Book: Кинжал с мальтийским крестом



Кинжал с мальтийским крестом

Марта Таро

Кинжал с мальтийским крестом

© Таро М., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Глава первая. Отчаяние

Москва

20 декабря 1826 г.


Ну вот и всё! Ничего уже не исправить…

Душа как будто оцепенела. Странно, но Александр не чувствовал ни ужаса, ни боли, даже горю и то не нашлось места в его сердце. Их заслонило одно-единственное чувство: вечная обида нелюбимого ребёнка, так и не дождавшегося признания матери. Он раздражал её в детстве, а когда вырос, всё стало ещё хуже. Мать так и не поняла его, не оценила…

Александр застыл у дверей спальни – ноги просто не шли дальше. Под прицелом острых, недоверчивых глаз он не решался подойти к постели. Ему хватило того, что было видно издалека: баронессу Евдоксию закололи кинжалом, причём фамильным – с мальтийским крестом на рукоятке. Что это? Намёк?.. Возможно… Этот кинжал – символ власти старшего в роду Шварценбергов – Александр получил совсем недавно, одновременно с княжеским титулом и наследством своего дяди. Кто-то хочет сказать, что он – никчёмный глава семьи? Ну а как же иначе, если не смог защитить собственную мать?!

Полицейский капитан с говорящей фамилией Свиньин и маленький кривоногий доктор в круглых очках буднично рассуждали о причинах смерти баронессы. Они бойко чесали языками и демонстративно «не замечали» сына убитой. Александра это задело. Что за ерунда? Кого они тут изображают и кем выставляют его?.. Впрочем, он и сам хорош, даже не смог понять смысла их разговора. Титаническим усилием воли Александр собрал своё растекшееся в кисель сознание и навострил уши. Доктор рассказывал Свиньину, что удар был один, но зато его нанесли с близкого расстояния и очень точно – прямо в сердце. От этих подробностей стало совсем тошно, и Александр всё-таки сдался – решил, что ему лучше уйти, но тут заговорил капитан:

– Как вы думаете, она сопротивлялась?

Ответ доктора был однозначным:

– Я не нашёл здесь следов борьбы: убитая лежит в спокойной позе, на её руках не осталось никаких отметин, её не удерживали. Эта дама либо спала и проснулась только в тот момент, когда убийца наклонился над ней, либо знала преступника и не опасалась его.

– Так это же меняет дело! – обрадовался Свиньин. – Давайте-ка уточним: вы считаете, что жертва хорошо знала своего убийцу и не боялась его, поэтому и не оказала никакого сопротивления?

– Да-с, именно так…

– Ну что же, ваша светлость! – Оказывается, капитан очень даже замечал стоящего в дверях Шварценберга, поскольку сейчас вперил в его лицо строгий взгляд. – Как я и подозревал, убийца – член вашего благородного семейства. Прошу вас возвратиться в гостиную, будем снимать показания.

Похоже, что Свиньин уже нашёл виноватых, и ясно как божий день, что козлом отпущения он сделает кого-то из немногочисленной княжеской родни. Так что же, позволить ему это? Не чувствуя ног, Александр шагнул вперёд. Слава богу, не рухнул. Шаг… ещё шаг… Он не понимал, что с ним творится: краски в полутёмной комнате вдруг стали яркими, как при июльском солнце, он видел мельчайшие и совершенно ненужные детали окружавшего его пространства: пылинки в луче света, паутину трещин в углу старинной рамы и красноватые жилки на щеках и носу полицейского. Разбушевались и запахи: аромат лавандовых саше из раскрытых настежь шкафов, затхлость, вонь застарелого перегара от Свиньина, но всё это перебивал жуткий дух спёкшейся крови. Александр ужаснулся… Только не спасовать! Он просто не мог позволить себе растеряться. Только не сейчас, когда его жизнь летит в тартарары! Он потом разберётся в своих чувствах, а пока надо хотя бы понять, как это случилось. Стараясь, чтобы голос звучал ровно, Шварценберг попросил:

– Я вернусь в гостиную, и вы, если угодно, сможете продолжить свой допрос, но пока позвольте мне остаться наедине с матерью.

Александр замер у постели. Боковым зрением он успел заметить сочувствие, мелькнувшее на лице коротышки-доктора, и победную усмешку капитана, но всё это тут же стало неважным. В кровати, запрокинув голову на высоко взбитые подушки, лежала мать, и, если бы не залитая кровью сорочка, можно было бы подумать, что она отдыхает. Доктор уже вынул из её груди кинжал, и тот лежал на покрывале рядом с телом. Александр еле узнал золотую рукоятку с восьмиконечным мальтийским крестом. Белая эмаль, обычно такая броская на золотом фоне, сейчас померкла под ржавыми мазками свернувшейся крови, а сам клинок по рукоять сделался бурым.

Свиньин демонстративно пролез между Шваценбергом и постелью.

– Кинжал я забираю как вещественное доказательство, – заявил он.

Александр не шелохнулся. Он смотрел на мать. Глаза её были открыты, а на лице застыло удивление. Ни страха, ни ужаса, ни отчаяния – в остекленевших глазах стояло недоумение. Полицейский сказал правду: мать знала убийцу и доверяла ему.

Сзади преувеличенно громко высказался доктор:

– Может, нам оставить его светлость одного? Я свою работу закончил, могу записать выводы и откланяться.

– Ладно, идем вниз, – снизошёл к нуждам простых смертных полицейский и, тоже повысив голос, чтобы Александр осознал, к кому здесь обращаются, добавил: – Ваша светлость, буду ждать вас в гостиной. Сразу предупреждаю, что вы и ваши родственники не должны покидать Москву.

Простучали две пары каблуков, следом хлопнула дверь. Александр остался наедине с матерью, вернее сказать, наедине с её телом. Наверно, он должен закрыть ей глаза и как следует уложить на постели. Запоздалое внимание! Ну почему они так и не смогли найти общий язык, почему не любили друг друга? А теперь уже ничего не изменишь…

– Прости меня, – попросил Александр и, собрав всё своё мужество, прикрыл матери глаза.

Подхватив грузное тело, князь потянул его вниз, укладывая на ровную часть постели. Наставленные друг на друга бесчисленные подушки мешали, и он отбросил их в сторону. Под самой большой, на которую мать до этого опиралась спиной, нашёлся кусочек вышитого батиста с ржавым пятном в центре. Носовой платок! К тому же прекрасно Александру знакомый. Вышитая на уголке буква «А» не оставляла никаких сомнений – платок принадлежал ему самому, и ещё пара дюжин подобных лежала в комоде его спальни. Не далее как вчера Александр точно таким же платком вытер кровь с оцарапанного пальца, когда открывал футляр с ожерельем для Лив.

Лив?.. Нет! Уж она-то никак не может быть связана с этим кошмаром. Ерунда! Глупое совпадение… К тому же на том платке осталась всего пара крохотных пятнышек, а здесь залита кровью вся середина.

Александр с отвращением посмотрел на бурое пятно, и вдруг осознание того, что же подумает капитан Свиньин, найдя этот платок рядом с телом убитой, заставило его вздрогнуть. Измаранный кровью батистовый лоскут не просто так оказался под подушкой. Это была неопровержимая улика, призванная убедить всех, что несчастную баронессу убил её собственный сын.

«Обязательно найдутся доброхоты, слышавшие накануне вечером, как жутко ругала сына мать, как безобразно она орала», – понял Александр. Кинжал принадлежит ему, платок тоже, с матерью он не ладил – всё однозначно било в одну точку.

По коридору процокали железные набойки полицейских сапог. Раздался стук в дверь.

– Ваша светлость! – крикнул заглянувший в комнату городовой. – Господин капитан просит вас спуститься.

Александр выпалил первое, что пришло на ум:

– Сейчас! Только распоряжусь насчёт тела…

Полицейского ответ, как видно, устроил: тот кивнул и c готовностью удалился. Сколько осталось времени? Минута-две или того меньше. Хватит, чтобы спасти шею от виселицы? Александр чуть слышно попросил у матери прощения и стал обшаривать постель. Кроме уже найденного платка, подозрительных вещей не оказалось, и он, накрыв тело свежей простынёй, вернул подушки на прежнее место. Что теперь? Взгляд скользнул по комнате. Ящики комода раскиданы по полу, дверцы шкафов открыты – спальню тщательно обыскали. По всему выходило, что ему откровенно повезло: дожидаясь приезда доктора, полицейские не стали копаться в постели и не нашли столь важную улику.

Но что же это получается? Убийца матери и впрямь хотел навести подозрение на сына?.. Но почему, и кто этот человек?.. Или их несколько?.. Зря Свиньин говорит только о членах семьи, ведь в доме есть и слуги – те, кого баронесса уж точно никогда не боялась.

Может, это грабеж? У матери ещё оставались деньги, да и драгоценности Шварценбергов считались довольно ценными. Одно жемчужное ожерелье в шесть рядов, которое баронесса Евдоксия носила постоянно, чего стоило!

«Где она могла хранить украшения? Наверно, здесь – в спальне, – рассудил Александр и вдруг увидел на каминной полке выставленные в рядок шкатулки и футляры. – Наверно, полицейские снесли их все в одно место».

Первым бросился в глаза пустой ларец от кинжала. Жуткая ирония судьбы: символ рода Шварценбергов убил одну из них! Кто же так ненавидел баронессу и его самого, раз мать лишил жизни, а вину хотел свалить на сына?

Нельзя отвлекаться, время-то уходит, зашептал в душе страх.

Александр кинулся открывать крышки. Он перетряс все шкатулки, ларцы и футляры. Не было ни украшений, ни денег. Надежда сменилась отчаянием. Он со злостью отшвырнул последний из футляров – удлинённый, обитый зелёным бархатом – и уже было шагнул к двери, как вдруг понял, что рука саднит: бронзовая защёлка глубоко оцарапала кожу.

– Да что же это? – пробормотал он.

От ужаса задергалось веко. Александр вновь поднял футляр, но в этом уже не было нужды – глаза его не обманули. Какой смысл отрицать очевидное? Он держал в руках нарядную бархатную коробочку от того самого ожерелья, которое вчера подарил своей юной кузине. Значит, Лив всё-таки сюда приходила. Но когда и зачем?.. И самое главное – что она здесь делала?

Глава вторая. Настоящий друг

Москва

Ноябрь 1826 г.


Что же ей теперь делать?.. Любочка Чернышёва, или, если угодно, Лив, как на английский манер называли её в семье, постаралась отогнать чёрные мысли. Тоска заедала её с самого утра. За окном бесилась непогода: ветер ломился в окна, по-волчьи завывал в трубах, струи дождя тарабанили по стёклам и мрамору балкона. Как, наверно, страшно сейчас на улице! Лив одну за другой задёрнула шторы – и ненастный вечер как будто исчез, спрятался за складками желудёвого бархата.

«Вот так-то лучше, нечего нас расстраивать», – оценила она.

Однако желаемое и действительное – вещи обычно разные. Это «нас», к огромному сожалению Лив, вовсе не соответствовало действительности и мелькнуло в её мыслях лишь по привычке. На самом деле никакого «нас» больше не было. Совсем наоборот, с недавних пор она стала одинокой как перст. Сколько Лив себя помнила, её – самую младшую в семье графов Чернышёвых – всегда окружали родные лица, но декабрь прошлого года подвёл жирную черту под прежней счастливой жизнью. Сначала за принадлежность к тайному обществу, устроившему в Петербурге восстание двух гвардейских полков, арестовали её старшего брата и опекуна – Владимира. Потом имущество Чернышёвых, вместе с приданым трёх дочерей, реквизировали в казну. Ну а дальше всё и вовсе пошло вразнос. Покинула дом старшая сестра Вера, решившая содержать обедневшее семейство за счёт подаренного ей разорённого поместья. Следом пришёл черёд остальных: мамы, бабушки и сестры Надин. Графиня Чернышёва получила разрешение отправиться в Сибирь за осужденным на три года каторги сыном, её тётка – двоюродная бабушка Лив – Мария Григорьевна Румянцева, выехала к Вере, ожидавшей ребёнка, а Надин помчалась в Одессу за своим молодым мужем. Конечно, Лив искренне радовалась за сестёр, ведь они уже нашли своё счастье, но медаль имела и оборотную сторону: родные оставили её одну. Исчезли привычные тепло и забота, а самое главное – ушла любовь, и жить стало на удивление грустно.

Нужно было уехать в Петербург вместе с Кочубеями. Они же звали! Лив в очередной раз пожалела о своем необдуманном отказе. Как же её тогда все уговаривали, а она уперлась. Но ещё месяц назад казалось, что если она уедет, то предаст лорда Джона – своего учителя по вокалу и безоговорочного кумира. Этот белокурый красавец пел ведущие партии в частной опере. Там выступали как признанные звезды мировых сцен, так и любители, единственным, что от них требовалось, были голос и сценический талант. У лорда Джона с избытком хватало и того и другого, и в труппе он считался звездой первой величины. Англичанин давно занимался с младшей из сестёр Чернышёвых. Он очень хвалил Лив и обещал, что скоро займёт в одном из спектаклей. Лив только об этом и мечтала и, чтобы не провалить вожделенный дебют, занималась часами. Тем сильнее оказалось разочарование, когда лорд Джон вдруг объявил, что на три месяца уезжает в Лондон. С дорогой и разными непредвиденными задержками всё это могло растянуться на полгода. А что же теперь делать ей? Единственная причина, державшая Лив в Москве, исчезла, но жалеть об этом теперь было поздно. Она не могла уехать в столицу одна и твёрдо знала, что троюродные тётки, перебравшиеся ради неё в дом Чернышёвых, сами никуда не поедут и её тоже не отпустят.

«Евдоксия даже слышать об этом не захочет, иначе у неё не останется повода, чтобы жить на Тверской, а переезжать во флигель собственного дома – это уж точно ниже её достоинства», – размышляла Лив. Как ни крути, но выхода из западни не просматривалось. Вот ведь угораздило – попасть в такой переплёт!

Всё началось с отъезда Надин. Собираясь в Одессу к мужу, сестра выбрала для Лив временную опекуншу – кузину их матери Алину Румянцеву. Жизнь в компании этой доброй и услужливой тётки сулила необременительную заботу и покой, и Лив с лёгким сердцем согласилась на её приезд. Но тут случилось непредвиденное: следом за Алиной в доме появилась её старшая сестра – баронесса Шварценберг. Та приехала в Москву на коронацию Николая I вместе с сыном и считалась гостьей графа Литты, занимая комнаты в его доме. Но коронационные торжества закончились, и Литта отбыл в столицу, разрешив гостям пожить у себя ещё пару недель. Когда же и это время вышло, оборотистая Евдоксия задумала поселиться у Чернышёвых. Родня ведь – куда денутся! Она приехала на Тверскую. Как огромный чёрный корабль, вплыла в гостиную, где коротали вечер Лив и Алина, и, прижав к необъятной груди пухлые руки, заявила, что считает истинно святым долгом опекать «дочку нашей дорогой кузины Софи». Лив растерялась, а Алина стыдливо промолчала, хотя причину такого альтруизма знала отлично: большой дом Румянцевых был сдан внаём на много лет вперёд. Свободным оставался лишь маленький флигель, где до переезда к Чернышёвым обитала сама Алина. Жизнь в такой тесноте баронессе претила, поэтому она заселила во флигель своего единственного сына Александра, а сама с комфортом расположилась на Тверской. На следующий день Евдоксия пошла ещё дальше: она отобрала у младшей сестры деньги, оставленные Надин «на хозяйство», и теперь распоряжалась ими единолично.

Баронесса не стеснялась. По её требованию закупались самые дорогие вина, она велела нанять повара-француза и уже приобрела на Кузнецком Мосту несколько новых платьев. Глядя на это самоуправство, бедняжка Алина обвиняла во всём себя и ужасно страдала.

– Ах, дорогая, я просто не смогла с ней спорить, – чуть не плача, жаловалась она своей подопечной. – И что теперь делать – ума не приложу.

Лив с пониманием кивала: плетью обуха не перешибёшь. Что они обе могли сделать? С баронессой предпочитала не связываться даже мудрая и стойкая Полина Николаевна – средняя из трёх сестёр Румянцевых.

Если б Лив уехала в столицу с Кочубеями, она не докатились бы до нынешних проблем. Но она сглупила, и теперь ей приходилось расхлебывать плоды собственного упрямства. Но что же теперь делать? Как вырваться из-под гнёта Евдоксии? Был один-единственный способ – написать жалобное письмо Вере. Но на это Лив пойти не могла. У сестры и без неё дел хватало, да и здоровье сейчас было не из лучших… Так что хочешь не хочешь, надо как-то выкручиваться самой.

Лив бросила взгляд на часы и заспешила: пора на ужин. Баронесса терпеть не могла опозданий и сообщала об этом в таких выражениях, что, выслушав их один раз, больше попадаться ей на язык не хотелось.

Лив позвала горничную:

– Саня, неси же быстрее платье!

Саня – пухленькая и голубоглазая, с толстой пшеничной косой – была верной наперсницей и горячей поклонницей Лив. Она искренне считала свою барышню самой доброй и, уж конечно, самой красивой из трёх хозяйских дочерей. Услышав отчаянный крик Лив, горничная показалась в дверях гардеробной с ножницами в руках.

– На голубом платье оборка оторвалась, сейчас, уже дошиваю, – сообщила она.

– Давай любое другое…

– Ну как же любое?! Ведь барон на ужин приедет. Он-то в дамских нарядах понимает, а вы выйдете в затрапезном платье…

Лив не на шутку рассердилась: опять снова-здорово! Начинался дурацкий разговор, который она просто не могла уже слышать.



– Перестаньте вы наконец меня сватать! – крикнула она горничной. – Сколько можно тебе повторять, что мне нет дела до Александра Шварценберга. Он приезжает в гости к своей матери, вот пусть Евдоксия с ним и любезничает. А я поужинаю и сразу вернусь сюда.

– Как скажете, – надулась Саня и, раскинув руки наподобие вешалки, вынесла из гардеробной светло-зелёное атласное платье. – Это подойдёт?

– Какая разница? Давай скорее…

Помогая хозяйке одеться, Саня обиженно молчала. Хотела показать, насколько Лив не права. Женская прислуга в доме просто умирала от восторга при виде барона Шварценберга. Тот всегда был приветлив и не скупился на доброе слово, а посему вся дворня истово желала, чтобы младшая из барышень вышла замуж за такого достойного кавалера.

Лив вновь глянула на часы и расстроилась – время ужина уже наступило. Придётся теперь выслушивать нотации! Дай бог, чтобы сегодня не было гостей – при свидетелях такая выволочка покажется ещё унизительней.

– Всё, Саня, заканчивай, я и так опоздала, – вырываясь из рук горничной, приказала Лив.

Пулей вылетела она из комнаты и стремглав понеслась по коридору. Ещё поворот, и Лив ступила на лестницу, а потом ринулась вниз, перепрыгивая через ступеньки. Она так разогналась, что на последнем марше даже задела коленом за мраморный пьедестал украшавшей площадку вазы. Боль оказалась нестерпимой. Лив ахнула и, вцепившись в перила, застыла на месте. Даже страшно было представить, что придётся наступить на отбитую ногу.

– Сильно ушиблись? – спросили её.

Лив поняла, что стоит зажмурившись. Она приоткрыла один глаз и повернулась на звук голоса. Из вестибюля на неё с сочувствием взирал Александр Шварценберг. Лив не знала, что ему ответить… Вроде бы боль немного слабеет… Барон поднялся по ступеням и взял её под локоть.

– Опирайтесь на меня, – предложил он.

Лив кивнула, но так и не решилась наступить на пальцы ушибленной ноги.

– Ну же, храбрая девочка, – подбодрил её Александр. – Смелее! Один шажок!

Лив сделала первый шаг и поняла, что сможет идти. Кузен крепко держал её за локоть и медленно шёл по ступеням рядом с ней. Они добрались до вестибюля, и Лив с облегчением поняла, что боль притупилась.

– Спасибо, мне уже легче, – призналась она.

– Я рад, – серьёзно ответил Александр, но лукавая улыбка вмиг растопила эту официальность, когда он предложил: – Тогда вы, может, возьмёте меня под руку? А то мне приходится нагибаться.

Он был прав: локоть у Лив как-то чудно и неудобно задирался вверх. Просто кузен был гораздо выше. Александр согнул руку, она оперлась на неё, и они чинно отправилась ужинать. В столовой их ждал сюрприз: непогода не помешала приехать ещё одной гостье. За столом вместе с сёстрами поджидала опоздавших племянников тётка Полина.

Евдоксия занимала место хозяйки дома, и это в очередной раз покоробило Лив. Она всё никак не могла смириться, что теперь вместо её тонкой и хрупкой матери во главе стола восседает массивная, как огромный тёмный шкаф, тётка. В Евдоксии было слишком много чёрного: наряд, глаза, волосы, широкие брови. Она, как видно, и сама это понимала, поскольку сильно белилась. Сейчас на тёткином лице застыла злобная гримаса, а её тирада, обращённая к вошедшим, сильно походила на оскорбление:

– Сколько можно всех просить не опаздывать на ужин? Заставлять других ждать себя за столом – признак дурного воспитания. Кузина Софи оказалась недопустимо снисходительной к своим дочерям, но раз теперь обязанность следить за манерами Лив легла на меня, я позабочусь о том, чтобы нам впредь не пришлось за неё краснеть.

– Маман, вы перегибаете палку, – отозвался Александр, – по-моему, графини Чернышёвы сделали в этом году блестящие партии: Вера стала княгиней Горчаковой, а Надин – княгиней Ордынцевой. Насколько я знаю, супруги моих кузин – люди не только богатые, но и безупречно родовитые. Такие мужчины не стали бы жениться на девушках, чьё воспитание хромает. А что касается Лив, то я уверен: она сделает ещё более удачную партию, ведь она – самая красивая из трёх сестёр.

Это высказывание оказалось неожиданным и очень лестным.

«Он, верно, шутит», – задумалась Лив. Она незаметно скосила глаза, пытаясь увидеть лицо кузена. Тот казался невозмутимым, словно его слова и не были комплиментом, а так – всего лишь простой констатацией факта.

Через корку белил на лице Евдоксии проступили бурые пятна. Баронесса явно взбесилась, но её сынок не считал нужным обращать на это внимание. Он подвёл Лив к свободному месту рядом с Полиной, а сам уселся напротив. Женщины за столом притихли. Все ожидали бури. К счастью, Алина догадалась погасить уже было вспыхнувший скандал, заведя разговор про общих знакомых:

– Евдокси, ты слышала, что вся Москва осуждает графа Самойлова? Он беспардонно спускает в игорных домах приданое молодой супруги. Все ожидают вмешательства в скандал деда новобрачной – графа Литты.

Баронесса как будто поостыла, по крайней мере, она кивнула слугам, чтобы те подавали блюда, а потом соизволила ответить:

– Я знаю, граф недоволен тем, как ведёт себя муж его внучки. Перед отъездом в столицу Юлий Помпеевич не раз жаловался мне на распутство зятя, более того, он уже не скрывает, что собирается развести Самойловых.

– Это может стать непростительной ошибкой, – вмешался в разговор Александр. – Они – молодожёны и, по-моему, неплохо ладят. Мало ли кто не нравится тестю или свекрови… Не дело старикам лезть в жизнь молодой семьи.

Какая неосторожность! Все в доме знали, что спорить с баронессой Шварценберг недопустимо в принципе, а уж то, что вытворял сейчас Александр, было настоящим безумием. Лив обречённо вздохнула – теперь достанется всем. К сожалению, она не ошиблась.

– Где это ты понабрался такой ереси?! – взорвалась Евдоксия. – Я очень сожалею, что привезла тебя в Россию. Нужно было оставить тебя при венском дворе – там хоть понимают, что такое этикет и как нужно говорить со старшими. Как ты смеешь осуждать решения графа Литты?! Он – друг твоего дяди, к тому же именно Литта представил тебя новому российскому государю, расхвалив, что ты владеешь восемью языками. Ты получил место в Министерстве иностранных дел исключительно по рекомендации графа!

В лице её сына не дрогнула ни одна чёрточка. Голос его остался ровным, а тон подчёркнуто учтивым:

– Места я ещё не получил, оно пока мне только обещано. Что-то вожделенного письма из министерства до сих пор нет… К тому же вы не могли оставить меня при венском дворе, поскольку я не хотел больше там находиться. Император Франц уморил уже трёх жен, а собственного наследника довёл до полного умственного расстройства. Если это называется «следовать этикету», то уж лучше как-нибудь обойтись без него. Но я думаю, что этот вопрос, кроме нас с вами, никому не интересен, и предлагаю переменить тему. Сегодня у княгини Зинаиды провожают в столицу Веневитинова, он в последний раз будет декламировать, и хозяйка выбрала для этого стихи Пушкина. Если угодно, я готов сопровождать вас всех после ужина на вечер к соседке.

Лив прикусила язык. Она боялась, что, если хотя бы намекнёт, что хочет попасть к княгине Волконской, Евдоксия сразу же ей откажет. Лив даже уронила руку на колени и, затаив дыхание, скрестила под скатертью пальцы, надеясь, что ей повезёт. Тётки молчали, как видно, никто из них в гости не рвался. Значит, придётся выкручиваться самой. Лив вытянула под столом ногу и легко наступила на кончик ботинка Полины. Тётка с удивлением глянула на неё, а потом, сообразив, что к чему, робко заметила:

– Мне бы хотелось послушать Пушкина. Его книги дороги, я видела их в лавке: там тоненькая брошюрка – одна глава его романа в стихах – стоит пять рублей. Мне это не по карману.

– Тётушка, вы угадали, – откликнулся Александр. – Княгиня Зинаида пообещала, что сегодня будут читать «Евгения Онегина». К тому же она приготовила и третью главу, которой ещё нет в продаже.

– Нужно пойти, – решила Полина. – Давайте скорее доедим и отправимся. Не хотелось бы пропустить начало.

Последнее слово, как всегда, принадлежало баронессе. Та скривилась, но всё-таки снизошла и разрешила:

– Стихи – легкомысленная блажь, но если вам они так нравятся, то идите, слушайте. Да и вообще, у меня голова болит, я отдохну без вас. Полежу в тишине.

Молчавшая до сих пор Алина переменилась в лице: заявленная «болезнь» могла растянуться на неделю, а то и больше. В таких случаях роль сиделки и по совместительству прислуги доставалась именно ей.

– Я останусь при тебе, Евдокси, – заявила она и пристально вгляделась в лицо баронессы: – И впрямь, у тебя кровь в голову бросилась, глаза налились. Тебе нужно поскорее лечь, а я могу посидеть рядом.

– Да что ты? Так заметно? – испугалась Евдоксия. – Мне совсем нельзя раздражаться, а кругом столько непорядка, что невозможно оставаться спокойной.

Она поднялась из-за стола, велела лакею принести в её спальню чай с мятой, и выплыла из столовой.

– Идите скорее, пока она не передумала, – заговорщицки улыбнулась Алина, – а я пойду её ублажать.

Лив испугалась, что Александр может обидеться за столь непочтительные слова в адрес его матери, но барон лишь рассмеялся.

– Ну что, дамы, вам нужно переодеваться? – поинтересовался он.

– Нет, мы наденем тальмы – и всё, – решила Полина. Она повернулась к Лив и уточнила: – Ты как, готова?

– Конечно, тётя!

– Раз так, то поспешим, – поторопил Александр, – мы же не хотим слушать роман «Евгений Онегин», начиная с третьей главы.

Дом Чернышёвых, где сейчас вместе с Лив обитали её тётки, граничил с усадьбой Белосельских-Белозерских. Там жила и давала свои знаменитые приёмы старшая дочь хозяев – княгиня Волконская. Выйдя на Тверскую, Александр повел своих дам к дверям соседнего дворца. Судя по обилию запрудивших улицу экипажей, в гости к княгине прибыло чуть ли не всё московское общество. Неприятно поражённая Полина обсуждала это нашествие с племянником, а её подопечная шла молча. Лив хватало надёжной руки и звучащего рядом низкого голоса. Кузен сегодня поразил её воображение: он оказался первым мужчиной, сказавшим, что Лив прекрасна. Более того, он даже посчитал её самой красивой из сестёр.

Александр так много видел, объехал всю Европу, а её выделил, хотя она для него – обычная провинциальная барышня. Это казалось таким удивительным, да к тому же кузен был обворожительно любезен. «Он – замечательный человек и самый настоящий друг», – наконец-то признала Лив. На теплый взгляд барона она ответила нежной улыбкой и прошла в вестибюль вслед за тёткой. Здесь оказалось так многолюдно, что Александру пришлось долго лавировать, прежде чем он вывел своих дам к лестнице.

– Подозреваю, что в гостиной сегодня яблоку негде упасть, – заметил он и попросил: – Держитесь рядом, не отставайте.

Глава третья. Неубиваемый аргумент

В мраморной гостиной княгини Волконской гости устроили настоящий затор, и вновь прибывшие, чтобы поздороваться с хозяйкой, выстроились в длинную очередь. Александр уже пожалел, что затеял нынешний визит, но, посмотрев на оживлённые лица своих спутниц, понял, что согласен и потерпеть, лишь бы доставить бедняжкам удовольствие. Сказать по чести, он понимал это как свой долг, ведь и Лив, и тётки не по своей воле попали в когти его матери.

Сам Александр воевал с ней постоянно. Евдоксия искренне считала, будто все вокруг должны поступать лишь так, как хочется ей, и при этом сын не мог вспомнить случая, когда бы мать осталась им довольна. Баронесса всегда смотрела на него с осуждением, а часто и с омерзением: он не так ел, не так ходил, не то думал и говорил.

Раньше лицо матери было худым, таким же, как у её младшей сестры Алины, потом оно расплылось и стало бесформенным, но его привычное выражение – злобная гримаса – всегда оставалось неизменным. Александр часто задавал себе один и тот же вопрос: любила ли его мать хоть когда-нибудь? И так ни разу и не смог ответить на него положительно. Зато его обожали отец и дядя, и в чувствах этих двух мужчин он никогда не сомневался. Но ведь всегда же хочется невозможного. Вот и Александру хотелось, чтобы мать наконец-то «прозрела». Если бы Евдоксия хоть раз удосужилась похвалить общепризнанные таланты своего сына, которыми восхищались при всех европейских дворах, Александр посчитал бы это настоящим счастьем. Но, к сожалению, подобное баронессе Шварценберг и в голову не приходило.

Александр уже давно понял, что стояло за демаршем матери с заселением в дом Чернышёвых. Она хотела продемонстрировать сыну, что он – бессовестный скареда, не способный обеспечить «больной» матери достойную жизнь. Проще говоря, всё сводилось к деньгам. По завещанию покойного барона Шварценберга его имущество отошло к единственному сыну, и теперь Александр сам распоряжался доходами с имений. Он старался по мере возможности потакать желаниям матери, но та требовала всё больше и больше, считая оскорблением любые ограничения. Александр быстро обнаружил, что никаких доходов на это не хватит и попытался как-то объясниться. Однако мать предложила ему попросить денег у дяди – приора Мальтийского ордена в Богемии.

– Что значит, нет денег? Твой отец всегда в таких случаях обращался к главе рода. Пришла твоя очереди написать дяде, – заявила она.

Попрошайничать Александр не собирался, и теперь мать вела себя так, как будто они стали врагами. Сам он в этом противостоянии капитулировать отказывался, жалко было лишь ни в чём не повинных тёток и юную Лив, угодивших под железную пяту баронессы Шварценберг.

Александр вдруг обнаружил, что, погрузившись в свои мысли, давно молчит. Это было неучтиво по отношению к спутницам, но те и не роптали, а наоборот, выглядели очень довольными. Тётка Полина, так не похожая на своих сестёр русыми волосами и тонкими чертами миловидного лица, с мягкой улыбкой поглядывала по сторонам, а Лив сияла, как ребёнок.

«Так она и есть ребёнок», – вдруг понял Александр. Нежна и трогательна. В Лив нет ни силы, ни жёсткости, и, пользуясь её деликатностью, его жестокосердная мамаша станет притеснять бедняжку, вымещая на ней свою злость.

Но что он мог поделать? Идти на поводу у матери и клянчить деньги у князя Иоганна? До этого Александр унизиться не мог, он слишком уважал себя и так же сильно дорожил мнением дяди. Значит, оставалось терпеть. Самое интересное, что доходы от имений оказались отнюдь не маленькими. Но он-то понимал, что должен вкладывать большую часть в восстановление давно запущенного хозяйства, а вот мать даже и слышать об этом не хотела. Александр искренне сочувствовал отцу, прожившему в этом аду более двадцати лет, и понял дядю, когда тот однажды в сердцах сказал, что очень ошибся, выбрав невесту младшему брату в семье графа Румянцева. Но теперь-то какой смысл сожалеть?! Оставалось лишь гнуть свою линию и при этом защищать тёток и юную кузину от деспотизма Евдоксии…

…Они наконец-то смогли приблизиться к хозяйке дома. Княгиня Зинаида нежно поцеловала Лив, тепло пожала руку Полине и, обернувшись к Александру, поинтересовалась:

– Ну а вас мы когда проводим к новому месту службы? Веневитинов уезжает завтра, он станет вашим коллегой – будет служить в Министерстве иностранных дел по Азиатскому департаменту.

– Я рад за него, ваша светлость, но обо мне пока говорить преждевременно, в министерстве не спешат с вызовом, – отозвался Александр и поспешил увести разговор с неприятной для него темы. – Веневитинов будет читать нам Пушкина, а что же сам автор? Не приедет?

Княгиня лукаво улыбнулась и открыла секрет:

– Пушкин пока больше ничего и нигде читать не будет, дабы не сердить двор. Государь пожелал быть его цензором, а Пушкин, похоже, чего-то недопонял. Недавно он читал у Веневитинова свою новую трагедию «Борис Годунов», так это мгновенно стало известно – пришло неприятнейшее письмо от шефа жандармов. Я хочу, чтобы сегодня прозвучала и третья глава романа, а она ещё не прошла цензуру, поэтому сам автор наш вечер пропустит. Вы садитесь, а то уже пора начинать.

Александр огляделся по сторонам в поисках свободных мест и увидел у дальней стены два пустых кресла.

– Пойдемте скорее, – поторопил он своих дам, – не дай бог, придётся стоять.

Быстро лавируя между гостями, он провёл спутниц к нужным креслам. Усадив их, встал рядом с Лив. Хозяйка заняла место за большим овальным столом и попросила внимания. Шум голосов стих, все взоры обратились на поднявшегося чтеца. Веневитинов взял в руки тоненькую книжечку в бледной обложке и начал декламировать. Александр уже несколько раз перечитал недавно купленные главы «Евгения Онегина». Это оказалось наслаждением: слова были так просты и точны, что он сразу же запомнил наизусть многие строфы и сейчас мысленно повторял их вместе с чтецом. Шваценберг покосился на своих дам и увидел, что не он один произносит волшебные строки – юная кузина чуть заметно шевелила губами. Это смотрелось так трогательно.



«Интересно, что может нравиться такой молоденькой девушке в стихах, воспевающих жизнь светского щёголя? Нужно будет порасспросить Лив».

За раздумьями Шварценберг не заметил, как закончилась первая глава. Веневитинов закрыл последнюю страницу одной брошюры и взял другую.

– Вы читали вторую главу? – тихо спросил Александр, склонившись над плечом кузины.

– Нет, я не смогла её купить.

– Я завтра привезу вам свой экземпляр, – пообещал он и замолчал, ведь голос чтеца зазвучал вновь.

Лив мгновенно обратилась в слух. Теперь Александр мог смело её рассматривать – она ничего вокруг не замечала. Сосредоточенное выражение сделало её лицо взрослее. Исчез трогательный ребёнок, его место заняла девушка: умная, тонкая и… очень красивая. Александр давно обратил внимание на её глаза: светлые и прозрачные, они были вроде бы голубыми, но множество зеленых точек вокруг зрачка делали их похожими на волны морского мелководья – те так же неуловимо меняли цвет. Черные локоны отбрасывали тени на бледные, без румянца щёки, зато чуть приоткрытый рот цвел яркими оттенками коралла. Александр не мог оторвать взгляда от этих губ. Он не сомневался, что дело тут не в помаде, это природа наградила Лив такими красками. Не было ни изогнутого тетивой лука, ни бантика, как у других красоток, а был чувственный, яркий рот, возможно, даже слишком большой для столь тонкого лица, и этот контраст навеял Шварценбергу столь грешные мысли, что он застыдился.

На подвижном лице Лив одно за другим сменялись чувства: восхищение, сочувствие, сопереживание. Она принимала всё сердцем. Это было так интригующе, что Александр с нетерпением взглянул на часы. Когда же перерыв? Так захотелось поговорить с Лив, понять её… Хотя, может, и не нужно спешить? Скоро чтец доберётся до того места в романе, где появляется главная героиня. Интересно, как её примет Лив?

Наконец этот момент настал, и Александр умилился – на лице его кузины промелькнуло озадаченное выражение.

«Какая прелесть! Она смущается, будто малышка, тайну которой узнали старшие. Она видит в героине себя, – понял Александр. – А ведь и впрямь похожа, даже внешне».

Лив постепенно успокоилась и вновь отдалась очарованию стихов, но глава подошла к концу. Веневитинов получил свою долю аплодисментов и занял место рядом с хозяйкой. Перерыва объявлять не стали. Княгиня выждала паузу, открыла лежащую перед ней тетрадь и предупредила:

– Третью главу буду читать я.

Александр раздобыл для себя список этой части романа, но прочесть ещё не успел. Не выпуская из виду лицо юной кузины, он обратился в слух. Стихотворные диалоги оказались бесподобными. Он наслаждался каждым словом, но неменьшим удовольствием было следить за переживаниями на лице Лив. Как она сочувствовала героине, как мучилась вместе с ней, а когда Зинаида Александровна перешла к письму Татьяны, его кузина даже закусила губу от волнения. Да уж! Только смотреть на этот рот оказалось искушением. Александр даже перестал слушать: он представил, как сам прикусил бы эту коралловую губку.

Сколько ей лет? Восемнадцати явно нет. Фигурка совсем тоненькая, и грудь ещё небольшая. Но угловатость подростка уже исчезла, нет ни одной резкой линии. Лив похожа на статуэтку из мейсенского фарфора. Год-другой, и эта малышка станет настоящей красавицей, а её чудный рот принесет кому-то множество приятных минут.

Александр так увлёкся фривольными размышлениями, что удивился, услышав аплодисменты. Княгиня Волконская закрыла тетрадь. Окрылённая горячим приёмом, хозяйка с улыбкой раскланялась, а потом пригласила всех на ужин. Гости потянулись в столовую. Тётка Полина обратилась к Александру:

– Мне кажется, нам стоит вернуться домой. Мы поужинали. Не надо переедать. – Она обернулась к своей подопечной и уточнила: – Дорогая, ты услышала всё, что хотела?

– Да, тётя, спасибо. Как хорошо, что мы сюда пришли! У господина Пушкина замечательные стихи!

– А что именно вам понравилось? – спросил Александр. – Ведь в этих стихах много иронии, поэт рассказывает нам о циничном, пресыщенном щёголе.

Ответ его изумил:

– Нет, вы не так поняли, – возразила Лив, – герой просто ещё не нашёл себя. Он уже отказался от пустой жизни, впереди у него много хорошего, и он обязательно будет счастлив.

– Вы думаете, что любовь Татьяны пробьёт его панцирь?

– Конечно! Иначе зачем было писать о них?

«Ну что ты на это скажешь? Неубиваемый аргумент!»

В их разговор вмешалась тётка:

– Дай-то бог, чтобы всё у героев хорошо закончилось… Пойдем, Алекс, уже поздно, а мне ещё домой ехать.

– Я довезу вас, – пообещал Шварценберг. Он как раз собирался поговорить с Полиной: хотел понять, можно ли хоть что-нибудь для неё сделать. Что же касается Лив, то ей он задумал подарить свои экземпляры глав прочитанного сегодня романа. Девушка искренне любила поэзию и должна была найти в ней отдушину.

Надо же, какая прелесть, «герой просто ещё не нашёл себя». Такая вера в совершенство мира бывает лишь в юности, да к тому же только у барышень. Но когда Лив встретит собственного героя, она сразу же растеряет все свои иллюзии, а с таким чувственным ртом долго этого ждать не придётся.

Глава четвёртая. Завещание князя Шварценберга

Сколько же ещё ждать? Вопрос баронессы Евдоксии относился к календарю. Она хотела понять, сколько дней осталось до начала следующего месяца – именно тогда Алекс выдаст ей деньги. Баронесса пребывала в сквернейшем расположении духа. Это было не ново: раздражение не покидало её с того самого дня, когда она узнала о последней воле предателя-мужа. За нежность, верность и преданность этот мерзавец отплатил ей чёрной неблагодарностью: имя жены он упомянул в завещании лишь однажды, поручив супругу заботам сына. А всё, чем он мог распоряжаться сам, барон оставил Алексу. Муж прекрасно знал, что их сын со временем унаследует титул и огромные богатства дяди, и мог бы поступить по-человечески, обеспечив жену, но этот неблагодарный мужлан обошёлся с Евдоксией, как с пустым местом. Сын же вырос на редкость упрямым и несговорчивым. По характеру с ним мог сравниться только князь Иоганн. Деверь сильно напоминал баронессе ту самую скалу, на которой стоял его замок. Он был суров и беспощаден, а его решения считались законом для каждого из членов семьи. В своё время Евдоксия быстро научилась вертеть собственным мужем, но связываться с его братом не решалась никогда.

«Алекс совсем обнаглел, – вспомнив разговор с сыном, расстроилась она. – Надо положить конец этим фокусам. Что значит получать деньги первого числа каждого месяца? Да этой подачки не хватит даже на несколько дней!»

Причин для беспокойства хватало: у Евдоксии имелась одна «маленькая» слабость – она играла. Так что денег, выдаваемых сыном, теперь катастрофически не хватало. При жизни мужа ей было достаточно одного сурового взгляда, и все вопросы решались сами собой, но с сыном этот номер не проходил: мальчишка делал вид, что не замечает её обид.

Интересно, Алина ничего не припрятала из денег Чернышёвых? Евдоксия и сама знала, что это невозможно. Младшая сестра была такой безответной тихоней, что не решилась бы ей перечить. Конечно, та отдала всё.

Алина так старалась всем услужить, так хотела оказаться полезной, что от привычки постоянно заглядывать домашним в глаза вечно сутулилась и выглядела плюгавой. Баронессе всегда льстило, что так похожая на неё крупными чертами, длинным ртом и яркостью чёрных бровей Алина внешне сильно ей проигрывала. Однако собственной красотой сыт не будешь, а деньги-то уже кончались. На что они теперь станут жить? Как сказать, что денег, оставленных Чернышёвыми на год, больше нет? Да у Евдоксии просто язык не повернётся. Надо сегодня же выколотить из Алекса приличную сумму!

«Придётся предъявить Алексу ультиматум», – размышляла Евдоксия. Она принесла мужу большое приданое – пусть сын вернёт ей то, что она отдала Шварценбергам.

Принятое решение даже улучшило баронессе настроение, она даже соизволила улыбнуться младшей сестре, робко заглянувшей в её спальню.

– Чего тебе, Алина? Заходи, не стесняйся.

– Извини, Евдокси, я пришла за помощью, – смутилась сестра.

– Что-то случилось?

– Нет, не беспокойся, пожалуйста! Ничего плохого. Просто в гостиной сидит офицер, он хочет встретиться со мной. Ты не составишь мне компанию?

– Да ради бога. Мне нетрудно, – согласилась Евдоксия и уточнила: – А что ему нужно, ты знаешь?

– Мне передали, что он приехал по поручению Надин, наверно, привёз письмо. Я не знаю, о чём он ещё хочет поговорить.

Баронесса даже развеселилась:

– Алина, ты по-прежнему боишься мужчин?! В тридцать шесть это уже становится неприличным. Вместо того чтобы презирать это баранье сословие, ты трепещешь перед ним. Мне за тебя стыдно!

– Не сердись, дорогая, – засуетилась Алина, – я не то чтобы боюсь, я просто не очень уверенно себя чувствую. Ты уж поговори с ним сама, узнай, что ему от меня нужно.

– Ладно! Тебя уже всё равно не исправить, – вздохнула баронесса и поднялась.

Сёстры направились к парадной гостиной. Евдоксия неспешно плыла, а Алина то отставала, то забегала вперёд, явно смущённая визитом неизвестного офицера.

«Может, найти бедняжке мужа? Это надо же, так переживать из-за встречи с мужчиной», – снисходительно размышляла по пути баронесса. Эта мысль показалась ей занятной, и Евдоксия даже прикинула, кого бы подобрать на роль жениха немолодой и бедной Алины. Но подходящее имя так и не пришло ей на ум. Лакей почтительно отворил перед дамами дверь, и они вошли в гостиную. С дивана поднялся невысокий молодой офицер самой заурядной наружности. Единственной заметной деталью его облика был морской мундир. Визитёр поклонился:

– Добрый день, сударыни! Меня зовут Афанасий Паньков. Я привёз для графини Румянцевой письмо и деньги от княгини Надежды Ордынцевой. Прошу сообщить, кто из вас является Александрой Николаевной.

– Мы – родные сёстры, вы можете передать всё любой из нас, – вмешалась Евдоксия, ведь посланец произнёс заветное слово: «деньги»! Но не тут-то было – порученец упёрся:

– Простите, мадам, я лишь выполняю волю княгини Ордынцевой, а та выразилась однозначно: я должен передать письмо и деньги графине Александре Румянцевой.

– Это я, – выступила вперёд Алина и смущённо пискнула: – Как там Надин?

– Её светлость вместе с мужем отбыла в путешествие, – доложил моряк и протянул Алине конверт. Большой, стянутый чёрным шнурком бархатный кошель он держал наготове, ожидая, пока дама прочтёт письмо.

Евдоксию так и подмывало забрать деньги. Но вдруг моряк не отдаст? Тогда позору не оберешься… Она стиснула зубы, смиряя бушующую внутри злобу. Приходилось ждать, пока её бестолочь-сестра соизволит избавить чужого человека от этой золотой ноши. Алина закончила читать и спросила:

– Надин пишет, что уезжает на долгий срок. Вы знаете, куда они отправились?

– Нет, ваше сиятельство, мне об этом ничего не известно, – отозвался посланец. – Меня только попросили передать письмо и деньги.

– Возьми наконец-то кошелёк, – не выдержала баронесса. – Гость уже устал ждать, пока ты это сделаешь.

– Да, простите, – окончательно смутилась Алина.

Она взяла у моряка увесистый кошель и растерянно оглянулась по сторонам, не зная, куда его положить.

– Давай я подержу, – предложила Евдоксия и забрала деньги. Она любезно улыбнулась посетителю и уточнила: – Вы выполнили все поручения нашей племянницы?

– Да, ваше сиятельство. Позвольте откланяться.

Моряк щёлкнул каблуками, склонил рыжеватую голову перед каждой из сестёр и направился к выходу.

– Я провожу вас, – предложила Алина и пошла рядом с гостем.

Да, сестрице явно не хватало мужского внимания. Ей бы опыт Евдоксии, тогда б эта тихоня презирала бы мужчин. Но свою голову на чужие плечи не приставишь, и баронесса, взвесив в руке тяжёленький кошель, мысленно поздравила себя с решением финансовых проблем. Неприятный разговор с сыном откладывался до лучших времён. Прямо-таки подарок судьбы.

В гостиную вернулась Алина, и баронесса взялась за дело – если и ковать железо, так пока горячо.

– Что написала Надин? – поинтересовалась она.

– Просит, чтобы мы заказали Лив новые платья, а через два месяца отправили её в Петербург к графине Кочубей. Та как раз вернётся из Варшавы, куда поехала вместе с мужем.

Только этого Евдоксии и не хватало! Она просто взорвалась:

– С какой стати мы должны отправлять девушку к чужим людям?! Кочубеи ей – никто. У нас с ними нет никакого родства, и со стороны отца эта семья ей тоже чужая. Что за блажь? Лив живёт под присмотром в собственном доме, вот пусть здесь и остаётся, пока не вернётся её мать или не приедет бабка, в крайнем случае, замужние сёстры.

– Ты только не волнуйся, Евдокси! Тебе ведь вчера было плохо. Побереги себя. Мы всё сделаем, как ты хочешь! – воскликнула перепуганная Алина.

– Не думаешь ли ты, что я настолько забуду свой долг, что отпущу девушку, доверенную мне её матерью, под надзор чужих людей, причём в столицу, где так много соблазнов?! – распаляя себя, вопила баронесса.

– Что ты, Евдокси! Мы все знаем о твоём верном и благородном сердце. Не нужно так волноваться… Пока будут шить платья, пройдёт несколько месяцев, а там тётушка Мария Григорьевна вернётся.

– Я сама займусь этими платьями, – крепко зажав кошелёк, пообещала Евдоксия. – Я сначала одна съезжу на Кузнецкий Мост, выберу что-нибудь подходящее, а потом и вас возьму с собой.

Алина кивнула: она была согласна на всё. В дверях появился лакей с маленьким подносом в руках. На серебре белел одинокий конверт.

– Ваше сиятельство, только что принесли для вас от графа Литты, – доложил слуга. Евдоксия взяла письмо. Интересно, зачем это она понадобилась старому итальянскому лису?

Письмецо оказалось коротким – всего в несколько строк:

«Ваше сиятельство, любезная Евдоксия Николаевна!

Прошу Вас оказать мне честь и прибыть сегодня с визитом в мой дом в любое удобное для Вас время.

Искренне Ваш, Юлий Литта».

– Надеюсь, что всё хорошо, Евдокси? – влезла с расспросами Алина.

Баронесса сразу вспомнила, что кроме письма держит в руках и деньги, а вот их-то нужно было поскорее спрятать.

– Всё прекрасно, – отмахнулась она. – Я прилягу на часок, а потом поеду с визитом к графу.

Алина с облегчением вздохнула. Поддакнула:

– Отдохни, дорогая. Тебе необходим отдых, ты стала очень слаба здоровьем.

Сестра поднялась с намерением проводить Евдоксию до спальни, но в планы баронессы это не входило, и она распорядилась:

– Можешь не ходить за мной, займись лучше Лив. Мать так избаловала её, что никакие платья не помогут найти этой девушке достойного мужа. Озаботься её воспитанием, а я буду решать все остальные вопросы.

Сестра поклялась, что всё сделает как надо, и сбежала из гостиной. Баронесса же отправилась одеваться. Радость играла в её крови, как пузырьки в бокале с шампанским. Жизнь налаживалась! Евдоксия решила заглянуть на Кузнецкий Мост. Очередное платье она хотела купить для себя, а отнюдь не для глупой девчонки, оказавшейся лишь приложением к вожделенным деньгам. Ну а главное, она собиралась узнать, что же всё-таки понадобилось от неё старому интригану Литте.


Граф Литта не садился обедать: он ждал гостью. Юлий Помпеевич слишком хорошо изучил людей, чтобы ошибиться в своих расчётах. Баронесса Шварценберг прибудет с минуты на минуту – эта вечно нуждавшаяся в деньгах женщина не могла не проглотить его наживку.

«А ведь Евдоксия небось забыла, кто рекомендовал её князю Иоганну, когда тот решил поискать невесту для своего брата в России», – размышлял Литта.

Впрочем, развивать эту мысль не хотелось. Сердце до сих пор саднило при одном воспоминании о крушении их великой мечты. Тогда потерявший свою драгоценную Мальту орден госпитальеров поставил всё на русскую карту. Сначала дела шли прекрасно, и мальтийцам даже показалось, что они победили. Император Павел осыпал орден золотым дождём, а всё российское дворянство возжелало стать рыцарями. Однако этому счастью не суждено было продлиться долго: сумасбродного императора убили, а его наследник постепенно упразднил все орденские льготы и синекуры. Пожалуй, Евдоксия Румянцева оказалась одной из немногих, словивших изрядный куш во время краткого романа Мальтийского ордена с Российской империей. Конечно, князь Иоганн «прозрел» вместе со всеми остальными госпитальерами, но отменить уже ничего не смог – его брат успел обвенчаться со старшей дочкой графа Румянцева.

Литта поглядел на часы – гостья опаздывала. От нечего делать он прошёлся по гостиной и остановился перед своим портретом. Он красовался там в пышном парике и орденском плаще с мальтийским крестом. Граф почти равнодушно отметил, что от его прежней красоты ничего не осталось: природа не тронула лишь высокий рост, а всё остальное забрала, будто и не было. Вместо молодцеватой стройности появилась тучность, глаза заплыли, а когда-то волевой подбородок уже и не просматривался за складками жира. Впрочем, Литту его внешность давно не волновала, единственным, что задевало графа за живое, были деньги, власть и любимая внучка.

Юлия – свет в окошке, ребёнок, посланный судьбой на закате жизни. За одну слезинку своей ненаглядной крошки граф готов был убить кого угодно. Жаль только, что это не помогло бы изжить свалившуюся на семью беду. Литта лучше всех понимал, что виноват сам, ведь жениха внучке выбирал именно он, и теперь проклинал тот день, когда решил искать зятя среди наследников Светлейшего: первого человека империи при Екатерине Великой – князя Потемкина-Таврического.

Николай Самойлов – внучатый племянник Светлейшего – показался графу вполне подходящей кандидатурой. Литта встретился с его матерью и нашёл у сей почтенной дамы полное понимание всех выгод этого брака. Жадная и властная старуха обожала деньги, а своих детей держала в таких «железных рукавицах», что им и в страшном сне не могло присниться восстать против воли маменьки.

– Мой Ник будет счастлив просить руки вашей Жюли, – изрекла Самойлова, просмотрев список приданого.

Она оказалась права лишь наполовину, её сынок не только сделал предложение, но и женился, однако тут же сбежал из столицы в Москву, где теперь со скандальным размахом просаживал женино приданое.

Воспоминания о мерзавце Нике растравляли графу душу. «Не хочет жить в семье – не нужно! Пусть вернёт деньги – и катится ко всем чертям! Найдём новую партию, ещё лучше прежней», – размышлял Юлий Помпеевич.

Впрочем, не всё было так просто: деньги деньгами, но требовалось ещё и уговорить Юлию. Та, как все красавицы, увидев равнодушие мужа, задалась целью покорить его и, не получив желаемого, ужасно страдала. Сегодня Литта хотел устроить внучкины сердечные дела. Только действовать он собирался с оглядкой, чтобы на сей раз не прогадать.

Наконец-то лакей доложил о приезде гостьи. Юлий Помпеевич на радостях потёр руки: пока всё шло как надо. Он сам поспешил навстречу баронессе и, увидев необъятную, как гардероб, фигуру в чёрном, раскланялся и провозгласил:

– Дорогая Евдокси, как я рад снова вас видеть! Я не садился обедать, надеялся, что вы составите мне компанию.

– Благодарю, – заулыбалась дама, но Литта успел заметить настороженный взгляд заплывших чёрных глаз.

Граф повёл гостью в столовую, и пока они обедали, развлекал её светским разговором, где перемежал сплетни, колкости в адрес общих знакомых и прозрачные намёки на то, каким влиятельным человеком стал он сам. В последнем баронессу можно было и не убеждать: она прекрасно знала о недавно пожалованной ему должности обер-камергера. Однако Литта решил, что кашу маслом не испортишь, и в ярких красках повествовал, как купается в монарших милостях. Наконец он решил, что можно перейти к делу, и начал разговор:

– Дорогая Евдокси, вы знаете, что я – старый друг вашей семьи и полностью вам доверяю. Поэтому я и подумал о вас, как о человеке, способном помочь мне, ну, а я, в свою очередь, не оставил бы это без благодарности.

Баронесса явно заинтересовалась.

– Конечно, вы всегда можете на меня рассчитывать. Но что случилось? – осведомилась она.

– Ну, дорогая, то, что случилось, обсуждают обе столицы, ещё немного – и слухи дойдут до царской семьи. Речь идёт о безобразном поведении моего зятя, Самойлова: он разоряет бедняжку Юлию.

– Ах, как я вам сочувствую, – часто, как курица, закивала головой Евдоксия. – С детьми всё так сложно. Мой сын тоже меня расстраивает, он совсем не понимает нужд матери, а мой неразумный муж сделал Алекса единственным наследником. Я оказалась в ужаснейшем положении!..

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить, – оживился граф. – Если бы вы оказали мне небольшую услугу, я мог бы помочь вашему горю. Небольшой подарок, тысяч в пять, на время облегчил бы ваши страдания, а в моей семье восстановился бы мир.

– Что нужно делать? – насторожилась гостья, но жадный блеск глаз спрятать не смогла.

Вот и славно! Рыбка-то клюнула… Литта перешёл к главному:

– Я хочу развести Юлию с мужем. Теперь я убеждён, что для моего семейства это осталось единственным выходом из положения.

– Но чем же я могу вам помочь?

– Повлияйте на своего сына, а он поможет мне.

– Я уж и не знаю, как к нему подступиться, – вздохнула Евдоксия, – Алекс так раздражён, тем более что приглашения из министерства всё нет.

– Оно придёт – как только мы закончим это дельце.

До баронессы начал доходить смысл сказанного:

– Так это вы затягиваете назначение моего сына? – изумилась она.

– Не забывайте, дорогая, кто ему это назначение устроил! Я сделал первый шаг, сделаю и второй, но пока Алекс мне нужен в Москве.

– Зачем? Объяснитесь же наконец! – лицо женщины побагровело под слоем белил.

– Не волнуйтесь вы так, – посоветовал Литта и перешёл к сути дела: – Алекс – прекрасный молодой человек. Я думаю, что такой красавец обязательно понравится Юлии, тем более что они шапочно, но знакомы. Девочке нужно только повнимательнее к нему присмотреться, и она не устоит. Как только Жюли увлечётся вашим сыном, она охотно согласится на развод с Самойловым. А я уж добьюсь, чтобы этот наглец вернул приданое до последней копейки, даже если при этом он пойдёт по миру. После того как дело будет сделано, вашему сыну придёт долгожданный вызов, и он уедет в Петербург, а вы получите оговоренный подарок.

– Сын не послушает меня, он всё сейчас делает мне назло, – вздохнула баронесса. – Что бы я ни посоветовала, он поступает наоборот.

– Так вы и скажите наоборот! Прикажите ему не приближаться к Юлии, и я сделаю то же самое. Вот увидите – они полетят друг к другу, как мотыльки. Поверьте, я давно так поступаю, когда хочу чего-то добиться от внучки.

Евдоксия хмыкнула, но согласилась:

– А знаете, это может получиться.

Поразмыслив, она подняла на собеседника глаза. По их жадному блеску Литта догадался, что речь пойдёт о деньгах. Интуиция его не подвела. Евдоксия заговорила: – Я согласна помочь вам, но думаю, что подарок должен составить десять тысяч, и я хотела бы получить его прямо сейчас.

– Договорились! – согласился Литта. – Но вы побеседуете с Алексом сегодня же.

Баронесса пообещала итальянцу всё, что он от неё требовал, и получила толстенный кисет с десятью тысячами серебром. За один день она разбогатела на огромную сумму! Это следовало отметить. Вечерком можно наведаться в салон Козловских – там всегда играют по-крупному, ну, а пока Евдоксия взобралась на мягкие подушки экипажа и отправилась на Тверскую.


Экипаж подкатил к дому Чернышёвых. Засуетились лакеи – открывали дверцу, опускали подножку – и всё это ради мерзкой туши, именуемой баронессой Шварценберг. Хочешь не хочешь, но и Палачу пришлось наблюдать за этой мерзкой суетой.

Говорят же, что Бог шельму метит, значит, весь мир давно должен был понять, что отвратительная внешность Евдоксии отражает её внутреннее уродство. Почему же этого не случилось? Почему одним всё – а другим ничего?!.

Раздражение Палача давно сделалось привычным. Евдоксия вечно требовала от окружающих невозможного. Ей даже в голову не приходило, что она может вызывать ненависть. Эта стерва не стеснялась затаскивать в свою постель понравившихся ей мужчин и выжимать из них все соки.

Ярость исказила лицо Палача, но сейчас можно было и не прятать свои чувства – угол дома оказался надёжным укрытием, и баронесса ничего не видела.

Это хорошо, пусть подольше витает в облаках. Её час пока не пробил. Да и зачем спешить? Тянуть время – тоже удовольствие. Палачи обожают своих жертв. Ничто на свете не сравнится с агонией врага, это – экстаз, вершина наслаждения. Но ведь есть ещё и путь к заветной цели – тоже не рядовое удовольствие. Палачи вершат судьбы своих жертв. Палач – тот же бог, нежащий своего агнца, ведущий его по выбранному пути, чтобы в конце забрать его бессмертную душу.

Баронесса Шварценберг исчезла за дверями дома. А может, хватит уже тянуть? Может, пора ею заняться?.. Мысль была очень приятной и почему-то не вызвала сомнений. Всё сразу встало на свои места…

Шаги Палача гулко отдались в вестибюле дома Чернышёвых.

Ну что ж, время пошло… Пеняй на себя, баронесса!


В гостиной баронесса застала лишь Алину.

– Где твоя подопечная? – благодушно поинтересовалась она.

– Я отпустила её в гости к Полине, – доложила младшая сестра и, испугавшись сразу посуровевшего взгляда Евдоксии, стала оправдываться: – Лив так хотела повидаться с ней напоследок, ведь Полина уезжает в паломничество.

Эти постоянные «ахи» и «охи» по поводу желания средней сестры посетить Святую землю давно осточертели Евдоксии. Да сколько же можно всё это выслушивать?

– Одной занудой станет меньше, только и всего, – отчеканила она. – Что ты поощряешь эти визиты в Полинину конуру? Если наша святоша хочет читать проповеди, пусть ездит сюда.

– Хорошо, Евдокси, как скажешь, – перепугалась Алина и заюлила: – Ты не хочешь пообедать? Суп сегодня очень удался.

Обед?.. А почему бы и нет? Лишний раз поесть будет совсем не вредно, и Евдоксия милостиво кивнула:

– Ну ладно, распорядись, пусть подают.

Сестра кинулась в столовую, а баронесса расположилась в кресле у камина. В Богемии, где она прожила все последние годы, такого холода, как в России, отродясь не было, и Евдоксия отвыкла. Наслаждаясь теплом, она поставила ноги на каминную решётку, но шаги за спиной отвлекли её. Ожидая увидеть Алину, она обернулась. В дверях появился уже немолодой высокий блондин. Весь в чёрном, суровый, он выглядел как на похоронах. Увидев баронессу, визитёр поклонился и замер, словно не решаясь к ней подойти.

– Эрик, что-то случилось? – по-немецки спросила Евдоксия.

– Да, ваше сиятельство! Князь Иоганн скончался, оставив вашего сына единственным наследником, – доложил гость. Голос его оказался высоким, даже писклявым, что никак не вязалось с его высокой фигурой и широким, грубоватым лицом.

– Ты привёз завещание? – уточнила баронесса и почувствовала, как у неё под сердцем задрожала жилка.

– Да, я уполномочен передать его князю Александру вместе с кинжалом Шварценбергов.

– Кого волнует этот нож? Где бумаги?! – Евдоксия уже кричала.

– Они – в моем бауле, ваше сиятельство, – всё так же спокойно ответил немец, как будто не замечая её раздражения. – Я должен передать их из рук в руки молодому князю – такова воля его покойного дяди. Но я прекрасно осведомлён о тексте завещания, поскольку был одним из трех свидетелей, заверивших его.

– Тогда рассказывай!

– Князь Иоганн оставил вашему сыну всё имущество, обременив его только одной выплатой: наследник обязан передать по пятидесяти тысяч дукатов в золоте своим тёткам – Полине и Александре Румянцевым.

– Какая чушь! – вскипела баронесса, но тут же поняла: – Он что, решил вернуть моё приданое, выплатив его сестрам? Ну и сюрприз!.. А как же я?

– Сожалею, мадам, но о вас речи в завещании не было, – лицо немца сделалось почтительно-скорбным.

– Ещё бы! Старый негодяй всю жизнь ненавидел меня, – вздохнула Евдоксия. – Но ничего, мы ещё посмотрим, за кем останется последнее слово!

Она приказала дворецкому устроить и накормить гостя, а сама отправилась сочинять письмо сыну. Нашёлся отличный повод пригласить Алекса на ужин, а там уж она совместит приятное с полезным. Впрочем, одно Евдоксия знала совершенно точно: ни один золотой, предназначенный сёстрам, не пройдёт мимо её рук. Это покойный рыцарь-госпитальер зря придумал, она не позволит так себя оскорблять! Мало ли кто кого в этой жизни не любил, побеждает-то всё равно сильнейший…

Глава пятая. Прекрасный рыцарь

Как можно не любить этот уютный маленький домик на Пятницкой? Однажды, давным-давно, Полининому мужу повезло, и он смог купить крохотный флигель в продававшейся по частям городской усадьбе. Домик был деревянным, но снаружи оштукатуренным под камень. Он примыкал к изумительной красоты воротам. В их чугунной решётке искусно переплетались рыцарские кресты, а на белёных кирпичных столбах покоились маленькие, но очень грозные львы. Поскольку хозяева во флигеле и в доме уже давно были разными, ворота за ненадобностью закрыли, и в узком пространстве бывшего проезда, не потревоженные никем разрослись из занесенных ветром случайных семян деревья и кусты. В этот росший вопреки всему маленький садик, припорошённый сейчас первым снегом, выходило окно гостиной, где коротали время Полина и Лив. Белоснежный пейзаж за окном был полон очарования, мягко гудела голландская печка, тётка смотрела так ласково, но Лив всё равно грустила.

– Что же я буду делать, когда и вы уедете? – печально спросила она.

Только Полина да Зинаида Волконская оставались теми людьми, с кем Лив было просто и хорошо. Но к княгине её пускали всё реже и реже, а скоро должна была уехать и Полина. Тётка давно мечтала совершить паломничество в Иерусалим, и такая возможность ей наконец-то представилась. На Святую землю отправлялись две монахини из Ивановского женского монастыря, и пожелавший уменьшить епархиальные расходы архиерей разрешил им взять с собой оплативших путешествие мирянок. Для Полины это был редкостный шанс.

– Всё обойдётся, – пообещала она и улыбнулась. – Тебе придётся потерпеть пару месяцев. Если что – Алекс поможет: защитит тебя от своей матери. А потом отправишься в Петербург к Кочубеям. – Тётка с осуждением покачала головой и вздохнула: – Зря ты отказалась уехать с ними сразу.

– Зря, конечно, – признала Лив, – но я думала, что лорд Джон устроит мне дебют в опере. Я так об этом мечтала!

– Что ни делается – всё к лучшему. Я не знаю, что там думают нынче в светском обществе, а в мои времена никто бы не одобрил барышню на выданье, поющую на сцене, пусть даже и в частном театре. Выходи замуж – а потом пой, сколько душе угодно. Теперь, когда твоя мать уехала, тебе нужно быть очень осторожной, чтобы не потерять шансы удачно выйти замуж, – заметила Полина. Она смутилась, но всё-таки решилась спросить о главном: – Евдоксия сильно вас тиранит?

Вопрос оказался не из лёгких. Что тут ответишь? Сказать правду и расстроить тётку перед отъездом? Это было бы жестоко… Так что Лив ответила, как истинный дипломат:

– Она, наверно, считает, что делает это ради нашего блага.

Тётку её смирение не обмануло. Аккуратно выбирая слова, Полина предложила:

– Ты бы написала письмо сестре, пусть Вера и Мария Григорьевна вызовут тебя к себе в имение. Евдоксия не посмеет им отказать, а ты из деревни сразу же уедешь в столицу к Кочубеям. Ты же видишь, что, заехав в ваш дом и живя на ваши деньги, баронесса сильно экономит собственные средства.

Обе понимали, что Полина наконец-то решилась назвать вещи своими именами. Лив вздохнула:

– Наверно, вы правы… – Потом попросила: – Давайте напишем вместе, и вы отправите письмо сами, иначе, боюсь, оно даже до почты не дойдёт.

– Садись к столу и пиши, а я в конце добавлю пару строчек, – решила Полина и, увидев свою единственную служанку Любу с самоваром в руках, поспешила ей навстречу.

Пока тётка занималась сервировкой, Лив уселась за старенькое бюро, взяла чистый лист и вывела на нём дорогие имена. Но дальше приветствий дело у неё не пошло. Из головы не шёл тот случай на лестнице, когда сквозь ужасную – до звона в ушах – боль она расслышала полный заботы голос Александра. До сих пор её пальцы начинали дрожать, когда Лив представляла, как опирается на его руку. Вчера её поразило доселе незнакомое острое чувство, когда между пальцами мужчины и женщины словно проскакивают искры. Ей показалось, или так оно и было? Неужто между ней и кузеном возникла невидимая, но прочная связь? Странно… Александр – хороший друг, но не более того. Так откуда же эти искры?..

Конечно же, Шварценберг был красавцем, это признавали все, и Лив с этим спорить не собиралась. Очень высокий, с ладной и мощной фигурой, он больше походил на офицера, чем на штатского. Породистое лицо, точеный нос, мягкий взгляд светло-карих глаз, глубокий, тёплый голос… Получается, что она, как и все глупые барышни, купилась на смазливый облик?

«Ничего не смазливый, а просто красивый. И вообще, это не главное. Александр – очень добрый человек. В этом его основное достоинство», – решила Лив. Мысль была справедливой, но ясности ни во что не внесла.

Лив вздохнула и вновь принялась за своё письмо. Ей не хотелось беспокоить ни бабушку, ни беременную сестру, и она осторожничала, подбирая слова. Впрочем, результат получился даже удачным. Письмо вышло спокойным, изложение событий выглядело так, будто Лив просто соскучилась и захотела повидать родных. Отлично! Теперь можно и тётку позвать.

– Я закончила. Вы ведь хотели сделать приписку? – напомнила она Полине.

– Давай выпьем чаю, а потом я допишу пару слов, – предложила тётка. – Иди ко мне, садись. Я достала малиновое варенье, как ты любишь.

Лив пересела к столу и потянулась к вазочке с вареньем, но шум шагов возвестил о приходе гостя. В маленькую гостиную вошёл именно тот, о ком Лив теперь думала ежечасно. Сегодня, в новом чёрном фраке, ладно облегавшем его широкие плечи, Шварценберг был особенно хорош, он шёл легко и быстро, один его вид дарил праздник. Прямо с порога Александр заявил:

– Милые дамы, вы даже не представляете, как я счастлив вас видеть! Только с вами, тётушка, я и отдыхаю душой. Мать со мной бесконечно воюет, а я никак не могу отсюда уехать – приглашения из министерства до сих пор нет.

– Не волнуйся, оно обязательно придёт, – отозвалась Полина. – Побудь здесь до нашего отъезда, а там уже отправляйся в своё министерство.

– Вы уезжаете? – удивился барон, и его улыбка померкла.

– Я собралась в паломничество, а Лив хочет поехать к сестре.

– Жаль, – чуть помедлив, отозвался Александр и тут же заговорил о другом: – Лив, я привёз вам мои экземпляры «Евгения Онегина», третья глава – в списках, а две другие напечатаны.

– Вот спасибо! – Лив даже не ожидала такого внимания. Как он добр и как чуток!

Александр положил на стол две тоненькие книжечки и маленькую тетрадь в картонном переплёте. Прижал их ладонью.

– Я уверен, что отдаю эти сокровища в самые достойные руки. Никто не понимает поэзию, как вы, – заявил он и так тепло улыбнулся, что сердце Лив затрепетало от счастья.

Она протянула руку, забирая подарок, и вновь ощутила жар от незримых молний, проскочивших меж их пальцев. Господи, неужели кузен тоже это чувствует? Но что он подумает? Решит, что она навязывается…

Лив раскрыла тетрадь со стихами и уткнулась носом в рукописные строки. Поначалу она ничего не видела, но волнение улеглось, и Лив начала читать. Стихи очаровали её. Лив вновь встретилась с так поразившей её накануне Татьяной. Эта уездная барышня была так понятна, так близка, будто родная сестра. Впрочем, дочитать главу не удалось, – тётка тронула Лив за рукав, и та откликнулась:

– Да, тётя?

– Я предлагаю нам всем отправиться на Тверскую, – объявила Полина. – Алекс получил записку от матери – Евдоксия зовёт его на ужин. Он отвезет нас, а я сегодня останусь с ночёвкой: побуду подольше с тобой и Алиной накануне отъезда.

– Конечно, поехали, – согласилась Лив и вслед за тёткой поднялась из-за стола.

Она прижала к груди книжки, как будто боялась с ними расстаться. Просто вдруг стихи навели её на странную мысль. А что, если она, как и Татьяна в романе, влюблена? От волнения задрожали руки… Неужто?.. Но как же так? Ведь это даже неприлично: чтобы влюбиться, Лив хватило пары лестных фраз и обычного мужского внимания. Открытие ужасало. Лив боялась в это поверить, но нежное тепло, разливавшееся в груди и пресловутые «искры», яснее ясного подтверждали, что её догадка верна.

«Господи, не дай мне погибнуть и наделать ошибок тоже не дай! Если я не могу избавиться от своей любви, помоги мне хотя бы скрыть её», – мысленно взмолилась Лив.


Добравшись до дома, Лив кинулась переодеваться. Ей так хотелось сегодня быть красивой, а нарядных платьев у неё осталось раз-два и обчёлся, и она решилась на неслыханную прежде вольность – позаимствовала без разрешения платье из гардеробной старшей сестры. Эффект оказался сногсшибательным: аквамариновый шёлк оттенил глаза Лив, а роскошный «взрослый» фасон подчеркнул достоинства её гибкой фигуры. Верная наперсница Саня, быстренько убравшая лишнее в боковые швы прямо на хозяйке, пришла в неописуемый восторг и тут же предложила:

– Нужно бы все наряды Веры Александровны сюда перенести. Зачем им впустую висеть, а то выйдут из моды, и деньги, плаченные на Кузнецком Мосту, пропадут.

В словах горничной был свой резон: средств не хватало, а мода менялась быстро, но сейчас Лив волновало другое.

– Потом всё обсудим, – заторопилась она. – Обнови причёску, только не вынимай шпильки, я спешу.

Саня аккуратно заправила в узел на макушке выбившиеся прядки, расчесала и вновь закрутила в тугую спираль чёрные локоны и залюбовалась.

– Очень красиво! – провозгласила она, и Лив с ней мысленно согласилась.

Впрочем, времени любоваться собой уже не было. Все домашние ждали в столовой. Ещё чуть-чуть – и нарвёшься на выволочку от Евдоксии. Лив побежала вниз и, затаив дыхание, вошла в столовую. Но всё обошлось – баронесса промолчала, а Лив прошла к столу и села на единственное незанятое место. К её удовольствию, оно оказалось рядом с Александром.

– Наконец-то все в сборе, – изрекла баронесса и тут же с явным наслаждением вонзила когти в Лив: – Какое прелестное платье, дорогая! Я его у тебя ещё не видела.

Какой позор! Быть пойманной за руку на глазах у кузена! Лив тут же решила, что лучше проглотит свой язык, чем признается, откуда взяла наряд, но, на её беду, вмешалась тётка Алина.

– Это Верочкино платье? Правда, Лив? Как хорошо, что ты догадалась его надеть, оно очень тебе идёт.

– Практичная мысль, – снизошла до похвалы баронесса. – Вера беременна. Пока она родит, пока восстановит фигуру – мода уже изменится, а Лив успеет поносить красивый наряд. Нужно завтра же пересмотреть все платья Веры и подогнать их на Лив. Хотя, как я вижу, и делать ничего особенно не придётся.

Лив молчала, она уже пришла в себя, но до сих пор не решалась посмотреть на своего кузена. Она молила небеса, чтобы тётки перевели разговор на другую тему, а её оставили в покое, но Алина не унималась.

– Евдокси, но ведь Надин прислала деньги, чтобы мы сшили для Лив новый гардероб. Зачем тогда переделывать старые платья?

– После коронации все магазины на Кузнецком пусты. Весь товар в них раскупили. Пока доставят новые ткани и готовые платья, минует не один месяц, а я собираюсь вывозить Лив уже сейчас. Мы не будем ждать, иначе пропустим весь сезон. Кстати, Алекс, ты можешь сопровождать нас с Лив.

– Уведомите меня о времени и дате, – сухо обронил Александр, и стало понятно, что ему этот разговор неприятен.

Лив ужаснулась: кузен не хотел появляться вместе с ней. Неужели Александр всё понял и теперь боится, что она поставит его в неловкое положение? Господи, только не это!

Между тем Евдоксия, как будто и не заметив раздражённого тона сына, пустилась в объяснения:

– Мы будем бывать там, где не может появиться бедняжка Юлия Самойлова. Алекс, мне бы не хотелось, чтобы ты сейчас лишний раз встречался с этой женщиной. Вокруг неё ходит слишком много разговоров.

Лив расслышала, как барон рядом с ней явственно хмыкнул, но отвечать матери не стал. Все занялись едой, и над столом наконец-то повисло молчание. Впрочем, ненадолго. Резкий голос Евдоксии вновь привлёк общее внимание:

– После ужина я прошу всех пройти в гостиную. Вы ещё не знаете, что приехал управляющий князя Шварценберга. Поздравляю тебя, Алекс, ты унаследовал титул!

Лив почему-то сразу поняла, что сейчас последует взрыв. Так и получилось: с грохотом опрокинув стул, Александр вскочил.

– И вы молчали?! – взревел он. – Вели дурацкие разговоры, зная, что дядя умер?..

– Не смей орать на мать! – взвизгнула баронесса, швырнув вилку на стол. – Я сама знаю, когда и что говорить. Подумаешь, умер старик! Что ещё он мог сделать в его возрасте? Или ты думал, что он будет жить вечно?

Евдоксия поднялась и встала напротив сына. Лицо её сделалось багровым. С неприкрытым сарказмом она сообщила:

– Если ты так спешишь, мы можем пройти в гостиную прямо сейчас. Эрик фон Масс ожидает нас там. Пожалуйста, мы обойдёмся без ужина.

– Мы уже поели, – подсказала Алина, – не будем заставлять этого господина ждать.

Лив не понимала, что теперь делать. Александр молча вышел из комнаты, а баронесса опустилась обратно на стул. Слава богу, что вмешалась Полина:

– Пусть Алекс и господин фон Масс поговорят наедине, а мы подождём здесь, – предложила она. – Если твой сын, Евдокси, захочет к нам вернуться, он это сделает, а если нет – то пусть едет домой. Я так понимаю, что он боготворил своего дядю, а тот, в свою очередь, любил его.

Баронесса взвизгнула:

– Что ты понимаешь?! Этот мерзкий скряга любил лишь свой орден. Рыцарь-госпитальер! В наше время смешно даже слышать об этом! Стоило ли обрекать себя на безбрачие ради ордена, доживающего последние годы. Мальту у них отобрали, госпитальеры теперь – бездомные псы.

– Хорошо, Евдокси, тебе виднее, – вновь засуетилась младшая из сестёр. – Ты сердишься. Опять кровь к голове прильёт, и ты заболеешь.

– Действительно, надо бы мне поберечься, – сбавила тон баронесса и поднялась из-за стола. – Вы идите в гостиную, познакомитесь с Эриком. Он пока поживёт здесь.

Лив с удивлением заметила, как переглянулись её младшие тётки. Полина даже побледнела, а Алина, наоборот, заулыбалась.

– Мы знакомы с Эриком фон Массом ещё с тех времен, когда он служил у графа Литты, – сказала Полина. – Он нам очень помог после смерти папы…

– В первый раз слышу! – поразилась Евдоксия и с подозрением уточнила: – Что значит «очень помог»?

Полина напомнила:

– После отца остались огромные долги. По поручению графа Литты Эрик помог мне рассчитаться с кредиторами.

Баронесса сразу же потеряла интерес к разговору и, заявив, что идёт к себе, направилась к дверям.

– Не беспокойся, дорогая, я сама прослежу, чтобы господина управляющего устроили поудобнее! – крикнула ей в спину Алина.

Проводив взглядом массивную фигуру старшей сестры, засобиралась и Полина.

– Я поеду домой, – заявила она. – Сейчас нам всем лучше разойтись по своим кельям.

Лив взяла тётку под руку и прижалась к её плечу.

– Как проводишь меня, ложись, – посоветовала ей Полина, – а завтра с утра приезжай на Пятницкую на весь день. Надеюсь, что до самого отъезда ты станешь бывать у меня ежедневно.

– Но ведь Евдоксия решила меня вывозить, вы же слышали, – засомневалась Лив.

– Пока она с сыном на мировую не пойдёт, никуда она отсюда не двинется. Потом Верины наряды тебе подгонять будут, это тоже требует времени. Так что всем будет лучше, если ты погостишь у меня.

– Тогда приеду!

– Вот и хорошо, – кивнув на прощание, Полина вышла.

Из окна Лив наблюдала, как тётка усаживается в экипаж. Карета тронулась и покатила по Тверской, а её место у крыльца заняла коляска барона Шварценберга. Нет, теперь правильнее говорить «князя». Александр унаследовал титул своего дяди. Почему же он так вскипел, почему скандалил с матерью?

«Наверно, для него это оказалось ударом, – догадалась Лив. – Значит, он любил старого князя». Ей захотелось утешить Александра. Она подошла к дверям гостиной и, не решаясь войти, замерла в темноте вестибюля. Она видела всех, находившихся в комнате. Александр взволнованно ходил взад-вперед. По сцепленным в замок побелевшим пальцам Лив определила, что кузен тщетно пытается взять себя в руки. Высокий мужчина в чёрном стоял у камина, повернувшись к двери боком. Пламя ореолом подсвечивало его жёсткий профиль и коротко стриженные светлые волосы. Алина сидела на диване и с явным интересом слушала собеседников. А её-то что тут могло заинтересовать? Впрочем, понятно. Алина – добрая душа и сочувствует горю племянника. Но Лив ошиблась: разговор шёл о деньгах.

– Повторите ещё раз, Эрик, – попросил Александр по-немецки. – Сколько денег я должен буду передать моим тёткам по завещанию князя Шварценберга?

– По пятьдесят тысяч дукатов в золоте, ваша светлость, – почтительно ответил управляющий.

– Пятьдесят тысяч золотых вам, тётушка, – перевёл слова немца Александр, – и столько же Полине. Такова воля моего дяди.

– Спасибо вам обоим, дорогой, – растерянно сказала Алина. – Только я не возьму в толк – почему князь вспомнил о нас?

– Я так понимаю, что ваш отец отдал в приданое за старшей дочерью всё, что только мог, в надежде через князя Иоганна получить высокую должность в Мальтийском ордене.

– Да, он был так увлечен этой идеей. Я отлично помню отца в плаще с мальтийским крестом – он заранее заказал его и часто надевал.

– Ну а когда ничего из этой затеи не вышло, дед понял, что напрасно обездолил младших дочерей, и осознание этого факта свело его в могилу. Я думаю, что князь Шварценберг в своём завещании приносит вам с сестрой своеобразное извинение.

– Царствие ему небесное! – перекрестилась Алина. Она поднялась и по-французски обратилась к гостю: – Господин фон Масс, я сама прослежу, чтобы вам приготовили другую спальню, побольше и поудобнее.

Она направилась к двери, а Лив отступила за колонну. Она не хотела, чтобы тётка забрала её с собой. Лив собиралась поговорить с кузеном. Но Александр, похоже, ещё не закончил свою беседу с управляющим.

– В этом ларце завещание? – спросил он, кивнув на большую полированную шкатулку красного дерева.

– Да, ваша светлость, и ещё – кинжал Шварценбергов, – объяснил фон Масс.

– А письма для меня дядя не оставил?

– Нет. Мой хозяин умер скоропостижно. Завещание он написал ещё полгода назад. Ничто не предвещало его кончины. В день смерти князь собирался на охоту. Но после завтрака ему стало плохо, он упал в обморок, а через три часа умер.

– Понятно… – Лив услышала в голосе кузена безнадёжность.

Шварценберг открыл крышку ларца и вынул кинжал, похожий на маленький меч. На его золотой рукоятке белел восьмиугольный мальтийский крест. Александр прижался губами к кресту, а потом положил кинжал обратно в ларец.

– Благодарю вас, Эрик, и не буду больше задерживать. Я прочитаю завещание дома и встречусь с вами завтра.

Немец поклонился и вышел из гостиной. Он прошёл мимо колонны, за которой пряталась Лив, потом его шаги отдались под сводами вестибюля. Где-то у лестницы прозвучал голос тётки Алины, та по-французски приглашала фон Масса проследовать в приготовленную для него новую комнату. Похоже, что больше никто им с Александром не помешает.

Лив вошла в гостиную. Кузен сидел на диване. Глаза закрыты, а между бровями – глубокая морщина. Сейчас он казался слишком взрослым, даже старым, так исказило горе его черты.

– Вы очень его любили? – тихо спросила Лив.

Шварценберг открыл глаза и вскочил. Он показался Лив страшно измученным.

– Да! Я любил дядю, как отца, а может, и больше, – признался Александр. Потом подошёл к Лив, вгляделся в её лицо и тихо сказал: – Спасибо, ангел, за сочувствие. По вашим глазам я вижу, что вы хотите разделить со мной горе. Не рвите своё сердце – вы ещё так молоды. Пусть печали как можно дольше обходят вас стороной. Идите отдыхайте. Я сегодня испортил всем вечер. Простите меня.

Александр взял руку Лив, поцеловал её и, перевернув, прижался губами к ладони. Это уже была настоящая ласка. Трогательная и острая. А ещё опасная. Но Лив не отняла руки, наоборот – она не хотела, чтобы кузен отпускал её. Но Александр отошёл. Открыл стоящую на столе шкатулку и вынул из неё большой конверт, запечатанный красным сургучом.

– Бегите к себе, ангел, увидимся завтра, – посоветовал Александр и вышел.

Лив осталась одна. Она подошла к ларцу и откинула крышку. Алый бархат оттенял белоснежную эмаль восьмиконечного креста и золото рукоятки. Что же это получается – она влюбилась в мальтийского рыцаря? А их вообще-то можно любить? Лив даже помотала головой, отгоняя тревожные мысли. Не надо сейчас думать о плохом. Рыцарь, в которого она влюбилась, поцеловал ей ладонь и назвал ангелом. На неё обрушилось счастье. Слепящее и немыслимое!

Глава шестая. Юлия Самойлова

Вот ещё счастье – сидеть в четырех стенах в компании с нудным стариком! Юлия Самойлова уже извелась от раздражения. Чёрт бы побрал эту собачью жизнь!..

Ну почему она дала слабину? Поддалась на уговоры деда и переехала к нему. Прошло всего лишь два дня, а она уже проклинала себя за глупость и слабоволие. Конечно, в родном доме тепло и уютно, нет скандалов и нервотрёпки, но зато нет и самого главного: нет мужчины, занимавшего теперь все её мысли.

Интересно, где сейчас Ник? Что он делает? Наверняка она этого не знала, но подозревала самое худшее. Понятное дело, что играет или путается со шлюхами. Сукин сын!.. Юлия вздохнула. И было от чего…

А ведь как замечательно всё начиналось: Николай Самойлов по праву считался первым красавцем обеих столиц, да к тому же приходился внучатым племянником великому Потёмкину. У Ника было всё: красота, родовитость, богатство. О браке с этим синеглазым античным богом мечтали все светские красотки, и – о, чудо! – этот немыслимый приз достался Юлии. Она опередила и подруг, и соперниц. Юлия была так счастлива, что просто летала, и пропустила мимо ушей главное – совет тётки Багратион. Та как раз накануне свадьбы заглянула в Петербург и, выслушав рассказ невесты о её планах на семейную жизнь, расхохоталась, а потом и вовсе заявила:

– Смотри, Жюли, приятели твоего будущего мужа зовут его русским Алкивиадом – явно не за полководческий талант, а за красоту и беспутство. Помни, что такие мужчины никогда не меняются. Держи ухо востро.

Юлия тогда промолчала. Мало того что она не знала, кто такой этот древний герой с забористым именем, причина была в другом: она просто не могла поверить, что найдётся мужчина, который не будет заглядывать ей в глаза и млеть, исполняя все её капризы. Так всегда поступал дед, да и её поклонники при дворе вели себя один галантнее другого. Мужчины без устали пели ей хвалу, а уж от желающих попробовать этот сочный персик на вкус не было отбоя… Но как же могло быть иначе? Кто ещё мог похвастаться огромными, в пол-лица, бархатными чёрными очами, точёным носиком и ртом – крохотным, словно бутон алой розы? Ну, а про фигуру и говорить нечего: вторых таких покатых плеч и изящных рук не было ни в Петербурге, ни в Москве, да и во всей России. Юлия родилась победительницей и чуть ли не с детства привыкла собирать дань из мужских сердец.

Подготовка к свадьбе запомнилась ей как самое счастливое время: закупалось приданое, шились наряды, а бабка подарила ей бриллианты Скавронских. Конечно, они оказались старомодными, но таких неправдоподобно больших камней не было ни у одной из ровесниц Юлии. Потом последовало благословение государя и императрицы-матери и грандиозная свадьба. Брачная ночь убедила новую графиню Самойлову, что её мужем стал великолепный, опытный в постельных делах кавалер, а потом… всё закончилось. Супруг объявил Юлии, что испросил у государя отпуск и собирается в Москву, а она вольна делать всё, что угодно. Может жить со свекровью во дворце Самойловых или вернуться к деду с бабкой.

– Как же так, Ник?.. – изумилась новобрачная. – Почему вы хотите это сделать? У нас же всё было хорошо.

– Да что вы? – саркастически усмехнулся Самойлов. – Я ничего хорошего не заметил. Ваш дед купил меня, как сундук с тряпьём, у моей собственной матери. Или вы не знали, что любезная маменька шантажировала меня карточными долгами? Да, именно так – не давала денег. Я выбирал между пулей в лоб и вами… Всем в свете давным-давно известно, что я любил и люблю хорошую, чистую девушку. И она уже согласилась стать моей женой, когда появился граф Литта с мешком золота, и сумасшедшая жадность моей матери не справилась с искушением… Чего вы хотите? Вы стали замужней дамой, получили моё имя, ну а остальное – не обессудьте, об этом я ни с кем не договаривался.

Ник отбыл в Первопрестольную, оставив Юлию в расстроенных чувствах. Она не знала, как поступить, поэтому сделала то, что и всегда: отправилась за советом к деду. Юлия повторила ему слова Самойлова, ожидая гнева и возмущения, но дед и бровью не повёл. Он усадил внучку в кресло, распорядился принести им две чашки кофе, до которого оба они были большие охотники, и начал неспешный разговор:

– Твой муж очень избалован. Он – младший сын и любимец матери, к тому же – красавец. В вашем браке ему не понравилось то, что мать заставила его жениться. Если бы она препятствовала этому – он добивался бы тебя, увёз тайком. Избалованный мальчишка решил показать всему свету, что его нельзя купить, что он сам принимает решения. Вольно же ему так дерзить матери! Потерпи, дорогая, он образумится и вернётся.

Но Юлия терпеть не умела. Месяц спустя, поняв, что муж возвращаться не намерен, она сама отправилась в Москву. В доме Самойловых на Маросейке она застала настоящий притон. Компания во главе с Ником играла в гостиной чуть ли не круглые сутки. Увидев в дверях жену, Самойлов с радостью сообщил, что он уже проиграл почти треть полученного приданого.

– Но ведь это невозможно, – поразилась Юлия.

– Для меня? Обижаете… – засмеялся её супруг и добавил, что они с приятелями, пожалуй, закончат игру и поедут к девкам.

– А я? – только и нашла что спросить Юлия.

– Вам никто ничего не запрещает – делайте, что хотите, – отмахнулся Самойлов и отправился развлекаться.

С тех пор прошёл год. Юлия давно и в подробностях разузнала всё о своей сопернице, которой Ник собирался и не успел сделать предложение. Графиня Самойлова так и не решилась лично познакомиться с несостоявшейся невестой своего мужа, но внимательно присмотрелась к этой девице на балах. Они оказались похожи: черноглазые брюнетки, да и чертами напоминали друг друга. Почему же Ник так и не смог забыть эту Александрин? Почему до сих пор сох по ней? Ведь ничем иным нельзя было объяснить то, что этот гордец проводил время со шлюхами, но так ни разу больше и не лёг в постель жены.

Чтобы досадить мужу и вызвать его ревность, Юлия у него на глазах принялась кокетничать с управляющим Мишковским. Она надеялась, что Ник не оставит её роман с поляком без внимания. Он и не оставил – только в дураках оказалась она сама. Управляющий каждый день приносил ей на подпись разные бумаги. Понятное дело, что она ничего в них не понимала, но безбоязненно подписывала, ведь Мишковского ей прислал дед, к тому же Юлия сделала поляка своим любовником – а значит, рабом. Но, как видно, раньше нужно было спросить у тётки Багратион, кто такой Алкивиад, тогда бы Юлия знала, что этот грек славился не только изумительной красотой и необузданными страстями, но и тем, что покорял не только женщин, но и мужчин.

– Жюли, ты с ума сошла? Зачем ты подписываешь заёмные письма на такие огромные суммы?! – спросил у неё примчавшийся в Москву взбешённый дед.

– Какие письма? Я подписываю лишь то, что приносит Мишковский.

– Боже мой!.. – ужаснулся граф Литта и бросился собирать по Москве слухи о поведении зятя и управляющего.

То, что он узнал, оказалось катастрофой. Вся Первопрестольная с замиранием сердца следит за тем, как Николай Самойлов спускает огромные суммы, полученные под заёмные письма жены, а влюблённый в него Мишковский помогает графу продавать имущество Юлии.

Дед умолил свою девочку хоть на время переехать к нему, чтобы оградить и от распутного мужа, и от вора-любовника. Скрепя сердце Юлия подчинилась, но теперь заскучала и рвалась обратно. Она уже твёрдо решила, что уедет, осталось придумать, как это сделать, не поссорившись со стариком.

«Дед уволил Мишковского, и теперь Ник остался дома один, – размышляла Юлия. – Можно ведь и обманом затащить мужа в постель. Хватит ждать у моря погоды. Если Ник ходит к шлюхам, значит, без женщин всё-таки не может. Надо дождаться, когда он напьется и заснет, и прошмыгнуть в его спальню, а потом он уже никуда не денется».

Нарисованные воображением картины оказались одна заманчивей другой, только от одного предвкушения по жилам разлилось приятное тепло. Ник ведь так хорош! Его синие глаза и каштановые кудри сводили женщин с ума. Сколько таких обезумевших по нему сохло? И не сосчитать. Юлия не стала исключением, а то, что муж уже год не падал к её ногам, сильно задевало. Она не могла думать ни о чём другом.

«Решено – завтра же домой», – пообещала она себе. Настроение сразу улучшилось. Теперь нужно объявить деду о своём решении. Юлия пошла искать старика. Но того нигде не было. Один из лакеев сообщил, что дед удалился в кабинет для беседы с князем Шварценбергом. Юлия помнила человека с таким именем – величественного худого старца. Тот был другом деда и приором Мальтийского ордена в одной из европейских стран, а его племянник Александр, гостивший в их доме во время коронации, был очень даже приятным малым. Решив, что, поздоровавшись со старым князем, она польстит самолюбию деда, а тот, раздобрев, отпустит её, Юлия постучала в двери кабинета и тут же заглянула внутрь.

– Можно, дедушка?

– Заходи, дорогая, – пригласил Литта. – Познакомься с князем Шварценбергом.

Юлия повернулась к гостю, но вместо высохшего старца увидела красавчика-Александра.

– Алекс, так вы теперь князь? – удивилась она.

– К сожалению, ваше сиятельство, – ненавязчиво подчеркнув официальное обращение, ответил Шварценберг. – Дядя недавно скончался, и титул перешёл ко мне.

– Царствие небесное моему дорогому другу Иоганну, – перекрестился Литта и объяснил внучке: – Алекс – единственный наследник и отца, и дяди. Теперь он должен жениться и родить наследника. Древний княжеский род требует продолжения.

Юлии это совсем не касалось, но почему-то слова деда её задели. Если бы у них с Ником появился ребёнок, это всё изменило бы, но этого не случилось, и вот теперь дед ронял напыщенные фразы о долге перед родом и наследниках.

Юлия вгляделась в гостя. Хорош, конечно, хоть и не так ярок, как её Ник. Всё дело в контрастах. У Ника они так разительно прекрасны, а этот… При черных волосах карие глаза редкого орехового оттенка тоже кажутся тёмными. Лицо, пожалуй, жестковато… Впрочем, если не придираться, нельзя было отрицать, что Шварценберг – отличный образчик настоящего мужчины.

«Может, он, конечно, и не так искусен в постели, как Ник, но явно силен и вынослив. Его надолго хватит, – определила Юлия. – Незачем Шварценбергу жениться, обойдется без наследников. Пусть лучше развлекает меня, пока Ник не вернётся в семью».

Юлия просияла лучезарной улыбкой и скользнула по лицу гостя коронным «бархатистым» взглядом. Обычно это действовало безотказно… Теперь добавить в голос немного ласки, и дело сделано:

– Дорогой Алекс, примите мои соболезнования. Я хорошо помню князя Иоганна. Он был прекрасным человеком. Пусть покоится с миром.

Юлия сама себе нравилась – ангел, да и только. Гость явно растрогался.

– Благодарю вас, – с чувством ответил он. – Я считал дядю самым близким и родным человеком.

– Ничего не попишешь, дружок. На небесах лучше знают, кому какой черёд уготован, – посочувствовал Литта и тут же пригласил: – Прошу, отобедайте с нами. За трапезой мы помянем моего доброго друга.

Шварценберг предсказуемо согласился, и все прошли в столовую. Юлия удивлялась деду: тот за обедом без устали вспоминал князя Иоганна и их былую дружбу – только об этом и говорил. В конце концов старик так растрогался, что на глаза его навернулись слёзы.

– Ну, Алекс, благодарю! Какие трогательные воспоминания… Я так взволнован, – сказал он и вытер глаза. – Приходите к нам почаще, вы так похожи на моего доброго Иоганна. Глядя на вас, я буду вспоминать свою молодость…

Граф поднялся и, выразительно глянув на внучку, попросил:

– Жюли, проводи князя вместо меня, а я пойду в спальню, полежу.

– Вам плохо, дедушка?

– Нет, дорогая, это всего лишь старость. Волнения мне уже не по силам. Ты не задерживай нашего гостя, он приехал с коротким визитом, а я заставил его обедать. Не будем навязываться со своим гостеприимством.

Литта пожал гостю руку и вышел. Шварценберг поблагодарил хозяйку и явно собирался откланяться, но в планы Юлии это не входило. Она усмехнулась и взяла гостя под руку.

– Вы приняли близко к сердцу дедушкины намёки? Думаете, что он боится оставлять меня с вами наедине?.. Ну, не без этого. Но всё равно приезжайте к нам вечером. Я вас приглашаю на маленький раут. Только не говорите, что вы собирались поехать играть. Я этого не переживу!

– Сегодня я должен сопровождать мать и кузину в гости к знакомым.

– Как скучно, – вздохнула Юлия, – и куда вас везут?

– …К Римским-Корсаковым.

Пауза перед ответом гостя оказалась гораздо длиннее, чем нужно: Шварценберг явно знал о том, в кого прежде был влюблён Ник. Да к тому же собирался ехать в дом её соперницы. Юлия оскорбилась. Да что же это такое?! Все, как видно, сговорились выставлять её дурой. Ну уж, нет! Она этого не допустит!

Юлия мгновенно сообразила, что делать.

– Дед рассказывал, что ваш дом стоит рядом с церковью Успения Пресвятой Богородицы в Котельниках. Я давно там не была. Может, вы сопроводите меня в этот храм, а потом пригласите в гости на чашку чая? – Она замерла в ожидании ответа.

Собеседник молчал. Юлия вспыхнула, ещё мгновение – и она выскочила бы из комнаты, но Шварценберг кивнул и без улыбки ответил:

– Почту за честь.

– Тогда поехали…

Намёк на соперницу настолько разозлил Юлию, что она в ярости сожгла для себя все мосты: специально отправилась в гости в экипаже нового кавалера – пусть вся Москва знает. И завидует.


Открытый экипаж медленно катил по улицам Москвы, и всякий желающий мог лицезреть князя Шварценберга рядом с чужой женой. Но, похоже, Юлия не считала это скандальным. Или просто манкировала приличиями. Для Александра не было секретом, насколько она избалована и эгоистична, но до сих пор это его совершенно не касалось. А что делать теперь?.. Юлия заливалась низким грудным смехом и повествовала о своих победах при дворе. Александр лишь изредка вставлял в разговор краткие фразы, а сам всё пытался понять, что же его теперь ждёт.

Впереди засверкали на солнце кресты церкви Успения Пресвятой Богородицы. Александр мысленно чертыхнулся. Он даже не представлял, что будет делать в православном храме рядом с чужой женой. Может, Юлия сама ему всё объяснит?

– Сударыня, я ведь – католик, просветите меня, ради бога. Что вы собираетесь делать в храме? – поинтересовался он.

Ответ оказался недвусмысленным:

– Я уже замёрзла, – красавица зябко повела укутанными в соболя плечами. – В храме наверняка тоже холодно. Боюсь заболеть! Поедем к вам. У вас найдётся чашка горячего чаю, а ещё лучше – рюмка водки?

– Разумеется! Что вашей душе угодно.

– Ловлю на слове, – улыбка Юлии ослепляла.

Обогнув храм, коляска, свернула в переулок. Ещё чуть-чуть, и они приедут. Как же выйти из столь щекотливого положения с наименьшими потерями? Понятно, что после водки последует ещё более скандальное предложение. Если отказаться, Юлия сочтёт его рохлей, трусом и, что хуже всего, бессильным по мужской части. Молчать о своём открытии она не станет и понесёт сплетни по всей Москве. Да-а… Перспектива не из приятных.

А кто мешает принять такое предложение, если графиня его сделает? Вот уж точно никто. Женщина замужем, за её поведением должен следить муж, а если ему всё равно, так почему посторонний мужчина должен быть святее папы римского? Не принимать же всерьёз нравоучения матери, возжелавшей, чтобы её сын держался подальше от внучки графа Литты. Смешно! Он – взрослый, холостой человек, а значит, свободен в своих поступках.

Александр бросил взгляд на свою спутницу. Что ни говори, Юлия – настоящая красотка. Чёрные глаза сияют, на щеках алеет румянец, а брови на гладком лбу словно нарисованные. Она облизнула пухлые губки, как будто собиралась съесть что-то очень вкусное.

Что же ей покажется вкуснее – водка или он сам? Александр уже принял решение и теперь рассматривал свою спутницу, пытаясь понять, что же он чувствует. Пока главенствовала ирония. Кто из них в данной ситуации смешнее? Явно не Юлия, та плюёт на мнение света и делает лишь то, что хочется ей, ну а он – фигура презабавная. Будет спать с женщиной, чтобы та не подумала, что он не умеет этого делать.

Экипаж остановился у маленьких боковых ворот в окружавшей дом массивной каменной стене. Их когда-то специально устроили для въезда в крохотный дворик флигеля, который теперь занимал Александр. Кучер свистнул, и за воротами показался Назар – единственный, кроме кухарки, слуга тётки Алины. Та, переехав в дом Чернышёвых, оставила свою прислугу в распоряжении Александра.

– Сей секунд, ваша светлость, сейчас открою! – крикнул Назар, и Шварценберг отметил, как быстро слуга узнал о том, что хозяин получил княжеский титул. Это казалось тем более интересным, что сам он Назару ничего не говорил.

«Похоже, что этот ловкач подружился с камердинером, – сообразил Александр. – На чем же они сошлись? Дай бог, чтоб не на пьянке, иначе опозорят меня перед гостьей. Как можно объяснить даме, что обещанную ей водку выпили немец-камердинер и русский дворовый мужик? Юлия просто умрёт от смеха».

Коляска остановилась у крыльца. Назар подскочил, открывая дверцу с той стороны, где сидела графиня. Самойлова расцвела улыбкой и подала ему тонкую руку в чёрной кожаной перчатке. Она скользнула взглядом по высокой широкоплечей фигуре, плутоватым глазам и льстивой улыбке. Спустилась с подножки экипажа, но руку у Назара отняла не сразу.

«Да она и дворовых не пропускает», – догадался Александр. Его нынешняя роль становилась всё незавиднее. Он поспешил вслед за своей гостьей на крыльцо. Назар уже распахнул дверь, и Юлия смело пошла в дом впереди хозяина. Александр сумел обогнать её на повороте и, прихватив за локоть, направить в маленькую гостиную своей тётки.

– Прошу, располагайтесь. Печь здесь натоплена, и вы можете снять шубу, – предложил он.

– Я ещё не согрелась. – Графиня развязала шёлковый шарф, бантом повязанный под пушистым собольим воротником.

– Как угодно…

Александр снял пальто и отдал его камердинеру, маячившему в дверях.

– Вы хотели водки, ваше сиятельство? – напомнил он.

– Алекс, зовите меня Юлией, – капризно протянула графиня. – Попробуйте, это совсем нетрудно.

– Благодарю за честь, Юлия, – с чуть заметной иронией произнёс Александр, но его гостья насмешки не услышала. Она откровенно обрадовалась:

– Вот видите, как всё просто! А водки я выпью с удовольствием.

Александр достал из буфета флягу с синей гранёной пробкой и разлил по стопкам золотистую анисовую. Одну стопку он протянул своей гостье, уютно расположившейся в углу дивана. Дама уже сняла перчатки и шляпку. Она выпила залпом и похвалила:

– Отменно! Налейте-ка ещё.

Пришлось Александру «догонять». Он выпил и снова разлил водку по стопкам. Юлия осушила и вторую. Пила она легко и привычно. Лихо! Что же будет потом? Неужели потребует ещё? Но гостья уже заметно повеселела – хмель забирал её на глазах. Юлия кокетливо улыбнулась, от чего верхняя губка её крохотного яркого рта изогнулась, приняв форму лука.

– Чем вы здесь развлекаетесь? – спросила она.

Это оказалось так неожиданно, что Александр оторопел. Сказать, что он почти не бывает в этом доме, а развлекается в других местах, было глупо. Врать об игре на фортепьяно и чтении тоже не имело смысла: в доме не нашлось бы ни инструмента, ни библиотеки. Здесь не было даже колоды карт! Молчание затягивалось, но вдруг в его памяти встала картина: тётки играют в лото. Интересно посмотреть, как отнесётся уже захмелевшая светская дама к этой детской игре.

Александр направился к буфету. Вот и шкатулка с карточками и бочонками. Он достал её и поставил на столик перед гостьей.

– Не хотите ли сыграть в лото?

– Охотно, – засмеялась Юлия. – Только я предлагаю немного изменить правила.

– И как же вы хотите это сделать?

– Бочонки станем доставать как всегда, но если на наших карточках не найдётся нужной цифры – то проигравший обязан снять с себя одну вещь. Ну как?

Юлия глядела с вызовом, а в её глазах плавились звёздочки сладострастия. Графиня Самойлова выбрала свой приз и хотела его получить. Так что отступать было поздно…

«Да и чёрт с ним, может, вся эта история ещё окажется забавной», – решил Александр. Он достал из шкатулки бархатный мешочек с бочонками и стопку тонких деревянных пластинок, расчерченных на пронумерованные квадраты. Юлия сидела так близко. Запах её духов щекотал ноздри. Жасмин. Надо же какое совпадение – Александр всегда любил этот летний аромат… Во рту появился острый привкус. В конце концов, они просто мужчина и женщина… Природу не обманешь. Тело всё сделает за них.

– Выбирайте бочонки сами, – предложил он Юлии.

– С удовольствием, – почти промурлыкала графиня и, ослабив шнурок мешка, вытащила первый бочонок. Посмотрев на цифру, она подняла на Александра тяжёлые от хмеля глаза и объявила: – Тринадцать. Вы не суеверны?

– Нет, я не верю в приметы. Наверно, поэтому на моей карточке есть эта цифра.

Справляться с возбуждением становилось всё сложнее. Александр забрал крохотный деревянный бочонок и поставил его в нужную клетку, а потом подсказал:

– Теперь для вас.

Юлия засунула руку в мешок и достала новый бочонок. Она долго и старательно вглядывалась в цифру, похоже, не могла разобрать – хмель сделал своё дело. Как бы не пришлось возиться с перепившей бабой! Александр забрал из её рук бочонок и объявил сам:

– Шестьдесят шесть.

– У меня нет, – отозвалась Юлия, даже не глянув на свою карточку. – Я проиграла, так что снимаю одну вещь.

Она стянула с плеч шубу и бросила её на пол у печки мехом вверх. Шоколадный соболь чуть поблескивал, отливая на свету серебром. Казалось, что на полу раскинулась огромная шкура неизвестного зверя. Как можно не понять такой намёк? Скоро они окажутся на этом меху вдвоем. Юлия вытащила новый бочонок и протянула раскрытую ладошку:

– Смотрите сами.

– Восемнадцать, – определил Александр и потянул с плеч сюртук.

– Теперь мне, – радостно провозгласила графиня, окинув довольным взглядом рослую фигуру своего кавалера. Она достала бочонок и сразу отбросила его на диван: – Опять проиграла. Что бы мне такое снять? Без горничной я не смогу застегнуть платье, а уж тем более корсет. Нужно снять что-то такое, что я потом смогу надеть без посторонней помощи.

Она задрала подол, обнажив ноги в белых чулках и высоких ботинках. А потом подтянула юбки ещё выше, и взору Шварценберга открылись белые панталоны с кружевной оторочкой. Ноги были очень хороши: в меру длинные, безупречно прямые и тонкие в щиколотках.

«Интересно посмотреть на колени», – успел подумать он, и дама тут же предоставила ему такую возможность. Где-то среди моря оборок она что-то расстегнула, и панталоны скользнули вниз. Взору Александра открылись безупречно гладкие колени и молочно-белые стройные бедра, а ещё – плоский живот. Вид чёрных тугих завитков на венерином холме искушал так, что Александр даже прикусил губу. Всё было сказано и сделано – осталось протянуть руку и взять. Но Юлия не стала ждать его решения, она сама шагнула вперёд, взяла партнёра за локоть и потянула его на пол, туда, где лежала шуба.

– Пойдем, милый, – позвала она, и низкие ноты страсти, зазвучавшие в её голосе, подстегнули Александра.

Он лёг рядом с Юлией и потянул вниз корсаж, обнажив небольшую идеально круглую грудь с тёмными сосками. Женщина оказалась именно такой, какие ему нравились: темпераментная южанка, из тех, что вибрируют под мужским телом. Возбуждение распаляло кровь, стучало в висках. Александр обнял губами шоколадный сосок и потянул, пока тот не затвердел. Его партнёрша застонала от удовольствия. Как будто приглашая, она раздвинула ноги, и Александр рванулся в бой. Он быстро расстегнул пояс, стянул панталоны и лёг между призывно манящих бедер. Ещё мгновение – и они наконец-то слились.

Юлия сладострастно постанывала. Она вбирала мужчину в себя, прижималась и отпускала. Сама задавала темп: быстрее, ещё быстрее. Она торопила, гнала, и Александру это очень нравилось. Женщина оказалась великолепной: о ней не приходилось заботиться, она сама брала своё. По телу Юлии пробежала дрожь, и Александр усилил напор. Вцепившись ногтями в его спину, женщина закричала, волны экстаза одна за другой бежали по её влажному телу. Да и у Александра всё оказалось не хуже – на удивление сильно и ярко…

…Он опомнился первым. Юлия лежала тихо. Глаза закрыты, дыхание ровное – похоже, спит. Шварценберг осторожно встал и попытался натянуть панталоны. Юлия, не открывая глаз, томно вздохнула:

– Неплохо для первого раза. А ты что думаешь?

– Согласен…

Что ещё можно сказать в таком случае Александр не представлял.

Он кое-как справился со своей одеждой. Одёрнул вниз юбки Юлии.

– Вставай, – предложил он. – Ты же не хочешь, чтобы нас застали слуги?

– Не застанут, – отмахнулась графиня. – Твой камердинер появился в дверях как раз в тот момент, когда мы упали на пол. Надеюсь, он предупредит остальных.

– Но я его не видел, – поразился Александр. Случившееся всё больше напоминало водевиль.

– Ты стоял к нему спиной…

Юлия подобрала свои панталоны. Долго возилась – перебирала многочисленные оборки, но наконец-то смогла одеться. Оправила складки корсажа и рукава, потом поднялась. Зеркала в гостиной не было, и она посмотрелась в стекло буфета. Наверно, что-то увидела, раз поправила волосы.

– Отряхни мою шубу. – Юлия хихикнула. – Теперь, встречая меня в ней на улице, ты всегда будешь помнить про наш первый раз.

Александр поднял и отряхнул шубу. Накинул её на плечи графини. Он совершенно не знал, что делать дальше. Ему уже хотелось, чтобы Юлия уехала, но выгонять светскую даму, с которой только что переспал, было совсем неприлично. В надежде, что гостья сама догадается убраться восвояси, он выжидательно молчал. Ему повезло: Самойлова засобиралась. Она надела шляпку и стала завязывать бант под подбородком.

– Скажи своему кучеру, чтобы отвёз меня домой. Сам можешь со мной не ездить. Я не хочу беспокоить деда, а то ещё возьмётся следить за нами. Мне его подозрения ни к чему.

Графиня потянулась к Александру, закинула руки ему на шею и жарко поцеловала. Он испугался, что Юлия вновь захочет большего – слишком уж горячим и требовательным оказался этот поцелуй. Однако дама отступила и, натянув перчатки, направилась к выходу. Кучер, так и не получивший от хозяина указаний, не распряг лошадей: коляска всё ещё стояла у крыльца. Щварценберг распорядился отвезти гостью домой. Глядя вслед экипажу, он старался понять, нужны ли ему завязавшиеся сегодня отношения, но так и не смог честно ответить на этот вопрос. Решив, что жизнь сама всё расставит по местам, а пока незачем ломать голову, Александр позвал камердинера и стал собираться на вечерний раут. Сегодня он сопровождал свою милую кузину и немилую мать в гости. После столь экстравагантного свидания ехать никуда не хотелось.

«Мать обещала, что танцев не будет, только музыкальные номера и ужин, – вспомнил Шварценберг. – Значит, всё будет не так уж и плохо. Пение московских барышень я как-нибудь вытерплю, ну а ужин после нынешнего экспромта – штука очень даже полезная».

Глава седьмая. Бал в Благородном собрании

С того памятного ужина, когда Александр назвал её ангелом и поцеловал ей ладонь, прошла неделя, но Лив так и не смогла понять, как же кузен к ней относится. Он послушно сопровождал Лив и баронессу на приёмы и музыкальные вечера, а сегодня даже собирался поехать с ними на бал в Благородное собрание. Но жёсткое напряжение разлада, искрившее меж матерью и сыном, превращало милого и сердечного Александра в безупречного и равнодушного князя Шварценберга. Весёлый и заботливый друг исчез – осталась лишь красивая оболочка без малейшего проблеска чувств. Александр больше не шутил, не говорил с Лив о поэзии, казалось, он просто не замечал её.

Почему же он так изменился? Как будто ничего и не было… А может, и впрямь не было, и Лив просто ошиблась? Сомнения, одни сомнения… Что ей ещё оставалось? Только надеяться, что свинцовые тучи когда-нибудь рассеются и откроют небесную лазурь, а ледяной панцирь, сковавший душу кузена, наконец-то растает. Нынешним вечером их ждал бал. А вдруг ей повезёт и случится чудо – вдруг солнце выглянет именно сегодня? Дай-то бог! Сколько разочарований может выдержать сердце? И сколько часов ледяного молчания?..


В карете царило ледяное молчание. Александр понимал, что он должен заговорить первым, но мать так его раздражала, что не хотелось даже смотреть в её сторону. Хотя, если уж быть до конца честным, изрядную лепту в его хандру вносила и новая пассия. Искренне убежденная, что все вокруг должны быть счастливы от одного её присутствия, Юлия бесцеремонно вмешивалась в его жизнь. Она сама назначала время свиданий, приезжала к нему без предупреждения и с каждым днём становилась всё настойчивей. Она хотела владеть любовником безраздельно.

– Алекс, я считаю, что теперь ты можешь сопровождать меня на балы и приёмы, – заявила Юлия сегодня утром. – Я замужем, поэтому имею право появляться в обществе с кем захочу. А ты вообще совершенно свободен.

Александр представил себя входящим в московские гостиные под руку с Юлией, и ему стало тошно. Мелькнула шальная мысль прямо сейчас разорвать эту обременительную связь. Но как он мог обидеть женщину? Да никак… Пришлось срочно искать приличную версию для отказа:

– Я отнюдь не свободен. В Москве живёт моя мать, есть и другие родственники. К тому же я жду назначения на высокий пост в Министерстве иностранных дел. Пойми, мне совсем не хочется испортить карьеру из-за глупого проступка. Твой дед разозлится и сорвет моё назначение.

– Дед сделает то, что я ему скажу, – надулась Юлия. – Если я хочу появляться с тобой в свете, значит, ему придётся выполнить моё желание и проглотить свои обиды. Если я прикажу, он будет с тобой любезен.

Александр разозлился. Господи, ну что за женщина! Как же достучаться до её разума?

– Извини, но я не стану скандализировать общество, хотя бы до тех пор, пока твой дед не приведёт свой план в исполнение, – уже жёстко сказал он.

Юлия насторожилась.

– Какой план? Он ничего мне не говорил.

– Зато рассказывает всей остальной Москве, что собирается развести тебя с Самойловым и заставить того вернуть приданое.

Графиня предсказуемо возмутилась:

– С Ником я разводиться не собираюсь! Мой муж не так уж и плох. Он говорит, что я свободна и вольна делать всё, что захочу. Вряд ли я найду другого такого покладистого супруга.

– Вот и объясни это своему деду, а я уж, с твоего позволения, не стану переходить ему дорогу.

– Объясню, не беспокойся. Самое большее, на что я соглашусь, это разъехаться с Самойловым, а дед пусть разбирается с приданым.

Юлия завязала ленты шляпки и направилась к выходу. Уже на крыльце, как будто что-то вспомнив, она заметила:

– Я сегодня приеду в Благородное собрание. Оставляю тебе вальс на этом балу!

Вовремя прикусив язык, чтобы не чертыхнуться, Александр проводил её.

Собираясь на бал, он старался предугадать, как всё сегодня сложится. Позору не оберёшься, коли эта тигрица станет заявлять свои права на глазах матери и Лив. Ну а если этот концерт увидит старик Литта, можно вообще сушить вёсла. Мать, почитай, каждый день напоминает, что её сын должен держаться подальше от внучки всесильного графа.

Александр пока отмалчивался, делал вид, что не слышит. Но если вдруг Юлия позволит себе какую-нибудь вольность, баронесса не смолчит. Устроит публичный скандал. Твёрдо решив, что он ни за что этого не допустит и, если понадобится, силой увезёт мать из Благородного собрания, Александр отправился к Чернышёвым.

Баронессы в гостиной не было – ему навстречу вышла Лив. Как же она была прелестна: глаза сияли, а улыбке цвела нежность.

«Ангел! В белом она ещё больше похожа на ангела», – оценил Александр. И дело тут не в красоте, а в её золотом сердце. Шварценберг поцеловал тонкие пальцы в белой паутинке кружев и задержал руку Лив в своих. Он перевернул её кисть и уже собрался поцеловать ладонь, но его испугал злобный рёв:

– Ты что это себе позволяешь?! – орала, стоя в дверях, его драгоценная мать.

Гнев обрушился на Александра с яростью голодного медведя. Он еле совладал с собой, чтобы не ответить таким же криком. Мысленно досчитав до десяти, он чуть успокоился и сквозь зубы предложил всем садиться в карету. Мать, как ни странно, послушалась. Отыгралась она уже в экипаже, наградив сына ледяным молчанием. Если бы не присутствие бедняжки Лив, Александр оставил бы всё как есть, но девушка явно страдала в этой гробовой тишине, и, собравшись с мыслями, он начал разговор:

– Как ваши дела, Лив? Вы больше не занимаетесь вокалом?

– Нет, к сожалению. Лорд Джон уехал в Англию, – чуть слышно отозвалась кузина.

Ее голос дрогнул. Что это? Страх или слёзы? Чёрт бы побрал и мать, и его самого! Устроили войну, а бедняжка страдает!

– Если вы захотите, можно найти другого учителя. Вы только разрешите, я отыщу самого лучшего, – предложил Александр.

Лив благодарно улыбнулась, но отказалась:

– У меня и был самый лучший. Я подожду его возвращения, если, конечно, сама не уеду в деревню. Я соскучилась по Вере и бабушке.

Тут уж не вытерпела Евдоксия:

– Что за глупости ты несёшь, Лив! – оскорбилась она. – Зачем пропускать сезон, прячась в деревне? Может, через месяц-другой ты уже будешь обручена. Присмотрись к кавалерам на этом балу. Незачем терять время у твоей Волконской, нужно танцевать на балах и смотреть на подходящих молодых людей. Я уже имею кое-кого на примете. Старший сын у Козловских – очень приятный молодой человек. Я вас сегодня же познакомлю.

Голос Александра прогремел в тесном экипаже с силой громового раската:

– Маман, Козловский – игрок, как и все в его роду. Вы так осуждаете Николая Самойлова, спускающего за картами деньги своей жены, а Лив предлагаете в мужья такого же игрока!

Александр не сомневался, что этого мать ему не спустит. Размажет по стенке, сотрёт в порошок. Но и молчать он не собирался. О чём она только думает? Хорошенькая идея – отдать светлого ангела распутному негодяю!

Как он и предполагал, баронесса в долгу не осталась:

– Что за бред? Козловские – почтенное семейство! Возможно, что сейчас они не так богаты, как раньше, но ведь твоя кузина не бесприданница.

Лив молчала. В полутьме кареты Александр не мог рассмотреть её лицо, но почему-то сразу понял, как противны ей речи баронессы.

Наконец-то прибыли в Благородное собрание. Шварценберг вышел первым и помог дамам. Сначала из кареты появилась мать, а потом в его ладонь легла тонкая рука в кружевной перчатке. При свете фонарей Александр рассмотрел лицо Лив. Она была так печальна, что он не удержался и, склонившись к её уху, спросил:

– Что вас так расстроило?

– Нет, ничего! Благодарю…

– Я обещаю, что мать не сделает вам ничего дурного. И жениха не навяжет.

– Спасибо, – прошептала Лив и крепко сжала его пальцы.

Вот так-то лучше! Александр успокоился и даже повеселел. Он передал шубы лакею и повёл своих дам в Колонный зал.


Колонный зал. Сколько же здесь гостей! Сколько любопытных глаз… Лив задыхалась от волнения, её спутники не подозревали, что этот бал будет для неё первым. Её не раз приглашали на званые вечера с танцами, но настоящий бал – это впервые. Каким он окажется? По крайней мере, зал не разочаровал: тот был именно таким, как в её мечтах – огромным и великолепным, с чередой беломраморных колонн и исполинских золочёных люстр… Как жаль, что здесь нет ни мамы, ни сестёр. Если бы не присутствие Александра, Лив, наверно, совсем растерялась бы. Но сейчас кузен стоял рядом. Он так по-рыцарски относился к ней, защищал от нападок своей матери…

Конечно же, его поведение могло оказаться всего лишь простой любезностью светского человека, но Лив очень хотелось поверить в сказку, в то, что этот взрослый и прекрасный рыцарь, начинает любить её так же, как она любит его. Эта мысль согревала душу. Лив скосила глаза, пытаясь рассмотреть лицо своего кумира. Александр был серьёзен. Ни улыбки, ни тёплого взгляда… О чём он думает? У него такой вид, будто приехал не на бал, а куда-нибудь в присутствие. Надежды оказались напрасными. Лив в мыслях кузена точно не было.

Но эта догадка не испортила настроения, ведь у Лив всё равно остались надежды и мечты. Лучше уж жить мечтами, чем знать правду, если эта правда так печальна.

По знаку распорядителя вступил оркестр. Начались танцы. Полонез Лив танцевала с Александром. На кадриль её пригласил друг детства Вася Оборин, а потом у неё уже не было отбоя от кавалеров. Это оказалось необычайно приятно. Ведь в зале, не отрывая от неё внимательных глаз, стоял тот, кто занимал все её мысли.

Закончился гавот, и очередной кавалер, имя которого Лив мгновенно забыла, вернул её под надзор опекунши.

– Отдохни, дорогая, побудь рядом со мной, – предложила баронесса.

– Хорошо, тётя, – послушно откликнулась Лив.

Она стояла так близко к Александру, что ощущала исходящее от него тепло. Лив даже задержала дыхание, боясь разрушить эту связь. Подняла глаза и встретила ласковый взгляд. Кузен нежно ей улыбнулся:

– По-моему, вы сегодня затмили всех.

– Спасибо, – отозвалась Лив и рассмеялась. О чудо! – в её голосе зазвучали низкие, грудные нотки. Так говорят только очень счастливые женщины.

Лив даже испугалась, что тётка заподозрит её, но баронессу отвлекли. Перед их компанией появилась очень красивая молодая дама. Её черные глаза светились лукавством, а пухлые карминно-красные губки сложились в очаровательную улыбку. Не слишком высокая, она была великолепно сложена, покатые белоснежные плечи и низко открытая тугая грудь выступали из пены кружев на её корсаже.

– Добрый вечер, баронесса, – сказала красавица и, не дожидаясь ответа Евдоксии, повернулась к Александру. – Князь, я оставила вам вальс, и поскольку вы ещё не начали искать меня в зале, решила облегчить вам поиски.

Она протянула руку мгновенно помрачневшему Шварценбергу и потянула того за собой на середину зала. Баронесса так и осталась стоять, глядя им в спину. Лив не могла понять, что всё это значит. Впрочем, тётка Евдоксия быстро обрела дар речи:

– Я же велела ему держаться подальше от внучки графа Литты, – зашептала она на ухо Лив. – Вот приедем домой, я устрою ему такой разгон, что он сильно пожалеет о своей дерзости. Графиня Самойлова замужем, значит, не должна танцевать на сегодняшнем балу, а она специально приехала и вальсирует тут с моим сыном. Где это он мог увидеться с Юлией, что она пообещала ему вальс?

Неужели Евдоксия этого не понимает?.. Нет! Всё она понимает, просто сохраняет хорошую мину при плохой игре… Счастливое настроение Лив мгновенно исчезло, как будто его и не было. По сердцу вновь заскребла когтями горькая тоска. Самойлова вела себя с Александром как хозяйка, и, значит, имела на этого право. Лив вдруг чётко поняла, что её мечты никогда не сбудутся. Какой взаимности она хотела? Это просто смешно!.. Есть только одна правда: Александр танцует вальс с молодой и красивой любовницей.

Глава восьмая. «Письмо Татьяны»

У него есть любовница! Это открытие просто убивало. Лив так и промучилась всю ночь, вспоминая Алекса, кружащего в танце красотку Самойлову. Задремала она лишь под утро, но выспаться ей не удалось – горничная прибежала будить её:

– Вставайте, барышня! Ваша тётушка приехала прощаться. Говорит, что больше не сможет повидаться с родными до отъезда.

– Полина здесь? – переспросила Лив, с трудом выбираясь из сумбурного и унизительного сна, где она скандалила с тёткой Евдоксией и черноглазой любовницей Александра.

– В гостиной вас ждёт, кофе пьет с младшей сестрицей, – доложила Саня.

– А Евдоксии нет?

– Ещё не изволили вставать…

Лив обрадовалась. По крайней мере, она сможет провести утро с приятными её сердцу людьми. Она быстро оделась и спустилась в гостиную. Тётки уютно расположились за маленьким кофейным столом: Полина устроилась в углу высокого резного дивана, а Алина утонула в подушках глубокого кресла. Обе дамы пили кофе и ели тёплые булочки. Судя по их довольным лицам, сёстры наслаждались приятной беседой и отсутствием Евдоксии. Первой увидела племянницу Полина, она в восторге всплеснула руками и объявила:

– Лив, ты всё хорошеешь! Думаю, что ещё несколько месяцев – и ты станешь самой красивой девушкой Москвы. Как бы мне не пропустить твою свадьбу!

Лив отмахнулась:

– Ну, тётя, вы просто не видели нынешних московских красавиц – например, Александру Римскую-Корсакову. Вчера на балу все головы свернули, наблюдая, как она идёт по залу.

– Ну что сравнивать: Александра – уже в годах, ей надо равняться на своих ровесниц, а ты – самая красивая дебютантка, – не согласилась с ней тётка.

– Да уж, – поддакнула Алина, – у Александрин Корсаковой другой круг поклонников, чем у тебя: там люди более зрелые, солидные, а молодые ей уже не подойдут.

Выдав это замечание, Алина вдруг почему-то покраснела. Кровь полыхнула на её щеках, сделав их свекольными. Сестра испытующе глянула ей в глаза и тихо хмыкнула:

– Ты, как видно, хорошо в этом разбираешься.

– А в чём тут разбираться? – прошептала Алина. Она пылала, как фонарь: теперь горели не только щёки, но и лоб, а плоская грудь в вырезе платья порозовела.

Пожалев сестру, Полина отвела взгляд и обратилась к Лив:

– Ну и как прошёл бал?

– Хорошо…

И зачем только тётя спросила? Лив не умела врать и теперь заливалась краской, как прежде Алина.

– Да что с вами обеими происходит?! Мне кто-нибудь это объяснит? Как я уеду, если не смогу быть спокойной за вас обеих? – расстроилась Полина.

– Езжай хоть завтра, у нас всё хорошо! – ответила ей младшая сестра. Щёки Алины по-прежнему горели, а чашка в её руке заметно дрожала.

Полина обняла Лив и заглянула ей в глаза:

– Дорогая, может, ты развеешь мои сомнения? Я подозреваю, что на вчерашнем балу Евдоксия опять что-нибудь учудила, и тебе досталось…

Что сказать? Не признаваться же в несчастном увлечении собственным кузеном. Язык просто не поворачивался назвать вещи своими именами. Но и врать не хотелось – Полина этого не заслужила. Оставалась лишь полуправда, и Лив сказала:

– Алекс до сих пор в ссоре с матерью. У них сейчас очень плохие отношения, и мне тяжело находиться с ними рядом.

– Бедняжка, – пожалела её Полина. Она помолчала и горестно вздохнула. – Хочешь, я никуда не поеду?

Но Лив не могла принять такой жертвы.

– Нет, что вы! – воскликнула она. – Поезжайте! Скоро придёт письмо от Веры, и я уеду в деревню.

– Действительно, дорогая, что ты выдумываешь? – поддержала племянницу Алина. – Мы все знаем, сколько лет ты мечтала об этом паломничестве. Ещё не хватало, чтобы оно сорвалось из-за какой-нибудь ерунды.

Но Полина по-прежнему хмурилась. Лив никогда не видела её такой озабоченной. Тётка схватила её за руку и просительно заглянула в глаза:

– Поедем со мной! Я оставлю служанку здесь. Зачем она мне в путешествии? Тогда мы сможем вдвоем поместиться в моей каюте. Монахини тоже будут жить очень тесно.

Лив оторопела. Она не знала, что и ответить, но тут вмешалась Алина:

– Почему ты говоришь, что с тобой поедут только монахини? Что, разве вас не будут охранять мужчины с оружием?

– Мы едем к Гробу Господню, нас будет оберегать Провидение. Ничего плохого с нами не случится.

Алина изменилась в лице.

– Какая неосторожность! – ужаснулась она. – Что ты говоришь? Ехать на другой конец света, не имея охраны?! А если каким-нибудь дикарям приглянутся ваши скромные пожитки? Или кто-то решит, что вы везёте с собой деньги и драгоценности? Я не отпущу тебя одну. Просто лягу на пути твоей кареты! Ты должна взять с собой хотя бы Назара. Он сейчас прислуживает Алексу, но наш племянник – человек небедный, он сможет нанять себе другого слугу. Умоляю, не возражай и не отказывайся! Иначе я здесь умру от тревоги. Всё очень просто: я отправлю с тобой Назара, а ему мы дадим папины пистолеты. Если ты велишь, то он будет охранять не только тебя, но и всех твоих спутниц.

– Полно, Алина! Куда я дену охранника на корабле? У нас есть каюты только для женщин.

– И что? Паруса тоже будут ставить монахини?

Полина откровенно растерялась. Тихоня Алина – и вдруг такой напор. Может, сестра всё-таки права? И Полина сдалась:

– Конечно, паруса ставят матросы. Понятно, что весь экипаж состоит из мужчин. Наверно, можно было бы устроить Назара с командой, но тогда нужно поговорить с сестрой Феодорой. Это она фрахтовала для нас места на корабле.

– Вот и поговори. Я всё равно не отпущу тебя без охраны!

– Ну хорошо, я подниму этот вопрос, и, если монахини не возражают, мы возьмем с собой Назара. Признаю, что определённая справедливость в твоих словах есть – всё-таки мы едем в другую страну, да ещё и с другой верой.

Полина вдруг осознала, что Лив давно и грустно молчит, и тётка заворковала:

– Съешь булочку, дорогая, ты ведь ещё не завтракала… Кофе хочешь, или сказать, чтобы тебе принесли чай?

Лив откусила кусок ещё тёплой булки. Она только собралась порасспросить тётку о будущем путешествии, когда в дверях гостиной показался высокий блондин в чёрном. Лив даже не сразу сообразила, что это Эрик фон Масс. С момента своего появления в доме немец вёл себя деликатно – старался не мозолить хозяевам глаза, и Лив всё время о нём забывала.

– Доброе утро, ваше сиятельство, – по-французски обратился фон Масс к тётке Алине. Затем поклонился остальным дамам, – мадам, мадемуазель…

– Здравствуйте, месье. – Алина просияла улыбкой, и на её щеках вновь вспыхнул румянец. – Как продвигаются ваши дела?

Глаза на грубоватом лице немца блеснули, а широкая улыбка сделала его моложе и привлекательней. Восторженно глядя в лицо Алины, он доложил:

– Не так хорошо, как хотелось бы. Его светлость не спешит войти в курс дел по принятию наследства. Я уже начинаю беспокоиться. Вы понимаете, что моё долгое отсутствие в поместьях может губительно сказаться на положении дел?

Ни взгляд, ни улыбка никак не соответствовали его прозаическим словам, но и волнение, написанное на лице Алины, совсем не сочеталось с тем, что ответила она:

– Да, конечно, я понимаю. Ведение дел требует ежедневного контроля, но что поделаешь, наш племянник – занятой человек. Вам придётся подождать. Но мы очень рады тому, что можем предложить вам своё гостеприимство.

– Благодарю, ваше сиятельство, – поклонился фон Масс, и вновь в его словах зазвучали ласковые нотки. – Я очень ценю ваше внимание к моей скромной особе, но позвольте мне откланяться, не хочу мешать вашему разговору.

Алина вскочила.

– Вы ещё не завтракали? Пойдёмте, я прослежу, чтобы вас хорошо покормили.

Она кинула умоляющий взгляд на сестру, как будто бы просила ту не вмешиваться, и чуть ли не бегом покинула гостиную. За ней, поклонившись дамам, ушёл и управляющий князя Шварценберга. Всё случившееся выглядело так странно, что Лив и Полина молча переглянулись. Ясно, что этого мужчину и Алину что-то связывает. Но что?.. Первой опомнилась тётка.

– И давно это продолжается? – спросила она.

– Что?..

– Это увлечение! Я не видела Алину такой уже лет двадцать, с тех самых пор как она была влюблена в корнета Елагина. Тогда молодой человек поспешил унести ноги, как только узнал, что у Алины нет приданого. Неужели моя младшая сестра влюбилась в управляющего собственного племянника?

– Я не знаю…

Лив удивляло, что Алина, казавшаяся ей пожилой, испытывает такие же чувства, как и она сама.

– Хотя почему бы и нет? – вздохнула Полина. – Нашей младшей сестре – тридцать шесть, а Эрик – мой ровесник. По возрасту он ей подходит… Если фон Масс попросит руки Алины, я дам согласие.

Казалось, что Полина готова заплакать. Странно! На неё это совсем не похоже – так переживать.

– Это пока лишь наши догадки, – стараясь успокоить её, заметила Лив. – Если этот господин сделает предложение, тогда и будем думать.

К счастью, Полина всегда умела принимать чужое мнение. Подумав, она признала:

– Ты права, дорогая. Нечего ставить телегу впереди лошади. Но в любом случае я должна поговорить с сестрой.

Сообразив, что тёткам легче выяснять отношения один на один, Лив поднялась.

– Тогда я пойду? – спросила она.

– Нет, останься! Ты посиди и послушай. Тебе это тоже будет полезно. Ведь с мужчинами нужно быть очень осторожной – как бы не остаться с разбитым сердцем и испорченной репутацией.

Лив послушно вернулась на своё место и вновь взяла недопитую чашку. Она предпочла бы уйти, но ей не хотелось спорить с Полиной. Тётка о чём-то задумалась и теперь молчала, а Лив крохотными глотками допивала остывший кофе, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В дверях появилась Алина. Улыбка, которую она явно старалась скрыть, неудержимо рвалась наружу.

– А вот и я, – с преувеличенной бодростью сообщила Алина, но, наткнувшись на внимательный взгляд сестры, пожала плечами. – А что такого?

– Я надеюсь, это ты мне расскажешь, а что такого, – отчеканила Полина. – Мне, как видно, нужно о многом узнать. Или ты хочешь, чтобы первой всё узнала Евдоксия?

– Что ты придумываешь всякую ерунду?! Просто у нас в доме живёт гость, и я должна быть к нему внимательна.

– Он женат? – уточнила Полина.

– Нет! Да и я не замужем, так что ничего предосудительного в наших разговорах нет, – с вызовом ответила ей сестра. – Или ты считаешь, что я недостойна иметь семью, как имели её ты и Евдокси? Что я должна умереть старой девой?

Полина побледнела. Вся её строгость мгновенно исчезла, а взгляд стал виноватым.

– Упаси бог! – воскликнула она. – Я уверена, что ты достойна счастья, как никто другой. Просто я хочу трезво посмотреть на сложившиеся обстоятельства, чтобы избежать разочарований. Кстати, не забывай, что тебе доверили Лив – её репутация не должна пострадать!

Алина, похоже, засовестилась: голос её притих, а обличительный запал исчез.

– Ну что ты сгущаешь краски, ищешь то, чего нет? – мягко сказала она и грустно усмехнулась: – Ты прекрасно знаешь, что наша баронесса уже отодвинула меня в сторону и сама занимается делами Лив. Я теперь – всего лишь домоправительница при старшей сестре. Слежу за тем, чтобы обед подавали вовремя и не забывали покупать вино.

Лив, с изумлением наблюдавшая за их перепалкой, вдруг впервые осознала, что в раздражении Алина становится похожа на старшую сестру. Её худощавое лицо было вдвое уже расплывшихся щёк Евдоксии, но сходство оказалось столь очевидным, что Лив даже удивилась, как же она раньше этого не замечала.

Сёстры всё никак не могли успокоиться. Полина расстроенно заявила:

– Конечно, твои чувства принадлежат только тебе. Не хочешь говорить – не нужно. Но ты пойми и меня. Я уезжаю, и если оставлю тебя в двусмысленном положении, то с ума сойду от тревоги. Всё моё паломничество пойдёт насмарку. – Полина, вздохнув, замолчала, а потом воскликнула: – Нет, я остаюсь!

Все обуревавшие Алину чувства проступили на её лице: обида, сомнение и… упрямство. Лив не узнавала тётку. Куда делись её мягкость и уступчивость? На глаза Алины навернулись слёзы, она вновь по-девичьи заалела и призналась:

– Ну хорошо, раз ты так настаиваешь, я скажу: господин фон Масс просил разрешения ухаживать за мной. В моём возрасте я сама могу принимать решения, кому это позволять, а кому нет. Ни ты, ни Евдоксия мне не опекунши. Слава богу, я давно уже живу самостоятельно и ни у кого из вас ничего не прошу.

– О чём это вы тут спорите? – прозвучало в дверях, и в комнату вступила баронесса. Новое изумрудно-зелёное платье облекало её необъятную грудь.

Алина мгновенно стушевалась и прошептала:

– Я не спорю, а говорю о том, что тоже имею право на счастье. Ты только не волнуйся, Евдокси. Всё хорошо, ничего не случилось.

– Как не волноваться, если вы кричите так, что слышно с лестницы? – скептически отозвалась баронесса. – Давайте выкладывайте, в чём дело, и учтите, что конец вашего спора я слышала.

– Не было никакого спора, – возразила ей средняя сестра и, бросив выразительный взгляд на младшую, добавила: – Мы обсуждали то, что мать доверила Лив именно Алине, а я перед отъездом хотела убедиться, что с девушкой всё будет в порядке.

– А как может быть иначе, если я сама взялась за это дело? Конечно, Алина не может полноценно опекать юную графиню Чернышёву, поскольку не вращалась в свете, и, естественно, многого не понимает, – пожала широченными плечами Евдоксия. – Но я слышала, что наша младшая сестра требует для себя права на личное счастье?

– Я ничего не требую, – чуть не плача, прошептала Алина, – просто господин фон Масс попросил разрешения ухаживать за мной. Я не возражала.

Баронесса побагровела. Окинув сестру злобным взглядом, она грязно, по-мужицки, выругалась и протянула мерзким фальцетом:

– Она «не возражала»! Поглядите-ка на неё! А моего мнения ты не спросила? Откуда ты знаешь, разрешу ли я управляющему из поместий сына ухаживать за моей собственной сестрой?

– Евдокси, ты забыла, сколько мне лет? Я давно живу самостоятельно. К тому же вспомни, почему я до сих пор не вышла замуж, а Полине сделал предложение только обедневший дворянин, и она – графиня – стала женой простого коллежского секретаря…

– Только не нужно перекладывать на меня чужую вину! Это было решение отца! – повысила голос баронесса.

Она нависла над креслом, где скрючилась Алина:

– Говори, насколько далеко зашли ваши отношения?!

– Никуда они не зашли. Эрик только один раз подарил мне цветы и принёс пирожные из соседней кондитерской.

– Понятно! Цветы и пирожные! Он живёт в нашем доме, глядишь, вы и в одной постели окажетесь, – заявила баронесса и, совсем разозлившись, крикнула: – Где сейчас фон Масс?!

– Он завтракает. Пожалуйста, Евдокси, ты так кричишь, что он может услышать! – вытирая слёзы, взмолилась Алина.

– Пусть слушает, я говорю правду! К тому же твой ухажёр по-русски не знает, и я могу обозвать его подлецом, он всё равно ничего не поймет.

Баронесса окинула всех полным ярости взглядом и приказала:

– Ждите здесь.

Дверь за ней захлопнулась. Женщины переглянулись. Полина резко, до синевы, побледнела, а её младшая сестра залилась слезами.

– Господи, что же теперь будет? Что Евдокси скажет бедному Эрику? Неужели выгонит его из дому? – всхлипывала Алина.

Лив подозревала, что баронесса так и сделает, и ей было жаль Алину. Бедняжка не виновата, что влюбилась, а теперь старшая сестра беспардонно лезет в её отношения с мужчиной.

«Евдоксия считает, что имеет право ломать чужие судьбы лишь потому, что родные перед ней беззащитны», – поняла Лив. Сначала баронесса разрушит счастье младшей сестры, а потом возьмётся и за свою «подопечную».

Так что же теперь делать? Коли Евдоксия догадается о чувствах Лив к своему сыну, она будет так же унижать Александра, как сейчас унижает бедного немца. В том, что Эрика фон Масса распекают, как нашкодившего мальчишку, можно было не сомневаться.

Полина утешала младшую сестру, обещая той, что баронесса образумится, и всё как-нибудь обойдется. Но бодрые слова Полины никак не вязались с её бледным и растерянным лицом.

– Опять!.. Опять то же самое! – в голос рыдала Алина. – Как только появляется достойный мужчина – на моём пути встаёт Евдокси!..

– Если ты про историю с Елагиным, то там дело было в приданом, – примирительно заметила Полина.

– А почему ни у меня, ни у тебя его не было? – сквозь слёзы спросила Алина. – Да потому, что папа всё отдал в приданое Евдокси…

– Не реви, как корова! – рявкнула появившаяся в дверях баронесса. Она, как большой зелёный корабль, вплыла в гостиную и провозгласила: – Я всё устроила! Эрик фон Масс попросил твоей руки, и я от имени семьи дала согласие. Иди – он ждёт тебя в столовой. Можешь заодно и позавтракать с ним, похоже, что после разговора со мной он уже не помнит, ел или нет.

– Евдокси, ты его оскорбляла?! – ужаснулась Алина.

Баронесса фыркнула, а брезгливые интонации не оставили сомнений в её отношении к управляющему:

– Больно много ему чести!.. Но ты идёшь объясняться со своим поклонником или нет? Смотри, сбежит ведь!

Алина вышла из гостиной. Глядя ей в след, баронесса покрутила пальцем у виска.

– Бестолочь! Да разве можно жить в одном доме с мужчиной и при этом разрешать ему ухаживания? Несколько ласковых слов, пара поцелуев – и окажешься в его постели! Хорошо, что я вмешалась. Масс хоть и плохонький, но дворянин, да и средства у него, похоже, водятся. Я не сомневаюсь, что он покойного Иоганна регулярно обкрадывал.

– А ты не поторопила события? Возможно, что этот брак – и не такая уж хорошая идея, – тихо заметила всё ещё растерянная Полина.

Баронесса пожала плечами:

– Хорошая или плохая – уже не важно, дело решено. Пусть Алина выходит за управляющего и едет в Богемию. Я хочу обвенчать их, пока ты здесь. Договорюсь в том же храме, где венчалась Надин. Там батюшка не возражал, что мой сын-католик будет держать венец над невестой. Значит, не станет возражать и против католика-жениха.

– Да разве так можно? Решать за людей… – безнадежно вздохнула Полина.

Баронесса не соизволила ответить. Она позвонила в серебряный колокольчик, а прибежавшей на зов горничной велела принести горячий чайник и пирожных. Горничная стремглав кинулась на кухню, а Лив в очередной раз отметила, что слуги в их доме никого и никогда так не боялись, как теперь боятся тётку Евдоксию. Баронесса окинула сестру с племянницей строгим взглядом и уже открыла рот, чтобы прочитать им нотацию, но в дверях под руку с немцем появилась Алина. Пара шла медленно. Тётка сквозь слёзы улыбалась, а её жених робко смотрел в лицо баронессы Шварценберг.

– Дорогие мои, позвольте представить вам моего жениха: господин фон Масс сделал мне предложение, и я его приняла, – по-французски сказала Алина.

– Поздравляю, – отозвалась Евдоксия, переходя на тот же язык. – Поговорим теперь о свадьбе. Наша средняя сестра отправляется в длительное путешествие, а я хочу, чтобы она уехала спокойно. Я предлагаю обвенчать вас завтра в соседней церкви. А по католическому обряду, если захотите, обвенчаетесь в Богемии. Думаю, что господину управляющему пора возвращаться к делам, он слишком засиделся в Петербурге.

Фон Масс заволновался:

– Ваше сиятельство, я не волен в своих поступках, а молодой князь пока не отпустил меня.

Евдоксия скептически пожала плечами и напомнила:

– Так что насчёт венчания?

– Я согласен обвенчаться завтра. Надеюсь, что и моя прекрасная невеста разделяет это мнение.

– Да, я не против, – прошептала Алина.

– Вот и отлично! Всё устроилось, – провозгласила баронесса. – Господин фон Масс сейчас поедет вместе со мной в храм, договариваться о церемонии. – Вдруг, как будто что-то вспомнив, она обратилась к средней сестре: – Кстати, ты писала мне, что венчалась со своим коллежским секретарём в свадебном платье нашей матери. И где оно теперь?

– У меня дома…

– Вот и поезжай за ним.

Евдоксия распорядилась закладывать экипажи. Спустя полчаса она отбыла вместе с Эриком фон Массом, а потом собрались уезжать и обе тётки.

– Не хочешь ли с нами, дорогая? – спросила свою подопечную Алина.

– Нет, тётя, спасибо. Я, наверно, лучше останусь дома, – отказалась Лив.

– Да уж, нынешнее утро могло выбить из колеи кого угодно, – вздохнула Полина и посоветовала: – Пока нас не будет, ты отдохни,

Лив еле дождалась их отъезда – так ей хотелось остаться одной. Наконец она добралась до своей спальни и в отчаянии кинулась на постель. То, как баронесса обошлась сегодня со своей младшей сестрой, казалось ужасным, но ещё кошмарнее было то, что Лив не сомневалась – тётка сломает жизнь и ей. Как только Евдоксия догадается о её чувствах к своему сыну, она начнёт выкручивать Александру руки, заставляя того жениться на кузине. Лив просто не представляла, как сможет пережить его капитуляцию под нажимом матери или его отказ – и то и другое было бы одинаково унизительным.

Выходом мог стать отъезд в деревню, но тогда ей придётся расстаться со своим кумиром. Только представив, что она больше не увидит кузена, Лив ужаснулась. Её потребность постоянно встречаться с Александром уже сделалась непреодолимой. Как можно отказаться от этих встреч? А от любви? Да лучше умереть!

Но вдруг Александр сам захочет взять её в жены? Он очень тепло относился к Лив в последнее время. К тому же сестрам Чернышёвым уже вернули прежде реквизированное в казну приданое, и она вновь могла считаться хорошей партией.

Сердце Лив забилось чаще. Наконец-то она решилась хотя бы помечтать об этом. Но ведь у Александра есть любовница! На обратном пути с бала мать попыталась устроить ему разнос из-за внучки графа Литты, но сын жёстко оборвал её, предупредив, чтобы Евдоксия не лезла не в своё дело. Александр ничего не ответил на обвинения матери. Не подтвердил, но и не опроверг их.

«Он ведёт себя так же, как и все остальные мужчины», – с горечью признала Лив. Но кузен и впрямь может считать себя свободным. Это она в него влюблена и сходит с ума, а Александр об этом даже не подозревает. Он – благородный человек, и если бы знал о её чувствах, то не стал бы выставлять напоказ свою связь с другой.

Нащупав под подушкой свои богатства, Лив вытащила две тоненькие книжечки в бумажных обложках. За ними последовала тетрадка. Глаза заскользили по строчкам, и горечь постепенно отступила: магия стихов вновь приукрасила неприглядную явь. Лив уже столько раз прочла все главы, что помнила их наизусть, но сегодня листала страницы – хотела поскорее встретиться с Татьяной. Как она теперь понимала героиню романа, как разделяла её чувства… Ведь Лив любила, а её избранник не подозревал об этом. Совсем как Евгений Онегин. Тот ведь не знал о любви Татьяны, пока она ему не написала.

Лив задумалась. Вот же он выход: Татьяна уже всё сделала. Написала, рассказала о своих чувствах, взяла судьбу в собственные руки. Почему же Лив не может поступить так же? Нужно же бороться за своё счастье! Александр всё поймет и скажет ей правду. Если она не нужна ему – значит, Лив уедет в деревню и останется там навсегда. Нет смысла выезжать, искать жениха, если ей всё равно никто, кроме Александра, не нужен.

Лив открыла страницу с письмом Татьяны. Она ещё раз пробежала его глазами – её сердце отзывалось на каждое слово. Дойдя до фразы: «Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердце я!», Лив замерла. Глаза её заволокло слезами, и она не смогла читать дальше, но этого и не требовалось: она помнила строки наизусть и мысленно повторяла их одну за другой. Слёзы ещё бежали из-под её закрытых век, а губы шептали заветные строфы, когда простая и понятная мысль пришла Лив в голову. Нужно переписать письмо Татьяны и отдать Александру, тогда он поймёт. Лучше всё равно не скажешь.

Лив вытерла слёзы и подошла к письменному столу. Взяв листок, она принялась копировать заветные строки. Прошло не менее получаса, прежде чем она поставила последнюю точку, а внизу вместо подписи вывела «Ангел». Она позвала свою горничную и велела той положить конверт в карман пальто князя Шварценберга.

– Я всё сделаю, барышня, – пообещала Саня. – Барин только пальто снимет, так я сразу и положу.

– Ну, хорошо, ты иди пока, оставь меня одну…

Горничная вышла, а Лив вновь прилегла на кровать и накинула на плечи край одеяла. Она закрыла глаза и тут же, как убийца из засады, навалилась на неё опустошающая усталость. Лив не могла даже пошевелить пальцем. Правильно ли она поступила? Или совершила непоправимую ошибку?.. Впрочем, ей уже не хотелось размышлять об этом. Одно Лив знала точно: Александр не обидит её, и, если она ему не нужна, он просто и тихо скажет ей об этом. Один на один, и больше никто в мире не узнает о её унижении.

Глава девятая. Непоправимая ошибка

Расклад становился всё унизительней: вызов из министерства не приходил – ни отказа, ни должности. Похоже, граф Литта решил забрать свою рекомендацию обратно. Ведь совершенно ясно, что это из-за Юлии. Теперь приходилось выбирать: любовница или карьера. Но для Александра это казалось очевидным. Конечно, он выбирал карьеру. Графиня Самойлова при всей своей искушённой страстности была всего лишь чужой женой. Завтра она помирится со своим Ником, упадёт в его объятия, а князю Шварценбергу придётся уезжать из России не солоно хлебавши.

А он уезжать не хотел. Александр на удивление быстро прижился в Москве и понял, что русской половине его души здесь очень даже уютно. Новые знакомые – чиновники и царедворцы, офицеры да и свободные, не обремененные службой дворянские дети – оказались в большинстве своем людьми умными и приятными. У Александра появилось столько друзей, сколько не набралось бы и за всю предыдущую жизнь. Широкие русские души мгновенно превращали рядовые знакомства в дружбу. Все здесь были рады оказать услугу, одолжить денег, а если нужно, то и защитить, не считаясь с собственными неудобствами. Такая сердечность поначалу озадачила Александра, но он быстро к ней привык, а потом вдруг понял, что и сам рад жить точно так же.

«Надо принимать реальность такой, как есть. Так распорядилась судьба: я – полукровка. Сейчас я живу в России. Меня здесь приняли как своего, и мне это нравится. Так зачем тогда упираться, цепляясь за прошлое? В этом нет никакого смысла», – часто думал Александр. Но и немецкий прагматизм в нём тоже не дремал – изводил сомнениями. Имения и замок – в Богемии. Как всё это оставить? Это нужно совсем головы лишиться, чтобы бросить своё имущество на произвол судьбы!

Александр понимал, что пора уже сделать над собой усилие и посидеть недельку с Эриком фон Массом, входя в курс наследственных дел. Понимал – и всё равно малодушно тянул время. Ему почему-то казалось, что в делах Шварценбергов обязательно отыщется что-нибудь срочное, и они затянут его обратно в Европу. Даже кинжал с мальтийским крестом – символ своего старшинства в роду – новоиспечённый князь не стал из суеверия забирать себе, а оставил у матери.

Александр склонялся теперь к некоему компромиссу. Пару лет можно пожить здесь, посмотреть, как будет складываться служба, а потом решить, что делать дальше. Больно уж хорошо жилось Александру в Москве! Когда совесть толкала его, напоминая о долге, настроение у него портилось. Тогда он давал себе слово порвать с Юлией и всерьёз озаботиться министерскими делами.

Еще одно дело оставалось незавершённым – тётки так и не получили своих денег. Но предназначенные им сто тысяч дукатов лежали в банке Праги.

«Сегодня же надо поговорить с Эриком, – в который уже раз решил Александр. – Завтра я подпишу все бумаги и отправлю управляющего обратно. Пусть Эрик проверит, как идут дела в имениях, а потом привезет сюда деньги. Вот тогда и дойдёт дело до дядиного наследства».

Отвлекая его от размышлений, во дворе застучали копыта. Александр выглянул в окно – чёрный экипаж с гербом графа Литты на дверце разворачивался у крыльца. Любовница в очередной раз изменила время свидания по своему усмотрению, сдвинув его почти на три часа, а теперь прибыла как ни в чём не бывало. Александр не пошёл её встречать. Бесцеремонность Юлии слишком раздражала, нечего давать ей лишний повод для самолюбования. Пусть лучше обижается, чем считает князя Шварценберга своим рабом. Похоже, что он рассчитал правильно, дама явно оскорбилась:

– Я вижу, что меня здесь не ждут! – заявила она, капризно надув губки.

– Как прикажешь тебя ждать? Сидеть целый день у окна, как девица в русских сказках? – парировал Александр. – Я – занятой человек, к тому же имеющий определённые обязательства. У тебя на редкость странный взгляд на мужскую жизнь.

– Я не смогла приехать раньше из-за твоей матери! – огрызнулась Юлия. – Чёрт принес её в наш дом. Дед тут же пригласил баронессу обедать, и мне пришлось развлекать её, изображая хозяйку дома.

Александр почувствовал подвох – очередная выходка матери не сулила ему ничего хорошего:

– Что ей было нужно от тебя и от графа Литты?

– От меня – ничего. Она приехала к деду, чтобы попросить его быть шафером на свадьбе твоей тётки. Меня, естественно, тоже пригласили на венчание. Так что завтра в три часа увидимся в церкви.

– Какая свадьба? Ты шутишь? – поразился Александр.

– Зачем мне это? Баронесса сказала, что венчание состоится завтра в храме Святого Димитрия Солунского на Страстной. Её младшая сестра выходит замуж за немецкого дворянина. Она ещё упомянула, что тот был управляющим твоего дяди, а теперь перешёл к тебе. Странно, конечно, ведь твоя тётка – графиня, но в её возрасте выбирать не приходится. Всё нужно делать вовремя, и замуж выходить тоже.

– Понятно… – протянул Александр, хотя на самом деле ничего не понимал.

Первой его мыслью стало, что мать устроила очередную провокацию, лишь бы досадить ему. Но чего она могла этим добиться в их противостоянии?

Похоже, что он пропустил что-то очень важное. Неужели мать, и так державшая сестёр и племянницу железной рукой, начала самоуправствовать? Жаль! Ни тёткам, ни Лив против неё не выстоять.

Шварценберг вспомнил тонкое лицо своей юной кузины, её ласковый взгляд. Неужели баронесса затопчет и этого ангела, как только что поступила с собственной сестрой?

Но зачем это Евдоксии? Мать всегда так кичилась родословной, а тут сама устраивает явный мезальянс. Ведь даже в бреду невозможно представить, что сдержанный и флегматичный Эрик фон Масс залез в постель немолодой графини Румянцевой, и теперь семье приходится прикрывать грех. Неужто дело в деньгах? Средства, завещанные тётке Алине, отнюдь немалые, а для скромного управляющего и вовсе могут показаться заманчивым кушем.

– Алекс! – крикнула Юлия, топнув ногой. – Я к тебе обращаюсь, а ты меня не слушаешь. В чём дело? Ты что озабочен из-за дурацкой свадьбы немца со старой девой?

– Извини, я задумался. Эта свадьба не стоит того, чтобы слишком много о ней говорить. Я хотел побеседовать с тобой о другом. Присядь, пожалуйста. Вот в этом кресле у печки тебе будет удобно.

Он принял шубу, которую графиня уже стянула с плеч, и положил её на спинку стула. Соболий мех начал сползать, грозя упасть на пол, но Александр подхватил шубу и аккуратно прижал её спинкой стула. Слишком уж хорошо он помнил, что случилось, когда соболя лежали на полу. Лукавая улыбка Юлии подсказала, что не только у него хорошая память. Решив сразу же пресечь все фривольные мысли, Александр сообщил:

– Моя мать давно требует, чтобы я больше не приближался к внучке графа Литты. Если она узнает о нашей связи, разразится жуткий скандал. Я этого не хочу. Так что нам лучше расстаться. Сохраним мир в наших семьях. Я думаю, и твой дед обрадуется, ведь он не из тех, кто не ведает о том, что творится в его доме.

– Ну и что, пусть знает! – возмутилась Юлия. – Что за ерунду ты говоришь о своей матери? Она прекрасно ко мне относится: сегодня я два часа выслушивала от неё комплименты. Она была сладка, как мед. Я уж было подумала, что старики договорились о нашем с тобой браке: дед рассыпался в восторгах по твоему поводу, а баронесса ему поддакивала. Кстати, возможно, это и неплохая идея.

Только этого Александру и не хватало! Хватит с него интриг…

– Знаешь, дорогая, ты отправляйся сейчас домой, а я поеду к матери, разбираться, что это за тайные переговоры она ведёт за моей спиной, – предложил Шварценберг и поднял за плечики шубу любовницы. – Одевайся, я тебя провожу.

– Но я же только приехала, – обиженно протянула Юлия. Она была явно расстроена. – Ты разве не хочешь меня?

– Не об этом речь! Надевай шубу, мне тоже пора ехать.

Самойлова наконец-то поняла, что её выпроваживают. Она враждебно поджала губы, молча повернулась к любовнику спиной, позволив надеть на себя шубу. Потом направилась к карете. Александр шёл за ней. Уже прозвучало самое главное, теперь осталось дождаться, когда графиня поверит, что их отношениям пришёл конец. Александр надеялся, что это случится скоро. Не соизволив кивнуть на прощание, Юлия уселась в элегантный экипаж с золотисто-чёрными клетками герба Литта на дверце и уехала.

Ну и ладно! Дело сделано… Александру всё-таки было неловко. Понятно, что пришло время объясниться, но как-то стыдно обижать женщину.

Но и бог с ним, как говорится, с плеч долой. Надо сосредоточиться на главном: на Тверской происходит что-то странное. Пора вмешаться! Александр велел запрягать и сразу выехал к Чернышёвым. В пути его грызли сомнения. Ох, не промахнуться бы сейчас! Не ошибиться.


А вдруг она ошибается? Лив не находила себе места. То ей казалось, что она поступила правильно, то вдруг её накрывала жаркая волна паники.

«Мама, наверно, была бы в ужасе», – с тоской подумала Лив. Стало очень стыдно, а потом пришёл страх – намертво сковал волю, сжал холодной лапой сердце.

Надо вернуть письмо пока не поздно!.. Лив кинулась бежать, хотела разыскать горничную и отобрать конверт, но замерла в дверях. Гордость не позволила ей так унижаться. В чём она виновата? В том, что любит прекрасного человека? Любовь росла день ото дня, грела Лив сердце, занимала все её мысли. Других чувств у неё уже не осталось. Как можно не рассказать об этой великой любви? Даже если бы Лив не имела надежды, то всё равно не стала бы скрывать этот сердечный жар. Она вновь вспомнила героиню заветного романа и вслед за Татьяной повторила:

– «Но мне порукой ваша честь, и смело ей себя вверяю…»

Дверь спальни с грохотом распахнулась и в комнату влетела Саня.

– Барышня, князь приехал. Я письмо потихоньку засунула в карман его пальто. Только его светлость, видать, не в духе: он велел доложить своей матери, будто срочно хочет её видеть, а сам бегает по гостиной, как медведь в клетке. Не случилось бы беды!

Душа у Лив ушла в пятки.

– Что, князь очень сердит? – прошептала она.

– Ужас, лицо такое мрачное…

– Давай скорее одеваться! Пока он будет с матерью говорить, я смогу забрать письмо обратно.

В четыре руки они молниеносно нарядили Лив. Стараясь не шуметь, спустилась по лестнице. Вот и вестибюль. На их счастье, слуг здесь не оказалось. Лив знаками показала горничной, чтобы та покараулила, а сама на цыпочках дошла до приоткрытых дверей гостиной. Здесь вовсю бушевал скандал:

– Как ты смеешь вмешиваться в мои дела?! – кричала баронесса. – Только я могу принимать решения о судьбе моих сестёр. Ты не имеешь к этому никакого отношения. Я решила, что Алина выйдет за фон Масса – значит, так оно и будет! Моя сестра имеет право стать женой, не спросив разрешения у племянника, которого она впервые увидела два месяца назад.

– Вы забываете, что я теперь – глава семьи Шварценбергов, а Эрик – мой служащий. Вы хоть подумали, что теперь мой управляющий станет мне роднёй, а это совершенно меняет отношения, – возражал ей сын.

– А вот это меня совсем не волнует, дорогой сынок, – язвительно парировала Евдоксия. – Ты настаивал на том, что будешь единолично заниматься делами. Пожалуйста, сам и действуй. Алина хочет этого человека в мужья? Она его получит! Более того, я уже приняла предложение Эрика от имени семьи. Венчание назначено, я даже пригласила графа Литту стать шафером жениха-католика.

Спорщики замолчали. Слышались лишь гулкие шаги Александра, тот явно ходил не по ковру, а по паркету и, значит, отошёл к окнам. В таком настроении, как сейчас, кузен мог превратно истолковать письмо в стихах, а то и просто с раздражением выкинуть его, сочтя неуместной шуткой. Лив уже сделала шаг в сторону вестибюля в надежде разыскать пальто и забрать своё послание, когда услышала слова Александра:

– Хорошо, пусть так! Вы решили выдать сестру замуж за моего управляющего, и мне придётся смириться с этим. Но зачем было втягивать в это дело Литту, тем более что свадьба эта до неприличия скоропалительна? Вы же знаете, что он может повлиять на моё назначение в Министерство иностранных дел.

– Я всё знаю! Мне не нужно открывать глаза на реальное положение вещей, – отрезала баронесса. – Мне приходится лично замаливать твои грехи, а ты ещё смеешь ставить мне это в вину?! Ты думаешь, такого человека, как Литта, можно провести? Все на балу в Благородном собрании поняли, что вы с Юлией – любовники. Разве я тебя не предупреждала, чтобы ты держался от неё подальше?

Лив расстроилась. Баронесса, похоже, совсем распоясалась. Как вообще можно говорить о таких вещах? Но оскорбилась не только она – тон Александра стал ледяным:

– Соизвольте объяснить, каким образом вы «замаливали мои грехи», не поставив меня об этом в известность?

– Мне пришлось специально ехать к графу, чтобы объяснить, как наша семья уважает и почитает его самого и всех его родных, в том числе и Юлию. Я два часа расточала этой беспутной девице комплименты, чтобы её дед не сомневался, что ты поступишь как порядочный человек, а я тебя поддержу.

– «Порядочный человек»? Что это значит?! – вскричал Александр. – Уж не думаете ли вы, что я по вашей указке должен жениться на Юлии так же, как бедная тётка Алина идёт замуж за Эрика?!

– Именно так я и думаю. И ты сам виноват в том, что это случилось. Если бы ты хоть раз в жизни послушал мать, ничего бы этого не понадобилось! Я тебя предупреждала, а ты поступил мне назло. Граф Литта прекрасно знает, что ты спишь с его внучкой, эта девчонка даже не считает нужным скрывать вашу связь. Как только дед разведёт Юлию с Самойловым, тебе придётся стать её мужем.

Лив показалось, что она сейчас умрёт. Неужели Александр примет ультиматум? Но, к её радости, тот не спешил сдаваться:

– И кто меня заставит это сделать? Я ведь могу просто уехать в свой замок. Не думаю, что граф Литта станет так утруждаться, чтобы брать его штурмом.

– Господи, за что мне это наказание?! – простонала баронесса. – Тебе само идёт в руки самое большое приданое России. Девчонка – наследница Скавронских, её бабка завещала Юлии всё, что оставил ей самой князь Потёмкин, ну, а после деда ей достанется имущество Литта и в России, и в Италии. Разве можно упускать такой шанс?!

– Юлия замужем – и, насколько мне известно, не собирается разводиться. Так что оставьте ваши планы при себе. Я не женюсь на ней, сколько бы вы на меня ни давили.

Баронесса в долгу не осталась. В её голосе звучала неприкрытая издевка:

– Тогда тебе придётся ждать своего назначения бесконечно долго! Литта уже придержал его, узнав, что ты спутался с его внучкой.

– Значит, обойдусь без его протекции. В конце концов, я должен заниматься собственными делами. Не забывайте, что я теперь – князь Шварценберг. Если я через месяц-другой не получу назначение, то уеду домой, а вы, если хотите, можете жить здесь. Я буду высылать вам деньги, так же, как выдаю их теперь.

Голос Евдоксии поднялся до визга. Она уже не выбирала выражений. Ненависть плескалась в её истеричных криках:

– Что ты мне даёшь?! Жалкие крохи. На них невозможно жить! Я не намерена зависеть от собственного сына и требую, чтобы ты вернул мне приданое, которое я принесла в вашу семью. Вот тогда я смогу вести достойный образ жизни.

– Это приданое вернётся в Россию, но оно достанется вашим сёстрам. Так решил мой дядя, – жёстко парировал Александр. – У моего деда было три дочери, и те, кого ваше замужество обездолило, должны вернуть свою часть состояния Румянцевых. Самое большее, что я могу для вас сделать, это выплатить вам столько же, сколько вашим сёстрам, но тогда я буду считать, что вы отказались от своего прошлого в семье Шварценбергов. В том числе и от меня.

– Я не позволю тебе делить мои деньги на троих! – вскипела баронесса. – Отец решил отдать их мне, значит, нужно уважать его волю. Мне всё равно, что ты думаешь – я хочу получить эти деньги сама и полностью.

– Я чувствую, что мы так никогда и не поймём друг друга, поэтому нам лучше закончить разговор, – с горечью заметил Александр. После долгой паузы он добавил: – Я приеду завтра к часу, буду сопровождать вас в церковь, но это станет моим последним визитом. Прощайте.

Лив с ужасом осознала, что её сейчас застанут под дверью. За те несколько мгновений, что остались до появления Александра, она уже никуда не успевала спрятаться. Придётся сделать вид, что идёт в гостиную. Лив шагнула вперёд и взялась за ручку, в этот миг дверь сильно толкнули изнутри, и девушка, отлетев назад, упала.

Лив молча сидела на полу, не понимая, что случилось. Над ней склонился Александр.

– Простите, я сильно толкнул дверь. Вы ушиблись? – спросил он.

Слова были те же, что и сказанные тогда на лестнице, но сейчас в голосе кузена не было и тени заботы, не было даже сочувствия. В этом тоне сквозила лишь плохо скрываемая ярость, а ещё – нетерпение. Князь спешил уйти, а кузина оказалась досадной помехой. Лив постаралась встать. Александр легко поднял её и поставил на ноги.

– Ну что? Можете идти?

– Да, со мной всё хорошо, – отозвалась Лив и, не удержавшись, спросила: – Вы разве уже уходите? Скоро ужин…

– Благодарю, я не голоден, а сейчас очень спешу. Прошу простить, – отозвался Александр, но потом, чуть оттаяв, добавил: – Встретимся завтра на свадьбе. Надеюсь, что вы и Полина там будете, иначе мне не вынести этого балагана.

– Да, конечно, мы с тётушкой будем, – пообещала Лив. В её сердце вдруг забрезжила надежда, что всё ещё может хорошо закончиться.

Кузен кивнул ей и пошёл к выходу. В вестибюле слуга накинул ему на плечи длинное пальто с двумя пелеринами. Лив не могла отвести глаз: вот Александр поправляет воротник, вот идёт к двери… Полезет он в карман или нет? Впрочем, зачем гадать? В любом случае всё уже свершилось: письмо попало к адресату, и завтра она узнает свою судьбу.


Как же приятно вершить людские судьбы! Ощущение своего могущества грело Палачу душу. Какое же это наслаждение – следить, как мучаются твои жертвы! Шварценберги спорили не на жизнь, а на смерть. Жаль только, что не видно их лиц, а подойти поближе нельзя. И всё из-за этой девчонки. Чёрт принес её под двери гостиной. Она-то что здесь забыла?

Палач до сих пор не обращал на Лив особого внимания, девчонка никак не помогала, но и не мешала делу. Так, может, стоило к ней присмотреться? Впрочем, картину она всё равно испортила – не позволила Палачу подобраться к двери, и теперь приходилось прятаться за колонной, ближе к чёрному ходу. Хорошо, хоть Шварценберги орали так, что их услышали бы и мертвые.

Баронесса упёрлась, как кремень, настаивая на свадьбе сестры. Молодчина! Так держать! Ну, а сынок против этой жабы явно не стоял. Как и ожидалось, он быстро скис и на всё согласился. Давно бы так! Палачу стало весело, и пришлось даже зажать ладонью рот, чтобы девчонка не услышала смех.

Лив прямо-таки приникла к дверям гостиной, ловила каждое слово. На мгновение её лицо попало в полосу света, и стало ясно, что девчонка в отчаянии. С чего бы это? Шварценберги ругались из-за интрижки сына с графиней Самойловой, а Лив только что не умирала. Влюбилась, что ли? А ведь точно влюбилась! Жаль. Из неё получился бы хороший свидетель – дурочка с благородными принципами. Такая врать не станет. Спроси её полиция, не ссорились ли, мол, князь с матерью меж собой, она правду бы и выложила. А теперь что? Станет своего избранника всячески защищать. Да-а… Так и будет! Палачу ли не знать женскую натуру? Бабы совсем разума лишаются, когда до их любовников дело доходит…

Что там кричит баронесса? Требует золота? Ну, это уж она много хочет! Всё решено, кому и сколько денег достанется. Хотя… Сынок предлагает матери пятьдесят тысяч дукатов? А почему бы и нет? Сто пятьдесят тысяч – лучше, чем сто. Ради этого можно даже разрешить жирной бабище пожить ещё.

Лив в полосе света у двери сделалась белой, как простыня. С чего бы это? Ага! Её избранник объявил, что завтра в последний раз появится в этом доме. Ишь, задергалась-то как!.. Грохнулась на пол! Понятное дело – станет изображать невинную овечку, будто не подслушивала, а шла в гостиную. Князек склонился над ней. Но почему ничего не слышно? О чём они там шепчутся?

Шварценберг ушёл, оставив девчонку у двери. Куда та пойдёт, в гостиную или наверх? Убежала… Ну, что ж! Путь свободен. Надо бы исчезнуть, пока никто не обнаружил этого убежища…

Палачу осталось пройти лишь несколько ступенек до второго этажа, когда вновь вспомнилось главное из подслушанного разговора. Князь не хочет больше бывать в этом доме? Тогда времени просто не остаётся. Логика всегда была коньком Палача. Не подвела она и на этот раз. Хоть и жаль пятидесяти тысяч, но выбирать не приходится. Баронесса Шварценберг должна умереть от руки собственного сына – это основа плана, можно сказать, его стержень.

Вот всё и решилось. Сразу после свадьбы своей тётки с управляющим князь Александр Шварценберг убьёт собственную мать из-за давнишней вражды. Как забавно: в доме живёт куча народа, а никто, кроме Палача, не знает, что час уже пробил и наступила последняя ночь перед бойней.


Ночь оказалась тяжёлой и бесконечно длинной. Лив надеялась, что волнение, от которого у неё внутри тряслась каждая жилка, постепенно спадёт, но этого так не случилось. Лив всё пыталась понять, что же почувствует Александр, найдя её письмо. Раздражение? Жалость? В самом деле, ведь он ни разу даже не намекнул, что видит в ней женщину, он всегда относился к ней как младшей родственнице – ну, может, как к сестре. Страх шептал Лив, что ничего хорошего она от Александра не услышит. Не хотелось даже думать, что это будет за разговор.

– Только не жалость, – раз за разом повторяла Лив, меряя спальню шагами, – что угодно, только не жалость!

Пусть бы лучше Александр отчитал её, чем пожалел. Хотя если уж быть честной, то выслушивать нравоучения – тоже унизительно. Лив явно переоценила свои силы и просто не сможет встретиться с кузеном лицом к лицу. Но ведь этого не избежать – они оба должны быть на свадьбе. Хотя и в этом случае можно найти выход: стоять рядом с Полиной, а в его сторону даже не смотреть.

А ведь тётка звала Лив с собой. Всё бы уладилось, если бы они уехали… Вернулись бы через год, когда Александра уже и след простынет. Хорошо бы уехать тайком, и чтобы письмо об отъезде своих сестры и «подопечной» баронесса получила как можно позже.

Нужно только избежать объяснения, а потом броситься Полине в ноги. Так размышляла Лив.

Утром выяснилось, что драма только усугубляется: ещё предстояло пережить раздражение тётки Евдоксии и истерику тётки Алины. Баронесса измучила всех, заставляя перекладывать складки, перекалывать шпильки, запудривать круги под глазами невесты и делать множество других бесполезных вещей. Она всё никак не могла достичь «приличного» результата. Лив, Полина, сама невеста и две горничные замучились исполнять её требования. Никто уже не понимал, что же баронессе нужно. Всё разъяснилось, когда Лив случайно заметила тёткин взгляд. Евдоксия смотрела на часы. Судя по времени, Александр уже сорок минут как должен был приехать. Лив чётко слышала, как он обещал матери прибыть к часу, баронесса явно не могла об этом забыть.

«Да она от него прячется, – догадалась вдруг Лив. – Ну и ну! Кто бы мог подумать, что у них с Евдоксией совпадут желания и намерения?..»

Баронесса выпустила всех из спальни ровно в половине третьего. Времени оставалось – лишь доехать до церкви. Александр ждал всех в гостиной. Он повёл мать к своему экипажу, а Лив поспешила к карете невесты. Обе тётки уже исчезли внутри, и она собралась последовать за ними, когда услышала шёпот:

– Нам нужно поговорить. После свадебного обеда, когда гости уедут, я буду ждать вас в кабинете, – предупредил Александр.

Глава десятая. Полный крах

Александр покосился на мать. Её застывшее лицо и поджатые губы говорили сами за себя: менять гнев на милость она явно не собиралась. Всё как всегда – ничего нового. Стало противно: ну что он, право слово, как дитя малое – цепляется за несбыточные мечты. Давно пора смириться и принимать баронессу Шварценберг такой, как она есть. Откуда-то издалека, из закоулков памяти, а может, из детских снов выплыла привычная надежда: если ещё немного потерпеть, то мать прозреет, поймёт, насколько была не права. Но Евдоксия упорно не замечала в сыне ничего хорошего. Он был плох, плох и ещё раз плох. Может, он просто не заслуживал любви? Но тогда – это крах. Кем нужно быть, чтобы оказаться недостойным любви собственной матери?

Привычная боль царапнула сердце, а потом уколола – проткнула грудь раскалённой иглой. Нет, не думать!.. Только не сейчас… Надо бы вспомнить о чём-то приятном… Стихи! Как же вчера помогли стихи! После ужасного скандала они как будто омыли душу. Его б воля – читал бы целыми днями. Может, так и сделать? Закрыть дверь на замок, никого не видеть и не слышать. Пусть сердце вылечат стихи… Вчера же они смогли усмирить ярость. Он умилился чуть ли не до слёз, увидев переписанное «письмо Татьяны». Это было так прекрасно, что он даже начал читать вслух. Стихи лились, как родник по камням. Чистые и звучные… Ну а чувства… Что уж и говорить! Хоть так прикоснуться к настоящей любви…

Александр прочитал последние строки: «Но мне порукой ваша честь, и смело ей себя вверяю» – и вдруг увидел под ними подпись. Ангел.

Милая Лив. Она переживала, что забрала «Евгения Онегина», и теперь заботилась о кузене – прислала список. Добрая девочка! А что же он? Толкнул бедняжку дверью. Лив упала на пол, растерялась, а он даже не смог найти для неё ободряющих слов. Он не заслуживает её заботы. Прекрасный Ангел! Он был с ней непростительно груб. Евдоксия терзает и обкрадывает бедняжку, а тут ещё и дурак-кузен со своим раздражением.

Сложив письмо, Александр решил, что завтра же извинится. Поговорит с Лив и обязательно сделает ей подарок. Нужно порадовать девушку, ведь Евдоксия не даёт ей ни гроша из её же собственных денег. Можно заехать на Кузнецкий Мост и что-то купить. Лучше всего, конечно, было бы заказать те модные платья, на которые прислали денег Чернышёвы. Тётка Алина уже намекала, что пора поговорить с баронессой и заставить её выдавать деньги на содержание Лив. Но Александр не смог себя заставить. Объясняться с матерью насчёт денег? Благодарю покорно… Это оказалось свыше его сил, и теперь юная кузина «щеголяла» в обносках от старших сестриц. Может, самому оплатить наряды, и поставить всех перед фактом?.. Нет, ничего не выйдет! Мать обвинит его в попрании мыслимых и немыслимых приличий и устроит скандал. Сама же под шумок вернёт одежду в магазин, а денежки присвоит.

Вдруг Александра осенило: надо купить дорогое украшение и попросить Лив объяснить всем, что это – фамильная драгоценность. Кузина – трогательная и беззащитная – казалась такой одинокой. В этом они с ней были похожи. Правда, у Лив всё-таки имелась Полина – та искренне любила девушку. Но ведь тётка скоро уедет, и бедный ангел окончательно осиротеет.

Александр уже объявил матери, что в последний раз приедет к ним в дом на свадьбу Алины. Ещё через день отбывала в своё паломничество Полина. Младшей из тёток как жене Эрика фон Масса одна дорога – с мужем в Богемию. Вот и получалось, что бедняжке-кузине предстоит остаться один на один с властной и беспощадной баронессой Шварценберг. Это было не просто жестоко, но даже и подло. Александр, как никто другой, знал свою мать: если у Евдоксии не будет укорота, она не моргнув глазом продаст свою подопечную любому, кто больше заплатит. Ей бы лишь горсть монет и возможность играть – остальное баронессу не волнует. Но что же теперь делать ему?

Выхода не было. Если Александр не выполнит свою угрозу и продолжит бывать на Тверской, мать сразу же решит, что победила, и совсем распояшется. Оставалось одно – з-абрать Лив из этого дома. Кузина как-то вскользь упомянула, что хочет поехать в деревню к сестре. Вот так и нужно сделать. Он сам отвезёт её в поместье к родным. Решение, хоть и плохонькое, но всё же нашлось. На душе полегчало. Александр наконец-то лёг в постель – надо же хоть немного поспать. Завтра он собирался на Кузнецкий Мост – за подарком для Лив.

На ювелиров Александр потратил чуть ли не всё утро, но умудрился найти то, что хотел. Приходилось возмещать большую сумму, и он выбрал очень дорогое жемчужное ожерелье. Крупный, как лесной орех, жемчуг и сам по себе стоил немало, но большую часть сумасшедшей цены просили за фермуар, скреплявший нити, а вернее, за огромный изумруд в его крышке.

Опасаясь, что покупатель мог что-то недослышать, приказчик написал на листке сумму с четырьмя нулями и положил бумажку на прилавок. Немецкая половина в душе Александра ужаснулась, но русская прошептала, что это – то, что нужно. Честное решение. А не дай бог, если с Лив что-нибудь случится, то она сможет продать фермуар и жить на полученные деньги. Шварценберг долго прикидывал, как поступить, и сам себе удивлялся: ведь если сейчас заплатить за ожерелье, его нынешние ресурсы практически иссякнут. Придётся самому ехать в Прагу за золотом.

«Ну и что, – беззаботно откликнулась русская половина его души. – Очень даже удачно! Можно съездить и заодно посмотреть, как там Эрик хозяйствовал. Да и Алину в имении устроить». В конце концов, у него из родни – только две тётки и кузина. О ком ещё можно заботиться?.. Решено, так он и поступит.

Александр сообщил приказчику, что покупает ожерелье, велел упаковать его в красивый футляр, а сам отправился домой за деньгами. Пока он вернулся на Кузнецкий Мост и расплатился, прошло немало времени, и Александр сильно опоздал на Тверскую. Но мать, казалось, этого не заметила. Она вообще его не ждала. Пришлось в одиночестве сидеть в гостиной, дожидаясь выхода женщин. Поначалу Александр обрадовался – решил, что сможет поговорить с Лив наедине. Но кузины в гостиной не было, а лакей, отвечая на его вопрос, доложил, что юная графиня вместе с тётушками наряжает невесту. Разговор откладывался.

Александр решил, что улучит момент и договорится о встрече, но это оказалось не так-то просто. Женщины спустились к нему, когда времени оставалось впритык. Он устроил в карете мать, сел туда же сам и в окно наблюдал, как рассаживаются тётки и Лив. Когда же Алина в старинной парчовой юбке еле протиснулась бочком в экипаж, а Лив всё ещё оставалась на улице, Александр, не глядя на мать, выскочил из кареты и, наклонившись к уху кузины, прошептал, что будет ждать её в кабинете после отъезда гостей. Глаза Лив заметались, и он понял, что услышан. Александр вновь забрался в карету и занял место напротив матери – до прибытия в церковь ему ещё предстояло вынести на своих плечах бремя её ледяного молчания. Впрочем, этого можно было и не бояться – ехать им было недалеко.


Больше всего Лив боялась, что тётки заметят, как Александр с ней шептался, но, слава богу, этого не случилось. Им было не до неё: Алина упивалась собственными переживаниями, а сестра её успокаивала. Лив затихла на передней скамье – пыталась сообразить, что же ей теперь делать. Вот всё и стало явным: Александр прочитал её письмо и решил объясниться. Она успела всмотреться в его лицо – оно не казалось ни рассерженным, ни суровым. Похоже, что любимый не считал Лив навязчивой, да и жалости в его глазах не было. Боже, пусть это случится! Пусть Александр полюбил её так же, как она любит его!

Экипаж остановился у крыльца храма Святого Димитрия Солунского. Казалось, что чуть ли не вчера здесь венчалась Надин, а теперь и мать, и обе сестры были так далеко… Слёзы навернулись на глаза Лив. А вот это уже было плохо: нельзя грустить и портить всем настроение. Надо постараться ради Алины, ведь тётка тоже имеет право на свой кусочек счастья.

В храме их ждали граф Литта со своей красавицей-внучкой и жених, стоящий рядом со батюшкой у царских врат. Юлий Помпеевич сердечно улыбнулся и принёс свои поздравления невесте:

– Я давно знаком с Эриком, дорогая. Он – достойнейший из достойных. Я рад, что он наконец-то нашёл своё счастье.

Алина рассыпалась в благодарностях и, ухватив графа под руку, пошла навстречу жениху. За ними последовала баронесса. Теперь пришёл черёд Полины, но та стояла на месте вцепившись в руку Лив. Заболела она, что ли? Не дай бог!..

– Что, тётя? – прошептала Лив. – Вам плохо?

– Ничего, сейчас пройдет…

Лив осторожно повела Полину вперёд. Вскоре тётка чуть слышно вздохнула и отпустила её руку.

– Отлегло? – спросила Лив. Полина лишь молча кивнула.

Началось венчание, все глядели на новобрачных, но Лив не могла отвести взгляд от соперницы. В платье из пурпурного бархата графиня Самойлова была неотразима.

Как можно устоять против таких чар? Да никак! Александр был обречён. Он сможет уйти, только если Юлия сама его отпустит. Что бы он ни говорил матери о женитьбе – если эта красавица захочет стать княгиней Шварценберг, то обязательно ею станет.

Лив так ушла в свои грустные мысли, что не заметила, как венчание закончилось. Графиня Александра Румянцева превратилась в госпожу фон Масс. Немногочисленные гости поздравили новобрачных, разместились в экипажах и отправились на праздничный обед. Теперь Лив усадили в карету вместе со старшими тётками и Александром, да и сидела она рядом со своим кумиром. Пелерина его чёрного пальто касалась её плеча, и Лив была счастлива. Она мечтала продлить это упоительное соседство, но… они приехали. Александр помог выйти матери, следом подал руку Полине, а помогая Лив, напомнил:

– В кабинете, как только уедут граф с внучкой…

Лив покорно кивнула и прошла в дом вслед за тётками. В голосе Александра не было ни суровости, ни раздражения, и звезда надежды вновь засияла в её мечтах…

Свадебный обед показался Лив бесконечным. Ну зачем Литте такие длинные речи?.. И зачем наготовили столько блюд?.. Когда же наконец удалятся новобрачные?.. Кусок не лез в горло. Наконец свершилось: Литта с внучкой собрались уезжать. Баронесса с сыном отправились их провожать, следом удалились новобрачные, и Лив с Полиной остались вдвоём.

– Будем считать, что Алина нашла своё счастье, и теперь я могу спокойно уехать. – Полина выглядела такой грустной, как будто побывала не на свадьбе, а на похоронах. – Но ты, дорогая… Как ты останешься один на один с Евдоксией? Только на Александра и надежда. Он хоть как-то сможет повлиять на свою мать и защитить тебя.

– Ничего, тётя! Вы же помните, что скоро должно прийти письмо от Веры, и я отправлюсь в деревню… Поезжайте, не беспокойтесь обо мне, – отозвалась Лив. На самом деле она не знала, как поступить. Может, стоило попросить тётку остаться сегодня подольше? Если Александр сделает предложение, пусть Полина узнает об этом первой. Была не была! И Лив попросила: – Задержитесь сегодня, пожалуйста, я ещё не хочу с вами расставаться.

– Я тоже не хочу, – призналась тётка и вдруг предложила: – Поедем со мной, я буду очень рада.

– Я бы поехала… – отозвалась Лив, но закончить не успела – в дверях показалась баронесса, за ней следовал Александр.

– Прощай, Полина, тебя я провожать не стану, – сообщила Евдоксия, закатывая глаза. – Я совершенно измотана, мне нужно немедленно лечь, пока кровь не бросилась в голову. Никто не ценит того, что я делаю для семьи, но я смиренно принимаю такое отношение. Бог всё видит и всех рассудит!

Последняя фраза явно предназначалась её сыну – Александр поморщился, но промолчал. Баронесса выплыла из гостиной. Лив задрожала: что же будет дальше? Но Александр обратился к ней буднично, вроде бы между делом:

– Кузина, покажите мне, пожалуйста, где находится кабинет. Я договорился с Эриком, что оставлю там для него свои письменные распоряжения.

– Пойдемте, – тихо ответила Лив. Сердце её дрогнуло и от испуга забилось часто-часто. Как будто сквозь вату, в её голову пробилась мысль, что нужно что-нибудь сказать Полине. Она попросила: – Тётя, подождите меня, пожалуйста. Не уезжайте.

– Конечно, дорогая. Иди, – согласилась Полина, – а я побуду здесь.

Александр нёс двурогий шандал. Свет падал через плечо идущей впереди Лив, и ей казалось, что у коридора не видно конца, а паркет под ногами – узорная дорога, ведущая в неизвестность. Что ждало её в конце пути – счастье или боль?.. Мелко затряслись руки. Лив толкнула дверь кабинета и, шагнув в темноту, нерешительно остановилась. Александр обогнал её, поставил шандал на письменный стол и, явно смущаясь, заговорил:

– Дорогая кузина, мне очень неловко поднимать столь щекотливую тему… И поверьте, что лишь крайние обстоятельства вынуждают меня сделать это…

Александр замолчал, похоже, не знал, как перейти к главному, и Лив вдруг чётко поняла, что всё кончено. Она не знала, как объясняются в любви, но её избранник настолько не походил на счастливого влюблённого, что ошибиться было невозможно. Сердце провалилось куда-то в пятки и там застыло, а потом пришло отупение. Как во сне, слышала Лив фразы о поведении баронессы, о деньгах, о том, что обе тётки уезжают. Да о чём это он?! Что здесь вообще происходит?!

Александр протянул ей длинный бархатный футляр.

– Что это?.. – не поняла Лив.

– Пожалуйста, разрешите мне возместить присвоенные баронессой средства, иначе я перестану себя уважать.

Александр потянул вверх защёлку футляра, но так торопился, что, неудачно подцепив её край, содрал кожу на пальце. Он чуть слышно чертыхнулся, но защёлку всё-таки открыл и поставил футляр на стол. Лив переводила взгляд с длинного ожерелья, закрученного в несколько рядов вокруг огромного изумруда, на руку Александра с пятнышками крови на коже. Она никак не могла сообразить, что же происходит. Как можно говорить о деньгах, о возмещении ущерба, о тётках – когда она написала кузену письмо, где открыла своё сердце?..

Как же так? Он что, не стал читать? Не нашёл письма или потерял?.. Не может быть, чтобы он откупался от её чувств! Только не Александр с его умом и сердцем! Это невозможно… Это слишком мелко для такого, как он.

Лив пристально вгляделась в лицо Александра. Тот откровенно смущался и, отводя глаза, старательно промокал кровь носовым платком. Крохотные алые пятнышки проступили на белоснежном квадратике платка. Как будто одежды ангела измарали кровью… Это было так жутко. Неужели знак? Как будто в этой полутёмной комнате переплелись сейчас все нити судьбы. Стало до ужаса страшно, но Лив уже не могла остановиться.

– Вы прочли моё письмо? – спросила она.

– Письмо?.. – Александр с недоумением уставился на неё, а потом вспомнил: – Стихи, которые вы для меня переписали из «Евгения Онегина»? Спасибо, я был тронут. Но я не настолько люблю поэзию, чтобы слишком дорожить моими экземплярами романа. Вы можете не переживать и оставить их себе. Мне они не нужны.

Не понял! Он ничего не понял!.. Эта мысль убивала Лив. Как можно было не разглядеть за стихами признания? Может, Александр и не чуткий вовсе, а она всё выдумала? На самом деле, она ничего о нём толком не знала…

Отрезвление было ужасным. Лив всматривалась в красивое лицо своего кузена, тот растерялся, как мальчишка. В голову пришла трезвая мысль, что всё сложилось к лучшему и для её самолюбия это станет спасением, но новая, совсем отчаянная Лив, забыв о гордости, призналась:

– Это были не стихи как таковые – я сама написала вам. Я думала, что вы это поймёте…

– Ваше письмо ко мне? – поразился Александр, и его смуглое лицо побледнело, став оливково-серым. – Вы хотите сказать, что описали в письме собственные чувства?..

– Да, – храбро подтвердила новая, бесшабашная Лив, а прежняя тихо добавила: – Извините, я не должна была этого делать.

По отчаянию в его глазах стало ясно, что никакие извинения уже не помогут: Александр просто испугался!.. Они долго молчали. Лив показалось, что миновала целая вечность, прежде чем кузен заговорил:

– Простите меня, но другие отношения, кроме братских, между нами невозможны. Я восхищаюсь вашей красотой, умом, прекрасным характером – но люблю вас как сестру. Поймите, супружество требует от мужчины других чувств. Тех, каких я не смогу вам дать. Для меня вы – девочка, маленькая кузина, а не женщина.

Каждое его слово убивало, но Лив не пожалела бы полжизни, только бы он остался сейчас с ней в этом полутёмном кабинете… Но Александр коротко поклонился и отправился к выходу. В дверях он обернулся.

– Вы хотели поехать к сестре? Пожалуйста, отправляйтесь как можно скорее. Я больше не смогу бывать здесь. Тётушки ваши уедут – и вы останетесь во власти моей матери, а баронесса – не та дама, с кем стоит жить юной барышне. Я сейчас зайду к матери и предупрежу, что вас необходимо отправить в деревню. Пусть наймут компаньонку, и поезжайте.

Он кивнул и вышел. Лив так и осталась стоять у стола рядом с раскрытым футляром. Она видела себя как будто со стороны. Растерянная, униженная простушка, от любви которой откупились дорогим подарком… Александр так испугался её признания, что даже решил больше не приезжать в дом. Лив захлопнула футляр и бросила ожерелье в ящик стола. Решив вернуться в гостиную к тётке Полине, она потянулась за шандалом и тут заметила на столе платок с алыми пятнами. Это было всё, что осталось у неё на память о первой любви. Лив взяла платок и зажала в кулаке то место, где его окрасила кровь Александра.

Вот всё и определилось: она уедет с тётей, а потом Россию покинет Александр – и они никогда больше не увидятся. Лив так хотелось спрятаться, немедленно исчезнуть. Она сделала шаг к двери и сама удивилась, что ещё может ходить. Её тело жило отдельной жизнью, а душа корчилась от горя, утопая в слезах. Но глаза её были сухи, они, наоборот, горели, как будто под веки насыпали песок.

Лив повертела в руках платок, решая, куда его спрятать, и положила в ящик к ожерелью. Если Полина согласится взять её с собой, можно перед отъездом заглянуть в кабинет за платком. Лив так хотела уехать, что была готова просить тётку на коленях. Но умолять не пришлось. Узнав, что Александр предложил кузине немедленно уехать, тётка печально покачала головой:

– Не отпустит тебя Евдоксия. Ты для неё – источник дохода. Но в одном Александр прав: оставлять тебя с ней нельзя. Поедем со мной. Мы должны вернуться назад через восемь месяцев, к тому времени Вера родит, и твоя бабушка приедет домой. Вот я тебя и сдам ей с рук на руки. Ну, что скажешь?

– Я согласна! – Лив бросилась тётке на шею.

Полина поцеловала её.

– Иди укладывайся, а я подожду тебя здесь. Возьми штуки три самых простых платьев и немного белья. Крепких ботинок захвати две пары. Я же пока напишу Евдоксии записку.

Лив отправилась собираться. Позвав Саню, она велела достать из кладовой небольшой баул.

– Зачем, барышня? – удивилась горничная, но тут же всё поняла: – Не вышло ничего с князем – и вы уехать решили?..

– Не спрашивай!

– Я всё сделаю, только вы не плачьте! – воскликнула Саня и бросилась её утешать: – Это не из-за вас, это из-за баронессы: она житья сыну не даёт, всё пилит его да попрекает. Совсем недавно опять кричала, на весь этаж слышно было… С четверть часа только как замолчала.

Лив принялась отбирать вещи. Она вытащила старые платья и отложила три с длинными рукавами – шерстяное, бумазейное и муслиновое. Потом пришёл черёд белья и обуви. Саня притащила небольшой обитый кожей баул, и они сложили отобранные вещи. Подумав, Лив высыпала из шкатулки и завязала в узелок свои немногочисленные драгоценности. Горничная достала шубу и меховую шапочку. Ну вот и всё…

– Берись за одну ручку, а я – за другую, – распорядилась Лив.

Они подхватили совсем лёгкий баул и понесли его в гостиную. По пути Лив вспомнила, что забыла в кабинете платок. Ничего, она отнесёт вещи, а потом сходит в кабинет… В гостиной Полина как раз запечатывала письмо.

– Готова? Ну и я закончила, – сказала она. – Пыталась, как могла, объяснить Евдоксии, почему забираю тебя с собой. Правда, боюсь, сестра всё равно не простит мне этого до конца жизни, – увидев растерянное лицо Лив, тётка рассмеялась: – Не грусти, я уж как-нибудь переживу её неудовольствие. Письмо отдадим Сане, пусть передаст его ровно в полдень, скажет, что из моего дома принесли.

Полина вручила конверт горничной и дважды повторила, что та должна будет сказать баронессе. Убедившись, что Саня всё запомнила, тётка поторопила Лив:

– Поехали! Лошади – у крыльца.

– Сейчас, тётя, вы садитесь в экипаж, а я на минутку отойду. Я вспомнила, что кое-что забыла.

– Ну, давай скорее…

Лив побежала в кабинет. Темень там стояла непроглядная. Девушка на ощупь пробралась к столу и выдвинула ящик, пытаясь разыскать платок, но пальцы скользнули по бархату футляра.

Господи! Ожерелье! Лив расстроилась. Надо срочно вернуть жемчуг Александру. Но как, если кузен больше не приедет сюда? Что же теперь – бросить без присмотра дорогую вещь?.. Лив наконец-то нащупала платок, за которым пришла. Тётка Полина уже, наверно, заждалась. Лив попыталась сообразить, что же ей делать.

Можно заглянуть в спальню баронессы и оставить футляр на столике у двери. Евдоксия не проснется, а утром увидит ожерелье и начнёт разбираться, откуда оно взялось. Баронесса обожает учинять допросы и такой повод точно не пропустит. Вот Александр и узнает, что его подарок вернули.

Засунув платок за вырез платья, Лив поспешила на второй этаж в спальню Евдоксии. На цыпочках подошла она к двери и повернула ручку. В комнате было тихо. Слава богу, тётка спит… Лив отворила дверь чуть шире и протиснулась в образовавшуюся щель. Слабый свет ночника освещал комнату. Пройдя на цыпочках вдоль стены, Лив оказалась у столика с малахитовой столешницей и положила на него футляр. Дело сделано – теперь надо так же тихо выйти. Лив покосилась на кровать. Баронесса спала, вот только голова её казалась странно запрокинутой. Лив замерла, вглядываясь в сумрак алькова. Ещё мгновение – и она, вцепившись от ужаса в волосы, закричала, ведь в груди Евдоксии торчал кинжал. Мальтийский крест на его рукоятке был измаран алой кровью.

Глава одиннадцатая. Капитан Свиньин

20 декабря 1826 г.


Кинжал с мальтийским крестом… Убийца должен был знать, где он хранится. Или оружие случайно попалось ему под руку? Вопросов было много – ответа ни одного.

Полицейские уже заждались князя Шварценберга в гостиной, но Александр туда не пошёл. Сомнения гнали его в другое место. По боковой лестнице спустился он в кабинет, где вчера объяснялся с Лив. Прежде чем разговаривать с полицией, нужно хоть что-то понять самому. Но в сумрачной, полной старинной мебели комнате всё было так же, как и всегда: безжизненно и тихо. Как будто они и не приходили сюда, и не случилось здесь никакого мучительного объяснения.

«Думай! Пойми наконец, что случилось, – приказал себе Александр. – Только за что хвататься, как найти истину?..» И князь сделал единственное, что сейчас мог, – постарался разобрать всё «по полочкам». Он начал с того, что вернулся к утреннему визиту своего управляющего.

Когда примчавшийся утром Эрик сообщил о смерти баронессы, Александр ужаснулся, но поверил сразу. Он ещё не забыл, как от крика бурело, наливаясь кровью, лицо матери. Это всё из-за их ссоры…

– Сердце или удар?.. – спросил Александр.

– Увы, – вздохнул фон Масс, а потом признался: – Её сиятельство убита – заколота фамильным кинжалом.

– Что?!

– К сожалению, это так… Примите мои соболезнования.

– Но о чём вы говорите?! Бред какой-то! Кто мог решиться на подобное злодеяние?

Управляющий лишь пожал плечами.

– Я не знаю, ваша светлость, это дело полиции. Поэтому я и приехал, чтобы вы решили, как нам всем поступить. В доме осталась только моя супруга, но она совершенно растеряна.

При чём тут его жена? Александр даже оскорбился. Тётка Алина – взрослая женщина, сама может за себя постоять. Но что с Лив? Он ждал, что управляющий расскажет о девушке, но тот молчал. Пришлось спросить:

– А как же Лив? Вы позаботились о ней?

– Мы не можем найти графиню Чернышёву: её нет в доме.

– Как «нет»?!

– Увы, ваша светлость, – подтвердил немец, – и это не единственная странность. Дело в том, что и входная, и дверь чёрного хода утром оказались запертыми изнутри. У преступника или преступников в доме имелись сообщники.


Сообщники в доме… Так что же, мать убил кто-то из своих? Этот удар добил Александра. Он кинулся на Тверскую в надежде, что ужасное недоразумение вот-вот разъяснится и весь этот кошмар закончится. Но всё стало только хуже: в доме Чернышёвых сновали полицейские. Прибывших мужчин сразу же препроводили в гостиную, где высокомерный лощеный капитан допрашивал заплаканную Алину.

– Эрик, ну где вы были?! – вскричала бедняжка при виде мужа и уже тише добавила: – Полиция приехала, а вас нет!

– Я ездил за его светлостью. Князь должен был узнать о случившемся несчастье.

Алина разрыдалась. Александр подошёл к ней, заслонил собой от полицейского и тихо сказал:

– Ну будет…

– Вы сын убитой дамы? – окликнул его капитан.

– Да, меня зовут Александр Шварценберг. Позвольте узнать, что вы выяснили.

– Пока мы знаем лишь то, что баронесса убита кинжалом, привезённым управляющим из-за границы лично для вас. Как вы можете объяснить этот факт?

– Какой?..

– Ну, что убийство совершено вашим кинжалом.

– Это кинжал рода Шварценбергов. До недавнего времени он принадлежал моему дяде, а ко мне перешёл вместе с титулом и остальным наследством. Мой управляющий привёз кинжал в этот дом, где живут мои мать и тётка и где остановился он сам. Я же проживаю отдельно в маленьком флигеле. У меня нет возможности хранить там ценные вещи, и уж точно там не место фамильным реликвиям.

– И где же этот кинжал хранился?

– Он лежал в большом ларце, точно не знаю где. Я оставил ларец матери, забрав с собой только завещание дяди.

– Понятно, – заметил капитан и поставил какую-то закорючку на листе бумаги. Вообще-то записями его каракули назвать было сложно. Строчки казались неопрятной абракадаброй. Может, это шифр?.. Полицейский вновь отвлёк Александра от размышлений, спросив: – А с завещанием ознакомиться можно?

– При чём здесь оно?

– А это уж позвольте нам судить – что при чём, – откликнулся капитан, в упор разглядывая Александра. Глаза у полицейского были крошечные, серо-зелёные, взгляд – жёсткий. – Я так понимаю, господа, что вы тут все – иностранцы. Порядков наших не знаете. Так что отправьте-ка слугу за бумагами, а сами никуда не отлучайтесь.

Похоже, неприятный капитан подозревал родных убитой. Опыта участия в подобных дознаниях у князя Шварценберга не было. Может, в таких случаях всегда думают на ближайших родственников? Бог весь… Страха и обиды Александр не чувствовал, но капитан ему сразу не понравился. Впрочем, если судить по взгляду полицейского, неприязнь оказалась взаимной.

– Позвольте узнать вашу фамилию, – осведомился Александр.

– Капитан Свиньин, – иронично отрапортовал мужчина и предложил: – Пока привезут завещание, вы уж сами расскажите, что покойница по нему получила.

– Ничего! Всё отошло мне, значительные суммы выделялись только двум моим тёткам. Одна из них присутствует здесь, вторая отправилась в паломничество.

– Понятно: вы хотите меня убедить, что вам троим не было смысла убивать баронессу… – протянул полицейский.

– Именно так!

– А исчезнувшей из дома барышне?

От ужаса спина Александра покрылась гусиной кожей. Неужели этот зрелый, опытный мужчина мог всерьёз подумать, что юная девушка – почти ребёнок – способна ударить кинжалом пусть и не слишком хорошего, но родного человека? Да чтобы так думать, надо совсем мозгов не иметь! Так просто не бывает! Распаляясь гневом, Александр отчеканил:

– Вы с ума сошли! Моей кузине нет и восемнадцати, она – юное хрупкое существо, и вы всерьёз думаете, что она могла убить мою мать?

– Я уж чего только в жизни не навидался! Всяко бывает. Даже дети родителей убивают, а ваша пропавшая девица убитой почти что и не родня.

– Моя мать и её сестры приходятся графине Чернышёвой троюродными тётками, а я ей – четвероюродный брат, – огрызнулся Александр и замолчал. Он наконец-то осознал, что несчастье ещё непоправимее, чем кажется: мало того, что мать убили, а Лив пропала – власти подозревают всех членов семьи, и доказывать собственную невиновность им придётся самим.

– Вы позволите мне увидеть мать? – спросил Шварценберг у капитана.

– Не раньше, чем вы ответите на мои вопросы, – отрезал полицейский и, заглянув в свои чудные каракули, продолжил: – Вы подтверждаете, что отношения между вашей матерью и остальными членами семьи были плохими?

– Нет, ни в коем случае! – оскорбился Александр. – Только со мной она иногда спорила, а остальные с ней ладили.

– А вы знаете, что покойная баронесса дважды присвоила деньги, оставленные на содержание своей подопечной, графини Чернышёвой?

Александр глянул в покрасневшее лицо Алины и понял, что капитану удалось запугать бедняжку. Тётка, похоже, наговорила лишнего. Теперь этот цепкий полицейский будет приплетать к делу то, что нужно, и то, что не нужно. Свиньин пристально смотрел в глаза князя, будто старался прочитать его мысли.

Придётся взвешивать каждое слово! Впрочем, это было ещё не самое страшное, в конце концов, Александр – дипломат, ему не привыкать носить маски.

Он ободряюще кивнул заплаканной тётке. Потом обратился к капитану:

– Я знаю об этих деньгах. Но финансовый вопрос между мной и кузиной был улажен: я возместил ей потерю средств.

– Вы дали барышне такую большую сумму?

– Я предпочел бы не обсуждать этот вопрос как не относящийся к делу.

– Очень даже относящийся, – хмыкнул капитан. – В комнате графини Чернышёвой никаких денег не найдено.

– Я подарил Лив жемчужное ожерелье, по стоимости равноценное утраченным деньгам.

– Ожерелья мы тоже не нашли, как, впрочем, и других украшений. В комнатах баронессы тоже ценностей нет. Ограбили её, а потом убили. Что же до вашей молодой родственницы, то там вообще пока нет никакой ясности: если это не она – то почему исчезла?

– Участие графини Чернышёвой в этом преступлении исключено. – Александр еле сдерживался, уж больно ему хотелось стукнуть этого солдафона прямиком в его низкий лоб. Этот наглец пытался объявить убийцей Лив!

Вспомнилось лицо кузины: распахнутые, полные боли глаза, белые, без кровинки, щёки – эта девочка была просто раздавлена. Она должна была проплакать всю ночь. Что же с ней случилось? Куда исчезла Лив?

– Вы допросили горничную молодой графини? Что вам сказала Саня?

– Ваша Саня заперлась в гардеробной своей хозяйки и ревёт как белуга, – отозвался полицейский.

– Так давайте же вместе поговорим с ней. Может, она успокоится, увидев знакомое лицо, и мы что-нибудь узнаем, – предложил Александр. Он уже решил, что пойдёт искать Саню, даже если капитан не разрешит ему этого. Князь больше не мог просто сидеть на месте, полагаясь на то, что кто-то другой отыщет Лив. Свиньин вроде бы что-то понял, по крайней мере, не стал изгаляться – лишний раз изображать, кто здесь хозяин, а, наоборот, кивнул:

– Пойдёмте. Может, и впрямь дело сдвинется с мёртвой точки.

Они вышли из гостиной и направились на второй этаж. У большой спальни, которую занимала его мать, Александр увидел зелёный мундир – дверь охранял полицейский. Не дожидаясь вопросов, Свиньин объяснил:

– Комнату уже обыскали, там сейчас доктор тело смотрит. Мы с вами сначала со служанкой закончим, тогда уж и сюда заглянем.

Александр кивнул. Что он мог ещё сказать на это будничное «заглянем»? Для Свиньина тело, которое сейчас осматривал доктор, было лишь трупом, а для него – матерью. Вслед за полицейским князь прошёл в комнату Лив. Он впервые попал в её спальню, но почему-то не сомневался, что её комната окажется именно такой – светлой, с тонконогой белой мебелью, бархатными гардинами и большим палевым ковром.

Капитана обстановка, похоже, не интересовала, он направился к молоденькой горничной. Та, всё ещё шмыгая носом, складывала в ящики комода разбросанное белье.

– Говори, где твоя госпожа?! – приказал Свиньин.

– Я не могу, – всхлипнула Саня, – ещё полдень не пробил.

Ответ оказался таким странным, что полицейский оторопел. Горничная меж тем уже плакала в три ручья.

– Тихо, тихо, успокойся, – отодвинув капитана, вмешался Александр. – Осталось всего четверть часа. Если Лив велела тебе молчать до полудня – то ты уже выполнила её приказ. Скажи нам, пожалуйста, где твоя госпожа. Это очень важно для неё самой.

Саня недоверчиво глянула на князя Шварценберга, но затихла, вытерла слёзы, а потом, достав из кармана, протянула ему письмо:

– Вот, Полина Николаевна велела отдать не раньше полудня. А моя хозяйка вместе с тётушкой в паломничество уехала и теперь нескоро вернётся.

Свиньин выхватил конверт из рук горничной и вскрыл его. Он внимательно прочитал листок. Протянул его Александру. Тот тоже пробежал письмо глазами. Тётка писала его матери, что забирает Лив с собой, поскольку хочет, чтобы их подопечная «прикоснулась к святыням Иерусалима». Далее следовало признание, что сама Лив давно об этом мечтала, но стеснялась сказать.

«Полина знала, что баронесса не отпустит жертву, вот и увезла Лив явочным порядком, – понял Александр. – Полудня же велела ждать, чтобы они смогли отъехать подальше. Погони боялась». Делиться своими догадками с полицией Александр не собирался и как можно равнодушнее сказал:

– Вот всё и прояснилось: графиня уехала с моей тёткой в Иерусалим. Деньги и ценности она забрала с собой, поэтому вы их в комнате и не нашли. Надеюсь, вы больше не подозреваете мою кузину?

– Ничего это не меняет, – возразил Свиньин, но напора в его голосе поубавилось.

Он долго и во всех подробностях расспрашивал горничную, как та собирала барышню, какой взяли баул, что туда положили и как несли. Саня ни разу не сбилась, и, хотя полицейский несколько раз задавал одни и те же вопросы, пытаясь поймать её на вранье, стояла на своём. Горничная всё повторяла, что именно тётка в последний момент предложила её хозяйке уехать.

– Вы убедились, что зря грешили на юную графиню? – не выдержал Александр.

– Я знаю лишь то, что у меня появился ещё один подозреваемый – ваша тётушка Полина Николаевна, – отрезал Свиньин. Заглянув в свои почеркушки, он изрек: – Ладно, будем считать, что здесь пока закончили. Вы можете зайти в спальню убитой. Вместе со мной, естественно…

Разум Александра отказывался принять то, что последовало дальше: труп матери, заключение доктора, что покойная не сопротивлялась, поскольку знала своего убийцу и доверяла ему. А потом он нашёл под подушкой залитый кровью платок. Тот же, что и вчера, или всё-таки другой? Именно поэтому он и стремился в кабинет: шёл сюда за последней надеждой. Вчерашний платок он оставил здесь – на столе, рядом с футляром от ожерелья.

Темная комната и гнетущая тишина… Будто дорога в ад… Нет, так нельзя! Если об этом думать, обязательно сдашься, и Свиньин нащупает слабину, а потом спровадит их всех на каторгу. Даже Лив не пощадит. Надо собраться с силами и искать…

Александр выдвигал ящики. Один, другой, третий… Пусто… Не было ни платка, ни ожерелья, ни футляра. Сколько можно обманывать самого себя? Зачем искать то, что уже видел на месте преступления? Таинственный злодей втянул их всех в этот кровавый круговорот. На кого хотели бросить подозрение? Если не знать о вчерашнем объяснении в этом кабинете, то на Александра, а если знать, то на Лив. Платок с пятнышками крови оставался здесь на столе, но кто-то решил по-другому – его вместе с зелёным футляром должны были найти на месте преступления.

Ну, предположим, что злодей знал об этом объяснении. Что дальше? Какие умозаключения? Александр старался поставить себя на место врага. Какие выводы он бы сделал? Первое: князь Шварценберг оскорбил свою кузину. Далее – простейший посыл: у Лив от горя помутился разум, и она убила баронессу, а потом сбежала. Опасаясь возмездия, конечно.

Для Свиньина это – как раз то, что надо. Настоящий подарок, а не версия. А ведь Александр уже проболтался ему об ожерелье! Впрочем, ничего страшного. Ведь никто из домашних в глаза не видел зелёного бархатного футляра. Его держали в руках лишь он да Лив. Значит, никто ничего не узнает.

– Уж я об этом позабочусь, – пробормотал Александр.

Свиньин его ждёт? Да ради бога! Князь Шварценберг ответит на все вопросы полиции. Он больше не станет оскорбляться и скандалить. Наоборот, он будет очень внимательным и жёстким. Ни малейшего сомнения по поводу участия Лив в этом кошмарном деле он не допустит. Именно это теперь и стало для Александра главным.

Глава двенадцатая. Долгое путешествие

Главное в путешествии – приспособиться к походной жизни. К счастью, у Лив это получилось. Ехали они в двух экипажах: в первом разместились она с Полиной и старшая из двух монахинь – сестра Феодора, а в другом – купчиха Рогожина со своей воспитанницей Варей и сестра Ираида. Слуги-мужчины (тёткин Назар и конюх Рогожиной) помещались на козлах вместе с ямщиками. В общем, как говорится, устроились в тесноте, да не в обиде.

К паломницам Лив хоть и не сразу, но привыкла. Все они оказались учтивыми и деликатными. Присмотревшись, она с облегчением поняла, что до её тайн спутницам нет никакого дела – все были заняты только собой. Если монахини и её тётка ехали в Святую землю, исполняя благочестивую мечту всей своей жизни, то суровая, как гранит, измождённая купчиха явно хотела что-то вымолить у христианских святынь. Сопровождавшая её Варя – грустная и застенчивая, неизменно в чёрном – избегала любых разговоров. Так что никто здесь лишних вопросов не задавал и с разговорами не лез. Для Лив это оказалось спасением. Если Полина и беседовала в карете с сестрой Феодорой, то делала это потихоньку, и Лив прикрывала глаза, изображая дрёму. Правда, как раз эти минуты и становились для неё самыми тяжёлыми, ведь на изнанке закрытых век сразу же возникали картины прошлого.

В тот первый миг рядом с телом Евдоксии с Лив случилось что-то ужасное. Прежде с ней такого не бывало. Она не чувствовала ни рук, ни ног. Сердце её колотилось где-то в горле, а в ушах, словно иерихонская труба, гудели слова горничной. Саня так и сказала, что баронесса кричала на весь этаж – с сыном скандалила. Так что же это?.. Александр – убийца?

– Нет… нет… – шептала Лив, зажмурившись от страха.

Только не он! Это просто невозможно!.. Лив заставила себя приоткрыть глаз и посмотреть на кровать. Ужасная картина не изменилась: тётка полулежала, странно закинув голову, а в её необъятной груди торчал мальтийский кинжал. Лив поперхнулась, и всё внутри сразу же стало дыбом. Да её сейчас вырвет!.. Она кинулась к двери. Глухой удар за спиной показался Лив раскатом грома. Это свалился со стола зелёный футляр. От удара он раскрылся, а ожерелье вывалилось на пол. Фермуар отлетел к ногам Лив, а жемчужные нити вытянулись за ним. Ожерелье словно бежало за своей новой хозяйкой, просило спасти, не бросать в этой ужасной комнате, а изумруд, как огромный зелёный глаз, смотрел прямо в душу.

– Я возьму тебя, – прошептала Лив и, подхватив ожерелье, выбежала из комнаты.

Она еле успела домчаться до своей спальни, когда рвотный позыв скрутил её. Лив выгибалась над умывальником, жгучие волны прокатывали по её телу, раздирая нутро, слёзы градом лились из глаз, но облегчения не было. Сзади хлопнула дверь. Как сквозь вату, долетел крик Сани:

– Да что с вами такое?!

– Ничего, сейчас пройдёт, – заикаясь, пробормотала Лив.

– Водички, водички попейте, – засуетилась горничная. – Сейчас я Полине Николаевне скажу, что вы заболели и не можете с ней ехать.

Эти слова отрезвили Лив. Рвотные позывы вдруг прекратились. Она замерла, прислушалась к своим ощущениям – ничего… Спазмы больше не рвали ни живот, ни грудь. Лив вытерла слёзы и прошептала:

– Сейчас я умоюсь, вернусь к тёте и уеду, но сначала ты должна будешь мне помочь.

– Да всё, что вам будет угодно!

– Обещай мне, что завтра отдашь тётино письмо только в руки князю Шварценбергу и сделаешь это не ранее полудня.

– Вот вам крест, так и будет, – поклялась Саня.

– И ещё. Никому не рассказывай, что Александр ссорился вчера с матерью в её спальне!

– Да я никому и не собиралась говорить. Это уж я вам сказала, чтобы утешить.

– Обещаешь? – настаивала Лив.

– Да, конечно же, обещаю!

– Ну и хорошо…

Лив обмакнула край полотенца в кувшин с водой, быстро протерла лицо и направилась к выходу. Саня семенила рядом – несла муфту и шапочку. В вестибюле она взяла из рук лакея шубу своей хозяйки и помогла Лив одеться.

– Храни вас Бог! Возвращайтесь скорее…

Лив обняла свою верную наперсницу и шепнула:

– Прощай – и помни, что ты мне обещала.

Тётка Полина уже совсем потеряла терпение и вылезла из кареты в ожидании своей подопечной. Лив успокоила её, но о том, что случилось в доме, умолчала. Сначала она просто не могла об этом говорить, а потом стало поздно. После того как они уехали в путешествие, разве можно было признаться в том, что видела заколотую кинжалом Евдоксию? Да и вообще, как же Лив могла сказать правду? Тогда пришлось бы говорить и о ссоре матери с сыном. Значит, на князя Шварценберга пало бы подозрение, а Лив не могла этого допустить. Её сердце отказывалось верить, что Александр мог убить собственную мать. Но самое главное, Лив просто не могла предать свою любовь!

Время шло, Лив уже привыкла и к дороге, и к тряске, и к своим невесёлым мыслям. Незаметно, но что-то стало меняться и в ней самой, и в её спутницах. На постоялом дворе в уездном Козельске с Лив впервые заговорила Варя. Паломницы обычно ужинали в одном из номеров. Назар и слуга Рогожиной приносили туда подносы с едой, а половой – горячий самовар. В этот вечер поступили так же. Взяв со стола тарелку, Лив уселась на одну из кроватей, а Варя пристроилась рядом.

– Вы с Полиной Николаевной вместе живёте? – вдруг шепнула она.

– Нет, я жила с её сестрами, просто уехала вместе с ней в паломничество, – объяснила Лив и, в свою очередь, поинтересовалась: – А вы?

– Я выросла у Рогожиных. Домна Фёдоровна – жена моего опекуна. Тот был приказчиком в нашей лавке, а когда мой отец умер, продолжил вести дела. Ну а меня жене отдал. Так что я уже семнадцать лет вместе с ней живу.

– От чего же она вам жениха не подыскала? – не удержалась от любопытства Лив.

– Зачем его искать? Он всегда рядом был: все в доме надеялись, что я выйду за Фёдора – сына Рогожиных. Но, видно, не судьба – женился он пять лет назад. Влюбился в цыганку из хора и тайно с ней обвенчался. А лавка-то ведь – моя, да и дом тоже, деньги опять же… Вот его мать и не сдержалась: когда Фёдор с молодой женой на порог ступили, она их прокляла, а потом выгнала. Грех это страшный. Домна Фёдоровна раскаивается, да сын её не прощает. Ведь детки его от этой цыганки не живут – все в младенчестве помирают.

– Господи, вот несчастье-то! Но, может, это просто совпадение?

– Может, и так, – согласилась Варя и безнадёжно вздохнула: – Тогда, значит, я виновата – очень Фёдора любила и предательство ему простить не смогла. Вдруг это моя злоба их детей убивает? Затем мы и едем к святым местам, чтобы грехи отмолить, а может, и навсегда там останемся при каком-нибудь монастыре.

«Монастырь… Вот ведь решение проблемы, – вдруг осенило Лив. – Как всё, оказывается, просто: жить тихой, праведной жизнью. Унести свои тайны за святые стены».

– Замечательная мысль, – признала Лив, – простая и светлая жизнь без мирской суеты. Я уважаю такое решение.

Варя, похоже, удивилась, а потом улыбнулась, сразу став молодой и даже хорошенькой.

– Правда? – спросила она и, увидев кивок Лив, обрадовалась:

– Спасибо за поддержку!

Так появилась у Лив подруга, скрасившая ей изнурительное путешествие. Паломницы ехали без остановок. Даже в Киеве, где сестра Феодора обещала небольшой, но отдых, они задержались лишь на день, а потом отправились дальше. Дорога шла через малые, неказистые южные городки и, в общем-то, почти не запомнилась. Обе подруги с нетерпением ждали встречи с Одессой.

Вот только погода всё им испортила: черноморская жемчужина приветствовала паломниц ледяным дождём и болотами вместо улиц. Но зато они нашли удобный дом и наконец-то смогли отдохнуть. До отплытия Полина собиралась пожить у Ордынцевых, и, хотя молодой хозяйки дома – средней из сестёр Чернышёвых, Надин – не было в Одессе, тётушка и Лив не сомневались, что им не откажут в гостеприимстве. Особняк на Софиевской улице они разыскали быстро. Гостей в нем, конечно же, приняли, вот только из всей прислуги в доме жили лишь сторож и поломойка.

– Ничего, мы сами будем стряпать, – пообещала сестра Феодора. Монахини радовались уже тому, что им нет нужды тратиться на гостиницу. – Я могу варить каши и щи, а сестра Ираида испечёт хлеб.

Женщины с удовольствием отдыхали – каждая в отдельной спальне. Лив и Варя подолгу гуляли в небольшом саду с вечнозелёными лаврами и отцветшими розовыми кустами. Особенно им нравилась потайная, спрятанная среди зарослей олеандра скамейка. Здесь, в уединении, девушки много и откровенно говорили. Лив рассказала подруге о своей любви и о том, как Александр отверг её. Но об убийстве тётки промолчала – эту тайну она хранила ото всех. Варя же говорила только о своём Фёдоре.

Сегодня утром небо очистилось, а к полудню уже вовсю припекало. Подруги устроились на любимой скамье: грелись на солнышке и болтали. Варя, как обычно, оседлала излюбленного конька:

– Ты, Лив, счастливая! Для тебя ещё не всё потеряно. Твой хоть не женат, – изрекла она и с любопытством спросила: – Ты не знаешь, у него любовница есть?

– Похоже на то…

– А какая?

– Брюнетка с пышными волосами и крупными чёрными глазами, вроде гречанки или итальянки.

– Вот видишь! Мужчинам всегда нужно что-то необычное, не зря же мой Фёдор в цыганку влюбился. А мы можем предложить им только верное сердце, – со вздохом признала Варя, но, поглядев на подругу, великодушно сказала: – Хотя ты красивее любой итальянки. Где только были его глаза?..

Лив усмехнулась: признание Вари оказалось слабым, но утешением. Но их разговор прервали: со стороны тропинки послышался шорох шагов, и в просвете цветочной арки появилась дама в крытой алым бархатом лисьей ротонде. Как будто подслушав их разговор, гостья блистала той самой экзотической красотой, которую подруги только что обсуждали. Черноглазое породистое лицо гостьи естественно смотрелось бы на испанском или французском портрете. Сначала дама показалась Лив молодой и приятной, но как только открыла рот – чары развеялись. Тон незнакомки был властным, а интонации железными:

– У князя Ордынцева гости? – чёрные глаза дамы смотрели настороженно, даже, можно сказать, с неприязнью. – Я – хозяйка соседнего дворца, княгиня Нарышкина. А кто вы?

– Меня зовут Любовь Чернышёва, а моя подруга – Варвара Сорокина, – отозвалась Лив.

– Графиня Чернышёва? – уточнила гостья, и в её тоне явно прозвучало отвращение.

– Вы правы, я прихожусь сестрой хозяйке этого дома.

– Она не была здесь никакой хозяйкой! – отчеканила Нарышкина. Злоба исказила её лицо, мгновенно превратив красавицу в ведьму. – Вашу сестру в Одессе не приняли, и ей пришлось убираться восвояси. Мне говорили, что она села на первый попавшийся корабль, лишь бы покинуть город. Это был настоящий позор!

Лив растерялась. Эта женщина оскорбляла её сестру. Не стесняясь, говорила гадости. Разве может Надин хоть кому-то не понравиться? Да это просто исключено! Но высокомерная княгиня в алой ротонде с явным удовольствием поливала сестру грязью. Не было никаких сомнений, что дама ненавидела Надин. Этого Лив снести не могла. Глядя в лицо наглой лгуньи, она заявила:

– Никто и никогда не сможет убедить меня, что Надин сбежала, не дав боя своим врагам. Как я понимаю, вы – одна из них. Но поверьте, вы и мизинца Надин не стоите. Кстати, я уже вспомнила, где вас видела: на музыкальном вечере у княгини Волконской в Москве. Вы сидели в заднем ряду и кокетничали с князем Ордынцевым, а потом к вам подошёл здешний губернатор и отвел вас к мужу. Вот и вся разгадка: вы хотели завлечь Ордынцева, а он женился на Надин. Вы проиграли ей, а теперь черните мою сестру. Покиньте наш сад! Вы недостойны здесь находиться.

– Что это за чушь вы несёте?! – взвизгнула Нарышкина. – Вы пожалеете, что так распустили язык! Я в Одессе решаю, кого принимают, а кого нет. Стоит мне только слово сказать – как вы вылетите из города, словно пробка из бутылки!

– А вы, дамочка, вылетите из этого сада, если не поторопитесь уйти, – выступила вперёд Варя. Её сжатые кулаки подсказали незваной гостье, что будет дальше.

– Ну, погодите, – отступая, прошипела Нарышкина. – Я этого так не оставлю! Вы очень пожалеете о своих словах.

– Не успеете, – развеселилась Лив. – Завтра мы уже будем в море, придётся вам искать нас в Иерусалиме. Если хотите натравить на нас полицию – то бегите бегом.

– Обойдусь… – огрызнулась княгиня и, гордо вскинув голову, исчезла за кустами.

Девушки переглянулись и расхохотались.

Этот обидный смех долетел и до ушей проигравшей. Нарышкина пробежала через розарий к своему дому и, как всегда в «плохие минуты», заперлась в спальне. Мерзкая девчонка говорила с ней так же нагло, как раньше её сестра. Тогда Надин взяла верх, но уступать ещё и этой соплячке – это уж слишком. Княгиня понимала, что нужно проучить нахалку, а заодно и её грубую подругу. А если наказать их – убьёшь сразу двух зайцев: отомстишь этим дряням и поквитаешься с Надин. Та ведь сильно расстроится, узнав, что случилось с её маленькой сестрёнкой.

– Одним ударом… – пробормотала Нарышкина и усмехнулась.

Идея оказалась блестящей. Жаль только, что время поджимало.

Глава тринадцатая. Кровавый календарь

Время шло, а жизнь становилась всё хуже. Сплетни разносятся быстро, и не успел Александр оглянуться, как вся Москва вдруг решила, что он – «сомнительное знакомство». Встречали его теперь очень прохладно и, хотя от дома ещё нигде не отказали, но и этот конфуз был явно не за горами. Ну а как же иначе, если смерть его матери получила широкую огласку, а виновного полиция так и не нашла? Единственное, до чего за время расследования додумался капитан Свиньин, так это запретить всем родственникам покойной баронессы покидать Москву.

– Нельзя-с, – равнодушно ответил он на просьбу отпустить Эрика фон Масса в Прагу. – А если убийца – именно ваш управляющий? Мы ему позволим – и ищи ветра в поле. Нет уж, пусть здесь ждёт, пока полиция во всём разберётся.

– Поймите, в России у меня и моей семьи нет источников дохода, – попытался объяснить Александр. – Мои деньги лежат в банках Европы, а имения расположены в Богемии. Фон Масс – мой управляющий, он должен проверить положение дел в поместьях и привезти деньги для меня и моих тёток.

– Пока дело не раскрыто, я никого из Москвы не отпущу, – отрезал Свиньин и, поставив точку в разговоре, добавил: – Тётками не прикрывайтесь: одна уехала, а вторая замуж вышла.

Александру вновь захотелось въехать кулаком в его низкий лоб, но плетью обуха не перешибёшь, не сделалось бы хуже. Так князь и покинул участок несолоно хлебавши. Жизнь стала совсем тяжкой, а выхода всё не предвиделось.

Покупка жемчужного ожерелья пробила в капиталах князя Шварценберга смертельную брешь. Сначала это казалось не слишком важным, ведь Александр надеялся, что полиция найдёт преступника и жизнь хоть как-то войдёт в своё русло. Но месяц прошёл, дело не сдвинулось с мёртвой точки, и, кроме уже надоевших сентенций, что баронессу могли убить только те, кого она хорошо знала, Свиньин ничего нового не говорил. Следствие топталось на месте, Александр был заперт в Москве, и в довершение всех неприятностей у него кончались деньги.

Конечно, можно было занять. Но у кого? К ростовщикам идти – так нужны залоги, а где их взять? Закладывать было нечего. Документы на всё имущество лежали в дядином замке и теперь оказались так же недоступны, как и деньги в европейских банках. Так что ростовщики отпадали, оставались лишь друзья и знакомые. Впрочем, те, кто ещё месяц назад клялся Александру в вечной дружбе, исчезли первыми, знакомые тоже рассосались, и единственными, кто по-прежнему дружелюбно относились к Шварценбергу, были граф Литта и Юлия. Узнав об убийстве баронессы, дед сам предложил свою помощь, а внучка вновь появилась во флигеле и подарила Александру… себя – подсластила неприятности. Сначала это его коробило, но Юлия оказалась настойчивой и ласковой, как кошка, и Александр сдался на её милость.

Теперь им было легко друг с другом: он не хотел никаких обязательств, но и она их не жаждала – ведь дед так и не смог уломать Юлию на развод с мужем. Александр уже не раз подумывал о том, чтобы занять денег у Литты, но не мог пересилить себя: просить взаймы у старика и при этом спать с его внучкой было свыше его сил. Однако деньги кончились, жить стало не на что, и пришла пора наступить на горло собственной гордости.

«Поеду завтра, – решил Александр. – Сегодня это точно будет наглостью. По крайней мере, хотя бы не в день свидания с Юлией».

Найдя уважительную причину вновь отложить неприятный визит, князь повеселел и стал собираться на Тверскую. Хотел навестить тётку и Эрика. Управляющий, а по прихоти судьбы теперь ещё и дядя, в последние дни недомогал. Откровенно влюблённая в своего мужа тётка просто извелась и сама еле ходила. У Александра был ещё один повод повидаться с Алиной: доля его матери в городской усадьбе Румянцевых могла бы стать залогом, и тогда б занимать у графа Литты не пришлось. Увидев, что коляска ждёт его у крыльца, Александр накинул пальто, захватил цилиндр и вышел. Всю дорогу он терзался сомнениями, говорить ли с тёткой о доме или нет, но решения так и не принял. Придётся смотреть по обстоятельствам.

Родных Шварценберг нашёл в гостиной первого этажа. Исхудавшая Алина хлопотала вокруг мужа. Эрик сидел в кресле у камина. Он ужасающе сдал. Синюшно-бледный, тощий, согнутый, как клюка, управляющий казался живым трупом. Его прежде волевое лицо, сейчас походило на заношенную серую тряпку.

– Эрик, как вы сегодня? – забеспокоился Александр.

– Благодарю, мне легче, – чуть слышно ответил фон Масс и бессильно уронил голову на спинку кресла.

– А вы, тётя?

– Да что я? Не обращай внимания, – отмахнулась Алина, хотя по бледности и худобе почти не отставала мужа. – Слава Всевышнему! Сегодня Эрик хоть и слаб, но рвота и колики у него прекратились. Надеюсь, что теперь он пойдёт на поправку.

– А что доктор говорит?

– Ох, он нас так напугал: подозревал тиф или холеру, – побледнела тётка. – Упаси бог! Как же можно такое говорить? Откуда холера, если карантинов нет? Я думаю, это всё от расстройства. Всё из-за наших несчастий. Эрик рвётся домой, ему Москва не нравится.

– Да, холодно здесь очень, снегу много… У нас такого нет, – тоскливо подтвердил управляющий. – Нельзя ли мне уехать, ваша светлость?

– Пока не разрешают, – отозвался Александр.

Тётка с мужем совсем сникли. Этак и до беды недалеко! Надо их как-то подбодрить.

– Вот скоро расследование закончат, тогда уедем все вместе, я тоже не хочу здесь больше оставаться.

– А как же дом? На кого я его оставлю? – испугалась Алина.

Как удачно – повод заговорить о доме подвернулся сам, и Александр поспешил им воспользоваться:

– Тётя, а документы на него у вас? Можно мне их посмотреть?

– Бумаги у меня, но что ты хочешь в них прочесть? – не поняла тётка.

– У меня кончаются деньги, я хотел бы заложить часть дома, принадлежавшую моей матери. Потом я выкуплю залог и разделю эту долю между вами с Полиной.

– Так нет никаких долей, просто дом.

– Разве вы не делили наследство деда?

– А что, разве его нужно было делить? Дом так и записан на имя папы, мы же с сёстрами знаем, что это – общее. Мы друг друга не обманем.

– Значит, вы не вступали в права наследования? – поразился Александр. – И вам никто не подсказал, что это нужно сделать?

– Разве мы нарушили закон? – забеспокоилась тётка. – Теперь что, отберут дом в казну?

Алина так разволновалась, что пошла красными пятнами. Александр уже был не рад, что вообще поднял эту тему. Бог с ним, с домом.

– Не волнуйтесь, мы всё оформим, никто ничего не отберёт. Не нужно беспокоиться. Хватит с нас уже переживаний, – сказал он и ласково похлопал тётку по руке.

Испуг в глазах Алины растаял. Она вновь принялась хлопотать вокруг больного. Ну и славно – можно посидеть ещё чуть-чуть и уехать. Общая больничная атмосфера тяготила Александра, но были и трогательные моменты: тётка с такой нежностью подкладывала мужу подушки и укрывала его пледом, что Александр умилился. Эти двое уже немолодых людей радовались простыми прикосновениями к руке супруга. А ведь и Полина как-то обмолвилась, что тоже любила. Похоже, из сестёр Румянцевых пренебрегала семьёй только его мать. Сразу же кольнула совесть: матери больше нет, а значит, негоже вновь вспоминать прежние обиды. Да и вообще, посидел, отдал долг и достаточно. Можно ехать…

Александр поднялся, но попрощаться с родными не успел: в дверях гостиной появился лакей и доложил:

– Его светлость князь Горчаков!

Тётка Алина вскочила с кресла и полетела навстречу высокому шатену с умным, волевым лицом.

– Платон Сергеевич, как мы рады вас видеть! – воскликнула она. – Познакомьтесь, пожалуйста, с моими племянником и мужем.

Мужчины раскланялись. Алина, распорядившись принести чай, усадила Горчакова в кресло, села с ним рядом и светским тоном осведомилась:

– Как там Верочка?

– Спасибо, всё хорошо. Вера и Мария Григорьевна передают вам привет, а я очень благодарен за то письмо, что вы мне написали. Я пока скрыл его от жены (ей нельзя волноваться), а обсудил дела с графиней Румянцевой. Мы решили, что я должен поехать в Москву и узнать подробности того, что случилось.

– Конечно, давайте всё обсудим, – согласилась Алина. – Кстати, мой племянник встречался с капитаном полиции и лучше всех знает, как обстоят дела.

Открытие, что тётка, не поставив его в известность, написала родным Лив, уязвило Александра. Он до сих пор чувствовал вину за то ужасное объяснение, но одно дело – переживать в душе, и совсем другое – выяснять отношения с роднёй сбежавшей кузины. А уж обсуждать с посторонними убийство собственной матери хотелось меньше всего на свете. Однако князь Платон ждал ответа, пришлось объясняться:

– В доме случилось несчастье – погибла моя мать… К сожалению, до настоящего времени полиция не смогла найти преступника… Не буду скрывать, что все мы здесь находимся под подозрением. Нам запрещено покидать Москву, – слова не шли с языка, и Александр тянул их из себя, будто клещами.

– Примите мои соболезнования, – откликнулся Горчаков. Он чуть помолчал, как будто решая, о чём следует говорить, а о чём нет, и продолжил: – Я стал опекуном Лив по воле её матери. Я отвечаю за девушку. Меня волнует и настораживает тот факт, что моя подопечная уехала в Иерусалим, хотя совсем недавно просила вызвать её в деревню. Почему они с Полиной так резко изменили планы? Почему не поставили нас в известность? Вы связываете это с преступлением?

Не дав Александру ответить, в разговор вмешалась его тётка:

– Они уехали сразу после нашей с Эриком свадьбы и так и не узнали о том, что произошло ночью, – в глазах Алины блеснули слёзы. – Если бы Полина знала об этой беде, она никуда бы не поехала.

– А почему ей не сообщили? Путешественниц можно было вернуть с дороги, – удивился князь Платон, и в его голосе зазвучала сталь. – Александра Николаевна, мать и сёстры поручили Лив вашим заботам. При этом было поставлено условие, что вы со своей подопечной останетесь в московском доме нашей семьи. Мы никогда бы не дали согласия на паломничество.

– Для меня самой это стало ударом, – призналась Алина. – Я теперь подозреваю, что сестра давно уговаривала Лив поехать с ней, но нам об этом даже и не заикалась. Мы с покойной Евдокси, конечно же, не отпустили бы девочку в такую даль. Поэтому нам ничего и не сказали, а Полина оставила письмо у горничной Лив. Служанка отдала его, когда уже было поздно снаряжать погоню, а в доме хозяйничала полиция.

Горчаков нахмурился. Он явно настроился обвинить Алину во всех смертных грехах. Александр не мог этого допустить:

– Позвольте мне уточнить некоторые детали, – начал он. – Я мог бы сам отправиться вдогонку, но нам запрещено покидать Москву. Впутывать же посторонних в это дело – значит, ставить под сомнение репутацию девушки, чего никто из нас не хочет. Так и получилось, что тётя Полина и Лив до сих пор не знают о нашей беде.

– Понятно… – протянул князь Платон и уточнил: – Как же девушка смогла выправить заграничный паспорт, и никто из семьи об этом не знал?

– Я подозреваю, что никакого паспорта Лив не получала, – откликнулась Алина. – Сестра выправляла документы на себя и свою служанку – дворовую девушку по имени Люба. Думаю, что Полина увезла Лив именно по этим документам.

Александр вскипел. Ну, Алина, удружила! Очень захотелось дать тётке крепкого пинка. Зная о подложных документах, она не соизволила поделиться своими опасениями с главой семьи, а теперь вываливала всё это опекуну Лив. Да кем он их после этого будет считать? Полными идиотами?! Впрочем, отчасти справедливо. Сам Александр – идиот и есть. Если бы он не был таким мужланом, таким бестактным ослом… Понятно, что Лив уехала из-за унижения. Она просто не упустила подвернувшийся шанс и уплыла за моря по чужим документам. Если бы не его отповедь в ответ на почти детскую выходку, Лив осталась бы дома. Но что делать теперь? Признаваться, что это он виноват в её бегстве? Это только всё усугубит…

– Как только мне разрешат покинуть Москву, я готов выехать за тётей и Лив в Иерусалим, – заявил Александр. – А сейчас давайте избавим Александру Николаевну от печальных воспоминаний. Тётя и так не слишком здорова. Позвольте пригласить вас ко мне. Там мы могли бы всё подробно обсудить.

– У меня есть другое предложение: мой дом недалеко отсюда – на Большой Дмитровке. Милости прошу, – отозвался князь Платон.

– Хорошо, поедемте к вам.

Алина попрощалась с ними, а Эрик слабо махнул рукой и вновь закрыл глаза. Он выглядел таким измождённым, да и тётка совсем истаяла. «Надо завтра же поговорить о них с доктором», – решил Александр.

Дом Горчакова и впрямь оказался рядом. Пройдя вслед за хозяином в большую, обставленную по старинке гостиную, Александр сразу же перешёл к делу:

– Как я теперь понимаю, Лив должна была оставаться в доме Чернышёвых с Александрой Николаевной, а то, что там поселилась и моя мать, для вашей семьи стало сюрпризом. Впрочем, со мной мать тоже не советовалась, лишь поставила перед фактом. К сожалению, наши с ней отношения всегда оставляли желать лучшего, а в последнее время совсем испортились. Я жил в том флигеле, где раньше обитала тётка Алина, а баронесса перебралась к сестре и начала вывозить Лив.

– Мы всё это знаем из писем Полины Николаевны и самой Лив, а вы расскажите о том, что произошло в тот роковой день, – перебил его Горчаков.

Александр начал со свадьбы тётки Алины. Он постарался вспомнить все подробности того дня и вечера и умолчал лишь о несчастном объяснении в кабинете. Князь Платон слушал внимательно. Потом заговорил:

– Значит, полиция зашла в тупик? Тогда она не сможет найти убийцу. Но если вы и впрямь заинтересованы в том, чтобы установить истину, я могу попросить одного своего друга приехать сюда и во всём разобраться.

Вот когда Александр понял, что чувствует утопающий, ухватившийся за соломинку.

– Пожалуйста, сделайте это! – попросил он. – Моя жизнь свалилась в тупик: обещанного места в министерстве теперь уже точно не будет, деньги мои лежат за границей, и я не могу до них добраться, и даже полученное от дяди наследство до сих пор не оформлено. Я приму любую помощь и готов на всё, лишь бы разорвать этот порочный круг.

– Ну что ж, тогда я отправлю курьера в Петербург. Надеюсь, что частный пристав Щеглов мне не откажет, – сказал князь Платон.

Александр после таких слов перекрестился – для него наконец-то забрезжил лучик надежды.


Надежда – это чувство пришло к ней незаметно, как-то само собой. Может, из-за безбрежных лазурных просторов, а может, из-за вкуснейшего солёного ветра? Как бы то ни было, но Лив захотелось жить. Уже третий день барк «Посейдон» рассекал косматые макушки чёрноморских волн и уносил паломниц всё дальше от Одессы. Непогода, изводившая всех на берегу, отступила, и паломницы теперь часто выходили на палубу. Хотелось дышать, набираться терпкой морской свежести. Сейчас Лив снова шла на палубу и почти тащила на себе тётку. Полина невероятно страдала от морской болезни. Она не вставала с койки с самого начала пути, но сегодня нашла в себе силы подняться.

– Ох, дорогая, если бы я раньше знала, как действует на меня качка, я, наверно, не решилась бы на это путешествие, – не раз жаловалась она, – уж и не знаю, как я доживу до конца плавания.

– Говорят, что к этому привыкают, – подбодрила тётку Лив, – сестра Феодора обещала, что дней через пять вы почувствуете себя гораздо лучше.

– Дай-то бог, а то уже сил нет терпеть эту муку. Ты не знаешь, как там наши переносят путешествие?

– Сестра Феодора – хорошо, а вот Ираида так же, как и вы, до сих пор лежала. Варя качку совсем не заметила, зато Домна Фёдоровна два дня мучилась, а теперь ей полегче. – Лив потянула тётку вперёд, ей так хотелось показать Полине барк: – Вы наконец-то увидите, какой наш корабль большой. На нём одних кают семь штук, и все заняты.

Лив и Полина размещались в маленькой каюте на двоих, остальные паломницы заняли большой отсек с четырьмя койками, а слуги-мужчины ночевали вместе с экипажем. Варя ещё четверть часа назад заглянула в маленькую каюту и сообщила, что она, обе монахини и Домна Фёдоровна собрались на палубу, и теперь Лив вела туда же тётку. Они уже одолели большую часть коридора, им оставалось подняться по маленькой лесенке в три ступени, но ослабевшая Полина всё тяжелее висла на руке Лив.

– Ох, дорогая, ступеньки… – тёткин голос сорвался.

– Позвольте вам помочь, мадам, – произнёс по-французски мужской баритон, и сильные руки, подхватив Полину под оба локтя, молниеносно переместили её на верхнюю ступеньку лестницы.

Лив с удивлением смотрела на незнакомого пассажира, В чёрном сюртуке и алой шёлковой феске он смотрелся весьма необычно. Турок? Скорее всего… Пассажир был немолод, его виски посеребрила седина, но узкоглазое приятное лицо казалось моложавым, а брови и густые усы, в отличие от волос, остались иссиня-черными. Турок отпустил локти Полины и, улыбнувшись, сказал:

– Простите мою бесцеремонность, но, выйдя из каюты, я понял, что мы с вами – соседи. Вот и поспешил на помощь. Позвольте представиться: Ахмет Гюнель, я торгую коврами и шёлком. У меня лавки по всей Турции, а сейчас я возвращаюсь из Одессы, где только что открыл свой первый магазин.

– Очень приятно, месье, – ответила Полина. – Моя фамилия – Денисова, а эта мадемуазель – графиня Чернышёва, моя племянница. Мы обе благодарим вас за помощь.

– Пустяки… – отозвался турок. – Но я действительно могу помочь. Вы ведь страдаете от морской болезни? А у меня есть настойка из трав. Несколько капель этого эликсира, разведённых в холодной воде, снимут все симптомы дурноты. Я сам принимаю их каждое утро и провожу день в полном здравии.

– Мне неловко вас беспокоить…

– Что вы, никакого беспокойства, – отмахнулся новый знакомый и предложил: – Ваша племянница отведёт вас на палубу, а я пока схожу за питьем.

Он посторонился, пропуская Лив, и повернул обратно к своей каюте. Вновь покрепче обняв тётку, девушка толкнула дверь, ведущую на палубу. Прохладный морской воздух ударил им в лицо, защекотал ноздри. Как же хорошо здесь дышалось!

– Полина Николаевна, Лив, идите сюда, – позвала Варя.

Все паломницы собрались у борта. Лив как раз успела усадить тётку на складной парусиновый стул, когда рядом с ними появился новый знакомый со стаканом в руке.

– Прошу, мадам, пейте безбоязненно, – сказал он, протянув стакан Полине, – четверть часа – и вы станете гораздо бодрее.

– Вы уверены? – Полина выглядела растерянной.

– Смелее, я побуду с вами, пока эликсир не подействует, – пообещал турок.

Полина отпила глоток. На вкус питьё оказалось обычной водой, и женщина осмелела. Выпила всё.

– Вот и отлично, – оживился турок, забирая у неё стакан, и попросил: – Мадам Денисова, представьте меня, пожалуйста, вашим спутницам.

Полина выполнила его просьбу. Лив показалось, что монахини отнеслись к этому знакомству прохладно. Понятное дело – иноверец. Вечно хмурая, Рогожина лишь кивнула, а Варя на ломанном французском сообщила, что рада знакомству.

Турок осведомился, куда следуют столь достопочтенные дамы, и, получив ответ, что в Акко, обрадовался. Оказалось, он тоже направляется в этот порт и, поскольку корабль идёт через Константинополь, где останется на двое суток для перевалки груза, пригласил новых знакомых посетить его магазины.

– Благодарю, но мы не станем сходить с корабля, – сразу же отказалась Полина. Она перевела слова турка и свой ответ остальным паломницам, и монахини дружно закивали.

– Возможно, что за оставшиеся дни вы перемените своё мнение, – любезно заметил торговец и спросил Полину: – Вы чувствуете улучшение?

– Да, и впрямь, мне легче, – удивилась та, – ваше питье творит чудеса.

– Я рад, – заулыбался турок. – Может, ещё кто-то из дам нуждается в таком напитке?

Полина перевела вопрос, но все женщины отказались. Даже землисто-серая, как болотная тина, сестра Ираида, явно страдавшая от морской болезни, покачала головой.

Новый знакомый откланялся, а паломницы остались на палубе. Оставив старших обсуждать чудодейственное питьё, девушки прошли на нос корабля: смотрели, как барк рассекает волны, а сотни белоснежных гребешков превращаются в кружева под его килем.

– Как красиво! – вырвалось у Лив.

– Да… – согласилась с ней Варя, – как будто в сказке. Я ведь в первый раз по морю плыву. Скажи мне кто раньше, что я через полмира в путешествие отправлюсь, не поверила бы…

Через полчаса совсем бодрая Полина позвала всех обедать. Сама она решилась поесть впервые со дня отплытия.

На следующее утро сосед-турок вновь принёс Полине стакан с эликсиром, и она, расхрабрившись, попросила второй – для сестры Ираиды. Монахиню пришлось долго уговаривать, но потом она сдалась, выпила «колдовскую воду», и… ей полегчало. С тех пор путешествие для паломниц стало совсем приятным, и в Константинополь все они прибыли бодрыми и полными сил.


Константинополь поразил Лив. Город оказался огромным. Мачты минаретов вздымались в небо, окружая шапки куполов, а длинные, словно распластанные, дома с покатыми крышами теснились вокруг великолепных дворцов. Девушкам так хотелось посмотреть город, да и новый знакомый предлагал свои услуги (обещал и лодку, и охрану), но Полина даже слышать об этом не захотела. Пришлось Лив и Варе остаться на корабле.

– Купите у разносчиков всё, что захотите, вот и будет вам развлечение, – посоветовала им Полина.

Так девушки и сделали: они накупили у разносчиков фруктов и сладостей, а Ахмет Гюнель принёс им в подарок изумительной красоты платки: Лив – бирюзовый, а Варе – золотисто-жёлтый. Полина Николаевна порывалась оплатить их, но турок отказался.

Выгрузив часть товаров, «Посейдон» отплыл из Константинополя. Погода стояла – лучше не бывает. Подсвеченное ярким солнцем Мраморное море казалась васильковым, а когда корабль вошёл в Дарданеллы, Лив с Варей долго стояли у борта. Надо же – с одного борта Европа, а с другого – Азия… В Эгейском море берега разбежались – исчезли, растворились вдали, и «Посейдон» окружила безбрежная морская синь. С каждым днём становилось всё теплее, и когда десять дней спустя корабль встал на якорь в порту Акко, паломницы поняли, что здесь им даже шали не нужны. Привезённые шубы пришлось связать в узлы.

– Господи, сколько же вещей получилось, – вздыхала Полина, глядя на гору сундуков, поверх которых топорщились узлы с одеждой. – Придётся лишнюю телегу нанимать.

– Не беспокойтесь, мадам, – успокоил её Гюнель. – Мы же с вами договорились – я всё устрою.

Турок давно объяснил паломницам, что у него есть торговые дела в Акко и сопроводить их до Иерусалима он не сможет. Но зато Гюнель пообещал ночлег в хорошей гостинице еврейского квартала, а к утру – экипажи и охрану до Иерусалима. Эскорт должен был доставить паломниц до православного женского монастыря Онуфрия Великого – сестра Феодора везла письмо от московского архиепископа для его настоятельницы. Гюнель подвёл Полину к борту и указал на терракотовую черепичную крышу с узкой башенкой, видневшуюся за мачтами кораблей.

– Вон та гостиница, о которой я вам говорил. Как только сойдёте на берег, через пять минут уже будете у её порога. Сейчас спустим в шлюпку вещи, посадим слуг и доставим сундуки до гостиницы. А пока мы будем их таскать, шлюпка вернётся за вами. Я сам буду ждать на берегу. Не волнуйтесь: через час вы уже будете отдыхать в своих комнатах, а завтра отправитесь в Иерусалим.

– Благодарю вас, месье, вы так нас выручаете, – с чувством сказала Полина. Попутчик был не только приятным, но и очень полезным человеком.

С борта опустили шлюпку, а потом, разом закрутив их в сеть, погрузили вещи. По веревочной лестнице спустились слуги, за ними – Гюнель. Прежде чем исчезнуть за краем борта, он махнул Полине рукой.

Стоя на палубе, паломницы наблюдали, как лодка причалила к берегу и как мужчины перетаскали из неё вещи. Гребцы развернулись и направились в обратный путь. Ещё четверть часа – и шлюпку вновь закрепили у борта «Посейдона». Капитан – рябой и кривоногий забияка-грек – сам вышел проследить за тем, как будут спускать в шлюпку пассажирок. Паломниц по очереди обматывали толстым канатом, а потом осторожно опускали вниз. Лив отправляли последней, и, хотя она быстро оказалась в лодке, неприятное впечатление от спуска осталось.

Шлюпка приближалась к берегу. Куча с вещами паломниц уже сильно поредела – большую часть вещей перетаскали. Слуга Рогожиной с хозяйкиным сундуком на плечах брёл в сторону гостиницы, за ним с баулом в руках ковылял Гюнель. У воды поджидал шлюпку Назар. Гребцы сложили весла. Один из матросов кинул Назару канат. Тот подтянул шлюпку к берегу и, обмотав канат вокруг каменной тумбы, протянул руку сидевшей на носу Полине:

– Прошу, ваше сиятельство, я держу, не бойтесь.

Назар вынес сначала хозяйку, потом перетащил на сушу обеих монахинь и Рогожину, а Варя с Лив сами перепрыгнули на берег. Паломницы собрались у своих вещей. Сундуков было мало, зато узлы с одеждой лежали нетронутыми.

– Давайте возьмем шубы, их мы сможем донести сами. Тогда останется всего два сундука, – предложила Полина. Так они и сделали: все взяли в руки по узлу и двинулись навстречу Гюнелю, спешащему через площадь.

Вдруг всё вокруг неуловимо изменилось. Топот копыт взорвал тишину. Вдоль берега скакали всадники – все в длинных белых рубахах и с пёстрыми платками на головах. Откуда они взялись? И что это за напасть?.. Кони неслись прямо на паломниц.

– Стойте! – закричала Полина. – Сбейтесь в кучу, или они нас затопчут!

Но женщины остолбенели от ужаса. Они как будто приросли к земле… Шум нарастал, пыль от копыт взвивалась столбом. Как сквозь дымку, увидела Лив белую рубаху Назара, метнувшегося вперёд.

– Спаси тёт… – закончить Лив не успела. Голова её взорвалась от боли – и для неё всё закончилось.


Когда?.. Ну, когда же всё это закончится? Отбивала часы очередная бессонная ночь. Третья или четвертая? Нет, даже пятая… Нетерпение изнуряло Палача – разбивало в прах и без того жалкие остатки душевного равновесия. Ну почему же так долго?.. Как только враги исчезнут, мечта наконец-то обернется явью. Надо просто набраться терпения. Если так себя изводить, можно и не дотянуть до победы. Растерять с дуру своё счастье, или хуже того – подарить его соперникам.

Пальцы сами потянулись за изголовье: где там заветный лист? А его-то и нет – перепрятан… Вот и хорошо! Нечего вытаскивать его каждый час, нечего считать клетки. Всё равно больше, чем одну в день, зачеркнуть нельзя. Да и опасно…

Малейший намёк на излишнее любопытство, глупая фраза или неверный шаг грозили разоблачением. Пришлось балансировать на лезвии ножа, ведь подозреваемых в деле – раз-два и обчелся. Чудо ещё, что не всплыли прежние дела. Ну, здесь уже Бог пронёс. И как только эта курица промолчала? А ведь сколько раз чуть было не сорвалась – глядела с немым укором, слезами блистала. Но нет! Рта не открыла.

Если Шварценберга осудят, старые тайны так и останутся пустым звуком. Мысль эта была приятной, но на самом деле всего лишь выдавала желаемое за действительное. И это Палачу было известно лучше всех на свете.

Раздражение всё нарастало и нарастало, пока не взорвалось гневом. Хотелось всё разнести в пух и прах, сокрушить, измочалить! Да сколько же можно так мучиться? Бока уже отвалились ворочаться…

«Достань листок и сделай это», – подталкивало нетерпение. Вставать или нет?.. Уже можно?.. Пришлось вылезать из-под одеяла и на ощупь искать свечу, потом фитиль долго не загорался. Наконец огонёк вспыхнул… Вот и славненько, теперь достаем лист… Драгоценная бумага завернута в шёлковый платок и припрятана в шкафу среди белья. Рука Палача привычно шарит между простыней и извлекает цветастый сверток. Под пальцами скользит шёлк, а в отблесках свечи переливается золотом рисунок орнамента – бежит змейка, вьётся по бирюзовому фону.

Пальцы сами развязывают узлы. Вот он – самодельный календарь. Первый день обведён красным: понятно, что кровь. Тогда не стало Евдоксии. А дальше просто дни – это ведь так просто, зачеркивать один день за другим. Всё же известно заранее: отплытие, стоянка, прибытие в Акко. Места на корабле фрахтовали за месяц вперёд, остальное и ребёнок подсчитает.

Руки Палача дрожат… Ряд перечеркнутых клеток почти закончен. Осталась всего одна. Одна-единственная не зачеркнутая клетка – последняя дата. Ослепительный, невероятный восторг заливает душу. Последняя цифра – самая важная. Можно её уже зачеркнуть? Перевалило за полночь или нет?.. Но если этого сейчас не сделать, сердце просто лопнет от напряжения… Маленькая уступка. Всего чуть-чуть… Рука сама тянется к перу. Крест перечеркивает последнюю клетку. Ну вот наконец-то всё и сбылось. Победа – сладкое слово! Но вместо радости на Палача вдруг обрушивается ужасное опустошение.

Глава четырнадцатая. Белая рабыня

С чего это вдруг на месте головы – пустая скорлупа? Да ещё почему-то болит… Сверху боль была тупой, а вот на лице – злой и острой. Внезапно прорезались звуки: шлёп!.. шлёп!.. Кто-то больно хлестал Лив по щекам. Не открывая глаз, она мотнула головой. Почему-то казалось, что веки не поднять: теперь затылок пронзила огненная стрела, а в ушах загрохотал барабан.

– Лив, да приди же в себя, ради бога! – прозвучал умоляющий голос.

Сразу вспомнились кони и облако пыли, а потом удар… Лив открыла глаза. Вокруг, кроме темноты, ничего не было. Но вот чёрная тень рядом с её лицом заколебалась, стала плотнее и постепенно соткалась в живого человека. Варю.

Понятно, они просто сидят в темноте… А где? Мысли путались, наверно, из-за удара. Но пол, на котором лежала Лив, мягко качался. Это ощущение давно стало для неё привычным: корабль. Только на сей раз они сидят не в каюте, а где-то в трюме.

К счастью, рядом была подруга.

– Варя, где мы? – голос Лив прозвучал чуть слышно.

– Ой, слава богу, ты очнулась! – В голосе Вари прозвучало облегчение, но на вопрос она ответила уже со вздохом: – Нас с тобой, похоже, украли.

– Как?..

– Ты помнишь всадников на берегу?

– Это – да! Они подскакали, а потом был удар – и всё…

– Я видела, как один из этих бандитов перекинул тебя через луку седла, но тут схватили уже меня. Я стала задыхаться – и как провалилась во тьму. Пришла в себя уже здесь. Зову тебя, зову, а ты никак не шевелишься, я уже думала, что ты умрёшь.

– Погоди, а что же с нашими стало? – спросила Лив. – Я видела, как Назар рванулся к тёте. Надеюсь, он защитил её…

– Там всё заволокло пылью, и я не знаю, что было дальше. По крайней мере, здесь мы с тобой только вдвоем.

– Это трюм корабля. Мы в море?

– У берега! Там, в самом конце, есть одно крохотное окошко, из него виден мол. – Варя махнула рукой направо, туда, где в косматой чернильной тьме пробивался узенький золотистый луч. – Я разглядела даже башенку на крыше той гостиницы, куда мы шли. Получается, что этот корабль стоит недалеко от нашего. Можно выбраться в окно и доплыть до «Посейдона», а там попросить помощи у капитана.

Варя замолчала, а потом спросила:

– Ты умеешь плавать?

– Умею, – подтвердила Лив.

– Тогда давай руку, и пойдем. Попробуем открыть окно, а если не получится, то выбьем его.

Варя изо всех сил потянула Лив за руку и, прислонив к обшивке, придержала.

– Ну что, сможешь идти?

– Наверно…

– Ну, пойдём скорей!

Там, где борт, изогнувшись дугой, примыкал к носу корабля, светлело крошечное окошко. Оно оказалось куском стекла, вставленным в свинцовую раму с четырьмя потемневшими от времени болтами.

– Так как же мы их открутим? – потрогав крепёж, расстроилась Лив.

Проржавевшие гайки намертво приросли к болтам. Похоже, что эту раму не открывали с момента постройки корабля.

– Нужно, значит, открутим!.. – отозвалась Варя.

Она вынула из волос толстую роговую шпильку, надела её поверх одной из гаек и, придержав седловину рукой, попыталась всё это сдвинуть. К удивлению Лив, крепкая роговая шпилька провернула гайку сначала один, а потом и другой раз, и гайка настолько ослабла, что легко скрутилась пальцами.

– Вот видишь! – обрадовалась Варя.

Через четверть часа рама была снята. Но легче от этого не стало: отверстие в борту оказалось слишком маленьким.

– Не пролезть! – признала Лив.

– Протянем руки вперёд, ухватимся снаружи за корпус и подтянемся. Давай, я попробую первая, а ты – за мной.

Варя поднялась на цыпочки, просунула руки в отверстие и попыталась снаружи ухватиться за доски корпуса. Она нащупала в дереве щель и впилась в неё ногтями, потом нашла ещё одну – хоть двумя пальцами, но уцепилась. Теперь руки держали крепко. Варя подтянулась и… упала обратно.

– Чёрт побери!

– Давай, я возьму тебя за ноги, а ты, упираясь в меня, ляжешь горизонтально, а потом соскользнёшь наружу, – предложила Лив.

Варя задумалась. Идея показалась ей разумной: так можно выбраться, но… только одной из них. А как же вторая?

– Если я выскользну наружу, то уже не смогу помочь тебе!

Лив это понимала. От страха скрутило живот, следом зашлось сердце. Только не подать вида, не испугать подругу! Лив сама удивилась, насколько ровно прозвучал её голос:

– Доплывёшь до нашего корабля и приведёшь помощь, а иначе ни у тебя, ни у меня шансов не будет.

Все сомнения явственно читались на лице Вари. Вот уж не ко времени…

– Пожалуйста, не раздумывай, иначе у нас ничего не получится, – попросила Лив. – Я знаю, что ты сможешь доплыть до берега, а может, и до нашего корабля. Давай, я помогу тебе.

– Ну хорошо…

Варя сняла нижние юбки и, вытянув руки, протиснула голову и плечи в оконце. Лив крепко ухватила её щиколотки, оторвала их от пола и уперла в свои колени.

– Встаем, – скомандовала она, начав выпрямляться.

Варя за бортом цеплялась руками, вытягивая наружу своё тело. Ещё немного, ещё чуть-чуть… и у неё получилось! Лив высунулась в оконце, пытаясь разглядеть подругу среди волн. Голова Вари появилась из воды, сквозь волны просвечивало облепленное платьем тело. Лив махнула ей рукой, Варя кивнула и поплыла к берегу.

– Господи, помоги нам! – Лив перекрестилась. Вот и осталась она в одиночестве. Успеет ли Варя привести помощь?

Лив поставила на место раму и закрутила гайки. Потом вернулась на прежнее место и села, прижавшись к борту. Доплывет ли Варя?

– Боже, сохрани ей жизнь и пошли удачи, – молила Лив.

Закрыв глаза, она читала «Отче наш» и «Богородицу» и постепенно страхи притупились. Остались лишь усталость и чувство безысходности. Даже не верилось, что не прошло и двух месяцев с того вечера, когда они с кузеном объяснялась в кабинете московского дома. Смешно сравнивать! Нынешняя Лив, запертая в чёрном трюме, на краю земли, уже давно забыла себя – наивную барышню, но вот Александра она забыть не могла… Вспомнились глаза цвета ореха, и на сердце стало теплее. Оказывается, любовь не умирает!

«Наверно, так теперь будет всегда», – поняла Лив и… обрадовалась. Пусть! Если Александр не может быть с ней наяву, то никто не запрещает ей мечтать о нём.

Закрыв глаза, она вновь представила дорогое лицо, но борт за её спиной дрогнул.

– Отплываем?! – ужаснулась Лив и кинулась к окошку.

Прорезавший до этого тьму золотистый луч исчез, и понятно почему: корабль разворачивался. Теперь уже не было видно берега, в поле зрения попадал только край мола и мачты стоящих в гавани кораблей. Страх сковал Лив. Обречённо смотрела она на исчезающий город: никто больше не придёт ей на помощь, и она, как песчинка, затеряется в огромном и враждебном мире. Лив даже показалось, что сердце вот-вот остановится, но… ничего не случилось, и она по-прежнему стояла у крохотного оконца в трюме плывущего в неизвестность чужого корабля.

– Я жива и, похоже, здорова, – сказала она себе, – а раз так, то надо бороться!

Уговоры помогли. Исчез холодный пот между лопаток, ушла дрожь в руках. Лив глубоко вздохнула и вернулась на прежнее место. Она привалилась спиной к борту и закрыла глаза. Неподъёмной каменной глыбой навалилась на плечи усталость. Уже путаясь в мыслях, Лив успела попросить для себя возвращения домой и встречи с любимым, а потом пришёл сон.


Сон стал каким-то неприятным.

– И что всё это значит?! – кричали ей по-французски.

Лив как раз вела Александра в кабинет, но он только что шёл сзади и молчал. О чём он спрашивает? И что она должна объяснить? Кузен вдруг больно тряхнул её за плечо. С чего это он стал таким грубым?

Лив открыла глаза и не смогла понять, где она, а потом вдруг весь ужас случившегося рухнул ей на голову. Не было ни родительского дома, ни Александра. Перед нею стоял мужчина в белом, до пят, балахоне и с платком на голове. Это он кричал по-французски. Лив вглядывалась в незнакомца, но в темноте его черты сливались в одно белесое пятно. На нём выделялась лишь чёрная подкова усов. Человек заговорил вновь, и Лив мгновенно узнала голос.

– Я спрашиваю, что всё это значит? Где ваша подруга? – раздражённо осведомился Ахмет Гюнель.

– Я ничего не знаю, – отрезала Лив.

Ну и ну! Добряк-сосед обвёл их с тёткой вокруг пальца! Лив мгновенно разозлилась, и тон её сделался высокомерно-холодным:

– Потрудитесь сами мне объяснить, что всё это значит. Как вы посмели похитить меня?!

– Девочка, не нужно строить из себя королеву в изгнании, – усмехнулся турок. – За вас с подругой заплатили хорошие деньги, и, хотя Варе удалось улизнуть, вашу судьбу это не изменит. Беглянка могла выбраться только в иллюминатор, но далеко она не уплывёт. Местные рыбаки разделывают улов прямо на кораблях, а отходы выбрасывают в море, поэтому тут полно акул. Жаль, но Варю мы больше не увидим. Что же до вас, то я собираюсь заработать хороший куш.

– Вы вернёте меня родным за выкуп?

– Слишком много хлопот, – отмахнулся Гюнель. – Я продам вас здесь. Вот завтра утром и отправлю к новому хозяину. Жаль, что вы не сошли на берег в Константинополе, тогда бы и ехать никуда не пришлось. Давно бы уже трудились в одном из моих портовых борделей, а так пришлось тащиться за вами в такую даль.

– Подождите минутку! Послушайте… – взмолилась Лив, ей всё ещё казалось, что она сможет уговорить этого коварного человека. – Моя семья – одна из самых богатых в России. Мои сестры замужем за князьями, за меня они вам заплатят любые деньги. Сколько запросите – столько и дадут!

– Не выйдет, – отмахнулся турок. – Меня предупредили, что, если я так поступлю, мне России больше не видать. А там крутятся большие деньги. Я не стану рисковать из-за призрачного шанса получить выкуп. И так хорошо заработаю. У меня есть заказ на француженку, вот я вас и продам.

– Но я же не француженка, и вас разоблачат! Я сама объявлю, что русская.

– Можете не стараться: покупатель живёт далеко, вас к нему отвезет перекупщик, а тот говорит только на местном наречии. Я его знаю, а вы – нет.

– Но почему?! – в отчаянии закричала Лив. – Кто вам заплатил?

– Вспоминайте сами своих врагов, – засмеялся Гюнель, – до завтрашнего утра времени много, вот и думайте, кому вы перешли дорогу. Впрочем, я их всё равно не знаю, мне передали деньги через третьи руки, описали двух девушек и сказали, что вы будете вместе с паломницами. Найти вас оказалось нетрудно.

Всё ещё посмеиваясь, турок направился к приставной лестнице, ведущей на палубу. Гюнель стукнул в люк, крышка открылась, впустив столп света, а вслед за турком вновь захлопнулась. Лив осталась одна. Теперь она знала почти всё. Похититель уже обозначил, какая судьба её ждет, и стало понятно, что за этим стоял враг или враги. Кому же она так мешала? Лив сломала голову, но так и не смогла найти ответа на этот вопрос. Неужели её убрал с дороги враг, убивший тётку Евдоксию? Но ни одной мысли, кто это может быть, в голову не приходило. Измучившись сомнениями, Лив наконец-то заснула.

Разбудил её стук открываемого люка. Сквозь носовое оконце опять падал косой луч света – значит, пришло утро. Корабль стоял на месте. Скорее всего, они прибыли в порт, туда, где всё решится.

– Я никогда не сдамся, – пообещала себе Лив. Она перенесёт всё, но свободу вернет. Чего бы это ни стоило.

Гюнель уже спускался по лесенке в трюм. Он подошёл к пленнице и окинул её скептическим взглядом.

– Да уж, вид у вас неказистый, но если есть самое главное – девственность, то остальное меня уже не касается. Отмоют и переоденут вас в другом месте. Надеюсь, что вы не наделали глупостей. Если вдруг окажется, что вы уже знали мужчину, придётся сбыть вас в портовый бордель. В обратный путь я вас не повезу – слишком много хлопот.

Лив молчала. Объяснять этому негодяю, что она девственна, было ниже её достоинства, но турок, похоже, ответа и не ждал. Он ухватил пленницу за руку и потащил за собой. На палубе Лив обвязали канатом и сгрузили в шлюпку, за ней спустился Гюнель.

Гребцы заработали веслами, и лодка понеслась по волнам. Турок не обращал на Лив внимания, и она потихоньку огляделась. Вдоль берега ласточкиными гнёздами лепились друг к другу белоснежные дома, за ними виднелась крепость, но мола не было. Насколько хватало глаз, на якорях стояли корабли, а вокруг них сновали маленькие и большие лодки. Шлюпка подошла к берегу. Турок перебрался на нос и, подобрав полы своей длиннющей белой рубахи, широким прыжком перескочил на песок. Он махнул рукой, и один из матросов выпрыгнул в воду. Перекинув Лив через плечо, он перенёс пленницу на берег и поставил рядом с Гюнелем. Турок сунул в его ладонь монетку и потянул Лив за собой. Они пошли в сторону домов.

Встречные мужчины оглядывали Лив с явным интересом. Заметил это и Гюнель.

– Лучше бы вам оказаться невинной, – иронично заметил он, – иначе в борделе наберётся слишком много желающих попробовать ваши прелести. Быстро в расход выйдете: нутро нежное – белая кость, сил не хватит.

Турок проволок Лив мимо прибрежных лачуг и свернул на улицу, где сплошные высокие заборы, сливаясь друг с другом, полностью скрывали дома. Гюнель остановился у одной из утопленных в белой стене калиток и принялся колотить в неё. Дверь скоро открылась. Худая, как саранча, молчаливая старуха в чёрном пропустила гостей во двор. Лив вновь увидела высокую беленую стену, но на сей раз это оказалась часть дома. Турок втолкнул пленницу в коридор и что-то приказал старухе. На местном наречии он говорил бегло. Служанка отворила резные двери и сделала гостям знак следовать за собой. Гюнель прикрикнул на пленницу:

– Не отставать!

Лив решила пока не спорить и поспешила вперёд. Миновав какие-то коридоры, все они оказались в большой комнате с приземистым широким диваном и низенькими столиками. На диване восседал полуголый бритоголовый толстяк с жиденькой бородкой. Широкие, собранные в складки белые шаровары съезжали с его круглого, как ослиное брюхо, смуглого живота. Толстяк курил кальян. Не прерывая своего занятия, он кивнул Гюнелю, а Лив внимательно осмотрел. Похоже, что увиденное его не порадовало. Он принялся что-то зло выговаривать турку. Гюнель отвечал так же резко, а потом повернулся к Лив и сказал:

– Сейчас вы пойдёте вместе со старухой, она вас отмоет, переоденет и, самое главное, убедится в том, что вы девственны. Не вздумайте сопротивляться, здесь с провинившимися наложницами разговор простой: вас выпорют, а потом отдадут солдатам. Если же вы подойдёте для нашей цели, то вас отвезут к богатому покупателю, заказавшему себе рабыню-француженку. Второе для вас предпочтительнее. Идите.

Старуха увела Лив. Они миновали маленький сад и прошли в другой дом, где им навстречу поспешили две женщины. Старуха знаками дала понять Лив, что служанки займутся ею. После вонючего корабельного трюма баня оказалась невиданным счастьем. Кожу Лив отскребли, волосы отмыли и расчесали. Но все приятные впечатления перечеркнула унизительная процедура: старуха лично удостоверилась в девственности пленницы.

Служанки обрядили Лив в шёлковые шаровары и платье с длинными рукавами. Её влажные волосы заплели в косу. Женщины переглянулись и довольно закивали: хороша, мол, новая рабыня! Вернувшаяся старуха проводила Лив в комнату, где ждали Гюнель и хозяин дома. Толстяк оглядел пленницу и что-то весело сказал турку, а тот перевёл его слова:

– Ваш новый хозяин Али доволен, ведь вы красивы и девственны, так что он берёт вас для своего покупателя. Вам повезло, что заказчик оказался морским капитаном. Если вы ему понравитесь, он оставит вас для себя. Так что не задирайте нос, а старайтесь ублажить мужчину. Теперь ваша судьба – в ваших руках.

Он замолчал, а Лив не стала ничего больше спрашивать. Она не разрешала себе думать о том, через что придётся пройти. Просто надеялась на лучшее.

– Идите в гарем, отдыхайте до завтра, – распорядился Гюнель. Он кивнул старухе, и та увела пленницу. Служанки проводили Лив в большую и прохладную комнату, где указали на низкий диван. С десяток подушек и покрывало говорили сами за себя. Лив устроилась на постели и на удивление быстро заснула.

Утром те же служанки разбудили её – пора собираться! Поверх шёлкового платья на Лив натянули чёрную накидку с узкой прорезью для глаз. Старуха вывела рабыню к воротам, где посадила в тележку, завешанную со всех сторон кусками полотна. Тучный Али, кряхтя и задыхаясь, влез на мощного жеребца, а шестеро всадников, похожих на тех, что сбили паломниц с ног в Акко, окружили тележку. Кавалькада тронулась в путь.

Путешествие оказалось долгим и мучительным: длинные переходы, ночлег в горных пещерах или на морском берегу, а то и вовсе на земле среди скал. Сейчас, в конце января, изнуряющая жара сменилась ровным теплом, но вода в здешних местах была на вес золота, её выдавали лишь на привалах, и напиться вдоволь никогда не удавалось. Лив уже потеряла счёт времени и давно не выглядывала из-за занавесок своей тележки. Зачем? Она ведь не увидит ничего нового. Только выветренные серо-коричневые скалы и бесконечный морской берег. Поэтому Лив так удивилась, когда их измученные кони вошли в узкую лощину между двух гор.

Это был другой мир! Всё здесь поражало буйством красок: между пальмами цвели кусты, усыпанные бело-розовыми и лиловыми гроздьями, а трава вокруг казалась изумрудной. Это объяснялось совсем просто: в лощине журчал ручей.

С десяток лёгких шатров раскинулись под деревьями. Рядом с ними выстроились люди. Все они оказались мужчинами, причём воинственными – выскочили из шатров с ружьями или саблями.

Повозка остановилась. Что-то бормоча себе под нос, Али взял пленницу за руку и потащил её в центр лагеря. Вход с самый большой из шатров закрывал собой мужчина, скорее даже юноша. Взгляд его не сулил гостям ничего хорошего. Али заговорил с грозным стражем, а потом перешёл на язык жестов. Юноша презрительно скривил рот, пожал плечами, но откинул полог шатра – проходите. Работорговец вошёл сам и втянул за собой пленницу.

Внутри оказалось полутемно. После яркого света Лив различала лишь силуэты. По тому, как заглохли шаги, она догадалась, что пол застелен ковром, затем разглядела проблески узоров на ярких подушках, а потом уже заметила в глубине шатра ещё кого-то. Человек, судя по ширине плеч, мужчина, сидел, привалившись спиной к частоколу из валиков и подушек. Лица его Лив не видела, но уже различила странно вывернутые вбок ноги. Человек подался вперёд, но его ноги остались в прежнем положении. «Да он калека», – поняла Лив и обрадовалась: её покупают для ухода за больным.

Работорговец вернул Лив с небес на землю. Он грубо сдернул с неё чадру и подтолкнул к покупателю. Лив качнулась и еле удержалась на ногах.

– Простите этого мужлана, сударыня, – по-французски предложил хозяин шатра. – Я, правда, не лучше – сижу в присутствии дамы, ну в этом приходится винить Наполеона, да известное всему свету моё фатальное невезение. Так что извините великодушно и присядьте рядом со мной.

Лив ничего не оставалось, как опуститься на ковер. Хозяин шатра что-то резко сказал Али, тот поклонился и откинул полог, впустив солнечный свет. Лив на мгновение зажмурилась, а потом, привыкнув, открыла глаза и взглянула на своего собеседника. Она получила удар в самое сердце: с незнакомого, до черноты загорелого лица на неё смотрели ореховые глаза. Похожие… Очень похожие… Точно такие же, как у Александра.

Это был знак судьбы!

Глава пятнадцатая. Капитан Щеглов

Как ни печально, но последнего в роду Шварценбергов ждёт судьба изгоя… Мысли Александра были такими же безнадёжными, как и весь мир вокруг. Мартовская погода в Москве оказалась на редкость мерзкой: снег то таял, то начинал падать вновь, причём шёл сутками, не давая людям ни малейшей передышки. А когда снегопад прекращался, из свинцовых облаков сочился дождь, превращая белоснежную чистоту сугробов в ноздреватую рыхлую жижу. Впрочем, чему удивляться? Именно в этом городе прежде четкая и достойная жизнь Александра вдруг превратилась в грязное и зловонное месиво. Теперь он прозябал в одиночестве, словно облитый помоями, ведь капитан Свиньин пришёл-таки к «оригинальному» выводу, что убийцей баронессы является её собственный сын, и не постеснялся высказать свои мысли главному подозреваемому. К счастью, в тот момент в полицейском участке вместе с Александром находился князь Платон, он-то и не позволил оскорблённому Шварценбергу наломать дров.

– Опомнитесь, – прошептал Горчаков, – этот негодяй провоцирует вас, ведь его обвинения голословны. А вот если вы устроите драку – у него будет возможность вас арестовать.

Александр всё понял. Он сразу же, не простившись, ушёл из участка и больше в нём не появлялся. Да и что ему было там делать? Изучать постановление о собственном аресте? Последней его надеждой оставался расхваленный Горчаковым сыщик, но тот пока в Москву не спешил. Князь Платон отправил в столицу второго гонца и получил краткий ответ, что капитан Щеглов уже испросил на службе отпуск и ожидает приказа. Оставалось только набраться терпения.

Крепкий шатен средних лет переступил порог флигеля в доме Румянцевых неделей позже. Сопровождавший его князь Платон сиял от радости. Представляя гостя, Горчаков не пожалел красок:

– Ну вот, Александр, мы с вами и дождались! Прошу любить и жаловать – капитан Щеглов. Мой добрый друг и при этом – золотая голова, лучший сыщик в нашей полиции.

Князь Платон как будто и не заметил ни укоризненного взгляда частного пристава, ни его явного смущения, он просто представил гостю князя Шварценберга и сказал:

– Вот, Пётр Петрович, здешняя полиция обвинила Александра в убийстве собственной матери, а наши аргументы, что это – чушь собачья, они не хотят слышать. Теперь вся надежда только на вас…

– Рад знакомству, ваша светлость, – поклонился Щеглов.

Александр пожал ему руку.

– Я тоже очень рад, что вы согласились приехать. Как справедливо сказал князь Платон, наверно, вы для меня – последняя надежда.

Щеглов мягко улыбнулся. Улыбка у него была смешной – на один бок, но очень приставу шла. Александр вдруг осознал, что Щеглов, оказывается, совсем не стар и очень даже приятен. Но пристав не стал отвлекаться на досужие разговоры, а сразу перешёл к делу:

– Вы дайте мне время и пока ни о чём не расспрашивайте, – попросил он. – Сейчас я ещё не вижу мотива, не знаю связей между людьми. Пока я не опрошу всех хозяев и всех слуг, ясности у нас не появится, а недостаток фактов часто заводит не туда, куда следует. Я пока начну дознание, а своими выводами поделюсь, когда буду в них совершенно уверен.

Александр согласился. Да и как же могло быть иначе? От этого человека с острым взглядом прищуренных карих глаз, ловкого и проворного, несмотря на его «прилично за сорок», теперь зависела его судьба. Александр пригласил капитана поселиться вместе с ним и был счастлив, когда Щеглов согласился. Кроме всего прочего, это развязало князю руки, и он смог наконец расстаться с Юлией. Как только капитан Щеглов занял вторую из двух имеющихся спален, Александр нанёс визит в дом графа Литты и попросил о встрече с его внучкой.

– В чём дело, дорогой, почему ты приехал сам? – удивилась Юлия. – Я хотела навестить тебя через часок…

– Потому и приехал. Хотел предупредить, что мы больше не сможем встречаться. В моём доме живёт частный пристав, прибывший расследовать убийство матери. Я не хочу, чтобы твоё имя трепали, поэтому прошу тебя больше не приезжать ко мне.

– Но почему?.. – графиня Самойлова надулась, словно капризная малышка. – В конце концов, ты можешь найти другое место для наших встреч.

– Я уже говорил тебе, что мои средства практически исчерпаны. Я не могу добраться ни до своих денег, ни до имущества, так что мне не на что снимать квартиры.

– Ну, давай я сниму, – Юлия пожала гладкими плечиками, – сегодня же этим займусь.

Господи, она даже не понимала, что оскорбляет мужчину! Александру пришлось сильно постараться, чтобы его голос прозвучал спокойно:

– Не трудись, я не смогу встречаться с любовницей в той квартире, которую она оплачивает сама. Это для меня неприемлемо. Ты говорила, что твой дед хочет вернуться в Петербург? Вот и поезжай с ним, ты же давно жалуешься на скуку и провинциальность Москвы.

– Ну да… Здесь все забавные, но какие-то жалкие. Хотя я осталась бы здесь из-за тебя и Ника.

– Если тебе так хочется, то оставайся, но только из-за Ника. Меня, пожалуйста, убери из списка, – попросил Александр и мысленно поздравил себя. Всё оказалось легче, чем он думал: объяснение прошло более или менее цивилизованно. Осталось только распрощаться и уехать – что князь и сделал.

Как удачно, что он всё-таки выкрутился и не занял денег у Литты. Спасибо Горчакову – одолжил пять тысяч, так что теперь можно было честно глядеть старику в глаза.

Вернувшись домой, Александр обнаружил там князя Платона. Тот приехал прощаться.

– Через три недели моей Верочке рожать, – объяснил Горчаков. – Но я уезжаю спокойно: оставляю вас в надёжных руках: Щеглов помог нам распутать такие дела, что другой бы не справился. Так что наберитесь терпения и ждите результата, ну, и не сочтите за труд – отпишитесь. Сообщите, как развиваются события.

Они простились, и князь Платон уехал. С тех пор все мысли Александра занимал Щеглов. Капитан вёл себя замкнуто, уезжал из дома сразу после завтрака, а возвращался к ужину. По вскользь брошенным замечаниям можно было понять, что он бывает не только у Чернышёвых, но и в полицейском участке. О своих выводах Щеглов молчал. С каждым днём это угнетало всё сильнее. Кончилось тем, что Александр сдался: решился нарушить данное обещание и расспросить капитана. Впрочем, это уже не понадобилось: как только они сели ужинать, Щеглов сам начал разговор:

– Ваша светлость, теперь я готов обсудить это дело, – заявил он. – Только хочу сразу предупредить, что вас ждёт несколько неприятных открытий, но зато вы хоть поймёте, почему Свиньин считает вас самым вероятным подозреваемым.

– Я уже давно ко всему готов. Моё нынешнее положение настолько отвратительно, что правда, какой бы неприглядной она ни была, всё равно лучше, – признался Александр.

– Ну что ж, тогда начнём по порядку. – Щеглов отвел глаза и смущенно потёр лоб. – По всеобщему мнению, у вашей матушки был очень тяжёлый характер. Врагов она нажила полный дом: её не любило большинство его обитателей, а некоторые слуги – те, кого баронесса, хотя и за дело, но приказала жестоко наказать, – откровенно её ненавидели. Так что мотив убить её сиятельство имелся, по крайней мере, у десятка человек.

– Да что вы? Так много? Я считал себя единственным подозреваемым.

– Да уж, не меньше десяти. Начнём с ваших тёток. Я так понимаю, что граф Румянцев отдал в приданое старшей дочери всё, что имел, надеясь занять высокий пост в Мальтийском ордене с помощью князя Иоганна Шварценберга. Не будем обсуждать причины, по которым у него ничего не вышло, но фактом остается то, что граф ушёл из жизни из-за сильнейшего разочарования, оставив ваших тёток бедными сиротами. Вполне естественно, что обе женщины должны были затаить самые негативные чувства по отношению к вашей матери.

– Только не они: Полина не способна на ненависть, к тому же она глубоко религиозна, не зря же отправилась на Святую землю. Алина же – слабое, доброе существо, и она так робка, что просто не могла бы решиться на убийство.

– Возможно, что вы правы, а может, и ошибаетесь. Вдруг ваша тётушка Полина давно замыслила рассчитаться со старшей сестрой за все свои беды? Она могла зайти в комнату баронессы, ударить ту кинжалом – и тут же уехать. Полина Николаевна знала, что сестру найдут только утром, а в это время она уже будет далеко. К тому же ваша тётя уговорила поехать с ней юную графиню Чернышёву, которая до последнего не собиралась этого делать. Если вашей тётке требовался свидетель, у которого она всё время была бы на глазах, то лучшего и не придумать. Кто спустя год, когда Полина Николаевна вернётся, будет вспоминать эти пять-десять минут, когда было совершено убийство?

– Нет, это исключено! – возразил Александр.

Он замолчал, взвешивая все «за» и «против», но понял, что признания не избежать. Впрочем, Щеглову можно и открыться, тот не станет трепать имя Лив. Капитан не сводил с собеседника цепкого взгляда. Похоже, он и сам обо всём догадался… Александр собрался с мужеством и сознался:

– Дело в том, Пётр Петрович, что я один знаю причину, по которой графиня Чернышёва так скоропалительно уехала. Она, как и все очень юные девушки, решила, что влюблена. К сожалению, объектом её привязанности оказался именно я. Лив переписала для меня стихи Пушкина, надеясь, что я догадаюсь о её чувствах, но я ничего не понял. Тогда она объяснилась со мной. Я честно сказал, что люблю её как сестру, и объявил, что больше не смогу появляться в этом доме, а она решила уехать сама.

– Ну, вот и нашлось исчезнувшее звено! Дело в том, что самое малое, трое слуг слышали, как вы ругались с матерью. Поскольку в тот раз вы говорили по-русски, предмет вашей ссоры не остался в секрете. Все трое показали, что вы требовали от матери отправить юную Чернышёву в деревню к сестре, а баронесса кричала, что вам бы лучше заниматься собственными делами и склонить к браку Юлию Самойлову – самую богатую женщину России.

– Смысл нашего разговора передан верно, – кивнул Александр, – но вы же понимаете, что попытка матери женить сына на богатой невесте не может быть мотивом для убийства.

– Зато мотив появляется у нашей барышни: она влюблена, но баронесса уже присмотрела вам богатую невесту. Любящее сердце может и не выдержать такого удара. Сознание помутится – и всё, человек уже не помнит, что творит.

– Пётр Петрович, я надеюсь, что вы не верите тому, что сейчас говорите! Семнадцатилетняя девушка – нежная, ранимая, тонкая – она не способна даже помыслить о таком, не то что сделать. Я ручаюсь, что Любовь Чернышёва не имеет никакого отношения к совершённому злодеянию.

Александр сверлил капитана взглядом. Поверил Щеглов или нет? Для себя он уже решил, что скорее умрёт, чем расскажет о найденном в комнате убитой матери футляре от ожерелья. Ни одна душа на свете не должна об этом узнать.

– Хорошо, я учту ваше мнение, – пообещал Щеглов и продолжил: – Вы хорошо знаете камеристку вашей матери фрау Гертруду?

Александр часто видел рослую, сухопарую немку с длинным лошадиным лицом, но никогда с ней не разговаривал. Гертруда казалась такой нелюдимой, что никакого желания беседовать с ней, в принципе, не возникало. Но баронессу эта камеристка устраивала, и сын считал за благо не вмешиваться.

– Я знаю, что Гертруда служила матери много лет, но сам с ней, помнится, никогда не говорил, – признался Александр.

– А вот это напрасно – со слугами нужно беседовать, иначе в самый неподходящий момент можно сильно поскользнуться, – заметил Щеглов. – Фрау Гертруда подробно рассказала полиции, что вы никогда не ладили с матерью, всегда шли наперекор её воле, а теперь, когда баронесса договорилась с графом Литтой о вашем союзе с его внучкой и даже взяла деньги за то, что устроит этот брак, вы совсем потеряли самообладание. Вашу ссору она оценивает как «сражение непримиримых врагов».

Александру показалось, что ему плюнули в лицо.

– Позвольте, Пётр Петрович, это или неудачная шутка, или наговор, – перебил он капитана. – О каких деньгах говорит эта женщина?

– О десяти тысячах, которые ваша матушка привезла от графа Литты. Баронесса сама рассказала служанке, от кого получила деньги и за что. Если хотите, то можете завтра поговорить с немкой, возможно, что вам она расскажет ещё что-нибудь, хотя эта дама и так наговорила предостаточно: Свиньин выбрал вас в главные подозреваемые именно с её слов. По-хорошему, эту фрау нужно бы срочно отправить обратно в Богемию, да только Свиньин её не отпустит, она у него – основной свидетель.

– Я побеседую с ней. Эта женщина либо врет, либо что-то путает. – Александр сам не верил своим словам, он уже понял, что служанка, может, и права. Мать вполне могла договориться с Юлиным дедом, и что самое печальное – продав сына, запросто могла взять аванс.

– Ну хорошо, оставим пока эту Гертруду в покое, – предложил капитан. – Поговорим о вашей тётке, Александре Николаевне и её молодом муже. Дело в том, что баронесса выдала свою младшую сестру замуж за собственного любовника: о том, что господин фон Масс находился в плотской связи с вашей матерью, поведала всё та же камеристка.

Унижение стало непереносимым. Александра не просто толкнули в грязь, но и вытерли об него ноги. Господи, помилуй! Ещё и шлюха!.. Если мать была любовницей Эрика, то, скорее всего, это началось давно, ещё при жизни отца. Мёртвая Евдоксия продолжала унижать сына даже из гроба. Шварценберг молчал, стараясь пережить услышанное. Щеглов с тактом умного человека сделал вид, что всецело увлечён ростбифом. Тянул время – разрезал мясо на мельчайшие кусочки. Наконец Александр смог ответить:

– Пусть всё обстояло именно так… Возможно… Даже принимаю… Но это значит, что Алина – пострадавшая сторона и уж никак не убийца. Сколько людей не может похвастаться твёрдостью в моральных устоях, но не все же хватаются за нож.

– Это замечание было бы справедливым, если бы не одно «но»: дело в наследстве, оставленном князем Иоганном вашим тёткам. Ведь сама баронесса не получила ничего и очень по этому поводу обижалась, а потом вдруг решила выдать младшую сестру за своего любовника. Все свидетели в один голос утверждают, что мысль об этом браке пришла в голову вашей матери, и именно она настояла на скорейшем венчании.

– Я не понимаю хода ваших мыслей. При чём тут Алина?

– Поскольку сумма, оставленная вашим дядей сёстрам Румянцевым, была значительной, обе ваши тётушки становились богатыми, и понятно, что баронесса захотела облагодетельствовать своего любовника, устроив его брак с одной из них. Вопрос только в том, знала ли Александра Николаевна, что выходит замуж за любовника своей сестры, и в том, как отнёсся к поступку баронессы сам господин фон Масс? Не был ли он оскорблён? Если первая знала, а второй оскорбился – то мы имеем ещё два мотива.

– Не укладывается в голове… – признался Александр. – Но тётка, даже если и была поначалу обижена, теперь совершенно очарована своим мужем. Эрик тут болел, даже было подозрение на холеру, так она с ума сходила от беспокойства.

– Да, похоже, тут вы правы, – кивнул Щеглов, – я тоже заметил нежную привязанность Александры Николаевны к супругу. Она это чувство даже не может скрыть, а вот он относится к жене гораздо сдержанней. Возможно, что даёт себя знать его немецкая флегматичность. А вдруг дело в другом? Фон Масс мог просто не желать брака, навязанного баронессой. Получается, что у нас уже есть пять подозреваемых. Добавьте сюда ещё фрау Гертруду, с которой хозяйка часто была груба, и четверых слуг из дома Чернышёвых: троих из них баронесса велела высечь, а одной из горничных надавала пощёчин. Вот и вырисовывается та самая цифра десять.

– И что же теперь делать? – спросил Александр.

– Сейчас я предлагаю пойти спать, поскольку, как говорится, утро вечера мудренее, а завтра поедемте вместе на Тверскую и вновь порасспросим всех заинтересованных лиц о том злополучном вечере. Теперь нас будет двое, кто знает, может, мы услышим что-то новое, или вы заметите то, что пропустил я.

Щеглов простился и ушёл в свою спальню, а Александр так и остался сидеть за столом. Новости, озвученные капитаном, оказались настоящим позором. Какой уж тут сон… Уже на рассвете, так и не сомкнув глаз, Александр начал собираться. Сегодня его ждали неприятные откровения членов собственной семьи. Выдержит ли он? Не потеряет лицо на этом допросе?


Для своих допросов Щеглов выбрал кабинет, где случилось то самое злополучное объяснение. Александр вошёл – и сердце его болезненно сжалось. Хотя сегодня, при свете дня, ничто здесь не напоминало о том роковом вечере.

– Вы готовы, ваша светлость? – уточнил Щеглов. Сам он уселся за письменный стол и указал Александру на одно из двух парных кресел с другой стороны столешницы. – Если готовы, то начнём с камеристки.

– Да, пожалуйста, – согласился Александр.

Задумка Щеглова была понятной: каждый, пришедший на беседу, будет сидеть напротив князя Шварценберга – глаза в глаза. С такого расстояния сложно что-нибудь скрыть от пристального взгляда. Александр устроился в кресле и приготовился ждать, но почти сразу дверь отворилась, и в кабинет вошла камеристка.

– Добрый день, фрау Гертруда, – на ломаном немецком обратился к ней Щеглов. – Проходите, садитесь в кресло напротив князя. Сегодня его светлость будет присутствовать при разговоре. Я надеюсь, что вы не будете возражать против этого?

Не соизволив ответить, женщина только пожала плечами. Александр в очередной раз мысленно спросил себя, есть ли на этом свете хоть один человек, к которому фрау Гертруда имеет слабость?

– Вы говорили, что ваша хозяйка принесла десять тысяч серебром от графа Литты, – начал Щеглов. – Уточните: за что она получила эти деньги.

– За то, что сведёт сына с внучкой этого старика. Баронесса смеялась, рассказывая о том, как они собирались действовать. Оба договорились, что будут всячески запрещать молодым людям встречаться, чтобы те поступали наоборот.

А вот это была правда – мать вела себя именно так: она изводила Александра приказами не встречаться с Юлией. Да уж, старому царедворцу Литте не откажешь ни в уме, ни в ловкости. Его задумка воплотилась в жизнь без сучка и без задоринки. Обе жертвы этой интриги попались в ловушку, как глупые дети.

Щеглов задал камеристке новый вопрос:

– Вы дали показания, что у вашей хозяйки была любовная связь с управляющим, фон Массом. Она не говорила вам, почему же тогда решила выдать за него свою сестру? Как вы считаете, баронесса охладела к этому мужчине?

– Возможно, что и охладела, – равнодушно согласилась фрау Гертруда. – Уж больше десяти лет, как она с ним спать начала. А про сестру говорила, что та, как все старые девы, мужчин боится, и её нужно выдать замуж, даже против воли. Сама же графиня Алина никогда на замужество не решится.

– Значит, моя мать хотела сестре счастья? – уточнил Александр.

– Откуда мне знать?! – равнодушно ответила женщина. – Только сестёр ваша мать не любила. Пока в Богемии жили, ни разу о них не вспомнила, а я уж служу у неё больше пятнадцати лет. А как Эрик известие привёз, что старый князь сёстрам большие деньги оставил, так баронесса совсем взбесилась. Не зря она сестру замуж за своего любовника выдала – рассчитывала на что-то.

– На что? – уцепился за слова Щеглов. – Отвечайте! Я вижу, что вы знаете больше, чем говорите. Может, это вы ударили ножом свою хозяйку? Тех десяти тысяч так нигде и не нашли!..

– Я её не убивала и денег не брала, – невозмутимо процедила камеристка. – Не знаю, что вы нашли, а что нет, только деньги хозяйка вполне могла спустить за карточным столом. Все знали, что она играет. Как только пара монет в кармане зашевелится, сразу же играть садится – больная она была на карты.

Александр чуть прикрыл веки – дал понять Щеглову, что немка права. Капитан моргнул в ответ – понял, мол, и продолжил допрос:

– Что вы знаете о причинах, по которым ваша хозяйка выдала замуж собственную сестру за своего же любовника?

– Деньги её прибрать хотела да и дом, общий для всех сестёр, заполучить, – выпалила фрау Гертруда. – Я разговор подслушала. Она заставляла Эрика жениться, говорила, что её сестра здоровья слабого, даст Бог, умрёт быстро, а они потом поженятся.

– Вы с ума сошли! – взорвался Александр. – Моя мать не могла выйти замуж за собственного управляющего. Это было ясно всем.

– Я рассказываю то, что слышала, исполняю свой долг перед покойной хозяйкой: помогаю найти её убийцу. А вы, ваша светлость, должны заплатить три талера – их покойная баронесса осталась должна – и найти мне другое место, раз полицейский начальник не разрешает мне уехать домой.

– Хорошо, я заплачу вам, – отчеканил взбешённый Александр, – а служить вы будете Александре Николаевне. Я уговорю её, а жалованье буду платить вам сам.

– Как угодно, – поджала губы немка и обратилась к Щеглову: – Вам что-то ещё надо?

– Вы можете идти, а если понадобитесь, я позову, – чуть поразмыслив, изрёк Щеглов. Дождавшись, пока за камеристкой закроется дверь, он сказал: – Думаю, что пора побеседовать с господином фон Массом. Но, ваша светлость, вы уж держите себя в руках, что бы тот ни говорил.

Александр только кивнул. По большому счету, он уже даже не винил Эрика, ведь, зная мать, не сомневался, кто кого совратил. Наверняка баронесса вертела управляющим точно так же, как и собственным мужем.

В дверь постучали, и в кабинете появился фон Масс.

– Вы хотели меня видеть, капитан? – спросил он, но, увидев князя, добавил: – Ваша светлость! Не знал, что вы тоже здесь.

– Проходите, господин фон Масс, – предложил Щеглов. Он подождал, пока управляющий занял кресло напротив князя, и приступил к допросу: – Почему вы ничего не сказали о том факте, что хозяйка приказала вам жениться на своей сестре? И как быть с её требованием, что вы со временем должны были отдать приданое и наследство супруги в руки баронессы?

– Я не собирался делать ничего подобного, – не моргнув глазом, ответил фон Масс, – а не сказал, потому что не хотел пачкать имя умершей женщины. Я много лет уважал и ценил баронессу, но потом увидел её сестру и понял, что влюбился по-настоящему. Алина – нежное, доброе создание, ну а то, что теперь она к тому же богата, да ещё и родилась графиней, делает этот брак для меня особенно почётным. Но ваша матушка, князь, не дала бы своего согласия на нашу свадьбу, если бы догадалась о моих истинных чувствах. А так всё очень хорошо устроилось.

– Вы хотите сказать, что не собирались воплощать в жизнь план Евдоксии Николаевны? Значит, когда вы объявили ей об этом, баронесса пришла в ярость, кинулась на вас, и вы, защищаясь, убили свою бывшую любовницу, – констатировал Щеглов.

– Я не убивал. Зачем бы мне это делать? Моя жена на семь лет моложе своей старшей сестры и не в пример красивее. Я был всем доволен и не собирался подвергать своё счастье опасности. Естественно, что я ничего не говорил баронессе.

Александра так и подмывало задать своему управляющему вопрос, как тот мог смотреть им с отцом в глаза, но он удержался: это казалось слишком унизительным, да и уже и не имело никакого значения. Капитан, попросив прислать к ним Александру Николаевну, отпустил фон Масса, а сам подвёл итоги:

– Позиция у вашего управляющего разумная. Ему действительно не было резона ссориться с баронессой. Рассказав о своей любви к её младшей сестре, он подписал бы себе приговор. Баронесса сгноила бы его. Фон Масс вёл себя так, как и все остальные мужчины: отношений не выяснял, пользовался моментом и лавировал.

Александр лишь вздохнул. Похоже, что все вокруг были нормальными, и только он относится к нетипичной категории мужчин – с матерью сплошь и рядом выяснял отношения, а бедняжке Лив, не задумываясь, высказал всю правду. И какой от этого толк? Одни скандалы и разочарования…

От раздумий Александра отвлекла тётка. Алина появилась в дверях, и князь поспешил ей навстречу. Обнял и проводил к креслу. Тётка совсем исхудала – просто кожа да кости. Жаль было её мучить. Но Алина вдруг с яростью наседки, спасающей своего цыпленка, кинулась защищать самого Александра:

– Вы пригласили Алекса, капитан? Думаете, что это разумно? Может, лучше всё оставить как есть, а не посыпать раны солью?

Но Щеглова сложно было смутить.

– Вы, сударыня, были бы правы, если б полиция нашла убийцу вашей сестры, – назидательно сообщил он. – А сейчас мы оказались в такой ситуации, что лучше уж вывалить на всеобщее обозрение грязное бельё семьи, чем подозревать в убийстве каждого из её членов.

Александр поспешил вмешаться:

– Ничего, тётушка, я уже большой мальчик, да к тому же – глава семьи. Я переживу все наши неприглядные тайны, так что вы не только можете, но и должны говорить правду.

– Александра Николаевна, у меня к вам есть несколько вопросов. Вы уж простите, что они будут неприятными, но иначе нельзя, – начал Щеглов. – Вы знаете, что до свадьбы с вами господин фон Масс был любовником вашей старшей сестры?

– Знаю, – вздохнула Алина, – Эрик, когда заболел, сам мне признался – думал, что уже не поднимется, вот и хотел совесть свою облегчить. Лучше бы уж промолчал. Но что поделаешь: он – мой муж, и я должна принимать его таким, как есть, вместе с его прошлым.

– То есть в ночь смерти баронессы вы ещё не знали об этом?

– Нет, конечно! Позвольте напомнить, что это была и наша с Эриком брачная ночь. Мы были вместе.

Щеки у Алины вспыхнули, как фонари, но глаз она не отвела – держалась с достоинством.

– И вы ничего не знаете о том, что Евдоксия Николаевна рассчитывала на ваше слабое здоровье и на то, что вы умрёте, а господин фон Масс женится на ней? – настаивал Щеглов.

– Господи, какой бред! – возмутилась Алина. – Если бы Евдоксия хотела, она могла бы обвенчаться с Эриком гораздо раньше. Только это было ниже её достоинства. Поймите, ей нравилось унижать нас с Полиной. Выдав меня за управляющего, она показала всем, где моё место. Только мне всё равно – я люблю своего мужа. А сестре мы с Полиной всё всегда прощали. Евдоксия с детства была такой. Что ж поделать? Сестёр, как и родителей, не выбирают…

Щеглов кивнул – с этим уж точно не поспоришь. И вновь задал вопрос:

– Вас не беспокоил скандал между баронессой и её сыном? Ваша спальня расположена на том же этаже, а слуги показали, что Шварценберги сильно кричали.

– Нет, я ничего не слышала, я была с мужем. Поймите меня правильно… – Алина окончательно смешалась, и Александру сделалось неловко.

Щеглов тоже, как видно, понял, что переборщил. Он торопливо поднялся из-за стола.

– Простите за беспокойство, сударыня. Я вас больше не задерживаю.

Александр проводил тётку до вестибюля.

– Не нужно переживать. Всё уже в прошлом, – шепнул он на прощание.

Всё ещё пунцовая, Алина грустно улыбнулась и ушла.

– Ну, Пётр Петрович, что вы почерпнули из своего допроса? – вернувшись, спросил Александр.

Щеглов только открыл рот, чтобы ответить, но его перебил лакей. Тот появился в дверях кабинета.

– Ваша светлость. Там слуга прибыл. Тот, что уехал вместе с Полиной Николаевной и барышней, – доложил он.

– Зови, – распорядился Александр, и недоброе предчувствие стеснило его грудь.

Лакей пропустил в кабинет заросшего и до черноты загорелого путника, в котором почти невозможно было узнать весельчака Назара. Усохший, словно мощи, тот еле держался на ногах.

– Почему ты один?! – воскликнул Александр. – Что с Лив и тётей?

– Беда, ваша светлость! – Назар чуть не плакал. – Как только мы доплыли до места и сошли на берег, так налетели на нас разбойники на конях. Они молодую графиню схватили и увезли, а Полину Николаевну саблей зарубили…

Александру показалось, что в комнате кончился воздух. Что-то перекрыло его горло, он попытался вдохнуть, но не смог. Откуда-то у его лица появилась рука со стаканом воды – это старался помочь Щеглов. Александр сделал глоток. Вместе с водой в горло попал воздух, и он подавился. Кашель оказался мучительным: рвал нутро, выворачивал наизнанку. Но спасибо боли – Александр пришёл в себя. Пытаясь совладать с кашлем, он сделал ещё пару глотков и, когда дыхание наконец-то выровнялось, спросил:

– Где похоронили мою тётку?

– Пока нигде, – отозвался Назар. – Я её прах сюда привез.

В подтверждение своих слов он открыл холщовую торбу, висевшую на плече, и показал глиняную плошку, закрытую тёмно-коричневой крышкой.

Сердце в груди Александра как будто бы застыло. Просто перестало биться – и всё. Вот такое оно – дно, когда всё плохое сходится в одной точке и жизнь становится невыносимой. Александр вдруг увидел себя откуда-то сверху: тонущего. Он не боролся, не пытался выплыть – просто, раскинув руки, шёл ко дну, а где-то за гранью жизни и смерти догорало над зелёной толщей моря закатное солнце.

Глава шестнадцатая. Чёрный Гвидо

Солнце утонуло в море, и яркая небесная лазурь потемнела, налилась колдовской синевой. Скоро в тёплой дымке вспыхнет и заиграет перламутром вечерняя звезда, а следом выйдет месяц. Лив застыла на крохотном, шириною в её ступни, резном балконе на корме чёрного, словно ночь, корабля. Эту бригантину хорошо знали и боялись по всему Средиземноморью – легкая и быстроходная, она могла догнать любое из судов, а её капитан, не задумываясь, отдавал приказ «пли» для всех её двадцати пушек. Бригантина именовалась «Вендеттой», её мрачный владелец отзывался на прозвище Чёрный Гвидо, а Лив считалась его «гостьей» – попросту говоря, рабыней.

В маленьком оазисе на берегу моря Чёрный Гвидо купил Лив. Она до сих пор помнила тот миг озарения, когда на смуглом и угловатом горбоносом лице блеснули глаза цвета ореха, такие же, как у Александра. И сердце шепнуло: «Это знак».

Лив ничего не знала об этом капитане, но обострённая интуиция женщины, потерявшейся в бесконечном и жестоком мире, подсказала ей мгновенное решение – зацепиться за этого моряка, остаться под его защитой. Когда покупатель осведомился об её имени и родной стране, Лив, не раздумывая, сообщила, что она – француженка и назвала первое, пришедшее на ум французское имя. Так она стала Катрин – «гостьей» чёрной бригантины. Правда, гостья не могла попрощаться с хозяином корабля и сойти на берег. Она занимала крохотную каюту рядом с капитанской, но бывала в ней, лишь когда Гвидо отдыхал или отправлялся на мостик своего корабля. Всё остальное время Лив должна была его развлекать. Она разделяла с капитаном трапезы, играла для него на миниатюрных клавикордах, привинченных к полу в одном из углов каюты, пела и поддерживала изысканные беседы об искусстве и музыке.

Мадемуазель Катрин изображала светскую даму для своего хозяина-пирата, ведь, несмотря на известный лоск и тягу к прекрасному, Чёрный Гвидо был всего лишь корсаром. Единственным его отличием от собратьев-капитанов, промышлявших в этих водах под флагом с Весёлым Роджером, стало то, что Гвидо охотился исключительно на французские суда. Он в первый же вечер объяснил это Лив:

– Я не люблю французов! Наполеоновский снаряд разбил мне хребет и раскидал осколки по всему телу. Кое-что эскулапы смогли достать, а часть осколков не тронули: побоялись задеть сердце и лёгкие. Так что я живу на лезвии ножа. В любой миг осколок может шевельнуться, и я отправлюсь к Всевышнему. Я не знаю, сколько проживу, поэтому хочу успеть наказать побольше ваших соотечественников.

– Но Наполеона давно уже нет, зачем же мстить остальным? – искренне удивилась Лив.

– Не сам император заряжал ту роковую пушку и не сам стрелял. Это делали другие французы, они шли за своим вождём и убивали тех, кто им мешал.

Лив не стала спорить. Она поняла манию Гвидо: тот мстил целой нации и даже рабыню себе купил француженку, чтобы быть полным хозяином её судьбы. Но, несмотря на грозные заверения, пока капитан ни разу не обидел Лив. Он оказался любезным и изысканно-вежливым. В его обществе было интересно и приятно. В сундуках своей крохотной каюты «гостья» обнаружила множество дорогих нарядов, а Гвидо передал ей шкатулку с украшениями. Сначала Лив ужаснулась, представив, откуда взялись эти вещи, но, прочитав эту догадку на её лице, капитан саркастически заметил, что он не снимает золото с трупов, поскольку у его семьи предостаточно собственного. В тот вечер Лив впервые вышла к обеду в рубиновом колье и серьгах, и с тех пор меняла драгоценности ежедневно.

Два часа перед ужином Гвидо обычно проводил на капитанском мостике, где для него прибили кресло. Для Лив же начиналось благословенное время, когда она была предоставлена сама себе. Тогда она открывала дверь и ступала на свой балкон. Это было удивительное чувство: она парила над морской бездной, а со всех сторон её окружал необъятный лазурный небосвод. Одинокая и свободная, она летела, как птица, и мысленно неслась к далёким родным берегам. Конечно, потом ей приходилось спускаться с небес на землю – в клетушку на борту пиратской бригантины. Мадемуазель Катрин надевала пышный наряд и шла в капитанскую каюту, усыпанная чужими бриллиантами. Пусть так, но ведь у Лив всё-таки были её два часа и была её тайная свобода. А это уже многого стоило!

Жемчужной искрой блеснула над горизонтом первая звезда – время вышло, пора собираться. Лив вернулась к себе. Она причесалась, надела рубиновое ожерелье и серьги. Вот, пожалуй, и всё – она готова. Два шага до капитанской каюты. Лив постучала. Дверь сразу же открылась, и высокий юноша – смуглый большеглазый красавчик – отступил в сторону, пропуская её.

– Добрый вечер, Сандро, – обратилась к нему Лив, но ответа не дождалась. Молодой слуга Черного Гвидо невзлюбил «гостью» с первого взгляда. Он старался не замечать Лив ещё в оазисе, положение дел не изменилось и на корабле, но их общий хозяин не обращал на поведение Сандро никакого внимания. Лив сначала обижалась, а потом махнула на глупого мальчишку рукой и поступала так, как её учила мать: попросту говоря, стала любезной с тем, кто был этого недостоин. Но сегодня Чёрный Гвидо удивил её: капитан скептически глянул на надувшегося слугу и заметил:

– Простите этого неуча, Катрин! Его мать – деревенская шлюха. Сами понимаете, что мальчишкой некому было заниматься, вот он и вырос, как чертополох на обочине. Живёт самыми примитивными чувствами, а главные из них – жадность и зависть. Этот дикарь считает вас повинной в своих убытках, а достучаться до его разума невозможно, поскольку мозгов у этого поросёнка просто нет.

Лив оторопела. Какие убытки она принесла Сандро? Похоже, что капитан прочёл этот вопрос на её лице, он рассмеялся и спросил:

– Вы не заметили, что мы за последний месяц захватили только одну шхуну?

– Я не считала дни, – осторожно ответила Лив, не понимая, куда приведёт её странный разговор.

– Я рад, ведь есть поговорка, что счастливому часы не бьют, – серьёзно отозвался Гвидо. – Вы дали мне надежду, что не тяготитесь моим гостеприимством.

Лив промолчала, да и что можно было на это сказать? Ложь показалась бы оскорбительной, а правда – неуместной. В ореховых глазах Гвидо мелькнули лукавые огоньки, но он сделал вид, что и не ждал её ответа. Просто вернулся к тому, с чего начал:

– В самом начале нашего знакомства вы задали мне простой вопрос: зачем мстить случайным людям, когда твоего главного врага давно нет в живых? Вы задели меня за живое, ведь когда-то и моя любящая мать стремилась сделать из сына хорошего и справедливого человека. Сегодня я дозрел до того, чтобы признать: каюсь, был неправ. Когда Наполеон умер на острове Святой Елены, мне нужно было остановиться. Но лучше поздно, чем никогда! Я объявил команде, что мы идем в Александрию, где я продам «Вендетту». Её покупает Бербер – человек в наших кругах известный. Тот уж точно не разбирает, под каким флагом ходит его добыча. Команда встретила эту новость ликованием, а вот Сандро недоволен.

– Но почему? Вы же поступаете так, как велит честь…

– Всё очень просто: мальчишка привык получать часть из моей доли добычи. Я не должен был этого делать, но хотел порадовать бедолагу, а на самом деле развратил его лёгкими деньгами. Стать членом команды и остаться с пиратами ему страшно, да и не примут они к себе такого избалованного труса, а денег поросёнку хочется.

Гвидо перешёл на итальянский и отдал поставившему на стол бутылки Сандро короткий приказ. Юноша поклонился и вышел из каюты.

– Вы не против того, что мы не станем сегодня лицезреть его надутую физиономию? – спросил капитан.

– Я буду рада, – призналась Лив и напомнила: – Вы сказали, что Сандро винит меня в убытках, но ведь решение приняли вы сами…

Гвидо пристально вгляделся в её лицо, как будто пытаясь найти ответ на известный лишь ему вопрос, но, похоже, у него ничего не вышло. Он чуть слышно вздохнул и объяснил:

– Сандро, как, впрочем, и вся команда, уверен, что я больше не охочусь за кораблями по вашей просьбе. Они считают, что я попал под ваши чары и теперь, как жалкий раб, выполняю все ваши желания. Принимая своё решение, я учитывал и это заблуждение моей команды. Боюсь, что ещё чуть-чуть – и я не смог бы гарантировать вашей безопасности на этом корабле.

Лив обомлела. Она опустилась на стул за нарядно сервированным столом, но вид еды вдруг вызывал у неё отвращение. Господи, за что ей это?! Гвидо молчал, как видно, ждал её ответа, но Лив даже не представляла, что здесь можно сказать. Команда приписала своему капитану сильные чувства, а что же случилось на самом деле? О своём «хозяине» Лив знала то, что он сам соизволил приоткрыть ей в светских беседах. Гвидо был хорошо образован, прекрасно разбирался в музыке, ещё лучше – в живописи, манерам этого корсара мог позавидовать герцог. Вот и все наблюдения! Но что теперь делать ей самой? И Лив спросила:

– Вы отпустите меня в Александрии?..

Гвидо явственно хмыкнул, а затем и поинтересовался:

– Вы бывали когда-нибудь одна в большом мусульманском городе?

– Нет…

– А я их перевидал немало, и поверьте мне на слово, во всём, что касается женщин, они похожи. В порту Александрии вы не успеете сделать и десятка шагов, как опять окажетесь у работорговца.

– Так как же мне поступить?

Капитан помолчал, потом вновь испытующе поглядел на Лив.

– Я считаю, что пришло время поговорить начистоту, и приму решение в зависимости от того, что услышу.

Что он хотел услышать? Мысли Лив заметались, как мотыльки у огня. Ей казалось, что все её чувства сейчас написаны на лице. Что делать? Она не могла спрятаться от пристального взгляда ореховых глаз. И вдруг простое соображение перевесило все страхи. С чего так паниковать? Лив не сделала ничего плохого. Солгала насчёт имени и Франции? Но это объяснимо: она спасала свою жизнь. Если бы Гвидо отказался от неё, Лив уже умерла бы в портовом борделе. Она твёрдо выдержала взгляд корсара и предложила сама:

– Спрашивайте!

В ореховых глазах мелькнуло понимание, и Гвидо как-то на удивление буднично попросил:

– Расскажите мне правду. Я знаю, что вы не француженка, ведь вы говорите без акцента, но слишком правильно. Да и имя Катрин – явно не ваше, поскольку вы не сразу на него откликаетесь. Ну и как же вас зовут на самом деле?

– Любовь, но дома меня звали Лив. Моё полное имя – Любовь Александровна Чернышёва, я русская графиня.

– Я подозревал что-то подобное, – кивнул Гвидо. – Как вы попали к этому негодяю Али?

– Я отправилась в паломничество вместе с тёткой. На корабле мы познакомились с попутчиком-турком. Он обещал нам помощь с отправкой из Акко в Иерусалим, а вместо этого устроил похищение. Он и продал меня в рабство.

Капитан помолчал, потом, как любезный хозяин, налил в бокал Лив красное вино, плеснул себе и лишь тогда сказал:

– Ну что ж, графиня, я думаю, что теперь и мне следует представиться. Меня действительно зовут Гвидо, но к этому обычно добавляют «маркиз ди Мармо». Я – последний в своём роду, правда, от моего старшего брата осталась вдова – чудаковатая испанская герцогиня, но это не родня, а скорее недоразумение. Из Александрии я собираюсь отплыть домой – на остров, принадлежащий моей семье. Знаете, это самое красивое место на свете. Я приглашаю вас с собой, но ни на чём не настаиваю. Не захотите, останетесь в Александрии: я дам вам денег, сможете поехать, куда захотите. Но прежде чем вы дадите ответ, подумайте…

– Мне нужно вернуться с Россию, – откликнулась Лив.

– А кем вы туда вернётесь? История с вашим похищением неминуемо получит огласку. Светское общество везде одинаково – лицемерно и жестоко. Вас не будут принимать, родные начнут заступаться за вас и тоже подвергнутся гонениям. Вы хотите для них и для себя такой доли?

Лив молчала. Только теперь до неё дошло, что случившаяся катастрофа разрушила не только её судьбу, но и благополучие сестёр. Если, конечно, она допустит это, а вот если она просто не вернётся, то её оплачут, и жизнь близких пойдёт своим чередом.

– Мне нельзя возвращаться, – признала Лив.

– Тогда поедемте на мой райский остров. Общество друг друга нам с вами не в тягость. Надеюсь, что и в дальнейшем ничто не изменит этих отношений. Я уже говорил, что могу в любой момент умереть, так скрасьте же оставшиеся мне дни. Когда меня не станет, вы, если захотите, вернётесь в Россию маркизой ди Мармо – богатой и уважаемой дамой. Есть только одна причина, по которой вам не стоит принимать моё предложение, – если вы помолвлены. Так как, дорогая, вы обручены?

– Нет…

– То, что я предлагаю, станет достойным выходом из ловушки, подстроенной судьбой нам обоим, – подсказал Гвидо. – Подумайте над этим, а пока давайте наконец ужинать. Времени до Александрии у нас предостаточно.

Он усмехнулся. Улыбка так украшала это сухое, горбоносое лицо. Когда Гвидо улыбался, в его удивительных глазах плясали золотистые искры. Только у двух мужчин в мире были такие глаза – бархатные, светло-карие. Но Александру Лив не нужна, тот вздохнёт с облегчением, узнав, что она стала женой другого. Оставался Гвидо. Он прав: нужно спасти родных от позора и горя. Лив вновь посмотрела в ореховые глаза и уже без сомнений сказала:

– Мне не нужно ждать до Александрии… Благодарю за честь, маркиз ди Мармо! Я принимаю ваше предложение.

С этой минуты она запретила себе вспоминать об Александре Шварценберге.

Глава семнадцатая. Победа Щеглова

Князь Шварценберг изловчился, выгнул руку дугой и вложил урну с прахом тётки в приготовленную нишу. Теперь дело за могильщиком. Александр отошёл от чёрной мраморной стелы и стал рядом с заплаканной Алиной. Могильщик споро заложил нишу кирпичами и закрыл квадратной плитой с именем и датами жизни Полины Денисовой.

Точно такая же мраморная стела, только с именем баронессы Евдоксии, стояла по другую сторону от могилы графа Румянцева. Теперь на кладбище Донского монастыря рядом с отцом лежали уже две дочери. Назар заверил хозяев, что, прежде чем кремировать Полину Николаевну, монашки отпели её по православному обряду. Так что семье оставалось лишь установить на семейном кладбище новую стелу.

– Тётушка, пора… – напомнил князь. Алина, казалось, прикипела к дорогим могилам. При её нынешней слабости это могло привести к самым печальным последствиям. Тётка, похоже, не услышала, а может, не поняла сказанного, пришлось напомнить ей о самом главном: – Эрик нуждается в вашем внимании.

Хитрость удалась.

– Ты прав, дорогой, – встрепенулась Алина. – Прости, я совсем потеряла голову, даже забыла о своих обязанностях. Мне нужно ехать к мужу.

Эрику фон Массу после довольно долгого периода улучшения вновь стало хуже, и доктор теперь ездил к нему каждый день. Врач уже не говорил о холере, а склонялся к болезни желудка. Эрик совсем истаял и почти всё время лежал. Оживал он только при виде жены.

Алина легонько провела рукой по белому мрамору креста на могиле отца, потом тронула камень на стеле с именем Полины и шепнула:

– Им теперь хорошо у небесного Престола, это мы остались здесь…

Александр промолчал. Да и о чём говорить? Дед ушёл из жизни много лет назад, причём добровольно, а обеих дочерей графа убили. Объяснений, почему это случилось, до сих пор не было. Чёрное, разъедающее душу отчаяние, скрутившее Александра в день, когда он узнал о судьбе тётки и Лив, уже притупилось, но облегчения на душе так и не было.

Последняя надежда – капитан Щеглов – совсем замкнулся и отвечал на все вопросы до предела обтекаемо. По всему выходило, что расследование зашло в тупик. Теперь уже окончательно.

Тем более неожиданным оказалось сегодняшнее предложение. Утром Щеглов попросил князя о встрече в ресторане «Яр».

– Часов в пять пополудни. Пообедаем, а заодно и поговорим, – предложил пристав.

Александр с готовностью согласился и теперь изнывал от нетерпения. Ему ещё предстояло доставить тётку домой. Путь предстоял неблизкий – через всю Москву, а время поджимало. Придётся им с Алиной разделиться.

– Тётушка, вы отправляйтесь домой в моей коляске, а я возьму извозчика и поеду к Щеглову. Он ждёт меня в «Яре», – сказал Александр.

– Как скажешь… – тётка вздохнула. – И когда только весь этот ужас закончится?

– Надеюсь сегодня хоть что-то выяснить.

Александр усадил тётку в коляску. Отправил. Теперь самому бы уехать… На его счастье, на бирже у монастырских ворот ожидали седоков извозчичьи упряжки. Одна из них оказалась потрепанной каретой. Договорившись с извозчиком «на весь день», Александр забрался в экипаж и под стук копыт вновь погрузился в свои мысли.

Господи, как жить?! Смерти, безденежье, ставшая весьма жестокой Москва и самое главное – подозрение в убийстве матери истощили все его силы. Жизнь стала беспросветной. Перед князем Шварценбергом захлопнулись все двери. Даже Юлия уехала – вместе с дедом вернулась в Петербург.

Интересно, а она-то знает об интриге стариков? Впрочем, лишний раз вспоминать об этом не хотелось. Его собственная мать не постеснялась взять деньги за то, что Александр будет спать с внучкой Литты. Как будто он – шлюха в борделе! С ума сойти!.. Хотя почему это открытие стало для него такой драмой? Мать играла и всегда нуждалась в деньгах. Чего только стоила одна её идея женить Эрика на тётке Алине, чтобы заполучить оставленное сестре наследство! Приличная женщина сочла бы это верхом цинизма, а баронесса Шварценберг – семейным делом.

Всё было не просто скверно, а катастрофически плохо! Если бы убили тёток и подозрение пало на мать – Александр ещё мог бы в это поверить, но жертвой стала сама Евдоксия, а когда в порту Акко напали на Полину, баронесса уже давно лежала в могиле. Во всём этом кошмаре оставалось только одно слабое утешение: при всех своих аморальных наклонностях мать не была убийцей.

– За что мне всё это? – пробормотал Александр.

Впрочем, мог бы и не спрашивать… Зачем прикидываться, что не знаешь ответа? Сам виноват – обидел ангела. Лив трогательно подарила ему стихи, а он разбил ей сердце. Ну почему он не смог найти мягких, необидных слов? Зачем была нужна отповедь? Чего же теперь удивляться, что бедняжка в отчаянии сбежала? И куда? На позор и поругание?..

Страшно подумать, что с ней могло случиться. Скольких иноземных красавиц поглотили невольничьи рынки Алжира и Бейрута? Не счесть!.. Раскаяние вновь кольнуло сердце. Он виноват – ему и ошибки исправлять! Какую бы и где он ни нашёл Лив, это теперь – его крест. Придётся защитить её своим именем.

От этих размышлений повеяло гордыней. Что за высокопарность? Стало стыдно. Тоже мне честь – быть женой подозреваемого в убийстве собственной матери! Да его имя замарает Лив ещё больше… И самое главное: кто его отпустит на поиски, когда он вот-вот окажется в тюрьме?

Безысходность убивала. От отчаяния хотелось выть. К счастью, карета свернула на Кузнецкий Мост и остановилась у «Яра». Ну что ж, вот он и наступил – момент истины. Пора выслушать приговор. Александр велел извозчику ждать, а сам вошёл в ресторан.


Народу в ресторане оказалось мало, и Щеглова искать не пришлось: тот выбрал уединённый столик у окна недалеко от входа. Александр поспешил к нему. Поздоровавшись, нетерпеливо спросил:

– Ну что, Пётр Петрович, есть новости?

– Не знаю, можно ли это считать новостями. Скорее, новым взглядом на старые факты. Я попросил вас приехать сюда, поскольку у Чернышёвых не доверяю никому, а в вашем флигеле живут слуги. Ну и, как говорится, стены везде имеют уши. То, что я собираюсь вам сказать, должно пока остаться между нами.

– Разумеется! Это можно было и не обсуждать, – обиделся Александр.

– Извините, если задел вас, – отозвался Щеглов и благоразумно сменил тему: – Раз уж мы договорились обедать, давайте сделаем заказ, а потом всё обсудим.

Александр выбрал свой любимый луковый суп, зелёный салат и ростбиф. Положившись на его вкус, Щеглов, заказал то же самое. Официант налил им вина и отошёл. Убедившись, что их никто не слышит, капитан вернулся к главному:

– Вы уж простите, что я так долго молчал – хотел отыскать неопровержимые улики против убийцы, но сейчас должен признать, что это не удалось. Однако известие о гибели вашей тёти многое изменило. Часть версий отпала, и теперь все линии сходятся к двум людям, которым выгодны эти смерти.

– О ком вы говорите?!

– Не спешите! Вы сами всё поймёте, – мягко заметил Щеглов и, помолчав, добавил: – А потом либо разделите моё мнение, либо нет. Решать вам.

Александру стало стыдно. Что за мальчишество, ей-богу?!

– Простите, я больше не стану перебивать, – пообещал он.

– Хорошо, я начну с того вопроса, который задал в самом начале: «Кому выгодна смерть баронессы?» Мы с вами уже обсуждали это. Как вы помните, тогда под подозрением оказались десять человек: четверо обиженных дворовых, камеристка-немка, а также две сестры баронессы и её бывший любовник Эрик фон Масс, юная графиня Чернышёва и вы сами. Я не стану повторять свои аргументы, которые уже приводил, скажу лишь, что, судя по моему опыту, человек решается на убийство, только когда для него самого стоит вопрос о жизни и смерти или он получает от преступления очень большую выгоду.

Щеглов отпил вина и продолжил:

– Вопроса жизни и смерти не было ни у кого из наших подозреваемых. Либо мы этого просто не знаем. Но нам нужно от чего-то отталкиваться. Предлагаю руководствоваться тем, что вопрос жизни и смерти маловероятен, иначе где-нибудь обязательно проявилась бы хоть какая-нибудь зацепка, а её нет. Поэтому я взял на себя смелость предположить, что дело в выгоде. Вот и давайте смотреть, кто и что получает после смерти баронессы. Вы, как я понимаю, – основной наследник матери. Что получили вы?

– Ничего, у неё просто не было никакого имущества, кроме драгоценностей и тех денег, что я выдавал ей в начале каждого месяца. Украшения не нашли, так что для меня они потеряны.

– Вы ничего не сказали о наследстве графа Румянцева, которое так и не было разделено между сестрами. Вы ведь знали об этом?

– Там оставался только дом. Алина сдавала его внаём, а сама жила во флигеле, который сейчас уступила мне. Дом не поделён.

– Но вы ведь понимаете, что это неправильно. Дочери графа Румянцева должны наконец-то вступить в наследство. Теперь, после смерти обеих сестёр, Александра Николаевна становится единственной наследницей отца.

– Да это такое наследство, что много пользы от него не будет. Алина бедна, у неё всего двое слуг: Назар и кухарка Акулина. Тётя не сможет содержать такой дом и всё равно будет вынуждена сдавать его.

– Вы забываете о подарке князя Иоганна, – заметил Щеглов.

– Я помню. Но Алина так долго прожила в бедности, что ни за что не спустит свои деньги на содержание дома. Он так велик, что её наследство закончится слишком быстро.

– Но вы ведь не собирались выделять из наследства Румянцевых долю своей матери, чтобы затем потребовать её для себя?

– Бог с вами, – усмехнулся Александр, – я хотел содержать тёток, а не обирать их.

– А как вы поступите с наследством Полины Николаевны? Что будет с её пятьюдесятью тысячами золотых?

– Естественно, я выполню последнюю волю дяди. Я перестал бы себя уважать, если бы присвоил деньги моих ближайших родственниц. Долю Полины получит её младшая сестра.

– Вот видите, как растёт богатство госпожи фон Масс, – заметил Щеглов. – Она наследует усадьбу в центре Москвы и сто тысяч дукатов, да и муж переходит в полное её подчинение – больше нет соперницы, готовой его отнять.

– Но ведь в момент убийства Алина была с Эриком. Как говорится, на брачном ложе, – отозвался Александр. На его взгляд, добрая и услужливая тётка Алина ну никак не подходила на роль убийцы, хотя факты у капитана выглядели серьёзно.

– Вы заметили то же, что и я: супруги фон Масс души не чают друг в друге. Что бы ни сделал один из них, второй станет во всём его покрывать. Возможно, что в этом случае так оно и было.

– Ну хорошо. Допустим, Алина убила мою мать. Но как она могла подстроить гибель средней из сестёр? – удивился Александр.

– А вот здесь на сцену выходит новое действующее лицо – Назар. Я узнал от вашей кухарки, что перед отъездом в паломничество этот слуга получил от своей хозяйки вольную. Да и в паспорт Полины Николаевны он был вписан как сопровождающий её слуга – вольный крестьянин. Спрашивается, за что ему такая милость?

– А почему вы не поинтересовались у самой Алины?

– Потому что знаю её ответ. Горничные в доме Чернышёвых показали, что Назар приходил туда по вечерам, тихо поднимался в спальню вашей матери, а через пару часов отправлялся обратно в ваш флигель.

– Господи, теперь ещё и дворовый! – вырвалось у Александра, и он покраснел, как рак.

– Поэтому я и не сомневаюсь, что Александра Николаевна скажет, что выполнила просьбу покойной сестры, и никто не сможет это опровергнуть. Учитывая, как ваша тётушка наградила Назара, я даже рискну предположить, что именно его рука нанесла удар в грудь баронессы, пока его хозяйка предавалась утехам брачной ночи. Назар виновен и в гибели второй из сестёр.

– А графиня Чернышёва?! – воскликнул Александр. – Её похищение не укладывается в вашу теорию. Тогда у Назара должны были сообщники в Акко, а это смешно…

– Или на корабле. Но это можно узнать, только разыскав судно, на котором уплыли паломницы.

– Нужно немедленно допросить Назара! – Александр вскочил со стула, но тут официант принёс поднос с салатами и двумя тарелками супа.

Капитан придержал Александра за локоть.

– Назар болен, третий день лежит… Я утром заглядывал в его каморку за кухней – он выглядел откровенно слабым, так что никуда он уже не денется, – заметил Щеглов. – Давайте спокойно пообедаем, тем более что мы не договорили: я ведь упоминал о двух подозреваемых.

Александр дождался, когда уйдёт официант, и уточнил:

– Так ведь уже получается двое – тётка и Назар.

– Он исполнитель, а мы говорим о вдохновителях преступления, – откликнулся Щеглов. – Вы помните вечер, когда мать объявила вам о приезде вашего управляющего с завещанием князя Иоганна?

– Да, я тогда вспылил…

– Так вот, благодаря разразившемуся скандалу слуги очень хорошо всё запомнили. Лакей и горничная показали, что баронесса предлагала своим сёстрам пройти в гостиную и познакомиться с Эриком фон Массом. Однако Полина Николаевна сказала ей, что они с сестрой давно знают этого господина: после смерти вашего деда граф Литта отрядил его в помощь осиротевшим барышням – разобраться с делами.

Ну и сюрприз! Эрик столько лет проработал у дяди и даже не намекнул, что хорошо знаком с двумя младшими сёстрами Румянцевыми.

– Я не знал этого. – Александр вспомнил первую встречу супругов фон Масс и объяснил Щеглову: – Когда в тот вечер тётка Алина пришла к нам с Эриком в гостиную, я представил их друг другу. Никто даже вида не подал, что они уже знакомы. Так, может, они давно в сговоре? Вы спросили у Эрика, что это значит?

– Спросил! Он подтвердил, что действительно выполнял поручение графа Литты, но от него тогда ничего особо не потребовалось: всё имущество графа Румянцева находилось в залоге, и оно просто отошло заимодавцам, у сестёр остался только дом, ну и двое крепостных. Кстати, Назар тогда был ещё ребёнком, а вот Акулина – взрослой бабой. Я её пытался разговорить, но она не стала отвечать на вопросы о тех временах – давно, мол, было, запамятовала.

– Что же Эрик не подсказал сестрам, что они должны вступить в наследство и разделить дом? – задумался Александр. – Может, он уже тогда имел виды на свою нынешнюю супругу? Тогда понятно, почему у них всё так быстро сладилось…

Щеглов с сомнением покачал головой.

– Нет, всё не так однозначно. Александра Николаевна на момент смерти отца была совсем девочкой, к тому же Эрику подвернулось выгодное место у вашего дяди, и он на долгие годы уехал. Фон Масс не мог предполагать, что князь Иоганн умрёт именно сейчас. Но зато управляющий знал содержание его завещания. Скорее всего, мысль завладеть наследством пришла ему уже здесь. Александра Николаевна находится под сильным влиянием мужа. Вполне вероятно, что указания Назару давал именно фон Масс, а его супруга, не ведая, что творит, расплачивалась – как в случае с этой вольной.

Вот это уже больше походило на правду. Александр даже воспрянул духом.

– Мне сложно поверить, что вдохновителем всех этих преступлений была тётка Алина, – признался он. – Понимаете, у меня в голове не укладывается, что именно младшая из сестёр – слабая, подверженная чужому влиянию, но добрая и заботливая – может захотеть смерти близких. Впрочем, вы не рассмотрели ещё один вариант: Назар, став любовником моей матери, захотел с её помощью получить вольную. Добился своего, а потом задумал разорвать тяготившую его связь с немолодой и уже некрасивой женщиной, а заодно и поживиться. Никто бы на него и не подумал. Ведь все считали, что его в доме не было.

– Зачем же ему тогда убивать вашу тётю Полину? – возразил Щеглов. – Сам Назар не имеет здесь выгоды, а вот если предположить, что он отрабатывает полученную вольную или ждёт нового вознаграждения – тогда всё становится на свои места.

– А если он затеял банальный грабеж?

– Полина Николаевна, по-моему, не располагала большими средствами? – усомнился капитан.

– Но она захватила в дорогу все свои сбережения, да и Лив должна была взять с собой драгоценности, – отозвался Александр.

В памяти мгновенно всплыл пустой футляр от ожерелья. Это могло означать, что девушка, зайдя в спальню убитой баронессы, от испуга выронила его. Кто подобрал ожерелье: сама Лив или убийца? Если жемчуг подняла кузина, то, возможно, преступление в Акко совершено именно с целью заполучить его – деньги ведь баснословные. Если же жемчуг попал к убийце, то Лив могла случайно опознать ожерелье, а убийца запаниковал. Решил избавиться от опасного свидетеля, а заодно и от тётки Полины. Александр поймал удивлённый взгляд капитана и понял, что слишком давно молчит. Пора объясняться!

– Вы помните, я говорил о том, как вернул кузине деньги, присвоенные моей матерью? – спросил Александр и, заметив утвердительный кивок Щеглова продолжил: – Я подарил Лив дорогое жемчужное ожерелье с изумрудным фермуаром. Одного взгляда на это украшение достаточно, чтобы понять его уникальность. Возможно, что тётя и Лив пострадали именно из-за него.

– Да, горничная юной графини признала, что её хозяйка забрала с собой все свои драгоценности, – подтвердил Щеглов. – Раз вы говорите, что среди них была очень ценная вещь, то об этом следует подумать. Зря вы раньше не рассказали об этом.

– Я не хотел бросать тень на Лив. Надеялся оградить её от этого кошмара. Вы ведь понимаете, что безупречная репутация – залог будущего счастья девушки.

– Не беда, мы потеряли всего пару дней. Скоро всё выяснится. Правда, я опасаюсь, не заразен ли наш преступник. Что за болезнь притащил он из своих странствий? – поморщился Щеглов.

– Если завтра ему не станет лучше, значит, снова пошлем за доктором, – пообещал Александр. – Два дня назад врач сказал, что это похоже на отравление несвежей пищей во время пути. Назар объяснил, что ел вместе с матросами, а те питались сухарями да солониной. Присоленное мясо за долгий срок вполне могло протухнуть. Впрочем, я не думаю, что мы с вами заразимся.

– Ну и хорошо, – отозвался Щеглов и взялся за принесённый официантом ростбиф.

Александр последовал его примеру. Наступившая пауза дала возможность подумать. Щеглов назвал два имени, но капитан был для семьи посторонним, и для него обе версии – и с Алиной, и с Эриком – казались равнозначными. А как поступить тому, для кого это дело кровное?!

– И всё-таки, Пётр Петрович, я не могу поверить в виновность моей тётки, – начал Александр.

– Не волнуйтесь раньше времени. Я думаю, что сегодняшний допрос всё поставит на свои места. – Щеглов косо улыбнулся и признал: – Я был бы рад ошибиться.

Обед подошёл к концу и Александр рассчитался с официантом.

– Ну что, ваша светлость, поедем за истиной? – спросил Щеглов, усаживаясь в карету.

– Поедем! Вы даже не представляете, как я её жажду! – признался Александр.


У ворот своего флигеля Александр расплатился с извозчиком. Щеглов ждал у маленькой боковой калитки. Князь ещё не успел повернуть ключ в замке, когда из-за ограды донёсся истошный женский крик, сразу же перешедший в низкий, почти звериный вой.

– Господи, это ещё что такое? – поразился Александр и вдруг узнал голос: – Акулина! Это она!

– Быстрее! – крикнул Щеглов.

Капитан моментально подобрался. Лицо его сделалось на удивление жёстким. Александр толкнув калитку и бросился вперёд, Щеглов бежал за ним. Они влетели во флигель и кинулись на звук ужасного воя. Тот доносился из-за двери чулана, где обычно ночевал Назар. Александр распахнул дверь. Слуга лежал на топчане – руки сложены крестом, глаза закрыты. Лицо его уже покрыл серовато-синюшный оттенок, и никаких сомнений в смерти Назара не осталось. Рядом с изголовьем умершего билась в слезах кухарка Акулина. Щеглов тихо выругался и решительно шагнул вперёд.

– Тихо!.. Тихо, голубушка, – ласково сказал он, положив руку на плечо кухарки. – Ему уже не поможешь. Чего уж теперь убиваться. Тебе о себе нужно подумать.

Акулина подняла на капитана пустые, бездумные глаза, потом как будто сообразила, с кем имеет дело, и отмахнулась:

– О чём мне теперь думать, коли моего сокола больше нету?

– А разве он был тебе мужем? – удивился Щеглов.

– Стал бы, как только барыня мне вольную отпишет, – объяснила Акулина и вновь зарыдала.

«По крайней мере, она больше не воет», – отметил Александр. Он с удивлением рассматривал кухарку. Та выглядела старухой – она была старше своего покойного жениха самое малое лет на десять. Да и красотой Акулина никогда не блистала. Ширококостная и кряжистая, с плоским скуластым лицом, кухарка казалась по-мужски высокой. Сейчас она стояла на коленях перед телом и, не вытирая слёз, рыдала. Руки она сцепила под плотным и длинным серым фартуком.

– Не бери греха на душу, – тихо сказал Щеглов, склонившись над плечом кухарки. – Отдай мне то, что взяла у покойника, а то ведь на каторгу пойдёшь.

Слёзы на глазах женщины высохли, она злобно глянула на капитана и заявила:

– Это моё – он обещал, что всё это моим будет!

– Ерунды не говори! – уже с угрозой прикрикнул Щеглов. – Что ты нам врёшь? Покойник тебе в сыновья годился, да к тому же он был любовником барыни – а ты нам хочешь доказать, что он собирался тебя выкупить, да ещё и в жёны взять.

– Всё правда, истинный крест! – отозвалась Акулина, но не перекрестилась, и Александр наконец-то заметил то, что зоркие глаза частного пристава разглядели сразу: кухарка не просто прятала руки под фартуком, она что-то в них держала. Акулина затравленно перевела взгляд с полицейского на князя и объяснила: – Я ведь хорошо стряпаю, могу и в трактире работать, и к купцам наняться. Назару до конца жизни ничего б делать не пришлось – я бы, как каторжная, для него день и ночь горбатилась! Он это хорошо понимал. Зачем ему вольная, если идти некуда, да и работать надо? А со мной он забот бы не знал, всё в тепле да в холе.

– Давай! – приказал Щеглов и протянул руку. – Ну!

Этот окрик прозвучал так грозно, что Акулина вытащила из-под фартука руки. В одном кулаке она сжимала жемчужное ожерелье в шесть рядов, принадлежавшее баронессе Евдоксии, а в другом – маленький узелок.

– Ну, ваша светлость, вот и доказательства! – обрадовался Щеглов. Он отобрал у кухарки ожерелье, передал его Александру, а сам развязал узелок. В тряпице лежали серебряные монеты – франки. Капитан отошёл к подоконнику, высыпал на него деньги и пересчитал.

– Тридцать серебреников, – объявил Щеглов, закончив подсчёт. – И конец тот же, что и в Святом Писании, жаль только, что таких, как Назар, обучать бесполезно.

Капитан навис над кухаркой и прикрикнул:

– Значит так: либо ты нам сейчас всё без утайки про убийства доложишь – либо пойдёшь на каторгу как подельница своего любовника. Сама же разболтала, как он для тебя старался.

– Ой, барин, да что вы говорите?! – завопила Акулина. В голосе её звенели слёзы, но глаза оставались сухими. – Я, правда, ничего не знаю. Назар мне толком ничего не сказывал – укорял, что бабам верить нельзя.

– Почему он баронессу убил? – не отступал Щеглов. – Ожерелье мы у тебя из рук взяли – так что можем считать, что он по твоему наущению это сделал.

– Не знаю я, что между ними вышло. Только, как баронесса Назара в свою постель затребовала, так он вольную и получил. Хвастался, что будет при ней, как король, а потом оказалось, что его в паломничество отправляют – сундуки монашкам таскать. Назар очень разозлился, что баронесса за него не заступилась, думал, что это из-за немца-управляющего. Жаловался мне, что барыня его променяла на прежнего любовника. А ожерелье я только сейчас нашла у него под подушкой, не знала я про это раньше.

– Верится с трудом, – скептически хмыкнул капитан. – Про деньги говори!

– Назар сказывал, что встретил на корабле одного купца, с которым сладил выгодное дельце. Обещал, что у него теперь очень много денег будет и что на всё хватит: меня выкупить и даже домик приобрести.

– И что это за купец такой? – уточнил Щеглов.

– Откуда мне знать, – хмыкнула Акулина. – Назар сказал только, что турок, хотя по-нашему говорил понятно.

– Ну что же, ваша светлость, для вас дело можно считать законченным, – обратился к Александру капитан. – Убийца баронессы изобличён, улики налицо. Сейчас я поеду в участок, а вы уж проследите, чтобы наша свидетельница не исчезла ненароком. Я уверен, что Свиньин лично прибудет сюда, чтобы допросить её. Я же свою задачу выполнил – доказал вашу невиновность. Ну а про остальное вам решать самому. Я сказал всё…

Александр намёк понял. Он поймал острый взгляд Щеглова и поёжился. Единственные живые родственники Шварценбергов – убийцы? Один или оба сразу? Было от чего расстроиться. Аргументы у капитана оказались слишком серьёзными, чтобы просто так от них отмахнуться, но и поверить в виновность доброй и заботливой Алины было немыслимо. А Эрик? Он столько лет верой и правдой служил такому проницательному человеку, как князь Иоганн. Неужели это возможно – так быстро перемениться? Но если Щеглов прав, как тогда поступить?

Голова шла кругом, вспомнились ласковый взгляд тётки и её сердечная забота. А чего стоят прямота Эрика и его многолетняя верная служба…

«Не надо спешить с выводами, – решил Александр. – Щеглов ни на чём не настаивает, значит, можно пока подождать. Вдруг всплывут ещё какие-нибудь факты? Те самые улики, которые сделают ответ однозначным. Сейчас важнее всего правда, а время – уже не самое главное».

Глава восемнадцатая. По следам беглянки

Время совсем не лечит. Чёрный камень в душе Александра всё разрастался, давил силы и волю. Хоть бы глоток надежды, хоть бы одну добрую весточку… Впереди раскрылась огромная чаша порта. Александрия – последняя остановка в пути. Потом судно отправится в конечную точку своего плавания – Хайфу. Ещё в Москве Александр выяснил о паломницах всё, что только можно. Монахини оказались из Ивановского женского монастыря на Солянке. Он навестил тамошнюю игуменью и узнал, что сёстры взяли с собой письмо для настоятельницы монастыря Онуфрия Великого в Иерусалиме. По крайней мере, стало понятно, где теперь искать спутниц тётки Полины и Лив.

Почему-то вновь вспомнился последний разговор со Свиньиным. Тот лично прибыл в дом Румянцевых и допросил кухарку. Акулина больше не ревела белугой, вела себя скромно и на вопросы отвечала внятно. Свиньин подобрел, а потом и вовсе снизошёл до любезности:

– Ну что ж, ваша светлость, преступнику очень повезло, что он умер своей смертью, а то б, как пить дать, на виселице болтался. Это же надо, какой подлец! Получил вольную – и тут же благодетельницу свою зарезал… Всё, закрываю дело! Можете ехать, куда считаете нужным. Надеюсь, что ко мне претензий не имеется? Служба, понимаете ли…

Александр ещё не забыл безобразную сцену в участке, когда сам чуть было не кинулся на Свиньина с кулаками. Может, отчитать наглеца напоследок? Но желание раз и навсегда избавиться от этого человека пересилило, и он процедил:

– Помилуйте! Какие претензии?..

Александр подписал бумаги и выпроводил полицейского, а потом вернулся в гостиную, где его терпеливо ждал Щеглов.

– Ну что? Дело закрыто? – уточнил капитан.

– Да, формально всё закончилось. – Александр чертыхнулся. – Мне так хотелось избить эту сволочь!

Щеглов потёр лоб и, аккуратно подбирая слова, всё-таки заметил:

– Не судите его очень уж строго. Свиньин – при исполнении, с него долг и присяга требуют найти преступника. Моей целью было помочь вам, я мог вести себя свободнее, чем местные служаки. Конечно, на месте здешней полиции я не стал бы действовать столь топорно, но с подозреваемыми тоже пошёл бы до конца. К чести Свиньина следует признать, что тот всё же не решился на последний шаг – не арестовал вас.

Александр впервые посмотрел на дело с другой стороны. Вот уж точно, у каждого – своя правда. И как бы, интересно, действовал Щеглов?

– Ответе мне честно, если бы это был ваш участок, как поступили бы вы? Арестовали обоих: тётку Алину и Эрика? Или кого-то одного?

– Ни то ни другое, – объяснил Щеглов. – Я установил бы слежку и в конце концов докопался бы до истины.

Капитан поднялся – пора в дорогу. Александр с чувством пожал ему руку.

– Спасибо, Пётр Петрович! За всё, что вы для меня сделали, а особенно за то, что ни на чём не настаиваете. Я ещё не могу принять вашу версию. Может быть, пока… Сейчас я поеду на поиски моей похищенной кузины. Были же свидетели этих событий, возможно, появятся новые аргументы «за» или «против». Пока я не узнаю всё до мелочей… Простите…

– Понимаю, – кивнул капитан. – Наверно, на вашем месте я поступил бы так же. Но главное сказано, вы предупреждены. Теперь вся ответственность за дальнейшее развитие событий лежит на вас. По крайней мере, постарайтесь больше не садиться с родней за один стол – чтобы не заболеть…

Ну уж это чересчур! Щеглов явно перегибал палку, и Александр возразил:

– Назар вернулся из путешествия уже больным, вы же сами видели, каким он был исхудавшим – кожа да кости. Он как приехал, так и слёг, и всё время находился здесь – во флигеле. Ни тётка, ни Эрик в наш дом не приезжали. Нет, Пётр Петрович, это вы уж слишком подозрительны стали.

– Может, и так. Повторяю, я был бы рад ошибиться, – признался Щеглов, а потом добавил: – И ещё я рад, что вы собираетесь искать паломниц. Только на месте вы сможете узнать, что же там на самом деле произошло. Всё, что нам известно сейчас, мы знаем со слов преступника. Держите ухо востро! Не было бы сюрпризов.

Простившись, Щеглов отправился на почтовую станцию, а Александр взялся за сборы. Он написал подробное письмо князю Горчакову: сообщил о результатах расследования и потом добавил, что выезжает на поиски кузины. Александр так и не смог пересилить себя и встретиться с тёткой и Эриком. Одно дело – защищать их перед Щегловым, а другое – смотреть родным в глаза. Он вышел из положения, отправив на Тверскую коротенькую записочку о том, что срочно уезжает в Богемию. Сам же быстро собрался и рано утром, наняв ямскую тройку, выехал по Смоленской дороге на запад. Он торопился: ехал и днём и ночью – только вёрсты мелькали за окнами его экипажа. В Минск Александр прибыл на восьмой день, ещё через неделю он миновал Варшаву и десять дней спустя открыл дверь своего дома в столице Богемии.

В пражском банке его ждал приятный сюрприз: денег там оказалось даже больше, чем выходило по дядиным бумагам.

– Годовые набрались, ваша светлость, – объяснил банкир и лично вынес почётному клиенту холщовый мешок с сотней тысяч франков. – Если что-то ещё потребуется – мы всегда рады помочь.

С деньгами всё устроилось. Можно ехать. Александр заколебался, ведь после столь долгого отсутствия надо было хотя бы вчерне проверить состояние имений. Но сердце спорило с разумом. Сердце не могло ждать, и Александр выбрал Лив. Рано утром он выехал в Баварию.

Вот где властвовала весна! Дни были тёплыми, дороги сухими, и путешествие оказалось даже приятным. Мюнхен, австрийский Инсбрук и итальянская Верона, а потом и конечный пункт – Венеция. Александр очень надеялся, что в порту Царицы морей для него найдётся корабль, идущий на Святую землю. Он не ошибся: такое судно и впрямь нашлось, и что самое смешное – оно было русским. Торговая шхуна «Паллада», приписанная к порту Одессы, как раз отплывала из Венеции в Хайфу.

«Да уж, видать, это судьба… От себя, как ни убегай – всё без толку», – размышлял Александр, поднимаясь на борт русской шхуны. Он хотя и обиделся на предателей-москвичей, но с собою ничего поделать не мог. Как же ему было хорошо среди русских! Сколько в них оказалось сердечности и тепла, да и русская девушка, занимавшая теперь все его мысли, была изумительно искренней, тёплой и невыразимо прекрасной. Никому из безупречных европейских девиц Бог не дал и половины сердечности Любочки Чернышёвой. Одного только не мог понять Александр – почему он не оценил этого сразу. Ведь всё было так просто, и эта чудесная девушка сама хотела принадлежать ему.

Капитан «Паллады» сообщил князю, что судно идёт в Хайфу с заходом в порт Александрии, и, если господина это устраивает, тот может занимать любую из свободных кают – в этом рейсе он будет единственным пассажиром.

– Идёт! – отозвался Александр и, заплатив за проезд явно грабительскую цену, занял самую большую из трёх свободных кают.

То, что на судне не оказалось других пассажиров, было очень кстати. Александр подолгу стоял у борта – глядел на море, наслаждался тишиной и одиночеством. Подставив лицо ветру, он вдыхал солоноватый воздух и, закрыв глаза, представлял лицо кузины. Почему-то чаще всего вспоминалось чтение «Евгения Онегина» у княгини Волконской. Как тогда сияли глаза Лив! А ведь таких глаз, как у неё, Шварценберг больше не встречал. Зеленые точки вокруг зрачка придавали их прозрачной голубизне оттенок морской волны. Да уж, Лив была настоящей красавицей, и не понимать этого мог только настоящий болван…

…На подходе к Александрии капитан предупредил:

– Завтра утром будем в порту. Там мы останемся на двое суток – пока разгрузимся, да вдруг ещё и попутный груз найдём.

– Я понял.

Эта задержка не радовала, но и сделать было ничего нельзя. Оставалось одно – развлечься и скоротать время – осмотреть древнюю столицу Птолемеев. Решив не мешкать, Александр рано утром накинул плащ и вышел на палубу. «Паллада» входила на рейд мимо выбеленных беспощадным солнцем зубчатых башен александрийского форта. Множество кораблей тихо качалось на волнах, лодок почти не было – порт ещё спал, и лишь большой чёрный корабль делал разворот, собираясь покинуть гавань. «Паллада» тоже маневрировала. Чёрный корабль оказался слишком близко к её борту.

«Не столкнулись бы», – засомневался Александр. Взгляд его скользнул по палубе черного корабля. У мачты стояла закутанная в широкий плащ женщина. Вдруг она бросилась к борту, а потом так же резко остановилась и замерла. Капюшон упал с её головы, обнажив чёрную косу и тонкие черты знакомого лица. Но это продолжалось лишь мгновение – женщина исчезла.

– Лив! – закричал Александр и кинулся к борту, но на соседней палубе уже никого не было. Может, вообще ему всё это померещилась? Любой может сойти с ума от постоянных терзаний…

Господи, да что же это такое? Была там Лив или нет?! Вцепившись в борт, Александр смотрел, как чёрный корабль с золочёной надписью «Вендетта» удаляется всё дальше и дальше. Даже если на нём и плыла похожая на Лив женщина, как её теперь догонишь?

Хотя, с другой стороны, название корабля известно, нужно просто в порту узнать что-нибудь о его пассажирах. Если здесь найдётся какая-нибудь контора, где регистрируют корабли, надо навести там справки, а если её нет – просто расспрашивать торговцев и лодочников о тех людях, что плыли на «Вендетте».

Александр еле дождался, чтобы якорь «Паллады» прочно зацепил дно, а матросы убрали паруса.

– Есть ли в порту контора, где можно навести справки о корабле и его пассажирах? – спросил он у капитана и, получив ответ, что никаких контор тут нет, да и не нужны они здешнему торговому люду, засобирался на берег.

Свесившись через борт, он стал высматривать лодку. Солнце уже поднялось над горизонтом, а с ним проснулся и порт. Появились местные рыбаки: они подплывали под борта стоящих на якоре кораблей и предлагали свой трепещущий товар. Смуглый египтянин окликнул Александра, подняв в сетке большую рыбину. Князь в ответ поманил его. К счастью, одним из восьми языков, которыми свободно владел князь Шварценберг, был и арабский, так что никаких трудностей в общении с местными не предвиделось.

Египтянин подплыл к «Палладе», и Александр, перегнувшись через борт, крикнул, что хочет добраться до берега. Рыбак понятливо кивнул и приблизился к кораблю вплотную.

Капитан «Паллады» отдал приказ, матросы помоги Александру, и уже через пять минут тот сидел на корме узкой рыбацкой лодки. Египтянин улыбнулся во весь свой щербатый рот, что, как видно, должно было изображать дружелюбное гостеприимство, и осведомился, не нужно ли гостю их прекрасного города хорошенько отдохнуть. Можно устроить и общество красивой дамы.

– Нет, женщин мне не нужно, – отозвался Александр, – отвезите меня на берег. Этого достаточно.

Рыбак сразу же утратил интерес к бестолковому пассажиру, и когда Александр спросил, не перевозил ли кто из местных лодочников людей на корабль «Вендетта», ответил сквозь зубы:

– Ну, я перевозил, а что?

– Не было ли среди них молодой черноволосой дамы?

– Вы шутите, господин? – отозвался египтянин. – Какие дамы могут быть на пиратской бригантине? Все знают, чем занимается «Вендетта», а если портовые власти закрывают на это глаза, так это не нашего ума дело…

Александр замолчал. Разочарование оказалось слишком сильным. Почему же так больно? Это могло показаться смешным, если бы не было так грустно. Как можно было всерьёз надеяться на столь фантастическую встречу?..

Александр старался совладать с отчаянием. Нужно взять себя в руки. Если он раскиснет, то не сможет найти Лив… Вспомнилось предложение лодочника, и вдруг откуда-то пришло понимание: как это ни прискорбно, но кузину придётся искать в домах терпимости. Вот те места, где нужно расспрашивать о красивой русской девушке с чёрной косой и необычными глазами цвета морской волны. Что ж, если предложить хорошие деньги, всё может получиться.

Когда они пристали к берегу, Александр уже знал, что будет делать. Вот только хватит ли ему на это двух дней?..


Два дня, отведённые рачительным капитаном на разгрузку своей «Паллады» и поиск попутного груза, Александр потратил на посещение всех злачных мест города, начиная от закрытых борделей для богатеев и кончая самыми дешёвыми портовыми тавернами. Проныра-египтянин сразу же почуял в своём необычном пассажире возможный источник дохода и прилип уже намертво. Сообщил, что зовут его Ибрагим и он за совсем небольшое вознаграждение берется привести к господину всех местных торговцев живым товаром.

– Я заплачу, – пообещал Александр. – Дело в том, что я ищу молодую девушку-брюнетку. Она русская, может говорить по-французски или по-английски. У неё есть особая примета: глаза необычного цвета – зеленовато-голубые и прозрачные, как морская волна в солнечный день. Её похитили в Акко. Тому, кто её найдёт, я дам сто серебряных франков.

Глаза Ибрагима сверкнули, как ятаганы на солнце, и он поклялся:

– Если она здесь – в нашем городе или где в округе, мы разыщем её, господин!

Объявленное вознаграждение оказалось не убиваемым аргументом для александрийских сутенёров. Все они побывали в маленькой гостинице на берегу, где князь Шварценберг снял комнату. Прибывшие сообщали одно и то же, что именно та девушка, которую ищет господин, находится в одном из заведений. Александр кидался за очередным обещающим и каждый раз с тоской убеждался, что найденная брюнетка даже не похожа на Лив.

В Александрии кузины не было. Все местные торговцы, покупавшие белых рабынь на невольничьих рынках Алжира и Триполи, клялись, что девушку с «бирюзовыми» глазами за последние месяцы там не продавали. Сутенёры сходились во мнении, что пленницу, скорее всего, продали в Хайфе. За свои франки Александр узнал имена и адреса всех работорговцев Леванта. Его александрийские осведомители дружно сходились во мнении, что если девушка так прекрасна, как говорит господин, то её мог купить только самый богатый перекупщик невольниц по имени Али, живущий недалеко от порта в Хайфе.

– Ах, господин, не верьте ни одному слову этого мерзавца Али, – напутствовал князя Шварценберга рыбак Ибрагим, при этом он ловко орудовал веслом, приближаясь к борту «Паллады». – Этот проходимец за деньги зарежет и собственную мать. Я несколько раз имел с ним дело и скажу вам по совести, что более подлого человека я не встречал. Зато он – трус, вы, в случае чего, припугните его хорошенько.

Александр поблагодарил египтянина, заплатил за его труды и поднялся на палубу. «Паллада» ждала только его, и капитан приказал поднимать якорь. Всю дорогу до Хайфы Александр не находил себе места, и когда вдалеке замаячил город, быстро собрал свои немногочисленные пожитки и вышел на палубу. Завидев его с саквояжем в руках, капитан скептически фыркнул и проворчал:

– Зря вы так туда рвётесь – ничего хорошего в этой Хайфе нет. Как только вы войдёте в городские ворота, вас ограбят и убьют. Возьмите для защиты кого-нибудь из моих парней. Да, чего уж там! Дам вам четверых, всё равно простоим здесь дней десять, пока подвезут груз. Меня ещё в Венеции предупредили, что придётся ждать.

Предложение было разумным. И правда, зачем бравировать? Тем более, что в саквояже под бельём лежало серебро. Александр с благодарностью принял помощь. Когда «Паллада» стала на якорь, вместе с князем в Хайфу отправилось четверо рослых матросов, вооружённых ружьями и ножами. Как только они сошли на берег, Александр попросил свою охрану:

– Вы, пожалуйста, ничего не говорите, просто будьте рядом…

Матросы окружили его, и маленькая компания двинулась в сторону глинобитных домов, взбиравшихся от воды к старинной городской стене. Александра предупредили, что Али живёт в зажиточном квартале, почти на берегу. Князь провёл своих матросов мимо первого ряда домов и, не доходя до городской стены, свернул направо (как это было нарисовано в плане, сделанном для него Ибрагимом). За поворотом оказалась улица из двух рядов высоких белых стен.

Ну и заборы! Выше домов, как крепостная стена. Александр начал считать калитки. Дойдя до четвертой, он принялся стучать в неё кулаком. Скоро за забором послышались шаги, и из-за калитки прозвучал злющий старческий голос.

– Вот я сейчас собак спущу!

– Откройте, я прибыл из Александрии по важному делу. Мне нужен Али, – ответил Александр по-арабски.

Женщина, похоже, колебалась, и ему пришлось соврать:

– Я привёз деньги.

Жадность пересилила осторожность, поскольку звякнул засов и калитка отворилась. В её проёме стояла высохшая старуха в чёрном. Увидев вооружённых матросов, она отпрянула и попыталась захлопнуть калитку, но Александр не позволил – быстро шагнул во двор.

– Ведите меня к Али, – распорядился он.

Тон его был властным, а интонации не сулили ослушнику ничего хорошего. Старуха молча повернулась и направилась к дому. Она привела незваных гостей в большой зал с широким диваном и низкими резными столиками. На одном из них, скрестив ноги, восседал необъятный толстяк с бритой головой и жиденькой бородкой. В одной руке он держал трубку кальяна, а другой брал сладости с большого чеканного подноса. Увидев Александра с его охраной, толстяк явно перепугался: уронил кусочек лукума и заверещал:

– Кто вы?! Что вам нужно?!

– Не орите. У меня к вам выгодное предложение! – прикрикнул на него Александр. – Мои спутники не понимают по-арабски, так что всё сказанное останется между нами. Я заплачу вам за достоверные сведения о девушке, которую вы сначала купили у похитителей, а затем продали. Но если вы мне солжёте, то я вас убью, а мои охранники не позволят вам сопротивляться.

– Я скажу! Пожалуйста, мне не жалко, – тут же пообещал Али и с опаской посмотрел на молчаливых матросов. – Только о ком речь?

– Она русская, похищена в Акко около четырёх месяцев назад. Чёрные волосы, белая кожа, необычного цвета зеленовато-голубые глаза. Может говорить по-французски и по-английски. У кого вы её купили?

Александр говорил так убедительно, что торговец даже не засомневался в его осведомлённости. Глаза Али заметались, его корыстная душонка хваталась за любую зацепку, лишь бы вывернуться, но ухватиться было не за что. Пришлось сознаваться:

– Мне продал её Ахмет Гюнель. Он держит бордели в порту Константинополя, а эту красотку не захотел везти с собой – риск был большой. Девушек у него сначала было две, только второй удалось бежать, вот он и боялся, что беглянка заявит на него властям. Он уплыл в тот же день, продав оставшуюся пленницу мне. Правда, он говорил, что девушка – француженка.

– И куда же вы её дели?! – рванулся вперёд Александр, но, увидев исказившееся от страха лицо толстяка, замер.

Али выставил руки, закрываясь, как от удара, и крикнул:

– Не убивайте меня, я поступил с ней хорошо!

Увидев, что страшный гость опустил занесённую руку, работорговец заговорил:

– Для девушки это было почётным предложением: очень важный господин по имени Чёрный Гвидо искал себе спутницу. Там не могло быть плотских отношений – Гвидо покалечен на войне. Сам он – из знати и привык к изысканному обхождению, вот и нуждался в красивой и воспитанной даме. Он пообещал, что завалит девушку нарядами и золотом, ну и защитит, конечно.

– Где живёт этот Гвидо?.. Собирайтесь! Поедете со мной, проводите туда, куда отвезли пленницу. Эта девушка – моя невеста, я выкуплю её.

Работорговец побледнел и от страха совсем вжался в подушки.

– Собирайтесь! Вы что, не слышали?! – прикрикнул Александр.

– Я слышал, господин, – прошептал Али, – только ехать некуда. Чёрный Гвидо жил на своём корабле, он ведь не просто моряк, а корсар. При его ремесле конец обычно недолог. Вчера сюда пришло известие, что «Вендетту» потопил французский корвет. Гвидо так насолил французам, что они даже пленных с места боя подбирать не стали. Так и утопили всю команду вместе с капитаном. Ваша дама всегда была при нём…

Это не укладывалось в голове. Лив погибла?! Господи, ну почему это случилось?! За что этому ангелу такая судьба?.. Боль кинжалом пробила сердце, перехватило дыхание, ещё миг – и всё закончится. Но боль отпустила, оставив лишь испарину меж лопаток. Александр был жив – это Лив не было на свете…

– Что с этим гадом делать, ваше благородие? – поняв, что дело неладно, спросил один из матросов. – Пристрелить его, что ли?

– Уходим отсюда, пусть живёт, – распорядился Александр.

Он повернулся и пошёл прочь, а когда старуха захлопнула за ними калитку, понял, что надежд больше нет. Душа корчилась в муках. Утопиться, что ли?

«А отомстить? Мужчина должен мстить своим врагам», – подсказал внутренний голос. Вспомнились слова толстяка, что у похитителя было две девушки, но одна умудрилась сбежать. Значит, она, скорее всего, вернулась к остальным паломницам. Нужно ехать в Иерусалим…

Александр договорился с капитаном «Паллады», что тот отпустит с ним четверых матросов, и, не откладывая в долгий ящик, тут же нанял лошадей и, взяв проводника, вместе со своей командой отправился в Иерусалим.

Глава девятнадцатая. Иерусалимское чудо

Воистину Иерусалим – сердце мира. Изъездивший всю Европу и считавший, что его удивить невозможно, Александр мгновенно попал под чары Святого города. Тому просто не было равных. Словно волны на морском берегу, здесь один век набегал на другой, а тысячелетия мирно дремали рядом с суетой сиюминутных будней. Замощенные камнем лабиринты узких улиц, купола мечетей вперемежку с крестами христианских церквей и развалины древнего иудейского храма поражали воображение.

Наверно, при других обстоятельствах дипломат Шварценберг надолго поселился бы в Иерусалиме, чтобы погрузиться в саму историю, но сейчас долг требовал совсем иного. Александр снял верхний этаж в высокой и узкой, как крепостная башня, гостинице, оставил там одного из матросов охранять саквояж с деньгами, а сам с тремя другими отправился на розыски православного женского монастыря Онуфрия Великого. Поиск привёл всю компанию в восточную часть Иерусалима. Притулившийся на плоской вершине невысокой горы, монастырь, в отличие от большинства городских кварталов, утопал в зелени. Окружавшая его высокая белокаменная стена вилась по самому краю скалы, а похожие на маленькую часовню ворота высились на площадке, нависшей над краем обрыва.

Попросив свою охрану подождать снаружи, Александр позвонил в предназначенный для паломников медный колокольчик. Скоро заскрежетал засов, и калитка распахнулась. Высокая девушка в сером платье и в завязанном под подбородком платочке с удивлением смотрела на князя и его грозную свиту.

– Что вам угодно? – спросила она по-русски.

– Вы русская?! – воскликнул Александр. Девушка молча кивнула – ждала, что будет дальше. Пришлось ему извиняться: – Простите за неучтивость, я не представился. Князь Шварценберг. Ищу здесь паломниц из России.

– А кто именно вам нужен? – уточнила девушка. – Я тоже – паломница из России. Здесь есть ещё две монахини и послушница, все они приехали из Москвы.

– Я ищу сестру Феодору и сестру Ираиду. Дело в том, что я – племянник Полины Николаевны Денисовой и кузен Любочки Чернышёвой. Я хочу поговорить с людьми, знающими, что с ними случилось.

– Я видела, как похитили Лив, – отозвалась девушка. Она вновь с опаской покосилась на матросов с ружьями (те из любопытства подошли к самим воротам), но всё-таки пригласила: – Идёмте на террасу, в монастыре мужчинам можно бывать только в этом месте. Но лишь вы один.

– Конечно, как скажете…

Девушка захлопнула калитку, аккуратно закрыла её на целых два засова и повела Александра через сад к длинному двухэтажному корпусу. К нему примыкала крытая терраса, отделенная от сада колоннадой со сводчатыми проёмами. Вдоль этих проёмов выстроились горшки с пышными тропическими цветами – их броская пестрота казалась ещё ярче на ослепительном полуденном солнце, а сильные и пряные запахи, смешавшись в экзотическую смесь, витали под кирпичными сводами террасы.

– Проходите сюда, садитесь на скамью, – предложила девушка, потом взяла табурет, уселась напротив Александра и представилась: – Я Варвара Сорокина. Меня похитили вместе с Лив, но она помогла мне выбраться из трюма, где нас заперли, и я смогла доплыть до берега. Но вот её я освободить не успела: пока плыла, корабль, где осталась Лив, вышел в море, а куда он направился – никто не знал.

– Он ушёл в Хайфу, – объяснил Александр. – Я нашёл торговца, купившего Лив в этом городе. Он рассказал мне, что вас похитил Ахмет Гюнель. Этот турок хотел вас обеих отправить в Константинополь, но после вашего побега испугался гнева местных властей и поспешил продать Лив.

– А где она теперь? – с надеждой спросила Варя. – Знаете?

Язык Александра стал колом, он просто отказывался говорить. Да и как можно сказать такое о Лив? Это кошмарное слово «смерть». Но Варя ждала ответа.

– Её купил пират. Лив плавала вместе с ним. Однажды случился бой, и корабль пошёл ко дну вместе со всей командой…

– Лив тоже?!

Александр только кивнул. Девушка разрыдалась и теперь сидела, сжавшись в комок и закрыв лицо руками. У Александра не было для неё утешения, он и сам бы мог зарыдать вместе с кареглазой Варей. Но что толку-то?.. Теперь нужно мстить! Дождавшись, пока Варины рыдания стихнут, он попросил:

– Пожалуйста, вспомните подробности того, что случилось в момент нападения. Я хочу найти и покарать злодеев, а для этого мне нужно знать всё.

Варя промокнула слёзы концами платка и подняла заплаканное лицо.

– Я расскажу, что помню, только лучше вы спрашивайте, я ведь не знаю, что говорить.

– Так и сделаем, – пообещал Александр и задал первый вопрос: – Как вы познакомились с этим Гюнелем?

– Вашу тётушку мучила тошнота из-за морской болезни, а он дал настойку, облегчившую её состояние. После этого Гюнель помогал Полине Николаевне по мелочи: то воды подаст, то яблоко, а когда она не отпустила нас на берег в Константинополе, подарил нам с Лив по турецкому шёлковому платку.

– А ведь Полина вас спасла, а то попали бы вы обе в стамбульские бордели. Этот турок – хозяин подобных заведений. Он, как видно, сразу на вас нацелился, но смог устроить похищение только в Акко.

– Понятно… – протянула Варя и с надеждой всмотрелась в лицо собеседника. – Вы уж поквитайтесь с ним за Лив.

– Обязательно, а вы расскажите, как отправились с корабля на берег.

– Гюнель пообещал Полине Николаевне, что снимет для нас комнаты в надёжной гостинице и найдёт проводников до Иерусалима. Сначала в шлюпку погрузили узлы и сундуки. Лакей вашей тёти, наш конюх и сам турок поплыли с ними к берегу. Там вещи сгрузили, Гюнель и оба слуги начали перетаскивать их в гостиницу, а шлюпка вернулась за нами. Мы все спустились в неё и поплыли к берегу. К тому времени как мы причалили, около вещей находился ваш Назар, остальные двое с сундуками на плечах шли через площадь. Мы двинулись следом, но, как только вышли на дорогу, откуда-то вылетели всадники. Их было не меньше десяти, и они неслись прямо на нас. Я помню, как Назар кинулся к Полине Николаевне, пытаясь защитить её, я видела, как Лив ударили плашмя саблей по голове и тут же вздёрнули на коня. А потом стали душить меня саму. Дальше – всё, я очнулась только в трюме корабля.

– А как вам удалось выбраться?

– Там было маленькое окошко, Лив помогла мне протиснуться в него.

Рассказ Вари не добавлял ничего нового к тому, что Александр уже знал сам. Попробовать зайти с другой стороны? И он аккуратно, чтобы раньше времени не выдать сведений о Назаре, заметил:

– Всё понятно – кроме того, зачем Гюнелю понадобилось нападать на мою тётку.

– Может, она просто случайно подвернулась под удар кинжалом, как моя опекунша попала под удар саблей? – предположила Варя.

– Мой опыт говорит, что случайных ударов кинжалом не бывает, – заметил Александр и вдруг, пораженный, переспросил: – Вы сказали – кинжалом?..

– Ну да, – подтвердила Варя. – Вашу тётю ударили кинжалом, а мою опекуншу – саблей.

Люди, скачущие верхом, не орудуют кинжалами. Тётка должна была погибнуть от удара саблей – а Варя говорит о кинжале… Вот и подтверждение вины Назара.

– Вы ничего не путаете? – переспросил Александр.

– О чём вы?..

– Как всадник может ударить стоящего на земле человека кинжалом? Он должен рубить сверху, а для этого требуется другое оружие – как вы сами заметили, сабля.

– Я не знаю, – растерялась Варя. Она на мгновение задумалась, а потом воскликнула: – Но позвольте, я сама видела рану в груди Полины Николаевны! Отверстие было небольшое, да и сестра Феодора говорила, что кинжал валялся на земле у ног вашей тёти. Убийца, как видно, выронил его.

– И где сейчас этот кинжал?

Но Варя лишь развела руками:

– Я не знаю… куда-то делся. Да вы сами спросите у тёти. Может, она помнит?

Александр остолбенел. Он, конечно, понимал, что живущая в монастыре девушка явно должна быть очень религиозной, но не настолько же, чтобы уверовать в возможность задавать вопросы умершим. Но Варя смотрела на него ясными, без признаков фанатизма глазами, и он мягко заметил:

– После того как Назар привёз нам тётин прах, я захоронил урну рядом с могилой деда на кладбище Донского монастыря. Мне сложно говорить с тенью.

Варя смертельно побледнела, она смотрела на Александра с таким ужасом, что он испугался:

– Что случилось? Вам нехорошо?

Девушка с трудом сглотнула. Раз, ещё раз… потом схватилась за горло. Александр шагнул к ней, хоть и не знал, как помочь. Но Варя справилась сама. Прошептала:

– Дело в том, что после нападения наш конюх бесследно исчез. Поэтому мне пришлось довериться Назару.

– О чём вы?!

– Я велела ему переправить в Москву урну с прахом моей опекунши – Домны Фёдоровны. Ваша тётя была хоть и серьёзно, но только ранена. Она выжила, и теперь мы обе с ней стали здесь послушницами.


Послушница! В это было невозможно поверить, но напротив Александра – глаза в глаза – сидела его погибшая тётка. Правда, теперь она была одета в простое серое платье и закутана в чёрный плат, но это такая мелочь по сравнению с тем, что Полина жива. Александр вслушивался в тихую речь – после ранения тётка не могла говорить громко – и размышлял о том, что нельзя верить чужим россказням. Если ты не видел родных мертвыми – значит, ищи их. Он знал о смерти Лив только со слов проходимца Али. А вдруг у этого работорговца были свои причины, чтобы заявить о гибели корабля? Нет, теперь уже никто не убедит Александра в том, что Лив погибла! Он будет искать её и не успокоится, пока не получит веские доказательства того, что случилось на самом деле.

– Я тебя утомила, дорогой? – спросила тётка. – Я смотрю, ты меня уже не слушаешь.

– Нет-нет, я всё слышал, но не согласен с тем, что вы считаете себя виновной в похищении Лив. Этот турок – хозяин борделей, ему всегда нужны новые женщины, вот он и приглядел в пути двух молодых красавиц. Дело в ином: просто я должен сообщить вам трагическое известие.

– Что? – побледнела Полина. – О ком? О Любочке?

– Упаси бог! О Лив пока точно ничего не известно, – твёрдо сказал Александр, – есть только слухи, которые я не хочу обсуждать, пока сам всё не проверю. Дело касается моей матери.

Он рассказал тётке об убийстве её сестры, а потом и о роли Назара в этом деле. Полина молчала, а чувства на её лице сменяли друг друга, как картинки в калейдоскопе. Известие об убийстве её потрясло, и если бы Александра спросили, как можно одним словом описать тёткино поведение, то он бы сказал, что Полина раздавлена. Но когда он перешёл к рассказу о возвращении Назара и о найденном у него ожерелье, Александру вдруг показалось, что тётка стала поспокойнее.

– Полиция подозревала всех членов семьи. Но после того как у Назара нашли ожерелье, в убийстве обвинили его, а поскольку к тому моменту преступник уже умер, то дело закрыли, – закончил Александр.

Полина молчала. Не знала, что сказать или ещё не придумала правдоподобную ложь? Оставалось только одно – спросить прямо, что он и сделал:

– Вы верите, что Назар это задумал и сделал самостоятельно?

– Конечно!

Ответ оказался скорым и безапелляционным. С чего это вдруг? Конечно, Полине хотелось, чтобы во всём был виноват слуга, а не члены её семьи. Но только ли в этом дело? Видно, пришла пора изложить теории Щеглова.

Рассказ о столичном частном приставе и сделанных им выводах Полине явно не понравился. Её возмущению не было предела. Тётка даже не удосужилась дослушать и гневно перебила Александра:

– Алина не могла убить собственную сестру! Я не говорю о моральной стороне этого дела – возможно, что у постороннего человека может быть своё мнение на этот счёт – но посуди сам: у твоей матери был такой жёсткий и сильный характер, что она совершенно подмяла Алину. Та её панически боялась. Бедняжка просто не смогла бы преодолеть свой трепет перед Евдоксией и натравить на неё убийцу.

– Страх часто дает плохие советы. – Александр вглядывался в глаза тётки. Лжёт она или нет? Но ничего, кроме искреннего гнева, он не видел. Пришлось предъявлять главный аргумент: – Алина слишком много выиграла после смерти моей матери: она получила свободу от диктата, доля Евдоксии в наследстве отца будет поделена между вами обеими, к тому же ваша младшая сестра теперь безраздельно владеет собственным мужем – бывшим любовником старшей. Не забывайте и о том, что Назар – её слуга, а перед тем как отправиться в паломничество, этот человек получил от хозяйки вольную.

– Нет, Алекс, ты всё понимаешь неверно. Во-первых, наследство твоего деда – это дом. Как его поделить? Никак! Поэтому неважно, на кого из сестёр он оформлен. Во-вторых, Алина так долго не могла выйти замуж, что теперь очень ценит своё супружество. Ты представляешь, каким ударом стало бы для неё разочарование Эрика? Она никогда – я в этом абсолютно уверена – не рискнула бы благополучием своего позднего брака. Это дело рук Назара! Я знала, что Евдоксия взяла дворового в любовники. Именно из-за неё Алина дала слуге вольную. Наша баронесса не могла снизойти до крепостного. И видишь, к чему всё это привело? Негодяй возомнил себя бог знает кем!

Что ж, другого от тётки ожидать и не стоило. Как и предполагалось, та горой встала на защиту Алины. Впрочем, в этом Александр был с ней солидарен. Но, может, Полина хоть что-то знает о фон Массе?

– Тётушка, а что вы думаете о виновности Эрика? Мог тот задумать и осуществить подобную авантюру?

К несказанному изумлению племянника, Полина вдруг покраснела, как девочка, но глаз не отвела и ответила твёрдо:

– Я знаю Эрика очень давно. Считаю его благородным человеком, и никто не заставит меня изменить своё мнение.

Господи, помилуй! Ну и женщины… Как с ними иметь дело? Сплошные тайны…

– У вас с Эриком были особые отношения? – догадался Александр.

– Я любила его, – просто ответила тётка. – Даже надеялась, что он сделает мне предложение, но Эрик так и не решился, ведь я была графиней. Литта тогда предложил ему место у твоего дяди, и Эрик уехал, а я осталась, даже потом вышла замуж за Денисова. Что делать, дорогой, в жизни так бывает – мечта обманет, но нужно жить дальше.

– Так как же вы согласились на брак фон Масса с Алиной?

– Я постарела, а сестра моложе меня. Эрик так и не женился. Он тоже имеет право на счастье. Может, у них ещё будут дети…

В этом была вся Полина. Ну как так можно жить – одно сплошное самоотречение?! Она стояла насмерть, защищая семью. Но вдруг тётка права, и Назар, так легко получивший, казалось бы, невозможные блага, захотел сразу всё? Если вспомнить его жуликоватые повадки и сомнительные поступки, не оставалось сомнений, что единственный тёткин лакей был человеком жадным и бессовестным. Как же всё-таки докопаться до истины? И Александр попросил:

– Расскажите поподробнее, как вы получили удар кинжалом. Варя считает, что Назар кинулся к вам, чтобы защитить. Но мне кажется, что всадник не мог нанести такой удар – скорее всего, Назар сам ранил вас.

– Я чётко не помню, – растерялась Полина, – все мои мысли тогда были только о Лив, я видела, как похититель её ударил, а потом втащил на лошадь, видела, как рубанули саблей Домну Фёдоровну, а потом почувствовала боль, и всё заслонила фигура Назара. А дальше – чернота…

– Правильно ли я понимаю, что вы не можете сказать, кто вас ранил? Возможно ли, что это был Назар?

– Да, наверно… – оживилась тётка, – и теперь мне кажется, что это так и было. Просто раньше никто из нас не подозревал его, а если знать то, что ты мне сейчас рассказал, то выходит, будто Назар хотел меня убить.

– А зачем ему убивать вас? Ему-то какой резон это делать? А вот у Алины – серьёзный интерес. Она становится единственной наследницей отца, да ещё уже как ваша наследница получает дом и деньги.

– Ну, ты видел мой флигель – много за него не возьмешь. Да и какие у меня деньги? Так, крохи!

– Пятьдесят тысяч дукатов в золоте – неплохой куш для любого.

– О чём ты говоришь? – удивилась Полина. – Какие пятьдесят тысяч, да ещё в золоте?!

На лице тётки отразилось недоумение… Да как же так? Неужто родные сёстры не сказали Полине о наследстве князя Иоганна?.. Хотя… Это возможно… Евдоксия могла так поступить из зависти. А младшая? Добрая и любящая Алина. Может, та из-за своей забитости просто не поверила, что племянник отдаст им деньги?.. Прямо-таки чудеса в решете… Или просто ложь… Ладно, с этим можно разобраться и потом, а сейчас нужно всё рассказать Полине.

– Князь Иоганн в своём завещании распорядился передать вам и Алине по пятьдесят тысяч дукатов взамен потерянного вами приданого. Ваши сёстры узнали об этом в день приезда Эрика, – сказал Александр.

– Так вот почему Евдоксия заставила его жениться! – воскликнула Полина. – Я никак не могла понять, ей-то какой резон? А она небось задумала прибрать эти деньги к рукам. Ведь баронесса Эриком вертела, как ей заблагорассудится… – Лицо тётки стало виноватым. – Прости, дорогой, что говорю тебе неприятные вещи, но для нас с Алиной не было секретом, что твоей матери всегда требовались деньги. Игра не отпускала её.

Александр накрыл тёткину ладонь своею. Какие между ними обиды? Не нужно никаких извинений…

– Я тоже это знал, – сказал он, – и в том, что мать задумала прибрать и деньги Алины, вы абсолютно правы: Эрик сам признался сначала жене, а потом и нам с капитаном Щегловым. Но мы с вами говорили о том, что именно Алине и её мужу была выгодна смерть обеих сестёр. К тому же Назар выдал прах Рогожиной за ваш. Это хоть и косвенно, но доказывает, что он должен был вас убить.

Однако Полина упёрлась. Отринув всё, кроме верности и семейного долга, она теперь намертво стояла на своём:

– Назар уже стал преступником, ему нечего было терять, вот он и придумал вернуться домой и получить хороший куш от несчастных родственников. Он не мог, не вызвав подозрений, продать драгоценности Евдоксии. Вольную он уже получил, и теперь ему понадобились деньги. Хотел начать новую жизнь.

Да, аргумент оказался весомым. Александр об этом как-то подзабыл, но ведь кухарка Акулина, которой преступник наобещал золотые горы, подтвердила, что тот в пути прокрутил выгодное дельце и ждал откуда-то новых денег. Выходит, Полина права? И Александр это признал:

– Здесь вы, возможно, и правы. Назар на корабле сговорился с Гюнелем как минимум о том, что не станет мешать похищению девушек, а может, и о том, что сам будет ему содействовать.

– Вот видишь! – обрадовалась Полина. – Все преступления – на совести этого негодяя. Моя младшая сестра и её муж тут ни при чём!

Полина с завидным упорством сводила всё к одной-единственной мысли, что Назар действовал один. Она вновь и вновь напоминала о случаях из жизни своей младшей сестры, подтверждая то, что Александр и так прекрасно знал. Об Эрике тётка и вовсе сказала, что тот – благородный человек и никогда и ни при каких обстоятельствах не станет убийцей. Наконец Полина замолчала – похоже, исчерпала все свои аргументы.

Она вгляделась в глаза Александра – словно бы ответ искала. Бог знает, что она там увидела, но тётка заговорила вновь:

– Мне тяжко об этом вспоминать, но придётся открыть тебе правду. Я знаю, что сгубило мою младшую сестру. Наш отец покончил с собой у неё на глазах. Я помню, что в тот вечер он вернулся откуда-то очень печальным, я хотела с ним поговорить, но в гостиной сидел молодой человек, который, как я надеялась, вот-вот должен был стать моим женихом, и я осталась с ним. Папа позвал с собой Алину, и они вышли в сад. Через четверть часа раздался выстрел. Мы с моей гувернанткой и кавалером кинулись на звук и увидели страшную картину: мёртвый отец сидел на скамье с простреленным виском, а у его ног без чувств лежала Алина.

Александр содрогнулся. В голове не укладывалось! Кем нужно быть, чтобы так поступить с собственным ребёнком?

– Как можно застрелиться на глазах у дочери – почти девочки? Дед был не в себе?

– Скорее сильно угнетён, но не безумен. Мы отнесли Алину в дом, но у неё начался бред, а потом она ещё целый месяц пребывала в жутком состоянии: пряталась под столом, забивалась в угол, её била дрожь. Постепенно сестра пришла в себя, но с тех пор боится даже громких звуков… К сожалению, после смерти отца в нашей жизни всё рухнуло. Несостоявшийся жених сразу исчез, за ним уволилась гувернантка, а потом мы узнали об огромных долгах. Если бы граф Литта не прислал мне Эрика, я уж и не знаю, как справилась бы. Эрик взял на себя все хлопоты, мы тогда очень сблизились… Впрочем, это уже не относится к делу. Что же касается Алины, я еле выходила её, но сестра всё равно осталась душевно сломленным человеком. Я точно знаю, что Алина испугана на всю жизнь. К сожалению, она теперь подчинится любому, кто просто прикрикнет на неё. Я лично это проверила.

– Вы что – запугивали Алину? – удивился Александр.

– Не я…

– А кто же?

– Мой муж! Я вышла замуж за человека, которого сочла хорошим. Я любила Эрика, но нужно было жить дальше. Так я стала Денисовой. К сожалению, мой муж тяготился тем, что мы живём все вместе в маленьком флигеле, и срывал своё зло на Алине. Она пугалась и пряталась в своей комнате, даже залезала под стол. Кончилось это тем, что мы с мужем купили флигель на Пятницкой и уехали. Сестре тогда было уже двадцать два, и стало ясно, что без приданого она замуж не выйдет.

Где правда, а где, пусть и искренние, но всё-таки заблуждения? Тётка говорила с таким жаром. По крайней мере, сама она в это верила. Но это всего лишь мнение Полины, её племянник вовсе не обязан разделять его. Конечно, Алина робка и слаба – но на другой чаше весов лежали сто тысяч дукатов и дом. Вдруг алчность подвигла это робкое существо на преступление? А Эрик? Смог ли тот устоять перед искушением? К тому же Полина сама подтверждает, что сильный человек легко подчинит себе её младшую сестру. Кем-кем, а уж робким и слабым Эрик не был никогда. Да и сама Полина… Она ведь жива, а это меняет всю картину: ей тоже выгодна смерть старшей из сестёр… Хотя тётка уже стала послушницей, значит, собирается принять постриг и уйти от мира, тогда дом и деньги не будут иметь для неё значения…

«Но ведь пока она не постриглась – значит, всё ещё можно отыграть назад, – всплыла вдруг трезвая мысль. – Ну надо же Щеглов – прямо-таки провидец. Как в воду глядел: не было бы сюрпризов. Да, Пётр Петрович, тут у нас о-го-го какие сюрпризы!» Александр с горечью признал, что окончательно запутался. Может, посмотреть на дело с точки зрения сестёр Румянцевых?

Денег по завещанию князя Иоганна ещё нет. Александр может вообще их не отдать, и тёткам придётся с этим смириться. Евдоксия была единственным человеком, способным вытрясти из своего сына это золото. Если бы её убили после того, как наследство князя Иоганна было выплачено, то рассуждения Щеглова были бы разумны. Сёстрам невыгодно убивать баронессу до того, как деньги окажутся в их карманах. Насчёт дома Полина тоже права: какая разница, на кого он записан, если его нельзя разделить? Продавать дом никто из сестёр явно не собирался. Теперь Александр скорее согласился бы с тёткой, чем со Щегловым.

Полина больше не улыбалась и вела себя скованно. Сердилась. Или обижалась. Ну всё – пора с ней мириться! И Александр заговорил о другом:

– Тётя, как же вы теперь распорядитесь своим наследством? Я могу внести эти деньги как вклад в ваш монастырь, – предложил он.

– Не нужно, дорогой! Пусть всё пока остается как есть. Храни это золото у себя. Я потом приму решение. Если не найдётся Любочка, я подарю деньги Алине. Кстати, ведь моя сестра уже сейчас может считаться богатой?

– Ну, разумеется. Дом вашего отца в её полном распоряжении, а пятьдесят тысяч в золоте явно добавили Алине очарования в глазах мужа.

Полина наконец-то улыбнулась. Слава богу, отошла. Деловито, как о давно решённом, она сказала:

– Я написала вольную для моей единственной служанки, ту тоже зовут Люба. Это под её именем я вывезла сюда Лив. Пожалуйста, отвези вольную в Москву и дай ей ход, как положено. Кстати, захвати уж тогда и драгоценности. Вернёшь их Лив, когда она найдётся.

– Я всё сделаю, – пообещал Александр. Тётка явно оттаяла, и он даже осмелился спросить её о самом сокровенном: – Тётя, но почему вдруг? Вы – и послушница… Перед отъездом и речи не было ни о чём подобном.

Что-то дрогнуло в лице Полины, и на мгновение показалось, что она вот-вот расплачется. Но этого не случилось. Она лишь тяжело вздохнула:

– Мужчина, которого я любила, женился на моей сестре. Девушку, которую я хотела оградить от мерзостей жизни, похитили – скорее всего, я сломала ей жизнь… Мне незачем оставаться в миру, а здесь, моля Господа, я принесу больше пользы. Может, если Любочка вернётся домой, я и искуплю свою вину.

Её чувства были понятны, но вдруг так защемило сердце. Это ведь навсегда!..

Пообещав зайти к тётке перед отъездом, Александр откланялся. До калитки его провожала ожидавшая в саду Варя. Они уже свернули на вымощенную камнем дорожку, петлявшую между кипарисов, когда послушница вдруг сказала:

– Я не знаю, важно это или нет, но я недавно вспомнила, что перед отплытием из Одессы мы с Лив страшно поссорились с одной женщиной. Мы гуляли в саду рядом с домом сестры Лив. Внезапно там появилась дама – вроде соседка. Она набросилась на Лив с оскорблениями – поливала грязью её сестру, а заодно её саму, прямо как будто с цепи сорвалась. Мы тогда очень сильно повздорили, я даже пригрозила избить эту женщину, если она немедленно не уберётся. Та пообещала нам, что мы очень пожалеем об этом скандале.

Еще одна версия? Неужели те самые новые улики, которых Александр так ждал? Вполне возможно, что та давняя ссора ничего не значила, но вдруг эта ниточка приведёт к преступнику?

– Вы не помните фамилию дамы?

– Она представилась княгиней Нарышкиной, – заявила Варя.

Александр поблагодарил послушницу и вышел за стены монастыря. На следующий день, чуть ли не до обморока изумив мать игуменью, он внёс щедрейший вклад в монастырь Онуфрия Великого: половину от оставшегося в саквояже серебра. Какие бы подозрения его ни мучили, но тётка была одной из двух его родных душ, и он не мог позволить, чтобы она хоть где-то жила из милости. Александр простился с Полиной, забрал с собой вольную для её единственной служанки и драгоценности Лив, а потом двинулся в обратный путь к побережью. Если Лив жива, он обязательно её отыщет и в любом случае отомстит её обидчикам.


Интересно, жива ли девчонка? Почему-то эта мысль пришла в голову Палачу именно сегодня. По большому счету, это было неважно, однако любопытство не отпускало. Назар уже за всё поплатился. Дурак, он даже не понимал, что происходит на самом деле. Впрочем, кто такой этот дворовый мужик, чтобы тратить на него мысли и чувства? И без него дел по горло, один столичный пристав чего стоит.

Ну зачем вмешали в дело этого Щеглова? Нельзя сказать, чтобы Палача это сильно пугало: одно дело – подозревать, а другое – найти доказательства. А как это сделать без прямых улик? Никак! Ну а прямых улик нет и никогда не будет, это всегда было для Палача самым главным. Всё остальное – от лукавого. Ну насобирал Щеглов сплетен, ну поделился ими со Шварценбергом. Дальше что?

Но у князя этот гад заронил прочные подозрения. Настроение у Палача, и так-то не блестящее, портилось на глазах. Конечно, Шварценберг колеблется, боится грешить на родню. Но на сколько его хватит?.. Вот ведь мразь этот Щеглов! Если бы не он, всё уже давно закончилось бы.

Чёрной непроглядной тучей налетело отчаяние, ещё чуть-чуть – и скрутит в бараний рог. Раздавит. По стенке размажет…

Нет, раскисать нельзя! Всё ещё обязательно получится! Нужно думать о хорошем. Вот только о чём? На ум не шло ничего путного… С чего-то вспомнилась Евдоксия – громоздкая, неповоротливая. А уж как она одевалась – курам на смех. И это её пресловутое ожерелье в шесть рядов. Впрочем, хорошо, что вещица нашлась. Понятно, что она в полиции, но ведь следователь должен всё когда-нибудь вернуть. Как они это называют? Вещественные доказательства… Понятно, что речь идёт не об измазанном кровью кинжале, но такой крупный жемчуг, как у покойной баронессы, стоит немалых денег.

Вернут, куда денутся! Убийца найден, и дело закрыто. Настроение у Палача улучшилось. Нечего ерундой заниматься, нечего подсчитывать прошлые недочеты. Всё получилось – как получилось. И, чтобы там люди ни говорили, всё-таки месть – сладчайшее из удовольствий.

Глава двадцатая. Сладость мести

Мечты о мести грели Александру душу. Он уже составил свой список, и первым в нём был Ахмет Гюнель. Так что «Паллада» шла в Константинополь – ещё в Хайфе князь Шварценберг зафрахтовал её до турецкой столицы, а оттуда уже собирался дойти до Одессы. Практичный капитан быстро подсуетился, набрал в рейс целый трюм попутных грузов и теперь пребывал в отличнейшем расположении духа.

В порт Константинополя судно вошло уже ближе к вечеру.

– Ну что, князь, становимся на якорь! – крикнул капитан. – Вы сейчас на берег сойдёте, или уж до утра отложите?

– Сейчас! Я беру с собой тех, кто уже был со мной в Иерусалиме, и ещё вашего помощника – он знает турецкий.

Капитан вообще-то не возражал, но счёл своим долгом предупредить:

– Вечером в береговые кварталы лезть не слишком разумно, но раз уж иначе никак нельзя, вы хоть пару заряженных пистолетов за пояс заткните.

– Я так и сделаю, – пообещал Александр и пошёл собираться.

Уже через четверть часа он стоял на палубе вместе со своей прежней охраной и помощником капитана, свободно говорившим по-турецки. Этого молодого человека – бойкого остроглазого брюнета – Александр собирался использовать и для других целей. Как бы невзначай, он пошутил:

– Василий Антонович, что-то не верится, что при таком знании турецкого и местных обычаев вы не имеете понятия о том, где расположены портовые бордели.

Помощник капитана от неожиданности смутился, заалел, но потом честно ответил:

– Кое-где я бывал, не спорю. Вы, ваша светлость, какими интересуетесь?

– Мне нужен тот, который принадлежит сутенеру Гюнелю.

– Да как же узнать, какой из них его?

– Мне Гюнеля описывали как человека, «одетого прилично, но не более того». Никто не видел у него драгоценностей. Я думаю, что нужно начать с чего-то среднего по цене. Не самое дорогое, но и не самое низкопробное. Знаете такие?

– Да… Я именно в таких и бываю, – признался Василий Антонович и снова покраснел.

– Вот туда нас и поведёте, – распорядился Александр.

Они спустились в шлюпку. Все четверо охранников держали в руках ружья, ну и, как любые уважающие себя моряки, имели в кармане по ножу. Сам Александр последовал совету капитана и взял два уже заряженных пистолета. Подумав, что Василий Антонович мог отправиться в город безоружным, Александр спросил:

– Вы взяли пистолет?

– Обижаете, – усмехнулся помощник капитана, – кто же из иностранцев в Константинополе без оружия ходит? Я таких ещё не видел.

Шлюпка уже приблизилась к берегу. Двое гребцов спрыгнули в воду и вытолкали её на каменистый пляж. Сначала сошли вооружённые матросы, затем к ним присоединились Александр и помощник капитана. Василий Антонович повёл всех вдоль прибрежной улицы. На ходу он объяснял Александру:

– Минуем два квартала – и свернём в один переулок, он сплошь из борделей состоит. Я хожу в первый дом от угла, но там не меньше шести заведений.

– Хорошо, с первого и начнём. Наши матросы перекроют вход, а мы с вами будем разговаривать с главным из обслуги. Наша задача – выманить этого Гюнеля.

Помощник капитана кивнул, соглашаясь, и тут же указал на переулок, куда нужно сворачивать. Улочка была небольшой и тупиковой. Все дома здесь – двухэтажные с плоскими кровлями – казались похожими, как две капли воды.

«Видно, один хозяин строил, – сообразил Александр. – Даже если это не Гюнель – не придётся обходить все бордели подряд». Компания поднялась на крыльцо, один из матросов открыл дверь, пропуская вперёд князя и помощника капитана, а потом зашли и все остальные. В большой комнате, скорее даже зале, они застали троих полураздетых молодых женщин и тучную старуху в чёрном хиджабе. Девицы тут же кинулись за спину старухи, восседавшей на подушках перед низким широким столом, и притихли.

– Мы не сделаем никому ничего плохого, если вы позовёте сюда своего хозяина, Гюнеля, – обратился к женщине Александр, а помощник капитана перевёл его фразу на турецкий.

Старуха озабоченно залопотала, она широко раскинула руки и теперь прикрывала собой девиц, как курица цыплят.

– Бабка говорит, что хозяина нет в городе, – перевёл ответ Василий Антонович и добавил: – Она не отрицает, что её хозяина зовут именно так, похоже, что мы попали с первого раза.

– Так скажите ей, что тогда мы всё здесь разобьём и сломаем, а потом то же самое сделаем и в остальных борделях на улице.

Моряк только открыл рот, но слова застряли у него в горле – из темноты коридора показался невысокий турок в халате до пят и алой феске. В руках тот держал пистолет и целил прямиком в грудь Александру. Турок заговорил по-французски:

– Я – хозяин этого заведения! – Выглядел турок невозмутимо-спокойным: его тёмные глаза смотрели равнодушно, даже пренебрежительно. – Что вам нужно в принадлежащем мне доме?

– Вы похитили и продали в рабство мою кузину, – отозвался Александр. Он отчаянно жалел, что не догадался вытащить пистолеты до того, как вошёл в дом.

– Ну-ну… Пришли отомстить за похищение красавицы Лив? – отозвался Гюнель. – Только вы должны были не мстить, а благодарить меня. Я сохранил вашей кузине жизнь. Слуга, которого вы с ней послали, взял деньги за то, чтобы вообще отравить бедняжку, да и её подругу Варю тоже – в порту я подслушал его разговор со служанкой из богатого дома. Та дала ему мешок с травой и деньги. Я потом припёр негодяя к стенке и посулил хороший куш, если он поможет мне заполучить обеих девчонок для моих борделей. Так что не я первый продал вашу кузину, я её первый купил… Чем же вы недовольны?

– Предатель-слуга уже получил своё, теперь ваша очередь платить по счетам. Сейчас вы пойдёте с нами, и мы сдадим вас властям. Я заявлю о том, что вы выкрали двух подданных Российской империи и продали одну из них в рабство.

– Нет, это ваша охрана сейчас покинет мой дом, а вы сами останетесь в заложниках. Я буду считать до десяти, и, если они не выйдут, прострелю вам лоб. Если кто-нибудь из них поднимет ружьё или полезет в карман за ножом, я тут же выстрелю… Итак, я начинаю.

Турок принялся монотонно считать. Он не спускал с Александра глаз. Расклад выглядел безнадёжным. Никто из матросов не успеет выстрелить раньше Гюнеля. Выхода не было… И Александр велел всем выйти.

– Я останусь, вдруг понадобится переводчик, – сказал Василий Антонович и сразу же повторил свою фразу по-турецки.

– Оставайтесь, – равнодушно заметил Гюнель и скользнул взглядом по тонкому сюртуку безоружного помощника капитана.

Матросы один за другим вышли, а старуха в хиджабе по приказу Гюнеля задвинула за ними дверной засов.

– Что дальше? – спросил Александр.

– Сейчас девочки заберут ваши пистолеты, которые вы так неосмотрительно оставили за поясом, – объяснил Гюнель и что-то скомандовал по-турецки.

Две молодые женщины, одетые лишь в шёлковые шаровары, выбрались из-за занавески, где до сих пор прятались, и стали осторожно приближаться к Александру.

– Если вы решите прикрываться шлюхами, как живым щитом, то не советую – мне на них плевать, а выстрелю я всё равно первым, – заметил турок.

– Я не прикрываюсь женщинами…

Когда, опасливо вытянув руки, обе женщины вытащили у Александра пистолеты и отнесли их Гюнелю, сутенер довольно хохотнул.

– Как жаль, что у вас ничего не вышло, а ещё больше жаль вашу бедняжку-кузину: красавица Лив погибла страшной смертью. Её новый хозяин Чёрный Гвидо так намозолил глаза Франции, что эта держава не поскупилась отправить на его поиски военный фрегат. Участь «Вендетты» должна была напугать всё Средиземноморье. И поверьте, эффект достигнут: расстрел корабля обсуждают во всех портах. Ваша Лив просто оказалась не в том месте и не в то время. Ну, не она первая…

Вот и всё! Значит, это правда… Острая боль вновь ужалила сердце, а дыхание сбилось.

Александр напрягся, превозмогая боль, и даже не осознал, что Гюнель подошёл ближе. Теперь он держал в руках уже два пистолета, своим он так же целил Александру в лоб, а отобранный зажал в левой руке. Глаза турка победно сверкали.

– Вы хотели знать, что будет дальше? – ехидно осведомился он. – Всё просто: я сейчас застрелю вас и вашего переводчика и тут же уйду через запасной ход. Пока матросы выломают дверь, я буду уже далеко. Так что – прощайте.

Громыхнул выстрел, и Гюнель, всё ещё улыбаясь, рухнул к ногам Александра.

– Получилось! – воскликнул Василий Антонович. – Я уже думал, что он никогда от меня глаз не отведёт, но повезло.

– Вот спасибо! – только и смог сказать Александр. Он ещё не до конца осознал случившееся, но его молодой переводчик оказался более опытным и посоветовал:

– Уходить нужно, пока властям не донесли об убийстве.

– Хорошо, уходим…

Они открыли дверь уже ломавшим её матросам, и вся команда поспешила к ожидавшей у берега шлюпке.

– Где же вы прятали пистолет? – на бегу спросил Александр.

– В рукаве, – отозвался помощник капитана. – Я всегда так делаю, когда в чужом городе схожу на берег.

Через полчаса они поднялись на борт «Паллады». Узнав о случившемся, капитан распорядился поднимать паруса. Солнце уже исчезло за горизонтом, когда судно покинуло порт. Александр в одиночестве стоял на корме – провожал взглядом огни Константинополя. На душе у него стало совсем скверно. Даже то, что он сохранил жизнь, по большому счёту не радовало – ведь Лив так и не смогла сохранить свою…

Глава двадцать первая. Райский остров

Лив смотрела на закат… Алый солнечный диск уже скатится к горизонту, ещё чуть-чуть – и он исчезнет в тёплых густо-синих морских волнах. В небе отцветали малиновые всполохи: бледнели, растекались по небосклону, превращались в нежную лиловую дымку… Жара спала, и в тёплом неподвижном воздухе стоял аромат роз. Лив дотронулась до одной – томной, пышной, ярко-красной. Понюхала… Вот уж точно – чудо из чудес!

Эта вечерняя благодать дарила главное – лучшее лекарство от разбитого сердца – покой. Лив прикрыла глаза. Легко, без грусти вздохнула. Теперь она жила в мире сама с собой, и даже воспоминания уже не мучили её так, как прежде. Да и как же могло быть иначе, если она жила в раю?

Только однажды Лив пожалела о своем согласии стать маркизой ди Мармо, да и то на минутку. Случилось это на рассвете последнего утра в Александрии, когда уже проданная новому капитану «Вендетта» вышла в море, чтобы доставить Чёрного Гвидо и его подругу на Крит. Там они должны были пересесть на судно, идущее к Сардинии. «Вендетта» разворачивалась, собираясь выйти в море, и Лив поднялась на палубу, чтобы бросить последний взгляд на древнюю Александрию. В опасной близости от «Вендетты» продвигался широкий и неуклюжий торговый корабль. Буквы на его носу сложились в русское слово «Паллада», и Лив, не рассуждая, кинулась к борту. Она хотела домой, к родным и к своему любимому. Сейчас, сию минуту, немедленно пересесть к русским! Это продолжалось лишь мгновение, ведь горькая правда не забывалась никогда: Александру она не нужна, а сёстры не заслужили тех испытаний, которые принесёт её возвращение.

Чтобы не передумать, Лив развернулась и убежала в свою каюту. Там она заплакала, и, как оказалось, это были её последние слёзы. Как будто вместе с чёрной «Вендеттой» ушли из жизни несбывшиеся мечты. С тех пор Лив, не споря, принимала всё, что посылает ей судьба. Ну а провидение, будто оценив такое смирение, послало не так уж и мало. С Гвидо они обвенчались на Крите, и Лив получила настоящий свадебный подарок: трепетную и нежную привязанность мужа. Она и сама искренне им восхищалась. Может, для семейной жизни дружба – это не так уж и мало?

Гвидо много рассказывал Лив о великом итальянском искусстве. До мельчайших деталей помнил он убранство залов и оттенки фресок во Дворце дожей, в палаццо Флоренции или самом Ватикане. Маркиз брал лист бумаги и углем набрасывал для Лив композиции фигур на картинах величайших мастеров, а его описания казались такими живыми и образными, что полотна сразу же вставали перед глазами.

– Ты так хорошо рисуешь, – как-то похвалила Лив.

– Я когда-то мечтал стать художником, но сыну маркиза этот путь был заказан.

– Но теперь ты сам стал маркизом и ни перед кем не отчитываешься!

Гвидо промолчал, но на следующий день велел натянуть на подрамник холст и установить на террасе мольберт. Свой первый пейзаж маркиз подарил жене. Лив испытала настоящее потрясение: в пронизанной солнцем лагуне с белоснежными бликами дальних парусов было столько чувства. Гвидо до боли любил этот прекрасный остров, море и жизнь. Как смогла, Лив пересказала мужу свои впечатления и по слезам, блеснувшим в ореховых глазах, поняла, как он благодарен ей и как счастлив.

С тех пор Гвидо стал писать картины. Во время работы он часто просил Лив спеть, говорил, что её голос приносит ему вдохновение. Как можно было ему отказать? Так Лив вернулась к музыке. Она снова открыла для себя гармонию звуков, как будто и не было всех тех ужасных несчастий, искромсавших судьбу юной графини Чернышёвой. Она почти что нашла себя прежнюю. Почти…

Жара спала, и захотелось погулять. Жаль, что Гвидо приболел и второй день не выходил из спальни. Обычно они в этот час катались по острову, но не закладывать же экипаж для неё одной.

«Можно погулять в саду», – решила Лив. Огромное имение, занимавшее всю южную часть острова Мармо, оказалось раем на земле. Утопая в зелени, радовали глаз два белоснежных дворца, но ни с чем не сравнимым чудом был огромный, сбегающий со склона горы к морю парк. Он начинался у террас как регулярный – с розарием, с партерными посадками вокруг скульптур и причудливой живой изгородью. На ровной площадке с большим мраморным бассейном сад рассыпался пёстрыми куртинами, а ниже по склону превращался в пейзажный парк: таинственный и романтичный, с извилистыми тропками, потайными беседками и изящными скамьями по краям нависших над морем скал.

Только одно, на взгляд Лив, было плохо: ровно посредине сада высилась чёрная кованая решётка. Покойный маркиз ди Мармо разделил поместье пополам, южную часть оставив Гвидо, а северную отдав старшему сыну. Тот уже тоже умер, и северный дворец с половиной парка отошёл его вдове – испанской герцогине, которую Гвидо не признавал, а его жена никогда не видела. Но никто не запрещал Лив гулять за оградой, чем она с удовольствием и пользовалась.

Лив спустилась с террасы и пошла через розарий на площадку к бассейну, а потом сквозь калитку в ограде – в соседний парк. Здесь не было ни души, стояла тёплая, благоуханная тишина. Ноги привычно несли Лив вдоль главной аллеи, когда низкий, бархатный голос окликнул её по-французски:

– Неужели я вижу маркизу ди Мармо?

Лив замерла, стараясь понять, откуда её позвали. Вокруг не было никого, но потом раздался тихий смех, и из-за живой изгороди выступила дама. Не слишком молодая, но стройная и изящная, с породистым, красивым лицом. Наряд её поражал воображение: Широкий алый кушак стягивал пышные юбки, кружевная мантилья сбегала с высокого резного гребня. Лив просто не могла оторвать от неё глаз. Дама сердечно улыбнулась и представилась:

– Я – герцогиня Оливарес. Вы можете звать меня Каэтаной. Я рада, что мы познакомились, и надеюсь, что подружимся. Нельзя же жить рядом и вечно враждовать.

Лив растерялась. Вдова покойного деверя запросто беседовала с ней, да ещё и говорила о своей вражде с Гвидо. Что делать?.. Сбежать?

Герцогиня, похоже, обо всём догадалась и дружелюбно предложила:

– Пойдёмте ко мне. Ужинать уже поздно, но можно выпить холодного вина и съесть персик. Я расскажу вам то, чего вы не знаете, а уж вы сами решайте, что делать дальше.

Лив заколебалась. Одобрит ли муж такой визит? Но герцогиня настаивала:

– Пойдёмте! Как говорят англичане, расставим все точки над «i», а потом уж решите, сообщать ли Гвидо о нашей встрече.

Она так обворожительно улыбнулась, что Лив не устояла.

– Благодарю за приглашение, Каэтана, – сказала она. – Кстати, вы можете звать меня Лив.

Они поднялись на террасу северного дворца, и там под обещанные холодное вино и персики Каэтана рассказала невестке историю семьи ди Мармо. Всё оказалось совсем тривиальным, но от этого не менее грустным. В семье росли два сына. Братья любили друг друга и очень дружили. Потом старшему – наследнику рода – подобрали знатную и богатую жену, а младший отправился на войну. Не повезло обоим: младшего покалечили французы, а старший всей душой прикипел к своей красавице жене, вот только та любила другого. Каэтана привыкла ценить лишь с собственные чувства. Она избегала мужа и жила так, как хотела. А номинальный супруг продолжал её ждать, изнывая от тоски и заливая горе вином. Опомнилась герцогиня, когда стало слишком поздно – муж умер, а его брат, справедливо считая невестку виновницей этой смерти, возненавидел её.

– Вот такая история, Лив, – грустно закончила Каэтана. – Я раскаиваюсь, и мне тоже нужно прощение. Я знаю, что Гвидо сильно болен и в любую минуту может умереть, и я не хочу, чтобы он забрал свою ненависть ко мне в иной мир. Можно было бы давно уехать с острова, но я построила возле рыбацкой деревни фабрику, где делаю искусственный жемчуг. Это дело мне дорого, ведь я сама придумала, как плотно, без единого пятнышка, осаждать слои перламутра. Мой искусственный жемчуг считается лучшим в Европе. Поймите, в этом теперь – моя жизнь. Я просто не могу от неё отказаться.

Лив вспомнила о своих сёстрах. Те тоже преуспели там, где обычно властвуют мужчины… Вот и Каэтана – умница, каких мало, да и в общении добра и сердечна. К тому же она искренне раскаивается… Может, Гвидо поймёт невестку? И простит?.. Лив не дала герцогине никаких обещаний, но для себя решила, что попробует с мужем поговорить.

Новая родственница проводила Лив через парк, а у своей калитки остановилась и сказала:

– Я надеюсь на вас.

– Всё будет хорошо, – пообещала Лив.

Так оно и получилось: Лив смогла-таки уговорить мужа, и Гвидо объяснился с невесткой. Каэтана сумела найти нужные слова, и маркиз оттаял. Вскоре герцогиня стала желанной гостьей в южном дворце. Каэтана и впрямь оказалась уникальной женщиной. Её деятельная натура и редкостные таланты, переплавившись в одном котле, породили чудо-фабрику. И дело было даже не в жемчуге – Лив поразили люди. Женщины в деревне получили работу, и теперь весь остров молился на Каэтану. Люди звали её Жемчужной герцогиней. Судьба опять сделала Лив подарок, послав ей на чужбине верного и мудрого друга.

Так что, кто бы что ни думал, но маркиза ди Мармо жила в раю. Жизнь оказалась добра к ней. Нельзя было требовать большего. Лив стала знатной и богатой, вновь вернулась к музыке, и теперь уже никому бы и в голову не прошло, что её можно жалеть. Последней каплей оказался портрет. Гвидо написал его тайком, а когда показал, Лив ахнула. Сходство было поразительным, но при этом сидящая за фортепьяно женщина казалась невыразимо прекрасной.

– Неужели это я? – спросила Лив.

– Ты, мой ангел, – подтвердил Гвидо. И Лив поверила.

Поверила мужу и подруге, а главное, поверила самой себе. Время пришло – и это было её время. Лив собралась с мужеством и наконец-то написала в Россию.

Глава двадцать вторая. Долгожданное письмо

Как же ему хотелось в Россию! Весь последний год Александр провёл в Богемии, и теперь чувствовал, что больше не может здесь жить. Из-за душевной боли? Наверно… Боль притупилась, но всё равно при каждом воспоминании о Лив сердце ныло. Он был кругом виноват и не сделал для кузины даже самого малого – не разобрался в запутанном клубке случившихся несчастий.

Со смертью Гюнеля оборвалась нить, по которой можно было найти заказчика похищения. В Одессе Александр попытался разыскать хоть кого-нибудь, кто видел в порту служанку, говорившую с Назаром. Он опросил всех матросов с «Посейдона», который, по счастью, стоял на причале в одесском порту. Моряки Назара прекрасно помнили, но никто и никогда не видел рядом с ним посторонних женщин.

– Нет, господин, не было никаких служанок, – в один голос твердили матросы, – вот с турком – да. С ним Назар часто беседовал, а с женщинами, кроме своих хозяек, – ни-ни.

Гюнель мог и солгать, пытаясь свалить вину на Назара, и тогда к похищению девушек никто, кроме самого турка, не причастен. Но вдруг он сказал правду? Возможно ли, что здесь замешана женщина, названная Варей? Александру оставалось только одно – самому встретиться с княгиней Нарышкиной и всё узнать. Он помнил эту яркую, высокомерную даму со времён коронации. Эта жгучая красотка в открытую флиртовала с генерал-губернатором Новороссийского края и делала это на глазах его жены, а за компанию и собственного мужа. К тому же она не скрывала и своих видов на Дмитрия Ордынцева, хотя тот уже стал женихом средней из сестёр Чернышёвых. И с этой женщиной предстояло объясняться, не имея при этом ни одного доказательства. Впрочем, иного выбора не было. Промолчать Александр не мог – это означало бы предать память Лив.

После бесплодных поисков в порту Одессы князь вернулся в свою гостиницу усталый и голодный. Надо бы хоть поесть по-человечески. Проще всего было поужинать в каком-нибудь из соседних трактиров, и Александр, переодевшись в чистое, вышел из номера с твёрдым намерением так и сделать. В узком коридоре на него внезапно налетел идущий навстречу мужчина.

– Простите великодушно… – произнес тот и вдруг с удивлением воскликнул: – Вот это сюрприз! Какими судьбами? Князь Шварценберг в Одессе! Мы думали, что вы уехали в Богемию.

Перед Александром стоял один из его московских приятелей – Владимир Голицын. В последний раз они виделись в то время, когда капитан Свиньин пытался сделать из Александра козла отпущения и всё московское общество резко охладело к прежнему любимцу. Голицын тогда явно избегал Шварценберга, а теперь, как ни в чём не бывало, широко улыбался и тянул руку. Александр уже давным-давно всех простил и не держал зла на прежних знакомых, и сейчас, пожав Голицыну руку, ответил на его вопрос вполне дружелюбно:

– Я съездил в Богемию, успел побывать ещё в нескольких странах, а сюда приплыл из Константинополя. Немного отдохну в Одессе и поеду дальше.

– Что значит европейский масштаб! Завидую вам белой завистью. А мы – русаки – всё по своим имениям катаемся, да зимой – в столицы на светский сезон. Мира не видим! Провинциалы! – откликнулся Голицын и тут же уточнил: – Куда собрались?

– Хочу пообедать. Других планов у меня пока нет.

– Так давайте со мной. Вы ведь знакомы с графиней Воронцовой? Самого генерал-губернатора сейчас нет – он отбыл в Севастополь, пресловутый Витт увязался за ним, так что мы с вами окажемся в обществе прекрасных и одиноких дам.

– Разве их будет много, ведь вы назвали всего двоих уехавших мужчин? – улыбнулся Александр.

– Воронцов покинул и законную жену, и любовницу – Ольгу Нарышкину, а генерал Витт – свою метрессу Каролину Собаньскую. Все три дамы терпеть не могут друг друга, но графиня Воронцова приглашает Собаньскую, когда хочет досадить своей сопернице – Нарышкиной. Прекрасная Каролина в открытую живёт с Виттом, а тот приходится княгине Ольге единоутробным братом. Сестрица уже поцапалась с генералом, отказавшись принимать его любовницу. Так что это настоящий цирк! Поедемте! Посмотрите на дамские битвы, я уже не раз их наблюдал: искры из польских панн летят, как из топки. Не пожалеете – будет забавно, к тому же у Елизаветы Ксаверьевны отлично кормят.

Ну надо же, какой шанс! Равнодушно, чтобы не возбудить любопытство в своём болтливом собеседнике, Александр заметил:

– У меня остались добрые воспоминания о встречах с графиней Воронцовой, я бы с удовольствием возобновил знакомство. Но вы говорите, что в её доме ожидаются бабские склоки… Возможно, Елизавету Ксаверьевну не обрадует присутствие в такой момент незваного гостя?

– Здесь вы не правы: графиня так безупречно воспитана, что к её поведению придраться невозможно, при этом она лихо стравливает Нарышкину и Собаньскую, выставляя их обеих на потеху гостям. Ей чем больше зрителей – тем лучше.

Александр для приличия ещё раз выразил сомнение, а потом «сдался». Голицына у крыльца ждал собственный экипаж, и уже через две-три минуты приятели отправились на Приморский бульвар к недавно отстроенной губернаторской резиденции. Дворец стоял на холме, и самым главным его украшением была панорама залива, но и сам двухэтажный ампирный особняк мог считаться эталоном стиля. Гладкие стены с белыми пилястрами, лепной фриз, бегущий у края плоской крыши и минимум украшений создавали изысканное и гармоничное целое.

Коляска остановилась перед крыльцом с двумя львами, и гости прошли в тень портика. Монументальный в своей важности лакей проводил их в салон. Приглашенных собралось пока немного: вдоль окон прохаживались двое молодых чиновников в вицмундирах, а в кресле сидел уже облысевший, с виду вяловатый мужчина, в котором Александр узнал князя Нарышкина. Женщин в гостиной тоже было трое: по-летнему воздушная в белоснежном шёлке хозяйка дома, статная темноглазая шатенка в золотистом муслине и томно играющая веером Ольга Нарышкина в переливчатой тафте. Голицын, на правах друга дома, подвёл Александра к хозяйке и заявил:

– Драгоценная Елизавета Ксаверьевна, вы представляете, кого я встретил сегодня в гостинице? Князя Шварценберга! Естественно, что я счёл своим долгом привезти его к вам.

Воронцова сердечно улыбнулась. Если её и озадачил неожиданный визит, то виду она не подала. Наоборот, сказала со всем радушием:

– Я очень рада, князь. Не обещаю, что здесь вы найдёте всех светочей искусства, как в доме княгини Волконской, но будьте уж снисходительны к провинциалам.

– Ну что вы! Какое снисхождение? Я просто очарован, – искренне ответил Александр. – Ваш дворец напоминает мне итальянские виллы, только здесь всё роскошнее, и вместе с тем строже.

Тронутая его комплиментом хозяйка с удовольствием представила Александра сидящей рядом шатенке. Та, как и ожидалось, оказалась Каролиной Собаньской – невенчанной женой начальника всех южных жандармских служб генерала Витта. Елизавета Ксаверьевна уже поднялась, чтобы пройти в дальний угол гостиной и представить нового гостя Нарышкиной, но Александр остановил её, сказав, что уже знаком с княгиней Ольгой и сам подойдёт поздороваться.

– Ну и прекрасно, – обрадовалась графиня и вновь опустилась в своё кресло, – идите, возобновите знакомство. Как раз успеете поговорить, пока мы ещё не перешли в столовую.

Александр направился к Нарышкиной. Путь был немалый – через весь обширный салон, выходящий окнами на террасу. Княгиня явно заметила нового гостя, но, когда он приблизился, равнодушно отвернулась. Как видно, пребывала не в лучшем расположении духа. Что ж, тем хуже для неё!

– Добрый вечер, ваша светлость, – сказал Александр. – Надеюсь, что вы ещё помните меня: нас представила друг другу в Москве Зинаида Волконская. Это было в её салоне.

Нарышкина удостоила его взглядом и даже соизволила улыбнуться. На её щеках заиграли ямочки.

– Конечно, я помню князя Шварценберга, – отозвалась она, – только удивлена, что вижу его в пыльной грязнуле-Одессе. Что привело вас в этот провинциальный город?

– Мой корабль сейчас приплыл из Константинополя, но до этого я ещё был в Акко, Хайфе и Иерусалиме.

– Как интересно, – оживилась Нарышкина. – Что за миссия подвигла вас на такое путешествие? Только не говорите мне, что вы торговец, как муж у некоторых из здешних дам.

– Нет, я отправился в путь с целью разыскать свою кузину, пропавшую на Святой земле. Её зовут Любовь Чернышёва, она – младшая сестра вашей соседки по Софиевской улице, княгини Ордынцевой.

Нарышкина так заметно побледнела, что ошибиться было невозможно. Александр ждал ответа. Он пристально ловил малейшие оттенки чувств, мелькавшие на лице княгини. Сначала в её глазах забился страх, но потом что-то случилось: лицо Нарышкиной стало высокомерным и жёсткими. Задрав нос, она сообщила:

– Вы, верно, не знаете, что Софиевская улица названа в честь моей матери, а у князей Потоцких не бывает соседей.

– Извините, если я неточно выразился! Просто дом князя Ордынцева расположен рядом с вашим. Однако вы ведь прекрасно знаете, что пропавшая графиня Чернышёва жила в нём вместе со своей подругой. Вы тогда сильно повздорили с обеими барышнями.

– Я не опускаюсь до ссор с простушками и простолюдинками, – отрезала Нарышкина. – Я вообще не имею привычки беседовать с людьми не своего круга.

– А вот турок Гюнель говорил совсем другое, – наугад сообщил Александр и сразу понял, что попал в точку. Лицо княгини стало белее её собственного кружевного воротника, она поднялась и, не обращая внимания на собеседника, направилась к хозяйке дома. Княгиня Ольга что-то сказала Воронцовой, закатила глаза, приложила руку к виску, а потом и вовсе удалилась.

«Сослалась на головную боль и сбежала», – определил Александр и попытался понять, что же в итоге дал ему этот разговор. То, что Нарышкина знает турецкого сутенёра, – очевидно. По крайней мере, на его имя она клюнула однозначно. Значит ли это, что её можно считать виновницей похищения? Возможно, но не доказуемо… Можно посмотреть и с другой стороны: что делал владелец турецких борделей в Одессе? Скорее всего, занимался обычным ремеслом подобных людей – торговал чужими секретами.

Только кому он их продавал? Туркам или русским, или тем и другим сразу? Выход на подобных типов у княгини Ольги мог быть только через брата-жандарма, ведь осведомители – его люди.

Александр так углубился в свои размышления, что лишь в самый последний момент заметил подошедшую к нему хозяйку дома. Елизавета Ксаверьевна взяла его под руку и повела на террасу.

– Князь, вы ещё не видели панораму моря, – громко сказала она, – давайте полюбуемся. Даю слово, что это самый красивый вид в Одессе.

Александр прошёл за графиней к балюстраде и остановился, любуясь и впрямь изумительным пейзажем. Он уже собрался похвалить увиденное, но Елизавета Ксаверьевна опередила его:

– Что же такое вы сообщили нашей дражайшей Нарышкиной, что у неё сразу заболела голова?

Александр всмотрелся в умные и проницательные глаза хозяйки дома, оценил дружелюбие тона, с каким та задала свой прямой вопрос, и так же честно ответил:

– Я сказал ей, что ездил по миру, стараясь разыскать кузину, пропавшую после ссоры с княгиней здесь, в Одессе.

– Да что вы?! И как зовут эту девушку? – насторожилась Воронцова.

– Любовь Чернышёва, а ссора произошла в саду дома, соседствующего с дворцом княгини Ольги. Как мне рассказала подруга, бывшая в тот день вместе с Лив, княгиня Нарышкина без приглашения заявилась к соседям и стала поносить молодую хозяйку дома. Лив – а она приходится хозяйке младшей сестрой – естественно, вступилась за родню. Слово за слово, и разразился настоящий скандал. Нарышкина тогда пообещала Лив и её подруге, что они очень сильно пожалеют о своих словах. Так и случилось: девушки отправились в паломничество, а на борту корабля оказался попутчик-турок, который устроил их похищение. Нарышкина знает о похищении, знает и имя преступника-турка, но, естественно, ничего не признаёт, а у меня нет доказательств, чтобы отдать её в руки правосудия.

Елизавета Ксаверьевна надолго задумалась, а когда подняла на Александра глаза, в них читалась решимость:

– Но вы уверены, что княгиня Ольга причастна к этому делу?

– После разговора с ней – абсолютно!

– А что стало с девушками, вы знаете?

– Графиня Чернышёва погибла, а её подруге удалось бежать из плена, она-то всё мне и рассказала. Теперь эта девушка стала послушницей в православном монастыре Иерусалима.

– Две искалеченные судьбы… Это не должно остаться безнаказанным, – сказала Елизавета Ксаверьевна и уже тише добавила: – Впрямую обвинить Нарышкину вам здесь не позволят, но есть одна женщина, которая сделает всё, чтобы это случилось. Я точно знаю, что эта дама – осведомитель Бенкендорфа, причём у неё есть свои каналы связи с нашим главным жандармом. Просто расскажите ей всю эту историю и посетуйте, что у вас нет доказательств, чтобы привлечь Нарышкину к суду. Я уверена, что подробнейший рапорт уйдёт в столицу уже через час после вашего разговора. По крайней мере, на самом верху узнают о мерзкой роли княгини Ольги в этом прискорбном деле. А это уже немало. Никто ведь не знает, когда сильные мира сего вдруг решат вытащить на свет божий чужое грязное бельё.

Совет был мудрым, и Александр обрадовался.

– Благодарю, ваше сиятельство, – с чувством сказал он. – А как мне найти эту даму?

– Вы познакомились с ней четверть часа назад, а за обедом я посажу вас рядом.

Графиня выполнила своё обещание, дав Александру возможность побеседовать с Собаньской. Дама, похоже, и сама горела любопытством. Усевшись рядом с ним за стол, Каролина сразу же спросила, не знает ли он, с чего это княгиня Нарышкина так внезапно уехала. Рассказ Александра пришёлся ясновельможной пани по вкусу: с горящими глазами задавала она вопросы, выспрашивая подробности дела, и сразу же по окончании обеда уехала. Что ж, если не получается наказать врага по закону, значит, нужно сделать это любым другим способом.

Александр подошёл к хозяйке – прощался и поблагодарил за совет. Елизавета Ксаверьевна лишь вздохнула.

– Жаль, что мне не по силам сделать больше, – с горечью сказала она. – Я не сомневаюсь, что ваш рассказ – чистая правда, ведь я своими глазами видела в Москве, как Ольга вешалась на шею князю Ордынцеву. А когда тот женился на Надин, восприняла это как личное оскорбление. Надеюсь, что постепенно и в обществе поймут, сколь порочна и опасна Нарышкина. Жаль только, что это будет нескоро… Ну а я начну с малого – с Одессы.

Александр пожелал графине удачи. Сам он уже в Одессе сделал всё, что мог, а посему отплыл в Венецию, а оттуда уже выехал в Богемию. Из Праги Александр написал Горчаковым, сообщив о судьбе Лив и тётки Полины. Большего он сделать не мог…

…Александр перебрался в свой замок и с тех пор сидел там в полном одиночестве, пытаясь заниматься делами поместий. Чёрная тоска прочно угнездилась в его душе. Время шло. Задавленное делами и заботами прежнее отчаяние притупилась и теперь превратилось в постоянную, нудную боль. Александр никого не хотел видеть, не поддерживал переписку и очень удивился, получив однажды письмо. Оно оказалось совсем коротким:

«Ваша светлость! Я рад сообщить, что графиня Любовь Чернышёва, к поискам которой вы приложили столько усилий, благодарение Богу, жива и здорова. Мы получили от неё письмо с острова Мармо, лежащего между Сардинией и материком.

Лив стала женой маркиза ди Мармо. Нам она пишет, что довольна и счастлива, а раз так, то и мы все за неё очень рады.

С пожеланием всего наилучшего, искренне ваш, Платон Горчаков».

Александру на мгновение показалось, что все вокруг потемнело. Он встряхнул головой и огляделся по сторонам. Тьма отступила, он стоял в собственной гостиной и никак не мог поверить тому, что с ним случилось. Лив была жива и… принадлежала другому! Кто такой маркиз ди Мармо? Неужели какой-нибудь богатый старик? Лив сейчас только девятнадцать, она наверняка решилась на этот брак от отчаяния. Боже, какой кошмар!

– А ведь всё это из-за меня! – вырвалось из глубины души.

Вспомнилась полутьма московского кабинета и растерянное юное личико. Что бы Александр сейчас ни отдал, лишь бы повернуть время вспять! Он нашёл бы другие слова и не оттолкнул бы Лив, никогда бы не устроил той отповеди. Но зачем рвать душу и мечтать впустую? Его маленькая кузина уже сделала свой выбор и стала женой другого.

Ну и пусть – главное, что она жива. Нужно сделать простейшую вещь: поехать на этот остров, увидеть Лив и поговорить с ней.

Александр не стал мешкать. Он велел заложить лошадей и уехал в Прагу. Наведавшись в банк за деньгами, князь Шварценберг вновь отправился по тому пути, который уже проделал полтора года назад. Он опять спешил в Венецию и очень рассчитывал, что там, в порту, его вновь будет ждать «Паллада», и они вместе отыщут между Сардинией и материком этот проклятый остров Мармо.

Глава двадцать третья. Маркиза ди Мармо

Сколько ни ищи, ни рыскай по свету, но такого чудного места, как остров Мармо, всё равно не сыщешь. Ни жары, ни холода, круглый год – ровное тепло и нежные морские ветры. А уж в парке – просто рай. Герцогиня Оливарес шагнула под сень платановой аллеи и закрыла свой кружевной зонтик: сюда послеполуденные лучи не пробивались, можно и не прятаться от солнца. Ещё сотня шагов в благоуханной тени – и Каэтана свернула к бассейну. Лив ждала её, как и уговорились, на скамье у воды. Увидев подругу, встала и поспешила навстречу.

– Здравствуй, дорогая!..

Каэтана не дала ей закончить:

– Ты идёшь ко мне в гости, и, пожалуйста, не отнекивайся, я не приму никаких оправданий. Ты меня совсем забросила!

Лив виновато развела руками.

– Я и сама по тебе скучаю, – призналась она, – но приходится всё время проводить с Гвидо, ты же знаешь, как он сдал.

– Это понятно, но сейчас ты пойдёшь со мной и отдохнешь. Возражения не принимаются!

Лив сдалась и пошла рядом с подругой. Она скучала по своим посиделкам с Каэтаной, по уютным вечерам на веранде, но сейчас всё изменилось: муж нуждался в Лив. Гвидо радовался каждому её взгляду, каждому прикосновению руки, рядом с ней он оживал.

– Ты прости, что говорю об этом, – смущённо начала Каэтана, – я понимаю, это было необходимо, но принять ваш брак так до конца и не могу. Я знаю, что Гвидо на тебя молится, но его жизнь в прошлом – а тебе всего девятнадцать. Ты – красавица, созданная для страсти, а твоя постель пуста. Это грех, Лив…

Господи, да разве такие вещи обсуждают? Лив не хотела об этом даже думать, не то что говорить. Но сейчас ей показалось, что подруга обидела её мужа, и Лив, не раздумывая, кинулась на его защиту:

– Я очень ценю любовь и преклонение Гвидо и сама люблю его, как родного и очень близкого человека. Нельзя получить от жизни всё, а мне судьба и так дала много. Я честно плачу за это.

Каэтана тихо хмыкнула. Вышло это отнюдь не почтительно.

– Ты никогда не рассказывала мне ни об одном мужчине. Неужели ты так никого и не встретила? Ты любила? Страстно, всей душой, всей кровью, до обморока…

– Я и сейчас люблю, – просто сказала Лив, – но я ему не нужна… Я до сих пор помню его взгляд, когда он объявил, что любит меня как младшую сестру. В его глазах стояла неловкость, он хотел лишь одного – поскорее сбежать.

– Вот как?.. Жаль! – отозвалась Каэтана. – Я раньше считала, что можно разменять любовь на долг и благополучие, но только жизнь переубедила меня, преподав хороший урок. Если хочешь, могу рассказать тебе эту печальную историю.

– Расскажи, – попросила Лив.

– Я очень любила одного человека. Когда мы познакомились, мне было пятнадцать, а ему – двадцать. Фернандо происходил из знатной семьи, но, на горе нам обоим, родился младшим сыном и по традиции предназначался церкви. Где были мозги у его отца – я не знаю, и не понимаю, как можно было всерьёз думать, что этот дуэлянт и гуляка наденет сутану. Мы влюбились друг в друга с первого взгляда. Это случилось на балу, который дед устроил в честь моего пятнадцатилетия, а уже через три дня любимый забрался в мою спальню по веревочной лестнице, которую я сама ему сбросила. С тех пор мы проводили вместе каждую ночь и были совершенно счастливы.

Каэтана судорожно вздохнула, она явно старалась сдержать всхлип. Лив обняла её, прижалась к плечу. Герцогиня не сразу, но справилась с собой – по крайней мере, заговорила:

– Так уж случилось, что мой род в Испании – самый знатный, да и богаче нас никого нет. Только вот из наследников осталась лишь я одна. Дед выбрал мне жениха по совету короля, а вернее, королевы – настоящей хозяйки страны. Твой деверь Карло был ровесником моего Фернандо и любил меня не меньше, но для меня существовал только один из них. Я попала в безвыходное положение: нарушить монаршую волю казалось немыслимым. Кто же знал, что Наполеон выбросит королевскую чету из страны всего лишь через пару лет. Мне пришлось объявить Фернандо, что я выхожу замуж. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая тот кошмар, который он устроил в моей спальне: стулья разбивались о стены, вазы – об пол, он даже умудрился расколотить все окна, изрезав руки и плечи. Раны оказались такими глубокими, что, мне кажется, шрамы остались у него на всю жизнь.

– Господи, но ведь он, наверно, перебудил весь дом? – ужаснулась Лив.

– Да уж! Дед лично выгонял слуг из спальни, пока я, нагая, рыдала в постели, а мой любимый в костюме Адама пытался попросить моей руки.

– Но твой дед не согласился?..

– Нет, конечно. Фернандо с позором изгнали. Его отцу-графу направили оскорбительное письмо с требованием немедленно отправить младшего сына в монастырь. Впрочем, мой любимый уже сбежал из дома. Он уехал в Америку, а я осталась и вышла замуж за Карло.

– А ты пыталась забыть Фернандо?

– Пыталась, конечно, только ничего у меня не вышло, – сказала Каэтана. – Я ведь так и не смогла переступить через свои чувства и не подпустила к себе мужа, хотя он ждал этого всю жизнь. До последнего надеялся. Вот так и вышло, что я разрушила жизнь Карло, исковеркала судьбу любимому – ведь он так и не женился, и сама была счастлива лишь один-единственный месяц в свои пятнадцать лет…

Ну надо же! Каэтана – такая блистательная и успешная – оказывается, страдала, как все простые смертные.

– Но зато ты многого добилась в жизни, – возразила Лив. – Вспомни о своей фабрике. Ты смогла сделать то, что никому из женщин не под силу. Ты – совершенно уникальное явление.

– Стоит ли всё это уплаченной цены? Я знаю, что Фернандо прожил в Америке бурную жизнь. В конце концов он осел на Гаити. И вот оттуда он недавно прислал мне великолепные крупные жемчужины. Ты думаешь, я не поняла намёка? Он хотел сказать, что вся моя жизнь – искусственна, как придуманный мною жемчуг, а с ним она была бы настоящей.

– Жизнь, где есть созидание, самая что ни на есть настоящая, – отозвалась Лив. – Ты создала дело. Оно кормит людей. Если бы не ты – эти семьи голодали бы. Ты – Жемчужная герцогиня, хозяйка этих мест.

– Мне бы хотелось быть просто Каэтаной в объятиях любимого.

Как же Лив её понимала, но что они обе могли сделать? Жизнь так сурова… Лив обняла подругу. Предложила:

– Будем делать то, что должны, и посмотрим, как распорядится нами судьба.

– Ты ещё можешь дождаться её подарков, а я своё уже прождала. В моей жизни сюрпризов больше не будет, – горько улыбнулась Каэтана.

– Я тоже не жду сюрпризов. Я уже говорила, что живу в гармонии с собой и не хочу ничего менять. Наверно, всё, что случилось – к лучшему…

За разговором они незаметно добрались до северного дворца. Навстречу выбежали слуги – засуетились, принимая зонтики и шляпки. Герцогиня приказала накрыть стол на веранде.

– Давай пообедаем на воздухе, морем подышим, – предложила она Лив.

Появившийся в дверях лакей прервал их разговор.

– Ваша светлость, – обратился он к Каэтане, – прибыл путешественник, он ищет маркизу ди Мармо.

Брови герцогини подпрыгнули от изумления.

– Проси, – распорядилась она, а когда лакей удалился, повернулась к Лив. – Ты кого-нибудь ждешь?

– Не знаю… Может, это кто-то из моей семьи?

Лив похолодела от страха. Неужели дома что-то случилось, если родные приехали сюда? Она нетерпеливо обернулась на звук шагов – и получила удар прямо в сердце. Гостем оказался Александр Шварценберг.


Александр онемел. Он смотрел на Лив – и не мог поверить, что это она. Шагнувшая ему навстречу прекрасная дама – это его маленькая кузина?.. Юная барышня, чьи мысли и чувства всегда были написаны на её личике, вдруг исчезла – перед ним стояла маркиза. И это было ясно, как божий день. Никакого высокомерия, гордой стати надменной грандессы – всё было просто и… безупречно. Перед ним предстало совершенство.

– Вы искали маркизу, месье? – осведомились где-то рядом по-французски.

Александр вздрогнул и опомнился. Он обернулся и увидел красивую брюнетку в испанском платье. Та поднялась с кресла и шагнула ему навстречу.

– Простите мою неучтивость, мадам, – откликнулся Александр, – я князь Шварценберг, кузен Любови Александровны.

– Что-то случилось дома? – по-русски спросила Лив.

– Нет, там всё благополучно, я приехал к вам.

На лице маркизы отразилось явное облегчение, но это было заметно лишь миг, потом она вновь спряталась за маской приветливой безмятежности и, перейдя на французский, объяснила подруге:

– Каэтана, князь Александр приходится мне четвероюродным братом, я очень благодарна ему, что он заехал повидаться.

– Рада знакомству, – улыбнулась герцогиня. – Вы недавно на нашем острове?

– Да, ваша светлость. После несчастия в Акко я долго искал свою кузину, но потерял её след и теперь приехал убедиться, что с ней всё благополучно.

– Я думаю, что вам нужно многое обсудить, – заявила Каэтана. – Я распоряжусь, чтобы поставили третий прибор, а ты, дорогая, пока развлеки нашего гостя.

Не дожидаясь ответа, герцогиня быстро вышла.

Вот и наступил долгожданный миг. Александр остался наедине с женщиной, которую искал так долго. Хотелось повторить всё, что говорил в мечтах, но слов не осталось. Да и как ему было не онеметь, если он мечтал лишь о том, как найдёт Лив и предложит ей помощь, защитит своим именем, а эта красавица ни в чём не нуждалась. Она обитала на олимпе, а он… Молчание затягивалось. Александр все сильнее отчаивался. Но вновь, как в доме на Тверской, переливаясь серебряными верхами, зазвучал родной голос:

– Откуда вы теперь, не из Москвы?

– Нет, я приехал из Богемии. – Александр обрадовался подсказке и заговорил уверенней: – Я долго искал вас, но, к сожалению, смог выехать на поиски только через четыре месяца после вашего отъезда. Вы, наверно, догадались, что всех членов семьи подозревали в убийстве моей матери, и полиция запретила нам уезжать из Москвы?

Он ждал ответа. Всматривался в прозрачные глаза маркизы ди Мармо, надеясь поймать в них отблески чувств… Бесполезно!.. Даже бровью не повела, спросила:

– Я надеюсь, что все эти неуместные подозрения давно сняты?

– Да, убийца найден, им оказался Назар – слуга тётки Алины. В его комнате обнаружено похищенное ожерелье баронессы. Можно считать доказанным и то, что он способствовал вашему похищению.

– Нас выкрал попутчик-турок по фамилии Гюнель, – поправила его Лив, и Александр вновь поразился тому, с какой безмятежностью она вспоминает о драматических событиях недавнего прошлого.

– Я нашёл Гюнеля в Константинополе, и тот заплатил за всё, – не желая вдаваться в опасные подробности, Шварценберг заговорил о другом: – Варя смогла присоединиться к остальным вашим спутницам. Теперь она вместе с монахинями и нашей тёткой Полиной живёт в иерусалимском монастыре. Тётушка и Варя решили остаться там послушницами.

– Варя давно этого хотела, но тётя – никогда даже не заикалась. Почему она переменила мнение? – удивилась Лив, и её голос дрогнул.

– Я задал ей тот же вопрос. Полина ответила мне, что мужчина, которого она любила, женился на другой, а девушку, которую она взялась опекать, похитили. Тётя хотела вымолить своим близким здоровье и счастье, поэтому и осталась в монастыре.

– Значит, это из-за меня… – с горечью прошептала Лив.

– Вы не должны так думать – Полина не сомневалась, что вы живы, она просила меня отвезти вам шкатулку с драгоценностями.

– Спасибо ей, но теперь, наверно, они мне не нужны. Я живу здесь, и у меня всё есть. Отдайте шкатулку Алине, – отмахнулась Лив.

Александр не решался спросить её о замужестве, просто язык не поворачивался, и он заговорил о другом:

– Лив, а ведь я заметил вас в Александрии. Вы стояли на палубе «Вендетты», а мой корабль как раз входил в гавань.

– Я помню, он назывался «Паллада»…

– Да, именно на нём я отправился вас искать. Я смог выяснить, что вы находились на пиратском корабле, но и купивший вас Али, и Гюнель в Константинополе в один голос утверждали, что вы погибли во время расстрела «Вендетты» французским корветом.

Лив на мгновение прикрыла глаза, скользнула пальцами по виску, как будто поправляя локон. Что означал этот жест? И что он скрывал? Испуг или боль воспоминаний? Александр не сумел разобраться – просто не успел. Заговорила Лив:

– Нас с мужем спасло то, что он продал «Вендетту». Мы уже были на Крите, когда пришло известие о гибели судна вместе со всей командой. Но я прошу вас никогда не упоминать о прежней жизни маркиза ди Мармо, она осталась в прошлом. Всё забыто.

– Как будет угодно, – только и сказал пораженный Александр. Чего-чего, но такого он точно не ожидал. Маркиз ди Мармо оказался корсаром по имени Чёрный Гвидо. И как теперь к этому относиться? Князь вглядывался в лицо кузины, но та смотрела мимо, казалось, её взгляд блуждал по глади вечернего моря. Она невозмутимо говорила о таких вещах, о которых Александр даже думать не мог спокойно. Но задать свой главный вопрос он так и не решился.

В дверях появилась Каэтана. Это было настолько вовремя, что гость даже заподозрил, что хозяйка подслушивала. Герцогиня прощебетала:

– Я передумала насчёт террасы: там ветер поднялся. Так что обед накрыли в малой столовой. Пока всё перенесли, пока снова накрыли, вот я и припозднилась. – Каэтана радушно улыбнулась: – Милости прошу за стол…

Она вышла. Лив поспешила вслед, и Александру ничего не оставалось, как догнать обеих.

Столовая оказалась абсолютно белой: стены, мебель, даже мраморные плитки на полу переливались перламутровым блеском. Ветерок с моря поддувал тонкие газовые занавески на распахнутых французских окнах. За столом всем заправляла герцогиня. Как только все расселись, она сразу же обратилась к Александру:

– Я надеюсь, что вы согласитесь погостить у нас подольше. Может, вы не знаете, но мы с Лив – одна семья. Я тоже по мужу принадлежу к роду Мармо. Мы все будем очень вам рады. Дом для гостей в южной части парка свободен. Вам в нём будет удобно, ну, а вид там просто бесподобный: балкон парит над морем.

– Благодарю, – смутился Александр, – но боюсь, что вы сочтёте меня навязчивым.

– Наоборот, я была бы разочарована, если бы вы не погостили у нас, – откликнулась Каэтана и с любопытством спросила: – Как вы разыскали маркизу?

– Я получил письмо от князя Горчакова.

– Он женат на моей старшей сестре, – подсказала Лив.

Каэтана кивнула (мол, приняла к сведению) и вновь сменила тему: теперь она принялась расхваливать подругу. По рассказам герцогини выходило, что Лив – святая, положившая свою жизнь на алтарь служения изувеченному в сражениях мужу. Каэтана так увлеклась, что, похоже, уже не замечала, как долго солирует.

– Ты всё преувеличиваешь! – не выдержала наконец Лив. – Зачем Алексу знать об этом?

– Чтобы потом рассказать всей твоей родне, – непонимающе уставилась на неё хозяйка дома. – Твоя жизнь полна света и милосердия. Мы так гордимся тобой!

– Я тоже восхищён, – признался Александр. – Хотя чему удивляться? Я всегда знал, что моя кузина оправдывает своё имя. Она ведь Любовь.

– Точно подмечено! – восхитилась Каэтана. – Лив – олицетворение любви.

Александр впервые заметил на лице кузины смущение, та выразительно глянула на герцогиню и попросила:

– Давайте оставим мою персону в покое.

– Ну хорошо, я знаю, как ты скромна, – согласилась Каэтана и обратилась к гостю: – Расскажите нам, как и где вы искали Лив.

Александр начал свой рассказ с отъезда из Москвы. Он входил в подробности, вспоминал о мелочах – всё тянул время, боялся, что Лив уйдёт. Ему помогала хозяйка дома – засыпала вопросами. Так что рассказ получился длинным, и когда Александр закончил, солнце за окнами уже село. Лив заторопилась домой, а герцогиня вызвала мажордома и распорядилась проводить князя Шварценберга в дом для гостей.

– Сегодня отдыхайте, а завтра мы обедаем у Лив, – заметила Каэтана и, вопросительно выгнув бровь, уточнила: – Правда, дорогая?

– Конечно, – отозвалась Лив и, попрощавшись, вышла.

– Ангел, – вздохнула герцогиня, – живёт для других, о себе не думает…

Александр промолчал. Каэтана явно вела какую-то игру, но чего она добивалась, так и осталось для него тайной.


Двухэтажный гостевой дом оказался маленькой копией дворца герцогини: он тоже был облицован снежно-белым мрамором и со всех сторон окружён верандами. Мажордом показал гостю спальню на втором этаже и ушёл.

Каэтана не обманула: вид отсюда открывался божественный. Дом стоял на краю скалы, а балкон и вовсе парил над морем. Александру вдруг показалось, что его сверху и снизу окутало небо. Бархатно-чёрное, в ярких и крупных южных звёздах. Полная луна, огромная и близкая, сияла совсем рядом, а от неё прямо к балкону стелилась зыбкая сверкающая дорожка. Самый романтичный пейзаж на свете, как раз для влюблённых, только вот их-то как раз и нет.

У Александра не осталось сомнений, что Лив давно избавилась от прежнего увлечения – не могла же влюблённая женщина оставаться такой равнодушной при виде своего избранника. Она, похоже, уже не нуждалась и в прежней семье, ведь они были, хоть и дальними, но родственниками. В этой маркизе не осталось ни искренности, ни тепла, ни детской бесхитростности прежней Лив.

– Господи, помоги мне, – попросил Александр.

Он очень смутно понимал, о чём просит – нельзя же всерьёз надеяться, эта гордая красавица вновь превратится в юную влюблённую девушку. Таких чудес не бывает. Но пусть Лив хотя бы подпустит к себе, снимет маску равнодушия!

Александр лёг в постель и закрыл глаза. Из темноты тут же выплыло прелестное лицо с прозрачными, как море, глазами. Он застонал… Как смириться с тем, что всё потеряно?.. Душа отказывалась верить. Он не мог отказаться от Лив. И от этой нынешней – величавой и прекрасной, и от прежней – юной и трогательной. Ему были нужны обе.

– Любовь, – шепнул он и вдруг осознал то, что должен был понять уже давно.

Он любил!.. Когда же пришло это чувство? Когда он в отчаянии прочёсывал бордели Александрии? А может, раньше, когда он метался от безысходности в Москве? Впрочем, какая теперь разница? Главное, что Лив принадлежит другому.

В комнату потихоньку вполз рассвет, а сон так и не пришёл. Александр поднялся и вышел на балкон. Солнце ещё не выбралось из-за горизонта, но бледную голубизну неба уже подкрасило розовым. Запели птицы. Этот райский уголок был создан для блаженства. В этом тёплом, напоенном сладкими ароматами воздухе разливалась истома. Померещилась чудная картина – Лив, нагая и прекрасная, на белых простынях. Огонь желания запалил кровь и напряг плоть.

Только этого сейчас и не хватало! Этак можно совсем умом тронуться. Лив только посмеется, и будет права. Уж она-то точно не забыла их постыдного объяснения в полутёмном кабинете. Теперь Александр и Лив поменялись ролями, и гордая маркиза сочтёт это очень забавным.

До завтрака оставалось ещё несколько часов, надо было хоть как-то убить время. Перегнувшись через балюстраду, Александр посмотрел вниз. Там тёмные скалы обступили маленькую уютную бухту, похожую сверху на голубую бутылку. Среди камней мелькала узкая тропка – звала на берег. Можно спуститься к морю, поплавать.

Шварценберг натянул панталоны, накинул рубашку и прямо с веранды спустился в сад. Дорожка, ведущая к морю, петляла среди кипарисов на краю обрыва. Александр ступил на неё и побежал вниз. Скоро тропинка превратилась в лесенку, вырубленную в граните, потом змейкой завилась между скал, нырнула в туннель, а после серпантином скатилась в бухту. Солнце ещё не встало, и скалы казались почти чёрными, а вода, прозрачная на мелководье, резко темнела на глубине. Краешек солнца показался над морем, и вода в горловине бухты стала алой.

– Эгей! – крикнул Александр солнцу, скинул одежду, разбежался и нырнул под волну. Вода за ночь ещё не успела остыть и теперь приятно нежила кожу. Шварценберг проскользнул под водой до середины бухты, а потом, резко отгребая руками, стремительно поплыл на глубину. Какое же это было счастье! Александр растворился в морской стихии. Ушли все терзания и горечь, в этой бескрайней лазури к нему вернулись силы и воля. Он справится! Он добьётся всего… Даже невозможного.

Затопив всё вокруг жидким золотом, над горизонтом встало солнце. Спасаясь от беспощадных лучей, Александр отвернулся и впервые поглядел назад. Ого! Куда он заплыл! Бухта превратилась в узкую черту среди скал, а белый гостевой дом на краю обрыва сжался в крохотную точку. Надо поворачивать обратно. Александр махнул рукой солнцу и, нырнув, развернулся. Теперь волны подгоняли его. Несли к берегу. Дом на горе стал увеличиваться, а потом раскрылось жерло бухты. Всё тело ныло, гудело от напряжения, но это оказалось именно то, что нужно. Александр нашёл себя прежнего – сильного, волевого, бесстрашного. Вот теперь можно и в бой…

Князь вышел на берег и оделся. Разыскал среди камней тропинку. Пробежался по серпантину и шагнул в полумрак туннеля. Не ожидая препятствий, он не убавил шаг и с разбегу налетел на кого-то, идущего навстречу. Александр инстинктивно придержал пошатнувшегося человека и ощутил под пальцами тонкую девичью талию. В тёплом сумраке он обнимал Лив.

Глава двадцать четвёртая. Запоздалое объяснение

Лив совершенно измаялась. Это безумное возбуждение – смесь восторга и отчаяния – сжигало её изнутри. Александр приехал! Нашёл-таки! Значит, хотел увидеть. Ведь он чётко сказал, что никто из родных его не посылал… Но зачем он здесь? Разве между ними что-то изменилось? Захотел исполнить свой долг и пожалеть бедную кузину? Но здесь никто не нуждается в его жалости. Да и в сочувствии тоже.

Лив зажмурилась. В мягкой полутьме под веками замелькали картинки. Ясные глаза цвета ореха, чёткое смуглое лицо. Такое красивое! Она уже успела забыть, как красив Александр Шварценберг… Хотя зачем ей вообще об этом помнить? Она ему никогда не нравилась, а, как говорится, долг платежом красен… Нет! Никто больше не разрушит жизнь маркизы ди Мармо. У неё всё хорошо, дорогие ей люди – рядом, а больше ей никто не нужен.

Лив перекатилась на другой бок. Кожа её горела, а ноги и руки ни с того ни с сего заходились вдруг мелкой дрожью. Это было так страшно – не чувствовать своего тела. Лив распластывалась, словно морская звезда, вдавливалась в постель, терла пальцами по простыне. Дрожь проходила, а потом неизменно возвращалась. Сколько же можно так мучиться? Лив поднялась. Покрутилась по комнате, вышла на балкон.

Сонный парк у её ног был прекрасен, но даже он не мог сравниться с морем. Отороченное на горизонте тончайшим розовым кантом, бледное, серебристо-сизое, оно обнимало остров, качало его в объятиях, как верная нянька любимого питомца. Мерно, как и сотни лет назад, шумело море под скалами, утешая и обещая, что всё пройдет, всё минует, и останутся в душе лишь покой и гармония.

Лив глянула в окна первого этажа – в спальне Гвидо шторы задернуты, значит, муж ещё не проснулся. Пусть поспит. Он такой бледный, и ведь никогда не узнаешь, как на самом деле себя чувствует, у него всегда всё хорошо.

Солнце вставало над горизонтом. Чудо, как красиво! Понятно, что уже не заснуть, лучше сходить искупаться. Лив накинула лёгкий капот из голубого шёлка и, сунув ноги в туфли без задников, вышла из комнаты, а через минуту уже бежала по ступенькам лестницы, ведущей в парк. Под кронами деревьев ещё сохранялась прохлада, пели птицы, тихо журчали струи недавно расчищенных и восстановленных старинных фонтанов. Лив вышла на главную аллею своего парка и побежала в самый её конец, к решётке, разделявшей поместья.

Нужно было пройти через кипарисовую аллею, но тогда придётся огибать гостевой дом. Иначе нельзя – Александр решит, что она опять предлагает ему себя. Что ещё может подумать мужчина, когда увидит у своего порога полуодетую женщину? Тем более когда-то признававшуюся ему в любви. Лишь то, что она взялась за старое! Только раньше он имел дело с девицей, поэтому предпочёл сбежать, а теперь ему навязывается замужняя.

Лив даже передернуло от таких мыслей. Она обошла гостевой дом дальней дорогой и, успокоившись, стала спускаться по тропке. Миновала гранитную лесенку, потом прошла между скал и нырнула в туннель. Она уже предвкушала, как поплывёт навстречу восходящему солнцу, когда ей показалось, что чайки в бухте ведут себя беспокойно. Они громко и недовольно перекликались, как будто их кто-то потревожил. Лив давно привыкла, что, кроме неё, на маленьком пляже никогда никого не бывает. Выйдя из туннеля, она спустилась ещё немного и выглянула из-за скалы. По краю бухты, резко выбрасывая руки, плыл человек. Он быстро приближался. Ещё пять минут – и, поднимаясь наверх, купальщик неминуемо обнаружит незваного соглядатая, но Лив не могла сдвинуться с места: ведь к ней плыл Александр.

Какой стыд – подглядывать! Как тогда, на Тверской, когда она пряталась у двери гостиной… Лив замерла – она не могла отвести глаз… Прошла ещё минута и ещё одна… Купальщик вышел на берег. Солнце, только что вставшее над горизонтом, светило ему в спину, и обведенная сверкающим контуром мощная фигура походила на статую. Да, точно, статую из Летнего сада. Там у мраморного героя, подхватившего на руки испуганную красавицу, плечи так же стекали в красивый треугольник. Александр нагнулся за одеждой. Сильные мышцы его спины напряглись, и Лив поняла, что права. Он был точной копией того мраморного воина. Как называлась та скульптура? Вроде «Похищение Вирсавии». Да, именно так.

Лив приросла к месту. Где-то внутри проклюнулся, а потом разгорелся, заполыхал жарким костром жидкий огонь. Крепко зажав грудь рукой, Лив старалась унять частый стук сердца. Дыхание её сбивалось. Ей так захотелось прижаться к ещё влажной груди своего Алекса! Она шагнула вперёд и тут же шарахнулась обратно. Что она делает? Куда бежит? Ещё минута – и её обнаружат.

Лив кинулась обратно. Туфли без задников тут же слетели с ног, и она бросилась их подбирать, а пока обувалась, услышала дробь шагов – Александр бегом взбирался по тропинке. Лив уже не успевала скрыться. В туннель! И сделать вид, что собралась купаться.

Она успела пройти совсем чуть-чуть, когда высокая фигура заслонила свет и в туннеле показался Александр. Он с разбегу налетел на Лив. Она покачнулась, но сильные руки удержали её.

Как же хорошо прижиматься к его груди!.. Всё, передуманное за ночь, мгновенно забылось. Лив любила этого человека и больше не могла с собой бороться. Полутьма туннеля объединяла их. Дарила тайну. Шептала, что сейчас можно всё… И когда Александр наклонился и, легко приподняв подбородок Лив, поцеловал её в губы, она растворилась в этом поцелуе. Расплавилась. Перетекла в мужчину. Теперь у них на двоих было одно сердце и одна полная любви душа…

Александр теснее прижал Лив к себе. Его пальцы скользнули под кружева сорочки, сжали сосок, а в её живот уперлась восставшая плоть. Лив мгновенно отрезвела. Вот он – её ночной кошмар! Воплотился в жизнь. Александр решил, что она неспроста заявилась к нему полуголой.

– Нет, отпустите меня, – взмолилась Лив. – Вы не так поняли – это просто случайность, я шла купаться, не зная, что вы здесь.

– Это ты не так поняла. Я люблю тебя – а всё остальное не имеет значения!

Александр отпустил Лив, но, сделав пару шагов, вновь заступил дорогу.

– Дорогая, послушай. Умоляю, – голос его пробила хрипотца страсти. – Я объехал полмира, разыскивая тебя. Мне не нужен никто на свете, и я с радостью отдам всё, что имею, за одно лишь право быть рядом с тобой. Я увезу тебя в свой замок, это сказочное место. Мы будем счастливы, обещаю!

Лив не верила своим ушам. Её кумир признавался в любви! То, о чём она так мечтала два года назад, стало явью. Вот только почему так хочется плакать?.. Неужели она сама всё разрушила?.. Нужно было подождать – и счастье нашло бы её, а теперь на одной чаше весов лежала любовь, а на другой – жизнь Гвидо. Лив отшатнулась. Напомнила:

– Я замужем…

– Но твой муж – пират, ты не можешь любить такого человека… Я! Я люблю тебя! И хочу положить жизнь к твоим ногам.

– Я маркиза ди Мармо и сама выбрала свой путь. – Лив почти шептала, губы не слушались её. – Может, я поступила неосторожно, но тогда этот брак показался мне отдушиной, лучом света во тьме. Теперь ничего уже не изменишь. Я буду верна обету…

– А как же я? Что делать мне?

– Вы пробудете здесь несколько дней, а потом уедете домой.

– Один? Без тебя?..

– Да, я останусь здесь, с моей семьёй, – уже твёрже подтвердила Лив. – Пропустите меня, я не хочу, чтобы слуги проснулись и увидели меня полуодетой.

– Конечно, вы правы. – Александр вновь перешёл на «вы».

Он пропустил Лив вперёд, а сам двинулся следом. Они молча поднялись по тропинке до кипарисовой аллеи.

– Подождите минутку, я привёз шкатулку с вашими драгоценностями. Я сейчас вынесу её.

Но Лив больше не могла оставаться с ним рядом.

– Потом как-нибудь… – отмахнулась она и, не оборачиваясь, прибавила шагу.

Только миновав гостевой дом, она поняла, что осталась в одиночестве, её спутник не пошёл дальше. Он смирился. Что ж, это было справедливо и правильно: Александр уедет, а она останется здесь – на острове Мармо.


Дворец Мармо оказался настоящим шедевром. И это Александру страшно не нравилось. Ему во всём здесь мерещилась фальшь. Как могла его маленькая кузина стать своей в этих огромных, полных резного мрамора и изящных фресок залах? Всё здесь дышало южной негой, и русская графиня из заснеженной Москвы казалась существом чужеродным. Идущая рядом с Александром герцогиня Оливарес непрерывно щебетала, повествуя об истории поместья, но он слушал вполуха. Ни парк, ни дворец ему не нравились, и, хотя князь был достаточно самокритичен и понимал, что его грызёт банальная ревность, но от этого понимания легче не становилось.

– Старую часть дворца только подновили: отполировали мрамор, отреставрировали настенную роспись, – распиналась Каэтана, как будто и не замечая угрюмого молчания своего спутника, – зато в боковых крыльях всё сделали заново. Там теперь при каждой спальне есть ванная комната. Под новую мебель, привезённую из Франции, пришлось фрахтовать целый корабль, так её было много. Зато теперь Лив живёт очень удобно, ну а маркизу ничего другого и не нужно.

– У него в жизни нет других интересов? – Александр понадеялся, что собеседница не услышит его сарказма.

– Его жизнь принадлежит жене, – серьёзно ответила Каэтана. Похоже, что иронию она всё-таки оценила, раз не постеснялась добавить: – Вы молоды и здоровы, вам не понять человека, который знает, что каждый день может стать для него последним. Вы только представьте себе его полную тоски и бесплодных сожалений жизнь! И вдруг – появляется Лив, приносит заботу и нежность. Я думаю, что сейчас Гвидо любит её больше жизни.

Они свернули в южное крыло дворца, и герцогиня уверенно повела Александра налево – в распахнутые двери большой двухсветной гостиной. Мебель красного дерева, жемчужный шёлк на стенах, люстры и зеркала в пышных позолоченных рамах выглядели новыми, и только картины – на взгляд Александра, кисти Тициана – напоминали, что хозяева принадлежат к старинному итальянскому роду. В дальнем углу комнаты, под витражами оконного эркера в кресле сидел мужчина. Очень худой и бледный. Руки его торчали из рукавов, словно две плети, а ноги высохли до размеров детских. На аскетичном горбоносом лице жили лишь яркие глаза. Светло-карие. Похожие… очень похожие… точно такие же, как у самого Александра.

Больной шевельнул пальцами, и красивый молодой слуга покатил кресло навстречу гостям. Маркиз радушно улыбнулся, и стало понятно, что на самом деле он ещё молод.

– Рад видеть вас, дорогая Каэтана. Добро пожаловать в наш дом, месье! – Маркиз говорил по-французски. Голос его оказался звучным и сильным – настоящим контрастом к физической немощи. – Вы даже не представляете, как меня обрадовало известие, что вы – родственник моей жены.

– Наши матери – троюродные сёстры. Мы не слишком близкая родня, но по поручению семьи именно я искал следы Лив после похищения.

– Но вы её так и не нашли?

В словах маркиза проскользнула нотка иронии, и Александр чуть было не ответил в том же тоне, но всё-таки смог подавить раздражение.

– Всё Средиземноморье обсуждало гибель «Вендетты» с командой и пассажирами на борту, – объяснил он.

– Ну да, я ведь не давал объявлений, что к тому времени у корабля уже был другой капитан, а мы с женой плыли сюда, – отозвался маркиз и, переменив тему, принялся расспрашивать гостя о положении дел в Европе. Пришлось Александру отвечать. Он вроде бы связно и толково рассказывал об освобождении Греции, о новых реалиях, возникших в Европе, а сам напряжённо ждал хозяйку дома. Её всё не было. Наконец в дверях процокали каблучки испанских туфель и в гостиную вошла Лив. От неё невозможно было оторвать глаз. Белое кружевное платье, затянутое бледно-зелёным кушаком, необычайно шло к её чёрным локонам и золотистой от солнца коже. На шее и в ушах Лив сияли огромные – с грецкий орех, – оправленные в потемневшее от времени золото изумруды. Перед Александром стояла прекрасная грандесса – любезная хозяйка этого мраморного дворца. И никакой другой Лив больше не было. Ни для кого.

Маркиза пригласила гостей в столовую и пошла вперёд рядом с креслом мужа. Лив сама взяла его исхудавшую руку и отпустила лишь тогда, когда слуга подкатил кресло маркиза к хозяйскому месту в торце стола. Александр пододвинул стул герцогине и, обойдя стол, уселся по левую руку от хозяйки.

Компания ему не нравилась. Александр не чувствовал никакой искренности – одно сплошное притворство… О чём здесь можно говорить? Впрочем, ответ он получил сразу: беседу за столом повела Лив. Она поведала гостю о том, что Каэтана сама придумала особый способ осаждения слоев перламутра, а её фабрика искусственного жемчуга процветает. Потом Лив рассказала о реставрации палаццо и садов, которая держалась на великолепном вкусе и глубоких знаниях маркиза. А уж о картинах мужа Лив и вовсе отзывалась с восторгом. Расхваливая своих близких, она ни разу не свалилась ни в лесть, ни в жалость. Лив восхищалась искренне, от чистого сердца, а глаза её мужа сияли благодарностью. И любовью… Как можно было не заметить эти теплые взгляды, светлые улыбки и лёгкие пожатия рук? Да ещё и посчитать это притворством? Это была истинная правда. Только правда и ничего, кроме правды. И эта правда убивала… Александр всё глубже погружался в теплую, пронизанную нежностью атмосферу дружного семейного дома и, как ни стыдно в этом признаться, ревновал и завидовал. У него самого такого никогда не было. Но совесть шептала, что так нельзя. Как можно вырвать отсюда Лив?.. Эта семья сразу же перестанет существовать. Всё здесь держится на Лив и крутится вокруг неё.

Князь Шварценберг отвечал на вопросы, улыбался, даже пытался шутить, очень надеясь, что никто не догадается о его тоске. Он не мог разрушить этот мир, а ему самому в нём не было места. Два часа, проведённые во дворце Мармо, показались Александру длиннее суток, а соседство с Лив его просто доконало. Эта безупречная грандесса не нуждалась в любви князя Шварценберга, а его прежней юной кузины больше не было. Оставалось только признать, что он упустил свой шанс, и покориться судьбе…

Пора уезжать! Александр окончательно это понял. Наверно, так всем станет легче.

Глава двадцать пятая. Несколько часов счастья

Пора уезжать! Сейчас, пока ещё не успел наломать дров… Но как же оторваться от Лив?.. Александр разрывался между долгом и чувством. Скажи ему кто-нибудь раньше, что такое возможно, он поднял бы трепача на смех, ведь честь для Шварценбергов была самым главным в жизни. Но теперь… Александр любил и ничего не мог с этим поделать. Просто не мог жить без Лив и готов был пожертвовать честью, чтобы вернуть её любовь.

А счастье было так возможно. Протяни руку – и возьми. Бесплодные сожаления разъедали душу. Как же князь винил себя за дурацкую идею с ожерельем, за свою неуклюжесть во время объяснения! Один неудачный разговор – и вся жизнь пошла наперекосяк! Было от чего пасть духом.

Словно загнанный зверь, метался Александр в своём домике над морем. Он, конечно же, уедет! Но чем меньше часов оставалось до отъезда, тем чернее становилась его тоска, а ко времени затеянного герцогиней прощального ужина Александр и вовсе дошёл до ручки. И когда душное покрывало отчаяния накрыло его, когда всё уже казалось потерянным, вдруг пришла в голову простая мысль. Надо ещё раз объясниться с Лив. Честно и однозначно, без недомолвок, без галантной мишуры. Всё просто: «да» или «нет»…

Но как это сделать в присутствии её мужа? Дело казалось абсолютно безнадёжным. Представилась унизительная сцена: Александр, ползая, обнимает колени Лив, а бледный от бешенства маркиз из своего кресла требует оставить его жену в покое.

Можно докатиться и до этого. Самое интересное, что унижения уже не пугали так, как прежде – более того, князь был готов на любые, лишь бы в качестве приза получить Лив. В конце концов она уже испила свою чашу до дна – ту московскую отповедь невозможно ни забыть, ни простить…

Нет! Даже смешно надеяться… Нет ни единого шанса, даже намёка на шанс… Значит, придётся скрутить себя в бараний рог, натянуть на лицо маску холодной учтивости и пережить этот последний вечер в обществе маркиза ди Мармо и его супруги.

Впрочем, на маркиза грех было жаловаться: до сих пор тот вёл себя безупречно. Гвидо оказался любезным, умным и прекрасно образованным, ну а когда разговор заходил о живописи или архитектуре, тут уж ему и вовсе не было равных. Больше всего Александра пугало то, что итальянец может догадаться о его истинных чувствах к Лив. Но маркиз, если что и заметил, то вида не подал.

Всё на этом острове было вывернуто наизнанку. Александр должен был ненавидеть Гвидо, ведь тот отнял у него женщину, – а он его уважал. Должен был обижаться на Лив, ведь она его отвергла – а вместо этого любил её ещё сильнее.

Часы на комоде пробили восемь. В общем-то уже можно было отправляться во дворец Каэтаны: если не спешить, то как раз прибудешь вовремя. Александр сбежал по лесенке, ведущей с террасы, и зашагал по аллее. Далеко впереди на фоне зелени мелькнуло светлое платье. Да ведь это Лив! Она шла одна. Значит, маркиза на приёме не будет? Озноб волнения пробежал по спине Александра. Неужто тот самый шанс? Каэтана не в счёт. Она – мудрая женщина, и, если гость попробует объясниться с Лив, не устроит скандала.

Александр прибавил шагу. Ему хватило нескольких минут, чтобы приблизиться к Лив. Он нарочно замедлил шаг и ступал на цыпочках, лишь бы подольше любоваться чудесной картиной. Множество кисейных юбок колыхалось в такт шагам Лив, широкий синий кушак обвивал гибкий стан. Она шла без шали, с обнажёнными плечами. При каждом её шаге юбки трепетали, закатное солнце просвечивало сквозь кисею, и Александр вдруг понял, что на Лив нет корсета. Воображение дорисовало всё остальное, и кровь ударила в голову. Опять привиделось прекрасное тело на белых простынях…

Звучный голос герцогини вернул Александра с небес на землю:

– А вот и мои гости! Как хорошо, что вы пришли вместе, поднимайтесь сюда, я решила накрыть стол на воздухе! – прокричала с террасы Каэтана.

Лив тут же обернулась и, увидев князя, любезно кивнула и даже улыбнулась. Только вот искренности в этой улыбке не было совсем. Александр подошёл и, поздоровавшись, осведомился, где маркиз.

– Гвидо не слишком хорошо себя чувствует. – Лив упорно отводила глаза. – Он просил передать вам пожелание доброго пути.

– Благодарю. Я надеюсь, что ваш супруг скоро поправится.

– Всё будет хорошо. – По всему было видно, что обсуждать здоровье мужа Лив не собиралась. Она указала на террасу и позвала: – Давайте поторопимся, Каэтана ждёт нас.

Они поднялись к герцогине, та встретила их у небольшого стола, накрытого на троих.

– Ну, что же, – жизнерадостно провозгласила она, когда все расселись, – я хочу, чтобы наш последний совместный вечер прошёл весело. И начать я предлагаю с самого важного. Выпьем за Лив! Благодаря ей моя жизнь навсегда изменилась. Её золотое сердце подарило мне надежду и милосердие.

– Ты преувеличиваешь. – Лив явно смутилась.

– Ничуть, ведь благодаря тебе я смогла покаяться и получить главное – прощение, и с тех пор у меня началась новая жизнь…

Понимала ли герцогиня, что делает, или это всё вышло случайно, но Александр намертво вцепился в представившуюся возможность:

– Вы правы в том, что покаяние открывает новую страницу в жизни. Я тоже мечтаю об этом, а сегодня хотел бы покаяться. Я очень виноват перед кузиной. Совесть мучает меня эти два года… Позвольте и мне облегчить душу.

Шварценберг вгляделся в глаза Лив, та явно побледнела, и маска безупречного равнодушия на мгновенье исчезла, слёзы блеснули в глазах. Но как же краток был этот миг: маркиза ди Мармо взмахнула веером, скрыла лицо за золочёными кружевами и ровно, почти равнодушно ответила:

– Как вам будет угодно.

– Благодарю, – откликнулся Александр и обратился к хозяйке дома: – Дело в том, что родные оставили Лив на попечение моей тётки Алины, но слишком скоро в их доме появилась и моя мать. К несчастью, баронесса Шварценберг обладала властным и тяжёлым характером. Всех в доме она подчинила своей воле и сама навязалась в опекунши Лив. Но самым печальным было то, что моя мать играла, причём неудачно, и постоянно нуждалась в деньгах. Я слишком поздно узнал, что она присвоила средства, оставленные родными для Лив – деньги мать уже истратила. Тогда я начал искать возможность возместить кузине эти потери. Мне бы следовало передать необходимую сумму другой моей тётке – Полине, и, всё ей рассказав, попросить истратить деньги в интересах девушки…

– Полина не могла ничего сделать, она собиралась в паломничество, – нетерпеливо вмешалась Лив. – Вы ничего не были мне должны.

– Ты не права, дорогая. – Каэтана даже всплеснула руками от возмущения. – Мужчина – глава семьи. Он отвечает за проступки всех своих близких. Князь был обязан возместить убытки, принесённые его матерью. Действительно, следовало передать деньги другой опекунше.

– Благодарю за поддержку, герцогиня, хоть я её и не достоин. Я тогда почему-то решил, что знаю, как помочь Лив. Купил жемчужное ожерелье, по ценности сопоставимое с растраченными деньгами, и подарил его своей юной кузине.

– Я не хотела ничего брать. Просто случившийся меж нами сумбурный разговор сбил меня с толку. – Лив начала сердиться. – Я твёрдо решила вернуть ожерелье.

– Хотя могла бы и взять. – Герцогиня явно не собиралась идти на поводу у подруги. – Это ведь был долг Шварценбергов, как я понимаю.

– Дело в том, что я выбрал для вручения подарка очень неудачный момент, – признался Александр. – Знаете, в России есть замечательный поэт Пушкин, он издаёт роман в стихах, и мы как раз обсуждали с Лив одну из глав, где юная героиня романа пишет соседу письмо с признанием в своих чувствах.

Александр не сводил глаз с лица своей любимой. Лив смотрела в стол. И молчала. Что бы она сейчас ни чувствовала, это так и осталось тайной. Щадя её гордость, Александр сказал полуправду:

– Я тогда объяснил, что признание юной девушки – почти ребёнка – может испугать взрослого мужчину, ведь к девочкам относишься иначе, чем к женщинам. Вот к этому высказыванию неудачно приплелась моя речь о подаренном ожерелье. Лив решила, что я откупаюсь от неё. Видит Бог, что я этого не хотел, я просто оказался неотесанным чурбаном, желавшим поскорее заплатить долг матери. Но каждый из нас услышал то, что услышал, и понял так, как понял. Всё закончилось трагически: чтобы меня больше не видеть, кузина уехала из дома, а что случилось потом – вы знаете лучше меня…

– Всё давно забыто. – Голос Лив вновь прозвучал бесстрастно.

– К сожалению, то, что делаешь во имя долга, часто потом оказывается никому не нужным, даже вредным. – Каэтана легонько стукнула ножом по краю бокала, как будто подвела черту под затянувшимся покаянием. И тут же затеяла разговор о делах своей фабрики, а потом и других поместий. Вот только вопросы задавала исключительно князю. Пришлось ему рассуждать о современном подходе к ведению хозяйства. Но разве этого добивался Александр? Ведь, покаявшись в прежних грехах, он не сказал главного: не объяснился в любви.

В дверях появился слуга со шкатулкой в руках. Это были драгоценности Лив. Александр забрал шкатулку, поставил на стол и поднял крышку.

– Позвольте мне выполнить поручение тётушки Полины и вернуть вам драгоценности, – сказал он и сам поморщился от высокопарности слов.

– Жемчуг слишком дорог, я не возьму его! – Лив захлопнула крышку и оттолкнула шкатулку.

Разговор получился безвыходным и глупым. Александр уже не знал, что и делать. К счастью, их примирила Каэтана:

– Я принесу другой ларец, и мы упакуем в него жемчуг. Его заберёт себе князь, а остальное возьмешь ты, – подсказала Лив герцогиня и, обернувшись в дверях, пообещала Александру: – Вы ещё подарите это ожерелье своей невесте.

Каэтана выразительно приподняла бровь, и Александр вдруг поразился, как же он сам не додумался до такой простой вещи. Его невеста сидела рядом! Да, сейчас она была несвободна, но что теперь значило время?

– Я обязательно последую вашему совету и подарю ожерелье своей невесте, сколько бы мне ни пришлось ждать, – пообещал он герцогине.

Каэтана отправилась за ларцом, оставив своих гостей наедине. Застигнутые врасплох этим тет-а-тет, оба молчали. Шварценбергу вдруг показалось, что его «второй шанс» утекает, как вода сквозь пальцы. Нет, только не это!..

– Я верну ожерелье, когда ты вновь станешь свободной и согласишься стать моей женой, – выпалил Александр и тут же пожалел: уж слишком топорно это прозвучало.

– Так нельзя говорить, – прошептала Лив. – Гвидо – мой муж.

– Я знаю, что ты верна ему, и уважаю твоё решение, но я не верю, что ты любишь его.

– В браке есть много других чувств. Моя семья счастлива, значит, счастлива и я, – отрезала Лив.

Она поднялась из-за стола и отошла к балюстраде на краю террасы. Князь в два шага догнал её, но обнять не решился – слишком прямая спина Лив не сулила ему ничего хорошего. Он опять проиграл! В отчаянии ухватился Александр за воспоминание о прежней, юной и такой искренней, Лив.

– Ты меня ещё любишь? – вопрос вырвался сам собой.

Лив молчала, и это оказалось приговором. А когда Александр уже почти поверил в свой крах, прозвучал тихий голос:

– Люблю. К чему лукавить? Но это ничего не меняет. Я замужем и буду жить для моей семьи.

– Ну и я не стану притворяться, что смогу хоть когда-нибудь смириться с этим. Я буду ждать, сколько потребуется, и женюсь на тебе, как только ты вновь станешь свободной.

Александр обнял Лив, развернул её к себе и поцеловал. Чудо, случившееся в туннеле над морем, вернулось к ним на дворцовой террасе. Они растворились друг в друге. Не осталось ни мужчины, ни женщины – было одно целое, как будто две отрезанные судьбой половинки наконец-то совпали, и краснобокое яблоко, как ни в чём не бывало, вновь закачалось на ветке. Время остановилось. Александр утонул в бездонной нежности, но Лив сама оторвалась от его губ и напомнила:

– Сейчас вернётся Каэтана, да и все слуги пока ещё в доме. Я не хочу, чтобы сплетни о нас дошли до ушей моего мужа.

Лив говорила так трезво и вновь думала только о своём маркизе. Ревность полоснула по сердцу, но Александр сдержался и даже смог сказать:

– Прости, что не удержался. Но как же мне быть? Ведь я-то тебя люблю! – поняв, что ещё мгновение – и он кинется на колени, начнёт умолять, Александр отшатнулся. – Наверно, мне сейчас лучше уйти. Ты передай мои извинения герцогине.

Он коротко поклонился и сбежал по лестнице, ведущей с террасы в парк. Ещё несколько шагов, и он растворился во тьме ночного сада.

– Ну и что же ты будешь делать? – услышала Лив. – Так и дашь ему уйти?..

Каэтана стояла в дверях. Выглядела она откровенно разочарованной. Лив даже рассердилась.

– А что я должна, по-твоему, делать? Броситься ему на шею? – парировала она. – Ты ведь поняла, что его рассказ о моих стихах оказался не совсем точным? Я переписала письмо главной героини, где та признается в любви, и подбросила эту записку в карман Александра. Только он сначала ничего не понял, а потом, когда я объяснила, что писала о собственных чувствах – просто струсил. Теперь же, когда я стала богатой и знатной, к тому же счастлива рядом с моими близкими, он мной заинтересовался. Видите ли, князь Шварценберг не может пережить, что кто-то в нём больше не нуждается!

– Возможно, что ты и права, а может, наоборот, – слишком придираешься к бедняге. Ну а мне опыт подсказывает, что истина лежит где-то посередине. Знаешь, я думаю, что, по большому счёту, не важно, кто что сказал, не важно даже, кто что сделал – нужно просто быть рядом, и всё!

– Ты считаешь, что я должна пойти к нему? – не поверила своим ушам Лив.

– В любом случае – решать тебе. Только мне в жизни есть что вспомнить: у меня был мой счастливый месяц. А что будешь вспоминать ты?..

– Нет, я не могу! Он говорит, что любит меня, но это – только слова, а вот любовь мужа я чувствую постоянно. Ему не нужно слов, за него говорит сердце. До приезда Александра я жила в гармонии с миром и самой собой, я не хочу потерять это чувство, слишком тяжело оно мне досталось.

– Поступай, как велит тебе сердце, – вздохнула Каэтана, – я хочу только одного – чтобы ты была счастлива. В конце концов, Александр Шварценберг мне чужой, а ты – нет…


Александр пылал, как факел. Обида, отчаяние и безнадёжность, смешавшись в какой-то дьявольский смерч, выжигали душу. Он почти бежал по аллеям – хотел уйти подальше от Лив, но это не помогало: огонь внутри всё распалялся, мелко затряслись руки, задергалось веко. Что за чёрт? Ещё чуть-чуть – и он взорвётся, как пороховая бочка.

Александр пронесся по регулярному парку (с обеих сторон дорожек тянулись ровные самшитовые шпалеры), вылетел на платановую аллею. Казалось, что она никогда не кончится. Наконец впереди замаячили макушки плакучих ив. Они растут у бассейна… Туда… Вода – она принесёт облегчение.

Фонтан в центре бассейна уже выключили на ночь, и по водной глади к ногам ночного гостя бежала лунная дорожка. Александр упал на колени, набрал воду в пригоршни и вылил себе на голову. Он вновь и вновь поливал себя, пока не понял, что бушевавшая внутри ярость стихает.

Прислонившись спиной к прохладному мрамору, Александр сел на краю бассейна и закрыл глаза. Он даже не мог шевелиться: казалось, что вода залила полыхавший внутри огонь, и все силы ушли с паром. Зато вернулась способность мыслить. Князь Шварценберг ведь дипломат. Значит, и поступать должен так, как обычно поступают дипломаты. Это же аксиома, что если крепость не взята штурмом, то нужно переходить к осаде. Терпение и мудрость – лучшие из орудий.

Наконец-то расслабились мышцы и приятная легкость растеклась по телу. Даже намокшая одежда не мешала, Александру стало всё равно. Шорох гравия в глубине аллеи отрезвил его. Кто-то шёл к бассейну. Наверно, нужно было встать, но лень сковала все члены.

Гравий шуршал всё сильнее, ещё немного – и человек появится на площадке. Князь ухватился за край бассейна, чтобы подняться, но вдруг в аллее затрещали ветки, а следом раздался крик. Александр узнал голос и рванулся во тьму.

Тени под исполинскими платанами казались чернильными, но в глаза бросилось светлое пятно кисейного платья. Лив отчаянно с кем-то боролась. Александр кинулся к ней и, уже подбегая, увидел, что напавший – мужчина, а в его руке зажат нож. В отчаянном прыжке бросился Александр на преступника, схватил того за длинные густые волосы и поднял над землей. Нападавший взвыл от боли и отпустил Лив. Теперь он пытался ударить ножом князя. Ну, это уже было гораздо проще: перехватить запястье и вывернуть нападавшему руку. Кисть преступника хрустнула и повисла. Александр швырнул негодяя на землю и кинулся к Лив.

– Ты ранена? – он в ужасе ощупывал её лицо и плечи. – Где больно, скажи…

– Ножом он меня не достал, – прошептала Лив.

Вот когда понимаешь, что значит «родиться заново». Александр обнял вздрагивающие плечи своей любимой.

– Кто этот человек? – спросил он.

– Сандро – слуга моего мужа. Ты его видел в нашем доме – он возит кресло.

Услышав своё имя, преступник завозился и попытался отползти в сторону. Александр шагнул к нему. Парень тянулся к лежащему в траве ларцу. Тот раскрылся, и в свете луны мерцал жемчуг в ожерелье. Бандит пытался дотянуться до него здоровой рукой. Александр наступил на его запястье и по-итальянски спросил:

– Ты специально следил за маркизой?

– Да! – в отчаянии крикнул Сандро. – Я хотел забрать драгоценности и уехать. Это из-за неё хозяин бросил такое выгодное дело.

– Ну, больше ты уже никуда не уедешь. Сейчас я свяжу тебя и брошу в подвал, а завтра утром сдам властям. Если бы не моё вмешательство – ты убил бы маркизу. Думаю, что виселица тебе обеспечена.

Подошла Лив.

– Подожди, Алекс, – попросила она по-русски. – Давай ради спокойствия моей семьи отпустим Сандро, а в полицию заявим утром. Если он не уедет ночью, значит, будет болтаться на виселице.

Сандро не понимал их, но, как видно, интонации что-то ему подсказали, и он, рыдая, обратился Лив:

– Сеньора, простите меня! Я уеду, сегодня же ночью выйду в море и никогда больше не появлюсь на этом острове. Клянусь Святой Девой, вы никогда больше обо мне не услышите.

– Отпусти его, Алекс, а заявим на него завтра утром, – повторила Лив на ломаном итальянском. – Нож забери. Отдадим полицейским.

Александр поднял нож с роговой рукояткой, освободил руку преступника и разрешил:

– Иди, дьявольское отродье, и помни о милости маркизы. Смотри, времени у тебя – только до утра.

Опираясь на здоровый локоть, Сандро поднялся и кинулся бежать по аллее, а Александр нагнулся и поднял с земли ларчик с ожерельем. Он протянул жемчуг Лив.

– Возьми…

Она лишь покачала головой:

– Ты же обещал забрать его себе, чтобы подарить своей невесте.

Александр вгляделся в любимое лицо. Даже в темноте было видно, как алеют щёки Лив, как часто она дышит. Её грудь белела в разорванном корсаже. Александр просто не мог в это поверить. Неужели?..

– У меня одна невеста, и другой никогда не будет, – сказал он.

– Так подари ей то, что хотел…

Александр вынул из ларчика ожерелье. Он защелкнул фермуар с изумрудом на шее Лив и поцеловал губы своей невесты… С ним опять случилось то же чудо: он уже не мог остановиться – всё продлял и продлял поцелуй. Лив отвечала ему, прижималась, не чувствуя мокрой одежды, как будто стремилась с ним слиться. Боясь вспугнуть нежданное счастье, Александр взял любимую за руку и повёл к дому. Балконные двери в его спальне были открыты, внизу, в темноте, мягко шумело море. Огромная золотая луна смотрела в окно. Лив улыбнулась Александру, распахнула полы его мокрого фрака и предложила:

– Раздевайся скорее.

Он рванул фрак с плеч. Мокрая рубашка прилипла к подкладке, и Александр разорвал её, лишь бы не возиться. На пол полетели туфли, а потом и всё остальное. Князь стоял нагой. В комнате было светло, Александр ясно видел лицо Лив. Вспыхнувшее в её глазах восхищение зажгло его кровь. В лунном свете незагорелая кожа на груди Лив казалась ещё светлее, а контраст между золотистыми плечами и молочно-белыми грудями делал это зрелище умопомрачительным. Роскошное ожерелье, соединив золотистое и атласно-белое, указало путь рукам и губам Александра.

Такой Лив он ещё не знал: её глаза светились, а щеки разрумянились от поцелуев. Она подхватила кисейные оборки юбок и через голову стянула свой изорванный наряд. В её теле не нашлось ни малейшего изъяна, ни одной угловатой линии – всё в Лив было прекрасно, как в распустившейся на заре белой розе.

Александр обнял любимую и поцеловал. Уже знакомая волна нежности подхватила их, но теперь оба хотели большего. Не прерывая поцелуя, князь положил руку на грудь Лив и с радостью понял, что её сосок упёрся в его ладонь. Она тоже хотела его! Бедра прижались к бедрам, и желание полыхнуло в крови с яростью лесного пожара. Оба больше не могли ждать. Александр обхватил тоненькую талию и в два шага перенёс Лив к кровати. Страсть кузнечным молотом стучала в висках. Он сел на край постели и потянул любимую к себе на колени.

– Иди ко мне, ангел. – Александр, мягко раздвинул ноги Лив и притянул её поближе. Теперь её грудь и лоно находились в упоительной близости, и князь по очереди целовал розовые соски, а его пальцы скользили между стройных бедер. Голова кружилась от возбуждения: кожа Лив оказалась атласной и упоительно пахла розой. Пальцы Александра раздвинули влажные складки. Ласкали, нежили. Лив припала к его плечу, впилась в губы, она уже не помнила себя – за неё говорило тело. Александр вошёл в тёплую глубину её лона, и они стали наконец одним целым. Исчезли две половинки, на ветке сияло рубиновыми боками спелое яблоко, и в этом мире не было ничего лучше. Их общий жар всё нарастал, полыхая, как костёр на ветру. Лив вдруг выгнулась, вцепилась в плечи любимого и закричала, а волна немыслимого наслаждения подхватила обоих и унесла к звёздам.

…Они не размыкали объятий. Казалось, оба не могли оторваться друг от друга. Александр поцеловал тёплые губы своей ненаглядной и шепнул:

– Для нас ничего не изменилось?

– Ничего. У нас есть только эта ночь. Я хочу, чтобы каждая минута была нашей, и чтобы это счастье осталось со мной, когда ты уедешь.

Луна по-прежнему глядела в окно, заливала комнату волшебным светом. Значит, у них в запасе есть несколько часов. А это уже и впрямь – счастье.

Глава двадцать шестая. Когда сбываются мечты

Всё осталось в прошлом – и мечты, и счастье. Александр зачеркнул цифру в календаре, а потом мысленно прибавил ещё одну единицу к сроку, прожитому вдали от Лив. Но сегодняшний день был особенным, можно сказать, юбилейным – ведь прошёл ровно год с тех пор, как он покинул Мармо.

Юбилей оказался печальным, ведь никаких вестей от Лив не было. Александр долго не решался написать первым, и лишь когда неизвестность стала совсем невыносимой, он всё-таки отправил на остров письмо. Это случилось два месяца назад, но ответа до сих пор не было. Лив не собиралась писать. Она сказала честно: одна ночь – а больше ничего.

Опять заныло сердце… Этак и сам не заметишь, как ноги протянешь. Хватит себя изводить! Пора заняться собственными делами… Александр раскрыл гроссбух и уставился на цифры. Что там с арендной платой? Сколько недоимок?.. Однако долги издольщиков так и остались неизученными: в дверь постучали. Александр отозвался – разрешил войти, но вместо лакея в дверях кабинета появилась дама. Шварценберг просто потерял дар речи! Не верил собственным глазам… Сияя лучезарной улыбкой, перед ним стояла Юлия Самойлова.

– Вот это сюрприз. Я думал, что вы в Италии, – сказал Александр, целуя гостье руку.

– Мне помнится, что в Москве мы были на «ты», – заметила красотка, и с любопытством оглядела его кабинет. – Не нужно политеса, мой дорогой, я не могла не заехать к старому другу, хотя мне и пришлось сделать изрядный крюк, чтобы повидать тебя. Но я не жалею: замок у тебя красивый, да и природа тут неплоха. Но, правда, холодно.

– Не буду спорить, хотя мне после России здешний климат кажется слишком тёплым. Но лучше поговорим о тебе. Что ты делаешь в Богемии?

– Моя бабушка умерла, – беззаботно сообщила Юлия, – я ездила в Петербург вступать в права наследования, ну а теперь, когда все наконец-то закончилось, возвращаюсь в Рим.

– Приношу свои соболезнования, – посочувствовал Александр, но его гостья лишь отмахнулась.

– Спасибо, конечно, но мы с бабкой в последние годы не ладили. Не понимаю, чего она от меня хотела. Я уж думала, что вообще всего лишусь и всё отойдёт моей тётке – Багратион. Но нет, старушка сделала меня единственной наследницей. Я и раньше была богатой, а теперь могу купить половину Европы, вот только Нику до этого нет никакого дела. Ты знаешь, что он вернул моё приданое и мы окончательно разъехались?

– Впервые слышу, – откликнулся Александр. – Я уехал из России почти три года назад и с тех пор не имел известий от моих русских знакомых. О том, что ты живёшь в Италии, я узнал лишь недавно из письма княгини Волконской. Зинаида Александровна любезно переслала мне последние из вышедших глав «Евгения Онегина», а в прилагаемом письме сообщила свой адрес в Риме и упомянула, что ты живёшь рядом и часто у неё бываешь.

– Да, мы с Зизи дружим, а её салон в Риме стал прибежищем для всех русских. Я поначалу хотела сама держать открытый дом, да поняла, что больно хлопотно – лучше уж ходить в гости к Волконским, – усмехнулась Юлия, но потом вдруг стала серьёзной. – Думаю, ты уже догадался, что я не стала бы делать такой ужасный крюк только ради твоих прекрасных глаз? Я привезла тебе сообщение от деда.

– Граф Литта написал мне?

– Слушай внимательней! Я сказала «сообщение». – Графиня назидательно, как строгая гувернантка погрозила пальчиком в кружевной перчатке. – Нынче не то что прежде: государь везде ищет заговоры. Бенкендорфу даны немыслимые полномочия по выявлению недовольных, так что почте теперь никто не доверяет. Я должна передать тебе кое-что на словах, а потом прислать деду личное послание, где в определённом месте будет стоять «да» или «нет».

– Ну и дела… Хотя понять императора можно – ни у одного государя в Европе царствование не начиналось с армейского восстания. – Александр вдруг понял, что ужасно заинтригован, и поторопил гостью: – Ну так чего же хочет от меня почтеннейший граф Литта?

– До него дошли слухи, что ты отказался от места личного помощника канцлера Меттерниха, и он предлагает тебе возглавить новый департамент, который создают в нашем Министерстве иностранных дел. Департамент по делам Греции и всех Балканских территорий.

Александр мгновенно сообразил, откуда растут ноги у этого предложения, и расхохотался:

– Похоже, наш мудрейший Юлий Помпеевич вспомнил моего дядю – госпитальера, и решил, что я, заняв новый пост, стану бороться за возвращение Мальты?

– Может, и так. – Юлия повела точёным плечиком, наивно закатила глазки. – Он со мной свои планы не обсуждал, а просто попросил заехать к тебе и поговорить. Так какое слово я должна вписать в условленное место письма?

Александр совсем развеселился. Вид у его гостьи был на редкость беззаботным. Так что его отказ Юлию уж точно не расстроит. И он ответил совершенно искренне:

– Знаешь, мне нравится моя нынешняя жизнь. Я ведь полукровка. Здесь мой дом, но и Россия мне тоже нечужая. Поэтому я не хочу выбирать ни одну из империй. Я решил держать нейтралитет. Так и напиши своему деду.

– Ну, как знаешь, – прежняя подружка и впрямь не обиделась, так и сияла улыбкой. – Кстати, дед ещё зачем-то просил тебе передать, что в Петербург приехала маркиза ди Мармо. Не знаю, какой тебе от этого прок – она ведь в трауре и нигде не бывает, но, видно, старый хитрец решил подсунуть тебе этот денежный мешок. Все только и шепчутся о том, как она богата.

Александр просто онемел. Ну и Литта, ну и хитрец!.. Какую закинул наживку.

Мнение князя Шварценберга мгновенно изменилось на прямо противоположное, и он сразу же предложил:

– Знаешь, я тут подумал, ты можешь вообще ничего не писать Юлию Помпеевичу. Мне нужно самому с ним объясниться. Хотя бы ради памяти дяди Иоганна. Я давно веду переговоры о покупке подмосковного имения, принадлежавшего раньше моему деду, Румянцеву. Вот я и совмещу два дела: выкуплю родовую вотчину и повидаюсь с графом Литтой.

– Мне всё равно – делай что хочешь, – хмыкнула Юлия. – Только имей в виду, что я богаче этой твоей вдовой маркизы.

– Я это прекрасно знаю, – расхохотался Александр, – но ты ведь замужем.

– Да! Хоть и за подлецом, но разводиться не хочу, – подтвердила Самойлова. – Но раз мы закончили с делами, может, накормишь меня приличным обедом, да я поеду дальше? Ты даже не представляешь, как я соскучилась по Риму.

– Разве я могу отказать столь прекрасной даме? – всё ещё смеясь, отозвался Александр.

– По-моему, ты только что это сделал, – заметила его гостья. – Но, так уж и быть, по старой дружбе я тебя прощаю.

Под беззаботный щебет графини Самойловой обед прошёл на редкость сердечно, а ещё через полчаса гостья уехала в Прагу. Её экипаж ещё не успел выехать за ворота, как хозяин замка кинулся собирать вещи. Вскоре он и сам отправился в дорогу, только Юлия стремилась на юг, а путь Александра лежал на север.


Москва встретила Александра проливным дождём. Ветер крутил ледяные струи, бился в стёкла его экипажа. И это в конце ноября!.. Когда ямщик остановил тройку у флигеля дома Румянцевых, продрогший Александр, уже несколько часов мечтавший о лафитнике крепкой русской водки и раскалённом самоваре, был сильно удивлён: света в окнах не было. Ни тётки, ни её мужа дома не оказалось. Заспанная кухарка сообщила, что её хозяева так и остались жить в доме Чернышёвых на Тверской, а здесь она осталась одна. Так что лишних печей не топила и стряпать тоже не собиралась.

– Затопи в моей прежней спальне и в гостиной, – распорядился Александр, – и нагрей побольше воды, хоть умоюсь с дороги.

Пока кухарка возилась с печами, он вышел по переулку на Покровку и, недолго думая, обосновался в ближайшем трактире. Выпив полстакана анисовой, он принялся за суточные щи с расстегаями и, наконец-то согревшись, успокоился и подобрел. Теперь можно было подумать и о собственных делах. Родня Александра расстроила – загостилась в чужом доме. Что за привычка такая – побираться? С какой стати Алина живёт у Чернышёвых да ещё и мужа туда заселила? Одно дело, когда в доме жила Лив, но её ведь там давным-давно нет. Тётка унижалась сама и этим унижала главу семьи!

Впрочем, совесть тут же шепнула, что у самого рыльце в пушку. Кто не пустил Эрика в Богемию? Александр сам написал фон Массу письмо, чтобы тот не спешил – оставался в России, пока не поправится, и при этом стал отправлять в Москву полный объем жалованья управляющего. Естественно, что при таком раскладе тётка костьми легла, лишь бы никуда не ехать, и мужа смогла уговорить.

Но с другой стороны, что Александру ещё оставалось делать? Он просто не мог переступить через свои прошлые сомнения. Ведь он почти поверил Щеглову, а капитан считал, что за убийством баронессы стоят ближайшие родственники. Прошло три года, а Александр так и не узнал, кто убил его мать. Одна из тёток или его новый дядя? Три человека. Один – преступник, но двое других – ни в чём не виноваты. Подозрения оскорбят их до глубины души, больно ранят. И Александр малодушно выбрал самое простое – он сбежал ото всех. Если не видеть никого их родных, то и совесть не так мучает. Пока это получалось: князь сидел в Богемии, Полина – в Иерусалиме, остальные – в Москве. Но теперь всё изменилось. Александр вернулся в Россию, и первое, что ему придётся сделать, так это убрать свою родню из дома Лив.

Ехать на Тверскую не хотелось, и Шварценберг решил отложить неприятный визит. Разумнее всего повидаться с родней, когда он купит имение. От Москвы до Никольского оказалось двадцать верст, но и туда ехать не пришлось. Новый хозяин, уже согласившийся продать усадьбу, зимой жил в городском доме на Лубянке. Александр незамедлительно отправился к нему и, сговорившись по цене, пообещал привезти деньги и подписать все бумаги завтра утром. Радуясь удачной покупке, он вернулся к себе и, наконец-то отмывшись с дороги, улегся в прежней спальне. Последняя – уже на грани сна – мысль была о том, что родственное свидание надо бы закончить побыстрей и уехать. Александр рвался в Петербург.


Когда во двор въехала почтовая тройка, Александр уже ждал.

– Сейчас заедем на Лубянку, потом на Тверскую, а тогда уже тронемся в путь, – объяснил он вознице.

Ямщик равнодушно пожал плечами и сообщил, сколько ещё возьмёт за простой. Александр, не торгуясь, заплатил и отправился претворять в жизнь свои вчерашние планы. На Лубянке его уже ждали хозяин имения и нотариус с заготовленной купчей, так что покупку оформили быстро. Зато с Тверской вырваться скоро не получилось.

Увидев Александра, тётка разрыдалась от счастья, а удивительно бодрый для больного человека Эрик фон Масс радостно пожал князю руку и спросил:

– Как там дела в имениях, ваша светлость? Я очень скучаю по деревне и никак не дождусь того дня, когда доктор скажет, что я смогу вынести дорогу до Богемии.

– Дорогой, не нужно расстраивать Алекса, нам ведь и здесь хорошо. – Алина ласково погладила мужа по плечу.

Подозрения Шварценберга оправдались: Алина никуда из этого дома съезжать не собиралась. Пришлось Александру выкладывать козырной туз:

– В деревню вы можете поехать хоть завтра, – сообщил он и достал из кармана купчую. – Я выкупил Никольское. Оно в полном вашем распоряжении.

Тётка, похоже, не поверила своим ушам. Она переменилась в лице и, вцепившись в руку мужа, спросила:

– Эрик, что он говорит?

– Я сказал, что выкупил Никольское. Вы можете переезжать туда, если не боитесь зимовать в деревне, – повторил Александр.

Он уже начал раздражаться – пора было заканчивать визит.

– А крестьяне? – Тётка всё никак не могла поверить.

– Они остались на месте, хозяйство там налажено, вроде бы есть и хороший управляющий, но это известно лишь со слов прежнего хозяина. Надеюсь, что Эрик сможет сам разобраться с делами в поместье, пока вы будете там жить.

– Я готов, – обрадовался фон Масс, – завра же туда поеду. Вы только разъясните мне, где находится имение, и дайте соответствующие указания.

– Вот купчая. Бывший хозяин при мне написал управляющему, сообщив, что имение продано. Вы можете ехать, вас будут ждать.

– А ты, Алекс? Разве не поедешь с нами? – заволновалась Алина. – Я не знаю, как смогу пережить эту встречу, ведь я в последний раз была в Никольском ещё девочкой. Боюсь не справиться с переживаниями.

– Тётя, с вами будет муж. Я же уезжаю в Петербург, повидаться с Лив. Вы знаете, что она вернулась?

– Конечно, знаем, – просияла тётка. – Наша девочка стала такой знатной и богатой дамой! Мы с ней проплакали целый вечер, вспоминали её бедную мать. Софи теперь нескоро вернётся: тем из осужденных, кто отбудет свой срок на каторге, определена постоянным местом жительства Сибирь… Владимира уже должны были отпустить на поселение, вот мать и хлопочет, дом в Иркутске купила.

– Так Лив была здесь?

– Ну а как же! Это же её дом! Любочка – славная девочка, она попросила нас с Эриком жить здесь столько, сколько захотим. Сама она собиралась поселиться в столице, у бабушки Марии Григорьевны. Та ведь живёт теперь совсем одна, так что приезд внучки будет очень кстати.

– Лив – вдова?

– Да, бедняжка овдовела и пока находится в трауре, – признала Алина, но тут же со всей убеждённостью заявила: – Я уверена, что Лив обязательно найдёт своё счастье и снова выйдет замуж.

– Я тоже на это надеюсь, поэтому и еду в Петербург. Я собираюсь сделать Лив предложение, а сразу же по окончании Рождественского поста обвенчаться.

В глазах Алины блеснули слёзы.

– Боже, какое счастье! Мы вновь станем одной семьёй… Наконец-то и у нас будет праздник!

Тётка так воодушевилась, что даже вскочила с кресла.

– Сейчас, Алекс! Я принесу ожерелье твоей матери. Ларец с вещами вернули из полиции ещё год назад. Жемчуг такой ценный! Выйдет прекрасный свадебный подарок.

На Александра как будто водой плеснули… Боже милосердный!.. Тётка хоть понимает, что несёт? Ожерелье, снятое с убитой. Да у него самого рука не поднимется прикоснуться к этому жемчугу, и он уж точно никогда не допустит, чтобы его носила Лив.

Алина уже метнулась к выходу – побежала за ожерельем, он еле успел остановить её:

– Не беспокойтесь, тётя. Это ожерелье не для молодых женщин – слишком массивное. Я думал, если его вернут, подарить мамин жемчуг её сестрам. Полина ушла от мира, её теперь украшения не волнуют. Так что ожерелье – ваше.

Тётка залилась румянцем. Она посмотрела на мужа, как будто прося совета.

– Но это ведь так дорого…

Муж и племянник в два голоса принялись уговаривать её принять подарок. К чести Алины, она не стала портить всем праздник и с радостью согласилась.

Александр вздохнул с облегчением: наконец-то всё сказано, дела переделаны, а долги розданы. Ещё чуть-чуть – и можно будет уехать… Он скосил глаза на часы – стрелка подбиралась к трём. Пора! Александр встал и попытался откланяться. Но тётка и слышать не хотела о том, чтобы отпустить его, не накормив. Это было совсем некстати, но из-за отказа Алина расстроилась чуть ли не до слёз. Пришлось подчиниться. Когда Александр наконец-то вырвался из-за стола, над Москвой уже сгущались ноябрьские сумерки.

– Чего же теперь ехать-то на ночь глядя? – проворчал ямщик.

Пришлось опять раскошеливаться. Новенький пятак заметно улучшил настроение возницы. Тот хлестнул лошадей, а Александр закутался в прихваченный из дома плед и устроился поудобнее… Оставалось только добраться до Петербурга и встретиться наконец с прекрасной и недоступной маркизой ди Мармо.


Вдовствующая маркиза ди Мармо жила затворницей, и это её очень устраивало. Лив не хотела никого видеть и даже в страшном сне не могла представить, что сможет хоть как-то обсуждать свою личную жизнь. Единственное исключение она делала для бабушки и её старой подруги, Загряжской: обе старушки вели себя деликатно, лишнего не спрашивали и нос куда не надо не совали. Впрочем, как раз сегодня Лив поняла, что даже милые старые дамы её тоже утомили. Сославшись на обязанность написать письма, она отвертелась от визита к Загряжской, и бабушка в конце концов согласилась поехать одна.

– А кому ты собралась писать? – полюбопытствовала уже собравшаяся в гости Мария Григорьевна. – По-моему, одно письмо ты откладываешь уже третий месяц.

Опять начиналась старая песня. И как бабушке не надоест талдычить одно и то же?.. Лив нахмурилась.

– Я пока не готова, – отмахнулась она и, вспомнив, сколько раз повторяла эту фразу, опустила глаза.

– Я думаю, что Алекс не зря метался по всему свету, разыскивая твои следы. Он будет рад такому развитию событий, – старая графиня укоризненно вздохнула и с привычными нотками безнадёжности в голосе закончила: – Любочка, я устала повторять, что ты сама себе противоречишь…

Кто бы спорил… Конечно, бабушка права. Лив и впрямь многого не договаривала. Она так никому и не сказала о той единственной ночи. Разве после такого можно написать мужчине, что она теперь свободна? Как будто она требует от него сдержать данное слово. Но ведь год назад была одна ситуация, а сейчас – совсем другая. Откуда Лив знать, чего князь Шварценберг хочет теперь? Он ведь даже не написал ей. Не было ни одного письма! Так что же, Лив писать первой, и сразу о том, что он теперь должен на ней жениться?.. Она не могла даже об этом помыслить! Лив вздохнула. Это не осталось незамеченным – бабушка всё ещё стояла в дверях, дожидаясь ответа. Старая графиня выразительно закатила глаза (мол, с тобой невозможно иметь дело!) и припечатала:

– Это даже неприлично…

Пришлось Лив вспомнить любимую отговорку:

– Я пока не могу. Вы знаете, как маркиз был щедр ко мне. Чересчур щедр!.. Он так составил завещание, что я не могу отказаться от его даров. Поэтому я хочу сначала пожертвовать большую часть на благотворительность, а потом уже устраивать собственную судьбу.

– Ответ не выдерживает никакой критики, и пока я буду в гостях, постарайся придумать другое оправдание своему поведению. Более похожее на правду, – саркастически заметила Мария Григорьевна.

С видом победительницы она выплыла из комнаты. Пытаясь сдержать смех, Лив тихо прыснула. Бабушка, как всегда, была просто бесподобна, и, если бы не обстоятельства, весёлого в которых было мало, Лив расхохоталась бы от души.

– Ну надо же: «не выдерживает никакой критики», – пробормотала она и, не сдержавшись, расхохоталась.

Лив смеялась так, как это случалось с ней только в юности: всё время вспоминала бабкины слова и заливалась вновь и вновь. Этот звонкий смех уносил прочь все её беды: смерть Гвидо, разлуку с Каэтаной, боязнь встречи с Александром. На душе вдруг стало легко и свободно, и, услышав в коридоре шаги что-то забывшей старой графини, Лив, не дожидаясь вопросов, воскликнула:

– Всё-всё! Обещаю, что сегодня же напишу князю Шварценбергу!

– Лучше расскажи прямо сейчас, – попросил её родной голос, и в дверях появился Александр. В его ореховых глазах цвела любовь. Он нежно улыбнулся и добавил: – Пока ты собираешься с мыслями, я сам хочу кое-что сказать. Дело в том, что я люблю тебя – и приехал, чтобы сделать предложение. Ну, так что ты хотела мне сообщить?

– Что тоже тебя люблю. – Лив бросилась на шею жениху.

Как хорошо, когда сбываются мечты!..

Глава двадцать седьмая. Семейная драма

Дома было так хорошо! Лив соскучилась по снегу, кружевам заиндевелых парков, по ранним зимним сумеркам с оранжевыми огоньками в окнах. Она вернулась в Россию и стала невестой. Два прежде совершенно немыслимых чуда слились в одно – огромное, до небес, и теперь она была совершенно счастлива.

Все готовились к свадьбе. В доме Румянцевых дым стоял коромыслом: бегали декораторы, с утра до ночи трудились строительные артели: срочно обновляли первый этаж. Старая графиня заявила, что свадьба младшей из её внучек – отличный повод навести порядок, и теперь упорно занималась делами, стараясь успеть к сроку.

От Веры пришло письмо. Сестра писала, что они с мужем, их маленькая дочка и две сестры Платона собираются в Петербург и на свадьбе будут обязательно. Надин прислала депешу через Министерство иностранных дел – сообщила, что прибудет вместе с мужем ровно через неделю.

До чего же удачно всё складывалось! Лив просыпалась утром в ожидании чуда, и оно случалось: появлялся Александр – то с букетом оранжерейных роз, то с коробочкой засахаренных фиалок или ещё какой-нибудь милой диковинкой. Жених обнимал Лив и целовал тем долгим, нежным поцелуем, от которого слабеют ноги, а тело превращается в пульсирующий огонь. Александр теперь не отходил от невесты ни на шаг. Всё старался обнять, прижать потеснее. Ну и Лив отвечала ему со всей страстью.

– Не дотяну, – шептал он тогда, и становилось понятно, что это не совсем шутка.

Сегодня они провели вместе весь день. Не могли оторваться друг от друга. Через две недели Александр должен был вступить в должность, и тогда они уже не смогут постоянно быть вместе.

– Нужно покупать здесь дом. – Князь задумчиво потёр переносицу, как будто решал сложнейшую задачу. – Английская набережная или Невский?

Да уж! Вопрос оказался не из лёгких. Лив склонялась к Невскому – всё-таки поближе к бабушке, а её жениху нравился вид на реку. Они так увлеклись обсуждением, что даже не заметили, как пролетело время. Часы пробили полночь, когда Александр наконец-то простился и уехал в нанятую им до свадьбы квартиру. Старая графиня поднялась со своего кресла, где она почти безмолвно провела за вязанием целый вечер, и с явным облегчением сказала:

– Пора спать, и знаешь, я бы сейчас не отказалась от рюмочки. Да и тебе будет полезно выпить – успокоишься.

Мария Григорьевна подошла к поставцу, где хранила свою любимую смородиновую настойку, и, достав две серебряные рюмки – их она держала именно для таких случаев – разлила пахучую рубиновую жидкость.

– Ну, давай, дорогая, по одной – и спать, – предложила старушка, передавая рюмку внучке.

Они выпили. Огненная струя прокатилась по горлу и обожгла Лив нутро. Похоже, что бабушкина настойка совсем не так безобидна, как кажется на первый взгляд. Лив уже было собралась поделиться этим наблюдением со старой графиней, но в дверях появился лакей. За его плечом маячила фигура в чёрном. Мария Григорьевна вгляделась и… бросилась навстречу вошедшей.

– Алина, мы тебя ждали через неделю. Что случилось? Почему ты одна? – Бабушка задавала вопросы, хотя всё и так было ясно. Полный счастья волшебный мир, сиявший вокруг Лив, рухнул. В дом опять пришла беда. Тётка Алина, ещё недавно счастливая и цветущая, сейчас казалась замученной и усохшей, а её чёрный вдовий наряд говорил сам за себя.

– Эрик… Он скончался. Опять вернулась его проклятая болезнь, и моего мужа не стало…

Последние слова Алина произнесла сквозь всхлипы. Стесняясь, она закрыла лицо руками, но справиться с собой уже не смогла и, рухнув на диван, отчаянно зарыдала. Сквозь громкий плач доносились отдельные слова. В конце концов родственницы поняли, что Алина хотела всё держать в тайне, чтобы не портить свадьбу, но, похоронив мужа, не смогла оставаться одна – побоялась сойти с ума.

– Ты правильно сделала, – подбодрила её старая графиня. Она присела на диван рядом Алиной, обняла её за плечи. – Ты и не должна сейчас быть одна. К тому же мы тебе нечужие, и Алекс – глава вашей маленькой семьи, ты просто обязана сообщить ему о своей беде.

– Но он женится, а я испортила ему праздник! Единственному близкому человеку… Теперь, кроме Алекса, у меня никого нет…

Алина опустила наконец руки и открыла лицо. Зарёванное, распухшее от слёз, оно стало некрасивым и совсем старым, и Лив почему-то подумала, что Эрик был для тётки лебединой песней. Больше Алине семью не создать. Наверно, нельзя было так думать – это ведь жестоко, но почему-то эта мысль намертво засела в голове. И Лив стало ужасно стыдно. Старая графиня тем временем уже пришла в себя и стала уговаривать Алину:

– Никто не властен над своей судьбой, нам остаётся только смириться… Сегодня уж не будем посылать за Алексом, ведь он только что уехал. Поговорим с ним завтра. А ты останешься у меня. Пока твой племянник остаётся холостяком, и квартира у него съёмная, тебе с ним жить не стоит.

– Я же стану для вас чёрной вороной, плакальщицей, – всхлипывала Алина. – Это ведь неуместно в доме невесты. Я лучше завтра переберусь к Алексу. Мне много не нужно, устроюсь в какой-нибудь маленькой комнатке.

– Глупости не говори! Никому ты не помешаешь. К тому же завтра приезжает Вера. Алекс с невестой поедут их встречать на почтовую станцию, а потом Горчаковы вместе с Лив отправятся в свой дом в Павловске. Наша невеста погостит неделю у сестры, и к тому времени, когда она вернётся, Алекс уже примет решение относительно твоей судьбы. Он – благородный человек и тётку не обидит.

– Конечно, он всё сделает как нужно, – присоединилась к уговорам Лив, – а я буду рада, если вы согласитесь жить вместе с нами.

– Спасибо, дорогая, – слёзы брызнули из глаз Алины с новой силой, – но я не могу стать обузой молодожёнам. Да и куда я теперь уеду из Москвы, если похоронила там Эрика?

Бедняжка уже вновь рыдала. Как же её успокоить?..

– Сейчас всё видится в чёрном цвете, а через пару месяцев ты, может, переменишь своё мнение, – заметила старая графиня. – Пойдём спать, я сама провожу тебя в твою комнату.

Алина поднялась. Мария Григорьевна крепко ухватила её за локоть и повела к выходу. Лив тоже пошла к себе. В постели она долго вспоминала почерневшее от горя тёткино лицо. Бедная Алина! Она потеряла любовь. Чем тут поможешь? Ничем… Оставалось только поверить на слово бабушке и надеяться на милосердие времени.


Записка от бабушки его невесты повергла Александра в ужас. Мария Григорьевна коротко сообщала ему о приезде овдовевшей тётки и просила встретиться с Алиной пораньше, пока ещё не проснулась Лив. А вот эта мысль была уже разумной: невеста не так давно сама прошла через горечь утраты, надо щадить чувства Лив.

Ну почему же у Шварценбергов не может быть простой и радостной свадьбы, как у всех остальных на этом свете? Почему обязательно должна случиться трагедия?.. Смерть Эрика вновь перенесла Александра на три года назад. Словно камнепад с горы, свалились кошмарные воспоминания: он, запертый в своем флигеле. Без денег, без друзей, без будущего. Только Щеглов смог его вытащить… Как говорил тогда капитан? Нужно смотреть, кто выигрывает.

Но Алина от смерти Эрика точно ничего не выигрывала: все свои деньги и дом она получила по наследству, а у Эрика ничего, кроме жалованья, и не было. Да и, честно сказать, тётка никак не походила на женщину, способную убить мужа. А тем более любимого.

«Чего гадать?! Надо съездить к ней и всё узнать», – решил Александр и принялся собираться.

Он прихватил с собой зелёный бархатный футляр в форме сердечка – его только вчера прислали от ювелира. В нём лежали крупные изумрудные серьги – в комплект к фермуару на ожерелье. Александр хотел подарить их Лив перед отъездом в Павловск. Пусть в гостях у сестры его невеста почаще вспоминает о собственном женихе. Слуга, доставшийся князю от прежних хозяев вместе со снятой квартирой, доложил, что ямские санки ждут у крыльца. Всё складывалось удачно: на часах ещё не было девяти, даст Бог, Лив не проснулась, и разговор состоится без неё.

Но благим намерениям не суждено было сбыться: в гостиной дома на Мойке приезда Александра ожидали трое. Рядом с Марией Григорьевной на диване сидела его невеста, а Алина фон Масс – в чёрном платье и сама почерневшая, как головешка, – замерла в кресле, напротив. Завидев племянника, она было поднялась, но рухнула обратно и зарыдала.

Не зная, что ему делать, Александр застыл, как истукан. Выручила Лив: подбежала, просунула руку под локоть, на мгновение прижалась к плечу и прошептала:

– Ты Алину ни о чём не спрашивай. Она ещё не может говорить о смерти мужа – всё время плачет. Я по себе знаю, что сочувствие – как обоюдоострый меч. Люди желают добра, но постоянно напоминают о том, что ты хочешь забыть. Давай отвлечём Алину, поговорим на посторонние темы. Она попросила, чтобы мы помянули Эрика, но я без тебя пить не стала. Наливку уже разлили. Давай обсудим вкус или крепость, или запах ягод. Придумай что-нибудь…

И впрямь на столе возле рыдающей тётки стояли три серебряные рюмки. Две из них были пустыми, а в одной жидким рубином переливалась знаменитая смородиновая настойка графини Румянцевой.

– Садись в кресло рядом с Алиной, – шепнула Лив, – а я сейчас принесу тебе рюмку.

Александр последовал её совету. Но прежде чем сесть возле рыдающей тётки, он проводил взглядом стройную фигурку в белом утреннем платье. Лив завязала пояс на спине, и его концы колыхались в такт движениям её бедер. Да-а! Это было искушение… Александр просто не мог оторвать взгляд от трепещущих концов шёлковой ленты.

– Алекс, тебе придётся принимать решение о судьбе Алины, – вернула его к реальности старая графиня. – Я думаю, что ей нужно переменить обстановку и уехать из Москвы. Она может остаться жить здесь, если захочет.

– Ах, нет! Благодарю… – сквозь слёзы откликнулась Алина. – Я не уеду от дорогих могил. В Москве лежат папа и Эрик. Я не могу с ними надолго расстаться.

– Вы можете поехать в Никольское, – нашёлся Александр, – это всего в двадцати верстах от Москвы. Я буду присылать вам туда деньги. Пройдёт какое-то время, и тогда вы сами поймёте, что для вас лучше. Я поддержу любое ваше решение.

– Я уже предложила тётушке жить с нами, – сообщила Лив, поставив перед женихом рюмку с настойкой. Она окинула взглядом стол и обратилась к старой графине: – Бабушка, вам налить ещё?

– Мне больше не нужно, а вот Алине налей. Так она быстрее придёт в себя.

Лив забрала тёткину рюмку и отправилась к поставцу. Опять заколыхались концы банта на её талии, и Александр сразу потерял нить разговора.

– Алине надо бы подлечиться, – вновь напомнила о себе старая графиня.

– И то правда! Может, стоит показаться врачу? Он пропишет успокоительное и укрепляющее. Вы сильно похудели и явно измотаны. – Александр очень старался проникнуться тёткиной бедой, но рядом с Лив это плохо получалось.

Алина лишь отмахнулась:

– Кто и что может мне прописать? Пошлют на воды, вот и весь разговор. Не нужно городить огород. Вот выпью с вами рюмочку за моего Эрика и лягу. – Тётка взяла из рук Лив настойку и нежно пожурила: – А ты так и не помянула дядюшку, дорогая?!

– Для меня, наверно, это слишком крепко, – повинилась Лив, но храбро пообещала: – Ну, ничего, сейчас я выпью.

– Примерь сначала мой подарок, – попросил Александр и достал из кармана сюртука коробочку с серьгами.

Он открыл крышку – внутри золотых колец крепились к дужке крупные квадратные изумруды. Лив ахнула и бросилась ему на шею.

– Какая красота!

Она радовалась, как ребёнок, и всё стало таким, каким и должно было быть с самого начала: наконец-то из дома на Мойке исчезла маркиза и вернулась прежняя юная Лив. Она подбежала к большому зеркалу, вынула из ушей сережки с крохотными рубинами и надела подарок.

– Ну, как вам, Мария Григорьевна? Не слишком ли крупны? – спросил Александр.

– По-моему, в самый раз. Очень изящно, а что до размера, так теперь все носят массивные украшения, – отозвалась старая графиня.

– А вам, тётя, нравятся? – стараясь растормошить Алину, продолжил Александр. – Не будет ли это слишком явно напоминать об Италии? Я хотел, чтобы этот намёк поняли только я и Лив.

– Очень красиво, дорогой, а если бы ты не сказал про Италию, я бы о ней и не подумала. Мне кажется, что и другие воспримут это так же, – отозвалась Алина, промокая глаза платком. – Но не буду вам портить утро. Помянем моего Эрика, да я пойду в свою комнату.

Она подняла рюмку, дождалась, пока все выпили, выпила сама и, поблагодарив родных за память о её муже, ушла.

– Бедняжка ещё нескоро опомнится, – старая графиня с сочувствием поглядела вслед чёрному платью, но тут же вернулась к делам: – Горе горем, но жизнь идёт своим чередом, и нам нужно готовиться к свадьбе. Ты уж, Любочка, не затягивай с платьем: как только приедет Вера, сразу же померьте и подгоните, где надо.

– Хорошо, хорошо! Мы сделаем всё, как вы хотите, – пообещала Лив, чмокнула жениха в щёку и убежала собирать вещи.

Александр проводил её взглядом. Жаль, что Лив уезжает… Ну ничего, до свадьбы осталось всего восемь дней, а потом милый ангел уже никуда не улетит. Они всегда будут вместе. В горе и радости…

Часы на камине пробили десять. Время поджимало – а им ещё ехать и ехать… К счастью, вернулась Лив – в ротонде и собольей шапочке, из-под чёрных кудрей выглядывали изумруды в дареных серьгах. В её улыбке плескалась нежность… Надо ли говорить, чем занимался Александр в экипаже?

Глава двадцать восьмая. Длинные тени старых тайн

Двери своей квартиры Александр открыл под полуночный бой часов. Обед у графа Литты затянулся, и теперь хотелось только одного – завалиться в постель. Из темноты коридора показался заспанный слуга. Принял шубу и, как будто что-то вспомнив, доложил:

– Ваша светлость, там вам опять письмо доставили. Я его на стол в гостиной положил.

– Когда принесли и откуда?

– Часа два назад давешний слуга приходил, тот, что и раньше записку приносил.

Снова известие от графини Румянцевой? Настроение у Александра испортилось окончательно. Скорее всего, речь опять шла о тётке. Её драма случилась так некстати. Князь прошёл в гостиную и вскрыл конверт. Мария Григорьевна сообщала, что Алина занемогла, похоже, нервной горячкой, и всё время зовёт племянника. Прозрачно намекнув, что тётка, возможно, захочет попрощаться перед смертью, старая графиня умоляла срочно приехать. Александр чертыхнулся и велел слуге глянуть в окно, вдруг ямщик ещё не уехал. На его счастье, карета ещё маневрировала у крыльца – разворачивалась среди заледеневших сугробов, и уже через минуту Шварценберг уже ехал на набережную Мойки.

Несмотря на поздний час, хозяйка дома ожидала его в гостиной. Увидев Александра, она с облегчением вздохнула и предупредила:

– Твоя тётка очень плоха, она то приходит в себя, то впадает в забытьё. Доктор сказал, что у неё сердце еле бьётся – пульс совсем слабый, а ногти на руках посинели. Там пока сиделка дежурит. Ей велено, ежели что, прямиком сюда бежать. Раз она не пришла – значит, пока всё без изменений. Ты иди, посиди рядом, вдруг Алина придёт в себя.

Александр поспешил в спальню тётки. Он легонько толкнул дверь и вошёл. На маленьком прикроватном столике зажгли трехрогий подсвечник, его отсвет, словно большой тёплый овал, окружал золотистой дымкой синюшное лицо Алины и склонённую голову уже немолодой худощавой сиделки. Александр на цыпочках прошёл к постели и тихо спросил:

– Как она?

– Иногда приходит в себя и спрашивает о вас, – прошептала сиделка. – Занимайте моё место, а я отойду, питье приготовлю.

Женщина поднялась со стула и вышла. Всё стихло. Александр поднял глаза на бледное тёткино лицо и вдруг наткнулся на взгляд отёкших чёрных глаз.

– Это ты? – хрипло спросила Алина. – Признавайся!

– Да, тётя, я приехал, – стараясь успокоить её, отозвался Александр. – В чём мне нужно вам признаться?

– Ты поменял рюмки местами? Ведь это ты! Ни старуха, ни Лив не смогли бы сами до этого додуматься. Почему ты это сделал?

В это было невозможно поверить, но казалось, что воскресла баронесса Евдоксия. Те же железные интонации, искажённое яростью лицо и… ненависть. Она наполняла воздух, сочилась изо всех щелей, её было так много, что она обжигала. Отгоняя наваждение, Александр тряхнул головой. Померещится же такое!

– Я вспомнил совет капитана Щеглова: не садиться с вами за один стол обедать. Мою и вашу рюмку наливала Лив, а вот ту, из которой должна была пить моя невеста, – я не знал кто. Так что, пока все обсуждали красоту серег, я поменял рюмки местами. – Александр перевёл дух (не так-то легко говорить такое!) и теперь уже задал вопрос сам: – Зачем вы убивали членов своей семьи, я ещё могу понять – скорее всего, из-за денег. Но какой вам был прок покушаться на жизнь Лив? Вы же не могли ничего получить после её смерти…

– Ты глуп – такой же тупица, как и твоя мать, – брезгливо заметила тётка. – Моей целью всегда был именно ты, и я не могла позволить тебе жениться. Я хотела убить двух зайцев: как твоя единственная родственница получить всё наследство Шварценбергов и пресечь этот поганый род, забравший будущее у меня самой.

– Но вы же вышли замуж. Дядя вернул вам деньги Румянцевых. Чего вам ещё было нужно?

– Отомстить! Я не спустила никому! Как я потешалась над вами, изображая слабую, забитую Алину, которой все чуть ли не брезговали. Да я в тринадцать лет застрелила собственного отца, когда поняла, как он со мной поступил, а потом вложила пистолет в его руку, а сама изобразила обморок. Никто не ушёл от меня безнаказанным! Полина сумела выйти замуж, а у меня не было мужчины. Тогда я отняла мужа и у неё. Я соблазнила этого жалкого идиота Денисова, а потом кинулась в ноги к сестре и призналась, что её муж изнасиловал меня. Я думала, что Полина его сразу выгонит, но она уехала! Уехала с ним, оставив меня одну. Вот тогда я напросилась к ним в гости и накапала Денисову в суп мою настоечку на бледных поганках – и Полина стала вдовой. Но что самое смешное, она считает, что её муженёк умер из-за своих грехов, с тех пор и бегает по монастырям и скитам, прощения просит. Ты думаешь, чьи грехи она отмаливает на Святой земле? Уж точно не свои, у этой тюхи и грехов-то быть не может!

Алина зашлась в удушливом кашле, из глаз её брызнули слёзы, она ловила ртом воздух. Александру на мгновение показалось, что сейчас всё закончится и убийца отправится туда, где ей и место – прямиком в ад. Но кашель постепенно стих, и обессиленная тётка распласталась на постели. Так же кашлял и Эрик. Получается, что и он – жертва?

Уже не надеясь услышать ответ, Александр всё-таки спросил:

– А чем же вам не угодил Эрик, ведь вы, кажется, любили его?

К его удивлению, Алина смогла ответить. Не открывая глаз, она прошептала:

– Болван нашёл в потайном шкафчике мою бутылку с настойкой и решил, что это водка. Ему же врач запретил пить – считал язвенником. Вот Эрик и дорвался: выпил целый стакан и умер через час. Я-то капала ему раз в месяц понемногу, чтобы поддерживать видимость болезни. Он должен был умереть вместе с тобой в Богемии, вроде бы управляющий заразил тебя.

– Так вы не любили его?

– Он был никчемным дураком – не понимал нужд женщины. Мой Назар стоил ста таких Эриков. Жаль только, что мой любовник оказался жадной скотиной. Он вздумал меня шантажировать – угрожал всё рассказать тебе. Назар обобрал всех: и меня, и турка, пожелавшего заполучить Лив в свой бордель, даже жемчуг у Евдоксии украл и присвоил. Вот и пришлось от него избавляться.

Наконец-то Александр всё понял. Как жёстко и цинично их всех использовали. Он, Лив, тётка Полина, даже мать – все были марионетками в руках бессердечной эгоистки, и, проверяя свою догадку, он спросил:

– Значит, это вы впустили Назара в дом? Вечером после собственной свадьбы?

– Конечно! Пока мой муж ждал меня в брачной постели, мы вместе с Назаром слушали твой разговор с Лив в кабинете. Ты сам дал мне карты в руки, когда поскандалил с матерью. Я всё сделала для того, чтобы тебя обвинили: взяла твой кинжал, велела Назару украсть и подбросить на место преступления измазанный кровью платок с твоей монограммой. До сих пор не пойму, где я просчиталась. – Голос Алины становился всё тише и теперь вообще стал еле различимым.

А ведь тётка права: Александр действительно оказался глупцом! Почему он поверил словам Полины? Та защищала сестру из-за собственной мнимой вины. Щеглов ведь предупреждал!

Алина больше не шевелилась. Похоже, отходит… Тёткины губы потемнели, став сине-чёрными, на сером лбу блеснула испарина. Что же делать? По закону преступницу нужно спасти, а потом уже передать её в руки правосудия. Александр напряг голос (может, пробьётся сквозь забытье умирающей) и спросил:

– Вы сами знаете, что подмешали в ту рюмку. От этого можно спастись?

– От моих ядов нет спасения, – чуть слышно, но с явной гордостью прозвучало с постели. – Все знали, что бедная Алина выращивает цветы на продажу. Дураки! Я не продала ни одного цветка – они были нужны мне как предлог, чтобы возиться в саду, и скрывали от чужих глаз мои грибы.

Тётка смолкла, дыхание её зачастило, а потом в горле что-то булькнуло и захрипело, как в прохудившихся мехах. Казалось, Алина пытается вдохнуть, но не может. Сквозь хрип она простонала:

– Я прощаю тебе мою смерть. Но и ты прости мне грехи.

Александр растерялся. Он не был готов к такому разговору.

– Я умираю, – всхлипнула Алина, – дай мне хотя бы твою руку…

Они ведь – родня. Один род и одна кровь. Александр не смог отказать умирающей. Алина выпростала из-под одеяла дрожащую руку с посиневшими ногтями – как будто огромная куриная лапа распласталась на простыне. Это было страшно и мерзко, но что поделаешь? Алина тянула вперёд левую руку, похоже, что правая у неё уже не действовала. Александр наклонился над тёткой, чтобы дотянуться до пальцев.

Синюшные ногти вонзились в его кисть, а из-под одеяла вдруг взлетела рука с кинжалом. В полутьме алькова призрачно сверкнул белоснежный мальтийский крест.

– Я Палач! – прохрипела Алина, ударив племянника в грудь.

Но она уже так ослабела, что пробила только лацкан сюртука. Лезвие даже не царапнуло кожу Александра.

Тёткины глаза закатились, судорога свела её тело. Последний ужасный хрип забился в горле на немыслимо высокой ноте… и всё стихло. Убийца получила по заслугам – умерла от яда, приготовленного ею для других…

– Пойдём вниз, – прозвучало откуда-то из-за плеча Александра, – здесь уже ничем не поможешь.

Старая графиня подошла к нему и ласково погладила по плечу.

– Так вы всё слышали?

– Да, но ты не волнуйся – я умею хранить секреты. – Мария Григорьевна печально вздохнула и подсказала: – Может, и тебе стоит поступить так же?

Разумно ли это?.. Или старушка права, зачем ворошить прошлое? Александр ещё не забыл своих прежних мытарств. Если бы не Щеглов – неизвестно, чем бы дело кончилось. В конце концов, совет частного пристава спас жизнь Лив.

– Давайте, я поговорю со Щегловым, а потом решим, – сказал Александр.

– Делай, как знаешь, – старушка ободряюще кивнула. – Я в любом случае буду на твоей стороне.


Старая графиня предложила Александру лечь в свободной спальне, но он отказался и, еле дождавшись рассвета, помчался на Охту. Частного пристава Щеглова князь нашёл уже одетым. Капитан собирался на службу. Его супруга – высокая и статная русская красавица Марфа Васильевна – предложила незваному гостю завтрак: картофельные драники со сметаной. Но Александр от волнения есть не мог и согласился лишь на горячий кофе. Хозяйка поставила перед ним дымящуюся, пахучую чашку и деликатно вышла.

– Ну, ваша светлость, кто оказался мишенью на сей раз? – поинтересовался Щеглов. Всё тот же прищур внимательных карих глаз, та же кривоватая улыбка. Трёх лет как будто и не бывало.

– Она собиралась отравить Лив, а потом попыталась зарезать меня, – признался Александр и рассказал капитану всё по прядку.

Щеглов не перебивал, лишь иногда кивал, соглашаясь, а когда рассказчик наконец-то замолк, рассказал о своих выводах:

– Убийца не могла допустить вашей свадьбы, ведь, если в живых нет родителей, а дети ещё не родились, жена становится единственной наследницей мужа. Но, слава богу, справедливость восторжествовала: преступница сама выпила то, что предназначила вашей невесте. Чем, кстати, перевернула всё с ног на голову – теперь вы стали её единственным наследником.

Александр чертыхнулся: об этой стороне дела он даже и не вспомнил. Да уж, судьба умеет пошутить! Но Щеглов не дал ему задуматься. Спросил:

– Почему же вы всё-таки поменяли рюмки местами?

– Когда Алина начала приставать, чтобы мы с Лив помянули её мужа, меня как будто что-то толкнуло. Я вспомнил наш с вами последний разговор. От этих подозрений я отказался уже в Иерусалиме – после встречи с Полиной. К моему величайшему стыду, тётка смогла обвести меня вокруг пальца – не сказав всей правды, убедила в невиновности своей младшей сестры.

– Не корите себя, да и тётушку Полину не судите. Ей и так несладко пришлось: всю жизнь прожила с чувством вины за преступление своего мужа. Она-то считала, что муж изнасиловал её маленькую больную сестрёнку. Вот поэтому и отдала Алине мужчину, которого сама любила всю жизнь. Даже не попыталась за него бороться, а ведь могла. Она же стала богатой и свободной, и неизвестно, кого фон Масс мог выбрать. Я думаю, что Алина всё это прекрасно понимала. Она была жестоким монстром, а таким людям легко манипулировать чувствами других – своих-то у них нет. Отец, Полинин муж, ваша мать, Назар, а теперь и вы с вашей невестой – и, как вы говорите, никакого раскаяния. Таких людей можно только поймать за руку. К счастью, вы смогли это сделать.

– Но как же давно всё началось! – Александр всё никак не мог успокоиться. Тёткины признания звучали у него в ушах. – Алина ещё ребёнком застрелила собственного отца, и никто вокруг не догадался об этом!

Щеглов вгляделся в непривычно растерянное лицо князя Шварценберга и посоветовал:

– Мне кажется, что теперь, когда все тайны этого дела раскрыты, самое время поставить в нём точку. Если вы промолчите, ваша семья только выиграет. Сколько же жизней забрал и искалечил, казалось бы, вполне безобидный мальтийский крест!..

Александра аж передёрнуло от отвращения: вспомнились скрюченные пальцы с посиневшими ногтями на золотой рукоятке. Если бы всё случилось на пару часов раньше, пока Алина ещё не потеряла силы, она могла бы его убить. Вдруг стало страшно.

Щеглов, похоже, обо всём догадался. Он не стал ни успокаивать, ни утешать. Просто сказал:

– Преступница убила себя сама. Справедливость восторжествовала. Зачем желать большего?.. Примите это – и идите вперёд.

И всё сразу стало на свои места, а за окном расцвёл новый день.


В солнечный и морозный январский полдень к церкви Святой великомученицы Екатерины на Васильевском острове одна за другой подъезжали нарядные кареты. Для этого храма, освященного всего лишь два года назад, такое было в диковинку. Здесь привыкли видеть купцов, ну, может, приказчиков с береговых складов да рабочий люд, а нынешняя публика явно была совсем из другого теста. Щегольские фраки и шитые золотом мундиры мужчин, модные наряды и сияющие драгоценности женщин привлекли внимание любопытных, и вскоре за спинами важных господ в церкви собралась толпа простолюдинов.

Облачённый в парадный мундир частный пристав Щеглов ожидал начала венчания, стоя рядом с супругой. Невеста запаздывала, гости переминались с ноги на ногу, и капитан мысленно развлекался тем, что прикидывал, а по чину ли ему тут находиться. Да и то сказать, компания ли он председателю Государственного Совета графу Кочубею и обер-камергеру графу Литте? Хотя, если смотреть глубже, оба шафера на нынешней свадьбе – должники Щеглова. Ведь это он спас жену Платона Горчакова, а Дмитрию Ордынцеву помог изобличить турецкого шпиона. Ну а жених?.. Тут и так всё ясно… Придя к мысли, что он не зря занимает почётное место на нынешней свадьбе, Щеглов усмехнулся и по привычке стал прислушиваться к чужим разговорам. Сухонькая, утонувшая в собольей шубе старая фрейлина Загряжская капризно выговаривала стоящей рядом с ней Марии Григорьевне Румянцевой:

– Ещё четверть часа – и нас сомнут любопытные. Объясни же мне, почему Любочке захотелось венчаться именно здесь? Я бы поняла, если бы речь шла о храме в честь Веры, Надежды, Любви и матери их Софьи…

– Она говорит, что первый муж звал её Катрин, в этом – её дань уважения покойному маркизу.

Ропот толпы усилился, превратившись в настоящий галдёж, ибо в храм наконец-то прибыла невеста. Грянул хор. Все в церкви замерли, ожидая невесту, но первыми, сжимая в руках по одинаковому букетику белых оранжерейных роз, вошли две нарядные молодые дамы. Обе высокие и стройные, схожие меж собой тонкими чертами правильных лиц, женщины отличались глазами: у одной они были прозрачными и отливали редкостным лиловатым оттенком, а вторая весело сверкала ярко-синими очами.

– До чего же княгиня Вера после родов похорошела, – шепнула Щеглову супруга, но тут же честно признала: – Да и Надин не хуже. Барышни Чернышёвы – все красавицы!

– Самое главное, что они закончились, – буркнул себе под нос Щеглов.

Он сразу же пожалел о сказанном, но ему повезло, и жена ничего не услышала. Со слезами умиления взирала она на невесту.

Чуть склонив черноволосую голову и опустив глаза, навстречу жениху шла невероятная красавица. Пена кружев на переливчатом атласе делала её высокую фигуру совсем воздушной, а ажурное покрывало обрамляло прелестное лицо.

– Ангел, ангел… – зашептались в толпе.

Началась служба. Женщины – молодые и старые – то и дело подносили к глазам платочки, мужчины были торжественно солидны, и лишь Щеглов вспоминал о деле, растянувшемся на целых три года. И всё же хорошо, что последняя из этих девиц выходит замуж. Дай бог, чтобы на этой торжественной ноте заботы частного пристава в этом благородном семействе закончились.

Щеглов поглядел на старших сестёр невесты, на её бабку, потом его взгляд скользнул по двум одетым в одинаковые голубые платья барышням. Сестрицы князя Горчакова. Этих двойняшек Щеглов помнил ещё с Полесья. Не девицы, а натуральная пороховая бочка, даже две. Одно утешало – Горчаковы, похоже, не собирались покидать деревню, а значит, и родню свою в столице не оставят, и сия чаша минует беднягу Щеглова.

– Славою и честью венчай их! – воскликнул батюшка, и повеселевший пристав перевёл взгляд на новобрачных.

…Служба завершилась. Родственники и друзья окружили молодожёнов. Щегловы тоже подошли, и пока Марфа Васильевна обнимала новоявленную княгиню Шварценберг, сам капитан пожелал Александру безмятежной семейной жизни. По глазам новобрачного Щеглов понял, что его совет оценен, а история кинжала с мальтийским крестом наконец-то закончена. Навсегда.


Праздничный обед в честь новобрачных давали в доме Румянцевых. Гости расселись по экипажам, и кавалькада двинулась к набережной Мойки. Скрывшись ото всех в карете, Александр целовал свою княгиню. Он просто не мог от неё оторваться.

– Я очень хочу, чтобы ты всегда была счастлива. Пожалуйста, скажи, что мне для этого сделать? – он всматривался в лицо жены, ловил её взгляд.

Лив улыбнулась. Её глаза сияли любовью.

– Просто будь рядом – и все!..

…Карета молодожёнов огибала церковь. Лив выглянула в окошко и вдруг схватила мужа за руку.

– Смотри, ангел благословляет нас, – шепнула она, указав на крышу храма.

Серебряный ангел на куполе церкви сжимал в руках медный крест, а скользнувший по его перекладине закатный луч заиграл – рассыпался множеством крохотных солнц. Алый крест горел – сверкал и переливался в лазурной чистоте неба. Александр улыбнулся восторгу жены. Она просто не знала всей правды. Зато знал он: ангел сидел тут, рядом. Ангел по имени Любовь.

Глава двадцать девятая. Из письма графини Румянцевой княгине Вере Горчаковой

«Благодарю за приглашение, ангел мой, но ты уж не обессудь, на старости лет я, конечно же, никуда не поеду. У вас молодая семья и своя жизнь. Вот и живите в любви и согласии всем на радость, а я лучше останусь дома. Понятно, что я скучаю, ведь вы разлетелись, но тут уж ничего не попишешь. Так Господь рассудил: молодые замуж выходят, а старухи остаются одни в пустых домах. Впрочем, теперь это верно лишь отчасти. Впервые в жизни я решилась сдать флигель – тот самый, что стоит во дворе. Сама понимаешь, что абы кому я б его не сдала, да если уж честно сказать, и никому другому тоже не сдала бы. Просто моя новая жиличка оказалась той единственной женщиной, которую я согласилась впустить в дом. Она скрасила моё одиночество. Мне с ней легче и покойнее, я даже не боюсь говорить с ней о Соне, хотя прежде и думать боялась о судьбе вашей матери. Наверно, эту жиличку послала мне сама судьба. Впрочем, расскажу всё по порядку.

Зовут её Агата Андреевна Орлова. Сейчас ей что-то под пятьдесят. Она больше тридцати лет прослужила фрейлиной при императрице-матери, а когда государыня два года назад скончалась, Агата оставила двор. Я-то её помню ещё с тех давних времен, когда она только появилась в столице. Её дядька – граф Орлов-Чесменский – попросил покойную императрицу Екатерину пожаловать сироту-племянницу во фрейлины. Государыня не отказала, но родственницу Орловых к себе не взяла, а определила в услужение к жене сына. Со временем Агата стала для цесаревны, а с восшествием Павла Петровича на престол и для императрицы самой доверенной фрейлиной. Государыня верила ей безоговорочно и часто посылала Орлову с тайными миссиями за границу. Агата не бывала во дворце по нескольку месяцев. Однажды она даже отсутствовала больше года, а потом, как ни в чём и не бывало, появилась в Павловске. Помнится, мне Мари Кочубей рассказывала, как они тогда все ахнули, увидев вдруг в спальне императрицы Орлову, сидящую над карточным раскладом.

Дело в том, что Агата – исключительного таланта гадалка. Как никто другой толкует она расклады на картах Таро. Когда-то много лет назад её обучила старая немка – камеристка, приехавшая с Марией Фёдоровной из Пруссии. С тех пор Орлова так преуспела по части предсказаний, что вдовствующая императрица никогда не принимала важных решений, не узнав у Орловой, что обещают карты. При дворе многие пытались использовать этот дар Агаты, но она редко кому гадала, делая исключения лишь для тех, кого любила. Так что теперь ты понимаешь, что я не смогла отказать Орловой, когда та попросила сдать ей флигель. Как ещё я узнаю о Сониной жизни в Сибири? Только если карты расскажут. Признаюсь тебе сразу, чтобы не томить, пока у твоей матери всё складывается неплохо. Боб вышел на поселение. Соня купила дом в Иркутске, выхаживает сына после каторги. Денег, что вы с Надин присылаете, ей хватает, так что не только нужды нет, но и какое-никакое благосостояние складывается. Всё это рассказала мне Орлова.

Кстати, ты не поверишь, но ей тоже пришлось иметь дело с проклятым Вано Печерским и его роднёй. Только случилось это гораздо раньше. Орлова сказала, что всё началось в сочельник 1814 года. Императрица тогда отправила её с секретным поручением в Лондон, где Агата и оказалась случайным свидетелем убийства оперной примадонны. Целый год понадобился Орловой, чтобы разобраться в хитросплетениях этого дела, вот тогда-то она и столкнулась с Печерскими.

Сама понимаешь, что не стоит доверять бумаге чужие тайны, вот и я не стану писать тебе лишнего. Думаю, что будет лучше, если ты услышишь эту историю от самой Орловой. Вы же обещали приехать ко мне в сентябре, пусть тебя любопытство заставит сдвинуться с места пораньше. Уверяю, ты не пожалеешь. Когда Орлова начинает свои рассказы, я забываю обо всём на свете, так и сижу, открыв рот, словно дитя малое.

Так что приезжай, ангел мой. Пригласим Орлову, сядем у комелька, и она нам скажет: “Это случилось в Рождественский сочельник…”»


home | my bookshelf | | Кинжал с мальтийским крестом |     цвет текста   цвет фона