Book: На крестцах. Драматические хроники из времен царя Ивана IV Грозного



На крестцах. Драматические хроники из времен царя Ивана IV Грозного

Фридрих Горенштейн

На крестцах. Драматические хроники из времен царя Ивана IV Грозного

Писатель и история

К первой публикации в России «Избранных сцен» из романа-драмы Фридриха Горенштейна «На крестцах»

Лишь тогда, когда России удастся исцелить свои исторические язвы, бытовые, политические и экономические гнойники, берущие начало в XVI веке, западноевропейские идеи не будут служить солью, эти язвы травящей.

Ф. Горенштейн

В конце 2001 года, будучи уже смертельно больным, Фридрих Горенштейн в последний раз был в Москве. И он сказал тогда в интервью Анатолию Стародубцу: «…в американском издательстве уже на подходе 800-страничный роман-пьеса “На крестцах” об Иване Грозном, написанная на языке того времени. Труд многих лет жизни. Жаль, что этого не прочтет российский читатель, для которого все это и писалось».

Для пессимизма у Горенштейна было достаточно оснований. За десять предыдущих лет у него в России вышла только одна книга – роман «Псалом». Его игнорировали. За год до интервью «ЭКСМО», издавшее «Псалом» отдельной книгой, отказалось переиздать роман «Место» по причине «слишком большого объема»… И вот спустя 15 лет россияне могут наконец начать знакомиться с адресованным им (как, собственно, и все творчество Горенштейна) романом-драмой со старинным названием «На крестцах» (современным эквивалентом названия было бы «На перекрестках» или «На перепутьях»). К сожалению, это, как и многое другое (переиздания книг, экранизации, мировая премьера любимейшего произведения автора пьесы «Бердичев»), происходит уже после смерти ушедшего из жизни в 2002 году автора.

Мегадрама «На крестцах» заканчивается монологом летописца – дьякона Герасима Новгородца: «…Земля уж не выносила злодейств царя Ивана-мучителя, испуская благостные вопли, тихо сама о беде плакала. (Некоторое время молча пишет.) Однак пособил Бог, царь отвращался еды и отринул, жестокое свое житье окончив. Давно писал сие, ныне уж оканчиваю написание многогрешною рукою своей. Еще одна последняя епистолия, и летопись окончена моя. (Пишет.) …Сия книга грешного чернеца, дьякона Герасима Новгородца, писана его скверною рукою. Прости меня, Бог. Слава свершителю Богу! Аминь! (Оканчивает писать и ставит точку.)»

Думаю, что и сам Горенштейн в момент написания этого последнего монолога, так же как и его герой, испытывал радость и облегчение по поводу окончания многолетнего труда.

Герасим Новгородец не выдуман Горенштейном, он существовал реально. Но для того чтобы он, как и другие исторические личности, стал реальностью для читателя или зрителя будущего спектакля (что в случае с «На крестцах» вполне возможно), нужен автор, его воображающий, в него перевоплощающийся. У Горенштейна в «На крестцах» не меньше сотни действующих лиц, и все они (монархи, военачальники, придворные, священнослужители, простой народ) зримы, объемны – литература и драматургия сценариста-мастера Горенштейна с его любовью к подробностям и деталям – это всегда 3D, если выразиться современным кинотермином, а то и 4D. Перевоплощаясь в своих героев, Горенштейн их как бы рождает их из себя заново и сопровождает по жизни, пытаясь увидеть и ощутить их изнутри. Это и есть художественность. А «в художественности дна нет, как в открытом космосе», – написал однажды Горенштейн. В «На крестцах» перед нами предстает, можно сказать, бездонный «русский космос».

Читателю этой книги предстоит глубоко погрузиться в русскую историю. Для чего? На это каждый может и должен ответить для себя сам. Можно сделать это, например, просто проявляя интерес и доверие к писателю, автору знакомых уже великолепных произведений, таких как «Искупление» или «Зима 53-го года»… А вот зачем это путешествие во времени предпринял сам Горенштейн? Какое послание российскому читателю содержит этот труд?

Осенью 1991 года Горенштейн впервые приехал в Москву после 11 лет эмиграции. Бравший у него тогда интервью Виктор Ерофеев спросил: «Ты живешь сейчас с немецким паспортом, в Берлине, и как ты себя ощущаешь, каким писателем: еврейским, русским, немецким?»

Ни один из трех предложенных ответов на этот шутливый и одновременно провокационный вопрос Горенштейну не подходил. Он сказал: «Я не знаю. Мне трудно сказать. Я думаю, что лучше всего сказать, что я специалист по России и специалист по Германии».

На самом деле на вопрос, русский ли он писатель, Фридрих Наумович Горенштейн ответил своим творчеством. Ответил, написав в Берлине без каких-либо договоров с издателями или с театрами две драмы из русской истории, отдав им более 10 лет жизни, – пьесу о Петре Первом «Детоубийца» и предлагаемую ныне вниманию читателей мегапьесу «На крестцах» об Иване Грозном.

Кто еще из современников отважился на такое?

Пьеса Горенштейна «Детоубийца» была в России поставлена в пяти театрах. Писалась ли в расчете на будущую постановку предлагаемая читателю хроника «На крестцах»? Нет, конечно, но писатель, несомненно, мечтал увидеть своих героев на подмостках русской сцены. В одном из писем Лазарю Лазареву сетуя на «разрастание» текста в процессе работы, он замечает: «Для сцены надо будет сокращать вчетверо».

Из письма Ф. Горенштейна Л. Лазареву:

25.4.90 «Уже несколько лет занимаюсь я материалами по Грозному.

Хотел бы Вас спросить – нельзя ли приобрести книгу – “Памятники литературы древней Руси. Вторая половина XVI в.” Москва. Художеств. лит. 1986. Общая редакция Дмитриева и Д. Лихачева. Ф. Гор.»

21.6.90 «Нет ли у Вас кого-либо из людей, близких Д. Лихачеву? Мне бы надо добыть ксерокс по нескольким небольшим работам, на которые Лихачев часто ссылается, но найти я их не могу. Это завещание Ивана Грозного 1572 года. Это текст “Канон Ангелу Грозному”, который Ив. Грозный подписал псевдонимом “Парфений Уродивый”. Это церковные службы Ив. Грозного. А так же сочинения сына Ив. Грозного – Ивана. Житие Святых. Например, “Житие Дмитрия Прилуцкого”. Работы эти считаются второстепенными, не политические, но они важны для меня, потому что личные для моих героев. (Если когда-нибудь у меня дойдут руки и они станут моими героями.) Дело это не срочное. Но вдруг случайно представится возможность».

И еще одно письмо того же года:

30.11.90 «Я взвалил на себя непомерный труд (или, может, возраст уже сказывается?). Три года изучал материал по Грозному. Уж больше месяца пытаюсь начать, но все не получалось, все не то. Написал уже несколько раз первую сцену и выбрасывал. Теперь как будто нашел, но что будет дальше – не знаю.

Я мог был написать за это время одну-две книги.

Однако романы в русской литературе есть и есть даже неплохие. А пьесы о Грозном нету (пьеса А.К. Толстого – школярское изложение)».

Из письма от 1.6.92: «Я трудно работаю над Грозным. Окончил первую часть в прошлом году и треть второй части в этом году. Все расползался за счет риторики. Время было очень риторичное. Без риторики пропадет аромат».

Здесь зафиксирована первая попытка Горенштейна написать вроде бы уже сложившуюся в голове пьесу, точнее, по первому замыслу, две пьесы – театральную дилогию.

Позднее Горенштейн отказался от написанного и в 1994 году начал писать заново. Со второй попытки ему удалось завершить сочинение мегадрамы.

Вопрос, будет ли его хроника интересна театрам или кино, был для Горенштейна, конечно, второстепенен. Двигало им то, что он видел в современной ему России продолжение ее давней истории, в которой царствование Ивана Грозного он считал ключевым, корневым периодом. О своем понимании времени Грозного Горенштейн высказался в 1991 году в том же интервью Виктору Ерофееву.

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ. Ну так, традиционно, ты веришь в Россию, или тебе кажется, что это – про́клятое место?

ГОРЕНШТЕЙН. Это неправильная формулировка. Что значит «веришь в Россию или не веришь» – это говорили так называемые национал-патриоты: «В Россию можно только верить».

Я думаю, что Россия встанет. Только она должна (будет) отказаться от каких-то важных своих костылей. Прежде всего, арифметика должна быть другой. Мне не нравится арифметика в 72 года (время правления коммунистов. – Ю.В.). Это 450 лет. Это структура 450-летней давности, и это очень важно.

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ. То есть 72 года – это болезненный момент, но все эти болезни начались гораздо раньше.

ГОРЕНШТЕЙН. Гораздо раньше. Как раз Калита, как раз период Ивана Грозного, когда страна могла сложиться совсем по-другому. И конечно же, что за тема «Ивана Грозного»? Это победа одного образа жизни над другим образом жизни. Это победа московского монголоидного кочевого образа жизни над новгородско-псковским образом жизни эгоистически-индивидуальным.

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ. И гораздо более свободным…

ГОРЕНШТЕЙН. Свободным и умелым, ничем не отличающимся от Запада. И вот три века потомки Калиты ломали хребет этой России, и сломали ее только к концу царствования Ивана Грозного. Отношения между монголоидной Москвой и Новгородом было такое же, как теперь отношение между Россией и Литвой. Они завидовали, они ненавидели. Они старались там поселиться. Они всячески переселяли новгородцев и псковцев куда-то в глубинные места… То есть мы узнаем современные проблемы. Мы подошли опять к проблемам, которые существовали 450 лет назад.

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ. Значит, для России важно вернуться что, к новгородскому вече или к чему?

ГОРЕНШТЕЙН. Нет, не к новгородскому вече, а к образу жизни эгоиста, образу жизни индивидуалиста…

ВИКТОР ЕРОФЕЕВ. Европейскому образу жизни?

ГОРЕНШТЕЙН. Тому образу, который существовал до того, как Калита создал это государство.

Это сказано уже после нескольких лет изучения материала и первых проб. То есть формулы Горенштейна не умозрительны, а возникли в процессе работы.

Но Горенштейн, изучая горы исторических документов и книг и обретая свое видение целого, не подверстывает драму под это свое видение событий, видение истории. Он следует за «бегом времени». В этом одна из причин разрастания текста в процессе написания.

Предпоследнее крупное сочинение Фридриха Горенштейна «На крестцах» – это хроника жизни России в последние 14 лет правления Ивана Грозного с декабря 1569 года. Как и в его драме «Детоубийца» о Петре Первом, герои говорят языком весьма приближенным к речи описываемого времени. Это было очень важно для писателя.

Помимо большого значения для него подлинности речи героев, Горенштейн говорил, что в романной форме ему бы не удалось достичь стилистического единства, так как речь героев находилась бы в конфликте с современным языком повествования и в результате получился бы кич. Поэтому Горенштейн и отказался от повествования, от романа, и выбрал чистую драму.

Повторю, что работа над «На крестцах» тяжело далась автору. Хроника этой работы хорошо отразилась в его письмах Лазарю Лазареву. Вот два последних упоминания:

1995–1996 «Я все не могу вылезти из Грозного. (А.К. Толстой тоже возился с Трилогией семь лет.) Впрочем, уже в этом году надеюсь вылезти хотя бы вчерне».

15.7.96 «Я продолжаю работать над Грозным. Над эпилогом. Но это еще страниц 50. А всего будет страниц 600–700 (Горенштейн как-то по-своему вычислял количество печатных страниц. – Ю.В.), хоть надеюсь сократить. Роман-пьеса».

На последние «50 страниц» ушло еще полгода работы. Свой многолетний труд Горенштейн завершил в марте следующего 1997 года. Текст уместился на более чем 1600 рукописных страницах, дав в итоге чуть больше 1000 страниц книги.

Параллельно с работой над «На крестцах» (подготовкой и написанием первого варианта) Горенштейну удалось написать также и немало другого, в основном рассказы, повести и сценарии. Последние в основном ради заработка, но Горенштейн просто не умел «халтурить», и кинопроза его всегда была высочайшего качества.

Однако в течение двух с половиной лет второй попытки написания «На крестцах» Горенштейн ничем другим уже не занимался.

Закончив «На крестцах» и не надеясь при жизни увидеть книгу напечатанной в России, Горенштейн в том же последнем московском интервью 2001 года, отвечая на вопрос, чем особо дорого ему это произведение, рассказал Анатолию Стародубцу:

«Там среди прочего есть очень важный для меня эпизод. Во времена Грозного рядом с Кремлем на Варварке (на том месте, где теперь церковь) была установлена Варварина икона, написанная Андреем Рублевым. Но позже ее подновлял некий Алампий, который завидовал и ненавидел Рублева. Из мести он пририсовал на внутренней деке рублевской иконы черта. Никто этого видеть не мог. Но фактически получалось, что прихожане многие годы молились и черту тоже. Только юродивый Василий Блаженный каким-то шестым чувством это уловил и на глазах изумленной публики несчастную икону разбил. За это толпа его растерзала».

Был ли сам Горенштейн человеком, иногда догадывавшимся или знающим, где таится невидимый для других черт? Блаженным он не был, а вот пророком его величали между собой многие, знавшие его.

Как оценить написанное Горенштейном в «На крестцах»? В чем разница в подходах к событиям прошлого историков и писателя?

Мне как-то довелось услышать от философа Александра Пятигорского следующее высказывание:

«Я просто думаю, что, говоря об истории, люди смешивают две вещи: ход событий, который они могут знать или не знать, и второе – человеческая идея об истории, которая может вообще не иметь никакого отношения к ходу событий, это просто стойкая привычка сознания рассматривать какие-то факты как исторические. Я думаю, что наука история, конечно, строго говоря, имеет дело, прежде всего, с сознанием, а не с такими, казалось бы, природовидными событиями. И очень трудно, конечно, убедить в этом историка, для которого есть некая абсолютная историческая объективность. Хотя многие историки стали понимать, и даже раньше понимали, что история – это подход к событию, а не сами события. Это способ нашего мышления о событиях, который мы называем историей. Есть много древних культур, которые, наблюдая события, никогда не наблюдали их исторически. Были культуры древние, где людей никогда не интересовало, что было до и что было после. Мы же универсализируем наш исторический подход, считая его абсолютным».

То, что история и ее интерпретации то и дело становятся предметом для манипуляций в политических целях, мы видим в наши дни и, несомненно, будем видеть и далее. И в самом труде Горенштейна, в его финале мы видим, как пишется официальное житие Ивана Грозного, пишется под строгим присмотром власти, пишется по канонам жития святых, то есть не считаясь с фактами реальной жизни и деятельности царя. Но есть, однако, еще и Герасим Новгородец.

Один из ярких примеров описанной попытки политики кроить и интерпретировать историю в угоду своим интересам в прошлом был явлен в беседе Сталина с Эйзенштейном по поводу первой серии фильма о все том же Иване Грозном. Беседу записал присутствовавший на ней и участвовавший в разговоре исполнитель роли Грозного Николай Черкасов. Причем не только Сталин, но и Жданов с Молотовым высказывались на тему, как именно надо изображать то или иное историческое явление, в частности опричнину.

«Сталин. Вы историю изучали?

Эйзенштейн. Более или менее…

Сталин. Более или менее?.. Я тоже немножко знаком с историей. У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамена и уходить с войны, – образовалась регулярная армия, прогрессивная армия. У вас опричники показаны как ку-клукс-клан.

Эйзенштейн сказал, что они одеты в белые колпаки, а у нас – в черные.

Молотов. Это принципиальной разницы не составляет.

Сталин. Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе.

Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния. В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены отклонения и неправильности. Петр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России. Еще больше допустила его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы.

Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин – второй».

В конце беседы Сталин, можно сказать, «проговорился», дав свой собственный, личный взгляд властителя на фигуру Грозного.

«Сталин. Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее».



Не скажу за Сталина или Эйзенштейна, а вот о Горенштейне историк Ирина Щербакова, хорошо знавшая творчество автора «На крестцах» и его лично, сказала с убежденностью: «…у него был безусловно дар погружения в историю».

Уже начав собирать материалы для Грозного, Горенштейн в повести «Последнее лето на Волге» (1988) пишет: «И вот в наше итоговое время принудительно, рукотворно слились в русском море славянские ручьи, образовался огромный искусственный водоем-океан, который мелеет и иссякает. Особенно же мелеет и иссякает русская жизнь, русский национальный характер. Мелеть он начал не сегодня, не вчера, не позавчера, а более чем четыреста лет назад, когда был избран принудительный, рукотворный поворот чужих ручьев и рек в русское море. Понять это до конца может не взгляд изнутри, не русский ум, а скорей орлиный взгляд сверху, внешний взгляд Шопенгауэра или Шекспира, а то и скромный взгляд со стороны таких пасынков России, как я…»

Горенштейн был свободен от каких бы то ни было идеологических установок и табу. Он следовал своему дару и чутью.

В эссе «Лингвистика как инструмент познания истории» (1993) Горенштейн изложил свое кредо в подходе к изображению исторических событий:

«…На мой взгляд, литератор, обеспокоенный современностью и желающий изучить и восстановить ее исторические корни, должен забыть о своих идеологических и философских пристрастиях, так же как и археолог, осторожно снимающий верхние слои и добирающийся все глубже к нижним, или как аморальный гробокопатель, будоражащий мертвых. Да, я бы сказал, в подобной работе надо забыть даже о морали. Мораль необходима в истории живой, в истории мертвoй, в истории “обратного хода” надо попытаться взять за образец аморализм “чистой сердцем” природы. Ибо только та история правдива, в которой о мертвых, кто бы они ни были, не боятся говорить плохо, вопреки пословице. Но и не стараются использовать безответность мертвеца, чтобы пнуть его ослиным копытом. Особенно когда мертвецу-империи 450 лет.

В драме “Детоубийца” из петровской эпохи, оконченной мною в 1985 году, и в диалогах из времен Ивана Грозного “На крестцах”, над которыми уже несколько лет продолжается работа, я стремлюсь использовать для познания исторических фактов лингвистику эпохи, причем не только по проверенным источникам, но часто по мифологии и фольклору. Пытаюсь через слова, произносившиеся давно истлевшими устами, ощутить живую суть послемонгольской России, крестьянской Азии, упорно, с энергией, со страстью отрицающую торгово-промышленную Европу».

Писателя Горенштейна в людях и ситуациях всегда интересовали подробности, даже самые мельчайшие. И результат его труда в «На крестцах» поражает – такого полного собрания поступков, помыслов, взглядов, страстей и фобий Ивана Грозного до Горенштейна явлено не было. И все это в драматической форме, в действиях. Исчерпывающий портрет. Международная политика, войны, и наряду с этим убийства, совершаемые царем лично, казни, изнасилования, садизм, 8 жен, 1000 других женщин… И при этом подлинный интерес царя к науке, к книгам, к мудрости… Но еще больше к властвованию с учетом рекомендаций Макиавелли, которого читал и Сталин. Борьба Бога и дьявола, клубок противоречий в душе этого человека. Странности на первый взгляд: при всем его стремлении возвысить Россию и оградить ее от иноземных влияний, мы видим его тягу к Западу, стремление влить Россию в Запад. Иван Грозный прожил 53 года, из них 50 лет он был на троне. В событиях последних 14 лет царствия, отраженных в пьесе Горенштейна, мы видим царские победы и поражения в войнах, его ум и одновременно его трусость и малодушие, например готовность бежать от опасности пленения крымским ханом в Англию, бежать, прихватив с собой свои сокровища. Мы видим его попытки жениться в девятый раз (церковь дозволяла монарху только два брака) – на английской принцессе, а до того – на сестре польского короля и многое другое…

Историка всегда может опровергнуть другой историк. Но историку не под силу опровергать талантливого писателя или драматурга. Горенштейн явил нам свою историю периода Грозного. И дал он нам ее не умозрительно, а чувственно, с поистине шекспировским размахом. С такой же художественной силой и убедительностью.

Например, царь Иван, показанный как садист, как закоренелый грешник, сочувствия не вызывает, кроме одной минуты, одной сцены. Это момент, когда он осознает, что скорее всего непреднамеренно убил родного сына и уничтожил таким образом своими руками вожделенную возможность продолжения династии. И в перевоплощении в эту минуту Фридриха Горенштейна в Грозного автор заставляет нас вопреки всему пожалеть этого изверга. В таких чудесах восприятия проявляется высочайшее мастерство и талант автора.

В нескольких сценах дано незримое, но явственное присутствие дьявола, о котором герои нередко рассуждают. Дьявол здесь не материализуется, как в снах героя в имеющем немалое сходство с «На крестцах» сценарном повествовании Горенштейна о Тимуре – Тамерлане. Но дьявол, повторюсь, присутствует, хотя и незримо, и некоторые герои, например обуреваемый гордыней завистник Андрея Рублева художник Алампий, да и сам Грозный присутствие дьявола чувствуют, и эти ощущения героев благодаря мастерству Горенштейна передаются читателю.

Горенштейну удались также и многие массовые сцены – народные и батальные, например оборона Пскова.

Вообще же лучшие сцены мегадрамы Горенштейна не уступают по мастерству шекспировским хроникам.

При понимании Горенштейном истории России после конца царствования Грозного как 400 лет своеобразного застоя, саму жизнь при Грозном он рисует многообразной на всех уровнях и в массе подробностей.

«На крестцах» начинается с разгрома Грозным Новгорода и Пскова, а заканчивается уже после смерти самодержца, в дни царствования его слабоумного сына Федора, при реальном правлении Бориса Годунова. Но в финале сочинения Горенштейна на первый план выходит не новый царь Федор и его приближенные, не Годунов, а Василий Блаженный, блаженная Анница (яркий образ, рожденный творческой фантазией Горенштейна) и летописец Герасим Новгородский.

Горенштейн в своем творчестве показал себя незаурядным и ни на кого не похожим драматургом. Лингвистический подход привел его к созданию трех монументальных речевых фресок разных исторических эпох – пьес «Бердичев», «Детоубийца» и мегапьесы «На крестцах». Совсем недавно в московском театре «Мастерская Петра Фоменко» состоялась мировая премьера первой пьесы Горенштейна «Волемир». Ждет своего открытия русским театром его мощнейшая пьеса «Споры о Достоевском». Станет ли материалом для театра, кино или телевидения эпопея «На крестцах», мы не знаем, но прекрасно, что она наконец приходит к русскому читателю.

* * *

И в заключение несколько заметок об издательской истории книги. Тому, что мы вообще можем сегодня издавать, а читатель читать «На крестцах», мы во многом обязаны берлинскому биографу Горенштейна Мине Полянской и ее семье и нью-йоркской издательнице, к сожалению, уже ушедшей из жизни, Ларисе Шенкер. Мина Полянская рассказывает:

«У Фридриха Горенштейна был нечитаемый почерк, а к концу жизни стал абсолютно неразборчивым. Писатель попросил нас, своих друзей (меня, моего мужа Бориса Антипова и сына Игоря Полянского), записать текст рукописи “На крестцах” на магнитофон, на что мы, несмотря на трудности исполнения такой записи (800 страниц!), дали свое согласие… Текст об Иване Грозном, предназначенный для издания в руководимом Ларисой Шенкер нью-йоркском издательстве “Слово-Word”, мы записывали по выходным дням в течение двух лет!

…Параллельно с записыванием текста велась еще одна трудоемкая работа. В Берлине был нанят оплачиваемый “Словом-Word” специалист, который записывал частями текст с аудиокассет, создавая компьютерный вариант. Распечатанные “куски” текста Фридрих Горенштейн проверял, а затем отправлял Ларисе Шенкер по почте кассету компьютерного варианта и распечатанный, проверенный, выправленный его, Горенштейна, рукой текст. Однако и на этом текстологическая работа не считалась завершенной. Лариса Шенкер после второй проверки отсылала тексты Горенштейну на вторичную проверку. Горенштейн вновь просматривал его, а затем как окончательный вариант отсылал Ларисе Шенкер».

(Отрывок из книги «Берлинские записки о Фридрихе Горенштейне». СПб., 2011)

Отдавая должное самоотверженности семьи Мины Полянской и издательницы Ларисы Шенкер, нашедшей в США грант на издание этой книги, равно нельзя не сказать, что, тем не менее, книга вышла с сотнями опечаток, часто с искажениями смысла написанного… К сожалению, по причинам, не зависящим от готовивших нынешнее переиздание, в их распоряжении, кроме книги, изданной в Нью-Йорке, и рукописи, хранящейся сейчас в архиве писателя в Бремене, не оказалось ни дискет, ни компьютерных распечаток.

Но то, что есть, есть, а то, чего нет, нет. Редакторы нынешнего издания проделали кропотливую текстологическую, изыскательскую и корректорскую работу и надеются, что книга будет больше соответствовать авторской версии текста. В силу заранее оговоренного ограничения объема, мы отобрали для нынешнего издания лишь 63 сцены из 142, дав в нужных местах краткое описание не попавших в этот выбор сцен. В связи с этим мы в основном отложили на будущее описание батальных эпизодов или эпизодов слишком риторических. К сожалению, из-за этого пришлось оставить за пределами нашего издания еще многие драматические удачи и красоты, созданные пером Горенштейна, хотя все сцены написанной Горенштейном мегадрамы заслуживают внимания читателей, а равно и интерпретации в театре, кино и на телевидении. Но издание полного текста – дело пусть, может быть, и недалекого, но будущего.

Огромную благодарность издатели, составители и редакторы хотят выразить веб-дизайнеру нью-йоркской книги Богдану Бурмичу, у которого чудесным образом сохранилась верстка книги, избавив нас либо от необходимости сканировать текст в 1065 страниц, либо от трудоемкой задачи набирать ее заново. И то и другое привело бы скорее всего к появлению новых ошибок в тексте, которых из без того было предостаточно.

В самом начале своего эссе 1993 года «Лингвистика как инструмент познания истории» Горенштейн написал: «Почти десять лет тому назад, с конца 1983 года, периода для истории ясного и неподвижно-застойного, мной вдруг начал овладевать “исторический невроз”. Так в тяжелый душный день хочется ветра, беспокойства, неопределенности. Из этого чувства родился замысел драмы о петровской эпохе, судьбоносной для России и для Европы».

Этот «исторический невроз», принесший свои творческие плоды, растянулся у писателя на всю последующую жизнь.

Юрий ВекслерБерлин, 17.12.2015

Фридрих Горенштейн

На крестцах

Драматические хроники из времен царя Ивана IV Грозного в шестнадцати действиях, ста сорока двух сценах (сцены, не включенные в настоящее издание, обозначены курсивом)

Биография Ивана Грозного невозможна. О нем мы знаем мало.

Историк Платонов

Холодный пепл мертвых не имеет заступника кроме нашей совести.

Историк Карамзин

Действие первое

Сцена 1

Тверь. Тверской Отроч Монастырь. Келья бывшего митрополита Филиппа, полутемная и тесная. Филипп шепчет молитву. Входят два монаха

Первый монах (умиленно). Филипп святитель, воздевши руки, на псалмопении божественном стоит.

Филипп (оглядываясь). Иноки, а чего придоша оба, коли я на молитве стою?

Второй монах. Святитель благословенный! Царь Иван Васильевич ныне был в Твери и, по слуху, сюда, в Отроч монастырь, вознамеривается.

Первый монах. По дороге идучи в Тверь, царь повелел Малюте Скуратову к нам в Отроч монастырь, к тебе, опальному, наведаться.

Второй монах. Оттого, святитель, повинны мы вновь одеть на тебя оковы, чтоб не опалился государь на нас и не погубил нас самих смертными муками. Ибо государь повелел тебя по рукам и ногам и по чреслам наитягчайшими веригами оковати, повелел в твердые затворы и замки заключити и так держати. Мы ж, стражи твои, любя тебя, преподобного, то царское повеление порушили, от оков избавивши да поклавши их рядом. (Монахи берут оковы и надевают их на Филиппа.)

Первый монах (плача). Прости, святитель.

Филипп. Не плачьте, иноки. Исполняйте.

Второй монах (плача). Как же не восплакать, не возрыдать, не припасть к коленам твоим, святителя, исполняя по нужде веление прегордой власти?

Филипп. Иноки, пошто царь в Тверь пришел?

Первый монах. Святитель благословенный, меж Рождеством и Крещением избрал царь и великий князь Иван Васильевич время, чтоб идти с великою опалою в Великий Новгород.

Филипп. То его наустили недобрые клевреты.

Второй монах. Наущением и злоумышлением богоотступников, злых и буянных человеков, хищников от действа неприязного супостата дьявола, в уши царя была нашептана клевета на архиепископа Пимена, на владычных бояр и изящных[1] именитых жителей градских.

Филипп. Дождался и Пимен. Прежде был тот Пимен чистого житья, однако ради своих благ и чинолюбия почал прихлебывати да прислуживати тирану, мучителю, и вкупе с ним меня неправедно гнати. Говорил я ему: а мало пожди – и сам смертную чашу изопьешь от него, мучителя.

Первый монах. Бог ожесточил сердце царю великим гневом и неукротимой яростью, и великим озлоблением. Не одни лишь Новгород и Псков, а и Тверь осуждена на кару.

Второй монах. Царь на Твери многия люди побил, через Волгу раза два и три перелезая.

Первый монах. Тако ж и иные города подлежали разорению: Торжок, да Высшний Волочек, да Клин. Клин первый испытал царский гнев.

Второй монах. Гневен царь.

Филипп. Царь ли то! Царя ли тут усвояем? Навуходоносор. Не монарх, не властитель, не самодержец, не Август Кесарь. Кровопойный сумасброд вступил в войну с прошедшими веками, дико мстя живым за давно умерших. Тверь осуждена на кару в воспоминание о тех временах, когда тверские князья боролись с московскими предками царя Ивана, с семенем Калиты. Клин, да Торжок, да Высшний Волочек, все те города тогда не у Москвы, у Твери были. А мог бы, то и всему народу русскому отомстил. При опричном утверждении он уже обвинял весь русский народ, что в прошедшие века этот народ не любил царских предков. Однако особая нелюбовь царя к двум землям вечевой свободы – Новгороду да Пскову. Новгородцы издавна знают о той царской злобе, давно чуют над собой беду, и как был я митрополитом, то просил ходатайствовать за них перед царем. Не раз ходатайствовал я за Новгород и иных опальных к жестокой самоуправной и надменной прегордой власти, паче же сказать, прелютому ненасытному кровоядцу, оному зверю, к лютому да хищному. А вот чего достиг! Повелел оковать меня тягчайшими цепями, ввергнув престарелого и измученного, утомленного да удрученного великими трудами и с немощным его телом в темницу.

Шум. Вбегает третий монах

Третий монах. Святитель Филипп! Царь Иван Васильевич приехал в Отроч и идет к тебе.

Быстро входит царь Иван. С ним Малюта и опричники

Иван. Мир тебе, преподобный епископ.

Филипп. Не епископ я, государь. Нищий монах в заточении.

Иван. Не тяжко ли тебе живется, не тесно ли тебе?

Филипп молчит

Малюта. Отвечай государю!

Филипп. От молодости, государь, был я украшен добровольной монашеской нищетой. Так и ныне ничего.

Иван. Знаю я твою прежнюю благолепную жизнь иерея. Знаю, что ты духом тверд, и крепок, и мужественен. А хочешь ли, то сотворю тебя беспечальным на сем свете, и ничто не надобно тебе будет?

Филипп. Я монах. А кроме молитвы Божией ничего мне не надобно.

Иван. Однако и монашеская набожность боится дьявола.

Филипп. Все в человеке доброе и злое от него самого. И дьявол не может отвлечь человека от доброго.

Иван. Что ж, ты и впредь желаешь оставаться иноком?

Филипп. Иночество Богу угодно.

Иван. Если бы иноческое жительство было действительно угодно Богу, то сам Христос и божественные ангелы носили бы иноческий образ. Но мы видим Христа и Его ангелов в мирском. (Монахам.) Снимите со святителя оковы.

Первый монах. С превеликой радостью, милостивый государь!

Монахи снимают с Филиппа оковы

Иван. Теперь вон идите. (Монахи уходят.) Доволен ли ты сотворенною милостью?

Филипп. Не подобает государю зло чинить, без милости казнить. Подобает государю милостивым быть.

Иван. Я, государь, от Бога поставлен лихо творящих казнить, а добро творящих жаловати. Благослови меня, святитель, на разгром новгородских изменников.

Филипп. Как же просишь у меня благословения? Против меня самого собрал ты скверное сборище иереев Вельзевула и проклятый сонм согласников кияфиных[2] и выставил скверных людей, лжесвидетелей, клеветателей, мужей скверных, предателей своего спасения. И ободрали с меня спасительные одежды, и в руки палача мучителям отдавши. И, нагого, влекли меня из церкви, сажали на быка опако, сиречь задом. И били люто, нещадно тело мое, удрученное многими постами, и возили по площадям, крепостям и городам. Но я терпел все сие, будто не было у меня тела, одна лишь недоступная твоим мучениям душа, и благодарил Бога в хвалах и пениях, благословляя толпу горько плачущих и рыдающих. Ныне же без стеснения просишь у меня благословения?



Иван. Святитель, прости меня по-христиански. Все сие оттого, что не возжелал ты пособить мне против измены. Знаешь ли, с молодости я тебя любил, да и настоял, чтобы тебе занять митрополичий престол, видя в тебе пособника во спасении Святой Руси от ереси. Читывал ведь и ты давние книги Иосифо-Волоколамского монастыря, Иосифо списание на новгородских еретиков. Благослови же меня, святитель, а также мысли на возвращение на митрополичий престол.

Филипп. Царь, ежели обещаешь покаяться в своих грехах и отогнать от себя оный полк сатанинский, собранный тобой на пагубу христианам, опричников, сиречь кромешников, я благословлю тебя и прощу по-христиански, и на престол мой, послушав тебя, возвращусь. А ежели нет, то будешь ты проклят в сем веке и в будущем, и с кромешниками твоими кровоядными, и со всеми согласующими тебя во зле.

Иван (сдерживая гнев). Чернец, да почто ты из монастыря, из кельи хочешь меня, государя, учити, не зная ничего, что ныне открыли изменников, которые готовили передачу Новгорода и Пскова Литве!

Филипп. То, государь, похульный слух пошел. Также по тому похульному слуху оставил ты кровавые следы, идучи в Тверь.

Иван (вопит гневно). Повсюду заговоры. Особо же в Новгороде сделали они заговор великий! Мы, московские цари, владетели Новгорода. Они ж, заговорщики, вечевые мужики, купцы да бояре, хотят по дьявольскому наущению перейти в латинскую веру, а кто не желает от христианской веры отречься, то тех в темницы бросают, голодом морят, имущество себе забирают. Оттого и иду я вероотступников наказать для спасения Святой Руси.

Филипп. Все то ложь, царь. Не для того идешь ты, чтобы Русь спасать. Утесняешь ты народы, особо же убогих. За утеснение убогих обещаны огненные муки.

Иван. Вижу, не понял ты милости моей. Одеть вновь на него вериги. (Опричники надевают на Филиппа оковы.) Лучше ли тебе, чернец, в оковах? (Смеется. Опричники смеются.) Сиди так, а день-другой спустя пошлю в тюрьму кое-кого из своих соратников посмотреть, не умер ли уж. (Смеется.)

Филипп. Ежели душа свободна и чиста, то и оков не будет.

Иван. Снимать их чарами? Ежели увидите, что оковы рядом лежат, то подробно возвестить, чтоб знал: чары он пустил, мой враг и изменник. А за чары – сожжение.

Малюта. Государь, надо бы медведя к нему пустить. Ежели чаровник, то поглядим, не околдовал ли зверя.

Иван. Добро. Изморив голодом, свирепого медведя пустить к нему, епископу, в темницу.

Филипп. Царь, уподобившись во зле первому и самому лютому дракону, сиречь очень большому змию, губителю рода человеческого, ты, лютый зверь, не сыт еще кровью. Кровь тебя разлакомила, а с тобой паразиты полулукавые, тунеядцы, шуты, также тати, воистину разбойники, человеки, полные бесчестных мерзостей.

Иван (свирепо вопит). Он чаровник. Отвести его в Слободу и сжечь на горящих углях. Знаешь ли Слободу, чернец?

Филипп. Знаю любимую твою крепость, называемую Слободой, что наполнена христианской кровью. Упорство твое, царь Иван, в грехе последнем соберет тучи над твоей головой.

Иван (вопит). Удушить его немедля подушкой!

Малюта. Любо, любо, моя-то работушка ко мне пришла.

Филипп. Царь Иван, с детства ты воспитан буен, самодуром. (Крестится.) Прими мою душу, Господи.

Малюта. Иди, чернец, с миром. (Душит Филиппа подушкой.)

Иван. У которого против государя, Божьего помазника, неподобная речь, и кто станет браниться и задираться, имея к государю ненависть, то уж ум его отнимется. Почнет он без ума ходить и без призору умрет. Так всем изменникам будет, особо же новгородцам. Опричным воеводам учинить около Великого Новгорода велики сторожни и крепки заставы, дабы ни одному человеку из города не убежать.

Малюта. То сделаем, государь. (К опричнику.) Покличь монахов. (Опричники уходят.)

Иван. Объявить повсеместно: «Бывший митрополит Филипп умер в заточении нечаянной смертью от угара».

Входят монахи

Малюта. Иноки, бывший митрополит умер от угара.

Иван в сопровождении Малюты и опричников уходит

Первый монах (с плачем). Мыслю, святитель благословен задушен по велению царя от прелютого и бесчеловечного кромешника, собственноручно от Малютки.

Второй монах (с плачем). Погребем святителя за алтарем. А время придет, и перевезем священномученика в Соловки для народного почитания. А еще время придет, то будет он причислен к лику святых и открытые мощи его будут поставлены в кремлевском Успенском соборе.

Первый монах. Аще так, аще иначе будет он увенчан от Христа венцом. От Христа, которого смолоду полюбил и за которого со страстью принял и страдания.

Монахи выносят мертвого Филиппа

Занавес

Сцена 2

Новгород. Вечевая башня с колоколом. На Софийской стороне около Детинца. Площадь заполнена взволнованным народом

Тверичанин (звоня в колокол, кричит). Беда! Побил нас государь!

Первый из толпы. Кто-то кричит.

Второй из толпы. Тверичанин к нам в Новгород прибег.

Третий из толпы (звонит в колокол). Жителя новгородские! Беда велика! Воспалился грозный царь Иван Васильевич, что надо казнить Новгород и Псков, не оставить на улице ни курицы!

Четвертый из толпы. Он не царь нам – князь московский!

Дьяк Долматов. Опомнитесь, народ! Он государь!

Пятый из толпы. Ставьте щит против государя! Запрем ворота!

Дьяк Долматов. Разумное ли кричишь? Кто-то кричит?

Пятый из толпы. То, дьяк Долматов, смельчаки кричат. Ты смельчак ли, дьяк Долматов?

Дьяк Долматов. Смельчаки кричат, а благоразумные останавливают. Не доводите до кровопролития, жителя новгородские.

Первый из толпы (звонит в колокол). Хай посадник скажет, боярин Василий Дмитриевич Данилов.

Данилов. Жителя новгородские! Все города, большие дороги и монастыри от Слободы до Лифляндии заняты опричными заставами. Деваться нам некуда. Некий волшебник подбросил князю московскому Ивану письмо, а в оном говорится, что Новгород отказывается прочь от него. Царь рассердился и, идучи на нас, стал дорогою казнить людей занапрасно. А что нам будет – хай беглые скажут, с которыми уже сделалось.

Первый беглый. Жителя новгородские, по всей-то дороге от Твери и Торжка к Новгороду все почти деревни московский князь разорил. Так и по другой дороге Новгорода. На Твери многие люди побиты. По пути их разоряли и убивали.

Второй беглый. Я из Клина. Царь с отрядом кромешным как прибыл в Клин, то учинил расправу. Кромешники убивали кого попало. Мы, испуганные жителя, ни в чем не повинные, не разумеющие, что это значит, разбегались куда ни попало. Жену мою побил и детей малых. (Плачет.)

Первый из толпы. Не царь то православный. Полуверок!

Беглый купец. На Твери царь пять дней стоял. Сперва ограбил всех духовных, начиная с епископов. Мы, мирские жителя, думали, что тем дело кончится. Однако спустя два дня по царскому приказанию опричники бросились в город, бегали по домам, ломали всякую домашнюю утварь, разбивали ворота, двери, окна, забирали всякие домашние запасы и купеческие товары. Воск, лен, кожу и прочее свезли в кучи да спалили. Потом удалились. Мы, жителя мирские, опять почали думать: истребив наше достояние, нам хотя бы оставили животы. Однако внезапно опричники сызнова явились в город, почали бить кого попало, мужчин, женщин, младенцев. Иных жгли огнем, других рвали клещами, тащили и бросали тела в Волгу. Многих побили. (Плачет.)

Третий беглый. Также и в Торжке. (Плачет.)

Четвертый беглый. Также и в Высшнем Волочке. (Плачет.)

Пятый беглый. Я из Волдая. (Плачет.)

Шестой беглый. Я из Язжелбицы. (Плачет.) По обе стороны от дороги опричники разбегались, убивали людей, достояние грабили. (Плачет.)

Первый из толпы. Что-то оному грешному царю и слова правды никто не скажет?

Монах. В тверском Отроч монастыре задушен митрополит Филипп за смелое слово правды.

Второй из толпы. Не великий князь то, не государь, щелкан[3] то! (Звонит в колокол.) Не хотим государем щелкана. Уж лучше в Литву подадимся, к польскому королю.

Третий из толпы. В Литву хотим! К польскому королю хотим!

Данилов (звонит в колокол). Жителя Великого Новгорода, по сему делу говорите! Что известные торговые гости скажут Федор да Алексей Дмитриевич Сырковы?

Федор Сырков. Как торговый гость новгородский, к тому же и новгородский дьяк, скажу. Мы не отчина великого князя. Великий Новгород из века вольная земля.

Алексей Сырков. Великий Новгород сам себе государство, и к кому податься разбирать можем.

Мужик (звонит в колокол, кричит). Испокон Москва нас утесняет. Как занял московский князь Новгород, то отнял у нас Волхову и иные воды утечные, отнял у нас ловы уток, отнял у нас поля заячные…

Данилов. Что тысячник скажет Андрей Васильевич Тулупов?

Тулупов (звонит в колокол). Я, тысячник шелонской пятины, за новгородскую вольность.

Данилов. Ты скажи, владычин дворецкий, Неудача Цыпляев с сыном Никитою.

Цыпляев. Я, владычин дворецкий, Неудача Цыпляев с сыном Никитою Неудачиным Цыпляевым от новгородских духовных да от архиепископа Пимена имею наказ на вольность.

Данилов. Ой ли! Владыка сам не пришел на вече.

Цыпляев. Владыка занемог.

Дьяк Долматов (звонит в колокол). Жителя, не доводите до кровопролития! Царь идет с великим войском. Как донесли царю, будто хотим отложиться Литве, то прийде с великой яростью в Великий Новгород…

Цыпляев. Про Литву неразумные кричат. Мы вольности хотим от всех. От королей и от князей московских.

Тулупов. Заодно стоять будем, не возьмет нас князь московский. Новгородская кованая рать[4] по числу вдвое более опричников.

Дьяк Долматов. Опомнитесь! У царя тридцать тысяч татар и десять тысяч стрельцов!

Данилов. То вымысел. Правда, что московский князь не одних православных христиан, а и иных бьет: татар, немцев да литвинов. Про то хай Мишки скажут, беглые пушкари.

Мишка. Я, Максим Литвин, по-русски Мишка, сидел в Торжке в башнях с немцами и татарами. Царь Иван явился прежде к немцам, приказал убивать их перед своими глазами и наслаждался до ночи их муками. А ночью я с иным Мишкой побежали да добрались в Новгород в великом страхе.

Первый из толпы. И мы тут в Новгороде в великом страхе. (Шум.) Слышите, что-то сталось.

Вбегает испуганный посадский, звонит в колокол

Посадский. Жителя Великого Новгорода! Государь Иван Васильевич с передовым полком уж явился и сюда идет. (Слышно конское ржание и топот конский.)

Входит царь Иван, царевич Иван Иванович, духовник Евстафий, шут, Малюта, Василий Грязной и опричники

Иван. Ко времени поспел. (Поднимается в тишине на вечевую башню.) И мне ведь дозволено вольное слово сказать. (Звонит в колокол.) Так ли, посадник боярин Данилов? Чего затихли? Страх имеете?

Данилов. Государь, чуяли, что в ярости ты идешь, оттого и страх.

Иван. Однак, горланили. Горланьте и далее.

Первый из толпы (испуганно). Великий князь московский!

Малюта (перебивает). Не великий князь московский, а царь великий, князь Всея Руси.

Иван. Говорите. (Толпа молчит.)

Царевич ИванИванович. Отчего ж ужас такой, батюшка? Пришел православный царь в свою вотчину и оттого ужас?

Иван. Сейчас поймешь, мальчик, отчего ужас. Кто все слышал да правду государю сказать хочет?

Петр Волынец. Я, государь, затаившись, все слышал. О чем тебе в грамоте писал, тут в вече слышать удалось. Скажу о новгородцах. Яко взбесившиеся, самый бесчеловечный разум имеют. Наняли злых тех смердов, убийц, шильников[5] и прочих безыменных мужиков, подобно скотам не имеющих разума, но только могущих кричать. Называли государем Великий Новгород. А нанятые мужики, прийдя в вече, били в колокол и кричали, и лаяли как псы: «За короля хотим!»

Иван. Вот, мальчик, отчего ужас. Как узнали изменники законного государя с наследником и прочими царскими людьми.

Шут. Меня, государь, особо испужались. Помыслили: «Смерть наша приде от государева плеча и от его меча». (Вытаскивает из ножен обломок меча. Смеется.)

Иван (сердито). Помолчи, шут, не до тебя. (Толкает шута.) Что сам скажешь, посадник боярин Данилов?

Данилов (испуганно). Государь, оклеветали злые люди Новгород Великий.

Иван. Оклеветали? Дай-ка, Малюта, грамоту. (Берет грамоту.) То ваши подписи?

Данилов (берет грамоту). Государь, от подписи рук наших отпереться не можем. Но что мы к королю польскому податься хотели, того никогда не было.

Иван. Новгород – отчина наша издавна. Так ли? Скажите. (Молчание.)

Плотник. Ежели большие люди молчат, то мы, меньшие люди, скажем. Издавна Новгород – город весь вольный. (Крики: «Велик Новгород, волен город!»)

Иван (гневно). Кто-то лает.

Дьяк Долматов. Не бери в укор, государь милостивый, то меньшие люди кричат с загородного, гончарного да плотницкого конца.

Иван. Ты кто, смерд?

Плотник. Имею плотницкое ремесло.

Дьяк Долматов. Мы, государь, тут в Новгороде сами их презираем, плотников.

Плотник. Ты ябеда площадная, дьяк Долматов, подслуживаешься, а нам ни к чему… Мы, плотники, Новгород Великий издавна возводили. Новгород – деревян-город. Лес кругом. Плотницкое ремесло в цене. Наш-то город Новгород.

Иван (гневно). Что ты возносишься, смерд, передо мной, Божьим помазником. Я державу строю, ты ж деревянную избу срубную.

Шут. А вы, плотницы сущи. А приставим вас хором срубить наших… (Смеется.)

Плотник. Не одни лишь избы и церкви святые делали. Спас-на-Нередице, Успение-на-Волотве, Спас-на-Хвалеве, Михаил-на-Сковороде, Благовещение-на-Городище. Все плотницкая работа. В X веке от Рождества Христова тут первую на Руси церковь поставили. Дубовую церковь Софии о тринадцати верхах с ее соборами. А Москвы тогда и в помине не было!

Иван (гневно). Ты, посадник боярин Данилов, подучил тех смердов своих брехать?

Данилов. Государь, знаешь ли, правду плотник говорит: уж в XII веке Новгород большой город был по обе стороны Волховы. То в грамотах и летописях наших писано. Вольный город отчина наша. А княжа суздальские и ярославские в Детинце сидели и исполняли волю вечную сиречь вечью, будучи лишь воеводами.

Иван (гневно). В грамотах ваших новгородских набросано много псикофантий, сиречь ложных измышлений. А ни одно не может меня зацепить да суздальскую династию нашу Калиты!

Царевич Иван. Батюшка, новгородцы оскорбили твое достоинство, а также всего нашего суздальского корня!

Иван. Волны бьют о камни и ничего камням не сделают. Сами рассыпаются пеной и исчезают как бы на посмеяние. Так будет и с этими людьми новгородскими. Новгород – град деревян! Москва – город каменный!

Духовник Евстафий. Государь великий, все новгородские еретики жидовствующие да стригольники, сиречь несогласные. Ежели царь и великий князь не казнит этих людей, то как же нам свести срам со своей земли?

Малюта (негромко). Государь, тут посад буйствует аки при шведском короле Эрике, который с дворянством заодно против законной власти был и короля сверг.

Царевич Иван. Тот посад на пики взять, батюшка!

Василий Грязной. Позволь почать, государь!

Иван. Все ко времени, милые мои! Посадник, позволь мне, как предкам моим Ярославичам дозволяли, на новгородском вече речь сказать. Дозволяешь?

Царевич Иван. Батюшка, как же просишь у них, подвластных?

Иван. То, мальчик, будет речь московско-суздальского воеводы Парфения Уродивого. (Смеется.) Дозволяешь, посадник Данилов?

Данилов (растерянно). Говори, государь.

Иван (звонит в колокол). Новгородцы! По пословице: «Один строит, другой разоряет», приехал я, воевода, в отчину мою. Хочу каменный город делать. Чтоб стоял крепко против внешнего врага: Литвы с поляками, немцев да прочих. Деревянные стены по земляному валу хоть и ограждены рвом от врага – не спасут. Так же и улицы города беспорядочны, все к Детинцу и замощены криво, сиречь грубо.

Плотник. Мы камня не хотим. Дерево здоровей, сырости меньше. А замощены те улицы добро деревянными плахами поперек дороги на продольных подстилающих лыжнях.

Грязной. Устыдись, пес, против государя говорить!

Плотник. Здесь вече, каждый свое слово речет.

Иван. Посадник боярин Данилов, у тебя в Новгороде царят всевозможные непорядки! Самый большой – непослушание и буйство меньших людей. Бояре в Новгороде меньшими людьми наряжаться не могут, а меньшие их не слушают. А люди-сквернословы плохи и пьют много и лихо. Только их Бог блюдет за их глупость. Поэтому я, помазник Божий, приехал сюда блюсти, поскольку вы, бояре, не можете то. (Звонит в колокол, с пафосом.) Отчина моя, Великий Новгород, люди новгородские, исправьтесь! Не вступайтесь в мои земли и воды. Держите имя мое честно и грозно. Посылайте ко мне бить челом, а я буду жаловати свою отчину по старинке. Не отступайся, моя отчина, от православия, изгоните, новгородцы, из сердца лихую мысль, не приставайте к латинству и бейте мне челом. Я вас буду жаловати по старине.

Данилов. Господин великий князь Иван Васильич Всея Руси! Помилуй, Господа ради, виновных перед тобой людей Великого Новгорода, своей отчины! Покажи, господин, свое жалование! Уйми огонь и меч! Не нарушай старины землице сей! Дай видеть свет безответным своим! Помилуй, смилуйся, как Бог тебе на сердце положит! (Кланяется царю.)

Иван. Где владыка новгородский архиепископ Пимен?

Данилов. Занемог владыка.

Иван. Занемог? А я уж повелел уготовить кадило и фимиам вложити, и целовати руку, а тут и всем мир и прощенье дать, и перекреститься трижды, обвив четки около руки своей… (Внезапно толкает посадника ногой, тот падает. Кричит.) Вы лжецы! Изменники новгородские. Знаю и весь ваш заговор новгородский. Волынец, кто главный заговорщик?

Волынец. Главный заговорщик – вон посадник боярин Василий Дмитриевич Данилов да два немчина: Максим Литвин и Роп – немчины, пушкари беглые, Мишки. Слуги посадника, – он их в Литву с секретом послал с изменной грамотой. Также гости – гости торговые Федор и Алексей Дмитриевичи Сырковы, да прочие. Вот список. (Подает список.)

Иван. Малюта, возьми список для сыскного дела. (Звонит в колокол.) Починаем новгородское изменное дело!

Грязной. Государь великий, по твоему царскому повелению опричные дети боярские тотчас окружили город, чтоб никто не мог убежать из него. Схватили духовных из новгородских и окрестных монастырей и церквей. Пятьсот старцев. Так же и с белым духовенством.

Иван (гневно). Заковать в железо и в Городище поставить на правеж. Всякий день бить их на правеже, требуя по двадцать новгородских рублей с каждого на выкуп. Та же участь для торговых людей. Дворянам и детям боярским опричным созвать в Детинце знатнейших жителей и торговцев, а также приказных людей. Заковать и отдать приставам под стражу, и дома их и имущество опечатать. Имущество отдать в государеву казну. (Звонит в колокол.) Сей вечевой колокол – знак вашей городской свободы. Так ли?

Дьяк Долматов. Так, государь. Однако волен ты, государь, над нами и над нашим колоколом.

Иван. Езжай, дьяк Долматов, в Псков. Вели, чтоб псковичи мне свои колокола сюда в Новгород отправили.

Дьяк Долматов. Исполню, государь милостивый.

Шут (звонит в колокол). Народ новгородский, слава Тебе Господи, было да сплыло. Не о чем думати. Не спи, не стони, да оборону от клопов держи. (Смеется.)

Иван (тоже смеется с опричниками). Речь моего шута – то последняя новгородская вечевая речь. Дед мой великий князь Иван Третий, тот канбан, сиречь колокол, снял. Они, изменники, вновь приладили. Более не будет. Вечьему колоколу в отчине нашей Новгороде не быти! Посаднику не быти! А государство все нам держати.

Опричники срывают колокол, набрасываются на посадника и иных новгородцев

Занавес

Сцена 3

Новгород. Городище. Толпа игуменов, попов и монахов в оковах окружена опричниками. Холодно. Падает снег. Входит царь Иван, царевич Иван Иванович, духовник Евстафий

Иван. Грязной, что делается?

Грязной. Государь великий, правеж делаем по твоему царскому повелению игуменам, попам и монахам новгородским.

Духовник Евстафий. Неразумные! Многие бесы в себе принесшие! Ежели не перестанете, от такого начинания погубите и тела и души свои.

Иван. Духовные новгородские! Христос бо мне, царю, повелел, помазнику Божьему, соблюдать Русскую землю от бесов и злых человеков. Со скорбью взираю на вас, обликом духовных, а нутром бесовских! Каeтесь ли?

Монах. Государь милостивый, Божий гнев Русскую землю постиг за грехи наши!

Царевич ИванИванович. Они, подстрекаемые бесом, вопили: «Господин Великий Новгород!» Желали Новгород над Москвой поставить и бесстыдное дело сотворити, ибо Москва место Божие. Бог подал помощь в том месте граду быти – центру русскому.

Царь Иван. Истину говоришь, мальчик! Предок наш, великий князь суздальский Долгорукий, воздел руки к небу, вздохнувши из глубины сердца, со слезами рече: «Боже Вседержитель! Творец всему и Создатель! Прослави, Господь, место сие и устрой город на месте сием! И вознагради святые церкви!» Так повелел и град основал около тех красных сел на Москве-реке. Сей же град на Волхове – вотчина наша. А церкви здешние – митрополия наша. По Божьему благословению приде из Киева-града к Москве Преосвященной Петр митрополит и благословил князя, и нарече его великим князем московским и Всея Руси. И пророчествовал Петр митрополит о сем граде Москве. Якобы по Божьему повелению будет град сей царствующий, вельми распространится, и устроится в нем дом всемогущий и живоначальная Святая Троица, и Пречистая Мать и Пресвятая Богородица, и церквей Божьих во множестве, и монастырей святых бесчисленно много множеств. Милые мои, люблю Русь Святую и особо же за церкви и монастыри! И тут, в вотчине моей, Новгороде, всякий раз бываю, в первочеред по церквам и монастырям езжу. (К одному из духовных.) Ты, чернец, какого монастыря?

Духовный. Нередицкого монастыря, государь милостивый.

Иван. Стенопись там хороша. Роспись алтаря в церкви Спаса-на-Нередице. Помнишь ли, мальчик, Нередицкого Деисуса?

Царевич Иван. Там, батюшка, в Деисусе, вместо Богоматери, святая Марфа. Деисус делается Иоанном Предтечей и Богоматерью, а в Нередице Иоанн Предтеча да Марфа. Нет ли в том подвоха новгородского?

Иван. Истинно подвох, мальчик. Так заказчица Марфа посадница велела. То против канона, однако роспись хороша. Духовные, выкликайте, кто откуда?

Второй духовный. Церковь Благовещения, государь.

Иван. Особо хороша там икона за иконостасом: три пророка в пещере огненной.

Третий духовный. Спас-на-Ковалеве.

Иван. Роспись там сделана Феофаном Греком.

Четвертый духовный. Спас-на-Ильинке.

Иван. Купольная роспись там потягаться может с купольной росписью Софии.

Пятый духовный. Богородица-на-Михальце.

Шестой духовный. Фрола и Лавра на Людгощей улице.

Седьмой духовный. Церковь Рождения Христова на кладбище.

Иван. Грубая церковь. Стены ее излишне толсты, по чертежу неверному линии кривые. Столбы церкви округлы, аки церковь Спасения на Волковом поле. Отец Евстафий, надо бы с митрополитом Кириллом поговорить, чтобы те церкви снести и заново сделать.

Евстафий. Исполню, государь.

Иван. Особо роспись мне не по душе. Се фрески Рождества излишне земны и грубы, не то что роспись Спаса-на-Ильинке Феофана Грека. На соборе про росписи мыслить надобно, а не так – каждый как хочет. Да про перестройки ветхих и негодных церквей. В Москве кости мертвых при перестройке церкви свезены в Драгомилово. На месте церковной ограды, служившей для погребения, сад. (Сердито.) То беда земская и нечестие государское: кости мертвых вынесены, а тела остались на прежнем месте, рассыпавшись в прах. И на них сад посажен. А Моисей во Второзаконии не велел садить садов и деревьев подле требника Господа Бога! Гробокопателям каковы казни написаны? А ведь это оттого, что будет Воскресение мертвых! Не велено мертвых с места двигать, опричь великих Святых, коих Бог чудесами прославил. Где столько лет стояли Божьи церкви, где стоял престол и жертвенник, – эти места не огорожены, собаки ходят по ним и всякий скот! Обсудить то все с митрополитом.

Евстафий. Обсудим, государь.

Иван. Называйте далее, духовные, с какой церкви.

Восьмой духовный. Церковь Воскресения на Мячине.

Иван. Про сию церковь особый разговор. Церковь Уверения Фомы на озере Мячине – предтеча Спаса-на-Нередице. Она мне по душе. А Воскресения на Мячине делалась по особому замыслу новгородской вольницы. И в росписях повесть о былой победе новгородцев над суздальцами. Они о прошлом своем пишут неправедно. (Гневно.) Церковь также снести! Отныне строить будут лишь по московскому образцу, московскому облику церкви Никиты на Московской улице – церковь шестистенную. (Нервно ходит.) Нет более новгородских церквей! Есть общерусские! Так и новгородские Грановитые палаты сделаны против Москвы. Тако же обстройка владычина Двора и новгородского Детинца. Посадник на берегу ручья церковь Федора Стратилата поставил. Федоровская церковь с большими палатами на каменных сводах.

Царевич Иван. Они, батюшка, храмы да иные дома на латинский манер делают, желают к латинам податься.

Иван. Истинно, мальчик. Новгородские палаты немцы делали, немцы из Заморья да новгородские мастера. Палаты каменные, при новгородской самостоятельности там заседал Боярский совет со своим Владыкой. Нашу Московскую грановитую палату фрязин строил. В ней дух светлый, тут дух темный, готический. Тут дух еретичный. Знаю, есть среди новгородских попов и монахов мудрствующие по-жидовски, отвергающие Святую Троицу и Божественного Иисуса Христа. Тот дух, а также измену истребим. (Гневно, дико кричит.) Тот пес еретичный изменой, тою дорогою поганою дойдет до меня, а далее не пойдет! И умре на поле будет!

Грязной. Что велишь, государь великий?

Иван. Указываю. Игуменов, попов, чернецов и дьяконов, и старцев, которые тут собрались из разных монастырей и поставлены на правеж, избить палицами. Когда будут перебиты, я, государь, повелю каждого из них в свой монастырь развезти и погрести.

Грязной. Что велишь, государь великий! Повелением царя перебити дубинами до смерти всех игуменов и монахов, стоящих на правеже, и развезти тела их на погребение, каждого в свой монастырь.

Опричники. Любо, любо! (Начинают избивать дубинами духовных. Крики и плач.)

Иван (дико вопит). Бей их! Сих злых блудников и наложников плотских скверн, канальных! Похотных! Угодных для дел бесовских, связанных сатанинским законом! (Дико хохочет.)

Царевич Иван. Батюшка, и я их, злоязычников, побью. (Хватает дубину и тоже бьет.)

Иван. С той поры, как предки мои Ярославичи потеряли в Новгороде власть на Детинце, то они, князья, потеряли и свой храм. София перестала быть княжеской, перешла в руки посадника и новгородского архиерея. Так уж боле не надобно попущать! Дай знать архиепископу Пимену, что приедем в воскресенье к Святой Софии к обедне. (Слышен звон колокола.) И мне пора к обедне становиться. Поеду в Хутинский монастырь в каменну церкву жен мироносиц, а вечерню в Преображенском соборе слушать буду. Люблю Преображенский собор Хутинского монастыря! Отцом моим, великим князем Василием Иванычем построен по образцу московского Успенского собора. Царевич Иван Иванович, едешь ли со мной к обедне?

Царевич Иван. Я, батюшка, еще побью сиих малодобрых. (Бьет.)

Иван. Хваля тебя, реку, княже, сын мой, иди вслед меня по выведению измены. Бог тебе в помощь! (Крестится и уходит в сопровождении духовника Евстафия. Избиение продолжается.)

Занавес

Сцена 4

Новгород. Волховский мост. Звон колоколов. Множество празднично одетого народа

Первый из народа (умиленно). Владыка архиепископ в белом куколе, в мантии с посохом выходит из ворот и ступает на Великий мост.

Второй из народа (умиленно). По давнему обычаю архиепископ Пимен со своим собором, с крестами и иконами стал у часовни Чудовского креста встречать государя.

Третий из народа. Царь идет вместе с сыном царевичем Иваном, да множество воинских людей с ним.

Первый из народа. По обычаю на встречу вышел на Волховский мост архиепископ Пимен, чтоб благословить царя.

Пимен с поднятым крестом идет к царю. Царь останавливается

Первый из народа (испуганно). Царь не подошел к кресту!

Иван (гневно Пимену). Ты, злочестивый, в руце своей держишь не крест животворящий, но вместо креста оружие, и сим оружием хочешь уязвить царское сердце наше!

Второй из народа (испуганно). Что царь сказал?

Первый из народа. Владыка хотел было благословить царя, однако тот обратился к владыке с такими словами: «Ты, злочестивец, в руке держишь не крест животворящий, а вместо креста оружие». Сказал так.

Третий из народа. Тихо, царь говорит.

Иван. Ты со своими злыми злоумышленниками пришел сюда лживо! Злоумышлением со своими злотворцами и единомышленниками града сего жителями пришел. И хочете царския нашей державы вотчину нашу, сей великий богоспасаемый Новгород предати супостатам нашим, иноплеменникам, королю литовскому Жигмонту Августу.

Первый из народа (испуганно). Царь яростно на нас, жителей, говорит. Отдать, говорит, хотите Великий Новгород польскому королю Жигмонту Августу!

Иван (яростно). И отсель впредь ты, Пимен, наречешься не пастырь и учитель и сопрестольник великой соборной апостольской церкви и премудрости Божьей Софии, но волк, и хищник, и губитель, и изменник, и царскому нашему венцу досадитель.

Второй из народа (испуганно). Царь владыке Пимену сказал: «Ты уж не называешься пастырем и сопрестольником Святой Софии, а называешься ты волк, хищник, губитель».

Третий из народа. Господи милостивый, уйми ярость царскую на наш Новгород Великий! (Крестится.)

Иван. И видя многие бесы, пришедшие на меня с оружием, хотят что меня убити, реку: аще не перестанете от такого начинания, погубите сами же себя! Я же аки человек благочестивый не пожелаю пропустить службу, хочу помолиться Богу и Пречистой Богородице, и святому Николаю Чудотворцу. Повелеваю: служи, архиепископ, литургию в соборе, а потом со всеми полчанами[6] отправимся в столовую палату к тебе, архиепископу, хлеба ясти. (Проходит мимо Пимена. Вслед за ним царевич Иван, духовник Евстафий, Грязной и опричники.)

Первый из народа (растерянно). Не подходя к кресту, царь велел архиепископу служить обедню.

Занавес

Сцена 5

Столовая палата новгородского архиепископа. Столы уставлены едой и питьем. Входят царь, царевич, духовник, шут, Грязной и опричники

Иван. Отслушав обедню, со своими людьми пришел я сюда на пир. Добро ли еда и питье?

Пимен (кланяясь). Приготовлен добрый обед для тебя, высокого гостя.

Шут. Страсть, государь, есть хочу! Студню хочу да похлебки. (Хватает ложку и начинает есть и тут же, поперхнувшись, кашляет, плюется и сморкается.)

Иван (толкает шута). Пошел прочь! Как поставлены еда и питье, тут не кашляют и не сморкаются.

Шут. Ну-с прокашлялся, государь, и просморкался.

Иван. Умолкни, шут, дай за стол усесться. (Садится за стол.)

Пимен. Многолетия, здравия царю и государю моему, батюшке Ивану Васильевичу Всея Руси! Аминь!

Церковный хор поет: «Многолетнее здравие государю!»

Иван (тихо). Малюта да Грязной, помните ли ясак, сиречь условный знак?

Малюта (тихо). Помним, государь. Завопишь.

Пимен. Государь Великий Иван Васильевич Всея Руси! Добре помню я слово Святого Писания: «Яко покорно слово сокрушает кости, и смиренные сердца сокрушенные Бог не унизит». В древния лета изволением земного царя Константина от царствующего града царский венец был дан русскому царю московскому. Однак белый сей клобук мной носимый изволением небесного царя Христа дан архиепископу Великого Новгорода. Ибо ветхий Рим отпал от веры Христовой по гордости и своеволию. В Константинограде притеснением агарянским христианская вера гибнет. И лишь в Третьем Риме иже есть на Русской земле воссияет Благодать Святаго Духа.

Шут (ест). Государь, отведай и ты сиих поминальных пирогов.

Иван (сдерживая ярость). Истинно поминальные! (Ест и вдруг дико вопит.)

Малюта. Опричники! Окончен пир! Царь Иван Васильевич возопил гласом великим с яростью к нам, своим людям, подавая этим знак.

Иван. Окончил ты, митрополит, свою поминальную речь. Лжешь, не Новгород – Третий Рим, Москва – Третий Рим! Москве небесным царем Христом белый клобук завещан! Утвердился белый клобук на главах святых московских митрополитов, начиная со святого Петра, не на главах архиепископов новгородских! Малюта, сиречь Григорий Лукьянович Скуратов да ты, Василий Григорьевич Грязной! Повелеваю схватить главу новгородского заговора архиепископа Пимена!

Малюта. Сделаем, государь! (Хватает Пимена.)

Царевич Иван. Они, батюшка, желали вознестись над Москвой, выявили пронырство лукавого змия.

Иван. Истинно, мальчик. Вознестись желали силой и богатством. Доход московского митрополита три тысячи рублев, а доход новгородского епископа в десять – двенадцать тысяч. Да церковные деньги в рост дают. Давал деньги в рост?

Пимен (тихо). Я деньги давал в рост, чтоб священников кормить.

Иван. А монету свою велел чеканить? Пиши, Малюта, в сыскном деле: «Обвинен Пимен за чеканку монет».

Малюта. Так запишу, государь великий.

Иван. Пиши: «За измену, чеканку монеты своей новгородской и отсылку ее вместе с иными сокровищами королям шведскому и польскому. Оттого тотчас же владычин двор со всем, что в нем есть, предать расхищению, сиречь взятию, ибо то наше русское богатство. Самого Пимена отдать приставам, стеречь, и на прокорм выдавать ежедневно из казны по две деньги».

Пимен (кланяется). Благодарю, государь, за щедрость и великодушие.

Иван. Опричникам взять владычину казну. Тебе, дворецкий Василий Григорьевич Грязной, да тебе, духовник Евстафий, с царскими моими боярами овладеть ризницей церкви Святой Софии, а отсюда отправиться по всем монастырям и церквам забирать в пользу мою, царя, неправедно нажитое богатство – церковную казну и утварь. Тебе, Евстафий, принять казну.

Евстафий. Как быть с древними Корсунскими воротами?

Иван (гневно). Выломать из алтаря.

Духовник Евстафий. Совершим сие, государь. После же того совершим молебен со звоном против демонских сил.

Опричники с шумом и криками бросаются грабить

Шут. Государь, я сейчас скоморохов кликну, чтоб архиепископ с ними поплясал-поиграл. (Смеется.)

Вбегают скоморохи

Скоморох. А мы уж здесь! (Пляшет и поет.) Умная головушка, Иван сударь Васильевич, умнее его на роду нет. Бражки не пьет, винца в рот не берет, речь у него соколиная, следы его лебединые, без него и меда не пьется, и сахара не кушается.

Иван. Играй да пляши, Пимен, со скоморохами! Дайте ему лютню! (Скоморохи дают лютню.) А ты, шут, дурацку булаву. (Шут дает дурацкую булаву.) Тебе, Пимен, пляшучи медведей водить, а не сидеть владыкою.

Скоморох (Пимену). Играй с нами, седой белоголовый! (Поет и пляшет.) Что во сахаре головушка лежала, против солнышка головушка сушилась. Как белый сыр на окошке, как крупичатый калач на теремке. (Шлепает Пимена по голове.)

