Book: Аппендикс



Аппендикс

Александра Петрова

Аппендикс

© А. Петрова, 2016

© Stefano Esposito, фото на обложке, 2012

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

Новая легкость Меркурия

Да, не надо было вчера объедаться. Но ведь объедались все! Гости, мать, сестра, бабушка и тетя.

«Мама, – с усилием, наконец, выговорилось сухим ртом, – пожалуйста, вот там». Взглядом я попыталась указать направление: «Обещай похоронить меня вот под той березкой». Деревья склонялись надо мной и шумели, тень рябью охлаждала кожу.

В глазах сфокусировалось пятно приближающейся сестры. Она подошла к окну с раскидаем[1], распахнула окно и посмотрела вниз в наш тусклый двор-колодец. Села на подоконник полубоком и стала подтягивать раскидай на резинке. Ее белые гольфы перекликались со стволами берез.

«Никаких берез тут нет», – сказала она.

Я попыталась приподняться, и меня снова стало конвульсивно рвать. Склизкие осьминоги и кривые пиратские ножи, которые мне зашили этой ночью в живот, старались вылезти через горло. Та девочка, у которой нашлись бы силы ответить на подобную полемичность сестры, почти изошла.

Вчера я проснулась еще в сумерках, и в полуоткрытые веки залетела утренняя тень тюльпанов в огромной вазе. Неужели все-таки этот день наступил? Осторожно я опустила руку вниз, нащупывая подарки. Подтянув один сверток, я попыталась угадать, что же в нем, и снова заснула.

А в девять утра, врываясь в недавно помытые окна, отражаясь от широких досок натертого к празднику паркета, солнце заглядывало вместе со мной в раскрываемые пакеты и коробки, разбросанные по кровати. Уже в десять мы готовили салат за салатом, мать отбивала колотушкой мясо, засовывала его в мясорубку по кусочкам, и из нее через дырочки выползали бледно-красные червяки.

Несколько убитых поместилось вчера в мое брюхо. Часть свиньи и коровы, курица и селедка, гусь, увеличенную печень которого растерли во вкусный паштет. Они утопали там в пюре и взбитых сливках, в киселе, в разжиженном бисквите, в желудочном и также яблочном соке из трехлитровой банки с жестяной крышкой, толстая резинка которой пахла кислятиной.

Когда гости ушли, оставалась еще гора салата оливье, чуть свекольного и несколько кусков торта. Опустошив салатницы, я прикончила и торт и продолжала убирать со стола.

Конец праздника всегда отвратителен. Как прекрасно было утро, а еще лучше – предыдущая лунная ночь, в которой все время мерещилось шуршание подарочной бумаги.

Такое впечатление, что жизнь была придумана кем-то очень ограниченным: начало-конец, есть-какать, пить-писать, играть-спать, мать-отец. Или, например, дома обязательно росли вверх и стояли кубиками. Если мне удавалось заметить хоть какие-то отклонения, они как избранные тайные любимцы входили в мое сознание, и я понимала, что возможностей на самом деле намного больше, но для того, чтобы вдруг остановиться, когда катишься с горы, нужно слишком большое усилие, в котором чаще всего нет практического смысла.

Сняли льняную скатерть со свекольными и винными пятнами, женскими силами сложили дубовый старинный стол. Комната увеличилась и опустела. Тоска начала подходить тухловатой отрыжкой.

Сестра включила радио. Как всегда, дождалась гимна Советского Союза и пошла спать. Гимн придавал ей какую-то уверенность.

У меня же не было уверенности ни в гимне, ни в плюшевом осле, которого мне подарил отец перед тем, как я пошла в школу, и с которым спала в обнимку, может, потому, что это был последний подарок отца, ни даже в том, что в один прекрасный момент наш дом, да и весь мир с ним в придачу, не разрушится. Я специально сходила вниз к соседке, чтоб посмотреть, куда я упаду, когда провалится пол, и передвинула свою кровать так, чтоб, если что, оказаться прямо в ее. Я никогда не могла запомнить того, что говорили по радио, или понять смысл взрослого разговора. Дочитав книгу, я никогда бы не могла сказать, о чем она. Некая суть вещей, логика банальности ускользали от меня, словно мой организм не принимал ее, выталкивал, как он делал это сейчас с зеленым горошком, огурцами и кусочками ветчины, которые изрыгались из меня и почему-то никак не могли снова сложиться в свинью, курицу или стать прекрасным салатом в стеклянной миске, украшенным кустиками укропа. Почему-то мне надо было терпеть эти вонючие муки. Именно мне, а сестра в белых гольфах могла играть раскидаем, сидя на прохладном подоконнике.

Я совсем не боялась смерти, а сейчас мне казалось, что она была бы даже освежающей, как вода.

Когда по нашей бесконечной лестнице я наконец сползла во всегда сумрачный двор и меня положили на раскладушку скорой помощи, перед тем как захлопнули машину, я впервые заметила, что дверь нашего дома покрашена серой краской и что кое-где она облупилась и там виден другой, более светлый слой.

И все же во дворе, который, как мне казалось, я оставляю навсегда, разрозненно стояли, что бы там ни говорили некоторые, белые стволы деревьев со взнесенной сетью ветвей, в которую уже попались первые весенние листочки. И даже если кому-то их не было видно, это не означало, что их там быть не могло, пусть в асфальте пока для них и не нашлось ни клочка земли.

А по больничной лестнице я поднималась горизонтально. Я была тяжелой, да и все-таки вчера мне исполнилось двенадцать лет.

Живот больше не болел. На мне была рубашка, подаренная вчера тетей Лялей, которую мать называла комбинашкой. Малахитового цвета, прозрачная, с кружевами, – такой не было ни у сестры, ни даже у матери. Мать, чуть презрительно и как всегда отстраненно по отношению к отцовской родне, заметила, что «комбинашка мне не по годам», но я решила остаться в ней и на ночь, потому что она наделяла меня особой магической силой. В больнице никто ее с меня не снял, но, увы, врачи-убийцы стащили с меня трусы, и вот сейчас розовощекий молодой доктор бережно нес меня напоказ с голой писькой, на которой уже появился чуть заметный темный пушок. Волок меня аж на четвертый этаж, лифт у них не работал, а поскольку внутри меня могло что-то лопнуть, мне нельзя, оказывается, было ходить.

В стекло-металлическом зале отражений меня положили на ледяной катафалк прямо в этой комбинации. Только теперь стало выясняться, что мне запрещено было даже двигаться. Врачи суетились и сразу же, не дав промолвить ни слова, натянули на меня маску-намордник. Задохнувшись на втором вдохе, я слышала, как голоса улетали куда-то все дальше, вверх, вверх, пока не слились в один общий гул и пустоту.

Уже через мгновение я открыла глаза в большой палате, живот рвало и жгло, боль-боль-больно, – я закричала.

Пришли врачи и под видом ощупывания всадили мне укол. Когда я проснулась снова, мать, опять сидящая надо мной, сказала, что я спала очень долго, что меня оперировали четыре часа и мыли кишку за кишкой, что у меня был огромный аппендикс, – восемнадцать сантиметров, вообще-то в моем возрасте таких не бывает, – и что его положили в банку со спиртом, хоть он и разорвался, и что он будет теперь в музейной больнице. Я так и лежала в комбинашке, которая была теперь залита чем-то коричневым по всему животу и из-за этой гадости потеряла, конечно, добрую часть своей магии.

Еще больше мне было жаль аппендикса. Мне повторяли: «Не глотай косточки, очищай семечки от кожуры, прежде чем запустишь их в рот, а не то воспалится аппендикс». Я же втайне поглощала не только обыкновенные вишневые косточки, но и страницы любимых книг (и не зря говорили, что я буквально их проглатывала), красивые бусины, кусочки земли – в общем, все неопасное, но прекрасное. Идея того, что это где-то сохраняется, в каком-то неведомом мешочке внутри меня, мне нравилась.

У оленя Мюнхаузена однажды из вишневой косточки прямо на голове выросло дерево. Вполне возможно, и во мне находились ростки деревьев, которые когда-нибудь могли прорасти сквозь и благоухать надо мной во время ежедневных занятий. Особенно страшные или любимые места из сказок оказывались внутри, чтоб когда-нибудь самым неожиданным образом выйти наружу. Мерцающие отшлифованные стекляшки бусин освещали собой тьму моего нутра.

Когда-то наши предки питались только травой и корешками, и кишечник поэтому был гораздо длиннее. Вещественное воспоминание об этом и заключалось в аппендиксе. Хотя люди с удовольствием пили кровь и жевали мясо почти таких же существ, как они сами, и этот длинный шланг для травы никому был уже не нужен, почему-то, словно в напоминание о неорганичности пожирания плоти, он продолжал настойчиво появляться у каждой человеческой особи. Его называли атавизмом. Стыд запросто может превратиться в атавизм. Как-то раз на школьной экскурсии нас возили в концлагерь. Люди обитали поблизости, стряпали, стояли в очереди за батоном примерно так же, как и тогда, когда здесь неподвижно стоял едкий дым от еврейского и цыганского паленого мяса. Может быть, кого-то и подташнивало, но эта тошнота уже не требовала ответа о своей причине.

Они отрезали кусок меня, пусть даже тот, который в ходе эволюции был больше не нужен. Вернее, считалось, что он не нужен, но я уже давно знала, что, если встать с другой стороны написанного на ситце лозунга, можно прочесть нечто невообразимое. Люди чаще всего глядели на мир, не замечая его многосферности. Едва выйдя из детского возраста, мы начинали все более походить один на другого. Почти всегда можно было предсказать слова во фразах взрослых, начиная с третьего, а иногда даже второго. В этом тощем мире необходимо было задуматься об изготовлении трамплина, бункера, дирижабля, гнезда или просто научиться быстро бегать. Быстрее, чем мотороллер и свет. В сумочке моего аппендикса как раз и были сложены материалы для изготовления летательных аппаратов, там было мое приданое. Силой заключенных в ней вещей мне передавалось знание, что вовсе не всегда обязательно, чтобы в двенадцать ночи звучал гимн, что где-то не нужно вежливо проситься выйти из-за стола или ограничивать лето лишь тремя, да и то относительно, месяцами. Да и никаких месяцев в том мире не было, то есть даже иногда один какой-нибудь мог и быть, но как имацясем, или как мессссяц, или как змея. Но вот теперь мое святая святых, мой трамплин, мой фонарик выставили в банке на всеобщее обозрение. Моя сила отныне тайно пребывала в анонимном музее и мне не принадлежала. Аппендикс был мой, бусины и страницы из сказок братьев Гримм внутри него были моими, но я теперь не имела на них права. Прошлая жизнь была бесповоротно отрезана.

В новой, с одной стороны, начались фантомные боли от ампутации того, на что прежде можно было положиться (уверенность азартного игрока при мысли о счете в швейцарском банке или хомяка, засовывающего зерно за щеку). С другой, – я ощутила и новую легкость. Потеря багажа помогает наращиванию крыльев за спиной или на сандалиях, как у Меркурия.

В общем, отныне надо было отказаться от прямого накопительства, которое могло быть всегда трагически прервано, и строиться заново, полагаясь только на себя.

По краям

О божества, говорю, что живут в тех домах,

боги, которых я должен

оставить, храмы, что мои глаза никогда не увидят,

размещенные в граде

высоком, с вами прощусь я навеки.

Овидий. Тристии

Когда никого не любишь, невозможно с точностью вспомнить, как оно все было раньше. То есть, не отрицаешь полностью сам факт, что что-то было, но не можешь понять почему. Наверное, чувства крутятся вокруг нами же выдуманного центра, который нас притягивает, как водосток – легкий мусор. Но вот однажды зимним утром, нехотя выпеленываясь из одеяла, или летом, вытирая простыней пот на груди, ты просыпаешься в новом пространстве, где центростремительность отменена, где про нее даже никогда и не слышали. Время, в течение которого, словно какой-нибудь аромат, держалась эта т. н. любовь, истекло. Поменялся состав твоей крови, что-то неуловимое произошло в природе, и из кино своей жизни ты выпадаешь в реалистичность телевизионной съемки, без сфумато и шероховатостей.

Незнакомые окраины, поросшие высокой травой. Возможно, там даже есть какие-то обитатели, но с ними не получается установить контакт. Они проходят мимо, не замечая твоих жестов, не слыша твоих обращений. После нескольких попыток ты остаешься в пустоте, теряя уверенность в реальности собственного существования. В зеркале неуютного бара среди незнакомых лиц с трудом различаешь свое, напоминающее бескровную маску больного Вакха. Не узнаешь своих движений. Руки – голые сучья деревьев, заваленные снегом. Вкус во рту и запах, который от тебя исходит, никак не могут принадлежать тебе. Они омерзительны. Ты сам себе делаешься чужим. И, как посторонний, как надсмотрщик, понукаешь себя: «Ну, ну же, двигайся, силь вовремя мускулы» (улыбка, внимательность, участие). Огорчение. Радость. Постепенно ты забываешь, что это новое существо внутри – лишь результат отсутствия, пока однажды не посмотришь на себя с отстраненным удивлением вдруг почувствовавшего голод удава и не вспомнишь, как просыпался от счастья, что начинается новый день.

Моя любовь, которая, как любая другая, должна была и не могла быть вечной, кончилась еще до того, как я это поняла. Ускользающая от описаний с помощью грамматического прошедшего времени, показавшаяся вскоре никогда и не существовавшей, она уходила параллельно с моими иллюзиями отыскать иллюзорную или утраченную родину.

Нужна ли она нам, или ее идея выдумана политиками националпартий? Чем левая часть болота, где разместилось одно племя, лучше его правой стороны, где обитатели устраивают ритуал жертвоприношений чуть по-другому? Или именно левый берег, его особая растительность и обилие сочных комаров делают лягушачье пение настолько живительным, что оно моделирует умы и души обитателей, напитывая их неизменной нежностью и страстью к своему уголку?

Александра Петрова

Комары родных Синявинских болот помнились своей увертливостью и убийственной хваткой, но все же было что-то особенное в тех малинниках детства и всегда сбивающемся подсчете распева кукушки. Что-то, что, возможно, как раз и стоило бы назвать родиной, находилось когда-то под теплым боком, западавшим во вмятины передаваемой по наследству тахты. Где, кстати, она сейчас, эта родная и ненавистная lectus genialis?[2] Трепет по отношению к ней, конечно, был меньше, чем охват взора с Синявинских высот, и все же оба этих места, пусть и в разных пропорциях, заставляли задуматься о смертном подвиге и твоей, пусть и минимальной, просто математической, языковой к нему принадлежности.

Почему я не та, кто живет, где умрет, кто родилась не там, где (плохо) училась, и не та, которая училась там же, где (не) служит? Почему выпадаю из списков, не вишу на доске почета? Не хожу на отеческие могилы. Да и на работу тоже…

Когда есть реальная, подтвержденная свидетелями жизнь, ее легко сделать всеобщим достоянием. Подпитанная гипертекстом комментов на миражных страницах, она становится еще реальнее, как героический миф или черновики к агиографии. Может быть, родина – это когда есть с кем и о ком позлословить? Когда помнишь, как вот этот неприметный тип с залысинами играл рядом с тобой в песочнице, и когда он знает о тебе все загодя (настолько, что и ты думаешь, что о себе все знаешь)? Говорят, его любовница наконец сумела, обманув ожидания, открыть свою лавочку. И вот залюбили, «залайкали», защекотали ее виртуальными поцелуями. Fervet olla, vivit amicitia, да здравствует дружба, пока чан на огне! Между прочим, именно это и есть компания, объединение близких по духу, культурный контекст и подтекст. А что до авантюр, то можно иногда и за границу, или там еще куда, и развешивать опять же фотки: у исторического фонтана со статусным мужем, одна с правильной сумочкой, снова одна (но снимает-то он, это понятно) в солнечных самых модных очках сезона. Очень романтичная, кстати, фотка. Действительно, нет никакого смысла в личке, если ее не выставлять напоказ.

Эта личка, вышедшая прогуляться во вселенную, чтобы все знали, что все идет по-человечески и даже на зависть, сделавшись достоянием общества, становится безличной, сливается с пестротой миллиардов других изображений и описаний. Спрессованные галереи спонтанных автопортретов под углом треугольного взгляда, с точки зрения совокупности оказываются неожиданно для их авторов новым витком отказа от личности. Бесплотное совокупление интеллектов и амбиций еще до физической смерти и попадания в иные миры. Жизнь. Ее следы. Жизнь как ремесло. Даже в почве виртуального «ничто» кто-то их оставляет глубже, а кто-то скользит незамеченным. И все же, продолжая быть мясным человечком с веточками гнильцы, через коллективное любой из нас может стать вездесущим, разрастись до космических размеров, и тогда, спрашивается, к чему оставлять насиженное? Заросли бледно-розовой мальвы на даче, статус, стульчак, помнящий тепло твоих ляжек, плюшевые тапки, купленные однажды членом семьи, заскорузлую, замыленную, милую домашность, запах (ну и что, что немецкого?) порошка – «просто и чисто». Почему бы не приютиться наконец у руля благосостоятельности, зачем усложнять? Упростить бы все как раз таки. А щи? Этот кислый запах сметаны, разносящийся по комнатам и застревающий навсегда в щелях мебели? Или мифические кулебяка да каравай, язык, балык, кадык, по которому многозначительно щелкают? Нематериальные медали, награды, взаимопонимание, намеки, поддержка, подножка. Да-да, ведь даже ее обычно подставляют ближнему, даже – ближайшему. Куда это все? С собой ведь не возьмешь, не провезешь через таможню инакости, – ведь даже в виртуальности стоят своеобразные кордоны. И чего ради? Что за подрывной космополитизм? Ведь там, в другом мире, все соберется и потечет точно так же, только с большими усилиями и без этих родных, понятных вещей. Там, в том новом, приукрашенном фантазией мире живут такие же существа, пусть в немного других тапках, но с той же доморощенной иерархией, это правила жизни, и не принимают их лишь повредившиеся в уме. Разница только в том, что, оказавшись по ту сторону, ты будешь лишен своего распаханного многолетним трудом, однажды застолбленного места. С тебя будут вычтены элементарное тепло и человечность, а если с тобой что случится, а ведь со всяким может и даже должно, то и стакан воды, и т. д. Придется бороться за какое-нибудь еле теплое вместилище или утираться подстилкой у чьих-либо ног, крючиться под тяжелым портфелем хозяина, стирая зубы поноской. А что касается заграничных моющих средств, так они уже везде одинаковые, ото всех потом одинаково чешешься, и если даже ты патриот, совсем необязательно мыться отечественными Цветами любви. В принципе, на своей территории можно поедать хоть змеиное мясо и рыбу фугу или уплетать дрыгающиеся щупальца живых осьминогов, все равно у них будет тот же уравновешенный и хорошо знакомый вкус национального домашнего блюда. Да если приглядеться, весь мир уже давно причесан под одну гребенку, и если уж так неловко вышло, что пришлось расстаться с родимым, можно клонировать свой дом хоть в пустыне и жить как раньше, по тем же законам метрополии.



Да нет же, дурашка, no, ноу. Удаление от кровного ради неизвестного надолго выбивает из собственного мешка по прыжкам. Только теперь, вдали от своего языка, ты понимаешь, что не можешь больше говорить о прекрасном, а можешь – только о возвышенном, да и то лишь в самом крайнем случае, – жестами (дай пожрать, мне нужно срочно позвонить с твоего мобильника, где тут туалет, как пройти на улицу такую-то, вот смотри тут на бумажке – значки, ты мне тоже нравишься, я тебя (не) хочу, мне холодно, какой прекрасный день, что за самозабвенный Скарлатти в этой приходской церкви; старенький маэстро, этот буржуазный старпер, готовится к рождественскому концерту, а что, тебе тоже некуда идти?). Оказывается, счастье было как раз в возможности поговорить о прекрасном, разделить его с большинством, а о возвышенном, для которого не нужен конкретный язык, в общем-то не говорят. Это просто неприлично. Но ты почему-то ни за что не хочешь вернуться к подобному счастью, хотя не так-то и страшно быть женщиной на первую половину, а рыбой – на вторую (Русалочка была наверняка достойным собеседником), но вот рыбой – на первую, а женщиной на вторую – это безбожно. Ведь в новых краях раскрывать рот будет незачем: никто здесь ничего не сможет вспомнить о тысяче мелочей, которые окажутся такими важными как раз тогда, когда станет очевидным, что о них никому не известно. У них там будут свои герои, но они не достигнут твоего сердца.

Даже когда в конце прошлого века политический фрондер начинал звучать пленительным вражьим голосом, меняющим навсегда судьбу своих детских радиослушателей, он, хоть и трудился на постоянной ставке холодной войны, хоть и возрастал в собственных и чужих глазах, повторяя, что может смотреть на звезды с любого места на земле, внутри-то себя он знал, что он есть отщепенец, а щепки отлетают как ненужное и летят по ветерку одиноко и неорганизованно, и не птицами белыми, а древесной мелочью. Потом, когда разделявшая мир стена рассыпалась в сувенирные пестрые бирюльки, а ее картинки из поп-арта преобразились в китч, ореол изгнанника потускнел, а сам он докатился до блудного сына. Ну а новым все еще перемещающимся зачем-то лицам, не нашедшим возможности или не желающим конвертировать прошлое в постоянную ставку или хотя бы во временные гранты, оставалось его похерить. Так же, как свой круг, квадрат, октаэдр, любую форму вообще. Клонация дома была больше невозможна. К тому же не только от уехавшего самого по себе (статус, недвижимость, материальное положение) зависело, останется ли мир за пересеченной границей домашним или нет, но и от благосклонности тех, кто все еще в нем обитал. Зеркала, в которых ты отражалась, в знак траура или просто по рассеянности занавесились черным сукном пыли.

Крысе, сбежавшей с корабля, больше не будет колбасных обрезков! А что? Ты хотела жрать их и там, и там? Столовая – только по прописке!

И правильно, что продадут, выбросят, раздарят твои бебехи, даже не спрашивая, хотя разрешение на это в наш летучий век так легко, если нужно, получить. Ведь если приятели начинают считать чей-то, в основном книжный, скарб, который по причине бездомности пока негде было приютить, своим, хотя бы потому, что у них тесно, а они так долго и бескорыстно держали это барахло у себя, то нужно понять, что друг и приятель – это не заведующий складом. Посланные теперь уже ушедшими письма, подаренные ими стихи, фотографии, навсегда сброшенные в подвалы и оставленые на обочинах, все равно кто-нибудь увидит и прочтет. Плесень или микроб поселятся в них, бродячий пес писнет в них лунной желтизной, жизнь продолжится!

Понятно, что подобный подход выпадает обычно на долю умерших, ведь спрашивать у них ничего не нужно, и очевидно, что в глазах тех, кто, преувеличенный лупой памяти, был для тебя живее всех живых, сам-то ты сдох, переселился в лучший мир, где уже не до книг и не до старинных семейных объектов. Что ж, все мы начинаем умирать с рождения, но ведь понятно это только умозрительно. Ну кому хочется быть похороненным заживо? И вот даже без статуса заморского журналиста или профессора все возишься, норовишь высунуться каким-нибудь локтем или коленкой из-под насыпаемого забвения. Однако, если умершие – это те, кто, обливаясь водой Леты, похерили память, то у перешедших черту, у переживших разрыв наблюдаются, наоборот, взвинченные мнемонические способности. Особенно далекое прошлое, даже чуть ли не внутриутробное, они начинают различать галлюцинистически выпукло и детально, так что, скорее, они не мертвецы в чистом виде, а зомби или оборотни, которые, будучи похоронены друзьями на родине, непредвиденно проживают более или менее полнокровную вторую жизнь на стороне, и тогда страх по отношению к ним / нам вполне понятен.

И все же среди миллионов покидающих свою землю не все оказываются злонамеренными нетопырями. Большинство из них никогда не мечтало предать самих себя, хотя кто-то, чтобы развязать себе язык и руки, не желая оставлять отпечатков, выжигал прошлое, как морщины на фалангах пальцев. Эти обычно не оглядывались назад. Кто-то, утомившись ерзать между двух стульев, проваливался в никуда. Кто-то довольствовался официальной бинарностью. И лишь немногие отрезали куски от самих себя, чтобы накормить пролетающих мимо хищных птиц в надежде, что те вынесут их из ямы. Тянули из собственного прошлого нити, превращая его вместо скинии в каменоломню, строили непредсказуемые, точные и эфемерные конструкции настоящего, бредовые, как проекты Пиранези, манящие, словно переливающийся брусничный костюм авантюриста Чичикова.

Кажется, все началось, когда мне было пять лет. Это тогда в молозивной пелене полуполярного лета, пока все остальные пятьдесят сопляков, вроде меня, спали в железных кроватках, яркая красная звезда находила меня и пульсирующим шаром выбрасывала вдаль свои сообщения (вариант: сверху звезда видела все сразу. Она являлась для всех детей, но, благодаря бессоннице, вечно воспаленному, неугомонному сознанию, только я могла входить с ней в общение). «Это диктат времени, – посылала волны звезда, – двигаться, меняться, спотыкаться, спотыка, спотык, прием, прием, – говорит звезда, – начинать сначала. А кто чистоплюй, тот, – прием прием…» Тут неожиданно включался рассвет или соседняя девочка, проснувшись, просила пластмассовой формочкой в виде рыбки почесать ей попу: глисты, острицы нашего детства; песок Балтийского моря выпадал из формочки на простыню, освещаемую мутноватым белком сходящей на нет белой ночи.

– Ну вот… Что еще за неуместная ностальгия? Ведь начала о звезде, а кончила, прости господи, глистами… И почему, если не могла сидеть на месте, теперь жалуешься? Кстати, эти упомянутые тобой друзья (ну кто вообще в таком возрасте верит в дружбу?) тебе самой не кажутся ли слишком зашоренными, не начинаешь ли порой скучать в их присутствии, потому что они не могут разделить потусторонний опыт и твою параллельную жизнь? А вообще-то ведь ты не родилась каким-то там Кристофором Колумбом, не можешь все-таки обойтись без идеологии, вспомни получше: тебя просто выблевало свободной, наконец, от преград волной, как и несколько миллионов других.

– А вот и нет! В детстве еще я повторяла грузинский алфавит по бутылочным наклейкам, неожиданно знала назубок армянский эпос, а потом уехала в Чухонию за духовностью. Мне всегда хотелось охватить разные точки зрения, в том числе и незрячего, мертвого, нематерьяльного.

– А может, ты просто от тоски рванула, куда глаза поглядели? Бросили тебя, девочка, бросили, отец бросил, мать бросила, а ты вот за это родину, болотную, бесформенную, синеокую бабень, позабыла в широких полях. Так ведь, родная, родства не знающая?

– Ошибка! Служу своей родине, служу, пусть и издалека, миссия у меня такая, претерпеть в разлуке и любоваться издалека ее непомерным телом. О ней все мои мысли, к ней обращены, в непонимании ее твердолобости, а то, что другую мать себе искала, потому лишь, что ласки хотела. А это не запрещено. Я клятв никаких никому не давала. И, кстати, вовсе не мы нужны этой родине. Это мы сами без нее рискуем оказаться пустым местом. А мне как раз и хотелось почувствовать пустоту и понять, могу ли я жить без этой мамаши. Снять помочи языка и ментальности, подвигов и почестей, раздеться, но не для фотографий, а для того, чтобы почувствовать холод и понять, где проходит граница реальности.

Да, такие вот бессмысленные, противоречивые диалоги разыгрывались порой в моей фантазии. Не то чтоб мне не с кем было общаться, но на своем первом языке мне это было делать практически не с кем.

В ту римскую ночь мне казалось, что город перед рассветом похож на негра, у которого от холода и страха схлынула краска с лица. Было и правда зябко, и в этом Фиате восьмидесятых подогрев не работал.

Из темноты глухих улиц с фасадами мрачных подъездов мы выскочили под слепящие зенки фонарей большого проспекта. Навстречу поблескивали десятки, чуть ли не сотни ног на каблуках, и фары выхватывали рельеф мелькающих голых и обтянутых чулками мускулистых икр. Резкий театральный свет придавал им преувеличенное совершенство. Веселые трансвеститы то наклоняясь к нашему стеклу, то – издали, стайками, посылали воздушные поцелуи. Стоящие линией оцепления трансшлюшки устало помахивали. В этих караваждиевских, искаженных влажностью вспышках их юные черты приобретали особую драматичность.

Однако человеку, предпочитающему факты, подобные персонажи, одетые вовсе не по моде дня, никак не помогли бы определить дату происходящего, и потому он мог бы вместе со мной близоруко пролистывать ежедневник молескин под тусклой лампочкой гремящего дворниками тарантаса в поисках одного телефона, записанного наспех карандашом, и вместе со мной грустно убедиться, что пустых страниц у года осталась лишь тонкая полоса, а на самой первой скромно напечатано «2007».

В найденной после стольких лет скитаний Итаке, с которой я теперь не знала что делать, как с неожиданно вернувшимся с войны мужем, моросил дождь. Мы лавировали между припарковавшимися в два ряда по обе стороны машинами и, стараясь не влипнуть в густое движение, свернули в одну из глухих улиц. На островке парковки, откусившей кусок неуютного двора, некто, цепляясь за скользкий корпус автомобиля, с усилием приподнимался с асфальта и снова падал на спину. Будто новорожденный жеребенок, он путался в собственных конечностях и заваливался набок. Его длинная шея не могла удержать голову, и черная грива снова и снова падала на мокрый асфальт. Свет фар изредка проносящихся машин дорисовывал надутую, охваченную декольтированным платьицем грудь и трепетный, кирпичного цвета член меж закинутыми безволосыми поджарыми ногами в грязных потеках и синяках. Вблизи крупным планом сверкнуло его разбитое в кровь лицо с распахнутым ртом. Крика не было слышно, но все равно он стоял в ушах, звенел изнутри проводами передач. Дверца «шевроле» была приоткрыта, и мне показалось, что кто-то сидит внутри.

Но, право же, это было местечко не для остановок. Часто даже таксисты отказывались ждать здесь подолгу. Ну а клиенты приезжали на своих, в худшем случае – на государственных машинах.

– Остановиться, что ли? – полуспросил Чиччо, проезжая дальше. – Хотя кто знает, что ждет за поворотом?

– Главное, чтоб не ввязалась полиция, ведь я не гражданка твоей родины мандолин. Отловят, как шелудивую собаку, и отправят в Ребиббию.

Однако давние уроки школьного политдела уже приподняли уровень чувства справедливости в моей крови, словно вяжущая рот барбариска. Это ведь только в Америке люди не останавливаются, если кто-то упадет на улице! Изможденные бродяги в лохмотьях или вполне приличные обессиленные старички пластиковыми бутылками плашмя валились на асфальт, отпрессовываясь бесконечным потоком машин.

«Остановитесь, там товарищ погибает», – пионеры дружно притормозили поток людского движения. Я в белой рубашке и синей юбке стояла рядом со знаменосцем, пока Чиччо искал, как вернуться к валяющемуся на дороге трансу.

На развороте он, упиваясь своим чувственным баритоном, объяснял, что вспыхнувшая мода на трансвеститов и транссексуалов есть отражение нашего мутирующего, непостоянного времени и его протеистической устремленности: «Я тоже не знаю толком, кто я».

Мелодраматично. Хм. Мне-то Чиччо казался упитанным, уверенным в себе лысоватым мужчиной за пятьдесят. Не хватало ему только пропеллера за спиной.

«Чичетто, это я не знаю, кто я, откуда я родом и надо ли еще задумываться о таких вещах, или же это больше неактуально, как книгопечатание», – хотела было сказать я ему, но не успела.

«В Ребиббию тебя не посадят, – мелкие смешки отдавались в руль, тонущий в мякоти его живота, – окажешься в каком-нибудь центре по установлению личности. Я буду тебя навещать по воскресеньям, приносить тебе апельсины на Рождество».

У него было странное и, как заметил бы какой-нибудь французский путешественник девятнадцатого столетия, типично калабрийское чувство юмора, плюс – никакой самоиронии. Эта упомянутая им тюрьма находилась в другой части выселок за последней остановкой синей линии метро Би и была мне прекрасно известна, потому что я, по совпадению, как раз жила недалеко от нее. Называлась она так же, как и район, в котором была построена.

Топонимически Ребиббия появилась в шестнадцатом веке благодаря Главному Инквизитору, кардиналу Сципиону Ребибе, купившему здесь землю для своей виллы. Через четыреста лет его жуткое имя притянуло решение возвести на ней тюрьму. Эта небольшая часть города имела обычные географические границы, но в потустороннем, высшем смысле она была лишь одной из составляющих другой, огромной и безграничной территории, которую я, любя переворачивать все с ног на голову, называла Яилати.

По-русски получалось, что это слово включало в себя местоимение «я», союз «и» и неких «лати». «Я и лати». «Лати», возможно, и был народ, который обосновался в этих местах, помимо меня. Но если нас надо было соединять с помощью союза «и», получалось, что мы все-таки не были едины. По-итальянски же Ailati означало нечто, «отданное лати». Или – «по краям», что еще лучше передавало суть дела.

Уже в вагоне метро становилось понятно, что Италия кончается где-то на середине пути от центра, а страна, куда движется поезд, должна носить совсем другое имя. И если в будние дни среди пассажиров могли оказаться и аборигены, то в выходные, и особенно в канун Рождества или Пасхи, увидеть их здесь было абсолютно невозможно. В дни своих главных праздников местные считали эту страну мало интересной для туризма, а те из них, кто все-таки там жил, ездили на машинах или просто сидели дома.

Яилатцы были народом в основном изгнанным или бежавшим с собственных мест, нуждающимся, затерявшимся во времени и географии. Я же, не будучи изгнанницей, не была уверена в том, что обладаю постоянным гражданством этого государства. Возможно, я была только его парламентером, военным репортером или даже дезертиром. Страна, в которой я родилась, не сгорела под рукой нахального врага и не исчезла. Она просто вдруг видоизменилась. Хотя ее возглавляли те же люди, которые раньше старались помешать любым переменам, она мутировала практически до неузнаваемости. Сместилась ее география, названия улиц заменились другими, друзья поменяли привычки и ценности. Здесь не было ничего из ряда вон выходящего. Такое уже происходило с сотнями государств, среди которых мое занимало всего лишь почетное место: его потенциал к внешней мутации и саморазрушению был особенно высок, хотя сущность его, жуткая черная косточка, сгнивший корешок, оставалась всегда на месте. Нет, моя страна не была выпита, как с блюдца, и донышко ее вовсе не блестело. И что это за водохлеб, что за дракон, который время от времени покушался на нее? Чай из блюдца вбирали, полоскали им рот и выплевывали назад, просто чаинки бесновались при каждом извержении чуть по-другому. И разве Совок не напоминал о метле опричника?

Уезжая, взяла ли я с собой добрых духов – Лары и Пенаты?

На всех изображениях троицы, бегущей из Трои, Пенаты находились у отца Энея, Анхиза.

Полуостров, куда я по любви приехала несколько лет назад (зеркально отражающий Яилати, куда я как раз попала случайно) организовался в виде страны благодаря восточному беженцу-миссионеру, и вся его культура подчеркивала ориентацию на заимствование. Вот уж кто натаскался по миру, так это Эней. Но в многолетних мытарствах этого малоазийца была четкая цель, продиктованная ему из политбюро богов. Он был устремлен, а я лишь недоуменно смотрела на погребальные костры, устроенные в честь моего бегства, случившегося вовсе не по божественному приказу.

Мраморный, апатичный от старости Анхиз неаполитанского иммигранта Бернини, с сильно (будто он всю жизнь прозябал за конторкой) выступающими позвонками сколиозно перекошенной спины и обвислой кожей, угнездился на плечах чувственного, полного сил сына, а над лысоватой головой, упрямо выставив бороденку, держал домик с двумя выглядывающими оттуда фигурками. Пенаты. Это все, что у них осталось.



Как-то преподаватель латинской литературы пригрозил: «Только не путайте Лары, Пенаты и Гения места». Ну уж ни за что бы не перепутала! Millus locus sine Genio. Нет ни одного, даже самого захудалого места, у которого не было бы своего гения. Гений места строчит петербургские тексты, изощряется в римском маньеризме и устраивает Гуситские войны, ну а Лары – это духи предков, которые по косной привычке крутятся вокруг мест постоянного жительства своих потомков и могил собственных хозяев.

Предков своих я почти не знала, а их могилы были разбросаны на протяжении тысяч километров. Из-за такой разреженности захоронений Лары просто не могли бы создаться. Как грибам – концентрация влажности, Ларам для существования необходима концентрация смерти в одном месте. Так что кочевала я одна, без предков, без их изображений, без их праха и без их поддержки. В отличие от Энея я не взяла с собой и своего отца, он остался в том же городе, где родился. Не было и пожара. Во всяком случае, почти никто его не заметил.

– Так почему же вы убежали? А что насчет голоса богов?

– Нет. Тоже не было. Может быть, очень тихий голос Аполлона, надевшего маску мыши, но не уверена, что это был он, а не пищевод.

– Чтобы не слышать голоса́, вам давалась инструкция закрыть слух. Вы просто шпионская сучка и хотели узнать, как целуются за границей.

– Я ведь не поняла, что пересекла границу мне дозволенного (и таким образом перестала быть собой). А за границей, правда, целуются лучше. Хотя бы потому, что это делается вне привычного.

– Слушай, кончай-ка со своими поцелуями. В этом тексте вообще не должно быть секса.

– Ой! А ты кто такая? И в каком еще тексте?! И кстати, насчет секса, кто тут первый полез целоваться? – растерялась я.

– Сомнение выдает самозванца. Должна бы знать про текст. Энею был не только глас богов, но он и сам был сыном богини. Понятно, что это не твой случай, – сказал мне кто-то очень знакомый.

– Однако Лары, ну, эти домашние боги, – для смертных?

– Они там, где – традиция. А разве к тебе не подкатывала тоска и безысходность при одном только слове «семья»? Мы ж беспамятные. У нас традиция то бога прищучивать, то черножопых с жидами из щелей выколупывать, топором налево-направо махать то на иноков, то на инаких, а то вдруг с похмела ходить с цепями да крестами на шее и верить, что мы самый богобоязненный и дружненький народ. А насчет архивов, пусть даже чужих, во-первых, не трясись, во-вторых, ведь знаешь сама, что между тем миром и этим до сих пор пролегает река смерти, здесь никакой Интернет не указ. Умерла так умерла, плюнь, vivos voca[3], а в-третьих, вспомни лучше, как друг, правда, конечно, уже и сам зомби, спасал твои бумаги, потопленные хлынувшим в его мастерскую говном, как отмывал каждую страничку. А что до статуса (ты вон ныла, что без него склизлой землей засыпают), то коленки можно и так показывать, и могут вполне даже заметить, но не приличнее ли поэту висеть на виселице, чем на доске почета?

– Оля, это ты, что ли? Где ты сейчас? Давай поболтаем. Я по-русски (ved my sejchas po-russki govorim, pravda?) уже ни с кем не говорю больше года. А если вдруг поговорю, то сразу портится настроение. Вот и сейчас. Услышала тебя, и завтра не захочется утром вылезать на свет божий.

Но голос мне больше не отвечал. Да и не мудрено: в таком шуме и грохоте даже ангел не мог бы докричаться.

Чужое

«Ну, тронулись», – сказал мужчина у окна.

«Поехали! – воскликнула мать. – Смотри, смотри, деревья бегут!»

И правда, тощие березки пятились, отступали в даль, терялись из виду.

Моему неугомонному чувству дороги, так глубоко и противоречиво развитому у моих соотечественников, был дан толчок в один из сереньких зимних деньков наших северных мест.

Вокзал был намного больше, чем он был. Народ спешил во всех направлениях. Бежали и мы. Вернее, мать бежала и тащила меня за собой.

Наш поезд дрыгал ногами в нетерпении, паровоз пыхтел и подскакивал. С чемоданами из прессованного картона мы взбирались по металлической лестнице. Под блеклым небом у дверей вагонов были расставлены женщины в одинаковой форме с оранжевыми, розовыми и красными губами на пасмурных бледных лицах. Женщин называли проводница, и они напомнили мне медсестер в поликлинике, что сосредоточенно и безучастно высасывали кровь из пальцев детей с помощью стеклянных трубочек.

За перемещающимся окном лежал неподвижный снег. Иногда ночью поезд подолгу стоял, и голубовато-холодные огни станции скользили по белой простыне.

Гудок паровоза казался хрипом ведьм, недовольных рассветом.

Проводница с алыми губами снова приносила чай и высокие куски сахара на блюдце. Сосед в тренировочных штанах доедал колбасу. Он расправлял газету с пятнами жира и читал ее вдоль и поперек. На газете было написано «Правда». Это слово было одно из трех, которые я уже умела читать.

В окне откуда ни возьмись, как вылетающие из-под большого пальца картинки, являлись то заснеженные деревеньки и пустынные станции, то неприступно растущие стены хвойного леса. По ним мог бы забраться разве что пират с крюком вместо руки, но он увидел бы только железных птиц, выковыривающих слюду из слепых камней. Проносились рощи с прозрачными остовами облетевших деревьев и безмолвные города, в которых тоже, наверное, жили, и может быть, где-нибудь там, за желтым стеклом пустынной избы, сидела девочка с именем-ледышкой «Оля», которая меня восхищала и пугала одновременно.

Иногда поезд замедлял трясение и останавливался. Пассажиры выходили на улицу, и в душное купе врывался холодный воздух и гомон больших вокзалов или полустанков со спешащими к нам бабами в серых шерстяных платках, распеленывающими еще теплые капустные и яблочные пироги и ватрушки. Обвешанные авоськами с прошлогодней морозной антоновкой и домашними сырами, они заполняли коридор вагона до первого вздрагивания поезда, а потом выходили налегке в свое неведомое, туманное пространство и растворялись, поглощенные линией горизонта.

Почти три дня мы ехали в поезде, хрустя зелеными яблоками и мечтая о каждый час приближающемся тепле. Через окно в купе врезались клинья солнца с мельтешащими позолоченными пылинками. Снова и снова звенели граненые стаканы в стальных подстаканниках, вносили жидкий чай, мы доставали печенье Мария. Это было мое любимое, с ямочками, твердо-слоящееся и почти пресное, не то что бесхребетное Детское, которое давали в больнице с кипяченым молоком. Кстати, ночью наш сосед по купе, который днем читал газету, а вечером прятал ее под матрас, показал мне в окне коридора Млечный Путь, Полярную звезду и Марс. Он спросил, сколько лет моему дедушке. Тогда бабушке. Мать помогла мне и сказала, что, в общем, ей было очень много лет. «Так вот, – продолжил сосед, – чтоб долететь дотуда, нужно намного больше, но, когда ты вырастешь, ты сможешь там побывать и, может, даже туда переехать. Юрий Гагарин уже туда летал и увидел оттуда всю Землю, как на ладони. А в твое время можно будет уже долететь до самого Солнца».

Перед сном он подарил мне стеклянный шарик, внутри которого было красное пятнышко. «Это огонь, который живет внутри земли», – шепнул он.

В поезде был туалет. Он был грязным, и с помощью матери я залезала на него в своих мальчишеских ботинках, в которые переобулась в поезде из валенок с галошами. Жидкость вытекала из меня прямо на рельсы. Как отдельный мир или организм, по ним рвался куда-то поезд, выдыхая дым и извергая из себя мусор и нечистоты.

Шавки Белка и Стрелка, как и Гагарин, тоже побывали в космосе. Интересно, как они разрешили это дело и куда из них вытекало и плюхалось? Неужели прямо в небо? И если они должны были писать вниз головой над круглым земным шаром, не проливалось ли все на них самих? Интересовало меня также, долетели ли они до этого млечного пути, который был связан каким-то образом с молоком, и еще не там ли находилась страна с молочными реками и кисельными берегами.

Лайка тоже улетела на ракете, но она никогда не вернулась.

После места, где цветы росли зимой и море было соленым, мне хотелось доехать и до тех загадочных далей и, может быть, даже никогда не вернуться.

Когда от газеты соседа почти ничего не осталось, в один прекрасный день под финальный звон стаканов поезд совсем остановился. На подстаканнике под лучом яркого солнца блеснули выпуклые спутник и ракета. Пока они, сияя, продолжали мчаться, а я – смотреть на них не отрываясь, мать, продвигаясь с чемоданом и сумками вперед, сказала, что теперь для меня начнется новая жизнь.

Привыкшие к тесноте купе и ритму дороги, мы, покачиваясь, как матросы, вышли на волю в распахнутых шубах и увидели загорелых носильщиков в одних рубашках и штанах. Здесь все говорили громко, а двигались медленно. Воздух был будоражащим и сладковатым, и сразу же – властно, не спрашивая разрешения, он начал горячо дышать в мое заиндевевшее нутро.

От вокзала много часов мы ехали в такси. Снег был покоробившийся, серый, повсюду стояли далекие темные горы, а на деревьях почему-то росли цветы. Мать говорила, что мы, наконец, в сказочной стране моря и солнца, а во мне поднималась рвота. Такси то и дело останавливалось, меня клали на наст, который грязной коркой прикрывал зеленую траву. Я лизала его и потом заглатывала, не жуя. Только он и был родным в этом пейзаже.

Однако море я уже видела прежде. В порту нашего города, до которого мы изредка доезжали с отцом, были корабли, бочки, канаты, спешащий народ, почтальоны с тележками. Там всегда был ветер, и то, наше море, было серым, строгим, холодным.

И вообще город, из которого мы ехали в страну счастья, был если не прямо городом моря, то уж конечно городом воды. Она была там повсюду, а любой кусок земли мог оказаться островом или мостом.

Мать не знала, вернемся ли мы еще туда, и пока наша жизнь должна была продолжиться в этом другом морском месте, которое называлось Ялта.

Такси петляло, рывками карабкалось на холмы, а потом, бурля мотором, сжигая воздух выхлопами бензина, падало вниз. То и дело вдали, то слева, то почему-то справа выпрыгивала лазурная полоса, и мать с улыбкой Петрушки от уха до уха восклицала: «Смотри, смотри: море!»

Значит, все-таки это оказалось правдой: в мире существует такое место, где всегда лето, повсюду растут цветы, без конца поют птицы, люди никогда не плачут, а море такое горячее, что в нем можно сварить яйцо.

Кружила машина, деревья и горы вокруг мелькали все быстрее.

Я вспомнила, как однажды, давно, меня посадили на белую улыбающуюся лошадь с золотой гривой. Карусель помчалась, и сквозь закрытые веки я ощущала яркий свет с регулярно возвращаемой тенью ветвей, по которой можно было бы сосчитать количество сделанных витков.

Наконец от мысли о вареном яйце меня все-таки вырвало прямо внутри салона. Таксист ругался, ужасно воняло, и я ненавидела страну солнца и моря.

Римские монстры

Паренек из народа, поешь

здесь, в Ребиббии, на берегу убогом

Аньене новую песенку, что ж,

конечно, этим ты превозносишь древнее,

праздничное

легкомыслие простоты. Но вместе с тем

что за уверенность ты вызываешь

в неминуемом мятеже посередь о том

ничего не ведающих

лачуг и высоток, ты, веселое семя

в грустном сердце народного мира.

Пьер Паоло Пазолини

Этот район, где я жила уже полтора года, считался не ахти. Во-первых, из-за удаленности от центра, а во-вторых, ясное дело, из-за близости тюрьмы. Правда, из моего окна на седьмом этаже видны были только горы, высотки и перекрещивающиеся, врывающиеся в то, что осталось от недавних поселков, трассы. Лет пятьдесят назад вытравленные теперь поселки точно так же вытеснили деревни и поля. Как раз тогда здесь жил Пазолини. Он поселился между эвакуированными, безработными, крестьянами, рабочими и люмпенами и ездил несколько раз в неделю в душном автобусе в город. Пахло мужским и сверкали из-под темных чубов яркие глаза неотесанных мальчишек. Свободный эротизм, не прикрытый буржуазным ханжеством, хитреца и простота в одно и то же время. Они могли и за алтын, за какую-нибудь штуковину из магазина, за просто разговор с профессором. Это было живое, неподконтрольное, вне партийных установок на самосовершенствование и чисто выметенные углы. Живя в этом месте, он как будто оказывался в самом сердце народного мира с назревающим в нем, словно нарыв, мятежом.

Меня мало интересовал мятеж (невозможный, на мой сторонний взгляд, в этой среде) и народ как абстракция. Я никогда не могла толком понять, что же это такое, и если я по какой-то ошибке и была им, то все же каким-то несъедобным боком. Ребиббия была для меня просто очередным временным жилищем, чья цена пока искупала все остальные недостатки и чьим главным достоинством было метро неподалеку.

Из подземки, носящей то же название, что и самая большая итальянская тюрьма, выскакивали деловитые люди и неуверенные яилатцы. Зыркая глазами, прохаживались балканские цыганки, а их пацаны и девчонки с работящим видом то и дело цеплялись за карманы и рюкзаки прохожих. В сквере у здания метро густо росли сосны и пинии, и в летнюю жару, рассевшись прямо на устланной иглами земле вблизи питьевого фонтанчика (носатика, как его тут называли), цыганские семьи коротали свои дни.

За сквером по многоуровневым дорогам днем и ночью мчались легковушки и грузовики. На разделяющих движение островках росла высокая, неприхотливо дышащая выхлопными газами и гарью трава. Летом она выцветала, и казалось, что это мелкие, заброшенные наделы пшеницы.

Слева и справа лязгал и гремел новый век, а внутри тесно застроенных жилых блоков текла домашняя поселковая жизнь. Народ в шлепанцах и в халатах в теплое время года, в каких-то хламидах – в холод, перекрикивался с одной стороны улицы на другую, группировался у магазинчиков, обсуждая местные события, играл в карты и распивал разливное вино в небольших заведениях.

Через аллеи и пустыри, мимо стоящих в теплое время на улице хромоногих столиков, а зимой – впритык в тесных тратториях со всегда открытыми дверьми, мимо палисадников с одноэтажными домиками шла дорога к тюрьме.

Недалеко от нее начинался огромный парк, где вилась говнотечка Аньене. Собираясь постепенно из множества ручьев, зарождалась она в Стране Дождя (как древние называли горы Симбруини). В середине ее течения, там, где она взлетала вверх более чем на сто пятьдесят метров и, необузданная, срывалась множеством каскадов, все еще стояли руины античных вилл, в том числе принадлежащих нескольким великим поэтам, один из которых видел ее прозрачней кристалла. Когда-то течение Аньене использовали для акведуков, для мельниц, потом для электростанций и, наконец, для слива и сбрасывания отходов. Хотя на спуске к Риму река теряла свою дикарскую силу и ее обмелевшие воды слыли теперь жидкой помойкой, вокруг нее бурлила еще одна параллельная жизнь. В хибарах и бараках из подручного материала обитали албанцы, сербы, румыны. Да кого тут только не было! Преобладали все же миттельевропейцы. Они вели здесь основательное хозяйство, в адской реке ловили форель и раков и под блеск лилово-пурпурных закатов жарили их на кострах, различаемых из окон приокружных высоток. Стирали и сушили белье, играли на гитарах или устраивали пирушки под включенный транзистор. Рядом, но немного отдельно жили появившиеся здесь во время войн в Югославии или пришедшие в девяностые годы из Румынии цыгане.

Давая место новым обитателям, барачный городок спонтанно разрастался, пока некоторые из его жителей перекочевывали в тюрьму по соседству. Ее окольцовывали низко раскинувшиеся холмы, из-за подвижных островков овечьих стад казавшиеся пятнистыми от снега, вставленного в голубую оправу далеких Тибуртинских гор.

Наверное, все это видел и Валерио по прозвищу Вал, что снимал комнату недалеко от тюремных блоков. Может быть, и у него был огородик, и там росли листья салата, красный перец, помидоры различных сортов, петрушка. Цвели розы, не подозревающие о сомнениях.

Было около шести вечера, когда в одном из баров района Пьетралата на границе Италии и Яилати меня представили человеку с гордо посаженной головой, прямым торсом, горящим изнутри каких-то потайных гротов и в то же время беспомощным взглядом. Борода с нечеткой линией указывала на то, что вряд ли он был педантом, а коротко постриженные усы, приоткрывавшие верхнюю бледно-коралловую губу, за которой виднелись два больших прокуренных зуба с хулиганской щелью посредине, – о том, что он не чужд удовольствий и хорошо знает себе цену: ведь длинные усы старят и мешают поцелуям.

Пока на улице Чиччо мусолил свою неизменную Савинелли, а Вал успел прикончить две сигареты, через стекло бара я исподтишка разглядывала незнакомца. Фланелевая рубашка в синюю и фиолетовую клетку была не заправлена в широкие джинсы, изношенная ткань которых на одной из коленок ненамеренно превращалась в модную дыру, потрепанный пиджак казался то коричневым, то густо-синим. Пиджак-хамелеон. Ноги были крепкими и чуть колесом. Когда наконец, войдя в бар, Вал сел, джинсы обтянули его колени и обнаружили их квадратную форму. Волнистые, густые темно-каштановые волосы с рыжиной и проседью доходили до мочек ушей, и надо лбом, обнажая его классическую высоту, поднималась непослушная прядь. Все в нем было небрежно и в то же время сногсшибательно точно. Он показался мне духом цветочного поля, на которое с полуденной высоты смотрят белые облака. Однако, хоть я и абсолютно не смогла сосредоточиться на смысле отрывочного разговора, который продолжался между Валом и Чиччо, волнующее впечатление от сельваджо[4] в тот момент все-таки не смогло пробить мою бесчувственность улитки, наступившую вследствие осознания одной совершенной несколько лет назад ошибки. Иногда я называла ее судьбоносной. Но если она была таковой в действительности, то, получалось, ошибкой тогда не была?

На все мои последующие вопросы о его приятеле Чиччо отвечал уклончиво. Упомянул только вскользь, что сейчас он подрабатывает, как может: что-то чинит, что-то строит, где-то штукатурит и красит. «А вообще, какая тебе разница, как человек, пусть даже и в пятьдесят лет, пусть даже в сто, зарабатывает себе на жизнь?»

В Чиччо не было никакой душевности, он был весьма избирателен и дорожил своим временем, но вместе с тем высоко ценил идею дружбы, и от меня не ускользнула его трепетная привязанность к настолько на него не похожему человеку.

Около семи, когда температура стала резко падать с дневных семнадцати до девяти сумеречных градусов, мы с Чиччо на его полуразбитой тачке выехали из страны Яилати. На этот раз мы спешили к мадьярам, чтоб смотреть у них бесплатный фильм, после которого к тому же был объявлен фуршет, и делом чести для Чиччо было занять места пораньше.

С углов дворца, в котором располагалась Венгерская академия, тщетно пытаясь встретиться взглядами, смотрели клювоносые кариатиды с женской грудью.

– Простите, – обратилась я к ним, задрав голову, – не скажете ли, как пройти к высшей точке блаженства? Снизу такое впечатление, что вы можете знать туда дорогу.

– Вафанкуло, иди в жопу, – ответила мне одна из них на чистом романаччо, даже не взглянув. Другая меня не удостоила и этим, а просто продолжала смотреть сквозь, в пустоту.

«Ничтожные химеры», – и я сделала вид, что они меня вовсе не интересуют, хотя их создатель, покончивший с опостылевшей ему жизнью здесь неподалеку, был для меня носителем тайн пространства.

Сатиры, пигмеи, единороги, кентавры, циклопы, сирены, гарпии, бестии всяких видов давно и прочно прижились в этом городишке, и с ними приходилось считаться.

Закончился даровой показ, Чиччо перехватил что-то из почти сразу исчезнувшего угощения (казалось, на этот фильм собрались все голодающие Рима), успев притащить мне пластиковый стаканчик неплохого красного и пирожок с сыром, и мы рванули к автозаправке недалеко от Народной (а может, Тополиной) площади. Потом, залившись бензином, искали какой-нибудь пока не закрытый симпатичный бар, потому что Чиччо перед ужином, который он запланировал себе по возвращении домой, хотел выпить почему-то именно вермута. Порой, особенно в дождливые дни, с ним случались подобные капризы. Подавай ему вермут, и все тут! Нужный бар никак не подворачивался, и так, крутясь-вертясь, мы проскочили через район EUR[5]. Изо всех своих выхолощенных национал-социалистических жил он все еще пытался дотянуться гранитом и мрамором пустых офисных дворцов до античных пропилей и подиумов. На вымерших площадях вокруг фонтанов с их восхваляющими труд мозаиками под киношно-триумфальной подсветкой ветер гонял бумажно-пластиковые следы дневного присутствия клерков.

Неожиданно для себя мы пересекли границу и, оказавшись уже в Яилати, наткнулись на того избитого человека. И вот, черт возьми, теперь, сделав крюк, нужно было проехать всю эту широченную улицу в обратном направлении, чтобы хоть как-то успокоить свою совесть.

Кружа, словно потерявшая шоры лошадь, наш допотопный Фиатка выскочил на еще одну площадь и оказался в стае своих беспрестанно прибывающих четвероколесных близких и дальних родственников. Послушно пристроившись к выводку, мы не сразу поняли, что продвигаемся к фантасмагорически причесанным и накрашенным девочкам. Одалиски поигрывали узкими бедрами, машины, довольно урча, ползли вперед, и свет голубой мигалки от дежурившей неподалеку полицейской тачки гулял по их покрышкам, создавая иллюзию грозы. Клиентов на этом распахнутом всем ветрам пространстве было явно намного больше, чем на предыдущих улицах. Решив не дожидаться нашей очереди, вырулив из процессии и проплывая мимо стены темных стекол, мы угадывали за ними вырвавшихся на свободу женихов, мужей и отцов семейств, замерших в ожидании своих пятнадцати минут в компании созданий, которые сочетали в себе лучшее обоих полов. Какая-нибудь латиноамериканская Агата, Аличе, Беа, Джулия с выступающей из корсета, словно конфеты баччио перуджино, смуглой грудью, достигая верхним краем голенища груди прячущегося в ее тени клиента, могла, с одной стороны, вставить этим старперам или юнцам по самые яйца, а с другой – принимать их добро полными губами, вбирать сильным ртом, прикрывая сладкие глаза пушистыми ресницами. Девчонки-конюхи с нежными женскими именами кокетливо и почти скромно играли длинными локонами и загадочно улыбались. Они выслушивали проблемы мужика, как мужики, и заласкивали его, как бабы. Не только протеистическая эпоха, как говорил Чиччо, подумалось мне, а и наша победа в эмансипации: самец, грубый захватчик, наконец, повержен с помощью девчачьих наросших мускулов, и милый друг идет к тому, кто, с одной стороны, главным похож на него, а с другой – кажется тем манящим осколком женского идеала, что размножен до бесконечности кинолентами, литературой и рыцарскими легендами.

Примерно через полчаса мы все-таки подъехали туда, где только что кто-то, кажется, умирал, но там никого уже не было, хотя серый Шевроле, за который он цеплялся и под которым корчился от боли, стоял на том же месте.

Мы вышли из винтажного красного драндулета Чиччо и подошли поближе. Все еще накрапывал дождь. Табло моего мобильника тускло осветило кровавые следы на покрышке машины. Убедившись, что на асфальте были лужицы той же жидкости, мы поспешно ретировались.

В прострации Чиччо повернул на восток. Ему вдруг захотелось показать мне окна своего дома. Нет, не зайти, но просто – его точку зрения на мир.

По дороге мы проехали неподалеку от древнего города Габии, где до сих пор среди поля травы стояли стены храма Юноны, богини семьи и благополучных родов, и где, говорят, Ромул и Рем научились читать. Асфальт блестел тысячами сброшенных, словно змеиная кожа, презервативов, а по краям одной из самых злачных улиц этого города, прикрытые сверху куртками и почти совсем оголенные внизу, маячили на этот раз настоящие биологические девчонки. При виде приближающейся машины некоторые зябнущие птички автоматически крутились вокруг себя, как скоростные планеты, иные застывали, выставив кое-как прикрытую попку навстречу фарам. По обочинам валялись грязные матрасы с лохмотьями.

Этот город извечно славился своими шлюхами, куртизанками, фаворитками, лупанарами и борделями, которые, в отличие от другой Европы, не ограничивались одним-двумя кварталами, а вырастали из любого угла. Но совсем необязательно было chercher в этом la femme, шерсти не шерсти, но еще в пору Античности во время семейных трапез свита женственных длинноволосых мальчиков, игнорируя подавленное выражение лица жены хозяина дома, то наливала ему вино, то подавала наперегонки любимое блюдо, а он с мягкой улыбкой ловил манящие невинностью и сладострастием взгляды юнцов. В христианское время сильный перевес мужского населения над женским, в основном из-за концентрации монастырей, церквей и присутствия папского двора, порождал огромный спрос на девочек, в которых уже четыреста лет назад охотно переодевались и мальчики, весьма необходимые и сами по себе.

По подсказке апостола Павла, девочке тогда не разрешалось петь в церковном хоре, и живи Блок в Риме, он заменил бы ее на мальчика, а с шестнадцатого по начало девятнадцатого века переделал бы в travesti – ангелоподобного кастрата. Несмотря на папский запрет для женщин плясать и петь в театрах, они туда все-таки просачивались, но не вызывали таких восторженных рыданий и оваций, как их коллеги, не говоря уже о пении во славу Господню. Церковь, осторожно поощряя бедных и талантливых малолеток к музыкальной карьере сопрано и набирая их, уже изувеченных, в Сикстинскую капеллу, одной рукой утирала благостные слезы, другой – клеймила оскопление.

Пусть евнухи и вышли из моды, но Рим, который в четырнадцатом веке представился Аврааму из «Декамерона» местом скорее дьявольских, чем Божьих начинаний, изменился не так сильно, как это могло показаться при приземлении во Фьюмичино[6].

Как обычно, с паузами и важностью, будто какой-то чтец, Чиччо продекламировал, что он не ханжа, но лучше, наверное, было показать мне его дом днем. И он уповает на то, что этот молодой человек или эта девица, в общем, это человеческое существо, которое вот так трагически мучилось только что на панели, или точнее и корректнее было бы сказать на асфальте, сейчас в добром здравии, ну или хотя бы останется живо.

Только в заведении на площади В. мы немного пришли в себя. Здесь все казалось неизменным. Как всегда, полоумные чайки, перенесшие сон на более спокойное утреннее время, деловито кружили над тепло подсвечиваемой махиной мрамора. Прямоугольные гвельфские зубцы темного ренессансного палаццо отражались в своей гибеллинской карикатуре, построенной четыреста лет спустя. Вдалеке белела колонна с серпантином древних мраморных комиксов, как первый вектор в силовых соотношениях власти, расставленных на этом территорриально карликовом и бесконечном по смыслу пространстве.

Несмотря на то, что было уже около трех ночи, Чиччо заказал все-таки свой вермут. Эту идею фикс он объяснил, наконец, тем, что в тот день я напоминала ему Артемиду, в честь которой называлась горькая трава артемизия, по-немецки Wermut, необходимая для этого напитка, придуманного в восемнадцатом веке одним туринцем.

Ох, наверное, вид у меня был слишком строгий, коль бедному Чиччо напомнила эту жестокую богиню, эту зверюгу, эту медведицу.

Под ярким светом люстр Чиччо изображал мне взгляд девочки из свиты Дианы Доменикино, сидящей голышом в воде, который он сравнивал со взглядом василиска, а я пыталась понять, где проходят границы дозволенного и как их заранее распознать. Где начинается божественный гнев, который может ни с того ни с сего обрушиться на простого смертного, как это случилось во время охоты с собачником Актеоном, искренне восхитившимся хорошей фигурой богини, и что делать, чтобы его на себя не навлечь? Увлечешься вот так чем-нибудь и неожиданно будешь разорван собственными псами или другими близкими.

Отражения Чиччо двигались сразу в трех зеркалах и накладывались на силуэты различных любителей абсента, который лет сто назад изготовляли из той же травы.

Двери были открыты. В них задувало ветром, подхватившим повышенную влажность на терренских берегах. Разумеется, не топили. До конца ноября об этом не стоило даже мечтать, и сквозняк, который, кажется, никого, кроме меня, не тревожил, как полудомашний кот, гулял под столами. Как всегда в этих зябких местах, я сидела, не сняв куртки и замотав шею шарфом, глотая бледную жидкость, выдаваемую за чай, которую подливала себе из маленькой жестянки с пакетиком липтона на дне.

Заведение работало круглосуточно. В первом отсеке баристы в белых колпаках и фартуках, с черно-желтыми огромными галстуками-бабочками под желтыми воротниками вились и крутились ради никак не уменьшающейся, несмотря на странный час, клиентуры, состоявшей в основном из мужчин. Кто-то уже покупал горячие корнетто и каппуччино, а кто-то догуливал ночь над стаканчиком спиртного. Несколько человек, как заколдованные, застряли во втором отсеке, где были табачная лавка, газетный киоск и автоматы. Из нутра этих закормленных монетами мойдодыров выплевывались билеты мгновенной лотереи. В киоске можно было приобрести также «гратта и винчи» («поскреби и выиграй»). На деревянной подвесной полке истово соскребали серую чешую надежд, а потом, как правило, выбрасывали оголенную карточку. Кто-то, впрочем, хоть и понемногу, выигрывал. Что скрывать? И мне нравилось с замиранием скрести и узнавать свою судьбу. Несколько раз под серебряной краской меня ждала небольшая, но спасительная цифра. Правда, не в этом баре. В одном местечке, о котором можно – только по секрету, потому что там всегда выигрываешь и оно мне еще может пригодиться. Надо же оставить себе что-то на черный день, тем более русские люди в этот город обычно приезжают не за мелким выигрышем, а за скидками, так что, наверное, это никому и не интересно.

Как назло, только мы высунулись на улицу, опять зачастил дождь. Чиччо поднял воротник плаща. Все-таки он был с Юга.

«А вот почему тебе, северянке, здесь холодно, никак не могу понять», – повторил он в сотый раз. Как будто бы я ему уже не объясняла, что поставщикам газа и нефти гораздо реже приходится сидеть в нетопленых помещениях, даже если они оказались ими лишь по рождению и никого не спихивали с народной гадовой трубы.

Мы ехали по очередному проспекту, названному в честь их первого короля-лилипута, образ которого только что пытался архитектурно доминировать на оставленной нами площади.

В нескольких шагах от злосчастного балкона, с которого не так давно зазнавшийся мордастый паяц дирижировал волей рьяно молящихся на него человечков, горел свет в здании нового тирана. Стояли машины карабинеров, и они, скучая, несли несменный караул, как солдаты у Вечного огня, что горел по соседству.

С моста мы увидели, как поднялась вода. Когда-то, когда границы охраняли боги, Тибр разделял мир на два – этрусский и римский, а теперь его правая и левая стороны мало отличались. Обе набережные были еще сухими, и на обеих спящие под многочисленными мостами, в арках клоаки и нишах древних складов могли быть пока спокойны.

Окошко того, кого называли почему-то «папой», было темно. Как и бомжи, он ложился и вставал рано, жизнь, как и они, вел рабочую и, как почти все они, был иностранцем. Жаль, что он не мог пригласить таких похожих на него людей в один из миллионов домов, принадлежавших его церкви. Даже на поверхностный взгляд, приютов и вложенных в них денег явно не хватало.

Отвратительные загородки стояли вокруг площади, а ведь я помнила, как все было до одиннадцатого сентября две тысячи первого года. Как будто госаппараты всего мира только и ждали этой трагедии, чтобы понаставить заборов.

Медленно въезжая на безлюдный холм бога Всего Нового, мы смотрели, как слева, весь в светящихся, умноженных влажностью огоньках, постепенно открывался перед нами черный город. Он пах свежей ночной выпечкой и молоком волчицы, стекающим по пухлым ртам близнецов, еще не знающих, что один из них убьет другого.

От Трастевере мы повернули на северо-восток и уже через несколько минут мчались по пустынному проспекту. Беловатые бетонные стены тюрьмы, окрашенные холодным лунным блеском, показывались за поворотом то одной, то другой улицы. Ребиббия еще спала, хотя уже кое-где слышался грохот открываемых решеток баров и газетных киосков.

При прощании Чиччо заметил свежее пятно крови на манжете своего и так бордового, давно не стиранного пуловера и закрыл входную дверь моего временного жилища на том, что он чувствует себя римским монстром.

Взбегая по неуютной лестнице на свой седьмой этаж, сквозь немытые стекла я выхватывала его обремененную пузом, но все же легкую фигуру в длинном плаще, пока она, уменьшаясь, не исчезла совсем на пульсирующей желтыми светофорами улице, уже подсвеченной трусоватым, почти зимним восходом.

Море

Казалось, раскачиваясь над землей, я все еще гляжу сквозь грани стакана на свешивающиеся ноги соседа. На мчащиеся поля и безлистные кроны за окном, и они раскатываются в синюю ленту моря и белую – неба.

Наконец полосы остановились и оказались тельняшкой, обхватившей широченную грудь незнакомого моряка. Открылась дверь в комнату, подо мной проплыл стол и несколько стульев, и через секунду, выпраставшись из моряцких рук, я уже спала в высокой кровати.

Белизна ситцевой занавески резанула приоткрывшийся зрачок. Солнце заполняло собой все пространство, кругло обходя углы и превращая его в золотой шар. На пустой высокой подушке рядом со мной спиралью серебрился длинный волос.

Опять распахнулась дверь, и в комнату впорхнула Надя.

Она носила на голове тиару из блестящей, мелко вьющейся седины и ходила с носка на пятку, почти не давя на землю. Никогда не сутулилась. Все, до чего она дотрагивалась, получало качество дополнительной легкости. Все, что она готовила, было воздушным, и только ей удавались такие высокие взбитые сливки, такие тающие пироги и тягучие безе, при первом надкусывании которых едок, теряя земные ориентиры, все глубже и глубже проваливался в облака.

Точным движением балерины Надя отдернула тяжелые шторы и вернулась к кровати, где я медвежонком сидела, закутавшись в огромное одеяло. От ее кожи, волос и очков, за которыми плыли увеличенные стеклами серые глаза, исходило множество лучей. Они покалывали, как при электрофорезе.

Из-за света, вошедшего через высокое окно, комната теперь сделалась квадратной. На столе сияли две белые тарелки, масленка с ножиком, тарелочка с печеньем Мария и две чашки с блюдцами. На льняных белых салфетках застыли ложки. Всего было по два. «Значит, мамы опять не будет», – промелькнула тень чувства.

Но Надя умело управилась с моей грустью, которая мгновенно перешла в беспричинное веселье. Так трудно понять чувства головастиков! Мой крутой лоб то и дело перевешивал тяжесть тела. При таких частых встрясках он был всегда в шишках, а заключенное в голове было похоже на дом, полный неостановимо летящего птичьего пуха. Правда, я была уверена, что мое темя время от времени открывалось, вроде чайника, пух вылетал наружу, а внутрь залетали разные идеи, как, например, длинный коридор, по которому уже в следующее мгновение я шла, подскакивая. Вел он в общественную уборную, где я была со смехом обрызгана, растормошена, отмыта от дремы, чтобы потом за завтраком воспитанно поедать позолоченную большим куском сливочного масла манную кашу и с медленно нарождающимся восторгом вплавляться в новую жизнь.

