Book: Междумир



Междумир

Нил Шустерман

Междумир


Перевод sonate10, ред. Linnea

Моей тёте Милдред Алтман, привившей мне любовь к книгам и чтению.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Послесветы

Глава 1

На пути к свету…


В один самый обычный день, на крутом повороте горной дороги, петлявшей над мёртвым лесом, белая «тойота» врезалась в чёрный «мерседес», и и на мгновение обе машины слились в нечто средне-серое.

На переднем пассажирском сиденье «тойоты» сидела Александра, или, для друзей, просто Алли. Между нею и её отцом в тот момент шла перепалка насчёт того, с какой громкостью должно звучать автомобильное стерео. Алли на секундочку отстегнула свой ремень безопасности, чтобы поправить выбившуюся из-за пояса майку.

На заднем сиденье «мерседеса», зажатый между братом и сестрой, сидел Ник, одетый в свой лучший костюм — они направлялись к родственникам на свадьбу. Ник пытался есть шоколадный батончик, с самого утра плавившийся у него в кармане. Брат с сестрой нарочно, ради смеха, толкали его локтями, и в результате Ник извозил в шоколаде чуть ли не всю нижнюю половину лица. Поскольку машина была рассчитана на четверых, а ехали в ней пятеро, ремня безопасности Нику не досталось.

Незадолго до происшествия по дороге прогромыхал грузовик с огромной кучей металлолома в кузове; маленькая острая железяка выпала и осталась лежать на асфальте. Около десятка машин благополучно проехало мимо, но «мерседесу» не повезло. Железяка впилась в левую переднюю шину, та лопнула, и автомобиль потерял управление.

Когда «мерседес» вынесло через двойную жёлтую линию на полосу встречного движения, и Алли, и Ник одновременно подняли глаза и каждый увидел несущийся навстречу автомобиль. Нет, их жизни не промелькнули перед их мысленным взором — времени не было. Всё произошло так быстро, что никто не успел и глазом моргнуть. Столкновение бросило их вперёд; оба почувствовали удар надувшихся воздушных подушек, но на такой скорости и без ремня безопасности подушки были бесполезны — инерция слишком велика. Они оба ощутили, как пробили лбами ветровое стекло, а в следующую секунду вылетели наружу.

Звон разлетающегося в мелкие дребезги стекла… бешеный свист ветра… — и мир провалился во тьму.

Алли пока ещё не сообразила, как отнестись ко всему этому. За спиной у неё осыпáлись осколки ветровика, а перед ней простёрся тёмный туннель, и усиливающийся ветер нёс её по этому туннелю со всевозрастающей скоростью. Где-то далеко, в самом конце, сияла точка — там был свет. По мере того как Алли приближалась к ней, точка становилась всё больше и ярче. В душе девочки возникло странное, неописуемое чувство — покоя и восторга.

Но на пути к свету она на что-то налетела и сбилась с курса.

Она схватилась за это непонятно что, оно ойкнуло, и Алли сообразила, что столкнулась с кем-то другим, примерно равным ей по размеру и явственно пахнущим шоколадом.

Оба — и Алли, и Ник — закрутились в диком вихре. Свет в конце туннеля погас. Дети проломили чёрные-пречёрные стены и тяжело свалились на землю. Полёт к свету вымотал их настолько, что они тут же уснули.

И спали так долго-долго и без снов.

Глава 2

Прибытие в Междумир


Мальчик, кажется, уже целую вечность не ходил на дорогу. А зачем? Машины проносились мимо, всё время мимо, никогда не останавливаясь, никто ни разу даже не снизил скорость. Мальчику было безразлично, кто там проезжает мимо его леса. Если им нет до него дела, то с какой стати ему напрягаться?

Он услышал шум аварии, когда забавлялся своей любимой игрой: прыгал с дерева на дерево, с ветки на ветку, взбираясь на самую верхотуру. Внезапный скрежет металла отвлёк его, и он промахнулся мимо очередной ветки. В следующую секунду он уже падал, стукаясь и отскакивая от ветвей и сучьев, как шарик при игре в пинбол[1]. Он не ощущал боли. Даже наоборот — было весело! Он хохотал, пока не пронёсся сквозь все ветки, и теперь ему оставался только долгий полёт к подножию ствола.

Он сильно ударился о землю. При других обстоятельствах подобное падение, безусловно, прикончило бы его, но сейчас это был всего лишь самый быстрый способ оказаться внизу.

Он быстро подобрался и вскочил. С дороги доносились свист тормозов и крики людей.

Он поспешил к источнику переполоха, карабкаясь по крутому гранитному откосу, ведущему к дороге. На этом опасном и коварном участке шоссе аварии были явлением довольно частым — каждый год здесь бились по нескольку раз. Однажды, давно уже, одна машина даже сорвалась с дороги, птицей пролетела по воздуху и расплющилась в лепёшку при ударе о землю. Ну и что? Никто оттуда не пришёл. Само собой, в машине были люди, но они отправились туда, куда надо, ещё до того, как мальчик добрался до груды искорёженного металла.

Нынешняя авария была ужасной. Полный бедлам. Кареты «скорой помощи», пожарные машины, эвакуаторы… Когда всё утихло и нормальное движение восстановилось, наступила ночь. На месте происшествия остались только осколки стекла и обломки металла. Мальчик нахмурился. Люди ушли куда надо.

Огорчённый и немножечко сердитый, мальчик спустился по обрыву обратно в свой лес.

А, да какая разница! Ну и что, что никто не пришёл? Здесь была его территория. Он вернётся к своим играм, и так будет продолжаться завтра, и послезавтра, и на следующий день — до той поры, когда даже от самой дороги ничего не останется.

Но тут, добравшись до подножия скалы, он увидел их — двоих детей, которых выбросило из столкнувшихся автомобилей. Они перелетели через край обрыва и теперь лежали в лесу, на земле. Сперва он подумал, что работники «скорой помощи», наверно, не увидели этих пострадавших, но… Нет, отличные специалисты таких промахов не допускают.

Приблизившись к детям, мальчик смог разглядеть, что ни в их одежде, ни на лицах не было ни малейшего признака случившегося несчастья. Ни дырки, ни царапинки, ни синяка. Очень хороший признак! Обоим жертвам аварии было на вид лет по четырнадцать — немногим больше, чем мальчику. Они лежали в нескольких футах друг от друга, свернувшись калачиком, как младенцы: девочка с прекрасными светлыми волосами и мальчик, немного смахивающий на китайца — вот только нос у него был не китайский и волосы рыжевато-каштановые. Рёбра обоих мерно поднимались и опускались в такт воспоминанию о дыхании. Мальчик улыбнулся, заметив это, и заставил собственную грудь подниматься и опускаться.

Ветер проносился по лесу, не колыша ни одного листка, а мальчик терпеливо ждал, когда его будущие приятели по играм проснутся.

* * *

Ещё не открыв глаз, Алли уже поняла, что находится вовсе не в своей постели. Опять свалилась на пол среди ночи? Она всегда очень беспокойно спала; частенько просыпалась на голом матрасе, с простынёй, обвившейся вокруг тела, словно питон.

Она открыла глаза, и в них ударил пробивающийся между деревьев солнечный свет. Всё, вроде, как надо, вот только где же окно спальни, сквозь которое льётся этот свет? И где сама спальня? Какие-то непонятные деревья кругом…

Она снова закрыла глаза, пытаясь «перезагрузиться». Ведь человеческий разум, она знала, очень похож на компьютер, особенно в краткий промежуток времени между сном и бодрствованием.

Ведь бывает же — иногда тако-ое вдруг скажешь или учудишь! А по временам не можешь сообразить, как попал туда, куда попал.

Пока что она не сильно взволновалась. Пока что. Просто постаралась сконцентрироваться и выудить из своей памяти разумное объяснение. Может, они пошли с палаткой в лес? Скорее всего, так оно и есть. Она была уверена: вот сейчас в мозгу вспыхнет воспоминание о том, как она и её родители укладывались на ночлег под звёздами…

Вспыхнет.

Что-то в этом слове насторожило Алли.

Она снова открыла глаза и села. Ни тебе спальных мешков, ни костра, ни палатки… Да и ощущения какие-то странные, как будто голову накачали гелием.

А в нескольких футах поодаль, подтянув колени к груди, на земле спал ещё кто-то.

Мальчик, в лице которого было что-то азиатское. Кажется, он ей знаком. И одновременно незнаком. Как будто они когда-то встречались, но только один раз, мимоходом.

И тут её накрыло ледяной волной. Она вспомнила.

Туннель. Полёт. Он был там! Он столкнулся с нею, болван неуклюжий!

— Привет! — послышался голос сзади. Алли подпрыгнула. Она мгновенно обернулась и увидела ещё одного мальчика, помладше — тот сидел на земле, скрестив ноги. За его спиной вверх устремлялся гранитный утёс.

Мальчишка явно не дружил с расчёской. Одет он был… Какая странная у него одежда! Не пойми что — слишком тяжёлая, слишком тесная и застёгнута на все пуговицы. Веснушек у пацана было столько, что Алли даже не подозревала, как такое количество может уместиться на одном, не очень большом лице.

— Наконец-то, проснулась, — сказал он.

— Ты кто? — спросила Алли.

Вместо ответа пацан кивнул на лежащего на земле мальчика — тот начал потихоньку шевелиться.

— Твой дружок тоже просыпается.

— Никакой он мне не дружок.

«Недружок» сел, моргая от яркого света. Его лицо было заляпано чем-то коричневым.

«Засохшая кровь?» — всполошилась Алли. Нет. Шоколад. Определила по запаху.

— Что за ерунда? — осведомился обшоколаденный мальчик. — Где я?

Алли встала и внимательно осмотрелась по сторонам. Вокруг была не какая-нибудь жалкая рощица, а самый настоящий лес.

— Я была в машине, с папой, — начала она думать вслух, надеясь, что таким образом ей удастся вытащить на свет и все остальные воспоминания. — Мы ехали по горной дороге, над лесом…

Вот только это какой-то другой лес. Тот, мимо которого ехали Алли с папой, сплошь состоял из мёртвых стволов с торчащими во все стороны гнилыми сучьями. «Мёртвый лес, — сказал папа. — Такое случается. Грибок, гниль какая-то. Может за один раз убить несколько акров».

И тут Алли вспомнила визг тормозов, потом удар, скрежет металла, а дальше — ничего.

Вот теперь она немножко забеспокоилась.

— О-кей. Что это за место? — обратилась она к конопатому пацану. Шоколадка явно имел о происходящем не больше понятия, чем сама Алли.

— Отличное место! — отозвался Конопатый. — Я здесь живу! А теперь ты тоже будешь здесь жить!

— У меня есть, где жить, — отрезала Алли, — так что я как-нибудь обойдусь!

Шоколадка ткнул в неё пальцем:

— Я знаю тебя! Ты на меня налетела!

— Ничего подобного — это ты налетел на меня!

Конопатый встал между ними.

— Эй, да бросьте вы! — Он в нетерпении принялся подскакивать на носках. — У нас полно дел!

Алли сложила руки на груди.

— Я и пальцем не пошевелю, пока не выясню, что происх… — начала она, но тут её словно по лбу ударило. По лбу?…

— …Столкновение лоб в лоб!

— Точно! — воскликнул Шоколадка. — А я-то думал, что мне это приснилось!

— Должно быть, нас снесло с дороги! — Алли осмотрела и ощупала себя с ног до головы. Ни одной сломанной косточки, ни одного синяка. Даже ни одной царапины. Как это-то может быть?! — Наверно, у нас сотрясение мозга.

— Что-то я не чувствую себя сотрясённым.

— Сотрясения иногда бывает трудно определить, Шоколадка!

— Меня зовут Ник.

— Прекрасно. А меня Алли.

Ник попытался стереть с лица шоколад, но, похоже, без мыла и воды тут не управиться.

Оба повернулись к Конопатому.

— А у тебя есть имя? — спросила Алли.

Тот потупился.

— Ага. Но вам не скажу.

Алли отвернулась от него — пацан уже начал действовать ей на нервы — и вновь обратилась к Нику:

— Должно быть, нас выбросило при столкновении, и мы слетели с этого обрыва. Ветки смягчили падение. Пошли, нам надо вернуться на шоссе!

— А что вы там забыли? — спросил Конопатый.

— Они же волнуются! — воскликнул Ник. — Мои родители наверняка ищут меня!

И тут у Алли вдруг возникла одна мысль. Уж лучше бы не возникала.

— А может, и не волнуются, — сказала она. — Если авария очень тяжёлая…

Она не решилась договорить, и это за неё сделал Ник:

— …то может статься, что только мы одни и остались в живых!

Алли опустила веки, пытаясь отогнать подальше саму мысль об этом. Авария была действительно страшной, это несомненно, но если им удалось выйти из неё без единой царапины, то ведь может статься, что и её папе повезло не меньше? В наше время делают такие автомобили — зоны смятия, защитные балки, воздушные подушки со всех сторон, — что в них безопасно, как в танке.

Ник принялся бродить туда-сюда, погрузившись в мрачные раздумья.

— По-моему, наше дело плохо. Просто из рук вон плохо.

— А я уверена — с ними всё в порядке, — сказала Алли и повторила, как заклинание: — Я уверена… всё в порядке…

А Конопатый расхохотался:

— «Остались в живых»! Вот потеха!

Ничего себе, нашёл время смеяться. Алли с Ником в бешенстве воззрились на пацана.

— Да кто ты такой? — осведомилась Алли. — И что здесь делаешь?

— Ты видел, как произошла авария? — присоединился к допросу Ник.

— Нет. — Пацан выбрал для ответа только вопрос Ника. — Но я услышал её. И сходил посмотреть.

— И что же ты увидел?

Пацан пожал плечами.

— Много чего.

— Другие люди в машинах — что с ними?

Конопатый отвернулся и сердито пнул ногой камешек.

— Да какая вам разница? Они сейчас либо поправились, либо ушли куда надо. Вам-то что? Всё равно ничего не можете поделать. Так что лучше забудьте и всё. О-кей?

Ник в отчаянии вскинул руки вверх:

— Что за дурдом! Чего мы вообще стоим и треплемся с этим пацаном, когда надо подняться на дорогу и узнать, что там такое!

— Успокойся и не ори!

— Я спокоен, как железобетон, и не думаю орать! — заорал Ник.

Алли чувствовала: во всей сложившейся ситуации было что-то очень не так. И центром этой «нетакости» был веснушчатый пацан в непонятной одежде.

— Ты можешь отвести нас к себе домой? Мы бы смогли оттуда позвонить в полицию.

— У меня нет телефона.

— Вот ёлы-палы! — рявкнул Ник.

Алли налетела на него:

— Слушай, лучше заткнись, а? От твоих воплей никакого толку!

Она снова смерила конопатого пацана долгим, изучающим взором. Одежда… Манера держаться, разговор… Хм. И что это он там такое сказал… Главное, не что сказал, а как он выразился: «Я здесь живу, а теперь и ты тоже будешь здесь жить!» Если её подозрения правильны, то положение ещё более странно, чем ей до сих пор казалось.

— Так где ты живёшь? — спросила она пацана.

— Здесь.

Такой вот короткий всеобъемлющий ответ.

— И давно ты «здесь»?

Уши Конопатого побагровели.

— Я… я не помню.

Ник подошёл поближе. Услышанное заинтересовало его настолько, что он забыл про свою досаду.

— А как твоё имя? — продолжала выспрашивать Алли.

Мальчишка даже не решился посмотреть ей в глаза. Он потупился и помотал головой:

— Оно мне не было нужно. Долго-долго. И я его потерял.

— Вот это да… — протянул Ник.

— Ага, — согласилась Алли. — Ещё какое «вот это да».

— Да нет, ничего, — отозвался Конопатый. — Я привык. И вы привыкнете. Всё вовсе не так плохо.

В душе Алли бушевало столько разных эмоций — от страха и злости до уныния и тоски, но к этому мальчишке она испытывала только жалость. Каково это — такому маленькому и одинокому затеряться в лесу на долгие годы, боясь покинуть привычное место?

— Ты помнишь, сколько тебе было лет, когда ты попал сюда? — спросила она.

— Одиннадцать.

— Хм-м, — промычал Ник. — Как по мне, так ты всё ещё тянешь только на одиннадцать.

— Так и есть, — подтвердил пацан.

* * *

Алли решила назвать веснушчатого мальчишку Любистком[2], поскольку они встретились с ним в лесу. Услышав своё новое имя, мальчик так разрумянился, будто Алли его поцеловала.

Любисток повёл их по крутой гранитной скале вверх, на шоссе. Он карабкался как заправский альпинист, хотя куда там многим альпинистам до него — такие он выделывал трюки! Алли умирала от страха, но старалась не выказывать его и упорно лезла вверх. Впрочем, Ник ныл за них обоих:

— Я даже по шведской стенке не могу нормально вскарабкаться, вечно весь в синяках! На кой, спрашивается, остаться в живых в автокатастрофе, чтобы потом сорваться со скалы и разбиться насмерть? — И так далее, и тому подобное.

Наконец они добрались до шоссе, но не обнаружили почти ничего, что говорило бы о произошедшем здесь несчастье. Всего лишь несколько мелких осколков стекла и кусочков металла. Это хорошо или плохо? Ни Алли, ни Ник не знали, что и думать.

— Здесь, наверху, всё иначе, — сказал Любисток. — В смысле — не так, как в лесу. Вам лучше спуститься вниз, со мной.

Алли не обратила внимания на его слова и ступила на обочину дороги. Почва под ногами мягко подалась. Смешно. Как будто это вовсе не земля, а поролоновая губка. Девочка видела дорожные знаки, на которых было написано «Мягкая обочина». Так вот что, оказывается, имелось в виду.

— Ты бы лучше не стояла долго на одном месте, — посоветовал Любисток. — Не то хлопот не оберёшься.

Каждые пять-шесть секунд мимо пролетали легковушки и грузовики. Ник воздел руки вверх и принялся размахивать: мол, помощь нужна. Через несколько секунд к нему присоединилась и Алли.



Но ни одна машина не остановилась. Никто даже не притормозил. Автомобили неслись, обдавая детей порывами ветра. Ветер щекотал Алли кожу. И не только кожу, но и внутренности. Любисток ждал у самого края обрыва, топчась на месте.

— Вам совсем не понравится здесь, наверху! Вот увидите! — взывал он.

Они пытались привлечь к себе внимание водителей проезжающих мимо автомашин, но в наше время люди не останавливаются, чтобы подобрать попутчиков. Так что просто стоять на обочине — напрасная трата времени, надо предпринять что-то более радикальное.

Когда в движении настало небольшое затишье, Алли перешагнула линию, отделяющую обочину от проезжей части.

— Куда ты? — встревожился Ник.

— Я знаю, что делаю.

Любисток промолчал.

Алли остановилась на самой середине полосы, так что любая машина, следующая в северном направлении, должна была сманеврировать, чтобы объехать её. Уж теперь-то она не может остаться незамеченной!

Ник нервничал всё больше и больше:

— Алли…

— Да не волнуйся ты так. Если они не остановятся, у меня будет масса времени, чтобы отскочить. — В конце концов, она же занималась гимнастикой, к тому же, была весьма неплохой спортсменкой, прыжки — её коронный номер.

Издалёка послышалось характерное пение большого мотора — так гудят только автобусы. Через несколько секунд из-за поворота вывернул «Грейхаунд»[3]. Алли попыталась установить зрительный контакт с водителем, но тот смотрел прямо перед собой. «Вот сейчас он увидит меня, — думала девочка, — ещё одну секундочку и…» Но если водитель и видел её, он ничем этого не выказал.

— Алли! — завопил Ник.

— О-кей, о-кей!

Вот пристал, времени-то ещё достаточно. Алли попыталась отпрыгнуть с дороги. Вот только ей это не удалось. Она потеряла равновесие, но не упала — не позволили собственные ступни. Она взглянула на них и… Ей показалось, что ступней у неё вовсе нет.

Но в следующее мгновение она поняла, что дюймов на шесть погрузилась в асфальт — выше щиколоток. Словно это не асфальт, а полужидкая грязь.

Вот теперь ей стало по-настоящему страшно. Она вытащила одну ногу, потом вторую. Но когда взглянула вверх, стало ясно, что дело плохо: автобус нёсся прямо на неё, отскочить она уже не успевала. Сейчас он раскатает её по дороге! Она закричала, когда радиаторная решётка ударилась об неё…

… а затем Алли пронеслась сквозь шофёра, сиденья, чьи-то ноги и сумки и, наконец, сквозь ревущий сзади двигатель. Девочка вновь стояла на дороге, автобус уносился вдаль, а её ноги опять медленно увязали в асфальте. Вслед автобусу несся маленький вихрь пыли и сухих листьев.

«Неужели я… Неужели я только что проскочила сквозь автобус?»

— Сюрпри-из! — с хитрой усмешкой пропел Любисток. — Видела бы ты сейчас собственную физиономию!

*** *** ***

Мэри Хайтауэр, известная также как «Мэри, Королева Сопляков», объясняет в своей книге «Недомёртвые»: нет лёгкого способа сообщить вновь прибывшим в Междумир, что они, по существу, больше уже не живые люди. «Если тебе случится набрести на таких «Зелёнышей» — как мы называем новоприбывших — лучше всего честно рассказать им всю правду, и побыстрее, — пишет Мэри. — Если необходимо, поставь их перед фактом, на который они не смогут закрыть глаза. В противном случае они будут упорствовать в своих заблуждениях и только сделают себе же хуже. Пробуждение в Междумире подобно нырянию в бассейн с ледяной водой: сначала шок, а затем, когда освоишься, вода кажется вполне нормальной».

Глава 3

Сон без сновидений


Любисток, безвылазно сидящий в своём необычном лесу, не имел возможности прочесть ни одной гениальной и полезной книги Мэри Хайтауэр. Все свои знания о Междумире он по большей части почерпнул из собственного опыта. Кстати, он быстро сообразил, что «мёртвые пятна» — то есть места, которые могут видеть только мёртвые — это единственное, что на ощупь кажется твёрдым и прочным. Он мог сколько угодно прыгать и кувыркаться на ветвях в своём мёртвом лесу, но стоило только ему переступить его границы, попасть туда, где росли живые деревья — и он пролетал сквозь них, словно тех и вовсе не было. Вообще-то, правильнее было бы сказать, что это его не было.

Ему не нужно было читать книгу Мэри Хайтауэр «Советы Послесветам», чтобы знать: дыхание нужно только для того, чтобы говорить, а единственная боль, которую он может испытывать — душевная. И ещё: если не будешь всеми силами цепляться за свои воспоминания — они быстро теряются. Шутки памяти Любистку были хорошо знакомы: сколько бы времени ни прошло, ты помнил лишь одно — как много ты успел позабыть. И в этом заключалось самое страшное.

Однако сегодня он узнал кое-что новое. Он узнал, как долго Зелёныши спят перед тем, как пробудиться к новой жизни. Он начал отсчёт в тот день, когда эти двое прибыли сюда, и с того времени прошло 272 дня. Девять месяцев.

— Девять месяцев?! — вскрикнула Алли. — Ты что, шутишь?

— Не думаю, что у него есть чувство юмора, — проворчал Ник. От услышанного его бросило в дрожь.

— Я тоже удивился, — ответил Любисток. — Уже решил, что вы никогда не проснётесь.

Он не стал рассказывать о том, как каждый день в течение этих девяти месяцев пинал спящих ногами, тыкал кулаками и бил палками в надежде таким образом разбудить их. Про такое лучше помалкивать.

— А если рассудить вот так, — продолжал он. — Чтобы родиться, нужно девять месяцев. Значит, по логике, чтобы помереть, тоже нужно девять месяцев. Ведь правильно?

— Кажется, я даже снов никаких не видел, — сказал Ник, тщетно пытаясь развязать свой галстук.

Алли тоже начала бить мелкая дрожь, когда девочка услышала, что она мертва.

— Нам не снятся сны, — проинформировал Любисток. — Так что кошмары вам не грозят.

Алли согласилась:

— Ещё бы, какие могут быть кошмары, когда сам внутри одного из них?

Она никак не могла поверить, что всё это происходит на самом деле.

Неужели она действительно мертва? Да нет, не может быть. Если бы она умерла, то проделала бы весь путь до конца туннеля и ушла бы в свет. И Ник тоже. Нет, они мертвы только наполовину.

Ник продолжал скрести лицо.

— Проклятый шоколад, никак не могу оттереть! Такое впечатление, что он въелся мне в кожу.

— Так и есть, — подтвердил Любисток. — Ты умер в таком виде.

— Чего?!

— Это как с твоей одеждой, — объяснил Любисток. — Она теперь часть тебя.

Ник глянул на пацана так, как будто тот только что вынес ему пожизненный приговор.

— Ты хочешь сказать, что теперь я буду ходить с измазанной физиономией и идиотским галстуком на шее до конца времён?

Любисток кивнул, но Ник ещё не был готов поверить ему. Он вцепился в узел галстука и рванул что было сил. Тот, естественно, не поддался.

Тогда Ник попробовал расстегнуть пуговицы на рубашке. И вновь неудача. Любисток засмеялся, и Ник ожёг его угрюмым взглядом.

Чем больше Алли и Ник впадали в отчаяние, тем сильнее Любисток старался угодить им. Он привёл их в свою хижину на дереве, надеясь, что от этого мрачное настроение его новых друзей улучшится. Любисток сам построил себе домик из призрачных ветвей, усеивавших подножие мёртвого леса. На самой верхушке дерева у него была платформа, и он показал Нику с Алли, как надо туда карабкаться. Когда его новые друзья взобрались туда, пацан столкнул их вниз. Они летели, натыкались на ветви и сучья, отскакивали от них, а потом ударились о землю. Любисток умирал со смеху. Затем он и сам прыгнул вниз, ожидая, что его новые друзья тоже животы надорвут, наблюдая за его кульбитами в воздухе, но те почему-то и не думали смеяться.

Для Алли это падение стало самым страшным из всего, что ей когда-либо пришлось испытать. Даже страшнее, чем авария — там всё произошло слишком быстро, она и среагировать не успела. Страшнее, чем проехавший сквозь неё «Грейхаунд», потому что там тоже всё случилось в мгновение ока. Полёт же с дерева казался бесконечным. Удары о ветки сотрясали всё её существо до самого нутра. Но больно не было! Хотя падение от этого более приятным не стало. На всём пути вниз она непрерывно кричала, а когда тяжело грохнулась о твёрдую почву мёртвого леса, то почувствовала, как из неё вышибло дух. Но тут же сообразила, что у неё нет никакого «духа», нечего вышибать! Ник приземлился рядом, огорошенный и с глазами враскосяк, будто только что слез с ярмарочной карусели. Вскоре к ним присоединился и Любисток, ухая, гикая и хохоча.

— Ты что, совсем спятил? — набросилась на него Алли, схватила за шкирку и принялась трясти. Пацан продолжал ржать, что вывело её из себя ещё больше.

Алли приложила ладонь ко лбу, как будто у неё разболелась голова. Но ведь у неё теперь не может быть головной боли! Или может? От этих мыслей ей сделалось ещё хуже. Рациональная часть её ума упорно твердила, что всё происходящее — только сон, или недоразумение, или чей-то злой розыгрыш. К сожалению, у рассудка не было доказательств. Она свалилась с высоченного дерева и даже синяка не заработала. Сквозь неё проехал автобус. Нет уж, придётся рациональной части ума смириться с иррациональной действительностью.

«Похоже, в этом мире действуют собственные правила», — подумала Алли. Правила, как в обычном, физическом мире. Их придётся освоить. В конце концов, законы живого мира наверняка тоже казались ей странными, когда она была маленькой. Ну, например: тяжёлые самолёты летают, небо на закате становится красным; облака могут нести в себе целый океан воды, которая затем проливается на землю. Абсурд! Живой мир не менее причудлив, чем этот «послемир». Она попыталась утешиться этим, да куда там! Слёзы так и брызнули из глаз.

Увидев, что она плачет, Любисток перестал смеяться и попятился. У него было маловато опыта общения с ревущими девчонками, а если бы таковой и имелся, то всем его навыкам никак не меньше ста лет! Так что Аллины слёзы застали его врасплох.

— Чего ты ревёшь? — спросил он. — Ты же даже не ушиблась! Потому я и столкнул вас — знал, что с вами ничего не случится.

— Я хочу к маме с папой! — прорыдала она.

Любисток заметил, что и Ник еле-еле сдерживает слёзы. Ну и ну. Любисток представлял себе первый день их бодрствования совсем иначе. Но, может, этого и стоило ожидать? Наверно, он должен был понять, что отрешиться от целой жизни, оставить её позади не так-то просто. Мальчик подумал, что, должно быть, тоже тосковал бы по родителям, если бы помнил их. Во всяком случае, он помнил, как тосковал по ним. Нехорошее чувство. Он стоял, смотрел на Алли и Ника, ждал, пока их слёзы иссякнут, и в этот момент его осенило:

— Вы не останетесь здесь, со мной! Я правильно понимаю?

Новые друзья не отвечали, но их молчание говорило само за себя.

— Вы точно такие же, как и остальные! — закричал он ещё до того, как сообразил, что не стоило бы этого говорить.

Алли шагнула к нему:

— Остальные?

Любисток выругался про себя. Он не должен был им этого открывать!

Ему хотелось, чтобы новенькие думали, будто их только трое. Может быть, тогда они остались бы с ним. А теперь все его планы пошли прахом.

— Остальные? — повторила Алли. — Кого ты имеешь в виду?

— Ну и хорошо, ну и убирайтесь! — завопил Любисток. — Мне плевать! Валяйте, проваливайтесь в центр Земли — мне какое дело! Потому что так и случится, поняли? Поймаешь зевка — и будешь тонуть, тонуть, тонуть, пока не свалишься в самый центр Земли.

Ник отёр последние слёзы.

— А ты откуда знаешь? Всё, что ты умеешь — это скакать по веткам, как обезьяна. Ты же нигде не был, ничего не видел!

Любисток побежал к своему дереву и залез на вершину — на самую высокую платформу, висящую в сплетении тонюсеньких веточек. Там он уселся и погрузился в размышления.

«Они не уйдут! — твердил он себе. — Не уйдут, потому что я им нужен. Я могу научить их лазать по деревьям, прыгать с ветки на ветку… Я им нужен! Кто ещё покажет им, как жить, когда ты уже неживой?»

Здесь, на высоте, он хранил свои сокровища — пригоршню предметов, совершивших путешествие сюда вместе с ним, перешедших из мира живых в Междумир. Он нашёл их, когда проснулся после наводнения, забравшего у него жизнь — призрачные вещи, единственные, к которым он мог прикоснуться и пощупать. Эти предметы помогали поддерживать связь с его меркнущей памятью.

Здесь был башмак его отца. Мальчик частенько надевал его на собственную ногу, втайне надеясь, что наступит время, он вырастет и башмак придётся впору… Но он знал, что этого не случится никогда.

Здесь был попорченный водой ферротип[4] — его собственный портрет, единственная вещь, помогавшая ему не забыть, как он выглядит. Фото всё пошло ржавыми пятнышками, и он не мог различить, где ржавчина, а где веснушки. Махнув рукой, он решил всё считать веснушками.

И наконец, здесь была кроличья лапка, по-видимому, принесшая Любистку не больше удачи, чем своему бывшему хозяину-кролику.

Когда-то у него была ещё и мелкая монетка, но её украл первый же мальчишка, на которого он напоролся здесь, в Междумире — словно деньги имели для них какое-то значение!

Все эти вещи он обнаружил, проснувшись на маленьком мёртвом пятне; и когда он сошёл с этого крохотного кусочка высохшей грязи на живую землю, его ноги тут же начали погружаться в почву. Это и стало его первым уроком. Двигайся, двигайся постоянно, иначе уйдёшь под землю. И он двигался, боясь остановиться, боясь уснуть.

Переходя с места на место, из посёлков в леса и обратно в посёлки, он понял, что больше он не живой человек, а призрак; и хотя его новая сущность ужаснула его, он смирился. А что оставалось делать?

Почему он стал призраком, почему не ангелом? Почему он не ушёл на небо?

Их проповедник всегда утверждал: есть небеса и ад, других альтернатив нет. Но почему же тогда он, Любисток, по-прежнему на Земле?

Он задавал себе эти вопросы снова и снова, пока не устал от них и просто смирился со своей участью. А потом набрёл на лес — огромное мёртвое пятно, достаточно большое, чтобы стать ему домом. В этом месте деревья были реальны — он мог их пощупать. В этом месте он не проваливался под землю. Словом, мальчик уверовал, что лес послан ему свыше. Здесь его собственная, маленькая частичка вечности.

А эти новенькие — о, они, конечно, проведут вечность здесь, с ним! Это неизбежно. Может быть, они сейчас и уйдут, но увидев, каково там, в остальном мире, они, безусловно, вернутся обратно, и он построит им каждому по платформе на этом дереве, и они будут вместе смеяться и болтать, болтать, болтать, навёрстывая упущенное за все долгие годы, которые Любисток провёл в вынужденном молчании.

Стоя внизу, на земле, Ник наблюдал за тем, как карабкается вверх Любисток, пока тот не исчез из виду в пышной кроне. Ника раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, он испытывал симпатию к своему новому знакомцу. А с другой — мысль о том, что он, Ник, мёртв, приводила его в смятение. Его подташнивало. Интересно, как его может подташнивать, если у него, фактически, больше нет желудка? От этой мысли его затошнило ещё больше.

— М-да, — проронила Алли. — Дело дрянь.

Нику вдруг сделалось смешно, и он гоготнул. Алли тоже подхихикнула. Вот это да! Они, оказывается, способны смеяться в такое неподходящее время.

— Нам надо кое-что решить, — сказала Алли.

Ник не чувствовал в себе готовности к принятию каких-либо решений.

— Как ты думаешь — возможно заполучить себе синдром пост-травматического стресса, если ты уже умер? — спросил он. На этот вопрос Алли не знала ответа.

Ник взглянул на свои ладони, навечно запачканные шоколадом, как и его лицо. Потёр руку. Если у него больше нет тела, нет плоти, то как же он тогда может ощущать собственную кожу? Или это лишь память о коже? А как насчёт того, о чём ему при жизни все уши прожужжали — насчёт того, что случается, когда умираешь? Тут он не знал, что и думать.

Его отец был алкоголиком. Потом он пришёл к Богу и преобразился. Мать увлекалась всякой эзотерикой, верила в переселение душ и советовалась с хрустальным шаром. А Ник завис где-то в непонятной и не очень приятной середине. Хотя он тоже верил — в веру; то есть, глубоко верил в то, что однажды найдёт что-то, во что глубоко уверует. Но это «однажды» так и не наступило. Ник угодил сюда, а это место никак не подходило ни под одно из определений «послежизни», которые давали его родители. Ну и, конечно, как же тут не вспомнить о закадычном дружке, Ральфи Шермане[5], который утверждал, что пережил клиническую смерть. Согласно Ральфи, все мы на короткое время перевоплощаемся в насекомых, а пресловутый свет в конце туннеля — это электрическая лампа-мухобойка.

Нет, этот мир вовсе не был ни чистилищем, ни нирваной, ни перерождением, ни ещё чем-то. Нику подумалось: во что бы люди ни веровали, вселенная всегда выкинет нечто совсем неожиданное.

— По крайней мере, в одном мы можем быть уверены — загробная жизнь существует, — сказала Алли.



Ник помотал головой.

— Это не загробная жизнь, — возразил он. — До неё мы так и не добрались. Здесь что-то вроде междужизни. Место между жизнью и смертью.

Ник подумал о свете, который видел в конце туннеля до того, как столкнулся с Алли. Этот свет был местом его назначения. Он не знал, что ждёт его там — Иисус, или Будда, или родильная палата, где он заново появится на свет. Узнает ли он это когда-нибудь?

— А что, если мы застряли здесь навечно? — спросил он.

Алли хмуро покосилась на него:

— Ты всегда такой оптимист?

— Почти.

Ник обвёл взглядом лес. Вроде не такое уж плохое место для того, чтобы провести вечность. Не то чтобы рай, конечно, но здесь было красиво. Пышные, роскошные деревья никогда не сбрасывали листьев. Интересно, а погода живого мира как-то на них влияет? Если нет, то остаться в этом лесу — не такая уж плохая идея. Ведь мальчишка, которого они назвали Любистком, приспособился? Ну и они приспособятся.

Но, вообще-то, это не тот вопрос. Вопрос был: хотят ли они остаться здесь?

Любисток ждал, сидя на дереве, и вскоре они залезли к нему — как он и предполагал. Он быстренько спрятал свои сокровища. Ник с Алли взобрались на платформу, кряхтя и отдуваясь, как будто запыхались.

— Перестаньте! — сказал Любисток. — Вы не можете запыхаться, вы только думаете, что запыхались, так что просто перестаньте пыхтеть.

— Любисток, пожалуйста, это очень важно, — проговорила Алли. — Расскажи нам всё, что знаешь об «остальных»!

Запираться не было смысла, так что он поведал всё, что знал.

— Время от времени они проходят через мой лес — другие дети, на пути куда-то. Они никогда не задерживаются надолго. Да и то сказать — уже много лет никто не проходил.

— А куда они идут?

— А кто их знает. Они всегда бегут. Убегают от МакГилла.

— Кого-кого?

— МакГилла.

— Он что, взрослый?

Любисток покачал головой.

— Здесь нет взрослых. Только дети. Дети и монстры.

— Монстры! — ахнул Ник. — Великолепно! Чудесно! Как я счастлив это слышать.

Но Алли авторитетно заявила:

— Монстров не существует!

Любисток глянул на неё, потом на Ника, потом опять на Алли.

— Здесь существуют.

*** *** ***

По поводу отсутствия в Междумире взрослых, Мэри Хайтауэр пишет: «До настоящего момента нет ни одного свидетельства о том, что в Междумир перешёл хотя бы один взрослый человек. Если как следует подумать, то причина становится ясна. Видите ли, взрослые никогда не сбиваются с пути к свету, как бы сильно их ни толкали — потому что взрослые думают, что точно знают, куда направляются, даже когда заблуждаются на этот счёт. Поэтому они всегда добираются до места своего назначения. Если вы мне не верите, задайте себе один простой вопрос: вы когда-либо видели хотя бы одного взрослого, который бы садился в машину, чтобы поехать «куда-нибудь, просто так»?

Вот что любопытно: по поводу монстров Мэри Хайтауэр хранит молчание.

Глава 4

Монета на ребре


Ночь спустилась на лес. Трое мёртвых детей сидели на самой высокой площадке древесного дома, залитые неестественно ярким лунным светом, из-за чего они выглядели самыми настоящими призраками. Нику с Алли понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что сегодня новолуние.

— Великолепно, — сказал Ник, имея в виду прямо противоположное. — Всю жизнь мечтал превратиться в светящееся во тьме привидение.

— Не называй нас привидениями, — попросила Алли.

Вот зануда — обязательно ей надо к словам цепляться!

— Посмотри правде в глаза. Мы привидения и есть! — настаивал Ник.

— Понятие «привидение» включает в себя много всякого, чем я не являюсь. Я что, по-твоему, похожа на Каспера?

— Отлично, — сказал Ник. — Мы не привидения. Мы Неопределённые Летальные Останки. НЛО. Довольна?

— Глупо.

— Мы Послесветы, — промолвил Любисток. Ник и Алли обернулись к нему. — Я слышал это слово от тех, кто проходит через лес. Так называемся мы все, потому что светимся в темноте. Да и днём тоже. Если как следует приглядеться — увидишь.

— Послесветы… — повторила Алли. — Вот видишь, я же говорила, что мы не привидения.

Алли и Любисток снова пустились в рассуждения о монстрах. Что касается Ника, то он предпочёл в эту тему не вдаваться. Поэтому он решил поставить опыт: прекратил дышать, чтобы выяснить, правда ли, что кислород ему больше ни к чему. Однако, экспериментируя, он прислушивался к беседе Алли с Любистком.

— Но если ничто и никто не может причинить тебе здесь вреда, — спросила Алли, — чего ж тогда бояться этого самого МакГилла?

— О, МакГилл найдёт способ навредить. Уж это он умеет, даже не сомневайся. Воспользуется любой возможностью и заставит тебя страдать до конца времён. — Глаза у Любистка были размером с блюдце, а руками он делал такие жесты, будто говорил: «Чур меня!». — МакГилл ненавидит нас самих и ненавидит всё, что связано с нами. Если он услышит, что ты разговариваешь, он вырвет у тебя язык, а если усечёт, что ты притворяешься, будто дышишь — вырвет и лёгкие. Говорят, МакГилл был любимым псом у самого дьявола — перегрыз поводок и сбежал. До живого мира он добраться не сумел, застрял здесь. Вот почему нам надо оставаться в этом лесу. Он о нём не знает, и здесь мы в безопасности.

Ник видел, что у Алли эта история вызвала сомнения. Он и сам не совсем в неё поверил, но в свете последних событий случиться могло что угодно.

— А ты откуда всё это знаешь? — спросила Алли.

— От других ребят, тех, что идут через лес. Они много чего рассказывают.

— А эти ребята видели МакГилла своими глазами? — продолжала допытываться Алли.

— Все, кто видел его, пропадали с концами.

— Надо же, как удобно.

Ник выдохнул — он держал дыхание десять минут, и ничего страшного не случилось.

— Если уж на то пошло, — сказал он, — монстры существовали всегда. Вернее, их так называли, пока люди не придумали им другие названия. Гигантские кальмары, там, суперакула, анаконда…

— Вот видишь! — сказал Любисток.

Алли бросила на Ника испепеляющий взгляд.

— Благодарю, мистер Гугл. В следующий раз, когда мне понадобятся какие-нибудь важные сведения, я вобью в вас парочку ключевых слов.

— Ага, — кивнул Ник. — И я уверен, что все твои ключевые слова будут состоять из трёх букв.

Алли повернулась к Любистку.

— Так что, этот МакГилл — он гигантский кальмар?

— Не знаю, — отвечал Любисток. — Но чем бы он ни был, он ужасен.

— Чушь собачья, — упёрлась Алли.

— Ты не можешь знать всего на свете!

— Не могу, — согласилась Алли. — Пока. Но теперь, когда у меня в запасе целая вечность, я до всего дознаюсь!

Нику пришлось признать, что оба — и Любисток, и Алли — были по-своему правы. Россказни Любистка, хотя и страдали преувеличениями, всё же несли в себе рациональное зерно. С другой стороны, Алли отличалась весьма трезвым взглядом на вещи.

— Любисток, — спросил Ник, — те, кто проходит через лес — из них хоть кто-нибудь когда-нибудь возвращается?

— Нет. Их всех сожрал МакГилл.

— Или они, может быть, нашли другое место, получше, — предположил Ник.

— Мы либо останемся здесь, либо нас сожрёт МакГилл, — сказал Любисток. — Мой выбор — оставаться здесь.

— А что, если есть другие альтернативы? — спросил Ник. — Если мы не живы, но ведь и не совсем мертвы, то, может… — Он вынул из кармана монетку — она перекочевала из живого мира вместе с немногочисленными прочими вещами, включая и его донельзя официальный костюм. — … Может, мы как монетка — стоим на ребре?

Алли призадумалась.

— Что ты имеешь в виду?

— Имею в виду, что если чуть-чуть подтолкнуть её, то она ляжет вверх орлом…

— Или решкой, — подхватила Алли.

— …А, значит, мы можем двинуться вперёд…

— Или назад, — добавила Алли.

— Вы это о чём? — слегка обалдел Любисток.

— Жизнь или смерть. — Ник подкинул монетку и припечатал её о тыльную сторону ладони, накрыв другой рукой — таким образом, никто не мог увидеть, что там выпало. — Может быть — всего только может быть — нам удастся найти выход отсюда. Путь к свету в конце туннеля… или наоборот — обратно в мир живых.

Казалось, сами деревья замерли при этой мысли — она словно пронизала ветви и стволы, отозвавшись в них глубоким резонансом.

— Это возможно? — Алли взглянула на Любистка.

— Не знаю, — пожал плечами тот.

— Таким образом, — продолжал Ник, — вопрос: куда нам направиться, чтобы узнать ответ?

— Лично я хочу попасть только в одно место, — заявила Алли. — Домой.

Что-то внутри подсказывало Нику, что идти домой — идея не из лучших, но, так же, как и Алли, ему тоже хотелось вернуться к своим родным. Необходимо было узнать, остался ли кто-нибудь из них в живых или все они ушли «куда надо». Однако сейчас они находились на севере штата Нью-Йорк, и до дома было довольно далеко.

— Я из Балтимора, — сказал Ник. — А ты?

— Нью-Джерси, — ответила Алли. — Южная оконечность.

— О-кей. Тогда мы направимся на юг, а по дороге будем смотреть — вдруг найдём кого-нибудь, кто сможет помочь. Должны же быть люди, которым известен выход отсюда… не в один конец, так в другой…

Ник сунул монетку в карман, и дети снова заговорили о жизни, о смерти, о месте, которое посередине, и как из него выбраться. Никто так и не увидел, какой же стороной легла монетка.

Алли была целеустремлённой девочкой. В этом были её сила и её слабость. Она никогда не останавливалась на полпути, всегда завершая то, что начинала. Но именно по этой причине Алли временами становилась неподатливой и упрямой. И хотя она никогда не признавала за собой этого недостатка, в глубине души она знала, что это правда — она упряма.

Может, Ника и устроило бы положение «монетки на ребре», но Алли никак не соглашалась принять случившееся как должное и отнестись к нему стоически. Вот пойти домой — это да, за это она обеими руками. И неважно — мертва она или полумертва, дух она или привидение. Об этом даже думать было неприятно. Лучше надеть на глаза шоры и сосредоточиться на доме, в котором она провела почти всю свою жизнь. Она пойдёт туда, а уж когда дойдёт, тогда всё как-то само собой устроится. Нужно верить в это, иначе она свихнётся.

Любисток тоже смотрел на вещи под своим собственным углом зрения, и его вИдение начиналось и заканчивалось лесом. Он с ними не пойдёт, потому что для него, Любистка, лучше быть в одиночестве, но в безопасной гавани, чем в компании, но в большом, жестоком мире живых.

А вот снегоступы — это была идея Ника, хотя как их сделать, первой додумалась Алли, а на практике мысль воплотил Любисток — он очень неплохо управлялся с веточками, сучками и полосками лыка. Алли они показались какими-то нелепыми, ну да ладно, она же не в показе мод собирается участвовать.

— А какой смысл? — спросил Любисток, когда Ник впервые высказался насчёт снегоступов. — Всё равно до снега ещё куча времени, да и то — мы проходим сквозь снег, не задерживаясь.

— А это вовсе не для снега, — ответил Ник. — С их помощью мы сможем идти по дорогам живого мира, не проваливаясь. Если не вытаскивать ноги из земли после каждого шага, дело идёт куда быстрей.

— Тогда это не снегоступы, а землеступы, — уточнил Любисток и отправился мастерить означенные приспособления.

Когда землеступы были готовы, он вручил их Алли и Нику.

— Неужели вам ни капельки не страшно? — спросил он. — Вы не боитесь того, что там, снаружи? Всего того, чего не могли видеть, когда были живы? Всяких злых духов, монстров и прочего? Я вас целую вечность ждал, молился, чтобы вы пришли. Знаете, здесь Бог слышит наши молитвы, кажется, лучше, чем при жизни, потому что тут мы ближе к нему. — Любисток взирал на них огромными скорбными глазами. — Пожалуйста, не уходите!

У Алли сжалось сердце, а на глаза навернулись слёзы, но она не могла позволить своим эмоциям повлиять на принятое решение. Ей пришлось напомнить себе, что Любисток, в сущности, — вовсе не маленький мальчик. Он Послесвет, и ему больше ста.

В своём лесу он неплохо устроился, так что, без сомнений, ему будет так же хорошо, и когда они уйдут.

— Извини, — сказала ему Алли. — Но мы не можем остаться. Может быть, когда мы узнаем побольше, мы вернёмся за тобой.

Любисток сунул руки в карманы и хмуро уставился в землю.

— Ну что ж, удачи, — вымолвил он. — И смотрите не напоритесь на МакГилла.

— Постараемся.

Он ещё немножко постоял, помолчал, затем добавил:

— Спасибо за то, что дали мне имя. Постараюсь не забыть его.

И полез вверх. Вскоре он скрылся из глаз в своём древесном доме.

— На юг, — сказал Ник.

— Домой, — проговорила Алли, и они пошагали вон из леса, навстречу живому миру, полному коварства и неведомых опасностей.

*** *** ***

В самом ли деле беспечные дети проваливаются в центр Земли, достоверно неизвестно. Безусловно, многие пропадают, но поскольку, похоже, это случается тогда, когда нет посторонних зрителей, попытки выяснить, куда же они уходят, терпят неудачу. Официальный термин для погружения в землю придумала не кто иная, как сама Мэри Хайтауэр. Она назвала его «Злая Гравитация».

В своей основополагающей книге «Тяготы Гравитации» Мэри пишет:

«Не верьте слухам о детях, выбравшихся из Междумира. Мы здесь навсегда. Те, кого мы больше не видим, на самом деле пали жертвой Злой Гравитации, и находятся либо в центре Земли, либо на пути туда. Должно быть, центр Земли — место довольно густонаселённое, однако, как мне представляется, наша планета потому так прекрасна, зелена и полна жизни, что в самом её ядре живут духи тех, кто ушёл».

Глава 5

Связи в верхах


Мэри Хайтауэр от рождения звалась иначе. В какой-то момент она обнаружила, что больше не помнит своего имени; однако, будучи уверена, что оно начиналось на «М», она взяла себе достойное, звучное имя «Мэри». В нём было нечто материнское.

Конечно, ей было только пятнадцать, но если бы она продолжала жить, то, без всяких сомнений, стала бы матерью. Собственно говоря, она ею и стала. Для всех, кто нуждался в маме, а таких было множество.

«Хайтауэр» же означало, что она была первой, кто решился подняться на высоту[6].

Она первой взобралась по многочисленным ступеням и застолбила территорию. Этот необычный и дерзкий поступок снискал ей такие славу и уважение, которых она даже не могла себе вообразить. За нею пошли благоговейные толпы обитателей Междумира. Осознав, что теперь она достигла высот не только в прямом смысле, но и в переносном, Мэри решила, что пришла пора поделиться своими знаниями о Междумире со всеми остальными Послесветами. Несмотря на то, что она занималась писательством уже больше ста лет, её труды были известны только узкому кружку детей, принятых ею под своё крыло. Но в тот момент, когда она стала Мэри Хайтауэр, всё изменилось. Теперь её книги читали все, и маленькая группа подопечных выросла до сотен и сотен последователей. У Мэри не оставалось сомнений — придёт время, и она станет матерью тысяч.

Некоторые считали её божеством, сама же она о таком статусе и не помышляла. Но что греха таить — ей нравились уважение и почёт, с которым теперь к ней обращались. Само собой, имелись у неё и враги, наделявшие её весьма нелестными прозвищами, но — хм… на безопасном расстоянии.

Теперь она могла наслаждаться величественным видом, открывавшимся с самого верхнего этажа. Иногда она могла бы поклясться, что отсюда ей виден весь мир. Вообще-то она прекрасно понимала, что жизнь продолжается без неё, словно ничего не случилось. Далеко внизу, в живом мире, шло обычное, суетливое движение: спешили автомобили и автобусы, мелькали такси.

«Пусть суетятся, — думала Мэри. — Мне нет до них дела. Я принадлежу этому миру, все мои заботы — о нём».

От созерцания её оторвал стук в дверь. Через секунду в помещение шагнул Страдивариус — тихий, как мышка, мальчик с копной светлых кудряшек на голове.

— Что случилось, Вари?

— Здесь Искатель, мисс Мэри. Говорит, что принёс что-то потрясающее.

Мэри вздохнула. В наши дни все зовут себя Искателями. А на самом деле большинство тащит всякую не заслуживающую внимания дрянь: то клочок бумаги, то обломок деревяшки-плавника. У истинных Искателей, однако, водились вещи поинтереснее. Настоящие Искатели — мастера своего дела, знающие, при каких обстоятельствах предметы переходят в Междумир — были редкостью.

— Кто он? Мы встречали его раньше?

— Думаю, да, — ответил Страдивариус. — По-моему, он принёс настоящую еду!

Это известие пробудило в Мэри интерес, хотя она и постаралась не показать Вари, насколько большой.

Она отлично владела искусством скрывать свои эмоции, но если этот Искатель действительно принёс еду, перешедшую из живого мира в Междумир, сохранить невозмутимость будет трудновато.

— Проводи его сюда.

Вари выскользнул за дверь и вернулся с молодым человеком лет тринадцати от роду. Молодой человек был почти гол — он ходил в одних плавках. Над резинкой плавок свешивался довольно заметный животик — паренёк, видимо, любил лакомиться пивком. Не настоящим, конечно — рутбиром[7].

«Ну что ж, — подумала Мэри, — мы не выбираем момент, когда, как и в чём переходим». Этот парень был осуждён провести вечность в мокрых плавках. Она будет до скончания века ходить в самой неудобной школьной форме, какую ей когда-либо доводилось носить. Единственное, что в этом платье было хорошо — цвет. Зелёное отлично оттеняло глаза Мэри.

— Здравствуйте, мисс Мэри, — с почтением сказал Искатель. — Вы меня помните, не так ли?

Он улыбнулся, при этом рот его растянулся слишком широко (кстати, зубов в этом рту было гораздо больше, чем требуется). У Мэри появилось чувство, будто перед нею — коробка для печенья, сделанная в виде мальчишечьей головы, и при желании можно откинуть её верхнюю часть, словно крышку.

— Да, я помню тебя. Ты Спидо из Нью-Джерси. В прошлый раз ты приносил апельсин. Так?

— Грейпфрут! — просиял паренёк, польщённый тем, что о нём помнили.

Да, давненько это было, но разве позабудешь его мокрые плавки?

— Что ты принёс сегодня?

Улыбка стала ещё шире — теперь ряд зубов протянулся от одного уха до другого.

— Кое-что невероятное! Что бы вы сказали насчёт… десерта?

— Десерт? — сказала Мэри. — О, пожалуйста, только не говори, что принёс одно из этих мерзких гадательных печений![8]

Спидо явно оскорбился.

— Я Искатель, мисс Мэри! Уж кто-кто, а я-то ни в жизнь не стал бы отнимать ваше драгоценное время ради какого-то жалкого гадательного печенья! Я даже пальцем не прикоснулся бы ни к одному из них.

— Весьма похвально, — отозвалась Мэри. — Прошу прощения, я совсем не желала тебя обидеть. Будь добр — покажи, что принёс.

Спидо вынесся из комнаты и тут же вернулся с коробкой в руках.

— Вам лучше присесть, — обратился он к Мэри.

Когда та не шелохнулась, он открыл крышку, и Мэри увидела то, что уже отчаялась когда-либо увидеть.

— Торт! Настоящий торт на день рождения!

Не было никакого смысла пытаться скрыть своё изумление. Спидо был прав — ей надо было сесть. При виде торта у неё закружилась голова.

Это тебе не ломтик хлеба, не обглоданная куриная нога — то, что частенько притаскивали Искатели. Это целый торт, круглый и белый, совершенно нетронутый. На нём красовалась надпись: «С днём рождения, Сюзи!» и большая цифра «5». Мэри понятия не имела, кто такая Сюзи, и ей было это глубоко безразлично, потому что раз Сюзи отмечала день рождения, значит, она принадлежала к миру живых, а до живых Мэри не было дела.

Она оттопырила палец и обратилась к Искателю:

— Можно?

— Конечно!

Медленно, осторожно, она приблизила палец к торту и, еле касаясь, провела им по глазури, чувствуя, как та пристала к подушечке. Затем сунула кончик пальца себе в рот.

Вкус взорвался на языке с силой, которую невозможно было выдержать. Наслаждение взяло верх над всеми остальными чувствами Мэри, и она вынуждена была закрыть глаза. Ванильный масляный крем! Изумительно сладкий и нежный!

— Ну как? — осведомился Спидо. — Отличная штука, а? Я чуть было не слопал его сам, но потом подумал, что мой любимый клиент наверняка захочет его купить. — И в порядке подхалимажа, на случай, если его неправильно поймут, добавил: — Я имею в виду вас, мисс Мэри.

Мэри улыбнулась и захлопала в ладоши — она догадалась, каким образом Искателю удалось раздобыть торт.

— Ты поджидаешь там, где отмечают дни рожденья! Какой молодец!

Всем было известно — в Междумир попадает только та еда, которую готовят с любовью. Переход совершается, когда заботливо приготовленное кушанье безвременно оканчивает своё существование совсем не так, как ему положено. Где и быть такой еде, как не на днях рождения: ведь мамы не просто делают торт — они запекают в тесто собственную любовь.

— Ты умница! — восторгалась Мэри. — Гений!

Спидо почему-то заволновался и поддёрнул плавки. Нервная привычка, ведь не существовало ни малейшей опасности, что они упадут.

— Вы ведь никому не скажете, правда? Это же секрет фирмы, понимаете? Если люди узнают, где я добываю еду, они всем скопом ринутся туда, и что я тогда буду делать?

— Не скажу ни одной душе, — пообещала Мэри. — Но вот что мне интересно: сколько же дней рождения ты должен был переждать, пока, наконец, в Междумир не перешёл торт?

Он надулся от гордости:

— Триста семьдесят восемь!

Мэри покачала головой:

— Должно быть, тебя уже воротит от дней рожденья!

— Вообще-то да, но ты делаешь то, что положено, и весь разговор.

После этих слов мальчишка принялся расхаживать по помещению и разглагольствовать, словно торговец подержанными автомобилями, расхваливающий свой товар:

— Ну и потеха же была, скажу я вам! Эта малявка потянулась за тортом и стащила его со стола прежде, чем они успели свечи воткнуть. Он грохнулся на пол и развалился на кусочки. Но видите: на столе, где он до того был, остался его целёхонький призрак — стоял и ждал, когда я его подберу.

Мэри взглянула на торт — ей нестерпимо захотелось снова провести пальцем по крему, но она удержалась. Если дать себе волю, то будешь есть, есть, пока не исчезнет всё до последней крошки.

— Ну, — спросил Спидо, — как по-вашему, чего он стоит?

— А чего ты просишь?

— Откуда я знаю, чего хочу, если не знаю, что вы можете за него дать?

Мэри погрузилась в раздумья. Торт стоил в сто раз дороже, чем самая ценная вещь, которую ей когда-либо доводилось отдавать в уплату. Она понимала: наступил звёздный час этого Искателя. Раздобыть ещё один торт ему, скорее всего, в ближайшем будущем не светит, если светит вообще когда-либо. Парень заслуживает справедливой платы за труды.

Мэри пересекла обширное помещение, подошла к комоду, вынула связку ключей и бросила их Спидо.

Тот поймал.

— Ключи? — протянул он. — Да у меня куча ключей! От них никакого толку, если только они не отпирают что-то, что перешло в Междумир, а такого никогда не бывает.

— Несколько недель назад в живом мире случилось нечто странное, — произнесла Мэри. — Один человек заехал в автомойку, а выехать так и не выехал. Никто не знает, что с ним случилось.

Он посмотрел на неё взглядом, полным недоверия, смешанного с надеждой.

— А что же с ним случилось?

— Пятна на солнце.

— Чего-о?..

Мэри вздохнула.

— Если бы ты читал мою книгу «Всё, что ты бы хотел знать о междуворотах, но боялся спросить», ты бы знал, что солнечная активность имеет тенденцию создавать междувороты — места, где живой мир соприкасается с нашим. Что-то вроде воронок, через которые объекты живого мира, бывает, выпадают в Междумир.

— О, — произнёс Спидо. — Солнечные пятна, ну да.

Мэри улыбнулась.

— На стоянке, с северной стороны старой Пенн-Стейшн[9], ты найдёшь серебристый «ягуар». Меня путешествовать не тянет, так что вряд ли машина мне когда-либо понадобится. Она твоя, только пообещай, что и впредь будешь приносить мне всё самое лучшее, что найдёшь, особенно еду.

Она безошибочно определила, что Искатель пришёл в восторг от «ягуара», но скрыл свою радость — парень очень хорошо умел торговаться.

— Ну, вообще-то… — затянул он, — у меня уже есть одна классная тачка…

— Да, ты говорил об этом, когда был здесь в прошлый раз. Насколько мне помнится, от него больше хлопот, чем пользы, ведь у тебя постоянные проблемы, где его парковать.

— Ага, — отозвался он. — Я бы предпочёл что-нибудь поменьше. О-кей. Договорились.

Он пожал ей руку — немного слишком сильно. Не рассчитал на радостях.

— Ягуар. Вау.

Его улыбка теперь заехала на середину ушей. Мэри чувствовала необходимость что-то заметить по этому поводу. Кто-то же должен ему сказать.

— Тебе не помешало бы помнить, что у живых только тридцать два зуба.

Он уставился на Мэри, ошеломлённый её прямотой.

— Восемь резцов, — продолжала она, — четыре клыка, восемь малых коренных и двенадцать главных коренных, считая зубы мудрости.

— О, — только и выдавил он, краснея.

— Вполне понятно, что ты придаёшь большое значение улыбке, но когда ты думаешь о ней слишком много, она несколько… переходит границы.

Мэри увидела, что её внушение достигло цели ещё до того, как Спидо покинул комнату: его рот уменьшился до приемлемых размеров.

*** *** ***

В своей книге «Аспекты призрачности: трактат о том, как выглядеть наилучшим образом» Мэри Хайтауэр пишет:

«Если тебе доведётся заметить, что другие бросают на тебя странные взгляды, а ты не знаешь, почему, это означает, что у тебя составилось превратное мнение о собственной внешности.