Иван. Не пригодится тебе, Пимен, архиепископом быти, одно трубником и с куклами играти. Тебе там пригоже быти. И с медведями по танцам ходити. (Смеется. Опричники смеются.) А лучше тебе жену пояти, которую я тебе выбрал. Эй, жену архиепископу давайте. (Опричники вводят Анницу.) Вот новгородская гулящая женка тебе в жены. (Смеется. Тискает Анницу. Она пьяно визжит.) Пойдешь ли за Пимена в жены?

Анница. Как повелишь, государь.

Иван (смеется). Полюби его!

Анница. Повелишь то, полюблю. Да допущу в то самое место. (Хохочет.)

Иван. Вот тебе, Пимен, жена! Молода забава, дочь путятишна. (Хохочет.) Лебедь белая! Ради твоих любовных утех… Хороша ростом и тельна, не больна невеста и не суха. (Тискает Анницу.) У тебя изредка ее займу. Тебе, старику, одному не управиться. (Хохочет. Опричники смеются.) Анница, облапь его, жениха своего!

Анница (Пимену). Поди ко мне. Я тебе хотю, и ты меня хочешь. (Хохочет, хватает Пимена.)

Иван (скоморохам). Глумцы, органники, смехотворцы, гусельники, свадебную давай!

Скоморохи (танцуют и поют). Растворяйте ворота, растворяйте шире рты, вы еще того пошире, вы сойдитеся поближе, поцелуйтесь помилей, вы еще того милей.

Иван. А игумену и прочим, которые с ним, я говорю: вас всех на ту свадьбу вашего архиепископа хочу позвати. Тако на ту свадьбу соизволяется всем вместе. Что нам надобно, то нам надобно. Начать с духовенства правеж денег на свадьбу. (Опричники хватают духовных.) И страшными муками у них выпрашивать. (Кричит.) Страшными муками!

Пимен (которого Анница с хохотом теребит за бороду и за волосы). Предан я поруганию за грехи свои, особо же, что прислуживал и гнал вкупе с иными святителя Филиппа митрополита.

Шут. Государь, разрешение на брак, венечную память архиерей дает, а ему, архиерею, я, шут, архиереем буду. Не дам венечную память.

Иван. А чего не дашь, шут?

Шут. Обручив невесту, поимел другую, белу кобылу. (Общий хохот.) Венчать ли его, не венчать, понеже яко прелюбодей есть.

Иван. Анница, поди ко мне. (Анница подходит. Царь обнимает ее.) Эта тебе не по духу. Привести белу кобылу. Сядь же на нее и поедь к Москве. И там приехав, в трубники, в гусельники и в медведники, которые плясуны медведя водят ватагу, в той же список запишешься. Васютка Грязной, привести кобылу!

Грязной. Сделаем, государь! (Уходит.)

Иван. Как на коня сядет в худом платье, ноги ему под чрево подвязати, подать лиру, свирель, трубу, домру, что выберет. Я добрый. (Смеется.) Вот твоего ремесла приправы! Пригоже тебе в домру играти, нежели на месте архиепископа быти. И ты ныне на тех приправах играй, учи, и к товарищам своим домерникам в Москву поедь.

Шут (поет). На Новый год осиновый гроб, кол да могила, ободрана кобыла.

Иван (Пимену). Играй!

Пимен (плачет). Достоинства своего ограблен и несказанною срамотою обесчещен.

Малюта (хватает Пимена за бороду и трясет его). Играй, изменник, посколько царь велит!

Пимен. Хотя не умею играти, а чему я, бедный, отродясь не учивал, а велено, то сыграю. (Дудит в поданную ему скоморохом свирель. Иван и опричники смеются.)

Иван. То ты верно, на свирели не можешь.

Грязной (подходит). Кобыла приведена, государь.

Иван. Архиепископа после ареста посадить на белу кобылу, дать ему в одну руку русскую лютню, а в другую дурацкую булаву.

Грязной. Сделаем, государь!

Иван. И он через весь посад на кобыле сидя подвязанный пусть едет.

Грязной. Сделаем! (Пимена уводят.)

Иван (Аннице). Жених тебе неприязнь оказал, не принял, то ко мне приходи. (Тискает ее. Она визжит и хохочет.)

Анница. Не чиста я теперь, государь, регулы у меня, я и в церковь не хожу, и скоромного не ем, пока не очищусь. И на исповедь не хожу к духовнику.

Иван. На исповедь к духовнику ходить можно. Так ли, отец Евстафий?

Евстафий. Можно, государь. Только запрет греховной женской природе ходить в алтарь, чтоб не осквернять.

Иван. Пимена водить повсеместно, окруженного скоморохами, играющими на своих инструментах. После Москвы отправить в Венев монастырь в заточение. Пусть живет там под вечным страхом смерти. Так очистим Русскую землю от измены.

Царевич Иван. Батюшка, изменный народ надобно на копья сажать!

Иван. Правду говоришь, мальчик. Однако прежде прочего крепкою верою против измены стояти. Вон фряги какую крепость держат на своей вере. Сказывал мне цесарский посол испанского короля, как он свою землю очистил…

Скоморох (поет). Умная головушка Иван сударь Васильич. Он и раньше воевал городами, а сейчас он воюет головами.

Скоморох играет и поет

Иван. Истинно, отец мой духовный Евстафий… Головами, батюшка, играемся…

Малюта. Государь милостивый, где сыскное дело, сиречь правеж, продолжим?

Иван. Покончив с духовными, удалюсь в городище. Приказываю привести ко мне в городище тех новгородцев, которые до моего прибытия взяты под стражу. (Уходит.)

Занавес

Сцена 6

Городище. Пыточный двор. За столом царь Иван, царевич Иван Иванович. Горит костер. Слышны крики и стоны. Посадник Василий Дмитриевич Данилов и еще несколько человек висят на дыбе

Малюта. Государь великий, по твоему велению привлечены к дознанию на городище архиепископские бояре и многие из новгородских людей, служилые детей боярских. Все то владычные бояре новгородские, дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы.

Иван. Кто главные заговорщики новгородские, дознались ли?

Грязной. Главные заговорщики: посадник боярин Василий Дмитриевич Данилов, тысячник шелонской пятины Андрей Васильевич Тулубов с семьей, владычин дворецкий Неудача Цыпляев с другими родичами, торговые гости Федор и Алексей Дмитриевич Сырковы: хотели Великий Новгород передати иноплеменникам, королю польскому.

Малюта. Также в сыскном деле Василья Димитрова Данилова узнать тебе надобно, милостивый государь, о пушкарях о беглых, о Мишках. Два немчина литвина, те слуги Даниловы, бежали на родину, но были пойманы и под пытками сказали: «Бежали мы с ведома хозяина». Так ли? (Бьет висящих на дыбе пушкарей.)

Пушкарь (сквозь стоны). Так…

Второй пушкарь. С ведома…

Иван. Повинился ли Данилов в измене в пользу польского короля?

Малюта. Вздернутый на дыбу, повинился. Так ли, Данилов?

Данилов (со стоном). Винюсь: измена в пользу польского короля…

Иван. Змей! И перед лицем нелицемерного судьи Христа милость себе сотворишь ли?

Царевич Иван (злобно). Пытать его, чтоб издох! Батюшка, Божьей помощью убиен да будет лукавый сей змий да прочие известные люди.

Иван. Как против иных известных сыск ведется?

Грязной. У людей известных опечатаны дома и поставлены стрельцы.

Иван. Пытками выбивать, где спрятаны деньги и церковная казна. (Кричит.) Разрывать их и терзать муками неисповедимыми, аки в адских котлах, коих они достойны! А чего не жгете мукой огненной, именуемой пожар? Составленной мной самим мудростью огненной?

Грязной. Государь милостивый, мы, опричные судьи, жгем. В Торжке сожжен Невзор Лягин, в Клине каменщик Иона, а намедни особо множество псковичей с женами и детьми, ста и два десятьми человек.

Иван. И тут, в Новгороде, жечь. Подвешивать за руки и поджигать у них на челе пламя. То пламя – месть, часть огня адского, некая собственная мука огненная тут на земле мной придумана.

Опричники зажигают огонь на голове у нескольких узников. Те вопят. Иван дико смеется

Царевич Иван (тоже смеется). Так в аду грешники страдают.

Иван. Мальчик, тот адский огонь разгонит бесов аки дым исчезающий. А сделан он мной, как ты ведаешь, по ученой мудрости, именуемой Химос. В сосуд из красной меди наливают уксус да томят сосуд в навозной куче, да добавляют вино горючее, да приготовляют в пушечных избах пороховой состав. Посадника, церковных да прочих именитых граждан жечь. Пусть знают суд Божий. Сей суд на Городище – главное деяние новгородского похода.

Царевич Иван. Батюшка, грамоты новгородские да прочие бумаги, что ты велел взять, вот они. Я особо важные принес.

Иван. Читай, мальчик.

Царевич Иван (читает). Грамота утверждения новгородского посадника и тысяцких, и всех новгородских посадских людей меж себя, что им к московским великим князьям ни о чем бити челом не посылати. А писано в 1569 году от Рождества Христова. А у ней еще сорок шесть печатей свинцовых. А у ней две печати да рука митрополита бывшего Филиппа.

Иван. Неприязливые новгородские прелестники, к измене пришедшие, да бывший митрополит Филипп с ними. Взяты ли давние грамоты от предков? Для нынешнего изменного дела и давние измены предков присовокупить.

Царевич Иван. Взяты, батюшка. В меху холщовом списки сводные прежних великих государей и князей. Грамота великого князя Витовта в Великий Новгород к новгородскому посаднику и к тысяцкому и ко всему новгородскому народу: просит, чтобы присылали к нему людей. Писано июня второго, второй день, а в котором году, того не написано. Грамота ветха и изодрана, печать отпала. Тут же с нее список снятый. Иная грамота докончальная литовского великого князя Свидригайла с новгородским владыкой Ефимием и с посадником. Писано на харатье[7], вся потлела и изодралась. Печать у ней на красном воску. Грамота Казимира, короля польского с великим князем Александром Тверским.

Иван. Тверские измены нам ныне не потребны. Все по новгородской измене подбирать дела.

Царевич Иван. Тут, батюшка, в связке среди всякой мелочи и розни ненадобной ветхой написанное нашел про предка нашего великого князя Ивана Калиту.

Иван. Да, то имущество потребно. Читай.

Царевич Иван. Указано, батюшка, в синодальном списке Новгородской первой летописи под 1332 годом от Рождества Христова. Здесь читается: «Иван Калита, приде из Орды и взверже гнев на Новгород, просил у них серебра закамского, и в том взят Торжок и Бежецкий Верх через крестное целование».

Иван (гневно). Они, новгородцы, написали в исступлении ума, идущи по пути измены. Преславного предка моего великого князя московского Ивана Калиту новгородский летописец обвинил в порушении крестного целования, что взял у них Торжок и Бежецкий Верх. То выскоблить «через крестное целование». По выскобленному написать слова: «За новгородскую измену». Самих новгородцев обвинить в измене, выскоблив обвинение против Калиты. После новгородского похода много и в нашем лицевом своде, царственной книге, надобно будет переделать, ибо иные герои, которые вписаны, оказались изменниками. Про то говорить буду с главным дьяком Посольского приказа Иваном Михайловичем Висковатым. И ты, мальчик, с ним переделывать будешь. По новгородскому делу особо.

Царевич Иван. Батюшка, в новгородском синодальном списке первые пятнадцать тетратей, где новгородские предания, писано о начале Новгорода и Русского государства, что началось оно от Новгорода. Также и ярославские грамоты про новгородскую независимость и вольность.

Иван. Те пятнадцать тетратей оторвать. Дай-ка. (Царевич подает список. Царь открывает тетрадь.) Малюта, спали сии изменные словеса, аще смрадно глаголют с неприязливым духом своим, отчего им смерть должна быть заодно с изменниками.

Малюта (берет тетрадь, бросает в огонь). Государь великий, изменники уж умерли на дыбе от огненной мудрости – посадник Данилов да торговые люди Сырковы, да Мишки-пушкари, да прочие.

Иван. Объяви повсеместно, что посадник новгородский Василий Дмитриевич Данилов казнен за измену во время суда на Городище под Новгородом, а с ним и иные.

Малюта. Государь, полученные на пыточном дворе материалы обличают многих высоких лиц в Москве.

Иван. Кого?

Малюта. Боярина Алексея Басманова с сыном Федором.

Иван. Измена в ближних опричных пределах! Алексей Басманов, супротивник с неких пор, уж неисправим. Он был супротив похода на Новгород, оттого не допущен к походу.

Малюта. Дознался, царь, я также про тайное сношение Афанасия Вяземского с Пименом.

Иван. Лукавый! В Вяземского я прежде верил. (Гневно.) Новгородский змий, трепеща и мертв, кропит Русь изменной кровью своей. И в Москве сии струпья и язвы изменные. Уж ближние мои опричники изменили.

Малюта. Милостивый государь, мы те язвы и струпья исцелим.

Грязной. Государь, от многих врачей тебе преданных исцеление будет. Не от единого получишь. От митрополита Кирилла только что пришло сообщение.

Иван. Я уведомил митрополита Кирилла об измене новгородского архиепископа. Что пишет митрополит?

Грязной. Московский митрополит и иные епископы русские публично осудили новгородских изменников. Они отправили сообщение тебе, царю, что приговорили на соборе новгородского архиепископа Пимена, против государства грамоты писавшего, за его бесчестье – священно не действовать более, а сана лишить. (Подает бумагу.)

Иван (берет бумагу, читает). То уж переусердствовали. Что православная церковь со мной против измены стоит – радостно. Однако отпиши им: я, царь, предлагаю не лишать Пимена архиепископского сана до подлинного сыску и до соборного уложения. Все надобно делать по закону, чтоб не уподобиться врагам нашим, изменникам. Помни сие, мальчик, когда взойдешь на высокое место, возьмешь одеяние мое и жезл, и меч мой.

Царевич Иван. Батюшка, не поместишь ли меня в Новгороде наместником? Знаешь ведь, у меня особая тяга к Новгороду.

Иван (недовольно). Рано тебе еще, мальчик.

Царевич Иван. Отчего же рано, батюшка? Я уж давно преступил порог совершеннолетия.

Иван (сердито). Рано тебе на царствие на Новгороде Великом. Знаю я через лазутчиков, что худородные дядья твои Романовы, они же прежде Захарьины, они же Яковля подбивают тебя к скорому царствованию вместо меня, отца твоего. Да говорил ты им, что тяготит тебя опека моя.

Царевич Иван. Такого не было, батюшка.

Иван (сердито). Было! Не хочу распри в семье начинать, особо во времена изменные. Набирайся, мальчик, разума многомысленного, мудрого понятия, чтоб достойно сменить меня, когда придет время, и чтоб не смеялись над нами, православными христианами, враги.

Царевич Иван. То делаю, батюшка, с усердием.

Иван. Пишешь ли, мальчик, Житие святого князя Дмитрия Прилуцкого согласно задуманному?

Царевич Иван. Мыслю писати, батюшка. Однако смотрел списки святых, то нового чудотворца ярославского обнаружил.

Иван. Кто такой?

Царевич Иван. Иоанн Агафонович Сущий. Не про него ли прежде писать, батюшка? Про него никем не писано.

Иван. Не слыхивал я про такого чудотворца. Покажи, где вычитал.

Царевич Иван. Вот, батюшка. (Достает бумагу. Читает.) А после того в том же граде Ярославле явился новый чудотворец Иоанн Агафонович Сущий, созиратай Ярославской земли. Чудес сотворил множество, не можно исписати и исчести. Понеже бо во плоти Сущий цьяшос. Последнее слово я, батюшка, не пойму.

Иван. Дай-ко. (Берет бумагу. Читает.) Последнее слово – цьяшос – писано тайнописью. Мне та тайнопись ведома, именуема простая литорея, а читать, мальчик, сущий с малой литеры. Иоанн Агафонович сущий созиратай Ярославской земли. Сиречь, тут помысли – разоритель. Цьяшос же тайнописью означает дьявол. Тут в насмешку он назван чудотворцем. Вот, Иван, сын, какого чудотворца ты хотел записать в списки русских святых! В святые ты дьявола записать хотел!

Царевич Иван. Ах, батюшка, досадно же как!

Иван. Пусть сие тебе будет уроком.

Царевич Иван. Оный запомню сей урок твой, батюшка.

Иван. Так по всей Руси нашей демоны норовят надеть святые хари. А по стране видать много множеств. Темные силы демонов видением черны и сини, и изуверы, и страшны, а скопище их – сей Новгород. На Софийской стороне, на торговой стороне, повсюду измены. Среди духовных, среди торговых, да среди посада. Суд над главными новгородскими заговорщиками в моем царском лагере на Городище окончен. Почитаю – за иных браться. Сколько в твоем, Малютином, списке?

Малюта. Государь великий, двести дворян, триста домочадцев, сорок пять дьяков и приказных, и столько же их родичей. Однако новых еще пишем.

Иван. Дело надобно делать по ряду, сиречь по порядку. Зашибить сначала всех семейных подьячих с женами и детьми, а затем холостых подьячих. Приказных новгородских писать отдельно: новгородские подьячие неженатые.

Малюта. Сделаем, как велишь, государь.

Иван. По окончанию того я, государь, со своими воинскими людьми стану ездить по монастырям. Считая вину черного духовенства доказанной, решил я посетить главнейшие из монастырей в окрестностях города не ради лишь богомолья, а чтоб присутствовать при изъятии казны.

Малюта. Та казна монастырская заблаговременно нами, опричниками твоими, опечатана. У двадцати семи монастырей казна опечатана.

Иван. Над монастырями второму суду быти. Кожный день я, царь, буду подниматься и переезжать в иной монастырь. А почнем с Антониева.

Грязной. Любо, любо, государь! Уж дадим простор своему озорству. (Смеется.)

Иван. И потом третьему суду быти над городским посадом. После суда на Городище и над монастырями нападем на город, особо на торг городской. В Швеции посад Стокгольмский заодно с вельможами короля Эрика сверг. Я же размышляю себе: благодарю и хвалю Бога моего, что я по нему судил. А кабы я не по нему судил, то и меня бы заговорщики новгородские заодно с московскими свергли на погибель.

Малюта. Радуйся, государь, ибо дана тебе от Бога сила убивать свирепого змея, сиречь измену.

Иван. Радуюсь, хваля Бога. Аминь! (Крестится и уходит в сопровождении царевича.)

Занавес

Сцена 7

Новгородский Антониев монастырь. Дослушав обедню, царь рассуждает об иконах, а затем приказывает избить настоятеля. Царь объясняет царевичу, как Новгород отпал от единого Русского государства. Опричники громят монастырь

Сцена 8

Новгородский торг. Тесно стоит множество лавок. Толпится продающий и покупающий народ. Слышны крики торговцев

Первый торговец. Белорыбица, бела и красна семга, лещ, шерешпер, голавль, сельдь переяславская, треска, лососина, сиги, осетры, снетки! Рыба свежая, соленая, сушеная, вяленая, вареная! Китовое сало, ворвань, белое сало! За бочку щучины полтина московская!

Второй торговец. Мясо тушами, стягами, полтями! Говядина, свинина, баранина, зайцы, гуси, утки, тетерева, куры! Солено мясо и сало в розницу и бочками!

Третий торговец. Масло коровье ведрами, кринками, пудами, блюдами, ставцами! Масло вологодское, молоко, творог, сыры, яйца куриные, гусиные, утиные, тетеревьи!

Четвертый торговец. Меха, горностаи, бобры, лисицы, белки, зайцы, медведи, волки, кошки!

Пятый торговец. Мед натуральный и переработанный, мед простой, патока, сытный, пресный, фруктовый и ягодный! Восковой сырец, воск на свечи!

Шестой торговец. Армяки, колпаки, сарафаны, телогреи, однорядки, рубашки, шелки тафтяные, бархатные, атласные, камчатные, кафтаны сермяжные, терличные, чупрунные[8], пуговицы, гайтаны, завязки!

Седьмой торговец. Дубленые кожи вологодские по двадцать алтын! Красные, черные, персидские кожи сафьянные! Сыромятные кожи! Мягкие сапоги, поршни, опорки, лапти из лыка или бересты!

Восьмой торговец. Можайские сукна, сермяжные сукна из Ржева, вологодские сукна, троицкие сукна для одежды монахов, сукна для ряс, мантий, шапок, клобуков, поясков, некрашеный деревенский холст.

Девятый торговец. Московские сосуды из обожженной глины, красного, белого, серого, черного лужения посуда! Новгородская посуда черного лужения! Кувшины, сковородки, горшки, миски для еды, миски для варки, плошки для светильников, кубышки глиняные, бутылки, рукомойники, большие лохани, фляги, лампадки, мореная керамика нелощеная!

Десятый торговец. Надгробья Псковско-Печерского монастыря, плиты из светложгущихся глин!

Первый торговец. Гвозди сапожные вологодские, тверские иголки, углицкие свечники, шандалы, топоры вологодские, углицкие топоры, костромские безмены!

Купец Коробов. Песцы белы на мурманском берегу пол-ефимки. Отвези во Французскую землю, заговаривают по тысяче. Бочка семги три-четыре рубли, а во Французскую землю отвези – возьмешь много более.

Второй купец. Во Французскую землю везти надобно тысячу бочек да бочки сала, а песцы и соболи в Перми лучше купите. Жителя Перми и Печеры платят за железный топор столько соболей, сколько купец может продеть в отверстие топора, куда влагают топорище.

Третий купец. Повезешь ли? Знаешь ли, государь князь московский на нас по лжесвидетельству ярость имеет. Так на правеж многих поставил именитых и духовных, и посадника боярина Данилова казнил, и архиепископа отца Пимена обвинил в чеканке монет новгородских и сказал, что то – измена, да на белу кобылу с издевкой сажал. Ныне же, по слухам, в окрестностях ездит по монастырям, творя правеж.

Купец Коробов. То на Софийской стороне да на Городище. Торговой стороны да посада то не касается. Рынок работает, а и опричники государевы на нем торгуют. Надо ведь и опричникам где-то награбленное продавать. Вон, гляди-ко!

Первый опричник. Кафтан шелков зелен золотом! Кафтан на золотой парче! Охабень шит жемчугом и дорогими камнями!

Второй опричник. Шуба с золотом и шелком на соболях. Ферязи, бархат венедицкий. За убрус четыре деньги. Пятьдесят рублев денег за платье и за сажень, и за монисты, за серьги, и за запястик. (К покупателю.) Бери! За все пятьдесят рублев.

Покупатель. Двадцать пять рублев дам.

Опричник. Добро. Ты цену рубишь надвое, и я тебя разрублю надвое. Понеже где кто с кем торг имеет, то по половине разделяй. (Достает саблю. Покупатель испуганно убегает.)

Первый опричник. Так-то, Ермолка, ничего не продашь.

Второй опричник. Прокляты новгородски жидовины! Они по государеву указу не должны перечить нашему войску.

Первый опричник. На торге свои указы. Торгуй полюбовно, а деньги плати.

Второй опричник (сердито). Святой Боже, помилуй мя, как же полюбовно с новгородскими прелестниками-обманщиками? Побить их всех до едину! С утра уж отощал.

Первый опричник. И я есть хочу. Хлеба бы купить.

Торговка. Хлеб ржаной, простой и сытный! Хлеб мешаный ржаной и овсяный, пшеничный хлеб, калачи, просфиры, оладьи ржаные и перепечи, блинное тесто, лепешки жирны из кислого теста.

Первый опричник. Женка, продай хлеба!

Торговка. Который тебе, молодец? Вот тебе ржаной, вот тебе простой, вот тебе перепечи.

Второй опричник. А пироги у тебя, баба, каковы?

Торговка. Из сдобного теста. Пироги с маком, с медом, кашей, репой, капустой, грибами, пирожки семейные, сочни, с рубцом, булки, сдоба, пряники медовы и фруктовы.

Второй опричник. Добро. (Хватает товар.) Бери и ты, Микешка!

Торговка (вопит). Я крестьянка бедная! Государь, пожалей меня, бедну вдову, с сынчонкой и дочеришками! Ребятишков покормить нечем!

Второй опричник. Лжешь, змеина новгородская!

Торговка. Государь, правду говорю! Вели милость-пощаду учинить, умилосердуйся! Государь, дай свет увидеть, заплати!

Первый опричник. Не плачь, жена, я тебе за хлеб простой цену дам. (Дает ей.) А ты, Ермолка, не обидь вдову нещасну.

Второй опричник. Э-э, Микешка, да ты, гляжу, уж тоже ожидовел, забыл указ государя! Обучение тут, в Новгороде, дьявольское усвоил.

Первый опричник. Усвоил я учение Евангельское сызмальства от сущего попа, Потапия именем, в церкви праведного Лазаря в городе моем. Однако по искушению впал в грех и тот грех замаливаю.

Второй опричник. Э-э, Микешка, гляди, не было б тебе от того замаливания изменного беды. Я от тебя прочь. В корчму медвяную тут на горе. (Уходит.)

Первый опричник. Сказано: «Не бойся мудра, бойся глупа!» (Платит торговке.)

Торговка (кланяется опричнику). Государь, бьет тебе челом с детишками сирота крестьянка Федосица Григорьева.

Опричник. Женка, я сам бобылек. Бобылек, брянского города пушкарский сельчишко Микешка Макаров. А милость совершил я ради Бога. И ты так делай. Вон, нищие калики идут, каличья ватага, подай им.

Калики (поют). Изволением Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа Вседержителя. От начала века человеческого, а в начале века сего тленного сотворил небо и землю, сотворил Бог Адама и Еву.

Опричник Макаров (подает нищим деньги). Куда путь держите, калики?

Нищие. По городам и селам поести-попити.

Первый нищий. Хлеба искушати.

Торговка. Возьми ради Бога. (Подает им хлеб. Нищие кланяются и уходят.)

Купец Коробов. Антошка, зазови калик ко мне, чтоб послушать рассказов о неизвестных чудесах. Я того любитель. (Нищие подходят.) Идете ли в святые земли?

Нищий (кланяется). Идем в святы земли помолиться, Господнему гробу приложиться.

Купец Коробов. Антошка, досыта накорми их, да допьяна. (Нищие кланяются.)

Голоса. Арестантов пленных ведут, латын да татар.

Вводят пленных в цепях, окруженных стрельцами

Татарин. О, русский Бог! Слышал я о Тебе, что милостив Ты и праведен, и на лица человеческие не смотришь, но правду сердца ищешь. Увидь ныне скорбь и беду нашу и помоги мне. Я – мурза татарский Сулем.

Литовец. Бедный и беспомощный литовского города Могилева человек пораненный просит прокормиться.

Первый из народа. Латыне ныне просят, а как мы, сироты, были за Смоленском, то по нам литовские воры из пищалей стреляли.

Литовец. И я ранен под Полоцком. Ныне я человек безружейный, и ежели за милостью к тебе, то от Бога. Я тебя обидеть не хочу, зло против тебя не имею, большое или малое, прошу тебя сотворить милость, покормить меня ныне, пленного просителя. Пусть Бог мой да твой, в которого я верю, убьет меня, ежели лгу. (Крестится латинским крестом.)

Второй из народа. Латын свой крест показал. Нет у нас, православных, общего Бога с латынами.

Торговка. Зло не говори. А то прислали к нам пленных из северных городов, и тех псковичи поили и кормили, и плакала, на них смотря. (Утирает слезы.) Ведь и наши так же страдают в чужой земле. (Подает пленным хлеб.)

Опричник Макаров. Люди православные! Божье смирение и покорение, ибо не только истинным христианам помогает милосердный Бог, но и поганым способствует. Будем и мы милосердны.

Входит английский купец Томас Рандольф с приказчиками

Томас Рандольф. Нами собраны сведения, что русский царь пришел в город, и мы в большой заботе, ибо слышал, пришел он ради казней по письму, которое им получено.

Купец Коробов. Я аки сотник торговых рядов объявляю вам, английской земли торговым людям, что то касается лишь изменных дел боярских и духовных. А о нас, ремесленных и торговых, должна быть от царя лишь забота: который товар и по какой цене купить и почем подлежит его продавать. А мы из купеческих слобод приданых новгородских Орешко и Корело, люди богаты, как торговали прежде, так и ныне торговать будем.

Рандольф. Однако, не убьет ли государь русский новгородскую торговлю своей яростью?

Коробов. Новгород остался богат, оправившись после Ивана Третьего погрома, деда нынешнего государя. И новый торговый путь через Белое море не убил нас. Так и ныне переживем. (Слышны крики.)

Первый торговец. Кто-то кричит.

Крики. Тревога! Великий князь наших переловил!

Первый из народа (испуганно). Кто-то кричит!

Второй из народа (испуганно). Купец кричит, бросивший товар. Торг окружен опричным войском.

Входят царь Иван, царевич Иван Иванович, Малюта, Грязной, духовник Евстафий, шут, опричники

Малюта. Жителя новгородские, государь великий царь, великий князь Иван Васильевич Всея Руси с наследником царевичем, милость вам сотворивший, изволил приехать на новгородский торг. Кланяйтесь государю!

Шут. Народ, кланяйтесь, государь приехал на торг, то платите деньги.

Иван. За что, шут, мне платить? Я же ничего не продаю.

Шут. С приезжего взимать плату за тепло, за стряпье, за капусту, за квас по четыре московских с человека. (Смеется.)

Иван. Новгородцы похваляются: «Мы, торговые, лучше». Чем мой шут не торговый человек? (Смеется. Опричники смеются.)

Шут. Я, государь, все пошлины знаю. Приезжаешь на торг, плати тамгу в мыт[9] при переезде через таможенную заставу – передние калачи. Уезжаешь с торга, плати пошлину – задние калачи.

Иван. Так-то казну нашу государеву пополним. Отныне шута своего назначаю главным торговым человеком Новгорода. Собирать будешь, шут, пошлины. (Смеется.)

Шут. С монастырей брать ли, государь?

Иван. С истинных монастырей пошлины не брать, иное дело – с изменных.

Царевич Иван. Батюшка, а чего с монастырей не брать?

Иван. Монастыри, мальчик, издавно покровители русской торговли. Однак не еретичны отшельники и блудливые монахи, а воинствующая небесная рать – архангел Михаил, князь Борис и Глеб, воины Георгий, Дмитрий, Прокопий – святые воины избраны в покровители торговые.

Духовник Евстафий. Государь, также Никола Чудотворец и Параскева Пятница.

Иван. Истинно! Торговля надобна для блага отчизны, не для иудина сребролюбия и измены ради латынства и зарубежных денег. Который же купец – лихоимец, то у бесов спытать надо, где его душа. Они же покажут ему его душу в лютом пламени. Кто сотник купеческих сего торга? Не ты ли?

Коробов (низко кланяясь). Я холоп твой, государь, Митрофанка Коробов, челом бью.

Иван. Страшно ли тебе да иным новгородским лихоимцам быти в бесовском пламени?

Коробов. Государь, мы в Новгороде не лихоимцы. Издавна в Новгороде были люди с капиталом, и жителя пользовались благосостоянием.

Иван (сердито). Хитростью то состояние нажито!

Коробов. Нет, государь, не хитростью. Новгород перед другими краями русскими славится признаками умелости повсюду. Ведь недаром же все предшествующие годы приглашали в Москву из Новгорода каменщиков, кровельщиков, резчиков по камню и дереву, иконописцев, серебряных дел мастеров да прочих.

Иван (сердито). Ишь как возгордился да возомнился! Вы тут и храмы новгородские возводите, желая быть лучше Москвы. А гляди, воспросишь: а мое место где есть? Они же, бесы, покажут тебе храмину, исполненную всякого зловония, и огонь палящий, говоря – се твое жилище.

Духовник Евстафий. Сказано: «Не прельщайся на злато и серебро, не сбирай богатства неправого».

Иван. А спастись хочешь, то делай так. По Евангелию сказано: «Жена твоя и дети останутся в одних сорочках, имение же раздели среди иных». Видишь, вон? (Указывает на опричников.) Среди них раздели людей божьих и государевых! Да на церкви подай.

Коробов. Нельзя, государь, нам без капитала оставаться. Ездим в Швецию и иные места. Также английской земли торговые люди нас навещают. (Указывает на Рандольфа.)

Рандольф (кланяется кивком). Государь русский, я английский купец Томас Рандольф, имею на новгородском торге торговый двор. Ныне веду разговор с купцом Коробовым да иными русскими купцами про дела торговые.

Иван. Так-то мне любо. Мы, как подобает государям христианским, милостиво оказываем честь иноземным купцам, особо английским, также и иным. По моему велению сделаны в Москве английские, литовские, армянские да прочие подворья. А в Новгороде немецкие, датские, шведские, голландские торговые дворы. Особо же английские подворья в Москве на Варварке за Покровским собором. Подарена мной для английских купцов усадьба в два этажа каменная, а в ней избы, поварни, конюшни, сад с яблонями, вишнями и грушами. Все то мной делается ради милосердия Божьего да ради дружбы с английскими и прочими торговыми людьми. Руси потребны английские товары, особо порох и пушки.

Коробов. Государь милостивый, в Новгороде куплены тысяча пятьсот пудов меди к пушечному и пищальному делу. Медь везем из Англии, Дании, Швеции, сами же на Руси мало производим. Продаем же воск, кожу и лен.

Иван. Сколько льна отвезли?

Коробов. Государь милостивый, сотнями кораблей, хоть в Ливонии война. Через Нарву только ежегодно сто судов больших и малых с льном и пенькой. Новгородский и псковский лен везем также в Ревель. Хлеб у нас не берут, а лен берут, также сало. Государь, за рубеж ежегодно десять тысяч пудов сала, соленое мясо, масло, сотни бочек, сотни пудов. Также меха: бобры, соболи, песцы, выдры, горностаи – все за рубеж. Внутрь мало.

Иван. Велика, гляжу, новгородская торговля, и торг велик.

Коробов. Велик, государь. На торгу тесно, лавки стоят иные у самой воды. Случается, лавка свалится в воду. Тут уж в торговых рядах торгуем в розницу. В гостином дворе – оптом. Оптом торговля хлебом на Хлебной горке. На Волховском мосту торговля сеном, на берегу Волховы – досками, скот на прогоне животинном.

Иван. Солью где торговля?

Коробов. Соляной двор имеем при дворе гостином.

Иван. Сколько амбаров?

Коробов. У нас вместо амбаров навесы. Приезжаем и складываем товар туда, оттуда развозим по торговым дворам.

Иван. У тебя на торговом дворе сколько амбаров?

Коробов. На моем дворе три горницы, три избы, сорок шесть амбаров на подклетях для оптовой торговли.

Иван. Кто ж соль покупает?

Коробов. Государь милостивый, то в точности приказчики мои скажут.

Первый приказчик (кланяясь). Государь милостивый, от Соловецкого монастыря по амбарной книге (заглядывает в книгу) куплено шестьдесят тысяч двести сорок четыре пуда соли. Оптовые покупатели соли: вологжанин Исаак, Богдан и Иван костромитяне, Плохой и Нечай москвитины, Потап кашинец, казанец Ларь Пологжанин, ярославец Василий Великосонный, свияжец Гришка Любимец.

Иван. Гляжу, по всей Руси продаешь.

Коробов. Государь милостивый, Новгород – величайшее торжище всея Руси.

Иван. То раньше было, теперь Москва будет. Вижу, богатый ты купец. Не возгордился бы аки купец богатый из Вавилонии именем Бондар, имел у себя много злата и серебра и был в великой славе. Много ли у тебя злата и серебра?

Коробов. Мои для дела торговли потребны.

Иван. Кто ж у тебя деньги считает?

Коробов. Приказчик, государь милостивый.

Иван. Считать можете? Знаете перевод натуры на деньги?

Первый приказчик. Знаем, государь милостивый.

Иван. Пересчитай-ко великие числа.

Первый приказчик. Тьма, легион, ворон, колода.

Иван (приказчику). Сколько в колоде воронов?

Приказчик. В колоде десять воронов. Я, государь, знаю удвоение и раздвоение чисел.

Иван. А земное верстание знаешь?

Приказчик. И земное верстание знаю. В сохе восемьсот четвертей.

Иван. Я сих приказчиков заберу в Москву служить. Такие парубки Руси нужны, а не жадному купцу. В приказах грамотных не хватает. Согласен ли ты, купец, отдать парубков?

Коробов. Государь милостивый, парубки арифметике обучены, они мне потребны.

Малюта. Как смеешь ты, мужик торговый, перечить государю!

Иван. Погоди, Малюта, сей человек, мужик торговый, впал в соблазн. Мы, христиане, тот соблазн должны рассеять, чтоб не вознесся тот мужик торговый надо мной, Самодержцем. Как купец Бондар из Вавилона устроил пир велик и позвал на него царя и прочих знатных людей, и, повеселясь, разъехались, и рече купец жене своей: «Жена, был у нас царь и прочие персоны были. И призовем и Господа на пир. И устроил пир, и учредил мосты, и разложил сукна, и поставил сторожей с оружиями, и позвал Господа на пир». Так и ты, купец, уж так возгордился, что Господа на пир к себе позвать хочешь. Вознесся надо мной, государем, а Новгород – над Москвой и Русью! (Гневно.) Взять купца на правеж! Хай выкупит себя и прочих! И иных на правеж! (Опричники хватают купца. Бросаются, хватают торговых. Крики, шум.)

Томас Рандольф. Государь, мы, английские купцы, к такому не привыкли, у нас такое не случается. Потому торговый двор свой мы запрем, а государыне нашей, королеве Елизавете, отпишем подробности.

Иван (гневно). Ежели так, то и мы твои дела оставим в стороне, ибо тем, кто хотят участвовать в нашем деле, да нам изменил, верить непригоже. А также их заступникам. Что ты меня поучаешь! В Англии на Лондонском мосту в один прием повесили триста человек, и моя сестра Елизавета показывала французскому да моему послу башни Тауэра, зубцы которого сплошь увешаны повешенными, да говорила: «Так-то мы выводим измену». А нам, русским, что ли измену выводить нельзя?

Томас Рандольф. Однако здесь, государь, не просто казнь, здесь всеобщий погром.

Иван. Мы право имеем выступить против изменников, не заботящихся о наших государских головах, о нашей чести и земле нашей, а лишь о своих торговых прибавках. А ты иди, ежели не согласен. (Рандольф холодно кивает и уходит.) Малюта, отписать надобно жалобу на Томаса Рандольфа али как он там зовется. Пусть забирают его. Не допускай его боле пред свои очи. А Антону сказать надобно, Дженкинсону, чтоб он боле таковых к нам не выписывал. Хай торгует, а в дела наши не мешается. Не хотят торговать, да и не надобно. Мы, Московское государство, покамест без английских товаров не скудны были.

Первый опричник Ермолка (пьяно). Государь великий, новгородские жидовины все с иноземцами заодно. Мы в те поры на приступ ходили и за православну христианску веру кровь проливали. Они ж, поодаль сидя, наживались. Я тут с раннего утра имею многие замечания.

Малюта. Говори, верный слуга, государю, какие замечания.

Опричник Ермолка (пьяно). Какие имеются замечтания? Надобно такие замечтания указать: Микешка вон, перечит указам государевым. (Показывает на опричника Микешку.) С новгородскими жидовинами сошелся. Хлеб купил, деньги торговке заплатил. Тем он наше государево войско удручил.

Иван (сердито). Так ли, опричник?

Опричник Макаров. Государь мой батюшка, тронутый жалостью, заплатил я бедной вдове за хлеб, не желая брать его даром.

Иван (гневно). Ты указ порушил, государевым людям все даром брать. Повелеваю отсечь сему опричнику голову вместе с вдовой, а тела их с хлебом оставить на площади на показ всем три дни! (Опричники рубят Макарова и вдову.)

Малюта. Государь, громить ли торг?

Иван. Громить. Опричники, берите палицы железные да прочие, бейте торг новгородский! Рушьте все, калечьте! Более не вознесется Новгород над Москвой да над всей Русью! Мелкие ткани и мелкие товары берите с собой, а прочие товары – сало, воск, лен – свалить в кучи и поджечь. Приказываю истреблять купеческие товары, разметывать лавки, ломать дворы и хоромы, выбивать окна, двери в окнах, истреблять домашние запасы и все достояние жителей.

Крики. Шум погрома

Грязной. Государь, нищих бить ли? По причине голода и мороза в Новгороде скопилось много нищих. (Подходят нищие.)

Царевич Иван. Батюшка, одно дело изменники новгородские, иное – нищие, они ведь люди Божии.

Иван. Истинно, мальчик. Откуда каличьи ватаги?

Нищие (кланяются). Государь милостивый, из пустыни Ефимьевой.

Второй нищий. Монастырь Боголюбов.

Третий нищий. По городам и селам бредем.

Царевич Иван. Батюшка, помочь идущим в святую землю помолиться за грехи ближних равнозначно собственной покаянной поездке.

Иван. Истинно, мальчик. Я, грешный, иной раз мечтаю снять с себя тяжелые царские бармы, тяжелую шапку Мономахову, надеть платьице старческое нецветное, обуть лапти белолицые, суму взять переметную вместе с клюшкою таволожной горбатой… Посетить да помолиться у Гроба Господня, аки с древности странники тянулись на поклон к святым чудесам Византии и к святым землям.

Царевич Иван. И я б то хотел!

Иван. Мальчик, не все ватаги доходят до Иерусалима. Одни стремятся к покаянному хождению, другие к беспечальному питанию.

Шут. Государь, и я желаю быть нищим, к святым присоединиться.

Иван. Отчего, шут?

Шут. Досыта кормят да допьяна поят, а злата-серебра насыпают им по суме. Имеется у меня давняя страсть к святым местам. (Смеется.)

Иван. Нищие – прибыльное занятие. Дворяне и дети боярские, потеряв по случаю имущество от пожара ли, или пропив, предпочитают просить милостыню. Не занимаются делом.

Царевич Иван. Батюшка, как истинно нищих богомольцев узнать? Кто то может?

Иван. То Бог может, поскольку они истинные люди Божьи. Потому я, царь, велю выгнать нищих за ворота города.

Нищие (плачут). Пощадай, государь, за воротами города погибнем от голода и холода!

Иван. Кто истинный, не погибнет: тому Бог поможет! А ложные погибнут. Калики-странники, не меня просите грешного, земного, просите для ради Христа, Царя небесныя. (Опричники толкают и гонят нищих.)

Духовник Евстафий. «Се роды пошли добру убожливые и на безумие обратилися. За то на них Бог разгневался, положил на них напасти великие и страшные позоры».

Иван. Так разорив Новгород, Новгород спасу. Поставлю Новгород на путь истинный. (Кричит.) Бейте изменников, мучьте их, жгите на огне составом огненным. (Смеется дико.)

Шум погрома

Занавес

Сцена 9

Берег Волхова. У моста толпа полураздетых истерзанных новгородцев. Царь Иван, царевич Иван Иванович, духовник Евстафий, шут и опричники в шубах. Метет поземка. Резкий ветер разносит дым костров

Иван (насмешливо). Так-то, новгородские ушкуйники, хорошо ли вам ныне тут, на берегу у Волхова моста?

Первый новгородец. Смилуйся, государь, дурно нам при ледяном ветре.

Второй новгородец. Дым глаза ест.

Иван. Что ж так? Дело вам привычное.

Царевич Иван. Они, батюшка, издавна к дурному привычны. Не по-Божьи живут, не по-христиански. Чинят всякую неправду, так ли?

Иван. Истинно, мальчик. Народ – простая чудь, мужики. И купцы их – те же мужики разбогатевшие. Они с первого посадника своего Достомысла жить в мире не могли. Чинили соседям всякие неправды и обиды и долгов не платили.

Духовник Евстафий. И новгородские бояре, государь, издавна не имея никаких Божьих правил, окромя семейных, свое берегли, чужое грабили, а меж собой усобничали. Усобицы тут, на Великом мосту. Разбушевавшихся укрощал только владыка, входя с крестом на мост и становясь посреди драки.

Иван. Ныне, кроме меня, царя, укрощать Новгород некому. Владыка нынешний Пимен сам грешник-разбойник. Новгородские ушкуйники – разбойники старорусских времен, душегубством жили, усобицы всей Руси несли. Новгородские ушкуйники грабили на Волге, ездили на ушкуях грабить. Так ли?

Первый новгородец. Государь-батюшка, то прежде было.

Иван. Ой ли, прежде? В Новгороде терпите стеснение своего произвола, на стороне ищете простора, да всю Русь разбоем и усобицей, и обманом денежным угнетаете. А здесь же, в Новгороде, по новгородскому обычаю, с каждым пришельцем издавна деретесь на палках. Вот я, пришелец, позвал вас у Волхова моста похристосоваться. (Смеется. Опричники смеются.)

Шут. Государь, дай я покажу свою мочь, силу, бешеный задор. (Размахивает дурацкой булавой.)

Иван. Принимаете ли вызов моего шута? Тут, на мосту, издавна ведь споры свои решали, так ли?

Первый новгородец. Истинно, государь милостивый, давние споры новгородские софийской и торговой стороны решались тут, на мосту через Волхов, в кулачном бою.

Второй новгородец. Государь милостивый, на мосту прежде встречи частые, но не кровавые, с Софийской и торговой стороны, кто кого и как спихнет с моста в реку Волхов.

Иван. Ныне я, царь, пришел с вашими обеими сторонами драться и пихаться. (Смеется. Опричники смеются.) Дружина моя опричная, хотите ли драться с ушкуйниками новгородскими?

Грязной. Любо, государь! Приуправимся с мужиками новгородскими.

Иван (скрежещет зубами). Бейте их!

Первый новгородец (испуганно). Смерть наша близка, братья. Государь, зубы скрежещущи, приказал избить.

Иван (свирепо скрипит зубами, кричит). Напущайтесь на тех изменников, секите, рассекайте, побивайте, никого живого не оставляйте, бейте их всех, новгородцев!

Мужик-новгородец. Злодей! И тебе Волхова, реки сей, не выпити! Всех новгородцев да не выбити!

Монах. Богородица охранит новгородцев. Взял я образ Божьей Матери. (Поднимает кверху образ.)

Царевич Иван. Батюшка, против образа Богородицы как идти?

Иван. Сатанские изменники тут, тот образ взяв, в кощун впали. Не с ними Богородица, но с нами. (Кричит.) Еретиков сжечь мудростью огненной! Опаленных привязывать к саням, волоча! За ними везти жен и детей! Женщинам связывать назад руки, к ногам привязывать их младенцев, и в таком виде бросать в Волхов! (Дико вопит и смеется.)

Шум погрома. Крик и плач женщин и детей

Грязной. Эх! Хороша потеха на Волхове! (Смеется.)

Иван. Ломаем руки, ноги, головы.

Опричник (весело). На мостике на волховском дружиной мужиков с бабами пощелкаем. (Бьет.)

Женщина (вопит). Сжалуйся, государь! Пощадай сынчишку моего, мальца Сергия. (Грязной сбивает ее. Она хватает Грязного за ногу.) Человечонок мой, человеченко малый! Пощадай мальца Сергия.

Грязной (насмешливо). Да что за тряпица за ногой волочится? Что за онуча привязалась? (Смеется. Толкает ногой женщину.)

Иван (яростно). Васютка, обдирай ее до гола! Сымай платье! (Дико смеется.)

Грязной. Любо, любо! (Срывает одежду с женщины.)

Иван (яростно). Вертите им головы, будто пуговицы! (Дико хохочет.) Привязывайте тонкими веревками за ноги, головы, бросайте с моста, добивайте тонущих!

Малюта. Опричники! Государь велел нам, своим государевым детям боярским, тех изменников, мучаных и поджаренных людей, за руки и за ноги и за головы вязати различно тонким ужищами. И привязывати их повелел по человеку к саням, и повелел их быстро за санями волочити на Великий Волхов мост, и метать с моста в реку Волхов, а жен и детей связывать вместе и метать их в ту же реку.

Опричники. Любо, любо!

Иван. По реке ездить моим царским слугам с баграми и топорами и добивать тех, которые всплывут.

Малюта. Так сделаем, государь. Опричники! И иные государевы люди, дети и боярские и воинские люди! В малых судах ездите по реке Волхов, с оружием, с рогатиной, и с копьями, и с баграми, и с топорами. И которые люди, муж и жена и всякий возраст, из глубины речной вверх по воде всплывет, тех людей копьями да рогатинами, да топорами секуща без милости в глубину речную сурово погружати, предаючи их, изменников, лютой и горькой смерти.

Опричники. Любо, любо! (Бьют.)

Шут. И я дубец возьму, прутик. (Размахивает дурацкой булавой.)

Иван. Мальчик, отчего ты прежде бил изменников, а ныне не бьешь?

Царевич Иван. Приутомился я, батюшка. Неможется мне. Кваску бы горячего попить, на морозе стоячи, на ветру ледяном.

Шут. Попей, царевич, ру́ды[10] заместо кваску, и она горяча и красна.

Иван (толкает ногой шута). Молчи, шут. Эй, квасу горячего! (Приносят квас.)

Шут. Хорош квасок. В чанах солод затирается с мукой овсяной в сусло. Дай и мне попить.

Иван. Тебе, шут, квасная дробь, которая на корм скоту. (Смеется.)

Шут. Государь, и дробь поем, ежели с хлебом. (Смеется.)

Иван (пьет квас). Малюта, сколько побито, на воротах написать.

Малюта. Так пишем, государь великий. На воротах записки делаем, по углам номера выставляем, что эта улица уже казнена.

Грязной. Писано, Малюта, которую мы с тобой улицу мели, ехали, секли, рубили до единого. (Смеется. Пьет квас.) Государь, и татар из тюрьмы сюды привели.

Иван. Се пленники схвачены, ведите их сюда. (К сыну.) Иван-сын, мальчик, а чего не пьешь квас, который возжелал? Горяч квасок исцеляющ. А хочешь ли, лечца кликнуть?

Царевич Иван. Помыслил я, батюшка, не от квасу мне исцеление, да не от лечца. От молитвы, ежели Бог пожелает. Видел я, батюшка, сон дурной. И от того видения ужасного занемог. И не говорил о том, пробудившись в страхе и ужаса исполненный.

Иван. То, Иван-сын, демон над нами властвует, желает нам зла от еретиков новгородских напущена. Что видел?

Царевич Иван. Видение церкви, батюшка, и ты со мной шел и видел свет в церкви, какого прежде николи не было. И святого Прокопия, идущего в церковь в западные двери, и тот святой Прокопий нам угрожал. И тут же видел брата моего Федора, близ меня стоящего с рыданием. И захотел бежать из той церкви, а ты, батюшка, меня удержал.

Иван. Демон то в облике праведного Прокопия Устюжского Чудотворца. Что говорил тебе цьяшос обо мне, то все ложь. Пробудившись, надобно говорить: «Отойди, проклятый демон!» Да псалтирь глаголети. Отец же мой духовный соборной церкви протопоп Евстафий почнет над нами псалтирь глаголети сем вечером. Так и пройдет.

Евстафий. Так, государь милостивый, демонов покорим.

Грязной. Государь великий, пленных привели уж. (Вводят пленных.) Тут содержащиеся в темницах и башнях пленные немцы, поляки и татары.

Евстафий. Вот он, государь, демон латынский и бусерменский.

Иван. Они, ходя войной на Русь, села и города разоряли, а Новгород со Псковым к измене склоняли.

Малюта. По твоему, государь, велению собраны пленные полочане и немцы, и татары, которые содержались в тюрьмах, а частью помещены были в домах.

Иван. Сии пленные, схвачены по моему велению, крепко должны быть, охраняемы. Новгородские же изменники, чтоб уязвить мою царскую власть, смирялись перед ними и повиновались им в их еретичных желаниях, и одаривали их подарками, и давали для них славны пиры, желая совершить измену. Как и новгородцев, приказываю убивать их перед моими глазами. (Кричит.) Тащите их на берег, рассекайте на части, бросайте под лед, палками под лед заталкивайте. (Опричники бросаются на пленных.)

Татарин (кричит). Мурзы татарские! Все умрем за юрт! Бей свиноядцев! (Бросается на опричников. Драка. Двое опричников падают.)

Малюта. Рубите их!

Татарин (кричит). Аллах! За великую и древнюю нашу веру! (Бьет Малюту. Тот падает.)

Татарин (хватает его саблю). А ты, русский царь Иван, про себя пекись! Не царь ты нам! И землей нашей Казанской тебе не управлять! (Идет на царя с саблей.)

Иван (испуганно). Остановите его! (Пятится назад. Падает. Испуганно кричит.)

Татарин. Эх ты, рус! (Замахивается саблей.)

Грязной подбежал сзади, убивает татарина. Опричники убивают всех татар

Грязной. Государь милостивый, варвар повержен.

Царевич Иван (кричит). Батюшка мой, жив ли?

Малюта (зажимает текущую из раны на голове кровь). Цел ли ты, государь милостивый?

Опричники поднимают царя с земли

Иван. Лютый зверь, закованный в цепи, не хотел смириться с участью своей, смерти моей возжелал. Но царская смерть без ведома Божьего не случается! Также и смерть любого другого человека, ибо все Божьими руками охраняется, все умирает судом его Божьим. Никто не может быть убитым до назначения его дня.

Уходит с царевичевым духовником и шутом, окруженный опричной охраной

Погром продолжается

Занавес

Сцена 10

Городище. Из оставшихся в живых с каждой улицы собрано по лучшему жителю. Царь дает им в воеводы боярина Пронского и уезжает в Псков, посылая Малюту в Москву

Сцена 11

Монастырь Святого Николая в Любатове, неподалеку от Пскова. Ночь. Слышен отдаленный звон множества колоколов. Царь Иван, царевич Иван Иванович, опричники

Царевич Иван. Батюшка, отчего звонят в ночи псковские колоколы?

Иван. Услышав звон в псковских церквах, понял я, что псковичи готовятся к смерти.

Царевич Иван. Смерть убо[11] всем ли, батюшка? Ведь тут, батюшка, Псковская земля, где святой старец Филофей жил да провозгласил первым: «Москва – Третий Рим».

Иван. То, мальчик, прежде было. Ныне Псков заодно с новгородскими крамольниками. Игумен псковского Печерского монастыря да келарь Вассиан Муромцев в переписке с злейшим врагом моим и отечества собакой Андреем Курбским. Давно известен игумен ненавистью и злобой против Москвы, и смерти мне желает.

Грязной. Государь, сказнить его да иных, объявив: всепроклят тот, кто государский убийца.

Иван. То утром делать будем, въехав в город, ныне же, подъехав к Пскову ночью, поспим тут в Любатове в монастыре Святого Николая. (Уходит.)

Занавес

Сцена 12

Псков. Вдоль улицы столы с хлебом-солью. Псковичи лежат ниц. Входят царь Иван, царевич Иван Иванович, опричники

Иван. Ниц лежит народ покорен, то по душе. Однако и Иуда был сначала покорен Христу ради хитрости своей. (Идет процессия с крестами и иконами.) Верить ли печерскому игумену, вышедшему навстречу мне, царю, с крестами и иконами? Игумен ли он? Не бесов ли сын? Да иные с ним. То не чернецы, а осквернители монашеского образа. Потребен ли им православный царь с сыном-наследником? Нет, им потребны цари-иконоборцы, чтоб на Руси, как в Царьграде, зло началось. Как от царя-иконоборца Льва Исавра да сына его Константина Гноетезного. (Кричит.) Рубите их! Печерскому игумену отрубить голову!

Грязной рубит голову игумену

Иван. Где воевода псковский Юрий Токмаков?

Токмаков (испуганно). Здесь я, государь милостивый!

Иван. Так-то ты, собака, блюдешь мою царскую власть! Во Пскове повсюду бунты и измены!

Токмаков (кланяясь). Государь милостивый, велел я поставить на улицах столы с хлебом-солью и всем жителям приказал земно кланяться и показывать знаки полнейшей покорности как буде выходить царь.

Иван. Истинно покорны ли?

Токмаков. Государь милостивый, жителя в оцепенении, многие исповедались, причастились, готовясь к смерти.

Иван (сердито). Чуют грех свой. Говорите, чуете ли грех? Отчего молчите о грехе?

Первый пскович (испуганно). Государь, у нас, псковичей, от ужаса горло пересохло и уста слиплись.

Второй пскович. Мы не против тебя, государь, Бог волен и ты, государь, над нами, своими людьми.

Третий пскович. У нас в летописях записано такое крестное целование: псковичам от государя, который будет на Москве, не отходить ни к Литве, ни к Польше, ни к немцам, никуда. А иначе будет у нас гнев Божий, глад, и огонь, и потоп, и нашествие неверных.

Иван (гневно). Вы, псковичи, изменили крестному целованию!

Токмаков. Мы не изменили крестному целованию. Псковичи, дабы очистить душу и отогнать страсти, приказываю самим нам пред благоверным царем опустить вечевой колокол.

Первый пскович. Вечевой колокол – то воля наша. (Плачет.)

Токмаков. Снять вечевой колокол, иначе будет кровопролитие. Проявим покорность. Я, князь, аки простой смерд сяду на ступеньки храма у ног твоих. (Под общий плач опускается вечевой колокол.)

Царевич Иван. Жителя псковские, отчего плачете?

Второй пскович. Мы, царевич Иван Иванович, по воле своей плачем.

Третий пскович. Разве что грудной младенец не плачет. Все плачут.

Токмаков. Теперь Бог и государь волен над Псковом и над нашим вечевым колоколом.

Иван (гневно). То покорство лживое. Не мне покорство, но сраму своему.

Входит юродивый

Юродивый. Царь, помысли ты о своем сраме!

Грязной. Рубить ли дурака, государь?

Иван. Токмаков, кто сей юрод?

Токмаков. То, государь милостивый, здешний юродивый Никола по прозвищу Салос.

Иван. Грек ли? По-гречески юрод – салос.

Токмаков. Государь, не ведаю, кто и откуда. Сего рода люди представляют из себя дурачков и осмеливаются говорить сильным людям то, на что не решился бы другой. Он и меня, воеводу, много обличал, однако в темницу я его не сажал, ибо пользуется он общей любовью народа.

Иван. Откуда ты, юрод?

Никола. Из мира сего. Мир вам, православные христиане.

Псковитяне. Государь милостивый, сего дурака по имени Никола многие почитают более чем за человека, почти за пророка.

Иван. Что ж пророчишь мне, Никола?

Никола. Пророчу тебе по внушению Божьему и подаю тебе совет ехать прочь из города, чтоб не было большого несчастья.

Иван (насмешливо). Которого несчастья? Казнить изменников, разве то несчастье? (Опричники смеются.)

Никола. Царь, оставь ужасны словеса свои. Приотстань от великого кровопролития и не дерзай еще грабить святы Божьи церкви. А ежели не можешь без кровавого мяса, то вот. (Достает из сумы кусок сырого мяса.)

Иван. Я христианин, не ем мяса в пост.

Никола. Ты хуже делаешь: ты ешь человеческое мясо. Неужели съесть в пост кусок мяса животного грешно, а нет греха съесть столько людского мяса, сколько ты уже съел?

Иван (насмешливо). Не из тех ли ты лживых пророков, что бегают из села в село нагие и босые с распущенными волосами, трясутся и бьются, и кричат: «Святой Николай! Святая Анастасья! Святая Пятница!» Таких мужиков и женок, и девок, и старых баб изымать надо и слать в монастыри дальние на работы. Особо же злобных казнить.

Грязной. Сделаем, государь. (Хватает юрода.)

Иван (злобно). Повелеваю с Троицкого и иных соборов колокола снять, забрать церковную утварь!

Никола (кричит). Кровопийца! Пожиратель христианского мяса! Ежели твои воины коснутся мечом хоть волоса на голове последнего псковского ребенка, будешь поражен громом. Ангел Божий хранит Псков для лучшей участи, не для разграбления.

Первый пскович. Николай святой, спаси нас!

Грязной. Это обманщик или колдун! Вели его зарезать!

Никола. Разрядится в огненной туче, которая, как ты сам видишь, государь, стоит над тобой. Сию минуту истинно сильная мрачная буря пришла. (Крестится.)

Слышно конское ржание

Опричный слуга. Государь милостивый, конь твой любимый царский пал.

Третий пскович. Царь содрогнулся.

Иван (испуганно крестится). Юрод, прошу молиться об избавлении меня, царя, и прощении мне моих жестоких замыслов.

Грязной. Государь, то обманщик и колдун. (Новый удар грома.)

Царевич Иван. Батюшка, ныне зима, а зимой громовы тучи разве громоносят? (Крестится.)

Никола. Пророчества мои почали сбываться. Предрекал я тебе беду, ежели почнешь свирепствовать в Пскове? Сейчас издох твой любимый конь, а и хуже будет. Поди прочь, Ивашка! Ивашка, Ивашка, до коих пор будешь ты без вины проливать христианскую кровь? Помысли о том и уйди, или тебя настигнет большое несчастье.

Грязной. Рубить юрода, государь?

Иван. Пусти, Васютка, юрода. Я же из Пскова тотчас еду в Старицу, а оттуда в Слободу.

Грязной. Казнить ли псковцев, государь?

Иван. Возьмешь лишь казну да иные частные имения, а казнить более не надобно. Поход окончен. (Уходит прочь.)

Никола. Куда ж ты, царь, хочу позвать тебя в пещерку у Волхова, в убогий вертеп. Угостить склянцой крови и частью сырого мяса да показать тебе души невинные мучеников, возносящихся на небеса.

Царь в сопровождении царевича быстро уходит

Занавес

Сцена 13

Новгород. Ночь. Кладбище у церкви Рождества-на-Поле. Горит большой костер. У костра греется разнообразный народ. Стоят сани и телеги с мертвыми телами. Кучи тел лежат на земле. Старцы погребают трупы

Иван Жигальцо. От зимы сей до лета погребать будем, да все лето погребать будем. Свозят кучами сюда к церкви Рождества-на-Поле, да вместе с телами утопленных, всплывших на поверхность воды. И я, нищий старец, с иными старцами их погребаю за ради Бога.

Первый старец (неся тело). Без церковного обряда хороним, прости нас, Господи! Прежде без церковного обряда хоронили самоубийц, скоморохов, еретиков, богохульников, людей, погибших в судебных поединках, кулачных боях и иных потехах. Ныне без обряда хороним народ честный.

Второй старец. То не наш грех. Того грех, кто аки лютый зверь всех сек и колол, и на кол сажал.

Первый новгородец (у костра). Избиение длилось до пяти седмиц. Тяжко сказать, сколько горя и ужаса нам предосталось. (Плачет.)

Второй новгородец. Запрудило убитыми новгородцами Волхов. С той поры от обилия пролитой человеческой крови река не замерзает возле моста, как ни велики были бы морозы.

Иван Жигальцо. Уж истинно, память про царский погром долга будет. Место погребения, скудельницу, и позднее легко будет приметить у церкови Рождества. Покопать лишь палкой землю, и тотчас окажется, что она вся переполнена человеческими костями. (Погребает с другими старцами трупы.)

Третий новгородец (у костра). Много ли уж загребли?

Иван Жигальцо. В одном лишь Новгороде без пригородов уж загребли в братские могилы тысяч десять. Знаю я оттого, что тут постоянно был на провожании. Я, Иван Жигальцо, нищий старец.

Первый старец. Хороним умерших новгородцев в могилах у стен Рождественского монастыря без поминальной трапезы. Прежде были поминальные трапезы на кладбищах.

Иван Жигальцо. Какая уж трапеза! Голод кругом. Из-за кусочка хлеба человек убивает человека.

Второй старец. То прежде прочих грех князя московского. Мстительный и кровожадный правитель без всякой нужды залил кровью безвинных людей новгородских. Ныне покинул он Новгород, погрузив на возы награбленное.

Первый крестьянин. Я шелонской пятины крестьянин. Наша шелонская пятина сама собой великое кладбище, среди которого кое-где бродят живые люди.

Второй крестьянин. И у нас, деревня Корбесали Кирьяжского погоста. Иные дворишко распродали в царевы подати. Хлеб морозом побило, а опричники людей побили. (Плачет.)

Третий крестьянин. Я крестьянин деревни Юрик-Ярви Давид Исачев. Деревня запустела от неволь шведской да опричнины, от латынского мучения и от опричного.

Четвертый крестьянин. Немцы перебили нас, жителей деревни, дворы сожгли. Опричники тоже.

Пятый крестьянин. Степашка Савин, брата опричники на правеже замучили, дети с голоду померли. (Плачет.)

Шестой крестьянин. Замучили опричники и Артюшку Афанасьева, и Игнатку Лукьянова, и Ларюку Марьева, и Фомку Логинова замучили, животы пограбили. От голода и от большой горести, да от божьего поветрия, мора да огней и болезней, крестьяне вымерли, а иные безвестно разошлись. А как ратные люди татары шли, иные деревни выжгли. (Голоса крестьян.) Запустели от мору, от государева правежу, от голодухи, государева посоха. Набеги шведских немцев да государевых ратных людей, да опричный правеж подобны налету саранчи. Запустели дворы, и места дворовые пусты, и топи, и варницы, и всякие угодья от лихого поветрия. И опричные правежи кругом. (Плач.)

Купец Коробов (с нищенской сумой). Был я купец богатый, ныне нищий. С Ивановым посещением новгородский край упал, обезлюдел. Мы, недобитые, им ограбленные новгородцы стали нищими, суждены плодить нищих. Попалено все огнем, пожжено и мхом порастает. (Шум. Крики.)

Первый старец (кричит). Татей поймали!

Старцы приводят двух

Иван Жигальцо. Чего такое сделали?

Старец. Они трупья мертвых людей с телег воровали.

Первый. Прости нас, Господи! Едим трупья мертвых людей. (Плачет.)

Иван Жигальцо. Как едите?

Второй. В зимние ночи крадем убитых с телег. Иной раз солим человеческое мясо в бочках. (Плачет, потом смеется.)

Первый крестьянин. Он умом тронулся. (Крестится.)

Иван Жигальцо. Откуда оба?

Первый. Сельцо Вашюриново и деревня Холмово. Опричники разорили, и та земля лежит пуста. Лежать будет лет двадцать. Многих людей государь в своей опале попалил. (Плачет.)

Второй. Мы ж пойдем к русским землям, питаючись мертвечиной и ягодой полевой, и травой дикой. (Смеется и плачет.)

Иван Жигальцо. Пустите их, старцы. Хай идут оба. Да дайте убогим брашна[12]. Прежде на кладбище костры разжигали, чтоб душам умершим было тепло на том свете. Ныне же души живых согревать потребно. (Крестится.) Да молитесь, братья, Богу. (Крестится и вместе с другими старцами погребает мертвых.)

Занавес

Конец первого действия

Действие второе

Сцена 14

Александровская слобода. Царь с жезлом стоит у распахнутого окна, окруженный опричниками. Рядом с ним шут

Царь Иван (кричит, высунувшись в окно). Топи басурман! (Дико смеется.)

Шут (высунувшись в окно). Корми рыбок басурманами, басурманскими телесами! Кушайте, питайтесь, на нас не обижайтесь! Пускай тухло да гнило, лишь бы сердцу вашему было мило! (Смеется.)

Входит дьяк Посольского приказа Иван Михайлович Висковатый с делегацией поляков и литовцев

Висковатый. Государь! Как тобой велено, от посольской избы приведены сюда в слободу польские да литовские послы к тебе на встречу.

Иван (не обращая внимания, увлеченно). Малюта, секи их да в воду сажай!

Висковатый. Придется, панове, подождать, пока государь изволит вас принять.

Первый посол. Что делает царь?

Второй посол (тихо). Русский царь, видно, желая опохмелиться от новгородской крови, топит татарских пленных.

Первый посол. Ходят слухи, что московский государь не вполне здоров. Мы, послы, были свидетелями, как русский царь возвращался в Москву из своего новгородского похода. Он сидел на коне с луком за спиной, а на шее коня была привязана собачья голова. Возле него ехал шут на быке.

Второй посол (тихо). После Новгорода толкуют, что Бог покарал царя Ивана неизлечимой болезнью. Припадки перерастают как бы в безумие.

Первый посол. Стоит ли вести переговоры с подобным государем? Ведь он не в полном уме.

Висковатый (подойдя к царю). Государь, польские послы по твоему указу приехали.

Иван (оборачиваясь). То ты, Иван Михалыч? С чем приехал?

Висковатый. Государь, нами в Посольском приказе заключено наконец перемирие с Польшей и Литвой. Грамота готова, надо лишь твое утверждение. (Показывает грамоту.)

Иван (смотрит грамоту). Какой срок перемирия?

Висковатый. Срок перемирия назначен нами три года, и в продолжении этого времени полагаем заключить окончательный мир.

Иван. Мир нам потребен весьма. (Неожиданно громко кричит.) Поляки, поляки! Ежели не заключите со мной мира, прикажу всех вас изрубить на куски! (Смеется.) Паны польские, мой дьяк печатник Иван Михайлович Висковатый составил грамоту, по которой народы и сословия королевства Польского согласны на мир с нами. Ту грамоту я, царь, погляжу добре. А может, и привешу свою печать со скрепою руки, ибо верю дьяку своему Висковатому как себе.

Первый посол. И мы верим пану канцлеру, что грамота составлена ко взаимной выгоде. Пан канцлер Висковатый любим за границей и пользуется доверием.

Иван. Дьяк печатник мой Иван Михайлович Висковатый любимец мой, добрый разумный человек, наподобие которого нет у меня в сие время в Москве. Знаю, его разуму и умению московиты, ничему не учившиеся, очень удивляются. Среди многих измен, любому бы таких служителей. (Вдруг кричит, обернувшись к окну.) Секите их, бейте, топите! (Хохот.) Панове, во время пребывания вас, послов, топлю я татар, татарского пленного врага, врагов креста. Не желаете ли взглянуть?

Первый посол. Нет, мы не привыкли к таким зрелищам.

Иван. Отчего ж, панове? Ведь Папа Римский давно склоняет меня к союзу против неверных.

Второй посол. Это совсем иное дело.

Иван. Иное ли? Богу христианскому угодна моя служба – врагов креста татар и турок на копья сажать. А иных, напополам пересекая, сжигать и топить, и до сущих младенцев племя вражье извести.

Первый посол. У нас в Европе иные законы.

Второй посол. Особо же обеспокоены мы новгородскими казнями. Про то скажем открыто.

Иван (сердито). Истинно обеспокоены, ибо желаете зла отчизне нашей от измен. Мы же, ненавидя во всей земле зло, делаем так: кто учинит какое зло, татьбу или разбой, или какую лжу или изменную неправду, то и никогда не будет жив. (Нервно ходит. Громко кричит.) Аще великий боярин, али священник, али инок, али простой мирянин, али великое богатство имел бы кто – не может искупиться от смерти.

Первый посол. Государь, мы скорбим по-христиански о смертях в твоей земле. Смерть празднует свое дело в Московии. Помимо казней, болезней – чума, голод. Европа весьма обеспокоена.

Иван (сердито). Голод и в Литве, и в Польше.

Висковатый. Панове! Заносчивость, капризы и взаимные упреки не должны отражаться на переговорах. Потребно доверие Москвы и Речи Посполитой.

Иван. Истинно, Иван Михалыч. Я погорячился, панове. Ради Бога, простите меня, грешного, за дерзостность и суетность слов. Передайте брату моему Жигмонту, что ко взаимной выгоде он найдет во мне ласкового миротворца, друга свободы и вольностей, увидит во мне широкое разумение привычек и потребностей народа и государства, с которым прихожу в соприкосновение.

Висковатый. Мыслю, государь, переговоры лучше будет продолжить в Москве при меньшей горячности с обеих сторон.

Иван. Продолжим в Москве ко взаимной выгоде. Я намерен вскоре посетить Москву. До побаченья, панове. (Послы раскланиваются и уходят.) Проклятые латыны. То они соблазнили изменников. Из Польши изначально послано было письмо-память к новгородским изменникам. Литовский лазутчик из Волыни вез назад изменную грамоту, отписку из Новгорода о польской памяти, да был нами схвачен. Иван Михайлович, после погрома изменников Посольский приказ должен составить наказ для русских дипломатов в Польше. Ежели поляки будут и дале спрашивать о казнях в Новгороде, то на их вопросы отвечать ехидным казусом.

Висковатый. Которым же, государь?

Иван. Отвечайте: али вам то ведомо? Коли вам то ведомо, а нам что и сказывать? (Смеется.) Говорите: ведомо о котором есть лихом деле с государскими изменниками через лазутчиков зарубежных, сообщающихся с врагом. И Бог ту измену государю нашему объявил, и потому над изменниками так и сталось.

Висковатый. Государь, веришь ли ты мне по-прежнему?

Иван. Верил и верю, Иван Михайлович, и не желаю себе иного советника.

Висковатый. Радостно мне то слышать, государь. С давних времен, с первых лет Казанской войны возглавлял я Посольский приказ да служил тебе и отечеству с честью без лести, говоря, что мыслю. Так ли, государь?

Иван. Истинно так.

Висковатый. Был я враг Сильвестру с Адашевым, которые тебя, царя, в опеке держали, удручая тем достоинство Руси. Был я враг князя Старицкого, которого Шуйский да иные хотели на трон посадить при болезни твоей.

Иван. За то особо тебя ценю, Иван Михайлович. Сам я веду переговоры лишь с теми государствами, у которых рассчитываю найти поддержку. С Англией ли, с Данией ли. Да будучи царем-самодержцем, сам принимаю решения о войне и мире, о походах и строительстве крепостей. Тебе же поручаю все иное. Не опричным, а тебе, земскому, поручаю переписку с турецким султаном. Передал ли ты тайную грамоту?

Висковатый. Государскую тайную грамоту передал мурзе Косыму. Неудачный поход турок на Астрахань дает нам возможность для выгодного мира. Однако дела с Ливонией нехороши, государь. Затянулась и не дала результатов осада Ревеля. Не оправдалась, государь, надежда на Данию. Германский король Фридрих Второй заключил союз со Швецией. Ныне ты, государь, воюешь один на один со шведским королем Юханом Третьим.

Иван (сердито). Юхан давний враг Руси и мне лично. Брата своего Эрика, друга нашего, свергнул, невесту мою, Жигмонта Августа сестру Катерину, себе взял, а послов наших с глумлением велел ограбить и обесчестить, оставить их в одних сорочках. Мне грамоту бранную прислал. На ту грамоту, пересланную через пленника и лай, который в той грамоте, мы дадим отповедь после. Да по-христиански, со смирением. Заметь лишь себе, запиши, как будешь грамоту в Посольском приказе составлять, то укажи Юхану: ты, Юхан, пишешь свое имя впереди нашего. То неприлично, ибо нам брат Цезарь Римский и другие великие государи, а тебе невозможно называться им братом, ибо Шведская земля честью ниже сиих государств. Так напиши, и чтоб толмач все точно перевел.

Висковатый. Укажу гонцу твоему, Петруше-толмачу, чтоб аккуратно перевел.

Иван (ходит). Юхан, ежели ты говоришь, что Шведская земля – вотчина отца твоего, то ты бы нас известил, чей ты сын, чей сын отец твой Густав и как деда твоего звали, и был ли дед твой на королевстве. (Ходит в задумчивости. Диктует.) Много крови пролилось из-за нашей вотчины, Ливонской земли, да из-за гордости твоей. А гордость твоя мужичья, ибо род твой мужичий.

Висковатый. Так, государь, в грамоте посольской писать нельзя. То означает усиление вражды.

Иван (сердито). Что ж вражды? Не к вражде ли они мыслили, шведы да Литва, когда сносились с изменниками в Новгороде? Неужели же достоинство нашей отчины, Великого Новгорода, в том, что она от нас отделилась, а теперешнее бесчестье в том, что она после похода нашего признает нас, великих русских государей, как о том нелепо говорят и пишут. А войску нашему правитель Бог, а не человек. Как Бог даст, так и будет.

Висковатый. Государь, по новгородскому делу как советник твой и русский человек хотел бы иметь с тобой длительное объяснение, однако наедине, без шута твоего и слуг.

Иван. Ежели хочешь, изволь. Эй! Меду нам да блинов ржаных! (Садится к столу.) Да оставьте нас вдвоем. (Шут и слуги уходят.) Садись и говори, Иван Михалыч.

Висковатый. Государь, могу ли говорить правду?

Иван. Говори без боязни. Когда вернулся из новгородского похода, то немало стали мне говорить вздора, доносить на тебя, будто ты говорил о нас неподобные слова с укоризной. А я на то плюнул и выругал доносящих.

Висковатый. Государь, все ж колеблюсь. Есть слух, что митрополит Филипп задушен за смелое слово правды.

Иван. То лжесвидетельство. Митрополит Филипп умер нечаянной смертью от угара. Лучше бы ты, чем слухам верить, дело делал. (Ходит в задумчивости.) Сестра польского короля Жигмонта Катерина Ягеллонка обещана была мне в невесты, а отдана Юхану. Однако, по договору с королем Эриком старшим, братом Юхана, о разделе Ливонии да о взаимной помощи, Эрик обязался отослать ее ко мне. Тот договор остается в силе.

Висковатый. Государь, ныне, после свержения Эрика, шведы тот договор не признают.

Иван (сердито). Послы шведские целовали крест, обязуясь исполнить все то, что написано в мирной грамоте. Оттого ныне у нас со Швецией ничего быть не должно, кроме вражды, покуда не признают за нами Выборг да всю выборгскую сторону. (Разливает вино. Царь и Висковатый выпивают.) Что ж до того, что посулил мне Эрик прислать сестру польского короля Катерину, то указать надобно: из-за лживого послания своего брата Эрика и всех шведских людей пошла та вражда, ибо писал он, Эрик, мне, что ты мертв, потому жену твою я хотел взять.

Висковатый. Не было у нас такого послания от шведов.

Иван (раздраженно). Не было? А ты пошукай – может, лежит в Посольском приказе? Прибыло, когда ты в Дании был, в колчане, а дьячки твои нерасторопные утеряли. Пиши: никто на тебя, Юхан, не покушается. Делай с женой и с братом что хочешь. Об этом много говорить не стоит. Злое же дело начал ты, как только сел на государство. Не будь твой отец мужичий сын, ты б так не делал.

Висковатый. Государь, так писать в посольской грамоте не следует. Особо же при нынешних делах.

Иван (раздраженно). Как же не писать? То истинная правда! Когда при отце его Густаве приезжали наши торговые люди с салом и воском, то тот король Густав сам надел рукавицы, аки простой человек пробовал сало и воск. И на судах осматривал, и ездил для того в Выборг. А слыхал я то от своих торговых людей. Отчего по прежнему обычаю сносился шведский король не с московским самодержцем, а с новгородским наместником и был ему ровня? (Ходит.) Ежели ты, Юхан, хочешь жить по правде, то прислал бы ты мне послов, и все бы без крови разрешилось. А ты крови желаешь, потому вздор говоришь и пишешь. А много крови проливают из-за твоей гордости, из-за того, что незаконно вступил в нашу вотчину, в Ливонскую землю, да из-за того, что не хочешь по прежним обычаям сноситься с новгородским наместником. (Оборачивается.) Ты отчего не пишешь?

Висковатый. Про невинну кровь мыслю, государь. Где она пролилась, невинная, не в Новгородской ли земле еще боле, чем в Ливонии?

Иван (раздраженно). Невинная? Покарали изменников, которые подготовили передачу Новгорода и Пскова Литве. В Новгороде, где еще не исчезли предания независимости, завелась постоянная латынская партия.

Висковатый. Так ли, государь? Измена ли? Не воображение ли то?

Иван (сдерживая гнев). Иван Михайлович, знаю я издавна твое желание встревать не в свои дела.

Висковатый. О Новгороде говорю я как русский человек, не как посольский дьяк.

Иван (сердито). Дела свои делай, делами своими займись. По условиям мира должен быть устроен съезд в Соболине на реке Вуоксе. На том съезде должны прибывать с обеих сторон достойные честные люди из моей, царя, вотчины Великого Новгорода, а также из Шведского королевства, которые должны размерить и установить границы по земле и воде согласно грамоте.

Висковатый. Государь, где они, те достойные и честные люди из Великого Новгорода? Да какую границу устанавливать, ежели вся округа опустошена? Тысячи жертв, точно это чужая враждебная земля, а не своя отчина и дядина, не свое добро!

Иван (гневно). Не литовских ли лазутчиков слова повторяешь ты, дьяк посольский? Ты писать должен посольские наказы, а не повторять вражьи слова!

Висковатый. Государь, такие посольские наказы ослепление обнаруживают. Ты, царь, и твое окружение стали жертвами обмана. Литовская секретная служба при содействии изменника Андрея Курбского имела целью клевету на новгородцев с помощью подложных материалов сделать, чтобы ты утратил доверие к подданным. Ты, царь, использовал войско, назначенное против Польши, чтоб громить собственные города. Ты же, чтобы развязать себе руки для погрома собственной земли, хочешь заключить перемирие с поляками и самонадеянно заявляешь, что сам Бог открыл их, поляков, сговор с новгородцами.

Иван. Знаешь ли ты, дьяк, что плетешь? Главные заговорщики новгородцев посадник Данилов да архиепископ Пимен. Ты ж говоришь с литовских уст.

Висковатый. Государь, знаешь ведь добре, я был за Литву против южного направления, за войну с поляками и Литвой стоял. Однако ныне, после новгородской бойни, то делать мы не можем при разоренном тыле, при голоде и болезнях. В Твери да иных местах от голода и болезней умерло еще более, чем от опричного погрома. Мы в Посольском приказе знаем, что говорят и пишут иноземцы. Гляди, государь. (Достает книгу.) Издана книга зарубежная под названием: «О жестокой жестокости великого князя Московского, которую в Новом городе и Пскове выполнил». (Подает книгу.)

Иван (берет книгу). Знаю, лицемеры зарубежные изображают меня хищником. (Листает книгу, читает.) «Tandem ad satellites circumstantes, fremebundus dixit: Irruite in hos perfidos, secate, dissecate, trucidate, neminemque vivum reliunquite»[13]. Зубы скрежещущи приказал: напущайтесь на тех изменников, секите, рассекайте, побивайте. Никого жива не оставляйте… Я в латыни не шибко силен. Надобно велеть толмачу, чтоб точней перевел. (Бросает книгу на стол.) То полезно знать, как о тебе враг судит. Я же имею нелицемерного судью Христа милостивого. (Ходит нервно.) Лицемеры. Что сделал я и дед мой, великий князь Иван Третий, сделал во Франции Людовик Одиннадцатый, в Испании Фердинанд Католик с Изабеллой Кастильской, германский император Фридрих Второй и Максим Первый. Цезарь. Борджиа коварно умерщвлял врагов для объединения отчизны. Жестокость, обман, коварство указаны как мера необходимая в известных условиях у Макиавелли в книге «Государь» – «Il principe». Меры необходимы против государственных преступников.

Висковатый. Рядом с государственными преступниками гибнут невинные люди.

Иван. Кто те невинные люди? Укажи мне хоть одного!

Висковатый. Опричниками убито много невинных людей, арестован и мой невинный брат Третьяк.

Иван. Ах, понятно, то ты ради брата пришел все то говорить. Кто ж тебе более дорог – царь и отечество или брат? (Кричит.) Эй! Покликать Малюту! (Нервно ходит.) Не ведаю, что с братом твоим. Малюта скажет. А ты-то говорил, что пришел ради отечества. Пришел же, печатник, ради брата?

Висковатый. Да, признаюсь, отважился я на такое объяснение с тобой, царем, после того как опричные арестовали моего родного брата, а до того молчал. Грешен! Однако горячо убеждаю тебя, царя, прекратить кровопролитие, не уничтожать своих бояр и иных людей иноземцам в радость. Расправы над Новгородом далеко превзошли исправительные наказания, ежели они вообще были нужны!

Иван. Мыслите ты да тебе подобные, я уничтожаю невинных. Однако страшный суд над новгородцами – то Божий суд над изменниками, против отечества вставшими при сей тяжелой войне. Война длится уж двенадцать лет, не обещая конца и выхода, и все ж неизбежная для государства. Правительство напрягает все средства и потому требует великих усилий от подданных. Пусть не всегда прямая измена, но ведь и вялость службы, нерадение при данном положении равносильны измене. Иноземцы обличают нас в жестокости, однако в том ли их главная неприязнь? Сестра моя Елизавета Английская соперничает с Филиппом Испанским на море. Так и при мне, при царе Иване Четвертом, впервые Россия принимает участие в европейском споре за Балтику. С этой поры она, Россия наша, стала европейской державой. Вот чего иноземцы нам простить не могут, а не казни!

Висковатый. Государь, ливонская война показала, что Россия не может выиграть войну за Балтику без морского флота.

Малюта (входит). Государь великий, как тобой указано, все татарские пленные перетоплены.

Иван. Умерли они в ложной той своей вере, в ложном учении Магометановом. Однако позвал тебя по иному делу. Отчего взят брат дьяка Посольского приказа Ивана Михайловича Висковатого?

Малюта. Третьяк Висковатый казнен за изменное сношение с Крымом.

Висковатый (вскрикивает). Брат мой родной казнен! (Закрывает глаза ладонью, плачет.)

Иван. Так-то, Иван Михайлович. А ты говорил – невинный. Казнен за изменное сношение с Крымом. Ведь и мой брат князь Владимир Старицкий казнен. И ты способствовал тому. Отечество Русь превыше братьев, превыше всего иного. Я помазник Божий. Мне и отечеству служить надобно.

Висковатый. Государь, я почал говорить, что нельзя выиграть войну за Балтику без морского флота. Ты ж, царь, строишь вместо морского флота речной. В Посольском приказе и в Думе стало ведомо, что в заложенных в окрестностях Вологды верфях, где трудятся английские корабельные мастера, спущены на воду большие плоскодонные барки. Они для войны на Балтике непригодны. Для чего ж, царь, барки те предназначаются? Для перевозки твоей царской казны к северным морским пристаням. Там казна погружена будет на английские морские суда. Ты, царь, переговоры с Англией из Посольского приказа изъял, однако ведомо нам стало про твое тайное письмо королеве. Пролив невинную кровь крестьянскую, после возвращения, опасаясь бунта, хочешь сбежать в Англию?

Иван (гневно). Схватить его. (Висковатого хватают.) Я тебе, дьяк, слишком долго прощал. Не надо бы!

Висковатый (гневно). Изверг! Казнишь невинных за измену, сам не изменник ли?

Иван. Долго ты, змей, пользовался моим доверием. (Кричит.) Ты, пронырная свинья! Потхилое гузно!

Малюта. Государь, после Новгорода открылось: в Москве есть соучастники новгородской измены и в самом ближнем окружении. Также среди именитых опричников.

Иван (гневно). Жалуетесь на истребление? Я вас еще не истреблял! Я едва только начал! (Кричит.) Но я постараюсь всех вас искоренить! Чтобы памяти вашей не осталось!

Висковатый. Всех истребишь ли? Я ж высказал вслух настроение всей земщины. Также со стороны высших приказных чинов в Боярской думе. Разорение и погром твой обернулись новым татарским игом. Таких ужасов Россия не видела со времен Батыя! А и при Батые не так все ж было.

Иван. Я не доверял боярам, но и приказные чины с ними заодно. Этого не ожидал. Пресечь недовольство на корню. Малюта, помимо Висковатого, арестовать и иных земских дьяков.

Малюта. То делаем, государь. Государь, тут в слободе давно уж дожидаются ходоки, обиженные приказными, с жалобницами.

Иван. Давай их немедля. (Малюта выходит.) Ты, дьяк, все правду говоришь. Поглядим, какая у тебя самого правдивая жизнь! Не так ли? Не берешь ли скуп, сиречь взятку? Да иные с тобой. (Нервно ходит.) Чего тебе не хватало? Ты был последний советник ранней моей поры. (Шут вбегает.) Погляди, шут, на сию кислую рожу дьячью. Я, царь, ему верил. Служил бы мне верой и правдой да жил бы в радости и богатстве!

Шут. Истинно: любил бы государя, жил бы так, как жук в говне, что желудь в дупле, что червь за корой, что сверчок за печью. Эх, костям бы твоим ломота, зубам щепота. (Смеется.)

Входит Малюта, сопровождаемый ходоками. Ходоки низко кланяются царю

Иван. Все бумаги пишутся от имени государя да все дела на местах в московских приказах. Оттого приказные волочат дела для личного обогащения. Так ли?

Первый ходок. Истинно так, государь милостивый. Челом тебе на приказных бьем.

Иван. Говорите смело. Я, царь, Богом поставлен для защиты народа от притеснений.

Первый ходок. Государь милостивый, жалобы имеем на приказных. Яков Конашка Дементьев, да вот со мной Варажка Михайлов да Негодка Степанов. Бьют челом и плачутся сироты твои. В селе Дуплово заперты были в бане приказными, и заперши, вымучили у нас, у сирот: у меня, Конашки, двадцать пять рублев, у Варажки семь рублев, у Негодки пять рублев.

Второй ходок. Я, царь великий, служилый татарин Исаналейка свияжского города и иные служилые татаровя, да из Сарского уезда служилая мордва, да кунгурский ясашный татарин Кусекайко Салкаев на Юкперду Янгизитова жалобы имеем. В Казани хлеб приказные принимают лживо, по записной их тетради две тысячи пуд ясака ржи и овса тож пять тысяч пуд. А везем вельми больше, а приказный говорит: хлеб в Казани везут вельми плохо… А хлеб, ясак приказные себе берут…

Иван (перебивает). Повсюду голод, а приказные хлеб себе берут… Это не равно ли измене? Далее говорите.

Третий ходок. Пошлины берут приказные и казенные, и черные с черных слобод, да воруют.

Иван. Так-то приказные весь народ бесчестят. Малюта, записать надобно: а буде кто обесчестит гостинные и суконные, и казенные, и черные сотни и слободы, то править за бесчестье: гостиные сотни большой статьи двадцать рублев с человеку, суконные сотни большой статьи пятнадцать рублев, черные сотни и слободу и посадским тяглым по семь рублев. Те люди, что живут и приписаны в той или иной слободе или сотне, кои от приказных были обижены – приказных наказывать.

Малюта. Государь, наказываем кнутом, лишаем чина – все равно скуп, сиречь взятки, берут.

Иван. То мелкоту секут. Верхушку денежную секите, отделывайте, ежели попадутся. Вот таких, как он! (Указывает на Висковатого.) Сего знаете?

Малюта. Как не знать! Печатный думный дьяк Посольского приказа Иван Михайлович Висковатый. Чтоб получить грамоту на поместье, надо дать приказному взятку едва не в полпоместья, да после этого надо еще приложить к ней печать у сего печатника думного дьяка Ивана Висковатого. Человек он гордый. Счастлив может почитать себя тот, кто получит от него грамоту в месячный срок. Да скуп давать.

Иван. Так-то, дьяк Висковатый. Ты меня в нечестии упрекал! (Кричит.) Вор, тать! Безобразно и бесстыдно лжешь перед царем! Обижаешь народ простой! Устрою тебе и иным праведную казнь на Поганой луже перед народными глазами. А ты, Висковатый, если публично покаешься, то поглядим.

Висковатый. Не стану я каяться перед тобой, демоном!

Висковатого уводят

Иван. Злокозненный враг. Ежели не кается грехов своих, то и святых тайн Христовых не дать ему причащать. Аки животину, скотину, отделать. Да с иными татями, с взяточными приказными. Я сию заразу с Руси выведу! Чтоб на Руси закон правил!

Третий ходок. Были, государь, на Москве дьяки честны, а ныне земля ими пуста.

Иван (раздраженно). Пусть вон идут ходоки. Устал я.

Ходоки торопливо уходят

Иван (в задумчивости). Малюта, возьмешь из Посольского приказа лицевой свод, цареву книгу. Там текст с новыми моими замечаниями остался неперебеленный. Да впишешь все! Народ должен знать изменников. Также возьмешь на себя Висковатого дела Посольского приказа, пока людей других не нашел. Не скупа Русь новыми людьми – братья Щелкаловы, Борис Годунов, Пушкин.

Малюта. Родня мой Богдан Бельский тоже весьма пригож.

Иван. Про собаку Висковатого написать: изменник Руси.

Малюта. Так напишем.

Иван. Вор, напиши.

Малюта. Так напишем.

Иван. Брат мой Владимир Андреич Старицкий был прежде в летописях удельным князем. В летопись, которую Висковатый правил, та запись не вошла. Висковатый брата того не любил. Надо бы восстановить.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Брат мой, старицкий князь, невинно пострадал. Не сам он хотел вместо меня на трон, а иные его оговорили, такие как Висковатый. Записать: дьяк Висковатый виновен в смерти брата моего царева.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Записать также, что Висковатый был против войны с Польшей. (С горечью.) Прежде ведь я любил его как самого себя. Также брата моего Владимира Андреевича Старицкого по благословению отца моего митрополита Макария. А разве не любил я митрополита Филиппа? При женитьбе на благоверной царице Марии Темрюковне разве не ему я изрек: «Отче честные, совокупи меня законным браком с любезнейшей моей». Однако кругом измены, особо от тех, кого любил и верил. А жену покормили отравою, чтоб я был один.

Малюта. Мы, верные слуги твои, не допустим более такого.

Иван. Верные слуги, где они? Новых людей мне найди. Напиши: Басмановых, Вяземских да прочих, прежде именитых опричников, чтоб не было. Мне список составь изменников. (На бумаге читает.) В опричнину взять новых: Малюта Скуратов, Григорий Грязной, Богдан Бельский, трое Годуновых, князь Черемисинов, Федор Трубецкой, из земской знати дьяки Щелкаловы. Не оскудела Русская земля добрыми людьми! (Ходит в задумчивости.)

Малюта. Государь, опричник Федор Ошанин привез из Новгорода в Москву опального архиепископа Пимена. Что с ним делать?

Иван. Посадить в твердое хранило Чудова монастыря. Там поглядим, в монастырь далее отправим или казним.

Малюта. Государь, после погрома изменников велико запустение новгородских дворов. По распоряжению твоему царскому в Новгород переселены многие жители других городов и деревень, в дворах старых новгородских поселены. Да иные идти добром не хотят из своих мест.

Иван (гневно). Не хотят добром, тащить силой. Приказать ратным начальникам тащить силой из городов и деревень кругом пятидесяти миль народ всякого звания на поселение в Новгороде. Также московских сведенцев, тверских сведенцев, полоцких сведенцев и прочих.

Малюта. Ныне, государь, из иных мест переводить мор препятствует. Всеобщая лихорадка, огненная болезнь, чума.

Иван. Против чумы поставить на дорогах воинские заставы. Всех, кто пытается выехать из мест, пораженных чумой, хватать и сжигать на больших кострах вместе с имуществом, лошадьми, повозками. Страже в городах наглухо заколачивать чумные дворы с мертвецами, также и с живыми, которые при тех мертвецах. При чуме сей на пир пригласить именитых опричников Басмановых, отца с сыном Вяземских да прочих. Хочу с ними попировать. (Смеется. Слышен звон колокола.) То звонит колокол новгородского Софийского собора, привезенный мной в слободу. (Крестится.) Пора к обедне звать братьев.

Уходит с Малютой

Занавес

Сцена 15

Александровская слобода. Столовая палата государева дворца. За столом

Алексей Басманов с сыновьями Федором и Петром и Афанасий Вяземский

Алексей Басманов. Стол велик, а званы лишь мы – я с сынами да ты, Афанасий Вяземский. Особо же печально, что велел царь звать также младшего моего сына Петра. Он у меня еще дите – вишь, прутиками играет: одной рукой прутик держит, а другой рукой по прутику бьет. Чадо мое милое! (Гладит Петра по голове и плачет.) Видно, наказывает Бог за грехи, вот я и плачу, грозный воевода.

Федор Басманов (Петру). Петр, не играй! Видишь, отец твой опечаленный плачет.

Петр (отбрасывает прутик). Вижу, отец, что ты очень опечален и плачешь. Что с тобой случилось?

Алексей Басманов. Чадо мое милое, молод ты еще, семи лет, и играешь по-детски, так что не поймешь отцовскую печаль. (Утирает слезы.) Позван я был царем с вечеру, и сказал царь: «Завтра приходи со мной ко мне обедать». И поглядел недобро.

Афанасий Вяземский. То по наущению Малюты да Грязного, да иных сыскных судей. Были мы любимцы царские. Я был до того любим царем, что царь Иван, иной раз, ночью вставший с постели, приходил ко мне беседовать.

Федор Басманов. Не с тобой одним царь в постели беседовал.

Афанасий Вяземский. Со мной не так, как с тобой, Федор. С тобой царь в постели дело имел дурным свойством. (Смеется.)

Федор Басманов (сердито). Неверный ты и поганый человек, Афанасий Вяземский.

Алексей Басманов. Не ко времени ныне распри, други. Были мы все в числе любимцев первые, ныне же царь к нам переменился.

Афанасий Вяземский. Воистину, прежде, когда царь был болен, то только от меня одного принимал лекарства. Ныне же, когда царь переменился ко мне, человек облагодетельствованный мной и порученный мной царской милости, Григорий Ловчиков, донес на меня, своего благодетеля, будто я предупредил архиепископа Пимена о грозящей Новгороду опасности. Вчера царь призвал меня к себе, говорил со мной ласково, а тем временем по его приказанию были перебиты мои домашние слуги. Воротившись домой, увидал трупы, однак повинен был не обнаруживать виду, что в том дурное усмотрел, ибо кругом двора поставлены опричные стрельцы. Жена же моя и дети в трясовице, сиречь в лихорадке. Споро отправил их из слободы в Москву. Не ведаю, что далее будет, какое новое царя наставление, не темница ли, али более того?

Алексей Басманов. Ты, Вяземский, не говорил против похода царя на Новгород, а я говорил. Царь знает, что я не одобрил того похода и потому я не был допущен к походу. Мы, члены Опричной думы, опасаемся, что расправа с Пименом усилит неприязнь к опричному делу.

Афанасий Вяземский (тихо). Царь вовсе разум потерял. Слыхал, еще женится.

Алексей Басманов. На ком же?

Афанасий Вяземский. На новгородской гостье, деве Марфе Собакиной. А сватает Малюта, чтоб через родичку свою с царем породниться да поднять свое худородство. Он-то, Малюта, даже из среднехудородных наших опричников выделяется своим худородством.

Алексей Басманов. Что ж прежние родичи царицы Марьи Темрюковны? Прежде прочего шурин, черкасский князь Мамстрюк Темрюкович, сиречь Мишка, он-то в опале?

Афанасий Вяземский. Любимый царский шуринько в фаворе. Хочет царь сделать его главным воеводой опричного войска вместо родича твоего, Басманов, вместо Захария Очина.

Алексей Басманов (тихо). И Черкасский долго не усидит… Если б его ныне к нашему делу привлечь…

Афанасий Вяземский (тихо). А царь кто?

Алексей Басманов (тихо). Наследник Иван Иванович уж созрел. Был у меня на сей счет разговор с земским боярином Юрием Романовым… Ежели бы с Темрюковичем сговориться, у него войско опричное…

Федор Басманов. Не получится, батюшка, сговор с кострюком-мамстрюком. Кострюк-мамстрюк – это по-нашему значит кострика, костриковый человек, несговорчивый, строптивый, басурман крещеный.

Афанасий Вяземский. Тихо, идут сюда.

Входят царь, Малюта, Грязной, черкасский князь, опричники и скоморохи

Иван. Все ли в сборе?

Алексей Басманов. Все, кто зван, государь.

Иван. Кругом слободы чума! И на богомолье не выедешь. То будем здесь пировать. (Садится к столу.) Несите еду и поите моих бояр!

Слуги разливают вино. Все выпивают

Иван. Люблю хвастанье разгулявшихся сотрапезников. (Выпивает еще. Все выпивают.) Люблю, когда пьют, едят. Когда потешают, зелено вино иссушают, белую лебедь рушат. (Смотрит на Басманова и Вяземского.) Басманов с сынами да ты, Вяземский, чего невеселы? Пир не нравится? Не хотите царя потешить? Знаете вы ведь: не люблю, когда на пиру молчат, – не лихо ли думают? Молчания не выношу. Не сидит ли где измена на пиру?

Малюта. Почто царю не отвечаете?

Грязной. Уж не лихо ли кто против царя думает?

Шут. Они, государь, тайные цели имеют.

Иван. Которые, шут?

Шут. Хотят каменную Москву в полон взять, хотят войти в Кремль-городок.

Иван. Чую, правду шут говорит. Так ли Вяземский, любимец мой?

Вяземский. Государь милостивый, аки пес был я тебе предан всегда.

Иван. Аки пес? Вот мы у ловчего про пса спросим. Малюта, здесь ли ловчий Григорий Ловчиков.

Малюта. Здесь, государь.

Входит Григорий Ловчиков

Малюта. Имеется донос на него, Афанасия Вяземского, от ловчего Григория Ловчикова. Предупредил Вяземский о новгородском походе. Так ли, Григорий Ловчиков?

Ловчиков. Так было. Оружничий Вяземский тайно предуведомил Пимена о грозящей ему опасности от царя.

Иван. Согласники Пимена в ближнем окружении! Ныне, когда я, царь, дознался про твои, Вяземский, тайные сношения с Пименом, спытать хочу: внес ли ты уже вклад на помин души?

Вяземский (испуганно). Государь милостивый, оговорен напрасно.

Иван (гневно). Внес ли вклад?

Вяземский. Велел детям внести в Троицкий монастырь сельцо Офросимово Московского уезда на помин души отца и сына.

Иван. Сельцо Офросимово? Вызнать! Сколько ты за опричное время награбил? Схватить его, засадить в тюрьму, убить несколько его именитых родственников, а его самого подвергнуть пытке, допрашивать, где его сокровища. (Кричит.) Все отдашь, что награбил у народа и нажил за время своего благополучия. (Вяземского хватают.) Помимо того, чтоб показал на многих богатых людей, которые тебе должны. Да и весь тот долг взять в царскую казну.

Вяземского уволакивают

Малюта. Государь, впоследствии Пимен, готовясь сдать литовцам Новгород и Псков, ссылался со своими московскими сообщниками: с боярином Алексеем Басмановым, с его сыном Федором, с оружничим Вяземским, земским боярином Юрьевым-Романовым и дьяками.

Иван (встает из-за стола, нервно ходит). Огромный заговор против меня всех руководящих земщины и опричнины. Того ли хотел, Алексей Басманов?

Алексей Басманов. Государь, знаешь ли, мы, Басмановы, главные зачинщики опричнины. Я, государь, подал тебе мысль об опричнине, чтоб защитить отечество от вельможного произвола. А служил я тебе и отечеству не как Вяземский, обозным воеводой али в опричной казне. Отличился и награжден тобой при взятии Казани, отразил нападение Девлет-Гирея на Рязань да еще немало раз отражал татар, также с успехом в Ливонии воевал.

Иван (гневно). Для кого ты все делал, для меня, не для себя ли? При малолетстве моем сам участвовал в смутах, а после новым Адашевым сделался, меня поработить хотел. (Кричит.) Адашев сгинул в опале, так и тебе будет! Влиянию твоему конец!

Алексей Басманов. Государь, мое влияние было на истинных заслугах воеводы да на пролитой своей крови. Я был за выведение измен, однако против погрома Новгорода. Государь, в правительстве опричном есть люди независимые в суждениях. Они, как и я, не одобряют погрома Новгорода.

Иван. После сокрушения суздальской знати и смены боярского руководства земщины хотите вы надо мной, самодержцем, верх взять, и теми, кто заправляет в опричнине. На вас обрушу свой последний удар. Круг замкнулся. (Гневно ходит.) Советники Пименовы, ныне как раскрылось, что встревожились?

Алексей Басманов. Государь, новгородское дело встревожило тех опричных, которые не утратили способности соображать свои дела, помимо служения твоему величию, с пользой для отечества, також со здравым смыслом. Нелепость обвинения против Пимена для нас сама собой разумеется. Среди церковных деятелей новгородское архиепископство издавна поддерживало опричнину, и было предано тебе, царю. Пимен дружен был со мной да опричниками, да помогал свергнуть митрополита Филиппа, тебе, царю, и опричнине враждебного.

Иван. Все то делалось для своих нужд.

Алексей Басманов. Опричнину ввели, чтоб истреблять неправды боярских правителей. На деле же ныне в глазах народа опричники страшней татар.

Иван. Ах, так-то говоришь? Ты-то, Алексей Басманов, предстатель, заступник народа, так ли? Речи твои прелестные и обманные. Вспомни-ка про свои многочисленные душегубства и убийства в земщине! Душегуб, сколько ты народу погубил! Я же, царь, про многое не ведал, а про многое мне обманом доносили. Также и грешен, слабость имею – привязчив я. Говорят на меня, что я недоверчив и жесток. Я же доверяю безгранично до излишества. Так было с Сильвестром, проклятым попом, так с Адашевым, так и с тобой, Алексей Басманов! Однако Бог наставляет меня, открывает мне верный путь. Ты, Адашев…

Малюта. Басманов, государь.

Иван. Оговорился, а к месту. Ты, Басманов, внушил мне мысль об опричном управлении, устроенном на великом насилии против вельмож, а пожелал ты насилие обратить на меня, самодержца. Однако, с Божьей помощью, обратится то насилие на тебя самого. А заместо тебя и тебе подобных всегда люди найдутся честные. Не оскудела Русь! Вот шурин мой, Михаил, Темрюкович прозванный, человек честного рода. Что скажешь, Михайло Темрюкович, черкасский князь?

Михаил Черкасский. Великий и грозный наш царь Иван Васильевич! Для твоей царской светлости и утехи пустился б я в такое дело. Привел бы черкасские свои силы, горских людей черкасских привел, ибо не все русские надежные.

Иван. То дело говоришь. Приведи. Истинно, не все наши надежны.

Михаил Черкасский. Грозный и сильный царь, сотворю повеление твое. И царь Черкасский горский Темрюк Юрьич выступил с черкасами, с двумя тысячами. С луками казанских татар взяли две тысячи. В Свияжске взяли двести пушек, казны пороховой взяли шесть пуд.

Иван. Вдвое надобно. От казанских князей десять тысяч надобно, чтоб с ними Москву окружить. Скорей чтоб ехали от устья реки Камы. Да от Астрахани воинства шесть тысяч с двенадцатью астраханскими князьями.

Алексей Басманов. Что ж ты, царь, и в Москве готовишь учинить погром, как в Новгороде, да с басурманами заодно? Уж кощунствовать хочешь над землей Русской!

Иван (гневно). Утопить его с сынами. (Опричники хватают Басманова.) Готовы ли, Малюта дела доводные, речи росписные тех изменников, что повинились?

Малюта. Готовы, государь.

Иван. Новгородское изменное дело перешло в дело Московское. Тебе, Алексей Данилович Басманов, я верил особо, и с тобой за обман и измену расправлюсь особо жестоко. Что завещаешь сыну своему старшему Федору?

Алексей Басманов (утирая слезы). Аки воин воину завещаю сыну моему коня буланого с седлом и уздою, саадак и саблю, да колчан, да свою пару коротких немецких пистолетов, да два самопала долгих. Иное свое имение завещаю сыну младшему Петру.

Иван. С тем поторопился. Не пригодится то сыну твоему младшему Петру. (Кричит.) Обезглавить его младенца, сына Петра!

Алексей Басманов (со слезами). Государь милостивый, он мальчик еще, дите малое семи лет, никакого зла не совершил. Пощадите, государь!

Иван (бешено кричит). Обезглавить! Ты, опричник Митнев. (Указывает на одного из опричников.) Обезглавить!

Митнев (стоит неподвижно). Не могу то совершить, царь. Ежели тебе нужна его кровь, то пей ее сам. Царь, воистину, яко сам пиешь, так и нас принуждаешь окаянный мед, с кровью смешанный братий наших, пити.

Иван (гневно). Повелеваю убить его! (Митнева убивают.) Кто взял его, изменника, в опричнину?

Малюта. Афанасий Вяземский. Он сродник Вяземского. Дворянин Митнев выслан из своего уезду, да лишен земляных владений. Однак, по велению Вяземского, в опричнину взят был из Можайска.

Иван (нервно ходит). Никому уж не верю. (Кричит.) Ненавижу вас, изменников! Рубите сына Басманова. (Грязной рубит Петру голову.) Старшего сына, опричного кравчего Федора Басманова, я милую. Предан ли ты мне, Федор?

Федор Басманов (тихо). Предан тебе до могилы, государь.

Иван. Помяни евангельское слово: «Ежели выведешь честное из нечистоты, то будешь, как будто бы уста мои». Чтоб доказать преданность царю, зарежь отца своего. (Федор молчит.) Сделаешь ли?

Федор Басманов (со слезами). Сохранишь ли, государь, жизнь сынов моих, младенца Петра Федоровича да Ивана Федоровича?

Иван. Разжалобил ты меня. Сохраню, ежели отца-изменника зарежешь. Я, царь, тебе отец, а отечество, Русь, тебе дом.

Федор Басманов (плача). Отец, дашь ли прощение мне?

Алексей Басманов (плача). Делай, Федор. (Целует сына.)

Федор Басманов. Прощай, отец. (Убивает отца.)

Иван. Так-то ты, сын Федор, зарезал отца-преступника, покаявшись и возвратившись из тьмы в свет. Ныне ехал бы, Федор, ты прочь в Москву безо всякой боязни и честно бы служил мне, царю и великому князю. (Обнимает и целует Федора. Федор уходит, шатаясь и плача.)

Малюта. Он, государь, теперича вельми опасен.

Иван. К Москве ему приехать не дать. Взять дорогою да отправить в изгнание на Белоозеро.

Грязной. Так сделаем, государь. Глядеть за ним будем, чтоб поскорее умер. (Смеется.)

Иван. Вяземского подвергнуть торговой казни. Потом сослать его в город Городец на Волге. Там его уморить в тюрьме, в железных оковах. Сокровища взять. По доносу Григория Ловчикова ведомо, что заготовили мастера железные бочки, а он, Вяземский, наполнил их золотом и погрузил в реку. А мастеров повелел казнить, чтоб никто не знал о его коварстве, кроме тезки его – дьявола. Выпытать про те бочки.

Малюта. Сделаем, государь. С Басмановыми-Плещеевыми как быть? Их в опричнине много. Басманов потянул за собой весь род Плещеевых.

Иван. Теперь всех их разом чтоб постигло наказание. Захарию Очина-Плещеева, что командовал опричными отрядами, да прочих. (Ходит.) А трупы убрать, пировать будем. (Мертвых уносят. Царь и опричники садятся за стол.) Читал я, был в Мунтянской земле воевода, христианин греческой веры, имя его по-валашски Дракула, а по-нашему – дьявол. Так жесток и мудр был, что каково его имя, такова была и его жизнь. Обедал Дракула среди трупов, посаженных на кол. Много их было вокруг стола его. Он же ел и в том находил удовольствие. Я ж, когда ем, не могу терпеть смрада. Видно, еще не до конца грешен. (Смеется.) Велите монахам, хай воскурят благовоние. Вы ж, скоморохи, пойте.

Скоморохи (поют). Уж как мне то, грозну царю Ивану Васильевичу, уж мне-то можно похвалиться. Вынес я порфиру из Цареграда. Взял Казань-город и славну Астрахань. Вывел я туман из-за синя моря. Вывел я измены из Новогорода. Вывел изо Пскова, изо каменной Москвы.

Иван. Готовишь ли, Малюта, место для казней в Москве?

Малюта. Готовим, государь, на Пожаре, на Красной площади.

Иван. Нет, не будет им красна смерть. Казнить будем на Поганой луже, чтоб смерть им была погана.

Малюта. Сделаем, как велишь, государь.

Иван. Народ простит жестокие казни, ежели они ради выведения боярской да прочей измены со Руси святой. (Крестится.)

Занавес

Сцена 16

Москва. Рыночная площадь, называемая Поганая лужа. 25 июля 1570 года

Бревенчатый помост, на котором палачи расположили орудия пыток, окружен виселицами. Горит костер. В большом котле кипит вода

Первый горожанин (со страхом). Ужасное делается!

Второй горожанин (со страхом). Царь великий, словно лев в ярости, хочет броситься на нас.

Третий горожанин (со страхом). Уж мимо проходит день доброго житья.

Четвертый горожанин. Про кровавы оргии в царевой слободе и Кремлевском дворце давние слухи. Девицам велит вырезать срамные места, с живых кожу сдирает, а иным вдовам груди отрезает. А другим старым людям сдирает кожу с срамных мест и, раскалив железный прут, вонзает в срамное место так, что выходит он через рот.

Первый горожанин. Так и нам сделать хочет. Весь город Москву каменну погубить.

Пятый горожанин. Откуда взяли? Были ли то али небылицы?

Четвертый горожанин. Истинно то, из уст в уста горожане передают. А казненные стоять будут привязаны наги к столбу, пока не истлеет плоть и не распадутся кости, али не расклюют их птицы.

Первый горожанин. Бежим, дабы не умереть.

Второй горожанин. Куда побежишь, если тесен город?

Первый горожанин. Побежим по чердакам да погребам ховаться.

Горожане разбегаются. Входят послы

Литовский посол. Московские люди разбегаются по домам. Готовится нечто ужасное.

Немецкий посол. В Москве царь хочет новые казни сделать, хуже, чем в Новгороде. Русский царь погубил в Новгороде до двенадцати тысяч знати, а ремесленников и простого народа до пятнадцати тысяч. Большая река Волхов, что вдвое шире, чем Прегель в Пруссии, на которой стоит Кенигсберг, до того была переполнена трупами, что у моста образовались запруды и вода в этом месте окрашивалась кровью.

Немецкий посол. Знает ли о том митрополит?

Литовский посол. После расправы над митрополитом Филиппом никто не смеет спорить с царем. Арестованы в Новгороде сообщники опального митрополита. Также и его противники, такие как Пимен, томятся уж несколько месяцев в Александровской слободе.

Немецкий посол. В России теперь некоторые связывают надежду с принцем-наследником.

Литовский посол. Царевич так же кровожаден и жесток, как и отец. В старшем любимом сыне своем Иоанн-царь готовит России второго себя. Принц Иоанн видит повсюду измены.

Немецкий посол. Однако о нем говорят и иное. Я слышал, что ныне царь не любит старшего сына. (Шум, конский топот.) Царь явился на место казни в полном вооружении под охраной стрельцов.

Литовский посол. Оба сына с ним: Иван да Федор. Иван такой же кровопийца, Федор же безумен.

Входят царь Иван, царевич Иван, царевич Федор и опричники

Иван. Все ли сделано?

Малюта. Все сделано, великий государь. Разложены орудия казни (показывает): печи, сковороды, острые железные когти, кошки, клещи, иглы, веревки для перетирания тела пополам, котлы с кипящей водой, да прочее. Площадь окружена тысячью пятистами стрельцов конными и пешими.

Иван. Добро. Как я вывел измену с Новгородчины, повыведу измену с каменной Москвы. (Оглядывается.) Однак площадь пуста, как будто все вымерли. Где народ?

Малюта. Великий царь, люди разбежались по домам.

Грязной. Государь милостивый, глупый народ, увидев все наши приготовления, пришел в ужас и бросился в беспамятстве бежать куда попало. Купцы побросали в отворенных лавках товар и деньги, однак и так сбежали. Воровать некому.

Иван. Объявите: мне, царю, то не понравилось. Я, царь, тем обескуражен. Что ж, разве русский народ не одобряет дело царя своего против измены? Малюта, надобно разослать гонцов по всем улицам и велеть кричать: идите без страха, никому ничего не будет! Царь всем обещает милости!

Малюта. Сделаем, как велишь. (Уходит.)

Иван. Тут ли земщина?

Мстиславский. Я, князь боярин Мстиславский, да князь боярин Воротынский от земщины. (Бояре кланяются.)

Воротынский. Стоим, государь, в ожидании царской милости.

Иван. Стойте да ждите. А отчего нет митрополита тут на Поганой луже? Здесь же рядом митрополичий загородный двор, а неподалеку литовские послы с их двором. Вижу, литвины да прочие явились, а митрополита нет.

Воротынский. Отец святой митрополит Кирилл захворал.

Иван (сердито). Знаю я ту митрополичью хворь. Как Филиппа с Пименом лечил, так и его вылечу.

Появляются люди

Малюта. Государь милостивый, москвичи выползают, кто с чердаков, кто с погребов, и сходятся на площади.

Толпа заполняет рыночную площадь

Иван (кричит). Народ православный, я, царь, увещеваю вас: подойдите посмотреть поближе. (Народ подходит.) Не против вас я, против изменников. Праведно ли я караю изменников лютыми муками?

Первый гражданин (кричит). Живи и здравствуй, преблагий царь!

Второй гражданин. Ты хорошо делаешь, что наказываешь изменников по их делам.

Третий гражданин. Будь здоров и благополучен! Преступникам и злодеям – достойная казнь!

Иван. Выводи изменников!

Малюта. Вывести триста опальных!

Стрельцы выводят осужденных. Многие из них идут с трудом, подвергнутые пыткам

Первый гражданин (шепотом). Едва идут, так пытаны.

Иван. Малюта, а чего нет среди осужденных воеводы-изменника Петра Семеновича Оболенского-Серебряного?

Малюта. Великий государь, воевода Петр Семенович Серебряный казнен уж пять ден тому, при казнях на Ильин день. Также казнен в тот день и дьяк Мясоед Семенович Вислый.

Иван. Вислый повешен ли?

Малюта. Повешен, государь.

Иван. А жена его?

Малюта. Жену его повесили ранее. Также перебито в тот день полтораста польских пленных.

Иван. Будет помнить ляшье племя вражье, как мира со мной не заключать. Да духовенство и земщина помнить повинна, что есть царь-самодержец, грозный и милостивый. (Громко.) Народ православный, сначала я, царь, объявляю монаршью милость! По списку сто восемьдесят четыре человека из осужденных отпущены на свободу. Отвести их в сторону и отдать на поруки земцам.

Опричники отделяют от осужденных тех, кто помилован. Среди помилованных старый боярин Белеутов и трое Михалков

Малюта. Царь великодушно объявляет народу помилование!

Крики. Великий государь всемогущий, милосердный, пресветлый, праведный.

Белеутов (рыдая). Великий государь, одолжен милостью твоей.

Первый Михалкоотец (рыдая). Великий государь, по дурачеству своему не знаю, в чем я винен, однако принес к тебе, государю, свою винную голову.

Второй Михалкосын (рыдая). В вине моей ты, государь, волен.

Третий Михалкосын (рыдая). Государь милостивый, праведный!

Общие рыдания помилованных, крики. Многолетнего здравия государю, милостью своей нас, худых рабов, вознаградил!

Иван. Народ русский православный, дети мои государя своего, объявляю, что дарую им жизнь по своей великой милости. Остальных всех изменников Святой Руси казнить мучительными казнями.

Малюта. Царь объявил: остальных ждет лютая казнь.

Иван. Пусть дьяк громко вычитает вины прочих, и почнем казни.

Малюта. Дьяку Василию Щелкалову перечислить всех осужденных на смерть.

Иван. Также зачитать статейный список из сыскного новгородского изменного дела, чтоб народ то знал!

Щелкалов (читает громко). Статейный список из сыскного из изменного дела на новгородского архиепископа на Пимена и на новгородских дьяков и подьячих, и на гостей, и на владычиных приказных, и на детей боярских, что они ссылались в Москве с боярином с Алексеем Басмановым и с сыном его Федором, и с казначеем Никитою Фуниковым, и с печатником с Иваном Михайловым Висковатым, и с Семеном Васильевым сыном Яковля да с дьяком с Васильем Степановым, да с Андреем Васильевым, да с князем Афанасьем Вяземским, да с дьяком Казенного приказа… (Читает монотонно.)

Литовский посол (шепотом). Царь хочет умертвить до ста пятидесяти начальных людей, из которых каждый судил и рядил по стране.

Щелкалов (продолжает чтение). По даче Великого Новгорода и Пскова, что архиепископ Пимен хотел с ними Новгород и Псков отдати литовскому Королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича Всея Руси хотели злым измышлением извести, а на государевый престол посадити князя Владимира Андреевича. И в том деле с пыток многие про ту измену на новгородского епископа Пимена, на его советников и на себя говорили.

Иван. Первый Иван Висковатый. Бывшего печатника Висковатого привязать к бревнам, составленным наподобие креста. (Висковатого привязывают к кресту.) Однак, милые мои, то не Христов крест, а крест разбойника Вараввы. А тело, его, разбойника, у церкви не положат, а пения божьего не будет, а душе мука злая. Так будет, ежели не повинишься, Висковатый, всенародно.

Малюта. Тебе, распятому дьяку, предложено великодушно повиниться и просить у царя помилования. Просишь ли?

Висковатый. Отказываюсь просить.

Иван. Щелкалов, зачитай вину.

Щелкалов. Вина – изменническая переписка с польским королем. Он написал королю польскому, обещая ему предать крепость новгородскую и псковскую. Также предательские сношения с турецким султаном.

Иван. Ты писал царю турецкому, увещевая его послать войска к Казани и Астрахани?

Висковатый. Я не писал. То ложь.

Щелкалов. И сношения с крымским ханом.

Иван. Ты писал царю перекопскому и таврическому, чтоб он опустошал огнем и мечом владения мои, царя и великого князя?

Висковатый. Не писал я.

Иван. Врешь! Тот царь перекопский учинил набег на Рязань, причинил большой урон жителям Московской земли. Признаешь ли вину?

Висковатый. Вину свою отрицаю.

Малюта. Просишь ли помилования?

Висковатый (кричит). Помилования не прошу! Будь проклят ты, кровопийца, вместе с вашим царем.

Иван (гневно). Печатника разрезать на части живым. С креста снять, повесить вверх ногами, рассекать по частям аки мясную тушу.

Малюта. Приказано по суставам резать. (Висковатого подвешивают вверх ногами.)

Иван (гневно). Один за другим чтоб приближенные отрезали какую-либо часть тела, да чтоб тут разницы не было. Малюта Скуратов да ты, подьячий Иван Реутов, да иные чтоб почали.

Первый Михалко. Государь милостивый, позволь и мне с двумя сынчишками резать во искупление вины.

Иван. Режьте, Михалки. Уважьте царя. (Висковатого режут по частям.) Каждый пусть служит царю! Служба государева ныне выше породы. И знатный, кто не служит, может захудать. Вот Белеутова предки лет уже сто тому входили в первую десятку знатнейших московских боярских фамилий. Так ли, Белеутов?

Белеутов (кланяется). Так, государь милостивый.

Иван. То чего ж не режешь изменника, Белеутов.

Белеутов. Стар я, невмочь мне. (Плачет.) Родом мы велики, да по службе закоснели, не поднимаемся выше полковых голов. (Плачет.)

Грязной. Взять ли его в оборот, государь?

Иван. Пусть вон идет. Пошел вон, Белеутов! Шут, прогони его.

Шут бьет Белеутова по шее и прогоняет его

Шут. Государь, мне дьячий срам чтоб достался, я его засолю и с хреном поем. (Смеется.)

Иван. Делай, шут. (К сынам.) Так-то, мальчики-сыны мои. Я, царь, не раз поучал вас, особо тебя, Иван-сын, наследника, как тебе людей держати и от них беречься, и во всем умети иных к себе присвоити. Да тем измены выводить со Святой Руси.

Царевич Иван. Как же держать, батюшка?

Иван (недовольно). Ты, царевич, вижу, свое неумение проявляешь, поучения мои худо помнишь.

Царевич Федор. Тех поучений, батюшка, много. Упомнишь ли?

Иван. Вот Евангелие, глава от Матфея, тогда помни. Три строки: «Толкайте, отверзется вам. Просите, достанется вам. Ищите, обрящете». (Малюте.) Далее кто?

Малюта. Казначей Никита Фуников, государь.

Иван. Признаешь ли вину?

Никита Фуников. Отрицаю вину.

Иван. Государственного казначея Никиту Фуникова, который, следуя бесовскому примеру дьяка Висковатого, отказался признать себя виновным, заживо сварить в кипятке. Однак пред тем попеременно обливать то кипятком, то ледяной водой. (Фуникова обливают водой. Крики, стоны.) Далее кто?

Малюта. Как ты велел, повар казнен, который отравил брата твоего князя Старицкого. Дьяку Разбойного приказа Григорию Шапкину, жене его и двоим сыновьям головы рубит опричник Василий Темкин. Дьяк Большого приказа Булгаков с женой уж казнен. Казнен дьяк Поместного приказа Василий Степанов.

Иван (гневно). Не просто рубить, у многих изменников вырезать из живой кожи ремни, с других совсем снять кожу. Кожному определить, когда тот должен умереть. Для кожного различный род смерти.

Малюта. Так делаем, государь.

Иван. Всех ли жен изменников казнили?

Грязной. Государь милостивый, иных на другой день потопим. Некоторых, коих пред тем подвергнем изнасилованию. (Смеется.)

Иван (гневно). Кожному изменнику особая казнь. Тела казненных чтоб лежали несколько дней на площади, терзаемые собаками. (Крики и стоны казненных.)

Литовский посол. Еще недавно эти люди были всесильные правители. Печатник Висковатый вел переговоры с нашей польско-литовской делегацией, со шведскими послами.

Немецкий посол. Все это ужасно и неожиданно. Майн готт. (Крестится). Безумное бешенство овладело царем Иваном. После Новгорода толкуют о том, что Бог покарал царя Ивана неожиданной болезнью. Припадки каждый день переходят как бы в безумие.

Литовский посол. И в Швеции правил безумный король Эрик, однако сейм отстранил его и назначил королем его брата Юхана. Во всех государствах закон для защиты народа от тирании, кроме Московии и Турции, которые должны считаться не государствами, а соединением разбойников.

Иван (свирепо). Дьяка Разрядного приказа Иоанна Выродкова, что изменнически не собрал пополнение для полков, привязать к барьеру, чтоб я, царь, с сыновьями его убивал, нанося удары пиками и саблями.

Малюта. Сделаем, как велишь, государь. (Выродкова привязывают к барьеру.)

Иван. В казнях повинны участь брать не одни лишь опричные свиты, но и я, царь, с сынами, вооруженные пиками и саблями. Делайте, сыны, как я. (Наносит удар Выродкову пикой, потом саблей.) Делай, Иван-сын.

Иван-сын. Ныне не могу, батюшка.

Иван (раздраженно). Отчего не можешь? В Новгороде вместе со мной сажал народ на копья.

Царевич Иван. То в Новгороде измена, а тут Москва – стольный город.

Иван (раздраженно). Делай, не перечь отцу. (Царевич Иван ударяет Выродкова пикой.) Теперь ты, Федор. Да как пику-то держишь! Острие вперед держи!

Федор. Батюшка, коли ты велишь, то я его ушибу. (Подбегает и ударяет пикой в барьер.)

Иван. Эх! Царьград да и цари во Царьграде ото всех царей и королей честны и славны были наследием своим, а как не стало наследия, то не стало и Царьграда. Бог так изволил, что хочет, то творит. (Крестится.)

Малюта (убивает Выродкова). Кончено уж, государь. И сей изменник убит.

Иван. Записать в подробностях да объявить на крестцах: многие казнены смертью какой, разными казнями. А иные разосланы по тюрьмам, до кого дело не дошло. А тех, кто освобождены, и иные пожалованы, также объявить. Да тут же список, кого казнено смертью и какою казнью, а кого отпущено. И тут же список за дьячею пометою. Да тут же приговор государя, царя и великого князя всея Руси и царевича Ивана о тех изменниках, кого казнить смертью. И как государь-царь и великий князь Иван Васильевич Всея Руси и царевич Иван Иванович выезжали в Китай-город на полое место[14] и велели тех изменников вины вычести перед собой и их казнити.

Щелкалов. Государь милостивый, сделаем, как велишь.

Входит юрод

Федор. Батюшка, гляди – юрод.

Юрод Третьяк Артемий (кричит). Тут я на Поганой луже, ростовский урод Третьяк Артемий! По моему пророчеству пришла мне из Москвы весть: царь бояр своих, и ближних, и дьяков казнит и установил триста плах. Вот пришел, да не поспел.

Иван. Ежели пришел изменников спасать, то сам не изменник ли Руси святой?

Юрод Третьяк Артемий. Царь, я тебе изменник, да изменники тебе, царь, вся Москва да вся Русь. Царь, объяви народу, было ли у тебя в мыслях погубить всех жителей Москвы.

Иван. Истинно я, царь, объявляю народу, что в мыслях у меня было намерение погубить всех жителей города Москвы, но я сложил с них гнев.

Юрод Третьяк Артемий. Опричники твои, царь, намеревались учинить в Москве такой же погром, аки в Новгороде. Что задумал, то татары совершат, за грехи придут с неверной земли. (Кричит.) Так что давай-ка нам, благоверный царь, ишшо три дворика, и три постоялые. Широки три разъезжалые. А не то зайду с краю – Москву вырублю, зайду с другого – Москву выпалю. А тебя, царя, в полон возьму, с Божьих церквей кресты сниму! (После чего уходит.)

Федор. Батюшка, что пророчит юрод?

Иван. Пророчит юрод поход крымцев на Русь. Я и без юрода ведаю, что изменники готовят поход крымцев да царя крымского на Русь. Висковатый не прочь был, чтоб крымский царь забрал Русскую землю, потому что он был расположен ко всем татарам и помогал им. К христианам же он был очень враждебен. Також и иные изменники. Однак с Божьей помощью чистим мы Русь от измен, пособляющих басурманам. Место, где очищаем измены, отныне чистым держать, запретить с рынка гниль да нечистоты в пруд кидать. Пруды очистить да именовать их отныне не Поганая лужа, а Чистые пруды за очистку от измен.

Уходит в сопровождении сыновей

Занавес

Сцена 17

Крым, Бахчисарай. Хан Девлет-Гирей решает идти походом на Москву

Сцена 18

Александровская слобода. Царь вызывает воеводу князя Воротынского, поручает ему оборону от татар, обсуждает с Годуновым и Малютой хозяйственные дела, организацию войска

Сцена 19

Палата-типография. Царь беседует с печатником Федоровым, рассуждает о пользе книг и учения

Сцена 20

Александровская слобода. Теремная палата. Царь Иван, Годунов, Малюта, дьяки

Иван. Годунов, какие известия?

Годунов. Государь, по причине голода англичане послали на Двину несколько кораблей, груженных хлебом.

Иван. Ныне, в тяжкое время, имею надежду на дружбу с Англией. Малюта, опричные власти повинны установить особые отношения с английскими купцами.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Опричным дьякам издать таможенную грамоту: обложить повышенным сбором новгородских торговцев, новгородских изменников Софийской стороны. Англичанам же право беспошлинной торговли по всей Руси, а также право чеканки русских денег из иностранной серебряной монеты. Таможенное послабление, чтоб привлечь английские деньги в Россию. У нас нужда в военных материалах, потому опричному правительству разрешить искать в опричных северных уделах залежи железа. А также, где они удачно найдут его, построить дом для выделки того железа. Также разрешить англичанам построить канатную фабрику в Вологде. Также полотняную мануфактуру, на которой выделывался бы грубый холст для парусов.

Малюта. Государь, такие привилегии англичанам вызывают недовольство среди московских людей. Также и иные недовольства ширятся.

Иван. Кто прежде всего повинен?

Малюта. Государь, приказных мы казнили. За спиной приказных – боярская знать. Прежде прочего, Романовы, родичи твои. Боярин Юрьев-Романов – главный оруженосец наследника, да боярин Никита Романович Романов, брат покойной царицы Анастасьи, да прочие.

Иван. То мне ведомо. Они уж, дядья, давно сеют распри в семье моей.

Малюта. О том, государь, ныне молва велика. Нами перехвачено польское письмо. (Достает письмо.)

Иван (берет письмо, читает). Между царем-отцом и старшим сыном возникло величайшее разногласие и разрыв. И многие пользующиеся авторитетом знатные люди с благосклонностью относятся к отцу, а многие – к сыну. А сила лежит в оружии. (Гневно ходит.) А спор тот решат оружием. (Ходит задумчиво.) Те поляки мечтают, чтоб в царской семье начался глубокий раздор. Да Захарьины-Романовы хотят использовать свое влияние на наследника-отрока, сына моего, в своих делах. Не дай, Господь, такому совершиться. (Крестится.)

Входит царевич Иван и боярин Никита Романов

Царевич Иван. Батюшка, звал ты меня?

Иван (быстро подходит, обнимает сына). Сын мой, четвертый день тебя не видел. Отроче, детище мое, имею о тебе скорбь великую. (К Никите Романову.) Вы, дядья, что ж, вовсе сына моего к себе причаровати желаете?

Никита Романов. Государь миленький, мы ему не чужие. Он сестре нашей единокровный.

Иван (сердито). Знаю ваше, Романовых, стремление: дабы сошел я, царь, с высокого места своего и дал отроку одеяние свое и жезл, и меч свой. А сын мой, отрок, мал. Что может сотворить? Править будете сами вы, Романовы.

Никита Романов. Государь милостивый, то клевета.

Иван (сердито). Ой ли? Мыслите втайне, что то будет, а того не ведаете, что Бог дает царство тому, кому хочет. Се и творит. (К царевичу.) Иван-сын, детище мое, отцы ответят за воспитание детей на Страшном суде, с них спросится за плохих детей. Кто детей своих не научает воли Божьей, лютей разбойника осудится. Убийца только умертвит, родители, что не научают, мертвят душу.

Царевич Иван. Батюшка, чему должен учить родитель?

Иван. Родитель должен учить скромности, честности, приветливости, милости, нищелюбию, бескорыстию, трезвости. Воспитывать во всякой чистоте. Учить вежеству, чтоб человек хитр был и разумен, а не груб.

Царевич Иван. Тому ли меня батюшка учил, не греху ли учил? Четыре дня ездил я по монастырям грехи замаливать, что учинили мы в Новгороде чудовищное дело и такое же в Москве совершили.

Иван (сердито). Дядья Романовы тебе такое твердят ради своего властолюбия. Так ли, боярин Никита Романов? О том ли забота?

Никита Романов. Государь, о России забота. Всюду татарская угроза. В Ливонии против нас комплот шведов да Речи Посполитой. Ныне же армия без лучших воевод.

Иван. Кто те лучшие воеводы? Не ты ли? Поставил тебя на засечную полосу, то крымцы постоянно идут набегами. Тебя оттуда возьму, князя Воротынского поставлю.

Никита Романов. Государь, обо мне ли речь? Ущерб опричнины велик. Армия лишилась всех своих вождей и многих полковых воевод. Из двадцати высших командиров, возглавлявших победоносный поход на Полоцк, девять казнено. Среди казненных покоритель Казани князь Горбатый-Шуйский. Нарвский победитель Алексей Басманов, хоть и сам он опричник был кровавый, и мне не друг, однако вождь военный был хорош. Казнен князь воевода Репнин. Многие воеводы, стрелецкие и дворянские головы казнены. Дьяки и приказные, Висковатый, Фуников, да и иные. С кем против врага Русь стоять будет? С ним, с Малютою? Руси потребны воины, не палачи!

Малюта. Государь милостивый, не вывести тебе измены до веку, пока сидит супротив тебя сын такой с дядьями Романовыми.

Никита Романов. Желал бы ты, Малюта, злодей, сказать, чтоб велел царь казнить наследника. Однак я, боярин Никита Романов, брат матери-царицы, вступаюсь за него. (Кричит.) Ты, Малюта, Малюта Скуратович, не за свой кус принимаешься! Ты этим кусом подавишься!

Иван. Вы, Романовы-Захарьины, знать велика, сами на трон хотите, династию Романовых сделать. Не быть вам, Романовым, на русском троне! Ваш Романов-предок чуть ли не в торговцах лошадьми был. А имя его Конь!

Малюта. Государь, в новгородском судном деле значится, что изменники новгородцы ссылались в Москве с Семеном Васильевичем, сыном Яковли, Захарьина-Романова. Боярин Яковля-Захарьин-Романов в родстве с наследником.

Иван (гневно). Опричникам убить его вместе с малолетним сыном Никитою.

Малюта. По московскому делу обвинен и боярин Захарьин-Юрьев. Захарьин-Юрьев умер, однак есть показания на двоюродного брата его Никиту Романова.

Царевич Иван. Батюшка, если казнить велишь родного брата моей матери дядю моего Никиту, то вели казнить и меня.

Иван. Ты, Иван-сын, дурно понимаешь нынешние дела. У меня, царя, подозрения насчет тайных интриг окружавшего тебя, царевича, боярства. Я, царь, не доверяю давно Захарьиным-Романовым и боюсь, как бы они не впутали тебя, сына, в придворные распри. То уразумей, мальчик.

Царевич Иван. Батюшка, я уж не мальчик. Зовешь меня мальчик, а мне уже, наследнику, исполнилось семнадцать лет. Батюшка, уж некоторое время с трудом урезониваю себя, ибо обладаю нравом не менее крутым, чем ты. Я, царевич, давно уж преступил порог совершеннолетия, и мне тягостна твоя опека, властного отца.

Иван. Так-то заговорил. А помнишь ли правила церковные: отлучение от церкви и лютая смерть. Вот так по церковным правилам детям, не повинующимся родителям. Родитель, как сказано, также и учитель.

Царевич Иван. Учитель к ученику не должен проявлять жестокости. Меж учителем и учеником должен существовать любви обычай.

Иван. Сказано, однако: «Любя сына своего, учащай его раны». (Бьет царевича Ивана посохом по спине.) Не ослабляй, бия младого. Жезлом бьешь его, не умрет. Бия его по телу, душу избавляешь от смерти. (Сильно бьет жезлом.)

Царевич Иван (гневно). Иных зовешь изменниками, про себя помысли! Ты английскими еретиками подучен Россию истребить и в Англию сбежать!

Иван (гневно). От собаки Висковатого ту клевету взял. (Сильно бьет сына жезлом.)

Годунов (бросается между царем и царевичем). Государь, пощади сына.

Иван (тяжело, гневно дыша). Поди прочь, Годунов! И тебя зашибу. (Царевичу.) Так-то тебя, неразумного сына, воспитывать буду! Что скажешь мне, отцу?

Царевич Иван (держась за ушибленное место). А Иоанн-златоуст словесами учит воспитывать.

Иван (гневно, тяжело дыша). Трона лишу! В Византии не было закона о престолонаследии. Никто не имел особого права на престол. Всякий свободный человек, не раб и не холоп, имел право надеть на себя царский венец и порфиру. Сын царя имел такое же право на престол, как и всякий другой. Помыслю, не сделать ли так и у нас, ибо мы, государь, были русские законные наследники царей Византийских. Потому публично объявлю о своем намерении лишить сына права на престол и сделать своим наследником ливонского короля Магнуса, моего вассала, принца датского. Малюта, едет ли датский принц?

Малюта. Государь великий, скоро будет в Москве для переговоров.

Иван. Датского принца Магнуса торжественно встретить, договориться о переходе под русский протекторат Ливонского королевства и о женитьбе Магнуса на дочери брата моего, ныне усопшего Владимира Андреевича Старицкого. Хотел женить на Евдокии, однак Евдокия умерла. Женю его на другой дочери – Марии. Брат мой, Владимир Старицкий, невинно пострадал: не сам он хотел на престол, а иные хотели, и ныне хотят. Его ж оговорили, совместно с женой и малыми детьми оговорил собака Висковатый. Сделаем брак дочери с Магнусом. Брату дочери, Василию Владимировичу, дам Старицкий удел. Я не Святополк поганый, чту братову память… Истинным же изменникам – казни. Поскольку сам боярин Юрьев-Романов умер, я, царь, велю убить дочь Юрьева и его внука. (Кричит.) Не хоронить их тела по христианскому обычаю. (Нервно ходит.) Для тебя, царевича Ивана, та казнь троюродной сестры должна послужить грозным предсказанием, чтоб не делал перечины в семье да иным многим людям при твоем, наследника, дворе.

Малюта. Близким человеком при царевиче служит опричный боярин Василий Петрович Захарьин-Романов. Связан с изменником Афанасием Вяземским.

Иван (гневно). Забить палками вместе с братом земским боярином Иваном Петровичем Хироном-Захарьиным. Також сделать земскому боярину Ивану Большому Шереметьеву, ближней родне Захарьина-Романова.

Малюта. Государь милостивый, тот Большой Шереметьев уехал на Белоозеро и постригся в монахи.

Иван. Мыслит тем скрыться от моего царского гнева. Надолго ли? Романовым – казни. Они на трон мимо меня не сядут. Казнить трех дядей царевича Ивана Ивановича.

Малюта. Его, Никиту Романова, казнить ли?

Иван. Его не казнить, но ограбить в назидание. Вон подите с очей моих, царевич Иван с дядей своим Никитой Романовым. (Царевич и Никита Романов уходят.) Малюта, смотреть за ними надо.

Малюта. Уж поглядим, государь.

Иван. Господи, вздохнув в глубине сердца своего из таких измен, я уж теряю надежду присоединить Ливонию к России силой оружия. Уж страшусь поручать свои войска воеводам, не изменят ли с воинством. Потому прибегнуть хочу к хитрости: склонить на свою сторону владетеля Эзеля, датского принца Магнуса, да выдать за него свою племянницу Марию, отдать ему титул короля ливонского.

Малюта. То умелая хитрость, государь.

Иван (ходит в задумчивости). Которые еще вести, Годунов?

Годунов. Прежние вести, государь. Мор силен по всей Русской земле. Ныне ж мор начался и в Ливонии.

Иван. А что в Казани, спокойно ли?

Годунов. В сие лето прииде на казанские, да на свияжские, да на чебоксарские места мышь малая из лесов тучами великими, и не только на полях хлеб поедает, а и в житницах и в закромах.

Иван (тревожно). То самая дурная весть. То верная примета, что татары придут на Русь. При всеобщей измене надежда ныне лишь на Бога и чудотворцев. Надобно взяться за оружие Божье, и да никто не предаст заветов чудотворцев, подобно Иуде за серебро, или, как ныне, ради удовлетворения своих страстей.

Уходит в сопровождении Малюты и Годунова

Занавес

Сцена 21

Москва. Кремлевская Золотая палата. Заседание Думы. Царь Иван на троне в золотой короне со скипетром. Царевич Иван Иванович сидит в стороне среди Романовых. У трона Малюта и дьяк Щелкалов. На лавках бояре, думные дворяне, дьяки и иноземные послы. Дьяк Щелкалов монотонно читает имена присутствующих

Литовский посолЯн Кротовский (тихо). Мы, панове, видим тут в Москве византийского царя на московском престоле в золотой византийской короне на голове, в золотом византийском платье, с византийским скипетром в руке. Москва – истинная наследница Византии. И нравы, панове, тут византийские. Ходят слухи, русский царь намерен передать трон своему новому вассалу принцу Магнусу датскому. Царь заподозрил в измене собственного сына принца Ивана.

Немецкий посол. И у нас в Германии слухи, что царь не любит старшего сына и нередко бьет его палкой. Младший же сын думкопф[15].

Датский посол Ульфред. Принц Магнус в Москве и скоро приедет в Кремль. Но у нас в Дании многие не одобряют такого союза. Московский царь слишком кощунственно жесток. Во время моей поездки из Новгорода в Торжок и Тверь я мог наблюдать, что по Литовской дороге все почти деревни московский князь разорил, как и по другой дороге Новгорода.

Французский посол. Беспощадно истребил новгородцев шестьдесят тысяч.

Английский посол. Тем не менее говорят о браке московского государя с датской королевной.

Датский посол Ульфред. На такой брак датский королевский дом не согласится. У русского царя иные замыслы. Первого июня во время переговоров в Кремле шведского посла епископа Павла с канцлером Висковатым и дьяком Васильевым русский царь потребовал в качестве непременного условия установления взаимоотношений выдачу ему Катерины Ягелонки, сестры польского короля и жены шведского короля Юхана Третьего.

Литовский посол. Такое кощунство – требовать чужую жену по мирному договору – невозможно в цивилизованной стране. Многие русские разумные советники противились недобрым самодурствам, однако канцлер Висковатый и иные вельможные люди казнены. Царь теперь окружен дурными советниками.

Немецкий посол. Тут, господа, в азиатской России, самодержавная полнота власти московских государей. Властью, которую он применяет к своим подданным, русский царь легко превосходит монархов всего мира.

Английский посолДженкинсон. Господа, хоть всемогущий Бог и наказал Русскую землю так тяжко и жестоко, что никто и описать не сумеет, все ж нынешний царь и великий князь достиг того, что по всей Русской земле, по всей его державе одна вера, один вес, одна мера. Он один и правит. Все, что ни прикажет он, все исполняется. Все, что запретит, действительно остается под запретом. Никто ему не перечит – ни духовные, ни миряне.

Датский посол. Полновластие московских царей близко к турецкой деспотии.

Литовский посол. Но полной власти, панове, тем не менее нет. Царь постоянно испытывает страх за свою власть. По русским думным правилам, царь указал, а бояре приговорили. Царь казнит своих вельмож и боится их.

Датский посол. Тихо, господа, действо началось.

Дьяк Щелкалов (громко). После перечисления присутствующих ко всем думным боярам, дворянам, а також к иноземным послам царь, Богом просветленный, объявляет о прибытии к нему в Кремль по его милости датского принца ливонского короля Магнуса.

Входит Магнус со свитой, подходит к трону и кланяется царю

Магнус (торжественно). Божественного существа милостью, властью и хотением скипетродержателя российского царства царя и великого князя Ивана Васильевича Всея Руси призван я сюда. Да приехал с радостью от дома моего, почетной степени королевства Датского.

Иван (торжественно). Воспользовавшись давней дружбой с королевством Датским, я, брат кесаря римского и других великих государей, объявляю о желании своем посадить в Ливонии, в вотчине своей, чтоб не было более там кровопролития, московским голдовником[16] датского принца Магнуса. Хочу выдать за него свою племянницу Марию, дочь брата моего, ныне усопшего, князя Владимира Старицкого, и дать ему титло короля ливонского. Я признаю независимость его от России и Польши.

Немецкий посол. Великий царь, я, посол немецкий императора, хотел бы знать, какие требования при том Россия предъявляет принцу Магнусу.

Иван. Я требую от принца Магнуса лишь одного: такой присяги, какую давали германские владетельные князья императору.

Немецкий посол. Это означает изначально, что ливонский король станет вассалом, а Ливония – русским протекторатом?

Иван. С новым назначенным королем будет заключен обстоятельный договор, в силу которого я, царь Иван Четвертый, отступлюсь от прямого управления Ливонией. За принцем Магнусом, его наследниками и всеми жителями страны будут признаны прежние права и привилегии, суды и обычаи, а также свободное исповедание протестантства, сиречь лютеранства. Далее, ливонцам открывается свободная беспошлинная торговля в Московском государстве, за что в свой черед они обязаны свободно пропускать в Москву иноземных купцов со всякого рода товарами, а также художников, ремесленников и техников.

Литовский посол. Государь, каковы военные условия договора? Они важны.

Иван. Для меня, царя, истинно самыми важными статьями договора есть военные. Новый ливонский правитель должен помочь овладению Ревелем и Ригой, изменнически не признающими нашей власти.

Французский посол. Я, посол французского короля, хотел бы знать, что произойдет, если эти города не признают принца Магнуса королем добровольно?

Иван. Ежели не признают королем добровольно, то я, царь, их к тому принужу. Во исполнение этого обещания я, московский государь, беру на свое содержание все военные силы, которые принц Магнус приведет мне на помощь, и подчиняю его командованию московских воевод в случае совместного с русскими ведения войны. По плану Москвы Россия с Данией породнятся. С большой торжественностью и блеском обставил я, царь, сие великое событие. Пышные празднества будут сопровождать объявление принца Магнуса королем Ливонии, женихом царской племянницы. (Встает с трона, подходит к Магнусу, обнимает его и сажает рядом с собой.)

Магнус. Божественного естества скипетродержатель великий государь Иван, очень многие радуются и ликуют в Ливонии, будучи уверены, что поляки уступят – передадут мне, ливонскому королю, все взятое ими в Ливонии. Это подтвердит и моя немецкая свита.

Первый из немецкой свиты. Мы, немецкая свита принца Магнуса, признаем его наилучшим и христианнейшим господином, который выведет нас до великих почестей и снова возвратит нам отечество.

Второй из немецкой свиты. Многие во всей Ливонии относятся благосклонно к герцогу Магнусу и не знают лучшего утешения и помощи на земле для Ливонии.

Иван. Рад показать свое расположение к Ливонии и ее новому правителю. Я, царь, отпущу с ним на родину множество пленных немцев, сидящих по тюрьмам и сосланных на поселение во внутренней области России.

Датский посол. Тем не менее ливонский король принц датский Магнус будет слугой российского царя?

Иван. В России высшее звание – слуга.

Никита Романов. Государь милостивый, по думному разряду высшее звание конюший боярский, и оно ныне пустует после гибели Челяднина-Федорова.

Иван. Понял твою речь, боярин Никита Романов, и куда ты клонишь. По думному разряду конюший боярин, но высшее звание государства – слуга. Слуга и конюший. Высший титул государства – слуга. Выше бояр да дворовых воевод. Принц датский Магнус – слуга наш в Ливонии. Ты, Малюта Скуратов, будешь распоряжаться свадебным разрядом принца Магнуса.

Малюта. Государь милостивый, за честь великую низко кланяюсь.

Иван. Господа, после разгрома изменнического Новгорода и обнаружения там новых изменных подробностей, также в Москве измен, в присутствии Боярской думы и иностранных послов объявляю, что намерен передать трон своему новому истинному слуге принцу датскому и ливонскому королю Магнусу. Ты, Магнус, не сын мой Иван, станешь наследником русского престола.

Магнус. Государь великий, служить верно буду тебе и России – новой моей отчизне. После переговоров отправлюсь на Ревель с русскими войсками и нарядом, рассчитывая покрыть воинской славой свои знамена.

Царевич Иван (со слезами). Отец, почто ставишь мне, законному наследнику, препону?

Иван. По правилам, которые Византия унаследовала от Рима, царь право имеет назначать себе преемника, како пожелает. Объяви о том, Малюта.

Малюта. Благоверный царь Иван Васильевич гнев возымел на сына своего царевича Ивана Ивановича и восхотел поставить ему препону: нарек на царствование принца датского Магнуса.

Никита Романов. Государь, не зашло ли дело слишком далеко? Сие публичное объявление о намерении лишить сына прав на престол и сделать своим наследником ливонского короля Магнуса думные бояре не приемлют. Мы не приемлем такое, государь. Объявление, сделанное в присутствии бояр и послов, опрометчиво, и сие вызовет сильное раздражение, особенно в ближнем окружении законного наследника.

Иван (гневно). Вижу, не научило вас, знатных, ни новгородское дело, ни московское. Не научили вас казни на Поганой луже приказных изменников, а также ваших знатных вельмож ставленников, таких как Фунников да Висковатый.

Французский посол. Государь, гибель канцлера Висковатого многих удивила и в Европе. Канцлер получил широкую популярность за границей.

Немецкий посол. Иван Михайлович Висковатый был отличнейший человек, подобного которому нет сейчас в Москве. Его уму и искусству, как московита, нигде не учившегося, очень удивлялись мы, иностранные послы.

Иван (сердито). Иван Висковатый погиб потому, что оклеветал князя Владимира Старицкого, дочь которого Марию я выдаю замуж за принца Магнуса. Клевета на брата моего терпима не может быть мною, царем. (Встает, нервно ходит.) Да все, кто поднимут руку на самодержавную власть, будут казнены. Таковы законы всякого государства – казнить государственных преступников.

Французский посол. Великий царь, рядом с государственными преступниками погибли обыкновенные люди в Новгороде, в Москве и иных городах. Французский мой светлый король Карл Девятый велел мне передать, что он скорбит о кровопролитии и невинных жертвах.

Иван. Так-то он скорбит? Ты, брат наш дражайший, скорбишь о кровопролитии. Да вы все вместе с ним в Европе скорбите о гибели наших изменников. А скорбите ли, что у французского короля в его королевстве несколько тысяч перебито вместе с грудными младенцами? Христианским государям пригоже скорбеть, что такое бесчеловечие французский король учинил и столько крови без ума пролил. А не скорбят. Филипп Второй испанский поздравляет Карла Девятого французского. От нас хотят терпимости к еретикам-изменникам, сами же совершают Варфоломеевскую резню.

Английский посолДженкинсон. Государь, мы в Англии осуждаем насилие в католической Европе, но также и новгородский погром.

Иван. Вы в Англии разве не делаете то же? В Англии на Лондонском мосту в один прием повесили триста человек, и моя сестра Елизавета, показывая французскому да моему послу башни Тауэра, зубья которого сплошь увешаны повешенными, говорила: «Так-то мы выводим измену». Да издавна так было. Что сделал я да дед мой великий князь Иван Третий в Северо-Восточной Руси, делали во Франции Людовик Одиннадцатый, в Испании – Фердинанд Католик с Изабеллой Кастильской, германские императоры Фридрих Третий и Максимиллиан.

Литовский посол. То же использует Россия и для внешних завоеваний.

Иван. Мы, господа, боремся за нашу отчину. Как у Елизаветы английской соперничество с Филиппом испанским на теплых морях, так и у нас в Ливонии на Балтике с Речью Посполитой да Швецией соперничество. Ливония для нас есть сношение с Западной Европой. Белое море далеко от Европы и свободно для плавания меньшую часть года. Также и успешная наша борьба с татарской Азией: прежде оборонялись, ныне наступаем. Господа, при прежних князьях Россия тесно общалась с образованным миром. С появлением татар связь с Западом прервалась. Война с Ливонией есть восстановление прерванной татарами связи.

Литовский посол. Если вы, московиты, стремитесь к единению с Европой, отчего же отвергаете Унию всех христианских церквей?

Иван. Оттого, что подобная Уния гибельна для православного духа нашего, а то означает и для отчизны. Издавна раздвоение церкви, греческий Восток православный и латинско-лютерский Запад. В России признавался Второй Рим. Однако сто с лишним лет тому дошла весть: благочестивый император и вселенский патриарх, как раз те, кому бы и хранить больше всего истинную веру, впали в тяжкую гнусную ересь – на Флорентийском соборе 1439 года от Рождения Христа признали над собой первенство папы и приняли папство, ненавистное filioque[17]. Известие сие аки гром поразило православие. Те, на кого полагались аки на незыблемую твердыню и на оплот православия, столп веры, учителя, наставники – слово, которое ценилось на вес золота, – они вероотступники. А что стряслось далее, господа, всем ведомо. Четырнадцать лет спустя после Флорентийской унии турецкий султан Магомет Второй торжественно въезжает во главе победоносного войска в ворота Константинополя. С сей минуты Царьград становится Стамбулом, а Святая София – нечестивой мечетью. Вместо христианского креста, над поруганным храмом благочестия заблистал мусульманский полумесяц. Второй Рим низвергнут, и на престол византийский, вместо защитника православия, воссел враг Христов. Здесь Божья кара. Мог ли Бог попустить нечестивых агарян овладеть Константинополем – священным сосудом вечной истины? Город и вся страна погибли за свои грехи. Главный же грех – Флорентийская уния, подчинение папе римскому. Ежели бы и мы совершили такое, то и у нас над святыми православными соборами Кремля вместо христианских крестов заблистали бы мусульманские полумесяцы! Потому-то мы держимся нашего православного богословия.

Литовский посол. Я, Ян Кротовский, литовский посол, – убежденный протестант. Со мной в свите проповедник Ян Рокита из среды моравских братьев. И я мыслю, что многое в католичестве должно быть обновлено, а власть папы римского ослаблена. Истина в протестантском понимании Божества.

Иван. Вы, лютеране, еще хуже латын – Богу не поклоняетесь. Поклоняетесь сатане, что сидел в Виттенберге. Мы, православные, против латынства, против лютерства, против басурманства, против еретиков. (Нервно ходит.) В одном нет никаких сомнений: погиб Второй Рим, но не погибло с ним православное царство. Сосуд разбит, но не иссякло содержание. Истина, хранимая в этом сосуде, – бессмертна! Не восторжествовать над нею латынянам, или лютерам, или злым агарянам. Какой же православный народ понесет истину? Не сербы же, не болгары, согнувшиеся под ярмом мусульманства. Нет, только один русский народ. (Нервно ходит.) Русский народ, очистившийся от измен и ереси.

Ян Рокита. Государь, откуда у русских право провозгласить себя единственными носителями истины?

Иван. На то у нас, русских, и кровное право. Русские государи происходят от царской крови, потомки римского императора Августа по брату Прусу, прапращуру Рюрика, первого русского царя. Тем высокое положение признано. Греческий император Константин Мономах прислал в дар Владимиру Мономаху царский венец и ожерелье со своего плеча. Владимир короновался тем венцом с шапкой Мономаха и тем ожерельем. А в Грецию шапка Мономаха попала из Вавилона. Шапку ту послал Навуходоносор.

Ян Рокита. Государь, как же она не истлела за тысячу лет?

Иван. То убогий лютерский вопрос, ибо лютеры не верят в красоту чуда, также и в святых чудотворцев. (Нервно ходит.) Знаю я то новое лютерское учение, именуемое Евангельским. Судите по делам вашим! Последователи Евангельского учения – свиньи. Что то за учение? Можешь ли ты сказать?

Ян Рокита. Скажу, государь, если ты обещаешь не прерывать меня.

Иван. Обещаю не прерывать.

Ян Рокита. Наше Евангельское учение бросает вызов темным силам церкви во главе с папой. Папа не имеет никакого права распоряжаться поляками и литовцами. Одно только имеет он право – злодейское разбойничье и дьявольское, которым он обольстил королей и панов, обманул и заставил преклоняться этой римской мерзости. Он есть дикий вепрь, толстый бык, бесплодное дерево, волк, медведь, дракон, немой пес, злодей и хитрый разбойник, гроб нечистый, дьявольский сын, вероломный мужеубийца, фальшивый пророк, для которого Богом является брюхо.

Иван. То ты хорошо сказал. Проявил ловкость, нападая на римскую церковь. А слушал я тебя внимательно, терпеливо, и хочу похвалить твое красноречие. Начало предвещало плохой конец диспуту, однако, слава Богу, дело обошлось благополучно. Хочу иметь твою речь написанную и отвечу на нее на прощание. Тебе, Яну Роките, вручат мой трактат об апостолах и православной церкви. (Оборачивается.) Малюта, что-то стряслось?

Малюта (тихо). Государь милостивый, казак прискакал с Дикого поля. Говорит, Девлет пришел к Перекопу, а с Перекопу – на Украину.

Иван (тревожно). Куда идет Девлет?

Малюта. Девлет идет на Тулу, оттуда на Серпухов пойдет.

Никита Романов. Вот, государь, не измышленная, а истинная опасность для Руси.

Царевич Иван. Дай мне войско, батюшка, постоять за Русь.

Иван. Юн ты еще, Иван-сын. Пойдешь со мной на берег в Серпухов. Ты, Магнус, пойдешь в Ливонию.

Немецкий посол. Царь встревожен. Что-то стряслось.

Литовский посол (тихо). Набег крымцев. Помогла матка Боска. (Крестится по-лютерански.) Государь, есть ли опасность для Москвы?

Иван. Опасность есть, но отобьем татар. Москву обороним. Такая, господа, крымская татьба – стравливать между собой Москву и Литву. Манит то одного, то другого союзом и разоряет волости обеих.

Литовский посол (тихо). Панове, советую как можно быстрее покинуть Москву. (Послы уходят.)

Иван (встревоженно). Собрать воевод опричных да земских.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Для отражения набега крымцев на Москву поставить обоз за Москвой-рекой, за деревянным городом меж Серпуховом и калужскими дорогами. Поставить артиллерию, расписать к ней запасы и пушкарей да приготовиться для сражения с врагом.

Никита Романов. В довершение всех бедствий недоставало давнего врага русского народа – татарского нашествия. И то суждено испить русскому народу. Помоги нам, Господи. (Крестится и уходит.)

Занавес

Конец второго действия

Действие третье

Сцена 22

Серпухов. Царь с войском, выйдя навстречу татарам, узнает, что они обошли его и вышли к Москве. Москва горит. Испугавшись, царь решает отступать и бежать на север

Сцена 23

Горящая Москва. Воеводы – Бельский и Мстиславский говорят о царе, не пошедшем к ним на помощь. Хан Девлет-Гирей пирует, положив помост на русских пленных. Юрод Василий Блаженный предрекает ему поражение. Хан решает не осаждать Кремль

Сцена 24

Кирилло-Белозерский монастырь. Царь узнает, что Девлет-Гирей ушел из Москвы в Крым, и решает возвратиться в Москву

Сцена 25

Сгоревшая Москва. Василий Блаженный обвиняет царя в том, что тот бросил своих подданных. Царь начинает обвинять в пожаре и поражении воевод, Мстиславского и Михаила Черкасского

Сцена 26

Москва, пыточный двор. Холопы Мстиславского под пыткой показывают, что он изменник. Приводят Черкасского, царь поит его и прощает его «вину». Тот спьяну жалуется на убийство своей жены и сына по приказу царя. Царь отпускает его, но приказывает посадить потом на кол. Царь заставляет Мстиславского признать, что тот изменил, но оставляет его командующим

Сцена 27

Село Батошино. Царь и его соратники, одевшись в бедные крестьянские одежды, принимают крымских послов. Подкупают их и соглашаются отдать Астрахань. Царь увещевает царевича, который хочет воевать

Сцена 28

Кремлевские палаты. Царь выбирает невест: царевичу Ивану – княгиню Евдокию Сабурову, а себе – дочь купца Марфу Собакину (это уже третья жена)

Сцена 29

Александровская слобода, свадьба Ивана с Марфой Собакиной. Она больна – падает прямо на свадьбе. (Она умрет через одиннадцать дней.)

Сцена 30

Соборный совет архиепископов разрешает царю четвертый брак – с Анной Колтовской. Малюта говорит царю, что Марфа была отравлена

Сцена 31

Москва. Свадьба царевича Ивана. Гости ждут «добра» (доказательства, что брак состоялся), потом пируют. Юрод Василий Блаженный осуждает празднество

Сцена 32

Коломна. Царь советуется с воеводами: Воротынским, казацким атаманом Черкашиным и наемником Ференсбахом о заслоне против татар и организации постоянной обороны на южных рубежах. Решив, что сил достаточно, требует присылки крымских послов

Сцена 33

Снова село Батошино. Но на этот раз царь и приближенные – в дорогих нарядах. Крымские послы после перепалки с царем дают «складную грамоту» – это означает разрыв отношений. Царь велит перевезти казну в Новгород

Сцена 34

Крым, Бахчисарай. Девлет-Гирей решает снова идти на Москву и покорить ее окончательно

Сцена 35

Александровская слобода. Узнав о намерении Девлет-Гирея идти на Москву, царь поручает оборону воеводам, а сам отправляется на войну со Швецией, в Новгород

Действие четвертое

Сцена 36

Новгород. Большие палаты уставлены свадебными столами. Много гостей, среди них и много иноземных. Царь сидит рядом с молоденькой девочкой царицей Анной Колтовской. Рядом с ним царевич Иван с Евдокией. На месте жениха и невесты – датский принц Магнус и племянница царя Мария Владимировна Старицкая

Царь Иван (с большим кубком в руке, говорит хмельно). Свадьбой сией датского принца Магнуса с племянницей впервой породнился я с Европой. Особо же с короной датской. Любезные мои господа, главный успех России в ливонской войне есть занятие Нарвы, благодаря чему открылись прямые сношения морем с Западом. Велики расчеты и надежды московского правительства с открытием морского пути. По договору с Данией я, царь, выговорил свободный проезд в Копонгон и во все города Датского королевства для гостей наших, царевых и великого князя, – и купцов Великого Новгорода, и псковичей, и купцов всех городов Московской земли, также и немцев моей вотчины, Ливонской земли городов. Выпьем, любезные мои!

Все выпивают

Малюта. Чашники, разлить еще! (Чашники наливают вино.)

Иван. Торговля должна быть свободная и прямая с купцами и потребителями Дании, без участия каких-либо факторов или посредников-маклеров. Дания соединит нас, русских, с Европой. Принц датский Магнус, я, царь, радостен весьма, что взял ты мою племянницу Марию Владимировну, брата моего покойного Владимира Андреевича Старицкого дочь, упокой, Господи, его невинную душу. (Крестится.) Желаю любезным облобызать обоих родичей. (Жених и невеста подходят и кланяются царю. Царь обнимает и целует их.) Дания ныне нам родич, и замыслил я отдаленные поездки русских, в которых Дания будет страна, связывающая нас с Европой. А обратно – поездки через Данию иноземных торговцев в Русскую землю. А которые наши, царевы и великого князя, купцы и гости, Русь и немцы, поедут из Копонгона в заморские государства с товаром и которые заморские государства пойдут мимо королевства Датского морскими воротами, проливом Зундом, тем должны предоставить свободный проезд. Выпьем, любезные мои, за дружеские отношения России с христианской Европой! (Выпивает.)

Немецкий посол (тихо). У нас в Германии много говорят об успехах Москвы. Иные готовы верить, что создается величайшая империя в мире. Если московский царь завладеет Ревелем, он водворится скоро посреди Балтийского моря, на островах Готланде и Борнхольме, и будет для Германии гораздо опаснее, чем турецкий султан.

Австрийский посолфон Бухау. У нас в Австрии кажется напротив: выгоднее завести прямые сношения с Москвой и приобрести в ней союзника против Турции.

Иван. Любезные мои, не война с христианской Европой нам потребна, а торговля. Немало уж бедствий привела нам война. Ныне к бедствиям войны польской присоединилось опустошение отечества ханом крымским. Злобствуя на происк давно сгинувшего за измену сановника нашего Адашева, весьма самовольно хана разозлившего, и зная, что все наши силы на Западной границе, он ворвался в Россию и с помощью измен дошел до Москвы. Ныне же он вторично намерен прийти с дерзкими планами изгнать меня с престола.

Польский посол (тихо). Царь весьма обеспокоен, и ему с трудом удается это скрыть.

Иван. Любезные мои, я передал через послов о союзе с поляками против татар и турок. Также и с другими христианскими государями. Однако союзу тому вредит Швеция. Много лет воюю я один на один с Юханом шведским, который забрал в голову, что я намеревался отнять у него жену Катерину Ягеллонку, сестру польского короля. То невежество: я указал, чтобы мне выдали Катерину Ягеллонку, думая, что Юхан умер, чтоб отдать ее назад брату. Ныне имею православную царицу Анну Колтовскую. (Обнимает и целует царицу.)

Польский посол (тихо). Испуганная девочка, что сидит рядом с царем, – нынешняя русская царица, четвертая жена. Ей столько же лет, сколько снохе Евдокии Сабуровой. Царю же уже за сорок.

Иван. Любезные мои, видя такое невежество шведского короля Юхана, я, царь, послал своих воевод из Орешка воевать в село Лебяжье и иные села. Однак до большой войны с христианским государством доводить не хочу. Повоевавши две недели, решил изъявить готовность вести с Юханом мирные переговоры, учитывая и так уж опасное вторжение крымских войск для нас и для всего христианства. Попробовал я отпустить находящихся в заточении послов Юхана Третьего – епископа Павла и товарищей. Малюта, тут ли они?

Малюта. Тут, государь.

Иван. Пусть идут послы. (Входят послы в оковах и кланяются.) Шведские послы Юхана Третьего, ты, епископ Павел, и товарищи, чего просите?

Павел. Просим, чтоб государь пожаловал, гнев свой утолил и рати свои унял, да войной на шведского короля нашего Юхана и на Шведскую землю ноне не ходил.

Иван. Согласен временно до Троицы будущего года сделать мир и поход свой на шведских немцев отложить. Отправлю тебя, епископа Павла, со своей грамотой к шведскому королю, чтоб предложить мирные переговоры при условии, что Швеция передаст России Ревель, по-русски Колывань, и все свои ливонские земли. Ныне же садитесь за стол, веселитесь вместе с нами. Снимите с них оковы! (С послов снимают оковы. Они садятся за стол.) Веселитесь! Хор, пойте свадебные песни!

Хор. Что ж ты, ягодка-малинка, где ж ты, ягодка, росла? А я против пригорка росла, ясна солнышка и ручья.

Польский посол (тихо). Успехи царя Ивана в Ливонии получились благодаря полному бездействию Польши и Литвы. Наш король Сигизмунд Второй тяжело болен, и с его смертью прекратится династия Ягеллонов, а без королевы обещают хаос.

Немецкий посол (тихо). Но, может, нашествие крымских татар остановит московского медведя.

Литовский посол. С огорчением замечу, господа, что сами мы часто виновны в помощи московскому медведю. Ливонский дворянин Юрген Ференсбах завербовал среди ливонцев семитысячный отряд к русскому герцогу, князю Воротынскому, на Оку против татар.

Иван (возбужденно). Отче честные, архиепископ новгородский Леонид! Совокупи ты законным браком принца датского Магнуса с любезнейшей моей племянницей Марией. Принц Магнус, величайся с сией красотой до конца века своего. Тебя, Арцимагнуса, короля, я, царь, признаю королем Ливонии, и вся Европа должна признать. Также пожалую тебе город Полчев и иные города. Ты ж по Божьей воле в своей вотчине вольный. Кого хотим, того и жалуем.

Магнус (кланяется). От меня и благородного короля Дании Христиана тебе, царю русскому, родичу нашему, от сердца благодарны.

Иван. Царица благоверная Анна да сын мой царевич Иван с женой Евдокией, и ты, царевич Федор, обнимите брата своего принца датского Магнуса с женой его, сестрой вашей Марией. (Царевичи обнимают и целуют Магнуса и Марию.) Мы теперь родичи датских королей Фридриха Первого, что царствовал прежде, и Христиана Второго, что захватил Стокгольм и учинил избиение изменной шведской знати, как я учинил избиение своих изменников, ибо Шведское королевство выдвинулось из Датского королевства изменой. Отец нынешнего шведского короля Густав примчался из Смоланда со своими коровами, аки бессовестный мужик, и перебил бояр короля Христиана датского, а сам стал королем.

Немецкий посол (тихо). Русский царь перескакивает с одной мысли на другую и часто теряет разумную нить того, что говорит.

Польский посол (тихо). Он опьянел и выглядит нездоровым.

Австрийский посол. Я того не нахожу. В свои сорок пять лет он полон сил и довольно толст. Также и внешне красив: у него высокий рост, у него длинная густая борода рыжего цвета с черноватым оттенком, бритая голова, крепкие плечи. Более всего меня покоряет его царственная осанка. Однако притом на лице его большие бегающие глаза, которые смотрят иной раз с тревогой и испугом.

Иван. Рад я, что к нам входят христианских государей послы. На меня за то все мусульманские государства подняли войну. Моя ж давнишняя мечта – жить воедино с Европой. Особо с возмужания моего, со второй половины царствования моего, многие на Руси замечали, а иные неумы даже осудили, мою склонность к иностранцам и интерес к Западной Европе. Любезные мои, общение с Европой для меня семейная традиция – и дед, и отец поддерживали сношения с государствами Средней и Южной Европы. Объявление русских земель Новгорода и Пскова в подчинении сделало Москву соседом с немецкими, ливонскими и шведскими владениями. А родство с Палеологами привлекло в Москву фрягов, романских князей, италийцев. Начал я также сношение с Англией, которую особо люблю и куда с грамотой отъехал английский посол. Ливонская война укрепила союз с Данией супротив наших общих врагов. Выпьем за союз России с Европой! (Выпивает. Все выпивают.) Меня, любезные мои, интересуют не только родовые комбинации и торговля, но и культура Европы. Также техника, наука, религия. Впервые же такой интерес заимел после знакомства с минным делом, и с молодости, тому лет двадцать, как был между нами мастер под Казанью. Подкапывали с учениками. Тогда же велел немцу Гансу Шлите вербовать в Средней Европе техников для Москвы. Интересуюсь и лекарями медицинскими, также и аптекарями. Двадцать лиц, али более, пригласил медицинского звания. Однак этим приглашенным не удалось пробраться сквозь ганзейские и ливонские заставы, ибо есть такие в Европе, которые желали бы видеть Русь темной и в убожестве. Но другие медики приезжают через устье Северной Двины и Холмогоры. То англичане, сведущие люди. Из Англии приехал ко мне кембриджский доктор Елисей Бромлей, ныне царский медик и астролог, которого люблю и которому доверяю. (Обнимает Бромлея.)

Бромлей. Рад служить твоей душе и телу, государь!

Немецкий посол (шепотом). Этот проходимец и интриган уже некоторое время играет большую роль при царе как медик и гадатель-астролог.

Польский посол (шепотом). Говорят также – составитель ядов для опальных людей.

Иван. Ведомо, любезные мои, – чья власть, того и вера. То утвердилось по всей Священной Римской империи после Аугсбургского собора. В Англии также произошло подчинение королевской власти. Говорят в Европе про наши жестокости, однак мы положили на алтарь единства меньше крови, чем Европа. Аутодафе в Испании и Португалии, английское движение в Нортумберленде и Вестумберленде, парижская резня в ночь святого Варфоломея… Мы в России защищаем православие, защищаемся от подкопов врагов. Чести царской и церковной стояти воедино, потому и орел двуглав. Однако притом хотим мы единства и со всей Европой.

Немецкий посол (тихо). Если начинает говорить о своем царстве, начинает горячиться, будто с кем-то в споре, перед кем-то оправдывается.

Иван. Малюта, надобно написать грамоты ко всей хрестьянской Европе о единстве. Государям собраться бы вместе в Копенгоне у датского короля для разговора о едином союзе.

Малюта. Исполним, государь.

Иван (с кубком в руках). Написать цезарскому величеству римскому: милосердием ради милости Бога нашего, воеже посети нас, Восток, свыше и направити ноги наши на путь мирен, сего убо Бога нашего в Троице славимого милостию, мы, великий государь, царь. Польскому королю: Бога в Троице славимого милостию, мы, великий государь царь, брату нашему любительному, наяснейшему великому государю. Также и сестре нашей английской. Особо же к датскому королю, родичу нашему, брату нашему любительному и соседу, ради милости нашей, и к шведскому Юхану: Божьей милостью мы, великий государь, царь. Так же как и к графам, и к голландским статам нашего царского величества. к любым министрам и ратманам. Также к торговым людям, которые служат в моем царском промысле факторами. Ко французскому, к испанскому, к португальскому королям посольств и ссылок не бывало, и грамот ни о чем не посылали. То жаль. И хотя прежде времени деда моего великого князя Ивана Третьего с французским королем бывали в ссылке, однако в нынешнее московское разорение и в нынешнее пожарное время письма все эти в московской Посольской избе погорели, и тех старых ссылок ведать нипочем.

Царевич Федор. Батюшка, вопрос имею.

Иван. Спрашивай, мальчик.

Царевич Федор. Для чего царь московский пишется в христианских государствах большими титлами, а в басурманских государствах теми титлами не пишется? Что есть тому за причина?

Иван. В тех государствах басурманских обычай писати себя – низить, а его – высити и называться холопами его.

Царевич Иван. Батюшка, не должны мы, Великая Русь, себя перед басурманами низити, называться холопами его. Были мы холопами басурманскими, татарскими чуть ли не триста лет. Против нового холопства надобно мечом стояти. И просил же я тебя отпустить меня на Оку к князю Воротынскому. Пока ты, батюшка, царь, и мы с тобой хоронимся в далеком Новгороде, под Москвой, может, снова бой с татарами.

Иван. Неразумно ты говоришь, Иван-сын. Сам помысли, отчего неразумно!

Немецкий посол (тихо). По слухам, царь Иван в смятении. Уведомил Крым, что готов поступиться Астраханью в пользу хана, если тот согласится на военный союз с Россией. Но Крым считает уступку недостаточной, военный союз отклонил.

Польский посол (тихо). После сожжения Москвы крымцы, поддержанные турками, выдвинули план полного военного разгрома и подчинения Русского государства. Что, панове, не так уж дурно было бы для Европы?

Австрийский посол. Мы в Вене с тем не согласны. Новая Золотая Орда, ныне к тому же мусульманская, стала бы страшной угрозой для христианской Европы. В битве на Оке может решиться судьба не одной лишь России, но и всей Европы.

Иван. Любезные мои, правительство наше сознает: разоренная страна одна не может вести борьбу с такими сильными противниками, как Крым и Турция. Потребна помощь Европы.

Немецкий посол. Государь, прежний канцлер Адашев предлагал все силы направить против татар и турок, оставив Ливонию в покое. Тогда получила бы Россия поддержку Европы. Не видна ли ныне правота Адашева?

Иван. Изменник Адашев да прочие изменники желали лишить нас нашей древней ливонской вотчины. Мы свое отдавать не желаем, и чужое нам не надобно. Любезные мои, мы мира желаем со всеми. Мы мирные грамоты желали бы послать ко всем султанам, писать с титлами повелителям: персидскому шаху с титлом, как к датскому королю, братством и соседством. У крымского царя титлов мало, писать его нужно также братством и соседством, также татарским письмом. Также государям Иверской земли, Карталинской, грузинским царям, и кабардинским, черкасским и горским князьям, и иным многим государствам, и землям восточным, и западным, и северным, отчичам и дедичам, и наследникам, и государям.

Царевич Иван. Батюшка, все те грамоты, кроме крымских, печатать большой государственной печатью. А крымскую печать особой печатью – вырезано: царь на коне победил змия.

Иван. Мужествен ты у меня, сын Иван. (Обнимает сына.) Бог тебе в помощь. Бог прославит тебя чудотворным образом Матери Своей Пречистой Богородицы после того, как я, отец твой, от этой грешной мирской жизни отойду. Ныне же, пока я царь, веселись на этой свадьбе, и вы, гости, веселитесь в богохранимом Великом Новгороде. Выпьем еще для веселья по большому кубку! (Чашники разливают вино.)

Польский посол (тихо). Царь от мучающих его страхов желает упиться.

Иван (вопит). Я, царь, весело отпраздную свадьбу племянницы с датским принцем. Ныне духовный праздник святого Афанасия. Вы, гости, чтоб плясали под напев псалма святого Афанасия. (Хор запевает псалом святого Афанасия.) Молодых иноков ко мне! (Подходят иноки.) Становитесь в круг. (Иноки становятся в круг с царем.) Я, государь, в свои сорок пять лет отплясывать буду наравне с молодыми иноками! Пляска с жезлом! (Пляшет, размахивая жезлом.) В такт пляшите, в такт пляшите! (Отбивает такт по головам иноков железным жезлом.) По головам иноков такт отобью! (Поет.) О, владыка, царю наследник, силы небесного царства твоего. (Пляшет.)

Малюта. Государь, гонец из Москвы. (Входит гонец.)

Иван (оборвав пляску, тревожно). Что там?

Гонец. Государь, хан Девлет-Гирей с крымцами и ногайцами июля тринадцатого появился на русской украине.

Иван (тревожно). Где он теперь?

Гонец. Хан подошел к Оке.

Иван (испуганно). Татары опять на Оке! (Пошатнулся. Его подхватывают.) Неужели все пойдет прахом. Пропала Русь…

Царевич Иван. Батюшка, захворал ты.

Царевич Федор. Лекарей к царю!

Бромлей (подходит к царю, смотрит его). У царя корчи и трясновение. (Царя уносят. Общее смятение.)

Занавес

Сцена 37

Новгород. Царская спальная палата. Царь лежит на постели. Возле него лекарь Бромлей. Тут же Малюта Скуратов

Бромлей. Возьми, государь, сей бальзамус.

Малюта. Ну-тка, дай. (Берет склянку с бальзамом, нюхает.)

Бромлей. Государь, сей бальзамус от московской английской аптеки Джеймса Френшама сделан, ему доверять можно.

Иван. Из чего сделан?

Бромлей. Из камфоры, уксуса, ревеня, трав и прочих деревьев.

Иван (выпивает). Но болезни по церковному понятию есть наказание за грехи, да и прочие беды также. Великие мои грехи и беды. Малюта, нет ли гонцов из Москвы?

Малюта. Последнее известие, государь: стычка со сторожевым полком воеводы Ивана Шуйского. Более известий нет. Распутица на дорогах, гонцы тихо едут. Больше ехать не могут.

Иван (вздохнув). Тяжко сердцу и душе, милые мои. Хочу писать завещание.

Малюта. Государь милостивый, отчего завещание? Жить тебе и царствовать, и здравствовать на благо на многие годы.

Иван. Хочу завещание сказати! Пусть придут сыновья мои и царевич Иван со сватом.

Малюта. Исполним, государь, как велишь.

Иван. И царица Анна, тако же и переписчики, и духовник Евстафий.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Елисей, что извещают звездные планеты? Только скажи истину!

Бромлей. Звезды, государь, неблагоприятно расположены и предвещают тебе всевозможные беды.

Иван. Чую я то. Все за грехи мои, за тяжкие грехи мои. Елисей, есть ли путь к спасению?

Бромлей. Надобно составить новую пасхалию, государь. Напишу я вхождение во времена, поставлю круги солнечные и лунные, чтоб затем стараться открыть путь к спасению.

Входит Малюта, с ним царевичи Иван и Федор, царица Анна и два переписчика, и духовник

Иван. Милые мои сыновья да ты, царица Анна, и духовник мой отец Евстафий, садитесь подле меня, слушайте завещание.

Царевич Федор. Тяжко тебе, батюшка.

Иван. Тяжко, мальчик. Дыханию тяжко, ауры, сиречь воздуха, мало.

Анна. Господин мой государь любимый, не запьешь ли иссопа? Иссоп – то ароматное растение, из которого настойки делают для ритуала и для лечения прискорбной болезни хворой корчи. (Протягивает склянку.)

Малюта. Ну-ка, дай! (Перехватывает склянку, нюхает.) Государь уж попил бальзаму. (Выливает настойку в таз возле постели.)

Иван. Прошлая жена моя, Марфа Собакина, забавница-колдунья была. Родичи той царицы, особо дядя ее Варлаам Собакин, подучили греху. Варлаама племянница хотела меня с детками чародейством извести, да Бог меня от них укрыл. Их злодейство открылось, и потому сталось. Сиречь их казнили. Трое было казнено. Так, Малюта?

Малюта. Истинно так, трое казнено.

Иван. Дядя же по раскаянии сослан в монастырь. Малюта, пострижен ли Варлаам?

Малюта. Пострижен в дальний северный монастырь, государь, под крепким надзором.

Иван. Третья моя женитьба на Марфе Собакиной принесла гибель многим из ее родичей. А в том и мой грех, что на чаровнице женился.

Малюта. По заговору и покушению Собакиных на тебя, государь, дело продолжаем.

Иван. Не надобно далее. Закрой дело, Малюта. Всепрощения хочу. Милые мои, в сем завещании не услышите вы грозного голоса самодержца, обличающего бояр, но слабый голос кающегося грешника измученного.

Первый переписчик. Государь, писать-то, что говоришь?

Иван. Пишите. Духовные царя и великого князя Ивана Васильевича самодержца всероссийского. Во имя Отца, Сына и Святаго Духа, святыя и живоначальныя Троицы и ныне, и присно, и во веки веков, аминь. И по благословению отца нашего Антония, митрополита Всея Руси, се аз многогрешный и худый раб Божий Иоанн, пишу сие исповедание своим целым разумом. Но понеже разума нищетой содержим есть, и от убогаго дому ума моего немогох представити трапезы, пищи ангельских словес. Понеже ум мой иступился, тело мое изнеможено, болезнует дух, струпья телесные и душевные умножаются. (Поднимается, садится на постели.) И не сыщу врача, исцеляющего меня, не сыщу, кто со мной поскорбит, утешит, воздавши мне за возлюбление мое. Но и зло, и ненависть вижу кругом.

Царевич Федор. Батюшка, почто так говоришь? Мы, сыны твои, тебя любим. Ведь так же, Иван?

Царевич Иван. Так-то, батюшка, мы тебя любим.

Анна. И я, жена твоя, господин мой любимый, тайная, сердечная, едина с тобой.

Иван. Не говорите так, милые мои. Не сыщу, кто со мной поскорбит.

Второй переписчик. Государь, сие также писать?

Иван. Пишите. Кто со мной поскорбит и утешит, приобрету, ибо душою осквернен и телом покаян. Против иерусалимских Божественных заповедей к иерихонским страстям пришел! И не житейского ради подвига жил, а прельстился мира сего пущей красотою. И багрянице светлостей и златоблещанию предался умом. И в разбойники впал мысленным и чувственным помыслом и делом. Сего ради ненавидим всеми есть. От благодати совлечен, и ранами душевными исполумертв оставлен. Хоть еще и жив, но Богу скаредными своими делами паче мертвеца смраднейшего и гнуснейшего. (Плачет.)

Первый переписчик (испуганно). Государь милостивый, сие писать ли?

Иван. Пишите. Понеже от Адама до сего дня всех преминух в беззакониях согрешивших. Каиново убийства прешед, Ламеху уподобился, первому убийце, Исаву последовал скверным невоздержанием, Рувиму уподобился, осквернившему отчее ложе блудом своим. Разумом растлен, скотен умом, осквернен желаниями и неподобными делами, рассуждениями убийства и блуда, и всякого злого деяния. Язык мой полон срамословий, сквернословий и гнева, и ярости, и невоздержания, и голова моя гордости и чаянья высокоглаголего разума полна, руки истязания неподобного и грабления ненасытного, и убийства. Помыслы всяким скверным и неподобным осквернены, объеданием и пьянством, и чрезъестественным блужением, сквернодеяниями и иными подобными глумлениями. А по множеству беззаконий моих Божьим гневом изгнан есмь от бояр самовольства их ради. Ныне же от татарского нашествия.

Первый переписчик. Государь милостивый, что означает се изгнание? Лишение ль престола?

Иван. Здесь изгнание не значит лишения престола, но ненависть на меня. В духовной я ясней всем скажу, но месть запрещаю. Пишите: а что по множеству беззаконий моих Божьим гневом распрощавшимся изгнан есмь от бояр самовольства их ради, от своего деяния и скитаюсь по странам. Ныне ж изгнан от татарского нашествия.

Второй переписчик. Государь милостивый, что означает сие скитание?

Иван. Скитание свое именую: соизволил от страха бунтного жить в городе Старице, а более в Александровской слободе. Также и с сынами своими царевичами. Ныне ж изгнан из стольной Москвы. Сыны мои, царевичи Иван и Федор, подойдите ко мне, мальчики. (Сыновья подходят. Царь обнимает их.) Се заповедую вам – да любите друг друга, и Бог, мир да будет с вами. То всего больше знайте. Православную христианскую веру держите крепко и за нее страждите крепко и до смерти, а сами живите в любви, а воинству поелику возможно навыкнете. А как людей держати и жаловати, и от них беречься, и во всем их умети к себе привлекати, вы того навыкнете же. А людей бы есте, которые вам прямо служат, жаловали и любили их и они прямее служат. А которые лихи и вы бы на тех опалы клали не вскоре, по рассуждению, не яростью. А всякому делу навыкайте – и божественному, и священному, и иноческому, и судейскому, московскому пребыванию и житейскому, всякому обиходу, и как которые чины ведутся здесь и в иных государствах. Здешнее государство с иными государствами что имеет, то есть бы сами знали, также и в обиходах во всяких, как кто живет и как кому пригоже быти, и в каковой мере кто держится, тому всему научены были. Ино вам люди не указывают, вы станете людям указывать. А чего сами не познаете, то люди подскажут. Вы не сами станете своим государством владеть, а с людьми. Дети мои Иван да Федор, всячески отговариваю вас от поступков, которые по грехам своим делал сам. Ныне я, царь, мыслю, что всякие деления страны на какие-либо части пагубны. Докудова вас Бог милует от бед, вы ничем не разделяйтесь. Люди бы у вас заодно служили, и земля бы заодно, и казна бы у всех заодно была. И то вам прибыльнее. А ты, Иван-сын, береги сына Федора, чтоб ему ни в каком обиходе нужды не было. А ты бы, Федор-сын, Ивана-сына слушал. А ты бы, сын Иван, моего сына Федора и своего брата молодшего держал бы, берег и любил, и жаловал бы его, добра ему хотел во всем, как себе хочешь. А ты, сын мой Федор, держи сына моего Ивана в мое место, отца своего, и слушай его во всем, аще Христос будет посреди вас для вашей любви и никто не может вас поколеблети. Вы будете друг друга стена и забрало, и крепость, ибо рече апостол Павел: аще кто ближних своих не помышляет, веры отверглся, и есть неверного горши. Бога любите от всего сердца и заповеди его от всего сердца творите. И вы, дети мои Иван и Федор, Божьи заповеди и евангельские усердно послушали. И моего наказания и повеления. Поняли, что сказал?

Царевич Иван. Поняли, батюшка. Чтоб мы оба были нераздельны.

Иван. Ежели раздельны были бы, то лишь вотчинами и казнами, а сердцем и любовью были бы нераздельны и никто никому ни в чем не завидничал. И хотя по грехам, что и на ярость придет, вы бы творили по Апостолу Господню. Правду и равнение давайте тем рабам своим, послабляюще прощение, яко и вам Господь на небесах. Так бы и вы делали во всех опалах и казнях, там, где возможно по рассуждению и по милости. Нас, зародителей своих и прародителей, не токмо в господствующем граде Москве, но и в гонении и в изгнании, в Божественных литургиях и в панихидах, и в ратях, и в милостынях к нищим, и в пропитании, поелико возможно, не забывайте, сыны мои. (Ложится на постель, кашляет.)

Царевич Федор (с тревогой). Утомился ты, батюшка.

Иван (слабым голосом). Отец духовный протопоп Евстафий, иди сюда. (Духовник подходит.) Благословляю сына моего Ивана на престол животворящим деревом большим царьградским. Да сына же своего Ивана благословляю на престол Петра чудотворца, которым чудотворец благословил прародителя нашего великого князя Ивана Даниловича и весь род наш. Да сына своего Ивана благословляю царством русским, шапкою Мономаховою и всем чином царским, что прислал прародителю нашему царю великому князю Даниле Мономаху царь Константин. Истинно сына же своего Ивана благословляю своим царством русским, чем благословил меня отец мой и великий князь Василий. А что прежде пожаловал голдовника своего короля Арцимагнуса, сиречь принца датского Магнуса, престолом русским, то отменяю. А что пожаловал голдовника своего короля Арцимагнуса своей отчине Лифляндской земле, городом Полчевом и иными волостями и селами, то служит по нашей жалованной грамоте сыну моему Ивану. А отойдет куда-либо и город Полчев, и волости, и села, то город Полчев и волости, и села отойдут сыну моему Ивану. А что дал королю Арцимагнусу в заем пятнадцать тысяч пятьсот рублев денег, московское число, из тех денег король Арцимагнус заложил у меня в Ливонской земле город Варну, город Преков, город Смильтен, да прочие. И мой Иван те деньги или за те деньги города, которые в деньгах заложены, возьмет себе. А сыну моему Федору до того дела нет. Сыну же моему Федору, благословив, даю город Суздаль, город Шую, город Кострому, город Углич, город Ярославль, город Козельск и Серенеск, город Волоколамск с волостями, с путями и селами. А что по Божьей воле взял у брата своего Жигмонта Августа, короля, своей вотчины город Полоцк, и тем городом Полоцком благословляю сына моего Ивана. И держите, сыны мои, Иван, то все по перемирным грамотам с Жигмонтом-королем. Так уж с Божьей помощью, своим личным завоеванием взял я казанские и астраханские царства. И то держи, Иван. Сыны мои, вспомнив гибель брата моего Владимира Старицкого по грехам моим, объявляю женой и отроковицей крестной моей город Тверь. Ты, Иван, чтоб не подыскивал удела царевича Федора, а на него лихо ни с кем не ссылался. Даже ежели тот поступку какую учинит, и ты бы его наказал и пожаловал, а до конца бы его не разорял, а ссылкам чужим отнюдь не верил, занеже Каин Авеля убил, а сам не наследовал же. Дай-ка клятву, целуй крест.

Царевич Иван. Даю, батюшка, клятву на святом кресте. (Целует крест в руках у духовника.)

Иван. И ты, Федор-сын, должен быть с царевичем Иваном заодно, и с изменниками и лиходеями не ссылаться. Клянись и целуй крест.

Федор. Клянусь, батюшка. (Целует крест.)

Иван. А что по грехам жен моих Марьи и Марфы не стало, вы бы жен моих Марью и Марфу аки своих благодетелей матери поминали бы со всеми своими родителями незабвенно, матери нашей великой княгине Елене и жены моей, а вашей матери Настасьи Романовой, а живая ныне Анна чтоб почиталась. Да благословляю жену свою Анну. Поди сюда, Анна. (Анна подходит. Иван обнимает ее.) Даю ей город Ростов с волостями, путями и селами, и со всеми пошлинами.

Анна. Любимый мой муж, государь мой! (Целует Ивана.)

Иван. Особо же скажу про воеводу Михайло Воротынского, что стоит ныне против татар при нашем благословлении. А князю Воротынскому ведать третью Воротынска да городом Перемышлем, да городом Одоевом, да городом Новосиль, а служит князь сыну моему Ивану. И что отец наш князь великий Василий Иванович Всея Руси пожаловал князя Федора Мстиславского, и что тот передал сыну своему земскому боярину князю Ивану, то сын мой Иван в ту вотчину не вступался бы. Земские ли, опричные ли – едино берегите. Малюта, не та ныне опричнина?

Малюта. Не та, государь великий.

Иван. Опричнина должна та, что прежде, – монашеское братство во главе с игуменом Иваном, Афанасием Вяземским, пономарем Малютою. Иные же опричники ведущие, как Афанасий али Басманов, собачьим образом изменили, за что казнены, потому оставляю саму опричнину, чтобы смотрели своих сыновей. Пишите: а что учинила опричнина по воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее и чине, а образец им учинен готов. (Лежит молча, тяжело дышит.)

Бромлей. Государь, прими еще бальзаму. (Подает склянку. Царь Иван выпивает.)

Иван. А ныне приказываю свою душу да сына своего Федора отцу своему, богомольцу Антонию, митрополиту Всея Руси, да тебе, сыну своему Ивану, наследнику моему. А кто сию мою душевную грамоту порушит, тому судья Бог, и не будет на нем мое благословение. А у сей моей душевной грамоты сидел духовник мой протопоп благовещенский отец Евстафий. Утомился я. Идите все с Богом. Ты ж, Малюта, останься. (Обнимает и целует сыновей своих. Все уходят.) Малюта, ежели татары возьмут Москву и пойдут на Новгород, готовы ли суда для отплытия в Англию?

Малюта. Готовы, государь. Перегружать ли казну из ярославского двора на суда?

Иван (после паузы). Не знаю. Тяжко душе о деле.

Малюта. Государь милостивый, мы, верные твои псы, всегда с тобой.

Иван. Не про псов говорю! Нет мне верных людей. Да и верных псов мало.

Малюта. Государь, перегружать ли казну на суда?

Иван. Подожди еще, авось, Бог поможет. Елисей Бромлей сказал, пасхалью составит новую, авось и звезды принесут спасение. Иной раз в одиночестве люблю я вспоминать моменты строения великой державы. Неужели пойдет все прахом, станем вновь татарскими идольниками, Русь будет зваться татарскою, и править будут нами из Орды?! (Лежит молча.) Сие завещание составил ради бесподобий, которые могут со мной случиться в самое ближайшее время. (Лежит молча, тяжело дышит.)

Занавес

Сцена 38

Поле у деревни Молодень. Воротынский отдает распоряжения к предстоящей битве

Сцена 39

Ставка Девлет-Гирея. Битва с русскими началась

Сцена 40

Битва у Гуляй-города – передвижного укрепления русских. Воротынский командует осажденными в Гуляй-городе

Сцена 41

Татарский стан под Гуляй-городом. Взять его татарам не удается

Сцена 42

Казак Кудияр Тишенков призывает русских изменить царю, врагу казаков, а атаман Васька Рожа зовет их бить басурман. Татары идут на приступ

Сцена 43

Отбив приступ, Воротынский и другие воеводы и казаки идут на вылазку

Сцена 44

Новгород. Теремная палата. Царь Иван нервными быстрыми шагами ходит взад-вперед у стола, на котором разложена географическая карта. Малюта и Годунов

Иван. Видишь, жду английского посла Дженкинсона для последнего разговора. Малюта, отчего не идет?

Малюта. Скоро будет, государь милостивый.

Иван. Отчего от воевод вестей нет? От Воротынского да прочих.

Годунов. Распутица, государь, гонцы не слишком скоро едут.

Иван (нервно ходит). Татары, может, уже в версте от Новгорода! Схватят меня, царя православного, с детьми моими, в клетку посадят, в Крым повезут.

Малюта. Государь милостивый, опричные заставы кругом. За тебя, государя, голову положим.

Иван. Побегут прочь опричники твои, Малюта, как прошлый раз с берега бежали. Выставилось: они, опричники, лишь безоружного бить могут, а царя от басурман защитить не могут! (Нервно ходит.) Где дети мои, царевичи Иван и Федор?

Годунов. Тут неподалеку, государь.

Иван. Пошли за ними.

Годунов. Сейчас, государь, царевичи будут. (Посылает слугу.)

Иван (подходит к столу). Годунов, каким путем в Англию мне с семьей да казной ехать намечено?

Годунов. Вот тут на чертеже намечено, государь.

Иван (смотрит чертеж). Лучший путь торговый, от Москвы к Белому морю через Ярославль, Вологду, Тотьму, Устюг. Да он не годится. Города те, видать уж, татарами взяты. (Нервно ходит).

Годунов. Государь милостивый, отсюда, из Новгорода, намечено ехать в Англию северным путем по Белому морю. Тут, государь, на чертеже намечено на карте Белого моря от реки Мезень. Доехать до реки Мезень и тут нагрузиться на суда.

Иван (нервно). Нет, так не поеду. В дороге татары перехватят али свои изменники.

Годунов. Государь, также можно ехать через берег дышучего студеного моря до устья реки, притока Оби, добраться посуху. То есть, государь, мангазейский морской ход. (Входят царевичи.)

Царь. Сыны мои! (Бросается, обнимает их.) Милые мои детки, маленькие мои мальчики! Бедные, остались в беде со мной! Лихо на меня. Как так про вас подумаю, что рогатиной кто в сердце вопьет. Как укрыться нам от басурманской напрасной смерти? И звезды дурное предсказывают! Елисей Бромлей говорит: семь планет недобро расположены на сферах.

Царевич Иван. Батюшка, Елисей Бромлей злой волхв, он тебя, батюшка, подучивает с Руси бежать.

Иван. А где ж еще нам, сыны мои, укрыться от жаждущих крови нашей крымцев да иных басурман?

Царевич Федор. Батюшка, Русь нас укроет. Поедем в леса, в тишину пустошную.

Иван. В тишину пустошную, в дальние монастыри отъехать бы, сидеть там в пустоши среди лесов и солеварен, стихари писать и мед пить. Жить в глуши среди святых имен, у Дионисия преподобного на Глушнице, али у Александра на Лавре близ Олонца, али в Вычегодском Усоле среди лесов, рек и варниц. Годунов, надо бы и сокровищницу царскую из Вологды отвезти по Северной Двине да по рекам Вычегде, Веледи в Сольвычегодскую. Также и здешнюю сокровищницу из Новгорода.

Годунов. Государь, не можем то сделать, ежели крымцы дороги перекрыли.

Иван. Истинно нельзя. Надобно в Англию. Отчего Дженкинсон не идет? (Нервно ходит.)

Царевич Федор. За что нас убить хотят, батюшка?

Иван. За истинное учение лучшее православное, кто не хочет обасурманиться.

Царевич Иван. Батюшка, мы, самодержцы русские, почто нам бежать? Дай мне войско, пойду на басурман.

Иван. Опричное войско ненадежно, мальчик, тем более иное. В Англию надобно. (Входит Дженкинсон.) Антон, едва дождался тебя. Передал ли сестре моей королеве Елизавете? Согласна ли она?

Дженкинсон. Государь, королева Елизавета отвечает, что ты, московский царь, можешь приехать в Англию и жить там сколько угодно со всем своим содержанием, соблюдая обряды старогреческие. Однако то должен решить также наш парламент и королевский совет.

Иван (нервно). Ждать надобно, а басурмане, жаждущие крови моей да сынов моих, ждать будут ли?

Дженкинсон. Государь, ты можешь выехать немедля даже без согласия парламента и королевского совета. Можешь приехать в Англию и жить.

Иван (нервно). Нет, так недостойно мне. Я не купец, не беглый боярин. Я – государь. Я, царь, прошу королеву предоставить мне убежище в Англии для сбережения себя и своей семьи, пока беда не минет, пока Бог не устроит иначе. Ведь и с ней, с сестрой моей, такое может статься. Изменчиво и опасно положение государей, которые наравне с самыми нижайшими людьми подвержены переворотам.

Дженкинсон. Государь, ты можешь ехать как частное лицо. Однако, как государя, тебя королева не может принять без парламента и королевского совета.

Иван (нервно и сердито). Такое изменение лишает договор смысла. Нам против нашего ожидания случилось быть вынужденными выйти из нашего государства и получить помощь из Англии. Мы, государь с детьми-царевичами, должны честно передаться во власть покровителей. Я желаю честных отношений. Я – царь Иван Васильевич Всея Руси и желаю сохранить достоинство. (Нервно ходит.) Дипломатия Елизаветы не обманет меня. Она не дает мне государственного убежища, не желая ссориться с Крымом и турецкой Портой. (Нервно ходит. Кричит сердито.) Христианские ли то государи непристойные, только всегда на кровоизлитие христианское желают, а басурманским государям в том радость чинят!

Слуга (вбегает). Государь милостивый, приехали гонцы от воевод.

Иван (испуганно). Татары близко? Далеко ли татарская конница?

Первый гонец (кланяется). Государь милостивый, поганые изгибли!

Второй гонец. Хан побежал! Какой дорогой пришел, такой дорогой назад вышел!

Иван (радостно). Хан побежал! Господи, услышал молитвы мои! Унял слезы мои! Хан побежал! Как Мамай побежал – и Девлет побежал неготовыми дорогами в распутицу. (Смеется.) Мальчики, спасение пришло от Господа! (Обнимает царевичей.)

Бромлей (вбегает). Государь, круги лунны и солнечны указывают на спасение! Пойду еще по скале рассчитывать. (Уходит.)

Иван. И небесные силы доброе сулят.

Входят воины, вносят хоругви и шатры и бросают под ноги царя

Первый воин. Государь великий, главный воевода князь боярин Михайло Иванович Воротынский хоругви и шатры басурманские взятые тебе прислал.

Малюта (кричит). Слава государю!

Все. Слава! Слава!

Иван (радостно). Хан посрамлен! (Возбужденно ходит.) Говорите, как сталось посрамление хана!

Второй воин. Государь, в среду прошлую меж нашими полками и крымскими, и ногайскими татарами дело было великое, сеча великая. И Божьей милостью, а государевым счастьем, в том бою крымцев и ногай бесчисленно побили. И ногайского большого воеводу мурзу Тибердея убили.

Иван (радостно). Так-то посрамление татар русскими удальцами! Так-то, Дженкинсон! Уведоми английскую королеву о прекращении переговоров – непотребно моей царской семье убежище в Англии. Желаю также напомнить Елизавете, что главное для истинного государя не торговые прибытки, а государева честь. Потому не хочу вести дальнейшие переговоры с королевой по причине ее гордости и торгашества, и уверток. Унизить меня, царя и великого князя Ивана Васильевича Всея Руси! Дак уж потом заключу нужный мне договор с австрийскими Габсбургами. А сестра моя, английская королева, есть пошлая девица на троне. Так, Дженкинсон, сообщи ей от меня: и ты, сестра, пребываешь в своем девичьем чину как есть пошлая девица. Теперь же пойди вон с очей!

Дженкинсон уходит

Царевич Иван. Батюшка, так-то лучше без английских торгашей!

Иван. Истинно! Говорите далее, как сталось. Любо мне сидеть и слушать!

Второй воин. Государь, да на том же деле сын боярский суздалец Темир Алалакин взял крымского большого воеводу Гивея-мурзу.

Иван. То герой истинный, Малюта! Который-то Алалакин?

Малюта. Государь, Темир, а потом Яков Федорович Алалакин – служивый дворянин, сын боярский на Костроме. При опричне переведен в Суздаль, в земство из вотчин своих.

Иван. Более такого не будет, чтоб из вотчин изгонять, ибо смешанное войско сильнее опричного. Говорите далее.

Первый воин. Государь, убили также царева сына, царевича, да внука царева сына, царевича, мурз и татар побили и живых поймали.

Иван (весело). Так-то, крымский хан, предавший огню наши земли, бежал в степи, пошел в Крым сильно наспех. (Смеется.) Говорите далее.

Первый воин. Сеча была велика! И государевы воеводы сошлись в воскресенье и бились пять дней.

Второй воин. Девлет-Гирей побежал и оставил в болоте крымских татар тысяч три рядовых людей! Да и тех царь оставил для сбережения татар тысяч две. Всех тех татар побили.

Первый воин. И как побежал крымский царь той ночью, Оку перешел, то наши воеводы на остальных напустилися да тех татар до один всех побили. А иных в воду метали. А иные за Оку ушли. Божьей милостью и государевым счастьем отбили наезд.

Малюта. Слава государю!

Все. Слава! Слава!

Иван (радостно). Единая Русь победила! С этим пришел опричнине конец. И никто чтоб не смел поминать опричнину! Ты, Малюта, заготовишь про то указ.

Малюта. Исполню, государь.

Иван. Всем посрамителям басурман – подарки!

Малюта. Ты, наш государь Иван Васильевич Всея Руси, – главный посрамитель, ибо Божьей силой и верой Русь жива!

Иван. Объяви царское мое ликование по поводу посрамления хана. Известить народ о победе. В Новгороде я, царь, велю устроить пышные торжества. Праздновать победу две недели. В Новгороде чтоб не умолкал колокольный звон, в церквах делать торжественные молебны. А повсюду для народа забавы и пиры.

Уходит в сопровождении сыновей

Занавес

Сцена 45

Новгород. Волховский мост. Крестный ход в честь победы. Царь провозглашает отмену опричнины, позволяет горожанам убивать опричников

Сцена 46

Новгород. Царские теремные палаты. Царь Иван сидит за столом с царевичами Иваном и Федором, держа в руках книги

Иван. Сыны мои, мальчики царевичи Иван и Федор, божественен первый толчок чтения Библии.

Царевич Иван. Также и Ветхой, батюшка?

Иван. Также и Ветхой.

Царевич Федор. Батюшка, иные чернецы говорят на Библию – старуха. Старуха – то книга Библия. И не любят ее, а кто ее почитает, те, говорят, еретики жидовствующие.

Иван. То лишенные ума говорят али сами еретики. Старуха показала нам путь к отцу. Библия – с небес Откровение.

Царевич Федор. Батюшка, жидовствующие ведь икон не почитают и Святую Троицу.

Иван. А лучше ли те, кто в телегу икону, и увезли в церковь? Сами же в сути не смыслят. Давно мечтаю написать книжечку для детей малых, как все починалось и совершалось.

Царевич Иван. Батюшка, как все починалось, жизнь в мире Божья? Я про то немало замысливался.

Иван. Сыны мои, мальчики, починалось волей и желаниями, властью и силой Творения, когда сказал Бог: да будет свет, – и стал свет. И совершилось иное Творение тварей как наверху в небесах, так и внизу на земле, и в Преисподней. И затем создал Бог человека, мужчину и женщину, сотворил их, поселил в Раю и дал им наставления. Когда же они послушали врага, сиречь дьявола, и наставления преступили, Бог за то прогневался на них и изгнал их из Рая нищими. И осудил их на смерть и болезни, обрек их на труд, и отлучил их Бог от лица своего. И увидел враг, что первые его козни пошли ему на пользу и что Бог прогневался на человека, и, увидя то, решил окончательно уничтожить людей и побудил Каина убить Авеля. Бог же, не оставляя Свое создание, из милосердия к роду человеческому сотворил ради Адама родоначальника правды – спасителя Иисуса Христа.

Царевич Федор. Батюшка, правда ли, что совершили обрезание Христа?

Иван. Совершили по желанью Божьей Матери согласно вере израильской.

Царевич Иван. Поехать бы и мне в Палестину к реке израильской веры и там ждать Второго Пришествия, чтоб быть взятым на небо.

Иван. От неразумия, мальчик, такое говоришь. Ради взятия на небо надо угодить Богу, где б то ни было. Енох угодил Богу, ради чего Бог прославил его взятием на небо и сохранил его как нарицателя святого Второго Пришествия. И когда умножились люди, и враг окончательно усилился, и люди стали повиноваться врагу, то все восприняли его злые дела, то Бог еще более разгневался и истребил всех людей на земле Потопом. И, обнаружив, что только праведник Ной действует по его заповедям, сохранил его за то, как родоначальника Вселенной. Затем, когда люди вновь умножились и враг еще более прельстил их, люди усердно предались вражьему прельщению и уклонились в богоборство, начали создавать столпы, говоря о себе: ежели снова захочет Бог навести Потоп, то мы взойдем на столпы и вступим в борьбу с Богом. И Бог гневным дыханьем уст Своих, дыханьем бурным и сильным, сокрушил столпы, и одних побил, а других разделил на семьдесят два языка. Один только Евер не присоединился к их делу и замыслу, за что Бог и помиловал его – не отнял у него языка адамова. От его имени и называются евреи. А других он разделил, чтоб, разделившись, восстали друг на друга и мучились за то преступление.

Царевич Иван. Батюшка, говоришь ты о Боге Ветхом, о Боге Отце.

Иван. Когда я говорю о Боге, то, как и выше, я говорю об Отце, Сыне и Святом Духе в едином существе. Ибо здесь были произнесены такие слова: вот люди говорят одним языком и едиными устами и могут сделать все, что захотят; спустимся и разделим их. Кто бы мог то говорить, как не Троица?

Царевич Иван. Батюшка, отчего еретики Троицу не признают?

Иван. От прельщенья дьявольского и слабоумия. Уж не раз говорил и снова скажу: все в человеке и звере троично. Все имеет: первое – конец, второе – сердце, и третье – снова конец. В природе явления тройственны. Первое – солнце, второе – луна, третье – звезда. Первое – ветр, второе – гром, третье – молния. В водном же естестве первое – жидкость, второе – студень, третье – мокрота. Из трех частей состоят деревья – корень, сердцевина и ветви. Всем естеством троичен и человек, еже во уме, и слове, и душе.

Царица Анна Колтовская (входит и говорит робко). Супруг мой государь Иван Васильевич…

Иван (недовольно). Чего пришла незванна, жена?

Царица Анна Колтовская. Со смирением отвечу. Прощения прошу, что не была с тобой, супруг мой, с вечера в спальном тереме. Скорблю месячно, и дают мне корень пить.

Иван (раздраженно). Который корень?

Царица Анна Колтовская. Есть трава, именем зовется Петров Крест. Ростом с локоть, цвет багров, растет кустиками, что молодой дятлевник. А корень все крестиками, крест крестом связан, бел и мелок. То трава ведьмы доброй, скорбью никак не вяжется. Или которая жена скорбит месячно, и давать корень пить, и будет здравой. Или кто, пойде в мир, возьми корень с собою: от еретика и от напрасной смерти избавит Бог. Есть трава именем Прострел, растет при борах в марте месяце и в апрель, сквозь снег растет кустиками. Ту траву в апреле месяце рвать. В то место положить яйцо великодено, сиречь пасхально, кто страдает от месячных.

Иван (сердито). Пойди прочь со своими месячными! Надоела!

Царица испуганно уходит

Иван. Надоела – молода, свежа, да глупа. Года еще нет женитьбе, а уж надоела. Постричь ее хочу. У тебя, Иван-сын, с Евдокией Сабуровой как?

Царевич Иван. У меня, батюшка, ничего так – Евдокия жена добра.

Иван. Не прельщаешься, чадо? Сабуровы – род недобрый. Соблазнились мы, то пожалеешь, что взяли их в царские родичи. Я тебе иную подобрал. Девицу красну дворянского честного рода Петрова-Солового.

Царевич Иван. Уж как велишь, государь-батюшка.

Иван. Сказано, знайся, чадо, с мудрыми и с разумными водись. А кто глуп, не в совершенстве разума, – тех избегай. Да и книг святых читай поболее.

Царевич Иван. Я, батюшка, как говорено с тобой, Житие пишу святого князя Дмитрия Прилуцкого. Погляди, батюшка. (Подает бумаги.)

Иван (берет бумаги, листает их, читает). Сыны мои, мальчики, вспашите землю – сердце свое – послушанием и поселите там семена отческого поучения. (Листает бумаги.) Многие из благородных влиятельных князей пользовались его, Дмитрия Прилуцкого, наставлениями. Гляди, как достойно и могуче управлял, кормил он своей великой лаврой монастыря Прилуцкого.

Царевич Иван. Добро ли писано житие, батюшка?

Иван (листает бумаги). Тебе еще, чадо, подучиться надо бы. Знаешь ли, мальчик, как пишутся дивные жития людей святых? Давно уж есть канон, по которому пишутся. Первое: его, святого, происхождение от благочестивых родителей. Затем ранние годы и послушание, раздача бедным имущества, мученические подвиги в бедности, затем его и размученическая смерть, и райское блаженство, али награда земная – возвышение, богатство от Бога и земная слава. Так писано Житие и Сергея Радонежского, и Кирилла Белоцерковского, и Варлама Хутынского, и Пафнутия Боровского. Так и Дмитрия Прилуцкого пиши. (Отдает бумаги.)

Царевич Иван (берет бумаги). Так делать буду, батюшка.

Царевич Федор. Батюшка, говори далее, как все почалось. Откуда цари и властители почались?

Иван. Когда люди после Потопа вновь умножились и подчинились врагу, сиречь дьяволу, и Бог еще более на них прогневался и отступился от них, дьявол поработил их и по своей воле стал вести все человечество. И отсюда пошли мучители и властители, цари, как первый Нимврод, который почал строить столпы, когда произошло разделение языков. Нимврод почал царствовать в Вавилоне, затем Мисрем в Египте, и в Ассирии Вил крепкорукий, он же Крон, и Бел, и Белус, и Белье, и Вабал, и Вельефегор, и Вельсавух, и Вельсавав, и Астарта, затем Ниние и Фор, он же Арес. И повсюду возникли многоразличные царства. И каждое царство отдельно. Так возникло среди людей неблагочестие. Царствование то, от которого Господь наш Иисус Христос говорит в Евангелие, высоко для людей, мерзко для Бога. И так увидел Бог, что погибает род человеческий, и создал праведника Авраама, того Авраама, который познал истинного Бога и которого Бог полюбил. И ради того Бог склонил на милосердие к человечеству и благословил Авраама и указал ему обязанности, и даровал ему наследника Исаака. Исааку Якова, он же Израиль. И обещал Бог Аврааму: сделаю тебя прародителем многих народов, и цари от тебя произойдут. И те, которые произошли от Авраама-Исаака-Якова, стали называться людьми, а прочие язычниками. Ибо говорит великий пророк Моисей: Всевышний поставил пределы народам по числу ангелов Божиих. И стал Яков уделом Господним, а Израиль – достоянием его. И много напастей претерпели, и Бог умилосердился над ними и дал им царя-праведника Давида, распространил царство его. То было первое благословенное царство. Бог снизошел к слабости человеческой и благословил царство.

Царевич Иван. Батюшка, ты говорил, что Бог отверг царство, а затем благословил.

Иван. Нечестивые царства отверг, праведные же благословил.

Царевич Федор. Наше царство русское благословил ли?

Иван. Наше царство праведно, ибо Божественным своим рождением Господь Иисус Христос прославил Августа Кесаря, соизволив родиться в его царствование. И этим прославил его и расширил его царствование, даровал ему не только Римскую державу, но и всю вселенную. И когда Август владел таким образом всей вселенной, он посадил брата своего Пруса в городе, называемом Марбург, и в Торунь, и в Хвойницу, и в преславный Гданьск на реке Висле, которая течет в море Варяжское, именуемое также Балтийское, и затем, по благословению в Троице славным Богом, в Российской земле создалось царство. Как я уж говорил, Август Кесарь римский, обладающий всей вселенной, поставил сюда своего брата, упомянутого выше Пруса. Силой и милостью Троицы так создалось то царство. Потомок Пруса в четырнадцатом колене Рюрик пришел и начал княжить на Руси в Новгороде, назвался сам великим князем и нарек сей город Великим Новгородом. Сын же его Игорь переселился в Киев и там установил скипетр российского царствования.

Малюта (входит). Государь милостивый, дело спешное, хочу с глазу на глаз с тобой говорить.

Царевич Федор. Погоди, Малюта, пусть батюшка доскажет. Говори, батюшка, как было после Рюрика и сына его Игоря.

Иван. Что ж после них? Умилосердился Бог над нашей Российской землей и привел сына Святослава Владимира к познанию истины, и прославил светом благочестия, чтоб он славил его – истинного Бога – как Отца, Сына и Святаго Духа во единстве. Почитатель избрал его как второго Павла в царских сединах. Отправил его к крещению и сделал царем правды христианской, как великого Константина. Как говорил божественный апостол Павел: нет власти не от Бога, пусть всякая душа повинуется власти. Поэтому тот, кто противится власти, противится Божьему повелению.

Малюта. Истинные слова, ко времени сказанные, государь милостивый.

Иван. Сыны мои царевичи, дайте-ко я вас поцелую, да идите с Богом! Милые вы мои чада, и впредь послушайте поучения родительские, и не будут вам нужды великие. (Обнимает и целует сыновей. Царевичи уходят.) Ко времени пришел ты, Малюта. После потопления опричных детей боярских среди опричных бунт и недовольство. Так ли?

Малюта. Так, государь. От всенародного потопления опричных в народе шатание и непристойные речи.

Иван. Более при народе топить не будем. (Слуге.) Позови лекаря моего Бромлея. Бунтующих опричных надобно обезглавить. Составлен список – тут более ста имен. (Подает список Малюте. Входит Бромлей.) Елисей, делаешь ли как говорено?

Бромлей. Делаю, государь. Отравное питье лучшего свойства. Ржавое железо, вино горючее, уксус, ртуть да олово. (Подает склянку.)

Иван (нюхает склянку). Химос! (Смеется.) По науке кембриджской сделано. (Смеется.)

Бромлей. Уж истинно, государь, по твоему царскому приказу я, лекарь царский Елисей, отравил опричного дворецкого Ивана Федоровича Гвоздева-Ростовского, спальника Григория Борисовича Грязного, опричников Андрея Овцына, Булата Арцебашева, Воронцова, и далее.

Иван. Добро делаешь. Делай так и далее.

Малюта. Государь милостивый, в списке для отравления вместе с братом Григорием Василий Грязной. Василия ради меня пощади, государь. Ведь он был у тебя в приближенных.

Иван. Так и быть, пощажу ради тебя Васютку. Пошлю его с глаз долой в крепость малу под Перекопом. Пусть Васютка разъежает среди крымских улусов. Он у меня привык за кушаньями шутить, а уж у крымцев шутить не будет. А я не запираюсь, что был он у меня в приближенных. Так ведь за грехи мои случилось и мне то как утаить, что отцу нашему и мне наши князья стали изменять! И я вас, холопов, приближал, желая от вас службы или правды, а где она, ваша служба и правда? Кругом измена.

Малюта. Истину говоришь, государь. Особо про князей. Государь, в армии, что стоит под Серпуховом, шатания. Да и в народе то ж. Славят повсюду князя Михайла Ивановича Воротынского. Называют его последним вождем со времени Адашева и спасителем отечества.

Иван. Злобесные псы. (Нервно ходит.) Я Воротынскому давно не верил, да и всему роду его еще прежде. Как вернулся из первого латинского похода, то положил опалу на князей Михайла да князя Александра Воротынских за их изменные дела. Послал Михайла в тюрьму, однако после помиловал.

Малюта. Тут, государь, старый сыскной список и расписные речи боярина князя Михайла Ивановича Воротынского и брата его Александра. (Подает список.)

Иван (смотрит список). Гневался на него, Михайла Воротынского, еще со времен женитьбы на княжне Марье Одоевской. Она ведь и мне приглянулась. К слову, нынешнюю царицу Анну Колтовскую хочу сослать в монастырь. Надоела мне – глупа.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Постричь в монастырь под именем Дарьи. У родственников земли отнять.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Воротынский объявил себя великим человеком и великим воином, а забыл уж, как прежде, когда Девлет-Гирей приходил на Мценск, Михайло Воротынский не сумел его догнать при уходе того в степи. То причина была новой опалы. Также братья Воротынские оба служили в Серпухове под командованием двоюродного брата моего Владимира Старицкого, которого изменные бояре хотели вместо меня на трон, а Воротынский особо.

Малюта. Государь, как ко времени Владимира Старицкого умертвили. Ныне был бы особо опасен. И Воротынские, как удельные князья, опасны. Михайло Воротынский имеет почетное звание слуга, то под началом у него несколько тысяч военных слуг. А опричного войска более нет, государь.

Иван. Объявить: удел Воротынских Новосиль, Одоев, Перемышль и центр того удела Воротынский – переиначить, сиречь отнять в казну.

Малюта. Государь, в сыск поступила бумага от одного из слуг князя Михайла Воротынского. Сказано, что князь Воротынский хотел тебя, царя, очаровати и добывал на тебя, царя, баб шепчущих.

Иван (гневно). Змий проклятый! Объявить: Михайло Воротынский обвинен в колдовстве и измене. Изымати его и связано привести и передо мной поставити повелеваю.

Малюта. Исполним, государь. Вызовем из Серпухова в Москву, дорогой возьмем.

Иван. Я как приеду в Москву, сам допрошу колдуна и изменника. Надобно указать всем неразумным, что есть самодержавие, самодержец. В Индии, читал я, местный хан ездит на людях, хоть имеет много слонов и хороших жеребцов. Так надобно держать самодержавную власть. Боже, Боже, спаси милостивый, дай мне, Господи всякого человека убить, изменившего мне и отечеству. (Крестится и уходит в сопровождении Малюты.)

Занавес

Сцена 47

Москва. На пыточном дворе царь Иван, Малюта, шут, слуга-доноситель, палачи. Князь Михайло Воротынский стоит связанный у горящего огня

Иван. Говори, раб, как было. Ты, Умной, пиши все в сыскное дело.

Умной. Исполним, государь.

Слуга (кланяется). Государь-царь и великий князь Всея Руси, бьет челом тебе холоп твой Алешка Хвост, уведомляет. В нынешнем годе, августе двадцать шестого, как стали благовестить к заутренней, я, холоп твой, пошел к заутренней и стал на улице воротишки отворять. И ворота не отворяются. Я пошел на улицу другим двором, и смотрю, воротишки мои связаны большой и малой веревкой пеньковой, и у колодца веревка оторвана. И перед малыми воротами у самых ворот – неположенные голики венечные.

Умной. Говори ясней, раб.

Слуга Алешка Хвост. То с умыслом меня заперли, чтоб не ведал, что делается. А на князевых подворьях князь Михайло Воротынский собрал во множестве баб ворожить, баб шепчущих. Я собрал сторонних людей, и они то ведали. И я им заявил.

Иван. Князь Михаил Воротынский, се о тебе свидетельствует слуга твой, что меня хотел счаровать колдовством и добывал на меня баб шепчущих ворожить.

Воротынский. Не колдовал, о царь, я, и не привык я от прародителей, предков своих, колдовать, чаровать и в бешенство верить. Лишь хвалить Бога единого и Троицу славну, и тебе, царю и государю своему, служити верой.

Умной. Признаешь ли раба своего, слугу?

Воротынский. Сей клеветник истинно мой раб есть. Он убежал от меня, меня обокрав. Не подобает тебе, царь, всему верити, и свидетельство от такового приимати, яко от злодея, и от предателя, лжеклевещущего на меня.

Иван. Иные в войске и народе тебя называют главным посрамителем Девлет-Гирея. Ты ли тому поучал через людей своих?

Воротынский. Не поучал я, царь, говорить. Сами от себя.

Малюта. Знаешь ли, уход крымцев есть прежде прочего перст Божий, судьба, благословляющая царя нашего великого Ивана Васильевича. Ты ж про свое воинское мужество и личное дарование воеводы повсюду велел кричать да про храбрых ратных людей твоих.

Воротынский. Царь великий, все, что мое, с ратными людьми моими отдам на служение царю и отечеству.

Иван. Шут, храбрый Михайло Воротынский добро ли воевал?

Шут (поет). Поехал Михайло воевати на добром коне – на собаке, шубенка жеребячья, ожерелье поросячье. Шубенка заржала, а ожерельце захрюкало. (Смеется. Вокруг смеются.)

Иван (тоже смеется). Видишь, и шут признает твою храбрость, Михайло Воротынский. А о храбрости той ты немало возгордился. Ты, князь Михайло Воротынский, аки Исакий затворник, через гордыню свою соблазнен был бесом и попал во власть ликующих бесов. Сделался ты по бесовскому желанию колдуном и изменником царю своему и отечеству. (Гневно.) Повелеваю сего изменника и колдуна положить связанного на дерево, жечь меж двух огней. (Палачи кладут Воротынского на дерево меж огней. Воротынский стонет и кричит от боли.) Чаровал ты али не чаровал? Отнимите-ка его от огня.

Воротынский. Ведает, государь, то Бог и твое величество, как тебя Бог вразумит.

Иван (гневно). Жгите его! Я на него, Михайло Воротынского, давно неприязнь имею, еще как сослал с семьей в Белоозеро. Однак за поручительство тогдашней знати, бояр, также и собаки бешеной Курбского, возвратил его в Думу, а отныне уж не возвращу. (Нервно ходит.) А княжна Марья Одоевская его предпочла, не меня, царя! (Гневно.) Малюта, повелеваю расстрелять из ручниц жену изменника Воротынского Марью, княгиню Одоевскую, и двух мальчиков, сынов его. Чтобы семени для мести не осталось!

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Также и родичей: Никиту, князя Одоевского с детьми и жену. (Гневно кричит.) Всенародно погубить, чтоб весь род их погиб! (Нервно ходит.) Никиту Одоевского замучить – протянуть, продеть сквозь грудь его сорочку. (Дико смеется.) Через грудь его ту сорочку дергать туды и сюды. Так, чтоб он вскорости в мучениях скончался. Я сам явлюсь как главный палач к палачам. (Оглядывается на Воротынского.) Сей же колдун и изменник Воротынский кричать чего-то перестал. Видно, угольки потухли. Надо бы подогреть, подгрести жезлом горячих угольков под тело. (Подгребает жезлом горящие угли.)

Умной. Государь, видел ли ты родичку, девицу Анну Васильчикову?

Иван. Васильчикову я повидал и возжелал. Потому в захотение пришел пояти за себя, аки велику государыню.

Умной. То радостно мне и роду нашему, государь милостивый.

Иван. Малюта, вот тебе в сыскные дела помощник вместо того дурака Васюшки Грязного, преемник Василий Иванович Умной-Колычев. Готовь, Умной, помолвку мою с Анной Васильчиковой.

Умной. С великим усердием, государь милостивый! Брат мой Григорий Колычев усердно тебе служить хочет.

Иван. Малюта, назначить Григория Колычева руководить Стрелецким приказом с окладом двести рублев. Ивану Колычеву – сто рублев. Шестерым другим Колычевым – оклады от тридцати пяти до семидесяти рублев. По дворовому списку Назарий Борисович Васильчиков и Григорий Борисович Васильчиков получают небольшой оклад – пятьдесят рублев. Ныне более сделать – по сто рублев.

Малюта. Исполню, государь, укажу Годунову в Казенный приказ.

Иван. Братья мои царской невесты Васильчиковой чтоб получили те громадные поместья в Шелоне, владельцем которых доныне был Васюшка Грязной.

Малюта. Как велишь, государь, так сделаем.

Иван. Свадьбу мою сыграем в октябре. Хотел позже, дел много, однако поспешу. По церковным правилам совершать брак не положено с четырнадцатого ноября до января – Рождественский пост. Поскольку по церковному канону пятый брак незаконный, отпразднуем в узком кругу ближних дворовых людей. Также готовьте, Малюта, новую свадьбу сына моего царевича Ивана с дворянской девицей Петровой-Соловой.

Малюта. Исполним, государь. Велю составить свадебные разряды.

Иван (смотрит на Воротынского). Чего-то колдун да изменник затих. Не причитает более.

Малюта. Обгорел в огне, государь. Он уж, государь, полумертв, едва дышит.

Иван. Отвести его в темницу на Белоозеро. Объявить повсеместно на крестах: князь Михайло Воротынский уличен в чародействе, измене отечеству и умысле извести царя. Сочинителям придворных песен, придворным скоморохам велеть готовить к торжествам помимо прославляющих песен также песни о опале и измене Михайла Воротынского. Первая награда – пятьсот рублев из казны, вторая – двести рублев!

Малюта. Исполним, государь.

Иван. Малюта, готовь торжества по случаю победы, которую мы одержали над Девлет-Гиреем. (Уходит.)

Занавес

Сцена 48

Москва. Крестец Китай-города. Чернец Игнатий рассказывает народу о трусости и подлости Ивана

Сцена 49

Площадь Пожар-на-рву у Кремлевской стены. Торжественный звон колоколов

Множество празднично одетого народа. Площадь оцеплена стрельцами

Первый (умиленно). По случаю победы над басурманством площадь Пожар-на-рву ныне Красная и торжественная.

Второй. Царя с боярами да митрополита с иереями ждем у Лобного места. Когда еще в один день столько знатных повидаешь?

Первый. Где ноне государь?

Второй. У Пречистой, у Сретенки встретил его митрополит с крестом, и чудотворны образа, и архиепископы, и иереи, и естественный чин.

Третий. У Пречистой лишь иереи встретили, а митрополит тут у Фроловских ворот встретил со всем освященным собором. Достойно пропев вселенский собор, пошли на молитву.

Первый. Так плывет-то над Москвою умиленно звон. (Крестится.)

Второй (тоже крестится). Во всех кремлевских соборах звонят: да у Спасово-Смоленской площади, да у Николы Чудотворца, у Каменного моста, да окраинные церкви и монастыри вторят – Новинский, Симонов, Андронников да иные.

Третий. Глядите-то! У помоста главный царский бирюч, чтец царский Сафоний, рече про праздник победный.

Сафоний (торжественно). Прийде государь, победитель басурманский, на Москву, и встретило множество народу и поля не вмещали их от реки Яузы и до самых град, до Посада по обе стороны пути бесчисленны народы – старцы и юны. (Писцы, держа бумагу на коленях, пишут.)

Пьяный (идет, шатаясь, весело поет). Мы вчера в пиру пировали, торгу торговали, свинцу, пороху закупали, медны пушки заряжали, в каменну стенушку пуляли. Каменну стенушку пробили, красну девку сполонили. Хороша девушка, румяна, по-немецки разубрана, на ней шубочка голубая, душегреечка парчевая, в косе ленточка шелковая.

Первый (сердито). Всяка шпына ходит. Ты чего дурачества при таком торжестве делаешь, дурнослов?

Пьяный. Сам ты, мужик, у своей матери не в любви. Свиные брови, овечья душа, запечный таракан.

Первый (сердито). Сказано, не шуми, смержей ты сын, неколотая потылица, безгосударев еси человек, никто тебя не примет за твою великую глупость. Нет у тебя ни ума, ни памяти.

Пьяный. Лужья жаба, жил бы ты дома да плел бы ты лапти, да ел бы ты крошку, пил бы ты болотну воду. Как бы не было у тебя ушей, и был бы ты целая ворогуша[18]. (Смеется, поет.) Матушка, ластушка, брюшенько болит. Курва ты, плешница[19], погрей на печи. Матушка, ластушка, там горячо. Курва ты, плешница, стели сарафан.

Женщина (сердито). Крикнем оберегальщиков, да возьмут тебя за твои холщовые порты!

Пьяный. Меня? Я с басурманством сражался!

Седой. Сражался с печи духами и с бабою мамашиною! (Вокруг смеются).

Пьяный (обиженно). Ты-то, дед, кто?

Седой. Мы-то кто? Службу царскую несли мы по сроку, по пятидесяти и больше, а оставлены были за худобу и за старость, и за увечья.

Мальчик. Дедушка, ты на Казань ходил?

Седой. Дважды подступали. Ныне рать христианская ходила на царя Девлет-Гирея, мы ж ходили на Сафа-Гирея и клятвопреступного Казанской земли. (Кашляет.) И неким поветрием Божьим пришла теплота великая и мокрота многая, и везде вода большая на Волге, и пушки, и пищали многие провалились в воду. Многие воды на лед проступили речные, никому же на лед невозможно поступити. А многие люди в продушинах потонувши. И путь никак не обратился, как ни ждали. И возвратился царь к Нижнему Новгороду со многими слезами, что не сподобил его Бог путному шествию.

Мальчик. Дедушка, как же Казань взяли?

Седой. Подкопом взяли. Подкопали стену и заложили порох. А в подкопе поставили зажженну свечу. Когда она догорит, взорвется стена. А в поле поставили вторую свечу, чтоб по ней знать, когда взорвется. А бывши на стенах поганые поносы и укоризны делали нам, русским воинам. Насмехались: не быть нашей Казани под белым царем. Тут-то и взорвали умельцы: Фрязин да наш пушкарь Белоусов, который потом при пушке Степана Петрова, медной на колесах, служил. (Кашляет.) Так-то, малец. Подкопом взяли и дружной великой резней.

Второй. И ныне много крови пролито. Войско от Серпухова вернулось сильно поредевшим.

Третий. Чую я, на Пожаре ныне награждать будут.

Четвертый. Кого награждать, кого казнить! Чую я, князя Михайла Воротынского казнить будут. Соблазнился басурманским золотом и изменил царю.

Третий. Бирючи кричали, его, опального, на Белоозеро повезли. Ныне же на Пожарах будут пиры и гулянья, а казнить никого не будут. Вот скоморох ведает, что ныне на Пожаре будет. Скоморошина, скажи, что ныне будет?

Первый скоморох. Велики торжества будут, ибо приходили на Русь цари басурмански – один царь Девлет, а иной царь Члухомет, вельми злокознен человек и огнен, да дерзостей и велика телесна и силен вельми. Отовсюду собрал к себе воинскую силу и многие города русские скупил, и до самого града дошел, до Москвы. (Обходит народ с лукошком, куда бросают деньги.) Кровавы аки звери человекоядцы, велики аки буйволы. Головы аки пивной котел, а глаза аки плошки. И умножились обиды, татьба и разбой на всей земле Русской, рыдания вопль велик.

Мальчик. Скоморошина, как же одолели-то змиев лукавых басурманских?

Скоморох. Эх, малют, знаешь ли балачку: против лукавства лукавство идет. Божье крепко, а мое лепко. На Руси был лукавый царь Владимир, да ныне Грозный царь Иван Васильич, помогли же ему Вавила со скоморохами. (Делает стойку на руках. Народ смеется.) И в старину так было: двое братьев Леликов из земли Ливонской замыслили набег на каменну Москву, да Вавила со скоморохами их перелукавил. Тогда с горя они заповедь порушили: самого князя римского племянницу похитили. (Кувыркается. Народ смеется.) На Русь же более идти не смели!

Седой (сердито). Врешь ты все! Скоморошье твое дело бесовское. Так ли мусульман и прочих басурман супостатов одолели?

Мальчик. Дедушка, как же одолели?

Седой. Как одолели? Обыкновенно. Бились с ними не щадя живота палицами да мечами булатными, да прочим. Так одолели. (Кашляет.) Когда стояли мы под Казанью, то прислал на подмогу казанцам турский царь Ибрагим-султан под нас, христиан, своих двух пашей. Имена же их Капитана да Мустафа. А крымский царь пашу Иусейгу прислал да ближнего своей тайной думы Ибрагима Скобца прислал. А с ними, пашами, прислал турский царь на нас могучую свою собранную силу и басурманскую рать, совокупя на нас всех подручников своих, нечестивых царей и королей, и князей, и владетелей. (Кашляет.)

Первый. Слышите ли, сурмы заграяли да стелят камку алу. Сейчас царь и митрополит со свитой идти будут. (Слуги расстилают дорожки.)

Второй. То камка ала набивная, шелк черевчатый, по три рубли аршин, а бархат турецкий.

Третий. Турецкий бархат малинов да вишневый. Здесь же бархат алый, венецинский.

Умной-Колычев (с помоста торжественно). Выход царя Всея Руси под колоколы!

Неистовый звон колоколов. Слышен цокот лошадиных копыт

Умной-Колычев (оберегальщику). Как почнут царя золотыми деньгами посыпать, смотри, чтоб слуги подбирали и чтоб народ не крал!

Сафоний (торжественно). Герой царь Иван Васильевич из Фроловских ворот на царском своем коне облачен во царский сан. Народ и иноземцы дивуются. Ни в коем царе, ни в коем короле таковой красоты и силы, и славы великие не видывали! Московиты-то забегают вперед и лепятся на крышах. Девицы же чертожные и жены княжеские и боярские, коим нельзя ради сорома из дома, яко птицы в клетцах из двери из окон своих глядят и наслаждаются видениями грозного, доброго и славного. Народ же простой на прочее глядит и радуется. (Писцы пишут.)

Третий. Государю царю и великому князю Ивану Васильевичу Всея Руси слава! Многолетнего здравия государю! Самодержствуй, благоверный царь! (Звон колоколов. Залпы салютами.)

Сафоний. Царь ступил на камку и бархат алый, из Фроловских ворот на торжества постеленные.

Входят царь с наследником и свитой. Впереди митрополит Антоний и новгородский архиепископ Леонид с крестами

Возглас. Ты бо еси царь мира и спас душам нашим и тебе слава! Восславим Отца, Сына и Святаго Духа, аминь!

Царя осыпают золотыми монетами

Хор. Аминь!

Василий Блаженный (выглядывает из толпы). Кровь течет из ворот Фроловских! Царь по крови идет!

Первый. Вася пришел, праведный нагоходец.

Второй. Многомудрец пришел.

Умной-Колычев (гневно кричит). Безумный юрод! Оберегальщики, ухопите юрода! (Оберегальщики бросаются, расталкивая народ. Вася скрывается.)

Немецкий посол. Этого бесстыдного голого бродягу русское простонародье почитает за святого из-за его выносливости, которая действительно предполагает громадную силу и полное пренебрежение к физическим лишениям. Говорят, он простаивает босыми ногами зимой на церковной паперти. Ноги примерзают к железным плитам.

Итальянский посол. Он подобен нашим итальянским пасквилям, обличающим власти и богатство. Но наши пасквили более веселы и не так сердиты.

Английский посол Дженкинсон. Стремление этих людей отказаться от всех удобств и выгод жизни поражает народ, общество и самого царя. В юродах видят присутствие нездешней силы, сверхсилы из-за смелости и способности говорить правду в глаза людям сильным и властным, обличая пороки и несправедливости.

Польский посол. Поистине панство несправедливости. Истинный победитель гетман Воротынский пытан и отправлен в тюрьму, а царь, который ховался в Новгороде, восхваляется церковью и народом. (Слышны крики.)

Третий. Благоверный царь взошел на помост у Лобного места да сел на стул. Сейчас митрополит Антоний будет говорить речь.

Митрополит Антоний (торжественно). О Богом венчанный царь и благочестивый государь великий Иван Васильич Всея Руси! Мы, твои богомольцы, освященным собором молим Бога и великой его благодати хвалу воздаем. Дивен Бог в словах, творя чудеса, показал на тебя, царя благочестивого, славу Свою и светлые победы. Свое христоименитое стадо от иноплеменного агарянина ныне тобой, государем нашим, сохранено. Ты, благочестивый, крепок в здравии. Видел владыка неотложную твою веру и чистоту, и любовь нелицемерную, и рассуждение благоразумное, и храбрость, и мужество, и целомудрие, как царства басурманское и Казанское, и Астраханское передал тебе в руки. Так оборонил Москву от басурман, тем возвел на тебя благодать. Как и равноапостольному Константину и прародителям твоим великому князю Владимиру, посвятившему Русскую землю в крещение, да славному Дмитрию на Дону, варваров победителям, и светлому Александру Невскому, латынов победителю, дано было от Бога сокрушить врагов, так и ты град Казань и змия, там гнездящегося и кроящегося в норах, сокрушил своей благодатью и силой и крепостью. И другого змия крымского, ныне приползшего, аки Егорий Победоносец копьем пронзил. Здравствуй, государь благочестивый, царь со своими наследниками царевичами и со всеми боярами, и со всем христолюбивым воинством в богоспасаемом царствующем граде Москве. А тебе, царю, благочестивому государю, за твои труды со священным собором и всем православным христианством челом бьем! (Кланяется.)

Сафоний (торжественно). Митрополит Всея Руси склоняется перед царем-победителем. (Звон колоколов. Салют.)

Хор (поет). Государю нашему на сей земле слава! Чтоб нашему государю не стариться, чтоб его цветному платью не изнашиваться и его добрым коням не изъезживаться, его добрым слугам не измениваться! Чтоб правда была на Руси краше солнца светла, чтоб царева золота казна была век полна! Аминь! Аминь! Аминь!

Крик. Победителю казанскому, астраханскому и крымскому слава!

Крики. Слава! Слава!

Польский посол (тихо). При взятии Казани отличился более всего князь Горбатый-Шуйский, великий гетман царской армии. Царь не выказал больших дарований, однак истинного победителя гетмана Горбатого-Шуйского казнили.

Немецкий посол. Тише, господа, тут кругом шпионы.

Малюта (торжественно). Слово для приветствия благоверному царю имеет второй иерарх нашей православной церкви новгородский архиепископ Леонид.

Леонид. Народ православный! Спасители Руси Александр Невский и Дмитрий Донской под стать царю нашему Ивану Васильевичу! Слава тебе, благородный царь, во веки веков!

Крики. Слава! Слава!

Митрополит Антоний (подняв крест). Государь! Да благословит тебя Господь и света моего царевича! (Крестит Ивана, царевича и целует им руки.) Многия лета!

Царь Иван (торжественно). Отец наш митрополит Антоний Всея Руси! Архиепископы и епископы, и все православие! Бью вам челом о ваших к всесильному Богу прилежных молитвах об избавлении от варварского нахождения. Басурманские цари и все басурманские люди много лет христианство расхищали и многие города и села, Богом дарованные нам нашей Руси-державе, попримяли. И в тех городах церквей святых было разорение, и не имеющего числа крови христианской пролилось. И впрямь расхищение России на Руси-земле грехов ради наших, а паче моих согрешений. А многие лета мы вооружались. И отец наш, и дед наш воевод посылали на отпущение, уничтожив дух пустынь за грехи наши. А ныне по совету Божьему ходили на них и, как прежде, многолюдный город Казань со всеми живущими в нем был предан нам в руки. И, магометановы прелести пороча, водрузили животворящий крест в запустенной мерзости казанской. Так и ныне стряслось. Милосердный Бог, молитв ради наших и ваших, и Пречистая Богоматерь, и великие чудотворцы услышали и подали нам помощь. Крымский Девлет-Гирей возвратился, гонимый гневом Божьим.

Нагой. Государь великий, в Крым вернулась третья часть татар. Сам хан приехал в Бахчисарай бесславной ночью в телеге раненный. Видели: рукав у него был перевязан. Так-то ему, кровопролитцу!

Иван. На наши молитвы уповало ополчение со своим войском против кровопролитцев крымских. И мужеством, и храбростью всех наших бояр и воевод, всего нашего христианского воинства, с рвением и страданием за нашу истинную христианскую веру победили супостата.

Крики. Слава! Слава!

Малюта. Государь великий, ты добр, и мягкосердечно прощаешь грехи. Однако мы, твои верные слуги, не можем простить измен тебе, благочестивому. Не все за тебя стояли. И о том, про измену, написаны стихари. А лучшие отобраны.

Иван. Кто ж лучшие написал про измены? Который из придворных скоморохов?

Малюта. Государь великий, лучшие стихари, по нашему всеобщему мнению, писаны дворянином Михалкой с сыном своим. Они лучшие сочинители придворных стихарей! Позволишь ли прочесть?

Иван. Хай произносит!

Михалка (кланяется). Государь всемогущий и милосердный, пресвятой праведный! Как прародитель твой вывел порфиру из Царьграда, так и ты храбро предводительствовал рати против супостата! Ты – грозный, но справедливый владыка. За правду милуешь, за неправду вешаешь. Народ с благочестием любит тебя, с которого началось Московское царство.

Иван. Читай стихарь.

Михалка. Господь, храни царство Московское и царя нашего Ивана Васильевича!

Иван. Читай стихарь.

Михалка. Царь Иван Васильич копил силушку, накопил силу – сам пошел! Через Москва-реку переправился, не дошедши города Серпухова, становился он в зеленых лугах и при алых цветах, при лазоревых. И тут стал переглядывать силушку, все князья-бояре налицо были, не случилось лишь одного при том. И сказали царю про Мишеньку, про Михалку, про Воротынского: изменил тебе, царю белому, продался он хану крымскому. Также продался хану турецкому, он прельстился на его золоту казну, на тех ли на сарациночек, по-нашему, на красных девушек. (Кланяется.)

Иван. Добро. Теперь ты, младший Михалка, стихарь свой скажи.

Михалка младший (кланяется). Вот и батюшка православный царь, в твоем славном-то городе Серпухове всем князьям-боярам перебор пошел, одного князя не случилось, се Михалушки, братцы, Ивановича. Предался он, братцы, князю Рымскому, князю Рымскому, царю миланскому. (Кланяется.)

Иван. Старшему Михалке из казны пятьсот рублев, младшему двести рублев.

Михалки кланяются, целуют царю руки

Василий Блаженный (выглядывает из толпы, кричит). Хула спустилась на хвалу, хула спустилась на хвалу, хула спустилась на хвалу!

Умной-Колычев. Ухопить того юрода!

Василий убегает

Малюта (негромко). Хоть бы замерз зимой на паперти, черт бесхвостый! А то избавиться от него втихую. (Громко.) Обаяние православного царя возвеличено заступничеством Божьим! Уход крымцев – прежде всего судьба, благоволящая царю, затем – мужество и военное дарование воевод, и храбрость ратных людей. Про что сами же басурмане говорят да изменники, что с басурманами шли на Москву? Привести басурман!

Приводят пленных татар в оковах. Среди них, также в оковах, казак Кудияр Тишенков

Народ (встречает их сердитыми криками). Так-то им!

Женщина (вопит). Татары детей моих истерзали! Старшу дочь в полон угнали! Дом подпалили!

Первый (указывая на Тишенкова). А тот, гляди, изменник, крапивный сын!

Крики. Бей их!

Толпа напирает. Стрельцы, взявшись за руки, сдерживают толпу

Малюта. Тихо, народ! Кто самовольно будет совершать дурачество, не пожалел бы! Послухайте, что сказано будет.

Умной-Колычев (оборачивается к царю). Государь, сей изменник Кудияр Тишенков великую новость сказал в пытке. Ныне покаявшись, публично сказать хочет. Говори, Тишенков!

Тишенков (низко кланяется). Государь грозный, перед приступом русских было нам страшное видение: на небеси над нашим полком басурманским шла великая туча, и стала она против самого табора нашего, и перед ней, тучею, идут по воздуху два страшных юноши.

Иван. Юноши… То, видимо, святые Борис и Глеб, сыны святого князя Владимира. Так ли, отец святой архиепископ Леонид?

Леонид. Истинно так, государь!

Тишенков. Идут два юноши, а в руках своих держат мечи обнаженные и грозят на наши полки басурманские.

Первый. То-то! Они нас побороть хотели, а от небес, вишь, сказано – они от нас, русских, неминуемо должны погибнуть.

Малюта. Государь, видение небесное и наш казак подтвердить может, есаул Васька Рожа.

Васька Рожа. Истинно, государь великий, и нам в ту нощь видение виделось. По валу басурманскому, где их наряд стоял, ходили тут два мужа лет то древними, на одном власяница мохнатая. Так же наверху летали в ратных одеждах молодые.

Иван. Мужи древние не иначе как Иоанн Предтеча и Никола Чудотворец. Сие означает – целый сонм святых нам в помощь был!

Царевич Федор (радостно). Батюшка, мужи храбрые, младые, в ратной одежде – то воины небесные. С нами ангелы, батюшка!

Иван. Так-то, сын мой царевич Федор, и ты, царевич Иван, двое в белых ризах, двое в власяницах, то есть святые, а с ними ангелы небесные.

Царевич Иван. После видения что сделали вы, казаки да иные воины?

Васька Рожа. Государь великий и вы, царевичи, после видения пошли мы на вылазку из града Гуляя, и на ней, вылазке, все видели басурмане, крымцы и турки, и ногаи: два мужа храбрые и младые, в одежде ратной, с мечами голыми множество басурман побили, а очи наши то не видели, лишь мы поутру по убитым знаем, что дело Божье, не рук наших. Распластаны люди крымские да прочие, иссечены на полы, сослана на них победа была с небес. И они, полонялые, о том с нас спрашивали: скажите нам, казаки, кто у вас из Гуляй-города выезжал к нам в полки наши крымские, два младых мужика в белых ризах с мечами голыми? И побивают они у нас нашу силу крымскую всю и пластуют людей наших на полы по всей одежде.

Малюта. То с небес ниспослано, государю нашему. Слава государю, что стоял за нас, за овец христианских, против басурманских волков!

Крики. Слава! Слава!

Васька Рожа. Славе твоей, государевой, пришла победа! Крымский царь со всеми своими силами и турские паши с турскими янычарами за четыре часа до свету, заметавшись и встрепетась, побежали, гонимы, с вечным позором. Пошли паши турецкие себе за море, а крымский царь пошел к себе в Орду, черкассы пошли в Кабарду, ногаи пошли в Улусы, а нас, казаков, с двоих тысяч осталось только триста семь человек. А которые остались, мы холопы государевые, и те все переранены. Нет у нас человека целого ни единого, какой бы не пролил крови своей за тебя, царя нашего, и за имя Божье, и за веру христианскую!

Иван. Ворам и недругам наказание, а честным воинам и труженикам награды. Составлены ли наградные списки, Годунов?

Годунов. Государь, ныне списки составляемы в казначействе.

Иван. Первым в списке поставь митрополита. Также и архиепископа поставь. Без православия не было бы победы казанской и нынешней, серпуховской. Потому место в Казани под церковь и под двор пусть получит Троицко-Сергеевский монастырь, обитель родная Сергея Радонежского, вдохновителя куликовской победы. Дать ему, монастырю Троицы, доходные привилегии с пошлин, с купли-продажи ногайских лошадей. Сколько в казне наградной раздачи намечено?

Годунов. Государь, раздает казна по списку казначейства деньги, платье, доспехи, коней. Опричь вотчин и поместий и кормлений сорок восемь тысяч рублев.

Иван. Брата ныне покойной царицы благоверной Анастасии, матери сынов моих царевичей, Никиту Романова жаловати государственными избами и великими фрязевыми кубками и ковшами. Поставити его, любимца казаков, також вновь на засечную черту. То была помылка, что оставил вместо него Михайла Воротынского.

Никита Романов. Щедрость Бога послала нам, русским, такого царя, который, исполняя усердие и по собственному разумению, начал вооружаться против врага. Он не хотел наслаждаться покоем. Жить, затворясь в прекрасных хоромах, как в обыкновении у теперешних царей на Западе. Прожигать целые ночи, сидя за картами и другими бесовскими измышлениями. Но сам поднялся, не щадя своего здоровья, на враждебного и злейшего своего противника. Слава государю!

Крики. Слава! Слава!

Хор (поет). Господи, храни царство Московское!

Иван. Воевод, детей боярских и всех воинов наградить избами многоценными, со своих плеч шубами, бархатом и золотом! А именно соболя и куньки, и иные шубы и ковши. Иным кони и доспехи. Особо же думному дворянину царского двора Григорию Лукьяновичу Скуратову, который храбро по сей день непокойные племена близ Казани усмиряет, и иные измены со стрельцами и казаками усмиряет.

Малюта. Хвала тебе, государь великий! Ради тебя живота не пощажу! (Целует царю руку.)

Иван. Награда всем душевно преданным, и вельможам, и простым воинам. А сему казаку всенародно от себя кафтан! (Снимает с себя кафтан и надевает на казака.) Да наградить его золотой гривной!

Васька Рожа (взволнованно). Великий государь, мы, холопы твои, за тебя да за отечество стояли! Мало нас против них, чуть боле трехсот коней! А пошли напролом за дело христианское! Прими же от воинов твоих с рук наших твою государеву победу для святой Предтечины и Николина образа! И ты, государь, и Русь наша от войны, от басурман безопасны будут! А за твою государскую тою к Богу веру, и твоей государской рукой оборонил нас Бог от таких великих басурманских сил, а не нашим молодецким мужеством и помыслом. И буде, государь, нас, холопий твоих, пожалуешь, велишь пойти нам ратным делом – подымем мы, грешные, икону Предтечеву да пойдем с ним, куда ты и он свет велит. В Сибирь ли, на латын ли, за Камень ли, а атамана поставим у его образа. Тот будет у нас игуменом. А есаула поставим – тот будет пономарем. И приде на врагов Руси победа от Христа, сына Божьего, с небес, от силы Божественной.

Иван (с пафосом). Воин православный, иди, куда укажет Господь и государь твой! (Обнимает казака.) Надобно раздвинуть русские пределы до рубежей, указанных Богом и самой природой, – до Камня, сиречь хребта Уральского, до Кавказа, до Азии, до берегов Каспийского, Черного и Балтийского морей!

Митрополит Антоний (торжественно). Ветхий Рим пал от ереси! Второй Рим в руках безбожных агарян. Твое же, великий государь, русское царство – Третий Рим – все другие царства превзошло своим благочестием! А ты единый во всей вселенной есть истинный христианский государь! Прими, государь, награду – знамя победителя татар на Куликовом поле! (Подает знамя.)

Иван (целует знамя). То знамя прародителя моего князя Дмитрия на Дону. Охрану знамени поручаю входящему в свиту мою Борису Годунову и Семену Пушкину! (Передает знамя.)

Мальчик. Дедушка, то главное знамя русского войска?

Седой. Истинно, малец, сие старинное знамя со Спасом с нами под Казанью было. Знамена со Спасом али со святым Георгием имеют все полки русского войска.

Митрополит. Государь Иван Васильевич Всея Руси, прими также сей меч Победителя от церкви православной за борьбу твою с агарянами, жестокими врагами креста Господня. (Подает меч.)

Иван (берет меч и целует его). С трепетом приемлю от православия сей меч! Сей меч с длинным клинком, рукоять прямая с крестовиною несколько изогнутой, как у древних мечей, в алых ножнах, перевит золотом, видать можно на старинных иконах в руках у святого Дмитрия Солунского. На новгородской иконе «Иоанн, Георгий и Власий» таков меч, Георгий Победоносец держит такой меч. Чести царской и церковной стояти воедино, ибо орел двуглав! Русское государство – единое, независимое, православное царство должно заменить погибшую Византию – Израиль, в среде которых правая вера и истинное благочестие. Турецкие же, татарские – то агарянские люди. Стоять буду за все Московское царство и за весь народ Нового Израиля!

Третий. Всеславен оборонитель наш, сохранитель державы, православный государь и победитель басурман!

Хор (поет). Хлебу да соли долгие лета. Слава! Государю нашему долее того. Слава! Слава! Слава!

Архиепископ Леонид. Престол твой, государь, правдою и крепостию, и судом истинным утверждается! Да рассыплются страны поганские! Да покорены будут враги твои под ногами твоими!

Годунов. Се благочестивый государь и князь великий, добрый правитель хоругви земли Русской, скипетродержавного корня. Людей упася и великим смыслом единовластия русское утвердит, мечом храбрым все супротивное ему побеждается, покоряется, силу своей земли умножает.

Малюта. Государь, от риторов московских нижнего ряда, также фруктового ряда, где иноземными книгами торгуют, речет ритор Протасий доброплетущие словеса.

Протасий. Храбропобедный, в благости славлю скипетродержавное, то же, что райские древеса, яки наслаждаются при восходящих вод и правоверием наполняемы. Благоразумием же и благостию возрастаемы, и Божьей славой осияемы, образуют сад доброросен и красолиствен, и благоцветен, многоплоден же и зрел, благоухания исполненный. Великие же и высоковерные, и многочадным рождением яко светлозрачными ветвями расширяемы. Так же ты, государь, премудр и храбр, и крепкорук, и силен телом, и легок ногами, подобно деду твоему Ивану Третьему, снявшему татарское иго с русской выи. Он почал, ты завершил побиение сгустившихся было вновь врагов. Ты, государь, чудотворец, ибо чудеса предвещали победы над басурманами. Слышит твои торжественные властные заявления тот, кто чтит историю, вспомнит далекую старину, перенесется во времена блистательных римских цезарей, владеющих великими землями. Слава тебе, премудрый, превзошедший римских цезарей!

Крики. Слава! Слава!

Василий Блаженный (протискивается сквозь толпу). Государь, и я пришел с подарком.

Умной-Колычев. Оберегальщики, волоките прочь юрода!

Стрельцы-оберегальщики волокут блаженного

Блаженный. Государь, гляди, много досады и разорения, и биения, и пихания от безумных человек испытываю. Гляди, как бы худо не было!

Иван. Пустите юрода. Хай скажет что хочет.

Оберегальщики отпускают блаженного

Василий Блаженный. Государь, прими славу света сего. Ты же ее хочешь. (Протягивает мешочек.)

Иван. Юрод, чего ты мешочек мне принес? Что в том мешочке?

Василий Блаженный. Пыль в мешочке, государь. Помни о ничтожестве и бренности человека, читай про грешников, в патериках и минеях.

Малюта. Гоните дурака. Пошел прочь, юрод!

Василий Блаженный (кричит). Встань поутру, царь, да тысячу поклонов отбрось! (Скрывается в толпе.)

Умной-Колычев. Оберегальщики, глядите, чтоб боле юрод не являлся.

Митрополит Антоний (торжественно). Изрек пророк Исайя: «Хвала делам Господним, дом к дому и село к селу приближающим!» Так и царская власть с православием приблизит все дома да села, все одни к одному.

Иван. Без помощи церкви, без церковного руководства не дана была бы нам победа над агарянами. Потому не одними лишь воинами завоеваны, а и церквами нашими с монастырями, для крещения басурманства. Как окрещен будет последний казанский царь Едигер Мухаммед, внук последнего золотоордынского хана Ахмета.

Приводят Едигера с несколькими татарами

Едигер (кланяется царю Ивану). Великий белый царь! Изъявил желание креститься.

Иван. Ничто так не радует православных царей, как неверных в веру обращати, ежели и не восхотят. Дабы вся вселенная наполнилась православием.

Митрополит Антоний. Царь Едигер принял крещение и наречен Симеоном.

Иван (обнимает Симеона-Едигера). Новый брат у меня отныне, царевич Симеон Бекбулатович Касимовский! От Бога нашего дан нам великий обряд крещения. Всякий раз не могу без слез его видеть! (Утирает слезы.) Точно еще при жизни принимает Бог с человека его душу.

Крик. Посрамителю басурман царю Ивану Васильевичу Всея Руси слава!

Крики. Слава! Слава!

Иван (торжественно). С помощью Божеской воли мы, православные, оборонили Москву от супостата. Москве отныне именоваться богохранимым преименитым царствующим градом, Третьим Римом, благочестием цветущим. Войскам-оборонителям двинуться торжественным ходом!

Звучит музыка и громкие звуки набата

Царевич Федор. Батюшка, люблю военную музыку. Славно как!

Иван. И я люблю военную музыку православную. Татар зурна издает бесовский звук. В русском же войске много трубачей. Ежели они по отеческому обычаю станут дуть в свои трубы, вместе загудят, то можно услышать тогда некоторое удивительное и малоожидаемое созвучие.

Музыка. Идут войска

Мальчик (восторженно). Оружия сколько всякого в войске! Что то за оружие, дедушка?

Седой. Оружие колющее и режущее, и огненное.

Мальчик (восторженно). Пушки идут!

Седой. То пушки на вертлюгах. Ранее на волочках везли, а ныне, гляди, на телегах. А то везут огненные мортиры, которые вверх стреляют, и гаубицы. А те длинноствольные ушаты на станках, лафетах, а те – «сороки» многоствольны. «Сороки» называют, что быстро гутарят, сиречь бьют.

Первый из толпы (восторженно). «Сорока» – она дробью бьет!

Седой. «Сорока» заряжается множеством пуль. Пули – ядра с гусиное яйцо.

Второй из толпы (восторженно). Велики пушки идут!

Седой. Тяжелы пушки для обстрелу большими ядрами в колено человеку и в пояс.

Немецкий посол. Ни у одного государя не видел таких больших орудий.

Английский посол. Ни один христианский царь не имеет столько пушек, такого запаса военных снарядов. В Оружейной палате хранится огромное количество. Русский царь снабдил пушками все построенные крепости.

Польский посол. То-то Европа, панове, так богато вооружает тирана. Казань город велик, а уж на половину Москвы-то заселят. Из камней мечетей строят там православные храмы. Не случилось бы то с Европой!

Музыка. Идут войска с развернутыми знаменами

Мальчик (восторженно). Знамен-то сколько! Что то за знамена, дедушка?

Седой. Знамя это, лазоревое, опушка – тафта, алая – то дворянское ополчение. Знамя пестрое, в середках клинцы: два белых да два лазоревых. Опушка – тафта алая – то московские стрельцы. Знамя желто, на нем выбит зверь – гриф. То стременные стрельцы. Знамя черно, на нем выбит золотой орел одноглав – то казаки. Знамя лазорево, на нем солнце да луна золотом и серебром – новосъезжие, из литвинов, немцев да прочих наемных иноземцев. Знамя зеленое, а опушка желтая – новокрещеные из служивых татар. Мордва, чуваши, черемисы. Знамя – тафта черная, на нем кресты и хоругви. Государев полк!

Царь Иван. Народ православный, велико наше торжество над посрамленным врагом! По случаю победного торжества освободить на волю на Москве воров, кроме самых великих убийственных дел. Малюта, тем займешься.

Малюта. Исполним, государь. Государь, получена весть: князь Михайло Воротынский в дороге на Белоозеро помер.

Иван. Собачья смерть ему и кошачья могила! Всякая измена карается от Бога. Все от Бога. И сия победа дана от Бога. Объяви народу гулянья, пиры и медвежьи представленья за счет казны.

Малюта. Народ, по милости царской будет всеобщее угощение. Бочки на выкат, пиво да водка, да квас, да мед. Также мясна да рыбна пища и прочее. Также медвежьи потехи.

Крики. Слава государю! Отец наш, государь-батюшка!

Малюта. Государь, головщик хора хочет тебе новую песню показать после походского стояния против супостата.

Подходит головщик, кланяется

Иван. Показывай, головщик.

Головщик. Государь-батюшка, по случаю великого победного торжества сложена моя песня про твои славны дела.

Иван. Люблю слушать песни о славных событиях моего царства. Также про иные славные деяния. Я и сам написал стихари, сочинил к ним музыку в честь праведного митрополита московского Петра, перенесшего свой стол из Владимира в Москву. Также в честь Сретения иконы Владимирской Божьей Матери, защитницы Руси от врагов. В такой музыке мажорные радужные нотации должны иметь свой звук на напряженных тугих минорных.

Головщик. Государь-батюшка, знаючи твое познание и умение в истинно музыкальном деле, старался стихари писать, как ты научаешь. Старался, чтоб скоморошьих грехов не было.

Иван. И скоморошьи песни люблю. Сложены коротким стихом, и петь их надобно на живой веселый мотив. Прославляющие же стихари, аки евангельские, надобно строгие и медленные, образы широты поднебесной, куда идут апостолы и смятенные души жен-мироносиц. У латын и лютеров то юбеляцией именуется. Jubilatio, сиречь ликование, музыка ликующая. У греческого пения заключный тон не отпевается. Покажь-ка ноты, головщик.

Головщик. Вот, государь-батюшка, стихари, положенные на крючковые ноты.

Иван (смотрит в ноты). Где тут высота звука?

Головщик. Вот, государь, в киновари намечена высота звука.

Иван. Делали ли распевы на гласы?

Головщик. Делали, государь.

Иван. Покажи песню.

Головщик. Слушаюсь, государь-батюшка. (Торжественно.) Песня о славном царе-соколе!

Запевала (поет звонким голосом). Поутру то было, по зореньке, на восходе красного солнышка, не ясен сокол по горам летал, не белый кречет перепархивал.

Хор. Здравствуй, батюшка, православный царь, со своим славным городом со Серпуховом!

Иван. Головщик, не так у тебя хор поет. Надо: низ и верх должны вступать вместе с момента на захват, как подголосные песни. Изрядное осьмоголосье сладкоголосящее для распева. Дай-ка я стану. (Становится перед хором.) Почали! (Дирижирует и поет с хором.) Здравствуй, батюшка православный царь со своим славным городом со Серпуховом.

Головщик (умиленно). Государь-батюшка, сладкослышанное пение! И корелы лучше-то не споют, корелы-то поют сладко!

Иван. Люблю петь. И дед мой Иван Третий любил. В хоре придворных дед пел. Еще споем. (Дирижирует и поет.) Здравствуй, батюшка православный царь со своим славным городом со Серпуховом.

Крики. Слава государю!

Малюта. Государь великий, от простого народа подарок хочет тебе принести крестьянин кабальный Якуш Ярмаков.

Якуш Ярмаков (подходит и низко кланяется). Царь-батюшка, государь православный, хочу подарить тебе от сердца лапти и луковку – убогий свой подарок.

Иван (берет лапти и луковку, растроганно). Приемлю с благодарностью лапти и луковку. Дети мои, народ православный! Лишь среди вас, простецов, я, царь, отдыхаю душой. Ныне пируйте и веселитесь по случаю великого торжества.

Вбегают скоморохи

Скоморох (весело). Начинается комедь, чтоб народу не шуметь! Русский народ будем сверху пороть! (Смех.)

Первый. То главный комедчик кричит. (Смеется.)

Скоморох (весело). Народ православный, ныне поглядите на всякое! Есть у нас чудесные и зеленые черти! И люди, жгущие себя на костре! (Смех.) Ложки, игрушки, прялки, хлопушки! Чего тут нет! (Ревет труба, стучит бубен, поет флейта, гудит барабан, говор, возгласы, песни, весело играет музыка.)

Итальянский посол. Господа, это напоминает мне наш итальянский карнавал. Таким же образом отправляется карнавал. Тем только отличается, что в Италии день и ночь в то время ходит дозором конная и пешая стража, а в Москве нередко сама стража упивается вином и вместе с народом своеволит.

Польский посол. В Московии среди разгула самые разные игры часто переходят в страшные кулачные бои. Не стряслось бы и ныне подобное.

Скоморох (показывает куклы). То греческая девка Венерка! В старину она богиней была, а ныне на украшение! Черт, обшитый черной овчиной, ксендз в черной рясе с широкими рукавами. Рот, нос, глаза и уши красные. (Смех.) Смерть – скелет с косой. Пузата кукла с гуслями. Вот купец, вот казак.

Второй из народа (со смехом). То бумажная комедь. Куклы вырезаны из сахарной бумаги на ниточках. Люблю бумажную комедь!

Скоморох (весело). Слон персидский, а на нем человек сидит, он много бед натворил, сухарей потопил, на крестцах будки с гнилым сухарем, с прокислой кутьей. (Смех.) Вот, мол, и лекарь, старый аптекарь, он старых баб на молодых переделывает, у кого живот болит, приходи к нему лечиться, он новые зубы вставляет, старые вон выбивает, чири вырезает, болячки вставляет. (Смех.)

Итальянский посол. Таких паяцев называют в Московии скоморохи. Не от итальянского ли скоморучча? Скомора, шпион, вор, разбойник.

Польский посол. Церковь борется с ними, называя дело их бесовским, но царь их любит и защищает всячески.

Скоморох (весело). Вот богатырь, также немец-великан Али-Гасан. Вот здесь, при полном мраке, быть назначено злой драке. Спрячьтесь к месту и смотрите! Примечайте, не дремлите! Кто задремлет – пятачок. (Смех.) Поп служит молебен, закатывается под пьяную песню. (Поет, приплясывая.) Затопила млада печку, сама по воду пошла. По воду, по воду на матушку на реку. Уж как первая беда – расплескалася вода. А вторая-то беда – подвернулся каблучок, подвернулся каблучок, и упала на бочок. (Народ смеется, приплясывает и подпевает, пьет вино.)

Первый (хмельно). Главный комедчик, далее показывай комедь!

Скоморох. Овцы златороги, быки безроги в саду разгуливают. В тюрьме сидит нищий с сумой. Русалки танцуют. Музыка.

Царевич Иван. Батюшка, русалки в Страстной четверг до Троицы живут в водах, на берег выходят поиграть. С Троицева дня до Петрова поста живут на земле в лесах. Так ли?

Царевич Федор. Батюшка, правда, в трущобах на деревьях – любимое пребывание душ по смерти?

Иван. Сыны мои, мальчики, души злых превращаются в страшные безобразные оборотни, пугают и делают зло людям. А русалки тому противятся. И для того до поста Петрова сидят на деревьях. После поста Петрова русалки падают.

Малюта. Государь, юрод не оборотень ли? Гляди, что юрод делает проклятый! Возле Фроловской церкви на корточки сел. Послать оберегальщиков побить его, да в кутузку.

Первый из народа. Гляди, Вася Блаженный возле церкви срам делает!

Второй. Вася, ты чего срам творишь при царе и народе?

Василий Блаженный. Душу свободную имея, не срамлялся человек сраму, ибо чрево у него свое потребное. И перед народом проход твори. И перед царем проход твори.

Малюта (гневно). Вот велю тебя побить, юрода поганого! Что перед царем срам творишь.

Василий Блаженный. От мирских вождей страха не имею. От пленных уз и темниц и раны великие огня.

Иван. Отчего ж ты так храбр, юрод?

Василий Блаженный. Доспех на мне нерушимый, царь. (Хлопает по голому телу.) Надел я на себя белые ризы нетленной жизни.

Скоморох (насмешливо). Государь великий, юрод в тех белых ризах со бродячими псами спит, однако псы от него отбежали – воняет слишком. (Затыкает нос. Смеется. Вокруг смеются.)

Василий Блаженный. То истина. Ежели я снизошел до псов, то псы снизошли до меня.

Скоморох (сердито). Проклятый юрод. Государь милостивый, позволь, я на него смердячего медведя напущу?

Иван. Пускай, скоморох, медведя. Хай полакомится.

Скоморох. Сергач, пускай медведя! (Слышны медвежий рев и крики народа.)

Первый. Страшно-то как, зубастый да клыкастый! По частям раздирает!

Польский посол. Панове, начинаются кровавые дела московитов. Пора уходить от зрелища не для европейского глаза. (Рычание звериное не смолкает. Слышно тихое урчание.)

Первый из народа. Глядите, медведь юрода не взял! Облизал лишь руки да лицо, да пошел прочь.

Второй из народа. Медведь животное честное. Не ворожит, не обманывает простой народ.

Третий. Медведь имеет особую силу. Ежели попляшет перед порогом, то незачем опасаться пожара и других несчастий. Ежели что болит, то прикоснуться надобно. У кого голова болит – к голове медведя, у кого нога – к ноге медведя.

Четвертый. Он тебе прикоснется! То юрода облизал, а тебя он на куски.

Третий. И меня медведь не тронет! Медведь произошел от простого мужика. Однажды вздумал мужик напугать старичка, а старичок-то оказался Богом и покарал обидчика. Ты меня напугал, а вот за то ты будешь такой, что тебя будут люди бояться. Ты будешь реветь, а чтоб люди знали, что ты из человека, ноги твои будут как человеческие руки.

Первый. Глядите, что юрод-то! Юрод прочь уходит.

Второй. Вася, куда уходишь от нас?

Василий Блаженный. Иду владимирску клюкву искать. А с вами, холопами, быть не хочу.

Иван. Скажи, мудрец голый, что есть правда?

Василий Блаженный. Правда есть Христос. И не хотящим вам того, аз приемлю и! (Уходит.)

Иван (крестится). Сохрани и спаси нас, Господи! На том месте, где Василий Блаженный проход сделал, повелеваю поставить, заместо деревянного, у Смоленских ворот храм каменный. Объявить, бирючи, о том всенародно.

Бирюч Сафоний (торжественно). Благоверный и христолюбивый царь и великий государь Иван Васильевич Всея Руси самодержец повелел поставить храм Покрова каменный с пределы о победе, что Бог покорил Руси басурманский рог.

Крики. Слава государю, многие лета!

Иван. Дети мои, народ православный! Веселитесь и пируйте далее о делах победных.

Крики. Любо, любо!

Скоморох (весело). Починаем медвежьи потехи!

Мужик. Хороши медвежьи потехи! Когда медведи-плясуны в селение к нам приезжают, и старики, и мальчишки, и женщины с грудными младенцами сбегаются, оставив второпях хаты незаперты. Один другого давит, садятся поближе. Небольшое селение, а народу сбегается страшная уйма! Будто из земли люди выползают, подобно муравьям. Кажется, ежели б шапки посрывали и чуприны посрезали, то не заметят. (Смех. Появляются медведи.)

Мальчик (весело). Сергач, медвежий подводчик, покажи комедь медвежью.

Сергач. Ну-ка, мишенька, покажи-ка государю нашему да народу всему православному, как красная девица белится, румянится, в зеркальце смотрит, прихорашивается.

Первый (смеется). Глядите, мишка садится на землю, трет себе одной лапой морду, а другой вертит перед рылом кукиш! (Смех.)

Сергач. А как бабушка Ерофеевна блины на масляничную ночь собирала? Блины не пекла, а только сослепу руку сожгла да от дров угорела.

Второй. Глядите, мишка лижет себе лапу, мотает головой, охает. (Смех.)

Сергач. А ну-ка, Михайло Иванович, представьте, как поп Мартын к заутреней не спеша идет, на костыль опирается, тихо вперед передвигается, и как поп Мартын от заутренней домой гонит, а попадья его не догонит. (Смех.) И как старый Терентий из избы в сени пробирается, к молодой снохе подбирается. (Смех.)

Третий. Гляди, Михайло Иванович семенит и путает ногами. (Смех.)

Сергач. А как боярыня с баб в корзину яйца собирает? Складывает, а боярин все на бабью работу посматривает. Не чисто ль-де лен прядут? Умиляется, знать, до напряженного льна и до прядух добирается. (Смех.)

Первый. Гляди, Михайло Иванович ходит кругом и теребит сергача за гашник. (Смех. Народ бросает деньги.)

Умной-Колычев. Возьми, сергач, от государя пятьдесят рублев в утеху. Государь велит, чтоб и далее веселил добро народ.

Сергач. Поклонись, Михайло Иванович, государю Ивану Васильевичу. Теперь, государь, скоморошья потеха: как холопы из господ жир вытряхают. (Смех.) Афонька новый и боярин голый. Боярин так хозяйствует, что в поле колос от колоса не слыхал человеческого голоса. (Смех.) Копна от копны три дня езды. (Смех.)

Скоморох. Государь милостивый, показавши вельмож, дозволь нам поиграти в царя?

Иван. В которого царя?

Скоморох. В польского Жигмонта.

Иван. В Жигмонта дозволяю.

Скоморох. Представление начинается! (Входят скоморохи, одетые в бумажные доспехи.) Се, государь, польские жолнеры. Ишь, как идут, горды паны-гусары! Знамена – тряпки, барабаны – лукошки, ружья – дранницы. (Смех.) Сидит царь Жигмонт на троне. (Садится на принесенный чурбан.) Вокруг него придворные на соломоне. (Смех.) Сиречь на соломе. Позвать ко мне Маршалку!

Второй скоморох. О, царь-король Жигмонт, зачем меня призываешь и что творить повелеваешь?

Третий скоморох. И, не дождавшись навету, поворачивается задом и производит нескромный звук. (Хохот.)

Польский посол (сердито). О, холера ясная, лайдаки пся крев! Свиньи российские!

Первый (хохоча). То он нажимает телячьи пузыри, которые у него подвязаны под мышкой.

Второй скоморох. А ну тебя за то! (Бьет Маршалку.)

Третий скоморох. Придворные, бросьтесь на Маршалку и задайте ему трепку.

Скоморох-король. Я, царь-король Жигмонт, повелеваю убить до четырнадцати тысяч младенцев!

Второй скоморох. И тебе достанется! (Бьет скомороха-короля.)

Третий скоморох. Заодно задаю трепку и царю-королю! Потом царя уносит в пекло черт. (Скоморох, одетый чертом, волочит скомороха-короля.)

Крики. Бей его! Бей ляхову Литву! Бей всех ненаших! Бей! (Слышны шум, крики и топот.)

Малюта (сердито). Что там за дурачество стряслось?

Стрелец-оберегальщик (вбегает с разбитым в кровь лицом). Какой-то ходит в городе, уродует. Возле Каменного моста перехожего убил.

Вбегает огромный детина с огромной дубиной

Стрелец-оберегальщик. Вот оно, гонится!

Малюта. Берите его!

Детина пьяный. Меня? Да я всю Москву прошел, по себе борцов не нашел! Борцов, удалых молодцов. (Смеется.) Борцов не случилося, молодцов не годилося. (Размахивает дубиной. Бьет кого-то в толпе. Тот падает.) Первая пошибочка, вторая пошибочка, почну третью пошибочку. (Смеется. Размахивает дубиной. Крики. Медвежий рев.)

Скоморох (кричит). Ермолка, медведей уводи, медведей зашибут!

Польский посол. Как московские холопы развеселятся, то самое время, панове, уходить.

Послы уходят

Царь Иван. Волоките дурака ко мне! (Оберегальщики волокут детину.) Ты зачем убил перехожего? Тебе самому да ведь также смерть приде.

Детина (падает перед царем на колени). Ой-ты, еси царь-государь Иван Васильич, принес тебе свою винную голову. Уж мочь-силу, государь, имею. По пирам люблю ходить, буйствовать. (Смеется.) Сел за дубовый стол в большой угол, попихнул правой рукой и правой ногой, – все гости в правый угол, попихнул левой рукой и левой ногой, – все гости в левый угол. Попихнул обеими – все гости в сенях. (Смеется.)

Иван. Люблю русское раздолье! Пустите его. (Детину отпускают.)

Седой. Пойдем, малец. Ведь ты, мальчик, еще мал. А народ здесь пьет и шумит. (Слышны шум и драка.)

Пьяный. На прошлой ярмарке меня два брата били. Все побили-переранили. Мне они не кажись! Я одного братца на руку возьму, да другого на руку другую возьму. Я братанов вместе схлестну, – у них кости расхлебаются и все суставы рассыплются. (Бросается в драку.)

Второй пьяный(с окровавленным лицом). И я со многими бранился, а с иными дрался! Того не помню всего. (Смеется. Шум драки.)

Слышны крики. Бери его на левый вороток, поднимай на правый носок, дергай рукой с плеча, дергай ногой с гузна! Поперек хребта его!

Первый (держась за глаз). Ой, глаз выкололи!

Второй (хромая на ногу). Ногу выломали!

Третий. Ишь ты, черт, ревет, окарача! (Ползает, бьет дубиной вокруг себя.)

Стрелец-оберегальщик (пьяный). Тотчас всех смутьянов-буянов возьмем в объезжую за дела неприличные! (Падает.)

Поп. Как такое творить при священных особах, при государе! Караульщики, сюда! Ты, грешник, уймись, не то брошу тебя о землю, то кожа лопнет, от шеи до гузна. (Дерется.)

Пьяный (поет). Эх, ели до икоты, пили до перхоти, пели до надсады, плясали до упады. (Смеется. Танцует.)

Иван (смеется). Милые мои, признаюсь, грешник, люблю русскую лихую драку. При игрищах и потехах потешный бой – потеха исконно русская. Признаю свое неблагочестие. Но притом мыслю, что игрищами и потехами я хочу добиться любви среди простого народа, сходя к его немощи. Дабы нас, своих государей, признали, а не их, вельмож-изменников. Выкатить еще бочки с пивом да и вино! Хай веселится натура русская!

Крики. Слава государю! Слава!

Выкатывают бочки. Народ пьет, веселится, дерется. Иван со свитой уходит

Занавес

Конец четвертого действия

Действие пятое

Сцена 50

Золотая палата Кремля. Царь Иван сидит на троне. Рядом с ним царевичи Иван и Федор, Малюта, Борис Годунов

Борис Годунов (докладывает, глядя в бумаги). Государь, для пожарного строительства в Москве площади сгоревших храмов ныне выровнены, а где надо, домы сломлены. Сломка за счет хозяев вольнонаемными работными людьми. Ров обложен тесаным камнем. Общая стоимость тридцать пять тысяч рублев.

Иван. Который ров?

Борис Годунов. Ров, который отделяет площадь Пожар от спуска к реке. И в другой части на рву положена водосточная канава. (Подает бумаги.) А в городе Москве старые храмы надобно починить и новые поставить.

Иван (смотрит бумаги). Ради того, чтобы новые ставить, старые алтари разбирать, надо ли старые хоромы да храмы ломать?

Борис Годунов. Государь, ломаем лишь то, что в полную негодность пришло али что неугодно складено. Слом домов очищает местность для другого. В Москве, помимо выложенного камнем рва, около Кремля гостиный двор обнесен каменной стеной. Каменные стены вместо деревянных делаются в городах Нижнем Новгороде, Коломне, Туле, Саранске. В Нижнем Новгороде, кроме стен, строятся улицы, площади и ряды. Строятся пригороды псковские, также стены, улицы и площади в городах Изборске, Опочке, Выбор, Вороноч, Бельев остров, Гдов, во Владимире. Для того потребно нам из казны сто тысяч рублев.

Иван (смотрит в бумаги). При постройке ветхих церквей особо глядеть, чтоб церковные заповеди не порушить.

Борис Годунов. То глядим.

Иван. Каковы еще дела?

Щелкалов. Челобитные жалобницы во множестве, государь.

Иван (смотрит жалобницы, читает). Бьет челом сирота твоя, государева… Иноземец, литвин, торговый человек полочанин Кондратушка… Бьет челом, раба твоя Катька Соколова… Бьет челом и плачется сирота ваша Анфимия… Бьет челом богомолица в отчине твоей села Лескова… Бьют челом холопы твои государевы князья Иван, сын Великоперского Сеньки… Великому государю бьет челом холоп твой Алешка, князь Юрьев… Щелкалов, надобно указать, чтоб в жалобницах в титловом заглавии писали обязательно среди прочего слово «милостивый». «Милостивый государь царь Иван Васильевич, покажи милость». Без слова «милостивый» жалобницы не принимать!

Щелкалов. Так укажем, государь милостивый.

Иван. Указать в уложении по укреплению власти: Божьего помазника, монарха писать и называть его милостивый. По слову «государь» также указать надобно. Государь пишут всякому: воеводе, наместнику, купцу, приказным, дворянину обычному. Велеть надобно, чтоб слово «государь» в государстве потреблялось лишь в обращении к царю и к царице. Также к наследникам и к митрополиту.

Щелкалов. Укажем, государь милостивый.

Иван. Все те челобитные ты, Щелкалов, посмотри, про особые мне доложи. (Отдает Щелкалову бумаги.)

Царевич Иван. Батюшка, имею я челобитную для передачи тебе.

Иван. От кого же та челобитная, Иван-сын?

Царевич Иван. От ученого старца Максима Грека. Ездил я к нему в Отроч. Тяжело там ему столько лет в заточении. Уж двадцать два года в оковах.

Иван. Не я его туда заточил! Священный собор заточил еще прежде, при прежнем митрополите Макарии.

Царевич Иван. Заслуги его перед русской словесностью велики, батюшка, да перед православием.

Иван. То мне ведомо, Иван-сын.

Царевич Иван. Батюшка, ученый старец назад к себе, в Грецию, на Афон, просится. Пустить бы его за заслуги по старости годов.

Иван. Как мыслишь, Малюта?

Малюта. Государь милостивый, нельзя старца Максима Грека назад пускать. Он и ныне там иное еретично пишет. Имеется у меня, государь милостивый, жалобница на него от старцев Отрочева монастыря.

Царевич Иван. Батюшка, ученый старец ошибался не с умыслом, по забывчивости, али по скорби. Иной раз и от излишнего винопития. Однако после соблазнов тяжело каялся. За ученого старца хлопочет троицкий игумен.

Иван. Пусть потерпит. Может, со временем переведем его в Троицкую лавру. Я чую, собака Курбский с ним шибко общался. Собака Курбский впал в гордыню и представил себе, что он шибко ученый муж. Прибыло ли от него что новое, от Курбского?

Малюта. Государь милостивый, некий собачий лай прибыл. Я его велел твоему государеву чтецу Сафонию отдать.

Иван. Позвать Сафония, хай покажет.

Малюта. Слушаюсь, государь милостивый. (Посылает слугу.) Как изменник Курбский сбежал, то за рубежом особо много нечисто про тебя, государя великого, имелось чего сказано, да про Россию. Шпигуны мне немецкие листы прислали. Хай немецкий толмач прочтет.

Толмач (берет листы, читает). Летучие листы. Жесточайший, ужасный…

Иван (сердито). Так про меня, государя русского, сказано, будто про варвара. Где сделаны эти листы?

Толмач. Государь милостивый, один листок из Регенсбурга, другой из Лейпцига, третий из Праги.

Иван (сердито). Годунов, указать надобно немецкому послу. Немецкий брат мой, дружеский император Максимилиан Второй, скорбит о наших жестокостях. А разве без жестокости испанский король Филипп Католицкий очистил страну от лживого учения? И у французского короля в его королевстве несколько тысяч перебито вместе с грудными младенцами, о том уж немало говорим. Мы стремимся к миру с Германией. Стремимся к договору, чтоб немецким купцам дать право ездить через Москву в Индию и Китай, а русским – взамен через Любек на Антверпен в Копенгон, и далее в Англию, Францию, Испанию. Однако, ежели в немецких летучих листах нас, русских, и меня, царя русского, жесточайшим страшилищем изображать будут, то дружеского договора не сделаем. И никакой русской торговли воском не будет.

Малюта. То, государь мой милостивый, козни изменника Курбского. Он в Европе про тебя и Россию клеветать тщится.

Входят Сафоний и Афанасий Пушкин, подьячий

Иван. Сафоний, что ныне прислал собака Курбский?

Сафоний (глядя в бумаги). Книга «Цицерон – опера умная» – так писано.

Иван. Дай-ка сюда. Цицерон – опера уния, сиречь собрание сочинений Цицерона.

Сафоний. Государь милостивый, я чтец православный, в тех делах языческих не учен. Потому взял в помощь Пушкина, брата знаменщика Семена Пушкина.

Иван. Не одним лишь православием мудрость жива. Требование мудрости – множество разума. Издавна у нас чтец меньше пятидесяти лет не бывает, будто кто моложе, тот не мудр. Однако та мудрость не по старости дается. Мудрость дело духовное.

Царевич Федор. Батюшка, что есть то дело духовное?

Иван. То есть, мальчик Федор-сын, что милосердному и мудрому уготовлен рай, тому, кто истинно мудр, со христианским смирением, а не так, как собака Курбский. Курбский, подобно невежде попу Селиверсту, ныне в преисподнюю сгинувший, кичится своей мнимой мудростью и ученостью. Надобно отличать мнимых книголюбов, которые запирают книги в коробы и лари. А побежал он с отечества, собака, то все книги бросил. Сафоний, сделан ли реестр-книгопись тех книг, что Курбским брошены?

Сафоний. Государь, реестр делают, однако книг множество. Иные уж присланы. (Берет бумаги, читает.) Реестр посылаю до вашей милости, перепись богослужебных книг: Евангелие, апостолы, прологи, минеи, да книги от слова Козьмы, да новопоявившаяся ересь, да послания Фотия патриарха князя Борису болгарскому, да пророчества Набатея, да царства, да Иисус, да логика, да Дионисий Ареопаг, да Аристотель, Врата поучения Аристотеля греческому царю Александру Македонскому.

Иван. Все собака Курбский в игре с отечеством бросил. Помню, поведал мне мудрый старец Максим Грек, что царь Константин незадолго до падения Царьграда отправил в Венецию корабль с библиотеками. После захвата Константинополя бежал с книгами патриарха Алексей. Но не все книги сумел взять. Те, что остались, Магомед велел перевести для себя на турецкий. Даже варвар книги более почитал, чем сей мнимый книголюб собака Курбский.

Царевич Иван. Батюшка, какие книги особо почитать?

Иван. Для учения на первое место грамматика. Вслед логика, она же учит с доводом распознать правду от кривды. Чти книги святого Иова или послания святого апостола Павла. Аще посмыслить уметь риторику, что есть красномовность. А особо чти книги Соломоновы. Для изучения музыки премножество стихов и песни святых по всей Библии найдешь. Уметь надобно арифметику. Еще вкратце считать учить. В-четвертых, книги Моисеевы чти. Имеючи перед очима науки геометрию, или, по-русски сказано, землемерие, чти книги Иисуса Навина, библейского правителя евреям. Ежели астрономию, али звездочетие, сотворение солнца и месяца, то найдешь в Иисусе Навине. Яко стояло солнце на едином месте целый день. По Библии закон и права – лекарства душевные и телесные. О делах военных и богатырских – книги Судей али книги Маковеев. Свидеть ты хочешь много тысяч лет летописей, чти книгу Паралипоменон. Ключ разумения – читати книги. О зверях, птицах, гадах, рыбах, деревах, камениях и разных водах, которые в море, в реках, в студнях найдутся. И уважать их натуру надобно.

Малюта. Государь милостивый, записать надобно все, что говоришь, для посрамления западных магистров философии, а также их потаковников, как изменник Курбский. Ты, государь – великий философ!

Иван. Я изучал философию, однако по смирению не считаю себя, наподобие гордеца Курбского, хорошим знатоком сей науки. И не люблю, когда, думая почтить и польстить, называют меня философом. А Курбский в Литве ныне что поделывает?

Малюта. Государь милостивый, от шпигов наших известие, что Курбский записался в Краковский университет науки учить.

Иван. Малюта, которые науки?

Малюта (заглядывает в бумаги, с трудом читает). Записался учить физику… Тут слово непонятное… Титку аристотелеву.

Иван. Этику аристотелеву. Эх, Малюта, грамотей ты. Я немало изучал Аристотеля. От него многие начала. Аристотель особо назвал, сиречь важнейшими, грамматику, гимнастику, музыку, рисование. И все ж из древних философов я отдаю первенство возвышенному Платону, также Сократу. И не так люблю Аристотеля, на котором держится латинская схоластика. Особому же осуждению предати надлежит неразумное приложение диалектики. Я люблю и уважаю очищенную от дьявольских умозрений философию. Как ученик Евангелия, я требую, чтобы философия была служительницей евангельских истин. Давно мечту имею по удачному исходу ливонского умысла сделать в Москве университет не хуже, чем в Кракове али в Бранденбурге. А учить там, исходя из Евангелия. Аристотеля ли, Платона ли, Цицеронову ли риторику. Чул я, в Краковском университете учение писем Цицерона. То, видать, собака Курбский мне пишет, подражая Цицерону. Зачти-ка, Пушкин, что та собака пишет из Цицерона.

Пушкин (читает). Великий князь московский, посылаю тебе, как обещал в прошлом послании, вторую главу, выписанную мною и переведенную мной из книги премудрого Цицерона, известнейшего римского советника, жившего еще в те времена, когда римляне владели всей вселенной. А писал он, отвечая недругам своим, которые упрекали его как изгнанника и изменника, подобно тому как твое величество, не в силах сдержать ярости своего преследования, стреляет в нас, убогих, издалека огненными стрелами угроз своих понапрасно и попусту.

Иван (встает с трона, ходит нервно). Собака. (Яростно.) Что ж ты, собака, совершив такое злодеяние, пишешь и жалуешься! Чему подобен твой совет, смердящий хуже кала!

Сафоний. Писать сие, государь, сноски?

Иван. Пиши, Сафоний, мои сноски. Ты ж, Пушкин, читай.

Пушкин (читает). Против Клавдия, который незаслуженно изгнался царем из города, все глупцы неиствуют, а я тебя истинными словами представляю не глупым, как часто бывает, и не злым, как постоянно, но невоздержанным безумцем. Разум мудрого словно стена ограждает, и величие мысли терпимостью ко всему человеческому, презрением к счастию и всяким добродетелям. Может ли быть побежден и низложен тот, кого нельзя изгнать из города? Ибо что такое город? Всякий ли сонм злых человеков, ненавистников, всякая ли толпа воров и бродяг, собравшихся в одно место? Видать, спорить будешь, ибо не существует город в то время, когда законы в нем бессильны, когда судьи бесправны, когда обычаи отцом забыты, когда коль скоро вельможа, изгнанный мечом, не существует, не существует имени Сената. Это сборище разбойников. Благодаря тебе, своему вождю, разбойники бесчинствуют на площадях и дошли теперь до звероподобия твоей жестокости.

Иван (яростно). Лживый изменник, я отвечу мечом и пером! Лживый изменный вельможа, побуждает меня всякий раз браться за перо, чтоб не одним лишь мечом вразумлять строптивых подданных. (Нервно ходит.) Фарисей лживый, чужое берет. Как стоял мой дед Иван Третий на Угре против татар, и кончилось после того стояния татарское иго, архиепископ россиян писал моему деду. Из того послания поп-невежда Селивестр брал чужое. Так и Курбский чужое берет. А сам ли берет и пишет? За него Достоевский пишет. (Нервно ходит.) Федор Достоевский, секретарь Курбского, шляхтич ученый. Малюта, через шпиков надо бы переманить того ученого шляхтича Федора Достоевского на Москву. То поглядим, что собака Курбский будет писать и где денется его ученость.

Малюта. Исполню, государь милостивый.

Иван. Напиши, платим хорошо. Пененза[20]. Нам, милые мои, ученая шляхта, знающая латынь, потребна. А то был я в Спасском монастыре, книг там добрых немало, а чего только не пишут. Книга латинская – сочинение по официалу, толкование так прочли: латинские слова алфавита. Абецало. Другого латинского философа сочинение без перевода, записана книга трактатус дефактус эт игнорансия. Не все равно ли такое невежество показывать, непонимание латыни?

Царевич Иван. Батюшка, мы народ православный, а прежде прочего потребно от книги православие.

Иван. Против того ничего не скажу, Иван-сын. Оттого так пекусь о печатании православных книг прежде прочего. Годунов, я велел печатнику Федорову тут быть.

Годунов. Скоро будет, государь. За ним послано.

Иван. Милые мои. Прежде прочего православие. Однако помнить надобно про латинскую нашу связь, связь России с Римом. Ибо Москва есть Третий Рим. Антоний-Римлянин, стоя на камне, был волной перенесен из итальянской Калабрии на Волхов. Прямо о том сказано в Житии преподобного Антония-Римлянина, основателя Антония-Рождественского монастыря, где хранится древняя перепись из Священного Писания.

Царевич Федор. Батюшка, спросить хочу. Ежели случайно будет брошена на землю, разорвана бумага, которая содержит что-либо из Священного Писания, то можно ли ходить по тому месту?

Иван. Федор-сын, мальчик, всякий раз я, отец твой, удивляюсь такому твоему разуму и богомыслию. (Подходит и целует Федора.) Ибо разум истинно чистого простеца также мудр, как разум Эразмуса, голландского философа. Согласно Эразмусу, личный утешитель – философия. В том Эразмус ссылается на парадоксы Цицерона. И многомыслие чистого простеца утешение, однак и загадка. Так что дай мне, мальчик, срок помыслить. Милые мои, что в философии парадокс, то в богословии протиречие. Царская наша воля, данная от Бога, покоится на философии и на богословии. Однако Адам преступил заповеди, оттого принял бесчестье, принял грех. Оттого нет более свободы, а есть принуждение, сиречь царская власть. Изменники же, подобные Курбскому, той власти протиреча, протиречат Богу. И Курбский пишет, протиреча. Про что еще пишет собака Курбский?

Сафоний. Про князя Михайла. Называет его мучеником за веру. Про Воротынского. Будто ты, государь, пролил его победоносную святую кровь мученика.

Иван. То чаровник и изменник Михайло Воротынский мученик за веру? Пиши, Пушкин, победоносной и святой крови в нынешнее время в нашей земле не видно и нам не ведомо. И мучеников за веру у нас нет, особо среди вас, вельмож. Те, кого ты называешь мученики, и их сообщники презрели наш приказ и преступили крестное целование. И не можешь сказать, что теперь мы клевещем, ибо измены их известны всему миру.

Сафоний. Государь, Курбский в послании много хвалится своей храбростью под Казанью.

Иван. Пиши. Что ты хвалишься, раздуваясь от гордости? Ведь и иные, кроме тебя, особо предки наши, отцы и деды были так мудры и храбры, и заботились о деле, что ваша с Воротынским храбрость и смекалка разве что во сне может с их достоинствами сравниться. И шли в бой те храбрые и мудрые люди не по приказанию, а по собственной воле, охваченные бранным пылом. Ежели бы ты был воинственным мужем, то не считал бы свои бранные подвиги, а искал бы новых. Потому ты и перечисляешь свои бранные деяния, что оказался беглецом. Да еще имеешь лицо эфиопское, глаза голубые. Встречал ли ты хоть одного честного человека, у которого голубые глаза? Пушкин, тут чтоб Курбский не принял такое за простую мою грубость, надобно цитату из физиономики и из книги «Тайны тайн». Те книги имеются в библиотеке Чудова монастыря.

Пушкин. Сделаем, как велишь, государь.

Иван (ходит и диктует). Как может цвести дерево, ежели у него высохли корни? Также и здесь. Пока в царстве не будет порядка, откуда взяться военной храбрости? Ты же, все презрев, одной храбростью хвалишься. А на чем храбрость основывается, то для тебя неважно! И выходит, что ты ничтожество. В доме ты изменник, в военных делах ничего не понимаешь, ежели хочешь укрепить храбрость в самовольстве и в межусобных бранях. Пожалуй, над тобой не следует совершать и последнего отпевания, ибо ты – еретик.

Пушкин. Государь милостивый, начало своего послания Курбский взял из Навата-еретика. То мной установлено. Вот, погляди, государь. (Подает бумаги.)

Иван. Добро ты сделал, Пушкин, что нашел. (Просматривает.) Начало своего письма ты написал, размышляя о наватской ереси, думая не о покаянии, а, подобно Навату, о том, что выше человеческой природы. А когда ты про нас пишешь «среди православных и среди пресветлых явившемуся», то оно так и есть. Как в прошлом, так и сейчас веруем верой истинной в истиного и живого Бога. А что до слов, «супротивным, разумеющий совесть прокаженную имея», то тут ты по-наватски рассуждаешь. Ты не думаешь об евангельских словах. Разве то совесть прокаженная – держать свое царство в своих руках, а своим рабам не давать господствовать? Это ли против разума – не хотеть быть под властью своих рабов? Сюда, Пушкин, послание о Мономаховом венце. И повествование о смерти царя Гидеона при захвате власти незаконным сыном Авимелехом. Все, чтоб подтвердить злодеяние Курбского. Также и святых отцов и из великих Четьи минеи… Также из Апостола. Годунов, приехали ли печатники?

Годунов. Приехали, государь милостивый. Иван Федоров и Мстиславец. Апостол привезли.

Иван. Немедля смотреть буду. Курбский, возгордившись храбростью, возгордился и книжной своей ученостью. Думает, сбежал с отечества, – так нет более на Руси ученых книжников.

Входят Федоров и Мстиславец. Кланяются

Федоров. Государь, с трепетом привезли тебе первопечатный московский Апостол.

Иван берет Апостол, читает

Федоров. Как ты велел, государь.

Иван. В первопечатном стесняться не пристало. И заголовки роскошные. (Радостно.) Дети мои, царевичи, поглядите, какой подарок сделан нам и всей Руси.

Царевич Иван. Узорные буквы красивы, батюшка!

Царевич Федор. Цветы и плоды красивы, батюшка!

Федоров. Государь, как ты велел. Крупные отделы возглавлены широкой заставкой, полной цветов и плодов, а мелкие части книги – более простыми лентами травяного и цветного орнамента. По душе ли тебе, государь?

Иван. По душе. И подгонка киновари к черному шрифту хороша. И сам шрифт хорош. (Радостно.) Милые мои, отныне имеем на Руси книгопечатание. (Обнимает Федорова и Мстиславца.) Щедро наградить их, да иных, кто с ними работу делал. Повсюду на торжищах указать о начале печатания как о важном государственном деле.

Мстиславец. Государь, зело возрадовались и Богу благодарение воздаем за твою царскую милость.

Иван. Типографию великую делать хочу. Напиши указ, Сафоний: Благоверный царь повелел устроить дом от своей царской казны, дабы печатному делу строиться, и нещадно дал от своих царских сокровищ делателям Николы-Чудотворца гастунского дьяку Ивану Федорову и Петру Тимофееву Мстиславцу для составления печатного дела и для совершения дела их. А первые наши печатные сии святые книги, «Деяния Апостольские» и «Святого Павла послания». Для того устроить особый дом – шанбу, сиречь типографию. В Кремле который дом, тот тесен. Годунов, государеву шанбу перенести из Кремля на Никольскую улицу.

Годунов. Исполним, государь.

Федоров. Надобно, государь, станки и шрифты.

Мстиславец. У нас, государь милостивый, три станка – надобно двенадцать. Надобны словолитцы, наборщики, печатники, батырщики, которые наливали бы краску на печатную форму; олифляники, чтобы разводили краску, рудники, чтоб коптили сажу и делали из нее типографскую краску, резчики – вырезать отливки для литер и формы деревянные для гравюр, знаменщики, сиречь художники, переплетчики…

Федоров. Всего, государь, надобно триста восемьдесят семь рублев, двадцать девять алтын, пять денег.

Иван. Годунов, заплатить из казны. Всем работающим дать хорошие оклады. Славно то. (Листает Апостол.) Сей Апостол первопечатный. Как будешь иные делать, то, сохранив каноническое, старайся перевести на просту мову, удобную для обучения детей.

Федоров. Государь, как быть с иноязычными словами?

Иван. Сколько тех иноязычных слов?

Федоров. Всего четыре. Слово «микелия» от греческого слова «микелон», заменено на торжище; «климаты» – от латинского «clima» – на слово «страна». Слово «крадоводя» – греческое, на слово «прельщает».

Иван. Прельщает – то не вполне удачный перевод. Еще помысли.

Федоров. Русское слово «състав» имеет восемнадцать значений, заменено с греческим «ипостась». Слово «пищаль» – в прежнее время «свирель», ныне «оружие».

Иван (листает Апостол). Вот слово «щегы» – надо бы заменить «кощуны», можно и «колдуны»; во фразе «блюдите, псы, блюдите, злые делатели!» глагол «блюсти» может быть воспринят двояко: в переходном и непереходном значении.

Федоров. Тут, государь, опасаясь ошибок, велел написать, как писано в древности.

Иван. Нет, в Апостоле исправь. Напиши «блюдетеся от псов, блюдетеся от злых делателей». То ныне важно, блюстись от псов, от изменников, таких как Курбский.

Нагой (входит). Государь милостивый, получена важная весть! Седьмого июля сего, 1506 года умер польский король Жигмонт Август.

Иван. То истинно важная весть! (Встает, ходит.) Свершилось событие особой важности. Скончался польский король. С ним прекратилась мужская линия Ягеллонов.

Нагой. Государь, среди претендентов на польский престол – ты сам и твой сын, царевич Федор. Для переговора едет сюда литовский посол Михайла Гарабурда и польский посол Федор Зенкевич-Воропай.

Царевич Федор. Батюшка, не хочу быть в Польше королем. Они, поляки окаянные, богоотступники латинские.

Царевич Иван. Истинно, батюшка, ведь они – католики. Они там, в Западной Руси, латинским ядом отравлены, к нам бы не занесли.

Иван. Сыны мои, мальчики, царевичи Иван и Федор! Против католицизма ныне православное просвещение. Так ли, Федоров?

Федоров. Истинно так, государь! В Западной Руси – Острожская академия, Киево-Могилянская академия, Киевское богоявленское братство – все это защита от католицизма.

Иван. А державное единение славянства – это помысел Божий. Так решим и ливонское дело, и литовское дело. Да не войной, единением решим, единой славянской державой. Все то добро обмыслить надобно. Однако, Нагой, отчего так поздно весть дошла?

Нагой. Удаление польской столицы, государь, неважное состояние дорог, дурная ямская служба, трудность перехода границы в военное время…

Иван. Надобно скоро и умело подготовиться к приезду польско-литовских послов. (Ходит.) Ежели Польша с Литвой присоединятся к Руси, то куды таким изменникам, как Курбский, бежать будет?! Малюта, надо все продумать, чтоб сделалось сие!

Малюта. Будем стараться, государь!

Иван. Руси от державного единения славянства – выгоды великие. А от католицизма внутри единой державы православие защитим, для того имеются у нас книжность православная и ученость. Федоров, прежде прочего ныне нам потребна в Москве азбука, наука ко чтению и разумению письма славянского, кириллицы. В начале книги – слоги, потом – «Отче наш» и «Верую». Диалексис, сиречь речения, простой русский диалект, изложение о православной вере в форме дислогии меж странным зловерным и православным благоверным.

Федоров. Я, государь, в Литве уже издавал книгу, называемую «Евангелие учительское». Выбрано из всех четырех Евангелий и многих Божественных писаний, а предисловие писано литовским гетманом Ходкевичем. Не напишешь ли ты, государь милостивый, предисловие к московскому изданию для защиты? А то, государь, невежественные грамотники, смущенные новизной типографского дела, все обвиняют меня в ереси и волшебстве.

Иван. Напишу, только бы время отыскать. Нагой, да ты, Годунов, да ты, Щелкалов, да все прочие! В приказах готовьте и обмыслите, чтоб переговоры с панами хорошо прошли. (Уходит в сопровождении царевичей.)

Занавес

Сцена 51

Золотая палата Кремля. Царь пытается договориться с послами Литвы и Польши о своем избрании королем. Литва – не против; Польша хочет младшего сына – царевича Федора, а не Ивана. Царь предлагает жениться на сестре Жигмонта Анне Ягеллонке, отправив Анну Васильчикову (пятая жена) в монастырь

Сцена 52

Варшава. Вольный сейм обсуждает избрание нового короля после бегства уже было избранного Генриха Анжуйского назад во Францию. Аристократы против кандидатуры Ивана, мелкие шляхтичи – за. Пламенная речь Курбского против Ивана. Шведы предлагают избрать королевой Анну Ягеллонку. Турки предлагают семиградского князя Стефана Батория, которого и избирают с условием последующей женитьбы на Анне

Сцена 53

Золотая палата Кремля. Царь принимает австрийских послов, но договориться с ними не удается

Сцена 54

Царь принимает и оскорбляет польско-литовских и шведских послов. От ливонских послов требует дани и приказывает их схватить, как подданных Москвы. Решает идти в поход на Ливонию

Сцена 55

Псков. Приказная изба псковского наместника

Иван. План новой беспощадной истребительной войны в Ливонии почнется отсюда, из Пскова. До сего времени дело тянулось вяло, целые годы. Тебя, Мстиславский, я послал сюда наместником, а и при тебе дело покорения этой страны шло очень вяло. Теперь я сам, царь Иван Васильевич, вступаю в Ливонию с таким огромным войском, какого еще не посылал в эту землю. Я, царь Иван Васильевич, приступаю к решительным действиям в Ливонии.

Мстиславский. Так как эта страна отдалась царству шведов, царству поляков, то ты, как московский государь, снова вооружишь против себя и тех и других. Меж тем, государь, мне, как псковскому наместнику, стало известно, что шведы не против мира. Шведский король писал мне… (Берет бумагу.) «Твоему государю мы желаем мира. Идет война, а мы не можем разуметь, за что вы с нами воюете. Если дело в Ревеле, то мы готовы предоставить его императору, и вы тогда у Цезаря промышляйте».

Малюта. То, государь, шведы хотят за наш счет договориться с австрийцами.

Иван. Я не остановлюсь, пока не захвачу Эстляндию и Лифляндию.

Мстиславский. Государь, вступив в Лифляндию, ты столкнешься с войсками Стефана Батория, поддерживающего шведов.

Иван. Кто есть Стефан Баторий? Я – московский государь, с войском, готов действовать против неведомого Батория. Где ныне Баторий?

Малюта. Баторий ныне занят осадой отпавшего от Польши Данцига и не может воспрепятствовать походу твоему, государь, на Лифляндию.

Нагой. Польский король в грамоте своей жалуется, что ты, царь, без объявления войны отбираешь у него ливонские города.

Иван. Я пошлю сему спесивому наглецу особое послание, а на сию грамоту ответить особо. Пиши, Сафоний!

Сафоний. Слушаюсь, государь.

Иван. Тебе, Стефану Баторию, нечего беспокоиться о Ливонии, старой московской вотчине, когда тебя самого взяли с неведомого семиградского воеводства только для занятия польской короны и Литовского Великого княжества.

Нагой. Государь! Продолжить ли переговоры о вечном мире, как прежде установлено было?

Иван. В переговорах о мире ставить требование: выдачу мне Киева, Каневца и Витебска.

Нагой. Государь, и Литва хлопочет о перемирии, хотя бы на полгода. Только бы не трогали ревельских мест.

Иван. Претензии на Ревель отвести решительно. Ревель буду держать своим именем (ходит). Может, переговоры вести не с Баторием, а прямо с Литвой? У Литвы по-прежнему обычно запрашивать и Киев, и Волынь, и Галич, потом великодушно уступить эти земли, а требовать себе Полоцк и Ливонию. Надобно указать им, что мы – великая держава. Некоторые же полуумы побегами в Польшу и Литву роняют честь отечества.

Нагой. Государь милостивый, такие требования невозможны. Ни поляки, ни литовцы не согласятся.

Иван. Отчего же невозможны? Милые мои, помыслите о династии! Литовские Гедиминовичи происходят от полоцких Рогволодовичей. Эти князья были славны великими государями, нашими братьями, по всей вселенной ведомыми, по коленству, родству нам братья. Поэтому корона польская и Великое княжество Литовское – наши вотчины, ибо из этого княжеского рода не осталось никого, а дочь королевская Анна, ставшая женой Батория, государству не помеха (ходит). Те обе сестры, Анна и Катерина, не хотели меня, истинного царя, а пошли за мужиков – семиградского и шведского.

Малюта. Шпигуны доносят, Катерина Ягеллонка приезжала к сестре, а ныне в Вильно. Можно послать летучий отряд для перехвата.

Иван. Пошли отряд, Малюта. Добром не хотят – то силой возьму Ливонию и женщину (ходит).

Мстиславский. Надобно, государь, учитывать не только разрыв со Швецией, но и опасность Турции.

Малюта. Вымыслы. На сей раз, государь милостивый, все благоприятствует тебе, даже крымские татары на твоей стороне и одновременно с твоим нападением на прибалтийские владения Польши произвели набеги на Волынь и Подолию. А они то не могут делать без согласия турок! В самой Литве, государь, нашлись люди, которые готовы вступить в изменнические сношения с Москвой. Государь милостивый, королевский дворянин Станислав Колымет намедни перебежал к нам на службу.

Иван. Хай войдет перебежчик.

Колымет (входит и кланяется). Ясновельможный царь, я, дворянин Станислав Колымет, служил у гетмана Николая Красного Радзивилла. Пан ясновельможный, бардзо тебя доступати! Potrapic… Przyjazd… Obronic… Ясновельможный царь, ехал ненароком… Wyjazda… Ominac… Chodz и bronic… Dobrodzeju… Бороняй от походу… Przyrodzenie… Натура, ясновельможный пан… Chwalic…

Иван. Что говорит, не пойму. Переводи, Пушкин. (Пушкин говорит с перебежчиком по-польски.)

Пушкин. Он говорит, под всею подсолнечной нет такого мудрого государя, как Иван Четвертый, русский царь.

Колымет (радостно кивает). Богато любит покой, pokoj – мир, цвет войска, повыкнуть… в поле живи… навек привыкать… zamoznie. Избавиться суд изломати. Меч обназил. Тебе, ясновельможный царь, уничтожать перед крулем польским!

Иван. То он, видно, про изменника Курбского доносит! Спроси его, Пушкин, что делается в Ливонии? (Пушкин говорит с перебежчиком по-польски.)

Пушкин. Он говорит, в Ливонии междоусобица. Магистр Ливонского ордена враждует с рижским архиепископом, города тянутся к Ганзе, городские вельможи не желают повиноваться ни Ордену, ни архиепископу, литовские и финские жители враждебны немцам. Однако союз с Речью Посполитой все может изменить и укрепить власть.

Малюта. Надобно поспешить, чтоб того не случилось. (Перебежчику.) Иди, ты более не потребен! (Перебежчик уходит.)

Иван. От Литвы и от немцев у нас пошло всякое разорение, грехов ради наших. Простой народ ливонский, теснимый романским духовенством, смотрит на меня как на защитника православия. Надобно большую войну за истинную веру.

Малюта. По твоему, государь, велению, к балтийскому побережью двинуты конные массы с Волги, из Ногай и с Терека. На расстоянии каждых четырех-пяти верст уже обстроены ямские дворы с большими помещениями для лошадей. Обозы телег и саней с порохом и свинцом направлены к западной границе.

Иван. Меня слишком долго удерживали от военного вмешательства, однако в случае раннего выступления можно предупредить раздел Ливонии между Польшей и Швецией. Ливония – не самостоятельная страна, давняя наша вотчина. У меня, государя, право господствовать над Русью. Киев, Смоленск, Полоцк – все то вотчины от московских правителей, происходящих от Мономаха. Нагой, посольскому приказу надо все то указать, по летописям и архивным извлечениям, а также по неоспоримым крепким нашим преданиям.

Нагой. Исполним, государь!

Иван (ходит). Ливонской войной войдем мы в европейскую историю. Ныне Ливония – одна из частей распадающейся Германской империи. То малое подобие Германии, со своими самовластными лютерскими да латинскими епископами, большим и мелким рыцарством, самовольными городами, бунтующим крестьянством. Такие страны, слабо сплоченные государственные тела, неминуемо должны стать жертвой завоевательных движений государств новых, опирающихся на господство одной главной народности. Выход к морю нужен России, особенно портовые ливонские города Балтики – Нарва, Ревель, Гаспаль, Рига! Такие замыслы были еще у моего деда, великого князя Ивана Третьего. Прежде всего он хотел устранить посредничество ганзейцев и завести прямую торговлю с Европой. Но не надо упускать и иных выгод завоевания: доходность богатого и населенного края, возможность вывоза из страны умелых работников, знающих свои ремесла. Уж дед мой, великий князь Иван, в войне с Орденом сильно налег на захват живой добычи, переселяя, на манер древних персов, Синахорета али Навуходоносора, пленных ливонцев в глубь Московии. Ливонию же надо сделать русским краем. Подобраны ли ливонским городам русские названия?

Сафоний. Подобрали для многих, как ты велел. (Берет бумагу.) Ревель зовется Колыванью, Нарва – Рогодивом, Венден – Кесью, Мариенбург – Алистом, Нейшлос – Сыренском, Вайсштадт – Белый Камень, Нейгауз – Новгородский, Тольберт – Толщебор, Засвеген – Истивин, Розитген – Резицы, Лаузен – Лужи.

Иван (возбужденно). Так возвратится к нам наша русская вотчина. Однак то лишь начало величия Руси. Знаю, в Европе на наш царский титул смотрят искоса, говорят, что дарован он нам Византией. Правда, после женитьбы деда моего Ивана Третьего с греческой царевной мы в Москве сами любили настаивать на перенесении титула из Византии. Однак ныне, из покорения Казани и Астрахани, а также ливонского покорения, московская дипломатия должна извлечь новый довод для оправдания перед западными державами моего царского титула. Надобно изменить доводы, говорить сначала о царском звании Владимира Святого, который на иконах писан царем, потом сослаться на титул и права Мономаха и, наконец, настаивать на том, что по взятии Казанского царства и покорении Ливонии я, Иван Четвертый, сам стал царем. И потому я начал войну за обладание Ливонией. Война ливонская становится делом моей жизни. (Входит слуга, говорит что-то на ухо Малюте.)

Малюта. Государь, принц Магнус приехал, как ты велел.

Иван. Ливонский король явился, пусть идет для разговора. Я, милые мои, так уверен в успехе, что теперь решил изменить свою политику относительно Магнуса. Мой голдовик был промежуточным звеном между основными русскими землями и прибалтийским берегом. По новому договору Магнусу я отдаю земли к северу от реки Аа, тогда как область между Аа и Двиной оставляю за собой.

Малюта. Государь, Магнус, недовольный тем, пытается действовать самостоятельно и стал захватывать города на свой риск. Он взял Коккенгаузен, Венден и хочет взять Вольмар.

Иван. Наглец! Я хоть величал его королем, но сего короля надобно держать в черном теле.

Магнус (входит и кланяется кивком). Я, король Ливонии Магнус Первый, приветствую тебя, великий государь Московский Иван Четвертый!

Иван. Король Ливонии Магнус Первый, кто позволил тебе захватывать города на свой риск?

Магнус. Государь Московский Иван Четвертый, пора уже дать мне все мое королевство во владение!

Иван (со злой усмешкой). Если ты, король, недоволен Кесью, то есть Венденом и другими городами, которые тебе даны, то поди в свои земли Езель, да и в Датскую землю – за море. А нам тебя имати нечего. Разве что в Казань тебя сослати? (Смех.) То лучше только пойдешь за море, а мы, с Божьей помощью, очистим свою отчину, Лифляндскую землю, и тем себя обережем.

Магнус. Государь Московский, ливонцы сделали выбор в мою пользу, потому я хочу от твоих русских воевод не беспокоить моих верноподданных.

Иван. Ты хочешь сказать, что ливонцы выбрали между мной, царем, и тобой, нанятым авантюристом. Остановились на тебе?

Магнус. Ты публично признал меня королем Ливонии, потому я начал действовать самовольно. Я хочу создать себе положение настоящего короля.

Малюта. Оттого, государь, он без всяких приказаний твоих, великого государя, занял Коккенгаузен, Аммераден, Линдверден, Роннебург и хочет занять Вольмар.

Магнус. Все те города сдались мне добровольно, чтоб не попасть к русским воеводам. Государь, твои русские завоеватели не знают никакой пощады, страну жгут и разоряют немилосердно, избивают стариков, молодежь увозят в плен. Государь, идет двадцатый год адской, неслыханной войны. У твоих воевод забыты все средства привлечь расположение чужеземного населения, осталась одна мысль – о завладении территорией хотя бы с остатками народа. Перед опустошительным, ужасным налетом твоей, царь, русско-татарской армии все никнет, все бежит в отчаянном страхе.

Малюта. Государь, принц Магнус повторяет слова католических немцев в Ливонии, Литве и русских областях, находящихся под владычеством Польши. Наши воеводы делают все, что возможно, чтоб навести страх на Польшу.

Иван. Я назвал тебя, Магнус, своим голдовником и союзником, а помыслю, не заподозрить ли тебя в тайном соглашении с Польшей. (Кричит.) Наглец! Не хочешь ли в Казань? А то ступай себе за море! Забыл, что принял ливонскую корону от меня?

Магнус. Принимая ливонскую корону, я надеялся на твою царскую щедрость! Слишком мало твоей царской щедрости и великодушия!

Иван (гневно). Тебе мало? Глупец, я тебя принял в свою семью, одел, обул, а ты восстаешь против меня! Я выдал за тебя свою племянницу Марью Владимировну, я торжественно отпраздновал свадьбу, я тебя щедро наградил!

Магнус. Приданое, пять бочек золота и прочее, так и остались только лишь обещанием. Мне же, датскому принцу и ливонскому королю, пришлось удовлетвориться очень скромным уделом.

Иван. Я отдал тебе город Киркгаус, остальные ты должен был еще выслужить! Выслужить деньги и корону, которые тебя соблазнили!

Магнус. Великий московский царь, я стараюсь выслужить. Если ты подкрепишь мои немецкие войска отрядом татар, то я оставлю сравнительно хорошие защищенные шведские владения и направлю все свои усилия на Польскую область, чтоб принудить к сдаче замок Салис и угрожать Пернау и Риге. А явился я к тебе ради миролюбивых переговоров.

Иван. Ты, фальшивый король, явился вести на равных переговоры со мной, Божьим помазником?! Ты действуешь точно во сне! Тем неприятнее твое пробуждение! В тебе я боле не нуждаюсь и тебе не верю! Все те города и замки возьму сам. Отныне твоим эфемерным королевством будет лачуга! (Смех.) Короля ливонского к ногам моим! (Малюта хватает Магнуса и швыряет его к ногам царя.) Запереть короля Магнуса в лачуге и продержать его на соломе несколько дней! Немцев из свиты, приехавших к нам, высечь! (Магнуса уволакивают.) Помыслим, не обвинить ли Магнуса в измене, сношениях с курляндским герцогом и поляками. (Ходит.) Он мой вассал, голдовник, нарушил тут, в Пскове, соглашение. Надобно ему пригрозить ссылкой в Казань.

Нагой. Государь, не надо бы слишком сильно наказывать датского принца! То не понравится Дании. Датский флот поддерживает Гданьск, восставший против Батория.

Иван. Сначала накажу Магнуса за дерзость, потом помилую. Габсбург и даже римские курии поддерживают недовольных против Батория внутри Польши. Видя во мне страшного соседа, польские вельможи старались подольше занять меня обещаниями короны, которую вовсе не намерены были мне вручать, а вручили Баторию. Чем же Баторий лучше Магнуса? Я царь, и Баторию продиктую мои условия мира, как продиктовал Магнусу. С Польшей можно не считаться.

Нагой. Истинно, государь! Новый король занят своим упрочением на престоле.

Малюта. Усидит ли? Пятьдесят тысяч русских с крупными орудиями снова появились под Ревелем, а в Ливонии Батория полководец Радзивилл не имеет и двухсот лошадей. Ждет ассигновки в три тысячи форинтов, и напрасно. Крымская орда опустошает Польшу, и нет у Батория против нее силы.

Иван. Осведомленный обо всем том, я, царь, решил не терять времени, и первая задача – разгромить шведов в Эстляндии. Потом можно направить внимание и на поляков.

Нагой. Государь, но и Россия ныне крайне разорена. Сможем ли мы воспользоваться затруднительным положением Речи Посполитой, чтоб закончить войну одним ударом? Не попытаться ли вновь использовать дипломатию для навязывания плана раздела?

Малюта. Переговоры лишь затянут дело. Надобно, государь, спешить, пока в Ливонии разложение, воспользоваться минутой и идти к морю.

Иван. Так и сделаем! Все колеса, рычаги, проводы действуют точно и отчетливо. Имея сильное, благоустроенное войско, воевод искусных на поле брани, я без труда надеюсь управиться со всеми соперниками. Кто может противостоять нам? Изнеженное рыцарство? Рыцари давно уж утратили добродетели своих предков, живут в великолепных замках, утопают в роскоши, проводят дни в веселье, ссорятся друг с другом. Они в непримиримой вражде со своими лютерскими епископами и не слушают своих гермейстеров. Дух воинского братства в сих рыцарях исчез, его заменил раздор, мужество уступило изнеженности нравов, пороки так глубоко вкоренились, что дряхлый Ливонский орден не может существовать независимо и, по примеру Тевтонского, должен ныне признать покровительство одного из государей: русского, польского али шведского. Я лишь решил предупредить совместников.

Малюта. Быстрей, государь, надобно послать войска для завоевания!

Иван. Не для завоевания, а для наказания Ливонии как мятежной области. Ливонцы для меня – не военные враги, а мятежники, и я буду поступать с ними как с русскими мятежниками. Укрепленные города и замки один за другим должны сдаваться, или они испытают все бедствия приступа.

Малюта. Государь милостивый, редкий из них сможет выдержать осаду. Все бежит или признает власть русских.

Иван. Баторий должен будет признать мою власть над Ливонией, и наглость его получит отповедь в моем послании. (Уходит в сопровождении свиты.)

Занавес

Сцена 56

Псков. Царь пишет письмо Баторию, предупреждает его против Курбского, вспоминает обиды своего раннего правления. Приказывает заложить Ивангород в устье Нарвы

Сцена 57

Поле под Вольмаром. Идет осада города. Царь приказывает кормить себя тем же, что и войско

Сцена 58

Площадь во взятом Вольмаре. Царь издевается перед польскими и орденскими пленными. Хвастается, что завоевана почти вся Ливония. Получает письмо от Екатерины Ягеллонки. Распалившись, убивает ребенка молодой вдовы и ее тоже. Приказывает утопить всех иудеев, перебить монахов, выгнать литовцев-католиков и протестантов и поселить в их дома православных

Сцена 59

Вольмар, замок. Царь диктует письмо Курбскому, хвалится своими успехами

Сцена 60

Поле под замком Пайда. Слышна орудийная канонада и ружейная стрельба

Царь Иван (смотрит в брахиоскоп – оптическую трубу). Успехи и цели приблизились, вся Ливония в моей власти – от Нарова до Северной Двины. Непокорны лишь Рига, Ревель да Курляндское герцогство. Заняты крепости Вольмар, Динабург, Коккенхаузен, Венден и множество мелких замков. Победное мое шествие произвело впечатление на ливонских дворян. Много замков ныне сдалось без сопротивления. А чего ж мелкий замок Пайда, по-немецки Виссенштейн, с пригородами не сдается?

Малюта. Государь милостивый, тут в Пайде скопилось много перебежчиков, изменников, которые не ждут от тебя добра. Также и шведский немец на помощь своих надеется.

Мстиславский. Истинно так, государь милостивый. От воеводы Шереметьева получено сейчас донесение. (Читает.) «Государю Великому, царю и великому князю…»

Иван (сердито перебивает). Читай сущее.

Мстиславский (читает). «Немцы через рубеж перелезли после того, как на рубеже много с народом ссорились. И немцы, приходя, почали села жечь и детей боярских улавливать и гостей. И себе многих задержали и не отпустили, и сына боярского на кол горлом посадили».

Царь Иван. Король шведский Юхан преступил крестоцелование и перемирие порушил.

Мстиславский (читает). «Король Юхан прислал войска к Орешку, а по городу из наряда били, а ночью Петр Петров-воевода на них вылезал и многих побил, и пошли немцы от Орешка».

Иван (обрадованно). При добрых воеводах и война хороша. Надо бы отписать об отпущении наших добрых воевод к шведскому рубежу.

Мстиславский. Уж сделано, государь. Пишет Шереметьев. (Читает.) «И пошли полки к Выбору, а немцы шли от Стекольна, от короля. И встретились с немцы и побили наголову и полон взяли бесчисленно и вышли на Карельский рубеж, дал Бог, со всеми людьми».

Иван (радостно). Воеводам да ратникам за победу награду золотом выдать. Да объявить, что царь-государь Богу хвалу воздал, что милосердный Бог отомстил кровь христианскую неповинную. (Крестится.) Надо и тут скорей, в Пайде, кончать с немцами да изменниками, перебежчиками. Мстиславский, отчего мало стреляете по замку ядрами огненными?

Мстиславский. Не можем то делать, государь, пушки неподходящие. А велики пушки еще на вежи не поставлены.

Иван (гневно). Как, неподходящие? Где пушечный воевода князь Репнин?

Репнин. Тут я государь милостивый.

Иван. Сколько у тебя пушек?

Репнин. За время нынешнего похода имеем двести пушек, а чуть ли не половина – железокованые орудия. Они непрочны. Да ядра надобно к калибру подгонять, и не точны они до гладкости. Особо же огненные ядра, раскаленные али обмазанные горючим составом…

Иван (гневно). Что же у нас делается. Малюта? Надобно все арсеналы проглядеть, кузнечные и литейные избы, нет ли там измены, а истинно виновных казнить. Пушечный воевода князь Репнин будет тебе в помощь, как в деле понимающий.

Малюта. Исполним, государь.

Иван. У нас тут не Польша. Мы с изменами круто должны поступить. То Баторий шатко сидит на польском троне и без серьезного войска. Мы измену выведем.

Малюта. Как прежде, государь, выводили, так и ныне. Тут, в Пайде, особо много скопилось перебежчиков. Я со сторожевым полком вперед пойду, для перехвата.

Иван. Иди, Малюта, да не щади их, слуг Сатаны, Иудиных потомков. Деньги Иудины им дадены наперед от рубля и более. Тот, собака, давний изменник Курбский, который был принят нами в Думе не за свои достоинства, а по нашей милости, изменнически выдал наши замыслы по ливонской войне. Также поносил нас, нашу царицу и наших детей. Сколько ж ему заплачено?

Малюта. Предательство Курбского щедро оплачено королевским золотом. Курбский выдал всех ливонских сторонников Москвы, с которыми сам прежде вел от твоего, государь, имени переговоры и назвал имена наших московских шпигов при королевском дворе. Воеводской казны из Юрьева вывезти не успел, бежал шибко. Однако появился за границей с мешком золота. В пограничном ливонском замке Гельмей, среди гельмейских немцев, которые обыскали его, был наш шпиг. То донес! В кошельке Курбского нашли огромную сумму в иностранной монете: тридцать дукатов, триста золотых, пятьсот серебряных талеров и всего сорок четыре московских рубля.

Иван (гневно). Так оплачивается христианская кровь в иноземной монете. До конца надобно расследовать эти злодейства да прочие подобные порушения крестоцелования!

Малюта. Уж расследуем до конца, государь милостивый. И крестное целование будет на тебе, король Юхан, и на твоих державцах также, и на твоих прислужниках изменных, и кровь старых и молодых прольется от тебя, Юхана, короля, и твоих державцев и прислужников, а не от нашего справедливого государя. (Уходит.)

Иван. Мстиславский, сколько на Пайду войска послано?

Мстиславский. Пять тысяч послано войска, государь. Не хватает.

Иван (сердито). А чего не хватает?

Мстиславский. Множество оставлено гарнизонами в крепостях, в Нарове, Гапсале, Вендене, Миттау и многих других укрепленных городах у Восточного моря, также для охраны и перевоза снаряжения через реки и озера.

Иван. При умелых воеводах войска хватает.

Мстиславский. Государь, не закончив войну с Швецией, начали мы наступление в Польской Ливонии, теперь, не окончив в Польской Ливонии, починаем в Эстляндии. Несмотря на усилия, удалось собрать двадцать тысяч дворян и стрельцов. С такими силами, государь. нельзя осаждать Ригу, а можно лишь брать небольшие крепости и мелкие замки, потеснив ливонские гарнизоны на северо-восток от Двины. И то, государь, нынешний успех непрочен, если против Москвы станут все претенденты на ливонское наследство.

Иван (гневно). Я тебя, Мстиславский, сделал главным воеводой, так гляди мне, чтобы не стряслось как с Девлет-Гиреевым набегом, когда Москву отдал. На сей раз как бы не заплатил головой со товарищи.

Мстиславский. Мы, воеводы. государь милостивый, ради тебя да отечества живота не пожалеем.

Иван. Поменьше бы измен, то всю Ливонию скоро возьмем. Сотворится то, весь Герман ради случая наш будет. (Слышна усиливающаяся канонада.)

Гонец (вбегает). Государь милостивый, воевода Скуратов просил передать: ертаул[21] уж на половине горы к замку.

Иван (смотрит в оптическую трубу). Хорошо идет ертаул со сторожевым Малютиным полком. А крепость стоит, словно пустая, словно нет даже людей, и даже ни один человеческий голос не раздается из нее.

Богдан Бельский. Видно, воевода немецкий в страхе сбежал в лес от нашего великого войска. (Смех.) Пока воеводу того искать будут, не перекусить ли, государь милостивый? Вот полоток гусиный, половинка копченой гусятины.

Иван (берет копченую гусятину, ест и смотрит в трубу). Немцы в страхе заперлись в замке. Велеть надобно, чтоб белый флаг вывесили, тогда, может, милостиво прощу. (Жует гусятину.)

Сафоний (диктует подьячим). «Рано, после Божественной службы, поднялись войска со своим благочестивым царем из стана и, развернув хоругви христианские, стройно и благочинно пошли на вражескую крепость».

Вольский. Государь милостивый, вот вино – двойное али боярское. Какое изволите?

Иван. Давай двойное, покрепче. (Берет у Бельского чашу, пьет.) В Польше у Батория королевская власть в жалком положении, денежные дела в расстройстве, буйное шляхетство диктует королю условия. Я, царь Иван, знаю то. (Бельский наливает новую чашку – царь пьет.) Бельский, ты переймешь у Афанасия Нагого иные дела по Посольскому приказу. Ты племянник Малюты, тебе я верю.

Бельский. Низко челом бью, государь, за милость твою. А милость твою оправдаю.

Иван. Напишешь Баторию: наших великих государей вольное царское самодержавство не как ваше убогое королевство. Что ты, если посаженный государь, а не вотчинный. Как тебе захотели паны, так тебе жалованье государево и дали. Я, царь Иван Васильевич, полон пренебрежения к выборной королевской власти, польской и шведской. (Бельский наливает, царь пьет.) Баторий шатко сидит на польском троне. Я продиктую ему условия мира. Ввиду того прикажу отпустить на родину польских пленных. И чтоб перед отъездом самые знатные были приглашены ко мне на царский пир и щедро одарены шубами и кубками. (Смотрит в трубу.) Немцы знамя вывесили на высокую башню. Сдаются уж.

Мстиславский (смотрит в трубу). Нет, государь, то не белое знамя, а шведское королевское. (Сильная канонада.)

Иван (гневно). Перебежчики, изменники, видно, наговорили немцам про свирепость московских людей, потому стреляют в нас. За то я, царь, приказываю взять замок приступом и осуждаю на избиение всех жителей Пайды с пригородами. Поляков же одарю милостию, тем внесу раскол меж польским и шведским королями. Через пленных передать Баторию, чтоб король посольство свое прислал, и дался б король на мою государеву волю во всем, да про то велеть им сказать королю, какова моя государева рука высокая. Ты, Бельский, племянник Малютин, тем займешься. Не век тебе лишь кравчим быть.

Бельский. С превеликой радостью, милостивый государь. (Слышен сильный взрыв.)

Иван. Что-то стряслось.

Мстиславский. Государь, замок взорвался.

Второй гонец (вбегает). Государь великий, все сидевшие в замке не видели возможности устоять против русских и сами взорвали себя на воздух.

Иван (гневно). То наказание Господне. Бог сие совершил всего нашего воинства страданиями и молитвою. Наградить наше воинство и, прежде всего, воеводу Григория Лукьяновича Скуратова за великий подвиг.

Второй гонец. Государь великий, воевода Григорий Скуратов при взятии замка Пайда убит наповал шведской пулей. (Воины вносят мертвого Малюту.)

Бельский. Дядюшко! (Падает перед мертвым на колени, плачет.)

Иван (с печалью). Прощай, Малюта. Ты был верный пес господина. Тобой окончилась дружина моя, которая славу мне, царю, добывала, а от иных были ненавидимы. Угождали во всем мне, царю, так что их грех на мне. Прости меня, Господи. (Крестится. Все крестятся.) Ты, Малюта, запомнишься палачом кровавым, мне же был крестным братом. Тем служил царю и имел звание моего слуги. Царем же слуга зовется по Божьей милости, и царство ему дается по Божьей воле. Из того следует, что и Богу ты служил по-своему. И Бог тебя за грехи простит. (Крестится. Все крестятся.) Мы ж возвеличим Господа и прославим Мать Его за то, что избавил Господь меня, царя, и раба моего Малюту Скуратова и все наше воинство от латынского и лютеранского этого мучения. Аминь.

Архиепископ Леонид. В сием темном месте, в запустении, мерзости, свету твоему истинному возвыситься против скверного Лютера и его приспешников. Аминь. (Все молятся.)

Крики воинов. Слава государю! Слава!

Иван. Ратники мои! Народ православный! И вас милостью Своею посетил Бог! Не отринул вас от православной веры, и подобает вам прославлять Троицу Святую – Отца, Сына и Святаго Духа. Моим повелением, а вашим делом взята в большинстве своем Ливония. Все это я совершил Божьим повелением, а не своим желанием. Если Бог с нами, кто против нас?

Крики воинов. Слава! Слава! Слава государю!

Сафоний (диктует подьячему). И воскликнули все люди единогласно, будто одними устами говорили: «О, по Божьей мудрости, владыке, многие лета, государю, нашему царю. Ивану Васильевичу».

Иван. За верность одариваю я, царь, за измену – казню. Царские дарения не отдаются назад. Остаются они с Малютою. Однак отныне ты, Богдан Яковлевич Бельский, племянник Малютин, вместе с зятем Малютиным Годуновым будете царю первыми любимцами и спать будете в моей опочивальне.

Бельский. Верой и правдой служить тебе буду, как служил родимый мой дядюшка. (Низко кланяется и целует царю руку.)

Иван. А сейчас очистить едину улицу, мертвых поснести от главных ворот, чтоб мне въехать в город Пайду. Рядом со мной будет ехать Богдан Яковлевич Бельский.

Крики. Многие лета царю благочестивому и победителю варварскому!

Крики воинов. Слава! Слава!

Бельский. Ратники! Надобно вычистить город от множества трупия мертвых, чтоб государь въехал. (Уходит, распоряжаясь.)

Иван. Выбрал я, царь и князь, воевод. Кого мне оставить после себя в Ливонии? Большому боярину и воеводе Мстиславскому царевым моим местом в Ливонии управлять велю. Так и Шереметьеву и Шуйскому.

Мстиславский. Исполним, государь милостивый.

Иван. Я с Богданом Бельским пойду к Москве. Оттуда в Слободу. Сам пойду Двиной на судах. А конно не пойду берегом. На берегу Двины смердеж трупный.

Архиепископ Леонид. Умножи, всемилосердный Бог, лет живота его, государева, что избавил нас от таковых змий ядовитых. От них же, злых, сколько лет православные страдали.

Иван. За страдания наши православные наказать тех змий сурово избиением. Ратным людям по моему царскому приказанию изнасиловать всех женщин и девиц. Так отомстим за христианскую кровь. Я же ныне пойду в походную полотняную церковь памяти особо почитаемых в Москве святых Михаила Архангела, Сергия Радонежского и святой Екатерины молиться прилежно о победе своего воинства об избавлении от варварского нахождения. Ливонские магистры, князья и все ливонские люди много лет через наше жалование нам изменяли и христианство расхищали и многие города и села. Богом дарованные нам, нашей Руси державы попленяли, и в тех городах церквам святым было разорение, и не имеющее числа крови христианской пролилось, и в плен расхищены и рассеяны по лицу всей земли, грехов ради наших, наипаче моих согрешений. Ныне же пришло им возмездие Божие, а мне Божье прощение. (Крестится и уходит.)

Занавес

Конец пятого действия

Действие шестое

Сцена 61

Краков, Вавель. Державная Рада обсуждает возможности войны с Москвой. Баторий ратует за наступление на Псков, отрезая Ливонию от Московского государства. Он мечтает о создании Польской империи после покорения Москвы

Сцена 62

Александровская слобода. Царский пир. Царь пирует со скоморохами. Михалка предлагает царю новую невесту Марию Долгорукую. Князь Репнин отказывается пить со скоморохами и увещевает царя. Тот приказывает увести его в погреб и там задушить

Сцена 63

Александровская слобода. Перед царской опочивальней. Иван разгневан – Долгорукая оказалась не девицей. Приказывает ее утопить. Михалка предлагает ему «утешиться» с женой дьяка. Та сопротивляется, ее силой волокут в опочивальню

Сцена 64

Новгородская церковь Михаила-на-сковороде. Нижние церковные палаты. В углу лестница, ведущая на верхнюю палату. Ночь. В церковные окна светит луна. Тускло поблескивает церковная утварь. Золотые и серебряные оклады икон, шандалы, подсвечники, поставные свечи под иконами и иконостасом, паникадило, большая золоченая церковная люстра погашена. Горят лишь свечи в паникадиле – небольшом подвесном подсвечнике. Церковь в полумраке, кроме ярко освещенного стола и лавки под паникадилом. За столом пономарь Жеребилов, его воспитанник ключарь Пашка, его жена, дочь Жеребилова – Ксения

Жеребилов (водит пальцем по строке книги, лежащей на столе). Тут, Пашка, читай.

Пашка. Алфавит, Азбуковит, предисловие о буквице. Силы существа книжного письма святых ангелов, святых апостолов.

Жеребилов. Как то пишут?

Пашка. То, батюшка, покрыто пишут. Понеже что покрыто пишут, то свято.

Жеребилов. Верно все читаешь и говоришь, радуешь меня. Будто вчера взял я тебя, сироту, на воспитание младенцем, а с Божьей помощью ты – ключарь нашей новгородской церкви Михаила-на-сковороде, святого мученика, изжаренного язычниками. Радуюсь, что ты в страхе Божьем мной воспитан и в добром наставлении и дочери моей, вижу, муж хорош.

Ксения (руками разрывает ткань). Встань, Пашка, дай рубаху-то примерю. (Пашка поднимается. Ксения примеряет.).

Ксения. Руки-то подыми, сюда листовица пойдет, вставка меж рубахою и рукавом. (Слышен шум.) Шум какой-то, стук.

Жеребилов (прислушивается). Тихо как будто, ветер кровлей стучит. То я вас, дети, балачками про чертей прошлый раз напугал. Прости меня грешного. (Крестится.) Однако поберечься не грех. Третьего дня церковь Сорока Мучеников тати ограбили. (Надевает армяк, берет фонарь, выходит.)

Ксения. Страшно-то как, ежели тати.

Пашка. Не страшись, Ксения, я тебя никому не отдам, животом лягу. (Слышен шум, крики.)

Жеребилов (вбегает и кричит). Там разбойники ворота ломают. Пашка, бей в сполошные колоколы!

Ксения (плачет). По души наши пришли!

Врывается шумная толпа широкоплечих молодцов. Пашка замахивается дубиной, его сбивают с ног. Бьют и Жеребилова

Слышен крик. На кого замахиваешься, на царя замахиваешься? (Среди вбежавших – царь Иван.)

Михалка. Этого чоботом в личину успокоили. (Показывает на Пашку.) А этого – пощечина уложила. (Показывает на Жеребилова.)

Бельский. Холоп, ты на кого ослопом[22] замахиваешься, на государя? (Бьет лежащего на земле Пашку.)

Жеребилов. Государь! По Божьей мудрости государь к нам явился! Благодарю Господа за милость! Дети, становитесь на колени перед государем! (Жеребилов и дети становятся на колени.) Пощажай, государь, одолжи милостью своей. Затмением ума умыслил – разбойники ворвались в храм.

Иван. Кто таков?

Жеребилов. Великий государь, по твоей милости холоп твой Афанасий Жеребилов, псалтырь здесь читаю, в храме Михаила на сковороде. Пономарь я, а то – ключарь здешний, муж дочери моей Ксении.

Бельский. Зажги, пономарь, большое паникадило, видишь, государь проявил милость в сей храм явиться.

Жеребилов. Слушаюсь и повинуюсь! (Зажигает паникадило.)

Иван. Орлы, вороны, псари да скоморохи! Славная охота была, славная потеха.

Бельский. Славно, государь. До макушки все грязью и кровью перемазаны. (Смеется.)

Иван. Уж славно поиграли ножом да рогатиной. Сколько убили?

Бельский. За два дня, государь, убили сто двадцать одного лося, не считая лисиц и медведей.

Иван. На прохладе потешились. Хороша охота всякая: соколиная, с кречетом и борзыми, с гончими. Однако знаю, что охота – жестокая суетная забава, осужденная православной церковью, и потому после охоты всегда езжу по монастырям да по храмам. (Крестится на иконы и поет.) Да уповает Израиль на Господа, и тот избавит Израиль от всех беззаконий его.

Ватага (нестройным хором). Избавит Израиль от всех беззаконий его, аллилуйя!

Иван. Иные псы лучше на луну воют. Мне добры голоса надобны, а не те, что с похмелья, встав, дурностью и шаловством держатся.

Скоморох. Голоса застудили на охоте. Так же и от водки осипли, государь. (Поет.) Дурдасы, многи скорби с похмелья живучи бывают. (Смех.)

Иван. Поди прочь, пес, дуда. (Ударяет скомороха по спине. Тот отбегает, почесываясь.) Пономарь, ты, я вижу, человек богомольный и богобоязненный. Нравится тебе, как скоморох спел?

Жеребилов (кланяется). Перед Господом и государем правду говорить надобно. Блуд, нечистота, сквернословие, срамословие, бубны сопели – все скоморошье. Бога ради, государь, вели скоморохов из Божьего храма выгнать.

Иван. То меня ты, пономарь, попрекаешь, что скоморохов в храм привел?

Михалка. Как смеешь ты, холоп, государя попрекать. (Замахивается.)

Иван. Не встревай, Михалка! Правду говорит пономарь. Да не одни ли скоморохи, все вы – орлы-вороны – народ невежественный. При входе в горницу, тем более в Божий храм, надобно тщательно вытереть грязные ноги, высморкаться и выхаркаться. Делайте так! (Ватага сморкается и харкает.) Перекреститься надобно на иконы. (Ватага крестится.) Затем уж поздороваться с хозяином. Разговор с хозяином надо начинать с вопроса о здоровье и здоровье его жены. Здоров ли ты, пономарь, да жена твоя здорова?

Жеребилов. Государь милостивый, Божьей помощью, здоров я, жена ж моя преставилась за грехи мои, померла, лет уж пять тому. Сам я, государь, воспитал детей: сироту-приемыша, который ныне в храме ключарь, да дочь свою, Ксению, она у меня добрая хозяюшка. Сшить, прибрать, сварить – все может.

Иван. То хорошо. Родители перед Богом в ответе за детей. Особо же важно религиозное воспитание. При отце моем духовном, митрополите Макарии, ныне почившем в бозе, писаны были Четьи минеи, свод церковной литературы для домашнего чтения и церковного богословления.

Жеребилов. Государь милостивый, ежедневно Четьи минеи читаем, житие какого-либо святого, особо же часто мученика Михаила-на-сковороде, в честь которого церковь построена.

Иван. Хорошо. Ежедневное чтение жития какого-либо святого воспитывает народ в духе христианской морали и нравственности. Вызывает желание подражать в своей повседневной жизни благочестивой жизни мучеников али монахов-аскетов, которые иной раз мхом питались.

Бельский. Государь милостивый, не желаешь ли закусить? Полоток гусиный, али говядины с чесноком, али свинины с луком, али похмелье баранное с крошеными огурцами?

Иван. Поел бы похмелья да щей.

Бельский. Пономарь, щей государь требует.

Жеребилов. Есть щи, государь, как раз щи дочка моя сготовила, на углях горячих те щи упревают.

Шут. Гляди, государь, стряпуха-то хороша пономарева. Точно Масленица – такая тоненькая, высокая румяная девушка с длинной косой в новомодном платке, на ногах лапти чистые, на руках колечушки. Позволь, государь, я на ней женюсь! (Подходит к Ксении.)

Пашка (заслоняет Ксению). Пойди прочь, дурак, то моя жена. (Толкает шута.)

Шут. Меня, шута твоего, холоп побил. (Плачет.)

Иван. И поделом тебе, шут, ты тут человек чужой, а вежество забыл.

Шут. Чужой. Чужие кровлю кроют, а свои голосом воют. (Смех.) Как бы тебе, ключарь, не завыть. У, пыль толоконная. (Замахивается.) Вели, государь, ключаря казнить, чтоб я на Масленице женился. На Красну горку свадьбу сыграю, и тебя, государя, угощу.

Иван. Шут, сия Масленица излишне хороша тебе. На кукле женишься, широкорожей и кривошеей и кургузой. (Смех.) Неси-ка щи.

Бельский. Скорей, девка, неси щи государю. (Ксения подает дымящиеся щи.)

Иван (ест). Хороши щи. Что в щах?

Ксения. В щах белая капуста, кислица с чесноком да луком.

Жеребилов. Государь милостивый, как был я в Оптином монастыре, то хорошие щи варил старец Антоний, однако дочь моя, Ксения, лучше варит. Меня, молодого послушника, на торг посылал Антоний купить огуречных трав для засола, трав в капусту, чебреца, мяту, да прочего. Луку на пять денег во множестве покупал, ибо мята в монастыре да лук не годились. Покупал на деньгу. А дочь моя сама те травы все выращивает да в борщ кладет. Она у меня, государь, и вышивальница-кружевница, тонкошвеюшка-мастерица, и пляшет отменно.

Иван. Пусть спляшет. Ну-ка, скоморохи, играйте!

Скоморохи (играют и поют). Берегись, бела рыбица, хотят тебя рыболовы поймать, во шелковы тенеты посадить, на двенадцать штук изрубить, на двенадцать блюд положить. (Ксения стоит неподвижно.)

Бельский. Пляши, девка, раз государь велит. (Ксения пляшет.)

Иван. Добро пляшешь. (Подходит и тоже начинает плясать.)

Скоморохи (поют). Давай, давай, красна девица, давай, похристуемся, не дам тебе яичко во Христовы дни, а дам тебе яичко в Петровы дни.

Иван. Пономарь, возьму я твою дочь в Москву ко мне, государю, в челядь, али сенной девушкой, вышивальщицей-кружевницей, али стряпухой, али иной.

Бельский. Запиши ее царю! Благодари, пономарь, за царскую милость.

Жеребилов. Нет, государь, то не можно. Она дочка ведь у меня замужняя.

Михалка. А как смеешь перечить государю!

Иван. Погоди, Михалка. У меня и замужние в челяди, мастерицы-швеи, мужние жены и вдовы, девицы честные средних чинов, дворовых людей, которые делают еще золотом и серебром, шелком, с каменьем и жемчугом. Также которые платья шьют моим женам и дворовым людям. И постельницы. Мне царю постели постеливают.

Бельский. Кланяйся, девка, царю за милость.

Жеребилов. Кланяйтесь, дети, государю нашему милостиву. Просите, чтоб не забирал от нас, от отца да мужа.

Иван. Пономарь, я и тебя возьму и мужа возьму. Хочешь, сделаю тебя пономарем московской церкви? Знаешь ли церковь Успения Пречистыя и от гроба Чудотворца Петра на Москве? Там пономарь требуется, ибо старый умер. Мужа сделаю ключарем.

Ксения (встревоженно). Нет, не хочу, не поеду.

Пашка (встревоженно). Не езжай, Ксения!

Михалка. Ты, холоп, государю перечишь. Государь девку силком возьмет. (Хватает Ксению за руку.)

Пашка (отталкивает Михалку, кричит). Помилуй милостью своею, государь! А той дворянин напрасно в тою жену мою христианскую вклепывается, потому ж это та жена не его и не крепка ему.

Иван. Вижу, ты, ключарь, невежда! (Гневно кричит.) Паче кала, смердяй!

Жеребилов. Пощадай, государь, любит он дочь мою, оттого обезумел. Он и книжки читает.

Иван. Книжки читает? Ну-ка, я и сам такие книжки люблю, почитай, почитай!

Жеребилов. Почитай, Пашка, государю, государь то хочет, да проси смилостивиться.

Пашка (берет книжку, читает робко, потом более смело). Госпожа моя, свет очей моих, сладость гортани моей, зрети я не могу без тебя, света моего, и ни едина слова без тебя молвить ни с кем не хочется, и лицо мое отекло, и сердце мое окаменело.

Иван. Какую книжку читаешь?

Пашка. Государь, письмовник читаю, любовные письма (читает): когда взгляну на тебя, света моего, то возрадуются, дрожат все жилы тела моего и сердце мое горит, и лицо мое плавится, и все суставы мои греются. (Падает в ноги к царю.) Государь, не отнимай Ксению.

Иван. Упоить его насильно. (Пашку хватают и вливают в рот вино.) А ты, девка, пей, чтоб плясала лучше.

Жеребилов. Пейте, дети, да просите государя. (Все выпивают. Ксения пляшет.)

Пашка. Ксения, ты мужняя жена честная. Не стыдно ли тебе со скоморохами плясать!

Ксения. Хочь что мне и стыдно, а ведь точно привязана. (Пляшет.)

Бельский. И ты, холоп, пляши весело перед государем.

Пашка. Я плясать не стану.

Жеребилов. Пляши, Пашка!

Пашка. Нет, не стану плясать на похоронах своих, на погребении своем, и ты не пляши, Ксения. Ежели помирать, то помрем вместе, помоги нам Бог. (Крестится.) На могиле невинно погубленных вырастут две березки, будут идти прохожие и дивиться: тут погублены две души безгрешные, тут полита кровь видно безвинная.

Ксения. Пашка! (Бросается к нему. Оба стоят, обнявшись.)

Иван. Так-то ты, пономарь, учишь детей, смердячий раб! Бить тебя на козле, что допустил!

Жеребилов. Великий государь всемогущий, милосердный, праведный (плачет). Меня бей, детей помилуй!

Ксения. Государь, пощадай батюшку! Я плясать буду. (Пляшет. Царь пляшет, обняв ее.)

Скоморохи (поют). Поймал сокол лебедушку.

Ксения. Государь, пусти меня к Пашке, мужу моему.

Иван (поет со скоморохами). Я тогда тебя пущу, когда крылья ощиплю, перышки в чисто поле упущу. (Смех.)

Ксения. Пусти меня, государь. (Плачет.)

Иван. Хай отец тебя выкупит.

Жеребилов. Выкуплю, государь, все отдам, все продам. Пожалуй меня, как тебя, государь, Бог наставит.

Иван. Орлы, вороны, скоморохи мои, что возьмем с новгородцев?

Шут. Казну церковную возьмем.

Скоморохи (поют). С хлебников по хлебнику, с калачников по калачику.

Иван. Деньгами выкупите. Пономарь да ключарь! Далеко ли храмовую казну запрятали с жидовским тщанием?

Пашка. Не знаем про казну.

Жеребилов. Которая казна, государь, не пойму?

Иван. Казна – древнее сокровище в стене. Где, в котором месте великие сокровища – серебряные да золотые слитки. Знаю я, вы, новгородцы, издавна изменники, приобретением богатства с иными не делитесь, а с иудейской завистью своей корыстно хотите удержать его только для себя. Торговать хотите с поляками, да с Литвой, да шведскими немцами.

Михалка. Государь милостивый, разве новгородцы христиане? Они и свинину не едят, по дворам здесь свинину не найдешь. Я тут поместьице приобрел, так меня новгородские суседи поганым прозвали, что свиней держу. Они и боровые деньги не берут для роста поголовья свиней, а бараньи деньги берут. Они баранину и петухов едят – любимое мясо басурман да жидовинов литовских.

Шут. Истинно, государь! Петушка нашел. (Вытаскивает из котомки у Ксении жареного петуха.) На свадьбе пригодится! (Смех.)

Бельский. Ключарь да пономарь! Добром скажете ли, где казна? Не боитесь ли государева гнева?

Жеребилов. Боимся Бога, государь! То Божьи сокровища!

Иван (гневно). Тебе ли про Бога говорить! Знаешь, как в часослове поется (поет): Иуда злочестивый, сребролюбивый, недугом омраченный. Верно ли пою, пономарь?

Жеребилов. Верно поешь, милостивый государь.

Шут. Неверно поешь, государь. Надо петь: на малой вечерне поблаговестим в малые чарки, также позвоним в полведришки пивишки. (Смех.)

Иван. Эх, ярышка, чего поешь. Петь надобно от сердца с христианским тщанием. Я ведь псалмы и часословы и трефологи знаю, в домашнем богослужебном пении с детьми вместе не раз пою. Ты, пономарь, поешь ли со своими детьми?

Жеребилов. Пою, государь.

Иван. Ну тогда скажи, пономарь, али ты, ключарь, где золото, самоцветы да жемчуги хранятся. То оставлю тебе жену и удалюсь.

Ксения. Скажи про церковну казну, батюшка.

Пашка. На всходе она замурована, от разбойников запрятана. (Крестится.) Прости мне Господи.

Бельский. Я, государь, и мыслил, на всходе. Ключарь, покажь, где вскрыть стену (уходит с Пашкой).

Иван. Вот он, пес, повинился и прощен. На виновных же и впредь опаляться будем, которые мне, государю, перечат. (Слышен стук разбиваемой стены.) Михалка, скоро ли возы прибудут, чтоб сокровища в Москву послать?

Михалка. Скоро, государь. А на возах там уж девок везут, чтоб повеселить тебя после охоты. С сей же девкой что делать?

Иван. Упоите ее да в навоз бросьте, и она к сокровищам причислена, поскольку шибко лицом красна. (Смеется.)

Михалка. Любо, любо. (Запрокидывает Ксении голову и вливает водку.) Теперь пляши! (Ксения пляшет.)

Жеребилов. Государь, ты же обещал прощение.

Иван. Прощение раскаявшимся. Ты ж, пономарь с ключарем, раскаялся ложно, не от души, церковной казной откупившись. А ведь то казна Божья.

Михалка. Пономари на торгах казенными свечами да воском торгуют. А ключари все тати.

Жеребилов. Прости мне, Господи, за грех мой. (Крестится.)

Пашка (появляется на всходах). Гибнем мы за грехи, что церковну казну разбойникам отдали.

Бельский. Так-то государя разбойником зовешь?

Пашка (кричит). Истинно разбойники! Святой дом наш, дом молитвы, обратили в вертеп, честну жену мою упоили. Вы и есть разбойники, при дележе денег берете себе сверх меры. И государю даете.

Михалка. Ишь, богобоязненные. Постятся, да после соития моются. А государева ключаря и постельничего Божьего не любят, и то не грехом считают.

Иван. Каково кликнется в лесу, так и откликнется. Добром вот покориться не хотели, так покоритесь злом. Пономарю жечь свечами бороду да волосы на голове. Ключарю насыпать уголь раскаленный за голенища, то попляшет. (Дико смеется. Ключарю насыпают горящих углей в сапоги. Он вопит, высоко подбрасывая дымящиеся ноги. Скоморохи играют, танцуют и поют. Вся ватага также поет и танцует.)

Скоморохи (поют). Яко сами-то малешеньки, на холенушках низошеньки, на язык присасывают, один на одного поглядывают. (Смех.)

Иван. Орлы мои, вороны. Уроните пономаря да ключаря с колокольни. (Жеребилова уволакивают. Шут жует петуха.)

Шут. Отпоем петуха да ключаря, да пономаря. (Поет.) Петуху, ключарю да пономарю вечная память. (Смех.) Господи помилуй. (Берет за шнурок обувь, размахивает, как кадилом.) Попу корова, а дьяку – крынка молока, ключарю – сухарь, а пономарю – книга, а кто прочитал, тому – сто рублев в мошну, кто слышал – тому по калачу, а кто не мешал, тому ничего. (Смех.)

Михалка. Тебе сказка, а мне кренделей связка. (Смех.)

Иван. Тебе камушок, а мне денежок мешок. (Слуги несут с лестниц мешки с золотом и серебром.)

Михалка. Государь милостивый, славно потешились, поохотились в лесах, да казну богату взяли, да девку красну.

Шут. И я славно потешился, на босу ногу топор надевал, топорищем подпоясывался, а кушаком дрова рубил. (Смех.)

Ксения (с трудом поднимается, шатаясь). Пашенька, батюшка, куды меня привезли?

Шут. В раю ты. (Смех.) В том раю, где чертом дыру затыкают. (Смех.)

Ксения. Кто здесь?

Скоморох. Дуда, репа да хрен, да черный чашник Ефрем. (Смех. Скоморохи пляшут.) На свадьбе ты своей, а того не ведаешь.

Ксения. Бесы кругом меня! Куда мне деваться, чтоб удавиться. (Кричит.) Люди, поглядите на красоту лица моего, люди добрые, замучьте меня насильством до смерти. (Плачет.)

Иван (подходит и обнимает ее). Не печалься поношению укоризны, то Господа ради.

Ксения. Где батюшка мой, где муж мой?

Иван. Батюшка да муж твой с колокольни упали, ветром сдуты. Царство им небесное. (Крестится.)

Шут. Им да жареному петуху. (Тоже крестится. Смех.)

Иван. Молчи, дурак, глупый пес. (Бьет шута, тот отбегает.)

Ксения. Батюшка, Пашенька, одна я теперь. (Плачет.)

Иван. Не печалься, все напасти от Бога. Поминай грехи свои, трепещи и молись, и благодари владыку Христа. И я, государь всей Руси, одержим многими скорбями, а не ропщу.

Шут. Эх, красна девица! Уж пропьем девицу за вина чарку, за мед пивоварку, за медовый стаканчик, за сладкий калачик.

Михалка (весело). Государь милостивый! Телеги приехали, да девок на телеге привезли. И Дарка здесь, и Маринка-лебедь белая, и Маринка-волшебница и Анастасинька. И эту девку туда класть?

Ксения. Не покладете меня. (Отбегает и закалывается ножом.)

Иван. Прими душу ее, Господи. (Крестится. Уходит вместе с ватагой.)

Занавес

Сцена 65

Москва. Теремные палаты. За столом царь Иван с царевичем Иваном и Федором

Иван. Годунов, все ли ящики потребные из архива принесены?

Годунов. Государь, первоочеред, как велено, принесен ящик нумер 224.

Иван. Стол еще один хай несут. Три справщика, чтец, писец повинны работу делать за большим столом. Бумаг много.

Годунов. Слушаюсь, государь. (Посылает слугу.)

Федор. Батюшка, почто сии писания? Для чего они?

Иван. Мальчик мой, царевич Федор, и ты, царевич Иван, оба вы – наследники дела великого. Помыслите, милые мои, всю деятельную эпоху потребна деятельная мысль. Начальный добрый почин по созданию державы нашей большой частью успешeн. Сделано более умелое государственное устройство, наша самодержавная власть продолжает свое дело, но сила и напор наши слишком долго уходили на борьбу с внутренним врагом, с изменой. Ныне то во многом преодолено. Сделанная опричнина для защит от измен ныне отменена, имея и поспех и непоспех. Однако от того осталась державная система вместо удельной, поместная система для военных нужд государства, правила ее и уставы. Тако уничтожена вельможная система кормлений, дробящая державу, сосущая державные соки. Даровано населению земское самоуправление с выборными главами, земскими судьями и губными старостами. А после успешного окончания ливонской войны мыслю сотворить вместо Вельможной думы Думу всенародную, Земский собор не хуже английского парламента. Пишешь ли все, что мной говорено, Сафоний?

Сафоний. Пишу, государь милостивый. (Пишет.)

Иван. Успехи на востоке, горделивое сознание собственной мощи, победы над татарскими царствами, также удачное начало ливонской войны, расширение Русской державы до Риги и Ревеля. Ливонский орден потерял свою самостоятельность, распался под ударами русского оружия, Польша, Литва и Швеция нас трепещут. Все то потребно закрепить в усилии литературной деятельности для потомков. Оттого и возник у меня замысел составить царственный летописец, иллюстрировав историю России не стесняясь ни размеров, ни затрат…

Годунов. Великий замысел, государь, сей летописный свод.

Иван. Духовный отец мой, митрополит Макарий, ныне покойный, по итогам честной жизни своей сделал Четьи минеи – духовный свод жития наших русских святых. При отце моем митрополите Макарии канонизированы новые угодники русской церкви и писаны их жития. Надобно то продолжить. Одни жития писати заново, другие переделывать, ибо признаны неполными, неудовлетворенными, не зовущими на подвиг. Однако за грехи наши нет у нас более подобного царственного иерарха. Нынешний митрополит Антоний умер, то и вовсе митрополичий стол пуст. Также пусты многие столы архиепископов.

Годунов. Государь, одержано письмо от Гурия, игумена Свияжского монастыря. Пишет, по сей день нет указа о поставлении его архиепископом на Казань. Отец Леонид, новгородский архиепископ, заменяет митрополита, иного хочет.

Иван. Нет, Гурий будет. Пиши, Сафоний, о поставлении архиепископа Гурия на Казань. (Диктует.) Месяца марта в десятый день поставлен архиепископом Гурий, царства Казанского и Свияжского города, прежде бывший игумен Свияжского монастыря. А на поставлении будет сын царев, наследник Иван Иванович, царевичи Казанские да прочие.

Годунов. Гурий просит, чтоб ты, царь, великий князь, приехал.

Иван. Я не успею, в Псков поеду, оттуда в Ливонию на закладку там новых русских храмов и монастырей. (Входят писцы и художники в монастырском одеянии, среди них – Алампий. Все кланяются царю. Слуги вносят большой стол.)

Годунов. Государь милостивый, писцы пришли и художники, чтобы миниатюры делать. Главный художник – Алампий. (Алампий кланяется.)

Иван. Про него, Алампия, уже слыхал. Кто главный писец?

Годунов. Вот он (указывает на одного из монахов) – монах Яков, в миру Демка.

Иван (Якову). Подойди сюда. (Монах подходит.) Знаешь ли, без доказа исправления не делать. Любое изменение в тексте – ересь, за самовольное непослушание – жестокая кара.

Яков (кланяется). То мне ведомо, милостивый государь.

Иван. Что прежде писал?

Яков. Цепь Злату писал, Лиственница Иоанна Синайского из Григория Богослова, Лексис Лаврентия Зизания Киевского Словотолкования, Евангелия от Матвея Зачало писал. Я много писал, государь, тонкословие знаю.

Царевич Иван. Как пишешь, полууставом али скорописью?

Яков. Батюшка, царевич Иван, пишу и полууставом и скорописью, по-всякому. (Подает рукопись. Иван листает рукопись.) Тут писал полууставом, переходящим в скоропись.

Иван. Читать тяжко. Такое писание – лишь порча книг. За такое сечь надобно. Милые мои, нам потребно просвещение народа. Не одни лишь вельможи чтоб читать могли, а и купцы, и простонародье. По благословению отцов церковных из церковных книг надобно христианам на дом давать. Однако в книге простонародной тягостно скорописное писание к прочитанию и внушению малонавыкшим и худо умеющим. Потому нам печатные книги потребны.

Сафоний. Государь, и печатные книги при живописном изукрашении дороги. Библия краковская на польском языке в посольскую избу куплена – три рубли. Псалтырь скорописный печатный – два рубли пятьдесят копеек. Иноземные книги купцы из-за рубежа везут, втридорога торгуют.

Иван. Сделаешь мне доклад, по докладу твоему я, царь, буду книгам класть продажную цену. Кто порушит цену, тех наказывать. В завоеванных провинциях татарских и ливонских те книжки церковные выданы должны быть бесплатно. Население новых областей, присоединенных к России, должно пользоваться благонадежной литературой, дабы пресечь крамольное чтение ради обрусения новопросвещенных градов и их пределов.

Годунов. Государь, архиепископ казанский Гурий пишет, что осваивать надобно срочно Казанское царство, а книг мало в царстве. Мы по всем монастырям новгородским собираем деньги на владыку Казанского Гурия, да книги собираем по монастырям. То же и для Ливонии потребно.

Царевич Иван. Батюшка, простонародью вновь присоединенного края книга потребна простая, не разукрашенная.

Иван. Всякие книги потребны, мальчик. Однако истинно, для простонародья, что не имеет еще достаточно ума сообразить, где правда, божественные книги особенно нужны. Божественные же книги иные писцы пишут с неисправных переводов, а написав, не правят. Опись к описи прибывает, и недописи, и точки не прямые. Надобно указать, чтоб запретить писать самовольно под угрозой кнутобития, чтоб писали лишь в книгописных мастерских Троице-Сергиевского монастыря, Иосифо-Волоколамского, Кирилло-Белозерского, Соловецкого. Также в митрополичьей книгописной мастерской. А то и в главной книге Руси – царство-летописном Лицевом своде множество несогласований. Читай-ка ты, Сафоний!

Сафоний (берет рукопись, читает торжественно). Летописный свод от сотворения мира до царствования благоверного царя Ивана Васильевича Всея Руси.

Иван. Указать надобно, что весь Лицевой свод писать должно быть четкими рисованными буквами полууставом и украшену цветными миниатюрами художников естественными. Сколько всего намечено миниатюр?

Алампий. Государь милостивый, всего шестнадцать тысяч рисунков.

Иван. Пересказ Ветхого Завета и Нового Завета, заполненный византийскими хрониками и иными переводами, писать полууставом. А рассказы русской истории – крупным уставом, торжественным, строгим почерком.

Царевич Иван. Что в летописи главное?

Сафоний. Государь царевич, главное в летописи – присоединение к Москве удельных княжеств и всяческое прославление государя нашего Ивана Васильевича.

Иван. Прежде всего прославление надобно военное.

Сафоний. В Лицевом своде прежде всего житие твое, государя Ивана Васильевича, о чудесном рождении после пеших шествий по далечным пустыням князя великого Василия Третьего и княгини Елены Глинской. Когда Бог не дал погибнуть без пастыря не то что единым русским странам от Киева до Москвы, но всему православию даровал родити наследника, тебя, Ивана Васильевича, царя-государя.

Иван. Без летописи старых лет не можно делать летопись и новых лет. Одно главное событие новых лет писать надобно да повествование через описание трудного сиротства, детства моего государева к триумфу моему – венчанию на царство. Также казанское или ливонское взятия, освященные чудесами, предсказывающими победу, которая предопределена сошествием небесных сил. Да все, чтоб в точности было подтверждено всесторонне. Потому велел доставить посольские сказки, родословные, никоновскую летопись для сличения, да пометить заранее места в тексте, где миниатюры новые поместить. Чтоб отмечены были каплями воска. Переписчику оставить место.

Годунов. Государь, в ящике двести двадцать четыре списка. Что писать в летописец? Лета новы прибраны от лета до лета.

Иван (листает списки). Нужна точность и полнота. Я уже кое-что прежнее проглядел, что ты мне, Годунов, привез. Просмотрено мною, где краска значительна, где коротка. Иной раз, милые мои, потребно исправить одну строку али имя, а иной раз и букву. Буквы, которые я назначил для исправления, отмечены точкою, также «козы» подле строчки. Глас – пометки на полях, меж строк. (Листает бумаги.) Есть многочисленные недописи в двух составленных буквах «ы» и «оу»: «Вечеславоу с помочь»… «идоши стрельцы и с товары». А тут что за слово, не пойму: землеземлеседцы. (Листает.) А то вот: «сказазеть», не могу прочесть, видно писец оторвал руку от строки, да забыл, что прежде писано, писал иное. Кто то писал?

Сафоний. Писцы Леонид и Иосиф, владычины ребята, митрополичьи.

Иван. Выпороть их на торгу кнутом. (Листает рукопись.) Путают «юс» большой и «юс» малый, буквы «е» и «о», «кровичи» пишут, надо «кривичи». Аскород и Дар, надобно Аскольд. «Виде же Святополк побежде в ляхи». Надобно «побеже». (Листает рукопись.) Да много того прочего. (Листает.) Глянул: уж в древней Истории дальнего моего предка римского, от которого происхожу, в Иудейской войне Флавиевой писано: «не пропустил бы Еуспасиана на Галилю», надобно «на Галилею». Али говорится, что Еуспасиан берет приступом Ерусалим, устроивши жлада, да биши не пакостили им из града. Надобно «устроивши желова» – то вид военного строя черепахой, «желов» по-древнему – черепаха. Милые мои, что потомки про нас мыслить будут при таких летописях. Поглядите древние рукописи на обычном пергаменте, не на французской бумаге. Писание торжественно, крупным уставом, строгим почерком, буквы уставные без наклона. Начертание у них математическое, промежутков между словами нет. Заглавие букв и заставки яркие и по сей день. Я смотрю на раскраску: блекло, иную надобно заново. Художник, сказано ведь, до раскраски смотреть государю.

Алампий. Государь милостивый, такое прежде делалось, до меня. Ныне лишь кое-где раскрашено, рисунки слегка намечены свинцовым карандашом али оставлены пустые места под текстом.

Иван (листает). Сам ты рисуешь али с кем еще?

Авлампий. Рисунки сделаны одной моей рукой. А уж товарищи обводят.

Иван. Годунов, вставки и меты, которые надобно править, помечены сим знаком.

Годунов. Государь, писцы да художники к иным знакам привыкши. Однако сделаем, как велишь.

Иван. Мой знак напоминает царскую державу, кружок с крестом наверху. Ибо что писано и разрисовано, то в истории Российской останется. Милые мои, мыслите, во времена Ветхого Завета не было в мире и иных деяний? Осталось же, что писано. Что не писано, то пропало. Кто пишет историю, тот Историю сотворяет.

Сафоний. Государь милостивый, прежде Адашев летопись делал, то писалось много ложного, для выгод иных.

Иван. Вижу, что много неправды в царской летописи. (Листает.) Тут мной помечено «много неправды»: крещение отца моего, великого князя Василия Третьего, да прочее об отце моем неправда также. Написано, будто он захватил престол, устранил брата своего, князя Дмитрия. С листа 228 закрашивать черные фигуры изменников, врагов державы, Курбского, Воротынского, Басманова, посольского дьяка Висковатого да прочих по списку.

Сафоний. Исполним, государь. В казни двоюродного брата твоего Владимира Старицкого за измены изображать ли тебя государя?

Иван. Басмановы, злоупотребляя опричниной, с посольским дьяком Висковатовым казнили его, Владимира Старицкого с женой и с младшей дочерью без моего государева веления. Во дворе Басманова показать тын огорожен. Меня же, государя, показать восседающим на престоле да повелевающим отвести Басманова в тюрьму. Ибо государь есть повелитель, отдающий на расправу руководителя опричнины, восхитившего власть наслаждения ради мирского. Тот, кто обязан был царя защищать, меня же, царя, предал совместно с иными изменниками. Измены с малолетства моего. Государя продавали издавна. То междоусобные брани при малолетстве, то тайные заговоры. То же при московском пожаре было. Показать боярский совет, попущением которого сделано убийство дяди моего, князя Юрия Глинского.

Сафоний. Тот боярский совет изображен, да приход возбужденной толпы, требующей цареубийства, в Воробьево.

Иван. Приход толпы в Воробьево закрасить белилами. Прямо показать, что государь повелел тех людей поймать и казнить. Особо же многие изменения надобны в описании моей болезни, чтоб показать мою правоту в борьбе с боярами, боярское иудино противостояние. Сравнить их, бояр, с Иудою. Так же наслаждения ради православное христианство и своих государей предали. Старицкого хотели царем поставить. (Гневно ходит.) Из старой летописи взять отчет о заговоре Старицких с боярами в годы собацкой избранной рады: с Адашевым, Курским, Сильвестром да прочими. А князю Владимиру Старицкому почему было быти на государстве? Он от четвертого удельного родился. Что его достоинство государству? Которое его поколение разве выше моего, меня и сынов моих, царевичей? Он, Старицкий, по глупости согласился с боярами в заговор войти, да мать его, старица Евдокия, его поощряла. Бояре измены бы ему делали еще больше за его дерзость против меня, не получил бы он от бояр поощрения. Я же такие досады стерпеть не мог, за себя встал да за Русь. Иное дело, не я велел князя Владимира с его женой и дочерью пятилетней опоить ядом, а мать его извести угаром, как ехала она на судне по Шексне. То всем ведомо. То Басманов с Висковатовым сделали, которые желали вовсе нашу семью – потомков Калиты – от власти извести да Шуйских посадить. Я ж по-христиански мыслил: спор в царской семье должен быть улажен семейными средствами.

Сафоний. Государь, не лучше ли вовсе по твоему указу уничтожить листы с казнью Владимира Старицкого?

Иван. Листы оставь, перебелить, как я сказал. Династические претензии брата моего Владимира опасны были. Однако он слишком был бездеятелен и недалек, чтоб завоевать поддержку среди дворянства, а среди знати у него было много недоброжелателей. Главные же – князья Суздальские-Шуйские. Они повинны в смерти дяди моего, отца Владимира, Андрея Старицкого и в расхищении его имущества. Приписывают же то матери моей, княгине Елене Глинской.

Сафоний. Распоряжением Адашева вписано ложно. При Адашеве писалось безмятежно, будто не было измен.

Иван. Не было измен? (Гневно ходит.) Забыв наши благодеяния и, более того, души свои, и то, что целовали крест нашему отцу и нам не искать себе государя кроме наших детей, для мятежных своих вольностей решили посадить на престол нашего дальнего родственника князя Владимира, чтоб затем свергнуть его и самим иметь власть. А детей наших, и прежде прочего первенца нашего младенца, данного нам от Бога, хотели погубить, подобно Ироду. И как бы им не погубить, когда бы воцарили князя Владимира во всем им послушного? Сафоний, надобно переделать прежний летописный рассказ, написанный при собаке Адашеве.

Сафоний. Исполним, государь.

Иван. То место про болезнь мою написать тут, где таков крест. (Показывает.) Замазать чернилами его начало, а взамен написать новое. Вот, где пометка, тут писано – о государевой болезни и все, что там писано, замазать. Писано, будто я был бессловен, лежа без памяти. Вместо того припиши речи мои к боярам: «Государевы речи произвели чаровное действо на крамольников, бояре все от того государева жесткого слова поустрашились и пошли в переднюю избу крест целовать». (Писцы торопливо пишут.) Потом, глядите, добро перебелите.

Сафоний. Исполним, государь.

Иван. Милые мои, говорит ведь древнее изречение, хоть и мирское, да справедливое: царь царю не кланяется, но, когда один умирает, другой принимает власть. (Листает летопись.) Тут надобна приписка чернилами: Совет великого князя о венчании на царство с митрополитом и боярами. Да чтоб корона была царская.

Сафоний. До 93-го листа ты, государь, в княжеской шапке. А с листа 94 – в царской короне.

Иван. Надобно повсюду рисовать только корону.

Сафоний. Государь милостивый, и при прощании с умирающим отцом твоим, благоверным великим князем Василием Третьим, рисовать тебе, младенцу, корону?

Иван. Да. Я сын-младенец в царской короне. Таким же принимаю послов, таким же отправляю войска, чтоб путаницы более не было.

Сафоний. Все исполним, государь.

Иван. Глядите, на листе 288 отмета: а по амине велел к себе митрополит принести шапку с аналоя, сиречь венец. То государь изображен в короне, а затем снова в княжеской шапке. Рисовать на голове только венец, приличествующий сану русского государя!

Царевич Федор. Батюшка, кто носит корону, какие цари в лицевом своде изображены?

Иван. Корону, мальчик, носят цари турецкие, греческие, болгарские, армянские, а также ордынские ханы. Понятию «царь» соответствует корона, а понятию «князь» – шапка. Венец сохраняется царем даже после низложения, ибо от Бога. Когда турецкий царь Баязет был посажен в клетку Тамир Аксаком, по-ихнему Тамерланом, так он остался в такой же короне, как и Тамир Аксак. Тамир Аксак носил шапку с косыми отворотами, пока не стал царем. Мамай надел корону лишь перед Куликовой битвой, уж двадцать лет до того пробыв ханом, присвоив себе самовольно титул. Мое же венчание на царство было от Бога, оно торжественно утвердило единодержавие по всему Российскому государству, оттого и брани боярские – от ненависти к моему Богом данному венцу.

Сафоний. Государь милостивый, тут подробно расписаны брани боярские, Совет с митрополитом о венчании на царство и само венчание дано в двенадцати листах.

Иван (листает летопись). В сцене прощания с отцом моим, великим князем Василием Третьим, изобразить отца в княжеской шапке. Меня же – в царской короне. Я родился во царствии и воцарился Божьим повелением и родителей своих благословением все взял, а не чужим восхотением. Тем самым я, государь, поднимаюсь над государями, присвоившими корону: Тамир Аксаком, Мамаем, али над теми королями, как польский Баторий, как шведский Юхан, которые избраны вельможами. Когда собака Адашев летопись опекал, меня, государя, в тех старых миниатюрах рисовали постоянно испуганным мальчиком, державшим пальцы в двоеперстии при виде избиваемых боярами людей, мне, государю, близких.

Сафоний (листает летопись). Вот здесь, государь, на заднем плане, из палат выглядывает мальчик в шапке великого князя.

Иван. То замазать. В миниатюрах, показывающих боярские брани, видно должно быть, что бояре своего государя никакого промышления доброхотного не сподобивши. Сами же ринулись к богатству и славе и так наскочили друг на друга! (Листает летопись.) Сынов моих, царевичей, при рождении и крещении обоих в короне показывай. (Листает летопись.) Далее описание крещения казанских царей и казанских строений.

Сафоний. Государь, поминать ли тех воевод, что были при казанском взятии, ныне же в опале: Курбского, Воротынского, Репнина?

Иван. Они изменами прошлое свое затемнили. Потому не поминать, имена их из разрядной книги вымарать. Казанское взятие предопределено не воеводами сиими, а освещено чудами, предсказавшими победу, которая предопределена сошествием небесных сил.

Сафоний. Упоминать ли князя Горбатого-Шуйского? В разрядной книге сказано, что он главнокомандующий под Казанью был, высший воевода.

Иван. Упомяни о нем как об одном из бояр, сопровождавших царя.

Сафоний. Как быть с князем Владимиром Старицким?

Иван. Имя его замазать белилами. Князь Владимир при Казанском приступе не был, он в Гороховце сидел. (Листает летопись.) Летописи правда истинная нужна. Вот, к примеру, повествуется о чудесном рождении моем. То должно быть подтверждено тогдашним митрополитом Иосифом, речью его. (Листает летопись.) Тут писано про набег Саин-Гирея на Оку. Когда Саин-Гирей на Оку шел, мне и десяти лет не было. Писано же, что я с войском отправился на Оку. То путаница, тут Иван Бельский командовал да Овчина-Оболенский. Мне чужого почету не потребно. Я тут в отражении набега не участвовал. Тут я, государь, вписан не к делу. Да на миниатюре тут государь нарисован не к месту, закрасить белилами. (Листает.) Тут в верхней части листа нарисован я и мать моя, великая княгиня Елена Глинская. Когда пошли на Литву неудачно, мне и пяти лет не было, а мне и моей матери то приписывают. Забелить и нарисовать палаты, чтоб место не пропадало. (Листает.) Как шли на Себеж и Гомей, поляцкий Гомель, то бояре тож изменные изменили. Изменным обычаем недругу нашему литовскому почали отчизну нашу отдавать и грады: Рогов, Стародуб, Гомель. Все то надобно расписать и разрисовать.

Сафоний. Исполним, государь. По Казанскому взятию сколько листов?

Иван (листает). Листов столько, чтоб уместилось от поставления Свияжска до торжественного моего, государя, въезда в город под стягом с изображением Спаса.

Сафоний. При Адашеве в летописи описывается и рисуется здравствование государю на царствии Казанском князя Владимира Старицкого и Шах-Али, радостные глаголы освобождаемых полоняников, челобитные побежденных. Победное возвращение в Москву.

Иван. Все то оставить. Лишь замазать белилами Старицкого. Того не было. Послал его тогда с глаз долой в Нижний Новгород. Князь Горбатый-Шуйский, писанный при собаке Адашеве главным воеводой, понапрасну губил православных воинов, почав битву в неподходящее время. Мне, государю, пришлось его удержать. Когда же город по Божьему милосердию был взят, Горбатый-Шуйский не занялся установлением порядка, а позволил своим людям устремиться грабить. Потому и татары, также луговые люди, всколебались, ясачников, которых ясаки собирали, побили. Таково ли покорение прегордых царств, которым они, подобно Курскому, кичились, неразумно хвастаясь! (Листает летопись.)

Царевич Иван. Батюшка, все про беды в летописи писано, а про радости писано ли?

Иван. И про радости писано, мальчик. Свадьбы царские.

Сафоний. Начиная с листа 293, государь милостивый, писано.

Иван (смотрит). Поглядите, мальчики, то матушка ваша покойная изображена, благоверная царица Анастасия Романовна. Тут выбор невесты. Мы с Анастасьюшкой стоим друг перед другом. (Утирает глаза.) Позади меня бояре, позади будущей царицы – боярыни. Хорошо разрисовано.

Алампий. Государь милостивый, можно ли закрашивать?

Иван. Невесту надобно в короне нарисовать. Также отчего на одном листе рисовано, в нижней части рисунка – венчание, в верхней – восседание за столом? По какому образцу рисовал?

Алампий. Рисовал я, государь милостивый, по образцу свадьбы отца твоего. В нижней части великий князь Василий и княгиня Елена благословлены митрополитом Даниилом, а вверху – брачный пир.

Иван. Так прежде рисовали. В сей же летописи, глядите, брачному пиру князя Владимира Андреевича Старицкого отведен отдельный лист. Он, что ли, меня и отца моего знатней? Так при собаке Адашеве делалось с умыслом. Тот пир Старицкого вовсе забелить.

Сафоний. Исполним, государь.

Иван (листает летопись раздраженно). Тут, на листе 652, где писано: «Царь и митрополит Макарий вносят мощи всех святых отцов и молят Бога». Меня, царя, рисовать тут надобно старо, пошто мальчика все рисуете? Также изображено – несу сосуды. Откуда сосуды?

Алампий. Государь, в соответствии с писанием в нижнем правом углу, ты, государь, и митрополит Макарий с сосудами в руках. И тут же справа нарисовано – ты, государь, отдающий распоряжения жестом левой руки.

Иван (раздраженно). Кому отдаю распоряжения? Царь повелевает носить мощи и сосуды митрополиту Макарию и самому себе? То несообразность. То не подобает, чтоб государь сам носил. Забелить. На сием месте можно изобразить поставление православных архиепископов в Татарии и Ливонии. Также молебны. Ныне при писании летописи надо нам иметь европейские образцы. Польский летописный свод, польско-литовская филигрань, али датские летописи, али германские. (Листает летопись.) А рисуешь ты, художник, миниатюры хорошо. Ты и иконы пишешь?

Алампий. И иконы пишу, государь милостивый. Иной раз по заказу, иной раз от себя.

Иван. Торгуешь в иконном ряду?

Алампий. Государь милостивый, продавать иконы грех, промениваю их на деньги. Также, государь, храмы расписываю со товарищи. В новгородской церкви Спаса на Нередице западную стену расписывал – Страшный суд. Имею также, государь, заказы от митрополита о подновлении чудотворной иконы Варваринской Божьей Матери на Варваринском крестце.

Иван. Хочу икону заказать для моей небольшой церкви в Александровской слободе. Бог Отец Саваоф на престоле с младенцем сыном. В руках младенца сфера мира с голубем – Святым Духом. Картина наподобие Троицы, только назвать «Отечество». Отец, Сын и Святой Дух друг в друге не слитно и не раздельно вмещаются. Руки отца и сына раскинуты как бы в полете, в синем ореоле воздуха синие ангелы, среди мелких звезд два больших круглых лика – красное солнце и голубая луна. И сотворяет их ангел великого света. И тон светел: бледно-зеленый, белый, коричневато-розовый. Такое можешь написать?

Алампий. Ежели исхитрюсь, государь милостивый. У нас в Новгороде прежде художник хитрец звался, а в Киеве по сей день «хитрец» говорят. В Полоцке – хытрец. Как заказ на Варваринскую Божью Матерь получил, то часто теперь в Троицу хожу на рублевскую икону глядеть, на чем она держится, на какой хитрости.

Иван. И у меня рублевская «Троица» – любимая икона. Велю тебе с нее копию сделать, чтоб в походы брать.

Алампий. Уж исхитрюсь, государь.

Иван. Также Троица – любимая моя обитель. Годунов, я повелел о новом злащении верха церкви в Сергиевом Посаде. Сделано ли?

Годунов. Исполнено, государь милостивый. Тысячу рублев выделено для того из казны.

Иван. Мальчики-царевичи, управимся с делами да пойдем пешие в Троицу молиться.

Царевич Иван. С радостью, батюшка. Там ныне святой старец Максим Грек обитает.

Царевич Федор. Батюшка, как Троица явилась?

Иван. В лесной глуши явилась, мальчики. Там, мальчики, в лесной глуши некогда поселился святой Сергий Радонежский, но к концу его жизни на месте уединенной лесной келии стоял уж монастырь, окруженный пашнями. По сей день горит святая лампада с неугасимой свечой, рукой святого старца возожженной. (Встает, ходит.) Так, мальчики, на Руси всегда святость являлась. Издавна на Руси был обычай в некоторых деревнях строить деревянные часовни с образами, где народ молился за неимением церквей. Иногда в такую часовню приезжал священник али иеромонах со святыми дарами, исповедующий и причащающий народ. Близ такой часовни часто проживал какой-нибудь благочестивый старец, внушавший уважение постничеством или благочестием. Так и Соловецкая обитель возникла. Старцы на лодке достигли Соловецкого острова, жили прежде на Каменном острове на Ладожском озере близ Валаамовой обители. Построили хижину на версте от моря близ озера, богатого рыбой. От той хижины началась Соловецкая обитель. Все то можно прочитать из книг старцев соловецких Зосимы и Саватия «О сотворении жития от начальники».

Алампий. Государь милостивый, позволишь ли мне, рабу грешному, помолившись Богу и Матери Божьей, твой портрет писать?

Иван. Сможешь ли? Все мои портреты лживы, кроме маленькой фрески на стенах Новоспасского монастыря в Москве. В немецких летучих листах на обличительных портретах я – хитрый, жестокий азиат в косматой шапке, и пишут про меня ложно, будто имею я глаза серы. То у Курбского глаза серы, а меня Бог избавил. Истинно, где обретешь мужа правдива, ежели глаза его, али зекры, серы, то есть голубы. То с чужих слов обо мне судят, со слов беглецов-изменников.

Годунов. Государь милостивый, не дурно было бы с тебя портрет истинный сделать. Тем более ежели по твоему велению сватовство с датской королевной свершится, то в Копенгон пошлем для ознакомления.

Иван. Что ж, хай потщится художник, назначим время. А возьмем Ливонию всю, и Ревель, и прочие, да поставим там церкви православные, и тебе, Алампий, и прочим православным художникам со товарищи их расписывать. Церкви Благовещения и Троицы и прочие. Милые мои, с Божьей помощью все то сбудется и станет такой же правдой, как и то, что ныне пятница, постный день, и мы овощи кушаем. (Уходит с царевичами.)

Годунов. Несите в царскую трапезную морковь да репу с маслом, капусту с маслом поставцом, студень, орешки в соку, да свежих огурцов с медом, тако же лимонов критских в рассоле и арбузов волжских. (Слуги несут блюда.)

Занавес

Сцена 66

Москва. Теремные палаты. Художник Алампий пишет портрет царя Ивана

Иван. Пиши, художник, добре, чтоб в Копенгон послать для сватовства датской королевне, а то много про меня неправды изменники лают, в титульниках европейских неправдиво изображают портреты да дополняют словесным поклепом. Годунов, тут ли титульник? (Берет книгу, читает.) Отсюда на закладке писано: «Царь Иван образом нелеп, очи имеет серы». То лжа. Очи, видите, темны. Возрасту велик. То лжа. Возраст мой еще не стар.

Годунов. Государь, не возраст твой, рост имел в виду.

Иван. Росту верно велик. (Читает.) Сухое тело имеет, плечи имеет высокие, грудь широкую, мышцы толстые. Иное верно, иное сомнительно. Пишут – орлиный нос и грозно сдвинутые брови. То хотят меня, точно хищника, Европе показать, с отталкивающей внешностью.

Годунов. Государь милостивый, не все подобно в Европе мыслят. Английские и итальянские купцы пишут, что ты, государь, привлекательный внешностью и хорош собой. Художник, ты государя чтоб подобно усмотрел.

Алампий. Уж исхитрюсь. Как сделал с государя милостивого набросок с лица карандашом, то у себя в келье всю ночь трудился. Дорисовался до кур, сиречь до петухов.

Иван. Ты что ж, по памяти писал?

Алампий. По памяти, государь милостивый. Черты лица у тебя, государь милостивый, запоминающиеся. Высокий лоб с большими залысинами, удлиненный, чуть узковатый нос, пышная борода.

Иван. Ну-ка, покажи. (Смотрит портрет.) Нос излишне протяговен и покляп. Уменьши да глаза поправь, помни, что царь есть помазник Божий. Изображение его должно быть в благообразном царском облике.

Алампий. То тщусь, однако стремлюсь, чтоб в иконописной манере сохранить твоего, милостивого государя, чаровные черты, да чтоб недоумений не было. Лице твое полно сил, да длинная густая борода рыжего цвета с чреватым оттенком, большие глаза, да царственная осанка.

Годунов. Истинно, государь, в свои сорок пять годов ты полон сил для блага державы, Бог тому в помощь. И обликом по Божьему желанию царственен.

Иван. Бог дает власть тому, кому хочет, а не тому, кто того хочет, а все те царственные черты передаются успешно через иконопись. У святого старца Максима Грека имеется трактат, посвященный иконописанию. Помысли про такую икону для Благовещенской церкви в Риге али Ревеле, чтоб власть царскую изобразил.

Алампий. Помыслю, государь милостивый.

Иван. В вотчине моей, в Ливонии, поставим православные храмы. Повелю митрополиту церкви освящати, чтоб митрополит вечернюю пел в новоявленных храмах, и всенощную, и заутреннюю. И буду я, царь, с царицею православною королевной датской, и сынами моими притом. Помоги, Господь, чтоб сбылось. (Крестится.)

Годунов (тоже крестится). Сбудется, государь! Художник, чтоб портрет хорош вышел для посылки в Копенгон. Я уже оклад иконы на него заказал – серебро и золото.

Иван. Для иконы московских надобно серебренников вызвать.

Годунов. Государь милостивый, уж вызван серебряных дел мастер Артамон да Родованка, Петровы дети, которые горазды серебром образы обкладывать.

Алампий. Государь милостивый, я иконы писаны сам чернью серебряной облагаю.

Царевич Иван. Как ты чернь делаешь?

Алампий. Царевич-батюшка, чернь та серебряна – смесь серы, серебра, меди и свинца. То черный цвет красив делается. Им заливаю вырезанные на металле узоры. Работаю на заказ. Новгородский Софийский дом дает мне заказы также.

Иван. Откуда иконному мастерству учился?

Алампий. Государь-батюшка, у нас от отца к сыну мастерство. У меня отец и дед иконники. Дед мой, постник Дермин, расписывал Софийский собор в Новгороде в 1509 году от Рождества Христова. У нас в Новгороде, государь, иконописцы называют себя изографы.

Иван. Иконописное дело богоугодное, сохранено в монастырях. Многие высшие патриархи гордились умением расписывать иконы, среди них и отец мой, митрополит Макарий, ныне покойный. Одно дело – любительская роспись, иное дело – мастерство, как у Рублева али Дионисия. Для храмов нам такие потребны, однако в малых храмах много икон дурных, много самоумства в иконном деле. Писать иконы научились самовольством для рыночной продажи. С ними церкви нашей православной надобно бороться, а кто иконное дело портит, того наказывать.

Алампий. Государь милостивый, всякие есть самоучки. Также у мастеров ведомых, тобой названных, Рублева и Дионисия, не все доброе. Так, Дионисий расписывал собор Рождения Богородицы в Ферапонтовом монастыре, то употребил для изготовления красок гальку, которую собирал по берегам местных речек и Бородаевского озера. И Рублев писал природными, земельными красками, более всего охрой различных оттенков, далее умбра, киноварь, празелень, ярь-медянка – горная сыпь, зелень. Оттого краски ныне утратили свой первоначальный цвет, а штукатурка, либо известковая побелка храмов, дурно отразилась на верхнем красочном слое. И с иконами так же. На чудотворной иконе Варварьевской Божьей матери, даденной мне для подновления, краски ныне блеклы. Особо же утрачены зрачки Божьей Матери и Младенца. Также почернение румянца на щеках. Я же, государь милостивый, хочу исхитриться, не так лишь бы те краски подновить, а сделать ярче, свежей и сильней, чем у Рублева краски в образе. Особо же то относится к синему цвету-фону.

Иван. Ой ли, художник, превзойти Рублева сможешь ли?

Алампий. Потщусь, государь. Иной раз мыслю – смогу. Силу в себе чую. Иной же раз сомнения, печаль. Однако потщусь. На бумаге, что Рублев писал в летописце, Троице, то выполнены те заставки золотом, чернилами и грубыми красками. Частью эти краски разведены на масле, на бумаге следы растекшегося масла. Рублев, как и иные, не знал употребления масляных красок и, верно, их не потреблял. Затем те же грубые краски особо часто употреблял. Наиболее плохо растерты красные краски, разведены на клею или на воде. Непомерно обильно применение золота.

Иван. Ты, вишь, художник, жаден сравниться с Рублевым. Зависть к нему, вишь, имеешь. Однак не судить тебя с ним, ведь самая мной чтимая православная икона – «Троица» Рублева в Троицком монастыре.

Алампий. И мной чтимая, государь милостивый. Часто хожу в Троицу на нее глядеть, да все примериваюсь сделать по-своему. И краски свои примериваю: празелень, охра, киноварь, сурик, лазурь.

Иван. То тебя, художник, гордыня мучит. А от кого гордыня, ведаешь ли?

Алампий. Ведаю, государь. Однако, государь, в живописном деле без гордыни да без того, от кого она исходит, не можно быть. И Рублев был мучим гордыней, и Дионисий, да оба к тому жадны были до денег. Дионисий иконостас Успенского собора с тремя другами писал, иконы-деисус, праздники и пророки, то получил огромную сумму. А Андрей Рублев за «Троицу» сто рублев получил.

Царевич Федор. Сделай, художник, красивую икону, то батюшка тебе двести заплатит, верно ведь, батюшка?

Иван. И триста уплачу, если сделаешь лучше, чем у Рублева.

Алампий. У меня, государь милостивый, уж свои краски замыслены, особо для портрета твоего, также и для Варварьинской Божьей Матери. Краски червень – от червь, червяк, краска из червяков особых.

Царевич Федор. Скажи, художник, как из червяков краски делать?

Алампий. Царевич, батюшка, тех червяков особых высушивают и растворяют в кислоте. А краску ярь, золотой ярил, так делаю: в сосуд из красной меди наливаю уксус, томлю в навозной куче, отсюда золотой налет, ярь-медянка. Творенное золото делаю, также ртуть и олово. Вот уж портрет государственный теми красками писал. (Показывает.)

Царевич Федор. Хороши те краски, верно, батюшка?

Иван. Краски хороши, а гордыню-то умерь, художник! Гордыня есть в православии высший грех. Я, милые мои, по себе, царю, помазнику Божьему, то знаю. Кто сам не может умерить, тот Бога должен просить, говоря: святый Боже, изойди к нам, чтоб мне хвалу воздать вседержителю. (Крестится, все крестятся.)

Алампий. Я, государь милостивый, уже немало молился. Однако все умерить себя не могу. А иной раз, государь милостивый, так желаю писать без святых образцов, от себя все писать.

Иван. То не посмей, художник! Гляди, уязвлен будешь, а окончишь тщима, сиречь пустыми руками, убогий и недостойный. Милые мои, издавна древнерусские живописцы, как и собратья Византии, писали по святым образцам. И в Европе прибегают издавна к образцам, то exemplum зовется. Без образцов святых он живопись колдовством испоганит.

Царевич Федор. Кто тот он, батюшка?

Иван. Царевич Иван, скажи брату своему Федору, кто тот он.

Царевич Иван. Не требуется борзого ума, чтобы понять. Древний змей Сатана, кому ж еще!

Иван. Сыны мои, мальчики, без святых образцов и молитвы издавна ничего не писали. Юный князь Владимир, будущий Мономах, после чудесного исцеления от болезни решил воздвигнуть в Ростове церковь подобно церкови Успения в Киевско-Печерском соборе. Для того Киевский храм был тщательно замерен и на пергаменте сделана зарисовка. Ни одна роспись, милые мои, не выполнялась без использования каких-либо образцов. О том сказано в послании Епифания Мудрого Кириллу Тверскому.

Алампий. То мне, государь милостивый, ведомо. Однако прославленный Феофан Грек, в отличие от русских живописцев, не глядел на образцы, а все брал из головы. Когда уж все то набрасывал или писал, никто не видел, чтобы он в те образцы глядел. Когда чернец Андрей Рублев писал в Московском Благовещенском соборе с Феофаном Греком, то писали по-разному. Иконник Гречин, филосов Феофан писал без образцов.

Иван. Ну, гляди, Алампий. Упатки твои хитры, повадки хитрыe. Сделаешь мне храмину, то награжу, а не сделаешь – то тебе беда.

Годунов. Хочу его, живописца Алампия, с дружиною взяти церковь Богородицы расписывать, пострадавшую от пожара.

Алампий. Благодарю покорно, государь милостивый. Уж потщусь. Подновлять лишь, али можно и иные сюжеты?

Иван. Ты уж сам гляди.

Алампий. Государь милостивый, если также и иные сюжеты, то мастеров надобно поболее. Андрей Рублев с Феофаном Греком и старцем Прохором с Городца, с Данилом Черным так расписывали фрески и иконостас Благовещенского собора Московского Кремля. Так и Успенский собор во Владимире, и Троицкий Сергиево-Троицкого монастыря. В малой дружине художники хоть и разные, но близко связаны. А великая дружина не сделает ли грубо?

Годунов. Да и накладно то для казны, государь милостивый. Они теперь все до денег жадны, а казна ведь пуста ради военного времени. Владычные ребята, владычные парубки Федор с дружиною нанятые, чтоб побивати церковь Святой Троицы свинцом и иными досками, затребовали преогромную плату, созвали мастеров множество, а мастера всякие, и из татар также.

Иван. Гляди, художник. При писании святых сюжетов лишь крещеные пригодны.

Алампий. То делаем, государь. Лишь крещеные пишут, однако число мастеров, государь, ныне увеличивается, и все же ежели с работой сравнить, то их менее, чем прежде. Сюжеты ныне заказываются многофигурные, а письмо более мелкое, чем при Рублеве и Феофане Греке. Прежде мазок был более широк, да ныне подробен.

Иван. Истинно. В Софии Новгородской огромные погрудные изображения вседержителя. Сурово, да просто, наподобие византийской живописи. Также облик Богоматери Рублева, прост, но живописен, певуч. Троица проста, да изящна. Старозаветная икона новгородцев «Три ангела за трапезой у Авраама» хоть и подробна, но нет в ней изящества. Ангелы внешне объединены. А писалось то Рублевым с переводов, сиречь святых образцов – канонов, не прямо с головы, над которой сам по себе человек не властен.

Алампий. Государь милостивый, одно дело переносить с древнего иконописного перевода на загрунтованную доску, другое же – на стену храма. При нынешнем мелком письме да многофигурности без множества мастеров не обойтись. Вот в чем беда. Ежели в новых храмах из-за холодного климата к расписанию храма у нас на Руси приступают год спустя после окончания постройки, чтоб хорошо просохнуть стенам, то в старых храмах и по холодной стене живопись не держит. По сырому грунту мастер наносит штукатурку на такой участок стены, который можно за день рабочий расписать. Как писали храм Спаса-на-Нередице, то почали в мае и стремились завершить в один сезон, а в сентябре живописные работы приостановили из-за холодов. Так же в Архангельском соборе церковь Михаила Архангела не дописали до того лета, что почали ради мелкого письма. В сезон в Новгороде не успели написать зимы ради роспись церкви Николы на острове.

Царевич Федор. Отчего же не смогли, художник?

Алампий. Государь царевич, краски не держат, особо лазурь не держит на сырой штукатурке без добавочного закрепителя из пшеничного клея, а и с закрепителем не всегда держит. Исхитряемся также, как в Киевской Руси, писать по сухой штукатурке красками, разведенными на яйце. Краски смешиваем с гашеной известью и густыми молочными сливками по сырой известковой штукатурке, чтоб по мере просыхания вода проникала в краски и закрепляла их. По-всякому исхитряемся, однако не всегда помогает.

Иван. Ты с молитвой пиши, художник, чтоб подновить Варварьинскую Божью Матерь без ненужных мелочей. В Махрищский монастырь поезжай, тот монастырь в 12 верстах от Александровской слободы, в 35 верстах от Троице-Сергиевской лавры. Там икона Богоматери на троне с Младенцем, ангелом и Сергием Радонежским. Также Пречистая Богородица Новгородская – икона Новгородская. На фигуре Богоматери изображен ясно зачатый в утробе Младенец. Икона древняя, доска не пиленая, а тесаная в тех древних иконах. Толщина малая досок, а крепка. Деревянные древние гвозди. На новых же железницы, что доску калечит. Поземь красная полоса – на иконе изображение земли. Я ту икону давно полюбил, Годунов, надо бы ее взять в Кремль на иконостас Успенского собора, отпиши архиепископу Новгородскому Леониду.

Годунов. Исполним, государь.

Иван. Отпиши так, чтоб прислал 500 берковиц[23] меда в царские погреба, рыбы также и рыбный зуб, моржовый клык поболее. Хоть Новгород и наказан мной за измену, а там во множестве богатства всякого, также и умения, также и красоты женской. Была там грешница гулящая, женка Анница, лицом красна. Взял ее сенной девушкой, думая Бога ради тут замуж отдать за стольника али за стряпчего, а она, видишь, мастерицей оказалась, тонкошвеей, шелком покров Девы Марии шьет отменно. Как окончит, так погляди, чтоб Варварьинскую Божью Матерь не хуже делала. Погляди ты, художник, на ту пелену Богоматери, вышитую, аки на святой образец. Люблю я, милые мои, вышивание, особо святое. Сыны мои, царевичи, мать ваша, ныне покойная, юница моя милая, вышивала красиво. Покров Голгофа, вложенный в Троицко-Сергиевский монастырь, вышит ею собственноручно. Всегда, как бывает, стою перед тем покровом и не могу сдержать слез. (Утирает слезы.) Вышито разноцветными шелками, камни Голгофы, словно драгоценные камни, освещены светом, переливаются. Два летящих и плачущих ангела.

Царевич Федор. Батюшка, как говорить надобно: ангел или агель?

Иван. И так и так, мальчик, можно говорить. У нас в семье многие шили. Тетка моя Евдокия, мать двоюродного брата Владимира Старицкого, шила. Вышила плащаницу Марии Магдалины. Лицом красива, глаза миндалевидны, на тетку Евдокию похожа, упокой Господи ее душу. (Крестится.) Также Мария, жена ярославского князя Ивана Даниловича, сына князя Данила Алексеевича, шила. Мария Васильевна Глинская, сестра матери моей Елены, благоверной княгини, шила.

Входит Анница (кланяется). Государь милостивый, звали меня?

Иван. Пришла, тонкопрядушка! Чем не хороша. (Обнимает и целует Анницу.) Люблю я, милые мои, красивых наших женщин и девиц простонародных. Попрядуха, сельская деловица за прялкою с веретеном. Добрая и деловитая жена благоразумная своим помыслом, мужним наказанием. Не такова ли Феврония Муромская была, простая крестьянка, чудотворная, благоверная и преподобная, на которой женился достойный похвалы муромский князь Петр? Вот женюсь и я на крестьянке, чтоб вельможам досадовать. (Смеется.) Пойдешь за меня, Анница? (Смех.)

Анница. Государь милостивый, я за грехи свои во имя Христа крестилась, должна Христу служить. Помни заповеди Божьи и пренебрегай соблазном мира сего. Когда разрешишь, милость свою проявишь, то в монастырь хочу. Хочу жить как или святые пророки и апостолы, а также мученики, и все святые ради, Христа страдавшие.

Иван. Вот достойный ответ от святости, от души, хоть и народный, низкий. (Обнимает Анницу.) Царь познал жену свою аки Адам Еву вне породы. Порода тут райская, а в зачатии сила царева известившая. (Смеется, целует Анницу.)

Годунов. Девка, будь благодарна за всю великую милость государеву. (Анница кланяется.) Иди теперь, девка. (Анница кланяется и уходит.) Художник, пиши далее портрет государя. (Алампий пишет.)

Занавес

Сцена 67

Москва, царь сидит на троне. Приказывает составить новый чертеж Московской земли. Приходит сообщение, что Баторий пошел на Полоцк, Магнус и наемники перешли к нему. Хватают беглецов в Литву – князей Ростовских. Иван решает поехать по монастырям

Конец шестого действия

Действие седьмое

Сцена 68

Новгород

Иван. Отсюда, из Новгорода, шестнадцать лет тому почал я победный поход на Полоцк, отвоевал его у Литвы. Ныне первый удар Баторий направил на вотчину мою, Полоцк, а предвидено сие не было воеводами да советниками. Ты, князь Мстиславский, главный воевода, отчего не предвидел?

Мстиславский. Государь милостивый, мы, воеводы твоей державы, держались плана, выработанного в Можайске: сбор главных сил у Волоколамска, оттуда к Пскову.

Иван. Тот план выработан был, чтоб упредить нашествие, потому наступление на немецкую Ливонию. Прибыв с войсками в Псков, я, царь, отрядил воеводу Хилкова с отрядом дворян и татарской конницей в Курляндию.

Бельский. Государь милостивый, добро погромил воевода курляндских немцев.

Царевич Иван. Батюшка, однак к моменту вторжения армия разъединена. Гонец Тимофеев сообщал, что удар на Полоцк, но ты, батюшка, не придал значения его словам. Гарнизон полоцкий не был усилен.

Иван (недовольно). Ты, Иван-сын, взялся за противоречия. Не по наущению ли дядьев своих Романовых? Мстиславский, двинулись ли воеводы на выручку крепости?

Мстиславский. Государь милостивый, на выручку крепости двинулись воеводы Шеин и Шереметьев. Но, не решаясь сразиться в открытом поле с войсками Батория, они заняли ближнюю к Полоцку крепость Сокол и стараются препятствовать подвозу провианта противнику.

Иван. Русская армия боится сего венгерца, который бросил на весы судьбы свой меч и свое счастье! Выскочка, добившийся короны! Бельский, что доносят шпики о сем незнакомце-венгерце?

Бельский. Согласно указам великого государя, шпики доносят: сей Баторий есть чистой венгерской расы как по своему отцу Этьену Баторию Сомлио, так и по матери Катарине Телегда и происходит из хорошего, достойного дворянского рода.

Иван. Что есть, милые мои, у венгерцев и шляхты тот хороший и знатный род? Всякий мужик, кто имеет лишний кусок земли. Ежели собака присядет отдохнуть на пахотной земле такого хорошего и знатного дворянина, то хвост ее обязательно окажется на поле соседа. (Смех.) Их дома отличаются от сельских светлиц лишь наличием крыльца и дворянского герба. (Смех.) Желая показать свое дворянское достоинство, такой дворянин носит саблю без ножен, или в ножнах из кожи угря. (Смех.) Однак читай далее.

Бельский (читает). «Внешность Батория типично мадьярская: низкого роста, коренастый, с выдающимися скулами, длинным носом и низким лбом. Лицо его массивное энергично и сурово, никакого изящества, взгляд неопределенный и дикий. Он не носит перчаток. После коронации, обуваясь по-польски, он пренебрегает чулками. Здоровье его неважное. Он уже давно страдает какой-то болезнью, хоть на вид здоровый человек. Во время службы при императорском дворе он страдал припадками апоплексии или эпилепсии, по-нашему трясовицы. На левой ноге его никогда не закрывающаяся рана, отчего он носит повязку».

Иван. И этого венгерского мужика с внешностью разбойника боятся русские князья, воеводы? В Москву вернувшиеся из Польши послы утаили от меня, царя: с Баторием идут немногие охочие люди из литовской шляхты, а поляки идти не хотят. Моя же русская армия – в 300 тысяч человек, я, царь русский, могу потопить польскую армию в волнах своего войска и направить его течение на Вильно и Варшаву. (Ходит.) У Батория иссякнут средства, ему не прокормить солдат своими венгерскими вшами! (Смех.) Мстиславский, пошли ли воины к Ведену?

Мстиславский. Не пошли, государь.

Иван (сердито). Не пошли? Я уж дважды давал приказ послать войска к Ведену!

Бельский. Не имеем ли снова дела с изменой, великий государь?

Мстиславский. Государь, воеводы просят отменить приказ идти к Ведену: не с кем, людей мало!

Иван (гневно). В русской армии 300 тысяч – и людей мало?

Царевич Иван. Государь-батюшка, дворянское твое правительство, прежде прочего думные дворяне Афанасий Нагой, Богдан Бельский да Борис Годунов, ложно тебе про дела говорят, чтоб тебя ублажать и дурного не сказать.

Мстиславский. Государь милостивый, вот расчет разрядного приказу. (Берет бумагу.) За вычетом гарнизонов, 23 тысяч бояр, боярских детей и дворян, у тебя остается 10 тысяч служивых людей, и каждый из них приводит с собой двух вооруженных всадников. Это составит 30 тысяч всадников, али по точным подсчетам 31 596 всадников. Кроме того, у тебя, царя, 15 тысяч стрельцов и казаков, пеших и конных, 6461 человек татар и 4513 человек различного рода оружия, средь них иноземцы: голландцы, шотландцы, датчане и греки. В общем то 57 689 человек из 110 тысяч человек всей русской армии. Есть посошные люди, набранные для нужд войны, однак, государь, те люди могут употребляться лишь для земляных работ и некоторых услуг в армии.

Иван. Ежли все так, то означает, что разряд дурно провел мобилизацию, что не равно ли измене в военное время? Было мной указано: все конные и пешие пищальники должны со своим оружием, порохом и свинцом собраться перед ливонским походом, а велел собрать в Вятке, Балашихе, Костроме и иных городах пеших людей, которые были бы собой добры и молоды, и резвы, из пищалей и луков стрелять горазды.

Мстиславский. Государь милостивый, дворяне не идут в войско, много нетчиков.

Иван (гневно). Как так: не идут? Указано ведь в титле: не явившихся на смотр, тем более в поход служивых людей – «нет» ставить. А нетчику в мирное время конфискация имущества, в военное – телесное наказание, тюрьма, смерть даже. Милые мои, Русь – держава самодержавная. Разница в положении моем и Батория – то, что я, государь-самодержец, не имею необходимости выпрашивать у сейма средств и взывать к доброй воле своих подданных, чтоб пополнить армию. Личность и имущество моих подданных – в моей царской власти! (Кричит.) Нетчиков сечь кнутом, а иных, особо злостных, казнить, заживо топить! Пиши указ, Бельский!

Бельский. Слушаюсь, государь милостивый.

Иван. Нетчиков бить кнутом и выселять на государственную службу в порядке принуждения. В случае бегства сына боярского наказанию подвергается семья. Войскам брать под стражу его детей и слуг.

Царевич Иван. Государь-батюшка, на одни наказания полагаться нельзя. Нетчиков и прежде били кнутом, забивали в цепи, предавали на крепки поруки, брали под стражу и детей, и слуг. В последнее время даже и к большим дворянам такие меры. Но мобилизация проводится все трудней, воеводы отменяют наступления, дети боярские не собрались, иные бежали с войны по поместьям!

Иван (гневно). Таких наказывать беспощадно!

Царевич Иван. Батюшка, служивые дворяне не все коней имеют и доспехи, многие воюют просто на коне, в саадаке и в сабле!

Иван. То мне, Иван-сын, ведомо. Иной бедный дворянин панциря не имеет, а слуга богатого дворянина имеет. У главных, таких как Мстиславский, Шереметьев али иные подобные вельможи, лошади покрыты богатой сбруей, седла из золота, парчи, узды также роскошно убраны золотом и шелковой бахромой, унизаны жемчугом и драгоценными камнями. Сам же в щегольской броне из блестящей булатной стали, сверх которой – одежда из золотой парчи, с горностаевой опушкой. А воюют дурно! Так ли, Мстиславский?

Мстиславский. Государь милостивый, мы, вельможи, с иными вместе терпим убытки. Вся Русь разорена войной, утомленные войной дворяне растеряли прежнюю воинственность и не заявляют боле, что готовы положить голову за одну десятину государственной земли.

Иван (гневно). Правда ли то? Не слухи ли то, с умыслом врагами распространяемы? Вы же повторяете им вслед!

Царевич Иван. То истина, государь-батюшка! Разруха усилилась, и усилилось разорение дворянства, особенно мелкого, обедневшего. Служилые люди громко заявляют о том, что не могут нести свою службу с пустых вотчин и поместий. Утомлены войной дворяне. Многие обращались ко мне, наследнику, с настоятельной просьбой войну закончить, поскольку им невозможно служить, имея запустелые поместья. Многие дворяне самовольно покидают полки.

Бельский. Государь великий, и на твое имя писали иные из тех нетчиков, однако мы те письма тебе не давали, а писавших преследовали, как ты указывал и указываешь.

Иван. Иван, сын, знаешь ли, и я стремился и стремлюсь к миру, однако враг того не желает. Я выпроводил оба польских посольства, присланные одно за другим Баторием ко мне, царю, для выигрыша времени, предъявлявших нам невозможные требования. И ныне прислал он посла для того же. Нагой, тут ли посол?

Нагой. Государь, посол Батория Лопатинский, как ты велел, дожидается приема.

Иван. Вели ему еще подождать. Скоро будут вести из Ливонии. (Ходит.) Я согласился подписать перемирие на три года, но остановка военных действий не относится к вотчине нашей Ливонии. Внесен ли в русский текст договора пункт, запрещающий полякам вмешиваться в ливонские дела?

Нагой. Тот пункт внесен, государь. Но поляки отказались принять его, заявив, что и они в Ливонии дома.

Иван. Позвать того Баториева посла да указать ему про сию наглость!

Нагой. Слушаюсь, государь! (Посылает слугу.)

Иван. Обычно разногласия среди нашего царского дома надобно скрывать от врага, чтоб его не возрадовать. Однак ежели бы изменникам то стало ведомо да слух вылез наружу, то сделать наказ послам нашим, особо Писемскому в Англии. Ежели королева спросит: «Нет ли в вашем государстве в людях какой шатости?», послы должны сказывать: «Люди в государстве нашем у государя в твердой руке, а в некоторых людях и была шатость, и люди, вины своей узнав, государю били челом и просили у государя милости, и государь им милость свою показал».

Бельский. То исполним, государь! (Входит посол Венцлав Лопатинский.)

Лопатинский. Ясновельможный русский царь, прислан я к тебе Баторием говорить о мире или о войне.

Иван. О мире ли говорить пришел, не о доме ли моем ливонском?

Лопатинский. Ясновельможный царь, в Ливонии обе стороны чувствуют себя дома, король то велел сказать.

Нагой. Государь наш против короля стать готов.

Бельский. Теперь Москва не старая, государю у них в Литве да Польше мира не выкупить.

Иван. Мы знаем, паны и шляхта утомлены войной и не желают новой войны. Мечта о великой Польше приведет к краху, оттого, желая мира, отпустил я польских пленных без окупу, а за своих заплатил окуп.

Лопатинский. Я пришел иное сказать, пришел, чтобы государь русский знал: нечто изменилось в Вильно и в Варшаве, у нас теперь постоянный король.

Иван. Что такое ваш трансильванский князь? Никто об этом княжестве до сих пор ничего не слыхал! Вашего короля мне, государю, и братом назвать нельзя! Ежели вы захотели б избрать в короли какого-либо Ивана Костку, простого дворянина, я и его должен был бы назвать братом? (Смех.) Ливония – мой дом, не Баториев, так ему и скажи!

Нагой. И драницей, сиречь доской с кровли одного дома в одном городе государь наш не поступится!

Лопатинский. На Москве что делается, мы также знаем: людей нет, а что есть – те худы. Строения людям нету, в людях рознь.

Нагой. То фальшеры так говорят. Над государством нашим какого-нибудь греха не видим, а только милость Божью и благословение. Вы еще с Богом не беседовали, а человеку того не дано – знать, что вперед будет. Государь наш добрый, рослый, полный, красивый, государь разумный и счастливый. Сидит он на своих государствах по благословению отца своего и правит сам, против Батория избранного и ограниченного.

Бельский. Людей у моего государя много, вдвое против прежнего, потому что к людям своим он милостив и жалованье дает им, не жалеет своей государственной казны, и люди ему все с великим радением служат, и впредь служить хотят, и против всех его недругов помереть хотят. В людях розни нет никакой!

Гонец (входит). Государь милостивый, донесение от воевод!

Иван. Вот и вести из Ливонии! (Берет донесение, читает.)

Лопатинский. Государь, хороши ли вести? Иже, Государь, ты наконец узнал, что кое-что изменилось в Варшаве. Ныне Речь Посполитая: Польша, Литва, Украина, Беларусь, Курляндия – крупнейшее государство Восточной Европы. Король мой, Стефан Баторий, направил меня, гонца, сообщить об объявлении войны. (Обнажает саблю и подает грамоту.)

Иван (взволнованно и гневно). Посла Лопатинского, привезшего объявление войны, силой держать в Москве! (Посла обезоруживают и уволакивают.) Мои царские русские войска разбиты, Полоцк и крепость Сокол взяты Баторием. (Ходит нервно.) Как то сталось? Отчего не пошли к Ведену, как я велел?

Гонец. Государь милостивый, русские воеводы по твоему царскому приказанию двинулись к Ведену, но были окружены. Поляки под начальством Андрея Сапеги и шведы под начальством герцога Боэ объединились и заставили принять бой в открытом поле. В этом бою русских пало шесть тысяч, погибло четыре воеводы, четверо взяты в плен…

Иван. А татарская конница под начальством Голицына?

Гонец. Государь милостивый, татарская конница Голицына избежала разгрома, отступив.

Иван (в бешеном гневе). Отступив?! Бежал, обратился в бегство, чем ускорил поражение русских! Бежали, все бежали! Бежал старый воин, окольничий Иван Шереметьев, бежал мой доверенный, приставленный к войску дьяк Щелкалов, все бежали! И воевода князь Борис Шеин бежал?

Гонец. Нет, государь милостивый, воевода князь Борис Шеин убит. Кровопролитие было сильное, русские бросали оружие, молили о пощаде, но их кололи и били.

Иван (яростно). Повсюду измены! Полоцк с артиллерией и гарнизоном сдали!

Гонец. Государь милостивый, осажденные в Полоцке оборонялись с упорством, три недели сдерживали несколько жестоких штурмов, но сдались, когда сгорели все укрепления города. Венгерская пехота и немецкая артиллерия зажгли стены города. Баторий применил под Полоцком новую свою выдумку – раскаленные ядра, которые вызывали пожар в стенах и внутри города.

Иван (яростно). Где была наша артиллерия? Мстиславский, где была наша артиллерия?

Мстиславский. Государь милостивый, войска подошли, артиллерия, наряд двигались неспешно. Многие посошные люди к наряду не поспели, а которые пришли, и те немногие разбежались, а которые остались, у тех лошади под нарядом не идут, особо в непогоду.

Иван. И укрепленный город Сокол сдали нерадивостью своей и изменой, так ли, гонец?

Гонец. Государь милостивый, вслед за Полоцком город Сокол взят был поляками приступом.

Иван (бешено ходит, потом останавливается перед Мстиславским). Вы, нечистый род, говорили, что Полоцк и Сокол неприступны и что король не сможет захватить этих замков, и вот Полоцк и Сокол потеряны, воины и прочие люди убиты. Тебе, главному земскому воеводе Мстиславскому, я, царь, припомню твое литовское происхождение! Бельский, готовь указ: обвинение Мстиславского в предательских замыслах!

Бельский. Исполним, государь!

Мстиславский (испуганно). Государь милостивый, служил тебе издавна верой и правдой!

Иван (гневно). Молчи, старый пес! Ты, старый пес, до сих пор насыщен полностью литовским духом! Ты мне говорил, чтоб я выслал тебя с моими сыновьями в Полоцк для противодействия польскому королю, ясно мне твое коварство! Так ты намеревался стать вероломным и подвергнуть крайней опасности моих сыновей!

Мстиславский. Государь милостивый, о том просил меня сын твой, царевич Иван Иванович!

Царевич Иван. Государь-батюшка, истинно, я о том просил. Ныне же стоим мы тут, в Новгороде, с большим войском, а надо бы идти, выручать стесненный гарнизон.

Иван. Помолчи, Иван, сын, мал ты еще, да не постиг их, вельмож, измен и коварств! Они весь наш род Калиты извести хотят, а посадить на трон иных. Не боярина ли Федорова-Челяднина дума вместо меня посадить хочет? Так ли, первый боярин думы Мстиславский? Ответа не знаешь? После сего вопроса почну колотить тебя, первого боярина, доброй палкой! (Бьет изо всех сил Мстиславского, пока не ломается палка.) Бил бы еще, да жаль, палка сломалась! Вы все с изменником Курбским заодно, так ведь! Что Курбский?

Гонец. Государь милостивый, скорбно о сем говорить. Изменник князь Курбский с литовским отрядом пересек русские рубежи и зашел с тыла. Благодаря хорошему знанию местности сумел окружить наш полк, загнал полк в болото и разгромил. Семьсот больших бояр и детей боярских взяты в плен.

Иван (гневно). Клятвопреступник Курбский! Беглый боярин пишет свои изветы да льет русскую кровь! Злобесным собачьим умышлением, подобно псу лая и яд ехидны изрыгая. Знай же, проклятый, разъярившись на меня, царя, разъярился и на отчизну свою! Или мнишь, окаянный, что убережешься? Нет уж, ежели тебе и далее придется с ними, врагами нашими, воевать против Руси, тогда придется тебе и церковь православную разорять, и иконы попирать, и православных христиан убивать. Ежели где и руками не дерзнешь, то там много зла понесешь смертоносным ядом своего умысла! (Гневно ходит.) Ты, русский вельможа давнего ярославского рода, участвуешь в военном нашествии врагов на Русь? Представь же себе, как во время военного нашествия конские копыта попирают и давят нежные тела православных младенцев. А разве твой и тебе подобных злобесных собачий умысел изменить не похож на злое неистовство Ирода, явившегося убивать младенцев? А еще меня обвиняешь в жестокости! Разве жестокость – казнить таких изменников, как ты?

Царевич Иван. Батюшка, пойдем с войском выручать Полоцк!

Иван. Нет, Иван, сын, ныне пойдем из Новгорода ко Пскову. (Уходит.)

Занавес

Сцена 69

Полоцк. Разноплеменные воины Батория дерутся между собой. Баторий запрещает убивать и грабить: он считает, что это новая война, война двух цивилизаций. Баторий спрашивает пленного епископа, отчего русские так упорно сопротивляются, зная, что их царь – кровопийца. Епископ Киприан отвечает, что все дело в православии. Баторий собирается идти на Москву, чтобы Польша стала главной в славянском мире

Сцена 70

Псков. Иван получает вести о новых победах Батория. Он решает отправить к Баторию новое посольство с предложением мира

Сцена 71

Москва. Трапезная царя

Годунов. Государь милостивый, подавать ли жареных лебедей?

Иван (с кубком в руке). Вели подавать. Да разлей вина! (Стольники наливают вина в кубок.) Тут, в царствующем граде Москве, надобно иметь особо попечение о корени великих князей московских, чтоб не было пресечения корня царского от Августа-царя. Хранить тот корень ныне допустил в первый черед Бориса Годунова, Афанасия Нагого да Богдана Бельского, ибо к многим вельможам за измены доверия не имею. Храните вы корень царский добро. Ты, Борис Годунов, с чином кравчего моего, а ты, Богдан Бельский, с чином оружничего моего, а ты, Афанасий Нагой, посол мой особый.

Годунов. Уж исхитримся, государь милостивый!

Бельский. Свергнем всякого, кого укажешь, государь милостивый!

Афанасий Нагой. Созирати будем твое спокойствие, государь милостивый!

Иван. За добрую службу повелел я наградить Бориса Годунова. Он получил ныне боярский чин, хоть не положенный ему по худородству, да вошел с тем чином в думу.

Годунов. Служить буду без порухи тебе, царю великому московскому.

Иван. Богдану Бельскому приказал расследовать заговор против меня, царя. Заслуги Бельского я оценил, и он получил боярский чин.

Бельский. Государь милостивый, всякой измене спону, сиречь препятствие, ставить буду. (Кланяется.)

Иван. Афанасий Нагой оказал мне, царю, важные услуги, будучи послом в Крыму, разоблачив измену бояр в пользу крымского хана. Ныне, когда я обратился к Вене, к Габсбургам, для посредничества между мной и Баторием, то хочу туда Афанасия отправить для переговоров с еще более настоятельным призывом о мире.

Царевич Иван. Не будет ли то, батюшка, со стороны тебя, царя Всея Руси, самоунижением?

Иван. Иван-сын, то не самоунижение, поскольку посол Афанасий Нагой имеет приказ от меня, царя, ежели его пригласят к столу императора, согласиться занять только первое место, хотя бы ему пришлось столкнуться с послами французского короля или султана. На вопрос, как случилось, что король взял Полоцк, ты, Афанасий, должен ответить, что произошло то благодаря неожиданному нападению, нарушению королем перемирия, заключенного на три года.

Царевич Иван. Батюшка, Афанасий Нагой будет выпровожден из Вены так же, как его предшественник, посол Резанов. В Вене, батюшка, не намерены ссориться с Баторием, у которого много средств взбунтовать Венгрию. С иной стороны, Баторий держит в своих руках Вену при помощи Рима, а Рим – посредством иезуитов, которых множество при посольстве в польском дворе. Но по следам короля идет другая армия, еще более опасная. Иезуиты, батюшка, ведут свои проповеди в завоеванных областях, а Баторий покровительствует, надеясь с их помощью разорвать узы, связывающие население тех областей с православной Москвой.

Иван. Против иезуитства ныне православный крест. Я пошел в Ливонию, вотчину свою, держа в одной руке меч, а в другой – святые писания. Если б не боярские измены, вся Ливония была б уж наша. Оттого пришел я ныне в Москву, чтоб те измены извести. В Ливонии же к каждому полку придать людей моих, из двора моего или близких мне татарских царевичей.

Бельский. То делаем, государь.

Иван. Как при рейдах по тылам отряды верных мне татар наводят ужас на врага, так и нам надобно наводить ужас на врага внутреннего, на тех, кто государство тощали, землю государскую себе изымали и не желали оборонять страну от крымского хана, Литвы и немца. Ныне же разгневался Пан Бог, попустил на Российское государство короля польского, Стефана. Имя ему признано Оботур[24]. Уклонил он мысль свою на христианское убиение и ненасытное грабление. Мы ж, по христианскому писанию, мыслим о мире. Я, царь, по-христиански все еще надеюсь помешать возникновению враждебных действий. Потому я, царь, велел, сиречь приказал, послам нашим, Евстафию Михайловичу Пушкину да прочим, чтоб предлагали Баторию Курляндию. Послал послов, чтоб они прибыли в Вильно на встречу с Баторием раньше назначенного срока.

Царевич Иван. Государь-батюшка, нельзя исправлять беду какой-либо новой уступкой своего достоинства.

Иван. Иван-сын, ты не совершенен разумом и не разумеешь, что на дипломатическом поле лучше защищаться, чем войной. Я предлагаю Баторию Курляндию, которая никогда не принадлежала Москве, и больше шестидесяти пяти ливонских городов, искусно выбранных, а тридцать пять других чтоб оставались за мной. Кроме того, Пушкин должен просить немедленно снять осаду Великих Лук и назначить встречу на польской территории, поскольку я, царь, никогда не договаривался на своей земле.

Нагой. Государь милостивый, есть известия, что польская королева Анна болеет и детей от нее Баторий не имеет. Меж тем при дворе нашем подросла девица, шибко красна, Ирина Годунова, сестра Бориса. Баторий может жениться на Ирине – тем войну окончим с достоинством.

Иван. План хорош. Помню Ирину, как ребенком с Борисом со стола царского питались. А уж гляди, подросла. Борис, хай зайдет сестра твоя.

Борис. Слушаюсь, государь! (Посылает слугу.)

Царевич Федор. Нет, батюшка, не отдам Ирину, мне она сладка да мила!

Иван. Сын мой Федор, браки в царской семье – дело не частное, а государскому делу подчиненное али династическим целям.

Федор. Нет, батюшка, не отдам Ирину. Она – прекрасна девица, я ж, батюшка, младой отрок.

Годунов. Государь милостивый, Баторий женат и Ирине не подходит. (Входит Ирина.) Поклонись, сестра, царю Ивану Васильевичу и сынам его, царевичам Ивану и Федору. (Ирина кланяется.)

Иван. Истинно, девица – сущая отроковица чудного домысления. Зело красотою лепа, бела вельми, аки ягода румяна, червлена губа, а очи у ней черны, светлостью блистает. Подойди-ка, прекрасна девица!

Годунов. Подойди, сестра, к царю! (Ирина подходит.)

Иван. Душечка ты, прекрасна девица! Ить, у тебя в тайном девичьем месте дорогое нечто, красное золото аравийское! Люба ты мне!

Царевич Федор. Нет, батюшка, мне Ирина люба! (Крестится, плачет.)

Иван. Ирина, люб ли тебе сын мой, царевич Федор?

Ирина. Не смею ответить государю. (Плачет и крестится.)

Иван. Оба плачут и крестятся. Вишь, подходят в супруги. И мой сын Федор то ли монах, то ли юрод. (Целует сына.) Сам на колокольне трезвонить любит да большую часть времени проводит в церкви.

Годунов. Сестра моя, во всех женах благочестивейша и писанию книжному обучена, и во всех своих делах с молитвою. Гласы распевать любит и песни духовные, любезные желанию.

Федор. Мы с ней, батюшка, вместе петь будем да в церкви ходить!

Иван. Красна девица бровями черна, челом изобильна, милостью обильна, возрастом не высока, не низка, волосы имеет черны, велики, аки трубы по плечам лежат. Хорошу ты жену себе подобрал, сын мой Федор!

Федор (радостно). Батюшка, мы с Ириной вместе на колокольню ходить будем. Иринушка, знаешь, каждый колокол свой голос имеет, название свое.

Иван. У Федора от меня любовь к церковным колоколам.

Федор. Батюшка, какой наибольший колокол слит по твоему разрешению?

Иван. По велениям моим слит колокол большой, имя ему Лебедь, а меди в нем – двести двадцать пудов. Также повелел отлить колокол весом двести пудов для псковской Успенской Пароменской церкви. Надпись: «А приказал царь-государь тот колокол слити, как пришел царь и сын его царевич Иван Иванович из немецкой земли в Псков». Такову надпись велел вылить.

Царевич Иван. То, батюшка, памятник в честь победы нашей последней в Ливонии. Ныне же время иное. Повоевали польско-литовские люди наши волости.

Иван. Ныне, Иван-сын, время иное, время переговоров и молитв. Послы шибче должны ехать взад-вперед. Прежде воеводы шли неспешно, доспехи в санях везли, да Полоцк потеряли и иные города. Ныне же едут послы по дорогам лениво, из-за того льется невинная христианская кровь. Нагой, переймешь то дело на себя!

Нагой. Исполню, государь!

Иван. Милые мои, ныне – время выведения измен, укрепления династии. Женю Федора на Ирине, и сам жениться решил. Афанасий Нагой, любимец мой, сосватал за меня свою племянницу Марию, дочь брата своего Федца. Нагой, тут ли Мария?

Нагой. Тут она, в сенях тебя дожидается, как покличешь. А по тебе так тоскует, так тоскует!

Иван. Хай идет! Милые мои, знаю что, на сей седьмой али восьмой брак, уж со счету сбился (смех), благословения церковного не будет, заключен он будет в нарушение церковных правил и многие будут считать его незаконным.

Нагой. Государь милостивый, что запрещено и делает соблазн для других, тебе, царю Ивану Васильевичу, позволено.

Иван. Я еще не решил, спрашивать ли мне для этого брака особого разрешения церкви. Оно было мне даваемо прежде. Знаю, не дозволит церковь в четвертый, и в шестой и в восьмой раз вступать в супружество. Однак ежели собор дозволил мне в четвертый раз, то я сам могу успокоить свою совесть, разрешив себе и восьмой. Свадебное празднество должно совершиться со всеми принадлежащими обрядами нашего времени. Про тех же, кто осуждает меня, называя сей брак блудом и почитая незаконным, скажу: такое осуждение есть человеконенавистничество. Они не наказывают лихоимство, которое цветет по монастырям, и то идолопоклонство, не осуждают измены отчизне, блуд же так жестоко осудили, как будто про бестелесных и бесплотных речь. Прелюбодей изменный хуже прелюбодея плотью! (Входит Мария Нагая и кланяется царю.) Что ж мне, с сей красной девицей не утешить себя браком? Так я, царь, женюсь, и успокою тем двор и Думу, полную ложными слухами о приготовляемом моем бегстве в Англию.

Нагой. Государь милостивый, племянница моя тебе ларец принесла с ширинками.

Мария Нагая. Всеблагой царь, видя тебя, возрадовалась радостию великой. Все сижу в светлице своей и по тебе тоскую. Вот, возьми, заготовила я тебе ларец золотой, а в нем ширинки золототканы с каменем драгоценным и жемчугом великим. (Подает ларец.)

Иван (берет ларец). Не красивей ларец лепоты твоей и доброты пресветлой. Сделаю тебя, Мария Нагая, царицей, а отца твоего, Федора Нагого, брата Афанасия, сокольничим. (Слышен звон.)

Федор. То, батюшка, в каменной часовне под святыми воротами часы бьют боевые, с указом звонят. Ай, хорошо, батюшка, звонят, ай, хорош звон! (Крестится.) Ай, хорош, до слез прошибает! (Плачет.) Хоть музыки радостны, они душу трепетну волнуют. Я, батюшка, шибко колоколы люблю! (Плачет.) Да про колоколы петь люблю. Споем, Иринушка, красна девица, про колоколы!

Ирина. То вечерний часослов.

Федор. Споем, а батюшка послушает.

Иван. И я с вами петь буду, люблю церковное пение. Я путь веду, а вы – верх и низ. (Поют.) И изошед благовестить в колоколы, в колоколы. Тоже звонит, во все колоколы. Три звона…

Федор. Хорошо как, батюшка! (Плачет и крестится.) Женишь меня, батюшка, так каждый день с Иринушкой будем долго молиться, простаивая обедню, а раз в неделю ездить на богомолье в ближние монастыри.

Иван. Сначала женю сына своего Федора на Ирине Годуновой, а в последствие брака приближу тебя ко мне, Борис Годунов, и утвердишь свое полученное боярство.

Годунов. Верой истинной тебе и роду твоему мы с сестрой служить будем!

Иван. Потом женюсь на выбранной из толпы девиц себе в жены Марии Федоровне Нагой. Так отпразднуем разом два брака.

Нагой. Долгих тебе лет, государь великий, и рождения младенца-сына, то укрепит династию!

Иван. Сына я Дмитрием назову, в память первенца, который вскоре по рождению утонул. Страшно то было дело, как потонул мой первенец. Няньку наследника, согласно церемонии, вели под руки двое знатных бояр, Шуйский да Салтыков. При путешествии сием из Кириллова монастыря царский мой струг пристал к берегу, и торжественная процессия ступила на сходни. Отчего-то сходни перевернулись, и все оказались в реке. Ребенка, выпавшего из рук няньки, тотчас достали из воды, но он был мертв, погиб старший из моих сыновей, Дмитрий, который ныне безгрешным ангелочком в небе. На земле же от Марии Нагой во плоти другого Дмитрия рожу. Но, чую, бес и от него недалеко будет, ибо, чую, извели умыслом первенца. И этого захотят извести.

Нагой. Уж побережем, государь, наследника – царевича Дмитрия.

Годунов. Как о наследнике – младенце от своего брака ты, Нагой, говоришь, ежели есть сыны – наследники от брака царя первого, от благоверной царицы Анастасии, Иван да Федор.

Нагой. Не про то ныне говорю, Годунов. Все то мне ведомо. Лишь Богу единому что сотворится ведомо. Про радость цареву говорю о предстоящем рождении сына – царевича Дмитрия.

Мария Нагая. Государь мой любимый, как шла я к заутрене, то слыхала птиц, зовом голубей. Два глаголили меж собой: буде у господина нашего радость. Жена его ему родит сына, и нарекут ему имя Дмитрий.

Иван. Радость велика – рождение царских детей. Ты, Иван-сын, родился после усопшего первенца Дмитрия, а через два года родилась дочь Евдокия. Ты, Иван-сын, выжил, а дочь моя Евдокия за грехи мои умерла на третьем году жизни. Также Федор-сын родился слабеньким, хилым, его болезнь и злобны недруги истощили благоверную царицу Анастасьюшку. Не дожив до тридцати лет, умерла она, мыслю, опоена ядом от изменников, таких как Курбский. На похоронах благоверной царицы, голубки моей, а матери вашей, собралось множество народу православного. Был же о ней плач немалый, ибо милостива и беззлобна во всем была. И я, царь, на похоронах ея рыдал, и от великого стеснения и от жалости сердца едва держался на ногах. Однак неделю спустя после смерти Анастасьюшки отец мой святой митрополит Макарий и епископы обратились ко мне, царю, с ходатайством. Просили, чтоб я, царь, отложил скорбь и для христианских надежд женился ранее, а себе нужду не наводил.

Царевич Иван. Батюшка, при дворе царском и митрополичьем нас, Романовых, не хотели, надеясь, что родня новой царицы вытеснит из дворца нас, Романовых. Тот твой брак, батюшка, был скоропалителен. Не добившись успеха в Польше и Швеции, твои царские советники привели тебе невесту из Кабарды. Не то ли делается: не хотят ли нас, Романовых, вытеснить Нагие?

Иван (сердито). Ты, Иван-сын, подобно грешникам библейским, взялся рассуждать про наготу отца своего. Ты, сын мой – семя мое, семени ли про плод говорить? Изменники, такие как Курбский, упрекают меня в блуде. Я отвечу им откровенно и просто: «Буде молвите, что я о том натерпелся и чистоты не сохранил, то скажу, ибо все есть человецы». То ответ, что умершей благоверной моей царице Анастасии я, царь, начал яр быть и прелюбодей. Так же ответ и ныне дам: «Ибо все есть человецы». Я объявляю о праздновании двух браков: сына Федора с Ириной Годуновой и меня с Марией Нагой.

Царевич Иван. Батюшка, не про людское известье, про отечество мыслю. Пока ты, батюшка, празднуешь разом два брака, Баторий берет у тебя город за городом. Как бы, батюшка, торжества по поводу свадеб не заменились скорбью и унижением, когда ты, царь, узнаешь, что делается с твоим войском!

Иван (сердито). О, Иван-сын, то недоброжелатели мои мысли тебе вложили. А им – тезка их, дьявол! (Сердито кричит.) Ненавистник рода христианского дьявол мысль злую вложил!

Царевич Иван (тоже сердито). Батюшка, военные поражения подорвали престиж династии. Перед лицом вражеского нашествия ты, царь, медлишь и колеблешься, не решаясь бросить на чашу весов все силы и средства России, чтоб добиться изгнания врага из пределов страны. Наоборот, завел переговоры с безбожниками, с английскими еретиками, с австрийскими католиками, готовясь бежать из страны в случае опасности!

Иван (сердито). То дьявольская клевета изменников!

Царевич Иван. Нет, батюшка, в думе о том к прискорбью стало известно. Ливонская война показала, что Россия не может выиграть войну за Балтику без морского флота. Меж тем ты велел строить вместо морского флота речной. В окрестностях Вологды большие верфи, на которых строят английские корабельные мастера. Спущенные на воду большие плоскодоны предназначены для перевозки царской казны к северным морским портам, где казна будет перегружена на английские суда. Такое, батюшка, скрыть невозможно! То стало известно при моем, наследника, дворе и в Боярской думе. Малодушие твое, царя, производит самое дурное впечатление в государстве.

Иван. То от братьев твоих идет двоюродных и троюродных Романовых. Романовы хотят свою династию сделать вместо династии Калиты. Уж после прежней ссоры с тобой, Иваном, я, царь, заявил в присутствии бояр, духовенства и иноземцев, что намерен лишить тебя, нерадивого сына, права на трон да сделать наследником принца датского Магнуса.

Царевич Иван. Принц Магнус ныне изменил да перебежал к Баторию.

Иван (сердито). Иного найду! Охотников сесть на царское место много, а тебя, нерадивого, и братьев твоих Романовых не допущу! Казню твоих братьев и приближенных, а трон отдам не тебе, а инородцу! Так сделаю! Тебя ж, наследника, учить палкой буду! (Сильно бьет царевича Ивана палкой.)

Царевич Федор (кричит). Пресвятая Троица, помилуй нас!

Иван. Ежели учу брата твоего, Федор-сын, чего креститься и плакать?

Федор. Батюшка, в нужник хочу, живот ухватило.

Иван. Годунов, отведи царевича в нужник, да постой в сенях со свечой.

Годунов. Исполню, государь! И Ирина со мной будет.

Иван. Ты, Годунов, блюди сестру свою любезнейшую, девицу Ирину, невесту сына моего Федора!

Годунов. Уж будем блюсти, государь милостивый!

Иван. И ты, Нагой, блюди Марию Нагую, любезнейшую царицу мою, чтоб ей порухи никакой не было. А кто невежда неискусство какое почнет ей показывать, смерти предать!

Нагой. Потщимся, государь! (Мария Нагая кланяется царю и уходит.)

Иван. Ты, Иван-сын, помысли про отцовское ученье.

Царевич Иван. Помыслю, государь-батюшка. Если судить меня хочешь, то суди. Чем надо мной куражиться, то лучше суди.

Иван. Глуп ты, Иван-сын! Сколько б тебя, дурного, ни учил палкой, я никогда не помышлял и не помышляю о суде над тобой.

Царевич Федор (царевичу Ивану). О чем с батюшкой дрались? Не сведаю о чем?

Царевич Иван. Хил ты, Федор, и слабоумен!

Царевич Федор. Пресвятая Троица, помилуй нас! (Крестится и уходит с Годуновым и Ириной.)

Бельский. Государь милостивый, послы твои, коих к Баторию послал, приехали. С ними приехал посол Батория Венцлав Лопатинский.

Иван. Быстрей хай идут! (Входят русские послы, с ними посол Батория Венцлав Лопатинский. Послы кланяются.) Что привезли мне? Скажи ты, Евграф Пушкин!

Пушкин. Государь милостивый, ждали мы долго короля в Вильне, но когда король прибыл в Вильно, то с нами не захотел говорить, а велел возить нас за собой и общался с нами через панов, возил за войском под город Вильно, который взял Замойский. Потом на другие покоренные города. Сам Баторий осадил Великие Луки, и город был взят.

Иван (встревоженно). Великие Луки взяты?! Не измена ли? Сей город служил для нас, русских, складом военных припасов. Великие Луки уж не Ливония, а Россия, центр богатой и населенной русской области!

Бельский. Не иначе, изменой взял, государь, Великие Луки!

Царевич Иван. Стены Великих Лук ветхи и деревянны. Я о том говаривал.

Иван. И я там бывал. Стены там добры. Как большинство русских дубовых городов, Великие Луки окружены стеной, состоящей из дубовых бревен, меж которыми насыпана земля. Стены эти крепче полоцких и непроницаемы для раскаленных ядер, а польская артиллерия слабо может поддерживать канонаду. Не иначе, изменой взяли!

Пушкин. Гарнизон запросил капитуляции, когда один мазовецкий крестьянин поджег крепостную башню. Пока спорили об условиях сдачи, венгры ворвались в город, боясь, как бы добыча не досталась полякам, и устроили резню. Не было пощады никому. Перебили даже монахов, вышедших с крестным ходом.

Иван. Вот что сулит России Европа! А нас именуют варварами! Говорили ли вы, как велел, просили приостановить военные действия для заключения мира?

Пушкин. Говорили, государь милостивый, однако нас не слушали, над нами ругались.

Иван. Ради дипломатического искусства я ведь велел все сносить, всякую брань, бесчестье и даже побои! Я, помазник Божий, Стефана Батория, избранного короля, братом назвал! Что ж ему еще нужно?!

Пушкин. Государь милостивый, нам не давали ответа и возили за собой. Были взяты Озерище, Заволочь, Торопец, Невель. Шведский полководец Делагарди отнял у нас, русских, Везенберг. В лагере под Невелем мы, московские послы, предложили Баторию, как ты, государь, велел, разделить Ливонию и обоим государям именоваться ливонскими. Но Баторий, однако, был неумолим. Он требует всей Ливонии. Кроме того, уступки Себежа и уплаты четырехсот тысяч золотых за военные издержки.

Иван (гневно). Вся Ливония означает потерю Нарвы, то есть выхода к морю, окна в Европу. Поляки хотят перед нами окно в Европу затворить! (Нервно ходит.) Также требуют с меня контрибуции четыреста тысяч червонцев! Я знаю, Баторию вести войну нелегко, поляки и литовцы не дают денег, то он требует тех денег с меня на ведение против меня же войны! Вижу, заносчивость его не знает меры.

Пушкин. Кроме того, милостивый государь, Баторий требует Новгорода, Пскова и Великих Лук со всеми их землями.

Царевич Иван. Батюшка, то уж Россия! Поляки желают Россию разрушить! Следом за Баторием идет черная армия иезуитов, они хотят православие разрушить!

Иван (гневно). Так то ты, Лопатинский, послан, чтоб требовать от нас согласия на нашу погибель?

Лопатинский. Государь московский, я, посол великого короля Речи Посполитой Батория, привез тебе грамоту-ультиматум. В сем ультиматуме король Стефан Баторий согласен ограничить свои требования всей Ливонией, военным вознаграждением и разрушением некоторых пограничных крепостей.

Иван (гневно). Требовать от меня четыреста тысяч червонцев!

Лопатинский. Не золотых червонцев, а золотых дукатов! Ответ король согласен ждать недолго. Он дает тебе, московскому царю, пять недель для присылки послов. В противном случае король грозит сесть на коня.

Иван. Я немало отправил королю мирных послов, и ныне отправлю послов в путь, принимая во внимание желание своего соседа утолить его требования.

Царевич Иван. Батюшка, те требования унизительны для тебя, царя, и для России.

Иван. Иван-сын, я отвечу ему достойно.

Лопатинский. Государь московский, по просьбе бывшего твоего вельможи князя Курбского привез я также тебе от него письмо. (Подает письмо.)

Иван (берет письмо и читает). Вижу, изъязвительное письмо послал, назло мне и к моей большой досаде. Курбский, находясь на службе у своего нового государя, решил поднять оружие против своей родины. Что ж, прочту с вниманием и отвечу, но на сей раз не ему, холопу польского короля, а самому королю, чья заносчивость под стать холопской. (Уходит в сопровождении царевича Ивана.)

Занавес

Сцена 72

Москва, теремная палата. Ивану читают послание Курбского. Он решает не отвечать и диктует послание Баторию

Сцена 73

Варшава, сейм победителей. Предложения царя отвергнуты. Новгородские и псковские купцы приветствуют Батория. Посланец папы Антонио Поссевино и иезуиты предлагают свою помощь в переговорах. Для полной победы над Россией Баторий решает идти на Псков, а оттуда на Москву

Действие восьмое

Сцена 74

Золотая палата Кремля. Царь Иван IV сидит на троне. Рядом с ним царевич Иван. По обе стороны от царя и наследника – Борис Годунов, Афанасий Нагой и Богдан Бельский. Перед царем стоит польский посол Венцлав Лопатинский. Чтец Сафоний читает грамоту – послание Батория

Сафоний (читает). Я, король Речи Посполитой Стефан Баторий, требую всю Ливонию и четыреста тысяч золотых дукатов контрибуции. А что упрекаешь меня тем, что я был вассалом турецкого султана, то как смеешь попрекать меня ты, мать которого была дочерью латинского дезертира, ты, который кровью своей породнился с басурманами?! Твои предки, как конюхи, служили подножками царям татарским, когда те садились на коней, лизали кобылье молоко, капавшее на гривы татарских кляч.

Нагой. Государь милостивый, надобно ли читать такое непотребство?

Иван. Истинно, милые мои, я люблю полемику, остаток старых счастливых времен, когда государи были учены и задорны. Однако сия полемика производит грустное и досадное впечатление. Я бросил Баторию перчатку, мысля, что он поднимет ее и ответит в задорном стиле века, он же, плебей, ругается, как пьяница и разбойник.

Бельский. Государь милостивый, имя ему – Баторий, сиречь Оботур. А Оботур в псковском говоре – гордец, нахал.

Иван. Истинно так, гордец и нахал! Я отправил ему посольство, по-христиански прося мира, его, выборного, назвал братом, он же ругается дурными словами и требует выкупа. Нарушение всех преданий международного права есть притязание короля на выкуп. Ведь в Ливонии я – царь, наследственный государь, он же, Баторий, – пришелец, который осмеливается требовать выхода, сиречь выкупа, по басурманскому, татарскому обычаю. Однако читай далее, Сафоний, чтоб знать, до какой низости пал польский король.

Сафоний. Ты себя ложно выводишь не только от Пруса, брата цезаря Августа, но еще производишь от племени греческого. Если ты действительно из греков, то разве от Тиеста, тирана, который кормил своего гостя телом его ребенка. Ты не одно какое-нибудь дитя, а народ целого города, начиная от старших до найменьших, губил, разорял, подобно тому как и предок твой, князь Иван Третий, предательски жителей этого же города перемучил, изгнал или взял в полон. Потому назову тебя, царя, Каином, фараоном московским, Фаларисом, волком, вторгнувшимся к овцам, ядовитым клеветником чужой совести и плохим стражем своей собственной. Не забуду тебя, царя Ивана, кольнуть и в самое уязвимое место. Почему ты не пришел к нам со своим войском, почему своих подданных не оборонял? И бедная курица перед ястребом и орлом птенцов своих крыльями покрывает, а ты, орел двуглавый, ибо такова твоя печать, прячешься!

Царевич Иван. Батюшка, прошу дать мне войско, чтоб не было нам таких попреков, чтоб не писал тот Оботур, наглец, нам, потомкам Калиты: курица защищает от орла и ястреба своих птенцов, а ты, орел двуглавый, от нас прячешься! Оботур предлагает тебе, батюшка, во избежание пролития крови сразиться с ним на поединке. Я вместо тебя, батюшка, готов с тем Баторием сразиться!

Иван. Молод ты, Иван-сын, мальчик, да горяч. Что есть тот поединок, как не бесовское позорище? Нам ли, царям, подобно ловчим с псами и кречетами, биться против бешеного волка? Мы его по-иному одолеем, Божьим именем и во имя Пречистой Богородицы.

Борис Годунов. Государь милостивый, то изменник Курбский сию грамоту во многом против тебя королю писать помогал.

Иван. Истинно. А что тот Баторий упрекает меня и деда моего, великого князя Ивана Третьего, во взятии Новгорода, который изменники Литве отдать желали, то тот город наш, наша природная отчина, как Ливония. Нас за Новгород упрекает, а Варшава – польский ли город? Предки польских королей с Кондратом князем Мазовецким воевали, желая захватить герцогство Мазовецкое с главным городом – Варшавой. Герцогство Мазовецкое с Варшавой было независимо от Польши, главный город которой – Краков, а герцог Мазовецкий Кондратий вел переговоры с дедом моим, князем Иваном Третьим, про союз против Ягеллонов. Также Альбрехт, магистр прусский, вел переговоры с отцом моим, князем Василием Третьим, про союз против польских королей. А Гданьск, сиречь Данциг, не желал признать власть Польши. Не захватил ли его Баторий? Нас же, русских, он упрекает во многих захватах. Сами первые захватчики!

Сафоний. Читать ли далее, государь?

Иван. Читай, Сафоний. Поглядим, как они в своем глазу бревна не видят, а в чужом сучок замечают.

Сафоний (читает). Где твой брат Владимир? Где множество бояр и людей? Побил! Ты не государь своему народу, а палач. Ты привык повелевать над подданными, как над скотами, а не так, как над людьми. Самая величайшая мудрость – познай самого себя, и чтоб ты лучше узнал самого себя, посылаю тебе книги, которые во всем свете о тебе написаны. Если хочешь, еще и другие пришлю, чтоб ты в них, как в зеркале, увидел и себя, и свой род. Ты довольно почувствовал нашу силу – даст Бог, почувствуешь еще. Ты думаешь, везде так управляют, как в Москве? Каждый король христианский при помазании на царство должен присягать в том, что будет управлять не без разума, как ты. Правосудные и богобоязненные государи привыкли сноситься во всем со своими подданными и с их согласия ведут войны, заключают договоры. Вот и мы велели созвать со своей земли всех наших послов, чтобы охраняли совесть нашу и учинили бы с тобой прочное установление. Но ты этих вещей не понимаешь.

Иван (в ярости вскакивает с трона). Хватит читать сии поносные слова Оботура, гордеца и нахала! (Нервно ходит.) Меня ложно упрекает в убийстве двоюродного брата Владимира, которого я не погубил, погубили вельможи-интриганы Басманов, Висковатый да прочие. А когда Витовт воевал с двоюродным братом Ягайлом за отцово убийство, ибо Ягайла убил отца Витовта Кейстута, занимавшего польский и литовский престол?! Про все те польские межусобицы сами же пишут! Латинский католик епископ Марчин Кромер в книге своей об истории польского народа и его делах про какие только убийства и какую только кровь не писал! Нас же поляки лживо упрекают в пролитии крови! (Нервно ходит.) Ты, Венцлав Лопатинский, как смел приехать ко мне с такой грамотой?!

Лопатинский. Приехал от короля своего, привез лист, разметную грамоту, объявление войны.

Иван. Которые люди с такими грамотами ездят, таких везде казнят. Да мы, как есть государь христианский, твоей, убогий, крови не хотим. Нагой, отпущены ли русские гонцы Левонтий Стремоухов и Андрей Михалков!

Нагой. Король велел выбить их из земли своей, как злодеев.

Иван. И сего Лопатинского как злодея из земли нашей выбить! (Лопатинского хватают и уволакивают.) Бельский, какие вести с войны?

Бельский. Вести нехороши, государь. Поход Батория с войском направлен на Псков.

Иван. Псков – сильнейшая крепость, окраина Московского государства, давнишний оплот против западных врагов. Славно воевал он с Ливонским и Немецким орденом. Псков отдавать нельзя. Направлено туда подкрепление?

Бельский. Государь, из Нарвы мы, русские, увели часть гарнизона, отправили на подкрепление Пскову. Шведский герцог Делагарди поспешил тем воспользоваться, перешел со смешанным наемным войском, в котором также немцы и итальянцы, по льду Финского залива, взял Тольсбург, Гапсаль, Вейсенштадт и, се всего хуже, Нарву.

Иван (ходит). У меня не осталось больше владений у моря. Россия потеряла морские балтийские порты.

Годунов. Ко всем бедам, государь, присоединилась еще опасность восстания казанских и астраханских татар. С юга нападают тридцать пять тысяч ногаев и марийцев.

Иван. Однако Псков отдавать нельзя. Передайте то воеводе Ивану Петровичу Шуйскому. От сражения за Псков зависит судьба отечества.

Царевич Иван. Батюшка, прошу послать меня под Псков и дать армию!

Иван. Иван-сын, се надобно хорошо обмыслить. Нагой, послано ли к императору Рудольфу и папе для посредничества в Вену и Рим просить ходатайства императора и папы о заключении мира?

Нагой. Государь великий, Рудольф отклонил посредничество, но папа ухватился за это дело, видя возможность попытаться, нельзя ли склонить тебя, московского царя, к соединению церквей и к признанию папской власти. Папа выбрал для того ученого богослова Антония Поссевино.

Иван. Надобно указать папе, что вмешательство Батория в Ливонию связано с лютерством.

Бельский. Есть сведения, что двое воевод – Николай Янович Радзивилл Черный и Николай Юрьевич Радзивилл Красный, воевода виленский, склоняются к лютеранству.

Иван. О том всем указать папе. Баторий, будучи трансильванским государем, находится в вассальной зависимости от турецкого султана. Германский, римский император, Габсбурги австрийские и другие католические державы, а также папа римский давно обращаются ко мне, царю русскому, христианскому, выступить против турок. Нагой, пусть посол Истома Шевригин, посланный к императору Рудольфу, отправится дальше, к римскому папе. Надо добиться посредничества папы и показать папе Оботура как союзника султана. Папа подарил ему освященное оружие, пусть же теперь остановит своего крестоносца, ибо тот крестоносец есть пособие басурман, а также лютерской ереси.

Царевич Иван. Батюшка, однако, то будет означать признание Флорентийской унии, готовность признать тобой, царем русских, латын едиными с нашей греческой православной верой! То, батюшка, противоречит отрицанию унии всеми русскими государями и тобой самим. Ты же, батюшка, с иезуитством мир завести хочешь.

Иван. То, Иван-сын, означает лишь дипломатический прием, рассчитанный не столько на польского короля, сколько на папу. (Ходит.) Чтоб папа остановил своих крестоносцев, которым он освятил оружие. Для того буду обещать осуществления мечты католиков, чтоб выступить против басурман.

Царевич Иван. Батюшка, у папы то вызовет надежды обратить тебя, схизматического православного царя, в лоно римской веры, а с тобой и все православие. Для того едет сюда иезуит Поссевино.

Иван. Иван-сын, перемирие даст Русскому государству передышку, необходимую после ливонской войны. (Ходит.) Ты молод, Иван-сын, я же – удрученный телесными и душевными болезнями старик пятидесяти лет. Однако и среди весьма тяжелых военных обстоятельств я, царь, придумал весьма умелый дипломатический ход, чтобы спасти нашу державу. Вспомнив про заветную мечту пап о сближении православной Москвы с католической церковью, решил я использовать римского первосвященника защитником против страшного завоевателя и быть посредником в великой международной распре. Нагой, скорее надобно отправить Истому Шевригина в Италию.

Нагой. Исполним, милостивый государь! Истома Шевригин будет отправлен в Италию через Любек и Прагу.

Царевич Иван. Батюшка, как наследник русского престола и как человек православной веры, я такое снести не могу. Можно ли искать спасения от католической Европы у врага России папы! Уж уступили католической Польше Ливонию! Батюшка, уступка Ливонии означает для многих русских, в ней проживающих, выселение! И уже выселяют! Рассказывают, что в Дерпте и Нарве женщины сбегаются на могилы мужей и детей, отцов и родственников, испускают страшные рыдания, покидая родные пепелища. Меж тем в ливонской украине мы сделали замечательную военную организацию, множество крепостей с пушками, изобилие пороха и ядер. Как же, батюшка, стряслась сия беда, что ты, батюшка русский царь, разбит сим Баторием, самым обычным воителем, беспощадным к русским запада?! Я, как наследник русского престола, не могу снести сие без потери стыда.

Иван (гневно). Не называй себя наследником престола! Я сам выберу того наследника, а ты еще не выбран. Ты еще царевич, пока под моей опекой.

Царевич Иван (гневно). Батюшка, я, царевич, давно уж преступил порог совершеннолетия. Твоя, батюшка, властная деспотичная опека меня тяготит.

Иван (гневно). Я – царь, и измен не допущу, даже если заподозрю в измене собственного сына. (Бьет царевича по спине палкой.) Я, царь, боюсь, что недруги используют тебя, Ивана-сына, для козней и интриг. Бельский, есть ли такие сведения?

Бельский. Благоверный царь Иван Васильевич! Подозрительны Захарьины-Романовы, родня царевича и его придворные. С Новгородом Великим также у царевича Ивана Ивановича особые отношения. Юрьев-Романов из Новгорода в Литву сбежал, в пограничную крепость Оршу, к воеводе Кмиту. А служил тот Юрьев-Романов долго при наследнике главным оруженосцем. Также дядья Иван Иваныча – три Романова-Захарьина – на подозрении.

Иван (гневно). Проклятые изменники! Ты, Иван-сын, на дядей своих надеешься, на Романовых! Приведу тебе в пример Ахитофела, который, подобно твоим дядьям Романовым, подговаривал Авессалома на коварный заговор, против отца, и как сокрушительно рассыпался в прах их заговор благодаря одному старцу Хусее. Так было ране, так будет и теперь. (Кричит.) Их злобесные восстания рассеет сам Христос!

Бельский. Государь, розыск Бромлея положил начало второму новгородскому делу. Бромлей под пыткой на многих Романовых показал, а царевич хотел то скрыть.

Иван. Царевича от розыска устранить. Иван-сын, братьев твоих и приближенных отдам на казнь, а трон отдам не тебе, а инородцу! Родного дядю наследника Никиту Романовича не казнить, но ограбить.

Бельский. Государь, показал Бромлей также на боярина Федорова-Челяднина. Иные его на трон хотят. Также от него перехвачено письмо в Польшу, хочет мириться с Баторием.

Иван (гневно). Ах, коварный старец! И предки его таковы были. Предок сего Ивана Петровича спрятался после измены своей в челядне, да с тех пор именуются Федоровы-Челяднины. Издавна числятся они конюшими. Звание конюшего хочу ликвидировать. Годунов, подготовишь указ. Ясельничему чтоб подчинялась конюшня.

Годунов. Исполним, государь.

Иван. Чтоб не появлялся новый конюший, как Федоров-Челяднин, который вместо меня, царя, на трон хочет. Прежний конюший был хранителем трона и первым думным боярином. Ныне хай наименьший ясельничий конюшней ведает. Да и кравчий, и сокольничий, чтоб все подчинялись моему двору, поскольку опричнины ныне нет. Стольники, спальники, стряпчие, чтобы они мне подчинились, а то окружают меня бояре своими людьми для заговоров.

Годунов. Как велишь, то сделаем, государь.

Иван. Бывший мой любимец Бромлей перед смертью назвал заговорщиков из ближнего окружения моего, царя, а надежной военной опоры нет больше. И Малюта убит. (Ходит.) То помыслю добре, как спасать державу от внешней опасности и внутренних заговоров. Ныне держава еще в более трудном положении, нежели накануне опричнины. (Ходит.) А ежели решу отречься от престола, то передам трон, кому пожелаю. (Кричит.) Иноземцу передам! Ежели мнити почну по-истинному на сына своего, царевича Ивана Ивановича, о пожелании царствовать, и восхочу поставить ему препону, то нареку на великое княжество, кого пожелаю. (Кричит.) Татарина нареку! Помысли про то, Иван-сын! (Ходит.) Зверствую ли я?! Как же вы не можете понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни бессловесно смириться. Апостол сказал: «К одним будьте милостивы, отличайте их, других же страхом спасайте, исторгая из огня». Так то святой апостол повелевает спасать страхом. Даже во времена благочестивых царей можно встретить много случаев жесточайших наказаний, ибо государь за государство в ответе. (Ходит.) Нагой, Истоме Шевригину переслать от меня письмо папе римскому. Написать, что я, московский царь, выражаю желание, чтоб папа приказал Баторию бросить союз с неверными и прекратить войну против христиан.

Нагой. Исполним, государь.

Иван. Ныне надобно создать сближение между Москвой и Римом, которому так старательно, упорно, уж не менее века сопротивляется Польша. Ведя переговоры с Римом, будем готовиться к войне с Польшей. Годунов, надо созвать в Москве Духовный собор, чтоб изыскать средства для продолжения войны.

Годунов. Обратимся к митрополиту, чтоб разослал иерархам известие о соборе.

Иван. Военных на собор не приглашать. В тех военных кругах господствует большое унынье. Также и заговору опасаться надобно.

Годунов. Сделаем, как велишь, государь.

Иван. Баторий да прочие в Европе называют меня кровавым тираном. То со слов Курбского и ему подобных изменников. Не желают понять, что я защищаю основные начала русской жизни: православие, самодержавие, народность. Во всяком случае, я борюсь за единство Русской земли, за ее могущество. Оттого так горька мне потеря вотчины моей Ливонии. Главной целью моей великой войны было открыть доступ к морю, вступить во всеевропейский обмен, занять положение в европейском мире. Но, замечу, страна прибалтийская Ливония и сама по себе представляет ценные владения. За двадцать лет мы, москвитяне, сумели там прочно утвердиться и обжиться, проявив искусство в деле обрусения, и православных церквей было немало построено в крае. Оттого так тяжек для нас, русских, за грехи наши исход из ливонской Прибалтики. (Уходит в сопровождении царевича Ивана.)

Занавес

Сцена 75

Ивангород близ Нарвы. Население изгоняет русских. Появившийся Баторий запрещает их преследовать

Сцена 76

Москва, Духовный собор. Царь предлагает монастырям отдать в казну пожертвованные и заложенные монастырям земли. Церковники ропщут, но соглашаются с этим, а также с дополнительным денежным налогом на войну. Несогласного архиепископа новгородского Леонида царь приказывает судить и казнить. Купцы жертвуют сами. Старец Мисаил Сукин выступает против стяжательства

Сцена 77

Царская сокровищница в Кремле. Иван показывает сыновьям свои сокровища. Иван-сын упрекает его, что не дает нужных средств на войну и просит – снова – дать ему войско и отправить к Пскову. Иван гневно, с побоями отказывает – он боится измены царевича

Сцена 78

Успенский собор Кремля. На царском месте – большом прямоугольном Мономаховом троне – сидит царь. По обе стороны от него – Нагой и Бельский. Вблизи расположились царевичи Иван и Федор и Борис Годунов. За столом с бумагами – дьяк Посольского приказа Щелкалов с подьячими. Вдоль стен на лавках – бояре

Митрополит Дионисий. Сей собор, совместный с Боярской думой, почнем по обыкновению с царской речи.

Иван. Святой отец митрополит Дионисий, скажу кратко: пущен слух о моем уходе в монастырь, да уж ведутся споры, кто сядет на трон, кто его займет. Я сей слух опровергать не буду. Знаете ли, издавна у меня тяга к монастырям и мысль о пострижении, уходе от мирского, мятежного и смятения. Среди темных и мрачных мыслей моих мысль о монастыре – то наибольший проблеск света Божьего. Потому не так давно повелел я некоторым из вас, братья, тайно собраться в одной из келий Кириллова, куда я сам явился. Был тогда с игуменом Никандром троицкий епископ Иона, ты, Феодосий, ты, Савва, а иных не помню. И в долгой беседе открыл я свое желание постричься в монахи, вы же мне описали суровую монашескую жизнь. И когда я услышал о той Божественной жизни, сразу же возрадовалось мое скверное сердце с окаянной душой, ибо я хоть и царь, но ведь человек, и как человек я, подобно иным, грешен. И, мысля о том, спросил я сам себя: что есть монастырь? И спрашиваю вас ныне о том, други: что есть монастырь? Скажи ты, митрополит Дионисий!

Дионисий. Монастырь, государь, есть удобное место для подвига личного душевного.

Иван. То правда. Однак время ныне на Руси, когда враги ополчились на нас. До личного ли духовного подвига? Вспомните иноков Пересвета и Ослябу, которых послал из Троицы на Куликово поле святой Сергий Радонежский. Не такое ли ныне время, когда не в монастырь идти надо – из монастыря на поле брани?

Архиепископ Иона. Государь милостивый, по Иосифу Волоцкому, монастырь есть проводник православия державного, сеятель в душах сомневающихся.

Иван. Я – почитатель пресвятого Иосифа. Тогда правил мой дед, благоверный князь Иван Третий, и было хорошее время. Укоризны никакой не бывало, и никто не сказывал на бояр бесчестного слова, ибо непререкаема была власть государя. Ныне же, когда бояре многие лаяния и лукавства сотворяют в придачу к козням внешних врагов, подумалось: могу ли взять на себя желание иноческих подвигов? Зло распространилось и захватило даже преподобных Божьих святителей и священников и архимандритов, чему пример – бывший троицкий игумен Артемий, также новгородские епископы Пимен и нынешний, Леонид. К Артемию я проявил милость, хоть он достоин был сожжения, велел сослать в Соловецкий монастырь. Он же намеревался бежать оттуда в Литву, и многие иные побеги участились, весьма меня, царя православного, заботящие. Бельский, есть ли новый список побегов?

Бельский. Государь милостивый, бежали в Литву братья Алексей и Гаврила Черкасские, также первопечатник Федоров со товарищи бежал.

Иван. Эти отчего бежали? Надо бы стороной разведать, не захотят ли они опять воротиться. Ежели захотят, то обещать им многие милости. Еще многие ли бежали?

Бельский. Помимо князей Глинского и Пронского, также родича моего Давида Бельского бежали многие дворяне и дети боярские, между прочим направленный в Литву дворянин Тетерин и Сарыхозин. Так и молодой князь Одоевский. Боярин Горенский из Пушечного дворца получил твое, царя, веление покинуть дворец и прибыть в псковскую армию вместо изменника Репнина, пушечного воеводы. Прибыв в место назначения, пытался бежать за рубеж. Погоня настигла в литовских пределах. Границу перешли, взяли уже в Литве. Привезен в цепях в столицу.

Иван (гневно). Где все те изменники?

Бельский. Которые схвачены – тут, государь.

Иван. Привести, хай бояре и духовные на них поглядят, может, иные и себя в изменниках узнают.

Бельский. Которого, государь, первого волочь?

Иван. Дядю моего первого веди, Михаила Васильича Глинского, с князем Турунтай-Пронским. (Встает с трона, ходит.) Не первый раз Глинские, родичи матери моей, недовольные московскими порядками, угождают в тюрьму. И при отце моем опальный дядя обязался прекратить тайные сношения с королем Жигмонтом и поклялся, что не отъедет в Литву. (Входят в сопровождении дворецкого связанные Михаил Глинский и князь Турунтай-Пронский.) Что ж ты, дядя, подался к врагу России королю Баторию в компании с изменником Турунтай-Пронским?

Глинский (кланяется). Бью челом царю и великому князю, что не бегали, а поехали было молиться Пречистой в Оковец.

Турунтай-Пронский. Поехали было в Оковец молиться, уехали в сторону, не зная дороги.

Михаил Глинский. Во ржевских местах, великих тесных лесах, в непроходимых теснотах ржевской украины, заблудились.

Бельский. Нашли у них при аресте королевские грамоты, гарантирующие убежище в Литве, а также подробную роспись дороги до литовской границы.

Иван (гневно). Клятвопреступники! И ты, дядя, брат матери моей, клятвопреступник! В темницу их, пытать огнем да казнить!

Михаил Глинский (плачет). Бьем челом, бегали от страха. Узнали, что поклеп на нас подан.

Турунтай-Пронский (плачет). Мы услышали погоню и узнали, что нам уйти невозможно, возвратились сами.

Михаил Глинский. От недоразумения тот бег учинили, обличась страхом князя Юрьева убийства.

Царевич Иван. Батюшка, отдай мне их на поруки, братьев бабушки моей. Отдай князя Михайла Васильича.

Иван. Сын мой, царевич Иван, сказано: не по лицам судить сынов человеческих, но праведным судом судите. Каким судом судите, таким и судиться вам, и какой мерой мерить, такой и воздастся. Для сына моего, Ивана Иоанновича, я тебя, дядя, пожаловал, а уж заодно и тебя, князь Пронский, а были бы вы при власти, какие бы казни творили! Бельский, вины их сыскать, отдать их под опеку. (Глинский и Пронский кланяются. Их уводят.) Никому нельзя верить, даже и тем, кто выдвинулся после собак Адашева и Сильвестра, и родичам верить нельзя. Сдается мне, что за невозможностью овладеть снова мной, царем, как было в молодости при Адашеве и Сильвестре, сделать вновь надо мной опеку, они перейдут к Баторию али к крымскому хану, али же будут в соумышлении с врагами действовать во вред мне, царю. Бельский, надобно со всех взять поручные записи в том, что служить верно мне, государю, и моим детям, царевичам Ивану и Федору, не отъезжать в Литву и иные государства. Щелкалов, приготовишь поручные.

Щелкалов. С кого, государь милостивый?

Иван. Прежде прочего, с родича моего, троюродного брата, князя Мстиславского. В 1571 году от рождения Христова князь Мстиславский возглавлял земскую армию и не отразил врага и, более того, изменил отчизне. Тогда он публично покаялся, что сам навел хана на святые места и своей изменой погубил стольный город. Так ли, князь Мстиславский?

Мстиславский (кланяется). Так оно, государь.

Иван. При первой кампании Батория князь Иван Федорович Мстиславский со своим зятем, тверским князем Симеоном Бекбулатовичем, возглавлял большой полк, сиречь был главным воеводой русской армии. Он виновен в падении Полоцка.

Мстиславский (кланяется). Истинно так, государь милостивый.

Бекбулатович (кланяется). Грозный и сильный царь Иван Васильевич, признается холоп твой, тверской князь Симеон Бекбулатович, в неисполнении твоих повелений. Царствуй вовеки и наказывай нас, холопов, как пожелаешь.

Иван. Ныне, когда вторая кампания кончилась поражением и поляки захватили Великие Луки, Нарву да прочие города, я, царь, решил указать народу на виновников беды и назвать имя главного руководителя земской армии Мстиславского. Годунов, о том чтоб на всех крестцах бирючи кричали.

Годунов. Исполним, государь.

Иван. Нагой, чтоб иноземцам про то сказано было.

Нагой. Сделаем, государь!

Иван. Признаешься ли в том, Иван Федорович Мстиславский, с сыновьями своими, боярами Федором и Василием?

Мстиславский (кланяется). Признаемся, государь милостивый, клянемся тебе в верности!

Иван. Не мне клянись! Клянись у митрополита Дионисия Всея Руси на святом Евангелии. Митрополит Дионисий, прими у них клятву.

Дионисий (берет Евангелия). Клянись на Священном Писании, князь Иван Федоров Мстиславский, с сынами, Федором и Василием!

Мстиславский. Я, князь Иван Федоров Мстиславский, и мои сыновья, бояре Федор и Василий, публично признаемся в том, что перед царем во многих винах преступили.

Иван. Перед царем и отечеством!

Мстиславский. Перед царем и отечеством.

Иван. И за свои вины бьем челом перед преосвященным Дионисием-митрополитом.

Мстиславский. И за свои вины челом бьем перед митрополитом.

Иван. Пиши, Щелкалов: князь Мстиславский под присягою обязался не отъезжать к Баторию, и также города никакого не сдавать.

Нагой. Государь милостивый, ежели грамоту составить по трафарету, то тяжко будет иноземцам объяснить, в чем именно обвинен первый боярин Думы.

Иван. Сами помыслите, как составить, чтоб одно было ясно: от главного воеводы требуется беспрекословное подчинение царю. Клянись, Мстиславский!

Мстиславский. Я, князь Мстиславский, клянусь быть верным царю и его детям, обещаю служить их землям прямотой во всем, во всем в правде, без всяких хитростей и лиха и измены никоторой не учиняти.

Бельский. Государь, кого вместо Мстиславского назначить главным воеводой?

Иван. Хай Мстиславский сохранит свои посты. Однако, чтоб за него поручилось множество знатных людей на случай его измены, уплатить десять тысяч рублев. (Вводят князя Горенского в цепях.) Да взять пятнадцать тысяч рублев с поручителей за поручителей. В 1561 году от Рождества Христова, когда я, царь, доверил управление земщиной Мстиславскому, то признался он в изменнических связях с татарами, да был прощен благодаря ходатайству тогдашнего митрополита. За него поручились три знатных боярина, предоставившие со своей стороны двести восемьдесят пять поручителей. Порученных денег внесли двадцать тысяч рублев. И вот, милые мои, через несколько времени Мстиславский снова попался вместе с двумя сыновьями в подобном же преступлении. И на сей раз избежал смерти. Однако гляди, старый пес, в третий раз уж лишишься головы, да и сыны твои также.

Мстиславский. Верой и правдой служить будем, грехи замаливать. (Целует Ивану руку.)

Симеон Бекбулатович. Превысочайший мой и любезнейший и величайший царь и государь Всея великой Руси! И я Евангелие целовать тебе на верность хочу, поскольку крестился в православную веру в часовне святителя Казанского Гурия и христианство свое объявил людям на Пожаре публично.

Иван. Ты, князь тверской Симеон Бекбулатович, сиди на лавке тихо, о тебе потом речь!

Бекбулатович. Кланяюсь тебе трижды, великий царь! (Кланяется и отходит, садится на лавку.)

Иван (Горенскому). Что, собака князь Горенский, изменник отечеству, говори, собака бешеная, как бежать замыслил!

Горенский. Говорить мне, царь, не про что. Гляжу я на бояр знатных, на Мстиславских, на Шуйских, на Романовых да прочих, а про то мыслю: их положение не лучше моего ныне.

Бельский. Что ты, собака, брешешь! Кто верно государю служит, тех государь жалует.

Горенский. Их государь жалует, как турецкий султан молдавского. Великий, слыхал я, заклад платите. А захочет, жен в заклад возьмет. Невежливо сказать, что не очень вам, князьям и боярам, верит. Есть у царя новые верники: дворяне из худых родов да дьяки. Они его половиной кормят, а больше половины себе берут.

Бельский. Эй, стража, заткнуть собаке рот!

Иван. Не надобно, пусть поговорит перед концом.

Горенский. Кланяюсь тебе, царь, что позволил. (Кланяется.) Скажу перед концом вам, бояре: их, худых дворян и дьяков, отцы вашим отцам и в холопы не годились, а ныне не только вотчинами, а и головами вашими торгуют. Бог, видно, у вас ум отнял, что вы за жен и детей и вотчины головы свои кладете, а их губите. И себе все-таки не пособите. Смею, государь, спросить, каково тем, у кого мужей и отцов различные смерти побили неправедно?

Иван (гневно). Кто ты, чтоб меня спрашивать, меня, царя! Русь есть Третий Рим, а я – царь Руси. Богом мне власть дана, Божьим повелением. От Бога дана мне держава, от прародителей наших, они же получили порфиру от римских кесарей.

Горенский. Мы, русские бояре древних русских родов, Рюриковичи и Гедиминовичи, ты ж чванишься мнимым происхождением от Пруса, небывалого брата римского цезаря Августа.

Иван (гневно). Смерд, холоп! У московских государей таких князей Горенских было не одно сто!

Нагой. Государь милостивый, иноземцы дивятся, как много измельчавших князей в Московском государстве. Так много, что их считают за ничто, и нередко встретить князей, готовых служить простолюдину за пять, за шесть рублев в год. (Смех.)

Бельский. И притом глядите, они горячо принимают к сердцу всякое бесчестье али оскорбление равных своих, даже если то бесчестье – наказание за измену.

Иван. Вы, князья упалые, измельчавшие, истинно московскому боярству в тягость, и государям московским – неприятные и неверные слуги. Правду ли говорю, бояре? Так ли, Василий Шуйский?

Василий Шуйский. То правда, государь. Многие прежде знатные князья захудали. Упалых ветвей много, особо среди ярославских и ростовских князей.

Иван. Отчего ж так, скажи ты, боярин Белеутов!

Белеутов. А беды, государь, предопределены тем вельможам, и милости безродным выскочкам писарям от поповичей и простого всенародства.

Иван (гневно). Так-то, не первый раз против меня кричите, да все те же упреки царю делаете! Кому же мне, царю, верить – честному всенародству али вам, изменникам?! Кому – собаке, псу-князю Петру Горенскому, который в военное время к врагу с отечества бежит?! Той лихой образине верить, смердящему огрызку, постыдному неподобному человеку? Тот ли Горенский воин за отечество?

Горенский. Ежели ты, царь, воин, то не подобает воинам аки слугам браниться. Однако воин ли ты? Помнишь, под Казанью при штурме струсил, а затем в Москве кичился перед холопами своей мнимой победой, подлинного воеводу-победителя князя Горбатова-Шуйского подале отстранил, а затем казнил?! И как крымский хан Девлет на Москву набег сделал, то бросил и бежал, а подлинного спасителя отечества князя Воротынского велел казнить! И из Ливонии сбежал, а на князя Мстиславского и иных воевод вины переложил! Кичишься своей династией, а ведь и мы, ярославские, суздальские, ростовские, себя помним!

Иван (яростно кричит). Повесить пса, немедленно! (Стражники хватают и волокут Горенского.)

Горенский (кричит). Проклят будь твой московский издавна кровопивственный род! Прокляты будут дети твои царевичи! (Его уволакивают.)

Царевич Федор. Страшный се человек, страшное сей человек кричал!

Царевич Иван. Батюшка, он нас проклял!

Иван (обнимает детей). Не бойтесь, дети мои царевичи, черных волхвовских слуг сатанинских. Они у нас под пятой, под нашей московской династией. Они – измельчавшие. (Кричит.) Я же, царь московский, великий государь всей земли, всем государям государь! Я и в малолетстве сидел здесь государем. Однако знаю, вы, бояре, иного царя хотите! Сколько я из-за вас слез пролил! В годы моего младенчества Дума была всесильна. Однак я противостоял той Думе, обет дал Господу укрепить Русь, ежели не помру. Бессмертным себя не считаю, ибо смерть – общий удел всех людей за Адамов грех. Хоть я и ношу порфиру, однако знаю, что по природе также подвержен немощи, как и все люди. Оттого особая забота – кто после меня на трон сядет.

Никита Романов. Государь, у России законный наследник – царевич Иван Иванович!

Иван. То ты, боярин Никита Романов, голос подал! Давно тебя не видел.

Никита Романов. На засечной полосе с казаками сижу, государь, от татар Русь берегу.

Иван. А вот дам вам в цари Всея Руси татарина, то убережетесь ли от сего? (Смеется.)

Никита Романов. Такое невозможно, государь!

Иван. Отчего ж невозможно? Вам же, князьям-боярам, мое правление не по душе, то покажу, что может быть еще хужее правление! (Смеется.) А может, и добро будет! Чем при мне, при татарине вам служить! Годунов, подготовил ли ты список, какие роды татарские нам служат?

Годунов. Как велел ты, государь, сделали все.

Иван. Зачти!

Годунов (берет список, читает). Служат нам: казанский царевич Симеон Бекбулатович, находится в Касимове государем касимовским, другой казанский царевич Кайбул – царем в Юрьеве, прежний астраханский царь Дербиш-Али – в Звенигороде.

Иван. В московской политике вошло в привычку устраивать прежних татарских царей на новые места и давать им землю, и они управляют и продолжают называться царями. Тем Москва привязывает их к себе и показывает перед крымскими ханами свое доброе отношение к магометанству. Годунов, читай далее, какие роды царские нам служат.

Годунов (читает). Приехал из Орды царевич Берка ко государю великому и князю Ивану Данилычу Калите, и крестил его митрополит от басурманства в православную веру, нарек ему во святом крещении имя Аникий, а у Аникия того – сын Юрий, а у Юрия – сын Иван, а у Ивана – два сына, Михайло да Григорий Красная Коса. Михайло умер бездетным, а у Красной Косы два сына, Иван да Василий, у Григория – пять сыновей: Иван Блоха, Василий Борода, третий – Андрей от Ивана Блохина, Иван Хрипун, Василий Пустоха убит под Оршею, пятый – Третяк, седьмой – Невер, да Матвей, да Некрас, да Иван Талыга. У Ивана Васильевича у Хрипуна один сын – Иван Сундук, а от тех пошли…

Иван. Будет тебе, Годунов, уж довольно прочел нам. Все татары! Чем не цари русские? (Смеется.) А ведь ты и сам, Борис Федорыч Годунов, татарин по происхождению, женатый на дочери моего царского любимца Малюты Скуратова да брат невесты царевича Федора! Чем не русский царь? Желаешь, Годунов, быть царем русским?

Годунов. Единственно, что желаю, то исполнять твои царские повеления и служить России – отечеству моему. А род наш, Годуновых, и служба давняя. Мы, Годуновы, из исконных московских служилых вольных слуг. Мы, Годуновы, гордимся, что искони вечные государские. Ни у кого не служили, окромя своих государей. Предком нашим, Годуновых, истинно был ордынский мурза Чет, приехавший из орды в 1330 году от Рождества Христова служить великому князю Ивану Калите и крещенный именем Захария. Опричь нас, Годуновых, от Чета пошли такие честные фамилии, как бояре Сабуровы и Вельяминовы, все из татар.

Белеутов. Как же, государь, татарский род на престол царский?

Годунов. Мы, Годуновы, уж два с половиной века род православный и в Думе сидим более десяти лет.

Белеутов. Все одно, нельзя басурман на русский трон!

Иван. А вы, бояре, кого желаете? Шуйских, может? Хотите ли вы, Шуйские? Ты, Иван Петрович Шуйский, да ты, Василий Петрович?

Иван Шуйский. Мы, Шуйские, коренной великий русский род, мы еще прежде прочих Рюриковичей и Гедиминовичей.

Иван. То-то, вижу, царь Василий Шуйский Всея Руси вам, Шуйским, по душе! (Ходит.) Знаю, издавна меня, законного царя, поработить хотели, а затем трон забрать. То в Польше или иных безбожных языцех короли царствами своими не владеют. А российское самодержавство изначала само владеет своим государством, а не бояре и не вельможи. Сам Бог поручил московским государям в работу прародителей бояр! (Кричит.) И высшая знать у царя не братья, а холопы! (Нервно ходит.) Знаю, от вас, вельмож, мне, царю, славы не дождаться.

Никита Романов. Государь, прискорбное скажу. Принимаешь ты славу лишь от потаковников и ласкателей, не от боярства русского, от русского вельможества. Меж тем погляди, царь, новые твои приближенные из дворца весьма среднего разбору, не лучше, чем при опричнине. Там, среди опричников, хоть одно лицо с княжеским титулом было, князь Афанасий Вяземский, и одна семья достаточно высокородная – Басмановы-Плещеевы. Тут и того нету. Годунов, Нагой да Бельский, да дьяк Щелкалов и прочие – по другую же сторону вся высокородная русская знать.

Иван. А дам вам, знати, татарина в цари. Щелкалов, пиши: казанский царевич Симеон Бекбулатович чтоб был провозглашен царем Всея Руси и был поселен в Кремле. Я же, царь, отказываюсь от вс