Началась она с того, что мы вышли из общежития моряков и оказались перед бездной воды, которая вчера сверху мне явилась лазурным псом, гоняющимся за кончиком собственного хвоста.

Теперь, на мой синий взгляд, море было синим, хотя все называли его черным. Я уже заметила, что названия почти никогда не соответствовали сути. Слова были одеждой событий или явлений. За семью замками, за тридевять земель была запрятана истина. Сточить множество железных посохов и победить нескольких драконов, чтоб однажды увидеть мир обнаженным, – ради этого стоило принимать правила других: доедать все, что дают, подолгу не видеть мать и не жаловаться.

Море было намного больше, чем вокзал. Может быть, даже оно было бесконечным. Один из белых кораблей-башен двинулся и загудел хриплым, срывающимся басом. Я закрыла уши ладонями, и неожиданно брызнувшие слезы обожгли. Надя смеялась, и прядь ее волос выбилась из-под шляпы. Выпутавшись из ярких бесформенных пятен света, зрение обрело четкость, ударилось о качающиеся лодки. В одной из них, как будто бы на расстоянии вытянутой руки, стояли два мальчика и загорелый старик в ослепительно-белой майке. Он держал в руке сеть, которая тяжело падала на деревянное дно.

Все было медленно и бессвязно, как когда начинаешь проваливаться в сон. Народ фланировал по набережной, встречался, раскланивался, расходился. Девушки, обнявшись по двое или по трое, смеялись. Они хихикали и чуть оглядывались, когда моряки, проходившие группками, что-то им говорили, а я гордилась, что нас с Надей поселили в морском общежитии.

По стенам невысоких домов росла борода вьющейся зелени.

«Плющ», – промолвила Надя. Даже змеиные слова она умела выпевать, как птичка.

Вслед за ней я подняла взгляд и наткнулась на женщин в цветастых халатах и мужчин в майках и полосатых пижамах, повисших прямо над нами на открытых балконах. Они смотрели на прохожих и громко переговаривались.

Вокруг моря толпились горы, и они тоже были синие. Запахи и насыщенность света были непереносимы.

Плотные фиолетовые аллеи оказались сиренью. Еще какие-то лиловые цветы свисали с кустов. «Глициния», – назвала их Надя и привстала на цыпочки, чтобы понюхать. На земле валялась упавшая гроздь, и, подняв ее, я подумала, что вот так должен был выглядеть дворец Дюймовочки.

Белые шапки были у миндаля, а розовые – у персика.

Когда, возвращаясь, мы шли по тусклому коридору общежития, я чувствовала себя переполненной цвето-светом, и пока Надя готовила обед, я нарисовала синим карандашом море, а красным – поезд.

Там, где он входил в море, оно становилось фиолетовым.

Гротески

Пустота кругом окрепила меня, дала время собраться, я отвыкал от людей, то есть не искал с ними истинного сближения; я и не избегал никого, но лица мне сделались равнодушны. Я увидел, что серьезно-глубоких связей у меня нет.

А. Герцен. Былое и думы.

Заметив мое смущение, работница оптики умело разговорилась и уже через несколько минут казалась мне проверенной подружкой. В конце она подарила мне две коробочки с искусственными глазами.

Преувеличивая сходство с раненым существом, брошенным около недели назад на дороге, я всматривалась в ее лицо с крупными резкими чертами и мощную фигуру биатлониста. Повернувшись ко мне спиной, она хрипло щебетала и выцарапывала из зеркальных ящиков реконструированными черными ногтями маленькие коробочки с линзами.

– Песочный человек, – рассказала я ей, – когда-то унес мои глаза. Уже много лет обращаюсь в магазины за другими, но мой взгляд на мир никогда не менялся.

– Можно быть слепым и иметь очень яркий взгляд на мир, – ответила мне окулистка, на высокой скуле которой просвечивал умело запудренный синяк.

Ее ответ застал меня врасплох. Свет ослепшей в конце жизни Биче Ладзари, шариками цвета ползший по ртутным лучам ее картин, дополз до моего горла.

Да, окулистка была права, но была ли она просто окулисткой, или все-таки именно он (а) корчилась вчера от боли под корпусом машины, и именно на нее / него кто-то, не двигаясь, смотрел через стекло, пока мы искали парковку?

А впрочем, как можно было найти этого несчастного после лишь нескольких мутнеющих образов, которые оставила ночь? Совесть посылала мне ложные сигналы, чтобы я не забыла об умирающем двусмысленном божестве, валявшемся несколько часов назад на задворках, а сейчас из сеней моей памяти стучавшемся кулаками в здоровый мир.

Через три дня, под предлогом того, что мои пластиковые глаза сносились, я снова вернулась на длинную кишку улицы Биссолати. Это имя почему-то мне казалось знакомым, но я не могла вспомнить, где именно я его уже слышала.

В то время мое одиночество доходило до того, что порой за теплым словом, за улыбкой продавщицы или продавца, за шуткой, пусть даже и надо мной, я заходила в первые попавшиеся магазины и лавочки. Если улыбка никак не клеилась, я просто следила за инсценированными перепалками, внимая политическим разглагольствованиям или сплетням плебса. Это была жизнь. Мне нравилось возвращаться на старые места, где меня любили, пока я выбирала товар или заказывала чашечку кофе. И чем гуще позвякивало в моем кошельке, тем радостней мне было от полученной в ответ теплоты.

Но когда уже не было ни гроша, можно было попробовать отыскать понимание в каком-нибудь роскошном магазине. Переступив однажды его порог, я попадала под ослепительные, усиленные зеркалами софиты и сразу же обретала вторую тень. На каблуках, в черном костюме или платье, идеально причесанная, преданная, как хичкоковская миссис Денверс своей хозяйке, она спрашивала, не нужна ли мне помощь, и я, чуть посомневавшись для вида, с достоинством ее принимала. Тогда, окинув меня профессиональным взглядом и чуть порозовев лицом, она принималась набирать лежащее стопками на прилавках тряпье, снимать его с вешалок и кое-что доставать из закромов. Ее прохладные, быстрые руки вдевали меня в пиджаки и упихивали в узкие платья. «Ну как, ну как?» – звала иногда она на помощь товарок. Они группировались и в праздничном ажиотаже дышали около кабинки, словно какие-нибудь состоятельные тетушки, посвящающие себя молоденькой племяннице. Совместные взгляды в зеркало, повороты, наклоны, слова восторга и одобрения. С улыбками восхищения добрые родственницы, продолжая жонглировать комплиментами, продвигались к кассе и легонько подталкивали к ней и меня. Здесь между нами возникала самая главная схватка. Я должна была убедить их отпустить товар восвояси, не лишившись при этом их неуемной любви. Способы были различны и зависели от настроения и места: попросить визитку, чтоб непременно вернуться, сказать, что аллергия на что-то, из чего сделаны одежки, что внезапно вспомнила, что такое у меня уже есть или что забыла кредитку. Наконец женственная мишура, стоящая, например, два месяца квартирной платы, возвращалась в свою первозданную анонимность. Последние объятия, и я вылетала на свежий воздух, напитавшись восхвалениями, полученными от двоюродных сестер манекенов. Их кратковременное внимание превращало меня в любимицу дружной семьи. Ну и что, что они хотели мне всунуть барахло обнаглевших коммерсантов и дизайнеров, которые за половую тряпку запрашивали последние деньги, отложенные на улучшение всего мира! Ну и что, что каждый раз, когда я собиралась даже теоретически себе что-либо купить, мир становился хуже из-за моей несамодостаточности! Малолетние китайцы и индийцы, получая ранения, снова и снова влезали своими игольчатыми тельцами в тряпки Гуччи и Армани, вытягивая петельку за петелькой, стежок за стежком. Святые отшельники отворачивались, а пионеры-герои безмолвно плакали. Их строгие лица смертников еще больше темнели. Прекрасно сознавая, что можно обойтись и тремя рубахами из мешковины, в подобные моменты слабости я была просто коррумпированным потребителем, убеждающим себя, что и мода есть средство измерения эпохи. О, в этот момент я не хотела ничего знать о том, что она вполне может быть соткана из нитей ада.

Но если уж и гореть в аду, то лучше это делать не в маленьком черном платье, а в светлом, приталенном широкой вставкой-поясом, с длинной юбкой, по которой ползет коралловый лангуст. Да и в любом другом платье или пиджаке, сделанных забытой соперницей Коко Шанель. В том, например, где рука вышитой женщины с золотящими один рукав волосами, прижавшись к талии живой хозяйки пиджака, держит серебряный бант. Или в пальто, на спинке которого два профиля под небом из крупных венчиков роз тянут друг к другу губы. Если присмотреться внимательней, то окажется, что два лица вычерчивают собой контур увенчанной розами вазы. В гробу я хотела бы лежать в таком пальто. Ну а по улицам пока приходится бегать в мальчиковом. Это совсем не к тому, что Эльза Скиапарелли была только shoкирующе розовой. Она была еще и практичной. Ну что бы мы делали без ее брюк и, главное, без ее застежки-молнии? Она была практична, как практична безудержная фантазия, бегущая впереди своего времени, ибо только ее легко повсюду носить с собой.

Хотя, на первый взгляд, у Эльзы было мало общего с Римом, она все же родилась в этом городе и прожила в нем двадцать лет. В ее вещах было полно обманок, гротесков, барочного преодоления формы и материала, эротизма, асимметрии, чувственности и фейервеков. Ее конструкции были остроумны, добротны и фееричны. Город, коллаж эпох на лицах его домов, в чревах церквей, его мертвые части, приспособленные для живого, любой материал, подвернувшийся ему под руку, дабы заделать образовавшуюся дыру, – все это перешло и в ее наряды. И уж если доисторическая шерсть давно свалялась и не греет, почему бы не украсить себя природой, словами и сластями? Однако Эльзин авангардизм претил послевоенному здравому смыслу и желанию роскоши новых буржуа. Оставив шутовство и разборки с подсознанием, костюм снова стал выражением иерархии и власти, а в наш век чуть ли не за каждой его линией маячила машина, лязгающая и плюющая единообразием и разложившимися, хотя порой и привлекательными останками госпожи Моды, чей труп поддерживался в отличном состоянии бесчисленным количеством прислуги и поклонников, за которыми то и дело увязывалась и я, как дети за военным оркестром.

Великанша из оптики была явно из примкнувших. Словно одна из обитающих в надушенных и безликих шкатулках ярко накрашенных тетушек, в этот день она была вся в черном и напомнила мне кукловода или машиниста сцены. Она сразу же узнала меня, замахала ногтями. Сегодня они были красными с белыми полосками.

«Привет, красавица», – пропела она высоким, томительным баритоном, и мое сердце растаяло. Безусловно, и она жила в стране Яилати, ведь только люди, обитавшие там, умели быть такими искренними.

Приоткрыв было рот, чтоб сделать мне еще один комплимент или широко улыбнуться в ответ на мой, гигантша вдруг насупилась. Обернувшись, я увидела мужчину, собирающегося войти в магазинчик. Смазливый тип. Немного петушиная элегантность, красный шарф, длинное синее пальто, глаза-жуки, черные усики.

– Кармине, у меня клиенты, ты что, не видишь? – недружелюбно встретила она типчика с порога.

– Ничего, ничего, не беспокойся, я подожду внутри, – бросил он и промаслился внутрь зеркальной дверцы, находившейся за прилавком.

Хотя после его появления моя краля сделалась недоступной, не так-то легко было меня выпроводить. В тот день я еще недополучила своей порции нежности, душа же моя уже была отворена ногтями этого постороннего существа и ждала хоть какого-то продолжения. Конечно, я могла зайти в бар за углом, заказать кофе с капелькой молока («Горячего?» – «Да, горячего, пожалуйста»), а потом поменять заказ на молоко с капелькой кофе, и так сам по себе получился бы довольно интересный разговор, но я уже выпила свой кофе, и деньги оставались только на искусственные глаза. И, пожалуй, надо было бы купить такие, чтоб держались месяц, это дешевле, чем вышвыривать каждый день старые в туалет.

– Какой маникюр отличный ты себе сделала, – между тем похвалила я ее, бесстыдно демонстрируя свои руки с мальчишескими голыми ногтями.

– Если хочешь, дам тебе телефон заведения, это здесь, за углом. Можешь выбрать себе любой рисунок. Мне вот нравятся лилии, – не выдержала она моего напора.

– Даже не знаю, подойдут ли мне рисунки, – и как бы смущенно я посмотрела на свои голубоватые ломкие ногти.

– Ой, что ты, ты такая красулечка, такая экзотючка, тебе, по-моему, очень подошли бы бабочки. К глазам.

– Прости, – поднимая взгляд, я заметила острое адамово яблоко на ее шее, – забыла, как тебя зовут.

– Лавиния, – и гигантша присела в полукниксене. Ее кисть полностью покрыла мою. Худая лапка девчонки скрылась в этом мужском и щедром пожатии.

Итак, педаль была нажата правильно.

– Я сделала наращивание с аппликацией, – продолжала она с ужимками показывать свои ручищи.

Тепло начало разливаться по моему телу, но тут, как назло, в задней комнате раздался какой-то скрип и шорох, и она бурно рванулась туда, даже не извинившись. Дальше до меня донеслись три голоса: ее лирический баритон, второй, исходивший от этого сального красавчика – с верхними нотками фальцета, и неожиданный третий, по-мальчишески нежный, в конце фразы надтреснутый, будто чашка ценного фарфора с еле заметным черным штрихом. Голоса становились громче, и я расслышала, что Лавиния и «подросток» говорят по-португальски. «Бразильцы. Понятно». Трансы из Бразилии почему-то здесь имели численный перевес.

Оставшись одна, я покрутилась в тесном зеркальном пространстве, осмотрев себя со всех сторон сперва критическим, а потом, от нечего делать, почти влюбленным взглядом. Голоса, однако, не утихали. Даже наоборот, – реплики Лавинии и смазливца становились все скандальнее. «Сутенер» – так я почему-то про себя прозвала красавчика – говорил по-итальянски, но слова доходили только отрывками, и смысл ускользал.

Может, и к лучшему, что не потратилась на линзы. Пора уже было перестать прихорашиваться. Настало время явиться миру в тщете своей плоти и безыскусности.

Да и к чему эти приукрашивания? Бездомные, сумасшедшие, забытые островитяне, бедняки – вот кто сегодня мог считаться настоящим, они размещались непосредственно внутри бытия, а мы были лишь артефактами нашей тупиковой эпохи инженерных и биологических открытий. Женщины надували себе всевозможные губы и сиськи, делали подтяжку, высасывали жир, становясь в ряды роботообразных бабенок вроде тех, которые выпускались как человекообразные сексуальные машины. Пока секс-агрегаты не умели еще быть коварными, как в рассказах Погорельского, Гофмана и Буковского, но уже умели вовремя выделять смазку из силиконовой пизды и заманивать приятным металлическим голоском, похожим на тот, что приходится слышать в автоответчиках бесплатной информации. Понятно, что на фоне такого перфекционизма человеку оставалось блистать лишь своим несовершенством. Дряблостью, целлюлитом, висящими грудями, малой пипкой (ведь готовилась к продаже и кукла Роберто, у которого был предмет трех размеров на выбор, как у трехглавого дракона-извращенца. Он как-то там видоизменялся с помощью поддува. Но все три размера у него были о-го-го).

Были у меня дальние знакомые, которые, как и я, думали в том же направлении, но зашли гораздо дальше. Они объединялись в сообщества разнообразных уродств, с чьей помощью несовершенство получало право на существование. В виртуальном мире они становились народными любимцами, отвечали на вопросы публики и печатали свои интимные фотографии. Течение было сразу же подхвачено и стало эзотерически модным. Но это тоже был хоть и революционный и как бы в отместку, но эксгибиционизм, и потому я пока не решалась к нему примкнуть.

Несмотря на возмущение античных арт-критиков, изображения всевозможных монстров были весьма любимы еще в Древнем Риме. Ими расписывали дома аристократов и императоров, а потом, как всегда, моду подхватил и кто попроще. В пятнадцатом веке их выудили из забытья, и снова химерические непристойные фигурки, которые запестрели на стенах даже папских апартаментов и церквей, стали бесить защитников рациональности. Возможно, декоративно-фантастический мир еще сильней подчеркивал силу гармонии общественных идеалов, но для кого-то открытое существование подобной эксцентричности означало свободу от догм и фигу в кармане. Обилие монстров по контрасту наращивало силу гармонии и в то же время подчеркивало монструозность регулярности и красоты омертвевшей.

К сожалению, на фоне гротесков я оказывалась совершенно банальным существом и, скорее, даже походила некоторыми местами, хотя, правда, без специальных усилий, на глянцевый прототип нашей эпохи. Так я была создана по какому-то умыслу, но в назидание мне были даны не внешние, а внутренние отклонения и бесконечные испытания. Видимо, во мне соединился дух всех вольно и невольно абортированных шлемазлов, и они осаждали меня в виде анекдотической судьбы и кармы.

Лавиния была еще большим преувеличением. Она не просто улучшила, а заново создала свое тело. Вознося, словно хоругви, секс-штампы нашей эпохи, она доводила их до абсурда и все больше превращалась в квинтэссенцию женщины. В природе таких не существовало. Все, что совершала Лавиния, рассказывалось о них в книгах, кино, операх и в анекдотах. Может быть, слитые воедино сотни фемин и могли бы составить ее одну. Но в них, даже в самых невзрачных, была пусть даже неосознанная уверенность в том, что они – женщины. Как раз ее-то и недоставало моей новой знакомой. Как я узнала позже, вина в этом, по ее мнению, падала на кусочек кожи, под которой скрывалось сплетение трубочек, в нужный и ненужный момент наполняющихся кровью и безобразно выдающих в Лавинии иное.

Когда я была уже у выхода, в результате без линз и без необходимого мне хотя бы казенного тепла, по ту сторону грохнул деревом то ли отодвинутый стол, то ли шкаф. Выйдя из узкой кишки оптики, чтоб отвлечь их внимание от начинающейся ссоры или даже, как мне представлялось, потасовки, я нажала на звонок и быстро пошла вверх по улице.

Народ, вырвавшийся из офисов, толпился в барах. От него исходило гудение, позвякивание кофейных чашечек, стаканов, ложечек и вся та радость жизни, которая могла безотчетно править в течение часового перерыва, положенного на обед.

Как будто невидимая, я проходила мимо этого праздника со своим, карманным. Вне отведенных часов еды, подъема и сна, постоянной работы, дома, привычек. Так и должно быть, – объясняла я себе, – потому что я есть идущий. Идущий сквозь. Мимо. Через. Наперерез. Вдоль. «Может быть, такой характер сгодился бы для героя какого-нибудь плутовского романа», – льстила я самой себе, но в то же время догадывалась, что мой жанр должен был быть каким-то другим. Каким именно, мне самой пока еще не было ясно.

Солнце будет всегда

Уже целую вечность я смотрела на них через стены стеклянной глухой комнатки, обустроенной трубками и кранами. Из трубок выходил сладковатый воздух, и он пах солнцем и дождем.

Моя стеклянная коробка размещалась внутри огромной палаты, где они напоказ, но беззвучно играли и дрались, смеялись и ревели. На меня они никогда не смотрели, потому что я была, наверное, для них невидима. Зато сама я могла весь день глазеть на то, как они прыгали на кроватях. Как кувыркались, как ели за низкими столиками. Вставали в очередь за лекарствами. Сидели на горшках, теребя игрушки и письки. Окна у них были высокие, без занавесок, с большими фрамугами, которые распахивали каждый день, навязывая им перед этим на головы сложенные треугольником белые хлопчатобумажные пеленки. Во время проветривания они должны были залезать под одеяла в этих белых платках, пока за окнами шел снег или дождь, птицы садились на лысые деревья и проходила настоящая жизнь. Ночью нянька открывала дверь в мой бокс, чтобы проверить горшок, и было слышно, как громыхали последние идущие в депо трамваи. Заглядывая в огромные незанавешенные окна с улицы, ходил свет по потолку и стенам. Чудо являлось почти равнодушно, и у него был запах государственного предприятия.

Каждое утро начиналось с укола и спиртовой ватки. Вытащить ее из-под повлажневших трусов, где все еще ноет, спрятать в кулаке, положив его между поджатыми коленками под самым подбородком, и, поднюхивая, сладко полудремать, пока не начнут постукивать белые каталки с кашей и с кофе с молоком. Его аромат и позвякивание ложек отмечали порядок жизни. В восемь утра снова входила нянька, ставила белый столик в ноги, взбивала подушки за спиной, усаживала повыше. Проходило еще неизмеримое время, и она возвращалась за посудой. Совсем не хотелось, чтоб она оставалась надолго: при чужих, как утверждала медсестра, Летун набирал в рот воды. Красная грива, желтые уши, синие глаза, а вместо крыльев – качалка, соединяющая четыре ноги. Таким был мой верный друг, и верхом на нем я проносилась мимо кощеев бессмертных, волков, сидящих в зарослях, и хитрых лис, стремящихся сбить нас с пути.

Шло время, и ход вещей раскачивался неизменно, пока однажды после обеда (щи со сметаной, нежное пюре, котлета, наваристый компот) в большую комнату, за которой мы с Летуном, как всегда, наблюдали через стекло, не вошла фея. На ней не было привычного белого халата. В одной руке, через которую была перекинута черная шуба, она держала большой бумажный пакет, в другой – букет розовых гвоздик. Фея оглядывалась по сторонам, полнилась своей лучезарностью и улыбалась. Останавливалась рядом с детьми и о чем-то с ними беседовала. Снисходительно и лукаво. Слов было, как всегда, не слышно. Так рыбы в аквариуме говорят, а вверх поднимаются пузыри. Фея открывала рот и улыбалась. Потом уселась на стульчик перед столом, а дети выстроились в очередь. Наверное, они встали за поцелуями или подарками. Откуда-то она достала бумагу и начала складывать ее и так и эдак. Потом она подняла руку, и оказалось, что там – белая птица. Птица двигала широкими крыльями и наклоняла голову. Дети стали толкаться, некоторые бежали за бумагой, и фея складывала ее снова и снова. Уже в палате был целый птичник. Птицы щебетали, дети галдели, но я ничего не слышала. Мой бокс был звуконепроницаем. Ах, как и нам хотелось такую птицу! – подумали мы с Летуном, в тот момент, как госпожа поднялась и пересекла по диагонали солнечное пространство.

Уже через несколько минут вместе с шумной вереницей врачей она переступила порог именно нашей комнатки, а дверь все открывалась и открывалась, чтобы впустить еще кого-то. Мы услышали мгновенные гудки и лязг трамваев, щебет птиц и режущие голоса детей.

Птичница была в лиловом платье. Цветы она отдала врачу, а пакет поставила у входа, положив на него шубу. Они долго обсуждали что-то, врач поглядывал в папку, которую всегда носил с собой, и восклицал непонятное. Он притрагивался холодной железкой к моей груди и говорил мне «Дыши», а потом: «Не дыши». Он стучал по мне и слушал легкие, и они отвечали ему эхом. Внутри меня что-то было. Может быть, далекие синие горы или страна за тридевять земель. Наконец он встал, незнакомка подошла близко, и врач сказал: «Ну вот, мы тебя выписываем, твоя мама пришла за тобой».

Я не знала, как себя теперь вести. Мама? Почему именно сейчас? И почему именно за мной?

Птицы могли быть сороками, грачами, щеглами, воробьями, лебедями, утками, гусями, дятлами, сойками, синицами, журавлями. Они могли быть и кукушками. Перепелочка. Бедная. Бедная перепелочка. Кукушка, подложившая яйцо к перепелочке. Кукушонок должен убить своих братьев. Может быть, я была кукушонком? Конечно, у кукушонка была мама, но кукушонок ее не мог помнить. Должна ли она была вдруг появиться?

Фея положила пакет на тумбочку, обняла меня и сказала: «Одевайся, вот сейчас мы поедем в далекую страну солнца и моря».

В некой точке, где сужалось пространство, море встречалось с солнцем, и они становились одним и тем же.

Я уже не помнила, как одеваются, и меня одела нянька, беря вещи из большого пакета. А дама пошла снова мастерить птиц и говорить с детьми в солнечной комнате.

Как всегда, нянька включила радио, и там снова запели песню, которая меня злила. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!» – начищенный фальшивой радостью мужской бас, пронзительный мальчишеский голос и хор детворы просил, а значит, сомневался в очевидном. И мама, и небо были всегда, их отсутствие в мире исключалось, солнца не бывало лишь по ночам, но каждый день оно как миленькое возвращалось, а я… Разве не есмь аз то, без чего невозможно и все остальное?

Здесь, в больнице, с умилением я глядела на ползунков и сосунков. Было видно, что они куда-то растут, беспрестанно увеличиваясь из малого. Значит, можно было предположить, что когда-то они были меньше этого самого малого и были невидимы. Неловко было думать, что и я когда-то так же беспомощно кряхтела, отрыгивая белую кашицу и беспрестанно накладывая в штаны, но сестра, которую я, правда, уже давно не видела, говорила, что несколько лет назад мои пальцы были меньше букашки и что она помнит прекрасные времена, когда я еще не возникла.

Что ж, пусть вокруг все росло и увеличивалось, но откуда тогда взялись сами маленькие букашки? Зачем они появлялись и как проходила их жизнь потом? И где я была до того, как уже полноценная сестра могла посмотреть на меня сверху?

Я никак не могла этого вспомнить. Иногда какая-то ясность вдруг озаряла меня, и я созерцала подробности своей догрудничковой жизни, но обычно рутина дней быстро затягивала все пленкой, и тогда нужны были большие усилия, чтоб в сознание вернулись далекие движущиеся образы.

Но все это касалось прошлого. Будущее же, на мой взгляд, должно было быть точно таким, как настоящее, то есть неизменным. В общем-то в больнице почти все так и происходило. А когда случались какие-то перемены, как, например, исчезновение кого-нибудь из детской палаты, они досаждали мне и портили настроение.

«Пусть всегда будет мама», – настаивал наглый мужчина.

Когда малыши вырастают в нормальных детей, мама у них остается, и даже когда они ходят в школу, мама все равно у них есть. Вот и у меня появилась мама, которая, конечно, была всегда, но просто не могла меня найти. В этой песне подвергалось сомнению само вселенское устройство, но ее наигранность не могла провести меня. Нельзя сомневаться в том, что мама будет всегда, как всегда будут солнце, небо и Летун.

«Поедем в страну солнца и моря. Собирайся», – сказала я ему. Он был как раз очень рад. Он тоже был солнечным, а глаза были из моря.

Наконец меня вывели в новой одежде, с больно тянущими кожу тугими зелеными бантами, прихватившими две коски-рогалики, и все они теперь просто уставились на меня, хотя раньше этого никогда не случалось. Все хотели подойти и стоять рядом со мной. А я прижимала его крепко к животу. И женщина птиц сказала: «Теперь мы уезжаем далеко-далеко». Они стали приближаться к ней, некоторые брать за руки, а один мальчик даже карабкаться на нее, и просили взять их с собой.

Мне казалось странным, что она ведет себя с ними таким образом, и если она и правда была моей мамой, как говорил доктор, то почему она была с ними так накоротке? Мальчик с голубыми узкими глазами стал хныкать, и она сказала: «Попрощайся и оставь ему лошадку, он же младше тебя». Я прижала его еще тесней, подняв повыше к груди, и молчала, глядя в пол. В общем-то и это было интересно. Пол был из разноцветных каменных квадратов, и над ними летала светящаяся пыль.

«Оставь лошадь, – донесся голос сверху. – Ну не будь же жадиной!»

Жадиной? Я?! Это не лошадь, – хотела я сказать им. Я ненавидела этого мальчика, который в робком и в то же время уверенном ожидании подошел ближе.

«Ну посмотри, как Теме нравится лошадка!»

Я ждала, что мой конь, наконец, скажет что-нибудь или вырвется, но он молчал. Что же, видно, и ему казалось это правильным, или он просто онемел от горя. Но уж точно это был самый неподходящий момент, чтобы набирать воды в рот. И где вообще он ее находил? Или, может быть, он захлебнулся слезами?

До того как закрыть за собой дверь, я посмотрела на него еще раз. Он косил на меня, повернувшись вполоборота. А я уже перешагнула через порог светлого зала, который все эти боксовые месяцы мне казался сном и где теперь, ослепнув от света, оставляла друга, но все продолжала, оглядываясь, придерживать тяжелую дверь. Сперва Летун был виден в ее проеме. Потом лишь в узкой щели. Крестовине черной тени на полу, падавшей от рамы окна, и желтым квадратам, отражающим солнечный блеск стекол, до него не хватало лишь нескольких сантиметров. Дверь продолжала закрываться, и дальше отражения окна уже не было видно, а он еще был. Потом от него остались только часть гривы и лицо, а еще чуть позже – только голубой глаз.

Внутри меня вырезался контур Летуна, он угодил прямо в легкие с их синими горами и, словно эхо, долетел до самого нутра.

Зачем мне эта страна, если там не будет его? Моя мама нашла меня, но за это мне нужно было расстаться с ним.

«Надо оставлять игрушки, когда уезжаешь из больницы, ведь другие дети остаются!» – сказали мне опять сверху.

Я шла по бесконечным высоким коридорам, спускалась вниз по множеству мраморных ступеней, пока, наконец, не открылась последняя дверь и я не увидела стволы деревьев в саду. Теперь, чтобы посмотреть на их ветви, мне пришлось запрокинуть голову.

Мама держала меня за руку, которая помнила рельеф морды Летуна, но я крепко сжимала его и во втором кулаке, засунутом в варежку. Теперь он навсегда должен был сохраниться на моей ладони.

Я резко вдохнула в себя мартовский, сверлящий холодом воздух, и голова закружилась совсем не так, как от больничного кислорода.

Ольга

Так же и здесь узнаю я черные нити судьбы,

потянувшиеся с рожденья,

черные нити шерсти овечьей моих неурядиц.

Овидий. Тристии

– И до сих пор помнишь? Ну и кто же ты после этого, как не жадина? – послышался мне голос Оли.

– Да нет же, – попыталась я оправдаться, – просто эта лошадка была проводником любви и жизни для одинокого ребенка.

– Ха-ха, ну и слова, – хмыкнула Оля. – Почему же, если эта деревяшка была проводником, ты не могла ее заменить на нематериальный образ?

– Но ведь мне было только три года.

– О’кей, – и верхний железный жевательный зуб Оли блеснул неодобрительно, – но сейчас-то почему обременяешь нас такими воспоминаниями? Не знала, что ли, что надо делиться? Всем-всем. Тем, что уже есть, и тем, что только намечается. Жизнь – бесконечный обмен, органами своими поделись, пока они у тебя здоровые. Дети в африках от жажды высыхают, от голода на них обвисает кожа, как на изможденных слонах из Ленинградского зоопарка, а ты развела тут нюни о своем потерянном детстве. Ведь сама знаешь, что китайчата, трудясь для тебя на фабриках, вместе с нитками оставляют в одежде кусочки своей ткани, раня себя до крови. Маленькие сомалийцы, засиженные мухами, мрут с голоду, а ты… Правильно мать тебя прижучила, видела твою сучью натуру. И правильно от тебя потом решила отделаться. А если б в любви выросла, что б из тебя вышло? Ты же видишь этих, выросших в любви? Понастроили вокруг башни самовлюбленной пошлости. В советской стране тебя должна была растить советская родина и отечество, а не отец или, еще хуже того, – мать. Эксперимент получился чистым.

Ты права, Ольчик, помню, как уже в полгода я неподвижно лежала раком на кроватке с высокой сеткой в одной из больниц, прирастая соплями к ледяной клеенке. Заборы, загородки, боксы, стены. Когда подросла, мать, провожая в очередную больницу, перед дверью, разделяющей нас, как мне казалось, навсегда, увещевала: «Ведь ты не будешь плакать? Обещай! Ты мой оловянный солдатик, да?» – «Ну конечно, милая мамо, оловянный, и расплавлюсь, если надо, для такой балерины, как ты».

– И что, правда не плакала?

– Тайно. Вместе с собакой Патраш выла у мертвого тела бродяжки из любимой книги. Была сентиментальной до маниакальности. Каждую ночь половину неудобной кровати оставляла образу матери. Так и привыкла – на самом краю. В шесть утра, летом – горном, а зимой – окриком медсестры́ нас вытряхивали из теплых постелей санатория, и сквозь сизый взгляд я видела муки своих палачей, корчившихся в огне, распаляемом моей фантазией.

– Злая ты. Они ж для тебя стрались. Гада из тебя выдавливали, слюнтяя и собственника.

– Да никакой собственности у нас не было, – огрызнулась я и заметила, что «г» она произносит странно мягко, с придыханием. – Зубная щетка с эмалированной кружкой в умывалке, в тумбочке перлюстрируемые письма, ручка, бумага, может быть, какая-то игрушка, расческа, библиотечная книга. Но и это в любой момент могло быть обобществлено. Только мысли могли быть личными.

– Но все-таки грех жалеть себя, это отяжеляет. Скитальчеством тебя спасли от твоего собственничества, – подвела мораль Оленька. Забрела и ты в этот трущобный город. Ведь за красотой приехала? А красота – она во всем, расширяй горизонты. Вот я их так расширила, что мой дружок мою манду с площадью нашего апостола путает.

Мы разговаривали, стоя на рампе, соединявшей два холма над безликим проспектом, названным в честь одного из двухсот шестидесяти четырех официально признанных пап. В нескольких шагах от нас ютилась маленькая железнодорожная станция – шесть перронов, небольшой бар, одна почти всегда закрытая касса, несколько вмонтированных стульев, постоянная выставка, посвященная детям пигмеев и африканским ремеслам, с вмурованным в стену жестяным коробом для пожертвований. Отсюда каждые полчаса с частыми остановками шли поезда в сторону городка Витербо. Позже она мне рассказала, как порой любила забраться в первый попавшийся. Во время дороги подбирала полистать какую-нибудь оставленную газету, смотрела в окно на раздолья Лацио и слушала разговоры. Словно дятел засевшего в глубине червяка, она всегда выуживала из них что-то полезное. На верхнем этаже обычно ездили те, кто помоложе, и иммигранты. В дневные часы народу там было мало, и контролер туда не добирался.

Как правило, она доезжала до конечной и ждала обратного поезда, – автобусы в пригородах ходили нерегулярно и стоили дорого. Однажды, отправившись с другого перрона, она заснула и оказалась в Пизе, где осталась ночевать прямо у станции, а утром села в обратный поезд, проведя половину пути в туалете из страха перед контролером. «Зато побывала в Пи́з(д)е», – говорила она, сочетая куражный вызов и смирение.

Жила Оля на крутом, неприступном, даже зимой густо заросшем и необитаемом холме. Купол самого большого собора отсюда казался снятым крупным планом. Внизу простирался район, который мог считаться одним из лучших в городе. В том смысле, что туристы и паломники подавали здесь хорошо, как нигде, и на работу ей ходить было близко.

Это я узнала от нее самой уже в первый день нашего, казалось бы, случайного знакомства.

– Слезай, сука, пошла отсюда, гадина! – Не так-то и часто в те годы приходилось слышать здесь чистую русскую речь, тем более вдали от туристических развлечений, чтобы действительно вот так вот сразу согласиться убраться. Женский и почему-то, как мне казалось, знакомый голос из надрывного крика переходил в визг. Пустая бутылка, едва не задев меня, разбилась внизу. – Срань заунывная, а ну упиздыхала отсюда быстро! Пшла, блядина, пшла отсюда!

– Прекратите кидаться, – громко пропищала я в ответ, со скоростью мыши слезая с еле заметной приставленной к холму стремянки как раз тогда, когда вслед за первой бутылкой просвистела другая. – И я не срань вам, я странь, или на худой конец – ссань, да и то для вас в крайнем случае, – все-таки мне не хотелось потерять последнее лицо, но я не успела броситься на амбразуру.

Сперва наступило молчание, а потом голос, откашлявшись, обрел человечность.

– Русская, что ли? Место ищешь? Тут уже живут, занято, понимаешь, мандавошка?

Стоя на нижней планке лестницы и обещая себе больше никогда не соваться в это логово, я увидела, как некое существо в свалявшемся ватнике, с полупустой бутылкой в руке опасливо, но и с какой-то неожиданной для подобной ситуации грацией выходило из зарослей.

Я втянула голову в плечи и, скрючившись, боясь упасть, прикрылась руками, ожидая нового нападения.

– Ладно, прости, – сказало оно примирительно, подошло еще ближе и оказалось женщиной за сорок, – ходит тут кто ни попадя, приходится оборонять жилье, а то повадились. А ты, ладно, как там тебя, заходи, можешь и со мной спать, теплее будет, я ж не знала, что ты тут тоже. На, выпей, бери, половина осталась, я своих не гоню, – и она протянула мне одновременно бутылку и руку, приглашая снова забраться наверх, а потом представилась: «Ольга».

Как и почти все русские, она умела смотреть, не мигая, прямо в глаза и была безупречно щедрой.

На веревке, натянутой между сооруженной из подсобного материала доурбанической лачугой и полуоблетевшим вязом, уютно висело белье. Пол домишки был устлан разномастными столешницами и досками. Устроившись за настоящим столом и на вполне удобном стуле, при огне двух огарков я разглядывала ее.

Несомненно, можно было назвать ее красивой, хотя она и выгдядела старше своего возраста, который назвала на то ли рассеянном, то ли тягостном выдохе. Над высокими скулами зябко сквозил какой-то неистовый (а не просто пьяный, как подумалось в первый момент) блеск широко расставленных ледниково-озерных глаз. Пшеничные, прямые длинные волосы поблескивали проседью. Загрубевшая на открытом воздухе светлая кожа, что издалека мне показалась девичьей, вблизи рассыпалась ветхой фреской, проступили морщины на лбу, у глаз, вокруг рта. Худая и легкая. Наверное, занималась танцами. Но высоковата для балерины.

Неожиданно она включила свет. Оказалось, что свеча была просто для душевности, – аккумулятор превосходно снабжал электричеством всю времянку. Ее интерьер определяли деревянные ящики, в которых обычно привозят фрукты-овощи. Поставленные друг на друга, они становились шкафом, подвешенные – полкой. На постаменте из них же лежал матрас, прикрытый одеялом, покрывалом и полиэтиленовой пленкой от возможного дождя. На шатучих стенах были прикноплены аккуратно вырезанные из бесплатных путеводителей репродукции картин и фотографии города.

В отдельном мини-отсеке размещалась своеобразная кухня с пластиковым ведром и бутылками, электрической плиткой, чайником и парой сияющих кастрюль. Таких домохозяйственных бомжей я еще не видела и в порыве ученичества фиксировала этот временный, но наверняка стоивший больших трудов уют.

Оля, конечно, была пьяна, но не настолько, чтобы наша светская беседа не подвела к угощению настоящим малиновым вареньем, трехлитровую банку которого ей подарили случайные знакомые в не так давно отстроенной русской церкви по соседству. Сервировано наше чаепитие было на огромном керамическом осколке с еле видным лунообразным клеймом. Согласно ему, этот поднос был куском черепицы от дома какого-нибудь третьего века.

Хотя я отхлебывала горячий чай, не сняв пальто, колотун все наглей скользил по мне своими влажными щупальцами. Ветер грохотал фанерными листами, ломил ветви дубов, и желуди, будто пулеметная дробь, изредка рассыпались по крыше в нескольких сантиметрах от наших голов. Немного послушав клацанье моих зубов, Оля, как ни в чем не бывало подошла к небольшому подиуму из кирпичей, на котором, оказывается, громоздилась настоящая буржуйка.

Хотя труба выходила на улицу, дым мгновенно заползал через щели обратно. Его пелена искажала узоры огня, раздваивая и утраивая их, так что казалось, что он – повсюду. Под дровяной треск, превозмогая кашель и утирая слезы, я ждала, что вот-вот в дверь постучит Мальчик-с-пальчик, и грохнет вслед за ним костяной ногой в фанерную стену баба Яга. Окружавшие нас добротные дома и самый раскрученный в мире храм с его ледяным чревом и кровавыми тайнами, хамовато-циничными служителями порядка и теткой, которая предупреждала с небес на нескольких языках, что в подобном месте нельзя ходить нагишом и орать благим матом, по сравнению с Олиной избушкой казались просто самонадеянной фантазией.

Оля забралась в найденное на помойке синее плюшевое кресло пятидесятых, которое в каком-нибудь антикварном магазине, о чем она вряд ли догадывалась, могло уйти за кругленькую сумму. Уютно она прихлебывала из чашки с проходящей по лицу Папы-поляка трещиной. Под сладкое разговорилась, понятное дело, о жизни и о любви.

Жизнь ее, как и у всех, состояла из препятствий, которые мне, в тот момент ностальгически нежившей между нёбом и языком цельную ягоду, словно кошка – живую рыбку перед тем как ею хрустнуть, показались не такими уж и ужасными.

Ну да, у нее украли деньги и документы, но с кем не случалось? Документы восстановимы, деньги – наживаемы. Любовь казалась делом прошлым, и о ней почти ничего в тот раз не было сказано.

«Собираю на обратную дорогу», – пожаловалась Ольга. Нос и глаза у нее покраснели, и, выбравшись из кресла, она взяла с кровати задуманного когда-то давным-давно белым медвежонка, чтобы им утереться. Но, видно, она была права насчет того, что жалость к себе утяжеляет. Больше она не проронила ни слова, и я поняла, что мне пора, тем более что в этой фанерной лачуге можно было окочуриться от холода. Дуло изо всех щелей, и, несмотря на печурку, сырость холодной пленкой покрывала любой предмет. Я попрощалась, как только на горизонте для меня замаячила пытка спускания штанов над темной природой. Пользоваться пластиковым ведром за занавеской мне казалось пока уж слишком фамильярным.

Отогреваясь быстрой ходьбой на улице, я подумала, что в своей манере говорить, уставившись не на собеседника, а вдаль, выглядывая там что-то, припоминая и откладывая, может быть, на другой раз, она напоминала сказительницу и что слова «правда» и «ложь» применительно к ней были бы неорганичны.

Купол собора сиял изнутри: гигантский фонтан света, расплескивающийся по миру. Уставленным в ночь глазом циклопа башенный фонарь шарил во тьме. Он нащупывал сырость ближнего парка, скользил по кирпичным границам самой богатой в мире страны с гулькин нос, дотрагивался до безымянных фасадов, натыкался на устроившихся как попало на покой съежившихся тружеников и тунеядцев колоссальной страны Яилати. Один из них, завернувшись в плед, бесформенно застыл, прислонившись головой к превращенному в питьевой фонтанчик саркофагу рядом с дверьми столовой для бедных. Изъеденное морщинами лицо спящего было счастливым. Возможно, уже во сне он предвкушал завтрашний обед.

Тоска

«Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть», – пела Надя, идя со мной в ванную по длинному коридору, где порой мы встречали красивого матроса с влажными волосами и вафельным полотенцем на голом плече.

Она пела, когда застилала постель, пела, когда убирала или кипятила воду на маленькой плитке, пела, когда взбивала яичный белок.

«Виседельарте, висседамор», – стенала девушка-то́ска, которая не хотела больше жить, потому что «тоскавала» по любимому, которого коварно убили. Как только тоска об этом узнала, она, как следует разбежавшись, выпрыгнула из замка и разбилась насмерть.

Вместо тоска́ Надя говорила то́ска, и мне нравилось это, как все неправильное. Тоска изъяснялась на непонятном языке. Точно как я, когда чувствам не находилось места и только нездешние, ритмичные слова могли их передать.

История Травиаты была не менее грустна. Я устраивала влажную теплицу в мягких высоченных подушках и раздумывала над тем, что горе Травиаты тоже было в любви. Она поссорилась со своим любимым и больше не хотела гулять с ним по набережной и нюхать глицинию, как мы с Надей. Не улыбалась больше при виде матросов, не плясала твист и не ела жареную кукурузу с солью. Она заразилась от то́ски и заболела чихоткой: начала чихать и не могла остановиться. Эта чихотка изводила ее до того, что она не могла ни есть, ни спать, и только любимый мог бы ее прекратить, но когда, наконец, он все-таки появился, было слишком поздно: она исчихалась до смерти.

В любви таилась гибель, но в то же время в ней было что-то влекущее, иначе почему Надя отдавалась своему пению с таким глубоким чувством?

Мне нравилось следить за Надей, делая вид, что я сплю. Она носила неповторимые платья и древние кофточки из шелка, всегда прикрепляя к вырезу брошку, за которой пряталась заколка с маленькой, размещающейся за пазухой пластмассовой коробочкой.

Каждое утро она доставала из высоких круглых коробок три шляпы, выбирая, какую надеть.

Предметы, деревья и цветы при ней обнажали свою суть, и я зачарованно смотрела на ее бежевые шелковые чулки и легкие туфли на невысоком каблуке, когда она учила меня ходить, ступая с носка на пятку.

Однажды Джокер из ее колоды, загадочный гном в красном колпаке, которого она хватилась, оказался у меня под подушкой, и Надя взглянула на меня загадочно.

Когда мы прогуливались по набережной, все взоры устремлялись на Надю, и я, «необыкновенно красивый ребенок» в новом матросском костюмчике, оттеняла ее аристократизм.

Здесь, в Ялте, она восхищала меня еще больше, чем в нашем городе.

Там она жила на одном острове, и по пути к ее дому ветер трепал пешехода со всех сторон. На этом острове всегда стоял особенный свет, так что иногда он складывался в фантастические картины, хотя на первый взгляд казалось, что все там было совершенно обычно и предсказуемо, как и до перехода через мост.

На одной из самых обычных улиц темнела не отличавшаяся от остальных сырая парадная. Разбитые ступени лестницы вели на третий этаж. Открывалась такая же точно, как другие, двойная огромная дверь с десятком кнопок звонков и табличками имен и фамилий, и ты оказывался в сумерках длинного коридора с несколькими тусклыми лампочками без абажуров, по стенам которого росли выключатели и гнездились белые пробки где ни попадя. Теснились шкафы и тумбочки. Под самым потолком висели алюминиевое корыто и двухколесный велосипед «Урал». На другом, трехколесном, в присползших колготках и фланелевой выцветшей кофте туда-сюда разъезжал соседский мальчишка и орал: «Жми на педали!»

Через каждые несколько метров в темной кишке коридора маячила дверь, ведущая в семейный бункер. В конце коридор раздавался вширь и выталкивался в гулкий высокий зал кухни. Там было около десяти плит и стояла жгущая слизистую и глаза гарь от маргарина и подсолнечного масла. Когда в огромном чану кипятили белье, весь дом сладковато и гаденько застилало хозяйственно-мыльным духом. Порой в его парах под деятельными взглядами светло-коричневых тараканов-разведчиков случались показательные потасовки с тасканием друг друга за патлы, визгом, скулежом и подвываниями, пока не приносилась какая-нибудь коллективная жертва и не воцарялся временный мир.

Мужчины в схватках и жертвоприношениях участвовали редко. Их занимала более высокая стратегия. В физкультурных штанах и майках они сидели по своим комнатам. На продавленных диванах, за уже накрытыми столами под шорох газеты и трели радио ожидали они вносящих еду хозяюшек. Рассеянно играли в поддавки с детьми и внуками и поглядывали на холодильник, где, запотевшая, ожидала своего царственного момента бутылка с прозрачной и жаркой жидкостью.

Часто кто-нибудь, облокотившись о стену, говорил в трубку черного подвесного телефона, стряхивая пепел в алюминиевую пепельницу. Голос не помещался в тесное, нарезанное на клети пространство и был слышен повсюду, даже в моей собственной голове.

Когда-то вся эта квартира принадлежала Надиным родителям, ей и ее брату, а теперь дела шли по-другому. То и дело соседи развлечения ради устраивали друг другу пакости, и чаще всего они доставались именно Наде. Но даже если в ее пироге оказывался таракан, завернутый в бумажку с надписью жидыпаршивые или просто сам по себе, она хладнокровно выкидывала его без единого вопля. Когда она смеялась, лиловые колокольчики звенели в солнечном поле. Когда же хохотали ее соседки, жирные жабы выскакивали из их ртов, плюхались на плиточный пол, а там ищи-свищи. Одну я пыталась поймать сачком для ловли бабочек, но она грузно проскакала в туалет и там уже превратилась в обычную крысу.

В туалете, над унитазом, на кафельной стене висел улей деревянных ящиков: у каждого лежали свои куски Правды, Смены или Известий для подтирания. Утром туда всегда была очередь, поэтому, если я оставалась ночевать у Нади, мы вставали ни свет ни заря и пробирались, таясь, по коридору с нашим мылом, полотенцем и зубным порошком.

Кажется, ни бабушкой, ни няней не была мне Надя. Может, подругой, потому что здесь, в Ялте, спала рядом в огромной кровати, гуляла со мной и мне пела.

Мать однажды сказала, что после войны она снимала у Нади угол в ее небольшой комнате. Там и тогда стоял стол, две кровати за ширмами, секретер с книгами и нотами и всякими странными вещицами, вроде фарфоровых статуэток пастуха и пастушки и играющих шкатулок. Однако основным обитателем тех стен был, конечно, рояль. Все остальное на его фоне казалось легковесным и временным, и даже сама Надя могла сойти за фарфоровую фигурку. Однажды ночью я услышала, как она говорила с кем-то. Пастушок прижался к ее щеке. Подержав у губ, она переставила его на черную трехногую громадину, и перед попаданием в облачную зону сна я смотрела, как она беззвучно и нежно, будто это было чье-то лицо или рука, поглаживала белый оскал громадного зверя.

В общежитии рояля не было, но зато не было соседок и очереди в туалет и в ванную, и мы могли вставать, когда нам хочется, а именно, как полагается трудолюбивым детям и их взрослым, не позже восьми утра.

Каждое утро по набережной прохаживались соломенные шляпы и матросские костюмчики, сменившие апрельские кримпленовые пальто и плащи болонья. Из рупора звучали соблазнительные песни. Играли танго, румбу и твист. Женщины в светлых платьях с затянутой талией, в пышных юбках-татьянках или юбках-колоколах до колен, с высокими взбитыми в коконы волосами, поправляли круглые солнечные очки и через несколько шагов чуть оглядывались на проходящих.

На площадке в конце набережной все приседали и нанизывались штопором, шуровали локтями изо всех сил, вертелись, пока море и небо не начинали свистеть раскручиваемым бирюзовым обручем. Летс твист эгэйн, твист эгэйн, айм гона синг май сонг. Ча-ча-ча-ча твист! «Идем-ка, Чабби Чекер», – отыскивала меня Надя среди одержимых.

Продавали лимонад и газировку прямо на улице. Дымный запах от припеченных початков кукурузы поднимался к балконам. Теперь оттуда на нас смотрели полураздетые люди. Улыбки были беззастенчивы, солнце грело все жарче. Цветы, птицы и деревья приручали.

«Надечка, спой мне Розину», – попросила я как-то утром, вылезши разнеженной гусеницей из туннеля огромного одеяла.

Она уже проснулась и сидела ко мне полубоком, надевая белый лифчик. Черное родимое пятно на ее правой белоснежной груди напомнило мне о тайной черноте синего моря.

«Унаво́че по́кофа́» была моя любимая утренняя песня, и Розина была гораздо лучше Травиаты и Тоски.

«Спой, пожалуйста», – повторила я тихо.

Но Надя не отзывалась. Она застегнула лифчик и стала надевать шелковую рубашку.

«Надя, ты слышишь меня?»

Даже не оглянувшись, она продолжала одеваться, и я быстро заползла в нору из подушек и одеяла, пытаясь вспомнить, в чем же я провинилась. Когда я оттуда, наконец, выбралась за глотком свежего воздуха, она стояла надо мной как ни в чем не бывало, улыбалась и уговаривала поскорей проснуться.

Часто мне снился один и тот же сон. С детьми на северном море, в тяжелый из-за нависшего серого неба, но теплый день мы строим город из песка и бегаем в сосновую рощицу набрать иголок и шишек, напарываясь на осколки стекла и кусочки железа. Один из появившихся из лощины взрослых приказывает нам построиться в затылок лицом к нему, достает пистолет и прицеливается в первого. Очередь перестраивается несколько раз. Каждый раз ребенок, стоящий впереди, уходит назад. Я тоже не хочу быть первой и встаю сзади. Но я самая высокая, и второй взрослый выводит меня вперед. Раздается выстрел, пуля пролетает насквозь.

В ту ночь я опять проснулась от собственного вопля.

Надя в ночной рубашке раскладывала пасьянс. Ее седые волосы струились вниз пружинной проволокой, поблескивали под светляком лампочки.

– Мне очень страшно, – вырвался из моего нутра хриплый шепот, но Надя и не пошевелилась.

– Надя, приди ко мне, пожалуйста, – попросила я чуть громче, но она даже не подняла голову от карт, с которых ей зловеще улыбались какие-то древние дамы и кавалеры.

– Надя, Надя! – заорала я во всю мочь, села на кровати и увидела свою огромную тень на стене. Только тогда она встрепенулась и подошла.

– Тебе что-то приснилось? Не бойся, детка, спи, спи.

– Меня убили, – выдохнула я и упала на спину поперек кровати.

Она улыбнулась и тихо запела мне «баю-бай», сперва про серенького волчка, который должен был прийти и укусить меня за бок, а потом про то, как спит Садко и как девица ходит по бережку. Это такая нежная была песня, что я заплакала. Я не понимала, почему Надя порой так меняется и не хочет меня замечать, но в тот момент я любила ее еще больше.

Подвалы

И может только я один еще знаю что он жил

Унгаретти. В память Локвиц 30 сентября 1910

Минуя здания, первые этажи которых были спошь заняты витринами, мимо низких деревьец, позолоченных клементинами, оставив подозрительную оптику за спиной, я бодро вышла к площади Общего дела. Она была ладно охвачена полуобручем здания конца девятнадцатого века, появившегося на месте исчезнувшей экседры начала четвертого. В ту давнюю пору в портиках и перед ними проходили театральные представления для посетителей гигантского комплекса бань.

Через это неуютное пространство, где так хаотично были расставлены постройки с разницей в пятнадцать веков, я ходила в сицилийскую кондитерскую. Заглотить мини канноло, поглядеть на разноцветные марципаны, попугайничающие в витрине в виде всевозможных фруктов, или послушать болтовню у барной стойки, наслаждаясь колкими выпадами тамошнего пожилого бармена. Откусывалась хрустящая сласть, смаковалась рикотта, падали крошки, и жизнь продвигалась вперед. Кофе, кстати, там готовили скверно, официанты и продавцы выглядели измученными, а деньги драли преувеличенно.

Дальше размещался бар, в котором кофе был лучше и дешевле, но по незнанию тебе могли предложить шлюший куш или спросить беленького. Попадались там бывшие наши девчонки, липкие местные и отражающиеся друг у друга в темных очках, похожие на боровов молодчики-балканцы с короткими славянскими носами и с оттопыренным карманом куртки, в котором как будто бы просто так лежала правая рука.

Именно там я узнала, что человека с вопрошающим, тяжелым взглядом светлых, глубоко ввинченных глаз-ледышек, которого я, кажется, уже где-то мельком видела, звали Флорин. Приятно окунувшись в это имя, напомнившее мне букетик незабудок или клумбу с анютиными глазками, я рассеянно слушала его небыструю речь с легким акцентом и перед пустотой кофейной чашки представляла, как тысячу семьсот лет назад на этом месте люди нежились в горячей воде и целовались в пару. Ну и визг же и крик стоял тогда в банях! «Держи вора!» «Брею, брею подмышки!» «Кому потереть спинку?» В то же самое время в каком-нибудь удаленном углу портиков мальчишки слушали учителя и записывали его слова на покрытых темным воском деревянных дощечках. Кто-то, впрочем, как и я, считал ворон.

Мы были примерно одного возраста, и, хотя слово Трансильвания напомнило мне смутно о заколдованных замках и насильственных донорах крови, он показался мне сразу выросшим дружком из моего детства. К тому же он так по-человечески пах потом и чесноком, что я уверилась, что передо мной точно не стригой[7]. Наверное, и он ждал от меня чего-то вроде танца вприсядку с матрешкой под мышкой, потому что сразу предложил вместе выпить.

– Тебя это, наверное, изумит, но по статистике русские по потреблению алкоголя идут вслед за финнами, австралийцами и чехами. – Вот как виртуозно я смогла отстоять национальное достоинство, благодаря карманному справочнику Мир в цифрах, который время от времени пролистывала в минуту ожидания поезда метро. – Румыния, между прочим, там тоже в начале второй или даже в конце первой десятки. – Так-то тебе, Дракула!

И все-таки для бодрости, которой так не хватало ввиду отступающего тепла, наплевав на статистику, я заказала себе еще один, но уже откорректированный чем надо кофе.

Позже я поняла, что и мой приятель мечтал о том, чтобы тот мир, в котором ему довелось родиться и где мелькали кривые отражения утопии, поскорей разбился. Теперь его больше не существовало, и мы оба оказались в нелепом положении людей вне топографии и времени, с сомнительным прошлым, но с тоской по списанным родинам, в чье далекое существование все трудней становилось верить и которых, согласно экономическим теориям, вообще, кажется, не должно было бы быть никогда.

– За встречу! – улыбнулся он нежно и поднял рюмку с коричневой жидкостью, пахшей чем-то аптечным.

– Фернет Бранка – превыше всего[8], – ответил за меня бармен.

Невысокий, со скуластым лицом, которое постоянно исходило волнами чувств, мой новый знакомый упрямо морщил лоб и планомерно вскипал от эмоций. Дойдя до какой-то неведомой риски таймера, он остывал, будто от брошенного в кипяток льда, чтоб забурлить через короткое время вновь.

Взбудораженные знакомством, мы вышли на шумную площадь.

Нужно было родиться или по крайней мере основательно сделаться римцем, чтобы научиться переходить ее как ни в чем не бывало. Так, будто ты и не думаешь, что резко поворачивающие машины мчатся прямо на тебя. Даже спустя годы я все еще робко застревала где-то на середине пути, вместо того чтобы быстренько, но с достоинством, как живучий грызун, которыми кишел этот город, шмыгать меж мотоциклами. Зато за растянутое моей трусостью время перехода я успевала мысленно подсмотреть за гладкокожими после бритья и депиляции (или, как теперь говорили, ваксинга) юношами, когда-то плескавшимися на этом месте в мраморных ваннах или играющими в trigon: трое соблазнительных игроков под ведущийся наблюдателями счет бросали друг другу, обманывая взаимные ожидания, расшитый яркими ленточками жесткий маленький мяч, набитый тканью и обрезками кожи. В следующем отсеке надушенные благовониями матроны снимали с голов огромные, в рост карлика, парики на медных каркасах, пока другие уже совершали омовения в сотнях мраморных ванн под гул и плеск, умноженный высотой потолков. Из-за толстых стен еле слышно звучали трубы, предваряющие представления гимнастов перед термами.

На этот раз быстро, без помех достигнув центра площади, мы присели на бордюр фонтана, и на случайную точку нашего временного пересечения стал наматываться клубок прошлого вместе со всем тем, что называют «отношениями».

Когда-то очень давно Флорин собирался стать учителем истории и даже написал статью о войнах Траяна, теперь же, хоть он уже давно ничего не писал, главным его увлечением сделалась тема варварских завоеваний и падения Рима. Было очевидно, что он оказался здесь не по культурному обмену, не как благополучный стипендиат какой-нибудь академии, а скорее всего по банальным для нашего поколения драматическим стечениям обстоятельств и потому обустроил свою жизнь на территории разрушения цивилизаций. С легкостью фокусника и быстротой репортера он пересекал тысячелетия, отщелкивая на ходу несфокусированные кадры древности, которые, словно папиросная бумага, накладывались на настоящее.

А в настоящем бронзовые птицы, звери и голые люди фонтана точно так же, как всегда, подвергались обливаниям, как будто не чувствуя с каждым днем набиравшего силу холода. Мы смотрели на руины терм и вспоминали о сыне писца-вольноотпущенника, о балканском парне Диокле, которому их посвятили по случаю его единственного визита в Рим как раз перед его отречением от августовской власти.

– Рим, тот потрясающий город третьего века, его разочаровал, и больше он в него ни разу не вернулся, – изумлялся Флорин. – А что он ожидал увидеть? Кстати, скорее всего это именно он, а не тот, на которого потом свалили вину, убил юного поэта-императора Нумериана. Он прятал его, якобы все еще хворого, в повозке до тех пор, пока смердение не вышло наружу, – при воспоминании об ужасном запахе Флорин с ребячливым видом морщил короткий нос над каштановыми усами, сливающимися с не особенно ухоженной бородой в редких блестящих нитях седины.

Логика детектива заставляла нас увериться, что Диокл убил и подозреваемого в убийстве, не дав тому времени оправдаться. Его восхождение было стремительным. Сын бывшего раба неожиданно для себя стал властителем примерно ста двадцати милионов человек, увесистой части земного шара и тысячелетней культуры, которую он вряд ли понимал. Пока половина народа коленопреклоненно славословила наряженного в золото и шелк правителя-солдата за наведенный в стране порядок, другая гнила в тюрьмах и братских могилах. С поощрения администрации на дрожжах страха росла армия стукачей, помогающих господину и богу Диоклу-Диоклетиану спасать исчезающий мир от варваров. Однако его внезапное отречение от престола сразу же по-новому осветило всю его напыщенную фигуру, превратив из властителя чуть ли не в мудреца и отшельника.

Мой новый приятель тоже казался мне загадочным. Как в доме с плохо пригнанными рамами, по нему гулял сквозняк несоответствий. Например, движения, замедленные и бережные, полные какого-то древнего, крестьянского достоинства, совершались как будто бы одним человеком, а говорение, пусть на чужом языке, но все же почти изысканное, – другим. Словно дубленую шкуру быка пустили не на кобуру, ремни и седла, а на женские перчатки. В его жестах проскальзывало удальство, но каким-то образом оно совмещалось с размеренностью и осторожностью. За силой сквозил надлом, а его экспрессивная мимика и чувственный рот должны были бы принадлежать другому лицу, если этому принадлежал неподвижный и порой леденящий взгляд.

Взмахом сильной руки, которую скульптурно облегал белый бязевый рукав с темной подталиной на подмышке, он описал синусоиду по линии кирпичных стен:

– Балканцы более всего пригодны для войны. Это поняли уже давным-давно. А в третьем и четвертом веках простой солдат мог стать главой Рима, понимай – мира. – Взглядом я успела потрогать мозоли на его ладонях.

Руины бань за фонтаном вовсе не походили на фасад церкви шестнадцатого века, за которые их выдавали. Возможно, американцев в шортах с бутербродами и колой или бродяг с мешками, сидевших вокруг, не интересовало, что это – бывшая абсида разрушенного кальдариума[9] эпохи заката Империи, но они служили своеобразным мерилом времени и пропорций. И хотя я ничего не знала о нем, Флорин мне тоже стал казаться мерилом или даже знаком нашего времени.

– То, что чужак когда-то управлял Римской империей, было нормальным делом. В том Риме иностранец не был таким изгоем, как в Риме сегодняшнем. А я вот вряд ли смогу сделаться мэром Рима.

– Да уж, а рабы? Они ведь всегда оставались чужаками.

Первый день в школе после долгой болезни. Свитер, в котором разрешили сидеть, пах (или вонял?) вчерашними банками. Натянула его на голую леопардовой раскраски спину сразу после. Очень красивый, модный, индийский, в сине-красную клетку, с молнией на груди. Подарок отца. Нет, он не покупал, на его деньги. Все равно. Проходили рабство в античном мире.

Слова учительницы истории уже давно затерялись в прошлом, но сейчас вдруг выплыли, прилетели из космоса, и прямо на них записывался голос Флорина:

– Рабы не обязательно были иностранцами. Сплачивала территория, а не какая-то абстрактная на то время идея национальности. Экспансия требует минимальной политкорректности. Иногда она может походить на мультикультурализм. Не иностранцам самим по себе, а тем, у кого не было гражданства, приходилось туго. Так что свободные иностранцы в надежде на его получение порой сами продавались в рабство.

Он говорил так, будто поверял мне самые сокровенные чувства, а не размахивал флажками собственной эрудиции. Так дети показывают закопанный секретик. Мы смотрели друг другу в глаза. В его, согревшихся сейчас до серо-зеленых, стояли стволы деревьев, передвигались фигуры, летели щепки, пахло смолой. Но пробегала тень, светлый слой цвета подергивался клубящейся дымкой. Там, в строительной пыли, среди недостроенных стен, он сидел на земле, держась за сперва вцепившуюся в него, а потом еле сжимающую руку.

«Лучше бы это был я, – говорил его взгляд, и, сгущаясь, серый туман застилал радужку, бледнил зрачок. – Как я мог это пережить?»

Напрягаясь, я тщетно пробовала считать обрывки странных образов и вернуть его в более мне понятное сегодня:

– Овощные магазины скуплены бангладешцами и египтянами, Чайна таун пожирает новые кварталы, подбираясь все ближе к сердцу города, хотя вообще-то толком никто не знает, где именно оно располагается и есть ли оно вообще. В современном Риме не меньший мультикультурализм, чем в античном.

Флорин пренебрежительно собирал кожу на лбу. Широкие брови поднимались двумя тимпанами. – Он и сам был рабом и знает, что в древнем рабовладельческом обществе рабы обходились чуть ли не дороже, чем сейчас. То, что я вижу, – просто верхушка айсберга.

Он окунал руку в фонтан, и она раздувалась, как надувная игрушка. Так и его прошлое: чем глубже он пытался погрузить его внутрь самого себя, тем непомерней оно казалось.

Он почти ничего не знал о том пареньке. Амастан еще не успел как следует заговорить на местном, и Флорин скорей угадывал, чем понимал на своем итало-румынском его итало-французский марокканской прививки. За три рабочих месяца без выходных они создали свой гибридный диалект. Курили, шутили, иногда объяснялись жестами, хотя и без слов было понятно, что мальчишка раньше ничего не строил. Он загадочно улыбался, когда Флорин объяснял ему, как делать проем двери и чуть ли не зачем нужен фундамент. Смотрел внимательно, но казалось, что в траншеи и бугорки его извилин раствор знаний по строительной технике никак не заливается. Он утекал в какое-то неуловимое пространство, и на поверхности оставались лишь черные блестящие глаза, нефтяные скважины, отражающие и не впускающие мир в себя. Вежливо следуя за движениями Флорина, он в то же время был прикован к чему-то другому, что казалось несоизмеримо большим и значительным. Поработав с час, он садился у порога, доставал табак, неспешно сооружал самокрутку и, забывая затягиваться, смотрел вдаль, зрачками пробуравливая тесный пейзаж с затесавшимися в него постройками и выжженной растительностью. «Ему бы в бурнусе с какого-нибудь бархана на верблюде следить за переливами красных оттенков заката. У костра под лютню рассказывать легенды и поверья предков», – чуть раздраженно наблюдал за марокканцем Флорин и иногда на пять минут присаживался рядом. Он не собирался вмешиваться. Изображать из себя прораба среди рабов – какая чушь, наверняка мыслями – он еще на другом континенте, а там все замедленно, – объяснял себе он, но черт возьми, и это не могло быть незамеченным: парень был до боли красив. Красив той красотой, которая так привлекает северных людей: солнечной, гибкой, спонтанной, может быть, даже коварной, безудержной. Когда капрал[10] привел Амастана, Флорин дольше, чем это было нужно, задержался на его выпуклых глазах. Словно шмель, его наболевший взор застрял в густых стрельчатых ресницах африканского пацана, и он это запомнил. Всякий раз, когда он с удивлением восстанавливал в памяти эту секунду, чувство неловкости и досады забрасывали удивление куда подальше. «Еще этого не хватало, – отмахивался он, – видно, совсем я здесь заржавел».

С первых минут он принял тон более опытного, пожившего, и хоть возраст для эмигранта имеет другие отсчеты, он и правда был старше почти вдвое. Амастан же, когда оказалось, что Флорин слышал что-то о берберах, почувствовал, что теперь он чуть менее одинок в этом островном городе.

Город прижимался к вулкану и, расправляя позвоночник широких улиц, любовно вписывал его в свою перспективу.

Главная площадь трепыхалась, подпрыгивала от воздушных шаров, героев и чудищ на веревочках, ударяющихся друг об друга в ожидании маленьких покупателей, играла музыка, прохаживались группками и поодиночке, сновали на великах загорелые люди. Пожалуй, оба они чувствовали себя здесь почти как дома. Вот и слон согласно кивал своей добродушной мордой из лавы, когда они уплетали золотистые аранчини[11] из Престипино, обжирались мороженым, задирая головы, разглядывали щекастых монстров и выражения лиц амуров, что поддерживали балконы с коваными балюстрадами, а один раз даже проехались в маленьком электрическом турпоезде в компании седовласых туристов.

По вечерам сползали в яму. Там, на семиметровой глубине, жарили еду на гриле под слабым светом, доходящим до жаровень из дверей, дыр и проемов жилищ. В склизкой глине за высоким забором из листового железа на пятистах квадратных метрах лепились самодельные бараки бидонвиля. Когда-то этот вырытый в двух шагах от центра котлован мэрия приготовила для фундаментов многоэтажек. Деньги на постройку были почти сразу растрачены, и здесь возникла неофициальная жизнь.

Лачуга Флорина больше остальных походила на дом. Переселившись в него из своей полной бездомности, Амастан не переставал дивиться перемене участи. Он клал подушки от ярко-розового дивана на настил из досок и под утро смотрел розовые сны. В них ямный город превращался в освещенный восходом ксар. Пока он видел ксары только на картинках, но в мечтах уже не раз оказался вместе с Ркией в оазисах Сахары. Флорин стелил себе на диване. Снов он не помнил, и только от одного проснулся посередине короткой ночи.

Был теплый день, и среди травы, деревьев, лестниц виднелись одноэтажные странные конструкции. Его аккуратный белый домик был со всех сторон обнесен застекленной верандой, а сам он отдыхал на разложенной подстилке под теплым весенним светом, когда еще издалека увидел в траве рыжего, отвратительного морского котика. Он полз неуклюже, но невероятно быстро, и Флорин вскочил закрыть двери: было очевидно, что существо явно нацелилось на его домик. Он успел захлопнуть только две пары дверей, когда котик уже подполз к третьим, с другой стороны, которую Флорин не мог видеть. Теперь надо было срочно отделить от чудовища часть здания хотя бы изнутри, и он заскочил в первую комнату. Вдруг вся она вместе с просторной верандой наполнилась множеством белых лебедей, гусей, уток. Они галдели, поднимали крылья, натыкались друг на друга, и Флорин понял, что и они тоже спасаются от морского котика. К счастью, в этот момент сон прервался. Ему хотелось в туалет. Их, конечно, в городке не было. Тут уж каждый справлялся, как мог. Были негласные зоны, и как-то сами по себе они разделились на «М» и «Ж», так что в хорошую погоду можно было за думкой и расслабиться, кто умел это делать на корточках. Зато при церкви была душевая. Приходилось иногда подолгу ждать, но можно было хотя бы выговориться.

По вечерам ошивались на паперти в надежде быть арендованными.

Улыбчивая и даже смешливая природа Амастана позволяла вдоволь налюбоваться его оттеняющими смуглую кожу зубами, а футболка так ладно обтягивала сухой, мускулистый торс, что его купили очень быстро. И вовсе не для того, чтобы с его помощью продавать поддельные сумки или пиратские музыкальные диски. У гастарбайтера не должно быть ни капризов, ни предпочтений, он, конечно, пошел бы куда угодно, но он был счастливчиком, и новый друг с бирюзовыми, будто озера на вулканических плоскогорьях его родных мест, глазами был тому первым свидетельством. А во-вторых, на стройке платили примерно по три евро в час, и это было больше, чем то, что получалось от прибыли бродячего продавца на пляжах.

В конце третьего месяца хозяин решил отказаться от одной пилястры. Он сам, – сказал он, – учился на техника-проектировщика, и здесь вполне можно сэкономить.

Несмотря на обещанные почасовые, они работали сдельно, разумеется, по-черному, и гнали до черноты перед глазами.

Не делать пилястру было проще, чем делать, но Флорин заартачился: тогда упадет стена, он готов поручиться. Хозяин настоял, а Флорин, намекнув, что может уйти, все же остался. Идти было некуда, а деньги нужны были позарез, хотя скорей и не ему.

В тот день они вкалывали вдвоем: уволили двоих молдаван, которые в конце концов оказались ненужными. Молдаване просились назад, долго стояли у ворот. Флорин не вмешивался. Каждый имеет право на личную жизнь. Здесь самому бы выжить. А молдаване все топтались и смотрели, и капрал сказал: «Ладно, приходите через неделю», – а потом подмигнул Флорину, будто в шутку. Скорей всего, это и была только шутка, и Флорин махнул рукой Амастану, чтобы тот перестал пялиться. Под вечер молдаване ушли. Назавтра должен был заступить рабочий с бетономешалкой, Флорин готовил арматуру, и задержались дольше обычного. Именно тогда Флорин узнал, что Амастан никогда, кроме как по ТВ и еще на картинках, где под барханами шла порой объяснительная надпись «Марокко», не видел пустыни, в которой он его все время воображал. Амастан меж тем тоже удивился, поняв, что румынский совсем не похож на русский. Пытаясь объяснить ему как можно лучше эту деталь, Флорин подумал, что, несмотря на различия и отсутствие знаний друг о друге, их притягивало похожее соотношение закрытости и открытости, спонтанности и планомерности, а главное – они оба почему-то позволяли себе роскошь не подделываться. Его чуть волновало только то, что даже этого было недостаточно для избыточной нежности к совершенно чужому мальчишке. Вот и сегодня он приготовил сюрприз – две бутылки Моретти[12] и два бутерброда с ветчиной, как только закончат. Может, вместе – в Рим? Нет, все же в его заботливости не было ничего странного, даже в животном мире зрелые самцы в момент опасности покровительствуют юным, – убеждал он себя.

– Эй, я собираюсь в Рим, знаешь? Поедешь со мной? В Рим.

– В Рим? С тобой? Конечно! – улыбнулся Амастан, как будто на снежные горы упали лучи солнца, и в тот же момент исчез. На его месте стояли пыльные клубы.

Дело было даже не в том, что хозяин экономил на касках. Стена брызнула, как цунами, подавила, засыпала и, возможно, расплющила бы даже и с касками. Флорин расчистил завал, но чужая жизнь, не оборачиваясь, уходила на его глазах.

А ведь это мог быть и он. «Лучше, если бы это был я, это, безусловно, должен был быть я», – кристаллизовалась в нем неуничтожаемым осадком любого действия едкая мысль, – ведь он знал, что это может случиться, и ничего не сделал. Он, конечно, предупредил Амастана, но что означала его улыбка, эта его ненужная, наводящая слепоту улыбка, которая создавала впечатление, что парень немного не в себе, и напоминала о том, что Марокко – один из главных экспортеров кайфа? Или все-таки не предупредил? Почему он, который мог бы вот так же случайно исчезнуть, не оставив почти никакого следа (хотя возможно ли это – не оставить следа, следа, сле, сл, с?), винит себя, когда настоящие убийцы устраивают свои пищеварительные делишки и весело проживают хапнутые жизни?

Флорин пошарил в карманах джинсов и рубашки, но ничего там не нашел. Всеми порами мы вдыхали дизель и бессвинцовый бензин, который изрыгали машины и подпрыгивающие на брусчатке мотороллеры. Пробовали друг друга на взгляд и на слух. Его мотоциклетная куртка свисала с гранита фонтана, из кармана виднелась пачка. Перехватив мой взгляд, он наконец заметил то, что искал. Фортуна[13] было написано вертикально белыми буквами на синем небесном фоне картона. Курение наносит вред тебе и тому, кто находится рядом, – черным, более мелким шрифтом по горизонтали. С зажигалки томно взглянула голая грация, и он, прикуривая, прикрыл ее ладонью. Распущенными волосами она напомнила мне Марию Магдалину, а из ее черного кустика волос тоже мог говорить бог.

Капрал – наниматель-надсмотрщик и владелец стройки никак не смогли оторваться от своих вечерних дел. Побегав вокруг стройплощадки, Флорин никого не встретил, кроме пса хаски (другой глаз, правда, у него был черным), и, вернувшись, так и просидел над Амастаном до утра. Потом он не мог вспомнить, вставал ли он хоть раз помочиться, наверное, нет, а может, и да, когда пошел помыть руки (не от крови, ее как раз не было, а от известки, пыли и грязи) и заодно принести воды.

Непоправимое происходит ежесекундно, но обычно с человеком случаются непоправимые мелочи. Например, он оставляет перчатки в магазине. Произошла лишь ничтожная оплошность, которую он сразу же исправил – примчался, захрюкавшись, назад, и, значит, они должны были бы лежать здесь, как лежали. Никак не верится, что даже в такой интимный сюжет, как принявшие форму рук перчатки, так долго воплощавшие и увековечивавшие его самого, мог вмешаться кто-то посторонний. Однако это очевидно: он не может больше ими обладать, греться в них, запихивать в карманы, теребить их кожу. Они остаются только в зрительной памяти. Досада гложет, и непонятно, на кого больше: на себя ли, на вора. Но уже через несколько дней их образ тускнеет, ошибка исправляется забвением, на смену вещи спешит другая.

Или автобус, сбежавший из-под носа. Черт, если бы владелец канцелярского магазина не сделал вид, что он не от мира сего, и не стал бы, не слыша возражений, делать фотокопии десяти страниц вместо одной, сейчас можно было бы, поднявшись на подножку, смотреть на удаляющиеся фасады, а не стоять с опять двойкой на физии и близоруко вглядываться в безнадежную даль урбанистики. Но вот подкатывает пыхтящий, набитый людом домик, и все позабыто, даже если бюрократические хлопоты и откладываются на после праздника.

И Флорин сразу же подключил все жильные канаты, всю силу мускульного насоса, чтобы оплошность была исправлена. Орал, пока не охрип, звал на помощь кого угодно. Несколько раз набирал номера хозяина и капрала и под резкое дыхание Амастана слушал их автоответчики.

«Ну что еще?» – спросил недовольно хозяин, ответив на первый звонок. Наверняка вспомнил недавние пререкания. Флорин на секунду почувствовал себя неудобно. На другом конце звякнула посуда. «Больше никуда не звони. Если нужно, отвезем его в больницу, подожди», – хозяин что-то жевал заодно со словами. Флорин ждал, пока хватило сил, а потом стал снова звонить. По предложению вызывающего тошноту и головокружение искусственного голоса оставил по три сообщения каждому: первое – с просьбой напомнить номер скорой, второе – растерянное (кажется, в ней уже не было необходимости), третье – сбивчивое, с паузами. В четвертый раз он просто молчал в трубку, и деньги закончились.

А оплошность набирала силу, и в определенный миг он осознал, что остался против нее в одиночку, что она растет и уже начинает выпихивать его в склизлую тень. Он сам, будто тяжело заболевший врач, холодно констатировал свое состояние. Сознание расщеплялось. С одной стороны, он еще оставался тем, кем был прежде, с другой – стремительно превращался в свидетеля или даже в героя трагедии, до последнего отбиваясь от признания того, что она разыгрывается именно при его участии. А она меж тем, перебирая гусеницами и лопастями, подползала все ближе и не хуже рухнувшей стены готовилась раздавить вместе со всеми его слепыми и зрячими кишками, с серым, белым, розовым и каким угодно веществом. И тогда он вцепился в руку Амастана. Она была живой, и все то, что свернулось в спираль ближайшего будущего и уже готово было развернуться в неизбежное настоящее, еще можно было остановить. Он грел ее и сжимал изо всех сил, он говорил без умолку, но рука ослабевала, течение в ней мелело. По сравнению с тем, что происходило сейчас с этой рукой, его собственные слова глушили фальшью, и он подавился их последним звуком. Тишина спустилась на них, как занавес посреди сорванного спектакля, развернулась пустым экраном компьютера, наткнувшегося на вирус, и Флорин растворился, целиком отдавшись исчезающему времени человека, которое выбрало в свидетели почему-то именно его. Под низкой красной луной, что тяжело нависла над каменной выщербиной первого и последнего дома Амастана, он осознал, что парню (было) почти двадцать один год, что у него была невеста, Ркия, что он вовсе никакой не бербер. Он – из народа имазигхен, и это означает свободный. Свободный. А бер-бер – это просто дразнилка древних римлян для тех, кто не говорил на их латыни. В самом деле, как можно было об этом забыть и какое же это было все-таки глупое слово! Только он отдал бы сейчас все, чтобы вернуться к тому времени, когда он об этом не задумывался.

Из имазигхена выходили теперь только скрип, всхлипы, рычание. Боль вгрызалась все глубже. Позже Флорин не нашел ответа на вопрос, как же сам он сумел что-либо понять, – ведь по-французски Амастан не смог вспомнить больше ни слова. Неужели он овладел вдруг арабским или даже языком тамазигхт? Или, может быть, смерть, уносившая парня, приподняла над самим собой и его?

«Двадцать один год» – десять дрогнувших пальцев рук два раза и еще один с трудом двинувшийся, «свобода» – предпоследний взгляд в небо, «невеста» – тень улыбки, попытка поднять руку, чтоб приложить ее так по-детски, нелепо, к сердцу. Пока не начал хрипло и резко дышать и на лице не проступил голубоватый узор.

На рассвете, перед тем как для Амастана вырыли гнилостную яму (puticulae) и бросили, в чем был, на дно, засыпав известкой (точно так же, как веков десять назад это совершали при захоронении рабов), он вытащил из кармана его мокрых в паху китайских джинсов мобильный с пятью номерами – его, капрала и еще кого-то, два черных камушка, – и он вспомнил, как однажды Амастан над одним из них произнес что-то вроде заклинания, блокнотик с самодельным итало-франко-арабским словариком и с маленькой вложенной в него фотографией узколицей и большеглазой девчушки, на обратной стороне которой вязью затерлась надпись, пятьдесят евро разменными, зажатые скрепкой, и два евро мелочью.

«Запомни, что он сам упал, что я никогда его не видел, что его вообще никогда не было, – объяснял хозяин, орудуя лопатой под первыми лучами еще холодного солнца. «Morte» по-румынски – «moarte», и они прекрасно понимали друг друга. – Я не виноват в его глупости, а ты, конечно, не хочешь в центр временного нахождения, где будешь торчать, пока тебя не репатриируют».

Флорин не хотел, и он подумал, что хозяин в чем-то прав: Амастана в самом деле могло никогда не существовать. Рука, которую он так долго держал в своей, исчезала под слоями земли.

Мужские слезы, или Сравнительные жизнеописания

И среди этих морских бурь высокому небу было угодно открыть нам землю, новые страны и неведомый мир. При лицезрении всего этого мы исполнились такой радости, которую каждый может понять, когда представит себе, что происходит с теми, к кому после различных несчастий и превратностей судьбы приходит спасение.

Из письма Америго Веспуччи

Паренек Амастан сам сжег свои документы и свое прошлое перед тем, как сесть в рыбачью лодку, что чудом доплыла до острова, где лет пятьсот назад пираты враждебных армий мирно пополняли свои запасы. В тот момент, когда головой вперед его вытаскивали из тонувшей шаланды и его глаза устало сморгнули мертвую женщину, у ног которой, погруженный в воду, валялся кулек с изводившим всю дорогу плачем и теперь навсегда успокоившимся ребенком, он уже перестал понимать, кто он и зачем начал этот путь.

Вначале барка шла быстро. Кап Бон, который лапой своего мыса указывал на теленка-Италию, вожделенную землю богатых и счастливых людей, казался ему в темноте ночи загадочным. Веселый Карим хвастался только что сделанной суперновым мобильником фотографией: в прорытых еще древними римлянами скалах тепло-коричневого песчаника темнели бесконечные галереи.

Говорили, что в ясные дни из деревушки Эль Хаурия, которую сейчас закат красил в лимонный и оттенки красного, можно было различить Сицилию и ближние башни Европы. Несмотря на ворох обязательных образов, эта Европа всегда представлялась ему ржаво-коричневым, вросшим в скалы городом-крепостью, вроде Айт-Бен-Хадду. А Латиф утверждал, что Сицилия когда-то давным-давно была частью Африки, а потом оторвалась от нее, как ребенок от матери.

Море в тот вечер ходило ходуном, но все же начальство решилось дать старт, в надежде, что проверок будет меньше. Кораблик мгновенно заполнился, их было здесь явно больше, чем он мог вместить и чем обещали организаторы этой экспедиции бедняков. Амастана сразу же зажали с обеих сторон, ноги уперлись в спины впереди сидящих, сзади тоже давили чьи-то колени.

Вот уже два месяца, как, продвигаясь по направлению к цели, он не мог глубоко вдохнуть: легкие заполнялись воздухом только на какую-то малую часть. Влага Атлантического океана и сады его высоко забравшегося в горы городка отступали все дальше.

Как давно он уехал оттуда! Тогда только начали говорить о предстоящем празднике вишни, и деревья, будто джигиты, стояли в белых рубахах. Заключенная в стены Quad Aggay бесилась, как и каждую весну. Крушила и молотила в щепки все, что встречала на дороге, а потом снова пыталась вскарабкаться в город, который терпеливо смотрел на нее с десятиметровых стен и мостов. И Амастан ждал вместе со всеми, хотя на этот раз ему не хотелось, чтобы река возвращалась в русло. Ведь и ее успокоение, как любое другое календарное событие, приближало его к рубежу отъезда.

Когда покидаешь город, то спускаешься вниз. Или же, наоборот, поднимаешься еще выше, – в зависимости от того, куда лежит твой путь. Оглянувшись же, видишь только деревья, повисшие в воздухе. Висячие сады в небе, корону кедровых лесов неразличимого среди гор града. Вознесшийся на восемьсот метров, пахнущий листьями апельсинов и лимонов, духмяными травами его Сефру – это место, где кладезь, зрительно отступал вдаль и с каждой минутой разрастался в сознании.

Рулевой шлюпки испугался первым. Бледный, он вышел на палубу и с трудом протиснулся меж пассажирами поближе к воздуху. Так стало очевидно, что курс потерян или что никто из них не знает, каким он должен быть.

Под утро Азиз, который, видимо, повредился в уме и убеждал, что нужно перестать есть и пить, коль они не представляют себе, как долго им еще придется странствовать, стал лупить рулевого и пытался выхватить у него руль. Он кричал и плакал, не таясь, как будто стыд уже перестал иметь для него какое-либо значение. Тот, кто был ближе, оттащил Азиза прочь. Все-таки этот рулевой мог хоть как-то рулить и сверяться с компасом, и никто другой не решался встать у штурвала, тем более что мотор хрипел, как эпилептик, как сын красильщика тканей, что каждый год приходил с родителями к чудесному источнику Лалла Рекия, излечивающему умалишенных. Несколько раз казалось, что сердце шлюпки, теперь их общее сердце, вот-вот заглохнет, но через какое-то время дыхание налаживалось, чтобы снова потом давиться синкопами, так что после первых часов дружно скрываемого ужаса все привыкли и даже начали почтительно посматривать на кабинку.

– Доберемся, братья, иншаллах! – воскликнул статный Карим слева.

– Иншаллах! – воодушевился Амастан.

Латиф, который, кажется, знал все на свете и напоминал ему одного марабута из деревни неподалеку от его родных мест, оторвал руки от лица и открыл ясные глаза. Ему нужно было оказаться в Лионе, где жила его уже месяц не отвечавшая на звонки разведенная дочь с маленькой внучкой, но до этого, если, конечно, получится, он мечтал хоть глазком увидеть один сицилийский городок, название которого Амастан не запомнил. Оттуда в тридцатых годах со своими бежавшими от бедности родителями отец лучшего друга Латифа приплыл на барке в Тунис. Тогда он еще не умел даже ходить.

– Так что мой друг оказался наполовину итальянцем, – гордо и в то же время смущенно рассказывал Латиф. – Отцу друга не разрешили жениться на избраннице, потому что, Бог их всех простит, она уже была замужем за тем человеком, который его вырастил и которого он всю жизнь считал своим отцом. Только после смерти этого неродного, как оказалось, отца друг узнал правду.

Конечно, Латиф ни за что бы не признался, что эта история произошла не с матерью его друга, а с его собственной. Четырнадцатилетнюю Фатиму выдали замуж за дальнего родственника, у которого в то время батрачил молодой сицилиец, и Латиф родился как раз тогда, когда его новоявленный отец садился на корабль, чтобы вернуться в Италию, которую он, как и многие пассажиры, в спешке бежавшие после отдачи колоний французами, в общем-то не знал.

– Это была настоящая любовь, – пытался перекричать Латиф грохот мотора, и лучи крупных звезд стекали по его лицу вместе с водой.

В конце той ночи Амастан очнулся от дремоты. Бледные, с закрытыми глазами лица соседей были намазаны глинистым тусклым светом. Их тела медленно покачивались. Стояла странная тишина. Только рулевой возился, заливая масло в поршень, опорожняя пластиковые бутылки. Он стянул мотор веревками, но мотор молчал, а вода в лодке, наоброт, ожила и начала расти, достигнув уровня их наболевших от долгого сидения коленей. Кто успел, передал свой легкий скарб наверх, где над кабинкой рулевого разместились более везучие. Вскоре море начало крутить и раскачивать кораблик себе на потеху. Взъярялось, хлестало, пыталось затащить внутрь. Латиф, стиснутый с краю, крепко обнял Амастана, защищая от обжигающих пощечин и тумаков воды.

– Все минует, – тихо бормотал он, – море успокоится, оно не всегда такое. Море – это жизнь, сынок, это просто еще одно испытание, вот увидишь, уже завтра мы будем смеяться над ним.

Но когда через какое-то непонятное количество времени окоченевший Амастан открыл глаза, Латифа рядом не было. Карим слева, белый, как морская пена, то молился, то проклинал кого-то.

– Брат, – обратился он со странной нежностью к Амастану, – видно, Аллаху угодно позвать меня, я больше не могу сопротивляться смерти. Море заберет и меня, как оно забрало Латифа, но обещай, если ты вдруг доплывешь, передать моим, что они у меня здесь навсегда, – и он притронулся рукой к груди.

Амастан не успел спросить, где жил Карим и как звали его родителей. Его мутило, тошнота заполняла собой все тело. Он пытался выкарабкаться из нее, но не находил точки опоры, рябь из воспоминаний и расслаивающихся мыслей выталкивала в рыхлую пустоту. Когда ненадолго он вынырнул, море как раз обхватило Карима гибкими руками и, убаюкивая, понесло сперва над собой, а потом, покрыв слоями из разноцветных одеял, увлекло в пучину. Из разговора в начале пути он запомнил только, что Карим (как и почти все остальные – тунисец) мог настроить любую компьютерную программу и даже придумал одну игру. А еще как он пожал ему руку: «Каждый чужеземец другому – родственник» – и улыбнулся.

Азиз сам бросился в воду. Обычно если он не помогал отцу в баре, то гонял с ребятами мяч или смотрел матчи по телику. Он знал игроков всех команд мира и был лучшим футболистом своего поселка. Не раз их команда обыгрывала соседние. «Твое место – точно в Италии, – говорили ему. – Нападающие вроде тебя там богаты и знамениты. Да и вообще, судя по ящику, это всем там удается легко».

– Скоро увидимся, – и Азиз встал на корму.

Земля уже близко, а он, машаллах, умеет плавать не хуже дельфина.

Но земли не было видно еще целый день, а Азиза уже никогда.

Людоедка Тсериэль обитала в прекрасных садах. Но, видно, и в море у нее были свои владения. Его Амастан увидел в этом году впервые. Когда-то, следя за направлением отцовской руки, он старался различить море вдали, но натыкался лишь на заснеженные верхушки гор. В бабушкиных сказках закрома Тсериэль переполнялись финиками, инжиром, циновками, и заблудившийся в колдовском мире странник мог надеяться там немного передохнуть и подкрепиться. Может, и тем, кто попадал в ее морское царство, могло что-нибудь перепасть? Но найдутся ли у морской Тсериэль компьютеры для Карима и мячи для Азиза? Ему же самому – не фиников и не финикового сиропа, а хватило бы чана чистой воды. Та, что змеилась вокруг, постоянно меняла цвет, и даже когда он закрывал глаза, его преследовал режущий, скачущий свет и его резкие, тошнотворные оттенки.

Два тела он сам и тот, кто раньше сидел вместе с ними впереди, выбросили за борт, лишь только они перестали дышать. Как долго мучился один из них! Амастан падал в забытье и возвращался, а агония смешного, низкорослого паренька все длилась и длилась. Откуда он был, как его звали, почему он плыл в Европу? Амастан ничего не знал о нем. К счастью, он сам не пил из моря. Латиф оставил ему глоток воды в своей литровой бутылке, хотя потом все-таки, как и все, кроме Ами, которая решительно отказалась это делать, он принуждал себя, словно лекарство, глотать собственную мочу.

Пить, пить, золотые шары апельсинов их сада… Прошлой зимой он срывал их, не понимая, что одного этого уже достаточно для счастья.

Говорили, что туристы доплывают до Сицилии за четыре часа, а их плавучий гроб кружило уже несколько дней.

Да и все его путешествие неожиданно растянулось. Всего-то, казалось бы, и расстояния от Сефру до Кап Бон, но между ними замешалась начинка из Феца, Маракеша, Рабата, Туниса, Суса. Когда из разных городов он звонил домой, в оставшиеся минуты младший брат успевал приглушенно и слишком быстро бросить несколько слов про Ркию. Виноградины ее глаз, пронзенные дневным светом, губы сочнее алой черешни, тонкие запястья и руки, которые во время их последней встречи у каскада были так изысканно изукрашены красной хной. Наверное, этим она хотела вселить в него надежду. Придет день, и ее понесут в носилках новобрачной ему навстречу! О, он прекрасно расслышал восклицание Латифа, потому что все, что с ним происходило в течение последнего года, было подчинено любви. Еще до той секунды, когда два года назад он увидел Ркию, он узнал бы ее среди девяноста девяти других девушек, и странным, пожалуй, даже невероятным ему казалось, что то же женское божество могло обитать и в других, что кто-то мог любить какую-нибудь обыкновенную женщину так же, как он – свою Ркию.

Ами сидела у носа корабля, и малыш ерзал у ее груди. Теперь вместо яркого тюрбана и пестрого хлопчатобумажного платья на ней были широкие спортивные штаны и бесформенная черная куртка с капюшоном, но не узнать ее было бы невозможно. Не только потому, что женщин в лагере в Сусе было гораздо меньше, но прежде всего благодаря некой азбуке преувеличенной радости, которую, помимо ее собственного желания и вопреки обстоятельствам, во всех направлениях рассылало ее тело.

Он вспомнил пересуды дядьев о том, что если женщина в одиночку отправлялась в Европу, то она скорее всего занималась там дурными делами, и потом даже по возвращении домой у нее не могло быть шансов найти себе достойного мужа. Но с тех пор, как он покинул дом, много чего произошло, и уж конечно, его больше не мог смутить прямой женский взгляд.

В Маракеше не только Мбарек, сын больного дядьки, позвавшего дать свою часть взноса на дорогу, втайне от отца торговал собой, но повсюду – в ночных барах, у рынка, практически на любом углу этого города даже скромно выглядевшие девушки и юноши предлагали себя за двадцать-пятьдесят дирхамов.

В последний день он забрел в район, где встретил только двух мальчишек, спросил дорогу и понял, что опять заблудился. Отчаявшись, начал плутать и пошел на запах корицы, куркумы, тмина, бадьяна, кориандра, гвоздики, перца, мяты, кожи, навоза, лежалого мяса, пота и всего этого вместе. Запахи бередили, отвлекали от маршрута, зазывали в прошлое, и оно казалось настолько полновесным, что точно не могло больше принадлежать тому, кто сегодня был так печален. Вскоре пряные и зловонные улицы заполнились потоком людей. Они вели навьюченных ослов, толкали повозки, катили велосипеды. У рядов лавок со специями дымок жареной рыбы напомнил о голоде и, подурачив чуть-чуть, вывел, наконец, на площадь. Снова он увидел заклинателя змей и акробатов, а в стороне – старика в темных круглых очках. Он был похож на слепого, но сразу же передразнил Амастана, изобразив гримасу, которая, должно быть, напоминала его растерянный вид: «Кажется, этот парень потерял своего осла, или осел с помощью магии напялил на себя личину парня», – проскандировал он. Народ засмеялся, старик ударил в бубен, и оркестрик подхватил ритм.

После вечерней молитвы пришел Мбарек и, побродив вокруг ломящихся от морской снеди прилавков, пройдя мимо сцепившихся на грязном ковре малолетних боксеров, они загляделись на танцовщиц в длинных платьях со звенящими подвесками. Музыка, их откровенные движения и самопоглаживания, распутство их толкающих на немыслимое взглядов, запахи этого города, веселый рокот голосов, упругие волны людей, треск куда-то спешащих мотороллеров казались сегодня объемнее, чем вчера или третьего дня и, словно опухоль, распирали изнутри, саднили, будто заноза. Невидимая, прозрачная стена отделяла его от всех остальных. Завтра эти люди будут точно так же высасывать сладковатый сок из клешней зажаренных на гриле крабов, подтрунивать друг над другом, расспрашивать о городских новостях, спешить домой с еще теплым хлебом, а его уже здесь не будет. Он вбирал в себя напоследок блеск глаз из-под платков, складки тканей, огруглость плеч, трепыхание грудей, все самое неуловимое и особенно все то, что напоминало ему о Ркие. Любая женщина сегодня казалась ему слабым отражением ее красоты и грации, танцовщицы же под светом газовых фонарей волновали и лишали его последнего мужества.

«Да как ты мог разглядеть, что они тебе улыбаются из-под никабов? – Смех кузена на мгновение перенес его в один из далеких дней празднования рождения Пророка, когда они взрывали петарды, хохотали без причины и набивали карманы сластями. – И разве ты не видишь, что это мужчины? Белены, что ли, объелся? Ну и деревенщина! А ведь сам мог бы зарабатывать, как они, ну или хотя бы, раз не умеешь так здорово танцевать, как я. Коль уж ты собрался ишачить на европейцев, не лучше ли это делать у себя дома и без особого труда?»

У роскошных гостиниц и ночных клубов фланировали по-европейски одетые юноши, подкарауливая какого-нибудь иностранца или богатого местного. «Погоди, познакомлю тебя с друзьями, – кузен подбадривающе хлопнул Амастана по спине, оставив свою руку висеть на его плече, – что делать, – работа как работа, ведь другой иногда просто нет. Утром можно учиться и подрабатывать, вечером встречаться со своей девушкой, а кому-то это даже нравится, не строй из себя невинного, и нечего судить других, это – грех».

Так что, когда негритянка в лагере перед отправкой около трех дней назад (или сколько их уже прошло с тех пор?) весело окликнула его по-французски, он не стал гадать, стоило ли с ней заговаривать и что сказали бы об этом дядьки. Другое дело, что его приготовления к отъезду из дома совпали с усиливающимися слухами о «черной опасности», о темнокожих перевозчиках наркоты, о ворах и, конечно, о проститутках. Занятый в ту пору своей предстоящей разлукой с Ркией, он не особенно вслушивался в новости и разговоры, и вот теперь эта опасность бесстыдно стояла перед ним.

– Не поможешь поднести вещи, а? – И Ами властно указала ему на коробку. – Там теплая одежда для малыша. Говорят, ночью в пути может быть холодно.

Всю дорогу в сторону спальных мест Ами болтала. Из этого чертова Марокко ей удалось достичь Испании, но испанцы депортировали ее обратно. «Наивная, если бы попасть в Испанию было так просто, он сам не прозябал бы сейчас в Тунисе», – подумал Амастан с привычным чувством превосходства над черной Африкой, ставя коробку на землю.

В отличие от него она имела право на статус беженки, – ответила, смерив его взглядом опытной женщины, Ами, которая вряд ли была старше его, но, оказывается, умела читать мысли. Она из Сенегала, и ее село – как раз на границе, где война. О, он, наверное, ничего не слышал об этом. Конечно, это же так далеко! А между тем с тех пор, как она родилась, она постоянно слышала стрельбу и плач смерти, которая не смела приблизиться к ней, пока однажды две ее сестры, возвращаясь домой в повозке, не подорвались на мине. А потом в один самый обыкновенный день вооруженные люди ворвались в их дом. Она видела, как ее муж упал, видела кровь, которая вытекала из его рта, носа, из лба, может быть, он был еще жив, но она не могла закрыть ему глаза, плакать над его телом и захоронить его, она должна была оставить его там, где он лежал. Может быть, он лежал там несколько дней. Она не знает. Кажется, с этой минуты она вообще больше не останавливалась. Но она думала не только о себе. В ней был Абду, и уже поэтому ее обязаны были впустить в Испанию. А вместо этого она оказалась в тюрьме. Ребенок вот-вот должен был родиться. И, слава богу, именно это спасло ее от насилия.

– Красавчик, тебе никогда не приходилось быть выебанным сразу несколькими марокканскими полицейскими? А вот моим подругам – да, и клянусь тебе, они этому были совсем не рады, – Ами больше не собиралась демонстрировать почтение перед любым мужчиной, Аллах был велик, но эти белые, хоть и считались мусульманами, не следовали его законам.

– Сестра, – Амастан опустил глаза, чтобы не впасть в искушение при виде ритмичных движений ее остро пахнущего тела, – думаю, что перед этим великим путешествием мы должны простить нашим врагам и смотреть с надеждой в завтрашний день.

– Конечно. Она давно простила им всем, хотя поубивала бы каждого в отдельности, – и Ами хитро засмеялась, ослепив его своим ртом. – Благодаря тому, что кобели бросились изувечивать своими отвертками ее подруг, ей снова удалось убежать. Она родила в Марокко, в лесу, и почти сразу пустилась в путь. – Ами гордо прижала к себе Абду, свесившего ножки с ее полной руки. Курчавому, как черный барашек, глазастику на вид было уже около полугода.

Так как же в результате она попала в Тунис? И неужели ей понадобилось столько времени на то, на что он, долетев из Рабата, потратил полдня, хотя, если бы продались другие материны ковры, особенно тот самый красивый, что она ткала, когда ждала несчастного Массиниссу, мог бы из аэропорта Касабланки долететь и за два часа?

Ами отмахнулась. «Что вы, белые, можете понимать в наших страданиях, – было написано на ее лице. – Если ты не знаешь, как мы добираемся через пустыню до ваших стран, как сдыхаем от удушья и жажды по дороге, прячась в грузовиках, как платим своим телом и здоровьем за кусок лепешки ради того, чтобы идти дальше, то виной тому твое равнодушие».

Все-таки, – подумал Амастан, – она, конечно, красива. Пусть не так, как Ркия, но жизнь так мощно пульсирует в ней, что эта сила пробивается через ее кожу и согревает мир.

Однажды, в тысячный раз взглянув на Ами, которая, привязав себя веревками к барке, вызвала на бой само море, он понял, что оказался последним, кто видел ее улыбку, и что ее тело уже никогда не сможет никого искусить или сделать счастливым. Абду, укутанный в чьи-то вещи, что чудом остались сухими, пытался разбудить мать, дополз до ее лица, прикорнул на груди и затих.

Кажется, именно той ночью рыбаки увидели фонарь их медленно тонувшей калоши и помогли нескольким выжившим пересесть в свою лодку.

Через тяжелые веки входили темные прибрежные силуэты людей и машин.

«Неужели мы опять в Тунисе? – промелькнуло у него апатичное подозрение. Несмотря на то что рыбаки не говорили по-арабски, его сознание отказывалось выстраивать логические связи. – Если так, – не избежать тюрьмы и отправки домой. А дядья? Ведь на семейном совете было решено, что он, после внезапной смерти отца оставшись за старшего для двоих братьев, четырех сестер и первой отцовской жены, должен был добраться до Европы и помочь всей семье вернуть былое влияние. Что они скажут, узнав, как он бездарно потратил собранные по крупицам и доверенные ему на это деньги? Хоть Латиф и говорил, что две с половиной тысячи евро в Европе – почти ничто, их семья могла бы жить на них, может быть, даже два года. Но уж лучше обратно в Тунис, чем в Ливию. Из ливийской тюрьмы если и выберешься живым, точно останешься калекой, не физическим, так моральным. Мохуд никогда не вернулся оттуда, а Камаль стал увечным».

Он лежал на песке, и кто-то растирал ему ноги, пытался согреть своим телом, укутывал в одеяла, давал воды.

Когда в носилках он поплыл прочь от проклятого моря на руках незнакомцев, ему казалось, что он по-прежнему в шлюпке. Голова горела, колотил озноб, и все еще мутило.

Минуя узкие переходы, он пробегал под высокими, как в детстве, стрельчатыми арками, дотягиваясь, пил из фонтана. Снова бежал и бежал, но в белых домах с террасами и даже на рынке, на главной площади, не было ни души. Только в мелла[14] на пустой площади среди обшарпанных и давным-давно заброшенных домов с асимметричными окнами у голубой двери сидел мальчик с закрытым лицом. Может, это еврейский мальчик вернулся домой? – подумал он, и хоть ему было страшно из-за его позы и этого платка, он все же подошел: «Где все?» – собирался спросить он, но мальчик отнял платок от лица и оказался его сестрой. Молча она указала ему за порог полуоткрытой двери, в темноту двора. Привыкнув к ней, через низкое оконце он различил два неподвижных тела на каменном полу – мать, как он ее помнил уже взрослым, в ее любимом бирюзовом платье, и новорожденного, умершего через два дня после нее. Сестра взяла его за руку, и они вошли внутрь. Там было сыро, холодно, из-под пола и из-под земли сада проступала темная вода. Он ринулся к телам, но вода поднималась все выше, и, приглядевшись, он понял, что она вытекала именно из них. Сестра, или кто-то похожий на нее, вдруг оказался по другую сторону окна, позвал его с улицы, но он не успел выбежать, по стенам пробежал полупрозрачный геккон, и там, где он только что лепился своими лапками, начали разверзаться черные трещины, стены накренялись, падали, превращались в пыль. Тьма густела все больше, и воздух превращался в свинец.

«Фин хна?»[15] – закричал он сестре, пытаясь различить блеск окна в клубах поднявшейся земли.

– Si a Lampidusa, picciottu[16], – ответил ему мужской голос впереди.

– Je suis en Italie?[17] – сделал усилие приподняться на носилках Амастан.

– Ma quali Italia e Italia, – добавил другой, лица которого было не видно в темноте, – cca ntall’Africa semu![18]

– Laissez-moi partir![19] – воскликнул Амастан, резко сев и шаря руками в поисках вещей. Только сейчас он понял, что на нем была совсем другая одежда.

– Ma chi ci cunti? – снова раздался голос идущего впереди. – Ora accuminci a spiegarici’a geografia a’stu disgraziatu? In Italia sei, bello, in Italie, in Italie, oui, oui, stai tranquillo![20] – повернул он голову в сторону Амастана, чуть накреняя носилки влево.

Про этот островок Амастан уже знал понаслышке. В его мечтах он представлялся цветущим островом свободы, и теперь неприступная бетонная стена с колючей проволокой, делящей разные зоны лагеря на клетки, казались продолжением морского бреда.

В туалете ноги тонули в зловонной лиловой жиже, и все толчки и очки были заполнены до отказа. Чтобы войти туда, нужно было перестать дышать, иначе можно было свалиться там же без сознания. Он поискал, но не нашел ни бумаги, ни кувшинов с водой.

Уже на следующий день он привык к тому, что все делалось на виду. На третий – почти перестал ощущать зловоние. Условности, удобство и целомудрие не полагались такому сорту людей, как они.

Полицейские кричали по-английски, а иногда раздавали пощечины или тумаки, придумывая разные мелкие издевательства и испытания, чтобы не скучать.

Мухи застилали трепещущими толстыми покрывалами их подстилки, обсыпали черной сыпью лица и тела неподвижно лежащих.

Зачесалось в паху и под мышками. «Блохи», – равнодушно пояснил рыжий Хадир. «Как много он знает», – не уставал дивиться Амастан. С помощью Хадира Амастан освоил и первые необходимые слова и теперь с гордостью хорошего ученика различал их в речи полицейских. Учение проходило без помех. Слова и фразы были однообразны.

Aricchiuni – гей, finuocchiu – голубой, arrusu – педик, cuinnutu – рогатый, cugghiuni – кретин, minchia – хуй, minchiuni – балда, testa i minchia, testa i cazzu – хуеголовка, figghiu di sucaminchia – сын хуесоса, scassaminchia – козел, pulla, buttana – проститутка, pezz’i mieidda – говняшка, magnacciu – сутенер, bastardu – ублюдок, va sucati un prunu – пойди пососи, сaiuordu, zaurdu – грязнуля, rugnusu – шелудивый, —

такой вот словарик первой необходимости.

Его мудрый учитель Хадир был настоящим парадоксом. Хадиром вообще-то он был раньше, а теперь его звали совсем по-другому. В своей прошлой жизни, еще Хадиром, он прожил в Италии три года. Работал в порту, и у него даже появились документы. Но однажды его забрали прямо на улице, обвинив в том, что на пункте установления личности он назвался ложным именем. Когда за три года до этого его вытащили ночью из ветхой кое-как доползшей из Зуары каракатицы-лодки и доставили в лагерь, на вопрос об имени он выдавил из себя лишь «Хадир бен Ахмад». В деревне его называли просто Хадиром, а когда нужно было отличить от второго Хадира, добавляли «бен Ахмад» или «Рыжий», фамилия ему пока ни разу не пригодилась. Говорил он так тихо и хрипло, что, не расслышав первой части имени, его записали только Ахмадом. Однако перед получением удостоверения он с гордостью собственноручно написал латиницей свое полное имя и фамилию. Вот тут-то его и вывели на чистую воду. Разве вначале он не назвал себя Ахмадом, а вовсе не Хадиром бен Ахмадом ибн Махмудом? Он уже неплохо говорил по-итальянски, но даже с помощью переводчика его захлебывающиеся от растерянности объяснения не достигали слуха судилища. Он мог наесться гвоздей (что он и сделал, и его отправили в больницу, а потом снова вернули в лагерь, отложив депортацию) или поджечь себя на глазах своих судей (кишка оказалась тонка), но они все равно продолжали бы твердить (и продолжали), что он – это не он, что он или не он поступил не по закону и за это должен быть выдворен.

Здравствуйте. У моей золотой рыбки оранды растет нарост на голове, в связи с чем на один глаз она полностью ослепла, так как он его закрыл. И на второй наполовину тоже… Что можно с этим сделать? С чем это связано? Помогите, пожалуйста. Спасибо.

Если на тебя надевают наручники, значит, боятся твоих рук. Если налепляют скотч на лицо, значит, не хотят, чтобы изо рта вдруг вырвался огонь. Если тебя привязывают скотчем к сиденью, значит, ты необходим именно на этом месте. Сиди и не двигайся, а то будет трудно дышать. Сейчас тебя отвезут домой, как маленького шаловливого беглеца. Ай-яй-яй! Ну? Набегался? Если тебе не заклеили глаза, значит, они не представляют никакой опасности, и тебе разрешено разглядывать окружающих пассажиров, встречаться с ними взглядами, подмигивать им, если хочешь. Можешь плакать. Это никому не опасно. Слезные канальцы, как видно, у тебя еще не засорились и хорошо натренированы. В самолете холодно? А кто тебя просил вообще здесь материализовываться, чтобы потом таскаться по пляжам и городам, надоедая людям, которые тоже вот с немалыми жертвами выбрались подышать воздухом среди груды тел загорающих соотечественников или просто идут, в отчаянии подсчитывая, что осталось после налогов, взносов и выплат: «Синьора, синьора, ну купите фенечку». «Начальник красивый, приобрети сережки для своей любимой».

Недалеко от Хадира сидел Маттия. Ему тоже был двадцать один год. Прекрасный возраст. Он летел на каникулы в Ливию к своему отцу-предпринимателю и всю дорогу не сводил глаз с Хадира. Маттия был добрым юношей, и даже преступников ему было жалко. Ведь если человека держат в такой броне, значит, он по меньшей мере убийца, а по большей, может быть, даже террорист.

Маттия хотел мира на земле и любил рыбок. Его золотая рыбка оранда страдала наростом, и он разослал по миру клич о ее спасении.

Рыбка будет спасена, – стучало сердце Маттии, готового к объятиям отца.

Хадиру тоже очень повезло в Ливии. Ему сломали только два ребра. Его кровь осталась на стенах, которые были уже испачканы высохшей кровью других, но она была восстановима, у Хадира наверняка были хорошие анализы. «Даже без двух передних зубов он все равно видный парень», – решила Алзахра, когда через два месяца Хадир вернулся из Трипольской тюрьмы. «Хадир светоносный, он указывает путь, он дал напиться пророку Мусе, он узнал тайны мира», – повторяла мать и плакала то ли над сыном, то ли от счастья, что он вернулся.

Чтобы набрать денег на первый отъезд Хадира, его семья продала двух коров, и теперь однорукий отец ходил по улицам, как слепой, опуская глаза перед теми, кому задолжал, так что Хадир вернулся, только чтобы снова уехать. За год работы в Ливии он накопил денег и снова приплыл в Италию. Зато теперь не только язык, даже руки не могли выдать его подноготную. Он называл себя палестинским беженцем, и на его пальцах не было морщин. Больше отпечатки прошлого не могли запачкать его будущее.

«Будем продвигаться в Северную Европу, – составлял план Хадир за день до того, как его увели в наручниках в сторону грохочущего ночи напролет самолетными винтами, дышащего дизелем в окна их бараков аэропорта, откуда отправлялся самолет в Ливию. – Наплюй, что почти не кормят, что в такую жару дают лишь одну литровую бутылку воды в день на двоих, терпи, придется ждать. Может быть, придется ждать очень долго, но главное – мы выжили и будем свободны».

«Кто знает, доплывет ли он в третий раз?» – смотрел Амастан вслед конвою. Медная копна волос Хадира, словно корона, поблескивала под солнцем, пока, все уменьшаясь, не стала дрожать в его глазах, превратившись в зеленоватое пятно, – впервые за долгое время, набухшие в тучах отстраненности, грянули слезы. Он задыхался, уткнувшись от стыда в тонкий, засаленный поролоновый лежак на полу. Но никто здесь не обращал внимания на нервные срывы, люди привыкли не замечать друг друга, если дело, конечно, не касалось одного обмылка, выданного на двадцать человек, желающих помыться. В лагере можно было повсюду наткнуться на тех, кто покончил с условностями общения. Если они и говорили с кем-то, то только с тенями и духами. Словно привидения, шаркая выданными резиновыми шлепанцами, переступая босыми ногами, если их не досталось, бродили они взад и вперед, проваливаясь взглядом в пустоту, молились на разных языках, пели со слезами псалмы, восхваляя Господа за спасение от погибели. Из Гамбии, Гвинеи, Сьерра-Леоне, Ганы, Либерии, плавающая в старых тазах по морям, путешествующая в набитых грузовиках и во внедорожниках через пустыню, здесь была, кажется, вся Африка, и впервые Амастан начал ощущать себя ее частью.

У меня такая проблема. Я боюсь ослепнуть. Зрение у меня стопроцентное, но я все равно думаю только об этом. Подскажите, что делать? Как с этим справиться?

«Может быть, и лучше, что он исчез так рано», – однажды поймал за серое крыло вылетевшую мысль Флорин. Прижавшись к иве, он вытирал влажные руки и лицо о кору. Он не отследил, когда же именно выдохлась его ненависть к хозяину и капралу. Теперь он был просто неприятен сам себе, но, пожалуй, у него больше не осталось воли, чтобы разбираться в собственных чувствах. Он разучился отличать соль островного моря от тамошней горьковатой речной воды и своих слез. Брел, как в полусне, и даже не в своем, а в тягучем сне, который снился кому-то другому. Сон пустыни, сон гор, сон случайно повстречавшегося амазигха, туманный mj-трип.

Мобильник Амастана зазвонил только однажды, но он не ответил. Что он мог сказать? Что он недавно закопал его труп? Номер не читался. Может, это были его родные? Днем раньше пришло СМС на непонятном языке латиницей. Этот номер был тот же, что один из записанных в мобильнике. Кто-то из его катанских соотечественников? Он брал телефон в руки, крутил его в нерешительности, пока через несколько дней в нем не закончилась подзарядка.

Лицо не высыхало, и он, как когда-то в детстве, двинул по иве кулаком, стукнулся об нее башкой, пнул, забрыкал ногами. «Эй, клопы и паучки, птицы перелетные, энергия космоса, в чем именно я провинился? Когда отошел от своего пути? Укажите мне, как вернуться на ту развилку, как перепрограммироваться с последней доошибочной точки. Слышите, прошу вас, уроды и гады, выдайте тайну, поделитесь, любимые суки-сволочи, я жить хочу, жить, а не так!»

Нет-нет, безусловно, этому марокканцу даже повезло. Он не успел понять, что не только не был свободным, но вряд ли мог им когда-либо стать. Исчез юным, влюбленным, как полубог. Ну какая еще невеста, которая ждет, в наше время? Нашлось бы терпение подождать следующего автобуса или зеленого света светофора! Разве не лучше, что парень не дотянул до разочарования?

Ива молчала, молчали тамариски и озерный камыш. Только река шептала что-то. По ней скользили утки, огари и казарки, а за дюнами стояли болота, и шум от тысячи перелетных птиц казался ветром.

Он не понимал слов реки, да и вообще иногда не понимал ни одного слова. Это был не его язык, и у него не было сил напрягаться. Он шлялся по городу, не замечая жары полновесного солнца, по нескольку раз за день протискивался туда и обратно через тесный рынок, уже не удивляясь розовой цветной капусте или желтым изнутри арбузам, брел вдоль арок стены к вокзалу и, пока еще оставались деньги, в закутке за гроши покупал бутерброд с огромной конской котлетой. Где-то забивали старых кляч, и их мясо, политое уксусом, щедро приправленное жареным луком, отдавало теплотой человечности. Иногда брал несколько помидоров у мужика, сонно застывшего рядом с овощным фургончиком, и мыл их на вокзале. Можно было бы съесть их и так, но поход на вокзал был почти делом. Какое-то время он еще придумывал себе дела, чтобы не свильнуть с тропки разума. На вокзале до закрытия кемарили сумасшедшие или больные, и с ними можно было перекинуться парой слов, хотя Флорин ограничивался просто приветствием. Это они научили его проскакивать в туалет вслед за посетителем, бросившим жетон.

Вокруг вокзала, в скверах, тоже тусовались бездомные. Многих он знал еще по тусовке, которая собиралась у питьевого фонтанчика постирать и помыться.

Вылезали узкие вонючие улочки. В открытых дверях, в сумерках тесных комнат сидели шлюхи. Иногда он останавливался послушать, как они бранятся между собой.

Худая ухоженная трансвеститка казалась королевой среди беззубых и выцветших био. Ее костлявые плечи покрывал легкий топ, мускулистая длинная рука с коралловыми ногтями плавно обмахивала точеное лицо красным веером. Как-то раз они разговорились, и она рассказала ему о черной, как ее волосы, лаве, которая, триста лет назад поднявшись на несколько метров, навсегда застыла на соседней улице. Их город потом буквально восстал из пепла. И Флорин подумал, стоит ли ему грезить о дне, когда он сможет выбраться из-под пепла, или лучше ждать, чтоб тот засыпал его совсем.

В другой раз полушепотом она поведала ему о подземных коридорах, в которых бесследно пропал не один человек.

Сутенер, каждый день обходящий комнаты, приметил его и позвал выпить по соседству.

– Тебе нравится Габриелла?

Флорин шумно сглотнул.

– Ну-ну, не смущайся, сговоримся, если не хватает, – успокоил его сутенер.

Одышка, сбивчивость бытия. Кто бы мог когда-нибудь подумать, что Флоринел, этот примерный ученик, ответственный сын, муж и отец, будет сидеть за столиком с сутенером? Он был здесь просто от усталости, из равнодушия, – хотел ответить Флорин, но потерял нить разговора. Кончились деньги, и хотелось есть. От воли, изношенной до лоскутов, пора было избавляться. В век, когда билет на самолет стоил примерно столько же, сколько ужин в пиццерии, когда каждый день стада мигрантов, развлечения ради перемещаясь из стороны в сторону, молниеносно скакали по давно не паханным полям культуры и выносились из Сикстинской капеллы, Уффици и Лувра, словно саранча в сахарной пудре на конвейере, у него не получалось добраться до места, которое было практически за углом и когда-то было его домом. Вяло он понимал, что оказался в некой точке невозврата, что выпал за горизонт событий, но уже не делал попыток сопротивления. Его прошлое (Флоринел на лошадке, Флоринел на надувном матрасе, Флоринел на коленях у отца, Флорин – юноша, отличник и упрямец, объездивший все раскопки и облазавший все архивы, Флорин в свадебном костюме) отходило все дальше. Пожалуй, оно принадлежало уже кому-то другому, и сам он себе был так же знаком, как совершенно чужой человек.

Нравилась ли ему Габриелла? Она нравилась ему, как что-то неправильное, как нарушение, которое с некоторых пор царствовало над ним и постепенно, почти незаметно отвоевывало пространство у всего понятного, ясного, незыблемого. Земля тряслась, устои не стояли, да, ему нравилась Габриелла. Своей надломленностью и уязвимостью, своим смятением, которые могли сделать ее такой открытой по отношению к другому, потому что таким, как она, таким, как он, некуда было отступать, не за что было цепляться.

В его ролексе давно села батарейка, но он этого не замечал, ему было безразлично, который может быть теперь час или день. Следом за временем, как водится, пошло вкривь и пространство. Полопались швы, из распоротой туши механизма вываливались окровавленные колесики и пружинки, и он все больше убеждался, что находится вовсе не в одной из европейских стран, а в каком-то космическом путешествии.

– Нет, никакого мультикультурализма здесь нет, – повторил он, взглянув на китайскую пару, присевшую на фонтан недалеко от нас. Девушка, озираясь вокруг, рассматривала скульптуры и с непроницаемым лицом откусывала от банана, юноша одной рукой поглаживал ее локоть, а другой – листал страницы. Издалека было не видно, но наверняка это был путеводитель. – А тогда, до вмешательства христианства, хотя рабство было еще более тяжелым, чем сейчас, мультикультурализм все же был. Тот Рим напоминал сегодняшний Нью-Йорк, а может, он был даже более многонациональным. Евреи, греки, египтяне, сирийцы – все эти работники порта, грузчики, мелкие торговцы жили в основном за Тибром. Большинство из них стали потом адептами Кресто, который спас их от отчаяния и маргинальности. На земле они становились сопричастными своим хозяевам, а на небе им могло повезти больше, чем тем, кто с ними плохо обращался. Храмы Изиды, Сераписа, Митры, Кибелы, даже германского Белена, ну и первохристианские церкви, которые, разгромив или надругавшись над святыми изображениями, понастроили на месте разрушенного, – все это еще тут, под нами, – и он притопнул для убеждения старым коричневым башмаком. Несмотря на небольшой рост, ступни у него были широкие, крупные, словно специально для быстрой, неутомимой ходьбы.

Существовал где-то небесный Иерусалим, и это небесное не было, во всяком случае пока, материальным. Подземный же Рим дышал под нами, и в любой момент, выпучивая глаза во тьме истории, можно было спуститься в его чрево. Однако город продолжался под землей не так, как это случается с любыми более или менее старыми и крупными городами, где за непримечательными дверями открываются заброшенные бомбоубежища, туннели метро, бункеры тиранов и крысиные логовища. Конечно, и это все было ему присуще, но здесь на глубине стояли дворцы и храмы, посвященные любому, даже самому неконвенциональному богу огромной империи, проходили мощеные улицы и протекали подземные реки, как посреди какого-нибудь озера Светлояра. Угнездовываясь в застывшем после извержения вулканов туфе, постройки на самом деле доходили тут, наверное, вплоть до земного ядра.

А иногда забытый град и сам, словно доисторический ящер, вылезал наружу. На разбросанных зеленых окраинах в высокой траве торчали гигантские позвонки полуразрушенных акведуков. Когда-то темно-красный сносившийся многоосевой хребет бесперебойно качал прозрачную кровь миллинному населению, через чьи черепа, усеивающие лучи консульских дорог, проходили сегодня новые трубы и прорастали корни цветов и деревьев.

– А тебе не кажется, что со времени твоего приезда прошло всего несколько месяцев, хотя на самом деле… А кстати, сколько лет прошло с тех пор, как ты здесь? – задала я, наконец, классический эмигрантский вопрос, почему-то смутившись и опустив глаза. Под слоем брони из булыжников невидимо пролегала другая жизнь, только что вызванная из небытия нашими разговорами.

– По календарю почти десять.

Хотя каждый полдень, отмеряя время, на Яникульском холме палила пушка, бесприютный Янус следил, чтобы все крутилось исключительно по кольцу и никуда с него не съезжало. Да, со временем здесь явно были какие-то помехи. А может быть, так было только для нас – людей с резко отсеченным прошлым и редуцированным настоящим.

– Я не узнаю даже места своего детства. Иногда мне кажется, что со времени моего отъезда прошло лет сто.

Места детства были как раз одними из первых, которые я тоже перестала узнавать. Разве можно, например, сравнить мою реку, где ловили майскую корюшку, куда однажды по моряцкому обряду с камнями на шейках были брошены мои умершие цыплята Стасик и Машка, с тем, что протекало теперь под фешенебельными апартаментами новых жильцов? Жаме вю, жаме вю, пшел, лживый образ, я никогда тебя не видела. И все-таки это была та же река. Именно город Эр учил тому, что у каждого события и вещи в мире должен где-то быть подлинник или прототип. Особая разновидность дежавю, двойное ощущение проживаемого шепотом отставало на шаг от официального расписания. Как будто изображение и звуковая дорожка происходящего были наложены на фильм, где некий актер совершал примерно то же самое, что и ты. Или кто-то декламировал текст, в котором отдельные куски почему-то не совпадали с прекрасно известной тебе книгой. Разница улавливалась с помощью мышеловки перекрестного сравнения, а пространство погрешности между двумя изображениями или текстами как раз и было тем островом свободы, где ни про один образ, ни про одну запятую невозможно было бы сказать, что вот это есть то-то и то-то. Нет, оно было и то, и это, и еще что-то.

«Пойму этот город, как все предыдущие, и – по коням!» – обещала я себе множество раз, но шли годы, углублялись две вертикальные морщины на лбу, как гром среди ясного неба, как снег на октябрьском солнечном холмике, появился серебряный волос на лобке, потом два-три заблестели на голове, а разгадка не давалась. Каждый день казалось, что вот-вот что-то должно наконец начаться. С утра дятлом в виски колотила псих-надежда: бум-бум, ясность – за поворотом, бум-бум, но к вечеру все сходило на нет. Может быть, так я проживала свой бесконечный День сурка (который я посмотрела раз пять), и для того чтобы вернуться в реальность, должна была понять, в чем именно заключалась моя ошибка? Впрочем, в местах, откуда я была родом, о весне гадали скорей по пробуждению бурого медведя, так что я, видимо, зря только тратила свое время на какого-то заокеанского крота.

Из этого, следуя статистикам, четырехмиллионного (и неисчислимого в реальности) ландшафтного края торчали выступы, за которые цеплялись, в нем зияли впадины, в которые приходили спать, но он умудрялся отталкивать противоположным всему полюсом любое притяжение. Как и Флорин, я чувствовала себя в нем только прохожей, хотя мы знали его вдоль и поперек, и получше многих местных. Ведь им не нужно было отсиживаться в барах или прятаться от дождя и жары в церквях, вестибюлях больниц и вокзалов, помнить дни открытий выставок и бесплатных фуршетов, концертов и зрелищ, знать наиболее чистые туалеты каждого района и держать в уме место, где готовят лучший горячий шоколад, благодаря которому можно было не только наесться на весь день, но и почувствовать себя гурманом, а не просто ординарным потребителем пиццы (кстати, приноравливаясь к туристическим вкусам и уступая пиццерии новым владельцам, вешающим на месте старой вывески свои шаверма и кебаб, их с каждым годом пекли все хуже). Как и большинство пришлого люда, мы знали все входы и выходы города, любую брешь в его стенах, но он по-прежнему оставался для нас неразгаданной шифровкой. Неуловимость его была связана еще и с тем, что в нем одном размещалось множество других городов, а порой даже стран, вроде Ватикана или Яилати.

Что касается этого последнего государства, то у него, как я уже упомянула, не было видимых и четких границ, и, концентрируясь на периферии, днем оно капельно смещалось к центру и почти полностью захватывало его ночью.

Уже начиная с десяти вечера, паралелльно улицам с вынесенными столиками и пирующими за ними компаниями шумных аборигенов, в противоположную от центра сторону грузно шел общественный транспорт, заполненный почти не видимыми днем существами. Они суетились на кухнях ресторанов, мыли туалеты, приставали с просьбой купить то носки, то светящиеся вечером неоновым светом летающие диски или силиконовые мордочки с трухой внутри, меняющие выражение под нажатием пальцев. В надежде получить монету, на центральных улицах и в ресторанах они настырно всовывали в проходящих женщин розы, по слухам, подобранные после многочисленных ежедневных похорон, что, конечно, не соответствовало действительности, но не отменяло совершенно жалкого вида этих пахнущих пустотой цветов. Стоило лишь упасть первой капле дождя, они, как скороспелые грибочки, в любое время суток вырастали из ниоткуда с зонтиками в руках. За считаные секунды, завидев финансовую полицию, они делали тюки из простыней, на которых до этого красовались сумки-реплики «луивитон» с «гусями», и удирали с ними, маяча в переулках белыми горбами. Конечно, не они их подделывали и не они организовывали лавочку, они просто стояли, словно черномраморные столпы, погружаясь в мечты: авось что-нибудь да перепадет на ужин благодаря желающим сэкономить дамочкам.

На улицах от яилатцев отмахивались, как от мух, в ресторанах туристы нахваливали их итальянскую кухню, в бутиках примеривали сшитую ими под грохот машинок в каком-нибудь пригородном бункере одежку. «Что ж итальянцы никак не могут справиться с этой заразой? – сетовали порой мои компатриоты. – Почему их не залавливает полиция или не мочат хулиганы? Наверное, это мафия, которая платит местным органам? – Европа слишком мягка, позволяя им безнаказанно портить вид».

Кстати, те, кто не нашел арендаторов своего тела, и те, кто не имел или жалел евро на питье кофе ради посещения тубза, портили своей неизысканностью, своим унылым видом не только пейзаж и настроение граждан, но, ошиваясь у метро и под портиками, нещадно изгаживали и воздух, испражняясь порой прямо на улице. Нищеброды и засранцы, они не понимали, что у нас в Зап. Европах было не принято, как у них, писать итэдэ прям в общественных местах.

Тускло освещенные изнутри автобусов и электричек, проплывали грубые маски их лиц, в которых без улыбок вымученной услужливости трудно было узнать дневных рабов. Может быть, все их силы в этот момент устремлялись туда, где они когда-то произнесли свое первое слово, где когда-то (и, возможно, все еще) были любимы, где все слова им были понятны. А может быть, кто-то, обжигаясь об унижения прошедшего дня, в мечтах сладострастно мочил своих хозяев, входя в ментальное пламя священной мести, и этот огонь перекидывался на соседа, а потом – на другого, пока не охватывал всех. Словно китайские фонарики, летели над городом горящие шкатулки, и в преходящее тепло молчаливого взаимопонимания входили из темноты все новые подолгу зябнущие и топчущиеся на остановках фигуры.

Те, которые ехали домой около десяти вечера, могли иметь документы, а те, что за полночь, – чаще были нелегалами.

Около трех утра, когда, повизгивая на резких тормозах, новенькие, подаренные к совершеннолетию машины набухавшихся подростков возвращались в Париоли, Прати и виллы Ольджаты, в автобусы-совы опять набивалась темная масса подпольных, чтобы под утро после бесконечных рабочих часов незаметно вползти в свои многоспальные норы.

Так итальянская экономика возвращалась по домам. Тише воды, ниже травы.

Чьи мы?

Белые рубашки матросов надувались ветром, как паруса. Женщины не знали, за что хвататься – за юбки, за шляпы, за распадающиеся прически? Море бесновалось, пляж пустовал, чайки орали отвратительными голосами. Горы были сизыми, будто бы с утра уже наступил вечер. Где-то вполсилы играла музыка, но сегодня никто не танцевал. Хотелось мчаться к гребням, что вздымались и плевали во все стороны, но Надя вцепилась мне в руку. Как всегда, мы зашли в магазин, где в сумрачном вестибюле с высоким сводчатым потолком и синей мозаикой шарик от пинг-понга вертелся и высоко подскакивал на струе фонтана. Это было одно из чудес, на которые можно было смотреть часами, но сегодня мне было не до него: как и все, я ждала шторма.

Солнце так и не появилось. От холода мои ногти посинели, а руки покрылись гусиной кожей. Надя дала мне свою кофту, и я завернулась в нее, как в тулуп.

Бредя с потяжелевшими сумками к нашему общежитию, в конце аллеи на поляне у бананового дерева мы заметили пестро и очень красиво одетых людей. Женщины были в юбках до земли, мужчины в ярких жилетах поверх расшитых рубах. Но что самое удивительное, среди них был настоящий медвежонок!

Я потянула Надю за руку со всей силы, и на этот раз она послушно пошла за мной.

Вокруг людей лежали тюки и торбы, решета и сита разной величины. Девочка чуть постарше меня, в синем длинном платье и штанах, увидев нас, стала делать шпагат, а потом колесо и сальто. Выворачиваясь наизнанку, платье закрывало ее лицо и раздувалось ветром, из шаровар видны были только худые смуглые щиколотки и ступни. Всякий раз, заканчивая одну фигуру, она поднималась и смотрела на меня в упор с каким-то вызовом.

Женщина в малахитовой юбке и оранжевой блузке, с черно-смоляными волосами, улыбаясь, обнажила ярко-белые и золотые зубы, подошла к дереву и отвязала медвежонка. Он встал на две лапы и проковылял взад-вперед. Женщина потрепала его за толстую короткую шею и оскалилась на Надю золотом:

– Положи зэркальц на рука, не бойся.

Надя достала из маленькой сумочки зеркало и положила себе на ладонь.

– Ты добрая, хорошая, а эта дэвочка не твоя, – читала женщина по руке, пряча зеркальце в своем кармане, – она ничья. Циркачка ты, актриса, но теперь ты одна в высокая башня.

Тяжелое, почти черное небо давило все сильней, ветер рвал одежду и клонил ветви деревьев к земле.

Что значит, что я «ничья девочка»? И разве Надя сидит в башне, а не живет со мной? Я впилась ногтями в ладони, и слезы с трудом отступили. Надя стояла растерянная.

– Позолоти ручка, сестра, – как будто встряхнула ее женщина, – сколько можешь, дай, нельзя без дэньги гадать.

Надя снова открыла сумочку и вытащила оттуда монету.

– Есть у тебя милый человек, он любит тебя, и мертвец тоже, но он добрый, ты здесь, на земле, другого любишь, вы старые, жалей его, а жить будешь долго.

Ком разрастался у меня в горле. Я не знала, что у Нади есть такая сестра. Но почему они только сейчас встретились? Почему она такая бедная, что просит у нас денег? Зачем мертвец ждет Надю?

Надя встряхнула головой, отмахиваясь от всех этих слов, и рассмеялась.

Я тоже вслед за ней, подрагивая губами, растянула щеки с усилием «ну просто невероятно вежливой малютки». Мне казалось, что, если я буду улыбаться, они мне не сделают ничего плохого.

Молодая женщина в шапочке и с длинными черными косами, все это время кормившая ребенка грудью, которая выглядывала из-под бирюзовой кофты, посмотрела мне в глаза, и мне показалось, что я оказалась в жарком шоколадном море.

Девочка продолжала выделываться передо мной.

Один мужчина, в белой рубахе и красной длинной куртке поверх, стал что-то напевать, другие подхватили. Песня была протяжная, грозная, похожая на подступающий гром, который никак не мог грянуть с самого утра. Но вдруг ритм ее сменился. Люди начали приплясывать и выкрикивать: «Оп-оп!», и звонкий голос Нади тоже оказался в этом хоре.

Двое мужчин, один с усами, а другой с усами и короткой бородой, заиграли на дудках с широким раструбом. Третий подхватил скрипкой, четвертый загремел бубном.

Девочка сошла с коврика и взяла меня за руки. Отклонившись в противоположные стороны, все быстрей и быстрей под свист и грохот мы помчались по кругу.

В вихре мне казалось, что и медвежонок переступал с одной лапы на другую, как вдруг девочка разжала руки. Снарядом я полетела в толпу и почти сразу, с еще закрытыми глазами, затылком почувствовала мягкое тепло. Вверху смеялись рот и ноздри женщины с черными глазами, которые теперь были прямо напротив моих. Ее длиные косы щекотнули мне щеку. Ткань ярко-гранатовой юбки была твердой и шершавой. Прямо надо мной лежал на руках малютка, впившийся ртом в грудь. Я выбралась и прижалась к Наде, которая тем временем подбежала мне на помощь. Девочка продолжала прыгать, словно шальная, и то и дело посматривать на меня. На всякий случай мы отошли от нее подальше. Я пыталась больше на нее не смотреть, но ее фигурка приковывала взгляд, словно шарик от пинг-понга. Тогда я закрыла глаза и услышала, как, проходя через меня, зазвенел, падая с высоты, то студеный, то теплый голос Нади. Это был какой-то вальсирующий и жуткий мотив, и я тихонько повторяла за ней загадочное: Стриде ла вампа[21].

Допев, Надя поклонилась, как в театре. Мой пульс все еще несся, опережая заданный ритм. Все хлопали. Мужчины подошли целовать ей руки, а женщины опять клянчили денег и пытались продать нам деревянное сито и какой-то черный порошок с металлическими блестками, которым они мазали себе глаза. Девочка снова стала вести себя как чужая. Мы попрощались и двинулись в обратный путь.

Но когда нужно было повернуть, на том пункте, на котором вся эта картина, фантастическая и дикая, исчезла бы навсегда, я вырвала руку и побежала обратно. Если я была «ничья», мне совсем необязательно было идти вместе с Надей.

Надя догнала меня очень быстро. Из сумки, которую она поставила на землю, выглядывала белая алюминиевая крышка от молока и зеленый лук, и мне стало немного жаль себя, что я больше не смогу есть Надины супы и каши. Пытаясь меня обнять, она сильно наклонилась, и откуда-то из ее недр выскочила бежевая коробочка. Та самая, что Надя пристегивала всегда с внутренней стороны одежды.

Теперь, когда она валялась на дороге, я заметила, что от нее отходил провод с кнопкой на конце. Надя стремительно, по-воробьиному склюнула ее рукой. Вставив кнопку в ухо, она несколько раз щелкнула пальцами у себя перед лицом. Потом окинула пустым взглядом небо, деревья, убегающее куда-то поле, взяла меня резко за запястье (кисть я хорошенько сжала в кулак), вытащила кнопку, убрала коробочку в сумку, и мы снова двинулись. Я тихо всхлипывала, а Надя, с лицом цвета гравия, с резкой складкой между темных бровей, молчала. Во всей этой кутерьме она оцарапала себе локоть о какой-то куст и сейчас, подтягивая вверх руку с сумками и одновременно приседая, чтоб меня не выпустить, прижимала к ранке батистовый платочек с вышивкой крупной незабудки и маленьких ромашек по углам, доставая его из щели между своей ладонью и моим запястьем.

– Надя, прости, пожалуйста, – сказала я тихо. – Я больше так не буду, ты просто меня мало ласкаешь, я хочу к маме, домой. Почему они сказали, что я ничья? Чья я? Я чья? Я ведь чья?

Надина блузка трепалась порывами ветра, волосы выбились из узла и падали на плечо. Одна шпилька высунула горбик, который вдруг полыхнул золотом. Небо разорвалось пополам беснующейся молнией. Деревья гудели, и, наконец, грянул гром. Весь мир орал и гудел, а Надя молчала.

Тогда я снова вырвалась, забежала вперед, расставив руки в стороны и запрещая ей идти дальше, закричала вверх на всю вселенную так, что мой крик, наверное, донесся и до этих странных людей, и до моря, и еще с утра спрятавшиеся чайки ответили ему раскатистым воем: «Надя-я-я-я-я!»

Надя остановилась и ответила мне очень спокойно и четко, будто заводная игрушка:

– Детка, я ничего не слышу. Сейчас придем домой и все поправим.

Буффонада в портиках Экседры, или Фабула Ателлана

Привет, ребята, я был в Дублине много лет назад, но не исключаю, что скоро вернусь, потому что в Италии нет работы…

С сайта XXI века по поиску работы

– Итальянец?

– Никто не идеален, господин инспектор.

Из фильма Франко Брузати «Хлеб и Шоколад» (1973)

– Тебе далеко ехать?

От шумно пульсирующей, начинающейся за фонтаном Наяд искусственной артерии Национальной улицы отходили перпендикуляры с названиями главных городов всех регионов. Эту обширную, плохо зажившую рану нанесли городу чужие, пьемонтские люди. В спешке они заставили ее модными фасадами, вдули просветительский, казенный дух больших магазинов и офисов конца девятнадцатого столетия в застрявший в вечности город, и вот он уже неуклюже дотягивался до идеи секулярной европейской столицы. Однако стоило внедриться вправо или влево, как истинный Urbs возвращался, словно выплывший ныряльщик или, точнее, ныряльщица.

– Ну что? Так тебе куда? – повторила я, напрягая связки из-за грохота машин.

– А тебе? – скорее угадала, чем услышала я ответ и поняла, что так просто от него не отделаться.

И все же не каждый день мне встречались подобные собеседники.

Собеседник, впрочем, уже успел оправиться от мысли о нашем возможном расставании, просто-напросто отбросив ее.

Для нормальной беседы, если подходить к ней по-хорошему, по-русски, необходимо было бы снова присесть, но по-итальянски это было совсем не обязательно. В их conversare главным было «con» – «с», чтобы «вместе» с кем-то вертеться в одном и том же месте. Мой приятель был румыном, и, скорее всего, ему тоже можно было не садиться, но, затянув меня в очередной бар, он предложил кутнуть, заказав кофе не у барной стойки, а аж за столиком и после этого, наконец, разбежаться. Или разойтись, расползтись, разлететься. Мы пока не знали, как там получится. Это двойное копание в генетике слов превращало меня в аритмичного астигматика, хотя изо всех сил я стремилась к ясности. Чтобы на время усмирить хаос, нужно заговорить его, рассуждала я, простой и доступной речью. Однако все равно там, где для других была прямая тропа или долина, я видела бугорки или ямы. У Флорина наверняка была та же глазная болезнь, вот почему, возможно, мы так быстро и прихромались друг к другу.

Кофе здесь был еще хуже, чем у «сицилийцев», цены раздутые, выбор небольшой, зато заведение выходило амфитеатром прямо на сцену площади, и мы могли любоваться ею, словно первой балериной с бельэтажа.

Несмотря на Античность, в ней было что-то от юного, нагловатого московского размаха.

– Очень просто, – сразу расщелкнул орешек мой учитель истории, – над этой площадью витает Диоклетиан.

– И при чем же тут Москва? – посмотрела я на всякий случай наверх.

– Во-первых, он запачкался в крови мучеников, канонизированных всем христианским миром. Или его запачкали, потому что многих мучеников никогда и не существовало, во всяком случае в этом городе. А во-вторых, перечеркнув все кропотливые достижения римского права, свою солдатскую ручищу он протянул через века от первого и настоящего прямо к вашему Третьему Риму. Вот только в своих богоизбраннических амбициях вы через тринадцать веков совершили языковую подтасовку, потому что центр Римской империи называли не Вторым Римом, а Новым. Еле заметная нам разница, но для людей того времени она означала непрерывность той же Империи. Так что третий – просто самозванство или самохвальство, как у Муссолини. Но он хотя бы играл на своем поле.

Что ж, получалось, что название республики (общего дела) шло этой площади как корове седло. На этот раз я решила пропустить мимо ушей его каверзные невротические выпады. Мне было безразлично, считалась ли моя родина Римом или нет, зря он старался меня задеть. Ох уж эти румыны. Никак не могли обойтись без мизантропии и надрыва, а ведь нам нужно было успеть разместиться за столиком, чтобы поскорей начать разглядывать декорации, пока еще оставались хорошие места в первых рядах партера! Это местечко, когда-то восхитившее Петрарку, могло поводить не только по раздевалкам и банным залам с их грубыми лицами древних атлетов из крупной мозаики, но и по средневековым монастырским садам или по комнатам ренессансных дворцов, где случилось не одно преступление, – предвкушала я спектакль.

Мрачный осколок, оскал Античности цвета запекшегося мяса и поставленный напротив него аляповатый фонтан начала двадцатого века, на граните которого мы просидели так долго, отменяли привычные представления о прекрасном. Справа от церкви, которая была когда-то баней с бассейнами и спортзалами (а не как я привыкла, наоборот) замерли в многопудовой поступи кирпичные глыбы стен, будто доисторические животные, забредшие сюда по ошибке.

– Площадь республики? – Посмеиваясь, пожилой официант нашарил в широком кармане передника свой замызганный блокнотик. – Для нас, – он действительно говорил с явным римским акцентом, – «республика» значит хаос, галдеж. Кличка у площади совсем новая. Ее настоящее, многовековое название – Экседра. Но чем она в самом деле теперь не республика? Все куда-то бегут, толкаются, кричат.

Тотчас же его слова были подтверждены шумными возгласами. Служащие, вырвавшиеся с какого-нибудь совета-заседания, пришли наконец перекусить, пусть и в необеденный час. Устав от офисной рутины, они дружно накинулись на свежие новости.

– Вот вам и интеграция, о которой нам так увлекательно рассказывали, посмотрите-ка! Добро пожаловать разбойничать в нашу страну, дорогие гости! – за взвизгом отодвигаемого стула последовал глухой, хрипловатый голос из-за моей спины. – Интересно, почему прекраснодушные политики, которые тешат нас сказками о прелестях смешения культур, не объявят референдума, чтобы мы сами решили, согласны мы принимать этих сукиных детей или нет?

– Результаты были бы неподходящими, потому и не объявляют, – вступил второй, в произношении которого слышались слабые сицилийские нотки. – Посмотрите-ка, что происходит: режут, грабят каждый божий день, сотни смертей от рук иммигрантов, это же просто варвары! Никаких традиций, никаких устоев, забивают нас уже прямо у символа нашего города!

– Всех подпольных иммигрантов принудительно – в наручники и отослать отправителю, – откликнулся третий. – Этот сюрпризец нам приготовили наши милейшие политики, мерзопакостные коммунисты, будь они неладны. Все по их вине! Бедная Италия!

– Ты прав, вся эта гадость свалилась на нас вместе с Берлинской стеной. Но и церковь со всеми своими объединениями подсобила. Ведь ни в какой другой стране мира нет такого количества ассоциаций, обогащающихся под видом помощи несчастным, все эти святые отцы – просто волки в овечьей шкуре! Это при нашем-то кризисе мы должны отрывать от себя на их нужды по три миллиарда в год, когда они даже не платят налога на недвижимость! Странная у нас республика, нечего сказать! Оливкового масла, пожалуйста, – вернулся первый голос.

– Последнее время нам напоминают, что среди нас тоже были эмигранты, но мы-то несли образование и культуру отсталым народам! Уже столетия назад наши предки-католики, – и незачем напрасно обвинять церковь, – обучали темные народы. Строили школы, возводили храмы, делали прививки младенцам, которые до того мерли как мухи. А эти ведь – наоборот – гадят и разрушают. Вот Милан, например, был раньше прекрасным городом. Мы трудились, и все еще продолжаем, на всю страну, и город наш рос на славу, а сейчас – это просто касба, мусульманский притон.

Наконец я обернулась. Их было трое. Мужчины среднего возраста вполне симпатичной, хоть и затертой наружности. В руках у одного была раскрытая газета.

– Ну, снова старая песенка про Милан, который горбатится, когда остальные палец о палец не ударят. А Рим, конечно, – вор, который у вас все отхапал, да? И когда это Милан был прекрасным городом? Ты, наверное, его перепутал с Неаполем или Катанией, – засмеялся римец, а сицилиец улыбнулся в усы.

– Сперва выходцы с Юга, а теперь эти негры заполонили собой наши края, им, наверное, еще в детстве дают заглотить магнит, иначе непонятно, почему их прямо так и тянет на север, – продолжал бубнить обиженный миланец.

– Простите, а что произошло? – обратилась я, не дослушав, к еще одному мужчине, сидящему тоже с газетой в руках за соседним столиком.

– Не знаю, госпожа, о чем речь, я ничего не слышал, простите, – захлопнул он веки.

– Да о том, что вчера вечером у Колизея двое румын опять избили и ограбили итальянца! На этот раз – журналиста, – ответил за него миланец. – Вы заметили, кстати, что большинство преступлений совершается одними и теми же национальностями экстракоммунитариев?[22] Румынами, славянами, североафриканцами, ближневосточными. Вот их в первую очередь и нужно отправлять домой. Прямо под зад! Сами-то они к себе не жаждут, у них-то самих законы построже, чем в нашей добренькой Италии. Бросить их по одному в море с камнем на шее, вот и все. Никто по ним плакать не станет!

– Вот пусть из Милана и присылают подмогу, чтобы бросать. Наше море – ваши руки. Вы же так любите труд. Кто вам будет в Риме камни таскать, да еще и к шеям привязывать? – усмехнулся римец. В его паруса, кажется, дул уже совсем другой ветер.

– Господа, – из-за еще одного столика поблизости вмешался, подняв лицо от айпада, паренек с бородкой, – ведь есть презумпция невиновности: вина не доказана, нет смысла сейчас кого-то обвинять. Простите, но в вашей речи есть несуразности, – повернулся он к миланцу, – славяне, североафриканцы, ближневосточные, как вы выразились, все это – никакие не национальности. А румыны уже, можно сказать, не экстракоммунитарии. И откуда вы знаете, что это были румыны? Сам пострадавший подтвердил, что не мог разглядеть и по речи установить национальную принадлежность преступников.

– Да потому что это весьма правдоподобно, молодой человек!

– Правдоподобно? И это вам кажется достаточным аргументом для обвинения? А если я скажу, что весьма правдоподобно, что вы, например, украли у меня кошелек?

– Ну и хам, стыдитесь, молодой человек, развешиваете уши для сказок левой шушеры, вместо того чтобы учиться, работать и содействовать благу своей страны, – загудели мужчины, среди которых было прибавление. Подошли две их знакомые, наверное коллеги.

Пока женщины что-то заказывали, молодой человек, пощипывая растительность и завивая ее в колечки, извинился, но заодно напомнил про недавние обвинения румынок и румынских цыганок в похищении детей.

– Все эти нападки оказались беспочвенными, а люди были избиты толпой, унижены. Мы живем в состоянии коллективного психоза, – его руки не могли успокоиться. – Прощения нужно бы попросить у этих безвинно оклеветанных страдальцев.

– Прощения? Страдальцев? – взвилась женщина, расправившаяся, наконец, со своим заказом. – Прощения, простите, за что? За то, что румынки воруют у нас детей? Если потом какая-нибудь окажется невиновной, что ж поделаешь. Ой, бедняжка, ее избили! Она должна была бы ополчиться не против нас, а против своих же. Мы им даем приют, кормим их, так пусть хотя бы ведут себя смирно и себя контролируют. Бедная наша Италия!

– Пора отставить ханжескую благопристойность. Если политики не справляются, пусть вмешивается полиция, если полиция слишком слаба, возьмем оборону в свои руки! Не только румыны, а вообще все экстракоммунитарии, как правило, бездельники и преступники. Мы их содержим, государство снабжает их несметными суммами, и никто из них не платит налогов, – подвела окончательный итог вторая женщина. – Ну а румынских зверюг нужно просто выпроводить обратно в их темный лес.

– Пойдем-ка отсюда, – шепнула я Флорину. – Мне, кстати, пора.

Я стала подниматься с паскудно трепыхающимся, будто полудохлый мотыль, сердцем, заклиная себя не вмешиваться, и он тоже выпрямился вслед за мной, – ну вот, и слава богу, все без эксцессов, – успокоила себя я, как вдруг столик, отъезжая, резко взвизгнул, тормозя и упираясь копытцами в мрамор.

Так было дано трубное начало речи побледневшего и мелко трясущегося оратора. Казалось, он собирается произнести новогодний тост:

– Господа, прошу внимания, посмотрите на меня как следует. – И все, действительно, отложив приборы, посмотрели на него. – Вот я тут весь перед вами, страшный экстракоммунитарий. – Его голос понемногу набирал силу. Акустика в портиках была превосходная. – И у вас есть несколько минут, чтобы разбежаться, потому что я не только экстракоммунитарий, но я еще и румын, и прямо сейчас я начну вас, как у нас водится, грабить, убивать и насиловать, – и вдруг со страшной рожей и жестами он притопнул в сторону женщин.

Мужчины вскочили, заслоняя их, вцепившихся в сумочки и подвизгивающих.

Официанты сразу же услышали зов. Мягко и игриво, как будто говорили с маленькими детьми, они попытались утихомирить перепалку. Им совсем не хотелось, чтобы на помощь приходил кто-нибудь другой, вот уж в ком не было надобности, так в этих других с их черной формой с красными лампасами, к тому же разыгрывающаяся сцена могла отпугнуть потенциальных посетителей. Некоторые прохожие уже остановились понаблюдать и послушать, а бармены, место которых было за стойкой, повылазили на улицу, и в портиках, где в древности проходили театральные представления, начался современный спектакль на актуальную тему.

– Che d’è sta repubblica? Что тут за республика, что за балаган? – Наш пожилой официант заговорщицки подмигнул и успокоительно похлопал Флорина по спине, но тот, захваченный своей следующей репликой, был уже непроницаем для подобных братских жестов.

– Ваши рабочие, которых поувольняли да повыпихивали из обустроенного быта, выходят на демонстрации, получают мизерное пособие, вешаются, сжигают себя заживо от отчаяния, – он прикрыл глаза и запрокинул лицо, словно поющий Гомер. – Знаете, сколько в Румынии итальянских фабрик? Они буквально расползаются по нашей земле. И какая-нибудь сшитая там для вас тряпка стоит здесь больше, чем месячная зарплата моей жены, которая там на вас вкалывает. Стоит больше, чем то, что я посылаю ей отсюда на наших детей, каждый день без страховки и гарантии рискуя больше их никогда не увидеть.

Посыл был дан мощно, и можно было быть уверенным, что во втором акте пьесы о тирании капитализма главный герой, которого, оказывается, как Одиссея, где-то ждала жена, наверняка совершит что-то весьма неожиданное.

Если бы я, приличная женщина в возрасте, уселась в тот момент справить свою нужду у всех на виду, это не было бы таким вызовом, как катастрофическое нарушение табу Флорином. Иммигранту, да еще нелегалу полагалось молчать, в крайнем случае – просить. Он мог случайно что-то услышать, но не смел ответить. Пространство, в котором говорились слова на чужом для него языке, должно было оставаться для него недостижимым. Не мог он вот так заявиться на равных с парадного входа. А прудящих теток тут повидали. Отвернулись бы в сторону, вот и все. Бомжиха, иностранка – что с них взять, недотеп. Во Флорина же они впились взглядами, как в грызуна, который в любой момент мог дать стрекача или напасть.

– Зверюги, которых вы так милосердно кормите прямо с руки, строят для вас и ваших детей квартиры, сидят с вашими мамашами за гроши. Благодаря им ваше государство намывает примерно два с половиной миллиарда ВВП. Что еще? За то, что у вас тут наблюдается хоть какой-то прирост населения, вы должны благодарить опять же экстракоммунитариев-варваров. Мы гарантируем вам пенсии, спокойную жизнь и смерть. Представьте, что завтра все иммигранты вдруг не вышли бы на работу. Фабрики, заводы, поля, теплицы, рестораны, супермаркеты, бензоколонки опустели бы, как в каком-нибудь научно-фантастическом фильме про смертельные вирусы. А что случилось бы с вашими стариками и детьми? Что касается преступности, цифры могут поспорить с предрассудками. Вы, наверное, слышали что-то о каморре, ндрангете, мафии? Даже дети из Норвегии и Южной Африки знают, что это один из самых успешных итальянских экспортов мира. Однако обвинять в каком-нибудь единоличном нарушении закона целые этносы – нецивилизованно. Вас же учили перед первым причастием, что ответственность за преступление всегда индивидуальна? А насчет этого ограбления скорее всего окажется, что виновниками были сами итальянцы. Если же нет, выбор хулиганами журналиста не случаен. Вот вам лично, – и он посмотрел на одну из женщин, – какая разница, кто убил, кто ограбил, кто задавил вашу тетю – албанец, конголезец или румын? Неужели вам или ей станет легче, если это сделает итальянец? Может быть, стоит признать, что важно просто не оказаться жертвой преступника, а какова его национальность, не имеет значения? Однако журналисты вновь и вновь подчеркивают это на каждом медийном углу, подкармливая ваш древний, плохо контролируемый примитивный расизм. Бедная Италия, господа!

В напряженной тишине звякнула кофейная ложечка. Казалось, либо вот-вот должны были грянуть аплодисменты, либо все закончится мордобоем.

Флорин был прав. В последнее время любые новости начинались с бесчинств, совершенных румынами. Кое-что в самом деле было их рук или членов липкое дело, где-то они умело вошли в отношения с местным криминалом, но большая часть навешанного на иностранца была местного происхождения. Первое, что приходило аборигену в голову, как только он отмывал руки от крови, – перебросить вину на чужака. Это была общественная игра. Все знали, что, скорее всего, окажется виноват местный, но в течение короткого времени наслаждались муссированием и передачей домыслов. Толк шоу, ток-ток без толка, шшш, раздували угли, массмедиа вопили на всех углах о новом совершенном иммигрантом преступлении, обсасывали его с разных сторон и молчали в тряпочку о каждодневных убийствах и насилиях местного пошива. Недовольные зарплатой граждане отвлекались от собственных проблем, находя, наконец, к тому же их причину.

Закончив свою импровизированную речь, Флорин хмуро засобирался было прочь, но тут вспомнил, что не доел посыпанный сахаром веерок, всегда напоминавший мне школьные переменки, и упрямо сел на место.

Люд, оправившись, загудел. Молодой человек восхищенно смотрел в нашу сторону, но Флорин, избегая взглядов, уставился в чашечку с почти допитым, сожженным и уже холодным кофе. Когда же он поднял голову, то увидел, что я отпрыгнула на несколько шагов, а на нашем столе разместилась чайка-гигант, которая, пожрав остатки моей плюшки, пытается притырить и его веерок. Желтоклювые, с белой грудкой, они деловито переваливались по людным мостовым и, почти не боясь людей, подтибривали у них кусочки в открытых кафе.

Народ разразился смехом, мир восторжествовал. Появился новый, комичный враг, и утолившие голод люди мудро решили не возвращаться к предыдущему разговору. Все-таки у них было потрясающее чувство юмора и меры. К тому же многие из них изучали в школе азы риторики и не могли не отдать должное ораторскому таланту румына.

А может, какие-то смутные воспоминания настроили их на снисходительный лад. Ведь совсем недавно жители этой страны сами считались беженцами нищеты, и почти в каждой семье можно было найти если не отца, то хотя бы дядю или двоюродного брата, уехавшего в дальние края и вовсе не всегда для того, чтобы делать прививки детям отсталых народов.

В те недалекие в общем-то времена их самих называли отсталыми и шумными, уличали в нелюбви к чистоте и в примитивности религиозных ритуалов. В Америке именовали dago и wap, воришками – в Бразилии, неграми – во встающей на цыпочки своей белокожести Австралии. В пятидесятые годы вход в кафе и бары Германии и Бельгии им был запрещен наравне с собаками. Им не хотели сдавать квартиры и платили намного меньше, чем гражданам. Они прятали от враждебного мира своих нелегально ввезенных детей, и вот теперь, когда, наконец, могли гордо поднять голову, пусть не в упоении, как когда-то, глядя на своего черного кондотьера, но хотя бы над чем-то, что отчасти изжили в самих себе, – над затюканным яилатцем, над пришельцем, просящим приюта, над третьесортным чужаком, мировая миграция снова меняла их частные судьбы.

Те, что побогаче и посмелей, организовывались на более выгодных капиталистических условиях, сами вливаясь в число перемещающихся, правда, уже привилегированных народов. Миллионы людей с юга страны продолжали убегать в центр, на север или за границу. Остающиеся дома левые честно, как могли, изучали язык тигринья и боролись против ущемления прав меньшинств. Но жители дальних, рабочих кварталов и сами начинали ощущать себя меньшинством, вытесненным за периферию, где вокруг стремительно умножалось чуждо пахнущее и непонятно звучащее. Ведомые шариатом, там по правильному пути ходили гуськом стайки женщин, красиво глядящие на мир из узких амбразур. Повышая государственную рождаемость, незнакомки плодили маленьких мальчиков, чтобы те потом могли следить за их поведением, соблюдать халяль, пиздить пидоров и устраивать выволочку жене, если нарожает слишком много девочек.

Постепенное скатывание государства с его любовно, хоть и наспех сделанных республиканских катушек, новый исход редеющих автохтонов, стремительное распространение имени Мухаммед и Малак, тихое расползание китайского мира, тщетная реанимация трупа экономического послевоенного бума с помощью выхлопов экспортированного газа были мне иногда горьки. Пусть и не взаимную, но все же любовь на грани дочерней чувствовала я к этому месту.

Когда чайка была изгнана, покой восстановлен, а мы двинулись в конец портиков, старомодно одетый господин в черных узких лаковых туфлях и длинном пиджаке с поклоном протянул руку Флорину. За последнее десятилетие стиль одежды в этой стране сильно американизировался, и уже трудно было просто так, на улицах, найти былой вкус, на который когда-то равнялся чуть ли не весь мир. Даже семидесятилетние в одежде и в поведении мало отличались от подростков, и этот старик был любопытным анахронизмом.

– Complimenti, юноша. Ваша речь взволновала меня. Кому-то действительно может показаться, что мир распадается и что страны лопаются под натиском иммиграции. Такая точка зрения будет вполне простительна, не судите строго этих людей. Они могли показаться вам не совсем любезными, но ведь надо же время от времени кого-нибудь хотя бы незаметно пнуть, иначе ничего не останется, как разбить собственную голову о стену. А это непрактично. Вы, наверное, слышали, что наша культура основана на рациональных началах и, главное, на самоуважении? Однако, если мир и лопнет, это произойдет скорее от двух-трех раздувшихся мировых кошельков. В них накопится столько денег, что они закроют солнце, и земля станет холодной. Все-таки не варвары, как принято думать, разрушили Древний Рим, а демографический кризис, непомерные налоги, коррупция и тупость зажравшейся администрации. Есть подозрение, правда, что ворота в осажденный город открыли как раз обиженные иммигранты, – и старик, или мне это только показалось, почти незаметно нам подмигнул. – Им вдруг надоело быть людьми третьего сорта. А получи они вовремя римское гражданство, все было бы по-другому. Какая неосмотрительность со стороны властей! Ведь они могли бы продолжать быть немой рабочей силой, и те из них, что уже жили или даже родились в Риме, ему преданно служили. Однако доведенные до отчаяния готы взбунтовались, объединились с гуннами и развернулись против самих римлян. Оказалось, что и у готов есть гордость. Поучительная история, молодой человек, не правда ли?

Старичок, изящный (ну просто дирижер оркестра!), стоял с яркой улыбкой, как вымытый содой фужер.

– Звучит угрожающе. – И я вспомнила, что, конечно, знаю этого синьора. Как-то в сицилийском кафе он предлагал мне уроки латыни. Время от времени он начинал заговаривать на ней с прохожими и даже писал стихи на этом древнем языке. Порой, открывая свою коленкоровую тетрадь, он читал оттуда что-нибудь понравившимся ему девушкам или юношам, как он называл всех, кто был моложе его. – Может, и правда на подходе новые гунны, а Европа, которая приютила новых готов, скоро об этом пожалеет?

– Да, есть такое мещанское представление, что Европа дает приют и денежки своим палачам, ну а почему она это делает? Потому что такая добренькая, что ли? – спросил Флорин, улыбаясь латинисту. Он был явно доволен успехом и, наверное, чувствовал себя чуть ли не Цицероном.

Старичок между тем приветствовал продавца ремней, который весь день стоял на углу колоннады, а теперь, оставив своего помощника-бангладешца одного, зашел пропустить стаканчик. Мы поторопились попрощаться, обещая как-нибудь непременно воспользоваться его услугами преподавателя.

Если б мы только знали, что именно в эту минуту в бар вошел Кристиан Эспозито, мы бы, конечно, притаились где-нибудь, чтобы рассмотреть его получше, но, несмотря на каждодневное общение с Нептуном, Янусом, Вакхом и так далее, я и даже Флорин не могли предугадать собственного будущего.

Джонни играет для вас

К счастью, несмотря на чуть подпухшие глаза, уже в начале первого акта оперы, которую она успела спеть четыре раза, попав в число чуть ли не самых обсуждаемых событий музыкального сезона города, Надя выглядела восхитительно. Мирон, во всяком случае, был в этом уверен. Дирижер отплясывал под шимми и свинг, а она, оказываясь ближе к краю сцены, иногда украдкой посматривала в оркестровую яму.

В паузах он вытирал лоб и шею платком, притыкал его на место под скулой, которое непоправимо натер себе подбородником, и снизу, как мог, любовался Надей. В этот день еще более сосредоточенная, чем обычно, она была прелестней всех Лючий, Леонор и Татьян вместе взятых, и когда тенору ответило ее легкое, звенящее сопрано, которое могло переходить в меццо-сопрано и даже чуть ли, как ему иногда казалось, не в теплое контральто с той же плавностью, с какой утро превращается в день, сердце первой скрипки грохнуло к животу, а ладони полыхнули резко прилившим жаром.

История оперы как будто рассказывала о них самих: «Анита – красавица-певица. Оставив всего на один день своего любимого, композитора Макса, в Вене, после концерта в Париже она отдается скрипачу Даниэлло». Но первая скрипка Мирон не особенно хотел играть роль этого погибающего под колесами поезда виртуоза. Уж лучше быть Максом, к которому потом снова возвращается Анита. Измену можно перенести.

Да вот беда, вроде бы (и не просто как тенор) он уже существовал, этот Макс. Бориса, сочиняющего чудаческую музыку, похожую чем-то на полиритмию самого Кшенека и на синкопы главного героя его оперы негра Джонни, считали ее женихом. Это была неприятная помеха, которая, по мнению Мирона, рано или поздно должна быть устранена. Пока же все время репетиций безраздельно принадлежало ему: он мог ловить ее взгляд, в перерыве приносить ей чай или накидывать шаль на плечи. Однажды он даже повязал ей свой шарф из протершегося шинельного сукна, в который всегда заворачивал скрипку. Вечером за Надей, как обычно, зашел композитор, а утром, отдавая шарф, она задержалась взлетом огромных серых глаз на лице Мирона. Да уж, нос на нем размещался прямо-таки выдающийся! Взгляд был какой-то слишком уж дерзкий, рот – как всегда смеющийся… И неужели он не понимал, что эти усики делают его еще более нелепым?! Уже через несколько секунд она разговаривала с Борисом, но за это время Мирон успел зацеловать ее до потери памяти, – памяти о Максе, о голоде, холоде, – войти в нее, войти в нее множество раз, содрогаться вместе, рассматривать тени на потолке, держа ее за руку, утром приготовить ей булочку с маслом и смотреть, как она ест, ударяясь ложечками с инициалами на ручке о тающие ледники кускового сахара в розовых чашках кузнецовского фарфора. Мирон нашел бы чай, масло и сахар. Ради Нади он смог бы найти что угодно, даже колодезь в пещере Асмодеевой, даже тайного червя Шамира, которым повелевал дух морской.

Последнее время Мирон жил только Надей, а до этого – только музыкой. Если он чем-либо увлекался, то только безмерно, целиком. Уже к тринадцати годам, играя по разным провинциальным городкам, как любой музыкант подобного калибра, он нарастил не только мозоли на подушечках пальцев, но и непробиваемое терпение. Отец-сапожник, когда-то мечтавший научить младшего сына мастерить башмаки, вместо этого заразил его скрипкой. Сам он неплохо умел играть на одной струне несколько песенок. Уже ко второму занятию оказалось, что Мирон способен воспроизвести не только их, но и вой выпи, щебет козодоя, цокот копыт и даже шумное сморкание деда Шмули. Увы, восхищение отца сыном-артистом было слишком кратким, и Мирон надолго остался непонятым. Тетя Рейзел говорила, что антонов огонь нашел на отца из-за того, что он, как если бы это был первый несправедливо обвиненный гоями[23] человек, принял слишком близко к сердцу дело Бейлиса[24]. Он умер как раз во время суккота[25] в октябре тысяча девятьсот тринадцатого года, когда несчастный Менахем Мендель был оправдан и все евреи в своих праздничных кущах вспомнили про дни пиршества и веселья месяца адара[26] в честь победы над злобным Аманом.

По мнению всего местечка, старший брат Мирона был настоящим илуем[27], и Господь, видимо не желая дарить все только одной какой-то ничем не выдающейся семье, вычитал понемногу с других детей. Одна сестра вечно болела, старшая была уже девушкой на выданье, а ей все никак не находился жених, ну а младший братишка рос немым. Правда, однажды, когда кочевавший по разным затерянным местечкам Российской империи кантор с хором из Одессы заглянул и в их маленькую синагогу, случилось нечто неожиданное. К изумлению всех членов общины, Мирон прямо со своего места стал подпевать пронзительным голосам мальчиков. Мужчины выпучили глаза, а у тети Брони именно с этого момента навсегда перекосило лицо. «Этот ребенок просто пока не видел смысла в произнесении слов, так? – на следующий день пояснил рав Шендер. – Либо он будет мудрецом, либо – умалишенным, либо на гуслях будет играть, так? Вы понимаете?»

Бар мицву Мирону справляли без отца. Тогда уже было очевидно, что, оставаясь по-прежнему мальчиком со странностями, умалишенным он не стал. Своего, хоть и небольшого, по мнению общины, ума он не лишился, даже когда его брат был расстрелян в двух шагах от дома как коллаборационист.

Гении никогда толком не знают, по какой стороне улицы нужно ходить, а тут как раз русская армия выбивала немецких солдат из домов. Про евреев ходили слухи, что они шпионы, и армия по отношению к ним была настроена истерично. То ли в темноте книги в руках рассеянного юноши показались оружием, то ли просто сорвалось с курка проклятие. За день до этого с хлебом-солью и Торой мужчины местечка робко и важно вышли навстречу освободителям, а после молебна в честь победы российского воинства позвали к себе постояльцев попотчевать чем могли. Подоспевшие вечером казаки повыскребли все до последней крохи даже из самых бедняцких домов, здорово попортили все, что им было не нужно, но веселье все равно никак не разгоралось, и только у рава Шендера, у которого к тому же была необычайно красивая дочь, пошло оно во всю свою стихийную разгуляйщину. Долго еще вокруг его дома находили те клочки древнейших талмудических книг, которые, в отличие от других, утяжеленных казацким калом, могли летать легоконько по ветру среди куриных перьев и хлопьев первого снега.

В тот день, пытаясь заглушить дурноту страха, Мирон в обнимку со скрипкой притаился в подвале. Двое казаков в надежде добыть выпивки и еды вытащили на свет худого мальчишку в драных штанах. «Играй!» – приказали они застывшему подростку. «Не впал ли он опять в немоту и неподвижность?» – испугались мать и сестры, сгрудившиеся в углу. «Играй, – начали обижаться казаки, – играй, жидовин, плясать охота».

Разжалобившись при виде матери и сестер, на паршивой скрипочке Мирон завел наконец что-то непонятное, грозное, стонущее. Казаки заслушались, но вдруг без всякой просьбы он переменил мотив и начал плясовую, сам потешно подскакивая и хохоча. «Ой, дурак, дурачок, ой умора!» – подхватили его смех казаки.

Напрасно старший брат посматривал на Мирона с изумлением, в котором можно было найти даже, может быть, незаметные для него самого зерна презрения. А ведь он-то как раз должен был помнить, что сам Давид, когда нужно было спастись ему от братьев Голиафовых, желавших отомстить за убитого, оказался или сказался юродивым.

И вот точно так же, как когда-то преследователи Давида, казаки оставили вдруг мальчика и весь его дом в покое. Пощадили даже сестер, хотя почти всем остальным женщинам пришлось потом молиться, дабы не народить казачонка, и не все были услышаны Господом. Не совсем понятно, притворялся ли Давид, пусть безумие на него, хоть и по его собственной просьбе, напустил сам Бог. Мирон же точно не притворялся. Этот веселый мотив охватил его целиком, как мгновенная лихорадка, и уже трудно было бы ее сразу унять.

Конечно, он восхищался Йоелем Энгелем, что рыскал по городкам и деревушкам в поисках народных еврейских песен, но музыка, перепрыгивая через плетни и заборы, достигая затерянных островов, пренебрегая враждой, скорее уводила его от национального, и, хотя он пел молитвы, она уводила его даже от Торы.

Он родился евреем, но, пожалуй, предпочел бы быть кем-нибудь другим. С высоты и из глубины своей музыки он замечал, что не было в мире ничего более несправедливого, обидного, унизительного и что, будь он немцем, русским, даже казаком или калмыком, ему было бы гораздо проще. Музыка, за которую он отдал бы все на свете, не имела национальности, и он тоже хотел навсегда отказаться от этой метки.

И все же, переживая ненависть и брезгливость солдат враждебных армий, нелепую гибель брата, унижение сестер, послереволюционные погромы, он оставался беспечным. Никогда специально он не задумывался о будущем, зная, что все само образуется наилучшим образом. Неизвестный помощник, которого он не знал по имени, но чувствовал всегда под боком, желал лишь, чтобы Мирон не совершал зла, и это было совсем нетрудно: ведь почти все время за него или вместе с ним действовала музыка.

Из-за Нади, которую он полюбил за одну секунду и навсегда, ему стало труднее различать невидимое присутствие. В голове постоянно звучал ее голос, и иногда он опасался ненароком нарушить договор, правил которого, в сущности, не знал. Меньше всего он понимал, как ему быть с мыслями о Надином Борисе, которые, как он интуитивно чувствовал, противоречили существу его неосязаемого защитника.

В день премьеры, сияя глазами и розовым, только что отмытым лицом, Надя, потупившись, заметила, что в гримерной аж душно от цветов, и тогда Мирон достал из футляра еще одну розовую розу. И только ее она и унесла с собой. Крепкий стебель, увенчанный бесконечностью. Когда Надя приняла цветок, у Мирона снова екнуло в животе. И конечно, не потому, что ради этой розы ему пришлось почти ничего не есть два дня.

Вечером у рабочего выхода Боря-Макс уже поджидал свою Надю, но она почему-то оглянулась. От слишком резкого движения из ее забранных волос выпала шпилька. Мирон бросился было за ней, но Боря, конечно, успел первым. И когда оба мужчины подняли головы, Надя стояла с распущенными и вовсе не благодаря модному перманенту мелко вьющимися, доходившими до поясницы волосами, держа в одной руке несколько шпилек, розу – в другой. Ее услужливо забрал у Нади Борис, и внутри Мирона заныла пустота, как если бы он не ел три, а не два дня. Именно в этот момент, когда она подняла руки к затылку грациозней и соблазнительней, чем это получалось у бесконечного множества женщин до нее, они снова пересеклись взглядами, а для Мирона – всем существом. Это его существо, трепетное, но упрямое, перевязанное изо всех магических сил жгутами дисциплины, на самом деле злобно бунтовало против того, что их единение нельзя прожить в реальности, причем немедленно. Несмотря на помощника или, наоборот, благодаря ему, он был уверен, что Надя, в это мгновение застрявшая взглядом на его утончившихся в напряжении губах, принадлежит ему и что знают об этом они оба.

Сегодня, не найдя среди зрителей Бориса, без помех погружаясь в ее голос, растворяясь в детской открытости ее естества, Мирон уже предвкушал перерыв, но как только Надя вышла за кулисы, а он, конечно, успел подскочить, какая-то молодая девушка с очень красивым, но искривленным тяжелой гримасой лицом схватила Надю за руку и буквально уволокла в гримерную. Оттуда невероятно быстро она вывела ее, шатающуюся, успевшую лишь переодеться, но не смывшую грима, и вдвоем, приобнявшись и как бы облокачиваясь друг на друга, они выбежали на улицу.

Кто-то еще, кроме Мирона, заметил исчезновение главной героини. Сразу же объявили, что перерыв по техническим причинам продлевается на неопределенное время, и бросились по следам. Мирон же, будучи офицером музыкального войска, при всей своей любви не мог бросить солдат в траншее, и потому ему ничего не оставалось, как зябнуть у театрального запасного входа под накрапывающим дождем на одной из самых гармоничных площадей мира и рыскать взглядом по всей ее окружности.

Заглушая болезненное нытье от предчувствий, он гадал о том, что же могло произойти. Несколько месяцев назад примерно так же кто-то (не та же ли девушка?) примчался к Наде во время генеральной репетиции. Тогда она не ушла во время перерыва, но испарилась сразу после спектакля. Точно так же, не смыв грима и не попрощавшись, она почти бежала по коридору, легко и глухо ударяя в деревянный пол каблуками-рюмочками, и Мирон, с пересохшей глоткой застыв в дверях, делал усилие не вцепиться в мелькающие, одурманивающие сборки ее юбки. Лишь позже он узнал, что в ту ночь после обыска забрали ее старшего брата. Он оказался членом какого-то запрещенного кружка. Может, и сейчас – очередные вести? Бездна шпионов продолжала осаждать со всех концов, буквально в каждом таился, оказывается, враг, и после ноты протеста Чемберлену их юная страна дергалась от очередного нагнетаемого психоза, так что многие зарекались теперь от новостей.

Наконец на горизонте он различил секретаршу Лелю. Она спешила, прикрывая от дождя остриженную под мальчика голову, но, завидев Мирона, опустила взгляд и влетела в театр. Мирон хотел было ее остановить, он считал, что как первая скрипка он имеет право, хотя бы как первая скрипка, и поскакал за ней, но Леля, наклонив голову и сгорбившись, сразу же побежала к директору, а потом – к дирижеру.

Надя опоздала к спектаклю всего на полчаса, и, как только он ее увидел, а может быть, даже еще раньше – уловил ее запах, он нежно взял скрипку за шейку, готовясь сразу забыть о случившемся. Однако перед выходом певцов на сцену и спусканием оркестра в яму, безуспешно пытаясь попасть в лихорадочные отсветы ее вдруг еще больше укрупнившихся и посветлевших глаз, Мирон как влюбленный был испуган, а как первая скрипка чрезвычайно встревожен. Ему было бы достаточно перекинуться с Надей хотя бы парой необязательных фраз. В конце концов, можно было задержать спектакль еще и даже вызвать замену, но Надя была отрезана от него стеной телохранительниц. Леля и еще какая-то посторонняя девица, которую он никогда до этого не видел, меццо-сопрано Люся, буфетчица Клава отгородили ее от разума.

Он увидел ее только через невозможно долгие пятнадцать минут первой сцены второго акта: почти без остановки пел Макс. Может быть, композитор, слава которого росла по миру и очень скоро долетела и до них, сделал эту арию такой бесцветной и монотонной нарочно, чтобы показать невыносимый характер Макса. Он явно не подходил страстной и непредсказуемой Аните-Наде, хотя все-таки в конце концов, после ссор и вроде бы случайной гибели под поездом ее уже никому не нужного любовника, скрипача-виртуоза Даниэлло, парочка вдвоем уезжала в Америку навстречу передовому миру развитой техники. Старинная скрипка, сделанная в списанной Европе великим Андреа Амати, доставалась нещепетильному негру Джонни. Движимый инстинктом или, может быть, подсознанием, он лабал на ней умопомрачительный танцевальный ритм новомодного джаза. Взобравшись на вокзальные часы, напоминавшие глобус, с ворованной скрипкой в руках, он символически завершал оперу. В общем, да здравствует прогресс и долой старую цивилизацию – все это было неплохо знакомо Мирону, да и всем зрителям.

Макс (тенор) был меланхоликом. Он разрывался сомнениями, его заклевывала собственная неуверенность, бесила и порой искушала обыденная жизнь. Вдали от толпы он сочинял романтическую музыку. Как и скрипач Даниэлло (баритон), он был символом или даже пародией на прошлое, но все же у него был шанс на исправление.

Критики говорили, что эта опера – сама современность. Впервые в истории в ней звонил телефон, гремел поезд, трещали громкоговоритель и радио, а персонажами были обычные люди. Мирон неплохо понимал по-немецки, и диалоги ему казались занимательными. Декорации – тоже, особенно те, в которых был поющий Ледник. Его хоровые партии, его кристальная, морозная тема, по сути тема самого бесчеловечного, инфантильного и эгоистичного авангардиста Макса, так же, как и отрывок его собственной оперы, исполненный Анитой, захватывали. Ерничающая партия дикаря-Джонни (бас), пожалуй, не могла задеть так глубоко. Но красоты теперь полагалось стыдиться, и не случайно джазист и американец Джонни выходил победителем. Красота связывалась со старым миром и гармонией и теперь оказывалась мертвенной, если даже не просто дохлой. Чтобы содрогнуться, как прежде, от ее зовущего запаха, необходимо было сплющивать ее, расчленять, препарировать, геометризировать, подшучивать над ней или насмехаться. Мирон понимал и даже был согласен с тем, что гармония была не ко двору в мире учащенного ритма, механики и электричества. Она превращалась просто в какие-то рюшечки, шляпки, мещанскую герань, заскорузлые местечки, смертельную медлительность прошлого. Творец теперь служил толпе, которая сама становилась творцом хотя бы своего счастья. Мирон был современным человеком, насколько им может быть исполнитель классической музыки, но он был очень упрямым. Он желал сохранить для себя гармонию Моцарта и Рафаэля в их изначальной сложности, никак не отказываясь от поезда с телефоном. Однако кажется, почему-то (и он все думал и думал почему же) сейчас это было невозможно. Конечно, вчерашним сыт не будешь, но зачем же сбрасывать с обрыва старое, которое к тому же все еще современно? Не так уж и много в мире было прекрасного, чтобы начать бояться тесноты. По своим каналам Мирон узнал, что и характеры у Рафаэля с Моцартом были легкие, шутливые, любвеобильные. В общем-то оба они не могли считаться вполне взрослыми, как будто оставаясь навечно подростками, и в этой парадоксальной хрупкости отсутствия меры оказывались мудрецами. Мирон и сам чувствовал себя не до конца повзрослевшим и то старался просто копировать поведение других мужчин, то безраздельно отдавался своему не совпадающему с окружением ритму. У артиста оркестра мало времени на одиночество и праздность, он живет щека в щеку, плечо к плечу со своим сиамским близнецом, помещаясь в чреве оркестра, в котором крутится, как необходимый, но всего лишь винтик, так что быт музыканта требует разрядки. Именно во время расширяющих кругозор перерывов за игрой в дурака и дружеской кирней, которая вообще-то случалась не так уж и часто, ведь первая скрипка – уже и не винтик, а целый болт, Мирон узнал, что не только для него в абсолютной гармонии все еще таилось (пожалуй, даже усиленное ее разложением) могущество. Одним из таких людей был, очевидно, композитор Макс, мечущийся между изысканным каноном и африканскими песнями рабов, и получалось, им был и сам композитор исполняемой оперы.

Говорили, что, несмотря на австрийское подданство, в Вене и Мюнхене его с музыкантами встретили холодно, точнее, чуть не забросали камнями и что повсюду появились плакаты с крюковым крестом и надписями о «грязном негро-еврейском пятне Кшенека на теле оперного театра». Значит, национал-социалисты тоже хотели красоты и гармонии? А если бы им сыграли Моцарта? Неужели они не стали бы тогда кидаться камнями и рисовать на кровавом фоне черные носатые рожи? С помощью еще более сложных каналов Мирон навел справки, и оказалось, что композитор был чешского происхождения. Однако почему-то дисгармония связывалась в сознании национал-социалистов с негроидностью и с неактуальным для многих евреев еврейством, становясь чем-то нарицательно-отрицательным, а не просто узконациональным и эпидермическим. Размышляя о громящих театры молодчиках и кручинясь из-за унижения своих коллег, Мирон на этом фоне, хоть и не без временных отступлений, порешил рассматривать атональность и схематичность формы как красоту сложности гармонии новой.

Вряд ли Надя задумывалась надо всем этим, но ее вышколенный классикой и в то же время неповторимый, мучительный в своей природности голос, ее глас, голосище, выходящий из так хорошо устроенного аппарата, а может, проходящий и через разрываемые связки души, мог придать смысл чему угодно.

Наконец-то она появилась на сцене перед занудой Максом, который всегда совмещался у Мирона с Борисом: «Вот я! Слава богу! Теперь мы будем счастливы!».

Будем, непременно будем, любимая, – прижимался Мирон к скрипке, мысленно становясь перед Борисом и закрывая его статную фигуру своей непобедимой щуплостью.

«И представляешь, я подписала контракт для выступлений. Догадайся где? В Америке!»

Это только начало, – выводила скрипка Мирона, – мы будем колесить по всему свету, вот увидишь.

Потом герои ссорились, как подростки, и Мирон оставлял их в покое, чтобы несколько минут спустя снова упиваться голосом своей Нади-Аниты: «Жизнь, которую ты не можешь понять, – это движение, именно в нем сосредоточено счастье. Нужно быть самим собой, всегда, вот и все! Каждое мгновение проживать до конца, жить так, как будто не было ничего ни до, ни после, и не терять себя».

Не терять себя, вот именно, как же она права, и Мирон задумался, с чем могли бы быть связаны пробежавшие по его спине и бедрам мурашки и перехваченный им недоуменный взгляд дирижера, брошенный на сцену. Только во время диалога Макса и меццо-сопрано-служанки, оправившись от легкого шока, он признался себе, что Надя действительно спела этот, один из его самых любимых пассажей, на четверть тона выше.

Она вернулась на сцену лишь через добрых пятнадцать минут, чтобы пропеть речитативом несколько фраз, и на этот раз все было как надо. Потом снова вступили длинные партии Макса и Ледника, с которого Макс, узнав об измене Аниты, собирался броситься: «Одиночество простирается надо мной, как колокол над мертвецом». Но тут ее голос – «Когда я стояла на берегу моря, меня охватила ностальгия» – (Мирон в этот момент сравнил его с горячим родником) – растапливал Макса и всю его надуманную ледниковость.

Партии Макса и Аниты сливались вместе: вдалеке, в гостинице, она пела отрывок из его оперы, он со скал ледника заливался в своей тоске по ней. В конце к ним присоединялся хор слушателей, которые, восхищаясь ее голосом, порицали, однако, такую немелодичную музыку и с нетерпением ждали, когда же радио заиграет джаз. Согретый пением Аниты, Макс вдруг осознавал, что он «хочет снова вернуться к жизни и к ней», а Анита, в этот момент не могущая его ни видеть, ни слышать, продолжала: «Плачь, о слеза, беги». Ее ария должна была длиться на несколько секунд дольше, чем его. Именно на фоне этого «божественного голоса», как выражались слушатели-персонажи и слушатели реальные, в мегафон раздавалось сухое объявление о начале джаза. Однако уже второй раз за вечер Мирон увидел поднятые брови дирижера: Надя закончила на полтакта раньше, и «Achtung!» повис в пустоте.

Мирон молил, чтобы последние пятнадцать минут прошли поскорей. Оставались лишь мелочи: ее отрывочные реплики на вокзале и заключительный хор.

Наконец все персонажи появились у края сцены, и Надя по привычке смогла украдкой взглянуть на Мирона. Звенел звонок, возвещающий об отправлении поезда, хор прощался: «Закончилась эпоха, начинается новое время! Не перепутайте, не сядьте не на тот поезд. Дорога в неизвестную страну свободы начинается».

«Может, не так блестяще, как всегда, но слава богу, и этот спектакль закончился удачно», – наконец Надя могла найти, пусть и подернутое волнением, одобрение Мирона, и несколько секунд она смотрела только в его глаза, уже не следящие за нотами. Мирону стало трудно дышать, воротничок рубашки душил. Каким же странным был ее взгляд! Никогда еще она так не смотрела на него. То ему казалось, что она просто глядит сквозь, то – что его мечты сбылись и она тоже полюбила его. Смычок вздымался, и она следовала за ним. Когда же в последнем веселом куплете: «Джонни сыграл и пригласил нас всех танцевать. Если вам понравилась эта игра, поблагодарите его» – сопрано должно было перекрывать остальные голоса, голубизна Мироновых глаз стала заливаться синевой изумления и ужаса. А Надя смотрела в них, слышала музыку и пела. Потом смычок остановился, но она больше не смотрела на Мирона. Она слышала музыку и продолжала петь. Хор закончил, а она все продолжала, и дирижер махнул оркестру и певцам поддержать. Люди вскакивали с мест, жестикулировали, свистели, кричали что-то в зал, а она все равно допела до конца. Певцы окружили ее, оказавшуюся на несколько шагов впереди, и она, в последний момент освещенная софитами, поклонилась вслед за остальными.

Впервые Мирон не дождался выхода дирижера и аплодисментов себе. За кулисами налипшие вокруг Нади девицы, которых он чуть не назвал «девками», уже не могли ему помешать, и он пробрался через их кольцо. Она лежала головой на коленях у одной из певиц хора, сидящей на полу, и даже под гримом было заметно, какая она белая. Руки были ледяными, на лице застыли крупные капли пота. Кто-то прибежал с водой. Ей дали попить, а потом понесли в гримерную. «Надюша, Надин, Наденька», – ныли девушки. Перед носом Мирона они захлопнули дверь, и только когда кто-то вышел, чтобы встретить врача, одна сказала: «Господи, но почему, почему? У них же все было так прекрасно?! Мы все чуть ли не завидовали». «Что почему?» – прошептал Мирон, боясь спугнуть откровенность. «Застрелился! Да что же делается-то?» – и девушка, увидев в коридоре врача в сопровождении буфетчицы, вернулась в комнату.

Застрелился? Господи. Значит, брат ее застрелился, – понял Мирон. Страшный, необъяснимый ляп Нади в конце оперы получил объяснение. Но потом что-то смутило его, и ему вспомнилась фраза девушки: «Все было так хорошо». Или как она сказала? «У них». «Мы завидовали…» Кому завидовали? А он? Разве и он не завидовал? Но кому? Кому? Имя никак не хотело приходить ему на ум. Почему-то он заплакал. Дверь открылась, и вышел врач. Старенький, непонятно как сохранившийся среди подобного ему, выброшенного на свалку человечества, доктор. Только он и удостоил Мирона: «Эмоциональный шок, позвольте представиться, эмоциональный шок. Рвота, головокружение, потеря слуха, крайнее возбуждение, все в порядке вещей. Скоро оправится и горы пойдет воротить, не удивляйтесь, и сами рядом постарайтесь все же. А вот завтра, послезавтра и еще несколько дней тяжко… Не оставляйте барышню ни на минуту. И ах да, простите, но позвольте выразить восхищение хоть и в такой драматичный момент: заслушиваюсь, знаете ли, вашей игрой, когда возможности позволяют». И, поклонившись, он стал уменьшаться в перспективе коридора.

Часть ночи Мирон прождал Надю в парадном Бориса, остальную – сидел у ее входной двери. Внутрь она его не пустила. Врач был прав: уже через несколько часов Надин слух восстановился, хотя она и не хотела никого слышать еще множество дней. А Мирон, прося отсрочку за отсрочкой в театре, через месяц был уволен. «Конечно, с возможностью восстановления. Музыканты такого уровня на дорогах не валяются, сами понимате». Как будто музыканты другого уровня там валялись. После того как Надя стала терять слух уже окончательно, он понял, что чаще всего слова были ни к чему.

А для них началась совсем новая жизнь. В ней не было того блеска и величия, в котором, заглядывая в будущее, всегда был уверен Мирон, но он не успевал об этом задумываться. Они выступали с концертами на утренниках, в сиротских домах, в кинотеатрах, профсоюзных клубах, лабал Мирон и по жмурикам, и особенно в интеллигентской среде был по этому делу просто нарасхват.

Постепенно он научил Надю слышать глазами: главное было смотреть на его лицо и руки, когда он сидел за фортепиано. Почти весь свой заработок Мирон тратил на слуховые аппараты, и вскоре у Нади дома можно было бы провести выставку технических усовершенствований. Тут были и просто слуховые трубки, и рожки, и немецкие электрочемоданчики, и даже американское ламповое переносное чудо. После работы Надя мчалась домой отпустить няню. Неожиданно она стала матерью восьмимесячной малютки: брата и его жену сослали, и она усыновила их ребенка.

Наедине Мирон брал Надю за руку, пытался целовать, делал ей предложение, умолял выйти замуж пусть и не любя, просто ради сына, но она уклонялась и отшучивалась. Смеялась, смеялась рядом, и это уже было для него ослепительным счастьем.

…никогда больше не говорила о……причину…

…музыка…

Подземные воды

Рим был миром, и мир есть Рим.

И если те же названия даются тем же вещам,

Не обойтись здесь без имени Рима,

Называя его именами земли и волны,

Можно измерить мир Римом,

Ибо план Рима является картой мира.

Жоакин Дю Белле. Римские древности

«Два чужеродца, два обломка далеких миров, отшлифованные морем, в результате мы стали с тобой похожи», – по-старушечьи сентиментально изрекла я, исчезая из поля зрения зрителей и актеров, которые только что вместе с нами сыграли такой удачный спектакль.

Да-да, мир очевидно распадался, но сколько раз с ним это уже случалось? И имело ли это значение для тех, кто существовал в параллельном пространстве кривого зеркала? Ведь для нас этот распад начался намного раньше. Знание чужого нас, конечно, обогащало, но мы были все же скорее существами двойного отсутствия, чем двойного присутствия. О, мы понимали и тех, с кем жили раньше, и тех, с кем жили сейчас. Но они-то нас не понимали! Ни те ни другие.

Он не обломок, а потомок Децебала, – возразил Флорин.

Странно, что он так противился признать, что был обломком. Ведь это было очевидно. Если он действительно был в родстве с тем доблестным воином, его предки были не из самых видных и смелых, иначе бы они не спаслись от этнических чисток, устроенных Траяном, а были бы убиты в бою или перевезены в Рим, чтобы пройти под триумфальной аркой с цепью на щиколотке, а потом сгинуть в подвалах Туллианской тюрьмы.

– Ну и заодно – какого-нибудь римского солдата или даже всадника-колонизатора, переселенного в Дакию, – продолжал хвастаться он. – Уже само название его национальности напоминает об этом. Он, возможно, гораздо больший римлянин, чем все эти римцы вокруг, которые его шпыняют.

– Нет, ну кто они вообще такие? Как любая столица, это же город приезжих. Мы все здесь приезжие. И все мы – римляне. В этом городе уже в древности практически не было не только римлян, но даже италийцев! Возможно, в сотне из них спят гены древних греков, евреев, каких-нибудь финикийцев, хотя более правдоподобно, что они – продукт норманнов Роберта Гвискара[28], которые в пылу устроенного ими пожара обрюхатили всех девчонок подряд. Или еще хуже – ландскнехтов, лет пятьсот назад изнасиловавших половину женского населения. Или, может, они отпочковались от готов, вандалов или панонцев, которых сами же по школьной программе называют варварами, но еще более вероятно – они происходят от тысяч пьемонтцев, понаехавших в новую столицу вместе со своим корольком всего лишь сто пятьдесят лет назад. Не менее похоже на правду и то, что они дети и внуки южан, бежавших в поисках лучшего в пятидесятые годы. Тогда в своих бараках у акведука счастья[29] они были такими же челюскинцами, как сегодня румыны и прочие. Но Рома[30], импозантная старушенция, кошачья говнолизка, взбалмошная нимфоманка, которую они все выдают за непорочную девицу, только и рада связям на стороне. Это ее омолаживает, ее суть – слияние, а не отторжение, Рома никогда не смотрела на цвет кожи. Ведь не пицца же и паста объединяют этот народ! И уж точно не язык и не какие-то культурные ценности. Даже не все здесь читают Дьаболик[31], кажется, лучшее, что есть в этой стране. Всех объединяет как раз отсутствие общих корней.

Я тоже не читала Дьаболик, но подумала, что, несмотря на региональное разнообразие, никакой другой народ не представлялся мне таким единым или даже однообразным в своих симпатиях и антипатиях, тиках и увлечениях, которые казались прямым продолжением духа прошлых, порой античных, веков. Найти настоящего римца, такого, как требовалось, – хотя бы в седьмом поколении, было непросто, но сам город подгонял под себя тех, кто в нем оказался и автоматически считал себя потомком великих.

Кроме изысков стола, просыпания под запах кофе, приготовленного маммой или – все одно – женой / подругой (кофе появился только около четырехсот лет назад, – не преминула бы заметить Оля. – Но ведь мама-то была всегда и точно уж подавала что-то, иначе откуда у них взялась такая увереность, что женомама должна непременно тащить дребезжащий ложечкой поднос пробуждающемуся утром мужчине в постель? – отбила бы я удар), детской любви к зрелищам, общей одаренности ко всему, их можно было поймать на чрезмерной внимательности к власти, изысканном дипломатизме, граничащем с лживостью (которая не считалась большим грехом), на примирительности, дабы никак не нарушить приличий, фатализме, услужливости, но так, чтоб только самому не вляпаться в какую-нибудь историю, что принимало порой формы бессовестного сервилизма, на способности отвернуться или промолчать, когда нужно говорить во весь голос или даже кричать, вмешиваться, защищать. Пожалуй, это была самая любезная и самая жесткоиндивидуалистическая нация, способная раздробить любое общее дело до своего церковного прихода и колокольни, до частного предприятия, которое нередко совпадало с семьей или просто с собой любимым. Они и сами это признавали, следуя пословице, по которой получалось, что для создания политической партии досточно уже одного итальянца, и даже наиболее сплоченные группки рассыпались из-за малейшего ветерка или аппетитного запаха из чужой кастрюли. И в то же время это не мешало существованию незыблемых, однообразных действий и реакций.

Система древнеримской клиентуры когда-то опутывала своими корнями все и вся, и двадцать первый век в этом смысле мало отличался от второго. Потом, после разрушения великого государства, давящая, но нестабильная власть Божьих наместников, лавирование между монархиями, испанское владычество и вообще зависимость от иностранцев развратили общество, затормозив развитие его практической натуры. Пока ленивые аристократы выпендривались друг перед другом то этикетом, то на дуэли, пока спорили, кому проехать первому в карете, народ облагался и разлагался в безвыходности и непродуктивности, пытаясь выжить и приспособиться, кто разбойничая, а кто смекнув, что ползком да тишком – больше шансов на будущее. Традиция есть традиция. Жители сегодняшнего города, в котором у каждой страны было по два посольства и по два консульства, где нависали тучи министерств и по районам были густо размазаны сенат, парламент, дворец президента Республики, резиденция Папы, разумеется, мэрия, а также здание Провинции как жирной административной единицы, уже с детства знали, что любое начинание было обречено на коматоз, а любое общественное движение – на мгновенную раздробленность и поиски выгодной кормушки. Не случайно национальное кино прошлого века (спародированное Паоло Вилладжо[32], создавшим образ ничтожного бухгалтера и лапочки Уго Фантоцци) так часто рассказывало о тщедушных личностях, готовых за тепленькое местечко, из конформизма, предать друзей и заодно собственные идеалы, о подколодной зависти и сплетнях, о мелкой чиновничьей борьбе, доносительстве и следовании четкой иерархии, которые можно было увидеть и без кина в любом местном учреждении.

По городу, окруженные телохранителями, индюками вышагивали окультуренные красивой одеждой министры, сенаторы и депутаты, при отсутствии затрат на передвижение и телефонные разговоры получавшие в месяц столько, сколько иные за год, спешили дипломаты, выступали кардиналы в черных дзиммарах с красным муаровым поясом, торопились епископы с поясом фиолетовым, уверенно смотрели вперед высшие судьи и прокуроры, сновали журналисты. То и дело мелькали неприкосновенные тачки, грохотали вертолеты, на крышах стояли невидимые снайперы, у особых домов круглосуточно скучивались полицейские или карабинеры.

Гулял здесь, конечно, и он, местный престарелый магнат, почетный кавалер коммерсантов в восковой маске, на которой были схематично намалеваны бодрые щечки здоровья, успех и удача, сексуальная возбужденность и самодовольство. Ее, как когда-то древнеримскую маску умершего родственника, примеряли на себя многие, и часто мужчины казались здесь на одно лицо. Ради подобных кавалеров иные дамы тоже старались смыть свой облик. Часто замаскированных показывали по ТВ, о них писали в новостях, и жители вспоминали их даже в момент отдыха после работы, если она у них, конечно, была, потому что не во всех билась коммерческая жилка и не все находило себе покупателя. Те, у кого водились деньги, старались выискать что-нибудь новенькое, а у тех, кто был бы и рад приобрести давно облюбованные башмаки, больше на них не хватало, так что порой продавцы и даже владельцы, у которых теперь не было возможности содержать персонал, целый день куковали у открытых дверей магазинов. Их усталые, посеревшие под вечер лица контрастировали с новыми зазывающими вывесками соседних лавок, заполненных мусором.

И в то же время кто, как не эти люди, умел так мастерски превращать трагедию в праздник, а скуку в трагедию?

Не в пример нам, рахитикам, у них явно не было недостатка в витамине D. Энергия так и брызгала из них крепким кофе, проходящими слезами и любезным смехом. Любая историческая площадь могла похвастаться здесь проходившими на ней празднествами и развлекательными казнями. Каждая улица навевала воспоминания о похоронных процессиях, триумфальных и карнавальных шествиях, многолюдных папских молебнах, королевских галопах, фашистских маршах. О показательных проходах приговоренных к казни с их неожиданно длинными шеями, беззащитно торчащими из одежд с заранее отрезанными воротниками. О праздничных марафонах и демонстрациях протеста. Показах мод и гигантских декорациях из папье-маше в честь рождения инфантов, помолвок и свадеб сиятельных особ. О конных забегах, военных кавалькадах и о национальных вело– и автопробегах.

У меня, дочери героического народа без памяти и традиций, вековые привычки вызывали восхищение, зависть и раздражение одновременно. И все же мне казалось, что у страны, в которой я родилась, и этой было что-то общее. В конце концов, «маленький человек» был нашей, отечественной штамповки, только здесь к подобному человеку, как и к человеку вообще, испытывали меньшее сострадание. Любопытно, что для какого-то одного «разочарования» в их словаре оказывалось целых три слова, а для нашей «жалости» не находилось даже точного перевода. Жалость была чем-то, что унижало, чего нужно стыдиться, и все старались сделать вид, что они выше, чем на самом деле, – выше ростом, выше на ступеньках социальной лестницы, выше по своим душевным качествам, шире по возможностям охвата знакомств и блата. Подобное введение в заблуждение называлось приличным поведением. Может, и правда это было лучше, чем выносить сор из избы и бить себя в грудь, заголяясь в содеянном и даже надуманном, как мы? Однако в том, что касалось бюрократии, страха перед властью и беззакония, мы точно могли бы посоревноваться.

– Ерунда, – кисло процедил Флорин. Заговорившись, мы снова очутились у фонтана, еще не понимая, что тем, кто согласился бы за нами понаблюдать, было бы куда интереснее следить за действием: ну хотя бы плохонький детектив или, на худой конец, любовная история! – Между вами нет ничего общего. Итальянцы дурачат власть, показывают ей язык, – и он в подтверждение высунул свой, – подчиняются ей из расчета и страха. По природе своей они многопартийны, а вы грохаетесь – и всегда будете – на колени перед властителем-отцом. Вы изначально признаете свое бесправие, потому что в вашем сознании брезжит идея существования какой-то высшей правды, доступа к которой вы лишены только по чьей-то несправедливости и коварству. Итальянцу же на правду наплевать, он защищает не правду, а право, свое – в первую очередь. Они – европейцы, а вы – не пойми что.

Это кто еще тут выступает? А у вас нет ни того ни другого! Ни права, ни правды, ни их эстетической выстроенности, ни нашего мистического хаоса. Как убого и кроваво вы придавили своего вождя, самого бескровного из всех тиранов! Лучше бы на кол посадили. Зато наша страна никогда не была разделена, мы-то, что уж тут таиться, сами всех захватывали, а вы вечно будете метаться, как мелкий сурок, в страхе перед пастью более крупных хищников, – хотела было я ринуться на защиту неизвестно чего, но сбилась, подумав о том, не утверждал ли он только что, будто вообще никаких итальянцев не существует, а я сама – что мы с ним стали похожи, как два отшлифованных Великим Морем Заката камушка?

Ну говорил, но он же имеет право на альтернативное мнение, – то ли я это подумала, то ли услышала.

Запрокинув голову, он снова прикрыл веки, подставляя лицо розоватым лучам. Ни в каких мнениях уже нет смысла. Да-да, он явственно ощущает, что подступает конец. Может быть, что-то еще можно сделать, чтобы тот проскользнул мимо. Безумная улыбка рябила на его полных губах.

Это точно был кризис историка, пусть и невыдающегося. Наше время никак не описывалось предыдущим, а историк с этим согласиться не мог. История не нуждалась больше в аналитическом описании знатоков, а они все еще пытались урегулировать потоп шлюпок, сброшенных с тонущего лайнера. Теперь каждый прохожий был историком.

– Думаешь, конец можно придвинуть или отодвинуть по частной прихоти?

Несмотря на тепло, все-таки чувствовалось, что октябрь на исходе: камень остывал быстро. Со скоростью тридцать километров в секунду мы двигались в сторону зимы, и, встав, я решила поприветствовать ее, словно старую учительницу, вошедшую в класс этой площади. Кто знает, может быть, она смогла бы помочь мне в такую минуту. «Здравствуйте, ребята, – сказала бы она со строгой улыбкой. – Земле – прочный мир. Братство и равенство – всем народам. Коммунистические и рабочие партии будут развивать…» Нет, увы, кажется, это, как какие-нибудь детские шутки про пердеж, уже не доставляло. – Так что, думаешь, можно отодвинуть этот конец? – переспросила я.

– Не думаю, – Флорин пырнул меня не сразу сфокусировавшимся, только что утопавшим в небесах взглядом, – а этим и занимаюсь.

Я поежилась. Ежи сомнений поползли по моему телу. Некстати у меня все начало чесаться. Хуже, когда то, что чешется, находится где-то далеко под одеждой и считается неприличным. (Ужас, девочки, никогда не брейте, вот где настоящее мучение, если потом оставите расти). Мои мысли налеплялись друг на друга, как пластилиновые комки, и, видимо, из-за почесухи никак не могли отделиться от обрывков недомыслия: «Волосье, как звериное естество и источник заразы, в Древнем Риме снимали раскаленными орехами. Славатегосподи, на ногах у меня не растет. В те времена, когда их телам возвращали красоту и невинность богов, по нашим славянским степям гулял одинокий ветер, трепля шерсть шкур, в которые заворачивались бородатые охотники. Конечно, мы не европейцы. Европейцы – это не только те, кто родился на Европейском континенте, но и на земле, покоренной Древним Римом, а нас покорять не было смысла. Хотя настоящими мастерами бикини были не римляне, а их рабы с Востока. Значит ли это, что настоящие европейцы на самом деле – азиаты и африканцы? Медовые, дегтярные и масляные аппликации, трехсернистое соединение мышьяка».

Прошвырнувшись в несколько секунд по полям своих фантазий и еще больше запутавшись, я снова присела на бордюр фонтана. Из флэшбэка меня сверлили его почти черные из-за зрачков бусины с застывшим в них гневным упрямством: «Не думаю, а этим и занимаюсь». Что он этим все-таки хотел? Неуравновешенных мне хватало, я и сама старалась изо всех сил не сойти с ума. Именно трезвость и доброта – качества, которые не так давно охотно приписали бы какому-нибудь фармацевту, – были, на мой взгляд, лучшими достоинствами нашего времени. Остроумие, намеки, третьи смыслы – все это была отрыжка прошлой (то есть моей) цивилизации, и за них, как и за себя, становилось порой неловко.

А когда все-таки начался этот конец? И настоящее, момент, в который мы смотрели друг на друга, зевали, переваривали плюшки, спорили, происходило еще до конца или уже после? Наверное, еще до, если уж мы умудрялись пользоваться знакомыми грамматическими формами, и язык заводил нас на те же истоптанные тропки истории и тропов.

Кособоко вальсируя, земля в который раз собиралась на одном из оборотов потерять из виду свое, уже только одной ногой стоявшее в созвездии Девы солнце. Кажется, ей было невдомек, что мы так остро переживаем ощущение очередного конца. Щурясь от яркости снижающегося света, на прощание мы обошли весь скульптурный ансамбль так сблизившего нас сегодня фонтана. В центре, один на четырех разнузданных наяд, сын морского бога Главк с трудом удерживал в жилистых руках синусоиду своего вздыбленного судака. В небеса из него изрыгались родниковые струи.

Простая девочка может родить бога, а у божественных родителей запросто может вылупиться невыдающийся ребенок. Чтобы обрести бессмертие, как папа и мама, Главк принялся жевать магическую травку. Из-за этого нижняя часть его тела поросла коростой и превратилась в хвост. За желанную вечную жизнь он заплатил собственным уродством. Для скульптора этот вожделеющий монстр олицетворял победу человека над стихией, а Руссо в «Происхождении неравенства» упомянул о нем как о символе современного человека: с помощью искусств и науки, мол, он мыслит себя богом, но на самом-то деле – просто зверюга.

– Главк был монстром-одиночкой, чем-то вроде Альбатроса Бодлера, – я кивнула на бронзового нарика, на котором неподвижно сидели две чайки.

– Они лишь дальние родственники. Чайки боятся бури, а альбатросы могут нормально летать только в шторм. Никакой альбатрос не стал бы таскать со стола, – отпарировал мой всезнающий Цветочек, и, как всегда, был прав. Чайки-приспособленки сделались частью городского множества паразитов и попрошаек. А альбатросы (если они, конечно, не успели обмельчать до чаек) находились под угрозой исчезновения. Создатель расплавлял старое, лепил новое, ошибался, но старался ничего не выбрасывать: из одного титана можно было наделать множество карликов, а может, и наоборот.

Я помогла Флорину стянуть черную куртку. Он пытался ее надеть, но перепутал верх и низ, и мы от легких смешков нырнули в смех, словно в снег, смывающий серые мысли. Кстати, за время моей жизни он шел здесь только один раз. Но почти сразу растаял. Я совсем не скучала по нему. Может быть, только по тому, из детства, когда выходишь первой во двор и в новеньких сапогах скрипишь до арки, а потом оглядываешься и смотришь на глубокий, голубеющий под съеживающимся солнцем след.

– Возможно, Главк и стал уродом, но бабы-то его встречают как нельзя лучше. Очевидно, у него есть чем их порадовать, не это ли главное? – Посмеиваясь, Флорин стряхнул пепел в воду.

Старожилы рассказывали, что до середины прошлого века при переходе через площадь жившие неподалеку девочки-сиротки должны были отворачиваться, дабы не загрязниться срамным видом скульптур.

– Ханжи. И даже если ходят в церковь только два раза в год, все равно ими в глубине остались, – завелся он опять. Его сигарета подходила к концу. Фильтр окурка опоясывала серебряная надпись Фортуна.

Иногда, зайдя в какую-нибудь пустующую церковь, крадясь, чтоб на всякий случай не скрипнуть и не шаркнуть, я подозревала, что, кроме доживающих вдов, знатоков художеств, голодных сирот из третьего мира и исламских фундаменталистов, никому уже в этой колыбели католицизма не было до него особого дела. Конечно, как заведено, по средам и воскресеньям собирались толпы посмотреть на еле видного, увеличенного телеэкранами Папу. Еще – каждый год торжественно рождался чудо-мальчик, и тогда нужно было дарить подарки, даже если в кармане было пусто. Позволялось впасть в детство, объедаясь сдобным куличом после (или даже до!) праздничной мессы. По весне, уже взрослым, новорожденный трагически умирал, но потом всякий раз возвращался, и на радостях можно было поехать куда-нибудь с любимой или любимым. Церковь напоминала о приходских радостях детства, о давнем мистическом кризисе, а главное – о приличиях.

Бронзовые девахи когда-то считались неприличными, а значит, антиклерикальными. Именно потому они и были так симпатичны жителям этого города, когда-то породившего одну из самых современных и светских конституций, а теперь заглушающего гром колоколов криком своих оргазмов и автоматически пуляющего колючками острот в адрес собственных святынь. Общественный скандал здесь всегда был притягателен. Разгневанное студенчество сломало заборчик, в смятении поставленный градоначальниками вокруг фонтана, и в ногу с начинающимся двадцатым веком наяды сиганули в откровенность страстей, оскорбив мелкобуржуазную чувственность и оставив своих мраморных неоклассических сестер-пуританок в одиночестве прикрывать лобок, как это когда-то делали их прабабушки Венеры.

Сегодня мясистая нагота нимф не казалась опасной, а была скорее уязвимой, смешной и беззащитной и потому была мне особенно мила. Наяда Озера сладострастно обхватила шею лебедя. Местные, на языке которых слово птица было эвфемизмом мужского члена, не могли нарадоваться этой сценке, хотя вода, сочившаяся из горла придушенного пернатого, походила больше на бесцветную кровь, а лапы были скрючены скорей в агонии, чем в любовном экстазе. Другая, девушка-Океан, цеплялась за гриву дикого коня. Дева-Река любила морского змея и прямо-таки елозила по нему, но ей, бедняжке, как раз совсем не досталось воды. Струи никак не достигали ее ихтиозного тела.

Время шло, а постаревшие девушки его не замечали, и, всмотревшись в них еще раз, я вдруг опомнилась.

– Если хочешь, запиши номер моего мобильника, – бросила я на ходу, решительно устремляясь к банку.

– А я тебя подожду, – ответил он безжалостно уже из-за моей спины. – Как закончишь, заходи в Фелтринелли[33], я буду в античном отделе.

Пройдя через площадь, я оглянулась. В застегнутой куртке, в появившейся откуда-то шапочке, окаймленной его волнистыми волосами, скуластый, с бородой и скрещенными на животе руками, он и правда казался копией или, скорей, моделью скульптурных портретов пленных даков, которые когда-то украшали форум Траяна, а теперь смотрели с арки Константина или поражали своими размерами в каком-нибудь музее. И стоял он прямо под моей любимицей, четвертой нимфой – служительницей подземных вод. Непринужденно она возлежала на горбе дракона – отвратительного жирного чудища с пудовыми лапами и торчащими, словно недоразвитые крылья, жабрами. Опершись на левый локоть и задрав в небо правый, нимфа обращалась голыми грудями и животом к вокзалу, а выдающимся задом – к банку. Ее лицо было мечтательным, взгляд погружен в себя. Хоть щиколотки у нее и были широковаты, талия толстовата, а сиси же, наоборот, на зависть очень озорно топорщились, порой мне казалось, что это я сама забралась на таинственный и отвратный город Эр, который с ухмылкой несет меня в свою пещеру, сплевывая добирающуюся сюда по многокилометровым акведукам из речки Аньене воду Марция.

Братоубийство

Однажды я зашла внутрь моря и увидела, что оно не было ни черным, ни синим, ни лазурным, ни серым, а было заполнено всеми цветами послойно.

Каждый месяц Надя отрывала лист от календаря.

В самом конце марта разбился Гагарин. Разбился, как разбивается чашка или стакан, падая со шкафа. Прекрасная вещь с нарисованной жизнью, но случайное движение превращает ее в осколки. Гагарин упал вместе с самолетом и разбился, как то́ска.

Матросы вышли из общежития строем. Женщины на улицах доставали платки. Они ловили слезы у уголков глаз, но некоторые даже не вытирались. Их носы краснели, капли текли по щекам, заползая в рот, стекая по подбородку, и особенно крупные достигали шеи или падали на грудь. Все женщины, оказывается, любили Гагарина. Я тоже чувствовала себя причастной к этой великой любви.

Значит, он уже не пройдет по Млечному Пути. И мне вспомнился человек в физкультурном костюме. Взглянув на подаренный мне соседом по купе шарик, я заметила, что красное пятнышко внутри чуть разрослось.

В эти дни черно-белый Гагарин с орденами и медалями или гораздо более милый, в скафандре, то грустно смотрел, то широко улыбался со щитов, со стен, со страниц газет. За несколько дней до его падения, задрав голову, я шла, а потом бежала за белой полосой самолета в небе. Когда она стала темно-синей, начался закат. Маленький самолетик, ярко выделяясь на алом, падал в сторону моря.

Взглядом я находила Млечный Путь и пыталась утеплить там какое-то пространство специально для Гагарина, но мое очищение от соплей и ушных пробок, несмотря на целебный морской воздух, было, как видно, еще неполным, и ничего у меня не получалось.

Всю весну и лето Гагарин оставался с нами, и каждое утро начиналось с его улыбки, которая так странно напоминала мне улыбку кого-то другого. И хотя он продолжал улыбаться, как всегда, теперь все говорили о нем в прошедшем времени.

В апреле цвели лиловым сливы, а кипарисы – желтым порошком.

Перед сном, под тусклым светом ночника, Надя заводила песенку о том, как «один лохматый пес праздновал рожденье». Ведь скоро и я должна была праздновать мой день рождения. Хоть все слова песенки на этот раз были понятны, они не очень-то веселили. Может быть, я тоже подцепила тоску.

В мае были штормы, и было зябко.

В июне начали цвести яблони. Газеты с Гагариным пожелтели.

В июле я стала коричневой, как негритенок, и теперь было ясно, что мой новый белый мишка, получивший в конце апреля имя Лютика Кинга, совсем не похож на меня.

Каждый день вещи и люди, которые должны были быть вечными, рушились и разбивались, но в любую погоду на центральной площади Ялты, на глыбе постамента, неподвижно стоял красно-гранитный гигант. С ним уж точно ничего не могло случиться. Даже в жару, когда все ходили в легких рубашках и платьях, на нем поверх жилетки неизменно было надето распахнутое пальто, а в руке зажата кепка. Другую руку он заложил за пазуху и смотрел вдаль, поверх всего. Оттуда ему было видно все до самого моря, а может, и дальше. Конечно, он тоже заметил падающий самолетик и знал, где и почему разбился Гагарин.

Вокруг ведущих к его постаменту ступеней густо росли синие ели с застывшими змеями корней. Чтобы научиться бегать, не падая, и сделаться «нормальным ребенком», я пообещала себе пробегать каждый день пять раз вокруг розового человека. Скорость превращала синюю хвою и постамент в лиловое кольцо. Сам же великан не был виден вблизи низкорослым, но все прекрасно знали, что стопудово он всегда оставался надо всем.

Коленки разбивались в кровь, и перед сном их мазали зеленкой. Я отдирала наросшую корочку и снова и снова кружила вокруг великана.

Злобный зеленый кузнечик, ты не отрекся от бега, и, хоть легкость и быстрота его тебе не были даны, спор с самой собой обежать хотя бы пять раз, а потом еще пять раз и не свалиться был все-таки выигран в самом конце лета.

А оно действительно кончалось. Оказалось, что время существовало и оно было разделено на кусочки, как хлеб разделен на ломти или манная каша – на емкости съеденных ложек. Куски и части времени заканчивались точно так же, как они. Кашу можно было есть по кругу, от более холодных краев подбираясь к центру, хлеб можно было кусать даже с середины. Ломти и ложки времени можно было начать растрачивать откуда угодно, но они были созданы для того, чтобы закончиться, хотя всем и очень хотелось сохранить их навсегда или подольше. Надя говорила, что осенью мы вернемся назад. Теперь повсюду цвели розы, и сладко пахло концом счастья. По вечерам нужно было надевать теплую кофту.

Иногда мать, которая ночевала где-то отдельно, брала меня на работу. Я уже знала, что журналист не только листает журналы, но и помогает выстукивать пишущей машинке слова. Я и сама готовилась сочинить повесть. Мне давали листы бумаги, и я писала не отрываясь. Однако, когда мой друг дядя Гриша-Капитан просил меня прочитать то, что вышло, вся рукопись превращалась в волнистые линии. Двадцать листов волнистых линий. В книгах я могла прочитать не только три слова, которые уже знала, но еще и слово «море» и некоторые другие, но в моих страницах не только я, но и сам Гриша-Капитан не мог толком ничего разобрать: «Здесь лишь волны», – говорил он. Это повторялось раз за разом, без исключений. Само море, по-видимому, входило внутрь листа, подменяя мною написанное. Может, это было его послание, которое ждало расшифровки? В дыму Беломора под ритм и позвякивание множества печатных машинок, под смех и разговоры я пыталась снова и снова понять, почему море затопляло мои слова.

Как-то раз дядя Гриша-Капитан подарил мне большую желтую раковину из Красного моря. Оно навсегда оставило на ней красные прожилки и брызнуло на щеки самого Гриши. Хотя Гриша был переменчивым, как море, мы могли играть с ним лишь в спокойные игры, потому что у моего друга была только одна нога. Вторую он потерял на войне. Где была эта самая война? «Посередь двора», – говорила мать и щекотала меня под мышкой.

«Нужно слушать все то, что молчит», – объяснял он мне и прикладывал к моему уху раковину. Там тоже громко шумело море.

«Смотри не потеряй и руку», – просила я мысленно и прижимала раковину с его огромной рукой как можно крепче к своей голове.

В тот день я ходила из стороны в сторону без дела. Мне больше не хотелось писать роман. Со стола на меня посматривал плюшевый, посеревший за эти месяцы Лютик Кинг, которого я решила называть просто Люкингом. В редакции все были какими-то подавленными, только три-четыре машинки постукивали неохотно. Я стояла, глядя в окно, и, словно из-под одеяла, расслышала, как дядя Гриша-Капитан сказал: «Сегодня мне стыдно быть русским». Машинки перестали стучать. Я обернулась. Он взял зеленую бутылку, которая всегда стояла под его столом, отпил из нее, поставил на место и, закрыв лицо руками, пробормотал: «Мы убили наших братьев». Я отняла раковину от уха.

– Тише, – зашипела мать.

– Не трясись, Котяра вышел, – буркнул дядя Гриша-Капитан и снова отхлебнул из бутылки, которая называлась Массандра.

Котяра был их начальник, что-то вроде воспитателя. Конечно, не стоило, чтоб воспитатель знал про такие дела. Но дядя Гриша-Капитан сказал «мы убили». Кто это «мы»?! Значит, и моя мать что-то знала про это? «Здесь не только Котяра, – прошептала она, – ведь и у стен есть уши».

У стен?

Однажды я видела, что значит убить. Это случилось в толстой книге Братьягримм. Мне ее читала сестра и показывала картинки. История была такая: одна девочка убила своего братца. С помощью тяжелой крышки сундука она отсобачила ему голову. Потом она вытерла как следует кровь, приставила голову обратно и подвязала ее платком так, чтобы братец сидел себе на сундуке и казался живым, хотя и очень бледным.

Неужели дядя Гриша-Капитан мог совершить что-то подобное?! Я представила себе его мертвых братьев, сидящих вплотную на сундуке с головами, подвязанными белыми больничными пеленками.

Весь день дядя Гриша-Капитан отпивал из бутылки и меня почти не замечал. Я пыталась найти уши стен и тоже избегала встречаться с ним взглядом.

Вечером мать вела меня домой. По морю ходили лучи прожектора. Издали был виден маяк. Она молчала, я понурила голову. Мертвые братья не давали мне покою.

Вечером под светом настольной лампы мать и Надя шептались после того, как уложили меня спать, и я, как, конечно, и стены, слышала про какие-то танки и стрельбу.

Опять война? Она вышла из какого-то двора и идет сюда. Мне вспомнилась песня, в которой были такие слова: «Если завтра война, если завтра в поход…»

Мать говорила, что я была оловянным солдатиком, и, значит, пора было собираться в поход и мне.

Марио

Даже в бухгалтерском отделе перст Бога может коснуться чьей-то души.

Теодор Мейнард

Огромный книжный магазин издателя-революционера, поправившего когда-то свое состояние с помощью Доктора Живаго, который в то время лично ему совсем не понравился, располагался недалеко от сицилийского бара. Хороший был вкус у геройски погибшего отца нынешнего владельца, тоже, судя по всему, человека тонкого. Но сейчас передовое в прошлом издательство, как и многие другие книжные магнаты, вынужденно заманивало посетителей разными побрякушками, вроде презиков с цитатами из Че Гевары и Леопарди, мигающих лампочек и стирательных резинок в виде сердца Сервантеса. Читателей становилось все меньше, а книг выходило все больше, и они мгновенно устаревали, как модели мобильников или других технических приборов. Их снимали с полок и отправляли в ссылку, очищая место для свежака. Какой-нибудь дотошный или жалостливый читатель мог порой извлечь их оттуда, но чаще их ожидала вышка. Влекущие большими рекламными буквами книжные новинки были написаны политиками и футболистами, поварами, туалетными бабками, проститутками и прочими близкими к народу людьми, у которых находились деньги на промоушен. Сам же народ, как всегда, молчал.

У входа в книгомаркет целый день ошивались чернокожие из Судана, Либерии, Сенегала и Нигерии, пытаясь за небольшую сумму всунуть либо что-нибудь из написанного на местном языке их компатриотом, либо какое-нибудь произведение европейца об Африке. Выходили эти книги в одном из тысячи мелких издательств, и каждый день какое-нибудь из них исчезало в брюхе более крупных. Все же кому-то, как видно, удавалось на время ускользнуть. Сумасшедшие, беднеющие с годами энтузиасты, не выдававшие ни единой черточкой своего страха перед кредиторами, они гнездились где-то в нишах у глубоких корней средневековых коммун, пытаясь зацепиться за давно отскочившее от повозки эпохи гуманизма колесо Фортуны. Слава вам, герои Средиземноморья и Цизальпинской Галлии! Да будут высечены ваши имена на мраморных плитах, а издательства ваши пусть навсегда останутся малотиражными!

Черные играли на переживании вины и сочувствии: «Чао, дорогуша», – и было уже невозможно уклониться от навязанного рукопожатия. В другой руке наготове они держали книгу, а под мышкой или в торбе – еще стопку. К счастью, наша империя не колонизировала Ливию и не сбрасывала бомбы со смертельным газом на Эфиопию, обходясь пока подкапыванием под соседние с ней территории, и у меня не было национального чувства вины перед ними, но и на мне гнойной соплей висел тот же позор Европы, хотя бы уже потому что я в ней родилась и, значит, принадлежала к потомкам тех, кто разбоем и хитростью проник в чужие страны, превратив их жителей в рабов. Или потому что наши, как и другие европейцы, скупали на озере Виктория нильского окуня, в индустрии которого было занято практически все местное население, не имеющее, однако, средств на покупку собственной рыбы и отдававшее, что могло, лишь за ее вонючую требуху, кишащую червями.

Так что (товарищ Фелтринелли, ты все же будешь отомщен![34]), во-первых, в этом смысле мы все-таки были европейцами, а во-вторых, в третьем ряду моей передвижной библиотеки тоже стояло несколько этих так пока и не открытых книг. Иногда я останавливалась поболтать с черными продавцами перед тем, как заглянуть внутрь магазина или зайти в банк.

Перед тем как зайти в мой банк. Пусть у меня там ничего и не лежало, но само сознание того, что у меня был счет (открыть который без гражданства и вида на жэ было не намного проще, чем накормить пятью рыбинами сотни голодных), того, что со мной как-то «считаются», придавало мне веса и укорененности в собственных глазах. Пожалуй, корни – это и было главное, чего мне не хватало. Но как только появлялась пусть даже только теоретическая возможность их пустить, мне хотелось, пружинисто оттолкнувшись от земли, шагать куда глаза глядят.

Этот банк, единственный, где меня не выгнали взашей без вида на жизнь, этот, пусть даже и мой, банк был, конечно, местом безликим, но, когда я туда заходила, обычно я видела Марио, и этого было более чем достаточно.

Хотя он мог показаться типичным банковским работником, мне он сразу напомнил милого члена Государственного совета с картины Репина: бородка, баки, усы, овальные, металлической оправы очки, за которыми лучились большие, чуть навыкате, карие мечтательные глаза. У него были плавные, уютно-спокойные жесты и чудесная улыбка, за которой скрывалась пылкость и самоирония. Несмотря на то что в нем проглядывал русский барин или недобитый меньшевик, которые почему-то в моем представлении должны были иметь животик, сложен он был почти божественно.

Конечно, он мог произвести впечатление «среднего человека» уже хотя бы из-за того, чем занимался, однако совершенно точно не мог быть монстром, опасным преступником, конформистом, расистом, поборником рабства и квалюнквистом[35].

Стоило ему появиться, и сразу же сумрачное помещение, куда даже в летние дни едва проникал естественный свет, наполнялось тусклым рассеянным солнцем. Но таким бледным солнце Марио было лишь от собственного смущения светить во всю силу и от боязни ослепить других.

У нас было так заведено, что мой веселый меньшевик (благодаря своей теплой, от души идущей дипломатичности и смекалке дослужившийся до консультанта по вложениям), завидев меня в очереди, звал к себе в закуток.

Он восседал у маленького низкого зарешеченного оконца, выходившего в дворовый садик, а я располагалась напротив в удобном кресле фрау, словно на приеме у психолога. Его финансовые советы мне были нужны, как ему самому расческа, но тем не менее мы всякий раз оживленно беседовали около получаса, а то и больше, несмотря на то что неподалеку его ожидали настоящие клиенты: морщинистые, загорелые, с похоже разрисованными лицами матроны в легких одеждах и приличные господа в пастельных кашемировых свитерах или индивидуально сшитых рубашках, галстуках и длинных пальто. Эти важные птицы послушно и скучно ждали, пока Марио закончит говорить со мной о Буковском и Леопарди. С робостью малознакомых людей, которая перебивалась какой-то непонятной волной радости, мы обсуждали фильмы Линча и немое кино, пока буржуи достойно ерзали на неудобных стульях.

В этот день я пришла в банк, чтоб получить деньги от одного хламурного журнала. Конечно, мне было стыдно, что мои чувства к любимому городу покрылись глянцем, но я утешала себя тем, что, возможно, несколько статеек, изрезанных редакторами до неузнаваемости и дополненных, согласно новым вкусам метрополии, словами «эксклюзивный», «роскошный», «коллекционный», «исключительный», «избранный», не причинили ему, да и никому другому особого вреда. Мне везло, что в моих краях так увлекались хламуром и что иногда туда соглашались принять за деньги какой-нибудь мой галлюциногенный бред. Здесь у моих знакомых хламур не водился даже в квартирном тубзике. Писался он для того, чтобы его пролистывать в зале ожидания у гинеколога или дантиста, там, где слишком неприятно ждать. Интеллектуалы, особенно левые, не должны были одеваться по моде, продиктованной всему миру их соотечественниками. Никто им был не указ, кроме франкфуртской школы, и вид у них должен был быть немного запущенный, потертый, небогатый, хоть в реальности порой рафинированный и вполне недешевый. Я не любила гладить, и у меня неплохо получалось косить под них, к тому же от гламура у меня начинало все чесаться, как от спрайта или учебника по истмату. Однако чего только не приходится делать ради какой-нибудь спирали салата. Как говорится, если б не мамон да не брюхо, грелась бы себе на печи старуха. Перевод был только что отправлен, деньгоблеватель не откликался, и добрый Марио позвал меня в обход ожидающих, чтобы выдать мне несколько денариев заранее, тактично не спрашивая, за что они были присланы. Вместе с отложенным они составляли нужную сумму. Вот теперь бы и мчаться на вокзал, чтоб поскорей отдать их в залог будущему хозяину, но Марио не терпелось поговорить о новом фильме. В результате мы по-щенячьи сцепились с ним за искусство. Марио вообще восхищался фигурой творца, но понимал ее как-то романтически и был уверен, что искусство нарочно создано для того, чтобы люди могли поразмышлять, обнаружить красоту и сделаться лучше, и что в нем прописано какое-то конкретное послание, нуждающееся в расшифровке и интерпретации, чуть ли не рецепт.

Отслужив в армии, он прошел собеседование в банке и вот уже двадцать пять лет, лишь несколько раз поменяв филиалы, вращался вокруг одного пятачка.

Большинство его коллег закончили лишь бухгалтерскую школу, но сейчас в костюмах и галстуках, в этих мундирах офисных работников, они казались очень значительными, и взбалмошные типчики вроде меня тушевались при виде их респектабельности, не осознавая, что они были просто среднеоплачиваемыми слугами, с восьми утра до пяти вечера нагнетавшими свой геморрой, который мог лишь немного передохнуть, когда они выстреливались пулеметными очередями на молниеносный стоячий обед в места поблизости.

У банковских, как правило, был пожизненный контракт. Словно древнеримские солдаты, вышедшие из бедноты, они отдавали свою жизнь на служение, чтобы потом, на пенсии, до которой они, как заключенные, считали дни буквально с первого часа, вволю пожить до самой смерти. Они были если не свободными, то уж точно сытыми, и армия научных работников, преподавателей, профессорских ассистентов, учителей, с энтузиазмом учившаяся множество лет, а теперь сидящая на временных мизерных контрактах или вовсе без работы, стояла к ним в очереди, чтоб проделать какую-нибудь финансовую операцию. Банковские слуги с ленивой уверенностью в завтрашнем дне и следующем шаге глядели на них с ненавязчивым превосходством и посматривали на часы. Однако в этом была своя логика. Чтобы выбиться, выучиться и найти работу, кроме силы воли, нужны были сольдини[36] и протекция, и так получалось, что доскакивали до планок власти в основном дети состоятельной и интеллектуальной буржуазии. Именно они, если не решали сделаться бездельниками, работали потом архитекторами, врачами-специалистами, журналистами заметных периодических изданий, адвокатами и, понятное дело, экономистами, заступая на место своих отцов.

Конечно, общество расшатывалось, и его древние устои можно было приписать исчезающим добрым временам, но все же их исчезновение пока только витало в воздухе в виде идей и приготовлений, а на земле они еще как давали о себе знать.

С половины четвертого до половины шестого, повеселевшие, как вырвавшаяся с уроков на волю ребятня, банковские выскакивали на улицу к метро, автобусам и мотоциклам, чтобы добраться до своих машин. Работники министерств, такие же, но чуть более привилегированные слуги, если не получалось почему-то улизнуть уже в три, тоже выходили в это время, и воцарялся хаос.

Часть человечества, знающая, что она будет делать начиная с сегодняшнего дня до вожделенной им пенсии или даже смерти, шла тратить деньги в ледяные склады, заваленные едой. Как и я, они платили за выращенные в полях Апулеи новыми рабами помидоры, набирали яйца и мясо ненавидящих друг друга из-за тесноты и страха, напичканных кортизоном и антибиотиками куриц, бросали в глубину тачки или корзины ярко-красную плоть коров, раздутых от комбикорма, и, нагруженные мешками, поохотившись за местом парковки около получаса, возвращались домой, где их ждали любимые в обнимку с телевизором и изредка – дети-юзерпики, с проводами, растущими из ушей, со взглядами, опущенными в экраны, в которые они с быстротой пульса тыкали всеми пальцами. Некоторые, особенно пожилые банковские, переставали есть яйца, мясо и сыр, душевно срастаясь с борьбой веганов, хотя по-прежнему щеголяли в кожаных ремнях и ботинках. Среди папок со счетами и акциями они все еще бережно хранили книги по истории вооруженной борьбы и древние, пожелтевшие листовки, полученные ими когда-то из рук бунтарей, их сверстников или длинноволосых бородачей чуть постарше. Любой мятеж или хобби, любой мятеж как хобби были хороши, лишь бы отгородиться от бесцветных и пресных будней.

Были у них, однако, и свои пунктики: например, фирма Белая мельничка. В рекламе жила одна счастливая семья с томно любящими друг друга и красиво поседевшими бабушкой и дедушкой, энергичными и ласковыми родителями и несколькими с иголочки одетыми детишками. В роликах, перебивавших любую передачу или фильм, эта семья торжествующе и самовлюбленно поедала печенье или полдничный паек долбаной белой мельнички, – символ счастья, которого надо было держаться: верность семейным идеалам, бодрое и медленное увядание, передача традиций.

Марио Леоне был экзотическим растением в этом анонимном мире. Над его столом висел портрет Чехова, а на столе стояло фото Пиранделло. Почти все коллеги и клиенты Марио думали, что он повесил изображение самого себя, а на столе стоит портрет его папашки, и синьор Леоне с ними соглашался. Он ненавидел пустые споры.

«Мой потенциальный, но недосягаемый друг», – мечтала я о нем и часто придумывала какую-нибудь техническую причину вроде забытого кода, чтобы заскочить в его темницу.

Только через несколько лет я узнала, что и у Марио был геморрой и что и он, хоть и совершенно непринципиально, покупал «Белую мельничку». Но тогда уже я была готова простить ему что угодно.

Наконец мы все же пришли к согласию по поводу другого фильма, и, примиренная, я вышла из открывающегося нажатием кнопки стеклянного пространства, где, как в приемной у врача или в крематории, говорили шепотом и двигались словно тени. Мгновенно рев, визг и клокотание града на несколько секунд оглушили меня.

Бог умер

Как же он ненавидел эти летние поездки на море! Особенно в первые полчаса после подъема. Неуклюжий мальчик с толстыми коленками и не по возрасту большими ступнями недовольно, но непоправимо добродушно усаживался в постели. Ранним утром в комнате с закрытыми от жары ставнями его влажные, темные маслины глаз, близоруко щурясь, пытались сфокусироваться на часах, недавно подаренных ему ко дню первого причастия: неужели это правда и уже пора вставать?

Из-за того что отец всегда боялся опоздать, выходили в шесть с небольшим. Примерно через два часа после того, как Марио начинал видеть первый сон.

Летними вечерами, как только отец с матерью затихали, он включал маленькую лампочку и вытаскивал из-под подушки начатую книгу, пока она не падала на пол или он сам не валился лицом на открытые страницы, погружаясь на несколько утренних часов в едкие облака печати. Под подрагивающими веками они превращались в запах отдраенной палубы, пеньки гамака, деревянной каюты, девичьей прохладной кожи. Корабль накренялся, качался все сильней и сильней, голубизна воды врывалась в синеву неба, теплеющие стекла желтили занавески, отец барабанил в дверь, и Марио выбрасывало в конец шестидесятых двадцатого века, в тесную квартиру на периферии жаркой столицы. Высвобождая обнимающие подушку руки, уставший от ночного напряжения и снова во влажных, кисловато пахнущих пижамных штанах, которые нужно было срочно запрятать под матрас, он, с трудом двигая пухлыми и точно очерченными, словно у греческих статуй, губами, пытался ответить на поцелуй матери и упреки отца.

Но сегодня, как только родители вышли из комнаты, он незаметно для себя провалился в досматривание кусочка прерванного и очень запутанного сна. К его огорчению, которое совпало с облегчением оттого, что его проступок не будет замечен, отец отвлекся на недомогания матери, и теперь поездка немного откладывалась.

За завтраком, пока Марио заставлял себя держать голову маленькими аккуратными ушками вверх и миндалевидные большие глаза открытыми хотя бы наполовину, мать в халате, отец в безупречно отутюженном бежевом льняном костюме, с точно прочерченной линией холеных маленьких усов и в начищенных коричневых мокасинах, обменивались вполголоса, чтобы не помешать Журналу-радио, односложными фразами. Сегодня к ним, как и ко всем другим «дорогим радиослушателям», обращался теплый баритон, сообщая, что «в воскресенье двадцать пятого августа советские танки по-прежнему стоят в Праге», а «Свóбода ведет переговоры в Москве», что «продолжается напряженное ожидание», что «произошли новые кровавые стычки», а «количество русских оккупационных войсковых частей возросло до пятисот».

Все это было совсем непонятно, но вот уже несколько дней он слышал вблизи, хоть, конечно, только по телевизору, выстрелы, видел настоящие танки, растерянные лица молодых мужчин в военной форме и воодушевленную толпу студентов, которая вселяла в него зудящую приподнятость, словно аттракционы, где, с одной стороны, сам становишься бездумной частицей общего, с другой – за каждым углом тебя ожидает твой собственный, индивидуальный риск. «Дубчек, Свóбода! Дубчек, Свóбода!» – заклинал он, вливаясь в хор.

Узкое, мягкое печенье марки Джентилини, названное Витторио в честь короля Виктора-Эммануила III, известное, правда, больше под кличкой сигареты, размокало в кофе с молоком и кашицей прилеплялось к дну и краям чашки. У сигарет был любимый отцом вкус подслащенного лимона. Может быть, они напоминали ему родину, но Марио, ее ни разу не видевшему, а лишь догадывающемуся о ее благословенности по сырам и колбасам, обернутым в толстую бумагу, вперемежку с гигантскими лимонами, присылаемыми по почте сестрой отца на праздники, больше нравилось пресное Освего.

Запах свежемолотого кофе мешался с лосьоном после бритья tabbacco d’Harar, исходившим от отражающих солнце щек отца. С мускусом его оранжевой воды для волос Petrolleum, с легким и свежим ветерком от талька Робертс, которым он, встававший за три часа до матери, устилал себя после мытья, заключавшегося в обливании и обильном обрызгивании всех частей тела, так что капли еще долго падали с потолка.

А Марио успевал кое-как сполоснуть лицо после завтрака и наспех почистить зубы, так и не пожелавшие встать в ряд и словно в насмешку, будто стволы в чаще, выглядывавшие из-за спин друг друга.

Мать и отец уже ждали у выхода, а он, то и дело напарываясь голыми коленками на какой-нибудь угол, бежал снова в свою комнату, вспоминая, что забыл положить в сумку еще одну книгу, карандаш или тетрадь, куда выписывал получавшим похвалы учительницы литературы почерком яркие фразы. Как обычно, нужная вещь не отыскивалась, и он все более нервничал, шаря под нетерпеливые восклицания отца по столу, заглядывая за кресло и за кровать, спинка которой представляла собой небольшой книжный шкаф, куда могло поместиться до тридцати нормальных томов и до сотни уже давным-давно прочитанных томиков Золотой звезды Мондадори[37].

Родители быстрой трусцой шли к остановке. Деревянный трамвай должен был подвезти к вокзалу, откуда поезда отправлялись каждый час. Отец, хоть и вел мать под руку, все-таки оказывался всегда чуть впереди. Марио с соломенной, наполненной книгами сумкой плелся сзади, плутая невидящим взглядом по фасадам домов, по малочисленным пешеходам и вывескам запертых на весь август магазинов.

Уже в двенадцать лет он перерос мать и отца, но по-прежнему оставался робким, неуклюжим и ласковым, как щенок лабрадора. Отрада пожилых, поздно поженившихся родителей, центр притяжения тети и дяди, этот послушный мальчик, однако, как только его оставляли в покое, становился то жестоким пиратом, то свободолюбивым корсаром, то (конечно же, благородным) разбойником.

Как обычно, с понуканиями и подбадриваниями все-таки успели на поезд, и уже с первых минут поездки его сердце понеслось, как прихрамывающая бешеная лошадь, – увы, он узнал, что Черный корсар[38] был убит. Пока контролер с пышными усами пробивал их билеты, Марио, проклиная колючее жжение в носу, уставился в окно. Там уже замелькали белые одноэтажные домики, пинии росли мощнее и гуще. Как только волнение чуть улеглось, он решил рассеять горе в созерцании кровавой петушиной схватки и в стакане отменного хереса, который ему предложили Кармо и Ван Стиллер.

К тому времени, когда поезд подъехал к маленькому вокзалу Анцио, Марио успел осушить вместе с друзьями целых шесть бутылок. Ха! Их новый знакомец Дон Рафаэль[39] еле держался на ногах, а два корсара, как, конечно, и сам Марио, будто бы просто освежились родниковой водой.

От вокзала Анцио брели до пляжа пешком. Друзья-корсары обычно оставляли его в такие моменты, и Марио возвращался в семью к роли добряка и любимчика стареющих родителей.

Увы, в этот день у них нашлись деньги, чтоб заплатить за лежак, и вместо горячего песка на свободном пляже у высокой скалы его ожидала размеренная скука в зонтичной касбе. Мать в купальном костюме прилегла под зонтом, а отец, аккуратно повесив пиджак на крючок, присел у ее ног. Родившийся в первом десятилетии двадцатого века, в августе он позволял себе хотя бы не повязывать галстука.

Было обычное воскресное утро с еще редкими полуголыми людьми, с пустынным пока морем и поднимающимся к зениту огненным шаром. Так же, как всегда, взлетали редкие мячи и воланы, пролетали чайки, матери подзывали детей, редкие отцы кучковались, чтобы пойти в бар неподалеку, и все-таки почему-то у Марио где-то в области между животом и горлом, рядом с качавшим кровь невзрачным мешком-насосом, о котором из-за болезни матери у них в семье было столько разговору, в зоне, которую он стал с недавнего времени отличать от других, возникали какие-то дальние подсасывающие предчувствия.

Эмилио Салгари, за гроши продавшись в рабство наживавшимся на его книгах издателям, заполнил юные головы многих поколений экзотическим зверьем, историческими несуразностями и тоской по приключениям. Сам он никогда не выезжал за пределы Италии. Чтобы поставлять, согласно контракту, минимум три книги в год, ради четверых детей прикованный к письменному столу, днем он регулярно ходил в библиотеку, а по вечерам загонял свою взмыленную фантазию до непременных трех страниц в день. До тех пор пока, словно один из своих героев, не сделал себе харакири, взрезав лезвием живот и глотку в лесу, облюбованном когда-то для их семейных пикников, в предсмертном письме детям аккуратно указав, «где (мы собирали цветы)» именно искать его тело.

Остались выстроенные им миры, в которых точно так же, как примерно тридцать лет назад маленький Эрнесто Рафаэль Гевара, теперь бродил и Марио. Он получал в схватках с пиратами тяжелые раны, встречался с бесстрашными красавицами, проскакивал километры на диких, необъезженных лошадях по прериям, а когда все-таки высовывался в то, что его отец называл «реальностью» (несмотря на то, что в ней на нем висело несколько лишних килограммов и ни одна девочка пока не посмотрела на него, как Иоланда – на Генри Моргана[40]), он и там следовал кодексу чести своих любимцев.

В двенадцать лет тоска, которая кроется, кажется, повсюду, может неожиданно прорваться, как лопнувший водогрей. Подмять под себя, как более ловкий мальчишка. Стать бездонной, как серый день и неизбывная каждодневность. В те мгновения, когда ее неосязаемый яд входил внутрь, Марио замирал, неподвижно уставившись в одну точку, и ждал, когда жжение в груди и животе немного утихнет. Он еще не научился сам менять себе настроение, но помнил, что рано или поздно и совершенно внезапно оно перевернется с ног на голову. Только вот сегодня саднило глубже, чем всегда, и тупая боль душевного кариеса все разрасталась.

Отец рассеянно листал Мессаджеро[41], щурясь то на народ, то на море, и вдруг вызволил его из оцепенения, кивнув на удаляющуюся по направлению к синеве мать: «Иди тоже, да будь же ты как все, ну что вот так сидеть-то, как куль, без дела?»

В море Марио ощущал себя не менее неуклюжим, чем на суше. Не получалось плыть так бездумно, как загорелые местные мальчишки, и ему казалось, что они поглядывали на него пренебрежительно. Вода была мутной, в ней трепыхались щепки и тина. Мать плескалась у берега, но, чтоб узнать настоящую силу моря, нужно было зайти глубже, за гряду камней.

Теперь оно дотрагивалось до его маленького неволевого подбородка. И соль тоже напомнила о тоске. Как-то раз, когда мать в полутьме стояла у окна кухни, мальчик, прижавшись к ней лицом, неожиданно почувствовал соль на губах. Потом он и сам тщетно пытался заплакать, вспоминая, как в раннем детстве, в больнице, после того как ему вырвали гланды, не отрываясь смотрел на дверь, в которой все никак не появлялась мать, и слезы текли без остановки. А теперь его круглый нос и глаза краснели только из-за гибели любимых героев. Он страшился этого момента и обычно приостанавливал, расчленял чувство, чтобы оттуда выудить страдание и от него поскорей избавиться.

Мечты о дальних странах притягивали его не меньше, чем запах сена или новой кожи, смолы, жасмина или липового цветения, чем созерцание обнаженных щиколоток девушек, двигающихся за швейными машинками в мастерской тетки. Играя на полу мастерской, он часами следил за ними, и порой ему удавалось даже до них невзначай дотронуться. Телесность в последнее время делалась все более мощной. Она влекла как-то тяжело и надрывно, но сегодня, отдаваясь морю, он собирался наконец окончательно вплыть в мир ловкости и простоты, куда до сих пор никак не мог попасть целиком. Оставалось только оттолкнуться от дна, разрезая лбом воду, и без раздумий стать ее частью. У Кармо и Ван Стиллера это получалось без труда. Что они, собственно, нашли в нем? Почему эти смелые, настоящие мужчины удостаивают его своим вниманием? Распивают с ним вино, перекидываются шутками… Или, может быть, они это делают из вежливости? Просто потому, что Марио вызывает их к жизни? Иначе они бы предпочли скорей Рино или вот этого мальчишку, что дельфином скатывается с волн и растворяется в них, как будто бы и он не сделан точно так же, как Марио.

Издалека приближался корабль, и мальчик, застыв, засмотрелся на проплывшую мимо, удалявшуюся белую глыбу. Вот и он однажды сядет на первый попавшийся и доплывет до Карибских островов. Пока он прикидывал, плыть ли ему в одиночку или с кем-нибудь, за долю секунды набежала, все нарастая и нарастая, а потом выпрямившись во весь исполинский рост до того, что закрыла собой все небо, волна. На самом верху она свернулась в упругий валик и вдруг обрушилась на Марио с такой первозданной дикостью, что сбила с ног и мощным толчком втиснула его внутрь. Вынырнув, совершенно оглохший, различая лишь гром собственного пульса, он хотел подняться, но понял, что под его ногами расстилалась пустота. Ужас, умноженный на вспышку ощущения бесконечности, почти лишил его сознания. Бешено и не в такт он задвигал руками и ногами, пытаясь вытолкнуть застрявшую в бронхах воду. Горло сводило спазмами, не получалось кричать. Не выходило ни единого звука, и вскоре напряжение лопнуло, оставив вместо себя равнодушие. Именно в этот момент, через пульсирующие вспышки ярко-желтого и синего, Марио услышал приглушенный колпаком воды крик, и у него пробежало подобие мысли, что это он сам кричит или что, может быть, конец уже наступил и это его собственный голос слышен ему из прошлого. Образы крутящихся шпаг и смех корсаров, стук колес, черный купальный костюм матери, ее милое лицо сменяли друг друга. Гул моря, шум собственной крови, выпуклые волны, плотная от соли, разверзаемая жизнь. «Мама», – теряя сознание, выдохнул Марио и вдруг ясно увидел, что там, где он бьет изо всех сил всеми конечностями, люди стоят в воде по плечи. Он выпрямился и, белый, словно книжная страница, пошел вперед.

Устало рассекая воду, краем подпухшего глаза он заметил, как два человека стремительно несут кого-то к берегу. Выйдя из воды, Марио не почувствовал жара песка. Он стоял у темной полосы, чуть покачиваясь, и озирался. Казалось, он вернулся через много лет отсутствия и на все теперь смотрел как-то по-новому, словно никогда до того не видел.

Спотыкаясь, он медленно продвигался по диагонали пляжа на пятна, которые оказались склонившимися над кем-то людьми. Ему почудилось, что все расступились перед ним. На влажном голубом полотенце с вышитой по краю белой медузой лежал стройный мальчик. Лицо его ничего не выражало, он был бледен, светлые глаза смотрели в небо, на волосах еще не высохли капли.

Марио снова померещилось, что это он сам лежит на песке и что это вокруг него столпились люди. Кто-то, кажется, снова кричал, но слышно все было издалека и глухо, как гроза за несколько километров.

Входя в глубь импровизированного городка из лежаков, минуя его переулки, друг пиратов постарался напустить на себя уверенный вид. Отец по-прежнему листал Мессаджеро. Мать держала в руках его книгу и смотрела по сторонам, выискивала кого-то. Не замечая упавших в песок солнечных очков, она прикрывала светлые, словно ее венецианская лагуна, глаза. Увидев сына, она смущенно отложила том. Народ гудел разговором, но Марио не разбирал слов.

– Что-то случилось? – спросила мать, поворачиваясь еще влажным на спине купальником к солнцу. Я не могла тебя найти. Он посмотрел на ее открывающийся рот и угадал значение слов. – Кому-то стало плохо? Говорят, какой-то мальчик… А почему ты без сабо?

– Вернись сейчас же за обувью, – автоматически, не отрываясь от газеты, добавил отец.

Они вели себя как ни в чем не бывало, они ничего не заметили, и Марио, соразмеряя теперь куски реальности, понял, что с тех пор, как он зашел в море, прошло всего лишь около четверти часа.

Справа, со стороны соседних зонтиков, трещал транзистор, снова пели про уродливую, жирную и богатую дочку помидорного короля, траля-ля-ля, и кто-то, может быть, в пику включил переносной электрофон. Сквозь шум и помехи до Марио донесся высокий, резковатый и почему-то сразу родной голос. Он выпрямился во весь рост, и ему показалось, что он вырос. Вдалеке, еле видный, под жарящим солнцем все еще лежал мальчик на голубом. Захлебываясь и одновременно произнося ясно каждое слово, юношеский непримиримый голос то обволакивал, то чуть отталкивал, будто волны. Он был живой, неуправляемый. И в то же время Марио знал, что он поет именно для него и что теперь именно он, а не голос Кармо и Ван Стиллера будет вселять в него смелость и спасать от одиночества.

«Dio è morto [42] , Бог умер, – пел новый, неожиданно встретившийся друг. – Я видел множество людей моего поколения. Они уходили, они шли по дорогам, которые ни к чему никогда не ведут, чтобы найти мечту, приводящую к сумасшествию из-за поисков того, чего они не могут найти в мире, который у них уже есть, который проходит по дорогам, пропитанным вином, через комнаты, что таблетками превращаются в облака дыма мира города, остающегося вражеским и равнодушным к нашей старой цивилизации и к Богу, который умер».

Утопая непомерно широкими ступнями в светлом песке, он возвращался к морю. При виде забытых, одиноко стоящих у коричневатого влажного края деревянных сабо с надписью на кожаной полоске сверху доктор Шолль его накрыло волной жалости к самому себе. Схлынув через несколько секунд, она оставила ощущение продолжающегося падения, которое всегда настигало его, когда он стоял на какой-нибудь возвышенности.

– Малыш, хочешь мороженого? Иди сюда, – позвала мать.

Розы на ее купальнике шевелились, и Марио понял, что любит ее.

«На обочинах дорог – Бог мертв, в машинах, купленных в рассрочку, – Бог мертв, в мифах лета – Бог мертв».

– Невозможно терпеть этот треск, и что за содержание?! Что они преподают молодежи?! – воскликнул работавший завхозом в школе и потому принимавший особенно близко к сердцу вопросы воспитания отец, театрально развернувшись в сторону звучащей музыки и переложив третье мороженое в левую руку, чтобы взмахнуть правой. Разудалую Дочь помидорного короля, как и последовавший за ним ностальгический Фрин-фрин-фрин про музыку в зимнем баре, которую когда-то бывшие влюбленные слушали вместе, отец, и сам любящий петь, еще как-то мог вытерпеть, но песню, в которой не было ничего песенного, нужно было немедленно выключить.

Соседи слегка приглушили транзистор, а потом и электрофон, и теперь Марио боялся даже сглотнуть, чтобы не пропустить ни одного слова.

«Говорят, что это мое поколение больше не верит в то, что маскируется под веру, в вечные мифы родины и героизма, потому что пришел момент отказаться от всего, что фальшиво, от пустой гордости и благопристойности и от Бога, который умер, в лагерях смерти Бог умер…»

Все ближе была слышна сирена Скорой помощи, и последние слова он так и не расслышал.

Любимое мороженое Кремино звало оберткой: синим – неба, темно-коричневым – шоколада.

Опять Марио заметил на коленях у матери красную обложку «Дочери корсара».

– Очень интересно, знаешь, я немного прочла, – она взволнованно улыбнулась и протянула ему том.

Марио, нахмурившись, нашел страницу, на которой он остановился. Пробежав глазами несколько строк и заметив, что дошел уже до середины, он удивился, что ничего не помнит, а в голове по-прежнему звучит эта песня.

– Пришел момент, – сказал он вдруг в никуда, – отказаться от всего того, что фальшиво.

– Хм, – и отец поглядел в сторону, откуда завывал звук Скорой. – Они еще научат тебя, что насилие – это правильно. И как ты поймешь, что фальшиво, а что нет?

– Он это почувствует, – ответила за Марио мать и обняла его.

– Ух, какая ты горячая! – прижался к ней мальчик, а потом неожиданно ущипнул ее за щеку. В этом его жесте была угловатость и в то же время бесконечное сладострастие. Мать шутливо ударила его по руке.

Недалеко от них, поодаль от своих бабушки и дедушки, сгорбился паренек его возраста.

Полувегетативный дед, кажется, уже ничего не понимал, а бабушка в закрытом купальнике, с перекошенной сколиозом спиной, все равно ему что-то говорила, давала попить, сперва сняла с него рубашку, а потом, передумав и покачав головой, снова ее надела. Их внук с тоскливым, неулыбающимся лицом смотрел поверх голов бабки и деда на ребят, играющих в волейбол, и Марио подумал, что, хоть его родители и немолоды, он еще не так и несчастлив.

Эта мысль стала тверже, когда в баре, поколебавшись между маленькими бутылочками темно-коричневой шипучки Кинотто Нери (настоящий кинотто![43]) и Чедраты из цитрона, он остановился на карамельно-лимоновой газировке Спума[44]. На ее наклейке дромедар с всадником в каске грациозно бежал в сторону оазиса по пескам пустыни.

Около двенадцати стали собираться назад. Обычно последний из пляжных часов, утомившись разглядывать женские тела и мечтать о них, Марио маялся от скуки и неприкаянности, и они шли с отцом на валуны искать крабов. Копошащуюся клешнями, наседающую друг на друга живность собирали в мешок, но перед уходом Марио выпускал ее обратно в море. Отец был преданным прихожанином падре Пио[45] вплоть до самой смерти святого и поощрял к всевозможному проявлению доброты. Мальчику при крещении дали два дополнительных, теперь как бы его тайных имени – Анджело и Пио (Милосердный), и он был, конечно, рад, что крабы смогут жить дальше, хотя было и заманчиво прихватить с собой хотя бы одного. Но сегодня ни у Марио, ни у Анджело, ни у Пио не было желания не только даровать жизнь членистоногим, но даже искать их. Почти не смотрел он и на женскую мякоть, так щедро, как будто на выбор, разложенную перед ним.

«Говорят, что мое поколение», – продолжало греметь у него в голове. А кто был его поколением? Может быть, этот мальчик, который стеснялся своих деда и бабки? Или товарищ из класса, у которого была коллекция настоящих немецких солдатиков?

Еще два года назад он отдал бы все за таких. Или хотя бы тех, из резины, что стояли напоказ в универмаге Упим[46]. Целая американская армия эпохи Индейских войн в синих формах! Мама говорила, что нужно ждать Рождества. Тогда наверняка Баббо Натале[47] подарит ему одного, если, конечно, он будет прилежным. Что до прилежания, то, хоть его и сводили в одну церковь помолиться патрону всевозможных наук, результатов пока что-то не было. Не появились они и после его визитов к старшей сестре помощницы тети. Она училась на математическом факультете и здорово подтягивала лоботрясов, но Марио никак не мог сосредоточиться на открывании скобок. Легкая блузка сидевшей к нему вплотную девушки теснилась от того, что под ней вздыхало, тряпичные пуговицы кое-где вылезли из петель, а он смотрел на то, как она пишет в тетради трехзначные числа, минусы и плюсы, и вычитал оставшиеся застегнутыми пуговицы из того времени, которое ему еще осталось ждать, чтобы мочь расстегнуть их самому.

До Рождества к тому же оставалось еще больше полугода, и как-то раз один гарцующий на коне солдатик из Упима, веселенький, с желтым платком на шее, в общем-то совсем случайно оказался у него в руке. Только у дома он решился разжать кулак и взглянуть на сокровище. Всадник был юным и показался ему подросшим сыном полка Расти из его любимого сериала про овчарку Рин Тин Тин и мальчика-героя, который был чуть ли не младше его, а уже стрелял из засады в индейцев и не ходил ни в какую школу. «Так точно, генерал», – звонко воскликнул Марио и поднял руку в салюте, отвечая солдатику, как вдруг почти у своих дверей заметил машину карабинеров. Медленно, с оглядкой, с Расти в кармане коротких, доходящих до коленок штанов он поднимался по лестнице на цыпочках. Постоял под дверью и наконец со скачущим сердцем нажал на звонок.

«Господи, ты опять забыл съесть завтрак? Какой же ты бледный!» – на матери был передник с маргаритками, и он окунулся в них.

А вечером они смотрели очередную серию Братьев Карамазовых[48], и порой в самый ответственный момент она брала его за руку. Перед сном, позабыв весь ужас дневной погони, он вдоволь наигрался со своим всадником. Однако в понедельник, во вторник и в среду машина опять стояла в нескольких метрах от двери в их подъезд.

«Мамочка, – наконец выдавил он необычно высоким голосом, вернувшись в четверг из школы, – прощай. Уже приехали, чтоб меня забрать».

Послеобеденная прогулка в Упим казалась бесконечной. Со слезами в голубых глазах мать обещала, что случай навсегда останется их тайной, и вот теперь она постоянно хваталась за грудь и останавливалась, а он все ясней осознавал, что с этого момента, конечно, старая, милая жизнь остановлена навсегда и, если он даже не попадет в тюрьму, наверняка будет в ближайшем будущем отправлен в ад.

«Простите, синьорина, – обратилась мать конфиденциальным шепотом к молоденькой продавщице. – Игрушка совершенно случайно оказалась в руках у ребенка». Поставив на прилавок солдатика, она внушительно взглянула на Марио и одернула пиджак, сшитый ей сестрой-портнихой по моде этого весеннего сезона. Своим стилем и покроем он должен был выдавать в ней госпожу самых лучших правил. Продавщица, однако, была совсем не поражена случившимся. Не хотят ли они приобрести солдатика? Или, может, другого? – спросила она и, получив отрицательный ответ, бросила Расти в коробку к братьям.

Понуро держа под руку теперь уверенно шагающую мать, позорный воришка брел домой без сына полка. Уже через месяц все вернулось к привычному, и случай совсем бы забылся, если бы не машина карабинеров. Каждый день она неизменно оказывалась под их домом.

Однажды, набравшись храбрости, мальчик заглянул в vini e oli[49]. Трое мужчин с красными лампасами на черных брюках, приспустив ремни, весело болтали за столиком и пили вино из стеклянного кувшина. Было как раз время обеда, и он радостно поскакал домой есть жидкий суп из протертой фасоли с пастой в форме звездочек. Мать, родом из Венето, так никогда и не смогла понять особую прелесть римской кухни.

А на Рождество Баббо Натале и правда подарил Марио солдатика. Жаль, что они больше его не интересовали. Так что и мальчик из класса, хозяин целых полков и даже армий, тоже вышел из его поля зрения. Нет, песня об умершем боге ни в коем случае не была адресована ему. Немецкие солдатики были как-то связаны со страшной фотографией, которую ему показал другой товарищ: на ней костлявые, совершенно голые трупы свалкой лежали друг на друге у вырытого котлована.

Вряд ли, однако, его поколением могли быть и корсары Кармо и Ван Стиллер. Хоть характером они и походили на Марио, все-таки им скорее всего не понравилась бы эта песня.

Это было его, исключительно его время, и впервые он почувствовал, что ему отмерен некий, пока неопределенный отрезок, но что он вовсе не бесконечен, как ему всегда казалось. И что стоит только внимательно оглядеться, как найдутся люди его поколения, которое тоже, как неведомый певец, однажды заговорит во весь голос.

Уже переодевшись, моя ноги под фонтанчиком, он ловил обрывки звуков радио, поджидая возвращения голоса, обладателя которого он решил пока считать своим несуществующим старшим братом, но вместо того спортивный обозреватель, захлебываясь, рассказывал о предстоящем товарищеском матче. Крутанули колесико, и ворвался куражный, чистый голос Мины[50]: zum zum zum, la canzone che mi passa per la testa, зум зум зум, эта песня, что приходит в мою голову, zum zum zum. Эта песенка была одной из любимых, но сегодня она ему не подходила, словно яркая летняя футболка в пасмурный, внезапно открывший главу осени день. Потом невидимые волны опять подкружили к советским танкам. Вода лилась на его огромные ступни щенка, и он стряхивал песок с влажной кожи, пока непонятно где и зачем «Правда критиковала западные компартии» и кто-то искал «помощи чехословацким беженцам». Марио влез в сандалии, взял в руку пляжные сабо и в последний раз взглянул на то место, где сегодня лежал мальчик. Он сузил глаза, как в школе, когда нужно было разглядеть написанное на доске, но заметил только карапузов, которые смешно бегали друг за другом. Утренний эпизод казался сном. Оглянувшись, он посмотрел на бронзового Нерона, стоявшего у руин своей виллы, скрывающейся за деревьями. Про него говорили, что он был злодеем, но Марио в это не особенно верил. Капитан Салгари учил его, что злодей для одного может быть героем для другого.

Около часу дня в таверне, куда можно было приносить свое и где родителям наливали белое вино из плетеного кувшина, он, заняв полностью деревянную лавку, уплетал любимую лазанью из Домашней кухни по соседству.

Потом, как всегда, пошли в тенистый сквер, где родители вполголоса говорили на скамейке под мясистыми листьями магнолии, а Марио обычно просто смотрел на деревья или на муравьев, больших черных или мелких коричневых, но сегодня, измученный, он сел под широкой кроной дуба, чуть просвечивающей синевой, и закрыл глаза. Слишком много событий с ним произошло за этот день, начиная со смерти Черного корсара и встречи с его дочерью и заканчивая тем, что он запросто мог утонуть. А если бы это все-таки случилось? В эту самую секунду он не сидел бы под деревом, не видел бы его вырезанных листьев. А мать и отец? Что делали бы они сейчас, если бы его больше не было? Он вдохнул всей грудью запах травы, пытаясь удержать его как можно дольше, и опять чуть не заплакал, сопереживая неуемному горю матери.

«Бог умер», – беззвучно произнес он, и снова в месте меж животом и сердцем образовалась дыра.

Однажды (тогда он был еще совсем маленьким) отец взял его с собой в Скала Санта[51], и они вместе со всеми очень долго ползли на коленях по крутым ступеням, на которые две тысячи лет назад капала кровь Спасителя. В мраморе были сделаны дырочки, и в них было видно древнее деревянное покрытие с еле проступающими темными пятнами.

Эта кровь превращалась в белое вино, когда, наряженный в красный стихарь из атласа и белую кружевную епитрахиль, он подавал его вместе с водой священнику. Чуть предваряя торжественные слова о хлебе и вине, о крови и теле, старательный служка, он три раза звонил в колокольчик и вместе со всеми отвечал «et cum spiritu tuo»[52]. Он глубоко переживал службу, но любил ее еще нежнее за то, что к ней прилагался бесплатный вход в приходской кинозал. Устроившись в деревянном кресле, одновременно он пролетал по лагерю в открывающей мускулистые ляжки и накачанные руки легкой тунике вместе со смуглыми великанами Ромулом и Ремом[53]. Почти того же возраста, что и Самсон[54], со странно заплетенными длинными косами, он тоже превращался в силача и защищал обиженных. Слова отца Самсона о том, что каждый дар становится бременем, запали в него, и, смастерив тунику из старой майки, разворачиваясь в разные стороны оголенным торсом перед зеркалом, он тщательно искал знаки не только нарастающих мускулов и пуха на груди, но и своего хоть какого-нибудь тайного дара. Не найдя ничего особенного, он скорее даже обрадовался. Он предпочитал быть легким. И был готов лишиться чего угодно ради одного только взгляда Далилы.

В Библейских историях[55] он особенно любил Рай: Адам, а главное – Ева были там ну совершенно голые. Сцена принятия родов Сарой в Аврааме тоже была загадочной и волнующей. А когда в Царе царей[56] рыжий Иисус, неподвижно глядя в глаза зрителям и Иуде, в который раз приказывал «исполнить поскорее то, что тот собирался сделать», он неизменно надеялся, что Иуда все же откажется от своего замысла. Отвращение к предателю всегда пересиливала жалость. Его никто не любил, и Марио думал, что если он попробует хоть на каплю, то Иуда станет лучше и что в прошлом, может, что-то поправится, а Иисусу не нужно будет страдать. Так что вера была всегда рядом, и все-таки, несмотря на это, сегодня он догадывался, что Бог, наверное, умер опять, может быть, теперь по-настоящему, безвозвратно, и новая пустота напомнила ему синяк в глотке после вырывания гланд.

К поезду шли в гору и собирали большущие шишки пиний. Иногда, чтобы мать-сердечница могла отдохнуть, останавливались и выколупывали из них орешки. Отец снова принимался рассказывать о путешествиях и чудесах своей молодости. О том, как рано утром из-под камня, на котором он ночью приклонил голову на несколько часов, вылезла змея. Как они, испугавшись, что потерялись в пустыне, пожертвовали одним дромедаром, взрезав ему глотку, чтобы напиться из его желудка, где, по уверению однополчанина, в отдельном мешке накапливалась вода. О белом поезде, который шел из Джибути в Аддис-Абебу полтора дня, о том, как гиены и крысы подъедали по ночам дневной мусор города и утром он казался чистым, словно после поливки. Об оглушающих каскадах, бросающихся с пятидесятиметровой высоты в озеро, где собирались красавицы, за которыми он вместе с остальными наблюдал из укрытия, с замиранием ожидая того момента, когда они наконец разденутся, и как в первые секунды не мог справиться с отвращением, а потом, пересилив себя, убедился, что они действительно прокаженные. О том, как они, оставшись вчетвером, защищали скалу в Тембиенском сражении два дня и две ночи и как сперва он стрелял из винтовки, а потом, когда артиллерист попросил поменяться с ним местом и сразу же был убит выстрелом в лоб, он взял его пулемет. Как за это получил медаль и повышение по службе и как с милицейскими войсками шел маршем от порта Масавы до столицы.

На обратном пути примагниченные ухом к трещащим транзисторам пассажиры то и дело выкрикивали вместе с обозревателем, перекрывая стук колес: «Бонифаци, Гио передает мяч Маццоле, Фортунато, Маццола, Кукки, гоооол!» Отец, чуть отстранившись и выпрямившись, напряженно вслушивался. Короткие комментарии перебивались музыкой. Слава богу, это не был Футбол минута за минутой, но, хоть и играла команда Лацио, передача тоже не обещала Марио ничего, кроме безликой тягомотины. В этой стране он был редким, если не единственным мальчиком, который был безразличен к фигуркам Панини. В свой альбом он наклеивал не обмененные или выигранные в поддувание (если картинка переворачивалась, она становилась твоей) фото игроков серии А Фьорентины, Вероны и Ромы, а великих людей или представителей истории цивилизации[57]. И запах клея Кокоина приводил в восторг и его.

Дорогой длинною

Ты рай для изгнанников, Италия!

Перси Биши Шелли

Чудо отыскания денег на квартиру случалось почти каждый месяц. В нужный момент они просто слетали вниз или оказывались под ногами, словно серпантин, который падал с крыльев веселых разноцветных ангелов, грохочущих на барабанах, стонущих волынками, заливающихся в пляске трубами, – целый военный оркестрик в капелле папского адмирала Карафы.

На могиле Блаженного брата Анжелико порой пестрели записочки с просьбами. У Анжелико, наверное, нужно было просить, чтоб он помог нарисовать, а не заработать, однако и без него покровителей, или патронов, в этом городе было предостаточно. На любую нужду здесь находился свой святой помощник. Один пособлял деньгами, другой облегчал зубную боль, третий помогал по хозяйству, четвертый – от облысения и от кашля. Говорили, что к святому Иосифу нужно было обращаться по поводу крыши над головой, а преставившийся в Риме в возрасте тридцати пяти лет святой бомж восемнадцатого века Бенедикт Иосиф Лабре, при жизни отпугивавший своим запахом и вшами даже самых смиренных, а после нее сотворивший множество чудес, мог помочь скитавшимся.

– Слушай, я боюсь, ты зря меня ждал, – пробубнила я, отыскав своего нового знакомого в книжном у латинских классиков. По расставании с излучающим доброту и благополучие Марио мое настроение скатилось в черствые сумерки. – Ну, пока, увидимся. Помчалась на Термини, – встала я в свою любимую позу бегуньи Дейнеки.

– Погоди, и мне туда же, – пристроился он рядом.

В ту же секунду скворцы дали старт своему каждодневному осеннему кружению над кронами привокзальных пиний, пульсируя то приближающимися, то удаляющимися черными гигантскими шарами собственной скученности. Вспыхивая мрачным салютом в багровых полосах неба, они ритмично распадались на тысячи отдельных особей, чтобы снова сцепиться в плотную черноту. Снижаясь, в попытке устроиться вздремнуть на ветках, от которых поступали специальные аудиосигналы пугающего их крика, они галдели, помечая пешеходов и машины болотисто-белыми бляшками фекалий. День очевидно скользил к концу.

На вокзале я должна была пересечься с Дарио, для которого у меня в кошельке лежали отложенные. В этот вечер он отправлялся на юг, на свою родину. Когда-то Дарио написал повесть, персонажем которой стал один известный литератор, и обрел славу друга великих. Теперь почти все они уже лежали на Верано. Кое-кому повезло даже с отдельным склепом. Чем больше среди его друзей оказывалось знаменитых покойников, тем ближе он сам придвигался к небожителям, кроя историю по собственному лекалу. Хотя все подзабыли об этой повести, Дарио продолжал жить своим минутным триумфом. Уже в первые десять минут нашего знакомства он с важностью упомянул об осаждающих его журналистах, а его приятель под сурдинку пробормотал, что действительно несколько раз к нему наведывались из малотиражек порасспросить про того или иного жмурика. Вот и мне сухонький, пропеченный солнцем Дарио наверняка собирался поведать о своих удивительных приключениях и, возможно, скрепя сердце даже ответить на два-три вопроса не о нем.

Снять квартиру такому бесксивному чучелу, как я, было нелегко. Здесь помощь святых на время ослабевала, и нужны были другие протекции и рекомендации. Например, необходимо было оказаться среди тех избранных, кто обладал правом на проживание, постоянным контрактом, непозорной суммой в банке и поручительством аборигена. Право на жизнь давали в обмен на постоянный договор или за десять лет легальной жизни, а для них требовалось как раз право на жизнь. Это была сказка про белого бычка, которую знал наизусть любой нечлен Евросоюза. Кстати, получить постоянный договор даже для самих аборигенов было равносильно выигрышу в лотерею. В общем, ничего, кроме поручительства, у меня не было, но одно оно не имело никакого веса, особенно юридического, вот почему моими хозяевами оказывались либо циники, знающие, что жильца без документов в любой момент можно передвинуть на улицу, либо симпатичные чудаки, забывающие о том, что они уже получили от меня в этом месяце за съем, или о том, что водопроводная труба протекает второй год. Но порой, приглядевшись, можно было заметить, как в цинике вырисовывался милый чудак, а в симпатичном чудаке проскальзывал циник.

Крепкотелый Флорин послушно, просто из вежливости давая мне фору, трусил рядом.

– А почему ты Цветок? – перебила я его очередной экскурс в историю, переведя дыхание, резко обернувшись и взглянув ему прямо в глаза. Опять саднуло несоответствие: глаза были северными, зябкими, даже безжалостными, а губы полными. Такими – ну только целоваться.

Было еще только пять вечера с копейками, а день находился при смерти. Над его холодеющим полутрупом нависла полная луна.

– Это в честь прадеда, – смутился Флорин почти по-девичьи и наконец замолчал. Так-то. Цветы не должны разговаривать. Мне нужно было сосредоточиться на встрече со своим будущим хозяином, и я припоминала вопросы, которые хотела ему задать.

У Дарио было две комнаты на засаженной исполинскими платанами улице Мерулана. Одну, пустую, со стоящей по центру древней кроватью, он сдавал, а во второй, завешенной его живописными портретами и фотографиями во всех возрастах, где все было так по-интеллигентски мило (если б не телевизор, к которому Дарио в тоске пристрастился), он жил сам. Со своими соотечественниками он уже давно перестал общаться «из-за горечи разочарования». Было у него, однако, множество приятелей, почему-то в основном филиппинцев, которые, правда, почти не понимали его, потому что Дарио выражался изысканно и к тому же с сильным неаполитанским акцентом. Но его приятелей это не огорчало. Кто-то из этих черноволосых юнцов покупал ему продукты, кто-то бессловесно мыл пол и наводил порядок, кто-то разделял его услады.

В этот вечер, однако, он уезжал один. Перед отъездом на неясный срок (он вообще любил таинственность) он должен был получить от меня деньги и вручить мне ключи от квартиры.

Недалеко от входа на вокзал мы с Флорином замешкались. Напротив центральной двери какая-то очередная секта водила елейный хоровод. Угодив в человеческую воронку, Флорин споткнулся, и, врезавшись в него на бегу, я оказалась под ногами прохожих. Не желая все же совсем расквашиваться на заплеванном жвачкой асфальте, я попыталась встать и выпрастаться из-под одурманивающих вонючих паров, идущих от туфовых стен Сервия Туллия. Почему-то этот античный, по слухам, еще дореспубликанский уголок провоцировал мужчин на мочеиспускание. С закушенной губой, шуруя локтями с коленками и пригвождая взглядом свою отлетевшую на несколько метров сумку, я почти уже добежала до нее, как вдруг кто-то хорошенько подтолкнул меня снова.

Вообще еще с детства мне приходилось все время куда-то падать, как в прямом, так и в переносном смысле, и, чтобы не падать хотя бы духом, я воображала себя боксером, который, вырисовывая насмешку разбитым ртом, поднимается на дрожащих ногах после каждой новой оплеухи. Но на этот раз, вопреки вяло шевелившейся, будто муха с оторванными крыльями, логике, я решила почему-то погрязнуть. Нет, я вовсе не забыла, что в сумке лежали необходимые для моего выживания вещи, но удар был настолько неожиданным, что все мне вдруг показалось бессмысленным и даже постылым. Может быть, именно в такой неподходящий момент я почувствовала себя одним из наших национальных литературных героев или вспомнила уроки Стерна о том, что несчастья лучше переносить в горизонтальном положении. Печальный демон давил на меня своим черным крылом, и в отливе его оперения я разглядела прекрасную, бесконечную дорогу.

Мне хотелось смотреть на нее не отрываясь, но вскоре движение по сторонам начало меня отвлекать. Дорога исчезла, и теперь я отстраненно наблюдала, как вместо Флорина, который наверняка смог бы выиграть чемпионат мира по забегу на короткие дистанции, моя сумка досталась какому-то белобрысому пареньку. «Не только способности, – скользнула по монитору моего сознания фраза в стиле старого Гринева, – но и месторасположение по отношению к призу влияет на его получение».

Кинолента убыстрялась. В ней появились новые персонажи: тетка, бездомная собака и еще два парня славянского вида. Подхрамывая к этой компании под распоясавшейся луной и поблекшими пред ней голубоватыми фонарями, я ошарашенно наблюдала за тем, как тетка семенит куда-то с моей сумкой. Остальные участники слаженной команды окружили Флорина. Приблудная собака подпрыгивала в надежде ухватить кусочек съестного. Через долю секунды, однако, двое хлопцев согнулись пополам: один держался за физию, другой, сползая вниз, – за живот. Еще один кадр, – и Флорин получил все назад от необезвреженного третьего, от взбесившегося второго, ну и от первого, как только тот смог очухаться. Прохожие между тем продолжали проходить, а радостно молящиеся не обращали на нашу группку никакого внимания.

Когда Флорин приоткрыл ресницы, а я отвела взгляд от его, словно лопнувший футбольный мяч, приплюснутого к асфальту лица, молодчиков и след простыл. Только пес, не до конца сорвав коричневую бумагу, слюняво дожевывал выпавший из чьего-то кармана бутерброд. Неожиданно все остановилось: исчезли пляшущие, замолкли птицы, площадь опустела. Луна покрылась прозрачно-черной вуалью облака. Редкие тяжелые капли одиноко зашлепали по асфальту, а потом разом хлынуло. Яркий плазменный шнур завис над виднеющейся из-за далеких домов гигантской золотой статуей Спасителя, и загрохотало.

Под дождем и ледяной водой питьевого фонтанчика-носаря Флорин отмыл лицо, и мы молча двинулись к вокзалу. Поход в полицию означал бы заполнение множества бумаг и пустую трату времени. Мы оба, будучи нелегалами, не могли пока позволить себе подобного развлечения.

Итак, мне не с чем больше было идти к Дарио, к тому же я была уверена, что он уже уехал. Выйдя к перронам, однако, я заметила его щуплую фигуру рядом с билетной кассой. Понуро он упрекнул меня, что «теперь вынужден отказаться от важной поездки». Бедняга. Но мне-то теперь вообще негде было ночевать, и даже упрекнуть в этом было некого. Через два дня мне нужно было сваливать с предыдущей квартиры: бывший хозяин, взвинтив цену, нашел других жильцов.

Вокзал кишел теми, кто оказался здесь по случаю путешествия или встречи, а заодно – продавцами, покупателями, зеваками, ворами, бомжами, влюбленными, местными, забившими стрелку под квадратной аркой, и разношерстными группками иммигрантов, обменивающихся инфо по выживанию. Вокзальная квинтэссенция временности сближала две удаленные точки существования: лихорадка встреч и прощаний напоминала то ожидание в отсеке для безнадежно больных, то отдавала свежестью вестибюля роддома. Последние полчаса я чувствовала себя ближе к первому полюсу и с грустным восхищением поглядывала на тех, кто крутился вокруг второго.

В конце концов Дарио, выслушав историю о краже и взглянув в левый незаплывший глаз хорошо сложенного Флорина, пожурил меня за невнимательность и неосторожность и смилостивился: уж ладно, я ему-де заплачу за два месяца в следующий раз, а пока могу заселиться, но почему-то не раньше чем через три дня. Кое-как удалось убедить его разрешить мне перевезти хотя бы вещи.

Мои все еще неприятно подрагивающие пальцы теребили какой-то предмет, то доставая его из кармана, то кладя обратно, и только потом, когда Дарио, получив-таки часть денег за свой билет в кассе, ушел, я поняла, что это были ключи от моей старой квартиры.

Значит, можно было еще хотя бы две ночи поспать в своей кровати. То есть каркас ее не был моей собственностью, зато за матрасом я съездила на Тибуртину, а белье купила в одном специальном магазинчике, а вовсе не в Икее. По синему морю пододеяльника во все стороны сна плыли корабли и гребные суда, галеоты и лодочки. Глядя на них, я мечтала, как однажды буду лежать на горячем песке. Не на черном вулканическом, который был здесь повсюду, и не на просто белом, а на золотом, как яичко, которое снесла курочка ряба. Просто лежать и смотреть в ярко-синюю даль.

А пока в нагрудном кармане куртки я нашла еще и золотенький евро, как раз на дорогу. Явно ангелы и шустрые гении мест опять помогали мне.

За порогом захлопнувшейся двери вагона, уходившего с Термини, от непривычной легкости у меня подкосились ноги. Снова заныла коленка и ладонь начало жечь от кровавой и грязной ссадины. Для человека вне недвижимости, подчиненного или подчинившего себя обстоятельствам временности, обладание некоторыми предметами имеет повышенное значение. Какой-нибудь карандаш или блокнотик превращаются для него в памятки или объекты, вуалирующие его судьбу, как шаль и похвальный лист для Катерины Ивановны или шинель для Акакия Акакиевича.

В течение двадцатиминутной поездки в сторону моей Ребиббии я мысленно произносила над каждой утерянной вещью погребальную речь. Начала я с самой сумки, а продолжила списком ее содержимого. Я была уверена, что, кроме меня, никому оно не нужно и его судьба – смерть в помойке или в реке. «Дорогое зеркальце, ты мне было подарено на одном народном кинопразднике, ничего ты мне не стоило, но не только потому было так мило, легонькое, алюминиевое, двустекольное». «Любимая ручка цвета коралла, на какие шиши, спрашивается, – еще одну такую, да и незаменима ты, лучшая из всех, тоже подаренная когда-то одним милым, помню его счастливую мордаху, и была ты, ручечка, с несмываемым пятнышком чернил у пера». «Блокнотик, записи, телефоны, вас уже не найти. Никому не стала бы звонить, а все же пронизывала какая-то вовлеченность, пока перебирала визитки и прочитывала наспех записанные номера». «Фотографии в кошельке. Даже не могу назвать чьи, не могу, а то разрыдаюсь».

Время от времени то из одного, то из другого моего глаза выкатывалась тяжеловесная капля, медленно перебиралась через валик нижнего века и, как солдат Суворова, лихо съезжала со скулы. Утирать ее мне казалось недостойным подобного страдания. Прислонившись к дверям, я вглядывалась в недавнее прошлое, пытаясь задним числом устроить его по-другому. «Надо было нам поискать хотя бы сумку», – скорбел вместе со мной Флорин. Правая часть его физиономии с черным штрихом глаза, потонувшим в складках багровой раздувшейся кожи, все больше напоминала Микки Уорда после его второго боя с Артуро Гатти или, может, даже того же Гатти, который мне почему-то был более симпатичен.

Ему вовсе не нужно было ехать в мою сторону, и все же он решил меня проводить. «Я уверен, что все, кроме денег, валяется теперь где-нибудь у вокзала», – вдруг спохватился он.

Мгновенно протрезвев, я огляделась вокруг, и в ту же секунду внешний мир прорвался ко мне гармонью, что неприлично весело звучала из конца вагона. Народ сидел и стоял вплотную, усталый, осунувшийся, в основном иммигрантский. Обойдя всех с банкой из-под орехов, музыканты перешли в наш отсек. Репертуар был все тот же: «Катюша», привитая к «Дорогой длинною» и рассыпающаяся потом в «А нам все равно». Карикатура на мое прошлое, которое никак не хотело умирать.

Простыни с опознавательными номерками, написанными на отрезках тесьмы пером или напечатанные в мастерской. Запах машинного масла, залежавшейся одежды, вечная свалка грязного белья в ванной, мокрая картофельная кожура в мусорном ведре, проложенном газетой, которую никто не прочел. Фасады с осыпавшейся штукатуркой, как впавшие в бедность генералы в отставке. Швейные мастерские, где из лоскутов старого перешивались и перелицовывались модные пальто и платья. Ощущение победоносного нового в виде ярких пластмассовых кубиков и кукол, пришедших на смену их фарфоровым тетушкам в чепцах. Полиэтиленовым мешком можно задушить. Лучше его никогда не надевать на голову. К тому же – это ценность. С двенадцати лет морда моих сапог была не только докроена ступнями сестры, но изначально была подарена им походкой матери. Серенькая кошечка сиротливо звала своих подозрительно не появляющихся котяток, у бедной перепелочки болела лапка, носик, глазик, все у нее болело, у этой гадины, рассеянная бабуся постоянно где-то похеривала своего серого и белого гуся, и у нее же или у ее сестры-близняшки был не раз пожран серенький козлик. Все песни, даже при веселых словах, были невыносимо грустны, тоска из них переливалась, разбрызгивалась, собиралась грязным льдом на поверхности и таяла, таяла. Даже разудалые камаринская, калинка-малинка и матросский танец на самом деле были в миноре.

Бродячие музыканты, как и Флорин и некоторые пассажиры, были как раз из того самого мира, который осколком застрял в моей голове.

Дойдя до нас, гармонист с сединой в иссиня-черных волосах и алебастровой физией, на которой полуспящими рыбами неподвижно стояли крупные фисташковые глаза, обратился к Флорину на мне непонятном. Флорин скривил левую часть лица в гримасе приветствия и ответил ему на румынском. Дверь открылась, и все вместе мы вышли на перрон Понте Маммоло. Двое мужчин, один со скрипкой, другой с гармонью, громко убеждали в чем-то Флорина. Он поглядывал на меня. Музыканты сочувственно качали головой и цокали.

– Они тоже возвращаются на Термини. Может, найдем там твою сумку, – приобнял меня Флорин, переходя, наконец, на итальянский.

– Попробуем поискать, – закивали мужчины, тоже подстраиваясь.

Вчетвером мы перешли на другую сторону перрона и поехали обратно к вокзалу. Снова раздались, сперва над самым ухом, а потом вдалеке те же мелодии. Теперь песенка «А нам все равно» подбадривала меня, и я попыталась улыбнуться, словно Кабирия сквозь черные слезы Пьеро, хотя моим страданиям было далеко до подобного пика: ведь меня не собирался только что столкнуть в пропасть мой любимый! Да и ресницы были не накрашены. Один из пассажиров встал, и в открывшийся черный просвет отражения напротив я увидела свою собственную зубастую улыбку. Вид у меня почему-то был довольный.

Через две остановки, на Пьетралата, музыканты вышли, и мы с Флорином, только что запросто болтавшие на глазах у всех с нелепо и неопрятно одетыми людьми, оказались под подозрительными взглядами соседей. Женщины все больше срастались со своими сумками, мужчины то и дело похлопывали и поглаживали себя по карманам, как будто танцевали матросский танец. В основном все они были яилатцы, но и среди стоящих внизу всегда найдется кто-нибудь для спихивания еще ниже.

Может быть, благодаря нам они наконец могли ощутить себя добропорядочными, ординарными гражданами. Наверное, как большинство яилатцев, они жили без семей и питались чем бог пошлет, который чаще всего посылал черт знает что. Еще до рассвета, в полудремоте они поднимались со своих лежаков, вставали в очередь в туалет и помыться, семенили на работу, потом – на другую, возвращались ночью (если не работали сиделками) и валились снова в койки или просто на подстилки. Ни на музеи, ни на город сам по себе сил не оставалось, и окружающее они воспринимали как непонятные, а порой враждебные капризы и привычки хозяев. В свои выходные они маячили в телефонных кабинках call centr’ов, и по их отсутствующим лицам можно было прочитать то, что происходило на другом конце земли. Иногда они излучали тепло, гиперболизированно иллюстрируя образы счастья, иногда омрачались и увлажнялись слезами: там умирали родители, случались стихийные бедствия, начинались войны. Для них же самих время остановилось в ту секунду, когда они обняли своих милых в последний раз. Конец этой сказки был никому не известен: время однажды могло возобновить свой ход, затикав с того момента, как они обнимут их вновь, либо они должны были остаться заколдованными навсегда.

Для воссоединения семьи иммигранту необходимы были контракты на квартиру и на работу. При системе найма по-черному проще было создать компанию по продаже обогревателей на экваторе, однако все равно каким-то образом они их добывали или же провозили своих детей нелегально, а то и рожали, да еще как, прямо здесь. Впрочем, большинство было нелегалами. Теория найма на работу в этой стране радикально отличалась от практики. В теории нужно было обращаться в одно из посольств Италии и вставать на очередь в списках нужных профессий, однако все эти профессии уже были заняты живущими здесь годами людьми, которые все надеялись получить контракт или проскочить в какой-нибудь случайной санатории, и никаких централизованных агентств по найму не существовало. И вот они (или мы?) окисляли воздух своим дыханием, заполняли пространство неухоженными телами и издавали звуки. И что удивительно, понимали друг друга. Жители бывших испанских, португальских, английских, французских и голландских колоний, бедолаги из бывшей Советской империи рассказывали о своих передрягах, ругались и признавались в любви на языке, на котором в международном смысле было принято кричать лишь бис и браво, следить по нотам за легато, анданте и пиано и иногда вспоминать о его существовании, читая сонет с пасквилем или глядя на мезонин и гротеск. Теперь маленькое государство, кое-как стоящее на одной ноге среди недружелюбного гигантского моря, перерастало самое себя, и с его помощью Украина беседовала с Румынией, Нигерия – с Литвой, Китай – с Ираном. Да то ли еще было впереди! Хотя, несмотря на разнообразие сегодняшней фауны, мне все чаще казалось, что будущее лицо Италии должно напоминать лицо Бангладеш. Именно эти низкорослые черноволосые люди с землистым оттенком кожи чаще всего попадались на улицах как продавцы мишуры, именно их черты покрывала сине-зеленая краска, превращающая их в уличные статуи Свободы, что в грязно-белых хламидах устало громоздились на дощатых постаментах посреди римских площадей. Они же скрывались под статуями фараонов и мумий, совершающих неловкие поклоны за звон монеты, возились на кухнях ресторанов и, неотличимые друг от друга, орудовали над гладильными досками в открытых до ночи прачечных, по пять раз на день простираясь в каком-нибудь закутке в сторону востока.

«Лучше оставаться нелегалом», – убеждал меня Флорин, хотя сам уже полгода мог считаться свободным. Год назад Румыния неожиданно присоседилась к вот уже более ста лет продолжающей закатываться, вроде глаз какой-нибудь симулянтки-эпилептички, Европе. Судя по всему, пока все еще имело смысл притулиться к этой старухе, сидящей на своем сундуке с ветхими платьями, украшениями и пропахшими плесенью книгами.

Означало ли это, что нашим соседям по вагону не стоило пытаться постоять за себя? Или, может быть, как раз это и было неизвестным уравнения?

– На каком языке они говорили? – спросила я Флорина, как только мы сели.

– Музыканты? На румынском.

– Нет, а до этого?

– На романи, – ответил он неохотно.

– Так ты понимаешь цыганский? – изумилась я.

– Почти нет, несколько слов, когда-то жил поблизости и что-то запомнил.

– А почему они с тобой сразу заговорили?

Оказывается, он познакомился с ними на бывшей заброшенной хлебной фабрике Пантанелла у площади Лоди. Ну, лучше мне и не знать: крысы, свалки мусора. Там много кто тогда жил, и они тоже ночевали время от времени. Нет, он там не работал, если бы! Он же говорит – бывшая фабрика. Да не цыган он, не цыган, а если бы даже, какая разница?

Значит, все-таки у него здесь были какие-то друзья, – сделала я неожиданный вывод.

– Как говорится, друзей много, а друга нет. – И, насколько это было возможно в его положении, он соорудил горькую улыбку. – Вообще-то старых он растерял, а на новых (наверняка я его пойму) – нет сил. Друг, конечно, познается в беде, но, когда два незнакомых человека в ней – по самое, им порой не приходит в голову подумать о дружбе. Может быть, для нее нужно как раз минимальное благополучие? Или, может быть, свобода от прошлого, которое мешает настоящему? А он его потерял, вот как я сейчас – сумку.

– Сумку у меня украли.

Ну тогда и у него украли настоящее. А он все продолжает его искать, хотя бы в самом себе. То, что он утратил, кстати, – не вещи. Не какая-нибудь там ручка или, я не должна обижаться, глупое зеркало!

Ну что ты можешь понимать, мужичье, в зеркалах! – промолчала я. – Чтобы знать что-либо об изгибе лежащей спины, о раскрасневшемся лице, завороженном двойником, который пугает и восхищает одновременно, нужно быть либо женщиной, либо Веласкесом. А ручка… От каждой ручки – особая мозоль на среднем пальце. Каждая ручка пишет свои слова. Та ручка, например, была особенно тонкой.

Прошлое (каковым была и сама идея ручки) снова засосало меня в себя, и я, выкарабкиваясь из него, придумала ответ за Флорина о том, что демократ-компьютер отменил такие ненужные детали, как почерк заодно с малограмотностью и рассеянностью, но вовремя вспомнила, что он этого не говорил. А в то, что было им сказано в реальности, я включилась с конца: «…Не поверишь, а ведь я был счастливчиком. Даже в первые годы жизни здесь».

В этот момент поезд замедлил ход, остановки не объявляли, и я привстала, чтобы понять, где мы едем. Тибуртина. Следующая – Болонья. Страна Яилати там становилась разреженной и почти сходила на нет.

А что тут не верить? Счастлив тот, кто едет в дальние края, смотрит в открытое море, и существование корней, устойчивого мира за спиной четко отделяет для него одно пространство от другого. Улисс был путешественником лишь благодаря своей уверенности в Итаке. Но тот, кто теряет ориентир прошлого, уже не может, пусть даже только в мечтах, никуда вернуться и, значит, вне точки отсчета не может больше и путешествовать. Ведь человеку до того, как он вернется в землю прахом, нужно же куда-то просто по-бытовому, хотя бы время от времени возвращаться. Чтобы встречали, ждали, не могли дождаться. Или – наоборот – лишь бы не приходил, и чтоб идти по бережку или мимо канавы, если нет реки, или на горы засмотреться и вспоминать, или отмахиваться от воспоминаний: вот здесь двадцать лет назад чуть не упала, распивали в парадной и хватанула Три топора, здесь целовалась и поняла, что Бог существует, здесь услышала, что у Лерки уже началась менструация, а здесь, еще совсем букашка, нашла пуговицу от мундира пилота. Теперь в мою парадную заходили незнакомые люди, которые жили в нашей квартире. Они поставили вьюн на наш Шредер, который мы не смогли вывезти. А может, это уже был и не наш, и не Шредер, а какой-нибудь Красный Октябрь, но в окна все равно было видно, что поставили. Говорят, Лерка умерла от передоза. Помню ее последнее стихотворение: «Куда деваться нам обоим? Прибиться гвоздиком к обоям? И т. д.» О, обои, отвратительная бумага с выцветшими цветиками, запах крахмального клея, чур вас. Черное спиртовое пойло советских ординарных портвейнов, я никогда не смогу больше тебя испить.

Без прошлого путник не может идти и вперед. Возможно, он может просто себе идти, но не вперед, а заново – пятясь и кружа, подпрыгивая и проваливаясь, наигрывая одну и ту же фразу мотивчика мнемозины с помощью затерявшегося в кармане убогого цилиндра музыкальной шкатулки.

Флорин понурился, вошел в туннель самого себя. Его лицо еще больше исказилось, чтобы потом опять вскинуться, опять обжечь меня своим ледяным глазом. Хорошо, что второй был обезврежен налетчиками. Меня просто знобило от этих зыркал.

«Поликлинико», – неожиданно включилась запись, хотя подъезжали уже к Кастро Преторио.

Если хоть какой-то из древних богов и задержался в этом городе, то, конечно, это был бог Хаоса и его капризные слепые дети. Это они ломали рельсы метрополитена, переводили стрелки часов вперед или назад, так что транспорт либо не приходил совсем, либо приходил весь сразу, устраивали бесконечные очереди в поликлиниках или разбирали булыжные мостовые, и тогда мотоциклы, поскальзываясь на выщербинах, роняли своих всадников, теряющих порой собственные жизни.

Для Флорина город Эр был мастерским анаморфозом. Правильное, пригодное для жизни изображение могло получиться только с помощью хитрых зеркал и найденного угла зрения, но этот угол ему никак не давался. Иногда у него проскальзывало подозрение, что изображение это настолько мощное, что он не способен различить его просто из самозащиты.

А в Катании тогда жилось как на вулкане. Прошел примерно месяц, как исчез Амастан, и вулкан ожил. Он полыхал, выблевывая горящую жидкость на несколько сотен метров вверх. Направление и сила ветра, время дня и мощь извержения окрашивали лаву в новые цвета, видоизменяли ее форму. Ночью она была глазом циклопа или красным фитилем свечи улегшегося спать великана, ранним утром – стадом золоторунных овец, охваченных пожаром. Или огнедышащим, по частям выбирающимся из пещеры драконом с сотнями шевелящихся змей вместо голов. А однажды сам Тифон, чудище с крыльями летучей мыши и лапами из двух сношающихся драконов, харкая окаменевшей кровью, вылез из чрева Тартара, чтобы вновь потрясти землю. В непогожие дни по утрам над городом стелилось белое курение травы забвения, вечерами полыхало багрово-черное знамя выступающего из-под недр земли таинственного войска.

Извержение на долгое время отвлекло его от ночных толчков и тумаков фантазии. Например, он перестал подсчитывать, на какой стадии находится разложение тела Амастана, который (и это был один из множества опутавших его парадоксов) с каждым днем казался ему все более близким. В некрофильском музейчике Винченцо Беллини с экспонатами в виде его волос, черным гробом и гипсовой маской висел также карандашный набросок выкопанного через сорок лет тела композитора. От его правой ноги осталась только кость, а на левой почему-то еще сохранялось разложившееся мясо. Однажды забредя туда от нечего делать, Флорин уже не мог перестать думать о тайной могиле Амастана, не гадать, не вырыл ли его какой-нибудь пес, не перепрятал ли мертвеца хозяин и больно ли ему еще в том неизвестном мире или уже совсем нет. Теперь же, благодаря поллюциям вулкана, его ночные бдения могли сойти за любопытство и восхищение, что осаждали вечерами фланеров на буржуазной виа Этнеа, заткнутой на конце огромной бурлящей горой. Правда, уже через несколько месяцев все привыкли к ее безумию, и жизнь слишком быстро потеряла вкус опасности.

Метро там было всего в одну линию. Поезд вылезал из-под земли на волю. Холмы, море, река. Иногда, особенно в какое-нибудь раннее безлюдное утро, ему казалось, что он уже когда-то бывал здесь. Как и тот его город детства, который иногда ему снился перед наступлением холодов, – это тоже был греческий город. Или, может быть, римский, византийский, мусульманский. Там тоже кожа и вещи пахли соленой водой, жизнь стремилась вовне, пульсировала сильно и ярко. Женские тела не прятались, и дети точно так же, как он когда-то на другом, темном, печальном изгибе того же моря, носились за мячом по площадям, скатывались с волн. У его моря тоже жили монстры, фавны, циклопы, кентавры и боги. А не так далеко от места, куда они приезжали почти каждое лето, на Змеином острове в дельте Дуная, был похоронен прекрасный убийца Ахилл.

Флоринел

Встающее солнце оглушало белизной. Пятилетний Флорин, ушастый мышонок Джерри с толстыми щеками, в белых гольфах, надраенных ботинках, белой рубашке под шерстяным костюмчиком и коротким пальто, за руку с мамой шел мимо Археологического парка по бульвару Tomis к чуду социалистической экономики – отмытому и вновь покрашенному Трабанту, прислонясь к которому улыбался отец.

Только недавно они приехали в Констанцу. Несколько дней подряд ели уже в первую ночь по вине внука оставшиеся без изюма и мака домашние куличи, уплетали бабу, облущивали пестрые, ковровой геометрии, с многолепестковыми цветами и звездами писанки, а теперь, оказывается, нужно было уже уезжать.

Он подпрыгивал, смакуя хлеб, наспех намазанный помидорным пюре с салом. Увидев отца, помчался, мелькая новыми подметками, и после объятий, уже в машине, снова потянул свой бутерброд из рук матери. Тряслись по колдобинам полдня, но к себе забежали, только чтобы встретиться с человеком, который принес какое-то редкое лекарство. Отец и сын в белых рубашках, мать в белой блузке, стоящие рядом, выглядели торжественно. Черный пузырек дрожал в руках отца на белом фоне. Торопились. Перед тем как выйти за дверь, Флорин успел схватить обезьянку. Бедная, он забыл ее, когда уезжали на море. Опять ехали долго, проваливались в рытвины, подскакивали на выступах. Когда его вытащили из машины, сквозь слипшиеся ресницы он различил двоящиеся фигуры людей и понял, что ему удалось попасть в тот мир, о котором рассказывала бабушка перед Пасхой. Полукругом нависали темно-лиловые горы. В предзакатном солнце белые одежды людей выглядели розовыми. С него сняли курточку, и в своей утренней рубашке он тоже стал бело-розовым. Мать стояла вплотную к отцу, на чьих руках он устроился, как на скамеечке, но каждый, кто подходил поздороваться, – гладил, улыбался, трогал, пощипывал, как будто в этом месте родители не имели над ним своей исключительной власти.

В мелкой реке сгрудились круглые глыбы камней. Наклонив к воде нижние пряди с желтыми сережками, дрожали ивы. Прямо у берега деревянные, с покатыми крышами, хлипкие, лепились друг к другу дома, а вверх от них круто поднимался холм с тоненькими, едва оперившимися светло-зеленым пушком тополями.

Все расступились, и к ним, меся грязь, подошел бородатый старик в каракулевой шапке. Он выхватил Флорина из рук отца и пересадил к себе. Отец наклонился, обнял старика, взглянул строго: «Не кукситься! Посидишь на других руках. Такая игра». Со стариком во главе двинулись к одному из домов. По всей стене комнаты, куда, оставив остальных за порогом, поместились лишь немногие, тянулась одна длинная полка с деревянными тарелками и чашками.

«Деду, дай подержать братца», – попросила чумазая девочка лет десяти с расставленными по-лисьи зелеными глазами и лукаво взглянула на Флорина. Он уже начал отвечать ей первой своей за это время улыбкой, как рядом вклинилась какая-то тетка с горяще-красной, потрескавшейся кожей на скулах и на носу и тоже протянула к нему руки. И тут уж Флорин дал себе волю и заорал так, что слизь из носа и слюни попали на ее вышитых желтых пчел.

«Поесть бы ему что-нибудь», – прошептала извинительно мать, пытаясь подтереть следы на нарядной блузке золовки.

Вместе с усаженной на стол обезьянкой Флорин заглатывал горячую мамалыгу, надежно чувствуя боком мать, утиравшую ему, и заодно обезьянке физию. Из драконовой пасти печи шел жар. Отгородившись ладонями от света, он различил в окне черно-синюю реку и поваленные стволы исполинских деревьев. Народ входил и выходил из комнаты в другую. Улучив момент, пока никто не видел, он вылизал тарелку, сполз со странной, похожей на узкий месяц табуретки и вошел вслед за матерью в темноту, где кто-то стонал, кряхтел и охал. В комнате было душно, едко пахло. Единственное оконце было занавешено, и с трудом он разглядел на кровати под горой одеял и тряпок старуху.

– Смотри сны, сыночек, увидь агнца для бабушки, – оскалилась она ему навстречу.

– Все мы будем ждать агнца для тебя, мама, – сказала укоризненно тетка с красными щеками и носом, которая во тьме уже не казалась такой страшной.

Флорин наклонился, и его шумно вырвало. Зажгли толстую свечу, и среди только что съеденной каши он различил и сегодняшний завтрак. Ему стало жаль Констанцы, ритма и шума холодного моря.

Вечером на деревянной кровати между отцом и матерью он спрятался с головой под одеялом. Камышовая циновка была жесткой, но от льняной простыни так пахло солнцем и ветром, что он заснул, вдыхая их вместе с фиалковым ароматом матери.

Ночью кричали петухи и старуха, и он тоже стал тихонько прихныкивать, вдруг ясно осознав, что за стенкой, в двух шагах, на самом деле лежал притворяющийся больной бабкой волк. Или даже дракон. Дракон. Балаур. Не случайно он просил, чтоб ему притащили барашка. Рядом снова неслышно появилась красноносая тетка. Наклонившись, разомкнув ему зубы, она засунула в него, пошептав, кусочки терпкой коры. Он и сам любил тайно сдирать кожу с деревьев, и что только не попадало ему в рот, но был обескуражен: эти взрослые были совсем не похожи на остальных.

– Жуй, – строго повелел откуда-то голос старика, – кора священной ивы, которая растет из центра мира, поможет от всяких младенческих страхов.

– Можно плюнуть? – шепнул на ушко матери Флорин.

– Размочи слюной да проглоти, – ответил за нее сонным голосом отец.

Наутро он проснулся рядом с матерью и прилегшей к ним девочкой-лисицей, с которой та вполголоса разговаривала. Комната была пуста, кровати застелены кружевными покрывалами, все было выметено и свежо, а на столе стоял мед в деревянной чашке и деревянная с резными треугольными узорами тарелка с хлебом. Солнце гуляло во всю ширь по полу, и он стал кружиться вокруг себя в белой длинной мужской рубахе, которую ему дали на ночь.

– Тсс, – прошипела лисица, – бабушка спит, прекрати беситься, нельзя так, нужно думать о чистом. Что тебе приснилось?

Флорин, резко отстановившись, стоял посреди комнаты, которая все еще неслась вокруг. Все-таки все здесь было странно, да и говорили эти люди как-то не совсем так, как остальные.

– А? – подошла лисица и присела, заглядывая ему в глаза.

Мать переодевалась за печкой, и без нее он не мог сказать правду. Нельзя называть по имени то, от чего тебе страшно, нужно говорить все наоборот, чтобы отогнать и запутать.

– Что снилось? Беленький барашек с синей ленточкой, вот что, – ответил он специально громко, отталкивая звуком страшный образ из сна.

– Тише, – снова прошептала испуганная и в то же время счастливо изумленная сестрица. – Бабушка спит, понимаешь? Она болеет, и мы все должны молиться, чтобы смочь увидеть белого ягненка. Но если ты его уже увидел в первую ночь, это значит, что она точно будет здорова! Тетя Флоря, дядя Иордан, Георге, Лисандру, папа, дедуля, бегите сюда, – выскочила девчонка на крыльцо. – Наш Флоринел видел белого ягненка!

Флорин уже давно хотел писать, но забыл, куда поставили для него горшок, и, когда в комнату вбежал народ, он стоял в расширявшей свои границы луже. Обескураженная мать искала глазами половую тряпку.

– Это хорошо, хорошо – добрый знак. Все, что от ребенка, – чистота, – и тетя Флоря сама подтерла за Флорином, плеснув водой из ковша на пол.

– Расскажи им, – попросила лисица, которую все называли Родика.

– Не буду, – ответил мальчик. Ему было стыдно взрослых и Родики. Глядя на его мокрую рубаху, девчонка смеялась, закрывая ладошками порозовевшее лицо.

– Погодите, пусть ребенок поест, он не обязан поститься, как мы, – вступилась Флоря.

Помытый и переодетый Флорин вместе с матерью уплетал куски самого вкусного в его жизни ржаного хлеба с медом. Мать выглядела потерянной, и, совершенно забыв сегодня про обезьянку, он намазывал для нее деревянной ложкой мед на мякоть любимой горбушки, кроя смешные рожицы. Она хмурила брови, покачивала головой, но большие глаза цвета жженой карамели лучились.

На улице валялись деревянные корыта, лежало множество распиленных стволов, возвышались горы щепок. Из одной, вырастающей на глазах, все еще торчала чья-то голова, покрытая пылью, и щепки летели во все стороны. В соседних дворах тоже звенели топоры. Смолистый дух слипался с травным и лиственным весенним паром нагревающейся земли.

Родика взяла маленький топор с покатым лезвием и, легко вертя им, как будто он был просто каким-нибудь вороньим пером, за несколько минут из болванки соорудила что-то похожее на лодочку, от которой ножиком она отделила ненужное. Флоринел изумленно держал ее перед собой, когда один из дядьев преподнес ему огромную ложку на длинной ручке. Отец покашливал, покручивал пшеничный ус, а потом и сам стал хватать поочередно лежавшие на полене топор, нож и резец.

– Вот тебе соловушка, – и он посадил на его ладонь маленькую птичку, у которой был и клювик, и даже глаза. – А вот и тебе, – и он дал вторую, побольше, Родике.

– Так что же тебе все-таки приснилось? Действительно белый ягненок? – Отец крепко обнял его, взглянув иронично и недоверчиво.

Лисица Родика подошла сзади и все испортила.

– Да, – с тяжестью, потому что это уже не был отворот от волка, образ которого успел исчезнуть, а настоящее вранье, ответил он, не зная, куда девать все свои богатства.

– А ленточка была синяя, прямо на хвостике? – захлебывалась Родика.

– Да, была, – не глядя ни на кого, пробубнил он.

– А что там было написано?

Написано? Разве должно было быть что-то написано? – подумал он и все же ответил:

– «Люблю маму» – вот что.

Отец отвел его в сторону и, смеясь, посмотрел ему в глаза.

– Это правда, сынок? Ну, теперь бабушка, моя мама, точно будет здорова. Если, конечно, это правда.

– Нет, – пробормотал шепотом Флорин, приблизившись к отцовскому уху, – мне приснился, – и ему опять стало жутко, – волк. Не верь, там никакая не бабушка лежит.

– Оставьте мальчика в покое, – тихо убеждал семью отец, когда все расселись у печи, – ну как ему может что-то присниться? Он вообще ничего не знает о мысли об агнце.

– Да-да, – подхватила, как всегда смущаясь самой себя, мать.

– Все из-за того, что ты вырос среди чужих, – резко выступила Флоря, окатив золовку бурлящим взглядом, – папа, ну зачем вы отдали Георге в другую семью? Он совсем не понимает, что к чему! Вот и сына растит в неведении, как будто мы посторонние.

– Ты же знаешь зачем, – дед шумно отпил из деревянной чашки.

– Ой, ой, а то был бы иначе, как ты, – усмехнулся отец, а тетя Флоря, взныв, вскочила и сильно дернула его за кудрявые светлые волосы. Все заговорили одновременно, и Флорин, потянув Родику за подол красной юбки, нырнул под стол.

Из темной комнаты снова донеслись стоны. Все замолчали.

– Мой старший сын живет по-другому, чем мы и наши отцы, – медленно произнес дед, – но в нем тоже течет лимфа деревьев и кровь даков. Сколько раз я вам рассказывал, как три страшных сестры, три крылатых пророчицы пришли к нему. Вы знаете, что они приходят ко всем детям рударей, но тогда последняя, молодая, захотела отменить благие пожелания старых, и он захворал, хотя повитуха, как всегда, помыла весь дом и приготовила отличную дорожку из песка. Иногда мне кажется, что, может, она забыла помыть ручку дверей после прихода Штефана из деревни и сестры решили наказать нас за нечистоту. Может быть, и так. Каждый Курбан все мы ждали агнца во сне, но вашего брата вылечили его приемные родители румыны, да хранит их Бог, ведь агнец не снится для тех, кто болеет чем-то внутренним, Курбан не может их исцелить. Он помогает от рахита, паралитикам тоже возвращает ноги и руки, и от удара может спасти. Все, не только мы, но и румыны, и цыгане тоже могут выздороветь, если только они празднуют Курбан.

Из-под стола Флорин услышал, как шмыгает носом Флоря, как вздыхает мать, как покашливает отец, как поскрипывают половицы под стульями трех массивных дядьев.

Родика указала ему на руку отца, которая поглаживала колено матери, на ее ноги в белых вязаных носках, прижавшиеся к отцовским коричневым, а потом на ноги дядьев, которые несколько раз пересеклись во взаимных пинках.

– Разве мы не румыны? – спросил один из дядьев.

– Конечно. – Дед надолго замолчал. – Только сами румыны так не считают. Хотя настоящие румыны – это именно мы. Мы те, кто помнит заветы даков, хранит Курбан, кто живет среди природы и говорит с деревьями.

– Для них мы просто цыгане, хотя никто так хорошо не умеет делать колеса для телег, как мы. Они не хотят признать, что все началось от рударей, что «ruda» – это столп мира, мы ведь даже не знаем цыганского, ничего общего с ними у нас нет, цыгане – те из Индии, а мы всегда жили здесь, – темные носки тетки Флори под столом подвинулись вперед, а светлые материнские задвинулись еще дальше.

Утром, переступив через спящих, он выбежал на улицу. Ноги в незашнурованных башмаках мокли от росы, и было зябко. С трудом он волок за собой топор Родики и так, наконец, согрелся. У студеной реки, посередине которой с каждой минутой разрасталась вширь золотистая складка дня, неловко взяв топор за древко у самого основания, обеими руками он стал тукать по стволу низенькой ивы.

Тысяча капель и духмяная желтая пыль посыпались на него сверху. Недавно вылезшие узкие листы дрожали. Ему показались они лодочками. Подуло, и ива повела плечами, из светло-зеленой вдруг став серебристой.

Когда, пыхтя, он с удовлетворением заметил маленькую трещину на стволе, кто-то тронул его за затылок. Узкоглазый мужчина с как будто вырезанным из дерева лицом смотрел на него сверху. Топор выпал и больно ударил по пальцу. От вида крови и расходящейся кожи Флорин закричал.

Дома, приняв его, уже безмолвного, из рук мужчины, тетя Флоря что-то пробормотала, посыпала на рану древесной пылью и затянула палец тряпкой.

На следующий день, встав на колени перед ивой, дед поклонился ей: «Прости, деревце, – повторил он, – прости нас». Флорин тоже поклонился, поцеловал ствол, как дед, и ему показалось, что ива поежилась. «Нельзя трогать дерево, прежде чем оно тебе не разрешит себя погубить или отдать кусочек», – дед встал, отряхнул колени и взял его за левую, здоровую руку.

Вагон резко остановился, и все накренились в одну сторону. Флорин не мигая смотрел на свои ладони. Поезд тронулся, а он так и сидел, уставившись.

«Выход на правую сторону», – продолжал вкрадчиво объяснять голос.

– А в Бухаресте есть метро? – спросила я, чтобы хоть как-то разрубить кольцо охватившего нас отчуждения.

– А как же, – улыбнулся он, как будто прежде просто забыл о приличиях, отряхнулся от видений и вспомнил, как, вынырнув из катанского метро, сел однажды в автобус, чтоб добраться до пляжа Плайи. В тот вечер ему опять не спалось, и он бродил по берегу зимнего моря под всполохами, что будто перья хвоста жар-птицы распускал вулкан. Море его детства зимой леденело, и даже ночью опаловый свет снега освещал следующий шаг. Здесь же углубления от тысяч следов на песке казались черными входами в бездонные пещеры. Он старался ступать точно в следы незнакомцев. Неужели их жизнь была такой же безысходной? И, подняв лицо вверх, он закричал о себе всем этим недавним прохожим, что в обнимку, за руку, веселой компанией оказались здесь несколько часов назад, а сейчас наверняка спокойно спали в своих уютных гнездах. Начинался восход, напряжение оседало, бледнея, как краски Этны.

Когда он вернулся домой, дома уже не было. Не было больше и всего огромного бидонвиля, только матрасы валялись на земле и его розовый развеселый диван кособоко торчал в серой глине. Ища свое и подбирая чужое, в вещах рылись бывшие жильцы. Они рассказали, что под утро в котловане была облава. Кого-то забрали в центр, кого-то, кто сопротивлялся, – в кутузку, но многие успели убежать.

Собрав из того, что смог найти, в два мешка из супера, он полтора месяца жил на улице, пока не был взят в компаньоны тремя продающими кто что горазд нигерийцами и одним албанцем-домушником. Кстати, именно в метро он встретил своего капрала, который напомнил ему о неотданном долге и предложил новую работу. Правда, первые деньги на съем у него появились только после испытательного срока и вычета этого долга, но по сравнению с предыдущей служба была элементарной: получать пакеты и отвозить их по определенному адресу. Про Амастана он теперь почти не вспоминал. Время от времени, правда, приходилось отгонять навязчивое осязание его руки, вырываться из омута его глаз. «Нужно жить дальше». Эта фраза возникала сама по себе все настойчивей, и, несмотря на ее очевидность, он стремился быть с ней в согласии. То, что произошло, – трагический эпизод, – твердил он себе будто докучную сказочку. Откажись он даже от своей жизни, ее все равно не вернуть Амастану. «Ведь я тоже умру. Зачем же это делать заранее? Времени не существует, поэтому в каком-то смысле меня уже нет, оба мы уже умерли. Или же оба, как и раньше, живы. Это не имеет значения». Так беззвучно он полемизировал с кем-то, пока тупая, прямолинейная совесть заскорузлыми пальцами упрямо распутывала узлы софизмов и до поры до времени качала мускулы.

Первые деньги пошли на обновление гардероба. На барахолке нашлись отличные джинсы, а его давняя мечта – кожаная куртка мотоциклиста – сидела великолепно, и он даже раза два перехватил заинтересованный женский взгляд. Одежда и еда в ту пору еще оставались его маленькими слабостями – наследием бедности и однообразия соцэпохи. Стильный вид придавал бодрости, и евровый надой для далекой и все более фантасмагорической семьи выходил жирнее.

Опять сильно качнуло. На фоне шума и поднявшейся суеты слова Флорина, ответившего мне на какой-то уже забытый мною вопрос, затерялись, будто выпавшая мелочь. Двери, лязгая, открылись, зашаркали сотни ног, и остался только конец: «Неизвестные гниют под фундаментами домов».

Я не знала, что ему ответить, и промолчала. Несколько остановок назад огорчавшийся в начале пути из-за дурно пахнущих иммигрантов господин напротив сейчас выдохся, привык и уткнулся в мобильник, хотя, и правда, первое впечатление после захода в вагон было не самое фруктовое.

«Термини», – проскандировал мягкий, высококультурный и в то же время уверенный голос диктора, и мне показалось, что он обращается именно ко мне.

«Только то, что чисто изнутри, чисто снаружи. Лоск есть, пятен нет», – выпалила я, чуть растерявшись, в ответ. Почему-то это было первое, что пришло мне в голову. Уже на выходе я сообразила, что лучше мне было ответить по-другому: «Reactine, veloce proprio quando serve! Реактин – скорость именно тогда, когда она необходима!» Или еще убедительней словами из коротенького, полного напряженной загадочности фильма про Альфу Ромео с музыкой Михаэля Андреаса (который, уверяла я себя, не мог знать об ее использовании в рекламе, как его любимый Лигети не знал о Кубрике): «il cuore ha sempre ragione, сердце всегда право». Может быть, если бы наши отношения с диктором зашли дальше, я могла бы поступить, как девушка из рекламного ролика про saratoga bianca, белый силикон: «vuole una prova? хотите убедиться сами?», расстегнуть молнию на белом халате и, вдруг оказавшись совершенно голой, подняться по ступеням и шагнуть в синь бассейна на его глазах.

О, как я желала познакомиться с обладателем этого голоса! Я была его настоящим фаном. Наверняка – воображала я – он был тонким и интеллигентным человеком твердых правил. Нотки его баритона, веского и теплого, как будто указывали мне правильный выход. Выход не только из вагона метро. И может быть, именно его я могла бы расспросить подробнее про смерть под балками домов, про фабрики, про дружбу народов, про… Да мало ли о чем можно было бы с ним поговорить! Это был мужчина моей мечты, и иногда, засыпая, я повторяла его слова, как колыбельную.

Вытолкнутые на переполненный перрон, прорвавшись через осаждавшую порог толпу, мы заметили знакомых Флорина. Кроме гармони и скрипки, у них была еще и банка с монетами. Они, оказывается, переходили из вагона в вагон и вот, в отличие от нас, кое-что выручили себе на ужин.

Скитальцы

Я утратил одно обличье и не обрел другого <…> и я верю, что такое может постигнуть человека, попытавшегося смотреть на вещи сквозь призму сразу двух образов жизни, двух систем воспитания, двух сред обитания.

T. E. Лоуренс. Семь столпов мудрости

Скиталец и странник имеют мало общего с беженцем, погорельцем, бомжом, как, впрочем, и с пилигримом или путешественником, хотя их путают и с тем, и с другим.

Беженцы вынужденно оставляют свой край. Долго или никогда не покидает их боль обиды и желание перемен на собственной родине. Иногда они отрекаются от своего прошлого и принимают чужое. Это большие и трудные дети, переросшие, а порой пережившие самих себя. Позади – смерть, родные запахи, голоса любимых, которые, может быть, больше никогда не придется услышать.

Эмигрант – человек, который тоже оставил свою землю, но не для того, чтобы выбрать между жизнью и смертью. Он выбирает между необходимостью есть скудную пищу селений, выискивая консервную банку с наименее потускневшей наклейкой в полупустом магазине, и между возможностью приходить в супермаркет с тележкой, как достойный человек. С помощью переселения он хочет улучшить свою, а главное, жизнь уже существующих или будущих личинок.

Что же касается путешественника, он, как паломник, стремится к конечному пункту, преследует какую-то определенную цель, будь то горный хребет, позвонки какого-нибудь святого или просто появление своего фейса в виртуальной бесконечности на фоне чего-нибудь примечательного.

Бомж, потерявший жилье или отказавшийся от него, мученик бедности, несправедливости, беспомощности и болезни, часто – самый настоящий домосед с чертами анархизма, только бездомный.

А странник и скиталец может даже никуда не идти, но он все равно будет странником. В его системе мира нет центра и конкретной цели, но она и не линейна, как дорога охотника или кладоискателя, пусть и кружат они по следам хитрого зверя или бредут по траченной временем карте, найденной в случайно выловленной и обросшей водорослями бутылке.

Мои новые знакомые обращались друг к другу Чирикло и Сонакай, но представились мне Ангелом и Веселином.

– Они-то? Тоже из Румынии, – ответил за них на мой вопрос Флорин.

– Из Сербии, – вспомнил Веселин.

– Из Венгрии, – в унисон с ним сказал Ангел.

– А, ну да, из Венгрии тоже, – спохватился Веселин. – И из Румынии, конечно, – добавил он, взглянув на Флорина.

Уже полчаса мы петляли вчетвером вокруг вокзала, заглядывая в урны и темные закутки. Без всякой надежды я брела, утираясь шарфом от небесной, глазной и носовой воды, которую приходилось заглатывать и зашмыгивать внутрь, так как даже бумажного платочка ворюги мне не оставили, пока все-таки не зашла в Тромбетту за жесткими салфетками, хотя было и обидно соваться туда без денег: кофе там был легендарный.

Под дождем и блестками летящего света транспортной артерии, на картонках, завернувшись в ватные одеяла, уже расположились бездомные. Слава богу, сегодня еще я могла смотреть на них из дали своего благополучия.

Прошло немало лет с тех пор, как я вышла на этот вокзал, мгновенно влезши в первый глоток загазованного, веселящего воздуха, словно в летнее платье, пришедшееся мне прямо по размеру. Какая наивность и самонадеянность! Коды не совпадали, хотя изо всех сил я старалась отыскать тот, правильный. Где-то же он был, черт его побери! Лыб но еж от едг! Но шло время, а я так и оставалась вне чего-то, что сперва мне казалось таким важным, а потом бессмысленным или просто мной же придуманным.

Со временем я открыла, что город жил сам по себе, помимо обитающих в нем людей, и что он был намного сильнее их, как корни его платанов, разрывающих асфальт, как его река, коварная и мощная осенью, умеющая казаться дремлющей змеей летом.

И Рим, как облако, стоял над нами. Стоял, спускался, заползал, проникал. Уже с утра в гудящей очереди за капюшоном молока и теплой булочкой пробивало самодостаточное совершенство дня. Он стрекотал мотоциклами, ощупывал жадными глазами смуглых мужчин, не сумевших стать создателями Галатеи, запивался терпким южным Альянико или местным ширазом Казале дель Джильо в тесном сумрачном баре. Ударялся футбольным мячом магрибских мальчишек, играющих на маленькой площади перед церковью.

И в то же время у ежедневности был какой-то другой, негласный уровень. Я вспоминала, как поразил меня этот город в первые дни. Тогда он показался мне разросшейся деревней, где без всякой системы и прилежания сбились в кучу разностильные, умопомрачительные постройки. Отсутствие центра ранит тех, кто к нему привык. Возникает подозрение, что от тебя что-то скрывают, что ты настолько не понимаешь местных нравов, что даже не в силах разглядеть лобное место.

Доисторическое чудище было слишком древним, чтоб линейно или даже концентрически справляться со всеми внедрившимися в него эпохами. Они перемешивались в азартной игре, у которой была своя, пока недоступная мне логика. После первого чувства потерянности и неуюта я все более запутывалась в точках отсчета. И все же, как и миллионы людей до меня, ступая по театральным мосткам, которые, несмотря на кирпичную костяковость и основательность города, готовы были обрушиться под хохот и визг публики в любой момент, я верила, что непременно смогу вытянуть свою карту.

Народ сидел здесь по своим крепостям, начиняя стрелы ядом. С незапамятных времен тут концентрировались коварные особи, рядившиеся в овечьи шкуры, палии, ризы и деловые костюмы, и приходилось отстреливаться. За благоуханиями множества парфюмерных магазинов и церковных курений чувствовался запашок не только естественной смерти. Интриги, подкопы, засады, сплетни, мелкие гадости, игнор, вылазки на чужую территорию, беспощадность и дипломатические примирения напоказ, подтибривание общественного времени и денег ради самопроцветания – все это было буднями междоусобных войн, которые вели кружки, кружочки, салоны, кафедры и прочие корпорации.

Крутило, вертело, годы мелькали, как лотки на праздничной площади, разглядываемые с карусели. Через несколько минут прогулки по городу в кровь вливалась веселящая упругость. Воздух подбрасывал. И не только оттого, что в нем резко зашкаливали официальные замеры гашиша и кокаина. Как и прочая молодая фауна этих джунглей, и я в первые после приезда годы подпрыгивала на брусчатке святого Петра развеселой заводной лягухой, не осознавая, что надо мной совершается тотальный подмышечный охват и что я вот-вот пойду ко дну.

Как будто и не было страха оттого, что, несмотря на все старания, ничего не получается, что с любимым, оказывается, не о чем говорить и что он вовсе уже не любимый, что он от силы одолел полторы книги (а ведь они, и правда, не особенно нужны тому, кому порой удается слиться с линией, кому цвет пробивает галереи в озарения), а ты тут со своими подарками переводов русской литературы. (Выпендриваешься, конечно. Зря.) Что без документов работу найти непросто, а деньжата-то твои сошли на нет-нет-нет, и вот он перестал быть таким обаятельным, помрачнел, стал попрекать, а идти пока некуда, но, когда ты шагаешь по этим камням, смотришь на проплывающие над тобой фасады, уже на втором забываешь, что сегодня вечером придется опять оправдываться, что не так отрезаешь сыр, не так ешь уже не тобой купленный арбуз, не так застилаешь постель, да, надо конвертиком, чтоб как в гробу, а не так, как ты по-варварски ногами подворачиваешь простыню. Он, безотцовщина, с мамой-заикой, проработавшей после смерти мужа-алкоголика всю жизнь поломойкой, знает все, как надо. И нечего тут демонстрировать свой аристократизм, он (подобно множеству своих соотечественников уверенный, что находится в центре мира, в том числе – твоего) это знает хотя бы уже потому, что приехала ты, а не он. И значит, придется снова натужно вторить его смеху, когда он в сотый раз повторит ту же шутку, состоящую в совпадении названия твоей национальности и слова «храпеть», или фальшиво споет переделанную Катюшу (что ты когда-то, обнявшись с девчонками, пела над речным обрывом), где какая-то Наташа куда-то многолитрово и бесконечно ссыт. Не вздумай не веселиться, а то прослывешь обидчивой дурой, и вечер будет испорчен. Ничего. Город Эр будет прекрасным, несмотря ни на что.

Живи в Риме по-римски, а в Иерусалиме по-иерусалимски – напоминала старинная пословица. В самом деле, зачем ему было пытаться кого-то понимать? Он, как житель этого города, был куда мудрее и знал, что это невозможно. И говорить тут было совсем не о чем. Разве не сравнивал он меня со снежным обвалом? Разве я не вспоминала об оползнях и смывах почвы, думая о нашей встрече? А главное, я не учла, насколько этот город был больше меня. И теперь он, даже не пошевеливши ни единым мускулом, выплескивал, сливал меня, как и тысячи других человечков. В нем можно было только сгинуть, будто рыцари, не ответившие на вопрос монстра, притворявшегося принцессой. Пока же, подчиняясь силе неразделенного, но растущего влечения к городу, оставалось лишь уклоняться и съеживаться. Кутаться в тускнеющие оттенки закатов, пережидать в портиках и под арками накатившую слезу, зашмыгивать «Где же ты и где искать твои следы», что на площади, врываясь в Пьяццолу, для выпивающих и звенящих монетами заламывает цыганско-советский квартет, и идти дальше, навсегда отказываясь от догадок о том, где же в самом деле ты, где он, где она и где мои шестнадцать лет.

В качестве блудной дочери никто меня не ждал. Наоборот, все заморское в ту пору считалось у нас желанным, как рахат лукум или макдоналдс. В этот последний люди ходили с трепетом, как в ресторан. Женщины в вечерних платьях и украшениях сидели за столиками, а мужчины суетились с подносами, набирая картошку фри и заливая пакетный чай кипятком в картонных стаканах. Они искренне проводили меня в лучшее, и разве можно было их, да и себя, так сразу разочаровать возвращением? К тому же тогда, вопреки пословице «Гусь за море полетел, гусь, а не лебедь, и назад прилетел», возвращаться было принято повидавшим виды, верхом на белом коне, в особом случае – осле. Конек-Горбунок как официальное средство перемещения в расчет не принимался. Но если ты не конокрад, белый конь стоит примерно как волшебная палочка. Непрактичное любопытство между тем уводило все дальше, и брешь, оставленная моим отсутствием, очень быстро затянулась, – люди сдвинулись, заняв мое место, как будто его никогда и не было. И уже не у кого было спросить, кто же это там в малиновом берете не пойми что выделывает, чья рука чью моет, что за культурное лицо забивает другим лицом голы и как называются фигуры, что за эти годы с кропотливым трудом заняли свои квадратики. Старые фантики пестрели среди страниц непрочитанных книг. «Ты стала никем», – шелестели. Прислушавшись, я догадалась, что никогда и не была кем-то. И тогда почти сразу я стала ничем.

– Надо попробовать родиться в другую жизнь, – посоветовала мне одна полная дама, вечерами читавшая судьбу по рукам и картам у барочных мраморных фонтанов с мужской обнаженкой.

– Пробовала, – и я попыталась вглядеться в выпавшее мне на ее импровизированном столике, – но другая жизнь пока что-то в себя не впускает.

Мне вспомнилась одна знакомая рыбка из зоомагазина. Из своей банки она смотрела на подсвеченный, но непроницаемый для нее мир других рыб, дружно плывущих за большим стеклом.

– Тогда умри совсем, – перевернула гадалка карту, на которой появился уморительный скелет с косой. – Может, родишься опять, а нет, значит, это и есть твоя судьба.

Мраморные мужские тела, плавящиеся слитки воды, праздничный дух площади манили из-за спины. Нет, мне пока не хотелось «совсем». Однако, растрачивая себя на всю катушку, в то же время я любила следить исподтишка за собственным умиранием еще при жизни. Постепенно старые друзья забывали обо мне, их жизнь рванула совершенно в другую сторону, и наши ценности стали удаляться друг от друга с той же скоростью, с какой начали разниться наши ежедневники.

Сперва сам язык не поворачивался произносить суффиксы и окончания прошедшего времени в применении к собственным достижениям и к себе как к прагматической сущности, но день за днем настоящее время отдалялось все больше, словно плавучий остров. Со временем мой мир, в котором я знала все ходы и выходы, где знали меня и моя жизнь предугадывалась на несколько шагов вперед, отступил и стал для меня «их миром». Через какое-то время и он сам, и некоторые населявшие его люди начали казаться мне совершенно чужими и часто невменяемыми. Они были очень занятыми и супердеятельными, а мне казалось, что в их мозг подселился Мамона и что они наивно принимали его нашептывания за свои собственные мысли. В то же время над некоторыми тамошними городами стала низко витать тяжелая догматичная набожность, со стороны кажущаяся даже мракобесием. Набожному Мамоне все по фигу, он не должен проявлять эмоций, не должен сочувствовать каким-то там униженным и оскорбленным, желающим вылезти на свет из школьной программы, тем более оскорбленным им, даже их упоминание ему кажется несветским, затертым, скучнейшим, démodé. Приезжавшие московские гости рассказывали, как нужно разруливать вперед, растить бизнес и бицепс, а женщинам, пока они не достигли сорокалетней непривлекательности, – упражнять ягодицы и худеть, с каждым днем становясь счастливее. Очень кстати пришлись и некоторые магические и психо-предпринимательские учения, объяснявшие, что страдание есть лишь собственный выбор и новый мир – не для несчастных и унылых.

«Падших не жалеть», – намекнул заодно мистер Кроули.

Все прошлое отшелушивалось, как загар в сентябре. И вместе с ним, просто заодно, я отшелушилась тоже.

Порой я узнавала соотечественников по чертам и овалам, по носу картошкой или уточкой, но чаще – по выражению лиц, требовательному и неулыбчивому. Спустя годы чуть труднее становилось выявлять их по одежде: приобретался общеевропейский вкус, менялись иногда и манеры, но взгляд – главное, что выдавало моих сестер и братьев, – чаще всего оставался прежним. Испуганный, недовольный, готовый, если что, к мгновенному удару, недоверчивый, жесткий, априори ироничный, всезнающий (Нас не проведешь! Мы вам еще покажем!).

Заезжие купцы и вояжеры, инженеры-нефтяники отыскивали свое в этом городе. Государственные люди особенно любили его руины и блестящее прошлое, отражаясь в лучах былой власти. Бывали здесь и те, кто считал себя лучшим и несправедливо рожденным в наших холодных местах. Они переполнялись бесконечным светом, куполами, капителями и пиниями, всевозможной благостностью, истомой, марками вин и общими местами, управы на них не было никакой, но это вовсе не было ни их, ни вообще виной, а лишь гримасой эпохи, и, как фана какого-нибудь знаменитого певца, меня радовало, что этот город их задевает, хоть он и умело подставлял поверхностным взглядам лишь свои щечки, отшлифованные ботоксом.

А впрочем, что мне защищать его величие? Он мог превосходно обойтись и без меня. Эгоистичный, ленивый, циничный, он ни в ком не нуждался и иногда становился мне безразличен. Может быть, это означало, что я была на пути превращения в одного из римцев, которые вовсе не преклонялись перед ним и были лишь в меру наслышаны о его украшениях. «Мы носим его в своем сердце», – утверждали они. И вот мое сердце лопалось и расширялось, как вселенная, с пыхтением вмещая в себя город-обманку. Моего лучшего учителя, состарившего меня, поставившего в тупик и сбившего с пути, насосавшегося моей крови, содравшего с меня последнюю доброту, как мрамор со здешних древних зданий, отнявшего у меня все, что мне было дорого, лишившего других меня, а заодно меня – собственного языка и речи, удобного места, вырытого на своей территории, застолбленной дороги, принятых точек зрения и стройной, а главное, достойной картины мира. «Хорошие путешественники – бессердечные люди», – заметил один писатель. У меня уже не было надежды им стать. В моем сердце расчищал себе место древний дракон. «Погоди же, может, наше сражение и не за горами», – бормотала я, а он только улыбался, раскатывая губу для поцелуя или плевка.

Уличенный многими наблюдательными людьми в распущенности и холодности, конформизме и жульничестве дракон вдохновлял меня на поиски дракона в себе. Не привязываться к местам, уклоняться от любой власти, сторониться того и сего, не привязываться ни к чему, ни к кому, никогда, никогда не говорить «никогда», больше не говорить, не.

Путь в непонятном направлении напоминал мне также детские эксперименты с жуком: поднять его и переместить на новое место. Куда он побредет? Почему он выбирает именно эту, а не другую тропинку? На что может повлиять эта хаотичность?

С чем связано постоянное впадание в жизненные перемены? Почему время от времени становится душно внутри отмеренных границ? Они давят, но человеческая личность, пусть даже непредсказуемая и бесконечная, обычно довольствуется слабой инерцией каждодневности. «Я» как будто отделяется фанерной стенкой, не желая усложнять нам жизнь. Нас не касается то, что происходит за перегородкой. Но вот в один прекрасный день кому-то хочется ее сломать, выйти на брезжущий таинственный свет за ширмой, пусть идти до него придется годами, и однажды, может быть, вспыхнуть в нем, взвывая от боли, обдавая себя самого запахом паленого мяса. При встрече с подобным светильником возможен и мгновенный взрыв, так как некоторые из нас непредсказуемо носят в себе тяжесть тротила.

Но было и другое объяснение. Во всяком случае, порой меня упрекали в бегстве от себя.

Да, глядя на все глазами психотерапевта, можно было сказать, что, однажды оторвавшись с кровью от сырой марлевой безысходности моего родного города, мне было страшно туда вернуться. Отсутствие прежней личности позволяло мне дышать глубже и видеть ярче.

Но, может, все было и менее логично. Может, думала я, меня просто случайно подмяло механизмами истории, примагнитили новые великие переселения, и добрые люди выловили меня неводом у римской клоаки.

Когда-то в ней были найдены останки женоподобного юноши Себастьяна, и многие нашли там свой последний приют.

Чайка

В ту пятницу Надя увела меня гулять, а когда мы вернулись, мать, неожиданно пришедшая к нам еще утром, а сейчас нервно курившая у окна, стояла рядом с каким-то очень высоким, худым человеком. Он улыбнулся и поднял меня так, что я, наконец, смогла дотронуться до лампы. Потом поставил меня на пол и тоже закурил. Усевшись на табуретку, он стал смотреть во второе окно. Так из него могло быть видно только небо, ведь мы жили на каком-то высоком этаже, но он смотрел и смотрел.

– Ну-ка, подними меня еще, – предложила я ему.

– Детка, ласточка, посмотри, как папа устал, – прозвенела Надя.

Человек улыбнулся, встал, поднял меня, и я поняла, кого мне напоминала улыбка Гагарина.

Но, видно, сегодня никто не хотел со мной играть. В воздухе проезжали невидимые танки.

Я взяла белый эмалированный тазик. Горячую воду из только что вскипевшего чайника мне разбавили холодной, и я подошла к высокой фигуре. Осторожно поставила тазик у его ног. Сняла с него ботинки и попробовала стянуть черные носки. Они омерзительно пахли, но все равно я упрямо стаскивала их, в то время как он, оторвавшись, наконец, от созерцания окна, рассказывал что-то и то и дело поправлял падающую на лоб длинную прямую челку светло-каштановых волос. Сидя перед ним на корточках, я поставила его босые ноги в тазик и терла их, погружая ладони в быстро мутневшую жидкость. Сквозь зазор между покрашенными зеленкой и марганцовкой коленками я смотрела на узкие и длинные ноги в тазу, которые напоминали ступни великана, семимильно шагавшего по земле.

Человек курил и односложно обменивался репликами с матерью. С огнем в зубастых ртах они казались двумя готовыми к бою чудовищами.

– Теперь мои руки воняют, – неожиданно громко сказала я в напряженный и дымный воздух. – Мне нужно срочно помыть вот эти руки!

– Что это с ней? Она никогда себя так не вела, – говорили обо мне женщины, как будто бы меня не было рядом.

– Руки воняют, все воняет! – орала я в ужасе от самой себя.

Потом мы шли по морю с высоким. Он шагал впереди и время от времени оглядывался на то, как я тороплюсь вслед. Под холодным солнцем блестела золотая пряжка на его брючном ремне. Черные ботинки оставляли в песке огромные следы.

Начинался шторм. Средь воды на песчаном островке камней одиноко чесалась клювом растрепанная, с всклокоченными перьями чайка. Все остальные уже улетели из начинающейся осени в другое лето, а она распухала от какой-то болезни. Ее одиночество было непереносимо. Мы сели на бревно. Волны буянили и выплескивались из границ, касаясь моих сандалий. Прохладный беловатый камень контрастировал с коричневой кожей моей руки.

– Смотри, какая чайка, – показал он мне на это растопыренное чучело, и через секунду я увидела, как птица всколыхнулась, подскочила и упала. Камень, вырвавшись из моей ладони, пролетел над морем и угодил ей прямо в отставленное крыло.

– Ты что?! Зачем ты?! – Он задохнулся вопросом и схватил меня за руку.

В рыданиях, вся красная, я брела домой вслед за высоким. Мне хотелось бежать вперед, вихляя раненым телом, упасть подстреленной на песок, глядя в лица остановившихся на минуту прохожих, а потом неподвижно уставиться в небо, словно герой одного еще не виденного мной фильма.

Все шло наперекосяк, солнце уже не так грело, деревья желтели и облетали, на горах лежал туман, и море больше не было ручным.

Андреа Поццо

Почему все блуждаю по разным землям и странам?

Звезды ли предрешили мне эти скитанья?

Буду ли вечно растрачивать силы души, гонясь

за надеждой,

что у границ между этой землей и другой, как туман,

исчезает?

Ибн Хамдис

Итак, умерев в глазах своего бывшего общества и не найдя подтверждения своего существования в новом, я все же уклонялась от смерти физической. Не покладая рук и ног, отлетая по первому посылу в совершенно новую область, однажды, задержавшись там ненадолго в виде продавщицы, я оказалась в двухэтажном магазе постеров и всякой китчевой мишуры. Рядом с ним, на перекрестке (который, по понятиям этой страны, считался площадью) возвышался на подиуме ступеней фасад первой церкви иезуитов. За маленькими деревянными дверями распахивалось пространство под стать бальному залу, заполненное мерами и подвижными формами, которые изо всех сил пытались высвободиться из многоцветного мрамора. Нередко я заходила туда, чтоб убедиться в архитектурном устройстве мира. Пройдя через отсеки капелл и ризницу, я упиралась в иллюзорный коридор, выдуманный монахом Андреа Поццо. Он казался намного длиннее, чем был на самом деле, и за последней из нарисованных колонн начинались вовсе не манящие бесконечные дали, а глухая стена. Наверное, это была метафора самой жизни.

Очень быстро за тупоумие меня сняли со спокойной работы на видном месте, где сперва мое присутствие казалось более выгодным: длинные ноги, светлые глаза, пухлые губы, достойный размер груди, крупная выпуклая задница могли раскошелить, на их взгляд, больше покупателей. Но после того как я, ошибившись в расчетах постерных рамок, сделала это в пользу клиента, меня поставили мальчиком на побегушках. Нетрудно было выучить все постеры наизусть, большинство из них помнилось по музеям, репродукциям и кино, так что вскоре только по виду и нескольким словам входящего я могла угадать жанр, сюжет и цену картинки, которые ему стоило предложить или он сам попросит. Например, в медицинские офисы часто заказывали Кандинского, особенно позднего, молекулярного. Гинекологи брали Климта и Шилле, как будто им и так было мало, архитектурные студии любили «Обеденный перерыв на Нью-Йоркском небоскребе», одинокие юнцы заглядывались на женщин Нобуеси Араки и на всяких пинапок, а одинокие девушки – на портреты красивых актеров. Грустные геи зависали над «Каином» Вильгельма фон Гледена, более уверенные предпочитали Херберта Листа. Владельцы квартир на побережье выбирали Серра и Сезанна, а городские отельчики – изображения деревьев и ваз с цветами. Оптики брали малых голландцев, парикмахеры любили Хельмута Ньютона, а владельцы спортзалов – Херба Ритца. Бармены, как один, хотели Хоппера, траттории и пиццерии предпочитали кадры из фильмов с Альберто Сорди и Тото, поедающими макароны, или с Анной Маньяни, когда, взлохмаченная и дикая, она вызывающе смотрит, смеется или куда-то бежит. В школы, больницы и вообще на все врачебные нужды хорошо шли Малевич и Миро. Ротко однажды уехал в студию психолога, а в другой раз почему-то – в институт слепых. Психологи колебались между зрелым Пикассо и Ван Гогом, а Гогена вместе с Ренуаром забирали в круизные лайнеры. Анри Руссо хотели в детские сады. Для зубоврачебных кабинетов подходили морские виды, особенно такие, где одиноко среди бурной пустоты волн белел маяк или, противопоставляя себя вою бормашины, по заливу неслышно скользили лодочки.

И так за десять тысяч лир в час, благодаря редкой доброте взявших меня без документов хозяев, я бегала вверх-вниз по лестницам, упражняя тазобедренные и икроножные мышцы и мечтая о встрече с каким-нибудь культурнозначимым лицом, которое вытащит меня из этой кофемолки. Но культурные лица не появлялись в подобных магазинах, и порядочные люди в этой стране не заговаривали на равных с продавщицами.

Иерархия затягивалась под двойным жизнерадостным подбородком этого общества, словно подвязки чепца достойной дамы. Даже на конвертах здесь писали «уважаемому», «почтенному», «почтеннейшему доктору» или «докторессе», обращались к человеку «профессор», «инженер» или, в крайнем случае, «маэстро». Люди не стеснялись украшать свои визитки, почтовые ящики и домофоны подобными титулами, хотя они всего-то-навсего, говорили об окончании высшего учебного заведения. «Госпожа и господин». Им (не) повезло, у них никогда не было революции, поэтому обычаи Средневековья накладывались на мертвую хватку аристократических, буржуазных и, в первую очередь, клерикальных традиций.

Перестав быть папской вотчиной, этот город подрастерял идеологическое наполнение, но память места сильнее идеологий, и симулякр католицизма заявлялся с непрошеными визитами во все сферы жизни. Уже сам мой взгляд – прямой и пристальный – смущал вышестоящее лицо. Мужскому полу он придавал уверенность в открытом зазывании и моей готовности «на все», а женскому – в моей глупости, наглости и надменности. Я могла вести себя как угодно, но уже из-за моей внешности и географиии оказывалась извращенкой, развратницей, разлучницей, бичом для приличной семьи и опасным объектом желаний для какого-нибудь пятидесятилетнего профессора, оставшегося на несколько часов без присмотра жены.

С давних времен здесь считалось, что кажущаяся молодой, аппетитной и одинокой иностранка если не с восторгом, то с благодаростью всегда наготове подсуетиться. Ведь хочет же она, право, достичь чего-нибудь в этом городе, так пусть хоть поддерживает иллюзию своего расположения, если уж такая капризуля, что не может сразу как надо. Пусть хотя бы вселяет надежду, что рано или поздно будет щедрее.

Привыкнув к жизни среди подруг-валькирий, вместе со мной готовых, если что, войти в горящую избу и дружно вынести на своих плечах кого нужно, я не понимала, почему некоторые местные матроны шарахаются от меня, как от психованной, или же холодно указывают мне на мое место вдалеке от своих реальных и потенциальных мужчин.

Что касается этих последних, слухи оказывались не случайными: приглашение в этой южной местности домой чаще всего означало если не согласие на мгновенное снятие белья, то хотя бы на тисканье или небольшую дрочиловку. Существовали исключения, но таковы были негласные правила. Нелепый случай с маститым арт-критиком заставил меня, наконец, пересмотреть мое поведение. Со своей выдрессировкой боевой подруги и собеседницы я была просто неуклюжа, некуртуазна. Пора уже было научиться уважать обычаи.

То, что он открыл мне дверь в ситцевых трусах веселенькой расцветки, меня вовсе не смутило. Я оценила его желание походить на Пикассо не только собственным ростом. Полуголые певцы и музыканты, прогуливавшиеся по комнатам моего детства, кукольники и скороходы, забредавшие на огонек, приучили меня к скептическому стоицизму и уважению к чужой точке зрения. В трусах твой собеседник или без, думала я, это никак не может помешать взаимному уважению.

Комическое несовпадение привело к тому, что его пронизывающие взгляды и все более настойчивые потрагивания не достигали моего ума. Мне казалось это временной помехой на пути к начинающейся дружбе двоих неглупых людей, которым есть о чем поговорить. Я просто отодвигалась и продолжала расспрашивать его о выставках и публикациях.

Через несколько дней он с негодованием разорвал со мной отношения. Ведь, приняв приглашение, я нарушила, по его мнению, договор. Только тогда я осознала, что собственное полуобнажение было вполне откровенным эротическим приглашением, которое, по плану, должно было быть принято в отмеренное количество времени. Так, чтобы не помешать его традиционному чаепитию с женой. Конечно же, она не могла быть ханжой, не в этом дело, просто это была семейная привычка, и стрелки часов показывали, что пора отдать ей дань.

Мое бормотание, что для эротической радости мне была необходима уверенность в моей влюбленности или хотя бы желании и что в моих краях, или нет, точнее, в моей среде был принят язык взглядов, которые обычно, если что, посылала она, испортило дело окончательно. Он оказался артистом и революционером, давно отринувшим старые буржуазные условности, а я просто какой-то мещанкой, или хуже того – суфражисткой. Увы, заодно со мной и вполне добротные произведения некоего человечка, который был мне в тот момент небезразличен, были слиты в толчок едкими замечаниями взбешенного критика и больше никогда не удостаивались внимания большого арт-мира.

Однажды с моей подружкой детства произошел такой случай. Вместе с ней в лифт нетвердо вступил промурыженный пьяница. «Поцелуешь?» – спросил он и страшно придвинулся. От нажатия сразу на все кнопки лифт резко остановился, дверь открылась, и Катя пролетела несколько этажей на длинных ногах. Случай, конечно, не заключался в ее встрече и в просьбе пьяницы, – подобных случаев у каждой русской девочки было как звезд на небе. Случаем он стал исключительно потому, что, когда она, все еще трясясь от ужаса и гордясь своей находчивостью, рассказала о поступке этого старца маме, та только спросила: «Ну и что же, поцеловала?» На изумление дочки она заметила, что сама Катя от этого ничего бы не потеряла, зато сделала бы доброе дело.

Может быть, и мне стоило повести себя так, – сомневалась я, – ну хотя бы ради моего человечка. Ведь это абсурд, что искусство превращалось из дела художника, мецената и зрителя в эксклюзивное дело кураторов! Но старый критик ни о чем не просил, он просто автоматически посчитал меня трофейной наложницей, а у меня была своя октябрятская гордость (стоит, наконец, признаться, что в пионеры меня так никогда и не приняли, а в комсомол я отказалась вступать сама). Чуть позже поняв, как обстоят дела в этой местности, я навсегда уклонилась от поиска какой-либо карьеры. Теперь мне оставалось проявлять свой анархизм только в быту, и потому любой здешний мужчина, который неожиданно, безо всякого его к тому побуждения пытался просунуть мне свой язык в рот, становился для меня начальником, которого я могла лишь презирать, а его язык превращался для меня в язык власти.

Будучи простушкой, я разделяла варварское заблуждение, что профессиональные качества могут быть достаточным условием для надежды на лучшую участь, и печатала свою биографию, таскаясь по разным местам с листочками в руках. Порой я посылала ее по электронной почте, хотя в тот момент, когда я оказалась в сих благословенных местах, почти никто не знал, что это такое. Ни разу мне не позвонили и не ответили. Однажды, еще не выйдя за дверь, я увидела, как только что сладко беседовавшие со мной мужчина и женщина опустили мою страничку в мусорное ведро. Это тоже, как почти все здесь, было эротично, и я подумала, что они прекрасно чувствуют друг друга. Он его ей подвинул, а она его туда положила. Их лица без личин вежливости поразили меня своим выражением холодной усталости. Лишь позже я поняла, что резюме, которые мне помогал писать тот самый человечек, были полны грубых орфографических ошибок. Можно было себе только представить, как потешались все их читатели! К сожалению, правила приличия, принятые в этой стране, не позволяли им делать замечания и поправки. Однако после того, как несуразности были подчищены, ничего не изменилось. Впрочем, были и исключения. На мои объявления о преподавании русского языка быстро откликнулись. Только троим, правда, он был действительно нужен (одному – для работы, другому для общения с невестой, третьему для тайного прочтения имейлов юной жены), остальными же он был воспринят как эвфемизм.

Вместе со страной Яилати, которая бежала по Италии, словно высвободившийся из стекла ртутный шарик, я носилась из конца в конец города. Яилатцы, часть которых были нелегалами, боролись за выживание в криво отраженном мире. Постепенно, хотя для меня и неожиданно, из странницы я превратилась в одну из них и узнала, что наша основная цель – получение разрешения на жизнь. Однако, несмотря на множество работ и скупые ходатайства моих знакомых, у меня никак не выходило получить подтверждения о своем проживании в месте, где проездом я жила уже годами, каждый раз при оплате работы получая на двадцать процентов меньше, потому что они шли в госказну. Парадокс рос тут, как трава в треснувших фасадах. Ведь вроде бы меня здесь не существовало, но все равно почему-то приходилось платить. Мои подозрения в том, что я зомби, снова подтверждались.

Там, куда меня нанимали на короткий срок, прекрасно знали, что я из Яилати, и потому, чтобы не потерять достоинство, которое иногда становится единственным достоянием иммигранта, рано или поздно приходилось сваливать.

Немолодая пара, играющая в игру «мы левые», владела квартирой на одной из красивейших площадей города и турагентством вблизи фешенебельных кварталов – на другой. Часто супруги плакалась нам, в основном нелегалкам, работающим на них по-черному по девять часов без перерыва на обед, как трудно им сводить концы с концами. Мы утешали их, а они предлагали нам безвозмездно кофе из автомата. Обжигаясь, мы тащили его в комнату, в два окна которой врывалась перспектива площади с хвостоногим красавцем по центру. Запрокинув голову, он заглатывал воду из огромной раковины, и вода стекала в другую, что служила ему троном. С трудом удерживая его вместе с торсом на своих сплетающихся хвостах, в поддоне с низко стоящей водой дельфины напрасно разевали пасти от жажды, пока уже не мраморный, но живой дядька с привязанными к голове предметами и надувными шариками, набирая воду в рот, щедро оплевывал ею прохожих. На их возмущения он застывал, состроив комичную рожу и высунув язык. Всегда отлично одетый, он появлялся на площади ровно в девять утра и заканчивал дирижировать ею к шести вечера. Говорили, что раньше он был директором банка и вот вроде бы сошел с ума. Однажды по дороге к нашему временно общему месту работы я заметила его в автобусе. Вел он себя смирно, на голове не имел никаких предметов и даже заплатил за проезд. Что бы с ним ни произошло, был он человеком весьма разборчивым: куда лучше управлять такой праздничной площадью, чем торчать за решеткой банка. Я заглядывалась на него, потешаясь над разгневанными или недоуменными людьми, стряхивающими с себя брызги двух фонтанов, пока в дверях не появлялась слезливая хозяйка. Вообще жалобы тут раздавались отовсюду, будто из Дантова Ада, и однажды приятель объяснил мне, что это просто нормальная защита от повсеместной зависти и сглаза.

В один прекрасный день мне удалось наконец завладеть временным видом на жительство в обмен на обучение азам русского языка в школе переводчиков. Как-то раз, придя на службу в день подписания давно обещанного контракта, который, словно добрый волшебник, за секунду мог бы превратить меня в довольное физическое лицо, я узнала, что теперь вместо меня (конечно, тоже только по договоренности) о русском будет радеть Ирына, моя бывшая туповатая ученица тридцати пяти лет. Когда-то она успешно работала у себя дома в молочном магазине, а теперь ее курсовая о маленьком Володе Путине и его героическом сражении со зрелой крысой спотыкалась через слово. Уклонившись от взятки, я предложила дружески подтянуть ее к следующему экзамену, но у Ирыны были планы, и директриса, владелица школки, озабоченная проблемами экономики, пусть и ни слова не понимавшая на великом могучем, их разделяла. За небольшое пожертвование покровителя Ирыны она поставила ей наивысший балл, и итальянцы стали массово обучаться произношению hортанного «г», а также тому, что правильно говорить лóжить, если про объект, и наложИть, если про то, что в тарелку.

Вовсе не странный случай крысиной возни. Как раз среди украинок, которых здесь была тьма-тьмущая, поскольку местные зачастую нанимали их как рабынь по уходу за своими никак не желающими умирать родителями, помимо славянской выручки царили волчьи законы. Согласно им, существовали определенные ставки за помощь в устройстве на работу, и порой одна товарка оставляла другую не только без годами накопленного, но и без работы какой-нибудь мойщицей посуды в рыбном ресторане. Да и вообще, если только не находился заинтересованный спаситель или хозяин-маньяк, ударом топора навсегда избавляющий от любых неурядиц, эти страдалицы то горбатились в темной комнатухе над горой тарелок, то в любую погоду – в теплицах и на полях, или же двадцать четыре часа в сутки находились в распоряжении принявшей их к себе семьи. Они ухаживали за чужими полоумными стариками и старухами, меняли им закаканные пеленки, мыли их, кормили, вывозили на прогулку, чаще всего без какого-либо договора и порой без уважения к себе и благодарности. После смерти подопечного, особенно если она наступала слишком быстро с момента их появления, часто они, уже ненужные, оказывались не у дел. Но в городе Эр не только украинки, а, как утверждали некоторые источники, семьдесят процентов иммигрантов работали по-черному и около пяти тысяч бездомных ошивались на улицах.

Из Перу и из Латвии, из Конго, из Нигерии, с островов Океании, из Бразилии и из Индии, из Китая и из Марокко, из Афганистана, с южных гор и северных морей сбегал сюда народ от голода, войн, предначертанной судьбы и стихийных бедствий, трансформируясь из людей в привидения и поселенцев невидимой страны. Реальная карта тоже перекраивалась прямо под ногами. Еще вчера ты был в одном государстве, а наутро оказывался в новом. Земля пестрела нашитыми лоскутами войн, как восточная тряпка, но даже и там, где сохранялся шаткий мир, людям не сиделось на месте. Беженцы набивались в машинные отделения торговых кораблей, отсиживались в товарных вагонах, проходили пастушьими тропами, чтоб увидеть лучшую жизнь. Их мертвые тела вылавливали в море, находили в трюмах, вытаскивали из рыбачьих сетей. Иногда, едва добравшись до придуманного ими рая, они умирали в примитивных шлюпках или на песке, не всегда успев сказать последние слова на своем никому не понятном языке.

В это странное время, с одной стороны, все стремились быть похожими друг на друга (обычаи, пусть даже самые никчемные, как болезни, молниеносно перекочевывали по воздуху), а с другой – пытались зацепиться за свое исключительное прошлое. Период, который поэтому можно было бы назвать по-разному или можно было вообще никак не называть, потому что, когда ты сам падаешь с горы, тебе не до поисков, как это могло бы именоваться.

Это был точно мой случай, хотя я и пыталась не цепляться за первую пытавшуюся остановить меня руку, предпочитая просто деловые соглашения. Одно из них было заключено с человеком, которого почему-то звали Гарри. Поначалу я перепутала его с цирковым лилипутом или пупсом, заведенным каким-нибудь чадом миллионеров в холле гостиницы, куда я зашла за своими тугриками. Но первое умиление мгновенно скорректировалось: Гарри, перебравшийся когда-то в юности от каблука своего полуострова к голенищу, понимал мир структурно. С элегантностью киллера из бокового кармана жилета он вытащил кожаную визитницу с серебряной лилией. На визитке в виде символа его компании было крупно выделено карминовое сердце.

На следующий день мы встретились в ресторане на одной из самых дорогих улиц города. Официанты маячили на почтительном расстоянии, подлетали по первому взмаху длинных ресниц пупса. В зеркальном зале, как в культовом фильме, мы оказались единственными гостями. Покончив с омарами, он разместил на своем фарфоровом лице улыбку дольче вита и предложил мне чуть больше денег за ту же работу и, главное, – гораздо больше самой работы. Его многокомнатный офис располагался неподалеку от самых брильянтовых гостиниц города и всегда был полон чрезвычайно хорошенькими девицами и женщинами респектабельного вида из разных стран. Была там, впрочем, для разнообразия, потому что Гарри ни в коем случае нельзя было упрекнуть в отсутствии вкуса, и одна пожилая, особенно любознательная немка, а также несколько симпатичнейших геев. Как и у меня, у большинства из них не было разрешения на работу, а иногда даже на проживание, что уж говорить о местной лицензии на проведение экскурсий, зато было неплохое и часто искусствоведческое образование. Гарри был исключительно сметлив и выгодно для себя использовал несостоятельность государственной администрации, не смогшей создать приличного туробслуживания. У него был явный талант. Консьержи лучших гостиниц, словно агентства новостей, оповещали его о том, какой язык в ближайшие часы может потребоваться их посетителям. Его телефон и три мобильника звонили без остановки. Часть от оплаты гида и водителя Гарри брал себе, часть – отдавал в гостиницу, а мелочь с важностью распределял между обслугой, чтоб не болтала. Некоторые, почему-то чаще всего американские или австралийские, девушки мечтали поскорей разъесть вместе с прирученным ими миллионером свадебный торт, и по запросу клиента, досадно не совпадающему с их планами, пупсик отправлял своих протеже в дальние круизы. Они возвращались оттуда повзрослевшими, порой на время становясь подругами Гарри, который обещал в скорейшем времени найти им кого-нибудь попослушней.

Все мы сдержанно обожали Гарри, и он, как мог, пытался заменить нам отца или старшего брата. Он давал нам в долг, сдавал в рассрочку свои квартиры, устраивал для нас увеселения на террасах гостиниц, входя в детали нашей личной, даже интимной жизни, начиная от размера груди до, на всякий случай, безымянного пальца. Жил он как честный, достойный человек, открыто и широко, не таясь, и на некоторых улицах пользовался особым почетом.

Работала я все больше, Гарри мог позвонить мне как в шесть утра, сообщая, что через час я должна быть в другой части города, так и в одиннадцать вечера, посылая показать Rome by night. Любая инициатива и желание выйти из-под зависимости строго наказывались. Сидя в своем офисе за напитками в компании склизкого типа по кличке «профессор», промышлявшего перепродажей и подделкой антиквариата, Гарри заграбастывал себе более половины того, что нами добывалось. Однажды летним утром, зажатая между телами в автобусе по дороге к одной из очередных обителей лучших мира сего, я решила туда совсем не приезжать и больше никогда не видеть своего Карабаса-Барабаса. «Да иди ты», – сказала я ему вежливо в ответ на ор из мобильника. Гарри не знал русского, но, судя по тому, что он больше никогда не позвонил, эти слова оказались ему понятны.

Итак, дурацкий Пиноккио снова убежал. После того, однако, как он прогулял последние бумажонки, ему ничего не оставалось, как пристыженно появиться на рынке труда.

Одной из очередных работ, которые, радужно сверкнув, лопались, иногда даже толком не надувшись, было секретарство у священника, устроителя оперных, классических и даже рок-концертов.

Если в магазин постеров я устроилась с улицы, то здесь меня приютили благодаря одному выжидающему моего расположения поклоннику. Так как святой отец был ему что-то должен и собирался налаживать международные музыкальные отношения, я оказалась его подручной на пару с изгнанной из обнаженок телешоу на более спокойное местечко увядающей красавицей Нинкой. Меня назначили ее заместительницей на роль помощницы падре в ведении международной и внутренней переписки.

Поскольку Нина была рекомендована своим содержателем, важным червем в телевизионном рыгалове и близким партнером церковника, то она просто поедала шоколадные конфеты и болтала по телефону, изящно и спело присаживаясь на антикварный письменный стол. Двигая ягодицами, она цокала каблуками по паркетным полам многокомнатного офиса, полного подлинных скульптур и картин в золотых рамах, и лениво уклонялась от рук святого отца, щипавшего ее за задницу. Она была настоящей дурочкой, хорошей советской девчонкой, по уши влюбленной в своего слизняка, член которого, чтоб его сподвигнуть, по ее собственным рассказам, она, перед тем как обсосать, макала в посылаемую мамой красную икру. Говорила, что действовало. Узнав несколько лет спустя от дочурки, что, до того как жениться на богатой местной невесте, этот лысый дядя каждую ночь приходил к ней в кроватку, она мгновенно постарела, покрасила волосы в черный цвет и обратилась в гарпию, жаждущую мести.

Пока Нинка потягивала начинку из хрусткого шоколада, я занималась перепиской слов святого отца на компьютер. Почерк его был для меня непонятен, я делала кучу ошибок и заискивала перед старыми секретаршами, которые знали все формы, форматы и команды, преданно служа хозяину и не позволяя никакой словесной критики даже в наш с Нинкой адрес, поскольку мы были его капризом. Но и без слов было понятно, что они о нас думают.

Остались они невозмутимыми и тогда, когда в офис, хлопая многочисленными дверями, вошли немцы в черных широкополых шляпах и через переводчика объявили, что итальянская сторона в лице святого отца разворовала деньги компании, и потому все обанкротились, и музыки больше не будет. После страшного крика, шума, прихода дрожащего завхоза, а затем адвоката, подтягивающего вверх манжеты с золотыми запонками из античных монет, после звонков сверху хрустальную лавочку закрыли, а потом опечатали.

Но любая трагедия, происходившая в этом городе, казалась сновидением. Не оперой, нет, пожалуй, оперного в этом городе было не так и много, но просто сном, смывающимся при пробуждении.

Однажды, правда, мне приснилось, что я смотрю на этот город из зала. В нем обитали дворцы, церкви, статуи, лестницы и фонтаны, а зрителями были люди и их меняющаяся судьба.

«Отдай стеклышко», – выкрикнул в зал явно не по сценарию голос худенькой церквухи, и я поняла, что она ищет именно меня. Я не знала, о каком стеклышке идет речь, но чувствовала, что почему-то она имела право у меня его требовать. Пригибаясь за спинами зрителей, я попыталась ускользнуть и оказалась на галерке. Там никого не было, кроме одного бесполого существа, то ли старика, то ли старухи, которое еле заметным жестом указало мне на пустое кресло рядом. Под новым углом зрения все декорации начинали заваливаться вбок, но стоило мне пересесть по другую руку незнакомца, как воцарялась торжественная, яркая красота. Дворцы переставали кривляться и застывали с тем достоинством, которое отмечают все путешественники, когда-либо побывавшие в Риме. «Слабó пожаловать», – сделал пригласительный жест мой сосед или соседка, и, взглянув на него внимательно, я заметила, что он помолодел лет на пятьдесят. В руках он крутил что-то блестящее, и, когда предмет на секунду приостановился, я разглядела прозрачный шарик, в котором, словно магма, горела красная капля другого стекла.

О чудесном

Осока резала руки. Ходили черные огромные ботинки друга матери и ее белые босоножки. Мои смуглые коленки ползали по траве. Как отыскать в зелени крошечную, перепуганную, уставшую звать на помощь, а главное – зеленую Олю?

Деревянная пирамидка зеленой елочки с болванкой головы и нарисованными на ней голубой косынкой и карими пятнышками глаз – такой была Оля, однажды потерянная на прогулке. До этой секунды она всегда была рядом: под подушкой, в кармане или у тарелки с утренней кашей.

Трагедия несчастной Оли, оставленной в лесу. От моего собственного воя у меня разболелась голова.

А ведь ничто не предвещало, что вот так, посреди пронизанного солнцем дня может случиться что-то страшное. Вот и сегодня, тепленькая, она то лежала в ладони, то переходила в карман кофты, и эта веселая прогулка означала так много именно благодаря ей. Загадочная, почему-то в платочке, как девочки из деревни, и строгая.

«О-ля-ля́!» – любила восклицать Надя.

О-ля-ля́, Оля!

«Ладно, – сказали мать и ее друг, – погуляет и вернется».

И действительно, Оля вернулась. Вновь обретенные друг для друга, мы обменялись долгими взглядами. Мои смуглые щеки были все еще исполосованы слезными подтеками – замызганная мордочка потенциального Пятницы, присягнувшего на верность. Олина физия была, как всегда, круглой и самодостаточной, но, несмотря на радость встречи, я заметила, что на месте больших и карих у нее теперь были голубые и маленькие глаза.

Хотя ее деревянный лик был непроницаем, приглядываясь к ней все внимательней, я решила, что то ли Оля изменилась после своего бегства, то ли это уже была не Оля. Видно, другое существо вошло в ее тело, и выдавали его как раз недобрые голубенькие глазята.

«Глаза есть зеркало души», – как-то обронил отец.

У души есть зеркало. У стен – уши. Глаза, получалось, были не мои, а принадлежали душе.

Но где была эта душа? Никто ее никогда не видел, хотя она оставляла принадлежащие ей зеркала на лицах, как я оставляла своих кукол в траве.

Теперь Оля больше не делила со мной завтраки и обеды, не спала под подушкой и не смотрела подолгу в зеркало, размещенное на моем лице душой. Догадываясь о ее коварстве, я все же не решалась забыть ее на очередной прогулке. С некоторых пор она перекочевала в коробку с карандашами, и, когда я открывала ее, Оля лежала там неподвижно.

Отец, походив из угла в угол моря, избороздив шагами всю набережную, опять уехал в свою командировку. Я вспоминала о нем и о своем проступке, когда в общежитии на кухне моряки заводили в который раз: «Летят белокрылые чайки, привет от родимой земли, и ночью и днем в просторе морском стальные идут корабли». Изо всех сил ладонями я затыкала уши и перекрывала слова песенкой про лохматого пса или Розину.

Мне больше не нравилось ходить на работу. Дядя Гриша-Капитан там больше не появлялся, смеялись гораздо меньше, стало прохладно, и Котяра не выходил по делам.

На улицах оставались еще тетки в шлепанцах и халатах, но веселые люди в белых костюмах и соломенных шляпах, с фотоаппаратами, говорящие на непонятных языках, исчезли почти сразу после того, как Гриша-Капитан с моей матерью покусились на своих братьев. На набережной уже никто не танцевал. Пляжный народ разъехался.

Тьма наступала теперь гораздо раньше. Вдруг все вокруг меркло, и потом за секунду раскрывался черный парашют, и ночь падала на город. Птицы собирались в полет. Земля тоже потеряла свой зеленый покров, и стало видно, что кое-где она ноздревата, полна ходов и выходов. Полевые мыши и сурки готовились к холодам. А нам что оставалось делать?

Белый пароход, наполненный людьми, плыл и плыл, пока не превратился в белую точку. Леса лысели и становились все ярче. От их красного и желтого становилось грустно. Последний раз мы вышли на набережную. Восход был наполнен ветром. Издалека лишь гранитный гигант показался мне родным. Со всех ног я побежала ему навстречу, но, как всегда, когда я приблизилась, напротив моего лица был только темно-розовый постамент.

Все святые

Являюсь я гражданином

Рима, я, который был раньше

гражданином Рудии.

Анналы, Квинт Энний

Это была моя первая ночевка у Дарио. Всю ночь в комнате напротив проходила оратория. Сначала, как всегда, бубнил, орал, ругался на разные голоса телевизор, потом сладострастно стонал Дарио, затем началось открывание и закрывание входной двери. Ночной наряд филиппинцев без устали поддерживал жизнь всего лагеря. Разговаривали вполголоса, сливали воду в туалете, шуршали и когтили под моей дверью, пытаясь войти. Я задвинула ее тяжелым креслом, но мысль о том, что я могу оказаться в кровати рядом с нежеланным соседом, так овладела мной, что я просто пролежала, глядя на оранжевый светофор и, слава богу, постепенно светлеющее окно.

Только утром я поняла, что совсем не шум мешал мне заснуть. По моим рукам и ногам шли красные ровные тропинки укусов. О, святые Астейо и Павел, в кровати были клопы! Когда я сказала об этом Дарио, он совсем не удивился: «Букашки? Ерунда! Они уйдут. Если хочешь, помоем кровать мылом». Он хлопотал на кухне. Кофеварка нежно бурчала. Аромат, который сопровождал его всю жизнь, вселял уверенность в существовании вечности и справедливости. Филиппинцев во время священной церемонии поедания кофейно-молочной похлебки с размоченным в кашицу печеньем, конечно, рядом быть не могло. Демократизм Дарио перед лицом такой святыни, как кофе, сдавал.

«Садись», – обернулся он на меня от плиты суетливым, общипанным воробышком и указал мне на чистую чашку.

Подобный подход к ужасному факту окончательно выбил меня из и так еле видной колеи. Мои книги, перевезенные из Ребиббии, все еще были в ящиках. На полу у стен валялись мешки с вещами. Лихорадочно я запихала белье, ванные принадлежности и несколько наугад вытащенных книг в рюкзак и выбежала на улицу.

Я шла по длинной, спускающейся вниз улице мимо коричнево-позолоченных платанов. Били колокола. Был День Всех Святых.

Болтаясь без дела, я забрела в совершенно другую часть города и в электромагазине, куда мне нравилось порой заходить, сразу на нескольких включенных телеэкранах увидела площадь моего детства в снегу. Снег шел там точно так же, как когда-то, и грустно мне стало, что только виртуально вижу места своих детских игр и юношеских поцелуев, юношеских игр и детских поцелуев. Ссор, примирений, открытий, бессонных ночей. В те времена почему-то я не чувствовала мороза даже в тонких капроновых колготках. Было, однако, в этой родной площади уже что-то и чужое, официальное, что смягчило мою жгучую боль в клетке. Грудной и вообще.

На другом экране рассказывали, что южный город, куда меня занесло несколько лет назад, имел древнюю историю. Хотя от нее голова шла кругом, не так давно он был полон садов и огородов и даже сейчас иногда напоминал деревню. Лишь недавно мэрия запретила держать в нем домашних животных и птиц, хотя по-прежнему собирали урожай с фруктовых деревьев, и по утрам откуда-то кукарекал контрабандный петух.

Какое отношение этот город имел к своему прошлому? К центру мира, который первым и придумал это понятие, из ойкумены создав провинцию и пустив лучи шкал во всех направлениях? Когда-то он был вездесущим, всевластным и всеобладающим. Видно, поэтому его жителей невозможно было удивить ничем и сегодня. Даже если бы папа вдруг перешел в мусульманство или два слона верхом друг на друге пролетели над городом, они бы сказали, что уже это видели. Представления римцев о дурном тоне и вкусе, неблагодарности, общественной наивности странным образом совпадали с нашими представлениями о лживости, неискренности, жополизстве, предательстве. Казалось, нет более противоположных характеров, чем характер этого города и того, где я родилась. Значение семьи здесь было неприкосновенно. Ежегодно двадцать четвертого декабря они собирались и сидели до утра, поедая блюдо за блюдом, каждый в своей несчетной семье, неверные и нежные супруги, бабушки, прабабушки и даже прадедушки, потому что, в отличие от нас, римцы были живучи и долговечны. Словно в каком-нибудь допотопном поселке, тебя могли здесь запросто спросить, есть ли у тебя жених, а если ты, оказавшись в компании с тем, кого они так называли, долго разговаривала с кем-то другим, то всем делалось неудобно. Сам «жених» возвращался домой расстроенным, а народ города смотрел на вас с полускрываемыми улыбками. «Рогатый, рогатый», – хихикали они исподтишка себе под нос и перемигивались. Проезжая мимо похоронного бюро или даже просто при упоминании о смерти мужчины этого города чесали себе яйца. Те, которые были поприличней, чесались незаметно или хотя бы мысленно. Некоторые искали железо, чтобы дотронуться до него мизинцем и указательным. Когда кто-то говорил о болезни, иные строили пальцами рожки, выкрикивая: «Тье, тье!» Зонтики ни в коем случае не открывались внутри помещения, а шапку никогда не клали на кровать. Это означало к покойнику. Сумка на постели – к посещению врача. Под лестницей никогда не проходили. Кровать нельзя было застилать втроем, иначе самого младшего ждала скорая смерть. Солонку не принято было давать прямо в руки. Нужно было ее сперва поставить на стол, чтобы обмануть внимание злых сил. В общем, несмотря на революционные начала прошлого, это было инертное и душное общество, ловящее себя за хвост.

Однако разумная и настолько виртуозная, что казалась случайной, красота пространства стирала его нелепости, низости и жестокость. Глядя на появляющиеся на экране знакомые мне улицы, я впервые почувствовала, что, все больше теряя себя из виду, в конце концов полюбила уже и римцев. Мой прямолинейный взгляд не учитывал извилин и каверн, а именно в них порой зарождается жизнь. Их цинизм, жизнелюбие, народное остроумие срезали холмы моей высокопарности, из которой в конечном счете нельзя сделать ни фасолевого супа, ни ребячьей люльки. И вот уже мои соотечественники заодно со мной казались мне плоскими, предсказуемыми, нечеловечными. Не ощущающими градаций запаха и настроения. Не знающими науки жестов, намеков и первых поцелуев. Ну, о поцелуях, раз обещала, речь особая, и в ней римец как он есть – незаменим.

Снег шел, шел и лежал, акведуки и канализационные трубы на другом экране продолжали работать.

В то же самое время на экранах еще нескольких подвесных теликов, встревоженно глядя по сторонам, Аль Пачино в коричневом костюме входил в банк с узкой и длинной, празднично опоясанной голубой ленточкой коробкой, чтобы через несколько секунд неврастенически вырвать из нее автомат.

Кто хотя бы раз в жизни не мечтал попробовать себя в роли джентльмена-разбойника или грабителя-интеллектуала, смогшего бескровно и почти без труда, «без ненависти, насилия и оружия», украсть миллион, чтобы потом скромно жить вдали от мира, помогая страждущим, или, наоборот, спустив все деньги за пару лет роскошной и бесшабашной жизни, снова планировать гениальный налет? Конечно, почти всех грабителей ждала тюрьма, а то и вышка, некоторые, вроде Джона Диллинджера, вызывали ужас, но существовали же в мировой криминальной истории и никогда не разоблаченные счастливчики!

Дела Аль Пачино, однако, шли плоховато. Он наделал кучу ошибок. Ох, ну не так, не так надо было себя вести! А этот дурацкий Стиви! Ты входишь с пистолетом в банк, наводишь его на людей и в самый последний момент сообщаешь, что «не можешь»? Да еще говоришь, что заберешь машину? Возвращайтесь, мол, на автобусе, друзья-грабители. Это все равно что снять штаны и, несмотря на разверстые чресла перед твоим стояком, сказать вдруг: «Прости, милашка, не могу».

Очевидно, что здесь проступала проблема синхронизации и взаимодействия. Стиви должен был отказаться хотя бы на пять минут раньше. Он не должен был смешивать свои действия с действиями других. Например, здесь был День Всех Святых, а в городе моего детства и юности прошел первый снег. Обычно, когда он выпадал в такое время, он таял уже на следующий день, но случись это даже завтра, его таяние не привело бы к проблемам остановки транспорта в Риме. Точно так же как Стиви лучше было бы вообще не приезжать к банку и не влезать в дела Сонни, нелепый снег касался только моего города-героя и никак не затрагивал моего города-подлеца.

И кстати, как я могла покинуть первого, такого верного, в отличие от этого, второго? Он был грустным, что ж, это правда. Все время приходилось его веселить, подпаивать, что-то ему обещать, и иногда его меланхолия, его накрапывающее занудство были докучны. Он казался холодным, но никогда не становился разнузданным и равнодушным, как мой новый избранник. Как там ему без меня? Эй, погляди-ка, попыталась я привлечь его внимание, – не думай, мы еще увидимся, не верь в мою смерть. Покойник, даже если у него есть душа, равнодушен к телесному, а я помню каждую железную косточку твоего скелета, ночные эрекции твоих мостов, тихое бормотание твоих вод, пространство твоего горизонта, который для меня равнялся истине.

Вот набережная с домом, где, вылезши в мир, я впервые с болью вдохнула твой воздух и спустя примерно неделю уже смогла оценить прекрасный вид. Тогда, конечно, я еще не знала, что странные колонны повторяли те, что высились в далеком прошлом моего будущего города Эр, а Биржа копировала один храм из Лукании. Их французский архитектор грезил Италией, пейзажами ставшего римлянином Пуссена и рожденного римлянином Дюге.

Мост с лошадьми без языков. Кто с детства не знал этой истории? Рассеянный скульптор, забывший их отлить. Наверняка и поводыри коней были немыми, и потому здесь можно было говорить что угодно. Сколько раз я проходила по нему, сколько всего со мной на нем случилось, и как же он не обвалился, как он посмел предательски не обрушиться без меня?

Когда-то само слово разлука вызывало у меня учащенное сердцебиение и пустоту в желудке. Но за годы количество расставаний превзошло мою валентную способность к страданию, число радикальных перемен притупило их осознание, и встречи и проводы сливались теперь в единый вокзальный гул или турбулентную зону.

Еще раз вглядевшись в экран, в котором я видела теперь только собственные воспоминания, я подумала, что мой отъезд был как раз влиянием города: мне ведь и самой всегда хотелось быть мостом.

На втором экране меж тем рассказывали о семи холмах, и я вспомнила, как в первый день я оказалась на восьмом или девятом и оттуда увидела, что за центробежностью этого города высвечивалось своеобразное, но полноценное единство. Пласты жизни пульсировали, и где-то под ними скрывались мыслящие центры. Никакого отношения они ко мне не имели, но, однажды попав в сферу притяжения этого места, я была вынуждена сделаться его частью, одной из его феодальных точек со своим хозяйством и укладом.

«Вам нужна помощь?» – перебил мой телепросмотр продавец в тот момент, когда одна из служащих, заложниц Сонни, вернулась в свой банк с победной фразой: «Девочки! У меня взяли интервью!»

Нынче у меня не было драйва притягивать флюиды теплоты со стороны желающих мне что-либо продать, и, слава богу, они тут были совсем неучастливые. Казалось, им было все равно, купишь ты у них что-нибудь или нет, но этому, наверное, наконец стало скучно, и между нами завязался разговор, главной темой которого оставались строго товары их магазина, хотя не обошлось и без его проникновенных взглядов. Из вежливости я позадавала вопросы о качестве экранов, а потом в руках у меня оказался мини-диктофон новой марки. «Всего лишь сорок семь евро», – объяснил продавец.

– Хорошенькая штучка, – размечталась я. – Вот буду ходить и записывать звуки, а потом придумывать к ним картинки.

– Ты отлично выглядишь, – погрузил он первые пришедшие ему на ум слова в голосовую ловушку и показал, как записалась фраза. – Ну, скажи теперь ты что-нибудь. – Наверное, ему все-таки вдруг приспичило всунуть мне эту игрушку.

– Сегодня хорошая погода, – выпалила я с наигранным энтузиазмом.

– Ну и говняная же погода сегодня, тьфу, какой холод, – почти в тот же момент услышала я неподалеку знакомый голос, капризно растягивающий гласные и следующий интонации другого, еще более южного языка. В магазин шумно входила группа людей. Оставив зонтики у порога, они шутливо подталкивали друг друга, выступали грудью вперед и покачивали бедрами, как какие-то павы или модели на подиуме. Не все они были высокорослыми, как та, продолжающая чертыхаться по поводу холода, сырости и недостатка внимания к ней Господа Бога, в которой я сразу же узнала свою окулистку с виа Биссолати, но во всех сквозила утрированная их поведением инакость.

Малодушно притаившись за одним из прозрачных шкафов, я все-таки быстро вытащила себя наружу, и под аркой высокого свода мы расцеловались с огромным существом. Огорошенный продавец отошел на безопасное расстояние, а я, переложив диктофон в левую руку, знакомилась с Инес, красивой стройной мулаткой, в роскошных черных волосах которой пестрела матерчатая роза, с безгрудой, полной и белокожей Джадой, с блондинкой Катюшей с силиконовыми губами и большой грудью, единственной итальянкой на всю эту бразильскую компанию, и с низкорослой, немолодой Фионой, похожей на русскую крестьянку с портретов Григория Сороки. Они зашли сюда в поисках радио или даже телевизора для подруги, которую вчера увезли на скорой. Пока, бродя по огромному магазину, они выбирали товар, я вернулась к своим экранам. На первом больше не было моей площади и снега. Вместо них появилась программа Кто хочет стать миллионером? На второй рассказывали о наклоне трубы акведуков и системе канализации, а на третьем Аль Пачино в банке с отключенным полицией светом обливался потом и дружески болтал с заложницами в ожидании обещанного ему самолета, чтобы удрать в Алжир.

Продавец неохотно подошел к покупателям и, как мне показалось, взглянул на меня насмешливо. Не сумев справиться с приступом гордости, вводя себя в заблуждение по поводу скорых поступлений, я решила назло ему все же купить диктофон. Хотя его цена и соответствовала цене сорока семи килограммов мандаринов с рынка, одиннадцати килограммовых банок греческого йогурта двухпроцентной жирности, тринадцати банок тунца, четырех десятков яиц и почти килограмма одного из моих любимых ройбосов «Полночь» с шоколадом, миндалем и карамелью или другого – «Французский поцелуй» (с зернами какао, шоколадом, апельсиновой коркой, малиной, корицей, чертополохом и почему-то со свеклой, ну дают же французы), я, уставившись в его сразу заморгавшие глаза, выложила все свои пятьдесят евриков на кормушку.

Черт с ним с поцелуем и тунцом, тряхнула я стариной, заглядевшись под конец просмотра на Леона, привезенного из психбольницы для разговора с главным героем, и поражаясь невероятному совпадению: хотя Леона называли «представителем третьего пола», на самом деле он уже был женой аль пачиновского Сонни, который с помощью ограбления хотел собрать деньги на ее мечту полного превращения в женщину. Оказывается, фильм был вовсе не об ограблении банка, а о любви.

Из магазина мы, девушки, вышли все вместе. Так, словно всю жизнь знали друг друга. Опять звонили колокола, дождик кончился, и снова я оказалась в облаке собственной чувствительности. Эти люди, так добродушно болтавшие со мной, казались мне почти родными. Дойдя до проспекта, мы сели в трамвай и поехали на станцию, чтобы оттуда на автобусе добраться до больницы. Дорога была долгой, я насчитала больше двадцати пяти остановок, и за это время, пока народ воспитанно глазел на моих басовитых и маскулинных дам, я узнала много чего интересного. Хотя про то, как одна подруга Лавинии всю жизнь потратила на превращение в полноценную женщину, мне пришлось выслушать не один раз.

Жила-была одна МТФка («мэн», стоящий на пути преобразования в «фемину»), которая после долгих психологических приготовлений и курса гормонотерапии с энтузиазмом и верой в себя отринула ненужный придаток, но самцы, унюхав, что на его месте теперь просто зияние, перестали ее любить. Очевидно, им нужно было совсем не это, но самое удивительное, что у нее самой уже не было желания ощущать мужской распирающий зной и влагу внутри себя. Вроде бы прибавилось еще одно и как раз самое долгожданное отверстие, но странным образом оно закрыло вход во все другие. Эта новая дыра, в которую теперь можно было сливать терпкое молоко даже литрами, оказалась ей просто чужда, и все ей сделалось по фигу. Даже в магазин за апельсинами, а обычно она их лопала только так, выйти ей было невмочь. Что уж говорить о покупке какой-нибудь кофточки, а сиськи, между прочим, у нее были как у какой-нибудь мисс, – ну просто арт-сиськи. И хотя имплантаты по-прежнему были на месте, душа не лежала ни к чему. А тело как раз желало только лежать, но в совершенном одиночестве, так что она шла, вернее, лежала у него на поводу и постепенно перестала мыться, почти не ела, не переодевалась и истекала слезами на лоснящееся от грязи одеяло. Вид у нее был все еще вполне товарный, но о заработке уже не было и речи. Кончилось тем, что она страшно обеднела, и слава богу, потому что все-таки жизнь взяла свое, и пришлось срочно возвращаться на панель, а утром даже подрабатывать продавщицей в магазине одежды. Весь день и всю ночь на ногах, шутка ли? В магазине, куда она попала по какому-то волшебству, – ведь трансов обычно на работу никто не берет, – можно было прихватить себе шмоток за полцены, там даже находились большие размеры, но у нее начались какие-то проблемы с ощущением формы, цвета и запаха. Никаких духов, джинсы, бесформенная длинная кофта – вот во что она вырядилась, – Лавиния прикрывала огромные глаза цвета какао. Джинсы на женщине были для нее пределом возможного падения, хотя все, кроме Фионы, включая и меня, были как раз в них. Густо наложенные синие тени на ее выпуклых веках поблескивали золотом, словно новгородские купола. Нежный, глубокий взгляд опускался все ниже и, задержавшись на крае легкого не по сезону платья, под которым находилось то, что ей тоже когда-нибудь могли отчикать, уплывал в сторону. На мгновение она замирала, как будто ждала аплодисментов или находилась в гипнотическом трансе, и, не дождавшись восхищенной реакции, стряхивала с себя наваждение, становясь снова веселой и взбалмошной.

«Неужели мы, деушки, настолько зависим от этой палки-ебалки? Вот отрежут эту дикую птицу, кому ты будешь тогда нужна?» – продолжала она риторически спрашивать всех потенциальных слушателей, и ее лицо преображалось в древнегреческую трагическую маску. Огромной рукой она женственно прикрывала то, что считала срамом. Нет-нет, она прекрасно знала, как прятать «сюрприз», хотя и хихикнула однажды кокетливо, что, увы, в принципе ей есть чем гордиться, но само его присутствие на ее теле было позорным предательством. Длинные брови поднимались вверх, глаза округлялись, а накрашенные розовым блеском губы съезжали полумесяцем вниз.

Деушки отвечали по-разному. Фиона уже давно стала только женщиной и была, как она говорила, даже замужем, Катюша, если бы и хотела, никогда не помышляла остаться без своего «сюрприза». Он был для нее главным средством к существованию, хоть теперь, в зрелые годы, она поднакопила и могла пропускать работу. Джаде было вообще не до абстрактных мыслей. Она едва сводила концы с концами. Кое-как вместе с подружкой она вколола себе силикон в бедра и грудь и о большем пока не мечтала. Под матрасом в Мальяне она держала несколько мандатов о депортации и уже два раза попадала в центр временного нахождения, или попросту в концлагерь для нелегалов. У Инес были свои секреты, которые она не собиралась поверять никому. Тонкая в кости, ухоженная, с пышной, по-опереточному теснившей пальто грудью, она молчаливо сидела немного поодаль, как девочка из хорошей семьи, разделяя эту поездку по долгу дружбы.

Мелисса, к которой мы все так весело ехали, получила несколько ножевых ранений от неизвестного. То есть она его познала, и он ее познал по рабочему соглашению, но, насладившись, он захотел деньги обратно. Разумеется, она воспротестовала. Подруги прибежали на помощь раненой и, кажется, слишком поздно вызвали скорую. «Да я бы отдала сразу, – воспламенялась Катюша. – Рисковать собственной жизнью из-за таких идиотов?»

Хотя Катюша и родилась через двадцать лет после окончания войны, ее детство отличалось от детства известных римцам (если не из книги, то понаслышке или даже лично) Ричетто, Альдуччо, Ленцетты, Дженесио и Америго[58] еще большей невезухой: уже лет в пять она осознала, что была девочкой. Отец, братья и все мужчины в квартале, почувствовав, что из пацана предательски вылупляется педераст, пытались его перевоспитывать – бить каждый поодиночке и все вместе, обливать помоями, забрасывать чем попало, издавать с помощью языка, просунутого между губами, обидный звук, когда он входил в лавочку или бар или просто шел по улице. Отец мучился от позора и унижения. Он пытался поговорить с сыном по-хорошему с помощью кулака и палки, научить мужским доблестям и даже два дня не пил, но, когда понял, что все напрасно, перестал называть его по имени, запретил матери кормить выродка под угрозой ножа и практически выгнал из дому. Как только отец и братья выходили, прятавшийся у материных подруг Аттилио забегал на кухню, и она разогревала ему тарелку пасты. В тринадцать лет он бросил школу, стал зарабатывать и жить отдельно, постепенно сделавшись высоким профессионалом, а также привлекательной высокой девушкой, которая могла удивить кого надо дарованиями природы и содержать мать. Ей пришлось семь раз переделывать грудь, губы получились, как она сама считала, плоховато, но у нее было много подруг, не было серьезных заболеваний, иногда она романтически влюблялась и даже начала писать и читать стихи.

Лавиния, Джада и Фиона хрипло щебетали между собой по-португальски, а Катюша явно блаженствовала: наконец-то кто-то, будучи к тому же человеком из совершенно другой среды, хорошо понимал ее на родном языке, что скорее всего случалось крайне редко. Теперь она могла взглянуть на себя и свое окружение изумленными, неведающими глазами слушателя. Находя все новые и новые детали, она сама ужасалась своей жизни и превращала ее в документ. Кроме необходимости выговориться, в этом брезжила и какая-то миссия.

В Сант’Эудженио мы вошли вместе со множеством посетителей. В день праздника больница была открыта. Долго мы искали отделение. Никто не помнил мужского имени Мелиссы, так что, когда из проходной нас направили в центр ожогов, мы решили заглянуть туда только на всякий случай, но уже на входе в него поняли, что, к сожалению, все правильно: в крошечном закутке и узком коридоре толпились люди, как и мы, пришедшие проведать подругу. Оказалось, что мои девушки знали историю из вторых рук, и все обстояло намного хуже. Этот неизвестный, который, кстати, всем им был прекрасно известен со всех сторон, не только ковырнул Мелиссу ножом, но еще и плеснул на нее бензином, а потом поддал огонька, так что пока общаться с ней можно было только через стекло. Свидетельницы, рядом с которыми в тот день работала Мелисса, наперебой рассказывали, как с ее красивых ног лоскутами слезала спаленная вместе с чулками кожа. «Она, конечно, подаст на него в суд?» – спросила я риторически. Ответ мне казался очевидным. Однако все они, кроме Джады, стали дружно возмущаться. Судя по их словам, Фабио раньше был вполне нормальным, но, с тех пор как познакомился с их шальной, потерявшей от своей неорганизованной любви девичью гордость Мелиссой, переродился в паразита и брутальщика. Он становился просто неуправляемым, когда она не находила для него денег на кокс, девомальчиков и другие радости. Получалось, что, как всегда, во всем виновата женщина, а Фабио – просто жертва этого дьявола, и я просунулась в щель между плотно стоящими телами, чтоб взглянуть на виновника его несчастий. На высокой кровати лежало обнаженное существо. Ноги были забинтованы до колен, между ляжками, темно-коричневый, покоился внушительный сюрприз. Шоколадная кожа, длинные черные волосы, лиловатые губы напомнили мне снова того транса, которого мы с Чиччо дней десять назад бросили на улице. Неожиданно первый ряд расступился, и я встретилась глазами с несчастной. Она чуть приподнялась на локте и, будто только меня и ждала, открыто улыбнулась. «Ну просто ребенок, – рациональная Джада с укором покачала головой и властно вытащила меня из группы зрителей, – не понимает своего состояния. Надо бы ей принести бритву, а то щетина-то во уже какая».

По дороге назад Катюша пригласила нас к себе. Она оккупировала бывший офис или гараж и превратила его в уютное гнездышко с плитой на газовых баллончиках, с кроватью под балдахином и с диваном, на котором у нее регулярно кто-нибудь спал. Сердобольная, она постоянно навещала товарок в больницах и тюрьмах, носила им передачи в центры временного мучительства экстракоммунитариев, прятала их от полиции. Вот и сегодня она попридержала у себя на ночь соседку Мелиссы Джаду, так как Фабио, в отличие от своей подруги находясь в добром здравии, первым успел забежать в участок и на Мелиссу возбудили уголовное дело. Джаде встречаться с легавыми было ни к чему, и она благодарно приняла приглашение, захлопотав по хозяйству.

«Жалко их. Они бардачницы, шельмы, но веселые девчонки. Цивилизации никакой, зато – сердца золотые, распахнутые. Хочешь – живи в нем, хочешь – вылетай. Они свободные. В нашей среде много зависти, а эти – щедрые, преданные. Немного наивные, конечно. Мелисса два месяца спала в Тестаччо под мостом, пока я ее не забрала. Фабио выгнал ее на улицу, у него проблемы с отцом, – рассказывала она заговорщицки в ванной, чуть свысока по отношению к своим протеже, различая во мне равную и близкую ей по возрасту и географии женщину. – Отдаю им все, что могу». Пожаловавшись на то, что мэрия готовит планы по ее выселению из гнездышка, она обещала, если что, подорвать весь дом газом. «А то куда они меня отправят? Ко всяким марокканцам, арабам, к неграм, к грязным иммигрантам?» Запах от ее терпких цветочных духов усиливался в спертом воздухе. Она улыбалась, и я подумала, что понятие «грязных иммигрантов» для нее было какой-то мистической, неуловимой категорией, никак не поддающейся конкретизации.

Выпив местного пивка за здоровье Мелиссы, в сопровождении Катюшиных гостей я двинулась в обратный путь. Сама она торопилась в церковь: ее отец, так и не захотев примириться с сыном, умирал от цирроза печени в одной из окраинных больниц, и она надеялась, что у молитв, принесенных в день Всех известных и неизвестных Святых Мучеников, больше шансов достичь таинственного адресата.

Вместе с оставшимися тремя подружками (за Инес приехали на машине) я села в автобус, гадая, не придется ли и мне сегодня спать под мостом, благо к Дарио и его клопам я возвращаться не собиралась. Пока, правда, я не знала, что предпринять в этом отношении, подавленно осознавая, что скоро придется снова куда-то перевозить книги, которые, ох, пора бы уже было раздать в библиотеки, сиротские дома или в дровяные агентства. Содержание их мне было не по карману.

В автобусе я все порывалась спросить у Лавинии о зеркальной двери в оптике. Может, расскажет что-нибудь о той своей ссоре с петушистым мужчиной и о третьем мальчишеском голосе и, кто знает, предложит переночевать в потайной комнате? Но ее разговор по-португальски с Джадой и Фионой все больше загустевал напряжением. От скуки я полезла в рюкзак за мобильником и только сейчас поняла, что диктофон, с которым я пока не умела толком обращаться, был включен. «Ну вот и прослушаю вечером все, что случилось сегодня», – и я решила не выключать его еще какое-то время.

Вышли они неожиданно и все вместе. На минуту в открытую дверь ворвался звон колокола, возвещающий о поминальной вечерне. Пройдя в конец автобуса, я махала им, пока их силуэты не растворились в прозрачно-сером дне, а я при внезапно зажегшемся свете не увидела свое отражение в стекле автобуса: шапка съехала набок. Пора уже было пришить верхнюю пуговицу, – подумала я.

Возвращение

В обе стороны проспекта неслись наперегонки голубые троллейбусы, желтые автобусы и черные такси. Громыхали трамваи. Водитель выходил и переводил железным рычагом стрелки рельс. Мы ждали, и трамвай оживал. Сновал народ. Мы заходили в шумные магазины.

В центре гулкого мраморного зала плескались в высоком фонтане рыбы. В аквариумах перебирали клешнями и переваливались крабы. Усатые раки пытались спрятаться в прозрачной воде. Женщины выбирали себе, чем бы полакомиться.

В Елисеевском огромная люстра освещала поднебесную потолка. Внизу, бело-крахмальные, порхали продавщицы в чепцах. Быстро и ласково отвешивали, заворачивали, щелкали счетами, выбивали чек. Свисали окорока и колбасы, в витрине лежали шматы ветчины и головы сыров, грудились тела перепелов, куропаток, уток, индеек и куриц. Расталкивали друг друга банки с паштетами из гусиной печени. Коралловой корочкой и бледно-розовым мяском потел балык, нежно и шершаво безмолвствовали выкорчеванные толстые языки. Стрекот касс и гул сотен голосов тяжело кружил по залу. Свет хрустальной люстры, увеличиваясь до бесконечности, дрожал в стеклах витрин.

В Восточных сладостях благоухало чаем и специями. На стенах фризами красовались разукрашенные коробки с нугой и с густо посыпанным кардамоном узбекским печеньем, затягивала тускловато-мягкая полупрозрачность рахат-лукума, и голова кружилась от нездешних запахов и орнаментов все еще высоко стоящего горизонта империи.

В булочной, рядом с магазином одежды Смерть мужьям, на деревянных полках крутились золотистые, черные от мака сладковатые халы, ржаные кирпичи с кислинкой, французские багеты с хрустящей горбушкой. Мы брали половинку серого круглого и четвертинку черного. Народ по дороге к кассе набирал изюм и орешки в шоколаде в кульки из грубой коричневой бумаги. В отделе напротив, под стеклом, глазурно блестели пирожные эклеры. Развалилась, посматривая злыми белыми глазками, «картошка». В загоне для чудесного умиляли крошечные пирожные миньон, а возвышающийся над ними торт с шоколадным озером и белыми лебедями мог быть создан только для сказочных гигантов. Жались друг к другу цветные стеклышки мандариновых и лимонных долек твердого мармелада. Изнутри матово светился мармелад фруктовый. В стеклянных вазах по-простецки, так, словно в них и не было орехово-шоколадной начинки, горками лежали «Раковые шейки», и на подиуме, недалеко от тоже вафельного «Мишки на севере», размещалась сама «Красная шапочка».

В овощном стелился запах кислой капусты, огуречного рассола и глинистой земли, что всегда обволакивала картофель. Продавщицы в белых халатах подцепляли капусту разного засола из огромных деревянных бочек и запихивали в подаваемые им алюминиевые бидоны и полиэтиленовые мешки.

В молочном сновали тетки с кошелками и банками для сметаны, с белыми эмалированными бидонами для молока. Точили слезу глазированные ванильные сырки, что доверчивым детям подсовывали как мороженое.

«Наедайтесь, жрите, детишки. Сырки – оно даже лучше, – каркали вороны-вещуны. – Придется вам скоро привыкать к неподвижным пирамидам из „Завтрака туриста“ да трехлитровым банкам со сливовым, яблочным, березовым и томатным соком. Лишь мороженое вопреки заокеанской политике сдерживания по-прежнему будет снежно сиять на вершине сознания незапятнанным символом независимости и богатства».

Может быть, как почти все дети, и я понимала птичье-звериный язык, и, хоть обман немного смущал, я смаковала сырок, не вдаваясь в рассуждения о его неподходящей для мороженого температуре. Сырки были вкусны. Конечно, не как пломбир в шоколаде, но кому хочется огорчать родителей уличением во лжи и разрушением их детских уловок?

Напоследок, перед тем как мы ныряли в арку дома, через высокие стекла магазина Кисти и Краски парящие на полках глобусы напоминали о поразительном слухе, будто земля круглая. Плечом к плечу лежали там внутри прилавков стройные карандаши Сакко и Ванцетти, в крыночках блестели медовые (вкуснейшие!) краски, гордо и неброско казали себя поршневые ручки, не оставляющие клякс, готовальни вызывали на грязную битву граненые чернильницы. Там пахло бумагой, клеем и свежим деревом.

Прелый дурман кленовых листьев из Александровского сада достигал реки. Скользкие желуди раздували карманы. Парки горели красным и желтым. На площади начинали строить трибуны.

Несмотря на то что погода здесь менялась по пяти раз на дню, этот город был местом прямых ясных линий и ровного, непререкаемого горизонта. Расстояния здесь, однако, были весьма обманчивы. Наш дом на Мойке с электрически вырисовывающимся, а потом постепенно стирающимся в пустоту мальчиком в поднебесье, предупреждающим об опасности оставлять детей одних на дорогах, был виден еще от Московского вокзала, но идти до него приходилось так долго, что иногда наступал вечер. Плоское устройство местности и отражения создавали особое чувство дистанции, и иноземца можно было отличить не только по слишком быстрой, нечеткой речи и короткому шагу, но и по тому, насколько близко он придвигался к собеседнику.

Серый гранит. Черная, серая, синяя вода. Черные и синие широкие плащи, серые береты.

Одна рука всегда несла зонтик, но он открывался в самом крайнем случае. «Дождь – если только как из ведра, остальное – небесная роса». И дождь шел или моросил, а люди несли закрытые зонтики. Ветер дул. Дул с моря и с реки, и скорее всего он и был главным хозяином этого города.

Весной по рекам плыл лед. Толстые льдины толкали друг друга. Из-за режущего сияния люди прикрывали веки. Зимой вода пряталась вглубь, и там, где она была недавно, можно было ездить на санках и без помощи мостов переходить с одного берега на другой.

Все эти детские горки, песочница в Михайловском саду и происки моей пьяной няньки родились из мыслей Петра Великого, как Афина из головы Зевса. И все это было грандиозно. Из моей же головы пока не очень-то что рождалось. Может быть, всякая грязь типа козявок и ушной серы все еще мешала зажечься зародышу другой жизни.

Я снова оказалась в этих местах, о которых почти забыла. Или правильнее было бы сказать, что я впервые попала в те места, откуда уехала. Это была я, но все-таки, вроде подмененной куклы Оли, еще и какая-то другая. Я научилась бегать. Я узнала страшную тайну и оказалась причастна к преступлению. Я заходила в волны. В моей тумбочке было полно ракушек и соленых камней, которые становились снова скользкими и живыми, если их полизать. Я жила в одном доме с настоящими моряками. Я видела маяк. Я видела его каждый день, запросто, как теперь Александрийский столп или шпиль Адмиралтейства. Сейчас я стояла у чугунной решетки реки перед аркой нашего дома, и шум машин веселил меня. Это был мой город, я была в нем, но вместе с тем одновременно я ощущала запах Черного моря, слышала голос Гриши-Капитана и мчалась со всех зеленочных ног вокруг розового Гиганта.

Пожалуй, все-таки и в моей голове начал зарождаться мир. Может быть, теперь Гагарину уже не осталось долго ждать, чтоб получить от меня удобное место внутри Млечного Пути, в стране молочных рек и кисельных берегов.

Всех мертвых

Наша эпоха будет отмечена романтизмом аполидизма. Уже формируется образ вселенной, где больше никто не будет обладать правом гражданства.

В каждом сегодняшнем гражданине таится будущий метек.

Е. М. Чоран. Силлогизмы горечи

На следующее утро, второго ноября, в день Всех Мертвых, Катюша попросила меня снова подъехать в больницу. Врачи никак не находили времени на разговор о Мелиссе, к тому же Катюша, не выдержав, им нахамила, и девушки возлагали надежды на мой приличный вид.

«Пока рано что-либо утверждать, но приготовьтесь к возможности, что больной не сможет ходить. По окончании лечения он будет направлен в клинику по поводу своего основного заболевания», – объяснил мне врач в предбаннике.

– А-а, наверное, он говорил о СПИДе, – облегченно махнула рукой Джада, – это-то ерунда, но что мы будем делать с ней, если она станет инвалидом? Ведь она не сможет больше работать!

В полном неведении Мелисса, приподнявшись на локте, лучезарно улыбалась из-за стекла. Бритву в бокс не приняли, и щетина дала себе волю. Разговор проходил через трубку микрофона и немного утомлял ее, и все-таки она опять помахала мне мускулистой, худой рукой, словно дива, сходящая с трапа.

– Соберем денег и отправим ее домой, – решила Катюша, пока мы шли по коридору к выходу.

– Да ты что? – возмутились подруги. – Ты хоть понимаешь, что ты мелешь? Никто ее дома не хочет. В фавеле и других ртов хватает.

– Хотя, если у нее действительно СПИД, ее не могут отсюда выгнать, – подумав, примирительно заключила Катюша.

– Да, конечно, он у нее есть! Думаю, что она подцепила его от Фабио, его брат-близнец недавно умер от этого. Возможно, и у их отца то же самое, я его хорошо знаю, он тоже наш клиент, хотя я лично не выношу эту семейку, – обрадовалась за подругу Джада. – Мелиссочка такой человек, она не понимает взрослого разговора, сколько раз я говорила ей предохраняться, но многие клиенты предпочитают «без помех и без разговоров», и она идет у них на поводу. Да к тому ж она еще не отдала долг, и такими темпами, с этим Фабио на шее, неизвестно, когда отдаст. А ведь сама знаешь: плати сутенеру, плати за рабочее место, плати за квартиру, ну и просто жизнь тоже недешевая. Несколько раз ее обворовывали клиенты, она слишком доверчивая, так что деньги на презик – серьезная экономия. Это ж сколько их надо за один вечер?

– Экономия?! Господи, ну совсем нет мозга, да я бы и посильней сказала, не будь тут приличных людей. Да как же не щадить свою жизнь, не грезить о счастье? – воскликнула Катюша, ища у меня поддержки.

– Может? – И прямолинейная Джада в виде объяснения красноречиво постучала пальцами по носу. – Они с Фабио этим – постоянно, а оно на разум не очень-то здóрово влияет. Она потому и не почувствовала боли от ожога, что у нее и так жар и грусть внутри. Она, видишь ли, их снегом и выпивкой гасит. – Джада иронично усмехнулась и помахала пухлыми руками на распаренное лицо. – А я нет, никогда, мне и так жарко и весело.

– Подонок Фабио все ж таки должен прогуляться в Ребиббию, – холодно постановила Катюша. Она, наконец, приперчила свое замечание крепким словцом и вытащила пакетик с маленьким овальным печеньем: – Угощайтесь, девочки, мама испекла.

Мы с Джадой захрустели миндальной сластью под названием «бобы мертвых», а Лавиния только вздыхала и, словно защищаясь, стягивала воротник куртки на шее. Глаза ее были влажны, и она подтирала их уголком салфетки.

Джада никак не могла себе простить, что ее не было рядом в тот роковой для Мелиссы день. Краснела, потела полным лицом и постоянно возвращалась к разговору об ожогах. Она собиралась заехать к Катюше, чтобы переодеться для ночной работы, а Катюша спешила на тайную встречу с матерью и была рассеянна. Только Лавинии нужно было куда-то в центр, в мою сторону.

Наконец-то они вышли, и мы остались вдвоем. Пахло осенью. Многие пассажиры держали букеты, в основном – из хризантем, но у кого-то были и желтые розы. Наверное, ехали на кладбище, и салон автобуса походил на передвижную клумбу.

Пока я группировала вопросы, как бильярдные шары, она опередила мои стратегические приготовления: а не может ли она сегодня переночевать у меня? Ей нужно срочно найти новое жилье. Пока ей почему-то негде. У Катюши же и так все время кто-то околачивается.

Когда я после «при всем желании», произнесла «но», собираясь добавить, что я и сама сегодня была приглашена подругой и что в одной полутораспальной кровати втроем спать не с руки, она на несколько минут потеряла ко мне интерес. Ее вчерашняя напористая жизнерадостность унеслась холодным ветром. От театрализованного эротизма и жеманности осталась только ребячливость, которая, преломляясь в атмосфере сумрачного дня, походила скорей на растерянность.

Пересев в другой автобус, через несколько остановок мы вышли на площади очередного святого, мощами которых переполнялся наш город. У старинной церквушки, хранящей череп Иоанна Крестителя, внезапный голод стал когтить мне желудок. Она тоже зверски голодна, – призналась Лавиния, и мы нырнули в заведение, где прямо при тебе готовили из свежих продуктов и где в добрые старые времена тарелка отменного ризотто стоила четыре тысячи лир.

Лавиния была одета не по-рабочему, в весьма простое платье модного мазутного цвета с курткой юнисекс поверху, но все равно она дико привлекала к себе внимание, хоть совсем и не походила на хрупкую принцессу с конфетной коробки, которой ей так хотелось казаться. Стоило, конечно, признать, что на каблуках она ходила виртуозно, не подворачивая щиколоток даже на скользком булыжнике, но становилась на них еще более внушительной. Несмотря на ее ловкость визажиста, умеющего где надо запудрить, где надо заретушировать или, наоборот, выделить, ее квадратная челюсть могла бы украсить физию какого-нибудь корсара или актера бразильской теленовеллы, а тонкий ремень на талии только подчеркивал ее широкие плечи. И все-таки при ее промахах в одежде и поведении, при колкостях, которыми она пыталась обороняться от общественной бестактности, она была прекрасной и уж точно выглядела не хуже того юнца, с которым Нерон торжественно заключил брак, или того, который, одетый как императрица, следовал за ним в носилках по всей Греции. И дело было не в том, что в ее почти всегда, независимо от погоды глубоком декольте напоказ подрагивали два привлекательных холмика. Тогда я еще не знала, что операция по вживлению имплантатов оказалась неудачной и какой ловкости ей стоил подобный товарный вид. Только на создание пустячной ложбинки между грудей, которых у нее на самом-то деле почти и не было, уходило около получаса, а то и больше. Одно дело был(а) Серафита, священный и алхимический Андрогин с прельщающей улыбкой Иоанна Крестителя, сын луны, Эрот и ангелы, другое дело – Лавиния, живая транссексуалка со штукатуркой на физии, цветочными духами и помадой, размазанной по неизбывному отчаянию. Капризная и по-детски жестокая, утомительная, наивная и неожиданно мудрая. Действительно, была в ней какая-то неуловимая прелесть, соблазнительная двойственность, завидная для злободневного, лишенного магического быта человека. Проблески или даже скачки ее интуиции подчеркивали основное ее качество, а именно качество неопределенности, от которого веяло хтонической древностью. И в то же время в смелости пересоздания собственного естества она бежала наперегонки с современностью.

Подкрепившись, мой светозарный франкенштейн, кажется, пришел в себя. Взглядом пантеры она величаво оглядела более чем скромное помещение и задержалась на одиноком полноватом мужчине, подносившем к пасти кусочек дымящегося бифштекса.

– Видела, как пялится? – состроила она капризно усталую физию измученной вниманием актрисы. – Женщина не может даже спокойно поесть в анонимной обстановке.

Мужчина был явно голоден и вожделел, по-моему, только к коровьей плоти. То есть время от времени он, как и все остальные, посматривал на нас, но, кажется, в этих взглядах было скорей любопытство, чем любование или похотливые фантазии, в которых Лавиния как раз обвиняла нашего мясоеда.

– Ты ничего не понимаешь, – она поучительно взмахнула насурьмленными ресницами, досадуя на мою наивность, и в ее кратком монологе возник образ властительницы и усмирительницы самцов-питонов, удерживающей их на крючке влечения. Лавиния фривольно поигрывала калошей, вращая ее на кончике носка. Она теребила густую волнистую шевелюру, встряхивала ею, закусывала нижнюю губу: «Нам, женщинам, ничего не стоит заманить наивных рыбешек». Напрасным было бы ей объяснять, что я не приписывала себя к этой армии соблазнительниц, хотя совсем необязательно крутить туфелькой, чтобы потом под твоим окном пели серенады или как минимум регулярно приглашали сходить в пиццерию, в которую можно было бы заявиться даже в ватнике, доспехах или форме мусорщика, не превращаясь при этом в мужчину. Для нее все красивые женщины или женщины, смогшие казаться таковыми, были созданы исключительно для того, чтобы быть дивами, вампиршами, капризницами, путанами, курвами или в крайнем случае святыми, борющимися за права секс-меньшинств.

Подлив немного в мой стакан от своего кампари-сода, Лавиния поерзала на стуле худой попкой и вспомнила, что, когда она была маленькой девочкой, ей нравилось все оранжевое.

Корниоловое озерцо медленно впитывалось застиранным льном: как ни старалась я сдержаться, от слишком резкого движения мое сомнение все же просочилось на скатерть. О, я могла без труда поверить в то, что ей нравилось все оранжевое, вот и сейчас она красила ногти в сумасшедшие цвета, но ведь Лавиния, несмотря на все это, никогда, никогда не была девочкой! Это я когда-то, если уж на то пошло, была ею, хоть и не красила ногти и не носила таких каблуков, а выглядела она, между прочим, на них просто как ходячий платяной шкаф, но в любом случае все это никак не могло повлиять на количество Х-хромосом, которых у меня, например, было две, и если уж совсем без скромности, мне по этому поводу было что вспомнить! В моем теле точно находилось примерно в шесть раз больше золота, чем в ее, так что по сравнению с ней я была буквально золотцем. Это был банальный медицинский факт. Может быть, мозг Лавинии и был тяжелее моего, хотя бы просто в силу ее огромного роста, но зато я могла пробегать одновременно по десятку тем, тогда как она была способна думать о вещах только попеременно, просто потому что изначально была мальчиком. Нет-нет, нечего ей было примазываться! Для меня она была фальшивой девочкой, вот и все!

Мужчина, подчистив тарелку кусочком хлеба, устало смотрел перед собой, а она, осознав, что я претендую на эксклюзивное право быть девочкой, вдруг сникла, заторопилась.

– Может, зайду к тебе на днях за линзами, – решилась поддержать я беседу, когда мы вышли.

Конечно, я могу зайти, но ее там не увижу. Нет, ее не уволили, она там никогда и не работала. Просто иногда помогала хозяину. У нее нет красивых бумажек с картинками звезд, чтобы обменять их на свою собственную оптику, а устроиться таким, как она, куда-нибудь, кроме как проституткой, практически невозможно. Да к тому же оптика будет скоро передана продавцам китайской туристической мишуры.

Вот те на. Каждый месяц, а то и неделю закрывалась какая-нибудь лавочка, опускалась решетка очередного магазинчика. Продавцы сумок, ремней, тканей, керамики, старые мастера: кожевники, кузнецы, литейщики, столяры, портные – не передавали своего дела молодым родственникам, а вместе с запахами, старомодной любезностью и юморком исчезали в тени прошлого вдруг и навсегда. На барах-кондитерских маячили оранжевые листочки «продам-продам». Затюканные непомерными налогами и растущей оплатой за съем, их хозяева сгорбленно удалялись на покой, а на переделанных по моде прилавках под слепящим светом, под грохот туц-туц воцарялись фабричные пресные пирожные, вызывающие изжогу и тоску. Кофе, который умел внушать жизнелюбие даже местному вечно нудящему люду, подменялся горьковатой жижицей. Значит, прощай и оптика на виа Биссолати. И только теперь я вдруг вспомнила, почему это название казалось мне давно знакомым.

Биссолати – безликий министр без портфеля, шовинист, поборник войны между Италией и Турцией и «грязного дела избиения африканских туземцев в Триполи при помощи усовершенствованных смертоносных орудий» с давних уроков истории и неизбежной истории компартии (– или как ее там?), бессовестный и, можно сказать, никчемный человек воплотился в улицу, где я смогла встретить друга. Биссолати. Сколько нежности, оказывается, скрывало это имя.

Ее хозяин вряд ли нуждается в жалости и оплакивании, – прервала мои сожаления Лавиния. – Ну а сейчас ей нужно бежать. «Пока, красавица», – и она расцеловала меня, как мне показалось, от души. Обернувшись на всякий случай, я заметила, что она повернула обратно. «В кассу за сигаретами. Нервничаю, выкуриваю по пачке в день», – объяснила она на ходу.

Наверное, пошла охмурять этого несчастного, – решила я и, словно берберийская кобыла во время римского карнавала, погалопировала по Беговой. Стремительная ходьба – наилучшее лекарство от грусти и сомнений, но, не пройдя и трех минут, я замедлила шаг у колонны Марка А. Он был добрым и усталым судьей, недосягаемой шкалой ценностей: «Спокойствие, только спокойствие», – словно мантру, произносил он все время и флегматично взирал со своего коня в лучшую даль. «Справедливость, размеренность, скептицизм, чувство долга». В нем я искала себе опору, но, будучи изнутри пропечена хорошенько тем, что пришло вслед за его временем, каждый раз, подходя к колонне, сквозь грохот машин и гул толпы пыталась расслышать шорох крыльев его Гения и вызвать его на спор. «Мешает ли математика субъективности? – спрашивала я его. – Так что, выбросить черный список провинившихся? Действительно ли лучшее наказание подлецам – не быть такими, как они? А по морде? А из нагана?» Гений шелестел крыльями и печально вздыхал.

Марк Аврелий был уверен в благожелательности и выверенности природы, но сегодня никакой маяк не смог бы указать ориентир, отделяющий искусственное от естественного. Древнее желание улучшить себя – не быть хотя бы потным и зловонным, – о котором говорил император, зашло в наши дни слишком далеко, чтобы можно было вернуться к натуре. Он считал, что нужно ко всему относиться бесстрастно, расщеплять любое чувство и действие на составляющие, отсеивать шелуху душевных порывов. Словно не переваренные больным желудком тунец, овсяные хлопья, яблоки, они должны были изрыгаться в никуда в виде вонючих отдельностей. Он признавал ход вещей заранее правильным, был миролюбцем, смиренно вел войны и отправлял невинных людей на смертную казнь. Сгрудившиеся на барельефах «плохие» варвары и «хорошие» римляне, безжалостно сеющие вокруг мертвых, напоминали киножанр спагетти-вестерна. Император, который на своей погребально-триумфальной колонне был изображен более крупным, чем все, в жизни сторонился любой показухи. Подавляя любую эмоцию, он старался быть разумным гражданином. Догадывался ли он, что мысль связана с творчеством, обреченным на субъективность? Он служил родине изо всех сил, создал социалку, глубоко сочувствуя обделенным, и облегчил участь рабов, но из-за любви к греческому ослабил латынь, а значит, и мощь своего государства, которое рухнуло под натиском новой простоты. Всем все прощал, а чтобы было проще расстаться однажды с жизнью, он учил ее презирать.

Отойдя от колонны, я посмотрела на пешеходов. Природа орала неестественным голосом. Чайки эволюционировали в клювоносых крыс, до смерти заклевывая голубей и даже голýбок мира, которых Папа выпускал из окна своей спальни в середине зимы. Нарождался бионический человек, сгущалась какофония разлада. Гномские технологии были уже готовы. Искусственный интеллект вовсю изощрялся и блистал в обществе на все три D. Около шестидесяти процентов мирового населения с его руками, используемыми для таскания цистерн воды из рек родных поселков, которую им стали вдруг продавать доброжелательные многонациональные чужестранцы, и мозгом, который заводился ради полувыживания и прислуживания, скоро должны были быть вычеркнуты из книжицы жизни. Другие, с головами и руками, еще как-то молотящими по компьютеру, водящими грузовики и чужих детей на прогулку, должны были оказаться не у дел, и только один процент мог абсолютно спокойно готовиться к превращению в новый биологический вид.

Раздевали старых фарфоровых пупсов, отдавали их одежки пластмассовым наштампованным новичкам. Старцы глядели с развилки дорог на удаляющиеся мраморные спины тяжело шагающих богов. «Дзынь-дзынь» – исчезали звенья эволюции. Холод отчуждения грядущей эпохи позвякивал, как пустое стекло в пунктах приема тары. Нет, незачем было себя обманывать, будто нечто похожее уже случилось на втором этапе сериала Out of Africa. Или в начале христианской эпохи, где-нибудь с первого по пятый век. Или после изобретения книгопечатания. Ощущение собственного несовершенства и ненужности, какой-то тотально нависшей надо всеми неминуемой участи то и дело врывалось в полноту дня и было неуютно.

И все же наша кровеносная толпа неслась навстречу неизвестности и смерти так же, как это случалось и девятнадцать веков назад. Под лезвие главного таинства по-прежнему угождали абсолютно все, даже киборги или такие неолюди, как мои подружки. С нежностью оглядев идущих, оставив колонну маячить за спиной, я расслабленно влилась в поток прохожих.

Я уже вовсю мечтала о горячем чае и электрообогревателе, поджидающих меня в домке, который я успела украсить по-своему, как вдруг, словно брошенная у газовой колонки горящая спичка, один из прохожих резко выбил меня из зоны умиротворенности. Пытаясь понять, где же я его уже видела, я находила все больше деталей, которые должны были бы подсказать мне разгадку, но, вертясь совсем близко, она никак не давалась. Его походка с выпрямленной спиной и разведенными в стороны ступнями, плавно двигающиеся в такт змеевидным линиям талии и бедер крупные кисти рук, большая черная сумка, короткая куртка с опушкой на капюшоне, даже каждая ее складка – все это мне было почему-то прекрасно знакомо, как вырванная строчка из любимой, но неузнаваемой книги. Сначала я отслеживала его боковым зрением, но, когда он полностью поравнялся со мной, сузив расстояние между нами, я заглянула ему в лицо. Вот оно. Эврика: у моей подружки Лавинии был близнец или двойник! Если переодеть его в платье, переставить на каблуки и отрастить ему волосы, этот мужчина был бы ее клоном. Увидев меня, он отвернулся и пошел чуть быстрее. Наверное, я засмотрелась на него слишком уж откровенно. Кстати, было на что. Он был светлым мулатом. Высокий лоб казался еще выше из-за небольших влизов в каштановую волнистую шевелюру. Стрельчатые ресницы дотрагивались до надбровных дуг, и глаза сияли, словно очи шейха Ахмеда-Рудольфа, сыгранного Валентино. Верхняя полная губа была темнее и полнее нижней. Красавец быстро оказался впереди, и я могла теперь рассматривать его только сзади. Кстати, не худшая позиция для восхищения мужчиной. Мне показалось, что он еще больше ускорил шаг, черные сапоги с короткими голенищами так и мелькали. Я тоже прибавила скорость. Почти одновременно мы дошли до следующей площади и кольца сорок четвертого. Автобус уже бурчал наготове.

– Ну что, довольна? – вдруг взвизгнул он, вставая на подножку. – Ты, оказывается, охотишься за мной? Тебе сразу дать мой адрес, чтоб ты могла дежурить под окнами? Или предпочитаешь смотреть в замочную скважину?

Голос был чуть ниже, чем у Лавинии, но та же поднимающаяся вверх на первой половине фразы распевная и вопросительная интонация мяуканья, те же грамматические ошибки, те же чужеземные носовые и шипящие…

– Ла… – я все еще не могла понять, что же происходит, – хотя это двойственное или раздваивающееся существо угадало: я предпочитала, конечно, замочную скважину, пусть и редко мне предоставлялась подобная возможность. Зато проходя или проезжая по улицам, я всегда заглядывала в окна.

– Ла-ла, Лавиния, Лавиния, она собственной персоной, дорогуша, не делай вид, что не знаешь! – И он, вильнув задницей в мою сторону, поднялся в автобус.

Я стянула с себя ненужную улыбку, и мне показалось, что все пассажиры заметили мой конфуз. Прикрываясь козырьком руки, я отступила во тьму, но из окна снова увидела своего насмешливого травести, который адресовал мне какие-то дурацкие жесты, показывал язык и корчил рожи.

Злость прилила в меня жаром, и, несмотря на недавнее созерцание колонны императора-стоика, я запрыгнула следом.

– Слушай, я не собиралась тебя выслеживать, я просто подумала, что у тебя, вернее у Лавинии… – И, повторив свою детскую мысль насчет двойника или брата-близнеца, я продолжала оправдываться. Мол, я ни за кем не шпионю, меня привлекала ее хрупкая натура, но что в таком виде она меня абсолютно не интересует. – Кривляйся перед своим отражением.

– Вранье, – он уселся на свободное место и, кажется, начал немного успокаиваться. – Скажи лучше, что просто по-бабьи заинтересовалась вот чем, – он шутливо погладил себя по губам, а потом легко и вычурно похлопал по причинному месту.

Я чуть натужно, но все же облегченно засмеялась.

– Так оно и есть, но клянусь тебе, я не знала, что ты – это ты.

– Клятвы прибереги для врагов, – ответил он, а я так никогда и не смогла понять, что же он имел в виду. – Ты куда-то спешишь? Если уж оказалась тут, ладно, садись, поехали.

– Да нет, что ты, мне нужно домой, куча работы, да и не хочу тебе мешать, – попыталась я убедить саму себя.

На этом моем замечании автобус поехал. Выйду на следующей, подумала я, или нет, лучше у бульвара Тридцатого апреля.

Лавиния, или уж не знаю, как его там, пересела на двойное место, и я примостилась рядом. Однако я не вышла ни на следующей, ни у бульвара, который так нравился мне своим простором и названием.

Снова и снова я изучала темные, прямые, с небольшими залысинами волосы до плеч, мягкие глаза, как ночные цветы среди лепестков-ресниц. До этого я видела их только надрюченными тушью или просто искусственными. Я удивлялась коже без тонального крема и пудры. Она выглядела теперь бледно-шоколадной, а на щеках и подбородке проступала едва заметная сизоватая щетина. Так дальняя горная деревушка в пасмурный день может показаться и миражом. И все-таки можно было с уверенностью сказать, что Лавиния отчасти была негром и что в принципе у нее росла борода. Оба этих факта не должны были быть для меня новостью, но мне казалось, что обычно моя приятельница делала все возможное, чтобы их скрыть.

О себе она говорила чаще в женском, но иногда и в мужском роде, а еще в ее речи проскользнула фраза, что «все мужики ей отвратительны и неинтересны». От этого двойного парадокса у меня стала немного кружиться голова, как на резких поворотах или как когда ранним утром мчишься по делам натощак, хотя в общем-то мне было все равно, как ее или его называть, он / а просто мне нравилась. Именно благодаря ей в этот момент я осознала всю трагичность несовпадения с самим собой, убедившись, что проблемы пола действительно существуют. Ведь даже тому, кто считает себя вне или выше этого, приятно получать каждодневные подтверждения, что он принадлежит к одному из двух.

Заглядывая в калейдоскоп самой себя, мне пришлось признать, что я тоже порой чувствовала себя не тем, кем меня видели окружающие. В детстве мне нравилось залезать на деревья и в чрево механизмов, я тряслась над своими кусочками игрушечной железной дороги и коллекцией моделей легковушек и как-то раз выиграла состязание по стрельбе из винтовки, заняв первое место в районе города среди мальчиков и девочек, хотя ни одной девочки среди моих конкурентов не было. Это, правда, не создавало для меня никаких сексуальных проблем. Мой мальчик во мне и сейчас оставался маленьким и если и хотел чего-то, то только шалостей и ласки. Вроде Пиноккио, глупого и сердечного деревянного человечка, любимыми занятиями которого было болтаться по улицам, объедаться сластями и спать до полудня. К тому же, даже если для всех очевидно, что Пиноккио, этот разгильдяй и оболтус, был мальчишкой, мы ничего не знаем о его половой жизни. Вообще не упоминается, что мастер Джипетто сделал ему хоть какой-то сучок на нужном месте. Скорее всего, Пиноккио был вовсе освобожден от тварной воли, как если бы он был божеством, так что в своей мужской части эта воля никак не проявлялась и во мне.

– Ты так много обо мне знаешь, что придется назначить тебя моим биографом, – пошутил чуть смущенно Лавиния.

Жанр биографии, однако, не подходил к ее жизни. Приключения и перипетии, которые выпали на ее долю, подошли бы лучше для какого-нибудь жанрового кино класса С. А если бы и я вдруг решила назначить ее кем бы то ни было, она, безусловно, стала бы служителем при воротах, предназначенных для триумфального въезда хаоса.

Живое слово

В стекле маленького красного стола отражались обклеенные голубоватой бумагой деревянные кубики с большими черными буквами на каждом оконце грани. В окне по белесому небу тянулись черные бесконечные провода. На проводах сидела ворона. Внизу было белое поле без конца. Далеко-далеко оно переходило в небо.

Отец снял меня с рук, подвел к красному столу, показал на один из кубиков и сказал:

– Это буква «С», она похожа на месяц. А это буква «О», она круглая, как солнце. «П» – как дверь. «А» – подбоченилась. А теперь сложи из кубиков слово папа.

Мне очень понравилась «П», но лучше всех показалась мне круглая, и вовсе не как солнце, а как бублик или сушка «О», и я сразу же сложила слово с ее помощью.

– «Папа», – вот.

– Нет, не «попо», и не «попа», а «папа», – мягко сказал папа. – Ну же, какие кубики нужно выбрать? Будь умницей!

Он взял газету и стал читать в ожидании, пока я сложу папу.

Небо нависало и нигде не кончалось. На протянутых в нем проводах сидел ворон. Или это была ворона?

– Ну? – Папа отложил газету и посмотрел на низкий столик. Под мое ритмичное и громкое пыхтение все буквы начали приплясывать и прятаться друг за друга. У них явно были свои неотложные дела. Почему бы они стали мне подчиняться?

– Ну? – еще раз нетерпеливо переспросил папа.

Нет, на этот раз нельзя было ошибиться. Как это вообще получалось, что человек смотрел на линии, которые назывались буквы, и видел в них смысл? Люди рассматривали рисунки, и они складывались в целые слова и даже предложения!

Ворон сидел и не двигался, и непонятно было, живой он или нет. А если он вдруг не был живым, то тогда он был мертвым или волшебным? Было ли в мире слово или хотя бы буква для мертвого ворона или вороны? Пожалуй, нет, потому что то, что умерло, больше не существовало. Мертвые должны быть сложены в земле, исчезнуть с глаз долой, стать невидимками.

Наконец я выбрала правильный кубик. Я повернула его к себе гранью с буквой, которая мне нравилась больше всего. Это был просто овал, но он был таким совершенным! Слово папа просто не могло не писаться с его помощью!

– Ну, нашла?

– Да, – закивала я радостно.

Отец посмотрел на четыре кубика, на меня и вдруг замер. Шли секунды, а он так и сидел, держа в одной руке газету, а другой схватившись за стол. Я подумала, что и он любуется тем, что у меня получилось, и улыбнулась, как вдруг неожиданно и мои кубики, и те, что лежали рядом, разлетелись по сторонам под его ударом. Пораженная своей неудачей, я смотрела на папу, пока он один за другим поднимал кубики с пола и с грохотом швырял их об стену.

– Не «попо», а «папа»! «П-а-п-а», черт возьми! Издеваться надо мной вздумала, вредина ты этакая?! Или, может, тупица?

Наконец отец, перебирая ногами, словно журавль, выбежал за дверь, а я сидела, сгорбившись на стуле, пока мысли о пулях, свистящих у виска в темной ночи из одной недавно услышанной песни, не отвлекли меня от моего позора.

Да, пожалуй, пора было отдать меня в детсад, а то я так ничему и не научусь. И вообще: «Она уже выросла из нянь, – услышала я голос отца, обращавшийся к матери. – Она не может сосредоточиться и просто считает ворон».

Я посмотрела на провода, но вороны там больше не было. Означало ли это, что она была жива и улетела или что умерла и именно потому я больше ее не видела?

Фуга

Черт побери, моя девочка, сегодня нет иного столь же надежного ремесла…

Маркиз де Сад

Вот уж никогда бы не подумала, что придется приехать сюда при таких обстоятельствах. Улица скаредной Донны Олимпии, в семнадцатом веке вертевшей из папского дворца всем этим городом, как котлетой на своей сковородке, мне была слишком хорошо известна, и я старалась избегать ее уже несколько лет. Именно здесь когда-то я была несчастна. Именно здесь прошла школу унижения, покрылась панцирем с иглами, научилась убирать лестницы, ведущие к башням моих городов, и выливать горящую смолу буквально за секунду даже на невинных. Очень полезные навыки, но мне было жаль, что пришлось стать такой, и потому я просто ненавидела эту улицу. Лавиния же притащила меня в музыкальную школу, которая располагалась буквально в следующем от прóклятого дома, где я прожила несколько лет.

Сегодня, по ее словам, в школе отмечали день смерти какого-то писателя, и ее племянник участвовал в концерте.

«Он еще юный, понимаешь, – смущенно защищал Лавиния своего родственника, – не понимает сложностей, ну и немного стесняется меня. Когда мы с тобой расстались, я быстренько переоделась в туалете, благо он там был общий. Сняла платье (и парик, – мысленно добавила я), влезла в свитер, брюки и сапоги, которые были у меня в сумке, сняла макияж, ну и лак (и сиськи куда-то дела, – опять же не преминула подумать я), все это минут за десять – двенадцать, я уже привыкла. Так каждый раз, когда нужно разговаривать с его учителями или присутствовать на каком-нибудь собрании. Не знаю, что будет, когда я всерьез начну гормонотерапию. Он ведь тоже должен хоть немного уважать меня. Я изображаю из себя мужчину только для него, черт бы его побрал!»

Неожиданно засиявшая краска любящего дяди придавала Лавинии еще большую привлекательность и парадоксальность.

«Он у нас очень талантливый. Отец моей сестры, как и мой вообще-то, говорят, был чуть ли не музыкантом. Мы, правда, ни того ни другого отца не помним, но наша мать уверена, что Диего – в деда. Да и его собственный, кстати, тоже белый папаня неплохо играет на гитаре. В общем, дар у него – от всех вместе взятых отцов, о которых мы в принципе не имеем никакого представления».

Опутанная ее родословной, я вошла в зал под один из Бранденбургских концертов. Всю вводную часть мы пропустили, и было уже неудобно выспрашивать, кто же именно из музыкантов приходится ей племянником. Еще менее это оказалось возможным после окончания первого отделения: повернувшись к ней, я заметила, что она, к счастью, перестала подрыгивать в такт музыке всем телом, но что ее скулы и нос были влажными. Чтобы не всхлипывать, она набирала воздуха в рот и выдувала его через щелку губ, как будто задувала свечу, забывая даже присоединяться к нагретым кровными чувствами неканоническим хлопкам в напряженных местах между аллегро и адажио.

В отличие от других родителей, ринувшихся во время перерыва поздравлять и лобызать своих чад, мы так и остались сидеть. К Лавинии никто не подошел. «Ясен перец, – подумала я, – никакого племянника у нее нет, она, наверное, просто мифоманка».

Во второй части объявили две фуги Баха и под конец – Шестиголосный ричеркар Баха и Веберна, а я продолжала отыскивать в тромбонисте, трубаче, валторнисте, в скрипачах и даже на всякий случай во флейтистке и арфистке сходство с Лавинией. В паузах они иногда посылали в зал взгляды и улыбки. Однако никто ничего не посылал моей продолжающей неслышно рыдать девочке, так что мне даже стало за нее обидно. Как только зазвучали аплодисменты и юный дирижер, откинув длинную светлую шевелюру за плечи, поднял на ноги музыкантов, она, оставив рядом со мной куртку и сумку, прикрываясь шарфом, выскочила из зала. Через несколько минут, чуть повиливая бедрами, она прошествовала под продолжающиеся аплодисменты к своему месту и, будто в палию, завернулась в шарф, затягивая у горла толстый свитер. От припухлостей и красноты не осталось и следа. Женские хитрости, как всегда, помогали. К счастью, на бис играть не стали, а то ей пришлось бы снова припудривать нос и намазывать белила под глазами. На сцену вышел молодой преподаватель и напомнил, что этот концерт был сыгран в память о дне гибели Пьера Паоло Пазолини и что играли Баха, потому что он звучал в его фильмах. «Главные аплодисменты полагаются именно ему, прославившему эту улицу и ее мальчишек, внуки которых учатся в нашей школе!» – и все опять бурно захлопали. Вот, оказывается, о каком писателе говорила Лавиния. Снова все поклонились, музыканты застучали смычками дирижеру. Встав навытяжку, она с силой выбросила из себя «браво», и слившись в многоголосие, восторг раскрылся лепестками по направлению к сцене.

На фоне всеобщего изнеможения пингвинистая девчушка прочла два стихотворения Пазолини. Одно, на фриульском диалекте с переливающимися друг в друга звуками «с», «л» и «ч», заканчивалось загадочно:

Помню тебя, Нарцисс, ты был цвета

вечера, когда колокола

звонили по мертвецу.

Пока музыканты переодевались, родители у сцены боролись за право первенства разговора с учителем. Я вопросительно взглянула на Лавинию, изображавшую Лавинио, и, поколебавшись, она тоже пристроилась в хвосте. Мне было любопытно, о ком же она будет спрашивать, то с беспокойством, то весело я ожидала ее конфуза, но, как раз когда она оказалась у цели, ее хлопнул по спине подбежавший мальчик. В белокуром, синеглазом и губастом парне со смуглой кожей я узнала дирижера оркестра.

– Познакомься, Диего, – моя подруга, – нежно улыбнулась она.

Мальчик неохотно протянул мне руку, ярко покраснел, а затем метнул гневливый вгляд на Лавинию:

– Ну зачем, зачем ты опять, Рожейро? Я же тебя просил столько раз! – Его хрипловатый голос сразу же вернул меня в тесноту оптики к той ссоре, что я невольно подслушала около двух недель назад.

– А ты все никак не вырастешь из ползунков, Диего! – воскликнула она. – Ошибаешься! Это моя подруга, но она женщина, и всегда ею была, правда? – призвала она меня в свидетельницы. – Посмотри-ка сюда: такое, по-твоему, стали бы делать в клинике? Ведь они не симметричны! Ты уже не маленький мальчик, должен что-то понимать, твои ровесники на родине – уже отцы, – и она подтолкнула меня в спину, так что я непроизвольно выпрямилась и выпятила грудь. – Посмотри, – продолжала она, хватая меня за нижнюю челюсть. – Прости, дорогая, ну-ка скажи ему, ведь правда тебе почему-то повезло и ты родилась женщиной? И к тому же взгляни, как она одета. Любой транс просто бы постыдился…

– Эй-эй, – отстранилась я от ее ручищ. – Полегче. А вообще, насколько я помню, да, я биологическая, – заверила я Диего. – Но что бы случилось, не будь я ею?

– О, он даже знать ничего о моих подругах не желает, а уж приводить их сюда! Он же у нас выше этого! А вот когда ему плохо, он заболевает или ему что-то вдруг срочно нужно, он готов нас простить.

– Простите, синьора, – повернулся ко мне мальчик, чуть приглушая голос, – дядя, ну не ори же так! Давай эту дискуссию продолжим дома. Кстати, где мы сегодня ночуем?

– Не смогла, не смог ничего найти, – пробормотала Лавиния подавленно, снова сбившись в грамматическом роде и мгновенно выпустив весь свой запал. – Прости, любовь моя. Попробуй договориться с кем-нибудь из ребят на одну-две ночи, обещаю, что квартира будет максимум через два дня, – за ее победной улыбкой, наставляя предательские рожки и показывая кукиш, маячила неуверенность.

Диего собирался что-то ответить, но тут к нам подошел преподаватель с комплиментами в адрес мальчишки. А когда тот, увидев группку своих музыкантов, тряхнув гривой, буквально отпрыгнул от нас, учитель, вставляя слово «гений» через каждые три, заверил и меня, что мальчик невероятно одарен. «Ему нужно учиться, заниматься исключительно музыкой. Насколько я могу доверять своему чутью и опыту, – это чудо, – восторженно тряс он руку Лавинии и заодно и мою. – А оркестровки, которые он делает, достойны молодого Стравинского, хотя характер у него мятяжный, как у Масканьи». Лавиния кокетливо крутила плечами и улыбалась. Ей явно нравился преподаватель, а непонятные слова, которые он произносил, делали его еще привлекательней. К счастью, в этот момент Диего стоял в стороне у стола с угощением и не видел ее ломаний. Бедная. Она слишком долго превозмогала себя, и сейчас время ее маскарада явно заканчивалось, как время Золушки на балу. Пожалуй, пора было ее отсюда утаскивать.

Диего обещал позвонить через час, и мы с Лавинией, посмотрев на знаменитый двор тридцатых годов, пошли к автобусу.

– А кто умер-то сегодня? – спросила она, кутаясь от мозглого дыхания парка. – Что за писатель? Писолини, или как?

– Пазолини. Его убили много лет назад как раз второго ноября. Он слишком сильно вылезал за пределы любых правил, говорил резко и против шерсти любого зверя власти. Он был геем. Тогда это тоже бесило церковь, и заодно – коммунистов. И кстати, он написал про мальчишек с этой улицы, вернее, про уличных мальчишек. Знаешь, таких, которые не ходят в школу, воруют и пытаются выжить, как могут.

– Я? Знаю ли я? Ха-ха. Да я сама была таким мальчишкой, вашему гею и не снилось. Сопливые бандиты, которые вдруг начинают размазывать мозг и кишки своих соседей по стенам домов: пиф-паф, потому что у них в заднице засвербило и хочется получить какую-нибудь бирюльку. Слушай, зайдем в бар какой-нибудь, я уже не могу, мне нужно переодеться. Да и отдохнуть от этого концерта. Красивая музыка была, но слишком грустная. Вообще тут все всегда серо, тоскливо, вечно холодно. Я предпочитаю форро́, – заявила она и начала тихонько, а потом все громче напевать и отбивать ритм на груди и животе. Постепенно она расходилась все больше и, наконец, бросила сумку на первый попавшийся пятачок.

– Я буду за мужчину, это сложнее. Давай, двигай ногами, боками, ну! Спина, наоборот, должна быть неподвижной, я тебя кручу, а ты застынь до задницы, как манекен, но будь легкой, невесомой, – сердилась она. – Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре…

Три, четыре, и она так меня крутанула, что я пошатнулась и оказалась почти у нее на руках.

– В общем, примерно так, но с тобой не потанцуешь, – подхватила она обратно сумку с земли.

По узкой виа Вителиа, еле освещенной маслянистыми желтыми фонарями, миновав церковный приход замученного когда-то императором Диоклетианом святого мальчика Панкратия, у ворот которого сидело двое сосредоточенных негров с розовым чемоданом со сломанной молнией, мы, все еще чуть пританцовывая, дошли до бара.

Я потягивала свой любимый яблочно-фенхелевый сок за стойкой и обернулась на оживление за моей спиной. В проеме дверей, на стеклянных створках которых был нарисован седобородый Гарибальди в бордовой тюбетейке, красной рубахе и желтом галстуке, словно сошедшая с небес юная жена героя Анита, во всем прикиде сияла вернувшаяся из туалета Лавиния. Темные локоны парика падали на наброшенную поверх платья куртку, сильные ноги с широкими коленями в туфлях на каблуках (не так давно я рассматривала их в столовой) казались еще длинней, макияж был ярковат, но для здешних вкусов это было только достоинством. Она даже успела покрасить ногти в светло-зеленый цвет.

– Чо будешь пить? – Мужчина средних лет с золотой цепью под толстым кадыком потрепал ее за холку, подходя к кассе.

– Эй, Лавиния, кто это? Ты его знаешь? – дернула я за сумку, в которой уже лежала ее свернутая мужская кожа.

– Ой, малышка, – она явно с удовольствием расслаблялась, все глубже погружаясь в свое женское, – вот только сейчас познакомилась с Рокко, и мы уже большие друзья. Рокко, детка, угостишь и мою подружку?

C аппетитом оглядывая меня с ног до головы, Рокко протянул мне лапу. Пожатие было явно искренним, но я все равно не смогла почувствовать к нему расположения. Трудно мне было сразу привыкнуть и к таким стремительным переменам в планах Лавинии.

Ну ладно, может, заработает что-то, а если повезет, найдет где переночевать, – и я попрощалась.

– Не забудь, что тебе должен звонить Диего, – крикнула я ей вдогонку, когда в коротколапых объятиях своего нового amico, возвышаясь над ним сантиметров на десять, ударяя каблуками в асфальт и стараясь не кривить ноги, она направлялась в сторону тропинок на спуске с Яникульского холма у ботанического сада.

– Пока, любовь, до скорого, – помахала Лавиния игриво, будто ей не предстоял спуск по бугристой дороге. Умелая ходьба на котурнах, как и гладко выбритая и депилированная кожа, плавность жестов, выверенность интонации была частью ее профессиональных навыков, ее девичьей честью. Это только биологическая европейская женщина могла одеваться и вести себя так, как ей взбредет в голову, не задумываясь о последствиях.

А я, вместо того чтобы вернуться домой, дошла до островка. Меня всегда тянуло к нему, словно затерянную иголку – магнитом. Каждый раз я представляла, что сажусь на корабль, который вот-вот, грузно оторвавшись своим вулканическим брюхом от дна, поплывет куда-то в лучшее, прочь от этой страны иллюзий и показухи. Воды разрезались кормой, и черный мост, шесть раз построенный заново и семь раз разрушаемый упрямой рекой, казался символом напрасных усилий.

Я уже бороздила черное течение неведомого, чувствуя в носу прощальную слезную шипучку и почти облегченно вдыхая воздух свободы, когда из моего мобильника выскочила скороговорка Лавинии: ее мобильник почти умер, боясь потерять Диего, она послала ему номер моего, а сама уже торопится мне навстречу.

– Приглашаю тебя перекусить, вот подзаработала, хотя сегодня и решила устроить себе выходной, – заявила она горделиво перед порогом траттории.

Народ все прибывал, умноженный эхом гомон взлетал к высокому потолку, зудел вокруг. Мельтешили официанты, но Лавиния, несмотря на тепло и кувшин домашнего вина, становилась все тревожнее.

Хотя Рокко, судя по всему, остался ею доволен, ночевка для них нашлась лишь с завтрашнего дня. Из квартиры, которую они снимали, она вынуждена была, по ее словам, буквально сбежать.

– По той же причине, по которой ты больше не работаешь в оптике?

– Я же тебе сказала уже, что я там никогда и не работала. Просто помогала. Отдавала старые долги. Но мой покровитель, приятель хозяина магазина, стал приглядываться к Диего. Старый пень, он же его знает с детства! «Есть клиенты, которые дали бы за подобную прелесть кучу бумажек, киска», – гнусный надоеда подкатывает ко мне с этим уже полгода. Он ведь считает, что я все еще ему должна. Да пусть хоть лопнет, пусть у него из всех дыр повылазят спагетти, пусть удрищется помидорным соком, ничего он от меня не получит! Деньги и мне нужны, но не буду же я продавать сына своей сестры за долги! И к тому же идти против интересов своей гильдии – это свинство. Зачем им нужны мальчишки, когда есть мы? Кроме того, это совсем не тот парень, который даст себя поработить, и я не хочу, чтобы грязь заляпала его чистую мордашку. Хватит с нее и меня. Я не против проституции, но улица – это фабрика формирования особых личностей. А Диего уже сформировался. В таком возрасте у нас становятся отцами, убийцами, ворами, сутенерами, а тут – это просто мальки. Всю жизнь я ему говорила, что по ночам работаю в клубе, не знаю, верит ли он до сих пор в эту сказочку и интересует ли его, на какие именно бабки он щеголяет в джинсах, которые служат ему пропуском (ведь они, знаешь ли, смотрят друг другу не в глаза и даже не в трусы, а на их марку). Он не имеет представления, как я плачу за его музыкальную школу, и мы об этом не говорим. Он просто уклоняется от подобного занудства. Что-то он зарабатывает гитарой в переходах метро, но это так, на кино и сигареты. В любом случае рано или поздно придется цыпленочку попорхать домой к мамочке. Пусть он и сварился здесь, как какой-нибудь артишок по-римски, но через год, когда он больше не будет ребенком, он сразу волей-неволей окажется взрослым нелегалом, и его отсюда выставят со всей его итальянщиной. Никаких прав у него здесь нет и не будет. Почухает к себе на родину, в фавелу, слава Эшу. Найдет себе занятие посерьезнее. Таких музыкантов, как он, там – как окурков, и заметь, без всякой школы и вычурных преподавателей, – она загоготала, как будто сказала что-то чрезвычайно остроумное и вдруг, сделав быстрый зигзаг всем телом, завела:

– Фавела, о, фавела[59] Алвес был любимцем моей бабули. Она любила изображать из себя состоятельную белую госпожу, хотя не умела писать и была черной, как моя душа. Тащилась от Винсенте Селестино, Сильвио Калдоса, их романтики и саудаджи, обхохочешься, как рыдала под Орландо Сильву[60], вспоминая молодость и какую-то богоподобную актрису, которой прислуживала.

Как только раздался звонок, Лавиния выхватила у меня телефон. Ее интересовало, где он и с кем, потерял ли уже свою девственность и дали ли ему поесть. Она смешивала португальский и итальянский, громко смеялась, как будто, кроме нее, никого в зальчике больше не было.

После разговора она стала неожиданно придираться к официанту, который якобы как-то не так себя с ней повел, плеснула в меня горечью и усталостью. Он просто не уважает женщину в ней, – постановила она, – люди нередко издеваются над трансами, как будто транс – это даровой клоун. Они и вообще любят поулюлюкать вслед тому, что выбивается из библейских канонов. Их поведение глупо, но она не вправе их осуждать. Ей и самой отвратительно ее мужское тело, которое исчезает слишком медленно, хотя она на гормонах уже несколько лет. Я просто не могу понять, что это значит.

– А что? Что же это значит? – Нет, мне действительно было интересно.

– Печень посадишь, вот что. Но ты, наверное, считаешь, что таким, как я, печень и не нужна. Еще – в любой момент может случиться инсульт. Хотя я принимаю только эстрогены. А ты думаешь, мне бы не хотелось принимать и антиандрогены?

Я не только ничего не думала по этому поводу, но и вообще впервые слышала эти названия.

– Если бы я пила антиандрогены, я стала бы нищей. И Диего тоже, – решила она не вдаваться в подробности.

Вообще-то, если я еще этого не поняла, она – такая же женщина, как и я, а может, даже и побольше. Современные женщины копируют мужчин. Ну посмотрела бы я на себя со стороны, что у меня за походка, это просто юнга со шхуны, а не грациозная кокетка, я не умею себя подавать, а ведь долг женщины – нравиться. И вот такая истинная женщина, как она, должна быть заморожена в мужском теле. А ведь она, как любая женщина, тоже хотела бы встретить своего принца.

От бесконечно повторенного слова женщина у меня началась изжога. Видимо, она отразилась и на моем лице. Боже мой, я никогда не знала, что быть женщиной – это какая-то там задача, что это даже миссия, я случайно, по стечению обстоятельств ею оказалась, и в этом для меня не было ничего сверхъестественного.

Прекрасные глаза Лавинии, словно ночные тучи, снова наполнились слезами.

– Гормоны, – не обращай внимания. Пока я не начала их заглатывать, нюни так не распускала. – Как какая-нибудь героиня nouvelle vague, она промокнула салфеткой черную жидкость, собравшуюся под глазами.

– Просто перестань их пить, вот и все, брось все это.

Не успела я даже договорить, как она с грохотом отбрыкнула стул и, словно потрясенный случившимся исчезновением из саркофага Марии Фома Апостол, замерла, вперившись вверх.

Я тоже посмотрела на потолок. Старое здание. Как всегда, все тут нуждалось в ремонте.

Измученный, к нам снова подошел официант и ввиду пока не оплаченного счета мягко убедил ее сесть на место.

Покапризничав, она все-таки утихомирилась, и именно с этого момента я могла считать себя начинающим специалистом в вопросах по изменению пола.

На клочке бумажки был составлен список того, что ей нужно сделать, чтобы наконец освободить свое лицо и тело из плена. Крупным почерком, выведенные одна под другой, там значились такие мелочи, как резекция челюсти, пластика лба, носа, скул и кадыка, перенос линии роста волос, повторное вставление имплантатов в грудь, выпрямление ног, принятие курса гормонов и наращивание жирового слоя на бедрах. Все это она собиралась сделать в клинике в Бразилии, когда накопит, а еще лучше – в Таиланде. В конце списка она поместила «удаление его и создание вагины», но потом, помусолив зачем-то карандаш, зачеркнула, напомнив мне историю о подруге, которая стала абсолютной женщиной, но от этого сделалась только несчастней.

Тогда я еще не могла понять, насколько она была права. Несмотря на то что эрекция действительно могла отравить любое утро Лавинии и делала это практически ежедневно, без нее она никогда не смогла бы дать голос своей женщине. Именно предательски занявший ее тело самец помогал взрастить в ней девушку. Кстати, голос был не только метафорой. Первоначально женщина Лавинии говорила чужим голосом. Голосом волка, голосом бразильского пацана из фавелы. Ей пришлось потратить годы на то, чтобы заговорить по-другому: выше, мягче, звонче, робче, тише, эмоциональнее. Хотя умение поддакивать, соглашаться, слушать, плакать в открытую, ахать, быть ласковой, дуться, менять настроение в ней уже присутствовало, со временем она развила его до совершенства. Постепенно худощавый Рожейро, который так никогда и не научился запускать летучих змеев вместе с мальчишками на пляже, но все-таки отлично плавал, прыгал с пирса, пачкал единственный выходной костюмчик соком фиолетовой терпкой жабутикабы, с удовольствием принимал приглашения на мелкие воровские походы, был связным у одного пацана по кличке Злюка, мечтавшего стать настоящим бандитом, и мог защищать свое тело брыканием и заячьей способностью чуть что – давать деру, этот ангелочек, эта куколка Рожейро должен был навсегда отойти в тень, чтобы помочь ей вырваться на свет.

Мир букв

Уже давно нянька Валентина валялась на влажной земле. Сперва я тоже полежала вместе с ней, но потом мне это надоело.

«Вставай, Валентина, – попросила я ее, – я больше не играю».

Обычно она засыпала на скамейке, а в этот раз просто плюхнулась под дубом, где мы всегда искали прошлогодние желуди. Ее лицо было холодным, изо рта текли слюни. Наконец она открыла один глаз и что-то промямлила, но сразу же его закрыла и отвернулась. На всякий случай я поела сырой земли и вышла из-под нашего дерева на дорогу.

Вскоре я очутилась среди автобусов и машин. Они неслись быстро, как поезд, и повторяли друг за другом, точно как я за сестрой. Если одна машина ехала, то и все остальные начинали мчаться. И наоборот.

Когда я переходила широкую улицу, милиционер из моей книжки про дядю Степу взял меня за руку, и мы пошли домой вместе.

Именно с этого момента нянька Валентина оказалась пьяницей и была уволена.

«И вовсе не с лекарством были те бутылочки, что она складывала в коляску», – услышала я от матери.

Потом няньки приходили и уходили, потом я жила в больнице и мы уехали к морю, потом вернулись, и они стали приходить опять.

Однажды в комнату вбежала сестра и шепнула, что с родителями пришла знакомиться новая нянька и что она похожа на гриб.

Катерина Александровна была худой старой девочкой в больших роговых очках с толстенными стеклами и легкими седыми волосами, подстриженными в кружок, и похожа она была скорее на белый одуванчик или на дистрофика, над которыми у нас в городе постоянно шутили.

Она носила белые кружевные воротнички, штопаные чулки, которые собирались гармошкой на ее тонких щиколотках, и не была пьяницей. Она не умела готовить ничего, кроме подгорелой яичницы с зеленым луком, но зато никогда меня не ругала.

Она пела мне «Беснуйтесь, тираны!», потому что ее отец сидел в тюрьме, когда боролся за страну рабочих Советов против царя. А в блокаду, в самом конце, он выпил какао и умер прямо за столом, потому что надо было – только ложечку, а не всю чашку, но он не смог удержаться. И вот Катерина Александровна, которая еще не окончила школу, но уже работала, как и ее отец, на военном заводе, осталась с ним одна. Он так и сидел за столом, только немного обмяк. А она подходила и слышала, как тикают его серебряные, подаренные заводом часы, которыми он так дорожил, что не обменял их на хлеб даже в самые голодные месяцы, и обманывала себя, что это стучит его сердце.

– А обманывать хорошо? – Взрослые запрещали перебивать самих себя, но я не выдержала.

– Я не обманывала, – растерялась седая девочка, – я хотела верить, и потом, правда правде – рознь.

Новая нянька переворачивала старые представления. Разве правда – это не когда говоришь то, что есть? Но главное, правда – это же газета и место, где мой отец работал вместе с котом Дымши, полностью – Дымшицем Александром Львовичем, невероятно влиятельным животным. Иногда отец и мать, положив газету на красный стеклянный столик и отстраняясь от нее, говорили: «Фу, какая мерзость, – опять Дымшиц нагадил».

Серый, как дым, Дымши был диким. Он отказывался ходить в чепце и пить из кукольной чашки, он вскакивал на стол, чтоб украсть кусок курицы с наших тарелок во время обеда, часами висел над туалетом, медленно сползая на когтях по обоям и оставляя рваные лоскуты, он и правда часто сикал в углу, но на газете не было видно никаких следов. И если фразы типа «папа в правде», «папа пошел в правду» еще можно было как-то понять, то «правда врет» или «правду заставляют врать» звучали загадочно. Так что Дымши, находясь все время дома, влиял каким-то образом на правду и, как видно, не лучшим образом.

Со слов матери я знала, что быть серым – это плохо, что серые – это те, кто ничего не знают, не помнят фамилий и не читают ни Маршака, ни Житкова, ни Заходера, ни Бэмби, ни даже Веселые Картинки. Однако Дымши был, видимо, исключением. Ведь он подспудно руководил самой правдой и участвовал в заполнении газеты буквами. Кроме того, он был разбойником, наглым и обаятельным, неприручаемым и гадким. Завладев правдой, он наверняка при желании мог сделать с ней что угодно.

В эту самую правду мы иногда заходили вместе с отцом. Там стоял запах горячей краски и только что испеченных газет, которые на машинах величиной с комнату готовили двое мужчин в синих фартуках и кепках. Они выбирали букву за буквой, складывали их вместе и смазывали, поднимали и опускали рычаги, и еще теплые огромные листы выползали с отпечатками букв. Отец же просто сидел в комнате и красным карандашом рисовал на листах кружки и стрелочки. По-видимому, он должен был подчиняться не только коту, но еще и этим веселым наборщикам, которые набирали для меня тяжелые буквы разных размеров из многочисленных ящичков. До самого вечера под грохот машин буквы разговаривали между собой, танцевали, дрались, умирали и воскресали, пока я не укладывала их в постель.

Из правды, почти ночью, мы шли в Елисеевский и там покупали докторскую колбасу, ветчину, сливочное масло и хлеб и уплетали все это вместе со сладким чаем.

Однажды утром, когда все еще спали, я взяла огромную азбуку и посмотрела, наконец, почти бесстрашно на буквы. Когда я дошла до буквы Е, стоящей на еже, проснулась сестра, и я засунула азбуку под кровать.

За три утра я научилась читать слова слева направо и справа налево. Оказалось, что все, что было вокруг: комната, моя кровать, книжный шкаф, пес Бобка со свалявшейся шерстью из войлока, волчок, неваляшка, окно (одно и второе) – могло превратиться в слова и уместиться на одной странице. И это было непостижимое чудо.

Три в одном

Так далеко от дома родного буду кружить по этим лесам?

Быть без родины, без имущества, без друзей и родных?

Без палестры и форума, стадиона, гимнасия?

Жалкая, жалкая, плачь же снова и снова, душа!

В чьем же образе я еще не являлся?

Женщина я, юный мужчина, отрок и мальчик,

я был цветом гимнасия, гордость палестры,

моя дверь была вечно открыта, и порог был нагрет,

дом был полон цветочных венков,

спальню я оставлял, когда солнце вставало.

Гай Валерий Катулл

Тело всегда революционно.

Пьер Паоло Пазолини, из интервью

Ларанжинья в желтом платье с открытыми плечами, с огромным тюрбаном на обритой голове, сжимала ручку зеркала в начищенной медной оправе и, казалось, никого не узнавала. Медленно, спотыкаясь, хотя ее путь был совершенно свободен, она переступала босыми ногами по земле. При звуке куплетов, обращенных к ее Ориша[61], богине рек и источников, соблазнительной и фривольной Ошум[62], Ларанжинья затрясла плечами, закачалась из стороны в сторону, резко распрямилась и окончательно вошла в раж. «Ошум оседлала ее», – пояснил Карлуш, залпом допив оставшуюся в стакане кашасу. Восхищенные, они хлопали в такт богине, умопомрачительно плясавшей в теле их сестры. Ее лицо светилось властной силой и совсем не походило на лицо угреватой, замкнутой Ларанжиньи, влюбленной в одного певца, которого однажды ей довелось увидеть по телевизору у подруги.

Ему было пять лет, когда дядя Карлуш привел его в террейро[63] – место, где угощали вкуснятиной, курили сигары и куда часто наведывались боги. А люди изображали в плясках разные истории, случившиеся с богами, и любили их, как своих ближайших родственников.

В тот день его троюродная сестра прошла посвящение в дочери святых, и после нескольких недель, которые она провела затворницей, отмечалось ее новое рождение. Барабаны – огромный Рум, средний Румпи и маленький Ле, освященные медом, пальмовым маслом, святой водой и кровью жертвенных животных, уже наелись сваренного специально для них и, благодарно поворкотав, звенели и гудели теперь, призывая богов поскорее прийти из земли жизни Африки.

Привлеченная ритмом, одна из ипостасей Ошум, кокетка Ошум Абало, явилась первой. В желтом, с широкой юбкой на корсете платье, с открытой короткой шеей и крупными плечами, один из ее сыновей начал кружиться, расходясь все больше. Из-под маски богини торчали усы и бритый подбородок. Помощница церемонии позванивала у лица танцора колокольцем, приглашая богиню оседлать его окончательно. Зов был услышан, и, когда маска с подвесками из ракушек зашедшегося в пляске задралась выше, Рожейро узнал в нем инспектора полиции Рауля.

Плясали также и бог охоты Ошосси, и скрывающий лицо под бахромой соломы страшный бог Оспы, богиня Океанов расчесывала свои черные волосы гребнем, однако в тот день они больше не вошли ни в кого другого.

В конце праздника, когда всех духов природы и ремесел отослали обратно в Африку, подуставшие гости и хозяева расселись на полу и, как полагалось, ели руками от остатков угощения богов. Рауль держал Рожейро на коленях и рассказывал, как стрелять из пистолета. Он ничего не помнил о том, как Ошум завладела его телом, и окружающие добродушно посмеивались над ним.

Скоро Рожейро стал в террейро своим. Как-то раз, когда он сидел на полу рядом с креслом огромной, словно черная гора, май джи санто, матерью святых, она затянулась трубкой, прикрыла глаза и пообещала превратить его в защитника веры, огана. Пока же он помогал связывать черных петухов для жертвоприношений вестнику Эшу[64], что служил посланником между людьми и богами. Его нужно было накормить в первую очередь и потом, словно приблудного пса, поскорее выгнать на перекресток, подальше от священных мест, чтоб не вздумал проказить. Рожейро играл с козочками, которых приводили для Ошум, помогал мыть миски разных цветов (каждому богу – свой), смотрел, как меняют священную еду, и убирал алтарь, мечтая, что когда-нибудь тоже станет дочерью святых.

Когда Рожейро только появился на свет, заезжий гадатель заявил, что сразу видно, кто хозяин его головы[65]: «Сдается мне, что это бог молнии и законов», – и хоть сам подросший Рожейро тайно надеялся, что бабалау[66] ошибся и что над ним властвует Ошум или прекрасная госпожа грозы и ветра Янса, он все-таки тщательно заботился о камнях Шанго[67].

Вообще-то на самом деле Рожейро звали Кехинде. Он был младшим из двух близнецов, и тот же самый бабалау объяснил Северинье, что по древним и неоспоримым правилам близнецы должны были получать имена Тайво и Кехинде. Все были против подобных кличек, о которых в их местах и не слыхивали, однако наставник обещал малюткам благоденствие и так взглянул на Северинью, что она по неосмотрительности решилась. Старый бабалау уже уехал, когда трехмесячная сестра-двойник вздумала их оставить. С тех пор на хромом комоде появилась высокая деревянная фигурка с грудью как у взрослой женщины. Северинья говорила, что в ибеджи живет дух ее ушедшей малышки Тайво, и по воскресеньям, во время нарождающейся луны, ставила ей розовую свечку. Тайво давали поесть и мыли, как живую. Кехинде подъедал за сестрой и нежно дотрагивался до ее полированной кожи. Он совсем не помнил своего близнеца, но скучал по ней и любил деревянную фигурку.

Его первым воспоминанием, однако, было лицо другой, старшей сестры. Благодаря вдруг открывшим их город туристам дела семьи пошли на лад, и почти все вечера Северинья вместе с теткой пеклась в палатке у кастрюль и сковородок на центральной площади, готовя для молодых гринго[68] тапиоку – лепешки из маньоки с сыром – или сытные котлеты в свернувшемся молоке. Обливаясь потом, она жарила фасоль и перебрасывалась обжигающими головнями шутливых словечек с покупателями. Иногда по утрам она уходила убирать квартиры, и опять дома за мать оставалась сестра.

Сестра смотрела за Кехинде и заодно – по сторонам. Ее отец куда-то запропал, и она пыталась его отыскать. Мужчины не понимали ее поисков, и частенько едва проснувшемуся Кехинде приходилось ждать на улице, пока сестра объясняла им, что к чему. Только потом, когда очередной отец выходил из их барака, они ели на завтрак белый хлеб, а иногда даже что-нибудь повкуснее, и сестра варила кофе. До обеда Кехинде нравилось приткнуться к ней поближе, свернувшись калачиком у ее ног, и слушать ее несуразные истории. Например, о том, как одна богиня из подлости посоветовала другой отрезать себе ухо, чтоб подложить его в кушанье их общему мужу, говоря, что якобы она сама так того приворожила, а муж блевал и не на шутку разозлился. О том, как дух охоты стал героем, застрелив огромную птицу в тот самый момент, когда его мать принесла в жертву полудохлую курицу. Боги вели себя даже хуже людей, но любви получали куда больше. Еще он всегда с нетерпением ждал воспоминаний о сестрином белом, как бумага, отце, или о белом, как мука, – своем, ни одного из которых сам не помнил. О том, как Бразилия забила гол всему миру, он тоже был не прочь послушать снова и снова, хотя последнего сестра помнить уж никак не могла, все знали, что в то время ей было только год.

В сестриных песнях про любовь, отчаяние и тоску таилась сердцевина веселья, и часто Кехинде оказывался прямо в ней. Набросав камней и ракушек внутрь, гремел алюминиевым бидоном, барабанил по двум кастрюлям сразу, на корзиночке из ивовых прутьев, наполненной сухими семенами, отбивал шелестящий, бегущий ритм: «кашиши, кашиши»[69]. Ритм завораживал. Пересекая друг друга, два, три или даже больше различных ритма соединялись, разъединялись, спорили и все же продолжали идти рядом. Сестра плясала, пока не падала бездыханной. Когда она лежала с распущенными волосами, мечтательно глядя в одну точку, она была до того красива, что Кехинде хотелось ее искусать, вонзить ногти в место, где кожа была особенно нежной, сделать ей больно, чтобы она не застывала вот так, потому что красота мешала ему быть радостным. У красоты тоже был свой ритм, но он был непомерным, и Кехинде не мог вместить его в себя.

Однажды сестра взяла сковороду на манер гитары и научила его словам новой песни. Под нее можно было бесноваться, подпрыгивать, бегать по дому. На странице журнала сестра показала ему белого парня в майке, с дразнящим, осиным именем. И хотя в песне Казузы[70] почти не было никакой мелодии, она ужалила Кехинде. Он попробовал повторить ее для своей куклы-сестры, когда укладывал ее спать, но Тайво предпочитала быть убаюканной чем-нибудь более жалостливым и сладким. А может быть, она никак не хотела успокоиться, потому что у него не получалось вспомнить точно ни ритм, ни мотив песни. В досаде он ущипнул ее за руку. И все-таки, когда он улегся, какие-то отрывки раскачали его в сонном гамаке, а Казуза с той ночи стал его избранником.

На обед обычно была фейжоада – черные бобы, среди которых можно было отыскать кусочки мяса, а потом сестра могла опять оказаться в поисках своего отца, и тогда Кехинде убегал вверх по тропе на небольшое безымянное кладбище, где росли самые вкусные, похожие на попугаев фрукты кажу с выступающей, как крючковатый клюв, косточкой-каштаном и где душисто пахло гуавами. Он залезал на исполинское манговое дерево, высасывал сладкий сок из-под толстой шкуры и смотрел на летящих аистов. Где-то далеко у моря и рядом, над крышами их поселка, перегоняли друг друга летучие змеи. Старухи чистили и натирали у порога маньоку[71], чтобы сделать из нее поскорее муку и испечь лепешки. Они вечно терли эту маньоку и пели старинные песни с повторяющимися куплетами. Там всегда кто-нибудь умирал от болезни или голода, уезжал навсегда. Фавела забиралась все вверх и вверх. Дома и люди казались призраками, как те, которые появлялись в день мертвых и чьи имена нельзя было произносить.

Однажды взгляд Кехинде выхватил сверху платье матери и ее мягкую кошачью походку. На работу она надевала только белое, и хоть этот цвет, напоминая о торжественном одеянии хозяина всех голов Обаталы[72], очень шел ее коже цвета зрелого плода какао, он предпочитал, чтобы она ходила в чем-нибудь попроще, потому что тогда она оставалась дома. Стремительно он слезал с дерева, предвкушая уже тапиоку с тянущимся теплым сыром, как вдруг, пораженный, снова прилип к стволу. Как-то раз Вильсон принес ему жареного омара, а теперь, совершенно голый, он подпрыгивал, чтоб поймать собственные шорты, которые мать как будто собиралась швырнуть ему с порога, но каждый раз обманывала. Соседи наблюдали за этим мельтешением из окон, а те, у кого их не было, как у семьи Диаш Сантуш, сгруппировались у дверей. С раскрытым от изумления ртом одной рукой Кехинде обнял дерево, другой – потрогал себя через штаны: ну да, время от времени его пипка немного напрягалась, но чтобы вот так… Несчастный и жуткий Вильсон! Огромный нарост был скорее всего настоящим проклятием. И он умолял всех богов на свете не дать ему заболеть той же болезнью. Однако вскоре сцена с Вильсоном и матерью напомнила ему историю драки между Шанго и его женой, которая дала мужу на обед свое ухо, и он расхохотался. Наконец Вильсон удрал, мать, надавав сестре по щекам, оттаскала ее за волосы, оттрепала со всех сторон, соседи разошлись по делам, и Кехинде решил, что он может вернуться.

Со следующего утра почти каждый день босая Северинья в коричневом старом платье терла маньоку у порога. Сестра, надув щеки, лежала лицом к стене, Вильсон, да и другие мужчины теперь к ним больше не заходили, и соседи смотрели на представления, происходившие в других домах. А зимой у сестры родился мальчик. Несколько дней они ели курицу и пироги из банановой кожуры, так много гостинцев натащили им соседи. Сестре нужно было наедаться, чтобы кормить младенца. Говорили, что он родился заморышем, ведь ей исполнилось только тринадцать лет. «На два года меньше, чем мне, когда ты у меня появилась», – всхлипывала мать. Потом мать и сестра стали тереть маньоку вдвоем, и ни у кого теперь на него не было времени.

Иногда Кехинде доставался дяде Карлушу. Остальные два брата работали, у них уже были свои семьи, а ему по утрам делать было нечего. Хотя Карлушу было уже семнадцать, Кехинде казалось, что дядя был в чем-то, как он, маленьким. Только вот в фавеле почему-то все посмеивались над ним или даже открыто дразнили.

– А что такое пидор, Карлуш? – спросил как-то Кехинде.

– Значит, что тот, кто это сказал, кретин, – надменно скривил рот Карлуш.

Когда Кехинде задал тот же вопрос матери, она накинулась на него, как взбесившаяся кошка, и он решил, что не стоит больше интересоваться этим даже у май джи санто, которая знала абсолютно все, но была посильнее его матери, и кулаки у нее были несравненно больше. Однако он не мог не приметить, что самые молодые дочери святых, прикрываясь ладошками, тоже хихикали, когда в террейро за ним заходил Карлуш.

Однажды, пройдя под старыми пальмами Праса до Кармо, они поднялись по Ладэйра де Сао Франсиско и вошли под арочные своды внутреннего двора церкви Богородицы Снега, покрытого голубой майоликой, по которой летали синие ангелы, а мужчина с бородой, в плаще с капюшоном, подпоясанный веревкой, то таскал камни, то держался за лапу улыбающегося волка. На одной из майолик, вырываясь из неба, лучи пронзали ладони и ступни мужчины и оставляли в них раны.

– Святой Франциск любил госпожу Бедность, – сказал незаметно появившийся монах в сандалиях, одетый точь-в-точь как мужчина на картинках.

– А нас, отец, госпожа Бедность не спрашивает, любим ли мы ее, она же сама нас любит просто до смерти, – подмигнул Рожейро Карлуш.

Увешанный бусами, с кудрявыми волосами до плеч, в яркой майке и расклешенных штанах, он был вольным и ярким, как какой-нибудь тропический тукан токо или синий арара.

– Франциск свершил подвиг скитальчества, спал на холодных камнях, ел, что ему посылал Бог. Он восхвалял Иисуса Христа, желал отдать Ему себя на служение, и тот даровал ему кровавые раны в награду, – немолодой священник с залысинами и грустными голубыми глазами благоговейно прикоснулся кончиками пальцев к своим рукам. В этот момент за его спиной вырос еще один монах. Он был черный, молодой, с яркими, как будто натертыми соком ацеролы губами, и Карлуш не мог отвести от него глаз. Монах тоже украдкой поглядывал на Карлуша. Когда они наконец вышли на улицу, Кехинде на всякий случай спрятал руки в карманах и всю дорогу смотрел на свои ноги в шлепанцах. Госпожа Бедность любила их, но он хотел бегать и залезать на деревья, гладить волосы сестры и море, убаюкивать своего близнеца, и раны ему были совсем не нужны.

На следующий день вместо террейро они снова пришли в церковь, и, пока Карлуша не было, Кехинде остался со старым монахом.

– Эти сокровища могут совершать чудеса, – шепнул он, указывая на серебряные чаши и кости в стеклянных ящиках, и вместе они поставили свечку Марии, которая блестящим взглядом и длинными черными волосами напоминала богиню Океанов Емажу.

Раз в неделю рядом с полногрудой фигуркой, духом его умершей сестренки, мать ставила на домашнем алтаре голубую свечу и для Емажи. Не забывала она также и о желтой для Ошум, о белой для властелина всех голов Обатала и, конечно, о бело-красной для Шанго, властелина головы своего сына.

В церкви свечи из желтого воска пахли, как цветущие деревья, и медленно уменьшались. И Кехинде вспомнил, как на празднике, когда богине зажигали семь свечей прямо на берегу океана, он впивался взглядом в желтый, красный и синий свет огня, таивший зеленый стержень, ожидая секунды, когда пламя совсем погаснет. Он не мог понять, где то место, куда собирается все исчезнувшее.

Однажды утром монах подвел Кехинде к высокой чаше на постаменте, зачерпнул ковшиком воды и плеснул на него. Потом вытер его белым полотенцем и велел называться Рожейро. Увидев крестик под белой, тоже подаренной монахом рубашкой, мать сказала, что теперь он может любить нашего господина Иисуса, который и есть то же самое, что Обатала, и что она должна отнести священнику за его доброту немного яиц или, если получится, целую курицу. Все эти годы она откладывала крестины из-за того, что у нее никак не скапливалось достаточно денег. Даже не на саму церемонию, а на праздник по случаю, и теперь она была немного разочарована. Однако праздник, на который собралась чуть ли не половина фавелы, все-таки кое-как устроили, и все это было как нельзя более кстати, потому что соседская детвора уже объяснила Кехинде, что такого имени, как у него, просто не бывает.

Как-то раз, когда новоявленный Рожейро, вот уже час ритмично колотивший о стену монастыря мячом, помчался вслед за ним по тропе, в зарослях он увидел молодого монаха. Счастливо глядя вверх, с улыбкой на ярких губах монах как будто поджидал, когда же господин Ииусус и Обатала снизойдут к нему с небес, а на коленях перед ним покачивался Карлуш. Рожейро узнал его только по кедам и брюкам, – верхняя часть тела дяди была спрятана под рясой монаха. Чем быстрее двигался Карлуш, тем сильнее морщился монах. Вскоре он сильно зажмурил глаза, застонал, зарычал, и Рожейро, запыхавшись, с мячом под мышкой вбежал в церковь.

Священник вытирал тряпкой алтарь. «Сегодня я научу тебя первым буквам», – гулко сказал он, забирая у него мяч и кладя его на пол.

С того дня молодой священник тоже стал подшучивать над Карлушем, а Рожейро – всерьез побаиваться дяди.

Вот и мать подтрунивала над своим двоюродным братом, но, с другой стороны, когда прожорливых туристов не хватало, шут Карлуш помогал им деньгами, и тут ничего смешного уже не было. Не стала она долго думать и тогда, когда он предложил переехать из их деревянного барака на пригорок, в каменный. Там были все окна, туда провели уже даже воду, хотя сток работал отвратительно, а из кранов выползала разная нечисть и мыши шустрили так, что Рожейро удавалось иногда заловить какую-нибудь, чтоб напугать сестру. Теперь у них было почти две комнаты и даже что-то вроде передней. Правда, Карлуш решил, что с ними будет жить и его мать, а сам он поселится отдельно, но никто против этого не возражал.

Маньолия шила, как настоящая модистка, и одевалась бы как истинная леди, если бы жизнь не пошла так, как ей вздумалось пойти. С самого раннего утра она усаживалась у своего божка – лоснящейся от старости швейной машинки, подаренной ей полвека назад одной госпожой, у которой Маньолия работала по хозяйству и в которую до сих пор была жертвенно влюблена. Все теперь поголовно были заняты приготовлением приданого для сестры. Несмотря на появившегося Сезара, женщины все еще мечтали выдать ее за какого-нибудь туриста-американца. И эти приготовления закончились в победные сроки: две старые простыни, которые Маньолия превратила в одну новую, шикарное белое платье с подшитым, как и полагалось высокой модой, на руках подолом да пара юбок – все это ждало великого момента в большой красивой коробке, найденной сестрой в богатом районе. Рожейро же она смастерила костюмчик из самых лучших обрезков, прямо «как у маленького белого джентльмена».

У разбитой ревматизмом Маньолии, которая оставила палатку на площади своей любимой и единственной племяннице Северинье, было трое сыновей, и все трое – красавцы. Правда, младший, Карлуш, не походил на братьев. В детстве он казался нормальным мальчиком, помогал, как все, продавать маконью и проказничал, но уже с двенадцати лет начал откладывать на свое будущее. Никто точно не знал, каким именно оно будет, потому что он не хотел работать ни бандитом, как старший брат, ни грузчиком, как средний, и никем другим, но кое-кто, приметив его на пляже с туристами или в порту соседнего города с моряками, начинал догадываться о его талантах.

Рожейро старался не слышать этих издевок. Он любил дядю. Не чаял он души и в сестре, был добродушен к бабке, возился с племянником, но только мать оставалась центром его мира. Он приберегал для нее самые лакомые кусочки, нюхал ее запах, вороша ее вещи, незаметно целовал одежду и старался прижаться поближе, когда, закончив свои дела, она залезала в кровать, где у самой стены уже спали сестра с Сезаром. Когда Рожейро спрашивали, кем он будет, когда вырастет, он, не раздумывая, утверждал, что будет мамой.

«Какой у тебя любящий сын, Северинья», – пребольно щипали его за щеки соседки. А мать, горделиво и ласково обнимая своего малыша, предрекала, что вот, наконец, явился в мир настоящий мужчина, который защитит ее от всех неурядиц и злых сил. С трудом поверив, что Рожейро уже в шесть лет знает почти весь алфавит, когда сама она за всю жизнь научилась писать только свое имя, Северинья убедилась, что мальчик непременно принесет в семью счастье и благосостояние. «Моему сыночку явно сопутствует удача. Может быть, он станет бабалау или даже врачом», – кичилась она перед женщинами.

«Нет, я буду певицей, – как-то раз твердо сказал Рожейро. – Или, может быть, буду шить, как бабушка».

Пел он и правда так чисто и звонко, что женщины порой утирали слезы. Когда Маньолия с иглой в руке чертила в воздухе овалы и зигзаги вокруг какой-нибудь пестрой ситцевой тряпки или боролась со своей кряхтящей машинкой, из ее тучно покачивающегося тела вырывались хрипловатые напевы. Перебирая кусочки разноцветной тесьмы, постукивая катушками и наперстками в большой заржавевшей с краев коробке, он подсматривал за воздушной геометрией и вторил, нежно окаймляя глубокий, исполинский голос Маньолии. Соседки подходили поближе, заслушивались и вскоре пустились наперебой приглашать его петь на праздниках. Бабка же, подметив любопытство своего любимчика, сперва для смеха, а дальше и с рвением решила научить его мастерству. После неизбежных трусов и шортов они, распоров ее любимое, теперь уж слишком узкое платье, смастерили вместе еще одну юбку для сестры. Покрутившись в ней перед зеркалом, под общий хохот он напялил в придачу браслеты и разноцветные бусы, которые сестренка собирала себе из цветных валяющихся на земле семян, и просто влюбился в свое отражение!

Когда через несколько дней в платье и в туфлях матери он проковылял по улице, все опять веселились. Вот-вот должен был грянуть карнавал, повсюду играли фрево[73], и идея переодевания парила в воздухе. К тому же он был жутко хорошеньким. Каштановые длинные волосы обрамляли шоколадное личико с правильными чертами и огромными пульсарами глаз, и многие, даже когда он был в штанишках, принимали его за девочку. Но после того как он надел белый наряд матери в Страстную пятницу, бабка нажаловалась Северинье. Да, приходилось признать, что в нем, во всяком случае пока, не было ничего от воинственного Шанго или хотя бы просто от его собственного отца. «Он устроил это не иначе, чтоб рассмешить нас с тобой и соседей», – защищала Северинья мальчика перед теткой, поддав все же на всякий случай своему Рожейро хорошенько по заднице и оттрепав, как водится, по щекам.

То, что Рожейро предпочитал игре со сверстниками проверенную компанию сестры, бабки или просто одиночество, если уж нельзя было пойти в террейро или церковь, матери скорее нравилось, если вообще у нее оставалось время хоть на какие-то чувства. Обычно она старалась просто не свалиться от усталости и не заснуть где-нибудь по дороге. Кстати, последнее время мать Карлуша и Северинья не очень-то поощряли общение между Рожейро и дядей. «Пакостник Эшу, – говорили они, – внедрился в его голову», но, поразмышляв и посоветовавшись, все-таки взяли у Карлуша денег на школу для мальчика.

Безусловно, он был самым способным и тихим ребенком из фавелы, – решили учителя. Бабка неустанно ставила свечку своему святому Антонию, когда кто-нибудь соглашался проводить ее, наряженную в белое платье и шляпу, обвешанную бусами из ярких семян, в церковь, а мать страстно благодарила близнечную деревянную фигурку и, конечно, Шанго. Обе они ожидали невероятных чудес от своего солнышка. И нечто неожиданное действительно произошло.

Ему исполнилось десять лет, и, кажется, именно с этой даты он окончательно предпочел компанию мальчишек, которых Маньолия не хотела пускать даже на порог. Купались до умопомрачения, слушали украденный в баре транзистор, вместо хлеба жевали ломти фрукта пао, дрались, играли в карты на мелкие деньги, которые вечерами добывали у прохожих, чтоб полакомиться кокосовыми сластями и пиколé – ледышками замороженного сока. Разносили марихуану ребятам постарше и для важности покуривали сами, а когда стали нести караул у дома патрона, Пауло даже получил старый пистолет, который, впрочем, был безнадежно сломан. Родители Пауло куда-то уехали и обещали скоро его забрать. Пока они откладывали этот день, он ждал их на улице вместе с несколькими другими мальчишками, которые уже никого не ждали. Их яркие летучие змеи парили над фавелой. Все знали, что на улицы без змеев лучше не соваться: так малышня посылала знак, что заявилась незваная гостья полиция.

Когда всей развеселой бандой они пошли прогуляться к кварталу, где вечно толпились мужчины, ему было почти двенадцать. Жозе предложил сброситься на троих, и они вошли в низкую, подслеповатую комнатушку, где на кровати сидела крупная госпожа чуть моложе его бабки.

Сперва она не хотела стараться для них, но потом, развеселившись, показала им тяжелые груди с синими прожилками и растяжками. «Можете потереться о мою киску, – решила она, оглядывая каждого, после того как по ее приказу они сняли портки. – На то, чтобы внутрь, – у вас слишком мало, дикобразики, да и не стоит, вы еще молокососы, а ко мне сегодня заходил один с триппером». Жозе и Пауло согласились и «кончили», как они выражались, сразу и одновременно. «Ничего, – успокаивали его окрыленные друзья, – в следующий раз мы вздуем их сразу всех вместе во все дыры».

Однажды, взглянув на свое отражение в море, он понял, что бесконечно и, может быть, непоправимо несчастлив. В тот день хоронили бабку. Она хотела, чтобы ее непременно отпели в церкви, как положено, и эстет Карлуш выбрал Богородицу Снега. К удивлению всей большой семьи, именно он занялся организацией похорон и не поскупился ни на роскошную службу, ни на поминки по матери. В церкви было темно, но старый священник сразу узнал Рожейро. «Возрадуйся, отрок, смерть не разлучила вас, а лишь приблизила», – обнял он Рожейро за плечи, и мальчик заметил, что теперь они были почти одного роста.

Покойница была явно любима. Толпа черных старух в сопровождении внуков и даже молодые женщины, что стряпали когда-то вместе с ней на центральной площади, все три ее сына с семьями и, конечно, Северинья с детьми поставили в этот день свечи. От их запаха Рожейро несколько раз тихонько чихнул. Поодаль от остальных, сгорбившись на скамье, плакал Карлуш. Уж сегодня никто не стал бы упрекать его в том, что он баба. Длинные волосы закрывали его лицо и падали на колени. Из-под коротких брюк виднелись багровые ссадины и синяки. Сейчас не время было рассуждать о таких мелочах, но кто-то, видимо, опять решил проучить Карлуша. А если кто-то другой только и ждал, как некоторые сердобольные, как бы наехать на приличных людей с упреками, то друзья его старшего брата были славными парнями и никто из них не собирался попадать в движущуюся мишень, хотя никто и не стал бы судить их за это: когда мишенью оказывается нечто подобное, речь идет лишь о невинном развлечении. Несколько недель назад они просто немного выпили, и их было чертовски легко рассмешить. Брат был доволен. «Может, хоть это его образумит, – рассудил он, – в любом случае хуесос не будет мне показываться какое-то время на глаза». Но получилось иначе, и теперь в церкви все трое сдержанно обнялись и вместе с шурином среднего брата слаженно понесли гроб. Все братья были рослыми, и гроб все время накренялся с угла шурина.

За воротами кладбища Рожейро рванулся вперед и вниз, вниз, вниз без оглядки, пока не рухнул на белый песок. Барабанило в голове, и ветер все еще свистел в ушах. Но как только угомонилась кровь, непрерывная гулкая воркотня колокольного звона начала снова сотрясать его изнутри. Сев на ноги, он наклонился к морю и замер в позе эмбриона. Из темной воды на него смотрело злое, сумрачное, под стать вечеру, лицо подростка.

Машинку Маньолии быстро продали, бусы и браслеты достались сестре, два платья и юбку взяла себе мать. Ему отдали бутылек от духов, которые когда-то, давным-давно, подарила юной Маньолии ее госпожа. «Если будешь хорошо пахнуть, жизнь тебе всегда улыбнется», – поговаривала она.

Убежав, как в детстве, на заброшенное кладбище, на котором закапывали мертвых псов, Рожейро отвинтил стеклянную пробку и закрыл глаза. Хотя было еще далеко до дня Мертвых, он стал терпеливо ждать и только к вечеру среди листвы смог различить высокую молодую девушку. То ли свет луны отблескивал от листьев так ярко, то ли она и правда грустно улыбнулась ему. Рожейро собирался спросить ее о чем-то важном, но вдруг совершенно забыл о чем.

Вскоре на одном из праздников в террейро в него вошел Santo Bruto, злой дух. Он упал на спину и, пока мать святых не велела отвести его в маленькую комнату, катался по земле.

Ничто здесь не изменилось. У алтаря среди живых от пламени теней замерли священные камни, покрытые накидками с красивыми вышивками. Вечером мать святых рассудила, что он наверняка был оседлан Ошум, и его оставили спать в комнате для будущих детей святых. Почти три месяца он играл в игрушки и стеклянные шарики, словно дитя, и если бы вздумал уйти, о нем оповестила бы звонкая цепь на щиколотке. Только однажды его вывели за территорию террейро. В ту звездную ночь малая мать орудовала, надраивая его черным мылом у священного источника. Кожу лизала скользкая поверхность, блестела вода, и в отражении он не узнал самого себя.

На его обритой голове и лице засыхала сукровица с прилипшими перьями. Его тело поливали тайными отварами из трав, обливали кровью барана, рисовали священные знаки белой глиной, синей и красной краской, шептали в уши заклинания, запеленывали в белые простыни, и он, как и две другие будущие дочери святых, лежал в них, словно куколка, ждущая момента, чтобы вылупиться и вылететь из прошлого яркой красавицей.

Когда наконец, обретя новое имя, он танцевал в желтом платье перед всеми прихожанами, не было в тот момент в мире более любящей и любимой дочери богини.

Солнечный цвет и жаркая любовь доставались от нее Рожейро, и к своему имени он мог теперь прибавить также ее, став Рожейро де Ошум. Но, хотя он строго соблюдал все запреты и обязанности, со временем магия стала ослабевать. К тому же постоянно возникала проблема, где именно ему встать – с той стороны, где мужчины, или же, как ему хотелось, – с женской, и постепенно он опять ощутил себя потерянным в слишком жестком и непонятном для него мире.

Его отец был белым, а мать, как и почти все остальные вокруг, – черной. Он знал несколько слов на языке йоруба, помнил имена тех же богов и танцевал так же, как и его давние предки, которых когда-то, купленных з