Book: Гелий-3



Гелий-3

Ярослав Гжендович

Гелий-3

Мы — небо для Луны.

Джордано Бруно

Эта книга, как и все остальные, многим обязана весьма немалому числу людей, но особой благодарности заслуживает доктор Лешек П. Блашкевич из Варминско-Мазурского университета, который взглянул на нее с точки зрения человека, разбирающегося в космосе, астронавтике и астрофизике, и дал ряд бесценных советов автору, не обладавшему большими познаниями в данной области. Всем тем, что выглядит в этом отношении правдоподобным и возможным, «Гелий-3» обязан ему; что же касается неизбежных ошибок и нелепостей, то вина за них лежит исключительно на авторе, который не догадывался, что чего-то не знает, и не задал соответствующий вопрос.

Зап. 1

Дубай, август 2058


В городе что-то назревало.

Вроде бы.

Норберт сидел в тени, спрятавшись от ослепительного солнца, потягивал мятный чай, мысленно пересчитывал иссякающие сбережения и ждал, когда в толпе, толкущейся в узких улочках, кто-нибудь совершит нечто безумное. Или ужасающее. Или хотя бы заслуживающее внимания. Что-нибудь.

Пусть хоть кто-нибудь взорвет себя, проведет поединок на мечах или по крайней мере нагрузит двуколку так, что она поднимет осла на дышле.

Хоть что-нибудь, что на мгновение привлечет внимание отупевших и наполовину загипнотизированных пожирателей МегаНета, обеспечив ему 5К заходов. После преодоления этой магической границы очнутся следящие программы спонсоров, и на его иссохший счет начнет капать струйка евро.

Он ждал.

Он был готов.

Противосолнечные «рэй-баны» на его столике не привлекали ничьего внимания. Эффектные, в летно-итальянском стиле, они выглядели как из киоска «Реал Фейкс» в аэропорту Эр-Рияда. Половина мужчин в окрестностях носила такие же. Его омнифон тоже не вызвал бы сенсации, даже если бы покинул свое место на ремне под рубашкой. Вшитых под кожу на тыльной стороне кисти и на шее имплантов вообще не было видно.

Если бы что-то вдруг надумало произойти, ему нужно было всего лишь надеть очки и несколькими чародейскими движениями руки разбудить затаившиеся программы. А потом просто смотреть и не отводить взгляда, позволяя тому, что он видит, поступать через зеленые стекла его «рэй-банов» и матовую пластинку омнифона прямо на сервер, а потом в бездны МегаНета, становясь Событием.

5К заходов.

Не так уж и много.

Совсем не то, что пять мегазаходов. При подобном классе ивента и соответствующей динамике просмотров материал незамедлительно убирался с Трубы и заменялся урезанным трейлером, а вся запись целиком шла на аукцион, на растерзание самым крупным информационным порталам. Цены считались в мегаевро, а удачливый охотник забирал целых сорок процентов.

Вот только ничего не происходило. Ничего, что могло бы удостоиться чести именоваться ивентом.

Вокруг толпились люди. Тех, что в белых дишдашах и стянутых черными лентами из толстых шнуров платках на головах, в похожих на его собственные очках, иногда даже тоже набитых электроникой, опасаться не стоило. Были среди них и старики с растрепанными седыми бородами, в кружевных белых шапочках в форме салатницы, которые шлепали в стоптанных сандалиях, глядя по сторонам налитыми кровью, словно у быков, глазами и выслеживая грех. Эти порой бывали обременительны, но редко опасны. Дубай пока что, по сравнению с остальной Сунной, выглядел оазисом мира и толерантности. Никому не был нужен сумасшедший старикан, который пристает к клиентам и выкрикивает проклятия.

Следовало, однако, остерегаться других бородачей — молодых или в расцвете сил, носивших намотанные на головы клетчатые арафатки или фетровые шапки в кавказском стиле. Они стояли в стороне, всегда группами, и разговаривали вполголоса, бросая вокруг холодные подозрительные взгляды. И еще — парней с покрытыми мягким юношеским пушком щеками, никогда не видевшими бритвы, с безумными глазами, полными свежего, почти нетронутого фанатизма прямо из медресе.

Были еще смуглые худые крысеныши в чересчур больших футболках «Баварии» или «Реала», иногда в бейсболках с вшитыми в них проекторами, заклепками, серебряными пластинками и расписными яркими узорами. Этих тоже следовало остерегаться, хотя и совсем по иным причинам. Именно к их числу принадлежал Мунир — Мунир, который за пять кило евро за информацию утверждал, что «в городе что-то назревает».

И теперь Норберт сидел в тени, с ароматом заваренной мяты во рту и облепленными сахаром губами, держа под рукой очки, и ждал.

В городе что-то назревало, но вовсе не нечто такое, что можно было бы отснять и бросить на растерзание божествам МегаНета. Чем бы оно ни было, оно пряталось где-то под поверхностью.

Воздух дрожал от жары. Надев очки, Норберт пробудил их едва заметным движением руки.

Сорок один градус. В тени. Вокруг шла своим чередом шумная жизнь рыночной площади, переполненная конгломератом звуков, запахов и красок. То и дело сквозь толпу протискивался дребезжащий скутер на ископаемом топливе. Вид голубоватого облачка выхлопных газов казался неуместным, удивительным и экзотическим. Нефть продолжала существовать, вот только никто не хотел ее покупать, кроме Азии и Африки. В течение двадцати лет самая потрясающая метрополия мира превратилась из рая на земле в обычный, пришедший в упадок арабский город. Все, что осталось от нефтедолларового великолепия, — возможность купаться в бензине за жалкие десять дирхамов за литр. Потрепанные «бентли» и «роллс-ройсы», «мерседесы» с выбитыми стеклами и тарахтящие скутеры, переделанные в грузовые тележки, — и в меру дешевое электричество, почти круглые сутки. В Европе, схваченной за горло доктриной сбалансированного развития, даже это было бы чересчур.

Из отеля «Кингс Меридиан», в котором жил Норберт, он видел хрустальные башни Мина-Сейахи, невероятными формами устремившиеся в небо. Бывшее чудо архитектуры, некогда освещенное ночью подобно драгоценным камням, теперь пугало выбитыми стеклами и наполовину разрушенным гигантским шпилем Бурдж-Халифа, в свое время уходившим в небеса на восемьсот метров с лишним.

Когда-то считалось, что туризм заменит нефть, вот только никому не хотелось ехать в отпуск в самое сердце Сунны, где можно повиснуть на строительном кране или оказаться обезглавленным на площади за чересчур бравурную мелодию в коммуникаторе. В нескольких эмиратах, таких как Дубай, законы оставались достаточно мягкими, но этому уже приходил конец. К тому же мало кто из европейцев мог позволить себе путешествовать дальше, чем можно было дойти пешком.

В итоге искусственные острова в заливе превратились в торчащие из моря пустынные отмели, пугающие культями высохших пальм и руинами зданий.

Когда мир покупал нефть, было объявлено, что он высасывает богатства арабской земли, и против Большого Дьявола был устроен джихад. Когда нефть перестали покупать, доходы упали во много раз, а джихад тех времен оказался детской игрой по сравнению с тем, что творилось сейчас. Открытая война не разразилась лишь потому, что ни у Севера, ни у Сунны не было на нее средств. Дубай стал одним из островков относительного спокойствия посреди океана безумия и ярости.

Вокруг пульсировала обычная какофония рынка — беспорядочный шум арабско-латиноамериканских шлягеров, сражавшийся с пискливыми рыданиями болливуд-бхангра и вьет-диско. Напротив столика Норберта сидел на крыльце своей лавочки продавец ковров, куря кальян. Его белый силуэт, закутанный в доходящую до земли дишдашу, выделялся на фоне пестрой стены, покрытой мозаикой персидских узоров, которые вручную ткали где-то в китайском концлагере.

Возле узорного сосуда и запыленных ботинок продавца на тротуаре стояло блюдце со стаканчиком чая.

Подняв голову, Норберт взглянул сквозь стекла своих «рэй-банов», легкими движениями пальцев задавая крупноформатную матрицу, навел резкость на морщины на щеках продавца и его старое задумчивое лицо, а затем сделал снимок. Похоже, интуиция его не подвела — кадр получился фантастический. Движением руки он отправил его на свой личный адрес и вздохнул. МегаНет не нуждался ни в фантастических кадрах, ни в «симпотных фотках». Он нуждался в ивенте.

А потом вдруг что-то изменилось — едва заметно, словно по улочкам медины пронесся порыв холодного ветра. На фоне международной музыкальной мешанины раздались звонки коммуникаторов и сигналы приема сообщений.

Хором. Повсюду.

Те, у кого имелись очки, внезапно остановились на полушаге, читая висящие в воздухе сообщения, которых не видел никто, кроме них. Другие начинали говорить вполголоса, машинально прижимая пальцем мочку уха. Одновременно стихала лившаяся отовсюду музыка, уступая место щебету звонков, словно на рынок налетела стая электрической саранчи.

В городе что-то назревало.

Норберт почувствовал вибрацию в скуле возле уха, а в воздухе повисли золотые буквы: «Мунир».

— Привет, друг мой Норберт, — сказал Мунир. Голос его отдавался глухим эхом, словно он сидел в бетонном погребе или, что более вероятно, в сортире. — Я знаю, кто, что и когда, — продолжал он. — Готов, друг мой?

— Мне нужно знать, стоит ли оно того.

— Если я говорю, что стоит, — значит, стоит. Хороший ивент. Первый номер. Десять кило и пять процентов.

Норберт ощутил, как его обдало жаром — еще большим, чем прежде, словно из самого раскаленного сердца пустыни.

— Мунир, да ты с ума сошел.

— Не сошел. Я знаю, что говорю. Бизнес есть бизнес.

— Десять кило, и все. И так в два раза больше обычного.

— Ивент просто супер. Продашь порталам. Пятнадцать и четыре процента.

— О чем вообще речь?

— В Дубае дали о себе знать Братья Смерти. Они похитили европейцев. Будет казнь. Публичная, в городе. Они плюнут в лицо Европе и эмиру. Пятнадцать и четыре процента? Время — деньги, друг мой Норберт. Цена как для брата. Могу позвонить куда-нибудь еще.

Жаркая волна внезапно сменилась дуновением из сердца Арктики.

— Десять и один процент, — услышал он собственный голос.

— Еще чего, брат. Пятнадцать сразу.

— Согласен.

Какое-то время он будто отгонял мух, активируя «пэйпасс» и переводя деньги.

— Пошло.

— Через час. В самом центре Мина-Сейахи. Под Эмирейтс-Тауэрс, у фонтана. Избегай Шейх-Зайид-роуд — именно по ней их повезут.

— Кого?

— Инженера из «ХартСанЭлектрикс». И биотехнолога из «Генотроникс». Похищены на прошлой неделе из собственных домов в Гринс. Мне пора заканчивать. Вперед, друг мой, и найди место получше.

— Все вокруг получили сообщения. У меня никаких шансов. Какого черта ты велел мне идти на рынок? Из отеля мне было бы пятнадцать минут прогулочным шагом.

— Все уже знают, что, но не знают, где. Братьям нужны зрители, а не армия. Сперва предполагалось возле Дома шейха Сайида — потому и рынок. Да пребудет с тобой Аллах.

Казнь.

Норберт быстрым шагом тронулся с места, чувствуя, как его заливает пот и как колотится сердце. Казалось, будто оно подступило к самому горлу, словно он проглотил охваченную паникой лягушку.

Казнь.

Кошмарное зрелище, с помощью которого Братья Смерти дадут понять, что уже творят в Дубай-Сити что хотят, что договаривающийся и торгующий с Большим Дьяволом предатель-эмир ничего для них не значит, и вдобавок — что его дьявольский «Дубайтек», дающий убежище противоречащим Книге шайтанским экспериментам, а также омерзительный проект термоядерной электростанции Аль-Касра, которая, вне всякого сомнения, является замаскированной бомбой, позволяющей европейцам одним нажатием кнопки взорвать Арабский полуостров, понесут заслуженную кару. К тому же неверные из «ХартСанЭлектрикс» и «Генотроникс» узнают, что ничто не спасет их от длинных рук шариата.

Таков был контекст. Те два удара мечом могли означать начало конца Дубая. Вот только МегаНет никакой контекст не волновал. Эту многоглазую тупую тварь волновал исключительно ивент. Она сможет на него таращиться, а потом превратится в хор лягушек, квакающих, что очень хорошо, когда империалисты наконец поймут, что получили по заслугам. Лягушки поквакают полчаса, а потом будет другой ивент.

Увы, Норберт ничего не мог с этим поделать. Он мог лишь накормить тварь и надеяться на свои сколько-то там мегазаходов, а потом аукцион. Он мог заработать и уехать из Дубая, прежде чем ему придется красть понтон и выплывать в Персидский залив.

Город он знал, так что мог идти кратчайшим путем, проталкиваясь сквозь азиатско-арабскую толпу. Впрочем, до Мина-Сейахи невозможно было не добраться — гигантские небоскребы, уходящие в раскаленное небо, были видны отовсюду. Люди вокруг о чем-то взволнованно и испуганно переговаривались, оживленно жестикулируя, или куда-то поспешно шли в разных направлениях — наверняка работавшие по контракту инженеры, биотехнологи и программисты, еще десять минут назад уверенные, что выиграли счастливый билет, и беспокоившиеся лишь о том, как спасти свои заоблачные зарплаты от ошалевших от жадности европейских налоговых служб. Теперь же они хотели только одного — как можно быстрее исчезнуть с улиц.

Норберт свернул в сторону набережной, стараясь идти быстро, но не настолько, чтобы выглядеть чересчур нервно. На всякий случай он включил запись и теперь смотрел на мир сквозь мозаику маркеров, значков и дождь янтарных буковок, информировавших его о разнообразных параметрах. Все это действовало успокаивающе, хотя выводить ничего не требовалось — аппаратура поддерживала автоматический режим и сама беспокоилась о свете, балансе белого, глубине резкости, матрице и параметрах звука. Норберту оставалось лишь смотреть, помня о том, чтобы не сопеть и не слишком дрожать. Вот только мир, украшенный всеми этими маркерами, становился безопаснее, превращаясь в фильм, объект, предмет работы.

Почти столь же неопасный, как просматриваемый в плеере МегаНета.

Он вышел на залитую жутким сиянием набережную, среди унылых пальм со свесившимися пучками сухих листьев и тянущихся вдоль нее когда-то роскошных бутиков, а теперь лавок с дешевым барахлом и подделками. У самого канала бродили с неведомой целью два верблюда и несколько тощих кошек. Задача теперь заключалась в том, чтобы преодолеть трехсотметровую, извивавшуюся через весь город полосу воды. До ближайшего моста было слишком далеко.

В течение долгой кошмарной минуты он беспомощно смотрел на покачивающиеся на воде яхты с развернутыми, словно чернокрылые бабочки, солнечными батареями, на рыбацкие лодки, разваливающиеся экскурсионные кораблики, переделанные в ночлежки, — и ничто не предлагало решения.

Он уже был готов прыгнуть в покрытую радужными пятнами и дрейфующими в пене биоразлагаемыми упаковками воду канала, когда увидел пеструю крышу, сделанную из натянутых на каркас пластиковых полотнищ самого разного происхождения, и длинный черный корпус заполненной людьми абры. Водный трамвайчик уже отчаливал, когда Норберт подбежал к набережной и прыгнул прямо в толпу, размахивая платежным чипом.

Абра испустила облако голубоватых выхлопных газов и, тарахтя своим небывалым, нарушающим все принципы глубокой экологии двигателем, отошла от набережной, устремив узкий корпус к другому берегу, прямо в сказочный хрустальный лес небоскребов Мина-Сейахи, выглядевших словно с чужой планеты.

На забитой людьми палубе все разговаривали по телефону. Владельцы омнифонов и планшетов говорили что-то в пространство с отсутствующими лицами переживающих видение анахоретов, менее состоятельные болтали в смарт-часы и даже допотопные, склеенные лентой смартфоны. Молчал только Норберт — залитый потом, в прилипшей к спине рубашке, в окружении гортанной смеси десятков разговоров, в которых то и дело проскакивали отдельные знакомые слова: «пять», «правительство», «интересы», «боевики», «опасный», «Европа», «Израиль», «смерть», «Сирия», «Пакистан», «бомба», «плохо».

Издалека, со стороны Шейх-Зайид-роуд, внезапно раздался резкий треск. Сухой, будто электрический разряд, звук, вмешавшийся в гул разговоров, заглушил громыхание двигателя и вскоре вернулся, отразившись от небоскребов на другом берегу. А потом раздался еще один, неотличимый от предыдущего. На несколько секунд разговоры стихли, а затем возобновились с удвоенной силой.

Норберт в точности знал, что это за звук, поскольку уже несколько раз в жизни его слышал. АК-50к, на жидком топливе. Русское, простое и дешевое в использовании оружие. Снова раздались длинные автоматные очереди.

Чтобы запугать.

Это выглядело вовсе не как короткий агрессивный лай в огневом столкновении, когда автоматы общаются нервными, полными ярости фразами, перебивая и перекрикивая друг друга, словно поссорившиеся любовники.

И такое он тоже уже когда-то слышал.

Он смотрел в ту сторону, сделав максимальное приближение, но ничего не было видно. По крайней мере, ничего особенного.



По всему городу разнесся вой полицейских сирен, но вдали, а позже — низкий гул и свист компрессора.

Квадрокоптер. На четырех турбовинтовых двигателях, наверняка военная «Супермангуста».

Взглянув вверх, он увидел лишь раскаленный купол неба, пеликанов и чаек.

А потом издали донесся глухой удар, превратившийся в пискливый рев разъяренного дракона, а затем грохот, будто внезапно раздался гром. И мгновение спустя — еще раз.

Этот звук тоже был ему знаком. УРГ-25 «Факел». Универсальный ракетный гранатомет системы «стреляй и забудь». Достаточно было прицелиться, нажав кнопку, а потом потянуть за спуск. Оператор мог в жизни не видеть ничего сложнее козы, но все равно бы справился. С помощью этого оружия можно было сбивать все, что летает, разрушать здания, жечь танки, пробивать броню и засыпать врага обломками шрапнели, выбрав режим одной клавишей.

Миновала секунда ошеломленной тишины, а затем лодка вновь заполнилась множеством голосов, на этот раз тихих и ритмичных. И теперь он их понимал.

«Ла илаха иллалла Мухаммадур расулулла…»[1]

Раз за разом.

Монотонным, испуганным хором.

Звук турбин квадрокоптера сменился — в нем появилось некое постороннее тарахтение и панический визг компрессоров, которые становились все громче, и внезапно машина взмыла над крышами, вращаясь в полете. Один из винтов замер неподвижно, так что видны были его лопасти в туннельном кожухе, а второй извергал черный дым и красные искры. Два остальных работали как обычно.

Задрав голову, Норберт проводил «Супермангусту» взглядом. Хищный, похожий на акулу фюзеляж все быстрее вращался вокруг вертикальной оси, горящий двигатель окутывал его дымной вуалью, вой компрессоров становился все отчаяннее, к черному облаку присоединилось еще одно, густое и белое. Турбина теряла гликоль.

На узкой палубе абры толпились перепуганные, растерянные и взволнованные пассажиры. Они боялись за себя, своих близких, а больше всего — за свой более-менее устойчивый мир, который начинал шататься до самого основания. Происходящее вполне могло закончиться приходом шариата и превращением Дубая в очередной эмират Сунны, или ответным налетом натовских или израильских истребителей, или войной армии ЕАС против джихадистов, или одному дьяволу еще ведомо чем. В любой ситуации обычным людям, вроде стоявших на этой лодке, не поздоровилось бы.

Единственным, кто сохранял спокойствие, оставался Норберт. Значение для него имело лишь одно — удержать в кадре вращающийся квадрокоптер, направлявшийся в сторону порта Аль-Рашид. Он сделал наезд, вобрав в поле зрения саму машину, а потом отъезд, когда дым заслонил вид кабины. Квадрокоптер скрылся за стеной небоскребов, оставив после себя рассекающую ярко-кобальтовое небо полосу густого дыма.

Норберт стоял не шевелясь, перегнувшись за борт в неудобной позе, чтобы растянутый над аброй навес не попадал в кадр, и ждал взрыва. Он вглядывался в изломанную линию небоскребов в Аль-Раффе, отделявшую ее от моря, но взрыва все не было, лишь где-то в районе Джумейра-бич спокойно поднимался дымный столб, однако не было слышно ничего особенного. Возможно, пилоту каким-то образом удалось сесть, а может, квадрокоптер разбился на песке, но ничего не взорвалось — ни топливо, ни боеприпасы.

Для Норберта это означало одно: ценность ивента была невелика. Меганавты не станут убивать друг друга ради того, чтобы увидеть дымящийся вертолет, который к тому же не взрывается. Ни выстрела ракеты и попадания, ни зрелищного взрыва — лишь середина действия. Не хватало главного. Новичок подделал бы взрыв, после чего, вероятно, вышел бы из игры, навсегда изгнанный с гарантирующих подлинность ивент-порталов.

Абра дотащилась до противоположного берега, после чего стала носом к набережной и развернулась, тяжело ударившись бортом о ряд наполовину погруженных в воду старых шин. К ней придвинули трапы из ажурной жести, покрытые облупившейся белой краской, и толпа хлынула на них, словно лодку охватило пламя. Подождав у борта, Норберт сошел на берег последним и сразу же направился в сторону башен-близнецов Эмирейтс-Тауэрс.

Миновав обширные руины — лабиринт изогнутых стальных конструкций, разбитых пластин бронированного стекла, бетона и дюраля, когда-то бывших верхней половиной Бурдж-Халифа, — он добрался до высохшего фонтана у подножия Эмирейтс-Тауэрс, окруженного венчиком облысевших пальм.

Людей тут было немного — толпа, к счастью, пока не собралась. Присев на уцелевшую футуристического вида скамью с видом на фонтан, Норберт отснял широкий план, а затем проехался по сновавшим тут и там или взволнованно дискутировавшим людям. Он пришел к выводу, что это не случайная дубайская толпа — слишком мало азиатов, индусов, европейцев и африканцев, зато слишком много традиционалистов. Куда бы он ни обращал стекла своих «рэй-банов», он натыкался на ослепительно-белые, доходящие до земли дишдаши и галабии, вдобавок к которым у каждого имелось что-то на голове: клетчатые арафатки, саудовские платки, тюрбаны, кавказские папахи, кружевные шешии.

У каждого.

И слишком мало женщин. В Дубае они имели относительно большую свободу — могли даже ходить одни и одеваться как хотели, но тут он заметил самое большее полтора десятка, либо в черных, словно вороны, пакистанских бурках, либо в здешних абайях и хиджабах на головах. Обычно хиджаб открывал лицо, а абайи были от «Дольче Габбана» и «Гуччи», но эти выглядели подчеркнуто традиционно, а лица женщин закрывали маски из широких вышитых полос ткани. Он приблизил их лица: полоса материи пересекала лоб над самыми глазами, еще один яркий отрезок ленты опускался перед носом и раздваивался надо ртом, словно перевернутая буква Y. Вроде бы ничего особенного, несколько сшитых вместе полосок — и можно спокойно грабить банки. Даже нельзя было точно утверждать, что за этой завесой скрывается женщина, а не усатый бедуин.

Ожидание затягивалось. Пока что он снимал фон и людей, борясь с желанием закурить киберетку. Здесь никого особо не волновал даже обычный табак, но он боялся, что может что-нибудь пропустить или что облачко пара испортит ему картину.

На высохший сквер, подобно трубному реву слона, обрушилась музыка — прямо с раскаленного неба, сразу во всех регистрах, с помпезной какофонией труб, стоном струн и пронзительным воплем, какой мог бы издавать падающий с минарета муэдзин.

Песня хватала за горло и выворачивала кишки; в ней то и дело упоминались Аллах, страдания, мать, месть, джихад, смерть и рай.

Фон заполнился беспомощно озирающимися людьми, а звуки лились с неба и отражались от стен небоскребов, не имея какого-либо видимого источника.

Сделав широкий план, он заметил, что отовсюду спешит публика с красными, потными от жары лицами, подобрав полы дишдашей.

Давно не работающий фонтан вдруг выбросил столб распыленной в виде тумана воды, облако которой повисло над сквером, и внезапно в нем возникла огромная, как теннисный корт, голограмма — в высоком разрешении, трехмерная и весьма добротно спроектированная, учитывая нестабильный носитель.

В облаке над фонтаном мчались галопом пустынные всадники, обвешанные оружием воины в черных масках, которые хватали на руки раненых детей, американские и европейские самолеты плевались огнем в пылающие больницы и школы, израильский танк давил беззащитных мирных жителей, песня ритмично рыдала о страданиях и мести, а в конце появилось трепещущее, словно мягкий шелк, зеленое знамя с золотистыми завитками арабской каллиграфии.

Норберт снимал все это, поскольку пока что ничего другого не происходило, а анимация по крайней мере дополняла картину и являлась хорошим вступлением к ивенту. Где-то в глубине души он помнил, что должно произойти, и его сковывал страх, но Норберт загонял его вглубь, держа под контролем. В данный момент он являлся исполнителем, режиссером и самой камерой.

В данный момент существовали лишь композиция, образ, звук и сценография.

Золотистые строфы сменились символом из переплетенных стилизованных букв, складывавшихся в схематическое изображение кулака, державшего стилизованный силуэт автомата Коробова.

Тем временем фонтан уже окружила толпа. Вскочив на скамью, Норберт окинул толпу взглядом — ему как-то не пришло в голову, что, может, он и выбрал превосходное место, но в случае чего бежать будет некуда.

Вокалист теперь щеголял вибрирующими колоратурами, но без слов — возможно, забыв текст.

По обе стороны фонтана люди вдруг начали странно извиваться, будто их облепили муравьи, что-то кричать и хлопать себя по всему телу, но то были лишь две небольшие группы — остальные попросту ошеломленно таращились на них. Они в панике бросились во все стороны, падая и топча друг друга, и вскоре в толпе образовались два довольно широких прохода с противоположных сторон фонтана.

Норберт смотрел, снимал и следил за картиной.

Он приблизил тех, кто отскочил от фонтана и теперь сдирал с себя дишдаши, осматривая предплечья и груди, словно в поисках муравьев или следов ожогов, но ничего видно не было. Один из них на мгновение потерял равновесие и шагнул в запретную зону, после чего пронзительно заорал и кинулся назад, опрокидывая стоявших позади.

В обоих проходах появились приземистые силуэты черных полугрузовых «Тойот Мураками» с установленными на бамперах трубчатыми конструкциями, на которых Норберт заметил по два вогнутых диска, похожих на миниатюрные спутниковые антенны, которые грозно смотрели перед собой, словно покрытые бельмами глаза.

Будучи профессионалом, он продолжал невозмутимо держать кадр, подобно живому штативу. Но он уже знал, что это МИВЕР, микроволновый излучатель. Обычно их использовала штурмовая полиция для разгона толп. Освещенный лучом человек чувствовал себя так, словно его облили напалмом, но стоило выбежать из зоны облучения, как ощущения исчезали без следа и каких-либо травм. Воспоминание, однако, оставалось, и с тех пор несчастный при одном лишь виде поворачивающейся в его сторону тарелки излучателя бросал транспарант и бежал как можно дальше.

Оба пикапа въехали за фонтан и, развернувшись на месте, встали рядом, ощерившись дисками излучателей прямо на публику.

С обеих сторон автомобилей высыпали боевики, выбежав перед радиаторами и выстроившись в черную шеренгу — в масках, свободных рубахах цвета сажи, черных тюрбанах, перевязанных лентами с символами в виде держащего АК кулака, обвешанные магазинами и топливными баками, каждый с компактным угловатым автоматом в руках.

Блеск глаз на фоне черноты. Набожные вопли о мести — и над всем этим раскаленное дубайское небо.

Приподнятые борта кузовов «тойот» с грохотом опустились, соединившись в повисший между машинами помост.

Человек, вышедший на жестяную эстраду, был одет так же, как и остальные, но на нем не было маски — лишь тюрбан на голове и густая борода, доходившая ему почти до глаз, словно черное пламя. Норберт приблизил картинку и хотел прибавить резкость, но это оказалось невозможно — несмотря на отсутствие маски, лицо оставалось слегка затуманенным, словно видимое сквозь фильтр или дрожащий от жары воздух. Из нормальной картинки подобного разрешения удалось бы выделить даже образец сетчатки глаза, но техника, которую тот использовал, этому надежно препятствовала.

Норберт сделал отъезд, захватив в кадр помост, мужчину на нем, оба автомобиля и грозную шеренгу черных моджахедов перед ними.

Когда бородач начал говорить, его голос как будто падал с неба и отражался от зданий, так же, как до этого музыка. Он начал с «Бисмиллахиррахманиррахим»[2], но тут же перешел на английский — гортанный, со школьной примитивной грамматикой, но вполне неплохой. Текст был в основном тот же, что и всегда в подобных ситуациях, те же лозунги и угрозы, только выступавший на этот раз не дергался и не орал. Он говорил быстро, явно точно рассчитав время, прежде чем на площадь ворвутся полицейские машины, и обращался прежде всего к аудитории МегаНета.

— Запомните то, что здесь увидите! Прозрейте! Очнитесь! Это происходит на самом деле!

С этим фрагментом его речи Норберт был вполне согласен.

Для кого-то непривычного, полностью погруженного в повседневную городскую жизнь, где самая большая угроза — невозможность свести концы с концами, вид обычного беззащитного человека, беспомощно ожидающего казни, выглядит чем-то непостижимым и пугающим. Невероятным.

Оба мужчины, которых выволокли на жестяное подобие эстрады из разложенных бортов грузовиков, были закованы в наручники и одеты в малярные комбинезоны из строительного супермаркета, из пропитанного специальным составом и полностью биоразлагаемого хитинового волокна, сейчас промокшие между ног и липнущие к телу. На головы им надели черные джутовые мешки, похоже, из-под риса. Каждого сопровождал боевик в маске без автомата, зато с кривым китайским не то мечом, не то мачете. Никакая не сабля пустынного кочевника — всего лишь вырезанная из жестяного листа и заточенная лазером дешевка, запрещенная в Европе, но на юге массово валявшаяся на прилавках.

— Вы любите кока-колу и МегаНет, а мы — смерть. У вас нет души! Вы сгнили!

Норберт знал, что казнь не будет профессиональной и быстрой. Этих людей зарежут, словно свиней, на глазах восторженного МегаНета, который тут же поспешит оставить остроумные комментарии, смайлики и трехбуквенные сокращения.

Их поставили на колени и сорвали с голов мешки, так что Норберт позаботился о том, чтобы приблизить картинку. Один из мужчин, лет пятидесяти с небольшим, с обожженным солнцем лицом, морщинками в уголках глаз и залысинами на лбу, отчаянно рыдал, и по щекам его ручьями текли слезы. Второй, чуть помоложе, с пухлыми щеками и кудрявыми светлыми волосами, старался держаться любой ценой, но дрожал, словно в припадке малярии, стуча зубами; у него неудержимо тряслась челюсть и дрожали руки и колени.

— Мы завоюем вас утробами наших женщин!

Норберт ни о чем не думал и не задумывался о том, что видит.

Где-то глубоко за солнечным сплетением обитали гнев, ужас и отвращение в виде едкого ядовитого коктейля, но пока что действовали лишь профессиональные рефлексы. Крупный план отеков и синяков на скулах и лбах, крупный план глаз, чтобы зафиксировать последний взгляд на мир, пусть даже затуманенный животным ужасом. Свет, образ, экспозиция, композиция. Коктейль посреди кишок спокойно пребывал в закрытом резервуаре для токсичных отходов.

— Пока вы не падете на колени перед лицом истинной веры!

Двое еще не верящих в свой конец, перепуганных мужчин — один из которых недавно прохаживался среди желтых бульдозеров с планшетом и в шлеме с кондиционером на голове, а второй в белом стерильном халате, с рядом флуоресцентных маркеров в нагрудном кармане, показывал ничего не понимающим шейхам саженцы кукурузы, способные расти в песке пустыни.

Последние. Секунды. Жизни.

Последние судорожные вздохи, прежде чем раздастся свист дешевого китайского клинка и начнется нескончаемая, ужасающая агония.

И это произойдет, когда бородач закончит свою речь и завопит: «Аллах акбар!»

Сейчас…

Инженер уже не плакал, лишь издавал протяжный, непрерывный стон. Будь у него больше сил, он наверняка бы кричал. Генетик внезапно закашлялся, и его стошнило на помост и облепленные комбинезоном колени.

Норберт стоял неподвижно, чувствуя, как струйки пота стекают по щекам и собираются на веках. Пальцы его сжимались и распрямлялись, исполняя неистовый танец, как будто он наперегонки комментировал происходящее на языке жестов. На фоне записываемой картинки открывались и закрывались диалоговые окна, вспыхивали полоски состояния, одна за другой мигали иконки.

Он знал, что где-то далеко отсюда по Сети уже расходятся слухи, уже скоро запустится и начнет разгоняться счетчик кликов.

— Пришло время заплатить за то, что вы творите с миром! Истинная вера уподобится волнам океана!

Боевики подняли мечи — обеими руками, пародируя самурайскую позу, виденную где-то по телевидению.

Последний крик бородача и пронзительный треск, сорвавшийся отовсюду с раскаленного неба, а за ним внезапный рев толпы прозвучали так, словно вдруг отворились врата преисподней.

И в то же мгновение звук смолк, сменившись заполнившим уши глухим писком. Оба боевика тяжело рухнули на помост, как отброшенные марионетки. Бородач висел, зацепившись за трубчатую решетку; у него недоставало половины шеи, и из раны, словно из лопнувшей трубки системы охлаждения, хлестала тонкая пульсирующая струя крови, обрызгивая стоявших вокруг. Несколько моджахедов опрокинулись словно кегли; слышался адский грохот АК-50к в руках остальных, паливших вслепую во все стороны, и звук этот слабо пробивался сквозь вату, внезапно заполнившую голову Норберта.



Вопли, бегущие в разные стороны люди и кровь.

Лиловые вспышки пламени на концах стволов.

Кровь на бетоне, кровь на белых дишдашах, распыленная пурпурными облаками кровь в воздухе. Кровь, вытекающая из маленьких дырочек в одеждах тех, кто корчился на цементных плитах, пронзительно крича.

И лишь приговоренные к казни стояли рядом на коленях на скользком от крови стальном помосте, ничего не понимая и ошеломленно озираясь по сторонам, а за их спинами еще слегка подрагивали тела палачей, почти лишившиеся голов.

С момента начала стрельбы, пока Норберт продолжал стоять в окружении бело-красных тел, каким-то чудом не пострадав и лишь чувствуя, как его толкают разбегающиеся во все стороны люди, прошло три целых тридцать восемь сотых секунды. Он попросту остолбенел, словно, глядя на пылающую Гоморру, превратился в штатив.

Кто-то налетел на него, хватая за плечи и крича что-то прямо в лицо, в стекла очков, за которыми распахивала пасть тупая многоглазая морда МегаНета, но слышен был лишь глухой писк. Внезапно тот оскалил красные зубы, глаза его провалились внутрь черепа, и он тяжело рухнул на тротуар, ударившись головой о бетон.

Обе «тойоты» вдруг рявкнули турбинами и рванули назад, все так же сцепленные бортами; на обоих стеклах появились созвездия зубчатых отверстий, брызгая превращенным в пыль секуритом. За затемненными стеклами возникло какое-то движение: в первой машине нечеткий силуэт судорожно заметался и осел, в другой водитель тяжело завалился на бок. Оба приговоренных рухнули лицом вниз, будто их дернули за веревочку, а потом начали неуклюже подниматься на ноги. В левом пикапе открылась дверца, человек в черном вывалился на тротуар и пополз вперед, нашаривая дорогу как слепой и оставляя за собой полосу размазанной крови.

Под машиной разлилась масляная лужа, а над радиатором появилось тяжелое облако испаряющегося охладителя.

Вокруг Норберта раздались короткие очереди. Он едва их слышал из-за продолжавшей заполнять его череп ваты. В воздухе над его головой послышался вой, словно пронесся рой сверхзвуковых ос.

Толпа разбегалась во все стороны, словно пена на воде. Норберт еще успел увидеть стрелявших. Женщины с закрытыми бурками лицами двигались вперед, к фонтану, вместе с остальными убегающими. В бурках, хиджабах и абайях, они шли в одинаковых позах, на полусогнутых ногах, танцующим шагом, прижав к телу локти и подняв к плечу короткие массивные автоматы, то и дело выплевывавшие размеренные полусекундные очереди.

После каждого залпа из-за фонтана очередное закутанное в черное тело валилось на землю.

Одна из наступающих женщин рванула на себе бурку, которая распалась надвое и упала наземь словно занавес, открыв полотняные песочного цвета штаны, рубаху и коротко подстриженную голову, явно принадлежащую мужчине.

Где-то в мозгу Норберта инстинкт самосохранения наконец нокаутировал бесстрастного исполнителя, разбил стекло и вдавил красную кнопку.

Он бежал к стеклянно-металлическим руинам шпиля, в сторону набережной и отеля. Вокруг лежали и бежали другие люди, раздавался электрический треск коротких очередей, пули высекали искры на бетоне и выбрасывали фонтанчики пыли, в небе то и дело слышался пронзительный визг рикошетов.

Когда много лет назад шпиль рухнул, бо́льшая его часть свалилась на парк, а потом его остатки сгребли бульдозерами в кучу, и так оно и осталось. Со временем среди руин появился лабиринт тропинок, проходов и коридоров вокруг и внутри изуродованного стеклянно-стального скелета, словно муравьи прогрызли себе пути в трупе дракона.

Норберт длинными прыжками мчался вперед, чувствуя, как его сотрясает истерический, бессмысленный смех. Адреналин бурлил в его жилах, чуть ли не вытекая из носа, он почти ничего не слышал, в ушах все еще были вата и писк, он мало что видел, кроме перемежающихся пятен черной как смоль тени и ослепительного блеска, вокруг торчали искореженные стальные ребра и пролеты, громоздились завалы стеклянных плит толщиной в ладонь. Он понятия не имел, где находится, пробираясь лишь приблизительно в сторону залива, сквозь пищащие слои ваты пробивались треск канонады и крики людей, рядом мелькали убегающие силуэты, трепещущие платки и сверкающие белизной дишдаши.

Он мало что видел, почти ничего не слышал и, собственно, ни о чем не думал. Он был лишь мчащимся вперед туловищем, переполненным пенящимися гормонами бегства, ненамного умнее цыпленка с отрубленной головой.

Ясно было, что он заблудился.

Среди лабиринта разбитого стекла, алюминиевых решеток и обломков бетона блеснул свет, и он бросился туда, мимо бегущих в другую сторону охваченных такой же паникой людей. У него даже не возникло мысли, что что-то не так. Важно было лишь то, что он уже чувствует на щеках солнце и сейчас вырвется из ловушки, прямо к набережной и выщербленному массиву уцелевших приморских отелей, увидит выступающий из воды продырявленный хрустальный парус Бурдж-Халифа и высохшее кладбище Джумейра-Айленд, с торчащими из моря скелетами зданий и культями пальм.

Он остановился, лишь когда выбежал из руин прямо к двум дымящимся «Тойотам Мураками» и фонтану, прямо в самый центр стрельбы, и, хотя разум его был не в силах понять, каким чудом он оказался вовсе не там, где следовало, до него по крайней мере дошло, что сейчас он погибнет. Окончательно и бесповоротно.

Сегодня.

Вокруг него трещали работающие на жидком топливе автоматы, пронизывая воздух ливнем пуль. Повсюду виднелись черные как смоль силуэты в свободных рубахах, прячущиеся за грудами бетона.

Воздух завибрировал от взрыва, пробившегося даже сквозь писк в голове Норберта. Он почувствовал, как нервно вздрогнула земля, порыв ветра ударил в лицо. Одетые в черное боевики вдруг перестали стрелять и повылезали отовсюду среди разбитого бетона, словно вспугнутые скорпионы. Он еще успел заметить, что двое из них тащат безжизненное тело в хитиновом комбинезоне маляра, а в следующее мгновение они уже его окружили. Норберт услышал гортанный крик, увидел блеск глаз в щели, прорезавшей черную ткань, кто-то грубо дернул его за волосы, и прямо перед его лицом в смуглой руке возникло блестящее треугольное острие. Он увидел пересеченное тремя нанесенными хной цвета засохшей крови линями запястье, услышал щелчок блокировки клинка. Руины окутали клубы серого дыма, воняющего горелым пластиком.

Ноги его вдруг куда-то исчезли, превратившись в беспомощные комья свежего теста. Когда он падал, ему даже показалось, что они гнутся независимо от суставов, что он просто валится, как плохо надутая пляжная игрушка.

Державший Норберта сзади на мгновение забыл о ноже и схватил его другой рукой за рубашку, отчаянно пытаясь поставить вертикально, когда небо вновь треснуло пополам, разорванное треском внезапной канонады.

Черные силуэты вокруг повалились на мостовую, кто-то куда-то бежал, кто-то отчаянно вопил, кто-то кого-то звал. По бетону струилась рубиновая кровь.

Хаос. Дым в небе. Скачущая, смазанная картинка, теряющая пиксели.

Все происходило одновременно.

Издающий резкий запах пота и розовой воды моджахед тяжело навалился на Норберта, но тут же начал судорожно ерзать, вцепившись в него так, будто он был последним спасательным жилетом на «Титанике».

Откуда-то появились фигуры в бурках и абайях или в песочного цвета туристических костюмах. Блеск дорогих противосолнечных очков, тяжелый топот ботинок с глубокими бороздами на подошвах.

Он видел, как двое хватают неуклюже перебирающего ногами человека в комбинезоне и тащат его куда-то в клубы дыма. Моджахед за спиной Норберта рванул его на себя, что-то гортанно декламируя срывающимся от паники голосом. Словно отполированный полумесяц, блеснуло острие.

Очередной взрыв паники подействовал на Норберта как острая шпора. Внезапно обретя власть над ногами, он отчаянно вцепился в запястье с ножом и дернул, закинув назад голову и сжимая мясистый черный шелк рукава.

Он даже не заметил, как крикнул.

Обычное, машинальное польское ругательство. Даже страшно подумать, сколько жителей страны между Балтикой и Татрами покинуло земную юдоль, крича на прощание: «Курва!», словно это было единственное, что они могли поведать миру под конец. Как будто упоминание женщины легкого поведения являлось идеальным завершением пути, последним словом, точкой над «i».

— Курва!

В этот вопль он вложил всю свою панику, злость и несогласие с подобным оборотом дел.

Все происходило одновременно. С тех пор, как он вновь забежал в тыл фонтана, прошло неполных четыре секунды.

Он успел заметить, что переодетые, окружившие кольцом несчастного в комбинезоне, на мгновение замешкались. Кто-то властно рявкнул — похоже, по-английски, но в грохоте и шуме вокруг осталось лишь ощущение приказа.

Один из них поднял оружие, направив прямо ему в лицо, и дважды выстрелил.

Норберт увидел лиловую вспышку, а затем провалился в темноту вместе с грохотом, с каким могла бы захлопнуться книга в тяжелом, оправленном в кожу переплете. Книга определенно чересчур короткая, преждевременно завершившаяся словом «курва».

Без сознания он пробыл всего несколько секунд, может, даже меньше. То было лишь краткое затемнение, словно предназначавшееся для рекламной вставки. Он вновь вывалился в раскаленный день в Дубай-Сити, в шум выстрелов и криков, который казался ему приглушенным, словно кто-то забил ему уши желе.

Кто-то тащил его за воротник, быстро и грубо; он видел волочащиеся по тротуару собственные ботинки, рубашка врезалась в горло.

Он увидел закутанную в черное фигуру, смятую, словно брошенная одежда, но неуклюже ползущую куда-то вперед бессмысленными движениями заводного механизма, промокшую тряпку на лице, на которое уже садились мухи, щель, в которой блестел один вытаращенный глаз, залитый алой, густой, как сироп, кровью, смуглые руки с нарисованными хной полосами на запястьях, искривленные пальцы со сломанными ногтями, оставлявшие ржавого цвета следы на бетоне.

И черный нож с треугольным клинком с дырой, блестевший на тротуаре, словно осколок луны.

Движения ползущего становились все медленнее, но он продолжал упрямо стремиться вперед, словно на остатках энергии почти полностью спущенной пружины. Пахло кровью, розовой водой и дерьмом.

— Вставай! Я помогу! — сдавленно рявкнул над головой Норберта тот, кто его тащил. По-польски.

Он послушно поднялся на онемевшие ноги. Тот забросил его руку на шею, а другой рукой схватил за ремень и потащил быстрее. Вокруг бежали другие, он видел фигуры в развевающихся красных и синих абайях, черные бурки, туристические штаны с набитыми карманами на бедрах, слышал топот тяжелых ботинок.

И еще он видел оружие. Много оружия. Короткие массивные автоматы с обвешанными какими-то электронными штучками стволами, все солидное, испытанное и явно неоднократно использовавшееся. Кровь на песочного цвета рубашках, напряженные сосредоточенные лица, пластиковые наросты коммуникаторов на висках или ушных раковинах. Резкий металлический запах пороха и тяжелая мускусная вонь пота. Одеколон и смазка.

Писк в ушах постепенно проходил, сменяясь синтезированными рыданиями десятков сирен и стуком и визгом турбин квадрокоптеров.

Все вокруг путалось и вращалось, словно картинка в сумасшедшем калейдоскопе. Рваный, почти стробоскопический монтаж — как для видеоклипа. Вспышки и темные пятна, звуки, запахи, коктейль разнообразной вони. Топот сапог, визг водородных турбин.

На площадь въезжали микроавтобусы, лавируя у фонтана, — серые, покрытые матовым слоем ржавой пыли, почти без окон, со странными скошенными кузовами, похожие на гробы на колесах. Загрохотали отодвигающиеся дверцы.

— Давай! Дава-ай! Быстрее!

— Хейт-вагон вперед! Где труподелы?

— Уже кончают!

— В третий! Подгони их! Хостов — во второй!

— А с этим что? — спросил рослый, с лысой башкой и татуировкой на затылке, тот самый, что тащил Норберта.

— Эвакуация! На втором!

— Этого, курва, в планах не было!

— Что?! Я сказал!

— Есть!

Из-за отодвинутой дверцы микроавтобуса появилось несколько рук, которые подхватили Норберта за плечи и рубашку, после чего втащили в нутро машины, отделенное от царившего вокруг хаоса затемненными стеклами, наполненное запахом горячего пластика и лакированной кожи, на фоне которого ощущался металлический запашок кондиционированного воздуха и табачного дыма, смешанный с легким химическим ароматом искусственной сосны.

Канонада стихла — лишь время от времени раздавались одиночные выстрелы.

К ним не спеша приближались одетые в бурки или песочного цвета штаны и рубашки фигуры — без паники, подняв к небу дула автоматов.

Внутренность машины выглядела достаточно просторной — кресла располагались вдоль стен, так что пассажиры сидели лицом друг к другу, а не в направлении движения; посредине было свободное пространство, устланное мягким серым ковровым покрытием, на котором беспомощно корчился Норберт, словно ослепленный чудовищной вспышкой снаружи краб. Он видел в основном зеленые и фиолетовые пятна, натыкаясь на чьи-то колени; кто-то тащил его за плечо в сторону кресла.

В испещренном пятнами полумраке он увидел какие-то силуэты — кто-то то и дело садился в машину через отодвинутую дверцу. Его толкнули на сиденье, взвыл двигатель, и автобус тронулся, развернувшись на месте.

Тот, кто вскочил в машину последним, уселся в открытом дверном проеме с автоматом на коленях и издал дикий вопль, казавшийся более уместным на родео. Сидевший рядом с Норбертом резким движением сорвал с себя абайю, обнажив потную голову с коротко подстриженными волосами и туловище в разгрузочной жилетке с набитыми карманами, после чего наклонился вперед, выставив руку в замшевой перчатке без пальцев. Сидящий напротив перебросил оружие в другую руку и хлопнул ладонью о его ладонь. Норберт, зажатый между своими спасителями, пытался справиться с головокружением.

Оба инженера сидели напротив него, с ошеломленными бледными лицами. Один все еще трясся как в лихорадке, стуча зубами. Другой судорожно вцепился в спинку сиденья, таращась в пространство пустым взглядом впавшего в ступор.

Чья-то широкая спина закрыла вид Норберту. Присев на пол напротив заложников, мужчина с треском рванул клапан на боку жилетки, обнажив всевозможные свертки и замысловатые предметы, подвешенные в эластичных петлях или сетчатых кармашках. На руках у него были хирургические перчатки. Он по очереди дотронулся до лиц обоих ошеломленных инженеров, заглядывая им под веки и отворачивая губы уверенными движениями, свойственными скорее ветеринару.

— Ты ранен? — спросил он по-английски. — Как тебя зовут? Какой сегодня день?.. Ладно, этого ты можешь не знать… Какой сейчас год? Что-нибудь болит?

— Ма-ма-ма… Ма…гнус… О… Оль…сен… — выдавил несчастный.

— Ладно, Магнус. Все хорошо, ты возвращаешься домой. К жене и детям. Все кончилось. Ты в безопасности. Понимаешь, Магнус? В безопасности. Никто тебе уже ничего не сделает.

— Ма-магнус… — повторил Магнус. — Сре… еда.

— Расклеился, — сказал по-польски сидевший в дверях, закуривая сигарету — обычную, из табака в бумаге, из пачки с изображением муфлона. — Дай ему успокаивающего. Что со вторым?

— Тоже психическая травма, а чего ты хотел? Десять минут назад его собирались зарубить.

Где-то на фоне слышались возбужденные, оживленные голоса остальных, которые хлопали друг друга по ладоням, напоминая скорее банду подростков, выкинувших некий подленький, рискованный номер и только что сбежавших от полиции. Между сиденьями из рук в руки переходила старомодная алюминиевая фляжка с болтающейся на цепочке пробкой.

Фельдшер придерживал веки второму заложнику, светя ему в глаза маленьким, словно карандаш, фонариком, и что-то монотонно ему говорил, будто напуганному коню. Из кармана жилетки он достал ультразвуковой инъектор, напоминавший обойный степлер.

Норберт остолбенело наблюдал за происходящим, со странным ощущением, будто зашел куда-то без билета, влез на чужую свадьбу или нечто в этом роде.

— Тайгер, а с этим что? — спросил кто-то. — Зачем мы его забираем?

— Ну так это же гребаный земляк, мать его растак, — с некоторым замешательством ответил сидевший в дверях Тайгер. — Ты бы бросил придурка им на поживу?

— Так какого хрена он там болтался? В контракте он не предусмотрен. В документах я его тоже не заметил.

— Что, нельзя иногда совершить добрый поступок? Просто порадовать ангелочков? Эй, турист? Ты кто такой? Цел хоть?

— Э-э-э… — проговорил Норберт, не вполне соображая, с чего начать. — Я журналист… Норберт Ролинский… Я… независимый журналист…

— Что? Что он лепечет? Какой еще независимый журналист? Это еще что? От кого независимый?

— Из Сети. Он не работает ни на какой канал, просто вешает ролики в Сети и рассчитывает на заходы. Ивентщик. Я хренею! Он снимает!

— Что?

— Он все время снимает! У него на ремне омнифон, и тот постоянно снимает! Нас, хостов, машину, все! Чтоб мне сдохнуть! Поздравляю, Тайгер! Тебя покажут по телевизору! Звезда МегаНета!

Незнакомец слегка наклонился, держась за ручку на потолке, и его правая рука внезапно выстрелила вперед движением атакующей кобры, увенчанная коротким угловатым пистолетом, черный мертвый глаз которого уткнулся прямо в лицо Норберту. В одно мгновение у него онемело все тело — лицо, ноги, все остальное. Казалось, будто оцепенели даже внутренности.

— Давай стекла! Быстро! И мыльницу, курва твоя мать!

Он беспомощно показал руки, после чего осторожно снял свои «рэй-баны», постоянно мигавшие иконками и обозначениями. Без них он почувствовал себя голым.

— Я не успел выключить… все произошло столь быстро… — пробормотал он онемевшими губами, отстегивая от ремня омнифон, показавшийся чуть ли не потяжелевшим от записанного на диске материала. Несколько мегазаходов как в банке…

Дуло пистолета казалось огромным, словно колодец в ад; от него пахло маслом и пороховой гарью. Норберт протянул ладонь с лежавшим на ней блестящим прямоугольником из черного пластика и отполированного алюминия.

Час монтажа — и в Сеть. Счетчики заходов раскалились бы добела…

— Отдай Кролику, — сказал Тайгер.

— Это не дата-сейф, просто обычный омнифон! У моей дочки такой! Сам разберусь.

— Кролик, проверь! На всякий случай.

— Так точно!

Жилистый невысокий мужчина в очках, с коротко подстриженной, как у каторжника, головой, поднял руку в перчатке без пальцев, одним движением схватив и омнифон, и очки. Второй рукой он извлек из одного из вместилищ на своей жилетке универсальный инструмент, после чего надел очки Норберта и на мгновение замер. Отложив инструмент в сторону, он начал жестикулировать. Норберт молчал, угрюмо глядя на него. Ему незачем было видеть картинку — он прекрасно распознавал все жесты. Человек по имени Кролик обшаривал диски, влезал в систему, стирая все, что только можно, молниеносными уверенными движениями, будто отгоняя мух.

Все это продолжалось меньше минуты, в течение которой Норберт таращился на него с пересохшим горлом, мечась между страхом, надеждой и отчаянием. Кем бы ни были эти люди, они вовсе не мечтали о своих пяти минутах славы в МегаНете.

Кролик одной рукой открыл свой инструмент, с треском разложив короткое, похожее на долото лезвие, и уверенным движением воткнул его в щель корпуса, вскрыв омнифон словно устрицу. Казалось, будто сейчас он наклонит раковину и, задрав голову, проглотит электронные потроха, но он лишь выковырял оба чипа — сим-карту и карточку кристаллической памяти, которые вытряхнул себе на ладонь.

Щелчок. Прямоугольная складная рукоятка инструмента выплюнула тупую головку пассатижей, и карточки одна за другой отправились под острия для резки проволоки. Послышался хруст, и на этом все закончилось.

Кролик сложил корпус, затем раздавил «рэй-баны» в руке и надел Норберту на нос погнутую оправу, после чего бросил ему на колени выпотрошенный омнифон.

— К вашим услугам, — процедил он низким мрачным голосом. Его похожее на крысиную морду лицо с бородкой вокруг рта не выражало никаких эмоций.

Норберт какое-то время сидел с бесполезным остовом на коленях и в оправе на носу, напоминавшей вытащенный из-под поезда велосипед. Он прекрасно понимал, что выглядит как клоун, но для него это была далеко не самая главная проблема.

Взглянув на мертвый бесполезный омнифон в руке, он снял очки, кое-как сложил их и сунул в карман. Тайгер повернулся к нему с автоматом на коленях.

— Расставим приоритеты, — сказал он. — Пункт первый: предположим, что мы бы тебя проигнорировали. Тебя уже десять минут не было бы в живых. Ты просто исчез бы, как мыльный пузырь, и никто во всей гребаной Сети этого не заметил бы. У тебя кто-нибудь есть? Кто-то из близких?

— В общем, да, — прохрипел Норберт.

— В общем, да, — повторил Тайгер. — Неплохо. В таком случае заруби себе на носу, что ты только что заново родился. Сворачивай свои делишки и возвращайся домой. Ты остался жив. Поздравляю. Пункт второй: тем, что ты жив, ты обязан мне. С точки зрения некоторых культур на этой планете, это означает, что твое дальнейшее существование полностью зависит от меня. Пока что оно мне ни к чему, но тот факт, что ты дышишь, функционируешь и в твоей башке что-то тлеет, является частью биохимического процесса, который я тебе одолжил. Мы не нуждаемся в рекламе на «НьюсТьюбе» и не ищем славы. По сути, нас не существует. Нас нет. Понимаешь, что я говорю?

— Да, — бездумно ответил Норберт.

— Суть анализа приоритетов состоит в том, что существование, которым ты продолжаешь наслаждаться, важнее, чем появление в Сети возбуждающего эмоции ролика. Оно важнее всего МегаНета. По крайней мере, для тебя. Где ты живешь?

— В «Меридиане», — послушно сообщил Норберт.

— Сейчас мы притормозим, — предупредил Тайгер. — На секунду. Это… — он достал из кармана пластиковую банкноту в пятьдесят дирхамов, схватил ее за оба конца и дважды слегка дернул, словно желая привлечь к ней внимание, — …на рикшу. Сделаешь вид, что торопишься домой. Здание перед тобой — Бурджуман. Налево — Кувейт-роуд, дальше — терминал и порт Рашид. Пока-пока. Лазер, по тормозам — высаживаем пассажира!

В следующую секунду он оказался на тротуаре, даже сам не зная как. Бурые от пыли угловатые микроавтобусы устремились вперед, свернув на полном газу в сторону эстакады на Шейх-Рашид-роуд. Он услышал лишь раздраженный голос Кролика: «С бабками ты уж точно перебрал», — и внезапно остался один.

Он весь вспотел, в горле пересохло как в пустыне, в карманах лежали остатки омнифона и очков, белая льняная рубашка была забрызгана кровью, платежный чип пуст, а ноги словно из пластилина.

Но он был жив.

Норберт с ходу двинулся вперед, стараясь смешаться с толпой и скрыться из виду. Очков у него больше не было — никаких, не говоря уже о камерах. Солнце пылало на бетоне, било яростным сиянием с неба, бомбардируя глаза ультрафиолетовыми лучами, так что нужно было отыскать тень. По одну сторону тянулась бетонная печь гигантского торгового центра, а по другую — многополосная улица, на удивление пустая для этого времени дня. За спиной его находилась станция метро Бурджуман, когда-то увенчанная крышей в виде верхушки кожаной дамской сумочки, даже с ручками, размерами годившейся для Годзиллы. Теперь краска на сумочке облезла, одна ручка надорвалась, и, хотя иллюзия оставалась идеальной, теперь она выглядела так, словно принадлежала нищенке — нищенке-Годзилле.

Пробовать воспользоваться метро он опасался. Теоретически по Красной линии он мог доехать прямо до яхтенной пристани и своего отеля, но метро — словно клетка. Человек спускается вниз, позволяет загрузить себя в вагон — и все. Он становится пленником поезда, пленником туннеля, пленником станции. Норберт чувствовал, как его охватывает паника. У него уже тряслись руки, и он понял, что еще мгновение, и он будет выглядеть как в лихорадке. Переполнявший его кровь адреналин искал выхода, и он просто шел вперед. Улицы были почти безлюдны, витрины десятков эксклюзивных китайских, французских и итальянских бутиков одна за другой с грохотом задвигали жалюзи. Автомобили проезжали лишь изредка и в спешке, а прохожие двигались быстрым нервным шагом, почти трусцой.

Содрав с себя окровавленную рубашку, Норберт смял ее и бросил в первую попавшуюся мусорную урну, зная, что дома уже обратил бы на себя внимание городской службы наблюдения.

Термоактивная футболка под рубашкой была черной, и на ней почти ничего не было заметно.

Воздух чуть ли не пульсировал от доносившегося отовсюду визга сирен.

Норберт продолжал идти прямо в сторону моря и паромного порта, где собирался свернуть налево по Джумейра-Бич-роуд и направиться вдоль пляжа до самого Джебель-Али и своего отеля.

Он считал, что именно за это время он сможет избавиться от адреналина.

В действительности от моря его отделяло восемь или девять километров, а оттуда до отеля — около сорока. В его затуманенном мозгу просто возникло воспоминание о плане города, а там все казалось мелким и несложным, основанным на прямых линиях. Естественно, путешествие через весь эмират, пусть и небольшой, поперек, а потом вдоль, выветривалось у него из головы быстрее, чем он мог предположить.

Над ним пролетело звено боевых квадрокоптеров. Казалось, будто они снесут верхушки возвышавшихся вокруг небоскребов, а грохот турбин в буквальном смысле выбивал пломбы из зубов. Потом дорогу ему преградила колонна полицейских автомобилей. Он машинально отступил в сторону, а перед ним мчались одна за другой плоские, словно черепахи или лезвия секир, машины, белые с зелеными полосами и круглой эмблемой в виде парусной лодки в лавровом венке, мигавшие красным и синим, завывавшие какофонией цифровых сирен, словно призраки из иного мира.

Будь у него очки и планшет, он мог бы поймать очередной ивент. Мало кто из европейцев когда-либо видел собственными глазами хоть один суперавтомобиль. Они действительно выглядели как машины из другого мира — лихого, мчащегося вперед и уверенного в собственном могуществе, но теперь подвергнутого цензуре, запрещенного и обреченного на принудительное забвение. Полностью, однако, они не исчезли — не все оказались в Китае, Индии и Африке. Их продолжали производить, хотя бы для шейха, который купил их для полиции. А тут они ехали десятками — «Ламборгини Авентадор», «Астон Мартин один», «Феррари Тахион». Они мчались перед ним с ревом чудовищных двигателей и воем сирен, бело-зеленые, со стилизованной надписью на дверцах, которую он машинально прочитал как «Обйиилл», хотя ее следовало читать с конца и по-арабски. Чудовища из тех времен, когда мощность двигателя измерялась в сотнях лошадиных сил.

Призрачная колонна пронеслась перед ним и исчезла, улицы почти полностью опустели, а немногочисленные прохожие уже в открытую бежали трусцой, словно их охватило всеобщее желание предаться здоровому образу жизни. Теперь он выделялся среди них, поскольку просто шел. Тесные закоулки и подворотни, в свою очередь, были забиты людьми, самые любопытные, отважные или просто глупые из которых высовывались за угол, пытаясь что-то высмотреть на пустых улицах. Все это напоминало какую-то дурацкую детскую игру в стулья. Иного выхода, кроме как идти дальше, у него не было, поскольку стула для него уже не хватило. Прочие втиснулись во все возможные щели и норы, а ему остались лишь раскаленные тротуары и возвышающиеся слева башни небоскребов.

Сирены продолжали завывать, вдоль шестиполосной улицы теперь с глухим грохотом неслись ряды выкрашенных в песочный цвет приземистых угловатых открытых бронемашин, полных облаченных в кевлар, увешанных оружием людей. Отблески солнца на торчащих во все стороны стволах, смуглые лица, усы, блеск черных стекол, дрожащий песочный узор камуфляжа.

Дело принимало серьезный оборот.

Шейх пустил в ход армию.

И флотилию разгоняющихся до ста километров в час меньше чем за три секунды спортивных автомобилей.

Теперь следовало ожидать еще яхт и верблюдов.

От сирен звенело в ушах, казалось, будто сквозь электрический вой слышен треск выстрелов, отдающихся эхом среди башен из хрусталя и облупившегося металла.

Норберт не мог пострадать, раз уж чудом спасся. Просто не мог. Не сегодня. Не потому, что для него не хватило свободного стула или места в переулке.

Он побежал.

Побежал, как и все те, кто не нашел себе места в какой-нибудь дыре или внутри внезапно позакрывавшихся зданий, магазинов и ресторанов. Несколько раз он махнул проезжавшим такси, но безрезультатно.

Оказавшись в каком-то переулке, он даже наткнулся на тарахтевшего бензиновым двигателем рикшу. В открытой кабине на месте пассажира сидел боком парень в белой абайе и курил табачную сигарету, выставив ноги на тротуар. Норберт окликнул водителя, издалека размахивая банкнотой, но тот бросил сигарету на мостовую, вскочил в седло и сбежал, словно вместо пятидесяти дирхамов увидел ордер на арест.

Норберт блуждал в закоулках, как можно дальше от происходящего, пытаясь отыскать хоть какой-то оазис спокойствия, где еще существуют открытые двери, рикши, стаканы с напитками на продажу, такси, моторные лодки, холодильники с минеральной водой в пластиковых бутылках, велосипеды или абры. Где хоть что-то еще работает.

Ибо он спешил.

Существовал небольшой, однако вполне реальный шанс, что он еще мог что-то спасти. Нужно было лишь добраться до МегаНета, и как можно быстрее. В некоторых отелях имелись терминалы, существовали также интернет-кафе — по крайней мере здесь. Возможность войти в Сеть, используя чужое устройство, а не собственный зарегистрированный омнифон, служила одной из местных туристических приманок, а также гигиенической лазейкой для живущих на грани шариата местных, помнивших лучшие времена. Именно здесь, среди тысяч полупустых отелей, баров и кафешек, оставшийся без собственного терминала человек все же не оставался ослепленным. Оглушенным, связанным и брошенным в темноте с мешком на голове.

Шанс существовал, поскольку: А. Кролик не воспринимал его всерьез, что было видно по его заслоненным графитовыми стеклами глазам, в которых отражался образ измученного ошеломленного штатского, который лезет куда не следует и не знает, что делает. Б. Кролик не был профессионалом. Он просто получил омнифон, стер, сломал, сжег, проглотил и высрал. Всё. В. У Кролика не было времени. Он решил вопрос коротко, быстро, четко и действенно. Г. Кролик завершил дело категоричным щелчком металлических челюстей своих чертовых саперских клещей. Физически. Обычно если что-нибудь разрежешь, можно потом не забивать этим голову.

Так что определенный шанс оставался.

Вот только нужно было найти способ погрузиться в верещащую и трещащую от искусственных эмоций бездну МегаНета.

И быстро.

Норберт бежал трусцой по каким-то улицам, среди старых жилых домов — обычных выцветших кубиков арабского города, производивших такое впечатление, будто они уже много веков пребывают в состоянии заготовки или в процессе строительства. Ему попадались закрытые чайные и бары-закусочные, но улицы были безлюдны. Норберта охватило мучительное чувство, будто он оказался в абсолютно чужом мире. Там, дома, можно было попросить кого-то о помощи, подкупить, призвать к солидарности. Здесь же он ощущал себя ходячим банкоматом, чужаком, единственная цель существования которого, раз уж он сюда приехал, заключалась в том, чтобы одарить каждого порцией виртуальных денег, а в крайнем случае и наличных. Ноу проблем, май френд.

Он мог бы попросить дать ему доступ в Сеть или вызвать такси, но в любом случае остался бы без гроша, зато с оригинальным бедуинским ковром или курткой из самой настоящей клонированной кожи.

Или просто с разбитой башкой.

Ему встретился очередной футуристический квартал, полный устремленных в небо термитников самых странных форм из рассыпающегося бетона, где на тысячах балконов затаились толпы едва различимых, маленьких, как муравьи, людей, которые смотрели на город и ждали, что будет дальше.

Между небоскребами и улицей, среди высохших пальм и остовов автомобилей, расположился небольшой торговый центр, оплетенный бетонной лентой галерей и пугавших опущенными жалюзи магазинов, из которых призрачно расцветали в воздухе нанесенные голоспреем граффити, словно странные неоновые кораллы. «Прокат мопедов, электросамокатов, сегвеев и — внимание, достопримечательность! — настоящих автомобилей!» Закрыто. Арабское неведомо что закрыто. «Кафе-кальянная, легальное!» Закрыто. «Магазин кожи», закрыт. «Реал Фейкс». Закрыто. Что-то вроде продовольственной лавки, закрыто. «Подводные путешествия», закрыто. «Русский маркет „Бабушка“, правильная свиная тушенка, икра, солянка, русский салат, сувениры», закрыто.

И «Икебукуро Бар, патинко, Асахи», открыто.

Норберт побежал.

«Икебукуро Бар», открыто!

Открытая дверь на втором этаже, оплетенная ярко сверкающими идеограммами, оклеенная очередным скопищем значков витрина с голограммой девушки в матроске и с сережками по всему лицу, раскрывавшей рот в беззвучном пении или крике.

Открыто.

Всегда открыто, работа превыше всего, да здравствует Япония!

Кампай!

Норберт взбежал по пандусу для инвалидов, извивавшемуся словно серпантин, а когда наконец остановился перед дверью, не мог произнести ни слова, с трудом переводя дыхание. Перед баром на галерее были выставлены несколько столиков, за открытой дверью царил полумрак, в котором мерцали разноцветные огоньки, а изнутри доносилась какофония электронных звуков, мелодий, щебетаний, ревов и взрывов, словно там находились заводные джунгли.

На террасе сидел за столиком худой азиат с торчащей во все стороны неоновой шевелюрой и в тяжелой, словно бронированной, черной куртке, полной шевелящихся шипов и остриев, развалившись с широко расставленными ногами на стуле, с серебристой банкой в руке и приклеившейся к нижней губе сигаретой. Он окинул Норберта диким взглядом золотистых глаз с вертикальными зрачками, напоминавших тигриные, и что-то сказал. Норберт улыбнулся и пожал плечами. У него вдруг промелькнула мысль, что столь ярко окрашенные существа обычно ядовиты.

Похоже, это был просто клиент.

А потом азиат начал что-то говорить, тарахтя все быстрее и громче. Вторую половину фразы он проскандировал, а конец проорал. Все это время окурок непонятным образом держался на его нижней губе, словно приросший.

— Понятно, я тебя тоже, — ответил Норберт с таким ощущением, будто сегодня все сговорились его унизить, и, похоже, он уже сыт этим по горло.

Изнутри появился еще один японец, средних лет, худой, с жалкой щетиной на подбородке, в футболке, и тоже заорал. Сперва что-то вроде «Кирияма!», а потом нечто, что могло быть как потоком яростных ругательств и оскорблений, так и, учитывая культурные различия, обменом мнений на тему погоды. Радовало лишь то, что вопль был явно адресован шипастому гражданину на стуле.

Когда японец вопросительно взглянул на Норберта, тот поклонился так, как видел в фильмах и играх.

— Прошу прощения, мне нужна Сеть. Мой омник сломался. Очень важно, — произнес он на как можно более тщательном школьном английском.

Достав омнифон, он потряс им, издав печальный хруст пересыпающихся деталей. Ответом ему стало самое бесстрастное выражение лица из всех, какое только можно представить у человеческого существа. Как будто он разговаривал с рыбой.

— Добрый день. Что в городе? — спросил японец.

— Добрый день, нападение террористов, — объяснил Норберт. — Мне нужно быстро в Сеть.

— Как дорго?

О чудо — он понял.

— Полчаса.

— Десять дирхамов. Что-нибудь выпить?

Шипастый перестал обращать на них внимание, таращась в пустоту и упражняясь в прятании сигареты во рту, гримасничая и кривя нижнюю губу. Когда у него не получалось, он плевался искрами и пробовал снова.

Норберт сел в отдельном зале, среди поющих, трещащих, играющих, свистящих и верещащих консолей, которые взрывались каскадами разноцветных пиктограмм. Перед ним расцветала туманная полусфера голоэкрана, вращался хорошо известный логотип браузера, а ладонь холодила ледяная банка самоохлаждающегося японского пива. Дыхание и дрожь в руках постепенно успокаивались.

Войдя в систему, он начал поиски своих сырых аварийных рабочих копий, которые его омнифон регулярно отправлял на десятки виртуальных серверов по всему миру — естественно, не тех обычных по умолчанию, которые оказывались на его странице. Их Кролик нашел и выжег все скопом.

Имелись еще зашифрованные аварийные материалы, со странными названиями файлов, которые знала лишь его личная криптографическая программа. Последовательности знаков, ничем не напоминавшие видеофайлы, разбросанные в разных случайных местах Сети.

Потеря аппаратуры, наряду с потерей зубов или вообще физической целостности, являлась обычным профессиональным риском любого ивентщика. Любой объект его профессионального интереса подвергался разоблачению, осмеянию, вытаскиванию на всеобщее обозрение и издевательствам со стороны всего мира. Каждый, кто понимал, что его сейчас снимают, сразу же реагировал, и порой весьма жестко. Такова была повседневность.

Без подобного рода подстраховки Норберт не продержался бы и месяца.

Кролик явно полагал, что перед ним кто-то вроде идиота-подростка, который пытается любой ценой прославиться, снимая на дешевый коммуникатор все, что попадется на глаза.

Он ошибался.

Норберт был профессионалом. Он этим жил. Ему нравилось воображать себя независимым репортером — настоящим беспристрастным журналистом, какие существовали пятьдесят или сто лет назад. Совестью мира.

Мир, правда, уже не имел совести, и его ничто не волновало дольше пятнадцати минут, но Норберта это не беспокоило.

Когда его программа нашла первый файл, он почувствовал, как обливается потом. Впервые за сегодняшний день ему захотелось вскочить с кресла, поднять кулак и издать победный клич.

Дело было даже не в самом заработке, билете в Европу и сбережениях на какое-то время.

Норберт был профессионалом.

И он относился к этому чертовски серьезно. Чтобы его остановить, требовалось нечто большее, нежели гранитная челюсть и универсальный инструмент.

Материал, годившийся сразу на выброс, сохранился идеально — затянутый, ничего не вносящий, скачущий проезд через медину, когда он блуждал по улочкам рынка, метался по набережной или садился в абру.

Ничего. Бесполезно, скучно, не увлекательно. Действие должно начинаться с землетрясения.

Он в очередной раз машинально огляделся в поисках высвечиваемых в поле зрения сообщений.

Ничего. Омнифона у него уже не было.

Когда-то люди носили с собой часы, кредитные карты, телефоны, планшеты, компьютеры, бумажники и ключи. Если ты потерял деньги, ты все так же мог узнать, который час, отпереть квартиру или с кем-то связаться.

Выведя на голоэкран панель инструментов, он обнаружил, что с того момента, как началась стрельба, прошло сорок шесть минут. К счастью, имелся немалый шанс, что даже если на месте был какой-то другой ивентщик или хотя бы обладавший соответствующими рефлексами любитель, то, скорее всего, он получил пулю и теперь вместо того, чтобы отправлять видео, либо входил в райские врата, либо корчился в машине скорой, крича и истекая кровью.

Основной принцип его работы заключался в том, что часто возникала необходимость обработки материала и его отправки в неких случайных местах, с чужого оборудования. Так же, как и сейчас, когда счет в буквальном смысле шел на секунды. Его бронированный ноутбук, устойчивый к пыли, сотрясениям, воде, обломкам и гусеницам танков, имевший даже механическую клавиатуру и корпус из керамического сплава, покоился в отеле «Кингс Меридиан» в потертом сейфе в его номере.

Что и к лучшему — вряд ли тот устоял бы против Кролика.

Все необходимые инструменты следовало также хранить где-то в цифровых туманностях МегаНета, в личном облаке.

Войдя на свою безопасную страницу, Норберт запустил виртуальные диски и любимый «МувиМастер».

Сперва клип. Клип был важнее всего. Тридцатисекундный материал, который должен как можно быстрее попасть на «Трубу», вызвать эмоции и интерес, обещая больше, чем показывая, и побудить скачать полную версию — тоже якобы бесплатно, зато с кучей рекламы. Крючок, на который сперва должны клюнуть трилл-менеджеры с ивент-порталов.

Очередные файлы выныривали откуда-то из бездны Сети, росли полоски состояния, поисковик в сумасшедшем темпе прокручивал в своем окошке адреса и машинные коды.

Норберт с хрустом сцепил пальцы, отставил банку и поудобнее устроился на вращающемся кресле.

То была его раздача. Его ход.

По его принципам, в его мире и на известном поле.

Здесь уже никто не будет пугать его оружием, валить на колени, тащить как мешок или уничтожать его имущество дорогим профессиональным универсальным инструментом. То была его темная долина, и именно он был здесь вооружен и опасен.

Он поднял руки и начал дирижировать широкими уверенными жестами виртуоза, перед которым находится прекрасно обученный и послушный оркестр. Открыв два рабочих окна, он бросил на одно из них выбранный фрагмент материала и запустил его, одновременно открывая последующие.

Экспозиция, драматургия. Наезд, средний план. Он полностью погрузился в работу — случившееся с ним вылетело у него из головы, остались лишь последовательности образов, история, которую он должен был рассказать. Его руки формировали материал, растягивали его, останавливали, резали, переносили и вклеивали. Возникал ивент. Крики, вопли, взрывы и выстрелы тонули без следа в шуме электронных джунглей, пульсировавших вокруг Норберта собственными воплями, взрывами и выстрелами.

Подготовка вступительного клипа заняла у него полчаса. Он просмотрел его трижды, внося косметические поправки, и отправил в потроха Сети рабочие копии, которые тут же расползлись по киберпространству словно тараканы, прячась в щелях и трещинах.

А потом — выстрелил им на защищенный портал, служивший биржей для главных торговцев ивентами.

Монтаж основного видео занял немногим больше, поскольку вся предварительная работа была уже сделана. Выбросив ошибки и мусор, он порезал все на подходившие друг к другу кирпичики, которые достаточно было сложить в логическое целое. Начало, развитие и завершение. Два поворотных пункта. Кульминация.

Файл получился очень большой — по крайней мере, для ивента. Почти десять минут. По данным «исследований», о которых постоянно бредили менеджеры, зритель начинал скучать и терять терпение после семи минут информации на одну и ту же тему. Норберт просмотрел материал в ускоренном режиме и выяснил, что кровь появляется на третьей с половиной минуте, после чего остается до самого конца; более того, с самого начала каждую минуту возникают очередные неожиданные элементы.

Он отправил рабочие и резервные копии на четыре страницы в киберпространстве, закодированные как вложения в письма на фиктивные адреса, фотографии из отпуска, «важные обновления», а также файлы таинственных программ и вступления к фиктивным играм.

Почистив диски, он сформировал большой экран и запустил видео в последний раз, лишь теперь почувствовав, как на него обрушивается усталость. Болела шея, жгло в глазах, пересохло в горле. Хуже всего было с ногами, которые дрожали так, будто он пробежал марафон, и одновременно мышцы разрывались, словно его побили палками.

Он сделал большой глоток «Асахи» — казалось, будто пиво впиталось в сухие ткани, не успев добраться до горла, — а потом торжественно включил воспроизведение, в последний раз переживая сегодняшнее утро, начиная с кружащего в раскаленном небе и изрыгающего дым и испарения гликоля квадрокоптера и заканчивая таинственными вооруженными людьми, которые пятились среди руин, таща спасенных инженеров.

Какое-то время он сидел, обмякнув в кресле, словно беспомощный тяжелый манекен, а затем совершил последний жест, будто посылая гвардию в бой.

«Отправить».

Завертелся значок состояния браузера, и все закончилось. Материал пошел.

Внезапно у него возникло странное чувство, что что-то не так. Но сегодня попросту был такой день, а нервы Норберта пребывали не в лучшем состоянии, и оттого он аж подпрыгнул в кресле.

Они стояли у него за спиной, таращась в экран.

Хозяин и шипастый Кирияма.

Оба стояли и смотрели на ивент, молча и не шевелясь, с напряженными и озабоченными лицами. Когда Норберт повернулся к ним, бармен с серьезным видом кивнул и вручил ему новую банку «Асахи», а затем достал бело-синюю пачку японских табачных сигарет «Хайлайт».

— Фри презент, — сообщил он.

Раздался щелчок.

Кирияма протягивал в его сторону кулак с выставленным большим пальцем, словно в древнем жесте «удачи», только на конце пальца покачивался голубой язычок пламени.

Норберт закурил и поблагодарил кивком.

Дело было сделано. Можно было не спешить.

Теперь оставалось как-то добраться до отеля, а там попытаться поесть и упасть на кривую бетонную кровать. А потом, прежде чем ему удастся добыть билет на какой-нибудь самолет домой, он сможет просто сидеть и без конца смотреть на счетчик заходов.

Отчего-то он только теперь понял, что не лучшим образом отнесся к своим спасителям. С другой стороны, он позаботился о том, чтобы ни на одном кадре не было видно их лиц. Он понятия не имел, кто они и откуда взялись, но надеялся, что они не обратят на него внимания. А даже если и так, он был уверен, что никогда их больше не увидит.

Норберт еще не знал, насколько он ошибался.

Зап. 2

Возвращение домой оказалось столь обременительным предприятием, что его так и подмывало остаться в «Кингс Меридиан». Пока он жил в номере отеля, никаких серьезных проблем у него, в общем-то, не было. Страдающий астмой кондиционер, однообразная скверная жратва, завывающие за окнами пять раз в день муэдзины, перебои с водой и электричеством, гигантские тараканы, бассейн с бурой водой — и не более того. Спокойная, беззаботная жизнь.

Ивент сработал. Норберт мог сидеть и смотреть на счетчик заходов, который уже три дня крутился как сумасшедший — он почти чувствовал дуновение, бьющее с экрана армейского бронебука. Может, он и не заработал столько, сколько несмело подсказывала ему тайная надежда, но на какое-то время средства у него имелись. Он мог отдать долги, оплатив бесчисленные взносы — климатические, кадастровые, медицинские, страховые, пенсионные, висевшие у него на шее с того момента, когда ему стали редко попадаться хорошие ивенты и он перестал зарабатывать выше определенного уровня. Выбив у рекламодателей первую часть своего гонорара, он прежде всего заткнул пасть государству, со странным двойственным ощущением, будто платит шантажисту. Сперва он с тоской смотрел, как только что заработанные евро уходят с его счета, а когда все закончилось, испытал некое облегчение.

Он мог возвращаться. У него осталось достаточно денег, чтобы оплатить не слишком долгий период относительно пристойной жизни, поискать очередные ивенты, снова обрести почву под ногами, пока ему невыносимо не наскучит свинцовое небо, холод, и прежде всего хор ханжеских голосов, внушающих, о чем ему следует думать, что ему следует есть, что должно быть для него важнее всего, как он должен жить и зачем. Рано или поздно ему предстояло вновь болезненно ощутить на собственной шкуре тысячи невероятных выдуманных запретов, а пока он слегка тосковал по дому, хотя нисколько не сомневался, что самое большее через пару месяцев заберет уцелевшие деньги и снова упакует обшарпанный кевларовый чемодан фирмы «Хели».

В Дубае начало становиться слишком дорого, слишком сложно и во всех смыслах слишком жарко. Поражение Братьев Смерти разбудило улицы — поклонников джихада, диванных салафитов, любителей-моджахедов и шахидов-теоретиков. Виной тому стал его ивент. Теперь он мог взглянуть в окно на последствия собственных действий — едущие неизвестно куда набитые орущими людьми пикапы с трепещущими зелеными флагами, хоровые крики и толпы в масках, поднятые кулаки. Пока что жгли только европейские и американские флаги, а также бумажные фигуры шейха. Пока что со стороны центра доносился пульсирующий рев толпы и глухие хлопки слезоточивых гранат.

В любой момент могло случиться все что угодно. Или вообще ничего.

Так или иначе, Дубай временно перестал его устраивать.

А потом оказалось, что все не так просто.

Поскольку у него не было омнифона.

У него остался паспорт, компьютер, но не коммуникатор, контроллер, протез мозга, бумажник и идентификатор в одном лице. Когда он пытался решить какой-либо вопрос, дело неизменно заканчивалось фразой: «Скачайте приложение». А потом: «Продаем только омни-билеты», «Обслуживаем только организованные группы», «Просьба связаться со своим оператором», «Сообщите номер омника».

С оператором тоже ничего не удалось решить, поскольку саперские кусачки Кролика перерезали его сим-карту. Оказалось, что Норберту нужно идти в родное отделение оператора и там подтвердить, что он действительно тот, за кого себя выдает, чтобы ему сделали новую карту. Только так он мог сохранить старый номер, базы данных, облака и историю договоров. До родного отделения было две тысячи километров.

В итоге покупка билета заняла у него три дня.

Два из них он потратил на безнадежную борьбу с офисами авиакомпаний, и еще один на то, чтобы привлечь знакомого турецкого гастарбайтера из администрации отеля, некоего Сулеймана. Достаточно быстро оказалось, что можно найти сестру, у мужа которой есть шурин, чей брат знает кого-то, у кого имеются связи в «Эйр Эмирейтс». Два кило евро сверху — хоть в дирхамах, хоть в турецких лирах, хоть в долларах. Ноу проблем, май френд.

Собственно, он начал жалеть уже во время взлета, когда, высунувшись со своего ряда кресел, в последний раз увидел в далекий иллюминатор кусочек кирпично-красной земли и желтоватые, миниатюрные, словно рассыпанные пиксели, дома.

А еще через несколько нескончаемых часов, заполненных писком в ушах, мигренью, жаждой, голодом, болью в заднице от жесткого пластика и тупого созерцания серого коврового покрытия с мелким синим узором, скрипящий и раскачивающийся в воздухе аэробус миновал серо-зеленое побережье Хорватии, пронес свою напоминающую куриную лапу тень по скалам Пьемонта и вонзился в похожую на вытащенную из старого одеяла вату графитовую пелену туч над Центральной Европой.

Впечатление было такое, будто они влетали в пещеру — мрак, горизонтальные струйки дождя на стеклах иллюминаторов. Казалось даже, будто в самолете стало холоднее.

Потом была посадка в Бове-Тилле[3], которую он пережил словно во сне. Сперва, оглушенный и сбитый с толку, он тащил за собой чемодан по нескончаемым, испещренным голограффити коридорам. Ему пришлось стоять в отдельных очередях, поскольку омнифона у него не было, а билет с чипом и магнитной полосой вызывал ужас и недоверие, — никто не знал, что с ним делать, и от Норберта лишь отмахивались. Он помнил замусоренные полы, ряды бездействующих магазинов и кафе, пугающе длинные очереди, спины пассажиров, высокомерных чиновников, говоривших только на сленговом французском и арабском. (Tu cherche que, toi?[4]) В конце концов он снял наличные в банкомате, поймал крайне занятого парня в летной форме, похожего на суданца, и вручил ему билет, одновременно показав двести евро. Тот вскоре вернулся и отвел его к какой-то стойке, где ему наконец выдали посадочный талон и сообщили, что ему следует идти к гейту номер 134, а в конце суданец протянул руку за банкнотой.

Потом он катил свой багаж по бесчисленным бездействующим траволаторам, мерз в полностью пустом зале ожидания, где не было ничего, кроме похожих на неглубокие тазики оранжевых пластиковых кресел и неработающего автомата с вегетарианскими закусками. Остекленный пузырь зала ожидания выходил на полутемное летное поле, где светились лишь огни полосы и хлестал по мокрому бетону дождь. Несколько стекол были разбиты, и оттуда тянуло ледяным холодом. Загнанная в угол группа ожидавших самолета до Модлина[5] напоминала толпу беженцев. Однообразно ныли несколько младенцев, люди кутались в куртки и свитеры; не хватало только свернутых в тюки постелей и клеток с курами.

Норберт сидел, скорчившись от холода, в свитере и туристической ветровке, и смотрел на собственные руки, думая, что, собственно, случилось со всем миром. Все вокруг: зал ожидания, летное поле и даже Дубай-Сити, уже превратившийся в раскаленный от солнца невероятный сон, — производило впечатление чего-то возведенного на обломках предыдущей цивилизации. Когда-то, совсем недавно, существовала целая отрасль услуг, в задачу которых входило сделать воздушные путешествия удобными и даже комфортабельными. Окружавший его сейчас аэропорт был тогда полон огней, магазинов, кафе и баров. Здесь имелись кинотеатры, массажные салоны, фонтаны, мягкие кресла и диваны. Куда бы ты ни отправился, там всегда находилось что-то, помогавшее приятно провести время в пути, отдохнуть, утолить голод или жажду, убить время ожидания пересадки или сделать покупки. Он не мог понять, кому все это мешало. Постепенно погасли огни, стихли фонтаны, кресла превратились в жесткие сиденья, была запрещена продажа алкоголя, ограничилась до минимума возможность что-то съесть или выпить, смолкла музыка, исчезли зоны беспошлинной торговли. Пассажиры покорно воспринимали перемены, а несмелые протесты тут же подавлялись с помощью произносимых умным тоном банальностей об «экономии» и «безопасности». Никто, правда, не знал, что опасного в удобном диване и работающем туалете или какое отношение имеет ограничение торговли к экономии, но поучительного и строгого тона обычно оказывалось достаточно. И уж наверняка достаточно было свершившихся фактов.

Незаметно аэропорт превратился в мрачное неухоженное пространство, предназначенное для того, чтобы без конца стоять в очередях под бдительным оком камер, позволяя обнюхивать себя собакам, или вжиматься задницей в одну из многих прикрепленных к стальным рельсам пластиковых мисок и смотреть на свои руки или в бетон стены, украшенный большим полотнищем с перечеркнутыми кружками запретов. Семь рядов по пять. Тридцать пять различных действий, подлежавших запрету, причем лишь из числа неочевидных. Там отсутствовал запрет красть вещи у других пассажиров, разводить костры или запихивать орущих детей в мусорный контейнер. Однако о том, чтобы запретить целоваться и петь, не забыли — как будто у кого-то в этом продуваемом сквозняками бункере могло возникнуть такое желание.

И все потому, что у него не было омнифона. Бронебук лежал в опломбированном чемодане, будучи слишком большим для ручной клади, ограниченной до размеров пачки салфеток. Он мог взять на борт самолета омник, но потерял его. Без него Норберт не мог играть, не мог читать, не мог ничего делать в Сети, не мог разговаривать, покупать, слушать радио, а в самолете — активировать экран и пользоваться доступной на борту базой игр, фильмов и музыки. Как-то незаметно висящая на поясе нашпигованная электроникой плоская коробочка и миниатюрные импланты в запястьях оказались необходимы для всего подряд.

Вдруг он с ужасом понял, что не знает, что будет делать, когда наконец доберется до Модлина. Чтобы оплатить какой бы то ни было транспорт, требовалось «городское приложение». Если он наткнется на открытые магазины, те наверняка не будут в такое время суток принимать наличные, чипы или карты, а потребуют оплату омником даже за бутылку воды.

Внезапно, может, из-за усталости и мерзкого сочетания боли в животе, голода, сонливости, скуки и холода, Норберт почувствовал, будто на него снизошло откровение — словно на отшельника после многодневного поста в глубине пустыни.

У него не было омнифона.

И неожиданно до него дошло, что по этой причине он является единственным человеком в поле зрения, осознающим реальность. Единственным, кто видит эти окутанные полумраком темные коридоры, выбитые стекла, граффити на опущенных жалюзи. Единственным, кого мучает жажда, голод и усталость.

Стоявшая у остекленной стены напротив женщина оживленно жестикулировала, извергая из себя непрерывный поток претензий и жалоб. Ее крик отражался от потолка, увязая в ропоте разговоров, и никто не обращал на нее внимания. Она просто стояла посреди пустого пространства, со скоростью пулемета выпаливая одни и те же полные ненависти фразы, как заведенная — будто играла в некоей скучной пьесе. Обычно он на нее бы даже не взглянул, но сейчас, будучи единственным, кто пребывал в реальном мире, он не воспринимал ее как ведущую личную беседу с загадочным невидимым Северином. Никакого Северина здесь не было, а женщина не говорила в микрофон или какое-либо иное устройство. Он видел лишь сумасшедшую актрису, разыгрывающую представление в одном лице и высказывающую претензии ко всем вокруг или к темным взлетным полосам. Неподалеку мужчина в обтягивающем блестящем костюме объяснял бездействующему автомату с напитками нюансы продажи каких-то «пээрэсов» и значение «возвратных фактур». Седой господин лет семидесяти, в куртке из термопены с капюшоном, стоял, расставив ноги и раскрыв рот, и со странной гримасой на лице рисовал пальцами в воздухе круги — сперва в одну, потом в другую сторону. Еще один рядом с ним медленно приседал, расставив руки. Женщина сбоку сидела неподвижно, открыв рот и качая головой, как удивленный попугай, затем вдруг вскочила и закричала, а потом снова села и возобновила гипнотизирующие движения головой, словно кобра в корзине факира. Кто-то вглядывался в свои руки, перебирая в воздухе пальцами, словно зачарованный их движениями, другой яростно сражался с воздухом, нанося удары и пинки, не вставая с сиденья, будто парализованный ниндзя. Рыжая женщина справа, со столь бледной кожей, что ее веки казались красными, кормила грудью несуществующего младенца, одновременно произнося прямо в мерцающую лампочку под потолком нескончаемый монолог и время от времени делая глоток из воображаемой чашки.

Норберт удивленно озирался вокруг, внезапно увидев перед собой лишь остекленный зал, полный сумасшедших.

У него не было омнифона.

Он не закрывал глаза дисплеями, выводившими на сетчатку туманные образы пространства МегаНета. Имплант в черепе не посылал едва заметных импульсов в окрестности височной кости, генерируя ощущение звуков. Он находился здесь и сейчас, в зале ожидания с голыми стенами, заполненном подрагивающими, пляшущими, кричащими и бормочущими безумцами.

Естественно, он знал, что все вокруг играют в разные игры, встречаются с друзьями, решают свои дела, флиртуют, строят козни или ведут крайне серьезные диспуты о политике, но, глядя на них собственными глазами со своего сиденья, никак не мог в это поверить. Все вокруг него пребывали в собственном мире, которого не существовало. Настоящим был лишь погруженный во мрак зал ожидания аэропорта Бове-Тилле у гейта 134, пока что темного и бездействующего.

Неоновые миражи в головах этих людей не существовали как нечто реальное. По сути, за исключением случаев, когда кто-то из них разговаривал через «ГлобКом» с живым человеком, находившимся в тысячах километров отсюда, все, что они видели, могло быть лишь творением серверов. Все было фикцией, включая фигуру какого-то спорщика, являвшегося лишь графикой из программы «Мэйк-Аватар».

Реальными были холодный пол под ногами, мокрый ледяной ветер, свистевший сквозь выбитые стекла и заклеенные полицейской черно-желтой полосой двери в туалет, но никто их не замечал. Эти люди не видели ничего, кроме пульсирующей ткани МегаНета, — лишь ковер разноцветных пикселей, которые иногда имели значение, а иногда нет.

Норберт понял, что сидит тут один.

И еще — что он не отличил бы настоящего сумасшедшего, охваченного приступом шизофрении, от обычного добропорядочного гражданина, ожидающего у гейта 134 самолета дешевых авиалиний «ХуманКарго» до Модлина и просто убивающего время.

Раньше это никогда настолько не бросалось ему в глаза. Ему вдруг стало интересно, ведет ли он себя точно так же, когда у него есть омнифон. Становится ли он очередным ушедшим в себя, приплясывающим и ухающим по-обезьяньи безумцем?

Норберт смотрел на происходящее вокруг со странным чувством. Он сомневался, что отсутствия омнифона в сочетании с усталостью, голодом, холодом и жаждой достаточно, чтобы загнать человека в состояние измененного сознания, но сам он действовал словно в сюрреалистическом сне.

Табло над безлюдной посадочной стойкой было мертво и темно, а на общем информационном экране рядом с номером его рейса высвечивалось GATE CLOSED — и никакого времени открытия гейта. Так было всегда. Слоняться по аэропорту запрещалось (безопасность), впрочем, в этом не было никакого смысла (экономия). Он знал, что их могут так продержать три часа, а потом вдруг высветить GATE OPEN и LAST CALL в течение пяти минут. Впрочем, обладатели омнифонов сразу же получат информацию в виде мерцающей полоски поперек поля зрения, а если они скачали приложение «Менеджер опеки», система будет знать, где они находятся, и позаботится о том, чтобы они попали куда нужно.

И все же Норберт двинулся куда глаза глядят, совершив преступление в виде оставленного без присмотра багажа (безопасность). Собственно, ему хотелось найти работающий туалет, который, черт побери, должен же где-то быть, а возможно, и работающий автомат с напитками. Или чего-нибудь поесть. Или просто размять ноги, которые болели так, словно он прилетел сюда с Аравийского полуострова в ящике из-под апельсинов. Он чувствовал себя как во сне, в котором человек вдруг осознает, что прогуливается по улице в голом виде, выглядя совершенно неуместно и странно. Как единственный, осознающий реальность.

Единственный бодрствующий посреди всеобщего сонного царства.

Прогулка по остекленным коридорам, освещенным лишь рядами голубых искорок аварийных светодиодов, лишь усугубляла это впечатление. Ему не хотелось уходить далеко, чтобы не прозевать открытие гейта, но ему нужна была бутылка воды, шоколадный батончик, ибупрофен, бутерброд (только не с хумусом) и туалет — не обязательно в указанной последовательности.

Часть этих проблем он мог бы в экстренном порядке решить, несколько раз затянувшись кибереткой, но ингаляторы давно вошли в длинный список запрещенных к провозу в салоне предметов.

За выпуклыми окнами стеклянных туннелей хлестал дождь, отражаясь от асфальта летного поля, но внутри было нисколько не уютнее. Откуда-то тянуло влажным холодом, в потрескавшихся стеклах свистел ветер.

Норберт добрался до пересечения с другим коридором, столь же мрачным и пустым, как и тот, по которому он шел. У него все еще кружилась голова, и все вокруг казалось нереальным. Он уже не знал, то ли ему снится кошмар, то ли он наяву блуждает по кошмарному аэропорту. Сперва он подумал, что во сне не должен ощущать боли, но, с другой стороны, если он задремал в зале ожидания, значит, он в самом деле страдал от холода, боли во всем теле, жажды и голода.

Наперерез ему с тихим свистом пневматических движителей пронеслось несколько человек в черных комбинезонах и закрывающих лица вязаных шапочках, неподвижно стоявшие на сегвеях подобно шахматным фигурам. Пожалуй, единственной пользой от этого абсурдного транспортного средства, от которого в начале века ждали революции в уличном движении, было то, что спецслужбы могли быстро перемещаться, не возбуждая паники. Группа жандармов, бегущих по вокзалу, аэропорту или торговому центру, вызывает тревогу, а подобный забег на гироскутерах — нет.

Пройдя еще несколько метров, он наконец сдался.

За стеклами виднелись припаркованные возле здания загадочные машины, массивные и приземистые, словно миниатюрные танки, где-то вдали маячили одинокие самолеты, блестя от дождя в отдаленном свете огней полосы, и все это казалось заброшенным и давно бездействующим.

У самого горизонта взмыл над полосой далекий аэробус, таща за собой клубы светящегося тумана и мигая позиционными огнями; выпущенные шасси напоминали подогнутые когти. Норберт посмотрел ему вслед, убеждаясь, что аэропорт все-таки функционирует и существует на самом деле.

Едва он пришел к выводу, что ему это все же не снится, как на пустом мокром асфальте летного поля вспыхнул яркий свет, похожий на разряд сварочного аппарата или магниевую вспышку. На мгновение появились очертания машин, каких-то ламп и мачт, отбрасывая длинные тени. Он инстинктивно сжался в комок, но это был не взрыв — вспышка длилась лишь секунду и была бесшумной. Мгновение спустя свет погас, и на его месте появились три тощих силуэта, темные и нечеткие, словно одетые в конькобежные комбинезоны с капюшонами. Их лица и руки все еще испускали яркое свечение, которое, однако, постепенно угасало до фосфоресцирующего отблеска, пока они расходились в разные стороны по летному полю, и полностью погасло, когда они скрылись где-то между тягачами и цистернами, слившись с тенью и мраком.

Норберт стоял, опершись о балюстраду, и, наклонившись вперед, не сводил глаз с происходящего, а его руки совершали поспешные жесты. Наконец сообразив, что делает, он беспомощно опустил руки. Не имея ни очков, ни омнифона, он все равно пытался зафиксировать ивент.

У него не было аппаратуры. Он не мог ничего записать и никому показать. А значит, этого вообще не существовало.

С глухо колотящимся сердцем он двинулся назад. Коридор плыл у него перед глазами.

Кем были те таинственные люди на летном поле?

В самом ли деле он их видел?

И почему, собственно, ему это показалось странным? Трое одетых в темное людей бродили между машинами наземных служб. Их не было видно в темноте экологично освещенной полосы, а потом они на мгновение зажгли какой-то свет, отразившийся от их лиц и рук. Фонарь, сварочный аппарат, ракета?

На перекрестке он разминулся с женщиной в жутком белом макияже, которая приплясывала, словно заводная фигурка на старомодной музыкальной шкатулке, притоптывая на месте и вертясь с поднятыми над головой руками.

Норберт прошел мимо нее и даже не оглянулся.

Теперь он был уверен, что бредит. Он не помнил, когда еще ему приходилось так долго существовать с отключенным доступом к Сети, не видя ничего, кроме голой бурой реальности. И это его тревожило — он не был уверен, происходит ли это только с ним, или внезапно исчезла вся Сеть и мир заполнился обезумевшими лунатиками.

Он подозревал, что если ему все это снится, то до зала ожидания он уже не доберется, и так и будет блуждать по все более идиотским локациям, мучимый неясной мыслью, что ему надо куда-то успеть.

Таковы были правила сновидения.

Тем временем он без каких-либо проблем вернулся назад, а зал ожидания выглядел точно так же, как и раньше.

И точно так же, как и раньше, его заполняли бредящие психопаты.

Ощущение нереальности не покинуло его даже тогда, когда, по прошествии двадцати шести часов с начала путешествия, он уже добрался до места, получил багаж и позволил аэропорту выплюнуть его на мокрый бетон перед терминалом в Модлине, под стоящий на столбах навес, по которому хлестали ветер и дождь.

Метро еще не ходило, как и электричка.

Впрочем, городского приложения у него все равно не было.

В самолете он заснул, опираясь головой о сиденье впереди, за что теперь расплачивался болью в затылке. Ему снились коридоры, полные безумцев и появляющихся из ниоткуда силуэтов в конькобежных костюмах, и он сам не знал, что из всего этого происходило с ним на самом деле.

По прилете он тут же ворвался в туалет и напился воды из-под крана, то и дело отключавшегося из-за датчика движения. Он утолил жажду, но теперь ему казалось, будто его желудок заполняет огромная, ледяная, воняющая хлором медуза.

Норберт блуждал в поисках остановки ночного автобуса, минуя угловатые фигуры облаченных в кевлар полицейских и не в силах поверить, что еще вчера утром он проснулся на Аравийском полуострове. С того момента прошло чуть больше суток, но все равно ему это казалось невероятным. Там ночной воздух был синим и горячим, рассвет приносил с собой завывания муэдзинов, а черный горизонт выплевывал солнце, в самом деле напоминавшее шар раскаленной плазмы. Здесь всегда было более или менее темно, а солнце являлось лишь теоретическим объектом, якобы существовавшим за окутывавшей мир буро-свинцовой пеленой.

То и дело раздавался тихий, действующий на нервы звук, похожий на жужжание стаи стальных шершней, и в туманном от измороси небе, слегка подсвеченном немногочисленными натриевыми фонарями, проносился округлый силуэт дрона. Иногда без каких-либо причин включались нацеленные вниз прожекторы, и столбы света упирались в землю, шаря, подобно любопытным пальцам, по редким машинам, лицам прохожих или пространствам газонов. Черные двухметровые диски, дрейфующие над головой, напоминали инопланетное вторжение в миниатюре.

Можно было пойти до города пешком.

Каких-то сорок километров.

Можно было дождаться открытия каких-нибудь киосков и там попробовать купить билет, не требовавший омнифона, хотя Норберт не знал, существует ли вообще нечто подобное.

Можно было также отыскать банкомат, снять наличные и попытаться найти такси, заплатив втридорога.

Именно так он и поступил — в конце концов, на какое-то время он был богат.

Поездка через темный, блестящий от дождя город, где светили лишь некоторые фонари, заняла час. Он наполовину лежал на сиденье, пытаясь найти позу, в которой его отпустила бы тупая боль в позвоночнике и шее, и наслаждаясь удобством нормального автомобильного дивана. Такси было на самом деле компактным электромобилем, где трое пассажиров были бы вынуждены ехать как сельди в бочке, с багажом на коленях, но после суток, в течение которых он был отдан на милость дешевых авиалиний, оно казалось ему десятиметровым лимузином.

— Добро пожаловать домой, сэр, — пробормотал он, опираясь щекой о дверцу и бездумно глядя сквозь забрызганное дождем стекло на мокрый, утопающий в темноте город. Сперва перекопанные стройки объездных дорог и эстакад, где брошенные оранжевые бульдозеры мокли среди бетонных блоков и разъезженных насыпей, среди мигающих желтых огней, питавшихся от солнечных батарей, что напоминало некую мрачную шутку. Потом — темный пустой центр, где по погруженным во мрак улицам изредка проносились одиночные пневмо- и электромобили, миниатюрные, словно инвалидные коляски с крышей, а иногда кошмарным блеском отражалась фигура несокрушимого велосипедиста в биолюминесцентном комбинезоне, крутившего под дождем педали.

Потом — Урсинов[6], маячащий в темноте, словно пересеченный каньонами горный массив. Иногда они проезжали мимо стоявших на обочине патрульных машин с большими массивными колесами, угловатыми, словно вытесанными из гранита, бронированными кузовами и узкими, затянутыми сетками окнами, зато окрашенных в безмятежный серебристо-голубой цвет с отражающими элементами.

Потом он расплатился, просовывая в щель податчика банкноты одну за другой и дожидаясь щелчка разблокированных замков. Вокруг высились, отбрасывая стеклянные отблески, башни небоскребов.

Стоя на пустом тротуаре, Норберт взглянул на свой уходящий в небо экологичный многоквартирный дом, на выпуклую стену, покрытую мозаикой одинаковых прямоугольных окон и миниатюрных полукруглых балкончиков, с которых свешивались гирлянды ящиков с растениями и торчали в небо похожие на зонтики чаши солнечных коллекторов. Он не мог разглядеть собственное окно, но его вдруг охватило чувство чего-то родного. Он вернулся домой.

Где-то в глубине души он ощущал параноидальный страх, что у него отобрали квартиру. Вроде бы он платил регулярно, но какие-то два или три месяца у него не было ни гроша. Теперь он вернул все долги с лихвой, но, возможно, было уже поздно, или одному дьяволу ведомо, что еще. Администратор руководствовался весьма своеобразными принципами — одни могли задерживать плату месяцами, упражняться по ночам в игре на тамтамах и разводить в своих висячих садах мак или индийскую коноплю, других же пугали штрафами за чуть более громкий шепот после десяти вечера.

Код ко входной двери сработал. Норберт облегченно вздохнул, а потом, опершись задом о поручень в воняющем чем-то металлическим лифте, тупо уставился на стену, разукрашенную перечеркнутыми пиктограммами, запрещавшими совершать самые разнообразные поступки в собственном доме, и возблагодарил небеса за то, что так и не поставил себе омнизамок. Теперь он уже не сомневался, что не поставит его никогда, — удобство, заключавшееся в возможности открыть дверь одним жестом, не стоило подобного риска. Мир был полон Кроликов с саперскими кусачками в руках, которые могли одним движением лишить Норберта возможности не только проехаться на метро, но и открыть собственную дверь. Если бы не старый чиповый ключ на потертой карточке, в ближайшие пару дней ему пришлось бы ночевать на коврике у родного центра обслуживания клиентов, дожидаясь омнифона.

Коридор на его этаже, темный и тихий, тянулся дугой обшарпанной, песочного цвета терракоты в зеленоватом свете аварийных светодиодов, словно уснувший пустой аквариум.

Раздражающе грохоча колесами чемодана, Норберт лавировал среди велосипедов, которые не разрешалось здесь ставить, но велосипедисты все равно это делали, словно уверенные, что их ежедневные страдания наперекор погоде дают им права, недоступные обычным смертным.

Он отсчитывал номера на дверях, как в отеле. В этом доме он жил уже несколько лет, но какая-либо точка отсчета отсутствовала — лишь нескончаемая дуга коридора и одинаковые, имитирующие древесину, двери.

Успокаивающе щелкнул замок, издав четкий, свойственный исправному механизму металлический звук.

Квартира встретила Норберта полузабытым родным запахом, смешанным с легкой затхлостью и пылью. Вставив ключ в гнездо, он бездумно щелкнул пальцами, чтобы включить свет, но омнифона у него не было, так что ничего не произошло. Потом он начал щелкать ручным выключателем, пока до него не дошло, что еще слишком рано, и электричество дадут только в половине шестого, а значит, и душем тоже не воспользуешься.

У него имелся аварийный генератор, работавший от пневмопривода, но в баллоне со сжатым воздухом не было давления. Раздалось лишь анемичное, словно на последнем издыхании, шипение, генератор заворчал и смолк.

— Всегда перед отъездом заменять баллон, — сообщил Норберт несуществующему омнифону.

Найдя на ощупь походный фонарь с динамо-машиной, он завел пружину до упора и поставил устройство на прилавок, отделявший кухонный уголок. Честно говоря, он настолько устал, что ему расхотелось спать — он лишь дрейфовал в некоем туманном пространстве, словно лунатик.

Фонарь тихо жужжал, заливая комнату тусклым желтоватым светом триодов, в котором квартира казалась еще меньше обычного. От двери до окна едва можно было сделать пару шагов. Компактная машина для проживания.

— Ладно, я дома, — объявил он.

Никакой реакции не последовало.

— Дорогая, я вернулся, — попробовал он еще раз. Снова ничего.

Норберт знал, что в холодильнике ничего нет, поскольку перед отъездом опорожнил его и выключил, но все равно туда заглянул в тщетной надежде найти что-нибудь непортящееся в герметичной упаковке. Что-нибудь, кроме фалафеля, клонированного тунца, риса с овощами или похлебки из жирной баранины.

И еще он нуждался в питье. Вода, кола, молоко, чай — что угодно.

А потом — снова еда. Лучше всего что-нибудь польское, домашнее. Со свининой. Копчености. Колбаса. Соленые огурцы. Приличный сыр. Настоящий хлеб. Глоток чего-нибудь покрепче. Табачная сигарета (после блокировки датчиков). Целая палитра преданных анафеме, выброшенных в специальные магазины, облагаемых высокими налогами, а иногда и запрещенных продуктов.

Поставив фонарь на пол, он обшарил кухонные шкафчики, рассчитывая на свой атавистический инстинкт, мучивший его с детства. Он всегда припрятывал какие-то запасы на случай катастрофы, внезапной пропажи в джунглях или вторжения инопланетян, вне зависимости от реальной необходимости. Проблема заключалась в том, что, когда он уезжал, у него имелись только деньги из неприкосновенного запаса и билет. Беспорядки в Дубае стали единственной его надеждой на приличный ивент, который позволил бы ему оттолкнуться от дна. В итоге, прежде чем закрыть за собой дверь, он сожрал даже запасы макарон и риса, которые в обычном доме болтаются до бесконечности, дожидаясь великого момента приготовления чего-нибудь с нуля.

Норберт обшаривал собственный дом, словно агент тайной полиции, заглядывая в самые разные закоулки, поскольку знал себя. В последнее время нужда часто заглядывала ему в глаза, и ему уже доводилось приклеивать липкой лентой снизу к столам пачки контрабандных сигарет «Чжуннаньхай» или «Цзиньлинь» или засовывать шоколадные батончики в контейнер для капсул с кофе.

Он обыскал кухонные шкафчики с дотошностью африканского таможенника, но единственным, что ему удалось обнаружить, оказалась пачка подозрительных крекеров с добавлением водорослей нори, пакет сгущенного молока и банка домашнего клубничного варенья, оставшегося после какой-то из встреч Тайного общества дегустаторов.

Едва он уселся за стол, намереваясь приступить к столь странной трапезе, как, наконец, включили электричество, так что он смог развести сгущенку водой из-под крана и получить что-то вроде стакана молока.

Крекеры с водорослями имели привкус соленого манго, и их явно не следовало есть вместе с вареньем.

Последнее, что он помнил, — как достал из стенного шкафа футон[7] и постельное белье, после чего развернул его на полу.

* * *

Он проснулся часов через восемь, все еще уставший, с ощущением, что мог бы без труда спать и дальше, но его снова мучил голод.

К тому же он боялся снова заснуть. Он очнулся, лежа навзничь и сдавленно крича; перед его глазами все еще стояли падающие словно тряпичные куклы люди в белых дишдашах, пропитанных струящейся по бетону кровью. В ушах звучал треск выстрелов, вокруг бегали люди с перепуганными лицами. Он видел остекленный туннель аэропорта и пляшущих безумцев с пустыми взглядами, заполненными белым шумом, словно экран настроенного на несуществующий канал телевизора. По коридору шли двое в черных обтягивающих конькобежных комбинезонах, с ярко освещенными лицами и пистолетами в руках. Проходя мимо безумцев, они поднимали пистолеты, раздавался выстрел, и очередной человек валился наземь, безвольный как тряпка или корчась в агонии, а в воздухе на долю секунды возникало облачко распыленной крови, и о металлический пол звякала гильза. В конце концов он сам уставился в черное отверстие горячего, воняющего порохом дула, из которого сочился голубоватый дым. «К вашим услугам», — сказал Кролик.

Какое-то время Норберт лежал на футоне, водя по своей миниатюрной квартире ничего не понимающим бараньим взглядом, а потом покрутил головой и сел.

Дом.

Оливковое ковровое покрытие, пустые стены, скрывающие внутри себя шкафы и шкафчики с облицованными пастельного цвета фанерой дверцами, столик для коктейлей, минималистичная мебель под окном из стеклянных пластин и хромированных труб, где на подоконнике обитало неуничтожимое деревце-бонсай из модифицированной корейской сосны, покрытое зеленой клонированной кожей кресло. За шедшим вдоль всей комнаты окном внизу виднелись кварталы невысоких домов двадцатого века, перемежавшихся более поздними многоквартирными домами самых странных форм, похожими на застывшие кристаллы, много неба и Кабатский лес на горизонте. Сейчас, однако, вид состоял в основном из грязноватого тумана и маячивших в нем серых призраков зданий.

Внутренность квартиры выглядела столь же безлико, как и бесчисленные номера отелей, в которых ему доводилось жить. Четыре стены, что-то для сна, какое-то окно. По-настоящему она превращалась в родной дом, когда он опускал свернутый под потолком голодисплей, включал музыку, садился в кресло и смотрел что-нибудь, читал или окружал себя призраками пейзажей из своего фотобанка и размышлял, потягивая алкоголь, если его удавалось достать, или чай, если, в свою очередь, удавалось достать его. Если подумать, то его дом частично располагался в МегаНете, а частично в матовом черном кубе дата-сейфа из титана и матового фуллерена, с ребром в двенадцать сантиметров, в котором находились три блока памяти по гептабайту каждый. Там он хранил свое прошлое, свои мечты и свой дом. Запахи, звуки и образы. Все те места, которые ему хотелось бы видеть в окно и иметь на расстоянии вытянутой руки, все те творения, бывшие словно звуковой дорожкой его души, которые он тщательно собирал по всему МегаНету в течение многих лет. Все книги и фильмы, сопровождавшие его как верные друзья. Всех женщин, которых он потерял, но остававшихся рядом.

Имея собственный дата-сейф, он мог построить дом где угодно — была бы крыша над головой и четыре стены, защищающие от внешнего мира. Достаточно было организовать какое-нибудь место для сидения, динамики, голопроектор — и кивком пробудить к жизни собственное убежище. А если бы он лишился дисков, у него имелись копии, спрятанные в личных облаках в Сети. Он был бродягой. На этом основывалась его философия — дом и личная жизнь сводились к переносной минимальной версии.

Квартира, состоявшая из базовых удобств, пространство четыре на шесть шагов, не считая кухонного уголка и ванной, окно, раскладной стол — что у него могли отобрать? Немного одежды и эту клетку? В случае необходимости он мог собраться за десять минут и уйти пешком, а вечером, расставив несколько динамиков и проекторов, окружить себя домом где-нибудь в другом месте.

Его окно выходило на старый рассыпающийся дом, который десятилетиями стоял пустым, обрастая рощицами деревьев, вырывавшихся среди потрескавшихся бетонных плит, пока в каком-то году не ввели кадастровый налог — по-тихому, в рассрочку и не спрашивая ничьего мнения. Внезапно те, кто жил в собственных домах и на собственной земле, но не имел сельскохозяйственной лицензии, оказались разорены. Все, кто сбежал в деревню, кто заработал денег и хотел провести годы на пенсии в собственном домике, кто всю жизнь выплачивал кредит за дом и клочок земли, кто не имел официальных бумаг, подтверждающих занятие сельским хозяйством, но всегда жил на селе и не имел ничего другого. Оплата, составлявшая ежегодно один процент рыночной стоимости недвижимости, достигала суммы, которую никто из них никогда не видел воочию.

В течение трех лет армия бездомных заняла пустующие брошенные дома, такие, как этот. Тысячи сломленных, растерянных и разозленных людей, которым уже нечего было терять. Их судьба никого не волновала, поскольку в прессе их представляли как богатеев и латифундистов. Иногда полиция вторгалась в эти кварталы, исполняя закон, и тогда дело заканчивалось коктейлями Молотова и дикими беспорядками. Селянам некуда было отступать — они вовсе не хотели здесь жить. Они хотели вернуть свои отобранные фискальной службой дома, и злости их не было границ. Раздавались выстрелы, и падали трупы.

Вид на их трущобы с балкона казался не таким уж и угнетающим. Дома рассыпались, в них недоставало стекол, но они утопали в зелени, маскировавшей нищету листьями и травой. К тому же подобное соседство одних пугало, но для других оказывалось более чем полезно. Селяне разводили в сараях кур и свиней, высаживали на бывших газонах овощи, гнали, несмотря на строгий запрет, самогон и коптили колбасы, насыщая их бензопиреном от тлеющих сливовых поленьев, и торговали контрабандным табаком. Их территорию обходила стороной полиция, экодружинники и даже арабы, албанцы, нигерийцы и вьетнамская мафия. Нужно было лишь немного смелости, чтобы войти между баррикадами из старых автомобилей на их внутренний рынок.

Если знать правила, там было полностью безопасно.

Норберт захаживал туда, когда у него водились деньги. Он завел там знакомства и постоянных поставщиков. Порой они оказывались весьма полезными, но вид их каждый раз напоминал, что в нынешние времена не стоит ничего копить и ничем обзаводиться. По крайней мере, ничем таким, что не помещается в кармане.

А иногда, как подтверждала выпотрошенная скорлупа его омнифона, даже и этого оказывалось слишком много.

Было темно и пасмурно, с каждым порывом ветра в окна ударяли косые струи дождя, и Норберту страшно не хотелось выходить на улицу, тем более что вроде как было и незачем.

Вот только дома не было никакой еды и питья, отчаянно не хватало всяческих удовольствий, способных сделать жизнь более сносной, иссяк воздух в баллоне аварийного генератора и закончилась даже жидкость для киберетки. Ну, и ко всему прочему, у него не было омнифона.

Чемодан был полон грязных вещей, к тому же совершенно не подходящих для здешнего климата. Порывшись в шкафу, он нашел какие-то джинсы, поношенные армейские ботинки, термосвитер с капюшоном и плащ из клонированной кожи. Собственно, он даже забыл, что у него есть такой плащ, но, как обычно, вспомнил турка, который его продал. «Ягнятина-мантель! Настоящая! Супер, гут!»

Тогда он был с Каролиной…

Норберт на мгновение уставился в пустоту, затем надел плащ из «ягнятины», взял пустой рюкзак, затолкал в него складную сумку на колесиках, забрал пустой баллон и вышел, бросив «пока» кустику-бонсай, невозмутимо таращившемуся в окно.

Когда он вернулся, нагруженный так, что едва дотащил свои приобретения до двери, был уже почти вечер.

Прежде чем заполнить холодильник, он первым делом извлек деревенскую чесночную колбасу, завернутую в коричневый пергамент, и, все еще в ботинках и плаще, откусил большой шматок.

— Обожаю бензопирен, — сообщил он с набитым ртом открытому холодильнику. — Тот самый, которого загадочным образом не содержат немецкие, испанские и французские продукты. Вкус бензопирена на закате солнца — вкус дома.

Благодаря рынку селян, у него теперь имелся белый деревенский хлеб со слишком высоким содержанием глютена и еще более страшные булки, творог, сыр и масло с превосходящим норму содержанием жира, очередная доза бензопирена и нитритов в пахнущем вишневым дымом килограммовом куске ветчины, соленые огурцы в опасном для здоровья рассоле, сливовица в двухлитровой пластиковой бутылке, сама по себе являвшаяся крупным преступлением, и еще одна бутылка казахского виски. Ко всему этому прилагался блок контрабандных «козликов», концентрат колы без акциза из Турции и заряженный вручную баллон со сжатым воздухом, без сертификатов безопасности и без гарантии неиспользования детского труда. Даже купленные им помидоры, огурцы, редиска, цветная капуста и яблоки были выращены без какого-либо контроля, с попранием принципов глубокой экологии, вне зоны сбалансированного выращивания и с нарушением авторского права в области биотехнологий.

Каким-то чудом овощи, которые выращивали на балконах и крышах местные экоактивисты, считались официально свободными от загрязнений и от авторских претензий «Биотеха».

Критически взглянув на свои покупки, он оценил их на два года условно плюс штраф, плюс общественные работы, плюс сто пунктов на шкале антиобщественного поведения.

Разместив добычу на полках холодильника и в шкафчиках своей миниатюрной кухоньки, он уселся за отделявший ее от комнаты прилавок и методично уничтожил часть вещественных доказательств.

Электричество пока работало, так что он помыл посуду и залез под душ, где, скорчившись в крошечной ванне, целых пять минут позволил себе оттаивать под горячим искусственным дождем, смывая с себя Дубай, смрад автоматного топлива, вид струящейся по сухому бетону темно-рубиновой крови, хоровой вопль множества глоток и рев автоматов Коробова, в котором отдельные выстрелы сливались в однообразный шум. А также нескончаемое путешествие во мраке и холоде.

А потом он встал, запустил сушилку, сметая потоком горячего воздуха капли воды с тела, и пошел включать дом.

За окном в сгущающихся сумерках стучал по стеклам мелкий дождь, а вдоль стены из балконов бесшумно двигался полицейский дрон, словно сорванная шляпка гриба или миниатюрное НЛО, таращась чернотой сканеров из-под плоского купола, под которым скрывались резервуары с гелием.

Закрыв жалюзи, Норберт опустил свернутый в рулон голоэкран, заслонив окно. Естественно, если бы его в самом деле хотели просканировать, это ничем бы не помогло. Он надеялся, что это всего лишь рутинный патруль.

Вернувшись в кухню, он достал пачку питьевого шоколада, одну из немногих лимитированных, но легальных вещей, которые он сегодня купил в акцизном магазине. Вставив капсулу в кофемашину, он предался чтению шаблонных фраз, громивших его за соучастие в доставке товара на расстояние почти в шесть тысяч километров и обвинявших в выбросе в атмосферу ста сорока семи дополнительных килограммов СО2, а также длинного перечня предупреждений, касавшихся вредных для здоровья веществ, поучений относительно правильной утилизации отходов и под конец — информации о здоровой альтернативе, каковой являлся «Желуделад»™ (без сахара), что бы это ни означало. Надпись проползла до конца, и на упаковке блеснул логотип фонда «Свобода от вредных веществ», а за ним девиз: «Твое здоровье принадлежит Обществу!»

Звякнула кофемашина. Норберт забрал чашку и поставил ее на столик возле своего кресла, затем осторожно выглянул на балкон, но дрон исчез. Он надеялся, что тот полетит в сторону селян, где кто-нибудь собьет его стальным шариком из рогатки или пулькой из пневматической винтовки.

Налив себе сливовицы, он осторожно спрятал бутылку в шкаф, для надежности завернув ее в алюминиевую фольгу.

Включив бронебук, он соединился с банком данных и вывел на экран вид на горную долину в Южном Вьетнаме — полосы тумана над террасами чайных полей и торчащие, словно столбы, поросшие деревьями горы. Пасмурные, туманные сумерки, мягкие, как прикосновение шелка. На фоне розовеющего неба пролетали черные силуэты птиц, легкий ветер шевелил заросли слоновой травы. Не хватало лишь тамошнего странного запаха и мокрой, тяжелой духоты.

Норберт тряхнул головой, пытаясь прогнать образ Каролины, примеряющей на базаре конусообразную шляпу из рисовой соломы, и сухо откашлялся.

Негромко включив «Slaughterhouse Symphony», он приготовил себе контрабандную колу, затем нашел на дне банки с чаем плоскую коробочку, в которой лежала небольшая пластинка с чипом и медными контактами, которую он засунул под головку датчика дыма. Экран домашней панели управления заморгал и потребовал пароля. Норберт ввел пароль, и сервер пришел к выводу, что все системы работают безупречно.

Дом.

Только теперь он был по-настоящему дома.

Доставая из сумки очередные коробочки, он чувствовал себя так, словно наступило Рождество. В утрате омнифона не было ничего хорошего, к тому же она адски затрудняла жизнь. Казалось, будто нарушена его собственная целостность; он ощущал отвратительный вкус беспомощности и унижения, отчего-то ассоциировавшегося чуть ли не с изнасилованием или возвращением к самым мерзким воспоминаниям детства, будто он снова оказался в школе, беспомощный шестилетка, отданный на милость и немилость любого преследователя. К тому же само отсутствие проклятого устройства отрезало его от мира, как будто Кролик временно вырвал ему язык.

С другой стороны, если бы не это, он наверняка остался бы со старыми очками и омником. Тот «блэкстоун», может, и не был последним криком моды, но пока что справлялся. Вот только он погиб в саперских клещах Кролика, а его место с гордостью занял новейший «монолит-CRX». Не какой-то дерьмовый «хуавэй» или «таофэн», но вполне приличный омник в корпусе из фуллерена и арахнофибрового ламината, с наноуглеродным каркасом. И вдобавок к нему — целый набор камер и регистраторов.

Норберт сидел среди распотрошенных коробочек, вкладышей из целлюлозной массы и крахмальных шариков из упаковок, попеременно прихлебывая шоколад, сливовицу и колу и настраивая очередные устройства.

Он начал с самого́ «монолита», которому необходимо было сперва опознать расположение устройств в его квартире. Новый дисплей окружал голову прозрачной полосой, легкий как перышко — собственно, он практически не ощущался. Сообщения и картинки, казалось, парили в воздухе в полуметре от лица, а с другой стороны их вообще не было видно.

Взглянув на перечень попадающих под контроль омнифона устройств, он с удивлением обнаружил, что получил власть над кофемашиной и музыкальным проигрывателем из соседней квартиры.

Норберт открыл кассету с набором миниатюрных регистраторов в виде ручки или неприметных клипсов, которые можно было пристегнуть к одежде. У него имелось целых две пары шикарных противосолнечных очков в итальянских оправах, на случай, если одни из них кто-нибудь раздавит, регистратор в виде коробочки органической жевательной резинки со вкусом авокадо, а также четыре автономных микродрона, каждый величиной с маслину, с прозрачными реактивными движителями из неохитина. После однократной зарядки они могли летать два часа, автоматически оставаясь рядом с оператором и регистрируя то, что находилось в центре его поля зрения или на что он указал маркером. Он мог отправить их на расстояние до пятидесяти метров от себя.

Какое-то время он развлекался, запуская дроны в разных комбинациях по всей комнате. Он заснял с четырех сторон свою кофемашину, приказал облететь кругом складной унитаз в ванной; его так и подмывало отправить их за окно, к балкону симпатичной соседки двумя этажами ниже, но он струсил. Во-первых, он не был уверен в своем искусстве пилотирования и опасался за технику, а во-вторых, он вполне мог оказаться в тюрьме по обвинению в преследовании.

Норберт приобрел даже дисплей в виде наногеля, который следовало закапать в глаза, чтобы там из него образовались контактные линзы, но пробовать он пока не стал. У линз имелись свои недостатки — он купил только одну бутылочку, а линзы были одноразовыми, и не позднее чем через четыре часа нужно было прополоскать глаза специальной жидкостью, чтобы не заработать конъюнктивит. К тому же они вовсе не служили идеальным камуфляжем — кто-нибудь с острым зрением мог заметить микроскопические строки сообщений на фоне зрачка.

За ностальгическими сумерками в окрестностях провинции Ламдонг стучал по стеклам мазовецкий дождь, и гнал первые сухие листья ветер.

Зап. 3

Большое промышленное помещение было забито до отказа. Бетонные плиты на стальных опорах, лабиринт толстых оцинкованных труб вентиляционной системы под потолком. Сейчас они работали на полную мощность, засасывая дрожащие туманности голубого дыма разнообразного происхождения прямо в мощный жидкостный фильтр.

Что самое странное — барак стоял почти в центре города, в промышленной зоне, где полно было заброшенных автомастерских и заросших деревьями и кустами ангаров. Здесь царили какие-то запутанные права собственности, и даже строители не могли сюда добраться. Наверняка в лучшие времена вся эта территория в любом случае пошла бы под застройку, но сейчас времена были не из лучших, и по всему городу хватало ожидающих клиентов пустырей.

Официально в бараке размещалась художественная мастерская и галерея, а его арендатор, хозяин сегодняшнего вечера по имени Сатурнин, походивший на нечто среднее между Распутиным и Носферату, мог спокойно существовать в диком анклаве в десяти минутах от центра, на краю парка. В подсознании местных жителей эта территория была подобна слепому пятну — нулевая зона за скобками реальности, заброшенные задворки чего-то расположенного между автострадой и парком.

Идеальное место для очередного мероприятия Тайного общества дегустаторов. Несколько десятков соответственно проверенных и рекомендованных людей собирались в той или иной точке города, чтобы напиваться, обжираться, курить и трахаться по углам, как в старые греховные времена. Без какого-либо контроля.

Существовало несколько правил, строго соблюдавшихся под угрозой вечного изгнания из Общества. Никаких регистрирующих устройств — всех гостей обследовали старым индукционным датчиком из военных излишков, а всяческие коммуникаторы оказывались в облицованном свинцом ящике. Никаких тяжелых и синтетических наркотиков — это уже никак не считалось всего лишь «проступком против здоровья» и могло закончиться приездом вооруженного отряда спецназа. Никаких драк (по той же самой причине). И никаких трезвенников, вегетарианцев или прочих пассивных участников дегустации, даже в качестве сопровождающих лиц.

Кроме того, от каждого участника ожидался личный вклад в дегустацию — лучше всего нелегальный или нелегального происхождения. Приветствовались алкоголь и домашние копчености, а также мясные блюда. Табак и прочая трава — тоже.

Больше никаких правил не было.

Кроме одного, очевидного для всех: никаких фамилий.

Миновал первый этап ужина, и он постепенно превращался в шумное беспорядочное столпотворение. Толпа людей, из которых Норберт знал немногих и еще какую-то часть мог узнать в лицо, разделилась на группы в помещении величиной с ангар, где единственной мебелью были уложенные вокруг столиков из ящиков импровизированные сиденья из пластиковых упругих мешков, заполненных чем-то зернистым, и стоявшие где попало скульптуры авторства Сатурнина.

Человекообразные, собранные из лома и старой электроники, они напоминали последствия проводившихся в мастерской жутких медицинских экспериментов. Некоторые даже иногда двигались, усиливая сюрреалистичную атмосферу.

Норберт водил по ним пьяным взглядом, постепенно приходя к выводу, что это попросту хобби, являющееся прикрытием для извлечения редких металлов из проводов, контактов и соединителей. Размахивая удостоверением художника, Сатурнин мог рыскать по охраняемым свалкам, а если в рамках творческого процесса у него оставалась пара сотен граммов разыскиваемого сырья, это была чистая прибыль. У Норберта не умещалось в голове, что кто-то захотел бы купить такое механически-электрическое шипастое чудовище, заплатить, а потом еще каждый день видеть его перед собой.

Обычно монополией на восстановление металлов и модулей обладали китайские фирмы, как и почти на все остальное.

Никого из близких знакомых Норберт не встретил, и, честно говоря, сперва у него не было желания идти на это мероприятие, но он все же заставил себя выйти из дома.

Три дня он отсыпался, пытаясь выбросить из головы резню у фонтана возле Бурдж-Халифа, выполоскать сновидения от крови, а жилы — от избытка адреналина и вернуть себе утраченное душевное равновесие. Он почти не выходил из дому, не включал почту — просто пил, спал, ел, спал, смотрел избранные программы по ТелеНету, слушал музыку, снова спал, постоянно мучимый неопределенной тревогой. В конце концов, до него дошло, что он боится возвращаться в мир. Средства к существованию у него имелись, и в итоге он превратился в отшельника.

Следовало возвращаться к людям — то была его стихия. Здесь проплывала информация, обменивались сплетнями, можно было предвидеть ивент. Следовало находиться в движении. В городе. А он тем временем замыкался в собственной раковине, словно моллюск, и начинал все сильнее сжимать створки.

Отхлебнув глоток казахского виски, он вернулся к разглядыванию мелькающих в толпе женских лиц. Он вовсе не искал Каролину — в этом не было никакого смысла, к тому же она никогда в жизни сюда бы не пришла. Он искал вдохновения. Мотивации.

Надежды.

Кого-то, кто позволил бы ему проснуться и начать все заново.

Он направился вдоль длинных складных столов, заполненных одноразовыми подносами из прессованных отрубей, на которых громоздились груды старомодной еды, словно в каком-то историческом фильме: свернутые в круги жирные, пахнущие ольховым дымом колбасы, розовая соленая ветчина, нарезанная толстыми пластами с полоской белого, тяжелого от триглицеридов свиного жира, черная колбаса с фаршем из свиной крови, гречки и рубленой печени. Будучи лишь слегка подвыпившим, он ел не спеша, бродя в чужой толпе словно призрак-социопат. Ему казалось, будто он дрейфует в полосах дыма, поднимавшегося из разнообразных ингаляторов, кальянов, в которых яблочный дым фильтровался сквозь жидкость, бывшую как минимум наполовину чистым спиртом, и от гриля, который соорудил лично хозяин из самых разных, уже неузнаваемых элементов. Кто-то украдкой выжег уголь где-то в деревне, чтобы устроить это доисторическое запрещенное развлечение, и теперь можно было обжаривать шкварчащие куски мяса, насаженные на мокрые бамбуковые палочки, и целые четвертинки цыплят, с которых стекали в угли капли жира, вспыхивая короткими огоньками, словно миниатюрные зажигательные снаряды.

Того, кто стоял у гриля, Норберт знал.

Осака.

Худой, лысый, как бильярдный шар, с псевдомаорийской татуировкой на темени. Насколько было известно Норберту, он работал в каком-то подозрительном ресторане высокой кухни, где возводил на больших тарелках пространственные композиции из жареных сверчков, лягушачьей икры, фруктовых макарон и овощной пены, все это величиной с бокал и по кило евро за порцию. А теперь он стоял тут, с самокруткой в уголке рта, опоясанный тряпкой, и длинной вилкой тыкал в шкварчащие варварские куски мяса, поливая их струей испускающего клубы пара пива.

— Фокус! Сколько лет, сколько зим! Так ты живой?

— Привет, Осака. — Вид знакомого лица обрадовал Норберта, ибо он уже был сыт по горло осторожными, зондирующими почву светскими беседами с чужаками. «Да так, неплохо развлекаюсь… (Лишь бы не сказать о себе чего лишнего.) Знаешь Мишку? Пробовал свиную шейку? Зашибись! Ну, пока!»

— Уезжал куда-то? — спросил Осака. — Тут пара человек про тебя спрашивали. Я пробовал послать тебе мейл, но тебя как отрезало.

— Да, в общем… сидел слегка на мели. Но уже возвращаюсь к нормальной жизни, — объяснил Норберт.

Взяв металлические щипцы, Осака начал один за другим переворачивать куски мяса молниеносными движениями жонглера, словно занимался этим всю жизнь.

— Держи. Этот хороший. Говядина породы «красная польская». Маринад с терияки.

Норберт подставил тарелку и начал жевать. Осака стряхнул пепел прямо на угли, хотя и подальше от мяса, и отхлебнул пива.

— Мне почти нечем было вложиться, так что приходится стоять тут. Впрочем, никто не умеет прилично этого делать. Гибнущее искусство.

Норберт пробурчал что-то с набитым ртом и уважительно кивнул. На встречах Тайного общества дегустаторов надлежало дегустировать — и обязательно хвалить, вне зависимости от того, что это было. Таковы были правила хорошего тона. Но мясо оказалось и впрямь неплохим.

Осака осторожно огляделся по сторонам.

— Тут есть один тип, который хотел с тобой поболтать. Без посторонних. Чую, что у него может найтись для тебя ивент.

— Наверняка свадьба сестры, — ответил Норберт. — Всегда кто-нибудь может опрокинуть овощной торт.

— Может, и так. Только он мне показался каким-то напуганным. И рассерженным.

— Ах, вот оно что… Он хочет, чтобы я вывесил в Сети, как его шеф выбрасывает огрызок не в тот контейнер?

— У тебя что, слишком много работы?

— Поговорить можно. Просто как-то не хочется в итоге записывать, как кто-то поджигает себе кишечные газы.

— По нему не похоже, чтобы ему хотелось стать душой общества.

— Кто он такой?

— Он здесь, просто я его что-то не вижу в этой толпе. Закончу обслуживать — поищу. Приятель, можно сказать коллега, только кастой пониже. Официант. Слышал название «Императорская пагода»?

— Китайская забегаловка?

— Не из тех, что продают навынос. Три самых верхних этажа Ляонин-тауэр. Две мишленовских звезды. А у отеля больше звезд, чем на флаге Европы. Любимый банкетный зал для высокопоставленных китаез, всяких бизнесменов, русских олигархов. Спринг-роллов там не купишь. Это для тех господ, которым в салоне «мерса» приходится объяснять, что на сиденья пошла лучшая кожа с двадцати коров. Думаешь, для такого утка в глазури из мальтозы, завернутая в рисовый блин, — вершина счастья?

— И он там работает официантом?

— Что-то такое говорил. Он вообще немного робкий. Потому и прозвали Робсон.

Потом Норберт сновал по залу, словно привидение, — с кем-то разговаривал, с кем-то танцевал, кто-то угостил его чистой водкой. Помещение застилали полосы дыма, выхватывая разноцветные лучи лазеров, в анархистском ритме грохотал этно-панк, какая-то довольно симпатичная девушка стащила футболку и танцевала на сколоченном из бамбукового транспортного поддона столе, обливаясь чем-то красным, стекавшим по ее силиконовым грудям словно струи крови. Люди вокруг верещали и слизывали с нее жидкость, а Норберт смотрел на них, охваченный внезапным ужасом, — он видел лишь ползущих во все стороны, забрызганных кровью людей в дишдашах и слышал визг автоматов Коробова.

Потом он сидел в одном из гнездышек, составленных из сидений вокруг транспортного ящика из стекловолокна, изображавшего столик, по крайней мере не один. Его окружала компания нескольких пар, в которой он был единственным одиночкой, но тем не менее.

Робсон оказался худым смуглым брюнетом с зачесанными назад блестящими, словно уголь, волосами. Лицо его было напряжено, как у человека, которому очень хочется напиться, но алкоголь не в состоянии пробиться сквозь слой адреналина в его крови. Все им проглоченное попросту сгорало как ракетное топливо, не оказывая никакого действия на нервную систему, вследствие чего он выглядел как крыса под кислотой.

— Это ты Фокус? Осака мне тебя показал, — не ожидая подтверждения, он поставил на серо-зеленую поверхность бутылку и два бокала, а затем добавил к ним открытую пачку «Цзиньлиня». — Я Робсон. Видел тебя у Пингвина. И в «Гараже».

Норберт молча кивнул. Похоже было, что его знает больше людей, чем известно ему самому. Что-то в этом роде он подозревал уже давно.

Робсон осторожно погрузился в сиденье из резинового мешка, проваливаясь в загадочные шарики. Острые колени в черных брюках торчали, словно горные вершины. Норберт бесцеремонно потянулся за его сигаретой.

— Что за ролики крутишь?

Норберт затянулся дымом, пахнущим волосами китайского металлурга.

— То есть?

— Ну… как это там делается? Ходишь по улицам с включенной аппаратурой и ждешь, пока… ну, не знаю… Кто-нибудь попадет под трамвай?

Его об этом уже спрашивали. Десятки раз.

— Примерно так, только я иду туда, где что-то может произойти.

— А откуда ты об этом знаешь?

Норберт наклонился к Робсону.

— Посмотри на танцпол. Видишь ту пару? Рыжая, высокая, с пирсингом на лице, и парень в черной куртке с голограммой?

В ангаре было уже почти темно, светились лишь остатки угля под грилем, огарки на столиках и единственный прожектор, направленный на середину танцпола. Те двое жались друг к другу на границе тени, но видно было, что танец уже сменился неким подобием предварительных ласк.

— Ну вижу.

— В ближайшее время кое-что произойдет. Выйди наружу, найди самое темное местечко где-нибудь в кустах, которое можно обнаружить сразу же по выходе из барака, а потом встань так, чтобы самому быть в тени, выставь усиление отраженного света на семьдесят шесть процентов и тысячи четыре чувствительности. А потом подожди, и наверняка что-то случится.

— И вот это и есть ивент?

— Дерьмо, а не ивент. Какой-то типчик трахает бабу впотьмах? Не пойдет, разве что удастся продать шифрованным порносайтам. Хотя для них это слабовато. Мог бы быть ивент, если бы этот мужик или эта баба оказались звездами ТелеНета. Ивент для старьевщика, который только считает заходы. Это всего лишь пример. Ситуация, в которой что-то может случиться. Будь тут ее парень, история вышла бы еще интереснее.

— То есть ты такое не снимаешь? — Робсон был явно разочарован.

— Слежу ли я за звездами сериалов, чтобы поймать их на том, что они пьют пиво в присутствии детей? Нет. Я стараюсь снимать то, на что будут заходы, ибо я с этого живу, а еще то, что одновременно является чем-то важным, существенным. То, что может рассказать людям о мире, в котором они живут.

— Типа что-то воспитательное? «Пьяные польские водители»?

— Господи, нет. Умоляю. Именно существенное. Как-то раз я заснял нелегальных шахтеров в Силезии, которые самостоятельно добывали уголь. В них стреляли. В меня тоже.

— Ведь угля уже больше нет. Впрочем, он все равно запрещен. Эмиссия углекислого газа.

— Вот именно — нет. А эти ребята вытаскивали его ведрами из штольни, которую выкопали вручную. Ну… почти вручную. Одного ранили в кадре. Ивент удалили с сервера через шесть часов, но, если бы не это, к утру он имел бы два гига заходов. Такова была динамика. Меганавтам хотелось увидеть, как парень получает пулю, а в итоге они поняли, что все это происходит из-за топлива, которого якобы нет. Тогда мне не повезло. Наверняка есть новостные каналы, на которых этот ивент продержался бы дольше. — Норберт задумался. — Контрабанда мусора. Вот, например, тема.

— Как это — контрабанда мусора?

— Для тебя мусор — целая проблема. Тебе приходится его сортировать, мыть, платить кому-то, чтобы его забрали. Но для кого-то другого мусор — товар. В электронных контактах есть металлы, даже золото. Мало, но — зернышко к зернышку… В мире осталось совсем немного золота, так что, оказывается, вполне выгодно нанимать людей, которые будут сидеть над горелками и его извлекать. Есть стекло, пластик, есть редкие металлы, биомасса, из которой можно сделать удобрения и метан. Мусор можно использовать как естественные месторождения — нужно лишь располагать дешевой рабочей силой. И потому его контрабандой переправляют через границу. Но чтобы это показать, нужна не только тема. Те времена давно прошли. Нельзя просто снять об этом фильм, поскольку его почти никто не посмотрит. Нужно сообразить, каким это может сопровождаться ивентом. Максимум пять минут, а лучше три. Множество событий. Что-то сильнодействующее. Кровь. Эмоции. Все такое. И тогда заодно ты можешь показать людям, сколько на самом деле стоит их мусор, и как так получается, что им приходится платить тому, кто этот мусор у них забирает.

Робсон глотнул водки и задумался с таким видом, будто собирался прыгнуть с вершины водопада.

— А ты мог бы заснять разных шишек, политиков, олигархов, как они хлещут водку и, например, едят панду?

— Что-что едят?!

— Гигантскую панду, зажаренную целиком на вертеле, не помню, с яблоком во рту или нет. Ну, знаешь — такой черно-белый мишка, символ вымирающих видов, эмблема Фонда дикой природы?

— Слушаю внимательно, хотя у меня зарождаются сомнения. Сколько их осталось? Пятьдесят? Насколько мне известно, за убийство этого создания в Китае полагается расстрел. Не представляю себе, как такое можно вообще раздобыть. Но, повторяю, — внимательно слушаю.

— Логика, Фокус. Какое самое дорогое блюдо в мире?

— Астраханская икра? Я в этом не особо разбираюсь.

— Нет-нет. Вообще самое дорогое. Теоретически. Вне зависимости от реноме шеф-повара, который его приготовил, и класса ресторана. Я про самый дорогой ингредиент.

— Я же говорил — я не разбираюсь в эксклюзивной кухне. Как-то раз ел омара, но не более того. Оказался вполне неплох.

— Подумай. Самый дорогой ингредиент, который труднее всего добыть. Почти невозможно.

— Любовь?

— То, чего нельзя достать. То, что охраняется.

— Давай сначала, а то я начинаю путаться. В твоем ресторане подают панду?

Робсон вздохнул.

— Ясное дело, что не в ресторане. Думаешь, это блюдо дня? Есть зал на самом верхнем этаже — Яшмовый, не помню, как это будет по-кантонски. Банкетный зал для ВИПов. Чаще всего его снимают китайцы, высшего уровня. Для них ужин, который они устраивают для партнеров по бизнесу, — демонстрация собственного могущества.

— И сколько стоит такой ужин на несколько десятков персон?

— Ты бы всю жизнь не расплатился, но их могущество не в этом. Просто швыряться деньгами мало. Впрочем, ты что, думаешь, это все какие-то утонченные… ну, не знаю… принцы или еще кто? И они знают имена знаменитых шеф-поваров? Или их удивит закуска из редких и эксклюзивных ингредиентов, о которых они никогда не слышали? Но если хозяин вечера в состоянии заказать посреди гребаной Европы блюдо из тигра, то это, наверное, произведет впечатление?

— Тигр?! Он вообще съедобен?

— Это необязательно должно быть вкусно. Это должно быть нечто дорогое, такое, что невозможно достать, скандальное и нарушающее всяческие правила. Если некто подает тебе на ужин панду, стейк из кита, дельфина или тигра — значит, он может все, соображаешь?

— Ясное дело, соображаю, только у меня это как-то в голове не укладывается.

— Так как, берешься?

— В смысле? Что ты хочешь? Дать мне пригласительный билет?

— Дашь мне аппаратуру, а я сниму. Ты продашь, и поделим деньги. Поровну.

— Отпадает. Забудь. Без вариантов.

Робсон стал похож на остолбеневшего хорька.

— Что такое? Ведь…

— Ты не умеешь. Все испортишь и сразу же попадешься.

— Любой умеет. Даже дети.

— Дети снимают, как кто-то падает с велосипеда, или как какой-нибудь перебравший псих пытается улететь с балюстрады балкона на юг. «Таофэном» за один евро, и чаще всего случайно. Там же охрана и мониторинг. Вам разрешают иметь на работе омнифоны? Какую-нибудь электронику? Нет никаких рамок, сканеров? Ты сумеешь отснять материал так, чтобы никто об этом не знал? Одновременно наливая водку из холодильника Ким Чжон Хака, подавая тарталетки с яйцами птицы додо и улыбаясь гостям? Одним глазом глядя на мир, а другим в видоискатель камеры? Управляя жестами так, чтобы никто ни о чем не догадался?

— То есть ничего не получится?

— Что не получится? Тебе просто нужен профессионал, вот и все.

— А ты как это сделаешь?

— Точно так же, как трахаются ежики.

— Что?

— Ну… осторожно. Это уже мое дело. Есть способы, только ты должен меня туда внедрить.

— И как же?

— Как официанта, помощника или как это там называется. Вы никогда не берете на подмену людей с аутсорсинга, из какого-нибудь агентства или еще чего-нибудь?

— Только не в Яшмовый.

— Подумай.

Робсон уставился куда-то в пространство, морща брови, покачал головой, а потом вдруг на какое-то время окаменел.

— Кто знает… попробую позвонить в пару мест. Может, и выйдет. Да что там, все равно меня вышвырнут под зад.

— Ладно, сейчас мы ненадолго выйдем, включим омники, и я перешлю тебе визитку. Правила таковы: если сумеешь меня внедрить на подобное мероприятие, я сделаю материал. Насколько это выполнимо, и стоит ли качество ивента такого риска, решаю я. Мы не знакомы и не общаемся. Впрочем, ты все равно не будешь знать, снимаю я или нет. Если ивент получится, я его вывешиваю. Если он пойдет и наберет пять кило заходов, получишь обычную ставку информатора — пять кило евро. Если заходы превысят мега, получишь премию — пять процентов. Таковы правила в этой профессии. Берешься?

Робсон надолго задумался, вновь сверля взглядом забитую народом темноту зала.

Норберт закурил, внимательно наблюдая за ним и ища признаков какой-либо фальши, провокации или обмана, заученных жестов, заранее заготовленных реакций.

Похоже было, что Робсон в самом деле размышляет, высчитывая возможный риск. Все в его позе и мимике говорило о нерешительности и взвешивании шансов. Либо он был вдохновенным актером, либо действительно говорил правду.

— Сейчас не могу сказать, получится ли, — наконец сообщил он. — Это примерно как внедрить тебя в операционную. В дорогой черной клинике.

— Ясное дело, — успокоил его Норберт. — Я просто спрашиваю, устраивают ли тебя такие условия. Берешься или нет?

Робсон судорожно сглотнул.

— Берусь.

— Хорошо, — кивнул Норберт. — Теперь у меня к тебе пара вопросов. Первое — в чем, собственно, дело?

— В смысле?

— В смысле — в чем дело помимо того, что ты боишься потерять работу и заодно хочешь заработать пару евро?

Робсон прикусил губу, молча вертя в пальцах рюмку. Норберт налил ему водки и пододвинул блюдце с огурцами и мелко нарезанной охотничьей колбасой.

— Мне нужно знать, — объяснил он. — Я должен понимать, во что ввязываюсь.

— Меня уволят из-за одной бабы, — выдавил Робсон. — Министра. Кажется, здравоохранения и соцобеспечения. — Он замолчал, а потом снова начал, как бы с другой стороны: — Эти самые панды и прочее — лишь часть всего. Они там чувствуют себя безнаказанными, в своем кругу. Решают свои дела, заключают гуаньси, то есть договоры, и там нет никакой прессы, никаких людей извне, никаких свидетелей. Только мы и стриптизеры. Скажем так… для услады глаз. За нас ручается господин Ву, за них — их агентство, которое и так обслуживает политиков и больших начальников.

— А этот… господин Ву? У него нет там своей слежки? Ему не хочется иметь их всех на крючке? Странно для китайца.

Робсон покачал головой.

— Нет. Это часть договора. Охрана каждый раз проверяет все помещение. Иначе ничего бы не вышло. Господин Ву хотел создать действительно интимное место, для избранных. Впрочем, даже если бы что-то и утекло, ему бы вряд ли что-то грозило. Именно он организует все развлечения.

Норберт кивнул.

— А ты еще хотел сам снимать. Ясно же, что ты должен оказаться в кадре.

— Я?!

— Где-нибудь на фоне. Должно быть видно, что снимаешь не ты. Иначе господин Ву найдет тебя методом исключения и приготовит из тебя фуа-гра. А ваше присутствие им не мешает?

— Не будут же они сами себе готовить напитки. Они привыкли, что вокруг есть какой-то персонал, и даже не обращают на это внимания. Суть в том, что нас вообще не видно. Мы словно мебель. Если бы ты спросил кого-то из них про стюардов, официантов и прочих, он бы крайне удивился. Бокалы наполняются сами, закуски тоже просто есть. Разве что если им вдруг ударяет в голову, и тогда становится опасно. Ты можешь слишком многое увидеть, или с тобой захотят развлечься. Представь себе, что ты попал на встречу мафии или триады, только полностью безнаказанных. Особенно там, в Яшмовом зале. А они порой творят такое, что у обычного человека в башке не умещается, — Робсон махнул рукой, показывая на скрытый во мраке ангар за их спинами. — То, что тут, — детский праздник. Бинго в доме престарелых.

— Ладно, — сказал Норберт. — Придумай, как я могу туда попасть в роли официанта, помощника или еще кого-нибудь. По возможности легально, чтобы твои коллеги не подняли шум, увидев меня. И чтобы мне не пришлось жонглировать бутылками. Еще неплохо было бы взглянуть на тот зал, когда он пуст. Подумай об этом. На связи.

* * *

На следующее утро он проснулся поздно, с тяжестью в желудке и голове, размышляя над тем, во что, собственно, ввязался.

Он заставил себя проглотить чашку кофе и гренки с домашним клубничным вареньем, приготовленным из нелегальной несертифицированной клубники, а не из свеклы с клубничным вкусом.

А потом он понял, что адреналин начинает брать над ним верх.

Ивент. Настоящий, приличный ивент, который может потрясти Сеть.

Но — панда?!

Сев в кресло, он отрегулировал спинку и подлокотники, после чего одним жестом опустил голодисплей, а другим разбудил молоха МегаНета.

В обычных поисковиках информация на тему отеля на верхних этажах Ляонин-тауэр и ресторана «Императорская пагода» оказалась именно такой, как он и ожидал, — множество рекламно-корпоративной бессмыслицы и целые полчища страниц, испещренных колонками иероглифов без перевода на какой-либо человеческий язык. Вращающаяся голограмма небоскреба Ляонин, сверкающий мрамором и полированной латунью вестибюль, напоминающий надгробие нового богача, номера в пастельных тонах с мебелью ручной работы из черного дерева и палисандра, сверкающий шелк постельного белья, орхидеи на подушках. Очередные залежи мрамора, оникса и хрусталя в ванных комнатах.

Наконец — ресторан, но никаких фотографий Яшмового зала, даже никаких упоминаний, по крайней мере в англоязычной части. Он жестом запустил переводчик, но бессмыслица, сменившая гущу китайских знаков, не содержала никаких ключевых слов. В каком-то месте нашлось лишь «ванна, один кусок яшмы», но ему было нужно не это.

В ресторане он ожидал увидеть круглые резные двери, разукрашенных собакодраконов, лакированные ширмы и бумажные фонарики, но с тем же успехом он мог ожидать блюд в коробочках из крахмала навынос. Интерьер был заполнен стеклом, камнем и деревом в постмодернистском, новокитайском стиле — своего рода восточная «Икеа» в версии турбо. Драконы, иероглифы и веера там тоже имелись, но скорее предполагаемые, скрытые под покровом стилизации в виде света, оттенков красок, матовых следов на хрустальном стекле. Он провел среди виртуальных интерьеров два часа, но ему не удалось получить больше никакой информации, кроме того что награжденного мишленовскими звездами шеф-повара зовут Станислав Орунга-Д’Орсай.

Закрыв обычные поисковики, он запустил «Ви-Вотч» — хакерский нелегальный поисковик, который, в отличие от прочих, не скользил по поверхности данных, ища обычные тэги, но углублялся в слои скрытых сущностей, неявной и конфиденциальной информации, недоступной простым смертным. Имевшаяся у него версия программы была трехмесячной давности, так что не имело смысла атаковать с ее помощью действительно охраняемые данные и защитные программы, военные сети или файрволы правительственных организаций. Он лишь надеялся, что все еще не оставляет после себя никаких следов.

Единственное, что ему удалось получить, — немного личных голограмм и фотографий, увековечивавших различные события в отельных номерах «Пагоды» и панорамный вид крыши отеля с террасой и пентхаусом, в котором, предположительно, скрывался Яшмовый зал. Затем он натравил «Ви-Вотч» на местную пожарную охрану, получив пространственную схему эвакуационных путей отеля и ресторана. Программа работала значительно дольше, чем обычные поисковики, поскольку копала глубже и вынуждена была ломать защиту, подделываясь под пользователей с соответствующими правами и легальные передачи данных. Но во внутреннюю сеть пожарной охраны, которой явно недоставало инвестиций, она вошла словно в разогретое масло.

Сбросив схемы на один из своих тайных аккаунтов в информационном облаке, Норберт вышел из Сети.

А потом он расстегнул сумку со своей аппаратурой и разложил ее содержимое на столе перед собой — рядами, словно детали некоего странного оружия. Возможностей имелось множество, только все они требовали управления. Омнифона. Универсального контроллера для всего, иметь который при себе он не мог.

Задумчиво выпустив облачко пара из киберетки, он прошелся по комнате, глядя на разложенный на столе арсенал записывающих устройств, камер и сканеров с других ракурсов, словно это могло дать хоть какой-то ответ.

Однако он знал, что скомбинировать ничего не удастся. Матовый с фуллереновым покрытием плоский прямоугольник был и ключом, и замком. Без него Норберт чувствовал себя как без рук. С тем же успехом он мог взять с собой блокнот и карандаш.

Ответ напрашивался только один: Механик.

Проблема с Механиком заключалась в том, что того не существовало. Он не был нигде прописан, никто не знал его фамилии. У него отсутствовал счет в банке, электронный адрес, номер налогоплательщика и личный номер гражданина. То есть какой-то наверняка имелся, но каждый раз другой. Никто не знал, где он живет.

Механик был чистокровным, сертифицированным политическим параноиком. Он коллекционировал теории заговора и почти во все из них верил. Кроме постоянного обитания в серой зоне, он, вероятно, не совершил никакого настоящего преступления, и тем не менее жил так, будто его объявили в международный розыск.

С таким, как Механик, невозможно было встретиться. Связаться с ним тоже было нельзя, как и отправить сообщение. Он пользовался устройствами с купленными на черном рынке предоплатными картами и менял номера как перчатки.

Имелся только один способ — сделать так, чтобы Механик сам захотел выйти на связь. Осторожно тряхнуть Сеть и ждать, пока паук сам не появится.

* * *

Норберт потратил впустую два дня, путешествуя по городу и посещая места, о которых знал, что Механик там бывает или по крайней мере бывал, — нелегальные забегаловки на чердаках и в подвалах, магазины армейских излишков, подсобные помещения киберломбардов и рынки подержанного компьютерного железа.

Он посетил «Балисонг-бар» в жестяном бараке на тылах «Азиан-Гросмаркет», где, по мнению Механика, подавали лучшие закуски-димсам в городе, и какую-то подозрительную кальянную, где якобы жарили настоящий кебаб из неклонированной баранины, располагавшуюся в неприглядном подвале, похоже, переделанном из котельной, и где он пытался не подавиться мясом в пылающем соусе харисса, завернутым в пшеничный блин, под взглядами бородатых, неприятно знакомых мужчин. Он побывал в заброшенной промзоне, засыпанной щебнем и разгороженной дырявыми, словно решето, залами из стали и бетона, где устраивали сражения дронов и турниры по пейнтболу.

Два дня, проведенных во всевозможных притонах, среди странных людей с изуродованными модным пять лет назад боди-артом лицами, — два дня, в течение которых он оставлял везде неприметные следы. Следовало соблюдать осторожность, не спрашивая кого попало, чтобы не походить на шпиона, не допытываться чересчур навязчиво и выделять тех, кто тоже мог бы искать Механика, только по совсем другим причинам, а также различать субкультуры, помня, где Механик был Механиком, а где его знали как Визарда, Апроса или Саботажа.

— Я его давно не видела. — Немолодая готесса со шрамами и следами от удаленной стилизации, у которой от вампирского образа осталась болезненно-синяя кожа и остатки биолюминофора в светящихся фосфорическим блеском радужках.

— Наверняка сидит. Я так слышала. За политику. — Болезненно-худое лицо, вместо волос — пересаженный зеленый пушистый мох, пронизанный тонкими нитями грибниц. Подрагивающие зрачки, на шее свежий пластырь с нейрольдом, имитирующий осмотический дозатор-антиоксидант.

— Наверняка в конце концов заразился. Или женился. Сюда он больше не приходит. — Тигрица, а вернее, катастрофа боди-арта в облике тигриной морды. Черная верхняя губа с разрезом до превращенного в трюфель носа, ранящие язык полимерные клыки, вертикальные зрачки. Вместо шерсти — желто-черная татуировка. Острые, наполненные коллагеном уши.

Механик и супружество? Ну да, конечно.

Заразился?

Наверняка новейшим вирусом лиссабонки, якобы паразитирующим на тунцах. В первые дни, оттаивая в своей комнате и свернувшись в клубок, Норберт не включал новости и, лишь идя за покупками, увидел первых прохожих в белых, закрывающих нос и рот масках с керамическими фильтрами. В реальном мире это был единственный след эпидемии, но местный МегаНет бился в истерике. Новости соревновались в оценках числа заразившихся и путались в противоречивых сведениях; сперва болезнь передавалась через мясо и жир тунца, затем любой рыбы, а после уже сидела в любом белке и жире животного происхождения. Она была как-то связана с гриппом, передаваясь воздушно-капельным путем или атакуя заразившихся сезонным гриппом. Ею можно было заразиться путем физического контакта, зрительного контакта, через МегаНет. Она атаковала в первую очередь стариков, в первую очередь молодых или в первую очередь детей. Вся эта история продолжалась уже недели две, и, что самое странное, в Дубае никто о ней не слышал.

Норберт сомневался, что Механик мог чем-то заразиться, но, если истерия достигла соответствующих размеров, следовало считаться с тем, что он в самом деле мог затаиться в каком-нибудь бункере, окружив себя коробками с армейскими пайками и канистрами со стерилизованной водой.

Вернувшись к себе, Норберт стал ждать, исчерпав весь свой запас идей. Пока что особого значения это не имело, поскольку Робсон тоже не подавал признаков жизни.

Единственное — он начал проверять почту, в том числе от неизвестных ему личностей. В основном это оказывался спам. В его комнате появлялись, словно призраки, полупрозрачные фигуры, пытавшиеся его поучать, указывать методы лечения, предлагать ростовщические займы, уговаривать пройти платное медицинское обследование, всучить скидочные карты, убедить проголосовать или купить электронную валюту. Он сидел, окруженный туманной толпой орущих, тараторящих и поющих привидений самого разного вида, словно он отворил портал в круг ада, предназначенный для сумасшедших мошенников.

Каждому он давал несколько секунд, после чего одним жестом отправлял в нуль-каталог, словно вершащий быстрый суд жестокий властитель.

В числе прочего он получил целых три сообщения с некоего корпоративного адреса, утверждавшего, что тот представляет «крайне важный инфопортал». Их он стирать не стал, оставив на потом. Ему не очень хотелось заключать рабский контракт, но некая трусливая часть его разума подсказывала, что подобную возможность стоит по крайней мере рассмотреть.

Вызвав очередной аватар, он на мгновение задумался, прежде чем поднять руку и отправить его в никуда.

То была черная двумерная фигура, составлявшая неразрывное целое с черным, как смоль, плащом, в исторической треугольной шляпе, с жуткой белой маской вместо лица, нижняя часть которой не имела рта, лишь расширяясь, словно лемех парового локомотива. Фигура стояла слегка расставив ноги, словно пятно поглощающей свет черноты, а над ней сиял короткий логотип: ДЕ СЕЙНГАЛЬТ, УСЛУГИ МЕХАНИКА.

Махнув рукой, Норберт отослал в преисподнюю все аватары, кроме этого одного, и свернул другие открытые окна.

Черный субъект в маске извлек из-под плаща руку в белой перчатке и выставил ее вперед ладонью вверх, будто держа поднос. Над сверкающей белизной его пальцев появился вращающийся символ, напоминавший банан с двумя перевернутыми мисками на концах. Норберт понятия не имел, что это должно означать, но, как и любой другой, прекрасно узнал древний значок голосовой связи.

Символ медленно вращался, пульсируя зеленым светом.

Канал активен.

Наклонившись на стуле, Норберт ткнул пальцами в сторону символа.

Фигура продолжала стоять неподвижно, но перед ней появился матовый черный экран, обведенный светящейся оранжевой линией. Внутри возникли ряды молниеносно сменяющих друг друга цифр кода, а под ними поползла полоса состояния.

Появилась надпись: «ПЕРЕДАЧА ЗАЩИЩЕНА», а затем таймер начал отсчитывать назад пятнадцать секунд. Белая маска поднялась, взглянув на Норберта черными, как колодцы, глазницами. Раздался звенящий, искаженный вокодером голос:

— Выключи все в квартире, даже кофемашину и свой омник, и открой дверь. Не прикасайся к домофону.

Фигура отступила на шаг назад, и ее поглотила темнота, подобно мрачной водной глади.

Отключить все устройства с омнифоном на боку было несложно. Хуже с самим контроллером, который явно не мог понять подобного поведения и допытывался, точно ли Норберт не желает быть доступным для общения, информируя также, что это может означать временную утрату контакта с людьми, отсутствие сведений о действиях других и невозможность поддерживать постоянные общественные связи. Затем омнифон с отчаянием пытался удостовериться, должна ли быть закрыта также пассивная связь, что означало отсутствие возможности передачи важных данных и постоянного обновления программного обеспечения. Получив категоричный ответ, программа в гробовой тишине произвела обратный отсчет и отключилась, убежденная, что имеет дело с самоубийцей.

Отстегнув омник с ремня, Норберт положил его на кухонный стол, а затем подошел к двери и кнопкой разблокировал замки.

Дверь тут же открылась, и на пороге возник Механик.

Норберт узнал его лишь через пару секунд. Сперва он увидел черный костюм из эластика, обтягивающий, словно комбинезон конькобежца, и у него промелькнула мысль, что ему явился герой его кошмаров. Потом он разглядел череп в странном шлеме, напоминавшем нечто среднее между головой шершня и панцирем черепахи, и скрытое до половины под зеркальной заслонкой лицо.

Раздался щелчок, зеркальная заслонка исчезла, уйдя внутрь шлема, и только тогда он увидел лицо Механика — не красивое и не уродливое, просто никакое. Тот постучал пальцем по кнопкам панели на предплечье, и сверкающая, словно алмаз, вода на его комбинезоне с тихим плеском стекла на пол, образовав лужу.

Механик приложил палец к губам и вошел в квартиру, протягивая руку за спину. Продолговатая черная сумка с бесчисленными карманами на липучках переехала наискось на бедро и живот. Расстегнув одну из застежек, он извлек угловатый серо-зеленый ящичек бронебука с эластичными предохранителями по углам.

Поставив компьютер на кухонный стол, он щелкнул защелкой и открыл экран, после чего извлек очередное устройство с пистолетной рукояткой, раскладным экраном и телескопическим датчиком, который тут же раздвинулся и начал покачиваться, словно усик какого-то морского моллюска.

В квартире царила тишина. Норберт послушно молчал, пока Механик обходил комнату, водя своим аппаратом по стенам. На экране бронебука пульсировали какие-то кривые, рядом в отдельном окне прокручивались ряды сообщений мелким шрифтом.

Закончив обход и ощупав своим аппаратом все углы и косяки, Механик сложил антенну и выключил устройство. Все так же молча постучав по клавишам бронебука, он спрятал датчик в сумку и достал цилиндрический предмет размером с небольшой термос, который поставил на пол посреди комнаты. Предмет выглядел отчасти как туристическая горелка, а отчасти как противопехотная мина — особенно когда тот внезапно с треском развернул четыре покрытых насечками кожуха, став похожим на металлический цветок. Механик снова постучал по клавишам, и из громкоговорителей Норберта полились раздражающие звуковые фракталы какотехно.

Механик выпрямился и снял шлем.

— Теперь можно, — сообщил он.

— Что можно?

— Можно безопасно разговаривать, — пояснил Механик. — Привет, Фокус. Ты вроде как меня искал?

Сняв перчатки, он бросил их в шлем и окинул взглядом комнату.

— У меня есть складное кресло, — робко сказал Норберт, открывая один из стенных шкафов. Механик пренебрежительно махнул рукой, уселся на барный табурет у кухонной стойки и развернул в свою сторону экран бронебука.

— Кофе? Сливовица? Виски? — Норберт пытался удержаться в роли хозяина. Механик всегда повергал его в смятение — чем-то он напоминал ожившую городскую легенду, нечто, о чем ходят только разговоры, но чего на самом деле не существует.

— Настоящий кофе?

— Легальный, подакцизный. Виски настоящий, казахский. Контрабандный.

— Не пью ничего легального, — заявил Механик. — Одному дьяволу ведомо, что туда добавляют. Давай виски.

— Но ты ведь, похоже, на велосипеде?..

Механик пожал плечами и поставил на стол маленький пластиковый флакон, полный стекловидных красных капсул.

— Нейтрализуем, — сообщил он.

— Как ты вошел? — неуверенно спросил Норберт. До сих пор входная дверь казалась ему вполне безопасной.

— Мне не хотелось быть зарегистрированным гостем. Тут живет множество кули, и никто не обращает на них внимания.

Механик едва заметно улыбнулся. Он выглядел как идеальный политкорректный манекен. Черты его лица являлись математическим средним черт всех разновидностей человеческой расы. Глаза у него были темные и узкие, с небольшой монголоидной складкой, но не раскосые, нос не большой, не маленький и не плоский, рот достаточно широкий, но не выдающийся, а кожа в точности посередине между белой, азиатской и негроидной. В зависимости от освещения и мелкого грима он мог выглядеть как негр с относительно светлой кожей, как загорелый азиат, как европейский южанин или араб. Хватило бы капли пигмента для каждого глаза, напыляемого парика на блестящем гладком черепе, немного щетины, и никто бы его не узнал уже через секунду. Он был идеально средним — не молодой и не старый, похожий на каждого и не похожий ни на кого. В своем шлеме с опущенным забралом или в защитных очках он мог бы стоять на витрине магазина с велосипедными принадлежностями, и никто бы не отличил его от манекена.

Механик взял стакан, наполненный на треть янтарной жидкостью, и понюхал, а затем достал что-то наподобие шариковой ручки и опустил в стакан. Ручка пискнула и мигнула зеленым. Механик одобрительно кивнул.

— Ладно, — объявил он, вытряхивая из кевларового портсигара «цзиньлин». — Чем могу быть полезен?

Норберт протянул ему зажигалку в виде кредитной карты, выплюнувшую язычок огня, а затем все ему объяснил.

— Подытожим, — сказал Механик. — Одни шишки. Профессиональная охрана. Крайне секретное место, а ты будешь изображать работника аутсорсинга, проходящего полные нейтрализующие процедуры. Допущенного к участию, но без доверенного статуса. Система «эм-эс».

— Мазо-садо? — неуверенно спросил Норберт.

— «Максимум секьюрити». Проходишь через индукционную рамку и мультисканер. Потом тебя проверяют ручным датчиком. Во всех диапазонах. Один лишь писк — и ты отпадаешь. Никаких оправданий, никаких разговоров, что у тебя медицинский имплант, инсулиновый дозатор, кардиостимулятор, нейронный протез, что угодно. До свидания. Пройдут пластиковые пломбы в зубах, но не амальгамные. Никаких аппаратов, приклеенных к телу или спрятанных в ботинке, как в фильмах. Сканер просветит тебя насквозь, так как они будут искать, к примеру, керамические ножи и пистолеты или жидкую взрывчатку в твоих кишках. Но проблема заключается в том, что нам нужно записать там ивент. Как это сделать вообще без контроллера? Например — поставить микродроны на стационарных позициях снаружи, и пусть снимают на ходу. После — сжатая передача на твой контроллер уже за кордоном, в безопасном месте, и самоуничтожение. Собственно, и всё. Вполне выполнимо, но есть и слабые стороны. Во-первых, ты не будешь иметь понятия о том, что снимаешь. Во-вторых, мы не знаем, как широко вокруг той террасы простирается нулевая зона. Стоит влететь в нее дрону — и прощай. В-третьих, ты получишь лишь то, что будет происходить снаружи, под открытым небом. Заметь, что при данном допущении тебе вообще незачем проникать внутрь и действовать под прикрытием. Можешь просто сидеть в какой-нибудь забегаловке с чашкой эспрессо, со всеми удобствами и дисплеем на глазах, и работать как обычно. Вот только — что, если самое интересное происходит внутри? К тому же работающим таким образом дронам потребуется двусторонняя передача данных, а это можно обнаружить. Можно тебя даже запеленговать, а это, как я понимаю, исключено. У нас есть возможность как-нибудь заранее разместить камеры внутри?

Норберт открыл было рот, но Механик жестом заставил его замолчать. Сейчас он разговаривал исключительно сам с собой.

— При таком уровне защиты готовые к работе камеры будут сразу же обнаружены во время подготовки. Не обязательно в спящем режиме, но это тоже возможно. Чтобы их запустить, все равно нужен контроллер, который через рамку не пронести. Таймер? Предварительный выбор установок с помощью искина? — Он нахмурил тонкие — не то европейские, не то азиатские — брови. — Они обнаружат колебания кварца… Таймер при «эм-эс» они тоже наверняка заметят… Особенно обратный отсчет… Мы все еще записываем неизвестно что, и вовсе не обязательно то, что нас интересует… Искин требует слишком много памяти, к тому же не слишком надежен… Ну и как получить эти данные из нулевой зоны?..

Мина посреди комнаты начала мерцать и пищать, хотя на фоне хрипящего какотехно ее едва было слышно. Механик взглянул на экран бронебука.

— Ничего особенного, кто-то пытается с тобой связаться. Во всем остальном чисто.

Он извлек из гнезда в корпусе бронебука титановый стилус и задумчиво повертел его в пальцах, а потом постучал им по ровным зубам.

— Так или иначе, любая проблема — прежде всего вопрос технологий. И ума, — заявил он. — Какой у нас бюджет?

— Смотря сколько сам возьмешь. Окупятся ли мои расходы — зависит от того, получится ли ивент, и удастся ли его потом продать. У меня есть пара грошей на инвестиции, но я не ограбил банк. Лучше сам скажи, сколько тебе нужно, и я буду знать, смогу ли это себе позволить.

— Задача непростая. Экспериментальная. Напоминает загадку запертой комнаты, — сообщил Механик.

Норберт печально кивнул.

— Поэтому ты получишь скидку, — продолжал Механик. — Сброшу тебе цену, — добавил он, увидев удивленно поднятые брови Норберта. — Люблю, когда мне бросают вызов. Мне нравится доказывать, что интеллект и технологии сильнее системы. Десять кило, вместе с расходами. Плюс две услуги.

— Услуги?

— Если бы это от меня зависело, — пояснил Механик, — система услуг полностью заменила бы валютную систему.

Норберт представил, как он рассчитывается подобным образом с селянами за копчености или платит штраф за переход на красный свет, и у него по спине побежали мурашки.

— Ладно, — наконец сказал он. — Я могу себе это позволить.

— Мне потребуется дня три, — объявил Механик. — Потом я с тобой свяжусь. Получишь очередную рекламу от Казановы.

Зап. 4

— Неправильно! — снова воскликнул Робсон. — Поднос никогда не держат двумя руками.

— Так устойчивее, — защищался Норберт. — Ничего не разолью.

— Но непрофессионально. У тебя заняты обе руки. Чем ты будешь брать пустые бокалы? Чем поставишь полные? Членом?

— Поставлю на стол…

— Без вариантов! Никогда, никогда нельзя ставить на столик клиента ничего, что для него не предназначается. Стол для тебя не существует. Подходишь, забираешь пустые бокалы, ставишь полные. Смотри, как я делаю. Ладонь распластана, запястье слегка согнуто, локоть прижат. Поднос на уровне сердца, в центре тяжести. Вторая рука прижата к телу. Плечо чуть вперед.

Они упражнялись в пустом подземном гараже в подвалах дома Робсона. Здесь не было работающих камер, поскольку гараж протекал и им никто не пользовался. Светили немногочисленные лампы, вокруг раздавался звук падающих капель. Норберт сам был весь мокрый от пота, и у него дрожали колени, во что он не мог поверить. Задача состояла в том, чтобы подавать людям полные бокалы и забирать пустые, и носить поднос. Отнюдь не нейрохирургия. Тем временем оказалось, что это какое-то чертово ресторанное кун-фу.

Робсон расставил на круглом металлическом подносе несколько одноразовых хитиновых стаканчиков и наполнил их до половины водой из бутылки.

— Показываю, — сказал он. — Смотри внимательно. Поднимаешь поднос, ставишь на ладонь, ловишь центр тяжести и идешь. — Он двинулся через парковку, шагая по нарисованной на полу линии, словно на показе мод. — До конца этой линии, а потом разворот, и возвращаешься тем же путем. Все время ровно.

— Вы подаете людям напитки в одноразовых стаканчиках? — кисло спросил Норберт.

— Обалдел, что ли? Дам тебе бокалы, как только чему-то научишься. И заплатишь за каждый разбитый.

Добравшись до конца линии, он развернулся назад, и поднос плавно, как на конвейере, проехал вокруг него. Затем Робсон крутанул рукой, перемещая поднос под своим плечом, взмахнул им над головой и выставил перед собой в той же самой позиции. Ни один стаканчик не сдвинулся даже на миллиметр, и не пролилось ни капли воды.

Норберт взглянул на покрытый влажными пятнами потолок, беззвучно прося о терпении.

— Это основы, — объяснил Робсон, возвращаясь обратно; поднос двигался перед ним, устойчивый, словно палуба авианосца. — Детский сад. Без этого можешь даже не мечтать туда внедриться. Сразу же засыплешься, привлечешь внимание, и мы оба окажемся в полной заднице, — он поставил поднос на штабель поддонов. — Забирай. Это должен быть пятизвездочный сервис, мать твою. Запястье, локоть, центр тяжести. Не так… неправильно! Вот ведь курва! Собирай эти гребаные стаканчики и налей воды. Если так пойдет и дальше, сам побежишь в магазин за новой упаковкой. Вода тоже денег стоит.

— Ладно, — процедил Норберт, ставя стаканчики и доливая воды. — Поехали. Запястье… Курва!

— Ты еще будешь танцевать с полным подносом, — пообещал Робсон. — У нас впереди целая ночь. Долей. И вытри поднос.

* * *

Костюм состоял из узких черных брюк, белой рубашки из клонированного шелка со стоячим воротником и черного сюртука, застегивавшегося на бамбуковые колышки. Манжеты рубашки следовало вывернуть на рукава сюртука, что выглядело достаточно по-идиотски. К тому же оказалось, что Норберт должен выкрасить волосы в черный цвет и намазать их гелем, а также, что еще хуже, отрастить как минимум недельную щетину на подбородке и под носом.

— На хрена?

— Потому что ты должен выглядеть как Тарик Корчик. Более-менее.

Робсон показал ему бейдж — не обычный, пластиковый со встроенной голограммой, но вытравленный лазером на пластинке из золотистого металла, разукрашенный красными иероглифами с логотипом ресторана. Голограмма — небольшая, но с хорошим разрешением — изображала парня с продолговатым, как у Норберта, лицом. Геля и щетины наверняка было достаточно — при условии, что никто не станет к нему присматриваться с чересчур большим интересом.

— Я же тебе говорил, — объяснил Робсон. — Мы невидимы. Словно духи. Все должно получиться. Ты приходишь как Тарик, у тебя бэдж Тарика, ты выглядишь похоже на Тарика, так что ты и есть Тарик. Еще один гребаный пингвин, подающий напитки. Знаешь кого-нибудь, кто разбирается в гриме?

— Знаю, — подумав, ответил Норберт. — Мне нужна приличная голограмма этого Тарика. В хорошем разрешении.

— Сейчас перешлю тебе на омник.

— Удастся прийти туда заранее?

— Забудь. Сперва заходят правительственные чиновники и все проверяют, потом пломбируют помещение. Только потом мы проходим процедуру и собираемся в подсобке. Затем инструктаж, впускают гостей и перекрывают этаж. Мы курсируем только между кухней и залом, до окончания подачи блюд. Потом приходит распорядитель и объявляет: «Обслуживание закончено, кухня закрыта». Мы выстраиваемся у дверей и прощаемся с гостями. Потом еще раз контроль, на этот раз, чтобы проверить, что мы ничего не выносим, и в грузовой лифт. Сдаем сюртуки, спускаемся в гараж, еще один контроль, и уходим через служебный выход.

Норберт перебрал в голове несколько идей.

— А на кухню зайти получится?

Вопрос, похоже, шокировал Робсона.

— На кухню?! Мы работаем в зале. У шеф-повара Орунги восемь кулинаров и тридцать человек персонала — поваров, помощников, посудомоек. Помощник шефа Орунги по сравнению с официантом — как полковник по сравнению с рядовым. Повар — генерал, а кулинар — ангел. Сам шеф Орунга — бог. У нас есть доступ только к окну. Окно — это прилавок, на который выставляют блюда для подачи. Ты имеешь дело только с распорядителем, и только он может тебе приказывать. Всё. Единственное, что ты можешь сказать, когда тебя не спрашивают, — «да, шеф!», единственное, что можешь сделать, — забрать блюдо. Никаких дискуссий. Если не получаешь команды — возвращаешься в зал и кружишь среди гостей. Ты должен отгадывать их желания, прежде чем те придут им в голову. Не подпираешь стену, не садишься, не ходишь в сортир, не пьешь воду. Не допиваешь напитки. И никогда ничего не ешь.

Норберт покачал головой, вдруг вспомнив Каролину, постоянно жаловавшуюся на его работу: мол, ненадежная, ненастоящая, неамбициозная, а прежде всего не дающая Ощущения Безопасности. Ну и вот — к примеру, официант. Вот уж впрямь амбициозная и безопасная работа.

— У гостей тоже отбирают электронику? — спросил он. — Никаких омников, планшетов, телефонов?

— Ну что ты! У таких гостей? Как ты себе это представляешь? Это же ВИПы! Они сами их отключают и убирают в сейф. Точно так же, как и мы в Обществе дегустаторов, но это договоренность между ними. Никто не хочет очередного скандала с подслушиванием.

Норберт вздохнул. Механик был прав. Это была загадка запертой комнаты, к тому же забитой изнутри досками и залитой бетоном.

— Зато мы хотим, — напомнил он Робсону. — Именно это мы и пытаемся сделать.

* * *

Баржи неподвижно стояли в мутной воде бывшего порта, окутанные туманом, в котором маячили очертания ржавых разгрузочных кранов и корпуса старой теплоэлектростанции. Свинцовое небо сочилось моросью, которая раздражающе впитывалась в волосы и оседала на коже, пронизывая атмосферу неприятным холодом. Бетонная набережная, где когда-то громоздились гигантские отвалы убивающего планету угля, теперь стояла пустая, окрашенная навеки въевшейся черной графитной пылью. Вокруг топорщились заросли кустов, торчали остатки каких-то бараков и конструкций, из которых порезали на лом и продали все, что только можно было унести. Над головой тоскливо кричали крачки, но, не считая их, небо выглядело полностью пустым.

Очередное слепое пятно на карте города. Густо заросшая кустами заброшенная промышленная территория, в которую, собственно, не было доступа. Электростанция не работала, шлюз закрыли, канал и порт при электростанции всегда находились как бы вне пределов видимости. Единственным их предназначением было снабжение энергоблоков опасным топливом, которое привозили баржи. Потом кому-то пришла мысль превратить их в плавучие гостиницы, а в итоге их вытащили на пустую набережную, где они стояли мертвыми рядами, покрытые ржавчиной и остатками облупившейся краски. Часть затонула, выставив из воды лишь мертвые борта, часть застряла в иле, а несколько все еще стояли у пирса. После реконструкции они уже не напоминали платформы для перевозки угля — их покрывали овальные жилые надстройки с остатками балюстрад, а у некоторых имелись также балконы с остатками пластиковых ящиков для домашнего земледелия.

Он нашел нужное судно — последнее в ряду и в относительно приличном состоянии. Даже стекла в окнах были целыми. Во времена ее молодости это была не угольная баржа, а судно значительно меньших размеров, похоже, переделанное в плавучий дом для одной семьи, — в те времена, когда у людей еще имелись собственные идеи, как организовать свою жизнь.

На палубу вел трап из куска стальной решетки с сохранившимися цепными поручнями. Стальная дверь с круглым иллюминатором была заперта, а вместо ручки имелся массивный рычаг, словно на морском корабле. Безуспешно за него дернув, Норберт беспомощно огляделся, уверенный, что стук в этот люк не вызовет никакого слышимого звука и в нем столько же смысла, сколько в попытке пробиться в танк.

Увидев два закрытых черным стеклом глазка камер под релингом верхней палубы, он стал ждать. Позвонить и попросить открыть дверь он не мог, поскольку не знал номера.

Рычаг со скрежетом повернулся, чавкнула прокладка.

Помещение находилось под палубой, куда вела крутая лесенка. Вокруг царил полумрак. Круглые иллюминаторы вдоль стен были закрыты встроенными шторками, как в самолете, а единственным источником света служили два заводных походных фонаря, стоявших на овальном столе. Их динамо-машины тихо жужжали, где-то вдали капала вода.

Механик сидел за столом на привинченной к палубе кушетке, покрытой серой тканью. Такая же ткань цвета пепла покрывала часть стен там, где не теснились шкафчики из бамбукового ламината. На поцарапанной крышке стола стояли бронебук Механика, пустая консервная банка, полная окурков, и армейская термокружка со складной ручкой.

Посреди пола высился заглушающий модуль Механика с развернутыми панелями и медленно помаргивающими триодами.

— С охранником проблем не было? — спросил Механик. Он постучал по клавиатуре бронебука, и откуда-то послышалось низкое модулированное гудение, менявшее частоту в ритме его слов, но куда менее раздражающее, чем какотехно.

— Он на меня даже не взглянул, — ответил Норберт. — Посмотрел только на твое сообщение, повернул камеры на другую сторону парковки и показал мне дорогу.

— Это было сообщение от тех, кто здесь живет и платит ему за аренду, а не от меня, — объяснил Механик.

На кухонном столике маленького камбуза стояла открытая коробка с покрытыми фольгой армейскими пайками, в нише под лесенкой громоздился штабель мощных, по двадцать бар, баллонов со сжатым воздухом для пневмогенератора и пятилитровых бутылей с питьевой водой. Норберт взглянул на них, но промолчал — в нынешние времена паранойя была не редкостью и Механик не был в этом смысле исключением.

Сняв мокрый плащ, он повесил его на крючок у двери и отстегнул маску с лица.

— Какого черта ты мне велел ходить в этой дряни?

— Чтобы ты не заразился лиссабонкой? — криво усмехнулся Механик. — Впрочем, если можно совершенно легально ходить в маске, надо этим пользоваться.

— Маски для того, чтобы ты никого не заражал, а не чтобы тебя защитить, — мрачно объяснил Норберт.

— Да, но люди не хотят этого знать. А благодаря им все выглядят одинаково. Чаю?

— Контрабандный?

— Само собой.

Механик завозился в кухне, звякнула какая-то металлическая посуда, загудел включенный пневмогенератор.

— История подслушивания тянется с начала века, — убедительно заявил он. — Мы не говорим о настоящей прослушке, когда у жертвы нет никаких шансов понять, что за ней следят, поскольку этим занимаются спецслужбы, полиция или разведка. Мы говорим о революции Новых Медиа. О временах, когда Сеть, называвшаяся тогда Интернетом, начинала уже понемногу напоминать МегаНет, и многие устройства получили возможность записывать данные, сохранять их и отправлять в Сеть на сайты, или далекие предки наших инфопорталов. Устройства, которые постепенно стал носить при себе каждый. Таким образом у каждого имелся шанс стать папарацци.

— То есть папой римским? — спросил Норберт.

— Не совсем. В те времена, когда существовала пресса, то есть отпечатанная на бумажном носителе информация и мнения, газеты и журналы различались по уровню содержательности. Некоторые, именовавшиеся бульварными, публиковали информацию точно так же, как наши инфопорталы. Важнее были эмоции, а не объективность. Папарацци называли журналистов, главным образом фотографов, которые следили за знаменитостями, вламывались в их дома и подглядывали, чтобы добыть какой-либо компромат. Другая разновидность прессы…

— Я знаю, что такое пресса — в каком-то смысле я сам журналист. Ты излагаешь историю моей профессии. Просто я не знал этого слова — папа-чего-то-там.

— Ладно, значит, не придется тебе всего объяснять с самого начала. Так или иначе, сперва прослушкой могли заниматься только специалисты с редким оборудованием. Потом вдруг у каждого появился при себе гаджет, с помощью которого можно было записать и легко опубликовать компрометирующий материал. В те времена серьезный компромат и скандал могли положить конец карьере политика. Он мог лишиться не только поста, но даже влияния и власти, по-настоящему выпав из обоймы. Не немилость на пару месяцев или год, не тихая синекура, но в самом деле конец, даже тюрьма. Тогда еще были живы остатки легенды о демократии и иллюзия, что все подчиняются одним и тем же законам, но уже зарождалась известная нам олигархия. Политики начинали пренебрегать окружением до такой степени, что порой забывали о включенных микрофонах, о микроразъеме в лацкане, о присутствии средств массовой информации, которые могли записать их высказывания на расстоянии, о том, что записывающее устройство может подбросить любой в любом общественном месте. До середины тридцатых годов случилось несколько десятков подобных афер. Олигархи наконец научились тому, где можно сбросить маску, а где нет. Сейчас это детский сад для политика, его базовые знания. Публичный скандал все еще способен повредить. Может, он и не вызовет реальных перемен, лишь временные помехи в игре между правительством и оппозицией, но эта игра — смысл их жизни, и ставка в ней весьма высока.

— Хорошо, но к чему ты клонишь? Какое это имеет отношение к нашей проблеме? Ведь я же вовсе не говорил, что это просто.

— Терпение, — Механик поставил перед гостем дымящуюся металлическую кружку. Обхватив ее ладонями, Норберт закрыл глаза и вдохнул аромат, в котором увидел китайских воздушных змеев в виде драконов и сочную зелень чайных полей Мадраса, ощутил запах восточных благовоний и услышал колокольчики на лодыжках танцовщиц. — Как я уже говорил, даже эти имбецилы научились осторожности. Точка. Особенно если учесть, что к их услугам любая технология, службы и фонды. Это не так уж сложно — по сути, все сводится к состязанию между броней и снарядом. Достаточно этим пользоваться. Если существует такое место, где они могут свободно себя вести и делать, что захотят, — значит, оно в самом деле такое.

— То есть?

— То есть — не существует устройства, которое позволило бы нам что-либо там записать. Я построил модель и десятки симуляций — разными способами, но с одним и тем же результатом. Полный провал. Если кто-то сумел подготовить полностью безопасное помещение — значит, оно именно таково. Не так сложно закрыть и экранировать что угодно. Не так сложно зарегистрировать работу какой угодно электроники и отследить источник передачи. Заметь, намного легче изобрести замок, чем отмычку. Легче разработать шифр, чем его взломать. Если кто-то рекламирует некое помещение как убежище для ВИПов, то не потому, что туда достаточно протащить контрабандой регистратор, спрятать микрофон в вишенке от мартини или сделать дрон, притворяющийся мухой. Безопасно — значит безопасно. Легко запереть комнату. Убить того, кто там сидит, не повредив двери и окна, — верх мастерства.

— То есть ничего не выйдет? — несмотря на разочарование, Норберт подумал, что Механику, пожалуй, редко выпадает возможность поболтать. Хватило бы «ничего не выйдет». Или «я пас».

— Я уже упоминал о состязании между броней и снарядом. Состязание это не имеет конца, поскольку пока что не появилось ни идеальной брони, ни всепробивающего снаряда. На каждую технологию одной стороны появляется ответ другой. Доспехи — арбалет. Стена — пушка. Стальная броня — кумулятивный снаряд. Реактивная броня — снаряд двойного действия. Активная защита — лазер. Так можно продолжать без конца, в любой области. Атака — оборона. Это состязание — суть моей жизни. Оно никогда не прекращается. Если я хочу сохранить человечность, остаться индивидуумом среди муравьев, спасти свободу — я постоянно должен находиться в первых рядах, опережая свору на один шаг. Наша ситуация включает два аспекта. Во-первых, не существует устройства, которое позволило бы взломать их защиту. Его просто нет, и они об этом знают. А тот, кто считает, что его защита полностью надежна, теряет бдительность. Во-вторых, я говорил, что не существует такого устройства, но не сказал, будто не существует способа.

Норберт поставил кружку, откинулся на спинку стула и поднял брови. Какое-то время оба сидели молча. На никаком лице Механика промелькнула удовлетворенная усмешка.

В конце концов Норберт поднял руки, задавая немой вопрос.

— Мы живем в слегка пугающие времена, — сказал Механик. — Я потянул за несколько ниточек, поболтал с парой человек. Я тебе уже говорил, что должен быть все время в первых рядах. Мое искусство выживания основывается на нескольких составляющих. Естественно, речь идет о бдительности, об ограниченном доверии, о продумывании на несколько ходов вперед, затирании следов и прочем, но также и об аппаратуре. О гаджетах. Вот только в нынешние времена гаджеты — не обязательно механические или электронные устройства. Модифицированная кукуруза или вирус — тоже гаджеты.

Норберт представил себе камеру из лаваша с фруктами.

— Есть способ, использующий экспериментальную технологию, — продолжал Механик. — Я знаю, что он работает. Пока все указывает на то, что работает он верно, но риск остается. Всегда. Тебе придется решать самому. Тщательно все взвесить. Подумать, стоит ли того твоя задача. Ты примешь участие в эксперименте. Дьявольски нелегальном.

— Ладно, но что я должен сделать? — осторожно спросил Норберт.

Механик расстегнул липучку наплечного кармана и достал флакон из прозрачного пластика, в котором загремели четыре оранжевые капсулы. Поставив флакон на стол, он отхлебнул чая.

— Ты должен принять это за час до задания, а потом просто внимательно смотреть и слушать.

— Да ты издеваешься.

— Ты станешь камерой и микрофоном. Регистратором. Твои центры кратковременной памяти сохранят полную картину. Каждое слово. Будет точно такая же запись, как в памяти твоего омника.

— А что мне потом делать? Нарисовать комикс? Рассказать кому-нибудь? Как мы все это достанем из моей головы?

— ПЭТ. Самый обычный позитронно-эмиссионный томограф, такой же, как для медицинской диагностики, только точнее. Устройство, которое показывает трехмерную картину возбужденных зон коры твоего мозга. Естественно, ключ ко всему — соответствующее программное обеспечение. Зачатки этого эффекта открыли в начале века, во время исследований людей в коме. Сперва просили добровольца, находящегося в полном сознании, чтобы, подключенный к датчикам, он представил себе, как, скажем, играет в теннис или выходит в сад и обходит вокруг своего дома. То было во времена, когда многие имели собственные дома или играли в разные игры в реале. В компьютере возникал образ возбуждения мозговой коры, вызванного этой мысленной картинкой. Затем ту же задачу ставили перед лежащими в коме, внешне без всякого контакта с окружающим миром, исследуя их тем же самым томографом. Картина оказывалась очень похожей — спящие представляли себе тот же образ, что и находящиеся в сознании. Тогда для исследователей важнее всего было то, что люди, которых считали овощами, осознают окружающее, реагируют на просьбы и в состоянии их исполнить. Для нас же важнее всего, чтобы томограф показал картину, которой соответствует данный мысленный образ. Можно создать библиотеку таких образов, нечто вроде Розеттского камня для зрительной коры. При соответствующей вычислительной мощности это уже не будет общая картина, как человек обходит дом, но конкретное здание в конкретной местности, с точностью до пикселя. А после дальнейшей обработки — фильм.

Норберту показалось, что у него сводит щеки.

— Не верю. Достаточно подключить кого угодно к томографу и прочитать, что у него в голове? И сделать из этого фильм?

— Пока, слава богу, нет. Это вовсе не значит, что мы можем считать все, что у тебя в башке. Для допроса этим не воспользуешься. Мы в состоянии расшифровать лишь то, что ты запомнил с наибольшей точностью, которой невозможно достичь без специальных средств. Потому тебе и придется принять эти капсулы. Благодаря им ты в буквальном смысле будешь поглощать изображение и звук. Они останутся у тебя в голове на шесть часов, а потом запись начнет блекнуть и распадаться, поскольку будет находиться в кратковременной памяти. Как ОЗУ. Ты воспроизведешь ее, потому что сам будешь этого хотеть, чисто и отчетливо. Никто не сможет тебя заставить воспроизвести то, что хочется именно ему. Никакое давление ничем не поможет, только повредит. Ни пытки, ни шантаж, ни наркотики, ни сыворотка правды. Твоя запись окажется затерта ощущением страданий, страхом, сопротивлением, воздействием наркотика. Впрочем, запись в долговременной памяти закодирована иначе — она полна сокращений, сжатий, ассоциаций, ссылок на твой предыдущий опыт, невербальных символов. Все это, переведенное на графический язык, генерирует ошибки, шум. Нет и записи звука, лишь осознание смысла того, что кто-то сказал, а из этого не сделаешь файл, который можно воспроизвести. Поэтому мы воспользуемся этими пилюлями и кратковременной памятью.

— Ладно, а в чем подвох? Какие-то побочные последствия? Чем я рискую?

— На данном этапе — похоже, ничем. В течение пары часов средство перестанет действовать, а ты перестанешь запоминать все, что видишь. Впрочем, ранее оно использовалось для исследований процесса обучения. Фармакологический способ выучить новый язык за пару дней. Исследования эти забросили, поскольку это оказались не правдивые знания, а нечто вроде святого Грааля для студентов — вызубрить, сдать, забыть. Ничего больше. Этот новый язык ты забыл бы через неделю. Примешь одну таблетку, запишешь материал, снимем запись и прогоним через программу, средство перестанет действовать, выведется из организма — и на этом все.

— Так в чем же риск?

Механик развел руками.

— Речь не о проверенном фармацевтическом средстве, разрешенном к использованию. Суть в том, что я сам не знаю. Теоретически все должно быть о’кей. Практически… пока что ни у кого не выросли плавники, никто не свихнулся и не помер, так что на самом деле ничего не известно. В любом случае, это нейроактивное вещество. С другой стороны, почти каждый в наше время хотя бы раз пробовал такие шедевры домашней фармакологии, что в сравнении со льдом, турботонином или метаэндорфином то, что я тебе даю, — пустяк. Не говоря уже о том, чем нас на самом деле пичкают продовольственные и фармацевтические корпорации.

Норберт взял флакон и взглянул на лежащие внутри капсулы.

— Ну хорошо, а если его обнаружат? Скажем, устроят нам какую-нибудь проверку на наркотики?

Механик покачал головой.

— Оно не соответствует обычным эталонам — в моче оно сразу не появится, и твоего поведения тоже не изменит. Они проверят, что у тебя накопилось в волосах, и будут искать известные представляющие угрозу вещества. Что-то найдется у каждого — из жратвы, из тех же знаменитых лекарств от воображаемых болезней, из пищевых добавок. Процедура, даже «эм-эс», не может длиться неделю. У тебя будут нормальные зрачки, нормальное поведение. Активацию записи ты ощутишь как внезапное обострение чувств, но не более того. Ты будешь сосредоточен, а вовсе не одурманен. Твоей работоспособности это нисколько не повредит — чтобы прислуживать за столом, уж точно.

— Жаль, что ты не слышал все эти основы пятизвездочного сервиса. Мне вбивали их в голову трое суток подряд. Зачем мне целых четыре пилюли, если принять нужно одну?

— Для страховки. Einmal ist keinmal.[8] Никогда не рассчитывай на единственный шанс. Всеобщий принцип.

Норберт встряхнул флакон, прислушиваясь к негромкому перестуку капсул, подпрыгивавших, словно кости в стакане, поставил его на стол и затянулся кибереткой.

— А денег мне хватит, раз уж это такое супер-дупер? В договоренный бюджет вписываемся?

Механик кивнул.

— Я тебе уже говорил, что мне приходится быть в курсе происходящего в некоторых областях. Для слежки и контроля это пока не годится, но движется в опасном направлении. Пока что это средство скорее можно использовать против «них», но, если они научатся использовать его в собственных целях, мне нужна возможность заранее подготовить защиту. Ты не только вписываешься в бюджет, но еще и оказываешь мне одну из услуг.

— Откуда это у тебя?

Механик фыркнул.

— Ты же не рассчитываешь, что я тебе отвечу?

— Мне придется это принять, — настаивал Норберт. — Довериться ему, позволив, чтобы оно растворилось в моем желудке и перестроило работу моего мозга. Если ты купил его у какого-нибудь русского или албанца в подземном переходе на вокзале…

Механик слегка возмутился, но тут же понимающе кивнул.

— Ты попросил меня о профессиональной помощи. У меня что, репутация мошенника или идиота? Но я ценю твое недоверие. Это означает, что ты умнеешь. Становишься взрослее. Поздравляю. Отвечу в общих чертах. Наша страна обрела статус резервации потребителей и дешевой рабочей силы. Мы должны покупать, производить, выполнять вспомогательную работу и продавать. Это касается всех областей, в том числе и науки. Нашим ученым приходится работать над тем, на что выделяются гранты, то есть, как правило, фабриковать доказательства, нужные лоббистам для впаривания одних вещей и запрета других, и дополнять более обширные исследования деталями, которые требуют утомительной неблагодарной работы. В их задачу не входит творить, совершать открытия или что-либо создавать. Они должны поддерживать признанное состояние науки и ему аплодировать, ни во что не вмешиваясь. Для идей есть другие. Надо полагать, ты понимаешь, что это устраивает не всех. Большинство составляют соглашатели, которые охотно идут проторенным путем и радуются безопасной карьере. Но есть и исключения — те, кто родился, чтобы стать ученым. Ими двигает жажда познания, попытка понять мир, в том числе вне навязываемой им картины. Особую злость у них вызывает ситуация, когда они совершают некий прорыв, но в итоге у них отбирают результаты их труда и отдают поиграться тем, кто умнее и важнее, а их самих вновь отправляют считать в столбик. Возникает почва для зарождающегося сопротивления.

Норберт затянулся кибереткой и посмотрел на короткоживущее облачко пара, слушая с некоторой скукой, ибо на его глазах пробуждался тот самый Механик, которого все знали и любили. Он как раз садился на любимого конька, чтобы в очередной раз устроить экскурсию по черно-белому миру, в котором правили простые, но загадочные правила. Миру, в котором давно раздали все карты, ничто не являлось тем, чем казалось, и не существовало никаких случайностей. Абсолютно все было предрешено, и даже погода зависела от воли всемогущих закулисных сил. Эта лекция могла продолжаться до бесконечности.

Похоже, выражение лица Норберта несколько изменилось, поскольку Механик внезапно замолчал, раздраженно выставив перед собой руки.

— Ладно. Ты спрашивал, откуда у меня препарат. Объясняю — есть обстоятельства, при которых кто-то мог мне его передать, чтобы принять во всем этом участие и проверить свою программу, которой официально уже не существует. Возможно, кто-то желает знать, что и как, хотя ему это запрещено, а ты смотришь на меня как на чокнутого. Мне лишь интересно, как ты объяснишь тот факт, что наши ученые уже много лет не объявляли миру ни о каких существенных открытиях. Чисто с вероятностной точки зрения, у кого-то должно хоть что-то получиться, пусть даже случайно.

Норберт пожал плечами.

— Ибо это хреновые ученые, закончившие хреновые институты, — продолжал Механик. — Такие же хреновые, как и всё у нас. К тому же тем немногим, кто чего-то стоит, постоянно не хватает средств, или их покупают международные фирмы. Экономия. Люди склонны идти по пути наименьшего сопротивления. В наше время никто уже не совершает изобретений в гараже. Таковы объективные обстоятельства, — Механик печально покачал головой. — Твой домашний компьютер имеет вдесятеро бо́льшую вычислительную мощность, чем так называемые суперкомпьютеры, которые стояли пятьдесят лет назад в нескольких ведущих мировых исследовательских центрах, выдававших сотни новых патентов в год. У тебя есть омнифон и программное обеспечение, которое позволило бы тебе создавать действующие виртуальные прототипы, просто чертя пальцем в воздухе. Если бы я настолько ошибался в отношении современного мира, мы были бы завалены изобретениями родом из гаража. Тем временем мы сидим с походными генераторами и ездим на пневмобилях размером с багажную тележку. Наше величайшее достижение — турбина, приводимая в действие энергией сжатого воздуха из заряжаемого вручную баллона. Вместо того чтобы решать проблемы, подобающие нашей цивилизации, мы задыхаемся под высосанной из пальца доктриной сбалансированного развития. Чучхе. Такие вот объективные обстоятельства.

Он взял флакон и поставил ближе к Норберту, словно передвигая шахматную фигуру.

— Вот о чем тебе следует думать, — заявил он. — Иди домой. Сделай свой выбор. Выспись. Если хочешь рискнуть — средство у тебя есть. Иди и решай. Я скинул тебе ссылку на страницу с какой-то дурацкой анкетой. Выбираешь вариант ДА или НЕТ. Страница будет активна до послезавтра, потом исчезнет, а если ты выберешь НЕТ или вообще ничего, я попрошу тебя вернуть капсулы.

Бросив флакон в карман плаща, Норберт кивнул и направился к выходу.

— Да, еще одно! — позвал Механик.

Норберт обернулся, подняв брови в немом вопросе.

— Приготовь себе сумку-БиС, — сообщил тот.

— Сумку… что?

— Комплект «Бери-и-Сваливай». Небольшую сумку, рюкзак или что-нибудь вроде того. Представь, будто тебе придется внезапно исчезнуть. Встать и уйти из дома, возможно навсегда. Складываешь туда основные вещи, необходимые для выживания. Не так, как для поездки в отпуск, но абсолютный минимум. Категория первая: личные вещи. Документы, карточки, деньги, омник. Личные данные на каком-нибудь носителе, может, какие-нибудь предметы, к которым испытываешь сентиментальные чувства, но не прабабушкины часы с кукушкой. Категория вторая: выживание. Средства гигиены, лекарства, смена белья, что-нибудь теплое. Нож, какую-нибудь флягу с водой, фонарик, запас еды на двое суток, как можно меньше и как можно легче. Энергетические батончики, настоящий шоколад, сухпайки. Если есть что-нибудь похожее на оружие — тоже возьми.

— И зачем мне все это?

— На случай удачного исхода. Если тебе удастся проделать то, что ты хочешь, скорее всего, тебе придется исчезнуть. Больших шансов я тебе не даю, поскольку прятаться ты не умеешь. К примеру, ты даже не знаешь, как жить без омнифона и под чужим именем. Так что время имеет критическое значение. Если возникнут хоть малейшие подозрения — хватаешь сумку-БиС и исчезаешь. Немедленно. Не раздумывая. Выключаешь аппаратуру и уезжаешь. Как можно дальше, и лучше всего не планируя заранее. Ты хочешь разворошить осиное гнездо, Фокус.

— Не в первый раз, — отважно заявил Норберт.

— Но не таких ос. Поверь мне. Пользуйся наличными, никому не звони, не проверяй почту, и лучше всего не активируй омник. Потеряй его в поезде или метро и сразу же выйди. Купи себе мини-омнифон и предоплаченную карту на черном рынке. Не оставляй никаких следов. Носи маску, пока продолжается паника, потом шапку с козырьком или капюшон. Одевайся не так, как обычно, — другой стиль, другие цвета, но ничего кричащего. И прежде всего — никому не доверяй. Никому.

— Я должен жить, как ты?

Механик медленно покачал головой.

— Не сумеешь. То, что я тебе рассказываю, — детский сад. Исчезни месяца на два — может, останешься жив.

Зап. 5

Норберт не привлекал к себе ничьего внимания, делая то же, что и остальные. Он понятия не имел, кому из столпившихся в раздевалке официантов известно, кто он такой, кто во все посвящен, а кому наплевать.

Он знал только одно — что ему страшно, что в его желудке растворяется таинственная капсула, и сложные многокольцевые органические соединения постепенно что-то проделывают с его мозгом.

Когда они поспешно вошли сюда, почти не разговаривая друг с другом, Робсон незаметно показал ему шкафчик Тарика.

Достав карточку-бейдж, он активировал замок и ввел простой код 3302 — скорее всего, дата рождения задом наперед или что-то в этом роде. Это был не сейф, просто шкафчик для одежды из серого ламината — как в армии, тюрьме или на фабрике.

Открыв дверцы, он машинально вздрогнул, увидев в зеркале чужое лицо. Он ничего не узнавал и не мог понять, что тому виной — глаза, щетина, иная форма носа или рта. Речь вообще не шла о деталях, лишь об отсутствии подсознательного узнавания себя. В зеркале отражалось чужое лицо незнакомого человека.

Кожу на лице стягивало, словно под слоем застывающего гипса, но на нем не было ничего, что могло бы отклеиться, размазаться или отвалиться. Анета хорошо знала свое дело и утверждала, что грим останется на месте, даже если он будет обливаться потом.

Он целый час просидел в кресле с закрытыми глазами, чувствуя скользящее по щекам влажное дуновение из ее жужжащего аппарата, похожего на толстую шариковую ручку. Он ощущал ее пахнущее соленым манго дыхание, когда она наклонялась к нему, мягкими движениями накладывая слои полимера там, где чего-то должно было быть больше, и очередные поглощающие свет текстуры там, где следовало создать оптическую иллюзию более впалого, нежели в действительности, фрагмента лица. Вся эта ситуация могла бы выглядеть даже слегка эротичной, если бы Норберт не превратился в перепуганный клубок нервов. В перерыве она позволила ему открыть глаза, и он испугался еще больше, увидев в зеркале покрытую синим пятнистым узором маску, словно из театра кабуки. Анета сидела, склонившись перед его лицом; один ее глаз закрывал дисплей, а возле его головы маячила большая голограмма того, кем он должен был стать.

— Тс-с-с… — проговорила она, приложив палец к губам Норберта, а потом сменила резервуар своего аэрографа и нанесла очередной слой, водя пальцами по всему лицу, словно лакируя кузов машины.

А потом она снова позволила ему взглянуть в остолбеневшее, вытянутое лицо незнакомого человека. Ничего не было видно даже вблизи — ни малейших следов грима.

Тарик.

Его звали Тарик Корчик.

* * *

Они переодевались молча, лишь иногда обмениваясь ехидными замечаниями, но кто-то тут же начинал орать командирским тоном: «Четыре минуты! Быстрее, курва!», хлопали дверцы шкафчиков.

В каждом шкафчике имелся пластиковый лоток как в аэропорту, куда следовало сложить все личные вещи. Норберт не взял с собой почти ничего — платежный чип с одним кило евро, киберетку, пластырь от головной боли и одноразовый смартфон, дешевый «таофэн» с карточкой, которую он отложил отдельно.

Подсобка «Императорской пагоды», в отличие от главного зала, не выглядела как подсвеченный дворец из хрусталя и яшмы, но и отталкивающего впечатления тоже не производила — гладкие, покрытые плиткой стены, хромированная сталь поручней и дверей, гладкий бамбуковый ламинат и асептический свет потолочных панелей. К лифту они шли, словно группа статистов из фильма про кун-фу, все в черных брюках и сюртуках, контрастировавших с белизной манжет и носков. Волосы немногочисленных женщин были собраны в одинаковые конские хвосты.

Все началось в лифте.

Он стоял, весь дрожа и вцепившись потными руками в шедший вдоль стены никелированный поручень, когда лифт выстрелил к вершине Ляонин-тауэр, словно выпущенный из электромагнитной катапульты спутник. С таким чувством, будто его трясущиеся внутренности расплющиваются о тазовые кости, он уставился в большое зеркало, в котором отражалась группа незнакомых людей, не в силах даже найти себя самого, будто смотрел на чужую фотографию.

Где-то на уровне пятидесятого этажа лифт начал тормозить, и стало еще хуже. Норберт судорожно сглотнул, уверенный, что сейчас его стошнит, когда вдруг на него снизошло глубокое, бархатное спокойствие — волнами, откуда-то снизу, как под воздействием наркоза. С каждым ударом сердца страх рассеивался, и оставалось лишь деловитое осознание того, что он делает и что ему предстоит сделать. Ощущение было столь мощным, что он едва не упал на колени.

Спутанный комок под грудиной развернулся, словно успокоившаяся змея, дрожь прекратилась, а паника, окутавшая его мозг подобно слою льда, попросту мягко испарилась, словно ее сунули в микроволновку.

Удивленно заморгав глазами, он узнал лицо в зеркале, которое заморгало в ответ. Оно выглядело похоже, но иначе, чем он, и это показалось ему весьма интересным. Все, на что он смотрел, выглядело занимательным и любопытным, даже в чем-то зачаровывающим.

Он осторожно подумал об ожидавшей его процедуре идентификации и о том, что случится, если его разоблачат, с некоторым ужасом ощутив легкое возбуждение, будто он собирался принять участие в некоей игре и никак не мог этого дождаться. Все, что он собирался сделать, уже не казалось безумным риском и игрой с тигром, а всего лишь интригующим развлечением.

С ударом гонга раздвинулись двери, выпустив их в подсобные коридоры Яшмового зала, не столь похожие на лабораторию, как помещение внизу, но и без особой роскоши — простые технологические помещения, плиты из синтетического камня, стекло, никелированные трубы, чисто вымытые двери и яркий свет галогенных ламп. Норберт, однако, чувствовал себя словно в Британском музее. Если бы ему нечего было делать, он наверняка замер бы неподвижно, созерцая захватывающую конструкцию лампы или огнетушителя. Его интересовало все, на что он смотрел. В буквальном смысле всё.

Он начал верить, что действительно превращается в камеру. Картина перед глазами обрастала подробностями, которые замечаешь обычно только в центре поля зрения. Он видел каждый волосок на окружавших его лицах, каждый прыщик и пору на коже, каждый слой на паркете из клонированного палисандра, каждый комок краски на стенах. Он слышал дыхание, шуршание шелка черных курток, скрип подошв и почти каждое биение сердца.

Распорядитель был высок и худ, с замысловатой прической, словно из японской анимации, состоявшей в большей степени из геля, силикона, лаков и многочасовой работы стилистов, чем из волос, в коротком фраке из такого же черного клонированного шелка и галстуке-бабочке. Если бы не абсурдное изваяние на голове, он напоминал бы камердинера. Картину дополняла короткая бородка, больше походившая на приклеенный к челюсти шнурок.

Обязательный инструктаж выглядел скорее как ультиматум. Бесконечные банальности насчет «полной отдачи», «работы в коллективе» и «доверии» перемежались слабо завуалированными угрозами. Норберт в буквальном смысле ощущал эту бессмыслицу на некоем физическом уровне, словно каждое слово выжигалось на поверхности коры его мозга. Он помнил успокаивающие заверения Механика, что все расплывется в его памяти через несколько часов, но в данный момент ему казалось, что он до конца жизни будет помнить проповедь о невообразимо высоком качестве обслуживания, за которое распорядитель отвечает собственной головой. Стоило, однако, отметить, что в случае малейшей провинности тот сперва позаботился бы, чтобы виновный покинул этот мир в страшных муках, а уже потом совершил бы ритуальное самоубийство.

Норберт медленно огляделся, словно делая проход камерой, затем остановил взгляд на лице начальника, как будто наводя кадр. Пригодился бы крупный план. Он понятия не имел, даст ли это что-нибудь, но так или иначе снимал. Он вдруг понял, что машинально шевелит пальцами, словно обслуживая панель управления, и прижал ладонь к бедру. Он сам был камерой.

Камера, съемка!

Шла запись.

Наконец распорядитель яростно зааплодировал, крикнув: «За работу!», и они двинулись вперед черно-белой шеренгой, словно стадо собирающихся прыгнуть с ледяного утеса пингвинов.

За качающимися дверями оказался очередной участок коридора, ярко горящие лампы и лысые мужчины в костюмах, с неподвижными лицами, похожие на манекены. Поглощающая космическое излучение чернота пиджаков, ослепительная белизна рубашек, матовые линзы в глазницах, напоминающие пластинки закопченной жести, вытатуированные на выбритых висках квадраты QR-кодов.

Сканер представлял собой напичканный датчиками ящик, как в аэропорту, только круглый, напоминавший скорее туннель. Их пропускали по одному, так что он долгое время видел лишь обтянутые черным шелком спины стоящих впереди, сияние ламп и почти ничего больше. Слышался шум, звяканье и попискивание аппаратуры.

Когда пришла его очередь, он двинулся через туннель, состоявший из трех колец с выступающими рыльцами детекторов. Когда ему велели остановиться и расставить руки, раздалось гудение, кольца повернулись, матово поблескивая глазками сканеров, и он почувствовал, как встают дыбом волосы и проскальзывают по плечам электрические разряды.

— Вперед! Стоять! Руки в стороны! Вперед! На выход!

Он вышел из туннеля прямо к двум очередным манекенам, стоявшим по сторонам с короткими угловатыми карабинами, обвешанными электроникой. Блеснули стальные глаза.

Качающиеся двери.

Он прошел.

* * *

Им выдали такие же подносы, как и тот, с которым он упражнялся с позавчерашнего дня, — дорогие, из черненого матового титана, с едва заметным вытравленным узором в виде сплетенного в клубок дракона. Сверху — плотная, сверкающая белизной салфетка, вторая — сложенная и переброшенная через руку.

Поднос, салфетка, вперед!

Ряд пингвинов разделился, словно в балете, надвое — налево и направо, перед стоящим с заложенными за спину руками распорядителем, выглядевшим как хозяин гладиаторов у выхода на арену.

Потом они ждали с уже заставленными подносами, а очередной помощник во фраке стоял перед закрытыми двустворчатыми дверями и отсчитывал на пальцах, словно собираясь дать сигнал к старту. Пробил час, двери раздвинулись в стороны, открыв погруженный в полумрак, украшенный плавающими световыми отражениями и сверкающими плоскостями зал, и два ряда пингвинов двинулись вперед. Началось.

Он помнил правила и понимал коды, означавшие, что ему отнести и куда, хотя еще мгновение назад был полностью уверен, что никогда этого не запомнит. Схематический план Яшмового зала словно стоял перед глазами, поднос плыл на ладони без участия его воли, устойчивый, как посадочная площадка.

Гостей пока не было, и они кружили между окном раздачи и длинными столами, расставляя закуски. Титановые подносы заполнялись разноцветными композициями неизвестно из чего, украшенными многоэтажными изваяниями из фруктов.

Норберт снимал, поскольку уже включился и не мог остановиться. Он высматривал жареных панд, шашлыки из тигров, но пока что слышал лишь тарахтение распорядителя, громко цитировавшего головоломные названия, которые неизвестно что означали, но вряд ли могли произвести на публику в Сети большее впечатление, чем чистый китайский: «Тюиле из шалфея с фуа-гра и трюфельным демигласом! Дьяблотки с карпаччо из омара в рамбутановом соусе! Щека рыбы-удильщика под смородиновой пенкой на икорных чипсах! Гренки-бриошь со слоновьим шпиком и сельдереевым винегретом! Копченые морские желуди на сливе умэ, под грюнколевым кремом-фреш!»

Именно тогда он понял, что ничего не выйдет. Даже если тут подадут жареного младенца, тот будет представлен под нераспознаваемым названием, которое ни на кого не произведет впечатления. Слоновий шпик? Представитель «Пагоды» тотчас же ответит, что это поэтическое название чего-то приготовленного из тофу, редиса и витаминов. Он сам не понимал половины слов, хотя знал, что в нынешнем своем состоянии повторит их не задумываясь. Он не знал, что такое тюиле, понятия не имел, чем отличаются морские желуди от обычных. Большинство зрителей тоже не будут этого знать, и увиденное не вызовет у них шок, заставив вспыхнуть праведным негодованием, а попросту быстро наскучит. Политики жрут какие-то «питрифули в соусе мамбо»? Да на здоровье!

Хороший ивент должен говорить сам за себя — картинкой и звуком, не вызывая никаких сомнений. Комментарий, объясняющий, что слоновый шпик ведет свое происхождение от охраняемых диких животных и наверняка был доставлен контрабандой, или что астраханская икра запрещена даже в Новосоветской империи и доступна только верхушке, или что ложечка трюфельно-шафрановой пенки стоит втрое дороже грамма чистого урана, — лишь слова против слов, к тому же таких, которые никому не захочется слушать.

Провал.

К своему удивлению, он даже не ощутил разочарования. С одной стороны, он понимал, что все предприятие закончится ничем и обернется лишь пустой тратой времени, но с другой — химикалии, кружившие в его крови и заполнявшие центры кратковременной памяти пиксель за пикселем всем тем, что он видел и слышал, продолжали ласкать его лобные доли чувством глубокого интереса, граничащего с навязчивой идеей. Норберт не помнил, чтобы когда-нибудь был чем-то настолько заинтересован и увлечен. Он просто не мог остановиться.

И он снимал.

Иначе он не мог.

Банкетный зал, сверкающий хрусталем и оттененный ширмой, поблескивающие, словно груды драгоценных камней, натюрморты из мяса, рыбы и фруктов, вереницы черно-белых официантов, кружащих между кухней и столами, словно в однообразном балете. В зале появлялось все больше людей, но это еще не были гости, скорее разнообразный персонал, пребывавший в состоянии нарастающего волнения.

Было испробовано несколько вариантов освещения, включили вращающуюся эстраду. Появились танцоры с покрытыми парчой телами, в костюмах, подходивших скорее для карнавала в Рио, и обслуживавшие лазерные синтезаторы музыканты. Инструменты принесли охранники, в опломбированных кевларовых ящиках, позволив музыкантам расставить невидимый оркестр. Голоарфы окружили их ажурными световыми конструкциями, которые при прикосновении руки издавали странные дрожащие звуки, а шестеро охранников с ручными сканерами обнюхивали каждый электронный блок, управляющие перчатки и каждый фрагмент светящейся голограммы. Все вместе это начало напоминать не что иное, как подготовку к свадьбе нуворишей.

Какое-то время спустя их выстроили за качающимися дверями. Норберт успел лишь заметить, что в зале появился худой, неопределенного возраста азиат в светящемся фиолетовом костюме от Версаче. Его охрана тоже состояла из китайцев, но они походили не на манекены, как правительственная секретная служба, а скорее на спортивных звезд с дикими неоновыми прическами и в брендовой одежде. Прибыл господин Ву со свитой.

Все это был мусор, сразу для отправки в корзину. Без содержания, без смысла. Всего лишь увертюра, и хуже того — возможно, ничего не предвещающая.

Посередине, между двумя рядами официантов, промаршировал высокий мулат с чертами, достойными зулусского принца, в черных брюках и белой шелковой рубашке, а за ним треугольный строй ассистентов. Сам шеф-повар, Станислав «Две звездочки» Орунга-Д’Орсай, вместе со своей армией.

А потом открылись двери, выпустив их двумя черно-белыми рядами несущих подносы пингвинов.

Норберт принимал бокалы на поднос, поднимал его и шел по заученному маршруту. Он будто бы осознавал, что ничего особенного здесь не произойдет, но подзаведенный химией мозг был иного мнения. Шла охота. Он проник туда, куда ни один обычный человек не имел доступа, и записывал — по крайней мере, если верить Механику. В любой момент могло что-то случиться. Любое мгновение могло принести сенсацию.

Некоторые лица он узнавал, некоторые казались ему смутно знакомыми, а некоторые производили впечатление, будто он должен их знать, хотя и неизвестно откуда. Все, однако, несколько отличались от того, что он помнил из Сети. Почти все казались ниже и чуть толще, в буквальном смысле усеянные мелкими дефектами внешности, словно в Сети они представляли некие более благородные и увеличенные копии самих себя, а здесь облачились в чуть поношенные, испещренные жилками, морщинками и прыщиками домашние уменьшенные версии тел.

Каждое подобного рода мероприятие проходит через тупой ритуальный этап, заключающийся в ведении малозначащих бесед, принятии первых порций выпивки и дегустации закусок. Все зависит от количества участников и от того, насколько хорошо они знакомы.

Норберт редко снимал чисто политические ивенты, не занимался он и материалами для сплетен. Для этого у инфопорталов имелись свои люди, которые работали от одного светского раута до другого, крутясь на обочине пантеона политических и медийных знаменитостей, прекрасно зная их самих и то, что и как следует показывать. Вольному стрелку там особо нечего было искать. Так что Норберт не принадлежал к числу тех, кто узнает политиков быстрее, чем собственных родственников.

И тем не менее, сделав два или три круга по залу, он сообразил, что сегодня в «Пагоде» развлекается правящая коалиция. Во-вторых, он понял, что Робсон оказался полностью прав — его никто не замечал. Достаточно было подноса и достойного поклонника кун-фу костюма, чтобы гости ставили на его поднос пустые бокалы и брали полные, ни на мгновение не меняя темы и даже не глядя в его сторону. Он мог записывать — и записывал, только пока было нечего. Мужчины говорили об автомобилях, женщины о косметике и детях. И те, и другие обменивались сплетнями, но в основном о людях, о которых уже писали соответствующие инфопорталы, так что толку от этого было мало.

Все ругались, словно подростки из трущоб. Отчасти такова была реакция на постоянную необходимость позировать для пиара, а отчасти, похоже, просто таков был обычай. Вульгарный язык был относительно безопасным способом показать остальным свои искренние намерения. В давние времена, при коммунизме, эту роль исполнял алкоголь. Тот, кто боялся пить с другими, причем пить много, без тормозов, наверняка опасался потери самоконтроля и излишней откровенности. Он продолжал играть, а это означало, что, вероятно, мог донести. Еще раньше, в старой Японии, в игорных домах все играли без одежды, все без исключения. Может, не полностью голыми, но в достаточной степени обнаженными, чтобы показать, что они не мошенничают и им нечего скрывать.

Так же было и тут. Любой из присутствующих, кто стал бы выражаться изящным литературным языком, сразу же навлек бы на себя подозрения. Он выглядел бы словно японский шулер, любой ценой стремящийся остаться в юкате на плечах, или партийный бонза, отказывающийся от водки.

Кружа по Яшмовому залу, Норберт успел составить для себя трехмерную карту, упорядочивающую людское созвездие и напоминающие броуновское движение пути перемещения отдельных индивидуумов. Он уже знал, где стоят главы тех или иных клик и где ведутся пустые разговоры людей, бродящих с бокалами в руке и встречающихся на полтора десятка секунд ради пары светских фраз, словно обнюхивающие друг друга собаки. В самом широком месте главного зала клубилось средоточие происходящего — небольшая человеческая туманность, центром которой стал премьер — значительно ниже ростом, чем обычно казалось, с янтарным загаром под цвет односолодового виски в его бокале, с одной рукой в кармане консервативного итальянского костюма, переливавшегося миллионами искр, как небо над пустыней.

То не был сектор Норберта, так что приходилось полагаться лишь на язык тела. Наверняка он мог бы встать так, чтобы все же услышать разговор, но в этом не было никакого смысла. Одна рука в кармане брюк, кривая полуулыбка, весь вид, словно говорящий: «Пока что я тебя слушаю, но еще немного, и катись отсюда». Время от времени — расслабленный смех и блеск словно выращенных в инкубаторе зубов. Вокруг — группа подобострастно улыбающихся фигур, жаждущих хотя бы ненадолго погреться в лучах славы. «Смотрите, я разговариваю с альфа-самцом!»

Там не происходило ничего существенного. Норберт пришел сюда не затем, чтобы отслеживать мелкие интриги между камарильями и сведение личных счетов. Такую информацию он мог бы в случае чего продать какому-нибудь политическому аналитику, по сути, за гроши. Это была не его специальность. Он пришел ради ивента — добротного, способного потрясти МегаНет, ненадолго пробудив тупое многоглазое чудовище.

Вы одни, никто посторонний вас не видит, вы можете делать что пожелаете — так расслабьтесь же наконец! Закажите панду!

Фаза безнадежного самолюбования длилась чуть больше часа. Все это время Норберт кружил с уставленным напитками подносом или пополнял стол с закусками грудами очередных странных творений кулинарного искусства. Если бы не химическое возбуждение, щекотавшее мозг и вызывавшее неестественный интерес, он давно бы все бросил.

Все изменилось, когда премьер их покинул — незаметно, но так или иначе на глазах у всех. Перед этим он подошел к женщине, в которой Норберт узнал кого-то из министров. Здравоохранения? Соцобеспечения? Равенства? Всего наилучшего?

Судя по всему, именно она была виновницей торжества. Премьер пожал ей руку и изобразил пантомиму, демонстрирующую, как ему хотелось бы остаться, насколько он ей благодарен и как ее ценит, но, увы, у него куча дел, он и так уже опаздывает, этот несносный секретарь уже торопит, и ему в самом деле нужно идти.

А потом он уплыл, окруженный небольшой свитой, словно роем звезд над пустыней, остановившись лишь, чтобы пожать руку господину Ву и шеф-повару Орунге-Д’Орсаю.

Постепенно все начало меняться. В воздухе возникло ощущение свободы, будто едва заметный и трудноописуемый, но вполне отчетливый запах. Гости перестали бродить с бокалами и вести светские беседы, за столиками начали образовываться группы. Внезапно прекратились заказы коктейлей — теперь заказывали настоящий алкоголь. На подносах появились самоохлаждающиеся бутылки советской водки и наборы рюмок, японский и казахский виски. Покрепче и побольше.

Их разносили точно так же, как до этого изящные бокалы, наполненные слоями жидкости разной фактуры и вкуса, с желе из оливок и пенкой мартини или томатной икрой со вкусом водки и перышками табаско. Поднос, центр тяжести, шаг. На какое-то время все это как будто стало его второй натурой, и у него вдруг на мгновение возникла мысль, сможет ли он делать все то же самое пару дней спустя.

В дверях кухни он разминулся с Робсоном.

— Скоро начнется, — пробормотал тот, почти не открывая рта.

Норберт едва заметно кивнул.

Давно пора, курва.

* * *

Боль становилась все сильнее. Данные, откладывавшиеся у него в голове, постепенно обретали объем, расталкивая извилины серого вещества и давя изнутри на глазные яблоки, словно заполняющие череп литры застывающего бетона. Когда они спускались на грузовом лифте на парковку, Норберт был уже перегружен образами и звуками, которые выливались из распухающего мозга, грозя взорваться. Он ощущал их даже в желудке, в виде подступающих к горлу едких волн желчи.

К счастью, все стоявшие в лифте официанты выглядели ничем не лучше — бледные, потные, измученные. Как и он, они держались за зеркальные стены, и точно так же казалось, будто они сейчас упадут. Вот только они просто вымотались до предела, а он страдал от избытка данных.

Данные обладали физическими размерами и структурой переполнявшей его леденящей слизи. Они даже обладали цветом — грязно-желтым и зеленоватым, словно гной, и запахом — густой вонью гниющей сои, с резкой примесью растворителя. А также вкусом — кислоты и жженых перьев.

Каждая секунда в опускающемся лифте, казалось, тянулась без конца. Норберт стоял, борясь с ознобом и чувством, будто его распирает изнутри. Он не мог лишиться чувств — только не здесь, не в подземном гараже. Он боялся опустить веки или пошевелить головой, которая казалась ему надутой, словно воздушный шар, и могла в любой момент лопнуть, забрызгав вонючей слизью стены лифта и тела стоящих вокруг.

Очередная сканирующая рамка и очередные четверо агентов, одинаковых, как манекены. Блеск выбритых черепов, мигающие разноцветные коды на висках, диски коммуникаторов на присосках возле уха, заполненные матовой чернотой глазницы, демонстративно поблескивающие под полами черных, как космос, пиджаков пистолеты. Они даже не пахли по-человечески — от них несло озоном и нагретым пластиком.

Пластиковый лоток с горсткой его мелочей проехал по оснащенной роликами полке. Норберт отнес его на тянувшийся вдоль стены гаража стол и на мгновение оперся лбом о стену, а затем уставился на запакованную в хитин карточку и простой одноразовый смартфон, не в силах вспомнить, как тот включается и активируется. Ему хотелось расплакаться. Леденящая вонючая слизь заполняла череп, выдавливая глаза. Ему удалось разорвать пакетик и найти щель слота на корпусе, но у него так тряслись руки, что он не мог ничего сделать. Когда карточка в четвертый раз упала в лоток, Робсон забрал у него аппарат и вставил чип.

— Получилось? — еле слышно прошептал он.

— Всё, — пробормотал Норберт. — Дам знать.

Вокруг шуршали сюртуками официанты, проходя один за другим через жужжащую рамку. Слышались приглушенные голоса, то и дело раздавались приветственные мелодии омнифонов, шипели двери, выпускавшие людей на нулевой уровень. Кто-то запустил турбину пневмобиля, потом еще одну. Слишком много фоновых звуков. Даже если кто-то решит проанализировать материалы мониторинга, есть надежда, что едва слышимое бурчание закрытым ртом, подозрительное «Получилось? — Все» исчезнет в общем шуме.

В памяти аппарата имелся лишь один номер, записанный как «такси». Распознав это слово с третьего раза, смартфон активировал голосовое соединение. Норберт подождал два гудка и отключился.

Парковка для работников находилась позади отеля, втиснутая между старыми, прижавшимися друг к другу каменными домами и какой-то раскопанной стройкой. Близились синие холодные предрассветные сумерки, вокруг царила темнота. Закутавшись в новую спортивную куртку с капюшоном, Норберт шагнул в тесный переулок, между жестяных дверей каких-то подсобок, поросших призрачными кораллами голограффити стен и помятых мусорных контейнеров с порезанными болгаркой замками. Вокруг было пусто.

Пройдя метров двадцать, он согнулся пополам, сорвал с лица маску, и его обильно стошнило на грязный тротуар — вопреки ощущениям, вовсе не желтой слизью цвета гнили, но чем-то коричневым, вызывавшим ассоциации с пережеванной морковью. У него промелькнула мысль, что это воистину загадочное явление — что бы человек ни съел, он всегда блюет морковкой.

Он снова закашлялся, из глаз потекли слезы, но он ощутил мимолетное облегчение, сменившееся очередным приступом озноба.

Его подняли, когда он с трудом карабкался по стенке переполненного контейнера, и подхватили под руки. Увидев справа черные рукава, он перепугался, что это охрана, и все уже обо всем знают. Но человек слева был одет в бежевый с синим туристический анорак, обшитый отражающими лентами. Норберт увидел круглое, ничем не выделяющееся лицо, совершенно ему незнакомое, а когда с трудом вновь повернул голову, узнал Механика, буксировавшего его под другую руку. Механика в черной армейской парке с набитыми карманами.

— Фокус, это ты?! — позвал Механик.

— Я, — сумел ответить Норберт. — Моя голова… Что-то не так… Что-то… неправильно…

— Что с ним?

— Это ты мне скажи, курва!

— Ничего с ним не сделается. Такое случается. Пройдет, когда выведется стимулятор.

— Машину не заблюет?

— Нет. Это психосоматическая реакция. На самом деле с ним ничего страшного, да и блевать ему уже нечем. Скорее всего, мигрень. Бывает. Пока мы его не считаем, я все равно ничего не могу ему дать.

Вход в переулок преграждал криво припаркованный черно-красный «Хафэй-Микрон» с поднятыми дверцами, словно готовый к полету пузатый жук. Норберт схватился за исцарапанную крышу, пока те двое возились с передним креслом.

— Ладно, — сказал незнакомец в анораке. — Поместишься сзади?

— Как-нибудь, — бросил Механик.

Норберт втиснулся на сиденье рядом с водителем и сжался в комок, кутаясь в полы куртки.

— Холодно… — пробормотал он.

Дверцы опустились, сжатый воздух ударил в лопасти турбин, и пузатая машина, развернувшись на месте, устремилась в туманные сумерки.

Он даже не знал, куда они едут. Уличное освещение еще не включили, повсюду стоял туман, на стеклах оседала изморось. Несколько раз он на мгновение засыпал, тотчас же оказываясь снова в Яшмовом зале, глядя на загорелые блестящие лица с оскаленными в улыбке сахарно-белыми зубами, видя жуткие, конвульсивные движения двух танцовщиц и покатывающихся со смеху гостей, вырывающих друг у друга пульт.

Секундное воспоминание обрушилось на него подобно удару. Достаточно было утратить контроль над тяжелыми веками, и он тут же проваливался в мир мрачного света, запахов и звуков, вибрирующей мелодии световой арфы, пьяных криков и песен, вновь ощущая на раскалывающейся от боли ладони тяжелый холодный поднос.

А потом — снова миниатюрный автомобиль на сжатом воздухе, погруженные в полумрак туманные, чужие улицы.

Они припарковались среди каких-то промышленных зданий, среди груд бетонных плит и мусора, под решетчатой лестницей. Норберта куда-то повели. Механик возился с железной дверью с нарисованным краской номером, грохоча старомодными ключами к традиционному замку.

Норберт не вполне понимал, что происходит вокруг, и старался лишь не мешать, не позволяя переполнявшей его ледяной слизи вылиться наружу.

Шаги и голоса эхом отдавались в темном помещении, словно в подвале. Кто-то усадил его на складной туристический стул, и резкие пятна света из налобных фонарей выхватили из тьмы промышленную плитку на полу и ребристые чемоданы из укрепленного стекловолокна. Его спутники некоторое время возились с какой-то аппаратурой. Он слышал щелканье переключателей, с шумом ожил пневматический генератор, мгновение спустя с глухим треском включились ослепительные прожекторы на стойках, словно в студии. Норберт сидел, обхватив себя за плечи и бездумно глядя на вырывающиеся изо рта клубы пара.

Механик поставил на полу переносной обогреватель — цилиндр на полозьях с ручкой для переноски — и подключил очередной кабель. С шумом заработал вентилятор, засветились рубиновым светом нагревательные элементы, и повеяло теплом. Грели и расставленные вокруг прожекторы, и Норберт вдруг обнаружил, что перестал извергать пар, а вскоре смог расстегнуть куртку, но все это время его голова пульсировала от невыносимой боли, переполненная ледяной слизью.

Механик сидел на корточках возле открытых контейнеров, подключая какие-то кабели. Посреди помещения стояла раскладушка, а перед ней пластины из ламината на козлах, на которых расположились три бронебука и несколько голопроекторов. Незнакомый сообщник стоял позади них, словно дирижируя невидимым оркестром. В ответ пробуждались программы, на голодисплеях крутились стартовые анимации, в воздухе плыл щебет приветственных мелодий.

— Сейчас все будет готово, — сказал Механик. — Снимай куртку и ботинки, Фокус. Ляжешь на койку, наденем тебе датчики, а потом все скачаем. Все будет о’кей. Я с тобой, понимаешь? Успокойся.

— Моя голова… Механик…

— Всё под контролем. Расслабься.

Они помогли ему сесть, незнакомец надел Норберту на голову ажурный чепец из соединенных вместе круглых датчиков на смазанных чем-то скользким и холодным подложках, а потом подложил ему под затылок нечто, напоминавшее половинку колодок или японскую подушку-макура. Он закрыл верхнюю половину, и череп Норберта оказался внутри обруча. Что-то эластичное охватило его запястья и лодыжки.

— Не жмет?

Он в ужасе дернулся, но ремни удерживали его конечности, прижимая их к раме койки.

— Что это все значит, курва?! Механик!

— Спокойно, Фокус, так надо. Будет похоже на беспокойный сон, иногда бывает, что люди невольно воспроизводят движения, мечутся как лунатики. Если разорвешь связь, сделаешь себе только хуже, а у нас только одна попытка. Вот, закуси зубами.

Он протянул Норберту прозрачный кусок пластика, напоминавший силиконовый пирожок.

— А это еще что?!

— Хочешь себе язык откусить?

— Послушай, — заговорил второй спокойным, бархатным голосом, с прекрасной, как у лектора, дикцией. — Это не больно. Ты ляжешь, я надену тебе очки с дисплеем. Сперва откалибруем устройство. Я буду просить тебя представить разные вещи — цвета, предметы, места. Сначала те, которые ты увидишь на дисплее, потом появятся успокаивающие картинки, а ты будешь только визуализировать образы из памяти. Потом сосредоточишься и начнешь вспоминать события вчерашнего вечера. Просто начнешь вспоминать, с самого начала. Какое-то время спустя графика в очках введет тебя в подобие транса, похожего на сон, благодаря чему кора твоего мозга начнет работать быстрее и тебе не придется все это переживать в реальном времени. Считывание продлится чуть больше часа. Ремни для того, чтобы ты не совершал невольных движений, а не потому, что у тебя начнутся конвульсии или станет больно. Если это неприятные воспоминания — будешь ощущать эмоции, но ничего физического. Тебе ничто не угрожает. Когда все закончится, отдохнешь, а потом будешь чувствовать себя как обычно. Понял?

Норберт кивнул.

— Порядок? Можно начинать?

«Лучше бы закончить», — подумал он, но снова кивнул.

Он стиснул зубами упругий кусок пластмассы, чувствуя себя как боксер перед боем. Дисплей был гибким и столь легким, что почти не ощущался — просто вид бетонного потолка с остатками световых панелей заслонил образ голубого неба, по которому лениво ползли летние облака.

— Ладно, — сказал Лектор. — Начинаем. Представь себе летнее небо. Хорошо, есть. А теперь зелень.

— Это еще что?

— Он представил себе покрашенную стену. Видишь фактуру? Я хотел сказать — представь себе растения. Траву, листья, кусты. Как на дисплее. Мне нужно настроить редактор. Хорошо… Теперь женщину — ту, которую показывает программа.

— Похоже, но… — снова послышался слегка сомневающийся голос Механика.

— Неплохо. Когда он войдет в транс, будет чище.

— Это должно выглядеть как фильм, а не как графика из игры.

— Сейчас настроим. Поверь мне, все будет как надо. Эта программа начиналась как движок для военного симулятора. Красный, зеленый, желтый! Хорошо…

Какое-то время спустя картинка на дисплее сменилась переливающимися абстрактными узорами, словно старомодная экранная заставка из тех времен, когда воспроизведение неподвижных изображений сокращало срок службы монитора.

— Теперь представь себе симпатичную актрису.

— Это еще что такое?!

— Все нормально. Обычная запись из долговременной памяти. Помнится идея, а не образ. А теперь запускаем фильтр — узнаешь?

— Я не спец по фильмам. Редко что-то смотрю.

— Саманта Никс в «Пути вампира». Она ему нравится, и он в таком виде хранит ее у себя в голове. Как символ.

— Ты говорил, что из обычной памяти нельзя…

— Нельзя. Здесь мы точно знаем, что должна быть актриса. Есть база данных, с которой можно сравнить. А если не знаешь, кого он себе представляет, как ты сможешь это использовать? Применишь ко всем женщинам на земле? Кроме того, это всего лишь один кадр. Если бы он представил хотя бы секунду действия — все бы расползлось в туман, дым и пиксели. То, что мы собираемся скачать, закодировано иначе. Это воспоминание из кратковременной памяти.

Так оно и продолжалось. Он представлял себе собак, пейзажи, предметы и людей, словно принимая участие в выступлении иллюзиониста-гипнотизера.

— Хорошо, теперь отдохни, — наконец сказал Лектор.

Норберт почувствовал, как постепенно уплывает куда-то вдаль. Он перестал ощущать ремни, зажатый в зубах силикон, натянутую мембрану раскладушки под спиной. Он не слышал успокаивающий голос Лектора, перестал осознавать бетонный бункер и расставленную вокруг полевую лабораторию, исчез шум генераторов и обогревателя. Взгляд уходил в бархатную черноту, в которой роились крошечные разноцветные фракталы, словно ныряющие в изумрудную глубину кораллового рифа рыбешки. Сам он тоже был светящейся капелькой планктона, плывя вместе с ними все глубже, в тишину и покой.

Внезапно он услышал доносившийся отовсюду голос, который произнес: «Сейчас вчерашний вечер, восемнадцать часов. Ты входишь в Ляонин-тауэр».

И тогда он рухнул головой вниз.

Он стоял, весь дрожа и вцепившись потными руками в шедший вдоль стены никелированный поручень, когда лифт выстрелил к вершине Ляонин-тауэр, словно выпущенный из электромагнитной катапульты спутник. С таким чувством, будто его трясущиеся внутренности расплющиваются о тазовые кости, он уставился в большое зеркало, в котором отражалась группа незнакомых людей, не в силах даже найти себя самого, будто смотрел на чужую фотографию.

Где-то на уровне пятидесятого этажа лифт начал тормозить, и стало еще хуже. Норберт судорожно сглотнул, уверенный, что сейчас его стошнит, когда вдруг на него снизошло глубокое, бархатное спокойствие — волнами, откуда-то снизу, как под воздействием наркоза. С каждым ударом сердца страх рассеивался, и оставалось лишь деловое осознание того, что он делает, и что ему предстоит сделать. Ощущение было столь мощным, что он едва не упал на колени.

Все это не вполне походило на гипноз — по крайней мере, так ему казалось. Оно вообще было ни на что не похоже, разве что, может быть, на лихорадочный бред или на проносящуюся перед глазами всю жизнь, которую якобы видят люди в преддверии смерти. Ряд молниеносных сцен, ощущений, запахов, образов и звуков.

Его словно вез через ночное мероприятие в Яшмовом зале вагончик неких кошмарных американских горок. Заливающий помещение свет, силуэты в мерцающих вечерних костюмах, похожих на покрытый алмазной пылью бархат, шум разговоров, смех, поднос, заставленный напоминавшими букеты хрустальных цветов бокалами.

Каскад разговоров, вспышек и напоминающих рев кита стонов световой арфы. Танцующая в светящейся клетке женщина — голая, или, может быть, в нарисованном на ее теле светящемся «костюме», ладони, ласкающие в такт торжественным, дрожащим звукам труб разноцветные столбы света.

Разговоры.

К тому времени у него уже все было отработано. Поднос с бокалами на ладони, размеренный шаг, встать где-нибудь вне круга света и ждать. Как колонна. Не прятаться. Стоять как бы на виду и под рукой, и вместе с тем в тени.

— Не понимаю, а чем он нам мешает? Ведь он же не занимается политикой!

— Молодой ты еще, курва! Молчал бы уж лучше, а то сейчас вернутся Кокс с Лохматым, и опозоришься при всех!

— Ну так объясни мне, пока они не вернулись.

— Что объяснить? Что?! Это гребаный детский сад! У чувака бизнес за границей, так? Он платит бо́льшую часть налогов на каких-нибудь Кайманах, так? И вдруг является словно добрый дядюшка, который будет открывать школы для всякого быдла? В буквальном смысле срет деньгами? Может, ты мне скажешь, на кой ему армия каких-то там инженеров в этой стране?

— А нам-то какое дело? Только бабки зря потеряет.

— Что?! С каких это пор в Пшекляндии требуется быдло с техническим образованием? Знаешь, чем он занимается? На чем заработал? Неоинженерия! Термоядерная энергетика! Нанотехнологии! Биотехнологии! Ты что, не знаешь, какой у нас договор? Мы ведь подписались под экономикой сбалансированного развития, так? Мы гарантируем переход к глубокой экологии или нет? И вдруг какой-то пройдоха будет нам менять структуру образования? Создавать какие-то частные школы для якобы талантов? Хотят учиться — пусть получают дипломы по мультикультурной этнологии или общественным наукам! Как это вообще будет выглядеть? Мы заключаем договор, а втихую поощряем некие инвестиции в новые технологии? Может, еще опять начнем копаться в этих сланцах или как их там? Или атом освоим, мать твою? Думаешь, я не знаю, что он уже снюхался с «Колибри» Миклашевского? Спроси Скутера! Они уже начинают нести всякую хрень насчет технологического прорыва и нового хозяйствования! А нам до сих пор пять тераевро в год отстегивать за углеродный след! До сих пор! Технологический прорыв!..

— Да что он может один! У них нет шансов! По всем опросам…

— Хватит уже хрень нести, курва! Опросы для быдла! Знаешь, что может случиться, если им посыплются бабки?

— Ну так что мы можем сделать?

Его собеседник выпрямляется, ослепительно блеснув зубами на загорелом лице.

— Лучше не интересуйся. Сам увидишь, что. Проверяй в Сети и учись. Хейтеры за него уже взялись, а скоро быдло узнает о нем такое, что им блевать захочется при одном его виде. На этом все и закончится.

Огни, спины в костюмах, стон арфы — словно поездка на сверхскоростном поезде через последовательность событий. Бокалы, блестящие глаза, сверкающие зубы. Крики. Смех. Бульканье ледяной водки, кувыркающийся в рюмке кусочек лимона.

Марионетки…

Сперва он думал, что это просто стриптизерши, и не обращал на них особого внимания. Лишь потом он увидел пульт.

Их блестящие тела светились неоновым блеском, словно глубоководные рыбы, музыка отбрасывала на них картины, словно на экраны. Одна девушка походила на пантеру с движущимися желто-черно-белыми пятнами, у другой была белая, словно обмороженная, кожа, по которой извивался плющ. Ее медленно оплетали стебли и листья, разворачивались бутоны цветов. Обе сплелись в неспешном танце, лаская друг друга ладонями и кончиками языков.

Двое выпили наперегонки, первый стукнул перевернутой рюмкой о стол и протянул руку за пультом.

— Давай, давай! Мое!

Пульт напоминал примитивную игровую консоль, предназначенную для держания двумя руками — две продолговатые рукоятки, соединенные плоской панелью с механическими кнопками и джойстиками. Клиент одним движением развернул перед своими глазами тонкий, как мыльный пузырь, дисплей, его большие пальцы плясали по пульту, кончик языка чуть высунулся изо рта.

Незаметно поменяв им пустые рюмки, Норберт слегка отошел в тень. Никто его не замечал, все таращились на округлый помост, по которому двигались танцовщицы — сонно и эротично, заученными балетными движениями, словно не подчиняясь законам гравитации. Танец вызывал ассоциации с плавающими среди рифов изящными морскими созданиями. Движения девушек казались не вполне человеческими, и лишь какое-то время спустя он заметил, что их ступни парят над зеркальной поверхностью сцены, а тела постепенно опускаются, словно надутые воздушные шары, чтобы затем точно так же снова медленно воспарить вверх.

Мужчина продолжал щелкать пультом, но Норберт не сразу сообразил, для чего тот предназначен — чтобы сделать что-то с музыкой? С самим помостом? Со светом?

Пока что он снимал, не вполне понимая, что перед ним, но инстинкт подсказывал, что может получиться ивент. Впрочем, даже обычный старый добрый стриптиз на мероприятии правящей партии, постоянно сыплющей фразами о равенстве и правах меньшинств, — это уже было что-то.

Танец пантеры становился все разнузданнее, переставая напоминать танец как таковой. Выражение ее лица изменилось, жесты перестали намекать на эротику, превращаясь во все более ненасытные ласки, музыка действительно стала резче, но, похоже, дело было не в этом. Пульт, видимо, служил для чего-то другого, поскольку, судя по движениям мужчины, он явно вводил некие сложные команды, только непонятно для чего.

Лишь потом до Норберта начало доходить, что перед ним вовсе не эротическая хореография. Девушка-плющ, похоже, была удивлена поведением партнерши — на ее лице появилось выражение легкого замешательства и страха, но она пыталась продолжать выступление, хотя явно не знала, как ей реагировать, чтобы происходящее и дальше напоминало танец. Не менее беспомощно выглядела и пантера. На ее покрытом голографическим макияжем лице появился румянец, и Норберт видел, как она закусывает губу или открывает рот в немом крике, словно пытаясь любой ценой контролировать собственные эмоции, но постепенно теряя контроль над собой. Нечто в выражении ее глаз и едва слышном на фоне какофонической музыки хриплом стоне, когда она прижимала ладонь партнерши к низу своего живота, намекало, что под рвущейся из нее страстью таится паника.

Сидевший рядом выпил свою рюмку, бросил в рот закуску и вырвал у первого пульт.

— Давай, моя очередь. Так каждый дурак сумеет. Смотри, как это делается!

Надев на глаза дисплей, он начал перебирать пальцами кнопки, держа большие пальцы на рычагах. Пантера с негромким стоном обхватила ногу партнерши и съехала по ней, двигая бедрами словно пес, пытающийся совокупиться с чьей-то ногой. Одновременно девушка-плющ вдруг посмотрела вниз и в ужасе начала стряхивать что-то с плеч, а потом с груди и живота, словно ее облепили муравьи. Казалось, будто она пытается стереть извивающиеся по ее телу голограммы. Затем она внезапно вцепилась руками в волосы, словно пытаясь вытряхнуть из них насекомых. Лицо ее с каждой секундой становилось все более диким, с полными ужаса вытаращенными глазами. Мужчина захохотал, заглушая музыку и резкие крики танцовщиц.

— Давай, малышка! Вот так это делается! Вот что значит контроль!

Внезапно отпустив партнершу, пантера рухнула на помост, корчась в судорогах. Она свернулась, словно гусеница, показав страшное лицо, покрытое леопардовыми пятнами, с закатившимися, будто состоящими из одних белков, глазами и густой пенящейся слюной на темных губах. Девушка-плющ выла, раздирая ногтями плечи и щеки, на коже оставались набухающие кровью полосы. Музыка на мгновение стихла, стало слышно, как пантера мечется по помосту, барабаня пятками и головой по зеркальной поверхности, а потом раздался пронзительный вопль девушки-плюща, которая, продолжая рвать на себе волосы, вдруг бросилась через зал, в панике отталкиваясь длинными ногами, опрокинула небольшой столик и, расшвыривая гостей, выбежала на видовую террасу пентхауса Ляонин-тауэр, располагавшуюся почти в четырехстах метрах над уровнем улицы.

Мужчина остолбенело стоял с пультом в руках, ничего больше не нажимая, и лишь повторял: «Курва, курва, курва!..» — как мантру.

Охранников обычно не было видно — они выглядели еще неприметнее, чем кружившие со своими подносами официанты, но внезапно вокруг стало от них тесно.

Один из них вскочил на помост, откидывая полу пиджака, и с треском липучки расстегнул плоскую сумочку, висевшую у него на бедре. Присев возле мечущейся девушки, он быстрым движением сунул ей под голову свернутую салфетку, воткнул в зубы какой-то белый валик, напоминавший бинт, и прижал ее к помосту коленом и предплечьем. Столь же молниеносно вынув свободной рукой из сумочки нечто вроде короткого толстого маркера, он содрал зубами наконечник и всадил девушке в плечо ампулу.

За ним на заднем плане промелькнули еще два черных неприметных силуэта, таща между собой другую девушку, которая беспомощно свисала у них на руках с безвольно покачивающейся на груди, словно мяч, головой и падающей на живот копной черных волос.

Поле зрения заслонил очередной черный силуэт. Лысый, одетый в черное манекен с татуированными висками мягко вынул из руки мужчины пульт, надел брошенный дисплей и начал методично нажимать кнопки. Мужчина продолжал стоять, как и раньше, только теперь без конца повторяя: «Я ничего не сделал, я ничего не сделал, ничего, курва, с ней не случится…»

— Чего стоишь?! — прошипел кто-то рядом с Норбертом. — Вытри кровь с помоста, налей им еще! Обслуживай, курва! Быстро! Чего таращишься! Ничего не произошло!

Все это продолжалось не больше нескольких секунд. Стряхнув с себя оцепенение, Норберт двинулся к столику. Заменив рюмки на полные, он достал из внутреннего кармана упаковку с влажной тряпочкой, предусмотренной именно на тот случай, если напакостит кто-то из гостей, и поднялся на помост. Крови было немного — несколько капель из разбитого носа, размазанные полосы и две небольших лужицы — похоже, пантера разбила себе голову. Двое охранников уводили дрожащую как в лихорадке девушку куда-то в подсобку. Снова заиграла музыка, кто-то вдали орал: «Вы-ы-пьем!» Ближе было слышно, как кто-то другой объясняет спокойным, профессиональным тоном:

— Нет, госпожа председатель, небольшой ушиб во время танца. Ничего серьезного, мы уже этим занялись.

Норберт поднялся с помоста, пряча в ладони свернутую тряпку, и пошел помыть руки, а потом пополнить поднос. Глядя на свои руки, спокойные, как камень, он даже мимолетно удивился, что они не дрожат.

Он был камерой.

Он поглощал то, что видел, и ничего не ощущал. Ничего, кроме интереса.

Терраса.

Освещенный потайными лампами остров на вершине Ляонин-тауэр, шедший вокруг пентхауса на высоте около четырехсот метров над землей. И вокруг — темнота погасшего города, на фоне которой выделялись возвышавшиеся поблизости хрустальные башни крупных корпораций. Немногочисленные неоновые рекламы, в большинстве своем в виде радостных красно-золотых иероглифов, и лишь немногие — латинским алфавитом. Внизу, в море черноты, мерцали отдельные огоньки, словно костры кочевников-варваров.

Он плыл со своим подносом на вытянутой руке среди столиков ручной работы из клонированного палисандра, с мисками, в которых на поверхности ароматизированной жасмином воды плавали орхидеи и огоньки в хрустальных абажурах.

А на данном этапе — еще и окурки, которые следовало осторожно выловить и убрать, так же как недоеденные закуски, измазанные соусом титановые тарелки и опрокинутые рюмки.

Ветер вздымал муслиновые ширмы, прикрывавшие тайные кабинки.

Вокруг раздавался шум голосов, хихиканье хостес разного пола, удалые выкрики.

Норберт заменял рюмки, обходя стоящих вокруг словно танцор и мастерски маневрируя подносом. Какой-то показавшийся знакомым тип с осунувшимся лицом сидел, наклонившись вперед и вертя в пальцах рюмку, и тихо напевал девушке с азиатскими чертами некую грустную русскую мелодию.

Кто-то пошатывался у самой балюстрады и, пользуясь щелью между плитами из бронированного стекла, мочился вниз на город.

В стороне у барьера стояли двое, женщина и мужчина — как и все здесь, неопределенного возраста, загорелые, с белыми, как сахар, зубами. Оба в темных официальных костюмах и почти трезвые. Оба со смутно знакомыми лицами, виденными на инфопорталах, но теряющимися в толпе других таких же.

Норберт сам не знал, что привлекло его внимание — скорее всего, тон их разговора, неприглушенный, серьезный и осторожный. Он занялся уборкой побоища возле столика в двух метрах от них, скрытый полумраком и развевающимися белыми полотнищами ширмы с отпечатанными на них матовыми тенями летящих журавлей.

— Кого мне еще спрашивать, как не тебя? — почти умоляюще убеждал мужчина. — Не знаю, что делать.

— Лучше ничего не делай, — ответила женщина. Голос ее звучал довольно дружелюбно, но несколько властно. Мужчина явно стоял ниже в пищевой цепочке и пытался решить некий вопрос.

— Да, знаю, всё под контролем, правительство знает лучше, без паники. Но я хочу… я должен знать, как с этим обстоит на самом деле. У меня старые родители, отец жены тоже, у нас дети. Я за них боюсь. Вывезти их куда-нибудь из страны? Как надолго? А перед этим — сделать прививку? Я читал, но сама знаешь, что пишут на порталах. Ничего неизвестно, одни домыслы. А в любой момент может оказаться поздно.

— Раз я тебе говорю, что всё под контролем, значит, на самом деле так и есть. Темнить не стану, но к некоторой информации у тебя нет доступа. Просто не могу.

— То есть все-таки…

— Не сочиняй. Все не так, как ты думаешь. Речь не о том, что мы скрываем размеры эпидемии, а совсем о другом. Я не могу тебе ничего сказать, а ты не имеешь права даже спрашивать.

— Нет… я просто хочу знать, как лучше поступить.

— Нам по средствам твоя семья?

— В смысле?

— Я спрашиваю — они соцвыплаты получают? Соцобеспечению приходится в них вкладываться? Селяне, пенсионеры? Безработные? Можно их считать демографическими излишками?

— Родители старые…

— Но это же не быдло, а твоя семья! Ничего им не сделается, и никуда их не надо вывозить. Во-первых, пусть где-то с месяц пореже выходят на улицу, особенно туда, где много народа, а во-вторых, и это важнее всего, пусть близко не подходят к медицинским заведениям, и уж упаси бог делать им какие-то прививки. Никаких поликлиник, больниц, скорой помощи. Ничего. Если вдруг что-то случится — только наша клиника. Исключительно! В случае каких-то проблем — ссылайся на Седого. Запомни это, и все будет как надо. Семью успокой — лиссабонка им не грозит. Больше я тебе ничего сказать не могу. Давай заканчивать, я не могу так долго с тобой разговаривать, кто-нибудь начнет соображать…

— Баська, я…

— Неважно, когда-нибудь и ты пригодишься. Только этого разговора не было, ясно? Никому ни слова, я серьезно. Ты даже не знаешь, насколько.

Под конец разговора он уже не сводил с них взгляда, стараясь получше уловить моменты, когда трепещущие полотнища открывали их лица.

Он снимал. Спокойно, профессионально, ничего не чувствуя. Ничего, кроме интереса.

Потом он снова кружил по залу, менял рюмки, наливал, подавал подносы.

Кто-то блевал в углу, кто-то лапал хостес неведомого пола — сплошные банальности. Многие выглядели обдолбанными, но он не видел никого, кто втягивал бы носом старомодный порошок через трубочку. Это было бы чересчур вульгарно. Несколько человек передавали друг другу киберетку, хихикая с сонными лицами лунатиков и суженными до размеров булавочной головки зрачками. У других руки были обклеены пластырями, которые теоретически могли вводить в организм что угодно, вплоть до лекарства от головной боли.

И на фоне всего этого — поднос, осторожный неспешный шаг, команды метрдотеля, шум голосов, музыка световой арфы.

Он не знал, который час. У него не было омнифона, дисплея, ничего электронного. Собственно, у него не было вообще ничего. Он уже не помнил, как можно не знать, который час, и не иметь возможности это проверить. Чем-то это напоминало сомнамбулическое ожидание в аэропорту, но там, по крайней мере, везде вокруг высвечивалось текущее время. Таким же было лишь сюрреалистичное ощущение пребывания среди толпы безумцев.

Прошло еще немного липкого, мрачного безвременья, когда вдруг что-то изменилось.

Сперва — освещение.

Тактичный полумрак остался прежним, но вдоль пола вспыхнули направленные вверх красные прожектора, и раздался жестяной торжественный звук гонга, а с потолка опустился сноп золотых лучей, осветив самого шеф-повара Орунгу, который стоял в своем белом кителе, опустив голову, словно конферансье в старом цирке.

Наступила тишина. Шеф-повар еще немного постоял, словно впав в глубокую задумчивость и забыв, где он находится и с какой целью. После торжественной паузы он поднял гладко выбритое, внушающее беспокойство лицо, явно вышедшее из-под руки чрезвычайно дорогого биостилиста.

— Уважаемые, прославленные гости… — прошептал он вдохновенным, почти отсутствующим голосом, но благодаря акустике шепот этот прозвучал каждому прямо в ухо. — Пришло время для украшения нашего вечера. Кулинарного украшения. Скромные угощения, которые мы вам до этого подавали, были лишь компромиссом. Мы старались совместить вкусы, продукты и технологии таким образом, чтобы скрасить ваше времяпрепровождение и удовлетворить все ваши желания. Но моя философия состоит в том, что приготовление еды — это искусство. Тотальное, необузданное искусство, не знающее границ жестокости и блаженства, жизни и смерти. Искусство, предназначенное исключительно для избранных. Для тех, кто находит смелость отбросить условности и перешагнуть границы. Приглашаю вас отведать единственное в своем роде, уникальное блюдо, родом из забытых рецептов старинной кухни Востока. Я отыскал этот рецепт и придал ему дух современности. Я извлек из него все возможное — блюдо, которое является спектаклем, незабываемым опытом и откровением. Это кушанье — эсхатологическое переживание. Нужно пересечь границу агонии, чтобы отбросить предрассудки и шагнуть в мир наивысшего наслаждения. Не стану скрывать, что подобное испытание — не для каждого, и уж наверняка не для обычного человека. Оно предназначено для желающих раздвинуть границы, тех, кто стремится обрести новый опыт там, где нет места посредственности и ее ограничениям. Когда раздастся второй гонг, откроются двери в Жасминовый зал. Приглашаю тех, кто готов к встрече с неизвестным. То, что вы испытаете, вы не забудете никогда.

Свет погас, создав впечатление, будто шеф-повар Орунга-Д’Орсай исчез. Осталась лишь секунда тишины, в которой Норберт услышал резкий двойной щелчок, исходивший из аппаратика, использовавшегося при дрессировке собак, — устройства, спрятанного в ладони распорядителя.

«Все в кухню, немедленно!»

Когда он входил в кухню, занимая место в полукруге других отупевших от усталости пингвинов, у него промелькнуло в голове, что для стейков из дельфина или жареной панды болтовни было чересчур много.

— Сперва относите в Жасминовый наборы соусов и гарниров, тут нет никакой философии, — начал распорядитель своим сержантским тоном. — Потом, когда начнется собственно подача, вы будете только ассистировать. Презентацией и приготовлением блюда займутся кулинары, вы — помощники. Вы должны стоять и исполнять команды. Подавать приборы, как при операции. Ввозите тележку с блюдом, перед вами идет кулинар. Ставите тележку, делаете шаг назад, затем исполняете команды. Ясно?! С этим, курва, и заяц бы справился, так что и у таких дебилов, как вы, все получится. Если кто-то опозорится при гостях, начнет истерить, падать в обморок или еще что-нибудь — то, курва, не хотел бы я быть на вашем месте! Глаза выцарапаю и подам сваренными вкрутую, крысам живьем скормлю! Если кто-то думает, что не сдюжит, — пусть прямо сейчас снимает сюртук и валит отсюда. Прямо сейчас! Завтра можете отправляться на фабрику по переработке отходов, ибо я вам, курва, гарантирую, что никто вас не возьмет даже в столовую для селян, но как-нибудь переживете. Запорете мне эту подачу — пожалеете, что сразу же после рождения не пошли на органы.

Жасминовый зал был намного меньше того, где проходила главная часть мероприятия; им велели сервировать только полтора десятка круглых азиатских столиков с отверстием посередине, явно предназначенных для установки чего-то общего для всех участников пиршества — какой-нибудь горелки, миски или вращающегося блюда.

Вокруг отверстия на подвижном кругу стола расставлялись мисочки с соусами, мелко порезанными разноцветными водорослями и овощами, яркими, как краски, кашицами. Вокруг — сланцевые тарелки, затем очередные мисочки, приборы, салфетки, рюмки, полный комплект. Обычная суета официанта.

Норберт как раз раскладывал приборы, когда в зал вошло высокое существо непонятного пола, идеально андрогинное, но с несомненно азиатскими чертами, подчеркнутыми сценическим черно-белым макияжем. Сопровождавшие его два охранника и тип из обслуги в костюме склонились в поклоне, когда закутанная в черную шелковую мантию фигура с уложенной, словно с помощью электрического стула, прической взошла на помост, ударом ребром ладони между колен уложила шелк между ног и присела на корточки на циновку. Один из охранников принес ей в руках прямоугольную лакированную шкатулку и склонился в очередном поклоне. Подняв жуткую белую маску, фигура извлекла из шкатулки прямоугольный инструмент с плотным рядом струн, что-то вроде лежачей арфы или скорее цимбал, и положила перед собой. Ее ногти, длиной по пятнадцать сантиметров каждый, были покрыты красно-черными полосами лака, словно окаменевшие коралловые змеи. Включив питание инструмента, существо наклонило голову, заслонив бело-черное лицо прической, словно застывшим во времени отвердевшим взрывом.

Закончив сервировку стола, Норберт вернулся на кухню.

Сразу за дверями уже стояла толпа официантов и ряды сверкающих хромированными крышками, колесами и трубками тележек, словно готовых к соревнованиям за кубок супермаркета. На тележках покоились целые комплекты серебряных принадлежностей, завернутых в салфетки, словно хирургические инструменты, но не было ни котелков, ни горелок.

Входя через качающиеся двери, Норберт столкнулся с девушкой из другого сектора. Бледная и растрепанная, без сюртука, она налетела на него по пути в подсобку. Лицо ее было красным и мокрым, из носа текло, и вид у нее был словно на грани истерики.

— Трахала я все это, — простонала она. — Насрать… Хватит с меня… Не могу больше!..

Оттолкнув его, она хлопнула дверью в служебный коридор. Распорядитель стоял возле раздачи с заложенными за спину руками и ничего не выражающим лицом. Взглянув на охранника у входа, он едва заметно поднял брови. Тот отклеился от стены и скрылся за той же дверью.

Где-то позади снова раздался медный звук гонга.

— За работу! — вдруг заорал распорядитель. — Подача! Берете тележки и на склад, возвращаетесь с кулинарами. Морды тяпкой и выполнять команды!

Склад напоминал лабораторию из-за белой терракоты, зеркальных стен и ослепительного технологического света. Лишь когда открылись тяжелые двустворчатые двери, им показалось, будто они шагнули в ад.

На них обрушился вопль — физически, прямо в лицо, в сердце, в самую глубину души. Пронзительный хоровой крик не то животных, не то детей, не то обреченных на муки душ. Кумулятивный заряд паники, тревоги, страха и ужаса.

Кулинары суетились у стальной клетки в своих безупречно отглаженных черных сюртуках, с замысловатыми прическами, напоминая жрецов некоей затерянной варварской цивилизации.

Норберт подкатил свою тележку, продолжая снимать. Он был дроном, живой камерой. Все, что он видел, засвечивало синапсы его кратковременной памяти и записывалось в ней, а кора мозга отвечала возбуждением, создававшим теплое ощущение глубокого интереса. Пронзительный вопль вливался в центры памяти в идеальном качестве супер-хай-фай. И не более того.

Где-то внутри, за всеми процессами и барьером подзаведенного мозга, скрывался ошеломленный и растерянный настоящий Норберт, но права голоса он не имел. Дрону были даны точные указания.

Он снимал.

Извлеченные из клетки вопящие создания пытались цепляться за прутья, но между теми была натянута мелкая сетка, к тому же кулинары знали свое дело.

Руки в толстых перчатках хватали в нужных местах, и извлеченное из клетки существо могло лишь извиваться, беспомощно таращить карие глаза и скалить острые зубы, отчаянно пытаясь укусить, но не в силах куда-либо дотянуться, превратившись в крутящийся и верещащий клубок коричневой шерсти, пока кулинар не помещал его в цилиндрическую клетку из блестящих прутьев.

Норберт ждал с тележкой и записывал. Он увидел лицо, увидел вполне человеческий ужас в карих глазах и увидел руки.

Обезьяны.

Небольшие хвостатые азиатские обезьяны — такие же, каких он видел когда-то во Вьетнаме и Таиланде. Он не помнил, что это за вид, но точно не редкий — они целыми стаями болтались на рынках, обкрадывая прилавки и приставая к туристам. Лангуры? Капуцины?

Обезьянки.

Кулинар возился с клеткой, откручивая какие-то болты, пока не опустилась верхняя часть с отверстием посередине. Обезьянка, продолжая пронзительно верещать человеческим голосом и вертеться в клетке, просунула туда голову, пытаясь протиснуться наружу, но кулинар повернул какой-то винт, уменьшивший отверстие, которое сжалось вокруг ее шеи наподобие колодок. Обезьянка оказалась заключена в клетке с торчащей наружу головой, стиснув пальцы на хромированных прутьях и не переставая кричать.

В мозгу Норберта промелькнула одинокая человеческая мысль — те обезьянки в Азии кричали ужасающе громко, а эти намного тише. Среди воплей полутора десятка тех обезьян он попросту бы оглох.

Только теперь он заметил, что светлое пятно на ее голове — не круг более светлой шерсти, а желтоватая голая кость, обведенная тонким шрамом, и что такой же шрам виднеется на горле, когда животное пытается вытянуть шею в надежде каким-то образом выскользнуть из ловушки. Кто-то оскальпировал этих обезьян и повредил им голосовые связки, но так, чтобы они все еще могли кричать, только не слишком громко.

Долю секунды животное смотрело на него вполне осознанным взглядом, выглядевшим жутко в коричневых собачьих глазах, а потом снова начало верещать, но иначе. Это не был протест, паника или вопль страха — это был крик о помощи. Когда их взгляды встретились, между ними словно проскочила искра, некая межвидовая нить взаимопонимания, и животное отчаянно звало его на помощь, умоляя о пощаде.

Кулинар накинул на клетку черный шелк, словно покрывало фокусника, и посмотрел на Норберта. Его голубые мертвые глаза напоминали два камня.

— Такая работа, — хрипло проговорил он. — Поехали. Вход Б. Не через главный, он теперь для гостей.

Норберт понятия не имел, где вход Б, но другие уже толкали свои тележки с накрытыми черным шелком пронзительно визжащими цилиндрами, и он просто двинулся за ними.

Жасминовый зал заполняла музыка.

Фигура на помосте сидела на корточках перед своим инструментом, трогая струны, и пела пронзительно высоким голосом, от которого могла потрескаться посуда. У гостей уже были налиты рюмки, и они оживленно разговаривали, но в глазах Норберта они выглядели совершенно одинаково, словно компания идентичных, загорелых, прооперированных, напичканных ботоксом и силиконом марионеток, скалящих ослепительно сверкающие зубы и облаченных в мерцающие черные костюмы.

— К четвертому, — прохрипел у него под носом кулинар. Норберт помнил, где четвертый столик. Он все помнил, и скорчившийся в его запертой черепной коробке потрясенный человечек, которым был он сам, боялся, что теперь уже навсегда.

Повар выдвинул из-под столика какую-то полку, поставил на нее клетку с постанывающим существом и одновременно, словно иллюзионист, снял покрывало и задвинул полку под стол. Клетка исчезла, прежде чем кто-либо успел увидеть ее содержимое. Затем он повернул какой-то рычаг, и в отверстие высунулась испуганная оскальпированная верещащая головка.

Сидевшие за столиком аж подпрыгнули.

— Мать твою, обезьяна!

— Эй, слушай, она же живая!

— Мы что, будем жрать живую обезьяну?

— Ни хрена себе, зашибись!

— Она там, под столом! Она меня укусит!

— Спокойно, она в клетке. Вы что, не слыхали? Когда я был в Пекине…

— Господин Денис, вы, похоже, уже все на свете повидали…

Свет слегка померк, а музыка начала становиться все тревожнее и еще какофоничнее. Фигура с арфой снова запела протяжным, дрожащим голосом без слов, но столь низким, что чувствовалась дрожь в диафрагме.

Обезьянка отвернула полную паники заплаканную мордочку, скаля зубы, и снова начала кричать.

— Щипцы, — прохрипел кулинар. Норберт поднял салфетку и нашел клещи, заканчивавшиеся двумя серповидными лезвиями. Повар слегка склонился над столиком и стиснул орудие на черепе обезьянки.

Глаза животного вылезли из орбит, вопль стал еще пронзительнее, но только Норберт слышал его по-настоящему. Звук тонул в стоне арфы и модулированном гудении, которое издавало сидевшее за инструментом существо.

Где граница? Когда следует отложить камеру и взяться за оружие? Показать миру историю или принять в ней участие?

— Ох, не могу смотреть!.. — заявила сидевшая за столом дама, продолжая смотреть. — Ей больно?

— Что ты, это же обезьяна! Как ей может быть больно?

Что-то хрустнуло, словно вырвали зуб. Кулинар положил щипцы, а затем схватил блестящее долото и столь же шикарный хромированный молоток. Приставив острие, он нанес три уверенных удара в трех местах — коротких, но резких, словно попадания стрелковых пуль из автомата Коробова. А потом он ухватился за черепную крышку, с треском рвущейся ткани снял ее, словно костяную миску, и положил на стол.

Животное под столом судорожно билось, ломая пальцы о прутья клетки, воя от боли и зовя на помощь, которая не приходила.

Норберт стоял как штатив, смотрел и снимал. Его коллеги едва заметно пошатывались, по их лицам пробегали короткие нервные судороги, у кого-то ритмично дергалась щека, кто-то глубоко дышал, раз за разом сглатывая слюну. Кто-то стоял полностью неподвижно выше пояса, но ноги его дрожали, как в приступе лихорадки. Они выглядели будто стоящие у стенки в ожидании залпа, пытаясь подавить панику.

Он сам почувствовал, как дрожит его правая рука, словно каждый удар сердца сопровождался электрическим разрядом.

Кулинар взял две серебряные ложки и, осторожно пробив мозговую оболочку, погрузил их в бледную, дрожащую, пронизанную прожилками массу, заполнявшую череп, словно белый грецкий орех. Смешанная с кровью спинномозговая жидкость заполнила сжимающий шею обезьянки воротник и потекла по желобку.

— Подставь соусник, — прохрипел кулинар.

Значит, все-таки можно бесстрастно смотреть на происходящее, чтобы остаться в живых и показать это миру. И даст это намного больше, чем еще одна самоубийственная атака.

Животное под столом продолжало биться в клетке, пока его мозг извлекали из черепа, словно пудинг из миски, давая указания, что его следует сбрызнуть лимоном, а затем полить по очереди соусами. Только теперь оно уже не кричало, а лишь издавало отчаянный стон, переходящий в хрип.

Какому миру? Ты покажешь все это лишь тупой многоглазой твари МегаНета, внимание которой способно сосредоточиться лишь на пятнадцать минут. А она поймет это лишь как окончательное подтверждение превосходства веганского образа жизни. И ничего больше. Ничего. Лишь кончик собственного носа и собственная идеология. Ивент — это эмоции.

— Зашибись, мать твою.

— Ох, не могу… Я веганка.

— Подумай, кто еще на свете может себе такое позволить. Ты узнаешь то, что знают немногие.

— Знаешь, каково оно на вкус?

— Ну?

— Как власть, — мужчина ткнул пальцем в потолок. — Настоящая.

Возвращаясь с тележками в подсобку, они выглядели как разбитый отряд. Кто-то аккуратно поставил тележку у стены, а потом сел на пол и, весь дрожа, опрокинулся набок. Кто-то лишился чувств прямо за порогом. Кто-то стоял, согнувшись пополам и упершись кулаками в колени, и судорожно всхлипывал. Несколько человек бросились в туалет, толкаясь в дверях и корчась от приступов рвоты. Некоторые просто отчаянно рыдали. Норберт оперся о стену и пару раз распрямил пальцы. Его плечи то и дело подрагивали, но руки не тряслись.

Он был дроном. Он снимал.

Распорядитель дал им целых пять минут.

— Можно выпить воды, — крикнул он. — И за работу, курва! Сам себя никто обслуживать не будет!

Зап. 6

— Господи помилуй, — задумчиво проговорил Механик. — Ты хоть представляешь, что тут у тебя?

Норберт сидел на раскладушке, накрытый золотистым одеялом из термофольги, словно ожидающая помощи психолога жертва несчастного случая, и держал в руках дымящуюся кружку с бульоном. На плече ощущалась затвердевшая, болезненная, как синяк, шишка в том месте, где товарищ Механика впрыснул ему ультразвуковым инъектором дозу витамина В и легких транквилизаторов. Теперь он бродил по помещению, поспешно сматывая кабели и складывая аппаратуру в кевларовые ящики. Два бронебука мигали кодами на экранах, стирая один за другим тысячи файлов.

— До меня еще толком не дошло, но что-то, пожалуй, есть.

— Есть, есть. Просмотришь материал при монтаже — будешь знать. Как ни странно, самый сильный фрагмент одновременно и наименее эффектный. На этом чипе у тебя вся запись и заархивированная программа, которой ее обрабатывали, на случай, если что-то посыплется. На втором — фильм уже в виде нормального файла, какими ты обычно пользуешься, и его можно монтировать в обычной программе. Он трижды прошел обработку, и его не отличить от обычной записи. Но что касается содержания… Тех двух танцовщиц на нейротиках ты наверняка продашь, так же как и обезьянок. Но тот разговор на балконе… тут уже серьезнее. Даже если кто-то это и запустит в Сеть, долго оно вряд ли провисит. Неважно, сколько у него будет заходов. Подумай, стоит ли это публиковать.

— Потому что какой-то чувак узнал, что прививки родне лучше не делать?

— Потому что он узнал, что, если держать их подальше от службы здравоохранения, они не заразятся лиссабонкой. И не заразятся потому, что не являются демографическим излишком. Это доказательство социальной инженерии на уровне евгеники, друг мой. Если говорить по-человечески — геноцида. Сам решай. Только помни, что я тебе говорил. Приготовь сумку-БиС и готовься к долгому отпуску. Тут может стать по-настоящему горячо.

— Ладно, — уклончиво ответил Норберт. — Подумаю. Нужно пока разобраться с остальным. Механик…

— Ну?

— Что там за история с тем пультом?

— Дорогая нелегальная игрушка для извращенцев. Производная от нейротиков. ПИНС. Не слышал?

— Не особо, я таким говном не увлекаюсь.

— Программно-индуцируемая нейростимуляция. Новинка. И входит в моду.

— Как бы цифровые наркотики?

— Вроде того, — Механик приложил к голове с обеих сторон по два пальца, рядом с ушами. — В обычном варианте берешь два специальных нейродиска и надеваешь сюда, а потом берешь чип с черным софтом и посылаешь себе импульс в мозговую кору, хотя бы с помощью омнифона. Кажется, есть даже приложения. Обычно покупаешь готовое и получаешь, что хочешь. Чаще всего галлюциногенное и эйфорическое воздействие, но могут быть и многократные оргазмы. Лучше всего то, что обычно чип действует все слабее, хватает на три-четыре раза, а потом его можно выкидывать. Приходится покупать следующий, иначе никакого бизнеса бы не получилось. Дураки думают, что если в этом нет никакой химии, то ничего им не сделается. В данном случае использовался еще и пульт — таким образом можно управлять импульсами, возбуждающими мозг кого-то другого. Естественно, у него должны быть контакты в черепе. Таким образом ты получаешь управляемого на расстоянии человека. Контролировать, правда, можно лишь некоторые эмоции, но этого достаточно, особенно если у тебя есть готовые библиотеки стимуляций — сексуальных, галлюцинаций и прочего. Наверняка те девушки на это даже согласились, только не знали, что случится, когда тот козел начал ковыряться в настройках. Он мог им сжечь мозговую кору, а может даже, так и произошло.

— Зависимость вызывает?

— Сильно раздражает центры удовольствия в мозгу, но иначе, чем естественное возбуждение, лишая их чувствительности. Впрочем, в двадцатом веке нейрологи подключали подобным образом мозги крыс, только примитивно, по кабелю, и давали им возможность включать возбуждение. Они падали от истощения, постоянно нажимая на рычаг. То, о чем мы говорим, намного сложнее, оно может вызывать состояние просветления, видения — настоящая биоэлектрическая нирвана. Химическое соединение возбуждает мозговые структуры, стимулирует выделение нейромедиаторов, но в конце концов выводится из организма. Здесь же ты воздействуешь на кору электрохимически и вынуждаешь ее вырабатывать то, что нужно, собственными средствами. Ты перестраиваешь саму биохимию мозга.

— Ты сделал себе копию всего этого?

— Чем меньше знаешь, тем лучше. Не бойся, не опубликую. Это твоя делянка и твой цирк. Идти можешь?

— Кажется, да, только я весь вымотался. И ноги трясутся.

Тип в анораке закрыл последний контейнер и вынес их куда-то наружу, таща по два, словно чемоданы для долгого отпуска.

— Господа, мы закончили.

Механик расстегнул один из своих бесчисленных карманов и достал из кошелька предоплатную карту.

— Как договаривались.

Тот немного постоял, вертя карточку в пальцах.

— День-два можете чувствовать себя разбитым. Это пройдет. Примите что-нибудь обезболивающее и как следует выспитесь. Мы никогда не виделись. Удачи.

В подвале остались только раскладушка и аккумуляторный походный фонарь. Механик забрал его и кивнул в сторону выхода.

«Микрон», на котором они сюда приехали, исчез. Осталась только окутанная слабым светом площадь в туманной дымке под серым как бетон небом. Механик куда-то отошел, а Норберт уставился вверх, думая, какое сейчас время суток.

Механик появился из-за контейнеров на двухместном пневмобиле, напоминавшем обшарпанное прозрачное яйцо на трех колесах.

— Подброшу тебя до дома, — сказал он и вышел, пропуская Норберта на заднее сиденье.

— У тебя есть мобиль? — удивился Норберт.

— Не-а. Кое-кто должен мне небольшую услугу.

Норберт втиснулся через вырезанное в пузыре обтекателя овальное отверстие на узкое сиденье, спина Механика закрыла ему обзор, послышался свист турбины, и они покатились в туман, разбрызгивая лужи.

Дома он принял долгий, почти десятиминутный душ, почистил зубы, прошелся по подбородку лазерным депилятором, воспользовался дезодорантом и одеколоном, обсушился горячим воздухом, надел свежее белье и чистую одежду, но все равно каким-то мистическим образом ощущал себя грязным — словно грязной была его душа, или карма, или что там еще. Дело было не в угрызениях совести — он не чувствовал себя виноватым, только в каком-то смысле замаранным, словно его обрызгало чем-то липким и вонючим.

Оба микродиска лежали на столе, обозначенные буквами А и В, — черные, матовые, тяжелые от данных, чуть больше ногтя. Норберт чувствовал, что, пока он от них не избавится, не будет знать покоя. Все было не так уж сложно — из имеющегося материала можно было без проблем выкроить штуки четыре приличных ивентов и четыре трейлера. Показать их на «Чекит-Аут», «ХайдСайте» и паре других инфопорталов, а потом выставить ивенты на биржу и ждать разумных предложений. Пока он не швырнет их в бездну МегаНета, где им место, равновесия ему не обрести.

Он мог заработать, и притом солидно.

Вот только одновременно он мог чертовски испортить себе жизнь. Он не знал, прав ли был Механик или просто переживал свой обычный приступ паранойи. Сидя за кухонным столом, он смотрел на две черные пластинки, лежавшие рядом с надкушенным бутербродом с нелегальной ветчиной и огурцом.

Какое-то время спустя он обогатил композицию бутылкой сливовицы, рюмкой и чашкой кофе, продолжая смотреть на чипы и чувствуя себя так, словно стоял в открытых дверях самолета или на краю обрыва. В точке, делившей его жизнь на две половины. Терминус Эст.

Две рюмки и два «Цзиньлиня» спустя он продолжал на них смотреть.

Потом он медленно встал, включил омник и бронебук, вставил диски, опустил экран и загрузил «МувиМастер». Он вертелся в кресле, размахивая руками, запуская программы, разворачивая окна и функции, с сигаретой в уголке рта и дисплеем перед глазами, выглядя словно сумасшедший дирижер.

По мере того как он монтировал материал и последовательность событий из Яшмового зала проходила у него перед глазами, он чувствовал, как проходит страх, сменяясь яростью. Он не мог точно сказать, что им движет — справедливый гнев борца за правду, злость за ощущение замаранности, обычный бунт или желание отомстить за заплаканную мордочку обезьянки, смотревшей на него с мольбой о помощи, которую он не оказал.

Это была его работа, и он ее выполнял, делая все, что было в его силах.

Когда он закончил, день уже клонился к вечеру. Просмотрев все материалы, он запустил программу, дававшую ему шанс анонимности. Соединение осуществлялось через одноразовый чип, который после отправки выбрасывался на помойку. Его файлы помчались по Сети разными путями, по дороге меняя облик — они притворялись играми, биржевыми транзакциями, графикой, случайным образом подставляя разные IP-адреса. Киев, Джакарта, Ланчжоу, Верхоянск, Пунта-Аренас. Каждый раз программа устанавливала шифрованное VPN-соединение и маскировала все, что только было можно. Так поступал каждый ивентщик — обычная процедура. Если бы кто-то всерьез захотел, в конце концов он смог бы установить адрес Норберта, но ценой немалых сил и средств, и не сразу. Сервер биржи ивентов официально находился в Санто-Доминго в Доминикане, и заставить его владельца предоставить данные зарегистрированного пользователя было не так-то просто.

Подготовив все для продажи, он выстроил свои трейлеры словно отправляющиеся в бой отряды — и отправил их.

Пошло. Теперь оставалось только ждать.

Три трейлера под общим, достаточно инфантильным заголовком «Элита_развлекается». Приманка для пресыщенного коллективного разума МегаНета. Нечто, чем можно помахать перед мордой многоглазой твари.

Он настроил уведомления, ожидая, пока сдвинется с места счетчик заходов и очнутся трилл-менеджеры с информационных порталов. Ему не приходилось этим заниматься — все происходило автоматически, через сервер. Когда придет время, он получит закодированное сообщение о средствах на анонимном счету на Каймановых островах.

Выйдя из системы, он выдернул из разъема одноразовый роутер, вскрыл его и выковырял изнутри карточку, которую порезал ножницами из швейцарского ножа за неимением саперского инструмента, как у Кролика. Обрезки он выбросил с балкона, глядя, как они разлетаются, словно конфетти, под порывами перемежающегося мелким дождем ветра.

В синих сумерках замаячил черный, скрывавший внутри резервуары с гелием диск полицейского дрона. Далеко. Норберт вернулся в квартиру с неясным ощущением, будто Механик заразил его паранойей.

Пока что ничего происходить не имело права. Даже если система была столь враждебна и действенна, как верил Механик, у нее не было никаких причин обращать внимание на Норберта. Сервер не размещал ивент сразу же по получении, чтобы затруднить сравнение времени соединений и трансляции материала. Пусть через него пройдет несколько сотен иных закодированных посланий, пусть затрутся все следы.

Достаточно было завесить окна и включить какую-нибудь успокаивающую музыку. Найти какую-нибудь бездумную программу в глубинах Сети и заварить чай. Налить рюмку сливовицы. Расслабиться и перестать волноваться. Перестать думать о пожираемых живьем обезьянках, дистанционно управляемых танцовщицах и подозрительных прививках. Отдохнуть.

Встав, он начал бродить по квартире, роясь в ящиках, открывая шкафы и готовя сумку-БиС, которую посоветовал ему Механик. Зачем, он не знал, но сам процесс принес ему облегчение, смягчив зарождавшийся в глубине души страх.

Он был ивентщиком. Поиск подобных ситуаций и размещение их в Сети были его работой, так же как в свое время у журналистов. Только в те времена качественно подтвержденный материал было уже не остановить — его печатали на бумажном носителе, а потом продавали за гроши на каждом углу. Важная информация имела свой вес — вес содержания букв на бумаге. Ее проверяли, подтверждали, газеты имели свою репутацию. Тогда говорили «черным по белому», имея в виду некий неопровержимый факт, нечто, что нельзя проигнорировать. В те времена возмущенные люди с бумажными газетами в руках свергали правительства. Отдельные экземпляры периодики могли просуществовать сотни лет.

Теперь информация была лишь электронным пуком — чем-то, способным ненадолго привлечь внимание многоглазого чудовища. Чем-то, что если не исчезало, то в лучшем случае становилось поводом для продолжающейся двое суток перебранки. А если исчезало, то почти сразу же уходило в небытие.

Вместе со своим автором.

Норберт не питал иллюзий, будто сумка с самыми важными составляющими его имущества и запасами на три дня может что-то изменить, но, когда он ее собирал, ему казалось, что он владеет ситуацией, планируя на несколько ходов вперед.

Если он сумеет заработать — сможет уехать. Поискать место, где что-то может происходить, поохотиться за очередным ивентом.

Сумка оказалась более набитой, чем можно было ожидать, а поставив ее на пол, он почувствовал себя идиотом. В сумке лежал одноразовый «таофэн» с карточкой, переделанный бронебук, способный относительно анонимно регистрироваться в Сети, блок памяти с личными данными, все чипы, в том числе два левых, подписанных А и В. Допотопный складной нож, купленный когда-то на рынке у селян, термосвитер с капюшоном, две смены белья, маленькая косметичка, застегнутый на липучку контейнер с рабочими гаджетами, которые он купил вместе с новым омником, — все дроны, камеры и дисплеи, и еще пачка предоплатных карт на предъявителя по кило евро каждая. Жидкости для киберетки, сигареты, зажигалка. Какие-то супчики, высокобелковые батончики, сухая колбаса.

Часть найденных в Сети советов, касавшихся «аварийных наборов», он проигнорировал. Их писали люди, собиравшиеся кочевать по каким-то болотам или необитаемым островам, готовые к вторжению из космоса или атаке зомби. Он, однако, не собирался путешествовать по городу со спальным мешком и пятью литрами воды, обвешанный лопатами и котелками. Перед ним и так уже лежал солидно набитый небольшой рюкзак, который он обычно использовал как ручную кладь.

Он представил, как хватает рюкзак и выбегает из дома. Это казалось абсурдным, но теоретически там, по сути, поместилась вся его жизнь. При мысли, что пришлось бы оставить несчастное бонсай, ему стало грустно, но все остальное было лишним. Немного одежды, пара мелочей. Жаль было бросать селянские запасы контрабандного и кустарного товара, рассованные по кухне, но в принципе он понимал, что на самом деле он бродяга. Он сидел в клетке, которую называл домом, но это был лишь вопрос привычки. Он видел в окно достаточно много неба, у него имелся здесь свой футон и кресло.

Ну и свое деревце.

Ему не хотелось следить за судьбой своих фильмов. Он знал, что сервис автоматически сообщит ему на безопасном канале о начале и завершении аукциона, а потом будет пересылать ему результаты заходов. Ему не хотелось даже открывать какой-нибудь канал с фильмами или развлечениями.

Он просто сидел в своей клетке, скорчившись в кресле, и та отчего-то казалась ему вовсе не тесной, а уютной, словно укрытие. Он чувствовал себя немного мальчишкой, спрятавшимся от мира в шкафу. За окном шумел и пульсировал электронным визгом сирен город. Стоило утихнуть одной, как через пару секунд отзывалась другая.

Ветер швырялся раздражающей водяной пылью, невидимой, но пронизывавшей все тело, словно некое леденящее излучение. В полумраке горбатый угловатый полицейский броневик с вращающимися на крыше башенками датчиков медленно объезжал квартал селян. Не считая его, улицы были почти пусты. Немногочисленные прохожие пробирались по тротуарам, скрытые под капюшонами, с масками-фильтрами на лицах, под подсвеченными тусклой люминесценцией куполами зонтиков, словно медузы.

По бурому небу зигзагами плыли черные грибы дронов городской службы наблюдения, как угрюмые бумажные змеи. От всего этого создавалось впечатление, будто он очутился на исключительно негостеприимной планете. Вернувшись в квартиру, он закрыл балкон и опустил жалюзи.

Он попробовал отвлечься на какую-нибудь дурацкую безмятежную программу из мутных глубин МегаНета, но ничего не получалось. Кулинарные программы поучали насчет пищевых привычек, рекомендуя питаться личинками и насекомыми, причем желательно выращенными в ближайших окрестностях. Или по экрану проносились фигуры боевиков Халифата, что-то вопивших над стоящими на коленях пленниками со связанными пластиковой лентой руками. Программы о путешествиях? Те убеждали его экономить воду, показывая потрескавшуюся землю в Эфиопии и толпы истощенных людей с канистрами на головах или покачивающиеся на волнах обломки сбитого новосоветской ракетой японского самолета, одновременно приводя статистику загрязнения океана вследствие авиакатастроф. Разъяренные физиономии примитивных и несознательных граждан, бездумно отказывающихся от профилактических прививок, а затем истощенные, умирающие от лиссабонки дети. В других местах его снова пытались поучать, изображая альтернативные стили жизни в виде портретов одержимых, явно обдолбанных людей, или просвещали насчет программы добровольной бедности. Куда бы он ни переключился, его поучали, к чему-то принуждали или играли на его чувствах. Ему приказывали реформироваться и меняться. Каждая программа, внешне казавшаяся нейтральной, оказывалась ангажированным воспитательным материалом, давно превзошедшим границы любой пропаганды.

Сбежав с развлекательных каналов, он в конце концов отыскал какой-то остросюжетный фильм, но вместо действия, бездумной авантюры и радостной приключенческой бурды увидел очередное послание о гнусности западной цивилизации, уничтожающей все подряд ради прибыли.

Он понял, что сходит с ума, начиная превращаться в Механика. Пора было заматывать голову в алюминиевую фольгу.

Включив музыку, он заварил чай и налил себе сливовицы. Все-таки настолько мерзко бывало далеко не всегда. Иногда светило солнце и появлялась зелень, всегда была надежда встретить женщину, которая внесет в его жизнь немного радости, он умел находить и создавать ивенты, в Сети иногда можно было отыскать что-то достойное внимания. Когда-нибудь он мог заработать столько, чтобы позволить себе снимать ролики о путешествиях, полные радостных экзотических людей и завораживающей природы. Мир не состоял из одних лишь полицейских броневиков и бородатых варваров, убивающих кого попало. Смысл жизни мог найтись за любым углом. В конце концов, у него были какие-то друзья.

Вот только отчего-то в это не хотелось верить.

В конце концов он пошел спать.

С сумкой-БиС на расстоянии вытянутой руки.

* * *

Помещение специально было спроектировано так, чтобы иметь весьма неприглядный вид. Кто-то потратил немало труда, чтобы стены выглядели словно покрытые плесенью, из-под которой проступал голый бетон, и позаботился о вьющихся по стенам проводах; в качестве столиков служили транспортные поддоны из бамбукового ламината, а сидеть приходилось на наполненных песком мешках из клонированного льна, украшенных преднамеренно нанесенными потеками.

В это время здесь было почти пусто, немногочисленные хипстеры сидели за мутным пивом из тростника и мисочками жареных жуков. В воздухе скрежетала индустриально-прогрессивная музыка, дополняя какофонический интерьер.

Норберт нашел себе неприметное место в углу, в едва рассеиваемом двухваттными диодами полумраке. Мокрую куртку он бросил на соседний пустой столик, а сумку поставил у ног.

Лицо его украшала небритая щетина. Он едва заставил себя выйти в вечный полумрак, перемежающийся каплями тающего снега, но чувствовал, что если еще немного посидит дома, то скоро перестанет мыться и зажигать свет.

Робсон выглядел еще хуже. Трудно было понять, где он провел последние дни, но, похоже, не дома. Бледный, с мешками под глазами и дрожащими руками, он присел у края столика, словно готовый в любой момент вскочить и убежать.

Норберт понюхал кофе из жареных желудей и ячменя, в котором плавали какие-то опилки.

— Что это за место? — спросил он.

— Такое, где я никогда не бываю, — сдавленно ответил Робсон. — Как пошло?

— Неплохо, — сдержанно ответил Норберт. — Мы на порталах третий день. Счетчики крутятся как сумасшедшие. На данный момент мы превысили два с половиной мегазаходов. Ты заработал полную ставку и пятипроцентную премию. Не знаю, как долго мы продержимся, но пока что мы вызвали землетрясение. В комментариях множество скандалов, возражений и выступлений. Появилась куча хейтеров, как мне кажется, профессиональных. «Фальшивка, дно, сбивающая с толку подделка». Оппозиция мечется, словно им кто-то жопы бензином намазал. Но с нашими ставками все хорошо.

— Слушай, — сказал Робсон тем же странным придушенным голосом, оглядываясь по сторонам. — Я хочу поменять договор.

— Договор есть договор, — сухо заметил Норберт. — Таковы ставки. Ты согласился.

— Не в том дело. Мне нужны наличные, и я сваливаю. Сечешь? Мне не нужен процент. Заплати мне сразу пятьдесят кило, и все. Мы друг друга не знаем и никогда не виделись.

— А где я тебе возьму пятьдесят кило наличными?

— Ты же сам говорил…

— Думаешь, мне платят налом? В каком мире ты живешь? Сколько сейчас лимит на транзакцию?.. Полтора кило на перевод? А настоящими наличными можешь заплатить за ту бурду, которую тут называют пивом, и немногим больше.

— Ладно, тогда сделай мне перевод.

— Мне еще даже столько не пришло.

— Можно сорок, лишь бы сразу.

— В чем, собственно, дело? Не лучше ли подождать? Только в деньгах потеряешь.

— Неважно. Мне нужны наличные. Просто заплати мне, о’кей? Хочу от всего этого свалить.

— Ты про фирму? Ничего они не подумают. И ни на кого не подумают.

— Яшмового зала больше нет. Пентхаус закрыт, идет ремонт. Всё выломали, словно такого места вообще никогда не было. В «Пагоде» паника. Господин Ву уехал, шеф Орунга уехал. Кулинары и распорядитель будто с катушек слетели, гоняют нас как собак, но дело не в этом. Я туда больше не вернусь. Исчезаю из города.

— Лучше спокойно пережди. Если ты сейчас внезапно уедешь, будет подозрительно.

Робсон огляделся по сторонам и слегка наклонился к Норберту, тяжело дыша, словно только что взбежал на шестой этаж.

— Тарик исчез, — наконец выдавил он.

— Ты же ему заплатил долю, вот он и сбежал.

— Нет. Он не уехал, не съехал с квартиры. Просто исчез. Вышел из «Пагоды» после вчерашней смены и пропал. Его девушка его ищет, его омник не отвечает, профиль мертвый. Понимаешь? Доходит до тебя? До него добрались. А я буду следующим.

Он ударил ладонью о стол и замер, увидев, что на них смотрят остальные. Немного подождав, он забормотал еще тише:

— Переведи мне бабки, Фокус. Оставь себе остальное, проценты, премии. Мне просто нужны деньги. Прямо сейчас.

— Перешли мне номер счета, — сказал Норберт, активируя омник. — Но могут остаться следы.

— Плевать. Сниму наличными, я знаю где. Есть знакомства.

— Потеряешь на этом.

— Здоровье дороже.

Норберт активировал соединение с банком, прижал большой палец к экрану омнифона, а затем несколькими жестами перевел Робсону деньги. На его дисплее проплыло между аппаратами облако виртуальных монет, оставив после себя мерцающий хвост золотистой пыли, словно символ оставшегося в пространстве МегаНета следа. Один человек перевел другому свои деньги. Подозрительно. Очень.

Робсон на мгновение застыл, глядя в пространство на свой дисплей, а как только перевод был зарегистрирован, жестом прервал связь и встал.

— Удачи, — они секунду смотрели друг на друга, а потом Робсон протянул руку — неохотно, словно опасаясь чем-то заразиться. Какая-то одетая в стиле «кавай» женщина пискляво заржала, заслонив рот ладонью.

Посмотрев вслед уходящему, Норберт через силу допил свой альтернативный, подслащенный стевией якобы кофе, а потом прополоскал рот водой из одноразового хитинового стаканчика. Почти у всех клиентов висели на шеях защитные маски, а какая-то девушка пыталась пить, лишь слегка приподнимая маску, словно та защищала ее неким магическим заклятием.

Он чувствовал, как где-то внутри, за солнечным сплетением, зарождается паранойя, словно свернувшийся в клубок маленький шипастый дракон. Предположим, они добрались до Тарика. Но каким чудом? Там не было внутренних камер — на этом основывалась исключительность Яшмового зала. При монтаже он проследил, чтобы не оставлять следов, выбросив все кадры с обслуживающим персоналом и оставив лишь голую суть ивента. Естественно, те кадры с зеркалом в лифте он вырезал первыми. Как они смогли бы вообще догадаться про Тарика? Скорее всего, тот просто ударился в панику, увидев фильмы в Сети, и сбежал. Не более того. Прежний рациональный Норберт нисколько в этом не сомневался. Но у свернувшегося над его желудком дракона имелось собственное мнение.

Заведение столь точно изображало дизайнерские трущобы, что он уже больше не мог здесь выдержать. У него не умещалось в голове, что кто-то потратил кучу денег и нанял художника, чтобы создать впечатление неприглядного, покрытого грибком подвала. Достаточно было взять любой подвал и запустить туда на месяц компанию бездомных. Бесплатно. И ведь брались же откуда-то кретины, которые приходили сюда по собственной воле за немалые деньги пить изображающий пиво отвар из тростника посреди искусственной грязи и художественно поломанного старья! «Деконструкция городского пространства». «Доктрина добровольной бедности».

Господи помилуй.

Он еще немного посидел и вышел.

Входная дверь вела в небольшой пассаж, пролегавший через все здание — можно было выйти на одну улицу или на другую. Проход оккупировали африканцы, торговавшие китайским софтом и загадочным барахлом. Эти, по крайней мере, чем-то торговали. Норберт вышел на улицу, противоположную той, с которой вошел, болезненно осознавая присутствие окрестных камер и думая о том, не следит ли за ним притаившийся за углом агент в темных очках — наивный трюк, который должен был поднять ему настроение. Но настроение не улучшалось — он все так же осознавал наличие вокруг скрывающих камеры колпаков из дымчатого стекла, на фонарях, стенах зданий и углах, темных и бездушных, словно глаза паука. «Честным нечего опасаться». Ну да, конечно. Коснуться может только нечестных.

Добро пожаловать в страну паранойи.

Ни Тарик, ни Робсон не знали его фамилии. Тарик даже никогда его не видел — он получил деньги за то, что остался дома и смотрел «Танец со зверями». Не более того. Даже Механик придерживался мнения, что телепатия не входит в число способностей правительственных агентов. Впрочем, чего они могли от него хотеть? Молоко уже пролилось — даже если его расстреляют, это уже ничего не изменит. Ивенты не ассоциировались с их авторами, особенно такие. Автор сам решал, когда он хочет работать от собственного имени, а когда — сохранить анонимность. Были такие, которые для каждого, даже пустячного ролика генерировали новый ник. «Элита_развлекается» пошел под случайно сгенерированным псевдонимом, так что не было никакого смысла наказывать в назидание другим того, о ком никто не слышал. Никто бы об этом не узнал, и никого бы это не взволновало. Кто-то грохнул какого-то типа. Вроде ивентщика, а может, и нет. Реакция — ноль.

И все же маленький шипастый дракон не унимался.

В кафе «ХотПойнт» мало кто приходил выпить кофе, и мало кто не в одиночку. Уютный интерьер в стиле ретро, сверкающий хромом, полированной сталью и пластиком в теплых тонах, был разделен на маленькие кабинки, в которых, как правило, сидел один клиент. Здесь продавались напитки и какие-то закуски, но прежде всего предоставлялся бесплатный доступ в Сеть. Тут можно было комфортно усесться, включить свой омник или активировать вделанный в крышку столика местный контроллер и нырнуть в глубины Сети. Некоторые имели здесь виртуальные офисы, где можно было организовать встречу и просмотреть почту в перерыве во время прогулки по городу, покупая взамен очередные кружки кофе и закуски, но у ивентщиков это было традиционное место для официальных встреч, в меру анонимное, как древние интернет-кафе.

И вдобавок здесь почти не обращали внимания на курение кибереток.

Норберт купил себе ореховый латте и, предъявив медицинское приложение, подтверждавшее, что он не превысил допустимый уровень потребления сахара, — настоящий пончик, получив таким образом право на собственную кабинку, закрытую оранжевыми экранами, и доступ к контроллеру. Закачав в память кафе собственный аватар, он вошел в почту и активировал связь с неким типом с «очень серьезного инфопортала», который надоедал ему еще со времен Дубая.

Особого желания общаться у него не было, и он всерьез сомневался, что у того в самом деле есть что-то интересное, чтобы ему предложить. Однако какая-то часть его личности, сохранявшая по крайней мере остатки ответственности, настаивала, что нужно хотя бы проверить; к тому же ему пришло в голову, что это часть маскировки, отыгрывания роли обычного ивентщика, который делает свое дело, ни в чем не замешан и вовсе не прячется под матрас.

В качестве аватара он выбрал «Зеркального человека», который вполне соответствовал своему названию — ртутный гуманоид с чертами манекена, слегка похожими на физиономию Механика.

Выпив кофе до половины, он съел пончик и отодвинул тарелку. Кружка кофе на столике выглядела профессионально, а пончик и киберетка — нет. До условленного времени встречи оставалось десять минут.

Фрагмент ширмы перед его лицом повернулся другой стороной, показав объектив. Норберт надел дисплей и спрятал киберетку в карман.

Его собеседник выглядел столь по-деловому и общепринято, что аж блевать хотелось — с подстриженной зигзагами бородкой, в оранжевой рубашке с жабо и изумрудном пиджаке со светящимися геометрическими узорами.

— Приветствую, господин Фокус, — начал он.

Норберт слегка ощетинился. Он терпеть не мог подобного псевдофамильярного, надменного обращения. Ему не понравилось ни «Фокус», ни «господин». Вроде как уважительно, но, по сути, покровительственно. Когда кто-то незнакомый начинал разговор с «господин Норберт», сразу становилось ясно, что ты угодил в силки мошенника. А тут еще и «господин Фокус». Мол, знаю я вашу кличку, мы типа близкие кореша, и все такое.

— Прежде всего хотел бы сообщить, что в интересах нашего сотрудничества разговор записывается. Вы выражаете свое согласие?

— Заверяю вас, что тоже его записываю. Естественно, заботясь о нашем наилучшем сотрудничестве. Сперва попрошу объяснить, как вы на меня вышли. Без этого я продолжать разговор не могу.

— Но, господин Фокус… Мы на вас не выходили. Мы пользуемся окном для связи под вашим основным блогом как пользователя инфобиржи. Как я уже говорил раньше, я представляю крайне серьезный инфопортал, и нас интересуют достижения независимых инфоблогеров, так что мы постоянно мониторим «НьюсТьюб». Вы автор многих ивентов, превысивших пороговое количество заходов, а из наших расчетов следует, что с вероятностью семьдесят пять процентов вы являетесь создателем как минимум десяти ивентов тайного авторства, которые держались в топе по крайней мере трое суток. И потому у нас есть для вас предложение.

— Слушаю.

— Мы хотим возродить так называемую журналистику. Ну, вы понимаете… Создать средство массовой информации на основе настоящих событий, добросовестный источник информации, а не только сенсаций.

— Каждый инфопортал так заявляет.

— Но, господин Фокус, вы же знаете, как это выглядит. Сенсация, трехминутные ролики, никаких подробностей, никакого послания. Одни эмоции. Эмоции, естественно, имеют свою ценность, но их следует позитивно направлять.

— То есть?

— Роль СМИ — формирование общественного мнения. Показ событий в правильном контексте. Именно это мы и собираемся сделать. Мы хотим, чтобы потребитель выработал правильное мнение о том, что он видит. Случайного ивента слишком мало. Мы ищем людей, которые смогут снимать ивенты осознанно, показывая их контекст. Тех, кто сумеет делать это лучше всего, мы возьмем к себе на работу, как в старых СМИ. Им не придется жить за счет заходов и творить самостоятельно. Мы будем обеспечивать их средствами и аппаратурой и компенсировать расходы на поездки. Хотя не стану скрывать, что больше всего нас будут интересовать местные дела, внутри страны. Вам не придется хранить анонимность или действовать в одиночку. Наверняка вы уже по горло сыты этой партизанщиной.

Норберт слушал, хотя ему казалось, будто он ощущает некий запашок. Отчего-то ему не нравился ни этот паяц, ни его предложение.

— Какие ивенты вас интересуют? Есть специализированные документальные порталы, и они едва живы. Эти самые трехминутные ролики — из-за того, что у большинства проблемы с концентрацией внимания, и им быстро становится скучно.

— Скука нам уж точно не нужна. Именно потому мы обращаемся к специалистам. Нам требуются увлекательные, быстрые материалы с огоньком и ноткой сенсации, но содержащие в себе дополнительное послание. Приведу вам пример — Стельмах.

Норберт немного подождал, но продолжения не последовало. Он машинально изобразил неуверенную вопросительную гримасу, но шансы, что тот что-либо прочитает на зеркальной физиономии его аватара, равнялись нулю. Он развел руками и покачал головой.

— Увы, я не знаю, о чем вы.

— Как, вы не слышали о Найджеле Стельмахе?

— Я только что вернулся из-за границы. И не интересуюсь политикой.

— Господин Фокус… В наше время политика — это то, что вы едите, стиль жизни, безопасность, погода над вашей головой, здоровье, ваши деньги. А это интересует каждого. Ладно, подробности посмотрите сами, но в двух словах: Стельмах — бизнесмен. Миллиардер. Завязан на самые сомнительные дела, какие только можно себе представить — энергетические и ядерные технологии, генную инженерию. Человек словно не из этой эпохи. Он крайне опасен. Естественно, деньги свои он заработал за границей, а его корпорации практически наднациональны. У него есть связи с самыми безжалостными топливными и оружейными компаниями. А теперь он появляется в этой стране и сразу начинает поддерживать самые радикальные и опасные оппозиционные партии — безумцев, фанатиков, политических авантюристов. Нужно довести это до сознания людей. Нужно найти доступ и создать добротный ивент, способный потрясти любого. Не забывайте, что подобный тип, раздающий деньги направо и налево, может восприниматься как добрый дядюшка из-за границы. Суть в том, чтобы показать его истинный облик, прежде чем все начнет разваливаться.

Норберт пожал плечами.

— Я не занимаюсь политическим хейтингом. И мне ничего не известно об этом человеке.

— Какой еще хейтинг?! Хейтеры проходят обучение, и у них имеются директивы, которые они должны исполнять. Мы ищем людей, которые способны создать собственный, правдивый материал, обладают творческим подходом и проявляют инициативу. Именно так работают настоящие СМИ. Мы вбрасываем общую идею, зная, на что есть спрос, а вы реализуете тему в меру своих знаний и умений. Так как, господин Фокус? Дайте мне Стельмаха, а я дам вам работу. Что скажете? Хотите стать настоящим журналистом? Знаю, что хотите. Я читал ваши посты в дискуссионных группах.

— Мне нужно подумать. Присмотреться.

— В вашем распоряжении неделя. Таков… как вы там это называете?.. Дедлайн. Вы будете не один, господин Фокус. Конкуренция.

Зап. 7

В городе что-то назревало.

Только на этот раз Норберт знал, что. Он стоял в стороне, в узком проходе между панельными домами прошлого века, и снимал кортеж полицейских броневиков, двигавшихся по всем полосам трассы. Они не включали сирены, но закрытые сеткой синие триоды мигали в резком стробоскопическом ритме.

Они собирались войти в район селян, а это всегда заканчивалось одинаково.

На этот раз речь шла об обязательных прививках против вируса лиссабонки в зоне повышенного риска.

Последние два дня Норберт проверял информацию об эпидемии, и ему все меньше это нравилось. Очаги заболевания находились в разных местах, но главным образом в Центральной Европе и отчасти на Средиземном море. Казалось, будто лиссабонка была мором, насланным на страны, отягощающие бюджет Европы. А здесь — проклятием, насланным на селян. Словно некая анафема для непокорных.

Либо это, либо он сошел с ума, заразившись паранойей Механика. Повсюду ему виделись некие заговоры и второе дно, он высматривал камеры, блуждал по улицам, озираясь словно вор. Осторожность — одно дело, но подобное состояние психики превратилось в какой-то кошмар. Он постоянно бросал взгляд направо и налево, словно что-то могло наброситься на него из любой тени.

Ночью он либо прислушивался, либо метался на футоне, мучимый жуткими сновидениями.

Материал он пошел снимать, чтобы хоть чем-то занять мысли.

Район был готов к обороне. Его окружали возведенные из всего что только можно баррикады — наваленные куски бетона, опутанные натасканным бог знает откуда ржавым ломом и сваренные мигоматом в нечто похожее на железобетонную живую изгородь.

На нейтральной полосе, каковой служила бывшая парковка, уже стояли бронетранспортеры и ряд армейских санитарных машин. Окружавшие их врачи в герметичных комбинезонах украдкой курили киберетки, в открытых дверях машин виднелись отключенные шлемы с капюшонами и пластиковыми забралами, сзади блестели соединители дыхательной системы. Норберт поймал крупный план ультразвуковых инъекторов с подсоединенными к ним резервуарами с бесцветной маслянистой жидкостью, уложенных рядами в кевларовых ящиках. На резервуарах не имелось никаких обозначений, кроме кода LP04.1 и полоски цветной фольги — красной, желтой или синей.

Он протиснулся сквозь толпу зевак, чтобы подойти ближе, но наткнулся на кордон полиции в желто-синих доспехах и шлемах. Перед толпой, визжа пневматическим двигателем, катился похожий на миниатюрный трактор дрон, таща за собой разматывающееся на асфальте ограждение, элементы которого с треском раскладывались, напоминая гигантскую цепочку ДНК.

Дальше, возле машин, тоже крутились полицейские, но в более тяжелой черной броне и более массивных шлемах с пуленепробиваемыми забралами, похожие на роботов из старых фильмов. На их спинах он увидел буквы СПАТ[9]. Сюда стянули антитеррористов.

Шум толпы и доносившееся из осажденного квартала скандирование напоминали грохот океана.

В толпе торчали еще как минимум двое профессиональных ивентщиков. Норберт их не знал, просто опознавал их по тому, как они стояли, неподвижно держа голову, и совершали ею точные движения, меняя кадр, как они перемещались с места на место. И куда бы он ни посмотрел, повсюду кто-то вставал на цыпочки, с далеко заметными благодаря светящимся оправам дешевыми очками для омнифона на лице. В этом месте должно было возникнуть столько идентичных ивентов, что Сеть от них просто распухла бы. С тем же успехом он мог бы идти домой.

— Не оборачивайтесь и на минутку отключитесь, — послышался за его спиной хриплый низкий голос, отчего-то показавшийся знакомым.

Впечатление было такое, будто Норберта ударило током, но сработали годы практики. Он не вскрикнул, не обернулся и не подпрыгнул, лишь поднял руку и демонстративно совершил жест прерывания записи.

Он снял дисплей и лишь затем обернулся.

Позади него стоял пожилой незнакомец.

— Я Зипас, вы у меня сливовицу на базаре покупаете.

Норберт на мгновение не поверил своим глазам. Тот всегда выглядел… в общем, как селянин. Пышная седая борода, длинные, подвязанные ремешком волосы, короткая куртка из толстой клонированной турецкой кожи, тяжелые ботинки. Сейчас же, выбритый, в флюоресцирующем анораке, он походил на обычного старика, может, чуть массивнее.

— Я бы вас вырезал.

— Надежность не помешает — к чему лишний раз беспокоиться? Отсюда вы все равно ничего не снимете. Если хотите поснимать изнутри, то идемте со мной.

Они направились в глубь квартала. Шум толпы остался позади, искаженный эхом в каньоне старых небоскребов. Зипас кружил между зданиями, пока они не нашли старый торговый павильон с зарешеченными окнами и изрисованными голограффити стенами. В строении имелся внутренний дворик, полностью пустой. Провожатый Норберта сунул руку за закрывавшую окно решетку и нашел короткий лом, а затем поддел чугунную крышку сточного люка и отодвинул ее в сторону.

Вниз вели вбитые в бетон стальные скобы, и там было сухо, лишь слегка несло илом. Зипас снова взобрался наверх с ломом в руке, раздался скрежет тяжелого железа о бетон, и наступила темнота.

Норберт немного постоял, пока не услышал рядом шорох куртки Зипаса, и из маленького триодного фонарика ударил сноп света.

Он подумал, что у каждого настоящего селянина всегда есть при себе нож и фонарь.

Они шли всего несколько минут, но из-за темноты и тесноты казалось, будто путь тянется до бесконечности. За очередным поворотом появился далекий свет, и они вынырнули на поверхность среди низких домов в несколько этажей, из которых состоял квартал селян.

Норберт снова услышал далекий ропот толпы и отдававшиеся эхом объявления из полицейского громкоговорителя. Совершенно неразборчивые, отсюда они напоминали собачий лай. Он не понимал ни слова, но легко догадался, о чем речь.

Вокруг царил хаос. Плакали дети, в разные стороны бегали люди с сумками и свертками в руках. Все люки были открыты, и свертки передавали тем, кто находился внутри. Грохотали тележки, на которых перевозили мешки с картошкой и ящики с овощами и яблоками. Все свободное пространство между домами было превращено в огороды, но теперь они выглядели полностью разоренными — судя по всему, все, что только было можно, вырвали и выкопали, а теперь эвакуировали через люки за пределы квартала.

— Покажите все это, — сказал Зипас. — Когда нас вытесняли, все происходило в полной тишине и никого не волновало. А комментарии были вроде: «Бедным все равно», «Хотели сбежать в деревню — пусть расплачиваются», «Ах, как жаль, что кому-то не хватает на виллу в лесу». А большинство из нас вложили все свое состояние в дома, которые даже продать стало невозможно. У нас ничего не осталось.

— И без того из вас сделают сумасшедших, которые боятся прививок.

— Да уж… прививки. А почему сразу принудительно и в первую очередь нам? Сразу с танками? Вы видели в городе хоть одного больного? Я не про перепуганных до смерти в тех масках, но действительно больных? И не в Сети, а здесь, в городе? Скорые на улицах, то и дело останавливающиеся у домов? Да, они ездят и воют сиренами, но скорее как обычно. Мы якобы едим нелегальный белок и находимся в группе риска, но я тут никаких больных чем-то странным не вижу. И про другие кварталы тоже не слышал. Прививки прививками, но заодно нас отсюда всех выкурят. Это пустующие дома. Таковы правила.

Они вышли к границе квартала, ближе к баррикадам. Вокруг пробегали обороняющиеся, выглядевшие как персонажи некоей старой постапокалиптической игры. На каждом был какой-то шлем — мотоциклетный, лыжный — или строительная каска. У большинства имелась с собой малярная маска, противогаз или хотя бы одноразовый поглотитель. И оружие — кустарно изготовленные арбалеты, пневматические винтовки с солидными баллонами со сжатым воздухом, какие-то сваренные из металлолома дубинки. Все это производило впечатление полного хаоса, но при этом подчиняющегося некоему плану. Защитники держались небольшими группами, наверняка разделившись на отряды.

— Наденете, когда начнется, — Зипас протянул Норберту защитную маску из оранжевой резины с круглым, словно консервная банка, поглотителем. — Будет газ, наверняка что-нибудь загорится.

Они миновали штабеля заполненных бутылками пластиковых ящиков. Норберт подумал, что защитники подготовили себе что-нибудь для питья, но горлышки были заткнуты какими-то торчащими из них валиками, тщательно обклеенными бумагой. И все бутылки были старомодными, из органического стекла. Что бы в них ни находилось, это была точно не сливовица.

Сзади к баррикаде были приварены платформы и лесенки, по которым бегали обороняющиеся, явно занимая позиции.

— А это еще кто? — спросил кто-то в мотоциклетном шлеме с поднятым забралом. Он курил сигарету, держа на плече арбалет с направляющей из трубы и резиновым натягом. Когда-то нечто подобное использовалось для рыбной ловли.

— Городской. Ивентщик. Будет снимать, что тут происходит.

— Ладно, но я его прикрывать не стану. Эй! Там не вставай, попадут.

— Не будут же они в вас стрелять?

— Будут, будут. Теоретически — нелетальными. Порошковые заряды, резиновые, электрические… У них этого говна по уши. Ломает кости, вышибает из ботинок. Если вас снесет с платформы, собирать будет нечего.

Он снимал — людей, стоявших в очереди к пневмобилю, мужчину, который раздавал им вырезанные из жести или грубой фанеры щиты.

— ЭТО ДЛЯ ВАШЕГО ЖЕ БЛАГА! — грохотало из громкоговорителей. — ПОЗВОЛЬТЕ ВАМ ПОМОЧЬ! МЫ ХОТИМ ЛИШЬ ДАТЬ ВАМ ЛЕКАРСТВО! ПОДУМАЙТЕ О СВОИХ ДЕТЯХ! ПОДУМАЙТЕ О БЕЗОПАСНОСТИ! ВЫЙДИТЕ ЗА БАРРИКАДУ, ВАМИ ЗАЙМЕТСЯ МЕДИЦИНСКИЙ ПЕРСОНАЛ, И МОЖЕТЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ ПО ДОМАМ! НИКТО ВАС НЕ БУДЕТ БОЛЬШЕ БЕСПОКОИТЬ!

Одновременно затарахтел двигатель большого осадного бронетранспортера, который начал раскладывать на крыше десантный помост на гидравлических опорах, спереди поднялся массивный лемех, над кабиной расцвели тарелки микроволновых излучателей, на бортах открылись наискось еще какие-то щитки, за которыми в две колонны выстроились полицейские из СПАТ. Слышно было, как запускаются двигатели других машин — сперва рев зажигания, а потом нарастающий свист мощных водородных турбин Ванкеля.

— МЫ ХОТИМ ВАМ ТОЛЬКО ПОМОЧЬ! ВАМ УГРОЖАЕТ ЭПИДЕМИЯ СМЕРТЕЛЬНОЙ БОЛЕЗНИ! МЫ ХОТИМ ВАС ОБЕЗОПАСИТЬ! ПРИВИВКИ ВАМ ПОМОГУТ!

Машины выстраивались в узкую колонну за угловатым бронемобилем-тараном, производившим впечатление некоей средневековой махины, но из многослойного композита и керамической брони. По парковке тяжелой трусцой перемещались ряды полицейских, хрустя кевларом доспехов. Далекая толпа за парковкой, отгороженная шипастой спиралью ДНК, начала скандировать и свистеть, словно на стадионе.

Внутри баррикады бегали в разные стороны люди — одни взбирались на помосты, другие прятались в подъездах или искали какого-нибудь укрытия, чтобы за ним присесть.

Норберт сделал общий план — от мощных, ощетинившихся дулами броневиков до внутренности цитадели, где царило средневековье — дубинки из надетых на канализационные трубы зубчатых колес, какая-то загадочная катапульта из старой автомобильной рессоры, бутылки с топливом в ящиках, люди в случайных средствах защиты для головы, прячущиеся за жестяными щитами.

Чем-то это напоминало нападение пришельцев из космоса на поселение викингов.

Он ощущал прежнее спокойствие, словно все это его нисколько не касалось, и тот факт, что он смотрит через дисплей, собирая воедино картину происходящего, делает его неприкосновенным. Через дисплей картинка, испещренная контрольными иконками и сообщениями регистратора, более резкая, чем в реальности, казалась лишь материалом, над которым работают, а не переживают его лично. Он работал. Снимал. Он снова находился в своей стихии. Был свидетелем.

Глазами мира.

Норберт ощущал смутное беспокойство при мысли, что он живет в десяти минутах ходьбы отсюда. Он чувствовал себя словно в чужой стране, где-то в зоне боевых действий — на границе халифата Сунны, в Швеции или на юге Франции. Такие вещи не должны были твориться возле дома.

Он снял крупный план защитников на стене, присевших с низко опущенными головами. Судорожно сжатые на палках из труб или прикладах пневматических винтовок руки, рогатки и массивные железнодорожные гайки в потных пальцах. Кто-то нервно докуривал сигарету, кто-то беззвучно молился, перебирая звенья мотоциклетной цепи словно четки.

— Маски! — вполголоса бросил кто-то, и приказ сразу же начали передавать вдоль баррикады, поспешно сбрасывая каски и шлемы, натягивая поглотители и регулируя ремешки. Кто-то, поторапливая, хлопнул Норберта по плечу, и лишь секунду спустя он понял, что ему тоже следует надеть маску. Прервав запись, он несколько мгновений возился с эластичной повязкой, маска присосалась ко рту и носу, в поглотителе что-то шуршало и шелестело. У него промелькнула мысль, что это может испортить звук. Кто-то другой сунул ему в руку малярные очки.

— ПРИВИВКИ ДЛЯ ВАШЕГО ЖЕ БЛАГА! — продолжал греметь громкоговоритель. — РЕЧЬ ИДЕТ О ЗДОРОВЬЕ И БЕЗОПАСНОСТИ! ПРИВИВОЧНАЯ АКЦИЯ ЯВЛЯЕТСЯ ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ. УКЛОНЕНИЕ ОТ НЕЕ — ПРЕСТУПЛЕНИЕ, ЗА КОТОРОЕ ГРОЗИТ НАКАЗАНИЕ!

Найдя в кармане резиновые затычки, он воткнул их в уши, хлюпая поглотителем. После Дубая у него пищало в ушах целую неделю.

Грохот был такой, что, несмотря на весь свой якобы опыт, он на мгновение присел, втянув голову в плечи. Какофония накладывающихся друг на друга очередей и почти одновременно — целые залпы сверху. Звучали они вроде бы тише, чем выстрелы из боевого оружия, но, если бы не затычки, он наверняка бы оглох. Газовые гранаты распадались на цилиндрические снаряды, которые отскакивали от земли, стен и фрагментов баррикады, испуская серые полосы дыма. Хватило секунды, чтобы окрестности затянуло непроницаемым облаком. Дискообразные антенны излучателей над кабиной броневика-тарана предупреждающе засветились красным. Одновременно раздалось шипение, и из двух установленных за баррикадой пожарных шлангов ударили струи распыленной воды. Селяне настроили генераторы так, чтобы те разбивали струи почти в туман. Это было вовсе не так глупо — вода поглощала микроволны, почти сразу же превращаясь в густое облако горячего пара.

Броневик взревел двигателем и вонзил лемех в баррикаду со скрежетом и стоном гнущейся жести.

На фоне всего этого продолжали один за другим греметь выстрелы, раздавались крики и скандирование, все тонуло в клубах газа. Конструкция баррикады скрипела и шаталась, броневик снова взревел, отъехал и опять ударил. Какие-то куски металла с грохотом рухнули на асфальт, платформа в нескольких метрах от Норберта оторвалась и повисла, двое людей с воплем грохнулись о тротуар. Он снял их крупным планом — один упал на спину и не шевелился, другой что-то приглушенно кричал сквозь поглотитель и пытался отползти, волоча ногу.

После очередного удара та часть платформы, на которой сжался в комок Норберт, тоже начала шататься, но иначе, чем остальная баррикада; слышался скрип и треск лопающихся сварных швов. Он метнулся почти на четвереньках в сторону лесенки, но та оторвалась, и он рухнул с высоты три с лишним метра прямо на уставленные в ряд металлические мусорные контейнеры.

Вскрикнуть он не успел — сокрушительный удар вышиб воздух из легких. Несколько секунд он пытался вдохнуть, астматически хрипя в поглотитель, уверенный, что если даже его не парализовало, то у него не осталось ни одной целой кости. Лишь несколько мгновений спустя до него дошло, что он может вяло шевелиться и не ощущает характерной колющей боли от перелома. Он лежал на чем-то мягком и сыпучем. Песок. Контейнеры были наполнены песком, а он каким-то чудом едва не ударился о металлический край.

Таран пер вперед, ревя двигателем, с металлическим скрежетом толкая лемехом часть исковерканной конструкции и волоча за собой грохочущие о бетон фрагменты баррикады. Небо вспарывала канонада выстрелов, но не было видно, кто стреляет, из чего и в кого.

Вокруг начали спрыгивать люди, на мгновение стало тесно. Кто-то подал Норберту руку, помогая выбраться из мусорного бака.

На лемехе и бронированной кабине расцвели яркие вспышки, изрыгая маслянистый черный дым и разливаясь огненными пятнами. Бутылки продолжали сыпаться с обеих сторон, пока на крыше броневика не повернулась плоская башенка с паучьими глазами сканеров и торчащим толстым стволом с массивным дульным тормозом на конце, плюясь короткими очередями прицельных выстрелов. Броневик снова отъехал на метр и двинулся вперед, путаясь в решетках и покачивающихся листах жести, словно кабан в зарослях малины.

Они отступали.

Без паники и не спеша, каждые несколько шагов поворачиваясь и идя задом, с погнутыми щитами на высоте туловища. Норберт ковылял, прикрытый их шеренгой от баррикады, и снимал, стараясь не шевелить головой и понимая, что портит запись свистящим хрипом через поглотитель. Над их головами со звоном сыпались стекла, какие-то снаряды отскакивали от стены, разбрасывая облачка бетонной крошки, а в небе грохотала канонада.

Броневик в конце концов сумел пробиться, волоча по бетону искрящуюся груду искореженного металла. За ним в квартал влился поток СПАТовцев в черной броне, прикрываясь рядом баллистических щитов.

Группа Норберта отступала к очередной баррикаде из мебели, мешков с песком и мусорных контейнеров, намного менее солидной, чем первая. Несколько человек хромали еще сильнее, чем он, у одного, которого вели под руки, все лицо было залито сочащейся из-под треснувшего лыжного шлема кровью.

— Дальше! Дальше! Спокойно! Спокойно отходим! — уверенно и деловито кричал кто-то сквозь шум стрельбы. — Не три глаза! Сплевывай и плачь! Вообще не дотрагивайся!

За их спиной раздался отчаянный боевой клич полутора десятков глоток, и две группы защитников атаковали колонну антитеррористов с обеих сторон. Даже сквозь затычки в ушах Норберт слышал звуки ударов, шипение разрядов и треск, видел беспорядочную толпу, заслонившую черные доспехи СПАТа, а потом — как те падают один за другим.

Бежавший рядом человек внезапно вскрикнул и упал, давясь криком и судорожно дергаясь. В его левом бедре торчал цилиндрический снаряд, похожий на черную бутылочную пробку, вонзившийся в мышцу четырьмя растопыренными, словно ноги краба, крючьями. Снаряд издавал похожий на шипение звук, между крючьями проскакивали маленькие разряды.

— Не прикасайтесь к нему! — крикнул кто-то. Другой внезапно подпрыгнул, налетел на стену дома и свалился на тротуар в невероятной вывернутой позе, словно ком брошенной одежды.

— К баррикаде! Бегом!

Наверху баррикады появились другие селяне, подавая убегающим руки и перетаскивая их на другую сторону. Пользуясь временной защитой, они садились на землю, кто-то стоял, наклонившись и уперев руки в бока, и размеренно сплевывал на бетон, кто-то полоскал рот и поливал лицо водой из пластиковой бутылки, двое с носилками забрали раненого с разбитой головой, и только лежавший у стены дома так там и оставался, полностью и страшно неподвижный, а второй, в которого попал парализующий снаряд, продолжал слабо подергиваться с пеной на губах.

— Как эвакуация? — спросил тот же самый человек с командирским голосом. Норберт до сих пор не разглядел, кто это.

— Нужно продержаться десять минут, — ответил тип в мотоциклетном шлеме, лицо которого закрывал черный треугольный платок с рисунком в виде маленьких черепов.

— Чертовски долго. Они уже почти здесь.

Норберту хотелось свалиться на землю, как остальные, но он испортил бы кадр, так что он лишь оперся о стену и посмотрел в сторону пролома в баррикаде. Столкновение там закончилось — все атаковавшие лежали на земле: одни без движения, разбросанные вокруг, другие в ряд с руками за головой. Между ними суетилась группа антитеррористов, но было ясно, что сейчас они снова выстроятся как раньше.

Те, кто отступал вместе с ним, начали занимать места на баррикаде; им подавали дубинки, щиты, нашлось несколько пневматических винтовок, даже допотопный револьвер родом с Дикого Запада с длинным граненым стволом и пороховое ружье полтора метра длиной, подходившее скорее для фильма о пиратах.

— Ты уже достаточно наснимал, парень, — сказал обладатель командирского голоса.

Норберт наконец его увидел — на нем была старая мотоциклетная куртка с вшитыми кевларовыми пластинами, а голову его защищала красная пожарная каска с собственным поглотителем. Сейчас тот был отстегнут с одной стороны, и маска криво свисала, открыв подстриженную, рыжую с проседью, бороду. Он показал Норберту на проход между домами.

— Там, за картофельным полем, есть люки. Держись левой стороны. Три поворота, а потом прямо, пока не увидишь химический фонарь, над ним безопасный выход. Вали отсюда, парень, еще немного, и будет поздно. Это не твоя война.

Он отвернулся, застегивая поглотитель, и взялся за дубину.

Норберт постоял секунду-другую, а потом зашагал прочь. Сперва он машинально хотел возразить, но потом сообразил, что тот тип на самом деле прав. Материал у него, собственно, уже был, не хватало только завершения, которого он снять не мог.

Между домами находился сквер, превращенный позднее в земельные участки и сад. Теперь все это было затоптано, на асфальтированной бывшей парковке валялось немного овощей, опрокинутая тележка без одного колеса и какой-то мусор, но там никого уже не было. Один из люков был все еще слегка приоткрыт, так что Норберту не пришлось бы с ним возиться или искать какой-нибудь лом. Среди старых стен эхом отдавалась недалекая канонада и слившийся воедино вопль множества голосов.

Найдя в боковом кармане куртки застегнутый на липучку жесткий футляр, он открыл его и достал микродрон. Аппарат ожил на его ладони, тихонько жужжа, наверняка тише, чем оса. Вращающиеся миниатюрные движители окружили Норберта легким свечением. Он запустил дрон в воздух, а затем несколькими жестами спроектировал начальную траекторию полета. Дрон повис перед его глазами, затем несколько раз переместился по прямой, замирая на секунду, как настоящее насекомое, а потом устремился в небо, не крупнее майского жука. Канонада вдали усилилась, раздалось несколько глухих взрывов.

Отодвинув чертовски тяжелую крышку, Норберт скользнул внутрь, а потом, стоя на скользких, вбитых в бетон скобах, поднял крышку на руках и установил ее на место, оставив узкую щель, в которой мог бы поместиться жук.

Внутри было сухо и темно, а когда он осторожно сдвинул маску на шею, до него донесся легкий запах ила. Выстрелы и взрывы звучали приглушенно, почти нереально. Он пришел к выводу, что в некоторых обстоятельствах бетонное окружение создает ощущение безопасности.

Он включил изображение, и мрак подземного канала исчез, сменившись картинкой затянутого дымом квартала с высоты примерно тридцать метров. Параллелепипеды зданий, облака газа, вспышки, а внизу — война муравьев.

Война, которая подходила к концу, а финалом ее была решительная победа черных муравьев.

Норберт велел своему насекомому опуститься ниже, стабилизировал картинку, очистил ее и подстроил параметры, а затем начал снимать. На это у него ушло десять минут.

Он показал, как через пролом в баррикаде в квартал въезжают одна за другой военные санитарные машины, выплевывая людей в комбинезонах биологической защиты, с поглотителями на спине, в шлемах с герметичными капюшонами и зеркальными забралами.

Побежденные стояли в ряд на коленях, с закованными за спиной в одноразовые наручники руками. Некоторые были серьезно избиты и залиты кровью, с быстро наливающимися кровоподтеками вокруг глаз. С них сорвали каски и шлемы, которые лежали грудой вместе с импровизированным оружием. Многие отплевывались, кашляли и заливались слезами из-за все еще носившихся в воздухе остатков газа. У многих текло из носа. Выглядело все это достаточно мерзко.

СПАТовцы обыскивали здания и выволакивали из них все новых людей разного возраста — детей, взрослых и стариков. Их тоже заковывали в наручники посреди крика и плача и заставляли встать в один ряд на колени.

Санитары в своих карнавальных костюмах пришельцев из космоса готовили ультразвуковые инъекторы — большие, наподобие пистолетов, похожие на некое ветеринарное оборудование, а двое из них вышагивали вдоль ряда селян, протягивая руки с каким-то плоским устройством, которое выплевывало круглую наклейку на грудь стоящего на коленях, красную, зеленую или синюю. Им заглядывали в лица, приподнимали веки пальцами в толстых перчатках, а потом ставили клеймо — казалось, без какой-либо системы. Красное, зеленое, синее — по неким загадочным критериям.

Норберту уже доводилось видеть прививки, в том числе в Африке, во время эпидемии нильской лихорадки, но никогда еще это не производило столь омерзительного впечатления. Антитеррорист подходил спереди, с готовым к стрельбе оружием в руках, а санитар сзади, придерживая жертву за волосы и вводя вакцину в шею.

Некоторые привитые падали, оседая набок или вперед, словно отдавая кому-то поклон, а потом начинали вяло шевелиться, неуклюже пытаясь встать. Вид у них был такой, словно их бил озноб.

Норберт, как и все, кого он знал, считал селян странными чудаками, а людей, сражавшихся с вакцинами, — фанатичными иррациональными безумцами. Однако то, что он сейчас наблюдал, никак не укладывалось у него в голове. Зачем так жестоко? Почему эти люди падали? Все это выглядело довольно странно, как будто врач выбивал простудившемуся зубы, чтобы заставить его принять аспирин. Если бы неделю назад кто-нибудь предложил ему сделать прививку от лиссабонки, он бы даже не раздумывал. Теперь же, сам не зная почему, он был уверен, что хочет избежать этого любой ценой.

И тем не менее вся эта сцена, хотя смысла ее он не понимал, стала хорошим финалом. Он решил, что раз уж она заставляет задуматься его самого, то, может, и других тоже.

Затем он перехватил свой дрон, идя на определенный риск, поскольку отряды двигались в его сторону, и аппарат опередил первых антитеррористов буквально на десять метров.

Фонаря у него не было, так что он шел в темноте, ведя вытянутой левой рукой по стене, пока не наткнулся на боковой коридор. Он шагал быстро, но ему казалось, что этому не будет конца. Хоть с открытыми глазами, хоть с закрытыми, он видел одно и то же — глубокую гробовую черноту.

Где-то позади в бетонной темноте канала раздалось несколько оглушительных взрывов, а мгновение спустя он почувствовал характерный запах, похожий на тошнотворную вонь черемухи и жженого целлулоида. Все его тело тут же содрогнулось от кашля, глаза начало жечь, словно их залили кислотой. Он на ощупь надел поглотитель и очки, но все равно из глаз шли слезы и текло из носа. Если бы граната взорвалась ближе, он бы просто свалился без чувств.

Вдалеке замаячил слабый зеленоватый свет, и он рысью поспешил туда, спотыкаясь, шатаясь и кашляя в поглотитель. Добравшись до источника света, он поднял с земли пластиковую трубочку с испускавшими фосфоресцирующее свечение химикатами.

Он вытолкнул чугунный круг крышки, почти уверенный, что первым, что увидят его слезящиеся глаза, будут сапоги стоящих вокруг люка антитеррористов.

Но никого не оказалось.

Выскользнув из люка, он осторожно огляделся, но поблизости не было ни камер, ни дронов, ни других людей. Его окружали какие-то старые гаражи, задняя стена торгового павильона и выгоревшие кузова брошенных автомобилей. Какое-то время он стоял, уперев руки в бока, кашляя, сморкаясь, плюясь и плача, стараясь любой ценой не дотрагиваться до обожженных глаз. Одежда пропиталась химически-цветочным запахом газа, смешанным с болотистым смрадом канала.

Он немного подождал, пока не почувствовал, что может идти, примерно видя куда, не натыкаясь на фонари и узнавая окрестности. Из глаз все еще текло, а кожа на ладонях и лице горела, словно от кислоты. Пройдя метров сто в случайном направлении, он сориентировался, где находится.

Издали доносилось пискливое завывание сирен.

Вернувшись домой, он сменил одежду и полил лицо минералкой из бутылки, поскольку воды все еще не было. Помогло, хотя и не сильно.

Смонтировав фильм, он подключил очередную одноразовую карточку, которую после использования порезал и выбросил с балкона, и отправил ивент.

Потом он просто сидел, погрузившись в апатию и борясь с унынием. У него давно не бывало такой удачной полосы, и тем не менее удовлетворения он не испытывал, словно случайно узнал о мире чересчур многое, и это изменило его взгляд на жизнь. Прежде он знал, как относиться к окружавшей его реальности. Теперь же он увидел собственными глазами такое, во что никогда бы раньше не поверил. Не то чтобы он питал какие-то иллюзии хотя бы в отношении политиков, но просто не забивал себе ими голову. Они действовали в параллельном мире, в который у него не имелось доступа, и этого ему было вполне достаточно. А теперь он увидел их вблизи, и все самые невероятные слухи о них подтвердились или оказались весьма правдоподобными. Пара невнятных фраз, произнесенных пьяными придурками с манерами гангстеров, принесла плоды в виде жестокой карательной операции всего в нескольких улицах от его дома.

Он вспомнил старый фильм, еще двумерный, в котором герой принимал таблетку и внезапно переставал видеть окружающий его нормальный мир, ибо тот был лишь виртуальной иллюзией, и оказывался в другом — страшном, разрушенном и находящемся под властью машин, который и был реальностью. Тот человек уже не мог вернуться к обычной жизни, и ему ничего не оставалось, кроме как бороться за выживание.

Норберт чувствовал себя очень похоже, и с радостью бы проглотил какую-нибудь таблетку, чтобы снова замкнуться в своей жизни на поверхности и забыть о происходящем в тени, под слоем реальности.

Выйдя на балкон, он взглянул на квартал «своих» селян, погруженный в ночь и выглядевший заброшенным. Еще недавно он просто смотрел бы на него, ни о чем конкретно не думая, но теперь он знал, что, возможно, уже завтра туда ворвется конвой тяжелых серебристо-сине-желтых боевых машин, которые выплюнут толпу антитеррористов, заключенных в броню и напоминающих крабов, и этот квартал разделит судьбу предыдущих. Селяне уйдут, или их всех переловят, а он лишится возможности покупать нелегальную колбасу и сигареты. Безвозвратно исчезнет очередная составляющая, делавшая его жизнь относительно сносной.

Он делал важные и популярные ивенты, крутился счетчик. Ему всегда этого хотелось, но чувство исполненного долга отчего-то сменилось ощущением полной пустоты внутри, словно от него осталась лишь выжженная оболочка. Запуганный и беспомощный, он понятия не имел, как теперь жить в новом, мрачном и враждебном окружении.

Завесив окна, он включил музыку, заварил кофе и налил себе сливовицы, но это мало чем помогло. У него уже бывали подобные приступы депрессии, и он знал, что, если поступит так, как ему сейчас больше всего хочется, то есть свернется в клубок под одеялом, станет еще хуже. Донимавшие его демоны сидели у него в голове, а не за окном. Отрезав внешние раздражители, он выпустил бы их на свободу.

Он оказался в параноидальном мире, пока что не в силах найти в нем себе место. Ему требовался совет, притом от квалифицированного, дипломированного параноика, единственного известного ему человека, умевшего в подобном мире жить. Нужно было найти Механика. Нужно было научиться ходить по улицам и решать повседневные дела, не дав при этом уничтожить себя системе, которую он вдруг начал замечать в каждой тени. Мысль эта принесла ему облегчение — по крайней мере, хоть что-то конкретное.

Он уже и раньше пытался встряхивать Сеть, но безрезультатно. Механик, по своему обычаю, растворился в воздухе, и любые попытки его разыскать ничего не дали.

Призрачный Казанова не появился в почте Норберта, его не посетил никакой таинственный велосипедист, ни одно сообщение не появилось на запотевшем зеркале, никто не принес ему не заказанную пиццу с письмом внутри. На его балкон не прилетел голубь с микрофильмом в привязанной к лапке капсуле.

Оставалась лишь баржа в старом речном порту на задах заброшенной электростанции.

До ворот нужно было пройти солидную часть пути пешком, так что он уже издали увидел группу из нескольких человек и перекрывавшую вход полицейскую машину, мигавшую синими огнями. Над серыми водами канала моросил дождь, а вдали за кустами поднимался столб черного дыма, ввинчиваясь в свинцовое небо.

Норберт даже не испугался, внезапно ощутив некое мертвое, ледяное спокойствие.

— Что тут случилось? — спросил он стоявших. Высокий парень в оранжевом анораке держал над головой омнифон, пытаясь найти хороший кадр.

— Бомба, — заявил старичок в старомодном плаще с замотанной шарфом шеей.

— Какая еще бомба?! — возразил кто-то. — Там жили сквоттеры, у них были баллоны с нелегальным пропаном, ну и рвануло. Хорошо, что никого больше не оказалось. Получили, что хотели. Кто бы стал взрывать старую баржу?

Из-за зарослей выехала скорая, покачиваясь на дорожке вдоль канала, — медленно, без сирены и включенных огней. За ней появилась мощная пожарная машина, поблескивавшая под дождем красным и белым, тоже без сирены и сверкающих ламп. Двое шедших рядом пожарных несли складные алюминиевые носилки, на которых покоилось нечто продолговатое, упакованное в черный мешок. То, что находилось в мешке, на вид было ростом с ребенка, но Норберт знал, что обугленные люди уменьшаются в размерах.

— Пропустите! Разойдитесь! — полицейские отогнали свою машину назад, расталкивая зевак налево и направо от ворот.

Со стороны улицы катился неприметный фургончик на водородных элементах, с надписью «Управление городского озеленения» на дверях.

— И вообще — проваливайте отсюда! Тут нечего снимать!

Все так же охваченный странным оглушающим спокойствием, Норберт молча и не оглядываясь двинулся назад. Полицейский был прав.

Тут нечего было снимать.

Уже нечего.

Домой он возвращался, петляя по улицам, садясь в транспорт и выходя из него, через дворы и переулки, спустившись в метро лишь затем, чтобы пройти в другой конец вагона и тут же выйти. Он проталкивался сквозь толпу и совершал разнообразные трюки, позволявшие оторваться от хвоста, но понятия не имел, есть ли в этом вообще хоть какой-то смысл. Если кто-то за ним следил, то, возможно, давился сейчас от смеха перед мониторами, наблюдая за его беготней, похожей на метания безголового цыпленка.

Он решил уехать, но, естественно, нужно было вернуться за своим аварийным комплектом — своей сумкой-БиС. Среди немногих уроков, которые успел дать ему Механик, важнейший заключался в том, что аварийный комплект имеет смысл лишь в том случае, если ты с ним не расстаешься. Он выслушал урок и, конечно, сразу же нарушил это правило, непонятно почему убедив себя, что решение бежать он примет дома.

И теперь ему приходилось вернуться.

Стоя возле дома и прячась под капюшоном, он какое-то время наблюдал за своим балконом и окном. Внутри было темно, но это ничего не значило. На улице он тоже не заметил никаких таинственных машин или подозрительных типов, похожих на правительственных агентов. Индивидуум, стоявший под дождем и бесцельно таращившийся на здание, тоже был тут только один.

Он сам.

В какой-то момент Норберта осенило. Расстегнув липучку на кармане, он достал футляр с миниатюрными дронами, включил запись и отправил электронного жука в воздух, так же, как и тогда, во время усмирения квартала. Задав широкоугольную картинку, он усилил отраженный свет.

Аппаратик помчался вверх. Норберт, бормоча себе под нос, отсчитывал этажи. Дрон завис перед его балконом, вглядываясь в стекло, а потом подлетел ближе. Норберт помнил, что, уходя, оставил балконную дверь приоткрытой наверху — ненамного, но устройство размером с маслину сумело проскользнуть внутрь. Облетев комнату, оно заглянуло за кухонную стойку, влетело через слегка отодвинутую дверь в ванную. Никого. Квартира была пуста.

Велев микрокамере опуститься на кофейный столик, он двинулся через улицу.

Войдя, он даже не стал зажигать свет. Никаких сантиментов. Сумка — и в путь.

Сразу же, однако, ему уйти не удалось. Он посмотрел в окно на погруженный в серый мрак квартал селян, на минуту присел в свое любимое кресло, погладил деревце-бонсай.

А потом, поняв, что окончательно расклеивается, подхватил рюкзак и вышел.

В лифте до него дошло, что он понятия не имеет, куда идти. Нужно было как можно быстрее покинуть город, и по возможности анонимно. Купить какой-нибудь билет без регистрации, заплатив наличными, и поехать в случайном направлении. И все это — до того, как перестанет действовать адреналин. Он уже чувствовал, как на него наваливается усталость, ноги начинают болеть, как после долгого бега, а где-то внутри зарождается нервная дрожь, словно от озноба.

Проехав два этажа, лифт остановился, двери с шипением открылись, и вошли трое. Все проблемы, роившиеся у него в голове, тут же разлетелись, подобно стайке летучих мышей, и исчезли. Осталась только одна — доехать на этом лифте до первого этажа и самостоятельно из него выйти.

Дело было не в том, что он их не знал, — дом был большой, не слишком дорогой, и жильцы часто менялись. И не в том, что все трое были африканцами.

Все дело было в том, что они выглядели как нигерийцы.

Несколько секунд Норберт убеждал себя, что в этом нет ничего особенного, что это лишь стечение обстоятельств — в конце концов, они тоже ходили по улицам, и не все из них были гангстерами, а даже если эти трое ими и были, то у них хватало своих дел. Но именно в этот момент один из них отодрал от своей куртки круглую рекламную наклейку и наложил на решетку воздухоочистителя на потолке, за которой скрывалась камера. Другой одновременно достал из кармана ключ с чипом и сбросил в ноль панель управления лифта, после чего велел ему ехать на второй уровень парковки. Уровень, который помнил времена, когда многие могли позволить себе автомобиль, а теперь стоял пустой, запертый и доступный только администратору.

Однако сразу же стало ясно, что этот тип определенно не был администратором. Особенно после того, как третий из них извлек из-за пазухи угловатый короткий пистолет и ткнул Норберту стволом в лоб, вдавив его в стену. Загудел двигатель, и лифт двинулся вниз. Бандит держал оружие параллельно полу, странно вывернув руку; по утверждениям знатоков, таким образом невозможно было во что-либо попасть, поскольку при выстреле оружие дергалось вбок.

Если только его ствол не упирался в цель.

Или если его не держал в руках нигерийский гангстер.

Дуло пистолета, впечатавшее леденящий жесткий круг в лоб Норберта, превратилось в единственный предмет во вселенной, имевший хоть какое-то значение, словно высосав из него волю и способность мыслить и оставив лишь инстинкт — в данный момент только один, а именно ужас. Куда-то исчезли лифт и белки глаз бандитов, и остались только страх и отпечаток дула на лбу, желание исчезнуть, уйти в себя, вытечь через щели в шахту лифта или превратиться в пар и расплыться по воздуховодам. Ему даже не пришло в голову сопротивляться, звать на помощь или хотя бы дышать. Он ощущал лишь круг холодной стали, внутри которого, подобно притаившейся свернувшейся змее, скрывалась пуля.

Все советы разных всезнающих дядюшек из МегаНета оказались бесполезны. «Запомни нападавших, запомни как можно больше подробностей». Да. Ствол. Холодный, металлический, уткнувшийся в лоб над левой бровью, набитый замороженной взрывчатой смесью, готовой высвободиться в любой момент. Остановленный во времени молниеносный удар, разрывающий мозг и разбрызгивающий его естество по помутневшим стенам из дешевого серого ламината.

Он не знал, как они выглядели, даже не помнил, сколько их. Он ничего не знал. Для него существовал лишь пищащий туман, грохочущие где-то далеко, словно бубен, удары сердца, и — ствол.

«Исполняй их приказы. Жди удобной возможности».

Но те не отдавали никаких приказов — впрочем, он все равно бы их не понял. Он понимал лишь немой приказ металлической присоски, обжигающей холодом его лоб. Маленького кружка железа.

Лифт дернулся и остановился, двери с хорошо знакомым звуком гонга ушли в стены, и за ними показалась темная влажная пещера бездействующей парковки. Здесь не было даже аварийного освещения — только эхо шагов и далекий плеск воды в желобах. И темнота.

Его выдернули из лифта, леденящее прикосновение ствола внезапно исчезло, сменившись ощущением стягивающей запястья жесткой пластиковой ленты, на лицо упал черный, шершавый, пахнущий чем-то вроде рыбы мешок. Норберта протащили несколько шагов, а потом кто-то нанес ему могучий боксерский удар прямо в солнечное сплетение. Взрыв сокрушительной, тошнотворной боли заставил его свернуться в клубок еще в полете. Он рухнул на землю, не в силах даже кричать — весь воздух попросту вышел из легких, словно из проколотого воздушного шара. Его подняли и, словно сверток, швырнули в темноту. Что-то твердое безжалостно врезало Норберту по голеням, он ударился обо что-то лицом, хлопнула крышка, и раздался визг водородной турбины.

И всё. С того момента, как он вышел из лифта, прошло самое большее три секунды. Его упаковали, бросили в багажник, и он даже пикнуть не успел.

В фильмах похищенные герои стараются запомнить, где они ехали, считают повороты, прислушиваются к характерным звукам, а потом знают, куда их увезли. Норберт корчился от боли, раздиравшей внутренности, врезавшейся в обе голени и превращавшей в кашу лицо. Главным для него были не повороты, а попытки вдохнуть сквозь липнущий ко рту шершавый мешок, быстро распухающая челюсть и стекающие с надбровной дуги, словно с горящей свечи, густые капли.

Слегка придя в себя, он лишь сообразил, что находится в каком-то грузовом пространстве, то ли в багажнике, то ли в чем-то покрупнее, и его то и дело швыряет в разные стороны, что со связанными сзади руками заканчивалось болезненным ударом о борт машины, пол или какую-то металлическую рухлядь. Он не сумел бы даже определить, едут ли они вперед или назад, и как долго это продолжается.

Машина сворачивала, дергалась, прибавляла газу, тормозила, ее подбрасывало на выбоинах, и каждый раз Норберт сражался за жизнь.

До самого конца поездки ему так и не удалось полностью пробудиться, начать действовать или взять себя в руки. Он оставался перепуганным, загнанным зверем, грудой безусловных рефлексов, замкнутых в мешке дерьма и студня, — до такой степени, что почти ничего не запомнил.

Зап. 8

Пол был покрыт серым промышленным кафелем и толстым потрескавшимся стеклом. Столь же серые стены бетонного ангара с узкими окнами из стеклоблоков усеивали разноцветные голограффити. Надписи на польском, арабском, йоруба, албанском и китайском сливались в неразборчивую мешанину, словно стены покрывал разноцветный неоновый лишай.

Оранжевый комбинезон на него надевать не стали, но это нисколько не радовало. Ему предстояла вовсе не ритуальная казнь во имя Халифата.

Ему предстоял допрос.

Его раздели догола, ибо такова практика — голый человек сразу же чувствует себя беззащитным и униженным, ожидая самого худшего. Мало кто скандалит и сопротивляется, когда он гол и связан.

Содрав с него одежду, его пристегнули к тяжелому металлическому креслу с порванной обивкой, из которой вылезала губка. Этот предмет мебели не просто вызывал ассоциации с неким медицинским оборудованием — когда-то это действительно было зубоврачебное кресло.

Вот так просто.

Естественно, он дергался, верещал и пинался при виде помещения, кресла, шумящего пневматического генератора, промышленного прожектора на стойке, положенной на штабеля поддонов ламинатовой крышки, граффити на стенах и пластиковых чемоданов. И прежде всего — при виде архаичных металлических инструментов, разложенных рядами на импровизированном столе.

Кто бы сомневался.

На него обрушился очередной сокрушительный и точный удар под дых, прямо в солнечное сплетение, а затем его прижгли тазером и пристегнули к креслу. И все.

У одного из них были дреды, у другого — большие белые зубы и узор из племенных шрамов на щеках, третий выглядел как подросток с мягкой короткой бородкой и в футболке.

Гудел генератор, порывы ветра вбрасывали сквозь дыры в стеклоблоках мелкую водяную пыль, кружившую в снопах света из сдвоенных прожекторов.

Спинка кресла поднялась в вертикальное положение, треща древними храповиками. Норберт дрожал так, как никогда еще в жизни. Мышцы судорожно дергались, не хватало дыхания, и он давился спазмами, словно только что пробежал марафон.

И тем не менее все это время ему казалось, что происходящее не может быть не чем иным, кроме как кошмаром. Он вспоминал все те сновидения, когда он нисколько не сомневался, что все это происходит на самом деле, а потом его вдруг выбрасывало во тьму реальности, словно пробку из-под воды, и он оказывался в промокшей от пота постели, с отчаянно бьющимся сердцем.

Все это время он пытался проснуться.

Похитители приходили и уходили, совершая непонятные действия, и создавалось впечатление, будто они готовят студию к записи.

Кто-то поправил прожектор. Другой открыл несколько выстланных губкой пластиковых чемоданов и извлек из них свернутые кабели с разъемами-крокодилами, миниатюрную дрель на аккумуляторах, в самый раз для работ по моделированию, несколько пластиковых бутылок с какой-то жидкостью и древний шприц — большой, наверняка ветеринарный, заканчивавшийся ржавой иглой.

Двое нигерийцев внесли жестяную емкость с ручками, со скрежетом волоча ее по полу. Пришел еще один, таща внушительного размера пластиковые канистры. Надев толстые резиновые перчатки до локтей и защитные очки, он начал осторожно наполнять емкость чем-то дымящимся и издающим кислый резкий запах хлора и сильнодействующего чистящего средства.

Кажется, именно тогда Норберт начал кричать, звать на помощь и пытаться порвать связывавшие его путы. Он метался во все стороны, но стоматологическое кресло было столь тяжелым, что даже не пошатнулось и не дрогнуло.

Никто не пытался его успокоить.

В конце концов он охрип и выбился из сил. До него наконец дошло, что они находятся там, где даже самые отчаянные крики никем не будут услышаны и никого не взволнуют. Это просто не имело никакого значения. Они были словно в пустыне, на границе ада и небытия.

В помещение внесли складной туристический стул и столик, на который поставили портативный динамик в виде мигающего разноцветными диодами цилиндра. Наконец, вошел рослый нигериец с фигурой боксера, полностью лысый, с круглым массивным лицом. Одежду его составляли не пестрые шмотки парня с «квартала», а консервативный, сшитый по мерке черный костюм и ультрафиолетовой белизны итальянская рубашка. Если бы не перстни на толстых боксерских пальцах, его можно было бы принять за банкира.

Лысый полез за пазуху и почти с отвращением достал одноразовый карточный «таофэн». Проведя пальцем по экрану, он немного подождал, а потом сказал: «Готово». Это было единственное слово, произнесенное до сих пор в ангаре. Смартфон лег на столик, динамик радостно замигал разноцветными огоньками, и над ним появились ползущие вверх ядовито-голубые голографические кружки.

— Все может произойти быстро и гуманно либо длиться до ужаса долго и в муках, — раздался грохочущий, преобразованный вокодером голос. Невозможно было даже понять, мужской он или женский — в нем слышались истерические, одержимые нотки, явно позаимствованные у черного персонажа из какой-то игры. Голос то срывался на шепот, то начинал завывать. Голубые кружки пульсировали в его ритме.

Что-то загудело, и с ладони лысого боксера стартовал микродрон, который, мерцая пропеллерами, остановился перед лицом Норберта, настолько близко, что тот видел, как движется насекомоподобный глаз камеры.

— Меня интересует только одно, — продолжал голос. — Каким образом тебе удалось протащить регистратор в охраняемую зону? Что это за аппаратура, кто ею тебя снабдил, и кто ее сконструировал?

Норберт хотел что-то сказать, но с ужасом обнаружил, что не помнит ни единого слова. В голове ощущалась пустота, из пересохшего горла вырвалось лишь кваканье.

— Дайте ему воды, — приказал голос.

Спинка с треском опустилась назад, вместе с головой Норберта, закрепленной на ней с помощью еще одной, идущей поперек лба ленты. Кто-то зажал ему нос и впрыснул воду прямо в горло из заканчивавшейся короткой трубкой фляги. Он сделал несколько глотков, после чего захлебнулся и начал тонуть, плюясь водой и издавая судорожные булькающие взрыкивания, повергшие в ужас его самого. Кресло снова поднялось, позволяя ему кашлять и издавать свистящий, раздирающий легкие хрип.

— Вопрос ты уже знаешь, — сообщил голос. — Теперь тебе требуется мотивация и время, чтобы подумать над ответом. Прежде чем его дать, ты испытаешь на себе предварительные пытки, чтобы осознать, насколько высока ставка и каковы последствия умолчания или лжи. Начинайте. Закончите, когда я скажу. Единственное ограничение: он должен быть способен говорить. Не так, как в прошлый раз.

Норберт начал дергаться и кричать еще до того, как они размотали кабели, и парнишка в футболке клуба «Барселона» вставил в зажимы десятисантиметровые иглы. А потом он направился в сторону Норберта, и тот начал метаться так, что едва не порвал мышцы.

Безуспешно.

И тут раздался грохот — внезапный и резкий, но не оглушительный, сопровождавшийся чем-то похожим на треск разряда. Совсем как недалекий удар молнии — воздух даже наполнился металлическим запахом озона.

Наступила темнота. В предшествовавшей ей вспышке Норберт успел заметить только падающий дрон и даже услышал треск, с которым устройство ударилось о пол. А затем осталась только тьма и хор резких, чужих выкриков на языке йоруба.

Хор этот потонул в треске выстрелов и сериях голубоватых стробоскопических вспышек, на фоне которых виднелись застывшие в странных позах фигуры, словно исполнявшие некий дикий танец.

Грохот выстрелов был не столь оглушителен, как следовало бы. Он доносился словно из-за стены, к тому же с каким-то глухим отзвуком, не заглушая криков, грохота опрокидывающихся ящиков и даже звона падающих на пол старомодных металлических гильз. Пару раз на фоне вспышек Норберт заметил черные силуэты с лицами без глаз, слегка отсвечивавшие зеленоватым фосфоресцирующим сиянием.

Все это продолжалось три, может, четыре секунды.

А затем на какое-то время наступила кромешная тьма.

— Чисто!

— Чисто!

— Чисто!

— Цель! На два часа, за ящиками!

Одиночный выстрел смешался с приглушенным треском и пронзительным воплем.

Темнота, медный звон прыгающей по полу гильзы.

— Есть… Чисто!

Тяжелый грохот, словно свалилась тряпичная кукла. Хрип.

— Контроль!

Несколько одиночных выстрелов, один за другим, из разных мест. Снова стук гильз.

— Состояние целей?

— Всё, зачищено. Свет!

И вспыхнул свет — небольшие переносные фонари с адски мощными галогенными лампами. Стали видны опрокинутые ящики, забрызганный ярко-алой кровью пол и лежащие неподвижно фигуры в неестественных позах. В воздухе висели клубы синего дыма, воняло порохом и бойней.

Стоявшие вокруг люди поднимали угловатые очки, гася зеленоватое сияние, окрашивавшее их лица фосфоресцирующим свечением. На всех были одинаковые комбинезоны цвета сажи и увешанные магазинами жилеты. Норберт не имел ни малейшего понятия, кто они такие. Черные силуэты, в руках довольно старомодного вида пистолеты-пулеметы — маленькие, металлические, серые, с передней рукояткой и глушителями на стволах. Собственно, он не вполне соображал, кто он сам, — он знал лишь, что связан и дрожит как в лихорадке. Что-то ему подсказывало, что это никакая не полиция, и ничего еще не закончилось.

— Время?

— Шесть двадцать!

— Быстрее!

Все тут же поспешно разошлись, но каждый явно знал свое дело. Никто никому не мешал. Двое вышли и тут же вернулись, волоча по полу черные пластиковые мешки. Норберт услышал свист застежек, и на пол вытряхнули безвольные тела молодых мужчин с черными волосами и смуглой кожей, бородатых и усатых.

Кто-то подошел к Норберту, и в его руке появился обоюдоострый нож. Норберт в ужасе напрягся, но тут же услышал хруст разрезаемой пластиковой ленты и почувствовал, что у него свободна нога, а мгновение спустя другая. Мужчина освободил его, а затем помог сесть. Он почувствовал, как к его лицу прикасаются сильные, обтянутые латексом пальцы — словно руки робота.

Остальные занимались чем-то непонятным, ставя вертикально принесенные трупы южан, головы которых безвольно падали набок, а ноги разъезжались в стороны. Один поддерживал тело, другой совал в мертвые руки свой пистолет-пулемет, затем следовал сильный толчок, и тела с грохотом валились на пол.

Стоявший рядом с Норбертом поднял ему лицо, и в глаза его ударил яркий свет — сперва в один, а потом в другой.

— Подними руки, — услышал он. Он поднял руки, и тот резкими болезненными движениями ощупал ему ребра, затем надавил на кровоподтек над глазом. Норберт невольно застонал. — Вдохни.

— Что с ним? — крикнул кто-то из глубины помещения. Туда тащили очередное тело, на этот раз забрызганное кровью и голое. В кроваво-черной дыре на месте рта было видно, что у этого человека нет зубов. Еще хуже выглядели его руки — все пальцы были отрезаны в первом суставе.

— Порядок! — ответил фельдшер. — У него психологическая травма, обосрался и весь побит, но переломов нет. Будет жить. Одевайся, — это слово было обращено уже к Норберту. — Вот влажные салфетки. Только быстро.

— Пять минут! — крикнул кто-то.

Беззубого подняли и осторожно опустили в ждавшую на полу емкость, ту самую, которую наполнял из канистр юный болельщик.

Емкость, предназначавшуюся для Норберта.

Осознание происходящего обрушилось на него внезапно, подобно яркой вспышке. Он вырвался из рук фельдшера, голый, в одних лишь расшнурованных ботинках.

Лысый боксер лежал частично на спине, частично на боку, запутавшись в туристическом стуле ногами в итальянской обуви. Залитое кровью посеревшее лицо смотрело одним глазом в бетонный потолок, а на месте другого зияла кровавая воронка. На промокшей рубашке виднелось еще несколько отверстий, не слишком серьезных — казалось, будто их можно заткнуть карандашом.

Норберт, однако, видел лишь кровавый туман. Издав неразборчивое рычание, он набросился на мертвого боксера, со всей силы пиная его ногами. Тот был настолько тяжел, что почти не сдвинулся с места, лишь голова отскакивала вбок, словно странно твердый мяч.

— Что тут происходит?!

— А что такого?.. Нормальная реакция. Даже здоровая.

— Забери его, а то все следы затрет. Дай ему успокоительного, что ли.

— Могу тебе гарантировать — он как минимум месяц не подпустит к себе никого со шприцем.

Норберт быстро запыхался и застыл, опираясь руками о колени, кашляя и тяжело дыша. Фельдшер схватил его за плечо и оттащил в сторону, а затем разорвал пачку влажных салфеток.

— Успокойся, парень, тебе ничего не угрожает. Оботрись, мы тебя отсюда забираем. Брось грязное в мешок и одевайся.

— Три минуты!

— Заканчиваем!

— Вы кто?.. — это была первая членораздельная фраза, которую за долгое время произнес Норберт.

— Потом!

Он одевался, сидя на полу, поскольку боялся подойти к загаженному и окровавленному креслу, возле которого все еще лежали порезанные куски ленты. Одежда была не его — та валялась смятая и разбросанная, так, как оставили ее бандиты. Остальные поспешно собирались, забирая мешки, фонари и все, что могло свидетельствовать об их присутствии. Остались лишь новые трупы, варившийся в шипящей и испускающей вонючие испарения емкости беззубый, оружие и гильзы.

А также алюминиевый чемоданчик, который кто-то принес и поставил позади ящиков.

— Тут его вещи!

— Что?

— Разное барахло, похоже на сумку-БиС.

Норберт поднялся и, словно лунатик, двинулся в ту сторону.

— Хорошо, еще лучше! Оставь как есть!

— Нет… — он едва услышал собственный голос. — Я должен… Диски…

— Только самое необходимое. Омник не бери, он все равно сдох. Это была ЭМИ-граната — она поджарила всю включенную аппаратуру. О тебе уже есть кому позаботиться, так что батончики и шмотки тебе ни к чему.

Он успел схватить только маленькую сумочку, в которой лежали микродиски, флакон с капсулами и несколько мелочей.

— Бегом!

Его потащили по ободранным, облепленным голограффити коридорам; повсюду валялись какие-то обломки и мусор, по стенам и потолку прыгали лучи мощных фонарей, и все это напоминало некий кошмар, словно в лихорадочном бреду.

А снаружи ждали скорые — три желто-красные машины с логотипами какой-то неизвестной клиники.

Они садились в них через отодвинутые боковые дверцы. Внутри не было ни носилок, ни коек, ни какого-либо медицинского оборудования — только ряды сидений вдоль бортов. Кто-то толкнул Норберта прямо на одно из них.

Другие санитарные машины уже трогались с места, визжа турбинами Ванкеля, с погашенными фарами, в полной темноте. Покачиваясь на выбоинах и разбрызгивая грязь, они миновали темные неровные глыбы заброшенных промышленных зданий, пугавших поломанным бетоном и ощетинившихся арматурными прутьями.

В конце концов они выехали на какую-то изрытую ямами дорогу, среди маячивших в ночном мраке кустов и разрушенных строений.

Внутри машины тоже было темно, сквозь матово-белые стекла мало что удавалось разглядеть. Норберт видел лишь нечеткие силуэты, так же как до этого в складском помещении. Лицо сидевшего впереди водителя отсвечивало той же едва заметной зеленью, просачивавшейся из-под дисплея ноктовизора.

Кто-то протянул Норберту пластиковую флягу, в которой что-то плескалось. Выпив, он ощутил вкус тепловатого чая и пряного алкоголя. Ром. Крепкий, лишь слегка разбавленный чаем.

— Выпей до конца, — услышал он и решил последовать совету, закашлявшись, но жадно выпив все до дна.

Дрожь начала проходить, успокаивалось и дыхание. Он не видел, где он и куда едет, но он был жив, ощущая, как тяжесть целого дня вливается в его мышцы густой, словно сироп, мучительной болью. От выпитого рома в желудке разливалось приятное тепло.

Внезапно он очнулся, поняв, что что-то изменилось.

Оказалось, что они едут по обычной дороге, с включенными фарами, а фонари на крыше отбрасывают красно-синие отблески. Дома, мимо которых они проезжали, были темны, и лишь в некоторых окнах мерцал слабый свет лампы, получавшей питание от заводной динамо-машины.

Он даже не понял, когда веки его снова опустились, — будто погрузился в черную, спокойную воду.

* * *

Потолок был деревянный, отделанный брусом. Пахло смолой, дорогим одеколоном и чем-то похожим на свежевыстиранный хлопок. Он снова закрыл глаза. Ему не хотелось даже вспоминать, кто он такой, и что-то подсказывало, что все будет хорошо, пока он не откроет глаза и не прекратит это бессознательное безвременье. Он пребывал в комфортной пустоте, но хватило лишь нескольких ударов сердца, чтобы понять, что обманывать себя не имеет никакого смысла.

Он проснулся.

И все вспомнил.

За секунду в его памяти пронеслись взрыв на задах электростанции, параноидальный город, полный паучьих глаз на стенах и столбах, бегство, лифт, нигерийцы, боль, ужас, ванна с кислотой, дрель, кровь, глухие залпы в стробоскопической темноте, трупы, фальшивые скорые.

В одном кошмарном видении.

Он должен был умереть от инфаркта, свернуться в клубок под кроватью или с воплем выскочить в окно. И тем не менее, он вспоминал случившееся скорее как дурной сон — да, жуткий, но уже окутанный легким туманом пробуждения. Случилось и прошло.

И это было явно ненормально.

Он резко сел на постели. Прежде всего — он не был связан. Голый, он лежал под легким тонким одеялом, с наклеенными на обоих предплечьях разноцветными дисками, по нескольку на каждом, похожими на экзотические язвы, а на ребрах виднелась снежно-белая повязка. Безымянный палец сдавливала клипса датчика. Щеку и надбровную дугу тоже чуть саднило — видимо, он весь был в наклейках, словно гоночная машина.

Ничего не болело, хотя он чувствовал себя слегка одеревеневшим.

Послышалось электронное попискивание, и на стоявшей справа от кровати тумбочке из тикового дерева засветился подводной зеленью экран ноутбука. В трехмерной глубине плавали какие-то сетчатые плоскости и графики. Лишь несколько мгновений спустя он понял, что это его собственные жизненные функции.

Комната утопала в полумраке из-за тяжелых полотняных занавесей, но ясно было, что на больничную палату она не похожа.

Кто-то постучал в дверь и сразу же ее открыл. У Норберта сперва промелькнула мысль, что хотя он и не знает, где находится, но в камеру пленника обычно входят без стука, а потом — что, возможно, от него хотят, чтобы он именно так и подумал.

— Добрый день, — приветствовала его невысокая брюнетка в светлом халатике, придававшем ей вид медсестры. Занавеси раздвинулись, и стала видна показавшаяся ему огромной комната со слегка старомодной простой мебелью, выглядевшей так, будто она была сделана из настоящей цельной древесины. Он увидел письменный стол, открытый камин, глубокие, обитые кожей кресла, толстый ковер. За окном висел густой туман, в котором маячили призраки деревьев с облетевшими листьями и размытые пятна каких-то ржаво-зеленых холмов, будто поспешно намалеванный разведенной акварелью пейзаж.

Женщина отодвинула от стола обитый стеганой кожей вращающийся стул и села напротив Норберта, скрестив ноги в напыленных легинсах. Открыв застежку маленькой пузатой сумочки, она достала несколько прямоугольных блестящих устройств, которые положила на тумбочку рядом с компьютером. Повернув к себе экран, она какое-то время вглядывалась в пульсирующие зигзаги, слегка наморщив брови.

Ее короткий полотняный халатик оказался серо-голубым, с карманом на груди и рукавами до локтей. Он не знал, откуда у него возникли ассоциации с медсестрой. Может, все дело было в утилитарном покрое, прочных двойных швах, жесткой стойке у шеи? С тем же успехом это могла быть одежда повара.

— Сядьте, пожалуйста, — сказала она, доставая из кармана на груди стилус и беря некое устройство, которое могло быть алкотестером или фонариком, но точно так же и парализатором.

Он сел, прикрыв бедра краем одеяла. За этот жест она могла бы его обвинить в сексуальном подтексте, но ему было наплевать. Он был голый, а она была женщиной, к тому же вполне симпатичной, с чуть плоским лицом и узкими черными глазами, намекавшими на азиатские гены. Красавицей ее нельзя было назвать, но отчего-то он ощущал в ней некую загадочную, тайную привлекательность.

Протянув руку, она сняла клипсу с его пальца.

— Как вас зовут? — спросила она, беря планшет. — Это просто проверка. Я должна убедиться, в каком вы состоянии. Ваши данные записывать я не собираюсь.

Он поколебался, но ответил. Она коснулась экрана, ничего не вводя, но она вполне могла записать голос.

— Вы знаете, какой сегодня день?

— Я… потерял сознание, — неуверенно проговорил он. — То есть… мне что-то дали, и…

— А какой был день до того, как вы потеряли сознание?

Он слегка задумался, но все же сумел дать ответ. Она снова коснулась стилусом планшета.

— Вы помните, что случилось?

— Погодите. Меня похитили. Потом освободили и снова похитили. Где я?

Она положила планшет.

— Вы в частном санатории. Моя задача — лишь проверить, в каком вы психофизическом состоянии, и, если потребуется, назначить лечение.

— Это какой-то правительственный центр, да? И вчера просто разыграли комедию, чтобы сделать меня более податливым?

Подняв брови, она снова коснулась экрана, но перед этим провела по нему пальцем, словно желая найти какой-то раздел, находившийся далеко внизу.

— А почему вы так считаете?

— Потому что у меня есть причины.

Он смотрел на собственные руки, не в силах поверить, что он настолько спокоен, на ряды разноцветных пластиковых кружков, которыми их обклеили. Он не знал, что это, но не возражал бы, если бы их было еще больше. Про запас.

— Вы гость частного санатория.

— Частного, да? Увы, я ни за что не могу заплатить. А выйти я хотя бы могу?

Он знал, что будет дальше. Его умоют, обласкают, накормят, а потом — снова подвал, зубоврачебное кресло и кабели. Для контраста.

— Нет, пока я не закончу обследование. Вы все еще в шоке.

— Ясно. А потом?

— Сперва на вашем месте я бы приняла душ и оделась. Возможно, спустилась бы в столовую на завтрак.

— Где я?

Она покачала головой.

— Наверняка вскоре кто-то ответит на все ваши вопросы. У меня нет таких полномочий. Если я сейчас вам скажу, что вы в горах Тракэу, в резиденции «Мунтения», и вам ни за что не нужно платить, вы мне все равно не поверите. Я ведь правительственный агент. А сейчас, если вы неловко себя чувствуете, — на комоде лежит одежда. Пока что прошу надеть только трусы, мне нужно вас обследовать.

Положив планшет, она подошла к окну, глядя на стену тумана и маячащие вдали призраки холмов.

Горы Тракэу… Кажется, Италия?

Одежда была сложена аккуратной стопкой, прямо из магазина, в хитиновых пакетиках. Он нашел трусы и надел, потом вернулся к кровати и сел.

Следующие минут десять она дотрагивалась до него в разных местах холодным наконечником сканера, то и дело поглядывая на экран ноутбука. Устройство время от времени попискивало, а один раз начало жужжать, словно бритва, и он вздрогнул от внезапного укола в плечо. Женщина велела ему вставать, садиться, дышать или не дышать.

Когда она закончила, он вдруг встал, подошел к балконной двери, схватился за ручку и потянул.

Ничего не произошло.

Он знал, что так и будет. Сейчас ему скажут, что это для его же собственной безопасности.

— Вверх, — сказала женщина.

— Простите?

— Нужно потянуть на себя и повернуть ручку вверх, — сообщила она, касаясь стилусом экрана планшета.

Он последовал ее совету, и дверь открылась. Повеяло холодной влагой, запахом смолы и прелых листьев.

— Вы простудитесь. Осень в Карпатах — это не шутки.

Он закрыл балкон.

— Вам нужно несколько дней отдохнуть. Ссадины хорошо заживают, следов внутренних повреждений нет. Повязки на лице можно снять завтра. Оставляю вам обезболивающий пластырь. Наклеивайте по одному в день, ниже локтя. Пока что глубокого посттравматического шока не наблюдается, но вы сейчас на стабилизирующих препаратах. Это другой пластырь, его я вам тоже оставляю. Наблюдайте за своим состоянием. Могут появляться навязчивые мысли о том, что с вами случилось, ночные кошмары, страхи. Вы можете бояться чего-то, что не имеет к этому никакого отношения, но будет ассоциироваться у вас с пережитой травмой — посторонних людей, замкнутых пространств или незнакомых мест. У вас могут быть проблемы с засыпанием или с естественными функциями организма. Прошу иметь это в виду.

Она достала из своей сумки прямоугольную коробочку из желтого пластика. Внутри, в вырезанных в пенопласте гнездах, лежало несколько продолговатых емкостей и два дозатора, напоминавших большие пипетки.

— Это против внезапных приступов страха. Если вас вдруг охватит беспричинный ужас, вдохните по одной дозе в каждую ноздрю. Через две-три минуты подействует. Одной дозы в сутки должно хватить. Второе, зеленое, против приступов депрессии. Доза такая же. Будьте осторожнее — помните о травмах, особенно берегите ребра. Да, и у вас расшатался правый верхний четвертый зуб, но парамедик вам его уже вклеил, должно прижиться. Если вдруг станет хуже, попросите кого-нибудь позвать меня.

Собрав свои вещи, она выключила планшет и убрала его в сумку, а потом коротко попрощалась и вышла. Немного подождав, пока стихнут в коридоре ее шаги, Норберт осторожно подошел к двери.

Дверь была открыта.

Он открыл ее еще несколько раз, чтобы удостовериться, но замок не защелкнулся. Возле двери на латунном крючке висела магнитная карта.

Норберт обошел всю комнату, утопая в толстом оливковом ковре, а потом заглянул в ванную — и остолбенел, увидев ее размеры, блестящие плиты из полированного песчаника и малахита, зеркало, в котором он отражался аж по колено, ванну величиной со всю его ванную комнату там, дома, душевую кабину с таким количеством хромированных раструбов и ручек, что казалось, будто с ее помощью можно путешествовать во времени.

Он проверил, есть ли вода, а поскольку имелась даже горячая, быстро принял душ, пытаясь разобраться в назначении сложных элементов управления. В итоге на него то лилась мягкая морось, то обрушивались струи, бившие словно водометы при подавлении беспорядков.

В его распоряжении были толстые полотенца, банные халаты, бамбуковый поднос со множеством изысканной косметики, даже лазерный депилятор и одеколон.

В комнату он вернулся умытый и высушенный, кутаясь в толстый мохнатый халат. Все это напоминало отель, но такой, какого он никогда не смог бы себе позволить. Не хватало только вышивок с логотипом и наклеек с запретами. В ванной не висело даже указаний насчет экономии воды, электричества или моющих средств. Все было отполировано до блеска или новенькое с иголочки.

Балконная дверь все так же открывалась, и он мог выглянуть наружу, но замерз и увидел только туман и едва маячившие вдали деревья. Много деревьев. И еще скалы, и поляну порыжевшей, коротко подстриженной травы. Где-то вдали каркали какие-то птицы. И больше — ни единой живой души.

Вернувшись в комнату, он тщательно ее обследовал. Он обнаружил два комплекта белья в упаковках прямо из магазина, мягкие ботинки на плоской подошве, полотняные штаны цвета хаки, похожую на туристскую голубоватую рубашку со множеством карманов в неожиданных местах и легкую мохнатую куртку. Он нашел также свою сумочку на молнии, в которой лежали диски с записанным материалом и программой для считывания зрительной коры, ручка с фонариком, пластиковый флакон с капсулами от Механика, оставшаяся от отца жестяная зажигалка, а также миниатюрный футляр со швейными принадлежностями и карта-ключ от квартиры, вернуться в которую он уже не мог. Результат нервного собирания сумки для бегства.

Вот только, кроме этого, у него не было больше ничего.

Абсолютно ничего. Начиная с документов и заканчивая платежными карточками. Ничего.

У него не было омника, не было бронебука, ножа, одежды, доступа к счету. Ничего.

Ноль.

Он был словно новорожденный.

У него не было даже киберетки и жидкости для нее.

И под конец до него дошло, что у него нет дата-сейфа.

Когда он это понял, у него потемнело в глазах, и пришлось сесть. У него промелькнула мысль, что, если бы не все эти пластыри, он, скорее всего, лишился бы чувств. Или расплакался.

Или и то и другое.

Все те файлы были его домом. Он собирал их всю жизнь — фотографии, фильмы, музыку. Воспоминания. Дом.

Пока он мог их воспроизвести, ему в принципе было все равно, где он находится. А теперь он оказался полностью голым.

Без фамилии, без денег, без воспоминаний.

Когда незадолго до этого он лишился омника, в течение нескольких дней жизнь его шла так, будто ему недоставало одной руки и глаза. Но тогда он вполне легально мог пойти к оператору и все восстановить. Он мог заплатить деньги. Мог хоть что-то.

Он сидел в кресле напротив погасшего камина, пытаясь осознать случившееся. Если бы не химикалии в его крови, он мог бы по крайней мере переживать, но теперь он просто сидел и тупо таращился в пустоту, словно отключившись.

Взгляд его упал на стеклянный граненый сосуд посреди стола, в котором он вдруг с недоверием опознал настоящую пепельницу. Рядом виднелась лакированная шкатулка из кедра и небольшая кнопка из полудрагоценного камня, увенчанная серебром. Открыв шкатулку, он извлек из нее плоскую картонную коробочку с сигаретами, казалось, столетней давности, с надписью золотыми буквами «Karelian %26 Sons». Реликт тех времен, когда вредные вещества помещали в красивые упаковки, а люди могли употреблять их, когда хотели. В шкатулке имелась еще одна пачка, несколько сигар в металлических гильзах и старомодная коробочка деревянных спичек.

Каменная кнопка на самом деле оказалась зажигалкой, и он закурил, ожидая сигнала тревоги, но ничего не произошло, не считая того, что часть потолка над его головой с тихим шорохом отодвинулась, открыв металлическую решетку вытяжки.

На комоде он увидел миниатюрную кофемашину, а рядом в деревянной коробочке капсулы в отсеках — разные сорта кофе и чая, шоколад. Машина выглядела весьма дорогой игрушкой, имитирующей устройство эпохи пара, с латунными трубками и эмалированным металлическим корпусом. Кофе был настоящий.

Он поставил чашку на столик и продолжал сидеть, прихлебывая из нее и глядя, как струйки дыма исчезают в потолке.

За окном зашумел ветер, по стеклам застучали капли дождя.

Допив кофе, он оделся и забрал свою сумочку, сигареты и спички — то есть, по сути, все имевшееся у него имущество.

Отделанный деревом коридор напоминал внутренность коробки для сигар. Норберт шел мимо ряда дверей, утопая в мягком, словно мох, ковре, в медовом приглушенном свете латунных бра. Все это напоминало хороший отель, хоть и небольшой. Возле лестницы с ним разминулась черноволосая девушка в пастельного цвета кителе. У ее ноги, словно верный механический пес, катился цилиндрический уборочный автомат.

— Бунэ диминяца, домнуле, — улыбнулась она.

Язык был не итальянский. Норберт его не знал.

Он спустился на два этажа, миновав витражные окна. Внизу он увидел нечто вроде стойки портье со стоящим за ней мужчиной.

— Бунэ диминяца, домнуле,[10] — снова услышал Норберт. Мужчина показал куда-то рукой, добавив по-английски: — Добро пожаловать в Карпаты. Приглашаем на завтрак, сэр.

Все-таки тут говорили не только по-клингонски.

Столовая была выдержана в том же эклектичном, вневременном стиле, что и остальной отель, — легкое, уютное ретро. Около десятка маленьких деревянных столиков, латунные лампы, льняные скатерти. Никаких народных узоров, которые могли бы на что-то намекать, длинный стол, заставленный горячими и холодными блюдами, и мужчина в белом, который приветствовал его очередным «Бунэ диминяца», стоя над гревшейся на открытом огне огромной сковородой.

— Яичницу, домнуле? Глазунья, омлет?

В отелях, где обычно останавливался Норберт, яичница выглядела как безвкусный комок мягкой порошковой замазки — по сути, вегетарианская синтетическая имитация. Здесь же яйца лежали в плетеной корзинке на подстилке из сена, словно на прилавке у селян. Он попросил глазунью, которую принесли ему к столику на миниатюрной сковородке, а потом прошелся вдоль буфета. Блюда были ему отчасти незнакомы, но выглядели не столь экзотично, чтобы их невозможно было узнать, — сосиски в настоящей натуральной оболочке, сыры, какие-то баранки из мягкого теста с творожной начинкой, остро пахнущий мягкий соленый творог, тонкие, свернутые в спираль жареные колбаски, ветчина, выпечка. Некоторые блюда слегка напоминали турецкие деликатесы, другие были вполне европейскими.

Норберт завтракал в одиночестве в пустой столовой, чувствуя, как нарастают охватившие его подозрения. Он очнулся в роскошном отеле в какой-то горной пустоши, получил медицинскую помощь, якобы все бесплатно, кто-то подсунул ему пепельницу и экзотические сигареты. Отель, в котором можно курить? Завтрак из свежеприготовленных блюд, достойный миллионера? Даже кофе был настоящий эспрессо, приготовленный в кофемашине. Больше здесь никого не было. Откуда эти горы жратвы? Фрукты, сладости и пирожные, без какого-либо медицинского контроля? Настоящие яйца? Свежевыжатый апельсиновый сок? Пепельница в номере?

То был некий анклав, в котором открыто плевали в лицо доктрине сбалансированного развития и добровольной бедности.

Или всего лишь вызванный психотропными препаратами бред.

Поев, он заказал вторую чашку эспрессо со сливками и взял еще одну баранку с творогом, когда в столовую вошел очередной посетитель — высокий и худощавый, с загорелым лицом и очень коротко подстриженными волосами, от которых осталась, собственно, лишь идущая по темени полоска. На нем были туристические брюки, рубашка с миллионом карманов и спортивная куртка из грубой ткани.

Отчего-то тот показался странно знакомым.

Норберт понятия не имел, кто это, но не сомневался, что где-то наверняка его видел, и это слегка раздражало, словно застрявшая между зубами травинка.

— Ну, привет, — сказал тот по-польски. — Не знаю почему, но я нутром чувствовал, что это окажешься ты. Вот уж действительно, прыщ на жопе.

Норберт проглотил кусочек выпечки, думая лишь о том, чтобы не выглядеть полным идиотом.

— Что, не помнишь? — усмехнулся его собеседник. Развернув стул, он уселся на него верхом, скрестив руки на спинке. — Когда мы виделись в последний раз, мы договорились, что ты послушно возвращаешься домой и не показываешь нас в фильме. Я даже дал тебе пятьдесят дирхамов. Когда Шаман сказал, чтобы мы нашли ему ивентщика, который влип в по-настоящему серьезное дерьмо, мы не искали никого конкретного, но я как-то подсознательно подумал о тебе. Ну и вот — пожалуйста, — он щелкнул пальцами. — Интуиция.

Норберт медленно потянулся к чашке, которая оказалась пуста. Он все вспомнил, но до сих пор не мог поверить.

— Да, это я, — кивнул тот. — Тайгер, — он приложил руку ко лбу, изображая выгнутый козырек бейсболки. — Один из тех, кто вывез твою побитую задницу из-под Бурдж-Халифа в Дубае.

Чашка явственно пустовала.

— Идем в оранжерею. Там тебе нальют еще кофе, а может, коньяка. Поговорим, покурим и кое-что выясним.

Застекленные стены оранжереи выходили в окутанный туманом сонный сад, в камине спокойно горело толстое полено, среди деревцев в кадках стояли круглые столики и обитые медовой кожей кресла. Здесь тоже имелись пепельницы, а когда они сели, девушка в униформе принесла на подносе кофе и пирожные.

— Тот самый момент, когда ты можешь задавать вопросы, — заметил Тайгер, помешивая в чашке, и отхлебнул воды из стакана.

Норберт бросил в кофе два кусочка сахара и размешал. Дело было вовсе не в том, что ему не хотелось ничего знать, — просто в голове его царила полнейшая пустота.

— Только не спрашивай «почему я» или «существует ли Бог?» — предупредил Тайгер.

— Как раз вопрос «почему я» вполне уместен, — ответил Норберт. — Что все это значит? Где я? Что я тут делаю?

— «Каковы наши планы?» — подсказал Тайгер. — Ты в резиденции «Мунтения», на территории румынских Карпат. Если честно, — улыбнулся он, — то, собственно, в Трансильвании. Ты здесь, потому что тут безопасное место. Убежище. Официально — частная резиденция. Никто не знает, что ты здесь, и, пока ты сам не поднимешь шум в Сети, не будет знать. Есть немало шансов, что безопасники нашли твой труп и закрыли дело.

— По очереди, — попросил Норберт. — Какие безопасники? Меня похитили… эти… мигранты… Афро…

— Тебя похитила нигерийская мафия. Конкретнее — «Университет Хаоса». Они исполняли чей-то приказ — будем называть их «Некто». Этим «Некто» хотелось знать, каким образом тебе удалось отснять ивент в самом охраняемом месте к северу от Дуная. Каким чудом обычный серый крысеныш, без обид, сумел записать материал, после которого правительство теперь вынуждено смиренно объясняться перед китайской верхушкой, и почему их работодатели оказались по уши в дерьме. Нигерийцы должны были все это из тебя вытянуть, когда их, к несчастью, выследили албанцы, которым те ранее наступили на мозоль. Люди Эрмира Хисая. Дошло до стрельбы, в результате которой погибли все из «Университета Хаоса» и двое албанцев. Ты тоже тогда уже был мертв. «Некто» внезапно потеряли связь, поскольку электромагнитная граната поджарила всю работавшую электронику.

— Кем был тот человек, которого утопили в кислоте?

— Тоже албанец. Торговал нейростимуляторами возле школы, где учится дочь одного из наших. Он и двое его родственников — фактически люди Эрмира. Теперь он — это ты. Прежде чем возмущаться, подумай о том, что та ванна предназначалась для тебя. Внутри — останки без зубов, которые невозможно опознать. Это была не обычная кислота — бай-бай, ДНК. Вокруг валяются твои вещи, трупы албанцев, их любимые древние итальянские автоматы «Спектр», несчастные нигерийцы и набитый нейростимуляторами чемодан. Не повезло. Просто не повезло. Бывает.

— Но если они не знают, как мне это удалось, то как они на меня вышли?

Тайгер пожал плечами.

— Всех следов не затрешь. У «Некто» есть доступ к хорошим программам. Тебя локализовали по отражениям на мелких поверхностях, которые ты даже не замечал, — далеких стеклах, посуде, крышках столов, да хотя бы на ложке. А потом начали разматывать ниточку — снимки с камер и так далее.

— А вы кто? Еще одна мафия?

— Еще чего. Мы — легально действующая контрактная фирма. В подавляющем большинстве случаев легально. В общечеловеческом смысле. «Бэдленд Солюшенс», к вашим услугам.

— Прекрасно. И откуда вы обо всем этом узнали?

— Такие, как мы, происходят из одного источника — из того же, что и ребята из «Некто». Вот только фирмы вроде нашей находятся в самом конце пути. Сперва ты служишь в разных странных подразделениях, набираешься опыта, выполняешь задачи, проходишь курсы, хочешь стать самым лучшим — и в итоге становишься неудобным. Начинаешь дерзить, ожидать по крайней мере такого же опыта у начальства — и получаешь пинок под зад. Если повезет, попадаешь в еще более странные службы. Вот только государство — неблагодарная сука, и в любой момент ты можешь оказаться на панели. И тогда у тебя есть три пути: либо, если ты последняя шлюха, на улицу к китайцам, албанцам, нигерийцам или прочим, либо охранять парковку или ночной клуб, либо, если тебе хочется адреналина и ты чуть ли не ссышь колючей проволокой, к нам. А это означает, что, по сути, все мы друг друга знаем и умеем искать информацию. Шаману, нашему нынешнему работодателю, потребовался хороший ивентщик, которого не особо любит власть, так что мы слегка покопались и нашли. Ничего личного. Ты просто оказался в нужном месте в нужное время.

— То есть кто-то из «Некто» продал вам собственную операцию? И я должен в это поверить?

— Ни у кого из парней из «Некто» даже волос с головы не упал, и вовсе не потому, что их у них нет, так что наш человек не брал себе греха на душу. И это вовсе не обязательно кто-то из самих «Некто», это может быть кто-то на них работающий, а это большая разница. «Некто» — это «Некто».

Тайгер проделал едва заметный жест двумя пальцами, и официантка принесла им два пузатых бокала. Норберт сделал глоток из своего и поставил его на стол, почувствовав, что, несмотря на пластыри, у него дрожат руки.

— А если я просто решу вернуться домой?

Тайгер сделал маленький глоток, достал из кармана пачку «Судана», а затем показал в глубь окутанного туманом сада.

— В километре на юго-восток — выход с территории. Дальше — гравийная дорога через горы. В долине — шоссе Е58, из Быстрицы до Ватра-Дорней. В окрестностях Дорнишоары должна быть остановка. Господи, у тебя же нет ни денег, ни омника, ни документов… Ничего, там всего шестнадцать километров, а в Ватра-Дорней можно пойти в жандармерию, они тебя отправят в Сигишоару, в наше консульство. Если говоришь по-французски.

Он стряхнул пепел и отхлебнул кофе.

— У меня было все подготовлено, — пробормотал Норберт. — Карты с наличными, сумка-БиС…

— Угу. А «Университет Хаоса» выслеживал тебя как минимум полчаса. — Тайгер глотнул из бокала и запил кофе.

— А какой второй вариант?

— Подумаем… Денег у тебя нет, перемещаться ты особо не можешь, аппаратуры для съемки ивентов тоже нет, так что проще было бы сказать, что у тебя нет вообще ничего. Если доберешься до счета, тебя тут же запеленгуют… Как тут быть? Я бы на твоем месте всерьез подумал о том, чтобы поискать какую-нибудь работу. Прилично оплачиваемую, может, в какой-нибудь старомодной фирме, которая заботится о своих и практикует отношения в стиле девятнадцатого века? Хотя это лишь одна из многих возможностей. В конце концов, ты можешь стать мастером выживания и осесть здесь, в Карпатах. Построить шалаш, ставить силки, соорудить лук… Это один из крупнейших первозданных лесов в Европе, здесь до сих пор живут медведи, но обычно они боятся огня. Или, может, агротуризм? На селе всегда найдется какая-нибудь работа. Пасти овец, в поле, в огороде… Вариантов полно.

— А что я мог бы делать у вас? Вы наемники или что-то вроде того?

— Это не я хочу взять тебя на работу. Я должен был только тебя найти. Через пару дней появится Шаман и наверняка захочет с тобой поговорить.

— Кто он, собственно, такой?

— Он сам тебе все объяснит. Скажу только, что это бизнесмен. Миллиардер. Никакой не мафиози, хотя человек своеобразный.

— То есть?

— Не от мира сего. Слегка эксцентричный. Говорят, будто он мечтатель, авантюрист в стиле девятнадцатого века. Искатель белых пятен на карте. Его особо не интересует ни политика, ни система, но он пытается реализовать свое видение мира. На мой взгляд, он немного чокнутый. Его не волнует бизнес ради самого бизнеса. Он готов заработать, но так, как считает справедливым, и при этом еще и получив удовольствие. Он вкладывается в то, что считает нужным, а не только прибыльным. Это он может себе позволить.

— О боже… — простонал Норберт. — А это его видение мира?.. Наверняка знаменитый Новый Порядок или что-то типа того?

Тайгер фыркнул.

— Шаман? Я бы сказал — скорее наоборот. Он ненавидит утопические идеологии и принуждение жить по правилам. Он в одиночку отправился на полюс, лишь затем, чтобы показать, что это возможно. Будто бы с нынешним снаряжением каждый это может. Он построил подводный город, инвестирует в орбитальные отели, залежи гидроокиси метана на морском дне, водород и все такое прочее. Проблемы должна решать технология, а не идеология. Белые пятна на карте, пиратские сокровища, золотая лихорадка — вот что его заводит. Порой мне кажется, что на самом деле ему лет четырнадцать, только он чертовски умный. Он годился бы на роль персонажа из мультфильма, но власть над миром — последнее, что его интересует. Он лишь хочет, чтобы мир ни во что не вмешивался и никому не мешал. По сути, это тоже утопия.

— А вы зачем ему нужны? Он что, с кем-то воюет?

— Для множества вещей. У нас широкий спектр деятельности. Экономическая контрразведка, охрана предприятий в сложных регионах, спасательная служба, антитеррористические операции. Войны? Перестрелку от войны отличают лишь масштабы. Как-то раз он организовал проект по восстановлению популяции уссурийских тигров в провинции Баян-Улгий. Вот только китайцам они обязательно нужны для их традиционной медицины, и сразу же образовался черный рынок. В Китае за убийство тигра теоретически расстрел, но в Монголии уже нет, поскольку тигры там обычно не живут. А в той провинции сходятся границы Новосоветов, Казахстана, Китая и Монголии. Началось всякое дерьмо, его люди не справлялись — местные были рады, что у них есть работа, но за тигров никто умирать не станет. Ну, он и послал нас. Можно сказать, дело в итоге закончилось войной — небольшой, но довольно-таки жестокой. Мы навели порядок, и на этом всё. В другой раз тюрбаны из «Нового джихада» вошли в один древний город на севере Турции и начали его взрывать, а потом дали понять, что разнесут все к чертям, если Европа не заплатит им дань. Но, кроме тех святынь, там ничего не было — три хижины, пара коз и песок, никаких стратегических объектов, так что политики лишь чесали в затылке. Шаман, как обычно, разозлился не на шутку, и на другой день мы уже сидели в самолетах. Мы заняли позиции и все зачистили, через две недели притащилась непобедимая турецкая армия и геройски вернула себе древнее культурное наследие, а мы исчезли без следа. Ну и все такое прочее. Война? Откуда мне знать?.. В контракте говорилось об «обеспечении сохранности культурных ценностей от разрушения в зоне боевых действий».

— Он поляк?

— В генетическом смысле — да, что же касается гражданства, то при его поле деятельности и деньгах… Все достаточно условно. Наверняка Коморы или какие-нибудь прочие Кайманы. Он говорит по-польски, ест бигос, болеет за наших. Во всем остальном — космополит.

— Что ему от меня может быть нужно?

— Это уже спрашивай его самого. Но если он просил ивентщика, вряд ли он хочет взять тебя работником на буровую установку. Подозреваю, что ему нужно, чтобы ты снял ивент.

Он замолчал. Норберт взглянул на свои руки.

— Фамилия у него есть?

— Есть, и наверняка он тебе представится, но в его родной фирме и для непосредственных сотрудников он просто Шаман. Такая у него манера. Семейная фирма, все мы друг друга знаем, все на ты или по прозвищу.

— И что мне тут пока делать?

— Приходить в себя. Тут нечто вроде центра отдыха с санаторием для работников. А тебя основательно потрепало, причем во всех смыслах. Большинство работников Шамана, переутомившись хотя бы на буровых платформах, приходят сюда отсыпаться, наедаться, а в свободное время пить. В случае чего есть также медицинский персонал и психологи. Внизу есть бар, а когда съезжается больше народа, появляется и развлекательный персонал. Сейчас на это рассчитывать не стоит, поскольку ты попал как бы между сменами. Выпей, посмотри телевизор, отоспись и вылечись. Да, из своей комнаты ты можешь войти в Сеть только как пассивный пользователь — посмотреть и послушать. Из соображений безопасности. Гуляй и наслаждайся спокойствием. Здесь тебя никто не найдет.

Последняя фраза могла звучать как зловеще, так и успокаивающе. Норберт решил выбрать второй вариант — отчасти благодаря химическому коктейлю в крови, а отчасти потому, что у него забрезжила надежда, что он все же не окажется в зубоврачебном кресле в подвале. Тайгер вел себя так, будто способ, с помощью которого Норберт получил запись, нисколько его не интересует.

Они еще немного поговорили, и на этот раз вопросы задавал наемник. Чем-то это слегка напомнило собеседование.

Хотя и несколько странное.

Тайгер спрашивал, какие Норберт знает языки, где он бывал, приходилось ли ему нырять с аквалангом, каково его мнение о политической ситуации. Каковы были самые опасные случаи, с которыми он сталкивался как ивентщик (не считая похищения нигерийцами)? Видел ли он вблизи трупы (не считая спасения из рук нигерийцев и казни возле Бурдж-Халифа)? Приходилось ли ему из чего-либо стрелять? Стреляли ли когда-либо в него самого (не считая Бурдж-Халифа)? Вопросы были даже о здоровье.

Он спрашивал и делал записи, слушая ответы — не на планшете или омнике, но ручкой в архаичном бумажном блокноте, в обложке из оливковой ткани и стянутом резинкой.

В конце концов он захлопнул блокнот, щелкнул резинкой и аккуратно убрал ручку.

— Я остался совсем без денег, — заметил Норберт. — Тот бар платный?

— У тебя есть карточка от комнаты, достаточно ее показать, — ответил Тайгер. — Считай, что у тебя «все включено». Пока отдыхай и лечись, хотя бы несколько дней. Лучше неделю. Тут есть спортзал, тренажеры, кинозал, бильярдная. Приятного отдыха.

Норберт послушался, хотя особого выбора у него не было.

Погода не располагала к прогулкам — над лесом и маячившей вдали долиной висел туман, по стеклам стучал моросящий дождь. Пешие горные прогулки в тонких замшевых мокасинах и продуваемой ветром куртке?

Пока действовали магические пластыри, все было не так уж плохо. Он ощущал странное, неестественное спокойствие, под которым дремало безумие. Ему казалось, будто он ступает по скорлупе застывшей лавы, под которой бурлит оранжевая, пожирающая все на своем пути магма.

Побитые ребра и лицо болели, только если он до них дотрагивался. Надбровная дуга и челюсть саднили, когда он говорил или слишком энергично жевал, а когда он чересчур резко вставал или садился, в боку отдавалась короткая тупая боль, за несколько секунд растворявшаяся в химическом тумане.

При одной лишь мысли о том, что он мог бы оказаться среди людей, где-то на улице, его пробирал озноб. Там на каждом шагу подстерегала смерть. В пансионате, кроме него, жило всего несколько человек. Иногда он встречал их в коридорах, в столовой какая-то небольшая компания занимала столик в другом конце зала, несколько одиночек сидели над своими тарелками, разбросанные по помещению, словно острова в океане. Лучше всего он чувствовал себя в своей комнате, даже туман за окном, казалось, защищал его от мира. Он мог в одиночестве сидеть у камина, в котором горели настоящим открытым пламенем деревянные поленья. Возле стойки портье находился крошечный магазинчик, в котором он сделал покупки, лишь показав ключ. Без особых церемоний ему выдали бутылку приличного армянского бренди, пачку одноразового белья и беспошлинные сигареты неизвестного производства.

Повсюду царило некое старомодное спокойствие — в деревянной мебели, бархатных занавесках, стеганых плюшевых и кожаных обивках диванов. Повсюду, где Норберту хотелось преклонить голову или тело, он находил мягкое покрытие, подушку или легкое как пух одеяло.

Экран на стене позволял пользоваться не только МегаНетом, но и огромной базой фильмов, музыки и игр, а также связываться с обслугой. Карта-ключ действовала как омник — он мог несколькими жестами отправить заказ на еду в номер, включить фильм или запустить игру. В оранжерее и клубном зале на полках стояли бумажные книги.

Он спускался на завтраки, обеды и ужины, каждый раз обильные и до неприличия старомодные. Никаких насекомых, никакого планктона, «новых вкусов», никакой деконструкции. Им подавали жареную баранину и свинину на углях, гуляш и стейки, печеный картофель, свежие и обжаренные овощи. И неизменно предлагалась пышущая паром мамалыга в виде пюре или подрумяненных на гриле квадратных кусков.

Норберт делал то, что посоветовал ему Тайгер, — приходил в себя.

И, в общем-то, ему это очень нравилось.

Он сидел внизу в баре, среди полированного черного дерева, матового стекла и плюша, или в клубном зале, том самом, где он беседовал с Тайгером, потягивая бренди или местную сливовую цуйку, слушая музыку и ни с кем не разговаривая.

А потом он заметил, что большинство гостей ведет себя точно так же, как и он.

Они сторонились остальных, прячась в глубоких креслах столовой или кабинках бара. И там, и там после захода солнца зажигались лишь скромные лампочки, заливавшие теплым светом в лучшем случае столик и скрывавшие в полутени сидящего за ним человека. Он не сумел бы даже определить, сколько всего там сидело гостей. Все прятались по углам, не видя и не слыша друг друга.

Все это напоминало роскошный монастырь с обетом молчания.

Хотя, возможно, это и считалось нормальным в расположенном на отшибе отеле в Трансильвании.

Время от времени ему казалось, что, если бы не наборы пластырей, ему бы пришлось несладко. Несмотря на лекарства, несколько рюмок перед сном и окутывающую со всех сторон тишину, он просыпался, судорожно ловя ртом воздух, уверенный, что его швыряют в темный угловатый багажник, что он бежит по пустым коридорам испещренного граффити лабиринта, натыкаясь повсюду на жестяную ванну с пузырящейся мутной кислотой, из которой вдруг выныривает красное, с облезающей кожей, разлагающееся лицо трупа…

Его лицо.

Сидя в глухой карпатской темноте и тишине и слыша собственное дыхание и глухие удары сердца, он втягивал носом дозу аэрозоля и ждал, пока все расплывется в химическом тумане. Он начал опасаться, не вызывает ли это средство зависимость, но прошло всего несколько дней, к тому же он употреблял его даже реже, чем сказала женщина-врач.

Наверное, все-таки врач.

Если его не мучили видения подвалов «Университета Хаоса», то периодически охватывал страх по поводу Шамана, который виделся ему в образе негодяя из остросюжетного фильма — загадочного, безумного и могущественного, стремящегося к власти над миром и ожидающего, когда Норберт исполнит свою роль в его чудовищных планах.

Хуже того, эти мысли приходили к нему наяву.

Он начал подозревать, что все с ним случившееся подстроено этим самым Шаманом. От начала до конца. Начиная с Дубая, а может, еще раньше. Всё — заказ на ивент в Яшмовом зале, нейротехнология, Механик…

Механик?!

Он подумал, что бы на его месте стал делать Механик, но в голове царила полная пустота. Факты же были таковы, что Механик взлетел на воздух, а он теперь сидел тут, без гроша за душой, не имея абсолютно ничего, даже приличной куртки, и за ним охотились какие-то гангстеры, правительство, нанятые политиками бандиты, которые хотели его головы, а единственным, у кого имелось для него иное, нежели пуля в лоб и ванна с кислотой, предложение, был как раз Шаман.

Шаман, который разыграл с ним партию и поставил мат еще до того, как расставить на доске фигуры.

Человек, который послал ему на выручку тех, кто не дрогнул перед убийством как минимум семерых невинных… ладно, семерых случайных… о’кей, семерых людей.

Человек, который использовал наемников так, как другие используют программистов или водителей. Как банду готовых убивать за деньги.

И этот же человек отправился на полюс, занимался охраной тигров и памятников старины.

Или Норберта.

Ибо чего-то от него хотел.

Скажем, отснять некий ивент. Только какой?

Больше всего Норберта мучила мысль, что у террористов, джихадистов и тиранов всех мастей тоже имелись свои ивентщики. Все, что имело хоть какое-то значение, следовало швырнуть перед многоглазой тупой мордой твари МегаНета. Будь это даже взрыв Парижа или захват власти над миром, это событие нужно было показать — только тогда оно начало бы реально существовать.

Однажды ночью он сидел у камина после очередного кошмара, ожидая, пока начнет действовать доза впрыснутого в нос препарата. Царила глухая, звенящая в ушах тишина, в которой он отчетливо слышал удары собственного сердца. Приступ паники постепенно проходил, но Норберту не хотелось возвращаться в постель. В конце концов он включил торшер возле дивана и достал сигареты.

Послышался чей-то приглушенный, но пронзительный крик. Он доносился откуда-то из-за двери и даже дальше, но Норберт аж подпрыгнул, выронив зажигалку. Несколько мгновений он сидел, парализованный внезапным страхом, убеждая себя, что кто-то слишком громко включил фильм, но ему все равно хотелось спрятаться в шкафу.

Это не был испуганный вскрик проснувшегося пусть даже от самого страшного сновидения. Это был вопль того, кто очнулся с ногой в медвежьем капкане или увидел сидящего на краю кровати дьявола.

Крик смолк.

Норберт шевельнул дрожащей рукой, давая команду раздвинуть занавески, и те впустили в комнату слабый, похожий на ртутный свет. Тучи слегка разошлись, показав огромную синюю луну, плывущую над зубчатой линией елей.

Вдали снова раздался крик, но теперь он скорее напоминал рыдания и доносился как будто из коридора.

Встав, Норберт стиснул зубы, смял в пепельнице сигарету, натянул штаны и рубашку, сунул ноги в ботинки. Может, потому, что начали действовать капли, а может, ему просто надоело прятаться под кровать при каждом шорохе — он сам не знал.

В нескольких метрах от него стоял мужчина, опираясь о стену выбритой головой, и тихо всхлипывал, сжимая опущенные кулаки. Он был высок, крепко сложен и почти гол — его одежду составляли лишь треугольные плавки. Норберт осторожно подошел и остановился на безопасном отдалении.

— Эй, тебе что, плохо?.. — спросил он по-английски, избегая идиотского «все в порядке?», которое в подобных ситуациях ужасно его раздражало. — Позвать кого-нибудь?

— Пожалуйста… — пробормотал тот с сильным акцентом, не отрывая лба от стены. — Зайди ко мне в комнату и занавесь окно. Я… не могу… Страшно…

— О’кей, без проблем, — осторожно ответил Норберт.

Дверь в комнату была приоткрыта. Внутри стояла точно такая же мебель, как и у него, только воняло чем-то химическим, будто в аптеке, и, как ему показалось, мочой. На тумбочке возле кровати стоял медицинский монитор и стойка с какими-то капельницами, из которых свисали трубки. Его карточка здесь не работала, так что он просто опустил шторы и с силой дернул тяжелые занавески, отрезав комнату от ртутного медяка почти полной луны, смолистой линии елей и лунных теней на газоне.

В наступившей темноте он нашел по памяти маленькую лампочку возле камина и включил ее, чтобы не наткнуться по пути на кресло.

— Ну вот, — успокаивающе сказал он. — Все в порядке.

Мужчина внезапно развернулся и схватил Норберта за рубашку. Он не пытался нападать, скорее хотел удержаться, чтобы не упасть. Один его глаз был заклеен повязкой, а половину лица покрывал почти серебристый шрам, словно от ожога. Подобные же похожие на замерзшие ветви пятна виднелись на руках мужчины, на одной не хватало двух пальцев. В сгибе локтя виднелись закрепленные пластырем наконечники катетеров.

— За дверью — пустота, — дрожащим голосом прохрипел он. — Черная пустота без конца и без края. Ледяная бесконечность. Ничто там не может жить… Есть только пустота. И чернота. Ничего нет… Ничего… Понимаешь?!

— Понимаю, — ответил Норберт, в панике размышляя, сумеет ли он дотянуться до тяжелого металлического огнетушителя.

— Тогда почему?.. — пробормотал незнакомец. — Почему я до сих пор слышу, как они кричат там, в темноте?.. Там нет ничего… ни света… ни воздуха… ни температуры… Ибо это пустота! Так почему же они все еще кричат?!

На лестнице раздались шаги. Норберт узнал невысокую брюнетку в медицинском халате, с сумкой в руке. Рядом с ней шагал мужчина в такой же серо-голубой униформе.

— Прошу вернуться в комнату, — решительно приказала врач, подойдя к ним. Ее спутник взял лысого под руку и бесцеремонно освободил рубашку Норберта из его пальцев.

— Этот человек кричал, — сказал Норберт. — Ему нужна помощь.

— Для этого мы и тут, — ответила она. Лысый отпустил стену и позволил увести себя в комнату.

— Ложитесь спать, сэр, — произнес санитар тоном, достойным брандмейстера. — Этот человек пережил катастрофу и все еще находится в шоке. Ему дадут лекарства, и он вас больше не побеспокоит. Он под надежной опекой. Всё под контролем. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал Норберт вслед закрывающейся двери.

Вернувшись к себе, он запер дверь на задвижку и налил стаканчик бренди. Ему не хотелось ложиться и видеть сны о кричащих в пустоте.

* * *

После этого случая он начал чуть больше обращать внимание на других обитателей отеля. В основном это были атлетического сложения мужчины, не то в туристической, не то в военной одежде, в холщовых штанах с застежками и карманами. Некоторые носили какие-то темные фирменные рубашки-поло с загадочной надписью на спине NIGHT SHIFT #3. Все были коротко подстрижены, с татуировками на руках. В группе оказалось также несколько женщин, но все они держались в стороне. Впечатление было такое, что этим людям лучше не попадаться на пути, но они никого не задевали. Он решил, что это уставшая команда буровой установки.

И все же что-то с ними было не так.

Однажды, ближе к вечеру, дождь в конце концов прекратился, и Норберт вышел прогуляться вокруг отеля — просто подышать свежим воздухом. Здание вызывало ассоциации с горнолыжной базой — с фундаментом из отесанного камня, отделанное темными балками и увенчанное покатой крышей. Он бродил среди елей, подстриженных кустов и устремлявшихся к небу серых скал, не сходя с выложенной каменными плитами дорожки. Было холодно, но его тонкая куртка неожиданно хорошо защищала от стужи и влаги.

Территория оказалась достаточно обширной. В долине сверкала гладь пруда или озера, Норберту то и дело попадались деревянные навесы со столами и скамейками, а также окруженные камнями места, где, судя по всему, жгли открытый огонь.

На одном из таких камней, заслоненном подстриженными кустами, с видом на озеро, сидел какой-то человек и тихо всхлипывал, склонив голову и уперев руки в колени. Норберт остановился как вкопанный, а потом осторожно попятился, радуясь, что его мягкие мокасины позволяют беззвучно ступать по дорожке.

В другой раз он наткнулся на них в подвальном баре, напоминавшем старый английский паб. Он любил сидеть в медовом свете старинных неоновых надписей, рекламировавших давно не существующие сорта алкоголя, среди полированного дерева и мягкой стеганой обивки. Он находил себе свободную кабинку и размышлял, глядя на небольшой голоэкран под потолком. Звук он не включал — в последнее время ему нравилась тишина.

Именно потому он их услышал.

Они занимали кабинку в самом дальнем углу, заставив стол кружками и рюмками и сидя вокруг какой-то шарообразной лампы, не вписывающейся в обстановку бара и явно принесенной с собой. Сперва он заметил именно лампу, показавшуюся ему чересчур большой и странной.

А потом он услышал музыку — пронзительно старомодную и тревожно меланхоличную. Они слушали раз за разом два наверняка столетних фрагмента, которые пробивались сквозь звуковую завесу в их углу, так что в конце концов он начал различать отдельные фразы: «Can you hear me, major Tom? Can you hear me, major Tom?»[11], или из второго фрагмента: «I’ve got a ticket to the moon… I’ll be rising high above the Earth so soon»[12].

Так продолжалось без конца, но, похоже, нисколько им не надоедало. Скорее всего, это были баллады двадцатого века — именно тогда исполнялись такие экономные и тоскующие, гармоничные мелодии. Достаточно было всего нескольких инструментов, какой-нибудь гитары, пианино, ударных. Сидевшие за столом то и дело мрачно поднимали рюмки, не произнося ни слова. Единственным, что проникало сквозь заглушающее поле, были тоскливые и монотонные слова: «Центр управления вызывает майора Тома… Центр управления вызывает майора Тома… Как меня слышишь, майор Том?..»

А это означало, что за их столиком звук включен на полную громкость.

Идя к бару, он взглянул на их лампу — и остолбенел.

То, что он принял за открытый спереди шарообразный абажур, оказалось стоявшим на столе замысловатым шлемом, в открытом забрале которого маячило мужское лицо. Они что, поставили на стол шлем с головой внутри?

Секунду спустя он сообразил, что это голограмма, к тому же на странно освещенном фоне — судя по всему, они вставили внутрь дисплей вместе с небольшой свечкой в подставке из фольги. Эффект получился достаточно жуткий. Мужчины сидели все так же мрачно; один наливал всем ром из бутылки, женщина с покрасневшими глазами положила голову на плечо соседу, глядя в пространство. Норберт заметил, что они шевелят губами, словно напевая под запись.

Таинственный центр управления из прошлого отчаянно вызывал майора Тома, не получая ответа.

* * *

— Можно присесть? — спросил незнакомец, стоя возле любимой барной кабинки Норберта и держа в каждой руке по квадратному бокалу. — У меня к вам дело, а официальной обстановки как-то не хочется. Норберт Ролинский, как я понимаю?

Норберт окаменел от страха. Он ожидал, что его куда-то вызовут, что в отеле появится толпа охранников, которые отведут его в какой-нибудь внушительный кабинет, вывезут на вертолете на частный остров или еще что-нибудь, а вовсе не того, что таинственный Гений Преступного Мира подсядет к нему в хорошо знакомом пабе в подвале. Вся созданная воображением Норберта конструкция рассыпалась в прах, так что ему хватило сил лишь на то, чтобы что-то утвердительно пробурчать и неопределенно шевельнуть рукой.

Незнакомец сел рядом и поставил перед ним кубической формы бокал, в котором плескалась янтарная жидкость. Он был одет в рубашку-поло и песочного цвета туристические брюки со множеством карманов — собственно, как и все в этом отеле. Правильные, отчего-то показавшиеся знакомыми, черты лица, густые брови, зачесанные назад темные с проседью волосы. Он выглядел старше своих лет, но без следов биоинженерии. Взяв свой бокал, он понюхал содержимое.

— Надеюсь, вы любите виски. Я велел подать без льда, поскольку всегда говорю, что если бы его пили с водой, то сразу бы так и разливали по бутылкам. Это односолодовый. Своеобразный вкус. Даже если вам не понравится, все равно уникальная вещь. Опыт, который стоит запомнить. Настоящий скотч.

— Нет уже никакого настоящего скотча, — пробормотал Норберт.

— Есть, только стоит каких-то безумных денег. Нужно быть миллионером, чтобы это себе позволить, — он протянул руку. — Я Найджел Стельмах, — сообщил он, и Норберт услышал в голове нечто похожее на треск стыкующихся вместе фрагментов головоломки. Да, то самое лицо. «Опасный человек», как утверждал господин Серьезный Инфопортал. — Это я вас сюда вытащил.

Слегка привстав, Норберт пожал Стельмаху руку.

— Хотите произвести на меня впечатление?

Стельмах коротко рассмеялся.

— Само собой. Угощать чем-то подобным богатого сноба, для которого это обычное дело, — никакого удовольствия. За встречу!

Норберт сделал глоток и задумался.

— Неплохо. Не знаю, стоит ли оно целого состояния, но точно неплохо.

— Цена — производная от многих вещей, не только качества. В данном случае речь идет о доступности и снобизме. Когда-то обычный рядовой человек мог себе это позволить. Может, не каждый день, но, скажем, иногда купить кому-нибудь в подарок — почему бы и нет? Именно то, что мы лишились подобных мелочей, и есть проклятие нашего времени.

— Я не настолько разбираюсь в виски, чтобы ради этого стоило меня спасать и привозить сюда.

— Господи, да что вы такой зажатый! Расслабьтесь! Поговорим, выпьем. Я вас сюда притащил вовсе не ради бесед о виски. Есть вещи, в которых вы разбираетесь. Я видел ваши фильмы. Все. То есть ваши и «как бы ваши».

— О чем тут говорить? Я все равно у вас в руках, — Норберт достал из кармана плоскую коробочку с сигаретами и начал считать на пальцах. — Вы спасли мне жизнь. Все мои мосты сожжены. У меня нет доступа к деньгам, нет дома, вообще ничего. Чего бы вы от меня ни захотели, я либо вынужден согласиться, либо могу идти пешком в эту самую, как ее, Хреношоару, и оттуда сразу позвонить из будки в «Университет Хаоса».

— Ваше спасение стоило нам немало усилий, денег и стараний, — сухо сообщил Стельмах. — Люди из «Бэдленд Солюшенс» рисковали ради него жизнью, а несколько плохих парней ее лишились. Всем нам было бы жаль, если бы все оказалось впустую. К тому же вовсе не я втянул вас в это дерьмо. Не знаю, что вы обо мне слышали, но я лишь попросил, чтобы мне нашли кого-то вроде вас, с такими же способностями и оказавшегося в подобной ситуации. Остальное — уже дело ваших рук, — он выставил перед собой ладони, словно защищаясь. — Это вовсе не упрек. Я не говорю, что вы сами виноваты. Напротив, в прошлом люди вашей профессии тоже погибали, пытаясь раскрыть правду. И это была не их вина, а разных тираний. Теперь точно так же — все должны сидеть тихо или повторять лозунги. Вы сидеть тихо не хотите. Вы нужны мне не потому, что у вас нет выхода, но лишь ради того, что вы умеете и кто вы. — Он оттолкнулся от стола и взглянул на Норберта с кривой ироничной усмешкой. — Я миллиардер. Серьезно. Если бы я хотел нанять хорошего ивентщика, чтобы он мне что-нибудь снял… как думаете, что бы я сделал? — он щелкнул пальцами. — Именно!.. Примерно так. Скооль! — он поднял бокал. — Да расслабьтесь же вы! Я вас не шантажирую. Напротив, если вы примете участие в моем предприятии, то только как независимый журналист. Отснимете ивент, как сами захотите. Настолько объективно, насколько сумеете. Никакой цензуры.

— Смотря что это должно быть. Какой-то захват власти? Покушение?

Стельмах поперхнулся виски, поставил стакан и наклонился над столом к Норберту.

— Я хочу украсть Луну.

— Видел я в детстве такой мультик. «Я, гаденыш» или что-то вроде того.

— Я его тоже видел, потому вам и говорю.

— Вы хотите украсть Луну. А я должен быть одним из тех желтых уродцев, похожих на пробки?

— Вы должны быть собой. Точно так же, как в Дубае, как в той чертовой китайской забегаловке. Этих желтых уродцев я могу нанять сколько пожелаю. Еще по одной?

— Деньги ваши. С удовольствием, но с тем же успехом могу поставить казахского. У меня тут, знаете ли, все включено.

Стельмах махнул рукой. К ним подошел бармен, налил виски и поставил на стол бутылку.

— Скажу вам так: большинство людей считает, что то, как выглядит мир, нерушимо и постоянно. Геополитика, отношения между государствами, общественные науки, Сунна, Новосоветы, Европа, Китай, Индия. Им вбивают это в голову, учат в школе, внушают в МегаНете. Все. Мир замкнут, карты давно розданы, и лишь главные игроки могут еще что-то разыграть. Мир словно игровая доска. И нет никакого смысла дергаться, если не принадлежишь к высшей лиге. Какой нас ждет конец? Халифат? Провинция Китая? Европы? Новосоветов? Это от нас не зависит.

— А вы считаете иначе?

— Я знаю, что предположение, будто геополитическая система вечна, ошибочно. История не раз это подтверждала, хотя бы в конце двадцатого века. Тогда тоже все было заметано, да еще под защитой ядерного супероружия. И вдруг в течение года все изменилось. А чему, по вашему мнению, служит доктрина сбалансированного развития?

— Когда-то предполагалось, что экономика будет расти до бесконечности, а это невозможно. Уже нет стольких ресурсов.

— И мы должны придерживаться навязанных нам принципов добровольной бедности, влача жалкое существование за счет того, что осталось. Мерзнуть, освещать жилища пневматическими генераторами, экономить воду, жарить кофе из желудей, мастерить мебель из мусора. Но это касается лишь некоторых. Китайцы так не поступают, новосоветские тоже. Суннитам, естественно, на это наплевать. Собственно, всем, кроме Европы.

— И Северной Америки, и Австралии. Речь идет о выравнивании уровней. Не знаю, насколько это разумно, но так говорят. Ликвидировать глобальное расслоение, ввести равномерное распределение капитала.

— Распределяя нищету? Да еще искусственно вынужденную? И чем это поможет тем, кто и до того был беден? С тем же успехом можно выколоть себе глаз, чтобы облегчить жизнь больному соседу.

— А что мы можем сделать? Все упирается в сырье и энергию. У нас нет источников энергии. Зато есть долг за углекислый газ, который приходится выплачивать. Несмотря на то, что уголь уже не добывают.

— Когда-то вы сняли фильм о людях, которые его копают, несмотря ни на что.

Норберт махнул рукой.

— Они обогревались тем углем — как в девятнадцатом веке. И не смогли бы вырабатывать электричество.

— А вам известно, что в том же самом регионе, где вы снимали, работает компания «Баошан Нэшнл Энерджи», которая добывает тот же самый уголь?

— У них нет регулирования выбросов двуокиси углерода. Что тут поделаешь? Сами видите — геополитика.

Шаман загадочно улыбнулся и поднял стакан, а затем достал из кармана допотопную трубку из черного дерева и жестяную банку.

— Когда-то, когда в Европе стало слишком тесно, люди сели на корабли и поплыли дальше. Если к игровой доске не протолкнуться — нужно поискать другую.

— Вы о чем?

— О том, что, когда не хватает земли, нужно поискать новую. Когда технологий становится недостаточно для решения проблемы, нужно разработать новые. Когда не хватает одного топлива, нужно изобрести другое. Звучит как заумные речи миллиардера, но никаких препятствий нет. Их просто не существует. Есть проблемы, требующие решения.

Открыв жестянку, он взял щепотку ароматных коричневых клочков и начал набивать ими трубку, ткнув чубуком в сторону Норберта.

— Зайдем с другой стороны. Чем бы вам хотелось заниматься как ивентщику? По вашим фильмам видно, что вы не ищете что попало. Вам недостаточно, чтобы кто-то слетел с обледеневшей лестницы. Если бы вы могли снимать все, что захотите?

— Сложный вопрос. Откуда мне знать, на что бы я наткнулся? Мне хотелось бы заниматься чем-то интересным и важным. Не думать о правилах инфопортала и о том, как накрутить заходы любой ценой. Хотелось бы чего-то содержательного.

— А вы хотели бы побывать там, где никто раньше не бывал? Стать первым в истории ивентщиком, который покажет нечто такое, чего никто раньше не показывал? Только представьте — если бы кто-то вроде вас мог плыть на корабле Колумба? Если бы вы могли показать людям в их тесных и темных квартирах, что можно отправиться за горизонт? Что можно снова осветить их дома?

— Все равно не могу понять, о чем мы говорим. Какой корабль Колумба? Куда он мог бы поплыть?

Стельмах вынул изо рта трубку и ткнул чубуком в потолок. Норберт откинулся на спинку стула, глядя на собеседника, и медленно покачал головой.

— Да вы смеетесь, — он беспомощно взмахнул руками. — Как?! За что?

— Люди туда летали, — улыбнулся Стельмах. — В те времена, когда можно было только мечтать о технологиях, которые теперь у нас под рукой.

— Но перестали. Ибо это слишком дорого стоило и было слишком опасно. Помните ту марсианскую миссию? Тех, что сошли с ума и поубивали друг друга?! К тому же это ничего не давало. Организовывать полеты за миллиарды, чтобы привезти пару камней? Государственные космические агентства занимаются беспилотными исследованиями космоса, а не «освоением», поскольку оно не окупается. А для вас окупится? Каким образом?

Стельмах полез в нагрудный карман, достал тонкий металлический предмет, похожий на блестящее тринадцатисантиметровое веретено, и протянул Норберту. Тот взял его и рассмотрел. Это оказалась очень старая ручка для письма — вроде стилуса для планшета, только металлического. У нее имелся зажим для ношения в кармане, выдвигавшая стержень кнопка и маленькая круглая кнопочка сбоку, убиравшая его обратно, а на другом конце виднелись тонкие бороздки, чтобы удобнее было держать.

— Ну? Старинная ручка. Называлась «шариковая». Двадцатый век.

— Если точнее — середина шестидесятых годов. «Фишер АГ-7 Спэйс Пен». Спроектирована для НАСА, после длительных исследований за кучу денег. Внешне это просто шариковая ручка, но стержень в ней герметичный и под давлением. Она работает в невесомости, под водой, на промасленной бумаге, под любым углом, в широком диапазоне температур, не протекает.

— Замечательный памятник старины. И зачем вы мне его показываете?

— Затем, что каждая космическая программа включала в себя решение с нуля миллиарда подобных проблем, которые нам решать уже не требуется. Прежде всего — точно так же работает карандаш. В те времена тоже были не дураки, и им самим пришла в голову эта идея, но они боялись тогдашних карандашей в деревянной оболочке, поскольку она легко воспламеняется, а отломившийся кусочек графита будет дрейфовать в невесомости, может куда-нибудь попасть и натворить неприятностей. Во время письма образуется графитовая пыль, которая в отсутствие силы тяжести будет парить в воздухе. Она горюча и проводит ток. Но точно так же, как это разработанное в поте лица изобретение, работает сегодняшний стилус в комплекте с планшетом и каждая современная ручка. Одной проблемой меньше. Это частичный ответ на вопрос «как?». Естественно, это иллюстрация, а ответ звучит: значительно дешевле, чем тогда. Пример: каждый из тогдашних астронавтов проходил многолетнюю подготовку. Это были избранные, единицы из тысяч добровольцев. Считалось, что, для того чтобы пережить космический полет, нужен кто-то с идеальным здоровьем, почти сверхчеловек. Орбитальный туризм доказал, что достаточно быть в приличной форме, и не более того. То, что я вам предлагаю, — лишь дальнейший шаг.

— Вы так говорите, будто это какой-то пустяк.

— На орбите сейчас находятся двенадцать отелей. Некоторые — так, ерунда, капсулы на пару человек, но они есть. И их иногда посещают даже сказочно богатые пенсионеры. Помимо того — всего семь исследовательских станций, все принадлежат частным корпорациям, и только четыре, скажем так, государственные.

— Ну и что? Все равно не понимаю. Сколько стоит пребывание в таком отеле? Гига евро?

— В двух из этих отелей у меня есть доля. Я просто вас туда отправлю. А потом — дальше.

— Не верю.

Стельмах показал на бар и всех посетителей.

— Я там был. Они все там были.

— Они все были в космосе?

— На Луне. Это третья смена. В сущности, это строители. Они строят там отель. У космотуризма огромное будущее, а я, знаете ли, мечтатель. Отели на орбите приносят доход, так что я строю очередной, более крупный и более доходный. По крайней мере, официально.

— Но какой в этом смысл?

— Есть некий изотоп, который возникает там, на месте, под воздействием космического излучения. Это потенциальное топливо. Идеальное топливо. В каком-то смысле даже возобновляемое, поскольку его создает космическое излучение, воздействующее на лунную пыль. Об этом известно с начала века, но его использование было возможно лишь в теории — требовалась еще соответствующая технология. У меня есть несколько проектно-исследовательских институтов, и нам удалось ее разработать. Временно «ноу-хау» принадлежит мне, но, естественно, рано или поздно об этой технологии станет известно. Я не смогу долго удерживать монополию, и тогда сверхдержавы, очнувшись, набросятся на Луну, словно голодающие на пиццу. Начнется новая эра колонизации. Вот только к тому времени там уже будем мы. И на этот раз уже не позволим себя обойти или столкнуть на обочину.

Немного помолчав, Норберт показал в темный конец зала.

— Я видел, как они совершали какой-то ритуал, похоже, кого-то поминали.

Стельмах развел руками и выпустил из трубки пахнущий черносливом дым, который унесся голубыми клубами к потолку.

— Да. Погибли трое. Было два несчастных случая. Не хочу вас разочаровывать — это в самом деле опасно. Люди гибнут на буровых платформах, в море, в подводных поселениях, гибнут летчики, пожарные. В космосе и на Луне они тоже будут гибнуть. Это не самоубийственные миссии, просто опасная работа. Примерно как на полярных траулерах, может, чуть опаснее. Официальная космическая программа провалилась в числе прочего и потому, что ее хотели реализовать в условиях полной безопасности, но так не получится. После трагедии Джейсона сразу высказывалось предположение, что люди в космическом пространстве сходят с ума, хотя на самом деле неизвестно, что там произошло. Вы полетите как представитель прессы, и вам ничто не будет угрожать, по крайней мере в границах разумного. Мы летим завоевывать новые земли, и нельзя расслабляться лишь потому, что с кем-то может что-то случиться. Естественно, мы стараемся все предусмотреть, техника проходит множество проверок. Все — добровольцы, немало зарабатывают, имеют крупную страховку и полное обеспечение. Они знают, чем рискуют.

— Зато я не очень.

— Вы больше рискуете, оставаясь здесь. Дело даже не в том, что кто-то до вас в конце концов доберется и прикончит, — вы просто выгорите изнутри, продолжая бороться за смысл своей работы. Мир будет вынуждать вас производить возбуждающие картинки без какого-либо содержания, и у вас все равно нет никаких шансов рядом с тем, кто съезжает на магазинной тележке в пруд. Я предлагаю вам стать самым известным ивентщиком в мире. Хроникером моего предприятия. Предлагаю новые документы, оплачиваемый контракт, страховку, аппаратуру, и при этом все доходы от ивентов остаются у вас. Я не знаю ваших потребностей, но вам вполне хватит до конца жизни. И вы создадите нечто, имеющее смысл. Сколько вам нужно времени на размышление?

Норберт поднес к губам бокал и сделал два больших глотка, затем достал из пачки сигарету и закурил. Он ничего не чувствовал. Совершенно ничего — наверняка из-за тех пластырей. Он представил себе два дня душевных терзаний и бесцельное хождение по комнате бессонными ночами.

— Берусь, — объявил он.

Стельмах протянул ему руку.

— Я Шаман, — сообщил он. — Просто Шаман. Не «господин Шаман», и уж тем более не «президент» или что-то в этом роде.

— А почему Шаман?

— Когда я был молод, люди считали, будто я способен делать невероятные вещи.

Зап. 9

Норберту предстояло не свидание, а лишь деловая встреча, но он все равно ощущал приятное волнение. Ему не часто доводилось встречаться с женщинами такого класса — по его личной тайной классификации, как минимум восемь из десяти. Стройная длинноволосая брюнетка с узким, чуть выдающимся носом, волевым подбородком и миндалевидными, невероятно голубыми глазами — так можно было бы описать миллионы женщин, но сочетание всех этих черт показалось ему настолько идеально подходящим для него самого, что у него в буквальном смысле перехватило дыхание. Казалось, будто он всегда ее знал. В первое мгновение он даже не вполне понял, что она ему говорит и о чем. Дело не в том, что ее везде признали бы эталоном красоты, — просто казалось, будто ее специально вырастили в точности по образцу, который он носил где-то в себе, сам того не зная.

Впечатление было столь сильным, что ему вдруг захотелось прилечь где-нибудь в тени. Прежде он не припоминал у себя подобной реакции. Что это — последствия психологической травмы? Побочные эффекты лекарств?

Лишь когда она ушла, до него с трудом дошло, что она пригласила его в одиннадцать часов в клубный зал у веранды. Чтобы «решить формальности». И еще она сказала, что она помощница Шамана, ее зовут Николета и она полька.

Поборов желание снова принять душ и переодеться, поскольку, если честно, особо было не во что, он в конце концов явился в клуб на час раньше. Зал был совершенно пуст, а когда ровно в одиннадцать вошла Николета, девушка за стойкой покинула свое рабочее место и закрыла за собой дверь на ключ.

Держа в руках дорогую на вид папку, Николета села напротив, сперва поставив на столик кофе, и улыбнулась, показав белые зубы в обрамлении чувственных губ. На ней было свободное белое платье из сурового льна и полотняные туфельки. Мелькнула изящная, словно спроектированная в аэродинамической трубе, лодыжка. Норберт понял, что если сейчас пойдут какие-то переговоры, то он пропал — он готов был согласиться на работу в обмен на право написать ей стишок или что-нибудь в этом роде. Нужно было взять себя в руки, и немедленно.

— Я всего лишь курьер, — объявила она, — но сейчас ты почувствуешь себя так, словно встретил одновременно Деда Мороза, пасхального кролика и Зубную фею. Сегодня у тебя самый богатый день рождения в жизни. Начнем с этого…

Она достала из папки лист е-бумаги и придвинула к Норберту. Тот активировал его, коснувшись пальцем, и документ сообщил, что содержит пятнадцать страниц текста.

— Это данные, которые ты должен запомнить. Вбить себе в голову так, чтобы они снились тебе по ночам. Тебя зовут Норман Рольски, и ты становишься гражданином Сент-Люсии — карибского острова в архипелаге Подветренных островов, части Малых Антильских. Приятный климат, рифы, море, джунгли, иногда бывают циклоны. Ты живешь в пригороде Вье-Форта, на юге. В хорошую погоду можешь увидеть из окна Сент-Винсент. Поздравляю, Боже, храни короля. Как сам увидишь, биометрия остается практически без изменений. Тебе придется вызубрить историю собственной жизни, сведения о новом доме, номера медицинской страховки, ПИН-коды к кредитным картам, пароли и логины. Не так уж мало.

— Сент-Люсия?! Карибы?!

— Ты и впрямь счастливчик.

— Но насколько это легенда? У меня там дом или что?

— Там снято от имени фирмы бунгало, в котором находится твое рабочее жилье. Ты получишь карту от дверей и сможешь там поселиться. Вот только в ближайшее время тебе предстоит служебная командировка, так что вряд ли у тебя найдется для этого время. Гражданство полностью подлинное, паспорт и прочие бумаги тоже. Сегодня придет человек и тебя сфотографирует, документы будут готовы через пару дней. Нам также нужны коды доступа в твое прежнее облако. Специалистам придется сфабриковать тебе какое-то прошлое в Сети. Бывают проверки, или МегаНет как-то реагирует на подозрительную личность.

— Карибы?!

— Там тоже живут люди, — она пожала плечами.

— Вы будете заходить в мое облако, и вас не засекут?

— Не преувеличивай! Можно подумать, ты какой-нибудь Абу Хамза. Впрочем, им нравится считать, будто они контролируют все и вся. Они любят то и дело кричать: «Спасите, волки!» А с тех пор, как появилось понятие «нового терроризма», словно того, что есть, им было мало, у них наверняка миллиарды подозреваемых, а их искусственный интеллект задыхается от данных. Официально ты в это число не попал, до тебя хотела добраться какая-то местная клика. А у них есть все основания полагать, что ты попросту исчез из Сети. Наверняка для контроля науськали на тебя каких-нибудь ботов-поисковиков, в порядке рутинной проверки, но не более того, и уж точно не в глобальном масштабе. Пока ты не начнешь логиниться по-старому и здороваться со знакомыми, ничего не случится. А наш человек сумеет туда войти и выйти, не задев никаких звоночков. Ему нужно лишь немного твоих старых фото, в том числе для обработки. Часть этих вопросов решит наш фотограф, так что готовься к фотосессии. А теперь бери стилус и подпиши декларацию о гражданстве, документы о смене имени, бумаги на паспорт, социальную страховку. Начиная с этого пункта подписываешься новыми именем и фамилией. Не испорти, это легальный правительственный документ, однажды поставленную подпись уже не стереть. Сперва возьми планшет и напиши сто раз «Норман Рольски». Привыкни. Ладно, будем считать, что этого разговора не было. Приветствую, господин Норман. Теперь займемся твоим контрактом на должность полевого пиар-консультанта фирмы «СильверСэндс Компани».

— Так называется фирма Шамана?

— Так называется одна из многих фирм Шамана. «СильверСэндс» занимается операцией, в которой ты будешь принимать участие. Сперва расписка…

Она подвинула ему очередной блестящий полимерный листок, содержавший в себе целую пачку документов. Расписка обязывала его хранить в полной тайне переданные ему конфиденциальные, секретные, совершенно секретные и особой важности сведения. Длинный перечень последствий нарушения данного обязательства не содержал никаких физических угроз, лишь перечислял возможные юридические последствия, от которых у Франца Кафки начались бы кошмары и нервный срыв.

Норберт подписал — словно продавая дьяволу душу. Он даже слегка потянул носом, но от помощницы Шамана пахло вовсе не серой, а лишь цветами бугенвиллеи с легким оттенком мускуса. Из серебристых глубин е-бумаги выплывали очередные страницы, словно выныривая из-под поверхности освещенной луной воды.

Трудовой договор в рамках контракта. Фирма «СильверСэндс», должность, чудовищно высокая, с его точки зрения, зарплата, страховки, командировки, средства на оперативные расходы, перечень должностных обязанностей.

Он ставил свою подпись, становясь теоретически состоятельным человеком, уровня менеджера среднего звена, причем мирового масштаба, а с другой стороны, он никогда еще в жизни не оказывался столь глубоко и безжалостно связан контрактом. Всю жизнь он работал как вольный стрелок, самое большее — по каким-нибудь слегка левым временным договорам, и теперь чувствовал себя так, будто постепенно лишался собственной личности. «С полагающимися ему правами ознакомлен…» Все это все больше напоминало пакт с дьяволом.

«Пьют, курят, едят, веселятся…»[13] — промелькнуло у него в голове, когда он в очередной раз подписывался своей новой фамилией.

Норман Рольски, полевой пиар-консультант, сотрудник по связям с прессой.

Длинно и запутанно, словно титул какого-нибудь средневекового принца.

Он сидел напротив самой прекрасной дьяволицы, какую только видел в жизни, и, скрипя стилусом по блестящей поверхности полимера, без конца подписывал договор о продаже собственной души.

С другой стороны — он получал авторские права на все материалы и полные права на их продажу. Он мог продавать их как обычный ивентщик, сохраняя весь доход.

Процедура заняла почти час. В играх и фильмах обреченный ставил единственную подпись, после чего дьявол выхватывал пергамент, издевательски хохоча, и исчезал в клубах серы.

Николета зашла за стойку, немного там повозилась, после чего вернулась с текиловым пивом для себя и бокалом бренди для него. Взяв с соседнего столика стеклянную пепельницу с вплавленной рекламой доисторических сигар, она поставила ее на стол.

— Это надо отметить. Добро пожаловать на борт.

Поколебавшись, он достал из кармана сигареты.

— А где коллективная ментальность, здоровый образ жизни, корпоративный кодекс?

— Я занимаюсь эскримой[14]. Ем органические продукты, бегаю. Все для людей. Никакого принуждения. К тому же мы у себя, в безопасном доме, где никто до нас не доберется. Прими как данность, что работаешь в странной фирме. Теперь перейдем к более приятному. Слышишь колокольчики? Летит Зубная фея.

Она достала из папки очередной лист е-бумаги.

— Очередные документы? — едва не застонал он.

— Это каталоги. Для работы тебе кое-что понадобится. Пора встряхнуть копилку с твоими средствами на оперативные расходы. И это вовсе не дешевые каталоги сетевых операторов. Не выбирай ничего модного и элегантного, только то, что имеет в описании спецификацию MIL-STD-90-H-600. Эти вещи сертифицированы для армии и должны выдержать что угодно — падения, сотрясения, температуру, пыль, излучение. Для работы уже на месте для тебя приготовлена специальная аппаратура. Можешь по-всякому сходить с ума, но в границах разумного. Возьми два омника — бронированный и обычный, для ежедневного использования. Туристическую одежду для выживания и что-нибудь не бросающееся в глаза, в чем ты мог бы показаться на улице, в самолете или отеле. Что-нибудь, подходящее для путешествующего менеджера. Впрочем, ты лучше знаешь, что тебе нужно. И запиши также, какое тебе требуется программное обеспечение. Аппаратуру ты должен получить готовой к работе.

* * *

Два дня спустя заказанные вещи оказались в его комнате, и это действительно выглядело как будто на Рождество. Мгновение назад все его имущество составляла одежда и горстка мелочей, а в следующую секунду помещение было заполнено десятками коробок и пакетов. Чтобы вынести распотрошенные коробки, клубы пупырчатого хитина и крахмальные вкладыши, потребовались усилия трех уборщиц. Его старый любимый бронебук мог выдержать падение с двух метров или попадание под колеса грузовика. Новый же, вероятно, можно было переехать танком, а потом бросить в кратер действующего вулкана, и он все равно продолжал бы работать. У Норберта теперь было целых два омника — не привлекавший особого внимания «монолит» в усиленном корпусе и армейский «карбон» с многодиапазонным шифрованием сигналов, под четыре карты и защищенный от всех напастей этого мира, а также целый чемодан гаджетов для ивентщиков, о которых он прежде мог лишь мечтать.

Даже сумки и ботинки у него были специальные, поскольку именно такими специализированными магазинами были выпущены каталоги, которые дала ему Николета. Они предлагали самые разнообразные товары для людей, существование которых казалось сомнительным где бы то ни было, кроме как в остросюжетных фильмах. Вероятно, арктические шахтеры считались там самыми скучными клиентами. Всё, даже самые дурацкие мелочи, было сертифицировано, подвергнуто испытаниям, изготовлено с запасом прочности. Некоторые вполне имели смысл, но большинство выглядело некоей изощренной шуткой. К примеру, он даже не подозревал, что существует нечто под названием «тактическая пивная кружка». Зато он нашел в числе предложений и купил такую же доисторическую космическую шариковую ручку, какую показывал ему Шаман, причем удивительно дешево.

Даже элегантная одежда, которую он выбрал, имела усиленные швы и потайные карманы, а также обладала разными удивительными функциями.

Производитель сумок и чемоданов давал пожизненную гарантию на все возможные случаи, даже войны и апокалипсиса, за исключением лишь двух: авиакатастрофы и действий детей до семи лет.

Он испытывал странное чувство, вновь открывая в себе радость обладания тем, чего ему так не хватало. Теперь он был Норманом Рольски, полевым пиар-консультантом, что бы это ни значило, а Норман Рольски одевался в магазинах для спецагентов, наверняка питался в приличных ресторанах и окружал себя солидными дорогими вещами подтвержденного качества.

И, на что указывало многое, был тайно и безнадежно влюблен в помощницу своего шефа.

К тому же он еще и жил на Карибах.

Почти полчаса он таращился на изящно выглядевшие документы, выданные правительством Сент-Люсии, на собственную странно загорелую физиономию, частично закрытую голограммой с эффектным гербом, попеременно изображавшей лилии Бурбонов и розы Тюдоров. Он сидел и пытался все это осознать.

Белое бунгало на склоне холма, в окружении цветущих бугенвиллей.

Норман Рольски.

Все было не так просто, как в фильмах. Ему казалось, будто у него все основательно перемешалось в голове, и он уже сейчас смотрит на собственное прошлое как на нечто пережитое другим человеком. Его нынешние ежедневные домашние ритуалы не имели ничего общего с жизнью, которую он вел прежде, но очень многое — с виллой «Мунтения». До этого он тратил массу энергии на конспирацию, чтобы выскользнуть из-под контроля заботливого государства, и на то, чтобы перехитрить систему каждый раз, когда хотел добыть алкоголь или сигареты, подлежащие медицинскому контролю продукты, заработать или просто хоть немного уединиться и что-то сделать, не будучи под наблюдением. Ему далеко было до Механика, но такова была вторая натура Норберта. Он даже особо об этом не думал — просто ловчил, как и любой другой.

Норман Рольски вообще не забивал себе этим голову, а может, даже вообще не помнил о чем-то подобном. Вполне возможно, что на Сент-Люсии никто никому не подсчитывал калории, триглицериды, единицы алкоголя или сахара. Возможно, там каждый говорил, что хотел, и ему не приходилось оплачивать в виде общественного долга оставшийся от предков углеродный след, жертвовать собой ради экономики сбалансированного развития или строить мультикультурное общество. Черт его знает, как обстояли дела на Сент-Люсии. Во всяком случае, все это наверняка никого не волновало в частной резиденции «Мунтения» на закрытой территории где-то в румынских Карпатах.

Норман Рольски не искал подпольных продавцов органических белковых продуктов, поскольку находил их утром изящно уложенными на блюде. Если вечером ему хотелось пропустить стаканчик, он спускался в бар и заказывал выпивку — пока за счет фирмы, а даже если бы ему велели платить самому, он зарабатывал достаточно, чтобы об этом не задумываться. Он не следил за временем, если ему хотелось принять ванну, и ему не приходилось ждать, когда включат электричество. Там, где он жил, имелись собственные колодцы и генераторы.

Проблема состояла не только в пластиковой карточке с голограммой Сент-Люсии, фотографией, отпечатком пальца, образцом ДНК и другой фамилией. Норман Рольски и Норберт Ролинский обитали в одном и том же мозгу и пока что с трудом находили общий язык. Оба беспокоились, что у них начинается синдром раздвоения личности, и никто из них не знал, может ли он возникнуть просто так, без причин.

Естественно, Норберт Ролинский знал, что он — Норберт Ролинский, по прозвищу Фокус, который играет роль Нормана Рольски. Вот только из них двоих именно Рольски имел документы, работу, жилье и гражданство, даже медицинскую страховку, а Ролинский практически не существовал. Рольски мог в любой момент подтвердить свою личность, Ролинский же по всем признакам был растворен в смеси азотной и ортофосфорной кислоты нигерийской мафией «Университет Хаоса».

И еще имелся обитавший где-то внутри, пробудившийся после последней встречи с Механиком дракон паранойи, не позволявший ни на мгновение о себе забыть. В уютных интерьерах «Мунтении» он слегка притих, но теперь был уверен, что они вляпались из одного дерьма в другое.

Тайгер появился, как всегда, неожиданно — просто нашел Норберта в баре и присел к нему за столик, приведя с собой еще двоих таких же, как он, — парня значительно ниже его ростом, с подвижной татуировкой на плече и выбритыми висками, и довольно коротко подстриженную брюнетку с большими темными глазами, ртом в форме сливы и маленьким подбородком. Все трое были в песочного цвета брюках с бесчисленными карманами — у него теперь тоже имелись такие же — и темных футболках с короткими рукавами.

— Это Фоса и Птакер, — объяснил Тайгер. — «СильверСэндс» официально приписала тебя к нам, так что эти двое займутся твоей тренировкой. Твой врач утверждает, что физически ты уже в полном порядке, а от травматических шоков у тебя есть пластыри, так что как-нибудь справишься.

— Тренировкой чего? — спросил Норберт.

— Всесторонней тренировкой на выносливость. Мы не станем от тебя требовать бог знает чего, но нянчиться тоже не собираемся. Фоса — квалифицированный военный психолог, и она займется психофизической стороной дела, а Птакер — техническими вопросами. Речь идет о том, чтобы ты пережил полет и на месте мог работать в поле. Носить на руках тебя никто не будет.

— Будет примерно как в луна-парке, — бросила Фоса, серьезно глядя на Норберта, и ему показалось, будто он смотрит в два глубоких колодца. — Съездим в пару парков развлечений, покатаешься на карусели, русских горках и тому подобное.

— Моя задача — снимать фильм, — сказал он.

— Но в специфическом месте. Требуется некоторая подготовка. Как для экспедиции на полюс или Эверест.

— А конкретнее — что я должен делать?

— Завтра в шесть, в спортивном костюме, у стойки портье. В шесть утра.

Норберт вздохнул. Жизнь Рольски не всегда была устлана розами. Коренастый Птакер молчал, сплетя пальцы на столе. Вокруг его плеча лениво извивалась выпуклая разноцветная змея.

— Собери вещи, — сказал Тайгер. — На три дня, в маленький чемоданчик. Через пару дней ты кое-куда поедешь, и это может случиться внезапно.

* * *

Началось все с пробежек по утрам, в тумане или под моросящим дождем, по каменистым дорожкам вокруг виллы «Мунтения». Не то чтобы Норберт вообще был не в форме. Он много ходил — такая уж работа, а иногда, получив пару напоминаний от медицинского приложения, посещал бассейн или тренажерный зал, хотя и не питал к этому особой любви.

В первые несколько дней, когда Фоса наконец оставляла его в покое и позволяла принять душ, а потом идти на завтрак, он чувствовал себя так, словно его поколотили палками. Ему внушало ужас собственное лицо в зеркале, потное и покрытое какими-то белыми и красными пятнами, все тело болело, он еле двигался. Прежде он обычно втайне полагал, что все эти тренировки адски скучны, но теперь поменял мнение — пытки скучными не бывают. Фоса мучила его и в середине дня, в закоулке среди скал, где была сооружена небольшая полоса препятствий. Там он делал отжимания, подтягивался на холодном стальном турнике, растягивал связки, пока те не начинали трещать. Единственным результатом оказалось то, что Норберт теперь ходил словно страдающий ревматизмом старик, а чувствовал себя еще хуже. К тому же он не предполагал, что маленькая девушка будет на него столь омерзительно орать капральским тоном.

Как-то раз он поинтересовался, какой от него будет толк, если он порвет связки и мышцы.

— Это только разминка, — ответила она. — Вчера был легкий день.

— Чем мне там предстоит заниматься?!

— Выживать, — сказала она. — А для этого нужно быть слегка в форме.

Так продолжалось несколько дней.

Однажды, сразу после неприлично раннего завтрака, Птакер приволок ему в комнату солидный кевларовый ящик, который он катил на колесиках за телескопическую ручку, словно чемодан-переросток. Внутри, среди прокладок из пенки, лежало множество деталей из серого пластика, белой блестящей ткани и какого-то черного вещества. Лишь когда Норберт увидел шлем, до него дошло, с чем он имеет дело.

Шлем был точно такой же, как и тот, который люди из таинственного NIGHT SHIFT #3 поставили когда-то на столе во время поминок. Он напоминал увеличенную версию мотоциклетного шлема, с забралом только впереди, а не в виде большого прозрачного пузыря, как в фильмах. Отчего-то только при виде него Норберт понял, что ему предстоит, — до сих пор казалось, будто все это какой-то блеф.

Дракон паранойи с шипением заполз ему куда-то между кишок.

— Рабочий костюм, — сказал Птакер. — Задача проста: ты должен научиться надевать его самостоятельно. Деталь за деталью, прибор за прибором. Сперва буду помогать, потом сам. Показываю и объясняю…

Норберт смотрел на серый замысловатый шлем с выступающими нишами, где скрывались камеры и антенны связи, смотрел и слушал — система связи ближнего радиуса, противосолнечная защита, бронированная защита, герметичная защита…

— Даже если оболочка будет повреждена, давление ты не потеряешь. Она сама герметизируется, даже если ее прострелить.

Он смотрел и слушал. Сбоку виднелась трапециевидная эмблема «СильверСэндс», а на темени — черные буквы «РОЛЬСКИ». Оболочка герметизируется, если ее прострелить. А что будет происходить внутри?

— Естественно, это тренировочный макет. Настоящий будет намного тяжелее, но ты этого не заметишь. Сперва шлемофон. Его надеваешь первым — предохранители, датчики, наушники. Он пневматически подгоняется к шлему, чтобы у тебя в нем не болталась башка и чтобы ты не разбил ее в случае какого-нибудь сотрясения. Наши шлемы свободно поворачиваются, как если бы ты обычным образом крутил головой. На фланце — эластичный соединитель. Но начинать следует с памперса. Это не совсем настоящий памперс — внешняя его часть многоразовая, та, что спереди, сменная. Сюда вставляешь хер, подтягиваешь липучки. Надевай, не стесняйся. В полевых условиях в кусты не сбегаешь.

Он разделся догола, а потом надел памперс, стараясь ничем не выказывать смущения. Памперс оказался скорее унизительным, чем неудобным, но все равно слегка мешал, хотя и не был таким толстым, как он опасался. Потом еще пришлось натянуть белье — мягкий серый комбинезон с какими-то отпечатанными на нем проводами, складывавшимися в сетку по всему телу, словно линии «ци» для акупунктуры. Комбинезон надевался легко, но затем весь костюм раздулся, словно намереваясь задушить Норберта, который теперь напоминал китайский медицинский манекен.

— Слишком плотно облегает, — сказал он.

— Рассчитано на невесомость, — ответил Птакер, заложив руки за спину и разглядывая Норберта. Змея сползла по его руке, оплела ее, а затем спрятала голову под коротким рукавом. — Какое-то время спустя позвоночник может растянуться даже на пару сантиметров, а костюм не дает ему этого сделать — он сжимается, не позволяя тебе развалиться. Плюс еще атрофия мышц. Так что тебе придется набрать вес, чтобы было что сбрасывать, и это несмотря на тренировки на месте. Когда-то, в старые времена, после месяца на орбите люди не могли стоять, их возили в колясках, они проходили физиотерапию. На месте будет легче, там ноль целых шестнадцать сотых «же», примерно как в воде, но все же. В любом случае, нужно тренироваться.

Даже носки были какие-то изощренные — толстые, с проводами и из нескольких слоев. Шлемофон с внутренними наушниками имел мягкие бока и жесткую защитную пластину на темени.

— Когда-то все это шилось на заказ и стоило космических денег. У нас есть четыре размера, и они сами подгоняются по фигуре. Если у тебя нормальные пропорции, в крайнем случае можешь надеть чужой скафандр, и более-менее сойдет. Теперь штаны.

Нижняя часть, толстая и сморщенная, была соединена с ботинками и заканчивалась сверху широким кольцом из металла и ламината. Норберт вставил ноги в объемистые башмаки и подтянул кольцо к поясу, растягивая штанины.

— Теперь верх, — продолжал Птакер. — В обычном состоянии он будет висеть на стойке с поднятыми рукавами. Влезаешь в башмаки, натягиваешь портки, забираешься снизу в верхнюю часть и скрепляешь в пояснице. Я придержу — стойку я не взял, слишком уж она большая.

Норберт проскользнул в верхнюю часть скафандра, которая окутала его скользкой мягкой подкладкой, голова протиснулась в окружавший шею овальный жесткий воротник.

— Теперь нужно взяться за верхнюю часть пояса большими пальцами, а за нижнюю остальными. Не здесь, на бедрах есть специальные захваты, все само состыкуется. Хорошо, теперь повернись влево. Все просто, как крышку на банке закрутить.

Что-то щелкнуло, обе части соединились, внутренняя подкладка слегка надулась, заполняя комбинезон. Было мягко, но Норберт все равно чувствовал себя так, будто его запихнули в манекен для испытаний на удар. Он представил себе, каково это — закрутить крышку на банке в условиях невесомости.

Со шлемом было тяжелее, пока он не сообразил, как поместить тяжелый пузырь на направляющие воротника. Он возился с ним, вертя то в одну, то в другую сторону, пока вдруг какие-то направляющие не попали на место, шлем сам повернулся с легким щелчком и сел как вкопанный. В нем снова что-то раздулось, придавая голове Норберта устойчивое положение.

Подобным же образом надевались толстые перчатки — кольца на запястьях защелкнулись и повернулись.

Потом он надел броню — многослойную скорлупу на голени, колени и предплечья, закрепляя ее защелками и полосками липучки. К его удивлению, пальцы бронированных перчаток были сделаны так, что он каким-то образом чувствовал, к чему прикасается. На кончиках пальцев имелись выступающие эластичные наконечники, с помощью которых можно было, пусть и с трудом, пользоваться клавиатурой.

— Теперь система жизнеобеспечения, — сообщил Птакер, ставя вертикально обшитый грубой бронированной тканью ящик с какими-то поднятыми вверх, подобно надкрыльям жука, крышками. — Твое тепло, вода и воздух. С пожизненной гарантией.

— То есть? — несмотря на поднятые заслонки, голос звучал глухо, словно из ведра.

— Повредишь — умрешь. — Птакер со стоном поднял ранец и приставил к жесткой пластине на спине Норберта. Что-то щелкнуло и с треском застегнулось, издав пневматическое шипение. Поднятые пластины опустились ему на плечи и защелкнулись на груди. Очередные изогнутые элементы обхватили бедра, с резким щелчком подгоняясь по фигуре. — Закрой первую заслонку. Берешься за ручку и тянешь вниз. Открываешь с панели управления на запястье, главной панели на груди или аварийно — рычагами под крышкой сбоку на шлеме.

Норберт потянул вниз. Замысловатой формы заслонка съехала ему на лицо и защелкнулась. У него тут же начало зудеть ухо под раковиной наушника и ноздря, а потом правая бровь, и он рефлекторно ударил перчаткой о бронированное забрало. Звук дыхания напоминал шум далекого моря.

Защебетала похожая на шелест бамбуковых ветряных колокольчиков мелодия, на внутренней стороне забрала расцвела эмблема «СильверСэндс», затем посыпались зеленые буковки машинных кодов, мелькнули ряды каких-то иконок.

— Проверка систем завершена, — сообщил женский голос. — Проверка герметичности завершена. Система жизнеобеспечения — оперативная готовность. Кислород — сто процентов. Батарея — сто процентов. Система охлаждения и вентиляции — готова, неактивна, разница температур ноль процентов. Центральный процессор — все системы в норме. Система связи — в норме, работают все диапазоны. Лунный мобильный модуль пятьдесят шесть А «Гладиатор» в режиме оперативной готовности. Резерв — девять часов пятьдесят восемь минут. Оператор — Рольски, пульс учащенный, жизненные системы в норме.

Птакер проделал жест включения голосовой связи возле своего омника на поясе. Норберт услышал, как у него в ухе что-то пискнуло.

— Похоже, работает. Удобно?

— Блин, да в нем даже стоять сил нет.

— Преувеличиваешь. Он в три раза легче, чем те, что были в начале века. Даже СЖО тогда была с целый шкаф. Подвигайся, сам увидишь. Можешь присесть, сесть, встать, поднять что-нибудь с земли. Помаши руками. У тех они в исходной позиции висели спереди, как у кенгуру.

Он пошевелился, наклонился и присел, скорее чувствуя, чем слыша, как шуршат оболочки внешнего панциря. Чем-то это походило на гимнастику с рюкзаком, но выдержать вполне было можно. Потеряв равновесие, он рухнул на бок, грохнувшись шлемом о пол, но шлемофон и внутренние прокладки превратили удар в мягкое сотрясение, похожее на ласковый шлепок боксерской перчатки.

— Ну и ладно, есть повод потренироваться, — заявил Птакер. — Встаем. Переворачиваешься на бок, подтягиваешь колени, потом спиной вверх, и встаешь.

— Как в этом можно что-то делать?

— Захочешь — сумеешь. Привыкнешь. У нас был парень, который настолько привык, что при выходе забыл шлем. Его остановили в шлюзе, поскольку его процессор поднял вой, когда он уже сбрасывал давление. Хорошо, теперь проведи языком по нёбу.

— Что?!

— Языком по нёбу, блин, какого слова ты не понял, солдат?! То есть… сорри… Ну, давай. Щекотно, но привыкнешь.

Норберт послушался, думая, к чему еще ему предстоит привыкнуть. На вогнутом забрале появился курсор.

— Видишь курсор? Наведи на иконку со скафандром и щелкни зубами, только язык не прикуси. Языком управляешь, щелчок зубами — ввод. Как в тех дедовских писишках с мышками. Открой вкладку ЛММ — это «Лунный мобильный модуль», то, что на тебе. Потом щелкни на МЗШ — «механизм забрала шлема», потом «открыть». Потом снова ЛММ, «выход из системы». Это аварийная система, на случай, если не сможешь управлять жестами. У тебя могут быть чем-то заняты руки.

Что-то зашипело, забрало прыгнуло вверх и скрылось под краем шлема. Норберт ощутил на щеках холодный воздух.

— Ладно, снимай. У всех соединителей есть под заслонками рычаги. Поднимаешь их, потом все действия в обратном порядке. Памперс можешь оставить.

— Зачем?

Птакер посмотрел вверх и вправо.

— Час двадцать шесть минут. Столько у тебя все это заняло, к тому же с моей помощью. А ты должен все это делать сам, причем быстрее, чем длится стриптиз со стороны задницы. Это лишь один из способов надевания ЛММ. Можно еще соединить все заранее и слегка отогнуть установленную СЖО, тогда входишь в скафандр со спины, потом закрываешь ранец словно дверь, затем шлем, и готово. Но до этого мы еще дойдем. Пока будешь надевать классическим способом, прежде чем не дойдем до десяти минут или даже меньше.

Норберт снял шлем и осторожно положил его на кофейный столик, скорее опасаясь за последний.

— Без проблем, — обреченно объявил он. — Когда-то я за три дня научился прислуживать за столом в пятизвездочном ресторане.

— Если это был ВИП-сервис — уважаю, — ответил Птакер.

* * *

В первые дни во время тренировок Норберта тошнило от усталости желчью на пустой желудок. Потом он ощущал колющую боль в диафрагме и во всех мышцах, даже тех, о существовании которых он вообще не имел понятия, например между ребрами. Так начинался каждый день.

Затем он несколько часов надевал и снимал скафандр, а потом еще бегал в нем по саду, чувствуя себя словно сбежавшим со школьного представления.

Еще позже он надевал дисплей и корпел над тренажерной программой, изучая всевозможные функции своего нового костюма. В нем имелось три панели управления — на запястье, на груди и внутри шлема. Ношение скафандра напоминало ношение на себе кабины боевого истребителя. Программа сочиняла разнообразные аварийные ситуации и подсказывала решения. Он учился заменять батареи и баллоны с кислородом, менять поглотители углекислого газа, латать разрывы в оболочке, пользоваться системой связи, обслуживать воздушный шлюз. Овладев чем-либо из вышеперечисленного, он повторял задания на панелях управления настоящего скафандра, в котором имелась собственная обучающая программа. Чем-то это напоминало адски сложную и чертовски скучную игру. Сложным оказывалось даже обслуживание встроенных в шлем четырех фонарей с разными режимами свечения.

Времени у него практически не оставалось, но он хорошо спал и постепенно перестал наклеивать успокаивающие пластыри. В конце концов ему стало хватать раз в несколько дней впрыснуть в нос успокоительный аэрозоль.

Его оставляли в покое только в выходные, и тогда он мог отдохнуть, но все равно ходил вечно невыспавшийся. И потому, когда вместо того, чтобы гонять его по саду вокруг пансионата, Фоса позволила ему пойти на символический завтрак, настаивая, чтобы он съел только хлопья и выпил кофе, а потом его посадили в микроавтобус и куда-то повезли, он чувствовал себя словно на школьной экскурсии.

В неприметном сером микроавтобусе с затемненными стеклами обычно помещалось как минимум полтора десятка человек, но Норберт уже привык, что здесь ничто не выглядит так, как кажется на первый взгляд. Внутренность автобуса напоминала скорее лимузин с пушистым ковровым покрытием на полу, кресел для пассажиров было всего шесть, и каждое занимало столько же места, сколько четыре обычных. Возле кресла имелся раскладной столик, на расстоянии вытянутой руки — аппарат с напитками, а над головой — откидывающийся экран. Кроме водителя и Норберта, в машине ехали Птакер и Фоса, а также какой-то незнакомый тип, представившийся как Нырок.

Едва они тронулись с места, покачиваясь на горной дороге через лес, Норберт откинул спинку кресла, утонув в кожаном сиденье, и тут же заснул, убаюканный стучащими о стекло каплями дождя.

Очнулся он часа через три, когда они остановились на какой-то пустоши. Дорога из бетонных плит заканчивалась воротами с пустой бетонной сторожевой будкой, по обе стороны тянулось обвисшее ограждение из увенчанной колючей спиралью сетки, а за ним простиралось ровное, поросшее травой ничто, за которым в тумане маячили серые приземистые здания.

Нигде, насколько хватало взгляда, не было видно ничего и никого, достойного внимания, — только туман и моросящий дождь. А еще дальше — темная линия леса и горы.

Все молча продолжали сидеть на своих местах.

На воротах висели две жестяные таблички — одна с надписью FORŢELE AERIENE ROMĂNE, 71 BAZĂ AERIANĂ CÂMPIA TURZII[15] и сине-желто-красным кругом, а другая с перечеркнутым человечком и грозно скалящимся текстом ZONA MILITARĂ TRECEREA OPRITA[16]. У человечка была неестественно большая голова, но при ближайшем рассмотрении стало ясно, что это отверстие от пули, пробившей жесть и сорвавшей вокруг краску.

Камеры под крышей сторожевой будки выглядели обвисшими и мертвыми, как и все вокруг.

— Что дальше? — спросил Норберт.

— Ждем, — ответил Птакер.

— Но зачем мы сюда приехали?

— На карусели кататься.

Водитель закурил киберетку, и Норберт достал свою.

Откуда-то из-за зданий выехал угловатый вездеход, мигнул фарами и подъехал к воротам. Водитель жестом включил связь и сказал несколько слов по-румынски, из вездехода вышел человек в штатском и вошел в пустую сторожевую будку. Какое-то время ничего не происходило, а затем ворота начали отодвигаться, пронзительно скрежеща роликами. Незнакомец вернулся в свою машину, развернулся и поехал по дороге между зданиями.

Они двинулись следом, минуя покрытые потрескавшимся бетоном взлетные полосы, в которых из щелей тянулись к небу маленькие деревца, поросшие травой округлые ангары, за открытыми бронированными дверями которых маячили тупые носы невероятно старых, еще двадцатого века, советских истребителей.

Нигде не было видно ни единой живой души — они проехали лишь мимо нескольких покрытых активным хамелеоньим камуфляжем автодронов, которые катились на рубчатых шинах, а потом останавливались и поднимали боевой модуль, провожая их взглядом сканеров и шестиствольных пушек, словно смертоносные скорострельные аисты.

Лишь подъехав к какому-то зданию, они увидели людей.

Птакер и водитель вышли, оставив работающий двигатель и открытые боковые дверцы, поговорили с ними и что-то им вручили. Один из местных покачал головой. Они обменялись несколькими фразами, потом кто-то рассмеялся и протянул Птакеру руку.

Привставшая с кресла Фоса шумно выдохнула и снова села. Норберт заметил в ее руке массивный пистолет, который она тут же спрятала, словно вдавив в кресло. Что-то щелкнуло, и оружие бесследно исчезло.

Водитель шевельнул рукой, и двигатель смолк.

Внутри здания было пусто и относительно чисто, но все равно ощущалась атмосфера заброшенности. Пройдя мимо нескольких дверей с таинственными надписями, они спустились по лестнице. Ничто здесь внешне не напоминало заброшенную фабрику, куда приволокли его нигерийцы, но у Норберта все равно возникло странное ощущение, и змей паранойи сдавил ему внутренности.

Отыскав в кармане куртки ингалятор, он впрыснул дозу в обе ноздри. Лекарство начинало действовать примерно через минуту.

Спустившись на три этажа, они оказались в помещении, напоминавшем некий центр управления — ряды пультов и экранов, большие черные переключатели, металлические табло, все словно из исторического фильма про холодную войну, не считая нескольких армейских бронебуков и планшетов.

За пультами сидело несколько человек в штатском, а посредине стоял высокий худой тип лет шестидесяти, с коротко подстриженными пепельными волосами, в темном пиджаке и рубашке.

— Приветствуем вас на Семьдесят первой авиационной базе Кымпия-Турзий, — произнес он по-английски с сильным акцентом. — Как видите, недействующей, но аппаратура проверена и исправна, можно не бояться.

Норберт набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. В животе уже ничего не щекотало и не сжималось. Спрей подействовал.

— Тех из вас, кто принимает участие в испытаниях, прошу пройти в раздевалку и подогнать комбинезоны.

— Надо полагать, это я, — сказал Норберт.

— Я тоже, — добавил Нырок.

В раздевалке на стойке висел ряд оливковых комбинезонов, а под ними черные военные ботинки с высокой шнуровкой.

— Не знаешь, что будет? — спросил Норберт, снимая брюки и рубашку.

— Тебе что, не сказали? Ну и пидоры! — удивился Нырок. — Хотя политически корректнее было бы «пидор и шалава», — добавил он. — Во время подъема у нас пару минут будет перегрузка в семь «же». Надо проверить, выдержим ли мы. Мы идем на центрифугу.

— Супер, — пробормотал Норберт, сражаясь со штанинами комбинезона. — Эта база — настоящая древность. Кто может гарантировать, что тут все не развалится?

— Никто. И так даже лучше. Официально нас тут нет. Ха! Да никого тут нет.

Вернувшись в зал управления, они получили по пластиковой фляге с водой, и какой-то лысеющий тип со смуглой кожей проверил их комбинезоны, дергая за складки. Больше всего его интересовали лампасы с путаницей эластичных трубок сбоку вдоль штанин и рукавов.

— Подтянуть, — велел он. — Должно быть плотно. Задерживать кровь в руках и ногах. Когда скорость, кровь идет от головы вниз, к ногам. Неправильно. Нокаут. Воду в карман с левой стороны кресла.

— Кто первый?

— Давайте я, — заявил Норберт, слегка удивившись собственным словам. — А то я что-то проголодался.

— Еще будешь этому радоваться.

— Прошу в камеру центрифуги. Техник поможет вам занять место в кабине.

Камера представляла собой большой круглый зал с окнами под потолком, сквозь которые Норберт видел зевак в центре управления. Посредине возвышался толстый металлический цилиндр, придавленный торчащей вбок решетчатой стрелой, словно у подъемного крана, заканчивавшейся веретенообразной угловатой кабиной. С противоположной стороны стрела была короче и завершалась тяжелым противовесом. В кабину вела узкая алюминиевая лесенка. Скользнув в кресло, он взялся за ремни. Техник помог ему их застегнуть, наклонившись с лесенки, а потом подтянул.

— Все в порядке?

Норберт поднял большой палец.

— Удачи, — техник закрыл люк и щелкнул засовами. Кресло было довольно жестким, но удобным.

Перед Норбертом засветился экран. Судя по оборудованию зала управления, он ожидал увидеть механические круглые циферблаты, но, похоже, устройство кто-то модернизировал.

Он надел шлемофон, куда менее изощренный, чем у его скафандра.

— Домнуле Фокус, вы меня слышите? — раздалось в наушниках.

— Четко и ясно.

— Сейчас начнем. Когда появится перегрузка, помните о дыхании. Набрать в грудь воздух будет трудно. Придется помогать себе возгласом, звуком, похожим на «хиик!». Потом задерживаете воздух в легких на три секунды, напрягая мышцы диафрагмы, и выпускаете. Я буду считать. На кресле под правой рукой есть большая красная кнопка «тревога». Воспользуетесь ею, если не сможете выдержать или что-то начнет вас всерьез беспокоить. Поняли?

— Так точно.

В кабине имелись окошки, но смотреть там было особо нечего — белые стены, ряд окон, противовес с другой стороны.

— Хорошо, начинаем. Готовы?

— Готов.

— Испытание на перегрузку, доброволец Фокус, «СильверСэндс». Начнем спокойно, три «же» в течение минуты. Четыре, три, два, один, старт!

Раздался визг двигателя, и кабина прыгнула вперед, ускоряясь с каждым оборотом. Норберт ощутил рывок ремней, его потащило вбок, а потом вдавило спиной в кресло. Впечатление было такое, будто на него свалился большой, наполненный водой резиновый баллон, сдавливая грудную клетку и расплющивая лицо.

— Вдох! — крикнул оператор.

Норберт захрипел, втягивая воздух и слушая отсчет, а потом в буквальном смысле его выплюнул. А потом еще раз. В течение нескончаемых секунд он был занят исключительно дыханием — вбиванием воздуха с отчаянным тявкающим звуком в легкие, а затем извержением его наружу. Все, помимо кабины, превратилось в серо-белый размазанный вихрь.

Ему казалось, будто этому не будет конца, но визг центрифуги наконец стал ниже тоном, и раздавливавший Норберта баллон начал терять воду, становясь все легче.

А потом все стало как обычно, и оказалось, что чудеснее быть не может.

— Как вы себя чувствуете?

— Лицо и ноги онемели. И голова кружится.

— Это нормально. Пошевелите челюстью и пальцами. Видите хорошо?

— Теперь да. Немного потемнело в глазах, но прошло.

— Можем продолжать?

— Так точно!

Где-то вдали кто-то крикнул: «Браво, блин! Молодец!» и «Справишься!»

— Хорошо, попробуем пять «же» в течение трех минут.

Норберт уже знал, чего ждать, но на этот раз оказалось хуже. Его придавливал уже не баллон с водой, но маленький слоненок. Дыхание требовало отчаянных усилий, диафрагма начинала болеть, возглас «хиик!», которого требовал оператор, превратился в хриплые неразборчивые вопли. Он чувствовал, как его лицо растекается во все стороны, словно расплавленный воск.

Когда центрифуга наконец замедлила ход, ему казалось, будто он превратился в мешок из отдельных частей. Отдышавшись, он прополоскал пересохшие рот и горло водой из фляги, чувствуя, как темнеет край поля зрения. Темнота постепенно отступала вместе с писком в ушах, перед глазами кружились серебристые искорки. Он приходил в себя несколько минут, словно столкнувшийся со стеной бык.

Оператор объявил «семь „же“ в течение пяти минут», и в зале наступила глухая тишина. Норберт с трудом выдавил: «Ладно, начинаем!», и тут же раздались крики и овации, так что элегантный руководитель вынужден был сказать: «Ну, ну, господа!»

Сперва все было как в первый раз, потом как во второй, а затем начался кошмар. Пока он еще способен был видеть, линия на экране за три секунды поднялась до уровня в семь «же», после чего продолжила чудовищно медленно двигаться вперед. Слоненка сменила его мамаша, каждый вдох напоминал судорожный глоток воздуха, а выдох — надувание тракторной шины. Со всех сторон в поле зрения наползало темное пятно, сквозь писк в ушах едва пробивалось: «Вдох! Три, два, один! Четыре минуты!» Он порадовался, что перед самым испытанием сходил в туалет, и вспомнил про красную кнопку, но казалось, будто он не в состоянии шевельнуть прилипшими к подлокотнику пальцами. Внезапно он вдруг подумал, что даже богатые пенсионеры как-то справляются, и упрямо поставил себе задачу выдержать до конца. Слышалось также, как хором отсчитывают минуты зрители, и Норберт решил показать несносной Фосе и Птакеру, чего он на самом деле стоит, вырвавшись из роли штатского размазни. Сперва они отсчитывали каждую минуту, потом по десять нескончаемых секунд, когда он с визгом втягивал ртом воздух, словно рожая. Последнего ежесекундного отсчета, словно перед наступлением Нового года, смешанного с криками «Справишься!», аплодисментами и скандированием его имени, он уже почти не слышал — мир потонул в писке и мохнатой темноте. Очнувшись несколько мгновений спустя под затихающий шум двигателей, Норберт начал слышать шум воздуха каждый раз, когда кабина проносилась мимо стоявшего за барьером техника. Торможение увлекло Норберта вперед, натягивая ремни. Кабина подъехала к помосту, щелкнули засовы люка. Он попытался расстегнуть ремни, но не мог попасть пальцами на застежки. Центрифуга остановилась у лесенки, но вся кабина и техник продолжали вращаться. Тот помог ему встать и вывел на ступеньки, ноги на которых, казалось, сгибались в совершенно неподходящие стороны.

Его свели вниз, где он несколько мгновений стоял, ничего не соображая и держась за поручень. А потом он согнулся пополам, и его стошнило.

Водой.

В пластиковое ведро, которое кто-то предусмотрительно поставил возле лесенки.

Норберт стоял на коленях, опираясь одной рукой о пол, а другой судорожно вцепившись в лесенку, иначе он просто свалился бы набок. Худшее в любом случае было позади, так что он решил любой ценой держать марку. Он тщательно прополоскал рот водой из фляги, сплевывая в ведро, а затем с трудом встал и, шатаясь как пьяный, поднялся в зал управления.

Наверху его встретили хоровыми овациями и похлопываниями по спине, после чего ему велели повернуться, и каждый из членов команды дал ему пинка под зад. Норберт понял, что это какой-то ритуал, и лишь улыбнулся, хотя пинки были вовсе не символическими. Под конец Фоса внезапно взяла его лицо в ладони и поцеловала в губы, под дикие вопли остальных. Поцелуй был вовсе не платонический — Норберт ощутил ее язык и ответил на ласку, обняв девушку.

Румыны за пультами наблюдали за ними с каменными лицами.

Когда они возвращались в пансионат, он чувствовал себя так, будто по нему оттопталось стадо коров, но одновременно гордился собой. К нему вроде бы относились так же, как и раньше, но появились некие нотки элементарного уважения, как будто его перестали воспринимать как полное недоразумение и лишний балласт.

А на следующее утро он снова надевал скафандр, что теперь занимало у него около десяти минут, бегал по каменисто-лесистой территории пансионата, делая перерывы на пресс и отжимания, подтягивался под моросящим дождем на турнике, но теперь все это казалось ему скорее скучным, чем болезненным. Его перестало тошнить от чрезмерных усилий, он не корчился от боли в животе и мог дважды отжаться по пятьдесят раз кряду. Фоса его не хвалила, но и значительно реже на него орала, хотя явно не считала, будто он чего-то достиг — лишь дошел до уровня, начиная с которого его можно было считать более или менее человеком.

Однажды утром ему снова велели погрузиться в микроавтобус, и они отправились на очередную экскурсию — на еще одну «zona militară», представлявшую собой попросту огороженный участок леса. Снова кто-то пришел, чтобы открыть ворота, но потом они остались одни. Проехав по лесной дороге, криво выложенной бетонными плитами, они оказались на большой поляне, заканчивавшейся песчаной земляной насыпью.

Похожей на стрельбище.

Птакер выгрузил из микроавтобуса оливковый кевларовый ящик, присел и щелкнул замками.

— Приходилось из чего-нибудь стрелять? Я не про игры.

— Это же запрещено.

— Я серьезно спрашиваю.

— Два раза. Один раз из пистолета по жестянкам, а в другой раз из пневматического ружья. А зачем мне это?

— То есть?

— Мы вроде как летим на Луну. Там не постреляешь — вакуум. Да и в кого? Сколько там всего людей? Триста? Впрочем, моя задача — снимать там ивент, и моим орудием будет камера. Зачем мне это?

— По очереди. Прежде всего, в вакууме можно стрелять. Каждый патрон содержит заряд бездымного пороха с собственным окислителем, так что он действует по тому же принципу, что и ракетный двигатель на твердом топливе, а те функционируют как надо. К тому же патрон герметичный, и в нем есть немного воздуха. Проблема в другом — неизвестно, как абсолютный ноль подействует на пружину затвора и магазина. Если оружие переохладится, сталь может потрескаться. Будут замерзать выхлопные газы. В твоем случае речь идет о самом умении. То, что мы собираемся сделать, не понравится никому. Мы нарушаем расклад сил. Проблемы могут возникнуть еще здесь. Мы будем путешествовать группами, как правило, рядом с тобой кто-то будет, но нужно быть готовым ко всему.

— А как мы перевезем такое снаряжение на орбиту? Как туристы?

Птакер немного помолчал.

— Не волнуйся, — наконец объявил он. — Мы ничего не будем возить. Чем меньше знаешь, тем меньше у тебя проблем. Бери, показываю и объясняю. Сперва вхолостую, без боеприпасов.

Обучение заняло весь остаток дня, произведя на Норберта определенное впечатление. Когда он в первый раз передергивал затвор, досылая патрон, он сразу осознал, что держит в руке смерть и что если он ошибется или сделает какую-нибудь глупость, то убьет Птакера или себя, и ничего уже нельзя будет вернуть назад. Он долго стоял, словно парализованный, сжав руками рукоятку, держа палец как можно дальше от спускового крючка и целясь перед собой.

— Ничего не случится, — спокойно сказал Птакер. — Подойди ближе, постреляй в пулеуловитель, посмотри, куда попадают пули, убедись, что ничего страшного не происходит. Иди на линию десять метров. Куда — дуло вниз?! Детективных фильмов насмотрелся? Там лежат штатские! Они спрятались! Ствол вперед, руки у тела.

В наушниках голос Птакера слышался как обычно, зато звук выстрелов был приглушен, ощущаясь тише, чем хлопок дверью.

Потом пришло время для бумажных мишеней со схематическим угловатым силуэтом. Поняв, что ему предстоит стрелять в нечто конкретное, Норберт вновь ощутил уважение к горячему массивному куску металла в руке. Отчего-то он вдруг подумал, что первый же выстрел угодит в металлическую опору мишени, и пуля рикошетом попадет ему прямо в лоб. Подняв руки со сплетенными пальцами, он дважды выстрелил, и тут же что-то горячее ударило его между бровей, точно там, где он предполагал. На секунду он окаменел, а потом увидел, что это его собственная гильза, отскочившая от открытой крышки ящика. Птакер при виде физиономии Норберта едва не сел на землю.

Когда он более-менее научился попадать куда надо, Птакер достал из чемодана маленький черный автомат со складным прикладом.

— С непрерывным огнем веселее всего, — сообщил он. — Только короткими очередями. Нажимаешь на спуск и отпускаешь. От тактики «поливай и молись» никакого толку. Показываю и объясняю.

Норберт дырявил бумагу, звенели падающие на землю гильзы, лениво плыли облачка порохового дыма. Какое-то время спустя, однако, оказалось, что он меняет магазины, зная что нажать, машинально передергивает затвор, а оружие уже не так дергается в руках. Он даже помнил, что перед выстрелом нужно кричать «цель!», а после того как закончатся патроны — «авария!», и, присев, сменить магазин.

— Разряжай, — объявил Птакер. Открыв экран бронебука, он постучал по клавишам, подошел к пулеуловителю и положил на землю диск из металла и пластика, а затем вернулся. — Хорошо. Вставляй магазин.

Он проделал возле своего омника жест активации. Щелкнул затвор.

— Готово!

В воздухе над диском замерцало облако серебристых пикселей, из которых вдруг возник молодой темноглазый мужчина с короткой бородкой вокруг рта и кудрявыми волосами. Какой-то парень с улицы, южанин. Свободные темные штаны, белая футболка. Через левое плечо висела полотняная сумка с эмблемой супермаркета.

Птакер стоял, заложив руки за спину и внимательно наблюдая за Норбертом.

Голографический персонаж полез в сумку и поднял ее вместе с содержимым, которое оказалось угловатым и торчащим вперед.

— Огонь! — рявкнул Птакер своим сержантским голосом. — Дублетом, поверху!

Норберт поднял оружие, но при виде человека по другую сторону ствола его сковал паралич. Нет, и всё.

Из сумки южанина с оглушительным грохотом вырвалось пламя, и на теле Норберта взорвался электрический разряд, боль от которого он ощутил аж в зубах. Он даже не заметил, как оказался на земле. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы снова подняться на ноги, выплевывая песок и потирая кожу на груди, но там не осталось никаких следов, кроме приклеившегося к рубашке металлического кружка размером не больше пуговицы. Между локтем и подмышкой Птакера виднелся продолговатый металлический предмет, похожий на фонарик.

— Ты убит, — заявил Птакер. — Насмерть. Покойся с миром. Понравилось? Еще раз.

Молодой южанин исчез в облаке серебристых искр, и вместо него появился другой прохожий в белой льняной рубашке и спортивном пиджаке. На глазах у него был дисплей от омника, и он смотрел по сторонам, слегка покачивая головой, словно слушал музыку. Посмотрев на Норберта, он улыбнулся, после чего молниеносно сунул руку под пиджак, достав черный угловатый предмет.

— Огонь! — взревел Птакер.

Норберт поднял оружие, стиснув челюсти, будто оно вдруг стало чудовищно тяжелым, и дважды нажал на спуск. Голографический образ пошатнулся, издав пронзительный вопль, закашлялся и резко сел на землю, глядя на него с отчаянием и ужасом, потом с булькающим хрипом вздохнул, сминая перед рубашки, на которой расползалось рубиновое пятно, и свалился набок. Из глаз его ручьями текли слезы, он судорожно ловил ртом воздух.

— Контроль! — крикнул Птакер. — Сейчас он тебя убьет!

Умирающий повернулся, продолжая издавать жуткие свистящие всхлипывания, и протянул трясущуюся руку к лежащему на земле пистолету.

Норберт выпрямил руки, видя дрожащее как в лихорадке дуло, и нажал на спуск. Голова раненого дернулась, из затылка брызнуло облако красного месива, и он опрокинулся навзничь. Ноги затрепетали и замерли, лишь пальцы вытянутой руки механически подрагивали, словно конечности краба.

— Хорошо, — сказал Птакер. — Ты справился. Это только тренировка. Но в случае чего помни — или ты, или он. Теоретически, поскольку здесь ничего не произошло. Ничего. Просто нечто вроде компьютерной игры. Ну, давай, опускай оружие. Разряжай.

Труп развеялся в облако и исчез.

Норберту показалось, будто он превратился в гипсовую статую. В конце концов, преодолев сопротивление стиснутых челюстей, он вынул магазин и дважды передернул затвор.

— На сегодня хватит, — решил Птакер и начал собирать снаряжение.

Норберт присел в открытых дверях микроавтобуса и дрожащими пальцами закурил сигарету, пытаясь забыть, какое было выражение лица у того гребаного голографического парня, когда он его убивал.

* * *

— Похоже, справляешься, — с некоторым удивлением проговорил Тайгер. — Ты пережил центрифугу, а это уже кое-что.

Норберт взглянул на него поверх бокала виски. Людей в баре стало чуть больше, но найти свободный столик все равно не составляло труда. Он сидел один, поскольку нужно было собраться с мыслями, к тому же где-то в закоулках мозга блуждала мысль, что, может, тут появится Николета, и ей негде будет сесть, и тогда… Естественно, это была полная чушь. Во-первых, Шаман куда-то исчез, значит, и она тоже, а кроме того, это все-таки был бар для строительных рабочих и наемников.

— Было бы неплохо знать, чем я вообще занимаюсь, — ответил он. — Тренировки тренировками, но моя задача — снимать фильм, документалку, хронику, ивент, называй как хочешь. Тем временем мне до сих пор неизвестно, что тут затевается. Меня грузят в машину, куда-то везут, что-то происходит, а я езжу как баран и понятия не имею, что случится через секунду.

— Чем меньше подробностей…

— Знаю, — прервал его Норберт. — Но почему я должен быть единственным, кто понятия не имеет, что вообще творится? Я торчу в этом дерьме, как и все, и мне нужно знать, что я делаю. Я же не спрашиваю про технические детали. К тому же мне нужно знать, когда я могу начать работать. Только на месте? Прямо сейчас? Шаман вроде как предоставил мне свободу действий, но не сказал, с какого времени.

Тайгер присел рядом с Норбертом и глотнул прямо из бутылки пива — местной «Тимишоряны».

— Ладно. Никто тебе ничего не говорит, поскольку не получили приказа. От меня. А в вопросах безопасности решающее слово за мной.

— Я же работаю не у тебя, а в каком-то «СильверСэндс».

— «СильверСэндс» — исследовательская и строительная компания, специализирующаяся на космотуризме, поддержке коммерческого освоения Луны, экстремальном гостиничном бизнесе и чем-то там еще. Тебя прикомандировали на время операции на месте для совместной работы с нами. С «Бэдленд Солюшенс». И почему люди не читают контракты?

— Так я тебе подчиняюсь или нет?

— Подчиняешься на месте и в вопросах охраны миссии, а также во всем остальном, помимо твоей собственной задачи, пока я не решу, что она нарушает элементарные правила безопасности.

— Я читал: миссия, операция на месте… Одни общие слова, а я ни хрена не знаю, о чем речь.

— Шаман тебе не говорил?

— Говорил, только это в башке не умещается. Мне казалось, будто это очередная дымовая завеса. Некая метафора.

— Это еще почему?

— Потому что не окупится! Вывоз одного килограмма чего угодно в космос стоит гига евро!

— Ну и прополоскали же людям мозги. Я знаю, что все это твердят, вот только это данные тридцатилетней давности, если не больше.

— Ну так теперь может быть только дороже!

— Я говорю о реальных ценах, а ты об искусственных, следующих из дурацких экономических предпосылок. Есть вещи, которые делаются значительно проще. И дешевле. Вопреки всеобщему мнению, некоторые отрасли продолжают развиваться, и не только в Китае. Та калькуляция исходит из предположения, что имеется лишь ракетный двигатель. Сооружение размером с поставленный торчком поезд, пятьдесят тонн гидразина, вдвое больше кислорода и большой взрыв, чтобы вывезти в космос товар величиной с сельский нужник.

— А есть способы получше?

— Их полно, только об этом не говорят. А зачем? Лучше ведь выделить эти деньги на… бла, бла, бла.

— Я читал, что даже если бы на Луне было чистое золото, то чтобы его оттуда привезти…

— Ценность золота условна, — прервал его Тайгер. — Единственное осмысленное применение данного металла — электронные контакты. Остальное — миф. Сказки. Нас интересует нечто, имеющее реальную ценность порядка тридцати пяти тераевро за тонну.

— Сколько?!

— Тридцать пять триллионов гребаных евриков. Новых, после деноминации.

— И никто об этом не слышал?

— Все об этом знают уже лет пятьдесят, только чисто теоретически. Никто не пробовал его получить, поскольку было неясно, что с ним делать.

— Тогда оно ничего не стоит.

— Но будет. Поскольку на этот раз именно у нас на руках козырной туз. Технология.

— У нас?

— У нас, у нас. Шаман уже несколько лет строит две экспериментальных электростанции. Без загрязнений и выбросов и небольшие на вид. Одну в Венгрии и одну у нас в стране.

— Вроде бы он мне говорил, только у меня это никак в башке не умещается. А что он будет с этого иметь?

— Он будет продавать дешевую энергию от Балтики до Адриатики. А когда все разберутся с техническими подробностями и накинутся на новый источник, он будет продавать сырье. Электричество круглые сутки, любому по карману, как пятьдесят лет назад, представляешь? А остальные пусть дальше дерутся за Антарктиду.

— Думаю, все просто с ума сойдут от этого.

— Только там уже будем мы. Вполне законно, точно так же, как в международных водах. И мы не представляем никакое государство, так что и конвенций не нарушаем. Бинго!

— И что из этого остается тайной?

— Пока — всё. Ты не знаешь подробностей, не знаешь кто, где, когда и как. Только общие слова, но даже этого ты не можешь никому рассказать или опубликовать — пока Шаман не скажет, что можно, но даже тогда ты не будешь знать ничего конкретного. Кстати, у тебя не должно быть никаких контактов, кроме как со мной и моими людьми. Ни по каким вопросам. Ты под постоянным наблюдением, и в случае чего я все буду знать. Ничего личного, мы все под контролем. Ты хотел знать — получи. Теперь тебе известно, что мы ищем сокровище и ты тоже пират.

— Не понимаю, зачем я вообще понадобился Шаману.

— Думаю, дело в политиках. В нынешней ситуации энергетическая независимость — последнее, чего бы им хотелось. Это противоречит всей политике сбалансированного развития, так что они пойдут на все, чтобы заблокировать подобную идею или сразу же сбагрить ее немцам, китайцам или каким-нибудь Советам. Так что Шаману хотелось бы изменить ситуацию.

— В любом случае у власти останутся дебилы.

— Но иного рода, не разделяющие это «добровольное» сумасшествие, к тому же ищущие нечто такое, на чем они могли бы выехать. Нечто, о чем люди узнают благодаря тебе. Общественному мнению откроются некие обстоятельства, которые наверняка повлияют на итоги выборов. Поэтому твой отчет должен быть полностью подлинным, Фокус. Рекламный ролик никого не убедит.

— Пожалуй, ты уже рассказал мне больше, чем мне хотелось бы знать. Собственно, я спрашивал о том, что будет в ближайшее время.

— Через пару дней мы уезжаем. Начинай собираться. Тебе и еще кое-кому нужно завершить подготовку.

— Куда уезжаем?

— Твоя жизнь теперь напоминает лучший в жизни отпуск. Сейчас ты отправляешься в подводный отель.

— В последний раз, когда мне сказали, что я иду кататься на карусели, я едва потроха не выблевал. Наверняка «подводный» отель означает, что вы швырнете меня в колодец?

Тайгер фыркнул.

— Пакуй свое барахло и одевайся полегче. На месте будет довольно тепло. Бери все, ограничений на багаж нет, у нас свой транспорт.

Зап. 10

Норберт Ролинский и Норман Рольски путешествовали совершенно по-разному. Ролинский вроде бы ездил часто, но это всегда оборачивалось катастрофой для его бюджета. Он отправлялся в путь, когда ему не хватало ивентов, а за границей могло что-то происходить. И тогда, когда у него просто не было другого выхода.

Упаковав миниатюрный чемоданчик размером с две коробки для обуви, он выходил из дому за четыре-пять часов, сперва добираясь разными транспортными средствами до аэропорта, где необходимо было зарегистрироваться не позднее чем за три часа до вылета, а потом ждал.

Он стоял в нескончаемых очередях, его просвечивали, трассировали, ощупывали и сканировали всеми возможными способами, выворачивали карманы, каждый предмет разглядывали, оценивали и проверяли на просвет, его обнюхивали рычащие собаки, его прогоняли сквозь строй облаченных в броню служащих с руками на кобурах, и каждый раз нужно было заново пристраиваться в хвост в лабиринте ограждений.

Потом его запихивали в самолет, где он втискивался на жесткое сиденье, почти упираясь лицом в спинку переднего кресла, а затем снова ждал с заложенными ушами, сотрясаемый турбулентностями, страдая от жажды и голода, час за часом созерцая узоры на покрытии пола и чувствуя боль в позвоночнике и мышцах, пока наконец не оказывался в другом аэропорту — в новых очередях, под сканерами и взглядами очередных пограничников в чуть иначе выглядевшей форме.

Норман Рольски путешествовал с комфортом.

Сперва он узнал, что в салон можно взять «что хочешь» в разумных пределах, за исключением лишь фортепиано или скаковой лошади. Потом у него забрали его бронированные чемоданы, которым предстояло лететь «другим транспортом», — один с личными вещами и другой со скафандром. При себе у него остался несессер с одеждой, которой должно было хватить на три дня, а также небольшая сумка с тем, что можно было взять на борт самолета и о чем обычно он мог только мечтать.

Они отправились в путь на трех серых микроавтобусах, таких же как и тот, на котором он уже ездил, но дальше началось настоящее развлечение. Он мог сидеть развалившись в глубоком кресле, прихлебывать кофе, который было куда поставить, и смотреть в собственное окно.

Они ехали часа четыре, за которые он успел осушить банку пива, съесть пачку крекеров, выкурить киберетку, просмотреть сплетни и новости, поиграть и даже сходить в пахнущий лесом маленький туалет.

Собственно, это была даже не поездка — всем тем же самым он мог бы заниматься в свободное время у себя в комнате.

Потом стало еще лучше.

Аэропорт Траян-Вуйя, напоминавший остекленный куб с торчащей диспетчерской башней, по крайней мере снаружи выглядел так, словно ему было лет сто — добавились только солнечные панели на крыше и фотоэлектрические зеленые стекла по всему фасаду. Возможно, в середине двадцатого века он не был окружен заграждениями и наполненными гравием проволочными корзинами, вокруг не стояли бронированные машины, а в воздухе не носились рои полицейских дронов. Возможно.

Черт его знает, как тут тогда все выглядело.

Им не пришлось искать место на парковке.

Они не высыпали из микроавтобусов, чтобы встать в очередь на регистрацию в большом пустом зале.

Въехав через боковые ворота, они вошли в зал через боковую отодвигающуюся дверь, напоминая группу туристов, хотя и довольно своеобразную. Было холодно, так что татуировки скрывались под ветровками и куртками, но все равно они выделялись среди остальных. Песочные и серо-зеленые брюки с карманами и молниями, ботинки на солидных подошвах, старомодные бейсболки, бритые головы или коротко подстриженные волосы… Даже стояли они как-то иначе, вроде бы свободно и беззаботно, но вместе с тем словно насторожившись и напрягшись для прыжка. Некоторые позаботились о том, чтобы выглядеть более невинно, надев пиджаки и какие-то неприметные куртки от дождя, но все равно отличались от стоящей в очередях пестрой толпы. Вся их одежда была либо песочного цвета, либо черная, либо буро-зеленая, либо в крайнем случае синяя.

Норберт насчитал восемнадцать человек, в том числе Тайгера, который стоял посередине и собирал у них паспорта, Фосу и Птакера. Он узнал давно не встречавшегося ему Кролика, еще троих, которых уже где-то встречал, может, тогда в Дубае, и двоих отдаленно знакомых из отеля «Мунтения».

Тайгер отдал пачку паспортов усатому типу в серо-голубой форме с надписью POLIŢIA DE FRONTIERĂ[17] и направился куда-то вбок, к раздвижным дверям из молочного стекла с табличкой «VIP Lounge».

За дверями находился бар, в котором время остановилось еще в начале века, — потускневший хром, деревянные столы, слегка облупившиеся зеркала, матовое стекло, пластик. Однако в нем имелись кресла, столики и мужчина в белой рубашке за стойкой.

— Можно взять по одной, у нас есть около получаса, — объявил Тайгер. — Они заканчивают заправляться, потом погрузят багаж, и можем потихоньку идти.

— А контроль? — спросил Норберт.

— Уже, — безразличным тоном объяснил тот. — Это частный рейс.

— И не скажешь куда?

— Снова не знаешь? — удивился Тайгер. — На Сейшелы. Возьми себе кофе, рюмку цуйки и наслаждайся жизнью.

Норберт даже не помнил, где находятся Сейшелы. Какие-то острова… Африка? Азия? Карибы?

Кроме его группы, занимавшей кресла у нескольких столиков, здесь были еще несколько бизнесменов в искрящихся костюмах, с закрытыми дисплеями лицами, которые жестикулировали, время от времени что-то бормоча, словно пытаясь сосчитать рой невидимых мух перед носом.

Норберт наслаждался вращающимся креслом, кофе и рюмкой сливовицы, которые он послушно заказал, и размышлял о том, когда человек становится безразличным к подобным вещам, переставая обращать на них внимание. Сам он слишком хорошо помнил нескончаемые часы, которые он провел на ногах или сидя на угловатом чемодане, таращась на табло вылетов или высвечиваемые раз за разом предупреждения и запреты.

Здесь все происходило без особой спешки, но много времени не заняло. Господин POLIŢIA DE FRONTIERĂ отдал Тайгеру пачку паспортов, и на этом все закончилось. Не было никаких билетов, посадочных талонов, идентификаторов безопасности, никто даже не заглянул Норберту в карман пиджака. Он поднял свою сумку, в которой могли лежать еда, напитки, электронные устройства и даже гранаты, и они вышли через задний выход прямо на летное поле, к небольшому электрическому автобусу.

И всё.

Временами жизнь Рольски оказывалась намного проще.

Отчего-то он вбил себе в голову, что их ждет транспортный самолет без знаков различия, в который они войдут по опущенному пандусу, в наскоро опорожненный грузовой отсек, полный лебедок и свернутых ремней, чтобы усесться на импровизированные сиденья из трубок и ткани. Ему казалось, что это вполне соответствует тому обществу, в котором он путешествовал.

Самолет, рядом с которым они вышли из автобуса, был достаточно большим — но лишь по сравнению с бизнес-джетом для руководящего звена. Уже не авиетка на несколько мест, но скорее уменьшенный вариант пассажирского лайнера. Среди «эйрбасов» и «боингов» на взлетной полосе он выглядел игрушкой, хотя и смотрелся на их фоне словно ласточка среди гусей. И он нисколько не походил на транспортник.

У него имелся собственный складной трап, на бортах виднелась загадочная надпись «МеркаторЭйр». А дальше все было как в обычном полете, только лучше. У входа их приветствовала стюардесса в серо-голубом жакете, пилотке и косынке на шее, пилоты сидели в кабине с открытой дверью, а не за бронированной переборкой, в светлом салоне не было обычных нумерованных сидений, только большие раскладывающиеся кресла, складные столики из полированного дерева, ковровое покрытие толщиной с лесной мох, а вдоль борта даже шла деревянная барная стойка, и в словно вырубленном в продолговатом черном камне вазоне стоял букет цветов.

Не было никакого традиционного балета, представляющего работу ремней и кислородных масок, никаких сообщений и наставлений.

Капитан приветствовал их по интеркому и сообщил лишь, что взлет через пять минут, а полет до аэропорта Виктория займет десять часов. И все.

Обычно взлета требовалось ждать около часа, но здесь это в самом деле случилось через пять минут. И сам взлет выглядел иначе.

Норберт впервые сидел около иллюминатора — впрочем, так располагалось каждое отдельное кресло, так что взлет уже не был для него исключительно смесью визга двигателей, вибрации и легкой тошноты. Собственно, он чувствовал себя словно мальчишка, который впервые в жизни сидит в настоящем самолете. Полоса поползла назад, фонари и сухая трава на обочине через пару секунд размазались и сразу же унеслись вниз, а вид из окна сменился макетом из миниатюрных домиков и прямоугольников полей. Самолет набирал высоту значительно круче обычного, минуту спустя они вошли в облака, а затем салон залило светом яркого морозного солнца на высоте четырнадцать километров. Раздался гонг, и можно было расстегнуть ремни. Очевидно, можно было и самостоятельно ходить, поскольку некоторые развернули кресла лицом друг к другу, появились облачка пара из кибереток, кто-то пересел на диван в хвостовой части, кто-то взял себе пиво из бара, кто-то еще подставил под дозатор широкий бокал, наливая виски и добавляя лед из другого дозатора.

Птакер и еще один тип сидели друг напротив друга за столиком, с дисплеями на лицах, переставляя несуществующие фигуры. Еще несколько человек играли в виртуальные карты, один из них курил табачную сигару. Стюардесса с подносом без единого слова прошла мимо, а затем поставила перед ним ониксовую пепельницу.

Где-то на заднем плане слышалось низкое гудение двигателей, за хвостом самолета пламенело закатное зарево. Небо приобрело темно-синий цвет, появилась серебряная монета луны.

— И во что ты только вляпался, — пробормотал Норберт. Протянув руку к сенсорному экрану, он выбрал стейк средней прожарки из клонированной говядины породы ангус, жареный картофель с маскарпоне из хрена, спаржу с голландским соусом, а ко всему этому двойную порцию виски.

А потом еще одну.

Он находился где-то вне зоны действия закона, что вызывало странное чувство.

Когда он проснулся около двух часов ночи, салон был погружен в полумрак, пронизанный искорками ночных огней вдоль пола и на стенах; светилась только матовая лампочка над овальным диваном, где сидело несколько человек перед заставленным бокалами и несколькими бутылками рома столиком из черного дерева. Его разбудило напеваемое вполголоса «I’ve got a ticket to the moon».

Закрыв шторку иллюминатора, он включил звуковую завесу вокруг кресла, обнял шелковую подушку и снова заснул.

Они приземлились в четыре часа, магическим образом превратившиеся в шесть по местному времени, в глубокой бархатистой тропической тьме. Город Виктория на острове Маэ скользнул внизу редкой россыпью огней, появилась узкая полоса аэродрома под утесом, у самого океана. С одной стороны скала, с другой — поблескивающая, черная как смоль темнота.

Норберт машинально стиснул пальцами кожаный подлокотник, и у него вдруг промелькнула в голове мысль о том, сколько самолетов уже лежит там на дне.

Взвизгнули колеса шасси, выпустив облачка дыма от удара о полосу, взревели на обратной тяге двигатели — и все. Заспанный дракон паранойи проворчал лишь, что по сравнению с тем, во что он ввязался, ночная посадка на берегу скалистого острова выглядит игрушкой, и снова скользнул куда-то в глубь живота.

Открылась дверь, и внутрь ворвался горячий воздух, будто самолет охватило пламя.

Все процедуры вновь не стоили упоминания — им велели подождать в очередном ВИП-зале под крутящимся вентилятором, среди бамбуковых кресел и столиков, выдав по легкому фруктовому напитку, пахнущему манго и кокосом. В темноте за жалюзи горели рыжие натриевые фонари.

Через пятнадцать минут Тайгер бросил на стеклянный столик пачку паспортов, все допили свои напитки и направились прямо к автобусу, в который двое в комбинезонах грузили их багаж.

Аэропорт находился рядом с морским портом, так что они не поехали в глубь острова, а только какое-то время лавировали среди бетонных зданий и груд разноцветных обшарпанных контейнеров. В конце концов они оказались на набережной, возле которой стояли полуразвалившиеся китайские и индийские сухогрузы, а над головой лениво вращались ветряки. Они миновали серую тушу индийского ракетного корвета, несколько траулеров с кевларовыми ветровыми движителями и остановились напротив пустынной яхтенной пристани возле продолговатой белой моторной лодки.

— Следующая пересадка: «Меркатор Наутика», подводный отель. Официально на ремонте, — объявил Тайгер. — Вам выделят номера, но не распаковывайте вещи. Душ, завтрак, три часа подремать, и в час собираемся в нижнем вестибюле с ручной кладью.

Когда они подъезжали к набережной, в небе забрезжил рассвет, а когда выходили из автобуса и поднимались по трапу на палубу, внезапно взошло яркое тропическое солнце. Служащие в песочного цвета брюках и синих футболках с вышитой на груди эмблемой отеля отдали швартовы, и лодка бесшумно отошла от причала. Норберт остался на кормовой палубе, вместе с остальными. Там стояли синие с белым диваны и несколько столиков на хромированных трубках, но он остановился у релинга, опустил на глаза дисплей и начал снимать окружающий пейзаж — безвкусный, словно из рекламного ролика для состоятельных клиентов. Белый песок, покачивающиеся на ветру верхушки пальм, заросли тропической зелени, похожие на приплюснутые пирамиды красные крыши бунгало, глубокая синева неба и малахитовое море. Легкая, банальная красота, которую стыдно было бы кому-то показать, но ему просто хотелось сохранить ее для себя.

Так просто, чтобы проверить новую аппаратуру, и на память.

Как туристу.

Отель «Меркатор Наутика» оказался большим белым диском, возвышавшимся в двух метрах над поверхностью моря, посреди роскошного залива на соседнем, выглядевшем необитаемым острове. Он стоял в километре от берега, опираясь на цилиндрическую конструкцию, окруженный тремя круглыми, как подносы, террасами.

Одна из них исполняла роль пристани, возле которой были причалены несколько моторных лодок с развернутыми солнечными панелями, на двух остальных были растянуты белые зонтики и спущены в море стальные лесенки.

Вот только там было пусто.

В дискообразном сооружении находились рестораны и бары, вестибюль со стойкой администрации — и, собственно, всё.

Норберт ждал ключа, сидя в кресле с видом на пустой ресторан и террасу и размышляя, кем нужно быть, чтобы проводить отпуск в подобном месте. В Европе мало кто мог себе позволить выехать куда-нибудь дальше чем на пятьсот километров, но были и такие. И уж наверняка верхушка Новосоветов, какие-нибудь высокопоставленные китайцы, индусы, вполне возможно и те из саудовцев, кому в свое время хватило ума вкладывать нефтедоллары во что-нибудь не имеющее отношения к нефти, лучше всего в черные финансы суннитов. Может, и немногочисленные американцы.

Интересно, какие шансы побывать здесь были у «полевого пиар-консультанта» из фирмы «СильверСэндс»?

Он взглянул на сидевшего за тем же столиком Кролика, с которым после Дубая еще не обменялся ни единым словом.

— Сколько тут может стоить пребывание?

— Мне-то какое дело? Я за это не плачу, — столь же неприветливо, как и тогда, ответил Кролик. Норберт не понял — то ли тот его недолюбливает, то ли у него просто такая манера поведения. — И хватит меня снимать, ты у меня душу забираешь, — добавил Кролик, и Норберт подумал, что тот сейчас уничтожит ему очередной омник. Он поднял дисплей, о котором успел забыть.

— Я не снимаю. Так просто — делал видовые съемки с корабля, но уже выключил. Это во-первых. А во-вторых, мне поручено снимать ивент про всю эту авантюру. По решению Шамана, так что привыкай.

— О’кей, я лично считаю, что нам это нужно как мертвому припарка, но если прикажут — подчинюсь. Раз тебе пока все равно, то сканируй что-нибудь другое вместо моей морды.

В цилиндре, на котором стояло сооружение, скрывались четыре лифта и наверняка лестница. Номера на четыре часа, которые они получили, находились на первом уровне — как оказалось, в другом дискообразном сооружении, стоявшем на дне в пятнадцати метрах дальше. Там имелся другой вестибюль, бар и ресторан во внешних куполах, к которым вели остекленные туннели. Неровные стены изображали коралловые рифы, о которые наверняка можно было основательно оцарапаться, возвращаясь из бара; все лампы, кресла и прочие вещи вызывали ассоциации с капитаном Немо или подводной лодкой миллионера, если бы нечто подобное вообще существовало. Повсюду виднелись панорамные окна с видом на освещенное дно, рифы и проплывающих вокруг рыб.

Найдя свой номер, Норберт присел на кровать возле окна, глядя на косяк блестящих, словно монеты, рыбок, которые плыли во все стороны перед его стеклом, и подумал, что это как бы аквариум наоборот. Ночник на тумбочке напоминал латунный водолазный шлем девятнадцатого века.

Он принял душ в угловой ванной, где все, включая полотенца, имело подводные мотивы, краны были стилизованы под рыбьи морды, а раковина действительно напоминала раковину, затем переоделся и пошел в ресторан.

Завтрак несколько его разочаровал, поскольку был во французском стиле, и ничего, кроме круассанов, джемов, йогуртов, фруктов и кофе, там не обнаружилось. Рыбу не подавали. Немного постояв с подносом в руках, он увидел сидевших за одним столиком Фосу и Птакера. Он вопросительно кивнул, и Птакер тем же жестом указал ему на стул.

— Дело не в том, что ты им не нравишься, — сказала Фоса, помешивая в маленькой чашке с узором из морских коньков. — Они тебя просто не знают. Сюда попадают разные люди, и сперва им бывает хреново. Их испытывают. И пока не станет ясно, что с тобой можно иметь дело, тебя предпочитают игнорировать.

— Иногда попадаются так называемые коммандосы из «Жучка», — добавил Птакер. — У нас отбор, так что такое бывает редко, но в других фирмах встречаются специалисты по ловле воров из супермаркета, строящие из себя ветеранов. В первой же стычке такой либо обосрется, либо погибнет, так зачем привыкать?

— Я вообще никакой не гребаный коммандос. И в первой же стычке наверняка обосрусь или погибну. Моя задача — ивент снимать.

— Но никто пока не знает, кто ты такой. Разве что, может быть, Кролик.

Норберт доел рогалик с инжирным джемом, допил кофе и сок из манго.

— Справишься, — сказала Фоса. — Мы знаем, что с тобой можно иметь дело.

Отчего-то слова ее показались ему не слишком искренними.

Спать ему не хотелось, поездка всегда его возбуждала, так что он отказался от сна и провел свободное время в баре за кофе, глядя на плавающих вокруг купола рыб, покачивающиеся кусты водорослей и актиний, с упакованным чемоданом возле кресла.

Как обычно, он не знал, что будет дальше, но постепенно начал к этому привыкать.

В час Тайгер уже ждал в вестибюле.

— Ладно, меняем дислокацию. Едем на собственно базу. Мы объединили два полигона — испытательное пребывание на базе и лабораторию нейтральной плавучести. Курс будет интенсивный, поскольку у нас всего неделя, так что готовьтесь вкалывать всерьез. А теперь идите за мной в шлюз номер два, по тому коридору.

Коридор заканчивался цилиндрическим помещением с круглой дверью, словно ведущей в банковское хранилище. Дальше было нечто похожее на салон самолета, но сиденья стояли в два ряда посередине, спиной друг к другу и лицом к бортам с большими иллюминаторами.

Они сели, глядя в окна. Дно здесь не подсвечивалось, как вокруг отеля, так что открывался лишь вид на серо-зеленую мрачную пустоту. Глубина пожрала все цвета.

Что-то зашипело и щелкнуло, жесткие швартовы освободились из гнезд и сложились. Шевельнулись размещенные вдоль бортов цилиндрические движители, и подводная лодка поплыла вперед.

Похожий на сверкающую медузу отель «Меркатор Наутика» остался позади, а их транспортное средство направилось в зеленоватый мрак в конце утеса, а потом начало опускаться вглубь.

— Ладно! — крикнул Тайгер. — Ангол, Кивак, Кавказ, Тихий! Сзади в грузовом отсеке — контейнеры с лунными модулями. Достать! Остальным — скидывать шмотки! Надеть скафандры! Пятнадцать минут! Быстро!

Четверо перечисленных открыли грузовой отсек и начали выкатывать контейнеры, раскладывая их рядами на свободное место на полу. Норберту какое-то время пришлось между ними протискиваться, но он наконец увидел свой, с наклеенной черной надписью РОЛЬСКИ, лежавший у самого борта.

Раздалось щелканье множества замков. Термокомбинезон и памперс лежали на самом верху. Стиснув зубы и борясь со смущением, Норберт сбросил одежду среди совершавших молниеносный стриптиз полутора десятков татуированных, атлетического сложения мужчин. Он машинально и почти подсознательно огляделся в поисках Фосы, но та скрылась где-то среди остальных.

Часы убийственных тренировок сделали свое дело. Втиснувшись в памперс, он сел на ящик, натянул комбинезон и носки, затем штаны вместе с ботинками, потом верхнюю часть. Щелкали застежки, руки сами попадали куда надо. Ранец системы жизнеобеспечения находился в задней части ящика на качающихся консолях, его можно было поднять выше и поставить на место, присев к нему спиной. Норберт делал все как положено, и похоже было, что времени ему хватит. Он даже успел, будучи уже в скафандре и перчатках, но без шлема, запихнуть гражданскую одежду и ботинки в чемодан и закрыть его, и лишь потом надел шлем.

— Полный тест! — орал Тайгер. — Всех систем! Снаружи шесть тысяч гектопаскалей и вода. Кто хоть что-то напортачит — умрет!

Скафандр Норберта продекламировал: «Все системы в норме», — но вокруг раздалось несколько тревожных звонков. Норберт увидел, что как минимум трое возятся с кольцами уплотнителей, и ощутил нечто вроде гордости.

— Первая четверка спускается в шлюз, — командовал Тайгер. — Выходите наружу, на дно, и не пытайтесь в этом плавать. Ваши лунные модули нагружены так, что плавучесть будет имитировать слабую силу тяжести, так же, как и на месте. Перемещайтесь осторожным шагом или прыжками, расстояние около километра, направление на мигающую лампу над входом. Вроде бы недалеко, но сопротивление воды — не шутка. Встаньте возле своих кресел, и по четверо в шлюз. Включить связь и закрыть забрала, мать вашу!

Звук движителей изменил тон, корпус слегка содрогнулся, и подводная лодка остановилась. Норберт схватился за кресло, слыша собственное дыхание словно из ведра и чувствуя, как у него снова начинает зудеть веко.

— Внутренний люк открыт, — сообщил громкоговоритель.

Первая четверка вошла внутрь, и люк закрылся.

— Идет откачка воздуха. Давление ноль. Внешний люк открыт.

— Сообщения такие же, как и те, что вы будете слышать на месте, — раздался в наушниках голос Тайгера. — На самом деле шлюз заполняется водой, а потом опорожняется, но для вас это сейчас не имеет никакого значения. Сейчас для вас вода — это вакуум.

— Давление выровнено.

— Следующие четверо!

Белый корпус субмарины казался серым, дно в этом месте было голым, и создавалось впечатление, будто они стоят на угрюмой зеленоватой равнине, уходящей в зеленый мрак. Ботинки поднимали облака песка со дна.

Тайгер вышел последним.

— Чего стоите как на похоронах? Все должно выглядеть так же, как и при любом покидании транспортного средства. Развернуть оборонительный строй! Первый на двенадцать часов, второй на три, третий на шесть, четвертый на девять и так далее! Вы что, блин, в отпуск приехали?! А ну, пошли! Фокус, в середину и назад! Все вперед!

Передвигаться под водой в вертикальном положении оказалось намного тяжелее, чем можно было себе представить. Каждый шаг превращался в неуклюжий замедленный прыжок. То и дело кто-то падал, поднимая тучу песка, и Тайгер ругался на чем свет стоит.

В итоге километровый марш занял больше часа. В какой-то момент стал виден медленно мигающий желтый свет, но казалось, что до него так же далеко, как и в самом начале. Мышцы жгло от сражения с неподатливой жидкостью, дыхание напоминало металлический шум работающего механизма. Норберт почувствовал, что начинает обливаться потом под специальным бельем, а затем внутренний тесный комбинезон вдруг резко охладился.

База походила на несколько приплюснутых белых куполов, вдавленных в угрюмую, поросшую бурыми непривлекательными водорослями скалу. Водоросли слегка покачивались, и среди них плавали серые невыразительные рыбешки.

— Тот большой люк под мигалкой — главный шлюз, на восемь человек. Но мы пойдем через боковой, по одному. Вы должны это уметь даже во сне. Становись! Кто там первый, Слон? Начинаем. Подходишь к шлюзу, поднимаешь крышку панели, активируешь ее, и появляется красный огонек — воздух в камере. Включаешь «сброс давления», огонек становится зеленым, поворачиваешь красный рычаг засова люка до положения «шлюз открыт», открываешь на себя, входишь, нажимаешь «закрыть люк», люк закрывается, потом «выравнивание давления», зеленый огонек, шлюз заполнен воздухом, рычаг на внутреннем люке в положение «внутренний люк открыт», выходишь, закрываешь, садишься и ждешь. Можешь открыть забрало и выключить ЛММ. Все просто, как устройство зонтика. Пошел! Остальным: лечь! Встать! Кто что-нибудь напортачит — возвращается в конец очереди. Лечь! Встать!

Упасть было совсем несложно, поскольку падение происходило в замедленном темпе и достаточно мягко, но, чтобы встать, приходилось с силой оттолкнуться руками от дна и подтянуть ноги к груди, а потом удержать равновесие в плотной, колышущейся жидкости. И все это с рвущимися от боли мышцами во всем теле и с ящиком системы жизнеобеспечения на спине.

Именно тогда до Норберта наконец дошло, что армия — неважно, наемная, частная или еще какая-нибудь — это в любом случае армия. После очередного «лечь» он понял, что день закончится чисткой скафандра до блеска — собственной зубной щеткой.

В шлюз он вошел где-то в середине отряда, с облегчением перестав исполнять команду «лечь-встать». Работу устройства он понял сразу — оно не открывалось, будучи заполненным воздухом, а когда он уже оказался внутри, ему пришлось откачать воду, чтобы открыть внутренний люк. Все переключатели сопровождались четкими надписями, и от него требовалось лишь несколько действий, так что он ничего не испортил, и в конец очереди ему возвращаться не пришлось.

За шлюзом находилось узкое цилиндрическое помещение, на стенах которого висели замысловатые стояки, а под ними тянулся ряд гнезд для подзарядки кислородом и электричеством; на полках громоздились белые с желтым цилиндры углекислотных фильтров, так что, скорее всего, это был склад скафандров и снаряжения для них. Те, кто уже прошел через шлюз, сидели в ряд на полу с открытыми забралами шлемов, опираясь ранцами о стену. Стекавшая со скафандров вода исчезала во вделанной в пол решетке.

Норберт выключил СЖО, открыл забрало и в первую очередь почесал веко и переносицу.

После оказалось, что это лишь резервный склад, и им велели перейти в помещение у главного шлюза, где им следовало развесить скафандры на стояках, заменить углекислотные фильтры и подключить к зарядке системы жизнеобеспечения. Затем они двинулись внутрь поселения — в носках, памперсах и черном «умном белье», — где им отдали чемоданчики с личными вещами.

База располагалась на дне залива, но во всем остальном была точной копией базы на Луне. В нескольких местах в стене имелись небольшие горизонтальные окна с видом на темное, серо-зеленое морское дно, столь же бесплодное и пустое, как и тот ландшафт, что им предстояло увидеть на месте. Окон было немного, и легко можно было забыть о том, что находишься под водой.

Каюты представляли собой ниши в стене, натыканные как попало, немногим больше койки, которая складывалась так, что на ней можно было сидеть, опустив ноги на место поднятой части матраса; личные вещи помещались в пластиковом рундуке под койкой, еще имелся небольшой откидной столик с лампочкой — и, собственно, все. Некоторую иллюзию приватности создавала раздвижная занавеска, но места было в лучшем случае столько же, сколько в небольшой палатке.

Бытовые условия были сравнимы с подводной лодкой, но все равно лучше, чем в некоторых отелях, где Норберту доводилось жить. И уж наверняка комфортнее, чем в капсульных отелях, где в модуль можно было забраться только ползком, не имея возможности даже нормально сесть.

Почти сразу же выяснилось, что тренировка на базе заключается попросту в том, чтобы в ней жить — выучить, где что находится, а также спать, есть, пользоваться туалетом и душем. Каждое из этих действий требовало умения обращаться с некими загадочными устройствами.

Повсюду было довольно тесно — стены были заняты шкафчиками, панелями управления, вентилями, какими-то закрепленными с помощью эластичных лент пакетами или экранами.

Тайгер велел им собраться в самом большом, по сравнению с остальными, помещении, именовавшемся кают-компанией. Там имелся складной стол из ламината, за которым могли поместиться все, и экраны на стенах, так что им предстояло там не только есть, но и проходить какие-то инструктажи. Все уселись за стол в развязных позах, кто-то положил на его край ногу, кто-то присел на тумбу возле кухонных шкафчиков, появились киберетки.

— Ладно, — начал Тайгер. — Все уже наверняка заметили новенького, но знакомы с ним лишь некоторые из вас, и кое-кто уже перешептывается за спиной. Это не оператор. Его зовут Фокус, и он ивентщик. Штатский, но прикомандирован к нам от компании «СильверСэндс». Шаман хочет, чтобы он снял фильм о том, чем мы занимаемся. Парень вполне справляется, но коммандоса из себя не строит, так что просьба над ним не измываться. Не мы ему платим, к тому же ему уже доводилось бывать в горячих точках без какой-либо поддержки, и там ему приходилось весьма тяжко. Те из вас, кто был в Дубае, возможно, помнят — это тот самый внеплановый штатский, которого пришлось эвакуировать. Он подчиняется непосредственно мне, как представитель прессы. На эту тему всё, и хватит истерики. Теперь база. Те, кто уже был в космосе, тоже будут участвовать в тренировках. Ваша задача — помогать остальным. К концу недели каждый должен уметь приготовить себе еду, посрать, помыться, знать, как действует система контроля состояния воздуха и подачи кислорода, и как ее в случае чего починить, а также как действует система восстановления воды или радиоизотопный реактор. Здесь живут в основном не за счет запасов. Кислород мы восстанавливаем из углекислого газа, а на месте еще немного получаем из реголита. Воду человек лишь заимствует, отдавая ее в виде испражнений, пота, дыхания, — все возвращается в машину. Чего морщитесь — в природе все точно так же, только круговорот дольше.

* * *

Тренировка шла своим монотонным, утомительным чередом. Они ели, спали и работали в тесноте, учась смешивать обезвоженные пайки с горячей водой, ополаскивать тело туманной дымкой из похожего на пистолет опрыскивателя в отсасывающей всю влагу кабине и то и дело сталкиваясь с неожиданностями. Оказалось, например, что остекленный шкафчик, соединявший в себе функции микроволновки, духовки и пароварки, называется МПП (Многофункциональный пищевой процессор), а похожий на седло с высокой лукой вакуумный унитаз — Универсальная система переработки отходов. Каждое, даже самое дурацкое устройство сопровождалось замысловатым названием и инструкцией по обслуживанию и было спроектировано таким образом, чтобы работать в условиях уменьшенной силы тяжести, как можно экономнее и в замкнутой системе.

Тяжелый затхлый воздух сушил слизистые, вонял озоном и пластиком.

Каждый день они надевали скафандры и выходили с базы через шлюз, учась передвигаться по морскому дну. Они целились из макетов оружия, пытались прятаться за скалами и перемещаться от одного укрытия к другому, хотя могли совершать лишь неуклюжие, медлительные прыжки.

Норберт учился снимать с помощью своего скафандра, в котором имелось четыре камеры — на шлеме, на наплечнике и по одной вспомогательной на тыльной стороне каждой перчатки, а также весьма неплохая операционная система. Вот только в таких условиях трудно было получить приличную устойчивую картинку, поскольку каждый шаг подбрасывал Норберта вверх, а вокруг крутилось полтора десятка размахивавших оружием людей, исполнявших некий пьяный танец в замедленном темпе. Ему приходилось учиться снимать материал, одновременно не путаясь под ногами, ни на кого не натыкаясь и не оказываясь ни у кого на пути.

Массивные, обшитые белым пластиком макеты автоматов сверкали лазерами, в наушниках раздавались искусственные звуки выстрелов, хотя он не понимал, зачем — все равно на Луне ничего не будет слышно.

— Это акустические показания индивидуального радара поля боя, — объяснил Тайгер. — Он обнаруживает не только наши выстрелы, но и возможных противников, только придает им другое звучание. Он может воспроизвести также звук двигателей машин, наших и чужих, или летящих пуль. Это позволяет ориентироваться в происходящем в том числе и на слух. Сразу знаешь, что что-то едет, с какой стороны, где стреляют, далеко или близко.

Похоже, Тайгер всерьез ожидал войны на почти безлюдном куске пемзы в четырехстах тысячах километров от дома.

Пайки выглядели вполне сносно — они были запечатаны в алюминиевые пакеты, в которые следовало впрыснуть порцию горячей воды из похожего на пистолет дозатора, после чего содержимое превращалось из горсти крошек и пыли в густую похлебку. Имелись также плоские жестянки и разнообразные батончики, напитки и соки пили из фляг с мундштуком, еду выкладывали в прямоугольные контейнеры с магнитом на дне, которые прилипали к подносу; ложки и вилки также закреплялись в специальной перегородке. Судя по всему, процесс смешивания с водой высушенной порции фасоли с колбасками, а потом поедание ее меланиновой ложкой из коробочки представляли для кого-то научную проблему, над которой ему пришлось немало помучиться. К тому же составлявший меню явно принадлежал к числу традиционалистов, полностью игнорируя кулинарную моду и тенденции, — еда на вкус была словно дома у бабушки и ничем особенным не притворялась. Простая жратва простых людей.

Норберт пытался запоминать прозвища, но несмотря на тесноту, в которой они жили, дружеские отношения у него ни с кем не складывались. Он чувствовал, что не принадлежит к их клубу, будучи членом совсем иной касты, и что они еще не решили, какой именно. Нырок, Моро, Султан, Маркер, Доцент, Ангол, Трактор, Кавказ, Сидней… Имена путались у него в голове, и он предпочитал ни к кому непосредственно не обращаться.

Под водой было легче — прозвища были напечатаны сзади на ранцах системы жизнеобеспечения и на шлемах, но там все были слишком заняты, что-то крича друг другу, целясь куда-то в морскую тьму из своих лазерных игрушек и перепрыгивая от одной скалы к другой.

Учения на базе оказались еще хуже. Сперва раздавался сигнал тревоги, а потом им приходилось устранять аварию — без предупреждения, часто посреди ночи. Норберт уже начал различать звук сирены. Блеющее повизгивание — разгерметизация. Прерывистый вой — падение уровня кислорода. Раздражающая, пульсирующая сирена — пожарная тревога, серия истерических верещаний — авария питания. К счастью, перед каждым была поставлена своя задача, так что соответствующая команда приступала к диагностике и ремонту, а от остальных требовалось лишь не паниковать и не путаться под ногами. Норберт обычно оказывался именно в этой группе, так что он просто оставался в своей нише, иногда в маске с поглотителем углекислоты на лице, и ждал развития событий.

Тяжелее всего он переносил ощущение замкнутого пространства. Даже снаружи у него первым делом возникало чувство, будто он заперт внутри шлема, словно в ящике, который невозможно открыть. Повсюду было тесно и людно, повсюду приходилось проталкиваться сквозь толпу в одинаковых голубых комбинезонах и футболках, везде он вынужден был ждать в очереди — в туалет, в душ, к дозатору с кофе. На фоне всего этого его келья с задвинутым жалюзи давала минуту отдохновения, становясь убежищем, в котором он мог почитать или посмотреть не подвергнутые цензуре программы и фильмы первой половины века. Связи на базе не было, но имелись немалые запасы фильмов, книг, музыки и игр в подключенном к одному из серверов банке данных. Особенно ему нравилась одна сатирическая программа на автомобильную тему, удивительных времен расцвета индивидуальных, управлявшихся вручную машин.

Иногда он смотрел в серую мглу за небольшим иллюминатором возле койки, но, кроме редких рыбок, там не было абсолютно ничего — за исключением одного случая, когда он заметил такого же «конькобежца», как и давным-давно в аэропорту под Парижем, черный нечеткий силуэт с белым пятном на месте лица. Что удивительно, человек этот парил в положении стоя, где-то на границе поля зрения. Норберт смотрел на него, чувствуя дрожь во всем теле и почти прижавшись лицом к стеклу, пока через несколько секунд тот не растворился в морских просторах. Норберт немного полежал, почти парализованный только что увиденным, пока не пришел к выводу, что видел аквалангиста, а это уже было серьезное дело.

В центре управления дежурил некто Моро, сидевший в окружении трех наискось закрепленных на стенах бронебуков.

— Похоже, я видел аквалангиста, — осторожно сказал Норберт.

— Быть такого не может, — заявил Моро тоном абсолютно уверенного в своей правоте человека. Он сделал несколько жестов, и картинки на экранах начали меняться. — Сонар молчит, ни на одной камере никакого движения. Ноль. Вон, видишь? Единственный тунец в полукилометре отсюда. Больше ничего.

— Но я в самом деле видел.

— У своей бабушки, — сухо ответил тот. То была некая загадочная военная фраза, использовавшаяся в разных ситуациях как универсальный отрицательный ответ. Когда кто-то ссылался на несчастную бабушку, это означало, что разговор окончен.

Норберт вернулся к себе на койку, все меньше сомневаясь в том, что сошел с ума, а потом ему вдруг вспомнилось определение «сенсорная депривация». Полное отсутствие внешних раздражителей может вызывать галлюцинации. А все, что тут происходило, было сплошной сенсорной депривацией.

* * *

Норберт проснулся оттого, что кто-то потряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел в тусклом ночном свете Кролика. Тот приложил палец к губам.

— Одевайся, и в кают-компанию. Есть дело.

Было четыре утра. Норберт раздраженно натянул комбинезон, жалея о бесцельно потерянных часах сна. Коридоры базы были пусты, жалюзи у коек задвинуты, кто-то храпел.

В столовой сидел только Тайгер, вглядываясь в экран бронебука. Они сели за стол, и Тайгер развернул экран к Норберту.

— Глянь.

Норберт узнал «ХотФан», не слишком серьезный инфопортал, специализировавшийся на скверных любительских роликах, обычно изображавших наркоманские подростковые дурачества: неудачные акробатические трюки, падения с лестницы и прочее. Сам он никогда им не пользовался, поскольку там было не заработать. Страница предназначалась для детишек, желавших заявить о своем существовании или осмеять кого-нибудь на весь МегаНет.

Фильм длился три минуты и был взят с какого-то социального портала. Норберт жестом попытался включить воспроизведение, но тут же сообразил, что омника у него при себе нет, и ткнул пальцем в экран.

Картинка была скверная, туманная и в низком разрешении. В сером полумраке перемещались небольшие белые силуэты, совершая длинные медленные прыжки. Кто-то сделал наезд, весьма неуклюжий и нервный, картинка покрылась пикселями, а потом слегка очистилась, и стали видны детали — ярко сияющий главный фонарь на шлеме, внешняя броня с наплечниками, прямоугольная глыба ранца СЖО, поднимаемые толстыми подошвами клубы песка. Силуэты прошлись по дну и скрылись за скалой. Фильм носил название «Астронавты на дне моря!».

— Что это? — спросил он, прекрасно понимая, что задает идиотский вопрос.

— То, что видишь, — сообщил Кролик. — Кто-то нас заснял.

— Точно не я. Тут нет связи. Да и на черта мне это? Наверняка я сам есть в том фильме.

— Связь-то есть, но сомневаюсь, что ты сумел бы в нее вклиниться. Никто не говорит, что это ты.

— Если бы я считал, что это ты, — вмешался Кролик, — то я запер бы тебя в шлюзе и затопил бы его водой.

— Тогда какого черта вы мне это показываете?

— Потому что это твоя делянка. Медиа-шмедиа. Никто не подплывал настолько близко. Была яхта с бандой каких-то говнюков, но за мысом. Они ныряли, но сюда никто не заплывал. Эту бухту мы можем перекрыть за полкилометра до базы. Так как тогда? Под водой нет такой видимости.

— Могли воспользоваться гидродроном, — сказал Норберт.

— Отпадает, — покачал головой Кролик. — У нас здесь магнитный барьер. Как в военном порту.

Норберт снова запустил фильм.

— Есть камеры для подводной съемки. Со специальной матрицей. И специальные программы для очистки. Здесь, — он показал пальцем, — видно, что использовалась именно такая программа. Она извлекает из матрицы все что можно, включая тепловую сигнатуру. Если в фильме чего-то не видно, это не значит, что его там нет, просто оно теряется в фоновом шуме, в более глубоких слоях, а после обработки выходит на поверхность. Наверняка кто-то снимал издалека и случайно наткнулся, а потом поразвлекался с программой. Это портал для сопляков. А изначально фильм появился на еще более дурацком портале, на «Кавере». Вот сигнатура.

Кролик развернул к себе бронебук, постучал по клавишам и сделал несколько жестов, а затем выругался.

— Что такое?

— В исходном материале зашиты координаты GPS — эта камера вбивает их автоматом. Кто покопается — найдет.

— Ведь это всего лишь несколько силуэтов на дне моря на портале, где самой большой популярностью пользуются фильмы, в которых кто-то поскальзывается на дерьме!

Тайгер неопределенно пошевелил рукой. Вид у него был обескураженный.

— Но он где-то висит, в нем есть тэги и координаты. Если кто-то послал за нами ботов — то найдет.

— Но кто?

— Кто-то, кто играет в геополитику.

— Из-за того, что несколько парней надели макеты ЛММ и бродят по морскому дну? Да это может быть мотивационный тренинг в любой корпорации!

— Слышал? — заметил Тайгер. — Фокус сказал «ЛММ», а не скафандр. Работает!

Кролик неодобрительно закатил глаза.

— А что там в комментариях?

— Все стандартно. Сперва автора оскорбляют по-всякому, обвиняя его в неумелом обмане, а потом несколько посетителей ругаются на тему бессмысленности пилотируемых полетов в космос.

— Достань три акваланга, гидрокостюмы, ласты и разбуди пару человек, пусть сидят в полной готовности над гидроакустикой, — велел Тайгер. — Есть у нас подводные боеприпасы?

— Суперкавитационные. Три пачки, хватит на десять магазинов.

— Доставай три автомата и дай знать в отель, пусть пришлют нам три подводных скутера. Быстроходных. Буди Ангола, Кивака и Кавказа.

— Прерываем тренировки?

— Пока что ничего не происходит.

* * *

На следующий день они снова вышли на свою подводную полосу препятствий, но теперь всю акваторию постоянно патрулировали трое аквалангистов. Двое кружили вдали на похожих на укороченные торпеды подводных скутерах с прозрачным обтекателем спереди, третий плавал возле тренирующихся, медленно шевеля ластами и высматривая в зеленоватом мраке непрошеных гостей. Все трое были вооружены закрепленными на боку боевыми автоматами.

На поверхности бухту дополнительно патрулировала моторная лодка.

Но ничего не случилось. Ничего, отклонявшегося от ежедневной рутины.

Теплая морось в цилиндрической кабине, обдувающей затем пустынным вихрем, блестящее седло вакуумного туалета, жидкий кофе из кружки с соском, словно для младенцев, квадратные тосты из пачки, формочка яичной пасты, тренировки внутри, уход за скафандром и ранцем, учебная авария вентиляционной системы, теснота, макароны с тунцом в сырном соусе, протеиновый батончик, лекция по лунной тактике, сосиски в томатном соусе, салат из водорослей с чесноком, два эпизода сериала, сон.

* * *

Они находились уже недалеко от базы — виднелся пульсирующий свет фонаря над люком главного шлюза. По сути, тренировка закончилась, но они все еще держали строй, целясь во все стороны из стволов макетов.

— Ложись! Прячься! — раздалось в наушниках Норберта. Он почти не сомневался, что это очередные учения, чтобы они не слишком расслаблялись. Сама идея где-то спрятаться на плоском голом дне казалась ему абсурдной. Он бросился в сторону ближайшей скалы, планируя вниз с вытянутыми руками, когда вдруг послышались выстрелы — две глухие далекие очереди.

Охранявший их аквалангист плыл к своему скутеру с оружием в руках, ритмично работая ластами.

Смягчив падение руками, Норберт попытался втиснуться за скалу размером чуть больше мешка картошки. Он извернулся, пытаясь хоть что-то разглядеть в темной глубине, но видно ничего не было.

И тут из зеленоватого мрака выскочил серебристо-серый, похожий на торпеду силуэт, быстрый словно мысль. Мелькнуло продолговатое рыло под выступающим лбом, бьющий вверх и вниз широкий горизонтальный плавник.

Дельфин.

И еще один. И еще. Это выглядело совершенно абсурдно, будто их атаковал Дед Мороз. Или кроткая лань. Все любят дельфинов.

Дельфины промчались над ними, описав круг. Аквалангист сел на свой скутер и резко рванул с места, вздымая облако песка. Лежа на корпусе, он выставил вперед автомат, воткнув его в крепление на обшивке.

Он описал крутой вираж вокруг разбросанной по дну группы контрактников, пытавшихся спрятаться за небольшими рифами. Некоторые беспомощно целились из своих автоматов, которыми могли в лучшем случае посверкать.

Норберт решил, что это все-таки учения. Появилось несколько дельфинов, которых можно было использовать как имитацию атаки неопределенного противника. Просто стая разумных красивых созданий, имеющих собственный язык, увидела на дне людей и решила поиграть.

Он увидел, как один из людей Тайгера поднимается и пытается за несколько прыжков добраться до скалы покрупнее. А потом его таранил появившийся словно ниоткуда дельфин, врезавшись в него как разогнавшийся грузовик, и это уже не слишком походило на игру. Человека попросту смело, и он полетел как кукла в туче песка, вращаясь в замедленном темпе вокруг собственной оси, и в позе его было нечто тревожно-безжизненное. Макет автомата выпал из его руки и опустился на дно, голова в шлеме склонилась на грудь.

— Есть раненый! — рявкнуло в наушниках.

Между разворачивающимся почти на месте дельфином и раненым спикировал аквалангист. Его автомат глухо застучал, выплевывая тонкие серебристые струйки, которые пронизали водную толщу в погоне за животным, вскоре превратившись в горстки убегающих вверх пузырьков.

Норберт смотрел на все это и снимал, не понимая в буквальном смысле ничего из того, что происходило у него на глазах.

Снова появился дельфин, мчась без каких-либо усилий, словно снаряд. Норберт увидел на его спине какую-то упряжь, серую, как и шкура животного, а над головой — какой-то продолговатый, похожий на каплю предмет.

Внезапно раздался пронзительный резкий треск, ни на что не похожий и полностью чуждый звук, который Норберт ощутил как мощный удар в подбрюшье. Он впервые слышал звук, обладающий осязаемой силой. В наушниках послышался его собственный крик и хор голосов. Аквалангист вылетел из седла и безвольно опустился на дно. Скутер проплыл еще немного, пока автомат не отключил двигатель, и замедлил ход, а затем завис, медленно поворачиваясь вокруг оси.

— Есть раненый! — снова заорал кто-то прямо в ухо Норберту.

— Всем оставаться на местах!

Толщу воды вновь пронизал поток серебристых струек, и появился очередной аквалангист на скутере. Дельфин устремился вперед и вниз, оставляя за собой алую полосу, словно облако дыма за сбитым самолетом. Скутер описал крутой вираж и остановился спиной к ним, а передом к остальным двум кружащим дельфинам, как будто аквалангист исполнял роль хоккейного вратаря.

Он послал вслед дельфинам две коротких очереди, но ни в одного не попал. Животные метнулись в стороны, и одно из них помчалось прямо к базе. На мгновение задержавшись возле люка главного шлюза, дельфин прильнул к нему брюхом, затем развернулся на месте и устремился в глубь бухты, молотя воду могучим хвостовым плавником. Его товарищ столь же поспешно последовал за ним.

В том месте, где дельфин коснулся люка, остался серый диск величиной с тарелку с расходящимися в стороны, словно щупальца морской звезды, пятью выростами.

— Фугас! — крикнул кто-то.

Аквалангист пронесся над самой скалой, за которой прятался Норберт, едва не утащив его вбок потоком воды из турбин. Лежа на корпусе, он мчался прямо к люку, словно ракета. Включив заднюю тягу, он развернул скутер боком, спрыгивая на ходу; его швырнуло о люк, но он смягчил удар ногами и выхватил нож. Подцепив диск, он сорвал его и приложил к корпусу скутера, после чего дернул какой-то рычаг, красный, как у парашюта. Вокруг скутера расцвел венчик из надувных поплавков, и машина устремилась к поверхности.

— В укрытие! — раздался в наушниках очередной крик, хотя дальше укрываться было уже некуда. Аквалангист опустился на дно возле базы и сжался в комок, обхватив голову руками.

Несколько мгновений спустя на поверхности, выглядевшей словно нечеткое, колышущееся зеркало, что-то сверкнуло, и на них обрушился грохот взрыва. Норберт явственно ощутил, как дрогнуло дно, на котором он лежал. Вода на долю секунды потяжелела, как будто он снова оказался в кабине центрифуги. Где-то высоко наверху разливалось яркое мерцающее пятно.

— Эвакуация! Забрать раненых! В шлюз!

Они забрали протараненного дельфином наемника, который все еще был без сознания, и пораженного акустическим оружием аквалангиста. Тот, что отправил скутер с бомбой на поверхность, поднялся на ноги сам, но передвигался с трудом, словно оглушенный.

Когда шлюз открылся в первый раз, из него выплыл еще один человек в гидрокостюме с аквалангом, который сел на брошенный скутер и помчался в глубь бухты в поисках третьего аквалангиста.

Внутри, в тесных коридорах базы, царил хаос. С лежащего без сознания снимали скафандр, с аквалангиста, у которого шла кровь из глаз, носа и ушей, — гидрокостюм и акваланг. Их отнесли в лазарет, а второй аквалангист пошел туда сам, держась за стену.

Остальных погнали заряжать ранцы и менять углекислотные фильтры.

— Скафандр и база — это ваша жизнь! — кричал Кролик. — Что бы ни случилось, кто бы ни напал — все должно работать, иначе смерть! ЛММ должны быть в полной готовности!

Прежде чем все более-менее вернулось в норму, прошло долгих пятнадцать минут лихорадочной беготни, и лишь тогда Норберт смог наконец встретить кого-то, кто сумел бы ответить ему на главный вопрос: «Что тут, курва, вообще стряслось?!»

Увы, этим кем-то оказался Кролик.

— Чего ты не понял, мать твою?

— Я все снимал. Может, когда-нибудь пригодится. Дельфины?! Гребаные дельфины?

— Ну да, дельфины. Их уже много лет использовали для охраны портов. Они легко поддаются дрессировке, как собаки.

— Но ведь есть же конвенции о правах животных…

Кролик фыркнул.

— Конвенции — это для нас. Для Запада в общем смысле этого слова, по крайней мере того, что от него осталось. А богатым кто запретит? Китай, Индия или Советы подписывают конвенции и кладут на них с прибором. Можешь сколько угодно топать ногами. Моджахеды так вообще делают что хотят.

— Но дельфины?! И что они сделали с аквалангистами?

— Направленный ультразвуковой усилитель. Дельфины умеют издавать такие боевые ультразвуки — глушат с их помощью рыбу, отпугивают косаток. А этому дали оружие, которое их усиливает и концентрирует.

— Как себя чувствуют пострадавшие?

— Кавказ и Кивак хуже всего. Оба получили ультразвуковой удар. У Кавказа повреждены обе барабанные перепонки и легкие, Киваку досталось с большего расстояния, так что с ним чуть получше. Они сейчас в лазарете. Ангола зацепило перепадом давления при взрыве, но шарахнуло уже на поверхности, он успел спрятаться и заткнуть уши. Если бы не он, тут уже все было бы зачищено. Полностью.

— Он спас всех нас?

Кролик пожал плечами.

— Такая работа. Один за всех и прочая чепуха. Гельмута таранил дельфин, но у него только ушибы и сотрясение мозга. Его спас скафандр — если бы он плавал в гидрокостюме, то его всего бы переломало, а так просто вырубило. Ладно, собирай манатки. У тебя двадцать минут. Эвакуация.

— Мы покидаем базу?

— Тренировка закончена. Подводная лодка уже в пути.

Зап. 11

Вокруг было так пусто и серо, что казалось, будто они уже на Луне. База «Старпорт» фирмы «ОрбитЛайнс» примостилась на ровном участке пустыни Гоби, в ста с чем-то километрах от некоего Даланзадгада, самого крупного города в окрестностях, и больше там не было в буквальном смысле ничего — лишь серая каменистая равнина, изредка поросшая сухими кустиками, а на горизонте такие же серые горы. Сам космодром, несмотря на громкое название, напоминал скорее заброшенный аэропорт. Не было ни ракет, ни опор, ни стартовых установок — только десятка полтора плоских, как таблетки, зданий, которые, несмотря на свои размеры, на подобных просторах и при отсутствии объекта для сравнения особого впечатления не производили. Широкая взлетная полоса тянулась до самого горизонта, и по ней каждый день ползали оранжевые угловатые машины, убирая пустынную пыль. Здания были ослепительно-белыми, пустыня — серо-желтой, небо — лазурно-голубым. В воздухе вращались чаши больших радаров из армейских излишков.

И всё.

Днем было довольно-таки жарко, ночью холодно, но вряд ли нашлась бы хоть одна причина, способная выгнать наружу.

В достаточно комфортабельном номере отеля все было обтекаемой формы, белого или темно-синего цвета, как в каком-нибудь научно-фантастическом фильме двадцатого века, на стенах висели в алюминиевых рамках фотографии знаменитых астронавтов прошлого, галактик и Земли с орбиты, а также изображения похожих на белые элеваторы, обросших решетками и антеннами космических кораблей эпохи пилотируемых полетов.

Еда напоминала ту, что подавалась на борту приличных самолетов, в таких же «космических» формочках и тарелочках из меланина — чуть лучше, чем на подводной базе, и значительно хуже, чем на борту бизнес-джета, которым они сюда прилетели.

Норберт понимал, что данное заведение рассчитано на самых богатых туристов в мире, и вся эта спартанская обстановка носит явно преднамеренный характер. Эти люди платили за то, чтобы полететь к звездам и взглянуть на планету в иллюминатор; им хотелось чувствовать себя первопроходцами, астронавтами и асами космических просторов, а не избалованными богачами.

Их разделили на три команды по шесть человек и назначили время старта с интервалом в четыре дня. Норберт оказался в третьей группе, которой предстояло лететь последней — вместе с Птакером, Фосой, Кроликом, Анголом, который уже пришел в себя, отказался от предложенного ему отпуска и удовлетворился премией, а также еще с одним типом, которого Норберт не знал и не помнил его прозвища, очередным ворчливым быком с бритой головой и татуировкой на могучих бицепсах. Собственно, все эти контрактники выглядели словно крепко сложенные братья из большой, слегка умственно недоразвитой семьи. Тот пока что заговорил с ним лишь однажды, во время утренних занятий в тренажерном зале, когда заметил, как Норберт регулирует настройки машины: «Ты что, этой штукой обмахиваться собрался или тренироваться?»

Космический корабль напоминал бизнес-самолет, примерно такой же величины, как и их собственный «пьядджио», только весьма замысловатой формы; его задранные крылья меняли геометрию во время входа в атмосферу, действуя как аэродинамический тормоз. У него имелось несколько приводов: ракетный форсаж, приспособленный к разреженной атмосфере пульсационный двигатель, а также маневровые двигатели для работы в космосе. Таких кораблей у фирмы было три.

В стратосферу их поднимало на собственной спине настоящее чудовище — шестимоторный гигант с опущенными крыльями, на которых можно было бы устроить приличных размеров манифестацию, построенный по чертежам китайского стратегического бомбардировщика.

Во время первого старта, который Норберт наблюдал с обзорной террасы, не было никаких ошеломляющих спецэффектов, как при запуске обычных ракет, зато раздался столь ужасающий рев, что Норберт сразу же понял, почему они находятся посреди самого безлюдного места на Земле. Самолет с закрепленным на фюзеляже кораблем взмыл в воздух в конце полосы, извергая голубое пламя и поднимая клубы песка в отдаленной на полкилометра пустыне, а потом быстро исчез из виду. Вскоре до них донесся грохот преодоленного звукового барьера.

Остальное они могли видеть на большом экране, который одновременно показывал картинку с нескольких камер внутри корабля, в кабине транспортника и на его фюзеляже. Потрескивающий голос из центра управления обменивался с пилотами непонятными заклинаниями из аббревиатур и цифр. Команда лежала в своих креслах, сотрясаемая вибрацией.

Норберт знал, что все это происходит на самом деле, но сейчас это был лишь отчет на экране — нечто, что он мог с тем же успехом смотреть в МегаНете. Он ощущал неясную тревогу, хотя и странную, как бы отфильтрованную. Голоса сообщали об очередных десятках тысяч футов, запускались очередные процедуры.

Тянувшееся за транспортником голубое пламя погасло, будто его задули, и его сменило другое, из сопел пульсационных двигателей, пронизанное кольцами плазмы — два спаренных аппарата поднимались все выше. Только теперь появился обратный отсчет, небо над камерой потемнело, чей-то голос объявил: «Есть стратосфера», — и на его фоне раздалось несколько полных энтузиазма возгласов. После ряда трескучих команд корабль отделился от хребта транспортника, выпустив облако голубоватого тумана; какое-то время был виден его уменьшающийся силуэт с большой надписью «ОрбитЛайнс» наискось на плоскостях, отсчет дошел до нуля, раздалось громкое: «Зажигание!», и из сопел выстрелило впечатляющее пламя, растянувшись на несколько сотен метров. Транспортник круто пошел вниз, камера на его хребте несколько раз поймала картинку превратившегося в маленькую искорку на конце белой дымной струи корабля, а потом осталось только изображение изнутри кабины, где лежали в обтекаемых креслах люди в комбинезонах, которых слегка бросало из стороны в сторону.

И так минута за минутой.

Честно говоря, если бы там не лежали его знакомые и товарищи, а самому ему не предстояло оказаться в такой же кабине через неделю с небольшим, он предпочел бы наблюдать все это на экране над барной стойкой. Вид с обзорной террасы придавал событию драматизм и подчеркивал личное в нем участие, но это никак не меняло того факта, что передача тянулась до бесконечности, становясь невыносимо скучной.

Однако они сидели в пластиковых креслах и смотрели, задрав голову, на экран. Все не раз слышали, что то, что они сейчас видят, до безумия опасно и должно быть запрещено. Им вбивали в голову, что картинка на экране может в любой момент исчезнуть, сменившись белым шумом, а корабль в долю секунды может превратиться в огненную звезду в небе. На данный момент в рамках космического туризма погибло около десяти человек, но каждый такой случай становился поводом для гигантского скандала, хотя в авиакатастрофах ежегодно гибли сотни людей, а от терактов тысячи.

Но здесь ничего страшного не происходило.

В какой-то момент пилот четко и ясно произнес:

— Мы на орбите. Повторяю. «Айтра» на орбите, все системы в норме, начинаем маневр Гомана на орбиту «Стар Резорт».

Норберт кричал и аплодировал вместе с остальными, а потом они отправились в бар.

Все на космодроме было стилизовано на подчеркнуто космический лад, но атмосфера нисколько не походила на стерильную благоговейную обстановку, царившую в национальных космических агентствах. Скорее это была атмосфера времен расцвета пилотируемой программы семидесятых годов прошлого века, времен отчаянных молодых астронавтов, которые гоняли на своих «шеви-корветах» в летных куртках и противосолнечных очках, устраивали безумные гулянки на Какао-Бич, где царили сигары, ром и девушки в бикини, а в не подвергнутых цензуре исторических фильмах можно было увидеть сотрудников центра управления с трубками и сигаретами в зубах.

Кстати, Норберт видел в ангаре три таких «корвета», тщательно отреставрированных, с водородными двигателями, и у него возникли серьезные подозрения, не носится ли на них иногда кто-нибудь по взлетной полосе.

Команда «Айтры», находившаяся сейчас на орбите, тоже устроила попойку в здешнем баре за два дня до старта, чтобы успеть прийти в себя. Хоть все и происходило под крышей, было ясно, что провинция Гоби-Алтай — далеко не Флорида.

На этот раз они праздновали выход на орбиту и ждали завершения операции. Процесс стыковки со станцией занимал семь часов. «Айтра» должна была выйти на ту же орбиту, что и отель, с точностью до одного метра, и развернуться, после чего слегка затормозить, чтобы уравнять относительные скорости. Оба объекта должны были осторожно сблизиться, а затем коснуться друг друга стыковочными модулями, все это время двигаясь со скоростью около восьми километров в секунду и каждые сорок пять минут совершая виток вокруг Земли. Все это требовало времени, расчетов и железных нервов. Норберт прекрасно это знал, поскольку постоянно смотрел симуляции, фильмы и лекции на любую связанную с космосом тему. Это тоже была часть тренировки. Виртуально он уже побывал на орбите, в космическом корабле и на Луне столько раз, что ему самому было интересно, заметит ли он хоть какую-то разницу.

Они могли ждать стыковки в баре, а те — в кабине, глядя в иллюминаторы на попеременно погруженную в ночь или голубую, окутанную лучами солнца Землю. Вероятно, картина была незабываемой и вряд ли могла наскучить, но семь часов? Даже если ты при этом семь раз видел восход солнца?

Норберт снова начал клеить пластыри и носил с собой аэрозоль с успокоительным, благодаря чему мог хотя бы заснуть. Он сам не знал, что чувствует — волнение или страх. Сейчас он пользовался всеми благами: ванной, нормальной кроватью с постелью, баром и рестораном, но через несколько дней ему предстояло оказаться далеко от дома, и невозможно было предугадать, когда он снова сможет нормально сесть на унитаз или выпить из стакана. Дракон паранойи полагал, что, скорее всего, никогда.

На следующую ночь, перед тем как заснуть, он снова увидел «конькобежцев» — двоих, прогуливавшихся по взлетной полосе. Конечно, это вполне могли быть работники наземного обслуживания — даже наверняка. Он в этом нисколько не сомневался. Правда, те носили желтые комбинезоны и белые каски, но почему бы им не надеть какие-нибудь черные костюмы с капюшонами для защиты от холода монгольской ночи? Потому ему и показалось, будто их поглотил песок пустыни. Впрочем, он очень устал.

«Айтра» вернулась через два дня, но выглядело это тоже не особо зрелищно. Небольшой уродливый самолет приземлился на главной взлетной полосе, тормозя двумя парашютами. Как и прежде, он сверкал белизной, и ничто не говорило о том, что он пережил ад вхождения в верхние слои атмосферы.

Старт второго корабля, «Керкесис», ничем не отличался от первого. Стратосферное чудовище, взмывающее в синее монгольское небо, одетые в комбинезоны трясущиеся фигуры в разложенных креслах, бесчисленные, похожие на разговор роботов, аббревиатуры и команды по радио, похожий на наконечник горящей стрелы освободившийся от носителя корабль, взрыв энтузиазма после выхода на орбиту, наконец, семичасовой маневр Гомана и стыковка со «Стар Резорт».

Норберт сам не знал, означает ли это, что все хорошо, идет по плану и немногим труднее, чем транзит до отеля, или же это очередной круг безумной русской рулетки, где каждая последующая попытка повышает вероятность неизбежной катастрофы. В третий раз не повезет, и все такое.

Запас пластырей у него имелся, так что он мог есть, функционировать, спать и даже туалетом пользовался не чаще обычного. Собираться особого смысла не имело, поскольку они брали с собой лишь небольшой контейнер с личными вещами. Их багаж находился уже на орбите, выстреленный в Гайане с двухкилометровой электромагнитной катапульты компании «Спейс Рэйл», специализировавшейся на запуске коммерческих спутников и снабжении орбитальных баз. Создаваемое катапультой ускорение исключало отправку таким способом чего-либо живого. Норберт начинал понимать, почему стала возможна их операция. С Земли не посылали гигантский корабль, имевший на борту все необходимое. Все предприятие разобрали на элементы и отправляли их по одному, более простыми и дешевыми методами. Лунная миссия в виде деталей для самостоятельной сборки, вроде шкафа из «Икеи».

После отлета «Керкесис» в отеле стало пустовато, хотя персонала было столько же, сколько и раньше. В ресторане и баре царила атмосфера конца сезона, и не хватало лишь перевернутых стульев на столах и катающегося под ногами пылесоса.

Их корабль, «Астеропа», завершил утомительный многодневный цикл испытаний и подготовки, в котором им, к счастью, участвовать не приходилось, и его уже установили на спине самолета-носителя.

Настоящий ЛММ практически не отличался от тренировочного. Он был чуть тяжелее, но не слишком, и пах как новенький, в то время как учебный, несмотря на весь уход, начинал вонять как мужская раздевалка в тренажерном зале. Новый ЛММ Норберт надевал лишь однажды, в самом начале, и теперь скафандр, выстреленный мощным магнитным полем с чудовищных русских горок в Гайане, находился уже на орбитальной базе.

Для полета он получил оранжевый «эвакуационный комбинезон», названный очередным странным сокращением ЭКОМ — мягкий, снабженный набитыми аварийным комплектом карманами на плечах и бедрах. У него тоже имелись перчатки и шлем, он тоже был герметичным, но не защищал от вакуума. Система жизнеобеспечения размещалась в небольшом, подсоединенном гибким шлангом чемоданчике, установленном возле кресла. Легче «космических» были и ботинки, позаимствованные из снаряжения пилотов и плотно стягивавшиеся дисковым зажимом.

Накануне полета они получили специальное питание, напоминавшее не столько еду, сколько подозрительно густое смузи с неслыханным ранее вкусом. От них требовалось не быть голодными, но иметь как можно меньше физиологических потребностей и почти пустые желудки. Названия приличного последнего ужина это точно не заслуживало. Фоса вручила Норберту очередную упаковку пластырей.

— Дименгидринат, — строго сообщила она. — Не забудь. Наблюешь в шлем — умрешь. Как нервы?

— В порядке, — ответил он, ибо что еще можно сказать в таком окружении?

— Вовсе не обязательно строить из себя крутого. Держись, но не выпендривайся. Если вырубишься во время старта, нам всем хреново придется. Могу тебе что-нибудь дать.

— У меня есть пластыри, — он подтянул рукав и показал предплечье. — Это тебе Кролик велел?

— Как раз Кролик считает, что для штатского ты неплохо держишься. Он вовсе не злой, просто такой уж он человек. Любишь летать на самолетах? Особенно чартерами?

— Не люблю, но привык. Работа такая.

— Здесь у тебя в сто раз меньше вероятность попасть в катастрофу.

Честно говоря, Норберт не верил в вероятность. Ибо каковы были его шансы оказаться там, где он сейчас находился? Положа руку на сердце? Но в любом случае, настроение его слегка поднялось, к тому же у него имелось собственное средство от стресса. Он снимал ивент.

Естественно, их разбудили в какое-то нечеловеческое время, и, когда после душа, кружки густой жидкости, каким-то образом сочетавшей в себе вкусы желтка, ветчины и манго, и инструктажа они грузились в микроавтобус, над пустыней Гоби лишь занимался рассвет. Норберт просто привык, что в армии ничего не происходит в нормальное время, например в полдень или «после завтрака». Обязательно должно было быть темно, холодно, далеко от дома, и при этом еще приходилось засыпать стоя.

Транспортник возвышался над ними столь монументально, что ему больше подошла бы роль горы, собора или водопада, а не летающей машины. В тени его крыльев мог бы развернуться арабский рынок, а чтобы добраться до люка «Астеропы», нужно было воспользоваться похожей на подъемный кран решетчатой конструкцией с помостом, на который они поднялись на лифте. В оранжевых ЭКОМах и открытых шлемах,