Иначе говоря, твоё тело или лицо начали искажаться. Помни, мы выглядим так, как выглядим, потому, что помним себя такими. Если ты позабудешь, что у тебя голубые глаза, они могут стать лиловыми. Если ты позабудешь, что у человека десять пальцев, у тебя внезапно может оказаться двенадцать.

Ни в коем случае не пренебрегай важностью того, как ты выглядел, когда был жив. Самый простой способ воспрепятствовать утрате своего образа — это найти какую-нибудь картинку, которая, как тебе кажется, похожа на тебя. А если ты перешёл с собственным портретом — ещё лучше. Всмотрись в него. Запомни как можно больше подробностей. Как только образ запечатлеется в твоём мозгу, ты всегда будешь помнить своё старое «я».

Если, разумеется, ты не предпочитаешь его забыть».

Глава 6

Стервятники


Ник помнил свою жизнь до мельчайших подробностей: как выглядели его родители, как выглядел он сам, что было на завтрак в тот злополучный день, когда он угодил в Междумир. Но вот память Любистка, проведшего много лет в своём лесу, превратилась в почти чистую доску, и это беспокоило Ника. Если воспоминания стирались и блекли, словно старая газета, то сколько он, Ник, протянет, прежде чем с ним случится то же самое? Он не должен, не хочет ничего забыть!

Ник привык путешествовать со скоростью 65 миль в час[10], так что его с Алли продвижение на юг он быстрым бы не назвал. Туристические походы не числились среди его любимых развлечений. Если бы он был жив, то у него уже болело бы всё, что может болеть, он спотыкался бы на каждом шагу и уже наверняка разбил бы обе коленки. Но и эта посмертная прогулка пешком тоже была не сахар. Правда, таких проблем, как ссадины и боль, больше не существовало, однако жажда мучила его не меньше, чем в прошлой жизни. Жажда и голод. Любисток сказал, что больше им не нужно ни пить, ни есть, так же, как не нужно дышать, но потребность делать это осталась. «Ничего, привыкнете», — уверял Любисток.

Ник не был уверен, так ли уж ему хочется привыкнуть к вечной тоске по утраченному.

Ребята обнаружили, что их призрачные тела не нуждаются в сне, но, так же, как и в случае с едой, потребность осталась неизменной. Они договорились, что будут спать, как если бы были живы.

Эту последнюю связь с миром живых они не желали терять.

Вот только такая простая штука, как отдых, оказалась на поверку совсем не простой.

— Как же мы будем спать? Ведь уйдём в землю! — сказал Ник в первый же вечер. Землеступы неплохо справлялись со своей задачей, удерживая детей на поверхности дороги, пока они находились в движении, но стоило им постоять подольше на одном месте — и земля начинала медленно поглощать их. В эту первую ночь они не придумали, как оставаться на месте и не тонуть, поэтому продолжали идти, не останавливаясь.

Решение пришло на второй день их похода. В тех местах, где горная дорога становилась особо коварной и опасной, дети обнаружили странные небольшие участки асфальта, отличавшиеся от остального покрытия. Они были твёрдыми! Участки никогда не превышали нескольких футов в длину. Алли поняла, в чём тут дело, когда они наткнулись на одно из таких мест, отмеченное небольшим деревянным крестом.

— Кажется, я знаю, что это! — воскликнула Алли. — Я видела такое, когда мы ездили в Мексику. Там ставят маленькие кресты на обочине в тех местах, где на дороге погибли люди. Здесь, в Штатах, я как-то не обращала внимания, но держу пари, что это тот же самый обычай.

— Значит, когда чей-то дух покидает мир живых, там, где это происходит, остаётся отметина, превращающая это место в мёртвое пятно! — заключил Ник. Он вынужден был признать, что это открытие, пусть и несколько мрачноватое, воодушевило его.

На одном из таких мёртвых пятен они присели отдохнуть. Объятые собственным ясным свечением, дети тесно прижались друг к другу — пятно было совсем крохотным — и позволили себе роскошь немного поболтать. Они не вдавались в высокие материи, ограничившись темами попроще: кто какую музыку любит или кто выиграл чемпионат США по бейсболу во время их девятимесячной переходной спячки.

Однако вскоре их разговор коснулся и более существенных вещей — как частенько случается во время ночных бесед.

— Когда я доберусь до дому, — сказала Алли, — то уж как-нибудь изобрету способ, чтобы они увидели меня.

— А что, если это не удастся? — возразил Ник. — Что, если они так и будут продолжать жить своей жизнью, как будто тебя вовсе нет?

— Не будут!

— Это ещё почему? Потому что ты так сказала? Поверь, мир устроен иначе.

— Да тебе-то откуда знать, как устроен этот мир? Ты знаешь не больше моего!

— Именно. Вот поэтому я и говорю — нам надо узнать побольше, прежде чем отправляться домой. Нужно найти других призраков, у которых опыта побольше.

— Других Послесветов, — поправила Алли, никак не желающая признавать себя призраком.

Услышав эти слова, Ник бросил взгляд на собственные руки, всматриваясь в их мягкое, ровное свечение. По его ладоням всё так же бежали тонкие линии; он смог рассмотреть кончики пальцев — они были такими же, как всегда. Но, может, всё это оставалось прежним, потому что он ожидал это увидеть? Ему пришло в голову: а как бы он выглядел, если бы ему удалось проделать весь путь к свету в конце туннеля? Остался бы он таким, как всегда, или память о плоти растворилась бы в потустороннем сиянии, как только он достиг бы места своего назначения — места, где, возможно, уже пребывает вся его семья?

— Нужно быть готовыми к тому, что нам, возможно, не к кому идти, дома никого не осталось, — напомнил он.

Алли упрямо сжала губы.

— Может, у тебя и не осталось, но в нашей машине были только мы с папой. Мама отказалась ехать, потому что моя сестра заболела.

— И тебя совсем не беспокоит, что с твоим папой, возможно, не всё в порядке?

— Он либо ушёл в свет, либо дома, так что, как бы там ни было, с ним всё в порядке, чего я не сказала бы о нас. Помнишь, что говорил Любисток: все, попавшие в аварию либо выжили, либо ушли «куда надо». Из чего можно сделать вывод, что с ними дело обстоит не так уж и плохо.

Алли, пожалуй, была права. Некоторое утешение доставляло Нику сознание того, что где-то есть место, куда они все в конце концов уйдут, а это значило, что этого самого конца вообще-то нет.

Всё равно — мысль о том, как все его родные в один страшный момент отправились в это таинственное путешествие ужасала. Но тут Ника озарило:

— Постой, я не видел на месте аварии мёртвого пятна! Нас выбросило в лес, но на дороге не было мёртвых пятен!

— Да мы же тогда понятия не имели о мёртвых пятнах! — резонно возразила Алли, но Ник предпочитал верить, что там их не было — об альтернативе не хотелось даже думать.

— Куда вы тогда ехали? — спросил он.

Алли немного помедлила, прежде чем ответить.

— Не помню. Вот смешно, а?

— Я тоже начинаю забывать, — признался Ник. — Но их лица я хочу помнить всегда.

— И будешь помнить, — уверила его Алли. И хотя её слова не были подкреплены никакими доказательствами, Ник и здесь предпочёл слепо поверить.

* * *

На третий день они спустились с гор, и шоссе стало шире и прямей. Дети по-прежнему находились на севере штата Нью-Йорк, за много миль от тех мест, куда стремились. При таких темпах дорога займёт недели, а может, даже и месяцы.

Они проходили городок за городком, и вскоре научились выявлять мёртвые пятна.

Те отличались от живых мест более яркими красками и тем, что видны были яснее и чётче. Кроме того, когда ты оказывался на таком пятне, то возникало чувство довольства, комфорта, словно ты здесь на своём месте, словно это они, эти мёртвые, призрачные участки, на самом деле полны жизни, а не наоборот.

Реальный мир казался мутно-серым, и это отсутствие цвета угнетало особенно сильно. Хотя ни Алли, ни Ник и словом не заикнулись об этом, оба они затосковали по красоте и пышности леса, в котором обитал Любисток.

На пятый день вечером, в сумерки, они набрели на отличный участок твёрдого грунта под большой дорожной вывеской, на которой значилось: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОКРУГ РОКЛЕНД!». Сквозь серый асфальт пробивалась трава — роскошная, ярко-зелёная, неподвластная смене времён года. Пятно оказалось довольно большим — достаточно, чтобы они оба смогли вытянуться на нём во весь рост и поспать.

— Надоело мне спать каждую ночь, — пожаловался Ник. — Ну зачем нам это? Ведь мы же не устаём. — Но тут он проговорился об истинной причине своего нежелания: — К тому же мне не нравится не видеть сны.

Алли чувствовала то же самое, но она не стала распространяться об этом. Когда-то давно, много лет назад, у неё лопнул аппендикс. Операцию делали под общим наркозом. Очень странное было ощущение. Ей сказали глубоко дышать, она вдохнула пару раз и — бум, отрубилась. А потом так же внезапно пробудилась. Всё было позади. Время как бы запнулось, дало трещинку, и Алли вернулась в мир с ноющим боком, прошитым несколькими стежками. Как будто… как будто ты какое-то время не существовал. Со сном в Междумире дело обстояло точно так же.

— Мы спим, потому что можем это делать, — сказала она. — Потому что это похоже на то, что было при жизни.

— Как могут восемь часов смерти быть похожими на жизнь?

На это Алли не нашлась, что ответить. Просто сон казался ей правильной, естественной вещью, а при их неестественном существовании всё, что казалось естественным, было хорошо. В конце концов Нику надоело бурчать, и он улёгся со словами:

— Ложусь, но спать не собираюсь. Буду смотреть на звёзды.

Как выяснилось, в звёздах не было ничего особо интересного, такого, что не дало бы ему заснуть. Скорее наоборот — они навевали сон. И Ник вырубился ещё до того, как это сделала Алли.

А она ещё долго лежала без сна, размышляя об их незавидном положении. Что, если она вернётся домой, а её родителей там нет? Что, если отец погиб в аварии, а мать переехала в другое место? Она ведь не сможет никого расспросить! Значит, ничего не узнает об их судьбе.

Когда, наконец, пришёл сон без сновидений — обычный сон Междумира — она почувствовала благодарность.

А среди ночи на них напали — неожиданно и без предупреждения.

Когда Ник с Алли открыли глаза, на них смотрели четыре светящихся физиономии. В одно мгновение их схватили, подняли на ноги и тщательно ощупали-обыскали. Алли пыталась кричать, но чья-то огромная ладонь закрыла ей рот. Ручища была совершенно чудовищной. Вот только перед нею были не чудовища, а мальчишки не старше её самой.

— Ник! — закричала она. Но Ник был занят — его схватили двое пацанов, и он отчаянно пытался вырваться.

— Что вы к нам пристали?! — орал Ник. — Вы кто такие? Чего вам надо?

— Вопросы здесь задаю я! — выдал один из пацанов, по-видимому, атаман шайки, ростом поменьше других, но, безусловно, самый отпетый. На нём были бриджи, сильно похожие на те, что носил Любисток, а к губе навечно приклеилась сигарета — она дымила, но не сгорала. Но самым странным в его внешности были кисти рук — размером с ладони взрослого мужчины, огромные, узловатые, а когда он стискивал кулаки, то казалось, будто на них надеты боксёрские перчатки.

— По-моему, они Зелёныши, Джонни-О, — сказал один из пацанов с прикольной метёлкой малиново-красных волос на голове, делавшей его похожим на смешную тряпичную куклу Энди[11]. — Им же максимум неделя от роду, а может, и меньше.

— Сам вижу, — отрезал Джонни-О. — Я что, по-твоему, дурак — Зелёнку не узнаю?

— Мы Послесветы! — выкрикнул Ник. — Такие же, как вы, так что оставьте нас в покое!

Джонни-О заржал:

— Конечно, Послесветы, вот придурок! Мы имеем в виду, что вы новенькие. Зелёныши. Усёк?

— Но у них всё равно может найтись что-нибудь интересненькое, — сказал Энди. — У Зелёнок всегда можно обнаружить что-то такое-эдакое…

— Добро пожаловать в Междумир, — сказал Джонни-О голосом, от которого хотелось не добропожаловать, а убежать куда подальше. — Здесь моя территория, и вам придётся заплатить за проход.

Алли угостила пацана, пытавшегося справиться с ней, кулаком в физиономию.

— Вы что, всегда так встречаете гостей? — осведомилась она.

Джонни-О причмокнул сигаретой.

— А что? Среди гостей знаешь, какие гады попадаются!

Ник стряхнул с себя двоих мальчишек.

— Нам нечем тебе заплатить, — заявил он.

— Точно. Так что придётся вам нас убить, — сказала Алли и ехидно добавила: — Ой, прошу прощения. Кажется, это у вас не получится.

— Выверните-ка ихние карманы! — скомандовал Джонни-О. Его приспешники мгновенно залезли Нику и Алли в брючные карманы и вывернули их наизнанку. По большей части оттуда высыпался всякий мелкий мусор, но у Ника нашлось кое-что, о чём он запамятовал: та самая старая монетка, должно быть, никель[12] — разобрать было трудно, такая она была стёртая; крутые пацаны ею не заинтересовались и швырнули обратно владельцу. Тот поймал никель и опустил в карман.

Зато другой предмет привлёк их внимание.

— Ты только глянь! — сказал странноватого вида мальчишка с тёмно-фиолетовыми губами — как будто он умер, когда сосал черносмородинный джобрейкер[13]. Он крутил в пальцах маленький твёрдый предмет, выпавший из кармана Ника. Ник сразу узнал его: это была жевательная резинка, уже пожёванная и вновь завёрнутая в её родную бумажку. Мама всегда жаловалась, что Ник вечно оставляет жвачку в карманах, и во время стирки она размазывается по всей одежде.

Фиолетовогубый держал твёрдый, холодный комок и вопросительно смотрел на предводителя.

— А ну дай сюда, — командирским голосом, не вяжущимся с его малым ростом потребовал Джонни-О и протянул к жвачке свою огромную, мясистую лапу.

Фиолетовогубый, однако, медлил.

— Может, разрежем её на кусочки? — предложил он.

— Кому сказал — дай сюда! — Джонни-О настойчиво держал горсть перед своим подельником.

Такой лапище ты не скажешь «нет». Фиолетовогубый осторожно вложил в неё маленький круглый комок.

— В следующий раз, когда мне придётся просить два раза, — изрёк Джонни-О, — ты отправишься прямым ходом вниз, понял?

Кадык Фиолетовогубого судорожно задёргался — как будто у него в глотке перекатывался грецкий орех. Или недососанный джобрейкер?

И тут Алли и Ник не поверили собственным глазам: Джонни-О содрал прилипшую бумажку и бросил жвачку себе в рот.

— Тьфу, пакость! — сказал Ник. — Не противно?

В ответ Тряпичный Энди двинул его кулаком в живот. Ник рефлекторно сложился пополам, с запозданием на секунду сообразив, что ему не больно. «Должно быть, этому хулиганью просто нож в горло, что им не удаётся никому причинить боль», — подумал он. Наверно, для отморозков этот мир — что-то вроде ада.

Джонни-О усердно трудился над жвачкой, пока она снова не сделалась мягкой. Он прикрыл глаза от удовольствия.

— Да тут ещё столько вкуса! Корица! — и метнул взгляд на Ника. — Ты всегда выбрасываешь ещё совсем годную жвачку? — спросил он. — В смысле — когда был жив?

Ник пожал плечами.

— Жевал, пока она не становилась совсем безвкусной.

Джонни-О продолжал двигать челюстями.

— Должно быть, у тебя язык без вкусовых луковиц.

— Можно, я после тебя пожую? — заканючил Фиолетовогубый.

— Тьфу, пакость! — отозвался Джонни-О. — Не противно?

Услышав это, Алли расхохоталась, и Джонни-О послал ей испепеляющий взгляд, за которым последовал второй, на этот раз оценивающий.

— Знаешь что, а я не назвал бы тебя красоткой, — сказал Джонни-О.

Алли поджала губы от злости. При этом она сознавала, что такая мина её не красит — и это разозлило её ещё больше.

— У меня красоты столько, сколько нужно, — отрезала она. — Я красива на свой собственный манер.

И это была правда. Никто не назвал бы Алли ослепительной красавицей, но она была очень даже привлекательна. Её возмутило совсем другое: что ей приходилось оправдываться и защищаться от нападок этого большерукого подонка, дожёвывающего чужую жвачку.

— По шкале от одного до десяти, — продолжала Алли, — я тяну примерно так на семёрку. Тогда как тебе я не дам выше трояка!

Она с удовлетворением увидела, что удар попал в цель, потому что это, в общем, была чистая правда.

— Да мне на твою семёрку глядеть противно, — ответил Джонни-О. — И, сдаётся мне, любоваться друг другом мы будем не так уж долго, а?

— Что ты хочешь этим сказать? — вмешался Ник, которому это замечание понравилось не больше, чем Алли.

Джонни-О скрестил руки на груди; при этом его огромные лапы стали казаться ещё грандиозней по сравнению с чахлой грудью.

— Какой-то жалкой жвачки недостаточно за проход по моей территории, — заявил он и повернулся к Нику. — Так что тебе придётся стать моим слугой.

— Ещё чего придумал, — сказала Алли.

— Чего разбазарилась? Не с тобой разговаривают. Ты нам тут даром не нужна. Только пейзаж портишь.

— Пусть так, — отозвалась Алли. — Но без него я никуда не пойду.

Раздался дружный гогот.

— Хо-хо, — сказал Тряпичный Энди, — не думаю, что твоему дружку захочется идти туда, куда ты скоро отправишься.

Хотя Алли и не совсем понимала, о чём речь, она начала понемногу впадать в панику.

— Хватайте её, — скомандовал Джонни-О своим приятелям.

Алли поняла — надо что-то быстро придумать. Поэтому она ляпнула первое, что пришло ей в голову:

— А ну руки прочь, не то МакГилла позову!

Бандюги остановились как вкопанные.

— Ты это о чём? — спросил Джонни-О заметно менее уверенно, чем секунду назад.

— О чём слышал! — завопила Алли. — У нас с МакГиллом соглашение. Он приходит на мой зов, а потом я скармливаю ему всякое мелкое ворьё, у которого руки больше, чем мозги.

— Врёт, — сказал паренёк, который до этого момента не подавал голоса — наверно, потому, что этот самый голос был ну очень противным — визгливым и скрипучим.

— Конечно, врёт, — раздражённо рявкнул Джонни-О и метнул взгляд на неразговорчивого паренька. — А почему ты так уверен, что она врёт?

— Она же Зелёнка, наверняка перешла только что, — ответил Скрипучий. — Из чего ясно — МакГилла она и в глаза не видала.

— К тому же, — поддакнул Фиолетовогубый, — никто из тех, кто видел МакГилла, не разгуливает на свободе.

— Кроме неё, — сказал Ник, придумав свой собственный оригинальный аргумент. — Поэтому я и держусь при ней. Пока мы вместе, МакГилл покровительствует и мне.

— Ага, — произнёс Джонни-О, не отрывая взгляда от Алли — он пытался прочесть по её лицу, не блефует ли она. — И как же он выглядит?

Алли выдала ему одну из излюбленных фраз своего отца:

— Ладно, так и быть, скажу. Но после этого мне придётся тебя убить!

Мальчишки заржали, и Джонни-О привёл в чувство ближайшего из них, ткнув его своим колоссальным кулаком. Пацан отлетел на пять футов, после чего Джонни-О приблизился к Алли.

— Думаю, ты вешаешь нам лапшу, — сказал он.

— Тогда попробуй и узнаешь, — огрызнулась Алли. — Только тронь меня — и я позову МакГилла.

Джонни-О заколебался. Он посмотрел на Алли, потом на Ника, потом на своих пацанов. Его авторитету был брошен вызов. Алли слишком поздно сообразила, что нужно было придумать какую-то другую клюкву — которая позволила бы этому мелкому гадёнышу сохранить лицо. Такие, как он, предпочтут быть съеденными монстром, чем позволят какой-то девчонке унизить себя.

Он посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

— А пошла ты… вниз.

Он щёлкнул пальцами — сухой, резкий звук, похожий на треск ломающейся доски — и трое пацанов схватили Алли, стащили с мёртвого пятна, выволокли на дорогу, принадлежащую живому миру, и тяжело налегли девочке на плечи.

В одно мгновение она погрузилась до самых колен, а ещё через секунду — до талии.

— Нет! — закричала она. — МакГилл! МакГилл!

Подонки на миг приостановились — а вдруг откуда ни возьмись да возникнет монстр? Но когда этого не произошло, они налегли с прежней силой. Теперь дело пошло легче, ведь Алли сидела в земле уже по пояс.

Ник лягался и пытался вырваться из удерживающих его рук, но без толку. Ему оставалось только смотреть, как другие всё глубже и глубже загоняли его спутницу в землю. Вскоре исчезли и плечи девочки — она погрузилась по шею, крича от страха и отчаяния. Джонни-О дьявольски хохотал.

— Дайте и мне приложить руку! — С этими словами он подошёл к несчастной, наложил лапу на её макушку и надавил. — Счастливого пути! — измывался он. — Пиши письма мелким почерком! А ещё лучше вообще не пиши!

И тут невесть откуда раздался тонкий, пронзительный визг, и на сцену военных действий выскочила какая-то жуткая фигура, дико размахивающая руками.

— Это МакГилл! — заорал кто-то из пацанов. — МакГилл!

Снова прозвучал боевой клич, но больше Алли ничего не слышала и не видела, потому что её уши и глаза погрузились в асфальт, а вслед за ними туда ушла и макушка. Джонни-О прекратил толкать её вниз, но теперь свою работу делала гравитация. Земля была похожа на зыбучий песок, и Алли проваливалась сквозь неё. Она попыталась крикнуть, но из этого ничего не вышло — дёрн и камни забили ей глотку. Девочку засасывало. В груди, где должны были бы находиться лёгкие, теперь ощущалась всё та же земля — ужасное чувство, хуже которого она и припомнить не могла. Она осознала, что, возможно, так ей придётся провести вечность — она была на пути к центру Земли.

Насколько глубоко она ушла под поверхность шоссе? На шесть дюймов? Или шесть футов? Алли изо всех сил напряглась и заставила свои руки двигаться. Похоже было на плавание в густом сиропе. Она ухитрилась вытянуть одну руку вверх и попыталась подтянуться на ней, но и из этого ничего не вышло. И тут, когда надежда уже оставила её, чья-то рука пронзила землю, нашла её ладонь и дёрнула вверх. Она почувствовала, как потихоньку, дюйм за дюймом, поднимается к поверхности. Она продавила свою вторую руку сквозь асфальт — пальцы ощутили дуновение прохладного ветерка, и кто-то ухватился и за эту руку.

Она двигалась вверх. Вот уже и макушка, и глаза, и уши поднялись над поверхностью. Наконец, рот тоже освободился, и Алли смогла выпустить застрявший в глотке вопль на волю.

Неужели Джонни-О и его приспешники передумали? Или монстр, которого она звала, действительно пришёл и теперь вытягивает её на поверхность, чтобы сожрать?

Но теперь её глаза больше не были забиты землёй, и она увидела лицо своего спасителя.

— Любисток?!

— Ты в порядке? — отозвался тот. — Я уж было думал, что с тобой покончено.

Ник тоже был здесь, и вдвоём мальчики тянули её, пока не вытащили полностью. Оказавшись на твёрдой почве мёртвого пятна, Алли свалилась на землю бесформенной грудой. Она тяжело, с надрывом, дышала. Любисток смотрел на неё в недоумении.

— Знаю, знаю, — сказала Алли. — Я вовсе не обязана задыхаться. Но мне хочется задыхаться. Это ощущается… правильно. Как будто так должно быть.

— Да нет, всё нормально, — отозвался Любисток. — Может, когда-нибудь ты научишь меня снова чувствовать что-то подобное.

— А где Джонни-О и его банда недоносков? — спросила Алли.

— Убрались, — ответил Ник. — Когда Любисток налетел на них, они дали дёру.

Любисток засмеялся.

— Они действительно подумали, что я МакГилл! Вот умора!

Любисток принялся выдёргивать призрачные сорняки, разросшиеся под табличкой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОКРУГ РОКЛЕНД!». Он использовал их стебли для починки своих землеступов — те пришли в негодность, когда он напал на банду Джонни-О.

— Неужели всё это время ты шёл за нами? — спросила Алли.

Любисток пожал плечами.

— Ну да. Мне же надо было удостовериться, что вас никто не слопал.

— Отлично, — отозвался Ник. — Теперь мы обзавелись собственным ангелом-хранителем.

— Если б я был ангелом, то не торчал бы здесь, разве не так?

Алли улыбнулась. После стольких лет Любисток оставил свой чудесный лес ради них! Видно, ему было непросто отважиться на это, и девочка поклялась себе, что впредь будет хорошенько заботиться о своём спасителе.

Они не стали ждать рассвета, опасаясь, что Джонни-О и его банда могут вернуться.

Странное дело — происшедшее не только не выбило Алли из колеи, но подняло ей настроение. Ник, как всегда, пребывал в мрачном состоянии духа и беспрерывно поминал «Повелителя мух», рассуждая об опасностях, порождаемых бродячими бандами беспризорных мальчишек; но даже в его угрюмом ворчании ощущался приток новой энергии. Ещё бы: встреча с шайкой Джонни-О служила доказательством того, что вокруг есть и другие Послесветы. Не все же они такие же негодяи, как Джонни-О?

Они подошли к Гудзону и остановились на шоссе, идущем вдоль Палисейдс[14] — крутых скал, порождения безжалостного ледника в последнюю ледниковую эпоху, высящихся на западном берегу реки. Движение здесь было плотным, но дети не обращали на него внимания; их не волновало, если какой-нибудь автомобиль проезжал прямо сквозь них. Они даже ненадолго затеяли что-то вроде игры, пытаясь за тот короткий миг, в который их пронзала машина, угадать, что за музыку играет автомобильное стерео.

— Да, немногие же нам, мертвякам, доступны развлечения, — вздохнула Алли. Игра быстро закончилась, в основном потому, что Любисток, никогда не слыхавший автомобильного стерео, уже не говоря о рок-н-ролле, чувствовал себя совершенным аутсайдером.

На закате следующего дня над рекой встала похожая на тёрку для сыра арка моста Джорджа Вашингтона. Они пришли в Нью-Йорк Сити.

Любистка ошеломил вид раскинувшегося перед ним великого города. Стояла ясная погода, и линия городских зданий чётко выделялась на фоне неба. Любисток бывал в Нью-Йорке раньше. Даже дважды: раз на праздновании Четвёртого июля и раз в цирке мистера П. Т. Барнума. Конечно, высокие здания стояли здесь и тогда, но куда им до этих!

Ник с Алли тоже молчали как громом поражённые. Любисток предположил, что их тоже ошеломил величественный вид. Собственно, так оно и было, но совсем по другой причине.

— Кажется, я знаю, куда идти, — сказал Ник странно придушенным голосом.

Алли какое-то время сохраняла молчание, затем вымолвила:

— Манхэттен нам не по пути. Нам лучше оставаться по эту сторону реки и двигаться дальше — на юг.

Ник снова взглянул на город.

— Говори что хочешь, а я пошёл.

На этот раз Алли не стала возражать.

Когда они достигли Манхэттенской стороны моста, уже сгустилась тьма. Чтобы пробраться в самое сердце города, им понадобилась целая ночь безостановочной ходьбы.

От вида небоскрёбов в центре Манхэттена у Любистка зашлось бы дыхание, если бы он дышал. Но самым впечатляющим зрелищем были не они. Когда в рассветных сумерках дети приблизились к южной оконечности острова, перед ними встали две серебристые башни. Две башни, два идентичных монолита, в металле и стекле которых отражался ясный свет нарождающегося дня.

— Никогда бы не подумал, что на свете существуют такие здания, — сказал Любисток.

Алли вздохнула.

— Они и не существуют. По крайней мере… больше не существуют.

В её голосе слышалась такая печаль, что Любисток мог бы поклясться — она пронзила всю земную толщу до самого ядра планеты.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мэри, Королева Сопляков

Глава 7

Места, которые не умирают


Есть места, которые не умирают. Проходит время, живой мир, согласно самой природе своей, движется дальше, а они застывают в вечности и неизменности. Мальчик, которого теперь звали Любистком, много лет назад имел счастье наткнуться на такое место — роскошный зелёный горный лес, который в своё время служил источником вдохновения для поэтов; лес, исполненный такого тепла и красоты, что под его густым кровом было сделано и принято немало предложений руки и сердца; лес, в котором даже самые заскорузлые пуритане забывали свою надменную сдержанность, поддавались неистовой радости и пускались в пляс среди деревьев, зная при этом, что за подобное поведение их могли обвинить в колдовстве.

Лес был так напоён жизнью, что когда он состарился и вредоносные насекомые забрали жизнь из коры и ветвей его деревьев, он не умер. Лес перешёл.

Он продолжал свою жизнь, но не в мире живых, а в Междумире. Здесь он пребудет вечно зелёным, лишь едва тронутым золотом осени, каким его хотели бы видеть поэты и каким бы они видели его, если бы не ушли туда, куда уходят все.

Так что, можно сказать, Междумир — это всё-таки небесное царство. Пусть не для людей, но хотя бы для тех мест, что заслуживают остаться в вечности.

Этих островов неизменности мало, они встречаются лишь изредка в кипучем, постоянно меняющемся мире живых. В Нью-Йорке тоже есть такие места, и самое великое из них находится на южной оконечности Манхэттена. Это два серых брата позеленевшей статуи, возвышающейся над заливом. Башни нашли свои небеса. Теперь они — часть Междумира; они прочно и навсегда застыли в нём, удерживаемые памятью скорбящего человечества и данью уважения тем душам, что ушли отсюда туда, куда уходят все, в тот чёрный сентябрьский день.

Трое детей в молчании приближались к великим башням-близнецам. Однако они увидели там то, чего совсем не ожидали увидеть.

Здесь было множество детей. Десятки Послесветов наводняли широкую мраморную площадь и играли в самые разные игры: классики, пятнашки, прятки… Некоторые были одеты так же, как Алли — в джинсы и майки, другие — более парадно, ещё большее число детей носило одежду времён Любистка — грубую и не очень удобную. Но были здесь и ребята в кричаще-ярких цветах семидесятых и с соответствующими пышными лохмами на головах.

Поскольку трое наших друзей стояли не на самой площади, а за её краем, их пока ещё никто не заметил.

Алли и Ник даже слегка побаивались ступить на площадь, как будто, совершив этот шаг, они снова перейдут в какой-то другой мир. Наши герои стояли там так долго, что погрузились в землю до щиколоток, и это несмотря на то, что на ногах у них были землеступы.

Любисток, не зная истории этого места, подобных чувств не испытывал и потому ему не терпелось двигаться дальше.

— Ну, чего вы застыли?

Ник и Алли переглянулись, а затем сделали шаг вперёд — на прочный мрамор площади, которой больше не существовало. После этого первого шага дело пошло легче. Странновато было ощущать под ногами солидное, твёрдое покрытие; к тому же мёртвое пятно отличалось очень большими размерами, и это тоже было непривычно.

Первыми их увидели девочки, прыгающие через двойную скакалку.

— Привет! — окликнула их чёрная девочка в серо-коричневом платье и со множеством косичек на голове. — Вы Зелёныши?

При этом она безостановочно крутила обе скакалки. Её напарница, выглядящая довольно нелепо в своей пижаме, разрисованной плюшевыми мишками, тоже крутила, как заведённая. Остальные девочки ловко залетали и вылетали из-под постоянно вращающихся прыгалок. Правда, одна из них даже вышла из игры, чтобы как следует рассмотреть новоприбывших. На девочке был сверкающий серебряными блёстками топик и джинсы, до того тесные, что её ноги походили на туго перетянутые колбаски. Она смерила Алли взглядом. Негламурный наряд новоприбывшей её не впечатлил.

— Это что — сейчас такое носят?

— Ну да, по большей части.

Девочка в тесных джинсах перевела взгляд на Любистка, заинтересовавшись и его одеждой тоже.

— Ты не Зелёныш.

— С чего ты взяла? — оскорбился Любисток.

— В городе он новичок, — пояснила Алли. — Перешёл, должно быть, уже довольно давно, но всё равно, можно сказать, он ещё Зелёныш.

Мимо них просвистел большой мяч, за которым неслась орава малышей. Мяч улетел с площади и угодил на улицу, полную живых людей.

— Держи его! — закричал один из малявок. — А то сейчас уйдёт в землю!

Другой сорванец кинулся в гущу несущихся по улице автомобилей и схватил мяч, уже начавший просачиваться сквозь асфальт. На мальчишку налетели два такси и автобус, но он не обратил на них ни малейшего внимания, пронизал собой багажник такси и как ни в чём не бывало побежал обратно, к мраморной площади.

— Помнишь, чему тебя мама учила? — обратилась к Алли девочка с косичками. — Насчёт того, что нельзя выскакивать на мостовую под колёса транспорта? Ну так вот, здесь на это можно начихать.

— Кто тут у вас главный? — осведомился Ник.

— Мэри, — ответила Косичка. — Вам надо к ней. Она обожает Зелёнышей. — И, помолчав, добавила: — Мы все когда-то были Зелёнышами.

Ник тронул Алли за плечо:

— Смотри!

Теперь почти все ребята, находившиеся на площади, заметили новоприбывших.

Многие прекратили играть и уставились на чужаков, не совсем уверенные, что делать. Из толпы выступила девушка с длинными белокурыми волосами, спускающимися чуть ли не до самых пяток. На ней была цветастая рубашка и брюки с такими обширными клешами, что они тянулись за ней по земле, словно шлейф свадебного платья. Хиппи из 60-х годов. Без сомнения.

— Только не говори мне, что тебя зовут Саммер и тебе бы хотелось знать, кайфовые мы или нет[15].

— Меня зовут Мидоу[16], и я больше не говорю «кайфовый». Надоело, что надо мной вечно стебутся.

— Тебе прямо жизненно необходимо оскорблять каждого встречного? — прошипел Ник, обращаясь к Алли, и повернулся к Мидоу. — Меня зовут Ник. Это Любисток. А эта невоспитанная девица — Алли.

— Я не невоспитанная! — возмутилась та. — Я непосредственная. Пыталась пошутить. Существенная разница.

— Да фиг с ним, — отмахнулась Мидоу. Грубо. Уж лучше бы она продолжала говорить «кайфовый». — Пошли, отведу вас к Мэри. — Тут она опустила взгляд. — Это что за стрёмные штуки у вас на ногах?

Они тоже посмотрели на плетёнки из веточек и стеблей травы, торчащие из-под подошв их башмаков.

— Землеступы, — пояснил Ник. — Наподобие снегоступов. Чтобы не проваливаться сквозь землю. Понимаешь?

— Хм. Клёво, — заценила Мидоу. — Но они вам больше не понадобятся.

Друзья сняли землеступы и пошли вслед за Мидоу через площадь по направлению к башне номер один. Проводив их взглядами, ребятня вернулась к своим играм.

В центре площади бил фонтан, и когда они проходили мимо, Мидоу обернулась.

— Не хотите загадать желание? — спросила она. На дне фонтана под толщей мерцающей воды посверкивало множество монеток.

— Что-то не хочется, — ответила Алли.

— Мэри говорит, что каждый Зелёныш, пришедший сюда, должен загадать желание.

Ник уже шарил в кармане.

— У меня нет монетки, — сказала Алли.

Мидоу лишь тонко улыбнулась.

— Конечно, есть.

Чтобы доказать обратное, Алли вывернула карманы:

— Убедилась?

— А в задних ты смотрела?

Алли вздохнула и порылась в задних карманах, заранее зная, что там пусто — она никогда ими не пользовалась. Тем больше она удивилась, когда обнаружила монетку. Даже хулиганьё Джонни-О не нашло её. Хотя, конечно, она тогда одарила их таким зверским взглядом, что они не отважились пощупать её зад.

— Чудеса, — протянула Алли, глядя на монетку.

— Ни фига. — Мидоу послала ей улыбку в духе любвеобильных хиппи. — Люди тратят столько бабок при жизни, что у каждого должна заваляться хотя бы одна монета после смерти.

— У меня тоже когда-то была монета, — уныло сказал Любисток. — Но её спёрли.

— А, да фиг с ним, всё равно — загадай желание, — отозвалась Мидоу. — Мэри говорит — у каждого желания есть шанс исполниться. Кроме одного.

Ник бросил в фонтан свою монету, Алли последовала его примеру. Она загадала желание — то же, что и все Зелёныши: снова стать живой. Это и было то единственное желание, которое никогда не исполнялось.

Как только их воплощённые в монетах желания присоединились ко всем прочим, лежащим на дне фонтана, Мидоу вновь повела их к башне номер один. Любисток, как заправский турист, задрал голову кверху, туда, где башни упирались в небо. Он напрочь отказывался опустить взгляд на грешную землю, и потому то и дело налетал на других ребят.

— И как они только держатся? — спросил он. — Такие высокие! Почему они не падают?

Алли не была плаксой, однако, как выяснилось, она плакала по крайней мере раз в день с момента своего прибытия в Междумир. Иногда слёзы вызывало осознание того, как резко переменилось её существование; в другое время — глубокая тоска по родным и близким. Но сегодня она расплакалась совсем не поэтому. Слёзы сами собой полились из глаз.

— Да что это с тобой? — недоумевал Любисток.

Ну как ему объяснить?

Она не была даже уверена толком, почему плачет. Были ли это слёзы радости оттого, что это место оставило по себе неувядающую память, обеспечившую ему вечное пребывание здесь, в Междумире? Или оттого, что вид башен напоминал о потерях, понесённых в тот страшный день, когда здания умерли ужасной, насильственной смертью и перенеслись сюда из мира живых? Столько душ отправилось туда, куда уходят все, когда их время ещё не пришло…

— Так нельзя, — проговорила Алли. — Дети не должны играть здесь. Это… это всё равно что плясать на могиле.

— Нет, — возразила Мидоу. — Это то же самое, что возлагать цветы на могилу. Мэри говорит: чем больше радости мы приносим в это место, тем больший почёт мы ему оказываем.

— А кто такая эта Мэри? — спросил Ник.

Мидоу покусала губы, соображая, как бы получше объяснить.

— Мэри — она… ну вроде как шаман, что ли. Духовный лидер. Называй, как хочешь, но она очень много всего знает, так что, можно сказать, заправляет здесь всеми делами.

Лифт резко остановился, и двери разъехались. Оказывается, они поднялись на самый верх, на обзорную площадку: у узких и высоких — от пола до потолка — окон стояли телескопы с прорезями для монет. Но всё остальное подверглось переменам — в соответствии с нуждами импровизированного детского приюта. Здесь, как и внизу, на площади, было полно Послесветов — кто слонялся из угла в угол, кто играл, а кто просто сидел в ожидании, что вот-вот с ними случится что-нибудь интересное. Алли так и не могла пока решить, было ли происходящее здесь кощунством по отношению к священному месту или всё же наоборот — присутствие детей каким-то образом способствовало его возрождению и обновлению.

Направляясь через весь этаж на северную сторону, они прошли мимо небольшой столовой со стойкой, где когда-то торговали пиццей и жареными сосисками. Прилавок был закрыт, сразу видно, что там уже давно никто ничего не готовил и не продавал. Однако за каждым столом сидели ребятишки и ели то, что выглядело как крошечные кусочки торта.

— Не может быть, — промолвил Любисток. — Они едят! С какой это стати они едят?

Мидоу улыбнулась.

— Мэри выменяла именинный торт у какого-то Искателя и разделила его на всех мелких.

— Но нам же не надо есть, — озадаченно сказал Любисток.

— Не надо. Но это же не значит, что мы не можем! Тем более, когда попадается призрачная хавка.

— Призрачная хавка? — поразился Любисток. — А такое бывает?

Ник покачал головой:

— Ты тут торчишь уже почти сто лет и не знаешь, что бывает призрачная еда?

Любисток сделался похож на ребёнка, опоздавшего на автобус в Диснейленд.

— Мне никто никогда об этом не рассказывал.

Зрелище ребятишек, наслаждающихся тортом, напомнило Алли, что она ужасно голодна. Она знала, что так же как и в случае со сном, чувство голода в конце концов заглохнет, вопрос только — когда. Если бы торт достался ей, уж она-то не стала бы делиться им с кем попало. Ну, может быть, только с Ником и Любистком, но не со всей этой оравой мелюзги.

— Вы от Мэри протащитесь, — сказала Мидоу. Алли вынуждена была признать — выражения хиппи-девицы вполне соответствовали её манере одеваться, и Алли это, можно сказать, нравилось.

Северная половина этажа была отделена от основного помещения построенной на скорую руку стеной. Должно быть, личная резиденция Мэри.

Худенький, небольшого роста мальчик с кудрявыми светлыми волосами стоял у двери. Охрана, пусть и от горшка два вершка.

— Зелёныши, пришли познакомиться с Мэри, — объявила Мидоу.

— Зелёныши! — с интересом откликнулся кудрявый. — Уверен, мисс Мэри примет их сразу же!

— Ну, вот и клёво. Чао! — Мидоу махнула рукой на прощанье и упорхнула.

— Забавная, правда? — сказал кудрявый страж. — Мидоу не упустит случая посмеяться. — Он протянул руку для пожатия. — Моё имя Страдивариус, но все зовут меня просто Вари. Пойдёмте, я представлю вас мисс Мэри.

Мебель в личной резиденции мисс Мэри была весьма разношёрстной — как и обитающие здесь детишки, она, видимо, попала сюда из различных мест и времён. Она играла яркими красками и была твёрдой на ощупь. Похоже, Мэри отличалась талантом заграбастывать себе всё, что переходило в Междумир.

Увидев новеньких, Мэри плавной, грациозной походкой пошла им навстречу. Алли никогда не судила людей по одёжке — достаточно и того, что снобы в школе частенько критиковали её собственный гардероб — но на платье Мэри нельзя было не обратить внимания: насыщенно изумрудного цвета, бархатное, с белыми кружевными манжетами и воротничком, оно сидело так плотно, что непонятно, как ей удавалось двигаться.

— Похоже, ты умерла, направляясь на свадьбу, — сказала Алли. На этот раз Ник не закатил глаза — он двинул её локтем в ребро.

— Нет, — сказал он. — Это я умер по дороге на свадьбу.

Мэри неотрывно смотрела Алли прямо в глаза.

— Невежливо отпускать комментарии насчёт того, кто и как совершил переход.

Алли почувствовала, как жар прилил к щекам. Удивительно — она ещё способна краснеть от смущения. Но Мэри тепло взяла её за руку.

— Не надо смущаться, — сказала она. — Я не имела в виду уязвить тебя. Никто здесь и не ожидает, что вы знаете правила, ведь вы же новенькие. — Она обратилась к Любистку и Нику. — Вам придётся многому научиться в вашей новой жизни, и пока не освоитесь, вы не должны стыдиться ошибок.

— Я не новенький, — буркнул Любисток, не смея встретиться с Мэри взглядом.

— Здесь ты новенький, — возразила она с чарующей улыбкой, — поэтому тебе разрешается чувствовать себя как хочешь — новеньким или не очень, как нравится.

Ник не мог глаз отвести от Мэри. Он попал к ней в плен в то самое мгновение, когда впервые увидел её. И дело не только в красоте — Мэри блистала элегантностью, а её манеры были так же бархатно-мягки и изящны, как и платье.

Каждый представился, и когда Ник пожал Мэри руку, она улыбнулась. Он проникся твёрдым убеждением, что эта улыбка предназначена только ему одному. Правда, рассудок попытался внушить что-то другое, но Ник упорно отказывался верить, что так Мэри улыбалась всем и каждому.

— Должно быть, вы устали после такого далёкого путешествия, — сказала Мэри, поворачиваясь и ведя их за собой в глубину апартаментов.

— Мы не можем устать, — возразила Алли.

— По сути, — отозвалась Мэри, — это всеобщее заблуждение. Мы можем устать, и даже не просто устать, а выбиться из сил. Но обрести их нам помогает не сон, а общение с друзьями.

Алли скрестила руки.

— Ой, я тебя умоляю!

— Нет, — вмешался Вари, — это правда. Мы черпаем силу друг у друга.

— А как же тогда Любисток? — спросила Алли. Тот как раз приклеился к окну: открывавшийся оттуда вид совершенно очаровал его, и ни на что другое он не обращал внимания. — Сотню лет он был один, а энергии у него хоть отбавляй.

Мэри уверенно, ни на секунду не задумавшись, ответила:

— Значит, он нашёл чудесное место, полное любви и жизни.

Конечно, она была права. Лес, в котором жил Любисток, служил заботливым опекуном своему обитателю.

Алли не могла разобраться, как ей относиться к этой «мисс Мэри». Девочка терпеть не могла всезнаек, но в данном случае, казалось, у Мэри действительно имелся ответ на любой вопрос.

— Мы превратили верхние этажи башни в жилые помещения, но большинство из них по-прежнему пусты. Вы можете сами выбрать, где жить.

— А кто сказал, что мы собираемся здесь жить? — осведомилась Алли.

Ник опять толкнул её локтем в бок, на этот раз посильней.

— Алли, — процедил он сквозь зубы, — в этом мире отказываться от приглашения невежливо. Да и в любом другом тоже, если уж на то пошло.

Но даже если Мэри и была оскорблена, она ничем этого не выказала.

— Считайте это остановкой на отдых, если вам так больше нравится, — сердечно сказала она. — Привалом на пути туда, куда направляетесь.

— Мы никуда не направляемся, — сказал Ник с улыбкой — как ему казалось, очаровательной, но на самом деле совершенно дебильной. Он, похоже, впал в глубокую прострацию.

Алли была готова надавать ему оплеух, чтобы вернуть остекленевшему взгляду Ника хоть какое-то подобие осмысленности, но сдержалась.

— Мы идём домой, — напомнила она ему.

— О да, это, безусловно, первое, что подсказывает вам инстинкт, — с бесконечным терпением принялась втолковывать Мэри. — Конечно, вы же не можете знать о последствиях.

— Попрошу тебя не разговаривать со мной так, как будто я ни в чём не смыслю! — возмутилась Алли.

— А ты ни в чём и не смыслишь, — снова вмешался Вари. — Все Зелёныши — невежды.

Это была правда, и оттого Алли разъярилась ещё больше. И она, и Ник, и даже Любисток оказались в невыгодном положении.

Вари подошёл к бюро и вынул оттуда три книжки.

— Вот. Введение в Междумир, интенсивный курс. — Он протянул каждому по книжке. — Вам придётся забыть о живом мире и начать привыкать к этому.

— А что если я не желаю забывать живой мир? — спросила Алли.

Мэри любезно улыбнулась.

— Я тебя понимаю, — сказала она. — От живого мира трудно отречься.

— «Советы Послесветам», — прочёл Ник на обложке. — Автор — Мэри Хайтауэр. Это ты?

Мэри опять улыбнулась.

— Нам всем в послежизни необходимо чем-то заниматься. Я пишу.

Алли взглянула на свою книжку. Девочка вынуждена была признать — Мэри таки удалось произвести на неё впечатление. Она пролистала книгу. Ничего себе, добрых триста страниц, да ещё рукописных! А почерк какой — чёткий, аккуратный…

«Ну что ж, — подумала Алли. — Мы пришли сюда в поисках ответов. А теперь мы в компании Высшего Авторитета Междумира. Чего уж лучше?» И всё же, непонятно почему, Алли было немного не по себе.

*** *** ***

В своей книге «Мёртвый — не значит квёлый» Мэри Хайтауэр пишет:

«Послесветы-Зелёныши драгоценны. Они хрупки. Здесь, в Междумире, их подстерегает столько опасностей! Ведь они как младенцы — не имеют понятия о том, как функционирует этот мир, и, как младенцы, нуждаются в опеке. Их необходимо направлять любящей, но твёрдой рукой. Их вечное будущее зависит от того, насколько хорошо они приспособятся к существованию в Междумире. Из плохо приспособленного Послесвета может получиться нечто искажённо-чудовищное. Поэтому к Зелёнышам надо относиться с терпением, добротой и милосердием. Это единственный способ воспитать их подобающим образом».

Глава 8

Доминирующая реальность


Мэри Хайтауэр не выносила, когда её называли Королевой Сопляков, хотя в этом прозвище и содержалась доля правды. Большинство Послесветов, находящихся на её попечении, были куда младше её самой. Мэри исполнилось пятнадцать, так что она входила в число старших обитателей Междумира. Поэтому когда в башню прибывали дети примерно её возраста, она уделяла им сверх-особое внимание.

Однако она сразу почувствовала, что с Алли у неё возникнут проблемы. Нельзя сказать, что Мэри невзлюбила Алли. Мэри любила всех. Такова была её работа — всех любить, и она относилась к ней очень серьёзно. Алли же была упряма и своенравна, что грозило вылиться в катастрофу. Мэри надеялась, что ошибается, хотя опыт убеждал её в том, что ошибается она очень редко и даже самые её ужасные предчувствия имеют тенденцию сбываться. Не потому, что она могла предсказывать будущее, а потому, что долгие годы, проведённые в Междумире, наделили её умением разбираться в людских характерах.

— Ну вот, с Зелёнышами всё в порядке, — сообщил Вари, вернувшись. — Мальчики выбрали совместную комнату, выходящую на юг, девочка — одна в комнате окнами на север. Все — на девяносто третьем этаже.

— Благодарю тебя, Вари. — Мэри, как всегда, поцеловала его в кудрявую макушку. — Дадим им пару часов на обустройство, а потом я их навещу.

— Хочешь, я тебе поиграю? — спросил Вари. — Моцарта, например?

Хотя как раз сейчас Мэри было не до музыки, она согласилась. Вари нравилось доставлять ей удовольствие, и ей не хотелось отказывать ему в этом. Он стал её правой рукой так давно, что она и не помнила, когда это случилось, и частенько забывала, что Вари только девять лет — он навечно застрял в том возрасте, когда хочется всем доставлять радость. Это было прекрасно. Это было печально. Мэри предпочитала прекрасное. Она закрыла глаза. Вари взял свою скрипку и заиграл пьесу, которую она слышала тысячу раз и, скорее всего, услышит ещё столько же.

Когда солнце опустилось к горизонту, она направилась к Зелёнышам. Сначала к мальчикам.

Их «апартаменты» были скудно обставлены разнокалиберной мебелью, перешедшей в Междумир: стул, письменный стол, матрас да диван, могущий служить в качестве второго спального места — вот и вся обстановка.

Любисток устроился на полу и пытался постигнуть «Гейм Бой[17]». Устройство устарело по стандартам живого мира, но для мальчика оно, безусловно, было новинкой; он даже головы не поднял, когда Мэри вступила в комнату. А вот Ник проявил себя настоящим кавалером: встал и поцеловал ей руку. Она невольно рассмеялась, и он густо покраснел.

— Я как-то видел — в кино так делали. А ты такая… ну, как королева… Вот я и подумал, что так будет правильно… Извини.

— Нет-нет, всё в порядке. Я просто не ожидала. Это было так… галантно.

— Во всяком случае, я не запачкал тебе руку шоколадом, — сказал он.

Она взглянула на него долгим, пристальным взором. У Ника было хорошее лицо, глубокие карие глаза. В его чертах было нечто азиатское, что придавало ему некоторую… экзотичность. Чем дольше она смотрела на него, тем больше он краснел. Насколько Мэри помнилось, румянец вызывался приливом крови к щекам. У Послесветов крови не было, но Зелёныши ещё не до конца простились с миром живых и продолжали имитировать некоторые физиологические реакции. Ник, конечно, был в смущении, но для Мэри видеть этот малиновый цвет на его щеках было подлинным наслаждением.

— Ты знаешь, — отвечала она, мягко прикоснувшись к шоколадному пятну на его губе, — некоторые вполне способны изменить свою внешность. Если тебе не хочется ходить с шоколадом на лице, ты можешь поднапрячься и убрать его.

— Неплохо бы.

Мэри заметила, что у него проявилась и другая физиологическая реакция на её прикосновение и поспешила убрать руку. Кажется, она сама покраснела — если ещё была на это способна.

— Конечно, так быстро это не удастся, потребуется долгое время. Такое же, какое нужно дзен-мастеру, чтобы научиться ходить по горячим угольям или левитировать. Годы медитации и сосредоточения.

— А может, я могу попросту забыть о нём? — предположил Ник. — В книге «Советы Послесветам» ты писала, что иногда люди забывают, как они выглядят, и тогда их внешность меняется. Так что я попробую просто забыть про шоколад, и всё.

— Ах, если бы было так просто! К сожалению, мы не выбираем то, что забываем. Чем больше мы стараемся что-то забыть, тем больше шанс, что мы только будем помнить это ещё лучше. Будь осторожен, иначе, не ровён час, шоколад расползётся у тебя по всему лицу.

Ник нервно захихикал, приняв её слова за шутку, но сразу же остановился, как только понял, что она вовсе не шутит.

— Не волнуйся, — успокоила она. — Пока ты с нами — ты среди друзей, и мы всегда сможем напомнить тебе, как ты выглядел, когда появился здесь.

Из уголка послышалось досадливое ворчанье Любистка:

— Эта штука не для моих пальцев! Не успеваю!

Он с досадой грохнул «Гейм Боем» о стенку, но играть не бросил.

— Мэри… Можно задать вопрос? — сказал Ник.

— Конечно.

Они уселись на диван.

— М-м… Что теперь будет?

Мэри молчала, ожидая продолжения, но его не последовало.

— Извини… Я не уверена, что поняла твой вопрос.

— Мы мертвы, так?

— Увы, фактически, да.

— И как написано в твоей книге, мы застряли здесь, в Междумире, так?

— На веки вечные.

— Так вот… Чем мы теперь будем заниматься?

Мэри встала. Вопрос привёл её в некоторое смятение.

— А чем бы ты хотел? Ты будешь заниматься тем, что тебе нравится, вот и всё.

— А когда мне это надоест?

— Уверена — ты найдёшь что-то, что будет приносить тебе удовлетворение.

— Я… мне будет трудновато это найти, — сказал Ник. — Может, ты поможешь мне?

Она обернулась к Нику, посмотрела на него и — не смогла отвести глаз. На этот раз он не покраснел.

— Я был бы тебе очень признателен.

Мэри не отрывала от него взгляда дольше, чем намеревалась. Она даже начала ощущать неясный трепет. Ничего подобного она никогда не чувствовала. В списке её эмоций «трепет» не значился.

— Дурацкая игра, — буркнул Любисток. — И кто такая эта Зельда, чтоб её черти взяли?

Мэри удалось вырваться из плена глаз Ника. Она рассердилась на себя за то, что позволила чувствам взять над собой верх. Она — наставница. Она — хранительница. Ей необходимо эмоционально отстраниться от тех, кто находится под её попечением. Она должна заботиться о них, любить их, но — как мать, любящая своих детей. До тех пор, пока она будет придерживаться этой линии, всё будет идти как надо. Она постаралась взять себя в руки.

— Ник, у меня идея.

Она подошла к комоду, открыла верхний ящик и вынула оттуда лист бумаги и ручку. Мэри всегда заботилась о том, чтобы у всех вновь прибывших Зелёнышей имелись бумага и ручки, а у малышей — карандаши.

— Почему бы тебе не написать список всего того, чем тебе нравится заниматься? А потом мы его обсудим.

И она быстро покинула комнату — с чуть меньшей элегантностью, чем ступила в неё.

* * *

Алли нашла бумагу и ручку ещё до того, как Мэри появилась в её «квартире». Или «номере». Или «камере». Она не была уверена, как ей называть своё жилище. Ко времени визита Мэри Алли исписала вопросами целых три страницы.

Мэри, однако, не переступала порога до тех пор, пока Алли не пригласила её войти. «Ну надо же. Прямо как вампир», — подумала Алли. Вампиры не могут войти без приглашения.

— Ты не теряла времени зря, — вымолвила Мэри, увидев исписанную бумагу.

— Я читала твои книжки, — сказала Алли. — Не только ту, что ты дала, но и другие. Их тут как грязи — по всем углам…

— Прекрасно. Они могут тебе пригодиться.

— … и у меня к тебе несколько вопросов. Вот смотри. В одной книжке ты говоришь, что мы не должны являться людям в качестве привидений, а где-то в другом месте ты пишешь, что мы — свободные духи и можем творить, что хотим.

— Ах… Да, мы можем, — сказала Мэри, — но лучше этого не делать.

— Почему?

— Сложно объяснить.

— И тут же ты утверждаешь, что мы не оказываем на живой мир никакого воздействия. Живые не могут ни видеть нас, ни слышать… Если это так, как же мы можем им «являться», даже если бы захотели?

Мэри улыбнулась с бесконечным терпением — словно разговаривала с умственно отсталой. Это вывело Алли из себя, поэтому она в ответ тоже состроила улыбку типа: «Ты-идиотка-а-я-ой-какая-умница».

— Как я сказала — это сложно объяснить. К тому же ты здесь ещё и дня не пробыла. Не стоит пока забивать этим голову.

— Да, точно, — откликнулась Алли. — Так вот — я прочитала, конечно, ещё не все твои книжки — ты так много всего понаписала! — но ни в одной из них я пока не нашла про возвращение домой.

Мэри ощетинилась. Алли так и представила себе, что если бы её собеседница была дикобразом, то сейчас у неё все иголки встали бы дыбом.

Но вслух Мэри сказала только:

— Ты не можешь вернуться домой. Мы уже это обсуждали.

— Ещё как могу, — возразила Алли. — Запросто могу подойти к своему дому и войти в дверь. Или, если хочешь, пройти сквозь дверь. Всё равно, я окажусь дома. Почему ни в одной из твоих книжек не говорится об этом?

— Ты пожалеешь, если поступишь так, — ответила Мэри тихим, почти угрожающим тоном.

— Да ну?

— Не «да ну», а так оно и случится.

Мэри подошла к окну и окинула взглядом город. Алли выбрала вид на центр: на Эмпайр-стейт-билдинг, Центральный парк и всё прочее.

— Мир живых выглядит иначе, чем тот, что ты помнишь, не так ли? Нам он представляется размытым, не таким ярким и сочным, какой он в действительности.

Тут Мэри, безусловно, была права. Живой мир выглядел блеклым и тусклым. Даже возводящаяся по соседству с их близнецами Башня Свободы[18] казалась словно бы окутанной туманом. Сразу ясно, что она принадлежит другому миру. Миру, который движется вперёд, а не стоит на месте, навечно сохраняя всё таким, как есть. Вернее, таким, каким оно когда-то было.

— Взгляни, — произнесла Мэри. — Ты не находишь, что кое-какие здания тебе кажутся… более реальными?

Теперь, когда Мэри упомянула об этом, Алли обнаружила, что некоторые сооружения действительно словно находятся в фокусе, видны чётче, яснее. Ей не требовалось объяснять, что они перешли в Междумир, когда их снесли.

— Иногда люди строят что-то другое на том месте, где стоят здания, принадлежащие Междумиру, — сказала Мэри. — Ты знаешь, что случится, если ты ступишь на одно из таких мест?

Алли покачала головой.

— Живой мир станет недоступным твоему зрению. Ты будешь видеть только Междумир. Чтобы видеть оба мира одновременно, требуется колоссальное усилие. Я называю это «доминирующей реальностью».

— А почему б тебе не написать об этом очередную книгу? — съехидничала Алли.

— Вообще-то, уже написала, — ответила Мэри, улыбаясь с видом несомненного превосходства, ясно показывающим, кто здесь, в этой комнате, является «доминирующей реальностью».

— Ну и? Живой мир видится нам не так ясно, как раньше. И что с того?

— Это значит, что из двух миров главным для нас является Междумир.

— Это ты так думаешь.

Алли рассчитывала, что вот сейчас её собеседница взовьётся на дыбы, и они устроят славную перепалку, но безграничность терпения Мэри можно было сравнить только с вечностью самого Междумира. Она указала на город за окном и всё тем же мягким, обходительным тоном сказала:

— Ты видишь всё это? Через сто лет этих людей здесь не будет, многие постройки снесут, чтобы освободить место для новых. А вот мы по-прежнему будем здесь — так же, как сейчас. И эта башня неизменно будет стоять здесь — так же, как сейчас. — Она обернулась к Алли. — Только то, что имеет непреходящую ценность, переходит в Междумир. Это благословение, что нам позволено существовать здесь, и кощунственно пятнать его мыслями о том, чтобы отправиться в свой бывший дом. Это место, этот мир будет твоим настоящим домом гораздо дольше, чем так называемый «живой мир».

Алли окинула взглядом мебель в помещении.

— И этот жалкий складной стол, по-твоему, имеет непреходящую ценность?

— Значит, кому-то он был очень дорог.

— Или, — не сдавалась Алли, — он проник сюда через какой-нибудь случайный междуворот. — Она кивнула на одну из книг Мэри. — Ты сама писала, что такое случается.

Мэри вздохнула.

— Да, писала.

— Поправь меня, если я неправа, но не противоречишь ли ты сама себе?

И опять Мэри сохранила самообладание. Алли должна была признать, что её оппонентка хорошо держит удар.

— Как я погляжу, ты достаточно сообразительна, чтобы понять — простых ответов не существует. Действительно, такое случается — вещи совершают переход по чистой случайности.

— Ага! Значит, может статься, что то, что мы угодили сюда — никакое не благословение, а чистая случайность.

— Даже случайности происходят согласно божественной воле.

— Но тогда они уже не случайности, разве не так?

— Думай что хочешь, — отвечала Мэри. — Вечность такова, какова она есть, и ты ничего не сможешь изменить. Ты теперь здесь, и должна извлечь из этого максимальную пользу. Я могла бы тебе помочь, если ты не будешь против.

— Хорошо, но ответь мне на один вопрос: есть ли выход из Междумира?

Мэри ответила не сразу. На мгновение у Алли даже мелькнула мысль, что вот сейчас ей откроют нечто, чего нет ни в одной из книг Мэри. Но всё, что она услышала, было:

— Нет. И когда придёт время, ты сама убедишься, что это истина.

* * *

Прошло всего несколько дней, а Ник, Любисток и Алли уже узнали всё о том, как протекает жизнь в месте, где царила Мэри. Ничего сложного. День за днём с утра до вечера дети играли в мяч, пятнашки, прыгали через скакалку на площади, а когда становилось темно, собирались на семьдесят третьем этаже и слушали рассказы старших ребят, или играли в видеоигры, или смотрели единственный телевизор, который Мэри удалось раздобыть. Как поведала им Мидоу, существовали люди, странствующие по всему свету в поисках перешедших вещей, которыми они потом торговали с Мэри.

Один из этих людей, которых все называли Искателями, и принёс сюда телевизор. Вот только показывал он лишь те шоу, что передавали в тот день, когда он перешёл: каждый вечер, в самое лучшее время шли одни и те же старые серии «Корабля любви» и «Счастливых дней», и так будет продолжаться, по всей вероятности, до конца времён. Удивительно, но находились ребята, которые смотрели их — каждый день без исключения. Как заведённые.

Несколько дней Ник тоже смотрел телек. Больше всего его привлекали старые рекламы и новости. Это было сродни путешествию на машине времени. Но даже путешествия во времени приедаются, если ты всё время попадаешь в один и тот же день — 8 апреля 1978 года.

Алли предпочла не смотреть телевизор. Она уже ощутила: не всё, ох не всё ладно в Мэрином королевстве! — хотя ещё и не могла толком определить, что именно в нём не так. Что-то в том, как маленькие девочки прыгали через скакалку, что-то в том, как одни и те же детишки каждый день смотрели одни и те же передачи по телеку, было не то…

А Ник? Если он и ощущал, что что-то не в порядке, для него это не имело значения: всё затмевала Мэри. Мэри, которая прежде всего пеклась о других, и только потом о себе; которая окружала малышей заботой, и те чувствовали, что их любят и охраняют; которая приняла живейшее участие в его, Ника, судьбе…

Мэри никогда не упускала случая подойти к нему и расспросить, как дела, как самочувствие, о чём он размышляет, что нового узнал. Они вместе обсуждали книгу, над которой она в настоящее время работала, вместе строили догадки, почему в Междумире нет семнадцатилетних — ведь всем известно, что официальный возраст, после которого человек считается взрослым — восемнадцать.

— Вообще-то это не совсем верно, — рассуждал Ник. — Это возраст, когда разрешается избирать, но для алкоголя установили другую планку — двадцать один. А евреи считают, что взросление начинается в тринадцать. Кстати, я точно знаю — здесь есть несколько еврейских ребят, которым четырнадцать.

— Всё равно — это не объясняет, почему детям старше, чем мы, не разрешён доступ в Междумир.

«Разрешён доступ в Междумир…» Звучит куда лучше, чем «Заблудился по дороге в царствие небесное». Ник по своему характеру был склонен к мрачному настроению и пессимизму, поэтому позитивный ход мыслей Мэри был для него радостным откровением.

— Может быть, — предположил он, — всё дело в самой личности? Ты становишься взрослым тогда, когда перестаёшь думать о себе как о ребёнке?

Вари, неизменно торчащий у двери, фыркнул. Он постоянно фыркал, что бы Ник ни сказал.

— Вари, будь любезен, — одёрнула его Мэри. — Здесь каждый вправе высказывать любые мысли.

— Даже дурацкие? — съязвил Вари.

Ник никак не мог понять, почему Мэри терпит постоянное присутствие этого клопа. Нет, он, конечно, обладал музыкальным талантом, но характерец у недоростка был невыносимый.

Мэри повела Ника показать, как делаются её книги. Издательство располагалось на шестьдесят седьмом этаже. В обширном помещении за партами сидело человек тридцать — словно здесь проходил школьный урок каллиграфии.

— Печатный станок нам пока ещё не попался, — пояснила Мэри. — Но это ничего. Им нравится переписывать книги от руки.

Судя по всему, так оно и было. Дети, казалось, с головой ушли в свою работу и делали её на совесть — как писцы в старину, переносящие текст на пергамент.

— Работа вошла у них в привычку, — сказала Мэри. — Жизнь, организованная по определённому, раз навсегда установленному образцу, даёт им покой и радость.

Ник просто принял информацию к сведению, не особенно задумываясь над тем, что увидел и услышал.

А вот Алли — совсем наоборот. Она начала проникаться пониманием природы этой «привычки».

Как-то однажды она поймала Ника в один из тех редких моментов, когда он не таскался повсюду следом за Мэри.

— Пойдём, я хочу, чтобы ты понаблюдал за одним пацаном, — сказала она.

— Чего ради?

Нику было неохота, но он всё равно как раз бездельничал, так что какая разница — посмотрим, что за развлечение придумала Алли, решил он. Но для девочки это вовсе не было развлечением. Дело казалось ей весьма и весьма серьёзным.

Мальчик лет семи, о котором шла речь, вместе с десятком других детишек гонял мяч на мраморной площади внизу.

— Ну, и на что тут смотреть? — Нетерпение Ника росло с каждой минутой.

— Подожди, — отозвалась Алли. — Его команда проиграет. Семь — девять.

Так и случилось. Игра закончилась, когда счёт стал девять — семь.

— Ну и что ты хочешь этим сказать? Что можешь предвидеть будущее?

— Что-то вроде, — сказала Алли. — Могу предвидеть — в тех случаях, когда будущего вообще нет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Молчи и следи за пацаном!

Вот теперь Ник был заинтригован. Следуя за мальчиком на некотором отдалении, они прошли за ним в фойе башни номер два, где группка детишек собралась поиграть в карты.

Алли с Ником спрятались за пилоном, но их конспирация была излишней — детишки их не замечали, а если и замечали, им, по-видимому, было всё равно, что за ними наблюдают.

— Сейчас он спросит про тройки, — пророчествовала Алли.

— У тебя есть тройки? — спросил мальчик у своей соседки.

— «В пролёте», — прошептала Алли. — «У тебя есть семёрки?»

— В пролёте, — сказала девочка. — У тебя есть семёрки?

Вот теперь Нику стало слегка не по себе.

— Откуда ты знаешь, что произойдёт?

— Да оттуда, что то же самое происходит всё время. Каждый день. Та же игра в мяч, те же карты!

— Не может быть!

— Смотри! — сказала вместо ответа Алли. — Через минуту пацан, за которым мы следим, бросит карты и обвинит соседку в жульничестве. А потом выбежит в третью вращающуюся дверь слева.

Всё произошло в точности так, как предсказала Алли.

Впервые за всё время пребывания в царстве Мэри Ник почувствовал некоторый дискомфорт.

— Это как будто… как будто…

Алли закончила за него:

— Это как если бы они были привидениями.

Чем они, собственно, и являлись.

— Ты помнишь, что рассказывают про привидений? — продолжала Алли. — Что видят их постоянно в одном и том же месте, и они делают одно и то же, одно и то же, и так каждый день. Понимаешь?

Ник не мог так этого оставить. Он погнался за мальчиком и настиг его у вращающейся двери.

— Эй! — окликнул Ник. — Почему ты вышел из игры?

— Они мухлюют!

— Вернись!

Мальчик смотрел теперь на Ника с некоторой опаской.

— Не-а, не пойду. Не хочу.

— Но ты же играл в ту же самую игру вчера! — настаивал Ник. — Вчера они разве не мошенничали?

— Ну да, — сказал мальчик как ни в чём не бывало. — Ну и что?

Он выскочил в дверь и был таков.

Алли подошла к Нику.

— Я присоединилась к их игре пару дней назад. Это совершенно сбило их с толку. Но на следующий день они вернулись к тому же старому порядку.

— Но ведь это полная бессмыслица…

— Вовсе не бессмыслица, — возразила Алли. — Я много думала об этом. Понимаешь, это как когда ты слушаешь музыку, а пластинка начинает заедать. Ну вот. Наша жизнь — это пластинка, заедающая на самой последней ноте. Мы так и не можем дослушать музыку до конца, мы вроде как застряли. И если мы не остережёмся, то впадём в рутину и будем делать одно и то же, одно и то же, и так без конца.

— Потому что «жизнь, организованная по определённому, раз навсегда установленному образцу даёт покой и радость» — повторил Ник слова Мэри. — Неужели то же самое случится и с нами?

— Я сделаю всё, чтобы со мной этого не произошло.

*** *** ***

«Мы не такие, как живые, — пишет Мэри в своей книге «Первые сто лет». — Мы за пределами жизни. Наша смерть лучше, чем их жизнь. Нам не нужно захламлять своё существование тысячью бесполезных и бессмысленных занятий. С нас достаточно одного-единственного. Гениальность — в простоте, это знают все величайшие художники человечества. Так и мы, Послесветы, должны стремиться к простоте. С течением времени каждый из нас находит одному ему присущий порядок жизни, приобретает то, что я называю Ритуалом. Ритуал — это наша ниша в пространстве и времени, такая же неизменная, как восход и закат солнца.

Это нормально и естественно. Ритуал делает жизнь приятной и спокойной. Он даёт ей цель и смысл, вплетает нас во всеобщий мировой порядок и ритм. Те Послесветы, которые не могут найти своей ниши, воистину достойны жалости».

Глава 9

Бесконечная петля


Следующие несколько дней Ник провёл, наблюдая за другими Послесветами. То, что он увидел, лишь подтверждало догадки Алли: для этих ребят каждый день был точным повторением предыдущего. Он хотел расспросить об этом Мэри, но не стал, зная, что при её позитивном образе мышления она обязательно найдёт возможность придать происходящему положительный, оптимистический смысл. Нику хотелось посидеть и самому подумать, без вмешательства Мэри.

Что, однако, не мешало ему проводить с нею так много времени, как только возможно.

Мэри не впала в Ритуал. Для неё каждый новый день отличался от предыдущего — она проводила время с разными детьми и занималась самой разнообразной деятельностью. Нику стало полегче: значит, силе настойчивого повторения одного и того же можно сопротивляться! Если ты достаточно твёрд духом, ты сможешь уйти от Ритуала.

Они с Мэри никогда не оставались наедине, и это служило для Ника источником постоянного раздражения. Куда бы Мэри ни направилась, за нею везде увязывался Вари, как будто был её адъютантом. Или послушной собачонкой. Эх, жаль — то, что он неотрывно следовал за Мэри, уберегало мальчишку от впадения в Ритуал. Вот было бы здорово, если бы Вари забежал куда-нибудь подальше и ближайшие несколько сотен лет играл бесконечные сонаты Бетховена стенам!

— И чего ты вечно таскаешься за ней? — спросил его как-то Ник. — Тебе не хочется заняться чем-то другим?

Вари пожал плечами.

— А мне и так хорошо. — Он изучающе-холодно уставился на Ника. — Ты и сам провёл с Мэри более чем достаточно времени. Может, это тебе пора заняться чем-нибудь другим?

Ник не мог точно определить, какие эмоции испытывал Вари; понял только, что весьма негативные.

— Это свободный мир, и я могу делать, что хочу! — заявил Ник.

— Ты ей надоешь, — сказал Вари. — Ты ей интересен только потому, что новенький, но ведь так будет не всегда. Скоро ты станешь самым обычным Послесветом, одним из множества, и она забудет даже, как тебя зовут. А я — я буду по-прежнему при ней.

От подобного предположения Ника передёрнуло.

— Она не забудет, как меня зовут!

— Забудет. Ты и сам забудешь.

— Ты о чём это вообще?

— Твоя одежда и шоколад на физиономии перешли вместе с тобой, но твоё имя — нет. Оно померкнет, как и все другие воспоминания. Скоро все начнут звать тебя просто Шоколад. Или Херши[19]. — Вари состроил улыбку, больше похожую на оскал. — Точно. Быть тебе Херши!

— Ничего подобного! Я никогда не забуду своё имя!

— Да что ты? И как же тебя зовут?

Ник собирался сходу ответить… и вдруг споткнулся. Замешательство длилось не больше секунды, но ведь секунда — это слишком долго, когда дело касается твоего собственного имени! Вот это да! Он здорово испугался.

— Э… Ник! Моё имя Ник!

— О-кей, — протянул Вари. И задал следующий вопрос: — А фамилия?

Ник открыл рот и… закрыл, так ничего и не сказав. Он не помнил.

Когда появилась Мэри, она мгновенно уловила, что Ник расстроен.

— Вари, ты что — плохо вёл себя с нашим новым другом?

— Мы всего лишь разговаривали. Если он чем-то недоволен — это его проблемы.

Мэри лишь покачала головой и поцеловала Вари в белокурую макушку. Вари при этом кинул на Ника торжествующий взгляд.

— Спустишься со мной в фойе? Там один Искатель, говорят, принёс на продажу что-то очень интересное, — сказала Мэри.

Вари с готовностью шагнул вперёд.

— Нет, не ты, Вари. Ты уже видел Искателей. Думаю, Нику будет полезно узнать, как вести с этим народом переговоры.

Настал черёд Ника торжествовать.

Как только дверь лифта закрылась, и Вари исчез из поля зрения, Ник выкинул мальчишку из головы вместе со всеми его подначками не только по поводу его, Ника, имени, но и насчёт того, что он в конце концов надоест Мэри. Вари, как бы там ни было, всего девять лет — малявка, и ревность у него малявочная. Вот и всё.

Ник не принимал во внимание одной весьма существенной детали: Вари был девятилетним мальчиком в течение ста сорока шести лет. В таком солидном возрасте нет места детским обидам. Если бы Ник сообразил это, всё дальнейшее, возможно, обернулось бы по-другому.

* * *

Любисток стоял в комнате игровых автоматов и неотрывно смотрел на экран, не осмеливаясь даже моргнуть. Джойстик вправо. Вверх. Влево. Съесть большой белый шар. Маленькие волосатые штуковины синеют. Съесть волосатиков, а то замигают. Убежать.

Любисток пристрастился к Пак-Ману.

Трудно сказать, почему много лет назад старый Пак-Ман перешёл в Междумир. Мэри выменяла его у одного Искателя, специализировавшегося на поисках электроники. Такие находки случались нечасто. Конечно, люди постепенно привязываются к своим граммофонам, потом радиолам, или магнитофонам, или айподам, но всё-таки никто не любит эти устройства с той душевной отдачей, которая обусловила бы их переход в Междумир. Ну право — кто будет горевать над сломанным CD-плэйером? Его попросту выбрасывают, покупают новый, а про старый забывают. Поэтому появление электроники в Междумире — по большей части результат вспышек на солнце.

Мэри гордилась тем, что следила за достижениями новейшей технологии — таким образом вновь поступающие Зелёныши чувствовали себя в более привычной обстановке. Это требовало терпения и труда, но в течение многих лет Мэри удалось собрать неплохую коллекцию видео-игр. Шестьдесят четвёртый этаж был превращён в комнату игровых автоматов. Здесь находилось также огромное количество чёрных виниловых пластинок — потому что люди по-настоящему любили записанную на них музыку. Вот только проигрывателем ещё предстояло обзавестись.

Вверх. Влево. Съесть Большой белый шар. Маленькие волосатые штуковины синеют. Съесть волосатиков, а то замигают. Убежать.

И опять. И опять. Бесконечное повторение не столько давало Любистку чувство комфорта, сколько подчиняло его своей воле. Он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Никогда.

Там, в лесу, он, конечно, тоже подчинялся силе привычки, одиноко кувыркаясь в древесных кронах, играя в игры — одни и те же день за днём. Но там это было как-то по-другому. Радостно, непринуждённо. Здесь же непрекращающаяся стимуляция со стороны новой, электронной, игрушки требовала от него предельного сосредоточения. В лесу такого не было. Ребята говорили Любистку, что этот игровой автомат давно устарел, но ему было всё равно. Для него все подобные игры были внове.

Вверх. Вниз. Налево. Направо. Съесть. Убежать.

— Любисток, что ты делаешь? Сколько времени ты уже здесь торчишь?

Голос Алли доносился до него словно издалёка. Он ответил, даже не повернув головы:

— Давно. — Вверх. Влево. Вниз.

— Мне кажется, ты не отходишь от этой машины уже пять дней подряд!

— И что?

— Так нельзя! Я заставлю тебя убраться отсюда! И вообще — нам всем надо отсюда убираться!

Но Любисток больше её не слушал — смешная волосатая штуковина посинела.

* * *

Уже давно Зелёныши не оказывали такого воздействия на Мэри, как в этот раз. Речь не о Любистке — он-то как раз не представлял собой проблемы, вызвав, как и положено, лишь материнские чувства, с которыми она относилась ко всем детям, находящимся на её попечении. А вот Алли с её бесконечными вопросами и напрасными надеждами пробуждала в Мэри эмоции, о которых она бы хотела забыть и которые, как ей казалось, давно канули в прошлое: сомнение, досаду и сожаление — столь же глубокие, сколь высокими были её башни.

А тут ещё и Ник. Чувства, которые он возбуждал в ней, хоть и были другого свойства, но хлопот доставляли не меньше. Он был таким… живым! Его телесная память о жизни, его трепет и румянец в присутствии Мэри зачаровывали и пленяли её настолько, что она готова была проводить с ним всё своё время. Вот где таилась опасность, такая же страшная, как и зависть к живым людям. Она слыхала передаваемые шёпотом страшилки о Послесветах, чья зависть к живым превратила их в инкубов[20] — эти души потеряли свою свободу и безвольно следовали за своими живыми хозяевами. Конечно, с Ником было совсем не так, но всё равно — это слабость, а Мэри не могла позволить себе быть слабой — слишком многие нуждались в ней. Она стала рассеянной и подверженной резким перепадам настроения. Поэтому когда никто за нею не наблюдал, даже Вари, она тайком спускалась на пятьдесят восьмой этаж — место, где всегда могла побыть в покое и уединении.

В день, когда башни перешли в вечность, пятьдесят восьмой этаж никто не снимал, и поэтому здесь не было ни стен, ни ширм, разделяющих пространство на отсеки; так что если не считать лифта, ничто не нарушало пустоту обширного помещения.

Кроме Ника. Он нашёл Мэри и здесь.

— Один из малышей сказал, что ты, возможно, пошла сюда.

Она удивилась — оказывается, все знали, куда она направилась! Но опять же — зная, уважали её потребность побыть наедине с собой и не беспокоили.

Ник шёл к ней. Она отчётливо различала его мягкое свечение — хотя окна были расположены по всему периметру стен и в них проникал яркий дневной свет, но помещение было так велико, что большая его часть постоянно находилась в тени. Нику явно было не по себе в столь огромном открытом пространстве.

— Тебе не страшно здесь? — спросил он. — Тут так пусто…

— Ты видишь пустоту. Я вижу возможности.

— Думаешь, тебе когда-нибудь понадобятся все эти этажи?

— Там, за этими стенами — множество Послесветов, и с каждым днём их становится всё больше. Возможно, на то, чтобы заполнить все эти помещения уйдёт целое тысячелетие, но приятно сознавать, что у нас достаточно места на всех.

Мэри уставилась в окно, на тусклый живой мир, надеясь, что Ник уйдёт, желая, чтобы он остался, и проклиная себя за то, что не в силах держаться от него подальше.

— Что-то не так?

Мэри сначала хотела уклониться от ответа, но, подумав, решила, что не стоит.

— Алли уходит, не так ли?

— Это не значит, что и я уйду.

— Она опасна. Прежде всего для себя самой, но не только. Для тебя тоже.

Но Ника её предупреждение ничуть не обеспокоило.

— Она всего лишь хочет отправиться домой и узнать, выжил ли в аварии её отец. Что в этом такого опасного?

— Уж кто-кто, а я знаю, что значит «отправиться домой», — проговорила Мэри. Одно лишь упоминание об этом печальном опыте так живо возродило неприятные воспоминания, что ей стало больно.

Должно быть, Ник догадался о её состоянии.

— Если тебе не хочется говорить об этом, то не надо.

И именно потому, что он не настаивал, Мэри неожиданно рассказала ему всё — честно и без утайки, словно на исповеди. Эти воспоминания она отчаянно пыталась вычеркнуть из своего сознания, но, как пятна шоколада на лице Ника, чем сильнее она старалась забыть, тем ярче они становились.

— Я умерла в среду. Но я умерла не одна. Как и у тебя, у меня был компаньон.

— Вообще-то, — возразил Ник, — мы с Алли не были компаньонами. До аварии мы понятия друг о друге не имели.

— Я тоже погибла в катастрофе, но мой компаньон не был мне чужим человеком. Это был мой брат.

Несчастье произошло исключительно по нашей собственной вине.

Мы с Майки возвращались из школы. Стояла весна, и день был прохладный, но солнечный. Холмы уже начали одеваться в зелень. Я до сих пор помню аромат полевых цветов — это единственный запах из живого мира, который я не могу забыть. Не правда ли, это странно?

— Так это случилось в поле? — спросил Ник.

— Нет. Тропинку, по которой мы шли, пересекали два железнодорожных пути. По ним ходили в основном грузовые составы. Время от времени, без всякой на то причины, поезд вдруг останавливался прямо поперёк тропинки и торчал там часами. Ужасная досада — ведь чтобы обойти поезд, приходилось делать лишних полмили.

— О нет! — воскликнул Ник. — Вы что же — полезли под поезд?

— Нет, мы же не окончательные дураки. Иногда поблизости случалась открытая платформа, так что мы могли перебраться через поезд поверху. Так и в тот день. Мы с Майки поссорились, уже не помню, по какому поводу, но, должно быть, речь шла о чём-то важном, потому что я жутко вышла из себя и кинулась на него с кулаками. А он, хохоча, побежал от меня. Поперёк тропинки стоял вагон, двери на обе стороны были открыты, так что получился сквозной проход. Майки взобрался в поезд, я за ним, чуть не поймала его за рубашку, но промахнулась. Он всё смеялся, что злило меня ещё больше. Он спрыгнул на землю по ту сторону вагона и повернулся лицом ко мне.

Мэри закрыла глаза. Картина, вставшая перед её мысленным взором, была необыкновенно ярка — как будто на внутренней стороне века прокручивалось синематографическое шоу. Кинофильм, как это теперь называют живые.

— Тебе не обязательно всё это рассказывать, — мягко сказал Ник, но Мэри зашла уже слишком далеко, чтобы остановиться.

— Если бы я не была так разъярена, то увидела бы, как в глазах Майки вспыхнул внезапный ужас. Но куда там! Моим единственным желанием было надавать ему. Я спрыгнула на землю и двинула его по плечу, а он, вместо того, чтобы дать сдачи, вцепился в меня. И только тогда я сообразила, что кое-что упустила из виду: путей-то было два! На одном уже несколько часов стоял товарняк. А по второму на полной скорости шёл другой поезд, которого с той стороны вагона не было видно. Мы оказались прямо на его пути. Когда я увидела несущийся на нас локомотив, было уже поздно. Я так и не успела почувствовать удар. Вместо него вдруг возник тёмный туннель, а в конце него — свет. Он был далеко, но постепенно приближался. Я летела по туннелю ему навстречу, и летела не одна.

— Я помню этот туннель, — сказал Ник.

— Не долетев до света, я почувствовала, что Майки тянет меня куда-то. Он закричал: «Нет, нет!» — и дёрнул; мы закрутились. Я всё ещё была так зла на него, что начала осыпать его ударами. Он тоже в долгу не остался — колотил, таскал за волосы, а я отталкивала его, словом, толком не успев ничего сообразить, я проломилась сквозь стену туннеля и потеряла сознание, ещё не долетев до земли.

— Ну в точности то же самое, что случилось со мной и Алли! — сказал Ник. — Мы спали девять месяцев.

— Девять месяцев… — эхом отозвалась Мэри. — Мы с Майки проснулись в середине зимы. Деревья стояли голые, пути занесло снегом. Конечно, как и многие Зелёныши, мы не могли понять, что с нами произошло. Мы не отдавали себе отчёта в том, что мертвы, но знали, что произошло что-то ужасное. И в нашем неведении мы совершили самую ужасную ошибку, которую только может совершить Послесвет. Мы отправились домой.

— Но разве вы не заметили, что тонете в земле, когда идёте?

— Так ведь земля была покрыта снегом! Мы думали, что это просто ноги проваливаются в снег. Наверно, если бы мы догадались обернуться, то заметили бы, что не оставляем следов, но мы не догадались. И только добравшись до дома, я сообразила, что что-то не так. Во-первых, дом оказался перекрашен — не голубой, каким всегда был, а тёмно-зелёный. Всю нашу жизнь мы жили с отцом и экономкой — мама умерла, когда давала жизнь Майки. Отец так и не нашёл себе другую невесту. Однако теперь всё изменилось! Да, отец по-прежнему жил в этом доме, но с ним там жила какая-то женщина и двое её детей. Они были в моём доме, сидели за моим столом вместе с моим папой! Мы с Майки стояли, как громом поражённые. Тогда-то мы и заметили, что уходим в землю, и сразу догадались, что произошло. Папа разговаривал с этой женщиной, она поцеловала его в щёку… Майки принялся кричать: «Отец, что ты делаешь? Ты меня слышишь? Я здесь!» Но отец ничего не слышал и ничего не видел. И тут на нас словно что-то навалилось. Это было и земное притяжение, и тяжесть ситуации, всё разом слилось в единую, необоримую силу, которая потянула нас вниз. Видишь ли, Ник, когда ты возвращаешься в свой бывший дом, само твоё не-существование начинает так тяжко давить на тебя, что ты попросту тонешь, как камень, брошенный в воду. И ничто не может остановить твоё падение.

Майки ушёл в землю первым. Вот в эту секунду он стоял рядом со мной, а в следующую уже погрузился по самую шею, а ещё через мгновение его не стало. Исчез. Провалился сквозь пол.

— А ты?..

— Последовала бы за ним, но я успела дотянуться до кровати. Понимаешь, когда я начала тонуть, у меня проявился тот же рефлекс, что и у всех — ухватиться за что-нибудь. Я как раз была в дверях родительской спальни и в тот момент, когда ушла в землю по пояс, ввалилась в саму комнату. Пыталась дотянуться хоть до чего-нибудь, но мои руки проходили сквозь предметы, и только когда я ухватилась за ножку кровати своих родителей, оказалось, что она — твёрдая. Солидная, прочная латунь. Призрачно-солидная, как в Междумире. Я вцепилась в столбик и вытащила себя из земли, потом взобралась на кровать, свернулась клубочком и заплакала.

— Но как…

— Моя мать, — ответила Мэри, не дожидаясь окончания вопроса. — Помнишь — она умерла при родах. Она умерла на этой кровати.

— Мёртвое пятно!

Мэри кивнула.

— Я лежала долго — пока не пришёл отец и, не зная, что я здесь, не улёгся в постель со своей новой женой. Этого я перенести не смогла и ушла. К этому моменту я опомнилась настолько, что тяжесть родного дома уже не угнетала с такой силой. Я выскочила на улицу, и хотя продолжала по-прежнему тонуть в земле, но всё-таки не так глубоко. И чем дальше я уходила от дома, тем легче было идти.

— А как насчёт твоего брата? — тихо спросил Ник.

— Я больше никогда не видела его, — ответила Мэри. — Он провалился в центр Земли.

Она замолчала. В том месте, где у неё когда-то находился желудок, образовался тяжёлый комок, но зато во всём остальном теле была странная, эфирная невесомость. Души — обитатели Междумира не плавают в воздухе, как воображают живые люди, но в этот момент Мэри казалось, что она способна взлететь.

— Я никогда и никому об этом не рассказывала. Даже Вари.

Ник осторожно положил руку ей на плечо.

— Я понимаю, это ужасно — так потерять брата, — сказал он, — но может быть… может быть, я мог бы стать тебе вместо брата? — И он придвинулся чуть ближе. — Или… не знаю… Я имею в виду, может, не совсем вместо брата, а… как-то иначе…

И, наклонившись, поцеловал её.

Мэри не знала, как ей к этому отнестись. В течение всех тех лет, что она провела в Междумире, не раз встречались парни, пытавшиеся приставать к ней с нежностями. Эти парни её не интересовали, и она была достаточно сильна, чтобы дать им отпор. Однако здесь перед ней был мальчик, поцелуям которого ей вовсе не хотелось противиться. Но с другой стороны, она не собиралась позволить незнакомым эмоциям одержать верх над рассудком. И потому не ответила на поцелуй.

Ник смешался, приняв отсутствие реакции с её стороны за проявление равнодушия.

— Извини, — прошептал он, смутившись.

— Не надо извиняться.

Мэри больше ничего не сказала. Она закрыла свою душу на замок, спрятав все свои чувства в её глубине; теперь они не могли вырваться оттуда — так же, как сама она не могла вырваться из своего бархатного платья.

Отказ так же горек в посмертии, как и при жизни.

«Наверняка это из-за дурацкого шоколада, — думал Ник. — Нет, это потому, что я на год младше. Хотя стоп, я лет на сто младше!»

Он не стал дожидаться лифта, а устремился вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Войдя в свою комнату, он плотно затворил двери.

Конечно, у Ника это было не первое подобное переживание. Та девочка на уроках физики… нет, истории… он не помнил, да это и не важно. Главное — те, прежние чувства давно утихли. Здесь же, в Междумире, любовь не кончается. Ник раздумывал: может быть, если он как следует постарается, ему удастся просто-напросто исчезнуть? Ведь со стыда он больше никогда не сможет показаться Мэри на глаза, уже не говоря о том, чтобы провести вечность с этим стыдом…

Мэри, Мэри, Мэри… Её лицо, её имя — вот что переполняло его ум. И вдруг он осознал, что ни для какого другого имени в его голове больше нет места. А ведь оно должно там быть! Имя, которое, по словам этого маленького негодяя Вари, он скоро позабудет. Другие ребята называли его «Херши», но ведь это не его имя! Или его? Нет, его имя начиналось на «н». Нат. Ноэл. Норман. Точно, оно начиналось на «н»!

* * *

Мэри обнаружила, что мастерская игра Вари помогает ей избавиться от мрачного настроения. Этот мальчик умел извлекать невыразимо сладостные звуки из своего Страдивариуса — скрипки, в честь которой получил своё междумирное имя. Сегодня он играл «Времена года» Вивальди — одно из любимейших произведений Мэри. Собственно, «Времена года» предназначены для струнного квартета, но других музыкантов-струнников среди трёхсот двадцати Мэриных подопечных не было. Инструментов-то у них хватало: люди любят свои музыкальные инструменты, так что многие из них удостоились вечности, как, например, труба, которую переехал автобус, или рояль, упавший с шестнадцатого этажа. Несколько раз Мэри пыталась организовать оркестр, но способные дети попадали в Междумир редко, да и те не всегда выражали желание заниматься музыкой.

— Что бы тебе ещё хотелось послушать?

Мэри до того ушла в себя, что не слышала, как Вари закончил играть.

— Что тебе самому нравится, Вари.

Он заиграл что-то печальное и жалобное — Мэри не смогла определить автора. Она всегда предпочитала бодрую, весёлую музыку.

— Наверно, мне стоило бы позвать сюда Ника, — сказала она. — Уверена, ему бы тоже понравилась твоя игра.

Вари сник, страстная выразительность его игры поблекла.

— Херши? Да он подлиза и гад!

— Я была бы очень рада, если бы вы с ним стали друзьями.

— У него морда грязная. И глаза его мне не нравятся!

— Он наполовину японец, поэтому у него слегка раскосые глаза. Вари, что за странные предрассудки!

На это Вари ничего не ответил. Он снова заиграл свою траурную музыку, потом остановился и сказал:

— Вечно он вокруг тебя увивается. Почему ты не положишь этому конец? Он же ничтожество! Ничего не умеет, не то, что некоторые. Как я, например.

Мэри вынуждена была признать, что это правда — Ник не отличался никакими особыми талантами. Но какое это имело значение — что он умеет делать? Разве не достаточно того, что он просто есть?

Она встала и подошла к одному из окон, выходящих на запад. Вечер был ясный, и она могла видеть противоположный берег Гудзона, но горизонт скрывала еле заметная дымка.

Для живых мир стал так мал! Самолёты доставят тебя с одного конца страны в другой за считанные часы. Ты можешь разговаривать с кем-то на другой стороне планеты, всего лишь нажав несколько кнопок на телефоне, а эти последние сейчас уже даже не были соединены проводами. Междумир не таков. Здесь полно белых пятен, в глуши которых прозябают тысячи детей. О детворе, находящейся вне её сферы влияния, Мэри знала совсем немного. За все годы, проведённые в Междумире, она мало где бывала, а исследовала ещё меньше — благоразумие и безопасность требовали держаться одного места. Путешествия связаны с риском, значит, их надо ограничить, как только возможно. Она перебралась из одного многоквартирного дома, в который вселилась много лет назад, в башни-близнецы, и это значительно расширило границы её королевства, позволив принять под своё крыло гораздо больше Послесветов, чем раньше. И всё же единственным источником информации о мире за пределами башен служили Искатели. По большей части они приносили всякие слухи. Иногда ей нравилось то, что она слышала, иногда нет.

И тут у неё возникла мысль — чудесная, великолепная мысль, которая могла бы придать существованию Ника цель и смысл, благодаря которым он перестал бы быть одним из множества других её подданных.

— Искатели рассказывают, что мои книги распространились далеко на запад, — сказала Мэри. — Теперь их читают даже в Чикаго. Из чего надлежит сделать вывод, что и там есть дети, нуждающиеся в опеке и руководстве. Что ты об этом думаешь?

Вари перестал играть.

— Ты собираешься уйти отсюда?

Мэри помотала головой.

— Нет. Но я могу послать туда кого-нибудь, кого научу всему, что знаю сама. Этот человек может создать опорный пост в каком-нибудь неисследованном городе. Скажем, в Чикаго.

— И кто этот достойный?

— Я думала о Нике. Конечно, на его обучение уйдут годы — может, десять, а может, и все двадцать, но ведь для спешки нет особых причин.

Вари приблизился к окну, взглянул на тонущий в дымке горизонт, затем обернулся к Мэри.

— Это мог бы сделать я, — сказал он. — И на меня не придётся тратить годы учения.

Она повернулась к нему и улыбнулась.

— Как мило с твоей стороны предложить это.

— Но я действительно могу! — настаивал Вари. — Я, может, и мал, но ребята меня уважают. Даже те, что постарше.

Она опять тепло улыбнулась.

— Вари, ну во что превратится это место без тебя и твоей скрипки? Нет, я хочу, чтобы ты и твоя музыка вечно оставались с нами.

— С нами… — повторил Вари. — Понимаю.

Она поцеловала его в макушку.

— Итак, почему бы тебе теперь не сыграть что-нибудь ещё? Что-нибудь повеселей?

Вари заиграл развесёлую песенку, но и в ней подспудно ощущалось что-то неуловимо мрачное.

* * *

Для Алли вопрос об уходе уже даже не стоял. Она мотает отсюда. Нет никакого желания провести вечность в бесконечной петле Ритуала, и неважно, насколько приятно будет такое времяпрепровождение. Но она была девочка умная, и поэтому решила уйти не раньше, чем получит то, за чем вообще явилась в это место.

Информацию.

Не ту информацию, которую скармливала своим подданным «мисс Мэри», а настоящую и правдивую.

— Я хочу знать то, о чём эта Мэри умалчивает!

Так громко и бесстрашно заявила Алли на посиделках на «тинэйдж-этаже» — так его называли за то, что там любили собираться ребята постарше.

Никто не среагировал, только юноша, игравший в пинг-понг, отвлёкся и запузырил мячик через всю комнату.

— Не прикидывайтесь, будто не слышали меня! И не воображайте, что если будете меня игнорировать, то я заткнусь и оставлю вас в покое!

Как и дети помладше, эти ребята тоже попались в сети вечного повторения, но выбить их из ритуальной колеи было гораздо легче. Здесь было несколько четырнадцатилетних подростков, пара-тройка тринадцатилетних, попадались даже двенадцатилетки — эти жаждали если не стать, то хотя бы казаться старше. Всего их насчитывалось около тридцати — примерно десятая часть всех подданных Мэриного королевства. Алли задавалась вопросом, отчего это так, и пришла к выводу, что либо ребят постарше возрастом меньше терялось по пути к свету, либо они предпочитали не оставаться на попечении Мэри слишком долго.

Ник говорил, что Её величество как раз пишет книгу на эту тему. Алли мысленно ухмылялась: а что, есть темы, на которые Мэри ещё не написала увесистого тома?

— Если Мэри о чём-то не говорит, на это есть веская причина, — сказал Пинг-Понг.

Алли, однако, хорошо подготовилась к спору.

— Мэри утверждает, что есть вещи, о которых нам не стоит задумываться и которых не стоит делать — но ведь она прямо не запрещает, разве не так?

— Потому что у нас всегда есть выбор.

— Верно. И Мэри его уважает, так?

На этот раз никто ничего не ответил.

— Так или не так? — настаивала Алли.

Ребята скрепя сердце согласились.

— Так вот: я делаю свой выбор! Я собираюсь поговорить о вещах, о которых, согласно правилам Мэри, говорить не следует. И согласно тем же правилам она обязана уважать мой выбор.

Кое-кто из собравшихся, похоже, был сбит с толку. Вот и славно. Их надо встряхнуть, показать, что можно думать и действовать по-другому. Отлично.

Вперёд выступила одна из девочек. Это была Мидоу — Алли и Ник познакомились с нею в свой самый первый день в этом месте.

— Хорошо, что тебе хотелось бы узнать?

— Я хочу узнать о том, как привидения являются людям. Как можно общаться с миром живых? Хочу узнать, есть ли способ вернуться к жизни. Потому как что бы ни говорила Мэри, мы мертвы не до конца, иначе не торчали бы здесь. Хочу узнать, кто такой (или что такое) МакГилл. Он существует по-настоящему? Или его придумали, чтобы младенцев пугать?

Вот теперь все замерли. Ритуал был забыт. Конечно, Алли понимала, что как только она покинет комнату, все тут же вернутся к привычным занятиям, но как раз сейчас ей удалось привлечь к себе всеобщее внимание. Один из юношей перестал играть в бильярд и приблизился к ней, правда, не бросая кия — словно собирался защищаться им в случае чего.

— Никто не знает, существует ли МакГилл в действительности, — сказал он. — Я думаю, существует, потому что Мэри не желает говорить о нём. Если бы его не было, она бы так и сказала. Правильно?

Раздался тихий гул голосов — некоторые из ребят согласились.

— А как насчёт выхода из Междумира? Можно ли снова стать живым?

Заговорила Мидоу — резко и неприязненно:

— Твоё тело уже в могиле. Или ещё хуже — развеяно прахом. Не думаю, что тебе так уж неймётся заполучить эту мерзость обратно.

— Да, но есть другие способы почувствовать себя живым… — заикнулся какой-то мальчик в углу. Когда Алли развернулась к нему, он смешался и отвёл глаза.

— Что ещё за «другие способы»? — спросила она.

Он не ответил.

— Сам не знает, о чём спикает, — встряла Мидоу.

— Зато ты, похоже, знаешь.

Мидоу скрестила руки на груди.

— Ну… бывают у людей особые таланты… Ничего хорошего — они могут навлечь на тебя плохую карму. Мэри называет их Криминальными Фокусами.

К этому моменту все, находящиеся в помещении, начали собираться вокруг Алли и Мидоу. Судя по лицам, некоторые знали, о чём идёт речь, но другие, похоже, не имели об этом ни малейшего понятия.

— Что за таланты? — спросила Алли. — И как я узнаю, что обладаю ими?

— Да лучше тебе вовсе не знать!

— Прошу прощения, — прозвучал вдруг голос где-то в задних рядах. Все повернулись и увидели Вари. Интересно, как много он слышал? Мидоу мгновенно отлетела от Алли на солидное расстояние и вернулась к прерванной игре.

Остальные тоже отшатнулись от Алли, словно та была ядовитой змеёй.

— У меня хорошие новости, — сказал Вари. — Мисс Мэри только что выторговала у одного Искателя целую корзину жареных кур. Она говорит, что все получат по кусочку.

Устремившийся к лифту ребячий паводок чуть не сбил Алли с ног. И хотя ей тоже невыразимо хотелось курицы, она устояла. Вари, терпеливо оставшийся ждать вместе с ней последнего лифта, не преминул отметить этот факт.

— А ты что же? — спросил он. — Или ты была вегетарианкой при жизни?

Алли не могла понять — он искренен или язвит.

*** *** ***

В своей книге «Ты умер — и что теперь?» Мэри Хайтауэр предупреждает:

«Страсть к путешествиям — опасная штука. В Междумире надёжней всего держаться одного и того же места. Послесветы, коим выпало несчастье быть подверженными этой страсти, кончают плохо. Они либо становятся жертвой Злой Гравитации, либо попадают в плен к разбойным шайкам неуправляемых детей. Лишь немногим удаётся избежать подобной участи. Они становятся Искателями, но их существование полно опасностей. Лучше всего найти мирную гавань и оставаться там. А если ты не нашёл такой гавани — приходи ко мне».

Глава 10

Лифт, идущий вниз


На следующее утро Алли в одиночестве спускалась на лифте, когда на девяносто восьмом этаже в кабинку вошёл скелет.

У девочки зашлось дыхание.

— Чего уставилась? — буркнул скелет. Дверь закрылась, и лифт двинулся дальше.

Алли быстро сообразила, что это вовсе не скелет. Просто у мальчишки лицо было замазано белым, глаза обведены чёрным, а всё остальное скрывалось под дешёвым костюмом для Хэллоуина. Неяркое послесвечение добавляло ещё один нюанс в общую картину полной потусторонности этого зрелища.

— Извини, — вежливо сказала Алли. — Ты просто застал меня врасплох.

Ребят, имевших несчастье перейти во время Хэллоуина, здесь было двое: этот самый «скелет» и ещё один — в костюме, изображающем разлагающийся труп, и с физиономией, вымазанной зелёным.

Все звали этих двоих Скелли и Мордер.

Как только двери лифта захлопнулись, Скелли сказал:

— Я слышал, ты интересуешься Криминальными Фокусами?

— Ага, — подтвердила Алли. — Но что толку расспрашивать, если никто не хочет отвечать?

— Я мог бы порассказать тебе кое-что. Только пообещай, что никому не скажешь, что слышала это от меня.

Дверь открылась.

— Твой этаж? — спросил Скелли.

Алли собиралась наведаться в комнату игровых автоматов и попробовать оторвать Любистка от Пак-Мана, но с этим можно подождать. Она не вышла из лифта, и дверь снова закрылась.

— Рассказывай всё, что знаешь. Обещаю, никому не скажу.

Скелли нажал кнопку фойе, и лифт начал своё долгое путешествие вниз.

— Здесь недалеко, всего пара миль, есть одно местечко. Здание, перешедшее много лет назад. Кажется, консервная фабрика. Там живёт один чувак… Его называют Проныра. Вот он и учит этим фокусам.

— Каким именно?

— Да всем: паранормальничанью, эктодёрству, скинджекингу, ну, чё там ещё…

— А что это? Я же ни о чём таком понятия не имею!

Скелли нетерпеливо вздохнул.

— Он может показать тебе, как передвигать вещи, существующие в живом мире, как сделать так, чтобы живые слышали тебя, а может, даже и видели. Рассказывают, что он может выхватывать вещи из их мира и переносить сюда — заставляет их перейти в Междумир.

— И он может этому научить?

— Так говорят.

— А сам ты с ним знаком?

Мальчишка чуть стушевался.

— Ну… знаю ребят, которые ушли к этому чуваку. Но они не вернулись.

Алли лишь пожала плечами.

— Может, после визита к этому Проныре они нашли место поинтереснее, чем эти башни. Наверняка они не вернулись, потому что не захотели, вот и всё.

— Может, — согласился Скелли. — Если хочешь, могу дать адрес.

Алли хотелось бы расспросить парня поподробнее, но в это время двери лифта разъехались, «скелет» вышел, а на его место из фойе залетела стайка детишек — они отправлялись наверх.

* * *

Ник. Ники. Николас.

Он потратил несколько часов на то, чтобы вспомнить своё имя, и уж теперь, когда оно наконец-то всплыло в его мозгу, он его так просто не отпустит! Его зовут Ник. Ник Как-его-там. Фамилия у него была японская, потому что папа был японец. Мама — белая. Хотя, по правде сказать, их лиц он уже не помнил, но войну с памятью за лица родителей оставил на потом. Сейчас ему требовалась вся его воля, чтобы удержать в сознании собственное имя.

Ник. Ники. Николас.

Придёт время — он вспомнит и фамилию. Вспомнит обязательно, даже если для этого ему потребуется разыскать собственную могилу и прочесть, что написано на памятнике.

И тогда он будет крепко держать своё полное имя в памяти, и никто не посмеет называть его Херши, или Кэдбери, или Гирарделли, или ещё как-нибудь. Только Ник, Ники, Николас!

Он взял множество мелких листочков бумаги и на каждом написал своё имя. Распихал бумажки по всем карманам, по всем ящикам в шкафу и комоде, сунул под матрас и спрятал под подушками дивана, на котором спал Любисток. Мальчик, конечно, возражать не будет — он и так уже несколько дней не появлялся у себя «дома».

Ник, Ники, Николас. Может, даже Ник-о…

В дверь заколотили. Ник знал — это Алли. Только она всегда колотила изо всей силы. Стук Мэри был деликатен и тих. Алли же ломилась в дверь так, словно хотела снести её с петель.

— Я занят! — крикнул Ник. — Уходи!

Но она продолжала колошматить в дверь. Что поделаешь, он вынужден был впустить несносную девчонку.

Когда Алли вошла и окинула комнату взглядом, на её лице появилось выражение, означавшее: «Что за чертовщина здесь происходит?»

— Ник, что это ты вытворяешь?

Ник обернулся и обомлел. Только теперь он увидел, что наделал. Вся комната пестрела клочками бумаги. Они были не только в шкафах и под подушками, но везде, по всему помещению. Такое впечатление, что комнату занесло снегом. Он не только использовал всю бумагу, лежавшую в ящике комода, но и разорвал все книги, стоявшие на полках. Мэрины книги! Он порвал их в клочья и на каждом накарябал «Ник», причём с обеих сторон!

Только сейчас он обнаружил, что уже наступил день. А ведь он, кажется, начал свою работу в вечерних сумерках? Неужели он провозился всю ночь?! Ник потерял дар речи. Он не мог понять, как это произошло. Похоже, он впал в транс, из которого его вывел приход Алли. Самое невероятное, что что-то внутри него требовало выбросить Алли за дверь и вернуться к прерванному занятию. Очень важному занятию! Ник, Ники, Николас…

Стоп! Да ведь с ним происходит в точности то же самое, что с теми детьми, которые играют в мяч на площади, или с теми, что каждый вечер смотрят «Корабль любви»! Он нашёл свою «нишу» и даже не заметил, как это случилось.

Он посмотрел на Алли умоляющим взглядом, открыл рот, но оказался не в силах произнести ни слова.

Ему было невыносимо стыдно. И объяснить он ничего не мог…

— Ладно, расслабься, — сказала Алли. — Мотаем отсюда!

— Что?

— Что слышал. Мы уходим!

Как это — «уходим»? А Мэри?

— Нет! Я никуда не пойду!

Алли уставилась на него так, словно он был придурком. Может, и был.

— А ты что предлагаешь? Увязнуть здесь навсегда и целую вечность только и знать, что писать своё имя?

— Я пообещал Мэри не уходить.

Обещать-то он обещал, но ведь это было до того, как она отвергла его.

Алли помрачнела. Ник ожидал, что вот сейчас она разразится обличительной речью типа «какая Мэри сволочь и бла-бла-бла», но она не стала этого делать. Она зашла с совсем неожиданной стороны:

— Если ты по-настоящему хочешь произвести на Мэри впечатление… Если действительно хочешь стать ей полезным — тебе надо научиться делать что-нибудь стоящее!

— Ты о чём?

— Как бы тебе понравилось, если бы ты умел разговаривать с живыми? Или ещё лучше — если б ты мог проникнуть в живой мир и вытащить оттуда что-нибудь?

Ник покачал головой.

— Но ведь это эктодёрство! Мэри его не одобряет!

— Не одобряет, потому что никто из её подопечных не умеет этого делать. Если она прицепила на что-то ярлык «Криминальные Фокусы», то это ещё не значит, что они действительно криминальные. Вот если кто-то с их помощью совершает преступление — тогда да, совсем другое дело. Раскинь мозгами, Ник! Если ты пойдёшь со мной и научишься всем этим вещам, то сможешь вернуться обратно с лакомствами и игрушками для всей Мэриной малышни. Сможешь принести ей миллион алых роз, которые никогда не увянут. Вот тогда ты действительно вырастешь в её глазах.

Перед таким предложением Ник устоять не мог. Чем больше он над ним раздумывал, тем труднее ему было отказать.

— А кто нас этому научит?

— Я знаю одного парня, который знает другого парня… — сказала Алли.

Ник оглядел комнату, пестрящую клочками бумаги. Если альтернативой нарисованной девочкой перспективе служила такая вот «вечность», то не пора ли ему довериться Алли и попробовать активно повлиять на свою судьбу?

— Рассказывай.

— Пошли в игровую! — скомандовала Алли. — По дороге поговорим.

* * *

Так, одного уговорила. Теперь следующий.

Алли обнаружила Любистка там, где и предполагала — он намертво приклеился к Пак-Ману.

— Люб!

— Оставь меня в покое, мне надо пройти этот уровень!

— Люб, эта игра такая старая, что живые уже давно в неё не играют. Ретро, конечно, штука неплохая, но ведь тут уже совсем каменный век!

— Отстань!

Ник сложил руки на груди и прислонился к автомату.

— Он нашёл свою нишу.

— Это не ниша, — возразила Алли. — Это пропасть. Мэри может называть её как ей угодно — Ритуал, там, или ещё как, и считать, что в нём счастье, но только это чушь собачья.

Алли приходило на ум сравнение Ритуала с водой. Вода всегда стремится к самой низшей точке. Так и с душами в Междумире. Вначале рутина — лишь ниша, потом подвал, потом пропасть; и чем глубже в неё падаешь, тем труднее выкарабкаться наверх. Девочка понимала, что если предоставить Любистка самому себе, он не оторвётся от дурацкой игры до скончания времён.

— Люб, брось эту гадость!

— Уходи.

Алли зашла за автомат, собираясь вытащить вилку из розетки, но к своему величайшему изумлению обнаружила, что машина не была включена в сеть. В сердцах она ругнулась: обычные законы природы в Междумире не действовали. Машины работали не потому, что были подключены к источнику питания, а потому что каким-то невероятным образом помнили, как надо работать.

Алли немного подумала, потом сказала:

— Мы пойдём в одно место, где навалом игр ещё получше, чем эта!

— Не обманывай его, — предупредил Ник, но дело уже было сделано — она привлекла к себе внимание Любистка. Теперь он смотрел на Алли, а не на экран автомата, хотя глаза его оставались по-прежнему стеклянистыми, будто он только что пробудился от глубокого-глубокого сна.

— Игры? Лучше, чем эта?

— Слушай, — сказала Алли. — Ты спас мне жизнь. Теперь моя очередь спасти твою. Не просвисти свою душу дурацкому Пак-Ману.

Пак-Ман на экране автомата был проглочен одним из волосатых монстриков и благополучно скончался.

Игра закончена. Но, как и всё в королевстве Мэри, она не закончилась. Потому что началась заново. Без всякой глупости типа: «Опустите монетку в 25 центов». Любисток обратил было смутно тоскующий взгляд на экран, но Алли коснулась его щеки и повернула голову несчастного игроголика к себе лицом.

— Мы с Ником собираемся научиться всяким полезным вещам. Пойдём с нами! Ну пожалуйста!

Она, фактически, смогла даже уловить момент, когда Любисток ухитрился вытащить себя из зыбучего песка своего сознания.

— Я не спас тебе жизнь, — сказал он. — Для этого было уже поздно. Но я спас тебя от участи куда более ужасной, чем смерть.

Алли пришло в голову, что она только что сделала то же самое для него.

В глубине души Ник сознавал, что поход к Проныре — это предательство по отношению к Мэри. Но Алли права — оттуда он вернётся с умениями, которые оправдают ренегатство. Мэри простит — понимание и всепрощение были неотъемлемой частью её личности. Ником овладело радостное волнение — про такое говорят: «в животе запорхали бабочки», вот только живота у него в точном смысле этого слова не было. Он признал, что ощущение это довольно приятное — как если бы он снова сделался живым человеком.

Скелли объяснил, куда идти. Расстояние было невелико, вот только днём уходить не стоило: Междумир населяли по большей части бессонные создания, так что обязательно найдётся кто-нибудь, кто проследит за каждым их движением. Ребята решили отправиться поздно вечером, когда небо грозило разразиться бурным ливнем — играющая снаружи детвора спрячется под крышу, к тому же уходящих будет трудновато рассмотреть с верхних этажей, их послесвечение приглушат струи дождя. Если им улыбнётся удача, дежурные наблюдатели тоже не заметят их.

Стоя в опускающемся лифте, Ник сказал Алли:

— Интересно, и как это меня угораздило согласиться на такую авантюру? По-моему, мне не мешало бы провериться у психиатра.

— Да что ты, будет весело! — отозвалась Алли. — Правда, Люб?

— Ага… — Судя по интонации, Любисток был не слишком в этом уверен.

Хотя дождь не смог бы даже слегка намочить мрамор площади, молнии и гром в Междумире были столь же настоящими, как и в мире живых. Подождав, когда после яркой вспышки раздался громовой удар, наша троица покинула башню и направилась к центру города, ни разу не оглянувшись назад.

А жаль. Если бы они оглянулись, то у окна второго этажа увидели бы внимательно следящего за ними Вари. Рядом с ним стоял Скелли. Как только Алли, Ник и Любисток скрылись с глаз, Вари протянул Скелли маленькую вишнёвую мармеладку — награду за отлично проделанную работу.

*** *** ***

«Никогда даже не упоминайте в разговорах Криминальные Фокусы! — пишет Мэри Хайтауэр в своём памфлете «Зло паранормальничанья». — Не говорите о них, не думайте, а самое главное — не пытайтесь ими овладеть! Стремление влиять на живой мир не приведёт ни к чему, кроме несчастья».

Глава 11

Проныра


Ни Нику, ни Алли со времени перехода ещё ни разу не доводилось попасть под дождь.

Выражение «промокнуть до костей» в Междумире получает новый смысл, когда обнаруживаешь, что струи дождя на пути к почве проходят прямиком сквозь тебя. Но Любисток «утешил» их:

— Мокрый снег ещё хуже.

Старая консервная фабрика — здание из белого кирпича, в незапамятные времена перешедшее в Междумир — находилась именно там, где и говорил Скелли: на Вашингтон-стрит. Тяжёлая стальная дверь была чуть приоткрыта. Вид зловещего чёрного проёма Нику совсем не понравился.

— И почему у меня такое чувство, что наживём мы здесь неприятностей на свою задницу?

— Потому, — ответила Алли, — что ты признанный специалист по части нытья.

И словно доказывая обратное, Ник первым толкнул дверь. Действительно, хватит хныкать. Неприятности неприятностями, а решение принято, и он будет его неукоснительно придерживаться.

Однако стоило ему ступить за порог, как на него нахлынул чудесный аромат. Воздух, насыщенный запахами жареного мяса и чеснока, бил наотмашь сильнее, чем самый свирепый ураган, так что у Ника едва не подогнулись колени.

Помещение было почти совершенно пусто, взору представали лишь мутные окна, ряд старых бочек, цементный пол да почерневшие балки второго этажа. С укреплённых на потолке мясницких крюков свисало то, что служило источником волшебного аромата: жареные цыплята, индейки, копчёная рыба, целые палки салями…

— Значит, это правда! — восторженно прошептала Алли. — Проныра действительно может стащить из живого мира всё, что его душе угодно!

— Больше никогда не стану сомневаться в тебе, — пообещал Ник.

Всё, что смог сказать Любисток, было ёмкое «Ух ты!»

Их до того захватило невероятное зрелище, что они не сразу заметили маленького Послесвета — тот сидел, скрестив ноги, прямо на цементном полу в самом центре помещения. Он не шевелился и был похож на статую; создавалось впечатление, что он не трогался с места уже много лет. Его свечение, слабо мерцающее на фоне серых стен, слегка отдавало желтизной.

— А я вас ждал, — сказал Проныра.

Ник обнаружил, что его ноги отказываются двигаться вперёд, но в этот момент Алли прошептала ему на ухо:

— Наверняка он говорит то же самое всем, кто сюда приходит.

— Да он же совсем карапуз! — воскликнул Любисток, но Алли шикнула на него.

Трое друзей направились к сидящей фигуре. Освещение оставляло желать лучшего, но по мере приближения они смогли рассмотреть, что хотя Проныра и умер в весьма раннем возрасте, он был очень, очень старым духом. Чисто физически он тянул не больше, чем лет на шесть, однако всё его существо дышало такой древностью, что с тем же успехом он мог оказаться увядшим старым колдуном. Его одежду можно было назвать одеждой с большой с натяжкой — она состояла из звериных шкур, кое-как скреплённых между собой. Наверняка её скропали, чтобы защититься от холода, царящего в последнюю ледниковую эпоху лет этак тысяч двадцать назад.

— Рассказывайте, зачем пришли, — пропищал Проныра. Во рту у него виднелся только один зуб — наверно потому, что молочные зубы он потерял перед самой смертью, и новые вырасти не успели.

— Мы… мы слышали, что ты учишь общаться с миром живых, — сказала Алли.

— Я ничему не учу, — ответил дух. — Либо у тебя есть талант, либо его нет.

Он наклонился, провёл по воздуху рукой и в ладони у него оказался гладкий голыш размером с куриное яйцо.

Секунду Проныра смотрел на камень так, будто в нём заключалась вся мудрость мира, а затем одним незаметным движением метнул его в Ника, взвизгнув:

— Лови!

Ник вытянул руки и попытался схватить камень, но тот пролетел сквозь его грудную клетку насквозь и упал на пол за спиной мальчика. Этот камень не принадлежал Междумиру! Это был артефакт мира живых!

Проныра засмеялся своим тоненьким голоском очень старого малыша:

— Подними его. Принеси мне.

— Да как же я его подниму?

— Так же, как и я, — сказал Проныра.

Ник подошёл к камню, наклонился и попробовал ухватиться за него. Пальцы сомкнулись вокруг голыша и — прошли насквозь, как Ник и ожидал. Он попробовал снова, на этот раз хорошенько сосредоточившись. Ничего. Камень даже не дрогнул. «Ну и ладно, — подумал Ник. — Он хочет показать нам, какие мы неумехи, а потом примется учить».

Ник распрямился и повернулся к Проныре, готовый начать учение, не откладывая в долгий ящик.

— Я не могу, — сказал он. — Не могу поднять камень.

— В таком случае, — пропищал Проныра, — твоя учёба окончена.

Он щёлкнул пальцами. Раздался гром, не имевший никакого отношения к атмосферным явлениям.

Позади наших друзей с грохотом захлопнулась стальная дверь. Затем по старой дубовой лестнице вниз сошёл десяток фигур, с ног до головы закутанных в чёрные плащи. Они направились прямиком к Нику, и не успел он сообразить что к чему, как руки в чёрных перчатках схватили его и оторвали от земли.

— Эй! Что вы делаете?!

— Платой за ошибку, — спокойно промолвил Проныра, — послужит вечность, проведённая в раскаянии.

После чего Чёрные перевернули Ника вверх тормашками и сунули вниз головой в одну из бочек, в которой когда-то солили огурцы и которая перенеслась в Междумир вместе со всем зданием. Бочка по-прежнему была полна отвратительного склизкого рассола. Чёрные надвинули крышку, и Ник очутился в жидкой солёной темноте. На одно ужасное мгновение ему показалось, что он утонул, но в следующую секунду он сообразил, что это невозможно. Рассол был повсюду — и в нём, и вне его, плескался в том месте, где у Ника когда-то были внутренности, наполнял его рот и нос, и всё же мальчик не утонул, да и, ясное дело, утонуть не мог.

Алли остолбенела. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, только стояла и пялилась на бочку. Чёрные принялись заколачивать в крышку гвозди, заглушая отчаянные, гневные вопли Ника.

Так вот почему никто из ушедших сюда не вернулся обратно! Как же она могла так опростоволоситься?! Ведь не только сама полезла в ловушку, но и подвергла риску своих друзей! «Это я виновата! — корила себя Алли. — Я уговорила Ника! Какая же я дура!»

Алли обвела взглядом ряд бочек. Неужели в них находились другие ребята, не прошедшие проверки, и, неспособные ни убежать, ни умереть, они теперь обречены провести вечность, закисая в рассоле?

— Теперь следующий мальчик! — сказал Проныра.

Любисток помотал головой.

— Нет! Нет, я не хочу! Я хочу уйти отсюда!

— Принеси мне камень и можешь идти.

Любисток попытался всмотреться в лица стоящих вокруг Чёрных, но под их тёмными капюшонами, казалось, вовсе не было никаких лиц.

— Мне не нравится эта игра! — закричал он. — Я не так не играюсь!

— Оставь его, пусть идёт! — потребовала Алли. — И что ты за чудище такое?

Проныра одарил её однозубой улыбкой и снова повернулся к Любистку:

— Камень.

Делать нечего. Мальчик подошёл к камню и попытался поднять его. Ничего не выходило. Любисток кряхтел с досады при каждой неудачной попытке, а Алли вдруг пришла на память дурацкая игровая машина — та, в которой движется клешня и ею надо схватить какую-нибудь мягкую игрушку-зверушку. Клешня, как правило, возвращается к тебе пустой. Так же обстояло дело и с Любистком.

— Не-е-ет!

Приспешники Проныры накинулись на несчастного мальчишку, и хотя Алли с Любистком пытались оказать сопротивление, противник имел численный перевес. Любисток брыкался и вопил, пока его совали головой в другую бочку; брызги рассола разлетались по всему помещению. Крышку заколотили. Изнутри бочки до Алли доносились всхлипы бедняги и плеск отвратительной солёной жижи.

Чёрные фигуры сняли крышку с третьей бочки и застыли в ожидании.

— Принеси мне камень! — приказал Проныра, обращаясь к Алли.

Алли всегда гордилась своей способностью сохранять хладнокровие в кризисные моменты и умением найти выход из любого положения. Надо что-то придумать! Она должна вызволить их всех отсюда.

— Если я принесу тебе камень, ты отпустишь моих друзей.

Проныра не шевельнулся. Он, фактически, даже глазом не моргнул. Алли понимала, что в её положении торговаться не приходится, однако Проныра вдруг пискнул:

— Согласен. Твои друзья в обмен на камень.

Ну что ж, деваться некуда. Она их сюда притащила, она и вытащит их отсюда.

Камень на полу — уж куда проще. Однако она протянула к нему руку с тем же ужасом, какой испытала бы, приведись ей коснуться пылающего угля.

Пытаться ухватить этот камень было всё равно что пытаться ухватить тень. Её пальцы раз за разом проходили сквозь него. Алли рассвирепела: проклятый кусок живого мира упрямо отказывался признавать её существование. Ей так и хотелось прикрикнуть на тупой булыжник: «Я есть! Я существую, и я тебя, такой-сякой, заставлю сдвинуться!»

Но её пальцы по-прежнему хватали лишь пустоту.

— Довольно! — вякнул Проныра, и его прислужники направились к ней.

«Двигайся, каменюка дурацкая, кому говорят!»

Алли собрала всю свою волю, направила её в кончики пальцев и снова сомкнула их вокруг голыша, и снова, и снова…

И вдруг камень шевельнулся.

Приспешники остановились как вкопанные. Проныра поднялся. Казалось, весь мир сосредоточился сейчас в кончиках пальцев Алли.

— Давай ещё, — сказал Проныра.

Алли опять потянулась к камню. Она заставила его пошевельнуться! Сознание достигнутого успеха вселило в неё крохотную надежду на то, что она сможет проделать это ещё раз. Но теперь она не просто скользнула по голышу кончиками пальцев. Она попыталась обхватить его обеими ладонями.

«Я не брошу своих друзей киснуть в этих бочках! — мысленно твердила она камню. — Не стану жертвой этого сопляка-монстра! ТЫ ОТОРВЁШЬСЯ ОТ ПОЛА!»

И камень послушался! Хотя он и глубоко утонул в её призрачных руках, но ей удалось поднять его! Алли торжествовала, не позволяя, однако, своей воле ослабить хватку. Камень был тяжёл, очень тяжёл. Наверно, ничего тяжелее она никогда в жизни не поднимала. При этом мышцами она веса голыша не ощущала — тяжесть давила на её душу, да с такой силой, что Алли казалось — она вот-вот рассыплется. Девочка медленно пошла к Проныре. Чёрные стражники попятились.

— Вот твой камень, — сказала она.

Он протянул руку, и Алли занесла над ней свои сложенные ковшиком ладони. Камень ещё на мгновение задержался в её руках, а затем упал прямо сквозь них в подставленную ладонь Проныры. Тот сомкнул пальцы вокруг голыша.

— Очень хорошо. Наши таланты проявляются особенно ярко тогда, когда у нас нет иного выбора, кроме как прибегнуть к их помощи.

— Теперь освободи моих друзей.

— Через пять лет ученичества, — ответил Проныра.

— Что?!

— Ты доказала, что у тебя есть способности. Теперь необходимо начать их развивать, а заодно и выяснить, не обладаешь ли ты какими-нибудь другими талантами — ведь там, где есть один, их, как правило, оказывается гораздо больше. Становись моей ученицей! Всего пять лет — и я выпущу твоих приятелей из бочек.

Алли сделала шаг назад.

— Мы не так договаривались.

На лице Проныры не дрогнул ни один мускул.

— Я сказал, что освобожу их. Я не сказал — когда.

На этот раз, вместо того, чтобы как следует поразмыслить над ситуацией и найти взвешенную и продуманную линию поведения, Алли попросту набросилась на Проныру с кулаками, что, естественно, ни к чему хорошему не привело: Чёрные телохранители отлично знали своё дело. Их сила казалась неимоверной даже по меркам Междумира, и через мгновение Алли поняла почему. Пытаясь вырваться из объятий стражей, она ухватилась за шарф, прикрывавший лицо одного из них. То, что она увидела, ужаснуло её. Вот недотёпа, она с самого начала должна была догадаться, что здесь что-то не так! Если Послесветы ходили в той одежде, в которой умерли, каковы были шансы подобрать команду головорезов, которые все, словно на подбор, носили бы чёрное облачение? Эти Чёрные стражники — не Послесветы! Они — лишь пустые оболочки! И когда Алли стянула шарф с лица одного из них, она не увидела никакого лица — лишь капюшон, сохраняющий форму головы, которой под ним на самом деле не было.

Алли завопила и принялась стаскивать маскировку с других лиц. Все оказались пустыми, бездушными марионетками-солдатами. Этот трюк был коронным номером Проныры. Он умел облечь пустоту в одежды и тем самым создавал себе воинов из ничего. Чем больше кричала Алли, тем громче хохотал Проныра.

Перчатки, в которых не было рук, крепко схватили её и поволокли к двери.

— Придёшь, когда надумаешь учиться, — напутствовал Алли Проныра.

Чёрные открыли тяжёлую стальную дверь, выбросили девочку на улицу и захлопнули дверь за её спиной.

Она попыталась приподняться на локтях, но не смогла и тут же сообразила, что происходит. Алли находилась посередине мостовой живого мира и погружалась в асфальт. Чем больше она барахталась, пытаясь освободиться, тем глубже увязала. Асфальт даже и на асфальт не был похож, скорее, он вёл себя как полужидкий гудрон, и цепко держал свою жертву. На девочку накатила мусорка, проехавшись колёсами прямо ей по голове, отчего Алли рассвирепела ещё больше. Она разъярилась до такой степени, что шина на одном из задних колёс, как раз в этот момент проходившем через её голову, лопнула.

Машина резко затормозила и, немного проехав, приткнулась к обочине.

«Что такое? Неужели это я заставила шину лопнуть?»

Но даже если это и было так, она решила пока не морочить себе этим голову. Не сейчас. Напрягшись изо всех сил, она выпрямилась. Теперь, стоя по пояс в асфальте, Алли принялась вовсю работать ногами и упираться руками, пока не вытащила себя из мостовой.

Она кинулась обратно, к берлоге Проныры. Забыв, что дверь, ведущая туда, не принадлежит живому миру, она со всего размаху врезалась в неё, словно собираясь пройти насквозь, но прочная сталь отбросила девочку, и та чуть было опять не оказалась там, откуда только что с таким трудом вылезла.

Она колотила в дверь кулаками, ломилась в неё плечом — всё бесполезно; потом попыталась пролезть в окно, но все окна были навечно забраны решётками — они перешли в Междумир вместе со всем остальным зданием. Алли потратила несколько часов на то, чтобы найти лазейку в твердыню Проныры, и всё же на рассвете она была не ближе к решению проблемы, чем тогда, когда начала свою тщетную борьбу.

Когда на смену смоляному небу ночи пришло серое ненастное утро, дождь перешёл в мокрый снег, и мелкая щекотка пронзающих Алли дождевых капель сменилась резкими уколами острых ледяшек. Неприятно, но не больно. Здесь никогда не бывает больно! Осознание этого факта бесило Алли без меры. Это непонятное состояние — мёртвый/не мёртвый, живой/не живой — отбирало у неё право физически, телесно ощущать что-либо, и оттого душа её страдала ещё сильнее.

«Придёшь, когда надумаешь учиться», — бросил ей на прощание Проныра, но Алли уже стало ясно, что она никогда, никогда не станет его ученицей. Она не монстр и не позволит монстру стать её учителем. Она, конечно же, вернётся, но не одна. Вместе с ней сюда явятся три сотни детей. Мэриных детей. Если понадобится, они разнесут всю эту халупу по кирпичикам, так что от неё не только мокрого места — даже призрака мокрого места не останется.

Всю дорогу обратно к мраморной площади, обозначающей границы владений королевы Мэри, Алли проделала бегом и на полном ходу пронеслась через вращающуюся дверь, не обращая внимания на удивлённые взгляды дежурных. Она влетела в лифт на такой скорости, что врезалась в заднюю стенку. Лифт сотрясся, двери захлопнулись, и Алли вознеслась наверх.

Конечно, у них с Мэри были свои небольшие разногласия, но Алли твёрдо верила в то, что ради безопасности вверенных её попечениям детей Мэри готова на любое самопожертвование. Вместе они смогут совладать с Пронырой, и, кто знает — а вдруг это поможет завязать какие-никакие отношения между ней, Алли, и Мэри?

Она начала поиски с самого верхнего этажа, но Мэри там не было, только дети, как всегда, сидели в кафетерии и играли в свои утренние игры.

— Мэри! Где Мэри? Мне надо найти её!

Алли спустилась на тот этаж, где располагалась игровая комната и методично прочесала помещение за помещением: и саму комнату игровых автоматов, и издательство, и телевизионную гостиную… Куда бы она ни врывалась, везде поднималась суматоха, и детвора отвлекалась от своих обычных Ритуальных занятий. Алли была как набравший скорость поезд, за которым вихрем вьются поднятые в воздух листья.

Мэри как сквозь землю провалилась.

Зато кое-кто, кажется, стал буквально вездесущим. Куда бы Алли ни направлялась, придя на место, она обнаруживала там Вари — каким-то образом он умудрялся всюду её опередить.

— Мэри знает, куда вас носило ночью, — заявил он. — Все уже знают.

Алли окинула взглядом других ребят и по тому, как они сторонились её, как избегали смотреть ей в глаза, девочка поняла, что превратилась в парию. Теперь ей не доверяли. Её боялись.

— Мэри не желает говорить с тобой, — добавил Вари. — Никогда.

— Слушай, ты, гадёныш! Или ты скажешь мне, где Мэри, или я утащу тебя в живой мир и так долбану по башке, что ты у меня в Китае вынырнешь!

Вари неустрашимо промолчал.

Алли ничего не оставалось, как прекратить расспросы и приняться за поиски самостоятельно. Она как-то слышала, что Мэри любит слоняться по пустым этажам, когда её что-то заботит. На контрольном экране в лифтёрской Алли быстро увидела, что все лифты находятся на обычных, жилых этажах. Все, кроме одного. Он стоял на пятьдесят восьмом.

* * *

Первое, что поразило Алли — это пустота. Она и раньше знала, что неиспользуемые этажи великих башен пусты, но… как бы это выразиться… некоторые из них были более пусты, чем другие. Например, в необозримом бетонном ящике пятьдесят восьмого у тебя рождалось чувство, будто ты один во всей вселенной.

Мэри действительно была здесь — в дальнем углу, обозревала из окна живой мир внизу. Она обернулась, увидела Алли, и её лицо застыло.

Другие лифты тоже пришли в движение. Вскоре из них, а также и из дверей, ведущих на лестницы, посыпались ребятишки — всем было любопытно, как будут развиваться события.

Мэри направилась к Алли с таким суровым и возмущённым выражением на лице, что Алли уверилась: вот сейчас ей навешают оплеух. Но ничуть не бывало: Мэри остановилась на почтительном расстоянии. «Словно к дуэли приготовилась», — подумала Алли. Кажется, с такого расстояния Аарон Бэрр застрелил Александра Гамильтона[21].

— Я хочу знать, где Ник, — вымолвила Мэри. Алли видела на её лице следы слёз, хотя Мэри всячески старалась не выдать своих чувств.

— Мне нужна твоя помощь, — сказала Алли.

— Сначала ответь, где Ник!

Алли помедлила. Ну, держись, сейчас начнётся.

— Любистка с Ником захватил в плен Проныра.

При имени «Проныра» многие малыши ахнули и придвинулись поближе к старшим ребятам.

— А что я говорил? — вмешался Вари. — Они сами туда полезли — сами и виноваты.

— Заткнись, Вари!

Алли впервые слышала, чтобы Мэри кричала на Вари. Даже больше — она впервые слышала, чтобы Мэри вообще на кого-нибудь кричала. А та обратила теперь свой гнев на Алли:

— Я тебя предупреждала! А ты намеренно пошла против моих пожеланий и предостережений!

Алли не чувствовала себя вправе возражать.

— Да. Я знаю. Я очень сожалею об этом, и ты можешь наказать меня, как считаешь нужным. Но как раз сейчас мы должны спасти Ника с Любом.

— К тому, что случилось, привели твои и только твои действия!

— Да, — покладисто отвечала Алли. — Да, я виновата. Я была неправа, но сейчас нам нужно…

Однако Мэри отвернулась от неё и обратилась ко всем присутствующим:

— Пусть это послужит всем уроком! Запомните: если вы покинете наши башни, ничего хорошего из этого не выйдет.

Алли начала потихоньку закипать.

— Да, хорошо, отлично, все смотрите на меня — я пример, как не надо себя вести. Теперь — мы можем, наконец, приступить к делу?

Мэри обратила на неё тот же печальный взгляд, каким смотрела из своего высокого окна на живой мир. На её щеке блестела одинокая слеза. Мэри смахнула её.

— Мы не в силах ничего сделать.

Алли не поверила своим ушам.

— Что?!

— Ник с Любистком пропали навсегда, — сказала Мэри. — Всё это твоя вина.

И Мэри повернулась с намерением уйти.

Алли потрясла головой. Ей хотелось, как давеча с Пронырой, кинуться к Мэри и надавать ей по первое число, но она удержалась.

— Нет! Ты не можешь их так оставить!

Мэри резко обернулась к ней, всё её существо дышало негодованием:

— Неужели ты думаешь, что я не хочу освободить их? Думаешь, я мечтаю о том, чтобы Ник провёл вечность в плену у этого ужасного, злобного духа?

— Тогда сделай же что-нибудь!

— И подвергнуть опасности моих детей? Никогда в жизни я этого не сделаю! Я призвана охранять их, а не посылать на войну! Проныра к нам не суётся. Мы не лезем в его дела. Вот так надо действовать по отношению ко всем монстрам. В том числе и к МакГиллу.

И опять по толпе прошли шепотки и ахи — теперь при упоминании имени МакГилла.

— Мир там, снаружи — недобрый мир, если ты ещё сама этого не поняла, — продолжала Мэри. — Иногда мы проваливаемся в землю и никогда не возвращаемся назад. Иногда мы попадаем в плен, и больше о нас ни слуху ни духу. Потерять Ника и Любистка — это большая беда, но я не стану превращать её в трагедию, послав к Проныре беззащитных детей, чтобы они стали его рабами!

У Алли занялось дыхание — если оно может заняться у того, кто вообще не дышит.

— Да ты сама монстр! — воскликнула она. — Ты ничем не лучше Проныры! Я тебя правильно поняла — ты говоришь, что не станешь НИЧЕГО делать? Для тебя Ник и Любисток, значит, просто «приемлемые потери», да?

— Никакие потери не приемлемы, — отрезала Мэри. — Но иногда с ними приходится мириться.

— А я не стану!

— Если я могу смириться, то и ты сможешь, — возразила Мэри. — Если ты намерена оставаться здесь, с нами, тебе придётся научиться жить со своей виной.

В эту секунду Алли поняла, что происходит.

Мэри выживала её. Она выбрасывала Алли вон из своего королевства, но делала это так, что не подкопаешься. Если Алли хочет остаться здесь, ей придётся смириться с потерей друзей и даже не пытаться спасти их. На такие условия Алли ни за что не согласилась бы, и Мэри это прекрасно знала. Наверно, поэтому «её величество» успокоилась и вновь овладела собой.

— Я глубоко сожалею о том, что случилось, — проговорила она. — Я понимаю, как тебе сейчас трудно.

От звучавшего в голосе Мэри искреннего сочувствия Алли стало ещё хуже. Ах ты, Мэри, заботливая, нежная попечительница… Цена твоей заботы, однако, слишком высока!

Алли собрала все свои силы и залепила Мэри такую грандиозную пощёчину, что та упала бы, если бы не поддержавший её Вари. В мгновение ока десяток других ребят накинулись на Алли, бросили её на пол и принялись терзать девочку, словно и в самом деле в их власти было разорвать её на куски.

— Оставьте её! — закричала Мэри, и все моментально повиновались.

— Эх, как было бы здорово, если бы ты могла ощущать боль, — процедила Алли. — Чтобы у тебя вся физиономия горела от этой пощёчины!

С этими словами она повернулась, вошла в лифт и послала его вниз. Она и сама не знала, куда направится, знала только, что публично страшно оскорбила Мэри, Королеву Сопляков, и теперь обратной дороги нет.

Мэри долго смотрела в закрывшуюся за Алли дверь лифта. Алли, конечно, не догадывалась об этом, но Мэри и вправду ощутила, как страшно обожгла её пощёчина. Обожгла не лицо, но душу, а ведь эта боль сильнее любой физической боли. И всё же Мэри была права, поступая так, как поступила.

Она подставила другую щёку.

— Возвращайтесь к своим занятиям, — сказала Мэри собравшейся вокруг неё детворе. — Всё хорошо, всё в порядке.

Толпа начала рассасываться. Вскоре на пустынном этаже остались только Мэри и Вари.

— Почему ты позволила ей уйти? — спросил Вари. — Она должна быть наказана!

— Остаться в одиночестве в мире живых — достаточное наказание, — ответила Мэри.

Пусть Вари недоволен её реакцией — он будет вынужден смириться с ней. Они все смирятся. Интересно, думала Мэри, догадывается ли Алли, как тяжело ей далось решение принести Ника и Любистка в жертву ради спокойствия и счастья других детей? Проныра умел управлять силами, неподвластными Мэри. Когда троица Зелёнышей отправилась к Проныре, это само по себе было великой глупостью, но вдвойне глупо предпринимать попытку спасения. Глупо и бессмысленно. Ника больше нет. Она даже не успела как следует узнать его, и теперь не сможет сделать этого никогда. Она бессильна. На короткое мгновение скорбь чуть не взяла над нею верх. Мэри едва не пожалела о том, что сделала. Из груди рвалось рыдание, но она сумела подавить его — так же, как подавила слёзы. Ради всех её детей.

— Ты права, — согласился Вари. — Ты поступила правильно.

Она наклонилась к его кудрявой головке, но остановилась, опустилась на колени и поцеловала мальчика в щёку.

— Спасибо, Вари. Спасибо за то, что ты неизменно верен мне.

Вари просиял.

Лифт Алли ушёл вниз, тогда как их кабина вознеслась наверх. Скорбь Мэри была безмерна, но она найдёт способ справиться с нею. Поднятый Алли тарарам скоро уляжется, и снова счастливые дети будут играть в мяч и прыгать через скакалку — так, как оно и должно быть. И так оно и пребудет — день за днём, и ныне, и присно и во веки веков.

*** *** ***

В своей книге «Всё, что говорит Мэри — чушь» Алли-Изгнанница пишет:

«Междумир полон загадок и тайн. Некоторые из них чудесны, другие — страшны. Но все они должны быть исследованы! Может быть, именно для этого мы оказались здесь — познать всё добро и зло Междумира. Я не знаю, почему мы не дошли до места нашего назначения, но одно мне известно совершенно точно: попасть в ловушку рутины, делать одно и то же, одно и тоже, и так без конца — это не достойно вечности. И любой, кто говорит иначе — неправ».

Глава 12

Первые шаги в сёрфинге


Изгой. Пария. Так чувствовала себя Алли, покидая королевство Мэри. Всё равно, как если бы её саму заколотили в бочке с рассолом. Совсем одна в чуждом мире. Мэри пусть сколько угодно притворяется, будто для неё живой мир не имеет значения, но для Алли он служил постоянным напоминанием о том, что теперь она может лишь наблюдать жизнь, но не принимать в неё участия.

Девочка провела много дней в раздумьях, строя планы по спасению друзей из лап Проныры, и всё это время она ходила, шагала, перебирала ногами — иначе было нельзя. Словно акула, которая вынуждена всегда находиться в движении. И даже когда Алли набредала на мёртвое пятно, коих в этом городе имелось предостаточно, она никогда не оставалась на нём долго. И, наконец, в один прекрасный день ей открылась неприятная истина: её саму затянуло в бесконечную петлю. Она следовала по одним и тем же улицам, в одной и той же последовательности, причём, проделывала это не несколько дней, как ей казалось, а несколько недель. Она думала, что уж кого-кого, но её-то не засосёт, что у неё иммунитет против ловушки призрачного Ритуала, но, по-видимому, она глубоко заблуждалась. Овладевшие ею чувства безнадёжности и беспомощности чуть не сломили её дух, во всяком случае, именно они принудили её отдаться Ритуалу бесконечных повторений. Она продолжала свои бессмысленные шатания по улицам, потому что так было легче, чем сопротивляться. Удобнее. Она стала к этому привыкать. И лишь мысль о запертых в бочках Нике и Любистке вырвала её из плена рутины. Если она не сломает Ритуал, она никогда не сможет освободить своих друзей.

Первый шаг оказался самым трудным. На Двадцать первой улице она повернула налево, вместо привычного поворота направо, и тут же впала в панику. Ей страшно захотелось «переходить», как в шашках, и вернуться к прежнему маршруту, но она пересилила себя. Затем сделала ещё один шаг, и ещё… Вскоре паника поуспокоилась и сменилась просто ужасом, а последний перешёл в обычный страх; и не прошагала она и одного городского квартала, как страх сменился нормальной в сложившихся обстоятельствах опаской — это чувство знакомо каждому, кто сталкивался с чем-то неизвестным.

Осторожно, боясь снова сбиться на проторенные пути, она принудила себя идти туда, куда раньше избегала заглядывать. Нью-Йорк — город многолюдный, но и в нём можно найти места, где поспокойнее. Вот по таким местам Алли и носило в дни, когда она поддалась рутине — она бы не вынесла, если бы все эти толпы проходили сквозь неё, словно её здесь вовсе не было.

Но теперь она заставила себя отправиться туда, где шумело многолюдье. Пронизывая толпу в центре Манхэттена во время ланча, она открыла кое-что, о чём Мэри даже не заикалась ни в одном из своих многочисленных писаний.

Улицы буквально кишели народом — яблоку негде упасть, особенно в часы ланча, когда огромные толпы валили из всех этих небоскрёбов и, само собой, проносились сквозь Алли, словно она была пустым местом. Ощущение при этом возникало до ужаса неприятное — гораздо хуже, чем когда по ней прокатывалось что-то неодушевлённое, вроде автомобиля или автобуса. В людях чувствовалось нечто органическое, физиологичное. Когда через Алли проходил живой человек, она ощущала ток его крови, биение сердца, урчание кишок, всё ещё переваривающих завтрак. Словом, жуть.

Однако ещё более странной была внезапная дезориентация, напавшая на Алли, когда сквозь неё деловито шагала плотная группа бизнесменов. Мысли в голове девочки спутались, стали какими-то непонятными, как бывает перед тем, как засыпаешь.

— акции вот-вот упадут/мне так нужно это повышение/никто даже не заподозрит/ ах, да, Гаваи —

Дельцы прошагали дальше, и — всё, в ушах остался только оглушительный шум огромного города. Алли решила, что, наверно, она просто услышала обрывки их разговоров, и на том успокоилась. Но то же самое случилось опять — когда сквозь неё прошла большая группа туристов на пути к Бродвейским театрам.

— слишком дорого/ух, нога болит/что это за вонь/карманники —

На этот раз она поняла, что слышит вовсе не разговоры, потому что туристы по большей части помалкивали, а те, кто говорил — говорили по-французски. Теперь ей стало ясно, в чём дело. Это было похоже на сёрфинг по телеканалам, только вместо каналов Алли сёрфила по людским мозгам.

Ей тут же вспомнилось, как она увязла в асфальте напротив старой консервной фабрики, когда её переехал мусорник. Она тогда так разъярилась, что у грузовика лопнула шина. Неужели это её гнев стал причиной? Что там вякал этот Проныра?..

«…Тебе необходимо выяснить, не обладаешь ли ты и другими талантами — ведь там, где есть один, их, как правило, оказывается гораздо больше…»

Может, всё это было частью её таланта, позволяющего взаимодействовать с живым миром? Алли призадумалась: способность проникать в реальную жизнь, разрывать шины, слышать мысли — пусть и на короткий миг — это что-то особенное, или все могут это делать?

И тут ей подумалось: а нельзя ли эти краткие мгновения как-то продлить?..

Следующий сеанс мозгосёрфинга она произвела совершенно сознательно. Целью стало «удержаться на волне».

Алли выбрала девушку приблизительно своего возраста. Юная леди явно принадлежала к сливкам общества — на ней была форма какой-то выпендрёжной частной школы. Алли следовала за девицей несколько кварталов, приноравливаясь к её походке, а затем сделала внезапный рывок вперёд и оказалась внутри преследуемой. Как говорится, «влезла в чужую шкуру»[22].

— я могла бы но если даже и сумею это может не сработать я им не понравлюсь но кто знает может потом а если нет и они меня даже не заметят эта юбка слишком тесная я что потолстела ой это та самая пиццерия нет и так эта дурацкая юбка скоро лопнет но как здорово пахнет —

Ой-ой! Девушка резко повернула направо и вошла в пиццерию, а Алли осталась на улице приходить в себя после пережитого. Она находилась в чужом сознании чуть ли не десять секунд! К тому времени, как Алли опомнилась, она ушла в тротуар по колени и вынуждена была вытаскивать себя оттуда.

«Нехорошо получилось, — упрекнула себя Алли. — Не надо бы мне больше ни в кого влезать». Но, несмотря на собственные увещевания, ей страшно хотелось продолжить развлечение. Испугавшись собственного желания, она поспешила покинуть Шестую авеню, нырнула в тихую боковую улочку и до конца дня избегала любых контактов с живыми.

«Надо рассказать об этом Нику с Любом», — подумала девочка, тут же вспомнив, что если она не выручит их из плена, то ей вряд ли когда-нибудь представится возможность что-либо им рассказать: остаток своей потусторонней жизни мальчики проведут, изображая из себя солёные огурцы.

Единственным способом освободить их было найти союзников и единомышленников, да поскорее, пока ею не овладела новая рутина. На Мэри и её подданных рассчитывать было нечего. Алли придётся обзавестись своей собственной ватагой. Загвоздка была только в том, где найти этих самых союзников.

Она начала выискивать призрачные здания — те, что совершили переход, когда их снесли. Но их было совсем не много: может, одно на тысячу удостоилось со стороны Бога, или вселенной, или ещё чего-то-непонятно-чего чести перенестись в Междумир.

Среди них был старый отель «Уолдорф-Астория». Он выглядел наиболее привлекательно: это всё же отель, а что может служить более подходящим жильём для мёртво/немёртвых детей?

Она протиснулась сквозь вращающуюся дверь и очутилась в роскошном вестибюле, отделанном в стиле двадцатых годов двадцатого века. Из большого старомодного радио доносилось мурлыканье какого-то давно умершего певца. Рядом был расположен огромный бар, но его полки вишнёвого дерева не украшала ни единая бутылка. Вместо этого их осеняла внушительных размеров вывеска: ПО СЛУЧАЮ ЗАПРЕТА НА РАСПИТИЕ СПИРТНЫХ НАПИКОВ БАР ЗАКРЫТ НАВСЕГДА.

— Алло? Есть здесь кто-нибудь?

Она позвала ещё раз, подкрепив призыв звоном колокольчика, стоявшего на прилавке портье. Ничего. Сочетание музыки двадцатых годов прошлого века и полного запустения, царившего в старом отеле, отдавало фильмами ужасов. Алли передёрнуло. Отель был не просто пуст. У него, как и у призрачных телохранителей Проныры, не было души. Девочка поспешила оставить это место.

Пришлось признать тот факт, что, по-видимому, все живущие в городе Послесветы переселились в царство Мэри — по принципу «чем нас больше, тем жизнь безопасней». В этой части Междумира башни-близнецы были, похоже, единственным местом, где можно было найти Послесветов. Но, подумала Алли, ведь в Междумире существуют и другие территории…

Глава 13

Законсервированное время


Любистку было не привыкать к одиночеству, но существует значительная разница между одиночеством в пышном, зелёном лесу и заточением в бочке для засолки огурцов.

Сначала он ждал, что Алли немедленно добьётся его освобождения. Когда этого не произошло ни в первые минуты, ни в последующие, его охватил страх. Затем страх обратился в злость, а она в свою очередь сменилась покорностью судьбе. Через рассол к нему не проникали почти никакие звуки, так что он совсем не имел возможности узнать, что происходит снаружи.

Дни текли, и мозг Любистка сыграл с ним прелюбопытнейшую шутку.

Мальчик оказался способен позабыть о том, где находится. Темнота превратилась в беззвёздную бесконечность, растянутую в необозримом пустынном пространстве. Дух Любистка заполнил собой всю необъятную пустоту. Вот так, должно быть, чувствовал себя Господь перед Созиданием — духом единым в бесформенной, безграничной жидкой вечности. Это было такое могучее чувство, что само время остановилось. Любисток осознавал себя одновременно и ничем, и всей вселенной. И так невообразимо прекрасно было это ощущение безвременья, что он сумел замкнуть себя внутри него — так же плотно, как в заколоченной бочке.

А вот с Ником всё было иначе. Он страдал.

Глава 14

Смурные Мутаны


«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОКРУГ РОКЛЕНД!»

Алли и в страшном сне бы не приснилось, что она снова когда-нибудь увидит этот дорожный знак. Когда она в последний раз была здесь, её пытались затолкать в землю, и если бы не Любисток с Ником, ей бы несдобровать. «Должно быть, я совсем рехнулась, если припёрлась сюда», — подумала она. Ну что ж, рехнулась или нет — она здесь.

— Джонни-О! — надсаживаясь, прокричала она. — Мне надо поговорить с тобой, Джонни-О!

Алли вычислила, что отнюдь не слепая удача привела сюда той ночью Джонни-О и его команду придурков. Все вновь прибывшие в Междумир в этом регионе, как правило, следуют по одному и тому же главному шоссе, а значит, проходят в этом месте. Если самого Джонни-О здесь нет, то наверняка он оставил своего наблюдателя — перехватывать любого ни о чём не подозревающего Зелёныша, вздумавшего отдохнуть под вывеской «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОКРУГ РОКЛЕНД!».

Её расчёты оказались верными. Правда, пришлось покричать и пошуметь несколько часов, но наконец Джонни-О услышал призыв и около полудня явился в сопровождении доброго десятка пацанов вместо жалкой тройки, как в прошлый раз. Вот теперь их никаким монстром не испугаешь. С нижней губы Джонни-О всё так же свисала сигарета, дымя, но не сгорая. Алли сообразила, что эта гадость будет торчать у него во рту до Страшного суда.

— Э, да это же та девка, что надула тебя! — сказал пацан с фиолетовыми губами и шарообразным утолщением в горле.

Джонни-О сунул ему кулаком в рёбра.

— Чёрта с два она меня надула!

Возражать никто не решился.

Джонни-О набычился и пригнулся, словно собрался стрелять с бедра при первом признаке опасности. Тщедушная фигура с огромными ручищами — обхохочешься.

— Я, вроде помнится, послал тебя вниз, — сказал он.

— Что-то с памятью твоей стало. Как видишь, я никуда не провалилась.

— Ух ты! И чё — явилась обратно, чтобы я тебя на этот раз таки послал?

— Я пришла к тебе с инициативой.

Атаман шайки смотрел на неё с каменной физиономией. Поначалу Алли думала, что он специально выдерживает паузу, но вскоре поняла, что тот попросту не знает, что такое «инициатива».

— Мне нужна твоя помощь, — объяснила Алли.

Тряпичный Энди откинул с глаз свои нелепые малиновые патлы и заржал:

— Сбрендила? С какого перепугу мы станем тебе помогать?

Джонни-О дал ему тумака, после чего сложил на груди свои внушительные руки и произнёс:

— Сбрендила? С какого перепугу мы станем тебе помогать?

— Потому что я могу дать вам то, чего вам всем страшно хочется.

К этому времени на место событий подвалило ещё больше ребят. Некоторые были совсем малыши, другие — Аллиного возраста, может, даже чуть старше. Но всех роднило одно — злобные гримасы на мордахах, даже у самых маленьких.

— А мы от тебя ничего не хочем! — заявил Джонни-О, и хор малолетних головорезов согласно подпел ему. Но Алли сразу распознала — это только поза. Он наверняка сгорает от любопытства. Если б это было не так — он бы уже давно вогнал её в землю.

— Ты нападаешь на Зелёнышей из-за завалявшихся в их карманах жалких объедков и изжёваных жвачек…

Джонни-О пожал плечами.

— Ага. И чё?

— А что если я скажу тебе, где можно взять самую настоящую еду? Не какие-то крошки, а целые буханки отличного хлеба?

Главарь банды не изменил своей патетической позы.

— А что если я скажу, что ты гонишь туфту?

— Никакая это не туфта. Я самолично знаю место, где салями и цыплята свисают с потолка и где ты можешь есть, пока пузо не лопнет, и запивать рутбиром!

— Рутбиром… — эхом отозвался один из малышей.

Джонни-О бросил на него предупреждающий взгляд исподлобья, и мальчик уставился себе под ноги.

— Таких местов нет. Ты чё, думаешь, я совсем дурак?

«Вообще-то да», — подумала Алли, но решила, что такой ответ делу не поможет. Вместо этого она сказала:

— Ты слышал о некоем Проныре?

Судя по реакции других ребят, это имя было им знакомо.

По толпе прошёл гул, пара-тройка мальчишек попятилась от Алли, а шарик в горле Филетовогубого дёрнулся вверх-вниз, как рыбачий поплавок. На мгновение Алли показалось, что в глазах Джонни-О мелькнул страх, но он тут же так широко осклабился, что кончик его мерзкого окурка задрался к небу.

— Сперва ты мне впариваешь, что у тебя в корешах МакГилл, а теперь ещё и Проныра? — Его улыбка перешла в угрожающую гримасу, а кончик сигареты опустился. — Ты мне надоела. Знаешь чё? А не пошла бы ты вниз?

— Вниз! Вниз! — завопила вся шайка. — Отправь её вниз!

Они надвинулись на Алли. Девочка понимала, что в её распоряжении считанные секунды до того, как толпа распояшется окончательно, а тогда уже ничто её не спасёт.

— Да, я врала! — закричала она. — Я соврала насчёт МакГилла, потому что мне надо было остановить тебя, чтобы ты не отправил меня в центр Земли. Но на этот раз я говорю чистую правду!

Джонни-О воздел десницу горе, и подчинённые приостановились, ожидая решения начальника.

— Проныра захватил моих друзей. В одиночку мне их не выручить. Мне нужен сильный союзник, — сказала Алли, глядя Джонни-О прямо в глаза. — Сильный и умный.

Кончик сигареты. Куда он укажет? Вверх или вниз?

Тот долго ходил туда-сюда и наконец уставился в небо.

— Ты пришла к кому надо.

Они отвели Алли в ближайший городок, где Джонни-О и его шайка обормотов облюбовали себе место для житья. По дороге Джонни-О пересёк главную улицу несколько раз, видимо, придавая этой процедуре особое значение, которого Алли пока не могла понять.

— Это из-за китайских ресторанов, — пояснил Тряпичный Энди. — Плохая примета что ли… Джонни-О слышал, что к ним лучше не подходить.

Вот им и пришлось плестись по улице змейкой — чтобы избежать приближения к китайским ресторанам, доказывая тем самым, что суеверия — удел не только живых.

Своё жильё обормоты называли укрытием. Форменная глупость, поскольку укрываться им было не от кого — живые и так их не видели.

Так же, как и Мэри, Джонни-О облюбовал для себя и своей банды здание, которое перешло в Междумир. Самое смешное — это была церковь. Белая деревянная церковь. А смешно потому, что, по мнению Алли, этот безбожник наверняка никогда в жизни не бывал в церкви, зато после смерти нашёл «дорогу к храму».

Значит, в мире всё-таки есть справедливость.

Всего здесь обреталось тридцать человек, все — горячие последователи Джонни-О, старавшиеся походить на него во всём и изображавшие из себя крутых парней. Они так и называли себя — Крутые Сутаны, хотя, как подумалось Алли, им бы больше подошло название «Смурные мутаны»: у каждого из них во внешности было что-то ненормальное, не такое, как было при жизни — взять хотя бы огромные руки Джонни-О или малиновые лохмы Тряпичного Энди.

— А почему среди вас нет девочек? — спросила Алли.

— Иногда они появляются, — ответил Джонни-О. — Просятся к нам. А на кой они сдались? Отправляем их на фиг. — И, помолчав, добавил: — Не люблю девчонок!

Алли не могла сдержать смешок:

— Мне кажется, ты рановато умер. Вот пожил бы ещё с годик…

— Точно, — согласился Джонни-О. — В том-то и дело. Самому обидно.

Теперь, когда их вождь вроде бы признал Алли достойной своего внимания, другие ребята принялись исподтишка бросать на неё изучающие взгляды, как будто пытаясь понять, что это за создание и откуда на них свалилась этакая экзотика.

«Ну-ну, — думала Алли. — Похоже, мне придётся играть роль Венди при этом разбойничьем Питере Пэне и его банде отморозков-недоростков».

Она выложила им всю историю с консервной фабрикой и пустовоздушными солдатами Проныры.

— Подумаешь! — Джонни-О гордо выпятил тощую грудь. — С нами им не справиться!

Алли была в этом не совсем уверена, но возражать не стала — других союзников взять было негде, на безрыбье и рак рыба.

— Самым трудным будет проникнуть внутрь. У них там массивная стальная дверь — не живомирная, а перешедшая вместе со зданием. Я ломилась в неё несколько часов, а на ней даже ни вмятинки.

Джонни-О, похоже, это не обеспокоило.

— Тоже мне, проблема. А взрывчатка на что?

— У вас есть взрывчатка?!

Главарь Сутан крикнул:

— Эй, Культя, тащи сюда свою жирную задницу!

С противоположного конца церкви к ним рванул названный член шайки.

— Несколько лет назад, — объяснил Джонни-О, — Культя продавал из-под полы всякие штуки для фейерверков. В своём гараже. А они возьми и загорись. Вот Культя и получил бесплатную путёвку в Междумир. Ну так вот, оказалось, что нехилая часть товара перешла вместе с ним. — Помолчав, Джонни-О добавил: — Чего я не могу сказать о большинстве его пальцев.

— Ага, — гоготнул Тряпичный Энди. — Вот почему Культя теперь может считать только до трёх!

Алли и «Мутаны» вышли в поход на рассвете, до зубов вооружившись: тут были и бейсбольные биты, и цепи, и всякое другое кустарное оружие, тем или иным образом перешедшее в вечность. В живом мире оно, конечно, нагнало бы страху, но в Междумире, где нет ни боли, ни смерти, его роль сводилась к чисто декоративной — просто модные побрякушки для плохих мальчиков, не совсем отдающих себе отчёт, в какую авантюру ввязались.

Всё то время, что воители были на марше, направляясь на юг, к Нью-Йорк-Сити, Фиолетовогубый бросал на Алли косые взгляды. Наконец, он не выдержал:

— Ну не нравится мне всё это, Джонни-О! — Шарик в его глотке заскакал вниз-вверх, словно мячик для пинг-понга. — Не наш она человек! Не стоило бы ей доверять, вот что!

Джонни-О криво ухмыльнулся:

— Наш Геймлих[23] никому не доверяет.

— А откуда мы знаем? — сказал Геймлих. — Может, она приведёт нас прямым ходом к Небесной Ведьме?

— Заткнись, — ответствовал Джонни-О, — ведьм не бывает.

— Небесная Ведьма? — переспросила Алли.

Главарь отмахнулся.

— А, дурацкие сказки, мелких пугать. Что, мол, где-то в небе над Манхэттеном живёт какая-то ведьма.

— Она питается душами детей! — пропищал какой-то «мелкий».

— Ага, — подтвердил Тряпичный Энди, страшно оскалив зубы и изогнув пальцы, словно когти. — А она кэ-эк схватит тебя и кэ-эк нюхнёт — так из тебя весь дух вон — и прямо ей в нос. Поэтому её ещё называют «Королева Соплей».

Джонни-О одним мановением могучей длани проехался по мордахам всех троих — Геймлиха, Энди и «мелкого»:

— Вы чё — родились идиотами или теряли мозги постепенно, да так и подохли? — сказал он, после чего обратился к Алли: — Некоторые ну прям всему готовы поверить.

Умница Алли промолчала.

— Надо и её заставить метнуть, — продолжал гнуть своё Энди. — Тогда станет ясно, годится она нам или нет!

Джонни-О объяснил. Все, кто претендует на высокое звание Крутой Сутаны, должен метнуть монетку в воды Гудзона, да так, чтобы она подскочила по крайней мере два раза. Монетка — это та самая, с которой ты появился здесь, в Междумире; поэтому у тебя есть только один шанс: как только монета утонет, другой взять будет негде.

Алли озадаченно посмотрела на Джонни-О:

— Но… как же… Как можно заставить междумирную монету скакать по живой воде? Из этого же ничего не получится — она просто утонет, и всё!

— Ха! — подмигнул ей Джонни-О. — Кто тут главный? Я! Вот я и решаю, подскочила она или нет!

На следующее утро они подошли к мосту Джорджа Вашингтона, пересекающего Гудзон у северной оконечности Манхэттена. Произошла заминка. Оказавшись в одиночестве, Алли оглянулась и увидела, что её подельники нерешительно толкутся перед мостом.

— Мы не ходим по мостам, — заявил Джонни-О.

Пришёл черёд Алли ухмыляться:

— Ого, неужто боитесь?

Сощуренные глазки Джонни-О полыхнули.

— Если бы ты когда-нибудь пыталась пройти по мосту, то живенько бы узнала, что провалиться сквозь него — раз плюнуть, а там — в реку и поминай как звали. А самой дотумкать — видать, мозгов не хватает.

Алли уже было собралась открыть ответную пальбу, поставив его в известность, что, во-первых, она уже раз прошла по этому мосту, а во-вторых, что имя главаря бандитов, должно быть, не Джонни-О, а Джонни-Нуль, потому что это у него нуль мозгов и нуль отваги, — но не успела. Тряпичный Энди сказал:

— Мы потеряли больше двадцати ребят, когда пытались перейти мост Таппан Зее[24]. Как вспомнишь, так жуть берёт.

Все грустно потупились, обнаружили, что увязли в дорожном покрытии, и снова принялись топтаться у въезда на мост.

— Дело давнее, — сказал Джонни-О и сжал кулаки, — но с тех пор мы не ходим по мостам.

Алли проглотила всё, что собиралась выпалить. Может быть, они с Ником и Любистком потому не провалились сквозь мост, что на них были землеступы?

— А вдруг она и вправду — засланка Небесной Ведьмы? — спросил один из малышей. — Вдруг она хочет, чтобы мы утонули?

Другие пацаны смотрели теперь на неё со страхом, который, однако, быстро сменился угрозой.

— Джонни-О прав, — быстро сказала Алли. — Не стоит рисковать.

— Пройдём по туннелю, — решил Джонни-О.

Сказано — сделано.

С неба сыпались редкие снежинки, когда четырьмя часами позже дети достигли туннеля Линкольна.

Несмотря на то, что вдоль стены туннеля шла узенькая сервисная дорожка, Джонни-О повёл свою шайку прямо посередине проезжей части, нарочно подставляясь под проезжающий транспорт.

«Угу, междумирная версия мачо», — подумала Алли. Она гораздо охотнее воспользовалась бы дорожкой, но ей не хотелось выказывать хоть какой-нибудь признак слабости, поэтому она шла рядом с Джонни-О, стараясь не раздражаться и не обращать внимания на проносящиеся сквозь неё автомобили.

К тому времени, когда они достигли манхэттенского конца туннеля, снежок перешёл в метель — первую в эту зиму. Злющий ветер рвал одежду на живых людях.

Ощущение от проходящих сквозь девочку снежинок было совсем другим, не таким, как от дождя или мокрого снега. Щекотно.

Что касается ветра — она чувствовала его холод и силу. Но, как и со всей остальной погодой, чувствовать что-то и подвергаться воздействию этого «чего-то» — вещи совершенно разные. Каким бы холодным ни был воздух, он не мог заставить Алли дрожать. Живым людям, безусловно, доставляло мало радости бороться с метелью, но несмотря на это, Алли всё бы отдала за возможность снова стать живым человеком.

А вот Джонни-О, совсем как Мэри, живым миром не интересовался. Алли задавалась вопросом, через сколько времени она сама станет такой же.

Их продвижение было довольно медленным, потому что, как оказалось, чуть ли не в каждом квартале имелся китайский ресторан. Джонни-О всячески избегал их, переходя на другую сторону, а то и вовсе углубляясь в боковые улицы.

— Ну что за чушь! — не вытерпела Алли. — Интересно, какую опасность несёт утка по-пекински? Китайскую чуму?

Она отказалась переходить на другую сторону улицы и продефилировала прямо перед входом в «Ван Фуз Мандарин Эмпориум»[25].

— Вау, а она храбрая, — пискнул один из малышей, и, таким образом, Джонни-О был вынужден поступать так же, как Алли, чтобы не потерять лицо.

Когда они добрались до логовища Проныры, Алли сразу учуяла — что-то не в порядке. Стальная дверь, некогда такая прочная и непробиваемая, а теперь слегка погнутая, была открыта настежь.

Джонни-О воззрился на Алли, ожидая объяснений, но та лишь пожала плечами.

«Может быть, — подумала она, — Ник с Любистком как-то ухитрились самостоятельно вырваться из плена?»

Джонни-О, несмотря на всю свою браваду и умение орудовать чрезмерно разросшимися кулаками, внутрь не торопился. Пришлось Алли взять инициативу на себя. Она осторожно переступила порог.

То, что она увидела, оказалось для неё полной неожиданностью. Больше не было снеди, рядами свисающей с потолка. Зато по всему полу валялись обглоданные до костей тушки цыплят-гриль, обрывки мяса и прочие объедки.

— Боже мой… — вырвалось у неё.

— И не говори! — ахнул Джонни-О. — Да я столько жратвы уже пятьдесят лет не видал!

Не в состоянии контролировать себя, он пронёсся мимо Алли, а за ним рванули остальные Сутаны-Мутаны, хватая объедки с пола и лихорадочно набивая ими рты. Никакой, даже самой мелкой драчки не возникло — здесь было вдосталь еды на всех.

— Нет! — завопила Алли. — Проныра! Он может быть где угодно!

Но её никто не слушал.

Алли уже мысленно приготовилась к тому драматичному моменту, когда на них обрушатся пустотелые прислужники Проныры и покидают в бочки, но, оглянувшись по сторонам, обнаружила, что все бочки исчезли. То есть, все, кроме одной-единственной, торчащей прямо посреди всего этого бедлама.

Алли заметила также и лохмотья чёрных одеяний, валявшиеся вперемешку с объедками. И тут ей в глаза бросилось кое-что ещё. Это была индейка — шикарная, огромная, фунтов на двадцать пять[26], Проныра явно сэктостибрил её с чьего-то праздничного стола — был как раз день Благодарения. Вроде бы всё нормально… Вот только индейку кто-то куснул. И не просто куснул, а грандиозно куснул — вырвал колоссальный кусище. Такое впечатление, что в птицу вгрызся динозавр — вон, видны следы зубов.

«Вот это да, — ужаснулась Алли. — Это кто ж её так уделал?»

Внезапно её внимание переключилось на одинокую бочку посреди помещения: в ней кто-то завопил и забился о стенки.

Там кто-то сидел!

Алли не могла различить слов, но голос узнала мгновенно. Её словно громом поразило.

— Джонни-О! — крикнула она. — Давай скорей сюда!

С куском цыплёнка в каждой лапе и жиром, стекающим по подбородку, грозный Джонни-О выглядел ещё более комично, чем всегда. Он неохотно вручил своих недоеденных цыплят Геймлиху, сопроводив их взглядом, означающим: «Только попробуй слопать — убью на месте!», и подошёл к бочке.

Они с Алли опустились на колени и приникли ушами к деревянной стенке.

— Кто? Кто там снаружи? — пропищал голос из бочки. — Выпустите меня! Выпустите, и я дам вам всё, что ваша душа пожелает!

Это был Проныра.

Джонни-О взглянул на Алли, ожидая её указаний. Она, как-никак, привела их на самый большой пир в их посмертной жизни, так что, пожалуй, заслуживала, чтобы с нею считались.

— Выпустите меня! — орал Проныра. — Я требую, чтобы меня выпустили!

Алли громко и отчётливо, так, чтобы её было слышно через деревянную стенку бочки и толщу рассола, спросила:

— Что здесь произошло? Кто это сделал?

— Выпустите меня! — заверещал Проныра. — Выпустите меня, и я вам надеру еды из самых изысканных ресторанов живого мира и сложу её к вашим ногам!

Но Алли проигнорировала его вопли.

— Где остальные бочки?

— Их забрали.

— Кто забрал?!

— МакГилл!

Джонни-О ахнул, челюсть у него отпала — сигарета свалилась бы на пол, если бы это было возможно.

— МакГилл?!

— Его корабль лежит на рейде в заливе, за Статуей Свободы, — ответил Проныра. — Выпустите меня, и я помогу вам его одолеть!

Алли сначала призадумалась над предложением, но затем глянула по сторонам: лоскутья чёрных одеяний, до того просто валявшиеся на полу, начали извиваться, беспорядочно вздыматься в воздух, и тогда до девочки дошло, что вытворяет Проныра. Даже сидя в заколоченной бочке, он пытается восстановить своих пустовоздушных воинов, чтобы захватить в плен непрошенных гостей. Но все его усилия ни к чему не привели. МакГилл располосовал Чёрных так, что даже Проныре не под силу было вернуть их к «жизни».

Алли смотрела на бочку и пыталась вызвать в себе хоть тень сочувствия к сидящему внутри существу, которое столь безжалостно расправилось с её друзьями. В конце концов, ей пришлось признать, что её способности к сопереживанию так далеко не простираются.

— Оставь его здесь! — сказала она так громко, чтобы Проныра её расслышал. — Пусть киснет в собственном соку!

— НЕ-Е-ЕТ! — возопил Проныра, и валявшиеся по всему помещению объедки и недоеденные тушки вдруг поднялись в воздух и залетали, словно метеоры, беспорядочно мечась во всех направлениях согласно яростной воле Проныры.

Алли не устрашилась. Она повернулась к Джонни-О:

— Ты и твои Сутаны — вы пойдёте со мной? Без вашей помощи мне с МакГиллом не справиться.

Но Джонни-О дал задний ход.

— Мы получили то, за чем пришли. К тому же никто — ни живой, ни мёртвый, ни живомёртвый не заставит меня связаться с МакГиллом! Так что, дальше — сама.

И тут же, словно извиняясь, он наклонился, оторвал ножку у индейки, надкусанной МакГиллом, и протянул её Алли, чуть ли не в качестве залога мира:

— Вот, возьми. Ты тоже заслужила вкусную жрачку.

Она взяла ножку. Вонзила в неё зубы и наслаждалась вкусом — впервые за всё время, проведённое в Междумире. И почувствовала, будто попала в рай.

Но как бы хорошо ей сейчас ни было, она не могла забыть, что вскорости её ожидает сущий ад — когда она встретится с самим МакГиллом.

Алли повернулась, чтобы уйти, но прежде чем она покинула помещение, Джонни-О окликнул её:

— Ты так и не сказала, как твоё имя. — Он залыбился, и окурок задрался вверх. — Оно мне понадобится, когда мы будем рассказывать истории о том, как ты пошла сражаться с МакГиллом… ну, и всё такое.

Вот это да. Алли почувствовала себя польщённой: Джонни-О решил, что она достойна войти в легенды!

— Меня зовут… — и какое-то мгновение она не могла вспомнить. Но мгновение быстро миновало.

— Алли, — сказала она.

Джонни-О кивнул:

— Алли-Изгнанница.

Девочка признала, что это имя ей нравится.

— Точно. Алли-Изгнанница.

— Удачи, — проговорил Джонни-О. — Надеюсь, тебя не сожрут. Или ещё что похуже.

Алли вышла на улицу и направилась к Баттери-Парку — южной оконечности Манхэттена, откуда, по её убеждению, она сможет увидеть корабль МакГилла — если он ещё там. Её душой владели одновременно и страх и некая торжественная приподнятость. Когда она была одна, борьба за освобождение друзей могла показаться затеей совершенно безнадёжной, но теперь она не просто какая-то безвестная девчонка. Она — Алли-Изгнанница, и она собирается бросить вызов самому МакГиллу. О ней будут рассказывать легенды. Её миссия превратилась в Великий Поход. И она была к нему готова.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МакГилл

Глава 15

Корабль из преисподней


Седьмого февраля 1963 года судно под названием «Марин Сульфур Куин»[27] покинул мир живых. Через несколько дней после отплытия из Бомонта, штат Техас, судно исчезло близ побережья Флориды, не подав даже радиосигнала бедствия. Всё, что удалось потом найти — это масляное пятно на воде, несколько спасательных жилетов и устойчивый запах серы — ужасающую вонь тухлых яиц, которая, как известно, ассоциируется с царством дьявола.

Само собой, запаху имелось объяснение, не имеющее ничего общего с адом и дьяволом. «Сульфур Куин», старый танкер, служивший ещё во время Второй мировой войны, был впоследствии перестроен под перевозку жидкой серы. Однако сочетание адского запаха с таинственным исчезновением в Бермудском треугольнике совершенно естественно наталкивало на мысли о мрачном и мистическом конце невезучей серной баржи.

По правде говоря, «Сульфур Куин» погибла при невероятно странных обстоятельствах, но ничего особо сверхъестественного в них не было. Катастрофа случилась по причине того, что океан, грубо говоря, грандиозно пукнул.

В тот судьбоносный февральский день от океанского дна оторвался колоссальный пузырь природного газа — футов этак в двести в ширину — и когда он достиг поверхности, судно меньше чем за секунду целиком провалилось в него. Пузырь лопнул, вода устремилась внутрь, накрыла старый танкер… И всё. «Сульфур Куин» была в буквальном смысле проглочена океаном.

Перед самой гибелью на судне, как это обычно бывает, воцарились смертельный ужас и неописуемая паника. Команда в полном составе проделала путешествие туда, куда уходят все — к свету, а ещё через минуту танкер тоже отправился в свой последний путь — на дно морское.

Вот только для «Сульфур Куин» это не стало концом всего.

Причина была проста, хотя о ней никто не подозревал: старый танкер был последним из подобного типа судов. Его построили на верфи, которая была на грани банкротства и закрылась в тот самый день, когда «Сульфур Куин» вышла из сухого дока. Рабочие-корабелы, зная, что заканчивается целая эпоха, строили судно с особым чувством, со всей любовью мастера к своему детищу. Этой любовью был проникнут весь танкер, до последней заклёпки. Столь бесславная гибель такого любимого судна не укладывалась на полотно вечности. Так что когда волны, сплясав свой разбойничий танец в насыщенном метаном воздухе, наконец улеглись, призрак «Сульфур Куин» навечно остался бороздить воды Междумира.

Вместе с судном не перешло ни единой души, на нём не оставалось ни пассажиров, ни команды, и потому танкер-призрак дрейфовал по волнам много, много лет. Дрейфовал до тех пор, пока на него не наткнулся МакГилл и не превратил его в самое грозное пиратское судно, которое когда-либо носилось по вечным водам. И если не считать одного ужасного столкновения с «Летучим голландцем», полное господство «Сульфур Куин» над морями никогда и никем не оспаривалось.

От судна по-прежнему несло серой, но МакГилл нашёл это весьма полезным — отлично сгодится для устрашения врагов. Стоило только кому-нибудь втянуть в ноздри сатанинский запах, как ему становилось гораздо легче поверить, что судно явилось прямиком из преисподней, а не из прозаического Техаса.

МакГилл прекрасно понимал, что для монстра поддержание имиджа — дело первостепенной важности.

МакГилл переоборудовал «Сульфур Куин» так, чтобы она как можно больше походила на пиратский корабль. Придать старому танкеру грозный вид было нетрудно: ещё до своей гибели судно, изъеденное ржавчиной и неряшливое, выглядело самым непривлекательным образом. Прибавьте к этому запашок и устрашающую репутацию МакГилла — и вы поймёте, почему «Сульфур Куин» стала плавучим кошмаром, наводящим ужас на весь Междумир.

На открытой верхней палубе МакГилл соорудил себе трон. Он построил его из всякой всячины: труб, выломанных из помещений танкера, изящных портретных рам, занавесок, украденных из старых, перешедших в Междумир зданий, и прочего хлама. Вся эта мешанина была украшена драгоценностями, приклеенными к трону с помощью окончательно выжеванной резинки. Словом, монструозная жуть — в точности, как и сам МакГилл — что полностью его устраивало.

Самой свежей авантюрой МакГилла была экспедиция в Нью-Йорк. До него уже давно доходили слухи о Проныре и его таинственном маленьком додзё[28], где, как говорили, царила суровая дисциплина и где он, словно сенсей, учил детвору вмешательству в дела живого мира. МакГилл терпеть не мог легенд, которые не рассказывали о нём самом. По его разумению, герои таких легенд создавали конкуренцию ему, как Самому Великому Монстру Междумира, и потому их следовало безжалостно пресекать (и героев, и легенды).

Проныру пресекли капитально. О нет, он не сдался без борьбы. Чего он только ни вытворял! И левитировал, и напускал на них своих призраков в чёрном, которые прикидывались настоящими людьми, и всё такое прочее. Вот только МакГилла этим не запугаешь. Он давно усёк, что физическая сила в Междумире не имеет ничего общего с мышечной массой. Сила воли — вот что определяло здесь любую силу, а МакГилл, безусловно, обладал самой могучей волей из всех здешних обитателей. Сначала он превратил в ошмётки всех призрачных воинов Проныры, а затем принялся за самого Проныру. Маленький неандерталец брыкался, кусался и выкручивался изо всех сил, но куда ему тягаться с самим МакГиллом!

— Если ты когда-нибудь вылезешь отсюда, — орал МакГилл у бочки, в которую засунули Проныру, — то советую НИКОГДА не переходить мне дорогу! Не то придумаю для тебя казнь похуже, уж можешь мне поверить!

МакГилл так и не понял, слышал ли его Проныра, потому что тот беспрестанно сыпал проклятиями из глубины своей солёной мокрой темницы.

После расправы МакГилл по-королевски отобедал снедью, уведённой Пронырой из живого мира. Он жрал и жрал много часов подряд, а объедки кидал своим холуям — те были счастливы заполучить их. Да, так он называл свою команду — «холуи».

Объевшиеся и довольные, пираты вернулись на судно, таща за собой десяток бочек. На старой фабрике осталась только одна — та, в которой злобствовал Проныра.

* * *

— И что нам теперь с ними делать? — спросил Урюк.

МакГилл восседал на троне и озирал бочки, громоздящиеся на палубе.

Урюк был правой рукой МакГилла. Где-то в череде лет Урюк забыл правильную пропорцию человеческой головы по отношению к телу, и его голова усохла, как усыхает оставленный на палящем солнце абрикос. Правда, диспропорция не так уж сильно бросалась в глаза, мальчишка не выглядел уродом. Просто когда ты смотрел на Урюка, то ощущал, что с ним что-то не так, но не мог понять, что именно.

— Сэр! Бочки — что нам с ними делать?

— Слышал, не глухой! — рявкнул МакГилл.

Он поднялся с трона и, косолапо загребая ногами, поковылял к бочкам.

— Проныра сказал, что внутри каждой из них кто-то сидит, — доложил Урюк с нетерпеливым предвкушением в голосе. Должно быть, при жизни он был из числа тех, кто, еле успев раскрыть пачку с хлопьями для завтрака, жадно суёт в них руку, чтобы добраться до скрытого на дне приза.

— Посмотрим! — рыкнул МакГилл.

— Держу пари, — добавил Урюк, — эти парни квасятся здесь так долго, что будут молиться на того, кто их освободит, как на бога.

МакГилл призадумался. Он стоял и скрёб когтями свой безобразный подбородок, грубый и бесформенный, как картофелина. А что, неплохая идея! Его все боялись, перед ним дрожали, но стать объектом поклонения и беззаветного обожания — такого с ним ещё не случалось.

— Думаешь?

— Есть только один способ узнать, — сказал Урюк. И добавил: — Если они окажутся неблагодарными свиньями, заколотим их обратно в бочки и выкинем за борт.

— Ну ладно, — проговорил МакГилл и махнул рукой холуям, ожидающим его решения. — Открывайте!

Даже сам Проныра не знал одной интересной вещи: заключённых в бочке Послесветов вполне можно сравнить с вином. Чем оно дольше хранится, чем старше становится — тем лучше его вкус… разумеется, если не стрясётся что-нибудь непредвиденное и вино не перекиснет в уксус.

Этого, к счастью, не случилось ни с Ником, ни с Любистком. Оба они приспособились к ситуации своим собственным, неповторимым образом. Тогда как Любисток стал похож на младенца в мамином животе и потерял всякое представление о времени и пространстве, с Ником произошло прямо противоположное. Он чётко ощущал ход времени и ни на секунду не забывал, где находится. Больше того — он не забыл, КТО он, собственно, такой. Выходит, не зря он извёл когда-то столько бумаги.

Ник изобрёл весьма полезный способ времяпрепровождения: он произвёл инвентаризацию всего, что помнил о своей жизни — как до, так и после смерти. Несмотря на то, что он всё же позабыл некоторые ключевые моменты, мальчик пока ещё не слишком далеко ушёл от своего земного существования и потому помнил довольно многое. Он расставил по алфавиту все песни, которые знал, и пропел каждую из них. Каталогизировал все фильмы, которые когда-либо видел и помнил, и попытался вновь просмотреть их в своём сознании. Поскольку у Ника не было больше других тем для размышления, чем он сам, этим он и занялся и не без пользы: он пришёл к выводу, что выбросил слишком много времени на ветер, хныча и переживая по всяким пустякам. Если ему когда-нибудь удастся вырваться из огуречной темницы, он станет совсем другой личностью, потому что ничто, даже полёт к центру Земли, не может быть хуже, чем его нынешнее существование.

Оба — и Ник, и Любисток кардинально изменились, пока мариновались в бочках: Любисток достиг необычного состояния астрального блаженства, а Ник стал сильным и бесстрашным.

Ник почувствовал, что его бочку куда-то катят, что она покидает логово Проныры. И хотя он не имел понятия о происходящем, одно то, что что-то происходит, вселило в него надежду. Он терпеливо считал секунды и ждал, когда случится что-нибудь знаменательное.

Он насчитал 61 259 секунд, начиная с того мгновения, когда его тюрьма начала двигаться и до того момента, когда с бочки слетела крышка. Крышки сбили одновременно с трёх бочек. Ник тут же вскочил на ноги, готовый рассыпаться в благодарностях своему спасителю. Но поскольку его глаза столько времени провели в темноте, да к тому же ещё и были залиты рассолом, то поначалу он толком ничего не мог рассмотреть. Вокруг толпились какие-то ребята. Слева стояла открытая бочка, но тот, кто сидел в ней, пока не торопился выныривать на поверхность. Справа, тоже в бочке, стоял какой-то незнакомый Нику мальчишка и орал благим матом, ни на секунду не останавливаясь. Ник так остолбенел, что единственное, о чём он думал, было: и как у этого парня хватает лёгких так орать? И действительно — этот звук был похож не на человеческий крик, а, скорее, на сирену воздушной тревоги. Но Ник тут же сообразил, что поскольку у мальчишки лёгких больше нет — чистый дух, как-никак — то вдыхать, чтобы вопить, ему не требуется. Он мог бы продолжать орать, пока вселенная не закончит своё существование. Кто знает, может, в этом и заключались его планы на дальнейшую послежизнь. Парень совершенно точно превратился в уксус.

— Убрать отсюда этого горлодёра! — послышался чей-то грубый голос. — Подвесить его!

Несколько ребят поблизости кинулись к орущему мальчишке, вытащили его из бочки и поволокли прочь. И всё это время пацан орал как резаный, не переставая.

«Бедняга! — подумал Ник. — Со мной могло бы произойти то же самое».

Но с ним этого не произошло. Он выжил в маринадном чистилище и не потерял себя!

Ник сморгнул, потом ещё раз и ещё, заставляя глаза сфокусироваться, собираясь с мужеством, чтобы смело глянуть в лицо тому, что уготовала ему судьба. Оказывается, он находился на палубе парохода, засыпанной какими-то непонятными крошками неизвестного происхождения. Вокруг сновала команда, а у подножия неимоверно безобразного трона стояло существо, которое иначе, чем монстром, назвать было нельзя.

Любисток не подозревал, что с его бочки сняли крышку. Он вообще мало что понимал и мало о чём подозревал. Он слышал, как кричал какой-то мальчишка, но крик доносился словно из невообразимого далёка. Из-за пределов его, Любистка, вселенной. Не его дело. Он теперь существует вне пространства и времени. Он — всё и ничего. Красотища! И даже когда кто-то ухватил его за волосы и заставил выпрямиться, Любисток обнаружил, что бесконечный мир и покой, обретённый им в самом себе, не оставили его. Можете называть это как угодно — что мальчик слился с универсумом или попросту двинулся умом. Всё зависит от того, с какой точки зрения смотреть.

— Ты кто такой? — спросил его отвратительный, хлюпающий голос. — Что умеешь делать? Какая мне с тебя польза?

Любисток застрял на самом первом вопросе.

— Его зовут Любисток, — услышал он знакомый голос. Точно, он узнал его — голос принадлежал парню, которого звали Ник. И тут память в одно мгновение вернулась к Любистку. Он вспомнил путешествие из леса в город, вспомнил, как торчал перед игровым автоматом, как его сунули в бочку…

К нему кто-то подошёл. Нет, не кто-то. К нему подошло НЕЧТО. Один глаз Нечта, размером с грейпфрут, был пронизан сеткой кривых, набухших вен. Второй, хоть и обычного размера, не сидел в глазнице, а свисал из неё, болтаясь на стебельке.

— Ну и урод! — сказал этот красавец. — Выглядит, как кусок глины, которую помяли-помяли и забросили.

— Думаю, он забыл, как выглядит, — заметил мальчик с необыкновенно маленькой головой.

Монстр поднял трёхпалую клешню, наставил коготь на Любистка и рявкнул:

— Слушай приказ! Немедленно вспомнить, как выглядишь!

— Оставь его в покое! — вступился Ник.

— Приказываю вспомнить!

Любисток заподозрил, что знает, кто разговаривает с ним; он понимал также, что ему, пожалуй, положено прийти в ужас. Но не пришёл.

Чудище придвинулось ближе. Оно открыло пасть, и из неё вывалился язык, да не простой, а тройной, похожий на щупальца осьминога.

— Приказываю тебе вспомнить, как ты выглядишь, иначе отправишься за борт!

Любисток счастливо улыбнулся: «О-кей!» — закрыл глаза и, пошарив в закоулках памяти, извлёк оттуда изображение своего лица. В тот же самый момент он почувствовал, как меняется его внешность. Когда мальчик вновь открыл глаза, то понял, что стал прежним собой — или, по крайней мере, очень похожим на того, кем был.

Чудище оценивающе наставило на него свой огромный глаз. Фыркнуло.

— Сойдёт, — решило оно наконец.

Ник, по-прежнему стоял по пояс в бочке и внимательно рассматривал монстра, готовясь в случае чего дать тому отпор. Но тут в голове у него что-то кликнуло, и его новообретённой отваге едва не пришёл конец.

— Ты… ты… МакГилл?

Чудище расхохоталось и поковыляло к Нику. Крошки хрустели под его побитыми грибком лапами.

— Да, я МакГилл, — сказало чудище. — Так ты обо мне слышал! А ну давай, выкладывай, что слышал!

Ник скривился — до того от чудища мерзко воняло.

— Слышал, что ты был любимой собачкой дьявола, но перегрыз привязь и сбежал.

Пожалуй, этого говорить не стоило. МакГилл взревел и пнул бочку Ника с такой силой, что та развалилась, а рассол разлился по всей палубе.

— Собачка?! Это кто МЕНЯ назвал собакой? Я их сам на привязь посажу!

— Да так, одни ребята, — уклончиво сказал Ник, стараясь не смотреть на Любистка. — Но если ты не собака, то кто же ты?

МакГилл ткнул Ника острым когтем в грудь:

— Я твой король и повелитель! Ты теперь — моя собственность.

Нику это заявление совершенно не понравилось.

— Так мы что — рабы?

— Никакие не рабы. Холуи, — поправил мальчик с необыкновенно маленькой головой.

МакГилл приказал обыскать их карманы в поисках чего-нибудь ценного, а когда ничего такого не обнаружилось, воздел клешню и указал на дверь-люк:

— Заберите их вниз! Узнайте, на что они способны, и заставьте их это делать!

Одним глазом МакГилл наблюдал за выполнением своего приказа, а другой уставил на Урюка. Когда оба новеньких исчезли на нижней палубе, МакГилл махнул когтистой клешнёй:

— Открывай следующую!

Урюк подчинился. Однако следующая бочка оказалась пуста. И следующая. И та, что рядом со следующей. В них лишь плескался рассол — и больше никого не было.

— Не понимаю, — сказал Урюк. — Проныра говорил, что в каждой кто-нибудь сидит!

— Врал, гад! — гаркнул МакГилл и отправился в свои капитанские апартаменты, находившиеся непосредственно за его нелепым троном.

Четырнадцать бочек и лишь три из них заняты! Что-то это не укладывалось у МакГилла в голове.

Ну да ладно, не первый облом, такое уже случалось. Если бы МакГилл получал по никелю каждый раз, когда он ожидал обнаружить Послесвета и не обнаруживал, то он стал бы не просто монстром, а очень богатым монстром.

Подумав о никеле, МакГилл повернулся к своему сейфу — массивной стальной штуковине, встроенной прямо в переборку. Шифр был известен одному МакГиллу — он почти год промучился, пока не раскусил комбинацию, и теперь сейф был его законной личной добычей.

МакГилл повращал круглый циферблат, ощущая знакомое пощёлкивание запоров, затем наложил когтистую лапу на рукоять и потянул дверцу.

В сейфе хранилось ведро, полное монет, таких потёртых, что на них ничего нельзя было разобрать — ни достоинства, ни из какой они страны. Все эти монеты он забрал либо у врагов, либо у холуёв — а врагом был каждый, кто не был холуём. Все отлично знали, что деньги в Междумире не имеют ни малейшей ценности, но МакГилл ни за что не желал расставаться со своими монетами.

Урюк как-то спросил его, зачем он хранит весь этот бесполезный хлам, да ещё в сейфе.

МакГилл не удостоил его ответом, а Урюк был достаточно умён, чтобы не повторять вопрос. МакГилл мог бы ответить очень даже просто: «Я храню всё, потому что я МакГилл!» — но истина заключалась в другом: монеток в Междумире было превеликое множество, они встречались чаще, чем любые другие предметы, и именно поэтому они представляли для МакГилла особый интерес.

Помимо ведра с монетами в сейфе хранился ещё только один предмет, спрятанный под означенным ведром.

Это была узенькая полоска бумаги шириной в полдюйма и длиной в два. На ней были напечатаны следующие слова:

Жизнь одного храбреца стоит тысячи трусливых душ.

Он читал и перечитывал то, что написано на бумажке, чтобы напомнить себе, для чего он курсирует вдоль берегов и совершает набеги на внутренние области Междумира. Затем он спрятал бумажку обратно под ведро с монетами. Хотя мало кто об этом догадывался, но МакГилл был не просто бессовестным разбойником и грабителем. Этот маленький клочок бумаги служил ему постоянным напоминанием о том, что ему суждены куда более великие дела.

* * *

Ника, пока ещё не совсем пришедшего в себя после возвращения в мир почти-живых, затащили с ярко освещённой палубы в темноту узких внутренних коридоров судна.

МакГилловы холуи грубо подталкивали его и Любистка в спины, а остальная команда улюлюкала и отпускала шуточки в их адрес. Любисток приветственно помахивал руками и рассыпал улыбки, словно кинозвезда на фестивале, отчего Ник пришёл в ярость.

— Прекрати! — накинулся он на товарища. — Нашёл, чему радоваться!

Улюлюкающая братва, как заметил Ник, состояла из сплошных уродов. У всех были кривые зубы и безобразные физиономии, перекрученные уши, свёрнутые на сторону или приплюснутые носы и прочее в том же духе — словно эти ребята были сделаны из пластилина, к которому приложил лапу сам МакГилл. Здесь были и мальчишки, и девчонки, но, по правде сказать, отличить одних от других стало уже практически невозможно. Ник окрестил их Квазимордами и раздумывал, так же ли они страхолюдны внутри, как снаружи. Вид у них, во всяком случае, был туповатый — наверно, служба у МакГилла сказывалась — да и особого служебного рвения они не проявляли, так что Ник решил рискнуть. Он вырвался из хватки державших его Квазиморд, схватил Любистка за руку и пустился бежать. Как он и подозревал, Квазиморды были тяжелы на подъём, и потому когда они наконец сообразили что к чему и понеслись вдогонку, Ник с Любистком имели уже солидную фору.

— А куда мы бежим? — спросил Любисток.

— Узнаем, когда прибежим!

Сказать правду, Ник и сам понятия не имел. Отвага и спонтанность были для него пока что внове. До него не сразу дошло, что, по всей вероятности, он спутал отвагу с безрассудством. Надо было сначала хорошенько продумать план побега, а не нестись наобум, куда кривая вывезет — они ведь, как-никак на судне, и здесь мест, чтобы спрятаться — раз-два и обчёлся. Но локти кусать было уже поздно, Квазиморды настигали, так что Ник продолжал бежать, проскакивая через люки, сворачивая наобум и надеясь лишь на удачу. И в конце концов, естественно, свернул не туда.

Распахнув очередной люк, Ник обнаружил, что он открывается в один из судовых танков — огромный полый резервуар тридцати футов в глубину и сорока футов в длину, в котором ужасающе воняло тухлыми яйцами. Вниз, на дно, вела крутая винтовая лестница, но в том-то и беда, что мальчики проскочили в люк на такой скорости, что сила инерции перекинула их через ограждение, и они полетели в недра танка.

Они непременно разбились бы насмерть, если бы были живыми людьми; но при сложившихся обстоятельствах падение стало лишь досадной неприятностью. Ребята грохнулись прямо в нагромождение какой-то мебели, картинных рам и статуй, а когда пришли в себя, то оказалось, что они находятся в самом сердце МакГилловой сокровищницы. Впрочем, она больше походила на драконье логово. Сияющие драгоценные канделябры были свалены в одну кучу с комодами и старыми автомобильными покрышками. Можно было подумать, будто кто-то ограбил все секонд-хэнды и блошиные рынки в городе, погрузил добычу на добрый десяток грузовиков, вывалил всё здесь и был таков.

«Эх, жаль — Мэри сразу бы разобралась, что со всем этим делать», — подумал Ник. Уж она бы всё систематизировала, всё распределила и всему нашла достойное применение. У МакГилла же, кажется, единственной целью было грабастать всё подряд и грести под себя. Этот вывод подтверждался тем фактом, что на каждой вещи красовалась надпись масляной краской: «СОБСТВЕННОСТЬ МАКГИЛЛА». Жадина и скупердяй. Нику не составило труда вообразить, как МакГилл хватает Искателей и отбирает у них всё подчистую. А может, он даже принуждает кого-то из Искателей работать на него, МакГилла. Те собирают всё, что перешло в Междумир, и тащат к монстру; похороненные в недрах судна, эти вещи валяются здесь без всякой пользы.

К тому времени, как Ник и Любисток с большими усилиями проложили себе дорогу сквозь залежи сокровищ к ближайшему люку, там их уже поджидал Урюк с солидной группой помощников-холуёв.

— Привет! — сказал Любисток, сияя, словно весеннее солнышко. — Вы нас потеряли?

Урюк принял Любисткову блаженную несознанку за сарказм и отшвырнул мальчика в сторонку, после чего ухватил Ника за грудки и притиснул к стене.

— МакГилл желает узнать, на что вы годны.

— Мы ему не рабы! — отрезал Ник.

Урюк кивнул.

— Так я и знал, что с тобой каши не сваришь. Понятно — с тебя никакого толку.

— Значит, я могу теперь вернуться в свою бочку? — спросил Любисток. Урюк не удостоил его вниманием.

— Подвесить их! — приказал он. — Пусть висят вместе со всеми остальными бестолочами.

Холуи рванулись вперёд, схватили наших друзей, протащили через люк и поволокли по тёмному узкому коридору к другому люку, на котором всё той же краской было наляпано: «ПАДВЕСАЧНАЯ». Ник сопротивлялся, как мог, но тщетно. Его первым побуждением было попытаться уговорить своих захватчиков отпустить его, но он решил, что ни за что не станет унижаться перед этим типом с усохшей башкой и умолять его о пощаде.

Тип с усохшей башкой отворил люк.

— Желаем весело провести время! — сказал он с отвратительной ухмылкой.

Но Нику почему-то казалось, что ничего весёлого их не ожидает.

*** *** ***

«В Междумире есть только одно правило, касающееся плавания в воде, — пишет Мэри Хайтауэр. — Оно гласит: «Держись от воды подальше!»

Большие водоёмы крайне опасны для нас, Послесветов. Если землю можно сравнить с зыбучими песками, то вода больше похожа на воздух. Если тебе приведётся упасть в озеро, реку или океан, то вода окажет тебе не больше сопротивления, чем облака — для того, кто падает с высоты. Ты разовьёшь громадную скорость и ударишься о дно с такой силой, что в мгновение ока провалишься на глубину футов в двадцать, после чего твоя песенка спета — ты пойдёшь к центру Земли и ничто тебя не остановит.

Единственное исключение из правила — корабли. Так же как междумирные здания, стоящие на суше, призрачные суда и в Междумире продолжают делать то, для чего они были предназначены в живом мире, то есть рассекать волны, и ничто — ни цунами, ни ураган, ни торпеда не в состоянии их потопить. Смотри только не окажись за бортом».

Глава 16

Опасный переход


Алли знала об опасностях, поджидающих Послесвета на воде и, тем не менее, поднялась на борт парома, идущего на Стетен-Айленд: увидев в заливе призрачное судно МакГилла, она решила рискнуть. Кто знает, куда пираты отправятся дальше. Может, ей никогда не представится возможности настигнуть МакГилла в другом месте.

От консервной фабрики она сломя голову неслась до Баттери-Парка, откуда и узрела корабль МакГилла. Девочка сразу догадалась, что это он, по двум признакам: во-первых, позади движущегося по волнам корабля-призрака не вился кильватерный след; а во-вторых, под названием судна «Сульфур Куин» чёрной краской было халтурно наляпано: «СОБСТВЕННОСТЬ МАКГИЛЛА». Единственной возможностью достичь этой «собственности» было добраться до неё на другом судне, и паром на Стетен-Айленд выглядел наиболее подходящим кандидатом на эту работу.

Вот и причал. Алли принялась пробиваться сквозь толпу пассажиров, сходящих с парома и поднимающихся на него. Когда кто-нибудь проходил сквозь неё, чужие мысли пронзали её мозг, словно пули, но она игнорировала их — всё равно все они крутились вокруг одного и того же — ветра и снега, а для неё ни то, ни другое не имело значения. Взойдя на борт, она обнаружила, что палуба для неё столь же опасна, как и мост: ходить по ней было всё равно что ходить по туалетной бумаге; при каждом шаге Алли погружалась в палубный настил по самую лодыжку. Поэтому ей приходилось непрестанно двигаться, шагать, не теряя скорости, не то она мигом провалилась бы под палубу.

Паром дал гудок и отвалил от стенки.

Залив показался Алли довольно обширным, но, вообще-то он был не таким уж большим. Судам живого мира частенько приходилось менять свой курс, для того чтобы избежать столкновения.

В настоящий момент судно МакГилла находилось между паромом и Стетен-Айлендом, но, понятное дело, паромщик его не видел. Если повезёт, паром пройдёт как раз через призрачное судно, и, таким образом, Алли попадёт туда, куда нужно.

Живые вокруг болтали о всяком-разном: еде, распродажах, безалаберных мужьях и сварливых жёнах. Беззаботная болтовня казалась Алли теперь, с учётом её жизненного опыта, зряшной тратой времени, и она не переставала дивиться, зачем люди разбазаривают свою жизнь по мелочам. Похоже, что существование живых складывалось из одних пустяков. Она начинала понимать, почему Мэри не хочет иметь с живым миром никакого дела.

Мэри. Алли почти рефлекторно оглянулась назад, на город. Падал густой снег, и городские здания выглядели лишь бледными тенями, но царство Мэри — башни-близнецы, яркие и осязаемые — дерзко выделялись на общем фоне, служа гордым отрицанием всего того, что Алли когда-то считала истинной картиной мира. «Когда-нибудь, — думала Алли, — я тоже напишу книгу». Но это будет не свод советов и правил. Это будет книга о её собственном опыте жизни в Междумире, а уж этого опыта, по-видимому, хватит не на одну книгу — здесь каждый день случалось что-то новенькое и неожиданное. И как могла Мэри знать так много? Она ведь никогда не покидала своих уютных, безопасных башен! Тайна, покрытая мраком.

Но сейчас у Алли были более насущные дела, чем размышления о загадках, связанных с Мэри: призрачный корабль придвигался всё ближе. Объятая нетерпением, Алли забылась, прислонилась к поручням и… прошла сквозь них. Она попыталась восстановить равновесие, размахивая руками, и чуть не свалилась в воду. Ей удалось спастись, подогнув под себя колени — девочка упала назад. Но, как выяснилось, это был далеко не лучший выход из положения: с размаху ударившись о палубу спиной, Алли провалилась сквозь настил. Она выбросила руки, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но они прошли сквозь дерево и лежащую под ним сталь. Алли почувствовала, как её охватил более тёплый воздух нижней палубы. Скорость падения нарастала.

Все её усилия остановить полёт ни к чему не привели: она пронизала собой ряд кресел, расположенных на нижней палубе, причём у мужчины, сидевшего в одном из них и читавшего газету, страница даже не дрогнула, когда Алли прошла прямиком сквозь него. Но и на этой палубе ей не удалось задержаться — она провалилась сквозь пол, и как ни старалась замедлить падение, из этого ничего не выходило; скорее наоборот — она полетела вниз ещё стремительнее.

Теперь она попала на автомобильную палубу — здесь плотными рядами, с заглушёнными моторами стояли машины. Тонкая сталь их кузовов не задержала её ни на секунду. Вот теперь Алли запаниковала.

— Помогите! — закричала она. — Кто-нибудь, помогите мне!

Но, конечно, никто не слышал её криков. Она обругала себя самыми последними словами за то, что не догадалась смастерить пару землеступов, прежде чем выйти в море.

После автомобильной палубы настал черёд машинного отделения. Валы вращались, поршни ходили ходуном, гудело и грохотало со всех сторон. Она попыталась выпрямиться, и ступни её пронзили корпус судна.

Сначала она почувствовала, как ледяная вода залива сомкнулась вокруг её лодыжек, затем охватила голени. Алли поняла, что если немедленно что-то не предпримет, то провалится сквозь днище парома, а после этого, как пишет Мэри, «её песенка будет спета».

— Помогите! — снова завопила она, взывая уже не столько к живым, сколько к силам небесным, таким же незримым для неё, как и для живых.

В машинном отделении она была не одна — там находился ещё какой-то человек, с нечёсаными седыми волосами и двухдневной щетиной на подбородке. Его голубая униформа свидетельствовала о том, что он принадлежит к команде парома. Видно, штурман на перерыве — мужчина чинно прихлёбывал кофе; при этом брови его поднимались и опускались, словно он вёл молчаливую беседу с самим собой.

Алли погрузилась в воду уже по пояс, ноги её бессильно болтались под днищем судна. И в этот момент её осенило.

Та девчонка из престижной школы, что не смогла пройти мимо пиццерии!

Когда Алли тогда «вселилась» в чужое сознание и чужое тело, она ощутила, что мысли юной девицы словно бы приподняли её над землёй. Наверно, так чувствовал бы себя воздушный змей, если бы был в состоянии что-нибудь чувствовать. Может, Алли удастся провернуть то же самое и с этим стариканом?

Неизвестно, выйдет ли из этого что-нибудь, но она обязана попытаться.

Сначала потребовалось пробиться сквозь стальную обшивку судна, и это оказалось делом чрезвычайно трудным. С одной стороны, толстый корпус парома задержал её падение, но с другой — чтобы протиснуться через прочную, вязкую сталь, Алли пришлось собрать в кулак всю свою волю. В конце концов, она приноровилась и начала отталкиваться болтающимися в воде ногами и загребать руками воздух — словно при плавании. К тому времени, как девочка пробилась к человеку, она погрузилась до самого пупка; через то место, где у неё когда-то был желудок, теперь струилась холодная вода залива.

«Ещё немного, и со мной покончено», — подумала Алли.

Паромщик спокойно сидел на стуле, не подозревая о разыгрывающейся перед ним драме.

Собрав последние силы, Алли потянулась к старому моряку и коснулась его. Она ощутила ток крови, стук сердца… И вот она уже поднялась в воздух, словно воздушный змей! Она уже больше не ощущала холодного тока воды, и…

— я так никогда не выиграю мне надо выиграть ни одного шанса у меня все шансы номера номера какие номера счастливые номера четыре двадцать пять день рождения семь двенадцать четырнадцать возраст внуков тридцать девять лет как мы женаты восемнадцать миллионов если я выиграю в лотерею ноги моей никогда не будет на стетен-айленде —

Алли не чувствовала своих ног. С руками происходило то же самое. Она ничего не чувствовала. Всё, что она могла слышать, были его мысли. Как будто её собственное тело перестало существовать и она превратилась в чистую духовную субстанцию, заключённую, словно в кокон, в тело и мысли другого человека. Она открыла глаза — оказывается, до того они были закрыты, а она и не подозревала — и то, что она теперь видела, сильнейшим образом отличалось от того, что она наблюдала раньше. Насколько ей помнилось, стоящая на столе кружка с кофе была зелёной. А сейчас Алли не могла с уверенностью сказать, зелёная она или красная. Она невольно скользнула глазами к красной лампочке над двигателем, и — вот чудеса — лампочка из красной превратилась в какую-то неопределённо белёсую. Вот теперь Алли стало ясно, что происходит.

«Я смотрю его глазами, а у него дальтонизм!»

Она видела, как кружка с кофе поднялась в воздух, приникла к её губам и снова опустилась на стол. Она даже почти что ощутила вкус кофе!

— выиграть я должен выиграть номера все эти номера —

Её мозг наводняли его мысли о выигрыше в лотерее, а человек даже не подозревал о присутствии чужого сознания.

Когда он в следующий раз поднёс к губам кружку, Алли могла бы поклясться, что почувствовала вкус кофе. А ещё через несколько мгновений ощутила нечто совсем уже запредельное: ей стало жарко! Жарко от горячего кофе, жарко от разогретого двигателя…

Она ощущала, как кончики пальцев касаются кружки. Кожу на затылке что-то легонько щекотало — да это же петелька на вороте рубашки! Правда, всем этим ощущениям не хватало остроты; такое впечатление, будто всё её тело накачали новокаином. Однако сомнений быть не могло: она снова воспринимала внешний мир через нервные волокна живой плоти! Это было до того неожиданно и непривычно, что на мгновение Алли позабыла всё на свете.

— номера номера счастливые номера — зудели в голове чужие мысли — у меня такие же шансы как у всех в десять раз больше если я куплю десять билетов —

И тут Алли опомнилась: она уже минуту, как сидит в этом дядьке, а паром-то движется дальше! А вдруг она прозевала возможность перескочить на судно МакГилла?! Наверно, теперь она может покинуть человека, но она до того боялась снова провалиться сквозь днище судна, что не осмеливалась на это. Вот если бы штурман, вместо того чтобы кофеи здесь гонять, поднялся на верхнюю палубу, то он доставил бы её туда, куда ей нужно!

— номера счастливые номера что если я их все сложу и разделю на семь? —

Алли уже не в силах была сдерживать своё раздражение:

«Прекрати думать об этой дурацкой лотерее! Вставай давай!»

И тут дядька поставил кружку на стол и встал.

Совпадение? Алли не была уверена.

Человек пару секунд постоял в недоумении, а потом медленно опустился обратно на стул.

Если её мысленный приказ заставил его подняться, может, ей удастся сделать это ещё раз? Алли, на этот раз уже сознательно, взвинтила себя до прежней степени раздражения и приказала:

«Вставай!»

И он опять встал.

— номера лотерейные номера почему я встал? —

О-кей, подумала Алли. Это что-то новенькое. Ясно, паромщик не имел понятия, что в его мозгу сидит кто-то чужой, и не мог отличить чужие мысли от своих собственных. Алли решила этим воспользоваться.

«Иди на верхнюю палубу, — сказала она. — Вечно ты в свой перерыв сидишь в трюме, никогда пейзажем не полюбуешься!»

— что-то здесь жарковато, наверно, надо подняться на палубу —

Паромщик направилася вверх по трапу. Алли вновь ощутила непривычное трение одежды о кожу. А на автомобильной палубе её вдруг пробрало холодом. То есть, она-то, конечно, не могла сама ощущать холод, но она чувствовала его через восприятие этого человека, её временного хозяина, и сообразила, что её воля толкала его наверх с такой силой, что он позабыл натянуть куртку.

«Следующая палуба», — внушала Алли. Он послушался.

На нижней пассажирской палубе было тепло, но не жарко, не так, как в машинном отделении. Штурман продолжал подниматься вверх и вскоре очутился на верхней палубе, открытой ветру и снегу. Наконец-то Алли в обличье старого моряка смогла облокотиться на поручни и при этом не провалиться сквозь них.

Но окинув взглядом водную ширь, Алли опешила: МакГиллова судна нигде не было видно! Вообще ничего не было видно, кроме отдалённого берега Стетен-Айленда. На секунду она запаниковала, но скоро разобралась, в чём дело.

«Я смотрю его глазами», — напомнила она себе. Живой человек не может видеть призрачный корабль.

Она покинула чужое тело. Это было легко — словно выскользнуть из чехла. И в ту же секунду картина мира снова изменилась. Судно МакГилла опять стало видимым, ведь теперь Алли смотрела на него глазами призрака. «Сульфур Куин» находилась по правому борту, но паром двигался слишком быстро. На такой скорости они разминутся на добрых сотню ярдов!

Преисполнившись ярости и отчаяния, Алли вновь повернулась к старому штурману, но того уже не было на месте — он направлялся на мостик. Девочка поспешила следом и незаметно вновь влезла в чужую шкуру.

И опять она видела мир глазами паромщика-дальтоника. Он открыл дверь, ведущую на мостик, и вошёл внутрь.

Помещение было узким. Воняло старым лаком. Другой штурман, помоложе, стоял у панели управления.

— Ветер сегодня зверский, — сказал он. — И почему бы им не придавать этим посудинам более обтекаемую форму?

— Ага… — отсутствующе ответил старик.

Молодой штурман внимательно взглянул на старшего коллегу:

— С тобой всё в порядке?

— А… да… нет, ничего… не знаю… Чувствую себя как-то странно…

Алли поняла, что происходит. Хотя она и старалась держаться вне пределов его восприятия, он смутно ощущал её присутствие. В её голове сложился план, но поскольку старый паромщик уже начал о чём-то догадываться, ей придётся действовать быстро, иначе будет поздно.

«Скажи ему, чтобы он пошёл на перерыв, — внушала Алли, — а сам становись к штурвалу».

Но старик вдруг начал озираться по сторонам:

— Какого?..

— Что — укусила какая-то тварь? — спросил молодой. — Говорил же я — здешние клопы не знают, что сейчас зима, так и кишат внизу, в машинном — у них там родильное отделение — а потом долезают по переборкам аж досюда.

«Делай, что тебе говорят!» — мысленно прикрикнула Алли. — Возьми управление на себя!»

Но старый штурман вдруг сказал:

— нет! —

Теперь в его мозгу воцарилась паника, и Алли поняла, что обнаружена.

— кто ты? чего ты хочешь? —

Потеряв голову, она решила было выскочить из него и перекинуться на молодого, но такого — прыгать от человека к человеку — ей делать ещё не доводилось. Нет уж, лучше оставаться там, где она уже пригрела местечко, и попробовать поработать со стариканом. Она постаралась взять себя в руки и мысленно заговорила с ним.

«Неважно, — сказала она. — Мне нужно, чтобы ты взял штурвал и сменил курс».

— Нет! — отрезал он, на этот раз вслух.

Второй штурман в удивлении воззрился на него:

— Что — нет?

— Нет… э… у меня в голове… в смысле, это не клопы. Это что-то другое…

Не клопы? В голове? Какие-то другие насекомые, значит… Второй штурман не знал, как ему к этому отнестись, поэтому просто пожал плечами и устремил взгляд вперёд.

«Какая тебе разница, кто я, — продолжала Алли. — Становись к штурвалу! Ты должен сменить курс!»

Он сопротивлялся. И вот тогда Алли сделала хорошо рассчитанный ход. Здесь шло столкновение одной воли с другой. Хотя она была чужаком, облекшимся в кожу другого человека, но её осязательные ощущения стали острее. А если… может быть…

Алли вытянула вперёд руку и обнаружила, что рука действительно двинулась. Не её рука, а рука старого паромщика. Его пальцы тряслись — с таким неистовством два духа боролись за контроль над ними, но воля Алли победила. Теперь она овладела не только сознанием человека, но и его телом, и могла пользоваться им, как своим собственным. Она положила руку на плечо молодого моряка и заговорила, но вместо её девчачьего голоса из глотки вырвалось надтреснутое, хриплое карканье старого мужчины, всю свою жизнь выкуривающего по две пачки сигарет в день.

— Ступай-ка вниз, — услышала Алли собственные слова, сказанные чужим голосом. — Я тут и сам справлюсь.

Молодой не стал возражать, кивнул и ушёл, довольный, что можно отдохнуть.

Но старый моряк продолжал бороться за контроль над собственным телом.

«Да потерпи ты! — прикрикнула Алли. — Потерпи, скоро всё кончится».

Он лишь пришёл в ещё больший ужас.

Схватившись за штурвал, Алли рванула его вправо. Сейчас она не могла видеть МакГиллова судна, но она помнила то место, где оно было. Паром отклонился от своего обычного, годами выверенного курса.

В этот момент Алли, наконец, осознала в полном объёме, что с нею произошло:

«Я снова живу! У меня есть тело! Во мне струится кровь и бьётся сердце!»

Неужели тот парень, который упомянул, что существуют и другие способы снова почувствовать себя живым, имел в виду именно это?! Она знала, что открыла что-то очень большое и важное. Вот только сейчас ей было не до того, чтобы углубляться в тему.

Целую минуту она выдерживала новый курс. К концу этой минуты всё тело, которое она захватила, тряслось — с такой неистовой силой дух паромщика пытался изгнать непрошенного гостя. И в конце концов Алли сдалась — она достигла поставленной цели.

В ту секунду, когда она покинула тело старого моряка, он вскрикнул, но тут же овладел собой, вытер вспотевший лоб и вместо того, чтобы переживать о том, что с ним произошло, направил всё своё внимание на штурвал, быстро переведя паром на прежний курс — к Стетен-Айленду. Однако Алли услышала, как он шепчет себе под нос благодарственные молитвы, многократно поминая пресвятую богородицу. Алли очень хотелось успокоить его, сказать, что всё в порядке, что больше такого с ним никогда не повторится, но танкер МакГилла был близко, и на утешения и извинения у неё не оставалось времени.

В результате изменения курса паром шёл теперь наперерез судну-призраку. Нос громадной посудины МакГилла ткнулся в правый борт парома, но вместо того, чтобы расколоть его напополам, он просто прошёл насквозь, словно по пустому месту.

Для Алли осязаемая реальность призрачной «Сульфур Куин» заслонила туманную реальность живомирного парома — тот теперь казался невзаправдашним, ненастоящим — и Алли вспомнила слова Мэри о том, как трудно видеть одновременно два предмета, занимающих одно и тоже пространство.

Но тут возникла другая проблема: нос МакГиллова танкера надвигался на Алли, и она спохватилась — через эту сталь ей никак не просочиться! Если она не ухватится за что-нибудь, «Сульфур Куин» столкнёт её с парома прямо в море. Она засуетилась, зашарила руками и наконец вцепилась в якорь, торчащий из отверстия в носовой части танкера. Алли взмыла в воздух, а паром деловито продолжил свой обычный рейс к Стетен-Айленду. Алли изо всех сил цеплялась за якорь, под нею клубились тёмные, опасные воды Нью-Йоркского залива. Мысленно поблагодарив родителей за то, что целых четыре года пинками гоняли её на занятия гимнастикой, она проворно взобралась по якорной цепи и вскоре уже стояла на палубе танкера-призрака, приведя в замешательство малосимпатичную команду этого зловещего судна.

Замешательство, правда, длилось недолго, пираты быстро опомнились и схватили её. Эти отщепенцы были ещё более уродливы, чем Крутые Сутаны. Они чуть ли не на руках отволокли Алли на самую верхнюю палубу, к кричаще безобразному трону, на котором громоздилось нечто непонятное.

Нечто-на-троне явно не было человеком. Алли обнаружила, что хотя от вида монстра у неё мурашки бегут по коже, оторваться от этого зрелища она была не в силах. Вместо рук у Нечта были трёхпалые клешни с длиннющими когтями; кожа, испещрённая, как луна, тёмными кратерами, по цвету напоминала варёного омара. Ассиметричные глаза двигались каждый по своему разумению, а отвратительный пук серых косм на темени чудища был похож на мохнатого паука — того и гляди сползёт с башки и отправится гулять сам по себе. Это Нечто было настолько гротескно… да нет, даже больше, чем гротескно, оно было настолько чудовищно, что Алли была одновременно и напугана, и странным образом очарована, причём, было непонятно, чего же больше.

— Что это ещё за чудо-юдо? — спросила девочка. Она думала, что произнесла это про себя, но оказалось, что слова прозвучали вслух.

— Я МакГилл, — сказало Нечто. — Внемли моему имени и трепещи!

Алли прыснула. Она отдавала себе отчёт, что лучше бы этого не делать, но реплика чудища отдавала таким дешёвым балаганом, что она не смогла сдержаться.

МакГилл нахмурился. Вернее, Алли показалось, что нахмурился. Он взмахнул грязной клешнёй, и все собравшиеся на палубе пираты рассыпались кто куда — кроме одного парня с маленькой головой, — тот остался стоять около новоприбывшей.

— Я способен причинить тебе такие страдания, каких ты даже представить себе не можешь! — рыкнул МакГилл.

Алли сразу поверила. Однако она не собиралась тешить самолюбие этого стервеца, выказав свой страх. Она один раз уже теряла контроль над собой — с Пронырой; больше такого не случится. Алли была твёрдо уверена в одном: всякий монстр обладает только той силой, которой ты сам его наделяешь. С другой стороны, жизненный опыт научил её и другой истине: монстрам не нравится, когда по отношению к ним проявляют дерзость и неуважение. Во всяком случае, с МакГиллом лучше не лезть на рожон.

— Я слыхала, что ты — самое великое существо во всём Междумире. — Она уважительно наклонила голову. — Теперь я убедилась, что это правда.

МакГилл осклабился. Вернее, это Алли так показалось. Монстр обратил свой висячий глаз на мальчика с непропорциональной головой и спросил:

— Как думаешь, Урюк, что мне с ней сделать — бросить за борт или ещё что похуже?

— Похуже, — отозвался Урюк. Алли почему-то так и знала, что он скажет именно это.

МакГилл поёрзал на троне, пытаясь поудобнее устроиться на сиденье, что, скажем прямо, при его чудовищно бесформенном теле выглядело задачкой не из простых.

— Но сначала я хочу знать, как ты ухитрилась пробраться на мой корабль.

Алли усмехнулась.

— А что, до меня это никому не удавалось?

— Вообще-то нет, — отозвался Урюк, тем самым заслужив от начальства уничтожающий взгляд.

МакГилл вернулся к допросу Алли.

— Как ты это сделала?

— Скажу, но только если…

МакГилл не дал ей закончить. Он махнул когтистой лапой:

— Никаких «только если»! Я в переговоры не вступаю. Вышвырни её за борт, мне с ней больше не интересно.

Урюк попытался сграбастать Алли, но та увернулась.

— Нет! — воскликнула она. — Постой! Я… я расскажу, как я оказалась на твоём корабле.

Урюк заколебался.

Алли думала, что ей удастся добиться своего, если она правильно разыграет свою партию, но, как выяснилось, дело не выгорело. МакГилл в игры не играл и, по всей вероятности, действительно вознамерился выкинуть её за борт. Лучшее, на что ей оставалось надеяться — это что у неё получится каким-то образом выторговать у МакГилла свободу для Ника и Любистка. Если только их тоже ещё не выбросили за борт.

— Я села на паром, идущий к Стетен-Айленду, — быстро проговорила она, — и перескочила на твоё судно, когда оно его протаранило.

Внезапно оба гуляющих сами по себе глаза МакГилла уставились на неё. Монстр ухватился лапами за края трона, оттолкнулся и встал.

— Паром отклонился от курса! — воскликнул он. — Было похоже, будто он сделал это нарочно. Твои проделки?

Алли задумалась: какой ответ дать, чтобы он не привёл к прогулке за борт — да или нет? И пришла к выводу, что самым правильным будет сказать и то, и другое. Так она и поступила.

— И да, и нет, — ответила она.

МакГилл приблизился к ней на один шаг.

— Объясни.

— Я бы не смогла повернуть судно сама, поэтому я вошла в тело штурмана и заставила его подчиняться мне несколько секунд.

МакГилл некоторое время молчал, продолжая сверлить Алли своим ужасным взглядом.

— И ты думаешь, что я этому поверю, — наконец проскрипел он.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, но я говорю правду.

Чудище опять несколько мгновений буравило девочку взглядом, затем сказало:

— Итак, ты утверждаешь, что умеешь узурпировать тела, овладевать живыми и навязывать им свою волю? Ты умеешь скинджекить?

Услышанное Алли не понравилось. Значит, вот как это называется? Она узурпировала тело паромщика? «Скинджекила» его? Уж больно от этих слов несло… криминалом.

— Я предпочитаю называть это «боди-сёрфингом»[29].

МакГилл загоготал:

— Боди-сёрфинг! Неплохо, неплохо… — Он задумчиво почесал стебелёк, на котором висел его маленький глаз. — Как тебя зовут?

— Алли, — ответила она. — Алли-Изгнанница.

МакГилл не впечатлился её громким титулом. Он сунул коготь в свою необъятную ноздрю, выковырял оттуда здоровенную козявищу и шлёпнул её о стену, где та и осталась висеть. Алли поморщилась.

— Забери девчонку вниз, — приказал МакГилл Урюку.

— Мне подвесить её вместе со всеми или как?

— Нет. Размести её в гостевой каюте.

Урюк послушно кивнул и взял Алли за локоток с несколько бóльшим уважением, чем минуту назад. Однако девочка, почувствовав, что её позиция упрочилась, стряхнула его руку.

— Ты забрал у Проныры двоих моих друзей.

МакГилл насторожился.

— И?.. — протянул он.

— Они здесь?

— Может, здесь, а может, и нет. Пока марш в каюту, а там видно будет. Если ты мне понадобишься, я позову.

Она вздохнула, понимая, что продолжать препирательства не стоит.

— Спасибо за то, что… проявил великодушие, — сказала Алли. — Но я была бы ещё больше признательна, если бы этот Дурюк держал свои лапы от меня подальше.

— Урюк, — невозмутимо поправил обладатель сего славного имени. — Дурюк работает внизу, в машинном отделении.

МакГилл милостиво махнул клешнёй, мол, можете идти. Урюк с издевательски преувеличенной галантностью поклонился Алли и повёл её в гостевую каюту. Ещё ни один Послесвет не удостаивался такого почётного приёма на борту «Сульфур Куин» с того самого момента, как старый танкер перешёл в Междумир.

* * *

Как только гостья скрылась из глаз, МакГилл прошкандыбал обратно к трону и плюхнулся на него.

С невысокого подиума, на котором помещался трон, он озирал расстилающийся перед ним океан. «Сульфур Куин» прошла под мостом Верразано[30] и скоро выйдет на просторы Атлантики, откуда снова пустится в бесконечное патрулирование вдоль Восточного побережья.

МакГилл редко позволял себе помечтать. По натуре он был мрачен и пессимистичен, вечно ожидал всяких пакостей от судьбы, и мазохистски радовался, когда они случались. Но эта девчонка задела его за живое.

Скинджекинг! Да-а, эта сила куда значительней любой другой силы, которая была в его распоряжении! Вмешиваться в дела живого мира, перелетать от одного тела к другому, вселяться в новое, когда старое надоело или когда того требовали обстоятельства — каким могучим сделало бы его это умение! Девчонка — может ли она научить его вытворять такие штуки? Если да, то ради этого стоит отложить все другие планы на потом. Ничего не скажешь, новый холуй, вернее, холуйка, в лице этой стервочки — приобретение весьма ценное и открывающее перед ним, великим МакГиллом, необозримые возможности.

*** *** ***

Мэри Хайтауэр прямо нигде не упоминает МакГилла, только походя, намёком. Так, например, в своей книге «Осторожно — тебя касается!», между абзацами, повествующими об опасностях гравитационных междуворотов и о телевизионных шоу, она пишет:

«Если ты найдёшь мёртвое пятно, содержащее что-то очень ценное, как, например, какую-нибудь драгоценность или еду, перешедшие в Междумир, или ещё что-либо слишком хорошее, чтобы быть правдой, — можешь быть уверен, что это действительно слишком хорошо, чтобы быть правдой. Держись подальше от таких мест, иначе можешь угодить в весьма неприятную ситуацию».

По всеобщему убеждению, в этих строках она намекает на ловушки, расставляемые МакГиллом для Зелёнышей — они расположены в наиболее стратегически выгодных местах Восточного побережья. Хотя, если уж на то пошло, существование этих ловушек так никогда и не было доказано…

Глава 17

В подвесочной


В отличие от Мэри Хайтауэр МакГилл книг не писал. По его мнению, информацию надо не разбазаривать куда попало и кому попало, а грести к себе, точно так же, как и те сокровища, что были свалены в серном танке. Чем меньше знают другие, тем больше власти у великого МакГилла. Но втайне ото всех МакГилл прочитал всё, что написала Мэри Хайтауэр. Поначалу он вовсю развлекался, ведь сообщаемые писательницей сведения представляли собой мешанину подлинных фактов и домыслов.

Однако чем больше он читал, тем больше понимал, что в книгах Мэри нет домыслов — в них содержится просто-напросто ложь. Мэри совершенно сознательно так искажала факты, чтобы полученный результат наилучшим образом служил её интересам. Так что, придерживая правдивую информацию только для себя, она мало чем отличалась от МакГилла. Тот факт, что Мэри нигде ни словом не упоминала о МакГилле, служил для него источником постоянного раздражения — ну, словно заноза в заднице. Как это так?! Он — легенда! Он, как бы там ни было — Единственный Истинный Монстр всего Междумира! По крайней мере хотя бы одной-то главы он уж безусловно заслуживает! Неужели ему слишком многого хочется?!

Ну, ничего. Однажды он поймает эту Мэри, поставит её на колени, сделает своей рабой и заставит написать о нём, великом и непревзойдённом, целую энциклопедию!

А пока все его интересы были направлены на другую представительницу женского пола.

* * *

Алли понимала, что её пребывание на борту «Сульфур Куин» продлится до тех пор, пока она не надоест МакГиллу или пока он не получит от неё того, что ему необходимо. «Ему». Алли была уверена, что это исчадие — мужского пола. Как бы там ни было, времени у неё в обрез.

К тому же, ей не хватало терпения слишком долго поджидать удобного случая; нужно было как можно скорее выяснить, здесь ли Ник с Любистком.

Водворившись в «гостевую каюту», Алли подождала, пока стихнут шаги удаляющегося Урюка, а потом тихонечко открыла дверь и выскользнула в коридор.

Судно было большим, а команда — маленькой, так что ей удавалось прокрадываться сквозь люки и коридоры незамеченной. Время от времени она чуть не напарывалась на безобразных приспешников МакГилла, но они обычно так шумели, что Алли, загодя услышав их, успевала спрятаться.

На судне хватало мест, подходящих в качестве тюрьмы, так что девочка методично исследовала все тёмные углы, не обращая внимания на жуткий запах тухлых яиц. А он всё усиливался по мере того, как она углублялась в недра старого танкера. И наконец, поиски привели её к обширным резервуарам-танкам.

Судя по отвратной вони и жёлтым потёкам на полу, Алли решила, что танки когда-то использовались для перевозки серы, но в настоящий момент в них хранилось всякое добро, добытое путём неправедным. Предметы, содержащиеся в громадных резервуарах, поражали воображение. Каким образом могли они перейти в Междумир? Вот уютное кожаное кресло — в нём кто-то умер? А этот витраж — был он сделан с такой любовью, что удостоился вечности, когда сама церковь сгорела? А как насчёт вон того гардероба, в котором висят свадебное платье и фрак? Неужели жених с невестой отправились туда, куда уходят все, в свою брачную ночь, обернувшуюся каким-то неведомым несчастьем? Может статься, их любовь, как любовь Ромео и Джульетты, была слишком велика, чтобы жить на грешной земле?

За каждым предметом в этих хранилищах стояла история, которой никто никогда не узнает; и то, что МакГилл обращался с этими вещами так неуважительно, так, прямо скажем, по-свински, заставило Алли возненавидеть монстра ещё больше.

Она открыла дверь в четвёртый и последний танк, ожидая и здесь увидеть нагромождения МакГилловых сокровищ. Но не тут-то было. Эта камера отличалась от других.

Мозг Алли не сразу воспринял то, что увидели глаза. Сначала ей подумалось, что это гигантский подвесной мобиль[31], вроде того, что она видела в Музее современного искусства: с потолка на цепях свешивались большие, непонятной формы и разной величины штуковины, и все они тускло светились, как маломощные лампочки.

Но тут одна из лампочек заговорила.

— А который час?

Алли вскрикнула и, отшатнувшись, ударилась спиной о переборку. Та отозвалась глухим, протяжным стоном.

— Который час? — снова спросила всё та же светящаяся штуковина. Нет, это была не штуковина, а мальчик, на год или на два моложе Алли, одетый в серую фланелевую пижаму и висящий вниз головой на верёвке, обкрученной вокруг его лодыжек. Голова мальчика болталась футах в пяти от пола. На спине из пижамы торчал акулий спинной плавник, а на груди красовался рисунок, изображающий акулу.

— Я… Я не знаю… — прошептала Алли.

— А. О-кей. — Мальчик не выглядел разочарованным. Он выглядел смирившимся с судьбой.

— Осторожно! — предупредила девочка, болтающаяся рядом с ним. — Он кусается.

Мальчик в пижаме заулыбался, показав несколько рядов острых, как бритва, похожих на акульи зубов.

— Такова природа морского хищника! — самодовольно заявил он.

Только сейчас, когда она опомнилась и как следует осмотрелась, в мозгу Алли забрезжило осознание того, чтó она, собственно видит. Все свисающие с потолка непонятные штуковины оказались Послесветами. Здесь было, должно быть, несколько сотен детей, висящих вниз головой.

Подвешивание было собственным изобретением МакГилла, и он им очень гордился. Поскольку в Междумире никого нельзя было ни ранить, ни изувечить, а МакГилл всячески стремился причинить как можно больше мук своим жертвам, он придумал новую форму пытки, удовлетворяющую сразу нескольким требованиям: во-первых, подвешивание давало возможность без особых забот складировать Послесветов, в которых он в настоящий момент не нуждался, а во-вторых, МакГиллу удалось создать обстановку, при которой его жертвы мучились от крайней, смертельной скуки.

Сама процедура была очень проста: жертву привязывали за щиколотки к длинному канату, после чего вздёргивали вниз головой. Никаких физических неудобств духам это не причиняло, но подумайте — какая жуткая скучища проводить в таком положении день за днём! Если наиболее близким заменителем настоящих пыток, которые МакГиллу страсть как хотелось бы учинять над своими жертвами, была смертельная скука, то пусть так и будет. Во всяком случае, когда ему самому становилось скучно, он шёл развлекаться в подвесочную камеру. Там он толкал первого попавшегося Послесвета, тот толкал другого, а этот третьего, раздавались оханье, кряхтенье и визги, и всё это было очень весело — похоже на винд-чайм[32], только вместо колокольчиков в нём были люди.

Когда подвесили Ника, он сперва не мог решить, что хуже — висеть здесь или сидеть в бочке с рассолом. Вонь тухлых яиц, безусловно, была куда хуже, чем запахи укропа и чеснока, которыми благоухал рассол, но, с другой стороны, здесь он не чувствовал себя таким одиноким. Любисток, в бочке достигший нирваны, принял перемену в судьбе философски, и не переставал улыбаться мудрой улыбкой; так что в конце концов Ник решил, что уж лучше находиться в полном одиночестве, чем висеть вниз головой рядом со счастливым придурком. Хотя, опять-таки, уж лучше придурок-Любисток, чем крикун или пацан, пытающийся превратиться в акулу.

Как только Квазиморды подтянули новые «колокольчики» вверх, они наляпали на них чёрной краской номера. По причине, которой Ник не мог постигнуть, ему присвоили номер 966, а Любистку — 266. К тому же, тот, кто писал, намазюкал двойку в обратную сторону.

— Какие у тебя волосы смешные, — сказал Любисток, когда Квазиморды убрались. — Стоят прямо вверх.

— Нет, — сварливо возразил Ник, — они висят прямо вниз!

Любисток пожал плечами.

— В Китае где верх, там низ, а ты же наполовину китаец.

— Японец, тупица! — взъярился Ник и двинул Любистку по плечу. Напрасно. Оба тут же начали раскачиваться и биться о своих соседей.

— Эй, полегче! — отозвался кто-то. — С нас хватает и МакГилла! Он любит приходить сюда и раскачивать нас. Два собственных идиота, занимающихся тем же самым — это уже чересчур.

Жалобы раздавались со всех сторон и тогда, когда Ник пытался влезть под потолок по собственному канату. Там, наверху, было забранное решёткой отверстие, через которое виднелось небо. Ник был уверен, что стоит ему выбраться на палубу — и уж он придумает, как сбежать отсюда. К сожалению, канаты были намазаны жиром, так что ему никогда не удавалось подняться выше, чем футов на десять, после чего он падал вниз и начинал биться о других «висельников». Это в свою очередь вызывало цепную реакцию охов и вскриков, которые напоминали уксусному крикуну, что неплохо бы начать орать, и он так и поступал. Воцарялся бедлам, и все дулись на Ника.

А вообще, кроме случайных стычек и коллективных визгов и криков заняться больше было нечем. Они висели и ждали, какое употребление найдёт для них МакГилл. Ник отдавался блаженным фантазиям о том, как придёт Мэри с сотней своих ребят и освободит его. Он даже представить себе не мог, что спасение придёт к нему в лице Алли.

* * *

— О Боже мой!

Алли стояла на запачканном серой полу подвесочной камеры, не веря своим глазам. Она попыталась посчитать, сколько здесь Послесветов, но сбилась со счёта. Много! На груди у каждого был намалёван номер, и у некоторых он зашкаливал за несколько сотен.

— Ты пришла освободить нас? — спросила девочка № 342.

Поскольку Алли не знала, удастся ли ей когда-либо спасти такое неимоверное количество Послесветов, она не стала отвечать на вопрос. Вместо этого она сказала:

— Я ищу двоих мальчиков. Они здесь новенькие. Одного зовут Ник, другого — Любисток.

Тут откуда-то с вышины раздался голос:

— Они на другой стороне.

Это говорил мальчик постарше, в бой-скаутской форме, с волосами цвета ржавчины, торчащими прямо вниз, что делало их похожими на опрокинутое пламя. Его канат был самым коротким — от головы мальчика до пола было не меньше пятнадцати футов. Он висел выше всех остальных и, естественно, имел наилучший обзор.

— Только и знают, что треплются без конца, — сердито сказал он. — Заставь их замолчать, надоели.

Алли вошла в самую чащу подвешенных и начала продираться сквозь них, попросту отталкивая их со своего пути. Те раскачивались, словно маятники, и ворчали, недовольные, что их потревожили. Алли попыталась вести себя поделикатнее, но всё равно — болтающимся на верёвках духам явно не нравилось её общество.

— Да заткнитесь вы, кретины! — взвился Бой-скаут. Алли призадумалась: интересно, если этот парень висит выше всех, то это автоматически делает его лидером группы? Или раз его так высоко занесло, то это даёт ему право заноситься над другими?

— Я сказал — заткнитесь! — рявкнул Бой-Скаут. — Будете шуметь — Оратор снова заорёт!

Оратор, который воспринял это замечание как напоминание о своих прямых обязанностях, тут же разорался. К несчастью, Алли как раз в это время проходила мимо него, и он завопил прямо ей в ухо. Алли рефлекторно выбросила руку в сторону и накрыла ладонью рот крикуна.

— А вот это, — веско сказала она, — совершенно ни к чему. Больше никогда так не делай. Никогда! — Оратор смотрел на неё ошалелыми глазами. — Ну что, договорились?

Пацан кивнул, и она убрала ладонь.

— А можно я совсем немножко покричу? — спросил он.

— Нет, — отрезала Алли. — Хватит, откричался.

— Вот чёрт, — был ответ, и после этого Оратор навсегда прекратил орать.

— Эй! — провозгласил кто-то. — Она заткнула нашего крикуна!

Вся подвесочная загремела от дружных внизголовых аплодисментов.

— Алли, это ты?

Ну, наконец-то, Ник! Девочка протиснулась ещё между несколькими «колокольчиками» и оказалась перед своими друзьями. Ник висел на высоте пяти футов над полом, так что его голова оказалась примерно на уровне её глаз. Любистка подвесили где-то на фут выше.

— Как ты сюда попала? — спросил Ник. — Я был уверен, что Проныра и тебя засунул в бочку!

— Я успела смыться до того, как он это сделал, — сказала Алли, слегка приврав.

— И ты просто так оставила нас там?!

Алли вздохнула. Они понятия не имеют, через что ей пришлось пройти, чтобы пробраться сюда, на это судно, но сейчас было не место и не время для рассказов. Она взглянула на Любистка, который улыбался и радостно размахивал руками, вися вниз головой.

— Привет, — сказала Алли.

То, что Любисток так спокойно и даже весело покорился своей судьбе, заставило Алли ещё острее прочувствовать свою вину.

— Это ужасно! Как МакГилл может творить такое?!

— Он же монстр, — напомнил Ник. — Делает то же, что все монстры.

— Хочешь повисеть с нами? — счастливо осведомился Любисток. — Около меня есть свободное место!

— Не обращай на него внимания, — сказал Ник. — У него крыша поехала. — Ник изогнулся и ухватился за собственные щиколотки. — Ты можешь перерезать верёвки?

Но мальчик с высоты предостерёг:

— Если ты освободишь их, МакГилл выбросит вас всех троих за борт. А может статься, придёт в такую ярость, что и нас тоже.

Он, пожалуй, прав. МакГилл был не просто злюкой, а непредсказуемым злюкой. Да к тому же, если она и освободит их, куда они потом денутся? Ну, выберутся из танка, а потом что?

— Я не могу пока освободить вас, — сказала она своим друзьям. — Но скоро я что-нибудь придумаю. Держитесь, не кисните, — и поморщилась при своём не совсем удачном каламбуре.

— Ты что, вот так просто уйдёшь и всё? — спросил Ник.

— Не забывай нас! — бодро добавил Любисток.

— Я скоро вернусь. Обещаю.

— Обещаешь? Ты уже один раз обещала, что поход к Проныре будет лишь лёгкой прогулкой, — напомнил Ник. — И видишь, чем всё закончилось?

Девочка не стала оправдываться. Ник был прав. Всё случившееся — её вина. Алли извинялась чрезвычайно редко, но в этот раз, когда она произнесла: «Я очень сожалею, простите меня», — эти слова несли в себе бремя всех тех извинений, которые она не сделала, пока находилась в числе живых. Потом она неловко обняла мальчиков, отчего они слегка закачались, и поспешила уйти, пока не разревелась.

Глава 18

Скинджекинг для чайников


«Сульфур Куин» курсировала вдоль Восточного побережья, и, время от времени ложась в дрейф, отряжала на берег в шлюпке часть команды — проверить, не попался ли кто в МакГилловы ловушки для Зелёнышей. Эти ловушки были, фактически, очень просты — замаскированные ловчие сети, подвязанные к деревьям. Зелёныш, проходя мимо, видел шоколадный батончик, или ведёрко с поп-корном, или ещё что-нибудь столь же притягательное, но в ту секунду, когда он собирался схватить приманку, сеть вздёргивала его кверху. Так он там и висел, пока не являлись посланцы МакГилла и не снимали его с дерева. Проще пареной репы.

МакГилл лопался от довольства. Всё складывалось отлично. Он даже уверовал, что появление в его жизни этой девчонки, Алли, тоже не было случайностью. Все силы вселенной объединились, чтобы работать на него. Силы света или силы тьмы?.. Э-э… ну, там видно будет.

На следующее утро после появления непрошенной гостьи МакГилл отправился в каюту Алли и застал её там за чтением одной из растреклятых книжонок этой Мэри, Королевы Сопляков.

Когда он вошёл, Алли, валявшаяся на кровати, мельком взглянула на него и тут же вернулась к прерванному чтению.

— Читать Мэрины книжки — сплошная нервотрёпка, — сообщила она. — Не разберёшь, где обман, где правда. Когда-нибудь я разоблачу всё её враньё.

МакГилл не смог удержаться от улыбки. Она не любит Мэри — в точности, как он сам! Хороший знак.

Он презрительно тряхнул башкой — это был заранее рассчитанный жест: сальные лохмы хлестнули по воздуху, забрызгав слизью переборку. Для вящего устрашения.

— Будешь учить меня скинджекингу! Приступай!

Но Алли лишь перевернула страничку и сказала:

— Я приказам не подчиняюсь.

МакГилл озадаченно помолчал, не зная, что ему предпринять: то ли заблевать девчонку червями, то ли проявить не свойственное ему терпение. Он выбрал последнее.

— Будешь учить меня скинджекингу. Приступай… пожалуйста.

Алли положила книжку и села.

— Ну хорошо, поскольку ты сказал волшебное слово, давай буду учить, почему бы и нет.

Ой. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни малейшего признака отвращения. Плохо дело. Все, даже собственная команда, находили его невероятно отталкивающим, чем он страшно гордился. МакГилл сделал мысленную заметку: надо изобрести что-нибудь новенькое, чтобы девчонку выворачивало от омерзения.

О чём МакГилл не подозревал — так это о том, что Алли испытывала жуткое отвращение, но умела сдерживать свои эмоции, когда считала это необходимым. Она решила, что МакГилл и без того имеет над ней слишком много власти, чтобы доставить ему дополнительное удовольствие, показав, что её тошнит от его вида.

— Итак, искусство скинджекинга, — провозгласила Алли. — Урок первый.

— Слушаю.

Алли запнулась. Положеньице не из простых. Если существовал дух, которого ни в коем случае нельзя допустить к овладению навыками скинджекинга, то это, безусловно, был МакГилл.

Она и сама-то мало что умела, попробовала только раз — с паромщиком, но МакГилл ведь этого не знал. По его разумению, Алли была эксперт. До тех пор, пока она будет держать себя соответствующим образом, она сможет вовсю водить его за нос.

— Вселение в живых — это очень сложная штука, — авторитетно начала она. — Сначала мы должны найти… гм… Междуворот Духа.

— Междуворот Духа, — повторил МакГилл. — Я не знаю, что это такое.

Алли сама этого не знала, ну да какая разница?

— Ты имеешь в виду место, где происходит всякая чертовщина? — невольно подсказал МакГилл.

— Да, ты прав.

— Место, где случаются всякие таинственные, необъяснимые явления?

— Абсолютно точно!

МакГилл в задумчивости поскрёб свой безобразный подбородок.

— Я знаю одно такое место. Дом на Лонг-Айленде. Мы как-то высадились там — нам нужны были Послесветы. Не нашли ни одного, но стены дома всё время требовали, чтобы мы убрались оттуда.

— О-кей, — отозвалась Алли. — Вот с него мы и начнём.

МакГилл кивнул.

— Я сообщу, когда мы прибудем туда.

Как только монстр убрался, Алли дала волю своему отвращению — её трясло и выкручивало, чуть не стошнило. Затем она вновь улеглась на кровать, чтобы испытать ещё большее омерзение — теперь от очередного тома Мэриной дезинформации. Зачем она это делала? Алли питала слабую надежду, что где-нибудь между вредными советами Королевы Сопляков содержится хотя бы намёк на то, как управиться с МакГиллом. Если хорошенько покопаться, может, что и отыщется?

МакГилл, как существо крайне высокого о себе мнения, считал, что насквозь видит любого лжеца. Вот это высокомерие и не позволило ему распознать, что Алли водит его вокруг пальца. Довольный новым поворотом в своих делах, он ковылял по палубе, наблюдая, как кругом кипит работа. Холуи драили палубу.

Вообще-то от всей этой уборки, чистки и мытья толку было мало: как команда ни старалась, ни ржавчину, ни потёки серы отмыть было нельзя — они пребудут с «Сульфур Куин» до скончания времён. Всё, что матросам удавалось — это убрать с палубного настила крошки от печенья, которые МакГилл вечно разбрасывал где попало. И всё равно, МакГилл требовал, чтобы на его судне всё было по-настоящему, чтобы его команда была настоящей командой; а настоящие команды на настоящем судне драят палубу, вот и всё. Одни и те же члены команды каждый день чистили и мыли одно и то же в одно и то же время суток. Рутина. Она и делала призрачное судно призрачным. Алли же стала морщинкой на гладкой ткани обычного, рутинного бытия.

МакГилл гордо прошествовал мимо своих матросов, то щелчками пальцев выстреливая в них маленьких чёрных таракашек, то поплёвывая им на ноги — так просто, чтобы не забывали, кто здесь хозяин. Взобрался на мостик, приказал сделать полный разворот и править обратно — к Лонг-Айленду и тому самому дому с чертовщиной. После чего уселся на трон и потянулся к стоящей рядом потускневшей медной плевательнице. Сосуд предназначался когда-то для сплёвывания жевательного табака, мокроты и прочих малоаппетитных вещей, но здесь ему нашлось другое применение. МакГилл запустил в него клешню и вытащил китайское гадательное печенье — медный горшок был полон ими чуть ли не до краёв.

Мэри Хайтауэр не питала доверия к гадательному печенью и своим читателям не советовала. Одна мысль об этом вызывала у МакГилла пренебрежительную ухмылку. О чём Мэри умалчивала — так это о том, что этих печений в Междумире так же много, как стёртых монет, но толку от них — гораздо больше. Ну, хотя бы на этот раз Мэри своей ложью оказала ему услугу: если другие будут держаться от печенья подальше, ему, МакГиллу, больше достанется!

Он раздавил пальцами одно из печений, швырнул крошки на палубу — пусть команда передерётся из-за них, словно чайки — затем поудобнее устроился на троне и прочитал, что было написано на узкой бумажной полоске, до этого момента спрятанной в печенье.

Из воды явится к тебе спасение.

Алли явилась нему из воды, разве не так? Он откинулся на спинку, весьма довольный собой.

* * *

Дом на Лонг-Айленде и вправду требовал, чтобы они убрались из его стен.

Он говорил об этом громко, он говорил об этом часто. Жутко противный дом. Однако собака лаяла, но не кусалась. В доме жила молодая чета, и хотя жильё орало и на них тоже, они ничего не слышали, потому что оба были глухи. Поскольку у дома не было конечностей, чтобы воспользоваться языком жестов, он раздражался всё больше и больше. Должно быть, дом обрадовался, когда наконец в его стенах появились бестелесные духи, которые были в состоянии услышать его, пусть они и пропускали его вопли мимо ушей. Как бы там ни было, Алли вынуждена была признать, что это идеальное место для её первого развесистоклюквенного урока по скинджекингу.

— О-кей, — обратилась она к МакГиллу, — сначала найди в этой комнате мёртвое пятно.

Проще простого — дом был нашпигован мёртвыми пятнами, как швейцарский сыр дырками; должно быть, здесь умерла уйма народу. Алли предпочла не думать об этом.

МакГилл утвердился на пятне у окна с видом на море.

— А что теперь?

— Закрой глаза.

— Они не закрываются, — напомнил МакГилл.

— А, ну да. Ладно, тогда не закрывай. Повернись к океану… и жди, когда взойдёт солнце.

— Сейчас полдень, — буркнул МакГилл.

— Да знаю я. Но ты должен стоять здесь и ждать до завтра до рассвета, а когда начнёт подниматься солнце — смотри прямо на него.

— Пошли… во-о-о-о-о-о-о-он! — взвыл дом.

— Если нам надо быть здесь на рассвете, почему ты не сказала об этом до того, как мы приволоклись сюда?

— Знаешь, в чём твоя беда? — сказала Алли. — У тебя напрочь отсутствует терпение. А скинджекинг требует терпения. Ты бессмертен, делать тебе нечего, торопиться некуда. Стой и жди рассвета!

МакГилл скосил на неё злой глаз, сплюнул на Аллину ногу бурый комок чего-то гадостного и сказал:

— Ладно. Куда ты? Стой и жди вместе со мной. Если мне приходится выслушивать вопли этой дурацкой халупы, то и тебе тоже.

Так они и ждали, не обращая внимания на суету живущих в доме людей и бесконечные вопли самого дома.

Вот незадача — следующее утро оказалось облачным, и вместо солнца на горизонте была видна только серая, унылая полоса.

— Значит, будем ждать до завтра, — сказала Алли.

— Вот ещё новости! И как мне это поможет научиться?

Алли закатила глаза, как будто ответ лежал на поверхности:

— Когда ты долго смотришь на восходящее солнце, это даёт тебе… душезрение. Не во всякого живого можно забраться. Душезрение позволяет увидеть, кого можно скинджекить, а кого нельзя.

МакГилл уставился на неё с сомнением.

— И вот так, значит, ты научилась?

— Вообще-то… — протянула Алли, — это только первая ступень.

— А сколько их всего?

— Двенадцать.

МакГилл смерил её своими блуждающими разнокалиберными глазами и спросил:

— А в этом доме кто-нибудь годится?

Сказать по правде, для скинджекинга годился кто угодно, но Алли не собиралась сообщать монстру правду. Вся суть разыгрываемой ею комедии сводилась к тому, чтобы, обучая МакГилла, ничему его не научить, а вместо этого протянуть время и успеть узнать слабости начальства. Если ей удастся протащить его через все двенадцать идиотских «ступеней», убедив, что в конце он будет способен к скинджекингу, то, возможно, за это время она найдёт способ победить МакГилла — или, по крайней мере, освободить своих друзей.

В любом случае, надо ещё придумать план, как очень быстро унести ноги, потому что когда МакГилл, наконец, поймёт, что его одурачили, от его гнева сотрясётся весь Междумир.

— Женщина годится, — сказала Алли МакГиллу.

— А ну покажи! — потребовало чудище. — Вселись в неё сейчас!

Алли стиснула зубы. Эксперимент, который она проделала с паромщиком, привёл её одновременно и в восторг, и в ужас. С одной стороны — захватывающее, яркое переживание, а с другой — жесть, всё равно что примерять на себя грязную, провонявшую чужим потом одежду. Но деваться некуда — если она стремится держать МакГилла на коротком поводке, придётся показать, на что способна.

— О-кей, я это сделаю. Но сначала ты расскажешь мне, зачем тебе все эти ребята, что ты подвесил в трюме. И почему на них номера.

Он немного поразмыслил и ответил:

— Нет, сначала ты вселишься, а уже потом я расскажу.

— Замётано.

Алли напружилась, словно бегун, выходящий на дистанцию, и двинулась к женщине, которая в это время возилась на кухне. Вселение на этот раз оказалось куда легче, чем с паромщиком — может, потому, что это была женщина, а может, потому, что уже имелся некоторый опыт. Практика — великая вещь.

Женщина так никогда и не поняла, что с нею стряслось.

Первое, что поразило Алли — это полная тишина. Она было запаниковала, подумав, что что-то не так, но тут же успокоилась, вспомнив, что обитатели дома пользовались языком жестов. Женщина глуха. Окружающий мир стал ярче, рельефней — стал таким, каким его видят живые, и Алли вновь испытала восхитительное чувство — у неё опять было тело! Она поиграла пальцами… Как оказалось, девочке понадобилось всего несколько секунд, чтобы подавить сознание «хозяйки» и взять над ней контроль.

Алли оглянулась вокруг. Теперь она МакГилла не видела, но знала — он здесь. Если ему так хочется доказательств, он их получит.

Она порылась в кухонных шкафчиках, нашла фломастер и большими печатными буквами написала на стене:

БЕРЕГИСЬ МАКГИЛЛА

После чего выпрыгнула из женщины, не желая проводить в чужом теле ни одной секунды сверх необходимого. Живой мир сразу поблёк, слух вернулся. А вот и МакГилл собственной персоной — стоит и лыбится, демонстрируя треугольные гнилые зубы.

— Здорово! — одобрил он. — Просто здорово!

— А теперь рассказывай про Послесветов.

— Не-а.

— Ты же обещал!

— Я соврал.

— Тогда я не буду тебя учить!

— Тогда я выброшу твоих друзей за борт.

— Пошли… во-о-о-о-о-о-о-он!

Алли стиснула кулаки и испустила досадливое рычание. МакГилл, довольный, сатанински захохотал. У неё, может, и имеются кое-какие карты на руках, но пусть не забывает, кто захапал все тузы!

— Будем приходить сюда каждое утро, — решил МакГилл, — пока не выдастся ясный рассвет. А потом приступим ко второй ступени.

Алли ничего не оставалось, как согласиться. Всю дорогу, пока они возвращались на ялике на борт «Сульфур Куин», она провела в яростном молчании, всё больше укрепляясь в своей решимости переиграть МакГилла.

Что же до женщины, в которую вселялась Алли, то обретя контроль над своим телом и увидев на стене непонятно откуда взявшуюся надпись, она пришла к выводу, что все страшные слухи, ходившие об этом доме — правда. Женщина немедленно связалась с риэлтором и выставила дом на продажу, решив, что они с мужем уберутся как можно дальше из этого уютного городка с милым названием Амитивиль[33].

*** *** ***

«Опасайтесь китайских гадательных печений, перешедших в Междумир! — пишет Мэри Хайтауэр в книге «Осторожно — тебя касается!». — Они — орудия зла. Единственно правильным будет держаться от них подальше. ИЗБЕГАЙ СОБЛАЗНА! И близко не подходи к китайским ресторанам! Если ты коснёшься этого зловредного печенья, твоя рука отсохнет навеки!»

Глава 19

Роковое печенье


МакГилл дотошно следовал наставлениям Алли, ведущей его через три первые ступени в овладении искусством скинджекинга. Теперь он, вроде бы, обладал «душезрением», позволяющим отличать, кто подходит для захвата, а кто нет. Правда, глядя на живых, он не видел никакой разницы, но ни словом не обмолвился об этом Алли, убедив себя, что душезрение, конечно же, проявится, когда он преодолеет все оставшиеся ступени. Пусть только попробует не проявиться!..

Следующей ступенью было следить за всеми поступками живого человека в течение суток.

— Смысл этой ступени в том, — объясняла Алли, — чтобы проникнуть в суть того, чем занят живой, как бы сродниться с ним.

Эта на первый взгляд простая задача на деле оказалась чрезвычайно сложной, поскольку живые могли передвигаться в своём мире способами, не доступными МакГиллу. Каждый раз, когда он пристраивался за кем-нибудь, объект нырял либо в машину, либо в поезд, либо, как в одном экстраординарном случае, в вертолёт — и до свиданья, разве ж за такими угонишься пешком…

Он промучился несколько дней, прежде чем нашёл того, кто уж точно никуда не улизнёт: узника местной каталажки. В течение суток МакГилл неотступно следил за не больно разнообразной жизнью зека, после чего вернулся на «Сульфур Куин», ощущая себя триумфатором.

Но третья ступень оказалась ещё труднее предыдущей. По утверждению Алли, ему было необходимо совершить бескорыстный поступок. МакГилл посчитал, что она требует от него невозможного.

— Ты мог бы, например, выпустить одного-двух ребят, что висят в подвесочной, — предложила Алли.

Но МакГилл резонно возразил:

— Какой же это тогда будет бескорыстный поступок, если я за это что-то получу?

И правда: бескорыстный поступок подразумевал ноль выгоды, а, значит, задача практически невыполнима. Надо посоветоваться с печеньем.

После того как Алли ушла в свою каюту, МакГилл в очередной раз запустил клешню в плевательницу, выудил оттуда гадательное печенье, раздавил его и вытащил полоску бумаги. На этот раз надпись гласила:

Ответ получишь тогда, когда забудешь вопрос.

МакГилл впал в такое раздражение, что швырнул крошки за борт, вместо того чтобы, как всегда, бросить их команде.

Он был не единственным, у кого сложившееся положение вызывало досаду. Алли кляла себя за то, что не продумала свои действия как следует. Неужели она была так наивна, чтобы поверить, будто это чудовище вот так запросто отпустит её друзей? Конечно, с одной стороны, трудность пресловутой «третьей ступени» давала ей выигрыш во времени, но с другой стороны, если МакГилл всё же окажется неспособным на бескорыстный поступок, он начнёт стервенеть всё больше и больше, а тогда…

На судне она теперь пользовалась полной свободой — такой привилегии ни у кого из всей команды не было; вот только с нею стало происходить что-то неладное. Каждый раз, глядясь в зеркало, она находила у себя во внешности какой-то непорядок: это ухо — оно и вправду чуть больше другого? А вон тот нижний зуб — он всегда так выпирал из ряда? Интересно, сколько понадобится времени, чтобы она стала такой же уродиной, как и вся остальная команда?

Об этом и раздумывала Алли, стоя как-то под вечер на палубе и пытаясь найти взглядом берег. Не получалось. Небо было ясное, видимость отличная, но кругом расстилались только волны. «Сульфур Куин», обычно сновавшая вдоль побережья, сейчас почему-то вышла в открытый океан. Алли чувствовала себя не в своей тарелке: она хотя и сознавала, что больше не может принимать участия в делах живого мира, но простое наблюдение за ними давало ей ощущение причастности. А теперь и этой скудной возможности не осталось. По её расчётам, они находились сейчас у берегов Нью-Джерси, на юге штата. Здесь жили её родители. Вот только берега нигде не было видно.

Так она стояла, уставившись на горизонт, когда к ней своей косолапой походкой приблизился МакГилл.

Алли спросила:

— Почему мы болтаемся здесь, если, по идее, должны идти вдоль берега и проверять твои ловушки?

— В Нью-Джерси у меня их нет.

— Да, но всё равно — какой смысл выходить в открытое море?

— Я здесь не затем, чтобы отвечать на глупые вопросы, — отрезал он.

— А зачем тогда?

— Я был на мостике и увидел, что ты стоишь здесь, свесилась через борт. Вот и пришёл узнать, всё ли с тобой в порядке.

Алли это проявление заботы не понравилось ещё больше, чем слизь, сочащаяся из всех отверстий МакГиллова тела. Монстр поднёс свою облезлую клешню к лицу девочки и одним пальцем приподнял её подбородок. Алли бросила взгляд на этот палец — разбухший, огромный, бледно-лиловый, словно дохлая рыба, три дня провалявшаяся на солнце — и отпрянула.

— Я тебе противен, — сказал МакГилл.

— А разве ты не этого добиваешься? — ответила Алли.

Она ещё в самом начале поняла, что монстр страшно гордится своей тошнотворной внешностью. Он прилагал все усилия, чтобы выглядеть как можно более отталкивающим, и всё время выдумывал новые способы, как бы стать ещё мерзее. Но как раз в этот момент, казалось, произведённое впечатление его не обрадовало.

— Руки у меня слишком грубые, — сказал он. — Наверно, стоит выработать более мягкое прикосновение. Учту.

Алли еле удержалась, чтобы не воззриться на него в изумлении. «Ой, вот только этого не хватало! — подумала она. — Уж не влюбился ли он в меня?» Она не относилась к числу девушек, способных с пониманием отнестись к подобным вещам.

— Не пытайся меня очаровать, — буркнула она. — «Красавица и чудовище» — эта сказка не про меня, понял?

— И не собирался! Просто пришёл узнать, не задумала ли ты прыгнуть через борт.

— С какой стати мне прыгать?

— Иногда так случается, — ответил МакГилл. — Некоторые члены команды, бывает, сигают в воду. Считают, что провалиться в центр Земли — это лучше, чем служить мне.

— Может, они и правы. Ты не хочешь отпустить моих друзей, на мои вопросы не отвечаешь… Кто знает, наверно, мне было бы лучше там, внизу.

МакГилл покачал головой.

— Ты говоришь так, потому что понятия не имеешь, что это такое. А я знаю.

Он замолчал. Его глаза, которые, казалось, никогда не смотрели в одном направлении, сейчас, похоже, сосредоточились на чём-то далёком, никому, кроме него не видимом.

— Сначала будет вода, — прервал он молчание, — потом дно, земля. Потом скальная порода. Там мрак и холод, а в теле у тебя — камень…

Алли вспомнила, как Джонни-О чуть было не вогнал её в землю, вспомнила это жуткое ощущение — земля и камни, наполняющие её тело. Вот уж чего бы ей ни за какие коврижки не хотелось бы испытать вновь!

— Гравитация тянет тебя вниз, и ты чувствуешь, как растёт давление, — продолжал МакГилл. — Становится всё жарче. Так горячо, что живое тело этого не выдержало бы. Камень вокруг раскаляется докрасна. Начинает течь. И ты чувствуешь этот жар — он должен бы спалить тебя дотла, но этого не происходит… Тебе даже не больно, потому что ты не способен ощущать боль. И всё равно — огонь, он сжигает тебя… Ты просто сходишь с ума. Ты ничего не видишь, кроме расплавленной породы, сначала алой, потом белой от жара. И это всё. Свет, и жар, и бесконечное падение — вниз, вниз, вниз…

Алли хотела остановить его, попросить, чтобы он замолчал, но не смогла: ей было невыносимо это слышать, и в то же время она понимала, что должна выслушать его. Ей необходимо было знать то, о чём он рассказывал.

— Ты тонешь долгие-долгие годы и время от времени натыкаешься на других, — продолжал МакГилл. — Чувствуешь их присутствие; слышишь голоса, приглушённые расплавленной породой. Они называют свои имена — те, кто помнит. Проходит ещё лет двадцать, и ты попадаешь в место, где пространство настолько плотно набито духами, что ты останавливаешься. И как только это происходит, как только ты перестаёшь двигаться — тогда начинается ожидание.

— Ожидание чего?

— А разве не ясно?

Алли не осмеливалась даже допустить мысль о том, чтó он имеет в виду.

— Ожидание конца света, — сказал МакГилл.

— Свету… придёт конец?

— Конечно, придёт. Не через миллион лет, не через сотню миллионов. Может, даже и не через миллиард. Но в конце концов солнце умрёт, Земля превратится в пыль, и все, кто провалился в её ядро, разлетятся по вселенной. Ведь гравитации больше не будет, ничто удержит Послесветов вместе… Так и будут носиться в пространстве…

Алли попыталась вообразить себе это ожидание — целый миллиард лет! — но не смогла.

— Это ужасно!

— Нет, не ужасно — возразил МакГилл, — и оттого всё это гораздо хуже, чем просто ужасно.

— Н-не понимаю…

— Видишь ли, когда ты попадаешь в центр Земли, то забываешь, что у тебя есть руки-ноги — они тебе больше не нужны. Там они ни к чему. Ты становишься чистым духом. Вскоре не можешь отличить, где кончаешься ты и начинается планета Земля. А ещё через некоторое время ты вдруг обнаруживаешь, что тебе всё равно. Ты сознаёшь: твоё терпение настолько безгранично, что его хватит до конца мира.

— Вот, наверно, почему говорят: «Покойся в мире»… — прошептала Алли.

Великая милость вселенной состоит в том, что на заблудшие души, которые только и могут, что бесконечно ждать, нисходит вечный покой. Что-то сродни ему обрёл Любисток в своей бочке.

— У меня бы точно терпения бы не хватило, — вздохнула Алли.

— И у меня не хватило, — отозвался МакГилл. — Поэтому я продрался обратно на поверхность.

Алли в изумлении воззрилась на своего собеседника, взгляд которого уже больше не был устремлён в далёкое ничто. Оба глаза МакГилла смотрели теперь прямо на неё.

— Ты хочешь сказать…

МакГилл кивнул.

— Это заняло больше пятидесяти лет. Но я страшно рвался на поверхность, а когда чего-нибудь очень хочется, можно горы своротить. Никому ещё этого не хотелось так страстно, как мне; я единственный, кто побывал в центре Земли и вернулся обратно. — Он бросил взгляд на свои безобразные клешни. — Мне помогло то, что я вообразил себя монстром, прогрызающим и прокапывающим себе дорогу из недр наверх, и когда я достиг поверхности, оказалось, что я действительно им стал. Стал чудовищем. И желаю им оставаться и впредь!

Хотя в ужасающем лице МакГилла за время его рассказа ничто не изменилось, Алли могла бы поклясться, что он теперь выглядит немного по-другому…

— Почему ты рассказал мне об этом? — спросила она.

МакГилл пожал плечами.

— Мне почему-то захотелось, чтобы ты узнала. Думаю, ты заслужила небольшую толику правды за помощь, которую оказываешь мне.

Несмотря на то, что нарисованную МакГиллом картину радужной никто бы не назвал, Алли всё же стало немножко легче. Словно во мраке зажёгся огонёк.

— Спасибо, — сказала она. — Ты проявил настоящую чуткость.

МакГилл вскинул голову.

— Чуткость?.. Как думаешь, это можно расценивать как бескорыстный поступок?

Алли кивнула.

— Да, думаю, можно.

МакГилл показал в улыбке все свои гнилые зубы вместе с чёрными дёснами.

— Ответ пришёл, когда вопрос забылся — в точности, как предсказало гадательное печенье.

— Гадательное печенье? — переспросила Алли. — Ты о чём?

Но МакГилл проигнорировал вопрос.

— Я совершил бескорыстный поступок, — сказал он, — и теперь готов к четвёртой ступени.

* * *

Алли перерыла все опусы Мэри, которые нашлись на «Сульфур Куин», и наконец выискала упоминание о гадательном печенье — о том, насколько они, эти маленькие сухие бисквиты, зловредны и как от них нужно бежать без оглядки, словно от ядерного отстойника. Ага, раз Мэри как чумы боится китайского печенья, значит, здесь кроется что-то важное.

Алли отправилась на поиски Урюка. Он обнаружился внизу, в бывшей кают-компании, где собралась почти вся остальная команда — ребята развлекались как обычно, то есть играли в одни и те же игры, снова и снова, как вчера и позавчера. Так же, как и в царстве Мэри, если МакГилл не тормошил своих холуёв, они впадали в бесконечную рутину: обменивались бейсбольными карточками с изображениями давно умерших игроков; выясняли отношения по поводу того, кто мухлюет в шашки и затевали драки с участием одних и тех же действующих лиц и по всё тем же, что и вчера, причинам.

«Не забывай об этом, — сказала Алли себе самой, — будь всегда настороже. Не допусти, чтобы рутина опять взяла над тобой верх».

Когда она вошла в кают-компанию, кое-кто из находившихся там уставился на неё враждебно, а остальные демонстративно игнорировали. Её откровенно недолюбливали. А всё потому, что МакГилл одаривал Алли своей благосклонностью, тогда как на остальных он плевать хотел. Однако им приходилось признать, что с тех пор, как Алли появилась на «Сульфур Куин», их жизнь стала значительно легче: МакГилл был занят ею и меньше терроризировал свою команду.

Урюк как никто другой понимал, насколько ценным приобретением была Алли. Первое время она опасалась, что старший помощник возненавидит её по той же причине, по какой Вари возненавидел Ника, однако этого не произошло. Урюк зачастую служил для МакГилла козлом отпущения, когда дела почему-то шли не так, как тому хотелось; поэтому Алли некоторым образом спасала его от гнева хозяина. Она не назвала бы Урюка своим другом, но и врагами они не были. В одном Алли была уверена: в усохшей голове мальчишки было больше мозгов, чем можно было предположить, судя по её размерам, и в основном именно поэтому дела на «Сульфур Куин» шли как по маслу.

Урюк выступал в качестве рефери для двух других пацанов, играющих в дурацкую игру: они шлёпали друг друга по рукам. Задача была не уклониться от шлепка; если соперник уклонялся, другой имел право шлёпнуть его ещё раз.

— Расскажи-ка мне о гадательном печенье, — обратилась Алли к Урюку. Тот немедленно бросил своих подопечных на произвол судьбы и отвёл девочку в уголок, где они уселись за столик в стороне от всех и где их никто не слышал.

— Что ты хочешь знать?

— Мэри Хайтауэр утверждает, что оно — порождение зла. Это так?

Урюк расхохотался:

— Должно быть, оно нагадало ей что-то очень нехорошее.

— Тогда расскажи мне правду.

Урюк оглянулся вокруг, словно собираясь сообщить невероятно важную тайну, и тихо промолвил:

— Все гадательные печенья переходят в Междумир!

Алли понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, о чём речь, и всё равно она не поняла.

— Что ты имеешь в виду под «все»?

— То и имею — все, какие есть. Каждое гадательное печенье, когда-либо и где-либо в мире сделанное, переходит в Междумир. Живые разламывают их, но призраки всех этих печений оказываются у нас — целыми и невредимыми. Ждут, когда их найдёт какой-нибудь Послесвет.

— Интересненько, — отозвалась Алли. — И что в этом такого особенного?

Урюк усмехнулся и придвинулся к ней поближе:

— А то, что все написанные на них пророчества в Междумире сбываются!

* * *

Алли не знала, верить этому или нет. Информация, которую давала Мэри, была неверна, но кто знает — может, Урюк тоже ошибается? Ведь всё это только слухи. Междумирные мифы. Значит, оставался один способ узнать правду: самой разломить одно из печений.

Поскольку МакГилл упомянул о них, Алли пришла к выводу, что у него где-то спрятана заначка. Поэтому как только он сошёл на берег штата Мэн проверить очередную ловушку, она поднялась на тронную палубу и принялась за поиски.

Долго искать не пришлось. Собственно, она управилась бы ещё быстрее, если бы её не воротило от одной мысли о том, чтобы сунуть нос в МакГиллову плевательницу. И сделала она это только после того, как ей пришло в голову, что МакГиллу, в сущности, плевательница-то ни к чему: поскольку он страшно гордился своей способностью вызывать отвращение и всячески его культивировал, он никогда не пользовался этим горшком по назначению, предпочитая в прямом смысле плевать на всех, кто попадался на пути. Принимая во внимание этот факт, Алли пришла к выводу, что плевательница, по всей вероятности — самый незаплёванный предмет на судне.

Так оно и оказалось. Плевательница содержала в себе всю МакГиллову коллекцию китайских гадательных печений.

Алли, стиснув зубы, взяла одно из них и подождала, что будет — а ну как и впрямь у неё рука отсохнет?

Как выяснилось, Мэри и тут наврала — ничего у Алли не отсохло и не отвалилось. И почему её это не удивило?

Держа в ладони маленькое печеньице, она ощутила прилив нетерпения. Она никогда не верила в гадания, предсказания и прочую чепуху, но ведь она и в привидения тоже не верила! Алли закрыла глаза и сжала кулак. Печенье с хрустом треснуло.

На узкой полоске бумаги значилось:

Одно дело — съесть с друзьями пуд соли, и совсем другое — бессовестно мариновать их.

Алли даже не могла решить, поражена она или раздосадована. Как будто вся вселенная наставила на неё обвиняющий перст: смотри, что твои эгоистичные амбиции сделали с Ником и Любистком! Она взяла ещё одно печенье — ведь первое сказало только о том, что было, а не о том, что будет. Может, второе подскажет ей, как быть дальше? Она разломила печенье.

Ты будешь последним. Ты станешь первым.

Поскольку смысла она не уловила, то решила попробовать ещё раз.

Ожидание или свет — выбор за тобой.

Всё равно, что чипсы есть — пока все не уничтожишь, не успокоишься. Алли раздавила четвёртое печенье. Пророчество гласило:

Оглянись!

Глава 20

День, когда подвесили МакГилла


Стоя позади Алли, МакГилл наблюдал, как она ворует у него печенье, и еле сдерживался. Ещё никто и никогда не осмеливался запускать руку в его собственность! Ярости монстра не было предела, но на этот раз он сумел сладить со своим отвратительным характером и обуздал желание немедленно накинуться на преступницу. Он успешно прошёл через четыре ступени обучения, осталось только восемь. Если он сейчас даст себе волю и выбросит девчонку за борт, искусство скинджекинга останется для него тайной за семью печатями. Поскольку подобные преступления вызывали у МакГилла всегда только один тип реакции — взрыв необузданного гнева, другой он не знал, — то он просто притаился у трона и никак не реагировал.

Девчонка, стоявшая к нему спиной, читала уже четвёртое пророчество. Внезапно она застыла, потом медленно обернулась и увидела МакГилла. В её глазах он прочёл страх. Впервые за всё время пребывания на «Сульфур Куин» Алли показала, что испугалась. Поначалу МакГиллу не нравилось то, что она, похоже, не боялась его. А теперь ему не нравилось, что, оказывается, она его всё-таки боится. Он не хотел, чтобы Алли испытывала перед ним страх. Эти новые и непонятные чувства ввергали его в глубокое беспокойство.

Из горла МакГилла вырвался низкий гортанный звук, похожий на рык тигра перед прыжком:

— Жду объяснений!

Алли открыла было рот, но заколебалась. МакГилл понял, что это значило: она сейчас начнёт сочинять байки в своё оправдание. И ещё он понял, что если она действительно примется врать, он уже не сможет сдержаться и так ввалит ей, что эта противная девица улетит на материк, словно пущенное из пушки ядро.

Но в следующее мгновение она расслабилась, опустила плечи и сказала:

— Я только что узнала про гадательные печенья и решила сама убедиться, что это правда. Кажется, я немного увлеклась…

Похоже, она была честна. И этой честности МакГиллу хватило, чтобы не вспылить.

Он подковылял к ней, уставив один глаз на девчонку, а другой — в плевательницу.

— Дай сюда руку! — потребовал он, и когда Алли не шевельнулась, схватил её кисть и раскрыл ладонь.

— Ты что?! — ужаснулась она.

Но вместо ответа он сунул свободную клешню в плевательницу, вынул оттуда печенье и положил его на ладонь Алли. Затем заключил её руку в свою.

— Ну-ка, посмотрим, что оно нам нагадает, — сказал он и сжал руку девочки с такой силой, что хрустнуло не только печенье, но и костяшки Аллиных пальцев.

МакГилл отпустил её руку и своими острыми когтями выудил из крошек бумажку.

Тот, кто умеет прощать, становится хозяином своей судьбы.

МакГилл вдруг обнаружил, что его гнев испарился. Печенье никогда не ошибается.

— Очень хорошо, — промолвил он. — Я тебя прощаю. — И, удовлетворённый, уселся на трон. — А теперь прочь с глаз моих!

Алли повернулась, чтобы уйти, но остановилась.

— Прощение — это пятая ступень, — сказала она. И ушла.

* * *

Мозги Алли — или воспоминание о мозгах… или что там ещё заменяет Послесветам мозги… — словом, процесс мышления в её голове шёл на полную катушку. Она «подарила» МакГиллу пятую ступень спонтанно: просто в тот момент она почувствовала, что поступить так будет самым правильным. Но честно говоря — о чём она тогда думала? Какая ещё к лешему пятая ступень?! Все эти «ступени» — лишь способ выиграть время. Да и то сказать — ничего она не выиграла, была так же далека от освобождения своих друзей, как и тогда, когда заявилась сюда. Если она намерена сделать что-то существенное, надо как можно скорее выявить уязвимое место МакГилла. Алли подозревала, что если у монстра имеются таковые, то их нужно искать среди вопросов, на которые МакГилл не даёт ответов.

Как-то Алли подкараулила Урюка, когда тот был один.

— Почему МакГилл избегает побережья Нью-Джерси? — спросила она.

— Он не любит об этом говорить, — отозвался Урюк.

— Потому я и спрашиваю тебя, а не его.

Мимо прошла группка матросов. Урюк подождал, пока они не скрылись из виду, и зашептал:

— Не всего побережья Нью-Джерси. Он опасается приближаться только к Атлантик-Сити.

Об Атлантик-Сити Алли знала всё. Этот город можно назвать Лас-Вегасом Восточного побережья: десятки отелей, казино, прибрежный променад со множеством киосков, в которых торговали сливочными тянучками и знаменитыми ирисками «Солёная вода»[34].

— С какой стати МакГиллу бояться Атлантик-Сити?

— Потому что там он потерпел поражение, — ответил Урюк. — На Стальном молу. Ну, ты знаешь, в Атлантик-Сити есть два мола со всякими аттракционами — Стальной и мол Стиплчейз[35], их ещё называют молами-близнецами; много лет назад они сгорели и перенеслись в Междумир. Это место облюбовали себе «Мародёры с молов-близнецов» или просто Молодёры — банда отпетых головорезов-Послесветов. Пожалуй, самые отвратные подонки во всём Междумире. Ну так вот, лет двадцать назад МакГилл напал на них, а они оказались не лыком шиты. Драка была страшная. Молодёры победили. Они покидали всю МакГиллову команду в воду, а самого МакГилла захватили в плен.

— МакГилла — в плен?!

Урюк кивнул.

— Они забрали его на Стиплчейз и подвесили головой вниз к аттракциону с падающими парашютами. Целых четыре года он каждые тридцать секунд падал вниз и возносился наверх. А потом среди Молодёров нашёлся предатель и освободил его.

— Вот это да! И МакГилл рассказал тебе об этом?

— Он и не рассказывал, — отозвался Урюк. — Это я его освободил. — Парень пристально уставился Алли в лицо. — Я ответил на твой вопрос. Теперь ты ответь на мой. Мне очень хотелось бы знать — ты что, действительно учишь МакГилла скинджекингу?

— Это то, чего ему хочется, — уклончиво ответила Алли.

— Ему совсем не обязательно всегда получать то, чего хочется.

Такого она от Урюка не ожидала.

— Но… Ты разве не хочешь, чтобы твой хозяин этому научился?

— Он мой капитан, а не хозяин, — с негодованием ответил Урюк. Он секунду помолчал, потупился, потом снова вскинул глаза на Алли. И что это были за глаза! В них была сила, страсть и укоризна. — У меня мало что сохранилось в памяти о моей земной жизни, но я хорошо помню, что мой отец — или, может быть, моя мать, неважно, кто-то из них — работал в сумасшедшем доме.

— В психиатрическом диспансере, — поправила Алли.

— При моей жизни таких красивых слов для подобных заведений не существовало. Иногда я ходил туда. Там жили очень больные люди. Но кое-кто из них был не просто болен. Они были бесноватыми. Их ещё называли «одержимые».

— Многое изменилось, — возразила Алли. — Теперь в одержимость никто не верит.

— Какая мне разница, кто во что верит. Я знаю то, что знаю!

На мгновение мысли Урюка унеслись куда-то вдаль. Наверно, прогулка по сумасшедшему дому в те давние времена была занятием не из приятных. Алли не могла даже вообразить, каково это; не могла и не хотела.

— Даже когда я был ещё жив, то уже понимал разницу между больными и одержимыми. У них были такие глаза… Мать — или отец — утверждали, что одержимости не существует. Но уж кто-кто, а ты-то знаешь, что это не так — ведь ты сама этим занималась.

— Но я никого не доводила до сумасшествия!

— А, ладно, — махнул рукой Урюк. — Что я знаю совершенно точно, так это если бы я был живым человеком, то мне ни за какие блага в мире не хотелось бы, чтобы внутри меня сидело что-то, похожее на МакГилла.

— Тебе-то какая печаль? Ведь если он вселится в кого-нибудь и покинет Междумир, ты тогда станешь капитаном!

— Да какой из меня капитан! — сказал он и одарил её слабым намёком на улыбку. — Головой не вышел.

Алли вернулась в каюту и улеглась на койку. Все её мысли вертелись вокруг рассказа Урюка о происшествии на молах-близнецах. Она думала, думала, соображала, прикидывала, и, наконец, её осенила идея, как победить МакГилла. Или если не победить, то, во всяком случае, отвлечь его, так чтобы они с друзьями могли сбежать. План был прост, но опасен. А куда деваться — другого выхода она не видела.

Всё, что ей было нужно — это узкая полоска бумаги и… пишущая машинка.

* * *

МакГиллу никто и никогда не нравился. Но в последнее время он начал подозревать, что если бы ему кто и понравился, то это была бы Алли. Это беспокоило его, потому что он знал: выдайся ей такая возможность — и она немедленно сбежит вместе со своими друзьями. МакГилл, однако, верил в великую силу шантажа. До тех пор, пока её приятели висят перед ней наподобие морковки перед ослиной мордой, он может из неё верёвки вить. Он знал, что никогда не сможет доверять ей, впрочем, доверие — это что-то из области давно прошедшего человеческого бытия. МакГилл никому не доверял, кроме себя самого, да и то иногда питал подозрение даже к мотивам собственных поступков. Так, например, ему частенько приходило в голову: он верит в Аллину систему «двенадцати ступеней к мастерству» наверняка только потому, что ему страшно хочется в неё верить. Или ещё того хуже: неужели он верит Алли потому, что она начала ему нравиться?

Он совсем истерзался сомнениями и поэтому решил подвергнуть Аллину честность проверке. Воспользовавшись случаем, когда девочка спустилась на нижнюю палубу, он вызвал к себе здоровенного парня по прозвищу Бульдозер. Молва утверждала, что Бульдозер помер немного необычным образом: в собственной гостиной, во время шуточного борцовского поединка с приятелем — произошёл несчастный случай, и Бульдозер угодил в Междумир в костюме своего любимого профессионального борца. МакГилл, как правило, брал его с собой в налёты на берег: наводить страх на тех Зелёнышей, которые ещё не успели усвоить, что боль, синяки и вывихи для них уже не проблема.

Но сегодня у МакГилла было для Бульдозера особое задание.

— Возьми пару человек и ялик, — скомандовал МакГилл после того, как разъяснил задачу. — Отчальте среди ночи, когда вся остальная команда развлекается внизу. Да держите рот на замке! А когда найдёте, что нужно, подходите к Рокэвэй Пойнту[36] — я приведу «Сульфур Куин» туда и буду ждать вашего возвращения.

Бульдозер с готовностью отправился на задание, гордый тем, что ему поручили такое ответственное дело.

МакГилл откинулся на троне, задумчиво ковыряя когтями блестяшки в подлокотниках. Если Бульдозер всё сделает как надо, они скоро узнают, говорит Алли правду или втирает им очки.

*** *** ***

В книге «Всё, что говорит Мэри — чушь. Том второй» Алли-Изгнанница так рассуждает о природе вечности:

«Хотя Мэри и изобрела термин «Послесвет», но вряд ли она сама во всём объёме понимает, что это значит — быть Послесветом. Может быть, существует особая причина, почему мы здесь, а может быть, никаких причин нет. Может, это — часть какого-то грандиозного плана, который мы не в состоянии пока постичь, а может — сбой в этом плане. Единственное, что я знаю твёрдо — это то, что наш свет не меркнет. А значит, в нём есть какой-то глубинный смысл.

Поиск ответов на подобные вопросы — вот чем мы обязаны заняться, вместо того чтобы терять себя, погрязнув в бесконечно повторяющемся Ритуале».

Глава 21

В тенётах паука-психопата


Внизу, в подвесочной, Ник всё больше и больше проникался решимостью сбросить свои оковы. Он всю жизнь только и знал, что кому-то подчинялся, следовал за тем или иным лидером, друзьями, модными тенденциями, никогда не пытался взбрыкнуть и вытворить что-нибудь на свой собственный страх и риск. Здесь, в Междумире, он по инерции следовал за Алли — потому что она обладала некоей движущей силой. У неё не только всегда имелась какая-то цель, но и план, как её достичь, пусть иногда и провальный.

Время, проведённое Ником в бочке с рассолом, изменило его точку зрения на многие существенно важные вещи. Все те долгие дни он никак не мог повлиять на события и лишь сидел и пассивно ждал спасения снаружи. Ничего не могло быть хуже, чем это опустошающее чувство собственного бессилия. И вот пожалуйста — он опять в том же положении, подвешен к потолку, как окорок, и лишь ждёт, когда кто-нибудь придёт и вызволит его.

А ведь многие из висящих по соседству смирились с такой судьбой! Взять хотя бы того же Любистка с его посттравматическим блаженством: он служил постоянным напоминанием о том, что, возможно, в один прекрасный день и Ник тоже станет пассивным, ко всему слепым и глухим и будет лишь смиренно ждать, пока всесильное время не превратит его в то, во что оно превращает Послесветов. Эти соображения не давали Нику покоя, пугали его, и страх превратиться в овощ подвигнул мальчика на активные действия.

— Я найду способ вырваться отсюда! — заявил он во всеуслышание — вернее, для тех, кто дал себе труд услышать.

— А, заткнись, — отозвался выше-всех-занёсшийся парень. — Твой трёп никому не интересен.

Прозвучали редкие возгласы — кое-кто согласился. Остальным было всё равно.

— Вы, новенькие, всё время только ноете, ноете, ноете… — прозвучало откуда-то из самой середины подвесочной камеры. Наверно, это говорил кто-то, пробывший здесь так долго, что потерял всякую надежду.

— Я не ною! — настаивал Ник и внезапно понял, что впервые в его жизни это действительно так. — Хватит, отнылся! Перехожу к действиям. — И он принялся сгибаться в пояснице и взмахивать руками, в результате чего начал раскачиваться, словно маятник.

Любисток улыбнулся.

— А что, здорово! — сказал он и тоже стал раскачиваться. Они с Ником во всю пошли колотиться о соседей, которым не понравилось, что их насильственно пытаются вывести из полулетаргического состояния.

Вся камера огласилась недовольными вскриками: «Прекратите!» и «Оставьте нас в покое!», но Ник не обращал на них внимания.

Однако как бы сильно он ни раскачался, до двери ему было не достать, да к тому же она заперта снаружи, так что с этим ничего не поделаешь. К тому же здесь висело столько народу, что Ник не мог раскачиваться свободно, как это делает настоящий маятник. В итоге, он и Любисток сцепились локтями и закрутились друг вокруг друга, словно танцуя внизголовую кадриль. Их канаты туго переплелись, и теперь мальчишки были тесно прижаты друг к другу.

Парень, висящий выше всех засмеялся:

— Поделом вам! Теперь в жизни не распутаетесь!

И правда: их канаты безнадёжно спутались между собой, к тому же оба теперь висели ещё выше над полом, чем раньше.

Они поднялись выше…

Вот это идея! Прежде чем Ник успел её обдумать, из его перепачканного шоколадом рта вырвалось:

— Макраме!

— А? — откликнулся Любисток.

Когда-то давно Ник болел и сидел дома, не ходил в школу. Бабушка дала ему моток тонкого шнура и показала, как сплетать его в причудливые узоры. Эта штука называлась макраме. Он тогда сплёл подвесную корзинку для большого паучника[37], украшающего их гостиную. Наверно, она до сих пор висит всё там же, и в ней всё тот же цветок…

— Люб! — воскликнул он. — Заплетись-ка вокруг меня ещё немножко!

И не дожидаясь реакции мальчика, Ник схватил его и толкнул — Любисток снова пошёл описывать вокруг него круги, пока их канаты не переплелись настолько туго, что вращающий момент начал медленно раскручивать их обратно. Тогда Ник сказал:

— Делай то же, что и я! — и, вытянув руку, схватил другого «висельника».

— Эй, ты чего! — взвыл тот.

Ник, не обращая внимания на его нытьё, закрутил мальчишку вокруг себя, и теперь к их с Любистком перепутавшимся канатам присоединился третий. Любисток сделал то же самое со своим соседом с другой стороны.

Вот теперь и другие подвески обратили внимание на происходящее. Это тебе не просто бесцельное болтание на верёвке! Здесь явно чувствовался какой-то пока ещё неясный замысел. Тут пахло чем-то новеньким!

— Чем вы там занимаетесь? — спросил Самый Высокозаносчивый.

— Народ! — воззвал Ник. — Хватайте друг друга и переплетайте ваши верёвки! Чем туже, тем лучше!

— Зачем? — спросил всё тот же Самый.

Задачка. Надо было разъяснить замысел так, чтобы этому Высшему авторитету стало понятно. Поскольку на парне была скаутская форма, Ник сразу сообразил, чем аргументировать.

— Когда был в скаутах, шнуры крутил? — спросил он. — Такие, из целого пучка нейлоновых ниток — для свистка на шею или ещё для чего?

— Ну, крутил…

— Когда ты только приступаешь к делу, нитки у тебя длиннющие, разве не так? А когда заканчиваешь, когда все их скрутил в один шнурок — то он не такой уж и длинный, помнишь?

— Ну, помню… — сказал парень, начиная «догонять».

— Если мы перепутаем свои канаты, как будто скручиваем шнурок, мы будем подниматься всё выше и выше над полом. Может, поднимемся так высоко, что сможем дотянуться до той решётки вверху и…

— …выбраться наружу! — договорил Бой-Скаут за Ника.

— Я не хочу путаться! — заныл кто-то на другом конце камеры.

— Заткнись! — прикрикнул Бой-Скаут. — Думаю, это может сработать. Ну-ка, все! Делаем, как он предлагает. Запутываемся!

Приказ начальника — закон для подчинённого. Все принялись запутываться. Это походило на странный танец: ребята раскачивались, перемещались, хватали друг друга за руки, тянули, толкали, поворачивали, метались туда и сюда; канаты переплетались, и чем дольше продолжался танец, тем выше поднималась вся коллекция «подвесков».

Всё дело заняло больше часа, и когда на канатах больше не осталось ни единого непереплетённого дюйма, дети поднялись, по крайней мере, на двадцать футов над полом. Получившийся шедевр вряд ли можно было назвать шнуром или хотя бы макраме-корзинкой. Верёвки перепутались без всякой системы, и дети накрепко засели в этой «дедовой бороде», словно мухи в сети гигантского паука, не вполне психически здорового — разумеется, по-своему, по-паучьи. С того места, где висел Ник, он мог видеть забранное решёткой отверстие — оно было так близко, всего в каком-то десятке футов. Ему бы только освободиться от этой проклятой верёвки — и он залез бы по психопаутической сети, а там — поминай как звали. Эх, вот бы где-нибудь хоть одна поганая крыса завалялась, что ли — перегрызть канат!..

Он обвёл глазами соседей. Теперь вокруг него были совсем не те ребята, что раньше. Все незнакомые. Ничего себе! Они, фактически, безостановочно чесали яыками. Те, кто помнил, как их зовут, называли свои имена, знакомясь с новыми друзьями. Народ оживился. Да, такого тут уже много лет не бывало! Даже Оратор, замкнувший рот на замок с тех пор, как Алли запретила ему орать, — даже он, похоже, заговорил, как нормальный человек, и был этим весьма доволен. И всё же, хотя «макраме» внесло в их жизнь такое необходимое всем разнообразие, само по себе оно никому не принесло свободы. Так, решил Ник, надо подумать, наверняка что-нибудь придумается. И тут среди всей этой болтовни он услышал:

— А который час?

Сквозь спутавшиеся канаты Ник углядел пацана в пижаме — все звали его Рыба-Молот. В мозгу сверкнула идея — вот оно! И как это никто во всей подвесочной не додумался до этого раньше? Неужели до того погрязли в рутине, что совсем выключили головы? Хотя, говоря по правде, он и сам до сегодняшнего дня не слишком утруждал мозги…

Канат у Ника был натянут, но всё-таки не очень туго — мальчик смог мало-помалу протиснуться сквозь плотную связку ребят и наконец очутился всего в паре футов от Рыбы-Молота. Тот улыбнулся Нику, показав множество острых треугольных зубов:

— Классно! Даже лучше, чем впасть в жратвенный экстаз!

— А… ну да. Слушай, ты не смог бы мне помочь?

— Не вопрос. Что делать?

На то чтобы перегрызть Ников канат Рыбе-Молоту потребовалось меньше пяти минут.

* * *

— В подвесочной камере проблемы, — доложил МакГиллу трясущийся от страха холуй.

МакГилл выпрямился на своём троне.

— Что за проблемы?

— Э-э… сэр… они, кажется, все того… перепутались.

— Ну так распутайте!

— Э-э… Это не так легко сделать, сэр…

Раздосадованный, МакГилл сошёл на палубу и проковылял к забранному решёткой люку над подвесочной камерой. Рванул решётку, поднял и заглянул внутрь, чтобы вникнуть в ситуацию. Это ещё что?! Его пленники не только перепутались, они ещё и разговаривают!

И похоже, веселы и довольны? Нет, этого так оставить нельзя!

— Полить бы их какой-нибудь гадостью… У нас есть что-нибудь подходящее?

— Пойду гляну, — сказал холуй и убежал.

МакГилл снова взглянул на путаницу канатов и засевших в ней ребят.

— Ну-ну, радуйтесь-радуйтесь, придурки. Так ведь ещё неудобнее! — пробормотал он. Конечно, сейчас они веселятся и треплются, но пройдёт время — им и это надоест. Вот тогда до них дойдёт, что торчать в туго стянутых верёвках куда хуже, чем свободно висеть вниз головой.

— Вылей на них что-нибудь пакостное и оставь, как есть, — сказал МакГилл холую, когда тот вернулся. — Они у меня быстро обратно затоскуют!

И направился назад, к трону. На кратчайшее мгновение откуда-то с открытой палубы на МакГилла повеяло запахом шоколада, но он решил, что ему это лишь почудилось.

ГЛАВА 22

Скелет в шкафу


Итак, Ник вырвался из подвесочной. Но куда ему деваться теперь? Он же на судне посреди моря!

Везде: у каждого трапа, у каждой двери, в каждом коридоре — торчал какой-нибудь Квазиморда и что-нибудь драил. Правда, на танкере было достаточно тёмных закоулков, где можно было бы спрятаться, да вот незадача — Послесвету это было сделать затруднительно. Ник не мог «притушить» собственное сияние, и, само собой, как только он забивался в тёмный угол, тот сейчас же переставал быть тёмным. Убраться бы с судна, но как? Плана у Ника пока ещё не было. Вот если бы ему удалось найти Алли, они вместе что-нибудь бы придумали.

Наверняка она знает «Сульфур Куин» лучше него. Но проблема в том, что Ник не знал, где искать Алли. Не шастать же по всему судну, в самом деле. В конце концов Ник почёл за лучшее вернуться в трюм.

Нет, не в подвесочную, но в один из резервуаров с сокровищами. Это было лучшее место для укрытия — никто не решался прийти сюда и побеспокоить «собственность МакГилла». Он спрячется здесь до наступления темноты, а когда команда отправится на нижнюю палубу — развлекаться играми, или драками, или чем они там ещё заполняют досуг — выберется отсюда. В это время обшарить судно будет куда легче, и он найдёт Алли.

А пока он подыскал себе подходящее укрытие — большой дубовый гардероб. Ник забрался в него, плотно закрыл дверь и принялся ждать.

* * *

Центральный трюм-хранилище сокровищ, больше похожий на драконье логово, представлял собой беспорядочное нагромождение всяческого добра. Алли, не раз наведывавшаяся сюда в поисках книг, которые стоило бы почитать, или ещё чего-нибудь, чтобы скоротать время, помнила, что видела мельком старую пишущую машинку, только не помнила, где. В трюме было полно действительно ценных вещей вперемешку со всяким хламом. МакГилл не был склонен к дискриминации: что бы ни перешло в Междумир — если оно попадало к нему в лапы, то оказывалось здесь, на этой свалке. Настоящие драгоценности соседствовали с пустыми пивными бутылками.

МакГилл торчал у себя на «командном пункте», где занимался планированием десанта на Рокэвэй Пойнт — там у него были ловушки для Зелёнышей. У Алли, таким образом, появилась возможность прошерстить сокровищницу. Пробираться между старыми офисными шкафами и автомобильными покрышками, вешалками для пальто и кроватными рамами — задачка не из простых; к тому же другого освещения, кроме собственного слабого сияния, у неё не было, так что девочке пришлось нелегко. Её чуть было не заклинило под самолётным пропеллером и не расплющило аппаратом для искусственного дыхания, но наконец-то ей удалось найти пишущую машинку под каким-то облезлым столом.

Машинка с фирменным знаком «Смит-Корона» была сделана из чёрного матового металла. Буквы на клавишах истёрлись от долгой работы — разумеется, до того, как она перешла в Междумир.

У Аллиной бабушки такая машинка, она ею до сих пор пользуется. «Слова — это не слова до тех пор, пока ты не вобьёшь их, неважно куда — в голову или в бумагу», — говаривала она.

Среди прочего мусора Алли нашла листок бумаги и сообразила, как заправить его в машинку.

Печатание на этом старье, как обнаружила Алли, очень походило на печатание на компьютерной клавиатуре, но только с двумя значительными отличиями: оно было куда медленнее и требовало раз в пять больше усилий. Девочка поёжилась при мысли о том, что людям приходилось целыми днями барабанить по маленьким круглым кнопкам, которые опускались на целый дюйм, прежде чем из-под них выскакивал стальной штырёк, ударявший по ленте, после чего на бумаге оставалась буковка. Слава богу, ей надо было напечатать лишь короткую фразу, но поскольку тонкие штырьки всё время застревали, словно толпа, пытающаяся скопом пробиться в одну дверь, работать пришлось медленно. Только с четвёртой попытки Алли удалось напечатать всю фразу без единой помарки. После этого она засунула машинку туда, где нашла её, и принялась искать ножницы.

В конце концов ей пришлось остановиться на крохотных ножницах из швейцарского армейского ножа, валявшегося на полу. Управившись, Алли сунула узкую полоску бумаги в карман. Она как раз собиралась вернуть нож на место, когда позади неё раздался голос:

— Нравятся мои сокровища?

Девочка развернулась так быстро, что нож вылетел из её руки и вонзился прямо в висячий глаз МакГилла. Тот вытянул его оттуда и бросил на пол. Рана мгновенно затянулась — как все раны в Междумире.

— Поосторожнее! — сказал он. — А то мне нечем будет тобой любоваться.

Алли только сдавленно хихикнула.

— Пытаешься что-нибудь украсть? Не советую. Любую вещь, которую ты отсюда уведёшь, я заставлю тебя съесть. Больно, конечно, не будет, но зато от тяжести в желудке уже никогда не избавишься.

— Я и не собиралась ничего красть, — сказала Алли. — Только исследую.

МакГилл повернулся к двери, ведущей в подвесочную.

— Странно, почему ты не навещаешь своих друзей?

— А зачем мне их навещать? — возразила она. — Всё равно ты их скоро освободишь.

— С чего это ты так в этом уверена? Думаешь, я сдержу своё слово?

— Не уверена. Но что мне ещё остаётся, как не довериться тебе?

МакГилл растянул губы в улыбке и протянул к Алли руку. Она поморщилась в ожидании грубого, сухого прикосновения, но, к её удивлению, её щеки коснулось нечто мягкое. Она взглянула вниз и увидела, что его рука была покрыта не шершавой, жёсткой чешуёй, а гладким, шелковистым мехом, похожим на мех норки. Концы пальцев всё ещё венчались острыми жёлтыми когтями, но сама ладонь была мягкой и нежной.

— Я же обещал поработать над более мягким прикосновением. Вроде получилось.

Алли всё равно отодвинулась.

— Не нужно. Тебе необязательно изменяться ради меня.

— Хочу изменяться — и буду, мне никто не указ.

— Всё равно это лапа монстра.

— Ну и хорошо. Как раз то, что мне нужно.

МакГилл горделиво окинул взором свою сокровищницу.

— Здесь есть одежда для девчонок. Ты могла бы выбрать себе что-нибудь покрасивее.

— Но я же не могу снять свою одежду. Я так умерла.

— Тогда надень что-нибудь поверх.

На глаза МакГиллу попался большой дубовый гардероб.

— Думаю, в этом шкафу найдётся что-нибудь подходящее, — сказал он, обеими руками ухватился за ручки и распахнул дверцы настежь.

Ник невольно подслушивал разговор Алли с МакГиллом, и всё это время он считал секунды, ожидая момента, когда МакГилл уберётся восвояси. Но тут монстр заговорил о гардеробе, и сердце мальчика упало. Его обычное везение! Если МакГилл откроет двери и увидит его, он наверняка выкинет за борт не только Ника, но и весь шкаф. Ник сжался в комок, отчаянно пытаясь спрятаться за свадебным платьем, и закрыл глаза.

Дверцы распахнулись. Алли, стоявшая немного в стороне, мгновенно увидела Ника. Она не успела сдержаться и ахнула. Однако МакГилл, стоящий у самого шкафа, видел только платье, но не спрятавшегося за ним мальчика. Он повернулся к Алли, явно посчитав, что её возглас относился к великолепному свадебному наряду.

Алли усилием воли отвела глаза от Ника, не то МакГилл мог бы проследить за её взглядом.

Носок туфли Ника высовывался из-под подола, поэтому Алли быстро подошла к платью и поправила пышную нижнюю юбку, притворяясь, будто восхищается красотой кружевной ткани. Предательская туфля скрылась. К счастью, плотная ткань платья не пропускала свечения Ника, а царящий в шкафу сильный запах камфарных шариков полностью заглушил слабый аромат шоколада.

— Всю жизнь мечтала стать невестой монстра! — сказала Алли и захлопнула дверцы, заодно едва не прищемив МакГиллу пальцы.

МакГилл в ярости воззрился на неё и, взревев:

— А тебя никто и не просит! — вылетел вон.

Алли подождала, пока не убедилась, что он ушёл, затем подождала ещё вдвое дольше и только после этого вернулась к шкафу и открыла его.

— Что ты здесь делаешь? Ты понимаешь, как это опасно? Если они обнаружат, что ты сбежал…

— Не обнаружат. Там сотни ребят, и не похоже чтобы их кто-нибудь пересчитывал.

— Если тебя поймают, тебе крышка!

— Значит, не поймают.

Алли огляделась вокруг.

— А где Любисток? Прячется где-то в другом месте?

Ник потряс головой.

— По-прежнему там, вместе с остальными. — Он улыбнулся. — Там теперь такое! Я заставил их всех перепутаться.

— С чего ты взял, что прятаться здесь лучше, чем висеть там?

— Я не собираюсь вечно торчать в этом шкафу. Как только выдастся возможность, сбегу с этого судна и приведу с собой подмогу.

— И как же ты намерен это осуществить?

— У меня ещё нет точного плана. Что-нибудь придумаю.

— Зато у меня есть! — заявила Алли. — Если мы попытаемся сбежать сейчас, то только всё испортим!

— Знаешь, я ждал твоего «плана» много недель.

«Недель? — поразилась Алли. — Что, прошло несколько недель?» А вслух она заявила:

— Ну, знаешь ли, хорошие планы за секунду не рождаются.

Ник неторопливо окинул её пристальным взглядом и сказал:

— Мне кажется, ты вовсе не хочешь убегать от МакГилла. У тебя над ним есть какая-то власть — что, скажешь, не так? Я пока ещё не знаю, в чём тут дело, но ты-то знаешь! И вот это тебе нравится.

Алли захотелось вцепиться в него и как следует встряхнуть. Что за оскорбительные наветы! Это же абсурд!

Это правда.

— У меня есть намётки, как нам всем отсюда выбраться, только подожди немного.

— Я больше не хочу ждать. Да и то — два плана лучше, чем один.

Алли стиснула кулаки и взревела — ну ни дать ни взять сам МакГилл. Неужели она уже начала ему подражать?

— Ну допустим, ты выбрался с судна. И что? На чью помощь ты рассчитываешь?

— Мэри, — сказал Ник.

Алли захохотала, но, сообразив, что её смех звучит слишком громко, оглянулась — не прибежал ли кто на шум? — и перешла на яростный шёпот:

— Она отказалась помогать нам раньше, так что и в этот раз помощи не жди!

— Я смогу убедить её. Уверен, что смогу!

— Да ты просто дурак!

— Мы ещё посмотрим, кто из нас дурак!

Даже разозлившись до крайней степени, Алли не хотела тратить время на ссоры. С каждым мгновением росла опасность, что их обнаружат.

— Я могу украсть спасательную шлюпку, — предложил Ник.

— Как только они обнаружат пропажу, то сразу догадаются, кто её украл. МакГилл накажет Любистка, а может, и меня заодно.

— Но мы можем снять Любистка, и скроемся все втроём!

Алли немного поразмыслила над этим, но покачала головой:

— МакГилл думает, что я учу его скинджекингу — искусству овладевать телами людей. Как только он узнает, что меня нет, он отправится в погоню.

Нет, подумала Алли, лучше всего убрать Ника с танкера незаметно, так чтобы никто не догадался, что его здесь больше нет.

— Как тебе такой вариант? — спросила Алли. — Завтра утром МакГилл высылает на берег партию — проверить ловушки. Если бы ты как-то смог забраться в шлюпку…

— О-кей. Неплохо. Может получиться.

— Я останусь на палубе и постараюсь всех отвлечь. Твоя задача — придумать, как спрятаться в этой шлюпке. — Алли немного поразмыслила. — Я положу в неё несколько одеял — может, ты в них закопаешься? — Девочка снова огляделась и придвинулась к Нику поближе. — Если доберёшься до Мэри и уговоришь её померяться силами с МакГиллом, скажи ей, что у него есть сильные враги. В Атлантик Сити тусуется одна банда — может, Мэри убедит их объединить силы. — И Алли закрыла дверцы шкафа. — Помни: завтра на рассвете!

— А как я узнаю, что уже рассвет? — подал Ник голос изнутри.

Но Алли уже ушла, предоставив ему самому решать эту задачу. Она поднялась на квартердек и вышла на свежий воздух. Спустились сумерки. МакГилл стоял на носу танкера и смотрел в сторону берега — любовался закатом. Он проделывал это каждый вечер. Странное он создание. С одной стороны — наслаждается собственной испорченностью, а с другой — восхищается красотой мира, частью которого больше не является…

Ник сказал, что они на судне уже много недель. Должно быть, так и есть. Алли и при жизни плохо получалось следить за временем. Ну что ж, она долго тянула. Ник прав, пора действовать.

Она тихонько прошла к трону, сунула руку в плевательницу и выудила одно печенье. Осторожно нащупала кончик лежащей внутри бумажки и аккуратно вытащила её, а на её место вложила своё фальшивое пророчество. Опустила печенье в сосуд — здесь оно и будет лежать, словно бомба со взведённым часовым механизмом, и ждать, когда МакГилл запустит в плевательницу свою жадную клешню.

На рассвете следующего дня МакГилл и ещё пятеро членов команды отчалили от «Сульфур Куин», направляясь в короткий рейд на Рокэвэй Пойнт. Кто-то оставил в углу шлюпки кучку одеял. Зачем они здесь? МакГилл приказал убрать их и бросить в танк — ко всей остальной его «собственности». Шлюпку спустили на воду, завели мотор, и понеслись к берегу.

Никто не обратил внимания на привязанный к носу лодки трос, болтающийся в воде. Если бы пиратам пришло в голову вытащить его, то они обнаружили бы Ника — намотав другой конец троса на руку и скрывшись под водой, мальчик устремился к берегу вслед за шлюпкой.

Глава 23

Коварное пророчество


У Аллиного плана был только один недостаток: невозможность угадать, когда же МакГилл доберётся до того самого печенья, которое она подкинула в плевательницу. Она уже начала подумывать, не добавить ли к нему пару-тройку других, но тут судьба выписала очередной крутой вираж.

Алли как раз собиралась отправиться в камеру с сокровищами и напечатать ещё несколько пророчеств, когда Урюк и с ним четверо других Квазиморд ворвались в её каюту, даже не постучавшись.

— Марш на палубу! — рявкнул Урюк. — Он требует тебя! Немедленно!

Вообще-то, ничего необычного. МакГилл делал то, что ему в башку втемяшится: вызывал к себе людей, когда заблагорассудится, невзирая на время суток. Однако чтобы Урюк ворвался к Алли в каюту вот так, не постучав — такое произошло впервые.

— Что ему надо?

— Тебя ему надо, — коротко бросил Урюк. Хотя в последнее время он оказал Алли немалую помощь, сейчас он не прибавил ничего — ни слова ни полслова. И по лицу ничего не возможно было прочитать. — Лучше не заставляй его ждать.

Когда Алли появилась на тронной палубе, МакГилл уже сидел там — клешни стиснуты, ужасный взгляд ужасных глаз — ещё ужаснее, чем обычно. Рядом с ним стоял здоровенный Послесвет, которого, как припомнила Алли, она некоторое время не видела на судне. Амбал был облачён в нелепый борцовский костюм.

— Добрейший вечерочек! — сказал МакГилл.

— Ты хотел меня видеть? — спросила Алли.

— Да. Мне бы хотелось узнать всё о ступенях, начиная с восьмой по двенадцатую.

— Ты сначала седьмую преодолей, — ответила Алли, — а тогда я расскажу тебе про восьмую.

Идея Алли относительно седьмой ступени была просто великолепной. Поскольку МакГилл обожал задирать всех вокруг по поводу и без повода, «учительница» решила, что седьмой ступенью станет обет молчания на семьдесят два часа. Похоже, монстру не удалось выдержать и суток.

— Ты заговорил, — констатировала Алли. — Значит, придётся начинать всё с начала.

МакГилл махнул лапой амбалу:

— Бульдозер, тащи его сюда.

Бульдозер с готовностью подчинился. Он скрылся за переборкой надстройки и тут же вернулся, катя перед собой бочку, которую затем поставил посреди палубы.

— Ты что, собираешься засунуть меня туда? — спросила Алли. — Но ведь тогда ты никогда не узнаешь, в чём состоят последние четыре ступени!

МакГилл кивнул Бульдозеру, и тот сорвал с бочки крышку. Она была полна какой-то жидкости, но там находилось и что-то ещё — что-то светящееся. Как только крышка слетела, это что-то мгновеноо, как пружина, распрямилось во весь рост и забрызгало всё вокруг склизким огуречным рассолом.

В тот же момент, как Алли узнала новоприбывшего, она поняла, что у неё серьёзные, очень серьёзные проблемы.

Это был Проныра.

Тот тоже узнал девочку.

— Ты! — завизжал он.

МакГилл поднялся.

— Это я доставил тебя сюда, — обратился он к Проныре. — Так что вопросы здесь задаю я, а ты на них отвечаешь.

— А если я не захочу?

— Тогда — обратно в бочку.

Проныра вытянул руку, и всё, что беспризорно валялось на палубе, поднялось в воздух и полетело в МакГилла.

— Прекрати! — взревел МакГилл, — или в следующий раз ты вылезешь из бочки в центре Земли! Мне начхать, что ты умеешь швыряться всякой дрянью. Нашёл, чем удивить! Я одолел тебя раньше, и если ты не перестанешь выпендриваться, сделаю это опять, но уж на этот раз пощады не жди! — Летающие объекты улеглись на палубу. — Вот так-то лучше. А теперь отвечай на мои вопросы.

Проныра воззрился на него с такой ненавистью, что от неё не только молоко — время могло бы свернуться.

— Что ты хочешь знать?

— Не верь ничему, что он скажет! — выкрикнула Алли, но МакГилл проигнорировал её протест.

— Расскажи мне об этой девчонке и её друзьях. Расскажи мне, что она умеет!

Проныра захихикал.

— Она? Да ничего она не умеет! Я предложил ей учиться у меня, но она отказалась.

— А мне не нужны были его наставления! — парировала Алли. — Я нашла другого учителя.

— Нет никакого такого «другого», кто мог бы научить тому, что делаю я! — нагло заявил Проныра. — Когда ты пришла ко мне, то ничего не умела. Ты и по-прежнему ничего не умеешь!

— Неправда! Я умею вселяться в людей! — возразила Алли. — Я умею скинджекить.

Ей очень хотелось, чтобы в её голосе звучала сила и уверенность в себе, но вместо этого он дрожал и срывался.

— Это так, — подтвердил МакГилл. — Видел собственными глазами.

Проныра выбрался из бочки и приблизился к Алли; его мокрые мокасины оставляли на настиле палубы цепочку солёных следов.

— Может быть, — согласился он. — У неё есть неразвитая способность двигать предметы, так что вполне может статься, что есть и талант к скинджекингу.

МакГилл подошёл к ним поближе.

— Вот что я хочу знать: можно ли этому научиться? Она может научить меня скинджекить?

Отвёт Проныры был твёрд и однозначен:

— Нет, не может.

МакГилл наставил на Проныру кривой мохнатый палец с острым ногтем:

— Тогда ты будешь учить меня!

Но Проныра покачал головой.

— Этому нельзя научить. У тебя либо есть способности, либо их нет. Ты долго пробыл в Междумире, значит, знаешь, на что способен. Если тебе до сих пор ни разу не удавалось овладеть телом живого человека — ты никогда не сможешь этого сделать.

— Понятно.

Алли явственно ощутила, как МакГилла охватывает неистовое пламя гнева — от него даже вроде как жаром повеяло. Жаром центра Земли.

— Врёт! — завопила она. — Он хочет перетянуть тебя на свою сторону, хочет, чтобы ты ему поверил, а как только ты отвернёшься — он тебя тут же предаст! Ведь это я помогала тебе всё это время! Кому ты больше веришь — ему или мне?!

МакГилл одновременно смерил их глазами: Проныру — левым, Алли — правым.

— Кому ты больше веришь? — настаивала Алли.

МакГилл на мгновение задержал взгляд на Алли, затем повернулся к Бульдозеру и другим членам экипажа.

— Заколотить его обратно в бочку и вышвырнуть за борт!

— Что-о?! — возопил Проныра.

— В Междумире есть место только для ОДНОГО монстра! — прорычал МакГилл.

Проныра вскинул руки, и снова в воздухе засвистел всякий мусор. Но несмотря на силу его магии, сам фокусник был мал, тщедушен и один против десятка противников. Сколько бы он ни бросался и ни швырялся, это не спасло его от бочки.

— Вы ещё поплатитесь! — орал Проныра. — Я найду способ расправиться с вами!

Но вскоре его вопли перешли в неудобопонятное злобное бульканье изнутри бочки с рассолом. Бульдозер наложил крышку и приколотил гвоздями. Затем они с Урюком схватили бочку и перекатили её через борт. Та почти без всплеска вошла в воду, и начала погружаться — всё ниже и ниже, на океанское дно. И дальше.

Судьба Проныры свершилась.

Как только его не стало, на Алли нахлынула волна несказанного облегчения.

— Ну вот, — сказала она. — С этим разобрались. А теперь продолжай с седьмой ступенью. Нет — молчи. Начинаем отсчёт. Семьдесят два часа. Я знаю, ты справишься.

И МакГилл не стал разговаривать. Вместо этого он вытянул руку, и один из членов команды подал ему малярную кисть, с которой капала чёрная краска.

— Ты что делаешь? — насторожилась Алли.

— То, что должен был сделать в тот самый момент, когда ты появилась на борту.

Он намалевал на её майке номер 0001 и сказал:

— Подвесить её!

МакГиллу давно уже не приходилось давать волю своему гневу. Он забыл, какое это восхитительное чувство.

Гнев!

Пусть он переполнит его. Пусть его всего охватит бешеное пламя злости! Злости на эту девчонку за её ложь, злости на себя самого за то, что позволил чувствам затмить рассудок. Злость прижжёт рану, которую оставил в его смятенном сердце её страшный обман. Эта девчонка дурачила его. Но больше этому не бывать!

Алли станет последней в его коллекции пленённых Послесветов. Он пошёл полюбоваться на неё. Матросы распутали «висельников», и теперь те опять свободно болтались на своих верёвках. МакГилл наблюдал, как девочку перевернули вниз головой и вздёрнули на канате. Цифры на её майке тоже перевернулись, и теперь там значилось: «1000».

Жизнь одного храбреца стоит тысячи трусливых душ.

С того самого мгновения, когда он много лет назад прочитал это пророчество, ему стало ясно, о чём оно толкует. Он вернёт себе жизнь в обмен на тысячу Послесветов — вот что! Тысяча душ — это плата за то, чтобы возвратиться в мир живых. Подумать только! Снова обрести плоть и кровь, снова дышать! На короткое мгновение он отклонился от курса, посчитав скинджекинг подходящей альтернативой, но ведь, как выяснилось, такой возможности не существовало вовсе. Никогда. Значит, оставался только один способ вернуться к жизни: обменять её на тысячу других душ.

Его не интересовало, с кем он должен вести переговоры на этот счёт — с божеством или демоном. Важно соблюсти условия. Ну, вот, он их выполнил. Здесь плата — тысяча душ. Теперь требовалось узнать, в каком месте должен произойти обмен.

С этой целью он тотчас же вернулся на тронную палубу и направился к своей плевательнице. Вытащил печенье и хряпнул его о подлокотник трона. В клешне осталась бумажка с несколькими словами. МакГилл немного помедлил в предвкушении… Затем взглянул на пророчество.

Прочитав, он тотчас же понял его тайный смысл. Понял и впервые за долгие годы… испугался. Потому что на бумажке значилось:

Победа ждёт на Роковом Молу.

Презрев доводы рассудка, пытавшегося отвратить его от этой дурной идеи, МакГилл повернул «Сульфур Куин» и взял курс на Атлантик-Сити.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Тысяча заблудших душ

Глава 24

Путешествие Ника


Путь Ника к Манхэттену пролегал сначала по опасному, коварному сооружению — мосту, а затем — через весь необъятный Бруклин. Преодолевая мост, он понятия не имел, что Алли уже висит вниз головой в подвесочной.

Задача, стоявшая перед ним, была ясна, хотя и непроста: получить помощь. Конкретнее — получить помощь от Мэри. В этом-то и состояла трудность. Алли рассказала Нику о нежелании её величества подвергать своих подданных опасности. И как бы ни было юноше больно сознавать, что Мэри предпочла оставить его гнить в бочке, он не мог не восхищаться самоотверженностью, потребовавшейся для принятия такого решения. Её девиз был не «Помогай всем!», а «Не подвергай никого опасности!». Вот почему уговорить её будет чрезвычайно трудно.

По дороге к царству Мэри Ник не встретил ни одного Послесвета. Само собой, на пути ему попадалось предостаточно мёртвых пятен, и наверняка там и сям прятались Послесветы, но они ему были не нужны. Пусть прячутся. У него была одна, только одна цель.

Он шагал по Флэтбуш-авеню, и машины и пешеходы проходили сквозь него. В отличие от Алли он не обладал способностями к взаимодействию с живым миром, поэтому он его попросту игнорировал; и, как выяснилось, чем меньше он обращал на него внимание, тем дальше мир живых уходил в тень. Он становился для Ника столь же несущественным, сколь несущественны лучи проектора для тех, кто смотрит кинофильм. Живые люди тоже становились всего лишь движущимися на экране картинками. Ник замечал их только тогда, когда специально обращал на них внимание. Теперь он понимал, почему Мэри считает, что Междумир — это единственная истинная реальность. Юноше и самому было бы очень легко заставить себя поверить в то же самое, вопрос только — а хочется ли ему этого?

Как раз сейчас он с интересом смотрел разворачивающееся перед ним живое «кино»: вот мать с ребёнком перебегают дорогу, стремясь успеть на автобус; а там старуха — бредёт через улицу потихонечку, опираясь на палочку; нетерпеливому таксисту надоело ждать — он жмёт на клаксон, за что и получает тростью по капоту. Ник засмеялся. Хотя он больше и не принадлежал этому миру, юноша по-прежнему чувствовал его притягательную силу, его вибрирующую энергию, трепет жизни, которой был лишён Междумир. Нет, мир живых нельзя сбрасывать со счетов, его нельзя забыть, его нельзя игнорировать. Впервые за всё время Нику пришло в голову, что Мэрино отрицание живого мира — это не что иное, как зависть.

По мере приближения к Манхэттену, его сердце-воспоминание забилось сильнее. Как поведёт себя Мэри, когда увидит его? Наверно, напустит на себя замкнутый и величественный вид. Забросает упрёками за то, что ушёл от неё… Ник сознавал: он до сих пор питает к ней нежные чувства, которых не смогли заглушить ни пребывание в бочке, ни издевательства монстра. А остались ли у неё какие-то чувства к нему, Нику? Ведь он отправился к Проныре, чтобы овладеть особыми навыками — навыками, которые пригодились бы Мэри!

Ну что ж, никакими такими умениями он не овладел, в этом смысле предложить Королеве было нечего. Но появилось нечто другое, не менее ценное: сам Ник изменился. Он стал храбрецом. Или если и не совсем храбрецом, то, во всяком случае, перестал быть трусом.

На подходах к Манхэттену он припустился бегом и не останавливался до тех пор, пока не достиг башен-близнецов.

* * *

Мэри поняла — произошло что-то ужасное. К такому выводу она пришла, увидев на лице Вари выражение еле сдерживаемого отчаяния. Он ещё никогда не был так бледен.

— Вари, что с тобой? Что случилось?

— Он вернулся.

Вот и всё, что смог выдавить из себя Вари. Он побрёл прочь, уныло свесив голову — само олицетворение поражения. Мэри ничего не поняла. Но прежде чем она пустилась в дальнейшие расспросы, случилось невероятное. Она увидела в дверях того, кого уже никогда не чаяла увидеть.

— Ник!

— Привет, Мэри.

Шоколада на его лице прибавилось. С Послесветами частенько происходили не совсем желательные изменения. Но Мэри было всё равно. Он здесь, и на измазанных шоколадом губах играла улыбка — только для неё одной!

Мэри редко теряла над собой контроль, но тут как раз был тот случай, когда всё её самообладание и невозмутимость, коими она так гордилась, испарились. Она подбежала к Нику, прильнула к его груди, крепко-накрепко обняла и не хотела отпускать. Только сейчас, в этот самый момент, она осознала, что тёплые чувства, которые она к нему питала, были на самом деле чем-то бóльшим. Это была любовь. За все годы, проведённые в Междумире, она не испытывала ничего подобного. Эти чувства было легче подавить, когда она думала, что Ник потерян для неё навсегда; но сейчас эмоции нахлынули на неё всепоглощающей приливной волной, и она поцеловала его, полностью отдавшись опьяняющему аромату и роскошному вкусу молочного шоколада.

Честно сказать, такого приёма Ник не ожидал. Ну, разве что в своих самых смелых фантазиях, а они, как правило, никогда не сбывались.

На краткое мгновение ему показалось, что всё его тело стало мягким и безвольным, как у прикинувшегося мёртвым опоссума. Но тут он опомнился, обвил руками талию Мэри и крепко прижал девушку к себе. До него вдруг дошло, что поскольку им не требуется дышать, то стоять так они могут до скончания века. И если уж Послесветам было свойственно впадать в рутину, то против подобной рутины Ник совсем не возражал.

Но блаженное мгновение истекло, как истекают все блаженные мгновения. Мэри сделала шаг назад и приняла свой обычный спокойно-величавый вид.

— Вот это да, — выдохнул Ник. — Должно быть, ты по мне соскучилась.

— Я думала, что навсегда потеряла тебя, — призналась Мэри. — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что я не попыталась тебя спасти? Ты понимаешь, почему я так поступила?

Ник, к собственному удивлению, не торопился с ответом. Понимать-то он понимал, но это ещё не значит, что был готов простить и забыть.

— Давай не будем говорить об этом, — сказал он. На этом вопрос был исчерпан.

— Как тебе удалось освободиться?

— Долгая история, но важно не это. Мне нужна твоя помощь.

Ник усадил её рядом с собой и рассказал о МакГилле, его призрачном судне, грузе пленённых Послесветов…

— Я знаю, ты никогда по-настоящему не верила в МакГилла…

— Это не так, — прервала его Мэри. — Я всегда доподлинно знала о его существовании. Но с ним как с Пронырой — он не вмешивается в наши дела, а мы — в его.

— Алли выяснила, как можно его победить.

— Алли!

С каким же пренебрежением произнесла Мэри это имя!

— Алли — на редкость безрассудная девица, — продолжала Королева. — Она наверняка так ничему и не научилась после истории с Пронырой. Я ошибаюсь?

— Я в неё верю, — ответил Ник. — Что бы ты про неё ни говорила — она умница. Когда я оттуда сбегал, МакГилл чуть ли не с руки у неё ел.

Мэри вздохнула.

— Ну ладно. И чего же она хочет от меня?

Вот она — самая трудная часть миссии. Ник понимал, что нужно исхитриться и подать всё в наилучшем виде. Вернее сказать, продать.

— Она хочет, чтобы ты привела армию твоих детей в Атлантик-Сити. Всех. Только так можно победить МакГилла.

Мэри помотала головой.

— Нет! Я этого не сделаю. Я не позволю подвергать жизни моих подопечных опасности.

— Алли утверждает, что там, в Атлантик-Сити, есть одна отчаянная банда — они уже как-то раз нанесли МакГиллу поражение. Так что у нас будет сильная поддержка.

— Да эта девица понятия не имеет, что за чушь городит!

— Тем более надо помочь ей, если тебе известно то, что неизвестно ей! — возразил Ник и, не дождавшись от Мэри ответа, выложил карты на стол: — Если ты откажешься помочь, я отправлюсь туда один, без тебя.

— Отличная идея, — ввернул Вари, который сидел, сгорбившись, на стуле в уголке. — Ничего лучше в жизни не слышал.

Ни Мэри, ни юноша не обратили на его злобную реплику внимания.

— МакГилл уничтожит тебя, — промолвила Мэри. — Тебе с ним не справиться.

— Может, ты и права. Но если ты не поможешь, у меня не будет другого выбора. Мне придётся идти одному.

Мэри отвернулась и стукнула кулаком по подоконнику. На кого она сердится — на него, Ника, или на себя самоё?

— Я… Я… нет, не могу… — стонала Мэри.

Ник не блефовал, и Мэри скоро это поймёт. Он испытывал к ней очень сильные чувства, но есть на свете кое-что, ради чего приходится жертвовать любовью.

— Я люблю тебя, Мэри, — сказал он, — но помимо любви есть долг, и я должен его исполнить — неважно, со мной ты или нет.

И он повернулся, чтобы уйти.

Но не успел он приблизиться к двери, как она окликнула его. Этого Ник не ожидал. Он знал: если Мэри решила что-то сделать или чего-то не сделать, она никогда не меняет решения. Дело закрыто. Но сам-то он изменился. Кто знает, может, и с ней происходит то же самое?

— Я не подвергну опасности моих детей, — повторила она, нервно теребя в пальцах висящий на шее кулон, — но я не могу также оставить тысячу Послесветов в руках МакГилла. Поэтому… я пойду с тобой.

— Что?! — вскричал Вари.

Ник тоже не ожидал такого оборота дела.

— Но… Какой в этом толк? Чтобы победить МакГилла, нужна армия, иначе ничего не выйдет!

Но, по всей вероятности, Мэри знала, что делала. Она всегда знала, что делала.

* * *

У Мэри тоже имелась своя сокровищница, причём очень богатая. Вещи, которыми она владела, другим Послесветам и во сне не могли бы присниться — если бы они были способны видеть сны, конечно.

Средство передвижения, которое она избрала, чтобы отправиться с Ником на юг, было неслыханной в Междумире роскошью: поезд-призрак, стоявший на старой Пенн-Стейшн.

Она не стала прощаться с детьми, чтобы не волновать их.

Своей заместительницей она оставила Мидоу. Вари, настоявший на том, чтобы сопровождать свою королеву, стал третьим участником экспедиции.

— Воображешь, так я и дал тебе присвоить всю славу? — прошипел он Нику, пока вся троица пробиралась к центру города. — Я всё равно хоть так, хоть эдак, а заберусь на самый верх, вот увидишь!

— Как по мне, — отвечал Ник, — так ты бы лучше всего смотрелся, свисая с этого верха вниз головой.

— А у тебя шоколада-то поприбавилось! Смотри, скоро он покроет всю твою глупую рожу! — окрысился Вари.

Ник пожал плечами:

— Мэри, похоже, этим не заморачивается.

Юноша подозревал, что если бы Вари прихватил с собой свою скрипку, он не остановился бы даже перед тем, чтобы разбить её о голову Ника.

— Прекратите вы оба! — одёрнула их Мэри. — Мы должны драться с МакГиллом, а не друг с другом.

По правде говоря, Ник даже наслаждался этой пикировкой с Вари — наверно, потому, что наконец одержал над соперником верх.

Они добрались до старой Пенн-стейшн уже в сумерках. Здание вокзала — блистательное, облицованное камнем, увенчанное стеклянным куполом — было снесено полвека назад — по уверению властей, «во имя прогресса». Очень сомнительный девиз во все времена. Старый великолепный вокзал заменили ужасающей крысиной норой, расположив её под Мэдисон-сквер-гарден. Эта новая Пенн-стейшн была единодушно признана самой уродливой железнодорожной станцией в западном полушарии. К счастью, в Междумире на века остался старый вокзал Пенсильвания.

Всё это произвело на Ника должное впечатление. Особенно поразило его то, что Мэри готова была отправиться на поезде — если принять во внимание характер её смерти. Машинистом служил старый знакомый Мэри, девятилетний Послесвет, сам себя называющий Чух-Чух Чарли. При жизни самой большой его страстью были игрушечные железные дороги, так что для него старая Пенн-стейшн с её множеством призрачных поездов стала чем-то вроде рая.

— Я не могу доставить вас в Атлантик-Сити, — сообщил он своим пассажирам. — Ни одна из мёртвых железных дорог не доходит дотуда. Но до половины пути я вас довезу. Устраивает?

— Ты можешь доставить нас в Лейкхерст? — спросила Мэри. — Там у меня есть друг, и он поможет нам преодолеть оставшийся путь.

Итак, поезд-призрак с машинистом-призраком Чарли и тремя пассажирами-призраками заскользил по рельсам-воспоминаниям, направляясь в сторону Нью-Джерси.

Через несколько часов они прибыли в Лейкхерст. Остаток ночи был потрачен на то, чтобы найти Мэриного друга — Искателя по имени Спидо. Познакомившись с ним, Ник решил, что шоколадная вечность куда лучше, чем вечность в мокрых плавках.

«Однако, — подумал Ник, — этот Спидо, должно быть, неплохой Искатель, если сумел обзавестись «ягуаром» последней модели».

— Классная тачка! — похвастался он, везя их по мёртвым дорогам старой воздухоплавательной базы ВМС. — Одна беда — может ездить только по дорогам, которые больше не существуют. А знаете, как их трудно найти? — И бросил обвиняющий взгляд на Мэри: — Вы об этом не сказали, когда отдавали мне «ягуар»!

— А ты и не спрашивал! — усмехнулась Мэри.

Спидо уверял: чтобы добраться до Атлантик-Сити по мёртвым дорогам, потребуется несколько недель. Похоже, Мэри эти трудности не волновали.

— Вообще-то, я рассчитывала на другую твою… как её?.. «классную тачку».

— Ага, так и знал, что вы это скажете! — возликовал Спидо. Они как раз выруливали на просторное лётное поле. — Чур, я поведу!

Средство передвижения, о котором они говорили, поражало воображение ещё больше, чем поезд. Но при всём своём изумлении Ник не мог удержаться от улыбки: мисс Мэри Хайтауэр не часто выбиралась из своих башен, но уж если она пускалась в путь, то делала это с истинным размахом!

Глава 25

Роковые молы


Когда «Сульфур Куин» подошла к Атлантик-Сити, пляжи и возвышающиеся на набережных роскошные отели окутал густой утренний туман. Однако оба мёртвых мола, прорезая туманную полосу, выдавались в океан, словно две загребущие руки, пытающиеся схватить корабль-призрак.

Мол Стиплчейз находился слева, все его многочисленные аттракционы жужжали и вертелись, словно гигантский часовой механизм. Стальной мол — место, где выступали самые великие и богатые звёзды шоу-бизнеса — располагался справа. Он до сих пор пестрел афишами, чьи огромные буквы возвещали о золотых годах мола:

ФРЭНК СИНАТРА! ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!

ТАНЦУЙТЕ ДО РАССВЕТА В БАЛЬНОМ ЗАЛЕ «ВОЛНА»!

И, конечно же:

ПРИХОДИТЕ ПОЛЮБОВАТЬСЯ НА ШИЛОХ — ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНУЮ НЫРЯЮЩУЮ ЛОШАДЬ!

Живые, конечно, больше не могли видеть старые молы. Всё что, представало их взорам — это аляповатый новый Стальной мол, построенный рядом с останками прежнего, а на нём — бесчисленные казино, коварно выкачивающие из людей все их денежки. Как и в случае с новой Пенн-Стейшн, новый мол не выдерживал никакого сравнения со старым. А вот если смотреть на песчаные берега Атлантик-Сити глазами обитателей Междумира, два мёртвых мола — как и две знаменитые башни в Нью-Йорке — представали во всём своём великолепии, грандиозными маяками вечности выделяясь на туманном фоне сооружений живого мира[38].

Весь экипаж «Сульфур Куин» высыпал на палубу — полюбоваться зрелищем. Судно на всех парах приближалось к молам.

— Мы врежемся в них! — запаниковал Урюк.

— Не врежемся, — возразил МакГилл — он, похоже, полностью уверовал в судьбу.

Расстояние между молами составляло всего каких-то двадцать ярдов — как раз достаточно, чтобы «Сульфур Куин» пришвартовалась между ними. Место словно специально было предназначено для неё какими-то высшими силами. Для МакГилла это служило ещё одним признаком того, что он пребывает в полном согласии со вселенной. Как он и предсказывал, «Сульфур Куин» плавно вписалась между молами — от её бортов до стенок оставалось всего по нескольку футов. Идеально.

— Стоп машина! — приказал МакГилл своей бригаде помощников. «Сульфур Куин» по инерции прошла вперёд, легла днищем на песчаный грунт этого огромного мёртвого пятна и остановилась.

— И что теперь? — спросил Урюк. Он весь исходил мрачными предчувствиями, как живой человек пóтом. Ведь он когда-то предал и покинул шайку головорезов, называющих себя «Мародёрами с молов-близнецов», или попросту Молодёрами. Уж они-то с предателем церемониться не будут, попади он им в руки.

МакГилл отдавал себе отчёт, что битва, предстоящая сегодня, будет самым важным сражением в его смерти[39], и верил, что выйдет из неё победителем. Гадательные печенья никогда не лгут.

— Приготовьтесь спустить трап на Стальной мол, — обратился он к Урюку, а затем обернулся к остальным членам экипажа: — А вы все — за мной!

И повёл их в подвесочную камеру.

* * *

Всё это время Любисток висел вниз головой, терпеливо ожидая, когда что-нибудь случится. В подвесочной почти никогда ничего не происходило, а уж после побега Ника — так и того хуже. Как любезно со стороны Алли присоединиться к ним! Но вот ведь странно — кажется, она вовсе этому не радовалась.

Любисток не разделял её недовольства. Ведь он постиг глубинный смысл вещей. Словно всё его существование — это пазл, кусочки которого раньше были разрозненны и валялись как попало, а теперь легли на предназначенные им места. И неважно, что отображено на кусочке: темень, царящая в бочке с рассолом, или тысяча подвешенных за щиколотки детишек — важно, что пазл был собран. Он, Любисток, был собран, а в каких обстоятельствах — не существенно. Какие бы неприятности с ним теперь ни случились и как бы много их ни было — им не испортить чувство, владевшее мальчиком — ощущение своей абсолютной завершённости. Он не мог этого объяснить Алли, как не был в состоянии в своё время ясно изложить это и Нику. Всё, что он сознавал — так это то, что у него не было особого желания покинуть подвесочную, как не было и желания оставаться в ней, если уж на то пошло. Любисток чувствовал полную удовлетворённость уже тем, что он просто… есть.

Он знал, что среди подвешенных здесь ребят много таких, как он. Они обрели покой и мир.

Любисток уловил на себе взгляд Алли — та смотрела на него с бесконечной грустью. Любисток поднял руку и помахал ей. Ему было жаль девочки — она никак не могла обрести свой покой. Вот и Ник был таким же. Эти двое, одинокие, полные страха и негодования, даже гнева на судьбу, отчаянно сопротивлялись всему. Любисток помнил, что когда-то тоже испытывал похожие чувства, но эти воспоминания затухали — как и многие другие. Мальчик больше не боялся МакГилла, потому что единственное, что осталось в его душе — это терпение. Терпение, позволяющее бесконечно ждать…

— Лучше бы мы остались с тобой в твоём лесу, — сказала Алли.

Любисток мягко улыбнулся.

— Было бы бесконечно весело. — Он окинул взглядом висящих вокруг ребят. — Но это ничего. Это неважно. Я готов.

— Готов к чему?

Любистка вопрос смутил.

— Не знаю… Просто… готов — и всё.

Вот в этот момент и заглохли двигатели «Сульфур Куин». Вся коллекция «подвесков» качнулась вперёд, а затем назад, когда судно резко остановилось, сев на мель.

— Мы остановились, — сказал Бой-Скаут.

— Да мы всё время останавливаемся, — отозвался другой.

— Нет, на этот раз оно как-то не так…

— Тихо! — выкрикнула Алли. — Слушайте!

Послышался отдалённый шум шагов. Постепенно грохот ног по металлическому полу становился всё громче. Теперь можно было различить, что в трюмы спускается не один-два человека, а несколько десятков.

Алли была последней. Алли стала первой. Всё, как и предсказывало печенье: её подвесили последней, а сняли первой.

В камеру ворвался МакГилл, за ним — почти вся команда «Сульфур Куин». Он направился прямиком к Алли.

Вися вниз головой, девочка нашла МакГилла ещё более отвратительным — она могла теперь заглянуть в его уродливые ноздри, полные запредельной мерзости.

К счастью, долго смотреть ей не пришлось — одним резким взмахом своего острого, как бритва, когтя МакГилл перерезал канат, на котором висела Алли, и та, падая, врезалась головой в заляпанный серой пол. Она немедленно поднялась, желая стать с монстром лицом к лицу.

— Где мы? Почему остановились?

МакГилл не отводил от неё своих жутких глаз, но и отвечать не торопился. Вместо этого он обратился к одному из членов команды:

— Срезать всех! А верёвками связать руки за спиной.

— Ты отпускаешь нас? — спросил Бой-Скаут.

— Я собираюсь воздать вам по заслугам.

— Ура! — крикнул Любисток.

— Остынь, это не то воздаяние, о котором ты думаешь, — одёрнула его Алли.

Любисток лишь плечами пожал:

— Всё равно ура.

МакГилл схватил Алли за руку, и как она ни пыталась вырваться, ей это не удалось.

— Ты пойдёшь со мной и будешь делать то, что я скажу! — И потащил её за собой на палубу.

До роковой автокатастрофы Алли жила на юге Нью-Джерси — если конкретно, в Кейп-Мэй, самой южной точке штата. И хотя до Атлантик-Сити был всего час пути, Алли никогда там не бывала. Её родители терпеть не могли многолюдных мест, вообще чурались всяческой безвкусицы и потому демонстративно избегали Атлантик-Сити.

Несмотря на это, как только Алли выбралась на верхнюю палубу, она мгновенно поняла, где находится. Ей пришлось приложить все усилия, чтобы скрыть свою радость, иначе МакГилл что-то заподозрит. Её план сработал! Или, по крайней мере, до сих пор всё шло, как замышлялось. До финала ещё очень далеко, и многое может пойти наперекосяк, но было кое-что, на что Алли с полным основанием рассчитывала: на МакГилловы самонадеянность и безоглядную веру в подкинутое коварной девицей фальшивое пророчество.

Возможно, это даст Молодёрам преимущество, и они снова побьют МакГилла. «Враг моего врага — мой друг» — думала Алли. Какими бы подонками ни оказались Молодёры, если они победят монстра — она будет считать их своими друзьями.

МакГилл подвёл девочку к сходням — те круто спускались с борта «Сульфур Куин» к поверхности Стального мола.

— Давай первая, — сказал он и подтолкнул её вперёд.

Ага, значит, она — приманка.

— Пошла! — рявкнул МакГилл.

Делать нечего — Алли сбежала по трапу на мол.

— Продолжай идти, — потребовал МакГилл. Он и остальные члены экипажа ждали, не отходя от трапа — наверно, на случай бегства. Мало ли как ситуация повернётся.

Алли шла вперёд, мимо киосков с вывесками: «Пиво Шмидта», «Арахис Плантера», «Ириски «Солёная вода», «Цыплята в корзинке»… Все они были пусты. Если там и была какая еда, когда мол сгорел, то от неё уже давно ничего не осталось.

Поначалу единственными звуками, которые она различала, были крики чаек да жутковатые визги шарманки, доносящиеся с мола Стиплчейз. Место было совершенно пустым, бездушным, и у Алли возникло то же чувство, какое она испытала в фойе старого отеля Уолдорф-Астория. Но тут раздался звук, которого она никак не ожидала — стук копыт по дереву; девочка мгновенно развернулась туда, откуда он слышался, и узрела нечто невероятное. Ближе к концу мола возвышалась вышка с деревянной платформой наверху. Вот с этой-то платформы, висящей на высоте примерно пятидесяти футов, прыгнула лошадь. Она с громким всплеском упала в находящийся у подножия вышки резервуар с водой, затем выбралась из него по наклонному пандусу и снова отправилась по другому пандусу, ведущему на верх вышки. Ныряющая лошадь была частью воспоминаний старого мола и единственным животным, которое встретилось Алли в Междумире. Она почувствовала острую жалость к несчастному созданию — не очень-то приятно провести вечность, то и дело падая с высоты и ударяясь о воду[40].

— Оставь её! — крикнул МакГилл. — Она делает то, что ей положено. Иди дальше!

И Алли пошла, но больше не видела ни одной жи… то есть мёртвой души. Молодёры должны были знать о прибытии МакГилла! Наверно, притаились в засаде.

— Алло! — крикнула она, но никто не отозвался. — Здесь есть кто-нибудь?

И тут справа от себя она услышала долгий, пронзительный скрежет ржавых петель. Алли обернулась и увидела зияющий тьмой вход в какой-то обширный танцзал. Над входом криво висела вывеска, явно уведённая с одного из аттракционов-«ужастиков» на молу Стиплчейз. На ней было написано: «АДСКИЙ ВЕРТЕП». Ага, так вот где берлога Молодёров!

Из темноты выступил пацан, на его физиономии, похожей на морду питбуля, застыл угрожающий оскал. На чёрной майке пацана большими буквами значилось: «Мегасмерть», а в руках он держал бейсбольную биту, наконечник которой усеивали торчащие во все стороны металлические шипы.

— Проваливайте с моего мола! — зарычал парень.

МакГилл выступил вперёд.

— Я МакГилл, и я вызываю тебя! — Он обернулся и гаркнул на весь мол: — Всех вызываю! Выходите, подлые трусы! Сразитесь со мной или ум… или убирайтесь отсюда!

Алли представила, что сейчас произойдёт: из всех щелей полезут десятки бандитов — они наверняка представляют собой грозную силу, если уж им удалось однажды одолеть самого МакГилла. А сейчас их мощь, возможно, даже приумножилась — ведь сколько времени прошло. Они окружат МакГилла и его команду и разделаются с ними в два счёта.

Но произошло нечто совсем другое.

Одинокий Молодёр с питбульим оскалом постоял несколько секунд, потом уронил свою биту, развернулся и дал стречка в сторону берега — только пятки засверкали. Через несколько секунд он растворился где-то в городе. МакГилл ведь сказал — сразитесь или убирайтесь. Парень сделал свой выбор.

МакГилл захохотал.

— А-ха-ха-ха! Великие и Ужасные Молодёры! Ха-ха!

Его смех громом отзывался во всех концах мола, но никто из головорезов так и не покинул своего укрытия. Никто не откликнулся на вызов.

Команда обыскала каждый дюйм на обоих молах, даже заглянула под настил — а вдруг кто спрятался среди обросших ракушками и водорослями свай? Но мёртвые молы были и вправду мертвы. Молодёров как не бывало. Надежды Алли развеялись в дым. Все её планы с треском провалились, как раз за разом проваливалась в воду Шилох, ныряющая лошадь.

*** *** ***

При всём желании прочитать все произведения Мэри Хайтауэр невозможно — их попросту слишком много. К тому же, переписываются они от руки, и поэтому чем дальше от места жительства их авторши, где издаются книги, тем труднее раздобыть копию. Ни МакГиллу, ни Алли не привелось прочесть книгу под названием «Беспризорники: прошлое и настоящее». А жаль, не то наткнулись бы на следующий пассаж:

«Широко известны так называемые «Мародёры молов-близнецов», или Молодёры. Они заправляли делами в Атлантик-Сити много, много лет, а потом исчезли. Хотя отчёты о событиях неполны и отрывочны, однако из многих принесённых мне Искателями историй можно сложить общее представление о том, что случилось с Молодёрами. Бандиты пали жертвой других бандитов — одноруких. Не в силах противиться соблазну, они покинули безопасные молы и вступили в живой мир с его казино и игровыми автоматами; их заворожили вращающиеся барабаны с завлекательными сливками и вишенками; Молодёры, не в силах оторваться от этого зрелища, быстро, словно в зыбучий песок, погрузились в пол и дальше — вниз, туда, откуда не возвращаются. И это лишний раз доказывает, насколько губителен может быть азарт».

Глава 26

Се человек…


Настал долгожданный момент триумфа, к которому МакГилл готовился целых двадцать лет. Никто не посмел оспорить его превосходство!

Он начал выгрузку пленных Послесветов, и вскоре весь мол был заполнен ребятнёй. Дети щурились и моргали на ярком солнце, не имея возможности прикрыть глаза связанными за спиной руками. Инстинкт самосохранения у большинства из ребят притупился, и они лишь стояли и покорно ждали приговора, уготованного для них МакГиллом.

А тот, донельзя довольный собой, окинул взором всю эту тысячу душ, пришёл в неописуемый восторг и, зажав в клешне две свои самые драгоценные бумажки, принялся ожидать осуществления пророчеств.

Он взглянул на завесу серого тумана, закрывающую небо, и воззвал к… ну, в общем, к тому, кто предложил ему эту сделку. Кто бы он ни был.

— Я здесь! — крикнул МакГилл, но небеса не отзывались. Он стал размахивать зажатыми в пальцах бумажками. — «Жизнь одного храбреца стоит тысячи трусливых душ!» Здесь у меня тысяча душ — я привёл их сюда, как указало пророчество!

Нет ответа. Только топот копыт, короткое ржание, а потом — всплеск. Такое впечатление, что это сам мол ржёт над ним.

МакГилл закричал ещё громче:

— Я выполнил свою часть договора! Верни мне жизнь! Освободи меня из Междумира и отдай жизнь обратно!

МакГилл ждал. Ждала команда, ждала тысяча душ. Даже механическая музыка, доносящаяся со Стиплчейза, звучала теперь приглушённо, словно почувствовала важность момента.

Но вдруг сквозь завывания шарманки начал пробиваться другой звук — неясный гул, похожий на отдалённый хор плачущих ангелов. Гул нарастал, становился всё ощутимей, всё громче. Его, казалось, можно было теперь потрогать руками.

И тут нечто материализовалось из нависшего над городом тумана. Нечто огромное.

— О Боже мой! — воскликнула Алли. — Это ещё что такое?!

Выдвинувшееся из тумана нечто поражало не только взгляд, но и разумение. Оно, казалось, заполнило собой всё пространство, весь мир.

— Я здесь! — кричал МакГилл, не помня себя от счастья. — Я зде-е-е-есь!

Он широко простёр руки, открывая всю свою душу навстречу заслуженной награде, в блеске славы нисходящей к нему с небес.

* * *

Не всё, что преждевременно заканчивает своё существование, попадает в Междумир. Это так же, как с торнадо: он образуется, только если складываются подходящие атмосферные условия. Так и с переходом в Междумир — должны быть особые условия. Людская любовь, или солнечная активность — всё это имеет значение, но, скорее всего, наиболее влиятельным фактором является память. Есть места и вещи, которые никогда не изгладятся из памяти живущих. Человечество не в состоянии их забыть. Вот такие места и вещи переходят в вечность — в Междумир.

Здесь Помпеи остаются в своём первозданном виде, и великая Александрийская библиотека по-прежнему содержит в себе всю мудрость древнего мира.

Здесь «Челленджер» стоит на стартовой площадке во Флориде, с надеждой ожидая успешного запуска. Здесь «Колумбия» вечно заходит на посадку в предвкушении идеального приземления.

То же самое справедливо и в отношении самого большого в мире воздушного судна.

Дирижабль LZ-129, более известный как «Гинденбург», перенёсся в Междумир в мае 1937 года. Яростная вспышка водорода привела к тому, что тридцать четыре человека из находящихся на борту ушли туда, куда уходят все, а один немецкий мальчик попал в Междумир вместе с цеппелином[41]. Здесь великий воздушный корабль был рождён заново — готовый к полётам, наполненный памятью водорода и очищенный от свастик, некогда нарисованных на его хвосте — им доступ в вечность закрыт.

А что сталось с мальчиком? Он взял себе имя Цепп и намеревался стать первым в Междумире пилотом-воздухоплавателем. Он собирался возить пассажиров, предлагая свои услуги любому встречному Послесвету в обмен на то, что тот мог ему дать. Однако, как и со многими затерянными душами Междумира, он пал жертвой своего собственного Ритуала и по необъяснимым причинам в течение шестидесяти лет бороздил небо, летая из Лейкхерста, штат Нью-Джерси, в Розвелл, штат Нью-Мексико, и обратно.

Поднялся настоящий бум, когда в один прекрасный момент вспышка на солнце сделала «Гинденбург» на несколько мгновений видимым для живых, но это уже совсем другая история.

Наконец, Цепп продал «Гинденбург» Искателю по прозвищу Спидо за несколько ящиков сосисок. Таким вот образом Спидо и стал счастливым обладателем самого большого воздушного судна, когда-либо построенного человеком. Действительно, ничего не скажешь, «классная тачка».

* * *

Нос бессмертного дирижабля — вот что выдвинулось из тумана над Атлантик-Сити. Похоже было, будто воздушное судно вынырнуло из параллельной реальности.

— Я здесь! — кричал МакГилл, не помня себя от счастья. — Я зде-е-е-есь!

Бóльшая часть восьмисотфутового воздушного корабля скрывалась за полосами тумана. Дирижабль мягко опустился на Стальной мол прямо перед МакГиллом. Посадочным шасси ему служила маленькая гондола, в которой находился пилот.

Из корпуса корабля, впереди пилотской кабины, откинулся трап, открывая взору внутренность гигантского пузыря. И оказалось, что пузырь — вовсе не пузырь. Он имел внутреннюю структуру, стальной скелет, на который была натянута серебристая «плоть». Массивные «лёгкие» содержали водорода достаточно, чтобы поднять в воздух сотни тонн груза. Это было чудо конструкторского искусства.

Но МакГилл видел перед собой не дирижабль. Он зрел колесницу богов.

— Я здесь! — твердил он, но его экстаз и трепет были так велики, что он уже не кричал, а еле слышно шептал.

Плавно опускающийся трап коснулся дощатого настила мола. МакГилл приготовился узреть неведомое существо, великого волшебника, настолько могущественного, что он вернёт ему, МакГиллу его потерянную жизнь. Не имело значения, что живой мир двигался дальше без него, что все, кого он знал, давно умерли — он всё равно почти никого уже не помнил. Как только его дух вновь обретёт тело, он уж как-нибудь приспособится к двадцать первому веку. Зато у него будет право расти — расти, мужать и стариться, право, которое было отнято у него преждевременной смертью.

По трапу спустились три фигуры, но внимание МакГилла намертво приковалось к первой из них — девушке в зелёном бархатном платье. Она ступила на мол и направилась к монстру. Бесформенная челюсть МакГилла отвисла, руки повисли, две узенькие бумажки выпали из расслабившейся клешни и спланировали на доски мола. Этого не может быть! Просто не может быть, и всё!

— Меган?..

Девушка в зелёном платье улыбнулась при звуках этого имени.

— Меган… — повторила она. — Ах, да, вспомнила. Так меня когда-то звали.

Она стояла шагах в десяти от МакГилла и всматривалась в него. Постепенно её улыбка померкла, но не ушла совсем. Только теперь МакГилл обратил внимание на тех двоих, что сопровождали её. Один — маленький, с волнистыми белокурыми волосами. Лицо другого было измазано чем-то коричневым. Стоп, а разве не этого парня он подвесил у себя в трюме?

— Меган, — снова сказала она, явно наслаждаясь воспоминанием об этом имени. — Но так меня звали очень-очень давно. Теперь моё имя Мэри Хайтауэр.

В разномастных глазах МакГилла набухли и запульсировали вены.

— Ты — Мэри Хайтауэр? Нет! Это невозможно!

— Я так и думала, что ты удивишься. Но я всё это время знала, кто ты такой, Майки. Как же мне было не знать?

По экипажу, да и не только по нему — по пленённой детворе тоже, словно океанская волна, прокатилось: «Майки… Майки… Она назвала его Майки…»

— Не смей называть меня так! — заорал МакГилл. — Это не моё имя! Я МакГилл — Единственный Истинный Монстр Междумира!

— Тебя зовут Майкл Эдвард МакГилл. И никакой ты не монстр. Ты мой младший брат.

Вторая волна прокатилась по толпе, на этот раз чуть громче: «Брат… брат… он её брат…»

МакГилла раздирали такие противоречивые эмоции, что ему казалось — он вот-вот разлетится на тысячи осколков. Он не сомневался, что с Послесветом такое вполне может статься, достаточно только помучить его как следует. Он испытывал радость от встречи с сестрой и одновременно был в ярости, что произошло совсем не то, чего он ожидал.

Теперь все узнают, кто он на самом деле. Как унизительно! И как страшно…

— У меня есть для тебя подарок, Майки, — сказала Мэри. — Я должна была вручить его тебе много лет назад.

Она поднесла руку к висящему на её шее серебряному медальону, открыла его и выставила перед лицом МакГилла на манер священника, тычущего распятием в вампира. И хотя МакГилл изо всех сил пытался смотреть в другую сторону, он ничего не мог поделать: взгляды обоих его блуждающих глаз — и большого, и маленького — были прикованы к тому, что ему показывали.

В одну половинку медальона был вставлен старинный ферротип его сестры — на нём она выглядела в точности, как сейчас. А другая половинка содержала фотографию мальчика по имени Майкл Эдвард МакГилл.

— Не-е-ет!!! — завопил МакГилл, но было поздно. Он увидел изображение и с отчётливой, пронзившей всё его существо ясностью понял, чем ему это грозит. — Не-е-ет… — стонал он, но его скрипучий и хлюпающий голос уже начал изменяться — Майки МакГилл внезапно вспомнил, как выглядел когда-то.

Для всех вокруг — Ника, Алли, толпы Послесветов и членов команды — преображение выглядело настоящим чудом. За считанные секунды МакГилл из монстра превратился в человека. Его голова уменьшилась в размере; серый клок волос на макушке, похожий на паука, сменился короткой, аккуратной причёской; болтающийся на стебельке глаз втянулся в орбиту, а второй, разбухший, принял нормальную форму. На месте безобразной клешни возникли пять ухоженных пальцев с аккуратными, чистыми ногтями. Вонючие лохмотья, покрывающие тело МакГилла, стянулись, соединились между собой и превратились в одежду — ту, в которой он был изображён на портрете. Когда трансформация завершилась, на месте монстра стоял опрятный, красивый мальчик четырнадцати лет, отрада и гордость его матери.

Майки потрогал своё лицо, понял, что произошло, и завопил:

— Как ты могла! Как ты посмела сотворить со мной такое! Я МакГилл! Ты не имеешь права…

Но сделанного не воротишь.

Чудовищное обличье, на создание которого у него ушли долгие годы, бесследно пропало, и на смену ему пришёл человеческий образ. Мэри защёлкнула медальон. Миссия завершена.

Алли стояла как громом поражённая, не в силах отвести глаз. Вот этот мальчик, этот… Майки — неужели это тот же самый человек, который захватил в плен и подвесил вниз головой тысячу других детей? Алли пришлось напомнить себе, что хотя к МакГиллу и вернулся человеческий облик, но изменилась-то только внешность. Чтобы и душа его стала человеческой, требуется кое-что побольше, чем один взгляд на старый портрет.

Все молча таращили глаза. Первым опомнился Бой-Скаут. Он сообразил: пришло время освобождения. И время мести.

— Хватай его! — взвизгнул он и рванулся вперёд. Руки у Скаута были связаны за спиной, поэтому он налетел на Майки МакГилла, как таран, и сбил того с ног. Остальные не заставили себя ждать, и через секунду вся тысяча устремилась вслед за Бой-Скаутом. Другого оружия, кроме ног, у них не было, и они принялись безжалостно пинать упавшего Майки. Мстителей было так много, что они могли бы пинками загнать его прямиком в следующий мир.

— Нет! — закричала Мэри. — Остановитесь!

Но куда там! Послесветами овладело безумие толпы. Мэриных воплей никто даже не услышал — такой стоял ор. Бывшие пленники зверели на глазах, словно дух Молодёров вернулся и вселился в них.

В центре этого буйства бился Майки — его топтали и пинали; он страдал, как никогда раньше. Нет, они не могли убить его. Не могли ни ранить, ни даже поставить синяк. Он страдал не от этого. Унижение, страшное унижение — вот что было больнее любого физического страдания.

— Остановите их! — закричал он своим холуям, но те больше не были его холуями. Вместо того чтобы последовать его приказу, вся команда дружно ударилась в бега. Бывшие подельники МакГилла на полной скорости улепётывали по молу и вскоре затерялись в городе — в точности, как тот одинокий Молодёр. Майки остался совершенно один.

Но кто-то начал резать верёвки, освобождая руки бывших «висельников», и вот они уже не только пинают его ногами, но и бьют, колошматят, терзают — словом, стараются разорвать своего обидчика на клочки.

Что же это?! Пророчество сулило совсем другое! Оно ошиблось! Как это может быть?

Только сейчас, избитый и измочаленный теми самыми Послесветами, которых он ещё недавно считал рабскими, трусливыми душонками, он осознал всю горькую правду. В пророчестве говорилось не о нём. Он — не храбрец. Он сам — трусливая, рабская душонка.

Собрав последние силы, Майки МакГилл пробивался сквозь злобствующую толпу к дальнему концу мола. Прыгнуть в воду и опять провалиться в центр Земли — судьба куда лучше той, что уготована ему здесь.

Однако было несколько человек, которые не принимали участия в расправе над Майки МакГиллом.

Это были Алли, Ник и Любисток. Мэри, само собой, тоже, и Вари, и Урюк — единственный из всей команды, у которого хватило храбрости не удрать. Они не присоединились к разбушевавшимся линчевателям, но и не сделали ничего, чтобы их остановить. Мэри продолжала увещевать толпу, умоляя утихомириться и оставить её брата в покое, но её никто не слушал. В конце концов ей больше ничего не оставалось, кроме как отвернуться и не смотреть.

— Он получает по заслугам, — проронил Ник.

— Но мы должны что-то сделать! — воскликнула Алли. — Это же просто какой-то кошмар!

— Нет, — печально возразил Урюк. — Он явился сюда, чтобы исполнилась его судьба. Так оно и случилось. Не надо вставать на пути у провидения.

Толпа постепенно двигалась к концу мола, где-то в её середине находился Майки. Алли вдруг поняла, что она, как и Мэри, не в силах смотреть на это и повернулась к Урюку — тот подобрал с настила две полоски бумаги, оброненные МакГиллом.

— «Победа ждёт на Роковом Молу», — прочёл он. — Твоя работа?

— Да, — призналась Алли, — но вон то, про тысячу душ — оно настоящее.

— Не совсем, — сказал Урюк. — Видишь ли, я нашёл эту пишущую машинку задолго до тебя.

Алли восхитилась и ужаснулась.

Урюк пожал плечами:

— Ну должен же я был чем-то занять его все эти двадцать лет!

Беснующаяся толпа уже добралась почти до самого конца мола. Алли поймала себя на том, что надеется — а вдруг Майки каким-то образом удастся прорваться обратно на борт «Сульфур Куин»? Но, в сущности, это не станет спасением: бывшие «висельники» подвесят своего мучителя и остаток вечности проведут, используя его вместо пиньяты[42] — пиньяты, которую нельзя разбить.

Алли ничем не могла помочь Майки МакГиллу, поэтому вместо того, чтобы размышлять над его горестной судьбой, она обратила свой ум на решение собственных первоочередных задач. У неё есть план. Есть цель. Ей было ясно, чтó теперь предстоит сделать — ведь она продумала свои действия до последней детали ещё до того, как они прибыли в Атлантик-Сити. Майки МакГилл, сам того не зная, привёз её почти домой. До того места, где жили Аллины родители, оставалось каких-то шестьдесят миль — так близко к дому она ещё не подбиралась за всё время своего пребывания в Междумире.

Друзья свободны, она тоже. Теперь оставалось только завершить путешествие — попасть домой.

— Мне надо идти, — вдруг выпалила она.

Алли наскоро обняла Любистка, потом Ника, поблагодарив его за всё — и за помощь, и за то, что стал её невольным спутником в дороге.

— Алли, я… — начал он, но девочка прикрыла ему рот ладошкой. Она терпеть не могла долгих, слёзных прощаний.

Потом она обернулась к Мэри. Несмотря на всё, что произошло между ними, она уважительно склонила перед Мэри голову, а затем кивнула на «Гинденбург»:

— Приз в номинации «За Наиболее Эффектное Появление».

— У нас здесь куча дел, — сказала ей Мэри. — Почему бы тебе не остаться и не оказать нам помощь?

— Осталась бы, но у меня другие планы.

Мэри не стала спрашивать, что за планы. Должно быть, и так знала.

— Мы могли бы подружиться, — сказала она с ноткой сожаления.

— Не думаю. — Алли постаралась ответить предельно вежливо. — Но хорошо уже и то, что мы не враги.

После этого Алли развернулась и, принудив себя не оглядываться, пошагала вдоль гигантского воздушного судна по направлению к городу.

Толпа продолжала изливать свою ярость на Майки МакГилла, пробивающегося к концу мола. Он твёрдо вознамерился прыгнуть в воду и вернуться в центр Земли.

Однако судьба распорядилась иначе.

Когда он почти уже достиг своей цели, до его ушей донёсся некий шум, и несмотря на то, что толпа истязателей оглушительно ревела, он хорошо расслышал его. Стук копыт. Тихое ржание. Всплеск. Он поискал глазами и сквозь молотящие его руки и ноги увидел Шилох, Знаменитую Ныряющую Лошадь — она выбиралась из резервуара с водой на наклонный пандус, ведущий на самый верх прыжковой вышки.

«Из воды явится к тебе спасение».

Майки МакГилл резко развернулся и начал прокладывать себе дорогу к лошади.

* * *

Алли пришлось заново привыкать к мягкой податливости почвы живого мира.

Пляжный променад подавался под её ступнями, и девочка не могла остановиться ни на секунду, иначе она сразу же начинала погружаться. Она могла бы пройти все шестьдесят миль до дома. Она даже смастерила бы себе землеступы, чтобы облегчить ходьбу. Вот только одна незадача: Алли не знала дороги.

— Извините, — вежливо обратилась она к какой-то паре, — вы не могли бы подсказать…

Но те прошли мимо, словно не видя её.

Вот тетеря, они же её действительно не видели! Она что, забыла тот простой факт, что стала призраком? Да. Теперь она могла это признать. «Послесвет» — лишь красивая обёртка горькой пилюли. Факт оставался фактом — она мертва. Она — привидение.

Но не просто привидение, а привидение с необычными способностями.

Обдумывая свои дальнейшие действия, Алли вдруг услышала необычный звук и оглянулась на оставшиеся за спиной два мёртвых мола. До неё донёсся топот копыт по дощатому настилу. Дальше вроде бы должен раздаться плеск… Но его не было. Вместо этого она увидела, как из-за гигантского цеппелина выскочила лошадь — и на её спине сидел всадник.

Вслед за лошадью неслась разъярённая толпа, но догнать беглецов не могла.

В тот момент, когда лошадь оказалась на живомирном променаде, стук копыт прекратился, но животное продолжало свой бег, ни на миг не замедляя скорости. Оно понеслось в сторону Алли, и через мгновение девочка смогла рассмотреть всадника. Майки МакГилл. Он увидел Алли в ту же секунду, что и она его. Глаза бывшего чудовища пылали гневом.

Алли остолбенела от страха. Ей эти полные злобы глаза показались ещё страшнее, чем жуткие гляделки монстра.

Она пыталась бежать, но лошадь была быстрее. Майки мчался прямо на девочку. Он затопчет её! Опять захватит в плен и накажет за предательство. Она оглянулась через плечо — он сверлил её взором. Его глаза кричали:

«Ты жестоко поплатишься за всё, что сотворила со мной!»

Эти глаза кричали:

«Тебе от меня не скрыться!»

Она абсолютно беспомощна.

И тут Алли вдруг осенило: возможно, ей всё же удастся спастись!

Прямо перед ней по променаду бежала девушка в спортивном костюме. Ей было лет девятнадцать, волосы стянуты в конский хвост.

Алли снова оглянулась. Её и Майки МакГилла разделяло всего несколько ярдов. Лошадь неслась галопом, и всадник уже склонился на сторону, чтобы схватить свою жертву. Не теряя времени, Алли потянулась к спортивной девушке, почувствовала «волну» её тела, оседлала её и стремительно впрыгнула внутрь бегуньи.

В ту же секунду Майки МакГилл и лошадь исчезли. Исчезли мёртвые молы и «Гинденбург». Она смотрела теперь глазами живой девушки и видела лишь туманное утро живого мира. День был прохладный, и Алли почувствовала, как её кожа покрывается пупырышками. Она ощущала биение сердца, её тело наполняла усталость — похоже, девушка бегала уже не меньше часа.

Майки МакГилл и преследующая его толпа по-прежнему были здесь, но она не могла их видеть, а они не могли её тронуть. Никто и ничто, принадлежащее Междумиру, не смогло бы теперь её достать — Алли обеспечила себе средство передвижения по миру живых.

«Что происходит? — всполошилась душа — хозяйка тела, в которое влезла Алли. — Почему ноги и руки не подчиняются мне? Что со мной?»

«Тс-с… — сказала Алли. — Всё будет хорошо».

Затем она развернулась и продолжила бег.

Глава 27

День всех душ


Итак, Майки скрылся. Хотя Мэри и признавала, что монстр, известный под именем МакГилл, заслуживает кары, в тайне она испытывала облегчение оттого, что её брат не отправился опять в центр Земли. Что сделало из него монстра — этого она никогда не узнает. Но важно другое — монстра больше нет, по крайней мере, чисто наружно. Что теперь Майки сотворит с собой — зависит только от самого Майки.

Толпа мстителей бросила своё безнадёжное преследование и вернулась обратно. Все теперь обратились к Мэри, ожидая её указаний.

Ник охватил взглядом собравшихся детей.

— Когда мы там висели вниз головой, было не видно, что нас так много.

Мэри взглянула на дирижабль. Он предназначался для перевозки только сотни пассажиров. Конечно, если потесниться, то вместится и больше. А вообще-то, пассажирский отсек — это только крохотная часть судна. Остальное было занято служебными мостиками, балками и перекладинами, дающими опору массивным резервуарам с водородом. Так что внутри дирижабля было достаточно места для тысячи Послесветов, а Спидо заверил, что их вес вообще не будет иметь значения, поскольку, если уж на то пошло, у Послесветов вообще нет никакого веса, только воспоминание о нём. Этого воспоминания достаточно, чтобы неосторожный дух провалился в ядро Земли, но не достаточно, чтобы помешать дирижаблю, чьё изначальное предназначение — полёт, подняться в воздух.

— А который час? — спросил мальчик, удивительно похожий на акулу.

— Время отправляться домой, — ответила Мэри и обратилась к толпе: — Слушайте, все! У нас много дел. Я знаю, вы очень долго были пленниками, но теперь вы свободны. У меня для вас есть прекрасное жилище. Там найдётся место для каждого. Все ваши мучения позади!

— Ты Небесная Ведьма? — спросила девочка лет пяти, не больше.

Мэри улыбнулась и присела перед ней на корточки.

— Конечно, нет! Ведьм не бывает.

— Так, ладно, — деловито произнёс Ник. — Давайте станем в колонну, ну, хотя бы по порядку номеров, что ли… Тогда мы точно будем знать, что никого не забыли.

Дети тут же принялись строиться — для них это было что-то вроде новой, увлекательной игры.

— Не толкайтесь! Места хватит на всех! — одёрнул их Ник.

Мэри опять улыбнулась: похоже, они с Ником теперь одна команда. Ну что ж, это, ей, пожалуй, нравится.

— Эй! — крикнул кто-то. — Гляньте, что я нашёл!

Ник и Мэри обернулись и увидели Любистка. В то время как все ринулись избивать Майки, Любисток отправился на «Сульфур Куин» и теперь с трудом тащил какое-то тяжёлое ведро.

— МакГилл бросил свой сейф открытым! Я нашёл сокровище!

Мэри забрала у Любистка ведро. Оно было полно старых, стёртых монет.

— Тоже мне сокровище, — пробурчал Ник.

— Чудесное сокровище! — возразила Мэри и подмигнула Нику. — Тут хватит на всех загадать желание и бросить в фонтан.

Кое-кто из ребят пытался заглянуть в ведро, но Мэри заслонила его от них.

Все снова вернулись к построению. Возникли некоторые трудности, поскольку номера были написаны вверх ногами.

Несколько ребятишек стояли в сторонке, по-видимому, не желая вливаться в колонну. Мэри решила поговорить с ними.

Она протянула Нику ведро с монетами:

— Держи, да смотри, не давай никому сунуть сюда нос прежде, чем мы доберёмся до фонтана, — и ушла убеждать «диссидентов».

Под конец, благодаря Мэриной доброте и обаянию, не осталось никого, кто не пожелал бы отправиться с ней.

Мэри была так занята тем, чтобы не упустить ни единого Послесвета, что, как водится в таких случаях, одного таки потеряли. Дирижабль взмыл в воздух и плавно[43] заскользил на север на высоте нескольких тысяч футов. Только тогда Мэри спохватилась:

— А где Вари?

Она повернулась к Нику, но тот пожал плечами:

— Я его вообще не видел.

Мэри обшарила весь дирижабль — пассажирские кабины, коридоры, мостики внутреннего каркаса — Вари нигде не было. Они забыли его.

* * *

Вари провёл в Междумире сто сорок шесть лет, но кое-какие черты характера некоторых маленьких мальчиков не меняются никогда. Такие, например, как своеволие, частая смена настроений, невнимательность и, конечно, любопытство.

Пока Мэри была занята погрузкой детворы на дирижабль, Вари вместе с Любистком поднялся на борт покинутой «Сульфур Куин». Любисток удовлетворился ведром с монетами, но Вари был более основателен в исследованиях и вскоре набрёл на бывшую МакГиллову сокровищницу. Увидев такое богатство, Вари воспарил в небеса. Он с головой закопался в этом хламе, желая добраться до всего, всё узнать и перепробовать: игрушки, драгоценности и ещё всякие штуки, назначения которых он не знал. Страна чудес, полная тайн и открытий!

К тому времени, когда Вари, сгибаясь под тяжестью добычи, выбрался на палубу, дирижабль уже улетел. Сбылся самый его страшный кошмар: Мэри забыла его. Вари выронил всё, что держали его маленькие руки. Сокровища с грохотом посыпались на палубу.

— Ты кто такой?

Вари вздрогнул и обернулся.

— Ты кто и почему не улетел вместе со всеми?

Эти слова произнёс высокий парень с кривоватой улыбкой и головой, которая была немножко маловата для его тела. Хотя Вари был готов расплакаться, он подавил свои эмоции, твёрдо вознамерившись не выказать ни малейшей слабости перед этим последним представителем прежней команды.

— А может, я вовсе и не собирался улетать, — заявил Вари.

Возможно, он ошибался, но, похоже, парня с маленькой головой тоже забыли.

— Хороший корабль, — сказал Вари. — Особенно то, что там, внизу.

— Служил нам двадцать лет, — ответил парень и представился: — Меня зовут Урюк.

Вари очень хотелось рассмеяться, но он сдержался. Уж больно имя было подходящее, как, впрочем, все имена в Междумире.

Урюк ждал, что команда вернётся, но пока никто не пришёл. Вари подозревал, что этого не случится никогда.

Вари взглянул на Стальной мол справа и на Стиплчейз слева. Сначала он подумал, что мог бы неплохо устроиться здесь, на мёртвых молах, но тут его взор упал на огромное, украшенное драгоценностями кресло, стоявшее на возвышении посреди палубы. Кресло было одновременно и прекрасно, и уродливо. Вари невольно потянуло к нему.

— А это ещё что такое?

— Трон МакГилла, — ответил Урюк. Вари подошёл поближе. Сооружение, надо сказать, производило впечатление! Хоть и на свой, несколько странный и жутковатый лад. Вари взобрался на возвышение и уселся на трон. Он был слишком мал — практически, утонул в кресле, но, тем не менее, мальчик почувствовал себя большим. Великим, как сама жизнь. Величайшим, как сама смерть. Более величественным, чем что бы то ни было.

Урюк долго вглядывался в мальчика — как будто примеривался сфотографировать его с помощью своих глаз.

— Ты так и не сказал, как тебя зовут, — произнёс он.

— Меня зовут Ва… — начал было мальчик, но тут же оборвал себя. Мэри оставила его. Значит, он больше не обязан быть её послушным слугой. Теперь он мог стать кем угодно. Или чем угодно.

Вари откинулся на спинку и вытянул руки, поглаживая инкрустированные в подлокотники драгоценности.

— Я МакГилл, — промолвил он. — Внемли моему имени и трепещи!

Урюк одарил его особо широкой и особо кривой улыбкой.

— Сэр, есть, сэр! — сказал он. — Очень хорошо, сэр.

И не дожидаясь распоряжений начальства — он был умён и лишних слов ему не требовалось — Урюк отправился на мостик, врубил двигатели, встал у руля.

«Сульфур Куин» отчалила и пошла на восток в поисках новой команды. И скрипки.

Глава 28

Скинджекер


Эта бегунья оказалась сущим мучением. Поначалу Алли надеялась, что всё пойдёт как надо, но как только девушка узнала, что с нею произошло, она бросилась бороться с захватчицей. Управлять спортсменкой оказалось гораздо трудней, чем паромщиком.

«Слушай, расслабься! — мысленно прикрикнула на неё Алли. — Я не собираюсь причинить тебе вред. Мне нужно только временно воспользоваться твоим телом, поняла?»

— Украсть моё тело, хочешь ты сказать! —

«Кража, — возразила Алли, — это когда ты что-то берёшь и не отдаёшь обратно».

— Ничего подобного! Кража — это когда ты берёшь без спросу то, что тебе не принадлежит. А я тебе разрешения не давала! —

Два сильных духа боролись за господство над телом, а тело в это время спотыкалось, дёргалось и выписывало круги по пляжному променаду Атлантик-Сити.

«Можно всё сделать легко и просто, — гнула своё Алли, — а можно трудно и сложно. Выбирай!»

Однако бегунья оказалась такой же строптивой, как и сама Алли, и сдаваться не собиралась.

«Ну хорошо же, не говори потом, что тебя не предупреждали!»

Алли заставила девушку закрыть глаза и сосредоточилась на нелёгкой задаче узурпации (нет, плохое слово)… овладения (тоже как-то не очень)… контроля (о, вот так лучше). Алли вообразила, будто её дух — это молот, и этот молот колотит, колотит, колотит — и так до тех пор, пока дух бегуньи не оказался где-то на задворках её сознания.

Когда она открыла глаза, тело перестало дёргаться и спотыкаться. Теперь оно полностью подчинялось Алли. Ей не бог весть как нравилось влезать в чужую шкуру, но куда деваться — цель оправдывает средства. Сказать по правде, соблазн остаться в теле спортсменки, сделать его своим жилищем был очень велик. Ещё бы: привлекательная девушка в отличной форме, хоть и несколькими годами старше — чего ещё надо?

Имей Алли иной склад личности — наверно, так и поступила бы. Но Алли отличалась силой воли, которая позволяла ей стойко противостоять соблазнам. Эта девушка — всего лишь транспортное средство, на котором она, Алли, доберётся до дому, и ничего больше. Бегунья заблуждалась — Алли не собиралась присваивать её тело. Она только взяла его взаймы. Да нет, собственно, даже не взаймы; она его арендовала — ведь бегунья получит плату. Абсолютное знание того, что в универсуме существует кое-что большее, чем доступно живому глазу — чем не плата?

Алли выудила из кармана связку ключей. На брелоке значилось: «Порше».

«Где твоя машина? — спросила она, но пленница упорно отказывалась сотрудничать и ответила лишь рядом выражений, которые здесь не совсем удобно приводить. — Ну и ладно, — сказала Алли, — сама найду».

Она принялась проверять все встречающиеся на пути гостиничные стоянки, нажимая кнопку на брелоке через каждые четыре-пять секунд. Это заняло довольно много времени, но наконец она услышала, как пикнула одна из машин.

Самая большая проблема, однако, состояла в том, что Алли не умела водить автомобиль.

Если бы она продолжала жить, то наверняка бы уже получила временное удостоверение ученика, но в сложившихся обстоятельствах… Словом, когда она вставила ключ в замок зажигания и завела двигатель, это случилось впервые за всё её существование. А тут ещё этот рычаг переключения скоростей… Нет, Алли кое-что знала о сцеплении и как оно работает, но чисто теоретически, практических навыков у неё не было. Даже выехать со стоянки оказалось сплошной нервотрёпкой: автомобиль то и дело останавливался, дёргался и скрежетал передачами.

— Моя машина! Моя машина! — взмолилась бегунья откуда-то с глубоких задворок сознания. — Что ты делаешь с моей машиной?! —

Алли не обращала на неё внимания. Она решила, что если какое-то время поколесить по боковым улицам, то как-нибудь приловчишься.

Выяснилось, однако, что вождение — штука куда более сложная, чем ей казалось; «колесить», чтобы «приловчиться», потребуется слишком долго. Было уже за полдень, а Аллины навыки вождения ничуть не усовершенствовались. Она начинала подумывать, а не бросить ли ей это дело и не найти ли какой другой способ передвижения — автобус, например. Вот только одна проблема: из Атлантик-Сити все автобусы шли в Нью-Йорк и Филадельфию. В Кейп-Мэй — ни одного.

— Знаешь что… — сказала пленница, на этот раз куда более спокойным тоном, — я услышала твои мысли и знаю, куда тебе надо. Вот если бы ты разрешила мне контролировать мои руки и ноги, так чтобы я смогла вести машину… —

Алли отвлеклась и поехала на красный. В панике надавила на тормоз и остановилась как раз посередине перекрёстка. Вокруг взвыли клаксоны, завизжали тормоза, понеслись соответствующие комментарии…

— Пожалуйста… — снова заговорила бегунья. — Пока ты не укокошила нас обеих —

У Алли как-то не было желания помирать ещё раз. Поэтому она сделала, как просила её пленница, и ослабила контроль — не полностью, только чтобы бегунья вновь могла управлять своими руками и ногами. К Аллиному облегчению, девушка стала куда более покладистой. Она вывела машину с перекрёстка и направилась в сторону шоссе, по которому можно было выехать из Атлантик-Сити.

Алли расслабилась, словно капитан, давший порулить первому помощнику.

«Спасибо», — сказала она пленнице. Та не отозвалась.

Всё шло отлично, пока они не достигли моста, соединяющего Атлантик-Сити с материком. Но на самой середине моста первый помощник устроил бунт. Пленница вдруг совершила мысленападение, полностью заставшее Алли врасплох.

— Украла моё тело, да? Пытаешься подчинить меня себе? А ВОТ ТЕБЕ, ВЫКУСИ! — И бегунья принялась вытеснять Алли — именно вытеснять, не подавлять. Алли почувствовала, как её выблевали из организма, словно прогорклую овсянку. Она больше не ощущала ни биения сердца, ни циркуляции воздуха в лёгких. Она потеряла связь с телом!

В надежде, что ещё не всё потеряно, Алли попыталась пробиться обратно, зацепиться, удержаться. Это ей удалось, и вновь два духа, две воли принялись драться за контроль над телом, а автомобиль в это время выписывал на мосту безумные зигзаги.

Он ударился в бок машины, идущей по левой полосе, отскочил, и его понесло прямо на ограждение моста.

— Видишь, что ты натворила? — завизжала бегунья.

«Я натворила?!»

Они врезались в ограждение, и Алли пережила ужасающий момент дежа вю.

Звук разлетающегося стекла, скрежет рвущегося металла… Она полетела вперёд, ударилась о ветровое стекло, а в следующий момент оно уже оказалось у неё за спиной…

…и однако это не было в точности как при той, прежней, роковой аварии, потому что, оглянувшись, Алли увидела бегунью: та по-прежнему сидела на водительском месте, перед ней вздулась воздушная подушка. Потом девушка выбралась из машины — перепуганная, вся в синяках, но очень даже живая.

Только теперь Алли сообразила, что происходит. Удар выбил её из тела девушки, она снова стала чистым духом и, оказавшись на капоте «порше», стремительно проваливалась сквозь него.

В отчаянии она попыталась ухватиться за что-нибудь, но всё вокруг принадлежало миру живых — уцепиться было не за что. Алли ощутила внутри себя жар, когда её тело опускалось сквозь разогретый мотор, а в следующую секунду, выпав из нависающего над краем моста автомобиля, она уже пронзала толщу воздуха на пути вниз.

— О нет! О нет!

Она даже не почувствовала разницы между воздухом и водой, заметила только, что освещение изменилось. Падение нисколько не замедлилось. А вскоре голубоватый свет, пробивавшийся сквозь воду залива, сменился угольной чернотой — Алли достигла дна. Она почувствовала, как её тело сначала наполнилось илом, затем, когда она достигла скального основания — камнями. Плотность Земли чуть замедлила её падение, но не достаточно. Не достаточно! Она тонула, шла вниз, и ничто не могло её спасти.

Камень в сердце, камень во всём теле. Скоро станет горячо — она достигнет магмы; но пройдёт ещё много, много лет, прежде чем она окажется в гравитационном центре, а тогда начнётся ожидание конца света. Алли была обречена.

Но тут она почувствовала, как что-то схватило её за руку. Что? Что это?! Она ничего не видела, её окружала каменная тьма, но голос, приглушённый и неясный, сказал:

— Держись за меня! Не отпускай!

И к своему изумлению, Алли услышала, как заржала лошадь.

*** *** ***

Что до междумирных монет, то в одной из книг Мэри Хайтауэр есть только вот это упоминание о них:

«Они не блестят, не сияют, в них нет и следа благородных металлов. Эти так называемые «монеты» не представляют собой ни малейшей ценности, так — бесполезные железяки, достойные только того, чтобы быть выброшенными из кармана вместе с прочим мусором. А ещё лучше — опусти монетку в фонтан, на счастье».

Глава 29

За Грань


По настоянию Мэри они вернулись в Атлантик-Сити, чтобы подобрать Вари, но его нигде не было. Под конец поисков Мэри решила, что с ним, наверно, стряслось что-то страшное: он либо упал с мола, либо его захватила вернувшаяся команда МакГилла и забрала с собой в море. «Сульфур Куин» тоже исчезла.

Мэри могла бы пуститься на поиски танкера, но того не видно было даже на горизонте, и ничто не указывало, в каком направлении он ушёл. Так же как и тогда, когда Ник и Любисток угодили в плен к Проныре, Мэри обязана была поставить интересы своих детей выше личных. На борту дирижабля находилась тысяча Послесветов, и её долг был в первую очередь позаботиться о них. Исчезновение Вари тяжёлым камнем легло на душу Мэри. Она во всём винила себя и только себя.

Опечаленная, она сдалась и приказала Спидо поднять «Гинденбург» в воздух. Когда дирижабль взял курс на север, Мэри отправилась в свою каюту (у неё на воздушном корабле была отдельная каюта), закрыла дверь, легла на койку и заплакала. А после этого она сделала то, чего уже долгие годы не могла себе позволить: закрыла глаза и уснула.

Ник, в противоположность ей, не спал. Он совершенно измотался, был эмоционально опустошён. Ему, как никому другому, следовало бы хоть немного отдохнуть, но он не мог — слишком многое ему необходимо было обдумать.

Было кое-что, чего он никак не мог постигнуть, нацепить соответствующую этикетку и уложить на полочку. Юноша знал, что не успокоится, пока не поймёт, чтó его заботит.

Он забрался под самый верх корабля и уселся там на подвесном мостике. Перед ним стояло ведро с монетами, доверенное ему Мэри.

Здесь его и нашёл Любисток. Мальчик присел рядом.

— Знаешь, а они ведь мои, — сказал он. — Это я их нашёл.

— Я думал, тебе больше нет дела до таких вещей.

— И правда, нет, — подтвердил Любисток. — Я просто так говорю.

Ник выудил из ведра одну монету. Она была стёрта до такой степени, что ничего не возможно было разобрать — ни из какой она страны, ни в каком году отчеканена. И все остальные были не лучше. Такой же была и та монетка, что он когда-то нашёл в своём собственном кармане — он бросил её в фонтан, загадав желание. Забавно — выходит, и у Мэри, и у МакГилла была своя коллекция монет…

Держа на ладони холодную монетку, Ник вдруг почувствовал что-то странное. Он мог бы поклясться, что от монеты исходит какой-то ток… Электрический разряд…

И тут в его голове начало проясняться. К нему постепенно приходило понимание. Ник инстинктивно почувствовал: здесь кроется что-то поистине великое и очень-очень важное. Он зажал монетку между большим и указательным пальцами.

— Тебе известно, — обратился он к Любистку, — что монетки кладут покойникам на глаза?

— Зачем? Боятся, что веки случайно поднимутся, и народ перепугается и начнёт кричать?

— Нет. Это старинное поверие. Люди когда-то думали, что мёртвые должны платить за то, чтобы перейти в мир иной. Древние греки даже верили, что мёртвых перевозит через реку смерти лодочник — и ему надо заплатить за труд[44].

Любисток безразлично пожал плечами.

— Что-то я не припоминаю никакого лодочника.

Ник тоже не припоминал. Но, может быть, люди видят то, что ожидают увидеть? Может, древние греки видели не туннель, а реку, а вместо света — лодку с перевозчиком?

— У меня идея, — сказал Ник. — Дай-ка сюда руку.

Любисток обрадованно протянул ему ладошку:

— Фокусы будешь показывать? Ну, там — монета исчезнет, или что-нибудь в этом роде?

— Не знаю, — ответил Ник. — Может, и исчезнет…

Он положил монетку на ладонь Любистка и согнул пальцы мальчика, так что монета теперь лежала в плотно сомкнутом кулачке.

— Что чувствуешь?

— Тёплая, — отозвался Любисток. — Очень тёплая!

Ник выжидающе смотрел на своего товарища. Прошло мгновение, затем ещё одно… И вдруг Любисток поднял глаза и ахнул. Ник проследил за его взглядом, но ничего не увидел — только балки, перекладины, да громадные водородные резервуары.

— Что? Что ты видишь?

Что бы это ни было, Любисток был так заворожён, что не мог слова вымолвить. Ник заглянул ему в глаза и увидел в зрачках мальчика какой-то странный отблеск. Это было пятно света — сначала крохотное, оно росло и становилось всё ярче.

Выражение изумления на лице Любистка сменилось радостной улыбкой, и он проговорил:

— …Я вспомнил!

— Люб?!

— Нет, — откликнулся Любисток. — Моё имя Тревис.

Но тут вспыхнул, замерцал свет, заиграла радуга — и в следующее мгновение Тревис, известный также как Любисток из Мёртвого Леса, ушёл туда, куда уходят все.

Мэри называла монеты бесполезными железяками, но Нику теперь была известна правда. Он знал также, что Мэри неглупа. Наверняка она отлично знает, в чём истинная ценность монет, вернее, их истинное назначение! Ник недоумевал: почему она пытается скрыть нечто столь важное?!

Любисток ушёл. Ушёл навсегда за Грань, в Великую Бесконечность. Воздух в том месте, где секунду назад сидел мальчик, переливался теперь волшебными красками, но прошло ещё мгновение — и сияние померкло.

Своей монетки у Ника больше не было. Он бросил её в Мэрин колодец желаний, как и все дети, находящиеся на её попечении — таково было условие доступа в королевство Мэри. Ну и ладно, ведь тут, прямо перед Ником, их было целое ведро!

Он вынул из него другую монету, положил её себе на ладонь и вновь почувствовал поток странного электричества. Но монета осталась холодна. Ник сразу понял, почему: если Любисток был готов к своему последнему путешествию, то он, Ник, нет. Значит, для него здесь, в Междумире, есть работа. И он, кажется, уже знал, в чём она будет заключаться.

* * *

Рыба-Молот с величайшим удовольствием, хоть и без особого успеха грыз стальную балку, когда к нему подошёл Ник.

— А который час? — спросил Рыба-Молот.

— Понятия не имею. Наверно, полдень. Слушай, Молот, ты не мог бы оказать мне услугу?

— Само собой. Какую?

— Ты не мог бы подержать вот это пару секунд? — И Ник положил ему на ладонь монетку. — Скажи, что ты чувствуешь: она холодная или горячая?

— Ого! — воскликнул Рыба-Молот. — Горячущая!

— Отлично, — молвил Ник. — Фокус не хочешь?

* * *

Мэри проснулась под вечер. Выглянув из окна каюты, она увидела серый бетон лётного поля. Они вернулись в Лейкхерст. Спидо упорно не желал сажать дирижабль где-либо в другом месте, утверждая, что у него внутри всё восстаёт против этого. Уговорить его приземлиться на Стальном молу было сущим испытанием нервов. Мэри решила, что убедить пилота доставить их на Манхэттен будет совершенно непосильной задачей.

Если им повезёт, то поезд, может быть, всё ещё здесь. Если нет — им придётся добираться пешком по мёртвым рельсам. При самых неблагоприятных условиях на это у них уйдёт несколько дней. А потом она должна будет заняться устройством всех новоприбывших на жительство и их интеграцией в созданное ею общество.

Количество её подопечных увеличилось чуть ли не вчетверо — и это буквально за один присест. Но, как она и говорила, места с избытком хватит на всех. Если понадобится, она отведёт под жильё ещё несколько этажей. Будет денно и нощно работать с Искателями, чтобы всех обеспечить мебелью и утварью. А до тех пор она каждому из новеньких уделит особое, личное внимание, наставит, поможет отыскать собственную, идеальную нишу. Монументальная и благородная задача, и с помощью Ника она, конечно, блестяще справится с нею.

Но выйдя из каюты, она, к своему огромному удивлению, обнаружила, что коридоры и салоны воздушного судна пусты. Нигде — ни внизу, ни наверху — не было слышно голосов. Наверно, Ник уже вывел их из дирижабля. Он такой молодец, со всем справился сам; и как любезно с его стороны дать ей отдохнуть — хотя, конечно, она вовсе не планировала проспать целый день.

Мэри спустилась по трапу, ожидая увидеть снаружи толпу ребятишек, но там тоже никого не было! Лишь одинокая фигура сидела на земле в сотне ярдов от дирижабля. Мэри направилась к ней.

Это оказался Ник. Он сидел, скрестив ноги, и не спускал глаз с «Гинденбурга». Мэри поняла — он ждал её. Около юноши стояло ведро с монетами.

Только теперь Мэри начала ощущать беспокойство.

— Какое большое мёртвое пятно, — сказал Ник.

— Да, всё лётное поле, — подтвердила Мэри. — Гибель «Гинденбурга» — очень значительное событие. Поле будет помнить его вечно.

Она ждала, что Ник скажет что-то ещё, но тот молчал.

— Так что же… — спросила Мэри, — где все?

— Ушли.

— Ушли? — переспросила Мэри, не уверенная, что правильно расслышала. — Куда ушли? Ты не мог бы выразиться поконкретнее?

Ник поднялся.

— Не знаю. Не моё дело.

Мэри заглянула в ведро. К её ужасу, оно было пусто. Она не могла поверить ни тому, что увидела, ни тому, что услышала.

— Все?! — она окинула взором лётное поле, втайне надеясь, что это неправда… Но нигде не было ни души.

— Что я могу сказать? — вздохнул Ник. — Все. Они все были готовы к уходу.

Впервые на своей памяти Мэри потеряла дар речи. Это было такое грандиозное предательство, что она не находила слов, чтобы выразить своё возмущение. То, что сделал Ник, было так же ужасно, так же отвратительно, как всё то зло, что Майки сотворил за все годы своего существования в качестве монстра. Да нет, это было ещё хуже!

— Ты хотя бы понимаешь, что наделал?!

Мэри сознавала, что кричит, но ей было всё равно. Как он посмел! Как он посмел так с нею поступить!

— Я очень хорошо понимаю, что сделал, — ответил Ник со спокойствием, коего так не доставало Мэри. — Я отправил их туда, куда они с самого начала должны были уйти.

— С чего ты взял, будто знаешь, куда им идти! Они были здесь, и это значит, что так им было предназначено — быть здесь!

— А я так не думаю!

— Да кому какое дело, что ты там себе думаешь!

Неужели перед ней тот самый Ник, которого она знала? Это же совершенно чужой человек!

А она-то ему доверяла! Думала, что они — команда, что вместе они будут благосклонно и великодушно руководить Послесветами, вести их за собой в вечность, и так будет всегда. И тут вдруг всё пошло наперекосяк!

Но тут выражение лица Ника изменилось: на смену спокойствию пришёл гнев.

— И давно ты обо всём знаешь?

Мэри отказалась отвечать.

— Ты знала о монетах с самого начала? Как долго ты грабила детей, приходящих к тебе за помощью?

Она осознала, что не может ничего противопоставить его обвинениям, что у неё не хватает мужества даже взглянуть ему в лицо.

— Нет, не с самого начала, — проговорила она низким, глухим голосом. — И я никого не грабила! Они бросают монеты в фонтан по собственной воле. Они могли бы достать их оттуда в любой момент, но никто ведь этого не делает! А знаешь, почему? Потому что не хотят.

— Неправда! Они не забирают обратно свои монеты, потому что это твой фонтан, а им и в страшном сне не приснится сделать что-либо неугодное мисс Мэри. Но если бы они только знали правду о том, для чего в действительности предназначены эти монеты — они немедленно забрали бы их!

— Мои дети счастливы и довольны! — твердила Мэри.

— Они заблудились! Потерялись! А ты ничем не лучше своего братца!

Услышав такое, Мэри не сдержалась. Она размахнулась и ударила его по лицу со всей силой бушующей в ней ярости. В следующее мгновение она уже раскаялась, захотела сказать Нику, что очень сожалеет, что не собиралась бить его… но вдруг поняла, что вовсе ни о чём не сожалеет, что с удовольствием лепила бы ему пощёчину за пощёчиной, пока не вбила бы хоть немного здравого разумения в его упрямую голову. В чём она провинилась, почему он так жестоко предал её? Он ей нравился, да что там, куда больше, чем просто нравился — она любила его! И продолжает любить, хотя теперь ненавидит свою любовь!

Ник стойко вынес удар, успокоился и подобрал ведро. Наклонил его к Мэри и сказал:

— Странно, но здесь было ровно столько монет, сколько нужно, чтобы хватило на всех…

— Ну так что! — воскликнула Мэри. — Тысяча Послесветов — тысяча монет! Что в этом такого странного?

— Посмотри повнимательней.

Мэри заглянула в ведро и увидела, что оно не совсем пусто. На дне завалялись две монетки.

— Две монеты, — сказал Ник. — Нас тоже двое.

— Это совпадение! — взвизгнула Мэри.

Совпадение — она настаивала на этом и уступать не собиралась. Ах, ты слышишь в этом глас вселенной? Да никакой это не глас! Ах, по-твоему, к нам протянулась Божья рука? Да никакая это не рука! Мэри не нужно какое-то жалкое ведро с какими-то дурацкими монетами, чтобы знать, какую цель поставил перед ней Господь!

Она схватила одну из оставшихся монет и уже собиралась зашвырнуть её подальше, но тут Ник спросил:

— Она холодная или горячая?

— Холодная. Холодная, как смерть.

Ник вздохнул.

— Моя тоже. Значит, нам пока нельзя уходить. — И прибавил: — Ты столько лет здесь, а всё ещё не готова…

— И никогда не буду готова! Я никогда не покину Междумир, потому что вечность — это здесь! И мой долг — искать заблудшие души, чтобы наполнить ими этот мир. Мой долг — найти их, приютить, заботиться о них. Как ты этого не понимаешь?!

— Я понимаю, — ответил Ник. — И, возможно, ты права — это действительно твой долг… Но теперь, я думаю, у меня тоже есть работа. И она состоит в том, чтобы помогать этим заблудшим душам уйти туда, куда им положено уйти.

Мэри смотрела на уродливую монету, лежащую у неё на ладони… И что такого чудесного и увлекательного в конце туннеля? Как можно знать, что такое этот свет — свет любви или отблеск пламени?

Есть одно правило, которое каждая мать внушает своему дитяти: если ты потерялся, стой на месте! Не уходи, не пытайся найти обратный путь, не разговаривай с незнакомыми. И даже если ты видишь свет — это ещё не основание для того, чтобы бежать через дорогу. Заблудившиеся дети должны оставаться на месте! Неужели Ник не в состоянии осознать всей мудрости этого правила?

Заслышав звук автомобильного мотора, Мэри подняла голову и увидела Спидо за рулём «ягуара». Ну, хотя бы у этого парня достало ума не броситься в тёмный туннель.

— Поезд ждёт, — объявил Спидо.

Ник обернулся к Мэри.

— Я возвращаюсь в башни-близнецы. И расскажу всем детям о том, что узнал.

— Они не будут тебя слушать!

— Думаю, что будут.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность, и Мэри знала, почему. Потому что он был прав, и они оба осознавали это. Как бы ни хотелось Мэри думать иначе, она понимала — дети заберут свои монеты. Они не смогут противостоять искушению.

Вот почему надо избавить их от искушения!

— Пойдём со мной, Мэри! — попросил Ник. — Мы можем сделать это вместе.

Но Мэри уже знала, как ей поступить: уничтожить искушение! Поэтому она, даже не удостоив Ника ответом, повернулась и побежала обратно к гигантскому цеппелину. Одна.

— Мэри! Подожди!

Но Мэри отказывалась его слушать. Она взобралась в пилотскую гондолу. Если Спидо мог управлять этой штуковиной, то она тоже сможет. И тогда она вернётся к своим детям раньше Ника. Ему даже не представится шанс отравить их сознание — она доберётся туда первой и спасёт их всех.

Глава 30

Покидая Междумир


Алли никак не могла знать, что пока она находилась в теле девушки-бегуньи, Майки МакГилл ни на секунду не упускал её из виду. После всего, что эта негодная девчонка сотворила с ним, он не собирался вот так вот запросто дать ей уйти. Пусть, пусть прячется — ведь в конце концов ей придётся покинуть чужое тело — вот тогда-то он её и схватит! Жажда мести гнала его вперёд, но через несколько часов ярость начала меркнуть, отступать… Откровенно говоря, он восхищался Алли. Она была достойным противником! Обыграла его по всем статьям, выставила полным дураком… Да ведь он дурак и есть, что, разве не так? Не мог же он презирать Алли за то, что та оказалась умней его!

Хотя у Майки не было способностей к скинджекингу, он умел кое-что другое. Он единственный из всех поднялся из земных недр. На такое больше никто в Междумире не способен. Майки лишь оставалось надеяться, что умение не подведёт его и на этот раз.

Шилох, Знаменитая Ныряющая Лошадь, не испытывала никакого дискомфорта, прыгая в залив вслед за Алли; если уж на то пошло, именно это она умела лучше всего на свете — нырять с головокружительной высоты. Так же, как Алли, лошадь и всадник пронзили толщу воздуха, затем воды, и вверглись в непроглядную земную твердь. Лошадь этого не ожидала, запаниковала и пустилась в галоп сквозь камень. Майки крепко сжал ногами бока животного и широко раздвинул руки в стороны, пытаясь нащупать Алли. Наконец он наткнулся на неё, ухватил за руку и посадил рядом с собой, после чего вонзил лошади в бока каблуки. Шилох ещё неистовей замолотила копытами. Майки помогал, как мог: он вообразил, что они все наполнены водородом — газом, который легче воздуха и уж тем более легче камня. Могучая воля Майки вступила в бой с земным тяготением, и оно отступило — они перестали тонуть и начали понемногу подниматься наверх.

Правда, с лошадью сладить было трудновато — та упорно мчалась вперёд, но это ничего. Поднимаясь по чуть-чуть, дюйм за дюймом, они в конце концов выскочат на поверхность.

Так оно и произошло — они вынырнули из-под земли в лесу где-то в Нью-Джерси, в нескольких милях от того места, где начали подъём. Уже смеркалось.

В ту же секунду, как они оказались на открытом воздухе, Алли спрыгнула с лошади и приготовилась в случае чего уносить ноги. По её разумению, Майки МакГилл — не тот, кому можно доверять, хоть он только что и спас её.

— Надо было дать тебе утонуть, — буркнул Майки.

— И почему же ты не дал?

Майки не ответил. Вместо этого он сказал:

— Ты куда направляешься? Может, я помогу тебе туда добраться?

Она поколебалась, внимательно посмотрела ему в глаза — не скрывается ли в них обман? — но Майки, по-видимому, был искренен.

— Ну, если тебе так хочется знать — я иду домой.

Майки кивнул.

— А потом?

Алли открыла рот… и обнаружила, что ей нечего сказать. Алли была девочкой целеустремлённой. Проблема только в том, чтó делать после того, как цель достигнута.

А действительно, каковы её планы? Ну, доберётся она до дому, а дальше что? Увидит, жив ли её отец… Немного понаблюдает за повседневной жизнью своей семьи… Может, даже попытается пообщаться с ними. Скажем, найдётся какой-нибудь покладистый сосед, который согласится на скинджекинг… Тогда она поговорит с родителями, убедит их, что они действительно разговаривают со своей дочерью — для этого достаточно назвать какие-нибудь факты, известные только ей. Алли скажет им, что с ней всё в порядке и по ней не стоит горевать…

А дальше что?

Только теперь до до неё дошло то, что должно было дойти уже давно: её дом больше не её дом. Всё это время она отказывалась думать об этом, притворялась, что это не имеет значения. Но пора снять шоры. Она через столько прошла, столько всего преодолела… и тем не менее если возвращение домой считать победой, то эта победа не имела смысла.

— Я задал тебе вопрос, — напомнил Майки. — Вот пришла ты домой. А дальше что?

Поскольку ответить Алли было нечего, она сама перешла в наступление:

— Что дальше — это моё дело! А как насчёт тебя? Собираешься снова сотворить из себя Единственного Истинного Монстра Всего Междумира?

Майки мягко толкнул Шилох каблуками в бока, чтобы лошадь не забывала перебирать копытами — не хватало ещё опять провалиться.

— Я больше никогда не буду монстром, — сказал он. — Дело закрыто.

Затем он сунул руку в карман, вынул что-то оттуда и бросил его Алли. Та поймала. Монетка.

— Это к чему?

— Можешь использовать её, чтобы уйти туда, куда положено уйти.

Алли взглянула на монету — она была очень похожа на ту, что лежала теперь на дне Мэриного фонтана. Неужели он имел в виду?.. Уйти, куда положено — это так страшно… и так притягательно. Захватывающе. Она долго смотрела на монетку, потом перевела взгляд на Майки:

— Так вот что ты собираешься сделать? «Уйти, куда положено»?

Алли показалось, что при её предположении на лице юноши промелькнул страх.

— Нет, — сказал он. — Я не знаю, где находится это моё «куда положено», но уверен — ничего хорошего меня там не ждёт. Так что лучше не буду торопиться.

— Что ж, — проговорила Алли, — тебе не кажется, что если бы ты постарался, то смог бы всё исправить?

Майки явно терзали сомнения на этот счёт.

— Я был, вообще-то, ужасно мерзким монстром, — пробормотал он.

— «Был», — подчеркнула Алли. — Но тогда — это тогда, а сейчас — это сейчас.

Майки, похоже, был признателен Алли за её чисто практический взгляд на вещи.

— Тогда… Как ты думаешь, сколько времени понадобится, чтобы загладить… ну, то, что я был монстром?..

Алли немного подумала.

— Понятия не имею. Но некоторые считают, что достаточно принять искреннее решение измениться — и ты спасён.

— Может быть, — сказал Майки. — Но лучше перестраховаться. Скажем так: я был монстром в течение тридцати лет. Значит, чтобы сравнять счёт, добрые дела мне тоже надо делать тридцать лет.

Алли ухмыльнулась:

— А что, Майки МакГилл способен на добрые дела?

Майки хмуро покосился на неё:

— Ладно. Тогда шестьдесят лет полу-добрых дел. Так сойдёт?

— Сойдёт, — согласилась Алли.

Монета у неё на ладони слегка нагрелась. Девочка заподозрила, что если подержит её достаточно долго, то, чего доброго, уйдёт, как говорил Любисток, «куда надо». Но даже если она и готова уйти, это ведь ещё не значит, что она обязана уйти. Дело выбора.

Что там говорилось в её пророчестве? «Ожидание или свет — выбор за тобой».

Алли выбрала — она положила монетку в карман. Юная скупердяйка всегда отличалась бережливостью.

Майки протянул руку — помочь ей вскочить на лошадь.

— Ну что — домой? — спросил он.

Но Алли внезапно показалось, что не такое уж это срочное дело. Ведь здесь, в Междумире, ещё столько неисследованного, непознанного. Между нынешним моментом и возвращением домой можно впихнуть столько всего интересного!

— А знаешь, торопиться, собственно, ни к чему, — сказала она.

Но Майки огорчился.

— Доставить тебя домой — это как раз стало бы моим первым полу-добрым делом!

— Я почему-то уверена — найдётся какое-нибудь другое.

Майки досадливо вздохнул:

— Вот морока. У меня очень хорошо получается быть плохим, но очень плохо — хорошим. Я вообще не знаю, как делать добрые дела.

— О-кей, — с лукавой улыбкой ответила Алли. — У меня имеется программа в двенадцать ступеней…

Затем она уцепилась за руку Майки, взобралась на лошадь, и они вместе унеслись в неизвестность.

* * *

Несмотря на то, что шансы были не в его пользу, Нику необходимо было выиграть в этих гонках, так что когда поезд-призрак доставил его на старую Пенн-Стейшн, он не стал зря терять время. Сейчас были сумерки. Поезд летел на всех парах, но ведь дирижаблю не надо выбирать мёртвые колеи.

Его единственной надеждой было то, что Мэри не умела пилотировать. Когда она подняла цеппелин в воздух, тот пошёл плясать — выделывать круги и зигзаги, никак не желая ложиться на курс. Если всё сложилось удачно (для Ника, конечно), Мэри, возможно, всё ещё болтается где-то в небе над Нью-Джерси, пытаясь освоиться с управлением.

От станции и до башен-близнецов Ник нёсся сломя голову. Всё те же ребята играли в мяч, прыгали через скакалку и бегали взапуски.

— Мэри здесь? — выкрикнул он. Нику заранее представлялось, что вот сейчас они набросятся на него, схватят, поволокут…

МакГилл подвешивал. А что делает Мэри, когда кого-либо наказывает? У Ника было стойкое подозрение, что скоро он это узнает.

Но никто к нему не бросился. Один из играющих в мяч пацанов обернулся и сообщил:

— Мидоу сказала, что Мэри ненадолго уехала, скоро вернётся.

«Отлично», — подумал Ник. Он опередил её. Но глянув на запад, обнаружил, что опередил ненадолго: в просвет между зданиями он увидел дирижабль — тот пересекал Гудзон, и хотя был всё ещё высоко, но уже начал снижаться. До него было не больше пяти миль. Ник понял, что времени терять нельзя.

— Сходи за Мидоу, — сказал он пацану, игравшему в мяч. — Скажи, чтобы она собрала всех у фонтана.

Пацан убежал, тем самым нарушив свой Ритуал.

Ник направился к фонтану и влез на ограждавший его бордюр. Он громко обратился к детишкам, игравшим на площади:

— Слушайте все! У меня к вам сообщение от Мэри!

Это привлекло их внимание. Скакалки остановили своё вращение, мячи прекратили прыгать.

Детвора начала стягиваться к фонтану.

Ник снова взглянул на запад. Дирижабль уже достиг середины реки. Он всё ещё был высоко, но это не имело значения: как только ребятня увидит воздушный корабль, пиши пропало — они перестанут слушать Ника. Нельзя позволить им отвлечься.

Начали подходить ребята с верхних этажей в сопровождении Мидоу.

Ник объявил:

— Мэри просила меня передать, что вам больше незачем бояться МакГилла. Она с ним расправилась!

Хор ликующих возгласов.

— А ещё… — сказал Ник, — у меня есть для вас кое-что невероятно интересное! — О-кей, подумал Ник, момент истины… — Кто из вас бросил монетку в фонтан и загадал желание?

Все взметнули руки вверх.

— А у скольких из вас оно исполнилось?

Руки одна за другой начали опускаться, пока не осталось ни одной.

— Так вот, — сказал Ник, — пришло время, чтобы все ваши желания сбылись. — Он прыгнул в фонтан и начал подбирать со дна монетки. — Давайте! Пусть каждый заберёт свою монетку обратно!

Они сначала мялись, колебались… Но вот вперёд вышла девочка с большими глазами и множеством афро-косичек. Она ступила в фонтан, Ник протянул ей монетку, прижал её к ладони девочки. Все собравшиеся неотрывно следили за происходящим и собственными глазами видели, что случилось дальше.

Девочка ушла туда, куда уходят все.

Повисла тишина. Дети сразу поняли, чтó сейчас произошло. А через мгновение все кинулись к фонтану, выстроились в очередь, потянули руки к Нику за монетками… Ещё через несколько секунд их возбуждение достигло апогея, ребята позабыли о соблюдении порядка, началось столпотворение: дети прыгали в воду, поднимали тучи брызг, хватали монетки и исчезали в сверкании радуг. Ник выбрался из фонтана и стал поодаль.

А с запада надвигался дирижабль, становясь всё громадней, затмевая садящееся солнце, но дети у фонтана если и видели его, то не обращали внимания. К тому времени как Мэри доберётся сюда, будет поздно — они все уйдут. Ну, может, не все, но большинство — те, кто готов. Всё пойдёт своим положенным путём.

Ник поднял взгляд к вершинам башен-близнецов — они, казалось, сходились вместе там, в вышине. Юношей, как и всеми теми туристами, что посещали башни в течение их недолгой двадцатидевятилетней жизни, овладело чувство благоговения перед величием этих зданий. Утешительно было сознавать, что они не исчезли бесследно, а, навсегда оставшись в памяти человечества, вечно пребудут частью Междумира. И хотя Мэри на короткий период превратила их в свой личный сиротский приют, это время осталось позади. Бывшие подданные Королевы Мэри обретут куда более подобающее им место во всеобщем мировом порядке.

Уже более половины детей ушли, а остальные скоро последуют за ними.

Мидоу присоединилась к Нику, и они вместе стали наблюдать за полными радости исчезновениями.

— Обломал ты Мэри весь кайф, — прокомментировала Мидоу. — Ещё крезанётся. — Но потом она улыбнулась. — Да ништяк — меня здесь уже не будет.

И с этими словами она рванулась к фонтану, прыгнула в него, и через мгновение её не стало.

Ник вытащил из кармана свою собственную монетку — ту, что взял из опустевшего ведра. Она по-прежнему была холодна. Ну что ж, всё правильно. Ему вдруг пришла в голову одна мысль: прибытие в Междумир связало его с Алли, а уход отсюда будет связан с Мэри. Она будет продолжать борьбу за то, чтобы удерживать заблудившиеся души здесь, в Междумире. Он будет продолжать борьбу за их освобождение.

Наверно, это сделает их врагами. Он чуть не рассмеялся. Как это странно — влюблённые друг в друга враги…

Дирижабль заходил на посадку. Из фонтана исчез последний Послесвет. Ник засунул руки в карманы и неторопливо пошагал прочь.

Наверно, Мэри была права, утверждая что Междумир — это вечный мир, место, где всё, что заслужило бессмертие, останется в полном блеске славы. Если это правда, то Междумир похож на огромный вселенский музей, собрание бесценных сокровищ. Мэри правильно заметила: они удостоились чести увидеть всё это. Но музей предназначен для того, чтобы прийти, посмотреть — и уйти. В музее нельзя жить.

Вот в чём её ошибка. Послесветы приходят сюда лишь с кратким визитом, мимоходом, а потом они должны двигаться дальше.

В Междумире ещё немало потерявшихся душ. Они ожидают освобождения. Будет ещё много фонтанов и много вёдер с монетками. И хотя Ник не мог предвидеть, когда придёт его черёд, он знал: когда настанет время, он тоже уйдёт туда, куда уходят все.

А до тех пор ему многое предстоит сделать.

ЭПИЛОГ

Небесная ведьма


Девчушка сидела на детской площадке, прижав коленки к груди. Она не знала, что ей делать. Последнее, что она помнила — это то, как забралась на самый верх «джунглей[45]» — да, она оказалась выше всех других ребят! — и вдруг сорвалась и упала. Дальше произошло что-то очень странное: она оказалась в каком-то туннеле и побежала к яркому пятну света, сияющему в отдалении. Если бы она послушала маму и завязала свои шнурки, то, может, не споткнулась бы на бегу о собственные ноги!

И вот она здесь, по-прежнему в парке — сидит на маленьком квадратике песка под «джунглями». Её родители ушли, и она инстинктивно чувствовала, что они не вернутся, но не понимала, откуда у неё это чувство. Когда она упала, день был очень жаркий, и в парке было полно детворы. А сейчас здесь холодно и темно… С деревьев, тогда таких пышных и зелёных, теперь облетают жёлтые листья. Но самое ужасное — это то, что она никуда не может отсюда уйти — остальная площадка превратилась в зыбучий песок.

Откуда-то издалёка, с неба, послышался звук; он приближался, нарастал — механический гул, не похожий ни на самолёт, ни на вертолёт. Девочка посмотрела туда, откуда слышался гул, и увидела нечто невероятное: большое серебристое… непонятно что проплыло над деревьями и пошло на снижение над пустым футбольным полем. «Непонятно что» было похоже на тот маленький рекламный аэростат, который она как-то видела над площадкой для бейсбола, но только эта штуковина была куда больше. Просто огромная.

Однако она продолжала сидеть, не двигаясь, испуганная, заворожённая. Гигантский аэростат завис в нескольких футах над полем, в нём открылось что-то вроде люка, вниз спустился трап, и на его ступенях показалось неведомое создание — стройное и зелёное.

Нет, это было не неведомое создание. Это был ангел. Ангел в зелёном платье. Он направился к девочке, и чем ближе подходил, тем меньше малышка боялась.

Наконец ангел достиг детской площадки и посмотрел на девочку сквозь переплетение перекладин «джунглей».

— Не бойся, — сказал ангел. — Всё будет хорошо. Я обещаю.

Девочка посмотрела на аэростат, и ангел улыбнулся:

— Не хочешь прокатиться на моём воздушном корабле?

Девочка кивнула.

Тогда ангел сказал:

— Это будет стоить один никель.

Девочка грустно потупилась:

— У меня нет денег…

Но ангел продолжал улыбаться:

— Думаю, что есть. Проверь-ка!

Девочка запустила руки в карманы и к своему удивлению нашла никель. Вернее, она думала, что это никель: монетка была до того стёрта — не разберёшь. Малышка было протянула монетку зелёному ангелу, но вдруг заколебалась. Всё-таки, кроме этого никеля у неё больше ничего не было. Что-то внутри подсказывало ей, что не следует расставаться с ним так запросто.

Улыбка ангела поблекла, но лишь едва-едва заметно.

— Думаю, тебе не стоит оставаться здесь одной, — сказал ангел. — Не то за тобой придёт Шоколадный Огр[46].

— Шоколадный Огр?

— Монстр, — пояснил ангел. — Он завлекает детей запахом шоколада, хватает их и утаскивает далеко-далеко.

— Куда?

Ангел покачал головой.

— Вот это самое страшное. Никто не знает.

На секунду девчушке показалось, что по лицу ангела прошла тень, но ангел тут же снова улыбнулся:

— Так что — ты полетишь со мной?

И девочка отдала ангелу монетку. Ангел нежно взял малышку за руку.

— А теперь мы пойдём и узнаем, что ты любишь делать, и ты сможешь делать это всё время!

Девочка поднялась с песка и, держась за руку ангела, прошла прямиком сквозь стойки и перекладины «джунглей», как в сказке!

— Добро пожаловать в Междумир, — сказал ангел, когда они шли по футбольному полю к серебристому воздушному кораблю. — Меня зовут Мэри.

— А на твоём корабле есть другие дети, как я? — спросила девочка.

— Всего пара человек, — ответила Мэри. — Но там, на этих просторах, таких детей, как ты, гораздо больше. Давай отыщем их всех!

— Давай! — кивнула девочка. — Раньше, чем их найдёт Шоколадный Огр.

Они вместе вошли в серебристый корабль и воспарили в небо Междумира.

Примечания

1

Пинбол — игра, в которой игрок набирает очки, манипулируя одним или более металлическими шариками на игровом поле, утыканном тонкими «пенёчками» и накрытом стеклом (на пинбол-машине), при помощи лапок (флипперов). Шарики нужно положить в маленькие лунки, при этом они ударяются о «пенёчки» и меняют направление движения.

2

В оригинале Lief. Игра слов: lief означает «любимый, дорогой», оно созвучно слову «leaf» — листок (растения). Любисток — многолетнее пряное и лекарственное растение, распространённое во всём мире.

3

«Грейхаунд» — большая американская автобусная компания, занимающаяся междугородними пассажирскими перевозками. Символ компании, изображённый на всех её автобусах — охотничья собака породы грейхаунд, борзая.

4

Ферротип — фотография на железной пластинке, покрытой черной эмалью и вскрытой лаком после нанесения изображения. Использовалась вплоть до 50-х годов прошлого века. То же самое, что и тинтайп.

5

Ральфи Шерман — о, это весьма примечательная личность. Читая книги Нила Шустермана (а я прочла их довольно много и собираюсь прочесть все), я в каждой из них натыкалась на упоминание о Ральфи Шермане, а то и на несколько упоминаний. Выяснилось, что это такая шустермановская фишка, как у Георгия Данелия — песня о Марусе, которая мыла белые ноги (она у него в каждом фильме). Ральфи присутствует почти во всех книгах Шустермана, и читателю предоставляется добавочное развлечение найти его (в вроде пресловутого «Где Уолдо?»). Ральфи постоянно высказывает какие-то «завиральные» идеи, имеет неординарный взгляд на вещи и большой мастер на всяческие россказни для доверчивых, в которые, однако, и сам свято верит. Шустерман даже подумывает написать целую книгу от его имени. Пока ещё этот проект не осуществился, но в сборниках коротких рассказов, коих у Шустермана несколько, есть новеллы, рассказанные от лица бесподобного Ральфи Шермана.

6

High tower (хай тауэр) — высокая башня (англ.)

7

Root-beer (букв. «пиво из кореньев») — популярный в Америке безалкогольный напиток, основанный на настойке из кореньев и трав.

8

Fortune cookie — печенье с бумажной полоской внутри, на которой написано «пророчество». Обычно подаётся в китайских ресторанах.

9

Вокзал Пенсильвания — главный транспортный узел Нью-Йорка. Вокзалы с таким же названием имеются и в других городах.

10

Ок. 110 км/час

11

Начнём издалека. Кукла Тряпичная Энни впервые была создана в качестве куклы в 1915 году, а в 1918 вышла книга «Истории Тряпичной Энни». Книга имела большой успех, и в 1920 году вышло продолжение — «Истории Тряпичного Энди», рассказывающие о друге и товарище по играм тряпичной Энни — Тряпичном Энди. Характерной особенностью обеих кукол являются ярко-красные волосы, сделанные из шерстяной пряжи.

В дальнейшем на основе персонажей Тряпичной Энни и Тряпичного Энди вышло множество книг и несколько мультфильмов. В 2002 г. Тряпичная Энни была включена в «Национальный зал славы игрушек».

12

Монета в 5 центов.

13

Англ. Jawbreaker — «зуболом». Очень твёрдая конфета в виде шарика. Действительно, её разгрызть нельзя — зубы сломаешь.

14

Гудзон Палисейдс (Нью-Джерси Палисейдс) — ряд крутых обрывов, обрамляющих западный берег реки Гудзон в её нижнем течении.

15

Здесь обыгрывается сразу пара отсылок: песенка Джо Отто в стиле кантри «Groovy Little Summer» (Отличное лето) и композиция группы ZZ Top «Groovy Little Hippie Pad» (Кайфовый хиппи-притончик), в одной из строф которой есть упоминание о «белокурой хиппи-маме». Алли, по всей видимости, намеренно «путает» песни. Summer (англ. лето) — это также и женское имя.

16

Мидоу (англ. meаdow) — лужайка.

17

Для тех, кто не увлекается подобными вещами: Любисток играет в игру, называющуюся «Legend of Zelda» («Легенда о Зельде»).

18

Всемирный торговый центр 1, или Башня Свободы — центральное здание в новом комплексе Всемирного торгового центра, строящегося в нижнем Манхэттене. Здание будет расположено в северо-западном углу участка, на котором располагался разрушенный 11 сентября 2001 года предыдущий комплекс зданий. Работы по строительству здания начались 27 апреля 2006 года. Окончание строительства Башни Свободы планируется в 2013 году.

19

Марка шоколада, если кто вдруг забыл.

20

По средневековым представлениям, инкуб — это демон, нападающий на спящих женщин и совокупляющийся с ними. Само собой разумеется, здесь это слово имеет другой смысл.

21

Александр Гамильтон и Аарон Бэрр — видные политические деятели времён первой американской буржуазной революции (войны за независимость).

22

Употреблённое выше слово «skinjacking», оставленное мною без перевода, буквально означает «влезание в чужую кожу (шкуру)».

23

Генри Геймлих — изобретатель «способа (или, как его ещё называют, «манёвра») Геймлиха», помогающего избавиться от застрявшего в дыхательном горле предмета. Кличка Фиолетовогубого намекает на то, что её обладатель умер, поперхнувшись джобрейкером.

24

Мост в одном из самых широких мест Гудзона, соединяющий округ Рокленд с округом Вестчестер (штат Нью-Йорк).

25

Такой ресторан действительно существует. Вообще, все географические и исторические привязки в этой трилогии очень точны. Я пыталась, правда, найти, о какой консервной фабрике речь, но, видимо, Гугл не угугля… то есть не углубляется в исторические документы, так что точно мне установить ничего не удалось. Старый отель «Уолдорф-Астория», о котором шла речь выше, был снесён в конце 20-х годов прошлого века, чтобы дать место и поныне стоящему Эмпайр-стейт-билдингу.

26

Более 11 кг.

27

В переводе с английского — «Королева серы». Сообщённые Шустерманом сведения, как всегда, абсолютно точны. Длина судна — 125 метров, водоизмещение — 7 240 регистровых тонн. Пропало в одиозном «Бермудском треугольнике».

28

Помещение для занятий боевыми искусствами.

29

На всякий случай, если кто забыл, body по-английски означает «тело».

30

Соединяет Стетен-Айленд и Бруклин и как бы перекрывает выход из Нью-Йоркского залива в Атлантический океан.

31

Абстрактная скульптура, состоящая из множества подвесок. Помните фильм «Служебный роман»? Там есть один такой.


Междумир

32

Музыкальный инструмент, состоящий из нескольких колокольчиков, колеблемых ветром. В русском языке нет устоявшегося названия; иногда называют «китайскими колокольчиками».

33

Amity — дружба, приязнь. В этом городке произошла цепь странных событий, послуживших основой нескольким фильмам ужасов. Впрочем, кому интересно, обратитесь к мистеру Гуглу.

34

Ириски «Солёная вода» — это некоторым образом визитная карточка Атлантик-Сити. Их начали производить там в конце XIX века. Несмотря на название, в их составе нет морской воды. Существует несколько легенд о том, как возникло это название. Самая популярная рассказывает следующее: в 1883 году случился сильный шторм и кондитерская лавка Дэвида Брэдли была затоплена. Весь запас ирисок вымок в солёной океанской воде. Когда к нему в лавку пришла какая-то девочка и спросила ирисок, Брэдли отвечал, что у него имеются только ириски с солёной водой. Это он так пошутил. Но девочка пришла в восторг, купила конфеты и помчалась на пляж — похвастаться перед друзьями. Мать Брэдли, возившаяся в задних комнатах лавки, слышала этот диалог. Название ей понравилось. Так родились ириски «Солёная вода».

35

Пожар имел место в 1982 году.

36

Мыс на западной оконечности Лонг-Айленда.

37

Клеома, или паучник — красивое и очень своеобразное растение с необычными цветами, похожими на паучков. Фото 3

38

Развлекательные молы в Атлантик-Сити — Стиплчейз и Стальной (названный так из-за стального каркаса, покрытого дощатым настилом), сгорели в 1982 году. Стиплчейз восстанавливать не стали, а Стальной восстановлен в 1993 году, и называется всё так же, хотя и построен из бетона.

39

Так в оригинале. И правильно. Мы бы сказали: «самое важное сражение в жизни». Но МакГилл был мёртв, значит, по логике, это будет «самое важное сражение в его смерти». Всё верно.

40

Лошадь по имени Шилох (Shiloh) — одна из целого ряда «ныряющих лошадей», прыгающих с высокой вышки на Стальном причале (разумеется, при прыжке на спине лошади сидел наездник). Шилох была последней. Шоу было закрыто в 1978 году по настоянию Общества защиты животных. Шилох после этого долго жила на ранчо. Чрезвычайно опасный аттракцион, и для лошади, и для наездника — высота вышки была сначала 40 метров, впоследствии — 30 метров. Представьте себе, каково это — упасть с 30 метровой высоты — фактически, с 10го этажа. http://www.youtube.com/watch?v=ZEkPQ6xDWMc&feature=related

41

6 мая 1937 года, завершая очередной трансатлантический рейс, при выполнении посадки на главной воздухоплавательной базе военно-морских сил США в Лейкхерсте наполненный пожароопасным водородом дирижабль (Luftschiff Zeppelin № 129) «Гинденбург» загорелся и потерпел катастрофу, в результате которой погибло 35 из 97 находившихся на его борту человек, а также один член наземной команды. Всё произошло за считанные секунды.


Междумир

42

Пиньята (исп. Piñata) — мексиканская по происхождению полая кукла довольно крупных размеров, изготовленная из папье-маше или лёгкой обёрточной бумаги с орнаментом и украшениями. Формой пиньята воспроизводит фигуры животных (обычно лошадей) или геометрические фигуры, которые наполняются различными угощениями или сюрпризами для детей — конфетами, хлопушками, орехами, конфетти и т. п. Пиньяту обычно подвешивают, и чтобы достать эти вкусности, куклу надо разбить дубинкой.

43

Любопытный факт: судя по рассказам, «Гинденбург» имел такой плавный ход, что карандаш, поставленный на столе на торец, не падал.

44

Древние греки клали монетку своим покойникам в рот.

45

Детский игровой снаряд, состоящий из стоек и перекладин; зачастую бывает очень сложным и высоким.


Междумир

46

Огры (фр. ogre) — в кельтской мифологии — безобразные и злобные великаны-людоеды.


home | my bookshelf | | Междумир |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу