сложные культуры, с которыми никто не хотел рисковать. Комбинированные генетические вирусы и прочие вещи. Никогда нет гарантии, что уничтожишь весь штамм, что какой-то его крошечный фрагмент не уцелеет и не выберется на свободу, незаметно прицепившись к чьей-то хромосоме. Даже я не взялась бы гарантированно уничтожить все его запасы. Папаша Арло стал заложником собственной коллекции. Ни уничтожить, ни продать, ни использовать… Я думаю, он прочил своего Бруттино в продолжатели рода.

- Мог бы пожертвовать все это королю Гунналанда…

Под насмешливым взглядом Греттель Ганзель осекся.

- И что бы тот с ней сделал?

- Какая…

- Он не хотел передавать генетическое оружие любому, кто может его использовать во вред своему биологическому виду. Герцоги, бароны и графы поколениями изводили друг друга искусственными генетическими проклятьями и ядами. Где гарантия, что Его Величество, заполучив подобную возможность, не вздумает поиграть теми же игрушками?..

Ганзелю пришлось признать, что Греттель права. Геноведьмы всегда правы – это одна из тех черт, что мешают им общаться с нормальными людьми.

- Подведем итог, сестрица. За камином у старого «шарманщика» находится ад. А ключ от ада - у сбежавшего человека-растения.

Греттель выразила согласие простым кивком.

- Не только ключ. Он прихватил с собой несколько пробирок из коллекции. Так что по Вальтербургу в прямом смысле слова разгуливает живая бомба, нашпигованная генетической шрапнелью.

Некоторое время они оба молча разглядывали испятнанный ковер.

- Я не хочу быть головастиком, сестрица.

- И я, братец. Наверно, ужасно неудобно включать микроскоп, когда ты головастик.

- Значит, нам надо поймать это полено, пока оно не уничтожило город. Знать бы еще, что у него на уме!

- Здесь я ничем не могу тебе помочь, - Греттель стиснула губы, - Я наблюдала за развитием этого существа лишь первые несколько месяцев, когда его органы только формировались. Я не знаю, как оно мыслит, не знаю, как оно чувствует, не знаю, какие инстинкты достались ему по наследству. Проще говоря, я не знаю о нем ровным счетом ничего.

Ганзель хотел было съязвить на этот счет, но не стал. Совершенно бессмысленно было испытывать терпение Греттель и корить ее за сделанную много лет назад ошибку. Тем более, что она едва ли была способна испытывать муки совести.

- Хорошо… - пробормотал он, - Хорошо… Может, все не так скверно, как нам кажется на первый взгляд? Если верить папаше Арло, этот Бруттино – малый наглый и хитрый, но, кажется, не очень-то жесток? Вспыльчив, импульсивен – у подростков это встречается. Видимо, как у тех, что созданы из плоти и крови, так и у деревянных. Допустим, он просто выкрал ключ с пробирками, чтобы покрасоваться перед приятелями. А спустя день вернет их приемному отцу…

- Или же продаст на черном рынке и то и другое, - безжалостно сказала Греттель, - Подростки падки на золото и редко любят влачить существование подмастерья бедного «шарманщика». То, что нам кажется вратами ада, Бруттино может видеться горой золота. И так оно, в сущности, и есть. Прошли уже сутки. Возможно, наш деревянный человек сидит сейчас в какой-нибудь таверне и торгуется за америциевый ключ. И всем нам остались считанные минуты.

Ганзель молча принялся одеваться.

Натянул на ноги потертые кожаные ботфорты, поверх камзола набросил уличный плащ, тяжелый, едко пахнущий, серый от бесчисленных кислотных дождей. Но самое главное хранилось в закрытом сундуке. Который уже очень долго не отпирался, судя по жалобному скрипу медных петель. Однако на его содержимом бездеятельность. Заботливо пропитанный маслом и переложенный ветошью металл радостно сверкнул полированной поверхностью, почувствовав властную руку хозяина. В сундуке находилось то, чему Ганзель безоговорочно привык доверять даже в мире, полном генетических чар и невидимых опасностей. Кое-что настолько реальное и зримое, что ничего реальнее и зримее в мире попросту не существовало.

Если что-то неподвержено тлетворной генетической деформации, так это металл.

- Слишком поздно для прогулки, - заметила Греттель, наблюдая за тем, как он проверяет курки мушкета и загоняет в стволы свежие сухие пыжи, - Уже темнеет.

- Тем лучше. Некоторые вещи проще находить в темноте. Правда, до сих пор я слышал это от охотников, а не от дровосеков…

Он даже не заметил, как Греттель покинула кресло и оказалась на его пути - маленькая худая фигурка с белыми волосами, в лабораторном халате.

- Братец, - произнесла она с непонятным выражением лица.

- Чего?

- Тебе не стоит искать Бруттино ночью в городе. И одному.

- Вот еще! – он усмехнулся, обнажив полный набор акульих зубов. С годами они потеряли былой блеск, но все еще способны были впечатлить.

- Вальтербург опасен.

- Не больше, чем обычно, - ему оставалось лишь пожать плечами, - Что изменилось?

Он слишком поздно вспомнил, что геноведьмам незнаком такт, как и представления о вежливости, принятые среди людей.

- Ты изменился, - безжалостно произнесла она.

Она была права. Но он сделал вид, что удивлен.

- Неужели я выгляжу беспомощным стариком?

- Тебе тридцать пять лет. Это значительный срок для твоего организма.

- Неужели я уже слишком слаб даже для небольшой прогулки?

Она никак не отреагировала на шутку.

- Твои физические показатели уже не те, что в молодости. Мышечный тонус, скорость реакции нервной системы, выносливость… Тебе надо беречь свое тело.

В чьих-нибудь устах это звучало бы заботливо и даже трогательно. Но Греттель плохо владела человеческими интонациями, чаще всего обходясь без них. От нее это прозвучало сухим предупреждением. И Ганзель задумался, как задумывался уже сотни раз за последние годы – что испытывает сейчас его сестра? Колеблются ли внутри нее какие-то жилки, или ее предупреждение – не более чем забота о ценном приборе, который стоит поберечь на будущее?

- Буду беречь, - сказал Ганзель серьезно, но на пороге все же подмигнул ей, - Я – старая хитрая акула, сестрица, а старых акул не так-то просто сожрать.



* * *


Когда он вернулся, рассвет уже превращался в день. Грязно-серые потеки на небе быстро таяли. Остатки ночи, будто растворенные в концентрированной солнечной кислоте, стекали за крыши домов. Ганзель чувствовал себя, как уставший уличный кот, возвращающийся после долгой гулянки. Ломило от непривычной нагрузки спину, гудели утомленные уличной брусчатой колени, а ночная сырость до сих пор оставалась в легких, сотрясая их время от времени кашлем.

«А ведь когда-то это было не сложнее легкой прогулки, - подумал он, поднимаясь на крыльцо, - Досадно. Слишком много прожитых лет за плечами. Греттель права. Мое тело, надежный и не знающий сбоев механизм, тоже постепенно ветшает. И заплатку на него не поставить».

В прихожей он надеялся почувствовать доносящиеся с кухни запахи кофе и мяса, но почувствовал только запах сухой домашней пыли. Кажется, печку сегодня вовсе не растапливали. Спустя несколько секунд он понял, отчего.

Судя по всему, кухарка попросту не решилась войти в дом, обнаружив в гостиной неподвижно сидящую в кресле фигуру, уставившуюся невидящим взглядом в пустоту. Обслуга всегда ужасно пугалась, обнаружив госпожу геноведьму где-нибудь за пределами ее лаборатории. Настолько, что предпочитала вовсе не попадаться ей на глаза.

Взгляд Греттель мгновенно сделался осмысленным, стоило Ганзелю войти в комнату. Сейчас он был не блестящим, как накануне, а матовым, равнодушным. Ложилась ли она спать этой ночью? Ганзель в этом сомневался.

- Ты поздно. Я беспокоилась за тебя, братец.

- Даже больше, чем за нестерильную пробирку?

Геноведьмы не обладают умением изображать укоризну, используя лишь взгляд и мимические мышцы, но Греттель каким-то образом удалась достаточно точная ее эмуляция. Ганзель рухнул в кресло без подлокотника, едва не раздавив его, и стал сдирать с себя отсыревшую уличную одежду.

- Дьявольская ночь, - пожаловался он, - Я уже стал забывать, насколько выматывает ночная охота. Как только мы поймаем деревянного человека, я нарежу из него пуговиц! Нет, лучше вырежу трость…

- У него очень прочная эктодермическая оболочка.

- …а стружку использую для кошачьего туалета!

Греттель молча наблюдала за тем, как он швыряет на пол плащ.

- Ты не нашел его.

- Удивительно точное, логичное и уместное наблюдение, - проворчал Ганзель, вытирая с лица колючую ночную морось, - Которое я определенно не могу опровергнуть. Как видишь, я с пустыми руками.

Греттель молчала. Если ей и хотелось что-то спросить, внешне это никак не проявлялось. Ганзель вздохнул. Он знал, что ему в любом случае придется все рассказать, с вопросами или без.

- Во времена моей молодости ночные прогулки доставляли большее удовольствие, - пробормотал он, растирая ноющие колени. Впрочем, жаловались не только они. Жаловалось все тело. Когда-то сильное и выносливое, теперь оно ощущалось тряпкой, которую вывесили на ночь за окно, и лишь теперь вернули в дом – измочаленную, вымокшую, грязную.

«Акула и в самом деле постарела, - подумал он с каким-то брезгливым удивлением, - Только отказывается признаться в этом даже себе. Упрямая такая акула, глупая… Прочие рыбы по привычке сторонятся ее, потому что в ее пасти еще полно зубов, но мало кто знает, что она уже не представляет былой опасности. Страх перед ней основан лишь на привычке. Но рано или поздно найдется кто-то, кто попытается испытать хладнокровного океанского хищника на прочность. И победит. А потом…»

У акул, вспомнилось Ганзелю, нет воздушного пузыря. Умирая, они не всплывают к поверхности кверху брюхом, как обычные рыбы, а тихо погружаются в непроглядные океанские глубины, к самому дну. Он машинально задумался о том, сколько до дна осталось ему самому.

- Ганзель.

- Прости, задумался, - он скрыл свое замешательство смущенным смешком, - Нет, я не видел Бруттино этой ночью.

- Но что-то нашел? – неопределенно спросила Греттель.

- С каждым днем нахожу, что Вальтербург делается все опаснее и грязнее. А может, это его обитатели делаются все страшнее и уродливее с каждым поколением. Семь лет назад мулов было куда меньше, а сейчас ими кишат улицы. Многоголовые, с экзоскелетом или перьями, паукообразные, похожие на слизней… Удивительно, какая только дрянь не липнет к человеческому генокоду. Рыбьи тела с выпирающими щупальцами, тысячеглазые чудовища, больше похожие на сороконожек, чем на людей. Что творится со здешним генофондом?..

- Он умирает, - равнодушно сказала Греттель, - Неуклонно вырождается. И нам лучше поторопиться, если мы хотим, чтоб было, чему вырождаться.

- Да, - сказал Ганзель, массируя виски, - Я помню. Головастики.

- Угу.

- Этой ночью я обошел добрую половину города. И не лучшую его половину. Знаешь, в молодости это отчего-то казалось забавным и не столь утомительным. Одним словом, я посетил множество мест, где квартерону лучше не появляться. Но куда вполне может заглянуть шляющийся безо всякой цели бездомный деревянный мальчишка. Первым делом навестил бордели. Начал с самых чистых, где шлюхи вполне похожи на женщин, особенно при неярком освещении, до самых паскудных и дешевых. Знаешь, где в моде по несколько вагин на одно тело, или обслуга вовсе представляет из себя амёб неопределенного пола... Мне казалось, молодежь любит такие места. Но не наш Бруттино. Интересно, какая у него система воспроизведения? Может, он равнодушен к женщинам?

- Не знаю, - только и сказала Греттель, - У меня остались лишь старые образцы, по которым непросто определить свойства его теперешнего повзрослевшего организма.

- Надеюсь, он размножается не опылением… - пробормотал Ганзель, - Тогда в этом городе прибавится проблем… Ладно. В общем, в борделях его нет. Я платил за расспросы щедрее, чем многие постоянные клиенты, но толком ничего не разнюхал.

- Помни, что его влекут не человеческие инстинкты, - напомнила Греттель, - Мы не знаем его устремлений и образа мыслей. И желания его могут не совпадать с обычными человеческими. Все желания, не только по части размножения.

- Выпить, набить брюхо и впрыснуть свой генетический материал в первый попавшийся генофонд, – вот и все желания обитателей этого города, вне зависимости от того, из какого они материала… - уверенно сказал Ганзель, - Поверь, это извечная часть нашей природы, которая не подвержена никаким мутациям.

- Ты ворчишь, как старый цверг.

- Имею на то право. Это ведь я целую ночь шатался по местам, куда королевские гвардейцы и днем стараются не заходить.

- В таком случае, надеюсь, твое любопытство распространялось не только на бордели.

Ганзель уставился на сестру с выражением преувеличенного удивления.

- Великая плазмогамия, Греттель, ты здорова? Мне показалось, я услышал сарказм!

- Исключено, - нарочито сухо отозвалась сестра, - За сарказм в моем случае отвечает рецессивный ген. Продолжай, пожалуйста, я постараюсь не мешать.

- Я был во многих местах. В грязных тавернах, где вместо мяса подают искусственно выращенные опухоли. В подпольных генетических лекарнях, где пациентов терзают примитивными инструментами, отрезая им клешни и клювы в попытке хоть немного приблизить их фенотип к человеческому. В притонах, где собирается чернь, которую изгоняют даже собратья-мулы. Проще говоря, я облазил все сточные канавы Вальтербурга. Все те места, куда стягиваются отверженные существа, не имеющие ни денег, ни крыши над головой. Деревянный человек должен был появиться в одном из них.

- Но не появился.

Ганзель развел руками.

- Или у него и в самом деле специфические вкусы по части достопримечательностей Вальтербурга, или он слишком незаметен. В любом случае, на мое желание щедро заплатить за информацию о разумном дереве толковых предложений не последовало. Впрочем, за ночь я получил три предложения расстаться с кошелем. Недопонимание рыночных отношений в этом городе, кажется, имеет глубокие корни…

Греттель приподняла бровь:

- Надеюсь, ты избежал невыгодного вложения капитала?

- Вполне, - заметил Ганзель, опуская мушкет в сундук, на прежнее место, - Как и в старые времена, платить свинцом зачастую надежнее, чем золотом. Старое рыночное правило. Хоть что-то не меняется с годами…

- Значит, никаких следов?

- Нет самого деревянного вора. А следы его есть. И я бы уже давно рассказал, если бы ты меня не перебивала.

- Извини.

- Прежде всего, я хорошенько расспросил об этом Бруттино на улицах. Улицы Вальтербурга многое знают. Иногда даже кажется, что они сложены не из камня, а из молекул ДНК, так много информации в них застревает. Надо лишь уметь ее выуживать.

- Переходи к сути, братец!

Ганзель мысленно ухмыльнулся. Оказывается, и у геноведьм есть предел терпения.

- А суть в том, что наш сорванец достаточно известен на городском дне. И, уверяю тебя, папа Арло был бы потрясен, узнав, какая репутация водится за его деревянным отпрыском. Может, дома, в мастерской, он умел выглядеть мальчишкой. Развязным, балованным, дерзким, но все-таки мальчишкой. Улицы знают его другим.

- Каким же?

- Уж точно не юным подмастерьем «шарманщика». Наш Бруттино сумел показать себя. Он шакал. Мелкий уличный хищник, промышляющий обычно по ночам и в одиночку. Грабежи, кражи, налеты на ремесленные лавки, похищение генетических материалов. В принципе, ничего удивительного, улицы кишат такими. Но у него уже в столь юном возрасте имеется определенная репутация. Догадываешься, какая?

- Не хочу гадать. Я оперирую фактами, а не допущениями.

- Говорят, он бездушен даже по здешним меркам. Настоящий малолетний садист. Запросто мог оторвать ухо вместе с серьгой или палец с понравившимся кольцом. Судя по всему, чужая боль его забавляет. Но не пьянит. Он всегда действует крайне уверенно, расчетливо и дерзко.

- Я не удивлена этому, братец. Помни, кто был его родителем. Обращаем ли мы внимание на боль дерева, от которого отломали ветку? Бруттино едва ли испытывает сожаление, причиняя боль представителям иного биологического вида. Мы для него чужие. А он всегда будет чужим для нас. Флоре и фауне никогда не договорится друг с другом, даже когда они мимикрируют друг под друга, копируя отдельные признаки. Бруттино был рожден деревом. Это его природа.

- Лучше бы ты создала его из какого-нибудь цветка, - укоризненно заметил Ганзель, - Было бы меньше беспокойства.

Но Греттель не собиралась тратить времени на сантименты.

- Что еще ты узнал? – спросила она прямо.

- Что он – торт сорт дерева, с которым лучше не связываться. Помимо прочего, он успел заслужить славу крайне опасного противника. Говорят, в драке он делается страшен. А в Вальтербурге такую славу не так-то просто заслужить… Природная нечувствительность к боли, очень прочный эпидермис и садистские склонности. Идеальный набор, чтоб получить репутацию бездушного ублюдка, с которым лучше не связываться. Думаю, года через два-три его имя уже будет общеизвестно. Слишком уж серьезны задатки. Поговаривают, однажды в «Безногой рыбе», портовой таверне, один старый разбойник сделал Бруттино замечание. Мол, мальчишкам, даже деревянным, лучше сидеть в школе, а не ошиваться на улицах. Все остальное произошло в секунду. Бруттино набросился на него, впился деревянными руками в тело, и в буквальном смысле вывернул бедолагу наизнанку.

- Впечатляет, - согласилась Греттель с равнодушным лицом.

Ганзель нахмурился.

- Даже чересчур. Он обладает прекрасной реакцией и невероятной силой. Я бы даже сказал, нечеловеческой, но это и так очевидно.

- Он растение. У него нет мышечных волокон, его метаболизм имеет мало общего с нашим. Древесина куда прочнее человеческой плоти.

- А еще – бездушнее. У всех, кто о нем слышал, сложилось впечатление, что мальчишка вырастет в первостатейного головореза. Ему чужда жалость, он не знает неуверенности. И никто не знает, что может из него вырасти.

- Ничего из него не вырастет, - уверенно сказала Греттель, - Пока тебя не было, я проверила некоторые старые образцы тех времен, когда мы возились с папашей Арло. Еще в пять лет культура «Бруттино», назовем ее так, достигает своих предельных жизненных показателей. Он больше не будет развиваться. Это был страховочный механизм, который я заложила в нем изначально. Не так уж безрассудны геноведьмы, как ты считаешь, братец.

- Считай, ты сняла тяжелый камень с моих трещащих старых плечей. Значит, он не превратится в исполинский дуб пятиметровой высоты, способный выкорчевывать дома?

- Нет. В семь лет он должен был достичь пика своего физического развития.

- Ну а дальше?

- Не знаю. Скорее всего, таким он и останется. Я не программировала длительность жизненного цикла, лишь купировала его развитие на определенном этапе. Вполне возможно, он проживет еще столетия.

- Вечный мальчишка?

- Не мальчишка. Не дай обмануть себя его внешности и возрасту. Вечно голодное и злое растение, оказавшееся вплетенным в чужой для него мир теплокровных млекопитающих. Судя по тому, что ты рассказываешь, Бруттино уже начал это осознавать. Свою инородность и чуждость всему окружающему. Едва ли его можно считать мальчишкой, братец. Теперь это самостоятельный хищник, лишенный многих человеческих качеств. Новый и агрессивный биологический вид, желания которого нам, как и прежде, неизвестны.

- Ну, желание золота явно у него наличествует, - пробормотал Ганзель, - Иначе он не занимался бы грабежами. Хотя едва ли золото требуется растению для обмена веществ.

- Ты проверил подпольные рынки генетических зелий? Не исключено, что он попытается продать там что-то из отцовского капитала.

- Проверил почти все в городе. Но там Бруттино не видели. Остается предположить, что либо он слишком осторожен, чтобы светиться в таких местах, да еще и с ценным товаром, либо…

- Либо у него свои планы на эти пробирки, и заключаются они не в продаже, - закончила за него Греттель, явственно помрачнев лицом, - Кстати, пока ты гулял по городу, папаша Арло проверил свою опись и сказал, что именно пропало.

- Дай угадаю. Возбудитель коклюша?

Греттель не улыбнулась.

- Нет. Пять крайне опасных вирусных культур. Все обладают способностью к генетической ассимиляции, все могут стать причиной потенциальной эпидемии. Очень плохие вещи. Хотя они покажутся детской шалостью, если кто-то получит доступ к фальшивому камину и всем его сокровищам.

Молчание, воцарившееся в гостиной после этих слов, показалось Ганзелю тяжелым и удушливым. Словно какая-то невидимая химическая реакция заменила все атомы кислорода иным химическим элементом, совершенно не годящимся для насыщения легких. В этом молчании они сидели несколько минут, не встречаясь глазами. Наконец Ганзель прочистил горло.

- Кхм… Слушай, сестрица…

- Слушаю.

- Мне кажется, мы очень стеснены во времени. А проще говоря, времени у нас и нет.

Геноведьма качнула головой.

- Я тоже так считаю. Пока пробирки и ключ остаются в руках Бруттино, катастрофа может произойти в любую минуту. Очень сложно прогнозировать действия существа, логику и чувства которого мы не понимаем.

- Значит, мы вынуждены действовать сообразно моменту, решительно и жестко.

Прозрачные глаза геноведьмы, сереющие в моменты наибольшей сосредоточенности, уставились на него с несвойственным им любопытством.

- Кажется, ты что-то задумал, братец. Не уверена, будто знаю, что именно, но…

«Ей это не понравится», - подумал Ганзель, делая вид, что подбирает слова.

- Глупо надеяться, что я смогу в одиночку найти деревянного разбойника. Город слишком велик, даже если шарить по самому его дну. Я думал, что смогу перехватить Бруттино сам. Пусть я не молод, зато имею немалый опыт и хорошо знаю здешние места, он же всего лишь мальчишка. Но он хитрее, чем я думал. Теперь я оцениваю свои шансы куда скромнее. Более того, допускаю, что могу целую неделю бродить по Вальтербургу, и так и не нападу на свежий след. Позволительно ли в такой ситуации рисковать и терять драгоценное время?

Греттель нахмурилась.

- Ты заходишь осторожно и издалека. Значит, собираешься предложить что-то, с чем я, скорее всего, не буду согласна. Проще говоря, прощупываешь почву.

Ганзель швырнул снятый ботфорт на пол вслед за плащом. На ковре все еще оставались пятна пыли – напоминание о беспокойном визите папаши Арло.

- Я и забыл про твою проницательность. Да, я как раз собирался предложить сделать кое-что. Немного дерзкое, немного рискованное, но, в свете наших обстоятельств, вполне разумное. Впрочем, ты все равно удивишься.

- Что же?

- Торговцы называют это перепоручением обязательств третьему лицу.

- Ах, так…

По ее лицу невозможно было понять, догадалась ли она о сути его предложения. Вполне возможно, что уже начала догадываться. Ганзель с хрустом пощелкал суставами пальцев, ощущая себя неловко.

- Я могу перекусить человека пополам, но из меня неважная ищейка. Здесь нужны другие качества, которых у меня никогда не будет – скорость, нюх, и особенное чувство города, я же вынужден бродить с завязанными глазами. Я не профессионал в деле поиска. Значит, нам нужны профессионалы. Логично?

Греттель закусила губу, взгляд ее на несколько мгновений расфокусировался.

- Я не всегда ориентируюсь в том, что ты привык называть логикой, братец. Профессионалы в поиске деревянных мальчиков?

- Людей. И у меня есть кое-кто на примете. Специалисты, которые смогут решить нашу проблему в короткий срок.

- Отчего-то мне кажется, что это неприятные люди.

- Ох, сестрица, ты даже не представляешь, сколько неприятных людей я успел узнать в этом городе. Увы, неприятная ситуация требует вмешательства неприятных людей.

- И кто это? Какие-нибудь наемные убийцы?

- Тебе приходилось слышать что-то о «Театре плачущих кукол» господина Варравы? – ответил он вопросом на вопрос.

И совершенно не удивился, когда Греттель ответила:

- Не уверена. Я редко посещаю театры, если ты заметил.

- От театра у этого заведения ничего и нет, если… если не считать сцены. По своей сути это крысиная яма, Греттель. Там опустившиеся городские мулы рвут друг другу глотки. А благодарный зритель награждает их аплодисментами. Говорят, кстати, популярное развлечение у высокой публики, среди завзятых театралов встречаются октероны и даже седецимионы. Инкогнито, разумеется.

- Что общего это имеет с театром?

- Долго объяснять. И не уверен, что у меня есть желание. Да и к разговору это не относится. В общем, схема проста, как мир. Одни люди убивают друг друга, а другие платят за это деньги.

Греттель кивнула – то ли машинально, то ли давала ему знак, что все поняла и вопросов не последует.

- Должно быть, непросто найти желающих выступить на сцене.

- В театре Варравы бойцов называют «куклами». И не случайно. Ты когда-нибудь слышала, чтоб мнение куклы кто-то спрашивал? «Куклами» становятся не по своей воле. Люди Варравы денно и нощно рыщут по улицам, выискивая тех, чьи таланты могут раскрыться на сцене. Проще говоря, хладнокровных головорезов всех мастей. После чего обманом или подкупом затягивают их в труппу. Часто, когда клиент отличается упрямством, не чураются и силой.

- Мне уже не нравится этот театр, - решила Греттель, тряхнув волосами.

- Между прочим, очень известное и респектабельное заведение. И так случилось, что я лично знаком с его директором, уважаемым господином, которого зовут Карраб Варрава.

Греттель поморщилась. Как если бы во рту у нее оказался несвежий кусок пищи.

- Не имела удовольствия познакомиться с ним.

- Все удовольствие с лихвой досталось мне, - криво усмехнулся Ганзель, - Он заведует «Театром плачущих кукол». Его бессменный директор, режиссер и антрепренер.

- Я начинаю догадываться, к чему ты ведешь, братец. Но лучше скажи сам.

Ганзель вдохнул.

- Агенты Варравы имеют множество ушей и скользких щупалец. Они отлично умеют выслеживать дичь и как никто ориентируются в городе. Профессиональные охотники за живым товаром. Их интересуют все достаточно сильные и уродливые мулы города.

- Диминуция хроматина! – выругалась Греттель. В ее устах даже самые черные ругательства звучали блекло и невыразительно, как-то профессионально, - Ты хочешь, чтоб люди Варравы нашли для нас Бруттино?

- Не для нас. Для себя. Нам нужны специалисты – они лучшие специалисты в городе.

- Они головорезы.

Ганзель досадливо щелкнул пальцами.

- Можно подумать, наш Бруттино – милый домашний мальчик! Он грабитель и убийца. И едва ли совесть будет глодать меня до конца моих дней, если я натравлю на него ловчих Варравы. А я уверен, что Варрава проявит интерес к подающему надежды мальчишке. Ему нравятся такие. Молодые, дерзкие, хищные, лишенные жалости, из таких получаются наилучшие «куклы» для его театра. Более того, он сможет сделать там неплохую карьеру. Я слышал, некоторые «куклы», годами работающие в театре, пользуются немалой славой, становятся любимцами публики…

- Уверена, Бруттино будет очень благодарен, тебе и Варраве, за подобную карьеру, - пробормотала Греттель.

- Мне плевать на обоих. Меня интересует не деревянный паскудник, а то, что у него в карманах – ключ и пробирки. И я получу их, даже если для этого придется обращаться к старому пауку вроде Варравы. Я просто свяжусь с ним и сообщу о подающем надежды юном даровании, которое отлично будет смотреться на сцене его театра. А взамен попрошу все то, что при нем окажется. Ключ и пробирки. Разумная сделка – обе стороны в выгоде.

Греттель некоторое время думала, бессмысленно теребя ворот халата.

- Это плохой план, - наконец сказала она.

- Вот уж не думал, что геноведьм мучает совесть! – не выдержал Ганзель. Поднявшись, он сделал несколько коротких раздраженных шагов по комнате, - Да, согласен, объявлять охоту на мальчишку, пусть и деревянного, да еще и для того, чтоб он до конца своих дней забавлял толпу, пуская кровь на сцене – дрянное дело. Но взглянем правде в глаза – есть ли у нас альтернатива?

Прозрачно-серые, как рассвет, глаза геноведьмы быстро заставили его остановиться, обдав легким и не совсем приятным холодком.

- Меня мучает не голос совести, братец, а голос разума. Выбранный тобой способ кажется мне… ненадежным. Сейчас пробирки и ключ находятся в руках деревянного мальчишки. Но если его поймают люди Варравы и отправят в театр, это значит, что пробирки и ключ окажутся у их владельца. Ты уверен, что ему можно доверять?

Ну конечно. Ему следовало бы догадаться, что Греттель совершенно равнодушна к тому, что люди называют моралью, да и к деревянному мальчишке тоже. Она мыслила рационально и последовательно, руководствуясь лишь целесообразностью и вероятностью, но никак не человеческими чувствами.

Возможно, из-за этого разговор с Греттель часто вызывал у Ганзеля необъяснимый, странный осадок, вроде той мути, что остается в лабораторной посуде после опытов. Даже спустя многие годы он так и не привык в полной мере к тому, что его сестра – геноведьма, существо куда более сложное, равнодушное и циничное, чем любой человек.

Он заставил себя непринужденно рассмеяться.

- Можно ли верить Варраве? Не больше, чем голодной ядовитой змее, которая висит на твоей шее.

- Но ты готов по доброй воле отдать в его распоряжение ключ?

- Придется рискнуть. Однако не беспокойся. Господин Варрава – рабовладелец, плут, интриган и убийца, но он не геномаг. Его не интересуют пробирки и уж подавно не интересуют непонятные старые ключи. Он владелец театра, и главная его забота – поиск новых «кукол». Все остальное его не касается.

Греттель упрямо дернула подбородком. Подбородок был маленьким, острым, бледным, но отчего-то очень весомым.

- Этот план кажется мне рискованным.

- Но лучшего у тебя нет?

Греттель вновь стала крутить тонкими пальцами прядь белых волос.

- Нет, - сказала она, - лучшего нет.

- Тогда принеси с кухни вино – и выпьем за новую звезду «Театра плачущих кукол». Думаю, наш Бруттино понравится публике. Публика любит необычных мулов на арене. Обычные слишком быстро приедаются. Если он настолько живуч, как мне говорили, может, выдержит даже целый сезон!

Греттель принесла с кухни винную бутыль, но лишь с одним стаканом.

- Нет времени на вино, - пояснила она спокойно, - Вернусь в лабораторию. Может, удастся установить хоть что-нибудь исходя из образцов древесины семилетней давности.

- Не уверен, что это нам пригодится, - заметил Ганзель, придвигая к себе бутыль, - А вот что нам точно понадобится, так это перо и бумага. Сейчас же напишу письмо господину Варраве. Не пройдет и двадцати четырех часов, как у нас будут добрые новости. Я чувствую это.

Ганзель придвинул к себе писчие принадлежности и задумался. Первые несколько слов дались ему тяжело, зато дальше перо скрипело само собой.



* * *



К началу вечернего представления «Театр плачущих кукол» был набит под завязку. Настолько, что Ганзелю и Греттель пришлось потратить не меньше четверти часа, чтоб занять свои места в зрительской ложе. Ганзелю дважды пришлось улыбаться недоброй акульей улыбкой, прежде чем им очистили путь. Служащий театра в багряной ливрее, вполне человекоподобный квартерон, если не считать вросшей под подбородком третьей кисти, уважительно кивнул, увидев золоченые корешки билетов.

- Прошу вас, занимайте свои места.

Вид на сцену открывался и в самом деле отличный, дощатая полукруглая арена была под ними как на ладони. Перед началом представления ее посыпали свежими опилками, глядя на которые, Ганзеля подмывало отпустить циничный каламбур. Для Бруттино выступать на такой сцене, должно быть, равносильно прогулке по мостовой из человеческих костей.

Тяжелый бархатный занавес скрывал все, что происходило в глубине сцены, но Ганзелю казалось, что там идут какие-то приготовления. До начала представления оставалось еще несколько минут, поэтому он стал смотреть по сторонам, не зная, чем занять себя.

Он никогда прежде не бывал в театрах и имел достаточно слабое представление об их внутреннем убранстве. Но оказавшись во владениях господина Варравы, решил, что его заведение наверняка могло бы поразить даже искушенного зрителя. Гигантский шатер, в котором оно располагалось, был столь высок, что в него, пожалуй, влез бы городской собор. Украшенный серебряными звездами купол удивительно точно изображал ночное небо – таким, каким оно было бы над Вальтербургом, если бы не густые клубы фабричного дыма, висящего над городом круглые сутки. Должно быть, все это обошлось в немалую сумму директору Варраве, даже не считая изящных подсвечников, мраморных ступеней и служащих в багряных ливреях. Во всем этом определенно чувствовался вкус.

Публика гомонила, занимая свои места. И судя по тому, сколько ее набилось в шатер, это был не худший сезон для «Театра плачущих кукол». Пожалуй, прикинул Ганзель, счет шел на тысячи. Квартеронам были отведены театральные ложи, тесно жмущиеся друг к другу. В них восседали привилегированные зрители, выглядящие в большинстве своем вполне человекообразно, если не считать мелких изъянов фенотипа, стыдливо задрапированных складками плащей и украшениями. У кого-то вместо зубов имелось подобие китового уса, у кого-то – выпирающие из черепа костяные наросты причудливой формы или затянутые матовой пленкой рыбьи глаза. Ганзель не пытался спрятать своей акульей ухмылки, чем ощутимо беспокоил соседей по ложе, здесь он ощущал себя в своей тарелке.

Партер был отведен мулам. Не успели дать и первый звонок, как он превратился в подобие чана, наполненного густым булькающим месивом, в котором едва удавалось различить отдельные детали. Незрячие глаза, похожие на пузыри от ожогов, гнилые отростки рогов, мясистые щупальца, хитиновые конечности, обрывки разнородных, источающих ихор, тканей, раздутые торсы, грубая шерсть вместо волос, вывернутые под причудливым углами суставы, воспаленные чешуйчатые покровы и органы совершенно нечеловеческой природы, выпирающие зловещими формами из страшно искаженных тел.

Это было какой-то жуткой пародией на театр уродов, виденный им когда-то в детстве, только здесь для уродов была отведена не сцена, а весь зрительный зал. В ожидании начала представления мулы вели себя самым несдержанным образом - свистели, плевались, бранились между собой, кое-где уже мелькали раздувшиеся багровые кулаки и когти. Мулы кричали, выли, топали ногами и копытами. Мулы требовали немедленно поднять занавес. Мулы утробно хохотали, поводя мутными от серотониновой похлебки или эндорфиновой вытяжки. Мулы готовились насладиться представлением.

А ведь их, в отличие от «кукол», никто сюда не тащил, подумалось Ганзелю. Эти существа вольны распоряжаться собой как вздумается. Они проводят дни за грязной, изматывающей работой, которая в конце концов сводит их в гроб, и получают за это гроши, но эти гроши, испачканные в слизи и крови, они несут именно сюда, в театральную кассу. Не в таверну, чтоб обменять на оглушающее нейроны зелье или наркотическую секрецию, дарующую эйфорию, а в театр. Несчастные плоды генетической хвори, вся жизнь которых похожа на дурную и злую шутку, готовы платить, чтобы наблюдать за тем, как страдает кто-то другой. Поэтому тяжелый бархатный занавес никогда не остановится. Он будет подниматься и опускаться бесчисленное множество раз, как лезвие гильотины. Пока в этом городе осталась хоть одна живая душа.

- Отвратительно.

Если Ганзелю удалось быстро свыкнуться с театральной публикой, Греттель явно испытывала некоторую скованность. Невозмутимая внешне, не глядящая по сторонам, не вздрагивающая от резких выкриков, она походила на мраморную статую, скорее украшение театра, чем зрителя. Но Ганзель ощущал ее внутреннее беспокойство, вызванное непривычным окружением. Привыкшая к тишине лаборатории, своей неизменностью напоминавшей тишину старого склепа, Греттель оказалась погружена в совершенно незнакомую и непонятную ей среду. Не стоило брать ее в «Театр плачущих кукол», подумал Ганзель. И сам же оборвал свою мысль – а был ли выбор?..

- К запаху быстро привыкаешь, - беззаботно заметил он вслух, - Не переживай на этот счет.

- Я не имела в виду запах.

- Что тогда?

- Все остальное, - произнесла она с ледяной лаконичностью, вновь повернувшись к сцене.

Ради посещения театра ей пришлось сменить привычный лабораторный халат и мужские штаны на бирюзовое платье с длинными рукавами. И судя по тому, как ее тонкие бледные пальцы постоянно порывались поправить тонкую ткань, эта одежда определенно не казалась ей удобной. Время от времени Греттель пыталась ухватить пальцем прядь волос, забывая о том, что волосы, обычно торчащие в разные стороны беспорядочными вихрами, заплетены в косы и, по гунналандской моде, уложены под прозрачный платок. Наверно, не меньшие мучения испытывал бы сам Ганзель, если бы оказался на званом ужине у архиепископа.

- Потерпи, сестрица.

Когда-то, много лет назад, он говорил ей то же самое. И она терпела. Тощая девочка с белыми, как снег, волосами, могла вытерпеть то, что, казалось, вытерпеть невозможно. Но в этом и заключался ее талант. Делать невозможные вещи.

Греттель с раздражением поправила декольте. Ганзель понадеялся, что она не заметила, какими плотоядными взглядами сопроводили это движение их соседи по ложе.

- Кажется, я не люблю театры.

- Я тоже с удовольствием пропустил бы сегодняшнее представление.

- Мы могли отказаться, - сказала она, но без особой уверенности в голосе.

- Думаю, не могли.

Ганзель достал из камзола лист дорогой глянцевой бумаги и расправил его на колене, хоть и знал содержимое письма наизусть.

«Милый Ганзель, спасибо, что помнишь про старика. Рад сообщить, что все уже свершилось наилучшим образом. Труппа моего театра получила пополнение, и ты тоже непременно получишь то, что заслуживаешь. Обязательно загляни на сегодняшнее вечернее представление в театре, надеюсь, оно приятно тебя удивит. И непременно возьми с собой свою прелестную сестру. Надеюсь увидеть вас обоих после представления за кулисами. Твой искренний старый друг, К. Варрава».

Буквы были выведены каллиграфически, но их ровная вязь отчего-то выглядела зловеще, как петли паутины, оставленные на бумаге ядовитым пауком. Ганзель спрятал письмо обратно в карман, надеясь, что перечитал его в последний раз.

- Мой искренний старый друг Варрава – неприятный и опасный тип. Который мгновенно вскрыл бы меня ржавым ланцетом без всякой анестезии, если бы я имел неосторожность проглотить медную монету. Однако он считает себя джентльменом старых правил. Любит производить впечатление и чтит традиции. Такой, знаешь, благодушный старый негоциант. Впрочем, все это ширма, такая же непроницаемая, как театральный занавес. И, стоит только погаснуть свету, исчезает она столь же быстро.

- Даже не представляю, при каких обстоятельствах вы свели знакомство.

Ганзель улыбнулся.

- Это было давно. Господин директор театра Карраб Варрава был очарован моим фенотипом. Подозреваю, больше всего ему понравились зубы. Ему подумалось, что я могу иметь успех у публики на театральных подмостках. Пришлось объяснить ему, что я не вижу своего будущего в театре. Что поделать, некоторые люди просто не созданы для искусства.

- Он так легко это принял? У меня сложилось впечатление, что он настойчивый господин, раз занимается таким предприятием.

- Конечно, принял, - Ганзель рассеянно разглядывал тускло горящие театральные лампы, своей неправильной формой напоминающие выпирающие бородавки, - В попытке уговорить меня он потерял нескольких своих театральных агентов и вынужден был сдаться. С тех пор мы с ним заключили своеобразный уговор. И время от времени оказываем друг другу незначительные услуги. Он прелестный старик, вот увидишь.

- Не сомневаюсь, - сухо сказала Греттель, неотрывно глядя на пустую сцену, - Уверена, мы проникнемся симпатией с первого взгляда.

- И я почти уверен в этом, сестрица. В конце концов, вы с ним в некотором роде коллеги. Он содержит театр, где для забавы мулы кромсают друг друга. Ну а ты устраиваешь не менее кровавые баталии в своих пробирках, изничтожая миллионы живых клеток. Разница лишь в том, что на его представления приходит полгорода, а ты занимаешься этим для того, чтоб развлечь только одну себя.

Раздался третий звонок и огромные лампы театра стали медленно гаснуть. Это произошло вовремя – Ганзелю очень не понравился задумчивый взгляд Греттель, устремленный на него в упор.

Мулы в партере восторженно завизжали и завыли, зазвенело битое стекло, кто-то истерично, с надрывом, завизжал.

Театр оживал. Это было странное зрелище, от которого Ганзелю сделалось на какой-то миг неуютно, а затем и попросту страшно. Прежде он воспринимал «Театр плачущих кукол» лишь как пространство определенного объема, со своими специфическими запахами и оформлением. Но едва лишь стали гаснуть лампы, едва шевельнулся занавес, как ему вдруг показалось, что он оказался в туго набитой утробе просыпающегося чудовища. Звуки пробуждающегося театра – скрип веревок, шелест ткани, щелчки прожекторов – стали казаться ему звуками этой утробы, отголосками движения ее соков.

Театр оживал, и Ганзелю почудилось, что он ощущает, как пробуждается душа театра, что-то, что прежде спало под дощатым настилом, но что жадно раззявило пасть и заскрипело, ощутив запах свежей плоти, скопившейся в зале. Иллюзия эта была столь сильной, что Ганзель чуть рефлекторно не схватил холодную ладонь Греттель.

Театр оживал.

Занавес остался недвижим, но по его бархатной поверхности прошла волна. Театр, огромный живой организм, в теле которого они оказались, жаждал распахнуть перед ними свое чрево. Излить на них застоявшиеся в нем соки.

По дощатому полу, кажется, прошла, точно судорога по мышечным волокнам, дрожь. А может, это лишь разогревались огромные сценические моторы. Театр медленно пробуждался. Он клокотал от энергии, заполнившей его изнутри, прокачивал через себя декалитры человеческого восторга и ужаса, смешивая их в пьянящий коктейль из множества ферментов.

Грянул оркестр.

Он взвыл, как огромный зверь с перебитым позвоночником, рявкнул, завизжал литаврами – и вдруг обрушил на зрителей оглушительную какофонию звуков, диссонирующих друг с другом настолько, что музыкальные инструменты, вовлеченные в него, обращались подобием изувеченной, безжалостно перекрученной и вывернутой цепочки хромосом.

Ревел под аккомпанемент лопающихся струн рояль, хрипели умирающие скрипки, пытаясь перекричать друг друга, огромные тромбоны давились собственными звуками, как больные, выхаркивающие из себя окровавленные клочья злокачественной опухоли. Им вторили флейты, чьи голоса напоминали визгливую драку падальщиков над телом.

Лишь через некоторое время Ганзель почувствовал, что в этом кошмарном хоре, доносящимся из адских глубин, есть свой ритм, пусть и чудовищно деформированный. Кажется, это было подобие торжественного туша, но столь жутко искаженное, что ухо не сразу распознавало его.

В оркестровой яме корчились в судорогах музыканты – карлики, облаченные в черные костюмы, с нелепо размалеванными лицами. Они роняли инструменты и падали сами, некоторые, кажется, бились в припадке, но оглушительная какофония продолжала звучать, заставляя театральный шатер вибрировать. Безумная смесь звуков, от которой сама душа, казалось, трепетала на своем месте под дребезжание ребер, а мулы в зале восторженно ревели.

Вспыхнули одновременно прожектора под куполом, пронзив толпу копьями разноцветных лучей. Лучи выписывали по залу бессмысленные кривые, отскакивали в стороны, мигали и собирались пучками. Цвета их, словно нарочно, были подобраны так, чтоб не гармонировать между собой. Напротив, накладываясь друг на друга, они обливали толпу ядовито-зелеными и синюшными оттенками трупной гнили.

Ржавые столбы, игравшие роль сценического ограждения, выдохнули вверх оранжевые языки коптящего пламени – точно в купол ударили десятки огнеметов одновременно. Затем они стали бить вразнобой, шипя и плюясь огнесмесью, точно многоголовый огнедышащий дракон, заболевший чахоткой.

Ганзель стиснул зубы. Ему показалось, что все его органы чувств сорваны со своих мест, перекручены и брошены в гигантскую мясорубку. Что театральный шатер – подобие черепной коробки, давление в которой все нарастает, и вот-вот послышится треск кости… Он был в центре бурлящего безумия, которое перемалывало толпу, всасывая в себя ее кровь. Осатаневшие от этого светопреставления мулы тряслись, то ли танцуя, то ли дергаясь в конвульсиях. Некоторые из них, приплясывая на месте, стали показывать пальцами вверх.

Из-под купола опускались качели и трапеции, на них с обезьяньей грацией крутились акробаты, тощие, с перекошенными грудными клетками, облаченные в несуразные даже по театральным меркам трико. Прыгая в воздухе, они издавали душераздирающий визг, от которого у зрителей свербело в ушах, что-то орали и корчились в ужимках. Ганзелю не хотелось думать, кто это – опьяненные лошадиной дозой эндорфина актеры или бедолаги, которым коновалы Варравы вырезали участки мозга, отвечающие за страх.

Акробаты прыгали с трапеции на трапецию, судорожно ловя друг друга в последний миг. Кто-то не успел и по куполу, расшитому серебряными звездами, вниз скользнула изломанная тень. Ее падение зрители проводили длинным изумленным вдохом, который не мог заглушить даже безумный оркестр, а затем – грохнувшим приступом ликования, когда тень беззвучно канула в человеческое море, свернув шеи нескольким зрителям.

Из-под купола вниз полилась кровь – акробаты вдруг выхватили ножи и стали резать друг друга, все еще раскачиваясь на своих качелях и трапециях. Шатаясь на жердочках, как пьяные птицы, они пыряли друг друга лезвиями и верещали, вторя зрительскому залу. Ганзель своими собственными глазами видел, как в партер сыплются обрывки одежды, обрубки пальцев и куски заточенной стали. Кто-то повис на канате вниз головой, из его распоротого горла вниз текла кровь. Еще один попытался уйти от ножа, но сорвался – его падение толпа тоже сопроводила восторженным вдохом.

Улюлюкая и смеясь, по канату стал спускаться толстый человек в клоунском наряде и с огромным носом. Он хохотал как безумный, но от него поспешили убраться даже уцелевшие акробаты.

- Добро пожаловать! – кричал он, заливаясь смехом, раскидывая во все стороны руки и ноги, - Добро пожаловать в театр!..

Он оказался слишком низко. Трубы под сценой вновь выдохнули вверх пламя, один из языков ударил в клоуна и мгновенно превратил его в трепещущий огонек, дергающийся на канате, пронзительно запахло паленой одеждой и паленым мясом, вниз, кружась, полетели хрупкие мотыльки из пепла. Но даже охваченный огнем, клоун продолжал неудержимо смеяться, раскачиваясь на канате. Он хохотал добрую минуту, пока огонь пожирал его изнутри, и только затем замолчал, превратившись в мерно раскачивающийся обугленный сверток.

Ганзель прикрыл глаза, но это мало что изменило – даже сквозь плотно сомкнутые веки прожектора ослепляли его вспышками, а оркестр глушил душераздирающими воплями умирающих инструментов. Кричал заживо сжигаемый под куполом клоун. Метались в оркестровой яме карлики в черных костюмах. Дрожал пол.

«Зря я привел сюда Греттель, - подумал Ганзель, стараясь удержать желудок на месте, - она, конечно, не девчонка, но смотреть на такое…»

Ему пришлось открыть глаза, чтоб взглянуть на сестру. Но та держалась совершенно невозмутимо и спокойно, глядя на сцену так, будто не было всего этого хрипящего, смердящего, воющего и горящего балагана.

А потом все вдруг прекратилось. Так же внезапно, как и началось.

- Дамы и господа! – прогремел непонятно откуда мужской голос, - А также прочие уродливые твари, которые не похожи ни на тех, ни на других! «Театр плачущих кукол» господина Карраба Варравы приветствует вас этим прекрасным вечером! И какой вечер!.. Не правда ли, у этого вечера особый вкус? Особый запах? Вы ведь тоже чувствуете это? Не отвечайте. Я знаю, что да. Да, этим вечером наш театр сожрет вас с потрохами!

- Это он? – спросила Греттель, щурясь, - На сцене?..

Только тогда Ганзель заметил, что сцена больше не пуста. У самого ее края сидел в инвалидной коляске человек. В противоположность тощим, как умирающие обезьяны, акробатам, он выглядел сильным и полнокровным, даже тучным. Кожа была гладкой и розовой, глаза сверкали, на грудь ниспадала пышная иссиня-черная черная борода самого натурального вида, столь длинная, что ее пряди завивались кольцами.

- Да, - сказал Ганзель, - это господин директор Карраб Варрава собственной персоной.

Господин директор был облачен в щегольской, хоть и старомодный, двубортный пиджак и лоснящийся цилиндр. Огромные его руки, сложенные на груди, держали тяжелый кожаный хлыст с таким достоинством, будто тот был королевским скипетром. На до блеска начищенных сапогах мягко светились медные пряжки.

Господину Варраве нельзя была дать более пятидесяти лет, но Ганзель подозревал, что старый разбойник как минимум вдвое старше. Уточнять он никогда не пытался. К людям вроде Карраба Варравы не стоит лезть в душу – это не приятнее, чем препарировать разлагающийся труп. Никогда не знаешь, что можешь найти.

Голос директора театра грохотал так, что заглушил бы даже безумный оркестр коротышек, если бы тот сам собой благоразумно не смолк. Голос Карраба Варравы обладал сверхъестественной силой. Низкий, тягучий, сильный, и в то же время мелодичный, он сотрясал все содержимое театрального шатра, гипнотизируя его посетителей.

Голос этот одновременно казался ласковым, насмешливым, уверенным и веселым. И именно таким был сам господин директор театра. В глазах на его морщинистом лице сверкали озорные огоньки, а в провале рта, почти скрытом густой бородой, отзывались блеском золотые зубы. Господин Карраб Варрава был добродушной и язвительной громадиной, пышущей жизнью, здоровьем и смехом. Когда он говорил, даже массивная, явно сделанная на заказ, инвалидная коляска отступала в тень. Улыбка сверкала золотыми зубами, как рана, нашпигованная дробью. Ганзель знал, что улыбка Варравы искренняя. Кажется, и посетители это тоже знали.

- Театр! – возвестил вдруг Варрава, перестав улыбаться. Атмосфера театра мгновенно переменилась. Из оркестровой ямы вылетела спотыкающаяся и фальшивая барабанная дробь. Прожектора ударили в сцену прямыми лучами, окатив человека в инвалидной коляске багряным и белым, превратив его в неподвижную, высеченную из темного камня, фигуру, возвышающуюся над зрителями. Удивительно, но даже разгоряченные вступлением мулы вдруг мгновенно замолчали, точно не они несколько секунд назад тряслись в экстазе, вторя дьявольским звукам, раздирающим барабанные перепонки, - Знаете ли вы, что такое театр?

Карраб Варрава мгновенно стал серьезен. Даже возникла на миг иллюзия, что на сцене находится совершенно другой человек. Торжественный до бледности, пытливо вглядывающийся в темный зал, ищущий. И голос переменился, хоть и остался по-прежнему звучным.

- Зачем нам театр, дамы и господа? – вопросил он негромко, но все равно каждое слово было отчетливо слышно, - Что мы ищем в нем? Чего ради смотрим на сцену? Неужели нам нравятся кривляния и ужимки актеров? Едва ли. Жизнь всегда была достаточно хитрой сукой, чтоб уметь смеяться над самой собой. Если не верите в это, взгляните в зеркало. Вы сами – наглядное тому подтверждение! Насмешка над всем сущим. Живое доказательство тому, что любой закон можно вывернуть наизнанку, а красота и уродство – две стороны одной монеты. Вопрос лишь в том, какой стороной ты ее поймаешь!

По зрительному залу разнесся гул. Такой тихий, что его можно было спутать с ветром, пробравшимся в шатер. Карраб Варрава молча смотрел на зрителей, поводя большой головой из стороны в сторону. Он был торжественен и бледен, как гробовщик, и блестящий черный цилиндр лишь усиливал это сходство. Куда-то пропал заразительно смеющийся и кричащий басом бородач, причем так, что этого не успел заметить никто из присутствующих, даже из тех, что были наделены дополнительными глазами. Под куполом повисла напряженная драматическая тишина.

- Он выглядит здоровым, - сказала Греттель, ничуть не подавленная воцарившейся театральной паузой, - Кто он? Октерон?

- Не знаю, - ответил Ганзель, на всякий случай прикрыв ладонью рот, - И никто не знает. Поговаривают, когда-то он был уродливейшим из мулов. И потратил целое состояние на то, чтоб вернуть себе человеческий облик. Бессчетное множество операций, внутренних и наружных. Удаление лишних органов и прочее…

- Природу не обмануть ни геномагией, ни ланцетом.

- Говорят, ему это и не удалось – в полной мере. Он избавился от внешних проявлений своей искаженной сущности, но его кровь отравлена бесчисленным количеством продуктов разложения и отторгающихся органов. Поэтому при нем всегда мистер Дэйрман со своими кровососами.

- Кровососы? – не поняла Греттель.

Ганзелю пришлось неохотно пояснить:

- Специальные пиявки. Он держит их в аквариуме за сценой. А мистер Дэйрман – его личный врачеватель. Неотлучно следует за театром. Пиявки постоянно выкачивают из Варравы отравленную кровь, фильтруют ее и позволяют ему оставаться в живых. Впрочем, это всего лишь слухи. Не так уж много в Вальтербурге найдется людей, желающих размышлять на эту тему…

Ганзель замолчал – ему показалось, что в темноте театра горящий взгляд Карраба Варравы нащупал его фигуру. Иллюзия, конечно, еще одна театральная иллюзия, но между лопатками сам собой выступил ледяной пот.

- Так почему вы явились сюда этим вечером? – вопросил Карраб Варрава молчащих зрителей, - Вы, жалкое и никчемное подобие людей? К чему вам смотреть спектакль, когда вы сами – действующие лица и декорации другого спектакля, который тянется миллионами лет? Жизнь уже отбраковала вас, несчастные мои уродцы. Она вышвырнула вас на сцену, хотели ли вы того или нет, и освистала вас. Ослепила своими проклятыми софитами. Явила ваше жалкое уродство всему миру. Так отчего вас тянет туда, где фальшь возведена в абсолют, а ложью пропитано все вокруг? Может, оттого, что вы желаете отомстить той самой жизни, которая вас породила? Что вы хотите смотреть, как она корчится в конвульсиях, заливая кровью сцену?

Зрители глухо заворчали, точно голодные псы. Но человек со сцены глядел на них ясным и насмешливым взглядом. Ему не требовалось даже брать в руки кнут, чтоб отпугнуть кого-то. Он сам выглядел, как скрученный кнут, способный мгновенно распрямиться с оглушающим щелчком, и лоснящиеся черные пряди густой бороды лишь подчеркивали это сходство.

- Театр – удивительное место, - на смену насмешке пришла доверительная интонация, от которой зал тихо зарокотал, полностью покоренный, - И тут происходят удивительные вещи. Фанерные декорации тут становятся лесом. Маски – лицами. Барабанный грохот – грозой. Театр – место, где ложь изображает правду, где иллюзии достовернее самой незыблемой истины, где, алхимически сплетаясь, возникает сплав правды и лжи, жизни и того, что никогда не получало права на жизнь. Тут истина и ложь обмениваются генетическим материалом, порождая самые невообразимые комбинации. Мутантов, чье существование так же кратковременно и мучительно, как и ваше собственное.

Карраб Варрава набрал воздуха в могучую грудь.

- Я скажу вам, почему вы здесь! – бросил он звучно, озираясь, так, что каждому сидящему в зале, показалось, что он смотрит на него, - Вас манит эта загадочная реакция, что раз от разу происходит на сцене. Мы все – увечные дети проклятого генетического века. Мы все – плод смешения миллионов хромосом. Почему результат этого смешения оказался столь плачевен? Мы не знаем этого. Просто в один момент какой-то ген вашего предка одержал верх над другим. Возможно, если бы он проиграл, в длинной цепочке вашего генетического наследования сложился бы иной порядок – и сейчас вы были бы человеком, а не уродливой тварью. Но бой уже закончен, и вы – его руины. Миллионы миллионов генетических цепочек сражались друг с другом в каждом поколении. Миллиарды безвестных хромосом гибли в бесконечной резне! Тысячи тонн отбракованного генетического материала ваших предков, который вы не унаследовали – это залежи мертвых тел, павших в бою, который вы даже не видели. Они были мертвы еще до того, как вы родились. Но они предопределили вашу судьбу!

Зал молчал, оглушенный, обмерший, безмолвный. Казалось, Варрава может выдернуть из него любого мула и медленно оторвать ему голову, а тот даже не подумает сопротивляться.

Голос Варравы постепенно ожесточался. Сперва влекущий и уверенный, он стал звенящим от напряжения. Глаза калеки полыхали, разбрасывая по всему залу черные искры.

- Вот почему вы так жадно глядите на сцену! Две куклы не просто так пускают друг другу кровь и рвут плоть! Они символизируют противоборствующие гены, каждый из которых силится уцелеть и принять участие в создании новой жизни. Ведь на клеточном уровне кипит не менее кровожадная борьба. Извечная, лишенная милосердия и сантиментов, животная. Вот почему вы собрались этим вечером в «Театре плачущих кукол», дамы и господа! – Карраб Варрава улыбнулся торжествующей улыбкой и обвел взглядом своих гостей, - И вот почему за свои деньги вы получите сегодня наилучшее представление! Уважаемая публика! Внимание на сцену! Представление начинается!

И, покорный его жесту, занавес распахнулся.



* * *


Все началось стремительно, без сигналов, без конферансье, судей и объявлений. В театре господина Варравы, судя по всему, не считали нужным обставлять убийство какими-то специальными ритуалами.

Едва лишь господин Карраб Варрава махнул рукой, как «Театр плачущих кукол» загрохотал медными тарелками, а прожектора стали вспыхивать всеми возможными багровыми, алыми и розовыми оттенками, превратив на миг сцену в подобие разворошенной раны. Когда свет вспыхнул вновь, сцена преобразилась. Директор театра пропал бесследно, но это осталось почти незамеченным зрителями. Потому что на сцене появились первые куклы.

Не было ни новомодных лифтов, ни иных хитрых механизмов, кукол попросту выталкивали из-за кулис с разных сторон сцены. Судя по всему, господин директор во многих аспектах отличался старомодным вкусом.

Никто не тратил время на приветствия или прочие формальности. Едва лишь увидев друг друга, куклы немедленно бросались в бой, рыча от ярости. Ганзель подумал о том, что все это похоже на неказистую и дешевую ярмарочную постановку, в которой актеры, управляющие тряпичными куклами, спешат сразу перейти к побоищу, выбросив из повествования мало кому интересные диалоги и интермедии. Обычная ярмарочная публика начинала улюлюкать и свистеть, если персонажи на сцене не принимались сразу же рвать друг друга.

В «Театре плачущих кукол» царили те же порядки. Куклы здесь были бессловесны и подчинялись неизменному сценарию без каких бы то ни было отступлений. И свою работу они выполняли искренне. По крайней мере, едва ли кто-то из мулов-зрителей пожаловался бы на недостаток актерской игры. Трещали сокрушаемые ударами кости, обильно текла кровь, зубы и когти полосовали плоть и отрывали конечности. И все это – с животной ненавистью и с удивительным даже для Вальтербурга садизмом.

Первый бой закончился через три секунды после начала, когда мул с длинной шеей, на которой помещалась вытянутая, похожая на птичий клюв, пасть, вырвал у своего противника кадык. Спустя тридцать секунд он уже сам был мертв – его шею вместе с позвоночником вырвал из торса другой мул, чье тело набухло уродливыми бурдюками мускулов, больше похожих на опухоли. Этот был удачливее своего предшественника, он сумел провести еще две схватки, прежде чем его самого уложили на сцену, причем тремя отдельными кусками.

Ганзель покосился на Греттель – как она воспримет представление? Но геноведьма наблюдала за сценой абсолютно бесстрастно. Лишь единожды она произнесла:

- Кровь кажется мне неестественной красной. Возможно, кукол накачивают генно-модифицированным гемоглобином с повышенным содержанием железа.

Этот вопрос заботил Ганзеля менее всего.

Куклы господина Варравы были лишены какого-либо сходства, если они в чем-то и были похожи, то лишь в процентном количестве искаженного генетического материала, доставшегося им по наследству. Мало кому из них удалось сохранить фенотип, хотя бы отчасти напоминающий человеческий. Тут были сросшиеся конечности и узловатые кости, вылезавшие сквозь кожу, свернутые набок головы и фасеточные глаза, а также бесчисленное множество прочих уродств, включая те, которых Ганзель прежде не видел.

Тощий, покрытый хитиновыми пластинками мул неожиданно проявил огромную силу, впившись в своего противника десятком тонких, как комариные ноги, конечностей. Треск лопающейся кожи, пронзительный крик – и неудавшийся актер «Театра плачущих кукол» на глазах побелел, кожа прилипла к искривленным костям, глаза втянулись в череп и лопнули – почти вся влага его тела оказалась мгновенно высосана.

Крошечный, едва ли по колено обычному человеку, боец приплясывал в ожидании атаки своего внушительного врага, быкоподобного громилы, чье тело было покрыто язвами вперемешку с клочьями бурой шерсти. Но если кто-то из зрителей успел сделать ставку на здоровяка, это было опрометчивым решением. Коротышка одним невероятно быстрым прыжком подскочил к противнику и выплюнул в лицо великану струю черной жижи. Тот завопил, когда его лицо стало размягчаться под пальцами и сплывать, обнажая кости черепа, и вопил еще несколько секунд, прежде чем не рухнул, оступившись, в оркестровую яму.

- Не правда ли, прекрасное представление? – громыхал голос господина Варравы, - Клянусь семью дочерьми Евы, наши куклы сполна оплатили свой хлеб!

Директор театра располагался в собственной ложе над самой сценой, откуда открывался наилучший вид. Своих кукол он встречал ободряющими криками, а их смерть – торжествующими возгласами:

- Откройте глаза все те, у кого они есть, потому что это представление будет лучшим из всех, что вам когда-либо доводилось видеть!

- Хлопайте сильнее! Эти куклы заслужили вашу благодарность!

- Кажется, полотерам предстоит тяжелая ночь! Вы только посмотрите, уже залили всю сцену!.. Ай-яй-яй!

- Вы только взгляните, какой огромный у этой куклы желудок! Мы бы никогда не узнали об этом, если бы он не очутился снаружи!

- Вперед, мои милые! Вперед! Покажите им, что такое театр! Браво!

Куклы уже поскальзывались на сцене, усилий служащих театра хватало только на то, чтоб утаскивать разорванные тела за кулисы. И справлялись они с этим ловко, выказывая немалый опыт. Сперва Ганзель глядел на представление со смешанным чувством отвращения и удивления. Безликие куклы господина Варравы, выходившие на сцену, чтобы принять смерть или причинить ее другому существу, казались ему ожившими манекенами, лишенными собственной воли, никчемными игрушками, испачканными в крови. Они увечили друг друга, разгрызали на части, ожесточенно рвали когтями и вырывали лоскуты кожи, и все это так механически и равнодушно, что на смену отвращению понемногу приходила заинтересованность.

Стройная кукла женского пола, пожалуй, даже красивая, если бы не крабьи клешни, в изобилии торчащие из ее тела, заключила своего противника в объятия, и мгновенно раздавила, отшвырнув в сторону истерзанную оболочку. Невзрачный на вид мул с непропорционально-раздутой головой распахнул неожиданно огромную пасть и, прежде чем соперник успел среагировать, откусил тому обе руки, но и сам погиб на месте, пропустив смертельный удар шипастым хвостом. Тяжело дышащий боец, чье тело казалось бесформенными из-за торчащих в разные стороны недоразвитых конечностей, оказался мгновенно повержен человеком змеей с гибким позвоночником и лишенным ребер – лишь треснул сухо раздавленный кольцами торс.

В одной из кукол страх пересилил ярость – размахивая руками, мул попытался спрыгнуть со сцены, нырнув в море столь же безобразных сородичей. Видимо, он не знал, что куклы и зрители принадлежат двум разным мирам, которые не могут пересечься. Зато об этом, несомненно, знал господин Варрава. Мул не успел пересечь границу сцены. Замер, выгнувшись в неестественной позе, словно пытался распластаться по стеклу. Вокруг него сухими оранжевыми искрами затрещал воздух. Мул закричал и попытался отступить, но поздно – что-то невидимое крепко держало его. А потом его кожа стала сереть, съеживаться и обращаться плывущей по воздуху черной взвесью. Мул кричал, пока у него оставался рот и голосовые связки, и длилось это не очень долго. То, что осталось от него, так и осталось лежать на границе сцены – ворох почерневших костей, зола и тлеющие угли.

- Контактное термическое поле, - Ганзель уважительно кивнул, - Варрава и верно знает толк в своем деле.

Бои шли один за другим, без перерывов, антрактов и представления участников. Не успевал один окровавленный остов рухнуть на посыпанную стружкой сцену, как из-за кулис выталкивали следующего. Это выглядело… Ганзель нахмурился, подбирая нужное сравнение. Это выглядело как злонамеренная пародия на древний бой гладиаторов. Но гладиаторов встречали аплодисментами и криками, их бой подчинялся множеству правил, отчего выглядел не банальным смертоубийством, а практически благородным ритуалом. Жизнь и смерть сходились в противоборстве, два человека на арене… У директора «Театра плачущих кукол» явно были свои взгляды на подобный процесс.

Сперва это казалось Ганзелю непонятным и отталкивающим. Он не раз видел гладиаторские бои в самых разных их ипостасях, еще в те времена, когда им с Греттель приходилось перебиваться случайными заработками, бродя из одного королевства в другое. Он видел ритуальные схватки в Шлараффенланде, дуэли в Руритании, кровавые вендетты Пасифиды и лишенные всяких представлений о приличиях или кодексах поединки Сильдавии. Убийство везде оставалось убийство, вне зависимости от того, кто его совершал и чем – ядовитыми зубами, окованной железом палицей или пулей. Но везде к нему относились с почтением, уважая этот древний, хоть и жуткий, ритуал. Но не здесь, не в «Театре плачущих кукол».

Здесь убийство нарочно было выставлено примитивным, жутким, неприглядным, обнаженным, животным. Здесь в бою сходились не люди, а груды плоти, облаченной в форму, которую они быстро теряли под неумолимым светом прожекторов, оставляя после себя лишь обагренную кровью стружку. Процесс убийства, слепой, бессмысленный, символизирующий не красоту боя, а лишь бесконечную череду гибели хромосом, вызывал отвращение. Но только на первых порах. Постепенно, сам того не замечая, Ганзель втягивался в происходящее, видя в нем нечто большее, чем примитивные бои уродливых мулов.

Запах свежей крови пьянил его акулье чутье, будоража и возбуждая. Первые алые капли, упавшие в стружку на сцене, были сродни молодому вину. Обоняние Ганзеля, невероятно чуткое, когда дело касалось крови, мгновенно распознало знакомый запах, и где-то под поверхностью моря осклабилась чудовищная акулья морда. Акула любила этот запах. Сладкий, манящий, хмельной запах человеческого сока. Ощутив его, она рвалась на поверхность, желая вонзить кривые зубы в трепещущую добычу, источник божественного аромата. Ганзелю удавалось сдерживать ее, не давая пересечь водораздел, за которым она обрела бы контроль над его телом. Хищников лучше не выпускать на свободу без веской на то причины, он знал это с полной уверенностью, как человек, много лет имевший с ними дело.

Но сдерживаться становилось все труднее. Первые капли были лишь прелюдией, мгновенно переросшей в оглушительный и сводящий с ума концерт. Все новая и новая кровь хлестала на сцену, все щедрее с каждым новым боем. Она уже не рождала единого запаха, превратившись в невероятный коктейль из тысячи оттенков. Акула щерила зубы и била хвостом. Представление кукол господина Варравы оказалось для нее настоящим пиршеством.

Покрытый зеленоватой слизью бугристый мул, жуткая пародия на слизняка, неожиданно стремительным ударом сбил своего противника с ног и заполз на него, раздробив все кости и вмяв в сцену. Ощетинившаяся иглами «кукла», завывая, превратила другого мула в одну огромную развороченную рану.

«Театр, - подумал Ганзель, чувствуя, что не может заглушить растущее в груди тяжелое акулье чувство, похожее на пронизывающее опьянение, но не ликующее, как обычно бывает от дюжины кружек в трактире, а иное – леденяще-спокойное, торжествующее, - Старый паук, возможно, был прав. Все существование нашего биологического вида – такой же театр. С непредсказуемым сюжетом и причудливыми декорациями, но без внятного финала».

- Кажется, тебе нравится представление, братец, - сказала Греттель. Насмешки в ее голосе не чувствовалось, но это не означало, что ее нет вовсе.

- Жду дебюта нашего деревянного друга, - пояснил Ганзель, с трудом заставив себя оторваться от сцены, где существо с мордой гиены заживо пожирало трепыхающиеся останки своего менее удачливого противника.

Он заставил себя улыбнуться, но его улыбка не обрадовала Греттель. Возможно, потому, что она ему не принадлежала. Секундой позже он и сам уже не мог разобраться, кто улыбнулся, он сам или настоящая акула внутри него, приблизившаяся к поверхности воды.

По счастью, Греттель не стала уделять этому внимания.

- Ты уверен, что Бруттино будет сегодня на сцене?

- Почти наверняка. Политика театра, - пояснил Ганзель, - Талантливых новичков выпускают на первом же представлении – оценить их потенциал. Обычная актерская школа. Но, в отличие от обычных театров, здесь нет проходных ролей с одной фразой. У каждой куклы есть возможность проявить себя. А дальше все зависит только от нее.

- До сих пор его не было видно.

- И это говорит о том, что Бруттино и в самом деле талантлив в своем деле. Все, кто играют на сцене сейчас, это безымянные мулы, расходный материал театра. Варрава бережет своих лучших актеров для окончания. Время фаворитов – в последнем акте. Именно тогда выходит основной состав труппы.

- И раз Бруттино не появился до сих пор…

- …значит, он сумел хорошо себя показать, - закончил Ганзель, пытаясь за разговором скрыть возбуждение, охватившее его от запаха крови, - Достаточно хорошо, чтоб Варрава сразу же определил его на правах протеже в основной актерский состав. Это многое говорит о деревянной кукле. И я от всей души благодарен театру за то, что мне не придется собственноручно заниматься ее поимкой. Это сэкономило мне кучу времени.

Деланно-небрежный тон не обманул Греттель. Удивительно, он не думал, что она хорошо разбирается в человеческих интонациях. Оказывается, разбирается, и недурно.

- Ты, никак, опасаешься Бруттино, братец?

- Не больше, чем деревянного табурета, - отшутился он, - Не думаю, чтоб деревянная кукла представляла для меня серьезную опасность. А вот ты, кажется, немало заинтригована.

- Мой интерес научного свойства. Все-таки Бруттино создан мной. И теперь мне интересно, как выглядит результат моих геночар спустя столько лет. Я ведь тоже не предполагала подобного развития событий и вполне допускала, что Бруттино засохнет от нехватки каких-нибудь органических элементов, превратившись в деревянного идола.

- Или его сожрет выводок термитов…

- Внимание, почтеннейшая публика! – закричал господин Карраб Варрава из своей ложи, кольца его бороды свешивались через перила, точно выводок черных змей, - Смею надеяться, вам нравятся наши актеры, сегодня они отдают себя нам без остатка! Ха-ха-ха-ха! Однако, смею надеяться, что все самое интересное впереди. Прежде перед вами были лишь статисты, сейчас же вы увидите подлинных звезд «Театра плачущих кукол»! Тех, кто на протяжении многих лет являл собой нашу гордость и надежду! Не задохнитесь от восторга!

Последний из «статистов» удивленно озирался, оказавшись на пустой сцене. Он победил своего противника, превратив его в груду остывающих внутренностей, но следующий противник отчего-то не спешил на сцену. Привычный круговорот резни оказался нарушен затянувшейся паузой. Акула внутри Ганзеля замерла. Она тоже предчувствовала что-то особенное.

Победитель выглядел достаточно внушительно – полтораста килограммов мускулистой плоти на прочных костях. Две тонких рудиментарные руки, свисающие из лопаток и лишний рот, располагавшийся на лбу и непрерывно облизывающийся, не делали его внешний вид менее грозным. Пожалуй, прикинул машинально Ганзель, если бы подобное существо встретилось ему на темной улице Вальтербурга, он бы сразу потянулся за мушкетом, не уповая на собственные силы и даже кинжал. Опасная тварь, да и легкость, с которой она расправилась с другой куклой, впечатляла.

- Прошу вас любить и жаловать бессменного фаворита этой сцены! Выдающуюся куклу с безупречным амплуа! Нашу лучшую находку прошлого сезона! Дамы и господа, вы не можете не помнить его. Этот человек как никто знает изнанку театра. Его удивительная манера игры даже сделала его основоположником нового театрального течения. Эта кукла – артист многих жанров! Но один ему удается лучше прочих, - господин Карраб Варрава выжидающе оглядел притихшую публику, - Превращение человека в падаль! Итак, встречайте! Несравненный господин Перо!

Ганзель даже не заметил, как новая кукла появилась на сцене. Он готов был поклясться, что мгновением раньше на сцене, не считая озадаченного финалиста с двумя парами рук, никого не было. Но, моргнув, обнаружил, что кукол уже две.

Вторая неподвижно стояла неподалеку от рампы и в первый момент показалась бесплотным призраком. Должно быть, дело было в ее одеянии – свободном белоснежном балахоне и нелепом ажурном жабо на шее. Совсем неподходящий наряд для заляпанной кровью сцены, где, казалось, не осталось ни единого сухого кусочка. Дополнял его столь же белоснежный колпак с полями, почти скрывающими лицо. Впрочем, когда он поднял голову, взглянув прямо в свет прожекторов, Ганзель не ощутил облегчения.

Кожа у этого человека была столь же белоснежной, как облачение, но не шла в сравнение даже с бледной от природы кожей Греттель. У куклы она была неестественно-алебастрового цвета. Такого, какой не в силах принять соединительная ткань человека, даже если лишить ее всех пигментов. Понятно, отчего его называли Пером. Он в самом деле казался пером, выдернутым из птичьего хвоста, и даже выглядел невесомым. А вот его лицо Ганзелю сразу не понравилось. Пустое, но с печатью какой-то неизъяснимой апатии, от которой становилось не по себе.

Если бы не его взгляд, господин Перо не выглядел бы страшным. Просто кукла в белом одеянии, случайно оказавшаяся на окровавленной сцене. Тревожное, беспокойное сочетание цветов - белое на красном. И кукла эта не выглядела готовой к бою. У Ганзеля возникло ощущение, что кто-то попросту перепутал спектакли. Эта кукла могла лишь декламировать грустные стихи или петь прочувствованную балладу под мандолину. Ей нужно было оказаться среди персонажей какой-нибудь лирической и прочувствованной пьесы, а не на кровавом шабаше Варравы.

Но взгляд… Господин Перо взирал на зрителей так, как смотрел бы мертвец. Задумчивый и печальный мертвец, созерцающий свою будущую трапезу. И не с горячей алчностью голодного существа, а со спокойным, хоть и исполненным странной грусти, предвкушением утонченного чревоугодника.

Ганзель от всей души возблагодарил судьбу за то, что находится вдалеке от сцены и что взгляд господина Перо устремлен не на него. Ему отчего-то показалось, что под этим мертвенным и стылым взглядом кровь сама собой сворачивается в венах. Крайне неприятное ощущение. Он даже сплюнул бы от внезапно накатившего отвращения, но в театральной ложе едва ли это сошло бы за приличный поступок.

- Странный тип, - произнес Ганзель, придирчиво изучая необычную куклу, - Хотел бы я знать, на что он рассчитывает? Разве что его противник умрет от обезвоживания, впав в состояние смертной меланхолии и не в силах остановить слезы?

- Твои суждения всегда были очень поверхностны, братец, - сдержанно сказала Греттель, - Уверена, многие считали тебя недалеким громилой с акульими челюстями, лишь мельком взглянув.

- И обычно быстро расплачивались за это, - пробормотал Ганзель, немного уязвленный.

Четырехрукий мул, уцелевший в предыдущей схватке, тоже настороженно отнесся к паяцу с жабо на шее. Было видно, что подобных противников встречать на сцене ему еще не приходилось. Однако он, казалось, не разделял настроения Ганзеля. Вместо того, чтоб сразу бросится на выглядевшего беззащитным господина Перо, мул замер, где стоял. Видимо, успел привыкнуть к тому, что любое существо, оказавшееся на сцене, таит в себе смертельную опасность. И был полностью в этом прав.

Он стал кружить по сцене, медленно сужая круги вокруг Пера. Осторожные, плавные движения, кажущиеся обманчиво медлительными, призванные скрыть момент атаки и провоцирующие противника на необдуманные действия. Хорошо идет, отметил Ганзель. Видно, что опытен. Даже столкнувшись с таким непривычным противником, не растерялся, не позволил перехватить инициативу, наоборот, прощупывает, разминается…

«Я бы не стал тянуть, - подумал Ганзель, поймав себя на том, что пальцы машинально стиснули перила ложи, - Этот Перо – неприятнейший тип, таким нельзя позволять навязывать себе правила боя. Надо было сразу нападать, не теряя ни единого мгновенья, смять напором, оглушить, и тут же вонзить зубы в белый балахон…»

Легко рассуждать, мелькнула на задворках сознания досадливо звенящая мысль, ну а как сам бы оказался на сцене?.. Старая акула умеет выглядеть внушительно и жутко, этого у нее не отнять, но в силах ли она позабавить зрителя так, как эти куклы? И долго ли продержится под напором более молодых и вертких хищников?

Четырехрукий, все сужавший и сужавший спираль вокруг Пера, метнулся вперед.

Он не случайно дожил до финальной части представления. Он был стремителен, силен, опасен и, в то же время, осторожен. Отличное сочетание что для куклы, что для мула, который пытается выжить в подворотнях Вальтербурга. Бросок был стремителен, плавен – его тело точно превратилось в упругую струйку воды, выпрыснутую под огромным напором. Кажется, даже стружка не зашуршала под его ногами. Ганзель, успевший поймать момент атаки, едва удержался от того, чтоб сладострастно стиснуть зубы. Он уже видел белый балахон, превратившийся в грязно-алую тряпку, отброшенную вглубь сцены... Господин Перо, грустный паяц, даже не повернулся в ту сторону, откуда ему грозила опасность. Все это время он стоял в одной позе, даже не поворачивая головы.

Все произошло мгновенно. Так быстро, что ошарашенная публика «Театра плачущих кукол» молчала еще несколько секунд, прежде чем осознала, что произошло.

Это случилось, когда четырехрукий был в шаге от белого паяца. Ганзелю показалось, что господин Перо взорвался. Мгновенно и бесшумно, точно под его балахоном была спрятана взрывчатка, превратившая его тело в подобие шапки одуванчика. Лоскуты белой ткани взметнулись во все стороны сразу. Но взрывы не бывают бесшумными.

Четырехрукий, так и коснувшись Пера, отчего-то замер в самой нелепой позе. Напряженное тело, секунду назад готовое смять противника, обрушиться на него подобием стального молота, вдруг остановилось и стало медленно обмякать. Даже из зрительской ложи было видно, как расслабляются внушительные мышцы. Мул зашатался. И внезапно закричал от боли.

- Что это за… - Ганзель пытался рассмотреть, что произошло на сцене, и не верил собственным глазам.

Казалось, будто четырехрукого мула стиснул целый клубок извивающихся серых змей. Каким-то образом они оплели его со всех сторон, так, что он оказался окружен ими, будто ветвями густого кустарника. Но это были не ветви. Змеи пульсировали, некоторые быстро, другие медленно. Они раздувались и опадали, точно что-то перекачивая, и Ганзель наконец разглядел, что у змей этих нет голов, каждая из них оканчивалась не пастью, а коротким заостренным когтем, пронзившим тело мула. И все эти змеи тянулись из-под балахона господина Перо, свисавшего теперь рваными клочьями. Это были не змеи, это были отростки его собственного тела, жилистые, гибкие, как шланги, и увенчанные острыми крючьями.

Мул попытался высвободиться из смертоносной хватки, и не смог. Проткнутый сразу в дюжине мест, он выпучил глаза и попытался дотянуться до шеи Пера, однако не смог совладать даже с собственными конечностями. Он уже был мертв и, кажется, тело поняло это прежде разума.

Ганзель выругался.

Перо молча смотрел в зал, не обращая внимания на дергающегося мутанта, чьи руки отчаянно и безнадежно пытались вырвать из тела острые когти. Те вошли плотно, как рыболовный крючок в податливую наживку. Перо ничего не говорил, просто смотрел в зал. Потом он внезапно пожал плечами и отвернулся. В тот же миг послышался влажный треск – и жилистые щупальца разорвали его неудачливого противника на части, расшвыряв по сцене обломки костей, влажные комки внутренностей и обрывки одежды. Потом щупальца, роняя на доски сцены еще дымящуюся кровь, так же бесшумно втянулись под балахон. Зал, еще недавно потрясенно молчавший, разразился ревом и хриплыми криками.

- Прекрасное выступление! – провозгласил господин Карраб Варррава, - Вот за это мы и любим наших кукол! Какая тонкая манера игры! Какая постановка! Да, господа и дамы, это старая актерская школа!

Не слушая аплодисментов, Перо повернулся и вышел за кулисы. Порванный балахон развевался на нем, как потрепанное знамя. Украшенный во многих местах кровавыми отпечатками, он уже не мог именоваться белоснежным. Но грустная кукла, кажется, не обращала на это никакого внимания. Коротышки из оркестра, торжествующе повизгивая, кромсали уцелевшие части тела проигравшего ножами, видимо, рассчитывая продать их потом публике.

- Внимание! – возвестил Варрава, выдержав несколько минут оваций и раскланиваясь, - Представление еще не окончено! Наш театр всегда знает, чем угодить взыскательной публике, и сегодня он не намерен вас разочаровывать. Правда, нам пришлось немного изменить первоначальную программу. Как вы знаете, сегодня на этой сцене должна была выступать наша обворожительная леди, звезда театра, Синяя Мальва…

Мулы из партера засвистели. Их грубая ругань была неразборчива, но Карраб Варрава с улыбкой взирал на них из своей золоченой ложи.

- Все в порядке! Мы еще успеем увидеть восхитительную и смертоносную Синюю Мальву, чтоб насладиться ее превосходной игрой. Всему свое время. На сегодня у меня запланирован для вас сюрприз. Сегодня сцена нашего театра увидит новичка, прежде не игравшего. О да, это молодое дарование, при этом способное удивить взыскательного театрала…

- Возмутительно, - с чувством сказал сосед Ганзеля по ложе, не без лоска одетый квартерон с выпученными слезящимися глазами, - А ведь когда-то это был уважаемый театр. Этот подлец Варрава опять набрал в труппу бесполезных сопляков, ни разу не бывших на сцене, и еще смеет предлагать их публике!..

Директора театра не смутила холодная реакция зала. Как и прежде, он широко улыбался, подкручивая пальцем кольца своей длинной черной бороды.

- Прошу любить и жаловать нашу новую звезду! Это не совсем обычный актер, но не смущайтесь его внешним видом. Уверяю вас, что под деревянной оболочкой живет превосходная кукла, обладающая редкими талантами! Итак, готовьтесь! Бруттино! Деревянный мальчик!


* * *


Бруттино вышел на сцену. Вышел не сам – за кулисами сцены Ганзель разглядел несколько человек из театральной обслуги, тычущих ему в спину баграми. У некоторых имелись и ранцевые огнеметы, признак того, что Бруттино и верно оказался в театре на особом счету.

Он шел медленно, размеренно переставляя деревянные ноги, и всякий раз, когда его ступня касалась деревянной сцены, раздавался неприятный громкий стук, какой бывает, если бить увесистой колотушкой по винной бочке.

Он выглядел невысоким, но очень плотным и тяжелым – телосложение, едва ли подходящее для мальчишки. Но он и не был мальчишкой, Ганзель убедился в этом по манере держаться Бруттино, по тому, как тот смотрел в зрительный зал. В нем чувствовалась зрелость, выдержка, даже хладнокровие. Это существо, не успевшее прожить и десяти лет, давно миновало пору отрочества. И замершую публику оно рассматривало без всякого страха, с ледяным презрением в желтых, похожих на оплывшие куски янтаря, глазах.

Он был человекоподобен, но не более того. Ростом едва ли по плечо взрослому мужчине, Бруттино напоминал собой скорее старую колоду, простоявшую много лет во дворе чьего-то дома, разбухшую от множества дождей, подточенную насекомыми, изрубленную топором, но оставшуюся прочной и твердой, как камень. Несуразно большие руки с распухшими суставами, напоминающими древесные опухоли, оканчивались деревянными пальцами разного размера. Ноги, напротив, были карикатурно коротки, но, судя по тому, как легко удерживали своего хозяина, тоже были созданы из прочного материала. Кожа Бруттино напоминала сухую потрескавшуюся древесину, освобожденную от коры, темную и шероховатую. Кое-где она была покрыта бурыми и зелеными мшистыми пятнами.

Еще менее человеческим было его лицо. Кто-то пытался придать ему человеческие черты, но то ли не преуспел, то ли дерево с годами взяло свое – лицо это казалось невыразительным подобием человеческого. Слишком зыбкие и слабо выраженные черты. Такое могло получится у ребенка, лишь недавно взявшего в руки резак и почти сразу же бросившего свою затею. Лишенный губ рот походил на древесный разлом, полный сухой щепы. Когда Бруттино приоткрывал его, делались видны зубы, разной формы и размера. Нос, напротив, был гипертрофирован и выглядел едва ли не карикатурно – длинный, в две ладони, острый шип, выпирающий между глазами и ртом. Последняя деталь казалась уродливее всего. К чему деревянному человеку такой длинный нос? Может, в нем заключены миллионы обонятельных рецепторов? Если так, его создатель чего-то не учел – едва ли Бруттино проводил целые дни, нюхая розы. Скорее, возникала неприятная ассоциация с комаром и его вытянутым хоботком.

- Ну и урод, - пробормотал Ганзель непроизвольно, наблюдая за тем, как деревянная колода, скрипя суставами, ковыляет по сцене, - Уж прости, сестрица, но те куклы, которых я тебе вырезал в детстве, и то смотрелись получше.

Он сомневался, что это замечание заденет Греттель. Оно и не задело. Не так-то просто уязвить геноведьму, даже если практикуешься в этом годами.

- Древесина – не самый податливый и послушный материал. Да и я не скульптор.

- Но зачем такой большой нос?

- Не моя задумка. Всего лишь неконтролируемое разрастание тканей. Не забывай, это был эксперимент. То, что ты видишь на сцене – его досадные последствия.

- Моя сестра – самое здравомыслящее существо на свете, - пробормотал Ганзель, - Как жаль, что ее здравомыслие вызревает подобно редкому фрукту, по семь лет…

Бруттино, подгоняемый баграми, вышел на середину сцены и замер, немного ссутулившись. Первоначальное удивление публики, вызванное его внешним видом, быстро прошло. Публике приходилось видеть и не такое.

- Чурбан! – закричали в первых рядах мулы, - Какой дурак выкатил на сцену колоду?

- Эй, дерево! А ну-ка покажи свое дупло! Туда птицы яйца еще не отложили?

- Зовите дровосеков!

- А нос, гляньте на нос! Экая же иголка!

Залу, набитому уродливыми мулами, потребовалось не более полуминуты, чтоб перейти от удивления к ярости. В Бруттино полетели бутылки, куски половиц и перил, подсвечники, яблоки, мелкий сор.

Бруттино взирал на них мертвым янтарным взглядом, не пытаясь уклониться или защитить себя. Похоже, его лицо, высеченное много лет назад, не способно было менять выражение. Оно и оставалось деревянной маской, безразличной, холодной, равнодушной.

Глядя на Бруттино из ложи, Ганзель ощутил что-то, напоминающее сочувствие. Если публика измывается над деревянным существом сейчас, что же ему приходилось сносить в детстве? Наверняка, соседские мальчишки измывались над ним с присущей лишь детскому воображению злокозненной изобретательностью… Ганзель скрипнул зубами, вспомнив собственное детство.

Довольно сложно расти, если судьба от рождения подарила тебе акульи зубы. Судьба, подобно генофее из сказки, редко спрашивает, что ты хочешь получить на день рождения. У нее на любой счет есть свое мнение, которые не оспорить, посвяти геномагии хоть всю свою жизнь. Был ли Бруттино виноват в том, что кто-то за него вытянул лотерейный билет? Он родился деревянной куклой, как иные рождаются отмеченными генетическими дефектами. Это был персональный дар мироздания, и едва ли все геномагии на свете помогли бы Бруттино избавиться от него.

Брошенный кем-то помидор беззвучно лопнул на груди Бруттино, заляпав его густой жижей. Кусок угля, направленный меткой рукой, угодил в зубы. Бруттино не пошатнулся, даже не сделал попытки отойти от края сцены. Он бесстрастно смотрел на ревущих от злости мулов, подобно тому, как старое дерево взирает на копошащихся на его коре мелких насекомых.

Ганзель нащупал в кармане плотный глянцевый лист – письмо господина Варравы – и едва удержался от того, чтоб разорвать его прямо в ложе.

Это он придумал сделать из деревянного мальчишки потеху для жадной до зрелищ толпы. Он решил чужими руками выполнить всю грязную работу.

«В следующий раз, когда захочешь пожалеть его, вспомни, что этот деревянный мальчишка – вор, разбойник и убийца, - скрежетнул в сознании голос, достаточно презрительный и холодный, чтоб принадлежать акуле, если б та умела говорить, - Деревянный ублюдок сам выбрал свою судьбу. Ты лишь отвесил пинок ему под зад, ускорив события!»

Голос, кому бы он ни принадлежал, был прав. Но Ганзель поймал себя на том, что впервые испытывает желание отвернуться от сцены. Лишь бы не смотреть на деревянное существо, замершее в пятне ослепительного света, не пытающееся увернуться от летящего в него мусора.

- Вон полено со сцены!

- Несите его обратно в лес!

- Выпустите против него дятлов!

Карраб Варрава наблюдал за беснующейся толпой, усмехаясь и поглаживая кнутовище. На Бруттино он поглядывал одобрительно, даже с некоторой отеческой нежностью.

- Не смущайтесь, дамы и господа! – возвестил директор театра, когда шум немного утих, - Этот мальчишка, может, невзрачен, но уверяю вас, что он вам полюбится. У него есть талант к подобному ремеслу. И чтобы это продемонстрировать, мы проверим его на одном из наших старых актеров. Посмотрим, окажется ли деревянная кукла ему по зубам! Встречайте, встречайте нашего старого заслуженного актера! Генокрокодил!

Тот вышел на сцену сразу же, должно быть, ждал условленного знака за кулисами. Впрочем, лишь услышав скрип когтей по деревянному полу, Ганзель уже напрягся. Нехороший был скрип. Так может идти только что-то очень большое и, наверняка, опасное.

Генокрокодил вышел к зрителям со спокойным достоинством. Чувствовалось, что он давно привык к вниманию публики, его мерцающие изумрудные глаза рептилии спокойно щурились на свет прожекторов. Он ловко держался на двух ногах, используя для сохранения равновесия массивный шипастый хвост. Судя по всему, тело, образованное общим генетическим материалом человека и аллигатора, было вполне приспособлено к подобному методу передвижения. Впрочем, не так уж много в нем было от человека. Огромная пасть щерилась самыми настоящими крокодильими зубами, а тело, кажущееся медлительным и излишне массивным, как у всякого водяного хищника, было покрыто пластинками грязно-зеленой чешуи. Обманчиво-мягкие движения твари показались Ганзелю зловещими. Леденящая грациозность опытного людоеда.

Но больше всего Ганзеля удивило, что чудовище вышло на сцену в костюме, скроенном так ладно, будто портной всю жизнь обшивал исключительно рептилий. Бордовый пиджак с белой сорочкой удивительно хорошо сидели на крокодильей фигуре. На голове у Генокрокодила была шляпа, а в руке он невозмутимо держал курительную трубку. Определенно, это был самый странный представитель крокодильего рода, виденный Ганзелем. И, возможно, самый опасный. Внимательные глаза рептилии, сверкнув неярким изумрудным пламенем, уставились на Бруттино.

- Я его знаю, - неожиданно сказала Греттель, наблюдая за тем, как странное существо нарочито медленно приближается к деревянной кукле, покачивая хвостом, - Видела когда-то в зоопарке у одного гунналандского барона.

- И кем он там служил? – не к месту спросил Ганзель.

- Крокодилом, братец. Он служил там крокодилом. И получал регулярную кормежку. Если бы он мог использовать весь поглощенный им человеческий гено-материал для регенерации своих собственных хромосом, он уже был бы человеком на триста процентов. Видно, господин Варрава выкупил его для своего театра…

- Истинное наслаждение – смотреть на игру двух актеров! – провозгласил со своего места Карраб Варрава, упивающийся представлением, - Даже если один из них – заслуженный мэтр сцены, а другой – юный дебютант! Попросим же их развлечь нас этим вечером! Позвольте им угодить вкусу столь взыскательной публики!

Карраб Варрава хлопнул в ладоши, и Генокрокодил стал неторопливо стягивать с себя костюм. Под тканью оказалось блестящее тело полу-человека полу-аллигатора. Чешуйчатая шкура обтягивала жилистые мускулы, грудная клетка же была вполне человеческой формы, как и бедра. Генокрокодил двигался невероятно мягко, будто находился не в воздухе, а в куда более плотной жидкой среде. Несмотря на то, что ложу от сцены отделяло более двадцати метров, Ганзель почувствовал, как собственные его мышцы невольно напрягаются. Существо, выпущенное Варравой на сцену, было самым настоящим хищником, в куцем сознании которого едва ли нашлось место для чего-то человеческого.

Бруттино оставался недвижим, его деревянное тело застыло. Панический паралич? Ганзель едва ли мог ответить. Он хорошо разбирался в хищниках всякого рода, но никогда не имел дела с деревьями.

- Игра! – рявкнул Карраб Варрава, так громко, что едва не перевалился грузным телом через ограждение ложи, - Пусть начнется игра!

И игра началась.

Генокрокодил мягко опустился на все четыре лапы и стал приближаться к Бруттино. Доски сцены негромко скрипели, расчерчиваемые его когтями. Хвост колебался из стороны в сторону. Чудовище двигалось так, будто его не видно, как если бы находилось под толщей мутной воды. Пара неярких изумрудов плотоядно блестела, уставившись на стоящее без движения деревянное тело.

Интересно, придется ли ему по вкусу деревянная стружка?..

Генокрокодил ринулся вперед – гудящая зеленая стрела. Бросок был мгновенный, страшный, такой силы, что из-под лап чудовища взметнулись расколотые доски вперемешку с древесной трухой. Таким ударом можно было бы обрушить стену дома или выворотить из земли дерево. Генокрокодил сознавал свою мощь и явно был неравнодушен к зрительскому вниманию. Ему мало было растерзать другую куклу. Он хотел смести ее мгновенно, так быстро, чтоб удивленный выдох зала настиг его только тогда, когда от чужака останутся лишь бесформенные деревянные огрызки.

Но Генокрокодил промахнулся. Возможно, впервые в жизни.

Он ударил всем телом в то место, где прежде стояла сутулая деревянная фигура, проломив сцену и едва не свалившись за рампу. Он даже не сразу понял, что допустил оплошность. Поднял уродливую чешуйчатую морду, отыскивая своего врага. В его глазах, способных выражать лишь голодный блеск, на миг появилось озадаченное чувство. Матерый хищник, не хуже акулы знавший теплый вкус крови, не привык к тому, что жертва может бесследно пропасть.

Бруттино двигался так, как не способен двигаться обычный человек, чьи клетки питаются кислородом, а мышечные волокна управляются разветвленной нервной системой. Так, как не способен двигаться ни один мул, пусть даже человеческого в нем – десятая доля процента. Шаги сливались один с другим и были бы вовсе незаметны, если бы не отчетливый стук дерева по дереву. Однако его движения не были мягкими, напротив, в противоположность старому крокодилу, они отличались какой-то непривычной резкостью. Если бы человек попробовал двигаться в такой манере, его кости треснули бы, а суставы вывернулись наизнанку. Один короткий всплеск движения, лихорадочно-быстрого, острого, внезапного.

Ганзель замер на своем месте, пытаясь уследить за происходящим. Увиденное на сцене оставляло после себя двойственное чувство. С одной стороны, он был потрясен тем, как легко и решительно двигается невзрачное и кажущееся неуклюжим деревянное существо. Это и в самом деле впечатляло. Ему самому не раз приходилось сходиться в драке с самыми разными порождениями хромосомного скрещивания, включая наиболее жуткие образчики с городского дна, жертвы богатой вереницы генетических сбоев и болезней. Но никогда прежде ему не доводилось видеть, чтоб кто-то двигался столь умело и эффективно. Не по-человечески эффективно.

Бруттино при всей своей кажущейся массивности в бою походил на щепку, оказавшуюся в центре урагана. Он не оставался на месте ни мгновения, он двигался, всякий раз оказываясь ровно на палец дальше, чем могли достать щелкающие зубы Генокрокодила. Превосходное чувство дистанции. Каждое движение прекрасно выверено и четко, будто не импровизация, а накрепко заученный элемент танца. Только танца страшного и жуткого, несмотря на то, что на опилки еще упало ни капли свежей крови.

Очередной удар Генокрокодила не достиг цели – Бруттино легко уклонился от разверзнутой пасти, и потребовалось ему для этого лишь два коротких шага. «Почему он не бьет? – удивился Ганзель, его мысли едва поспевали за стремительными движениями пляшущей на сцене деревянной куклы, - У него была уже дюжина возможностей…»

Бруттино ударил. В тот момент, когда этого никто не ждал, как не ждал и сам Генокрокодил. Человекоподобная рептилия нанесла очередной удар, в этот раз лапой, и снова не обнаружила под когтями изломанного деревянного тела. В этот раз оно не маячило в шаге от него, оно попросту пропало, скользнув куда-то под брюхо. Генокрокодил, превосходная боевая машина, впервые за свою долгую жизнь был озадачен. Он замер, теряя драгоценные секунды – его мозг, хорошо разбирающийся в укладе боя, не привык решать подобные задачи. А потом было поздно, потому что Бруттино вдруг выскочил из ниоткуда, как паяц из табакерки, и нанес единственный удар. Его узкий острый нос беззвучно вошел в изумрудный глаз Генокрокодила, мягко, как отточенный стилет.

Генокрокодил испустил оглушительный хриплый вой и тряхнул мордой. Он, привыкший своей мгновенной реакцией парализовать противника, едва ли сам успел сообразить, что произошло. Он просто ощущал боль и, как любое животное, рефлекторно пытался от нее избавиться.

Бруттино не сразу вытащил нос из слизкой, оплывающей кровью, раны, несколько раз ловко провернув его в ней. Генокрокодил коротко ударил лапой, намереваясь вмять впившуюся в него деревянную куклу в пол, но та вновь оказалась быстрее. Может, на четвертушку мгновения, но быстрее. Вырвала свое жало из окровавленной глазницы и вновь прыгнуло в сторону.

Генокрокодил крутанулся на месте, клацая зубами. Без сомнения, они справились бы с деревянной куклой легче, чем деревообрабатывающий станок с сухим чурбаком, распустив на стружку. Но Бруттино, проявляя невероятную прыть, легко перемещаясь на длинных сучковатых ногах, сновал вокруг беснующегося крокодила.

Теперь удары следовали один за другим. В лапу. В бок. В грудь. Снова в лапу. В спину. В подбородок. Нос Бруттино жалил огромную крокодилью тушу ловко и мгновенно, каждый удар был скользящим и коротким, точно превосходный фехтовальщик упражнялся, тыкая набитый соломой мешок.

Только внутри у Генокрокодила была не солома. Всякий раз, как нос Бруттино пронзал его прочную на вид пластинчатую кожу, Генокрокодил издавал рев боли. Он метался по сцене из стороны в сторону, мотал головой, разбрасывая хлопья бледно-розовой слюны, даже перекатывался через шипастую спину. Все тщетно. Деревянная кукла словно насмехалась над ним. Она ускользала из того места, где вот-вот должны были сомкнуться его зубы, и появлялась в другом. Ставший багровым от перепачкавшей его крови нос вновь и вновь вонзался в чешуйчатое тело.

Не прошло и минуты после начала представления, как Генокрокодил начал пошатываться, и выглядел так, словно попал под плотный залп картечи. Лишившийся одного глаза, потерявший координацию, наполненный и яростью и ужасом одновременно, он беспорядочно метался из стороны в сторону, тщетно лязгая огромными зубами. Упорная деревяшка не давалась ему. Она всегда была неподалеку, но ровно на фалангу пальца дальше, чем он мог дотянуться. И всегда молниеносно оказывалась достаточно близко, чтоб нанести очередной удар.

Генокрокодил, ступивший на сцену сознающим свою силу трумфатором, сам не заметил, как превратился в затравленную жертву. Существо, несопоставимо более маленькое, одурачило его и теперь планомерно терзало, оставляя в чешуйчатой туше глубокие раны.

Генокрокодил больше не помышлял о нападении. Истекающий кровью и бесцветной слизью, спотыкающийся, уже не выглядящий хищником, он крутился бессмысленно по сцене, пытаясь угадать, с какой стороны последует новый выпад. Но ни разу не угадал. Деревянный кинжал разил его вновь и вновь, беззвучно впиваясь в плоть. Он бил в шею, в подбрюшье, в спину, в морду, и всякий раз мгновенно отлетал в сторону под аккомпанемент деревянного стука. Это было похоже на вьющуюся вокруг большого, но неуклюжего паука деревянную осу. Свою стремительность она обращала в неуязвимость.

Но Бруттино был не просто быстр, скорость не являлась его единственным оружием. Помимо этого, он был и невероятно силен. Ганзель уловил момент, когда удар Генокрокодила, нанесенный вслепую, угодил в цель. Точнее, почти угодил. Вместо деревянной головы чешуйчатая лапа соприкоснулась с мгновенно выставленной деревянной же рукой. Раздался негромкий хруст, и лапу вывернуло из сустава, она осталась болтаться, более не подчиняясь хозяину.

Ганзель смотрел на сцену, как зачарованный. Бруттино был не просто хорош в бою. То, о чем судачили на улицах, не отражало и четверти его истинного потенциала. Он был страшен. Его боевые качества настолько превосходили качества противника, что бой перестал быть боем с того момента, как начался. Это было театрализованное убийство. Расчетливое, осознанное, показное. Деревянная кукла, наслаждаясь своим превосходством, медленно и планомерно уничтожала своего оппонента, не оставляя ему и тени шанса. Даже не представление – унизительная казнь.

«А что, если бы на месте этого мутировавшего крокодила очутился ты? – проникнутый ядовитыми испарениями чужой голос проник в сознание, - Старая акула – неважный боец. Она способна лишь громко щелкать челюстями, отгоняя мелюзгу. Думаешь, это сработало бы с Бруттино?..»

Не сработало бы. Это Ганзель понимал с безжалостной отчетливостью. На стороне Бруттино были его сила, молодость, скорость, напор. Все то, чем когда-то располагал Ганзель. Много лет назад, когда еще считал себя вертким хищником глубин, а не старой рыбиной, проводящей часы у поверхности и греющейся на солнце. Если бы кто-то заставил его сейчас выйти на сцену против Бруттино, он не поставил бы на себя и медного гроша. Разве что половину – если у него в руках будет мушкет.

- Кажется, ты впечатлен, братец, - неожиданно сказала Греттель.

Оказывается, она уже некоторое время наблюдала не за сценой, по которой метался истязаемый Генокрокодил, а за ним самим. Ганзель разозлился на себя. Если уж Греттель ничего не стоит прочитать по его лицу охватившие его впечатления…

- Он неплох, - сказал Ганзель небрежно, но одобрительным тоном, - Пожалуй, что неплох. Немного небрежен, но, в целом…

- Он гораздо сильнее любого существа, которое тебе доводилось видеть. Разве не так?

Ганзель поморщился, пытаясь в то же время сохранить пренебрежительное выражение.

- Не стану спорить, эта деревянная кукла умеет впечатлить невзыскательного зрителя… Ладно, допустим, что он и в самом деле отличный боец. Даже для здешнего театра, который многое повидал. А теперь объясни, ради Решетки Пеннета, за каким дьяволом тебе потребовалось создать что-то подобное? Хотела заработать на подпольных боях, чтоб раздобыть денег на лабораторную посуду?

Плечи Греттель опустились. Незначительно, может, на пару миллиметров. Но сейчас, когда они не были скрыты потрепанным лабораторным халатом, это было хорошо заметно.

- Я не задумывала ничего подобного. Это был эксперимент над необычным видом древесины, а не попытка вырастить непобедимого гладиатора.

- Когда я иду вечером в трактир, чтоб опрокинуть стопку анисовой настойки, я тоже не всегда предполагаю, что встречу утро в придорожной канаве. Но в твоем случае, мне кажется, эксперимент слишком уж отошел от корней. На счет корней - надеюсь, ты оценила каламбур?..

На сцене взревел Генокрокодил – деревянная кукла, скользнув под чешуйчатой тушей, ударило своими пальцами, похожими на неровно обрубленные древесные ветки, ему в пах, и практически оскопило.

- У него отличные физические показатели, - ровным тоном произнесла Греттель, когда рев смолк, - Удивительно.

Ганзель поежился.

- Ты уверена, что поливала его простой водой, когда он рос?

- Я использовала рыбный суп.

- Дереву – рыбный суп? – изумился Ганзель, - С каких пор деревья поливают рыбьим супом?

- Экстракт из желез глубоководных рыб. Стимулирует клеточный рост…

Генокрокодил едва двигался. Едва удерживая свою тушу на трех уцелевших лапах, он

слепо бродил по сцене, даже не пытаясь схватить противника зубами. Чувствовалось, что он находится на последнем издыхании. Кровь лилась из него, как из сырой печенки, которую подвесили на веревку и размозжили шестопером. Он поскальзывался в собственной крови, время от времени падал, издавая нечленораздельный рык. Его прочная шкура местами свисала клочьями, как порванный холст с рамы, обнажая алое мясо и кость. Оставшийся глаз слепо таращился вперед, едва ли что-то различая. Генокрокодил больше не был охотником, не был королем и единовластным диктатором сцены. Теперь это было издыхающее существо, жалкое, неприятное и тоскливое, как все животные в приближении смерти. Мулы из зрительного зала, еще недавно ободрявшие его криками, теперь свистели и насмехались, стоило ему в очередной раз попытаться атаковать. Они давно уже поняли то, во что он сам отказывался верить – вчерашний король стал просто несколькими сотнями килограмм медленно отмирающей плоти, в которой еще каким-то чудом зиждется жизнь.

Бруттино преследовал его, не давай отползти вглубь сцены. Теперь, когда не было нужды соревноваться с чемпионом в скорости, он не считал нужным спешить. Деревянная кукла вновь двигалась неспешно и неуклюже, скрипя раздутыми суставами. Его невыразительное деревянное лицо походило на огромную рану – все оно, от макушки до подбородка, было заляпано кровью рептилии, а острый нос казался черным.

Наступало время последнего удара. Кажется, это почувствовал и сам Генокрокодил. В какой-то момент он попросту перестал защищаться, а может, силы окончательно покинули его когда-то могучее, не знавшее поражений, тело. Он больше не представлял интереса, как объект жестокой игры или мешок для битья. Он был наполовину освежеванной тушей, готовой испустить дух. Ганзель надеялся, что Бруттино нанесет своему противнику милосердный удар в основание черепа и тем закончит представление – к безумной радости мулов.

Но чем бы ни руководствовалась деревянная кукла, это было не милосердие.

Бруттино вдруг перестал жалить Генокрокодила и даже отошел от него на несколько шагов. Он нарочно двигался медленно, и замер в каких-нибудь пяти шагах от своего противника, прямо перед его пастью. Это была издевка, понял Ганзель, приглашение.

Видимо, рефлексы даже умирающего хищника оставались достаточно сильны. Потому что Генокрокодил принял это приглашение. Инстинкту хищника не умирают – даже когда умирает их обладатель. Спотыкаясь на негнущихся лапах, он с трудом изготовился к последнему прыжку. Бруттино глядел издыхающее чудовище сверху вниз. Глаза его походили на капли не застывшего желтого янтаря, оттого взгляд казался липким, обволакивающим.

Генокрокодил бросился в атаку, последнюю в своей долгой жизни. Ганзелю показалось, что ловкая кукла вновь крутанется, отскочив в сторону. Но в этот раз Бруттино не стал делать ничего подобного. Напротив, он вдруг устремился навстречу Генокрокодилу, вытягивая вперед руки – точно огромный, выточенный из дерева, арбалетный болт.

Хрястнули огромные зубы, в зале восторженно закричали. Генокрокодил проглотил деревянного мальчишку, как рыба глотает крошечное насекомое. Пучеглазый сосед Ганзеля издал возглас удивления. И не только он. Последний акт представления оказался фантасмагорией, чем-то невиданным. Только что деревянная кукла, торжествуя, стояла на сцене, и вот…

В зрительском зале поднялась самая настоящая буря. Мулы потрясали руками и лапами, гоготали, издавали недоуменные возгласы, смеялись. Самоубийство на театральной сцене? Что-то новенькое, доселе невиданное!

- Зачем он это сделал? – спросила Греттель, выдергивая из прически белую прядь и бессмысленно теребя ее.

Ганзель сразу понял, зачем. Но помедлил, прежде чем ответить.

- Чтоб причинить еще больше боли.

Едва дышащий Генокрокодил не сразу сообразил, что ему удалось сделать невозможное. Шатаясь, будто пьяный, на окровавленных лапах, он глядел в зал единственным своим уцелевшим глазом. Но публика не спешила аплодировать. Наверно, это сбивало его с толку еще больше. Он привык совсем к другому финалу.

Потом его тело задрожало. Но едва ли из-за смертельной усталости. Дрожь была неожиданно сильной, больше похожей на судорогу. Генокрокодил, слишком измученный представлением и неожиданным его финалом, раскачивал из стороны в сторону головой. И вдруг испустил рык, больше похожий на скрежет. Он распахнул пасть, и из горла в зрительный зал ударил фонтан крови. Его собственной крови.

- Твоя кукла – не просто убийца, - сказал Ганзель, - Она кровожаднее любого палача из тех, что я видел.

- Он бесстрастен, - возразила Греттель, - Он не человек, ты помнишь? У него не может быть человеческих чувств.

- Для существа, не способного чувствовать, он слишком сильно ненавидит все, что связано с человеком. Иначе бы не сделал того, что делает сейчас. О дьявол…

Генокрокодил рухнул на сцену и затрясся, все его члены задрожали, а чешуйчатое брюхо вдруг вспухло пузырем, растягиваясь на глазах. Оно было бледно-зеленого цвета, но на нем уже расцветали пышные алые цветы разрывов. Хруст кожи, всплеск, треск лопающихся ребер – и туша Генокрокодила лопнула, точно прохудившийся мешок. Наружу из его заживо свежеванной туши выбрался Бруттино, перепачканный с ног до головы в крокодильих внутренностях, но держащийся с удивительным для семилетнего ребенка достоинством. То, что осталось от Генокрокодила, мелко дрожало, затихая, у его деревянных ног.

- Что ж, - пробормотал Ганзель, - По крайней мере, кому-то достанется чертовски большая сумочка.

- Блестяще! – закричал Карраб Варрава, всплеснув руками, - Блестяще! Превосходное представление, невероятно красочное и волнующее! Признайтесь, дамы и господа, «Театр плачущих кукол вновь вас удивил! Определенно, из этого деревянного малыша будет толк. Аплодируйте ему, не стесняйтесь! О, через год он станет самой известной куклой в Вальтербурге! За ним по пятам идут богатство и известность! Ну а наше представление на сегодня закончено. Наш театр ждет вас завтра вечером, чтобы вновь явить на сцене потрясающее воображение действо, исполненное лучшими из актеров!

Зрители стали подниматься со своих мест и неспешно потянулись к выходу из шатра. Цветов на сцену здесь не бросали. А если бы и бросали, подумалось Ганзелю, в данном случае это было бы то же самое, что бросить пучок человеческих внутренностей. Едва ли разумное дерево любит получать цветы. «Разумное, необычайно сильное и беспощадное, - добавил он, - И я тысячу раз благодарен Каррабу Варраве за то, что отныне оно не будет цвести на улицах».

Не успел он подняться со своего места, как кто-то вежливо прикоснулся к его предплечью. Это был служащий театра в багровой ливрее, под челюстью которого топорщились лишние пальцы.

- Если вы будете столь любезны, милостивые господа, я отведу вас за кулисы, к господину Варраве, - сказал он с легким поклоном, - Господин Варрава обязательно просил вас навестить его после представления.

- Конечно, - кивнул Ганзель, - Господин Варрава вполне может на нас рассчитывать.


* * *


Обстановка внутренних покоев «Театра плачущих кукол» не удивила Ганзеля – именно такой он ее и представлял. Просторный зал, уставленный старомодной, под вкус хозяина, мебелью и затейливыми, явно дорогими, гобеленами. Внутри было душно, возможно оттого, что в зале не имелось окон, и запах стоял особенный, затхлый, отдающий домашней пылью, перебродившим вином, табаком и химикалиями. Массивные стулья здесь соседствовали с кожаными кушетками, медные люстры с резными панно, книжные шкафы с невзрачными секретерами и старинными плевательницами. Сразу и не понять, где оказался, в рабочем кабинете, библиотеке или холостяцкой гостиной.

Разносторонние вкусы хозяина подчеркивал беспорядок, царивший в зале, но выглядевший донельзя естественным. Курительные принадлежности, писчие перья, пробирки и колбы с неизвестными веществами, предметы одежды, исписанные брошюры, клочки ткани, пороховницы, носовые платки, оплывшие свечи, даже шпоры – все это располагалось здесь в подлинно-театральном беспорядке.

- Милый Ганзель!

Директор театра расположился в удобном кресле, явно сделанном под его большое и тяжелое тело. После вечернего представления он успел снять цилиндр, брюки и пиджак, оставшись в несвежей сорочке и панталонах. Живот его, большой, как бочка, колыхался на коленях, а иссиня-черная борода удобно свилась кольцами на широкой груди.

- Все-таки решил проведать старого Варраву? Проходи, проходи, милый мой. У меня тут, видишь ли, немного не убрано. Совершенно нет времени привести дела в порядок, работа антрепренера отбирает все время. И дьявольская, скажу я тебе, это работа! Поверь, если бы мои старые ноги работали, я предпочел бы играть на сцене, чем тонуть во всей этой рутине!

Варрава вздохнул с неподдельным огорчением. Но почти сразу вернул себе доброе расположение духа, увидев Греттель.

- Сорок полиплоидизаций мне в генокод! Госпожа Греттель! Вот уж не надеялся, что мой скромный театр когда-нибудь увидит подобного гостя! Крайне рад с вами встретится, и благодарен за визит. Если изволите подойти, я поцелую вашу прекрасную руку...

Но Греттель не спешила подходить к креслу. Господина Варраву и обстановку его кабинета она разглядывала с равнодушием, которое вполне можно было назвать презрительным. Как если бы изучала подозрительный микроорганизм с не выявленными свойствами. Впрочем, господин Варрава не выглядел чрезмерно разочарованным подобным пренебрежением к своей персоне.

- Ну и ладно, - заметил он со вздохом, - Ни к чему величайшей геноведьме всего Гунналанда принимать поцелуи от типа вроде меня, старой развалины. Кстати, может травок каких посоветуете или генозелья? В последнее время прямо-таки сам не свой хожу. Организм мой в совершеннейшем упадке, верите ли. Только пиявками и спасаюсь. Если бы не мистер Дэйрман с его питомцами!..

Мистер Дэйрман коротко поклонился. Это был долговязый мужчина средних лет с жидкими и бесцветными, как чахлые водоросли, волосами. Его костюм, когда-то элегантный, а теперь потертый до такой степени, что отдавал прозеленью, казался отсыревшим, точно его хозяин лишь часом ранее вынырнул из какого-нибудь болота. К тому же, от него ощутимо несло гнилью и тиной.

- Одну минутку, господин Варрава. Мои пиявочки уже готовы. Давайте, мои маленькие, просыпайтесь…

В углу кабинета располагался большой стеклянный чан, полный неспешно бурлящей полупрозрачной жижи. В его глубинах виднелись извивающиеся продолговатые тени, точно там барахталось множество змей. Ганзель не запустил бы руку в этот чан, даже если бы наградой стали десять процентов человеческого генокода, но мистер Дэйрман сделал это так запросто, точно это было ведро с парным молоком. Его тощая рука молниеносно нырнула в чан, а когда вынырнула, в пальцах была зажата извивающаяся жирная пиявка, такая крупная, что Ганзель лишь хмыкнул.

- Сейчас наши пиявочки поработают, господин Варрава, сейчас они все ненужное из вас высосут, все яды и токсины, извольте не шевелиться минуточку…

Варрава даже головой не повел, когда мистер Дэйрман цеплял пиявок ему на грудь, шею и лицо. Пиявки присасывались к коже жадно, с негромким хлюпаньем. И быстро начинали надуваться, ритмично сокращаясь.

- Еще парочку, и хватит на сегодня…

Дэйрман своими тощими проворными пальцами находил только ему одному известные точки на необъятном теле Варравы, и вскоре на нем уже висела солидная гроздь этих червей. Сам же специалист по пиявкам поспешил покинуть зал, оставив своего патрона наедине с гостями.

- Ничего не могу поделать, они – мое спасение, - вздохнул господин Варрава, поправляя пальцем судорожно дергающийся хвост пиявки на виске, чтоб тот не залезал в глаз, - Ничто лучше них не чистит старую кровь. Ну что же ты молчишь, милый Ганзель? Даже не поприветствуешь меня, не улыбнешься? После всего того, что между нами было?

- Между нами обычно был мой мушкет, - сказал Ганзель, - Но сейчас я, как видишь, без него. Можешь считать это комплиментом, Карраб.

- Я совсем забыл, до чего ты груб, - проворчал директор театра, наигранно хмуря брови, такие же черно-смоляные, как и великолепная борода, - Ты никогда не ценил мою дружбу.

- Не дороже фальшивого медяка.

Карраб встопорщил свою бородищу. Удивительно по-разному она могла выглядеть, в зависимости от настроения своего хозяина. То наэлектризованным кнутом, лежащим на коленях, то умильно дремлющим пушистым домашним питомцем. Прямо сейчас она скорее походила на небрежно высушенное мочало. Но всякий раз, видя директора тетра, Ганзель заставлял себя вспоминать, на что это борода может оказаться неожиданно похожей. На висельную веревку. Даже навскидку он мог назвать достаточно много человек, которые слишком поздно додумались до этого сравнения.

- До сих пор сердишься, - вздохнул Варрава, бережно причесывая бороду серебряной расческой, - Ты мелочен, Ганзель. Удивительно, сколь долго можно помнить одно маленькое недоразумение, что между нами было.

- До конца жизни, надеюсь, - невозмутимо ответил Ганзель, - Слишком уж хорошо я знаю цену тем недоразумениям, которые временами случаются с твоими приятелями.

Карраб Варрава ухмыльнулся. С ехидцей и, вместе с тем, искренней радостью. Как хитрый старик, которого неожиданно провел малолетний смышленый внук.

«А ведь он куда старше меня, - отстраненно подумал Ганзель, изучая румяное лицо собеседника, - Я в свои тридцать с половиной считаюсь дряхлым и старым, но Варраве как минимум вдвое больше! Удивительно удачное стечение генетических составляющих. Или эти проклятые пиявки и в самом деле так полезны?..»

- Как вам понравилось представление?

- Оригинально, - сдержанно сказал Ганзель, - Публика, как будто, осталась довольна.

Господин директор небрежно махнул рукой.

- Она всегда довольна, мой милый Ганзель. Такова особенность всякой публики. Если бы я приказал бросить всех зрителей в чан с этими милыми пиявками, но при этом не прерывал представления, уверяю, они бы ревели от восторга до тех пор, пока на их костях оставалось хоть немного плоти. Но этот сезон и в самом деле обещает быть на редкость удачным. И, как ни странно, этим я обязан тебе.

- Оценил своего нового протеже?

Карраб Варрава широко улыбнулся и потянулся мясистой рукой, обвешанной дергающимися пиявками, к свисающему с потолка шелковому шнуру.

- Этот деревянный мальчик – чудо! Попомни, в самом скором времени он прославит мой театр. Пожалуй, стоит показать его вам вблизи.

- Это необязательно, - возразил Ганзель, но поздно, директор театра уже дернул за звонок. Секундой позже в проеме двери показалось невыразительное рыбье лицо мистера Дэйрмана.

- Приведите нашего Бруттино, мистер Дэйрман! Пусть наши гости полюбуются на него.

- Это ни к чему, - заметил Ганзель раздраженно, - Мы с сестрой и так имели возможность оценить его сценический потенциал.

- Демонстрировать свое богатство гостям – услада всякого скупца, - засмеялся Варрава, - Особенно это касается тех, кто способен разглядеть его истинную цену. Уверяю тебе, подобных найдется немного.

Дэйрман вернулся удивительно быстро. И в этот раз он был не один. Сразу полдюжины слуг в ливреях тащили за собой что-то, что поначалу показалось Ганзелю вытащенной со дна реки корягой, чьи изломанные ветви густо переплетены толстейшей цепью. Это был опутанный с ног до головы Бруттино.

Он не пытался сопротивляться. Впрочем, едва ли в этом был смысл – цепей на него не пожалели. Ссутулившись, со скованными за спиной руками, он выглядел еще ниже, чем на сцене. И не таким грозным. Уж точно, не кровожадным чудовищем, которое освежевало гигантского крокодила с такой легкостью, будто это был кусок хлеба. Скорее, едва шевелящимся человекоподобным корневищем.

Вблизи было видно, что его кожа состоит из мельчайших древесных волокон и все эти волокна плотно переплетены между собой. Когда Бруттино шевелился, его древовидная плоть издавала негромкий треск – как дерево в лесу, ощущающее слабый порыв ветра. Пасть его выглядела жутковато, как древесный разлом, полный тупых и кривых обломков. Ганзель мысленно поежился, представив себе, как легко эта пасть сомнет оказавшуюся в ней чужую руку. Не хуже, чем его собственная, пожалуй. Только эта еще и раздробит все кости в теле жертвы подобно паровому молоту.

Но неприятнее всего были глаза. Вблизи сходство с не до конца застывшими каплями янтаря оказалось еще больше. Казалось, можно прилипнуть к этим глазам подобно крошечной мошке. И никогда больше не освободиться. Глаза эти глядели на все окружающее с полнейшим безразличием, сложно было даже сказать, на что направлен их взгляд – зрачок был совсем маленький, напоминавший застрявший в смоле камешек.

- Я же приказал вымыть его после представления! – воскликнул Карраб Варрас, щурясь, - Почему подбородок заляпан кровью? Плети захотели, негодяи?

Мистер Дэйрман хихикнул. Старший из слуг, хмурый тип с хлюпающей кожей, поросшей каким-то пористым грибком, поспешил оправдаться:

- Пытались отмыть, господин директор! И отмыли бы, кабы он одному из наших полголовы не откусил! Раз – и готово! Проворный, как змея…

Присмотревшись, Ганзель и верно заметил, что тупые расщепленные зубы Бруттино перепачканы красным и кажется даже, будто к ним прилипли клочки мелкого ворса…

Удивительно, но господин Варрава не рассердился. Напротив, благодушно рассмеялся.

- Истинное сокровище! И благодарить за него я должен тебя, милый мой Ганзель. Если бы не ты, я бы даже не подозревал, что подобное дарование ходит по моему городу. Можно сказать, у меня под носом! Ах ты мой деревянный красавец!..

Ганзелю показалось, что Варрава хочет погладить Бруттино по голове, но директор театра оказался на редкость благоразумен, ограничившись лишь отеческой улыбкой.

- Конечно, он еще диковат, но мы его объездим, не сомневайся. У меня есть полный штат специалистов для укрощения любых тварей, будь они из плоти или из дерева. И вам спасибо, госпожа Греттель! Если бы не ваш ведьминский дар, едва ли подобное существо смогло бы увидеть свет. Благодарю вас обоих за столь ценный дар!

Кажется, Варрава говорил всерьез, почти не фиглярствуя. Ганзель украдкой взглянул на Бруттино, и ощутил в желудке колючую и ледяную раковую опухоль – деревянное существо неотрывно смотрело на них с Греттель. Очень внимательно и, как ему показалось, очень недобро. На миг он ощутил себя крохотной мошкой, угодившей в озеро раскаленного тягучего янтаря, медленно обволакивающего и тянущего на дно.

Ганзель мысленно поежился. Ему приходилось видеть ненависть во многих взглядах, устремленных на него, он знал ненависть сотен различных оттенков. Знал ненависть кипящую, как смола, едкую, как раствор соляной кислоты или едва чадящую, как забытый костер. Старую, беспомощную или безумную. Живые существа, населявшие Гунналанд, умели ненавидеть множеством разных способов, так или иначе ему известных. Но Бруттино… Нет, понял он, в этих янтарных глазах не было ненависти, по крайней мере, в чистом ее виде. Взгляд деревянного человека казался задумчивым, вялым. Но Ганзель вдруг ощутил, что с тревогой изучает звенья сковавшей Бруттино цепи, проверяя их на надежность. Потому что какое-то чувство вдруг шепнуло ему сырым малярийным шепотом в шею – если бы не эта цепь, если бы не охрана, Бруттино сейчас протянул бы свои уродливые сучковатые лапы и смял бы Ганзеля на месте.

«Теперь он знает нас в лицо, знает и имена, - подумал он, надеясь, что никто не заметит выступивший на лбу мелкий пот, - Замечательно. Остается только надеяться, что его карьера в «Театре плачущих кукол» будет очень долгой. Или, напротив, короткой…»

- Лучше вам избавиться от него, господин директор.

Варрава впервые услышал голос Греттель, и это больше удивило его, чем обрадовало.

Он даже приложил ладонь к уху.

- Простите, госпожа геноведьма, я не ослышался? Избавиться? От моего лучшего приобретения за последние десять лет? Не проще ли сжечь сразу театр?

- Возможно, и проще, - легко согласилась Греттель, - Если есть гарантия, что дерево, из которого он состоит, горит. Но я бы все-таки предложила хорошую циркулярную пилу.

- Простите, но мне претит столь варварское обращение с собственным имуществом!

- Жадность – мать жестокости.

- …а глупость – мать всех бед, - отозвался с неприятной усмешкой Варрава, - Я тоже знаю древние поговорки, госпожа геноведьма. Но вы же не всерьез предлагаете пустить под нож гору золотых монет?

- И тем спасти себе жизнь. Даже я не знаю, чего ждать от этого существа, хотя именно я подарила ему жизнь. Я уже вижу, что процесс зашел гораздо дальше, чем мне виделось изначально. И процесс этот шел неконтролируемо. Перед вами не деревянный мальчик, как может показаться, а плотоядное растение, для которого мы все здесь – не более, чем упитанные мухи. Вы, господин директор, судя по всему, опытный человек.

Господин Варрава вскинул голову:

- Я содержу этот театр уже тридцать лет!

- Наверно, отлично разбираетесь в актерах, - ничуть не смутившись, заметила Греттель, - В кровожадных садистах, безумных рубаках и опьяненных гормонами мулах. Так вот, Бруттино – это нечто совершенно иное. Вам может показаться, что вы понимаете его и сможете выдрессировать. Что предстоит всего лишь сломать его, и рано или поздно он сделается послушен. Вы рассматриваете его всего лишь как очередную куклу, из крови и плоти. Кровь всегда понятна, а плоть - послушна. Но он не такой.

Господин Варрава басовито расхохотался. Так, что зазвенел чан с дергающимися в нем пиявками. Мистер Дэйрман угодливо вторил ему тонким голосом.

- Ох, госпожа геноведьма, чертовски благодарен вам за совет, уверен, вы дали его от чистого сердца, только давайте оставим кости псам, а кукол – кукловодам. Может, в геномагии вы понимаете побольше многих в этом гнилом городишке, да только в театре командую я. Кроме того, если не ошибаюсь, нас связывает уговор. С вас – мальчишка, с меня – то, что при нем было, так? Что ж, контракт выполнен, а дальнейшее уже не ваша забота. Коль угодно, купите у лесника телегу дров и наклепайте дубоголовых ублюдков на свой вкус. Но этот – мой.

Греттель смерила его ледяным взглядом. Едва ли она вообще представляла себе образ мыслей господина Варравы. Впрочем, Ганзель не был уверен в том, что сам имеет о нем достоверное впечатление. Старик часто выглядел простодушным хитрецом и напыщенным болтуном, но почти всякий раз это оказывалось ловкой имитацией, очередной ширмой, за которой пряталась его паучья сущность. Убедиться в этом могли десятки много о себе воображающих хищников Вальтербурга, которым старик перекусил хребет. В переносном, разумеется, смысле.

- Дерево не умеет ненавидеть, - сказала Греттель, глядя прямо в лицо Варраве, - Это человеческая черта, не имеющая под собой разумного, как для флоры, обоснования. Но оно умеет устранять препятствия и бороться за свое существование. Часть вшитого в наш генокод инстинкта самосохранения, извлечь который не под силу и геномагу. Вам кажется, что Бруттино в вашей власти. Наверно, так оно и есть. Но вы недооцениваете упрямство и целеустремленность растений.

- Сейчас вы наверняка скажете что-то на счет того, как быстро и неумолимо растет молодой бамбук, - ядовитая усмешка Варравы, пусть и задрапированная густой бородой, неприятно царапнула. Но Греттель ее не заметила.

- Просто подумайте о том моменте, когда ваше дерево решит, что препятствие к его росту и существованию – вы сам.

Варрава рассмеялся. Немного сухо и неестественно, как показалось Ганзелю. Показалось и больше. Показалось, что за личиной Варравы, болтливого старика, как за приподнятой крышкой норы, мелькнула морда земляного паука – три пары матовых немигающих глаз, внимательно изучающих собеседника. Однако иллюзия эта быстро рассеялась. Варрава быстро вернул себе обычное благодушие и щелкнул пальцами.

- Довольно об этом. Я способен сам распорядиться своей собственностью. Вас же я пригласил по другому поводу, разве не так? Мистер Дэйрман, подайте-ка нам вина! Лучшего вина, которое сыщется в моем погребе! И вытащите этот чурбан обратно в чулан, его мерзкий взгляд действует мне на нервы…

Ганзель заметил, что Бруттино более не сопротивлялся. Пока слуги тащили его к выходу, деревянный мальчишка не отрываясь смотрел на них с Греттель. Столь сосредоточенным, что Ганзелю захотелось чиркнуть огнивом и самому поднести трепещущий язычок пламени к гобелену. Быть может, если проклятый, исполненный боли, театр господина Варравы превратится в горсть зловонной золы, ощущение от этого нечеловеческого взгляда забудется. Ганзель заставил себя выкинуть эту неуютную мысль из головы. Наверно, иногда выгоднее быть безэмоциональным чурбаном, чем обладать живым человеческим воображением.

Мистер Дэйрмэн уже протягивал пузатую бутыль, полную густой багровой жижи. На миг Ганзелю показалось, что это отцеженные остатки того, чем заляпали во время сегодняшнего представления сцену. Карраб Варрава с удивительной ловкостью наполнил три пыльных бокала, извлеченных из-под старой газеты.

- Тост! – возвестил он громко, - За славное партнерство и за его сочные плоды!

Ганзель даже не притронулся к протянутому бокалу. И с удовлетворением заметил, что так же поступила и Греттель.

- Спасибо, господин Варрава, мы не станем пить.

- Брезгуете? – удивился директор театра. Пиявки, впившиеся в его подбородок, грудь и шею, еще дергались, напоминая хищные щупальца, торчащие из господина Перо, но уже медленнее. Судя по всему, они достаточно насытились отравленной кровью своего хозяина.

- Разумная предосторожность, - пояснил Ганзель, - Мы можем изображать старых добрых приятелей, но мы оба знаем, что доверия между нами никогда не водилось. Оставим эти трогательные жесты. Нас связывало дело, и я рад, что ты смог извлечь из него свою половину выгоды. Значит, осталось поговорить об остатке.

- Ох, милый Ганзель, - господин Варрава казался искренне огорченным, - Ты разбиваешь мне сердце своей черной подозрительностью. Между прочим, раз уж речь зашла о договоре, мне пришлось издержаться куда больше, чем ожидалось. Во-первых, выследить этого парня оказалось куда как непросто. Ты был прав, по борделям и трактирам он не ходил. Вот уж забавный факт?

- Невероятно забавный.

- Он ходил по подпольным геноведьмам.

Это оказалось неожиданностью. Достаточной для того, чтоб сами собой щелкнули зубы.

- Лжешь.

- С чего бы мне лгать? – удивился Варрава, - Мне-то с этого выгоды нет. Да, твой парень шлялся по геноведьмам. У разных был. У тех, что на окраине рынка чирьи кошачьей мочей сводят, и у тех, что приличных клиентов имеют. Просто удивительно, госпожа Греттель, как до вас не добрался.

- Не очень, - сухо сказала Греттель, - Он знает, что я его создала. И, видимо, знает, что я не советовала его приемному отцу оставлять разумное дерево в живых. Ко мне он не явится, даже если я останусь последней геноведьмой в городе.

Варрава попытался галантно улыбнуться, но получилась у него несимметричная и жутковатая ухмылка, сквозь которую проглядывали

- Мне следовало догадаться, что вы к этому приложили руку. Все самые удивительные вещи в Вальтербурге случаются с вашей подачи, госпожа Греттель. Позвольте спросить, а не сделаете ли вы приятелю вашего брата еще парочку таких забавных уродцев? Разумеется, на основании достойной и более чем щедрой оплаты?..

Взгляд Греттель умел сжигать, но умел и замораживать. Судя по тому, как дернулась в инвалидном кресле туша Варравы, он испытал и то и другое одновременно. А может, что-то и похуже. Даже взгляд его, черный и засасывающий, на миг потух – как прожектора под куполом театра.

- Что он искал у геноведьм? – резко спросила Греттель.

Варрава захихикал. После взгляда геноведьмы он удивительно быстро пришел в себя и успел восстановить душевное равновесие. Ганзель лишь мысленно покачал головой. Удивительный человек, хоть и подлец. Реликт, наследие старой эпохи.

- Никогда не поверите, чего искал наш деревянный проказник! Думаете, генозелье, чтоб почки с пальцев свести? Или смазку против термитов? Как бы не так! Он на большее замахнулся. Никогда не догадаетесь!

- И даже не будем гадать, - жестко сказал Ганзель, на которого смех Варравы действовал раздражающе, как треск хитиновых крыльев огромного насекомого. Или паучьих лапок.

Варрава хрустнул суставами пальцев, получая явное удовольствие от еще не произнесенных слов.

- Он хотел стать живым мальчиком.

Ганзель почувствовал себя так, словно ему самому по затылку ударили суковатой дубинкой. Мальчиком!.. Это деревянное чудовище, разорвавшее на сцене огромного крокодилообразного мула, вознамерилось стать всамделишным живым мальчиком?.. Нелепица. Вздор. Абсурд.

Греттель не торопилась смеяться, но и оглушенной она тоже не выглядела. Кажется, эту новость она восприняла достаточно легко. Может, ожидала чего-то подобного?

- Мальчиком! – Варрава все не мог успокоиться, лупил своими огромными тяжелыми ладонями по подлокотникам кресла, отчего то скрипело, - Представляете? Деревяшка хочет стать человеком, ну и номер!

Ганзелю захотелось немедленно покинуть кабинет и его хозяина. Разговор затягивался – неприятный, ненужный, бесполезный разговор. Но он знал, что нельзя спешить. Если Варрава почует его интерес к ключу, все может усложниться. Едва ли старик настолько глуп, чтоб открыто претендовать на имущество «шарманщика» Арло, но вот нюх на выгоду у него феноменальный, лучше, чем у акулы – на кровь. Почует мгновенно.

- Это невозможно, - сказал Ганзель вслух, - Дереву никогда не стать человеком. И дураку понятно. Верно, Греттель?

Греттель промолчала. Едва ли она не услышала вопроса, скорее, не сочла нужным говорить очевидную банальность. Даже геномагия не творит чудес. А превращение дерева в человека – это самое настоящее чудо.

- Однако, мальчонка проявил похвальную настойчивость, - заметил Варрава, отсмеявшись и утерев выступившие слезы, - Он обошел, наверно, добрую половину геноведьм и геномастеров, не чураясь самыми последними. Успехов, понятно, не стяжал. Кое-где его сразу разворачивали от порога. Другие, те, для кого золото дороже репутации, делали вид, что готовы ему помочь.

- И чем заканчивалось?

- Для последних двух геноведьм – ничем хорошим. Они выманили у него несколько золотых, якобы, на ингредиенты для волшебного зелья, но обернулось все пшиком. Бруттино остался недоволен, и убил их своими же руками. Оторвал головы и расчленил. Мне кажется, из него бы получился прилежный и добрый мальчик, - Варрава снова захохотал, раскачиваясь в инвалидном кресле, - Кстати, я сам из-за него понес убытки. Когда мои ребятки его вязали на пороге у очередной геноведьмы.

- Надеюсь, они тебя не разорят.

Варрава посерьезнел.

- Между прочим, он обошелся мне в трех слуг. Дрался, как осатаневшая тварь из адских бездн. Не чувствовал ни усталости, ни боли. У одного он голой рукой вырвал целиком легкие из груди. Никогда бы не подумал, что деревяшка может быть такой твердой… И такой злой. Второму вывинтил голову из плечей так запросто, словно это была перегоревшая лампочка. Третий всадил в чурбан пулю, но не смог даже пробить шкуры, а Бруттино в ответ воткнул ему мушкет в глотку. Кабы не принесли сети, попортил бы еще с десяток людей…

- Проведи эти потери как рабочие издержки, - посоветовал Ганзель, - Кому, как не тебе, знать, что искусство требует жертв.

Господин Варрава кисло улыбнулся и невозмутимо отхлебнул вина из бокала. Бокалы Ганзеля и Греттель так и остались стоять нетронутыми.

- Я не в убытке. В кошеле у этого полена нашли полсотни золотых монет – то, что он не успел потратить на геноведьм. И, поскольку они в нашем договоре не фигурировали, я рассудил, что вправе взять их себе, как сторона, наиболее потерпевшая. А парнишка-то ваш, между прочим, аскет. Иметь при себе такую прорву денег, и жить хуже последнего мула. Снимал самую дешевую комнатушку, питался всякой дрянью, носил рванье… Удивительный скряга. Теперь-то ему деньги, понятно, ни к ч ему. Наши актеры работают не ради презренного металла, а ради любви публики! Они – люди искусства!

Ганзель ощутил, как тело изнутри пронзило множество ледяных серебряных иголочек. Золотые монеты в кошеле Бруттино. Где деревянный мальчишка мог найти их? Возможно, дело было вовсе не в экономности. Он попросту не успел их потратить. А приобрел…

Быть может, именно в эту минуту, когда они любезно разговаривают с господином директором театра, чьи-то грязные пальцы откупоривают пробирку, готовую выплеснуть в окружающий мир смерть в ее самом отвратительном обличье…

- Что еще при нем было? – резко спросил он.

Господин директор театра удовлетворенно улыбнулся. Ганзель не сразу понял, чему. Разумеется, старый паук сознательно испытывал его хладнокровие. Проверял на зуб. Нарочно ничего не сказал о второй половине уговора. Видимо, проверял, не заволнуется ли заказчик. И, как обычно, оказался хитрее всех тех, кто имел неосторожность заключать с ним договоры.

- Все в порядке, милый Ганзель, старый Карраб чтит уговор. Все, что ты говорил, было при мальчишке. Пять пробирок и непонятный ключ. Извольте видеть.

Варрава протянул руку к неприметному сейфу, и распахнул дверцу. Ганзель уставился на его содержимое.

Среди потертых золотых и серебряных монет, мятых векселей и какого-то хлама лежали на тряпице пять узких стеклянных цилиндров с прозрачной жидкостью. И ключ. Удивительно, америциевый ключ не выглядел ни грозным, ни даже внушительным. Обычный ключ, может, чуть массивнее обычного и с более причудливой головкой. Его поверхность казалась бронзовой, неброской. Но из трех человек, находящихся в кабинете, лишь двое знали о том, какое богатство и какую власть заключает в себе этот неприметный ключ.

Ганзель ощутил, как сами собой потеют ладони. Старый паук даже не представлял, что хранил в своей коробке. И того, что этот ключ стоит вдесятеро больше, чем его театр со всеми потрохами. Черт возьми, он стоит в миллион раз больше!

Ганзель улыбнулся, испытав огромное облегчение. Ключ здесь. Все удалось. Пусть старый Варрава мнит себя хитрецом, пусть тешит свое самолюбие и занимается своими дурацкими куклами. В его большую лысую голову даже не закрадется подозрение на счет того, что именно он держал в руках. К счастью для всего Гунналанда.

- У тебя красивая улыбка, милый Ганзель, - сказал господин Варрава, тоже демонстрируя свои потертые неровные зубы, - А ведь ты не из тех, кто улыбается без причины. Вот твоя часть уговора, бери. Я не хочу знать, что в этих пробирках, жизнь давно отучила меня совать нос в геномагию, это всегда оборачивается скверными последствиями. А вот ключ меня удивил. Откуда у бездомного деревянного мальчишки ключ, скажи на милость? Он ютился в съемной каморке, так что отпирал этот ключ?

Ганзель не протянул руки к сейфу, хотя его отчаянно подмывало это сделать. Положить ключ с пробирками в карман, аккуратно завязав в платок, выйти из кабинета и больше никогда не оказываться поблизости от «Театра плачущих кукол». Но он решил не проявлять поспешности. У старого паука интуиция необычайно остра. Не исключено, что он уже что-то почуял. Например, странное напряжение, охватившее собеседника. В этом отношении старый Варрава и в самом деле был чувствительнее любого насекомого.

- Ключ – ерунда, - Ганзель придал голосу небрежности, - Все дело в пробирках. Видишь ли, там весьма интересные, хоть и не особо ценные генозелья и…

- Прекурсоры, - вставила Греттель.

- Прекурсоры, - Ганзель вслед за сестрой повторил скверно звучащее словечко с привкусом геномагии, - Имеют известную научную ценность, но нулевую рыночную. Тебя ведь это интересует?

- Я же старый торгаш, меня интересует только нажива, - Варрава оставался по-деловому спокоен, в его темных глазах мелькали насмешливые искорки, - И плевать я хотел на всякие склянки, уж простите, госпожа геноведьма. Не мое это дело, вот что. Даже интересоваться на счет них не буду. Только вот ключ… Сам не знаю, отчего у меня из головы не идет этот ключ? С виду обычный кусок железа…

Варрава легко подхватил америциевый ключ своей массивной рукой и стал разглядывать, точно видел впервые в жизни. На его ладони тот выглядел еще более невзрачным, маленьким и потертым. Однако внимание Варравы к нему заставило Ганзеля внутренне напрячься. Даже мелькнула мысль, холодком отдавшаяся в печенку, а нет ли у старого подлеца какого-нибудь сверхъестественного чутья?..

- Обычный ключ, - Ганзель пожал плечами, - Или ты ключей никогда не видел?

- Видеть-то видел… Просто смутило меня, милый Ганзель, что ты напрямую помянул ключ в нашем уговоре. Будто изначально знал, что при мальчишке будет ключ. И, более того, проявлял касательно этого ключа беспокойство… Может, это и не такой уж бесполезный кусок железа, как мне кажется? А?

Пиявки на господине директоре висели почти недвижимо. Возможно, они были уже мертвы, насытившись ядом, который тек в венах господина директора театра вместо крови. Ганзель с сожалением подумал о том, что яда там осталось еще слишком много. Не выпить всем пиявкам мистера Дэйрмана. Ганзель ощутил легкий приступ дурноты. Запоздало вспомнил, что не ел уже более суток – с тех пор, как беспокойный «шарманщик» Арло взялся за дверной колокольчик. А может, всему виной кровь. Слишком много ее выплеснулось этим вечером. Возможно, ее количество было незначительным, как для акулы, но вот для человеческого желудка…

Как бы то ни было, Ганзель испытал желание быстрее выбраться из кабинета Варравы, из этой затхлой подземной норы, где сам воздух, казалось, проникнут тлетворным ядом. Он незаметно покосился на Греттель – как она?.. Сестра выглядела не лучшим образом, тоже казалась опустошенной, даже более бледной, чем обычно. Это и понятно – даже лучшие геноведьмы уступают прочностью дереву, а она на ногах побольше него самого…

- Ключ, - сказал Ганзель и протянул руку ладонью вверх, - Он был частью уговора. А вот про твое любопытство, Варрава, в нашем уговоре ничего не было. Передай ключ мне. Чтоб тебя не тревожила алчность, могу лишь сказать, что он и в самом деле не представляет собой ничего ценного.

Варрава посерьезнел, видно понял, что время беззаботной болтовни прошло, терпение заказчика на исходе. Голос его потерял насмешливость, и вновь Ганзелю показалось, что он видит в инвалидной коляске не добродушного, хоть и циничного бородача, а хладнокровного паука, поросшего густой шерстью.

- Дело твое, - легко согласился Варрава, - Просто смутило меня это, в голову как-то втемяшилось. Ключ-то, получается, дешевка, ничего не стоит, а на поиски его отправились самая могущественная геноведьма Гунналанда и человек с самой прекрасной улыбкой в этом королевстве?..

Карраб Варрава внимательно смотрел на него. Старый ухмыляющийся разбойник с ухоженной черной бородой. Ганзелю на миг показалось, что он сам стоит на ярко освещенной прожекторами сцене, а мысли его видны явственно и отчетливо. И вот-вот голос из темноты грянет: «Начинаем представление!»

Карраб Варрава одним большим глотком опустошил свой бокал и усмехнулся, отчего по его плотным щекам к подбородку побежали алые винные змейки.

- Ну, будет. Честно говоря, я не так уж и любопытен. Как я уже сказал, жизнь давно научила меня не совать носа в подозрительные склянки. Мне плевать, что отпирает этот ключ, пусть хоть заброшенный нужник. Бери его, бери склянки, и проваливай из моего театра.

Карраб Варрава сграбастал жирной рукой ключ со склянками и протянул их на ладони Ганзелю.

В этот раз Ганзель не позволил улыбке отобразиться на лице. Все-таки иногда ошибаются и старые пауки с непревзойденной интуицией. Лет пять назад, пожалуй, Варрава не выпустил бы так добычи из зубов, высосал бы, как настоящая пиявка. Что ж, видимо, безжалостное время сказывается не только на акулах…

Но прежде, чем Ганзель коснулся невзрачного металла, кулак Варравы внезапно сжался. Ганзель удивленно взглянул на директора театра, и обнаружил, что его самого изучают самым внимательным образом. Не злобный хитрый паук. Очень внимательный и очень осторожный паук.

- Есть у меня еще один вопрос, прежде чем мы расстанемся. Скажи, милый Ганзель, а давно ли пошла мода делать ключи из америция?

Ганзель обмер. Он ощутил себя Генокрокодилом на его последнем представлении.

Сбитым с толку, дезориентированным, стоящим под ослепляющим взглядом прожекторов, не понимающим, что происходит. Опять накатил мгновенный приступ легкой дурноты.

- Прости?..

Господин Варрава тяжело вздохнул. Космы его блестящей черной бороды можно было принять за пиявок, впившихся в кожу, только истончившихся и неподвижных, давным-давно умерших голодной смертью и высохших.

- Ганзель, Ганзель… За кого ты меня принимаешь? За безмозглого мула? - почти ласково спросил он, - Неужели ты думал, что подобная вещица, оказавшись у меня, не подвергнется самому пристальному анализу? Я ведь директор театра, а это значит, что мне приходится разбираться не только в денежных делах, но и в людских душах. Что есть театр, если не средоточие всех существующих чувств? В некотором роде, я хозяин человеческих эмоций. И я сразу почувствовал, ты что-то скрываешь. Ну а твоя ухмылка и вовсе выдала тебя с головой.

Ударить сейчас же, мысленно прикинул Ганзель, все еще не отнимая протянутой руки. Всадить кулак в челюсть старому пауку, да так, чтоб свернуть голову набок. До хруста. Чтоб он рухнул со своего кресла. Схватить ключ со склянками, и к двери. Он не успеет потянуть за шнурок. Мушкета нет, но и без него не впервой. Не так-то и тяжело сбежать из театра, пусть даже такого, как «Театр плачущих кукол». Мистер Дэйрман и уродцы в ливреях не смогут их остановить.

Но он не ударил. Господин Карраб Варрава никогда не совершал ошибок и не рисковал там, где не чувствовал достаточной цены для риска. Если он так спокойно вел себя, глядя ему в глаза, у этого спокойствия должна была быть причина.

- Между прочим, трансураниды нынче в цене, а америций из них всех едва ли не редчайший, - хозяин человеческих эмоций более не изображал улыбку, - Кому, хотел бы я знать, придет в голову отливать из него ключ?

Ганзель позволил акуле подняться к поверхности. Чтоб она взглянула его глазами в глаза Варраве. На многих это производило надлежащее впечатление. Особенно на тех, чье чутье и в самом деле отличалось тонкостью. Они ощущали, сколь малое препятствие разделяет человека по одну сторону – и безжалостного глубоководного хищника по другую.

- Пусть так, - медленно обронил Ганзель, - Пусть этот ключ стоит целых десять золотых. Ты уверен, что хочешь расторгать договор из-за них?

У Варравы, несомненно, было невероятно хорошее чутье. Он понял. Но не испугался.

- Ради десятка золотых – разумеется, нет. Я заработаю в три раза больше на билетах, демонстрируя деревянного уродца на сцене. Но вот от миллиона золотых я бы, предположим, не стал бы отказываться.

- О каком миллионе ты говоришь?

- Знаешь, я ведь не всегда был директором театра. Когда-то и я был мальчишкой. Не деревянным, самым обычным. Тогда я еще бегал на своих двоих… В те времена я любил слушать сказки. Одну из этих сказок, милый Ганзель, сейчас помнят наверно лишь старики вроде меня. Глупая старая сказка про америциевый ключ. И про сокровищницу, набитую самыми дорогими и редкими генетическими ядами на свете.

Варрава плотоядно усмехнулся. Добродушный, хитрый и капризный бородач пропал бесследно. Паук занял его место. И теперь этот паук наслаждался замешательством Ганзеля.

- Ты не поверишь, но в глубине души я всегда оставался романтиком, любящим сказки. Разве стал бы черствый душой прагматик содержать такое заведение, как театр?..

Эта сказка мне всегда нравилась, хотя многие над ней посмеивались. Более того, я собирал все слухи, что ее окружали. Долго, кропотливо, годами. Мне попадалось множество самых занятных деталей, иной раз даже и явственные следы реальности этой истории, но вот чего мне никогда не попадалось, так это следов самого америциевого ключа. Ты помог мне ответить на многие вопросы, Ганзель. Я это ценю. Теперь у меня остался только один. Где та дверь, что отпирается этим ключом?..

- Отдай его, - тихо сказал Ганзель, глядя прямо в глаза Варраве, - И тогда мы уйдем отсюда так же тихо, как и ушли. Обещаю. Иначе твоим слугам придется драить этот кабинет еще усерднее, чем они ежедневно драят сцену. Это я тоже обещаю.

Его рука, уже не таясь, скользнула к спрятанным ножнам, привычно коснулась оголовья кинжала. Ему не нужен мушкет, чтоб превратить господина Варраву в набор аккуратно препарированных органов. Мешала лишь дурнота, вернувшаяся с еще большей силой. Она тревожила желудок и застилала взгляд, словно оборачивая глаза Ганзеля многочисленными слоями прозрачной полимерной пленки. Когда он моргал, эта пленка прилипала к векам.

Быстрее выбраться из этой норы, и все равно, с кровью Варравы на клинке или без…

- С тобой приятно было иметь дело, ты держишь слово, - кивнул Варрава, совершенно не тревожась, - За это я тебя и люблю, милый Ганзель. К слову, мне не придется отрубать тебе пальцы, дробить колени и выковыривать глаза, равно как и твоей прекрасной сестре. Пару лет назад я бы, пожалуй, приказал это сделать, но сейчас… сейчас нет. Наверно, я стал слишком стар. Мне нет нужды вас пытать, я и так знаю, где дверь. Пришлось навести справки. Деревянный мальчишка раньше служил подмастерьем у старого «шарманщика» Арло. Дядюшка Арло, так ведь его звали? Я думаю, где-то в его домишке и находится нужная дверь.

Ганзелю вдруг показалось, что воздух в кабинете Карраба Варраса стал сладким на вкус, но сладость эта казалась неестественной и неприятной, как приторный привкус несвежего мяса. Кожа на лице стала быстро неметь, точно кто-то невидимой иглой впрыснул ему прямо в затылок лошадиную дозу ледокаина. Он вдруг перестал слышать удары собственного сердца. Кажется, оно еще билось где-то в глубине его тела, но теперь было переложено десятками слоев плотной ваты и тряпья.

Отрава! – ударила откуда-то со стороны страшная мысль – Варрава отравил их!

Но ведь они даже не принимали ничего из его рук. Не пили вина.

Ганзель выхватил кинжал. Когда-то это плавное и естественное движение занимало меньше времени, чем требовалось глазу, чтоб моргнуть. Теперь у него ушло на это невероятно много времени. Мало того, рука была столь слаба, что чуть не выронила оружие, пальцы разжимались сами собой. Ганзель зарычал, ощущая, как предательская слабость, не встречая сопротивления, овладевает его телом, распространяясь с током крови. Для нее не существовало барьеров, ей не требовалась долгая осада. Кто-то впустил отраву в его тело, и теперь она просто брала то, что принадлежит ей.

Ганзель с трудом повернул голову на деревянной шее и обнаружил, что Греттель уже лежит на полу, уткнувшись лицом в ковер. Мертва?.. Отчаянье черным псом вонзило клыки в сердце и превратило его в лохмотья.

Он ударил Карраба Варраву кинжалом. Снизу вверх, как бьют в переулках, чтобы перечеркнуть его жирное надувшееся тело короткой извилистой молнией шипящей стали. И позволить внутренностям господина директора шлепнуться на роскошный ковер, сделавшись еще одним украшением кабинета.

Удар получился столь слаб и предсказуем, что уклониться от него не составило труда и лишенному ног инвалиду. Карраб Варрава поморщился и шлепнул Ганзеля по руке. Боли не было, он даже не почувствовал прикосновения, но кинжал беззвучно выпал из пальцев.

- В нашем мире, где все сущее постоянно меняется, предсказуемость – самая опасная черта, - задумчиво произнес Карраб Варрава, - Ты всегда был подозрителен, милый Ганзель. Это тебя и сгубило. Твоя подозрительность была слишком предсказуемой. А ведь я предлагал тебе вина, как старый друг… Впрочем, ты, наверно, уже и так все понял. Яд заключен в газе, которым незаметно пропитывается мой кабинет. А нейтрализующее его вещество как раз и заключено в вине, от которого ты так самонадеянно отказался. Всего один тост мог бы спасти твою жизнь. Есть в этом определенная ирония, верно?..

Ганзель попытался сделать шаг к Каррабу Варраве, но в этот раз его подвели ноги. Суставы заржавели, в костях, мгновенно и непредсказуемо смещая центр тяжести, катались ртутные шары. Он едва не рухнул ничком, едва успев упереться коленом в пол.

Карраб Варрава в задумчивости оторвал безвольно повисшую пиявку от своей щеки, покрутил в пальцах и сдавил. Ее внутренности прыснули во все стороны, как мякоть перезревшего плода. Но крови в ней не было, лишь какая-то студенистая зеленоватая субстанция, от которой он брезгливо вытер ладонь.

- Яд не смертелен, - пояснил он неспешно, - Мне нет интереса убивать вас. Я работник искусства, а не убийца. О, вижу блеск в твоих глазах, милый Ганзель. Ну ладно, ты-то все и так понимаешь. Конечно, мне нужно избавиться от вас двоих. Поворачивать ключ в замке может лишь одна рука, ну а лишние уши тут и подавно не нужны. Но вот ведь загвоздка… Не так-то просто прикончить самую известную во всем Гунналанде геноведьму! С этими тварями всегда приходится держать ухо востро. Вдруг у нее в крови хитроумный нейро-токсин или еще какая-нибудь штука… Известно, геноведьмы необычайно мстительны и коварны. К тому же, ее исчезновение может встревожить многих достаточно уважаемых людей в Вальтербурге. Нет, старику такие проблемы не нужны.

Ганзель упал на пол, но боли не почувствовал. Снизу господин Карраб Варрава и подавно выглядел великаном.

- Я решил поступить проще. Отдам я вас с госпожой Греттель какому-нибудь заинтересованному лицу. Вы ведь квартероны, чистенькие, как для Вальтербурга, наверняка кому-то сгодитесь. А уж для чего – не моего ума дело. Я – честный делец, в чужие дела не лезу. За то меня и ценят, верно?

Карраб Варрава склонился над ним, так, что кольца черной бороды непременно защекотали бы Ганзелю шею, если бы его тело не потеряло окончательно чувствительность. Директор театра улыбался, широко и искренне, в своей манере.

- Так что, полагаю, милый Ганзель, наш с тобою договор выполнен и закрыт. Без возможности дальнейшего продления. Но все равно, я благодарен тебе. С тобой всегда было приятно иметь дело. Как жаль, что зрители моего театра не увидят твоей улыбки…

Карраб Варрава дернул за шелковый шнур.

- Мистер Дэйрман, наш гость уже появился?

- Сын Карла? Минуту назад, господин Варрава. Пригласить его в кабинет?

- Да, пригласите, мистер Дэйрман. Я обещал ему пару гостинцев, пришло время их забрать.

Ганзель из последних сил повернул голову, чтоб разглядеть дверь кабинета, хоть в этом и не было никакого смысла. Его сознание медленно гасло, подобное вертящемуся на поверхности пруда цветочному лепестку. Еще секунда, и он начнет тонуть.

Пол вдруг стал ритмично сотрясаться. Удивительно, как он почувствовал это своим полумертвым телом, да еще и сквозь ковер. Что-то большое шагало в его сторону. Настолько большое, что емкость с пиявками звенела не переставая, а на поверхности воды появились буруны. Что-то большое и, понял Ганзель с затихающим ужасом, разумное. Что-то, что шло за ним. И что резко отворило дверь кабинета, так, что хрустнули сорванные со своих мест бронзовые петли. И тогда Что-то удовлетворенно заворчало, замерев на пороге. Ганзель попытался сместить голову еще на полпальца. И увидел.

Удивительно было, как это существо сумело протиснуться в дверной проем – в нем было не меньше трех с половиной метров. И оно было столь тучно и огромно, что даже господин директор театра по сравнению с ним мог бы показаться лишь упитанным карапузом. Не человек, а наполненный колышущимся жиром бурдюк, по чьей-то странной прихоти облаченный в неимоверно грязный и потасканный комбинезон. На бурдюке этом была нахлобучена голова, сама по себе не меньше того чана, где мистер Дэйрман разводил своих пиявок. Поросшая грязно-ржавым рыжим волосом, с отвисающими жирными складками многочисленных подбородков, с маленькими глазками, спрятавшимися в сальной коже, она бессмысленно шевелила челюстью и поглядывала на распростертые тела.

- Приветствую вас, сын Карла! – Варрава расщедрился на самую доброжелательную свою улыбку, - Как долетели? Все в порядке?

Огромный толстяк склонил голову и что-то пробормотал, с его пухлых губ звуки летели вперемешку со слюной. Взгляд его был мутен, как захватанное пальцами оконное стекло, почти потерявшее прозрачность. Мутен, тягуч и тяжел.

Ганзель чувствовал, что теряет сознание. Подобно крохотному шарику на наклонной плоскости, он соскальзывал, не в силах ни за что зацепиться. И взгляд его выхватывал из темнеющей на глазах картины отдельные, не связанные между собой, детали. Исполинское брюхо рыжего толстяка. Гудящие лопасти пропеллера, виднеющиеся из-за его спины и сбрасывающие обороты.

«Лопасти, - сознание отстучало это словно телеграфным ключом – на телеграмме, лишенной получателя, - Пропеллер в спине. Толстяк. Сын Карла. Неужели он летает?»

- Вот ваши, - директор театра любезно указал толстяку, сыну Карла, на лежащие тела, - Честно говоря, вы немного припозднились. Мне пришлось развлекать эту парочку беседами. Неаккуратно с вашей стороны, сын Карла. 

Ганзель думал, что толстяк опять исторгнет из себя мешанину звуков и слюны, но тот вдруг неожиданно четко произнес, немного гнусавым и низким голосом:

- Сохраняйте спокойствие. Дело обыденное.

Он подхватил безвольное тело Греттель так, точно оно весило не больше носового платка, и закинул на свое плечо, прямо на измазанный смазкой и жиром комбинезон. Потом повернулся и протянул свои лоснящиеся пальцы к Ганзелю.

Ганзель, хоть и знал, что не почувствует этого прикосновения, понадеялся, что сознание покинет его прежде, чем он окажется уложенным, подобно заплечному мешку.

Ему повезло – впервые за последние три дня. Но удовлетворения от этого он ощутить уже не успел.


* * *


Очнулся он от того, что по лицу хлестал ветер. В иной ситуации это было бы даже приятно: в Вальтербург редко забредали ветра, оттого воздух в нем всегда был душным, липким, как на чадящей фабрике. Но нынешний ветер не освежал, напротив, заставлял задыхаться. Ганзель открыл глаза, еще не понимая, что его окружает. И бьющий в лицо ветер задавил крик, не позволил ему вырваться из горла.

Под ним неслись городские крыши, целые россыпи расчерченных черепичных и соломенных прямоугольников с короткими и кривыми, как мандибулы, выступами печных труб. Ганзель видел Вальтербург во многих видах, иногда достаточно неприятных, но с такой стороны наблюдать за городом ему еще не приходилось. Словно кто-то превратил привычный город в головоломку из ломанных, незнакомых фигур. И теперь этот город летел под ним.

«Нет, - мгновенно понял Ганзель, задохнувшись от неожиданности, - Это я лечу…»

Руки сами впились в то, что оказалось ближе всего, обычный человеческий рефлекс. И нащупали что-то вроде плотного бурдюка, обтянутого грубой тканью. Это было плечо сына Карла, на котором висел сам Ганзель, небрежно перекинутый подобно мешку. От сына Карла отвратительно разило, возможно, именно из-за этого нестерпимого запаха Ганзель и пришел в себя.

Кажется, это было сочетание пота и машинной смазки, но сочетание столь разительное, что у Ганзеля, несмотря на постоянный приток свежего воздуха, помутилось в голове. Так могла бы пахнуть головка сыра, спрятанная заботливой мышью под половицу и пролежавшая там полгода. Однако Ганзель благоразумно не сделал ни малейшей попытки отпрянуть от плеча сына Карла. Прямо над его ухом зло стрекотали лопасти несущего винта, которые он не видел, но которые, без сомнения, легко превратили бы его в мелкую стружку, рассеянную над городом, стоило только оказаться в радиусе их работы.

Сперва Ганзель решил, что к спине толстяка приторочен авиационный двигатель с винтом, но быстро убедился, что это не так. Ось винта уходила прямо между лопаток сына Карла, точно копье, вбитое глубоко в тело сильнейшим ударом. Это настолько удивило Ганзеля, что он на несколько минут даже не смотрел на проносящиеся под ними крыши.

Ни внешнего двигателя, ни емкостей для топлива. Выходит, этот сын Карла по своей сути мехос, человек с механической начинкой? Но даже если так, откуда он берет топлива? Ганзель не сомневался в том, что для подъема такой исполинской массы в воздух и полета требовалась бы уйма топлива в том или ином виде. Но у толстяка, несущего Ганзеля и Греттель, не было ни баллонов, ни цистерн, ни иных емкостей. Значило ли это, что винт вращается за счет энергии, вырабатываемой самим телом? Это звучало абсурдно даже для того, кто знаком с геномагией исключительно понаслышке.

Ни одно тело, даже самого последнего мула, не может вырабатывать столько калорий, а значит…

Сына Карла тряхнуло в воздушной яме. Ганзель едва не вскрикнул, ощутив, как проваливается тело под ним. Но сын Карла не падал. Он легко набрал прежнюю высоту и уверенно двигался вперед. Куда?.. Этот вопрос показался Ганзелю более значительным, чем вопрос о том, где тот берет энергию для полета. И более насущным.

Летающего толстяка с винтом немного покачивало в полете. Летел он тяжело и грузно, совсем не с птичьей грацией. Иногда даже казалось, что запаса высоты не хватит, чтоб миновать очередной флюгер, кривым ржавым штыком выпирающий из крыши, но сын Карла всегда с необычайной ловкостью обходил препятствие. Возможно, он был уродлив. Возможно, от него необычайно разило, но Ганзель не мог не согласиться с тем, что со своим винтом этот толстяк управляется необычайно умело, выказывая солидный опыт. Удивительно, что он сам прежде ни разу не встречал в небе Вальтербурга подобное существо. Впрочем, так ли часто он в последние годы задирал голову, чтоб посмотреть на небо?..

«Сейчас он скинет нас, - подумал Ганзель, изо всех сил цепляясь за ткань на плече сына Карла, - Поднимется еще выше – и скинет. Прямо на мостовую. Отвратительное, должно быть, ощущение… В лепешку, в труху… Интересно, я успею что-то почувствовать?..»

Но сын Карла не собирался бросать свою добычу. По натужному гулу винта Ганзель понял, что толстяк набирает высоту, а минутой позже ему удалось определить и место их назначения, несмотря на то, что мир он видел в перевернутом виде. Они приближались к старой башне – уродливому и древнему сооружению на окраине Вальтербурга. Прежде Ганзель видел его только снизу, и этот вид вполне его устраивал.

Возможно, когда-то это было красивое сооружение из бронзы и стекла, но Ганзель тех времен не застал. К тому моменту, когда они с Греттель впервые увидели город, башня уже была тем, чем виделась сейчас – жутковатым сооружением, напоминающим разлагающуюся неорганическую форму жизни. Ее кожные покровы давно превратились в закрученные лепестки ржавого металла, скелет – балки и перекрытия – в мешанину из бетона. Кое-где в оконных проемах остались стекла, которые казались блестящими посмертными выделениями на мертвой туше.

Несмотря на свое состояние, башня была обитаема. Ее заселило городское отребье, нашедшее в ней укрытие от дождя и солнца. Неужели среди них обитал и толстяк с винтом на спине? Ганзелю трудно было это представить. Тем не менее, сын Карла, сделав над башней несколько коротких кругов и натужно гудя двигателем, стал снижаться на посадку.

Навстречу потянулись вереницы мертвых слепых окон, кое-где опаленных, но все они были явно малы для толстяка с двумя квартеронами на плечах. Ганзель даже беззвучно фыркнул, представив, как эта оплывшая туша пытается протиснуться в распахнутую форточку.

Но сын Карла не стал делать ничего подобного. Он завис над плоской крышей башни и стал снижаться.

Неужели он обитает прямо здесь, на крыше, подобно птице? Ганзелю представилось что-то вроде гнезда плотоядного грифа, усеянного тусклыми осколками костей и клочьями истлевших волос, тем, что осталось от предыдущих гостей сына Карла. Вполне вероятно, что, устроившись тут, он пожирает свою добычу, разрывая ее на части толстыми пальцами…

Лишь за несколько секунд до посадки Ганзель разглядел, что на крыше башни находится еще один дом. Впрочем, называть это домом могло лишь существо вроде сына Карла, для обычного жителя города это выглядело скорее огромной бесформенной полусферой, собранной из всякого хлама и похожее скорее на выпирающую из крыши опухоль. «Вот и гнездо, - подумал Ганзель, разглядывая это сооружение, уродливое даже на фоне покосившейся башни, - Видимо, именно там оно и хранит кости…»

Сел толстяк на удивление мягко, винт на его спине вращался все медленнее, пока совсем не остановился, и только тогда Ганзель вздохнул, ощутив себя в безопасности. Несмотря на то, что их с Греттель судьба все еще виделась отнюдь не в радужном свете, он чувствовал себя спокойнее, находясь на твердой земле и без лопастей огромной мясорубки, вращающихся над ухом.

Судя по тому, как легко сын Карла отворил дверь и вошел внутрь, он и в самом деле обитал тут. В этом у Ганзеля не осталось никаких сомнений, как только он увидел интерьер. Или то, что им служило. Сумрачное, погруженное в вечный полумрак, помещение скорее походило на склад, который кто-то много лет, без всякой системы и смысла, забивал первыми попавшимися вещами. Полуразвалившиеся остатки каких-то станков и механизмов, похожие на выпотрошенные туши механических животных, соседствовали с грудами рваного белья, истлевшими игрушками, давно изгнившей мебелью и осколками стекла. Судя по всему, сюда регулярно стаскивалось то, что хозяин находил на городских свалках, но что не нашло применение в этом неряшливом и во всех смыслах отвратительном обиталище.

Единственным, что не производило впечатления вещи со свалки, был, к удивлению Ганзеля, автоклав, возвышавшийся почти в центре помещения. Его хромированные бока не знали ни ржавчины, ни вмятин, что удивительным образом контрастировало со всем прочим. Автоклав выглядел архаичным и едва ли мог тягаться со своими коллегами из лаборатории Греттель – просто большая металлическая бочка с толстой герметичной крышкой, от которой отходили толстые и тонкие жилы трубопровода неясного предназначения. Все здесь было усеяно многочисленными вентилями, запорными клапанами, насосами и кранами, в целом напоминая необычайно сложный перегонный куб. Судя по его блеску и отсутствию пыли, аппарат не раз использовался, но сейчас Ганзель даже не собирался размышлять, зачем. Его волновали совсем другие вопросы. Кроме того, он заметил клетки.

Клеток было много, всех возможных размеров, и занимали они существенную часть площади дома. Судя по всему, сын Карла любил гостей.

«Может, все не так скверно, как мне показалось сперва? – подумал Ганзель, разглядывая ряды ржавых клеток, - Этот сын Карла не похож на кровожадное существо. Примитивное, тупое, но не кровожадное. И он не убил нас, хотя имел все возможности превратить в размазанный по мостовой паштет. Значит, здесь кроется что-то другое. Что ему вообще может понадобиться от нас? Едва ли выкуп – он не похож на человека, знающего цену деньгам, да и вообще едва ли этот отшельник когда-то держал их в руках. Еще меньше он похож на геномага, которому требуются образцы для бесчеловечных опытов. А похож он на хмурого и не отличающегося умом одинокого толстяка, который вынужден ютиться вдали от людей, в своем железном гнезде посреди пустой крыши. На отверженного обществом мула, который часами в одиночестве бороздит небо над городом. На человека, у которого никогда не было ни друзей, ни даже собеседников… Диминуция хроматина, да я, никак, начинаю ему сочувствовать?..»

Сын Карла со своей ношей прошествовал до самого конца ряда клеток, что-то неразборчиво бормоча себе под нос, точно взыскательный эстет оценивающий подходящее место для своего последнего приобретения. Клетка быстро была найдена, и при виде нее Ганзель испытал укол разочарования – сооружение это, достаточного размера для двух человек, выглядело вполне прочным и основательным, к тому же, снабженным запором, который невозможно было отпереть изнутри.


Сын Карла легко швырнул свою ношу в клетку, без злости, но и без пиетета. Ганзель успел перекатиться и смягчить своим телом падение Греттель. Кажется, ему это удалось, Греттель лишь негромко вскрикнула, скорее от испуга, чем от боли. Дверь клетки мгновенно захлопнулась, снаружи щелкнул массивный, примитивного устройства, запор. Который, как с сожалением отметил Ганзель, еще недостаточно был облюбован ржавчиной, чтоб подчиниться грубой физической силе.

- Очень гостеприимно… - пробормотал Ганзель, поднимаясь на ноги. После затяжного полета над крышами его все еще немного мутило, руки и ноги порядком затекли, - Может, начнем с чая?..

Сын Карла даже не взглянул на него. Защелкнув замок, он мгновенно потерял интерес к своим гостям, что, на взгляд Ганзеля, было весьма невежливо. Впрочем, едва ли можно быстро освоить законы гостеприимства, если обитаешь на крыше. А ржавая клетка, если подумать, не самая плохая альтернатива гостевому креслу. Пока они летели над городом, в голову Ганзеля с подавляющей неуклонностью приходили совсем иные альтернативы.

- Эй, ты! – сказал он громко, - Ты – сын Карла, верно?

Толстяк что-то неразборчиво прогудел. Его маленькие глазки, несоразмерные огромной, поросшей рыжим волосом, голове, были тусклы и невыразительны. По крайней мере, в них явно не было того отблеска радости, что свойственен радушному хозяину при виде гостей. Кроме того, в них не было ни ума, ни чувства. В них, кажется, вообще ничего не было – просто маленькие мутные глазки, никуда не ведущие и ничего не отображающие.

- Слушай, нам надо объясниться, - произнес Ганзель наиболее дружелюбным тоном, потирая ушибленное при падании плечо, - Тот человек, что передал нас тебе, он поступил неправильно. Надеюсь, в скором времени мне даже удастся убедить его в этом. Он захватил нас против нашей воли, меня и мою сестру. Я не знаю, зачем он распорядился отдать нас тебе, но уверен, что мы можем обернуть это обстоятельство к всеобщей выгоде…

- Умхмхмхум… - промычал сын Карла равнодушно. С того момента, как был закрыт замок, он потерял к своим гостям всякий интерес, точно они мгновенно сделались из одушевленных существ мебелью или предметами интерьера.

- Мы с сестрой – не последние люди в Вальтербурге, - терпеливо продолжал Ганзель, - Она – известная во всем королевстве геноведьма. Ты ведь знаешь, что это такое? Это значит, у нас есть деньги, а еще множество самых ценных генетических зелий, которые ты не раздобудешь даже за золото. Мы сможем хорошо заплатить, если ты выпустишь нас. Очень хорошо. Возможно, ты сможешь купить себе пристойный дом и жить, как обычные люди, внизу.

Кажется, сын Карла его не понимал. Душа слабоумного ребенка, запертая в теле великана, едва ли улавливала смысл его слов.

- Деньги. Тебе нужны деньги? – воскликнул Ганзель, - Деньги? Еда? Дом?

Сын Карла замотал рыжей головой. Слипшиеся в единое целое волосы напоминали коросту ржавчины. Но Ганзель не собирался так просто от него отставать.

- Что тогда? Зелья? Тебе нужны зелья, сын Карла?

Снова угрюмое мотание головой. Взгляд сына Карла был взглядом сердитого ребенка, но от него веяло чем-то нехорошим, тем, чего нет в детских глазах.

- Тогда что тебе надо?

Сын Карла задумался. Кажется, впервые за все время их недолго знакомства. Ганзелю показалось, что в безразличных и сонных глазах толстяка на миг промелькнуло что-то живое, даже плотоядное.

- Варенье.

- Что?.. – не понял Ганзель.

- Варенье! – рявкнул сын Карла так, что Ганзель отпрыгнул от решетки, - Вкусное варенье. Сладкое.

- У нас нет варенья, - осторожно сказал Ганзель, демонстрируя пустые ладони.

- Пустяки, - неожиданно сказал сын Карла, - Дело обыденное.

Несмотря на то, что это была единственная осмысленная фраза, произнесенная им, Ганзелю показалось, что сын Карла не понимает ее смысла. Просто повторяет, как единожды заведенная игрушка, раз за разом прокручивающая старую пластинку.

Ганзель мысленно застонал. Пожалуй, даже переговоры со старым пауком Варравой были бы проще. Тот был подлецом и скрягой, но, по крайней мере, ясно сознавал происходящее и здраво оценивал свою выгоду. Не исключено, что с ним можно было бы сторговаться за свободу. Но как донести смысл сказанного до огромного безразличного ребенка?

- Греттель, попробуй ты, - тихо сказал Ганзель, уступая место у прутьев.

Греттель устало усмехнулась.

- Я плохо лажу с детьми, братец.

- Тогда тебе стоит побыстрее набираться опыта.

- Стой! – крикнула Греттель в спину сыну Карлу, который уже повернулся к двери, - Послушай нас! Варенье! Ты хочешь варенья?

- Варенье… - пробормотал сын Карла, теребя пятерней отвисающую губу, - Где?

- У нас его нет. Но у нас есть деньги. Много денег. За эти деньги ты можешь купить себе целую бочку варенья!

Толстяк презрительно фыркнул и выпятил губу, став похожим на капризного ребенка. Он и был ребенком, понял Ганзель. Замкнутым, нелюдимым и настороженным ребенком. Проблема была в том, что этот ребенок был способен смять человека в шар, как хлебный мякиш. И еще клетка. Клетка тоже была проблемой.

- Кажется, переговоры будут непростыми, - пробормотал Ганзель, почесав в затылке,- Он глупее пробки.

- Но, кажется, он знает, что хочет, - заметила Греттель. Воздушное путешествие не освежило ее, выглядела геноведьма донельзя напряженной и утомленной, а платье уже успело потерять первозданную чистоту, на нем зияли пятна грязи, - Осталось понять, как совместить наши интересы.

- Слушай, Ка… сын Карла. У нас нет варенья, которое тебе нужно, - Ганзель продемонстрировал вывернутые карманы камзола, - Поэтому держать нас в этой клетке нет никакого смысла, понимаешь? Варенье, которое ты хочешь, от этого не появится. Но если мы…

Сын Карла молча нажал на кнопку, выпирающую из его пухлого живота. Ганзель заметил ее давно, но не задумывался о том, какой механизм та приводит в действие. Теперь ответ пришел сам собой – за спиной стали неспешно раскручиваться лопасти пропеллера.

«А ведь у него нет никаких воздушных рулей для управления полетом, - рассеянно подумал Ганзель, глядя как сын Карла идет к двери с жужжащим кругом за спиной, - Значит, он использует отклонение центра тяжести. Примитивная схема, но, видимо, вполне эффективная…»

Когда сын Карла хлопнул дверью, выйдя из дома, Ганзель с Греттель беспомощно переглянулись.

- Это будут сложные переговоры, - вздохнул Ганзель, привалившись спиной к решетке, - Кажется, он не отличается великим умом.

- Умом? – горькая насмешка Греттель не улучшила его самочувствия, - Едва ли здесь уместно говорить об уме, братец. Судя по всему, врожденная патология развития. Что-то генетическое, конечно. Тело росло слишком быстро, потребляя все ресурсы, из-за этого мозг голодал, почти не развиваясь. Как результат – имбецил, не способный к простейшей коммуникации…

- Сейчас меня меньше всего беспокоят проблемы его здоровья, - огрызнулся Ганзель, - Он достаточно умен, чтоб запереть нас в клетку. И кажется мне, он сделал это не напрасно. То есть, мозги в его башке работают, осталось понять, в какую сторону.

- Очевидно, что у него есть планы на наш счет.

- Какие?

Греттель лишь пожала плечами.

- У меня было не больше возможностей выяснить, чем у тебя.

- Для опытов? – осторожно предположил Ганзель. И испустил мысленный вздох облегчения, когда Греттель уверенно покачала головой.

- Для такого существа, как сын Карла, сходить в туалет – уже серьезный опыт. Он не вивисектор, если ты это хочешь услышать. Здешнее оборудование не имеет ничего общего с геномагическим. Это что угодно, но не подпольная лаборатория.

- Что тогда?

- Напрашивается самый простой вывод, братец. Он собирается нас съесть.

Ганзель поморщился.

- Слишком часто в этой жизни меня пытались съесть.

- Квартерон – лакомое блюдо в Гунналанде. Очень уж много в наших телах неискаженного генетического материала. Нет ничего удивительного в том, что сын Карла разглядывает нас как деликатес. Возможно, с его точки зрения мы представляем собой не более, чем пару разговаривающих яблок. Которые временно отложили на полку.

Мысль эта Ганзелю не понравилась. Он представил, как сын Карла монотонно чавкает своим огромным ртом, из которого торчат руки и ноги… Впрочем, эту мысль быстро удалось отогнать. Редкий случай, когда простой человек может поспорить с геноведьмой.

- Не упоминай яблоки, пожалуйста, ты же знаешь, я их на дух не выношу. И, кстати, сын Карла не ест людей, это я могу утверждать весьма уверенно. Возможно, он похититель, но он не людоед.

- Вот как? У тебя предчувствие провидца, братец?

- У меня чутье акулы. Я ощущаю запах крови с нескольких километров, стоит лишь капле упасть на землю. Так вот, здесь запаха крови нет. Даже застарелого. А каннибальская трапеза едва ли возможна без крови.

Греттель уважительно вскинула бровь.

- Не спорю, твое открытие утешает, братец. Но не объясняет того, отчего мы тут оказались.

- Он любит варенье.

- Я заметила.

- Не время для сарказма, Греттель. Серьезно, этот парень буквально помешан на варенье. Это не кажется тебе странным?

Греттель задумалась, вертя по старой привычке прядь волос. Все равно ее прическа давно была непоправимо разрушена, а волосы растрепало ветром.

- Возможно, это объяснимо. Ты задумывался о том, сколько энергии сын Карла вынужден тратить на полет?

- Да, думал об этом. Чертову прорву.

- Он должен ее откуда-то черпать.

- Несомненно.

- Быть может, варенье – это его топливо.

Ганзель уставился на сестру, не пытаясь скрыть удивления.

- Двигатель, работающий на варенье?

- Метаболизм, работающий на варенье, - поправила она, - Насколько я понимаю, наш новый знакомый представляет собой химический двигатель в человеческом теле. Это звучит странно, но вполне объяснимо. Он вырабатывает энергию для винта, используя собственный метаболизм. Требуется лишь подходящее топливо для расщепления…

- Например, варенье.

- Например, варенье, - согласилась Греттель, - И это тоже объяснимо. В варенье содержится весьма большое количество калорий. Поглощая его и аккумулируя, сын Карла запасается энергией для полета. Не самая рациональная схема, но, кажется, вполне рабочая.

- Слушай… - Ганзель почесал в затылке, - Я, наверно, не самый большой знаток геномагии в этом королевстве, но даже я понимаю, что такая туша не сможет насытиться вареньем. Разве что будет поглощать его тоннами… Ему ведь требуется целая прорва калорий! Гораздо больше, чем в любом, самом сладком, варенье.

- Верно, - признала Греттель, - Не представляю, где он может достать варенье достаточной калорийности, чтоб обеспечить всем необходимым свое тело. Думаю, братец, ему приходится нелегко. Не исключено, что ему, подобно птицами, приходится тратить девяносто процентов своей жизни на поиск топлива.

- Обычно птицы находятся в клетках, а люди – снаружи, - проворчал Ганзель, - Мы же сидим тут, подобно каким-нибудь канарейкам. Кстати, вполне может быть, что именно для этого мы и потребовались. Сама подумай. Ему не требуется общество и едва ли требуется общение. Он не понимает ценности денег, единственное, что его интересует, это проклятое варенье. Значит, нам остается судьба комнатных птиц. Сидеть в клетке до конца жизни и развлекать хозяина пением.

Греттель задумчиво накрутила на палец очередной локон.

- У меня есть еще одна теория, братец. Но делиться ею с тобой я пока не стану.

- Очень уж нехороша?

- И, что еще хуже, куда более логична. Не буду тебя расстраивать, уж лучше смириться с судьбой канарейки.

- В нашей ситуации – это не самая плохая судьба, сестрица, - пробормотал Ганзель, приваливаясь спиной к ржавым прутьям, - Более того, возможно, миллионы людей позавидуют нам в самом скором времени. Когда Вальтербург превратится в кипящую адскую яму, полную невидимых генетических хищников, которые выпотрошат все сущее и способное дышать. Или ты думаешь, что Карраб Варрава станет содержать коллекцию старого «шарманщика» в образцовом порядке, смахивая пыль с пробирок?..

- Мне так не показалось.

- И совершенно верно. Так что нам, определенно, повезло, в этот раз у нас места в самом дальнем ряду…

- Да? Как жаль, что уже поздно сдавать билеты.

Это был не голос Греттель. Ганзель мгновенно вскочил. Рука, повинуясь слепому рефлексу, устремилась к кинжалу и, конечно, коснулась лишь устья пустых ножен.

- Кто это?

- Ваш сосед. Еще одна канарейка в этой ужасной обители.

Из-за полумрака, царившего в доме сына Карла, Ганзелю казалось, что все прочие клетки пусты. Только теперь он осознал свою ошибку. В нескольких клетках от них с Греттель можно было разглядеть сутулую фигуру. Худощавую, но вполне человеческую, если не считать непропорционально-большой, почти шарообразной, головы.

- Значит, мы здесь не одни! – вырвалось у Ганзеля.

- Совсем немного, и будете.

- Что вы имеете в виду?

- Еще недавно все эти клетки были полны. Многих их обитателей я успел застать.

- Здесь были другие пленники?

- Добрых два десятка. Когда он вылетает на охоту, всегда возвращается с богатой добычей. Вы попались ему уже после того, как сезон охоты закончился.

Ганзель не стал спрашивать, кого собеседник подразумевает под «ним».

- Как вас зовут?

Человек пожал плечами.

- Это уже не имеет никакого значения. Через несколько часов мое имя перестанет что либо значить.

- Меня зовут Ганзель, а это…

Человек покачал своей шарообразной головой.

- Нет нужды представляться. Ваши имена потеряют смысл сразу после моего. Впрочем, может у вас будет еще какое-то время. Вы, кажется, квартероны?.. Редкие гости в доме на крыше. Возможно, он будет беречь вас какое-то время. Оставит напоследок. Он на удивление привередлив в еде…

Крохотный плотоядный червячок зашевелился в сердце Ганзеля, пытаясь прогрызть выход наружу.

- Оставит напоследок? – спросил он с нехорошим чувством, - Что вы имеете в виду?

- Все зависит от того, насколько он голоден, - просто пояснил их новый знакомый.

- Так он съел всех своих предыдущих пленников? Мне показалось…

- Ну что вы, сын Карла не ест людей. Он ест только варенье.

В голосе незнакомца Ганзелю послышалась усталый и грустный сарказм.

- Не понимаю.

- Ваше счастье, - кратко отозвался тот.

Ганзель мысленно выругался. Кем бы ни был их сосед, он, кажется, давно сломался, смирившись со своей судьбой. Судьба эта была исполнена самой зловещей недосказанности, и Ганзель вдруг подумал, что участь обычной канарейки, и верно, не так уж и плоха.

«Он ест только варенье».

«Он будет беречь вас какое-то время».

«Оставит напоследок».

Соединяясь воедино, все эти недосказанности обретали зловещий смысл, но все еще слишком смутный.

- Как вы попали сюда? – спросил Ганзель, надеясь вывести незнакомца на беседу.

- Так же, как и вы, смею думать, - отозвался их сосед со вздохом, - Вы знали, что он прекрасно охотится? Выслеживает с воздуха цель, потом бросается вниз и молниеносно ее поднимает. Занимается он этим обыкновенно по ночам. У него прекрасное зрение. И он не промахивается.

- Значит, вы попались ему на улице?

- Нет. Я оказался еще глупее.

Голос незнакомца звучал устало и, вместе с тем, насмешливо. Ганзель отметил, что голос весьма молод и принадлежит явно не старику. Тем необычнее было слышать в этом голосе подавленность, свойственную, скорее, находящемуся на последнем издыхании старцу.

- Как это случилось?

- Мне приходилось читать, что в древности, еще во времена, когда генетические чары служили во благо человеку, распространенной традицией среди людей было оставлять самые вкусные части добычи для лесных хищников – чтоб те, довольствуясь ими, не совались к человеческому убежищу... Он точно так же взимает свою дань. Только ему отдают не самые сладкие куски, а самые неудобные. Вы двое, кажется, тоже имели несчастье оказаться для кого-то неудобными кусками?

- Пожалуй, что так.

- У сына Карла уговор со многими людьми тут, в Вальтербурге. Ему скармливают то, что по каким-то причинам должно бесследно исчезнуть из города. Неудобные куски. Такие, которые должны раствориться, не оставив и щепотки генетического следа. Если вы оказались тут, значит, и сами знаете.

- Вас отправил сюда Карраб Варрава? – напрямик спросил Ганзель.

- Не имею чести быть знакомым. Нет, я здесь из-за помидора.

- Какого еще помидора?

- Господина помидора, - незнакомец выдавил из себя жалкую усмешку, - Это не имя, это прозвище.

- Чье?

- Одного приближенного к королю седецимиона. Он, кажется, барон. А Помидором его прозвали за вечно красный цвет лица. Он, конечно, может доказывать, что процент порченного генетического материала у него меньше половины процента, но в это мало кто верит. У него избыточное количество капилляров на лице, оттого оно всегда красно, как помидор. Ну и прозвище соответствующее… Он-то меня сюда и упек.

- Вы умудрились разозлить седецимиона? Недурно, - оценил Ганзель.

- На самом деле, разозлил его мой отец. Он был весьма неловок и за это пострадал. Я лишь попытался спасти его. Зря, как видите. Теперь и я оказался неудобным куском. И жду своей участи.

- Какой?

- Не стоит вам знать. Если вы и в самом деле окажетесь ценны для него, сын Карла может держать вас тут несколько дней. И, поверьте, лучше проведите их в неведении.

- Мы не собираемся ждать своей участи! - терпеливо, но жестко сказал Ганзель, - Эй, послушайте, уважаемый! Я не знаю, что за дела здесь творятся и не знаю, от кого заделал этого жирного ублюдка отец-Карл, но сидеть и ждать не собираюсь.

- Все зависит от того, когда он вновь проголодается…

- Но вы сказали, что он не ест людей!

- Верно. Он питается исключительно вареньем.

Ганзель зарычал.

- Далось вам это варенье! У нас нет для никого никакого варенья!

- Вы так думаете, - едва слышно произнес человек с шарообразной головой, - Все поначалу так думают…

- Ганзель, - Греттель положила руку ему на плечо, - Кажется, я догадываюсь, что он имеет в виду. И если я права, ситуация еще хуже, чем нам виделось. Мы здесь не канарейки.

- А кто? – спросил настороженно Ганзель.

- Мы…

Закончить она не успела, потому что дверь дома заскрипела, распахнутая чьей-то удивительно сильной рукой. Ганзелю не требовалось угадывать, кто ее открыл. Он почувствовал запах – пота и машинного масла, удивительно зловонный, как запах головки сыра, забытой мышью под половицей. Что-то тяжелое и грузное ввалилось внутрь.

Сидевший в соседней клетке незнакомец взвился на ноги, от его обреченного спокойствия не осталось и следа.

- Не меня! – завопил он истерично, - Не меня, умоляю! Их! Их берите! Они свежие, они сладкие!.. Не меня, молю святым Пестелем!

От шагов сына Карла сотрясался весь дом. Огромная, раздувшаяся от жира, туша, неспешно передвигалась вдоль клеток, на ее оплывшем лице царило сонное равнодушие. Маленькие глаза шарили по клеткам.

- Не берите меня! Я горький и тощий! Их берите! Их!

Сын Карла замер между клеток, раздумывая. Ганзель заслонил грудью Греттель, понимая, насколько нелеп и бессмысленен этот жест. Сын Карла мог бы убить его одним щелбаном. Но он оставался в неподвижности, переводя взгляд с одной клетки на другую. Его пухлые губы едва заметно шевелились, между ними виднелся сизый язык, покрытый россыпями вкусовых сосков и похожий на щупальце глубоководного моллюска.

- Сохраняйте спокойствие, - пробасил сын Карла заученно, безо всякого выражения, - Дело обыденное.

Незнакомец с шарообразной головой взвизгнул и попытался забиться в угол своей клетки. Но это ему не помогло. Сын Карла умел двигаться с удивительной ловкостью, несмотря на свои габариты. Клетка распахнулась, и он засунул внутрь толстую руку, покрытую складками, пролежнями и пигментными пятнами. Казалось, что в его теле вовсе нет костей, а кожу распирают лишь сотни килограмм лениво колышущегося жира. Пальцы безошибочно нащупали пытающегося укрыться человека и выдернули наружу.

Только тогда Ганзель смог рассмотреть их неудачливого соседа. Тот и в самом деле походил на человека, если бы не голова. Судьба, наградившая его вполне обыденным торсом и конечностями, отыгралась на голове. То, что находилось у него на плечах, скорее походило на засушенную луковицу. Шелушащаяся коричневато-желтая кожа осыпалась, под ней проглядывали другие слои. Из макушки вертикально вверх росли побеги, напоминающие луковые стрелки, посеревшие от недостатка света.

«Слишком много растений в последнее время», - подумал Ганзель отстраненно.

Человек-луковица оглушительно кричал и пытался вырваться, но пальцы сына Карла не оставляли ему шанса. Лишь хрустнула, вывернувшись из сустава, тощая рука.

- Сохраняйте спокойствие, - пробасил толстяк с винтом за спиной, и добавил, поколебавшись, новое слово, - Пожалуйста.

- Что он хочет с ним сделать? – не выдержал Ганзель.

От собственной беспомощности ныли кости и слезились глаза. Сейчас бы мушкет!.. Может, этот сын Карла и силен, но три заряда картечи в упор превратили бы его в ошметки жира, разбросанные по всему дому.

Мушкета не было. Было только непонимание и страх. Совсем не то, что могло помочь в этой ситуации.

- Лучше не смотри, братец. Ни к чему.

- Да что за дьявол? На что не смотреть?

- На него… них…

Кажется, Ганзель понял. Мелькнула на дне сознания, как мелькает рыбешка в прозрачной воде, какая-то мысль. Понял, но осознать в полной мере не успел. Может, из-за этого он замешкался и не сообразил отвернуться, когда сын Карла, тяжело ступая своими ножищами и сжимая в руке свою жертву, подошел к автоклаву.

Он сунул верещащего человека-луковицу в металлическую емкость и, прежде чем тот успел выпрыгнуть, щелкнул крышкой, герметично ее закрывая.

- Варенье, - пробормотал сын Карла, облизывая пухлые губы, - Варенье. Дело обыденное.

Он подошел к подобию перегонного куба и, почти не колеблясь, повернул несколько рычагов. Получалось у него это ловко, несмотря на то, что рычаги не были рассчитаны на лапы подобного размера. Перегонный куб начал пыхтеть и изрыгать из своих многочисленных сочленений пар.

Из автоклава донеслись приглушенные звуки ударов – кто-то лихорадочно стучал изнутри. Удары делались все более поспешными и неравномерными. Автоклав зашипел, задрожал, завибрировал. В его смотровых окошках замелькало что-то алое. Перегонный куб плевался во все стороны струйками быстро рассеивающегося пара, скрипели манометры, кряхтели клапана и насосы. Что-то таинственное и страшное происходило в стальных недрах, что-то, от чего Ганзеля подмывало отвернуться, пока не поздно.

Удары изнутри автоклава сделались слабее и реже. Некоторое время они еще звучали, потом затихли. Кажется, что-то забулькало, но Ганзель не мог сказать этого наверняка. Он вдруг понял, что хотела сказать ему Греттель. И что ему следовало сообразить давным-давно.

А еще мнил себя канарейкой, старый дурак.

Сын Карла нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Прежде равнодушный, с тупым, как у коровы, взглядом, он сделался беспокоен и оживлен, точно употребляющий эндорфины уличный мул в ожидании очередной дозы.

- Сохраняйте спокойствие… - бормотал он, пританцовывая, - Сохраняйте спокойствие.

Он повернул еще несколько рычагов и крутанул большой вентиль. По трубам, всхлипывая и булькая, стало ползти из автоклава что-то густое. Сын Карла по-детски улыбался и гладил трубопровод, как любимого котенка. Его маленькие глаза светились ликованием. С грохотом раздвинув груды мусора, он вытащил откуда-то большой жестяной таз и водрузил его под своим аппаратом.

А потом в подставленный таз потекла, шлепаясь, тягучая ярко-алая жижа, густая и маслянистая. Ганзель знал, что это. Хоть и пытался убедить себя, что не знает. Жижа все текла и текла из крана. Сын Карла некоторое время заворожено глядел на нее, потом не удержался и, жадно урча, стал пожирать прямо из таза, мгновенно перепачкав лицо.

Ганзель слышал лишь сытое шипение автоклава. Изнутри металлической оболочки которого уже не доносилось никаких звуков. Тот, кто прежде издавал беспокойные удары, уже не нарушал тишины. Он стал абсолютно спокоен. Настолько, насколько это вообще возможно.

- Мы не канарейки, - невероятно спокойным голосом произнесла Греттель, - Из канареек не делают варенье, братец.


• * * *

- Эта история не могла хорошо закончиться, - пробормотал Ганзель, потирая ноющий подбородок.

На зубах хрустела ржавчина, от которой он то и дело отплевывался. Изначальное предположение оказалось верным – прутья клетки были слишком прочны даже для акульих зубов. Оставалось удивляться, что зубы остались на своих местах.

- Твое ворчание не очень воодушевляет, братец.

- Это единственное развлечение, которое у меня осталось. Не раз я был уверен, что очередной твой опыт нас погубит, но никогда не предполагал, что все случится из-за какого-то полена, которому медный грош цена! Нас погубило какое-то дерево!

Греттель даже не взглянула на него.

- Если на то пошло, нас погубила твоя безоглядность и неспособность предугадывать развитие событий.

Ганзель рефлекторно клацнул зубами, точно пес, возле которого пролетела муха.

- Прекрати! Я не мог знать, что старый паук Варрава нас обманет!

- Ну разумеется. Он ведь выглядел таким славным стариком. Этого никто не мог предположить.

Он бросил пытливый взгляд на Греттель, но та сохраняла совершенно непроницаемое выражение лица. Ганзелю внезапно расхотелось спорить, хотя еще минуту назад он едва не кипел от сдерживаемой ярости. Несколько дней, проведенных в заточении, скверно сказались на его терпении.

- Ладно уж, - буркнул он неохотно, взъерошивая волосы, - Мы с тобой друг друга стоим. Ты соорудила это деревянное чудовище, а я проявил глупость, пытаясь его поймать. Как ни крути, все одно. Ключ у Варравы, а мы с тобой скоро превратимся в варенье.

- Я не хочу быть вареньем, - вдруг сказала Греттель, - Не люблю сладкое.

- Ты, помнится, и головастиком не хотела быть… А сейчас это уже кажется мне недурным выбором. Чертово полено!

Греттель сидела в углу клетки, набросив на плечи камзол Ганзеля – ее собственное платье практически не защищало от холода, царящего в обиталище сына Карла. Холод донимал их в течение нескольких дней – никаких отопительных приборов в убежище сына Карла не имелось. Ганзель, невесело усмехаясь, видел в этом своеобразную логику. Продукты лучше держать в прохладном месте.

Со временем выяснилось, что холод и перспектива превратиться в несколько литров густой алой жижи – не единственные неудобство у гостей сына Карла. Голод и жажда также давали о себе знать.

С жаждой дело обстояло немногим лучше – сквозь прорехи в рифленой крыше в клетки просачивалась вода, собиравшаяся в углублении на полу. Ее было мало, выходило лишь несколько глотков в день, но Ганзель заботливо собирал куском ткани все до капли. Почти всю воду он отдавал Греттель. Геноведьма, приходя на короткое время в себя, пила жадно, не замечая того, что себе Ганзель почти ничего не оставляет. А может, замечая, но молчаливо соглашаясь с этим.

Но вот от голода спасения не было. И уже через три дня он превратился из досадливого обстоятельства в сущую пытку. Сын Карла не кормил своих гостей. Быть может, в его пустую голову попросту не приходила мысль, что им нужна пища. С его точки зрения, они были лишь сырьем для варенья, скоропортящимся продуктом.

Под конец четвертого дня Ганзель готов был заплатить золотой монетой за черствую корку хлеба, но поблизости не оказалось никого, кто пошел бы на эту сделку.

- Все-таки достаток развращает, - пробормотал Ганзель, пытаясь ногтем содрать с прутьев решетки мох и определить, годится ли он в пищу, - Когда-то, когда у нас не было и крыши над головой, мы могли голодать по неделе кряду, помнишь?

Греттель кивнула. Всегда молчаливая, в последние дни она практически не открывала рта. То ли экономила таким образом силы, то ли ее рассудок, подчиненный неизменной логике, попросту сделал вывод о том, что его дальнейшее участие не обязательно в столь безнадежной ситуации. Ганзель и сам бы охотно впал в спасительный транс, но знал, что это бесполезно – в подобных условиях его тело, напротив, сосредотачивалось и требовало деятельности.

Акула, если ее заточить в прочную клетку, не впадает в апатию. Она будет рыскать вдоль решетки, дожидаясь удачного момента. Момента, когда можно будет сомкнуть челюсти, вырвав кусок сладкого, еще живого, мяса…

- Удивительно, - Ганзель улыбнулся воспоминаниям, - Как мало нам требовалось когда-то для счастья. Только чтобы с неба не лил дождь, чтоб можно было спать прямо на земле, закутавшись в плащ… Изредка нам удавалось переночевать на сеновале, и мы считали это за величайшую удачу, помнишь?

Греттель молчала в своем углу. Ее голова лежала на согнутых коленях, волосы, когда-то уложенные в вечернюю прическу, торчали беспорядочными прядями во все стороны, напоминая диковинный цветок.

- Зачастую нас и в города-то не пускали – кому нужны нищие квартероны? И мы никогда не задерживались на одном месте больше недели. Нас точно гнало куда-то невидимым ветром, который мог переменить направление в любой момент и задуть с любой стороны света. Туле, Фрисланд, Руритания, Офир, Пацифида, снова Фрисланд, Синдавия, Лаленбург… Помнишь, Греттель? А еще нам никогда не платили золотом. Да что золото, мы и серебро впервые увидели нескоро. Иногда весь наш с тобой заработок составлял краюху хлеба из скверной, генетически дефектной, ржи. А иногда мы считали за счастье убраться живыми и здоровыми. Помнишь?

- Помню, - отозвалась Греттель, - Паршивые же были времена.

Ее ответ, пусть слабый и равнодушный, все равно обрадовал Ганзеля.

- Зато и скучать не доводилось. Благодаря тебе, в основном. Уж и не припомню, сколько раз твои фокусы едва не стоили нам голов…

- Если мне не изменяет память, именно благодаря геномагии нам удавалось добывать пропитание.

- И не только пропитание. До сих пор удивляюсь, как я не поседел еще в двенадцать лет.

Ганзель надеялся, что ему удастся растормошить сестру, нарушить ее апатичный транс, но надежда эта напоминала крохотный костерок, который, не получая пищи, не был способен согреть даже пальцев. Греттель опять превращалась в молчаливую бледную тень. Наблюдать за этим было неприятно и страшно.

Она не приходила в себя даже когда домой возвращался сын Карла. Это случалось не так уж часто – толстяк много времени проводил на охоте, прилетая лишь под утро. Видимо, Греттель была права, полет и в самом деле требовал прорву энергии. Всякий раз, когда Ганзель слышал затухающий гул винта и скрежет входной двери, он внутренне сжимался, ожидая, с чем явится хозяин дома на крыше в этот раз. Он никогда не возвращался без добычи.

Обычно он тащил на себе пару городских мулов, держа их так же легко, как держат тряпичных кукол. Удивительно, но даже в таком городе, как Вальтербург, находилось множество беспечных людей, которые не глядя наверх. А может, и глядели, расслышав тарахтящий звук мотора, но слишком поздно. Сын Карла ни разу не оставался с пустыми руками. Чаще всего он даже не запирал своих будущих жертв, а сразу шел к автоклаву. Некоторые сопротивлялись, другие, не предполагая, что именно их ждет, встречали судьбу молча и покорно. И те и другие неизбежно превращались в хлюпающую густую жижу, которую сын Карла, жадно чавкая, пожирал ладонью.

Раз за разом все повторялось. Автоклав, хоть и был старым, никогда не уставал. Он работал с шипением, в котором Ганзелю мерещилась сладострастность. От липкого и вязкого запаха варенья ужасно мутило, как и от вида пирующего толстяка с алыми потеками на лоснящихся щеках. Но исторгнуть из себя Ганзель все равно ничего не мог – желудок давно был пуст.

Но хуже всего было ожидание. Едва ли сын Карла сознательно подвергал их этой пытке. Скорее всего, он даже не сознавал, что ощущают люди, запертые в клетки и день за днем наблюдающие за тем, как работает вечно голодный автоклав. Ожидание действовало крайне гнетуще. Ганзель по себе ощущал, как каждый проведенный в клетке час подтачивает волю и размягчает нервы. Если первые дни ему удавалось сохранять спокойствие даже слушая лихорадочный стук изнутри автоклава, очень скоро он уже в панике вскакивал, стоило лишь различить приближающийся шум огромного винта.

Страх язвил его ядовитым жалом изнутри. Страх нашептывал: «Подумай, что будет, если сегодня он вернется без добычи? Ты думаешь, он ляжет спать голодным?..»

Помимо страха силы подтачивало и чувство вины, чумной крысой пирующее во внутренностях. Можно как угодно долго настаивать на том, что его обманул Варрава, и даже верить в это какое-то время, только совесть, этот проклятый атавизм, так и не отмерший за десятки поколений неконтролируемых мутаций, знает одно. Это он, Ганзель, вздумал сыграть со старым пауком в рискованную игру, самонадеянно возомнив себя самым проницательным и хитрым. Решил выполнить грязную работу чужими руками. И даже не успел удивиться, когда эти же руки мгновенно сомкнулись на его собственной шее. Все справедливо, нет нужды ругать геноведьм с их безрассудными экспериментами.

Чтобы не думать об этом, Ганзель старался размышлять о чем-то отвлеченном, но без малейшего успеха – даже бесплотная мысль не могла выбраться за пределы дома на крыше, лишь билась о его грязный ржавый купол раненной птицей. И мысли делались все сквернее и отвратительнее изо дня в день.

К примеру, отчего сын Карла не убивает своих жертв, прежде чем превратить в варенье? Быть может, его примитивный разум совершенно не волнуют крики жертв? Возможно. Был и другой вариант ответа, который Ганзель поспешил запихнуть в самый темный уголок сознания, как в чулан. Возможно, из живых людей варенье получается вкуснее…

Прочие мысли были и того хуже. И самой плохой из них была – отчего сын Карла еще не отправил их самих в автоклав? Чего выжидает? Зачем тянет? Подсознание с готовностью подсовывало ответ на этот вопрос, столь отвратительный, что Ганзель скалил зубы всякий раз, когда тот маячил перед мысленным взором. Все очень просто. Сын Карла распознал в них малую часть дефектного генокода и решил приберечь на особый случай, как изысканный деликатес. Вот, кто они с Греттель. Деликатесы. Редкое для Вальтербурга блюдо. Что-то вроде окороков, свисающих с потолка в чулане. Или кругов сыра, загодя спрятанных в подпол и ждущих своего часа.

- Надо бежать.

- Что? – от удивления Ганзель даже не выругался.

- Надо бежать, - спокойно повторила Греттель. Она выглядела призраком – прозрачные глаза, угольные синяки под ними, кожа кажется столь тонкой, что можно разглядеть тени кровеносных сосудов, - Мне кажется, у нас осталось мало времени, братец.

- Отчего ты так решила?

На самом деле, он давно ощущал то же самое. Но если его собственные ощущение зиждились на акульей интуиции, то выводы Греттель должны были иметь под собой более надежный фундамент.

- Мы слабеем, - пояснила Греттель со своим обычным равнодушным спокойствием, так, как если бы констатировала какой-нибудь очевидный и не представляющий особой важности факт, - Скоро мы не будем представлять для него питательной ценности. Человек – не тот продукт, который может долго хранится.

- Так и есть. Кроме того, ему может не повезти на охоте. А сын Карла явно не из тех существ, что склонны терпеть голод ради долгосрочного планирования.

- Значит, нам надо бежать, - подвела итог Греттель.

Ганзель поднял голову. Греттель выжидающе смотрела на него, не выказывая ни страха, ни волнения. Ну конечно. Пришло время братца Ганзеля продемонстрировать свой очередной фокус. Вытащить их из смертельной ловушки в последнюю минуту.

«Беда только в том, что забыл свою волшебную шляпу, - уныло подумал Ганзель, - А жаль. Сейчас было бы неплохо сожрать толстого жирного кролика…»

- Боюсь, что нет, сестрица, ровным счетом никаких планов на побег у меня нет. Ни одной карты в рукаве, ни одного фокуса наготове.

- Я думала, у тебя всегда запасен последний.

- Дело не в фокусах, а в том, чьи руки их выполняют, - устало улыбнулся Ганзель, - Кажется, фокусник слишком постарел за эти годы. Стал глуп и рассеян. Извини.

- И нет ни одной мысли?

- Нет. Даже будь у меня кинжал, я ничего бы не смог противопоставить этому здоровяку. Не та весовая категория. Может, в этот раз твой талант нас выручит? Нет ли у тебя, часом, какого-нибудь чудодейственного гено-зелья? Такого, чтоб погрузить его в летаргический сон? Или превратить в маленькую мышь?

Греттель молча продемонстрировала пустые руки. Бледные ладони, расчерченные папиллярными линиями, выглядели лепестками какого-то причудливого ночного цветка.

- В следующий раз я непременно захвачу в театр несессер, набитый колбами с генетическими проклятьями.

- По-моему, из тебя получится совершенно отвратительное варенье, - с чувством сказал Ганзель, - Едкое и пропитанное сарказмом. Сын Карла наверняка заработает изжогу.

- Ты умеешь утешить, братец.

- Кажется, сейчас это единственное, что я умею.

Ганзель сел на пол клетки, обхватив себя за колени. От глухой тоски, рождавшейся где-то под желудком, хотелось громко застонать. Он и застонал бы, не сиди рядом Греттель. Ни к чему ей видеть отчаянье старшего брата. Пусть думает, что у него остался хоть один фокус в запасе. Что сильный и ловкий братец Ганзель вновь вытащит свою безрассудную сестрицу из очередного переплета. Так, как он это умеет. Ведь для чего еще геноведьмам нужны старшие братья?..


* * *


На восьмой день сын Карла вернулся с охоты раньше обычного. Ганзель давно научился распознавать звук приближающегося двигателя – иных звуков здесь, над Вальтербургом, не было. В этот раз звук показался ему резким, дергающимся, не таким, как прежде. И вибрация тяжелых шагов сына Карла была иной. Едва ощутив ее, Ганзель рефлекторно вскочил. Сердце, прежде бившееся ровно и отчетливо, сорвалось с ритма и издало дробь, столь прерывистую, что могло бы заменить безумный тромбон в оркестровой яме «Театра плачущих кукол».

- Вернулся, - кратко сказала Греттель сама себе.

«И, кажется, вернулся не в духе», - добавил мысленно Ганзель.

Догадка оказалась верной. Сын Карла так спешил забраться в дом, что едва не сорвал с петель хлипкую для такой махины дверь. Он немного пошатывался, а когда миновал порог, Ганзель обратил внимание на отвратительный запах, пробравшийся внутрь быстрее своего носителя. Но теперь это был не запах пота и машинного масла. Это был запах паленого волоса.

От головы сына Карла все еще валил пар. Рыжих волос на ней почти не осталось, вместо них зияли багровые проплешины, окруженные еще курящимися венчиками черно-ржавого цвета. Толстяк выглядел так, словно засунул голову в полыхающую печь. Кожа на лице вздулась и побагровела, отчего глаза казались еще меньше, чем обычно.

Кажется, охота этой ночью выдалась для сына Карла неудачной. Он был без добычи.

- Свечи… - едва разборчиво пробормотал толстяк, пошатываясь и бессмысленно водя из стороны в сторону еще дымящейся головой, - Слишком много свечей…

Ганзель не знал, про какие свечи тот бормочет, но, судя по оставленным отметинам, предположил, что речь идет о ручном огнемете. Судя по всему, очередная жертва любителя варенья оказался достаточно смела, чтоб дать ему отпор. И достаточно хорошо вооружена.

- Ганзель! – он и не заметил, как Греттель оказалась возле него, - Он сейчас должен быть невероятно голоден. Ты понимаешь, что это значит?

Ганзель молча кивнул. Что ж тут непонятного…

Это означает, что сын Карла возьмется за еду. А они вот-вот превратятся в остатки алой жижи, прилипшие ко дну миски.

- Слушай… - торопливо заговорила Греттель, - Возможно, у нас есть шанс. Это лишь догадка, но… Ничего другого не остается.

- Самое время для средства последнего шанса, - процедил Ганзель, наблюдая за тем, как сын Карла, пошатываясь и неразборчиво бубня себе под нос, приближается к клетке.

- Надо не давать ему есть.

- Что?

Он недоуменно уставился на сестру. Не похоже, чтоб Греттель шутила.

- Не давать ему есть! Как можно дольше!

- Да как, черт возьми?

- Не знаю. Но больше ничего не остается. Надо заставить его голодать, понимаешь?

- Не думаю, что у меня под рукой есть что-то, способное отбить у этой бездонной бочки аппетит…

Сын Карла добрался до клетки. Он шатался и задевал разбросанный по дому хлам, но Ганзель сомневался, что силы у него убавилось.

- Варенье, - прогудел сын Карла, облизывая запекшиеся от жара губы, в голосе его появилась пугающая страсть, - Варенье! Сладкое. Вкусное.

Он открыл дверь клетки. Ганзель готовился к этому на протяжении последних часов. И бросился вперед, едва только решетчатая дверь со скрежетом отворилась.

Последний трюк старого фокусника, сестрица.

Может, у него удалось бы, будь тело лет на десять моложе. Будь в нем больше сил и меньше искаженного генокода. Или окажись он попросту удачливее.

Огромная ладонь сына Карла встретила его в дверном проеме. Она лишь со стороны казалась мягкой. От ее удара у Ганзеля зазвенели зубы, а мир на несколько мгновений померк перед глазами, обратившись одной бесконечной солнечно-черной спиралью. Сила удара была такова, что его отшвырнуло вглубь клетки и припечатало о прутья решетки. Опираясь на них, чтоб не упасть, ощущая текущую по подбородку горячую кровь, Ганзель подумал, что в который раз недооценил противника. Сын Карла должен был привыкнуть к тому, что варенье умеет сопротивляться.

Он услышал, как вскрикнула Греттель. Пока он пытался разогнать туман перед глазами, сын Карла обхватил ее своей мясистой ладонью поперек тела и теперь вытаскивал из клетки.

Ледяная акулья ярость мгновенно нахлынула на него, утянув в непроглядные черные глубины несуществующего моря. Ярость не земноводного хищника, но хладнокровного истребителя всего живого. Руководствующегося не разумом, но заложенной в тело безошибочной программой, настолько древней, что генетический материал человека на ее фоне казался не старше бабочки-однодневки.

Ганзель прыгнул вперед еще прежде, чем сообразил, что делает. Он больше не управлял своим телом, тело управляло им. И тело, как всегда, безошибочно знало, что делать. Горячая ярость слепит, застилает глаза, заставляет делать ошибки. Ледяная ярость делает мир кристально-чистым и ясным.

Кулак сына Карла оказался возле него и Ганзель мгновенно сомкнул зубы на костяшке одного из пальцев, с упоением ощущая, как лопается под рядами треугольных зубов плотная кожа. Точно обивка на старом продавленном диване.

Акула предвкушала пряный запах свежей крови, сладкий на вкус багровый водопад. Но вместо этого его зубы завязли в рыхлых пластах желтоватого жира. Сила укуса была такова, что мгновенно перерубила бы человеческий позвоночник. Но сын Карла, казалось, вовсе не имел костей, и зубы Ганзеля тщетно полосовали слои отвратительно пахнущего нутряного жира, вонючего, как разлагающаяся на солнце рыба.

Но нервные окончания у толстяка все же были. Он по-детски тонко взвизгнул и мгновенно выпустил Греттель. Прежде, чем Ганзель успел этому обрадоваться, огромная пятерня, обхватила его самого, стиснув так крепко, что Ганзель на миг ощутил себя готовым лопнуть тюбиком. Сожми сын Карла пальца еще немного крепче, и голова бы лопнула от переполнявшей его крови. Ганзель ощутил, как трутся друг о друга ребра.

Иногда даже самая проворная акула попадает впросак.

- Сохраняйте спокойствие, - обиженно сказал сын Карла, приближая кулак с зажатым Ганзелем к своему побагровевшему лицу, от которого уже отслаивались лоскуты кожи, - Дело обыденное.

«А может, он не глуп, - обессилено подумал Ганзель, пытаясь глубоко дышать, - Может, люди для него – это такая штука, из которой получается варенье. В этом, вероятно, заключен весь смысл их существования. Вслушивается ли повар на кухне в треск лука, который он рубит?..»

Автоклав вдруг оказался совсем рядом, должно быть, от боли Ганзель на несколько секунд потерял сознание. Он улыбнулся Ганзелю круглым зевом всепожирающей серой пасти. Даже лишенная зубов, она таила в себе не просто опасность, а прекращение всякого существование. Превращение мыслящей субстанции в несколько литров сладкой алой жижи.

Ганзель знал, что не успеет ничего сделать. Сын Карла уже не раз продемонстрировал свою силу. Ганзель знал, что не может ей ничего противопоставить. Он может сопротивляться изо всех сил, сын Карла этого попросту не заметит. Сунуть сопротивляющегося человека в чан и закрыть крышку – едва ли ему потребуется на это более двух секунд. А там уже, в этом стальном гробу, можно сопротивляться сколько угодно. Биться в стены, как бился несчастный человек с луковичной головой, кричать, выть…

«Надо не давать ему есть, - сказала Греттель, - Надо заставить его голодать…»

Как это может сделать человек, который сам вот-вот превратится в чужой ужин?

- Не ешь меня! – прохрипел Ганзель, все еще борясь со сдавливающей его силой, - Мой генокод заражен! Ты покроешься язвами и умрешь, если отведаешь варенья из Ганзеля!

Это не произвело на сына Карла никакого впечатления. Как можно воздействовать на столь слабый разум? Существуют ли в природе струны, способные разбудить его или вызвать хоть какую-то реакцию?

Рука сына Карла стала опускаться. Ганзель почувствовал, как подошвы его сапог скользят по крышке автоклава.

- Не ешь меня! – закричал он, тщетно суча ногами, - Если ты сделаешь из меня варенье, я не смог рассказать тебе сказку! Интересную сказку! Я знаю очень много сказок. Самые лучшие сказки на свете…

- Сказки, - произнес сын Карла.

Показалось Ганзелю, или в голосе толстяка, глухом и немелодичном, как из бочки, появился новый оттенок, настороженный и мечтательный? По сонному лицу сына Карло скользнуло незнакомое Ганзелю выражение. Он опустил Ганзеля в автоклав, но отчего-то медлил, не закрывая герметичной крышки. На его сонном лице отразилось что-то вроде интереса.

- Сказки…

- Вот например сказка про двенадцать геномагов! - торопливо заговорил Ганзель, задрав голову, - Жила-была в Офире одна женщина, и была у нее падчерица, красивая и работящая. Мачеха держала ее в черном теле, поручала самую грязную и трудную работу, но падчерица всегда беспрекословно слушалась. Мачеха заставляла ее носить тяжелые ведра с физраствором, ходить на рынок, драять дом до блеска, и падчерица всякое ее задание выполняла с улыбкой. Это злило мачеху. Она хотела сжить со свету свою неродную дочь и только искала для этого подходящий случай. Но тяжелая работа не сломила молодую девушку и никакая генетическая хворь ее не брала. Отчаявшись погубить падчерицу, мачеха однажды призвала ее студеной офирской зимой и сказала: «Сходи-ка, дорогая моя, в Железный лес, да нарви мне свежих фиалок!». Падчерица и это задание приняла с улыбкой, хоть и прекрасно знала, что никаких фиалок в Железном лесу быть не может, тем более, зимой, так как он от корней до последней веточки пропитан генетической порчей».

Сын Карла слушал зачарованно, покачивая своей огромной опаленной головой. Судя по всему, его примитивный рассудок жадно впитывал все сказанное, абсорбируя слова Ганзеля с той же жадностью, с которой он прежде поглощал варенье. Наверно, ему никто и никогда не рассказывал сказок. Да и кто станет рассказывать сказку ребенку, всю жизнь прожившему на крыше?..

Больше всего Ганзель боялся сбиться или забыть концовку.

- Так что пошла бедная падчерица в лес. Долго она шла, совсем выбилась из сил. Ее едва не сожрали хищные растения, чудом не пронзили ядовитые колючки, да и холод донимал ее ужасно. Никаких фиалок в Железном лесу, разумеется, не было и в помине. Силы ее быстро таяли, да и следы быстро занесло снегом. И тут, когда она уже решила съежиться и закрыть глаза, чтоб больше ничего не видеть, случилось чудо. Вдруг заметила она отблеск огня на лесной поляне. Приблизилась из последних сил, и вдруг увидела двенадцать стариков, сидящих в круге вокруг огня. Из разговоров их она сразу поняла, кто эти двенадцать загадочных старцев. Это были геномаги, изгнанные из города за свои геномагические опыты. Раз в год собирались они в тайном месте посреди Железного леса и держали совет. Хотела было испуганная падчерица убежать, но хрустнула под ногой ветка, и геномаги заметили ее…

Сын Карла слушал так внимательно, что, казалось, даже забыл про боль в обожженном лице и прокушенных пальцах. В эту минуту он и сам выглядел, как геномаг, столкнувшийся внезапно с совершенно невероятной хромосомой, столь же прекрасной, сколь и таинственной. Было совершенно ясно, что он не захлопнет крышку автоклава, пока не услышит концовку.

- Геномаги быстро вызнали у падчерицы, что привело ее в лес. А после рассмеялись. «Так, значит, твоей мачехе нужны фиалки? – спросили они, распаковывая свои синтезаторы, - Будут ей фиалки». И точно. Падчерица глазам своим не поверила, когда из снега, куда двенадцать геномагов опорожнили пробирки, вдруг стали расти с удивительной скоростью прекрасные цветы. Обрадованная падчерица набрала полную корзину фиалок, распрощалась с геномагами и вернулась домой. Мачеха сперва разозлилась ее приходу, а потом обрадовалась – очень уж красивы были цветы. Только недолго ее радость длилась. На следующий день обнаружили ее в постели, почерневшую и иссохшую. Оказывается, ночью фиалки выбрались из ваз и выпили всю ее кровь до капли. А падчерица стала жить в ее доме долго и счастливо.

Сын Карла утробно заворчал, словно очнувшись от транса. Он выглядел рассеянным более чем обычно и, кажется, у него ушло время, чтоб осознать окружающую обстановку. Возможно, это был удачный момент, чтоб выскочить из автоклава, подумалось Ганзелю. Люк располагался немногим выше его головы, не так уж сложно схватиться за край руками, поднять тело и перекатиться через борт…

От этой мысли пришлось отказаться. План был хорош, но Ганзель помнил удивительное проворство толстяка. Лучше не рисковать.

«Не давать ему есть. Как можно дольше».

Сын Карла пригладил обгоревшие вихры рыжих волос и потянулся пальцем к крышке автоклава, чтоб защелкнуть ее.

- Стой! – крикнул Ганзель, - У меня ведь есть и другие сказки. Ты когда-нибудь слышал сказку про принцессу по прозвищу Ослиный Эпидермис?..

Не дожидаясь ответа, Ганзель принялся рассказывать. Сказка про принцессу понравилась сыну Карла не меньше, чем сказка про фиалки и геномагов. Он слушал зачарованно, посасывая палец и внимательно глядя на рассказчика. Ганзель еще никогда не видел, чтоб подобные истории, неприхотливые и способные обычно заинтересовать лишь городскую детвору, производили такое впечатление. Пожалуй, он мог это объяснить.

Куцый рассудок толстяка был подобен его телу. Но если тело, потребляя в огромных количествах сахар, лишь жирело, рассудку однообразная пища уже порядочно надоела. У него не было иных развлечений, кроме постоянной охоты. Люди, которых он ловил, не разговаривали с ним и не рассказывали историй. Они просто превращались в булькающую массу, которую он с удовольствием вливал в себя.

Ганзель рассказал ему историю про Ослиный Эпидермис. И еще одну, про трех свиноподобных мулов, которые решили построить себе надежные убежища от волка. Потом пришел черед жутковатой сказки «Короброк», повествующей о кровожадном существе, произведенном на свет четой пожилых геномагов. Катаясь по лесу, оно пожирало всех встреченных зверей и под конец едва не погубило своих создателей. Сказка эта была не по-детски богата на детали, но и ее сын Карла проглотил не поморщившись.

Закончив одну сказку, Ганзель тут же, почти без паузы, переходил к следующей. Таким образом ему удавалось удерживать толстяка в состоянии перманентного транса. Из этого состояния сын Карла быстро выходил, едва лишь услышав «вот и сказке конец», и рука его тут же начинала движение к крышке автоклава.

Сказки следовали друг за другом без перерыва. Ганзель рассказывал про оловянного мехоса, взявшего в заложницы балерину и сгоревшего в ярком пламени. Про мальчишку, похищенного стаей генномодифицированных гусей. Он не испытывал недостатка в материале. Кое-что он помнил еще с детских времен – ребятня Шлараффенланда обожала подобные истории и знала их во множестве. Да и жизнь в обществе практикующей геноведьмы оказалась богата на материал.

Ганзель говорил несколько часов подряд, почти без перерыва. Он вытаскивал из памяти все новые и новые истории. Грустные, веселые, жуткие и загадочные. В этих историях жили заколдованные принцы, сказочные животные, геномаги во всех своих ипостасях, жадные короли и находчивые квартероны. Во рту пересохло, язык едва ворочался, но Ганзель знал, что не может замолчать. Потому что первым же звуком, который он услышит, стоит лишь сказке прерваться, будет щелчок крышки над его головой.

Утешаться он мог лишь тем, что не только ему одному это дается нелегко. Сын Карла, внимавший ему подобно зачарованной музыкой змее, тоже выглядел неважно. Ганзель обратил внимание, что с каждой минутой толстяк выглядит все хуже. По обожженному лицу градом катился мутный пот, огромное тело дрожало, с трудом сохраняя равновесие. Словно сказки Ганзеля мал-помалу вытягивали из этого существа силы. Это было необъяснимо, но это происходило. Сын Карла слабел на глазах.

«Удивительно, - подумал Ганзель в миг короткого перерыва, - Никогда бы не подумал, что обычные слова могут влиять подобным образом на живую материю. Наверно, Греттель могла бы это объяснить…»

Греттель он даже не видел. Когда сидишь в огромном автоклаве, весь мир представляет собой лишь круг света над головой. Но Ганзель знал, что сестра слышит каждое его слово. Она неспроста велела ему тянуть время.

Сын Карла уже пошатывался, как пьяный. Лицо его побелело, из широко распахнутого рта вывалился розовый язык. Не в силах прервать очередную сказку Ганзеля, он мотал из стороны в сторону головой, утробно бормотал и, казалось, вот-вот лишится чувств. Если это случится…

«Грохота будет столько, что услышат во всем городе, - подумал Ганзель со злорадством, которое, впрочем, быстро сменилось беспокойством, - Одна беда в том, что эта туша может рухнуть прямиком на автоклав. И захлопнуть его вместе со мной. Что толку тогда от этой победы, если мы с Греттель все равно окажемся заперты? Я умру здесь от удушья, а она в своей клетке, от истощения. Незавидная судьба».

Это означало, что ему надо выбраться из автоклава до того, как сын Карла потеряет контроль над своим тучным телом. С учетом того, как немигающие глаза сына Карла уставились в пространство, в распоряжении у Ганзеля оставалось не так уж много времени.

- …ну и говорит хитрый крестьянин медведю – выбирай, что тебе достанется от синтезированного препарата, осадок или жидкость…

Сын Карла гулко сглотнул. Взгляд его, плавающий, расфокусированный, вдруг сосредоточился на Ганзеле. Так, что тот тут же осекся.

- В-в-вввввренье… - прогудел сын Карла, - С-с-сссссладкое… Ссссхрняйте ссссспокойствие…

Он выглядел измотанным и слабым, как мышь, которую надолго заперли в лабораторной центрифуге, но он все еще был достаточно силен, чтобы оставаться серьезным противником. И достаточно проворен. Судя по всему, голод в конце концов взял верх над прочими чувствами. Сказки оказались недостаточно калорийной заменой варенью.

Ганзель схватился за края автоклава, подтянулся и прыгнул, едва не выломав руки из суставов. Звон металла за его спиной возвестил о том, что сын Карла, хоть и потерял немного в реакции, все еще обладает отменной силой. Автоклав упал набок, застонали гнущиеся трубы. Если бы удар пришелся в цель, отстраненно отметил Ганзель, он сам мгновенно превратился бы в варенье. Которое, правда, пришлось бы отскребать от пола.

Ганзель бросился бежать, перебираясь через россыпи хлама, скопившиеся в доме на крыше. Несколько раз он чуть не упал – ноги, надолго лишенные нормального кровоснабжения, были слабы и непослушны, к тому же, от восьмидневного поста то и дело изнутри накатывала слабость. Такая, что перед глазами вдруг начинали вращаться звенящие звезды…

Ганзель прыгнул в сторону, проскользнул под очередной трубой, перекатился. Где-то за спиной, тяжело дыша, грохотал ногами сын Карла. Все препятствия на своем пути он сносил, в стороны разлеталась искалеченная мебель, пустые баллоны, куски клеток. Это было похоже на бегство от обезумевшего паровоза. Или от сваезабойного механизма.

Ганзель замешкался и едва успел пригнуться – над головой прогудел кулак, весивший в два раза больше, чем он сам. Сантиметром ниже, и этот кулак снес бы ему голову прямо на ходу. Радоваться своему везению не было времени – Ганзель отскочил в сторону и бросился бежать.

Сын Карла настигал его. Даже при том, что он едва держался на ногах, даже чрезмерно ослабев, он все еще был смертоносен. Его голод, должно быть, достиг небывалой силы, превратив все жирное колышущееся тело в придаток стонущего желудка. Ганзель же был истощен и едва переставлял ноги.

- Ссп-покойствие! – ревел сын Карла, отшвыривая с пути препятствия, - Варенье!

Услышав в воздухе свист, Ганзель вновь метнулся в сторону и попытался перекатиться. Это оказалось ошибкой. Он ударился бедром о торчащую из стены балку и кубарем покатился по полу, мгновенно потеряв дыхание. Удар был столь силен, что нога отнялась по самую пятку, точно ее хлестнули плетью из расплавленного металла. Ганзелю захотелось взвыть от отчаяния.

Кажется, старый фокусник ошибся в последний раз.

Он попытался подняться на ноги, но едва удержался на коленях. Нечего и думать было продолжать бежать. Не протянуть и десяти секунд. Единственное, что смог Ганзель – перекатиться на спину. Так у него, по крайней мере, останется шанс еще раз вонзить зубы в податливую плоть сына Карла. Прежде чем превратиться в лужу цвета варенья.

Но сын Карла отчего-то не спешил, урча от удовольствия, стиснуть его и оторвать от пола. Не слышно было и грохота его шагов. Преследователь попросту пропал. Сын Карла явно был не из тех, кто отказывается от погони, тем более, в такой момент. Ослепленный голодом, он не стал бы останавливаться, даже если бы бежать пришлось по полыхающим углям. Но что могло задержать его?

Заскрипев зубами, Ганзель заставил тело оторваться от пола. Нога дьявольски болела, суставы трещали, как у столетнего старика, мышцы казались измочаленными канатами. Но он смог подняться на ноги – уже немалое достижение для старой акулы вроде него…

Бежать он больше не сможет, это совершенно ясно. Этот рывок и так выжал остатки его сил.

Но бежать больше и не придется. Это он понял сразу же, едва лишь бросил взгляд на затихшего преследователя.

Сын Карла закончил свою погоню. Он стоял на четвереньках посреди разгромленного дома и дышал, тяжело и хрипло, как умирающая собака. Лицо его, прежде бледное, покрылось зеленоватыми пятнами, глаза налились кровью, из пухлогубого рта и носа стекала прозрачная слизь. Он был в сознании, но так слаб, что не мог сделать и шага. Потеряв способность двигаться, сын Карла потерял и всю свою грозность. Теперь он не был зловещим чудовищем, всего лишь бесформенной кучей жировой ткани, съежившейся и распространяющей вокруг себя вонь пота и паленого волоса. Глаза сделались тусклыми, как потертые металлические пуговицы, толстые пальцы бессмысленно скребли ногтями пол.

- Добегался? – Ганзель тоже тяжело дышал, но он сохранил способность передвигаться на ногах, и теперь воспользовался ею, сделав шаг навстречу неудавшемуся преследователю, - Видишь, к чему приводит любовь к сладкому?..

К сыну Карла он подошел опасливо, готовый в любой момент отскочить в сторону. Но эта предосторожность оказалась напрасной - у толстяка не осталось резервов. Единственное, что он мог – хватать ртом воздух.

- Спокойствие, - неожиданно четко произнес он, - Дело обыденное.

- Обыденное, - согласился Ганзель, не в силах сдержать акулью улыбку, - В этом я полностью с тобой согласен.

Сын Карла попытался схватить его, но его жирная рука лишь едва дернулась. Расплывшееся тело обмякало на глазах. Возможно, если оставить его здесь, через пару дней воздух в доме на крыше окончательно станет непригодным для дыхания. Огромная жировая масса начнет медленно разлагаться, расползаясь, темнея и превращаясь в одну огромную бурую лужу. Дом на крыше превратится в уединенный склеп.

Но Ганзель не собирался оставлять сына Карла в столь беспомощном состоянии. У него были другие планы.

Ганзель медленно, прихрамывая, подошел к поверженному толстяку. Достаточно близко, чтоб заглянуть в его тусклые глаза, в которых больше не оставалось ни жажды, ни предвкушения. И вообще ничего не оставалось, кроме смертельной усталости. А еще – достаточно близко, чтоб дотянуться до большой пусковой кнопки на груди толстяка.

Пропеллер за спиной у сына Карла несколько раз чихнул, дернулся, и превратился в стрекочущий размытый круг.

- Сохраняйте спокойствие… - удивленно сказал сын Карла, - Дело…

Закончить он не успел. Окутавшись сизым дымом, пропеллер оторвал его толстую тушу от земли и, стремительно набирая обороты, потащил вверх, к сводам потолка. Должно быть, впервые в своей жизни сын Карл издал какой-то осознанный звук – он завизжал. Его тело задергалось, силясь переместить центр тяжести и сделать полет управляемым, но тщетно – сил не оставалось даже на это. Воя и треща пропеллером сын Карла, ускоряясь с каждым метром, несся прямо к потолку.

- Варрре…

Ганзель не нашел в себе сил отвести глаза. Он видел, как сын Карла неуправляемым снарядом врезался в потолок, с такой силой, что, хрустнув, его конечности вывернулись в суставах, мгновенно оказавшись под скрежещущим винтом, вышибающим искры из потолка.

Двигатель рявкнул драконом, что-то громко захрустело и вниз, вперемешку с искрами и искромсанными лохмотьями ткани, в которых еще можно было распознать грязный комбинезон, полетели рассеченные куски тяжелого жира, клочья рыжего волоса и лоскуты кожи. А потом наверху оглушительно рявкнуло пламя, мгновенно превратив елозящее по потолку бесформенное, но еще продолжающее выть существо в облако густого грязно-серого дыма. На пол посыпался град тяжелых предметов, но все они были черны и погнуты, так что Ганзель не взялся бы определить, где из них кости, а где искореженные лопасти винта.

Хромая, Ганзель подошел к клетке. Ему пришлось повозиться, прежде чем замок наконец открылся, слишком уж отчаянно тряслись пальцы. И помочь Греттель, которая едва держалась на ногах.

- Оказывается, варенье – коварная штука, проворчал Ганзель, чтоб приободрить ее, - Теперь я понял, почему нам не давали его в детстве.

- Ты отвратительно шутишь, - устало сказала она, пытаясь улыбнуться.

Ганзель хорошо знал, чего стоили ей эти усилия. Он нарочито строго погрозил Греттель пальцем.

- Еще скажи, что тебе не понравились мои сказки!

- Они… ужасны. Я ненавидела их еще с тех пор, как была ребенком. Но я не знала, что в твоей голове скопилось их так много. Кроме того… Это ведь никакие не сказки, верно? Я узнала некоторые. Это истории, которые с нами случались, только ужасно исковерканные и перепутанные.

Ганзель подмигнул сестре.

- Я собрал порядочно материала, пока путешествовал с одной геноведьмой.

- Когда-нибудь, когда выйдешь на пенсию, сможешь издать их. Дети будут в восторге. Сказочник дядюшка Ганзель.

Ганзель прищурился, оценивая.

- Братья геноведьм не выходят на пенсию. Им всегда хватает работы – вытаскивать геноведьм из очередных переплетов. Кроме того, детишки будут писаться в кровати от моих сказок… Кроме того, посмотри, что они сделали с сыном Карла!

Греттель взглянула на то, что осталось от толстяка без всякого сожаления. Разве что, с некоторой толикой любопытства. И сморщила нос. Пахло от паленого жира и верно отвратительно, даже по меркам геноведьм.

- Это не сказки с ним сотворили, - произнесла она ровным тоном, - Обычная гипогликемическая кома,

- Глипо…

- Сын Карла потреблял с вареньем огромное количество сахара, - спокойно пояснила Греттель, - Его метаболизм должен был быть рассчитан на поглощение неимоверного количества углеводов. Огромного – как для человека. Уровень сахара в его крови при этом должен был быть зашкаливающим. Заставив сына Карла слушать свои сказки, ты обрек его на голод, братец. Сахар в его крови стал снижаться, пока не упал ниже допустимого предела. Слишком уж велики были его потребности. Следующий шаг – паралич жизненно-важных центров мозга.

- Проще говоря, я заговорил беднягу до смерти?

- Вроде того.

- Что ж, выходит, мои сказки не так уж и плохи, - Ганзель ободряюще улыбнулся, - Может, когда-нибудь и в самом деле запишу их… А ты пока посиди, сестрица. Нам надо набраться сил перед спуском. Я думаю, нас ожидает очень много лестниц. Возможно, больше, чем ты можешь представить.

Греттель покорно опустилась на пол.

- Я немного отдохну и… И еще поем. А потом готова буду идти хоть на край света.

- Даже не думай. Хватит с тебя прогулок. Будешь ждать меня дома.

- Куда же пойдешь ты? – в ее голосе не было беспокойства. Но Ганзель сделал вид, будто и не рассчитывал на него.

- В «Театр плачущих кукол». Кажется, у меня есть деловое предложение к господину Варраве.



* * *


Без зрителей театр господина Варравы выглядел заброшенным и старым. Потухшие прожектора под пологом шатра таращились на каждого вошедшего, будто затянутые бельмами слепые глаза.

Грохот безумного оркестра и рев публики сменился глухой и плотной, как кладбищенский саван, тишиной. «Театр плачущих кукол» был мертв, и, как все существа после смерти, демонстрировал следы разложения, прежде незаметные – истлевшие местами шторы, треснувшие деревянные ступеньки, осыпающуюся позолоту лож. Театр был мертв, и Ганзелю, когда он зашел в огромный шатер с мушкетом наизготовку, даже показалось, что он ощущает явственный запах некроза.

«Нет, - решил он, стараясь ступать бесшумно по доскам, скрипевшим, как кости покойника, - Этот театр и раньше был мертв. Он пропитан смрадом разложения, но никогда полностью не умрет. Каждый вечер демонические силы, наполняя зал, вызывают его к жизни. Каждый вечер, когда поднимается занавес, это чудовище снова живо. И снова пирует».

В театральном шатре не было ни души и это насторожило Ганзеля. Ни прислуги в багровых ливреях, ни коротышек-музыкантов, ни уборщиков, скоблящих вечно заляпанную сцену, ни прочей обслуги. Это выглядело странным. Заведение, подобное «Театру плачущих кукол», даже в предрассветные часы нуждалось в участии людей. Однако их не было. Лишь по-прежнему свешивался из-под купола обгоревший труп клоуна, похожий на истлевшую ветхую бабочку. Похоже, его попросту забыли, оставив висеть с прочими театральными декорациями.

Ганзель улыбнулся в темноте. Тем лучше. Возможно, людям господина Варравы после сегодняшнего дня придется подыскивать себе новое место службы. Возможно даже, «Театр плачущих кукол» с прискорбием будет вынужден сообщить о том, что закрывается на неопределенное время. Например, в связи со смертью почтенного директора и учредителя, господина Варравы…

Греттель не одобрила его плана действий, найдя чрезмерно простым и рискованным, но сам Ганзель упивался его лаконичной простотой. Войти в театр. Найти старого паука Варраву. Выбить из него америциевый ключ вперемешку с зубами. А если понадобится, устроить в штатном расписании театра десяток-другой свободных вакансий. Греттель не стала с ним спорить. «Проведу еще несколько анализов, пока есть время, - сказала она, - Кажется, ты уже достаточно взрослый, чтоб самому сходить в театр».

Это вышло даже проще, чем он предполагал. Так просто, что он сперва даже заподозрил подвох – хитроумную ловушку, расставленную господином Варравой. Это сразу насторожило его. Старый паук уже продемонстрировал, как легко разделывается с чересчур наивными мухами, пусть даже у тех имеется полный комплект акульих зубов. Второго шанса Ганзель решил ему не давать.

Но чем дальше он углублялся в холодные и темные недра еще недавно гремящего театра, тем больше ему казалось, что если это и ловушка, то весьма нетривиальная. На всем пути ему не встретилось ни единой живой души, более того, не было вовсе никаких следов присутствия человека. Ни запаха табака, ни отголосков разговоров. «Театр плачущих кукол» сделался совершенно мертв и статичен.

Мысли об этом Ганзель постарался откинуть. Главное – разыскать кабинет господина директора, а там уже все разъяснится само собой и самым естественным образом.

Акулье чутье не обмануло его и в этот раз, проведя лабиринтом узких зловонных коридоров, анфилад и галерей, из которых состояло спрятанное от публики чрево театра. Тут, в вечной темноте, нарушаемой лишь тусклыми огоньками старых ламп накаливания и масляных плошек, обитали, ели и спали участники театральной труппы. Ганзель прикинул, что здешние места были отведены только под обслугу, не считая кукол. Те должны были располагаться в клетках под самим театром. И оказаться там ему вовсе не улыбалось.

Запах крови он ощутил еще до того, как открыл очередную дверь. Тревожный, но вместе с тем манящий запах сладкой человеческой крови, от которого его акулья сущность рефлекторно заскрежетала зубами. Не очень чистой крови, отметил он сразу, подпорченной, но едва ли чище нее найдется в Вальтербурге. Однако поразительно свежей. Подобный букет бы не удивителен возле сцены, но здесь, во внутренних помещениях театра?..

Ганзель остановился на полушаге, мушкетный приклад плотнее вжался в плечо. Мышцы груди сами собой напряглись в ожидании отдачи. Запах крови обыкновенно не предвещает собой ничего хорошего. Ганзель легко нажал стволом мушкета на дверь отчего образовалась крошечная щель, и принюхался.

Так и есть, кровь. Много крови. Слишком много, как для порезанного пальца. Он навскидку почувствовал запах крови разных людей, смешанный в причудливый и дразнящий коктейль. Ганзель присвистнул бы, если бы не стремился оставить до поры до времени свое присутствие в тайне. Судя по всему, он находился в считанных метрах от логова Карраба Варравы, на пороге его приемной. Если кто-то устроил обильное кровопускание прямо здесь, в самом сердце театра, это говорит лишь об одном. Старый паук наконец ошибся. Не успел вовремя дернуть ниточки своей обширной паутины.

Ганзель расширил щель еще немного, ствол мушкета заглянул в комнату. Вслед за ним заглянул и сам Ганзель. И следующий шаг сделал уже не таясь. В этой комнате некому было поднимать тревогу.

Их было не меньше дюжины. Ганзель понял это только по запаху. И даже самый зоркий глаз был бы здесь бесполезен, потому что сила, расправившаяся с обитателями театра, действовала отнюдь не аккуратно. Скорее, слепо и кровожадно, как огромная мясорубка.

Он не заметил ни единого целого тела. Лишь обезглавленные, иссеченные множеством чудовищных ударов, располосованные и четвертованные останки. Казалось, силе, которая проснулась внутри театра, претило оставлять после себя неповрежденные тела и она с садистским удовольствием превращала их в мелко нарубленную плоть. Кто-то оказался разорван, так, будто свел знакомство с гидравлической дыбой. Другой распался на столь большое количество частей, что после смерти занял собой добрую половину комнаты. Еще кто-то свисал со стены, выпотрошенный, будто рыба. К остальным Ганзель старался не присматриваться.

«Впечатляет, - подумал он, стараясь ступать так, чтоб не касаться луж крови, и с каждым шагом это делалось все труднее, - Кажется, господин Варрава расширяет свою деятельность в сфере искусства. От театральных постановок он, вижу, перешел к художественным выставкам…»

Ганзель многое знал о жестокости, о тысячах ее оттенков, а некоторые из них даже мог бы назвать хорошо знакомыми. Но здесь побывала не просто жестокость. Или, по крайней мере, безрассудная и прямая жестокость, которая царит обычно на поле боя или в ночных переулках, а иная ее ипостась. Куда более зловещая и садистская. Даже самая жестокая схватка не заставляет поступать так с телами противников. Тот, кто здесь побывал, руководствовался не просто яростью. Он получал удовольствие, причиняя своим жертвам страдания и смертельные увечья.

Ганзель узнал одного из слуг Варравы, того самого, у которого росли пальцы под подбородком. Только по этим пальцам он его и узнал, потому что осталась от него лишь голова, подвешенная на паутине из растянутых внутренностей. Мерзкая, должно быть, смерть. Впрочем, не похоже, чтоб остальным повезло больше.

Побоище было свежим, Ганзель ощущал царящий в воздухе характерный солоноватый запах. Греттель говорила, что его развитое обоняние находит следы новообразующихся в свертывающейся крови белков. Как бы то ни было, он мог поспорить на половину собственных хромосом, что все произошло не более трех-четырех часов назад. Совсем недавно.

Ганзель покачал головой, идя сквозь остатки чьего-то кровавого пиршества. Переступать лужи крови он уже не пытался – что толку?.. Здесь не осталось ни одного раненного, так что нечего было и надеяться, что кто-то решит поведать ему о случившемся. С другой стороны, а есть ли в этом необходимость? Все и так очевидно.

Старый паук действительно в конце концов совершил ошибку. Перехитрив Ганзеля, в котором видел самую большую опасность, слишком расслабился. И его свора это почувствовала. Свора всегда чувствует, когда вожак слаб, по этой части она может дать фору даже акульему обонянию. Видимо, не только господин Варрава знал, что представляет собой америциевый ключ и какие богатства хранит фальшивый камин в каморке старого «шарманщика».

Ганзель стал приближаться к двери директорского кабинета, даже не пытаясь представить, что обнаружит за ней. Он уже знал, что ничего хорошего. Едва ли у этого побоища были победители. Если так, тем лучше для него. Останется только забрать из сейфа драгоценную безделушку, прихватить пяток пробирок и навсегда покинуть театр.

Дверь в кабинет была закрыта, но в этот раз Ганзель не стал медлить. Коротко выдохнув, саданул по ней сапогом. Удар отозвался болью в поврежденном бедре, заставив Ганзеля коротко выдохнуть. Будь дверь заперта на засов, она бы ни шелохнулась. Но ему повезло – хозяин кабинета не посчитал нужным запереться.

Дверь с треском распахнулась, оставшись на бронзовых петлях. Это Ганзель отметил с мимолетным сожалением. Еще не так давно он мог вынести подобную дверь одним лишь пинком, да так, что только заклепки посыпались бы… Впрочем, эта неприятная мысль надолго не задержалась, скользнула куда-то в сторону. Ганзель мгновенно, еще прежде, чем что-то разглядеть, ощутил исходящий из кабинета Варравы новый запах. Не запах крови, что-то несоизмеримо более отвратительное и едкое.

- Эй, господин директор! – громко крикнул Ганзель, не перешагивая порога, - Вы здесь? Принимаете посетителей? Я хотел бы получить обратно деньги за билет!

Из кабинета раздалось влажное хлюпанье, а потом чей-то голос произнес, булькая, точно говоривший не отрывал рта от плошки с густым киселем:

- Чертова рыбья морда… Надо было лично перерезать тебе горло…

Ганзель шагнул в комнату.

В кабинете, кажется, все осталось по-прежнему. А если что-то и переменилось, то Ганзель этого не заметил. Здесь и в лучшие времена царил ужасный беспорядок. Впрочем, понял он с опозданием, кое-какие перемены в обстановке все-таки произошли.

Посреди кабинета стояло сооружение, в котором Ганзель мгновенно узнал инвалидную коляску Карраба Варравы. Только то, что в ней теперь помещалось, не было Каррабом Варравой. Оно вообще не было человеком. Больше всего оно походило на медленно оплывающий свечной агарок. Или что-то вроде бесформенного кома желтоватого теста, истекающего болотной жижей. Местами это тесто бугрилось складками, из которых в изобилии торчали пучки жестких волос. Удивительно, что волосы были черными и блестящими, необычайно ухоженными.

Ганзель выругался. Это получилось у него само собой. Еще до того, как у груды теста ровно по центру едва узнаваемой головы открылся глаз, внимательный и желтый.

- Пришел, значит… - вслед за глазом открылся рот. Он стек на самый подбородок и представлял собой подобие открытой гнойной язвы. При каждом слове влажно шлепали друг от друга остатки губ, - Знаешь, я не удивлен… Ты всегда был живучим ублюдком, Ганзель… Очень наглым, очень глупым, очень живучим… Ну, иди сюда. Обними старого Варраву… Ну или хотя бы пожми руку, неблагодарный мальчишка…

Директор театра не шевельнулся, впрочем, едва ли он сохранил способность шевелиться. Его мышцы медленно разжижались, образуя коричнево-зеленоватую слизь, обвитую вокруг костей. Наверно, так может выглядеть необожженная глиняная фигурка, которую позабыли в воде. Тело господина Варравы выглядело так, будто плавится изнутри. Грудная клетка медленно обнажалась, демонстрируя липкие комья внутренних органов, кожа желтела на глазах и таяла, лопаясь бесшумными пузырями. Что-то пожирало его изнутри, медленно и сосредоточенно. Как будто бы, даже смакуя. Куски того, что было прежде господином Варравой, со шлепками падали на пол.

- Плохо выглядишь, Варрава, - сказал Ганзель, останавливаясь в двух шагах от него. Ближе подходить не стал, слишком уж много натекло под креслом, да и запах вблизи делался совершенно непереносимым, - Схватил простуду?

Существо в инвалидной коляске тихо засмеялось, забулькало.

- Может, и простуда… Мне надо почистить кровь… Тело не справляется… Слишком много дряни у меня внутри… Пожалуйста, Ганзель, окажи старику услугу… Дай одну маленькую пиявочку… А лучше, пяток. Они меня почистят, мои милые пиявочки… Отфильтруют ядовитую кровь…

Ганзель взглянул в направлении аквариума. Вода в нем была еще мутнее, чем прежде, оттого он не сразу разглядел, что там колыхается нечто, слишком крупное для того, чтоб быть пиявкой. Слишком похожее по очертаниям на ворох человеческих костей, местами укрытых блестящей, с прозеленью, тканью. Пиявки работали трудолюбиво и самоотверженно. Наверно, они занимались этим уже не первый час. Но даже сделавшись огромными и раздувшимися, не собирались останавливаться. Две или три присосались к черепу, лакомясь его содержимым. Не меньше десятка пировали в грудной клетке.

- Бедный мистер Дэйрман… - прохлюпал Карраб Варррава, чей единственный глаз проследил за взглядом Ганзеля, - Зачем они с ним так?.. Бросили в чан еще живого… Заслуживает ли человек такой смерти?.. Ну так как на счет пиявочки, милый Ганзель?..

Ганзель усмехнулся.

Мушкет – не лучшее оружие в тесных помещениях. Кабинет мгновенно заволокло грязным пороховым дымом, а от грохота барабанные перепонки чуть не вышибло внутрь черепа. Аквариум с пиявками лопнул, исторгнув из себя россыпи стеклянной шрапнели, каскады мутной воды, человеческие кости и трепыхающихся пиявок.

- Понятно… - вздохнул Варрава, наблюдая за тем, как пиявки шевелятся в лужах на полу. Некоторых из них свинец и стеклянное крошево превратили в обрывки, - Что ж, я не сужу тебя, Ганзель… Ох… Ты имеешь на это право. Впрочем, надеюсь, что ты ненадолго переживешь меня… Такие, как ты, не доживают до старости. Слишком… глуп. Слишком… доверчив.

- Зато ты, кажется, в этот раз перехитрил сам себя, - хладнокровно заметил Ганзель, - Ключ.

- Вот я и говорю – слишком… глуп. Кхе-кхе.

Еще дымящимся стволом мушкета Ганзель тронул дверцу кабинетного сейфа. Тот был не заперт.

- Иминоглицинурия! – выругался Ганзель.

- Они забрали ключ… И все остальное. Деньги, и те пробирки… Удивительно ловкие мерзавцы… Но знаешь, Ганзель, я не в обиде. Это ведь я их нашел в свое время… Я их вырастил, я сделал из них артистов… - чудовище в инвалидной коляске попыталось широко улыбнуться, отчего лицо оплыло еще сильнее, - Они молодцы… Они перехитрили всех…

- Кто забрал ключ? – жестко спросил Ганзель.

Положение было скверным. Ключа в сейфе не было. Пуст. История начинала пахнуть еще хуже, чем растекающийся в своем кресле Варрава.

В силах ли он разговорить бывшего директора театра? Если тот не захочет отвечать, все пропало. И угрожать ему бессмысленно – даже самые страшные пытки едва ли что-то значат для того, чье тело медленно распадается на составляющие.

Впрочем, господин Варрава не собирался запираться. Напротив, кашлял от сдерживаемых слов.

- Кто… Ты еще не понял, кто, милый Ганзель?.. Твоя деревянная тварь забрала ключ! Твой Бруттино! Кто же еще?

Это было неожиданно. Настолько, что Ганзель, не сдержавшись, хлопнул себя по лбу.

- Деревянная кукла? – воскликнул он в сердцах, - Тебя обманула деревянная кукла, Варрава?

Желтый глаз взглянул на Ганзеля с откровенной насмешкой. Борода, когда-то блестящая и ухоженная, теперь казалась переплетением перепачканных в слизи щупалец.

- Твоя… кукла оказалась куда хитрее, чем… чем мне казалось. У нее большое будущее, Ганзель… Быть может, не только на сцене. Никогда не видел ни в одном человеке такого сочетания дьявольской хитрости и животной злости… Поразительное существо… Он один собирал бы аншлаг каждый вечер… Но уже поздно. Театр закрывается.

- Он вырвался из клетки?

Варрава через силу кивнул. Ком плоти, бывший прежде его правым ухом, шлепнулся на пол.

- Это случилось сегодня… Удивительно способный мальчуган… Я сразу понял, у него потрясающие задатки… Но он не просто хищник… О нет, он куда сложнее.

- Не сложнее еловой шишки, - огрызнулся Ганзель, - Что произошло? Он вырвался из клетки?

- Не только… выбрался, Ганзель, он увел за собой моих лучших кукол… Синюю Мальву, Перо и Антропоса. Как они блистали на сцене!.. Невероятно, что они признали вожаком деревянное полено. И подчинились ему… Ворвались сюда, как разъяренные фурии… Бедного мистера Дэйрмана сунули в чан с пиявками. А меня, старика, нарочно бросили умирать… Проклятое генетическое семя… Но все-таки они бесподобны… Знаешь, я даже восхищаюсь ими. Как учитель, наставник. Они – лучшее из всего, что мне приходилось создавать… В каком-то смысле они ведь мои дети…

- А теперь твои дети – на улицах Вальтербурга! – рявкнул Ганзель, борясь с желанием разрядить второй ствол прямо в гнилостный нарост на плечах господина директора, с которого на него смотрел с прежней насмешкой желтый глаз, - С пробирками, полными самого страшного яда! С ключом, который может выжечь все живые клетки отсюда и до океана!

- Да, - сказал Карраб Варрава, медленно расползаясь, и Ганзелю почудилось, что на остатках обезображенного лица он видит улыбку, - Но в этом есть и положительная сторона… Которая меня даже забавляет.

- Какая же?

- Теперь это только твоя забота…

Глаз господина Варравы без всякого интереса уставился в ствол мушкета. Ганзеля подмывало спустить курок, пусть даже за это придется расплатиться новым взрывом грохота. Ноющие уши - не такая уж и большая цена за возможность увидеть господина Карраба Варраву в виде мелкой слякоти, усеявшей стены и потолок кабинета. Наверно, он того и ждал.

Ганзель забросил мушкет на плечо.

- Я всегда неважно разбирался в искусстве, - процедил он, делая шаг к двери, - И ничего не смыслю в театре. Поэтому не стану мешать вашему последнему спектаклю, господин Варрава. Сцена ваша. Правда, в этот раз придется играть в одиночестве и без зрителей. Но я уверен, что вы отлично справитесь.

Карраб Варрава попытался что-то произнести своим шлепающимся разлагающимся языком, но слишком неразборчиво – Ганзель уже был за пределами кабинета. Не глядя более по сторонам, придерживая мушкет, он быстрым шагом направился к выходу. Прочь из огромного шатра.

«Театр плачущих кукол» провожал его мертвой тишиной. Он уже дал последнее представление в этом сезоне.



* * *


Ганзель поежился. В последнее время холод донимал его беспрестанно, то облизывая ледяным языком пальцы, то болезненно щипая за нос и уши. Оказывается, он и забыл уже, каково это, жить не в хорошем доме с теплоизоляцией, а в обычной хибаре, к тому же, с протекающей кровлей и тонкими, как полуистлевшая кость, стенами. Такой дом не мог сохранить в себе достаточно тепла и, кутаясь в воротник куртки, Ганзель пытался вспомнить те времена, когда им с Греттель приходилось ютиться в похожих хижинах.

«А ведь и хижина не сразу появилась, - подумал он, вжимая голову в плечи, - Сколько дорог нам пришлось исходить, сколько сапог истоптать, чтоб вообще обрести крышу над головой. Тогда мы не жаловались на то, что она течет, нам тогда и решето сошло бы за кровлю. Удивительно быстро привыкаешь к хорошему. Привычка к теплу, сытной пищи, безопасности словно встраивается в твой генокод, а потом уже не вытащить ее и щипцами, точно это какая-то цепкая и хитрая мутация…»

Впрочем, убежище папаши Арло даже по меркам их прежних запросов едва ли могло именоваться домом. Только оказавшись тут, Ганзель понял, отчего старый «шарманщик» стыдливо именовал его каморкой.

В крыше зияли целые провалы, под которыми и без того трухлявый пол разъедало кислотными осадками, стены покосились настолько, что казалось странным, что вообще удерживает их в вертикальном положении. Вместо кроватей – ветхие лежанки с грудами тряпья, вместо мебели – старые деревянные колоды. Даже синтезатор ткани, похожий на шарманку с длинной ручкой, брошенный в углу и покрытый паутиной, не в силах был изменить обстановки. Пахло плесенью, дешевой белковой похлебкой и какими-то химикалиями.

Оказавшись у папаши Арло впервые, Ганзель уныло отметил, что в список несомненных достоинств беглого деревянного убийцы стоит занести как минимум недюжинную выдержку. Удивительно было, как он смог провести семь лет там, где и час казался вечностью.

«Я бы тоже сбежал отсюда, - размышлял он, поглаживая мушкет со взведенными курками, неизменно устремленный стволом к входной двери, - Даже деревянному существу невыносимо существовать в подобной разрухе».

Следы упадка нес на себе даже тот единственный предмет обстановки, который мог бы худо-бедно украсить интерьер – нарисованный на старом холсте камин. К этому камину взгляд Ганзеля время от времени машинально притягивался. Он не мог не отметить, что маскировка выполнена превосходно. На вид – грязная истлевшая тряпка, покрытая слоем осыпающейся выцветшей краски. Но он уже знал, что под этой тряпкой в определенном месте скрывается замочная скважина. Внешне похожая на след древоточца, она не могла вместить в себя ни один ключ, выкованный кузнецом. Она ждала определенной последовательности нейтронов, и только тогда отпирала сокрытые в глубине каморки многотонные герметичные двери из бронированной стали.

Ганзель лишь вздохнул, впервые увидев каморку старого «шарманщика». Он еще не знал, что ему предстоит провести здесь следующие три дня.

Это оказалось подлинной пыткой. Ко всем ужасам обстановки и к постоянному холоду добавился сам папаша Арло, чье общество уже через несколько часов казалось Ганзелю едва ли предпочтительнее общества возбудителя генетической малярии. Папаша Арло коротал время тем, что жаловался на свою жизнь и скорбно вздыхал. Слушая его беспрестанные жалобы, дрожа от холода и ловя каждый скрип входной двери, Ганзель размышлял о том, что как только все закончится, вытрясет из старого «шарманщика» душу. Впрочем, это виделось ему в туманной перспективе – с каждым прошедшим днем собственное дежурство в каморке с нарисованным камином все более казалось ему бессрочным.

«Возможно, ситуация еще не столь критическая, как нам кажется, - заметила Греттель, когда Ганзель сообщил ей неутешительные новости, принесенные из осиротевшего «Театра плачущих кукол», - Допустим, мы упустили ключ. Однако у ключа есть один несомненный недостаток. Единственный в мире замок, который он отпирает, неизменно находится на одном месте. В каморке папаши Арло. Это значит, что не все потеряно. Даже если мы никогда не отыщем Бруттино на улицах Вальтербурга, рано или поздно ему придется объявиться тут, чтоб воспользоваться ключом. Это весьма существенное обстоятельство. Вместо того, чтоб тратить время и силы на бесплодные поиски, мы можем ожидать его во всеоружии».

В ответ на это Ганзель лишь кисло улыбнулся, решив, что Греттель слишком уж всерьез воспринимает его мушкет. Допустим, если продырявить проклятое полено тремя пулями, от этого будет какой-то толк. Да только оно теперь не одно. Оно стало предводителем собственной шайки головорезов, при одной мысли о которой Ганзелю делалось так неуютно, будто он надел чужой плащ, в придачу еще и мокрый.

Он ничего не знал про бывших кукол, который покойный Варрава называл Синей Мальвой и Антропосом, но выступление господина Перо, смертельно-опасного паяца в белоснежном балахоне, под которым скрывались зазубренные когти, он запомнил хорошо. Не хуже, чем театральный дебют самого Бруттино. Даже этой парочки бывших актеров хватит, чтоб оторвать ему голову, что уж говорить, если шайка заявится в каморку папаши Арло в полном составе?..

Выслушав его доводы, Греттель согласилась принять встречный вариант. Которого у Ганзеля не оказалось. Он понятия не имел, где обретается Бруттино со своими новыми подельниками, Вальтербург надежно укрыл их от чужого внимания, как делал это с великим множеством изуродованных мулов. И на агентов Варравы рассчитывать уже не приходилось – судя по всему, они все получили расчет.

Лишившись инициативы, вынужденный коротать время в лачуге старого «шарманщика» за охраной нарисованного очага, Ганзель быстро утратил боевой дух. Если прежде он еще мог ощущать себя охотником, пусть и на крайне сообразительную, жестокую и коварную дичь, то теперь роли явно изменились. Теперь он был прикован к одному месту, в то время, как Бруттино располагал пространством для маневра и, соответственно, инициативой. Это ему не нравилось.

- Надо было раньше подумать о безопасности, - проворчал Ганзель, разглядывая щели в стенах, в некоторые из которых можно было просунуть руку, - Учитывая, какой арсенал хранится у вас за камином.

Папаша Арло лишь беспомощно развел руками.

- Прежде у меня был охранный серв. Старенький, но надежный, модели «Сверчок». Только Бруттино, перед тем, как сбежать, проломил бедняге голову.

- Жить под одной крышей с подобной тварью семь лет – и даже не задуматься о защите! Потрясающая глупость.

При слове «тварь» папаша Арло гневно сверкнул старческими выцветшими глазами.

- Не говорите о нем так! Мой Бруттино славный мальчик. Быть может, он кого-то и обидел, может, не очень-то чуток по природе, но у него доброе сердце…

- Ваш мальчик – хладнокровный убийца, садист и вор, - раздельно произнес Ганзель, дыша на окоченевшие пальцы, - И если у него и в самом деле оказалось доброе сердце, то только потому, что перед этим он заживо выпотрошил его владельца. Я знаю, о чем говорю. Видел его в деле.

- Вы сказали, он искал геноведьму, чтоб стать настоящим мальчиком! Это ли не говорит о нем?

- Искал, - неохотно сказал Ганзель, - Да что с того? Он чудовище, и снаружи и внутри. Ему просто захотелось приглядеть себе более подходящую шкеуру. Чтоб не сильно выделяться среди нас. Элементарная мимикрия, о которой моя сестра может рассказать вам куда больше…

- Он мыслит и чувствует! – повысил голос старик.

Ганзель с тоской вспомнил события десятидневной давности, когда судьба только свела его со старым «шарманщиком». Тогда он, по крайне мере, мог выставить его за дверь. Сейчас у него такой возможности больше не было – приходилось делить с Арло его же каморку.

- Возможно. Только и мыслит и чувствует он не по-человечески. Отсюда и все неприятности. Наверняка, при этом он ощущает себя чуждым. Нездешним. Выделяющимся. Ему ведь, наверняка, доставалось из-за этого?

Папаша Арло отвел взгляд.

- Бывало. Сами понимаете, нелегко жить, когда каждый встречный видит в тебе лишь деревянную куклу.

- Вот это его и беспокоило, - жестко произнес Ганзель, - Не кровь на его руках, не боль, причиненная им, не существа, убитые им же. А то, что он выделяется из толпы. И желание стать обыкновенным мальчиком – вовсе не признак святости! Напротив! Это инстинкт хищника, который заботится о своей безопасности!

Папаша Арло вздернул маленький твердый подбородок.

- Он желает лишь спокойствия и мира. Только едва ли этого просто достичь, если окружающие мечтают отправить вас на сцену, пускать кровь другим бедолагам, защищая свою жизнь!

«Интересно, - подумал Ганзель, поглаживая ложе мушкета, знакомое до мельчайшей царапинки, - Если Греттель вздумает нас навестить, она заметит, что у старика нет головы, например? Геноведьмы иногда довольно невнимательны к мелким деталям, может и не заметить…»

- У вас нет даже представления о его желаниях! – рявкнул он, откладывая мушкет на лавку во избежание искушения, - И у нас тоже. Вот поэтому сейчас, когда один старый растяпа позволил ему завладеть америциевым ключом, желание Бруттино таят в себе еще большую опасность!

- Он…

- Его желания не играли никакой роли, пока он был подмастерьем бедного «шарманщика», бездомным воришкой или куклой господина Варравы. Но его желания сделаются крайне важными, когда он сделается властителем Гунналанда и миллионов чужих жизней. Что захочет кукла, обретшая почти божественное могущество и способная диктовать свою волю половине мира? Изысканных яств и королевских вин? Но он не питается человеческой пищей. Почестей и славы? Он лишен человеческих амбиций. Женщин и генетических инъекций? Ни то, ни другое ему не нужно. Как распорядится бескрайними возможностями существо, которое никогда не станет человеком? Как поступит?

Папаша Арло лишь поджал морщинистые старческие губы.

- Не знаю, господин Ганзель. Честно говоря, Бруттино всегда был себе на уме, да и на счет заветных желаний мы особо не разговаривали. Я только надеюсь, что…

Снаружи скрипнули доски крыльца. Едва слышно, но Ганзелю этого было довольно. От его толчка старый Арло отлетел, точно сам был выточенной из легкой древесины марионеткой, а мушкет мгновенно уставился своей тупой толстой мордой на дверь. Короткое мгновение, необходимое для того, чтоб электрический сигнал сделал короткую пробежку по нейронам мозга, и человек, стоящий за дверью, превратится в воющее месиво из свинцовой картечи и деревянной щепы.

Ганзелю удалось растянуть этот миг на несколько секунд. Пока в дверном проеме не возникло бледное, как у призрака, лицо Греттель. Только тогда он позволил себе от души выругаться.

- Мукополисахаридоз Гурлера! А условный стук, сестрица?

Она подняла на него рассеянный взгляд. В руках у нее был компактный контейнер для биологических образцов размером с небольшой дорожный сундук.

- Извини, вылетело из головы.

- Если бы не мои крепкие нервы, у тебя сейчас из головы вылетело бы не только это!

С геноведьмами такое случается. Они способны забыть что-то, даже то, что может стоить им головы. Просто потому, что это не включено в сложную цепочку их мыслительного процесса, сложного, как формула искусственного синтеза стволовых клеток.

Греттель была в обычном своем виде – старая рабочая блуза, затянутый жилет, несущий на себе так много пятен химических и термических ожогов, что казался окрашенным в причудливую камуфлирующую расцветку. Штаны мужского покроя и высокие кожаные ботфорты на ремнях дополняли непритязательный наряд. Пожалуй, ботфорты она могла и забыть натянуть – Ганзель мгновенно понял, что мысли Греттель чем-то поглощены. В такие моменты от нее можно было ожидать чего угодно, не только забывчивости.

А еще она выглядела едва живой. Такой, какой Ганзель видел ее лишь несколько раз за всю жизнь – осунувшейся, вялой, едва шевелящей языком. Любой другой человек в таком состоянии походил бы на жертву чумы, но Ганзель знал, что для геноведьм это признак усталости. Смертельной усталости. Пятна под глазами походили даже не на синяки, а на угольные кольца. Губы побледнели, как у утопленницы, почти сравнявшись цветом с кожей лица. Волосы торчали спутанными грязными вихрами.

«Ведьма! - горько подумал Ганзель, втягивая ее невесомое тело в комнату за руку, и высвобождая из оцепеневших холодных пальцев рукоять контейнера, - Смотреть на тебя больно, самая могущественная ведьма в Вальтербурге. Сама себя в могилу загонишь, растяпа!»

Взглянув в лицо Греттель, которое было бледным и холодным настолько, будто появилось из-под снега по весне, он сразу все понял. Те три дня, что он провел в каморке папаши Арло, охраняя проклятый нарисованный камин, Греттель и не думала набираться сил. Он даже сомневался, вспомнила ли она хоть раз про еду. Разумеется, тут же бросилась в лабораторию, как и полагается одержимой ведьме.

- Чаю, папаша! – крикнул Ганзель.

По счастью, пузатый медный чайник еще не успел остыть. Папаша Арло наполнил чаем кружку и почтительно передал Греттель. Она выпила чай за несколько секунд, безотрывно, не отнимая кружки ото рта. И только после этого ее можно стало признать за живого человека. По крайней мере, губы хоть немного порозовели, а взгляд стал осмысленным.

- Что случилось? – спросил он напрямик, все еще придерживая Греттель за спину, - Мы же договаривались, чтоб ты не вздумала сюда являться! Здесь опасно. Сюда в любой момент может пожаловать Бруттино вместе со своим отребьем. К чему мне здесь обуза вроде тебя?

Выговаривая ей с нарочитой сердитостью, Ганзель в то же время понимал, что этот нежданный визит – вовсе не прихоть Греттель. Геноведьмы иногда совершают странные и необъяснимые поступки. Но никогда не совершают бессмысленных. Если Греттель явилась в каморку «шарманщика», да еще и в столь задумчивом состоянии, было очевидно, что тому есть причина.

Мягкое свечение ее прозрачных глаз для человека непривычного было едва выносимо. Как контакт с совершенно непонятной, но в своей глубине опасной для человека средой. Даже папаша Арло, кашлянув, поспешил отвести взгляд.

- Я знаю, где Бруттино.

Она едва держалась на ногах, Ганзель поспешил поддержать ее под руку и усадить на хлипкий стул. Самого Ганзеля стул никогда не выдержал бы, но Греттель была так легка, что иногда казалось удивительным, как она не взмывает в воздух при каждом дуновении ветра.

Мушкет сам собой крутанулся в руках. В холодной стали, прежде дремавшей, проснулось что-то, злое и решительное. Голодное. И Ганзель с удовольствием ощутил его прикосновение. Мушкет звал в бой. Как в старые добрые времена, когда почти любую проблему можно было решить коротким движением указательного пальца. А короткий щелчок курка и хлопок пороха на полке подводили черту любому неразрешимому спору. Мушкет немало не состарился за последние годы. Он не единожды бывал в починке, кое-где мелькали царапины и сколы, но он не торопился на полку. Ганзель иногда ему завидовал.

- Где этот деревянный ублюдок?

- Спокойно, братец, - она и его обожгла взглядом, - Ты слышал что-то про таверну «Три трилобита»?

Ганзель перебрал в памяти все известные ему городские таверны, но ничего похожего не припомнил.

- Кажется, мне там бывать не приходилось. Что-то скверное и вонючее, я угадал?

- Вполне. Захудалая таверна на окраине Вальтербурга. И Бруттино, скорее всего, сейчас там.

У Ганзеля мгновенно возникло множество вопросов. Но он знал, что удовлетворять их следует по степени важности.

- Его новые приятели вместе с ним?

- Компанию ему составляют девушка в синем наряде, какой-то уродливый мул, наполовину пёс, и еще один молчаливый господин с жабо на шее.

- Это Перо, - быстро сказал Ганзель. Руки машинально стали поглаживать мушкет, - Остальные, значит, Антропос и Синяя Мальва, сбежавшие «куклы» господина Варравы. Они вместе. Что ж, тем лучше.

- Я пойду за ним! – папаша Арло в волнении стал надевать плащ, - Сынок мой, Бруттино… Сколько же ему довелось вытерпеть… Пойду немедля!

- Стойте, - Ганзель схватил его за костлявое, как у варенной рыбы в похлебке, плечо, и легко заставил остановиться, - Никуда вы не пойдете, папаша.

- Это мой сын!

- Сидите здесь и охраняйте свой проклятый клад!

Старик сел с поникшими плечами. На секунду Ганзелю даже стало его жаль. А может, лишь на полсекунды. Сейчас у него были другие заботы.

- Греттель, откуда ты узнала, что Бруттино со своей шайкой держит штаб именно там?

- Из надежных источников.

- Каких.

- Из самых надежных.

Жуткая мысль едва не заставила его схватиться за голову.

- Но ты ведь… Греттель!

- Последние три дня я не выходила из лаборатории, - она подняла на него глаза с траурной каймой, - Не беспокойся, я не была в этом трактире. Мне нет нужды ходить по городу. Я геноведьма. А это еще что-то значит.

- Тогда как? Как, черт возьми?

- Он меня пригласил.

- Что?..

Возгласа не получилось, лишь изумленный выдох.

- Назначил мне встречу. Сегодняшним же вечером. И назвал адрес.

Ганзель помолчал, стараясь вдыхать воздух размеренно и глубоко. Греттель молчала. Человеческие вопросы были тем, что могло выдернуть ее из геномагических грез, в которых парил ее разум, да и то не всегда. В отсутствии вопросов Греттель и подавно не считала нужным о чем-то говорить.

- Иногда мне кажется, что это у меня деревянная голова, - признался Ганзель, - Как, черт возьми, он тебя пригласил?

- Послала ему сообщение, - невозмутимо произнесла Греттель, восседая на хлипком стуле, - Ты был прав, братец, улицы представляют собой огромные каналы с информацией. Но пользоваться ими могут и геноведьмы.

- У тебя есть знакомые среди мулов, на улицах? – недоверчиво спросил он. Очень уж не вязался облик Греттель со смрадными переулками Вальтербурга, - Да ты же и из дома не выходишь!

- Не среди мулов. Среди геномастеров. Нас не так уж много, и мы поддерживаем связь. Иногда. Сложно объяснить.

- Да уж, - хмыкнул Ганзель, представив себе беседу двух геноведьм за чашкой чая. Наверно, это зрелище не менее захватывающее, чем медленный дрейф пары медуз.

- Бруттино хотел стать настоящим мальчиком, - едва ли Греттель уязвил его смешок, - Об этом говорил Варрава. Бруттино искал геноведьму, которая смогла бы исполнить его желание. Я лишь послала по своим каналам сообщение о том, что готова за это взяться. Дальше он сам нашел меня. Это было на удивление просто, хотя информация и шла несколько дней.

- Но ты же сама говорила, что он не станет тебе доверять и никогда не обратится за помощью! Он знает, что ты хотела его убить! Дважды, если на то пошло!

- Я представилась вымышленным именем, - спокойно произнесла Греттель, глядя на него ясным немигающим взглядом, - Кроме того, у него нет выбора. От него отказались практически все геномастера в городе. Некоторые сразу отказываются от безнадежного дела. Другие напуганы его жестокостью. Он разорвал двух геноведьм до того, как оказался в театре. Поэтому у него не так уж много предложений.

- И твое показалось ему удачным? – иронично осведомился Ганзель.

- Конечно. Ведь я обещала ему генозелье, которое превратит его в живого мальчика.

Папаша Арло издал изумленный вскрик, мгновенно оказавшись на ногах.

- Вы… Вы и правда можете это сделать, госпожа Греттель? Можете исполнить его мечту? Я знал, что вы величайшая геноведьма в Гунналанде, но не предполагал…

- Успокойтесь, - Ганзелю захотелось силой усадить его на прежнее место, - Это невозможно. Просто обманный трюк. Ни одна сила на свете не может превратить дерево в человека. Верно, Греттель?

Реакция Греттель на этот вопрос ему не понравилась. Слишком уж долго длилась пауза. И пауза эта была какой-то неуютной, он сам не мог предположить, отчего. Греттель не умела лгать, это он знал совершенно точно. Умение лгать требует слишком глубокого вовлечения в человеческие чувства, ложь – это то, что должно быть естественным и живым, ее невозможно синтезировать. Поэтому геноведьмы обычно не умеют лгать. Могут не рассказывать всей правды, но и только.

Греттель молчала слишком долго для вопроса, который предполагал короткий ответ. О чем она сейчас думала? Этого Ганзель не знал. И полагал, что никогда не узнает.

- Гипотетически, это возможно, - наконец сказала Греттель.

Ганзель опешил. Папаша Арло заворожено молчал, открыв глаза.

- Гипотетически? Это еще что означает?

- Только то, что Бруттино в теории может стать человеком. Живым мальчиком.

Ганзель ощутил желание потереть виски, как при головной боли. Хотя боли пока не было, лишь глубокое недоумение.

- Перестань, сестрица. Я, конечно, в геномагии разбираюсь не больше, чем ты в молочной пенке, но то, что дерево человеком стать не может, даже я понимаю. Геномагия не творит чудес, не ты ли сама об этом без устали говорила?

- Это чудо другого рода, Ганзель, - не так уж часто она называла его по имени, - Чудо человеческого терпения и проницательности. Только превращение деревянной куклы в мальчишку, помимо этого, требует еще огромные лабораторные мощности, множество времени и прорву сил. Но все это исключительно в теории. Никто еще не проводил подобных опытов.

- Он – деревянный, - сказал Ганзель, чувствуя себя невероятно глупо.

Греттель небрежно зачесала пальцами лезущие в глаза пряди.

- А ты – мясной. В этом и вся разница. Дерево – тоже живой организм, с клеточной структурой, органами, генетическим материалом. На них можно воздействовать методами геномагии. И даже, я в третий раз говорю – в теории! – получить нужный результат.

Ганзель терпеть не мог теории. Если перевести это зловещее слово, от которого тоже попахивало геномагией и ее ритуалами, на человеческий язык, получалось «что-то, что может случиться и даже случится с определенной вероятностью, но не наверняка». Даже пророчества в сказках звучали яснее.

- Кто-то из вальтурбургских геноведьм может создать такое зелье?

Греттель уверенно покачала головой.

- Нет.

- А… ты?

В этот раз ей потребовалось больше времени.

- Возможно.

- Ты сама этого не знаешь?

- Речь идет не о лекарстве от нейро-насморка, братец. Чтобы создать подобное зелье, требуются годы исследований, огромная материальная база, а еще…

- Не продолжай, я понял. В сказках это выглядит обычно проще.

Греттель презрительно фыркнула.

- Сказки пишут те, кто ничего не понимает в сути геномагии. Крупица истины в них безнадежно испорчена прочими примесями. И не всегда благородными.

- Ладно, забудем про зелье, - решил Ганзель, - Хотя и жаль, что у нас его нет. Был бы недурной козырь. На худой конец, можно было бы попробовать поторговаться с Бруттино. Если ему так не терпится стать человеком, возможно, он согласился бы отдать в обмен на зелье ключ со склянками…

- Ты опять ошибаешься, братец, - вздохнула Греттель, - Ты никак не можешь запомнить, что Бруттино мыслит совсем иначе, чем мы. Не по-человечески. То, что тебе кажется разумным и логичным, для него может оказаться бессмыслицей. И наоборот.

- Ну, пока что он ведет себя вполне здраво, - не согласился Ганзель, - Сбежал от Варравы, собрал вокруг себя банду «кукол», прихватил ключ, скрылся… На его месте так действовал бы любой человек с головой на плечах.

- Или существо, старательно имитирующее человека.

Только когда папаша Арло открыл рот, Ганзель вспомнил о его присутствии.

- Он куда человечнее, чем вы думаете! – провозгласил он, выставив тощий грязный палец, - Я его воспитал, я знаю, о чем говорю! Ему часто перепадало в детстве, это верно. Нелегко расти деревянным мальчиком, даже в городе вроде Вальтербурга. Но он перенял у нас многое. Не считайте его преступником, он всего лишь мальчишка, который искренне хочет изменить свою природу! И вы можете помочь ему, госпожа геноведьма!

Ганзель почувствовал, что если этот разговор продлится еще хотя бы минуту, у него и в самом деле смертельно заболит голова.

- Хватит, - сказал он решительно, - Вы оба меня утомили. Ты, сестрица, со своими теоретическими штучками, и вы, папаша, со своим деревянным сынком. Уверен, что знаю, как решить этот вопрос путем наименьшего сопротивления. Как там назывался тот трактир, где они засели?..

Он потянулся за мушкетом. Большой стальной зверь все время разговора лежал на лавке, дремал, безразлично глядя в пустоту тремя своими глазами. Ему Ганзель доверял безоговорочно. Больше, чем зыбким и тошнотворным геномагическим законам и больше, чем кому бы то ни было на этом свете. Мушкет не любил теории, а единственный его закон был прост и понятен: все достанется тому, кто первым спустит курок.

- Стой.

Ганзель с удивлением посмотрел на Греттель, которая встала у него на пути. Ее маленькая и хрупкая фигурка, которую, казалось, могло согнуть случайным домашним сквозняком, вдруг оказалась непреодолимой преградой. Чем-то вроде силового поля, загадочно и зловеще мерцающего, обжигающего холодом. От ее взгляда, прямого и не по-человечески прозрачного, у Ганзеля тревожно заворочалось на своем месте сердце.

- Что-то не так, сестрица?

- Что-то явно не так, братец, - ее слова казались написанными тончайшим инеем на силовом поле, - И ты знаешь, что.

- Я попросту найду их в трактире и перебью. Одного за другим.

Ложная уверенность захрустела размолотой ледяной корочкой у него на языке. Тяжело лгать, глядя в глаза геноведьме. Точнее, невозможно – мысли путаются со словами, язык немеет, взгляд сам собой рвется в сторону.

- Ты не справишься с ними, - сказала Греттель, все еще стоя между ним и оружием, - И сам это знаешь. Даже один Бруттино слишком силен для тебя.

- Я похож на самоубийцу? – осведомился он угрюмо.

- Ты похож на старую упрямую рыбу, - отчеканила Греттель, - Которая будет биться лбом о стеклянную стену, пока не умрет.

Ганзель изобразил сердитую гримасу. Судя по тому, как исказилось от страха лицо папаши Арло – вышло удачно.

- Твой сарказм выглядит уже почти человеческим, сестрица, осталось поработать над мимикой.

- Твои методы не внушают мне доверия. В прошлый раз все едва не кончилось плохо – для нас двоих. Теперь ты и подавно забыл об осторожности. Ты руководствуешься злостью и упрямством, а это плохие спутники в нашем случае. Ты понимаешь, что произойдет, если ты сунешься в «Три трилобита» с ружьем наперевес?..

Греттель была права. Признать это вслух Ганзель не смог, но достаточно было и мысли, которая , жгла изнутри подобно кровоточащей язве. Не подумал. Не предусмотрел. Угодил в ловушку. А сейчас?.. Греттель дважды права. Ему не выстоять против четырех. Это не уличные мулы, способные лишь мутузить друг друга кулаками и клешнями. Это головорезы и, возможно, лучшие из них. А он – давно уже не тот ловкий юный квартерон, который мог задать трепку хоть стае свирепых цвергов. И мушкет, верный компаньон и товарищ, тут ему не помощник. Прочная сталь и сухой порох не помогут, если спускает курок постаревшая и трясущаяся рука.

Возможно, ему удастся оцарапать картечью кого-нибудь из подручных Бруттино. Быть может, даже и убить. Если на то будет особенное везение – например, даже двух. Но еще двое останутся. И иметь с ними дело придется Греттель, которая уже сейчас выглядит так, словно ее часом ранее выкопали из могилы.

Акула уныло подмигнула ему из глубин несуществующего моря. Она тоже все понимала.

Ганзель коротко вздохнул и опустил тянувшуюся за оружием руку.

- Что ты предлагаешь? – спросил он кратко.

- У меня тоже есть план действий. И заключается он в последовательности и осторожности.

- Валяй, - пробормотал Ганзель с деланно-пренебрежительным видом, - Что ты придумала?

- Ты не пойдешь в «Три трилобита» один, братец. Мы пойдем туда вместе.

- Даже и не думай! – забавно, Ганзель и не знал, что в его теле сохранились запасы ярости, способные вспыхнуть в одно мгновение и опалить геноведьму, - Ты туда точно не пойдешь! Поняла? Пока я жив – не пойдешь! Мало мне тех четырех головорезов, так еще и за тобой приглядывать? Как ты это называешь? Последовательностью? Осторожностью?

Но Греттель оставалась непривычно кроткой.

- Ты меня не понял, братец. Мы пойдем туда не для того, чтоб устроить драку. Драки для нас закончились, мы с тобой уже не в том возрасте.

Он попытался поспеть за ее мыслью. Отчаянная попытка, но иногда у него получалось.

- М-м-ммммм… Ты используешь какое-нибудь разрушительное генозелье? Кинешь в окно пробирку, а они – пш-ш-ш-шш! – и все превратятся в лягушек?

- Нет.

- Мы сами выпьем какое-то зелье и станем невидимыми?

- Это невозможно.

- Ладно, - ему не хотелось долго гадать, - Что тогда?

- Мы придем в таверну и просто поговорим с Бруттино.

- Разговор не сильно-то затянется… А дальше?

- Дальше он отдаст нам ключ и пробирки.

- Сам?..

- Сам, - подтвердила Греттель, - По доброй воле.

- С чего бы это ему так поступать?

- Узнаешь. Расскажу по пути.

- Стой, - настало время Ганзеля встать между Греттель и дверью, - Не скажу про последовательность, но осторожностью в твоем плане и не пахнет. Бруттино не станет с тобой говорить! Он знает нас в лицо, ты помнишь? Знает и, наверняка, хранит в себе очень нежные чувства. Нежные, как концентрированная кислота. Он попросту прикажет своим куколкам растерзать нас, так что разговор выйдет очень коротким…

- Не прикажет, - уверенно сказала Греттель, протягивая руку к биологическому контейнеру, который принесла с собой, и который все это время непринужденно стоял у двери, - Потому что у нас с тобой будет это.

Контейнер щелкнул хитрым замком и распахнулся подобно устрице, открыв сове морозное, источающее едкий дух, нутро. В нем лежало… Ганзель прищурился, надеясь, что его подводит зрение. Но нет.

- Тридцать три проретровируса и дивертикул Меккеля! – только и сказал он.


* * *


Больше всего неудобств причиняли усы. Длинные и клочковатые, они лезли то в глаза, то в рот, мешали дышать и причиняли множество проблем даже на освещенной улице. Несколько раз Ганзель пытался их поправить, но Греттель украдкой шикала на него. И верно, со стороны это должно было выглядеть странно.

Уши немилосердно сдавливали череп, а пласты густой грязно-рыжей шерсти, выпиравшей по всему телу, сковывали движения. Что же до хвоста, то и дело норовившего запутаться между ног, Ганзель старался вовсе его не замечать. Шерсть быстро собирала грязь, а скрюченное на кошачий манер тело не позволяло ни быстро передвигаться, ни толком разогнуть спину.

Наверно, существуют варианты и похуже, размышлял он, ковыляя по улице в своем тяжелом и неудобном меховом облачении, Греттель могло прийти в голову что-то куда более радикальное. Растущий отдельно от тела желудок. Змееподобные ноги с дюжиной суставов. Бесформенные ороговевшие наросты вместо кожи. У некоторых геноведьм удивительно богатая фантазия, да и исконные обитатели Вальтербурга могли навести ее на самые далеко идущие мысли. По счастью, она ограничилась лишь фальшивой шкурой и ушами.

- Форма должна быть человекоподобной, - заметила она, помогая Ганзелю нацепить на себя груду свалявшейся вонючей шерсти, - Чем более атипично мы выглядим, тем сильнее неловкость движений будет выдавать неестественность нашей маскировки.

- В жизни не видел ничего более неестественного, - уныло заметил Ганзель, разглядывая себя в зеркало. Оттуда на него пялилось существо, весьма жуткое даже по гунналандским меркам – оттопыренные уши, розовый, как свежая опухоль, нос, торчащие в разные стороны пучки жестких усов… - Выглядит ужасно. Кроме того, шерсть дьявольски щекочет, сестрица. Ты уверена, что в ней не осталось наследства от предыдущего хозяина? Например, блох? Я знаю, что геноведьмы не всегда обращают внимания на подобные мелочи…

- Не говори ерунды. Все эти органы были выращены искусственно час назад. На основе реально существовавшего генокода.

- Который ты нашла в немытом кухонном горшке из-под каши?

Кажется, ему впервые удалось уязвить ее. По крайней мере, Греттель, возившаяся при помощи пинцета с какими-то мутными слизистыми комьями в прозрачном растворе, на несколько секунд забыла про работу.

- Жаль, что тебе не понравилось. Это фрагмент кошачьего генокода. Самый чистый фрагмент, который только можно купить за деньги в наше время.

- Я видел котов в Руритании, - возразил он, - Шестилапые твари, которые вылазят по ночам на улицу и оплетают фонарные столбы паутиной…

- Когда-то они были другими, - Греттель снова вернулась к работе, - Но их исходный генетический код был вытеснен еще прежде человеческого. На, примерь.

Он с подозрением уставился на лежавшие у нее на ладони слизистые полупрозрачные пластины округлой формы.

- Это еще что?

- Контактные линзы. Неплохо изображают бельма. Ты будешь слепым котом, братец. И, надеюсь, немым.

Сама Греттель выглядела не менее причудливо. Белые, как мартовский снег, волосы сменил клочковатый рыжий мех, который даже шел ее лицу. Нос сделался черным и блестящим, а во рту появились мелкие зубы. Ее хвост был примечательнее его собственного – куда пушистее и объемнее, цвета потемневшей меди. Ганзель не стал уточнять, где она нашла фрагменты этого генокода, чтоб не наткнуться на очередной экскурс в историю генетических видов. К тому же, подгоняло и время – на город тяжело и медленно, как театральный занавес, опускалась ночь.

Только преодолев в новой шкуре несколько кварталов, Ганзель понял, отчего коты так быстро сдали свои генетические позиции. Сложно было представить, как подобный фенотип располагал к нормальной жизни. Хвост путался под ногами, а накладные зубы мешали нормальному прикусу и дыханию.

- Не проще ли было вырастить все это за пару часов? – осведомился Ганзель раздраженно, в очередной раз поправляя хвост, - Я думал, для геноведьмы это не самый сложный трюк. Выпил склянку с зельем – и сразу покрылся шерстью…

Кажется, Греттель улыбнулась под рыжим мехом. Ганзель не мог сказать об этом точно из-за своих искусственных бельм, а по голосу, конечно, не различишь.

- Дело не только в шерсти. Подумай о накладной морде и удлинении позвоночника. Стремительный рост костной ткани вызвал бы мучительную боль. Кроме того, подобные трансформации требуют уйму энергии. Скорее всего, ты мгновенно умер бы от истощения.

- Ну а так я умру оттого, что врежусь в стену и проломлю себе голову… Ради изоформы, Греттель, я же почти ничего не вижу!

- Терпи.

- А если нас раскусят и в трактире завяжется драка? – этот вопрос мучил его долгое время и, пожалуй, посильнее хвоста, - Я не смогу нас вытащить, ничего не видя вокруг себя.

- Значит, тебе придется сделать все, чтоб нас не раскусили.

Ганзель прикусил язык – куда ни глянь, сестра была всюду права. Да и план ее, который сперва показался ему несуразным, рискованным и попросту опасным, выглядел куда более проработанным и логичным, чем его собственный. Что ж, может, с самого начала стоило возложить поимку сбежавшей деревянной куклы на хрупкие плечи геноведьмы? Последовательность и осторожность – так она сказала?..

Город принял их естественно, без малейшей реакции отторжения. Так, словно они были исконными жителями Вальтербурга, под вечер возвращающимися домой. Не было ни настороженных взглядов, провожавших их, ни нехорошего шепотка в подворотнях. И укрытых в рукавах блестящих лезвий. Словом, не было ничего, к чему Ганзель за много лет, проведенных тут, успел привыкнуть. Настолько, что теперь даже ощущал некоторое беспокойство.

В отличие от прочих городов Гунналанда, Вальтребург был населен преимущественно мулами – последствия какой-то древней войны, от которой не осталось ни даты, ни названия. Тем, кто когда-то сгинул в раскаленных плазменных смерчах, завидовали потомки тех, кто уцелел. Тех, кто оказался мишенью для десятков тысяч агрессивных генетических мутаций, превративших их некогда человекоподобные тела в то, что едва ли могло выглядеть человеческим даже в полумраке узких улочек.

Квартеронов здесь недолюбливали, а серебряный браслет на запястье, извещавший о наличии не менее трех четвертей неискаженного генетического кода, вызывал у окружающих скорее раздражение, чем зависть. Теперь же Ганзель ощущал себя естественной частью Вальтербурга. Уродливой, нечеловеческой, но совершенно естественной.

Ни один из прохожих не обратил на них внимания. Здесь, среди себе подобных, они встречали лишь равнодушие. Тем не менее, Ганзель, вынужденный оставить дома оружие, держал в кармане небольшой обоюдоострый нож – не лучший компаньон для ночных прогулок и общения с убийцами, но, при случае, на что-то сгодится…

Таверна «Три трилобита» оказалось приземистым зданием, остаточно старым на вид, чтоб составить конкуренцию городским стенам. Только сохранилось оно не в пример хуже – когда-то крепкий и прочный камень словно поплыл, сдавшись напору кислотных дождей и испепеляющего солнца, потерял строгость форм, стал рыхлым и бесцветным. Вместо черепицы крышу укрывали вязанки гнилой, едко пахнущей, соломы. Что же до оконных проемов, наличие стекла в них, кажется, даже не предполагалось. Если бы не Греттель, заметившая вывеску, Ганзель имел бы все шансы пройти мимо трактира и его не заметить.

Однако он, несмотря на искусственную слепоту, сразу почувствовал специфический душок, стоило лишь приблизиться к «Трем трилобитам». Может, дала о себе знать интуиция акулы, а может, его собственный опыт. Место было умеренно скверным, как он сам оценил. Не самая смердящая дыра в городе, но и не то место, куда он зашел бы по доброй воле. Из оконных проемов доносилась извечная трактирная музыка – тяжелый перестук костяных кружек, пьяное бормотание, визгливый, как безумная флейта, смех и треск карт. Похоже на чан, подумалось Ганзелю, крышку которого совсем не хочется срывать. Потому что мутное варево выплеснется оттуда, и больше никакими силами его обратно не затолкать.

- Держись позади, сестрица, - на всякий случай предупредил он, - И постарайся не отдавить мой шикарный хвост. Я только начал привыкать к нему.

- Если вернемся домой живыми после этой ночи, я выращу для тебя целую дюжину, - ответила она тихо, сквозь зубы.

Труднее всего было преодолеть порог. Из недр «Трех трилобитов» сочились столь сильные запахи, что ноги против воли сбавляли шаг – подгоревшего соленого жира, табака, мочи, варенных овощей, гнилого сена, рыбы, пота и таумерный метагенез знает, чего еще.

Впрочем, внутри оказалось не так плохо, как представлялось Ганзелю поначалу. Его воображение успело нарисовать куда более скверные картины. В трактире оказалось жарко, липко и шумно – как и должно быть во всяком городском трактире, не чрезмерно.

Количество пьяных тел под столами оказалось на удивление небольшим для этой части города, так что Ганзель даже исполнился к «Трем трилобитам» невольным уважением.

Посетители заведения, общим числом не менее двух дюжин, чувствовали себя превосходно. Возле двери в луже собственной мочи лежал мул, чье тело густо, как бородавками, было усеяно десятками маленьких подобий собственной головы, причем некоторые головы были давно мертвы и находились на стадии разложения, а другие бессмысленно водили глазами. Другой мул, невозмутимо восседавший за столом, выглядел так, словно его собирал какой-то не до конца настроенный прибор, наугад прицеплявший к телу конечности и внутренние органы. Тело третьего и вовсе было вывернуто наизнанку, при этом сохранив возможность двигаться.

- Хорошее местечко, чтоб провести вечер, - обронил Ганзель, пока они шли к стойке, перешагивая через распластанные конечности и щупальца, - Но я не вижу ни одного разумного дерева.

Греттель незаметно ткнула его острым локтем в бок.

- За ширмами есть боковые кабинеты. Думаю, он в одном из них.

- Разумно, - согласился Ганзель, - Меньше внимания, да и удобнее.

Хозяин таверны, кряжистый толстяк, чье тело походило на бесформенный кусок плохо прожаренного мяса, взглянул на них без всякого интереса.

- Дофамин, налбуфин, митрагинин? Может, выдержанного раствора серотонина, по медяку за кружку?

- Человека. Его зовут Бруттино.

Хозяин таверны едва заметно вздрогнул. И поспешил отвернуться, сказав негромко:

- В самом углу слева. За той ширмой. Но лучше бы вам, господа, быть уверенными в том, что вас ждут.

- Нас ждут, - кивнул Ганзель, - И ждут с огромным нетерпением.

- Тем лучше для вас.

Ганзелю ужасно не хотелось откидывать в сторону указанную ширму. Из кабинета, который располагался в углу зала, истекала какая-то неестественная для «Трех трилобитов» тишина. Даже зловещая. Там никто не стучал костями по столешнице, не смеялся, не пел хмельным голосом. Впервые на памяти Ганзеля тишина вызывала у него более скверное ощущение, чем любые, самые неприятные, звуки.

Он отвел ширму в сторону, сделав это в меру неловко, как для слепого.

И тут же пожалел, что и в самом деле не слеп.

Кабинет оказался достаточно просторен для большого стола и четырех восседавших за ним молчаливых фигур. На шелест ткани обернулись все четверо, так, словно в полной тишине мгновенно сработали четыре капкана. И одних только их взглядов было достаточно, чтоб Ганзель отчаянно пожалел об оставленном дома мушкете. Хоть и понимал, что мушкет здесь был бы не опаснее зубочистки.

Бруттино, Перо, Синяя Мальва и Антропос.

Сам Бруттино восседал во главе стола на правах вожака. Его тело, как и прежде, было похоже на выточенное из гнилой, пролежавшей много лет в гнилом болоте, коряги. Кое-где его покрывали свежие царапины, вроде тех, что оставляет на жесткой коре неглубоко вонзившееся лезвие рубанка. Судя по всему, обслуга театра не сдалась бывшим «куклам» без боя.

Как бы то ни было, Бруттино не выглядел раненым или уставшим. Длинный нос, заточенный, как жало огромного насекомого, глядел в кружку с какой-то прозрачной жижей. Глаза, впрочем, не казались пьяными. Тут же уставились на входящих тусклым янтарем. От этого янтаря тянуло чем-то нехорошим, гибельным. Холодным, но вместе с тем внимательным. Ганзель ощутил, как его тело под толстой кошачьей шерстью покрывается мелкой капелью ледяного пота.

По правую руку от него сидел господин Перо, печальный убийца. Даже в грязном трактире он не сменил своего нелепого белоснежного балахона с пышным воротником, однако тот был на удивление чист, ни одного пятнышка, даже винного. Господин Перо даже на сцене выглядел так, будто весь окружающий мир представляет собой не более, чем дешевую пьесу в дрянных декорациях. Пьесу, в которой ему невольно приходится играть. Вошедших он встретил грустной улыбкой, но эта улыбка совершенно не затронула мутных, подведенных тушью, глаз. Она была искусственной и отстраненной, совершенно ни к кому не обращенной.

Третьим, судя по всему, был тот, кого в театре прозвали Антропосом. Возможно, кличка эта была дана в насмешку, поскольку в его облике если и просматривалось что-то человеческое, оно было безмерно загрязнено и изувечено длинной цепью генетических мутаций. Его тело походило на собачью тушу, пытающуюся сидеть за столом по-человечески. Но и собачьей в полной мере она не была. Какой-то противоестественный гибрид, столь же гипертрофированный, сколь и уродливый. Тело было покрыто клочьями то ли шерсти, то ли человеческого волоса. Кости – искривлены и видоизменены. Лапы оканчивались непонятными придатками, то ли пальцами, то ли собачьими когтями.

Но это существо, ставшее жертвой слепого хромосомного наследования, не выглядело безответной жертвой. Под шкурой виднелись тугие жгуты мышц, неестественно большие и наделенные, несомненно, огромной силой. Голова Антропоса оканчивалась пастью, из которой в разные стороны торчали в беспорядке человеческие и собачьи зубы. А над пастью помещались близко посаженные глаза, от взгляда которого пробирало до костей, столько в нем было едва сдерживаемой животной ярости.

Именно Антропос среагировал первым.

Вскочил одним пружинистым толчком, отшвырнув в сторону столовые приборы, едва не перевернув стол, и тут же оказался возле Ганзеля. Поросшие шерстью полу-лапы полу-руки схватили Ганзеля за плечи и шею, да так, что жалобным хрустом отозвался позвоночник. Перед лицом Ганзеля распахнулась пасть, полная кривых, тронутых гнилью, зубов. И запах, ударивший из нее, был подобен запаху из разворошенной могилы.

- Куда лезешь, дефект яйцеклетки?

Если бы зубы щелкнули немногим ближе, они содрали бы Ганзелю накладную кошачью морду вместе с приличным куском лица.

- Королевская особа? Без приглашения пожаловал? Мешок генетического говна!..

Ганзель задыхался в его объятьях. Он попытался напрячь собственные мышцы, но быстро понял, что это противостояние закончится очень быстро, и не в его пользу. Антропос был сильнее, настолько, что казалось, будто его конечности управляются гидравликой, а не мышечными волокнами. Ганзель ощутил, что не может разомкнуть его лапы, а в глазах стремительно разливается темнота.

Рука сама собой скользнула в потайной карман на шкуре, нащупав нож. Несмотря на короткое лезвие, этот нож мог принести немало пользы. Например скользнуть, шипя по-змеиному, поперек морды Антропоса, заставив его багровый язык шлепнуться на пол. Или вскрыть горло, превратив собакообразного мула в катающееся в луже собственной крови существо. Но если он ударит, все закончится сразу и тут. План Греттель закончится, не начавшись. Если только не…

Гадкая мысль скользнула по начавшему цепенеть от удушья телу.

Если только Греттель не сочтет, что гибель брата – разумная плата за достижение цели. Это крайне рационально, с точки зрения геноведьмы, не требуется долго размышлять и сопоставлять цифры. На одной чаше весов – одна родственная жизнь. На другой – несколько миллионов чужих, и собственная безопасность. Надо быть полным дураком, чтоб сделать неправильный выбор. А геноведьмы не ошибаются в выборе. Они всегда четко очерчивают цель и неумолимо идут к ней самым коротким путем.

Греттель молчала. И Ганзель понял, что если ее молчание продлится еще несколько секунд, не поможет и нож. Потому что он сам рухнет на грязный, затоптанный сапогами и залитый пивом трактирный пол со сломанной шеей.

- Антропос! Прекрати! Прекрати немедленно!

Ганзель ощутил, как хватка человека-пса на его горле немного ослабла. И только после этого понял, что голос принадлежит не Греттель. Слишком высокий, слишком звонкий, слишком… живой. Впрочем, шум в ушах мешал ему хорошо слышать.

Антропос заворчал, повернув свою жуткую морду, к источнику звука. Это принесло дополнительное облегчение – зловоние сделалось немногим слабее.

- Как тебе не стыдно нападать на наших гостей?

- Мне перед ними что, расшаркиваться? Может, и поклон отвесить?

- Они пришли к нам, пусть и без приглашения, значит, они наши гости. А ты ведешь себя непозволительно грубо. Просто отвратительно. И это после того, как я потратила столько времени, пытаясь обучить тебя хоть какому-то воспитанию! А ты опять ведешь себя, как грубиян!

Антропос раздраженно рыкнул, еле сдерживая себя.

- А что, если это слуги Варравы?

- Мы должны быть приветливы и вежливы со всяким, кто сюда войдет, сколько мне повторять? А если они окажутся слугами Варравы, никто не помешает тебе оторвать им головы на заднем дворе.

- Можно сэкономить время и оторвать прямо сейчас.

- Антропос!

Человек-пес оскалился, демонстрируя россыпи зубов. В нем чувствовалась животная злость, а еще – нетерпение и, как ни странно, настороженная опаска. Так ведет себя сторожевой пес, чувствующий присутствие существа куда более сильного и властного – своего хозяина.

- Ты мне не указ, Мальва! Не забывайся!

- Антропос. Оставь его. Иначе мне придется вновь обучать тебя хорошим манерам.

Женский голос, до этого момента мелодично звеневший подобно золотым колокольцам, преисполнился иной интонации. Более спокойной и властной. Антропос, клацнув у Ганзеля перед носом зубами, разжал свою хватку.

- Извините за невежливый прием, господа, - голосок снова зазвенел, приветливо и мягко, - Антропос не вполне привык к обществу. Нам еще предстоит много работать над его манерами. Они просто ужасны!

Это Синяя Мальва, понял Ганзель. Рассмотреть ее он толком пока не мог. Отчасти мешала темнота перед глазами, но еще больше – линзы слепого. Он видел лишь смазанную стройную фигурку, облаченную в легкие одежды цвета весеннего неба – такого, которого никогда не бывает в здешних краях. Что-то голубое, летящее, светлое. И запах… Ганзель смутно видел лицо Синей Мальвы, но уже ощущал ее запах, столь легкий и нежный, что поневоле хотелось перевести дыхание, чтоб легкие не пытались насытиться им бесконечно, в конце концов лопнув, как мыльные пузыри.

«Кажется, она недурна собой, - подумал Ганзель, массируя помятую шею, - Определенно, недурна. Прелестный голос… Как жаль, что не видно лица! Волосы, кажется, тоже голубые. Она красавица. Но как ее занесло к этим головорезам? Неужели и она?.. Нет, здесь какая-то ошибка. Этот цветок не мог расти на залитой кровью сцене Варравы»

- Вы в порядке? – обеспокоенно спросила Синяя Мальва, - Этот негодяй не причинил вам боль?

Она сделала несколько невесомых шагов, слышался лишь шелк ее платья. И Ганзель ощутил, как что-то в его старом, много раз залатанном, уставшем и обессиленном теле сладко замирает. Это чувство было столь новым и пугающим, что в помятом Антропосом горле, вновь перекрывая дыхание, возник большой липкий ком.

- С ним все в порядке, - это был голос Греттель. По контрасту с голоском Синей Мальвы он звучал грубо и бездушно, как синтезированный голос Мачехи, доносившийся из репродукторов Шлараффенланда, - Не стоит беспокойства.

Когда в отгороженном ширмой кабинете раздался новый голос, Ганзель мгновенно понял, кто его обладатель.

- Вы Алиция? Геноведьма?

- Да. А это – мой подручный и компаньон Бэзил.

- Мы договаривались, что вы придете одна.

- Мне пришлось изменить планы. Все в порядке, Бэзил слеп. И глух.

- Хороший же у вас подручный.

- Он служит инкубатором для стволовых клеток и различных вирусных культур.

- Интересное решение.

Голос Бруттино не был голосом человека. Он не был рожден человеческим горлом. Он был негромок и поскрипывал, как старые половицы под ногами. Или как помост виселицы под ногами осужденного, подумалось Ганзелю. Неестественный, жуткий голос, от которого делается не по себе. Точно резонанс определенной частоты, которое ухо распознает в виде скрипа, и который впивается в тело, отделяя клетку от клетки…

Несмотря на то, что голос Бруттино не оглушал, напротив, звучал весьма негромко, Ганзелю захотелось закрыть руками уши. Но со стороны глухого подручного это, скорее всего, выглядело бы странно.

Бруттино разглядывал гостей, не переменив позы. Дерево не может выглядеть расслабленным или напряженным, оно всегда внешне остается твердым, неподатливым. Его манера говорить, со сдерживаемым достоинством, со скрипучей насмешливостью, еще раз напомнила Ганзелю, что перед ним сидит не ребенок. Давно уже не деревянный мальчишка. Что-то другое. Что-то, способное талантливо имитировать человеческие интонации, на зависть самой Греттель, но не более того.

- Надеюсь, вас не смутила мое геномагическая терминология? – осведомилась Греттель ровным тоном, - Многие пугаются, услышав подобные слова.

- «Стволовые клетки»? «Вирусные культуры»? Бросьте, - Бруттино сделал короткий жест рукой, точно отметал от себя что-то, - Я был подмастерьем у «шарманщика». На знание геномагии претендовать не стану, но кое-что наслышался, сами понимаете.

Синяя Мальва восторженно поднесла руки ко рту.

- Брутти, это и в самом деле настоящая геноведьма? Как это замечательно!

Ганзель, несмотря на туман в глазах, уже разглядел, что руки у нее – невероятно тонкие, а тело обтянуто пышным платьем со множеством юбок и лент. Еще более неуместный наряд для грязного трактира, чем балахон молчащего Перо. Но Ганзель не обратил на это внимание. Волосы Синей Мальвы, рассыпавшиеся по плечам и перехваченные лентой на лбу, были все того же восхитительного цвета, точно когда то она окунула их в небесный океан, и они так и не просохли. Ее прекрасный голосок, тонкий и музыкальный, проникал в его грудную клетку, вдруг сделавшуюся пустой, и заставлял резонировать ребра.

Деревянный человек, восседавший во главе стола с видом царственной особы, не отреагировал на фамильярность, видимо, Синей Мальве не впервой было называть его «Брутти». Странная банда, собравшая в себя странных существ, подумалось Ганзелю, и как неуместно смотрится на их фоне такой дивный цветок! Наверняка, ее похитили. Да, похитили из театра и удерживают здесь. Это все объясняет. При одной мысли о том, что цветок, подобный Синей Мальве, мог распуститься в свете лучей театральных прожекторов, заставлял все его естество корчиться от отвращения.

- Спокойно, Мальва… Так вы, госпожа Алиция, геноведьма?

- Да, - произнесла Греттель. Другому человеку могли понадобиться дополнительные слова, но Греттель привыкла обходиться безусловным минимумом.

- Замечательно, - голос Бруттино опасно затрещал, - И насколько вы хороши в своем деле?

- Лучшая во всем королевстве, полагаю.

- Что ж, скромность – не та вещь, которую можно синтезировать, так ведь? – в углу хрипло хохотнул шутке предводителя Антропос, все еще взъерошенный, как после собачьей драки, - Я не слышал о геноведьме с таким именем в Вальтербурге. А я, смею надеяться, свел знакомство со многими из ваших… коллег.

- Я из Фрисланда, в Гунналанде лишь проездом. На вашем месте я бы поблагодарила судьбу за то, что молва донесла мне о… вашем случае.

Ганзелю показалось, что при последних словах Бруттино болезненно поморщился. Как человек, при котором упоминают смертельную болезнь, поселившуюся в его теле. Только Бруттино со всей очевидностью не был человеком.

- Позвольте спросить, - Бруттино сделал паузу, которая едва ли была ему необходима, - Если вы и в самом деле могущественная геноведьма, отчего не преобразуете свой фенотип по общепринятому среди людей образцу? К чему хвост и шерсть?

Греттель безразлично пожала плечами. Рядом с неподвижно восседающим Бруттино она выглядела лишь рыжей пушинкой.

- Не вижу необходимости. Человеку, который способен заглянуть вглубь геномагии, открываются такие картины, после которых ваше представление об идеальном фенотипе выглядит не более приближенным к истинной красоте, чем грязный огрызок дефектной хромосомы – к идеальной молекуле ДНК.

Бруттино удовлетворенно кивнул, а Ганзель украдкой вздохнул с облегчением. Эту тираду он заставил Греттель заучить еще дома, опасаясь именно такого вопроса. И она отлично справилась. Синяя Мальва, тоже оценив ее слова, восхищенно рассмеялась, и смех ее показался Ганзелю звенящим летним дождем, прошедшим над полем распустившихся незабудок.

Один лишь Антропос остался недоволен.

- Самозванка она, - прорычал он из угла, - Как и те, прочие. Что с ними-то было, а, Бруттино? Они же тоже обещали помочь тебе, а чем обернулось? Не лучше ли разорвать их обоих да вышвырнуть в канаву? Ты скажи…

Греттель вперила в Антропоса немигающий взгляд.

- Слушай меня, генетическое отродье, - отчеканила она неестественно монотонно, пустые глаза горели гибельным светом умирающих звезд, - Если ты позволишь себе еще раз открыть пасть, пока я говорю с твоим хозяином, я щелкну пальцами и ты превратишься в кусок разумного бифштекса!

Синяя Мальва по-детски непосредственно захлопала в ладоши. Антропос вжался в угол и, казалось, едва не заскулил.

- Хватит! – Бруттино поднял руку, и этого короткого жеста оказалось достаточно, чтоб «куклы» замерли, - Наружу, все. Антропос, Мальва, Перо.

- Ну Брутти! – Синяя Мальва умоляюще взглянула снизу вверх на деревянного человека, - Пожалуйста!..

- Наружу.

Все трое без пререканий скрылись за ширмой. И Ганзель, испытав секундное головокружение, ощутил, что мысли его делаются яснее и четче. Их нормальный ход был попросту невозможен в присутствии Синей Мальвы. Когда она проходила мимо него, он успел рассмотреть, что глаза у нее – огромные, и тоже небесной голубизны. А личико – тонких, почти детских, черт, с точеным носиком и губами оттенка дымчатой розы, подобных которым нет даже в сказках.

«Что со мной? – Ганзель отвесил себе мысленную оплеуху, - Я теку, точно сопливый мальчишка, впервые заглянувший под юбку посудомойке. Возьми себя в руки и играй роль. Если вас разоблачат по твоей вине, губки Синей Мальвы будет последним, что ты увидишь!..»

Бруттино начал без вступлений.

- Раз вы здесь, госпожа Алиция, значит, знаете, что мне от вас надо.

На миг Ганзелю стало жутковато быть немым свидетелем этого разговора. Бруттино и Греттель смотрели друг на друга, и оба казались неестественно-спокойными, отрешенными. По одной и той же причине. Оба притворялись людьми и оба точно не знали, что это означает. По сердцу Ганзеля вновь прошел тревожный сквознячок.

- Знаю.

- Значит, у вас есть, что мне сказать.

- Ваше желание реально, господин Бруттино.

- Не «господин», просто «Бруттино», - смешок деревянного человека напоминал звук, с которым у стула подламывается ножка, - Вы уверены в этом? Вы можете его исполнить?

Он ничем не выдал охватившего его беспокойства. Остался таким же сухим и бесстрастным, как торчащий в земле корень.

- Я могу превратить вас в человека, - отчетливо произнесла Греттель, глядя ему в лицо, - Если вы это хотите знать.

- Многие говорили мне, что это невозможно.

- Это и есть невозможно. Для многих. Но я к ним не отношусь.

- Вы самоуверенны, госпожа Алиция.

- И достаточно умна. Мое чудо будет вам дорого стоить.

- Вот как? Может, вам известно, две последних геноведьмы, заявивших мне примерно то же самое, сейчас вносят свой вклад в развитие генофонда опарышей.

Греттель не выглядела испуганной. И она не играла роль, как Ганзель. Ей этого не требовалось.

- Мне мало интересны насекомые. Слишком примитивная генетическая модель. Я занимаюсь другими материалами.

Бруттино потер друг о друга ладони. Удивительно человеческий жест, видно, успел его позаимствовать. Например, у своего старого приемного отца. Сухое шуршание дерева о дерево неожиданно показалось даже приятным.

- Это чудо… Как оно выглядит?

- Неприметно, как и другие чудеса геномагии. Я синтезирую специальное зелье, которое вы выпьете. И оно превратит вас в человека. Контролируемая каскадная реакция модификации всех клеток. Дерево станет плотью. Кора – кожей. Сердцевина – костьми. Древесные соки – кровью и лимфой.

- Звучит весьма… невероятно.

- Я гарантирую результат. И если он вас не удовлетворит, я буду находиться рядом. Уверена, господин Антропос с удовольствием возьмет на себя мониторинг гарантийных обязательств.

- Вы правы. Кажется, вы самая рассудительная и профессиональная из всех геноведьм, что я видел. Может, у нас с вами что-то и получится.

- В таком случае, время задать следующий вопрос.

- Какой?

- Что я хочу за это получить?

Бруттино испустил короткий вздох – словно крыса пробежала по деревянной полке буфета – и вытащил из-под стола туго набитый кошелек. Оценив его размер, Ганзель едва сдержался от одобрительного кивка. Куклы господина Варравы покинули театр не с пустыми руками. Судя по всему, они прихватили плату за свои многолетние выступления. Может, и чуть больше.

Едва взглянув на кошель, Греттель дернула подбородком.

- Меня не интересует золото.

- Здесь две тысячи гунналандских ливров, госпожа Алиция. Очень приличное состояние.

Греттель удалось презрительно и весьма естественно махнуть рыжим хвостом.

- Золото – всего лишь металл. Он почти не используется в реакциях геномагии.

Бруттино усмехнулся. Усмешка его была похожа на горизонтальный надрез в старой древесине – точно какой-то мальчуган мимоходом полоснул по коре складным ножом.

- Тогда скажите, что вам надо.

«На крючке, - понял Ганзель, сжимая украдкой кулаки, - Уже на крючке, хоть сам того не понял. Хитрая, расчетливая, кровожадная и дерзкая деревяшка, проведшая среди людей много лет, но не познавшая по-настоящему их образ мыслей. Слишком глупа, слишком жадна. Природу не изменить».

- В качестве оплаты я могу принять генетические реагенты любого рода. Я слышала, в ваших краях много любопытных зелий. Возможно, вам удастся найти то, что будет мне интересно.

Бруттино колебался недолго. Ганзель не видел, откуда он достал пробирки, лишь услышал тончайший перезвон стекла, похожий на смех Синей Мальвы. В грубых корявых пальцах Бруттино, кажущихся неуклюжими и сучковатыми, пробирки выглядели совсем небольшими. Если он ненароком раздавит их… Ганзель стиснул зубы. «Три трилобита» очень быстро превратятся в одну истекающую слизью и гноем могилу для всех своих посетителей. Но Бруттино удивительно ловко передал пробирки Греттель. Та приняла их и некоторое время пристально рассматривала, читая этикетки. Потом мягко положила на стол.

- Извините.

Янтарные глаза загорелись. Уже не стылый древесный сок, а желтое пламя, пробивающееся из-под коры.

- Эти генозелья кажутся вам недостаточно хороши?

- Они хороши. Даже редки. Но… Недостаточно перспективны.

- Я могу достать вам других зелий. Несколько десятков. Или даже больше.

Бруттино поднялся из-за стола. Треск, который издало его тело, был зловещим, тягучим. Сродни тому, который издает медленно падающее дерево, напирающее на своих соседей. Хрустнула жалобно столешница, зазвенело на полу золото.

«Сейчас он устремится прямо к фальшивому очагу за новыми зельями, - подумал Ганзель лихорадочно, одновременно пытаясь нащупать бесполезный нож, - И тогда все. В каморке остался лишь папаша Арло, он и пикнуть не успеет. Да и меня с мушкетом там не окажется. Глупейшая будет ситуация…»

Но Бруттино не успел дойти до двери.

- Возможно, мне хватит и этих, - произнесла Греттель.

- Возможно?..

- Это интересные образцы. Они будут представлять ценность, если их немного… улучшить.

- Я был помощником уличного «шарманщика», а не геномагом, - нахмурился Бруттино, - Как их можно улучшить?

- Мираклово поле.

- Простите?..

- Что-нибудь слышали о Миракловом поле?

- Нет.

- Неудивительно. Слухи о его существовании отмирают. И верят в него разве что дети, как и в легендарный америциевый ключ, отпирающий подземную сокровищницу…

«Играешь с огнем, сестрица», - мысленно предупредил Ганзель, захваченный, однако, тем, как спокойно и небрежно геноведьма ведет свою роль.

- Что за поле?

- Обычное поле за городом. Говорят, несколько веков назад под ним располагался атомный реактор. Или генетическая лаборатория, сейчас уже никто не может сказать. Во время войны там произошел взрыв. Подземный, на многокилометровой глубине. С тех пор Мираклово поле стало не совсем обычным полем.

- Излучение? – отрывисто спросил Бруттино.

- Да. Особенного, даже уникального, спектра. На поверхности его почти невозможно обнаружить. Обычное поле. Но оно обладает особенностью излучать определенный порядок нейтронов на то, что в нем закопано.

- И вы предлагаете…

- Да.

- Закопать пробирки с генозельями в землю, точно какую-нибудь морковку?

- Ровно на двенадцать часов.

- Впервые слышу о подобном методе.

- Вы и обо мне впервые услышали лишь этим вечером, - накладная морда помешала Греттель изобразить достаточно саркастичную усмешку, но вышло все равно неплохо.

- Значит, если продержать эти пробирки сутки в земле на Миракловом поле, их стоимость в ваших глазах увеличится?

- Десятикратно.

- И вы примете контракт?

- Несомненно.

- Но вы можете сделать это и сами. Я расплачусь с вами зельями, а дальше можете закопать их хоть на грядке.

Резонно, согласился мысленно Ганзель, не так уж и глупа эта деревяшка.

- Не торгуйтесь с геноведьмой, - резко ответила Греттель, - Или у вас есть то, что мне надо, и тогда мы заключаем контракт. Или у вас этого нет – и тогда я ухожу.

- Жадность – мать жестокости, - произнес Бруттино задумчиво, скрип его голоса стал едва слышен и мягок, как скрип покачивающейся деревянной колыбели, - Вам ли не знать этого?

- Цена, установленная геноведьмой, не обсуждается.

Бруттино вновь сел. Янтарные глаза горели стылыми болотными огоньками, пока сучковатые пальцы бережно собирали пробирки.

- Возвращайтесь завтра вечером, - наконец сказал он, не глядя на них, - И захватите свое волшебное зелье.



* * *


Ганзель чихнул в ладонь. С рассветом выпала роса, и овраг, в котором он сидел, прикрывшись зарослями травы, мгновенно отсырел, превратившись в грязную канаву. На нем был теплый, подбитый мехом плащ, и он помог ему продержаться в овраге всю ночь, но и он не мог вечно защищать своего хозяина от холода.

«Надо было оставаться в шкуре кота, - подумал Ганзель, заботливо смахивая ледяную влагу с приклада мушкета. Укутанный промасленными тряпицами ствол не боялся ржавчины, но все остальное постоянно покрывалось свежей капелью, - А хвостом можно было бы неплохо гонять мух…»

Мухам ни холод ни влага не служили помехой. Они поднялись с рассветом и со свойственным им любопытством принялись изучать Ганзеля и его мушкет. Толстые, неторопливые, они важно ходили по прикладу, выискивая на нем следы пота и жадно их облизывали. Одна муха, самая наглая, норовила атаковать нос Ганзеля и обиженно жужжала всякий раз, когда бывала им отвергнута. У нее было штук двадцать крыльев, вдобавок от жадности она стучала полной пастью вполне человеческих зубов. Ганзель с удовольствием бы раздавил ее, но предпочитал лишний раз не шевелиться, чтобы не выдать своей позиции.

Греттель спала неподалеку, с головой спрятавшись в том же овраге, где посуше, и завернувшись в плащ. Ганзель не собирался ее будить – геноведьме требовался отдых. Освобожденное от фальшивой рыжей шерсти лицо казалось по-детски беззащитным и осунувшимся, опустошенным.

«Не разбудить бы ее выстрелом, - подумал Ганзель, поправляя на геноведьме плащ, - Пожалуй, шикну ей заблаговременно, чтоб не испугалась…»

Но будить ее не потребовалось, потому что глаза Греттель вдруг распахнулись сами собой, мгновенно, точно включились два сложных индикатора. От сна в них не было и следа.

- Который час, братец?

Ему потребовалось повозиться, чтоб достать из кармана хронометр и открыть крышку.

- Десять минут до полудня.

- А когда он закопал пробирки?

- Ровно в полночь.

- А ты…

- Нет. Не вижу. Не шуми.

Овраг Ганзель подобрал с таким расчетом, чтоб открывался хороший вид на поле. На ту его часть, где еще можно было угадать участок рыхлой земли с холмиком. Овраг порос ржавой густой травой, вдобавок он прикрыл его дерном, так что даже обладатель орлиного зрения едва ли разглядел его позицию с пятидесяти метров. Мушкет же был пристрелян на сотню.

Ганзель знал, откуда должен был появиться Бруттино, но на всякий случай постоянно оглядывал окрестности. Мушкет терпеливо ждал на импровизированном бруствере, глядя в небо своими тремя глазами. В этот раз он был снаряжен не картечью, а зажигательными пулями. И Ганзель готов был поклясться, что всадит как минимум две из трех прямо в центр бочкообразной деревянной груди прежде, чем Бруттино сообразит, что происходит.

Но Бруттино не было. И, хотя до полудня еще оставалось время, Ганзель отчего-то ощутил беспокойство. Странно, что Бруттино не пришел заранее за своими пробирками. Теперь, когда его желание могло стать явью, эти пробирки должны были представлять для него еще большую ценность. Ганзель не удивился бы, если б Бруттино и вовсе решил остаться на Миракловом поле, караулить их всю ночь. Но он не остался. Пришел к полуночи, едва видимый безлунной ночью, некоторое время возился на поле, копая углубление, потом засыпал яму и растворился в ночи.

Ганзель, видя его смутный, копошащий в земле, силуэт, испытывал огромное желание выстрелить прямо сейчас, но приобретенная с годами осторожность заставляла голодную акулу проявлять терпение. В темноте можно запросто промахнуться с такого расстояния, а Ганзель собирался стрелять наверняка. Другого шанса никто ему не даст.

- Здесь и верно был подземный реактор? – спросил он шепотом, боковым зрением наблюдая за тем, как Греттель кутается в плащ.

- Здесь было овечье пастбище, - негромко ответила она, приглаживая отсыревшие за ночь волосы, - В те времена, когда овцы были съедобны и от них еще не отбивались огнеметами. Но реактора здесь никогда не было.

- Какой циничный обман!

- Цель оправдывает средства, - безразличным тоном произнесла Греттель.

Сейчас она казалась такой же холодной и твердой, как обмотанный тряпками мушкет. И Ганзель знал, что в ее словах - не фигура речи. Это был ее истинный подход к миру – бестолковому, страшному и неизведанному миру, населенному всякими букашками, вроде мух, овец и людей. Цель должна быть достигнута. Средства – лишь инструмент. Инструмент можно вытереть после грязной работы и вновь пустить в дело. Или швырнуть в мусорную корзину.

Сейчас ее целью был америциевый ключ. Если для достижения этой цели требовалось обмануть или превратить деревянное существо в корчащийся пылающий факел, Греттель не собиралась переживать на этот счет. Цель должна быть достигнута наиболее коротким путем – безжалостная рациональность. Все остальное не играет роли.

«А кто я сам для нее? – внезапно подумал Ганзель, делая вид, что возится с мушкой прицела, - Цель или тоже средство? Много лет я был уверен, что она любит меня. Любовь геноведьмы – странная штука, ну да черт с ней… Но что я, в сущности, знаю об этой любви? Как она проявляется? Как говорит сама Греттель, у каждой реакции должны быть свои признаки. Где признаки того, что я ей не безразличен? Что я в ее глазах не бездушный инструмент, который защищает ее жизнь и облегчает быт? Что, если она вовсе не способна испытывать какие-либо чувства, и этими чувствами я наделил ее в своем воображении?»

Чтобы отвлечься от этой мысли, он бросил взгляд на хронометр – семь минут до полудня – но мысль вернулась назад с настойчивостью голодной мухи.

«Она позволила тебе мучиться от жажды в доме на крыше. Она позволила Антропосу почти задушить тебя. Все это ради того, чтоб сберечь собственную жизнь. Стать еще на шаг ближе к цели. Предельно рационально, что сказать. Что, если в ее прозрачных холодных глазах ты сам – просто инструмент? Удобный, привычный, даже ценный. Но все-таки – инструмент. Который рано или поздно придется бросить в корзину ради достижения цели… Просто до сих пор у нее не встречалось достаточно серьезной цели, чтоб пожертвовать инструментом. Теперь есть».

- Греттель.

- Ммм.

- Греттель.

- Что?

- Почему мы остались в Вальтербурге?

Вопрос был неожиданным и неуместным, но ее бесцветные глаза взглянули на него совершенно без удивления.

- Потому что мы с тобой так решили, братец.

- Перестань. Мы оба знаем, что так решила ты. Мое желание не играло никакой роли. Это ты хотела здесь остаться. Я лишь согласился.

- Разве тебе не надо следить за полем?

- Еще шесть минут, и никого нет. Видимо, Бруттино пунктуален. Так почему?

Она погладила пальцем узкий бледный лоб. У любого человека этот жест выражал бы задумчивость. Но Греттель не использовала жестов – ей они были не нужны. Скорее всего, это было расчетливое механическое движение, призванное показать, будто она задумалась. И выглядело это даже естественно. Все-таки она научилась многому за эти годы. Прекрасная мимикрия.

- Вальтербург не хуже других городов. Здесь мало геноведьм и много работы.

- Тебя никогда не интересовали деньги.

- У меня есть исследования.

- Ты могла бы заниматься ими где угодно. Оборудовать лабораторию где-нибудь в Пацифиде и точно так же смотреть в окуляры. Или вообще поселиться где-нибудь в пустыне или дремучем лесу. Геноведьмы любят уединение, разве нет?

Две белые брови, дрогнув, сблизились на миллиметр – Греттель нахмурилась.

- Тебе обязательно нужна причина, отчего именно Вальтербург?

- Да.

- Именно сейчас?

- Да.

- Я уже привела их. Но они тебе не подходят. Раз так, придумай свою.

- Уже придумал.

Он взглянул на хронометр. Все еще шесть минут.

- И какая же она?

- Мне кажется, ты нарочно выбрала Вальтербург. Старый город, заселенный неисчислимым множеством генетически-увечных мулов. Средоточие боли и уродства.

- Глупо упрекать геноведьму в садизме. Я не испытываю удовольствия от чужих мучений.

- Я знаю, ты к ним безразлична. Но я говорил не о садизме. Мне кажется, этот город - твой… личный тест. Твой инструмент, с помощью которого ты исследуешь саму себя.

- И что я ищу?

- Не знаю. Себя? Свою человечность?

Греттель немного наклонила голову, словно оценивая его слова на слух, как музыку.

- Интересно, - признала она, - Поясни.

- Возможно, ты давно запуталась в себе. Потеряла водораздел между человеком, которым когда-то была, и геноведьмой. Если он был, этот водораздел. Слишком далеко ушла в своих исследованиях. И в какой-то момент обнаружила что сама уже не помнишь, кто ты. Что окружающий мир в какой-то момент стал настолько чужд и непонятен, что нет уже репперных точек или маркеров для привязки. Ты как ученый, что двинулся по тропинке Железного леса, исследуя его, но зашел так далеко, что безнадежно заблудился в чаще. И теперь отчаянно пытается вспомнить хотя бы направление.

- Не понимаю твоих метафор, братец. Но изящно. Только причем здесь город?

- Ты специально поселилась среди генетически-изувеченных мулов. Чтоб видеть их каждый день. Чтобы что-то постоянно напоминало тебе о том, что клетки, которые ты изучаешь под микроскопом, живут не сами по себе. Они – чья-то боль, чье-то тело, чей-то разум. Ты хочешь понять, отзывается ли в тебе на это твоя человеческая часть. Стимулируешь ее, как стимулируют омертвевшую мышцу разрядами тока.

- Ну и как, по-твоему? Мне удалось чего-то добиться?

- Я не знаю, - честно сказал Ганзель, - Твое исследование длится уже семь лет. Но его результаты известны только тебе. И иногда мне даже кажется, что лучше пусть так и будет.

Греттель улыбнулась. Впервые за всю свою жизнь – без причины. Ганзель ожидал, что она что-то скажет, но геноведьма ничего не сказала. Стала смотреть в поле, дыша в сложенные ладони.

Ганзель рефлекторно бросил взгляд на хронометр – четыре минуты.

Стрелка почти успела отсчитать еще одну, когда Греттель нарушила установившееся молчание.

- Вопрос за вопрос, братец.

- Давай, - он пожал плечами, - Отчего бы нет?

- Почему ты так боишься принять мою помощь?

- Глупый вопрос, - пробормотал он, с удивлением обнаружив, что этот неожиданный вопрос сумел зацепить его.

- Мою помощь как геноведьмы. Ты ведь знаешь, что твое тело несовершенно. Оно изнашивается, становится слабее и ненадежнее. Ты чувствуешь это. Но не принимаешь моей помощи. А ведь я предлагала ее тебе бессчетное количество раз. Я могу обновить старые клетки твоего тела. Сделать кости прочнее, мышцы сильнее, кровь – горячее. Я могу сделать так, чтоб ты снова ощущал себя двадцатилетним. Но ты всегда отказываешься. Почему?

Он передернул плечами – проклятая влага пробиралась даже под плащ. А может, это еще отчего-то его пронизало сыростью по спине.

- Ты же знаешь, я терпеть не могу все эти магические штучки. Не хочу, чтоб кто-то лез внутрь моего тела и что-то там подкручивал и подпиливал.

- Но ты шел к цирюльнику, когда нужно было вырвать зуб.

- Это другое. Поверхностное. Мне тошно при мысли о том, что кто-то будет копошиться руками в моем фенотипе. Даже если это будешь ты. Малейшая ошибка и… Не хочу очнуться с ушами летучей мыши или двухсотметровым кишечником.

- Ганзель, - она серьезно взглянула ему в глаза, - Я лучшая геноведьма в этом королевстве. Возможно, я лучшая геноведьма на всем континенте. Я не допускаю ошибок.

- Ну… - пробормотал он, отчего-то чувствуя себя неуютно даже на привычном месте у бруствера, - Человеческая природа. Умом я это понимаю, но страх сильнее.

- Человеческой природе свойственен инстинкт самосохранения, - безжалостно сказала Греттель, - Ты же противоречишь ему. Отказываясь от помощи геномагии, сознательно сокращаешь свою жизнь. Зачем?

- Едва ли я могу что-то еще добавить.

Ганзель рассеяно вырвал травинку и думал уже направить ее в рот, когда заметил, что сок, капающий из нее – ядовито-синего цвета. Он бросил травинку в сторону.

- Давай тогда я попытаюсь ответить за тебя, братец.

- Слушай…

- Ты боишься, но боишься не моей ошибки. Ты боишься пустить меня в святая святых – к тому, что составляет твою человечность. Ты боишься, что я изменю там что-то без твоего ведома. Отщипну несколько хромосом от твоих генетических цепочек. Из лучших побуждений или просто из любопытства. Я же геноведьма, верно? Для меня все вы – просто нагромождение клеток, за которыми ничего нет. Предмет для исследования. Материал. Кто по доброй воле пустит себе в душу геноведьму с ледяными пальцами?..

- А говорила, что не понимаешь метафор, - слабо улыбнулся он.

Ответная улыбка Греттель была бледной, едва заметной.

- Не понимаю, братец. Но я учусь.

Чтоб не сказать ничего лишнего, он вновь бросил взгляд на хронометр:

- Полдень.

- Я не вижу его. А ты?

- Нет. На поле Бруттино нет. И даже на подходах. Из этого оврага мы увидим его, даже если он попытается зайти со стороны.

- Он мог послать кого-то из своих подручных за пробирками.

- Нет, - убежденно сказал Ганзель, - Только не он. Бруттино слишком жаден и недоверчив. Я не удивлюсь, если его компаньоны даже не подозревают об америциевом ключе. Именно поэтому он говорил с тобой наедине. И поэтому сам отправился на Мираклово поле, чтоб посадить пробирки в землю. Нет, он никого не пошлет. Будь уверена, сейчас он не находит места от беспокойства.

- Тогда почему его нет?

- Не представляю. Возможно, какие-то задержки в пути. Будем ждать. Кстати… - Ганзель надеялся, что его голос звучит достаточно непринужденно, - Что мы будем делать дальше? Я имею в виду отдаленную перспективу. Я превращу Бруттино в кучу свежих углей, но это не решит проблемы ключа. Нам придется придумать, что делать с ним дальше. Папаша Арло – не слишком надежный хранитель.

Греттель тоже сорвала травинку, но не выбросила ее, а стала задумчиво наблюдать, как льется из нее синий сок.

- Понимаю, к чему ты ведешь. Не захочу ли я, когда америциевый ключ окажется у нас, завладеть им?

Ганзель поморщился. Греттель никогда не стесняла себя лишними маневрами, как и тактом. Била точно в цель. Шла по кратчайшему пути.

- Ну, вроде того. Я подумал…

- Конечно. Я ведь геноведьма. И перспектива заполучить огромный склад генозелий, даже самых смертоносных на свете, должна парализовать мою волю. Это ведь настоящее сокровище, верно? Какая геноведьма откажется захватить его?..

- Какая? – спросил он.

Греттель разорвала стебель на две части и бросила под ноги.

- Не такая, как я. Возможно, я провела в Вальтербурге больше времени, чем требовалось. Я не буду претендовать на америциевый ключ, братец. Но и папаше Арло его не отдам. Когда все кончится, я выкину его в самое глубокое и ядовитое болото Гунналанда. И убежусь, что он оказался на самом дне.

Ганзель потянулся и взъерошил ей волосы. Сырые и совершенно белые, они походили на липкий густой пух.

- Неужели тебе надоел Вальтербург, сестрица?

- Возможно, - сказала она, помедлив, - Возможно, мои исследования здесь и в самом деле затянулись. К тому же, я не привыкла находиться столько времени на одном месте. Что ты скажешь, если мы заколотим дом и отправимся куда-нибудь?

- Куда?

- Не знаю, - искренне ответила она, - Куда-нибудь, как в старые добрые времена. В Руританию. В Офир. Или дальше.

- Снова спать под открытым небом? Питаться черт знает чем? Перебиваться случайными контрактами?

- Мне казалось, тебе этого не хватает.

- Возможно, - сказал он, стараясь оставаться серьезным, - Но не исключено, что мне понадобится твоя помощь. Мои старые кости не выдержат долгого пути.

- Я что-нибудь придумаю, братец.

Он уже собирался отпустить какую-нибудь шутку, когда лицо Греттель внезапно окаменело. С него словно сдуло слабый румянец, обратив снова в мертвый холодный мрамор.

- Что такое? – встрепенулся он.

Его встретил взгляд пустых, как потухшие лампы накаливания, взгляд.

- Бруттино!

Он бросился к мушкету, проклиная все на свете и сдергивая со ствола тряпки. Торопливо повел стволом, отыскивая знакомую метку в земле, одновременно стараясь замедлить участившийся пульс, мягко и нежно коснулся бронзового спускового крючка… И ничего не заметил. Поле было пусто. Ганзель повернулся к Греттель, ничего не понимая.

- Его все еще нет. Хотя уже четверть первого. Наверно, заблудился или…

- Нет, ты не понял. Бруттино. Помнишь, что ты сказал о нем?

- Э-э-э…

- Ты сказал, он жаден и недоверчив, - Греттель даже воспроизвела его интонацию, как механический фонограф.

- Да, кажется, так я и сказал. А что?

- Жаден. Жадность. Жадность – мать жестокости. Ты понял?

Он уставился на нее, ожидая какой-то подсказки, намека, объяснения.

- Ни единого слова, сестрица.

- «Жадность – мать жестокости». Это он сказал нам вчера, в трактире.

- Да, я помню. И что?

- То же самое я когда-то сказала ему. Точнее, не ему, но он при этом присутствовал. И хорошо запомнил.

Ганзель хотел было поинтересоваться, что это за белиберда, но вдруг сам обмер.

- Театр Варравы, - враз окаменевшими губами пробормотал он, - Ты сказала это Варраве. Когда он хвастался своим новым приобретением.

Ганзель вспомнил кабинет Варравы и закованного в цепи Бруттино. Мертвенный блеклый взгляд его янтарных глаз.

«Благодарю вас обоих за столь ценный дар».

Бруттино слышал все это. Он знал, кто продал его Варраве в обмен на америциевый ключ. Ганзель ощутил, как враз похолодело в груди, точно кто-то закачал в легкие вместо воздуха чистый фреон. Это означало, что…

- Ганзель! Куда ты?

Забыв про мушкет, он перескочил через бруствер и побежал к площадке взрыхленной земли с холмиком. При каждом шаге отдавалось болью в правом бедре, а сердце колыхалось, будто расшаталось за долгие годы в своих креплениях и в любой момент могло ухнуть куда-то в желудок. Но Ганзель не остановился, пока не добежал. И принялся горстями раскидывать холодную рыхлую землю. Он копал судорожно, срывая ногти и не замечая этого. Может даже, слишком поспешно. Ганзель представил себе, что будет, если под пальцами вдруг хрустнет тонкое стекло, и прямо ему в ладони хлынет смертоносное генозелье…

- Стой, - оказывается, Греттель все это время была возле него. Она протянула бледные руки и стала ворошить землю, пока что-то не нащупала, - Есть.

В ее пальцах были пробирки. Пустые пробирки. Пять пустых пробирок.

Впрочем, пятая не была пуста. В ней, аккуратно свернутая, лежала бумажная полоска, напоминая заспиртованного плоского червя в колбе. Греттель ловко выхватила ее тонкими пальцами и развернула.

Послание оказалось коротким, а буквы – неровными и неуклюжими, точно их выводила неумелая рука. Или недостаточно подвижная, с деревянными суставами.

«Не беспокойтесь. Я передам от вас привет папаше Арло».

- Мы обманули сами себя, - упавшим голосом сказал Ганзель, роняя пустые пробирки в мерзлую землю, - Дьявольская деревянная кукла!

- Последовательность и осторожность, - пробормотала Греттель, все еще комкая в пальцах бесполезную бумажную ленточку, - Извини меня, братец.

- Брось. Мы с тобой оба оказались в дураках. Он с самого начала знал, что это мы! Наш маскарад его не провел! Так отчего... Ради Анемии Фанкони, отчего он не убил нас еще там, в таверне? Ведь он мог растерзать нас на месте!

Греттель поджала губы.

- Хотел нас унизить. Мне кажется, он был обижен на нас. Из-за того, что мы чужими руками попытались с ним разделаться, чтоб завладеть ключом.

- И что с того?

- Растения не обижаются, Ганзель. Растения могут защищать себя, растения могут уничтожать других, чтоб защитить свое жизненное пространство, растения могут даже лгать, мимикрируя под другие виды. Но обижаться и мстить… Это не очень характерно для растений.

Ганзель ощутил желание впиться в деревянную голову зубами – так, чтоб аж стружка полетела…

- Забудь уже про свои научные изыскания! – крикнул он, топча сапогом пробирки. Те отозвались из-под подошвы жемчужным звоном стекла, - Его природа давно уже не имеет значения! Дерево или человек, да какая, к черту, разница? У него ключ! И камин остался без защиты. Мы сами оставили его без защиты. Двенадцать часов, целую вечность, назад. Все кончено, ты понимаешь? Он уже добрался до него, твой чертов Бруттино! Мы обманули сами себя! В его лапах – арсенал, по сравнению которым последняя генетическая война покажется эпидемией гриппа! А тебя заботит только то, что может испытывать разумное дерево?

- Это важно. Мне кажется, я стала лучше понимать, что он такое. И чего хочет. Но я хотела бы ошибаться.

- Хватит, - Ганзель резко махнул рукой и, повернувшись, зашагал к брошенному мушкету, - План «последовательность и осторожность» можно бросить. Мы возвращаемся к моей тактике.

Греттель едва за ним поспевала. Судя по тому, как поникли ее плечи и спотыкались ноги, вся усталость последних дней мгновенно навалилась на нее, а спина геноведьмы была недостаточно прочна, чтоб выдерживать подобную нагрузку.

- Что толку? – вяло спросила она, - Камин уже разграблен и пуст. Мы опоздали. В этот раз, боюсь, опоздали слишком сильно, братец.

- Я знаю, - ответил он, - Но, может, мы найдем хоть что-то. Следы, намеки… Четыре «куклы» и груда склянок не могут раствориться в городе без следа. Если они захотят сбыть награбленное на черном рынке, это тоже можно будет отследить. Нам надо в Вальтербург, сестрица, и чем быстрее, тем лучше! Вдруг еще не все потеряно?

- Или же потеряно гораздо больше, чем мы думаем, - произнесла она за его спиной.



* * *


Хибара старого «шарманщика» не изменилась, гниль, жившая в ее щелях и перекрытиях, была бессильна уничтожить стены за столь короткое время их отлучки. Но все же Ганзелю показалось, что обиталище папаши Арло выглядит не так, как прежде. Более заброшенным и зловещим. Игра воображения, не более того, но Ганзель всегда доверял своей интуиции, своему акульему чутью. Акулы не очень сведущи в геномагии, но вот неприятности они чуют за милю. От хибары старого шарманщика с самого начала пахло серьезными неприятностями. Как и от всей этой истории.

- Держись сзади, - коротко приказал он Греттель, не оборачиваясь. Руки крутанули мушкет, висевший стволами вниз, и тот вскинулся, уставившись на входную дверь.

Греттель не собиралась спорить – она тоже понимала, что геномагия кончилась.

В этот раз Ганзель не церемонился с дверью, от удара плечом она с хрустом переломилась пополам и беспомощно повисла на петлях. Ганзель готов был всадить пулю в того, кто окажется за ней, даже палец приятно заныл, но почти тут же был вынужден расслабиться на спусковой скобе.

В каморке папаши Арло никого не было.

Ни самого «шарманщика», ни кого бы то ни было еще. Лишь ветхая, обильно украшенная плесенью, мебель, ржавый синтезатор в углу да слепые, заросшие паутиной, окна. Фальшивый камин остался на своем месте. Масляная краска, которой его когда-то старательно выписали, поплыла от влажности и жара, отчего камин давно утратил какое либо сходство с настоящим, да и натянутый холост необратимо потемнел.

- Их нет, - констатировала Греттель от порога, - Но… почему?

- Может, они не очень-то спешат? – усмехнулся Ганзель, все еще не выпуская мушкета и озираясь, - Хотел бы я знать, куда подевался папаша Арло? Разве ты не наказала ему присматривать за камином?

Греттель нахмурилась.

- Да. И он пообещал, что будет караулить его, пока мы не вернемся.

- Видимо, он решил досрочно сдать свою вахту.

Ганзель, сам не понимая, отчего, уставился на фальшивый камин. Ужасная безвкусица, не имеющая ничего общего с хорошим гобеленом. Надо быть человеком удивительной выдержки, чтоб прожить всю жизнь, созерцая подобную мазню.

- Я не понимаю, братец, - Греттель тоже обводила комнату удивленным взглядом, - Почему здесь никого нет? Ни старика, ни Бруттино…

- Не знаю, - признался он, - У деревяшки была в распоряжении вся ночь. Но холст даже не порван… Что же до Арло, вполне вероятно, что он предпочел взять ноги в руки и смыться подальше, лишь только представилась возможность.

- Он мог сбежать гораздо раньше. В тот же день, как пропал ключ.

- Он любил своего Бруттино.

- Угу, - отозвался Ганзель, все еще изучая натянутый холст, - Больше жизни. Возможно, именно это и стало его главной проблемой.

- Что ты имеешь в виду, братец?

- Ты ведь знаешь, что у акул превосходное чутье, особенно по части крови?

- Я знаю твою гено-карту наизусть. К чему ты ведешь?

Ганзель улыбнулся, повернувшись к холсту спиной. Мушкет вновь оказался на плече, но в этот раз три его ствола равнодушно изучали осевший трухлявый потолок.

- В данный момент я явственно чувствую два запаха. Первый – запах крови Арло. Ее совсем немного, но она свежая. Возможно, именно тут его ударили, чтоб лишить чувств и унести с собой.

Греттель насторожилась.

- Значит, он не сбежал. А второй?

Ганзель вздохнул.

- А еще здесь чертовски несет псиной…

Все еще стоя спиной к фальшивому камину, Ганзель быстро рванул мушкет за ремень, поднимая ствол. Оружие лежало в его руках задом наперед, ствол смотрел за спину, так что на спусковой крючок пришлось нажимать большим пальцем.

Отдачей мушкет едва не вырвало у него из рук – слишком уж непривычная позиция для стрельбы. Но Ганзель знал, что не промахнулся.

Холст с фальшивым камином лопнул, из-за него, вереща и завывая, в облаке тлеющей шерсти вывалилось огромное существо с непомерно большой головой, более похожей на деформированную собачью морду. Лоскуты, еще недавно бывшие целым холстом, тоже тлели, распространяя по всей хижине тягучий запах, похожий на вонь горелого тряпья. В сочетании с запахом паленого мяса и шерсти он был особенно невыносим.

Существо скрежетало зубами и шаталось, прижимая гипертрофированные лапы к груди, там, где светилась, подобно углю из самого настоящего камина, глубокая дыра в обрамлении вздувшейся багровой кожи. Зажигательная пуля легко пробила грудину и даже застряв во внутренностях человеко-пса, продолжала гореть, причиняя, должно быть, невыносимую боль.

Антропос даже не помышлял о нападении. Его шерсть трещала и тлела, к ней прилипли горящие лохмотья холста, из оскаленной пасти, способной запросто откусить Ганзелю голову, доносился лишь истошный, совсем не человеческий, вой.

Ганзель поднял мушкет, удерживая его одной рукой, и всадил пулю прямо в нее, аккурат между зубов.

Антропос захлебнулся своим воем. Тяжелая пуля с термической смесью лопнула у него в пасти, выбив неровный кусок затылочной кости и мгновенно превратив содержимое черепа в прилипшую изнутри сажу. Человеко-пес выгнулся всем телом и умудрился сделать еще два или три шага, прежде чем мягко повалился на пол, раскинув лапы. Шерсть его все еще продолжала тлеть, отчего тесная каморка папаши Арло наполнялась удушливым смрадом. Все еще горящий огонь поедал его потроха с жадным шипением.

- Только очень недалекие люди прячут ценные вещи за нарисованным камином, - пояснил Ганзель, вставляя в опустошенные стволы пули и засыпая на полку порох, - Но только круглые идиоты прячутся за ними сами.

Теперь, когда от фальшивого камина остались лишь лоскуты ткани, стало видно, что он скрывал – зловещий темный проем, из которого веяло ощутимым даже рядом с догорающим Антропосом холодным сквозняком.

- Эффектно, - нехотя обронила Греттель, косясь на брата, - Но слишком театрально. Не обязательно было пытаться произвести на меня впечатление. Это твое «несет псиной»…

Она поморщилась. Так невозмутимо, точно речь шла о неудавшемся карточном фокусе. Ганзель не удержался, ухмыльнувшись.

- Что плохого в театре? К тому же, это не меня сгубила любовь к паршивым декорациям!

На то, чтоб засыпать порох и забить пыжи у него ушло полминуты. Очень долгие полминуты, тянущиеся бесконечно, несмотря на подгоняющие их быстрые удары сердца. Наконец мушкет был вновь заряжен. Ганзель поправил его, проверил, легко ли выходит из ножен кинжал, и шагнул в сторону темного проема. Греттель устремилась было за ним, но вынуждена была остановиться, когда остановился он.

- Извини, сестрица, но тебе туда вход заказан.

Прозрачные глаза полыхнули прозрачным же огнем, по сравнению с которым пламя, унесшее жизнь незадачливого Антропоса, могло показаться едва теплым. А вот голос, напротив, был ледяным.

- Позволь напомнить тебе, братец, там, за дверью, склад, битком набитый генетическими зельями. А я, если ты помнишь, геноведьма.

- Со своей стороны могу напомнить, что там – три опытных убийцы, - сказал Ганзель, - Каждый из которых, подозреваю, может дать мне изрядную фору. Или ты хочешь, чтоб мне пришлось следить еще и за твоей собственной головой?

Плечи Греттель поникли.

- Там тысячи пробирок, - все еще упрямо сказала она, - А ты ни черта не понимаешь в них.

- Мне и не надо, - легко ответил он, - Я обещаю, что постараюсь ничего не разбить. А если и разобью… Едва ли ты отругаешь меня, как в детстве, когда я случайно разбивал твои колбы.

- Если ты что-то разобьешь, никто уже не будет никого ругать, - обронила Греттель.

- Ты будешь самым ворчливым головастиком на свете, - пробормотал он, - Единственное, что мне надо знать, сестрица, так это что располагается дальше? Не хотелось бы принимать бой на незнакомой территории.

- Длинный тоннель, метров в пятьдесят. А дальше старая заброшенная лаборатория. И в ней саркофаг.

- Никогда не видел саркофагов. На что он похож?

- На стеклянный купол. Он полностью герметичен, все образцы хранятся там. А еще там бронированная многотонная дверь, которая закрывается лишь снаружи. Если тебе удастся запереть их всех внутри саркофага…

- Не уверен, что они предоставят мне такой шанс. Только не Бруттино. Будут какие-нибудь рекомендации, кроме как стараться не бить посуду?

- Кажется, ты недостаточно серьезно относишься к этому, братец. Не страшно, если пробирка разобьется внутри запечатанного саркофага. Но если снаружи…

- Да понял я.

Ганзель ступил в темный проем. Холодный сквозняк нес запах потревоженной пыли. И еще крови. Свежий, будоражащий, пьянящий запах. Акула внутри Ганзеля беспокойно заворочалась.

Остановился он лишь раз, когда услышал голос Греттель

- Братец…

- Чего?

- Пожалуйста, не стань головастиком.



* * *


Тоннель закончился на удивление быстро. Это были самые короткие пятьдесят метров в жизни Ганзеля. И самые тревожные. Беспокойные мысли обжигали его, то и дело прикасаясь к сознанию ядовитыми медузами.

«Они все еще там, Бруттино, Синяя Мальва и Перо. Они не ушли, хотя времени у них было в избытке. Почему? Уж не потому ли, что еще не сочли свое представление законченным? Может, он сам, Ганзель, является необходимым действующим лицом для последнего акта?»

От последней мысли нехорошо похолодело в животе, будто подземный сквозняк, не встречая сопротивления, проник прямиком в полость тела.

Бруттино, без сомнения, хитер и ловок. И времени у него было более чем достаточно. Он мог успеть обчистить коллекцию папаши Арло, оставив лишь пустые полки, и раствориться в Вальтербурге со своими подручными. Однако не сделал этого. Словно насмехаясь, остался на месте преступления, замаскировав следы вторжения и похитив папашу Арло. Что это, холодная нечеловеческая логика? Или простое желание мести?

Ганзель сплюнул на каменный пол. Уже скоро он это узнает. Главное, чтоб не подвело тело. Постаревшее, давно утратившее юношескую силу, оно едва ли годилось для того, чтоб столкнуться с тремя опытными головорезами одновременно. Оно может дать слабину – как раз в тот момент, когда это непозволительно. Глупо на него пенять, это тело помогало Ганзелю три десятка лет, но при всех своих достоинствах у него был существенный изъян – оно было человеческим. Любые человеческие ткани стареют и утрачивают эффективность. Снижается выносливость, понижается темп метаболизма, падает скорость нейронной реакции. По меркам Гунналанда, он, тридцатипятилетний, давно был стариком. Что он противопоставит трем юным, знающим себе цену, хищникам, прямиком сошедшим с забрызганной кровью арены? Кроме своего акульего упрямства да порядком поредевших зубов?..

Когда Греттель говорила о старой лаборатории, Ганзель представлял подобие ее собственного вальтербургского рабочего кабинета. Небольшое помещение, уставленное сложной и зловещей геномагической техникой. Блестящие ртутью змеевики, пыхтящие автоклавы, тонкие прозрачные жилы гибких шлангов, равномерный рокот вытяжных шкафов…

Лаборатория, обнаружившаяся за фальшивым камином, едва ли выдерживала подобное сравнение. Она давно пребывала в запустении, но не в обычном для забытых вещей запустении, от которого все покрывается налетом пыли, а в ином, навевающем мысли об окоченевшем, позабытом всеми, трупе.

Лаборатория была давно мертва. Сушильные шкафы выглядели гигантскими надгробиями, занесенными тысячелетним слоем праха. Резиновые кожухи электропечей и термостатов полопались от времени, превратившись в лохмотья. Высокие, как колокольни, смесители покосились и во многих местах потрескались. Даже пузатые чаны центрифуг выглядели проржавевшими касками, внутри которых не осталось ничего кроме мелкой трухи. Стенды с неизвестной Ганзелю аппаратурой слепо смотрели на него навеки погасшими индикаторами. На полу валялись брошенные грудой ржавые баллоны вперемешку с опустошенными контейнерами и пробирками.

Кладбище геномагического оборудования. Настоящий некрополь. Неудивительно, что папаша Арло предпочитал свою ржавую «шарманку» - у него не хватило бы жизни, чтоб привести в порядок здешний инструментарий.

Тем диковиннее на фоне этого запустения выглядел саркофаг.

Он походил на перевернутую хрустальную чашу, причем такого размера, что ею без труда можно было вычерпать небольшое озеро. Только кто-то вместо этого положил ее вверх дном прямо посреди лаборатории. Ее прозрачные своды казались обманчиво-хрупкими, но Ганзель чувствовал, что даже если разрядит в стену саркофага все три ствола, едва ли добьется хотя бы маленькой отметины. Тот, кто строил этот саркофаг, знал, что его своды должны выдержать любой штурм.

Внутри стеклянной полусферы видны были тускло блестящие стойки, стоящие ровными рядами, что-то вроде непомерно-хитрых вешалок с металлическими зажимами. Некоторые из них, как сразу разглядел Ганзель, были пусты, в других виднелись головки пробирок. И вновь вернулся неприятный холод в животе – пустых гнезд было на удивление много. Больше, чем должно было быть.

Ганзель стал медленно приближаться к распахнутой пасти саркофага, обходя покосившиеся лабораторные столы и выключенные агрегаты, о чьем назначении не имел ни малейшего представления. Бронированная дверь даже на вид казалась неподъемной, но могучие сервомоторы откатили ее по специальным направляющим в сторону. Мгновением спустя Ганзель увидел и ключ.

Америциевый ключ торчал из специального шкафа на внешней стороне саркофага. Обычный ключ тусклого металла, ничем не примечательный, разве что с необычной головкой. Чья-то рука уже повернула его, распечатав вход, да так и оставила торчать. Приближаясь и держа наизготовку мушкет, Ганзель машинально оценил устройство стеклянного купола. Может, внутри него и было царство геномагии, но запирающие устройства относились к куда более прозаической сфере простой механики.

Судя по всему, строители саркофага не хуже своих потомков понимали, что именно заточено за хрупким на вид стеклом. Понимали они и то, как иной раз бывает важно вовремя захлопнуть дверь. Поэтому саркофаг снаружи был оборудован тревожной кнопкой, хорошо выделяющейся на матовой поверхности управляющего пульта. Ганзель не сомневался, что стоит нажать на нее, и бронированная дверь встанет на свое место, герметично запечатав саркофаг до тех времен, пока кто-то вновь не повернет ключ в замке.

Ганзель кисло улыбнулся. Похвальная дальновидность.

А еще сквозь преломляющее и причудливо искажающее внутренности саркофага стекло он увидел нечто, приковавшее его внимание. Что-то, очертаниями напоминающее человеческую фигуру. И мгновенно подобрался, перестав дышать. Шаг, еще шаг, еще полшага…

Теперь, с расстояния в несколько метров он отчетливо видел стоящего в саркофаге человека. Или чего-то, что могло быть человеком на первый взгляд. Бесшумно ступая, Ганзель медленно обходил стеклянный купол, пока не заглянул краем глаза в приоткрытую дверь.

Человек стоял полуметром левее и не был виден, зато сделалось видно другое. То, от чего Ганзель ощутил тревожное покалывание под ребрами.

Разгадка пустующих гнезд оказалась проста. На полу саркофага стояло несколько невзрачных на вид дорожных котомок, доверху наполненных мерцающими продолговатыми пробирками. Кто-то не один час доставал из гнезд пробирки и складывал их в котомки, так запросто, будто эти хрупчайшие на вид сосульки были не опаснее, чем обычные леденцы. Ганзель ощутил, как немеют легкие при одной лишь мысли о том, сколько гено-демонов спит в этих крошечных хрустальных гробах.

Человек, стоявший внутри саркофага, не спешил выходить с украденным. Возможно, он считал, что в котомки уместится еще немного, и неспешно собирал урожай, уверенный в том, что времени в запасе еще полно. Ганзель все еще видел его преломленный стеклом неподвижный силуэт. И чувствовал, как улыбка из винно-кислой делается по-акульему торжествующей.

Очень опрометчиво с вашей стороны, господин Бруттино, очень недальновидно, мысленно усмехнулся Ганзель. Вы, как и прежде, видимо, не доверяете своим подручным в важных делах, предпочитая полагаться лишь на себя. Не решились впустить их в святая святых, отпираемую америциевым ключом. Решили самолично наполнить котомки генозельями, оставив на страже верного пса.

Все-таки кукла. Коварная, расчетливая, кровожадная, но все-таки деревянная кукла.

Ганзель сделал еще один бесшумный шаг, оказавшись в полуметре от бронированной двери. Нет, он не станет стрелять. Только безумец разрядит мушкет, находясь во вместилище всех человеческих кошмаров. Уцелевшие пробирки разнесет в куски, их содержимое мгновенно окажется в воздухе и… Это не входило в планы Ганзеля. Он попросту хлопнет по тревожной кнопке на панели, и сервомоторы запечатают вход в саркофаг, навеки замуровав Бруттино внутри, наедине со своим богатством, ну а ключ так и останется торчать снаружи.

Сколько может прожить существо, сотворенное из дерева? Кажется, Греттель говорила, что жизненный цикл Бруттино неведом даже ей. Как знать, быть может, впереди у Бруттино еще сотни лет жизни. Его ткани, лишенные слабого и недолговечного человеческого геноматериала, стареют куда медленнее. А деревья живут очень долго.

«Только едва ли обрадуешься своему долголетию, оказавшись запертым в стеклянной ловушке, вместе с несметным богатством, которое так и не успел вынести, - подумал Ганзель, готовясь сделать последний рывок к кнопке, - Придется тебе смириться с тем, что ты так и останешься единственным актером в лишенном зрителей театре. А уж о том, чтоб его никто и никогда не нашел, как и сам ключ, я позабочусь…»

Последний шаг Ганзель сделал почти мгновенно. Протянул руку к кнопке, одновременно пытаясь найти взглядом глаза Бруттино. Безотчетная глупость, конечно. Но ему в этот последний миг хотелось знать, появится ли в тусклых янтарных кругляшках его глаз что-то человеческое? Злость? Отчаянье?..

Пальцы коснулись кнопки, но так ее и не нажали. Лишь бессильно скользнули по ее рифленой поверхности.

Бруттино не было в саркофаге. Человеческая фигура, обнаружившаяся там, по всем признаком не была деревянной. В деревянном теле могут течь древесные соки, но там не течет человеческая кровь. А крови здесь было достаточно – и на самом человеке, и на полу под ним.

Человек висел на зажиме для пробирок, точно уставшее и измочаленное огородное пугало. Он был мертв, кровь давно запеклась на многочисленных порезах и ранах, которыми его тело было усеяно почти всплошную, и этого не скрывали клочья одежды. Даже вместо глаз на лице располагались два симметричных алых провала. Ганзель узнал мертвеца лишь по остаткам седых волос на голове.

- Папаша Арло… - прошептал он, все еще безотчетно гладя пальцами кнопку.

- Между прочим, очень неприятный и невежливый господин, - громко произнес женский голос у него за спиной.

Ганзель мгновенно обернулся. Мушкет слепо дернул стволами, рыская из стороны в сторону и пытаясь нащупать цель. Но цель даже не пытался скрыться. Она демонстрировала себя со всей возможной откровенностью. Даже настойчиво, учитывая, что разделяло их едва ли более десяти метров.

- Очень, очень невежливый господин, - повторила Синяя Мальва с обворожительной улыбкой, покусывая кончик своей легкой полупрозрачной перчатки, - Совершенно не способен развлечь даму разговором. И еще ужасный грубиян. Вы не поверите, милый Ганзель, как долго мне пришлось учить его хорошим манерам. Между прочим, без кошачьих усов вы выглядите симпатичнее.

Синяя Мальва сидела на лабораторном столе, заложив ногу за ногу, совершенно не боясь запачкать своего небесно-голубого платья. Удивительно, в любой обстановке она выглядела чистой и свежей, возникало ощущение, что грязь попросту не может к ней пристать, это Ганзель заметил еще в кабинете «Трех трилобитов». Недавнюю актрису словно обтекало прозрачное силовое поле, не пропускавшее ни малейшей соринки. И Ганзелю отчего-то очень не хотелось в этом поле оказаться.

Угловатый силуэт печального паяца, господина Перо, возвышался неподалеку, своей мертвой неподвижностью напоминая скорее предмет обстановки, чем живое существо. Глаза его были так блеклы, а лицо столь невыразительно, что сложно было даже понять, видит ли он Ганзеля. И, если видит, испытывает ли при его виде хоть какие-нибудь чувства, кроме смертной скуки.

Но Ганзеля интересовал не господин Перо и не Синяя Мальва. А тот, кто непринужденно расположился за ними.

Тусклые желтые глаза Бруттино смотрели на него из темноты. Не глаза, а кусочки застывшего янтаря, холодного и твердого, несмотря на свое солнечное свечение. Деревянный мальчишка спокойно созерцал Ганзеля, подперев рукой подбородок – очень человеческая поза. Но человеком он не был. Дерево. Хищное, смертоносное, злое дерево, как деревья из Железного леса, полные коварных ловушек и яда. Спокойное, хитрое, уверенное в себе дерево, которое научилось у людей всему необходимому. Теперь оно наблюдало за тем, как Ганзель беспомощно водит мушкетом из стороны в сторону.

- Вы пришли одни, господин Ганзель? – с искренней теплотой спросила Синяя Мальва, - Я просила Антропоса проводить вас, но, видимо, он совсем забыл про мое поручение. Как и все мальчишки, он совершенно безответственный! Я обязательно накажу его, когда он вернется.

- Не думаю, что он вернется, - негромко сказал Ганзель, раздвигая для устойчивости ноги – на тот случай, если придется стрелять из трех стволов сразу, - Разве что если вы захотите набить из него чучело. Впрочем, я бы не стал этого делать. По-моему, от него будет ощутимо попахивать…

Огромные синие глаза Мальвы широко распахнулись.

- О нет! Вы же не хотите сказать, что обидели бедного Антропоса? Неужели вы способны на такое, сударь Ганзель? Я-то думала, вы воспитанный юноша! Неужели у вас нет сердца? Как вам не стыдно! Вы, оказывается, обладаете дурным и злым характером!

Синяя Мальва была обворожительна даже в гневе. И Ганзель, взглянув на нее, обнаружил, как тяжело вновь вернуть взгляд к Бруттино. То самое силовое поле, что окружало девушку, обладало, казалось, способностью примораживать к себе взгляд. Она была слишком прекрасна и невинна для убийцы. Она выглядела цветком, который кто-то, то ли по ошибке, то ли из злого умысла, воткнул в букет с уродливыми выродившимися соцветиями. Но даже в их окружении она оставалась прекрасной – юный и свежий цветок, разливающий вокруг себя удивительно тонкий, но явственный аромат. Который, казалось, будет ощутим даже посреди поле боя, заваленного разлагающимися телами.

Ганзель отчего-то не мог перестать смотреть на Синюю Мальву. Она и прежде, во времена их короткой предыдущей встречи, казалась ему крайне привлекательной и эффектной, несмотря на свое пристрастие к странным, нарочито детским, нарядам и лентам. Но сейчас ее бездонные синие глаза сделались невероятно притягательны. Их хотелось рассмотреть. И Ганзель непременно это сделал бы, если бы не приходилось держать на прицеле Бруттино и Перо.

Синяя Мальва вдруг соскочила со стола, на котором сидела. Так легко и изящно, что в воздух не поднялось ни единой пылинки. Она сделала шаг по направлению к Ганзелю. Затем еще один, ноги в туфлях с большими бантами беззвучно ступали по грязному полу. Ганзель готов был спустить курок, стоило лишь кому-то из этой троицы пошевелиться, но в этот момент палец отчего-то прирос к спусковому крючку, потеряв чувствительность.

Он представил, как мушкет выбрасывает из себя грязно-серый пороховой язык, как крошечная фигура в воздушном платье превращается в ворох смятых и тлеющих лент, как огромные синие глаза закатываются, делаясь быстро высыхающими и теряющими прозрачность сферами, в которых не осталось уже ни капли волшебства…

- Стой на месте, - процедил Ганзель сквозь зубы, ощущая, до чего неудобно становится удерживать привычный мушкет. Ложе налилось тяжестью, стволы клонило к земле, прицел вдруг безобразно начал прыгать – так, что не попасть в силуэт и с трех шагов…

Синяя Мальва улыбнулась, глядя ему в глаза. И Ганзель ощутил, как все его естество устремилось навстречу этому взгляду, а тело вдруг скрутило в спазме страсти, горячем и липком, как тяжелый приступ лихорадки. Она была прекрасна. Он ощутил ее запах – необычайно тонкий, необычайно мягкий – и ощутил, что теряет дыхание. Она была не просто прекрасна, она была притягательна, как глубокое синее озеро, полное холодной свежей воды, посреди пустыни. Озеро, не имеющее дна. В воду которого достаточно лишь раз окунуться, чтобы отринуть все прочие мысли, суетные, глупые, злые…

- Не подходи.

«Да меня же трясет, - осознал он, на миг вернув ясность сознания, но не в силах отвести взгляда от приближающейся девушки, - Святой Вавилов, я точно мальчишка, впервые увидевший юбку… Почему я раньше не замечал, до чего она удивительна?»

Синяя Мальва смотрела на него, улыбаясь уголком губ. Губы у нее были тонкие, но удивительно красиво очерченные. Даже на вид они казались необычайно мягкими, податливыми, и тоже приятно прохладными. Когда эти губы размыкались, чтоб обронить слово, Ганзель смотрел на них, как завороженный.

- В чем дело, сударь Ганзель? – осведомилась Синяя Мальва с подобием насмешливой укоризны, - Отчего это вы так застыли? Плохо себя чувствуете? Мне кажется, урок вежливости пойдет вам на пользу!

Ее туфельки оставляли за собой симметричные аккуратные отпечатки. Только с трудом переведя на них взгляд, Ганзель ощутил, что овладевший им морок, сделавший тело ватным и непослушным, на миг отступил.

- Эй, Бруттино! Лучше убери свою куклу! Иначе тебе может не хватить пустых пробирок, чтобы собрать ее мозги!

Синяя Мальва надула губы, словно обиженная девочка. Несмотря на то, что обида ее казалась по-детски искренней и даже недоумевающей, аура сексуальности, захватившая в свое магнитное поле и Ганзеля, от этого не ослабела. Напротив, сделалась еще сильнее. Настолько, что зубы Ганзеля заскрипели сами собой. Это было противоестественно, это было странно, но он ничего не мог с собой сделать – его сердце делалось мягким, как тающий медовый леденец при одном лишь взгляде на девушку в кружевном.

- Мальва, стой.

Скрипучий голос был тих, едва расслышать, но Синяя Мальва мгновенно остановилась.

- В чем дело, Брутти? Разве ты не хочешь, чтоб я поучила господина Ганзеля хорошим манерам?

Деревянная кукла медленно кивнула.

- Поучишь. Чуть позже. Кажется, он хочет что-то спросить.

- Но ты отдаешь его мне? – ее тон стал просительным, - Ты обещал!

- Отдам. Уже скоро. Что ты хочешь спросить, Ганзель?

Ганзелю пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, как он здесь оказался и кто напротив него. И приложить излишне много сил, чтобы задать простой и, в сущности, совершенно бесполезный вопрос:

- Зачем ты убил старика?

Бруттино не шевельнулся. Его скрипучий голос разносился по лаборатории так легко, что Ганзель мог бы расслышать его и на другом конце. Сейчас он казался вкрадчивым, приглушенным – так скрипит старая дверь на ветру.

- Папашу Арло? Удивительно не то, что я убил его, а то, что я терпел его целых семь лет. Даже не представляешь, как меня подмывало разбить его пустую голову…

- Он ухаживал за тобой, как за сыном!

- Как за комнатным цветком, - Бруттино медленно провел узловатым пальцем по своему острому носу. Показалось Ганзелю или нет, но нос выглядел испачканным в чем-то темно-красном, - Вот кем я был для него. Комнатным цветком для уставшего старика. Ходячим парадоксом. Генетической аномалией. Уродцем в пробирке. Но сыном… Я никогда не был для него сыном.

- Он любил тебя, ты, рассохшийся чурбан!

Бруттино улыбнулся, обнажив свои темные неровные зубы, похожие на тупые деревянные шипы.

- Любовь. Конечно. Для вас, людей, любовь – это что-то осязаемое, зримое, существующее. Хотя вы давно должны были понять, что любовь ваша – всего лишь выжимка гормонов, впрыснутая в кровеносную систему. Простая и бесхитростная химическая реакция. Едва ли тебе известно все о любви папаши Арло. О той любви, что доставалась его деревянному сыну, а не о той, что вы знаете с его слов. Могу лишь сказать, что у нее было много форм. Некоторые из них были оскорбительными, некоторые неудобными, а некоторые, если бы я обладал нервной системой, можно было бы назвать весьма… нелицеприятными. Впрочем, как может деревянная кукла судить о такой вещи, как человеческая любовь? Слишком загадочна для деревянного чурбана, слишком сложна. Ведь так?

- Я не тот человек, которому стоит рассказывать о плохом детстве.

- Рассказать тебе, какие опыты ставил надо мной папаша Арло? Знаешь, у него была богатая фантазия, как для старика. Между прочим, не все его опыты можно было отнести к геномагии, - деревянная кукла едко усмехнулась, - Отнюдь не все. Но я терпел. Семь лет, Ганзель. Семь лет. Это очень большой срок даже для того, кто не чувствует боли. Но все должно было измениться. И все изменилось.

Синяя Мальва, все еще надув очаровательные губы, вернулась к своему месту. Слушая Бруттино, она стала заплетать бант в косу, время от времени бросая на Ганзеля взгляд, и от каждого такого взгляда его пронзало молнией через колени и живот, то ли мягкой, как тополиный пух, то ли острой, как зубья цепной пилы.

- Мне плевать, даже если старый болван выстругивал из тебя зубочистки, - резко сказал Ганзель, стараясь дышать ровно и размеренно, глядя только на Бруттино, - Это ваше частное дело. Но вот нарисованный камин…

Бруттино улыбнулся, на человеческий манер, отчего его деревянное лицо стало выглядеть еще неестественнее.

- Мое наследство. Не переживай, я распоряжусь им мудро. Я знаю цену хорошим генозельям, особенно такой коллекции. Это ведь не просто жалкие бактерии, разносчики нейро-гриппа. Это настоящие произведения искусства.

- Что ты с ними сделаешь?

- У меня есть обширные планы, Ганзель, касательно этих стеклянных малышек. Ты ведь представляешь, сколько они могут сейчас стоить? Изысканные, уникальные генетические зелья, каждое со своим неповторимым эффектом, выращенные в незапамятные времена геномагами прошлых поколений…

- Золото?

- Тонны золота. Эти зелья всегда найдется, кому продать. Ушлым дельцам, геномастерам-самоучкам, завистливым аристократам, неудавшимся революционерам, старым генералам и просто психопатам. Это ведь прорва золота, а цену золоту знает даже последнее дерево. Думаю обзавестись графским титулом, построить замок, завести карету и слуг-квартеронов в ливреях… Все деревья в лесу будут мне завидовать. А на гербе у меня будет, наверно, дубовый лист… Не слишком откровенно, как ты думаешь? Может, лучше что-то нейтральное?..

Он смеялся, хотя его скрипучий голос оставался предельно серьезен. Дерево насмехалось над человеком, разглядывая его своими невыразительными, цвета загустевшей древесной крови, глазами. Ствол мушкета, направленный прямо в деревянное лицо, ничуть его не смущал.

- Ты хочешь не этого, - только и сказал Ганзель.

- Что ж, допустим, - неожиданно легко согласился Бруттино. От его скрипучего голоса Ганзеля уже начало мутить, - Возможно, это лишь моя фантазия. Когда живешь в человеческом обществе, немудрено нахвататься человеческих же фантазий, они липнут, как кишечные паразиты… Нет, я не стану ничего продавать. На самом деле я поступлю иначе. Догадываешься, как?

- Нет.

- Завтра в полдень я вывезу все эти склянки на рыночную площадь Вальтербурга. Полные котомки склянок. Настоящий невидимый зоопарк в стеклянных клетках. И разобью их вдребезги, - голос Бруттино треснул, сухо, как сломанная ветвь, - Эти невидимые звери, должно быть, ужасно устали находиться в стеклянном плену столько лет. Как я устал под бдительной отцовской опекой папаши Арло. Я окажу им услугу. Выпущу их на свободу.

Ганзель никак не мог спустить курок. Расстояние до Бруттино было невелико, мушкет был исправен, порох на полке оставался сухим, но его собственное тело под невинным и одновременно развратным взглядом Синей Мальвы стало вдруг непослушным, ненадежным. Кроме того, он знал, насколько проворно это уродливое деревянное существо. Двадцать шагов – слишком большое расстояние для верного выстрела. Стоило Синей Мальве взглянуть на него из-под пушистых синих ресниц, сердце нарушало привычный размеренный ритм, на лбу высыпала ледяная испарина, прицел начинал отвратительно прыгать.

Как чертов мальчишка… Ганзель кусал губы, но ничего не мог с собой поделать. Синяя Мальва являла собой какое-то оружие, против которого у его тела не было никакой защиты. Способность трезво мыслить возвращалась к нему лишь на несколько секунд, и этого было явно недостаточно. Должно быть, в ее теле есть какие-то железы, способные выбрасывать в окружающий воздух особые секреции… Как их называла Греттель… Форо… Феро… Ему никогда не давались эти геномагические словечки.

Бруттино, казалось, откровенно забавлялся, наблюдая за ним. Не переменив за все время разговора позы, он лениво взирал на Ганзеля, то поглаживая заточенный нос, то бессмысленно щелкая деревянными суставами.

- Ты ведь хочешь спросить меня, Ганзель? Хочешь?

- Д-да…

- Ты хочешь спросить, зачем мне это.

- Да.

- Звери хорошо попируют завтра в полдень. Ты представляешь, как они набросятся на эту толпу уродцев, мнящих себя людьми? Тысячи голодных и свирепых генетических тварей, способных мгновенно встроиться в чужой хромосомный набор или за минуту растерзать чужие клетки? Это будет похоже на гигантскую генетическую мясорубку, которая пропустит через тысячи зубов весь ваш генофонд. Мучительная смерть и стремительные необратимые мутации, новые уродства и даже жизненные формы…

Бруттино на секунду мечтательно прикрыл глаза. Он был искренен, Ганзель почувствовал это с ужасом, настолько искренен, насколько это возможно для нечеловеческого существа.

- Тысячи генетических хищников растерзают весь город за несколько минут. От них не спасут ни крепкие двери, ни оружие. Великолепная картина. Настоящий генетический армагеддон. А может, напротив, новое Сотворение! – голос Бруттино теперь скрипел размеренно, как ритмично двигающаяся старая прялка, - Ваш генофонд превратится в хлюпающую кашу, из которой слепые мутации вылепят что-то новое. Быть может, настолько отвратительное, что вы позавидуете вчерашним мулам. А может, что-то столь извращенное в биологическом отношении, что оно попросту не сможет существовать. Разве это не прекрасно, Ганзель? Настоящий гено-взрыв. Гено-хаос. Гено-чума. Как знать, может уже завтра весь Гунналанд будут населять не люди, а полуразумные грибы?..

- Или головастики… - пробормотал Ганзель себе под нос.

- Что?

Ганзель ощутил себя немного увереннее. Не настолько, чтоб спустить курок, но достаточно, чтоб выдержать тяжелый янтарный взгляд.

- Неважно. А о себе ты подумал, деревянный мальчик? Или думаешь, что уцелеешь в этом гено-водовороте?

- Общество геноведьмы, кажется, мало что тебе дало, - в скрипучем голосе Бруттино прорезались покровительственные нотки, - Во мне нет человеческих генов, забыл? Я растительная форма жизни. Жидкость из этих пробирок для тебя смертельный яд, но для меня не опаснее родниковой воды. Я могу пить из них, провозглашая тост за новое будущее человечества! Или того, что будет называть себя человечеством с завтрашнего дня…

- И что дальше? Станешь королем полуразумных грибов? К этому ты идешь, Бруттино?

Синяя Мальва ходила по лаборатории, делая вид, что не замечает его. Разгуливала меж пыльных лабораторных агрегатов, с любопытством рассматривая их и изредка трогая изящным пальчиком, затянутым в небесно-голубой шелк. Ее движения были мягки и грациозны, как у порхающей над свежим цветочным полем бабочки. Но при мысли о том, что она вдруг окажется возле него, Ганзель испытывал одновременно и пьянящий восторг и смертный ужас.

Бруттино не обращал на нее ни малейшего внимания. И уж подавно никак не реагировал на разговор господин Перо, замерший на своем месте.

- С точки зрения геномагии, грибы мне более близкие родственники, чем люди. Думаю, я найду с ними общий язык. По крайней мере, они точно не смогут смотреть на меня свысока, свято полагая себя вершиной генетической эволюции.

Ганзель облизнул губы, которые, оказывается, давно пересохли, но он только сейчас это заметил.

- Так вот, что это такое, - выдавил он, - Теперь я понял. Я думал, это месть высокоразвитого и сложного существа. А это всего лишь обида капризного и злого ребенка.

У Бруттино не было мимических мышц, а лицо его своей выразительностью могло поспорить с деревянным чурбаном, но Ганзель каким-то образом почувствовал его напряжение.

- Что ты знаешь о мести, ты, сытый квартерон? Даже несмотря на свои зубы, ты чертовски человекообразен. Счастливый обладатель почти человеческого фенотипа, редкость для Гунналанда. У тебя две руки и две ноги, у тебя хорошая мягкая кожа… Тебя когда-нибудь называли поленом? Тебя пытались смеху ради распилить пилой? Может, соседские дети, заливаясь смехом, тащили тебя на костер?..

- Всего лишь смертельная обида, - повторил Ганзель в голос, - Ты ведь всегда хотел быть человеком. Хотел стать настоящим мальчиком, верно? Именно потому, что презирал свою истинную природу и понимал, насколько чужд всему окружающему. Поэтому ты искал геноведьму, надеясь на чудо, которое превратит дерево в живую человеческую плоть. Но это невозможно. Дереву не стать человеком, таковы безжалостные законы геномагии. И тогда ты решил отомстить тому, сходства с кем так и не смог добиться. Решил отомстить человечеству.

Бруттино поднялся на ноги, его суставы негромко хрустнули. Как и прежде, он выглядел немного грузным, но не тяжелым. Крупным, но не массивным. Но даже в этом коротком движении сквозило столько силы, что палец Ганзеля едва прежде времени не спустил курок. Он знал, как выглядит настоящая сила, даже в неказистом обрамлении. Бруттино и был такой силой. Грозной, сокрушительной, безжалостной.

- Впечатляющая прозорливость для человека, который уже дважды угодил в ловушку. Мальва!

- Да, Брутти?

Синеволосая красавица встрепенулась.

Ганзель ощутил, что у него мало времени. Возможно, что времени и вовсе нет.

- Слушай, Бруттино… Моя сестра не лгала, когда говорила, что это зелье можно создать. Зелье, способное превратить тебя в живого мальчика… Это долгий и сложный процесс, но…

Презрительный смех Бруттино прошелся по нервам Ганзеля, как тупая ржавая пила по древесной ветке.

- Прекрати. Этот прием выглядел наивно и в прошлый раз, глупо уповать на него в такую минуту, Ганзель. Я сделал вид, будто поверил, только лишь для того, чтоб выманить вас из каморки Арло. Но использовать ту же ложь вторично… Мне кажется, ты совсем меня не уважаешь, Ганзель.

- Это не ложь. Я не знаю деталей, но…

Перебить деревянного человека оказалось невозможно. Его скрипучий голос мгновенно набрал силу и звучность, заскрежетал:

- Я давно убедился в том, что ни одна геноведьма не в силах создать что-то подобное. Это было всего лишь… мечтой, слабостью. Когда я был юн, я мог позволить себе хвататься за то, что мерещилось мне спасительной соломинкой. Тогда я еще верил в сказочные истории о том, как какое-нибудь чудовище превращается в человека. Но это все была ложь, точно такая же, как и в прочих ваших сказках. Завтра в полдень сказка кончится. И начнется новая, которую напишу я сам. Сказка про то, как люди превращаются в бородавчатых тварей, страшную пародию на самих себя, в кисель, в тлен, в микроскопические организмы. Может, это будет не очень красивая сказка, но одного у нее не отнять – она будет правдива.

- Моя сестра – самая могущественная геноведьма в Гунналанде!

- Охотно верю. Именно поэтому я навещу ее этим же вечером. Мне кажется, у нас с ней получится хороший разговор, - улыбку на деревянном лице Бруттино можно было назвать мечтательной, - Мальва, думаю, тебе интересно будет в нем поучаствовать. Ведь Греттель была очень плохой девочкой. А ты любишь учить манерам плохих девочек.

Синяя Мальва улыбнулась и провела пальчиком по своим розовым, изящно очерченным, губам. Очень мягким, если судить по внешнему виду.

- И плохих мальчиков, и плохих девочек, милый. Но мальчиков интереснее.

Ганзель прицелился точно меж тускло горящих янтарных глаз на деревянном лице.

- А вот об этом и не думай, проклятая кукла. Иначе я быстро пущу тебя на стружку.

Синяя Мальва погрозила ему пальцем, отпустив еще одну лукавую и обворожительную улыбку, одновременно и мягкую и бритвенно-острую:

- Ай-яй-яй, Ганзель. Совершенно недопустимо говорить подобные слова. Это очень грубо. Очень гадко. Если ты будешь вести себя невежливо, мне придется тебя наказать. А я умею это делать. Лучше, чем ты можешь себе представить.

Ганзелю пришлось напрячь всю волю, чтобы заставить себя вновь открыть рот.

- А ты заткнись, шлюха Варравы. Пока я не отправил тебя вслед за твоим блохастым псом.

Ему показалось, что лопнули невидимые медные струны, обвивавшие его грудь и медленно душившие. Не все, но многие из них. Он частично вернул себе контроль над телом, пусть уставшим и слабым.

Бездонные глаза Синей Мальвы потемнели. Они больше не смеялись, не улыбались ему, теперь они лучились энергией другого рода, гибельной, тяжелой, отравляющей. Но даже злость не могла испортить красоты идеального лица, лишь выгодно оттенила и заострила его черты.

Шелестя бесчисленными лентами, Синяя Мальва повернулась к деревянной кукле.

- Брутти, теперь я могу позаниматься с этим упрямым мальчишкой? Или ты хочешь, чтоб это сделал Перо?

Бруттино молчал недолго, несколько секунд. Когда он заговорил, его глаза, как и прежде, горели ровным янтарным огнем.

- Он твой. Но обращайся с ним аккуратно. Я хочу сохранить хотя бы голову.

- Как скажешь, милый, - улыбнулась Синяя Мальва, грациозно потягиваясь, ее огромные глаза пылали синим ледяным огнем, от которого Ганзеля пробрало до самого позвоночника, - Ты даже не представляешь себе, до чего я могу быть аккуратной…


* * *


В этот раз Синяя Мальва не остановится, понял Ганзель.

Она приближалась к нему своей летящей бесшумной походкой, за спиной трепетали синие ленты, а на лице сверкала улыбка, которая в одно мгновение казалась скромной и застенчивой, но уже в следующее – торжествующей и похотливой. Руки Синей Мальвы были опущены вдоль тела и пусты, но Ганзель отчего-то знал, что оружие ей и не понадобится. Она сама была оружием. Самым страшным видом оружия, в котором рефлексы жертвы бессильны распознать опасность.

Ганзель вспомнил цветы Железного леса, о которых когда-то давно им с Греттель рассказывал отец. Эти цветы выглядели отталкивающе и уродливо – огромные шипастые бутоны, скрученные в жгуты листья, зловонный запах, разносящийся далеко вокруг, похожий на смрад разлагающегося мяса. Однако именно в этом запахе крылось коварство цветов. Какая-то его нотка, незаметная в общем смраде, обладала способностью привлекать людей, притягивать их, отключая все мысли и чувства. Едва ощутив этот запах, люди не думали ни о чем другом, кроме как о том, чтоб прикоснуться к этому волшебному и прекрасному цветку, попробовать его нектар. И брели, слепо переставляя ноги, забывшие обо всем, кроме этого манящего аромата. Иногда их находили позже, в раздувшихся, как старые винные бочки, бутонах, булькающих и дрожащих. Эти люди заползали в цветок и, отведав нектара, оставались там навсегда, не обращая внимания на то, что растение тем временем медленно переваривает их, поглощая все соки человеческого тела. Им важен был лишь запах этого цветка, и даже боль они едва ли ощущали в полном ее воплощении.

И сейчас, глядя за тем, как приближается Синяя Мальва, Ганзель ощутил себя во внутренностях такого же цветка. Безумно душистого и смертоносного. Который уже постепенно начал переваривать его, хотя оглушенное тело еще не чувствует этого.

- Какие у тебя ужасные зубы, - прошептала Синяя Мальва, складывая изящные руки на груди, - Наверно, их очень тяжело чистить каждый день?

Ганзель попытался что-то сказать, но губы слиплись, язык одеревенел. И, что еще хуже, сознание мягко поплыло, мгновенно лишив тело привычного контроля. Это было паршиво, это было очень паршиво, но мысль эта, беспокойно зудящая, оказалась запертой где-то в самой глубине мозга. Сознание отказывалось паниковать, напротив, оно ликовало, ощущая кипящие во всем теле страстные соки, бурлящие и бьющие фонтанами. Оно смеялось, ощущая запах свежего юного цветка, оно вычеркнуло все, что не было связано с Синей Мальвой – и деревянную куклу, внимательно глядящую на Ганзеля из полумрака, и стеклянный купол саркофага, и все прочее. Ничего из этого более не имело значения и не существовало.

- Иди сюда… - он даже не мог понять, мысль это была или слова.

Содрогающийся в пароксизме накатившей эйфории и одновременно парализованный, Ганзель даже не заметил, как мушкет упал на пол – пальцы разжались сами собой, перестав получать сигналы от мозга.

Синяя Мальва.

Он влюбился в нее еще в тот миг, когда впервые увидел, в смрадном зале «Трех трилобитов». Просто отказывался признать это в своем слепом акульем упрямстве. Она – удивительное творение, вылепленное миллионами причудливых хромосомных сочетаний. Творение, которое просто не могло оказаться в омерзительном, пропахшем всеми человеческими пороками, Вальтербурге. Но оказалась – в нарушение всех мыслимых законов геномагии и логики.

Флюиды их тел соприкоснулись, вступив в реакцию прямо в воздухе. Они были предназначены друг другу. Любовь к ней была заточена в его клетках, в его генетическом материале. И все мучения, вся неуверенность, вся боль последних лет происходили оттого, что он не мог ее найти. И нашел – на окраине мира, сам сперва не осознав произошедшего чуда.

- Ты милый, - сказала Синяя Мальва, поводя плечами. У нее были удивительно грациозные плечи, хоть и скрытые синим шелком, тонкие, как у подростка, трепетные, как тело юной стрекозы. И от мысли, что он может их сжать своими грубыми руками, у Ганзеля весь мир покачивался перед глазами, - Ты ведь чувствуешь то же, что и я, наглый мальчишка?

- Да, - сказал Ганзель, безотчетно улыбаясь и делая шаг ей навстречу.

Он видел лишь ее улыбку, и губы, тоже, казалось, созданные из мягчайшего шелка. Бездонную синеву глаз. Озера, в которых величайшим счастьем было бы утонуть.

Это сказка, звенела, захлебываясь от восторга, мысль где-то в подкорке. Они нашли друг друга, и встретились. Теперь все будет хорошо, как в настоящей сказке. Они уедут отсюда. Вместе, он и она. Люди, которые не должны были встретиться, но встретились в самый неподходящий момент. И они будут счастливы вместе, где бы отныне ни оказались. Им больше не будет дела до геноведьм, деревянных кукол и никчемных пробирок.

Что-то было неправильно, обрубленный остаток мысли, не додуманный им до конца, трепетал на дне сознания, как отсеченная рука, чьи пальцы все еще рефлекторно дрожат. Что-то было не так. Что-то изменилось. Но обрубок этой мысли смяло слоями страсти и нежности, которые заполнили его в мгновение ока, когда Синяя Мальва протянула к нему свои руки.

Ганзель качнулся ей навстречу, готовясь заключить ее в объятья. Он видел, как приоткрылись лепестки роз - нежные тонкие губы, как мягко блестел за ними язык. Удивительно, на миг он показался Ганзелю не мягким и розовым, а острым и серым, беспокойно елозящим за жемчужными зубами в провале рта подобно тому, как елозит в своей норе насекомое. Впрочем, мгновением позже это перестало вызывать беспокойство. Это не играло никакой роли. От Синей Мальвы пахло настолько бесподобно, что у Ганзеля на глазах выступили слезы. Он ощущал себя самым счастливым человеком на свете, и счастье это перло из него наружу, не в силах уместиться в теле.

Что-то было не так.

Эта мысль зудела мучительно, как завязшая в тканях тела заноза. Крошечная, но пропитанная ядом. Она была не в силах отравить охватившего его счастья, но в то же время делало это счастье не полностью завершенным. С маленьким, но досадным изъяном. Надо было отыскать ее причину, но это казалось невозможным – мысли были ватными, как и тело, липли друг к другу и отказывались рассредоточиваться. Под их толщей невозможно было ничего обнаружить. Он чувствовал себя смертельно-пьяным, не способным разобраться даже в том, что происходит. Счастье, окрылившее его и подталкивающее навстречу Синей Мальве, на миг показалось ему неестественным. Слишком приторным, как испортившееся варенье.

Был лишь один способ очистить мысли и сообразить, что происходит.

- Я люблю тебя, Ганзель, - прошептала Синяя Мальва, приникая к нему. Он ощутил шелест прохладного шелка под пальцами. Невыносимо-свежий и прекрасный запах заполнил носоглотку и легкие.

- Я тоже, - сказал он хрипло, бессмысленно улыбаясь,- Я тоже тебя люблю…

И изо всех сил ударил себя кулаком в лицо.

Удар был короткий и сильный, без замаха. Хороший удар, отлично подходящий для драки в трактире, хлесткий и злой. Таким ударом можно опрокинуть с ног. Но он устоял, лишь мотнулась на шее голова.

Мгновением позже мир переменился. Нет, понял Ганзель, это был какой-то другой мир. В котором он стоял, пошатываясь, безоружный, с хлещущей из носа кровью, а в шаге от него стояла жестокая кукла в оболочке из синего шелка. Запах собственной крови мгновенно, хоть и болезненно, отрезвил его.

Учуяв кровь, акула мгновенно напряглась, повела носом, оскалила острые треугольные зубы. Существо слишком древнее, чтобы сравнивать с человеком, она мгновенно ощущала этот запах, как бы слаб он ни был, и шла на его зов, заблокировав все второстепенные центры мозга. Акула холодна и вечно спокойна, ей неизвестны чувства, она не знает эмоций. Но она хорошо знает этот особенный запах, пробуждающий всю ее суть…

Синяя Мальва недоуменно смотрела на то, как Ганзель прижимает руку к хлюпающему кровью носу. Отчего-то она уже не казалась столь прекрасной, как секундой раньше. Лицо ее было скроено не совсем симметрично, под глазами наметилась тонкая сеточка лопнувших сосудов. А во рту ее, между очаровательных губ, за жемчужными зубами, извивалось что-то острое, узкое и изогнутое, сродни шипастому древесному корню.

- Фиброзная алькаптонурия, - выдохнул Ганзель, отстраняясь, - Что это за…

Его спасло мгновенье. Акулий инстинкт заставил Ганзеля резко отдернуть голову вправо. Этот инстинкт пришел к нему из вечной темноты, он был слишком холоден и древен, чтобы позволить чему-либо сбить себя с толку. Рефлекс примитивного подводного автоматического устройства, предназначенного для уничтожения всего живого.

Изо рта Синей Мальвы, разорвав прекрасные розовые губы, вырвался заостренный и зазубренный хитиновый нарост, похожий на наконечник копья. Он метнулся вперед, раскрыв десятки крохотных членистых ложноножек, похожих на зазубрины и шевелящихся подобно конечностям сороконожки. Если бы этот удар пришелся ему в лицо, последним, что он услышал, был бы хруст собственного черепа. Но этой твари, живущей в самом прекрасном на свете рту, как в подземном гроте, не хватило одного-единственного мгновенья, того самого, что нашлось у Ганзеля.

Тварь злобно заскрипела, повиснув на толстом жилистом жгуте, тянущемся изо рта Синей Мальвы. Промахнувшись, она встопорщила свои хитиновые покровы и стала дергать множеством крохотных ножек. На ее конце виднелось короткое кривое жало с отверстием – отвратительная пародия на хоботок бабочки. Только этот хоботок выглядел так, словно им можно было проломить прочную стену. Или кости черепа.

Ганзель отпрыгнул в сторону, не дожидаясь нового выпада. Он никогда прежде не видел подобной твари, но отчего-то ощущал, что она способна действовать быстро. Очень быстро.

И не ошибся – жало Синей Мальвы мгновенно нанесло еще один удар, стремительный и шипящий, как фехтовальный выпад. Ганзель ускользнул от него, заплатив клочком куртки, мгновенно вырванным из предплечья. Жало двигалось удивительно подвижно на своем жгуте, танцевало, вытягивалось, делало короткие обманные рывки. Оно скрипело, как сердитое насекомое, топорщило зазубренные хитиновые наросты, негромко свистело и покачивалось.

- Что такое, милый Ганзель? – осведомилась Синяя Мальва, лукаво глядя на него, - Я –то думала, ты джентльмен. Неужели ты из тех противных мальчишек, что забывают про слова любви, едва лишь узнав девушку поближе?..

Удивительно, как ей удавалось говорить, учитывая, что между ее зубов торчал, извиваясь, толстый жилистый хлыст с жалом на конце. Теперь он уже не казался ее языком, напротив, сама Синяя Мальва выглядела его придатком.

- Извини, но у нашей любви нет будущего, - пробормотал Ганзель, кружа вокруг нее и пытаясь не пропустить следующий момент атаки, - Кроме того, я холостяк.

Пропустил. Жало скользнуло вниз, к самому полу, крутанулось, выписав короткую петлю, и, извернувшись змеей, ударило снизу вверх. Удар пришелся Ганзелю в живот и отбросил на три метра в сторону, распластав на полу. Не острием, плашмя, но хватило и этого.

Воздух выбило из груди, внутренности слились в одну огромную, пульсирующую кровью, язву. Синяя Мальва не собиралась тратиться зря времени – жало тут же устремилось к нему, со свистом рассекая воздух. Ганзель откатился в сторону, прижимая руки к животу, и хитин ударил о сталь, смяв и отбросив в сторону какой-то лабораторный бак.

Он поднялся на ноги, кашляя и сплевывая с губ мелкую кровавую капель. Пальцы шарили по животу, ожидая наткнуться на рассеченную брюшину и теплые комья внутренностей, вываливающиеся из нее. Но нашли лишь лохмотья рубашки и пару глубоких борозд выше пупка. Удар пришелся вскользь. Повезло, в противном случае он едва ли поднялся бы. Скорее всего, превратился в бесформенные обрубки, в которых сладострастно копошилась хитиновая тварь…

- Плохой мальчишка, - нечетко сказала Синяя Мальва, голос ее булькал и вибрировал, он до сих пор казался похотливым, напитанным страстью, - Но ничего. Мне приходилось наказывать и не таких.

В этот раз у него не было времени на саркастичный ответ – пришлось отскочить назад, спасая голову, и вновь чудовищное жало прошло совсем рядом.

Жало молотило по воздуху и беспорядочно хлестало. Если раньше оно было похоже на шпагу в руках опытного фехтовальщика, то теперь напоминало хлыст, рассыпающий вокруг себя десятки ударов, достаточно незаметных, чтобы глаз не ухватил их, и достаточно сильных, чтобы рассечь человеческое тело пополам.

Ганзель молча отбивался, пытаясь держаться подальше, но понимал, что ведет бой на чужих условиях, а значит, выдохнется первым. Хлыст, на котором держалось жало, был неимоверно длинным и эластичным. Он скручивался, выстреливал вперед, чертил размытые петли, пружинил и стелился у самого пола. Пытаясь увеличить дистанцию, Ганзель почти ничего не добился – Синяя Мальва, невесомая и грациозная, как прежде, непрестанно следовала за ним, точно марионетка, подвешенная на невидимых, но очень прочных, нитях.

Вынужденный постоянно отступать и пятиться, Ганзель быстро начал спотыкаться. Он двигался без изящества, без грациозности и, вероятно, со стороны напоминал старого больного быка, упрямо мотающего головой, чтоб увернуться от дубинки в руках забойщика.

Он хотел выжать из тела все, что оно способно дать, но обнаружил, что его запасы оказались даже меньше, чем ему представлялось. Или же их изначально не было вовсе. Раз за разом уворачиваясь от рассекающих воздух выпадов, Ганзель ощутил, как быстро сдается его собственная плоть. Легкие болезненно сокращались, страдая от недостатка воздуха, движения были скупы и неуклюжи, перед глазами плыли, переплетаясь друг с другом, зеленые ленты.

Возможно, пришла в голову ядовитая мысль, он жив только потому, что Синяя Мальва вознамерилась не давать ему быстрой смерти. Возможно, она попросту развлекается. Интересно, эта тварь – симбионт самой Мальвы? Или это и есть Синяя Мальва в своем истинном обличье, а все остальное – милое личико, синие волосы, розовые губы – лишь обрамление ядовитого бутона, маскировочный покров?..

Ганзель попытался схватить с разгромленного лабораторного стола штатив, чтобы использовать как дубинку. Но мгновением спустя жало выбило из его рук импровизированное орудие, едва не выворотив пальцы.

- Медленно, - протянула Синяя Мальва, надвигаясь на него с улыбкой, - Очень медленно. Признаться, я разочарована. Ожидала чего-то большего.

- Я еще не закончил, - прохрипел Ганзель, продолжая отступать по спирали, с таким умыслом, чтоб оказаться поблизости от лежащего на полу мушкета.

Возможно, его тело уже не в силах оказать достойного сопротивления. Греттель была права, слишком много лет упущено. Но шанс еще есть.

Синяя Мальва сыпала ударами без остановки. Они казались небрежными и ненаправленными, но Ганзель ощущал, что хитиновое жало подбирается все ближе и ближе. Это с самого начала не было поединком, скорее, забавой. Которая будет длиться ровно столько, сколько сочтет нужным Мальва. Избиение старой больной акулы, которая уже не в силах оказать сопротивление.

Ганзель попытался укрыться за лабораторным стендом, но язык Мальвы полоснул по нему, без труда рассекая сталь и пластик. На пол посыпались осколки стекла и крошки текстолита вперемешку с кусками проводки. Ганзель нащупал какую-то реторту и метнул прямо в лицо Мальве – та, рассмеявшись, легко отбила ее.

Некоторые удары задевали его, но пока лишь вскользь – куртка уже висела бахромой, одна пола была отсечена начисто. Там, где он пятился, на полу оставались зигзагообразные алые полосы – кровь обильно капала из рассеченных до кости пальцев и предплечий.

- Слишком старый, - презрительно произнесла Синяя Мальва, очередным ударом едва не разделав его пополам, - Мне становится скучно.

- Это исправимо, - пробормотал он, задыхаясь.

Коротким движением Ганзель подхватил с пола мушкет. Глаза Синей Мальвы, уже утратившие сходство с озерами, похожие на две мутных лужи ядовито-лазуритового цвета, сверкнули презрением.

- Мальчишки и их игрушки… Я не разрешала тебе трогать их!

Жало с неожиданным проворством хлестнуло, метя ему прямо в лицо. Ганзель заслонился от удара мушкетом, но не учел чудовищную силу удара. Хитиновое жало, скрежеща, обвило деревянное ложе и выдернуло оружие из пальцев Ганзеля, так легко, словно он и в самом деле был ребенком. С не меньшей легкостью оно вырвало бы его руки из плечей, если бы он не догадался бросить мушкет.

- Ты напоминаешь мне Мачеху… - пробормотал Ганзель, тяжело дыша, - Она тоже отбирала мои игрушки. Мне пришлось многому научиться.

Секущий удар кинжалом застал Синюю Мальву и ее симбионта врасплох. Ганзель обрушил его на хлыст, надеясь снести скрипящее хитиновое жало одним движением. Но недооценил прочность покровов. Лезвие царапнуло покрытую мелкой чешуей шкуру, отскочив в сторону, оставив на месте удара лишь узкую, сочащуюся желтоватой жижей, царапину.

Синяя Мальва завизжала от ярости. Ее голос утратил чистоту и мягкость, теперь он звучал хрипло, глухо, лишившись всех своих манящих интонаций.

- Ах ты… ты… Ты! Очень. Скверный. Мальчишка.

Челюсти Синей Мальвы захрустели. Тварь, которой она служила лишь оболочкой, ворочалась в ее горле, пытаясь вырваться наружу. Человеческие ткани не были рассчитаны на такое напряжение. Некогда прекрасные губы повисли рваными розовыми лепестками, челюсть, качнувшись, выломалась из суставов и теперь болталась почти на самой груди. Щеки лопнули, превратив прекрасный девичий рот в оскаленную, перемазанную кровью, пасть.

Ганзель ударил кинжалом прямо в средоточие шелковых лент, туда, где должно было быть сердце, но если у Синей Мальвы и было сердце, располагалось оно не там. Клинок ушел вглубь лишь на палец. После чего хрупкие девичьи руки Мальвы вырвали его и сломали пополам, не обращая внимания на несколько отсеченных пальцев, все еще обтянутых небесно-синим шелком.

- Т-ты… будшшшшььь… накк-казз-з-з…

Синяя Мальва шла на него, целеустремленно, не останавливаясь. Тело ее менялось с каждым шагом. То тут, то там тонкая человеческая кожа лопалась, как одежда, которая внезапно стала сильно мала. Синие и красные лохмотья покрывали ее подобно лоскутному одеялу, по ногам стекала желтоватая жижа с щедрыми вкраплениями алой крови. Стройные женские ноги затрещали – кости перестали выдерживать нагрузку. Маскировка сползала с Синей Мальвы кусками, шелк вперемешку с плотью. Ганзель видел осколки ребер и зияющие раны, из которых тянулись новые жгуты, каждый с бесформенным уродливым жалом на конце. Пробивая бледную кожу, наружу вылезали хитиновые отростки и жесткая черная щетина.

Кажется, она этого не замечала. Наступая на Ганзеля, полосуя воздух все новыми выпадами, оставляя за собой багровую полосу, Синяя Мальва была слишком разъярена и увлечена, чтобы отвлекаться. Тварь, сделавшая из нее свое логово, все пыталась выбраться через горло, расширяя отверстие крохотными резцами. В какой-то момент голова Синей Мальвы на переломанной шее отпала назад в облаке прекрасных синих волос, и осталась болтаться на спине, как скинутый капюшон плаща. Вместо нее из грудной клетки под треск ребер лезло что-то чудовищное, блестящее крошечными слюдяными глазами, булькающее.

Самое ужасное было не в метаморфозах, которое претерпевало когда-то прекрасное тело. А в том, что аура сексуальности, вырабатываемая сокрытыми в нем железами, все еще отчасти действовала. Существо, представлявшее из себя по большей части лохмотья шелка и внутренностей, шлепающее по полу с болтающейся за спиной головой, все еще казалось ему прекрасным. И пусть теперь эта красота не парализовала волю, от ее присутствия делалось жутко.

Удары, пусть и не всегда достигали цели, изматывали Ганзеля слишком быстро, чтоб тело успевало набраться сил. Вновь и вновь уклоняясь, отскакивая, принимая удары на предплечья, Ганзель чувствовал, что вот-вот хрустнут его собственные кости. Они были слишком слабы и слишком стары, чтобы сдерживать подобный натиск бесконечно. И постепенно его тело сдавалось.

Холодная акулья ярость не могла вести его вечно, лишь помогала отдалить тот момент, когда он окажется полностью беззащитен. И Ганзель знал, что такой момент наступит.

Очередной удар наотмашь заставил мир зазвенеть, точно кто-то бросил на каменный пол целую пригоршню монет. Ганзель зашатался, и тут же получил еще один – в поддых. Третий удар впечатал его в какой-то лабораторный бак, отчего тот лопнул, выдохнув облаком пыли осадок какого-то опыта, устаревший на несколько сотен лет.

Ганзель попытался подняться, и почти успел. Но Синяя Мальва одним коротким прыжком оказалась рядом – и обрушила на его бок очередной чудовищный удар. Боль полыхнула так, что он ощутил себя рыбиной, разделанной от паха до горла одним чудовищным скользящим ударом. Перед глазами на какой-то короткий момент осталась лишь огромная черно-красная клякса. Ганзель захрипел, беспомощно открывая и закрывая рот. Он чувствовал себя так, будто у него лопнуло легкое. И печень впридачу.

Существо, нависшее над ним, представляло собой одну раскрытую рану, обрамленную синим шелком. Ленты, подобно перепачканным гноем бинтам стелились за ним. Оно могло добить Ганзеля одним ударом своего хитинового жала. Но вместо этого протянуло руку, и нащупав болтающуюся за спиной собственную голову, с хрустом водрузило ее на прежнее место, неровно закрепив на осколке позвоночника.

- Шшш-то такое, мммм-м-ммлый Ггггганззль? Ттттты ббоишшься ммммня? А как жжжже наашшша люббббовь?..

Прежнее лицо Синей Мальвы уже нельзя было называть прекрасным. Оно было маской, все еще висящей на остатках лопнувшего черепа, кожа перекосилась, бездонные некогда глаза слепо пялились из глазниц. Когда-то чистые и ясные, они стали мутными, как обточенные морем стеклянные катышки.

Ганзель попытался встать, но молниеносный удар хлыста едва не раздробил ему колено, заставив вновь покатиться по полу. Она не хотела, чтоб он вставал. Она хотела, чтоб он принял смерть распростертым в позе проигравшего. Униженный, сломленный, сдавшийся.

- Сука, - пробормотал он, не обращая внимания на стекающую по подбородку кровь.

Он нащупал кусок какой-то стойки и попытался прикрыться ею, но следующий же удар жала выбил ее у него из рук, легко смяв толстую сталь. Синяя Мальва, которая больше не была синей, скорее, алой, удовлетворенно шипела, наблюдая за тем, как он пытается отползти. Она наслаждалась каждым мигом его поражения, сладострастно впитывала его, как сладчайший хмельной напиток.

Задыхаясь, упираясь в пол руками, Ганзель тащил свое измятое и кровоточащее тело назад. Он попытался спрятаться за громоздкой центрифугой, но жало Мальвы с шипением разворотило ее, так легко, точно это был ветхий холщевый кошель. Следующим же взмахом оно рассекло ногу Ганзеля от колена до щиколотки, да так, что он лишь всхлипнул от боли.

Все верно. Молодая акула – средоточие холодной ярости и силы. Но у каждого хищника во все времена есть свой жизненный предел, отмеряющий время его существования. Рано или поздно даже самый грозный представитель вида делается слабым и беспомощным. Уступает место на генетической арене более успешным особям. Старая акула уже отжила свое. Утратила чутье, растеряла острые зубы, стала неуклюжа и слаба. Она больше не хищник, не хозяин моря. Она лишь биологический объект, некоторое количество еще сносно функционирующих органов, и только. Новые хищники завладели ее прежними охотничьими угодьями и готовы растерзать бесполезные реликты прошлого в кровавые ошметки. Новое всегда уничтожает старое. Это даже не закон геномагии, это закон всего сущего.

«Ты знал, что этот момент когда-нибудь настанет, - устало подумал Ганзель, чувствуя, как стремительно слабеет тело, утрачивая силы вместе с вытекающей кровью, - Просто не знал, что он настанет именно сегодня…»

Жало Мальвы свистнуло, едва не снеся Ганзелю половину головы. Оно с легкостью перерубило опоры стойки с баллонами за его спиной и, если бы он чудом не успел перекатиться, огромный газовый баллон, грохнув вниз, раздавил бы его, как гнилой орех.

Удивительно, задыхаясь и все еще пытаясь отползти, он не ощущал злости по отношению к Мальве. Она просто была хищником нового поколения, чуть более удачливым, чем он сам, занимающим свой биологический ареал. Все было верно. В полном соответствии с извечными законами геномагии. Сильнейший рано или поздно побеждает. Вот в чем отличие от сказок.

Ганзель ощутил под пальцами скользкий круглый бок лежащего баллона и попытался затащить свое тело на него. Под пальцами было липко, голова кружилась, пылал отбитый бок.

Все правильно. Старые акулы не выходят на пенсию.

Его окровавленные пальцы пытались нащупать хоть что-нибудь – острый осколок стекла или железный прут, но не находили ничего, натыкаясь лишь на полированные бока газового баллона. Еще полного, судя по всему. Избитая и потрепанная акула вдруг ударила хвостовым плавником.

Из последних сил Ганзель затащил свое тело на лежащий баллон. Сил этих оставалось так мало, что даже эта задача оказалась едва ли не непосильной. Но он знал, что последнюю их кроху надо приберечь.

Мальва ухмылялась перекошенным ртом, наблюдая его мучения. Она не собиралась давать ему легкой смерти и не скрывала этого. Из многочисленных дыр в ее теле, двигающемся дергано и резко, как разлаженный серво-механизм, высовывались трепещущие хитиновые отростки, точно проволочный каркас, пробивший свою оболочку.

- Мммммлый Ганнннзель…

Ганзель перевернулся на спину, чтобы взглянуть ей в лицо. В то, что от него осталось.

- Ну ты и уродина… - пробормотал он, усмехнувшись скупой кровоточащей улыбкой, - Ты уверена, что.. кхх-кхх… Бруттино нашел тебя именно в театре, а не в борделе?..

Мальва взвизгнула от злости. Хитиновое жало, нетерпеливо скрипящее и перебирающее своими конечностями, взвилось у нее надо головой и секундой позже ударило. Уже не сдерживаясь, не забавляясь, в полную силу. Ударило сверху вниз, метя своим хоботком в грудь Ганзеля.

Той крохи сил, что у него оставалось, было недостаточно для того, чтоб защититься от удара, который должен был стать последним. Но ее хватило на то, чтоб, оттолкнувшись едва слушающимися руками от металла, свалиться на пол.

Он услышал глухой и вибрирующий металлический удар – точно кто-то, размахнувшись, ударил зубилом по тяжелому колоколу.

Мальва замерла. Ее жало пробило баллон, воткнувшись в него, как швейная игла втыкается в катушку ниток. Жилистый хлыст, которым жало соединялось с ее телом, вдруг стал разбухать на глазах, превращаясь в подобие раздутого шланга. Множество слюдяных глазок заморгали. Они выглядели не яростно, скорее озадаченно. Ганзель слышал шипение газа под давлением. И треск, который издавал хитин ее тела, когда этот раз стал перетекать в нее, безжалостно распирая изнутри.

Мальва издала утробный скрежет и попыталась вытащить жало, но тщетно – его зазубренный хоботок, пробив баллон, глубоко засел в нем. Мальва заметалась, стараясь высвободиться. Все новые и новые литры сжатого газа заставляли ее тело раздуваться, оставшиеся человеческие покровы сползали с него, обнажая переплетения лиловых вен и сочащиеся желтоватым ихором нечеловеческие внутренности. Внутри она оказалась не такой прочной, как снаружи.

Распираемая чудовищным давлением изнутри, Мальва завизжала, но теперь это был не визг ярости, скорее, отчаянья. Хитиновые конечности бессмысленно дергались в переплетении некогда синих лент. Она раздулась до такой степени, что превратилась в подобие переполненного бурдюка, в некоторых местах оболочка ее тела уже рвалась, выпуская наружу шипящие газовые гейзеры.

- Ахшшшшш-вшшшшаааааашшш…

Мальва с грохотом лопнула. Клочья желтоватых внутренностей и шелка разлетелись далеко в стороны. На том месте, где она была, остались лишь бесформенные хитиновые осколки да дергающийся обрубок хлыста, стравливающий газ.

Ганзель лежал добрую минуту, прежде чем попытался подняться. Его тело, когда-то бывшее крепким и выносливым, сопротивлялось даже малейшим усилиям. Но Ганзель никуда не спешил. Из темных непроглядных глубин несуществующего моря акула ухмылялась ему своей зубастой усталой ухмылкой.

Бруттино и Перо стояли на прежнем месте. Равнодушные зрители в пустом зале. Никто из них не проронил ни слова.

- Следующий, - прохрипел Ганзель, пошатываясь, - Теперь, полагаю, вы, господин Перо?

Потеки крови мешали ему ясно видеть, потребовалось много времени, прежде чем он заметил брошенный мушкет. И еще больше, чтоб сделать к нему первый шаг.

- Ты очень упрямое существо, Ганзель, - вздохнул Бруттино, - Иногда упрямство способствует выживанию биологического вида. Но это не тот случай.

Скрипя суставами, деревянный человек подошел ближе и поднял мушкет. Его руки небрежно вертели оружие, так, будто оно было несуразной детской игрушкой. Желтые глаза горели тускло и равнодушно, как остывшие угли.

- Следующий, - повторил Ганзель, - Мой биологический вид не любит ждать. Давайте, господин Перо, смелее.

Он знал, что еще одной схватки ему не выдержать. Во имя кодоминирования, ему не продержаться и минуты против молчаливого паяца. Но Ганзель все равно улыбался. Должно быть, какой-то бессмысленный безусловный рефлекс.

Перо вопросительно взглянул на Бруттино, медленно разминая тонкие пальцы. Ганзель видел, как под белоснежным покровом ткани шевелятся, готовясь порвать тонкую ткань, смертоносные когти.

- Все рано или поздно заканчивается, - медленно произнес Бруттино, в его голосе Ганзелю почудилась то ли насмешка, то ли усталая ирония, - А мы все еще так далеки от финала…

Он легко вскинул мушкет одной рукой и выстрелил.

Перо споткнулся и опустил недоумевающий взгляд на собственный живот. Нарушая строгое белое единообразие, там расплывалась огромная алая клякса. Из-под балахона медленно выбрались несколько щупалец, увенчанных страшными зазубренными когтями, но они не пытались никого атаковать, бессильно подергиваясь, вытянулись вдоль тела.

Перо поднял ничего не понимающий взгляд на Бруттино. И, возможно, впервые в жизни попытался что-то сказать. Но из его разомкнувшихся губ не вырвалось ни звука. По белому подбородку, петляя, потянулась вниз кардаминовая дорожка. Перо всхлипнул и упал, все еще прикрывая руками разорванный живот. Бруттино какое-то время равнодушно глядел на его тело, сделавшееся подобием вороха белой ткани.

- Знал бы ты, как он меня утомил, - проскрипел Бруттино, опуская дымящийся ствол, - Постоянно молчал, слова не выжмешь. Не поверишь, насколько это раздражает.

- Ты убил его только поэтому?

- Возможно. А может, оттого, что не доверял ему. Сложно доверять тому, кто всегда молчит. Как знать, вдруг он решил бы смыться, прихватив мои драгоценные пробирки? Да, иногда я могу быть недоверчив.

Ганзель сплюнул на пол кровавым сгустком.

- Ты всего лишь дерево, вознамерившееся стать человеком. Ты не можешь быть недоверчивым, у тебя нет человеческих чувств. Другой биологический вид.

- Так и есть.

Переваливаясь с ноги на ногу, Бруттино подошел к Ганзелю на расстояние вытянутой руки. Он издавал тонкий запах древесины и смолы, от которого Ганзель скривился. Запах этот сейчас казался ему отвратителен.

Ганзель, шатаясь, поднял сжатые в кулаки руки.

- Давай, чертово дерево. Покажи мне, чего стоишь.

Бруттино медленно поднял мушкет. Увернуться от него Ганзель не пытался – знал, что не сможет. Ему и без того приходилось тратить слишком много сил, чтоб удерживаться на ногах.

- Стреляй, - пробормотал он.

Бруттино молчал, внимательно разглядывая Ганзеля. Его пальцы лежали на спусковом крючке, но не нажимали его.

- Интересно, у кого из нас деревянная голова? – проскрипел он, - Знаешь, самая плохая черта вашего вида не в хрупкости и не в жизненном цикле. Она в вашей нелепой и неуместной гордости. Даже попавшись дважды в ловушку, ты все равно считаешь, что имеешь дело с неразумным деревом, ведь так?

- В точку, - Ганзель закашлялся, - Ты и есть дерево. Самоуверенное трухлявое полено.

Но разозлить деревянного человека было не так-то просто. Кажется, он отличался невероятным для человека способностью к самоконтролю. И неудивительно. Он не был заложником гормонов и секреций, коктейль из которых постоянно циркулирует в человеческих венах. Он был существом иной природы, бесконечно далекой от человеческой.

- Позови сестру, - кратко приказал Бруттино.

- Что?

- Твоя сестра. Греттель, - терпеливо сказал деревянный человек, - Позови ее. Неужели ты и в самом деле считаешь меня настолько глупым, Ганзель? Я же знаю, что она здесь. Она не могла не заявиться вместе с тобой. И сейчас, полагаю, она находится где-то неподалеку. Геноведьмы часто ужасно любопытны, и это редко доводит их до добра.

- Зачем тебе Греттель, чертово полено?

Бруттино вздохнул. В его голосе угадывалось напряжение. Как в скрипе медленно смыкающихся деревянных тисков.

- Мне придется ее убить.

- Почему ее?

- И тебя тоже, конечно. Но она важнее.

- Не будь дураком. Пробирки у тебя. И ты знаешь, что мне тебя не остановить. Но Греттель… Какой тебе прок от ее смерти?

- Твое убийство не принесет мне пользы, лишь незначительное удовольствие. Да, утолять чувство мести способны и растения. Твоя смерть станет лишь приятным вознаграждением за то, что ты заставил меня пережить, не более того. Видишь ли, ты не представляешь для меня опасности. Мое тело сильно и выносливо, а ты уже стар и мало чем способен удивить. Скорость реакции, сила, способность переносить повреждения… ты настолько ниже меня по всем биологическим параметрам, что даже не годишься в противники. Ты попросту не способен меня убить даже в самой выигрышной для тебя ситуации. С точки зрения геномагии, ты не можешь быть моим врагом. Ты всего лишь мошка, которая пытается вызвать на бой слона. Признаю, очень настойчивая мошка, но все же. А вот Греттель… С ней дело обстоит иначе.

- Она всего лишь человек.

- Нет. Она геноведьма. И она, в некотором смысле, приходится мне матерью. Если я отпущу тебя, это ничего не изменит – ты попросту не способен служить для меня источником опасности. А Греттель способна. Я не могу исключать, что ей удастся создать эффективное зелье, способное уничтожить клетки моего тела. А ведь она захочет это сделать – хотя бы для того, чтоб отомстить за своего непутевого брата. Известно, что геноведьмы бывают очень настойчивы. Поэтому я не могу просто оставить ее за спиной. В отличие от тебя, она и в самом деле может оказаться моим врагом. Может быть, даже самым опасным из всех возможных. Всего лишь разумная осторожность.

- Тогда отпусти нас, - попросил Ганзель, - Пока еще нет оснований для мести. Дай сутки на то, чтоб убраться из Гунналанда…

Бруттино покачал своей несуразной уродливой головой, похожей на древесную опухоль.

- Перестань. Ты ведь и сам не веришь в такую возможность. Отпускать людей, знающих про мои маленькие стеклянные подарки, попросту неразумно. Я ведь не хочу, чтоб сюда нагрянула королевская латная кавалерия и в последний момент все испортила? А теперь зови Греттель. Что, не хочешь? Понимаю. Что ж, могу позвать и сам.

Голос Бруттино оглушительно затрещал, так, что Ганзель рефлекторно отшатнулся, хоть и едва стоял на ногах. Треск огромного дерева, подрубленного топорами и начавшего медленно оседать. Дерева, настолько тяжелого, что превратит в мокрый отпечаток всякого, неосторожно сунувшегося под удар.

- Греттель! Я знаю, ты меня слышишь. Будь добра подойти сюда, пока я считаю до трех. Если ты не выйдешь, мне придется по-настоящему заняться твоим братом. Уверяю, даже ты не представляешь те пределы боли, которое способно испытать ваше хлипкое человеческое тело.

Греттель не выйдет, понял Ганзель с облегчением, но у этого облегчения был тяжелый привкус. Греттель – геноведьма, она мгновенно оценит ситуацию и примет самое верное и самое безупречное с точки зрения логики решение. Сейчас она бессильна против Бруттино и не станет ввязываться в драку, где нет шансов. Она выждет. Сбежит из Гунналанда, чтобы накопить силы и когда-нибудь заставить Бруттино пожалеть о содеянном. Жаль, что он этого уже не увидит, но что поделать.

Холодная трезвая логика неумолимо подскажет ей верный порядок действий. Жизнь обычного квартерона по сравнению с ее собственной не ценнее, чем щепотка золы. Она это понимает. Геноведьмы всегда идут кратчайшим путем к цели.

Если Греттель попытается его спасти, это погубит их обоих, пусть и продлит его, Ганзеля, жизнь на лишнюю минуту. Несправедливая цена. Не та, которую согласится заплатить геноведьма, для которой чужая жизнь – всего лишь совокупность уникальных биологических процессов.

«Беги, сестрица, - подумал Ганзель, ощущая, как по всему телу разливается отравленный сок надежды, - Беги во весь дух! Прочь из города! Прочь из Гунналанда! Прочь от невидимой чумы и безумного деревянного палача. И лучше бы тебе никогда сюда не возвращаться…»

- Считаю до трех! – объявил Бруттино своим невыносимо трещащим голосом, - Раз!

- Нет нужды, - громко и отчетливо произнесла Греттель, - Я здесь.

Она шла по мертвой лаборатории как призрак, не глядя по сторонам, не удивляясь и не боясь. Ни одной эмоции на бледном, как молоко, лице, ни одного чувства.

«Сестрица! – чуть не взвыл Ганзель, - Что же ты?..»

Казалось, Бруттино тоже удивлен.

- Смело, - сухо констатировал он, - И глупо. Честно говоря, я не ожидал, что вы осмелитесь явиться, сударыня геноведьма. Разве инстинкт самосохранения не говорил вам, что лучше бежать отсюда? Я искренне благодарен вам за этот поступок, хоть и не понимаю, чем он вызван. Как я уже сказал, отсюда не выйдет никто из вас. Вы не спасли своего брата, лишь подарили ему несколько минут времени.

- Не примитивной древесной культуре рассуждать с геноведьмой об инстинктах, - спокойно бросила Греттель.

Удивительно, ее слова достигли цели – Бруттино оскалился.

- Если геноведьма столь глупа, что по доброй воле и безоружной является к врагу…

Короткая усмешка Греттель показалась Ганзелю ледяной.

- Кто сказал, что я безоружна? – осведомилась она, вытягивая в стороны пустые руки, - Я же геноведьма. Мне нет нужды в набитой порохом палке. Есть оружие куда более эффективное. И куда более невзрачное.

Бруттино подобрался. Несмотря на то, что он был лишен мышц и сухожилий, Ганзелю показалось, что деревянный человек настороженно сжался. Несмотря на то, что ствол мушкета все еще упирался в живот Ганзеля, было видно, что он почти мгновенно сможет развернуться в сторону Греттель и изрыгнуть из себя пулю. Но Бруттино отчего-то медлил, не стрелял.

- Любопытно, - процедил он сквозь зубы, - И что же вы можете мне предложить?

Греттель коротким движением запустила руку за пазуху камзола. Когда рука показалась обратно, Бруттино издал лишь короткий сухой треск, напоминающий человеческий смешок. В бледной руке Греттель был не пистолет, не кинжал, не самодельная бомба, а всего лишь крохотная, отливающая серебром, пробирка. Почти неотличимая от тех тысяч пробирок, что лежали в саркофаге.

- Оружие истинной геноведьмы… Ну и что же это? Генетически-модифицированная лихорадка? Проказа? Особенный вид холеры? Вы ведь не из тех, кто разменивается на мелочи, верно?

- Ты не человек. Значит, для тебя безвредны все человеческие болезни.

Бруттино одобрительно кивнул.

- Резонно, сударыня геноведьма. Так значит, не болезнь? Значит, что-то другое? Какой-то микроскопический пожиратель древесины? Порода особенных термитов? Это было бы интересно, но тоже неразумно. Вы ведь не думаете, что я позволю вам кинуть в меня эту склянку? Мои реакции куда быстрее ваших, человеческих, и у меня оружие, вам ведь не надо об этом напоминать? Так что ваш план неразумен, с какой стороны ни взгляни. Удивительная беспечность для столь опытной геноведьмы, неправда ли?

- Тогда почему ты не стреляешь?

Бруттино усмехнулся.

- Вам так не терпится разделить судьбу брата?

- Забавно, - задумчиво произнесла Греттель, все еще держа крохотную пробирку зажатой меж пальцев. Несмотря на то, что жидкость, содержавшаяся в ней, была прозрачной, как вода, Ганзель не мог не ощутить явственной ауры опасности. Любая пробирка в руках геноведьмы может стать страшнее, чем эпидемия чумы или генетическая бомбардировка, - Ты научился делать вид, будто твоя необычная природа делает тебя лучше людей. Что ты ничуть им не завидуешь, напротив, презираешь, как нечто, стоящее несоизмеримо ниже в эволюционной цепочке. Но при этом ты лжешь себе. В тебе слишком много человеческих качеств, выработавшихся с годами. Ты куда больше человек, чем можешь себе признаться. Знаешь, как называется то, что ты сейчас ощущаешь? Боязнь неизвестности. Нам, людям, очень хорошо знакомо это чувство.

Бруттино прицелился в нее из мушкета. Если бы он стоял на полшага ближе к Ганзелю, это можно было бы назвать удачным стечением обстоятельств. Но Бруттино никогда не забывал об опасности и обладал отличным чувством дистанции. Ганзель знал, что не успеет даже прикоснуться к нему.

- Меньше слов. Что в пробирке?

- Генозелье. Изготовленное по моему собственному рецепту.

- И в чем же проявляется его действие?

- Оно превращает деревянных кукол в людей.

Воцарившееся молчание показалось Ганзелю мучительным, гнетущим. Это было молчание трех человек, каждый из которых сейчас о чем-то напряженно размышлял. И то, один из этих троих не был человеком в полном смысле этого слова, а другой был лишь частично.

- Вздор, - наконец хрипло произнес Бруттино, - Примитивная ловушка.

- Нет. Оно реально и вполне действенно. Конечно, у меня не было возможности провести полноценные испытания, ведь ты единственный деревянный человек на свете. Но я думаю, что оно сработает как надо.

Ганзель почувствовал, что его собственное горло делается сухим, точно было создано не из мягких человеческих тканей, а из хорошо просушенного дерева.

- Сестрица… - негромко сказал он, - Но ведь ты говорила, что это невозможно?

Греттель устремила на него взгляд вечно-задумчивых прозрачных глаз.

- Я не говорила, что это невозможно, братец. Я говорила, что это возможно лишь гипотетически. Есть разница.

- Но ты говорила, что потребуются годы!..

- Да, - легко сказала она, - Но у меня получилось… немного ускорить программу.

Он вспомнил, как двумя днями раньше Греттель вошла в каморку папаши Арло, забыв постучать – выжатая, бледная сильнее обычного, с темными пятнами под глазами. Она знала уже тогда, осенило его. Проклятая скрытность всех геноведьм! Уже тогда держала за пазухой крохотную склянку с прозрачной жидкостью!

- Да, братец, - произнесла Греттель неожиданно ясным голосом, - Я синтезировала это зелье не вчера. Не хотела тебе говорить. Думала использовать его как последний козырь, если возникнет необходимость. Кажется, она возникла.

Бруттино не отрываясь глядел на склянку в ее руке. Уродливая деревянная статуя с мушкетом оставалась без движения, но глаза ее горели ровным огнем.

- Значит, хотите предложить мне сделку?

- Вроде того. Одна склянка в обмен на несколько сотен других, - свободной рукой Греттель указала на россыпи крошечных стеклянных цилиндров, упакованные в котомки и все еще лежащие внутри прозрачного саркофага, - Мне кажется, не самая плохая сделка.

Бруттино хохотнул.

- Она слишком запоздала. Спроса больше нет.

- Ты хотел стать настоящим человеком, - жестко произнесла Греттель, - И это единственная на свете вещь, которая сможет исполнить твое желание. Бери.

Она держала пробирку в вытянутой руке. Но Бруттино не сделал шага навстречу. На пробирку он смотрел заворожено, как на что-то невероятно опасное и, вместе с тем, прекрасное.

- Поздно, сударыня геноведьма. Когда-то я и в самом деле желал стать человеком. Наивное, глупое желание. Мне казалось, что все мои беды оттого, что природа дерева так далека от природы человека. Что стоит устранить это отличие, и мир примет к себе недавнего деревянного мальчишку, выделит ему лучшую участь, признает за своего. Я был слишком юн и глуп, слишком плохо знал то, что вы называете человеком.

- И ты отказался от своего желания?

Бруттино медленно кивнул, голова качнулась на хрустнувшей шее.

- После того, как вашими стараниями оказался в «Театре плачущих кукол». Возможно, со стороны он выглядел жалкой деревянной сценой под управлением старого мерзавца, но он послужил мне хорошей школой. Куда лучше любой той школы, куда мог бы устроить меня папаша Арло. Я много вынес из нее. Я не узнал, что такое боль или страх, но я стал понимать, что такое человек. Бесконечно омерзительное, уродливое, трусливое и кровожадное существо. Каждый раз, когда мне приходилось разорвать какого-то бедолагу на части, люди в зале ревели от возбуждения. И они любили меня. По-своему, конечно. За то, что я могу причинять боль.

- Ты…

Он не дал ей прервать себя.

- Я – деревянная кукла и счастлив ею оставаться. Нет ничего отвратительнее человеческой участи. Вы, люди, жалуетесь на генетические болезни и увечья, даже не замечая того, что вы сами – наиболее уродливая и тлетворная жизненная форма. Вы думаете, что судьба мстит вам, испражняясь в ваш разлагающийся генофонд, но это не так. Она всего лишь заставляет вас эволюционировать, принимая свои естественные черты. Вы – смертоносные паразиты, сперва уничтожившие все прочие биологические виды и теперь принявшиеся за самих себя. Я никогда не буду человеком и рад знать, что человечество обречено идти путем генетического упадка, до тех пор, пока не выродится в нечто совершенно несуразное. Пока вы не примете тот единственный облик, которого по-настоящему заслуживаете! И не считайте меня чудовищем. То, что произойдет завтра в Вальтербурге, будет всего лишь ускорением эволюционных процессов. Скопленная вами генетическая дрянь попросту ускорит ваше путешествие на несколько сотен лет. Так что я лишь сыграю роль катализатора…

Ганзель впервые слышал, чтоб Бруттино говорил так яростно и эмоционально. Прежде он казался ему равнодушной деревянной статуей, созерцающей мир своими янтарными глазами, так же безразлично, как дерево может наблюдать за сидящими на его ветвях птицами. Теперь же он видел другого Бруттино. Исполненного кипящей злости настолько, что казалось странным, как его деревянная кожа еще не начала тлеть.

Но тирада не произвела на Греттель никакого впечатления. Она махнула зажатой в пальцах пробиркой, и от Ганзеля на укрылось, как глаза Бруттино дернулись, провожая ее неотрывным взглядом.

- Значит, отрекаешься от человеческой судьбы? Твое последнее и окончательное решение? Учти, другой порции не будет, это зелье существует в единственном экземпляре.

- Отрекаюсь и проклинаю, - почти торжественно произнесла деревянная кукла.

- Что ж, раз так…

Греттель усмехнулась. И кинула пробирку.

Ей не потребовалось большого замаха, крохотная стеклянная капля не отличалась значительным весом. Ганзель лишь выдохнул, когда та мелькнула размытой серебряной дугой, выпущенная из пальцев, точно камень, выскользнувший из пращи.

Замах вовсе не требовался, если бы Греттель собиралась попросту разбить склянку. Достаточно было уронить ее под ноги – и даже Бруттино с его непревзойденной скоростью не успел бы подхватить ее. Но Греттель вместо этого метнула ее гораздо дальше – прямо в распахнутый зев прозрачного саркофага.

Ганзель ожидал выстрела. Ожидал, что из ствола мушкета в следующее же мгновенье выплеснется грязно-серый пороховой хлыст, и крошечная фигурка Греттель осядет на пол, окрасившись в отвратительно алый цвет.

Но Бруттино не выстрелил. Отшвырнув мушкет, он совершил молниеносный рывок

еще прежде, чем пробирка успела преодолеть половину траектории. Он двигался быстрее, чем может двигаться любое существо, считающееся человеком или похожее на него. Так быстро, что стук деревянных подошв превратился в рваную дробь вроде тех, что издают ярмарочные трещотки.

Удивительно, что сознание Ганзеля успело зафиксировать все дальнейшее, мало того, мгновенно разложить по своим местам. Должно быть, следствие огромной дозы адреналина, выплеснутой в кровь. А может, он подсознательно и ожидал чего-то подобного.

Бруттино почти успел. Он оказался у входа в саркофаг лишь немногим позже стеклянной пробирки. Но Ганзель понял, что деревянной кукле не успеть – возле входа, как и прежде, лежали набитые котомки, те самые, что предназначались для Вальтербурга. Тусклые россыпи стеклянных гильз, в каждой из которых хранился свой особенный вид невидимой смерти.

Россыпи эти были слишком высоки, а кинутая Греттель пробирка - слишком близка к полу. Крохотная хрустальная звезда неслась беззвучно сквозь воздух, ставший вдруг удивительно прозрачным и густым. Акулья часть сознания, отлично разбирающаяся в пространстве, подсказала Ганзелю, что Бруттино опоздал. Той четверти секунды, что у него оставалось, не хватило бы для того, чтоб обогнуть разложенный груз или перепрыгнуть. Сейчас пробирка коснется пола и бесшумно разобьется…

Бруттино не мог успеть.

Но он успел.

Ганзель обмер, видя, как брызнули во все стороны прозрачные осколки – точно Бруттино пробежался деревянными ногами по кромке легкого декабрьского льда. И как прозрачной росой сверкнула заключенная прежде в пробирках влага.

Не сбавляя скорости, Бруттино протаранил груды разложенных пробирок, решительно и ни единого мига не колеблясь. Под его подошвами хрустело стекло, осколки летели в стороны. Но он успел. У самого пола схватил брошенную Греттель пробирку, пальцы, способные одним лишь щелчком ломать кости, удивительно нежно сжали стеклянное горлышко.

Больше Ганзель не успел ничего увидеть, потому что Греттель ударила своим маленьким кулаком по кнопке, и саркофаг, зарычав механическим голосом, вернул многотонную бронированную дверь на свое место, запечатав прозрачный купол вместе с деревянной куклой. Греттель не без усилия вырвала из скважины америциевый ключ. Мало чем отличимый от обычного, если бы не причудливая форма головки…

- Сестрица…

- Помолчи, - она сунула ключ за ремень, без всякой почтительности, точно это был лишь бесполезный кусок тусклого металла, - Ты выглядишь так, точно готов всплыть кверху брюхом.

Он попытался улыбнуться, и сам не понял, удалось ли ему это. Удивительно, что он все еще был на ногах. Конечно, дерево – несгибаемая материя, но иногда и старая акула может показать, что такое настоящее упрямство…

- Он… не выйдет? – Ганзель окровавленной рукой указал на купол саркофага.

И ощутил огромное облегчение, когда Греттель уверенно покачала головой.

- Никогда. У саркофага лишь один ключ. Да и тот окажется в болоте в самом скором времени.

- Значит, ты готова к такой жертве?

- Жертве? – она непонимающе взглянула на него.

- Это хранилище… Там же хранится до черта редких генозелий. Разве о подобном не мечтает каждая геноведьма?

Греттель устало усмехнулась.

- Слишком поздно, братец. Теперь это уже не хранилище. Теперь этот гигантский террариум, набитый самыми смертоносными тварями на свете. Огромный котел, кишащий тысячами самых отвратительных генетических мутаций. И ни одна геноведьма в трезвом рассудке эту шкатулку пандоры не откроет. Пусть зараза остается законсервированной там на веки вечные.

- И как долго это… эти генотвари будут там обитать?

Греттель пожала плечами.

- Не имею ни малейшего представления. Сотни лет. Может, тысячи. Не знаю.

- Это значит, что Бруттино…

- Да, - легко согласилась Греттель, стирая платком кровь с его подбородка, - Думаю, ему будет немного скучно. Учитывая, что его жизненный цикл почти неограничен…

- Как цветок, обреченный вечно стоять в стеклянной вазе.

- Твои метафоры всегда сбивали меня с толку, братец. Они совершенно бессмысленны.

- Да, я знаю, - Ганзель, придерживая себя за бок, попытался сделать шаг и обнаружил, что это дается ему слишком нелегко, - А теперь подведи меня поближе к стеклу.

- Зачем?

- Хочу посмотреть, как ему понравится новая обстановка. Ему придется к ней привыкнуть.

- Любопытство – едва ли положительная черта, братец.

Ганзель взглянул на нее, и глядел достаточно долго, чтобы прозрачные глаза Греттель потупились.

- Ладно. Держись.

С помощью Греттель ему удалось добраться до саркофага и заглянуть внутрь сквозь толстое стекло.

Бруттино стоял на том же месте, где поймал брошенную Греттель пробирку. Вокруг него ледяными россыпями лежали стеклянные осколки. Пол всплошную был покрыт прозрачной жидкостью, и можно было представить, что это вода из тающего льда.

Ганзель мысленно содрогнулся, представив, сколько тысяч смертоносных ядов на самом деле находится в этой жидкости. Даже воздух внутри саркофага должен был превратиться в жуткое месиво из всех возможных генетических болезней. Но Бруттино, казалось, совершенно не беспокоился на счет этого. Он глядел на Ганзеля сквозь оболочку саркофага, не шевеля и пальцем. Не кричал, не метался, не пытался пробить бронированную преграду острым носом. Просто стоял и смотрел.

Понял все сразу. Умное дерево.

- Кажется, вся эта дрянь и в самом деле не производит на него никакого эффекта, - заметил Ганзель вслух, - Гляди, даже кора не потемнела.

- И не произведет, - сказала Греттель, тоже глядя сквозь стекло на деревянную куклу, - Генозелья воздействуют лишь на человека. Ему ничего не грозит.

- Но только если…

Ганзелю показалось, что ему это мерещится. Что толстый слой бронированного стекла породил какую-то оптическую иллюзию. То, что происходило в саркофаге, не могло происходить на самом деле.

Янтарные глаза Бруттино мигнули. А потом он поднял зажатую в деревянных пальцах пробирку, легко отломил ее пробку и запрокинул склянку над распахнувшейся подобно дуплу пастью.

- Он…

Греттель, сама, вероятно, того не сознавая, схватила Ганзеля за раненое плечо – так, что тот едва не взвыл от боли. Они стояли и смотрели, как прозрачная жидкость капает в пасть деревянной куклы. Так пристально, словно каждая капля была песчинкой в невидимых песчаных часах, способных запустить загадочную и, вместе с тем, ужасную по своим последствиям реакцию.

Бруттино медленно выпил все содержимое пробирки и раздавил хрупкое стекло в руке. На пол снежинками посыпалась стеклянная крошка. Он улыбался. Еще один мираж, вызванный преломлением лучей в оболочке саркофага, но Ганзель был готов в этом поклясться. Бруттино улыбался.

А потом он начал меняться.

Секунд десять ничего не происходило, а потом его тело начало медленную и жуткую трансформацию. Под сухим внешним покровом начало что-то бурлить, он на глазах светлел и истончался, точно рассасывался. Суставы с хрустом съеживались, делаясь не такими разбухшими. Ганзель не должен был слышать хруста – саркофаг был герметичен и звуконепроницаем – но ему казалось, что слышит.

Зеленоватый мох, обрамлявший прежде деревянную голову, желтел и ссыпался вниз. На его месте росли пучки волос. Жестких, но совершенно человеческих, светлых, как свежая древесная стружка. Бруттино выгнулся дугой, запрокидывая голову и дрожа всем телом. Возможно, это был пароксизм блаженства, миг его наивысшего торжества. А может, деревянный человек впервые за свою короткую жизнь почувствовал боль. Боль должна была быть чудовищной – с невероятной скоростью трансформировались все ткани его тела, прорастая нервными окончаниями.

Глаза, прежде похожие на затвердевший древесный сок, втянулись в череп, обрели симметричную форму, тоже посветлели, в них образовались радужка и зрачок. Новый взгляд Бруттино едва не заставил Ганзеля отшатнуться от стекла – такой же тяжелый и пронизывающий, но теперь, без сомнения, человеческий.

- Он… Он становится человеком? – выдавил из себя Ганзель, не в силах оторваться от этого чудовищного и, в то же время, удивительного зрелища.

- Не на сто процентов, разумеется, - ответила Греттель, наблюдающая за трансформацией деревянной куклы с нескрываемым интересом, - Иначе это было бы чудом даже по меркам геномагии.

Когда преображение завершилось, Ганзель готов был поклясться, что все-таки на сто процентов. Внутри саркофага стоял, все еще немного пошатываясь от слабости, человек. В его худом теле, больше подходящем подростку, чем взрослому мужчине, не было ничего того, что могло бы намекнуть на его прежнюю природу. Ни мха, ни древесины, ни янтаря.

Преображенный Бруттино провел пальцами по своему новому лицу, пробуя кожу пальцами и, видно, удивляясь ее непривычной мягкости. Потом по груди, бедрам. Его грудь, ставшая менее массивной, зато пропорциональной, колебалась от дыхания. Лицо нельзя было назвать симпатичным, но по меркам Вальтербурга оно определенно выглядело миловидным и юным. Мальчишеским. Ганзель видел, как рот мальчишки приоткрылся, сверкнув белоснежной эмалью – Бруттино смеялся.

Смеялся, глядя ему в глаза сквозь толщу стекла.

- Ты превратила деревянную куклу в живого мальчика, - сказал Ганзель благоговейно, мысленно благодаря судьбу за то, что его и Бруттино разделяет неразрушимая преграда, - Можешь говорить что угодно, но это чудо.

Греттель с некоторой досадой дернула себя за прядь белых волос.

- Чудеса геномагии характерны тем, что за них часто приходится платить, братец.

- О чем ты? – настороженно спросил Ганзель, - Зелье отравлено? Оно убьет его?

- Нет, я не лгала ему. Зелье самое настоящее.

- О дьявол, - пробормотал Ганзель, догадавшись, что она имеет в виду, - Но ведь там, внутри…

Греттель кивнула.

- Да. Возможно, это будет самая дорогая цена, заплаченная кем-то за возможность ощутить себя человеком.

Ганзель рефлекторно отстранился от стекла.

Бруттино все еще смеялся, но его тело вновь начало меняться. И быстро стало видно, что новая деформация – куда более зловещего толка.

Гладкую и упругую юношескую кожу пронизало серой паутиной, которая становилась все плотнее с каждой секундой. Зубы стали вытягиваться, превращаясь в уродливые костяные наросты, пронизывающие челюсть насквозь. Глазницы задрожали и стали сползаться к переносице, сливаясь друг с другом. Бруттино поднял руки – и стало заметно, как ужасно и стремительно видоизменяются суставы и мышечная ткань. Из живота стали расти новые конечности, больше похожие на прозрачные рыбьи плавники, позвоночник стал удлиняться, ноги скрючились, посерели, стали суставчатыми и грубыми.

Ганзель знал, что стена саркофага непроницаема для любой гено-инфекции, но все же машинально отнял руку от стекла. То, что творилось внутри, походило на пруд с бурлящей водой, полный яростных голодных пираний. Пруд, куда сбросили неосторожную жертву. Рыбье пиршество кипело – все новые и новые гено-штаммы, отведав на вкус тело Бруттино и обнаружив в нем вполне человеческие хромосомы, включались в пиршество.

Несколько секунд Бруттино удавалось сохранить хотя бы в общем человекоподобную форму, но это быстро закончилось. Его плоть пузырилась и бурлила, ежесекундно меняясь, обрастая новыми конечностями и теряя их, таяла и вновь нарастала. Бруттино запрокинул голову. Судя по его распахнутой пасти, которая еще секунду спустя сменилась гноящимися слизистыми хоботками, он кричал.

- Это ужасно, - прошептал Ганзель, наблюдая за тем, как тело Бруттино, беспрестанно трансформирующееся, теряет свой предел генетической прочности. Жара, выделившегося при форсированной перестройке всех органов и тканей, было достаточно, чтобы жидкости вокруг него кипели, а в воздух рвался пар.

Бруттино распадался на части. Последние мгновения своей жизни он не был похож ни на человека, ни на дерево, являя собой огромные комья бесформенной плоти, покрытой вперемешку чешуей, слизью и шерстью. Из них, слепо шлепая, пачкая стекло густой маслянистой жижей, тянулись жуткие и отвратительные конечности – клешни, хлысты, жвалы и руки. Все это медленно таяло и стекало вниз, как ком грязного снега. Пока не превратилось в беспокойно дрожащую коричневую лужу, по поверхности которой еще метались, претерпевая свои последние трансформации, остатки того, что еще недавно было человеком.

- Не головастик, - хладнокровно заметила Греттель, созерцая лужу, - Жаль.

Ганзель лишь сплюнул от отвращения.

- Гадкая смерть. Даже для чудовища вроде него.

- Он сам выбрал ее, братец. Мог бы жить сотни лет под стеклянным колпаком. Но решил хотя бы минуту побыть человеком. Он знал, на что идет.

- Думаешь, это было самоубийство?

Греттель несколько секунд думала, потом пожала плечами.

- Нет. Я думаю, его все-таки ужасно тянуло ощутить, что же это такое – быть человеком.

- Даже если за это придется расплатиться мучительной смертью?

- Да. Он родился куда более сильным и выносливым, чем любой человек, но его уязвляло то, что человеком ему никогда не стать. Форма жизни, которая казалась ему глупой, непрочной и уязвимой, оказалась недостижима. Но эта форма жизни владела миром, и на ее фоне он всегда оставался чужаком, изгоем, чудовищем. Ему во что бы то ни стало надо было стать человеком. Доказать, что он, лишенный и капли человеческого геноматериала, не хуже прочих. Это сделалось его навязчивой идеей, изувечило психику. Он пытался уверить себя в том, что человечество – дрянь, вырожденная культура, доживающая последние дни, но в глубине души ничего не мог с собой поделать. Ему нужно было стать человеком, хотя бы для того, чтоб понять – каково это…

- Он добился своего.

- Глупая деревянная кукла не понимала, что она уже в большей степени человек, чем сама замечает. Не кожный покров делает человека человеком. И не нервная система. Бруттино научился мыслить по-человечески. Мстить по-человечески. Но этого ему было мало. Он хотел большего и…

- Сестрица, - пробормотал Ганзель, - Может, ты не заметила, но я истекаю кровью. Если твоя тирада продолжится еще столько же, придется в скором времени вырезать еще одну деревянную куклу – чтоб она заменила тебе брата.

Греттель нахмурилась, прозрачные глаза недовольно потемнели.

- Ты – хитрая старая акула, братец. Такую не так-то просто отправить на дно.

- Да, - он позволил себе улыбнуться, - Хитрая, старая, но очень уставшая акула. Дай-ка плечо, обопрусь… И мушкет не забудь.

Пока Греттель вела его к выходу, Ганзель смотрел лишь себе под ноги. И лишь у самого тоннеля, ведущего к фальшивому очагу, обернулся. В полутьме лаборатории полусфера саркофага мерцала тускло и заманчиво, как огромная чашка Петри с кляксой препарата внутри. Когда америциевый ключ навеки упокоится на болотном дне, ни одна сила уже не сможет ее раскрыть.

Так она и будет стоять, столетиями, тысячелетиями - огромный сверкающий памятник единственному существу на свете, которое осмелилось стать человеком – и заплатило за это.




home | my bookshelf | | Америциевый ключ (Геносказка) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу